Мик Китсон

Меня зовут Сол

Моим родителям, Бабс и Терри Китсон

Глава первая

Силки

— Холодно, — сказала Пеппа и затихла.

Потом снова заговорила:

— Холодно, Сол. Я замерзла.

Тихо сказала, почти шепотом. Совсем не как обычно. Я заволновалась, нет ли у нее гипотермии. Мне доводилось смотреть ролик, как это бывает. От холода люди делаются тихими и медлительными. Я пощупала Пеппу — спина теплая, живот теплый.

— Чего ты меня лапаешь, лесбиянка, отстань! — пробурчала она. Тогда я поняла, что никакой гипотермии у нее нет.

Но было действительно холодно. Самая холодная ночь с тех пор, как мы здесь поселились. У меня имелся компас, и я знала, что ветер теперь дует с севера, а наш навес был обращен на юго-восток, потому что обычно ветер здесь дул с запада. Но сейчас ветер свистел прямо над нами. Мы лежали на еловых лапах, а у Пеппы даже шапки не было. Я собиралась сшить ей шапку, когда мы поймаем кроликов. Но я еще даже силки не успела расставить. Я стащила шапку с себя и натянула ей на голову.

— Так лучше? — прошептала я в маленькое ухо. Но Пеппа уже уснула. А вот я проснулась окончательно и начала волноваться. Я привыкла засекать, сколько времени волнуюсь, по часам в телефоне. По утрам я обычно волновалась около десяти минут, но в последнее время дольше, потому что перед побегом нужно было много чего сделать и спланировать. Я постаралась угадать время. Насколько я могла судить, близился рассвет, хотя было еще темно. Я почти всегда могу сказать, который час. Не знаю, как работает мое чувство времени, но дома оно мне очень помогало. Например, Мо и Роберт обычно приходили сразу после одиннадцати, и когда я поставила замок на дверь Пеппы, то стала его запирать и проверять, спит ли она, прямо перед их возвращением.

Они и не знали, что вставлен замок. Я стащила маленькую дрель и две стамески в строительном магазине, а противокражные датчики срезала кусачками для ногтей. Купила врезной замок в супермаркете и просмотрела пять роликов на «Ютубе» о том, как его поставить. Они даже не заметили маленьких дырочек, которые я просверлила, — все равно краска на дверях в нашей квартире давно ободралась. Ключ я отдала Пеппе, и теперь она могла запереться изнутри. Роберт не попал бы к ней, даже если захотел. Но он и не пытался. А вот запри я свою дверь, Роберт вышиб бы ее и разбудил этим Пеппу. Мо он бы не разбудил — она, когда бухая, вырубается нафиг.

Он не пробовал заходить в комнату Пеппы, но я знала, что это скоро случится, во-первых, потому, что он сам так сказал, и, во-вторых, потому, что Пеппе исполнилось десять, — со мной он начал именно в этом возрасте.

Так что я беспокоилась, наверное, минут десять. Я знала, что скоро начнет светать. В книге «SAS. Руководство по выживанию» я прочитала, что нужно разжечь костер во всю длину навеса, а за ним построить экран из веток, чтобы он отражал тепло. Я не сделала этого сразу, потому что не знала, останемся мы тут или нет. Но здесь место вроде подходящее. Небольшая ровная площадка над ручьем и высокие березы вокруг. Чтобы сделать навес, мы привязали брезент к двум березам. Брезент был камуфляжный — коричневые, бежевые и бело-желтые пятна. Больше подходил для пустыни, конечно, но и здесь работал неплохо. Я поднялась на горку, посмотрела сверху — ничего не было видно.

Ну, если только не знать, что там кто-то есть, а Пеппа как раз заорала:

— Сол! Иди сюда, посмотри! — Она поймала жабу и гладила ее, так что я сказала:

— У нее из спины выделяется яд, чтобы ее не съели хищники.

На это Пеппа ответила:

— А я и не собираюсь ее есть. А ты? Я не хочу ее есть, я ей лучше домик построю.

И она сложила маленький домик из плоских камней и гальки и посадила туда жабу. Да еще назвала ее Коннором, в честь мальчика, который ей нравился в школе.

Я снова стала беспокоиться — теперь из-за огня, который могли увидеть люди. Особенно ночью. Если дрова сухие, дыма от маленького костра-пирамиды немного, дым идет, только если дрова сырые или свеженарубленные. К тому же ветер сдувает любой дым. Мы торчали в «Последней великой пустоши»[1] Великобритании, ровно в восьми милях от ближайшего жилья, примерно в четырех милях от тропинки и в пяти милях от дороги. Я очень тщательно выбирала это место по карте Картографического управления Великобритании. Я ее стащила из библиотеки, там есть все карты Британских островов. Мы ровно на полмили углубились в лес за горным хребтом, который возвышается почти на три тысячи футов. Еще немного, и это была бы гора Мунро,[2] где бродят всякие альпинисты и дрочилы в ветровках.

На вершине горы ничего не росло, но, судя по карте, там находился круг из камней, вроде Стоунхенджа. Вообще эта вершина называлась как-то по-гэльски, и миссис Керр сказала, что это название произносится как «Магна Бра». Магна Бра. Я рассказала Пеппе, и ей захотелось забраться на эту вершину, особенно когда я объяснила, что «Магна» — это «большой» на латыни. Пеппа пришла в восторг и принялась повторять на все лады: «Большое бра… огромный лифак!»[3] Эта мелкая дрянь обожает всякие пошлости.

А вот по ночам горящий огонь виден издалека, даже из-за навеса. Поэтому я решила построить экран из веток, про который вычитала в справочнике, так чтобы он заслонил наш костер с востока. Дорога проходила как раз к востоку отсюда, и те, кто нас искал, могли заметить огонь, если бы поехали по дороге. Правда, я не представляла, каким образом они вообще узнали бы, что искать нас надо здесь.

Набеспокоившись, я решила, что именно сегодня сооружу защитный экран и расставлю силки. Еды у нас оставалось дня на два, наверное. Или на три, если я не буду есть и все отдам Пеппе. Так что пора было начинать охотиться. Я прихватила пневматическую винтовку Роберта, короткую такую, которую надо накачивать воздухом. Она стреляла пульками двадцать второго калибра, которых у меня было две полные банки. Я решила не давать винтовку Пеппе, чтобы она случайно не пристрелила меня или себя, но сама я хорошо стреляла. Я тренировалась в коридоре и научилась так адаптировать зрение, чтобы целиться на большие расстояния. Еще я посмотрела видео на «Ютубе» за три дня до того, как мы сбежали. Если подкачать воздух в винтовке семь раз, можно прострелить девятимиллиметровую фанерку. Я держала винтовку в чехле для клюшек, найденном в школьной раздевалке.

Светало. В октябре в этих краях солнце всходит около семи двадцати утра. Пеппа дрыхла в спальном мешке, и я осторожно, чтобы ее не потревожить, выбралась наружу. Ночью листья с деревьев осыпались и теперь сияли яркой желтизной, когда солнце дотягивалось до них сквозь кроны. Стволы берез тоже светились. Кора у берез белая, значит, их ветки отлично подойдут для постройки экрана, потому что белый цвет отражает свет и тепло. Я раздула угли и сунула в них несколько тонких веточек с обгоревшими концами — вечером я оставила их просушиться на плоском камне. Когда они занялись, я сделала над ними пирамиду из прутьев потолще. Мой костер шипел и дымился. Я водрузила над ним стальную раму, а на нее поставила маленький чайник. У нас был чай в пакетиках, пастеризованное молоко и сахар из «Макдоналдса». Куча сахара.

Солнце уже встало и ярко светило, пар белыми клочками поднимался от земли. На краях листьев и ветках белела изморозь, а ветер почти утих, так что дым шел прямо вверх. Было совсем тихо, только трещали ветки в костре. Потом я услышала щебетание птиц и воронье карканье. И все. Ни гула машин, ни гудков, ни сирен. Никаких разговоров. Никаких криков.

У меня было четыре силка из витой проволоки с маленькими золочеными колечками, соединяющими проволоку в петлю, и с зелеными шнурами, прикрепленными к деревянной палочке с выемкой. Такие ловушки ставят на ночь на кроличьих тропах. Я видела, как это делается, на «Ютубе» и на сайте с инструкциями по выживанию. Выглядело очень просто. Главное, кролик уже умирает к тому моменту, как охотник приходит проверять силки. Хотя, думаю, что смогла бы убить кролика. Правда, до сих пор я никогда не убивала кроликов. И вообще никого не убивала, кроме Роберта.

Силки надо закапывать на несколько часов, чтобы отбить человеческий запах, так что я разгребла листья, вытащила силки из Пеппиного рюкзака, положила на землю и прикрыла ворохом листьев. Я купила их в магазине для рыболовов на деньги, которые сняла с одной из карточек Роберта. Когда Роберт приходил… откуда он там приходил, у него всегда было несколько карточек. Я их воровала, пока он спал пьяный.

Самое интересное, что Мо и Роберт никогда ничего не замечали. Если в квартире что-то менялось, они не обращали на это внимания. Вот я всегда знала, где лежит каждая вещица в моей комнате и во всей квартире. Я была в курсе, сколько у нас чашек и ложек. Сколько молока и средства для мытья посуды. Я всегда такое запоминаю. С самого детства. Я всегда примечала, где находятся вещи, куда их перемещают, и, если они пропадали, я тоже знала об этом. А Мо и Роберт ничего не видели.

Мо хуже всех. Взять хотя бы ее банки с пивом — она никогда не знала, сколько еще осталось. В отличие от меня. Я прятала их, а она даже не замечала, что в холодильнике всего две банки вместо трех. Иногда двух ей хватало. Я это много лет назад заметила, так что оставляла ей две, припрятав лишнее. Когда она приходила за очередной порцией бухла, я говорила, что осталось всего два пива. Она тогда такая: «Я думала, было четыре!» — а я такая: «Да ты сама выпила, забыла, что ли?» Ну и хрен с ним, говорила она. И когда Пеппа стала воровать у нее сигареты, она тоже не замечала.

И Роберт ничего не замечал. Он постоянно был то пьяный, то обкуренный, то пьяный и обкуренный сразу, и, даже если долго пялился на вещи, не видел, что что-то пропало, было передвинуто или появилось новое.

Глаза у Роберта всегда красные от травы и выпивки и вечно полузакрытые, как будто он щурится. Крошечные участки белков, которые можно было разглядеть у него между век, давно пожелтели.

Брезент, охотничий нож, раму-подставку для костра и даже кроссовки для Пеппы доставили почтой. Я купила их на «Амазоне» и оплатила с карточек, которые Роберт приносил домой и складывал в тумбочку. Я всегда очень осторожно таскала карточки или доставала его бумажник. Однажды он пьяный лежал на диване, и я попыталась вынуть бумажник из его заднего кармана, а он наполовину проснулся, схватил меня и заорал: «Я отрежу тебе руки нахрен!» — а потом снова отрубился, и тогда я достала деньги.

Единственным, за чем он пристально следил, оставалась я.

— Все норм, детка? — любил спрашивать он. Однажды он сказал мужику в магазине, что я его дочь. Я хотела возразить, что нет, нахрен, не дочь, но Роберт был огромный, обнимал меня за плечи и говорил: «Моя малышка Сол». Если бы я сказала что-нибудь, потом стало бы только хуже, так что я заткнулась и просто мрачно посмотрела на того мужика.

Пеппа проснулась.

— Сол, а Коннор все еще здесь?

Я пошла и сняла камень с жабьего дома. Коннор по-прежнему сидел там. А чего бы ему не сидеть в мокрой грязи и листьях.

— Круто, — сказала Пеппа, вылезла из спального мешка и надела кроссовки. Они стоили восемьдесят четыре фунта на «Амазоне», наверное, из-за подошвы «вибрам», которая лучше всего подходит для длинных переходов и лазанья по горам.

Мне кажется, что Пеппа бегает быстрее всех в мире. У нее очень длинные ноги, и она носится, как ветер. Она быстрее любого мальчика в школе, даже тех парней, которые старше. Вообще она все делает быстро. Либо сидит неподвижно, либо очень быстро шевелится. Она быстро ест и быстро разговаривает.

А еще она ест все подряд и всегда голодная.

Когда мы были маленькие, мы часто голодали, потому что Мо где-то шлялась или напивалась, или у нас не было денег, и Пеппа приучилась ходить по соседям и просить еду. Она привыкла есть все, а не как другие дети, которые терпеть не могут салат и требуют только жареной картошки.

Пеппа выпрашивала чипсы в магазине и просила еду у детей в школе. И даже у учителей. В конце концов я велела ей прекратить, и тогда мне пришлось самой добывать ей пищу, потому что если бы кто-нибудь об этом рассказал, нас забрала бы опека. Опека постоянно отнимает детей и обязательно разделяет братьев и сестер. Так что я никому ничего не сказала. Мо предупредила, что нас могут забрать и разделить. Я часто крала для Пеппы еду, приносила ей салат, морковку, а один раз даже вареную свеклу в пакете, которая ей очень понравилась. Пеппа перестала выпрашивать еду, и опека про нас не узнала.

А когда Роберт занялся мной, он тоже предупредил меня, что, если я кому-нибудь расскажу, даже Мо, нас заберут и разделят. Он сказал, что Пеппу отдадут на воспитание, и ее усыновят африканцы, потому что она наполовину африканка, а меня отдадут каким-нибудь старикам, и мы больше никогда не увидимся. Но теперь нам это не грозит.

Способность есть что угодно для выживания полезна, а вот постоянный голод — нет. Пеппа пожаловалась:

— Сол, я умираю от голода.

Я дала ей немного кекса с сухофруктами и четыре печеньки «Белвита».

— Мы будем ловить кроликов, — сообщила я.

— Чтобы съесть?

— Ага.

— Круто.

Она полюбовалась на Коннора в домике, вытащила его оттуда, посадила на ладонь и немного поговорила с ним. Рассказала, как зовут ее и меня, откуда мы взялись и почему живем в лесу. Потом сунула его обратно в домик и надела свою непромокаемую куртку «Хелли Хансен».

Кролики не впадают в спячку. В Галлоуэйских лесах их очень много, живут они у подножия холмов и на склонах, потому что там растут низкие кустарники и трава. Эти зверьки питаются травой, а вовсе не морковкой и листьями салата, как кролик Питер из фильма. На большинстве сайтов написано, что осенью кролики очень активны и что нужно искать кроличьи тропы в траве и ставить силки там. Я никогда не ставила силки, не потрошила кроликов и не свежевала их, но я тыщу раз видела на «Ютубе», как это делается.

Я выкопала силки из листьев и сунула в карман куртки. На поясе у меня висел нож в ножнах.

Мы выбрались из своего убежища и пошли вдоль ручья. Залезли вверх по камням на склон холма, где деревья росли гуще, а еще было полно травы и папоротников. Пеппа побежала вперед.

Папоротники уже пожелтели, но все еще оставались очень высокими, так что Пеппа совсем скрылась из виду, и я только временами видела в просветах ее рыжие волосы. Я смотрела на землю и пыталась найти кроличьи тропы. Там было довольно много звериных троп, я увидела отпечатки оленьих копыт в грязи и разные другие следы, которые нужно было проверить по «Руководству для выживания». Верхушка у холма была плоская, а длинный склон спускался к озерцу прямо у подножия. Пеппа рванула вниз. Она наверняка распугала всю дичь, но, когда она так несется, ее ничем не остановишь. Я и раньше видела, как Пеппа бегает, перепрыгивая через бревна и кусты папоротников, как мчится вперед, быстро и плавно, словно у нее колеса вместо ног. И вдруг она резко остановилась примерно на полпути до низа и крикнула:

— Сол!

Я спустилась к ней. Деревьев там росло меньше, в основном старые березы и дубы. Ветки спускались до самой земли — некоторые потолще меня. Пеппа стояла у большого серого камня, торчащего из травы, и показывала куда-то вниз.

— Смотри!

Там оказались кроличьи норы, три штуки, и помет вокруг них. Оглядевшись, я увидела и другие, поближе к дубу, повыше по склону, прикрытые травяной бахромой. Всего их оказалось девять, некоторые явно заброшенные, потому что вокруг них ничего не было. Зато рядом с другими лежали пирамидки свежей темной земли, которую кролики выбрасывают наружу. Я видела следы, расходящиеся от нор, — узкие тропинки, чуть светлее травы вокруг. В основном они спускались вниз по склону, к озеру. Книзу трава становилась зеленее и гуще, а деревья и папоротники постепенно исчезали.

— Тут живут кролики, — сказала я.

— Ну тогда ставь силки, — предложила Пеппа.

— Нельзя ставить их прямо тут, тогда кролики их просто обойдут. Беар Гриллс[4] говорит, что нужно отойти подальше, вдоль кроличьих следов, и поставить силки там.

— Я видела эту серию, и он там никого не поймал! Он купил кролика в магазине. Дебил.

Вообще она была права, но Беар Гриллс все равно знал, о чем говорит, он же служил в десанте и может выжить везде, и прыгает в болота и ледяные озера, даже если этого не нужно делать. Он, конечно, и правда дебил, но это, наверное, потому, что он мажор и англичанин. Почти все герои программ о выживании — англичане и мажоры, например Рэй Мирс и Эд Стаффорд. А большинство англичан-мажоров — дебилы. Но я все равно купила на «Амазоне» нож от Беара Гриллса, очень крутой, такой же, как у него.

— Пеппа, не смей звать его дебилом!

Она тут же нарочно завопила: «Дебил!» — и побежала вниз.

Я засекла след и пошла по нему сквозь бурые папоротники, оглядываясь на камень. Примерно через пятьдесят метров я нашла пятачок, где росла только трава, бархатистая трава с толстыми стеблями, светло-зеленая. Кроличья тропа проходила прямо через нее. И тут Пеппа заорала: «Кролик!» — и бросилась обратно ко мне, вспугнув зверька. Он продрался через папоротники и оказался почти рядом со мной, но, увидев меня, резко свернул в сторону. Пеппа скорчила ту же гримасу, которую всегда корчила во время бега — нижняя губа прикушена, язык упирается в губу изнутри. Когда кролик бросился в сторону, она тоже попыталась изменить направление, но споткнулась и упала в папоротники, которые громко затрещали.

— Сволочь! — выругалась она.

— Беги к тому дереву и принеси пару веток, — велела я, и она помчалась к дубу. Ветки нужны, чтобы удерживать силки в открытом положении. Их надо поставить на высоте кроличьей головы, на расстоянии ладони друг от друга.

Я вытащила силки и натерла их землей, чтобы замаскировать запах человека. У кроликов не такое острое обоняние, как у крыс или кротов, зато они хорошо слышат и могут предупредить друг друга, топая по земле. А еще у них хорошее зрение, так что для маскировки я обмотала блестящие металлические детали травой.

Пеппа вернулась с веточками, которые я воткнула в землю, и растянула петлю по ширине кроличьей тропы. Колышек я вбила рукояткой ножа.

— Мы кого-нибудь поймаем? — спросила Пеппа.

— Обязательно. Придется оставить его на ночь, но зато у нас будет кролик.

Я в это верила. Если ты веришь, что что-то случится, так и будет, так что нужно быть поосторожнее со своими мыслями. Я почти год верила, что остановлю Роберта и спасу Мо. Так и вышло.

Мы поставили еще три силка, один на той же тропе, пониже, и еще два на другой тропе, параллельной. Потом мы ушли оттуда, где, наверное, жили кролики, чтобы не спугнуть их.

— Айда к озеру! — предложила Пеппа и тут же побежала к воде между папоротниками и деревьями. Я попыталась прикинуть, на каком расстоянии от озера нахожусь. Получалось метров семьдесят. Ширина моего шага — девяносто сантиметров, я мерила. Так что я посчитала, что, если сделать семьдесят семь шагов по прямой, я пройду примерно семьдесят метров (если поделить семь тысяч сантиметров на девяносто, получится примерно семьдесят семь и семь десятых). Я специально училась оценивать расстояние, и я хорошо считаю, знаю таблицу умножения и умею делить в уме. Если мне понадобится, я смогу понять, как далеко что-то находится и сколько времени у меня уйдет, чтобы туда добраться, а это очень полезно для выживания. Я сделала семьдесят семь шагов по прямой и оказалась на берегу озера, на маленьком пляже из плоских камней. До воды оставалось примерно пятьдесят сантиметров. Не так уж плохо.

Озеро было длинное и загибалось, так что с пляжа я не видела тот его край, который был виден со склона. Со всех сторон к воде вплотную подступали деревья, если не считать того пляжика, на котором мы стояли. Прикинув угол склона за своей спиной, я решила, что на расстоянии трех метров от берега глубина озера должна составлять около полутора метров, но это неточно, потому что на дне могут находиться ямы и омуты. Вода была спокойная, гладкая. Северный ветер утих, и поверхность походила на лист стекла или полированной стали. Цвета она была желтовато-коричневого, но при этом оставалась очень прозрачной, потому что сильного дождя не было уже почти три недели. Перед побегом я проверяла погоду каждый день.

Пеппа балансировала на камне примерно в трех метрах от берега. Она перепрыгнула на него с маленьких камушков у самого пляжа.

— Кроссовки не намочи, — сказала я.

— Хорошо. Сол, смотри, там рыба. Мелкая такая, полосатая.

На самом деле она вполне могла намочить кроссовки. Они, конечно, были сделаны из гортекса, который не промокает, но при этом дышит, однако, если бы вода залилась в них сверху, кроссовки пришлось бы сушить на костре, иначе их стало бы опасно носить слишком долго, чтобы не подхватить микоз или другую грибковую инфекцию. Нам нужно было беречься от инфекций, и я ей это говорила. И даже от маленьких порезов и царапин, потому что у меня было всего четыре таблетки амоксицилина, которые я нашла в шкафчике в ванной.

В аптечке у меня лежали пластыри, йод, вата, два эластичных бинта, булавки, антисептический крем, ножницы и какие-то антидепрессанты. Я подумала, что они могут пригодиться, если Пеппа впадет в депрессию, как Мо. Правда, Мо они не приносили никакой пользы, но это, наверное, потому, что она столько пила, что они просто не работали. Типа как нельзя смешивать алкоголь с антибиотиками, потому что алкоголь мешает антибиотикам убивать бактерии, которые вызывают инфекции. Но у нас не было алкоголя, и мы не собирались его искать даже в медицинских целях. Еще у меня были парацетамол и ибупрофен с кодеином, лучшие обезболивающие, которые можно купить без рецепта, на случай, если кто-то из нас поранится, или растянет связки, или подвернет ногу, или у меня начнутся месячные, и они будут болезненными. В школе рассказывали про месячные, а мне тринадцать, в этом возрасте они обычно начинаются почти у всех. У меня их пока не было, но для выживания очень важно думать и о потенциальных проблемах. А еще для ран или в качестве антисептика можно использовать сфагнум, как во время Первой мировой войны.

Маленькая рыбка оказалась окунем. По-гэльски это озеро называется как-то вроде Дубна Да, и в нем водятся щуки, окуни, озерная форель и угри. Мы собирались ловить их всех на удочку, которую я украла у Роберта. В конце концов, он сам ее тоже наверняка украл.

Удочкой был десятифутовый телескопический спиннинг с винтовым катушкодержателем, неразборной катушкой марки «Шимано» и десятифунтовой леской. Были у меня и другие рыболовные принадлежности. Крючки десятого и двенадцатого размера, грузила и несколько маленьких блесен и приманок в пластиковом пакетике, которые я украла из рыболовного магазина. И еще два воблера и три металлических поводка, чтобы окунь не перекусил леску.

Летом Роберт иногда ходил вниз, к дамбе, удить макрель. Однажды он принес целых три штуки. Мо орала, а сам он не знал, как их выпотрошить или приготовить, поэтому просто стоял и тряс ими, а Мо вопила: «Выкинь их нахрен, Роберт!».

Так что я открыла «Ютуб», почистила рыбу, запекла тушку с солью, и мы с Пеппой ее съели, пока Мо с Робертом торчали в «Рыбачьем» баре. Рыба была вкусная, сладкая.

Солнце уже поднялось совсем высоко и припекало. Пеппа проскакала по камням на пляж, расстегнула куртку, кинула ее на камни, перепрыгнула на травку и начала рвать ее и переворачивать мелкие камни.

Она ростом почти с меня, хотя ей всего десять. Кожа у нее цвета темного меда, а на солнце кажется золотой. Волосы рыжеватые и мелко вьются, как у африканцев, а еще у нее веснушки. Думаю, она станет очень-очень красивой, когда вырастет. Зубы у нее белые, она их часто чистит и любит кусаться. Однажды она укусила Роберта за руку, когда тот ударил Мо. Тогда он отшвырнул Пеппу через всю комнату и назвал мелкой сучкой, а я бросилась к ней, чтобы защитить, и он пнул меня два раза, так что у меня остались синяки. Сначала они были фиолетовыми, а потом пожелтели, и я опять не ходила в школу.

Я часто пропускала школу и беспокоилась, что за мной придет инспектор, но он ни разу так и не пришел. Мы жили в квартире на третьем этаже в Линлитгоу-хауз. Там есть три дома, названные в честь королевского дворца, который стоит на холме над городом. С балкона видны дамба и море. Другие дома во дворе называются Фолкленд и Скоун. Замок внизу выломан, и дверь нужно просто толкать плечом. Коридор выкрашен в голубой цвет и воняет мочой, а под бетонной лестницей на второй этаж иногда спят наркоманы.

Пеппа перестала плакать тогда же, когда и я, в восемь лет. После восьми лет ни одна из нас не плакала. Если она злится, то просто смотрит вниз и кусает нижнюю губу — так же, как при беге. А если ей грустно, я ее обнимаю и укачиваю.

— Сол! Червяк! — закричала она и подняла пескожила, которого нашла под камнем.

Пескожилы — отличная наживка для щук и озерной форели, но они редко встречаются в кислой почве, а там, где мы пытались выжить, почва была как раз кислая. Пеппа проскакала по камушкам обратно на большой камень в озере и подняла червяка над водой. Крикнула мне:

— Посмотрим, возьмет ли он!

И опустила конец червяка прямо в воду. Я хотела сказать, что без крючка делать это нет никакого смысла, но тут в воде кто-то зашевелился, плеснул, и Пеппа крикнула:

— Мать твою! — а потом посмотрела на меня, широко раскрыв глаза: — Он его съел! Он огромный, Сол! Найди еще червяка!

Впервые с тех пор, как мы тут оказались, я пожалела, что у меня нет телефона. Я хотела бы снять, как она сидит на корточках на камне, вокруг нее гладкая вода, светит солнце, а она улыбается и выглядит абсолютно счастливой. Я решила запомнить эту картинку на случай, если такого больше не будет. Солнце било ей прямо в лицо.

— Круто тут! — воскликнула она.

— Ага, — подтвердила я, прыгнула на траву и принялась ковырять кочки в поисках червей. Это заняло лет сто. Наконец я нашла под камнем плоского красноватого червяка непонятно какого вида. По камушкам я дошла до Пеппы. Она сделала вид, что теперь типа опытная, взяла у меня червяка и сказала нараспев:

— Просто берешь его, вот так свешиваешь в воду и ждешь, пока рыба заметит его хвост…

— А рыба полосатая или в пятнах? — спросила я.

— В пятнышко. Золотая и большие красные пятна. Это кто?

— Озерная форель, — объяснила я.

— Ее можно есть?

— Ага. И ловить на удочку.

— Надо было взять удочку. Почему она ест блесны?

— Она не ест, а просто принимает их за дичь.

— Но они же железные!

— Ага, но они блестят и выглядят в воде как маленькие рыбки.

Она уставилась на меня:

— Ни фига себе, ты вообще все на свете знаешь.

— Ну да, — ответила я.

Но большая форель не вернулась, так что мы выкинули червяка в воду и увидели, как маленький окунь бросился и схватил его. Место для рыбалки было хорошее, и я решила утром вернуться сюда с удочкой.

Мы полезли обратно по склону под лучами солнца. Пеппа шла медленно, пока мы не поднялись до просвета в папоротниках, где росла особенно густая и зеленая трава, — там мы поставили силки. Два кролика выскочили прямо у нас из-под ног и бросились к норам, и Пеппа понеслась за ними. Я смотрела, как она скачет в папоротниках за кроликами. Перед ней мчались два коричневых пятна с ярко-белыми задницами.

И тут Пеппа остановилась и закричала, что в силки попался кролик.

— Сол! Сол, посмотри!

Я тут же побежала к ней.

Кролик был большой, длинный, петля перехватила ему горло, и теперь он дергался и рвался, но колышек его держал.

— Я его загнала сюда и видела, как он попался, — объяснила Пеппа. — Сол, смотри, кровь!

Кровь темным кольцом выступила на горле, там, где проволока сжалась очень плотно. Кровь брызгала по сторонам и попала на меня, когда я опустилась рядом с кроликом на колени, а он в очередной раз дернулся. Я никогда не убивала никого, кроме Роберта, но меня не пугала эта процедура. Это должно было стать нашим первым убийством ради выживания, и я миллион раз видела, как это делается, по телику и на «Ютубе». Я взяла кролика за горло и подняла, вырвав колышек из земли. Кролик вскрикнул, как будто из него вышел воздух. Я сжала ему горло и почувствовала, как на пальцы хлынула теплая кровь. Потом я схватила его за задние лапы, которые беспорядочно дергались, и потянула как можно сильнее. Под пальцами треснуло, кролик зашипел, напрягся, а потом обмяк.

— Твою мать! — выругалась Пеппа.

— Не ругайся, — сказала я и бросила кролика на траву. Он дернулся, упав на землю, и затих окончательно. Он был здоровый. Куча мяса. Отличная добыча. Я собой гордилась.

Пеппа потрогала мех.

— Тепленький. Это мальчик или девочка?

— Самец или самка, — поправила я.

— Угу. Самец или самка?

— Самец. Съедим его на ужин.

— Это я его сюда загнала.

— Ты, ты. Прямо как сиу, которые охотились на буйволов.

— А кто это?

— Потом расскажу. Вечером, когда ляжем спать.

— О’кей.

Мы поднялись обратно, к густым деревьям и костру. Я несла кролика, ухватив за лапы. Он оказался довольно тяжелым. Потом я вспомнила, что нужно спустить мочу, взяла кролика за голову, надавила рукой на бок и на живот, так что моча вылилась между лап тонкой струйкой.

Глава вторая

Выстрелы

Вечером я строила экран, который удерживал бы тепло и отражал его в сторону навеса, а Пеппа училась стрелять из рогатки. Еще она доела печенье. У ножа Беара Гриллса есть зазубренное лезвие, которым можно пилить дерево, или взять камень вместо молотка и вбить нож в ветку в самом низу, а потом обломать ее. Вертикальные стойки я сделала из живых березовых веток — заострила их на концах и вбила в землю камнем, так что они торчали примерно на метр. Потом переплела их другими ветками, в основном тоже березовыми, немного ольховыми и ореховыми — у ручья рос орех. Экран вышел кривоватый. Он стоял вдоль навеса, примерно в двух метрах от нашей лежанки. Я сделала ее из березовых и ольховых веток и покрыла еловыми лапами. Она была мягкая, хорошо пахла и защищала нас от холода, идущего от земли.

Пеппа набрала в ручье маленьких круглых камушков и пуляла ими из рогатки. Я объяснила ей, что скорость выпущенного снаряда компенсирует силу тяжести, которая воздействует на этот снаряд, и что он падает с заданной скоростью. Скорость падения снаряда прямо пропорциональна скорости полета. Короче, чем полет медленнее, тем скорее снаряд упадет. Если посчитать, в какой точке снаряд начнет падать, можно оценить, насколько далеко от цели он окажется в результате. Тогда остается менять свое положение относительно цели, чтобы снаряд ударил в нее с максимальной силой, или изменить угол прицеливания, целясь выше или ниже, чтобы снаряд сначала летел вверх, а потом начал падать по направлению к цели. Это значит, что можно отойти подальше, высчитать угол прицеливания и попасть в цель, но чем дальше стрелок стоит от цели, тем выше нужно целиться и тем меньше будет скорость, с которой снаряд попадет в цель.

Я рассказала Пеппе насчет рогаток и траектории, она нахмурилась и кивнула:

— Точно, Сол, — и принялась запускать камушки в коробку от печенья.

Существует оптимальная дистанция до цели, которую нужно научиться определять. Она гарантирует скорость снаряда, достаточную, чтобы убить, и минимальное снижение этой скорости в полете. При этом эта дистанция должна быть такой, чтобы не спугнуть животное или птицу. Я велела Пеппе попробовать найти нужное расстояние. Я подумала, что если камень пробьет картонную коробку, то сможет убить кролика, фазана или куропатку, с какой бы дистанции она ни стреляла.

— А оленя так убить можно? — спросила Пеппа.

Я сказала, что нельзя, поскольку невозможно подобраться к нему достаточно близко, чтобы выстрелить с нужной силой. У оленей твердые черепа. И даже если выстрелить в шею, он вовсе не обязательно умрет. Интересно, а из винтовки Роберта оленя убить можно? Если она пробивает девятимиллиметровую фанерку с двадцати метров, наверное, пробьет и череп косули, и уж точно пробьет шею. Впрочем, я не знала, можно ли подойти к оленю так близко… Разве что если долго-долго сидеть с наветренной стороны. Обычно на оленей охотятся с винтовками калибра семь шестьдесят два, пуля из которых летит с очень большой скоростью и сохраняет ударную силу на дистанции до километра. И это настоящая пуля, и еще нужен порох, а винтовка Роберта — это всего лишь пневматика двадцать второго калибра, и начальная скорость пули ограничена законом. Так что к оленю придется подходить вплотную. Я решила все равно попробовать. Мяса оленя хватит надолго, и они не впадают в спячку. Я представила, как маскируюсь и преследую оленя.

Эд Стаффорд поймал одного где-то в польских лесах или где он там выживал. Он сделал капкан из согнутого деревца, которое придушило оленя. Потом Эд его освежевал, сделал из шкуры куртку, а мясо закопал под костром, чтобы запечь, а часть подвесил повыше, чтобы до него не добрались медведи. В Галлоуэйских лесах не водятся медведи, так что об этом мне волноваться не придется. Я решила, что попробую сделать такой капкан через несколько дней, когда мы здесь как следует устроимся и поймем, что никто нас не ищет.

Я собрала еще дров для костра. Я обламывала сухие ветки с деревьев или подбирала с земли — такие суше всего. Сложила длинный костер вдоль навеса, а рядом положила еще охапку дров для просушки. Потом я набрала березовой коры для трута, высекла искру с помощью кремня и стальной полоски, раздула ее, подкормила сухой травой и тонкими веточками. Наконец огонь разгорелся. Горящей веткой я подожгла дрова еще в двух местах, посередине и с краю, чтобы костер горел по всей длине. Через несколько минут, сев на лежанку, я почувствовала, что тепло в самом деле отражается от экрана.

Потом я выпотрошила кролика. Я никогда раньше этого не делала, но миллион раз смотрела всякие видео. Это оказалось просто. Печенку, сердце и почки я отложила, чтобы потом удить на них рыбу, — это хорошая наживка для угрей. Чтобы освежевать кролика, сначала нужно подрезать голову и лапы, потом нужно стянуть кожу с лап и наконец медленно содрать шкуру со всего тела, пока она не слезет чулком.

Больше всего мяса у кролика на бедрах, так что я разрезала лапы пополам, посыпала солью из «Макдоналдса» и положила на большой плоский камень над огнем. Потом спустилась к ручью и вымыла руки, чтобы избежать инфекций и пищевого отравления.

Я смотрела ролик про инуитских женщин на Аляске, которые выделывают шкуры и растягивают их на круглых рамах из ольховых побегов. Так что я срезала длинную ветку, сделала из нее круг около метра в диаметре и связала концы паракордом. Потом разложила шкурку и пробила по краям дырочки ножом Беара Гриллса. Пропустила шнур в одну дырку, обернула вокруг рамы, потом сунула его в другую дырку и постепенно растянула всю шкурку.

Пока я всем этим занималась, солнце начало клониться к закату, опять поднялся северный ветер. У меня замерзли пальцы, костер трещал, и от него шел дымок. На минуту мне показалось, что я всегда так жила. Что я всегда умела растянуть кроличью шкурку на деревянной раме.

Это было забавно. Целую минуту я не могла вспомнить, занималась ли я этим раньше или только смотрела видео на «Ютубе». Минуту — или всего несколько секунд — у меня слегка кружилась голова, и я видела только свои собственные руки. Как я продеваю шнурок сквозь кожу, как обвожу его вокруг рамы, снова пропускаю его в дырку и затягиваю посильнее. Я не чувствовала жара костра, не чувствовала, что руки замерзли, не слышала треска пламени и ударов камней о коробку. Я видела только свои руки, шнурок, маленькие дырки в коже и темную кору ольхового побега. Мне показалось даже, что я вижу чужие руки. Как будто я — большой глаз, который смотрит на них. А за глазом было черное пустое пространство, и я смотрела из него через дырочку в форме глаза и видела свои руки, пропускающие шнурок через дырки в шкурке.

Потом я вернулась в реальность. Я все еще натягивала шкуру, крольчатина шипела на камне, а Пеппа прибежала с рогаткой и коробкой и сказала:

— Я могу в нее попасть, но она как бы только мнется, смотри…

И показала мне маленькие вмятины на желтом картоне.

Мы перевернули мясо, посолили с другой стороны. Оно хорошо пахло и уже сделалось золотисто-коричневым, как ириска. Костер разгорелся на славу. Пеппа растянулась на лежанке, сняла куртку, кроссовки и теплые штаны, оставшись только в трениках и жилетке.

— Тепло как… Сол, они колются! — Она потрогала ветки.

Кроличье мясо оказалось очень вкусным и хорошо прожарилось. Пеппа съела большую часть, но мне тоже досталась лапка и много мяса со спины. Кажется, это называется седло. Очень полезно есть свежеубитую дичь, потому что в ней много витамина С. Без витамина С можно заболеть цингой, от которой выпадают зубы или сходишь сума. Раньше моряки и полярники все время ею болели, пока не научились есть лимоны, в которых очень много витамина С (а еще его много в капусте и красном перце). У меня с собой были мультивитамины, так что нам не грозило заболеть цингой или другими болезнями, связанными с дефицитом витаминов, например остеопорозом, остеопенией и подагрой.

Мы вскипятили в чайнике воду из ручья и выпили чаю с молоком и сахаром из «Макдоналдса». У каждой из нас было по эмалированной кружке, у меня голубая, а у Пеппы зеленая.

Я подкинула дров по всей длине костра, а Пеппа вскочила и убежала за навес, пописать и покакать в уборной, которую я выкопала палочкой в первый же день, когда мы сюда пришли. Она была босиком и вернулась вприпрыжку, поджимая ноги.

— Блин, холодно как…

Уборную я сделала первым делом. Выбрала место метрах в семи от навеса, ниже него — на случай дождя, достаточно близко, чтобы видеть оттуда горящий огонь. Но когда ты занят там своими делами, за спиной у тебя стоит чернота, так что нужно смотреть на огонь и не думать о черноте. Подтереться можно травой. Я срезала огромный пучок травы и положила его на плоский камень, где ее было хорошо видно и где она немного подсохла.

Было, наверное, всего около половины седьмого, но Пеппа забралась в двойной спальный мешок, заизвивалась там и протянула: «Мя-я-я-гко». Еще у нас было два одеяла, одно флисовое из «Икеи» и одно старое, розовое шерстяное с атласной отделкой. Я прихватила его из дома, где оно валялось на сушилке сто лет.

Кроличья шкурка, растянутая на раме, лежала на влажных листьях мехом вверх. Я не хотела, чтобы она засохла, потому что назавтра собиралась отскоблить от нее остатки мяса и жира, потом обработать золой, мочой и дубовыми листьями (они содержат танины). От этого шкурка должна была стать мягкой и нежной. Инуитки жуют шкуры со стороны кожи и как следует покрывают их слюной, чтобы кожа не засохла и не потрескалась. При жевании нарушается структура кожи, а слюна, наверное, помогает ее сохранить, потому что именно так инуитки обрабатывают меха. Но шкуру можно смягчить и пастой из мочи, золы и дубовых листьев — намазать пасту на шкуру и оставить на несколько дней. Тогда она не испортится. По крайней мере, так было написано на сайте о выделке мехов и шкур, который я читала. Могло еще и не сработать.

Пеппа лежала ближе к огню, а я рядом со стенкой навеса, но мне было тепло, хотя ветер снова поднялся и шуршал оставшимися на березах листьями. Наверное, направление ветра изменилось, потому что он больше не дул сверху, как вчера. Он ударял прямо в навес, так что ткань вздувалась и опадала. Видимо, это был западный ветер или северо-западный, точно определить не представлялось возможности, да и вообще я уже засыпала.

— Расскажи мне про сиу и Сидящего Быка, — потребовала Пеппа. Она любит, когда я ей рассказываю истории на ночь. Я тоже это люблю. Иногда мне приходится выдумывать, если я не знаю всех фактов, дат и мест, но я ей этого не говорю, так как она считает, что я знаю все на свете. В основном так оно и есть. Особенно о сиу, Сидящем Быке и войнах с индейцами на Великих равнинах в тыща восемьсот шестидесятых годах.

Так что я рассказала ей, как индейцы племени дакота поселились на Великих равнинах в восемнадцатом веке и создали культуру, основанную на охоте на бизонов. Тогда бизонов там было столько, что можно было целый день ехать вдоль стада и так и не увидеть голой земли. Рассказала, как храбрецы отделяли от стада маленькие группки и гнали их на лошадях по прерии к скалистым обрывам, с которых бизоны падали и умирали, разбившись о камни. Это был самый опасный способ охоты на бизонов, но они охотились именно так, чтобы храбрецы могли показать свое мужество и умение ездить верхом. Одна успешная охота осенью обеспечивала еду, приют и одежду всему племени на целую зиму. А зимы на Великих равнинах были ужасно холодными: снега выпадало на несколько футов и дули промозглые северные ветра.

Когда я добралась до этого места, Пеппа уже заснула. Я поцеловала ее в ухо, обняла сзади, закрыла глаза и стала слушать шум ветра и треск костра.

Глава третья

Крючки

Проснувшись, я сразу начала беспокоиться. Прошло несколько суток с момента нашего побега, мы сидели здесь уже четвертый день, а значит, нас наверняка начали искать. Я и думала, что это случится на четвертый день. Я полагала, что к этому времени Мо в комнате уже найдут. К тому же у нее был телефон, и она могла позвонить кому-нибудь. Но комната была заперта снаружи, а ключ лежал на ковре, чтобы никто не подумал, будто это она убила Роберта и заперла себя.

И Роберта уже тоже наверняка нашли. Он лежал на моей кровати, а все вокруг было залито кровью из его горла — я ударила его трижды. Даже на стенках была кровь, прямо на обоях с обезьянками. Пеппа тоже пропала, но ее комната выглядела нормально. Им неоткуда знать о школьной форме, которую мы надели, о моем рюкзаке и Пеппином рюкзачке, о чехле для клюшек с винтовкой и удочкой, так что, если они обыщут квартиру, все равно не поймут, чего не хватает. Я-то знала, что там было и что мы забрали, но полиция и социальные работники — нет. Они найдут в корзине для грязного белья мою футболку, джинсы и трусы, залитые кровью Роберта, так что сразу решат, что это я. Потом они увидят замок на незапертой двери в комнату Пеппы и ключ на полу — и поймут, что я заперла Мо, и она тут ни при чем.

Интересно, Мо выступит по телевизору, чтобы попросить нас вернуться и сказать, что все будет хорошо? Или все решат, что я похитила Пеппу? Нож они не найдут, потому что он до сих пор у меня. Я выбросила все телефоны, с которых что-то искала, и выкинула ноутбук в мусорку за день до побега. Телефоны я покидала в море с дамбы, с той стороны, где глубоко даже в отлив и можно ловить макрель.

Они обязательно найдут телефоны Роберта и его карточки, и вообще его точно опознают, потому что он однажды сидел в тюрьме, а в ноябре должен был явиться в суд из-за кражи. Они найдут разбросанные по всему дому траву, спиды и таблетки и поймут, что все это Роберта. Они уже были в нашей квартире два года назад дважды, когда Роберт избил меня и Мо и когда Мо украла в «Шпаре» две бутылки водки, и кто-то увидел, как она несет их домой, и сдал ее.

Если в полиции не дураки, они проследят, что име́нно я покупала по украденным карточкам последние восемь месяцев, пока планировала все это, но сами карточки я либо сложила обратно в ящик Роберта, либо выбросила, а многие вообще были уже заблокированы к тому моменту, когда я попыталась ими воспользоваться. Но если хоть у одного копа хватит ума посмотреть покупки, сделанные по краденым карточкам, он увидит, что́ я покупала на «Амазоне». Брезент всякий, нож, компас, котелки, кроссовки для Пеппы, рюкзак… Подумав обо всем этом, он, может, и сообразит, что я хотела сделать. Но копы обычно глупые. Те, кого я видела в жизни или по телику, всегда жирные и не могут арестовать кого нужно, зато вечно вяжут невиновных.

Они приходили, когда Роберт избил Мо, и женщина-коп спросила, как Мо себя чувствует, и Мо ответила, что все нормально и что он только шумел и орал, но никого не бил. Женщина спросила: «Вы точно в этом уверены?» — и Мо ответила: «Точно». В этот момент другой коп, мужик, увел Роберта в соседнюю комнату. У меня никто ничего не спросил, но я бы ничего и не сказала, потому что они бы привели опеку и забрали нас в разные места. А Пеппа вообще смотрела телик.

В квартирах вроде нашей все слышно. Над нами жил мужик по имени Большой Крис. Он иногда брал у Роберта траву и таблетки. По ночам мы слышали, как он с кем-то трахается, орет и плачет. Не знаю почему. Еще Роберт знал его пароль от вайфая, так что мы постоянно крали у него Интернет. У Роберта были телефоны и симки, и некоторые ловили четыре джи. Я обычно выходила в Интернет из «Макдоналдса» и оттуда же покупала всякие штуки для побега. Я брала себе макфлурри и садилась лицом к двери, чтобы видеть, кто входит.

Школьную форму я нашла в благотворительном магазине в августе. Два блейзера, юбки, галстучки, блузки. Моя была маловата, но форма Пеппы сидела на ней хорошо. Я заплатила десять фунтов за обе и сказала тетке в магазине, что это для школьного театра. Это была форма какой-то мажорной школы из Глазго, с красно-золотыми нашивками с вышитыми буквами «Ad vitam». Это типа «на всю жизнь» на латыни.

С формой мы обе надели кроссовки, вышло неплохо. У меня был большой рюкзак и чехол для клюшек, а у Пеппы маленький рюкзачок. Мы ушли из квартиры в шесть утра, так что нас никто не увидел. Прошли по переулку, перелезли через забор и пошли через парк к вокзалу. Мы не выходили на дороги, где нас могли заметить. Потом мы сели на поезд до Глазго в шесть пятнадцать — билеты я купила в автомате за наличные, которые взяла в бумажнике Роберта. По дороге и в самом Глазго я боялась, что мы встретим детей, которые по-настоящему учатся в этой школе, они поймут, что мы не оттуда, и запомнят нас. Но мы никого не встретили.

В Глазго мы пересели на другой поезд. На вокзале было полно народу, все куда-то бежали, говорили по телефонам, и на нас вообще никто не смотрел. Мы погрузились в поезд до Гервана, в вагоне сидела только какая-то старушка, которая улыбнулась Пеппе, как будто намеревалась сказать: «Какая миленькая». Я хотела, чтобы нас принимали за двух хорошеньких девочек, которые едут на поезде в свою крутую школу, и так и вышло.

Пеппа спросила, говорить ли нам по-мажорски, если у нас что-то спросят, и я велела ей молчать, пока мы не доберемся до леса. Если полиция будет нас искать, Мо расскажет им, что мы обычно носим, и все будут высматривать девочек в наших старых шмотках, а не в школьной форме. Если мы попали на камеры, то там все равно будут две девчонки из крутой школы, а не оборванки с нашего района, и я велела Пеппе все время смотреть в землю, чтобы никто не разглядел наши лица.

В рюкзаке лежали спальный мешок, одеяла, блесны, рама, чтобы ставить чайник над костром, и сам чайник, так что рюкзак был тяжелый. Но я его как следует упаковала, и у него был поясной ремень, поэтому идти было удобно. Пеппа несла большую часть еды, аптечку, запасной моток паракорда, рогатку, крючки для удочки и патроны для винтовки.

В Герване мы зашли в кафе у вокзала. Пеппа съела большой шотландский завтрак, а я — яичницу с беконом, сосисками и тостами. Человек в кафе только сказал: «Вот ваш заказ, девочки», когда принес нам еду, и все остальное время молчал. Мы сели на двадцать второй автобус до Ньютон Стюарт, который едет вдоль Галлоуэйского заповедника. Я следила по карте, где нам выходить, и нажала на кнопку остановки рядом с деревней Глентрул. Автобус остановился, мы вышли, а водитель даже на нас не посмотрел.

Мы пошли по дорожке к деревне и дошли до зеленой деревянной вывески с надписью «Галлоуэйский заповедник». Тогда мы зашли на парковку и пошли вглубь, в сосны. В лесу мы переоделись и закопали форму и два наших телефона. Я вынула аккумуляторы и симки и выкинула их в мусорку на парковке, потому что в аккумуляторах содержится литий, который может протечь и загрязнить почву.

Потом пришлось залезть повыше, а дорожка шла все дальше, и мы увидели перед собой долину и озеро Лох Трул, и с обеих сторон долины высились поросшие лесом горы, а вдалеке виднелся вдающийся в озеро камень, который называется Камень Брюса. Роберт Брюс жил там и сражался с англичанами в тысяча триста седьмом году. Он скрывался в лесах и спал в пещерах.

Долину заливали солнечные лучи. Я прикинула высоту солнца, посчитала, сколько времени мы провели в поезде, в автобусе и сколько шли, и решила, что еще нет одиннадцати утра.

Вечером накануне я убила Роберта и заперла Мо в комнате.

* * *

Я заметила, что первые солнечные лучики уже пробиваются сквозь листву, но было еще темно, а Пеппа спала без задних ног. Очень похолодало, на дровах лежал иней, а костер покрылся тусклым пеплом. Правда, посередине он еще немного дымился, и там виднелись большие куски угля. Камень, на котором мы готовили кролика, раскололся на три плоских овальных куска, похожих на шифер. Я подумала, что из них выйдут хорошие тарелки. У нас было два налобных фонарика и солнечная батарея, но я хотела научиться видеть в темноте, а чем дольше сидишь без света, тем это проще. Даже в полной черноте можно что-то увидеть или почувствовать, у животных же получается. Темноты я не боюсь, Пеппа тоже. Ночью тут так темно — свет городов и машин сюда не доходит, — что виден Млечный Путь и другие звезды. Звезды дают немного света, даже когда луны нет. Свет очень слабый, он тускнеет перед восходом солнца, и это один из способов понять, когда наступит рассвет — если небо ясное.

Ветер дул все сильнее и казался очень холодным. Я вылезла из спального мешка, нашла штаны и кроссовки, кое-как их натянула, застегнула флиску, раздула угли и разожгла маленький огонек, кинув в него три полуобгоревших веточки. Сверху я положила немного сухой бересты, она зашипела, затрещала и загорелась. Тогда я выстроила сверху пирамидку из вчерашних деревяшек и дров из сухой кучи. Постепенно разгорелся чудесный желтый огонек. Ветер сдувал дым прямо на меня. Выходило, что дул он с северо-запада.

Я взяла чайник и сбегала к ручью за водой. В «Руководстве по выживанию» написано, что воду надо фильтровать, даже если берешь ее из родника, но в других местах я читала, что ее можно просто прокипятить, потому что кипячение убивает бактерии, которые вызывают лептоспироз (они живут в зараженной моче грызунов), а еще паразитов и глистов.

Ручей весело журчал. Там был очень удобный камень, на который можно было встать на колени и набрать воды с гладкого места. Стоя на коленях, я подняла голову и увидела оленя. Света как раз хватило, чтобы его разглядеть. Он стоял неподвижно и смотрел на меня примерно с шести метров, с другого берега. Кажется, это была молодая самочка. Я замерла.

Так мы с ней и стояли, как будто были в фильме и нас поставили на паузу. Я старалась следить за своим дыханием, ни о чем не думала и не двигалась, и даже перестала чувствовать холодный камень под коленями. Дышала я все медленнее и наконец почти перестала замечать собственное дыхание. Потом мне вдруг показалось, что кто-то начал легко постукивать по моей спине, медленно и нежно. И что-то, похожее на маленькие иголочки света, стало падать на оленя и стучать меня по спине. Я больше не чувствовала жесткого камня, не слышала, как журчит ручей, как шелестят листья. Я перестала вдыхать и выдыхать и стала очень легкой, словно исчезла, и только смотрела откуда-то издали на олениху и на свет, который отвесно падал на нее, как струи проливного дождя. Потом олениха пропала из моего поля зрения, как будто сменился кадр. Она двигалась спокойно, медленно и очень тихо.

Солнце вставало, его край уже показался из-за горы над лесом. Я поднялась, взяла чайник и пошла обратно к навесу.

Пеппа уже проснулась. Она сидела на корточках у костра и жевала кекс.

— Сол, я хочу чаю.

Она подкинула в огонь веток, а я поставила чайник на раму, достала эмалированные кружки и положила в них чайные пакетики. Пакетиков у нас была куча.

— Мы не будем охотиться на оленей, — сказала я.

— Ладно, — согласилась Пеппа. — А сколько мы уже тут торчим?

Я подумала минуту и призналась, что не помню. Я и правда не помнила.

Я знала, что мы провели здесь несколько суток, но никак не могла припомнить, сколько именно. Я прокрутила в памяти последний день — как я готовила кролика, натягивала его шкурку на раму из ольховых веток, как Пеппа стреляла из рогатки, как мы поймали кролика в силки, как мы приманивали форель на червяка в руках Пеппы, как видели кроличью нору, как Пеппа назвала Беара дебилом и побежала вниз по склону, как мы шли по лесу, ели печенье «Бельвита» на завтрак, как я проснулась и пощупала Пеппу, проверить, не замерзла ли она, как мы спали. До этого тоже был день, когда я сделала навес, или я сделала его еще днем раньше, или еще раньше, и выкопала уборную, и мы долго шли от Глентрула с рюкзаком, обливаясь потом под солнцем. Я никак не могла понять, когда это было. Может, вчера?

— Сол, ты живая? — спросила Пеппа.

Кажется, я запаниковала, потому что у меня участилось дыхание, а в груди как будто бабочки зашевелились. Я паникую только тогда, когда не могу вспомнить что-то нужное, или не знаю, где нахожусь… ну или если мы потеряли карту или компас. Я попыталась вспомнить последние дни, но вспомнила только какую-то кашу и не смогла выстроить все по порядку. Цифра никак не приходила мне в голову.

А потом по спине опять застучало, и я увидела иголочки света, которые медленно падали вниз, и потихоньку успокоилась. Я старалась дышать медленно, чтобы стать еще спокойнее, и видела свет, который падал в лес за спиной у Пеппы, а потом мне стало тепло и захотелось улыбнуться.

— Я не помню, — сказала я.

— Ну и ладно. Какая разница.

Вообще-то, она была права. Никакой. Я попробовала сосредоточиться на чем-нибудь важном. И тут же вспомнила, что крючки десятого и двенадцатого размера и огрузки спрятаны во внутреннем кармане в верхней части рюкзака, что карман застегнут на молнию, что там же лежат лески и пластиковый пакет с блеснами, что на камне валяются кроличья печенка, почки и сердце, на которые я собираюсь удить, и что удочку можно раздвинуть до двух метров тридцати сантиметров.

Потом я вспомнила, как завязывать узел, чтобы закрепить крючок на леске, и как ввязать в леску три огрузка и сделать удочку для придонной рыбалки. Все это я узнала у Иэна Леки, отца Мхари, который служил в армии и на рыболовных судах и однажды взял нас с Мхари рыбачить с дамбы, и мы тогда поймали треску и сайду.

— Пошли рыбу ловить, — сказала я.

На озере поднялся ветер, и по воде ползла рябь. Рыба должна была залечь на дно, а не плавать у поверхности, как вчера. Ветер был холодный, и все небо затянули слоистые облака. Из слоистых облаков идет снег или дождь. Судя по ветру, нападавшему на озеро с северо-запада, это должен был быть снег.

Я научила Пеппу забрасывать удочку, и мы поймали две форели и окунька. Потом она накопала червей, а я насадила кусок печенки на крючок десятого размера и попыталась ловить рыбу у дна. Ничего не вышло. На трех червей, которых нашла Пеппа, мы поймали еще форель и огромного окуня с черными полосками и колючим спинным плавником, похожим на парус.

Ветер становился все сильнее и холоднее, потом стало темнеть, и пошел снег с дождем. Мы вернулись под навес и выпили чаю с кексом и печеньками. А потом набрали дров сколько смогли, огромную кучу, и я снова зажгла длинный костер. Я сходила к папоротникам, накопала целый пучок корней, почистила их и промыла в ручье. Корни были длинные, толстые, белые. Их можно есть, если поджарить, и они содержат углеводы. Правда, есть слишком много их нельзя, потому что они вызывают рак, только для этого нужно съесть реально много. В них содержится яд, который называется птаквилозид, но он разрушается от тепла.

Снег пошел, когда стемнело. Ветер бил в стенку навеса, все вокруг побелело, и брезент немного провис.

Я поджарила рыбу и корни на плоском камне, посыпав солью. Тот камень, который раскололся, превратился в тарелки. Жареные корни были на вкус почти как картошка, и Пепла слопала почти все. Рыба вышла вкусная, только кожа у окуня была шершавая, зато мясо белое и сладкое. Потом мы выпили чаю с молоком из пакета и сахаром.

Так здорово было устроиться вдвоем в спальном мешке, накрыться обоими одеялами, слушать ветер и смотреть, как над костром танцуют снежинки.

Глава четвертая

Снег

Когда мне было девять, Пеппе шесть, а Мо еще не пила так страшно, она как-то рассказала нам о наших папашах. Это было до появления Роберта и после мужика по имени Эдди Бин, который курил с Мо траву и оставался на ночь.

Мо родила меня в шестнадцать лет. Моего папу звали Джимми, он был блондин, болел за «Рейнджерсов», и Мо училась с ним в школе. Она говорила, что любила его и что они жили вместе, когда я была у нее в животе. Потом он разбился на машине — вместе с тремя другими парнями он ехал в Глазго, и они все выжили, кроме папы, правда, один стал инвалидом. Его зовут Палли, и иногда он ездит на коляске в «Шпар», я его там видела пару раз. Папа умер, потому что сидел на переднем сиденье и не пристегнулся, и они все были пьяные.

Мо сказала, что она все время плакала, и управа выделила ей новую квартиру — ту, в которой мы жили, с балконом, откуда видно было залив, дамбу и маяк в конце дамбы. По ночам маяк мигает один раз каждые сорок пять секунд.

У нас в квартире было три спальни, кухня, ванная комната с ванной и душем и гостиная с балконом. На балконе я обычно сушила белье.

Мо принесла меня в эту квартиру и почти два года воспитывала. Она говорила, что в это время не пила и не курила траву и поступила ученицей в салон на районе, чтобы стать парикмахером.

Иногда, когда ее не было, за мной присматривал Иэн Леки, отец Мхари, и ее бабуля Пат. Моя мама училась в школе с мамой Мхари, и Мхари родилась за три месяца до меня. Мамы Мхари я никогда не видела. Когда я спросила, что с ней случилось, Мо скривилась и ответила: «Не знаю, детка, но точно ничего хорошего».

В детстве мы с Мхари много играли вместе. У нас был манеж в доме ее папы — дом с садиком и сараем стоял у самой дамбы.

Мо говорила, что встретила отца Пеппы в ночном клубе, что он был студентом откуда-то с юго-востока Нигерии, из племени игбо. Он был высокий, темнокожий и, как сказала Мо, охренительный. Он учился на архитектора, играл в футбол за колледж, говорил по-английски, на языке игбо и еще на четырех нигерийских языках, и еще по-французски, немного по-арабски и по-итальянски, и даже латынь знал. Я думаю, что Пеппа именно поэтому такая умная, и так быстро научилась читать, и любит слова, особенно матерные. Еще она читает книги, а я не читаю, если не считать «Руководства по выживанию».

Отца Пеппы звали Кеннет. Мо говорила, что понравилась ему, потому что она фигуристая (то есть у нее большие сиськи), а он ей понравился потому, что был джентльменом и голос у него был красивый. Мо сказала, что Пеппа похожа на своего отца, а я на своего, потому что я высокая блондинка с большими глазами и большим ртом и у меня мускулистые руки. Отец Пеппы был католик, а мой — протестант.

Мне кажется, что я помню Пеппиного отца. Мне было около трех лет, я торчала на балконе, а он взял меня на руки и засмеялся. От него пахло духами, руки у него были мягкие, он держал меня, и мы вместе смотрели на маяк.

* * *

Утром оказалось, что выпало почти десять сантиметров снега. Мы разожгли костер, попили чаю и пошли проверить силки. Там был еще один кролик. На снегу виднелись следы. Я опознала кролика, благородного оленя, лису и, кажется, белку — под дубом. Но белки вроде бы впадают в спячку, так что это могла оказаться птица.

Мы набрали еще дров, а потом мне пришлось заняться навесом, потому что брезент провис под тяжестью снега. Я сделала этот навес в тот день, когда мы обосновались тут — после того, как прошла пять миль по жаре со всем нашим барахлом. Это было непросто, мы постоянно останавливались и пили воду. Я проложила маршрут с помощью карты и компаса и следила, чтобы мы обошли озеро Лох Трул справа, по лесной дороге, а не по той, где иногда ездили машины. Идти по дороге было просто, но, когда мы дошли до конца озера, пришлось подниматься на холм, метров на пятьсот. Внизу по поросшему травой склону шла овечья тропа, но наверху она стала совсем крутой, и Пеппе пришлось остановиться, а потом и мне. Мы перевели дух и пошли наверх медленно, как советуют на всех сайтах по альпинизму.

Чтобы сделать навес, я натянула паракорд между двумя березами, липучками прикрепила к нему брезент и оттянула назад нижний край. Получился уклон в шестьдесят градусов, который лучше всего подходит для стока воды. Край брезента я прижала камнями, сделала из камней порожек, а потом срезала березовые ветки, чтобы сложить их в лежанку. Пеппа набрала еловых лап, и мы положили их поверх веток. Много-много хвои, чтобы постель была толстой и защищала нас от холода. Сначала еловые лапы немного кололись, но потом слежались и стали очень мягкими и уютными. Лежанку нужно обязательно приподнимать над землей, чтобы не терять тепло. И это все мы сделали после того, как прошли пять миль с грузом и забрались в самую далекую часть леса, которую я нашла на карте. Я позаботилась, чтобы наша стоянка была надежно скрыта деревьями и имела доступ к воде.

Но под весом снега брезент натянулся и пошел морщинами, а паракорд провис, и на нашем навесе появилась складка, в которую мог протечь дождь. Я решила, что нам нужно построить купол.

Купол — это такой полукруглый шалаш, сделанный из веток, выгнутых арками. В руководстве по выживанию есть схема, и там написано, что этот шалаш подходит для длительного проживания, как нам и нужно. Я покрою его брезентом, а сверху — еловыми лапами для тепла.

Я сказала Пеппе, что мы будем строить полукруглый шалаш, а она оскалилась и ляпнула:

— Будем жить в шалаше, потому что мы шалашовки, — и долго еще ржала.

Она часто называет меня шлюхой или лесбиянкой, но это неправда, она просто шутит. Шутки, конечно, немного гомофобные, но я так говорю не только потому, что я не лесбиянка. Правда, когда я убираю волосы назад или надеваю шапку, то становлюсь похожа на мальчишку.

Иногда Пеппа так хохочет, что не может стоять на ногах и вся трясется, как эпилептик. Например, ее ужасно смешит слово «хумус». Когда мы были маленькие и я воровала для нее еду, я как-то принесла ей немного хумуса в банке. Он ей очень понравился, особенно с хлебом, но, когда я ей сказала, как эта еда называется, она чуть не описалась от смеха. Еще она ржет над словом «меконий» — так называются первые какашки новорожденных, в которых очень много опасных бактерий. Она умирает от слова «менструация» — это такой научный термин для месячных. Еще ей нравятся слова вроде «дебил» или «мошонка», а особенно она любит слово «дерьмо» и называть людей дерьмом. В младших классах у нее были серьезные проблемы, когда она написала на доске: «Миссис Гаммон дерьмо».

Если она видит на улице толстого человека, то орет: «Прячьте быстро еду», но это правда смешно. А иногда она говорит: «О, глянь, кто-то обокрал булочную!» А еще ей нравится слово «задница», и она иногда говорит: «Держи свое дерьмо в заднице», когда кто-то ее бесит или рассказывает какую-то ерунду.

Она обожает шотландские деревенские словечки вроде «пентюх» — это слово обозначает жирного человека, который разинул рот и ни фига не понимает. И часто говорит «как бы», а пасмурный гадкий день с дождем называет «дристней».

В ее классе учился мальчик по имени Роберт МакКаллох, и у него была огромная голова. Пеппа звала его Башкой, и он радовался, что у него появилась кличка. Миссис Гаммон сказала, что это травля, а Пеппа ей заявила: «Миссис Гаммон, у него как бы правда большая башка».

Она проходила в школе Бернса и выучила стихи про мышь и иногда читает их. Там есть такие слова:

«Ведь ты, малыш, счастливей нас…

Живешь ты тем, что есть сейчас.

А мы забыть не в силах тлен —

Так день за днем.

И страх окутывает нас —

Мы с ним идем».[5]

Бернс говорит это мыши, гнездо которой разорил плугом, и это чистая правда. Именно так я себя чувствовала в нашей квартире всю жизнь. Я бы хотела быть мышкой. Пеппа зовет теток в магазинах «курицами», а про пьяную Мо говорит, что она «в стельку».

Еще один плюс купола в том, что для тепла достаточно развести костер-пирамиду, а не длинный костер и тратить меньше дров. Я сняла брезент, вытряхнула его и отправилась искать длинные стволики и ветки поменьше, а Пеппе велела набрать дров, чтобы поддерживать огонь.

Я срезала много длинных веток, связала их тонкими концами друг с другом, так что у меня получились жерди длиной четыре метра, заострила концы и вбила их в засыпанную листьями землю. Это оказалось не так просто, потому что земля была очень каменистая, так что я дополнительно подперла основания жердей камушками. Я воткнула их на расстоянии двух метров друг от друга и начала гнуть, чтобы сделать купол. Это тоже было не так просто, как в руководстве.

Солнце уже вышло, снег обмяк, с деревьев капала вода. Я убирала снег, листья и грязь из-под остова шалаша и вдруг услышала вертолет.

Я сразу узнала это низкое гудение. Наверное, я просто его ждала. Я шепотом крикнула Пеппе: «Прячься!» Она тащила дрова, но тут же бросила их и нырнула в куст остролиста. Я присела. Звук становился все громче — чоп-чоп-чоп-чоп — и, посмотрев наверх, я увидела вертолет. Он был белый снизу, с черной надписью Е90 RESCUE. Летел он так низко, что я, наверное, достала бы его из нашей винтовки. Метров тридцать, не больше. Он прошел прямо над нами, почти задевая деревья, и полетел к озеру.

Я не двигалась, только громким шепотом велела Пеппе оставаться на месте. Потом добежала до ручья, перепрыгнула камни и поднялась немного по склону под защиту деревьев. Шум затихал. Когда я высунулась из папоротников, то увидела, что вертолет уже пролетел полпути до озера. Пеппа подошла ко мне и, взяв за руку, спросила:

— Это за нами?

— Не знаю, — сказала я, — наверное, это спасатели в горы летят.

Вертолет исчез за деревьями на другой стороне озера. Потом мы снова его услышали. Он появился далеко впереди, очень хорошо заметный на фоне заснеженных деревьев. Он возвращался. Я схватила Пеппу, мы закатились в папоротники, прикрылись ими как могли и лежали там. Звук «чоп-чоп-чоп» становился все громче и громче. Кажется, вертолет пролетел прямо над нами, обогнув наш лесок, и двинулся на север, к Магна Бра и вересковой пустоши. Гудение утихло. Лежать в папоротниках, в снегу и мокрых листьях, было холодно и гадко, но я продержала там Пеппу, пока не досчитала до ста восьмидесяти, произнося между цифрами слово «Миссисипи», чтобы прошло ровно три минуты.

— Пошли назад.

— Нам придется валить отсюда? — спросила Пеппа.

— Пока нет. Если это спасатели, то они кого-то ищут там, в снегу.

То есть на Магна Бра или на пустоши, прямо над нами, есть люди.

— Пошли, — велела я, и мы спустились обратно к шалашу. Я нашла карту, мы сели под скелетом шалаша и внимательно на нее посмотрели. Магна Бра стояла посреди пустоши прямо над нами. Наш лес заканчивался примерно в миле от пустоши.

— Пойду посмотрю, — сказала я и вынула из рюкзака компас.

— Я с тобой.

— Нет! Пеппа, сиди тут и жди меня. Они ищут двоих.

— Не-а, — сообщила она, встала и побежала на север, прямо через лес. Я закричала, но она бежала слишком быстро, и я бросилась за ней.

Наш ручей тек на север, и вдоль него можно было добраться до самой опушки леса. Я ломилась через кусты, папоротники и деревья, но не видела Пеппы. Бежать приходилось вверх, и снега становилось все больше. Пока мы оставались в лесу, нас нельзя было заметить с вертолета или с пустоши, потому что деревья скрывают силуэты, а снег мешает что-нибудь разглядеть. К тому же флиска у меня была серая, а у Пеппы — черная, удачные цвета для маскировки. Но не на белом открытом снегу на вершине.

Я бежала вдоль ручья, пока не заметила, что деревья стали реже, и не увидела перед собой поднимающуюся наверх пустошь. Тогда я почти остановилась и медленно поползла вперед. Дышать после бега было тяжело, и я боялась за Пеппу, потому что все еще ее не видела. Снова поднялся резкий ветер, он дул мне прямо в лицо, слоистые облака наползали с севера. Я все время смотрела на компас. Ветер завывал в ушах, я сутулилась и двигалась вперед, стараясь держаться пониже.

Потом деревья кончились, ручей потерялся в крутом овраге, я увидела скалу над собой и Пеппу, которая лежала наверху и смотрела вниз.

Вот бы стемнело. Тогда они нас не заметят, если не включат прожекторы, конечно. Я снова услышала где-то вдалеке — чоп-чоп-чоп и полезла к Пеппе. Она смотрела вниз, перегнувшись через край.

Я добралась до нее, легла рядом и тоже посмотрела вниз. Пустошь была огромная, белая, заваленная снегом, она поднималась вверх и переходила в холм, а над ним высилась настоящая гора. Вертолет приземлился примерно в ста пятидесяти метрах от нас, но мотор не заглушил. Я видела вспышки желтого и оранжевого света — там ходили люди. Снова пошел снег.

Мы смотрели сквозь падающий снег, как они разворачивают носилки. Их там было трое, двое в ярких куртках и один мужик в синем, и, кажется, еще кто-то на носилках.

— Дебильные туристы, — резанула Пеппа, — дерьмо.

— Нам нужно вернуться, пока они не улетели, — сказала я.

И мы спустились обратно и спрятались в лесу, где нас никто бы не нашел. Мы слышали, как гудит вертолет, и видели, как он поднимается над горой. Они нас не заметили. Снег валил все гуще.

— Знаешь, о чем я мечтаю? — спросила Пеппа.

— О чем?

— Хочу сосисок.

Сосисок у нас не было, зато был кролик, и нам нужно было достроить шалаш, так что мы пошли обратно вдоль ручья.

Работать пришлось быстро, чтобы закончить каркас шалаша и натянуть поверх него брезент. Я сделала дверь, изогнув еще один шест в виде арки и привязав его паракордом. Мы покрыли шалаш еловыми лапами и сделали себе новую постель, потому что старая отсырела.

Уже темнело, снег все шел и шел, но здесь было гораздо лучше, чем на пустоши. Мы сложили костер-пирамиду прямо перед входом в шалаш и приготовили кролика. Потом мы попили чаю, и Пеппа доела кекс. Шалаш завалило снегом, но внутри было тепло, потому что снег хорошо изолирует.

Мы впервые увидели людей после водителя автобуса, который привез нас сюда. Я старалась не волноваться. Да, они сюда прилетели, да, на Магна Бра полно разных дебилов и дрочил в ветровках, но нас никто не видел и никто не искал.

Глава пятая

Птицы

На следующий день я сделала еще один обруч, выскребла новую кроличью шкурку и приготовила пасту из золы, дубовых листьев и мочи. Натерла ею обе шкурки и оставила их лежать мехом кверху на день. Потом я вымыла руки в ручье.

Из еды у нас оставалось две коробки печенья, вишневый кекс, пакет булочек, два пакета грецких орехов, два пакета миндаля и большой пакет изюма. Надо было снова охотиться, чтобы добыть нормальной еды. Я решила пострелять птиц из пневматической винтовки.

В лесу и на пустоши обитает очень много птиц. Из хищных — красный коршун, пустельга, ястреб-перепелятник и скопа, но скопа перелетная, так что они уже наверняка улетели. Еще тут водятся беркуты и орланы-белохвосты. Вот бы на них посмотреть! И совы — точнее, неясыти, а из перелетных еще серые сорокопуты и лесные жаворонки.

В пищу годятся тетерева и глухари. В августе сюда приезжают богачи их стрелять. Я не знала, можно ли убить их из пневматической винтовки, а не из настоящей. Но зато думала, что их легко будет увидеть на снегу.

Надо было надеть куртку. Ветер все еще дул с севера, и, хотя ночью снег перестал, было очень холодно. На открытом пространстве опасен ветер, а не сам холод, потому что ветер охлаждает тело и температура снижается из-за потери тепла. Поэтому нужно либо надевать специальную ветрозащитную одежду, либо прятаться в убежище. Лучшая ткань — это гортекс, из которого сшита куртка Пеппы. Гортекс не пропускает ветер, но при этом дышит и позволяет влаге испаряться. Пот выходит, и внутри куртки не образуется жидкость, которая может замерзнуть, если очень холодно, и убить человека. Флиски у нас тоже были ветрозащитные, и я надела футболку, сверху кофту, клетчатую рубашку и флиску, а у Пеппы был темно-красный свитер из овечьей шерсти, который удерживает тепло, и она поддела его под флиску. Я собиралась сшить ей шапку из кроличьего меха, но пока отдала ей свою вязаную шапочку, а перчатки у нее уже были.

Мы пошли к ручью. Я несла винтовку, а Пеппа рогатку. Еще я взяла рюкзак с пульками, печеньем, изюмом, картой и компасом и двумя непромокаемыми куртками на случай резкого увеличения уровня осадков. Я разработала маршрут, который шел вдоль долины с озером, вверх и вниз, и захватывал большую часть пустоши вокруг Магна Бра. Мы должны были пройти четыре мили и вернуться назад, в свой лесок на холме. В основном маршрут пролегал по лесу, немного по свежим лесопосадкам, но пару раз мы должны были выйти на открытую пустошь. Я предполагала, что поход займет у нас весь день, потому что мы не собирались бегать, только ходить. А еще я наметила пройти первый длинный отрезок по южной стороне долины, где должно быть меньше снега. Там мы остановимся и попробуем пострелять птиц, вдруг получится.

Слоистые облака никуда не делись, ветер все так же дул с севера, но стал слабее. За ручьем мы увидели оленью тропу в снегу. Олени ушли куда-то в долину. Кажется, это были благородные олени, несколько штук, все самки. Следы были свежие, в снегу лежал помет, и мы просто пошли вперед. Я все время оглядывалась и прислушивалась, а Пеппа просто шагала передо мной. Если бы мы увидели кого-то или услышали вертолет, машину или грузовичок лесничего, то спрятались бы в лесу, поэтому мы старались держаться поближе к деревьям. Олени вели себя так же. Они никогда не уходят слишком далеко от укрытия.

Пустельги летают очень быстро и очень низко, охотятся в лесах и едят певчих птиц. Красные коршуны летают высоко, часто по кругу. Иногда они кружат над падалью, как африканские стервятники, потому что ею они в основном и питаются. Еще они охотятся на кроликов, полевок и крыс. Беркуты тоже летают очень высоко, но они могут увидеть добычу чуть не с двух миль, и когда они бросаются на нее, то двигаются почти так же быстро, как сапсаны, а быстрее сапсанов на земле никого нет. Они любят сидеть на высоких деревьях или утесах, а иногда и на столбах на краю пустоши. Зимой они едят падаль, как и красные коршуны.

Почти все, что я знаю, мне известно из «Википедии» или с разных сайтов, где пишут об интересующих меня вещах. И еще я смотрю видео на «Ютубе» и телевизор. В школе я ходила в специальную группу для уязвимых учеников, где могла почти все время сидеть в Интернете, но за это мне приходилось разговаривать с миссис Финлейнсон о моих чувствах.

Я многое знаю о выживании, кострах, укрытиях, силках, ловушках для птиц, умею фильтровать воду, читать следы и предсказывать погоду. Еще я знаю о британских животных и о птицах, кроме морских. И о рыбах, земноводных и рептилиях. Я знаю разные деревья и целую кучу растений, особенно съедобных. Знаю латинские названия всех деревьев, которые у нас растут. Умею готовить, знаю о гигиене питания, о здоровье, распространенных заболеваниях и алкоголизме, который тоже болезнь. Я умею воровать, читать расписания, регистрировать фальшивые электронные адреса, которые нужны, чтобы платить на «Амазоне» крадеными карточками. Еще я умею пользоваться дрелью и ставить замки.

Я умею мыть пол и пылесосить и могу составить здоровую диету. Еще я немного знаю историю. Например, про индейские войны восемьсот шестидесятых годов в США, Французскую революцию, Ковенантское движение в Шотландии в семнадцатом веке и Сталинградскую битву зимой тысяча девятьсот сорок третьего. Я хорошо решаю примеры в уме и знаю все таблицы, так что могу даже делить, считать дроби и проценты. Я умею стрелять из пневматической винтовки и забрасывать удочку, но не умею ловить рыбу нахлыстом, когда используют тяжелую леску, чтобы подсунуть рыбе муху. Я никогда так не делала. Я умею читать карты, пользоваться координатной сеткой, прокладывать курс с помощью компаса, оценивать подъемы и уклоны. Я убила одного человека, кучу рыбы и двух — пока — кроликов.

Сложнее всего было не убить Роберта и даже не сказать Пеппе, что я собираюсь это сделать. Трудно было рассказать ей, что он делал со мной и собирается сделать с ней. Услышав это, она сказала: «Убей его, Сол», и я ответила: «Ага».

Пеппа беспокоилась за Мо, но я описала ей свой план — запереть ту в комнате, чтобы ее никто не обвинил, а потом убежать и выживать в лесу. Она сказала, что согласна, только если мы вернемся за Мо через год или около того, и я согласилась в свою очередь. Пеппа радовалась, что ей не придется ходить в школу, и она знала, что, если кто-то узнает о Роберте, нас заберут в разные места. Двух мальчиков в ее классе усыновили, у них была еще сестра, но она жила в приемной семье в Эдинбурге, так что они виделись раз в месяц в семейном центре. Пеппа решила, что нахрен все это.

Я не хотела рассказывать Пеппе, что Роберт делал со мной с десяти лет. Она-то считала, что я самый лучший, умный и храбрый человек в мире, что я все знаю, присматриваю за ней и охраняю ее. Я думала, что если она узнает о Роберте, то решит, что я слабачка, и спросит, почему я не отбила ему яйца. Когда это началось, я, скорее, удивилась, чем испугалась. Потом я все время вспоминала, как он говорил, как от него пахло выпивкой и коноплей, как он прикрывал глаза. И еще я вспоминала его угрозы. О том, что со мной будет, если я кому-нибудь расскажу.

Роберт был худой, носил маленькую пушистую бородку, от него пахло либо кислятиной, либо спиртным. У него были татухи на обоих предплечьях, пантера на груди и розы с ножами на плече. Вены у него на руках и на висках сильно выступали, а кожа была серая и шершавая. Мо повстречала его, когда танцевала стриптиз в клубе в Глазго. Мне тогда было девять, Пеппе шесть, Мо уволили из парикмахерской, потому что она не пришла на работу, но делать прически она не разучилась. Мо говорила, что всегда хотела быть танцовщицей, танцевать она умела, у нее были темные волосы, большие сиськи и вообще она была миленькая. Роберт толкал траву и таблетки девчонкам в клубе, воровал кредитки и иногда наличку из банкоматов.

Однажды в кухонном ящике оказалось четыреста фунтов двадцатками, и я взяла четыре бумажки, чтобы купить еды и новый школьный рюкзак для Пеппы. В тот день Роберт впервые остался на ночь. Мо сказала: «Сол, это Роберт, мой новый парень». Я вечно пялюсь на людей, не потому, что они мне нравятся, и не потому, что я невежливая, просто мне нужно как следует каждого рассмотреть. Я внимательно посмотрела на Роберта, и он сказал: «Улыбочку, Салли», и Мо подхватила: «Улыбнись, Сол», и я улыбнулась одними губами, и он высказался: «Так-то лучше, детка. Я знал твоего папку». Мо заявила: «Да, Сол, он правда знал Джимми», и Роберт пропел: «Салли-милашка, Салли-милашка». Я могла бы рассказать, что меня зовут вовсе не Салли, а Солмарина, то есть «морская соль» по-испански. Мо придумала это имя в свои шестнадцать и решила, что оно классное и похоже на название вина. Пеппу на самом деле зовут Паула, но Мо в детстве звала ее Перчиком из-за цвета волос, и постепенно это превратилось в Пеппу. А потом Мо сказала, что мы теперь будем зваться «Соль-и-Перец», как одна древняя девчачья группа, и мы посмотрели несколько их клипов, которые назывались как-то типа «потряси трусами». Я подумала, что это ведь песни о сексе, но Пеппе они очень нравились, и она привыкла вертеть задницей так же, как эти девки в телевизоре. Пеппу назвали Паулой в честь святой и в честь тогдашнего Папы, потому что ее отец был католик. Роберт звал ее Черным Перчиком, потому что она наполовину африканка, но это по-расистски, и Пеппа очень злилась. Он всегда вел себя как расист, называл ее полукровкой и чернозадой, а Пеппа звала его говнюком. Мы обе носим фамилию Мо: Браун. Фамилия моего отца была Мазур, потому что отец его отца был поляк и приехал в Шотландию во время Второй мировой войны строить береговые укрепления. А Пеппа могла бы взять фамилию Адичи, что и собиралась сделать когда-нибудь. Мо по-настоящему зовут Клэр, но когда она танцевала, то говорила, что ее зовут Николь, а иногда даже Джордан.

Никто не заметил, что я взяла четыре двадцатки. Когда Роберт приходил, я следила, куда он кладет деньги или бумажник, и таскала у него понемногу, когда он вырубался. Скоро он переехал к нам. Просто притащился с сумкой, винтовкой, удочкой и клюшками для гольфа. Я сидела в квартире одна, собиралась идти за Пеппой, которая была на гимнастике. Я услышала, как повернулся ключ в замке, и решила, что это Мо, а это был Роберт со своими шмотками. Он сказал:

— Я тут поживу чуток, не возражаешь?

— А Мо знает? — спросила я.

— Ага. Она дала мне ключи. У нее вечерняя смена в клубе.

И потом такой:

— Не хочешь сделать нам чаю?

— Не-а.

— Ладно. Мы будем дружить?

— Не-а.

— А ты высокая, — изрек он.

— Ага.

— Курнуть хочешь?

— Не-а, — ответила я и ушла за Пеппой, а он остался скручивать косяк, сидя на диване.

* * *

Мы шли вдоль края пустоши, обходя деревья и следя за оленьей тропой, но так и не увидели никого, в кого можно было бы выстрелить. Потом дорогу нам перегородил еще один ручей, бежавший по долине. Там был маленький водопад и заводь под ним, а вокруг росли рябины, орешник и маленькие дубки. Вода шумела — это было хорошо слышно, если подойти поближе. Завидев нас, взлетела, расправив крылья, большая цапля. Пеппа выстрелила в нее из рогатки, но цапля увернулась от камня и полетела дальше. Мы полезли вверх вдоль ручья и вылезли на пустошь. Тут она шла круто кверху, снег сиял на солнце, сквозь него пробивалась сухая трава. Дул сильный ветер. Солнце прорывалось сквозь облака, которые бежали наперегонки с ветром. Его лучи отражались от снега и били в лицо, как прожектор. Снег лежал слоем сантиметров в пятнадцать, а сверху наросла тонкая хрустящая корочка льда. Пеппа щурилась от блеска и белизны, а у меня кружилась голова от быстрого подъема. Я ничего не слышала, кроме треска снега под ногами. Наверху мы сели, прислонились спиной к большим камням и поели печенья и изюма.

Мы видели всю долину и озеро. Там были только разные деревья — некоторые, посаженные ровными рядами, — и просека с другой стороны долины. Потом Пеппа прошептала:

— Сол…

Она лежала на снегу, глядя на верхушки камней, у которых мы сидели, и тыкала пальцем. Там сидели две куропатки. Обе оказались самками — перья серо-коричневые с маленькими черными пятнами. Они клевали вереск, который вырос на камнях, где не было снега.

Я старалась двигаться как можно медленнее. Вытащила винтовку и легла плашмя. Я заранее зарядила ее и накачала — семь раз. Куропатки сидели достаточно близко для выстрела. Ближайшая повернулась ко мне спиной, и я навела мушку на середину ее шеи. Нужно задержать дыхание, когда ты касаешься спускового крючка, а потом медленно выдохнуть и спустить курок.

Я выстрелила, и обе куропатки снялись с места и закричали что-то вроде — тек-тек, но та, в которую я стреляла, вдруг упала на снег и покатилась по нему, а потом вскочила и побежала, волоча крыло. Я заорала:

— Пеппа, хватай ее! — И Пеппа бросилась за ней, а я следом. Куропатка бежала, дергаясь во все стороны и причитая — тек-тек, а за ней по снегу тянулись кровавые капли. Она бежала вперед, Пеппа неслась за ней, проваливаясь в снег, а за ними тащилась я с винтовкой в руках. Куропатка все время металась из стороны в сторону, Пеппа спотыкалась и скользила. Я накачивала винтовку, чтобы выстрелить еще раз, пока птица не взлетела. Она волочила одно крыло по снегу, а вторым махала, и кровь все капала и капала на снег. Потом она снова дернулась в сторону, подпрыгнула и почти взлетела, но снова упала, перекатилась по снегу и затихла.

Когда я подошла, птичка смотрела на меня открытыми глазами и часто дышала. Кровь на снегу казалась черной. Я сунула в винтовку еще одну пульку и выстрелила ей прямо в голову, чтобы она не страдала. Голова дернулась, и на снег плеснула кровь. Куропатка оказалась мягкой, теплой и очень легкой. Я подняла ее на руки, и голова у нее свесилась вниз.

Пеппа погладила ее и сказала:

— Красивенькая.

— Ага.

Ноги у нее были гигантские, с огромными когтями и чешуйками, как у рептилий, потому что птицы и произошли от рептилий.

— Тебе ее не жалко? — спросила Пеппа.

— Жалко. — И это была правда, хотя мы собирались ее съесть. Она была маленькая, теплая, с маленьким клювом и оранжевыми пятнышками вокруг глаз, похожими на макияж и очень симпатичными. Мы сунули куропатку в рюкзак и пошли дальше.

Глава шестая

Город

Мяса в куропатке оказалось немного, и я отдала большую часть Пеппе. Хотя было вкусно — мы его посолили и поджарили на камнях. Мы прошли всю пустошь, поднялись на другую горку и вернулись, обойдя Магна Бра. Больше мы никого не поймали, но заметили коршунов и гусей. Зато машин и вертолетов не видели. За день мы прошли больше четырех миль. Вернувшись, мы набрали дров и приготовили куропатку.

Вечером я рассказывала Пеппе о Ковенантском движении в Шотландии. Эти люди не хотели, чтобы на нашу землю пришла религия английского короля и его епископы, и они встречались по ночам на пустошах и холмах Эршира и Галлоуэя. У них были проповедники, которые носили маски и рассказывали им о Боге на тайных встречах. А потом, в тысяча шестьсот восьмидесятом году, король отправил сюда солдат, которые убивали ковенантеров и тысячами изгоняли их в Ирландию. Это длилось восемь лет и называлось Временем убийств. Была одна женщина по имени Маргарет Уилсон, которая не стала отказываться от своей религии, и ее привязали к столбу в заливе Солуэй-Ферт во время отлива. Ей и еще нескольким людям дали шанс сказать, что они любят короля и пойдут в церковь, но она не стала этого делать, ее накрыло приливом, и она утонула.

— А почему она просто не сказала, чего они хотели? — спросила Пеппа.

— Не знаю.

Я правда не знала. Я бы сказала. Какая разница, в какую церковь ходить. Мы никогда не посещали церковь, но в школе были уроки религии, а на Рождество и Пасху приходил священник и рассказывал про Иисуса. Даже Пеппа сказала, что призналась бы в чем угодно, а ее отец был католик.

Я прочитала про Ковенантское движение в «Википедии», когда искала что-нибудь про Галлоуэй и увидела слова «время убийства». Я погуглила и там нашла про Маргарет Уилсон и про резню.

Утром мы постирали трусы, носки и футболки в ручье, и я сделала сушилку, растянув паракорд над костром на двух шестах. Я сказала Пеппе, что нужно мыться, а то мы можем подхватить вшей или инфекцию. Пеппа согласилась:

— Нельзя, чтобы от письки пахло.

— Ага.

Мы разожгли большой костер, вскипятили чайник и намочили полотенце горячей водой. Пеппа разделась, вся помылась и долго еще дрожала, прыгала и вопила, пока я промывала и выжимала полотенце. Она надела сухую футболку и скакала у костра, пока не согрелась и не обсохла, а уже потом оделась полностью. Мы еще раз вскипятили чайник, и тогда разделась я. Пеппа сидела на бревне и смотрела на меня. Спереди было тепло от огня, но спина и задница мерзли на северном ветру.

— У тебя волосы на письке растут, — сказала Пеппа.

— Ага.

— Я так не хочу.

— Все равно вырастут.

— Ну, у меня они хоть рыжие будут?

Я засмеялась. Иногда она меня вот так смешит, непонятно чем. И очень злится, когда я смеюсь.

— Ну и ладно. У меня будет рыжая писька, и меня будут звать Рыжей писькой.

— Кто?

— Парни.

— Не-а. Они твою письку не увидят.

— Ага, но все равно все поймут, потому что на голове волосы тоже рыжие.

— Пеппа, а ты будешь красавицей, — сказала я.

Она сгорбилась и свела плечи, чтобы на груди хоть что-то появилось.

— А у меня будут сиськи, как у Мо?

— Не знаю. У меня вот нет.

— Они еще растут, Сол.

Мои сиськи пока походили на прыщи, и мне не нужен был лифчик. Я не хотела бы большие сиськи, как у Мо. Роберт на них вечно смотрел и хватал. У меня еще не начались месячные, хотя иногда мне казалось, что они уже начинаются, когда живот болел и надувался. Я знала, что делать, если они начнутся, и припасла в рюкзаке прокладки и салфетки без отдушки. А еще ибупрофен с кодеином, если вдруг будет больно.

Кроликов в силках не было, так что мы их сняли и унесли подальше, к другим норам, за зарослями папоротников и дубовой рощицей, ближе к озеру. Поставили там три штуки. Вернулись к шалашу и поискали еще дров. Сухостоя рядом с нами уже не осталось, так что дрова приходилось таскать от ручья или из глубины леса. Я срезала еще несколько еловых лап для крыши шалаша и для стенок — местами брезент не доставал до земли.

Рыбы и мяса у нас сегодня не было, так что мы поели вишневого кекса, орехов и изюма.

Ветер переменился и потеплел. Теперь он дул с запада. Мы лежали в шалаше, смотрели на костер и слышали шипение огня и стук дождевых капель. Снег таял, и мягкие комья шлепались с деревьев. Примерно через час или около того костер почти потух, дрова промокли, и мы услышали, как волнуется и бурлит ручей из-за всей этой новой воды. Я заранее спрятала немного дров в шалаш и теперь радовалась. Шалаш воду не пропускал, и мы заснули, слушая, как барабанят по крыше струи дождя.

Утром я развела маленький костерок прямо перед входом в шалаш и вскипятила чайник. Пока рассветало, я начала волноваться из-за еды. Я все еще не могла сообразить, сколько дней мы здесь провели и какой сейчас был день недели. Я прикинула, что если мы убежали в среду, то вертолет увидели в воскресенье, то есть через пять дней после побега, но я не могла вспомнить, что мы делали каждый день или сколько вечеров подряд я засыпала, рассказывая Пеппе всякую ерунду. Мы поймали двух кроликов, потому что у нас было две шкурки, два дня мы ели рыбу и один день куропатку. Если как следует подумать и посчитать, выходило, что наступила среда или четверг.

У нас заканчивалась еда. Если мы не поймаем еще кролика или рыбу, то доедим последний изюм и булочки, а потом нам придется голодать. Я могу голодать, а Пеппа нет, и я этого допускать не собиралась. Я пыталась понять, сколько еды мы взяли с собой, чтобы ее хватило до того времени, как мы начали охотиться. Мне не нравилась эта мысль, но, возможно, мы не могли питаться только тем, что поймали или нашли в лесу, и нам нужна была еще еда.

У меня уйдет целый день, чтобы добраться до города и добыть нам еды еще на неделю. Пеппу придется оставить здесь, потому что искать должны были нас двоих, и у них наверняка были наши описания и даже видео с камеры на вокзале. Может быть, они даже узнали, что мы замаскировались. В рюкзаке у меня оставалось сто пять фунтов. Представив, что придется оставить Пеппу, я впала в панику.

— Сол, а чай есть? — спросила Пеппа из спальника.

Я сказала, что есть, и приготовила ей чай из пакетика с молоком и сахаром. На завтрак я дала ей три булочки, и она съела их прямо в постели, пока солнце поднималось над лесом. Дождь почти закончился, но теплый влажный ветер все еще дул с запада.

— Сол, снег растаял. Вся стирка мокрая.

Так оно и было. Одежда так и висела на веревке, и с нее капало.

— Пеппа, мне придется сходить за едой, — сказала я, — а тебе нельзя, а то нас поймают. Меня не будет целый день, а ты оставайся тут и сиди в шалаше.

Она подумала чуток и спросила:

— А ты мне книгу принесешь?

— Ага.

— А оставишь мне нож и винтовку?

Я согласилась. Накачала и зарядила винтовку, но велела Пеппе не стрелять, если на нее никто не нападает.

— Мне будет страшно, Сол, — пожаловалась она.

Я сказала, что понимаю, обняла ее и прошептала:

— Сиди в шалаше и никуда не выходи. Все будет хорошо, я вернусь до темноты.

— А если я захочу писать?

— Ну тогда можешь сходить в уборную, но сразу возвращайся, забирайся в спальник и жди меня в тепле.

— А можно я разрежу шкурку и сделаю шапку? Я умею шить!

Я согласилась, хотя и подумала, что она все испортит. Попросила ее быть осторожнее с ножом и всегда резать от себя, разложив шкурку на камне. Отдала ей швейный набор и вдела в большую иглу очень прочную нитку. Сняла кроличьи шкурки с обручей, смахнула с них золу и листья, помяла их и потерла, чтобы они стали помягче. Дала ей нож и велела держать его в ножнах, когда не режешь, потому что он затачивается об ножны изнутри.

Я оставила ей булочки и горячую воду в чайнике и велела надеть теплый свитер и флиску. Она уже оставалась раньше одна в квартире, когда я уходила за вещами или едой, а Мо и Роберт торчали в пабе или где-то в городе, но тогда у нее был телик.

Я взяла маленький рюкзак, карту, компас и деньги. Пеппа села в шалаше и резала шкурку. Я не стала долго прощаться и разводить церемонии, просто повернулась и ушла. Первую милю я ровно дышала, смотрела прямо перед собой и слушала, как ставлю ноги на листья, веточки и коричневые иголки лиственницы.

Я была во флиске, кроссовках и непромокаемых штанах, с рюкзачком, а волосы убрала под шапку. Наверное, я была похожа на мальчишку, который пошел в поход. Если меня кто-то увидел, то подумал бы, что я мальчик-скаут, например.

Я прошла по лесу, пересекла вересковую пустошь и пошагала вдоль края лесопосадок, к подножию холма. За холмом была следующая долина и просека в лесопосадке.

Я больше не волновалась о Пеппе. Теперь я думала об Иэне Леки.

Он был отцом Мхари, присматривал за нами, когда мы были маленькие, и он меня любил. Он единственный не считал меня странной и не спрашивал: «На что ты там уставилась?» Он был старый, они жили рядом с берегом в настоящем доме с садом и сараем. Даже когда я перестала водиться с Мхари, я все равно приходила к нему, а он звал меня Бонни Сол. Иэн Леки научил меня ловить рыбу и вязать узлы и как-то раз взял нас с Мхари рыбачить с дамбы, и мы поймали треску и сайду. Он научил меня потрошить макрель. Мне понравилось, и это его развеселило. Он сказал: «Не многие девчонки справились бы, Сол».

В сарае у него хранились инструменты, банки с краской и лаком, и он сделал клетку для кролика Мхари. Он объяснил мне, почему фанера такая крепкая: ее делают из тонких листов дерева, которые склеивают друг с другом так, чтобы волокна шли крест-накрест, а потом спрессовывают. Он научил меня пилить и правильно держать при этом локоть, чтобы пила не сбилась, и объяснил, что днища рыбацких лодок обшивают медными полосами, чтобы на них не нарастали ракушки и водоросли — от меди получается электрический ток, который не дает им расти.

Когда я грустила из-за Мо, боялась Роберта или паниковала, я сразу думала об Иэне Леки, и мне становилось тепло и спокойно. Наверное, я любила его, как папу. Иэн совсем не пил и рассказывал, что не пьет уже двадцать два года, но до этого постоянно бухал, и его однажды арестовали за драку. Он ходил на специальные собрания людей, которые не хотят больше пить.

Однажды мы с Мо и Пеппой повстречали его по дороге с площадки. Пеппа сидела в коляске, а у Мо были с собой три бутылки сидра.

— Привет, Клэр. Как поживаешь, детка? — проговорил он.

Мо ответила, что нормально, и хотела идти дальше, но Иэн Леки положил ей руку на плечо и спросил:

— Точно все хорошо?

Мо сказала, что да и что она просто хочет пойти домой и выпить чаю.

Иэн Леки погладил меня по голове и сказал:

— А как моя красотка Сол? — а потом присел и ущипнул Пеппу за щеку.

— Поглядите-ка на маленькую Пеппу, какая красавица.

Она улыбнулась ему — у нее не было передних зубов, — он хлопнул в ладоши и надул щеки, так что она захихикала.

— Пока, Иэн. Сол, пошли, — сказала Мо.

Тогда Иэн Леки произнес:

— Я иду в субботу на дамбу ловить треску, вдруг Сол захочет со мной. Она умеет потрошить рыбу.

— Иэн, мы в субботу уедем. Поедем в Глазго к моей подруге Джо. Пошли, Сол. — И она направилась к дому. Я знала, что мы никуда не поедем в субботу и что у нее нет в Глазго никакой подруги по имени Джо. Мо хорошо умела врать. Мы пришли домой, и она взялась за сидр, а мы с Пеппой смотрели телик.

С тех пор, если я встречала Иэна Леки или ходила к нему в сарай, он спрашивал, как дела у Мо, а я отвечала, что хорошо. Потом он спрашивал, не бросила ли она пить, и я говорила, что нет. А он говорил, что пусть она приходит к нему за поддержкой.

Я ей этого не рассказывала. Она только злилась и кричала, если у нее не было выпивки, или если я прятала пиво, а она его находила, или если я просила ее не пить. Выпив, она сперва нормально себя вела, а потом распускала сопли и пыталась нас обнимать. Иногда она начинала плакать и звонить разным людям, тогда я делала Пеппе чай и укладывала ее спать. Если Мо засыпала беспробудно, я гасила ей сигарету, прикрывала ее спальником и сама ложилась в кровать или копалась в Интернете.

Когда Мо воровала бухло, она брала с собой меня и Пеппу в коляске. Крала она только вино и жестяные банки со всякой дрянью вроде сидра или крепкого пива, потому что на бутылки с водкой и виски вешают магнитные датчики, которые звенят на выходе из супермаркета. Мо заставляла меня высматривать камеры и следить, чтобы никто не прошел мимо, а сама хватала банки и клала их под Пеппу или вниз коляски и заваливала куртками. Для этого она брала с собой лишние куртки. Однажды она сунула мне под куртку две бутылки вина, и мне пришлось держать руку у груди, пока мы шли мимо кассы. Мо велела мне молчать и держаться ближе к ней.

Я спросила, арестуют ли нас с Пеппой, если арестуют ее, и она ответила:

— Нет. Но вас у меня заберут.

* * *

Я дошла до конца лесной дороги и вышла на парковку неподалеку от места, где мы закопали свои телефоны. Прошла по тропинке вдоль парковки до трассы и автобусной остановки. Думаю, я добралась досюда меньше чем за два часа, а автобус ходил каждый час.

На остановке была тетка с маленькой собачкой на поводке. Я встала подальше от нее и начала выглядывать автобус, чтобы она не смогла запомнить моего лица. Я чувствовала, что она на меня смотрит, а потом услышала:

— Приедет минут через десять, сынок. — Я подняла руку в знак благодарности и продолжила смотреть на дорогу.

Я слышала, как она говорит с собакой. Это был маленький вест-хайленд-уайт-терьер, и тетка все время твердила ему сюсюкающим голосом, как ребенку:

— Автобус сейчас приедет, Лу-Лу.

Я покосилась на собаку. Она виляла хвостом и скакала вокруг хозяйки, счастливая. Тетка была старая, в больших очках, с короткими седыми волосами. Когда я посмотрела на ее псину, она улыбнулась и проговорила:

— Ей нравятся автобусы.

Я кивнула.

— Гулял по долине, сынок? — спросила она, подходя ближе.

— Ага, — буркнула я и уставилась себе под ноги.

— Ты скаут?

— Ага.

Про себя я подумала, что все идет отлично.

Тут мы услышали автобус, и она сказала:

— Ну, поехали.

Я купила билет в оба конца за четыре восемьдесят и села наверху, где никого не было. До города было девять миль, дорога шла вдоль реки, по дну долины.

Городок был совсем маленьким — одна главная улица и куча магазинов. Народу везде было до фига, на фермерском рынке продавали сыр и свечи, а рядом стоял фургончик с бургерами. Я вылезла из автобуса и пошла по улице, заглядывая во все магазины подряд. Там были большой супермаркет и книжный магазинчик с открытками и прочей ерундой.

На меня никто не смотрел. Я купила «Бельвиту», две буханки хлеба, четыре банки солонины и четыре банки фасоли, еще один рождественский кекс и один вишневый кекс, коробку чайных пакетиков и коробку сахара. Все было офигенно тяжелое, и я поняла, что еды на несколько недель или тем более месяцев не унесу. Может быть, мне придется и дальше приезжать сюда раз в неделю. Я купила большой стейк и кетчуп для Пеппы, а в магазине органической еды взяла кураги и орехов. Еще я купила для Пеппы большой пакет индийских чипсов, которые она очень любит. И еще мыло, шампунь и пластырь.

В книжном сидела молодая блондинка, которая спросила меня с английским акцентом:

— Ищете что-то конкретное?

Я сказала, что мне нужна книжка для десятилетней сестры. Она спросила, хорошо ли сестра читает, и я ответила, что да.

— А какие книги она любит?

Я объяснила, что она любит про индейцев, войны и приключения. Я не смотрела на продавщицу, пока говорила. В магазине очень хорошо пахло, вроде как ванилью и карамелью.

— Это не подойдет? — спросила продавщица и показала мне книжку «Остров сокровищ».

На обложке были пираты, сундук с сокровищами и пляж.

— Язык может показаться ей немного странным, но она привыкнет. Это классика.

— Она умная, — сказала я, — и слова любит.

Я не стала уточнять, какие слова.

Продавщица достала другую книжку, «Похищенный», со старой лодкой и двумя мужиками со шпагами на обложке.

— Это приключенческий роман того же автора.

Я взяла обе, заплатила девять девяносто восемь и сунула книги в рюкзак. Он стал совсем тяжелым, а мне еще оставалось пройти пять миль по лесу. Я старалась об этом не думать. В «Руководстве по выживанию» написано, что нужно ставить себе маленькие цели и выполнять их, а не задумываться о будущем. Это позволяет не падать духом в сложных ситуациях.

Так что я пошла в библиотеку и заплатила четыре фунта за час Интернета.

Я понимала, что буду это делать каждый раз, и понимала даже, что именно за этим приехала в город. Узнать, что случилось после нашего побега, как живет Мо и где нас ищут копы и опека.

Про нас в новостях была куча всего. Я ввела в поиск наши имена — Солмарина и Паула Браун.

Сначала я увидела заголовки — «Продолжаются поиски пропавших школьниц» и «Полиция расширяет район поисков».

Я посмотрела, что писали неделю назад. Нашла статьи — «Сестры пропали после убийства отчима» и «Отчаявшаяся мать умоляет девочек вернуться домой». Там были фотографии Мо с пресс-конференции (она плакала) и фотка Роберта. А еще моя старая фотка, где я в красной школьной толстовке, и фотка восьмилетней Пеппы. И еще одна, с телефона Мо: мы с Пеппой смотрим в камеру, на Пеппе черная флиска, а на мне белая футболка, и волосы у меня короткие.

Я прочитала текст о пресс-конференции и узнала, что Мо просила нас вернуться домой и что у нас все будет в порядке, а она просто хочет знать, что мы в безопасности. А какой-то коп сказал, что мы наверняка где-то рядом с домом, и нас кто-то прячет или удерживает, и он «очень беспокоится о безопасности Солмарины и Паулы».

Потом я нашла видео, где обыскивали нашу квартиру и весь район до самого маяка и берег. На поиски вышла куча народу в куртках со светоотражателями. Я увидела Иэна Леки, Мхари и людей из нашего дома, Большого Криса и миссис Дагган с псом на поводке. Голос за кадром сказал: «Обеспокоенные соседи и друзья принимают участие в поисках пропавших девочек. Девочки исчезли из квартиры в Линлитгоу-хауз утром в среду. Полиция, которую вызвали соседи, обнаружила в квартире тело Роберта Мак-Колма, сожителя их матери. Установлено, что причиной смерти стали колотые раны. Мать девочек, двадцатидевятилетняя Клэр Браун, находилась в квартире во время исчезновения девочек. До сих пор не ясно, как именно тринадцатилетняя Солмарина и десятилетняя Паула покинули квартиру. Полиция установила, что они были в квартире вечером во вторник. Волонтеры обыскали весь район, парки и берег…»

Я промотала страницу вниз и увидела статьи — «Камеры наблюдения помогут найти пропавших сестер» и «Загадка школьной формы». На видео были видны мы с Пеппой на вокзале Глазго: я с большим рюкзаком, а Пеппа с маленьким, обе в школьной форме.

Тут я запаниковала, и сердце у меня забилось очень быстро, и мне показалось, что кто-то сжал мою грудь. Я все еще смотрела на экран, и видео расплывалось перед глазами. Я хотела набрать в легкие побольше воздуха, но не могла, а потом попыталась встать, но упала, и стул подо мной сложился.

Я смотрела на серый ковер и металлический стеллаж. Потом я увидела черные кожаные ботинки. Какой-то мужик сказал:

— Все в порядке, не волнуйтесь.

Он был старый. В синей рубашке с галстуком. Он присел рядом со мной, и я снова запаниковала. Я не свернула окно со статьей, и он мог увидеть, что я читаю. Но вместо этого он сидел рядом со мной и говорил:

— Вам плохо?

Я сначала сказала, что да, а потом, что я в порядке и просто упала.

Я пыталась заглянуть ему через плечо и посмотреть, видны ли еще мы на экране. Он заставил меня сесть, прижав голову к коленям, погладил меня по спине и все время повторял:

— Просто дышите. Все будет хорошо.

Я не хотела, чтобы он меня трогал, поэтому вывернулась из-под его руки и встала. Я никак не могла разглядеть экран.

— Я в порядке, мне нужно на улицу.

Он смотрел на меня и улыбался. У него было широкое лицо, седая борода и маленькие круглые очки.

— Да, здесь внутри довольно душно. Выйдите, подышите воздухом.

Он повернулся и увидел открытую страницу с видео с камеры. Там было мутное черно-белое изображение нас с Пеппой, дата, время и заголовок. Он постоял и ушел, улыбаясь.

Я закрыла страницу, стерла историю, закинула за спину рюкзак — банки звякнули — и вышла на улицу.

Я глубоко дышала, и мне очень хотелось есть. Может, поэтому я чуть в обморок не грохнулась? При мысли обо всех этих статьях и мужике, который меня увидел, у меня начинала болеть голова. Если кто-то узнает, на что я смотрела, он сможет догадаться, кто я. А еще я так и не узнала, что случилось с Мо. И вообще пора было возвращаться к Пеппе.

Чтобы успокоиться, я купила себе бургер с буйволятиной, картошку и банку колы. Села на скамейку у реки и все съела. Буйвол на вкус был как говядина. Мне стало тепло и хорошо — так всегда бывает, когда ты очень голодный, а потом поешь как следует, и прямо танцевать хочется. Я немного успокоилась и перестала паниковать. Голодные люди напрягаются, и тело выделяет адреналин и другие гормоны, которые заставляют думать о еде. Наверное, со мной это и было.

Я собиралась рискнуть и вернуться в библиотеку. Иногда, если результат неизвестен заранее, нужно прикинуть потенциальный ущерб и потенциальную выгоду. Так поступают хищные рыбы, когда охотятся. Щука, например. Она сначала вроде как оценивает, сколько сил уйдет на нападение, будет ли жертва сопротивляться, какова вероятность успеха… это зависит от расстояния до другой рыбы, вида этой рыбы и всяких других переменных вроде течения и температуры воды. Если выгода превышает потенциальные потери, щука нападет. Если подумать, это очень сложные вычисления, но щука справляется с ними за доли секунды, хотя у нее очень маленький мозг. Поэтому крупные щуки часто хватают очень большие блесны или блесны, которые дергаются достаточно сильно, чтобы быть похожими на большую рыбу.

Я подумала обо всем этом и вернулась в библиотеку. Бородатый по-прежнему сидел там, увидел меня и спросил:

— Вам лучше?

Я сказала, что да, лучше, и вернулась к компьютеру. Мне нравятся старики вроде этого или Иэна Леки.

У меня оставалось еще почти полчаса, но я ничего не нашла про Мо. Только статью из газеты про «Хаос в жизни пропавших сестер». Там были фотки нашей квартиры, и нас с Пеппой, когда мы были совсем мелкие, и Роберта. Потом я нашла текст про Роберта. «Убитый, Роберт Мак-Колм, тридцати одного года, в течение трех лет сожительствовал с Клэр Браун. Он хорошо известен полиции, провел некоторое время в тюрьме и неоднократно обвинялся в кражах и разбое. Наш источник в полиции подтвердил, что Мак-Колм скончался от колотых ран в области горла. Его нашли в спальне старшей девочки, Солмарины, в прошлую среду». Потом была фотка моей школы и слова директора: «Солмарина — очень умная и способная девочка, которая ходит в группу для уязвимых школьников и получает там поддержку».

Я прочитала все, что нашла, и снова запустила поиск по имени Мо. Потом подумала про твиттер. Люди часто твитят про убийства такое, чего не найдешь в новостях. Твитов оказалась целая куча, в основном от людей, которые знали Мо или говорили, что знают. Мхари все время писала что-то типа «Пусть боженька спасет их обеих». Тетка с ником «блондинистый ирис» написала: «Молюсь за девочек, пропавших семь дней назад».

Были твиты и про Роберта. Один от ГОРДОНА МАКА: «Роберт Мак-Колм был дерьмом, и он это заслужил. Если его убила девка, так это потому, что он ее насиловал». Это сто раз перепостили и все время комментировали. Что-то вроде «гребаный мудак, так ему и надо».

Потом я нашла вчерашний твит от ЭЛИСОН КЛУБ — «Клэр в приюте лечится от алкоголизма. Государство платит. В Эбби».

И комментарий к нему: «Эбби — лучшее для нее место, раз девочки пропали. Ей нужно лечиться». Это написал Иэн Леки.

Я поискала «эбби приют шотландия» и вправду нашла один. На сайте была фотка — большой каменный дом, лужайка перед ним, деревья, и все залито солнцем. Я прочитала, что они предлагают детокс для людей, страдающих от зависимостей, и работают по программе «Двенадцать шагов». А еще приют находился в Галлоуэе. Я нашла адрес и запустила поиск по Гугл-картам и Гугл «планета земля». Приют оказался в двадцати шести милях от заповедника, в стороне от дороги. Вот там и жила теперь Мо.

Когда я распечатала карту и страницу с сайта, мой час закончился. Я заплатила за распечатку и ушла.

Я вернулась на остановку на дороге в три часа. Мне оставалось пройти еще пять миль. Не было никаких шансов вернуться в лагерь до темноты, но я все равно двинулась вперед. На парковке стояли две машины, а в лесу мне повстречалась парочка в ветровках и туристических ботинках. Эти люди шли в сторону дороги. Они мне кивнули, но я смотрела в землю.

Вообще мне стало лучше. Я достала еды, Мо не в тюрьме, и, кажется, нас здесь не искали и вообще не представляли, где мы. Они узнали о школьной форме и о том, что мы были в Глазго, и все.

Рюкзак был тяжелый, я старалась идти медленно и ритмично, наклоняться вперед и размеренно дышать. Небо затянуло облаками, было пасмурно, но зато тепло, и снег растаял. Ветер все еще дул с запада. Я неспешно думала о своем.

* * *

Увидев фотку Роберта, я вспомнила, как убила его.

Я решилась на это перед Пасхой, когда хотела загородить дверь и не пустить его к себе, а он так ломился, что сдвинул комод. Я сидела на кровати, а он стоял надо мной и говорил:

— Я тебе что сказал, Сол? Если ты не будешь милой, я пойду к Пеппе.

— Не смей, сволочь.

Он рассмеялся и сказал:

— Она уже выросла.

— Если ты ее тронешь, я тебя убью. И она тебя убьет. И скажет Мо.

Он снова заржал и расстегнул штаны.

Потом он заснул у меня на кровати. Он всегда засыпал, если был пьяный, и мне приходилось пинать его и толкать, чтобы он свалил. Той ночью я сходила отмыться, а потом посмотрела на него и поняла, что могу его убить. И тут же придумала весь план. Купить замки и вставить их в двери. Убежать в лес и жить там, чтобы никто не смог обвинить Мо. Я читала про двух детей, которые убили женщину и ее дочь, и они били в горло, чтобы жертвы не кричали. У меня уже был нож Беара Гриллса, и я уже знала кучу всего про выживание в лесу.

На следующей неделе я купила замок, вставила его в дверь Пеппы, дала ей ключ и велела запираться на ночь, чтобы пьяный Роберт к ней не лез. Я тогда не сказала почему. Сказала позже, когда призналась, что хочу его убить.

Проблема была в том, что он всегда приходил в разное время, а мне надо было все подготовить и еще вставить замок в дверь Мо. Я попросила миссис Керр научить меня читать карты и пользоваться компасом, и она чуть не описалась от счастья. Все время говорила: «Как это чудесно, Сол, ты молодец». Я сказала, что хочу заняться ориентированием, и она показала мне, как читать координаты, рассказала про долготу и широту, научила, как искать север и брать азимут. Еще она рассказала о контурных горизонталях, об обозначениях уклона и о том, как различать разные виды лесных насаждений.

Роберт приходил не каждую ночь. Иногда он несколько недель меня не трогал. Даже когда они с Мо напивались, он не всегда шел ко мне. После появления Роберта Мо стала пить намного больше, и в квартире везде валялись бухло, трава и таблетки.

Но я даже не думала, что он когда-нибудь прекратит. Порой он бывал тихим, называл меня «солнышком», а в другой раз заходил, хватал меня и наматывал волосы на кулак. Он был очень сильным. Иногда он потом говорил что-то вроде: «Ты же понимаешь, как мне дорога», а бывало кидал меня на кровать и уходил. Я никогда не смотрела на него и не видела его глаз. Хотя они все равно вечно были полузакрыты.

Иногда он потом сидел рядом и грозил, чтобы я никому не смела рассказывать, иначе нас с Пеппой заберут и поселят в разные места, а иногда вел себя так, как будто все нормально, давал мне платок и говорил: «Я завтра поеду в Глазго по делам перетереть», как будто мне было до этого дело. Один раз он сел на мою кровать, заплакал и стал просить прощения. Он был совсем бухой и в результате заснул на полу.

У меня ушло несколько месяцев, чтобы достать все необходимое и посмотреть нужные ролики на «Ютубе». Я складывала вещи под кровать, и всегда первая ходила за почтой. Я завела примерно десять адресов, чтобы регистрировать аккаунты на «Амазоне», а паролей у меня было столько, что приходилось записывать их в блокнот, который лежал у меня в тумбочке. Я покупала орехи, изюм и булочки в герметичных пакетах, а еще кексы и печенье, которые долго хранятся.

В тот день, когда приехали кроссовки для Пеппы, рюкзак и непромокаемая куртка «Хелли Хансен», я велела ей положить все это под кровать и сказала, что собираюсь убить Роберта. «Тебя посадят», — заметила она, а я объяснила, что нет, и рассказала ей свой план убежать и жить в лесу. Ей понравилось. Потом я рассказала, что он делал со мной по ночам и что он обещал сделать это и с ней, и она затихла, а потом сказала: «Убей его, Сол».

Две недели Пеппа только и думала, что о побеге, и все время твердила заунывным голосом, как в рекламе фильма: «Нам предстоит выжить в лесу!» — пока я не велела ей заткнуться. Она стала смотреть на «Ютубе» Беара Гриллса и Рэя Мирса, а я показала ей карту, рассказала, как мы будем строить жилье и разводить костер. Потом я показала ей нож, и он ей понравился. Она заранее собрала свой рюкзак и держала его под кроватью. Я разрешила ей померить форму, а потом мы ее спрятали.

В субботу перед нашим побегом Мо и Роберт не вернулись домой. Утром я сделала Пеппе завтрак и отправила ее на гимнастику, а сама врезала замок в дверь Мо и убрала все стружки и опилки. Замок работал. Я спрятала ключ под мусоркой в коридоре. Мо с Робертом пришли днем, когда я смотрела «Ютуб». Мо села в гостиной пить сидр, а Роберт курил косяк перед теликом.

Ночью Роберт пришел ко мне. Он был злой и называл меня маленькой сучкой. Я хотела убить его прямо там, но была суббота, а убегать в воскресенье плохо. Я все расписания поездов и автобусов смотрела на будни.

Но я знала, что это скоро случится, потому что чувствовала себя очень спокойно, когда думала об этом, и вообще не паниковала. Еще не кончился октябрь, так что в лесу должны были быть листья, и рыбу еще можно было ловить. Судя по прогнозу погоду, неделя предстояла ясная и холодная.

Я сказала Пеппе, что мы уйдем на неделе, и в понедельник мы вели себя как обычно. Я разбудила ее, покормила завтраком, и мы пошли в школу. Мо днем ушла в клуб, а Роберт сидел дома и ни фига не делал. Когда вечером он ушел, я нашла в его ящике еще сорок фунтов и забрала их. Во вторник я начала выкидывать все карточки, ноутбук и телефоны, которыми пользовалась. Я вынула симки и выбросила их в море. Блокнот с паролями я тоже выбросила, потому что уже купила все нужное. По дороге домой я увидела Иэна Леки, и он спросил: «Как поживает моя красотка Сол?» Я ответила, что хорошо, и он спросил про Мо и дал мне десятку на чипсы нам с Пеппой.

Роберт и Мо куда-то ушли во вторник и вернулись только к одиннадцати. Они кричали и скандалили, а потом стало тихо. Я знала, что Мо отрубилась. Роберт включил телевизор, и я затаилась у себя в комнате. Потом телевизор замолчал, а Роберт пришел ко мне и сказал: «Ну что, детка, твоя мамка спит». Он был пьяный и обдолбанный, смотрел на меня и лыбился. Я отодвинулась на край кровати. От него воняло бухлом и хабариками, и еще индийскими палочками, которые они все время жгли. Он навалился на меня, не переставая лыбиться.

Потом он лежал на краю кровати и разговаривал сам с собой. Трусы он надел, а джинсы валялись на полу. Я пошла в ванную, умылась и вынула ключ из-под мусорки. Открыла дверь в комнату Мо — она лежала на кровати лицом вниз. Проверила, что ее телефон заряжен. Заперла ее и положила ключ перед дверью в коридоре.

Потом я вернулась к себе. Там было тихо и темно, горела только лампа на тумбочке. Роберт заснул и дышал тихо и размеренно. Я вытащила нож из-под кровати и встала над ним. Нож я держала в левой руке, у него над шеей. Я задышала медленнее, чтобы сконцентрироваться. Почувствовала, что дышу животом, спокойно.

Я ударила его три раза. Первый удар пришелся прямо в трахею, нож пробил шею и вошел в подушку. Роберт открыл глаза и странно булькнул. Вторым ударом я перерезала ему горло, кровь хлынула струей и залила стену, послышался шипящий звук. Третий удар был сильнее. Я почувствовала, что нож перерезал мышцы и задел кость — наверное, позвоночник. Кровь толчками лилась на кровать и на стену, и я увидела, что руки и лицо у меня тоже в крови.

Роберт открыл рот, и глаза у него тоже открылись, так что я видела желтые белки. В горле темнела большая черная дыра, и его голова откинулась назад. Он лежал тихо, а потом дернулся, и кровь выплеснулась из дыры в шее.

Я простояла там полных пять минут, считая про себя и добавляя слово «Миссисипи» после каждой цифры. Роберт снова булькнул и больше не двигался. Кровь залила всю кровать.

Я приняла душ, отмыла нож, вытерлась, кинула вещи в стиралку и вернулась в свою комнату за бельем и носками. Я не смотрела на Роберта и закрыла дверь, чтобы Пеппа ничего не увидела. Потом я постучалась к ней, и она вышла. Она была сонная, и я сказала, что мы уходим утром.

«Ты убила Роберта?» — спросила она. «Ага», — ответила я. — «Легко было?» — Я опять ответила: «Ага». Она спросила, как Мо, и я сказала, что она спит.

Я схватила рюкзак и проверила, все ли мы взяли. Пеппа тоже проверила свой рюкзачок, мы натянули колготки, школьные юбки и блузки, а потом Пеппа взяла свое одеяло и устроилась спать на диване. Я сидела и смотрела, как она спит. Будильник я поставила на полшестого утра.

* * *

Когда я добралась до нашего лесочка, уже стемнело, но между облаками, несущимися на восток, проглядывала луна. Я шла медленно, иногда останавливалась, скидывала рюкзак и растирала себе плечи. Потом луна поднялась выше, и все вокруг стало серо-серебряным. В лесопосадках заухала неясыть. Я лезла вверх по склону холма, когда три оленя выскочили из папоротников и помчались прочь. На луну наползло облако, и стало темно. Я пошла медленнее, пытаясь почувствовать, что впереди. До берез и сосен в нашей роще я добиралась очень долго. Рюкзак был тяжеленный, и я еле дышала.

Облака опять разошлись. Луна светила очень ярко, и я видела резкие тени деревьев, а на земле лежали серебристые ромбы лунного света. Деревья дрожали на ветру, и ромбы тоже дрожали и иногда исчезали. Листья шуршали, как будто кто-то тасовал колоду карт. Я слышала собственные шаги, а иногда под ногами у меня трещали ветки.

Запах дыма я почувствовала издалека. Подойдя ближе, я увидела слабый свет и полукруглые очертания шалаша. Пеппа весь день поддерживала огонь.

— Пеппа! — крикнула я.

— Сол! — отозвалась она, подбежала ко мне, и мы обнялись. Костер горел хорошо, и рядом с ним лежали новые дрова.

— Ты где была? Я испугалась.

— Я за тебя тоже боялась.

— Ты принесла мне книжку?

— А то. Две. И еще стейк.

Она пошевелила костер, чтобы он разгорелся сильнее, а я распаковала рюкзак. Я показала ей книжки, и она включила налобный фонарик, покрутила их и начала читать «Похищенного». Я поставила чайник.

— Ты как тут? — спросила я, — видела кого?

Она подняла глаза от книжки и сказала:

— Ага. Видела одну женщину. Она развела костер, потому что мой погас. Ее зовут Ингрид.

Глава седьмая

Ингрид

Пеппа рассказала, что случилось. После моего ухода она еще долго спала, а потом попыталась разрезать шкурки и сшить шапку, но не смогла проколоть иглой два слоя кожи и все разрезала неправильно. Когда она закончила, выглядело это так, как будто кролик попал в блендер. Ну, так она сказала. Потом она попыталась разжечь костер, но тонкие веточки не загорались от углей. Она попила кипяченой воды, съела булочку, миндаля и изюма и снова заснула.

Когда она проснулась, у входа в шалаш сидела женщина и глядела на нее. Пеппа запаниковала и захотела выстрелить в нее из винтовки, но женщина улыбнулась и показала на огонь. В руках у нее была береста.

Она была старая, с косматыми седыми волосами, на ней было длинное пальто из толстой ткани, а на голову она намотала шарф. Она походила на китаянку — лицо плоское, глаза узкие, нос маленький. А вот зубы были крупные, и губы она накрасила красной помадой и нацепила на руки кучу браслетов. Прямо под глазом, на скуле, белел шрам в виде полумесяца.

Она улыбалась и говорила с Пеппой на непонятном языке, а потом раздула угли, порвала бересту и кинула клочки в кострище, высекла огонь и развела костер, прямо как я. Она раздувала огонь и подкладывала в него кору и обгоревшие ветки. А потом что-то еще сказала непонятное и ушла в лес.

Пеппа не знала, убегать ли ей, так что она просто сидела на лежанке. Если бы у нее был телефон, она бы мне позвонила и спросила, что делать. Потом женщина вернулась с хворостом и бревном покрупнее, поломала длинные ветки на куски и положила их в костер.

— Хорошо? — спросила она, и Пеппа сказала «спасибо».

Женщина снова ушла, и Пеппа слышала, как она обламывает ветки и поднимает хворост с земли. Она все время болтала и бормотала, а иногда смеялась, как будто рядом с ней был кто-то еще. Пеппа вышла из шалаша и наблюдала за ней. Женщина поднимала с земли ветку за веткой и все время что-то говорила на своем языке.

Гостья вернулась и сложила костер-пирамиду, а потом начала носить дрова про запас. Пеппа села у огня, женщина немного посмотрела на костер и снова сказала: «Хорошо». Она таскала дрова, пока у костра не скопилась целая охапка веток подходящей длины.

Пеппа не испугалась женщину и решила, что она не должна нас выдать, так что она поставила чайник и спросила:

— Хотите чаю?

— Да, чай, — согласилась женщина, села напротив Пеппы и протянула руки к огню. Чайник закипел, Пеппа приготовила ей чаю с молоком и сахаром, как мы сами пили, и женщина выпила и снова сказала:

— Хорошо.

— Вы знаете английский? — спросила Пеппа.

— Да. Меня зовут Ингрид. Я врач. Мне проще говорить по-немецки. Ты знаешь немецкий?

Пеппа сказала, что нет, и женщина обещала ее научить. Потом она сказала:

— Я тоже живу в шалаше. Только мой больше и лучше твоего.

— Его построила сестра, — объяснила Пеппа. — Она ушла в город за едой.

Женщина встала и сказала:

— Хорошо. Спасибо за чай. Не позволяй костру погаснуть. Теперь у тебя много дров.

И ушла.

Пеппа рассказала мне все это вечером, пока ела стейк, который я принесла, и фасоль, а я ела солонину и тоже фасоль. Я тут же заволновалась из-за Ингрид. Теперь кто-то знал, где мы, и если нас начнут искать, она может сказать: «Да, тут в лесу в шалаше живут две девочки».

Но Пеппа сказала, что Ингрид не такая и что ей можно доверять, потому что она тоже живет в лесу одна, и вообще она не похожа на дебильную туристку в ветровке и тяжелых ботинках. Вообще мне показалось, что она сильно похожа на ведьму, я так и сказала, и Пеппа тут же согласилась. Но Пеппа почему-то ей доверяла, и я решила, что не буду беспокоиться. Поскольку я очень устала после того, как притащила сюда всю эту еду, то решила рассказать Пеппе, что пишут в Интернете, завтра, и мы подкинули дров в огонь и пошли спать.

Ингрид говорила по-немецки и была похожа на ведьму, так что я вспомнила о «ночных ведьмах», участвовавших в Сталинградской битве. Это моя любимая битва во Второй мировой войне. Ночными ведьмами немцы назвали русских женщин-летчиц, которые бомбили немецкие войска по ночам. Я рассказала про них Пеппе. Я и раньше уже это рассказывала, но ей все равно понравилось.

Это был авиационный полк, состоявший из одних женщин. Они летали на каких-то древних нелепых бипланах из фанеры и ткани и брали только по шесть бомб за раз. Летали они медленно, но зато были маленькие и поэтому могли уворачиваться от немецких истребителей и орудий. А у немецких самолетов глохли, то есть переставали работать прямо в воздухе, двигатели, если они пытались летать так же медленно. А еще ночные ведьмы выключали двигатели, снижаясь над немецкими позициями, и их никто не слышал, когда они сбрасывали бомбы. Немцы считали, что звук, который издает планирующий самолет, похож на звук ведьминской метлы. Женщины убили кучу немцев, но это справедливо, потому что Германия напала на их страну и поубивала много русских, и вообще, это они начали войну и хотели уничтожить всех евреев. Немецкие солдаты так боялись русских женщин, что называли их ночными ведьмами, nachthexen, как будто они правда были демонами или что-то вроде того. Немцы думали, что никто не рискнет летать и бомбить их по ночам, и поэтому считали, что тут замешана магия. Это все случилось в девятьсот сорок втором и сорок третьем годах, когда шло сражение за Сталинград, город на юге России, который теперь называется Волгоград. Я видела фильм, который называется «Враг у ворот», про снайперов в Сталинграде, и мне очень понравилось. Еще я читала про них в «Википедии». Пеппа заснула, пока я это все рассказывала. Нам обеим было тепло.

* * *

Наутро мы пошли на озеро ловить щук на блесну. Светило солнце, и было довольно тепло, а ветер почти утих. По дороге я рассказала Пеппе про статьи в Интернете, про газеты, про то, что нас ищут, у них есть видео с камеры, а Мо лечится в приюте. Она заволновалась насчет Мо, но я сказала, что все хорошо, что ее хотят отучить бухать, и что раз она не в тюрьме, значит, они не считают, что она убила Роберта.

— А если они нас найдут? — спросила Пеппа.

— Меня арестуют и посадят за убийство, а тебя отдадут в детский дом.

Она расстроилась, прикусила нижнюю губу и встала, глядя в землю. Потом сказала:

— Я все равно рада, что ты его убила.

— Знаю.

— Может, ты просто расскажешь, почему ты это сделала и почему мы убежали? И тебя отпустят?

Я тоже об этом думала. Я даже думала, не пойти ли в полицию и не сказать, что он делает со мной, что он обещает ходить к Пеппе, что он бьет Мо, что он все время бухой и укуренный. Но я знала, что если его арестуют, то нас сразу же заберут у Мо и разделят, так всегда бывает. К тому же никто не поверит, что Мо ничего не знала, и ее могут обвинить в соучастии и посадить в тюрьму. Я читала про такое на новостных сайтах. Там мать посадили в тюрьму, а отчима тоже посадили, но надолго. Это он все сделал — убил младенца, морил голодом маленькую девочку, — но она типа позволила ему, так что она тоже была виновата. Они всегда винят мать, если страдает ребенок, но на самом деле виноват всегда какой-нибудь мужик.

— А мы можем забрать Мо? — спросила Пеппа. — Ты говорила, что мы ее заберем, и она будет жить с нами в лесу.

— Конечно, но не сейчас. Она должна поправиться. У нее там какая-то программа. Так Иэн Леки в твиттере написал.

— А потом мы ее заберем?

— Обязательно.

Но я не знала, как это сделать.

Я объяснила Пеппе, что у Мо болезнь под названием «алкоголизм». Это когда тебя так тянет к алкоголю, что ты должен все время бухать, как Мо, и отрубаться, и плакать, и забывать про своих детей. Еще алкоголизм заставляет тебя расширить границы допустимого и терпеть неподобающее поведение других людей — так было написано на одном сайте. Ну вот как с Робертом. Мо позволяла ему бить себя, отнимать деньги и бить нас, потому что она болела, и болезнь заставляла ее думать, что это нормально. Это потому, что у больного меняется химия в мозгу, и он начинает мечтать о том, что его убивает, но не способен даже этого понять и считает, что все нормально. Мо вечно говорила: «Сол, мне нужно чуток выпить, чтобы успокоиться», и тогда я шла и приносила ей банку пива или бутылку сидра из заначки. Она всегда говорила «чуток», но на самом деле пила много.

Если нас поймают, меня обвинят в умышленном убийстве, потому что узнают, что я планировала так поступить. По шотландскому закону, если ты строишь планы заранее, это всегда считается убийством. За это сажают пожизненно или минимум лет на двадцать. Даже если я расскажу, почему я так поступила, это ничего не изменит, потому что шотландские законы считают мои действия умышленным убийством. Я планировала несколько месяцев. Я много читала про убийства и наказания, про суд и защиту. Единственный вариант, который мог бы меня спасти, — это если бы я была сумасшедшая и не осознавала, что делаю. Но я нормальная и знала, что нарушаю закон. И я была уверена, что поступаю правильно. Если человек собирается все разрушить, и ему все равно, или хочет втянуть других людей в свое дерьмо, его надо убить. Когда я била Роберта ножом, мне было спокойно и хорошо. Я поступила правильно. Как ночные ведьмы, которые убивали немцев.

Пеппа сбежала вниз к озеру сквозь папоротники, мимо норы, где мы поймали первого кролика. При ярком свете ловить щук не очень хорошо — они держатся в тени. Мы прошли вдоль пляжа и залезли туда, где свисающие ветки деревьев отбрасывали на воду тень. Одно огромное дерево рухнуло и наполовину ушло в воду. Тут мы и решили остаться, потому что щуки — хищники-засадчики, которые прячутся в водорослях и затонувших деревьях, чтобы наброситься на проплывающую мимо мелкую рыбу.

Я приготовила удочку, поводок и воблер — белый, с красной головкой и шариками внутри. Шарики издают звуки, которые привлекают щук. Научила Пеппу снимать дужку лескодержателя и придерживать леску одним пальцем, а потом взмахивать удочкой, целясь в небо, чтобы воблер улетел подальше, и направлять удочку после того, как он ушел в воду. Она попробовала пару раз, и у нее все получилось. Она начала играть воблером и водить им вдоль дерева. Я сидела, смотрела и думала, как приготовить щуку, если мы ее поймаем. Они костлявые, и вынуть из них кости не так-то легко, но я, наверное, возьму нож Беара Гриллса.

— Вроде клюнуло, Сол, — сказала Пеппа. Она попыталась смотать леску, но катушка не шевелилась, а натянутая леска уходила под дерево. Потом послышался плеск, вода заволновалась, и Пеппа упала на задницу, не отпуская удочки и крича:

— Поймала, поймала!

Удочка гнулась, леска натягивалась и дергалась.

— Сматывай, Пеппа! — крикнула я. Она попыталась смотать леску, но рыба тянула слишком сильно, и удочка гнулась сильнее и дрожала. Рыба была большая.

— Сол, давай ты, — сказала Пеппа, и я взяла у нее удочку и почувствовала, что она тяжелая и сильная.

Леска все разматывалась и разматывалась, и щука уплывала от нас. Леска была рассчитана всего на десять фунтов, то есть четыре с половиной килограмма, и я боялась, что щука может оказаться тяжелее и порвет леску, но я все равно держала. Я подняла удочку, чтобы она гасила рывки щуки, и стала сматывать леску изо всех сил. Щука выпрыгнула из воды, мы увидели, как сверкает желтый бок на солнце.

— Монстр гребаный! — крикнула Пеппа, и это правда был монстр.

Она плюхнулась обратно в воду, а я тянула и тянула.

— Мы ее поймаем. — Я смотала еще немного лески.

Щука уже была близко, и мы видели, как она ходит под водой с воблером во рту, как леска разрезает воду. Я сматывала леску дальше, и, приближаясь к берегу, щука переставала дергаться и рваться. Я крикнула Пеппе найти палку, и она побежала в лес и затрещала, ломая дерево. Я отошла к пляжу и начала вытаскивать щуку из воды. Леска так натянулась, что звенела. Я тянула, пока в воде не остался только хвост. Она оказалась реально большая. Голова у нее была размером с мою, а пасть такая, что я бы в нее, наверное, целиком поместилась. Казалось, она нам улыбается. Пеппа прибежала с веткой фута в два длиной, я положила удочку, размахнулась как можно сильнее и ударила щуку по голове.

От удара она вся напряглась, задрожала и забила хвостом туда-сюда. Оба крючка воблера цеплялись за ее губы. Потом она задрожала еще раз и затихла, но глаза остались открытыми, и она все еще улыбалась.

— Твою мать, Сол, — прошептала Пеппа.

Она опустилась на колени и протянула руку. Я хотела сказать, что не надо, когда щука вдруг повернула голову, открыла пасть и щелкнула зубами. Пеппа дернулась и завопила, сжимая руку, и я увидела кровь, и она закричала снова, и я опять ударила щуку.

Пеппа скакала по пляжу, держа одну руку другой и причитая:

— Она меня укусила, сука такая! Укусила!

Я подбежала к ней и увидела три длинные царапины, из которых текла кровь. Я пыталась глубоко дышать и уговаривала себя не паниковать, но у меня стучало сердце, а от вида крови закружилась голова. Кровь капала на камни. Пеппа сжимала ладонь и кричала, а кровь все текла и текла и пачкала ее футболку.

Я сказала:

— Подними руку и зажми другой рукой выше запястья.

Сняла флиску и футболку, разорвала футболку на части.

— Сука, дерьмо! — орала Пеппа.

Я стянула рану обрывками футболки как можно туже, замотала в несколько слоев, а Пеппа все кричала, что ей больно. Немного крови капало из-под ткани, и в середине повязки уже краснело пятно.

— Подними руку, — велела я, и она подняла руку над головой, и кровь стекала вниз. Я заставила ее сесть и держала ее руку задранной, а сама глубоко дышала. Кровь вроде бы остановилась, осталось только пятно размером с пятидесятипенсовик. Я вынула шнурок из одной кроссовки, надела флиску обратно и затянула шнурок вокруг руки как жгут, чтобы остановить кровь.

— Все хорошо, Пеппа, успокойся.

— Я умру от потери крови? — спросила она, и я ответила, что она дура.

— Я думала, она умерла.

— И я. А теперь она вправду умерла. — Мы посмотрели на щуку, которая лежала на боку, серебристым брюхом к нам.

— Большая какая, сволочь, — сказала Пеппа.

— Надо было взять с собой аптечку. В следующий раз возьму.

Я велела ей сидеть на месте, держа руку над головой, а сама пошла и пнула щуку. Хотела убедиться, что она сдохла. Она не шевелилась. Я вынула крючки и привязала воблер к удочке. Потом достала нож и отрезала щуке голову. Голова была большая и тяжелая, и мне пришлось налегать на нож всем весом, чтобы перерезать позвоночник. Потом я ее выпотрошила, и в ней оказалась целая куча икры, большими кусками, похожими на обрывки апельсиновой кожуры.

Я выкинула голову и потроха в озеро и закинула щуку на плечо. Даже без головы она свисала мне почти до колен.

У щук очень острые зубы, которые растут в несколько рядов и могут перерезать даже толстую леску. Зубы покрыты антикоагулянтом, из-за которого раны долго не заживают, а кровь в них не сворачивается. Это помогает щукам охотиться, потому что они могут укусить рыбу, подождать, пока та умрет от потери крови, а потом съесть. Пеппа права. Суки еще те.

Я несла щуку и удочку, а Пеппа просто медленно шла, подняв руку. Она все время останавливалась и говорила, что руку дергает, и я шла рядом с ней. Солнце спряталось, начался мелкий дождик, ветер все еще дул с запада, и небо затянуло тучами. На дорогу обратно ушло очень много времени. Когда мы наконец добрались до шалаша, дождь полил уже всерьез, мы обе промокли, а костер погас.

Я кинула щуку на землю, загнала Пеппу в шалаш, накрыла ее непромокаемой курткой и оставила лежать.

Дрова тоже промокли, и я злилась на себя, потому что не убрала хотя бы немного дров в шалаш на всякий случай. Выживание во многом состоит из планирования и раздумий о том, что может пойти не так и что случится, если обстоятельства изменятся. Я не сделала этого утром, потому что светило солнце, Пеппа очень хотела ловить рыбу, а я радовалась, потому что нормально вернулась из города, и мы снова были вместе, и никто нас не нашел. Так что я не стала задерживаться и думать. Вот и получила урок — мы замерзли и промокли, и огня у нас не было.

Я не смогла развести костер на прежнем месте, и мне пришлось разжечь маленький огонек у входа в шалаш, где было сухо. Я нашла несколько веточек посуше внизу поленницы и перетащила остальные дрова в шалаш, чтобы они сохли. В шалаше я обнаружила немного листьев и сухой травы и сделала из них трут. Нужно высечь искру, ударив сталью о кремень, и проследить, чтобы она попала на трут, дать ей немного подымить, а потом медленно и ровно раздувать. Если делать это достаточно долго, искра разгорится, и тогда можно будет подложить в огонек сухих веточек и травы. Я сто раз видела это на «Ютубе», и до сих пор у меня все получалось.

Но трут был немножко влажный и никак не загорался от искры. Я колотила и колотила кремнем, и большие искры падали на трут, но дальше ничего не происходило. Пеппа лежала и смотрела на меня, а потом сказала:

— Сол, я есть хочу.

Я бросила костер и дала ей кекса, хлеба, орехов и кураги из рюкзака. В чайнике оставалось немного кипяченой воды, и я заставила ее попить. Поев, она сказала, что замерзла, залезла в спальник и накрылась сверху одеялом.

Я продолжила возиться с кремнем. Жаль, что у нас не было ни зажигалки, ни хотя бы спичек. Огонь ведь нужен не только для тепла и готовки. От него становится лучше на душе. Когда мы пришли сюда несколько дней назад, я злилась, напрягалась и сомневалась во всем, что мы делали, и придиралась к Пеппе, пока делала навес. Но, стоило развести костер, как мне стало лучше. Даже если просто сидеть, смотреть в огонь и чувствовать тепло, сразу успокаиваешься и понимаешь, что ты на своем месте. В самый первый вечер у костра я чувствовала, что все сделала правильно, что Роберта нужно было убить, и что все будет хорошо. И это все из-за костра. Нельзя забывать об огне, а я забыла утром.

Я выбивала искру за искрой, а дождь барабанил по крыше шалаша, поливал меня и место, где я пыталась развести костер. Я раскидала листья и добралась до самой земли. Я снова выбивала искры, они падали на трут, но он не загорался. Иногда появлялся маленький огонек, но тут же гас. С каждым разом мне становилось все хуже. И вообще я устала и приуныла.

Если ты пытаешься выживать и у тебя возникает кризис, нужно остановиться и подумать. В «Руководстве по выживанию» сказано, что самое важное для долгосрочного выживания — образ мыслей. От него зависят твои шансы выжить. Если ты мыслишь негативно и думаешь, что все становится только хуже, или если не можешь спокойно продолжать делать то, что делаешь, то ты и вести себя начнешь неправильно. И если думать только о плохом и опускать руки, то все действительно станет плохо, потому что ты будешь принимать неправильные решения. И вот тогда нужно остановиться, подумать и составить план, как сделать ситуацию лучше. Каждая мелочь может помочь.

Так что я отложила кремень, надела непромокаемую куртку и посмотрела на Пеппу. Она спала, высунув больную руку из-под одеяла. Повязка была все еще перетянута шнурком. Я ослабила жгут и пощупала ее пальцы. Они были совсем холодные. Я сунула руку ей под флиску и потрогала спину. Спина была теплая. Так что я натянула на нее одеяло повыше, надела капюшон и вышла под дождь.

Мне нужно было пройтись и подумать, и я пошла вверх по склону, туда, где росли березы и елки. Я карабкалась наверх, поскальзываясь на мокрых листьях. Прошла мимо елок вдоль цепочки оленьих следов. Выше по склону росли здоровенные лиственницы, земля под которыми была усыпана желтыми иглами. Лиственница — это хвойное дерево, которое сбрасывает хвою к зиме и выращивает новую весной. Осенью хвоя становится цвета масла. А еще лиственницы очень прямые и высокие, и поэтому из них делают мачты.

Дождь продолжал лить. Я перелезла через каменный выступ, поросший папоротником и ежевикой, и оказалась на плоской полянке с огромными елками, похожими на шатры. Темно-зеленые ветки блестели под дождем. Еловые лапы отлично подходят для постройки шалашей. Нижние ветки можно пустить на стены, а из веток, сорванных повыше, сделать крышу. Я подумала, что можно срезать несколько веток и сделать из них навес над костром, чтобы защитить его от дождя. Для этого нужно взять несколько длинных палок и сделать из них каркас на высоте примерно двух метров над костром, а потом навалить на него еловых веток. Я видела, как такой навес сделал Эд Стаффорд, оказавшись в дельте Окаванго. Он смог разжечь костер даже во время сезона дождей в Африке. А еще я видела, как он высушил растопку, сунув ее себе в штаны и проходив так целый день, чтобы тепло его тела вытянуло всю влагу. Может, мне тоже стоит попробовать?

Я выбрала елку побольше и начала ножом срезать нижние ветки. Рядом со стволом они были совсем сухие. Мелкие веточки ломались, как печенье. Хотя снаружи шел ливень, внутри, в еловом шатре, было совсем сухо. Хвоя почти не пропускает воду. Я наломала много маленьких веточек и спрятала их в карман. А потом увидела шарик из веточек у самого ствола. Я дотянулась до него. Это оказалось птичье гнездо. В середине темнело небольшое укрытие, выложенное мягкой сухой травой и маленькими белыми перышками, а само гнездо было старательно сплетено из еловых веток. Оно мне очень понравилось. Наверное, его свили какие-то перелетные птицы, которые провели в этом лесу лето, а теперь улетели в Африку. Птица все лето вила гнездо, высиживала яйца, кормила своих птенцов и учила их летать.

А еще оно было совсем сухое, и из него вышел бы офигенный трут, так что я сунула гнездо под куртку, набрала еловых лап и вернулась к шалашу. Потом я нашла несколько мертвых длинных стволиков лиственницы и закрепила их между деревьями у шалаша, так что получилась треугольная рама высотой метра два с половиной, прямо над нашим будущим костром. Дождь не прекращался, но зато скользкая грязь на стволах помогла мне просунуть между ними мою раму. Потом я переплела горизонтальные шесты веточками поменьше и положила сверху еловые лапы, очень плотно, чтобы даже свет не проникал. Это сработало. Дождь все лил и лил, но на наше кострище не попадало ни капли. Как будто зонтик раскрыли. Потом я нашла несколько камней и сделала платформу, чтобы приподнять костер над мокрой землей. Положила на камень птичье гнездо и снова достала кремень. С третьего удара я высекла искру, раздула огонек, подождала, пока он немного разгорится.

Потом я положила сверху тонкие сухие веточки, и скоро костер загорелся нормально. Я подкинула в него сухие ветки из шалаша, а сверху положила несколько мокрых, чтобы они высохли от огня.

Потом я села на камень и смотрела, как разгорается костер, как он дымит и трещит, как шипят мокрые дрова. Мысленно я поблагодарила птицу за гнездо.

Я принесла воды из ручья и поставила чайник, положила у костра дрова, чтобы их просушить, и достала аптечку.

Пеппа спала, но руку она держала сверху, на одеяле. Я включила налобный фонарик, сняла жгут и медленно размотала повязку на руке. На ладони краснели три длинные царапины, уходящие на запястье. Кровь на них засохла, но рука была бледная и влажная, а пальцы сморщились, как будто она долго торчала в бассейне. Пеппа не просыпалась, пока я промывала царапины ваткой с кипяченой водой. От царапин по коже змеились тонкие красные линии, как будто нарисованные фломастером. Я испугалась инфекции и как следует намазала руку йодом, так что кожа пожелтела. Она немедленно проснулась, шарахнулась от меня и заорала.

— Пеппа, так надо, иначе ты заболеешь.

Она закатила глаза и прикусила губу, но позволила мне смазать царапины.

— Больно, Сол, — ныла она.

Я дала ей две таблетки ибупрофена и одну кодеина и заставила запить их водой. Это очень хорошее обезболивающее, и заодно от него хочется спать, а ей сейчас полезно поспать подольше.

Потом я приложила к царапинам вату и забинтовала руку. Подвинулась, чтобы Пеппа видела огонь.

— Смотри, я развела костер в ливень, — улыбнулась я, — и сделала для него зонтик.

— Какая ты умная.

Я приготовила нам чай с молоком и сахаром и открыла банку фасоли, и мы поели фасоли, хлеба и кекса. Уже темнело, и дождь стал немного слабее. Я подложила в костер еще дров, чтобы он не погас, и положила остальные рядом. Потом подвесила щуку над костром на паракорде — вдруг она прокоптится за ночь.

Пеппа засыпала, так что я разделась и залезла к ней. Мы уютно свернулись в спальнике, а снаружи было темно, капал дождь и шипел костер.

Глава восьмая

Температура

Утром у Пеппы начался жар. Проснувшись оттого, что она вся дрожала и потела, я вылезла из спальника и раздула угли. Дождь кончился, я вскипятила воду, намочила свою майку и положила Пеппе на лоб, чтобы она немного остыла. Она дергалась, была очень горячая, и меня охватил приступ паники.

Пеппа то и дело просыпалась, смотрела на меня и снова закрывала глаза. Иногда она несла какую-то фигню, я ни слова не понимала. Я попыталась напоить ее водой, но она не стала пить и снова заснула.

Я подложила в костер дров, пошла и принесла еще. Потом сняла с Пеппы повязку. Красные линии тянулись вверх по руке, царапины гноились, а кожа вокруг них распухла и покраснела.

Я снова очистила царапины, продезинфицировала их йодом, а она даже не проснулась. Потом я положила на царапины вату и забинтовала руку. Пальцы у нее тоже распухли и покраснели, а красные линии сделались темнее. Я поняла, что это заражение от укуса щуки, и решила дать ей амоксициллин — это такой антибиотик — а потом следить, чтобы она лежала в тепле и много пила.

Мне пришлось ее потрясти. Она открыла глаза и посмотрела на меня мутным взглядом, словно пьяная. Она вся была мокрая от пота, мерзла и дрожала. Я надела на нее красный свитер — сама она не смогла, — заставила ее сесть и проглотить таблетку. Потом я завернула ее в одеяло и села рядом.

— Я заболела, — сказала она.

— Я знаю, но ты поправишься. Ты заразилась от укуса щуки, но я дала тебе антибиотики.

— Круто. — Она улыбнулась и заснула снова.

Сегодня было холоднее. Солнце уже встало, но листья вокруг нашего лагеря покрывал иней. Щука вся почернела от дыма. Из нее капала какая-то белая жидкость и с шипением испарялась. Кожица стала хрустящей, и из-под нее виднелось белое мясо.

Я вскипятила чайник и приготовила нам обеим чай. Молоко кончалось. Пеппа не хотела чаю, но попила воды. Она скинула с себя одеяло, и я снова положила ей на лоб тряпку. Лоб был горячий.

Потом она заснула, и я прикрыла ее потеплее. Я сидела с ней уже несколько часов. Вставала только подкинуть дров в костер и пописать. Если бы у меня был телефон или планшет, я бы поискала информацию об укусах щук, узнала бы, какие у нее на зубах бактерии и как их убить. На пачке амоксициллина написано принимать по таблетке два раза в день, а у нас осталось три таблетки.

Ни планшета, ни телефона у меня не было, а чтобы выйти в Интернет, пришлось бы опять ехать в библиотеку. Бросить Пеппу одну я не могла. Через пару часов она проснулась и попросила воды и вообще выглядела как-то поживее. Она даже сказала, что голодная, и я дала ей солонины и фасоли. Потом я вскипятила чайник и заварила ей чай из сосновых иголок, потому что они содержат витамин С. Я добавила сахара, так что получилось неплохо.

Я снова размотала повязку. Рука распухла еще сильнее, гноя стало больше, и красные линии тоже никуда не делись. Я очистила раны, и Пеппа снова заорала, когда я залила их йодом. Она уже была не такая горячая, но очень устала, так что снова заснула.

Я сидела и думала, что теперь делать. Я предвидела что-то подобное, когда брала антибиотики, но их было мало, и я не знала, хватит ли четырех таблеток. Укус щуки я точно не предусмотрела, но была уверена, что проблема в нем.

* * *

Я всегда ухаживала за Пеппой, когда она болела, давала ей калпол, если у нее резались зубы или поднималась температура. Мне было всего четыре, но Мо ею не занималась. Иногда она валялась пьяная, а иногда начинала паниковать и рыдать, если мы заболевали или, скажем, царапались. Потом она все равно напивалась и засыпала.

Когда она получила письмо, что меня переводят в группу для уязвимых учеников, она тоже паниковала, потому что решила, что я отсталая. Меня перевели туда после седьмого класса, потому что я плохо писала. В смысле, буквы и слова. Читала я хорошо, но писала реально, как отсталая. Когда я думала, все было нормально, но слова получались кривые, с ошибками и вообще как будто на другом языке. Иногда я что-нибудь писала и уже через пять минут не могла сама прочитать, что уж о других говорить. На компьютере выходило лучше, но все равно иногда я делала тупые ошибки. Пеппа писала хорошо, без всяких ошибок. Я видела два письма обо мне. В одном было сказано, что у меня интеллект выше среднего, но я страдаю от дислексии и не способна распознавать фонемосочетания. В другом — что у меня очень высокий интеллект, и я хорошо читаю для своего возраста, но у меня когнитивное нарушение, которое не дает мне запоминать, как пишутся слова. Там было написано, что мне нужны репетиторы и ассистент на экзаменах.

Я думаю, что не могу нормально писать и страдаю дислексией, потому что я левша. Статистически девочки-левши чаще всего бывают дислексиками, наверное, потому, что у нас мозг работает совсем по-другому.

Еще меня перевели в эту группу, потому что я никогда не улыбаюсь, таращусь на людей, и другие дети считают меня странной. Учителя боялись, что меня будут дразнить в средней школе, где куча народу, что-то типа двух с половиной тысяч учеников. В письме было сказано, что я замкнутая, социально изолированная и не хочу заводить новых друзей. И правда. Я такой и была. И такой осталась.

У меня не было друзей в школе, а Пеппа пока ходила в началку. Я перестала дружить с Мхари, когда мне было десять лет, и она стала гулять с двумя другими девочками, которые считали меня странной и жили далеко от нас.

Мо никогда не ходила на собрания в школе и отдавала мне все письма, которые ей присылали. Остальные дети в группе были двинутые, они били учителей и кидались вещами. И еще были близнецы Блой, две жирные девки из семьи, в которой все слушали металл и жрали наркотики. Они были на год меня старше, никогда со мной не разговаривали и били детей во всей школе. Когда они шли по коридору, перед ними все расступались. Они всегда носили одинаковые шмотки, золотые цепочки, спортивные костюмы и кроссовки «Найк».

Меня они никогда не трогали. Меня никто не трогал, потому что я была высокая и все считали, что я сильная. Я и вправду сильная. Я никогда не дралась по-настоящему, но я никого не боюсь. С нормальными детьми я ходила только на математику и географию, потому что это клевые предметы. Все остальные просто копались в телефонах на уроках, но я писала контрольные и читала об оледенении, изменении климата и голоде в странах третьего мира.

Все остальные сидели в телефонах, потому что они болтали друг с другом в чатах, кидали фотки и смотрели порно. Интернет вообще придуман для порно и обмена фоточками, но там еще есть много интересной информации по истории и видео на «Ютубе», по которым можно научиться что-то делать или чинить. Почти все, что я знаю, я узнала с «Ютуба». Там еще есть документалки по истории, и они мне тоже помогли. А еще в Интернете можно покупать разные полезные вещи.

В группе был один мальчик, который мне нравился. Мы иногда вместе ржали над чем-нибудь. Его звали Дейви Мак, он был мелкий, с острыми, как у пикси, ушами, и от него пахло куревом и жвачкой. За все время в школе я получила только один выговор, когда он увел инвалидное кресло из группы для больных и возил меня по школе. Мы сильно разогнались, орали, ржали и матерились. Мне страшно понравилось, но нас поймал мистер Коннор, заместитель директора, и Дейви исключили на две недели, а меня заперли в группе и запретили ходить на математику и географию вместе со всеми.

Училку в группе звали миссис Финлейнсон, она была старая, маленькая, но при этом довольно милая и иногда мне улыбалась. Однажды она сказала: «А у тебя в голове много чего происходит, а, Сол?»

Раз в неделю мы сидели на диване в тихом кабинете, и мне приходилось рассказывать о своих чувствах. Я ничего не могла рассказать про нашу квартиру, про Мо или Роберта, поэтому я обычно говорила, что все ништяк, что я отлично себя чувствую, а иногда придумывала какие-нибудь проблемы, потому что от меня явно этого ждали. Однажды я сказала миссис Финлейнсон, что меня беспокоит глобальное потепление, потому что мы живем на самом краю моря, и если уровень воды поднимется хотя бы на метр, то приморская дорога, дом Иэна Леки и маленькие магазинчики у дамбы утонут. Наши квартиры стоят на холме над городом, так что они останутся целы. Миссис Финлейнсон кинула и сказала: «Да, об этом нам всем не мешает подумать». Я рассказывала ей про тех, кого люблю, — про Пеппу, Мо и Иэна Леки, — но никогда не говорила о Роберте и даже не упоминала его имени.

* * *

Пеппа проснулась, когда уже темнело. Я дала ей еще таблетку амоксициллина и приготовила чаю из сосновых иголок. Она села на лежанке и сказала, что у нее болит рука. Я снова перебинтовала ей руку старым бинтом, потому что чистый оставался всего один. Гной никуда не делся, а царапины как будто стали шире и покраснели еще сильнее. Пеппа сказала, что рука очень болит, ее дергает, и она какая-то тяжелая.

Я дала ей кекса, орехов и изюма, потому что она отказалась есть щуку. Я попробовала кусочек — мясо оказалось белое, с дымком, и в нем был миллион костей. Пеппа немного почитала при свете налобного фонарика, а потом я забрала фонарик и ушла в лес за дровами, потому что костер начинал гаснуть, а нам надо было вскипятить чайник.

Когда я вернулась, Пеппа сказала, что ей нужно в туалет, так что я вывела ее наружу. У нее был понос — так иногда бывает, когда принимаешь антибиотики. Я точно помнила, что в такой ситуации нужно давать много воды, а еще соль и сахар. Мне пришлось подтереть ее травой, а потом обрывком футболки, который я намочила кипяченой водой. Холодало, так что я уложила ее в спальник и прикрыла одеялом. Рука все еще болела, поэтому я дала Пеппе еще по таблетке ибупрофена и кодеина. Я умирала от страха, пока она не заснула. Потом я обложила костер дровами со всех сторон, села на пороге шалаша и долго смотрела на огонь. Чайник я постоянно держала горячим и будила Пеппу каждые два часа, чтобы напоить сосновым чаем с солью и сахаром.

Стало реально холодно. Небо прояснилось, вышла яркая, почти полная луна, в свете которой лес казался серо-серебряным. Я видела, как иней намерзает на листьях и ветках. У огня было тепло, а Пеппа лежала под одеялом. Температура у нее упала, и она перестала дергаться и дрожать. Хорошо.

Ночка выдалась та еще. Я толком не спала, сидела и смотрела на огонь и следила за Пеппой. Правда, я закуталась в одеяло. В темноте я слышала крики совы, шум деревьев и треск у ручья — наверное, туда пришел олень. Щука над огнем сморщилась и почернела. Теперь она выглядела как мусорный мешок. Где-то далеко лаяла лисица. Точнее, не совсем лаяла: они издают странный скрипучий звук, что-то вроде «ак-ак». Я не боюсь темноты и не боюсь даже сидеть на улице ночью. Мне это нравится. Мне нужно было посидеть и посмотреть на огонь, чтобы успокоиться насчет Пеппы. Что будет, если она не поправится? Я могла бы поехать в город и пойти к врачу, но тогда нас найдут и арестуют. Я могла бы поехать в город, купить еще антибиотиков и бинтов и почитать в Интернете про инфекции. Но в любом случае мне пришлось бы бросить Пеппу. К тому же уже пора было ставить силки, или удить рыбу, или стрелять птиц: еда кончалась.

Я, кажется, заснула. Я смотрела на огонь, и видела маленькие искры, и чувствовала, как что-то стучит по моей шее, а потом вроде бы вышла из тела и провела вне тела целую вечность.

Вставало солнце, и на востоке, за деревьями, горизонт начинал золотиться. Потом он стал ярко-розовым, потом серебряным, и весь лес засверкал изморозью.

А потом я услышала шаги и треск веток где-то наверху. Сердце у меня заколотилось. Она появилась из-за шалаша, заглянула под мой зонтик, посмотрела на меня и сказала:

— Guten Morgen, Kinder.[6]

Она и правда была похожа на ведьму. На голову она намотала огромную клетчатую шаль, как делают африканские женщины. Длинное черное пальто прикрывали несколько шарфов, а на шее висела полоса яркого шелка. Еще у нее были овчинные перчатки и трость. Под глазом белел шрам, похожий на прилипшую макаронину. Она улыбнулась накрашенными губами, показав огромные белые зубы.

— А вы правда врач? — спросила я. — Пеппа заболела. Ее укусила щука, в рану попала инфекция, и теперь у нее температура и понос.

Она заглянула в шалаш и сказала:

— Ach so. Маленькая рыжая девочка. А ты ее сестра.

— Ага.

— Да, я врач. Я иммунолог и специализируюсь на болезнях иммунной системы. Я училась в Германской Демократической Республике, ГДР, ты про такую слышала?

— Вы можете ее вылечить?

Она сказала, что да.

Она забралась в шалаш и присела около Пеппы, которая как раз просыпалась.

— Привет, Ингрид, — сказала она. — Меня укусила щука.

Ингрид улыбнулась, стащила перчатки, погладила Пеппу по голове:

— Я буду тебя лечить.

Ладони у нее оказались гигантские, а ногти длинные и красные. Кстати, руки она явно недавно мыла.

— Как ты ее лечила? — спросила она у меня.

Я рассказала, что промыла укусы, дала Пеппе амоксициллин и обезболивающие и заставляла ее пить сосновый чай. Что раны гноятся и из них течет кровь, а на руке появились какие-то красные линии. Она слушала и приговаривала: «Gut… gut… gut»,[7] а потом сказала:

— Отлично. Ты — крайне разумная юная леди. А теперь вскипяти воды и принеси мне фонарь.

Она размотала бинты своими огромными руками, надела фонарик на голову прямо поверх шали и включила его. Я поставила чайник и налила в чашку горячей, почти кипящей воды. Ингрид вымыла этой водой руки. Наверное, было очень горячо, но она не подала виду. Потом она трясла руками, пока они не высохли. От ладоней шел пар. Она сняла бинт и посмотрела на распухшие царапины. Провела по одной пальцем, Пеппа ойкнула, а Ингрид нажала посильнее, а потом понюхала укус.

Потом она посветила фонариком Пеппе прямо в глаза, ощупала ей голову, шею и подбородок. Велела поднять руки, и Пеппа сложила руки так, как будто собралась нырять. Ингрид исследовала ее подмышки. Потом откинула одеяло и, стащив спальник, изучила живот и ноги Пеппы. Я на все это смотрела, а Пеппа улыбалась, а потом прошептала «лесби», указывая на Ингрид. Я засмеялась.

Ингрид уложила Пеппу обратно и прикрыла ее одеялом, оставив снаружи только левую руку. Пояснила для меня:

— Инфекция продолжает распространяться, потому что в ране остались инородные тела. Именно поэтому рана не заживает и гноится. Температура поднялась, потому что иммунная система ведет себя так, как будто началось заражение крови. Красные следы — это реакция иммунной системы на инфекцию.

— Я же все залила йодом, — сказала я.

— Если в ране что-то осталось, это не имеет значения, — отмахнулась Ингрид. — Ты знаешь, где растет сфагнум? Это такой мох.

Я кивнула, и Ингрид велела мне принести побольше мха и промыть его в ручье от земли и листьев. Я побежала к ровной полянке у ручья, где деревьев было мало и мох рос толстым слоем. Сняла целый большой кусок. Он слегка затрещал, потому что уже замерз сверху. Мох был грязный и тяжелый, и я его отжала, а потом вымыла в проточной воде. Руки у меня совсем закоченели и покраснели, пока я мыла и снова отжимала мох, а потом еще выбирала из него веточки. Потом я побежала обратно. Ингрид сидела у костра. Перед ней лежал маленький чехол на молнии. Она достала из него длинный пинцет и сунула его прямо в огонь. Кончики пинцета раскалились докрасна, и тогда она положила его на камень.

Увидев мох, она сказала:

— Gut, — а потом спросила: — А веревка у тебя есть?

Я протянула ей моток паракорда, а она сняла с шеи грязно-белый шарф. Вроде бы шелковый. Положила его на камень, вывалила мох на шарф и связала концы, так что получился узел. Вынула складной нож, отрезала кусок паракорда и обвязала им свой узел, сделав сверху петлю. За эту петлю она подвесила мох над огнем, а под него поставила чайник. Чайник скоро закипел, и пар пошел прямо в мох. Рядом Ингрид подвесила пинцет, чтобы на него тоже шел пар.

— Дезинфекция, — сказала она.

Я села на камень с другой стороны костра и стала смотреть, как пар окутывает узел со мхом.

— А что у нее в руке? — спросила я.

— Я полагаю, что зубы.

— Зубы?

— Щучьи зубы. Они очень хрупкие и тонкие и могут обломаться и остаться в добыче. Много лет назад в Германии я лечила рыбака, которого укусила щука. У тебя есть мать?

— Ага, — но больше ничего рассказывать не стала.

Она посмотрела на меня и улыбнулась.

— Ты очень высокая и красивая. Твоя мать здесь?

— Нет. Мы сами по себе. Я гляжу за Пеппой. Мы охотимся, ставим силки и ловим рыбу.

Ингрид снова улыбнулась. Когда она улыбалась, глаза у нее делались узкие, как у китайцев, а вокруг глаз собирались морщинки. Лицо у нее все было покрыто ямками и складками, а кожа была цветом как ее шелковый шарф. Она красилась очень красной помадой, а еще темными тенями и тушью.

— Я живу в шалаше, — объяснила она. — Мой больше вашего. Еще у меня есть сушилка для дров и склад еды.

— А где это? — спросила я.

— Примерно в пяти километрах. — Она указала куда-то в сторону Магна Бра. — На другой стороне, за камнем, в маленькой долине с ручьем.

— А вы давно тут живете?

— Четыре года. А до этого я жила в той же долине, ближе к городу и дороге. Но я не люблю людей.

Мне захотелось рассказать ей о нас, Роберте, полиции и опеке, которые наверняка нас ищут, и посмотреть, выдаст ли она нас. Но тут Пеппа закричала: «Хочу писать», и я вывела ее в уборную.

Когда мы вернулись, Ингрид спросила, есть ли у нас мыло. Я нашла кусок в рюкзаке, и она вылила чуть-чуть кипятка себе на руки и долго мыла их с мылом, а потом еще держала над паром. Потом она стряхнула воду и сунула руки чуть ли не в огонь.

— Дай ей две таблетки обезболивающего. Пеппа, сядь.

Я дала Пеппе две таблетки ибупрофена. Она скорчила рожу и села на лежанке, положив руку на колено. Ингрид распаковала сверток с мхом — оттуда пошел пар — взяла пинцет и вытерла его о шелк.

Потом она включила налобный фонарик и встала на колени рядом с Пеппой.

— Будет больно, — предупредила она, и я взяла Пеппу за другую руку. Для начала Ингрид отжала немного мха и положила его на укус. От мха пошел пар.

— Горячо, — сказала Пеппа, но даже не дернулась. Ингрид поправила мох, чтобы он закрывал рану целиком, и сказала:

— Теперь подождем.

Мы посидели так, а потом Пеппа попросила:

— Ингрид, не говори никому, что мы здесь.

— А кто вас ищет? — поинтересовалась Ингрид.

— Пеппа, молчи, — предупредила я.

Но она все равно заговорила:

— Полиция и социальные работники. Мы убежали. Если нас поймают, то Сол посадят в тюрьму.

Ингрид выпрямилась. Закрыла глаза и сказала:

— Я никогда никого не выдаю. В молодости я жила в ГДР, и там везде были стукачи, которые рассказывали властям про всех. У меня были хорошие друзья, то есть я считала их хорошими друзьями, а они передавали все, что я говорила, где бывала, с кем общалась. Потом было очень плохо. Человек, которого я любила, тоже оказался из них. Я не доверяю болтунам, Пеппа.

— А что такое ГДР?

— Это в Германии, — объяснила я.

Ингрид открыла глаза и подняла палец. Потом наклонилась и сняла мох с руки. Мох она выкинула из шалаша. Царапины были совсем чистые, без крови и гноя, а края у них побелели. Кожа у Пеппы стала белее, чем мох. Ингрид направила фонарик на ее руку и взяла пинцет.

— Держи, — велела она. Пеппа зажмурилась, я схватила ее за руку и тоже закрыла глаза.

Пеппа дернулась разок.

— Ach so. Gut. Einer. Ah. So. Und noch einer. Und. Noch einer. So,[8] — говорила Ингрид.

Мы с Пеппой открыли глаза, когда Ингрид сказала:

— Отлично. Можно смотреть.

Она вытянула руку и посветила себе на ладонь. Там лежали три треугольных обломка чего-то, похожего на пластик. Два были острыми, а третий — толстым и тупым.

— Это зубы щуки? — спросила я.

— Да. Мы их вынули, и инфекция уйдет.

Пеппа долго смотрела на зубы и сказала наконец:

— Какая эта щука гадина.

Ингрид положила еще мха на рану и перевязала ее. Велела Пеппе помахать рукой, а потом погладила Пеппу по голове:

— Теперь ты поправишься, детка.

Я поняла, что мне нравится Ингрид. Может быть, я даже смогу рассказать ей про убийство. Я приготовила чай и вынула кекс, и мы поели печенья, орехов и изюма. Ингрид спросила, сколько у нас еды и фильтруем ли мы воду. Я сказала, что мы ее кипятим, и у нас есть солонина, фасоль, печенье, кекс, немного хлеба и изюма. И что я собираюсь пойти проверить силки.

— Кролики вкусные, — согласилась Ингрид. — Мне пора. Я пойду к камням и к своему шалашу. Вернусь завтра. Дай ей последние две таблетки антибиотиков, и пусть она отдыхает и много пьет.

Она встала, надела перчатки и взяла трость.

— Спасибо, — сказала Пеппа, — ты милая. Научишь меня говорить по-немецки завтра?

— Да, вы милая, — добавила я.

Ингрид улыбнулась.

— Вы обе тоже милые. Завтра я поучу вас немецкому и принесу вам сухих грибов.

И ушла в лес.

Пеппа осталась лежать, а я отправилась проверить силки. В них оказался кролик. Я обрадовалась. Пеппе стало лучше, и у нас было мясо на ужин. День был солнечный и холодный, я думала про Ингрид. Хорошо, что мы познакомились. Она врач и она нас не выдаст. Мне хотелось побольше узнать про ГДР, так что я собиралась задать ей много вопросов.

Глава девятая

Грибы

На следующий день Пеппе стало лучше. Она встала и целый час носилась по лесу. Вечером я поменяла ей повязку. Опухоль спадала, так что я положила на рану еще мха и снова перевязала руку.

Когда Пеппа вернулась, мы пошли к ручью и постирали носки и трусы, а я еще и бинты постирала. Потом мы вскипятили чайник и вымылись сами с мылом. Вместо мочалки у нас была мокрая футболка. На улице было холодно, но я развела большой костер, и у огня мы не мерзли даже голые. Пеппа снова спрашивала про лобковые волосы.

Мы развесили стирку над зонтиком, чтобы она высохла. Я взяла пневматическую винтовку и, засев с ней в камнях у кроличьих нор, стала высматривать кроликов. Пеппа осталась в шалаше, читать «Похищенного». Она сказала, что это очень длинная книжка с кучей старых слов, но зато про мальчика, которого дядя хотел убить из-за наследства. Дядя был старый и ел только овсянку.

Я сидела очень тихо. Ветер менялся. Теперь он дул с северо-востока, от озера, но был совсем слабый. Кролики не должны были почувствовать мой запах. Я восемь раз качнула винтовку, зарядила ее и наставила на папоротники, рядом с которыми виднелись следы. И стала ждать.

Земля, там, где я сидела, была сырая и холодная. Я положила винтовку на камень, и сама к нему прислонилась. Впереди виднелись папоротники и поросший травой и деревьями склон. Солнце стояло высоко, но теплее не стало, так что пальцы у меня немного распухли, как бывает на холоде.

Я сидела и смотрела на траву и папоротники. Никакого шевеления. Только листья чуть-чуть дрожали от ветра. Мимо пролетели три вороны и улетели за холм, где росли деревья. Внизу блестело на солнце озеро. Склон поднимался довольно высоко. Надо мной росли высокие сосны и лиственницы, а еще выше виднелся скальный гребень. За ним были пустошь и Магна Бра. Классно было просто знать, что я тут и что Пеппа лежит сейчас в шалаше и читает.

Я услышала гул мотора раньше, чем увидела машины. Два джипа проехали по краю озера с нашей стороны. Зеленый джип лесничего и полицейская машина с желто-оранжевыми полосами на борту. Они медленно ехали по плоскому каменистому пляжу.

Я замерла, глядя на них. Потом отползла дальше за камни. Теперь я видела их только через щелку между валунами. Я медленно дышала, заставляя себя не паниковать и не принимать внезапных решений, а подождать и лучше оценить ситуацию.

Джипы почти доехали до пляжа, где мы с Пеппой ловили рыбу. Там они остановились. Полицейский джип заехал на песок, и из него вылезли два копа. Из другого выбрался лесничий в темно-зеленой рубашке. Втроем они немного поднялись по склону и встали. Лесничий тыкал куда-то пальцем, а копы пялились в свои телефоны. Я видела, как один из них показал свой телефон лесничему, и тот тут же махнул рукой в другую сторону. Все развернулись и уставились на озеро.

Я очень медленно повернулась посмотреть, не поднимается ли дым от нашего костра. Дыма не было. Большую его часть наверняка сдувал ветер, и к тому же дрова мы брали совсем сухие, и дыма от них было немного. Я еще медленнее повернулась обратно, подползла к краю камня и снова посмотрела на озеро.

Теперь все трое стояли у полицейской машины и разговаривали. Один по-прежнему пялился в телефон. Я смотрела на них, заставляя себя дышать медленно и размеренно. Потом они расселись по машинам и двинулись дальше вдоль озера. Я подождала, пока они не исчезли из виду. Вскоре шум двигателей тоже затих. Наверное, они поехали на другую сторону озера, а потом попытаются подняться наверх, вдоль другого ручья, к лесопосадкам и дороге, по которой мы пришли.

Я решила, что если они ищут нас, то не слишком стараются. Они не доехали до нашего леска. Может, они и не нас ищут. Но, с другой стороны, два копа. И лесничий. И у них есть видео с камеры на вокзале, а может, даже и из поезда, так что они знают, в какую сторону мы поехали.

Я встала. Тихонько дошла до леска, а потом бежала всю дорогу к шалашу.

Там сидела Ингрид. Она принесла с собой пластиковый контейнер сухих грибов, контейнер масла, хлеб и сковородку.

— Сол, ты добыла кролика? — спросила Пеппа.

— Нет. Там копы у озера. И лесничий. На джипах.

— Блин, — сказала Пеппа. — Блин. Вот дерьмо.

— Вас ищут? — подала голос Ингрид.

— Не знаю, а зачем еще они приперлись?

— Может быть, тут произошло преступление, — предположила Ингрид.

— Они тебя видели? — спросила Пеппа.

— Нет. Они проехали вдоль озера до самого конца. Останавливались на нашем рыбном месте, вылезали и оглядывались.

— Надо валить, Сол, — заявила Пеппа. — Лезть выше, на самый верх.

— Пойдемте ко мне в лагерь, — предложила Ингрид. — Это далеко отсюда, в маленькой долинке, и я там никого никогда не видела. Я могу построить для вас шалаш. Берите свой брезент.

Мне надо было подумать, поэтому я ненадолго ушла в лес. Если они добрались досюда, могут добраться и дальше. Могут даже зайти в наш лесок с другой стороны и увидеть наши следы.

Я вернулась. Ингрид жарила грибы на масле. Пахло вкусно. Потом она открыла банку нашей солонины, вывалила ее к грибам и перемешала.

— Сол, пошли к Ингрид, — сказала Пеппа. — Это далеко, и там никого нет. Построим новый шалаш.

— Будете собирать для меня дрова, — добавила Ингрид. — Я старая, и мне тяжело наклоняться.

— А вы разве не хотите жить сама по себе? — спросила я.

— Нет. Я жила одна много лет. Две девочки — это весело.

Мы поели грибов с солониной прямо со сковородки. Было очень вкусно. Пеппа раз сто сказала, что еда крутая.

Ингрид не спрашивала, почему нас ищет полиция или почему мы не хотим видеть людей. Наверное, именно поэтому я решила пойти к ней. Ненадолго. Потом мы могли бы вернуться обратно. Я могу охотиться и ставить силки.

— А у вас там есть озеро с рыбой? — спросила я.

— Да, над лагерем. Примерно в двух километрах. Маленькое озеро. Называется Данджен. А еще у меня есть река и ручей, где я беру воду.

— А если нас увидят по дороге, пока мы пойдем по пустоши?

— У вас есть фонарики. Пойдем ночью.

Я подумала об этом. Пеппа сказала:

— Пошли, Сол. Прямо сегодня.

— Это далеко, Пеппа. Придется унести с собой все вещи.

— Ага, — кивнула она.

Я вынула из рюкзака карту и посмотрела, где живет Ингрид. Далеко от домов, но всего в двух милях от трассы. Никаких тропинок и дорожек между трассой и долиной не было, только густой лес. Я показала Ингрид карту, и она ткнула в какую-то точку. С одной стороны ее долина выходила к озеру, за которым уже была Магна Бра, а с другой — к пустоши и цепочке других озер поменьше.

— А там есть еда? — спросила я.

— У меня есть еда, — ответила Ингрид, — много еды. Я езжу в город раз в месяц. Покупаю рис, муку, масло и джем. Я умею печь хлеб. У меня есть каменная печь.

— Джем! Слышишь, Сол?! — воскликнула Пеппа.

Короче, я согласилась, и Ингрид сказала, что мы пойдем, когда стемнеет, но нужно упаковать все вещи и разобрать шалаш, чтобы не осталось никаких следов. Мы с Пеппой собрали все свои шмотки в рюкзак, я сняла с шалаша все ветки и стянула брезент. Навес над костром мы тоже разобрали и раскидали все ветки по лесу.

Мы спрятали еловые лапы в кустах и разобрали каркас шалаша. Мокрые шмотки я сунула в карман рюкзака, а мусор вроде банок и пакетов мы закопали. Пеппа убрала свое барахло в рюкзачок, взяла с собой книги и кучку кроличьего меха, из которого пыталась сшить шапку.

Мы сидели у костра, пока не стемнело. Солнечный аккумулятор я положила на светлое место, чтобы зарядить от него батарейки для фонариков.

Луны не было. Когда стемнело, мы закидали костер землей и хорошенько утоптали. От нашего лагеря и следа не осталось — разве что немного примятая трава и согнутые ветки в лесу. Мы двинулись вдоль ручья.

Ингрид шла впереди с фонариком на голове, Пеппа посередине, с другим фонариком, а я за ней, глядя на свет. Ингрид хромала, шла очень медленно и болтала сама с собой по-немецки.

Дорога через лес получилась тяжелой и долгой. Нам пришлось карабкаться вверх по склону. Ингрид еле тащилась, но дорогу показывала она, так что мы тоже шли медленно. Иногда она оборачивалась и говорила: «Где вы там?»

Добравшись до пустоши, мы остановились. Я скинула рюкзак, и Пеппа на него села. Ингрид дала нам воды из бутылки, и мы съели пару печенек.

На пустоши было темно, как в заднице. Когда мы выключили фонарики, небо стало совсем огромным и черным. На нем сияли звезды. Если долго на них смотреть, видно будет, что они двигаются. В середине неба была прямо какая-то воронка, как будто пробку из ванны вытащили. Звезды становились все меньше и меньше, все бледнее и бледнее, сливаясь в облако. Их было слишком много. Много-много звезд и планет по всему небу. У меня голова закружилась на них смотреть. Ингрид тоже задрала голову, а потом еще подняла руки и сказала:

— Этого мы не познаем никогда.

У меня бывало похожее чувство, когда я видела в Интернете фотки больших толп где-нибудь в России, Китае, Малайзии или Бразилии. Типа, какие огромные города бывают и как много в мире людей. Или если ехать в автобусе, смотреть на дома и думать, что никогда не познакомишься со всеми людьми, которые там живут, и даже их не увидишь, и они про тебя ничего не узнают. Это забавное чувство, когда одновременно и страшно, и хорошо.

Ингрид не нуждалась в компасе. Она почесала прямо через пустошь. Кое-где встречались предательские ямы с мокрым торфом, а иногда мы хлюпали по мху. Пеппа шла нормально. Это я тяжело дышала, пытаясь догнать ее и круглое пятно света на болоте или на спине Ингрид.

Пустошь немного поднималась вверх, и скоро нам снова пришлось карабкаться.

— Пойдем по камням, — распорядилась Ингрид.

Чуть подальше мы снова сделали передышку. Мы оказались на ровной полянке. В свете фонарика виднелись камни, торчащие из болота. Пеппа поскакала к ним, рассматривать камни в свете фонарика. В основном они были даже ниже меня, а те, что подлиннее, лежали на боку. Некоторые были острые наверху, другие круглые или треугольные, и все — серо-серебряные с золотыми пятнами лишайника. Мы остановились прямо между ними. Я взяла фонарик у Пеппы и насчитала двадцать четыре камня вокруг нас. Было очень тихо и очень темно.

Ингрид встала прямо посредине круга, подняла руки, закрыла глаза и заговорила сама с собой по-немецки. Потом объяснила:

— Я просила для нас благословения и защиты.

Пеппа захихикала. Я посветила на нее фонариком и увидела, что она крутит пальцем у виска.

— Не делай так, — велела я.

— Пошли! — закричала Ингрид, и мы потащились за ней по пустоши. Сначала было совсем плоско, потом земля пошла вниз и снова захлюпала под ногами.

Мы еще три раза останавливались отдохнуть, попить воды и поесть печенья. Прошло, наверное, сто часов, и я не понимала, где мы. Я как раз хотела достать карту, когда Ингрид сказала:

— А вот и мой лес.

Между густо растущими деревьями шла узенькая тропинка. Лес состоял в основном из дубов, орешника и ольхи. Он явно располагался ниже нашего, потому что мы довольно сильно спустились от каменного круга. Ингрид медленно шла вперед, иногда оборачиваясь и говоря: «Осталось чуть-чуть, девочки». Наконец она свернула на тропинку, которая очень круто шла вниз. Судя по следам в глине, тут ходили олени. Мы кое-как слезли и оказались на ровном берегу реки. Тут шумели деревья и текла вода. Пеппа пожаловалась, что кроссовки натирают ей ноги, так что пришлось остановиться и налепить ей на пятку пластырь. В лесу было красиво и тихо, если не считать ветра и реки.

Потом мы снова полезли вверх по другой оленьей тропе и увидели что-то вроде выступа над рекой.

— А вот и мой лагерь, — объявила Ингрид.

Шалаш стоял довольно далеко от края. Он был больше нашего. Полукруглый вход она завесила зеленой тряпкой. Рядом сохла большая поленница дров, закрытая крышей из еловых веток. Чуть подальше высился каменный купол, сложенный на сухую, как забор в деревне. Перед шалашом темнел выложенный камнем очаг с треногой над ним. С треноги свисал чайник. Очаг прикрывал навес вроде того, что соорудила я. Хороший был лагерь, в общем.

Пеппа посмотрела на все это и крикнула:

— Сол!

Потом побежала за шалаш, где из камней бил родник и стекал в маленький прудик. За лагерем склон снова круто шел вверх. Там валялись большие камни и росли березы и рябина. Землю покрывали кусты ежевики и засохшие колокольчики.

Ингрид развела костер.

— Вам нравится? — спросила она.

— Очень круто, — ответила Пеппа. — А в пруду можно плавать?

— Я в нем моюсь и беру оттуда воду для питья, а стираю в ручье ниже по течению. Летом у пруда можно посидеть и освежиться.

Я достала компас и села поближе к огню. Лагерь был обращен на юг, чтобы его освещало солнце, а в шалаш не попадал северный ветер. Скорей бы утро. Тогда я увижу, какой отсюда открывается вид на реку и лес. Тут нас никто не найдет.

Пеппа подошла к костру, который уже разгорался. Рядом с ним стало тепло и светло.

— У меня есть хлеб и сыр, — пробормотала Ингрид и полезла в шалаш.

— Нас тут не найдут, Сол, — сказала Пеппа.

— Не найдут, — согласилась я. — Утром нужно будет осмотреться, но тут точно лучше, чем на прежнем месте. Дальше от дороги.

— Ингрид сумасшедшая, — решила Пеппа.

— Да. Но она милая, и мы ей нравимся.

Ингрид вернулась с тремя тарелками, огромной буханкой хлеба, маслом, большим куском сыра и банкой маринованных овощей.

— Ешьте, — велела она.

Я была очень голодная, а хлеб оказался мягкий и вкусный, и от него пахло дымом. Сыр был твердый и соленый, и он отлично пошел с овощами. Мы молчали. Пеппа все очень быстро умяла, и Ингрид спросила:

— Яблоко будешь?

— Ага.

— Ложитесь спать в шалаше, а я посплю у костра, посторожу, — сказала Ингрид.

Она вскочила и вытащила из шалаша большую циновку, спальник и одеяло. Циновку она кинула у костра, залезла в спальник и еще одеялом накрылась.

— Тут тепло.

— Ингрид, а как ты нас нашла? — спросила Пеппа. — Как ты узнала, что мы там?

— Почувствовала ваш костер. У меня очень хороший нюх. Я гуляла по пустоши и поняла, что кто-то жжет костер. Костер уже гас, так что я спустилась на него посмотреть. И увидела спящую девочку.

Меня этот вопрос тоже занимал. Ингрид показала пальцем на свой нос.

— Я чувствую запахи издалека. Могу учуять собаку, машину, а иногда даже людей, если ветер подходящий. Я по запаху определяю, что скоро пойдет снег или дождь. У меня отличный нос.

— Тогда Сол лучше не пукать, — сказала Пеппа.

— Ну мало ли, — откликнулась Ингрид, — все пукают. Я вот тоже.

— И Сол, все время, — обрадовалась Пеппа.

— Вы почувствовали запах полицейских машин? — спросила я.

— Нет. Ветер дул в другую сторону. А теперь давайте спать.

Она устроилась в своем спальнике, а мы подкинули в костер дров, чтобы она не замерзла, и пошли в шалаш.

У нее там была лежанка вроде нашей, из еловых веток. На плоских камнях располагались аккуратно сложенные одеяла и пледы и стояли пластиковые контейнеры с крышками. Из очищенного от коры ствола она сделала вешалку. Там висели куртки и платья — на плечиках, прямо как в шкафу. Там даже был китайский жакет с драконами, елками и рыбами, вышитыми золотыми и красными нитками. А вдоль стенки стояла обувь. Высокие сапоги, «мартинсы», высокие голубые ботинки на шнуровке, «конверсы» и две пары армейских берцев.

— А она любит всякие туфли, — заметила Пеппа.

Мы залезли в спальник. Лежанка была мягкая и очень удобная. Я так устала, что не смогла даже ничего рассказать Пеппе, но она тоже быстро заснула.

Глава десятая

Лагерь

Жить с Ингрид было здорово. У нас всегда была еда, и я могла охотиться в лесу. Там жили фазаны. Вообще-то, фазаны в Шотландии не водятся, их сюда привозят, чтобы всякие богатые люди могли на них охотиться за деньги. Их очень легко подстрелить. Они жутко шумят и вообще не умеют прятаться, а иногда просто сидят, пока ты к ним вплотную не подойдешь. Кто угодно справится с фазаном. Наверное, его даже из рогатки убить можно. Я убила двоих в первый же день у Ингрид.

Пеппа и Ингрид остались в лагере, постирали шмотки и развесили их сушиться, а потом Ингрид решила попробовать сделать что-нибудь нормальное из изрезанных Пеппой шкурок. Становилось холоднее. Днем было ясно, а ночью — морозно. Пеппа читала свою книгу, а Ингрид сидела у костра, резала шкурки и примеряла кусочки Пеппе на голову, а потом сшивала их. Одновременно она учила Пеппу немецким словам. Начали они с ругательств. Ингрид была уже старая, но ей было пофиг, и она сразу сказала Пеппе, как будет по-немецки «дерьмо», «дебил», «трахаться» и «задница».

— Это самые интересные слова в любом языке, — пояснила она. — Не бывает плохих слов.

Пеппа сразу спросила, как будет по-немецки «херня», «яйца» и «хрен».

Когда я вернулась с фазанами, Пеппа сказала, что по-немецки чучело называется popantz, лифчик — büstenhalter, то есть держатель для сисек, а член — schwänz. Я ощипала фазанов, и Ингрид велела оставить длинные хвостовые перья для украшения. Правда, она сказала «декорации».

Я выпотрошила птиц, мы их посолили и поджарили на палочках над огнем. Ингрид сварила рис в большом чайнике, и мы пообедали рисом и жареным фазаном. После еды Ингрид достала из ящика яблоки. Они лежали там, завернутые в бумагу, и оставались красными и сладкими.

— Завтра построим вам шалаш, — решила Ингрид, — мой мне скоро понадобится, потому что дня через два пойдет снег.

Утром мы проснулись пораньше, пока еще было совсем холодно, и я пошла в лес за жердями для шалаша. Мы выстроили его прямо рядом с шалашом Ингрид, так что вход оказался совсем близко от очага. Из камней я сделала основание для лежанки. За жердями для нее пришлось снова идти в лес, а за еловыми ветками — лезть наверх. Ингрид и Пеппа пока начали связывать жерди паракордом.

Мне пришлось забраться совсем высоко, где виднелись темно-зеленые верхушки елей. Их там оказалось восемь штук. Я срезала охапку веток, перевязала их куском паракорда и потащила за него вниз, как за ручку. Мы привязали брезент к получившемуся каркасу и закрыли его еловыми ветками, как черепицей. За ними пришлось ходить еще два раза, потом мы выложили весь шалаш до самой земли и прижали края веток камнями, чтобы в шалаш не задувал ветер. Вход мы сделали большой, полукруглый. В центре шалаша я почти могла встать в полный рост. Потом Ингрид велела нам сгрести сухие листья и положить их сверку на ветки, чтобы дополнительно изолировать шалаш. От еловых веток и сухих листьев очень хорошо пахло. Мы застелили лапником весь пол, как ковром, и лежанку тоже.

Ингрид делала что-то вроде свечек из плотно свернутой березовой коры и смолы, которую собирала с сосен. Еще она изготовила непромокаемые миски и кувшин из той же коры, залив смолой все швы, чтобы они не протекали. У Ингрид была большая банка смолы, и она разогрела ее и показала, как та хорошо горит. Она объяснила, что смолу можно использовать как клей, склеивать куски дерева, а еще смола оказывает антисептическое и противовоспалительное действие и убивает бактерии в ранах, так что из нее можно делать примочки и повязки.

Мы замесили в большой металлической миске тесто для хлеба из муки, воды, сухих дрожжей, соли и масла. Ингрид показала, что делать, и велела на час оставить тесто у огня, чтобы оно подошло. Потом мы добавили туда еще муки и замесили тесто снова, Ингрид скатала из него большой шар, положила на плоский камень и оставила еще на час. Затем Ингрид разожгла печь. Это был большой купол, сложенный из камней. Сверху лежал плоский толстый камень. В стенке оставался небольшой проход, и Ингрид впихнула внутрь сухой травы и разожгла ее палочкой из костра. Потом добавила туда дров побольше, так что внутри получился настоящий костер. Пол печки был сделан из плоского камня, и когда костер прогорел и остались только горячие угли, Ингрид сдвинула их к краям и засунула в печь тесто.

Хлеб получился золотисто-коричневый. Мы с Пеппой ели его горячим, а Ингрид еще положила на свой кусок немного сыра, чтобы он расплавился.

Ингрид оказалась права. Пошел снег, и вечером мы сидели у огня, завернувшись в одеяла, а вокруг шел снег, и в свете костра он казался желто-оранжевым. Мы ели хлеб с сыром и пили чай с сахаром, но без молока. Пеппа рассказывала, докуда дочитала «Похищенного».

Героя звали Дэви, и все произошло в 1751 году. Его дядя не хотел, чтобы после смерти отца Дэви получил его большой дом, хотя на самом деле он был наследником. Поэтому дядя сначала попытался убить его, заставив в темноте карабкаться по дырявой лестнице. Дэви спасла молния — она осветила лестницу, и он понял, что дядя хочет его убить.

Потом дядя отправил его в Эдинбург к нотариусу, но заплатил капитану корабля, чтобы тот похитил Дэви, увез его в Америку и сделал рабом. Я думала, что только чернокожих из Африки делали рабами в Америке, но Пеппа сказала, что в книжке написано, что шотландцев тоже. Так что я узнала что-то новое.

Короче, на корабле капитан, его помощник и все остальные все время пьянствовали и до смерти замучили мальчика по имени Рансом, а Дэви приходилось носить им всем еду и выпивку. А потом они попали в туман, налетели на какую-то лодку, а в ней сидел шотландец по имени Алан Брек Стюарт, который сказал, что он король и везет кучу денег своему вождю, и Алан все время говорил всякие шотландские слова. Капитан был очень плохой, хотя Дэви решил, что он хороший, когда познакомился с ним в Эдинбурге. И тогда капитан и его вечно пьяная команда решили убить Алана и украсть его деньги, а Дэви подслушал их, и он подружился с Аланом, и была большая драка в какой-то корабельной рубке, и Дэви застрелил одного матроса, и еще избили мужика по имени Шуам, который убил мальчика, так что он тоже умер.

— А что такое виг? — спросила Пеппа.

— Имя такое, — отозвалась Ингрид.

— Нет, — не согласилась Пеппа, — что-то другое. Сол?

Я не знала. И «Википедии» у меня не было.

— Ладно, — сказала Пеппа, — Алан Стюарт сказал, что все виги мрачные.

Мы с Ингрид посмотрели друг на друга, нахмурились и пожали плечами.

— А сколько лет Дэви? — спросила я.

Пеппа решила, что лет тринадцать или четырнадцать.

— А он убивал людей, — сказала я.

— Ага, — согласилась Пеппа. Он же правда убивал, защищая Алана.

Пеппа выучила кучу немецких слов, пока я ходила ставить силки и охотиться на фазанов. Я спустилась к реке и поставила на ночь две лески с червями — на угрей. Рядом с лагерем я нашла кроличьи норы и кроличьи следы на снегу. Там я расставила силки.

Когда я вернулась, Пеппа как раз учила немецкие слова для разных частей тела. Тыкала себе в локоть и говорила: «Ellbogen», а потом в ухо — «Ohr» и в глаза — «Augen». Палец был «Finger», а рука «Hand», только произносилось это с «т» на конце. Потом она ткнула себя в задницу и сказала «ARSCH».

Мы собрали как можно больше дров, потому что они кончались, а Ингрид поведала, что у нее от таскания дров спина болит и вообще она старая.

Все вокруг было белым-бело от снега, снег покрыл кусты и деревья, а ночью небо было ясное-ясное и становилось очень холодно. Ингрид сшила Пеппе шапку, и Пеппа ее таскала. Шапка была с мехом внутри, козырьком и закрытыми ушами. Пеппа говорила, что шапка уютная. Ингрид хорошо шила и мастерила всякие штуки, а по ночам она сидела у огня и резала ножом деревяшки.

Однажды вечером, когда мы поели угрей с рисом, я спросила:

— Ингрид, а сколько вам лет?

Она улыбнулась и ответила:

— Семьдесят пять.

Потом она рассказала нам о своей жизни и о том, как попала в лес.

* * *

Она родилась в Германии, в Берлине, в 1940 году, во второй год Второй мировой войны. Ее отец был немецкий солдат, а мама приехала из Латвии, это такая страна рядом с Россией. Они познакомились еще до войны, когда оба служили в богатом доме. Ингрид сказала, что они жили в маленькой квартире на первом этаже в бедном районе Берлина, заселенном фашистами. Там везде висели их флаги. Ее отец не был фашистом, но ему все равно пришлось пойти в армию, и, когда Ингрид был год, он погиб вместе с полным самолетом немецких солдат где-то над Польшей.

Ее мама получала деньги от правительства, потому что ее муж погиб на войне, но, поскольку и на еду, и на квартиру денег не хватало, ее мама нанялась убираться в конторах и богатых домах. Дома Ингрид говорила по-латышски, а в яслях — по-немецки. Маму она называла латвийским словом mate. По-немецки мама будет mutti.

Британцы и американцы бомбили Берлин, и Ингрид с мамой приходилось сидеть в метро, которое по-немецки называется u-bahn. В яслях дети пели песни про Гитлера и победу Германии и не знали, что русские уже победили и движутся на Берлин. В парке рядом с их домом стояли огромные пушки, которые по ночам стреляли в самолеты. Все окна и двери на улице были заложены мешками с песком.

Однажды ночью мама Ингрид встретила в метро старика, с которым подружилась, а потом он стал ее любовником. Старик приходил в их квартиру и оставался на ночь. Он приносил еду, а иногда вино и бренди для мамы, а Ингрид купил куклу и ленты для волос. Его жену убило, а двое его сыновей погибли в России.

Район, где они жили, постоянно бомбили и обстреливали. У них не было еды, потому что все магазины в округе взорвали, вокруг валялся мусор, а дома лежали в развалинах. Ингрид с мамой оставались в своей квартире. Иногда мама уходила и приносила хлеб и рис, если могла их найти. У них не было ни газа, ни электричества, так что они жгли костер во дворе, чтобы греться и готовить. Нацисты убегали и прятались, потому что на Берлин уже шли русские солдаты, которые бы их всех перебили.

Старик, любовник мамы Ингрид, перестал приходить и приносить им еду, и они голодали. И все люди вокруг тоже. Мама Ингрид постоянно плакала. Целыми днями они просто сидели в квартире и слушали, как рвутся бомбы. Все ближе и ближе…

Потом пришли вражеские солдаты. Они заходили во все дома и квартиры и насиловали немецких женщин. Трое солдат ворвались в их дом и изнасиловали маму Ингрид, пока Ингрид пряталась в буфете. После этого у мамы Ингрид наступила депрессия, она просто лежала целыми днями, и искать еду и воду приходилось Ингрид.

Потом бомбежки прекратились. В родном районе Ингрид поселились русские. Они заняли все дома и квартиры, а посреди улицы поставили огромную палатку. Некоторые русские были хорошие, они давали Ингрид сигареты для мамы и хлеб. Почти весь Берлин разбомбили, куча домов развалилась, везде валялся мусор и кирпичи, ничего не работало, воду приходилось брать из труб на улице и носить домой в ведрах.

Русские солдаты говорили, что Гитлер умер, что Россия выиграла войну, Берлин теперь часть России, и Ингрид станет русской, а не немкой. Очень многих немцев угоняли в Россию работать на заводах, даже стариков. Ингрид с мамой тоже отправили работать, они вместе с другими женщинами разбирали горы камня и кирпичей, расчищая место. Их кормили в уличных кухнях. Каждый день они стояли в очереди за хлебом и супом.

Мама Ингрид нашла себе нового парня, русского офицера по имени Илья. Он был огромного роста и бородатый. Он приходил к ним, и Ингрид сидела в кухне, пока ее мама была в постели с этим офицером. Но вообще он был милый и приносил им еду — колбасу, шоколад и печенье. А маме Ингрид он приносил водку, и иногда они напивались, и тогда Ингрид уходила на улицу и играла среди развалин.

Тогда очень много ребятни играло на улицах и в разбомбленных зданиях. Они все были как Ингрид. Отцы у всех погибли. Лето стояло жаркое, и иногда дети находили в домах мертвые тела. По запаху. Везде стояли разбитые немецкие танки и старые помятые машины.

Однажды дети впятером играли во дворе среди куч щебенки и песка. У них нашелся кусочек мела, и они решили поиграть в дочки-матери. На земле нарисовали дом, Ингрид была ребенком, две девочки постарше — мамой и папой, а еще один мальчик — младшим братом. Пятая девочка бегала по двору и споткнулась о кучу мусора. Там оказалась бомба, которая взорвалась. Ингрид отбросило через весь двор, как куклу, и она ничего не видела из-за дыма и пыли в воздухе. Она обожгла щеку, и по лицу текла кровь. Все остальные дети погибли.

Русские солдаты прибежали, услышав взрыв, и спасли ее. Ее отнесли в лагерь к русскому врачу. Он вынул ей из щеки осколок металла размером с орешек и зашил рану. Ингрид кричала.

Маму Ингрид взяли на работу к русским солдатам. Она готовила им и убирала. На работу она уходила с самого утра и оставляла Ингрид одну. А по вечерам она гуляла с Ильей. Так что она была либо на работе, либо пьяная, и Ингрид делала что хотела.

Иногда она торчала на улице с детьми постарше, которые воровали из магазинов или из русского лагеря. Ингрид была совсем маленькая и могла пролезать в форточки и дыры в заборе. А еще она выглядела совсем милой и доброй, и поэтому ее ставили на стрёме.

Мальчик по имени Клауси — ему было лет двенадцать — присматривал за Ингрид и приносил ей еду. Он не давал другим ее дразнить и брал с собой, когда все шли на дело. Иногда им доставались конфеты — некоторые магазины уже открылись — а иногда они крали папиросы из армейских грузовиков.

У Клауси не было родителей. Он жил в подвале со своим братом Иоганном — или Ганси — и они были главные в детской банде, которая слонялась по улице, тырила, что плохо лежит, и всем мешала.

Соседки не любили маму Ингрид, плевали ей вслед и звали ее «rabenmutter», то есть «мать-ворона», потому что считается, что вороны не присматривают за своими детьми.

Начиналась зима, и Ингрид приходилось собирать дрова и жечь костер в квартире, потому что не было никакого отопления или газа. Воду по-прежнему носили из трубы на улице. Мама все реже бывала дома и приходила всегда пьяная.

Однажды она ушла навсегда.

Ингрид ждала ее в квартире, но мама не вернулась. Тогда Ингрид нашла Клауси и сказала, что мама пропала, и Клауси решил, что ее убили русские, потому что они насиловали немецких женщин, а иногда убивали. Два дня Ингрид ходила по Берлину с Клауси и Ганси. Они искали ее маму. Они заходили к русским солдатам и спрашивали, не видели ли они маму Ингрид, но солдаты не понимали немецкого, кричали и прогоняли их. Однажды Ингрид увидела Илью — он стоял у грузовика и разговаривал с солдатами. Она подбежала и спросила, где мама. Солдаты заржали, а Илья дал ей кусок шоколада, погладил по голове и ушел.

Ингрид осталась в своей квартире. С ней поселились Клауси и Ганси, и они все вместе спали в маминой кровати. В школу они не ходили, родителей у них не было, они воровали еду или выпрашивали ее и разбирали старые дома на дрова. Ночью они рассказывали друг другу сказки, лежа в постели, и Клауси обнимал Ингрид.

Однажды какие-то старики постучали в дверь. Это оказались копы. Они знали немецкий и искали сирот, чтобы забрать их в приют. Клауси и Ганси не хотели идти с ними. Клауси сказал, что их отправят в Россию работать на шахтах. Но старики выгнали их всех из квартиры. Клауси и Ганси посадили в большой фургон.

Ингрид вытащили на улицу. Старик нес ее на руках довольно долго, пока они не пришли к большому серому зданию рядом с церковью. Там он отдал ее священнику, и ей пришлось сидеть в большой комнате с кучей других детей. Священник и две женщины-немки дали им хлеба и супа, а потом священник прочитал миллион молитв, всем раздали одеяла и заставили спать на полу.

На следующий день детей повели мыться. Они стояли в очереди в одних трусах, а потом залезали в жестяную ванну с холодной серой водой, и толстая баба мыла их с мылом. Вытершись жестким полотенцем, Ингрид получила новую одежду, короткое серое платье, серый свитер, шерстяное пальто и черный берет. Еще всем раздали новые трусы и чулки и школьные сумки из парусины.

Потом огромный уродливый старик в форме спросил у Ингрид, как ее зовут, где она живет и кто ее родители. Она сказала, что ее отец погиб на войне, а мать убили русские солдаты, и тогда старик погладил ее по щеке и улыбнулся.

Их выгнали на улицу и загрузили в большой автобус. Детей оказалось семьдесят или восемьдесят, все совсем мелкие, все в серой одежде и беретах. Автобус вез их прочь из Берлина, мимо развалин, мимо очередей за едой, мимо сотен русских солдат, их танков, грузовиков и пушек. Они приехали в деревню. Ингрид никогда раньше не была за городом. Деревья стояли голые, огромные ямы от бомб были засыпаны серым снегом. Автобус все время останавливался, в него заходили солдаты и разглядывали детей.

Приют размещался у озера в большом старом здании, похожем на замок. Вокруг стоял палатки русской армии, сгоревшие немецкие танки и машины. Детей загнали в большие спальни с рядами кроватей и маленьких столиков. Было так холодно, что пришлось лечь в постель.

Заправляли всем старые монашки, которые постоянно злились и орали на всех, кто разговаривал. Детям приходилось ходить к мессе и каждый день молиться в большом зале. В том же здании жили русские солдаты, они ржали над монашками, курили на мессе и болтали.

Через несколько недель начались уроки. Дети учились читать и писать по-немецки и узнали много про Россию. Потом появился очень высокий человек, который учил их русскому. Пришлось запоминать новый алфавит и новые слова. Мессы прекратились, ходить в церковь стало не надо, и священники тоже больше не приходили.

В приюте Ингрид прожила до семнадцати лет.

Ей там нравилось, она нашла много друзей и присматривала за детьми помладше. Она хорошо знала математику, учила физику и химию. Она выучила русский и узнала все о русской революции. В большом зале приюта висели портреты товарища Ленина, Маркса и Энгельса, а в холле — большая картина, на которой русские солдаты освобождали Берлин. До того как Ингрид исполнилось тринадцать, в зале висел еще портрет товарища Сталина, но потом вместо него повесили товарища Хрущева. По выходным Ингрид каталась на велосипеде с Иреной и Анной, которые состояли в организации Юных пионеров и сражались за социализм в Германии.

Иногда Ингрид бывала в Берлине. Там еще не разобрали все развалины, и на месте бывших домов темнели пустые места. В старых стенах было полно дырок от пуль. На улице, где раньше жила Ингрид, построили новую библиотеку и университет, прямо на месте ее дома. Она не думала ни о маме, ни о детстве. Она забыла очень многое, потому что была молоденькая и красивая, и ей нравилось быть немкой и строить социализм. Социализм — это когда все деньги общие, нет бедных и нет богатых, зато у всех есть уютное жилье и работа, а дети ходят в хорошие школы, и за ними там присматривают.

* * *

Ингрид рассказала нам все это, пока мы сидели у костра и смотрели на снег. Пеппа зевала, и у нее закрывались глаза, так что Ингрид сказала, что остальное будет завтра.

Я хотела послушать еще и узнать, почему она теперь живет в лесу. Она бывала везде в Европе, видела, как насилуют ее мать, которую потом убили, и при всем этом Ингрид все равно оставалась милой и ухаживала за нами.

Глава одиннадцатая

Еда

Утро наступило очень холодное, и мы с Пеппой остались лежать в спальном мешке в обнимку и болтать. Ингрид развела костер и принесла нам кашу с джемом в больших мисках из бересты.

— Скоро придется ехать в город за едой, — сказала она, — и за письмами.

Я понимала, что рано или поздно мы окажемся в городе, но все равно беспокоилась. Если мы поедем все, нас могут увидеть и позвонить в полицию. Но я хотела узнать, о чем известно полиции и выпустили ли Мо из приюта. Поэтому мы, посоветовавшись, решили, что, если мы с Пеппой оденемся парнями и будем гулять в городе по отдельности, а встретимся потом, нас не заметят.

— Меня в городе хорошо знают, — объяснила Ингрид, — раньше я работала там врачом. Меня считают сумасшедшей, и никто в мою сторону не смотрит, потому что я старая и странная. У меня есть деньги в банке, так что мы можем купить хорошей еды. Еще я купила бы бинокль для тебя, Сол, и подходящий нож для Пеппы.

Я согласилась. До дороги было две мили и еще четыре до города от забегаловки «Литл шеф», к которой мы вышли из леса. Там рядом останавливался автобус. Мы взяли с собой оба рюкзака, большой и маленький, для еды, а Ингрид надела огромную широкополую шляпу, похожую на ковбойскую. Волосы Пеппы мы убрали под кроличью шапку, а я надела вязаную. И вообще я похожа на парня. Пеппу я заставила взять с собой куртку от «Хелли Хансен», на случай, если пойдет снег или дождь.

До дороги мы дошли всего за час, хотя надо было пробираться через лес, переходить реку по камням и лезть на поросший деревьями склон. Мы старались идти по оленьим тропам, и Ингрид хорошо знала дорогу.

Мы вышли к трассе поблизости от остановки и «Литл шефа». Убедившись, что на дороге никого нет, покинули лес. Пеппа с Ингрид встали с одной стороны остановки, я — с другой. В автобус мы тоже сели по отдельности, чтобы все думали, что Пеппа мальчик с психованной бабушкой, а я просто парень, который сам по себе едет в город. Хотя в автобусе все равно никого, кроме нас, не было.

Мы вылезли за одну остановку до центра. Я осталась стоять, а Пеппа с Ингрид двинулись вдоль реки к мосту и главной улице. Мы договорились встретиться на мосту через два часа. Я немного подождала и пошла дальше, смотря, нет ли на фонарях камер. Ни одной не увидела. Я направилась прямиком в библиотеку. Старика, который говорил со мной в прошлый раз, не было, так что никто не обратил на меня внимания. Я заплатила за час Интернета.

Статей и новостей про нас стало намного меньше. Пару дней назад опубликовали текст: «Найденное в озере тело не имеет отношения к пропавшим девочкам», про женщину, которая утопилась в озере в Ланкашире, но не была ни мной, ни Пеппой. Кто-то писал, что нас видел. Один раз нас заметили в Лондоне и еще один раз — на мутном снимке где-то в Манчестере. Газеты писали, что это хорошо. Я запустила поиск по другим именам, включая Роберта, и узнала, что его судили за сексуальные преступления против детей, когда ему было двадцать три, и что его занесли в реестр сексуальных насильников. Еще я почитала про социальные службы. Люди возмущались, почему они о нас ничего не знали и никогда у нас не бывали. Я знала почему. Мы никому ничего не говорили, и, к счастью, никто ни разу не застукал Мо пьяной и не обвинил в том, что она за нами не следит. Я сама присматривала за ней и Пеппой.

На сайте полиции Шотландии нашелся полный отчет о нашем деле, новые фотографии с описаниями и кадры с камер наблюдения в Глазго.

В твиттере до сих пор очень много писали, но одни и те же люди, в основном Иэн Леки и Мхари, а чуть позже я нашла аккаунт @AlisonatTheClub и прочитала: «Говорила с Клэр, ей хорошо в приюте».

А потом я нашла твиты Мо за последние десять дней. Сердце у меня громко застучало. Я даже не знала, что у Мо есть твиттер. Она писала: «Молюсь за своих девочек. Сол и Пеппа, свяжитесь со мной. Люблю вас». И еще: «Не пью три недели. Поверить не могу. Даже без обезболивающих». И куча поздравлений под этим, одно от Иэна Леки: «Если все делать правильно, все и будет правильно, Клэр. Придерживайся программы».

Вчера она написала: «Я нарушаю все местные правила, но я должна сказать им, что я тут и я их люблю. Не пью 24 дня. Да хранит Бог моих девочек». Пока я это читала, появился еще один твит. «Почти четыре недели не пью. Это чудо. Теперь мне нужно еще одно. Пусть девочки вернутся».

Я ушла из библиотеки, купила себе булочку и банку колы и села на скамейку у реки. Скоро рядом со мной плюхнулась Пеппа.

— Дай денег. Хочу купить Ингрид подарок.

— Пеппа, нас не должны видеть рядом. Что, если тут камера?

— Тогда дай денег.

— Только не стырь ничего, а то тебя поймают и опознают. Вали.

Я дала ей двадцатку, и она убежала в город. Ни одной камеры наблюдения на главной улице я не заметила, но они могли быть в магазинах. Людей на улицах было мало, а вот машин и автобусов много. Сильно похолодало, на тротуарах лежал мерзкий мокрый снег.

В принципе, все было нормально, только я немного боялась, что нас с Пеппой увидели вместе. Мо больше не бухала, за ней присматривали в приюте, а копы понятия не имели, где мы.

Рядом с главной улицей был «Теско» и большая парковка, так что я пошла туда и набила полный рюкзак еды. Я взяла муку, рис, пасту, соль, большую банку сухого молока, овсянку, масло. Ингрид сказала, что нам нужны мыло и шампунь, так что их я тоже купила, и еще мочалку. Кроме того я взяла стейков на вечер, яблок и картошки, чтобы запекать ее на костре. И кучу сыра и фасоли в банках. Ингрид собиралась купить сахар и кекс, а чая еще оставалось полно.

Сунув все это в рюкзак, я вернулась к мосту и увидела Ингрид, которая как раз выходила с почты, а вот Пеппы нигде не было. Ингрид зашла в один магазин, потом в другой.

Встретились мы чуть позже. Я стояла на мосту и издалека увидела, как ко мне подходят Ингрид и Пеппа. Какой-то старик с мелкой псиной на поводке заговорил с Ингрид. Она улыбалась ему и вообще вела себя как нормальная. Пеппа прошла мимо, не обращая на них внимания, и подошла ко мне. Она несла два пластиковых пакета и открытую банку «Айрн-брю».

Я двинулась к автобусной остановке, оглядываясь назад. Чуть позже с другой стороны подошла Ингрид. Я подумала, что все нормально, и не похоже, будто мы вместе, но мало ли что люди могут заметить и рассказать.

На остановке мы не обращали друг на друга внимания. Там еще сидел какой-то старикан со своей женой. Пеппа все время поглядывала на меня и лыбилась. Я мрачно посмотрела на нее и оглянулась на старикана — видел ли он? Вроде бы нет. Ингрид стояла на другом конце остановки и смотрела на дорогу. На плече у нее висел набитый Пеппин рюкзак.

Когда мы втроем двинулись по тропе в лес, сильно похолодало и начинало темнеть.

— Я встретила одного из своих старых пациентов, — сказала Ингрид. — Он спросил, где я теперь живу. Я ответила, что в Лондоне, а сюда приехала на выходные. О нас я ничего не рассказала. Странно, что он еще жив, у него диабет. — Она улыбнулась нам и выглядела довольной.

— Я нашла в Интернете про Мо, — проговорила я. — Она бросила пить в приюте. Она все еще там и просит Бога поберечь нас.

— Если ей лучше, можно было бы ее забрать, — отозвалась Пеппа.

Мы как раз лезли вверх по довольно крутому склону. Под ногами хрустел чистый белый снег — ни единого следа, даже звериного. Кое-где деревья росли чуть ли не вплотную друг к другу, но Ингрид знала проходы между ними. Скоро мы поднялись наверх и стали спускаться в долину. Тут деревьев оказалось меньше, зато они были выше. Долина плавно спускалась к реке, кое-где на склоне зеленели елки, и рядом с одной из них я увидела горку свежей земли и старую сухую траву.

— Смотрите, тут живет барсук, — сказала я.

Ингрид решила, что как-нибудь мы придем посмотреть на барсучье семейство, сядем с подветренной стороны и увидим, как они едят и играют.

— Они очень забавно играют. И протаптывают настоящие тропы.

Я тоже подумала, что стоит на них посмотреть. Барсуки не впадают в спячку, как ежи. Они вылезают из норы, ищут еду и копают червяков, пока земля совсем не замерзнет.

Лезть наверх было сложно. Мы с Ингрид тащили тяжелые рюкзаки, так что все время останавливались отдышаться, но вот Пеппа бегом бежала всю дорогу.

В конце концов мы добрались до лагеря, развели костер, Ингрид зажгла свечи, я приготовила стейки на решетке, и мы съели их с фасолью, а потом выпили чаю с кексом.

— Ингрид, я тебе подарок купила, — заявила потом Пеппа и вынула из своего пакета три шелковых шарфа. Ингрид сначала молчала, а потом крепко обняла Пеппу и намотала на себя все три.

— В благотворительном магазине, — объяснила Пеппа и отдала мне сдачу с двадцатки. И продемонстрировала нам книгу. — Я еще книгу купила и маленький фонарик, чтобы читать в кровати. Он к обложке как бы крепится.

— У меня тоже есть для вас подарки, девочки, — сказала Ингрид.

Она купила мне подзорную трубу, похожую на маленький телескоп, чтобы высматривать животных издали. Штука была очень крутая, с увеличением 10x40, и к ней прилагался мешочек с ремешком, чтобы носить на руке.

— Она удобнее, чем бинокль, — сказала Ингрид, — и вообще, я не знаю, хорошее ли у тебя зрение, так что купила трубу. Немецкая. Там делают лучшие оптические приборы. Отличная штука для охоты и наблюдения за птицами.

Не знаю почему, но я заплакала. Просто слезы вдруг сами полились. Я не плакала лет с восьми.

— Сол… — сказала Пеппа.

Я не всхлипывала, не тряслась, ничего такого, просто вдруг слезы потекли, а в груди я вдруг почувствовала огромный тугой узел. Ингрид обняла меня за плечи, а Пеппа схватила за руку. Я подумала, что дело в подарке. Я не припомню, когда мне последний раз что-нибудь дарили. И это был такой крутой подарок, не шоколадка, не духи, косметика и не всякая такая хрень. Подзорная труба. Что вообще еще нужно человеку вроде меня?

Потом Ингрид подарила Пеппе нож. Это был очень хороший нож, с зазубренным лезвием и ножнами с эффектом заточки, прямо как у ножа Беара Гриллса. Пеппа не заплакала. Она запрыгала, заорала, а потом еще побегала вокруг нас, размахивая ножом и тыкая им в разные стороны. Я велела ей быть поосторожнее. Может быть, она уже доросла до ножа и может, например, вырезать по дереву… пока не отхватит себе пальцы.

Мы обе поблагодарили Ингрид, и она призналась:

— Мне с вами хорошо, Сол и Пеппа.

После этого Пеппа залезла в спальник, чтобы дочитать «Похищенного» и начать новую книгу, про мальчика, у которого умерла мама. Ингрид попросила ей помочь, и мы вдвоем притащили к огню большое березовое полено. Ингрид вытащила нож.

— Я тебе покажу, как работать с корой.

Она надрезала кору по кругу и содрала ее. С обратной стороны кора оказалась желтая и блестящая, и от нее сладко пахло. Потом Ингрид поставила на огонь маленькую чашечку со смолой, греться. Вырезала из коры прямоугольник размером примерно с лист бумаги для принтера и сделала по углам диагональные надрезы длиной сантиметров шесть. Потом она сложила их и сжала, так что получилась коробочка с аккуратными прямыми углами.

— Серебристая сторона должна быть внутри, — пояснила она, — чтобы вода не протекала. В березовой коре много масел.

Она нагрела нож на огне, размазала смолу по швам и сжала их.

— Как-нибудь можно будет их прошить, но в холоде смола и сама затвердеет.

Она поставила коробочку подальше. Коробочка была очень аккуратная, с плоским дном и ровными краями. Через несколько минут Ингрид налила туда воды из пластиковой бутылки. Ни капли не вылилось.

— Пей, — велела она.

Руки у нее были огромные, костлявые, с длинными красными ногтями, а кожа морщинистая, как скомканная фольга, но все равно мягкая.

— А вам нравились парни вашей мамы? — спросила я.

— Нет. Но некоторые из них приносили мне еду, а мы были очень голодные. Моя мать сильно пострадала во время войны. Быть матерью вообще нелегко.

— А у вас есть дети?

— Нет. Я хотела, но это не так просто. В ГДР после войны бесплодие не лечили.

Ингрид рассказала, что ходила в университет в Восточном Берлине, в ГДР. Она начала изучать химию, но потом пошла учиться на врача, потому что в ГДР женщины могли работать врачами, а раньше, при нацистах, не могли.

В университете она встретила молодого солдата по имени Макс и влюбилась в него. Он изучал электронику. Макс был высокий, со светлыми волосами, большими голубыми глазами и сильными руками. Они оба состояли в СЕПГ, главной партии в стране, то есть могли получить работу, квартиру или дом. Правительство построило вокруг их половины Берлина стену, чтобы никто не убежал в западную часть Германии или в другие страны, где всем заправляли американцы, враги социализма и немцев. Макс патрулировал стену и не давал людям убегать. Эти люди считали, что жизнь в американском секторе, где больше денег, будет лучше, но за стеной были и бедняки, и безработица, и наркотики.

Ингрид не волновали никакие беглецы. Она была счастлива учиться на врача, занималась своим исследованием о причинах возникновения болезней и узнала очень многое об иммунной системе — это такие белые кровяные клетки, которые борются с инфекциями и вирусами.

Она была такая умная, что делала настоящие открытия и помогала придумывать лекарства от всяких болезней и для укрепления иммунной системы. Она начала работать в исследовательской организации, а Макс получил повышение в армии. Он отвечал за электронную подслушивающую аппаратуру — они пытались узнать, о чем говорят американцы в Западной Германии. Там стояли солдаты, готовые к новой войне.

Ингрид сказала, что была счастлива. Они с Максом поженились и жили в квартире в Берлине. Они хотели завести детей, но она не могла забеременеть, хотя они часто занимались сексом. У них были друзья, они ходили в разные места, но в Восточной Германии трудно было достать телевизор, пылесос, хорошую машину и другие вещи, которых в Западной Германии было полно. Но Ингрид видела, что власти пытаются сделать Германию лучше, превратить ее в страну, где люди делятся всем и заботятся друг о друге.

Макс жалел, что у них нет детей и что Ингрид не может забеременеть, и скоро изменил ей с другой женщиной. И еще он очень много пил, в основном русскую водку. Иногда он на несколько недель уезжал в Россию или в другие районы Германии, и тогда Ингрид старалась подольше сидеть на работе, чтобы не оставаться одной в квартире.

Потом Ингрид сменила место работы, устроившись в Народный медицинский центр, где лечили простых людей. Она все время встречала там больных, которые легко выздоровели бы, если бы у них были нужные лекарства, которых нельзя было купить. Она часто жаловалась людям из партии и врачам постарше (мужчинам), что у них нет необходимого, чтобы облегчить жизнь рабочим, что больница ветшает, что в палатах грязно и битые окна.

Макс все время уезжал, а дома напивался, они ссорились, и у Ингрид началась депрессия. У нее были знакомые, которые рассказывали, как хорошо на Западе, и она слышала поп-музыку по радио и думала, что в Западном Берлине жить намного лучше.

Потом Макс сказал, что другая женщина забеременела от него и он уходит к ней, чтобы жить нормальной семейной жизнью, а Ингрид совсем пала духом и даже подумывала о самоубийстве.

Полицию в ГДР называли Штази. Она следила за теми, кого считала американскими шпионами, или за теми, кто якобы хотел уничтожить социализм, а заодно за всеми, кто жаловался или ругал правительство или партию. Иногда таких людей сажали в тюрьму. Это вам не британская демократия, где можно сказать, что премьер-министр — дебил, что ты ненавидишь партию тори, и ничего тебе за это не будет. В ГДР нужно было говорить и делать то, что велело правительство, и никогда не жаловаться и не ругать страну. И уехать отсюда тоже было нельзя, разве что в сопровождении людей из Штази, которые не давали разговаривать с иностранцами и следили, чтобы человек не сбежал в западную часть Германии или в Америку.

Однажды люди из Штази пришли в квартиру Ингрид и сказали ей, что Макса арестовали как американского шпиона и что он передавал военные тайны ГДР американцам в Западном Берлине. Ингрид не поверила. Ее расспросили о Максе, и она рассказала, что он пил и что у него любовница. Тогда они спросили, знает ли она других американских шпионов, и она сказала, что нет. Тогда они пообещали, что если она что-то узнает и расскажет, то получит квартиру получше и даже машину.

К тому времени Ингрид выучила английский, чтобы читать английские книги по медицине и журнальные статьи про иммунологию. Она состояла в партии, поэтому ее выпустили в Лондон на конференцию, куда съезжались врачи со всего мира поговорить об иммунной системе. Три врача из ГДР поехали на конференцию, которая проходила в огромном доме в центре Лондона. Им твердили, что они увидят капитализм, преступность, наркотики и бедность и что рабочие там страдают, потому что живут не в социалистической стране вроде Германии. Но, попав в Лондон, Ингрид в него влюбилась. Город был ярко освещен, везде ездили красные автобусы, ходили толпы людей, в дорогих магазинах висела красивая одежда. Она слушала попсу, видела хиппи с длинными волосами и в странных шмотках, и все казалось ей ярким и интересным. Их все время сопровождали сотрудники Штази, и врачам пришлось показать все, что они везли с собой обратно в ГДР, чтобы никто не провез ничего запрещенного, например хорошую одежду или пластинки. Но у Ингрид все равно не было денег на покупки. Ей понравился Лондон, хиппи и музыка. Все люди тут выглядели счастливыми и свободными.

Когда они вернулись, Штази спрашивала их, с кем они разговаривали и что рассказывали. У Ингрид поинтересовались, говорили ли другие врачи с людьми, покупали ли они дорогую одежду, золото или пластинки. Она сказала, что нет.

Она провела в ГДР еще десять лет. Ей уже исполнилось тридцать девять. Она работала в Народном медицинском центре, занималась исследованиями иммунной системы и жила в маленькой квартире. Ей сказали, что Макса расстреляли за шпионаж, а многих других ее знакомых арестовали, включая девушек, с которыми она каталась на велосипеде, Анну и Ирену. Анна работала на правительственной радиостанции, а Ирена — на большой электростанции за городом. Их обеих посадили в тюрьму за шпионаж. Некоторых знакомых Ингрид тоже посадили, и люди из Штази следили за ней по дороге домой. Она все время думала, как бы ей сбежать и уехать в Лондон. Это стало ее главной мечтой: жить там, где ее не арестуют просто так.

Иногда она гуляла по вечерам по Восточному Берлину, подходила к стене и смотрела на другую сторону. Там виднелись жилые кварталы, краны и здания. А на стене, затянутой колючей проволокой, стояли пулеметы, чтобы никто не пытался убежать. Ингрид никогда не вспоминала детство или судьбу своей мамы. Но ей всегда было грустно, и она злилась и страдала депрессией. По ночам она слушала Би-би-си, хотя это было незаконно, и многое узнала о Великобритании — о забастовках, о панк-роке. В ГДР она не могла никому доверять, потому что люди доносили на своих друзей, чтобы получить квартиру получше или машину. Люди из Штази приходили к ней и расспрашивали о знакомых, но она всегда отвечала, что ничего не знает. Но за ней все равно следили. Если она получала от своих коллег из Англии или Америки письма или посылки, их вскрывали и досматривали.

Потом Ингрид написала статью об иммунологии: о том, как клетки крови узнают те вредные штуки, которые им нужно убить. Ингрид поставила миллион экспериментов на крысах и много пользовалась микроскопом. Статья всем очень понравилась, и Ингрид снова пригласили в Лондон на конференцию.

Штази и правительство очень долго выдавали ей разрешение, но все-таки выдали, потому что они хотели показать Западу, какая хорошая в Восточной Германии медицина. Ее сопровождали трое мужчин из Штази, которые тоже притворялись врачами и везде ходили с ней.

В Лондоне их поселили в дорогой и крутой отель в Кенсингтоне, и люди из Штази нажрались в баре и заставили Ингрид сидеть с ними и слушать их. За ними следили британские шпионы. Ингрид поняла, что один из барменов — тоже шпион, потому что он не умел наливать пиво и все время пытался перехватить ее взгляд.

Она собиралась убежать. Ей нужно было найти полицейского и сказать, что она не хочет возвращаться в ГДР, а хочет остаться в Лондоне. Она сказала людям из Штази, что у нее месячные и ей плохо, а они все уже были поддатые и не хотели уходить из бара, так что ей разрешили уйти в номер одной. Но она не вернулась в номер. Она прошла через весь отель и нашла какую-то дверь, которая вела на задний двор и в переулок, который выходил на большую улицу с магазинами и машинами. Была почти полночь, и Ингрид долго-долго шла, чтобы убедиться, что за ней не следят. Потом она пришла в полицейский участок и сказала, что она врач из Восточной Германии и хочет попросить политического убежища. У нее не было паспорта, потому что его отобрали в Штази, но зато были письма с приглашением на конференцию и партбилет. Полицейский посмотрел на ее документы и велел посидеть, пока он сделает несколько звонков. На это ушло два часа. Потом пришли два человека в костюмах и увезли ее в большое офисное здание в Лондоне. Ей дали кофе и сигарет, и она сидела там до утра.

Когда Ингрид закончила, я легла спать. Она сказала, что устала и расскажет остальное завтра, а утром хочет пойти на Магна Бра и поговорить с Богиней. Я согласилась.

Я залезла в спальник. Пеппа все еще не спала, читала «Похищенного» при свете маленького фонарика.

— Интересно?

— Я половину не понимаю, потому что все слова какие-то древние, но корабль как бы потерпел крушение, а Дэви попал на остров, и он не мог добраться до материка, потому что не знал ничего о приливах и думал, что море всегда одинаковое. А потом он понял, что бывают приливы, убежал и попытался найти Алана. У него с собой была пуговица с мундира Алана, чтобы все понимали, что они друзья, потому что солдаты пытались поймать Алана. Не знаю почему. А потом дерьмового человека по имени Рыжая Лиса застрелили, пока Дэви говорил с ним, потому что он украл деньги горцев, у которых Алан был как бы вождем. Дэви побежал посмотреть, кто стрелял, и наткнулся на Алана, который следил за ним и Рыжей Лисой с холма… Алан сказал, что хотел убить Рыжую Лису, и Дэви решил, что он и стрелял, но Алан сказал, что это не он, и что их преследуют солдаты, и им придется скрываться. И потом они застряли на скале в долине и не могли выйти, а то их увидели бы солдаты, и у них был только коньяк, а воды нисколечки не было, и стояла жара… в Хайленде бывает жарко?

— Ага. Летом. Но в основном все равно дождь идет.

— Ну короче, они как бы застряли на этом камне и сидели там весь день, жарясь на солнце, а потом убежали и спрятались, и у них не было никакой еды, кроме холодной овсянки, а потом их поймал другой шотландец по имени Клуни Макферсон, и усадил играть в карты, и выиграл все деньги Дэви. Мне очень нравится. Они — как мы. Убегают, прячутся и выживают.

Я хотела спать, и Пеппа тоже выключила фонарик и заснула. Я еще какое-то время лежала и размышляла. Думала я про жизнь Ингрид и про ее мать. Наверное, ее убили солдаты, и Ингрид совсем об этом не вспоминала. Она вообще любила мать? Потом я задумалась о Мо, за которой я ухаживала. Даже когда я была совсем мелкая, я всегда проверяла, как там Мо, есть ли у нее в заначке банка-другая пива, и убирала за ней, и следила, чтобы никто не узнал, что она пьет. Я обычно говорила всем, что она работает в ночную смену и поэтому спит весь день. Мне приходилось следить, чтобы ее не стошнило, когда она лежит на спине, потому что в таком положении можно захлебнуться рвотой насмерть. И за Пеппой я тоже следила, потому что она, когда была совсем маленькая, заползала спать к Мо, и я боялась, что Мо может, ворочаясь, навалиться на нее и задавить — такое иногда случается, хоть и не так часто, как принято считать.

Мо ничего не делала, когда Роберт ее бил. Или когда он бил нас. Она только тихо плакала и просила: «Роберт, не надо». Как-то я видела, как они ссорились — Роберт схватил ее за волосы, таскал по комнате и ржал. Я прыгнула ему на спину, а он ударил меня в лицо и разбил мне губы. А Мо так и ныла: «Роберт, не надо». Но это потому, что она пила, а пьяные терпят неподобающее обращение. А теперь она не пьет и сразу поймет, что так не должно быть.

После появления Роберта она стала пить больше. Она ему нравилась пьяная, так что он постоянно таскал ей сидр, водку и пиво. Если она хотела не пить или обойтись колой, он говорил: «Клэр, сучка, не дури». А однажды он заставил ее выпить водку прямо из бутылки, когда она сказала, что не будет пить, потому что сегодня день рождения Пеппы и она хочет быть трезвой к ее приходу из школы. Она была совсем пьяная и все время говорила: «Извини, детка. Это меня Роберт напоил. Он меня заставил». А Роберт ржал и соглашался. И она тоже ржала.

Тем вечером я приготовила Пеппе настоящие бургеры из фарша, когда Роберт с Мо ушли. Я взяла булочки с кунжутом и сделала соус из майонеза с кетчупом, и Пеппа сказала, что вышло прямо как в «Макдоналдсе». Тогда я рассказала ей про nachtnexen, про которых читала в «Википедии», и она заявила, что это очень круто, но слово какое-то странное. Я объяснила, что nacht — это «ночь» по-немецки, а nexen — ведьмы, и она сказала, что раз так, то слово красивое.

Глава двенадцатая

Магна Бра

На следующий день мы проснулись пораньше, развели огонь, приготовили кашу и чай, и Ингрид сказала, что пойдет на Магна Бра. Она надела огромную фиолетовую шляпу, взяла длинную палку, в волосы вплела кучу цветных лент, обмоталась шарфами и густо накрасилась. Пеппа сказала, что она похожа на волшебника, а я подумала, что она теперь совсем как ведьма.

— Я хочу поговорить с Богиней, — объяснила Ингрид.

Мы пошли с ней. Я взяла подзорную трубу и винтовку, потому что мы могли встретить птиц или кроликов. Мы долго лезли вверх по склону, покрытому свежим снегом. Один раз мы прошли мимо маленькой рощи старых сосен, которые серебрились на солнце, как рождественские елки в фильмах. Когда-то вся Шотландия была покрыта сосновыми лесами, но их все вырубили на дрова и строительные материалы. Сосны вырастают очень высокими. В лесу они иногда изгибаются, чтобы дотянуться до солнца, и становятся похожи на стариков. Весной с них можно набрать смолы, как Ингрид и делала.

Пока мы поднимались наверх, Ингрид рассказывала нам, во что она верит.

— Я верю, что существует Богиня-Мать, которая управляет природой и вообще всем миром. Вообще-то, вся природа и есть Богиня, и она создает любую жизнь. С ней можно поговорить, можно почувствовать ее в тепле солнца и запахе земли. Ее кожа — это мягкая трава, птичьи перья и звериный мех. Богиню можно попробовать на вкус — это вкус воды из родника и еды, собранной своими руками. Ее запах — это запах соснового леса, сухих листьев, жимолости и дубов под дождем. Ее голос слышен в пении птиц, в хрусте снега под ногами и в криках сов. Ее можно увидеть — в склоне холмов, в морской глади, в…

Она остановилась, улыбнулась нам и подняла палец:

— И в твоем лице, Пеппа. И в твоем, Сол. И в моем. В лице любой женщины.

Потом она снова двинулась вперед, опираясь на палку, и сказала:

— Я хочу встать в каменном круге и попросить благословения и прощения за все, что я натворила в жизни.

— А как ее зовут? — спросила Пеппа.

— У нее нет имени. Ее нельзя никак назвать. И нельзя познать. Но можно почувствовать.

— Давайте придумаем ей имя, — предложила Пеппа.

Я просто слушала. А потом спросила у Ингрид:

— А Мо она простит?

— Конечно. Она всех прощает, потому что никого не осуждает. Мы сами осуждаем себя, Сол. Мы — свои собственные судьи.

— Но вы говорите, что она прощает, как Бог. А Мо нужно прощение, потому что она вела себя не так, как правильные матери.

— Ты ее прощаешь? — спросила Ингрид.

Я подумала об этом.

— Если она больше не будет пить. Я ее прощаю, потому что она болела.

Ингрид посмотрела на Пеппу — он шла впереди, размахивала руками и орала песню.

— А Пеппа прощает?

— Она никогда ничего не делала для Пеппы, я сама ее воспитывала, так что Пеппе не за что ее и прощать. И потом, Пеппа ее любит. Она хочет, чтобы мы забрали ее к себе в лес.

Ингрид села на камень и посмотрела на меня:

— Богиня сделает так, что твоя мама простит сама себя. И тебе тоже нужно себя простить.

— За что? Я ничего плохого не сделала. Я убила Роберта, любовника Мо, но разве это плохо? Он ее бил. И меня. И Пеппу. И заставлял меня сосать свой хрен, когда мне было всего десять лет. И обещал, что с Пеппой так же сделает. Поэтому я ударила его ножом в горло. Три раза. А потом мы убежали и спрятались. Я все сделала так, чтобы Мо никто не обвинил.

Ингрид крепко обняла меня и прижала к себе. Я подумала, что снова разревусь.

— Ты ничего плохого не сделала, — сказала она. — Богиня даст тебе сил и любви.

Пеппа радостно вопила и махала с вершины. Потом она понеслась обратно к нам.

— Давайте звать ее Шерил!

Ингрид подумала и согласилась.

Наверху было тихо, безветренно и ярко светило солнце. Снег сверкал, как алмазы. Ингрид встала прямо посередине круга из камней, подняла руки и зашептала что-то по-немецки. Я обошла каждый камень вокруг, пытаясь почувствовать что-нибудь особенное, но ощутила только холод при каждом вдохе. Потом у меня вдруг забурчало в животе и заболело пониже. В трусах стало тепло и мокро. Я сняла штаны и увидела кровь. Постояла немного, глядя, как она капает вниз. У меня не было с собой прокладок.

Принеслась Пеппа и спросила:

— Все нормально?

— У меня месячные…

— Вау! Ингрид! У Сол месячные начались! — заорала она и затанцевала по снегу.

Ингрид прибежала ко мне и сказала:

— Сол, это же чудесно! Чудесно! Это знак Богини! Ты — женщина!

— Мне нужны прокладки, — мрачно пробурчала я. — Хрень какая-то…

Кровь уже потекла по ногам. Ингрид сорвала с себя шелковый шарф, в который заворачивала мох, и протянула мне:

— Возьми.

Я затолкала его в трусы, чтобы он все впитал. Ингрид снова меня обняла.

— Это настоящее волшебство, Сол.

— Ты теперь можешь родить лялю, — заметила Пеппа и убежала к камням.

Потом мы шли назад, и мне было очень плохо, и болел живот. Ингрид все время меня обнимала, а Пеппа тащила ее палку и винтовку.

Когда мы вернулись в лагерь, Ингрид вскипятила большую кастрюлю воды, я вымылась у огня, нашла прокладку, надела чистые трусы, штаны, майку, свитер и флиску. Ингрид тем временем закопала в золу три большие картофелины. Я сожгла окровавленные трусы и кинула штаны в пруд, чтобы они отмокли. Мы сидели у костра, пока картошка не испеклась, а потом съели ее с маслом, фасолью и хлебом. У меня все время болел живот, так что я приняла ибупрофен, а Ингрид завернула горячий камень в полотенце и велела мне прижать его к животу. Было очень приятно.

Затем она накинула мне на плечи одеяло. Я сидела у костра, смотрела в пламя и видела, что дрова в середине костра светятся белым светом, потом, ближе к краю, желтым, оранжевым, тускло-красным, а после остаются только угли, по которым иногда пробегают маленькие голубые огоньки. Лицо немного жгло, а животу было тепло от камня. Мысли стали очень медленными, я тихонько вдыхала холодный воздух и нюхала дым.

Ингрид помыла посуду в ручье и поставила ее у костра сохнуть, а Пеппа вытащила одеяло, завернулась в него и села на бревно читать свою книжку. Темнело. На самом деле, с каждым днем темнело все раньше и раньше. Наверное, начался ноябрь.

Ингрид села рядом и обняла меня, а я привалилась к ее плечу. Я ненавижу, когда меня трогают, но Ингрид мне нравилась.

— Нам нужно забрать вашу маму? — спросила Ингрид.

Пеппа тут же оторвалась от книжки.

— Сол, мы же ее заберем?

— Где она? — снова спросила Ингрид.

— В каком-то приюте для алкоголиков. Ее загнали туда, когда мы убежали. Дотуда двадцать шесть миль.

— Мы можем пойти сейчас? — обрадовалась Пеппа.

— Если она хочет, то может уйти, — добавила Ингрид. — Пребывание там добровольное. Она знает, где вы?

— Нет. Она, может, думает, что мы умерли.

— Смотрите. Детоксикация и реабилитация занимают обычно около четырех недель. Но и после этого ей придется ходить на собрания каких-нибудь анонимных алкоголиков. У них есть программа групповой терапии, это очень эффективно. Ей нужна будет поддержка.

— Если она не пьет, может жить с нами, — сказала я. — Мы о ней позаботимся.

Пеппа запрыгала.

— Мы построим ей шалаш и научим разделывать кроликов!

— Ты можешь представить, как Мо разделывает кроликов? — спросила я.

— Сол, а как нам до нее добраться, чтобы тебя не поймали? Если меня или тебя увидят, нас заберут и отнимут у Мо.

— Возьмем машину, — предложила Ингрид, — доедем прямо до места. Посмотрим, что там. Подождем, пока она не выйдет на улицу. Она же курит?

— Ага.

— Ну вот. Посмотрим. Подождем, пока она не выйдет покурить. Все ходят курить в таких местах. И тогда я поговорю с ней и спрошу, хочет ли она пойти с нами. Тайком. Никто не узнает. Тогда она сможет выскользнуть и прийти к нам. И мы вернемся сюда все вместе.

— А где мы возьмем машину? — засомневалась я.

— Я ее угоню. Из гаража на трассе. Если машина старая, я справлюсь.

— Вау, — сказала Пеппа, — Сол, соглашайся!

— У меня есть карта, — сдалась я.

— Отлично, — сказала Ингрид.

— А как вы угоните машину?

— Нужен кусок проволоки и отвертка. И молоток, разбить стекло. Меня мой парень научил в восьмидесятых.

— У тебя был парень? — обрадовалась Пеппа. — Красивый?

— А вы меня научите? — спросила я.

Ингрид рассмеялась и хлопнула в ладоши.

— Давайте я вам все до конца расскажу.

Мы согласились, и Пеппа принесла Ингрид одеяло.

* * *

После побега ее допрашивали много недель. Ей дали квартиру в Лондоне и велели рассказать все, что она знала о ГДР и СЕПГ. Она рассказывала про свои исследования, про знакомых в Берлине, про Штази. Один из тех людей, которые ее допрашивали, сказал:

— Вы в опасности. Иногда Штази казнит беженцев в назидание остальным. В Великобритании этого еще не случалось, но все когда-нибудь бывает впервые.

Ингрид жила в квартире в Лондоне и год ходила в медицинскую школу, чтобы научиться быть врачом в Англии. Сначала английские шпионы следили за ней и прослушивали ее телефон, но скоро перестали. Они думали, что она может быть шпионкой, которая просто притворяется беженкой. Но она же была не такая.

Она постоянно была одна и скоро впала в депрессию и начала думать о своем детстве. О том, что в юности она хотела уехать из Германии и не строить никакой социализм. Она думала о маме, пыталась вспомнить латышский язык, но не могла. Она думала, как страшно было, когда Берлин бомбили и когда пришли русские. Депрессия становилась все сильнее, и наконец у нее случился срыв, она все время плакала и хотела убить себя. Ее положили в больницу для сумасшедших, лечили наркотиками и водили к психотерапевту, которому она рассказывала о своей жизни, о матери и о том, что она думает и чувствует.

В больнице она провела два года. Это был большой красивый дом за городом, и за два года ей стало намного лучше, так что ее отпустили. Она устроилась работать врачом в маленьком городке. Лечила людей от диабета, рака и сердечных приступов.

Ей все еще нравились хиппи и попса, и она начала ездить на всякие фестивали, где играли разные группы и все курили траву и не только. Она познакомилась с кучей хиппи, купила фургончик и стала все лето проводить на фестивалях. Они были в Стоунхендже — это гигантский круг из вертикально поставленных древних камней в центре Англии. В день середины лета солнце встает над специальным камнем, и в этот день туда приезжают хиппи и друиды, накуриваются, поют и танцуют. Вместе с хиппи Ингрид становилось не так грустно, и скоро она уже проводила с ними каждые выходные, а потом повстречала парня по имени Мэтт. Он был моложе ее и носил дреды. Они стали встречаться, хотя, вообще-то, он ей в сыновья годился.

Тогда была такая штука, называлась Караван Мира — куча хиппи в старых фургонах и автобусах ездила во всей Англии. Они останавливались где хотели и ходили на всякие фестивали. Их было несколько сотен. Они играли музыку, плели корзины, вырезали всякие штуки из дерева и продавали их, получали какие-то деньги от государства и жили где попало.

В конце концов Ингрид стала одной из них. Она уволилась из своей больницы, взяла фургон и уехала с хиппи. Они с Мэттом катались вместе с караваном, а на остановках она лечила больных и помогала девушкам рожать. Ее называли доктор-дезертир и даже написали эти слова на ее фургоне. Она многих вылечила от всяких инфекций и кожных раздражений, а иногда и от наркотиков.

Они жили на земле, которая принадлежала лордам и богатым фермерам, так что на них постоянно наезжала полиция. Иногда копы блокировали дороги, чтобы фургоны не могли проехать, и постоянно арестовывали их за наркотики или лысые шины.

Ингрид многому научилась, живя с хиппи. Разводить костер без спичек, плести корзины из ивовых веток, собирать смолу с сосен, копать глину, лепить горшки и обжигать их в костре, чтобы они не протекали. Всю одежду она покупала в благотворительных магазинах, волосы у нее отросли, и она вплетала в них ленты и втыкала перья и цветы.

Мэтт был механиком и научил ее чинить машины и заводить их без ключа. Еще она научилась менять шины, ремонтировать тормоза, а однажды они с Мэттом разобрали весь двигатель своего «фольксвагена» и перебрали коробку передач.

Она любила Мэтта. Он был высокий и редко мылся, так что Ингрид заставляла его купаться в реках, если они попадались по дороге. Сама она постоянно кипятила воду, мылась и стирала одежду, потому что не любила, чтобы от нее пахло.

Она прожила с хиппи примерно два года и объездила всю Англию, побывала на всех фестивалях и во всех лагерях. Они собирались в Стоунхендж в день летнего солнцестояния — это 21 июня, самый длинный день в году. Полиция заблокировала все дороги, и не пускала никакие фургоны и автобусы, и заставляла пассажиров выходить из машин. Лето было теплое, и толпа хиппи попыталась пробраться к Стоунхенджу пешком.

И тогда на них напали сотни копов с пластиковыми щитами и дубинками. Хиппи было человек семьсот, а копов со всей Англии собрали в два раза больше. Их лупили дубинками и теснили лошадьми — и детей, и женщин, и даже беременных. Ингрид и Мэтта арестовали, Мэтту сломали руку, пнув его. Ингрид пыталась вырваться у двух копов сразу, и тогда на нее надели наручники.

В тот день арестовали сотни хиппи. Их держали в полицейских участках в ближайших городах и обвиняли в неповиновении полиции и сопротивлении. Это был самый массовый арест в истории Англии. В газетах его назвали «Битвой на бобовом поле», но Ингрид сказала, что это было настоящее побоище.

Потом их отпустили. Ингрид и Мэтт вернулись на поле и нашли там свой фургон — его помяли и разбили все стекла. Они его с трудом завели и уехали вместе с остальными. Мэтт пошел в больницу, и ему наложили на руку гипс. Несколько дней они провели в меленьком городке, Мэтт нашел нужные детали и починил фургон. Оттуда они уехали на север.

А правительство поставило вокруг Стоунхенджа забор, построило центр для посетителей и стало брать деньги с желающих посмотреть. Хиппи туда больше не пускали.

У Ингрид опять началась депрессия. Она думала, что в Британии безопасно, что полиция тут хорошая и не нападает на людей просто так, не сажает их в тюрьму ни за что и не заставляет делать то, что они не хотят. Она считала, что такое случается только в ГДР или в Германии при нацистах, но в Великобритании при демократах, где все должны были быть свободны и делать, что нравится, творилось то же самое.

Они ехали на север, и депрессия ее все усиливалась. Несколько недель они провели в Озерном краю, и Мэтт заработал немного денег починкой машин в гараже. А потом люди из городского совета заставили их уехать, пригрозив, что, если они останутся на парковке, их арестуют.

Ингрид сказала, что они поехали в Шотландию, потому что тут другие законы и можно стоять лагерем, где захочешь, и тебя никто не выгонит и не арестует, если ты не хулиганишь и не жжешь деревья.

Депрессия не кончалась, они пытались раздобыть денег на еду и бензин, и уже приближалась зима, но зато страна оказалась очень красивой. Гораздо красивее Англии. Тут были настоящие горы, огромные озера и пустоши. Ингрид сказала, что никогда еще не видела таких красивых мест. И шотландцы ей понравились, хотя поначалу она не понимала, что они говорят. Они уехали в Хайленд и нашли там кучу мест для стоянки. Первую зиму они провели в фургоне, в лесу под Форт-Уильямом. Из окна они видели Бен-Невис. Шел снег, было холодно, но в фургоне стояла печка, а потом и деньги появились.

Мэтт устроился на работу. Он пилой валил деревья в лесу, а иногда управлял машиной, которая делала то же самое. На несколько месяцев они сняли маленький коттедж, где была настоящая кровать и гораздо больше места, чем в фургоне. Ингрид шила одежду и плела корзины.

Весной они починили фургон, объехали всю Шотландию, а потом уплыли на пароме на Оркнейские острова. Там они увидели стоячие камни, дома, которым больше четырех тысяч лет, и гробницы, где вождей древних племен хоронили вместе с семьями.

На островах они провели зиму в фургоне. Мэтт работал у фермера, а Ингрид плела корзины и иногда продавала их в городе. Всю зиму лил дождь. Иногда у Ингрид снова случалась депрессия, потому что дни были очень короткие, а Мэтт иногда ездил в город и ходил в паб с парнями с фермы. Ингрид не ходила с ними, потому что была старше всех и думала, что Мэтту нужно проводить время с людьми своего возраста.

Весной они вернулись на материк, поехали на юго-запад, покатались по Хайленду, проехали весь Аргайл и несколько месяцев провели на острове Мулл, где целый день светило солнце, а вода была зеленая и чистая. Они жили на пляже, купались и собирали мидий, крабов и ракушки. Мэтт ловил рыбу, обычно макрель, а по вечерам они жгли огромные костры из плавника. Однажды какой-то рыбак подарил им мешок крупных креветок, которых не смог продать, и они приготовили их на горячих камнях на пляже, любуясь заходящим солнцем. Ингрид сказала, что ничего вкуснее она в жизни не ела.

Осенью они поехали дальше на юг, проехали Эршир и Галлоуэй и остановились в деревушке Айл-оф-Уиторн, самой южной точке Шотландии, откуда видно Англию, Ирландию и остров Мэн.

Потом они вернулись в Галлоуэй и уехали в лес. По лесным дорогам можно было забраться очень далеко от людей. Первую зиму они провели совсем недалеко от нынешнего лагеря Ингрид.

Ингрид волновалась за Мэтта, потому что он был совсем молодой, а ей скоро должно было исполниться пятьдесят. К тому же он любил детей и хотел ими обзавестись. Но еще он любил ее и был добрым и забавным и заботился о ней, а еще был таким сильным, что даже мог приподнять край их фургона. Ингрид знала, что однажды он уйдет от нее и, скорее всего, найдет другую женщину, моложе. Ее это не очень пугало, потому что она считала это естественным.

Они много гуляли по лесу и пустоши, поднимались на Магна Бра, собирали дрова, ставили силки на кроликов и ловили рыбу в озерах. Иногда они ездили в город, а через несколько месяцев начали получать пособие. Ингрид читала много книг, которые брала из библиотеки и покупала у букинистов. Обычно это были книги о медицине, науке, а еще она читала о Боге и религии, ну и романы тоже. Ей очень понравился «Грозовой перевал» Эмили Бронте и книги Чарльза Диккенса о сиротах и людях из работного дома.

Весной, когда появились новые листья, Мэтт сказал, что хочет вернуться в Англию. Ингрид хотела остаться в Шотландии, потому что тут их не трогала полиция и власти и ей нравились лес и холмы. Она отпустила Мэтта и долго плакала, когда он ушел.

Несколько недель она прожила в фургоне одна, а потом вернулась в город, сняла маленький домик у реки и решила остаться там на несколько лет. За домик платил город, она получала пособие и очень много читала. Примерно через два года она решила, что снова может стать врачом, и написала письмо в учреждение, которое выдавало лицензии. Ей пришлось на год поехать в Глазго учиться, потом поработать в больнице, а потом ей снова дали лицензию.

Она узнала, что старый врач в городке в Галлоуэе умер и им нужен новый. Она написала туда, и ее приняли. Она стала врачом в маленькой клинике на главной улице и сняла домик неподалеку. Ей исполнилось пятьдесят три.

Следующие четырнадцать лет она работала врачом. Она перестала носить хипповскую одежду, выглядела, как все, стриглась и надевала туфли, а не тяжелые ботинки. Она подружилась с жителями городка, и все ее очень любили. Старики считали ее англичанкой из-за смешного акцента, но все равно прекрасно к ней относились. Она была хорошим врачом, много читала медицинских статей и ездила на разные курсы учиться новым процедурам. Приступы депрессии случались редко, и она почти не думала про детство, про ГДР, про Макса, про побег, про битву на бобовом поле и про Мэтта. Потом ГДР стал просто частью Германии, Берлинскую стену разрушили, и людям больше не нужно было просить убежища в других странах. Ингрид решила, что не хочет возвращаться, потому что ей нравилось работать врачом и жить в маленьком домике. Она завела сад, выращивала овощи, подружилась со стариком по имени Дональд, который жил неподалеку и тоже выращивал овощи. Его жена умерла от рака, и они с Ингрид стали вроде как встречаться, хотя были уже старые. Дональд брал ее ловить рыбу на реку Кри, и Ингрид поймала лосося, а он учил ее делать блесны. Ингрид приглядывала за ним, потому что у него было больное сердце и он не мог бегать и есть сливочное масло. Они много разговаривали, рассказывали друг другу свою жизнь. Он служил в армии в Германии в шестидесятых, когда строили Берлинскую стену, и немного говорил по-немецки, а она научила его говорить поприличнее. Дональд держал собаку по имени Селедка, и они гуляли с Селедкой по всему городу, а иногда ходили в лес, где она гонялась за кроликами.

Они слушали хипповскую музыку из шестидесятых и танцевали в маленьком домике, а Дональд делал вид, что играет на невидимой гитаре.

Дональд просил ее выйти за него замуж, но она сказала, что слишком стара для этого и что ей нравится жить одной. Тогда он сказал, что о них сплетничают, но ей было все равно. Она любила этого человека, но не так, как Макса или Мэтта. Скорее как собачку, которую можно гладить.

Ингрид научилась печь хлеб, купила специальную печь, лепила горшки на гончарном колесе, расписывала их и обжигала. Они получались красивые и блестящие. Она слепила для Дональда статуэтку Селедки — черно-белую, с огромными ушами. Дональд растил для них овощи, и по воскресеньям они ели ростбиф со своими собственными овощами и позволяли Селедке обедать вместе с ними.

Ингрид была врачом и постоянно видела, как люди умирают. Она даже подписывала свидетельства о смерти. Когда умирала женщина, она всегда думала о матери. Она не знала даже, умерла ли мать или сбежала, или ее угнали в Россию.

Когда кто-то умирает, вся его жизненная энергия выходит из тела. Это похоже на невидимое облачко, которое поднимается над человеком. Я его видела, когда Роберт истекал кровью и дергался у меня на кровати. Из него вышло что-то нездешнее, поднялось вверх, и тогда он умер. Остался только окровавленный кусок мяса.

Ингрид сказала, что видела такое много раз. Что это душа, которая возвращается к своей матери. Душа — это такая штука, которая делает тебя живым и определяет твою личность. Ингрид сказала, что у всех живых существ есть душа, и даже у камней и земли. Все души рождаются у Богини, они вибрируют с разной частотой и светятся с разной силой. Количество света зависит от частоты вибрации. Из умирающего человека выходит как раз эта вибрация. Ее можно увидеть и почувствовать, но только тогда, когда она исчезает.

Некоторые души вибрируют так сильно, что они сияют, выходя из тела, а некоторые совсем слабо, и они похожи на слизняков. Роберт был из таких. Душа из него еле выползла.

А у некоторых людей такие яркие души, что они светятся и при жизни. Например, у Пеппы. Иногда по ночам, когда совсем темно, я чувствую идущий от нее свет.

Надеюсь, Богиня послала душу Роберта на хрен.

Несколько лет Ингрид была счастлива с Дональдом и Селедкой, а потом Селедка заболела и умерла, а у Дональда началась депрессия. Однажды он разливал чай на кухне у Ингрид и вдруг схватился за грудь, упал со стула и умер. Ингрид видела, как улетает его душа, пока пыталась снова запустить сердце.

Тогда депрессия началась уже у нее. Она много думала о детстве и о людях, которых знала. Она была уже слишком старая, чтобы работать врачом, и ушла на пенсию. Без Дональда и Селедки ей было одиноко, и она часто уезжала в лес, сидела под деревьями и думала о Богине. Она вспоминала свои хипповские времена, и Клауси, и Ганси. Она вспоминала, как искала маму в развалинах Берлина. Она вспоминала, как Макс ушел от нее, как Штази его арестовала и казнила. Она думала об иммунологии и обо всем, что научилась делать.

И тогда она решила поселиться в лесу. У нее было много денег в банке, она могла бы даже купить дом, но не хотела. Она хотела жить в лесу в шалаше, ловить зверьков для еды и сидеть у костра под звездами. Так она и поступила. Продала все, что у нее было, отдала машину соседям, одежду сдала в благотворительный магазин и купила взамен непромокаемое пальто, несколько шляп, сапоги и нож. Ушла в лес, разбила лагерь и стала в нем жить.

А потом встретила нас.

Глава тринадцатая

Лыжи

Мы с Пеппой поднялись наверх, к озерам, с удочкой, спиннингом и крючками. Ингрид очень устала и сказала, что у нее болит спина — она ногами ломала ветки, чтобы сделать из них сушилку, а для спины это неполезно.

Похолодало. Чем выше мы поднимались, тем гуще становился снег. По краю леса мы добрались до самого хребта и увидели цепочку озер в долине — белых, сверкающих.

Я сидела на вершине и разглядывала озера через подзорную трубу, которая увеличивала их в четыре раза каждые десять метров. Над озерами парил орел. Казалось, что он завис в воздухе. Перья с кончиками росли из крыльев, как пальцы из руки. В подзорную трубу я видела, как перья подрагивают на ветру.

Пеппа понеслась вниз по склону к первому озеру. Она то прыгала, то плюхалась на задницу и катилась. В черной куртке от «Хелли Хансен» она была похожа на императорского пингвина. Убегая, она как будто становилась все меньше и меньше, но в подзорную трубу я видела, что она ржет и кричит. Хорошо, что я убила Роберта. И жаль, что Мо не видит, как смеется Пеппа.

Я спустилась к ней. Озеро покрылось серым рыхлым льдом с большими белыми пузырями внутри. Пеппа расхаживала по льду, и я крикнула ей быть поосторожнее. Лед трещал и скрипел под ногами. Ходить можно было только по самому краю, и я велела Пеппе не заходить далеко. Мы медленно пошли вдоль берега. Иногда раздавался звук, как будто металлом били о металл, и из-под ног разбегались белые трещины. Для рыбалки такая погода не очень подходит, но мы все равно прошли до края озера. Пеппа набрала камней и пинала их по льду к середине озера. Оно было мелкое, и подо льдом, всего в нескольких дюймах, виднелось дно, покрытое серыми и коричневыми камнями.

Пеппа встала на колени и долго рассматривала камни сквозь лед. Потом села и заскользила вперед, отталкиваясь руками. Несколько раз повернулась. Потом ткнула рукой мне за спину и сказала:

— Там какой-то мужик.

Я развернулась. С другой стороны озера к нам шел человек на лыжах. Он шаркал, раскидывал снег во все стороны и направлялся прямо к нам. Я не знала, что делать, и немедленно запаниковала. Пеппа сидела на льду и щурилась на солнце.

Он подошел ближе, и я увидела, что он молодой, светловолосый, в лыжных очках, голубой куртке, белых ботинках и перчатках. Он тяжело дышал и скалился от усилий, изо рта вылетали облачка пара.

Я не знала, убегать ли нам или нет, но он уже почти поравнялся с нами и явно нас уже увидел. Ну так и какой смысл убегать? Он остановился, поднял очки на лоб, застонал и замотал головой.

— Круто было, — улыбнулся он. — Вы тут как?

Я ничего не ответила. Просто смотрела на него. Пеппа сидела на льду.

Он кивнул на озеро и расстегнул лыжи.

— Что, совсем замерзло? — Тут он увидел камень, к которому я прислонила удочку. — Думаешь, подходящая погода для рыбалки?

Он был англичанин и мажор. Он уже снял лыжи и теперь шел к озеру, продолжая разговаривать, как будто мы знакомы.

— Пришел сюда от самого Глентрула. Заколебался. А мне еще возвращаться, по всем этим камням и наверх лезть.

Пеппа встала и посмотрела на него. Вообще он был симпатичный. Волосы светлые, рыжеватые, пушистые. Глаза большие, а губы пухлые и розовые. Щеки тоже розовые, ресницы темные и длинные. Он вышел на лед, топнул — лед громко треснул, по озеру потянулась трещина.

— Вау! — Он отпрыгнул. — Круто!

Он топнул еще, и от края проделанной им дыры отскочил большой кусок льда. Показалась вода. Он пнул этот обломок к Пеппе и завопил:

— Хоккей!

Пеппа кинула его назад, он проскользил по льду и ткнулся парню в ногу, и он пнул его обратно. Пеппа заулыбалась. Ледышка скользила между ними, сверкая на солнце.

Я отошла к берегу. Они перекидывались куском льда, Пеппа смеялась и кричала, иногда промахиваясь. Этих двоих разделяло метров двадцать. Сначала парень снял очки и положил их на лед, потом стянул одну перчатку и положил ее в двух метрах от очков.

— Смотри, ворота! — крикнул он, и Пеппа заскользила к нему, пиная перед собой ледышку, как футболист. Потом она изо всех сил ударила по ледышке, которая полетела в ворота. Парень потянулся к ней, поскользнулся и упал на живот.

Лед треснул, из трещины полилась вода. Парень пытался встать. Пеппа, которая все еще скользила вперед, попала ногой в воду. Он смеялся, положив обе ладони на лед, и скреб по нему ногами. Пеппа тоже поскользнулась, упала и засмеялась:

— У меня вся задница мокрая!

Он уже сидел, вытянув ноги.

— И у меня. Я, кстати, Адам. — На него светило яркое солнце, и он мне улыбался. Пеппа встала и подошла к нему поближе. Не успела я ее остановить, как она решительным тоном заявила:

— Я Пеппа. А это моя сестра Сол. Ты англичанин?

Он вытянул руку, она вцепилась в нее и помогла ему встать.

— Да. А ты из Шотландии?

Пеппа отошла поближе ко мне.

— Ну да. У нас как бы каникулы.

Он тоже похлюпал к берегу.

— И у меня. Я с ребятами из университета остановился на другой стороне Глентрула. Нежарко тут у вас.

— Ага. А ты мажор? — спросила Пеппа.

Он нахмурился, но потом снова улыбнулся.

— Ну, не совсем. Я студент. И беговые лыжи люблю. И играть в хоккей на озере с хорошенькими девочками.

Пеппа уже наполовину спряталась за мной и выглядывала у меня из-за спины с улыбочкой. Он напялил очки обратно и посмотрел на меня.

— Правда, она похожа на огонек?

Я ничего не ответила. Я толком не поняла даже, что он имел в виду. У него на лбу были золотые веснушки, а на подбородке росли рыжие волосы — он не побрился. А еще он был широкий, широкоплечий, а руки у него были большие, с длинными тонкими пальцами. Пеппа выскочила вперед и спросила:

— А у тебя девушка есть?

Он засмеялся, вытряхивая воду из перчатки, посмотрел мне в глаза и покачал головой, как будто говоря: «Ох уж эти дети». Пеппа уже стояла прямо перед ним.

— Есть? Она красивая?

Он сгреб ее и стал щекотать. Она завизжала, и он перевернул ее вниз головой. Я просто стояла. Даже когда он ее схватил. Она кричала и смеялась, и тогда он поставил ее на землю, и она прыгнула на него, ткнула его пальцем в грудь и спросила:

— Девушка есть?

— Да.

— Красивая?

— Не такая, как ты.

— А как ее зовут?

— Гермиона.

Пеппа засмеялась и запрыгала.

— Это как в «Гарри Поттере»?

— Ну да.

— А она ведьма?

— Да.

— Врешь!

Он вернулся к лыжам и стал их надевать. Пеппа снова подбежала к нему:

— Ты читал «Похищенного» Роберта Стивенсона?

Он остановился, подумал секунду и сказал:

— Да. Дэви и Алан.

— Ну да. Это я и Сол, — пояснила Пеппа.

— И кто из вас Дэви?

— Я, — ответила Пеппа.

Тогда он заулыбался мне:

— Значит, с Сол нужно поосторожнее? Она умеет драться на мечах?

— Нет, но у нее есть нож, и она хорошо стреляет, и ловит кроликов, и однажды поймала щуку, и умеет строить шалаши и разводить огонь. Мы преступницы. Ты можешь стать парнем Сол. Она уже женщина, у нее месячные начались.

Вот тогда я заговорила. Точнее, заорала. Мне стало жарко, и сердце у меня колотилось, а Пеппа прыгала вокруг и ржала. Адам улыбался и крутил головой. Он посмотрел на меня мягким взглядом и сказал:

— У меня тоже есть сестренка. С ума с ними сойдешь.

Я все еще злилась и ответила просто:

— Ага.

— Снежки! — заорала Пеппа и кинула снежком Адаму в плечо. Он засмеялся, надел очки и поехал прочь.

— Пока, Пеппа! — крикнул он.

Она кинула в него еще снежок и крикнула:

— Пока, Адам!

Он остановился, поднял очки на лоб, оглянулся и сказал:

— Пока, Сол.

Я попрощалась, и он поехал вдоль озера, а потом вверх по склону, к хребту.

— Он прикольный, — сказала Пеппа, — а тебе он понравился?

— Пошли, — буркнула я.

Мы пошли назад прямо по лыжне. Адам становился все меньше и меньше и наконец исчез за холмом.

— А он про нас расскажет? — спросила Пеппа, пока мы медленно возвращались.

— А зачем ты ему сказала наши имена? И что мы преступницы?

— Он никому не скажет. Он милый. И симпатичный.

— Может, и симпатичный, но это вовсе не значит, что он хороший.

— Значит, — возразила Пеппа, — люблю красивых. У него мышцы на руках. Он тебе понравился?

— Нет.

— А вот и понравился. Ты вся красная.

— Пеппа, заткнись.

Я не люблю ее затыкать, но иногда приходится. Она считает, что все вокруг смешно, и никогда не бывает серьезной. Нельзя же доставать людей только потому, что тебе смешно. Но ей всего десять лет. Вообще жизнь серьезная штука, и нужно постоянно строить планы, но Пеппа этого пока не понимает. Она была еще слишком маленькая и многого из того, что творилось дома, не запомнила. К тому же я от нее многое скрывала. Она не видела Мо совсем пьяную и не видела, как Роберт ее бьет или как он приходит ко мне по ночам. Но иногда приходится просто действовать, решать, что хорошо, а что плохо, и приводить свою жизнь в порядок. Например, обустраивать лагерь, если ты живешь в лесу. Если лагерь чистый, удобный и продуманный, ты выживешь и твой моральный настрой будет лучше.

С холма мы видели следы лыж Адама — он уехал от нас и нашего леса туда, где пустошь переходит в широкую долину, а потом снова поднимается вверх, к Магна Бра. Уже темнело, темно-розовое солнце повисло прямо над соснами. Я решила, что волноваться из-за Адама нет смысла. В любом случае, он знает, где мы живем, а найти лагерь Ингрид невозможно.

Ингрид уже развела костер и приготовила хлеб и суп, но у нее все еще болела спина, так что после чая она села передо мной на длинное бревно, и я долго растирала ей спину внизу, где было больно. Потом она приняла ибупрофен, а я приложила ей к спине горячий камень в полотенце. После этого она отправила меня набрать снег и положить ей на спину. Кожа у нее на спине была гладкая и пахла, как сосна. После снега я снова приложила горячий камень. Она сказала, что так можно освободить защемленные нервы и заставить кровь циркулировать.

— Я старая, и кровь у меня теперь медленная, — объяснила она.

Я еще раз растерла ей спину, и она сказала:

— Спасибо. У тебя легкие руки.

Стало реально холодно, так что мы завернулись в одеяла, а Пеппа надела кроличью шапку. Мы говорили о Мо. Ингрид сказала, что нужно забрать ее пораньше, пока ей не стало хуже. Я тоже так думала. Когда она пробудет в приюте четыре недели, ее выгонят. Пеппа сказала, что мы должны построить ей шалаш, и мы решили заняться этим завтра, а послезавтра поехать за ней.

Глава четырнадцатая

Машина

Ночью мы совсем замерзли. В конце концов я вытащила из костра камень, завернула его в полотенце и положила между нами. Камень помог. Утром я проснулась, раздула костер, приготовила кашу и чай, а потом пошла нарезать жердей для шалаша Мо.

Работа была тяжелая, так что Ингрид мы позволили остаться в постели, пока сами искали жерди и носили камни, чтобы сделать лежанку. Мне пришлось набрать очень много еловых лап, потому что стенки шалаша должны были быть толстыми — брезента у нас больше не было. Я целый день таскала эти лапы, а потом мы с Пеппой выкладывали ими стенки шалаша. Снова пошел снег, который дополнительно защитил новый шалаш от холода. Шалаш для Мо мы поставили рядом с очагом, на берегу реки, выходом к нашему шалашу. Теперь, когда три шалаша стояли вокруг костра, лагерь стал походить на индейское поселение. Пеппа вымела из шалаша снег и листья, мы застелили пол ровным слоем еловых веток и сделали стол из плоских камней. Ингрид дала нам одеял. Пеппа подвесила над входом звездочку из перьев и ленточек, очень милую. Сам вход мы завесили толстой зеленой тканью, которая была у Ингрид, а внутрь поставили свечек из березовой коры и корзинку, в которую можно было класть всякие мелочи. На кровать мы еще положили пару шарфов Ингрид, чтобы было покрасивее.

Спина у Ингрид болела весь день, но она сказала, что боль пройдет, если она отдохнет. Мы ели рис и фасоль с хлебом и пили чай с сахаром. Я начала волноваться, думая, как Мо будет жить с нами.

Когда мы встали утром, Ингрид сказала, что спина больше не болит, но ходила она все еще медленно. Она вытащила из ящика отвертку, кусок медной проволоки и маленький молоточек и сунула их в карман пальто. Шляпу она не надела, зато перетянула волосы шарфом.

Я взяла рюкзак, куда положила карты, компас, нож и подзорную трубу.

Мы поели каши, выпили чаю, а потом включили два налобных фонарика и пошли к дороге. Еще даже не рассвело. Идти вниз было скользко, зато мы увидели барсука, который направлялся в свою нору в маленькой лесистой долинке.

Мы вышли к самому гаражу и «Литл шефу» и, держась в тени деревьев, дошли до парковки. Мы с Пеппой остались в лесу. Ингрид сказала:

— Нужно найти старую машину. Новую я не заведу. Только старую, типа «фольксвагена» или «вольво».

И она пошла на парковку. Там стояли машины, в гараже и «Литл шефе» горел свет, но парковку оттуда было не видно. Мы смотрели, как Ингрид бродит среди машин. Иногда она наклонялась и всматривалась в бампер или капот. Потом она прошлась мимо крайнего ряда автомобилей, присела, встала и махнула нам. Она улыбалась и подняла вверх оба больших пальца.

Мы бежали к ней, когда я услышала тихий удар и гудение. Ингрид разбила окно своим молоточком, и рядом с машиной валялись осколки стекла. Она что-то сделала с замком и открыла переднюю дверь, а потом распахнула заднюю и велела нам садиться.

Она копалась под рулем, и мы слышали какие-то странные звуки, и Ингрид шептала что-то по-немецки. Мы с Пеппой сидели на заднем сиденье — широком, обитом красной кожей. Машина была старая и красивая, покрашенная серебряной краской, с мягкой гладкой кожаной обивкой в салоне. Сзади лежали два клетчатых пледа, и Пеппа немедленно вцепилась в один из них. Я выглядывала из окна, следила, чтобы никто не пришел.

— Ага! — вдруг сказала Ингрид, и я услышала, что машина завелась. Ингрид села за руль и хлопнула дверцей.

— Gut! У нас есть тачка.

— Ура! — воскликнула Пеппа. — Поехали за Мо.

Ингрид тыкала во все подряд. Включились фары.

— Handbremse…[9] — бормотала она, — ага…

Мы двинулись задним ходом, и она дернула что-то еще, и мы поехали вперед мимо «Литл шефа» и выбрались на дорогу.

Машина была огромная, в ней приятно пахло, дверцы были отделаны полированным деревом, а в сиденья вделаны маленькие столики. Я перелезла вперед, к Ингрид, и увидела длинный серебристый капот и серебряного ангела с раскинутыми крыльями, который как будто летел вперед.

— Крутая машина, Ингрид.

— «Роллс-ройс». Восьмидесятый год. Очень хорошая машина. Автомат. Вот только ремней безопасности нет, так что надо поосторожнее. Поеду медленно.

Пеппа поерзала по заднему сиденью, плотнее завернулась в плед и завопила:

— Круто как! Мо понравится!

Пока мы выезжали с парковки, я вытащила карту и теперь следила по указателям, куда мы едем. Я посчитала, что до нужного поворота примерно двадцать две мили. Ингрид казалась очень веселой. Ветер из разбитого окна трепал ей волосы.

Других машин на дороге почти не было. Только пара грузовиков проехала навстречу. Снега становилось все меньше, но асфальт сверкал от мороза. В одном месте грузовик посыпа́л дорогу песком, и нам пришлось его объезжать.

По моим расчетам, у нас должно было уйти примерно двадцать пять минут на дорогу до деревни Киллаган и поворота на Эбби. Я следила за знаками и наслаждалась чувством полета — так мягко шла машина. За нами кто-то ехал, потом обогнал нас.

— Gut, — сказала Ингрид, — это не полиция.

Проехало еще две машины, и это тоже оказалась не полиция. Скоро мы были уже близко. Я увидела указатель, что мы въезжаем в Киллаган. Ингрид повернула, и мы поехали по длинной прямой дороге, обсаженной деревьями. Нам нужно было свернуть еще раз, не доезжая до деревни. Вокруг все заросло лесом. Мы заметили поворот, но это была совсем узкая тропинка. Мы медленно поехали по ней, перевалили через горбатый мостик. Тропинка все время извивалась, а машина у нас была огромная, так что Ингрид ехала очень медленно. Уже стало светло, и все вокруг побелело от изморози.

Где-то две мили мы тащились по тропинке, а потом повернули направо и покатили вдоль полей. От дороги их отделяли каменные оградки. Чуть дальше мы увидели деревянную вывеску «Медицинский центр Эбби».

Там же стояли каменные воротные столбы и начиналась дорожка, ведущая в лес. Ингрид остановила машину и сказала:

— Спрячем тачку и пойдем пешком.

Мы проехали немного подальше и нашли ровное местечко в кустах. Ингрид поставила машину туда, прямо в кусты.

— Наберите веток, — велела она.

Снаружи было холодно и тихо, только вороны каркали.

— Идите давайте.

Мы с Пеппой пошли в лес искать ветки. Я нашла огромную сухую буковую ветку с бурыми листьями на ней. Добычу мы свалили в кучу перед машиной. Пеппа еще набрала папоротника и прикрыла серебристые бамперы. Мы старались бегать побыстрее, таскали ветки и отламывали от буковой коряги куски поменьше.

Ингрид вышла на дорогу, посмотрела и оценила нашу работу:

— Неплохо, но на снегу остались следы.

И правда, шины оставили на асфальте две полосы. Ингрид потерла их ногой.

— Ничего, скоро это все растает.

Я велела Пеппе достать из машины пледы, а сама взяла рюкзак. Мы вернулись к воротам и пошли к приюту по тропинке. Скоро мы наткнулись на стену примерно в полтора метра высотой. Пеппа просто залезла на нее и спрыгнула с другой стороны, но Ингрид мне пришлось помогать. Мы с ней неуклюже слезли вниз и оказались в лесочке. Между деревьев виднелась большая лужайка с колодцем посередине, а за ней дом. Дом был старый, с островерхой крышей и маленькими башенками, почти как замок. Крыша поросла мхом. Крыльцо было каменное, огромное, а в некоторых окнах горел свет. Перед домом стояли четыре машины.

Мы вышли из леса, обошли дом и увидели новую террасу с раздвижными дверями, столами и стульями. Такие обычно около пабов ставят.

— Вот сюда они и ходят курить, — прошептала Ингрид.

Мы расстелили плед и сели под деревом. Кусты с большими зелеными листьями загораживали нас, а мы видели веранду и двери. Пеппа завернулась во второй плед. Мы сидели и смотрели.

Солнце поднялось выше, и теперь на лужайке лежал большой треугольник света. Мы молчали. Примерно через час свет в окнах стал гаснуть, а в комнате перед террасой его, наоборот, зажгли. Двери открылись и вышли двое мужиков. Мелкий парень в кожаной куртке и другой, большой мужик в клетчатом. Последний держал в руке чашку с чаем. Они сели на скамейку и закурили. Потом вышла страшно жирная тетка, поговорила с ними и ушла обратно. Мужики докурили и тоже вернулись в дом.

Снова стало тихо. Мы ждали. Прошел, наверное, час, когда вышли две женщины и встали во дворе. Они смотрели на деревья, говорили о чем-то и обнимались. Я ничего не услышала из-за большого расстояния. У одной были длинные темные волосы, а у другой, в сером пальто, светлые и очень короткие. Они поговорили, а потом та, которая в пальто, вышла с террасы на улицу. Обернулась и сказала что-то темноволосой. Изо рта у нее вырывались маленькие облачка пара. Темноволосая женщина достала пачку табака и свернула самокрутку. Протянула той, что в пальто, которая все это время что-то говорила, махала руками и иногда разводила их, как будто показывала, какую огромную рыбу поймала. Она взяла самокрутку, прикурила и пошла на лужайку глазеть на деревья. Темноволосая осталась на террасе. Она разговаривала сама с собой и качала головой. Потом вышел высокий худой бородатый мужчина, прислонился к стене, что-то сказал темноволосой женщине, указал на дом и сам туда ушел.

Женщина на лужайке стояла и курила, а другая кричала ей что-то. Голос я слышала, а слова нет. Потом кричащая развернулась и ушла в дом, как будто разозлилась. Женщина на лужайке постояла, посмотрела на деревья, а потом повернулась и взглянула в нашу сторону.

— Это же Мо, — прошептала Пеппа.

Я достала подзорную трубу. Это и правда оказалась Мо. Она подстриглась совсем коротко и покрасилась, но это была она. Я разглядела огромные сиськи под пальто, которое доставало почти до земли. Она разглядывала лес, как будто искала нас. Пеппа хотела встать, но я ее удержала.

— Схожу за ней, — прошептала она.

— Нет, подожди.

— Я могу, — вызвалась Ингрид.

Но Мо отвернулась, выкинула окурок и вернулась в дом.

— Это была она, — сказала я. — У нее новая прическа.

— И новое пальто. Мужское, — добавила Пеппа.

Обычно Мо не носила такие пальто. Она выбирала обтягивающие кожаные или джинсовые курточки, надевала юбки и высокие каблуки. А волосы… У нее были такие красивые длинные темные волосы, а стали совсем короткие и желтые.

— Она похожа на Найла из «Уан дайрекшен», — прошептала Пеппа, — она что, мальчиком прикидывается?

Ингрид поднялась на колени и произнесла:

— У меня спина болит. Извините, мне придется встать.

Она медленно поднялась, отошла поглубже в лес, потянулась, потерла спину.

Я смотрела на дверь, но никто не выходил. Пеппа сидела, скрестив ноги и закутавшись в плед. Ингрид вообще легла на спину и вытянула руки за голову. Солнце стояло прямо над садом, и от травы шел пар. Снова стало совсем тихо, разве что иногда каркали вороны или щебетали мелкие птицы. Ингрид перевернулась, встала на четвереньки и разминала спину, коротко дыша. Пеппа прислонилась ко мне. Я подумала, что она так заснет. А я сидела и смотрела на дверь через подзорную трубу.

Тени деревьев стали длиннее. Судя по солнцу, мы прождали часа четыре. Дверь наконец открылась, и появилась та женщина, с которой Мо выходила курить, а еще высокий тощий мужик, и еще один, седой и стриженый, во флиске. Они все закурили и сели на скамейку. Я слышала, что они смеются. Тощий мужик встал и замахал руками, как будто что-то остальным рассказывал. Все ржали. Потом я услышала, что приехала машина, и напряглась: а вдруг полиция? Пеппа тоже ее услышала.

— Я посмотрю, — сказала она и поползла в сторону, откуда можно было увидеть лужайку перед домом. Ингрид сидела, закрыв глаза и подтянув колени к подбородку. Мы услышали, как Пеппа ломится через кусты, и через полминуты она доползла до нас и сказала:

— Там приехал белый фургон с какими-то коробками.

Трое, сидевшие на скамейке, встали, видимо собираясь вернуться в дом. И тут снова вышла Мо, и они с ней заговорили. Мо качала головой и зажимала рот руками. Мы следили за ней. Вот бы остальные ушли, а она осталась. Но она даже закуривать не стала и скоро ушла в дом вместе с ними.

— Сол, это тупо, — сказала Пеппа, — пошли ее заберем.

— Нет. Там есть другие люди. Они увидят нас, позвонят в полицию, и нас всех загребут.

Ингрид подползла к нам, обняла нас и произнесла:

— Она еще выйдет. Не волнуйтесь. Просто подождите немного. А если не выйдет, я схожу за ней. Меня никто не знает. Я скажу ей, что я врач, что вы тут, и она пойдет со мной.

Пока она говорила, Мо снова вышла из дома с пачкой табака и стала крутить себе сигаретку. Пеппа вскочила — я не успела ее схватить, — выбежала на лужайку и понеслась к Мо.

— Мо! Это мы!

Я встала. Мо открыла рот и протянула руки, Пеппа напрыгнула на нее, и они чуть не упали. Мо кричала и цеплялась за Пеппу, а потом Пеппа потянула ее за руку к нам. Я вышла из-за дерева, и Мо увидела меня. Я ей помахала, и она громко вскрикнула, а Пеппа все тянула ее вперед. Я побежала к ней, и она крепко обняла меня и заплакала.

— Сол… — прошептала Мо.

Мы отвели ее к своему убежищу. Она дрожала и покачивалась, как будто собиралась отрубиться.

— Ты же поедешь с нами? — говорила Пеппа. — Мы живем в лесу с Ингрид, и ты можешь поехать с нами, мы тебе даже шалаш построили…

— Что? — спросила Мо. — Нет, я не могу. Я…

А потом она увидела Ингрид, и та подошла к ней и взяла ее лицо в ладони.

— Мы тебя спасли. Поехали с нами, мы за тобой присмотрим.

Мо дрожала и говорила:

— Куда мы? — А мы тянули ее к дороге. Она была как будто слепая и не видела, куда шла, так что приходилось крепко держать ее за руку и тащить.

— Пошли, недалеко осталось.

Мы дошли уже до самой стены, когда я услышала крик:

— Клэр! Клэр!

Мы перетащили ее через стену, и я побежала вперед, чтобы стряхнуть ветки с машины. Ингрид снова покопалась под рулем и потыкала туда проволокой, а Пеппа подтащила к машине Мо.

— Это же «роллс-ройс», — сказала она.

— Ага, — гордо отозвалась Пеппа, — мы его угнали.

Я открыла заднюю дверцу и уложила Мо на пол, куда обычно ноги ставят. Пеппа накрыла ее пледом и села на сиденье. Ингрид орала на машину по-немецки, но тут машина завелась.

Ингрид быстро рванула по дорожке. Я сидела спереди и оглядывалась: не гонятся ли за нами. Мы немного проехали вперед, потом развернулись, еще раз проехали мимо входа в приют и понеслись прочь. На поворотах машину заносило.

— Мо, сиди там, и тебя никто не увидит, — уговаривала Пеппа.

Выехав на дорогу, Ингрид немного сбросила скорость. Уже темнело, но за нами никто не гнался. Повернув направо, на трассу, мы поехали довольно медленно. Мо села. Она была в шоке, плакала, смеялась и обнимала Пеппу.

— Я думала, вы умерли, — сказала она и заревела.

Короткая стрижка ей шла. Она покрасилась в блондинку и стала очень хорошенькая и совсем молодая. Глаза были ясные, хотя она плакала. Я сидела спереди и смотрела на нее.

— Куда вы делись? — спросила она.

— Мы убежали и жили в лесу, — объяснила я. — А потом встретили Ингрид.

— Она немка, — добавила Пеппа. — Она научила меня, как будет задница по-немецки, и это почти так же, как по-шотландски.

— Вас все ищут… Я думала, вы погибли. И копы так считают. Они думают, вас кто-то украл.

— Никто нас не крал, — обиделась я. — Мы сами убежали и спрятались в лесу.

Мо наклонилась вперед, погладила меня по голове и произнесла:

— Сол, прости меня.

И снова заплакала.

— Мо, мне совсем не жалко, что я убила Роберта.

Мо еще сильнее заплакала.

Мы уже почти доехали до «Литл шефа», и я спросила у Ингрид, что мы собираемся делать с машиной.

— Бросим ее. Где-нибудь тут, на обочине. Я оставлю в ней деньги за разбитое окно и бензин.

— Куда мы едем? — спросила Мо. — Меня ждут в приюте.

— Мо, ты будешь жить с нами в лесу, — объяснила Пеппа. — У нас там лагерь, а по ночам мы жжем костер, это очень круто.

— Тебе нельзя пить, — добавила я.

— Я не пью, Сол. Я завязала. И развязывать не стану. — Она еще немного поплакала. — Что происходит вообще?

— Мо, а у тебя есть курить? — спросила Пеппа.

— Самокрутки.

— Дай одну.

— Нет, Пеппа, — засмеялась она.

— Нет, Пеппа, — сказала я.

— Я и сама курить бросаю, — поведала Мо.

Где-то в полумиле от «Литл шефа» мы свернули на обочину. Рядом никого не было. Ингрид вытащила свою проволоку, машина остановилась, фары погасли. Было уже темно. Ингрид вынула из кармана блокнот, вырвала из него страницу и написала: «Спасибо за машину. Прилагаю деньги за разбитое окно», завернула в записку пачку десяток и положила ее на переднее сиденье.

— Я оставила сотню, — пояснила она, — стекла для таких машин жутко дорогие.

Пледы мы бросили внутри. Ингрид с одним фонариком пошла впереди, я, со вторым, сзади. Мы перелезли через стену, перешли поле и углубились в лес. На Мо были конверсы — в них ходить удобно, не то что на каблуках, которые она всегда носила, пока работала стриптизершей. Она отлично держалась, только иногда говорила: «Страшно!» — и смеялась. Мы немного поднялись по склону — внизу виднелись витрины «Литл шефа». Потом мы нашли тропинку, ведущую к долине с рекой. Никто не говорил ни слова, мы просто шли вперед. Под ногами скрипел снег и трещали сучки. Месяц давал немного света, и звезды уже вышли, очень яркие.

Пеппа держала Мо за руку и приглядывала за ней. Мы уже спускались.

— Мо, осторожнее, — говорила она, — тут немножко вниз.

Я знала, что ей нравится показывать Мо дорогу.

Ингрид шла медленнее, чем обычно, и иногда хваталась за поясницу. Потом она остановилась, согнулась и застонала. Я подбежала к ней и положила руку ей на спину.

— Очень больно, Сол.

— У нас еще остались таблетки в лагере… — Но она покачала головой. В лунном свете я увидела, какое у нее страшное лицо, а еще она скрипела зубами.

— У вас болит спина, дорогая? — спросила Мо, и Ингрид кивнула, вздохнув. Потом выпрямилась.

— Пошли. Дойдем как-нибудь. Я пойду последняя, медленно.

Я отдала Пеппе свой фонарик, и она повела Мо вперед. Я шла рядом с Ингрид, держа ее за руку. Мы добирались до лагеря лет сто, и мне пришлось чуть ли не тащить Ингрид по склону. Ей было очень больно.

В лагере я развела огонь, мы зажгли свечи, усадили Ингрид у костра и дали ей одеяло. Я сунула в огонь несколько камней и протянула Ингрид две таблетки ибупрофена с кодеином.

— Давай все, — велела она и проглотила целых шесть таблеток.

Пеппа взяла фонарик и показала Мо шалаш.

— Неужели вы сами это сделали? Здорово как! А какой столик!

Пеппа страшно гордилась шалашом для Мо. Потом она усадила Мо у костра и закутала в одеяло, а я сделала всем чаю. Ингрид просто сидела и пыталась улыбаться.

Мы поели солонины, фасоли и хлеба, а потом еще съели кекса. Мо свернула самокрутку и закурила. В свете костра она казалась очень молодой и красивой, и я села рядом с ней, и она обняла нас с Пеппой.

— Клэр, дай мне сигарету, пожалуйста, — попросила Ингрид.

Я не знала, что Ингрид курит, тем более что она же врач, но Мо свернула сигарету и для нее. Ингрид прикурила, закашлялась и сказала:

— Я не курила лет сорок. Но сегодня особенный день. Он напоминает мне о молодости. В ГДР все курили.

— Ингрид очень старая, Мо, — с гордостью заявила Пеппа. — Ей семьдесят пять.

— Ничего себе!

— Она врач, и она убежала из ГДР в тысяча девятьсот семьдесят пятом году. Она была хиппи, и ее побили копы, — пояснила я.

— И она любила парня по имени Макс, но он ей изменил, и у нее была депрессия, и она стала заниматься всякими исследованиями. А потом у нее был еще парень, Мэтт, который ей в сыновья годился. И она все-все матерные слова по-немецки знает.

Ингрид засмеялась.

— Я им всю свою жизнь пересказала, Клэр. Раньше я никому этого не рассказывала.

Мо тоже засмеялась.

— Извините, что вам пришлось за ними присматривать.

— Это они за мной присматривали. Они настоящие ангелы. С ними я счастлива.

— Я — ангел, — обрадовалась Пеппа, сложила ладони, как будто молилась, и сделала постное лицо.

— Вы правда врач? — спросила Мо.

— Да, я пятнадцать лет была терапевтом, пока не вышла на пенсию и не поселилась здесь.

— Ингрид умеет печь хлеб и делать свечки, — похвасталась Пеппа, — и шить шапки, и лепить горшки, и она вытащила из моей руки три зуба, когда меня укусила щука, которую мы с Сол поймали на другом озере, и у меня была температура и вообще мне было очень плохо, но она меня вылечила.

— Тебя укусила щука? — спросила Мо.

— Да, огромная такая сучка, всю руку мне разгрызла. Сол потом ее съела.

Ингрид сказала, что ей надо поспать, и я принесла ей горячий камень, завернутый в тряпку, и отвела ее в шалаш. Она сняла пальто и ботинки, залезла в кровать, и я приложила камень к ее спине. Ингрид погладила меня по щеке.

— Вот мы и нашли твою маму.

Я поцеловала ее и ушла.

* * *

Мо рассказала, что случилось после нашего побега. Она проснулась похмельная, как обычно, захотела в туалет, но не смогла выйти из комнаты. Сначала стучала в дверь и звала Роберта, а потом открыла окно и заорала. Она нашла свой телефон и позвонила Роберту — и услышала звонок в соседней комнате. Потом она позвонила нам, но телефоны были выключены, и еще двум девчонкам из клуба, но они не отвечали. Она не знала, кому еще позвонить, но потом нашла в списке вызовов номер Иэна Леки и набрала его.

Он пообещал придти помочь ей. Позвонил с лестницы и сказал, что придется ломать дверь. Мо согласилась. Она уже поняла, что что-то не так, а потом услышала, как открывается дверь, и Иэн Леки прошел в квартиру и позвал ее, а спустя мгновение крикнул: «Господи!» Он начал звать меня и Пеппу, а после нашел ключ от ее комнаты, открыл дверь и произнес страшным голосом:

— Клэр, только не ходи в комнату Сол.

Она решила, что мы умерли или как минимум ранены, завопила, оттолкнула его и тут же увидела мертвого Роберта на моей кровати.

Иэн позвонил в полицию, сразу приехала целая куча копов. Они велели Мо оставаться в большой комнате и все время спрашивали, где мы, но она не знала. Она даже не помнила, что случилось прошлым вечером, и хотела выпить, но ей не дали.

Они отгородили квартиру желтой лентой и начали допрашивать соседей и узнавать, не видел ли кто нас. Иэн Леки и еще пара человек обыскивали квартиры, игровую площадку и насыпь под рельсами. Мо отвезли в участок и спрашивали, что случилось и что мы делали вечером. И про Роберта спрашивали. И еще сказали, что нашли в квартире краденые телефоны, карточки и наркотики. Они продержали Мо в участке всю ночь, допросили Иэна Леки, забрали его телефон, а на следующий день к Мо пришла женщина из социальной службы и еще адвокат. Мо вся тряслась и чуть не умирала, так ей хотелось выпить.

Ее отвезли к врачу, а потом положили в больницу и дали успокоительных таблеток. Копы торчали рядом и спрашивали про нас. Потом ей велели поговорить с прессой, и она плакала перед камерами и просила нас вернуться домой.

Потом они арестовали Иэна Лека и два дня допрашивали, потому что подозревали, что это он убил Роберта. Его отпустили, потому что не было улик. Видите, какие копы тупые?

Мо провела в больнице еще три дня, и они все время приходили и говорили, что нас еще не нашли. Спрашивали про Роберта. Рассказали, что его судили как педофила много лет назад. Мо плакала и хотела убить себя. Они спрашивали про отца Пеппы и про моего, и про клуб, где Мо работала, и про девчонок оттуда. Иногда приходили врач и люди из социальной службы и разговаривали с ней. Потом появился адвокат и сказал, что ей не предъявлено никаких обвинений. Но только типа могут предъявить претензию, что она плохо с нами обращалась. Врач сказал, что ей надо лечиться, так как у нее ломка, и больница заплатила за программу в приюте. По словам Мо, это стоило две тыщи фунтов в неделю.

Нас не было уже дней семь, когда ее отправили в приют. Ее навещали девочки из клуба и Иэн Леки, и она с ним долго разговаривала и рассказывала, как себя вела спьяну. Он сказал, что нас обязательно найдут, а ей правда надо лечиться. Копы все равно ничего не рассказывали про поиски.

Иэн привез ей какой-то одежды, длинное серое пальто и сигарет. Телефон остался в полиции.

В приют ее везли два социальных работника и женщина из полиции, которая сказала, что это, наверное, я убила Роберта. Мо и так знала, что я его убила. В приюте ее обыскали — не прячет ли она выпивку и наркотики — и поселили вместе с девушкой по имени Джеки. Она не пила уже неделю.

Джеки мы видели на лужайке. Это она подстригла и покрасила Мо в перерывах между собраниями и беседами с врачами. Через три дня приехали копы и сказали, что детей пока не нашли. Ну и еще миллион вопросов про нас задали.

Мо не пила, и ей делалось лучше. Она много говорила с другими про то, как вела себя с нами и с Робертом, и много плакала. Иэн Леки приехал к ней на целый день и сказал, что она все делает правильно. Она согласилась, что главное было не пить только этот день, — и так каждый день. И что это просто, но не легко.

В первую ночь мы решили спать вместе в одном шалаше. Пока Пеппа раздевалась, Мо осмотрела наше снаряжение — спальный мешок, чайник, решетку для костра. Я показала ей, где лежат фонарики, чтобы она могла сходить пописать.

— Где вы все это взяли?

— Ну, в основном я покупала снарягу в Интернете. Кое-что украла.

Мо взяла рюкзак и долго его разглядывала:

— А где ты взяла деньги?

— Воровала у Роберта. И карточки тоже.

— Так ты давно все запланировала?

— Ага.

Она вздохнула.

— У меня еще остались деньги. Смотри. Пятьдесят фунтов. Можно купить еды. — Я вытащила их из кармана рюкзака.

— Сол, а почему ты не улыбаешься? — спросила она.

— А я знаю, как заставить ее улыбаться, — крикнула Пеппа с лежанки. — Она ржет, если я говорю, что у меня будут рыжие волосы на письке!

В этот раз я не засмеялась, и Мо тоже.

Она сняла пальто и кеды и залезла к Пеппе. Я тоже залезла к ним.

Было тесно, но зато тепло. Мы все очень устали. Я стала рассказывать им про Французскую революцию, про то, как всяким мажорам рубили головы, а потом в тысяча семьсот девяносто третьем стали рубить головы всем и устроили Террор, а потом один юрист по имени Робеспьер решил, что нужно убить всех, кто не хочет революции.

Мо слушала-слушала, а потом прошептала:

— Сол, откуда ты все это знаешь?

— В Интернете прочитала.

Мо долго не засыпала. Я лежала и слушала ее дыхание. Хорошо, что она теперь с нами и трезвая. Я начала расслабляться. Между нами лежала теплая Пеппа.

Глава пятнадцатая

Мороз

К утру Мо пропала.

Ночью я слышала, как она встает, одевается и берет фонарик. Я решила, что она пошла пописать. Я лежала рядом с Пеппой и ждала Мо, а потом заснула. Когда я проснулась, уже светало, а ее не было.

Опять похолодало, и даже на углях в очаге лежал иней. Ветра не было, и все вокруг как будто покрылось белым мехом. Я надела флиску, встала перед шалашом и прислушалась. Цепочка следов на снегу вела к уборной и обратно. Потом Мо прошла мимо шалаша Ингрид и ушла куда-то в лес. Я стояла и прислушивалась. Мое дыхание клубилось белыми облачками. Было так тихо, что я слышала шум крови в ушах.

Стоя у холодного очага, я пыталась составить план. Охотники стараются предугадать поведение дичи и понять, где и когда можно найти животное. Охотники знают, чего дичь хочет — например, еды или воды, — и используют это знание. Хищники стараются настигнуть свою жертву, когда она наиболее уязвима, например во время еды или в туалете.

Я знала, что Мо не гулять ушла и не в уборную. Тогда я решила рассмотреть следы у шалаша Ингрид. От конверсов остались отпечатки на подмороженной траве — глубокие, как будто Мо топала. Они уже замерзали снова, так что через час их было бы уже не видно. Вообще следы были беспорядочные, Мо то и дело сворачивала с пути к лесу, а потом возвращалась. Она уходила, когда было еще темно, и шла по свету фонарика.

Мне стало холодно, скучно и спокойно. Я вернулась в шалаш и прошептала Пеппе:

— Я пойду погулять с Мо. Когда встанешь, вскипяти воды и приготовь Ингрид кашу и сосновый чай. Мы вернемся через пару часов.

— Угу, — пробормотала она и снова заснула. Я проверила, хорошо ли она укрыта, и натянула одеяло повыше.

Деньги из рюкзака исчезли. Я взяла нож, винтовку и подзорную трубу. Положила в маленький рюкзак аптечку, паракорд и пакетик изюма.

Когда костер разгорелся, я подкинула в него побольше дров и зашла к Ингрид. Она сидела на лежанке, обмотавшись одеялом. Увидев меня, она улыбнулась.

— Мо ушла.

— Господи, Сол… — Она тяжело дышала.

— Я пойду ее искать. Следы остались. Пеппа приготовит вам завтрак.

— Она вернется к вам, — сказала Ингрид.

Я твердо посмотрела ей в глаза и качнула головой:

— Не вернется.

Сначала следы были видны очень хорошо. Мо шла тяжело, спотыкалась, я видела сломанные ветки и разбросанные листья. Она спустилась к барсукам, в маленькую долину с рекой. Вслед за ней я прошла между деревьев. Она сделала большой круг в самом начале, поэтому к реке вышла в неудачном месте, где сложно переходить. Однажды она упала на колени — там остались две ямки, а еловые иголки все разбросало полами пальто. От земли поднимался морозный туман, но между деревьев проглядывало солнце. Когда я спустилась ниже, туман стал плотнее, а земля оказалась совсем белой от инея.

Я увидела, где Мо перешла реку. «Лед там потрескался, в глине виднелся отпечаток ноги. На камнях она поскользнулась и, упав, стерла иней с большого куска земли. Еще на земле остались следы от пальцев, где она пыталась встать, и глубокий отпечаток ладони во влажных листьях.

После барсучьей норы стало сложнее. Она нашла тропинку, по которой мы шли вчера, и там еще оставались наши следы, но они замерзли сильнее, чем сегодняшние, так что я пока еще понимала, где ее искать. Иногда я замирала и слушала.

Она остановилась у первого большого холма и покурила, стоя у березы. В грязи валялся окурок, а на белой коре остался отпечаток руки.

Я почувствовала азарт. Все люди оставляют следы, но за одними следить проще, чем за другими. Теперь я понимала, куда она шла — по тропинке, к дороге и «Литл шефу», — и могла побежать прямо вперед, сквозь лес. Мо бегала куда хуже меня, и я думала, что сумею ее догнать, пока она не вышла на дорогу. Я знала, куда она идет и зачем: у нее появились деньги.

Мне пришлось карабкаться вверх, пробираться сквозь сосновую рощу и все время прислушиваться и посматривать направо, где вилась тропинка. Наверху тумана не было, и солнце ярко освещало верхушки сосен, но внизу, на тропинке, так и лежал туман.

Я пыталась прикинуть, как далеко она ушла. Если она добралась до дороги, то могла бы пойти в «Литл шеф». Я не знала, продают ли там бухло, особенно по утрам. Но алкоголики всегда находят способ добыть выпивку. Им нельзя доверять. Если они говорят, что выпили один стаканчик, на самом деле стаканчиков было десять. Если они говорят, что не пили вообще, то двадцать.

Я остановилась над «Литл шефом», на краю крутого утеса. Тропинка была примерно в десяти метрах подо мной. Отсюда я видела парковку, с которой мы угнали «роллс-ройс». Я поползла вдоль склона, цепляясь за деревья. Услышала я ее раньше, чем увидела. Она плакала. В тумане плач походил на глухой кашель и еще отдавался эхом. Я припала к земле и поползла вперед.

Она сидела на краю обрыва, серая, как привидение, тряслась, как больная, и рыдала. Когда между нами оставалось метров пятнадцать, я остановилась и прилегла за заиндевевшей кочкой. Вытащила винтовку, прицелилась ей в затылок и замерла.

Она почти не двигалась, мой палец лежал на спусковом крючке, винтовка была накачана десять раз и заряжена. На таком расстоянии выстрел пробивает девятимиллиметровую фанерку. Я не видела ее лица — один глаз я закрыла, а вторым целилась в серую блямбу, на которую она была похожа в тумане.

Я сделала вдох и замерла. Вспомнила все дни и ночи, когда она спала или уходила. Зубы я сжимала так сильно, что мне стало больно. От земли шел холод, и я вся дрожала.

— Мо! — крикнула я.

Она повернулась, и я увидела ее лицо. Она вся была в соплях и слезах, а глаза покраснели.

— Сол? — тоненько спросила она.

— Ты нас бросила! — орала я, — ты Пеппу бросила!

Она сморщилась, как будто ей было больно, и шмыгнула носом. Эхо подхватило звук.

— Ты ее бросила, Мо! Она пришла за тобой, а ты ее бросила!

Она медленно встала и оглянулась вокруг. Я держала ее на прицеле.

— Сол, прости меня! Прости!

Я встала, и она меня увидела. Повернулась ко мне, протягивая руки.

— Это ты взяла деньги? — крикнула я, и она кивнула. Слезы стекали у нее по подбородку и капали в снег. Она сунула руку в карман, вытащила деньги и помахала ими. И сделала шаг вперед к обрыву, тропинке и «Литл шефу».

Я тоже шагнула, не опуская винтовку. Мо стояла у большого дерева и смотрела на меня. Спускаясь к ней, я видела ее все лучше и лучше. Она морщилась, глаза у нее были закрыты, а по лицу текли слезы. Я держала ее на прицеле. Сердце колотилось.

— Ты идешь выпить, — сказала я.

Она отвернулась, как будто не хотела смотреть на меня, кивнула еще раз и вздрогнула всем телом. А потом сделала шаг вперед, с обрыва.

Я услышала треск веток и тяжелый удар. Бросила винтовку и подбежала к краю. Мо лежала на боку, и пальто раскинулось вокруг нее, как юбка, серое на белом снегу. Она не двигалась. Одна рука была вытянута над головой, как будто показывала на что-то, другая лежала на земле. Ноги были скрещены.

Сердце у меня билось все быстрее и быстрее, в груди засел какой-то комок, и я мгновенно вспотела. Я сделала два шага назад, и меня затошнило. Тогда я вцепилась в дерево и попыталась дышать ровно. Воздух застревал в горле. Я схватилась за дерево сильнее, чувствуя пальцами шершавую кору. Наконец я смогла вдохнуть. Задержала дыхание. Пот замерзал на лбу, а в груди все горело. Я прижалась к дереву лицом. Кора царапала кожу. Я стояла, почти не дыша, и держалась за дерево, чтобы не упасть. При каждом моем вдохе жесткая кора обдирала губы. Все вокруг как будто почернело.

И тут я услышала мужской голос.

— Сол? — и еще раз.

А потом шаги на дорожке внизу и крик:

— Господи! Что с вами? Не двигайтесь. Сол? Сол?

Я отпустила дерево, добрела до края и посмотрела вниз. Адам стоял над Мо и смотрел наверх.

— Я был на парковке и видел, как упала женщина. — Он опустился рядом с Мо на колени, положил ладонь ей на лоб, ощупал шею. Посмотрел наверх: — По-моему, у нее сотрясение. Ей надо сесть.

Тогда я побежала вниз, к длинному пологому склону, а потом снова наверх, к Мо. Адам уже усадил ее. Она мотала головой и моргала. Он держал ее лицо в ладонях, смотрел ей в глаза и говорил:

— Все будет хорошо. Вы меня слышите? Как ее зовут?

— Клэр.

— Клэр… вы упали и ударились. Вы меня слышите?

Глаза у Мо закатывались. Потом она качнула головой и сказала:

— Сол?

— Сол тут, — отозвался Адам.

Тут Мо обмякла и закатила глаза. Адам подхватил ее. Он осторожно гладил ее по щеке. Лицо у нее было все в грязи, а голова повисла, как будто была слишком тяжелая для шеи.

— Клэр… — тихо повторял Адам.

На нем была голубая флиска и джинсы. Флиску он снял и накинул Мо на плечи. Под ней оказалась футболка. У него были очень большие мускулистые руки, и он очень нежно держал Мо.

— У нее шок. — Он повернулся ко мне. — Хорошо, что она упала сюда, тут мягко. Думаю, она просто потеряла сознание. Я шел к машине, оглянулся и увидел, как она упала. А потом увидел тебя и сразу понял, что это ты, Сол.

На земле лежала куча подмороженных листьев. Если бы тут была Пеппа, она бы сказала, что Мо повезло приземлиться на задницу.

— Это моя мать, — пояснила я. — Мы гуляли, и она не увидела обрыва.

— Неудивительно, в таком-то тумане.

Мо как будто заснула. Адам неловко посмотрел на меня.

— Я положу ее на землю.

— Лучше шлепните ее, вдруг она очнется.

Вместо этого он осторожно уложил ее.

— По-моему, травмы головы нет. Она дышит.

— Положите ее на бок, — попросила я, — ну, так, когда первую помощь оказывают.

Он подхватил ее под колено и перевернул на бок. Она открыла глаза, дернулась, открыла рот и рыгнула, как будто ее тошнило. Потом она сделала вдох и снова позвала меня.

— Мо, я тут.

Глаза у нее были закрыты, и она тяжела дышала. Адам вытащил из-под нее флиску и накрыл Мо сверху. Она лежала на боку с закрытыми глазами несколько минут, а потом вдруг сказала:

— Господи, что случилось?

— Вы упали, — объяснил Адам, — с обрыва.

— Сол…

Она заерзала, и Адам помог ей сесть. Она медленно села и поморщилась. Открыла рот, как будто что-то глотала. Распахнула глаза. Покосилась на меня.

Адам присел рядом с ней и стал растирать ей ноги. Мо даже чуть подпрыгнула. Лицо у нее было грязное и красное, но она смотрела на Адама. Он поднял палец и поводил у нее перед лицом.

— Сколько пальцев видите?

— Один.

— А меня сколько?

— Тоже одного, — улыбнулась она.

Адам снова взял ее лицо в ладони и заглянул ей в глаза. Потом потянул ее за палец.

— Чувствуете?

— Да.

— Как вас зовут?

— Клэр Браун.

— А ваших дочерей?

— Солмарина и Паула, но их все зовут Сол и Пеппа.

Адам нашел взглядом меня:

— Как там Пеппа?

— Нормально. Осталась в лагере с бабушкой.

— Вы знакомы? — медленно спросила Мо.

— Мы встречались у замерзшего озера, — объяснил Адам. — Я там на лыжах катался. Да, я знаю Пеппу. Как ее забудешь. — Он рассмеялся. В глазах у него светились искорки, и я подумала, что он очень красивый.

Он помог Мо встать и спросил:

— Где болит?

— Попа, — сказала Мо, и он снова рассмеялся.

— Вам повезло. Могло быть хуже.

— Очень хочу есть, — призналась Мо. Она посмотрела на меня и вдруг обняла изо всех сил.

— Не извиняйся, — буркнула я.

Она прижалась губами к моей шее и сказала:

— Не буду.

И сунула деньги мне в руку.

Мы пошли в «Литл шеф». Мо хромала и иногда хваталась за поясницу. Адам объяснил, что ехал обратно в универ, остановился позавтракать и увидел нас, когда вышел из машины. В кафешке было тихо, и мы сели в углу, так чтобы я видела дверь. Мы с Мо взяли по огромному завтраку, а Адам заказал кофе.

— Будьте поосторожнее, — сказал он Мо, — возможно, у вас сотрясение мозга. Если вас затошнит или вы потеряете сознание, лучше сходить к врачу.

— Хорошо, — согласилась я, — у нас есть врач.

Адам спросил меня, сколько мне лет, и удивился — он думал, что больше. Я покраснела. Мо положила руку мне на голову и сказала:

— А вот и нет, она еще совсем малышка.

— Нет! — обиделась я, и Адам засмеялся.

Мо ушла в туалет, а я осталась сидеть с Адамом.

— Адам, пожалуйста, не рассказывайте никому, что нас встретили. Мы не должны быть здесь. Нас ищут, и нам придется прятаться в лесу какое-то время. Не выдавайте нас.

— Не буду, — согласился он. — А кто вас ищет? Я мог бы помочь.

— Нет, мы в безопасности. Просто нам надо остаться здесь. Я за ними присматриваю. За Мо и Пеппой. У меня есть нож, и я могу их защитить. Я ничего не боюсь.

Адам посмотрел мне прямо в глаза.

— Да, наверное, не боишься. Ты настоящий разбойник.

Я согласилась, а он улыбнулся и сказал:

— Не верю, что тебе всего тринадцать.

Мо вернулась, и он встал. Она сказала ему спасибо и пожала руку, а он посоветовал ей сходить к врачу.

Мы смотрели вслед его маленькой голубой машине с багажником на крыше. Там лежали лыжи.

— А он симпатичный, Сол, — заметила Мо.

— Пеппа в него прям влюбилась.

— И я. — Мо засмеялась.

Она взяла меня за руки и тихо сказала:

— Я была голодная и очень злая. И чувствовала себя очень одиноко. И очень устала. И испугалась. А когда я боюсь, я убегаю. Я хотела найти чего-нибудь, чтобы забыться, Сол. Я всегда так делала. Когда я увидела вас с Пеппой и поняла, что ты сделала и зачем… я просто захотела убежать и забыться, как всегда.

Глаза у нее снова были ясные. Она не накрасилась с утра, а в туалете умылась, и лицо сияло.

— Я подумала, что ты хочешь и меня убить.

— Я и хотела. И убила бы, если бы ты бросила Пеппу.

Она вздохнула и поцеловала мне руки.

Мы расплатились и купили в магазинчике ибупрофена для Ингрид и молока. По дороге обратно я сбегала наверх и захватила винтовку. Мы шли по тропинке очень медленно, потому что у Мо болели ноги.

Мо рассказывала мне о своем детстве. Ее взяла под опеку пожилая пара, Клифф и Мэри, потому что ее собственная мать не могла за ней присматривать. Мо никогда не видела своих родителей и не знала, кто ее отец. Клифф говорил, что он был бандитом. Клифф и Мэри были в принципе нормальные, но старые, и Мо думала, что они взяли ее в семью только из-за денег. Они ее так и не усыновили. Мо мечтала найти свою настоящую мать или хотя бы узнать, жива ли она. Клифф и Мэри жили в новом квартале, у них был садик и гараж, и они ходили в церковь. Мо сказала, что ей нравилось в церкви и в воскресной школе, и она читала Библию, а однажды, когда ей было одиннадцать, они ездили на каникулы в Испанию. Клифф работал электриком в местном совете, а Мэри готовила обеды в школе.

С моим отцом она познакомилась в школе. Он был на год старше, его звали Джимми, но все называли его Маз. Мо сказала, что школу она ненавидела, чувствовала себя глупой и ничего не понимала. Вместо уроков она торчала в парке, пила и накуривалась с другими ребятами. Она сказала, что первый раз напиться было очень круто. Как будто во всем мире включили свет.

— Я не такая умная, как ты, Сол. Я ничего не знаю. Я даже не знаю, как бросить пить.

— Просто не пить, — объяснила я, — ни одной рюмки.

Она кивнула. Мы перешли реку и присели отдохнуть на камень. Мо закурила, а я стала искать ясень. Я хотела сделать лук, из нескольких слоев дерева. В результате я срезала ветку толщиной со свое запястье.

Мы шли обратно в лагерь. Солнце уже стояло высоко, и снег таял. Я попросила Мо не говорить Пеппе про Адама и про ее побег в «Литл шеф», и Мо согласилась.

В лагере Ингрид сидела у костра, обмотавшись одеялом, строгала деревяшку и учила Пеппу немецкому. Пеппа пыталась заточить палочку новым ножом.

— Смотри, я делаю стрелы! Для твоего лука. Подходят?

Я посмотрела и сказала, что понадобится еще оперение и грузик, чтобы они летели прямо.

— А по-немецки стрела будет pfeil. У них вечно P и F рядом в одном слове, например, паприку они называют pfeffer, а меня бы звали Пфеффереппа. Почему в разных странах все называется по-разному?

Я сказала, что не знаю, и я правда не знала. Но это хотя бы был нормальный интересный вопрос. Мо села рядом с Ингрид, которая обняла ее и тихо спросила, все ли в порядке. Мо кивнула и тут же заревела.

Мы с Пеппой смотрели на нее. Я часто видела, как она плачет, и мне было все равно, а вот Пеппа испугалась.

— Мо, может, ты хочешь поговорить с богиней по имени Шерил? — спросила она.

Мо засмеялась и согласилась. Ингрид приняла таблетку и вернулась в шалаш поспать, а мы пошли в лес, к пустоши и к Магна Бра. Винтовку я оставила в лагере, но взяла с собой подзорную трубу и нож. И рюкзак с паракордом и пакетом изюма. А еще я налила в бутылку воды из чайника, чтобы у нас не было обезвоживания.

Пеппа болтала всю дорогу. Я шла последняя и все слышала. Она рассказывала Мо, что Ингрид говорила о богине, и о детстве Ингрид в Берлине, и об убийстве ее мамы, и о жизни с Клауси и Ганси. Она объяснила Мо кучу немецких слов (почти все были матерные). Мо только смеялась и говорила: «Пеппа!»

На краю пустоши снег был совсем мягкий, а еще мы увидели канюка. Чем выше мы поднимались, тем тверже становился снег. Где-то его совсем сдуло, а хребты наверху обледенели. Ветер тоже становился все сильнее — северный, холодный. Мы спрятались за каменным забором, поели изюма и выпили воды. Посмотрели вниз, на лагерь, и увидели свои следы. Ветер нес по небу облака — пухлые и серые.

— Это что там? — спросила Мо и ткнула пальцем.

Прямо под нами, метрах в пятнадцати, под заснеженным камнем сидел белый заяц с черными ушами. Мы притихли. Я навела на него подзорную трубу.

— Это заяц-беляк, — объяснила я, — он сменил шкурку на зиму.

Он к чему-то принюхался, и у него дергался нос. Но уши мирно лежали на спине, и вообще он нас не замечал.

— Сол, не убивай его, — попросила Пеппа.

— Я и не собираюсь.

Хотя он наверняка был вкусный, а из шкурки можно было бы сшить шапку.

— Такой милый, — сказала Мо.

Заяц просто сидел и смотрел на нас. Потом поскреб землю лапой. Он был очень большой, гораздо больше кролика. В подзорную трубу я видела серые пятна на белой шкуре. Глаза у него были желтые, с длинными ресницами. Иногда он моргал. Когда мы встали, заяц напрягся, а потом убежал подальше. Я разглядела подушечки больших широких лап. Мо улыбалась. Мы полезли дальше.

Когда мы добрались, Пеппа забегала вокруг камней с криками:

— Хайль, Шерил!

Мы с Мо огляделись. Вокруг лежали долины и озера, рос лес, а еще ниже мы увидели поля и реку. Городок был скрыт за холмом, а вдали виднелось что-то серо-голубое. Наверное, море.

— Тут… просторно, — сказала Мо.

— Площадь этого района составляет триста семьдесят пять квадратных миль, — вспомнила я. — Его видно из космоса, потому что тут нет искусственного освещения. Он похож на темное пятно на юго-западе Шотландии, прямо над заливом Солуэй-Ферт.

Мо потрогала верхушку камня, на который опиралась спиной. Там намерз лед, и казалось, что лишайник залит стеклом. Мо посмотрела на Пеппу.

— Она знает, что делал Роберт?

— Немного.

Мо вздохнула и сжала мою руку.

— Я хочу есть, — подбежала к нам Пеппа, и мы развернулись и пошли назад. По дороге Пеппа рассказывала Мо про Адама.

— Он клевый, и Сол из-за него покраснела.

Мо обернулась и улыбнулась мне, и я улыбнулась в ответ.

Пеппа понеслась вниз с холма, а Мо пошла рядом со мной.

— Я назвала ему ваши настоящие имена.

— Знаю. Он никому не расскажет.

Ингрид все еще спала. Уже темнело, и я приготовила на ужин рис, фасоль и солонину. Для Ингрид мы тоже отложили порцию, но она не захотела. Мо пошла посидеть с ней, пока я ошкуривала ясеневые ветки, а Пеппа читала книжку при свете фонарика.

Мо сказала, что будет спать в своем шалаше, и мы завернули горячий камень в полотенце, чтобы ей было теплее. Пеппа легла, Мо тоже, а я сидела у огня и смотрела на шалаш Мо до позднего вечера. Вокруг ухали совы.

Глава шестнадцатая

Дымка

Утром я проверила, что Мо спит в своем шалаше, надела флиску и развела костер, пока все еще спали. Солнце еще не взошло. Я вскипятила чайник, приготовила Ингрид чаю из сосновых иголок, добавила сахар и отнесла чай в шалаш. Она спала, и я оставила чай у кровати.

Я поставила кеды Мо к огню, чтобы они просохли, а потом взяла винтовку и подзорную трубу и пошла прогуляться и попробовать подстрелить кролика. Я залезла на вершину холма над лагерем — туда, где росли елки, — и прошла по холму до довольно крутого обрыва. Внизу рос лес. Потом я нашла извилистую тропинку, которая вела вниз, и полезла по ней, иногда съезжая немного на заднице. Внизу рос орешник с прямыми, ровными ветками. Из них получаются хорошие стрелы для лука — я видела, как это делал Рэй Мирс. Я прошла еще вперед и нашла развалины маленького домика. Внутри давно росли деревья. Я разглядела каменную стенку и остаток дымохода. С другой стороны оказалась широкая тропа между деревьями. Я пошла по ней. Кажется, это была старая просека. Следов шин я не заметила.

Потом открылась поляна, окруженная довольно крутыми скалами. На земле лежали большие плоские камни, покрытые тонким слоем снега. Я заметила кроличий хвост и спряталась за сосной. Подождала немного и медленно вытащила подзорную трубу. На другой стороне поляны виднелись кроличьи норы. Рядом с одной лежала свежая кучка земли. Я медленно повела подзорной трубой в сторону и увидела кролика. Большого. Он насторожил уши, и у него дергались усы. Потом рядом уселись еще двое. И еще один вылез из норы, и кроликов стало четверо. Самый большой копал лапкой снег, а маленький вдруг попрыгал ко мне. Замер на полпути и посмотрел на остальных. Они разбрасывали снег и жевали траву под ним. Большой кролик сидел и прислушивался. Тогда маленький кролик снова прыгнул вперед, в мою сторону, и сел. Он смотрел на других кроликов, как будто сторожил. Остальные трое разгребали снег и грызли траву, а этот просто сидел.

Где-то далеко загавкала собака. Большой кролик трижды стукнул лапой по земле — бам-бам-бам — и все четверо бросились в нору.

Я сидела на месте. Собака снова залаяла. Хорошо, что я не выстрелила. Я не хотела убивать этих кроликов.

Я снова полезла вверх на холм, выбралась на хребет и прошла до обрыва над полянкой. Внизу виднелся лес, серо-белый от мороза, и две длинные полосы тумана, которые как будто обнимали долину, как руки. Между полосами была еле видна дорога и маленькая серая машина. Потом машина исчезла в тумане. Стало совсем тихо, и я присела на край обрыва и стала смотреть вниз. Собака снова залаяла, еще дальше, чем раньше, и послышался слабый крик:

— Арк!

Я болтала ногами, свесив их с обрыва. Мне казалось, что тишина и холод наполнили мое тело изнутри. Оно стало легким и как будто онемело. Сначала ноги и задница, потом и выше. В конце концов я превратилась просто в пустое место, которое внимательно смотрело на затянутую серебристым туманом долину. С неба падали маленькие огоньки, похожие на звезды, и я долго рассматривала их. Иногда они складывались в полосы и зигзаги, которые танцевали перед глазами, а глаза мои превратились в дыры, ведущие в ничто. Меня больше не было.

Я вернулась к реальности благодаря вороне. Она уселась на высокую сосну и каркнула прямо над моей головой. Потом к ней присоединились еще две. Я не знала, сколько времени просидела тут, но ноги у меня всерьез затекли, и мне пришлось встать и растереть их.

И тут я вдруг вспомнила про Пеппу, Мо и Ингрид и побежала. Я запаниковала, сердце у меня забилось, а голос в голове как будто твердил: «Ты этого не сделаешь». Твердил и твердил — в том же ритме, в котором я бежала. Винтовку я держала в левой руке, а подзорная труба висела на шее и колотила меня по груди. Ты этого не сделаешь. Не сделаешь. Я бежала по хребту, между огромных деревьев, топая по подмороженному снегу. Ты этого не сделаешь. Не сделаешь.

Добравшись до тропинки, которая вела к лагерю, я уже еле дышала. В груди страшно жгло, и боль отдавалась в ногах, пока я спускалась вниз, ломая ветки вокруг. Два фазана выскочили из кустов и исчезли в лесу. Потом я почувствовала запах дыма, и голос заткнулся. Последние несколько метров я прошла совсем медленно. Перепрыгнула через ручеек у пруда. Мо и Пеппа сидели, закутавшись в одеяла, и пили чай.

— Где Ингрид? — спросила я.

— Спит, — ответила Мо. — Ты в порядке?

Я тяжело дышала, и лицо у меня горело. Я зашла к Ингрид и пощупала ей лоб. Теплый.

Она открыла глаза и улыбнулась мне.

— Все хорошо, Сол, не беспокойся.

Я залезла к ней и обняла ее. Она была худая, костлявая и мелкая, как ребенок. От волос пахло дымом и соснами.

Когда Ингрид снова заснула, я вылезла наружу, к огню. Мо помешивала кашу, а Пеппа держала наготове миски и горшочек с джемом.

— Сол, что с тобой? — спросила Мо.

— Ингрид заболела.

— У нее спина болит, — сказала Пеппа, — когда она ломает ветки ногами, спине делается хуже.

— Мы за ней присмотрим, — пообещала Мо.

Мы поели каши с джемом, а потом Пеппа заявила, что хочет побегать, и унеслась в лес.

— Осторожнее там! — крикнула я, но она уже не слышала.

Я села рядом с Мо. Она свернула самокрутку. Мне еще очень многое нужно было ей сказать.

— Пошли посмотрим на барсуков? — предложила я.

— Ну пошли.

Она увидела у нашего шалаша пневматическую винтовку и спросила:

— Роберта?

— Ага. Я ее украла.

Мо долго смотрела на нее, а потом сказала:

— Ладно, пошли.

Я вытащила из костра обгоревшую ветку и нацарапала на плоском камне огромные буквы: «Ушли к барсукам» — и еще стрелку из веточек выложила.

— Она заметит, — решила Мо.

Я взяла одеяло. Ветер дул с северо-запада, так что мы немного прошли вдоль реки, прежде чем перейти ее. Мо шла и прыгала без всяких проблем. Я думала, она будет вести себя как девчонка и ныть, что у нее ноги промокли и что она не хочет лезть в грязь, но она была прямо как я: сильная, быстро лезла вверх по склону и легко прыгала по камням. Серое пальто при этом развевалось. Помогать Мо было не надо. Мы прошли по плоскому дну долины, где все еще висел туман. Здесь росли дубы, густой орешник, а кое-где еще ольха и береза.

— Давай медленно поднимемся наверх и встанем с подветренной стороны. Вдруг они выйдут.

— Хорошо, — прошептала Мо.

По берегу реки мы прокрались к норе и встали под большим дубом, метрах в пятнадцати от нее. Снаружи лежала куча земли и сухой травы, а на снегу виднелись следы. Барсуки зимой не такие активные, как летом, но они все-таки иногда выходят, особенно если поблизости есть мягкая земля, в которой можно поискать червей и слизняков.

Мы расстелили одеяло и сели за деревом, так чтобы видеть нору. Край одеяла я накинула нам на плечи. Я показала Мо, как настраивать подзорную трубу, и она долго смотрела в нее. Ветра почти не было, и нора еле виднелась сквозь туман — так, черное пятно на снегу.

Мо опустила подзорную трубу, обернулась и посмотрела на меня. Улыбнулась.

— Пеппа говорит, что у тебя начались месячные.

— Она всем это рассказывает. Офигеть, как смешно.

— Ты нормально себя чувствуешь?

— Да. Ингрид мне все показала. Правда, пришлось сжечь трусы. Ингрид дала мне таблетку и горячий камень, чтобы приложить к животу.

— Прости, что меня не было рядом. Все было ужасно?

— Да нет, нормально. Ингрид сказала, что я теперь женщина.

Мы посмотрели на нору, но там было тихо. Даже вороны молчали, и листья не шуршали. Ни движения, ни шороха. Мо сидела и смотрела вперед. Потом она меня обняла, и мы еще долго так сидели.

Вдруг из норы показалась барсучья голова с двумя черными полосами. Мо напряглась.

— Сол…

Барсук вылез и остановился, принюхиваясь. Потом вылез еще один и еще. Третий немного побегал вокруг, а потом они все замерли, нюхая воздух. Первый был больше всех. Я раньше никогда не видела барсуков вживую, только в Интернете, и они оказались гораздо больше, чем я думала, и двигались очень легко и плавно. Два барсука поменьше опустили носы к земле. Один время от времени отбегал и возвращался обратно, как будто хотел поиграть. Большой барсук еще понюхал воздух и затопал по старой цепочке следов прямо к нам. Остальные пошли за ним. Мо схватила меня за руку и разинула рот. Глаза у нее горели, она лыбилась, как будто никогда ничего подобного не видела. Барсуки подходили все ближе к нашему дереву, и мы застыли на месте. Наконец мы услышали, как они скребут когтями по снегу, разглядели серые и черные шерстинки у них на спинах, которые шевелились на ходу. Примерно в четырех метрах от нас большой барсук остановился, поднял голову и посмотрел в нашу сторону. Он смотрел нам прямо в глаза, а другие двое ковыряли снег носами и лапами. Потом и они подняли головы. Теперь на нас смотрели три барсука. Было очень смешно, потому что у них стали испуганные морды, а ушки встали торчком. Мо медленно выдохнула. Еще какое-то время мы так и сидели, мы с Мо и трое барсуков.

Потом послышался топот и тяжелое дыхание — я знала, что это Пеппа несется по лесу, так что я обернулась на нее посмотреть. Большой барсук медленно развернулся и потрусил обратно к норе.

— Мо! Сол! — завопила Пеппа издали, а потом подбежала к нам. Барсуки уже спрятались.

— Глазам не верю, — рассмеялась Мо.

— И я. Они обычно ведут ночной образ жизни. Я думаю, что это самка и два детеныша. Им уже почти год, потому что барсуки размножаются в феврале.

Пеппа, подбегая, услышала, что я говорю.

— Прямо как я! Я тоже родилась в феврале! — заорала она и врезалась в нас. Мы упали в кучу листьев.

— Пеппа! — вскрикнула Мо.

Я села и сгребла Пешту в охапку.

— Ингрид сказала бы, что это магия.

— Это и есть магия, — возразила Мо, — я никогда такого не видела.

Пеппа уже встала и отряхивалась от снега и сучков.

— Вы их видели? — спросила она.

— Ага.

Мы встали, вытряхнули одеяло и пошли назад. Мо рассказывала Пеппе про барсуков, и Пеппа немедленно захотела вернуться и посмотреть на них. Я сказала, что они наверняка напугались и больше не выйдут и что нам надо прийти посмотреть на них вечером, когда взойдет полная луна.

— Мо, они хотели на тебя поглядеть, — решила Пеппа.

— Это уж точно. На меня трезвую посмотреть не всем удается.

Ингрид все еще лежала в постели. Мы зашли к ней, она села и сказала, что ей плохо и что спина так и болит. Мо с Пеппой разожгли костер и сходили за дровами, а я вскипятила чайник и пошла к Ингрид. Она полулежала, подложив под себя одеяла. Лицо у нее было серое и усталое. От еды она отказалась, так что я дала ей последние четыре таблетки ибупрофена с кодеином и налила соснового чаю с сахаром.

Я рассказала ей про барсуков.

— Я их часто вижу днем, — улыбнулась она. — Они почему-то любят солнечный свет. Детенышей я видела в июне, пока они были еще совсем маленькие. Они обожают играть. А самец приходил по ночам ко мне в лагерь. Знаешь, что они делают зимой? Спускаются по реке, копают песок и глину и переворачивают камни, под которыми могут быть насекомые. Они очень сильные. Им даже холод не помеха.

— Они умеют плавать?

— Да, очень хорошо. Летом детеныши играют в реке. Я видела.

— А можно мы покажем Мо, как печь хлеб?

— Конечно, пусть она знает.

Ингрид плохо себя чувствовала и не вышла, так что мы с Пеппой и Мо замесили тесто в большой миске и испекли хлеб на огне. Мо смеялась и спрашивала:

— Вы уверены, что это так делается? — а я ходила к Ингрид показывать тесто, и она говорила мне, что делать дальше. Месить тесто было ужасно тяжело, так что мы делали это по очереди. Мо с Пеппой перекидывались комком теста, как мячиком. Пока тесто подходило у огня, я сунула картошку в золу и разожгла хлебную печь. Пеппа рассказала Мо про новую книжку. Там был мальчик и его мама, которая умирала от рака, и каждую ночь к нему в комнату приходил монстр и рассказывал страшные сказки. Мо сказала, что это очень грустная книга, но Пеппе почему-то нравилось.

Еще она пересказала Мо «Похищенного» и вспомнила все шотландские слова оттуда. Мо смеялась.

Когда тесто поднялось, я разгребла угли, и мы поставили его в печь. Мо сидела на земле и смотрела, как хлеб готовится.

— Он поднимается! И такой румяный стал! — кричала она. Когда мы вытащили хлеб и положили на камень остывать, она разволновалась. Хлеб был очень красивый и пах лучше всего на свете.

Мы отвели Ингрид в уборную и там оставили, потому что она сказала, что хочет справиться сама. Когда она крикнула, мы привели ее назад. Она попросила нагреть воды и налить в большую миску, чтобы она могла помыться. Когда стало темнеть, мы зажгли у нее в шалаше несколько свечек.

Мы с Мо и Пеппой поели картошки, сыра и хлеба, а Ингрид сказала, что не голодная, и осталась в шалаше. После чая я взяла фонарик, пошла в лес, нашла там еще один молоденький ясень и вырезала из него жердь длиной метра два. Потом я села у костра и стала обстругивать ее ножом. Я хотела склеить две жерди плоскими сторонами при помощи сосновой смолы, а потом связать их паракордом и сделать лук. Я видела на «Ютубе», как это делается. Надо просто снимать стружку, пока палка не станет совсем тоненькой на конце и потолще в середине. Резать дерево ножом Беара Гриллса было совсем легко. Несколько слоев дерева всегда прочнее одного, так мне Иэн Леки говорил.

Пеппа читала книжку при свете фонарика, а Мо пошла к Ингрид. Было совсем тихо, только огонь потрескивал. Это я люблю больше всего на свете. Сидеть ночью у костра, слушать его и резать по дереву. Подул легкий ветерок, довольно теплый, с запада.

Я слышала, что Мо с Ингрид разговаривают, но слов не различала. Потом я почувствовала запах дыма — они курили. Ингрид кашляла. Мо просидела там целую вечность, пока Пеппа читала, а я резала деревяшку.

Потом Мо ушла к себе в шалаш, пошел дождь, и я забеспокоилась, что ее шалаш может протекать. Я зашла к ней. Она уже спала. Еловые лапы отлично работали, внутри было тепло и внутрь не просочилось ни капли.

Глава семнадцатая

Туман

Дождь прекратился, снег весь растаял, остались только серые полумесяцы льда между камнями и за шалашами. Зато в воздухе повис густой белый туман — такой, что от входа в шалаш деревьев я уже не видела. Когда рассвело, я набрала кучку щепок и взяла дров из середины поленницы, потому что снаружи они все отсырели. Одну сухую палочку я настрогала для растопки и подложила к ней щепки и веточки поменьше. Костер сильно дымил и трещал, и над лагерем как будто повисло густое облако дыма и тумана.

А под лагерем словно лежало плоское белое море. Я едва различала деревья, которые были похожи на серые линии в тумане. Ветра не было, и на еловых крышах шалашей и на рукавах моей флиски туман оседал серебристыми каплями воды. Я положила дрова у костра, чтобы они сохли, и отправилась за водой к ручью.

Мо вышла из шалаша и пошла в уборную. Обратно она вернулась бегом, кутаясь в свое серое пальто. Села у костра и скрутила сигаретку. Я приготовила чай. Черный с сахаром, потому что у нас не осталось молока, даже пастеризованного.

Мо немного отогрелась у костра и сказала:

— Я вчера хорошо поговорила с Ингрид. Рассказала ей про нас, про квартиру, про Роберта. Про бухло. Она много об этом знает. Она лечила людей от алкоголизма. Дело в том, Сол, что я не могу оставаться здесь. И она не может. И ты. И тем более Пеппа.

— Это почему?

Мо снова закурила и потерла лоб. На пальто серебрились капельки воды.

— Понимаешь, Сол… Я знаю, что ты собиралась прятаться и жить в лесу, и у тебя получилось. И за Пеппой ты присмотрела, а я не смогла. Я все это понимаю, и мне стыдно. Я алкоголик и выживу, только если не буду пить. И для этого мне нужно жить с людьми, которые будут меня удерживать.

— Например, со мной. Тут вообще пить нечего.

— Да. Сол, я знаю, что ты хочешь мне помочь, но не можешь. Необходимо, чтобы я сама отказалась от выпивки, и для этого мне нужны люди из приюта и Иэн. Ты не должна мне помогать. Я поняла, что́ со мной не так, и не могу допустить, чтобы ты все делала и ухаживала за мной и Пеппой.

Я ничего не сказала. Я встала, взяла свой лук, села обратно и стала строгать его дальше. Мо продолжала говорить.

— И не только в этом дело. Ингрид кажется, что она серьезно заболела. Очень серьезно. Она думает, что у нее рак, и именно поэтому спина так болит. Ей очень больно, Сол. Ей нужно поехать в больницу, к нормальному врачу. Ей нужны лекарства.

— Она умрет?

— Да, наверное, если ее не лечить. Ей можно помочь, но не в лесу.

— Я не брошу Пеппу. Я не хочу, чтобы нас с ней разлучили.

— Сол, — вздохнула Мо, — я не знаю, что произойдет. Правда. Понимаешь, в приюте я должна была делать только две вещи. Не пить и быть честной. И все. Просто не пить и не врать. И мне постоянно приходилось честно рассказывать обо всем, что я сделала. Как я поступала с тобой и Пеппой. Понимаешь, Сол? Я должна была говорить правду. И если ты честно скажешь мне, что думаешь, тебе станет лучше. Мне стало.

Я поднялась и пошла к шалашу Ингрид. Она сидела на постели, закрыв глаза. Я посмотрела на нее. Она открыла глаза, улыбнулась и сказала:

— Все в порядке, — и потерла маленький шрам на щеке. Я ушла.

Поднялся ветер, который постепенно уносил туман. Внизу уже виднелись верхушки деревьев. Туман перекатывался волнами, как море. У меня быстро забилось сердце, и мне стало жарко. Грудь как будто чем-то перехватило, и я с трудом дышала. Ноги задрожали. Я отошла подальше от костра, а потом вдруг побежала.

Мо закричала: «Сол!» — но я бежала вперед, по лагерю, потом побежала вниз, в лес, к траве, папоротникам и круглым камням. Внизу туман был намного плотнее, и я не видела, что впереди, просто бежала и хватала ртом влажный воздух. Земля намокла, под ногами булькало и хлюпало, между листьев текли ручейки. Я держала в руке нож и краем глаза замечала его блеск, когда отмахивала руками на бегу. Я бежала и бежала, и кровь грохотала в ушах в такт шагам.

Я добралась до реки и сбежала к ней, перепрыгнула ее в узком месте и побежала дальше между камней, и тут какое-то дерево выступило из тумана прямо передо мной.

Я остановилась.

В голове шумело, ноги тряслись, в груди гудело. Я стояла и вдыхала туман. Я как будто оказалась в белой пещере, окруженной туманом и сероватыми стволами берез. Постепенно шум в голове умолк. Я глубоко дышала и слушала тишину.

Воздух плавно втекал в легкие. Кожу покалывало, мне стало тепло. Я как будто продолжала слышать слова Мо. Трезвость. Рак. Нельзя. Прятаться. Выжить. Честный. Правда. Боль.

Потом залаяла собака, где-то совсем близко. И я услышала голос. Кричал какой-то мужчина. И другой голос. Из-за тумана они казались плоскими. Потом послышались шаги. Мелькнуло ярко-желтое пятно. Что-то затрещало и пискнуло. Кто-то заговорил по рации, и мужской голос с ним согласился.

Я повернулась и побежала назад. Собака снова залаяла. Я рванулась вперед, промчалась через реку и побежала наверх. Туман немного рассеялся, и кровь опять зазвенела в ушах.

Я взбежала вверх по самой крутой части тропинки. Туман почти исчез. Мо с Пеппой сидели у костра. Увидев меня, Мо закричала:

— Сол! Опусти нож!

Я поняла, что до сих пор сжимаю нож. Пеппа подбежала ко мне вся в слезах. Я обняла ее, и мы вместе подошли к костру.

— Я ей рассказала, — объяснила Мо.

Туман снова поднимался вверх, и все вокруг заблестело от мелких капель воды. Я зашла к Ингрид, которая сидела на постели.

— Сол, тут в лесу люди и собаки. Я чувствую запах.

— Знаю, — отозвалась я.

Лица ее я не видела, поэтому зашла в шалаш и опустилась на колени. Она подняла голову и улыбнулась. Я увидела ее длинные белые зубы и шрам на щеке. Она смотрела на меня и улыбалась. А потом сказала:

— Боюсь, Сол, тут ты ничего не сможешь сделать. Ты уже сделала все возможное, но иногда ни на что повлиять нельзя.

Откуда-то появились слезы, но я не шевельнулась. Они просто потекли по щекам. Ингрид погладила меня по голове:

— Ты принесла мне свет. Спасибо.

Я встала и вышла, продолжая чувствовать тепло ее ладони. Вытерла слезы, чтобы Пеппа ничего не увидела. Она стояла у костра вместе с Мо и кусала губы. Костер почти погас. Только тоненькая струйка дыма тянулась вверх.

Я оглядела три шалаша: наш, Ингрид, Мо и навес из еловых лап над костром, и хлебную печь, и поленницу. С паракорда свисали трусы и футболка, в большой миске у костра стояли горшки и чашки. Винтовку я прислонила к нашему шалашу, а удочку — к шалашу Мо. Обструганные кусочки дерева, которые я приготовила для лука, лежали на плоском камне. Чашечка сосновой смолы притулилась у холодного очага. Было тихо. Мо положила руку на плечо Пеппе, и они обе смотрели на меня.

Вертолет появился внезапно. Мы не услышали даже, что он приближается. Он просто показался из-за деревьев. Винт свистел так громко, что приходилось кричать. Полиция. Я видела копов, которые выглядывали из вертолета и говорили что-то в рацию. Я схватила Пеппу за руку и велела ей бежать, а Пеппа закричала: «Мо!» — и мы побежали все вместе.

— Наверх! — крикнула я Пеппе. — К пустоши!

Пеппа вырвалась вперед, я бежала за ней, а Мо за мной. Она кричала мое имя.

Мы попыталась забраться наверх. Пеппа бежала впереди и все время оборачивалась. Мо тяжело дышала и отставала. Я подождала немного и потянула ее вверх за руку.

Вертолет сначала завис над лагерем, а потом поднялся выше. На боку у него было написано «Полиция». Мы забрались в рощу высоких сосен, где земля была покрыта толстым слоем иголок. Они насквозь промокли и хлюпали под ногами.

В голове крутились мысли: «Свали, не попадись», «Не бросай Пеппу», «Не бросай Мо». А потом я подумала об Ингрид.

Пеппа уже миновала сосны и остановилась на краю пустоши. Мы с Мо продрались к ней и встали. На пустоши неровными кусками лежал снег. Выше и ближе к Магна Бра его становилось больше.

— Куда? — спросила Пеппа.

— Нам не убежать, — сказала Мо, — нас поймают.

А я просто стояла и смотрела на камни, где снег был чистым и нетронутым, а кое-где рос вереск. Наверху снег казался особенно ярким. На мгновение ветер разогнал облака, и вся пустошь вспыхнула под солнцем, а потом снова стала серой и мрачной. Я глубоко дышала и думала. Надо остановиться и составить план. Мне нужен план. Небольшой и понятный, чтобы сразу начать воплощать его в жизнь.

— Куда, Сол? — спросила Пеппа. — Они близко.

Снег был серый и мокрый, и я не могла сделать ни шагу, и все звуки доносились откуда-то издалека. Иглы лиственницы под ногами казались совсем желтыми, а холодный воздух будто замер под серым небом. Что-то во мне менялось. Как будто внутри поселилась тишина. И белизна.

— Я не брошу Ингрид, — сказала я.

— А я тебя. — Мо обняла меня.

— Мы разделимся? — деловито спросила Пеппа.

— Нет.

Я все еще сжимала в руке нож Беара Гриллса. Я посмотрела на него и со всей силы швырнула вдаль. Он пропал в снегу и вереске.

Мы стали спускаться вниз, прошли мимо сосен и по лесочку вышли на склон. Туман почти исчез, ярко светило солнце, и все вокруг стало золотым.

Когда мы спустились в лагерь, вертолет все еще висел над полянкой, а внизу торчали трое копов. Один стоял у шалаша Ингрид и что-то говорил в рацию. Еще одного таскала по всему лагерю собака на поводке. А третий оказался женщиной, она заметила нас, буркнула что-то в рацию и пошла нам навстречу.

Глава восемнадцатая

Дом

Пеппа танцевала по всему дому в одних трусах. Мо разговаривала по телефону, а я смотрела в окно на маленький садик. Потом Пеппа включила «Солт-энд-Пепу» на «Ютубе» и завыла: «Вперед, детка! Давай, детка!» — тряся при этом задницей.

Снова пошел снег, и улица побелела — скамейка перед дверью, садик, забор. Солнце клонилось к закату.

Мо повесила трубку.

— Иэн придет через пять минут, — пояснила она. — Пеппа, надень джинсы и новые кроссовки.

— Йо! — согласилась Пеппа, пытаясь изобразить американский акцент.

Машина Иэна загудела под окнами. Я увидела, как он выходит из машины, и пошла открыть ему дверь.

— Красотка Сол! — сказал он и обнял меня. Потом обнял Мо и спросил: — Ты как?

— Нормально.

Из комнаты выбежала Пеппа в джинсах и сказала:

— Иэн Леки похож на крекер…

— Привет, Пеппа.

— Поехали, — сказала Мо, — туда целый час добираться. Сол, холодно, надень флиску.

Я ушла в свободную комнату, где оставила шмотки. Там стояла кровать и вешалка из шалаша Ингрид, на которой висела вся ее одежда, включая китайский жакет. Пластиковые коробки с туфлями громоздились у кровати.

Пеппа села впереди, а мы с Мо сзади.

За дом заплатили социальные службы. Там было три спальни, прямо как в нашей квартире, и не было никаких лестниц. Иэн постоянно приезжал и возил нас повсюду. Он ходил с Мо на собрания группы, а со мной — к психологу и на допросы. Завтра он должен был отвезти меня в суд, где мне скажут, сколько времени я должна провести в тюрьме. Я собиралась туда с Иэном, и Мо беспокоилась, что мне будет одиноко. Я отвечала, что у меня есть адвокат, два работника социальной службы, психолог-педагог, полицейский психолог, психиатр и координатор из полиции. Да еще Иэн. И как мне тут может стать одиноко?

Меня четыре раза допрашивали в полиции, четыре раза я говорила с психологами и три — с социальными службами. Я узнала, что Мо ни в чем не обвинят, и рассказала полиции все с того момента, как я решила убить Роберта, и до побега в лес. Мне пришлось рассказать, как Ингрид угнала «роллс-ройс», потому что они все равно про это уже знали и поэтому нас и нашли. Правда, у них все равно ушло три дня, и первый день они просто шарили вдоль дороги и даже близко к нам не подошли. Я спросила, не выдал ли нас Адам, но они про него никогда не слышали. Меня допрашивали две женщины, и они были довольно милые. Не такие мерзкие, как мужики.

Меня постоянно сопровождал адвокат — Фиона Маккензи. Я ей понравилась, и она добилась того, что меня отпустили под залог. Она сказала, что в таких случаях это редко бывает, но суд прочитал отчеты психологов и социальной службы, и мне разрешили жить дома под наблюдением.

Она говорила, что меня не посадят в тюрьму, а отправят в специальное заведение для психически нездоровых детей, и что там можно кататься на лодке и лазать по скалам, и я даже решила, что это не так и плохо. Мы не знали, сколько времени я там проведу. Она говорила, что это зависит от мнения психологов, социальных работников и судьи.

Приставленных ко мне социальных работников звали Кэтрин и Нил. Они все время торчали рядом со мной и расспрашивали меня про Роберта. Они говорили, что я могу тыкать пальцем в куклу, если мне тяжело произносить слова «член» или «яйца», но я их легко говорила. Они спрашивали и про Мо, и тут мне приходилось быть осторожнее, потому что я не хотела, чтобы ее обвинили в пренебрежении родительскими обязанностями. Так что я сваливала все на Роберта и говорила, что Мо ничего не знала, готовила нам еду и даже пекла хлеб. Я даже не совсем врала, потому что она правда пекла хлеб в лесу. Они спрашивали, злюсь ли я, и я говорила, что нет. Но на самом деле я начинала злиться, когда они упоминали Пеппу. Я говорила, что с Пеппой ничего не случилось. У меня был план, и я все так рассчитала, чтобы с ней никогда ничего не случалось.

Еще меня много спрашивали про Иэна Леки. Его проверили, и судья вроде как назначил его нашим опекуном, и он мог везде нас возить и не давать Мо выпить.

Про Ингрид тоже все время спрашивали. Я рассказала им про ее жизнь с самого начала и до встречи с нами. Нил все время зевал. Я не стала говорить, что она нас обнимала, и что я заходила к ней в шалаш и даже лежала с ней в одном спальнике, и что я ее поцеловала. Иначе они бы решили, что Ингрид — старая лесбиянка, которая пыталась нас изнасиловать. Я только рассказала, что она за нами присматривала, учила нас всякому и водила разговаривать с Богиней. Я сказала, что она помогла мне, когда у меня начались месячные, что она делала свечки, пекла хлеб, сшила Пеппе шапку и купила мне подзорную трубу. Тут я заплакала и сказала им, что люблю Ингрид и лучше ее вообще никого не встречала.

Кэтрин и Нил были вроде ничего, но полные кретины. Кэтрин носила вытянутый свитер, как хиппи, и в волосах у нее были зеленые пряди, а Нил был светловолосый, все время зевал и говорил: «Угу». Он носил походные ботинки в городе, совсем новые и чистые. Они говорили, что работают над планом реабилитации для меня и Пеппы. Я хотела сказать, что у меня давно есть план, но не стала.

Пеппа до сих пор называла богиню «Шерил» и говорила о ней как о живом человеке. Она считала, что богиня выполняет все ее просьбы. Если я что-то теряла или Иэн не мог найти место для парковки, Пеппа твердила: «Просто помолись Шерил, и она все сделает…» Я понимала, что она несет какой-то бред, но Иэн считал, что она всерьез. Однажды он спросил, правда ли она настолько религиозна, и я сказала, что типа того. Когда Иэн в первый раз вез нас на собрание психологической группы, нам негде было встать, и Пеппа сказала, что будет молиться Шерил. От здания тут же отъехала машина, и мы запарковались у самой двери. «Это все могущество Шерил», — заявила Пеппа. Иэн задумался.

Они много допрашивали Пеппу и Мо, а иногда надолго оставляли нас в комнате с настольными играми, книгами и журналами. Мо говорила, что они наверняка подглядывают, не станет ли она плохо с нами обращаться. Но она ничего плохого нам не делала.

Они спросили у Пеппы, откуда у нее шрамы на руке, и она рассказала им про щуку. Тогда они задали вопрос, не было ли ей страшно в лесу, и она ответила, что боялась только, как бы нас не нашли копы.

Иэн Леки ездил в полицию и социальные службы вместе с Мо и рассказывал всем, что она болела, но теперь ей лучше, и она не пьет.

Психологи часто спрашивали, как я себя чувствую. Один из них постоянно интересовался, сержусь ли я на Мо и Пеппу, а я не понимала, почему должна на них сердиться. Еще он расспрашивал меня про убийство, и что ощущаешь, когда убиваешь кого-нибудь. Я сказала, что это зависит от объекта. Я рассказала про убийство Роберта, кроликов, рыбы и куропатки. Что я не хотела убивать оленя, хотя видела одного, и не хотела больше убивать кроликов, потому что они умеют друг друга предупреждать. Он ответил, что я говорю о событиях, а не о своих чувствах, а я сказала, что это одно и то же.

На самом деле я вообще ничего не чувствовала и не чувствую, разве что боль в груди или в голове, или то странное ощущение, когда я как будто исчезаю и смотрю на мир из пустоты. Этого я говорить не стала. Не понимаю, почему все так носятся со своими чувствами. Какой в них смысл? Важно только то, что ты знаешь и умеешь.

В машине Пеппа болтала с Иэном по-немецки. То есть тыкала пальцем в разные детали и говорила, как они называются. После возвращения из леса она выучила в Интернете очень много новых слов и иногда даже говорила целые предложения по-немецки. Когда Мо задавала ей вопросы, она иногда отвечала на другом языке, и Мо злилась.

«Warum bist du böse Mutti?», — спрашивала она, то есть «Мамочка, почему ты сердишься?» Она почти перестала ругаться по-английски, перейдя на немецкий. В машине она перечисляла Иэну немецкие матерные слова. Потом она попросила его сказать «Lecken mein Hoden».[10] Я не знала, что это значит, и Иэн тоже, но Пеппа чуть не описалась от смеха. Потом она встала на колени и посмотрела на нас с мамой. Она скакала на сиденье, глаза у нее сияли и зубы тоже.

Если социальные службы считали, что Мо и Роберт ее мучили, и ей было плохо в нашем доме, и она страдала без отца, им стоило бы посмотреть, как она ржет, прыгает и кричит: «Знаете, что он сказал?» — и как мы тоже смеемся, хотя вовсе этого не знаем.

Кэтрин и Нил, конечно, были дебилы, но сказали одну очень важную вещь. Они сказали, что мы будем вместе. Даже когда меня увезут в детскую психушку, Пеппа останется с Мо, пока Мо не будет пить.

Через неделю мне должно было исполниться четырнадцать. Пеппа пообещала, что будет петь «Тихую ночь, святую ночь» по-немецки, потому что день рождения у меня в Сочельник, но я знала, что не останусь на свободе еще неделю. Мо тоже знала, но не плакала при Пеппе. Когда утром приехал Иэн, Мо сказала, что Джеки из приюта придет подстричь ее и Пеппу. У Мо уже отросли темные корни.

Иэн сбросил скорость и начал оглядываться, а потом увидел вывеску хосписа. Шел снег. Мы молча сидели в машине. Я не видела входа, потому что снег танцевал в воздухе и над землей как будто висели серые и серебряные тени. Зато видела теплый золотой свет впереди. У парковки росло деревце, тоненькое, без листьев, а на нем висела гирлянда серебряных огоньков. Деревце качалось от ветра. Рядом с ним виднелся пруд. Снежинки падали на воду, а потом исчезали.

Мы вышли из машины и вошли внутрь.

Благодарности

Я очень благодарен своей прекрасной жене Джилл, без которой я никогда бы не задумал эту книгу, не начал ее писать и уж тем более не закончил бы. Она лучший человек, которого я встречал в жизни. Так же как ее, я люблю своих чудесных детишек Джимми, Молли и Сьюзи. Спасибо всей моей семье, особенно моему старшему брату Джиму и его жене Бев, а еще Падди, Мелике, Сету, Эзре, Сэди, Дэйву Пакеру, Дженни Фрай, Ричарду и Тамсин, Эндрю, Клэр и всем Финниганам и О’Брайанам из Уэльса.

Спасибо всем друзьям, которые были рядом со мной. Вас слишком много, чтобы перечислить всех поименно, но я попробую: Джон Секстон, Фредди Нолан, Дженни Фрейзер, Алан Мак-Кредди, Джо Мак-Кредди, Эилид Коуни, Руперт Криссвелл, Кейт Гилбертсон, Кэтрин Керр-Динеен, Зои Дербишир, Пит Килл, Трент Бейкер, Джон Чешир, Ник и Ники Кроухёрст и Боб Тревис.

Ну и конечно же, огромное спасибо моему агенту Кэт Саммерхайес и всей команде издательства Canongate Books. Рафаэла Ромайя, Роберт Хантер, Дженни Фрай, Джо Дингли, Рона Уильямсон, Элисон Рей и Лорен Мак-Канн — спасибо вам за ваш талант, вашу поддержку и ваш энтузиазм.

Примечания

1

Вероятно, отсылка к фильму The Last Great Wilderness, не выходившему в российский прокат. — Прим. перев.

2

Мунро — разновидность шотландских гор высотой более 3000 футов (914 метров). Эти вершины названы в честь сэра Хью Мунро (1856–1919), который составил первый список таких гор в 1891 году. — Прим. перев.

3

Bra (англ.) — лифчик, бюстгальтер. — Прим. ред.

4

Известный британский телеведущий программ о выживании в условиях дикой природы. — Здесь и далее — прим. перев.

5

Из стихотворения Роберта Бернса «Полевой мыши, гнездо которой разорено моим плугом».

6

Доброе утро, дети. (нем.).

7

Хорошо (нем.).

8

Ах да. Хорошо. Один. Да. Так. Еще один. И еще (нем.).

9

Ручной тормоз (нем.).

10

«Полижи мне яйца» (нем).

Content

Мик Китсон
Меня зовут Сол

Глава первая Силки

Глава вторая Выстрелы

Глава третья Крючки

Глава четвертая Снег

Глава пятая Птицы

Глава шестая Город

Глава седьмая Ингрид

Глава восьмая Температура

Глава девятая Грибы

Глава десятая Лагерь

Глава одиннадцатая Еда

Глава двенадцатая Магна Бра

Глава тринадцатая Лыжи

Глава четырнадцатая Машина

Глава пятнадцатая Мороз

Глава шестнадцатая Дымка

Глава семнадцатая Туман

Глава восемнадцатая Дом

Благодарности

Примечания