Александр Александрович Тамоников

Призрак в мундире

© Тамоников А. А., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Глава 1

Февральская метель разыгралась не на шутку. Открытые участки шоссе заметало так, что не было видно дороги. Но здесь, где к шоссе Рославль – Брянск подступали леса, дорога оставалась относительно чистой. Разведгруппа старшего лейтенанта Иванникова заняла позиции вдоль шоссе, подготовив еще ночью бревенчатые настилы, по которым можно быстро преодолеть глубокие сугробы возле обочины шоссе. В этом месте дорога изгибалась под углом почти девяносто градусов, и Иванников решил атаковать колонну немцев с двух сторон. Двое бойцов, выдвинутых далеко вперед, подорвут головную машину. Судя по полученным сведениям, впереди будет ехать средний бронетранспортер с установленным на нем пулеметом и шестью солдатами внутри. Затем пойдет грузовик с хозяйственным грузом для штаба, легковой «Мерседес», в котором будет находиться адъютант командующего группой армий «Центр», и замыкать колонну будет машина с солдатами охраны.

Атаковать легковушку под носом двух десятков автоматчиков опасно и глупо. Они сразу покинут машину, займут оборону на дороге и откроют шквальный огонь. Кроме того, у немецкой пехоты на отделение полагается один ручной пулемет. Значит, всего в колонне три пулемета. Необходимо уничтожить колонну, захватить документы, которые везет адъютант командующего, и доставить их в партизанский отряд, куда следующей ночью прибудет для эвакуации документов легкий самолет «У-2». Разведгруппа состояла из восьми человек, опытных бойцов из частей НКВД. Они с лета 1941 года сражались с немецкими диверсантами и сами выполняли боевые задачи в немецком тылу. Девятым в группе был проводник из партизанского отряда Никифор Артемьевич Бочагов – невысокий мужичок из колхозных бригадиров. Щуплый, но жилистый, привычный к тяжелой крестьянской работе. В партизанах два года, леса и окрестные села знает хорошо. Умеет и на лыжах ходить, и машину водить, и трактор. Но вот в военном деле знаток слабый.

Место, которое хотел найти Иванников и которое он описал проводнику, тот подыскал сразу. И от населенных пунктов, и от гарнизонов далековато, и два больших изгиба дороги, почитай, в общей сложности на километр. Колонна вышла с аэродрома в Рославле еще вчера. Там-то подпольщики и сосчитали количество машин и солдат. Иванников ждал колонну этим же вечером, но из-за метели немцы заночевали в Пеклино. Три ночи бойцы провели в лесу, готовясь к бою. В первую ночь, когда в Рославле еще только ждали приземления самолета, на котором летел адъютант генерал-фельдмаршала Гюнтера фон Клюге, Иванников распорядился установить на дороге радиоуправляемый фугас. Опыт подсказывал, в каком порядке пойдут машины. И в любом случае машина с солдатами охраны, которые представляют наибольшую опасность, пойдет замыкающей. Вот ее и надо было надежно отсечь и уничтожить.

Ночью на дороге устроили небольшой взрыв. Это мероприятие не представляло для группы большой опасности. Приказом по немецким частям и гарнизонам строжайше запрещалось передвижение по дорогам с 18 часов до 8 утра. За исключением плановой переброски войск. В воронку бойцы уложили взрывчатку, установили радиовзрыватель, засыпали землей и утрамбовали снегом. А теперь еще и метелью занесло все следы установки фугаса. Двоих бойцов Иванников отправил вперед и определил им ориентиры. После взрыва фугаса на дороге эти бойцы должны будут двумя гранатами РПГ-40 уничтожить бронетранспортер. Один боец, самый сильный в группе, старшина Почаев, должен будет с расстояния в 20 метров метнуть гранату весом 1,2 кг на капот бронетранспортера, чтобы гарантированно его уничтожить. Второй гранатой он должен был попасть на щитки корпуса бронетранспортера, защищавшие его сверху от попадания гранат. Щитки спасали экипаж от противопехотных гранат, противотанковая же должна была вывести из строя экипаж и пулеметчика. Все, в том числе и Почаев, понимали, что сделать второй бросок у него шансов очень мало.

Группа заняла позиции – по три человека с двух сторон дороги. Но сейчас Иванников лежал один, ожидая, когда двое его бойцов, отправленные на трофейном мотоцикле и в трофейной немецкой форме в разведку, вернутся с нужными командиру сведениями. Люди начали замерзать. Без горячего питания, пролежав несколько часов в снегу, они старались согреться, почти не двигаясь. Только напрягая и расслабляя мышцы. Белесая мгла застилала все вокруг, напряжение нервов нарастало. И вот вдали раздался треск мотоциклетного двигателя. Командир привстал на одно колено, поправляя капюшон белого маскировочного костюма. Звук нарастал справа, со стороны Рославля. И через пару минут на дороге показался весь белый от налипшего снега мотоцикл с коляской.

Двое бойцов в немецкой форме с ходу загнали мотоцикл за сугроб и отвалили в сторону щит из сплетенных прутьев. Гора снега завалила почти всю машину. Подбежавший к Иванникову разведчик упал рядом в снег и лежа стал натягивать маскировочный костюм.

– Плохо, командир! Они соединились с другой колонной и идут вместе! Минут через десять будут здесь…

– Сколько? Быстро! – приказал Иванников.

Решение нужно принимать быстро. Приказ должен быть выполнен любой ценой! Что-то еще можно поменять, переставить силы. Если колонна с адъютантом войдет в Брянск, то документы уже будет не добыть. Они попадут в сейф командующего. Только сейчас и только здесь.

– Три грузовика и бронетранспортер, – ответил разведчик. – «Броник» тянет один грузовик на буксире. Машины перегружены, видно, как тяжело идут. И еще одна легковушка добавилась. Но не генеральская. Просто какая-то штабная «шаланда».

– С грузом, с солдатами? – нетерпеливо перебил Иванников. Сейчас этот вопрос был наиважнейшим.

– Скорее всего с грузом. Тент по бокам у машин выпирает. Если солдаты и есть, то немного. Охрана сопровождения груза. Думается, тыловой обоз идет. Они к нужной нам колонне пристроились сзади.

– Плохо! – проворчал Иванников. – Аккурат попадем под пулемет второго бронетранспортера. Вот что, Петро! Дуй вперед, возьми вторую РПГ и занимай позицию на двадцать метров правее меня. Заглушишь второй бронетранспортер.

– Есть, – отозвался разведчик и, вскочив, быстро побежал, падая и поднимаясь, по рыхлому снегу.

Командир повернул голову и подозвал к себе партизанского проводника. Бочагов довольно ловко и умело пополз между деревьями и кустами. Иванников усмехнулся. Дисциплинированный боец, ничего не скажешь. Сейчас нет необходимости ползать, а он выполняет последний приказ. Когда бывший колхозный бригадир добрался до командира, тот приказал:

– Вот что, Никифор! Времени рассусоливать нет. Твой отряд на помощь звать нет времени. Колонна на подходе, и она больше, чем мы рассчитывали. Да и от отряда твоего мало что осталось, после последних боев рассредоточились по лесам, кто жив остался. Так что надежда у меня на тебя, как на представителя партизан, как на всех партизан, что поднялись на борьбу с фашистом вместе с Красной армией! Не хотел я тебя в бой посылать, но иного выхода нет.

– Ты, командир, не сомневайся, я сделаю все, что надо, – заверил Бочагов. – Приказывай. Одна у нас судьба теперь, у всего народа одна, и от каждого зависит день освобождения.

– Слушай и запоминай. Ты смотришь только на меня. Делаешь все как я. Я вскочил на ноги, и ты быстренько поднимаешься, я вперед, и ты за мной. Больше чем на два шага не отставай. Стреляй, если враг перед тобой, убивай, но главная твоя задача – добраться со мной до генеральской машины. Там я тебе документы передам, и тут наступит самый главный момент в твоей жизни. Ты этот портфель должен передать в отряд. Там знают, что с ним делать и как переправить на Большую землю. Ни на что внимания не обращай. Про нас забудь, мы прикроем тебя, ты только к своим рвись, грызи зубами, убивай, хоронись, когда надо, но доберись, сбереги портфель. Понял меня, боец?

– Понял, как не понять, – кивнул Бочагов, и лицо его стало мрачнее ночи. – Виноват, командир. Есть: принять портфель с документами и доставить в отряд!

– Вот так, – облегченно вздохнул командир. – Теперь все остальное не важно. Теперь мы приказ выполним.

Из-за поворота показалась колонна, и Иванников поудобнее взялся за свой автомат. Несмотря на большой вес и высокую скорострельность, из-за которой патроны быстро заканчиваются, группа все же была вооружена автоматами ППШ. Только это оружие позволяло за короткий промежуток времени обрушить на врага шквал пуль, создать подавляющее огневое превосходство. И каждый боец нес с собой по шесть дисков для автомата и по две противопехотные гранаты. Две противотанковые гранаты у каждого бойца составляли единственное противотанковое вооружение группы. Теперь рассчитывать приходилось лишь на гранаты, боевое мастерство бойцов НКВД и хорошо спланированную операцию. К сожалению, случайность, от которой никто не застрахован, внесла свои коррективы. Но первейший закон войны, первейший закон армии гласит, что военнослужащий должен выполнить приказ любой ценой. Иначе в армии и на войне нельзя. Командир, отдавший приказ, должен быть уверен, что подчиненный выполнит его, даже если придется для этого умереть. Такая вот работа.

Колонна шла в том порядке, о котором доложил разведчик. «Хотя бы это хорошо», – подумал старший лейтенант, держа палец на кнопке передатчика, который должен передать сигнал радиовзрывателю. Еще минута. Медленно ползет техника. Настороженность немцев чувствуется, внимательно смотрят по сторонам водители и сидящие с ними рядом младшие командиры. Замерли пулеметчики, прижав приклады к плечу в обоих бронетранспортерах. Настороженные, но эта настороженность уже вошла в привычку. А значит, нападение все же будет неожиданным. Фактор неожиданности очень нужен группе. Нужно всего несколько секунд растерянности врага от неожиданной атаки, и нужна согласованность действий всех бойцов разведгруппы.

Начали! Палец надавил на кнопку, и прямо под капотом грузовика с солдатами взметнулся столб снега и черной земли, в котором отсветами мелькнуло яркое пламя. Грохот разорвал тишину сонного февральского леса. И тут же ударили ППШ. Пули били по кабинам, прошивали мерзлый тент, вдребезги разлеталось стекло, со скрежетом пули прошивали металл. Грузовик подбросило, и он загорелся, встав почти поперек дороги. Из кузова стали прыгать оглушенные солдаты и разбегаться по сторонам. Кто-то падал под пулями, кто-то сам ложился, озираясь и ища цели.

Грохнул второй взрыв. Иванников с удовлетворением увидел, как полыхнул пламенем капот головного бронетранспортера. Машина прокатилась еще пару метров и остановилась, отчаянно дымя. Из леса через этот дым выскочил боец, не обращая внимания на огонь, вырывавшийся из двигателя, вскочил на капот и дал несколько очередей внутрь броневика. Прыгнув вниз, он поспешно снял с турели пулемет и потащил его к заднему борту.

– Прикрой! – крикнул Иванников бойцу, который оставался с ним рядом и вел прицельный огонь по грузовикам. – Я пошел!

Командир вскочил и, низко пригибаясь, побежал через замаскированный бревенчатый настил к дороге. Легковой автомобиль был цел. По нему дали с двух сторон несколько очередей, целясь на уровне голов. Кого эти пули не зацепили, должны были выскочить наружу и искать укрытие, но из машины никто не выбегал. Пули свистели совсем рядом и взметали снег у самых ног. Был слышен топот ног бежавшего следом партизана. Вот и машина. Через заметенное снегом стекло Иванников видел контуры голов, но люди в машине не двигались. Старший лейтенант рванул дверь за ручку на себя и тут же отпрянул в сторону, но выстрела не последовало.

Моложавый холеный адъютант с генеральскими погонами на шинели с меховым воротником был мертв. Его голова в фуражке с меховыми наушниками безжизненно свесилась набок, а глаза уставились вперед, и в них затаились удивление и боль. Дырочка от пули виднелась на шинели как раз на уровне сердца. Сидевший рядом полковник вермахта выглядел не так эстетично. Ему автоматная пуля снесла половину головы, и салон, стекло за его спиной были забрызганы кровью и серым мозговым веществом. Водителя в машине не было. Иванников выругался, схватив пальцами цепочку на руке мертвого адъютанта. Она предназначалась для пристегивания к руке портфеля с секретными документами. Замок расстегнут, портфель пропал!

Иванников быстро осмотрел салон машины. Несколько пуль пробили металл, еще одна разбила стекло возле его плеча. Маленький блестящий ключ от замка цепочки валялся на полу возле ноги убитого адъютанта. Командир стиснул зубы. Все напрасно! Как, как это произошло? Может, кто-то из ребят с другой стороны дороги подобрался к машине и забрал портфель? Их было двое, тех, кто должен подорвать бронетранспортер и отсечь от легковушки охрану. Подняв голову, командир увидел, что пулемет из кузова головного бронетранспортера не стреляет. Он торчит на турели, беспомощно задрав ствол в небо, и рядом с борта машины свисает рука в белом рукаве маскировочного халата. Рукав пропитан кровью, и кровь капает на белый снег шоссе. Второй боец головной группы лежал на спине, широко раскинув руки и ноги на краю дороги, сраженный пулей. За спиной, там, где располагался хвост колонны, стрельба не прекращалась, ухали взрывы гранат. Решение было одно. Иванников упал на снег и за руку подтащил к себе проводника.

– Никифор, уходи!

– Да как же я, товарищ командир, – начал было возмущаться Бочагов, но Иванников перебил его:

– Выполняй приказ! – крикнул старший лейтенант. – Приказываю, любой ценой добраться до отряда, выжить и добраться. И доложить, что документов в машине нет. Мы прикроем тебя как сможем, задержим фашистов. Главное, доложишь, что портфель кто-то успел забрать…

– Есть, – хмуро ответил Бочагов и пополз к краю дороги. Потом вскочил и одним броском преодолел расстояние до обочины. Партизан упал, скатился по снегу, вскочил и снова побежал, падая и спотыкаясь, прикрываясь деревьями. Пули били в стволы, сверху сыпались хвоя и мелкие ветки, но он добрался до своих лыж, сунул ноги в крепление и на миг замер, прислушиваясь. Бой на дороге грохотал вовсю. Вздохнув, партизан просунул кисти рук в петли лыжных палок и заскользил по рыхлому снегу глубже в лес.

Окна управления контрразведки 13-й армии выходили как раз на спортивный городок. Начальник управления Смерша стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел, как трое мужчин занимались физкультурой. Один уделял внимание силовым упражнениям, второй чисто гимнастическим, направленным на развитие гибкости. Третий, посматривая на наручные часы, больше занимался бегом.

– Какие они у вас разные, – заметил полковник Стрельчук. – Я говорю о характерах, пристрастиях, привычках. Или они заняты упражнениями в соответствии с вашим настоящим заданием? Специфика операции?

– Нет, они действительно все очень разные, – усмехнулся Шелестов. – Как и каждый из нас, живущих на этой земле.

Чтобы не выделяться, группа прибыла в Ливны одетая в военную форму. Все с капитанскими погонами стрелковых частей, и лишь Шелестов имел на плечах погоны майора. Какого рода будет задание, Шелестов не знал, но то, что их в таком авральном порядке самолетом из Москвы перебросили ближе к линии фронта, настораживало. Значит, ситуация такова, что группу не успели проинструктировать в Москве, значит, времени очень мало, и информация их ждет здесь. Причем из первых рук. Значит, не было смысла повторяться и начинать объяснения в Москве. Все это было очевидно. И даже полковник Стрельчук не имел информации о предстоящем задании, судя по его вялым попыткам узнать, к чему готовится группа и какие действия могут понадобиться с его стороны.

– Как обстановка в тылах фронта? – спросил Шелестов.

– Фрицы активизировались, – ответил Стрельчук и отошел от окна. – Едва успеваем вылавливать все новые и новые разведывательно-диверсионные группы. Удалось выйти и на «замороженную» агентуру, которую они оставили здесь при отступлении.

– Чего-то ждут, к чему-то готовятся?

– Они знают, что мы готовим операцию на Курско-Орловском выступе, мы знаем, что и они готовят что-то. Вот все и начали активный сбор сведений. Учитывая, что о прибытии вашей группы меня предупредили аж из Москвы, задание у вас серьезное. Так что, Максим Андреевич, простите, не знаю вашего звания, если что, обращайтесь непосредственно ко мне.

– Обращусь, – кивнул Шелестов. – В нашем деле скромность лишь помеха.

Группе было запрещено выходить в город. Для жилья оперативникам выделили комнату в полуразрушенной школе, которая оказалась внутри охраняемого периметра штаба армии. На обед ходили вместе с другими офицерами штаба в офицерскую столовую, в свободное время занимались физкультурой, единоборствами. Для стрельбы условий не было, поэтому тренировки с оружием пришлось отложить. Шли вторые сутки вынужденного безделья.

Придирчиво осмотрев своих оперативников – хорошо ли каждый побрит, подшит ли у каждого чистый подворотничок на гимнастерке, не мятое ли обмундирование, хорошо ли начищены сапоги, – Шелестов кивнул:

– Все, пошли на обед.

Максим шел сзади, глядя на своих друзей. Буторин хмурый и молчаливый. Все время после их последней операции в Норвегии он ходит такой, весь в себе. Коган налегает на силовые упражнения и гимнастику. После ранения ноги, кажется, его что-то беспокоит, но Борис никогда не станет жаловаться и искать сочувствия, поблажек. Когда ему плохо или больно, он становится злым – на себя, на свою боль. А вот Миша Сосновский улыбается небу, апрельскому солнцу. И все ему нипочем. А ведь он из них самый опытный, он работал в загранразведке в Германии под прикрытием дипломатического паспорта. И что у Михаила в голове и на душе, никому в жизни не догадаться. Актер еще тот!

Большая часть офицеров уже пообедала, и в столовой было относительно пусто. Шелестов специально выбирал такое время для обеда, чтобы меньше привлекать внимания к группе. Рассевшись вокруг квадратного стола, покрытого зеленой клеенкой вместо скатерти, все выжидающе посмотрели в сторону кухни, откуда уже спешили официантки, которых здесь почему-то называли просто – подавальщицы. Буторин продолжал сидеть и смотреть в сторону окна без всякого выражения на лице. Коган и Сосновский, как обычно, начали обсуждать девушек, а через пять минут перешли к обсуждению абстрактной и бесконечной женской темы.

И когда девушки убрали пустые тарелки и на столе остался лишь компот из сухофруктов, Сосновский наклонился к Шелестову и тоном заговорщика попросил:

– Максим, мне надо срочно в город…

– Что? Зачем? – удивился Шелестов.

– Ну как это зачем, – горячо зашептал Сосновский. – Я же не могу ходить с такой рожей. Помилуй бог, здесь же есть женщины!

– Миша, – укоризненно посмотрел на Сосновского Максим. – А может, хватит дурака валять?

– Мне нужна новая бритва, – сразу стал серьезным Сосновский. – Мою уже править нельзя. Она царапает лицо, и скоро я буду ходить с таким видом, как будто каждое утро, двигаясь по дороге на завтрак, продираюсь через кустарник.

– А мне нужен пояс из собачьей шерсти от ревматизма, – вставил Коган.

– Ясно, – усмехнулся Шелестов. – Скучно вам. Развлекаетесь. А тебе, Виктор, что надо в городе?

– Пообедали, пошли уже, – спокойно отозвался Буторин и провел рукой по седому ежику своих волос.

– Так, тридцать минут всем на составление списка, – заявил Шелестов. – Кому что и срочно нужно.

Они шли к своей «казарме». Максим догнал Буторина и пошел с ним рядом. Оба молчали до самого спортивного городка. Наконец Шелестов заговорил.

– Витя, ты меня беспокоишь. Впереди черт знает что за операция, а ты молчишь все время, как окаменел. Мне, если честно, страшно за тебя.

– Брось, – коротко ответил Буторин. – Все в норме.

– Это из-за нее, – не поверил Шелестов, вспоминая погибшую девушку Мэрит из норвежского сопротивления. – Война, Витя! Нельзя давать сердцу страдать. Окаменеть оно должно. Закончится все, тогда и грустить будем, и плакать, и добрым словом вспоминать всех, кого мы потеряли. А сейчас нельзя.

– Кончится? – спокойным и каким-то серым голосом спросил Буторин. – А когда?

– От всех нас зависит, когда кончится, – резко сказал Максим. – От каждого из нас, от каждого бойца на передовой, от каждого человека в тылу, кто работает ради фронта, ради победы. От каждого мальца, что занял место у станка взамен ушедшего на войну отца, брата.

– Мне грустно не от этого, – добавил Буторин. – Война страшная, жертвы миллионами исчисляются. Такого в истории человечества еще не было. Одна война страшнее другой. Мировая с немцами, Гражданская, теперь эта. Ладно, мы, мужики, воины! Но девочки, такие как Мэрит, они не должны умирать, не должны воевать.

– Она была не девочка, – ответил Шелестов. – Она была бойцом, да еще каким! И еще пойми, Витя, что тебе никто не разрешил бы жениться на иностранке. Как ты себе это все представляешь?

– Никак, – спокойно ответил Буторин. – И нечего тут обсуждать.

– Вот и я о том же! – с энтузиазмом заметил Шелестов, увидев своих оперативников на спортивной площадке.

Коган был занят тем, что устанавливал самодельный щит, изображавший ростовую фигуру человека. Фанерный щит никак не хотел стоять, то и дело падал. Дважды он падал, ударяя Когана по голове. Борис тихо ругался и с неудовольствием поглядывал на Сосновского, ходившего вокруг него с заложенными за спину руками и громко читавшего стихи на немецком языке.

Im wunderschönen Monat Mai,

Als alle Knospen sprangen,

Da ist in meinem Herzen

Die Liebe aufgegangen.

Im wunderschönen Monat Mai,

Als alle Vögel sangen,

Da habe ich ihr gestanden

Mein Sehnen und Verlangen.

Шелестов остановился и взял за локоть Буторина, чтобы тот не помешал Сосновскому читать стихи.

– Генрих Гейне. А Михаил у нас романтик и позер, – тихо сказал Максим. И процитировал перевод на русском:

В волшебно-светлый месяц май

Все почки распускались,

И в нежном сердце у меня

Мечты любви рождались.

В волшебно-светлый месяц май,

Когда все птицы пели,

Я ей сказал, что я ее

Люблю на самом деле[1].

Сосновский обернулся, проигнорировал засмеявшегося Когана и укоризненно посмотрел на товарищей. Подняв указательный палец вверх, он заявил почти торжественно:

– Вот увидите! Эта война рано или поздно закончится, но мир уже никогда не станет прежним. Он изменится, может быть, до неузнаваемости. Мы прикончим фашизм окончательно, и о нем забудут на века. А может, снова по углам начнет собираться в кучки коричневая мерзость. Многое все равно изменится в головах простых людей и политиков. Но неизменным и вечным останется другое: культура, великое культурное наследие, искусство, литература. Поэзия! Ведь классика, она вне политики, вне войн и международных споров. Люди забудут о фашистах, но никогда не забудут Гейне. Вот в чем прелесть этого мира, вот в чем надежда и вера в светлое будущее.

Михаил хотел еще что-то добавить к своей высокопарной речи, но из-за угла кирпичного здания показался помощник дежурного. Он подбежал, сбавил шаг и вскинул руку к фуражке.

– Товарищ майор, вас срочно просят в комнату спецсвязи к аппарату ВЧ. Москва!

– Все, – тихо произнес Буторин. – Время поэзии пока подождет. Пока еще говорят пушки…

Когда зуммер снова зазвучал и на другом конце линии сообщили, что будет говорить нарком, все вышли из помещения. Максим взял трубку и доложил:

– Шелестов на связи. Здравия желаю.

– Здравствуй, Шелестов, – голос Берии звучал чисто, можно было различить все интонации. Сейчас Лаврентий Павлович очень торопился и был сильно озабочен. Его всегда в таких случаях выдавал усиливающийся грузинский акцент. – Рад, что живой и что твоя группа боеспособна. Платов тебе сейчас поставит задачу, но я хочу, чтобы ты от меня услышал главное. От результата работы твоей группы зависит успех крупной военной операции, жизни десятков и сотен тысяч наших солдат и вопрос стратегической инициативы. Удивлен? Не удивляйся, все очень просто, банально просто, Шелестов. Не забывай про сложность своего положения и свою ответственность перед Родиной. Понял меня?

– Так точно, понял вас, – спокойно ответил Максим, однако по спине у него пробежал предательский холодок.

Берия редко угрожал и напоминал, что Шелестова и его товарищей вытащили из камер, но не прекратили их дела по обвинению в измене Родине. Да, самой измены не было, был оговор и стечение обстоятельств, которые позволили заподозрить в измене многих, в том числе и самого Шелестова, и Когана, и Буторина, и Сосновского. Никто из них не был предателем, но обвинить и приговорить могли каждого из них. И привести приговор в исполнение не составит труда. Иногда в таких вот случаях, когда задача группы была предельно сложной, на грани невыполнимости, Шелестов подумывал, а не бросить ли все и не попытаться отказаться от возвращения домой. Он понимал и другое. Что такая попытка бегства станет последним и самым важным доказательством его «вины» перед Родиной. И тогда уже он будет обречен. И ребята будут обречены. А выполняя приказы, участвуя в сложных и крайне опасных операциях, они могли еще рассчитывать на «прощение», оправдание и прекращение против них дел. Было и другое, пожалуй, самое важное, самое главное в их положении – они не сидели сложа руки, они четверо сражались с ненавистным врагом, они помогали Родине, они воевали за нее. И Шелестов мог сейчас простить все что угодно относительно себя самого, лишь за то, что у него есть возможность сражаться, что такую возможность ему дали.

– Здравствуйте, Максим Андреевич, – раздался голос Платова. Как всегда спокойный и размеренный, но деловитый. – Надеюсь, группа готова к выполнению сложного задания?

– Так точно, Петр Анатольевич. Все члены группы в хорошей физической форме. Слушаю ваш приказ.

– Кроме самого приказа, Максим Андреевич, мне бы хотелось вам обрисовать обстановку. Конечно, Лаврентий Павлович был эмоционален, но он не особенно сгустил краски. И я рад, что именно ваша группа будет выполнять это непростое задание. В вас у меня сомнений нет. События, которые вскоре развернутся на одном из участков фронта, способны повлиять на дальнейший ход этой войны, Максим Андреевич. Сейчас и мы, и фашисты готовимся к этим событиям. Операция, которую готовит наша Ставка, позволит разгромить группу армий «Центр». Это наиглавнейшая задача. Но есть и второстепенные задачи, которые также влияют на стратегические планы. Эта операция не позволит немцам перебросить резервы под Ленинград, где идут ожесточенные бои по прорыву блокады. Эта операция не даст немцам возможности перебросить войска на юг, где наши войска прорывают «Голубую линию» на Таманском полуострове. Ваше задание – найти и переправить командованию комплект штабных документов, которые вез адъютант командующего группой армий «Центр» из Берлина.

– Вы уверены, что мы вчетвером способны провернуть такого рода операцию? Да еще без подготовки? – удивился Шелестов.

– Вам не потребуется атаковать армейские штабы крупных немецких соединений, – спокойно возразил Платов. – Ваша задача иная, но не скажу, что она проще, потому что мы не знаем, что там произошло. Вам придется самим ориентироваться в ситуации за линией фронта и принимать решение. Времени на подготовку нет, потому что немцы тоже ищут пропавшие документы. Вряд ли они в состоянии за такой короткий срок кардинально изменить свои планы, но найти документы и лишить нас возможности ознакомиться с ними могут вполне.

– Значит, кто-то уже пытался этими документами овладеть? – понял Шелестов.

– Ситуация такова. Наша разведгруппа совершила нападение на немецкую колонну за линией фронта. Завладеть документами не удалось, группа, судя по всему, погибла. Но мы получили сведения, что во время нападения портфель с документами и планами пропал. Куда он делся, не знаем пока ни мы, ни немцы. Все, кто из немецких солдат и офицеров группы сопровождения остались после нападения в живых, арестованы и содержатся под арестом в Брянске.

– Вы хотите сказать, что кто-то… – начал было Шелестов, но Платов перебил его:

– Подвожу итог. Группа, которая должна была захватить документы, не выполнила задания и, видимо, погибла. Адъютант, перевозивший документы, и большая часть сопровождавших его людей убиты. Несколько человек, оставшихся в живых, под арестом. Идет расследование и поиск документов силами абвера. В составе группы был немецкий унтер-офицер, завербованный нашими сотрудниками. Среди убитых он не значится. Есть основания полагать, что он тоже под арестом. Только он может знать, куда исчез из машины портфель с документами, вероятно, он сам его взял и спрятал. Ваша задача: переправиться через линию фронта, установить точное местонахождение завербованного унтер-офицера. Принять меры к его освобождению, найти с его помощью портфель с секретными документами гитлеровской ставки и доставить советскому командованию.

– Как мы можем опознать агента?

– С вами на задание отправится офицер НКВД, который вербовал этого немца и знает его в лицо.

– Уф, уже легче, – не удержался от шумного выдоха Шелестов. – Это решает многие проблемы.

Вечером, когда уже стемнело, группа погрузилась в кузов «полуторки», крытый брезентом. Полковник Стрельчук пожал каждому руку, а потом сам закрыл задний борт грузовика и махнул рукой. Поехали!

Через полтора часа езды по ухабам и грязи грунтовых дорог машина въехала на военный аэродром. У самого леса, где кончались рулежные дорожки, под маскировочной сеткой стоял большой транспортный «Дуглас». Старший лейтенант, представившийся оперативником Смерша, проводил гостей в отдельную пустующую землянку, зажег на столе керосиновую лампу.

– Кто отвечает за нашу отправку? – осведомился Шелестов.

– Сейчас вернется капитан Анохин. Он в курсе дела.

Группа повалилась на деревянные лежанки, устроенные вдоль стен. После выматывающей непрерывной тряски хотелось вытянуться и полежать. Личные вещмешки распаковывать не стали. Скорее всего, вещи останутся здесь, а для операции придется получать другое имущество, оружие. Коган отвернулся к стене и задремал, Сосновский просто лежал с закрытыми глазами, и лишь Буторин ворочался с боку на бок и ворчал:

– Нет ничего хуже, когда ты что-то важное должен сделать, а результат и подготовка зависят не от тебя.

– Скоро все, что нам нужно, выяснится, и мы все узнаем, – спокойно возразил Шелестов. – Ты же знаешь, Виктор, что такова была ситуация, что нас пришлось собирать и отправлять в аварийном порядке.

Максим понимал, что у Буторина не нервы сдают, что он ворчит лишь для того, чтобы чем-то занять себя. Виктор по-прежнему может быть собранным и хладнокровным. Он опытный разведчик, с хорошей подготовкой. Да и вместе они уже не один год. Шелестов видел Буторина в разных ситуациях. Достаточно вспомнить, как они с Коганом прикрывали их отход из Новороссийска на катерах, отстреливаясь от немецких скоростных судов, подставляя себя. Никаких эмоций и терзаний, только холодный и безошибочный расчет. Пусть поворчит, это полезно. У каждого свой характер, свой тип нервной системы. И каждый готовится к операции по-своему, индивидуально.

В дверь постучали, и она открылась, пропуская высокого статного капитана. Он прищурился, осмотрелся в полутемной землянке и спросил:

– Разрешите? Я капитан Анохин. Будем знакомы!

Шелестов поднялся с табурета, его бойцы тут же вскочили с лежанок. Пожав каждому руку, всматриваясь в лицо нового знакомого, гость сдержанно улыбался. Широко распахнулась дверь, и в землянку вошли трое солдат с полевыми термосами. В одном оказался горячий чай, во втором гречневая каша с мясом. Анохин предложил перед дорогой подкрепиться. Когда удастся позавтракать, было неизвестно. Группа с завидным аппетитом загромыхала ложками по железным тарелкам, уминая вкусную кашу.

– Ну, в общем-то, дело обычное, – не спеша работая ложкой, рассказывал Анохин. – Унтер-офицера Карла Майснера я завербовал еще три месяца назад. Водитель штаба – это величина не слабее любого генерала! Он оказался из рабочих и критически относился к германскому правительству. Не скажу, что он ярый антифашист в прошлом, но нынешнее положение на фронте открыло ему глаза на многое, и он просто хочет выжить и хочет, чтобы скорее закончилась война. Есть у мужика определенные иллюзии, но я их его лишать не стал.

– Он решил, что одно серьезное поражение на фронте – и Гитлер лапки вверх поднимет, чтобы мы не вошли на территорию Германии? – предположил Сосновский.

– Примерно так, – хмыкнул Анохин. – А тут задание. Ко мне обратились за помощью, когда планировали операцию. Ну я и ввел в дело Майснера. Он там каким-то образом устранил водителя машины, которая должна была везти адъютанта, и сел за руль сам. Задачу он не знал, цель операции перед ним никто не раскрывал, но Майснер, я думаю, не дурак, сам все понял, когда увидел браслет на руке адъютанта, соединенный цепочкой с ручкой портфеля. Я думаю, что, когда началась заваруха на дороге, он смекнул, что к чему. Пристрелил офицера, вытащил из кармана ключ, отстегнул цепочку и спрятался в лесу. Увидел, что группа русских погибла, и стал действовать по своему усмотрению. А вот что делать нам и как он решил поступить, для меня не меньшая загадка, чем и для вас. Но, скорее всего, он успел где-то спрятать портфель, а потом его и всех оставшихся в живых арестовали по подозрению в измене и помощи русским.

– Есть еще свидетели этого боя? – спросил Буторин. – Партизаны, подпольщики, кто-то из местных, кого они взяли проводником, мальчишки местные вездесущие?

– Да был проводник, – кивнул Анохин. – Из партизан. Он и принес в отряд информацию об этом бое. Но, к сожалению, командир группы его отправил еще до окончания боя, чтобы сообщить, что в машине портфеля не было. И водителя легкового автомобиля тоже не было. Придется нам на месте разбираться, отделять, так сказать, зерна от плевел и шаг за шагом продвигаться к истине и…

– Портфелю, – вставил Сосновский.

– А вы, – Анохин повернул голову к Михаилу, – как я понял, свободно владеете немецким языком?

– Берлинский диалект, – равнодушно пожал плечами Сосновский и стал рассеянно рассматривать ногти на своей левой руке.

– Хорошо. А теперь карты местности! – Анохин достал из планшета несколько сложенных топографических карт.

– Партизаны нам смогут помочь? – спросил Буторин. – База в лесу, боевое прикрытие в случае необходимости, помощь проводника – все это может пригодиться.

– Отряд понес большие потери в результате карательных операций фашистов в этом районе. Сейчас остатки отряда разбросаны по нескольким временным базам в лесах. На серьезную помощь рассчитывать не придется. Но связь с городским подпольем у нас будет.

Глава 2

Множество разрушенных домов, битый кирпич, поваленные столбы, перепутанные провода оборванных электросетей. Расчищены лишь основные улицы, которыми оккупанты пользовались сами. Местное население передвигалось по тропинкам, протоптанным по краю развалин. К домам никто не рисковал приближаться, эти руины могли в любой момент обрушиться. Что часто и бывало.

Шелестов заметил немецкий патруль лишь дважды. Гитлеровцы тоже не особенно были настроены лазить по развалинам и искать партизан. По центральным улицам, где располагалась оккупационная администрация и казармы, то и дело проезжали грузовики с солдатами, машины тыловых служб. Насколько им с Буториным удалось определить, большого гарнизона в городе не было. Несколько укрепленных позиций они держали на Десне, в основном у мостов и на востоке от железнодорожного узла. Гораздо сильнее гарнизон был в Полпино, откуда простреливалась вся рокадная Калужско-Брянская магистраль.

Прячась в развалинах жилого дома у основательно разрушенного дверного проема, Шелестов видел почти всю улицу – от перекрестка справа до почти полностью сгоревшего квартала частных деревянных домов. Буторин правее в двух метрах от него стоял на одном колене у пролома в стене и наблюдал за противоположной стороной улицы. Вот показался Анохин. Капитан был одет во вполне приличную костюмную пару и шляпу из тонкого фетра. На руке висит серый плащ-пыльник. Шел Анохин не спеша, небрежной походкой уверенного в себе человека. Под плащом у него был спрятан «шмайсер» со сложенным прикладом. Шелестов протестовал против того, чтобы капитан шел на встречу со связником из подполья вооруженным, но тот возразил, что место для встречи выбрано удачным и укрыться в случае нападения фашистов удастся легко. Как раз автомат и даст кратковременное огневое преимущество и позволит добежать до развалин справа или слева. А дальше спасут только ноги. Максим в ответ лишь пожал плечами. Анохин несколько раз ходил за линию фронта, несколько месяцев работал в тылу в составе диверсионного отряда НКВД, у него был большой боевой опыт, и приходилось на его опыт полагаться.

Связник появился возле обгоревшей круглой рекламной тумбы. Он вышел незаметно, как будто материализовался из воздуха. Только что никого не было, и вот уже в условленном месте стоит человек в фуфайке без воротника и покуривает, подперев тумбу плечом. Все, как и договорено. Мужчина лет 60, седовласый, фуфайка на груди порвана и зашита черной квадратной заплатой. Сапоги кожаные ношеные со светлыми отворотами. Под мышкой держит газетный сверток, из которого торчит новое топорище. В бинокль Шелестов связника разглядел хорошо. Особенно тщательно он разглядывал лицо мужчины. Нет, спокоен, но насторожен. Привычная такая настороженность. Без суеты и паники. Хорошее лицо. Если это агент гестапо, то он вел бы себя иначе. «А почему иначе? – поймал себя на этой мысли Максим. – Как раз агент гестапо вел бы себя очень правдоподобно, чтобы не было подозрений, иначе контакт не состоится».

– Связник на месте, – тихо произнес Шелестов. – Условные знаки соответствуют.

– Понял, – отозвался Буторин. – В моем секторе пока чисто.

Все шло по плану, но на душе Максима было не очень спокойно. Наверное, оттого, что вот этот момент был одним из самых ответственных во всей операции. Связь с подпольем даст надежное убежище группе, обеспечит информацией из города. Подпольщики могут и подстраховать во время боевой операции. Сил подполья никто не знал. Скорее всего, подполье пострадало так же сильно, как и партизанские отряды. Но все равно без местных помощников не обойтись. Группа в чужой местности, не знает обстановки, не знает города. Шелестов думал об этом, следя за улицей и анализируя ситуацию. Анохин постоял у стены закрытого магазина. Закурил, выпустив вверх струю дыма, и небрежно бросил спичку на землю. Сейчас произойдет контакт. Капитан подойдет к связнику, и они обменяются условными фразами пароля.

Нервы у Шелестова были напряжены. А дальше произошло то, чего он боялся и че-го на уровне подсознания ждал. Не верилось ему, что все так тихо и спокойно в оккупированном фашистами городе. Справа из развалин на улицу выбежали пятеро немцев в форме и с автоматами. Слева из-за сгоревших домов еще четверо в гражданской одежде и тоже с автоматами. Улица наполнилась криками «halt», «niemand bewegt sich». Связник мгновенно юркнул за рекламную тумбу и оттуда дважды выстрелил из пистолета. Один из немцев согнулся, хватаясь за плечо. Застрекотали автоматные очереди. Анохин сбросил с руки плащ и дал длинную очередь влево. Двое в гражданском упали, а остальные бросились в разные стороны в поисках укрытия. Снова защелкали пистолетные выстрелы, но их заглушили автоматные очереди, и связник, бросившийся в сторону домов, рухнул плашмя на асфальт. Под его головой стала растекаться лужа крови. А с обеих сторон улицы уже трещали мотоциклетные двигатели. На дорогу стали выезжать автоматчики, соскакивать с мотоциклов и окружать место перестрелки.

Ни Шелестов, ни Буторин не успели поднять автоматы. До последнего надеясь, что капитану удастся добежать до развалин. Но тот вдруг споткнулся и упал. Снова поднялся, прихрамывая и держась рукой за бедро, где по штанине растекалось темное пятно.

– Не стрелять! – заорал капитан на всю улицу, и Шелестов понял, что эти слова относятся к нему и его напарнику.

Операция должна быть закончена, приказ должен быть выполнен, несмотря ни на что. Это была засада! Немцев много. Открывать огонь – означало погибнуть самим. Тогда на операции можно ставить крест! Каким количеством жизней солдат заплатит Красная армия за то, что группа не смогла достать документы? Во время наступательных операций такого рода, во время операций стратегического характера жертвы исчисляются уже не десятками, а сотнями тысяч с обеих сторон. Сколько жизней солдат ты готов принести в жертву? А Анохин, раненный в ногу, в окружении немцев был обречен. Он знал это и всегда знал, что такое может случиться во время выполнения любого задания за линией фронта. И он был готов к этому всегда. И сейчас, бросив бесполезный автомат, он сжался весь в комок и стоял, покачиваясь, обхватив себя руками, будто в ознобе. Что думали немцы? Что человек в шоке, в панике, страшно испуган?

Подъехали мотоциклисты, Анохина окружили человек десять гитлеровцев. Двое подошли вплотную, взяли его за руки, чтобы развести их в стороны и обыскать пленного, и только теперь Шелестов увидел, что у капитана за поясом под пиджаком торчала противотанковая граната, а на пальце руки, которую немцы отвели в сторону, виднелось кольцо предохранительной чеки. Шелестов опустил голову. Взрыв был такой силы, что земля вздрогнула под ногами, сверху посыпалась штукатурка, какой-то мусор, упало несколько обломков кирпича. А на площади в рассеивающемся дыму и плотном облаке поднявшейся пыли виднелись тела немцев, разбросанные взрывом.

Кивнув Буторину, Максим стал осторожно пробираться по битому кирпичу в сторону соседней улицы.

Последними пришли Сосновский и Коган. Здесь, на окраине города, вдали от железнодорожного узла и мостов через Десну, почти не было патрулей. Местных жителей тоже было мало, потому что во время боев частный сектор на окраине города выгорел почти полностью. Сейчас пространство вокруг заросло дикой сливой, кустарником, где-то поднялись кривые березки. Многие дома стояли без крыши, с почерневшими стенами, а от других остались лишь печи и печные трубы. Здесь в крепком, чудом уцелевшем сарае группа и устроила себе базу. Местность отсюда хорошо просматривалась. Погреб был большой и глубокий, но воронка от снаряда едва не повредила сарай, который чудом устоял. Но зато теперь после часа работы удалось прокопать ход из погреба в эту воронку. А от нее, прикрываясь кустарником, можно было выбраться в большой овраг, уходящий широкими крыльями на юг от города.

– Где вы запропастились? – спросил Шелестов и с удивлением посмотрел на странный узел из старой цветастой простыни в руках своих товарищей.

– Да вот, подвернулось по случаю достать обновку, – засмеялся Коган, развязывая узел и доставая из него немецкий офицерский мундир.

Сосновский вошел следом и бросил на дощатый пол офицерские сапоги. Буторин сразу поднялся со своей лежанки. Глаза его загорелись от азарта. Он принялся осматривать форму в поисках дырок от пуль или следов крови. Сосновский мельком глянул на него и уселся за стол, доставая из кармана немецкие документы.

– Не ищи, не найдешь. Все целехонько. Чисто мы с Борисом сработали. Руками удавили гада. Уж очень мне понравилось, что он мордой на меня похож. И фотографию можно не переклеивать. Вот постричься на такой же манер не мешало бы. А то у меня «модельная», а у него классический «полубокс». Гауптман Юрген Бойтель, заместитель начальника управления политической пропаганды рейхскомиссариата. Направляется в группу армий «Центр» для консультаций по ведению пропагандистской работы среди местного населения. Хм, в комендатуре еще не отметился!

– Стоп, Миша! – Шелестов остановил Сосновского. – Это чистейшей воды авантюра. Нам не обязательно светиться официально в городе. Мы не уверены, что он прибыл один. Вдруг их целая команда прибыла? И ты придешь к ним и сразу попадешь в лапы гестапо. Лучше будет, если мы незаметно будем наблюдать за теми несколькими объектами, в которых фашисты могут разместить тюрьму.

– Ты сомневаешься в моем немецком языке? – с улыбкой спросил Сосновский. – Или в моем опыте? Поверь, я не меньше принесу пользы для нашей операции, если стану входить в контакт с немецкими офицерами.

– Да знаю я, – оборвал Михаила Шелестов. – И в твоем опыте не сомневаюсь. Я просто хочу свести потери к минимуму. Один неосторожный шаг – и мы потеряли Анохина и связника. И теперь вся операция вообще под большим вопросом. Ни связи, ни помощи! Сейчас каждый член группы на вес золота.

– Максим, – Буторин посмотрел на командира. – Михаил хорошо придумал. Просто наблюдая, мы просидим здесь месяц, а за это время на фронте черт-те что может произойти. Нет у нас времени беречься.

– Это лишний шанс выполнить задание, – поддержал Буторина Коган. – Хороший шанс, хоть и рискованный. Мы все рискуем одинаково, в любой момент нелепая случайность, которую нельзя учесть и предвидеть, может испортить все дело. А тут продуманный вариант, похожее фото, великолепное знание языка, даже берлинский диалект.

– Черт бы вас побрал, – пробормотал Шелестов.

Он понимал, что осторожность, которая для членов группы сейчас кажется излишней, вызвана в том числе и зрелищем гибели Анохина. Пониманием, что с гибелью капитана выполнение задания осложнилось до предела. «Ребята правы, – подумал Шелестов. – Выхода у нас нет. И даже возможность геройски погибнуть для нас исключена. Только выполнение задания. Без вариантов».

– Ладно, хватит меня агитировать, – проворчал Максим. – Согласен, вариант хороший, и с документами повезло. Такое бывает очень редко. Где вы его взяли, этого гауптмана?

– Он шел по улице и искал адрес, сверял по какой-то бумажке номера домов. Мне сразу его лицо понравилось, он чем-то на меня похож. Я представил, как он выглядит на фото в документах, и понял, что это наш клиент. Потом нам повезло, что этот гауптман свернул как раз в переулок, где меня ждал Борис.

– Вы что, труп бросили в развалинах в черте города? – нахмурился Буторин.

– Ты что, смеешься? – покачал Коган головой.

– Я обогнал немца по другой стороне улицы и остановился возле проема, за которым ждал Борис, – продолжил рассказывать Сосновский. – Сказал Борису, что берем офицера, а сам стал изображать, что ищу спички по карманам. Когда гауптман подошел, я на великолепном немецком попросил у него прикурить. Разговорились. Он даже не стал документы у меня спрашивать, так купился на мое произношение. Он сказал, какую улицу ищет, я пообещал показать, и мы пошли, болтая о веселом довоенном времени в Берлине и Бремене. В какой-то момент я сказал, что вот так через развалины короче, а там Боря нас ждал. Ну, повязали, объяснили, что жить ему пять секунд, если попытается шуметь, и повели через развалины к пригородам. Успокоил его, что сохраню жизнь. Ну а у реки – дело техники. И тело с камнями на дно.

– Не хватятся этого Бойтеля в городе?

– Нет. Я же все у него выяснил, прежде чем прикончить. У него письмо было от матери. Она просила разыскать свою подругу молодости, обрусевшую немку, которая перед войной осела в Брянске. Он даже не успел зарегистрироваться о прибытии в комендатуре.

– Такое везение бывает раз в жизни, – тихо сказал Буторин. – Немец, немецкий гауптман, и такой недисциплинированный.

– Хотя он не обязан регистрироваться в комендатуре, – усмехнулся Сосновский. – Его ранг в системе политической пропаганды позволяет прибыть сразу к месту дислокации части или в ведомство, в которое он должен явиться согласно своей командировке. Это нам тоже на руку.

– Хорошо. Давайте теперь по наблюдениям. Ты, Виктор?

– Я нашел три места, которые, судя по всему, могут использовать для содержания арестованных. Первое – это доходный дом купца Смурова. Каменное здание с жилым вторым этажом. На первом размещаются магазины и складские помещения. Я так понял, что там мощные подвалы с арочными потолками, которые выдержат даже бомбежку. Собственно, и выдержали. Второе – здание госбанка. Там приличные подвалы-хранилища и система дверей и решеток по первому разряду. Ничего и менять не надо. А третье – городское отделение милиции. Здание немного повреждено, но большая часть цела, а там в подвале есть камеры предварительного заключения. Может быть, из-за повреждений несущие конструкции пострадали и в подвалах находиться опасно, но наблюдать надо.

– Согласен, я тоже думал о здании милиции и понаблюдал за ним, – согласился Шелестов. – У тебя что, Михаил?

– Школа. Есть новое кирпичное здание с мастерскими в подвале. Вполне можно использовать для содержания арестованных. Там какая-то военная администрация расположилась. Больше пока ничего не выяснил.

– У меня конюшня, – добавил Коган. – Добротная совхозная конюшня. Там пытались, как я понял, до войны разводить элитные породы лошадей. Загоны дубовые. Под камеры их подогнать можно легко. Точка для наблюдения есть хорошая.

– Еще идеи есть? – спросил Шелестов. – Нет? Тогда приказ такой. Разделимся и ведем наблюдение в течение трех дней. На что обращать внимание, напоминать не буду. У каждого большой опыт ведения разведки, каждый в состоянии определить, используется помещение под тюрьму или нет. И кого там содержат. Своих арестованных немцы в любом случае не станут содержать с арестованными подпольщиками, уголовниками или евреями. Только наблюдать, только делать выводы. Через три дня нам надо иметь данные о содержании арестованных и начинать разработку плана по захвату. Каждый лишний день может приближать катастрофу.

Буторин лежал в разрушенном дверном проеме разрушенного четырехэтажного здания. Здесь, на верхнем этаже, обзор был великолепный. И даже в такой пасмурный день видимость отличная. Собственно, именно пасмурной погоде Виктор радовался больше всего. Не будет бликов от его бинокля. Рассмотрев во всех деталях здание бывшего советского банка, разведчик убедился, что внутри располагается не гражданская организация и не банк. Много офицеров, и только у входа два солдата. Подъехала машина. Виктор записал марку, номер и количество вошедших в здание офицеров, а также их звание. Еще машина, теперь уехал какой-то майор. Штаб? Вряд ли. Если здесь штаб, то движение было бы больше и звания повыше. На штаб мелкого подразделения уровня батальона не похоже. Да и нечего ему в городе делать. Тыловая структура вермахта? Возможно! Подобраться бы поближе и разглядеть эмблемы и знаки различия на рукавах и погонах немцев.

Больше часа никакого движения, и Буторин стал рассматривать окрестности. Наблюдая за зданием бывшего банка, он пытался найти в пределах видимости бинокля еще и другие, которые немцы могли использовать под тюрьму. Но в основном в округе были лишь жилые дома, в большинстве своем разрушенные полностью или частично.

Рокот двигателя привлек внимание, и Виктор снова повернулся к зданию банка. Грузовик, крытый брезентом, подъехал к входу здания и остановился у самой двери. Так не вставала ни одна машина. Может, сейчас будет разгрузка какого-то тяжелого груза и поэтому так близко от двери поставили машину, чтобы лишнего не таскать? Но нет, немцы так делать не будут. Если положено вставать в двух метрах от стены, они будут это делать, и хоть ты тресни. Тяжело? Значит, носить будут не двое, а пятеро, на тележке возить, но нарушать инструкцию никто не станет.

Разгадка оказалась простой. И если бы Буторин не сидел так высоко, он бы не увидел происходящего. А теперь… Буквально через несколько секунд после того, как остановилась машина, из двери выбежали два солдата и ловко открыли задний борт. Они остались стоять, озираясь по сторонам. Ясно, что охранники. А из двери, подталкиваемые стволами автоматов охранников, выбегали люди и запрыгивали в кузов. Один, второй, третий. Всего Буторин насчитал шестерых в немецких армейских шинелях без ремней. Этих шестерых загнали в кузов, за ними следом забрались десять автоматчиков, и борт закрыли. Машина тронулась, и следом из переулка выскочили шесть мотоциклов с колясками. В каждой коляске пулеметчик. «Ну вот и все, – удовлетворенно подумал Буторин. – Вот вы и нашлись, голуби! А четко сработано! Ни одной лишней секунды, никаких признаков подготовки. Даже охрана на мотоциклах не торчала на улице и не светилась следом за грузовиком, когда ехали сюда. Стояла в переулке и четко, когда потребовалось, секунда в секунду появилась, и машина тронулась в путь».

Виктор отметил время, записал его в блокнот для доклада и устроился поудобнее, чтобы ждать возвращения арестантов в немецкой форме. Куда их повезли? Видимо, на допрос. Или в гестапо, или в штаб-квартиру абвера. Могут вернуться через пару часов, а могут вообще сегодня не вернуться. Смотря какие следственные действия там будут проводиться. Эх, проследить бы за грузовичком и понять, куда этих людей повезли. Нашарив рукой трофейный немецкий термос с кофе, Буторин стал наливать себе в чашку бодрящий напиток, но тут же замер. Сверху ему была хорошо видна и соседняя улица. И там какой-то парень в серой куртке с капюшоном, с очень светлой подкладкой, прятался за развалившейся кладкой стены. Кисть левой руки замотана грязным бинтом. И что он высматривает? Ах вот оно что! У самых развалин немецкий солдат копался в моторе мотоцикла. Пытался завести его и снова садился на корточки перед мотором. И этот парень в куртке и с перевязанной рукой явно подкрадывался к этому немцу. Вот дурак. Он решил в городе нападать на немцев. Да его тут в два счета схватят или пристрелят.

Но парень не спешил. Он подобрался уже на расстояние метров пять и замер за кучей битого кирпича. Продолжая периодически осматриваться по сторонам, Буторин не выпускал из поля зрения и этого парня. Мимо мотоциклиста то и дело проезжали легковые машины, пару раз грузовики. Немец-водитель остановился и что-то спросил у мотоциклиста. Видимо, осведомился, не нужна ли ему помощь. Тот только покачал головой и махнул рукой. Машина уехала. Прошли трое стариков с детской коляской, наполненной какой-то рухлядью. На несколько минут улица оставалась безлюдной. «Эх, – подумал Буторин. – Если нападать, то только сейчас. Нет у парня боевого чутья!»

Но чутье у незнакомца с перевязанной кистью руки нашлось. Парень напрягся, словно пружина. Даже с такого расстояния Буторин понял, что тот нападет. И точно! Немец обошел мотоцикл и на какое-то время оказался спиной к развалинам. И тут же незнакомец выскочил и чем-то с силой ударил мотоциклиста по голове. Фашист повалился мешком на землю, а нападавший ловко сорвал с его плеча автомат, расстегнул ремень на шинели и выдернул его из-под немца вместе с подсумками с автоматными магазинами. Еще несколько секунд – и он скрылся в развалинах. Немец зашевелился, держась за шею, стал подниматься и снова упал. Он снял каску и сел на камни, держась за голову.

Через пару минут на улицу выехали несколько мотоциклистов. Они сразу остановились возле раненого, двое подбежали к нему, стали что-то выяснять. Немец махнул рукой в сторону развалин. Мотоциклисты вышли на середину улицы, встали в шеренгу и открыли по развалинам автоматную стрельбу. Они выпустили каждый по обойме, перезарядили оружие и двинулись цепью прочесывать развалины. «Успеет скрыться или не успеет», – думал Буторин. Он с уважением подумал о храбрости этого паренька. Отчаянный и бесстрашный. Жаль, если убьют, из таких, если они дружат с головой и умеют оставаться хладнокровными, получаются хорошие бойцы.

Сказать, что Сосновский был пьян, – означало не сказать ничего. Он был пьян в стельку, в дымину! Пытаясь старательно непослушными пальцами застегнуть шинель, он уже в который раз бросал это занятие и лез обнимать светловолосого круглолицего немецкого майора. Они стояли с майором на ступенях офицерского клуба и никак не могли расстаться. Шелестов стоял в темной арке дома напротив и ждал, злясь на Михаила за то, что тот долго возится с фашистом. Но Сосновский не торопился. Они стояли с немецким майором друг напротив друга и что-то с жаром обсуждали, то и дело поднося палец к своим губам. Как будто напоминали, что лишнего болтать нельзя. И что это великая тайна. Лишь бы Михаил не надумал этого немца убивать, после того как два десятка немецких офицеров видели их вместе. Нет, Сосновский опытный разведчик, он все рассчитал. Но как он умеет контролировать себя в таком состоянии? Сколько же они там выпили с майором?

Наконец к клубу подъехала машина, и майор стал тянуть Сосновского ехать с ним, Михаил упорно сопротивлялся и отказывался. Наконец ему удалось затолкать майора в салон, и машина уехала. Сосновский постоял немного на ступенях. Приглядевшись, Шелестов понял, что разведчик умело и незаметно осматривается. Затем застегнул шинель и двинулся по улице в условленном направлении. Его обогнали два мотоциклиста, потом легковая машина, и на какой-то миг на улице стало пустынно, и Сосновский сделал неуловимый шаг в сторону и исчез в арке дома.

– Михаил, ты с ума сошел? – принялся отчитывать Сосновского Максим. – Ну что за ребячество, что за спектакль?

– Никакого ребячества, – совершенно трезвым голосом заявил Сосновский. – Выхода другого не было, не поверил бы майор в мои откровения и сам бы не стал откровенничать. Только необъяснимый порыв, дружеское расположение и много общего во взглядах на мироустройство.

– Он что-то знает? – насторожился Шелестов.

– То-то и оно! – устало улыбнулся Михаил. – Этот майор тыловик. И он устал от войны, от постоянного ощущения опасности. Ему приспичило выговориться и надоело пить одному. А я второй день с ним «заливаю за воротник». Он проболтался, что ему приходится выделять содержание на арестованных и ему влетело за то, что он кормил их, как и всех военнослужащих вермахта. А они арестованные, среди них враг или все они враги. А он приказал привезти им еду в термосах из общего котла, как и всем солдатам вермахта.

– Так и сказал?

– Буквально слово в слово. Это единственный раз, когда он почти открыто признал, что ведет разговор об арестованных немецких солдатах.

– А место? Про место содержания он не сболтнул? – Шелестов схватил Михаила за рукав шинели.

– За кого ты меня принимаешь, – тихо засмеялся Сосновский. – Он сказал, что русские не умеют строить. Что за ступени, что за освещение? Они считают, что множество решеток – защита от грабителей. Должна быть одна, но надежная толстая дверь – и все. А они наворотили. Как ты думаешь, Максим, о чем он говорил спьяну?

– Банк? – с довольным видом подхватил Шелестов. – Думаю, речь шла о банке. Пошли на базу, соберем необходимую информацию и будем планировать операцию.

– Не спеши так, – простонал Сосновский. – Ты забыл, что я накачался спиртным по самые уши. Быстро идти не могу. Не смотри так, я шучу!

Когда стемнело, в сарай вошли Коган и Буторин. Шелестов сразу же вопросительно посмотрел на своих товарищей. Коган только махнул рукой, а Виктор уселся за стол, стал ломать руками хлеб, совать в рот и, жуя, рассказывать.

– Кажется, есть. Не точно, но, по крайней мере, это уже что-то. Нужно еще хотя бы одно косвенное подтверждение, что мы нашли то, что искали. Сегодня утром из здания бывшего советского банка на машине очень оперативно и умело вывезли шестерых немецких солдат. Судя потому, что с ними была охрана и они были без ремней, это арестованные…

– Вот тебе и косвенное подтверждение, – кивнул Сосновский.

Буторин непонимающе посмотрел на него, потом на Шелестова. Максим коротко пересказал ему результат разработки Сосновским одного немецкого майора, который сказал лишнего в пьяном виде. И теперь получалось, что именно в здании банка держат арестованных солдат, тех, кто выжил после нападения на охрану адъютанта фельдмаршала. Ни Коган, ни сам Шелестов признаков, что где-то еще держат арестованных немцев, не заметили.

– Ну что же, – Буторин с довольным видом потер руки. – Тогда цель уже ближе. По крайней мере, она уже видна. Сегодня, кстати, один паренек среди бела дня напал на немецкого солдата, долбанул его по голове и забрал автомат с патронами. Не думаю, что действовал подпольщик. Скорее одиночка, который решил бороться с врагом. Хотя если немцы разгромили в городе подполье, то паренек может быть одним из выживших подпольщиков. Толковый паренек. Немцы его не догнали, я бы услышал стрельбу, он бы стал отстреливаться и не сдался бы.

– Тогда план таков, товарищи! – заговорил Шелестов. – Михаил, ты в форме и с приличными документами. Теперь, я думаю, можно рискнуть. Поищи подходы к зданию, где содержатся солдаты. Ты, Виктор, продолжай наблюдать за зданием, прикинь варианты нападения на конвой и возможность отбить Майснера. Запоминайте приметы. Анохин успел мне описать его приметы, на случай если придется действовать без него. Увы, так и получилось! Запоминайте. Мужчина тридцати двух – тридцати пяти лет, среднего роста, крепкого телосложения, стрижка короткая, военного образца, волосы темно-русые. Глаза серые, нос прямой. Губы широкие.

– Стандарт, – недовольно сказал Буторин. – Под такое описание из любой толпы за минуту можно надергать два десятка претендентов.

– Есть и характерная примета, – добавил Шелестов. – Шрам в районе левого виска.

– Это уже лучше, – заявил Сосновский. – Но без помощи партизан или подполья нам не обойтись. Просто так за машиной с арестованными следить сложно. Без прикрытия, без легенды.

– Есть один контакт, – помолчав, ответил Шелестов. – Платов дал мне его перед самым отлетом и сказал, что это связь на самый крайний случай. На самый!

– Самый крайний случай у нас будет тогда, – веско заметил Буторин, – когда мы получим портфель и будет очень большая проблема вырваться отсюда. Потому что весь город будет на ушах стоять, немцы пронюхают, что мы получили документы и что можем их вывезти из города. Этого они не допустят любой ценой. Даже если им придется целиком спалить из огнеметов город со всем населением и домами.

– Образно, но Виктор прав, – согласился Коган. – На ушах стоять будет весь город и все командование. Но вот крайним случаем я считаю как раз наше положение сейчас. Без помощи людей, знающих город, ориентирующихся здесь, имеющих хоть какие-то связи, нам не обойтись.

– Что ж, я согласен, – кивнул Шелестов. – На встречу пойдет Буторин.

– Есть, – ответил Виктор.

– Смотри, Виктор, при малейших сомнениях сразу уходи. Прекращай контакт или подготовку к контакту, если есть сомнения.

Ночь была темной, хоть глаз выколи. Пасмурное небо вот-вот разрядится затяжным холодным весенним дождем, на которые горазд апрель. Буторин посмотрел вверх, но неба не увидел. Только чернота над головой, которая сливалась с чернотой вокруг. Дождь нам не нужен. «В дождь сложнее убегать и прятаться, – подумал он. – Давай-ка, матушка-природа, ограничимся темнотой».

Здесь город переходил в рабочий поселок деревообрабатывающего комбината. Дома сплошь деревянные, однотипные. В начале войны комбинат сгорел, сгорело большинство домов. От поселка почти ничего не осталось, а те, кто выжил во время прохождения фронта, ютились поближе к городу в уцелевших домах и подвалах.

Буторин постоял, прислонившись к столбу и вглядываясь в темноту. Ни собак, ни света фонарей. Сплошь чернота и мрачное уныние. «А чего ты хотел? – подумал Виктор сам о себе. – Враг пришел, злодей, которому не нужно население, не нужны лишние рты. Он хочет захватить нашу землю, обезлюдить ее и заселить своими упырями-арийцами. Убийцы!»

Постояв, Виктор двинулся вдоль стен домов уцелевшей части улицы. Насколько он помнил схему, нарисованную им самим же, до нужного ему дома необходимо миновать два деревянных и один кирпичный дом. Следующий двухэтажный с обвалившимся углом и будет номер 12-й. Он часто останавливался и прислушивался к тишине, которая в непроглядной темноте становилась какой-то ватной по ощущениям. Казалось, что в этой ватной темноте тонули и вязли все звуки. Звуки все же были, и от этих звуков становилось спокойнее. Есть звуки – есть жизнь, есть ощущение реальности. Пусть и ненавистные звуки, звуки моторов вражеских мотоциклов и машин. В темноте хриплый женский голос позвал домой Матюшку, и тут же женщина закашлялась туберкулезным кашлем.

Следить за Буториным в такой темноте, скорее всего, никто бы не смог. Это добавляло уверенности. Он прошел вдоль дома с темными окнами. Где-то внутри была жизнь, просто не у всех имелась возможность зажигать свет. Электричество отсутствовало, свечи дорогие, керосин не достать, а жечь лучину не было необходимости. Но в четырех окнах свет все же был. В трех на втором этаже и в одном на первом. Это окно как раз и было нужно Буторину. И этот момент контакта был самым опасным. Если не следили за самим разведчиком, то могли следить за подпольщиком, который находился в конспиративной квартире, за самим связником. Буторин не стал подходить к окну. Он уселся поудобнее на бревнах, сливаясь с забором, и стал ждать. Слежка, какой бы она ни была, чаще всего рано или поздно себя выдаст. Когда день за днем, неделю за неделей сидишь в засаде, пропадает ощущение осторожности, вера в то, что ты кого-то дождешься. И тогда происходит сбой. Наблюдатели начинают вести себя вольно, потихоньку нарушают инструкции. Покуривают, справляют нужду, пьют кофе или что-то покрепче. А это лишние звуки и запахи.

Буторин просидел так, не шевелясь, часа четыре. Внутренние часы подсказывали, что времени уже около двух часов ночи. Ни звука, ни движения. Да еще и свет в нужном окне пропал. Значит, связник лег спать. Сегодня ему точно не было причин ждать его. Держа пистолет наготове, Виктор подошел к темному окну, мягко отвел назад курок, навел дуло на окно и несколько раз стукнул в оконную раму. В стекло стучать нельзя. Звук звонкий, в ночи далеко будет слышен. Выждав паузу с полминуты, Буторин снова стукнул несколько раз условным стуком: три удара, два удара, еще два и один. Наконец изнутри раздался ответный стук: три удара, потом еще три.

Теперь ждать. Таков пароль. Не дождешься – значит опасность, ответят – значит опасности нет. А дальше условные фразы. Буторин ждал минут десять, замерев у окна и напряженно вслушиваясь в ночь. Наконец окно тихо отворилось. Немного, лишь оставив небольшую щель пальца в четыре. Мужской голос тихо спросил:

– Побираться пришел? Еды нет, сами голодаем.

– Голодный голодного на улицу не выгонит, – ответил Буторин, старательно выговаривая каждое слово.

– Сколько ты уже не ел? – спросил голос без всякого выражения.

– Одну неделю, шесть дней, пять часов и четыре минуты, – перечислил Буторин цифры в порядке убывания.

– Здесь не подают, – снова ответил голос. – Приходи через двенадцать дней в одиннадцать часов дня.

Напряжение внутри отпустило. Все, пароль совпал. Слова, обозначающие опасность или провал, не прозвучали. Ошибок не было. Голос велел подойти к двери и ждать. Хозяин сам откроет и впустит ночного гостя. Нет уж, решил Буторин, и остался ждать у окна. Здесь было удобнее всего таиться. Отсюда он в два прыжка скроется за углом этого дома, а там развалины и овраг. А у дверей дома он будет торчать как водонапорная башня в чистом поле. Дверь без скрипа открылась. Это Виктор уловил боковым зрением. Он повернул голову. В проеме, едва видимый в ночи, стоял мужчина в накинутом на плечи пиджаке. Увидев, как гость отделился от стены и подошел к нему, он посторонился и пропустил Буторина внутрь.

Они прошли в полной темноте до двери, где хозяин остановил Буторина, давая возможность нащупать дверь и войти. Он зажег керосиновую лампу, и Виктор смог оглядеться. Жилище с разномастной мебелью, видимо, принесенной из разрушенных домов. Печка-буржуйка, окно, большей частью забитое фанерой из-за разбитых стекол. Там, где стекла имелись, они были закрыты газетами. Хозяин, небритый лысеющий мужчина с хмурым морщинистым лицом, уселся на стул и предложил гостю сесть. Буторин присмотрелся. На вид лет шестьдесят, но глаза живые. Нет, он моложе, лет пятьдесят, просто война старит людей. Очень старит.

– Кто вы? – рассматривая в свою очередь гостя, спросил мужчина. – Оттуда? Простите, нельзя спрашивать, а вам нельзя отвечать. Просто соскучился по своим. Тут такое было. Все последние месяцы…

– Разгромлено подполье? – понимающе кивнул Буторин.

– Да, большие потери, как я понял, – ответил мужчина. – Но я не вхожу в руководство, я просто связник. Так что истинного положения дел не знаю. Только могу догадываться. Слышал, что партизан крепко потрепали. Так что вам нужно, какая помощь требуется? Я единственный, кто все это время был не у дел… сказали, что я «законсервированный».

– Как мне вас называть?

– Матвеичем, как и все меня зовут. Я тут сапожным мастером работаю. У меня ларек на углу. Тем и живу. И для связи удобно.

– Нужна помощь, Матвеич. Есть у вас несколько толковых ребят в городе?

Снаружи раздался стук в оконную раму, и, как показалось Буторину, это был стук не простой, а условный. Он посмотрел на Матвеича, и рука разведчика скользнула под пиджак к пистолету. Тот успокаивающе кивнул.

– Это Пашка. Не волнуйтесь. За этим прохиндеем глаз да глаз. Такого еще ни один немец не мог поймать или проследить за ним. Подойдя к окну, Матвеич что-то шепнул и закрыл окно. Буторин на всякий случай отошел к стене и встал за дверью, держа пистолет наготове. Тихие шаги в коридоре, а потом открылась дверь, и в комнату вошел невысокий паренек лет девятнадцати.

– А ты лихой парень, Пашка! – громко сказал Буторин, убирая пистолет. – Отчаянный. Значит, не догнали тебя мотоциклисты?

Парень удивленно уставился на незнакомца, его рука дернулась под куртку со знакомой светлой подкладкой. Рука перевязана уже чистым бинтом. Пашка посмотрел на Матвеича, потом на незнакомца. Хозяин похлопал парня по плечу.

– Это свои, Павел, не бойся. Садись, давай я тебе чаю налью. А что за разговор-то, про каких таких мотоциклистов?

Парень недовольно поморщился, услышав вопрос, но деваться было некуда. Неизвестно только, откуда этот гость все знает. А может, он из гестапо? Нет, Матвеич его в два счета раскусил бы. Казалось, все эти мысли промелькнули на лице Пашки. Для Буторина они не стали загадкой. По лицам он читал хорошо. Тем более по таким неопытным, не умеющим скрывать эмоции.

– Было дело вчера, – засмеялся Буторин. – Пашка на улице напал на немецкого мотоциклиста, который у развалин возился с мотором. Ударил, забрал автомат и смылся. За ним погнались несколько человек, да вот, видать, не смогли догнать.

– Опять ты за свое? – хмуро начал было Матвеич, но потом решил при госте не ругать паренька. – Ладно, потом поговорим. А сейчас лучше вот прими новое назначение. Дело есть важное и настоящее. Познакомься, этот товарищ прислан к нам для важной операции, и ему нужны помощники, которые хорошо знают город.

– Я знаю город, – загорелись глаза у Пашки. – Весь вдоль и поперек облазил. Уже с начала войны облазил и знаю, где пройти, а где нет, где патрули шастают, а где редко бывают.

– Хорошо, Пашка, – Буторин поднял палец и погрозил: – Но чтоб теперь без мальчишества, без бестолкового риска. Не привлекать внимания!

– А риск не бывает бестолковым, – набычился Пашка. – В борьбе с фашистами все способы хороши. Хоть одного уничтожить – и уже польза для Родины! Хоть один, а уже не будет в советских людей стрелять, уже не будет топтать нашу землю.

– Ты рассуждаешь как простой солдат. А должен смотреть вперед. Ты партизан, ты и солдат, и командир. Даже и генерал на своем участке фронта, а он у тебя непростой и очень важный. Ты учись думать стратегически. Ладно, когда тебе поручили простое дело – что-то взорвать. Пусть тебе операцию спланировали, а ты только сделал, что приказали, а вот когда ты один в городе воюешь, то думать надо о многом. Один солдат фашистский он так и останется одним, а воевать надо так, чтобы ущерб был врагу больше, чтобы враг боялся твоих дел.

– Да, – кивнул Пашка, сосредоточенно глядя куда-то в стену. – Это вы правильно говорите! Слишком просто пойти и убить одного врага. Надо думать, как одним ударом убить многих, а еще лучше нанести такой ущерб, который повлиял бы на многое. Стрелять, взрывать так, чтобы враг опомниться не мог, чтобы ему страшно стало. Нечего ему делать на нашей земле!

Глава 3

Пашка кому-то махнул рукой и скрылся в развалинах. Через минуту он появился, оборванец оборванцем. Ватная куртка, штаны с дырами на коленях, разбитые башмаки. Типичный беспризорник, которыми была наполнена страна в годы Гражданской войны. Шелестов улыбнулся, рассматривая маскировку Пашки.

– И большая у тебя группа, артист?

– А вам не положено знать, – со смехом заявил парень. – Вы их не знаете, они вас не знают.

– Быстро уроки усваивает, – одобрительно сказал Буторин. – Ладно, герой, рассказывай, что удалось узнать.

– Они своих арестованных солдат возят на допросы в гестапо. Это на Огородной улице в здании школы-интерната. Отсюда шесть кварталов. Возят один или два раза в день. Чаще вечером, но иногда и утром. Иногда по пять-шесть человек, чаще по одному или по двое. Охрана всегда одинаковая. Десять автоматчиков в кузове. С водителем в кабине сидит старший. Бывает, что следом за грузовиком едут шесть мотоциклов. Два мотоцикла с пулеметами, на остальных водитель и автоматчик на заднем сиденье. Но это только когда много арестованных везут. А когда один или два, то и охраны меньше, только автоматчики в кузове.

– Понятно. Маршрут меняется или всегда одной дорогой ездят?

– Всегда одной дорогой. Многие улицы не расчищены после обстрелов. Другой дороги и нет. Если только в объезд через мост и дальнюю часть города.

– Откуда приезжает охрана? – спросил Буторин. – И всегда ли в одно и то же время?

– Да в одно и то же. Утром машина забирает арестованных без пятнадцати десять, вечером в пятнадцать минут пятого.

– Майснера возят на допрос вечером, – подсказал Буторин. – Видел я человека со шрамом на левом виске. Правда, головной убор немного скрывал, но я заметил шрам. Два раза его и еще двоих арестованных возили как раз вечером на допрос. Не факт, что и в нужный нам день повезут вечером, так что надо иметь возможность отменить операцию по захвату в любой момент, как только станет ясно, что Майснера в машине нет.

– Слушай, Пашка, – Шелестов прищурился и посмотрел в глаза парню. – Ну-ка признавайся, сколько сможешь набрать помощников?

– Сколько надо! – с таким же прищуром ответил парень.

– Ну-ну, не геройствуй! – строго сказал Шелестов. – Нужны еще три человека. Толковые ребята, без лихачества, которые умеют быстро бегать и хорошо знают город.

Операция была рассчитана с точностью до нескольких секунд. Машина всегда идет с одной скоростью, в городе нет большого движения, нет заторов на перекрестках. Улица, по которой едет машина с арестованными, расчищена так, что спокойно могут разъехаться встречные грузовики. Шелестов был уверен, что в любом месте маршрута машина будет находиться в то время, которое он вычислил.

По плану в определенное время, когда грузовик будет находиться в ста метрах от развалин дома, там произойдет взрыв, и на дорогу рухнет кусок стены. Наверняка водитель остановит машину. Наверняка автоматчики выпрыгнут из кузова и станут осматриваться, ожидая нападения. Вот тут группа и нападет, перебив небольшую охрану, стреляя из нескольких точек вокруг места предполагаемой остановки. Возможно, Майснер сам поймет, что у него появился шанс бежать, или Сосновский добежит до машины и предупредит его, что нападение совершено с целью его освобождения. Затем группа будет расходиться в разных направлениях. Пашкины мальчишки должны будут произвести много шума и поднять стрельбу, чтобы немцы двинулись в этом направлении преследовать нападавших. Дальше они побросают оружие и удерут своими тайными тропами и спрячутся.

Но четко распланированная операция вдруг пошла совсем не по плану. Шелестов лежал с автоматом за камнями и покусывал губу. Буторин сообщил, что Майснер в машине, он там один с шестью автоматчиками. Это хорошо. Вот сейчас машина минует последний перекресток, на котором еще можно было бы свернуть, и выйдет на последний прямой участок улицы. Поравняется со сгоревшим кузовом легкового автомобиля, и впереди должен произойти взрыв. И взрыв грохнул, но не там, где его должен был устроить Коган. Раздался грохот, и клубы дыма и пыли вырвались в десяти метрах перед машиной. Грузовик резко остановился, и из него высыпали солдаты. Водитель и унтер-офицер, сидевший на переднем сиденье, распахнув двери, бросились на землю, ожидая атаки. Что за взрыв, кто его произвел? Неужели сработал какой-то боеприпас, застрявший в развалинах и не взорвавшийся во время боев? Другого объяснения случившемуся Шелестов в этот момент придумать не мог. Надо стрелять. Черт, Коган и Сосновский далеко. Буторин на месте, но это всего два автомата, а стрелять должны четыре. И мальчишки могут не понять, что произошло, и начать действовать как-то не так.

Выругавшись последними словами по поводу дурацких случайностей, которые бывают в жизни и из-за которых рушатся планы и гибнут люди, Максим нажал на спусковой крючок. С другой стороны улицы послышались очереди автомата Буторина. И в этот момент сквозь непроглядную пыль, поднятую взрывом и обрушившимся куском стены, Шелестов успел заметить, как из кузова машины метнулась фигура человека. Там оставался только один солдат. Невооруженный, в шинели и без ремня. Это Максим успел разглядеть. Автоматчики заметили бегство и открыли огонь по арестованному, но тот уже скрылся в развалинах. Только бы Сосновский успел догнать Майснера! К выстрелам добавились автоматные очереди Пашкиной «гвардии», где-то послышался треск мотоциклетных двигателей. Теперь отойти бы без потерь! Только бы мальчишки не начали геройствовать!

Сосновский лежал за грудой битого кирпича, на которую упало несколько обломков бревен и досок деревянного межэтажного перекрытия. Вжавшись в холодный камень, он сидел там как в блиндаже и ждал, когда пройдет машина, когда впереди прогремит взрыв и машина остановится. Его задача была самой сложной и самой опасной во всей сегодняшней операции. Михаил должен был убедиться, что охрана перебита или разбежалась, что в кузове никого, кроме Майснера, нет, и он должен по-немецки убедить арестованного унтер-офицера в том, что русские пришли его спасать, чтобы он бежал из машины, пока его прикрывают. И если Майснер сам сообразит, что у него есть шанс спастись, и бросится бежать, то Сосновскому предстояло его догнать и убедить в том, чтобы он пошел с ним.

Но машина даже не доехала до места, где прятался Сосновский. Прогремел взрыв! Слева, а не справа. Михаил зло стиснул зубы. Значит, что-то пошло не так. Нет времени думать о возможных причинах случившегося, надо ориентироваться во вновь сложившейся ситуации и понять, как действовать дальше. В большую щель между кирпичами он видел машину в огромном облаке пыли, видел, как солдаты в этой пыли покидают машину и открывают огонь. Ага, значит, Шелестов и Буторин стреляют в них. Что делать? Помочь им огнем? Ни черта не видно!

И тут выше голов автоматчиков, которые лежали на земле, а кто-то стоял на одном колене и ожесточенно отстреливался, мелькнула фигура человека. Он выпрыгнул из кузова и бросился к развалинам, где совсем недавно прогремел взрыв. «Черт, Майснер!» – чуть не в голос воскликнул Сосновский. Да что же сегодня за день такой! Михаил вскочил и, пригибаясь, тоже бросился в развалины, стараясь бежать параллельно тому направлению, в каком двигался и Майснер. «Стой же ты!» – повторял про себя Сосновский, продолжая бежать и прислушиваясь к стрельбе за спиной. Сейчас он должен услышать, как стреляют вслед Майснеру и ему самому, если его заметили. Наверняка заметили! Сейчас начнут свистеть пули. Нужно добежать вон до того проема в стене, и тогда не достанут.

– Стой, Карл, – закричал Сосновский, увидев спину Майснера. – Майснер, мы свои, мы тебя спасем! Мы русские, твою мать!

Но немец перепрыгнул через какую-то трубу и скрылся. Сосновский хотел крикнуть еще, но подумал, что Майснер может ему и не поверить и вполне может выстрелить на голос. «Какого черта я решил, что он будет стрелять? Он же безоружен». И тогда Михаил побежал быстрее, рискуя сломать ногу на битых камнях. Он увидел немца левее себя, когда тот направлялся к окраине города. Сосновский взял правее и через пару минут выскочил Майснеру наперерез.

– Стойте, Карл, – крикнул Михаил, выставляя перед собой руки и бросая на землю автомат. – Остановитесь, черт вас побери. Поверьте, мы русские, мы хотим вам помочь сбежать, хотим доставить вас в безопасное место. Мы искали вас и нашли. Вас арестовали, как и всех, кто остался жив после нападения на колонну адъютанта командующего. Мы ищем портфель, из-за которого это нападение и произошло! Вы верите мне?

Сосновский всматривался в лицо немецкого унтер-офицера, но ему приходилось смотреть и по сторонам. Он никак не мог понять, что выражают глаза этого человека, что у него на уме. Все так неожиданно произошло, что поверить в случившееся и правда трудно. Одно дело, если бы русские разведчики перебили охрану, вытащили арестованного из машины и увезли в безопасное место. Но он сбежал сам, в него стреляли автоматчики, а теперь вот неожиданно догнал человек с безупречной немецкой речью и стал объяснять, что его спасли и просят отдать портфель.

– Ну все, Карл, довольно бегать! – Сосновский постарался улыбнуться дружески, без напряжения. – Нам надо поговорить.

Михаил даже не понял, изменилось что-то в лице немца или нет. Он просто снова бросился бежать, нырнув головой под упавшую бетонную балку. Сосновский нагнулся и схватил автомат с земли, прежде чем броситься догонять, но в этот момент он увидел четверых гитлеровцев, появившихся в проеме между двумя разрушенными стенами. Выпрямляться и бежать времени не было, каждую секунду могла прозвучать автоматная очередь. Сосновский как стоял, так и рухнул на землю, перекатившись за груду кирпича. Он высунул ствол автомата и дал длинную очередь в сторону немецких солдат. Перекатившись несколько раз, Сосновский вскочил под прикрытием стены и побежал вниз к оврагу. Майснера видно не было, да и хорошо, что так. Еще не хватало, чтобы единственного человека, который последним видел этот чертов портфель, ухлопали. Лучше пусть бежит.

Спрыгнув в овраг, Сосновский пробежал по его дну и свернул в правый отрог к реке. Здесь полно выброшенных на берег маленьких судов, два разрушенных моста, полно кустарника и деревьев. Уже за корпусом небольшой речной баржи, проржавевшей насквозь, Сосновский снова остановился и стал смотреть вдоль реки и на другой берег: не покажется ли фигура в немецкой шинели и без ремня. Но Майснер как в воду канул. Зато у развалин появилось несколько автоматчиков. Они не пошли прочесывать берег. Просто стояли на краю и что-то обсуждали, энергично жестикулируя. Сосновский ждал, что сейчас автоматчики обстреляют длинными очередями берег. Это было бы логично, на случай, если там прячутся партизаны. Но солдаты повернулись и ушли в город. Стрельба тоже стихла. Михаил вытер пот со лба. Дай бог, чтобы всем удалось уйти. Шелестов молодец, он все предусмотрел, путь отхода каждого члена группы. Предусмотреть можно все, кроме, пожалуй, таких вот случайностей.

На базу Сосновский вернулся далеко за полночь. В сарае за столом сидел один только Коган, который вырезал ножом какой-то узор на липовой дощечке.

– Живой? – поднял он голову. – Ну, теперь порядок. Все целы.

– Почему ты один? Где Максим, где Виктор?

– Скоро вернутся. Встречный вопрос: а где Майснер? И что там за хреновина случилась на дороге? Что за взрыв, из-за которого все пошло наперекосяк? Я и вмешаться не успел. Лежал там как дурак и не знал, что делать. И взрывать глупо, и вам огнем помочь не могу. А когда увидел, что из машины выпрыгнул человек, а ему вслед палить начали, тогда понял, что Майснер сбежал. И ты вроде за ним погнался. Догнал?

– Нет, – вздохнул Сосновский, снимая мокрую одежду. – Ни я не догнал, ни немцы. Я так думаю. А парни Пашки целы все?

– Все целы. Я же потом решил бабахнуть, думаю, хуже не будет, а от вас внимание отвлеку. Ну и рванул свою мину. Потом ушел. Жрать хочешь?

Шелестов и Буторин явились под утро. Оба были грязные и усталые. Коган поднялся и поставил на очаг чайник с водой. Сосновский, схватившийся было за автомат, снова свалился на подушку, продолжая глядеть на товарищей. Максим посмотрел на него и вздохнул.

– Значит, нет Майснера? Я все наделся, что ты его догонишь.

– Почти догнал, Максим, – Сосновский все же уселся на лежанке и скрестил ноги по-турецки. – Догнал, но мне не дали с ним поговорить, не успел я его убедить. Просто в неподходящий момент нарвались мы на автоматчиков. И Майснер снова убежал. Ты знаешь, не поверил он мне. Не успел поверить. Но дело даже не в этом. Что там произошло на дороге?

– Не знаю. И никто не знает, – ответил Шелестов. Он намочил тряпку и стал вытирать грудь и шею. – Взрыв в неустановленном месте. Думаю, что произошел самопроизвольный взрыв боеприпаса, который остался с тех времен, когда здесь проходил фронт. А остальное ты видел. А Майснер, значит, тебе не поверил. Пожалуй, я бы на его месте тоже не поверил. Тут в собственное освобождение не успел поверить, и вдруг ты.

– Мы рассчитывали на то, что удастся его убедить, – добавил Коган, разливая по кружкам кипяток. – Мы не рассчитывали на другое. Каков был план? Взрыв, автоматчики выпрыгивают из машины, мы их быстренько всех перестреляем, берем Майснера под микитки и ведем на базу разговаривать. Пацаны следы заметают. Так?

– Так, а что изменилось? – недовольно спросил Сосновский. – Только то, что взрыв был в другом месте, не там, где планировали.

– Я дальше всех сидел, ребята, я видел все даже не из партера, а из ложи для важных персон. Среди охраны Майснера пострадавших не было.

– Пыль? – предположил Буторин. – Ни хрена не видно, куда стрелять? Ты это хочешь сказать?

– Ничего мы сейчас сказать не можем, – отрезал Шелестов. – И предположить не можем. Операция на пятьдесят процентов выполнена, Майснер на свободе, и это уже хорошо. По крайней мере, если фашисты не выяснили у него, где портфель, то уже и не выяснят. Правда, они могут его снова схватить, но вот тут уж мы постараемся помешать. Я велел Пашке с его ребятами прочесывать город и дал подробное описание Майснера. Куда ему податься, если он не знает русского языка? Только прятаться и ждать прихода наших войск. Это первое. Второе – операцию нужно продолжать. И для этого я через связника узнал, как нам найти партизан, а там и проводника, который выводил группу Иванникова к месту нападения на колонну адъютанта фельдмаршала. Постараемся на месте разобраться и понять, что произошло, куда мог деться портфель и почему. Я не исключаю, что и Майснер постарается в те места пробраться. Если он спрятал портфель там, то постарается снова завладеть им.

– Шансов мало, – добавил Буторин. – Партизаны в этих лесах понесли после карательных операций большие потери. Боеспособность снизилась. Отряды мелкими группами ушли на другие базы. Но мы постараемся их найти. Все-таки они поддерживают с городским подпольем связь. Пусть не все, но поддерживают.

– Пристрелят они вас, – спокойно сказал Коган. – Я так понимаю, что пароля у вас нет, идете наобум. Пристрелят.

– Мы Пашку с собой берем, – сказал Буторин. – Пашку там знают, по крайней мере в трех отрядах. Поверят нам или нет, помогут или нет, но хоть выслушают. На это можно надеяться.

Пашка шел первым. Шелестову это не нравилось, но другого выхода у него не было. Сейчас этот парень ценный проводник, который знает всю округу. Он имеет опыт подпольщика, боевой опыт. Да парень он неглупый, наблюдательный. Такой ни сам на минное поле не напорется, ни других на него не заведет. Знает Пашка, где шли бои и какие, где кто оборону держал. Да и какими тропами разведчиков вести, чтобы немцев обойти и кратчайшим путем выйти в те места, где у партизан есть базы. Буторин шел замыкающим, то и дело оборачиваясь и прислушиваясь. В ночной тишине слышен каждый резкий звук. Хоть от треснувшей под ногой ветки или отлетевшей в сторону от толчка ноги старой ржавой консервной банки. Ночь была тихой, и это заставляло вести себя крайне осторожно.

Прошло около четырех часов, прежде чем Шелестов распорядился сделать привал. Группа миновала лесной массив и вышла на опушку. Максим сделал знак рукой, и все трое расселись на старых, потемневших от времени пеньках. Когда-то здесь начинали делать просеку для прокладки линии электропередачи, но война прервала работы. Шелестов спросил Пашку:

– Как далеко мы отошли от города? За ночь успеем миновать Каменский лесхоз?

– Километров пятнадцать отмахали, – ответил паренек. – К лесхозу сейчас не пройти. Там болото с одной стороны в низинке. Если обходить, то крюк дадим километров в пять. Мы сейчас сразу к железной дороге свернем. Пока темно, пройдем открытые участки, а к рассвету снова попадем в лес.

– Молодец, соображает, что к чему, – одобрительно усмехнулся Буторин. – Толк будет из парня.

– В лесах немцев можно не бояться, – сказал Шелестов. – Главное населенные пункты обходить и дороги. А вот кого надо опасаться, так это батальонов националистов. Их фашисты с Украины много навезли сюда и в Белоруссию для борьбы с партизанами.

– Говорят, наши им дали по первое число, и они большими группами стали удирать на Западную Украину.

Но засветло перейти железную дорогу не получилось. Апрельский паводок поднял грунтовые воды, и заболоченные участки протянулись на сотни метров дальше по низинкам и временным водотокам. Пашка злился. Он дважды пытался перейти вброд затопленный участок, и Шелестов с Буториным его едва вытащили из ледяной воды. Стало понятно, что теперь к железной дороге, которая хорошо охранялась, не подойти. Надо ждать ночи. А Пашка весь промок до нитки.

– Где лесхоз? – спросил Шелестов, приняв решение.

– Теперь вон в стороне, с километр до него. Если по опушке леса двигаться, то можно и болото обойти, – пояснил паренек. – Мы же такой крюк сделали.

– Давай, быстро, – подтолкнул Пашку Буторин. – Жми так, чтобы от тебя пар валил!

И они побежали. Пашка бежал первым, успевая посматривать по сторонам. За ним в обычном порядке спешил Шелестов, и замыкал колонну Буторин. Заросшая молодняком поляна скрывала разрушенные деревянные строения. Нигде уже не было крыш, замшелые и подгнившие бревна, сложенные в стороне от цеха, напоминали, что где-то здесь должна быть дорога, по которой отсюда вывозили пиломатериалы.

– Вон туда, – показал рукой Буторин на длинный добротный сарай с разрушенной крышей и уцелевшей трубой. – Это, наверное, сушилка. Там пиломатериалы доводили до нужного процента влажности. Может, печь можно разжечь.

– А дым? – неуверенно покачал Пашка головой.

– Тут никого в округе нет, с железной дороги никто не пойдет проверять, что это в двух километрах в лесу дымит. А если и пойдут, то не сразу, а сначала начальству доложат, приказ получат, силы определят, которыми идти к месту, где дымок вьется. А нам бы тебя подсушить и дальше идти!

Полы из толстых досок сгнили, но все же к печи подойти было можно. Как Буторин и ожидал, печь нагревала бак с водой, и вода циркулировала по толстым трубам внутри помещения, где укладывались доски и брус. Поддерживалась определенная температура, при которой пиломатериалы высыхали до нужной кондиции. Бак прохудился, система труб рассоединилась, но сама печь оказалась вполне пригодной, чтобы ее затопить и высушить возле горячих кирпичных боков одежду Пашки. Да и помещение с печью оказалось частично изолированным от общего помещения сушильного склада. Так что к делу приступили сразу.

Пока Шелестов помогал Пашке сушиться, Буторин с автоматом обошел все вокруг. Минут чрез тридцать он вернулся со старым мятым армейским котелком.

– Спокойно все. И дым большой из трубы не идет. Следов появления здесь людей за эту весну я не увидел. Все заброшено, все сгнило. А вот этот котелок нам пригодится.

Буторин сильными руками, как мог, разогнул края емкости так, что котелок можно было поставить в печь. Через сложенный в несколько раз носовой платок он нафильтровал в котелок около литра воды и поставил кипятиться. Шелестов сел с картой у окна. Буторин подошел к нему.

– Ну, какие у нас перспективы?

– Терять еще день и отсиживаться, – пожал плечами Шелестов. – Но у нас и так каждый день на счету. А тут и побег Майснера, и гестапо мы всполошили.

– Ну да, – согласился Буторин. – Никакого резона здесь прохлаждаться у нас нет. Надо рисковать и переходить «железку» вот здесь, где дорога уходит в лесной массив, а потом выходит. Единственный участок в округе, где к полотну можно подойти не открыто. Пашка! – позвал он. – Тут болотные участки есть?

Паренек подошел к карте, кутаясь в куртку Буторина. Он внимательно посмотрел, нахмурил брови, что-то вспоминая, потом уверенно ответил:

– Нет, тут почва песчаная, сосняки одни. Да и местность чуть повышается. Болота вот здесь, на открытом участке, и севернее, где дорога поворачивает, тоже по краям болотистые участки. Здесь можно пройти.

– Хорошо, тогда подкрепимся, обсохнем и идем к железной дороге, – сворачивая карту, решил Шелестов. – Переберемся на ту сторону, и нам через леса путь открыт на многие километры. Пашка, ты уверен, что выведешь нас к партизанским районам?

– Уверен, – кивнув, солидно сказал паренек. – Тут леса глухие. Заблудиться запросто можно, но я секретики кое-какие знаю. У меня дед лесником был, он меня научил, как в лесу не заплутать, как направление на жилье определить.

– Вон ты откуда такой грамотный следопыт, – засмеялся Буторин. – Дедова школа, значит.

Через пару часов одежда подсохла. Белье, штаны и свитер высохли быстрее, а вот куртка и сапоги были еще влажными. Но теперь уже опасности, что парень заболеет, простудится, не было, главное, что сухое на нем под курткой. Затушив печь, чтобы огонь снова не занялся от ветра или сквозняка, группа двинулась к железной дороге. Шли быстро. Пашка, почти не останавливаясь, озирался, искал какие-то приметы. Удивительно, но он шел практически по прямой линии. Как парень умудрялся ориентироваться так в глухом лесу, оставалось загадкой. И вот Пашка остановился, а Шелестов предупреждающе поднял руку. Где-то совсем рядом послышался звук мотора. Кажется, по железной дороге двигалась мотодрезина. Патруль, наверное. Дальше группа двинулась медленнее. А когда впереди показались просветы между деревьями, Шелестов остановил Пашку.

– Пойдешь замыкающим, – приказал он парню. – Теперь не ошибемся. А в лесу ближе к опушке могут быть мины. У нас опыта больше, а ты можешь и не заметить. Понял меня?

Пашка открыл было рот, но возражать не стал. Он молча пропустил вперед Шелестова, потом Буторина и пошел последним, старательно глядя под ноги. То, что под ногами прошлогодняя трава и опавшая еще осенью листва и что не видно было следов вскрытия дерна и лесной подстилки, Шелестова не успокаивало. Мины могли оставаться еще с прошлого года. А в таких местах могли поставить мины со взрывателями натяжного действия. И не важно, что ты на мину наступишь. Это не опасно. Главное не пропустить тонкую проволочку, задев которую ты выдернешь чеку. И тогда спасения нет.

Подойдя к железнодорожному полотну, группа легла за ближайшими кустами и стала осматривать противоположную сторону леса за полотном. Было тихо, даже птиц не слышно. Где-то неподалеку металлический лязг выдавал приближение дрезины. Шелестов сделал всем знак не шевелиться, а сам приложил к глазам бинокль. Через несколько минут из-за поворота показалась мотодрезина. Шла она медленно. Передняя платформа по периметру обложена мешками с песком. На мешках пулемет. Несколько солдат стояли в полный рост, осматривая окрестности. Двое мужчин в гражданской одежде на самом краю мотодрезины смотрели вниз на полотно. Видимо, ехали и патруль, и ремонтники одновременно. Офицер на платформе вдруг поднял вверх руку в черной кожаной перчатке, и дрезина, замедлив ход, плавно остановилась. Пулеметчик, глядя на лес, стал водить стволом из стороны в сторону. Несколько автоматчиков залегли за мешками. Четверо солдат спрыгнули на насыпь и осторожно пошли вперед, внимательно глядя под ноги. Наконец один из них приблизился к какому-то предмету, лежавшему между рельсами. Шелестову было не видно, что это, но у фашистов, очевидно, имелось основание опасаться любого предмета на железнодорожном полотне.

Буторин рядом что-то проворчал себе под нос. Кажется, какое-то ругательство. Максим понимал своего друга. Только этого не хватало, чтобы именно здесь и именно сейчас немцы нашли бы на полотне взрывчатку. Тогда оцепят опасное место, будут разминировать, чтобы не повредить полотно. А заодно могут и прочесать местность вокруг. Будут прочесывать или нет, зависит от того, есть ли в гарнизоне под рукой хотя бы батальон. Солдаты стояли и обсуждали находку, потом к ним подбежал офицер, и они снова что-то стали обсуждать. Наконец офицер махнул рукой и пошел к дрезине. Солдаты подняли какой-то обрывок крапивного мешка и сбросили с насыпи вниз. Через минуту дрезина снова тронулась в путь. Шелестов облегченно вздохнул.

Когда дрезина уехала, Буторин толкнул командира под локоть.

– Я пошел?

– Давай, Виктор! Махнешь, если все нормально. Я пройду полотно, а потом дашь отмашку и Пашке.

Казалось, что теперь оставшийся путь должен пройти гладко. Следовало преодолеть железную дорогу, пройти чащобой несколько километров и к вечеру выйти в район, где обосновались партизаны. А уж там попытаться по каким-то признакам их найти. Пашка уверял, что знает, как найти партизан. Шелестов приготовился к переходу железной дороги, приказав Пашке внимательно смотреть и ждать сигнала. Буторин постоял на одном колене с автоматом на изготовку на краю насыпи, потом махнул рукой. Можно! Шелестов вскочил и побежал. Огибая кусты, подныривая под низкие ветки деревьев, он сбежал вниз к насыпи, перебежал на другую сторону железнодорожного полотна и упал на землю за ближайшими кустами.

Максим лежал, прислушиваясь. Кажется, все тихо. Вот и Пашка по приказу Буторина сорвался с места и бросился к железной дороге. Паренек успел добежать до Виктора, но тут справа раздались крики, гортанные приказы на немецком языке. Шелестов сразу же развернулся с автоматом в ту сторону, но никого не увидел. Первая же очередь «шмайсера» заставила Буторина и Пашку броситься на землю и укрыться за насыпью. Шелестов видел, как среди рельсов вздыбливаются фонтанчики земли, поднятые пулями, даже на таком расстоянии он слышал, как пули, рикошетя, с визгом отлетают от металла.

Откуда они взялись? И ведь появились неожиданно. Шелестов понял, почему не увидел немцев. Они вышли из-за густого сосняка метрах в ста севернее. А автоматов там било по полотну, судя по звукам, не пять и не десять. Ясно, что Виктору с пареньком головы не поднять. Им не дадут перебраться на эту сторону. Их охватят с трех сторон и постараются взять живыми. И пока немцы не знают, что в лесу прячется третий партизан, это свое преимущество Шелестов решил использовать.

– Виктор, я отвлеку! – закричал он Буторину. – Ждите момента и перебегайте на эту сторону. Уходите, я вас догоню!

Максим не переживал за Виктора. Буторин в состоянии вытащить Пашку и выбраться сам. Он сможет найти партизан. Буторин опытный сотрудник разведки. Он в состоянии закончить операцию, если с Шелестовым что-то случится. Довести дело до конца он сможет. И Максим вскочил и, озираясь по сторонам, побежал в сторону немцев. Он пригибался, замирал на несколько секунд за каким-нибудь толстым деревом, вглядываясь в чащу леса. Шелестов нисколько не сомневался, что немцы охватывать будут неизвестных с двух сторон. И сейчас какая-то группа идет ему навстречу. Большой сюрприз будет фашистам, когда они попадут в засаду. И тогда их командир забеспокоится. Обязательно подумает, что столкнулся не с двумя партизанами, а с гораздо большей силой. И этих сомнений ему хватит минут на пятнадцать. И когда он поймет, что ошибся, что ему морочат голову, Буторин и Пашка будут далеко. Не сунутся фашисты в лес, не решатся их преследовать. Они и сейчас идут не из леса, а вдоль железнодорожного полотна по опушке.

Шелестов очень спешил. Сейчас все решали факторы времени и неожиданности. И как только Максим увидел в просвете между деревьями первого немца, он сразу остановился и лег за толстым стволом дерева. Он смотрел и прикидывал варианты своих действий. Шестеро, нет восемь. Это не автоматчики, обычные «шуце», стрелки. Вооружены карабинами. Но кто-то стреляет и из «шмайсеров». Значит, группа большая, возможно, две группы из разных подразделений. Здесь восемь и там штук десять автоматчиков поливают огнем железнодорожное полотно. А еще кто-то будет обходить «партизан» справа. Черт, их тут не меньше взвода. Только бы не больше. С ротой им троим не справиться! Хорошо, что Шелестов и Буторин с Пашкой вооружены немецкими автоматами. По звуку выстрелов фашисты не сразу поймут, кто в кого стреляет. «Ну, вперед и с песней», – сказал сам себе Шелестов и прижал к плечу откидной металлический приклад «шмайсера».

Немцы, озираясь, вышли из-за деревьев. Сейчас всего метрах в шестидесяти перед Шелестовым было шестеро. Двое чуть отстали и еще были за деревьями. Он повел стволом автомата и стал бить короткими очередями. Свалил двоих, потом еще двоих! Третий, раненный, потому что оказался на линии огня за спинами товарищей, повалился на землю. Очереди из автомата Шелестова вплелись в общий шум боя. Он хорошо видел, как оставшиеся в живых три немца бросились назад и упали за деревьями. Еще двое тоже залегли, не понимая, кто и откуда в них стреляет. Воспользовавшись замешательством, Шелестов перекатился за кусты и, низко пригибаясь, отбежал вправо метров на семь.

Оставшиеся в живых немцы открыли огонь по кустам, откуда в них только что стреляли. Раненый, держась за окровавленное бедро, что-то кричал и тыкал пальцами в сторону дерева, за которым недавно лежал Шелестов. Хорошо, что они не видели его маневра. Но если это опытные солдаты, они не кинутся бежать, они быстро оценят ситуацию и начнут охватывать его с двух сторон. И пока никто не отдал такого приказа, пока фашисты не стали перемещаться, Шелестов сам пополз к ним навстречу, придерживаясь высокого кустарника. Ему удалось преодолеть несколько метров, когда трое немецких солдат вскочили и побежали как раз в его сторону.

Две короткие очереди, и Шелестов снова откатился в сторону. Немцы свалились как подкошенные, их товарищи развернулись и начали стрелять по кустам. Максим быстро сменил пустую обойму в автомате и бросился к большому дереву. Он высунулся из-за ствола и несколькими очередями свалил еще одного врага. Двое других не выдержали и бросились из леса к железной дороге с истошными криками: «Partisanen, partisanen!» Шелестов заорал им вслед и разрядил остаток патронов в обойме, стреляя умышленно выше их голов, чтобы пули достигли опушки и сбивали по пути побольше веток. Пусть и у дороги подумают, что здесь много партизан и что здесь идет большой бой.

Максим, не выпуская из поля зрения ту часть леса, куда убежали немцы, подошел к телам убитых и осмотрел их. У двоих в брезентовых мешках были при себе противопехотные гранаты на длинных ручках. «Четыре гранаты – это сила», – подумал Шелестов, стаскивая с фашиста сумку и перекладывая к двум гранатам еще две из сумок второго. Дав две короткие очереди в сторону опушки, где должны были находиться немцы, он побежал в чащу. Буквально через минуту Максим с облегчением вздохнул. Послышались команды, крики унтеров. За ним кинулись преследователи. И теперь это была группа автоматчиков. «Шмайсеры» заговорили один за другим. Максим хорошо представлял, как немцы шли между деревьями, – каски надвинуты низко на лоб, спесивые наглые морды уверенных в себе убийц. Они стреляли из автоматов не целясь, от живота.

Шелестов отбежал метров на сто и обнаружил удобное место для засады. Его преследовали не больше двадцати человек. Вряд ли больше. Можно рискнуть! Главное, чтобы там, у дороги, было хорошо слышно, что здесь идет серьезный бой. Только бы ребята смогли проскочить в лес! Прикинув расстояние для броска гранаты из укрытия и оценив возможность сменить позицию после первых взрывов, Шелестов подбежал к старому толстому дубу, ствол которого сгнил с одной стороны, и он мог там поместиться почти как в телефонной будке. Обидно будет, если древесина дуба не задержит осколки гранат и если ее легко пробьют пули. Но это не самое главное, главное – отвлечь немцев на себя, пошуметь побольше. Открутив колпачки на рукоятках гранат, Шелестов замер. Он прислушивался к голосам и редким очередям автоматов. Пули били по веткам, попадали в стволы соседних деревьев. Максим почти физически чувствовал, что у него спина не просто открытая, она просто голая, и ее холодит апрельским влажным ветром. Подгнивший дуб уже не казался надежной защитой.

Голоса все ближе, звучат команды, немцы перекликаются. Максим повернул голову и осторожно выглянул из своего укрытия. Так и есть, цепь немцев приближалась. Идут в два ряда, растянулись метров на пятьдесят. Край цепи пройдет слева от укрытия Шелестова, он решил, что примерно три человека пройдут слева. Два ряда – это пять или шесть человек. Остальная часть пройдет правее. Можно попробовать. Небольшой овраг поможет. Поправив на шее ремень автомата, Максим снова взял в каждую руку по гранате. Досчитал до пяти, дождавшись, когда слева немцы дойдут до его укрытия. Пора!

Одна граната полетела вправо, вторая влево. Два взрыва прозвучали почти одновременно, раздались крики раненых, взлетела земля, между деревьями пополз дым. И тут же Шелестов выскочил из укрытия и, прикрываясь от основных сил врага все тем же стволом дерева, короткими очередями добил двоих немцев, избежавших поражения осколками гранаты. Здесь чисто, он вытащил еще две гранаты. Пули били по веткам и стволам с такой частотой, что, казалось, невозможно проскочить и воробью. Но Шелестов знал, что это все иллюзия, обычные страхи любого человека. Шальные неприцельные пули редко попадают в человека, который проявляет элементарную осторожность.

Он размахнулся и, высунувшись на миг из-за дерева, бросил гранату. Бросок получился хорошим, метров на тридцать пять. Судя по крикам, немцы поняли, что летит граната. Несколько солдат вскочили, чтобы отбежать в сторону, остальные вжались в землю. И эта заминка позволила Шелестову бросить вторую гранату. Но теперь он старался бросить ее так, чтобы она упала в передних рядах гитлеровцев. Земля, взрыв, страх фашистов – все это даст ему возможность попытаться скрыться. Взрыв! Второй! Пули «шмайсеров» продолжают сбивать ветки деревьев, но Шелестов высунул ствол автомата и разрядил очередную обойму в сторону, где залегли автоматчики, потом он бросился вперед и кувырком преодолел метров пять, потом еще кувырок, перекат – и майор оказался в спасительном овраге. «Не зацепили, – с удовольствием подумал Максим. – Раненому мне бы удрать было сложно».

Пули били по бровке оврага, на голову Шелестову летели сухие листья, мелкие камни и комья земли. Он пробежал по дну оврага до его нижней части. Еще один бросок вон до тех кустов – и его будет не видно. Автоматная очередь прозвучала совсем близко, и пули ударились рядом с головой Максима в склон оврага. Он отпрянул в другую сторону и не глядя дал очередь, чье-то тело с шумом покатилось по склону оврага вниз. «Нельзя к кустам, подстрелят», – понял Шелестов. И он побежал, прижимаясь к другой стороне оврага, надеясь, что этот маневр даст ему выигрыш хотя бы в несколько секунд, пока он находится в мертвой зоне.

Сверху кто-то по-немецки закричал. Шелестов побежал быстрее и не целясь дал очередь вверх. «Еще метров десять», – думал он, на ходу выдергивая из автомата пустой магазин и вставляя в него новый. Последний. Еще несколько шагов вниз по дну оврага. Здесь его крылья расходятся в стороны, склоны становятся совсем пологими. «Здесь уже совсем опасно», – понимал Шелестов, бросаясь из стороны в сторону. Интуиция его не подвела: несколько коротких очередей прошли мимо, взрывая землю. Он быстро обернулся и дал две очереди вверх по кромке оврага. Один немец упал, второй отпрянул назад. Шелестов зарычал как зверь и бросился бежать к спасительным деревьям.

И тут земля ушла у него из-под ног. Неожиданно Максим оглох и почти ослеп. Кашель душил его, он ударился лицом о землю, в рот полезла сухая трава и прошлогодние листья. Но в голове билась лишь одна мысль: фашисты близко, фашисты близко; подняться, сражаться, стрелять! Шелестов попытался повернуться на бок, подняться, но ноги и руки не слушались. Он сжал пальцами рукоятку автомата, пытаясь нажать на спусковой крючок. Но земля снова ударила его в лицо.

Тряска была неимоверной, ему было неудобно лежать, что-то давило под ребра, шея затекла, а голова все время билась лбом обо что-то жесткое. Шелестов пытался нащупать руками оружие, но они хватали только воздух. Тошнило, приступы дурноты опрокидывали его в тошнотворное марево, почти в бессознательное состояние, но он снова из него выныривал, не понимая, что происходит.

Потом на лицо ему полилась холодная вода, и это было приятно.

– Его надо напоить, – произнес чей-то голос. – К утру немного отпустит, это временно у него.

Глава 4

Шелестов сидел, укрывшись по самое горло шерстяным одеялом, и пил горячий чай из жестяной кружки. Старый партизан, воевавший еще в Гражданскую, подбадривал его, убеждая, что горечь – самое полезное в травяных отварах. Буторин расхаживал по землянке, в которой их поселили, то и дело подходя к двери и прислушиваясь. Но за дверью только лениво переговаривались двое часовых. Бездействие, утекающее безвозвратно время просто изводили.

– Старик, – снова не выдержал Буторин, – сходи к командиру! Да сколько же можно ждать? Так же война кончится, пока мы твоего командира с его решением дождемся!

– Да будь только в этом причина, я бы до скончания века согласился не вылезать из этой норы, – засмеялся дед. – Мне-то уж все равно, а людям свет в окошке – война закончилась. Разве нет?

– Как у тебя все просто, – проворчал Буторин. – Если бы так все мировые проблемы решались!

Наконец снаружи послышались властные мужские голоса, заскрипела тяжелая дверь из неструганых досок, и в землянку вошли двое мужчин. Один в кожаной танкистской куртке, второй в зимнем пальто с прожженным воротником. Последним вошел Пашка, вытиравший рот. Видать, паренька вытащили прямо из-за стола. Старик, отпаивавший Шелестова отварами, с готовностью вышел, оставляя гостей с командирами. Мужчина в кожанке уселся на лавку, расставил ноги и уперся кулаками в колени. Второй остался стоять, подпирая плечом стену землянки.

– Ну вот что, товарищи дорогие, – заговорил мужчина в кожанке. – Давайте знакомиться. Меня зовут Фрол Матвеевич Кузнецов. Я командир партизанского отряда. А это мой комиссар Ищенко. Вы кто будете?

– Перестаньте, Кузнецов, – отставляя кружку в сторону и сбрасывая с плеч одеяло, заявил Шелестов. – Пашка вам все рассказал. Я думаю, что вы его и без нас прекрасно знаете и доверяете ему. Вы знаете, кто мы такие. Так что давайте без спектакля.

– А это не спектакль, – спокойно возразил Кузнецов, переглянувшись со своим комиссаром. – Вы просто не представляете, сколько раз к нам в отряды немцы пытались засадить свою агентуру! И какие потери несли и несут партизаны в наших краях. Не спектакль это, а естественная настороженность. Пашку я знаю, прекрасно знаю. Но что вам мешало втереться в его доверие, запудрить мозги и уговорить привести к нам?

– Предосторожность – вещь хорошая, – согласился Буторин. – Но до тех пор, пока она не превращается в паранойю и не мешает борьбе с фашистами. Потери? Да Красная армия каждый день несет потери, освобождая родную землю от ненавистных фашистов. И мы к вам не из санатория приехали, рассказывать, какая там вкусная манная каша по утрам. Наша цель не втереться к вам в доверие и не поселиться в отряде, время от времени передавая сведения врагу. Мы пришли за помощью и уйдем, когда выполним свое задание. Поможете – хорошо, не поможете… Ну, партийная совесть вам судья.

– Ишь ты, ишь ты, – рассмеялся комиссар. – Про партийную совесть заговорил. А у нас весь народ сейчас партийный и совесть имеет. Даже те, у кого и партбилета в кармане нет. Время такое. Все поднялись на борьбу.

– Ну вот и давайте все вместе бороться, – вмешался в разговор Шелестов, понимая, что Буторина все же подводит его эмоциональность. – Включите логику, показания Пашки подключите. Мы пришли по старой связи, которая заморожена как раз для экстренных случаев. Значит, человек на конспиративной квартире нам поверил, значит, пароль верный. Вот что самое главное. А все остальное, как заметил мой товарищ, чистая паранойя. Мы прибыли из Москвы. Задание очень важное, как вы понимаете. Группа понесла потери, и от вашей помощи зависит, выполним мы задание или нет. Время играет против нас. И нам нужна помощь от вас. Больших подробностей я вам рассказать не могу. Нам нужен человек, который в феврале был проводником у группы советских разведчиков. Тогда было совершено нападение на немецкий конвой на шоссе Брянск – Рославль неподалеку от села Глинищево. Нам нужен этот человек, чтобы он показал место боя. Возможно, вы знаете и о судьбе разведгруппы, которая, как мы полагаем, вся погибла в том бою. Обращаемся к вам, Кузнецов, потому что мы не знаем, какой именно из партизанских отрядов помогал нашим разведчикам и чей боец был тогда проводником.

– Правдоподобно, – кивнул комиссар, но командир отряда задумчиво потер шрам на виске и сказал:

– Хорошо, что я должен передать командиру того отряда, который помогал разведчикам?

– Передайте одну фразу: «Голубь вылетел из гнезда».

– Хорошо.

Командиры ушли, а Пашка остался. Паренек стал рассказывать, как его приняли, рассказал о том, что Кузнецов его давно знает, Пашка несколько раз приходил из города в его отряд с заданиями. И Кузнецов командовал не только одним своим отрядом, а тремя, базировавшимися в этом районе. Сейчас силы уже не те. Удалось сохранить часть бойцов, вывести остатки отрядов из-под ударов фашистов. Что происходит в лесах, Пашка не знал, в такие вещи его никто не посвящает. Вот он и решил сам активизироваться в городе. Собрал нескольких старых приятелей, кто оставался в городе, и они начали собирать оружие и присматриваться, где и как можно фашистам навредить. Пока взрослые думали, как снова организовать работу подполья, он решил собрать свою группу и продолжать борьбу, не дожидаясь взрослых.

Когда стемнело, в землянку к разведчикам пришел Кузнецов в сопровождении невысокого мужчины средних лет. Выглядел незнакомец спокойным, уравновешенным человеком, даже немного меланхоличным. Он вежливо поздоровался и уселся у двери на лежанку, спокойно ожидая, когда его позовут. Но командир отряда сразу же обернулся и позвал:

– Никифор Артемьевич, ты иди сюда, к столу. Что ж там у двери устроился?

– Так я думал, вы сначала о своих делах поговорите, а потом уж меня расспрашивать станете, – деловито сказал мужчина, поднялся, подошел к столу и уселся на большой грубый табурет.

– Вот, – Кузнецов снял шапку, бросил ее на стол и пригладил давно не стриженную голову с проседью. – Вашу просьбу я выполнил. Прошу любить и жаловать. Это Никифор Артемьевич Бочагов. Он тогда у разведчиков был проводником. Его послали потому, что он хорошо знает местность к северу от Брянска. Бригадирствовал в тех местах, много ездил по колхозным делам, в новаторах состоял, передовиком числился по многим показателям.

Шелестов и Буторин протянули по очереди руки партизану, крепко пожав его сухощавую, но удивительно сильную ладонь. Был Бочагов невысоким и не особенно плечистым. Обычный сельский мужичок. Но весь он какой-то жилистый, выносливый. Про таких говорят, что им сносу нет. Так, наверное, и в поле, и дома по хозяйству работал без устали, спокойно, методично. Кузнецов понял, что заминка в разговоре не случайная. Усмехнулся и добавил:

– Я лучше с вами в разговоре поучаствую. Потому как руководство партизанским движением в наших краях, узнав, что вы ищете Бочагова, приказало мне всячески вам помогать, ну и охранять вас. Так что я в вашем распоряжении. Чем смогу, помогу.

– Хорошо, товарищ Кузнецов, – кивнул Максим, повернулся к Бочагову и развернул на столе карту. – Сможете, Никифор Артемьевич, на карте показать, где произошел тот бой?

– На карте? – партизан с сомнением покачал головой. – Я дорожки-пути по земле знаю хорошо, а вот на бумаге показать – тут привычка нужна, а я эти карты только на войне и увидел. Попробовать можно, если поможете да объясните. На местности оно проще.

– Ну вот смотрите, это город, – стал показывать карандашом на карте Шелестов. Вот эти прямоугольники – дома, это целые кварталы. Вот эти линии – дороги.

– Ну, эти значки я понимаю, – кивнул Бочагов. – А вот как правильно вам показать, затрудняюсь. Вот эта ведь дорога ведет из Брянска в Рославль? А вот это село Глинищево? Ага… Ну, вот тут есть одно место, а на карте почему-то его нет, где дорога делает изгиб, ну вроде как молния. Там и лес близко подходит к дороге, и обочина узкая.

– Такой мелкий изгиб дороги на карте этого масштаба могли и не показать, – подтвердил Буторин. – Слишком мелкий объект. А сколько километров от края города? Или от Глинищево сколько километров?

– Да как вам сказать? От города, может, километров пять или десять. Я же не мерил. Мне Иванников, это командир их, сказал, какое место ему нужно, ну я вспомнил, что есть такой изгиб, мы на машине часто там ездили. Вывел я разведчиков прямками туда. Иванникову место понравилось. Да и время их поджимало. Колонна уже выходила из Рославля, как он сказал.

– Ну, такая приблизительность нас не устраивает, – положив карандаш, заявил Шелестов. – Надо выходить на место ногами. Придется вам, Никифор Артемьевич, снова проводником поработать. Как, согласны нам помочь?

– Раз надо, значит, надо, – просто ответил партизан.

– А теперь расскажите, как бой проходил. Что именно вы запомнили. Все с того момента, когда вы прибыли на место и старший лейтенант Иванников сказал, что оно подходит для засады.

– Ну, как проходил, – задумчиво ответил партизан, опустив голову и напряженно вспоминая события тех дней. – Сначала все, как обычно. Двоих он послал на трофейном мотоцикле в разведку. В немецкой форме, значит. А сам стал вымерять расстояние и людей расставлять вокруг места, где планировал совершить нападение. Решал, кому гранату кидать, кому в автоматчиков стрелять. А сам он должен был этого генерала захватить и документы. А когда его разведчики на мотоцикле вернулись, то планы поменялись. Не одна колонна шла, а к ней в Глинищево присоединилась другая. А каким порядком идут, это разведчики не разглядели, значит. Ну, Иванников стал ругаться на чем свет стоит, но сделать уже ничего не сделаешь. Всего с ним ведь восемь человек их было. Понял командир, что простого боя не будет. И меня он загодя предупредил, что я с ним на дорогу пойду. Он, стало быть, заберет портфель с документами и мне передаст, а я чтобы не оглядываясь сразу в отряд спешил и своему командиру передал. А тот уж, знамо дело, переправит документы в Москву. Самолет должен был прилететь. Ему и площадку расчистили в лесу.

– Ну и как бой проходил? – хмуро напомнил Буторин.

– Сразу как-то не заладилось, – вздохнул партизан. – Тут ведь не угадаешь загодя-то. Случайность, она, бывает, и портит всю обедню. Первый броневик они, конечно, подбили, мину взорвали, фугас, значит, чтобы грузовик с солдатами остановить. А вторая колонна шла следом за первой. Стрелять начали, конечно. Немцы попрыгали на дорогу, залегли, кто в кювет стал прятаться. А один из бойцов Иванникова с броневика начал прикрывать всех огнем из пулемета. Иванников и я за ним к легковой машине побежали. Сперва просто было, а потом по нам открыли огонь, увидали, значит, что мы к генеральской машине бежим. А в машине все убитые и портфеля нет. Он на цепочке к руке генерала прикован был, как Иванников сказал. Так не было его, когда мы прибежали. И непонятно, куда девался. Тут меня Иванников и послал в отряд назад, доложить, что портфеля в машине нет. Что там дальше было, не знаю, честно признаюсь. Да только в отряд никто из группы Иванникова не вернулся. Видать, все там погибли. На дороге.

– Наверное, так и есть, – согласился Шелестов.

Он достал блокнот и быстро нарисовал на листке прямоугольник с какими-то значками внутри. Бочагов сначала и не понял, что это такое. Но разведчик быстро объяснил:

– Это я так схематично легковую машину нарисовал. Вот дорога в Брянск, вот машина на дороге. С какой стороны вы с Иванниковым находились?

– Вот здесь, – показал пальцем на схему Бочагов. – Там обочина глубокая, так разведчики устроили помост и снегом засыпали, чтобы в глаза не бросался. Метра три обочина, и от обочины мы лежали за деревьями метрах в двадцати.

– Так, ширина дороги около шести метров, – прикинул Шелестов. – Значит, начался бой, вы с Иванниковым побежали к машине. Дальше что было? Добежали до машины и?..

– Я упал на землю, как приказал командир, а он дверь рванул на себя, а в машине все мертвые.

– Все – это кто? – терпеливо спросил Шелестов.

– Ну, все, кто в машине был, – старательно пояснил партизан.

– Сколько человек, где кто сидел или лежал?

– А, вспомнил! – обрадовался Бочагов. – Иванников сказал, что водителя нет на месте. А на заднем сиденье сидел генерал этот, у которого портфель был на цепочку к руке прикреплен, и еще какой-то офицер. Оба мертвые. Иванников осмотрел машину внутри и приказал доложить срочно в отряд. Вот и все.

– Не все, – снова терпеливо сказал Шелестов. – Когда вы к машине подбежали, вы видели на ней пулевые пробоины, может быть, пулями или осколками разбитые стекла?

– Да вроде нет. В крови заднее стекло было. Второму офицеру пулей полголовы снесло, а генерал вроде ничего. В грудь, что ли, ему пуля попала. В сердце точно.

– М-да, машина целая, пуля попала в грудь, водителя на месте не было и не было портфеля, – пробормотал Буторин.

– Так это с нашей стороны я видел, что целая, – возразил партизан. – А с другой я не видел, какая она была.

– Ладно, – Шелестов повернулся к командиру отряда. – Нам нужно попасть на то место, товарищ Кузнецов.

– Хорошо, переправим, – пообещал партизан. – Охрану вам дам.

– Спасибо. И надо Пашку вернуть в город. Поможете?

– Отправим. Он парень толковый, но мы посмотрим за ним, ежели чего.

Через полчаса Шелестов инструктировал Пашку, втолковывая ему простые истины, как не привлекать внимания гитлеровцев, как следить за зданиями, как следить за человеком. Чтобы не записывать, он заставлял паренька запоминать слово в слово то, что тот должен передать хозяину явочной квартиры. Случиться могло всякое, и продублировать информацию было не лишним. Партизан могли снова атаковать, и погибнуть могли многие. Связь с Москвой прервется. За группой, случись чего, придут другие, и они пойдут по цепочке, и информация должна дойти до тех, кто пойдет следом.

Место для засады было и правда идеальное. Пятеро партизан, выделенных для охраны группы Шелестова, рассредоточились вокруг, внимательно наблюдая за местностью. Среди них был даже боец с ручным пулеметом. Максим беспокоился не столько о случайной облаве или неожиданном появлении вражеской колонны. Хуже было бы, если бы гестапо или абвер устроили здесь засаду, ловушку для тех, кто придет на место боя изучать прошлые события. Кто будет искать портфель. По косвенным сведениям разведки, немцы портфель не нашли, но паники в штабе группы армий «Центр» не было. Видимо, от ставки Гитлера инцидент с портфелем скрыли. Но кто и почему так был уверен, что портфель не окажется у советских разведчиков? А может, он уничтожен? И кто-то в Ставке или здесь, в штабе, в этом уверен. Значит, все планы были в силе, и портфель надо искать. Или установить на сто процентов, что он уничтожен вместе с документами. Но если он уничтожен, Ставка должна была прислать новые планы или продублировать те, что утеряны. Ведь командующий не может скрыть потери, он же просто не знает, как ему действовать. Значит, знает! Значит, у него снова есть документы, Ставку убедили, что документы не утеряны, а уничтожены. Скорее всего, так и есть, значит, поиски портфеля надо продолжить.

Засады не было. День был по-весеннему тихим, и звук моторов приближающейся колонны будет слышен издалека. А если появится гужевая колонна, то наблюдатели вовремя сообщат. Бочагов стоял рядом и показывал, где располагались перед боем бойцы Иванникова. Шелестов кивал и слушал рассказ партизана. Теперь он повторял все рассказанное ранее и показывал на местности. Иванников был прав. И большего сделать бы не удалось никому, но срыв операции случился из-за того, что в машине не оказалось портфеля с документами. Но разведгруппа погибла, чтобы прикрыть отход партизанского проводника. Чтобы тот смог донести сведения.

– Что думаешь? – спросил у Шелестова подошедший хмурый Буторин. – Куда портфель мог деться? Сдается мне, что кто-то просто пристрелил генерала в машине, отстегнул цепочку или перекусил ее и был таков.

– Кто? Майснер? Он ведь, судя по всему, был за рулем. Майснер на свободе. Будет он искать портфель? Пойдет на то место, где его спрятал? Пойдет. Ему теперь только одно спасение – найти портфель и выйти на советскую разведку. Здесь ему больше пары недель не прожить. Найдут и повесят. Или замучают в гестапо, что вернее.

– Если он взял портфель, но оказался среди выживших участников боя, – предположил Буторин, – то очевидно, что в суматохе боя Майснер забрал портфель, спрятал его где-то неподалеку и присоединился к остальным. Искать нужно здесь, пока он сам не пришел и не нашел документы. И наблюдателей нужно оставить, чтобы его схватили. А уж потом мы поговорим с ним.

Разделив партизан на две группы, Шелестов и Буторин начали планомерно прочесывать лес по обе стороны от дороги в месте нападения на конвой. Осматривали все: и пни, и ворохи листьев, и дупла деревьев, даже приметные бугорки на почве. Прошло часа три, но поиски были безрезультатными. Когда вся группа собралась вместе за деревьями, Буторин предложил расширить полосу поиска, но Шелестов только покачал головой.

– Не мог Майснер отбежать далеко от дороги. Не было у него на это времени. Его бы наши же в горячке боя пристрелили. Тут что-то не так. Решение такое: устанавливаем здесь круглосуточное наблюдение. Он должен прийти сюда, если только портфель выкрал сам Майснер. Если не придет, значит, или не Майснер выкрал портфель, или он его спрятал не здесь. Не знаю как, но мы это выясним. А пока будем разрабатывать другие версии и искать самого Майснера.

Шелестов оставил трех партизан возле дороги, а сам решил вернуться в город. Бочагова он собрался отправить в отряд и попросить Кузнецова, чтобы тот продолжил с бойцами наблюдение за дорогой. В случае появления Майснера или другого подозрительного человека, который что-то ищет, его нужно было тихо задержать и доставить в отряд под хорошей охраной. И только живым. Но отправиться в путь не удалось. По дороге вдруг потянулась какая-то пехотная немецкая часть. Партизаны и разведчики легли на землю и не шевелились. Часть тянулась и тянулась. Видимо, переход был долгим, и солдаты устали. А потом случилось вообще неприятное. Кто-то из командиров остановил движение и разрешил своим подчиненным оправиться. Немцы разбрелись по краям дороги, стали мочиться, кто-то переобувался, некоторые пили воду из фляжек. Шелестов настороженно косился на группу немецких солдат, что отошли в лес глубже. Еще метров пятьдесят, и они выйдут на партизан, и тогда бой неизбежен. И никому не известно, чем он закончится.

Буторин лежал в двух метрах левее и только шевелил губами. Видимо, ругался про себя. Ситуация была дурацкая. Но вот прозвучала команда, солдаты поспешили на дорогу, начали строиться в колонну. Наконец колонна тронулась, и Шелестов, выдохнув, опустил голову на руки. Обошлось. Колонна удалялась, но партизаны не трогались с места. Пролетела группа мотоциклистов, потом проехала гужевая колонна под хорошей охраной автоматчиков и полицаев. Шелестов смотрел на часы. Они уже четыре часа не могли подняться. Наконец движение на дороге стихло. Стало смеркаться, и можно было надеяться, что больше машин по шоссе не пройдет.

– Ну что, Виктор, – позвал Шелестов. – Уходим!

– Подожди-ка, – вдруг напрягся Буторин и удержал одного из партизан, который начал вставать на ноги. – Максим, посмотри вон туда! Видишь три березки, а слева небольшой холмик?

Шелестов стал всматриваться. В лесу становилось заметно темнее, но он все же уловил движение. Нет, это не собака, не зверь. Это человек. Он то стоял подолгу за деревом, то медленно проходил несколько шагов и снова надолго замирал на одном месте. Кто мог там так осторожно бродить? Партизан? Может быть, кто-то из местного населения? А что ему делать в нескольких километрах от села? Идет из города домой? Немцу там точно нечего делать. Если он один. А если их там несколько человек, если их много?

– Да один он, один, – как будто прочитал мысли Шелестова Буторин. – Давай я возьму его?

– Ладно, Виктор, давай! – разрешил Шелестов. – Но смотри, убедись сначала, что он один.

Буторин кивнул и исчез за деревьями справа. Шелестов ждал, продолжая наблюдать. По цепочке партизаны передали друг другу команду наблюдать и оповещать обо всем подозрительном. Как ни старался Максим, но он так и не увидел, когда Буторин пересек дорогу. Темнело быстро. Через полчаса в лесу было уже так темно, что Шелестов перестал видеть что-либо за первым же рядом деревьев на другой стороне дороги.

А Буторин, спустившись чуть правее к дороге, скрываясь за высоким кустарником, выждал немного, приглядываясь к одинокой фигуре в лесу напротив. Убедившись, что незнакомец больше смотрит под ноги, чем по сторонам, он быстро прополз по дороге и затаился в кювете. Потом он выбирал момент, когда незнакомец двигался, и сокращал расстояние до него. Когда стемнело и до человека оставалось всего метра три, Виктор разглядел на незнакомце немецкую шинель без ремня. «Попался, голубчик!» – обрадованно подумал он, вешая автомат на ремне на шею. Несколько почти неслышных шагов – и он почти догнал немца. Тот все же услышал шаги и резко обернулся, но было уже поздно что-то предпринимать или бежать.

Буторин перехватил поднятую руку немца, в которой оказался пистолет, и сильной подсечкой опрокинул его на землю, одновременно выкручивая руку. Немец вскрикнул, вцепился пальцами в землю, но Буторин вырвал из его руки пистолет, отбросил в сторону и перехватил пленника под горло. Прижимая вывернутую руку коленом, он быстро похлопал немца по карманам, ощупал его ноги и рукава. Оружия не было. Низко наклонившись, Буторин разглядел на левом виске немца небольшой шрам. Но погоны на шинели были не унтер-офицерские. Обычные погоны рядового солдата. До сих пор во время схватки незнакомец лишь кряхтел и хрипел. И Буторин не слышал ни одного слова. Теперь он просто с силой ударил пленника по ребрам костяшками пальцев, и тот вскрикнул, тихо выругавшись по-немецки. Порядок, немец. Лишь бы это был тот самый немец.

Они отошли от дороги на несколько километров, а затем, на дне большого оврага усадив пленника на землю, Шелестов включил карманный фонарик и осветил им лицо немца. Школьная программа немецкого языка и словарный запас, пополненный во время войны, позволяли ему задать несколько понятных вопросов этому человеку.

– Назовите свое имя, – приказал Шелестов по-немецки.

– Не стреляйте, – взмолился немец. – Меня зовут Майснер. Карл Майснер. Вы партизаны?

– Что вы там искали? – проигнорировав вопрос немца, спросил Шелестов, присматриваясь к шраму на виске у пленника.

– Я не нацист, – заговорил немец, – меня арестовали. Меня могут расстрелять. Я сбежал и прячусь.

– Я вас убью, если вы будете кричать. Вы пойдете с нами.

До города они добрались лишь под утро. Сосновский и Коган ждали на базе. Они обрадовались, когда Шелестов и Буторин наконец появились. Оба бросились было обнимать и хлопать товарищей по спинам, но тут увидели, что те пришли не одни.

– Это еще кто? – удивился Сосновский и немного выкрутил фитиль керосиновой лампы.

Немец прикрыл глаза от яркого света. Коган присвистнул от удивления, сразу поняв, кто перед ним. Шелестов подтолкнул немца вперед к лавке и велел садиться.

– Дайте чего-нибудь пожрать, ребята, – попросил он.

– Всем? – спросил Сосновский. – И ему тоже? Кто это?

– Судя по всему и по его признанию, это Карл Майснер, – ответил Буторин, сидевший на лавке у двери. Он вытянул ноги, наслаждаясь отдыхом. – Мы его взяли, когда он шлялся вдоль дороги по лесу в том месте, где и произошел тот злосчастный бой и когда пропал портфель. Давай, включайся, лингвист! Поговорим с ним. Не врет ли.

И пока Коган подогревал чайник на самодельном очаге, Сосновский начал допрос. Майснер точно ответил: где, в какой части и в какой должности он служил. Когда, во сколько и в каком месте сбежал от охраны во время нападения партизан. И где его держали с другими арестованными, кто выжил во время боя, когда пропали важные документы.

– Мы прибыли сюда специально, чтобы освободить вас из-под ареста, – сказал Сосновский. – Советскому командованию нужен тот портфель с документами, который не удалось захватить нашим разведчикам. Группа погибла, как вы знаете, а портфель пропал. Где он? Вы знаете?

– Я просто немецкий солдат, – заговорил Масйнер, – я даже не нацист. Меня призвали в армию, и, как гражданин, я исполнил воинский долг в соответствии с конституцией. Вы меня будете осуждать за это?

– Вы не солдат, вы унтер-офицер, – напомнил Сосновский. – Я могу вам напомнить про вербовку вас советским разведчиком еще в прошлом году. Вы дали согласие работать на советскую разведку. Пришло время активных действий. Где портфель с документами?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – пожал Майснер плечами.

– Не валяйте дурака, – усмехнулся Михаил. – Советский разведчик вышел на связь, и вы по его заданию подменили водителя в машине адъютанта командующего группой армий «Центр». Вы заняли его место в машине, вы везли генерала из Рославля, забрав его на военном аэродроме. Вы, когда началось нападение перед въездом в Брянск, застрелили в упор из пистолета генерала, нашли в его кармане ключ, отстегнули цепочку и скрылись с портфелем. Было бы проще, если бы вам задавал вопросы тот самый разведчик, который вас вербовал. Но капитан Алексей Анохин погиб в оккупированном Брянске, когда пошел на контакт со связником. Их выследило гестапо, и он погиб, подорвав себя гранатой.

– Я не понимаю, – пробормотал снова Майснер, но уже без прежнего энтузиазма.

– Все ты понимаешь, – заверил Сосновский. – И когда победным маршем в нашу страну шел убивать и насиловать, ты все понимал. И когда по соплям получили в Сталинграде, когда армия ваша стала катиться назад, ты тоже понял, что победы и торжества нацизма не будет. И ты решил переметнуться, жизнь свою купить сотрудничеством с советской разведкой. Правильно, так у тебя будет шанс остаться в живых и вернуться после войны в Германию. А люди все еще гибнут! И подпольщик погиб, и Анохин погиб, и группа, которая атаковала колонну, тоже погибла. А ты тут сидишь и ваньку валяешь перед нами.

– Я правда не знаю, где портфель с документами, – вдруг признался Майснер. – Вы все правильно рассказали, так и было. Только с портфелем убежал не я, а сменный водитель Рудольф, который сидел на переднем сиденье. Я передал ему портфель. Но он исчез. Пропал без вести. Рудольфа нет среди убитых, нет среди арестованных.

– Мы пытались вас освободить, но вы сбежали во время нашего нападения. Вы меня узнаете? Это ведь я за вами бежал тогда и уговаривал остановиться.

– Да, я вас узнал, – кивнул Майснер. – Но я вам не поверил, думал, что это провокация гестапо. Вы слишком хорошо говорите по-немецки. Я подумал, что вы действительно немец, или это так и есть?

– Для дела это не важно, – отрезал Сосновский. – Вас возили на допросы в гестапо?

– Да, каждый день. Пытались запутать, пытались очными ставками поставить под сомнения показания и понять, кто из нас говорит неправду. Им тоже нужен портфель.

– Значит, Рудольф с портфелем скрылся, а вы думали, что он его спрятал где-то здесь?

Сосновский допрашивал Майснера и тут же переводил его ответы Шелестову. Максим слушал внимательно, сопоставляя факты, пытаясь уловить логику событий. Но в общую картину исчезновения документов, которая сформировалась раньше, стали вплетаться все новые и новые элементы. Теперь вот этот Рудольф. Значит, надо искать Рудольфа. Вычислить, где он может прятаться, как он себя повел в этой непростой ситуации.

– Расскажите нам об этом Рудольфе, – попросил Шелестов.

Буторин вернулся через две минуты и махнул рукой. Все спокойно. Шелестов вышел из-за угла дома и подошел к товарищу. Коган пролез в щель забора и тоже встал рядом. В доме, где на первом этаже располагалась явочная квартира, не светилось ни одно окно. Дом как будто вымер. Неприятное зрелище – дом-мертвец. Весь город как мертвец. Хоть бы одна собака залаяла. Так и собак нет.

– Значит, так, – тихо заговорил Шелестов. – Повторяем еще раз: Виктор идет на конспиративную квартиру. Я отслеживаю путь отхода от угла дома через развалины и к оврагу. Ты, Борис, если что, помогаешь уходить твоим лазом у забора и через парк, а потом по мосткам через реку. Помните, что возможно наблюдение гестапо за квартирой, поэтому даже если ничего и не произойдет, то Виктор уходит своим путем, а мы прикрываем его до места встречи у разрушенной водонапорной башни. Осторожнее, ребята. Без помощи подполья нам никак нельзя, нам нужны люди, которые хорошо знают город. Мальчишки нам хорошо помогают, но опытные подпольщики имеют больше представления о положении дел в городе и более осторожны. Могут дать более дельные советы. Друзья Пашки – хорошие исполнители, а нам нужны опытные умные головы и их советы. Так что вперед.

Прикрывая автоматы полами брезентовых рабочих курток, все трое разошлись в темноте, занимая позиции. Буторин убедился, что все на местах, и двинулся вдоль дома, то останавливаясь, то снова осторожно передвигаясь. И вдруг он присел на корточки и буквально слился со стеной. Шелестов напрягся. Что случилось, что Виктор заметил? И сразу увидел темные фигуры, услышал звуки тихих осторожных шагов. Один, два, три… «Человек десять», – подумал Шелестов. Темные фигуры промелькнули во дворе дома. Несколько человек притаились в темноте на улице: кто у стены дома, кто слившись с темными стволами старых деревьев. Кто это? Партизаны или фашисты? Положение у Буторина опасное. Его могут заметить в любой момент. Только перестрелки с партизанами нам не хватало! Вдруг это они наведались на конспиративную квартиру? А если немцы? Если кто-то выдал гестапо подпольщика? Сложно что-то предпринять в такой ситуации. Тем более что группа рассредоточена и команду не передашь, не посоветуешься.

В глубине темного дома раздался удар, что-то громко треснуло. Топот ног – и снова тишина. Затем там что-то разбилось большое и стеклянное, снова шум, видимо, в стену ударился табурет. Шелестов прислушивался. Наверное, Буторин слышит больше, он находится у самого окна. И это звуки не мирного разговора. Это арест! И вот затопали ноги, теперь уже в коридоре. Из подъезда буквально выволокли человека, который не мог стоять на ногах. Четверо подняли его за руки и за ноги и потащили к парку, за которым, видимо, гитлеровцев ждала машина. Попарно от деревьев и от стены дома стали отделяться фигуры, которые тоже стали исчезать в парке. Шелестов неслышно двинулся в том же направлении. Сейчас он мог идти к дороге, прикрываясь деревьями и непроглядной темнотой. Нужно было что-то предпринять. Этот человек не должен попасть в руки гестапо.

Вот и улица. Здесь светили два фонаря на столбах. Несколько освещенных окон в зданиях. Шелестов присел за каменной тумбой, оставшейся после рухнувшего памятника. Две легковые машины, около них топчутся двое. Видимо, водители. А вот и те, кто захватил подпольщика. Из парка выбежали сначала двое и отдали какой-то приказ. Водители сразу бросились занимать места за рулем. Теперь из парка четверо вытащили тело связника. Рядом послышались шаги. Шелестов быстро обернулся и увидел Когана.

– Что делать будем? – спросил Борис, присаживаясь рядом. – Виктору никак не смог сообщить. Не знаю, как он будет реагировать. Хорошо, тебя нашел.

– Будем действовать вдвоем, – решительно заявил Шелестов. – На тебе головная машина. Она тронется первой. Я беру вторую, в которой подпольщик.

Разведчики смотрели, как во вторую машину затолкали беспомощное тело. Один из гестаповцев сел на переднее сиденье, остальные убежали куда-то по улице и скрылись в темноте. Там вдруг мелькнул свет фар, и заработали автомобильные двигатели. «Ясно, не хотели привлекать внимание к большому количеству машин ночью и оставили машины в стороне», – понял Шелестов, загоняя патрон в патронник и снимая с предохранителя пистолет, находившийся за ремнем. Обе машины включили фары, и первая тронулась. Шелестов толкнул локтем Когана, тот сразу исчез, отодвинувшись за дерево. «Теперь мое дело», – подумал Шелестов и поудобнее поставил ногу, чтобы толчок был сильным и он выпрыгнул на улицу быстро и неожиданно.

Тронулась и вторая машина, и тут же раздались автоматные очереди. «Шмайсер» Когана бил короткими очередями. Борис оставался за деревом и стрелял, вскинув оружие к плечу. Первой очередью он убил или ранил водителя и того, кто сидел на переднем сиденье. Машина сразу нелепо вильнула из стороны в сторону и врезалась в дерево. Еще две короткие очереди по кабине, по тем, кто сидел на заднем сиденье. Двери распахнулись. Один гестаповец в гражданском выскочил и тут же свалился на асфальт, второй попытался отбежать от машины, но автоматная очередь прошила его грудь, и он повалился набок, ударившись головой о камни.

Шелестов происходящего не видел. Он только слышал звуки стрельбы. Коган делает свое дело, и надо надеяться, что с этой стороны угрозы не будет. Надо надеяться, что Борис справится.

Как только поднялась стрельба, вторая машина сразу остановилась. Мгновенно открылась передняя пассажирская дверь, и из машины показался человек с автоматом. Шелестов ждал этого момента, поэтому выстрелил в него длинной очередью, старясь бить так, чтобы пули не задели лежавшего на заднем сиденье подпольщика. Вторая очередь по водителю. Дверь с его стороны открылась, но оттуда только свесилась голова убитого шофера.

Выхватив пистолет и держа автомат в левой руке, Шелестов бросился к машине. Задняя дверь приоткрылась, и блеснули две вспышки пистолетных выстрелов. Максим кинулся вправо, прикрываясь капотом машины, потом сразу влево. Этим маневром, не сбавляя скорости, он смог сократить расстояние до автомобиля. Ему повезло, что у гестаповца сдали нервы. Видя, что все его товарищи в первой машине перебиты, что помощи ему ждать неоткуда, он открыл дверь и бросился на землю. Довольно умело перекатившись, он вскочил и метнулся в сторону темного парка. Шелестов услышал только громкий вскрик. Он снова взялся за автомат, но из парка выбежал Буторин, отряхивающий колени брюк.

– Ну вы циркачи! – громко крикнул он. – Давай, Максим, в машину. Сейчас остальные будут здесь. Я прикрою. Черт, уходите!

По стенам пробежал быстрый луч света, взревел мотор. Это по соседней улице летели машины. Коган подбежал и выбросил на асфальт тело гестаповца. Шелестов вытащил водителя, протянул руку, пощупав шею подпольщика. Уловив пульс, он сел за руль. Жив. Теперь бы оторваться. Коган запрыгнул на переднее сиденье, и машина сорвалась с места. Сзади сначала ударил пучок света, а потом поднялась страшная стрельба. Кажется, Буторин стрелял сразу из двух автоматов. Ему начали отвечать. Сильный удар, фары погасли. Шелестов в зеркало увидел, что вторая машина пыталась объехать столб, но попала под огонь Буторина и остановилась. Значит, попал в водителя. Только бы Виктор сумел уйти! «Уйдет, – оборвал себя Шелестов. – Обязательно уйдет. У него опыта не занимать. Не в таких переделках бывал!»

Глава 5

За сегодняшнее утро патрули проверили документы у Сосновского дважды. Плохой признак. Настороженность патрулей или приказ командования, предписывающий быть более бдительными? Через город на запад и северо-запад за вчера и сегодня прошли примерно два батальона пехоты и две минометные батареи. Это явление можно списать на обычную ротацию войск, но наличие среди этих частей трех машин радиопеленгации говорило о другом. Готовилась какая-то операция. И, очевидно, против партизан. «Надо сообщить о моих наблюдениях, – решил Сосновский. – И как можно скорее. Надо предупредить партизан о возможных массовых карательных операциях. И пора сменить документы. Примелькался я уже».

Здание, в котором до войны располагался городской отдел милиции, теперь стало тюрьмой. За два дня Сосновский присмотрелся к нескольким зданиям, в которых содержались арестованные. Наверняка там есть не только невинные, схваченные во время облав и по каким-то подозрениям. Там есть и настоящие подпольщики. Вот кто нам нужен, вот кто нам поможет найти этого загадочного Рудольфа, у которого может находиться портфель с документами. Если Майснер, конечно, не врет. Что-то с каждым днем все меньше у Михаила оставалось к нему доверия.

Стараясь не привлекать к себе внимания немцев, Сосновский сделал крюк, обходя квартал, и снова вернулся к зданию милиции, но уже пройдя через развалины. И осторожно, чтобы не хрустел под ногами битый кирпич, Михаил подошел к разбитому оконному проему и сразу увидел двоих в гражданской одежде правее и ниже от себя. Он сразу замер, медленно поворачивая голову и осматриваясь. Что за чертовщина, кто это? Партизаны? Что они задумали? Наблюдают или хотят напасть? С автоматами, и у одного за поясом две гранаты. Сосновский машинально нащупал пистолет в кармане и открыл кобуру на ремне. «Убраться бы мне отсюда, пока я не влип в историю, – подумал Михаил. – Нельзя мне светиться, у нас свое задание».

Сделав шаг назад, Сосновский понял, что опоздал. К входу в здание подъехала машина. Двое автоматчиков выволокли из кузова избитого человека со связанными за спиной руками. Офицер выпрыгнул из кабины, подошел к солдатам и приказал им что-то, энергично взмахивая рукой. Из здания вышел еще один офицер, отсалютовал нацистским приветствием, выбросив вперед вытянутую руку. За ним появились еще несколько солдат. И тут на большой скорости к зданию подлетела легковая машина, из нее поверх опущенных стекол ударили автоматные очереди. Один из офицеров и несколько солдат упали как подкошенные, двое успели забежать внутрь здания, но в дверь тут же влетела граната. Грохот взрыва, полыхнуло огнем, полетели стекла, из здания вырвались струи дыма и пыли. Неизвестные подхватили связанного пленника под руки и затолкали в машину. Со стороны развалин напротив и бокового рухнувшего дома по окнам здания стали бить автоматными очередями, побежали люди. Еще две гранаты полетели в окна, и снова оттуда полыхнуло огнем, поднялось облако пыли и дыма.

Улицу затянуло пылью так, что Сосновский с трудом различал брошенный у входа грузовик. Бой шел уже на первом этаже здания, и Михаил решил, что сейчас, в дыму и пыли, ему следует постараться убраться отсюда. Разгоряченные боем партизаны не станут разбираться в том, свой он или нет. Достаточно немецкой формы на Сосновском, чтобы просто получить пулю без предупреждения. Низко пригибаясь, он стал выбираться из развалин, чтобы краем улицы добраться до перекрестка и скрыться за углом. Там близко выход из города. Сюда вот-вот съедутся немецкие подразделения и оцепят весь район. И тогда, с его липовыми документами, Михаил может запросто угодить в гестапо.

Несколько шагов по битому кирпичу – и тут Михаилу пришлось упасть на землю. Автоматная очередь прошла рядом с его головой. Пули били в кирпичную стену, выбивая из нее град мелких осколков. Сосновский достал пистолет и осмотрелся: нет, стреляли не в него, это отстреливаются из здания блокированные там немцы. Вскочив, Михаил пробежал несколько метров и снова упал в небольшое углубление, образованное двумя грудами кирпича. И тут он заметил, что впереди кто-то шевелится. Присмотревшись, он разглядел ноги в хороших, дорогих офицерских сапогах. «Пристрелить гада, – мелькнула первая мысль в голове. – Скрыться решил!» Но, подобравшись ближе к фрицу, Михаил узнал в нем того самого молодого офицера, что вышел из здания перед самым нападением встречать машину с арестованным. И тут профессиональное чуть подсказало, что надо не убивать этого фашистского молокососа, а, наоборот, следует помочь ему спастись.

Одним броском Сосновский добрался до ямы и упал рядом с немцем. Тот вскрикнул от испуга и попытался повернуться на бок. В его руке мелькнул пистолет. Михаил ударил офицера по руке, сжал его кисть и прижал к земле.

– Не шумите! – грозно сказал Сосновский по-немецки. – Вы выдадите нас партизанам.

– Кто вы? – сдавленно спросил немец, бегая округлившимися от страха глазами.

– Гауптман Юрген Бойтель! Вы что, ранены?

– Нога… – простонал немец.

Сосновский посмотрел на ноги молодого человека и увидел, что одна штанина выше колена в крови. Но пуля не пробила мягкие ткани, она лишь прошла вскользь, порвав кожу и вызвав кровотечение, причем не очень обильное. «А парень-то слабак», – подумал Михаил и дернул немца за руку.

– Держите себя в руках. Рана неопасная, сейчас выберемся в безопасное место, и я вас перевяжу. Ползите за мной, если хотите остаться в живых. Партизан много, они захватили часть города, и нам надо выбираться на окраину, к лесу. Я знаю куда. Держитесь за мной и останетесь живы.

Сосновский пополз между кучами битого кирпича, по развороченной земле. Он полз очень осторожно и внимательно осматривался. Шанс быть убитым партизанами был велик. Глупая смерть и очень вредная для их задания. Немец со стонами и проклятиями полз следом, старательно прижимаясь к камням. Жить ему хотелось, очень хотелось, и вел он себя поэтому как надо. Добравшись до конца разрушенной улицы, где в воздухе было уже меньше пыли, Сосновский помог немцу подняться, забросил его руку себе на плечо и быстро перетащил ослабевшего спутника на другую сторону дороги. Здесь, между сараями, сгоревшими заборами и воронками, он потащил раненого через кустарник подальше от окраины города. На опушке леса Сосновский снова оглянулся. Он видел, как к месту боя летят мотоциклы, как двигается немецкий бронетранспортер и грузовики с солдатами, но говорить об этом раненому не стоило. И видеть этого он не должен. Сосновский поспешно потащил немца в лес и минут через десять на полянке уложил его на землю, усыпанную толстым слоем хвои.

– Уф, – Михаил упал рядом с немцем на землю, тяжело дыша и вытирая ладонью лоб. – Ну, так кто вы, мой друг по несчастью?

– Унтерштурмфюрер Рихард Кранц. Я сотрудник четвертого отдела РСХА.

– Гестапо, – понимающе кивнул Сосновский. – Ну, давайте я вас перевяжу, Рихард.

Михаил не стал снимать свой китель и рвать собственную рубашку. Даже неопытный гестаповский лейтенант сообразит, что незнакомый гауптман под кителем имеет советское нижнее белье, но никак не рубашку, которую носят все офицеры рейха. Поэтому Сосновский распорядился, чтобы китель снял немец. Он оторвал рукав от его рубашки, разорвал по длине вдвое и перебинтовал рану на ноге гестаповца. Затем он снял с раненого брючной ремень и перетянул ему ногу выше раны, в чем не было абсолютно никакой необходимости. Просто Сосновскому надо было, чтобы немец не смог убежать, когда поймет, кто перед ним. А со штанами, которые норовят свалиться, далеко не убежишь.

– Спасибо вам, Юрген, – устало кивал немец. – Вы спасли мне жизнь, я ваш должник.

– Это долг каждого честного человека, – буркнул Сосновский, соображая: то ли начать допрашивать немца сейчас и здесь, то ли найти способ доставить его на базу группы. – Вот что, мой друг, лежать нельзя, надо уходить и искать любую немецкую часть или подразделение. Нужна связь с командованием. Мы с вами были свидетелями нападения партизан, и наш долг рассказать все, что знаем. Мы ценные свидетели. Там погибло слишком много людей. Вперед, дружище!

Унтерштурмфюрер с готовностью подал руку своему старшему товарищу, снова оперся о его плечо, и оба двинулись через лес к другой окраине города, где располагалась база группы. Дважды Сосновский едва не сбился с дороги, но, вовремя заслышав звук автомобильных моторов, снова углублялся в лес. Гестаповскому лейтенанту было плохо. Он явно не особенно сильно соображал сейчас из-за страха, из-за своего ранения, которое считал опасным. Он все время спрашивал, найдется ли врач, будет ли оказана ему медицинская помощь. Они плутали до вечера, долго отдыхали в чащобе. Сосновский поил раненого из родника, зачерпывая воду его же фуражкой.

Наконец они добрались до первого секрета, который выставили партизаны вокруг базы разведчиков. Немец был в шоке, когда увидел двух бородатых мужчин с автоматами. Они обыскали его, отобрали пистолет и повели куда-то по пустырю. Он все понял, но шок, видимо, был так силен, что Кранц вел себя как послушный теленок. И когда немца ввели в переоборудованный сарай, служивший базой советской разведгруппы, он просто упал на лавку у стены, едва не потеряв сознание.

Сосновский снял шинель, с сомнением осмотрел ее и повесил на гвоздь.

– Замучаешься чистить, – проворчал он. – Пришлось из-за этого гада ползать там по кирпичам. Еще неизвестно, будет ли от него какая польза, а вот единственный мундир я, кажется, изгадил основательно. Теперь в таком виде и не покажешься в приличном месте.

– Ничего, найдем тебе новую шинель и штаны, – пообещал Шелестов. – В крайнем случае, заплатки на колени нашьем. Начинай допрашивать нашего гостя. Он из гестапо? Вижу по петлицам, что не армейский офицер.

Сосновский уселся за стол, накинул на плечи старый ватник и стал смотреть на немца. Тот сидел съежившись, бледный от страха.

– Рихард Кранц, вы находитесь в плену у советских партизан, – объявил Михаил. – Я знаю, что в вашей среде партизан называют как угодно, даже бандитами. Сразу расставлю акценты: у вас, как представителя Германии, которая напала на нашу страну, развязала эту войну и оккупировала часть территории Советского Союза, нет права обвинять советский народ в том, что он поднялся с оружием в руках и воюет с вашей армией всеми доступными способами. Вы агрессор, а мы защищаем свою землю. Это понятно? Мы на вас не нападали, поэтому бандитами мы считаем вас. И относиться к вам как к бандитам у нас есть право защитников Отечества. А теперь первый вопрос. Что за атака была сегодня на вашу тюрьму?

– Но это же ваши, партизаны, напали, я так понял, – взмолился немец. – Почему вы меня спрашиваете?

– Потому что партизан так много, что они вполне не могут знать друг друга в лицо, – усмехнулся Сосновский. – Отвечайте, если хотите жить!

– Я… – замялся немец, – я не знаю. Я могу только предполагать. Я всего лишь младший офицер и не владею полной информацией. Я просто знаю, что в камере содержался один из лидеров… э-э… вашего партизанского движения. Его фамилия Лиственчук. Видимо, целью нападения было его освобождение.

– Кого привезли ваши солдаты на грузовике непосредственно перед самым нападением?

– Связного партизанского отряда. Он владел информацией о подполье и местах дислокации партизан в этом районе.

– Сколько ваших военнослужащих содержится под арестом после нападения партизан на адъютанта командующего группой армий «Центр»?

– Двенадцать человек из группы сопровождения. Все, кто остался жив, – неохотно ответил Кранц, начинавший понимать, что его допрашивают не просто партизаны. – Есть подозрение, что кто-то из них предатель и работает на вашу разведку. Я все вам расскажу, но вы же меня не убьете?

– Все зависит от того, насколько вы будете ценным источником информации, – развел руками Сосновский. – Перечислите имена, фамилии и звания всех арестованных.

– Значит, все же был предатель, – горько усмехнулся гестаповец.

Лицо Кранца дернулось, как от острой боли, он стиснул зубы, видимо, чтобы унять дрожь, и стал перечислять всех арестованных. Сосновский слушал, стараясь не выдать своего волнения. Ему не хотелось называть фамилию Майснера, не хотелось самому расспрашивать о нем. Но гестаповец закончил перечислять, так и не назвав фамилии агента. Будто поняв немой вопрос разведчика, немец добавил, что всех фамилий погибших в том бою он не знает. У него не было такой информации.

Сосновский перевел разговор Шелестову. Тот подумал немного и решил:

– Ладно, спрашивай про Майснера в открытую. Все равно придется от этого языка избавляться. Никому про наши вопросы он не расскажет.

– Что вы знаете об унтер-офицере Карле Майснере? – спросил Михаил.

Гестаповец быстро поднял на русского глаза, потом снова опустил. Лицо его сделалось угрюмым.

– Майснер числится пропавшим без вести. Среди арестованных немецких военнослужащих его нет. Я все вам честно рассказал. Вы не убьете меня? Я могу сказать еще много такого, что вам будет интересно. Майснера подозревают в связи с советской разведкой.

– Еще кого? Есть среди арестованных или погибших некто по имени Рудольф?

– Рудольф? – повторил гестаповец. Он нахмурил лоб, перебирая в уме фамилии. – Нет, среди арестованных Рудольфа нет. А среди погибших… я не знаю имен всех погибших в том бою с партизанами. Но я знаю, что появились сведения, что в город прибыла советская разведгруппа. И она ищет Карла Майснера и пропавший портфель с документами.

– Прошло столько времени, – Сосновский изобразил на лице сомнение, – неужели те документы имеют теперь хоть какую-то ценность? Наверняка штаб группы армий «Центр» доложил в Ставку, что документы похищены, и теперь все планы вермахта на этом участке изменены.

– Не совсем так, – Кранц помолчал, глядя себе под ноги, потом добавил странным голосом: – Поймите, что я пытаюсь спасти свою жизнь.

– Мы это еще обсудим, – кивнул Сосновский. – Так что вы хотели сказать, что не совсем так. О чем вы?

– О похищении документов действительно доложено в Ставку, но фюрер никого не слушает, он не послушал генералов, которые были против этих планов на данном участке фронта. В Ставку доложено, что документы исчезли, но и к русским они не попали. Ставка и РСХА распорядились продолжать розыск документов и уничтожить их. Продублированные документы пришли снова. Они уже в штабе группы армий «Центр».

Михаил снова перевел разговор Шелестову. Тот вздохнул и устало потер лицо руками. Да, получалось примерно то, о чем он и думал. Менять планы никто не стал, да и не успеть поменять. Сочли портфель пропавшим, убедили в этом командование. Генералы, значит, изначально были против, но у Гитлера, кажется, уже паранойя. Он уже никого не слушает. Что ж, нам это на руку.

– И что сидим? – вдруг подал голос Буторин. – У нас под охраной партизан сидит поставленный гестапо человек, выдающий себя за нашего агента. А ведь я сразу говорил, что нет доверия этому типу.

– Ну что? – Шелестов обвел взглядом свою группу. – Больше вопросов к нашему гостю нет? Хорошо. Виктор, давай!

Буторин, почти не размахиваясь, ударил немца в основание черепа, и тот без звука упал на пол сарая. Наклонившись к нему, Буторин взял двумя руками голову немца и рванул ее вверх и в сторону. Хрустнули позвонки, и тело обмякло. Разведчик открыл дверь и позвал партизан.

– Ребята, надо спрятать тело. Желательно подальше отсюда.

– Нет, – Шелестов подошел и посмотрел на часы. – Не обязательно далеко. Нам нужно отсюда уходить, и сюда мы больше не вернемся. Сюда Сосновский привел языка, здесь бывал лже-Майснер. Он сотню раз мог уже передать место расположения нашей базы. Уходим все, все забираем с собой. Борис, Виктор! Соберите вещи и с партизанами уходите к ангарам городского аэроклуба. Устраиваете вторую базу там. Взлетная полоса разрушена, половина ангаров разбита бомбами. Так что там место вполне тихое и укромное. Мы с Михаилом идем за Майснером, или как там его зовут на самом деле.

Разрушенная деревушка на берегу реки выглядела удручающе. Она и до войны насчитывала едва ли два десятка домов. А уж после того, как здесь прошли первые бои, после пожаров и бомбежек пригородов Брянска тут не осталось не только целых домов, но даже и печных труб. Те из жителей, кто остался в живых, кто не ушел следом за Красной армией в 41-м на восток, сначала прятались в погребах и наспех устроенных землянках, а ближе к зиме стали перебираться к родственникам, к знакомым, ища крова над головой. В одной из таких землянок, устроенных из большого погреба, партизаны и держали Майснера под охраной. Трубу печки-буржуйки вывели наверх и замаскировали разрушенной кладкой разбитой печки. Топили буржуйку только по ночам, чтобы не выдавать схрона в светлое время суток столбом дыма. Шелестов распорядился держать Масйнера там и не показывать немцу партизанских баз. Когда портфель с документами будет найден, Майснера нужно будет переправить через линию фронта. Но теперь все изменилось. Шелестов с удовлетворением думал, что правильно поступил, когда решил все же вести себя с Майснером осторожно. Выходит, что Майснер теперь может оказаться совсем не Майснером. И в этом предстояло разобраться как можно быстрее.

Сосновский и Шелестов спешили как могли. Они отправили партизан по отрядам с сообщением, что гестапо готовит новые атаки, в том числе и на подполье. Они вот уже второй час бежали почти без остановок. Бежали молча, время от времени переходя на быстрый шаг. Восстанавливали дыхание, давали немного отдохнуть ногам и снова переходили на бег. В боку кололо, грудь болела, но в целом подготовка, которую группе устроил Платов, сказывалась положительно. Любой, самый непродолжительный, отдых всегда сопровождался усиленными физическими нагрузками. Всегда на временной базе расположения группы на отдыхе имелся небольшой спортивный комплекс для физических занятий.

Когда деревня стала виднеться между стволами деревьев, Шелестов молча показал Сосновскому в сторону леса, а сам ткнул пальцем себя в грудь, а потом в сторону реки. Говорить было сложно, из горла вырывался только сдавленный хрип. Но Михаил понял, кивнул и свернул к опушке леса. Они подойдут к землянке с двух сторон. И если что-то неладно, то под возможный огонь врага не попадут сразу оба. Или хоть кому-то удастся вовремя заметить опасность, следы появления возле землянки чужаков. Среди партизан был один пограничник, который и научил создавать невидимую постороннему глазу преграду, на которой чужак обязательно оставит заметный след. Он научил партизан в прямом смысле заметать следы и подходы к секретам, к лесным базам. Каждый за собой заметал веткой след, оставляя ровный, рыхлый слой земли, песка. И каждый новый ботинок или сапог обязательно на рыхлой почве отпечатается.

Сосновский подбежал к землянке первым и сразу остановился, предостерегающе подняв руку. Потом он присел на корточки и на минуту скрылся из глаз Шелестова. Максим спешил что есть сил, но в гору бежать было тяжело. Когда он подошел, то увидел, что на пороге ничком лежит один из партизан. Михаил подсунул руку ему под грудь и попытался нащупать на шее пульс. Шелестов с нетерпением ждал, глядя на следы немецких сапог, которые вели из землянки наружу, к открытой двери.

– Что? – не вытерпел он.

– Живой, – ответил Сосновский и стал переворачивать партизана на спину. – Посмотри, что там внутри. Только осторожнее, может, он гранату там приготовил.

Шелестов перешагнул через раненого и спустился вниз. На земле в углу лежал в неестественной позе человек. Это был второй охранник из партизанского отряда. Майснера внутри не было. Максим потрогал тело и сразу понял, что партизан мертв. Снаружи послышались голоса, и Шелестов поспешил наверх. Сосновскому удалось привести в чувство раненого. Оказалось, что он получил удар ножом в живот. Окровавленное оружие лежало под ним. Видимо, партизан сумел вытащить его из раны, но отползти от землянки не хватило сил. Его автомата рядом не было.

– Где немец, что произошло? – старался добиться ответа Сосновский, прижав к ране на животе партизана его кубанку.

– Не знаю, – тихо, еле шевеля губами, ответил раненый. – С Михаем что? Он был с немцем внизу.

– Убит Михай, – угрюмо признался Сосновский. – Убил он его и тебя ударил ножом. Как это могло произойти?

– Животом фриц маялся. Весь день. Просился на улицу в туалет. Я вышел осмотреться, чтобы его вывести, а он… вот так все. Он туда побежал, я видел…

И раненый показал рукой на запад, вдоль реки. Шелестов схватился было за автомат, но Сосновский остановил его, положив руку на локоть. Да, Михаил прав. Он в немецкой форме, он знает язык. Ему не составит труда выдать себя за немца, если возникнет опасность. А лже-Майснер кинется искать своих. Он уже понял, что разоблачен. И он доложит, что группа советской разведки прибыла в Брянск в поисках портфеля с документами Ставки.

Когда Сосновский скрылся на опушке леса, Шелестов осторожно поднял раненого и спустил его в землянку. Устроив его на лежанке, он принялся кипятить воду. Надо обработать рану, остановить кровотечение. Партизана еще можно спасти.

А Сосновский в это время бежал, пытаясь поставить себя на место немца. Тот наверняка имеет представление о том, где стоят гарнизоны и куда ему бежать, чтобы быстрее попасть к своим. Возможно, что заранее для лже-Майснера были разработаны пути отхода. Сейчас он уходит дальше от Брянска на северо-запад. Почему он бросился в этом направлении? В каких населенных пунктах стоят их гарнизоны? Пусть небольшие, в виде роты связи или тылового хозяйства. Село Столовое? Это в двадцати километрах западнее. Сущев? Нет, далеко на севере. В любом случае он должен бежать на восток или юго-восток! Он боится партизан, он знает, что в этом районе сейчас их много, догадался по тому, что с нами были партизаны. Он вычислил, кто московская группа разведки, а кто местные партизаны. По его наводке гестапо вышла на конспиративную квартиру.

Сосновский добежал до овражка и увидел свежий след, как будто на влажной земле человек поскользнулся и съехал вниз. Потом несколько отпечатков обуви внизу упрямо вели на северо-запад. Он же к дороге бежит, к шоссе Рославль – Брянск! Теперь это было понятно и логично. Ближе всего дорога, а по ней постоянно передвигаются фашистские подразделения, отдельные машины вермахта. Там всегда можно дождаться помощи. И Сосновский прибавил шагу. Теперь он бежал так, чтобы держаться левее лже-Майснера. Не дать ему возможности свернуть еще куда-то. Его путь теперь будет пролегать по местам более открытым. И немца легко заметить издалека. Сосновский бежал, крутя головой на все 360 градусов. Нужно во что бы то ни стало догнать немца, хотя бы увидеть его на миг, чтобы понять, что сам Михаил движется в нужном направлении.

Фигура человека мелькнула между деревьями всего на пару секунд, но Сосновский успел заметить движение. Немец пытался бежать напрямик. Изгиб реки и небольшой мост впереди – вот что придавало ему сил. Оставив автомат Шелестову, Сосновский преследовал гестаповца всего лишь с одним пистолетом. Значит, действовать ему нужно так, чтобы не возникло необходимости в длительном огневом контакте. Никаких перестрелок. Он должен просто догнать и убить врага. Вот и все.

Через пять минут лес кончился, и до самой реки метров триста тянулись ровное открытое место и извилистая грунтовая дорога с огромными лужами. Лже-Майснер шел торопливо, но было понятно, что он устал. Сосновский хотел прибавить шагу, но тут к мосту с противоположной стороны вылетел мотоцикл с коляской. Немец остановился и поднял руку, призывно размахивая.

– Ах ты сволочь, – прошептал Михаил и, положив руку на горизонтальный сук дерева, прицелился. После такого кросса по пересеченной местности сердце билось как угорелое и рука дрожала. Он задержал дыхание. Расстояние около ста метров. Далековато для пистолетного выстрела. Выстрел хлестнул по опушке леса, и немец упал. Неужели попал? Сосновский посмотрел вперед, но немец поднялся, держась рукой за левый локоть.

Двое немцев остановили мотоцикл на мосту и настороженно смотрели на бежавшего к ним человека в шинели без ремня. Они слышали выстрел и теперь опасались подъезжать к лесу. Вид незнакомца в немецкой форме все же заставил их дождаться человека. Сосновский выругался. Бесполезно. Он видел, как лже-Майснер подошел к немцам, стал что-то объяснять, они озирались по сторонам, не выпуская из рук автоматы, потом усадили лже-Майснера в коляску и, развернув мотоцикл, двинулись назад. Видимо, к дороге. «А ведь он не видел, кто за ним гнался», – догадался Сосновский.

Теперь Михаил сам вышел к дороге и поспешил к мосту. Движение в этом районе по грунтовым дорогам есть, значит, есть шанс остановить машину. С документами гауптмана ему проще перемещаться. И Сосновский решил этим обстоятельством воспользоваться. Он вышел на дорогу и поспешил к мосту. И сделал это вовремя, потому что с левого берега к мосту как раз приближался немецкий грузовик. Михаил поднял руку, призывая водителя остановиться. Машина притормозила, открылась пассажирская дверь, и из кабины высунулся молодой армейский лейтенант с автоматом в руке. Сосновский стоял, продолжая махать руками. Но теперь он это делал, чтобы показать, что в его руках нет оружия.

– Что случилось? – спросил лейтенант, когда машина поравнялась с гауптманом.

– Прошу вас помочь мне! – торопливо заговорил Сосновский. – Нападение партизан. Двое моих солдат убиты, машина сгорела. Мне нужно добраться до дороги, до любой нашей части, чтобы сообщить командованию о происшествии. Вот мои документы.

Подойдя вплотную к лейтенанту, Михаил достал из кармана документы и протянул немцу. Он старался вести себя так, как повел бы в этой ситуации настоящий гауптман. Старший офицер, он имеет право приказывать младшему. Да и «происшествие» серьезное. Нет времени на разговоры. Нужно принимать меры.

Лейтенант толком не успел взглянуть в документы офицера, как Сосновский уже поставил ногу на подножку и забрался в кабину, подвинув лейтенанта ближе к водителю.

– Поехали! – приказал он.

Лейтенанту не оставалось ничего другого, как только подтвердить приказ водителю и вернуть гауптману его документы. Сосновский вглядывался вперед, но пересеченная местность не позволяла видеть на расстояние больше полукилометра. Оставалось надеяться, что мотоцикл с автоматчиками и лже-Майснером все же двинется к шоссе. И вот дорога показалась, а на ней военная колонна. Шесть танков, с десяток бронетранспортеров и вереница грузовиков. Ревели двигатели бронированных машин, в небо поднималось сплошное облако выхлопных газов. Кажется, что-то случилось с головным танком. Колонна не двигалась, вдоль нее сновали солдаты и офицеры.

А вот и мотоцикл! Теперь Сосновский хорошо видел и двух автоматчиков, и лже-Майснера в коляске. Мотоцикл выбрался на дорогу, один из автоматчиков соскочил с седла и стал что-то докладывать высокому офицеру. Подошел лже-Майснер. Офицер выслушал его, а потом отдал приказ своим солдатам. Немца подвели к открытой бронемашине-амфибии и усадили на заднее сиденье.

Когда грузовик подъехал к дороге, Сосновский поблагодарил лейтенанта и разрешил ему следовать своей дорогой, а сам спрыгнул на землю и пошел к немецкой колонне. На него посматривали без особой настороженности – все же относительно глубокий тыл армии, далеко от передовой. Встречные отдавали честь, все как положено. Двигаясь между машинами, Сосновский неторопливо приближался к автомобилю-амфибии. Он хорошо видел спину лже-Майснера, видел, что в машине, кроме него, никого нет. Да и мало кто обращает внимание на чужаков. Это дело командиров. А у командиров здесь свои проблемы. Им некогда разбираться в том, кто этот человек. Доставят в штаб, сдадут в абвер и отправятся д альше.

Сосновский закурил. За эти секунды, прикуривая, поворачиваясь спиной к ветру, чтобы не погасла зажигалка, он успел еще раз осмотреться. Внимания не привлекает, на машину с незнакомцем никто не смотрит. Сосновский снова двинулся вперед, покуривая. Рука опустилась в карман шинели и нащупала «вальтер». Подойдя к машине, Михаил выбросил окурок. Лже-Майснер уловил движение рядом и повернул голову. За один миг в его глазах промелькнуло многое: и удивление, и ужас, и понимание, что крикнуть, позвать на помощь он не успеет. Сосновский быстро зажал немцу рот рукой в кожаной перчатке, плотно прижал к спине под левой лопаткой ствол пистолета и нажал на спусковой крючок. Он не сделал ни одного резкого движения, чтобы не привлечь внимания, из-за рева танковых двигателей приглушенный звук выстрела пистолета никто не различил. Сунув «вальтер» в карман, Сосновский придал телу убитого положение задремавшего человека, снова закурил и пошел в конец колонны. Он остановил первый же грузовик, догнавший колонну, вскочил на подножку и махнул рукой: «Пошел!»

Шелестов мерил шагами землянку от стены к стене. Ситуация сложилась, надо прямо сказать, не лучшая.

– Что мы имеем в итоге? – говорил он, сутулясь и глядя себе под ноги. – Установлено, что Майснера не арестовали, что его под арестом не держат. Гарантия не стопроцентная, но гестаповец владел этой информацией, и не верить ему оснований не было. Это первое. Второе! Майснер не числится погибшим. Это означает, что он может быть живым и где-то прятаться в городе. Третье! Портфель с документами так и не найден, и за ним идет охота. Видимо, сети раскинули и абвер, и Имперская служба безопасности. Более того, немцы знают, что в городе появилась советская разведгруппа, которая тоже разыскивает эти документы.

– Иными словами, – подвел итог Буторин, – немцы знают все, мы не знаем ничего.

– Ну, не все, – усмехнулся лежавшей на лежанке Сосновский. – Они, как и мы, не знают, где портфель с документами. Проблема! А всего-то – обычный кожаный коричневый портфель с двумя замками, а сколько всего вокруг него происходит! Не полки, не дивизии – армии приходят в движение!

– Я бы добавил еще один немаловажный факт, – задумчиво вставил Коган, по обыкновению обстругивавший перочинным ножом какую-то палочку. – Немцы ничего о нас не знают. Строят только предположения, догадки. Скорее всего, результат их рассуждений сводится к тому, что разведгруппа должна быть, а значит, она, скорее всего, и есть. Подтвердить наше присутствие в Брянске ведь никто не может. Лже-Майснер ведь убит. Убит, Миша?

Вопрос прозвучал в неожиданно установившейся тишине, и все посмотрели на Сосновского. Тот удивленно уставился на товарищей, потом принял вертикальное положение и заверил:

– Да, убит, убит! Вы что? Думаете, я бы скрыл какие-то детали, если бы сомневался сам? Вы лучше скажите мне, как и где нам его теперь искать. С одной стороны, это легко, а с другой – очень сложно.

– А если без парадоксов? – попросил Шелестов. – Твои предложения?

– Это не предложения, – вздохнул Сосновский. – Я просто пытаюсь понять положение Майснера, если он жив и находится в Брянске. Смотрите, что получается! Он не знает русского языка, значит, он не сможет втереться в доверие к каким-нибудь слоям населения и найти убежище. Здесь у него вариантов нет. Прятаться ему в городе немыслимо сложно. Он ведь должен не только прятаться, но еще и как-то выжить. То есть он должен питаться, спать.

– Интересно, продолжай, – кивнул Шелестов.

– Но и надеяться на своих соотечественников Майснер не может, – продолжил Сосновский. – Уж служа в вермахте, он прекрасно осведомлен о том, как работает нацистская тайная полиция. Если он в розыске, тогда в районе, где он может скрываться, раскинута обширная сеть. Причем с очень маленьким размером ячейки, если уж продолжать говорить образно. Ни в одной службе мира нет столько осведомителей, сколько их имеет гестапо. Это умение появилось не сейчас и не сразу. Этот опыт они приобретали годами, эту систему выстраивали с середины тридцатых годов. Уж вы мне поверьте, я работал в Германии несколько лет. Так что Майснер не станет выходить к своим, не станет выдумывать легенду, чтобы скрыться из Брянска. Я считаю, что он обречен сидеть здесь и выживать. Вопрос, как найти его следы?

– Он может захотеть спасти свою шкуру, когда станет совсем уж туго, – сказал Коган. – Я понимаю, что Анохин профессионал и вербовал его серьезно. Но есть еще и обстоятельства, а они порой сильнее человека. Когда ситуация безвыходная, человек склонен искать хоть какой-то приемлемый выход. Майснер вполне может явиться к своему начальству с портфелем и сказать, что спас его в борьбе с разведкой Советского Союза. Мол, поэтому и бежал из-под стражи.

– Не поверят! – уверенно завил Буторин.

– Не поверят, – согласился Коган. – Но и не расстреляют. Все-таки спас документы, появилась гарантия, что русские их не видели. Максимум, что ему грозит, это концлагерь. Продержится там как-то до конца войны, а потом еще и пособие будет получать как антифашист и борец с гитлеризмом.

– Предположения, – отмахнулся Буторин. – Слушайте, а что мы вообще о Майснере знаем? Давайте плясать от печки!

– Что знаем? – задумчиво повторил Шелестов. – Антифашист. Службы в армии избегать не стал по заданию своей антифашистской ячейки. Они же занимаются в том числе и разложением армии, пропагандой своих идей, привлечением новых сторонников. Неизвестно, насколько активно он работал по заданию партии, но дослужился до унтер-офицера, значит, не дурак. Значит, с головой, значит, довольно гибок, хитер.

– Если только он вообще выполнял задание своей партии, – хмыкнул Коган. – А то, может, только вид делал, а сам служил себе и выслуживался.

– И этот вариант придется учитывать, – согласился Шелестов. – Что еще мы знаем о нем? Что еще рассказывал о Майснере Анохин? Специально он о своем агенте ничего не говорил, все, что я помню, прозвучало как бы в разговоре, фоном прошло. В антифашистском движении Майснер недавно. Примкнул в тридцать девятом, когда Германия напала на Польшу. Его отец воевал в Германскую, сам Майснер в молодости, лет с пятнадцати, работал в цирке шапито. Кажется, сначала просто помогал по технической части, потом стал партнером коверного клоуна, а потом работал уже в группе гимнастов. Так что парень он спортивный. Но что нам эта информация дает? Пока ничего.

Глава 6

Шелестов считал, что в группе никто особенно актерскими талантами не блистал. Разумеется, у всех был большой опыт работы, каждый мог убедительно изобразить любой типаж человека. Но в данных условиях идентичность должна быть полной. И переодеться в женщину или в старика с костылем означало бы полный провал. Играть такую роль правдоподобно и долго вряд ли кто-то сумеет. Поэтому Максим решил, что нужно не выпячивать какие-то яркие особенности личности, а, наоборот, подобрать такие образы всем, чтобы каждый терялся в толпе, становился неприметным, привычным, обыденным.

Пашка каким-то образом раздобыл одежду. Шелестов не расспрашивал паренька, откуда он ее взял. Просто догадался, что у каждого из них на фронте воюет отец, может быть, старший брат, еще кто-то из родственников. И дома у каждого есть что-то из одежды. Конечно, хорошее драповое пальто или зимнее на вате с меховым воротником, добротный костюм или крепкие ботинки давно уже проданы на рынке или обменяны на продукты. Но в каждом доме есть одежда, которую можно назвать рабочей.

Старенькие брюки, заправленные в поношенные кирзовые сапоги, которые давно не видели ваксы, старый мятый пиджак, потерявший форму, с оттянутыми карманами. Куртка из брезента или клеенки, кепка. Вот и весь образ человека в оккупированном городе. Разделившись, группа методично прочесывала город. Рынки, вокзал, места скопления людей, которых осталось не так много. Все члены группы ходили и смотрели на людей, ища по приметам человека со шрамом на виске или человека, подходящего по приметам, но прячущего шрам как примету. Вполне очевидно, что Майснер будет скрывать свои «особые приметы». Ведь гестапо тоже его ищет. Пашка и его вездесущие помощники обследовали развалины, подвалы, в которых жили люди, лишившиеся крова. Майснер мог найти способ и не выходить на открытое пространство, не появляться на улицах.

Два дня Шелестов обходил свой участок города. Присматриваясь к людям, оценивая район с точки зрения, мог ли здесь скрываться Майснер. Максим понимал, что подобные действия группы малоэффективны, но и эту работу нужно сделать. И надеяться, что друзья Пашки смогут через приятелей и знакомых выяснить, что где-то в последнее время стал скрываться мужчина. И если он вступал в контакты с кем-то из местных, то делал это молча. Скорее всего, не владея русским языком, он будет изображать немого. Эта идея пришла в голову сразу, как только в группе начали придумывать план розыска немца.

Шелестов снова вышел к железнодорожному вокзалу. Половина здания вокзала сгорела во время боев. По обе стороны от многопутного участка дороги лежали сваленные изуродованные рельсы, обломки шпал. Через вокзал часто проходили военные эшелоны. Здесь работали склады тыловых служб. И, естественно, на вокзале работали жители города. Надо что-то есть, кормить детей, поэтому осуждать жителей Шелестов не спешил. Здесь бегали и грязные мальчишки в возрасте от 8 до 12 лет. Они бросали немецким солдатам пачки сигарет, а те со смехом свистели и улюлюкали из вагонов и с платформ и бросали в ответ буханки хлеба и консервы.

«Ничего, – думал Шелестов, – посмейтесь пока, посвистите. Вы за все ответите. И за разрушенные города, и за смерть невинных, и за таких вот грязных голодных детишек, которые должны попрошайничать, и за стариков и старух, обреченных на голодную смерть».

Вот Максим посмотрел на сгорбленную старуху, которую видел уже не первый раз. Она сидела с протянутой рукой на сломанной скамеечке у стены и просила милостыню. Перед ней на земле был расстелен грязный рваный шерстяной платок. На нем лежало вареное яйцо, несколько галет. Кто-то положил на платок дюралевый добротный портсигар, кто-то пачку махорки. Люди понимали, что все это можно поменять на базаре на еду. Подавали кто что мог. Вот подошла женщина, что-то стала говорить старухе, но та только кивала и крестилась. Женщина сняла с головы свой чистый шерстяной платок и накинула на старуху, та снова стала креститься. Шелестов видел, как дрожали ее руки в грязных замызганных шерстяных варежках разного цвета. Из-под подола длинного не по росту с чужого плеча платья торчат грязные носки рваных валенок.

Около четырех часов дня на базаре прекращалась торговля. Расходились продавцы со своим нехитрым скарбом, который так и не удалось продать или обменять. Уходили покупатели, которым так и не удалось что-то купить. Буторин шел навстречу между пустеющими рядами деревянных прилавков.

– Ну как? – спросил Виктор, встретив Максима.

– Тишина, – недовольно ответил Шелестов. – Ни зацепки, ни намека. А как у тебя?

– Так же, – вздохнул Буторин. – Подождем, что нам пацаны вечером принесут. Может, у них что-то появится. Пашка паренек толковый.

– Подожди-ка, – Шелестов взял Буторина за локоть, чтобы тот продолжал закрывать его от кого-то. – А вот это уже интересно.

Та самая старуха, что два дня подряд попадалась ему в районе вокзала, сейчас сворачивала рваный платок на прилавке. И в этом платке лежали вещи, которые ей подали сердобольные горожане. Включая и новый платок, и махорку, и портсигар. Сам по себе факт, что она пришла сюда, удивительным не был. Именно для этого ей и подавали не только еду, но и вещи.

– Ну и что? – не понял Буторин, когда Шелестов показал ему старуху. – Бабка как бабка. Тут таких много.

– Таких я не встречал, – возразил Максим. – Ни здесь, ни в других местах. Она на вокзале горбилась и шаркала по земле валенками. А сейчас стоит прямо. Смотри, как идет! Не горбится… О, а теперь снова горбится. Ну-ка пойдем за ней.

Шелестов двинулся первым, Буторин отстал метров на десять и пошел по другой стороне улицы. Бабка шаркала валенками, опираясь на суковатую палку. Шла она неторопливо, часто останавливаясь, то поправить платок на голове, то проделать какие-то манипуляции с валенком правой ноги. Максиму вдруг показалось, что бабка таким образом элементарно «проверяется» – выясняет, не ведется ли за ней слежка. И в очередной раз, когда старуха остановилась, Шелестов юркнул в развалины, делая отчаянные знаки Буторину. Он видел, как Виктор озадаченно посмотрел на него, на старуху. Потом воспользовался тем, что по улице проехала машина, подняв клубы пыли, и перебежал на другую сторону.

– Что? – хмуро спросил он, догадавшись, что Максим что-то понял.

– Это не бабка! – уверенно заявил Шелестов. – Эта женщина старается не привлекать к себе внимания и фашистов тоже. Видимо, действует наша разведка, но скорее партизаны или кто-то из подпольщиков. Какая-нибудь бывшая актриса областного драмтеатра. Брать надо и выяснять!

– Ну смотри, – пожал плечами Буторин. – Тебе решать – ты командир.

– Обгони ее через развалины и выйди через квартал. Подстрахуешь, когда я ее нагоню. Будь готов схватить, зажать рот и затащить в разрушенный дом.

– А где она? – Буторин закрутил головой.

Пыль после проехавшей машины осела, но на улице никого не было. Ругнувшись с досады, Шелестов быстрым шагом двинулся по улице. Буторин снова перешел на другую сторону дороги. Они шли до того места, где видели старуху в последний раз. Шелестов, оглянувшись по сторонам, зашел в развалины через разбитую стену и прислушался. Буторин стоял на улице и делал вид, что никак не может прикурить сигарету. За это время он успел осмотреться, оценить обстановку, а заодно и осмотреть снаружи дом, в который, скорее всего, вошла старуха.

Максим, стараясь не шуметь и наступать там, где меньше битого кирпича, где более крупные обломки здания и бревна, прошел сквозь дом до следующей улицы. Здесь царил полный ужас. Узкий переулок был сплошь завален обломками разрушенных зданий. Пройти здесь, не сломав ногу, было, пожалуй, невозможно. Тем более для бабки. Да и бабка ли это? Так что же, она не вышла на эту сторону здания? Значит, она в доме? Шелестов снова вышел к пробитому в стене проему и привлек внимание Буторина. Тот увидел напарника, но не подал вида. Шелестов сделал ему знак быть внимательным и что он начинает осмотр нижнего и верхнего этажей.

Первой мыслью было желание начать с внутренних помещений первого этажа, но тут в голове опять стала мелькать все та же мысль. Не бабка, не старуха! Эта старуха не поднимется на второй этаж. А если она моложе? Да тут всего одна лестница, и та держится на одном честном слове. По ней очень сложно подняться, даже спортивному человеку. И Шелестов стал осторожно подниматься по разбитой деревянной лестнице, которая держалась за перекрытие второго этажа лишь одним углом.

Небольшой скрип, потом посыпалась штукатурка. Шелестов замер на месте, стиснув зубы. А если это подпольщица, и она сочтет меня агентом гестапо и просто застрелит? Вот дурацкая ситуация! Позвать, заговорить громко, объяснить, что я свой и меня не надо бояться? Насколько его слова прозвучат убедительно для подпольщицы в оккупированном городе, где свирепствует гестапо? «Я бы не поверил», – признался себе Максим и двинулся дальше, нащупывая в кармане пистолет. Да, дурацкая ситуация. И стрелять нельзя, и без оружия действовать глупо.

Поднявшись на второй этаж, Шелестов опустился на одно колено и стал осматриваться, держа пистолет перед собой на вытянутых руках. Кучи мусора, слежавшаяся пыль, потеки грязи на стенах. В углу пустые ящики из-под гранат. Советские. И на ящиках Максим увидел знакомое платье, знакомое пальто с вылезшей из дыр ватой и валенки. Ступая осторожно, не производя шума, он задом и боком, чтобы не выпустить из внимания ни одного метра помещения, подошел к ящикам. А вот и седой театральный парик, дырявый платок и картонный нос, который умелая рука с помощью жира и сажи умудрилась сделать похожим на естественный грязный старческий нос. Ах ты…

Снизу раздались негромкий возглас, вскрик – и шум затих. Теперь уже не таясь, Шелестов бросился вниз по лестнице. Деревянная конструкция зашаталась, грозя рухнуть вниз, но Максим не думал об опасности, он думал о Викторе. Ведь шум и крик раздались оттуда, где Буторин наблюдал за зданием. На первом этаже он увидел среди битого кирпича двух мужчин и, испытывая облегчение, опустил пистолет.

– Пытался скрыться, – пояснил Буторин, подняв мужчину на ноги. – Шустрый. Не было времени кричать и требовать, чтобы остановился. А что там у тебя? Где старуха?

Шелестов подошел к мужчине, руки которого Буторин стянул за спиной подвернувшейся проволокой. Посмотрел ему в глаза, а потом протянул Виктору картонный нос.

– А старуха вот она! Перед тобой. А там, наверху, его костюм, театральный грим. Тебе ни о чем не говорит чистое пятно вокруг его настоящего носа, которое по форме совпадает с картонным? И лицо в такой же саже, как и накладной нос. Хороший грим, хотя и из подручных средств. А еще вот это! – Шелестов взял за подбородок мужчину и повернул его голову к Буторину в профиль. – Шрам на виске видишь?

– Еще один? – процедил сквозь зубы Виктор, вытерев лицо сгибом локтя и пригладив седой ежик на голове. – Неужели повезло или снова подставленный?

– Sie sprechen Deutsch, кamerad? – с ухмылкой осведомился Шелестов, пряча в карман пистолет.

Ночью снова подморозило, и в землянке затопили печку-буржуйку. Коган сидел перед топкой и подбрасывал в нее нарубленные топором полешки. Сосновский аккуратно повесил недавно вычищенную офицерскую шинель, уселся у стола, разглядывая немца.

– А что у него за царапина на щеке? – спросил он с серьезным видом. – Кто-то хотел количество шрамов увеличить на его лице для пущей правдоподобности?

– Нет, – отозвался Шелестов. – Это Виктор перестарался. Прыти у этого камрада хоть отбавляй. Циркач да и только.

Услышав знакомое слово, немец повернул голову к Шелестову и с готовностью закивал.

– Ja, ja! Кamerad!

– Ладно, начали, – поморщился Сосновский. – Не нравится мне эта тенденция с увеличением количества Майснеров на квадратный километр. Ваше звание? Ваши имя и фамилия?

– Карл Майснер, – с готовностью ответил немец. – Унтер-офицер вермахта, Карл Майснер.

Отвечал он охотно, это Шелестов видел. Но глаза немца бегали по землянке, по лицам русских, собравшихся здесь. Что это? Недоверие, игра в настоящего Майснера или он просто боится, что ему не поверят и убьют его? К информации, что советские разведчики прибыли, чтобы найти тот самый портфель с документами, немец отнесся спокойно, но не бросился рассказывать, где этот портфель спрятан, и не торопил скорее отправиться к тайнику.

– Он нам не верит, Миша, – подсказал Шелестов.

– Мы ему тоже, – буркнул Коган, грея руки возле печки.

Майснер рассказал, что пытался пройти к линии фронта или хотя бы найти убежище до прихода советских войск, но ему это не удалось. Он убедился, что его ищут, что проверки на всех дорогах проходят очень тщательные. И он вернулся сюда, полагая, что партизаны или советская разведка все же появятся. Голодал он тут страшно, пока не приспособился просить подаяния в образе старухи. Немцев он не боялся, те слишком брезгливы, чтобы обращать внимание на грязную горбатую ведьму. А вот сострадание русских его поразило. Ему подавали, и подавали охотно. Даже вещи, которые он носил продавать или обменивать на рынок. Естественно, изображая немую старуху.

Сосновский рассказал, что офицер советской разведки Алексей Анохин, который завербовал Майснера, погиб при переходе линии фронта и группа вынуждена продолжать поиски без него. Первой задачей было спасение самого Майснера из-под ареста. Но разведчикам удалось установить, что Майснер числится без вести пропавшим. Сосновский рассказал о том, как и где происходила вербовка и как выглядел Анохин. Майснер только кивал, начиная верить, что эти люди именно те, за кого себя выдают.

– Когда к нам присоединилась вторая колонна, – рассказывал Майснер, – я понял, что операция вашей разведки может сорваться. Но другого такого случая может больше не представиться. И я вел машину и думал, как быть. И тогда я принял твердое решение похитить документы во что бы то ни стало. Я еще не понимал, с какими трудностями столкнусь. Тогда, на зимней дороге, мне казалось все простым. Я видел, в каком кармане у генерала ключ от цепочки. Меня смущал только полковник Фогель, офицер для особых поручений командующего. Как-то он на меня подозрительно смотрел. И, конечно, мне было страшно. Я ведь не знал, когда и в каком месте будет совершено нападение на колонну. Меня уверили, что нападавшие будут знать обо мне и не станут стрелять в меня. Но ведь это война, а на войне происходит масса случайностей. А потом это нападение…

Майснер рассказывал, как в самом начале атаки, после первого же взрыва на дороге, он буквально впал в ступор. Стрельба, взрывы, крики генерала за спиной. От бил водителя в спину и требовал ехать, пытаться вырваться из засады. А когда пулей Фогелю снесло полголовы, Майснер как будто проснулся. И начал действовать. Нет, не хладнокровно, а озлобленно, как будто хотел всем отомстить за свой страх, за долгие годы мучения многих народов, за дикость политики рейха, которая довела до этой страшной, беспощадной, жуткой по своим масштабам войны. Он увидел изуродованную голову полковника, достал пистолет из кобуры и просто пристрелил адъютанта, потом достал ключи из его кармана и отстегнул цепочку.

Пули свистели, несколько пуль попали в машину, со скрежетом пробив тонкий металл, разлетелось заднее стекло. Майснер открыл пассажирскую дверь и ползком выбрался из машины на снег. Прижимая к груди портфель с документами, он пополз, несколько раз перекатился и свалился в глубокий кювет. А когда дорогу заволокло удушливым дымом от горящего автомобиля, он, пригибаясь, побежал в лес. Майснер не понимал, почему в него не стреляли. Может быть, не заметили его бегства, может быть, заметили и как раз берегли агента. Он надеялся, что, отбежав от дороги, столкнется с советскими разведчиками и его с документами переправят в безопасное место. Но бой продолжался, и Майснер понимал, что группа советских разведчиков, скорее всего, погибнет или отойдет с боем. В любом случае ему надо сохранить документы и дождаться в безопасном месте русских.

– Где документы? – потребовал Шелестов, который устал слушать душевные терзания и словоизлияния немца.

Сосновский перевел вопрос.

– В дупле дерева, – помявшись, ответил Майснер. Было понятно, что ему стоило труда все же поверить этим людям и признаться. – Я прошел примерно километр, вышел к реке и увидел деревушку. Я не стал туда входить и сунул портфель в большое дупло старого дуба на опушке.

– На карте показать сможете? – Шелестов расстелил на столе топографическую карту.

Не менее четырех часов ушло на поиск того самого дерева. Шелестов уже начал подумывать о том, что Майснер морочит им голову. Злой как сатана, Сосновский молча шел рядом с немцем, и, казалось, только дай знак, и он тут же разрядит в него всю обойму пистолета.

– Кажется, вот здесь, – после долгого раздумья немец ткнул пальцем в северо-восточную окраину села Колтово.

Но неожиданно сам Майснер вдруг обрадовался. Наверное, интуитивно чувствовал, что угроза смерти идет за ним по пятам. Если русские не получат документы, то им незачем оставлять свидетеля их операции. Немец подбежал к раздвоенной березе, у основания которой образовалась приличная яма, прикрытая сверху обнажившимися корнями. Наверняка в прошлом году здесь была медвежья берлога.

– Здесь я шел, точно здесь шел, – торопливо заговорил Майснер. – Я еще хотел здесь портфель спрятать, а потом подумал, что от дождя документы могут испортиться, и тогда я зря их забрал из машины. Хотел место посуше найти. Вон туда надо идти!

Шелестов остановил Майснера, который бросился, было, вперед напролом через кустарник. Оставив немца под охраной Сосновского, он знаком предложил Когану и Буторину следовать за ним. Отойдя метров на тридцать, Шелестов заговорил:

– Ребята, понимаете, что мы близки к цели выполнения нашего задания? Сейчас главное избежать всевозможных неожиданностей. Давай, Виктор, ты направо, а ты, Борис, налево. Выйдите на опушку, осмотритесь. Я прикрываю тыл. Мало ли? Может, кто-то уже по пятам идет за нами в предвкушении заветного портфельчика. Не знаю, как вы, а я уже никому не верю. Слишком много на кон поставлено.

Вернувшись к Сосновскому, Шелестов тихо приказал ему идти с Майснером к дереву и взять портфель. Группа будет прикрывать. Действовать Михаилу придется по обстоятельствам. В крайнем случае Майснера следует ликвидировать. Но самое главное, если что-то пойдет не так, попытаться все же понять, кто Майснер. Антифашист, трус, предатель, агент гестапо?

Сосновский кивнул и махнул Майснеру рукой. Пошли! Немец двинулся вперед, оглядываясь на русских, которые разошлись по лесу, а потом совсем исчезли. Он шел, восстанавливая в памяти местность, какой видел ее тогда, во время боя на дороге. И в какой-то момент Майснер испугался. А как быть, если портфеля сейчас не окажется на месте? Но на то она и война, что бывает на ней всякое, и поворачивать с полпути назад нельзя. Как та русская разведгруппа, что погибла на дороге, пытаясь завладеть документами. Наверняка ведь знали советские разведчики, что не одна, а две колонны идут, а отступать было уже нельзя, не повернешь назад. И не повернули.

Немцев было двое. Сосновский остановил Майснера, положив ему руку на плечо. Что-то больно уперлось в ключицу. Немец понял, что это ствол пистолета. Михаил прижал палец к губам и осторожно выглянул из-за дерева. Может, их всего двое? Буторин и Коган знаков не подают, шума не поднимают. Не видят этих двоих? Или потому и не поднимают шума, что немцев всего двое? Майснер, стоявший рядом, молчал и только натужно сопел. «А ведь это связисты, – догадался разведчик. – Проверяют провод полевого телефона, проложенного прямо по земле. Временная связь, и вдруг здесь? Значит, готовится какая-то передислокация». Один из немецких связистов неожиданно заговорил о меде лесных пчел. Сосновский услышал их разговор, а потом увидел, что солдаты подошли к дереву с большим дуплом.

Рукой с зажатым в ней пистолетом Сосновский надавил Майснеру на плечо, заставляя его лечь. Михаил пригрозил немцу: если тот только пошевельнется или другим способом выдаст свое присутствие, то он его пристрелит. Майснер послушно лег на прошлогоднюю траву. Сосновский сунул пистолет в карман шинели, поправил ремень и двинулся к опушке. Он понял, что едва не опоздал. Потому что один из немцев, любитель меда диких пчел, сунул палку в дупло, рассказывая, как надо добывать мед. Он сразу понял, что в дупле что-то лежит. До солдат оставалось всего метров пятнадцать, когда один из связистов сунул руку в дупло и извлек наружу кожаный портфель.

– Что это? – опешил второй связист и взял цепочку, которая была приделана к ручке портфеля. – Откуда здесь портфель?

– Прекратить! – гаркнул Сосновский, подходя к солдатам и глядя на них суровым взглядом. – Кто разрешил?

Низко натянув на лицо фуражку и похлопывая по голенищу сапога прутиком, он сверлил солдат суровым взглядом, отчего у обоих по спине пробежали мурашки. Кто он, из какой части, что здесь делает? Вроде не из СС. Может быть, из абвера? Оба связиста подумали примерно одинаково, что черт их дернул лезть в это дупло! Проверяли бы себе провод и проверяли. Теперь объясняйся, откуда у них портфель, оправдывайся! Сосновский успел окинуть взглядом окрестности и заметить, что связисты приехали на мотоцикле с коляской и что поблизости других людей, кажется, нет. Мотоцикл стоит метрах в пятидесяти отсюда. «Надо как-то разлучить этих солдат», – решил Михаил. Он поднял свой прутик и с высокомерным видом ткнул в грудь одного из связистов.

– Ты! Мне нужен бензин для зажигалки. Налить и принести!

– Слушаюсь, господин гауптман! – вытянулся солдат и бросился выполнять приказ.

Второй связист, вытянувшись в струнку, продолжал торчать рядом, все еще держа в руках портфель. Сосновский, не убирая с лица спесивое выражение, протянул руку и щелкнул пальцами. Солдат с готовностью и даже с каким-то облегчением протянул ему портфель. Михаил взял портфель, покрутил его в руках и сделал вид, что лезет в карман за сигаретами.

– Спички! – приказал он холодно.

Немец поспешно сунул руку в карман, но в этот момент Сосновский сильно и коротко ударил солдата в горло. Тот захрипел, схватился руками за шею и упал на колени. Разведчик мгновенно схватил его за голову и, бросив взгляд по сторонам, резко дернул голову немца вверх и в сторону. Хрустнули позвонки, тело обмякло, и Сосновский потащил связиста за кусты. Когда вернулся второй солдат, держа в руках небольшой пузырек, наполненный бензином, гауптман стоял и лениво курил, глядя на пасмурное небо. Портфель лежал у его ног.

Когда подбежали Коган и Буторин, Сосновский снимал ремень с трупа. Рядом лежали два автомата и подсумки с обоймами.

– А если их хватятся? Ведь будут искать? – с сомнением проговорил Коган.

– До вечера не станут искать, – покачал Сосновский головой. – Они не особенно торопились. Это просто осмотр линии. Они приехали не восстанавливать связь, а проверять. Вы лучше возьмите мотоцикл и отвезите тела подальше в лес, забросайте ветками. А я пока экипирую Майснера.

– А портфель? – вдруг спросил Буторин. – Портфель есть в дупле?

Сосновский, улыбаясь с торжеством, шагнул в сторону, взял из-за куста портфель и бросил его Виктору. Буторин и Коган сразу же стали расстегивать замки. Когда Шелестов, услышав сигнал, прибежал и сообщил, что немцев поблизости нет, то увидел, что на земле сидит угрюмый Майснер, а Сосновский рядом с ним увлеченно просматривает документы, извлеченные из кожаного портфеля. Рядом лежали два автомата. А Майснер теперь не выглядел арестованным. Как и положено, его шинель перетягивал ремень, на котором красовался подсумок с автоматными обоймами. Усевшись рядом, Шелестов стал лихорадочно просматривать документы.

– Они, Миша, это ведь они? Оригиналы?

– Они, не сомневайся, – согласился Сосновский. – Если бы фрицы решили нам подсунуть липу, то не стали бы так заморачиваться. Они поступили бы проще и надежнее. И, кстати, я хорошо знаю, как в рейхе оформляется документация. Подписи тоже настоящие.

– А что с Майснером? – кивнул на немца Шелестов.

– Терзания, – усмехнулся Сосновский. – Переживает, что я только что убил двух немецких солдат. Видите ли, когда абстрактно где-то на огромных просторах страны гибнут немцы, этот факт его не особенно трогает. Он даже нам помогает, чтобы Германия побыстрее проиграла войну. А вот эти два человека вызвали, видите ли, в нем сострадание. Себя лично считает виновным в их смерти, чуть ли не убийцей.

– А ты что?

– А я объяснил ему, что теперь у него нет иной дороги, кроме как ехать в Советский Союз. Получить у нас политическое убежище и строить новую жизнь. Хотя что будет в Германии после Гитлера, мы с тобой не знаем, но догадываемся. Он может вернуться на родину и помогать строить новую Германию. Как-то так я ему и объяснил.

Майснер неожиданно поднялся, одернул шинель и закинул на плечо ремень «шмайсера».

– Я прошу простить мне эту слабость, – заговорил он спокойно. – Поймите меня правильно, что это нелегко. Там, когда был бой и когда ваши разведчики убивали немцев, это был бой, там каждый стрелял в каждого. И там мне было страшно, там преобладали иные ощущения. Сейчас и здесь вы просто убили двух доверившихся вам немцев. Обманули и убили. Но это тоже война, однако с такой формой войны не может мириться сознание солдата. Я вас не осуждаю. Я просто пытаюсь объяснить вам, что пережил. Это мой долг, в том числе и перед погибшими здесь немцами. Долг приложить все усилия, чтобы прекратилась эта война, чтобы перестали гибнуть солдаты, чтобы правительство Германии поскорее поняло бессмысленность этой бойни и подписало мир с вашей страной. И вывела войска из Советского Союза.

Сосновский перевел Шелестову слова Майснера и собрался, было, объяснить немцу все его заблуждения по поводу мира. Но Максим остановил его.

– Не надо, Миша, пусть пока пребывает в плену собственных заблуждений и иллюзий. Они еще пока не поняли, что эта война закончится, но только не так, как они думают. У нее только один финал – разгром немецко-фашистских войск и войск их союзников, наши войска в Берлине, арест всех военных преступников и международный военный трибунал над ними. Мира подписывать в Германии не с кем. Это не правительство, это нелюди, нечисть, которых земля не должна носить.

Кузнецов не знал, но чувствовал, что грядет новая череда карательных операций. В населенные пункты стягивались войска. Причем пехотные части, егеря. Собирались по селам сводные отряды полицаев. Вдруг ужесточился пропускной режим на дорогах, участились обыски в городах и селах. Немцы неожиданно перекрывали целые кварталы и всех, кто оказывался внутри оцепления, старательно обыскивали, осматривали, допрашивали. В селах облавы и обыски по домам стали обычным делом. И когда на базу прибежал наблюдатель с опушки леса и доложил, что на дороге остановилась колонна немецких машин и высаживаются солдаты, командир партизанского отряда, не медля ни минуты, приказал сворачивать лагерь, брать только оружие и самое необходимое.

И тут в воздухе засвистели мины. В панике закричали женщины и стали хватать детей, заржали и стали рваться с поводов кони. Партизаны выбегали из землянок, на ходу забрасывая за спины вещмешки, застегивая ремни. Мины рвались, выворачивая комья не оттаявшей до конца земли, сбивали молодые неокрепшие осинки, они попадали в крыши землянок, разбрасывая бревна, калеча людей. То там, то здесь стали слышны крики раненых. А со стороны опушки уже раздавались автоматные очереди, длинными очередями били «дегтяри» и немецкие МГ. Это заслон вступил в бой с карателями, давая возможность отряду оторваться и уйти дальше в леса.

– Пашка, уходи, – заорал Кузнецов, увидев, что среди деревьев появились серые немецкие шинели. Враг охватывал базу отряда с двух сторон, отрезая от глухих брянских лесов. – Уходи, пока можно!

– Я с вами! – упрямо ответил паренек и, встав боком к дереву, дал несколько очередей в сторону атаковавших фашистов.

Несколько пуль попало в ствол, осыпав Пашку сбитой корой и мелкими ветками. Он пригнулся и бросился в сторону, к другому дереву. Все как учили: менять позицию почаще, не давать врагу обойти тебя, маневрировать. Женщины бросали на телеги нехитрый партизанский скарб, сажали детей и, нахлестывая коней, двигались дальше в лес. Но и с этой стороны появились фашисты, вон упала женщина в поварском переднике, повалилась на передние ноги и забилась раненая лошадь, в ужасе закричали дети. Кузнецов увидел, как комиссар отряда поднял нескольких бойцов и с криками «ура» бросился навстречу врагу в контратаку. Женщины хватали детей и на руках уносили дальше от поляны.

Партизаны сцепились с карателями. Началась дикая рукопашная, когда бились один на один, как звери. Удары наносили автоматами, ножами, лопатами, даже подвернувшимися под руку камнями, а когда не было ничего, то руками рвали рты, выдавливали глаза, кусали зубами. Самое страшное на войне – это рукопашная схватка, когда в один миг люди перед лицом неминуемой смерти перестают быть людьми. Убить врага любой ценой, любым способом, иначе умрешь. И люди дрались, дрались, дрались!

Упал комиссар с прошитой автоматной очередью грудью, один партизан, на которого навалились трое гитлеровцев, подорвал себя гранатой. Лес затягивало дымом от горевших землянок, хрипом и стоном дерущихся людей. Стрельбы почти не было, только крики, хруст костей, предсмертные вопли раненых. Кузнецов, судорожно вцепившись пальцами в окровавленное бедро, схватил Пашку за воротник и притянул к себе.

– Дурак, дурак! Беги в город, – выдохнул командир. – Передать надо, что случилось, что связи нет с большой землей, рации нет… беги, Пашка! На тебя вся надежда… Ты только добеги, сынок…

Пашка посмотрел на поляну, в глаза командира и, наконец, по-взрослому все понял. Он только кивнул, облизнув пересохшие губы, и бросился в сторону кустарника. Вслед ударила автоматная очередь, но пули злобно и с опозданием вгрызлись в мерзлую землю. Паренька на поляне уже не было.

Теперь Шелестов установил круглосуточное дежурство. Он чувствовал, что обстановка накаляется. Надо было срочно, любым способом вырваться из тыла немецких войск и вернуться с документами к своим. Пашки не было вторые сутки. После нападения гестаповцев на конспиративную квартиру связи с подпольем не было никакой. Надежда только на партизан и на прежний план эвакуации группы и секретных планов гитлеровцев. На лесной поляне должен сесть маленький У-2, забрать документы и двух членов группы. Второй самолет заберет остальных. Партизаны держали расчищенной небольшую площадку, которая позволяла сесть и взлететь легкому фанерному самолету. Правда, два человека в задней кабине утяжеляли машину, но все равно поляны должно было хватить для взлета.

– Максим, – Сосновский подошел и встал рядом с Шелестовым, глядя вдаль на речушку. – Надо рисковать. У нас мотоцикл, оденемся в немецкую форму и вдвоем прорвемся к партизанам.

– А если не прорветесь, если вас убьют? – возразил Шелестов. – Тогда и документы будут утеряны навсегда.

– Без документов, для налаживания связи, за помощью к партизанам прорвемся, – упрямо проговорил Сосновский.

– Обескровить группу? Четверо еще могут прорваться через линию фронта, просто хоть дойти до нее смогут. А двое?

– Куда, Максим? Фашисты явно стягивают войска на Орловско-Курском направлении. Нам не проскочить. Нужна связь с командованием, нужен самолет. А не будет связи, значит, и самолета не будет. Нужно искать рацию, нужно выходить в эфир по дежурному каналу.

– Если немцы готовятся к активной фазе операции на этом участке, они сейчас будут в своих тылах забивать морзянкой весь эфир. Боюсь, и с выходом в эфир мы опоздали, даже если и найдем рацию. Смотри!

Шелестов показал рукой вниз, где по берегу речушки у самой опушки леса кто-то бежал, то падая, то снова вставая на ноги. Темная фигура, так хорошо заметная на остатках снега, наметенного за зиму на опушке с подветренной стороны, исчезла. Максим приказал Сосновскому взять автомат и спуститься ниже к реке. Это мог быть кто-то из своих, а по его следам могли следовать и фашисты. Михаил кивнул и стал торопливо спускаться от развалин деревушки к речке. Шелестов встал за толстым стволом старой березы и стал осматриваться. Никакого движения, ни звуков моторов, ни лязга железа.

А потом из-за деревьев буквально вывалился грязный, закопченный паренек. Он упал, поднял голову и, тяжело дыша, стал смотреть на Шелестова. На его грязной щеке засохла струйка крови.

– Пашка! – крикнул Максим и побежал к пареньку, схватил его, поднял с земли, но, чувствуя, что Пашку не держат ноги, сам опустился рядом с ним на колени. – Откуда ты, чертенок чумазый? Откуда кровь? Ты не ранен?

– Не-е, – замотал Пашка головой, судорожно сглатывая сухой ком в горле. – Это пустяки, Максим Андреевич. Царапина. Осколком, что ли, зацепило, или я сам в лесу об сучок…

Подбежали Коган и Буторин, стали теребить Пашку, проверяя, не ранен ли он в самом деле, но тот только отмахивался и торопливо говорил:

– Меня командир послал. Кузнецов. Каратели в лесу. Связи нет, и рации нет. Там такое происходит, Максим Андреевич! Базы тоже больше нет. Кто в живых остался, ушли дальше в лес с бабами, с детьми. Убитых очень много.

Пашку усадили на бревно у входа в землянку. Коган смачивал тряпочку и протирал кожу на Пашкиной голове возле раны. Она и правда оказалась не такой уж страшной. Просто глубокая царапина. Смочив кусок чистой ткани водкой со словами «терпи, казак», Коган прижал ее к ране на голове мальчишки. Тот зашипел от жжения, втянул голову в плечи, но терпел. Аж слезы из глаз потекли.

– Ничего, зато заражения не будет, – одобрительно говорил Коган, продолжая прижимать тряпочку.

Буторин, молчавший все это время, держа сухую травинку во рту и задумчиво глядя на Пашку, тихо сказал:

– Значит, самолета у нас не будет.

– Не будет, – согласился Шелестов. – Придется ножками, самим топать. Времени у нас нет на поиски рации и попытки связаться со своим командованием. Боюсь, что и подполье в городе тоже подверглось нападению. Видать, у немцев информация появилась, где-то предатель. Хорошо, что Пашкины ребята с подпольем не связаны. Надеюсь, хоть они не попались.

– Не попадутся, – уверенно сказал Пашка, громко шмыгнув носом. Мы со взрослыми никак не связаны. Они нас гнали, говорили, что маленькие, вот мы и решили сами действовать. Это только я на связи был, мне доверяли.

– Вот что, Пашка, возвращайся домой, – Шелестов похлопал паренька по плечу. – Спасибо тебе за помощь. Ты нам правда очень помог. Не знаю, что бы мы без тебя и твоих ребят делали.

– Так я еще могу… – начал было Пашка, но Шелестов сжал его руку, и тот замолчал.

– Можешь, знаю. Но теперь обстановка сложилась другая. Твое дело сейчас, как командиру, вернуться в город к своим бойцам, к своим помощникам. Убедись, что все целы, что никто от карательных операций не пострадал. Осторожно выясни, насколько пострадало подполье. И самое главное, никаких активных действий. Сейчас ты владеешь очень важной информацией, и на тебе большая ответственность. Не исключено, что следом за нами придет еще одна разведгруппа. Они выйдут на связь с подпольем. А из подпольщиков только ты один знаешь, что мы живы, что документы найдены, что мы остались без связи и направляемся к линии фронта. В городе должен остаться человек, который это знает и передаст нашим. Понял задачу, боец?

– Так точно, Максим Андреевич, – серьезно ответил Пашка.

И Шелестов вдруг увидел, понял, как за эти дни повзрослел мальчишка. Сколько же крови, сколько горя прошло через его мальчишеское сердце, оставив раны! Когда они зарастут и зарастут ли?

Пашку накормили, и он уснул в землянке. Максим развернул карту на земле, и группа склонилась над ней. Теперь уже вместе со всеми в обсуждении принимал участие и Майснер.

– Первое, что мы должны сделать, – заявил Шелестов, это в логично обоснованном месте оставить распотрошенный портфель и следы уничтожения документов. Следы должны быть убедительными. Например, как результат взрыва гранаты. Или остатки портфеля и документов в потухшем костре.

– Я смогу скопировать, переписать несколько второстепенных документов, – предложил Сосновский, – а остатки оригиналов подбросим в обгоревшем виде на место «уничтожения».

– Согласен, – кивнул Шелестов. – Это будет убедительно. Дальше направляемся не самой короткой дорогой к передовой. На Орловско-Курском выступе со стороны немцев тоже ведутся работы по эшелонированию обороны, и туда, как мы видим из документов, стягиваются большие силы. Там немцев больше, чем в Берлине! Не пробиться!

– Если они стягивают войска с других участков фронта, – пожевывая сухую травинку, добавил Буторин, – тогда они снимут и перебросят сюда части с харьковского направления, с южной Украины, из-под Москвы. Единственное направление – севернее Орла. Больше дней потратим, но зато там оборона тоньше. Лазейку всегда можно найти.

– Внаглую надо, – неожиданно предложил Коган. – Нечего по кустам шарахаться.

– В каком смысле? – не понял Шелестов.

– В прямом. Мотоцикл у нас есть, два убедительных «немца» у нас есть – Миша с Майснером. Нам бы к мотоциклу еще легковушку, а лучше бронетранспортер не самый тяжелый. И по Калужской дороге внаглую попрем. Уж когда совсем прижмут, тогда отобьемся, бросим технику и налегке дальше пойдем. Но за день-другой мы запросто до своей передовой доехать сможем. Что там ехать до Калуги? Две сотни километров? Три часа ходу по шоссе.

– Ну, ты Наполеон, Боря! – усмехнулся Буторин. – А что, вариант не самый плохой. Можем и проскочить. Только документы надо упаковать так, чтобы влаги не боялись. Кто знает, где и как нам придется пробиваться?

– Карл, вы согласны с нашим планом? – спросил Шелестов, когда Сосновский перевел немцу суть идеи.

– Да, я иду с вами. Считайте, что с этого момента я боец вашей Красной армии.

Глава 7

Буторин вызвался проводить Пашку. И когда он с парнишкой ушел, Шелестов вместе с товарищами принялся готовиться к опасному переходу. Бойцы почистили оружие, разложили по вещмешкам патроны, продукты, сухое белье. Много с собой брать нельзя – группа должна быть мобильной и идти налегке. Каждый понимал, что либо удастся пробиться за один-два дня, либо не удастся совсем. Пару дней протянуть без еды не сложно. Сложнее без воды. И нужнее всего патроны и гранаты.

– Всем отдыхать. Будем ждать Виктора, – сказал Шелестов. – Наблюдателям меняться через каждый час. Я первым, потом Коган, затем Сосновский.

– Я четвертый? – спросил Майснер.

– Нет, – Шелестов помедлил. – Так долго ждать мы не можем. Если Виктор не вернется через три часа, мы уходим.

Прошел час. Шелестова сменил Коган. Максим спустился вниз, улегся на лежанку и закрыл глаза. Надо отрешиться от всего, надо отдохнуть, хотя бы час поспать. Напряжение изматывает нервную систему, мешает мыслить спокойно. А в ближайшее время придется принимать решения быстро, почти интуитивно. И они должны быть правильными. Он постарался, лежа с закрытыми глазами, думать отрешенно, вызывая в памяти просто голубое небо и белые барашки облаков, слышать пение жаворонка в этой бездонной синеве, чувствовать запах скошенных трав, вкус парного молока. Тишина и покой, покой на душе, безмятежность. И руки матери, наливавшей в кружку молоко, и сильные руки отца, нарезавшего крупными ломтями ржаной хлеб. Как это вкусно – ржаной хлеб и холодное молоко!

Сухой треск очередей «шмайсеров» ворвался в сознание сразу. Это было недалеко, совсем близко. Одни автоматы стреляли короткими очередями, другие били длинными. Шел бой! Шелестов вскочил с лежанки и выбежал наружу. Коган уже бежал к нему, показывая рукой в ту сторону, куда недавно ушел Буторин проводить Пашку.

– Метров пятьсот! Не больше! Идут сюда… Наверное, Виктор нарвался.

Из землянки выбежали Сосновский и Майснер. Шелестов приказал забрать с собой вещмешки, а в землянке, как они и договаривались, взорвать портфель гранатой, сжечь несколько листов бумаги и разбросать обожженные документы, те, что не являются особо ценными и которые скопировал Сосновский. Михаил кивнул и бросился вниз.

– Борис, выдвигайся правее лесом. Постарайся понять, что там происходит. Если есть возможность, помоги Виктору огнем. Мы закончим здесь и займем позицию в лесу. Самое главное, постарайся понять, сколько фашистов.

Снимая с плеча автомат, Коган побежал в лес. Появился Сосновский с тонким шнурком в руке. Он закрыл дверь в землянку, а потом дернул шнурок. Гулко ударил взрыв, уши заложило, а из щелей потянуло удушливым кислым дымом. Разбросав обожженные обрывки документов, разведчики побежали в лес навстречу выстрелам.

Небольшая промоина, протянувшаяся извилисто по лесу, сразу привлекла внимание Шелестова. В нескольких местах потоки воды подмыли корни деревьев, и те накренились, растопырив толстые корни как огромные лапы. В некоторых местах они создавали почти идеальные дзоты.

– Здесь встретим, – распорядился Шелестов. – И лесок впереди немного реже. Имейте в виду, что времени и патронов на долгий бой у нас нет. Стрелять наверняка и короткими очередями.

Трое разведчиков залегли, выбрав себе основные и запасные позиции. Разложили запасные обоймы к автоматам, гранаты. Где-то справа впереди находился Коган, и Шелестов очень на него наделся. Надо вытащить Буторина и дать немцам по зубам так, чтобы они отказались от боя и преследования. Сколько бы их там впереди ни было.

Шелестов сразу увидел Буторина, как только тот выскочил из-за деревьев. Виктор бежал зигзагами, бросаясь то в одну, то в другую сторону. Иногда он останавливался, если попадался толстый ствол дерева. Тогда он прятался за ним и давал из-за этого укрытия пару очередей. И потом снова бежал. До позиции группы ему было бежать метров двести, а Шелестов уже видел первых гитлеровцев. Те вели себя не очень осторожно. Бежали, не особенно прячась, только когда Буторин начинал стрелять, они прятались за деревьями, падали на землю. Но потом поднимались и снова гнали его. Это выглядело именно так: они гнали русского, как охотники – зверя. И, видимо, уверились в том, что он один и что у него сейчас кончатся патроны.

А потом Буторин увидел Когана. Видимо, тот крикнул, и Виктор мгновенно метнулся в сторону и скрылся за кустарником. Хорошо, сейчас Борис ему все объяснит. Немцы появились. Их было всего человек пятнадцать. Они перекликались, озирались, пытаясь понять, куда делся русский. Кто-то отдал приказ, и гитлеровцы стали стрелять по кустам, надеясь, что русский залег там. Им ответили два автомата. Один немец повалился как подкошенный, второй схватился за руку и опустился на землю за деревом. Фашисты мгновенно развернулись в сторону выстрелов, рассредоточились за деревьями и открыли ураганный огонь. Потом перебежками по два человека стали приближаться к позициям Когана и Буторина. Все они были как на ладони.

– Огонь! – крикнул Шелестов и прицелился.

Три автомата из засады били короткими очередями по немцам. Тем некуда было спрятаться на открытом месте. Шестеро уже упали, скошенные пулями. Остальные попятились, пытаясь как-то укрыться за деревьями, но огонь по ним велся теперь с двух сторон. И тогда немцы побежали. Разведчики дали им вслед еще несколько очередей, убив еще двоих гитлеровцев.

Подбежали и спрыгнули в промоину Коган и Буторин. Шелестов кинул Виктору его вещмешок.

– Что с Пашкой?

– Нормально, – вытирая потный лоб, отозвался Буторин. – Он прошел спокойно. А на этих я на обратном пути нарвался. Такое ощущение, что по всем дорогам у них засады устроены с пулеметом, по двадцать-тридцать автоматчиков. Перекрывают все подходы к лесам и все выходы.

– Ладно, будем иметь в виду, – Шелестов поднялся. – Вперед. Идем цепочкой. Я первый, Буторин замыкает. Сектора для наблюдения обычные. Побежали, а то эти гаврики могут прийти сюда с подкреплением.

Они бежали обычным кроссовым бегом, стараясь держать ровный шаг и не сбивать дыхание. Немцу это давалось труднее всего, но он мужественно держался. Шелестов посматривал на Майснера и подстраивал под его состояние скорость группы и частоту перехода на шаг. Одновременно Шелестов успевал посматривать на карту. Лес должен кончиться примерно через километр. Дальше много открытых участков, потом снова лесной массив. Довольно густой, с высокими деревьями, но там есть просека, по которой можно двигаться быстрее, чем продираться через лес. И направление просека даст выдержать. Но до просеки еще надо добраться, а выход из леса может быть тоже перекрыт.

Через полчаса Максим сделал знак перейти на шаг, потом объявил привал и подозвал к себе Буторина.

– Виктор, посмотри на карту. Мы сейчас выйдем из леса вот здесь. Нам предстоит преодолеть относительно открытые участки местности, чтобы снова войти в лесной массив. Где, по-твоему, немцы могут устроить засаду? Как они ее устроят?

– Хреновое место, – покачал Буторин головой, глядя на карту. – Судя по тому, как они меня там подловили, держать они будут выход из леса и окрестности вот отсюда. Отличное место: простреливаются подходы к лесу на расстоянии полукилометра в обе стороны. С одной стороны, зря мы мотоцикл бросили, а с другой, конечно, тарахтели бы на весь лес. Всех не увезешь.

– Ты же знаешь, что в нем бензина на пару километров. Больше шума, чем пользы. – Шелестов задумчиво смотрел на карту, потом решительно сказал: – Оставляем вещмешки здесь. Борис, останешься с немцем охранять. Я, Виктор и Михаил идем вперед, осмотримся. Там наверняка выход из леса заблокирован. Попробуем понять ситуацию и придумать решение.

Втроем разведчики подошли к самой опушке. В лесу немцев не было, но зато метрах в пятидесяти в небольшой промоине они устроили блиндаж с амбразурой. Тут же виднелся ствол пулемета и броневой щит легкого бронетранспортера, замаскированного в низинке. Несколько минут разведчики рассматривали позицию фашистов. Буторин поднялся в полный рост, встал за деревом и продолжал смотреть куда-то чуть правее бронетранспортера.

– Что ты там увидел? – спросил Сосновский.

– Считаю, сколько их здесь, – ответил Буторин. – Получается, что всего человек пятнадцать. Там родник бьет позади бронетранспортера. Я насчитал пятнадцать солдатских котелков, сваленных у родника. Видать, дежурный мыть будет. Или каждый сам свой помоет. Но лежат они там.

– Все равно многовато, – сказал Шелестов. – На такой позиции нам их в лоб не взять. Обходить лесами – нет гарантии, что мы и в другом месте не нарвемся на такой вот пост. Нужна какая-то хитрость.

– Мотоциклы есть. С колясками. Шесть штук, – добавил Буторин к своим наблюдениям. Потом предложил: – Надо им партизана привести.

– Ну-ка, подробнее! Что ты там придумал?

– Да все просто, – Буторин опустил бинокль и повернулся к Шелестову. – Михаил с Майснером конвоируют меня. У меня за пазухой противотанковая граната. Вы с Борисом страхуете нас отсюда. Ваша задача свалить в бронетранспортере пулеметчика и не дать уйти тем, кто останется жив.

– А что, это мысль, – поддержал Буторина Сосновский. – Будем вести, Виктор станет изображать раненого. А когда подойдем к блиндажу, к нам наверняка выйдет офицер или старший на посту. Дальше дело простое. Виктор бросает в амбразуру гранату, мы расстреливаем тех, кто снаружи. Вы убиваете пулеметчика на бронетранспортере, ну и тех, кто еще появится. Потом бежите к нам, и мы добиваем оставшихся. Хотя что такое противотанковая граната в замкнутом пространстве, вы все знаете. По стенам размажет.

Через час группа была готова. Буторину срубили приличный сук, на который он мог опираться как на костыль. Это оправдывало то, что правую руку он держал в районе груди, будто там имелось ранение или он помогал так себе рукой опираться на самодельный костыль. Сосновский шел впереди, Майснер, подталкивая Буторина стволом автомата в спину, шел сзади. Выглядели они вполне убедительно, и когда эта троица показалась из-за поворота грунтовки, Шелестов на немецком посту большой тревоги не заметил. Только пулеметчик в бронетранспортере прижал приклад пулемета к плечу и стал целиться в неизвестных. Из блиндажа никто не вышел, и Сосновский продолжал возглавлять процессию, идя с театральной небрежностью и похлопывая себя по голенищу сапога прутиком. Автомат висел на его левом плече немного странно, но среди гитлеровцев, видимо, на этот нюанс никто особого внимания не обратил. Автомат висел стволом назад. Неопасно, на первый взгляд, но, с другой стороны, схватить его за рукоятку и открыть огонь Сосновский мог практически мгновенно.

Когда до блиндажа оставалось метров двадцать, из него вышли офицер и два автоматчика. Они остановились, ожидая, когда неизвестные подойдут. Немецкая форма Сосновского и Майснера успокаивала, но держались фашисты настороженно. Сосновский поднял руку и что-то крикнул по-немецки. Фашисты переглянулись и остались стоять на месте. Видимо, и из амбразуры блиндажа в неизвестных целились. И все же, Шелестов это чувствовал, трое незнакомцев не воспринимались как огромная опасность. Иначе бы их расстреляли на расстоянии.

Наконец офицер что-то крикнул. Сосновский обернулся и приказал Майснеру остановиться, а сам двинулся к посту. Там он небрежно откозырял и стал что-то объяснять, показывая рукой назад, потом на лес и в поле. Немецкий офицер, видимо, попросил Сосновского предъявить документы, и тот охотно полез в карман. Наконец, немец принял Сосновского за своего, и Михаил махнул рукой, чтобы унтер-офицер подвел пленного партизана. Буторин снова заковылял. Шелестов отметил, что Сосновский чуть отошел назад, чтобы Буторин смог остановиться прямо перед амбразурой, а немцы не оказались с ним на линии огня. Вот и пулеметчик поднял голову. С интересом стал смотреть на гостей. Расслабился. Скучно у них тут.

– Боря, держи пулеметчика, – напомнил Шелестов Когану. – Может, в овраге еще кто-то есть. Или посуду моет, или в туалет пошел.

Наконец Майснер подвел Буторина, Сосновский чему-то засмеялся и вдруг ударил ногой по «костылю». Буторин вполне натурально упал на землю, стал подниматься, но Майснер прижал к его шее дуло автомата, и Виктор замер, продолжая прижимать правую руку к груди. Немцы засмеялись. Сосновский поднял руку с прутиком и снова стал что-то говорить немцам, показывая назад и вверх. Он умело отвлек их внимание, и в этот момент Буторин выхватил из-за пазухи гранату и одним движением бросил ее в амбразуру блиндажа. Он сразу откатился в сторону, а Майснер длинной очередью свалил немецкого офицера и двух солдат, стоявших с ним рядом.

Автоматная очередь Когана была точной. Пулеметчик в бронетранспортере повис на своем оружии, зацепившись ремнем. И тут снизу из блиндажа полыхнуло огнем, и раздался взрыв. Подпрыгнули бревна перекрытия, полетела земля, вздулся черный огненный пузырь и рухнул вниз, погребая под собой тех, кто находился в блиндаже. Шелестов краем глаза заметил двух солдат, выбежавших из оврага, но Коган, чуть двинув стволом автомата, свалил обоих короткими очередями. Оглушенный Буторин поднял автомат убитого солдата и, чуть пошатываясь, стал обходить блиндаж, Сосновский и Майснер побежали к оврагу, по пути заглянув в бронетранспортер. Когда Шелестов и Коган подошли, Михаил только махнул рукой.

– Порядок. Больше никого.

– Давайте спешить, а то мы нашумели тут, – велел Максим. – Виктор, осмотри мотоцикл, Борис, возьми магазины к автоматам! Миша, давайте с Майснером к бронетранспортеру. Заводите его, выезжайте.

Все шинели убитых солдат были с дырками от пуль. Выглядело это, конечно, очень подозрительно, если в таких шинелях выходить к немцам и пытаться выдать себя за своих. Но для того, чтобы не бросаться в глаза, стоя в кузове бронетранспортера, сойдет и такая маскировка. У ручья разведчики на скорую руку застирали от крови три шинели, бросили в бронетранспортер ремни и каски. Теперь можно было отправляться в путь. Майснер сел за руль мотоцикла, Сосновский развалился в люльке, положив на колени автомат. Им предстояло вдвоем играть за всю группу, представляться немцами, если возникнет такая необходимость.

Взревев мотором, бронетранспортер тронулся с места. Мотоцикл обогнал его и понесся по подсыхающей под апрельским солнцем грунтовой дороге. Буторин вел машину, ворча на тугую коробку передач, к которой он никак не мог приспособиться. Дорога вилась по полю, огибала лесные участки, спускалась в ложбинки и снова поднималась вверх. Не верилось, что долго удастся ехать спокойно и без помех. И Шелестов не ошибся. Не прошло и получаса, как на опушке леса они обнаружили довольно сильный и совсем не замаскированный пост. Здесь стояли три тяжелых армейских бронетранспортера, которые солдаты называли ханомагами. На опушке натянута маскировочная сеть, под которой дымилась полевая кухня. Из сваленных бревен сооружалось что-то вроде баррикады или дзота. На дорогу, подняв руку, вышли офицер и солдат с автоматом на изготовку.

– Приготовились! – приказал Шелестов.

Буторин, не выключая передачи, держал ногу на сцеплении, готовый в любой момент рвануть машину с места. Коган замер у пулемета. Он старался не показывать намерений и ни в кого не целился, но его рука держала рукоятку, а палец лежал на спусковом крючке. Одна секунда – и ствол пулемета может развернуть на турели в любую сторону. Офицер подошел к мотоциклу, бросив взгляд на бронетранспортер и две каски, торчавшие из его кузова. Он о чем-то стал разговаривать с выбравшимся на дорогу Сосновским. По легенде Сосновский, а точнее гауптман Юрген Бойтель, должен был искать расположение части, наименование которой было указано в документах недавно убитых немцев.

– Спокойно, ребята, спокойно, – приговаривал Шелестов, глядя, как Сосновский все же полез в карман и показал немецкому офицеру свои документы.

Тот мельком просмотрел и стал что-то объяснять и показывать вперед. Наконец немец вернул Сосновскому документы, что-то сказал Майснеру, тот ответил и засмеялся. Сосновский снова уселся в коляску мотоцикла и, не оборачиваясь, махнул рукой. Вперед!

– Майснер хорошо держится, – заметил Коган, когда бронетранспортер снова тронулся с места. – Я все же сомневался в нем. Все-таки они его соотечественники. Присматривался я к нему все это время. Были опасения.

– Приходится верить ему, – ответил Шелестов. – Если честно, то у него на душе кошки скребут больше, чем у нас всех, вместе взятых.

Шелестов посмотрел на карту. Через несколько километров они выйдут на Калужское шоссе. Пройти его беспрепятственно вряд ли удастся, но сократить время и расстояние можно. Только бы повезло! Рука Когана легла Шелестову на плечо, и Максим сразу поднял голову. Впереди был пункт военных регулировщиков. Группа догоняла какую-то армейскую колонну. Голова колонны дошла до пункта, и регулировщик свернул ее направо. Черт бы вас побрал!

– Что делаем? – крикнул снизу Буторин.

– Ничего, выполняем указания регулировщика. Смотри на Михаила.

Когда мотоцикл стал приближаться к регулировщику, тот снова стал показывать поворот направо, стал разворачивать мотоцикл и бронетранспортер следом за колонной. Это могло ничего не означать. Просто гонят транспорт по проверенным дорогам, где гарантированно нет партизан. Может быть, впереди участок поврежден, или бомба упала и не разорвалась, или мост разрушен. Сосновский, сидя в люльке мотоцикла, махнул регулировщику перчаткой, и Майснер свернул следом за колонной. Буторин повторил маневр. Бронетранспортер на разбитой дороге стал выбрасывать из-под колес грязь и мокрый снег.

Шелестов снова уткнулся в карту. Надо искать поворот. Сейчас их завернули на юго-восток. Нельзя приближаться к Орловско-Курскому выступу, там полно немецких войск, и там проверки будут более тщательные. Надо опять выходить на Калужское шоссе.

– Виктор, мигни фарами Сосновскому и остановись, – приказал Шелестов.

Буторин замигал фарами, стал нажимать на сигнал и, съехав на край дороги, остановил бронетранспортер. Мотоцикл развернулся и подъехал. Сосновский забрался внутрь через заднюю дверь.

– Слушай, Михаил, дальше следовать указаниям немецких военных регулировщиков нельзя. Нас обстреляют в любой момент, особенно когда рядом окажется вот такая военная колонна, как недавно. Нужно уходить на северо-восток.

– Если здесь такой контроль за передвижением, думаю, нам не удастся это сделать, – покачал головой Сосновский, глядя на карту. – Проселками выйти на север, а потом на шоссе? Тут такие раскисшие дороги, что мотоцикл наш завязнет по самый двигатель. Это у вас дура полугусеничная.

– В крайнем случае бросим мотоцикл. Но лучше попробовать. Мотоцикл нужен для разведки. Не всегда стоит соваться сразу всем.

– Хорошо, – Михаил сдвинул на затылок форменную фуражку. – Давай попробуем вот здесь. Видишь, дорога идет через дамбу. Запруда какая-то деревенская. С этой стороны леса снега уже не должно быть. Если пройдем здесь, то через пять километров выйдем из леса на шоссе в таком месте, где фрицы не додумаются выставить пост. В крайнем случае возьмем мотоцикл на буксир. На тросе вытянем по грязи.

– Хорошо, пойдешь за нами, а на шоссе снова перейдешь в голову колонны. Как там Майснер? Не психует, нервы не играют?

– Вроде нормально. Рефлексии закончились. Последний бой никаких нервных потрясений вроде не оставил.

– Рискуем мы с ним, – недовольно ответил Коган. Он стоял у пулемета, одетый в немецкую шинель и в надвинутой на глаза немецкой каске. – Надеюсь, ты все хорошо просчитал, Максим. Избавиться нам от него будет проблематично.

Бронетранспортер пошел в грязь и сразу утонул по самые передние ступицы. Но гусеницы гребли и гребли, и металлическая машина шла ровно, не сбавляя скорости. Шелестов поглядывал назад, видя, как буксует мотоцикл, как его носит из стороны в сторону. Затем он остановился, и Сосновскому с Майснером не удалось его сдвинуть с места. Бронетранспортер сдал назад, подъехав почти вплотную. Шелестов протянул Сосновскому конец троса, который тот зацепил за раму. Снова вперед, теперь мотоцикл послушно потащился по грязи следом за бронированной машиной. Майснер чудом умудрялся удерживать мотоцикл от опрокидывания. Сосновский порой свешивался из люльки всем телом, чтобы создать противовес и не допустить опрокидывания мотоцикла.

После двухчасовых мучений они вышли к лесополосе, за которой виднелось шоссе. В большой луже Сосновский и Майснер отмыли свои сапоги и, как могли, смыли большие комки грязи с мотоцикла. Пока группа приводила в порядок внешний вид своего транспорта, по шоссе проехали две колонны. И обе шли на юг. Наконец Шелестов махнул из кузова рукой. Мотоцикл вылетел на дорогу, а следом тяжело выполз бронетранспортер. Постепенно набирая скорость, группа двинулась на северо-восток по Калужскому шоссе. В воздухе почти не было авиации. Лишь несколько раз появлялись и уходили на восток немецкие самолеты-разведчики.

Снова появилась встречная колонна немцев. Шелестов сделал каменное лицо, придерживаясь за ручку на внутренней стороне брони. Прошли десять танков «тигр», потом колонна грузовиков, несколько бронетранспортеров, штабные легковушки, снова грузовики. Немцы, повернув головы, провожали взглядом одинокий мотоцикл и бронетранспортер. Видимо, их удивляло, что эта техника едет на северо-восток. Шелестов успокаивал себя тем, что ведь может какой-то штабной офицер ехать в этом направлении. Ведь не может такого быть, чтобы всем было предписано ехать только в одну сторону, а в другую нельзя. Максим не забывал следить за знаками, которые может подать едущий на мотоцикле Сосновский. Самое главное, не пропустить знак атаковать. Ему там виднее впереди, когда ситуация выйдет из-под контроля и не останется иного выхода, кроме как прорываться силой оружия.

Везение кончилось через пять километров. Шелестов взял бинокль и приложил к глазам. Так и есть. Дорога перегорожена шлагбаумом, рядом стоит бронетранспортер, по другую сторону мешками с песком выложена позиция пулеметчика. Чуть в стороне такими же мешками выложены высокие стены, перекрытые сверху брезентом и маскировочной сеткой. Все это не случайно. Видимо, проезд в этом направлении потребует определенного пароля, пропуска, разрешения. Максим повернул голову в одну сторону, в другую. Никаких второстепенных дорог от шоссе не отходило вплоть до самого пропускного пункта. Разворачиваться на дороге? Но это будет означать, что мы подозрительные и за нами начнется погоня, или по рации они передадут требование о задержании. Выход? Какой выход? Вот и Сосновский в мотоциклетной коляске оборачивается, ждет решения, приказа.

Атаковать в лоб? Впятером? Да их тут человек пятьдесят. И три бронетранспортера. От такой погони не уйти. И рация здесь у немцев есть наверняка, перехватят, зажмут – и конец. У нас всего лишь несколько противопехотных гранат. Ни одной противотанковой не осталось. Шелестов готов был уже приказать остановиться, но тут решение пришло само.

– Борис, быстро! Привязывай к канистре с бензином гранату! Будем прорываться! Когда поравняемся с бронетранспортерами, дергаешь шнур и выбрасываешь канистру.

Поднявшись во весь рост, Шелестов передал Сосновскому знак «прорываемся». Наверняка Михаил не понял, что задумал Максим, но приказ есть приказ. В бой – значит в бой. Он что-то сказал Майснеру, тот, склонившись, выслушал и кивнул. Мотоцикл и бронетранспортер приближались к посту. Шлагбаум был опущен. Майснер продолжал ехать, сбавляя скорость. Шелестов пытался понять, что задумал Сосновский. Черт, шлагбаум довольно низко над землей, и даже на мотоцикле под него не поднырнешь. Сбить деревянный раскрашенный брус можно только на машине, да и то на грузовике. Ну и на бронетранспортере, конечно.

К шлагбауму вышел офицер. Солдат с автоматом стоял у шлагбаума, ожидая приказа поднять его. Второй топтался возле небольшой постовой будки. Остальные солдаты, кого мог увидеть Шелестов из бронетранспортера, укладывали мешки с песком, возводя из них стены под натянутым брезентом. Несколько человек перекатывали и обтесывали топорами бревна. Видимо, часть солдат здесь из саперного подразделения. Несколько человек возились возле бронетранспортеров. Человек десять сидели на лавках под навесом. Очевидно, это столовая, учитывая, что там же дымила полевая кухня.

– Внимание, ребята! – крикнул Шелестов. – Начинаем!

Сейчас многое зависело от того, как поступит Сосновский. И вот мотоцикл вдруг вильнул, Майснер прибавил газу, и трехколесная машина с ревом объехала шлагбаум и понеслась дальше. Короткая автоматная очередь, и офицер упал. Солдат возле шлагбаума бросился в сторону, срывая с плеча автомат. Коган мгновенно открыл огонь по скоплению солдат, занятых строительством, по сторожевой будке, по столовой.

– Ах ты… – Шелестов выругался, видя, что вытворяет Сосновский.

А Михаил выпрыгнул на ходу из мотоциклетной люльки, Майснер прибавил газу, направляя машину на пулеметное гнездо, обложенное мешками с песком. Вот оба упали на землю, а мотоцикл на полном ходу ударился в мешки и завалился набок, и в тот же момент в его люльке взорвалась граната, тут же столб огня взлетел вверх, расплескивая по сторонам огненные брызги. Горящий бензин из взорвавшегося бензобака сразу охватил пулеметное гнездо огнем, оттуда с криками выскочили два немца, на которых горела одежда.

– Виктор, боком! – заорал Шелестов, меняя магазин в автомате и поливая длинными очередями всех, кого видел вокруг.

Бронетранспортер развернулся на месте, прикрывая Сосновского и Майснера. Шелестов ударом ноги распахнул заднюю бронированную дверь в кузове. Коган снял с турели пулемет и потащил его в заднюю часть машины. Сосновский толчком забросил Майснера внутрь, бросил свой автомат и прыгнул сам. И тут по броне забили пули, с визгом разлетаясь во все стороны, рикошетя, оставляя вмятины. По разведчикам открыл огонь пулемет. Видимо, стреляли из одного из немецких бронетранспортеров. Буторин развернул машину и повел ее на полной скорости. В последний момент он вильнул и проехал в метре от вражеских машин. Испуганный немецкий пулеметчик спрятался за бронещитком, решив, что русские пошли на таран.

Выдернув шнур из рукояти гранаты, Шелестов поднатужился и выбросил канистру с бензином и с привязанной к ней гранатой наружу. Она ударилась о капот крайнего бронетранспортера и упала на землю. Вторая канистра, которую выбросил Коган, свалилась между вторым и третьим бронетранспортерами. Борис не успел установить на заднюю турель пулемет, как за спиной полыхнули два огненных смерча. Крики были слышны даже сквозь беспорядочную стрельбу. Шелестов поднял голову в немецкой каске и открыл огонь из автомата. Земля горела, горели бронетранспортеры, разбегались немецкие солдаты, объятые пламенем. Огненная стена, стена черной копоти закрывала от немцев удаляющийся бронетранспортер, который устроил за одну минуту огненный ад на хорошо укрепленном посту.

– Ну, вроде прорвались, – устало откинувшись на железный борт машины, Сосновский выдернул пустой магазин из автомата и вставил новый.

– Все целы? – крикнул Буторин, продолжая гнать машину по пустому шоссе.

– Целы, Витя! Порядок! – ответил Коган, снимая каску и вытирая потное лицо. – Только вот кататься нам недолго осталось. С бензином теперь проблема. Минус сорок литров. Теперь только то, что осталось в баках, и еще две канистры.

– Значит, километров на пятьдесят-шестьдесят, – заключил Буторин.

– И по шоссе идти теперь нельзя, – вздохнул Сосновский. – Нашумели мы там прилично, а я видел на этом посту антенну коротковолнового передатчика.

– Нельзя, это факт, – задумчиво произнес Шелестов, разглядывая карту. – Но теперь мы можем не думать о проблемах с проходимостью. Через километр справа будет съезд на грунтовку. Углубимся в леса, оторвемся, а там посмотрим, как действовать.

– Направо нельзя, только налево, – вдруг вставил Коган, продолжая держать пулемет прижатым прикладом к плечу и глядя вперед на дорогу. – Если была антенна, значит, о прорыве сообщили. О последнем бое сообщили, наверное, и землянку нашу с остатками портфеля нашли. И по трем точкам наше направление определили. Нельзя нам придерживаться все той же траектории «полета». Она вычисляется просто. И нас не пустят к передовой. На этом участке точно не пустят.

– Виктор, поворот налево, – тут же приказал Шелестов. – Видишь грунтовку? Давай на нее и в лес. Черт, хорошо заметил. Опять навстречу колонна прет. И все двигаются на Орловско-Курский выступ. Да, ты прав, Борис. Нельзя нам прямиком к передовой сейчас ехать. Нас там ждут. Не дадут нам теперь второго шанса прорваться вот так, кавалерийским наскоком, с шашкой наголо.

Бронетранспортер съехал с шоссе и пошел по жидкой грязной жиже. Шелестов оглянулся. Хорошо, что здесь такое грязное море. Можно сказать, что следов не оставляем. Все молчали, думая о том, удастся ли прорваться. Максим посмотрел на Майснера. На его серьезном лице – решимость. Мужественный человек, переборол себя, свои сомнения, принял решение. Ну что же, флаг ему в руки и послевоенное восстановление Германии. Если выживет, конечно. Вспомнив, что Буторин просил его найти родник поблизости, он провел пальцем по карте и сказал:

– Виктор, через километр лесная дорога раздваивается. Мы идем по правой. Там будет родник.

– Вот это хорошо, – отозвался Буторин. – Я чувствую, что двигатель в любой момент может закипеть.

…Открытый солнечным лучам бугорок начал зеленеть. Ветра здесь не было, и сидеть, пригреваясь на весеннем солнце, на брезенте было очень приятно. Буторин, открыв капот, доливал в радиатор воду. Двигатель шипел и потрескивал. От машины шел запах масла, горячего железа. Максим поймал себя на мысли, что такой знакомый запах не кажется ему приятным и родным. Чужая, вражеская машина на подсознании, и все, что с ней связано, было неприятным, враждебным. Хотя она уже дважды спасла группе жизни.

Хлеб нарезан, консервы открыты, вода в котелке закипела. Когда еще будет возможность поесть? Неизвестно. Надо подкрепиться основательно, отдохнуть, дать остыть машине. Ведь скоро придется идти пешком. Бензина осталось очень мало, а при езде по бездорожью он закончится совсем быстро. Бойцы жадно накинулись на еду. Майснер, молчавший до сих пор, вдруг заговорил. Сосновский вздохнул, облизал ложку и, поняв, что толком поесть ему не дадут, принялся переводить всем слова немца.

– Вы знаете, что самое страшное в нацизме? – Майснер поморщился и глубоко вздохнул. – Самое страшное не то, что уничтожаются народы, этнические группы, что проповедуется превосходство одной нации над другими. Нет, самое страшное то, что в головы подрастающего поколения вбиваются догмы, напрочь уничтожающие память о своем прошлом, о реальной истории человечества. Уничтожается не только память, уничтожается культура целых народов. Зачастую это ведь частичка мировой культуры. Помните, как сторонники Гитлера жгли в Берлине на площади книги великих классиков, в том числе и славянских, русских классиков? Это было жуткое зрелище, это было дыхание ада. Нет, не от жара, который исходил от этих костров. От жара восторга немцев, которые приплясывали, как черти, и радовались этому сожжению. Там не книги жгли, там сжигали души немцев. Человеческие души. И в немцах не осталось души.

– Как там у вас прозвучало? – напомнил Сосновский. – Когда я слышу слово «культура», я спускаю предохранитель моего револьвера?

– Да, слова Гитлера, – кивнул Майснер. – Или не Гитлера, но кого-то из его кровожадной шайки.

– Вот в этом вся беда, Карл, – сказал Сосновский. – Полбеды, если бы это сказал Гитлер и Геббельс. Или Гиммлер. Но ведь это слова деятеля культуры, это слова человека из одурманенного народа. Не Гитлер отдавал все приказы, очень многие пытались его приказы предвосхитить и преуспеть в нацизме, понравиться вождю. Вот это уже страшно. Страшно, когда народ помогает тирану быть тираном. А слова эти из самой доходной нацистской пьесы «Шлагетер». Это драма немецкого писателя Ганса Йоста. Она была поставлена в Берлине двадцатого апреля тысяча девятьсот тридцать третьего года, в день рождения фюрера и в его присутствии. Фюреру драма понравилась. И посвящение автора: «Адольфу Гитлеру с любовью, уважением и неизменной верностью» тоже понравилось. Народ сам выбирает себе тиранов, сам их создает. Они продукт потребности обывателя. Злобного, жадного, завистливого. И теперь вся Германия цитирует эти слова Йоста, приписывая их обожаемому фюреру и с готовностью следуя этому его завету, который придумали сами. Так что впереди работы у вас, камрады, очень много. Это борьба не только с Гитлером, не только с его последователями. Это еще и борьба за души немцев.

Шелестов построил следующий участок маршрута. Настоящее положение линии фронта на этом участке он представлял себе плохо. Значит, придется прорываться с боем столько, сколько позволяет горючее в баках бронетранспортера. И нужна ложная цель. Немцы должны думать, что целью русской диверсионной группы является штаб корпуса, располагающийся в районе Ново-Октябрьского. Если прорываться в этом направлении, то преследователи сумеют выяснить у свидетелей, что русские диверсанты расспрашивали как раз об этом штабе. А вот когда кончится горючее, можно будет бросить технику и уходить совсем в другом направлении. Уходить тихо и без шума. Пусть группу ищут в направлении Ново-Октябрьского, пусть прочесывают местность и стягивают туда войска. Огромные лесные массивы тянутся отсюда, от Брянска, до самой Москвы. Лесами можно попытаться добраться до линии фронта и перейти ее в удобном для перехода месте.

Начало смеркаться, когда Буторин снова завел двигатель бронетранспортера, включил фары со щелевыми ограничителями и тронулся. Лесная дорога извивалась, то поднимаясь, то опускаясь в овражки. Фары узкой полосой лизали окружающие деревья. Возникало ощущение, что машина идет по глубокому тоннелю и его стены все больше сжимаются и сжимаются. Всю ночь слышна была далекая канонада, иногда небо на востоке озарялось вспышками красного света. Фронт не так далеко.

На рассвете Шелестов остановил машину и с фонариком спустился к Буторину в отсек.

– Смотри, Виктор, сейчас мы снова выйдем на Калужское шоссе. Движения там в такое время, возможно, и не будет. Немцы по ночам не ездят. Но вот нарваться на засаду во время выезда из леса можем.

– Если не подставляться, то давай проскочим вот по этому овражку. Утром еще туманы стоят. Фары потушим – и с опушки сразу в овраг. Немцы, если они там и есть, увидят нас, услышат, но прицельно стрелять не смогут, да и времени у них на это не будет. Не исключено, что они теперь в засадах и легкие танки могут ставить.

– Точно, овраг выходит к шоссе крыльями, – обрадовался идее Шелестов. – Если они ждут, что мы на севере попрем, так мы на юг отправимся. Нам главное шоссе пересечь. Дальше проще будет и на своих двоих топать.

– Бензина у нас совсем мало, – постучал пальцем по приборам Буторин. – Может, наоборот, по шоссе рвануть, чтобы хоть расстояние до линии фронта сократить? Или разведать населенный пункт поблизости, где можно отбить несколько канистр бензина?

Когда до опушки осталось несколько сот метров, Буторин выключил фары и некоторое время сидел, глядя вперед, давая возможность глазам привыкнуть к предрассветным сумеркам. Потом бронетранспортер снова тронулся по лесной дороге. Она стала извилистой, местами заросла молодыми тонкими деревцами, которые с хрустом ломались при движении тяжелой машины. Шелестов сидел рядом и посматривал в узкую щель на лобовой бронеплите. Он ждал момента, когда они выедут на опушку, чтобы показать поворот к оврагу. В темноте не разглядеть, есть ли здесь немецкая засада. Выручить могла только скорость.

– Вон, – крикнул Максим, показывая вперед. – Кустарник начинается, а правее спуск в овраг. Гони, Витя!

С хрустом под передними колесами машина взломала утренний ледок, из-под задних гусениц полетела грязь и мерзлая вода. И тут же в темноте послышались крики, команды на немецком языке. Коган выругался и принялся стаскивать пулемет с передней турели, чтобы установить его на заднюю, чтобы открыть огонь по возможным преследователям, но тут со страшным лязгом машину бросило в сторону и стало разворачивать на одном месте.

– Гусеница! – заорал Буторин. – Прыгайте все.

Сосновский и Майснер распахнули заднюю дверь, выбрасывая на землю вещмешки. Коган снял-таки пулемет. Вместе с Шелестовым он стащил его на землю. Следом полетели две коробки с лентами и спрыгнул Буторин. Со стороны леса стрекотали немецкие автоматы, длинными очередями стрелял в предутреннюю темноту пулемет. Пули вовсю били по броне, с визгом отлетали в темноту, несколько раз впивались в землю рядом с разведчиками. Сосновский и Майснер дали несколько очередей в сторону немцев. Отбежали в сторону, залегли и снова дали несколько очередей по заметным в темноте вспышкам. Прикрываясь броней бронетранспортера, Буторин размахнулся что есть силы и швырнул в сторону засады одну за другой две гранаты. Неизвестно, достигли ли они цели, нанесли ли врагу какой-то вред, но то, что они остудят пыл тех, кто решится преследовать русских в темноте, Виктор был уверен.

Они бежали по днищу оврага, спотыкаясь и падая. Здесь местами еще попадались небольшие нерастаявшие наметенные сугробы снега, местами большие грязные лужи преграждали путь, и иного выхода, кроме как бежать по этой жиже, не было. Шелестов бежал первым, приглядываясь и прислушиваясь. За ним – Сосновский и Коган с Майснером, которые вдвоем несли немецкий пулемет. Буторин с двумя автоматами в руках замыкал группу, то и дело останавливаясь и озираясь по сторонам. Кажется, немцы не решились преследовать их. Перебегать на другую сторону дороги не понадобилось. Шелестов остановил группу и показал на толстую трубу для перелива паводковых вод, проложенную под дорогой.

– Все, сейчас в трубу и на ту сторону. А потом снова в лес. Передохнем, когда уйдем подальше от дороги. Пусть они наш след потеряют. Михаил со мной, потом остальные! Пошли, Миша!

Шелестов и Сосновский нырнули в трубу и побежали по ней, пригибаясь и разбрызгивая сапогами воду. И тут же над головой послышался знакомый гул, земля задрожала. Машина! Максим выругался и прибавил шагу. У выхода из трубы они с Сосновским остановились. На дороге затормозила грузовая машина, и через борт на землю стали прыгать немецкие солдаты. Кто-то все же решился перекрыть овраг с двух сторон, чтобы не выпустить русских разведчиков.

– Ребята не успеют, надо прикрывать отход, – сказал Сосновский и полез по склону вверх, доставая из-за ремня гранату.

Он выбрался на дорогу, поправил форменную фуражку и начал громко отдавать команду, торопить немецких солдат. Немецкий командир не сразу понял, кто еще взялся командовать. Он не понял, что это не его фельдфебели и ефрейторы повторяют команды командира. А властный голос приказал всем построиться возле машины, и солдаты начали слушаться, не разобравшись в тумане, кто ими командует.

– Отставить построение! – гаркнул немецкий командир.

Он попытался разглядеть в темноте человека, но тут по асфальту вдруг запрыгало что-то на деревянной ручке. Чей-то крик «граната!» потонул в грохоте разрыва и воплях раненых людей. Сосновский успел упасть на землю за секунду до взрыва и теперь очередями разряжал автомат в дымное облако на дороге. Шелестов упал рядом и стал расстреливать мечущихся солдат. В воздухе отчетливо запахло бензином.

– Давайте в лес! – приказал Шелестов, когда вверх по откосу полезли с пулеметом Майснер и Коган. Виктор, вперед! Иди первым! Мы прикроем.

Разведчики спустились по склону и побежали к темнеющей неподалеку опушке. Шелестов и Сосновский еще какое-то время полежали на земле, потом тоже побежали к лесу. С дороги неожиданно ударил автомат. Потом еще один. Кто-то из выживших немцев открыл огонь. Пули свистели вокруг, били в землю, с всплеском зарывались в лужи под ногами. «Только не стрелять в ответ, – думал про себя Шелестов, – только не стрелять. Они будут ориентироваться по вспышкам и положат нас всех».

За крайними деревьями группа повалилась на сухую прошлогоднюю траву и хвою. Шелестов похлопал Сосновского по плечу.

– Ну, ты молодец. Вовремя сообразил покомандовать! Если бы они не начали строиться возле машины по твоей команде, мы бы их стольких там не перестреляли. А так граната многое сделала. Виктор, что там впереди? Пройди немного, послушай!

– Ребята! – вдруг раздался голос Когана. – Майснера убили…

Глава 8

Глаз Берии видно не было, только недобрый, угрожающий блеск стекла его очков. Платов понял, зачем его вызвал нарком. И вот по этому блеску очков и по тому, что Лаврентий Павлович не сразу начал разнос, не сразу бросился обвинять, Платов понял, что Берия взбешен как никогда. И в таком состоянии он был способен на все. Видимо, получил разнос лично от товарища Сталина. Платов напрягся, в голове восстановились факты, череда событий, взаимосвязи – все то, что связано с его ведомством. Нет, проколов службы не было, ошибок тоже. Только случайности, от которых не застрахована ни одна разведка, ни одна контрразведка. Это военную операцию можно подготовить так, чтобы не зависеть от случайностей. Все зависит от ресурсов, выделенных тебе командованием. Ресурсов на противодействие наступлению фашистов на Орловско-Курском выступе выделено было достаточно. Достаточно, чтобы перемолоть очень большие силы.

Но Ставку очень беспокоило другое. Разведка не предоставила неопровержимых доказательств готовящегося наступления немцев на этом участке фронта. Это только в теории они намеревались срезать злосчастный выступ в обороне Красной армии. А фактически? А если это отвлекающая дезинформация? Если стягивание огромных сил советских войск под Курск и есть главная цель вермахта? И тогда они нанесут сокрушительный удар в другом месте. Там, где оборона теперь ослаблена, там, где удара никто не ожидает. Это может случиться и под Ленинградом, и севернее Москвы, и на Южной Украине, и на Кавказе. Нефть нужна Германии как воздух. Ресурсов у Гитлера почти нет. Шестой воздушный флот на курском направлении подавлен и почти разгромлен или… Или он сейчас переброшен на другой участок. Может быть, господство в воздухе под Курском – это лишь видимость? Все это Платов знал и прекрасно понимал.

– Где твоя группа? – Берия не спросил, а процедил сквозь зубы свой вопрос. Видимо, его скулы просто сводило от бешенства. – Где документы? Или ты ждешь, что мы возьмем Берлин и только потом увидим на бумаге приказ Гитлера? Что там у тебя происходит, кого ты покрываешь? Эту банду уголовников, которых следует вернуть в камеру и исполнить наконец справедливый приговор?

Платов знал, что горячая кавказская кровь требовала разрядки. Энергию нужно выплеснуть. Сейчас нельзя ничего говорить, иначе будет новый всплеск негодования. Берия умеет мыслить четко, холодно. Он не дурак, у него есть талант организатора, талант разведчика. Он хороший теоретик и государственности, и разведки, и контрразведки. Но эмоции никуда не денешь.

Берия поднялся из-за стола и принялся ходить по кабинету и, энергично жестикулируя, расписывать, какой ему самому разнос устроил товарищ Сталин, как он упрекал наши советские органы в бездействии, в неумении работать. И как товарищ Сталин посоветовал разобраться, не рука ли врага, пробравшегося на Лубянку, мешает работать нашей контрразведке и разведке? Берия закончил ходить по кабинету, подошел к окну и остановился, заложив руки за спину и глядя на улицу.

– Что молчишь? – буркнул наконец нарком после почти минутного молчания. – Сказать нечего?

– Я ждал вашего разрешения, Лаврентий Павлович, поставить вас в известность о ходе операции, – ровным голосом ответил Платов.

– Ну, и что там произошло? – Берия не спеша вернулся к столу и уселся в рабочее кресло. Теперь, казалось, он немного успокоился.

– Группа выполняет задание, Лаврентий Павлович, – подойдя к столу, доложил Платов. – Произошел ряд осложнений в ходе операции, но это неизбежно. Вы прекрасно понимаете, что предусмотреть все невозможно. Погиб наш товарищ, который вербовал агента, которого мы должны были освободить. За последние недели фашисты нанесли несколько карательных ударов по партизанскому движению в этом районе и по брянскому подполью. Мы с вами решили, что времени готовить новые явки у нас нет, поэтому группа отправилась по старой явке, со старым паролем. Явка сработала, группа начала работу. По последним сведениям, гестапо активно разыскивает документы. По имеющимся сведениям, немецкая ставка поверила в то, что документы уничтожены, и отказалась от изменения своих планов.

– Я знал, что он так поступит! – Берия потер руки. – Потеря контроля над самим собой – это все сказывается. Вот где будет крах Германии.

– Да, Лаврентий Павлович, – подтвердил Платов, чуть улыбнувшись. – Как мы с вами и предполагали, Гитлер не станет слушать своих генералов. Его амбиции заглушают в последнее время здравый смысл. Гитлер начинает жить в выдуманной им иллюзии. Эмоции – коварная вещь.

– Ладно, ладно! – строго повысил голос Берия, поняв, на что намекает комиссар госбезопасности. – Эмоции! Посмотрел бы на твои эмоции… Хорошо, что мы имеем сейчас? Какие у тебя сведения? Сроки какие?

– По новым сведениям, полученным из других источников, немцы активизировали карательные мероприятия под Брянском. Подполье в городе фактически уничтожено. По крайней мере, два нападения на места заключения были совершены удачно. Но сейчас у нас нет прямой связи. Видимо, вышла из строя рация. Но я уверен, что Шелестов и его группа успешно выполнят задание. Я полагаю, что документы уже у Шелестова.

– Откуда такая уверенность? – Берия поднял на Платова глаза. – Или пытаешься выдать желаемое за действительное? Вера в товарищей нужна, но не слепая вера, а уверенность, основанная на фактах.

– Так точно, Лаврентий Павлович. Только на фактах. По моим сведениям, гестапо и абвер активно ищут группу советских разведчиков, которая, по их сведениям, прибыла для поиска пропавших документов Ставки, для поисков портфеля адъютанта командующего группой армий «Центр». И раз они ищут нашу группу, значит, группа не погибла, и значит, у немцев есть основания полагать, что группа нашла портфель и пробивается к линии фронта. Как видите, гитлеровцы сами помогают нам своими действиями оценить ситуацию.

– Если они пробиваются к линии фронта, надо им помочь. На каком участке мы их должны ждать?

– Этот вариант не планировался, поскольку он абсолютно бессмысленный. Немцы наращивают на этом участке силы, там сейчас не то что разведгруппа, там белка не проскочит. Шелестов это понимает. Идти южнее, где развивается харьковская операция, глупо. При такой активности боевых действий они просто могут попасть под обстрел и погибнуть. Шелестов пойдет севернее Орловско-Курского выступа. Я убежден в этом.

Платов раскрыл папку, которую все это время держал в руке, вытащил лист бумаги и протянул Берии.

– Я составил распоряжение по подразделениям Смерша в войсках.

Сосновский ругнулся и приложил пальцы к шее Майснера. Все замолчали, стараясь не мешать Михаилу. Немец еле слышно застонал.

– Живой, – прошептал Коган. – Вот не думал, что буду этому так радоваться.

Пуля попала Майснеру в грудь. Расстегнув на нем одежду, Сосновский разорвал упаковку стерильного бинта, потом ваты и стал складывать тампон. Приложив его к ране, он сильно прижал.

– Давай, Боря, бинтуй скорее.

Проведя пальцами по уголкам рта раненого, он убедился, что крови нет. Значит, легкое не пробито. Пуля прошла каким-то чудом выше легкого и застряла в плече.

– Карл, как вы себя чувствуете? – Сосновский стал теребить раненого, похлопывая его по щекам, стараясь привести в чувство. – Карл, очнитесь!

Майснер снова застонал, потом закашлялся и снова застонал. Он сжал пальцами руку Сосновского. В темноте было не видно, открыты ли глаза раненого. Но то, что он пришел в себя, было понятно.

– Не повезло, – прошептал немец. – Теперь точно не повезло. Хотел дождаться конца войны, радоваться с товарищами, что и мы тоже помогли…

– Ну-ну, дружище, – Сосновский похлопал Майснера по руке. – Пустяковое ранение. Мы вас вытащим. Подлечитесь в госпитале. Вы еще увидите мирное небо в Германии.

– Вам надо уходить, камрад, – снова закашлялся Майснер. – Уходите, у вас задание, а я, кажется, все… Только оставьте мне пистолет. И уходите…

– Не валяйте дурака, Карл, – вдруг вмешался Коган. – Мы понесем вас столько километров, сколько нужно.

– Вы никогда не доверяли мне, Борис. – Видно было, что Майснер через силу улыбнулся. – И вы не хотите меня бросить?

– Так, хватит болтать. – Шелестов оглянулся на дорогу, которую группа недавно с боем пересекла. – Нужно два шеста, снимайте ремни, две шинели. Надо делать носилки.

Майснера несли по очереди. Сначала Коган с Буториным, потом их сменили Шелестов и Сосновский. Солнце поднялось уже высоко, но группа прошла всего километров шесть. Шелестов понимал, что такими темпами далеко не уйти. А ведь еще предстоит переходить линию фронта. Остановившись, он подождал, когда с ним поравняются Буторин и Коган, чья очередь была нести носилки.

– Плохо дело, – сказал Виктор. – У Майснера жар. Он все время теряет сознание. Нужно извлекать пулю, иначе не донесем.

Носилки с раненым опустили на землю. Коган попытался напоить немца из фляжки, но у того никак не получалось пить. Не слушались губы, и большая часть воды стекала по его подбородку на шею. Шелестов развернул карту и подозвал Сосновского.

– Миша, посмотри. Видишь, старая железная дорога. Этот путь вел куда-то на карьерную разработку. Это бывший поселок. Там за время войны, я думаю, никакие разработки не велись. Зато отмечена поселковая больница или фельдшерско-акушерский пункт. Идите с Борисом, узнайте, что там и как. Может, есть врач. Мы с Виктором потихоньку двинемся вам вслед, но из леса выходить не будем.

Сосновский поднял с земли свой автомат, подождал, пока Коган перемотает портянку, и они побежали через лес. Бежать пришлось не очень далеко. Тем более что большую часть пути пришлось бежать под уклон. У крайних деревьев разведчики остановились и стали разглядывать поселок. Деревянные домики, больше похожие на временное жилище. Каменных строений было всего два. Одно – большой гараж или склад под крышей, крытой кровельным железом. Второе – небольшое задние, возле которого на столбе висели почерневшие остатки трансформатора.

– А люди тут есть, живут, – Коган показал рукой вправо, где виднелась обработанная земля. Что-то вроде огорода. Участок огорожен жердями, и после того, как начал сходить снег, стала видна рыхлая земля без степного дерна.

– До медицинского пункта отсюда еще с полкилометра, – сказал Сосновский. – Если идти, то напрямик по путям. Тут несколько лет не ездили никакие составы. Рельсы ржавые. Видишь?

– Давай-ка заглянем в этот дом. Может, узнаем что интересное. Ты лучше подожди здесь, а я схожу. Ты своей формой все местное население распугаешь.

Сосновский согласился. Коган, сунув автомат под полу рабочей куртки, не спеша пошел к домам. Деревянные времянки пустовали. Во многих не было даже окон. В одном домике окно забито досками, но зато с задней части выломана почти половина стены. Видать, тут жили только в летнее время, а вот каменные дома обитаемы. Кто-то же ухаживает за огородом. Борис прислушался. Неподалеку кто-то стоял и шмыгал носом. Коган сделал несколько осторожных шагов, намереваясь заглянуть за угол дома, но человек отступал так же осторожно, хотя продолжал громко шмыгать носом. «Да это же ребенок!» – догадался разведчик. Он решительными шагами обогнул дом и увидел, как между времянками убегает мальчонка лет шести в длинном не по росту старом пальто и резиновых сапожках. На спине пальто красовалась огромная заплатка из плотной мешковины. Пальто было явно прожженным на спине.

Коган обогнул следующий дом и вышел навстречу мальчонке, поймав его за воротник пальто.

– А ну-ка, приятель! Покажись, кто ты такой! – засмеялся Борис, разглядывая мальчика, который извивался как уж, пытаясь молча вырваться. – Что ж ты такой неприветливый? Хоть скажи, как тебя зовут. Не съем же я тебя!

– Отпусти! – раздался хриплый угрожающий голос.

Коган обернулся и тут же выпустил воротник мальчика из руки и попятился. Перед ним, медленно наступая, стояла женщина неопределенного возраста, с растрепанными седыми волосами, обезображенной половиной лица. На ней была распахнутая ватная фуфайка, большие резиновые сапоги, а в руках она держала занесенную косу.

– А ну отпусти, я сказала, иначе я тебя располосую! Убью!

– Тихо, тихо, – миролюбиво заговорил Борис, понимая, что автомат под полой куртки ему скрыть не удалось и тем более что оружие женщину никак не напугало. – Я партизан. Не бойся меня. Я просто искал взрослых. Хотел расспросить кое о чем.

– Убирайся, – снова хрипло выдавила из себя женщина, глядя с ненавистью на Когана. – Нет тут партизан и никогда не было. Не смей прикасаться к моему сыну!

– Да опусти ты косу, – грубо прикрикнул на женщину Коган, поняв, что мягкое обращение и послушание никак на ситуацию не повлияют. Справиться с этой фурией может только более сильный по характеру человек. И неопасный человек. – Вот дура! Мне врач нужен. У нас человек раненый. Ему помощь нужна, а ты с косой кидаешься. Тут больница недалеко, может, кто остался из медицинского персонала? Человек умирает.

Коса в руке женщины медленно опустилась, она продолжала смотреть хмуро и недоверчиво. Как будто ее оставляло прошлое напряжение, силы закончились, истраченные на этот взмах косой. Женщина пошатнулась, оперлась о косу, побледнела и повалилась на землю. Коган едва успел подскочить и подхватить ее на руки. Она оказалась легкой как пушинка. Коса вывалилась из ее руки. Борис понес ее к каменному зданию. Он видел, что из трубы едва заметно вился дымок, значит, в здании печка, значит, это жилое помещение. Держа женщину на руках, он разглядел, что лицо ее изуродовано сильным ожогом. И одна рука тоже со следами ожога.

Донеся женщину до дома, он поднялся по ступенькам, оглянулся. Мальчишки нигде не было. Ну, этот сорванец не пропадет. Видать, ему разрешается гулять тут одному. Кое-как ухватившись за дверную ручку, Коган открыл дверь, миновал холодный тамбур и потом вошел в натопленную комнату. Слева за отодвинутой занавеской стояла кровать. Борис положил на нее женщину, похлопал ее по щекам, пощупал пальцами пульс. Он был не очень четкий, но ровный. Видимо, с ней случился просто обморок.

Поставив к окну автомат, Коган нашел чайник, налил из ведра воды и поставил в печку на огонь. Осмотревшись, он понял, что интуиция не подвела. Да, кроме женщины и этого мальчишки в доме еще кто-то жил. Не прошло и пяти минут, как на улице раздался звук свалившихся на землю дров. Потом затопали шаги, открылась дверь, и появился прежний мальчишка, державший за руку старика. Старик смотрел настороженно. В его руке был топор. «Что-то везет мне на желающих убить меня, – подумал Коган. – То косой, то топором».

– Здорово, отец, – приветливо сказал Борис. – Тут женщине плохо стало на улице. Я ее в дом принес, хотел горячим чаем напоить. Не ваша она будет? Или соседская? Если в чужой дом занес, то извини, папаша. Тут разбираться некогда было.

Старик постоял в дверях, посмотрел, как мальчишка затопал ногами, подошел к кровати и положил голову на руку женщины. Тогда он оставил топор на лавке у двери и тоже подошел к кровати. Потрогал женщину, приоткрыл ее веко.

– Обморок это, – неожиданно сказал старик. – Часто такое бывает, когда сильное нервное возбуждение. Испугалась она вас, вот и припадок случился.

– Слушай, папаша, а ты случаем не доктор? – поинтересовался Борис.

– Нет, – отрезал старик. Подойдя к плите, он налил в кружку горячей воды, из мешочка, висевшего за печкой, набросал в кружку каких-то трав.

– Папаша, не надо обманывать. Я не мальчик, я могу понять, как ты ее сейчас осматривал. Да и выражения у тебя, извини, не колхозного бригадира. Отец, у нас человек умирает. Надо сделать операцию. Пулю извлечь!

Старик в ответ только покачал головой. Помешал в кружке деревянной ложкой, но Коган подошел к нему, отобрал ложку и бросил ее на плиту. Он схватил старика за плечи, пытаясь заглянуть ему в глаза. Только старик был не таким уж старым. Лет 60 или 70, но уж больно потухший взгляд, опустившиеся плечи.

– Оставьте вы меня в покое, – пробормотал старик, тщетно пытаясь вырваться из крепких рук мужчины. – Мы тут живем, никому не мешаем. Мы никого не трогаем, и нас никто не трогает.

– Не мешаете? – Коган опустил старика, вернулся к окну и снова уселся на лавку. Он смотрел, как тот из ложки стал поить женщину отваром. – Можно и так прожить. Не мешая. А можно и помогать людям. Людям, которые не сидят по норам, а сражаются с врагом. Я знаю, что ты скажешь, старик. Красная армия неизвестно где, народ правительство бросило, фашисты хозяйничают. Тут бы хоть как выжить, не до человеколюбия! И я знаю, почему ты так скажешь. И не осуждаю тебя. Только знай, что фашистов мы скоро выгоним. Да, пришлось оставлять города, землю пришлось оставлять и отступать в сорок первом. Силен оказался враг, но мы бьем его, и остановили мы его. И под Москвой остановили, и на Волге остановили. И Ленинград он так и не взял!

– Под Москвой остановили? – старик наконец повернул голову и посмотрел на гостя. – Так что, фашист не взял Москву? И Ленинград не взял?

– А кто тебе такое сказал? – удивился Коган. – Кто напел тебе, что мы столицу Родины нашей отдадим врагу? Ты по ночам, старик, послушай. Грохот стоит, Красная армия гонит врага с нашей земли! И скоро сюда придет. И не вернутся фашисты. А гитлеровцев мы будем гнать не только с нашей земли, но погоним и до его логова и там прикончим, чтобы никогда больше не появлялось на земле этой коричневой чумы!

Неизвестно, то ли горячие слова из самого сердца, что говорил Борис, то ли известие, что Москва не сдана фашистам, так подействовали на старика, но он стал смотреть внимательно. Его глаза засветились интересом, жизнью. Он положил голову женщины на подушку, укрыл ее лоскутным старым одеялом и подошел к гостю. Уселся радом на лавку.

– Ты кто таков будешь-то? Из партизан, что ли?

– А какая же разница, как меня называть? – усмехнулся Коган. – Главное не в названии, не в терминологии дело, а в том, что я воюю, что сражаюсь с фашистами с оружием в руках. Вот что главное. И помощь нам нужна, человек умирает. Раненый. Пулю надо извлечь, а то не донесем мы его. В бою пулю получил.

– Я ведь не хирург, я обычный сельский терапевт, – грустно сказал старик.

– Папаша, я житель городской, и образование у меня высшее, – покачал головой Коган. – Я хорошо знаю, что хирургию вы все изучали в медицинском институте. Что специализация у вас была на старших курсах и в ординатуре. А уж как аппендицит вырезать и как шов наложить, все вы знаете. Я ж не в окулисты тебя сватаю, не в кардиологи. Достань пулю, зашей рану, сделай что-нибудь, чтобы не воспалилась рана. Ты же можешь, папаша, я знаю. Я бы и сам сделал не задумываясь. Да только понимаю, что вреда будет больше от моей операции. А этот человек мне недавно жизнь спас. Мою пулю он получил. Фактически меня закрыл собой. Так-то вот, папаша.

– Но у меня ничего нет! – старик схватился в отчаянии руками за голову. – Один тупой кухонный нож и все. Я же не могу им делать операцию. А кроме скальпеля нужно еще много чего.

– Доктор, – Борис положил руку на локоть старика. – Скажи, что нужно, скажи, где это есть. Мы достанем!

Старик посмотрел на Когана странным взглядом. Как будто впервые увидел человека, который готов на все ради другого. Как будто снова увидел, что в мире есть нормальные люди, советские люди, что не все потеряно, не погибла Родина. Потому что вот он пришел. Пришел настоящий, смелый, готовый на все ради товарища, а значит, и Родины.

– Я напишу вам. Только где вы возьмете необходимые мне инструменты и медикаменты… – заторопился старик.

– Тут до войны была неподалеку больница?

– Какая там больница! Фельдшерский пункт. А как фашист пришел, так и не осталось там ничего, – старик вздохнул. – Эшелон немецкий стоит на запасных путях. Отцепили несколько медицинских вагонов. Не знаю уж, госпиталь передвижной или еще что.

– Где? – сразу ухватился за эту мысль Коган.

– Да километра два отсюда. Станция Тепловка.

– Хорошо, старик, разберемся! Раненого куда нести?

– В дом нельзя, – замотал головой хозяин. – Бывает, что немец наведывается. Посмотрят, что мы неопасные, и уезжают. Пару раз в карьер ходили. Так с краю постреляли по ржавому экскаватору, по «полуторке» сгоревшей и убрались восвояси. Туда, в карьер, надо. Там склад есть один, он в породе сделан, вроде как в пещере. Там трансформаторная была, склад инвентаря. Там и лежанка есть, и из одежды кое-что осталось, одеяла старые.

Схватив список, который на листке ученической тетради старик написал химическим карандашом, Коган выбежал на улицу и поспешил к деревьям, за которыми его ждал Сосновский.

– Как тут, тихо?

– Да тихо, тихо, – нетерпеливо ответил Михаил. – Узнать что-нибудь удалось? Живет там кто-нибудь?

– Живет, старик один, врач бывший, я его уговорил, сделает операцию. Дело несложное. Сложность в другом, что у него вообще ничего нет для операции. Ножа приличного, не то что скальпеля. А надо гляди сколько всего. Вот, список написал.

– И где мы это возьмем? Он что, полоумный, этот твой старик?

– Есть вариант, Миша! – проговорил Коган. – Тут не очень далеко станция есть. Тепловка. Там стоят на запаснике несколько медицинских вагонов. То ли передвижной госпиталь, то ли еще что. Спрячем здесь, у старика, Майснера, а ночью наведаться можно.

– Ночью? – Сосновский с сомнением посмотрел на Когана. – Дотянет Майснер до ночи? Температура, заражение начнется или уже началось. Вот что Борис, несите раненого к врачу, а я на станцию. Я в форме, документы вроде не подводят. Сделаю что смогу.

– Ты что, один отправишься? – удивился Коган. – Давай хоть я с тобой пойду.

– Куда ты без формы и без знания языка! Нет, Боря, веди сюда остальных, а я скоро. Что-нибудь придумаю.

Через полчаса Майснера доставили к старику. Он провел разведчиков в карьер и показал штольню, в которой можно было спрятать раненого. Разведчики быстро соорудили постель, уложили немца. Буторин из старых банок и остатков отработанного масла изготовил светильники. Старик, качая головой, начал осматривать Майснера.

– Вроде бы опасного ничего нет, но случиться может всякое. Организм у вашего товарища сильный, но предел есть у всякого организма. Достанете инструмент и лекарства, попробуем спасти его.

И тут Майснер открыл глаза и пробормотал что-то по-немецки. Врач опешил. Он поспешно поднялся на ноги и непонимающе посмотрел на разведчиков. В глазах старика снова появилось недоверие, даже паника. Шелестов подошел к нему, взял под руку и вывел на солнечный свет.

– Как вас зовут, папаша?

– Дмитрий Алексеевич. Артамонов моя фамилия, – угрюмо ответил старик. – А товарищ ваш, значит, немец? Фашист? Значит, фашиста спасать хотите?

– Вы, товарищ Артамонов, не делите людей на черных и белых, – посоветовал Максим. – Не каждый рождается академиком, не каждый рождается учителем или летчиком. Его таким делает жизнь, интерес, развитие. Фашистами тоже не рождаются, как не рождаются пацифистами. И в Германии, сколько бы у нас с вами к ней ни было ненависти, тоже живут не только фашисты. Вы что думаете, что полмиллиона коммунистов, что пошли за Тельманом, они все убиты и в тюрьмах? А сколько еще тех, кто не стал коммунистом, но все равно не принял нацизм как свою идеологию? Только молчат они, боятся. Но есть такие, кто не боится и сражается с фашизмом, с гитлеризмом. В Германии много антифашистов, много тех, кто сомневается, кто против владычества немцев над всем миром. Потому что понимают, что завоевание такого владычества связано с истреблением других народов, с горем, которое сеет нацизм по всей земле.

– Значит, он коммунист? – кивнул Артамонов назад, на штольню.

– Я не знаю, Дмитрий Алексеевич, в какой партии состоит этот немец. Но он антифашист, и он сражался с нами против нацистов. И он спас жизнь одному из моих товарищей. А по большому счету его помощь нас всех спасла. Так что он не просто немец, он из другой Германии, которая хочет жить в мире со всеми народами, как добрые соседи. Поверьте, есть и такая Германия, есть и такие немцы.

Старый врач молчал, глядя на небо, на солнце. Понятно, что и он хлебнул горя за эти годы. И своего, и чужого. И эта женщина с ребенком, с которой он здесь живет. Коган, пока несли раненого по лесу к карьеру, успел рассказать, куда они идут и с кем он тут познакомился. И Шелестов решил расспросить старика. Ведь когда люди доверительно разговаривают, то и душами становятся ближе.

– Женщина эта? – переспросил грустно Артамонов в ответ на вопрос Максима. – Жена пограничника она. А мальчик чужой, да только он сам этого не помнит. Как мать она ему, а он ей как сынок.

– Как она к вам попала?

– Из эшелона разбомбленного. Еще летом сорок первого, когда с западной границы вывозили беженцев, семьи комсостава. Ее муж – начальник заставы в Белоруссии. Она даже и не знает, что с ним. А эшелон неподалеку отсюда «мессеры» нагнали и расстреляли. Горело все, люди горели. Жутко было. Местные людей по частям хоронили. От кого только рука осталась или нога. А Машу я нашел в кустах обожженную. И дите при ней. Мальчонка аж плакать уже не мог, только хрипел до посинения. Принес я ее к себе. Лечил долго, да только что я мог сделать! Хоть сепсиса не было, а так на всю жизнь изуродованная останется. Но хоть живая. Не знаю, в радость ей такая жизнь или нет. А мальчонка не говорит. С языком, с горлом все в порядке. Только молчит и все. Она ему вместо матери, единственное, что у нее осталось в жизни, это вот Алешка. Так она его назвала. Думаю, что в честь мужа своего. Вот такие дела, товарищи.

Сосновский вышел к станции со стороны выходной стрелки. Стрелка охранялась, и появление человека из леса, пусть и офицера, должно вызвать подозрения. Серьезные подозрения. Михаил стал осматриваться. Со стороны въезда с шоссе тоже контрольно-пропускной пункт. Но территория станции не огорожена колючей проволокой. Значит, попасть туда можно. Серьезное препятствие – это вышки с пулеметами. Грамотно их немцы расставили. Под наблюдением вся территория. А ночью добавляются еще и прожектора. Ночью все равно было бы легче сюда проникнуть, но ждать до ночи нельзя.

«Ну что же, – решил Сосновский, вытирая сапоги мхом, отряхивая шинель. – Контроль за взъездом и выездом. Обычное дело. Запасные пути с отбойником охраняются часовыми. Со стороны леса не подойти. Вон эти вагоны, хорошо видно. Значит, к ним подойти лучше со стороны станции. Так, въезд контролируется, машины проверяются, документы, а вот назад проще. Сверяют с записью в журнале и просто пропускают. Учтем».

Сосновский остановился за большой елью на опушке. Здесь деревья редкие, но подходят они к станции почти вплотную. Здесь нет складских сооружений, только свалены старые гнилые шпалы, покореженные рельсы, баки какие-то с отработанным маслом. Одним словом, хлам! И пулеметчик на вышке в эту сторону посматривает, но редко. Скучно ему… Чаще посматривает на движение маневрового паровоза, который формирует какой-то состав. И на контрольно-пропускной пункт, где въезжают и выезжают машины. А между прочим, грузовички-то и к санитарному вагону подъезжают. Чаще к товарным вагонам. Какие-то коробки и ящики загружают. Продукты, наверное. А две машины, нет, уже третья подошла, выстроились у санитарных вагонов.

Пулеметчик на вышке потянулся, да так сладко, что аж зависть взяла. Видать, сладко поспал перед заступлением на пост. «Мне бы так, – зло подумал Михаил. – Что б тебя так на всю жизнь скрючило». Несколько быстрых шагов – и Сосновский уже идет вдоль складированных шпал, вдоль путей. Пулеметчик еще его не видит, вот он медленно поворачивает голову, смотрит на открыто идущего гауптмана с автоматом на ремне. Михаил поднял руку и приветственно помахал «вымышленному знакомому», которого пулеметчик видеть не мог, потому что объект должен был находиться где-то под его вышкой. Но этот дружественный жест, наличие знакомых на территории станции сразу сделали гауптмана неопасным в глазах пулеметчика. Подозрений не появилось. Время шло, в машину грузили из санитарного вагона коробки, тюки, видимо, с бинтами. «А ведь это говорит о том, что готовится военная операция и пополняются санитарные части и подразделения, – подумал Михаил. – Все сходится, ох как все сходится!»

Сосновский деловым быстрым шагом подошел к трем машинам, стоявшим в очереди на получение медицинского груза. Он бесцеремонно поднялся на подножку первой машины и потребовал:

– Документы на получение! Список!

Немолодой военный врач странно посмотрел на усталого гауптмана с грязными сапогами и шинелью, забрызганной грязью. Этот «фронтовой» вид только добавлял впечатления и говорил о праве гауптмана требовать документы. И врач протянул Михаилу бумаги, тот деловито просмотрел. Нет, хирургических материалов в них не было. Основная часть перевязочные, таблетки, мази. Он вернул документы и запрыгнул на подножку следующей машины. Старший, видя проверку предыдущей машины, уже сам без церемоний протянул свой список. Есть! Сосновский внутренне обрадовался так, что ему захотелось хлопнуть врача по плечу. Именно хирургические материалы, видно, что для госпиталя, а не для линейных частей. Так и есть, подпись и указание военного госпиталя внизу списка.

– Почему вы стоите в очереди? – грозно осведомился Сосновский. – Вы что, не знаете, что госпиталям приказано отпускать материалы без очереди? Водитель, заводите машину!

Сосновский спрыгнул с подножки и принялся командовать с таким видом, как будто занимался этим делом на станциях всю свою жизнь. Он приказал последней машине отъехать назад. Второй машине завести мотор и отъехать вправо. Первой сдать назад и уступить место следующей. И когда нужная машина встала у вагона, он поднялся и сообщил отпускающим в вагоне медикаменты медикам, что эта машина должна получить необходимые лекарства вне очереди. Он видел, что этим медикам вообще-то все равно, кто там снаружи в какой очереди стоит. Они видели документы, отпускали материалы, делали пометки и ждали следующего получателя. Их происходящее за стенками вагона не касалось, на что Сосновский и рассчитывал.

«Все, я свое дело сделал, – решил Сосновский. – Дорога здесь одна. Полчаса у меня есть, пока они все получат». И он снова, выждав подходящий момент, исчез в лесу. Ждать пришлось недолго. Сделав по лесу приличный крюк, отдышавшись, он встал у поворота, чтобы видеть проезжающие через контрольно-пропускной пункт машины. Номер нужной он хорошо запомнил. А теперь еще и водитель, и старший знали его в лицо. Вообще-то они должны быть гауптману благодарны, что им не пришлось полтора часа торчать на станции и ждать очереди. Сейчас главное, чтобы с территории станции не выехали сразу две машины.

Не прошло и десяти минут, как на посту показалась нужная машина. Проверив пистолет, загнав патрон в патронник, Сосновский перевесил автомат на левое плечо и вышел на дорогу. Машина выехала из-за поворота, и Сосновский поднял руку, требуя остановиться. Он успел увидеть, как водитель и старший в машине, все тот же немолодой лейтенант, переглянулись, обменялись какими-то фразами, но машина притормозила. Сосновский легко запрыгнул на подножку со стороны водителя.

– Поехали, – приказал он. – Проеду с вами километр. Там стоит моя часть. Трогайте, водитель!

– Я не понимаю вас, – заговорил лейтенант. – Каковы ваши обязанности и почему вы не обеспечены транспортом?

– Я не задержу вас, вы не потеряете времени, – успокоил Сосновский, который просто тянул время. Ему сейчас важно было отвечать что угодно в успокаивающих интонациях и нести правдоподобную чушь. Нужное место в лесу не так далеко.

– Какая часть? – начал волноваться лейтенант. – Медицинская? Вы представитель госпиталя или вышестоящего штаба?

– Сейчас я покажу вам документы, стоя на подножке, – пообещал Михаил и сунул руку в карман шинели.

Выстрел лейтенанту в сердце, и тот откинулся на боковую дверь и медленно сполз вниз, роняя фуражку. Сосновский сунул водителю пистолет под ноздри, чтобы тот вдохнул запах сгоревшего пороха, и приказал свернуть. Бледный как простыня водитель стал поворачивать руль. Они съехали с шоссе на лесную дорогу, машина запрыгала на неровностях. Еще поворот и… Сосновский выстрелил в водителя. Рванув дверь, чтобы успеть поймать руль и убрать ногу убитого с педали газа, Михаил остановил машину и полез в кузов. Он стал распаковывать коробки, тюки и выбирать оттуда то, что нужно хирургу. Получился не такой уж большой набор. Он освободил небольшую коробку, сложил в нее все, что нужно для операции, и выбрался наружу. Снова заведя машину, он разогнал ее и направил в дерево. Спрыгнув, дождался, когда дерево содрогнется от удара. Капот выгнулся, запахло бензином. Вытащив из кармана кусок немецкой газеты, которую он прихватил на станции, Сосновский сложил ее жгутом, поджег и бросил под мотор машины. Схватив коробку, побежал через лес напрямик в сторону карьера. Через пять минут за его спиной в лесу гулко ударил взрыв. Это взорвался карбюратор под капотом. Сейчас будет посильнее! Второй взрыв выбросил над деревьями столб пламени. «Все, рванул бензобак, – с удовлетворением подумал Михаил. – Порядок! Пусть гадают, что случилось. Груз цел, его не украли. Разбирайтесь».

Мокрый и уставший, Сосновский появился у карьера с заветной коробкой. Ему навстречу вышел Буторин, осмотрелся, нет ли преследования. Михаил остановился и с шумом выдохнул:

– Порядок, Витя! Но я устал как собака. Ноги не держат.

– Быстро ты обернулся. Все достал? По списку?

– Как на товарной базе, – засмеялся Сосновский. – Все в соответствии со списком и даже попросил отпустить без очереди.

Когда они вошли в штольню, Артамонов испуганно поднялся с лавки, уставившись на форму и погоны Сосновского. Но тот только махнул рукой.

– Спокойно, папаша! Это маскировочка. Воды дайте, ребята, во рту как в пустыне Сахара. И даже хуже.

Он буквально упал на лавку у стены и принялся жадно пить из фляжки, которую ему протянул Шелестов. Смочив наконец слизистую оболочку рта, он коротко пересказал, как ему удалось достать медикаменты и хирургический инструмент. Признался, что была в голове шальная мысль использовать машину для целей группы, но потом все же решил, что это слишком заметное средство передвижения. Да и сам факт похищения машины скоро станет известен. По лесу тоже особенно на грузовике не поедешь. Колесному транспорту нужны дороги. А как раз на дорогах русских разведчиков и ждут.

Через полчаса, когда вскипятили воду, когда в стерилизаторах приготовили шприцы, продезинфицировали инструмент, врач приступил к операции. Артамонов очень волновался, ведь навыков у него было очень мало, да и те относились к его молодости. Но врачи, как и солдаты, отличаются решительностью. Есть такое слово «надо», у солдата есть присяга, у врача – клятва Гиппократа. И никто из них не вправе отступить. Майснер был без сознания. Шелестов помогал следить за пульсом раненого так, как научил врач. Буторин подавал инструмент как заправская хирургически сестра. Сосновскому доверили следить за освещением. Масляные светильники могли погаснуть в любой момент, а останавливать операцию нельзя. Несколько раз Буторину приходилось салфеткой вытирать лоб врача, когда капли пота готовы были сорваться вниз.

Артамонов работал молча. Только отдавал короткие приказы, что подать, как держать, поправить свет. Все молчали, следя за руками старика. Наконец пуля была извлечена. она упала на салфетку у изголовья раненого. иссечены поврежденные ткани. Теперь врач начал зашивать рану. Обработка шва, наложение повязки.

– Все, – выдохнул старик и без сил опустился на лавку.

Он дрожащими руками стянул перчатки с рук и вытер рукавом лоб. Странно, но во время операции руки врача не дрожали совсем, а сейчас старик с трудом снимал перчатки.

– Вы не поверите, – тихо, с виноватой улыбкой сказал Артамонов. – Я так еще никогда в жизни не боялся.

– Да будет вам, – засмеялся Шелестов. – Вроде бы очень простая операция.

– Простая? – врач покачал головой. – Вы вот думаете, что вся сложность, как разрезать и как зашить? Что хирург – это тот, кто умеет резать и зашивать? Нет, товарищи, резать – да, надо уметь, а зашивают, как правило, помощники. Особенно если операция тяжелая. У хирурга знания по анатомии глубже, чем у терапевта. Я боялся того, что не вспомню расположение сосудов. Мог ведь запросто задеть крупный сосуд, и мы бы вашего товарища не спасли в этих условиях. Обильное кровотечение, и все. У хирургов навыки: где и в какой момент какой сосуд пережать, зажимы специальные, а я названий их уже не помню. Так-то вот!

– Ну что же, товарищ Артамонов, – серьезно сказал Шелестов. – От имени советского командования выражаю вам благодарность за спасение жизни бойца Красной армии, получившего ранение на фронтах Великой Отечественной войны. Я, как командир этого подразделения, доложу командованию о вашем подвиге и буду ходатайствовать о награждении вас государственной боевой наградой.

Врач торопливо поднялся, протер пальцами очки и неумело вытянулся перед своими гостями.

– Служу Советскому Союзу! – хрипло произнес Артамонов, и его глаза стали влажными.

Глава 9

Майснер, еще бледный, лежал на постели, устроенной ему в гроте. Дверь починили и завесили изнутри брезентом, найденным среди брошенного имущества карьера. Увидеть дверь было непросто, нужно углубиться в карьер и подняться на пятиметровую высоту. Раньше туда вела дорога, по которой подъезжали машины, но ее засыпало породой, когда рядом упала бомба.

– Держитесь, Карл, – сказал Сосновский, пожимая немцу руку. – За вами будет ухаживать врач. Думаю, что скоро сюда придут советские части. Мы сообщим о вас командованию, и вас вывезут в тыл.

– Я понимаю, что буду для вас обузой, – согласился немец. – Я слишком слаб, а вам, возможно, предстоит пробиваться с боем.

К Майснеру подошли по очереди Буторин, Шелестов, потом Коган. Немец улыбнулся, пожимая руку Борису, потом сжал ее сильнее.

– Вы мне не доверяли, я знаю, – повто– рил Майснер то, о чем уже говорил недавно. – Я знаю, что доверие нужно заслужить. Я никогда не думал, что буду с благодарностью пожимать руку еврею. Понимаете, Борис, нам теперь надо заслужить доверие и своего народа, и других народов, которым гер– манский нацизм принес столько горя. Надеюсь, умные люди поймут, что виновны не все немцы.

– Поймут, – кивнул Коган. – Человек по натуре добр и отходчив. Поймут и простят. Главное, чтобы вы приложили к этому руки и голову в дальнейшем.

Прощание с Артамоновым было не менее теплым. Старику также поочередно все пожали руку. Показываться возле дома не стали, чтобы гостей не увидела Мария и ее вездесущий молчаливый паренек Алешка.

– Будет трудно, но вы справитесь, – сказал Шелестов. – Трудно всем, на то она и война. В каждом она пробуждает те чувства и качества, что заложены природой. Вам теперь надо заботиться о троих, и все беспомощны, а вы немолоды. Я понимаю, что мы свалили на ваши плечи такую гору проблем. Ведь и Маша не должна узнать о раненом немце. Она же убьет его!

– Нет, напрасно вы так думаете, – покачал Артамонов головой. – Это она из-за ребенка тогда на Бориса с косой кинулась как тигрица. Это от страха, а не от ненависти. Перегорело в ней все, погибло. Это я как врач говорю вам. Ее лечить в психиатрической клинике надо или дома, но очень старательно, под присмотром специалиста. Может, и можно вернуть женщину в мир людей. Но мне легче живется, чем вам. Мне просто работы, забот прибавится, а вы вон жизнями рискуете, за вами смерть по пятам ходит, в пятнашки с вами играет. Удачи вам, товарищи!

Они шли почти всю ночь. То и дело по лесу мелькали фары проносившихся машин. Среди стволов от автомобильных фар бегали тени. Теперь даже по ночам шли передвижения немецких войск. Большими колоннами и не очень большими двигались войска, тыловые службы. Группа держалась чащобы, но там идти становилось все сложнее. Заболоченные участки, непролазный бурелом часто заставляли плутать, менять направление, делать долгие обходы.

– Нужно переодеваться в немецкую форму, – предложил Шелестов. – Нам осталось немного пройти. Выйдем к передовой, а там будем думать, как перебираться. Но сейчас в такой одежде нам даже показываться нельзя. Это район тактических оборонительных позиций врага. Здесь не должно быть населения и тем более путешествующих гражданских лиц. Где-то здесь проходит вторая и третья линия обороны.

– Тогда нам надо опять подкараулить каких-нибудь связистов, – предложил Коган. – Тех, кого долго не хватятся. Ну, хотя бы до конца дня.

Усаживаясь на пенек и снимая сапог, Сосновский покачал головой. Немецкие дорогие сапоги стали сдавать, не выдерживали они таких переходов по пересеченной местности. Вздохнув, он посмотрел на Шелестова.

– Нет, не связисты нам нужны, нам нужна офицерская форма для всех. Группа офицеров может передвигаться по тылам, выполняя задание командования. С офицеров не каждый спросит, а солдат будут останавливать и постоянно требовать ответа. Вы учтите, что в немецкой армии в принципе порядок, как в хорошо отлаженном механизме, в ней многое сразу бросится в глаза и покажется странным, на что бы мы в своей армии не обратили внимания.

– Но у нас есть ты, знаток языка и порядков, – усмехнулся Буторин. – Давай соображай, как нам лучше маскироваться.

К вечеру группа снова вышла к деревушке, расположенной на берегу небольшой речки. Шелестов с сомнением рассматривал окрестности в бинокль. Открытое место, переправляться не на чем. Значит, только ночью и только вплавь. Мостов поблизости нет. Точнее, был один, но, видать, давно сгорел. Сосновский подполз к Максиму и лег рядом.

– Что имеем? Ничего позитивного?

– Ночное купание. При луне, – усмехнулся Шелестов. – Причем, чтобы не мочить одежду и обувь, купание предполагается нагишом!

– Подожди-ка, – Михаил вцепился в рукав Шелестова и показал вправо.

По лесной дорожке к деревушке подъезжали три телеги. Обычные деревенские телеги, но сидели на них немецкие солдаты. Взяв у Шелестова бинокль, Сосновский стал рассматривать немцев.

– Фельдполиция, – произнес он, продолжая наблюдать. – Четыре офицера, четыре солдата и один ефрейтор. Максим, это то, что нам нужно. Фельдполиция. Она никому в армейских частях не подчинена. У нее свое начальство, и с нею стараются дружить. Есть такой элемент заискивания. Все-таки надзор в пределах расквартирования войск.

– Остановились у крайнего дома, – констатировал Шелестов. – А что им тут надо? Деревня-то жителями брошена. Ночлег ищут?

– Брать надо, Максим! – отложив бинокль, горячо заговорил Сосновский. – Такой подарок судьбы. Да в этой форме нам преодолеть до передовой десяток километров – пара пустяков.

– Легко сказать, – проворчал Шелестов, прикладывая бинокль к глазам. – Брать надо так, чтобы форму не попортить, а их девять человек.

Буторин тихо подобрался и поинтересовался, что нового. Шелестов коротко обрисовал ситуацию и предложение Сосновского.

– И что голову ломать? – подумав, заявил Виктор. – Надо их по частям брать. Деревня не жилая? Так? Значит, суеты у них будет прилично. Воды принести, печку затопить, еду приготовить. А может, и на костре во дворе, если с печкой не справятся. У них еще и с ночлегом заморочка будет. В доме, я думаю, им царские полати никто не приготовил. Значит, улягутся с удобствами офицеры, а солдаты, может, и во дворе в телегах на соломе поспят.

– Ну пошли, – согласился Шелестов, отползая за крайние деревья.

Группа подходила к дому двумя путями и очень тихо. Шелестов и Буторин огородами со стороны брошенных и наполовину разрушенных домов, а Сосновский и Коган со стороны реки. Трое офицеров пытались устроиться на ночлег в доме, а один из них, худой и длинный как жердь гауптман, вышел к солдатам и принялся заниматься гимнастикой, выполняя приседания и махи ногами. Шелестов смотрел на немца со злостью. Вот тебе приспичило махать ногами. Не устал, что ли, с дороги! Один из солдат взял два ведра и отправился за водой к реке, другой принялся распрягать коней, привязывая удилами их к телегам, где он наворошил соломы. Другие два солдата достали топоры и принялись рубить дрова. Кажется, печь в доме они не решились разжигать.

Нападать было рано. Просто перебить всю группу не составит труда, но разведчикам нужны чистые, без крови и без пулевых отверстий, мундиры. Пока один таскал воду, а другой рубил дрова, пока разжигался костер, один из солдат отправился осматривать соседние дома. Кажется, у немцев возникла проблема с осью одного из колес телеги. И теперь солдат отправился поискать что-нибудь подходящее, чтобы ее укрепить. Шелестов и Буторин прижались к земле в огороде, прячась за огромными лопухами. Еще немного – и немец их увидит.

Офицеры вышли из дома и отправили внутрь двоих солдат. Один прихватил несколько прутьев, которые, видимо, должны были заменить ему веник. Минут пятнадцать они возились в доме, потом там загорелось несколько свечей. Один из солдат выбежал и забрал из телеги шинели, несколько шерстяных одеял. Буторин лежал рядом и медленно двигался, оттесняя Шелестова от тропинки. Немецкий солдат был все ближе. Шелестов посмотрел на напарника, тот сделал знак, проведя пальцем по горлу. Деваться некуда. Еще минута – и немец увидит русских.

Буторин нащупал камешек, положил его на ноготь пальца и щелчком отправил в траву за спину немца. Тот обернулся на шелест в траве, и в то же мгновение Буторин беззвучно как тень метнулся вперед. Немец не успел пикнуть, как широкая сильная ладонь зажала ему рот, колено уперлось в спину, опрокидывая тело назад. И под лопатку вошла финка, пробив сердце. Не вынимая клинка из раны, чтобы на землю не накапала кровь, разведчики подхватили тело и унесли за дом, где положили в высокую траву.

Все, теперь предстояло действовать. Пропажу своего солдата немцы обнаружат быстро. Кто-то пойдет его искать. Они насторожатся, когда не найдут его или найдут убитым. Разницы никакой. Но тогда все будет испорчено, вся идея, как говорится, коту по хвост. Разделившись, разведчики двинулись к дому, в котором расположились немцы. Солдат с ведрами пришел с реки, вылил воду в корыто, установленное на деревянных чушках, чтобы лошадям было удобнее пить, и снова ушел к реке. Трое офицеров постояли на улице, покурили и, поежившись, вернулись в дом. Длинный офицер отправился вниз к реке.

Шелестов и Буторин переглянулись. Из окна дома, скорее всего, не видно солдат, которые возятся у костра. Да и тем более в доме горит свет, а на улице темнеет. Солдаты присели на корточки возле костра, над которым повесили котел, покуривая, они о чем-то разговаривали. Разведчики неслышно подошли к немцам. Но в последний момент один из солдат обернулся, думая, что пришел его товарищ. Крикнуть он не успел, потому что финка вошла ему в легкое. Второй не успел даже встать и обернуться. Бутрин сжал его голову, уперев колено в спину. Острый клинок скользнул по горлу, распоров его от уха до уха. Подождав, пока тела перестанут дергаться, поднырнув под окном, Шелестов и Буторин подошли к дому и встали по обе стороны от двери.

Громкий всплеск у реки. Или немец полез купаться, или… что-то долго нет второго с ведрами. Послышались шаги. Шелестов повел стволом автомата в сторону тропы, но там появился Коган, вытиравший какой-то тряпкой свою финку. Следом шел Сосновский, небрежно положив автомат на плечо. Разведчики переглянулись. В доме три офицера и ефрейтор. Ефрейтора желательно выманить. Тогда с офицерами будет проще справиться. Сосновский улыбнулся и хриплым, раздраженным голосом по-немецки громко произнес:

– Ты пересолил. Зачем ты высыпал в котел всю соль?

В доме послышался недовольный голос кого-то из офицеров. Поспешно затопали шаги. Ефрейтор не успел выйти из дома, как его сжали сильные руки, зажали рот, и лезвие финки быстро пронзило его сердце. Тело положили подальше от двери. Сосновский посмотрел на своих товарищей, поправил фуражку. Шелестов кивнул. Готовы! Пошли! Осторожно ступая в темных сенях, разведчики остановились у двери. Скрипнули ржавые петли, в комнату вошел стройный незнакомый гауптман в грязных сапогах. Три немецких офицера удивленно уставились на визитера. Майор с глубокими залысинами нахмурился и глянул в окно.

– Кто вы такой?

Но тут без разговоров в комнату вошли еще трое мужчин в гражданской одежде, с автоматами, которые навели на офицеров. Опешившие немцы даже не сразу схватились за оружие, но незнакомцы мгновенно обезоружили их, отобрав ремни с кобурами.

– Что это значит? – снова вспылил майор.

– Это значит, что вы сейчас будет выполнять все, что мы вам скажем, – на хорошем немецком ответил Сосновский. – Быстро всем снять мундиры. Быстро!

Немцы переглянулись, не спеша выполнять приказ гауптмана. Они посмотрели на майора, полагая, что тот должен принять какое-то решение, как старший по званию. Сосновский просто поднял пистолет и выстрелил в кружку на столе, которая стояла возле руки одного из офицеров. Пробитая кружка подскочила, разливая по столу коньяк, полетела на пол. Немцы мгновенно вскочили и стали поспешно раздеваться. Разведчики стояли и смотрели на них. Когда форма была снята, ее собрали и бросили на единственную кровать в углу. Шелестов поднял автомат и со словами: «Туда вам и дорога», – дал очередь. Три очереди автоматов оглушили, наполнили небольшую комнату пороховым дымом. Обливаясь кровью, немцы свалились как подкошенные на пол.

– Теперь, пока светло, все тела на берег, – распорядился Шелестов.

– Может, в погреб? – предложил Коган. – Тут погреб рядом есть с погнившим творилом. Туда сбросим, завалим всяким хламом.

Немецкая форма оказалась всем примерно по росту и по размеру. На небольшие несоответствия можно было не обращать внимания. Все-таки не на парад собирались, не красоваться на праздничной улице. Телеги решили использовать по назначению. Тем более что оставлять их здесь – значит подсказать кому-то о судьбе этой группы фельдполиции, которая странным образом исчезла.

К утру удалось обойти узел обороны на небольшой высотке в чистом поле – бетонные колпаки, траншеи, перекрытые во многих местах толстым бревенчатым настилом. Даже в утренней дымке все это было хорошо видно. Шелестов шепнул Буторину:

– А ведь сплошной линии обороны здесь нет. Вторая линия не сплошная! О чем это говорит?

– О том, что фашисты не собираются обороняться, а рассчитывают только на прорыв нашей обороны и надеются занять позиции далеко впереди. На востоке. А здесь располагаются просто позиции, на случай прорыва наших отдельных танковых частей, которые они свяжут боем. Поле простреливается, дорога простреливается, а доты наверху орудийные. Три из них точно. Пока нам это на руку. Пошли!

Обходить поле пришлось с севера, такой путь был короче. Разведчики спешили успеть за светлую часть суток преодолеть как можно большее расстояние и добраться до первой линии обороны немцев, рассмотреть позиции, пока светло, и принять решение. Ночью можно попробовать пересечь линию фронта. Когда группа садилась передохнуть, Шелестов снова разворачивал карту. Положение осложнялось тем, что никто не знал, как проходит передовая. Судя по звукам стрельбы, когда даже слышны пулеметные очереди, до передовой оставалось всего километров десять.

При следующей попытке выйти из леса группа наткнулась на минное поле. Столбики и надписи «мины» тянулись от опушки далеко вправо.

– Я думаю, что это противотанковые мины, – предположил Коган. – Танкоопасное направление прикрыли.

– Обычно на таких направлениях ставят не только противотанковые мины, – возразил Буторин. – Обычно чередуют участки противотанковых с противопехотными. Рисковать, я думаю, нам не стоит. Предлагаю обойти левее. Тут «язык» лесного массива выходит вперед, а это почти километр, который мы можем пройти скрытно.

Шелестов согласился, и группа снова углубилась в лес. Но идти стало трудно. Кроме естественного бурелома здесь были еще засеки, которые немцы устроили из поваленных стволов. Дважды разведчикам показалось, что и засеки немцы иногда минировали. Получалось, что совсем не напрасно вторая линия обороны была несплошной. Сюрпризов для атакующих советских войск тут было много. Пришлось двигаться очень осторожно. Солнце было уже высоко, а группа так и не добралась до края лесного массива.

Буторин поднял голову, глядя на верхушки деревьев. Явно поднимался ветер. На полянках, встречавшихся разведчикам, они видели небо, которое быстро затягивали черные тучи. Непогода накрывала этот район. Вполне мог разразиться ливень. С одной стороны, он мог хоть немного помочь группе, все-таки видимость будет для немцев ограничена, да и, объективно, наблюдатели в дождь не так внимательны. Но, с другой стороны, они в такую погоду испачкают трофейные мундиры до такой степени, что трудно будет доказать, что они приехали с определенным заданием. Лошадей и телеги пришлось бросить в лесу еще ночью, когда отлетело колесо от одной телеги и разведчикам пришлось тратить много сил, чтобы провести лошадей через трудные участки леса. Выяснилось, что пешком идти удобнее и быстрее.

Лес кончился неожиданно. Ветер гнал рябь по многочисленным лужам на грунтовых дорогах, качал вековые деревья. Но небо постепенно очищалось. Грозовой фронт прошел где-то в стороне и не обрушил потоки воды здесь. Надо было спешить, пока пасмурно и ветрено. Шелестов решил подойти ближе к опушке и осмотреться. Идти через открытый участок было опасно, надо хоть как-то обойти его стороной, под прикрытием леса или хотя бы кустарника. Может быть, каким-то небольшим овражком.

Уставшие разведчики перебегали от дерева к дереву, приближаясь к опушке леса. И тут раздался гортанный возглас:

– Halt! Hände hoch! Nicht bewegen![2]

Шелестов развернулся на голос, вскидывая автомат, но его мгновенно сбили с ног. Удар обрушился на голову, и все вокруг поплыло, стало проваливаться в темноту. Он услышал короткую автоматную очередь и чей-то крик на немецком языке. Единственная мысль, которая билась в его голове в этот миг, это мысль о документах у него за пазухой под немецким мундиром. Несколько ударов по щекам заставили Шелестова прийти в чувство, и его поставили на ноги. Он видел, как других разведчиков обыскивали, сняв с них ремни, расстегнув шинели. Ему самому стянули за спиной руки веревкой и стали ощупывать. Немецкий лейтенант с противной веснушчатой рожей с довольным видом извлек обернутый полиэтиленом пакет с бумагами. Сосновский пытался что-то доказывать по-немецки, энергично жестикулируя. Шелестов отметил, что Михаила не стали связывать, его документы забрал рыжий лейтенант.

Задержанных провели по опушке леса, где Максим увидел замаскированный грузовик и командирский автомобиль-амфибию, и вывели на открытое пространство. Мощный бетонный дот с двумя амбразурами соединялся замаскированными траншеями с огневыми точками, стрелковыми ячейками и пулеметными гнездами. Еще один опорный пункт. Черт, так бездарно напороться на неприятеля! Хотя Шелестов понимал, что пройти линию обороны очень сложно. Порой даже невозможно. А если их ждали? Вот где разгадка. Скорее всего, все вокруг перекрыто, разосланы поисковые группы. Откуда здесь в лесу автомобиль-амфибия? Значит, кто-то на нем приехал, чтобы и здесь организовать встречу, на случай возможного появления русских разведчиков.

Русских заставили спуститься в траншею и повели к доту. Со скрежетом открылась толстая бронированная дверь и, связанных людей втолкнули внутрь. От сильного толчка Максим еле удержался на ногах. Он чувствовал, что по затылку на шею стекает кровь. За железным походным столом сидел немецкий майор с массивной челюстью. Лейтенант положил перед ним документы Сосновского и пакет, который забрали у Шелестова. Сосновский начал было снова что-то говорить, но майор сделал знак, и здоровенный фельдфебель резко ударил Михаила кулаком в солнечное сплетение. Сосновский согнулся пополам и выругался на хорошем немецком.

«Только бы Миша не начал горячиться, – подумал Шелестов. – Сейчас только за счет него можно выбраться из этой ситуации и спасти документы».

А майор достал из кармана перочинный нож с перламутровой ручкой и осторожно вскрыл пакет, который Шелестов так аккуратно заклеивал. Он стал вынимать бумаги и с удовлетворением просматривать. Кивнув лейтенанту, он отдал какой-то приказ и снова занялся документами. В комнате с майором остались лишь автоматчик и фельдфебель. Еще одна бронированная дверь вела, видимо, к боевым отсекам дота. «Сколько их здесь? – машинально стал прикидывать Максим. – Два взвода наверняка, а может, и рота. Мы же не видели расположение немецкого подразделения, а там дальше наверняка есть блиндажи для личного состава».

Бросив бумаги на стол, майор взял документы Сосновского, раскрыл и четко произнес:

– Hauptmann Jürgen Boittel…

– Ja, ja, – горячо воскликнул Сосновский и бросился к столу, упав на колени.

Он принялся восклицать что-то с мольбой в голосе, солдат и фельдфебель попытались оттащить пленника от стола, и тут Шелестов увидел, как Михаил неуловимым движением руки сбросил со стола перочинный нож, который отлетел к ногам пленников. Буторин первым заметил это и сделал вид, что рванулся к столу, но тут немецкий автоматчик развернулся к русским и дал очередь поверх голов. Полетели осколки бетона, русские послушно попадали на пол.

…Первым перерезал веревки Буторин и подсунул ножик Шелестову. Они лежали и смотрели, как Сосновский доказывает свою невиновность, как он, натурально брызгая слюной, показывает то куда-то на запад, то на пленников, то стучит себя кулаком в грудь. От Максима не укрылось, что Сосновский бросает взгляды назад, на товарищей. Готовы или еще нет?

Буторин с рычанием раненого зверя сорвался с места, бросившись в ноги немецкому автоматчику, опрокинул его на пол. Шелестов тоже бросился вперед, несмотря на то что после удара голова у него все еще кружилась. Он обхватил фельдфебеля за горло сгибом руки и повалил его на себя, продолжая душить и не давая ему выхватить из кобуры пистолет. Майор отпрянул назад, скорее раздосадованный, чем напуганный. Не верилось ему, что это нападение спасет русских. Но Сосновский дотянулся через стол до его горла и рванул немца на себя, повалив его на стол лицом вниз, резко ударил в основание черепа. Через несколько секунд автомат и два пистолета были в руках разведчиков. Два оглушенных немца валялись на полу, а майор оказался прижатым к стене, и в затылок ему упиралось дуло пистолета.

В дверь влетел рыжий лейтенант с солдатами, но им пришлось замереть на месте. Сосновский приказал никому не двигаться, иначе майора убьют. Немцы замешкались, но наведенный автомат заставил их подчиниться. Они бросили на пол оружие. Разведчики подняли два автомата. Буторин выдернул из-за ремней двух солдат три гранаты. Распахнулась внутренняя дверь дота, но и этим солдатам пришлось замереть. Сосновский приказал закрыть дверь и освободить проход. Майора вывели наружу, скорее, прикрываясь им, чем его конвоируя. Шелестов про себя думал, что если майор важная шишка, то уйти, наверное, удастся. Неизвестно, как далеко, но вполне возможно. А вот если не очень важная, то кто-то может и рискнуть и напасть на русских, не особенно заботясь, что они могут убить одного человека.

Засунув за пазуху документы, Шелестов снова подпоясался офицерским ремнем. Успев захватить из бункера ракетницу с несколькими ракетами, группа стала отходить к лесу. Немцы держались настороженно, но попыток напасть не делали. Сосновский предупредил, что терять им нечего и что майора они убьют с особенным наслаждением. Буторин двинулся было сначала к грузовику, но Шелестов кивнул на амфибию. Виктор проверил, кивнул, увидев ключ в замке зажигания. Двигатель заработал спокойно и ровно. Усадив на заднее сиденье майора, Сосновский и Коган устроились возле него, возвышаясь в тесной машине. Шелестов дал очередь по капоту грузовика и колесам и с удовлетворением увидел, как из пробитого радиатора потекла на землю вода и как с шипением спустило переднее колесо.

Майор заворчал что-то на заднем сиденье. Сосновский перевел, что немец считает, что русским далеко не уйти.

Потрогав разбитый затылок и поморщившись, Шелестов проговорил:

– Скажи ему, что и ему вместе с нами не уйти. Ему жить столько же, сколько и нам.

Буторин погнал машину по опушке леса, а потом, как только появилась лесная дорога, сразу свернул под кроны деревьев. Пока у немцев не было возможности преследовать русских, нужно было уходить как можно дальше от места захвата. Рация у них имелась, сообщение наверняка отправлено. Наверное, даже в тот момент, когда русских только взяли. Теперь по всей полосе обороны пойдет известие, что появились русские разведчики, что они уходят на захваченном плавающем автомобиле. Шелестов нахмурился, но потом сам же себя успокоил. Разве мало в вермахте таких машин? На тех участках фронта, где имеются водные преграды, таких машин у них полно.

Сосновский на заднем сиденье пытался допрашивать пленного майора, но тот упрямо молчал и только угрожал. Крепкий орешек, такого расколоть непросто. Но о самом главном он сказал. Русскую группу ждут, ищут повсеместно. Ориентировки разосланы по частям в полосе обороны. В районе Орловско-Курской дуги.

– Ребята, но мы значительно севернее, – вдруг дошло до Шелестова. – Надо спешить, пока и в этом районе не прошло сообщение о нашем появлении.

– Они сейчас поднимут всех на ноги, – заявил Коган. – Не удирать надо, а притвориться камешком под ногами, пеньком в лесу.

– Боря, – Шелестов повернулся к Когану. – Я давно знаю, что у тебя нестандартное мышление. Расшифруй свою шараду.

– А что тут расшифровывать, – пожал Коган плечами. – Они ведь ждут, что мы скрываться будем, удирать, отстреливаться, постараемся поскорее покинуть этот район. А мы как раз этого делать и не должны. Если мы исчезнем, если они перестанут нас видеть и видеть следы нашего панического бегства, они решат, что нам удалось скрыться, и расширят район поисков. А мы будем просто сидеть и ждать темноты у них под носом.

– В копне с сеном, например, – засмеялся Буторин и вдруг поперхнулся. – А это идея. Вон копна, и мы всего на расстоянии меньше километра от того дота, в котором нас допрашивали.

– Давай! – толкнул его в бок Шелестов.

Копна стояла у самого леса. Старая, развалившаяся. И сбоку она была разворошена. Видимо, когда-то ее кто-то использовал как шалаш от непогоды. Используя валявшиеся здесь же жерди, которые когда-то держали копну, разведчики быстро разгребли старую солому и загнали в образовавшуюся пещеру маленькую амфибию. Накрыв машину брезентом, под которым Сосновский спрятался с пленным майором, разведчики снова забросали это место соломой, восстановив примерно тот же внешний вид, какой у этой старой копны и был. Сами они тоже забрались под солому с трех сторон, чтобы вести наблюдение. Теперь оставалось тихо лежать и ждать.

Самое худшее, чего можно было ожидать, что взбешенные фашисты станут ездить по всей округе и расстреливать из автоматов и пулеметов все подозрительные места. Если бы это касалось просто русской разведгруппы или бежавших из лагеря пленных, то, скорее всего, так бы дело и происходило. Может быть, и копну бы обстреляли зажигательными пулями. Просто так, на всякий случай. Но то, что в плену высокопоставленный майор абвера, заставляло относиться к поискам с особой осторожностью. Тот, кто руководил поисками, понимал, что группа очень и очень необычная. И поведение этих русских, решения, которые они принимают, весьма нестандартные и нетипичные, на грани наглости. Непростой противник! И преследователи пытались понять этих русских, пытались поставить себя на их место и решить, куда те направятся.

До наступления сумерек мимо поля, на котором у леса торчала эта старая копешка, трижды проезжали поисковые группы. Два бронетранспортера, грузовик с солдатами, несколько мотоциклов с пулеметами, установленными на колясках.

– Боря, с меня бутылка, – тихо сказал Буторин. – Ты гений!

– А чего не коньяк-то? – тихо отозвался Коган.

– Может, мы ему на родине памятник изваяем? – предложил Шелестов.

– Мрачно шутите, товарищи, – хмыкнул Коган. – Я еще пожить хочу.

– А мы тебе при жизни! – заверил Буторин.

В воздухе запахло сыростью. Солнце окончательно село, и в поле повис туман. В копне было тихо и уютно. Тепло. Правда, попахивало пылью и мышами, но с этим можно было мириться. Все равно запахи мирные, из босоногого детства. Они успокаивали.

Удивительно, но к ночи снова стал подниматься ветер, и звездное небо стало заволакивать черными тучами. Стало еще темнее, просто непроглядная ночь. Того и гляди в этой ночи раздастся разбойничий посвист. «А ведь немцам еще неуютнее в такие ночи, – подумалось Шелестову. – Мы у себя дома, а они чужаки. Они опасаются партизан, ночных нападений. Как и любой чужак, как и любой, кто пришел в чужую страну, в чужой дом, где все враждебно. Вот так и темнота на родине, и непогода тоже бывают добрыми и родными, тоже помогают», – с улыбкой подумал Максим и велел раскапываться.

Машину, чтобы не шуметь, выкатили на свободное пространство, толкая руками. Немецкий майор вполне мог бы помочь проскочить мимо фрицев лишь своим присутствием. Но что-то подсказывало Шелестову, что этот фанатик готов скорее умереть, чем помочь советским разведчикам скрыться. И тогда он велел связать немца по рукам и ногам и заткнуть ему рот.

Ночь за окном была обычной, такой, к какой Платов уже привык. Удивительная вещь человеческий организм! Он привыкает ко всему на свете. Привыкает спать днем и не спать по ночам, привыкает к сумасшедшему ритму жизни, когда ты спишь урывками по два часа. Он привыкает сразу опрокидываться в сон, когда ты это разрешаешь, и тут же одним толчком заставляет тебя пробудиться и включиться в работу.

Стоя у окна, Платов машинально подумал о том, что сегодня снова придется не спать. Вторые сутки поступают сведения от оперативников Смерша с передовой, с того участка, где Платов ждал перехода группы Шелестова. Сейчас переход самое главное, сейчас те документы, которые группа несет, могут многое изменить в ходе летней военной операции. Они позволят Ставке принять наконец окончательное решение, как действовать дальше, а командирам соединений ясно даст понять, где и какими силами сосредоточен враг, когда и как он начнет операцию. Да, готовится глубоко эшелонированная оборона, да, командование и из других источников знает, что враг стягивает к Курско-Орловскому выступу значительные силы, чуть ли не основную часть своих танковых соединений. Нужна стопроцентная уверенность, что все произойдет именно так, что это не уловка, что удар будет нанесен именно на северном и южном направлениях выступа, а не на других участках фронта. В противном случае ситуация из прогнозируемой сразу перерастет в катастрофическую. Слишком многое поставлено на кон. Или коренной перелом в войне, разгром группы армий «Центр» и всех стратегических танковых резервов, или удар немцев на другом участке будет столь сокрушительным, что война снова покатится на восток. А ведь как это заманчиво: дать увязнуть танковым клиньям, измотать, обескровить, а потом нанести хорошо подготовленный, точный удар и разгромить всю группировку разом! Ах как заманчиво!

Только бы ребята не подвели, только бы у них получилось! И как трудно делать уверенное лицо и говорить с уверенными интонациями, когда на душе скребут кошки! «Да, Максим Андреевич, добавишь ты мне седых волос», – усмехнулся Платов. И тут зазвонил внутренний телефон.

– Слушаю! – Платов сжал трубку.

– Товарищ комиссар госбезопасности, – послышался в трубке усталый голос заместителя Платова, – группа, которая выходила под Гмырями, является группой фронтовой разведки. Они не смогли вовремя выйти на условленном участке и вышли южнее. Большие потери.

– Понял, – сухо отозвался Платов.

– В районе Вишняков слышна перестрелка. Мы не располагаем сведениями о наших подразделениях, оказавшихся в окружении и пробивающихся к линии фронта. Либо это партизаны, либо какая-то разведгруппа. В частях, по сообщениям командиров и оперативников Смерша, очень большие потери. Большая часть разведгрупп не возвращается. Немцы плотно закрыли этот участок. Наши оперативники днюют и ночуют в окопах боевого охранения.

– Запросите участки севернее Орловско-Курского выступа, – приказал Платов. – Районы Михайловского направления, Козельского, Калужского.

– Товарищ комиссар, – заместитель замялся. – Петр Анатольевич, это ведь только по прямой больше двухсот километров. А лесами да сквозь немецкие гарнизоны… Им по времени просто не успеть.

– Вы слышали мой приказ? – холодно осведомился Платов.

– Так точно!

Машина свернула в сторону реки, и Буторин погнал ее, не особенно беспокоясь, что лежавший сзади под ногами разведчиков немецкий майор болезненно вскрикивает. Без света фар ездить по пересеченной местности на такой скорости было опасно. Можно окончательно угробить машину, а Шелестову хотелось добраться до передовых частей у реки Пашуты. Если нельзя прорваться тайком, то действовать надо с разумной наглостью. Да и не выпустят разведгруппу из этого района. Возможен только прорыв через реку к нашим передовым позициям. Иного, кажется, не дано.

Машина соскользнула вниз с бугорка, но разведчики успели заметить, как в черноте пасмурной ветреной ночи масляно мелькнула вода реки. Сосновский сидел на переднем сиденье. Шелестов, на форме которого красовались погоны майора, сидел сзади с перевязанной головой. Кровь действительно проступала через бинты на затылке, но ему еще и чуть примотали лицо, чтобы было обосновано, почему командует не старший по званию, а гауптман. По задумке, Шелестов должен был делать утверждающие жесты и нетерпеливо поторапливать подчиненных. Когану и Буторину предписывалось сидеть с каменными лицами и в разговоры не вступать, при их слабом знании немецкого языка и абсолютно жутком произношении.

Первый же пост остановил машину, когда на берегу реки уже были видны передовые окопы немецкого пехотного батальона. Сосновский, выпячивая бешено челюсть, рявкнул, чтобы группу проводили к командиру батальона, и пригрозил трибуналом, расстрелом и всеми смертными грехами, потому что на этом участке русские о-о-о что приготовили. Унтер-офицер вскочил на мотоцикл и поехал впереди, показывать дорогу, даже не расслышав, кого представляют эти офицеры. Когда они подъехали к блиндажу метрах в ста от передовых окопов, унтер-офицер подбежал к часовому и стал говорить, что эти офицеры срочно ищут командира батальона. Сосновский бросил последний непроверяемый козырь, заявив, что они из военной разведки.

Из блиндажа вышел светловолосый гауптман в накинутой на плечи шинели. Шелестов, попавший удачно в луч фонаря, сделал указующий жест, Сосновский отдал ему честь и выпрыгнул из машины.

– Быстрее! Мы можем опоздать! – торопливо заговорил он. – Вам уже звонили из штаба корпуса?

– Какого корпуса? – не понял гауптман.

Видимо, его батальон имел полковое и дивизионное подчинение, но это Сосновского не смутило. Сейчас главное было брать, что называется, нахрапом. Он только отмахнулся от вопроса, продолжая говорить торопливо, чтобы гауптман не успел вставить какой-то новый вопрос. Желательно создать напряженную обстановку.

– Прикажите, чтобы вам незамедлительно сообщали обо всех сводках этой ночью. Ждите звонка от командования. Мы приехали первыми, потому что у абвера есть сведения. Некогда ждать решения руководства. Сегодня русские разведчики попытаются пересечь передовую. Их будет двое или трое. При себе у них важные документы из нашего штаба. Очень важные документы. Тот, кто возьмет диверсантов, кто не даст им с документами переправиться к своим, получит железный крест и отпуск домой. Черт возьми, гауптман, я вам даже завидую!

Сосновский по-дружески хлопнул немца по плечу рукой, продолжая обрисовывать обстановку. По его разумению, именно командир этого батальона имеет все условия для задержания разведчиков. Ему просто сама удача плывет в руки. И если он за такую удачу отблагодарит абвер хотя бы бутылкой хорошего коньяка, то они будут в полном расчете.

– На каком участке они будут переходить? – наконец купился немец на речь Сосновского, застегивая шинель и подпоясываясь ремнем с кобурой. – Позиции моего батальона тянутся от…

– Я знаю, – перебил его Михаил. – В вышестоящем штабе нам показали границы участков, и поэтому мы к вам сюда и приехали. Возьмите с собой с десяток солдат. Мы расставим их двумя группами на берегу и будем ждать. Русские не могли перейти на другой участок фронта. Мы зажали их, мы их гнали как зайцев. Им некуда деваться. Только отдан приказ – брать живыми и не пропускать к воде. Сколько здесь ширина реки?

– Сто девяносто восемь метров, – ответил немец. – Самый широкий участок на этой линии. Не повезло русским, здесь плыть им дольше, а у меня есть два прожектора.

Немец окликнул какого-то фельдфебеля и приказал привести к берегу десять человек из дежурной смены. И быстро!

Сосновский предложил пока спуститься и осмотреть береговую линию. Хотя, конечно, ни черта там не видно в такую ночь, хоть глаз выколи, заявил немец и расхохотался этой русской поговорке, которую он запомнил. Сосновский обернулся, кивнул, Буторин завел мотор, и машина не спеша двинулась за командиром батальона и Сосновским. Немец обернулся на звук и открыл было рот, чтобы сказать, что нельзя на машине. Она может привлечь русских, и они с того берега откроют огонь. Они так часто делают. Такая стрельба называется беспокоящим огнем, который мешает обыкновенной жизни солдат на передовой. Его цель изматывать солдат.

Сверху в темноте затопали сапоги, и вот перед командиром батальона выстроились десять солдат с автоматами. Один поспешно застегивал воротник, второй вытирал рот, что-то дожевывая. Со словами «позвольте, я поставлю задачу» Сосновский встал перед солдатами и гордо задрал подбородок.

– Солдаты! Сегодня вам выпала честь задержать русских разведчиков, которые попытаются переправиться через водную преграду на участке вашего батальона. Командование обещает отпуск и железный крест тому, кто лично задержит русских диверсантов или окажет существенную помощь в их поимке. Вас выбрали как самых лучших, умелых и преданных солдат рейха. Фюрер узнает о вас, а ваши лица родственники увидят в очередном выпуске Die Deutsche Wochenschau[3].

Сосновский понимал, что главное – не переборщить. Он ткнул пальцем в грудь ефрейтора и приказал ему идти вправо по берегу и занять со своими солдатами скрытую позицию на расстоянии пятидесяти метров отсюда, где на берегу растет густой кустарник. Командир батальона насупился, припоминая, о каком кустарнике идет речь. Вторую группу Сосновский отправил влево, тоже на пятьдесят метров. Гауптману он пояснил, что не очень важно, какие именно кусты. Главное перекрыть участок берега. А сами они вместе с командиром и офицерами абвера останутся здесь. Необходимо никого не подпускать к воде.

– Вы слишком много на себя берете, – наконец вырвалось у командира батальона. – Я должен был сам отдать приказ своим солдатам, я несу за них ответственность, за этот участок обороны. Я должен был их сам проинструктировать. Черт возьми, я должен был послать с каждой группой офицера!

– Здесь хватает офицеров, – примирительно ответил Сосновский. – Офицеров абвера!

– Я должен связаться с вышестоящим штабом и получить рекомендации к действиям, – нахмурился гауптман, начавший наконец прозревать и понимать, что он занимается ерундой, нарушая инструкции и устав.

– Мы вместо вас связались с вашим штабом и приехали по его рекомендации к вам, – миролюбиво заметил Сосновский. – Прошу вас. Нам нужно подождать до рассвета. Возможно, русские разведчики уже совсем близко.

– Черт возьми, о чем вы говорите? – взорвался командир батальона. – Я просто подниму батальон по тревоге, и здесь мышь не проскочит. Я могу скрытно по тревоге перекрыть вообще все доступы к реке с обеих сторон! Какого черта вы мне тут говорите о каких-то кустах на берегу?

Гауптман повернулся и почти бегом кинулся наверх, к своему блиндажу или штабу батальона. Сосновский, стиснув зубы, рванул пистолет. Он никак не ожидал такого поворота в поведении командира подразделения. Сначала тот повелся на легенду, потом вдруг опомнился и решил все сделать правильно. Эх, стрелять нельзя, но придется! Эти мысли за долю секунды проскочили в голове Михаила, но тут Буторин взмахнул рукой, что-то мелькнуло в темноте, и раздался металлический звонкий звук удара. Немецкий гауптман свалился как мешок лицом вниз. Выскочив из машины, Буторин кинулся к немцу, Сосновский побежал тоже. Командир батальона лежал ничком, а рядом с ним валялся здоровенный разводной ключ, который вовремя подвернулся Буторину под руку.

Подтащив оглушенного гауптмана к машине, Сосновский посмотрел на свою руку. Она была в крови. Буторин уже доставал из машины какую-то тряпку и запихивал гауптману в рот. Шелестов выскочил и стал помогать. Из брюк раненого они вытащили ремень и стянули немцу руки за спиной.

– Давайте его в машину, – тихо приказал Шелестов. – Виктор, заводи и в реку!

– Не потянет шестерых, – вдруг схватил Шелестова за руку Сосновский. – У этой игрушки грузоподъемность всего четыреста пятьдесят килограммов. Уходите с Витей, Максим! И пленных переправьте. Немного ведь осталось!

– Сдурел! – бешено вращая глазами, зло прошипел Буторин. – Цепляйтесь за машину и в воду. На буксире пойдете! Сопли здесь на кулак еще будете наматывать. Пошли!

И тут сверху раздались крики, кто-то искал командира, кто-то кричал, что русские разведчики где-то пытаются переправиться через реку. В траншеях стали слышны команды ротных и взводных командиров. Кто-то приказывал смотреть в оба, кто-то велел выпустить ракету и пулеметчикам приготовиться простреливать всю реку до советских позиций.

Первая ракета взвилась в воздух, осветив сто с лишним метров реки, но где-то немного левее.

– Дождались! – прорычал Буторин, надавив на газ.

Машина пошла к воде. Рядом побежали Сосновский и Коган. Шелестов с автоматом прыгнул в машину и стал смотреть на то, как возится и отчаянно пытается развязаться на полу немецкий майор. Гауптман мычал и тряс головой. Видимо, его тошнило, и очень болел затылок, куда угодил тяжелый ключ. Колеса коснулись воды, Коган и Сосновский прыгнули в воду и, ухватившись за борта машины, поплыли рядом. Михаил опустил кронштейн с винтом в воду. Вода забурлила, и машина пошла по водной глади.

Еще две ракеты одна за другой взвились в небо. Машина-амфибия была видна как на ладони. Жутко длинной очередью разразился немецкий пулемет, и фонтанчики воды запрыгали впереди по курсу машины. С берега стреляли и из автоматов, щелкали и винтовочные выстрелы. Пули то и дело падали в воду близко от машины.

– Виктор, маневрируй, – попытался посоветовать Шелестов, но Буторин только мотнул головой.

– Драгоценные секунды будем терять. Тянуть, только по прямой к берегу!

И тут в воздухе свистнуло, и еще, потом еще. Это открыли огонь минометы. Всплеск – и фонтан воды вырос слева. Еще всплеск – и снова с грохотом взорвалась мина и с шелестом обрушилась на машину вода. Максим выхватил из кобуры ракетницу, вставил в ствол две ракеты и поднял руку.

– А-а! – Шелестов согнулся, роняя ракетницу. Пуля пробила плечо, и рука сразу онемела… пальцы ничего не чувствовали. Максим попытался другой рукой найти упавшую на пол ракетницу, но боль застилала пеленой глаза.

– Что? – кричал рядом Буторин. – Что, Максим?

– Ракетница! – из последних сил крикнул Шелестов.

– На кой черт? Ты ранен? Пригнись, ниже пригнись!

И тут пулеметная очередь прошла очень близко, две пули со скрежетом где-то пробили металл корпуса машины. «Только не в мотор, – думали разведчики, – только не в мотор». Оказаться посреди реки на заглохшей амфибии и стать легкой целью для пулеметчиков и артиллеристов не очень-то хотелось. Еще всплеск, разрыв – и снова всех накрыло фонтаном воды. Машину сильно качнуло, да так, что вот-вот она зачерпнет воды. Под ноги Буторину прямо под педаль что-то попало. Он сунул руку вниз и нащупал ракетницу. Пуля сбила с головы Буторина фуражку, и он ругнулся. Противоположный берег слишком медленно приближался. Теперь это понятно. Не успеть. Сейчас пулеметчики пристреляются, выпустят еще несколько мин, их возьмут в «вилку», и следующие лягут точно в машину. Все!

– Пускай ракеты, – простонал Шелестов. – Витя, пускай. Там знают…

Буторин смотрел на Шелестова, не понимая, что тот имеет в виду. Ведь никакого разговора о сигнальных ракетах при возврате через линию фронта не было. Вообще такой вариант не рассматривался при планировании операции. «Надеюсь, что Максим не бредит», – подумал Буторин и, подняв руку, выпустил вверх две ракеты. Они взвились, отражаясь в темной воде удивительным малахитовым цветом…

Еще две мины легли близко от машины, качнув ее корпус в воде, амфибия зачерпнула бортом, и нога Буторина почувствовала воду. Сначала он подумал, что это плеснулась вода, когда машина зачерпнула, но потом понял, что в корпусе пробоина, через которую машина набирает воду. И он прибавил скорость до отказа. Есть риск перевернуться при близком разрыве мины, но близкий разрыв, скорее всего, убьет всех в машине. Еще одна пулеметная очередь прошла прямо перед машиной, несколько чувствительных ударов пуль пришлись в капот. Ах ты черт… Буторин сразу стал искать признаки появившегося дыма или попытался уловить перебои в работе двигателя, но мотор тянул ровно.

И тут с советской стороны стали слышны хлопки. Следом свист мин, который уносился назад. Две пулеметные очереди сорвались с берега напротив и трассирующими линиями унеслись к немецкому берегу. Снова раздались хлопки и свист, хлопки и свист. Буторин обернулся назад. Даже в полной темноте, которая освещалась частыми вспышками от разрывов мин, было видно, что берег затягивает дымом. Минометы начали огонь задымляющими боеприпасами. Они ставили дымовую завесу.

– Ребята, вы там как? – крикнул Буторин, пытаясь померить ногой уровень воды в машине.

– Пили быстрее, – отозвался Сосновский. – Вода ледяная, сводит все тело!

– Терпите, скоро будет еще хуже, – пообещал Буторин. – Мы тонем.

– Дождешься от тебя приятных слов, – снова подал голос Сосновский. – Нет чтобы заткнуть дырочку большим пальцем ноги или вычерпывать воду ботинком. И не надо травмировать нежную психику товарищей.

Буторин понял, что случилось неладное, и обернулся всем телом. Сосновский балагурил, а сам из последних сил пытался удержать Когана. Одной рукой он держался за корпус машины, и рука была белая от холода и напряжения. Ругнувшись, Буторин полез назад, помогать Михаилу, но тот только хрипло послал его:

– Иди ты знаешь куда, Витя… к рулю иди, пока не утопил нас совсем… Я держу его.

Буторин проигнорировал слова Сосновского и схватил Когана за воротник шинели. И тут машина ткнулась передними колесами в землю. Берег был низкий, и амфибия выскочила на твердую почву, два раза дернулась и заглохла. Застонали раненые немцы, Буторин от толчка повалился назад, выпустив воротник шинели Когана и ударившись головой о рулевое колесо. Шелестов от такого толчка стукнулся головой в лобовое стекло и раненой рукой о приборную панель. В глазах потемнело от боли, но он умудрился не потерять сознание. В глазах метались искры, и рука болела так, будто ее прожигали раскаленным прутом.

Как в тумане Шелестов увидел, как к машине подбежали советские автоматчики. Буторина, который помогал Сосновскому вытаскивать из воды Когана, согнули пополам, обыскали и положили на землю лицом вниз, приставив к спине дуло ППШ. Он видел, как обыскивают самого Сосновского и уводят куда-то в темноту. С заднего сиденья бесцеремонно вытащили связанных немцев. Шелестов попытался встать на ноги и сам выбраться из машины, но он покачнулся и упал прямо на одного из советских солдат. Он грубо поймал его и оттолкнул. Максим зашипел от дикой боли и обматерил солдата на последних остатках моральных и физических сил. Он выругался с таким наслаждением, чувствуя, что вокруг свои, что он дома.

– Вот это да! – вырвалось у кого-то из автоматчиков. – Вот это загнул. Да там, что, и правда наши есть? Где этот старший лейтенант, что в окопе с нами сидел?

Шелестов лежал на земле и сжимал страшно болевшую руку. Он увидел над собой широкое лицо и улыбающиеся глаза. Человек с погонами старшего лейтенанта смотрел на него и шевелил губами. Шелестов только помотал головой. Не слышу. Старший лейтенант помог ему подняться, взвалил на себя руку Максима и буквально поволок за деревья. В каком-то окопе Шелестова несли уже двое, а потом блиндаж, свет коптилки. В нос ударил резкий запах какой-то медицинской соли или нашатыря. Рука ничего не чувствовала, но Шелестов ощущал, что с ним что-то делали. Кажется, перевязывали рану. Потом в голове прояснилось.

– Ты старший? – спросил старший лейтенант. – Вот мои документы, – поднес он к глазам Максима красную книжечку с крупными буквами Смерш на обложке. – Ты меня понимаешь, друг? Все хорошо, вы у своих, вы прорвались! Теперь слушай меня. «Тетка из Тюмени не приедет. У нее ангина. Но приедет ее дочь, она играет на виолончели». Ты понял меня, браток?

– Да, – улыбнулся Шелестов. – «Я куплю два билета на концерт в седьмом ряду. Места одиннадцать и двенадцать». Передай в Москву срочно «в седьмом ряду, места одиннадцать и двенадцать». Бумаги опечатать и под надежной охраной самолетом в Москву.

– Да, браток, все сделаем, браток, – улыбнулся старший лейтенант.

Буторин и Сосновский дремали в тесной задней кабине самолета У-2. Когда садились, Михаил похлопал по крылу и сказал: «А все-таки не миновала нас чаша сия». А потом в кабине, когда самолет крался в ночной темноте по курсу к аэродрому подскока, первый провалился в сон. Буторину не спалось. Он крепко держал в руке кожаный портфель с двумя замками. Портфель был соединен цепочкой с запястьем Виктора. В голове засели слова Сосновского про «чашу сию». Вот так и адъютант немецкого генерал-фельдмаршала ехал в штаб. С таким же портфелем и с такой же вот цепочкой.

Военный транспортник приземлился на подмосковном военном аэродроме сил ПВО столицы, где разведчиков уже ждала машина. Лубянка встретила деловой суетой. Два лейтенанта в военной форме, буквально расталкивая сотрудников, проводили разведчиков в кабинет Платова. Сам комиссар госбезопасности присутствовал при том, как расстегивают замок, открывают портфель и достают документы. Платов быстро просматривал бумаги, откладывая в сторону. Потом с удивлением поднял глаза, увидев карандашную копию, снятую с оригинала. Потом еще один приказ, скопированный на немецком на грязном листе из ученической тетради.

– Это что? – коротко спросил он.

– Это копия, которую я сделал, чтобы сохранить информацию со второстепенного по значению документа, – ответил Сосновский, которого немного коробило, что Платов кинулся смотреть документы, даже не спросив, где Шелестов, Коган. И вообще, как прошла операция.

– Цель? – все так же лаконично спросил Платов.

– В процессе выполнения операции возникла необходимость имитировать уничтожение документов вместе с портфелем. Пришлось вместе с остатками разорванного взрывом портфеля оставить пепел от сожженных бумаг и обожженные остатки нескольких настоящих документов. Это помогло нам выиграть время и сбить со следа гестапо. Все копии точные. За это я отвечаю.

В кабинет вошли офицер с погонами майора и два сержанта НКВД с автоматами. У Буторина екнуло в груди от нехороших подозрений, но майор собрал в портфель документы, которые Платов опечатал своей личной печатью. И когда экспедитор и охрана ушли, Платов наконец поднялся из-за стола и подошел к разведчикам.

– Ребята, спасибо вам, что прорвались. Вы просто не представляете, что вы проделали.

– Ну, мы-то как раз представляем. Мы и проделали, – чуть пожал плечами Сосновский, но Буторин еле заметно толкнул его локтем.

– Вы прошли с боем и вернулись, – продолжил говорить Платов, пропустив язвительное замечание Сосновского. – Вы сделали почти невозможное, потому что операция с самого начала была провальной, но вы ее вытянули. Не зря погиб Иванников и его бойцы. Не зря погиб Анохин. Надеюсь, и Майснер выживет и еще будет полезен нашей стране, да и своей, новой. Это задание было для вас, не скрою, самым опасным. Если бы вы не справились, на этом существование вашей группы закончилось бы. Но вы справились…

Дверь распахнулась, и в кабинет быстрыми шагами вошел Берия. Он подошел к разведчикам. Постоял, вглядываясь в лица каждого, потом сделал еще шаг и протянул руку. Буторин пожал ладонь всесильного наркома, потом пожал руку Сосновский. Берия кивнул в сторону стола для совещаний и первым уселся за него. Буторин и Сосновский сели напротив. Платов остался стоять.

– Почему двое? – спросил Берия у Платова не поворачивая головы. – Где Шелестов?

– Ранен, Лаврентий Павлович.

– Серьезно ранен?

– Пулевое ранение в плечо. Операцию сделали в полевом госпитале. Сейчас он едет санитарным поездом в Москву.

– А Коган?

– Тоже ранен при прорыве через передовую. Рана неопасная, но в ледяной воде он потерял много крови. Сейчас все в порядке. Медики говорят, что неопасно.

– А этот агент, немец?

– Тоже ранен, оставлен в тылу. Пуля извлечена. Надеемся, что немцы его не найдут. Группа все сделала, чтобы Майснер не попал в руки гестапо.

– Он пригоден к работе в дальнейшем? Как вы считаете, Сосновский?

Вопрос был неожиданно задан не Платову, и Михаил даже немного растерялся. Что говорить наркому? Все как есть или так, как он хочет слышать? Или просто отделаться общими фразами и высокими эпитетами? Но Сосновский поймал взгляд Платова и его чуть заметный кивок.

– Надо понять этого человека, товарищ нарком, – ответил Михаил. – Для каждого человека Родина – это Родина, как для каждого мать – это мать, какой бы она ни была. И когда человек берется сражаться против своей Родины, своей матери, это всегда потрясение, которое нужно пережить, с которым надо провести много бессонных ночей. У Майснера будет такая возможность. Он помог нам, он сражался с нами плечом к плечу и убивал нацистов. Он пошел на это сознательно, как антифашист. Теперь он стал нашим сознательным союзником. И ему надо свыкнуться с этой мыслью.

– Хорошо, – кивнул Берия. – Вы правильно рассудили. Я тоже не особенно верю в скоропалительные поступки и поспешные обещания. Решение только тогда можно оценивать, когда оно обдумано и принято сознательно. С холодной головой, а не в горячке боя. Мы с товарищем Платовым много говорили о вашей группе в связи с этим последним заданием. Думаю, что вы оправдали доверие органов и нашего народа. И мое доверие к вам. Я рад, что Платов в вас не ошибся. С вас сняты все обвинения. Вам вернут все ваши награды и звания. Пусть ваши товарищи лечатся, отдыхайте и набирайтесь сил. Война еще не закончена.

Сосновский и Буторин встали, вытянулись, как положено, перед своим начальником и, повинуясь кивку Платова, вышли из кабинета. Буторин шел молча, а потом остановился у окна и сказал:

– Слушай, давай напьемся? Вот есть такое желание напиться в стельку, и чтобы утром проснуться другим человеком. А?

– Человек-парадокс! – засмеялся Сосновский. – Напиться до чертиков и проснуться другим человеком! Слушай, давай без физических нагрузок? Их и так хватало. Теперь еще по печени хочешь ударить? Пошли в Большой театр? Мы же все-таки дома! А через два дня санитарный поезд прибывает. Ребят в госпиталь переведут. Навещать пойдем…

– Ладно, давай театр, – пожал плечами Буторин. – Мы же, наконец, дома!

Примечания

1

Перевод И. Анненского.

2

Держи руки вверх не двигайся (Немецкий)

Content

Александр Александрович Тамоников
Призрак в мундире

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания