Трити Умригар

Честь

Thrity Umrigar

HONOR: A Novel

First published in the United States under the title: HONOR: A Novel Copyright © 2022 by Thrity Umrigar

Published by arrangement with Algonquin Books of Chapel Hill, a division of Workman Publishing Co., Inc., New York (USA) via Alexander Korzhenevski Agency (Russia).

Cover illustration: NSA Digital Archive / Getty Images

Jacket Design: Sara Wood

Author photograph: Eust Kavouras

© Умригар Т., текст, 2022

© Змеева Ю., перевод, 2022

© Гладышева С., иллюстрации, 2022

© Издание на русском языке, оформление. Строки, 2022

Издатель Евгения Рыкалова

Руководитель редакции Юлия Чегодайкина

Ведущий редактор Татьяна Долматова

Продюсер аудиокниги Елизавета Никишина

Литературный редактор Ольга Калашникова

Корректоры Вера Вересиянова, Елена Козлова

Компьютерная верстка Антон Гришин

* * *

Посвящается Ферозе Фриланд, чей огонь освещает нашу тропу

Все, о чем мы молчим, мы уносим в своих чемоданах, карманах пальто, ноздрях.

«Горожане смотрят, как уводят Альфонсо», Илья Каминский

Ведь это место может быть красивым?

Ты мог бы сделать его красивым.

«Хорошие кости», Мэгги Смит

Женщина из семьи индуистов подала в суд на братьев, убивших ее мужа-мусульманина

Шэннон Карпентер

«Южноазиатский корреспондент»

Бирвад, Индия

Ее лицо — созвездие шрамов.

Левый глаз запаян наглухо, оплавленная щека и губы собраны вместе сетью швов. Обожженная левая рука осталась парализованной, но после восстановительной операции на правой руке Мина Мустафа снова может держать ложку и есть самостоятельно.

Пожар, в котором погиб ее муж Абдул, давно потушен. В поджоге подозревают двух братьев Мины, индуистов, — узнав, что сестра сбежала с мусульманином, те пришли в ярость. В полиции считают, что братья пытались убить супругов, чтобы отомстить за позор, нанесенный их семье межконфессиональным браком.

«В вечер убийства мое тело выжило, — говорит Мина. — Но жизнь закончилась».

Теперь в ее сердце горит новое пламя — жгучая жажда справедливости.

Эта жажда заставила ее пойти наперекор желаниям недовольной свекрови и соседей-мусульман и потребовать, чтобы полиция снова открыла дело. При поддержке благотворительной организации «Адвокаты за перемены» Мина Мустафа подала на братьев в суд, чтобы убийцы мужа понесли справедливое наказание.

В стране, где повсеместно распространены смерти из-за приданого[1], сожжение невест и сексуальные домогательства, смелый поступок Мины — случай из ряда вон. Но он же сделал ее парией в маленькой консервативной мусульманской деревне, где многие теперь боятся мести со стороны индуистского большинства. И всеже это ее не пугает. «Я борюсь за это дело ради ребенка. Чтобы иметь возможность сказать дочери: я боролась за твоего отца», — говорит Мина.

Миниатюрная скромная женщина, Мина кажется мягкой, но под обманчивой внешностью скрывается железная воля. Воля, которая прежде сподвигла ее не подчиниться старшему брату и устроиться на работу на местную швейную фабрику, где она познакомилась с будущим мужем.

По совету адвоката Мина дала интервью, надеясь, что ее смелость вдохновит других индийских женщин противостоять своим обид-чикам.

«Пусть мир узнает, что они сделали с моим Абдулом, — говорит она. — Люди должны знать правду».

Книга первая

Глава первая

Пахло жженой резиной.

Запах сразу ударил в нос Смите Агарвал, когда та шагнула из прохладного разреженного воздуха аэропорта в теплую безветренную мумбайскую ночь. В следующий миг она отпрянула, оглушенная звуками — низким гулом тысяч человеческих голосов, к которому изредка примешивались лающий смех и пронзительный полицейский свисток. В изумлении она смотрела на людскую стену за металлическим барьером, где встречающие ждали родственников. «Неужели старый индийский обычай провожать путешественников всей семьей еще сохранился в 2018 году?» — подумала она. Но не успела додумать мысль, как горло обожгла вонь выхлопных газов, а барабанные перепонки запульсировали от воя автомобильных клаксонов, сигналивших позади ожидающей толпы.

На миг Смита застыла, оробев от увиденного и услышанного. Она проводила в разъездах больше дней, чем дома, и благодаря работе зарубежного корреспондента побывала во многих уголках земного шара, но Индия ошеломила ее уже в первые секунды. Она словно столкнулась с природной стихией, торнадо или цунами, стихией — сметающей все на своем пути.

Ее веки затрепетали; она закрыла глаза и снова услышала шум набегающих волн на Мальдивах, в раю, который покинула всего несколько часов назад. В ту секунду она возненавидела странное стечение обстоятельств, которое привело ее в единственное место в мире, которого она избегала всю свою взрослую жизнь. Это же надо было поехать в отпуск в страну так близко к Индии, и чтобы Шэннон именно в этот момент понадобилась ее помощь и знакомый Шэннон всего за несколько часов смог раздобыть для нее полугодовую туристическую визу. Теперь Смита жалела, что это ему удалось.

«Возьми себя в руки, — услышала она отголоски сурового выговора, который сама себе устроила в самолете. — Не забывай, Шэннон — твоя близкая подруга». Она вспомнила, как только Шэннон могла развеселить папу в черные дни после маминых похорон. Заставила себя отбросить возникшую перед глазами картину и вгляделась в толпу в надежде увидеть водителя, которого прислала подруга. Какой-то мужчина нагло уставился на нее и похабно выпятил губы. Она отвернулась, обозрела толпу в поисках человека с табличкой, на которой было бы написано ее имя, и одновременно потянулась за мобильным, чтобы позвонить Шэннон. Но не успела достать телефон, как увидела его — высокого мужчину в голубой рубашке с картонной табличкой в руках. На табличке крупными буквами было написано ее имя. Она с облегчением подошла к нему.

— Здравствуйте, — сказала она, стоя по другую сторону металлического ограждения. — Я Смита.

Он смотрел на нее и моргал; на лице его читалась растерянность.

— Вы говорите по-английски? — резко спросила она и поняла, что сам вопрос задала по-английски. Но хинди она уже подзабыла и стеснялась на нем говорить.

Наконец человек заговорил на идеальном английском.

— Вы — Смита Агарвал? — Он сверился с именем на табличке. — Но вы же должны были прилететь… Самолет сел раньше?

— Что? Да, наверное. Чуть раньше. — Она взглянула на него и хотела спросить, где ее машина. Ей не терпелось поскорее уехать из аэропорта и попасть в отель «Тадж-Махал-палас» на пирсе Веллингтона, где она надеялась принять долгий горячий душ и лечь в удобную постель. Но он продолжал смотреть на нее, и она ощутила растущее недовольство.

— Так что? Едем? — сказала она.

Он встрепенулся.

— Да-да. Простите. Да, конечно. Прошу. Пройдемте за мной. — Он указал на проход между двух металлических барьеров. Вокруг нее встречающие шумно приветствовали своих родственников, визжали от радости, женщины средних лет осыпали поцелуями лица и макушки подростков, а взрослые мужчины сжимали друг друга в крепких неуклюжих объятиях. Не желая потерять из виду водителя, она повернулась к нему; тот, толкаясь, шел через толпу к проходу.

Встретив ее по ту сторону ограждения, он потянулся и взял ее маленький чемодан для ручной клади, потом удивленно огляделся.

— А где остальной багаж?

Она пожала плечами.

— Это все.

— Всего один чемодан?

— Да. И рюкзак.

Он покачал головой.

— А в чем проблема?

— Ни в чем, — ответил он, и они двинулись к машине. — Просто… Шэннон сказала, что вы индианка.

— Американка родом из Индии. А при чем тут…

— Впервые встречаю индианку, которая путешествует с одним чемоданом.

Она кивнула, вспомнив, как родители рассказывали о родственниках, пускавшихся в путь с чемоданами размером с маленькую лодку.

— Вы правы. — Она с любопытством взглянула на него. — А вы — водитель Шэннон?

Его глаза блеснули в свете уличного фонаря.

— Вы решили, что я шофер?

Тут она присмотрелась, заметила джинсы, рубашку модного покроя, дорогую кожаную обувь и поняла, что совершила оплошность.

— Шэннон сказала, что пришлет кого-нибудь меня встретить, — пробормотала она. — Но не сказала, кого именно. Вот я и решила… — Он обескураженно смотрел на нее. — Извините.

Он покачал головой.

— Да нет, все нормально. Зачем извиняться? Нет ничего плохого в том, чтобы быть водителем. Но я не водитель, я друг Шэннон. Предложил вас встретить: рейс поздний, сами понимаете. — Он коротко улыбнулся. — Меня зовут Мохан.

Она ткнула себя в грудь.

— А меня — Смита.

Он помахал картонной табличкой.

— Знаю. На табличке написано.

Они смущенно рассмеялись.

— Спасибо за помощь, — сказала она.

— Не за что. Моя машина там.

— Расскажите, как дела у Шэннон, — сказала Смита, пока они шли к машине.

— Она очень мучается. Как вы, наверное, знаете, перелом шейки бедра подтвердился. Операцию сделать не смогли: выходные. А теперь решили подождать несколько дней, пока доктор Шахани не вернется в город. Это лучший хирург в Мумбаи. А случай сложный.

Она с любопытством взглянула на него.

— А вы… вы близкий друг Шэннон?

— Я ей не бойфренд, если вы об этом. Но близкий друг, да.

— Ясно.

Она завидовала Шэннон: та работала корреспондентом южноазиатской газеты и могла пустить корни и подружиться с местными. Сама Смита занималась гендерными темами и почти никогда не задерживалась в одном месте больше чем на неделю-две. Двух недель было мало, чтобы семена дружбы дали ростки. Она посмотрела на чемодан, который нес Мохан. Удивится ли он, узнав, что в Нью-Йорке у нее было еще два таких же чемодана, полностью укомплектованных, чтобы в любой момент можно было сняться с места?

Мохан что-то рассказывал про Шэннон, и Смита заставила себя прислушаться. Когда Шэннон позвонила ему из больницы, сказал он, голос у нее был испуганный; он тут же поехал к ней. Смита кивнула. Она вспомнила, как лежала в больнице в Рио с гриппом, как одиноко было болеть в чужой стране. А по сравнению с индийскими больницами бразильская наверняка была раем. Шэннон работала в Индии уже… сколько? Года три? Но Смита все равно не представляла, что чувствует человек, которому предстоит операция в чужой стране, где у Шэннон никого не было.

— А какие условия в больнице? — спросила она Мохана. — Хорошие? С ней все будет в порядке?

Мохан остановился, повернулся и посмотрел на нее, подняв брови.

— Да, конечно. Она в больнице «Брич Кэнди». Это одна из лучших клиник в городе. В Индии хорошие врачи, одни из лучших в мире. У нас теперь центр медицинского туризма, вы разве не знаете?

Она удивилась, что он так обиделся, так резко отреагировал, — она замечала это свойство у папиных друзей-индийцев, даже у тех — особенно у тех, — кто долго жил в Штатах.

— Я не хотела вас обидеть, — сказала она.

— Все в порядке. Многие до сих пор считают Индию отсталой.

Она закусила губу, чтобы ненароком не сказать то, что вертелось на языке: она и была отсталой, когда я здесь жила.

— Красивый у вас новый аэропорт, — примирительно произнесла она. — Большинству американских аэропортов до него как до Луны.

— Да. Как пятизвездочный отель.

Они подошли к маленькой красной машине; Мохан отпер ее. Забросил чемодан в багажник и спросил:

— Хотите сесть спереди или сзади?

Она удивленно взглянула на него.

— Спереди, если вы не против.

— Конечно. — Хотя его лицо оставалось бесстрастным, Смита услышала, как голос его насмешливо дрогнул. — Я просто подумал… раз вы решили, что я шофер Шэннон, может, захотите ехать сзади.

— Простите, — пробормотала она.

Он выехал с парковки, перестроился в нужную полосу и тихо выругался, попав в затор на выезде из аэропорта.

— Даже ночью так много машин, — заметила Смита.

Он раздраженно щелкнул языком.

— Да уж. Пробки в Мумбаи — отдельная боль. — Он повернулся к ней. — Но не переживайте. Выедем на главную дорогу, и станет лучше. До отеля домчим с ветерком.

— Вы там рядом живете?

— Я? Нет. Я живу в Дадаре. Это ближе к аэропорту, чем ваш отель.

— Ох, — воскликнула она, — как неловко! Надо было мне просто взять такси.

— Нет-нет. Ночью женщине опасно садиться одной в такси. И это же Индия. Нельзя допустить, чтобы гостья ехала из аэропорта на такси.

Она вспомнила родителей: зимой в Огайо те встречали гостей в аэропорту Колумба и в слякоть, и в снегопад. Пресловутое индийское гостеприимство существовало на самом деле.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что. — Он покрутил регулятор кондиционера. — Температура нормальная? Не жарко? Не холодно?

— Можно чуть прохладнее? Ужасная жара, просто не верится, даже в январе.

Мохан коротко взглянул на нее.

— Прелести глобального потепления. Подарок богатых стран вроде вашей бедным вроде нашей.

«Неужто он из националистов, — подумала она, — как друг отца Ракеш, который поносил Запад на все лады и уже сорок лет планировал неминуемое возвращение на родину?» Но Мохан говорил правду. Она сама часто рассуждала так же.

— Да, — согласилась она, не желая ввязываться в политические дебаты. Слишком она устала, веки отяжелели; ее клонило в сон.

Мохан, должно быть, почувствовал ее усталость.

— Если хотите, можете поспать, — сказал он. — Еще полчаса ехать.

— Да ничего, — ответила она, встряхнула головой и начала разглядывать длинный ряд лачуг, построенных прямо на тротуаре. Даже в такой поздний час мужчины в майках и саронгах стояли в разинутых ртах хижин, освещенных керосиновыми лампами. Смита закусила губу. Она привыкла к нищете третьего мира, но виды, мимо которых они проезжали сейчас, ничуть не изменились со времен ее детства. Она словно ехала мимо тех же трущоб и тех же людей, что и двадцать лет назад, в 1998 году, когда они с семьей направлялись в аэропорт. Где та новая Индия эпохи глобализации, о которой она так много читала?

— Государство выплатило жителям трущоб компенсации, чтобы они освободили жилье и переехали в муниципальные дома, — сказал Мохан. — Но они отказались.

— Серьезно?

— Так мне сказали. А в демократической стране разве можно заставить кого-то переехать?

Повисла тишина, и Смите показалось, что, открыто разглядывая трущобы за окном, она вынудила Мохана защищать свой город. Она часто сталкивалась с этим феноменом в работе: средний класс в бедных странах ощетинивался, когда люди с Запада начинали судить об их стране.

Однажды в Гаити местный чиновник чуть не плюнул ей в лицо и принялся проклинать американский империализм, когда она попыталась расспросить его о коррупции в его округе.

— Их можно понять, — ответила она. — Это их дом.

— Именно. Это я и пытался втолковать своим друзьям и коллегам. Но те упорно не понимают того, что вы поняли меньше чем за десять минут.

От этих слов у Смиты неожиданно потеплело на сердце, словно Мохан вручил ей маленький приз.

— Спасибо. Просто я здесь раньше жила. Поэтому понимаю.

— Жили здесь? Когда?

— В детстве. Мы уехали из Индии, когда мне было четырнадцать.

— Вах. А я не знал. Шэннон сказала, что вы индианка, но я решил, что вы и родились за границей. Говорите как настоящая американка.

Она пожала плечами.

— Спасибо. Наверное, я и есть настоящая американка.

— А здесь у вас остались родственники?

— Да нет. — Не дождавшись, пока он начнет расспрашивать дальше, она проговорила:

— А вы чем занимаетесь? Вы тоже журналист?

— Ха! Шутите, что ли? Я бы никогда не смог заниматься тем, что делаете вы с Шэннон. Я сочинять не умею. Нет, я работаю в айти. Компьютерщик. В фирме «Тата Консалтанси». Слышали про «Тату»?

— Конечно. Это же они несколько лет назад купили «Ягуар» и «Ровер»?

— Да. «Тата» все производит: автомобили, мыло, тепловые электростанции. — Он приспустил стекло. — Смотрите, мы едем по новому мосту между Бандрой и Уорли. Когда вы здесь жили, его еще не построили. Теперь можно сократить путь.

Автомобиль медленно полз по подвесному мосту; внизу плескались темные воды Аравийского моря, и Смита залюбовалась городскими огнями.

— Удивительно! Мумбаи теперь похож на любой другой современный город. Такие же виды в Нью-Йорке и Сингапуре.

Вот только в Нью-Йорке и Сингапуре теплый воздух не пах кислятиной. Она хотела спросить Мохана, что это за запах, но передумала. Она в городе гостья, и, честно говоря, с приближением к конечному пункту пути узел в ее животе затягивался все туже. Откровенно, ей совсем не хотелось быть в Мумбаи. Сколько бы красивых новых мостов ни построили здесь городские власти, какими бы манящими ни казались огни на горизонте, ей здесь не нравилось. Побудет с Шэннон пару дней в больнице и как можно скорее уедет. На Мальдивы возвращаться будет уже поздно, но ничего. Она с радостью проведет остаток отпуска в бруклинском таунхаусе. Посмотрит кино. Но сейчас она ехала в «Тадж-Махал-палас», на всех парах неслась в квартал, где когда-то жила.

Смита Агарвал смотрела в окно на улицы города, который когда-то любила; города, который последние двадцать лет пыталась вычеркнуть из памяти.

Глава вторая

Наутро Смита встала рано и на секунду, лежа в незнакомой постели, забыла, что уже не на Мальдивах, не в отеле «Сан Аква Резорт». Ей даже показалось, что она услышала шум волн, бьющихся о берег, и почувствовала, как тело утопает в песке цвета сахара. Но потом вспомнила, где находится, и тело ее тут же напряглось.

Она встала с кровати и прошла в ванную. А вернувшись, подошла к окну и раздвинула тяжелые шторы, впустив яркий дневной свет и увидев солнечные блики на мутной, вечно бурой морской воде. Она вспомнила, как, привыкшая к грязной воде Аравийского моря, впервые увидела Атлантический океан и поразилась его чистейшей синеве. Как папа кричал на слуг хозяев домов на берегу, когда те выбрасывали в воду пакеты с мусором, и на мужчин, которые мочились прямо в море на пляжах Джуху и Чаупатти. Бедный папа. Как же он любил этот город, а город не ответил ему взаимностью.

Она взглянула на «Ворота Индии» — красивую арку из желтого базальта с четырьмя башенками; монумент стоял прямо напротив ее окна, на противоположной стороне улицы. «Каким непоколебимым и нерушимым он кажется», — подумала она; когда-то таким казалось ее индийское детство. Играя под сводами «Ворот», думала ли она, что однажды будет жить в этом знаменитом великолепном отеле, одном из самых роскошных в мире? Кто здесь только не останавливался: и Джордж Харрисон, и президент Обама. Смита с родителями тоже здесь бывали: отмечали дни рождения и праздники в ресторанах, которых здесь было множество. Но одно дело — обедать в «Тадж-Махале», а другое дело — жить.

Она посмотрела на часы: восемь утра. Позвонить ли Шэннон? Или та еще спит? В животе заурчало, и Смита вспомнила, что не ела со вчерашнего обеда; слишком волновалась и потеряла аппетит. Она решила спуститься на завтрак.

Через полчаса она сидела в «Си Лонж». Даже в такой ранний час в ресторане было довольно многолюдно. К ней с сияющей улыбкой подошла молодая хостес в голубом сари. «Сколько вас человек, мэм?» — спросила она и, когда Смита показала ей вытянутый указательный палец, провела ее к маленькому столику у окна. Смита огляделась: в детстве она бывала здесь с родителями и помнила скромную элегантность этого зала, ненавязчивый безупречный сервис и большие окна с видом на море. Она с удовлетворением отметила, что ресторан остался таким же красивым. Поймала взгляд мужчины за соседним столиком — его лицо сильно обгорело под мумбайским солнцем. Он криво ей улыбнулся; она притворилась, что не заметила. Посмотрела в окно и заморгала, смахивая навернувшиеся слезы. Сидя в «Си Лонж», она невольно вспомнила мать — учтивую, благовоспитанную. Смита была в Португалии на конференции по женским вопросам, когда мама умерла; позвонил старший брат Смиты Рохит и сообщил ей дурную весть, а она накричала на него, стала ругаться и выплеснула на него свое безумное горе. Но сейчас, сидя в любимом мамином ресторане, Смита согрелась воспоминаниями о том, как они приходили сюда в субботу после обеда и мама заказывала свой любимый клаб-сэндвич с цыпленком, а папа потягивал пиво «Кингфишер».

Ей даже захотелось заказать клаб-сэндвич в память о маме, хотя на завтрак его есть было не принято. Но вместо этого она заказала кофе и омлет со шпинатом. Официант поставил перед ней тарелку с аккуратностью и точностью механика, меняющего запчасть в двигателе. «Желаете что-нибудь еще, мэм?» — почтительно спросил он. Он был всего на год или два ее старше, но она чуть зубами не заскрипела от его подобострастной манеры, типичной для индийцев из рабочего класса, когда те общались с богатыми людьми. Однако, быстро осмотревшись, она убедилась, что больше никому — ни немцам, ни британцам, которых в зале было много, ни дородным индийским бизнесменам, завтракающим с клиентами, — льстивая манера официантов, похоже, не претила; напротив, они воспринимали ее как должное. Она заметила, как посетители щелкали пальцами, подзывая обслугу; заметила и их пренебрежительный тон.

— Нет, спасибо, — ответила она. — Выглядит очень вкусно.

Наградой ей стала искренняя счастливая улыбка.

— Приятного аппетита, мэм, — сказал он и, пятясь, ушел, молчаливый, как призрак.

Смита отпила кофе и облизала пенку с верхней губы. Она пробовала кофе по всему миру, но у этой чашки «Нескафе» был чудный вкус. Она знала, что в Нью-Йорке ее бы засмеяли. «Это же растворимый кофе, Смита, ты что?» — сказала бы Дженна за бранчем в кафе «Роуз Уотер» в Парк-Слоуп[2], но поделать ничего не могла. Родители разрешили Смите пить кофе только в последний год перед отъездом из Индии, и то лишь несколько глотков из отцовской чашки, когда тот сидел и проверял тетради. Один глоток перенес ее в их большую солнечную квартиру на Колабе, в двух шагах от «Тадж-Махала»: воскресное утро, родители у стереосистемы в гостиной по-дружески спорят, поставить ли Баха и Бетховена или мамины газели[3]. Рохит у себя в комнате валяется в кровати и слушает Green Day или U2 на «Уокмане». Повариха Решма готовит южноиндийские блюда медху вада и апма[4] — они всегда ели их на завтрак в воскресенье.

Где сейчас Решма? Наверное, по-прежнему живет в этом городе с населением двадцать миллионов человек и работает на другую семью. Поддерживала ли мама связь с Решмой после переезда в Штаты? Смита не знала. Они так старались забыть все, что осталось позади, и построить в Америке новую жизнь. Может, и хорошо, что она не знает, где их старая повариха.

Решма часто сопровождала их к «Воротам Индии» и присматривала за Смитой, пока та играла под аркой. По вечерам на набережную выходила половина метрополиса; в воздухе витал запах жареной кукурузы. Смита тянула отца за тунику и упрашивала купить смесь арахиса и нута, жаренных в песке. Уличный торговец насыпал орешки в бумажный конвертик и закручивал нижнюю часть маленьким хвостиком, а потом торжественно ей вручал. А сумеречные вечера в сезон дождей, когда искристое солнце угольками рассыпалось по небу, окрашивая город оранжевым сиянием? За все годы путешествий она нигде не видела таких сумерек, как в детстве.

Официант откашлялся, пытаясь привлечь ее внимание.

— Убрать тарелку, мэм? — спросил он. — Вам все понравилось?

Она повернулась к нему.

— Да, спасибо. — Она улыбнулась. — А можно еще кофе?

— Конечно, мэм. Вам понравилось?

Она услышала гордость в его голосе — нет, даже не гордость, он говорил как хозяин, — и ее это тронуло. Ей захотелось расспросить его о жизни: сколько он зарабатывает, в каких условиях живет. Но она заметила, что в ресторане прибывает народу.

— Да, очень, — ответила она. — Такого кофе нигде больше нет.

Он кивнул.

— А откуда вы, мэм? — застенчиво спросил он.

— Из Америки.

— Так я и думал. Хотя тут больше туристов из Европы.

— Правда? — У нее не было никакого желания обсуждать свою жизнь. В этом прелесть работы репортера: вопросы задавала она, а не наоборот. Она надеялась, что он поскорее принесет ей кофе. Взглянула на часы, но официант не понял намек.

— Всю жизнь мечтал учиться гостиничному бизнесу в Америке, — сказал он.

Куда бы она ни приезжала, везде слышала одно и то же. Различались детали, но в основе своей мечта была одинаковой: получить туристическую визу и зацепиться в Америке. А дальше — дальше эмигранты были готовы на все: водить такси шестнадцать часов в день, обливаться потом на ресторанной кухне, устроиться на любую работу, чтобы наниматель выступил спонсором, заключить фиктивный брак. Все, чтобы получить заветную грин-карту — святой Грааль XXI века.

Она посмотрела на худощавого официанта с выпуклой грудью, на его полное энтузиазма лицо, и отвернулась.

— Мне скоро пора, — резко произнесла она. — Но я желаю вам удачи.

Он покраснел.

— Да, конечно, мэм. Извините. — Он заторопился прочь и быстро вернулся со второй чашкой кофе.

Смита записала завтрак на счет номера и оставила тридцать процентов чаевых. Она уже вставала, когда к ней подбежал официант. В руках у него была белая роза.

— Это вам, мэм. Добро пожаловать в «Тадж-Махал».

Она взяла цветок и подумала, всем ли гостям они дарят розы.

— Спасибо. Напомните ваше имя?

Он усмехнулся.

— Я не говорил, как меня зовут. Джозеф, мэм.

— Рада знакомству, Джозеф. — Она пошла к выходу, но вдруг остановилась. — Джозеф, не подскажете, больница «Брич Кэнди» отсюда далеко?

— Конечно подскажу, мэм, — ответил он. — На такси совсем рядом. У нас все зависит от пробок. На ресепшене вам помогут заказать приватное такси с кондиционером. Чуть дороже, но что делать? Лучше переплатить.

Глава третья

Первое, что бросилось ей в глаза в больнице, — потеки бетеля на стенах приемной[5]. Она оторопела. «Брич Кэнди» была лучшей больницей в городе, во времена ее детства сюда ложились на операции кинозвезды, и меньше всего она ожидала увидеть здесь пятна кроваво-красной слюны. Отбросив брезгливость, Смита подошла к стойке, где сидела усталая медсестра.

— Чем могу помочь? — спросила она.

— Здравствуйте. Хочу узнать номер палаты. Пациентка Шэннон Карпентер.

Женщина уставилась куда-то поверх ее плеча и проговорила:

— Посещение с одиннадцати. До тех пор никого не пускаем.

Смита сглотнула.

— Ясно. Я только сегодня ночью прилетела в Мумбаи и…

— С одиннадцати. Без исключений.

Раздражение Смиты отразилось на ее лице.

— Ясно. Но вы можете сказать мне номер палаты, чтобы…

— В одиннадцать часов.

— Мэм, я вас слышала. Просто хочу узнать номер палаты, чтобы больше вас не беспокоить.

Женщина зло сверкнула на нее глазами.

— Палата номер двести девять. Теперь сядьте, пожалуйста.

За неимением других вариантов, как пристыженная школьница, Смита села ждать в приемной под пристальным взглядом дежурной. Она следила за стрелкой часов — ждать, к счастью, осталось недолго. Как только стрелка сравнялась с одиннадцатичасовой отметкой, она встала и направилась к лифтам, где уже скопилась очередь. Рядом была лестница. Палата Шэннон на втором этаже — можно и по лестнице подняться.

Приветливая медсестра проводила ее в палату. В другом конце коридора Смита заметила группу людей; какой-то мужчина говорил на повышенных тонах. Она отвернулась и стала искать нужный номер на двери. Проходя мимо пустой палаты, случайно увидела море за окном, и нежданно нахлынули воспоминания: в детстве они с отцом приходили в «Брич Кэнди», он навещал больного коллегу. Она тогда удивилась, что море так близко, и решила, что больница находится на корабле. Папа рассмеялся и сжал ее плечо.

Она подошла к группе мужчин в коридоре и хотела было отвернуться и не подслушивать их оживленный спор, когда заметила среди споривших Мохана. Вчера вечером он был расслаблен, но сейчас выглядел напряженным и сердитым и недовольно смотрел на медсестру и молодого врача в белом халате.

— Говорю вам, сейчас же позовите доктора Пала! Пациентке нужно повысить дозу обезболивающего.

— Но сэр, я же вам говорил… — запротестовал молодой врач.

— Арре, йар[6], сколько можно об одном и том же? Говорю же, мы недовольны лечением. А сейчас приведите старшего врача.

— Как скажете. — Молодой врач быстро ушел; медсестра последовала за ним.

— Привет, — сказала Смита. Мохан вздрогнул и посмотрел на нее.

— О, здравствуйте, — ответил он. — Простите. Не ожидал увидеть вас одну. Я как раз хотел за вами заехать.

— Видите, а я сама справилась. — Смита заметила рядом с ним женщину. — Здравствуйте. Я Смита.

Спутница Мохана — на вид ей было лет двадцать пять — широко улыбнулась.

— О, здравствуйте, мэм. Мы с вами вчера говорили по телефону. Я Нандини, переводчица Шэннон.

— Очень приятно, — ответила Смита, но испытала смутное недовольство. Сколько же у Шэннон помощников? Может, и не надо было прерывать ее отпуск?

— Где палата? К ней можно?

— Да, мэм. Через минуту. — Нандини смущенно покосилась на Мохана и ушла.

— Ей меняют судно, — объяснил Мохан в ответ на недоуменный взгляд Смиты.

— О! — Смита вздрогнула. — Как им это…

— Они очень осторожны. Но Шэннон так не кажется. Думаю, здешним медсестрам еще не приходилось слышать такую отборную ругань.

Смита заметила, что он с трудом сдерживает смех.

— Понимаю. В редакции Шэннон тоже этим знаменита. — Она склонила голову набок. — А вы сегодня не работаете?

— Нет. Вообще-то, я в отпуске и должен был поехать в Сингапур на этой неделе. Но мой попутчик заболел лихорадкой денге. Пришлось отменить. В ближайшие две недели я свободен.

— А почему сами не поехали?

— Одному скучно. — Его лицо погрустнело. — Я не такой, как вы с Шэннон. Вы независимые. А я терпеть не могу путешествовать один. Я вообще не люблю одиночество. В этом смысле я типичный мумбайский мальчик.

В его голосе слышался сарказм, словно он сам над собой смеялся. И все же ни один уважающий себя американский мужчина не признался бы в таком. Если бы она услышала эти слова от кого-то из индийских американцев, с которыми мама пыталась ее свести, когда Смита была помоложе, она бы испытала презрение. Но здесь, в коридоре мумбайской больницы, это казалось нормальным. Обычные человеческие чувства. Смита понимала Мохана.

— Что ж, — со вздохом сказала она, — похоже, и у вас, и у меня отпуск накрылся.

Из палаты вышел санитар, и Нандини пригласила их зайти.

— Заходите, мэм, — сказала она. — Шэннон вас очень ждет.

Шэннон лежала на кровати со слегка приподнятым изголовьем; волосы разметались по подушке. Она смогла выдавить из себя улыбку, но Смита заметила испарину у нее на лбу и затуманившиеся от боли серые глаза.

— Привет, подруга, — Смита наклонилась и поцеловала ее в щеку.

— Привет. Ты приехала.

Нандини пододвинула стул.

— Садитесь, мэм, — сказала она.

Смита села и взяла Шэннон за руку.

— Вот не повезло, — сказала она. — Какая нога?

— Правое бедро. И я сама виновата: шла по улице и смотрела в телефон. Споткнулась о бордюр.

— Очень жаль. — Смита подняла голову и увидела Мохана и Нандини: они переговаривались в другом углу палаты. — Когда операция? Мохан сказал, они ждут хорошего хирурга. Неужели он один на всю больницу?

Шэннон поморщилась.

— Операция сложная. Я уже ломала эту кость в двадцать лет. Не спрашивай как. Придется сначала удалить старый протез и вставить новый. А вокруг старого кость разрослась. В общем, все сложно. А у этого доктора Шахани большой опыт таких операций.

— О боже, Шэннон. Я и не знала.

— Ага. — Шэннон повернулась к Мохану. — Мохан, так ты попросил их позвать другого врача?

— Да. Дежурный врач сказал… — Он повернулся к двери. — А вот и доктор.

Доктор Пал был высоким, но сильно сутулился. Стекла очков были мутными; из-под очков смотрели усталые глаза.

— Здравствуйте, мэм, — поздоровался он. — Чем могу помочь?

Шэннон сменила тон на вежливый.

— Простите за беспокойство, доктор, я просто… хотела кое о чем спросить. Во-первых, когда приедет доктор Шахани? И во-вторых, боль просто ужасная. Можете дать мне обезболивающее посильнее?

Лицо пожилого врача оставалось бесстрастным.

— У вас сломана шейка бедра, мисс Карпентер. Боль пройдет после операции. К сожалению, доктор Шахани вернется только послезавтра.

Шэннон поморщилась.

— О боже!

— Мне очень жаль. — Лицо доктора Пала чуть смягчилось. — Попробуем подобрать другие обезболивающие. Или, если хотите, назначим операцию на завтра, но оперировать будет другой врач.

Шэннон беспомощно уставилась на Мохана.

— Что скажешь?

На скуле Мохана дрогнул мускул.

— А этот другой врач так же хорошо оперирует?

Доктор Пал ненадолго замолчал.

— Шахани — наш лучший хирург, — наконец ответил он. — А ваш случай сложный из-за старого протеза.

— А вы можете прямо сейчас дать ей обезболивающее? — спросил Мохан. — Чтобы она не мучилась? Тогда мы посоветуемся и примем правильное решение.

Смита краем глаза наблюдала за Шэннон и думала, не связывает ли их с Моханом нечто большее, чем дружеские отношения, хотя тот утверждал, что нет. Она никогда не видела, чтобы Шэннон так полагалась на мужчину. С другой стороны, она никогда не видела Шэннон в таком состоянии.

Доктор Пал откланялся.

— Я вам сообщу, — сказал он и вышел из комнаты.

— Спасибо, Мохан, — сказала Шэннон и повернулась к Смите. — Видишь, почему я попросила тебя приехать, Смитс?

— Я побуду с тобой и во время операции, и после, — поспешно ответила Смита. — У меня накопилось много отгулов — останусь надолго, если понадобится.

Шэннон покачала головой.

— Не волнуйся. Со мной Мохан. — Она прикрыла глаза. — А ты читала мои репортажи о Мине, которая судится с братьями? Дело о поджоге, где мужа сожгли заживо?

— Что? Ах да, конечно, — ответила Смита, припоминая подробности. Она просмотрела эти репортажи вскользь: подобные истории из Индии были для нее сильным триггером и вызывали неприязнь.

— Отлично, — сказала Шэннон. — Скоро огласят вердикт, кто-то должен об этом написать. Тебе придется поехать в Бирвад — это деревня Мины.

Смита уставилась на Шэннон.

— Не поняла, — наконец проронила она.

— Скоро вынесут вердикт по делу, — повторила Шэннон. — Нам нужен репортаж.

Атмосфера в палате вдруг стала тяжелой и напряженной, а Смита почувствовала, как в ней закипает гнев. Она видела, что Мохан и Нандини смотрят на нее в ожидании. Закусив нижнюю губу, она попыталась вспомнить детали вчерашнего телефонного разговора с Шэннон. Упоминала ли та истинную причину, по которой она позвала ее в Мумбаи? Кажется, нет. «Почему Шэннон сразу все не рассказала?» — недоумевала Смита, не в силах отделаться от чувства, что ею манипулировали и вынудили вернуться в город, куда она поклялась никогда не возвращаться.

— А почему вы не можете нанять независимого журналиста? — спросила Смита. — Я думала, ты вызвала меня, чтобы помочь с операцией.

Мохан поднял голову: теперь и он все понял.

— Я для этого тебя и вызвала, — растерянно ответила Шэннон. Тут Смита поняла, что из-за боли ее подруга все путает.

— В общем, такое дело, — продолжила Шэннон, не заметив недовольства подруги. — Не знаю, помнишь ли ты эту историю. Женщину, Мину, подожгли братья за то, что она вышла за мусульманина. Мужа убили. Она тоже еле выжила. Адвокат, женщина, взялась защищать ее бесплатно, и полиции ничего не оставалось, кроме как заново открыть расследование. — Шэннон открывала глаза и снова зажмуривалась, словно сражалась одновременно со сном и болью. — Как бы то ни было, суд состоялся и скоро вынесут вердикт. А если бы ты знала, как медленно идет судопроизводство в Индии, — она быстро взглянула на Мохана, — то поняла бы, что случилось настоящее чудо. И мы должны быть там, когда вынесут решение, Смита.

— Понимаю, — кивнула Смита, — но почему ты не обратилась в редакцию в Дели, чтобы кто-то из местных этим занялся?

Шэннон потянулась и нажала на кнопку вызова медсестры.

— Извини. Сил нет больше терпеть, так бедро болит. Попрошу еще обезболивающее.

— Я приведу сестру, — мгновенно отреагировал Мохан, но Шэннон покачала головой. — Не надо. Мы и так их застращали. Сейчас кто-нибудь придет. Они быстро приходят.

Шэннон повернулась к Смите.

— Джеймс мог бы подменить меня, но он сейчас в Норвегии. Жена рожает. А Ракеш… Он взял другой мой материал. И Мина… Она не станет говорить с мужчиной, Смитс. Мусульманская деревня, консервативные нравы, сама понимаешь.

— Она права, — подтвердил Мохан. — Я… Мои родители из Сурата, это недалеко от Бирвада. По другую сторону границы Махараштры и Гуджарата. Я этих людей знаю. Женщине просто не разрешат говорить с мужчиной.

В палату вошла сестра, и Шэннон попросила дать ей обезболивающее.

— Шукрия, — ответила она, а сестра удивленно улыбнулась, услышав, что американка поблагодарила ее на хинди.

— Не за что, мэм, — ответила она.

Шэннон тихо застонала и сжала руку Смиты в ожидании, когда боль пройдет.

— Почему тебе не поставили капельницу с морфием? — спросила Смита.

Шэннон скептически взглянула на нее.

— В Индии морфий не раздают направо и налево, как у нас в Америке. Вот поправлюсь и напишу об этой проблеме.

— Какой абсурд!

В палате вдруг повисла тишина, будто у всех кончились слова. Смита повернулась к Нандини.

— Вы там бывали? В Бирваде? Далеко это от Мумбаи?

— Да. Пять часов на машине, — мрачно ответила Нандини, и Смита поразилась перемене в ее тоне.

— Ясно. — Смита покусала ноготь, выгадывая время и лихорадочно соображая. Когда звонок Шэннон резко оборвал ее отпуск, она смирилась с тем, что ей придется снова побывать в Мумбаи. Сидя в номере отеля на Мальдивах, Смита вспоминала, как много их с Шэннон связывало: они вместе работали в «Филадельфийском вестнике», потом по протекции Шэннон Смита устроилась на работу в Нью-Йорке. Когда восемь месяцев назад умерла мать Смиты, Шэннон, в то время находившаяся в США, взяла три дня отгулов и прилетела в Огайо на похороны. Именно этот дружеский жест и чувство невыплаченного долга побудили Смиту согласиться, когда Шэннон попросила ее прилететь в Мумбаи. Но ей казалось, что она летит туда на несколько дней, чтобы помочь Шэннон оправиться после операции. Вместо этого на нее обрушилось все, что она ненавидела в этой стране: дурное обращение с женщинами, религиозная вражда, консерватизм. «Но ведь гендерные темы — моя специальность», — напомнила себе Смита. Само собой, Шэннон обратилась именно к ней. Учитывая, что лететь до Мумбаи ей было всего три часа.

— А что от меня требуется? — спросила Смита. — Обычный репортаж?

— Сама решай, — ответила Шэннон. — Можешь сначала встретиться с Миной и написать о ней маленькую статью — о чем она думает, ее надежды и мечты. А потом репортаж с реакцией на постановление судьи. Что скажешь? — Она взглянула на Нандини. — Нан — чистое золото. Настоящий профессионал. Она во всем тебе поможет.

Смита решила указать на очевидное.

— Но мне не нужен переводчик. Мой хинди не идеален, но, думаю, я справлюсь. Они же на хинди говорят?

— Да. И на особом диалекте маратхи.

— Извините, что вмешиваюсь, — заметил Мохан, — но главная трудность не в языке, а в том, как туда добраться. Это глухая деревня. Проводник вроде Нандини очень пригодится, она знает дорогу.

Нандини, стоявшая за его спиной, нахмурилась, но никто, кроме Смиты, этого не заметил.

— Там есть железнодорожная станция, но до Бирвада от нее далеко, — продолжала Шэннон. — Даже мотель, где мы обычно останавливаемся, на приличном расстоянии от деревни. Тебе понадобится машина.

Смита кивнула. У нее не было ни малейшего желания ездить по Индии поездами.

Вернулась медсестра, принесла таблетки и бутылку воды, но Шэннон жестом попросила ее оставить их на прикроватном столике. Когда сестра вышла, Шэннон погрустнела.

— После этих таблеток я вырублюсь на несколько часов. Мне надо рассказать тебе все сейчас.

— Хорошо, — ответила Смита. Она совершенно не контролировала ситуацию. Отказаться от задания было нельзя. Как она объяснит Клиффу, редактору, что сначала бросилась сюда сломя голову, а потом отказалась делать репортаж? Клифф наверняка одобрил идею Шэннон с ней связаться. «Черт, — подумала Смита, — да он наверняка решил, что делает мне одолжение и подкидывает интересный сюжет!» Но почему он ее не предупредил? Сказал бы хоть что-нибудь, чтобы избавить ее от этой неловкой ситуации.

Шэннон стиснула зубы, изнемогая от боли, и заговорила быстрее, потянувшись за двумя белыми таблетками и бутылкой с водой. У Смиты свело живот. У нее никогда не было переломов, и она вдруг поняла, как ей повезло.

— Дай мне телефон, я перешлю тебе номер Анджали, — сказала Шэннон. — Это адвокат Мины, она работает с ней бесплатно. Насколько я знаю, Мина по-прежнему живет со свекровью на окраине Бирвада. Братья Мины, между прочим, вышли под залог и разгуливают на свободе — хочешь верь, хочешь нет. С ними тоже можешь поговорить. А еще возьми интервью у деревенского головы. Этот мужик — просто песня. Он терроризировал Мину еще до брака. — Она проглотила таблетки. — Почитай мои старые репортажи, там есть название деревни, где живут братья. А может, Нандини вспомнит. И еще у них есть сестра… — Шэннон поставила стакан на столик. — Спасибо, что помогаешь, Смитс. Я у тебя в долгу.

Смита отбросила последние сомнения. На самом деле, если бы они поменялись ролями, она попросила бы о том же одолжении. И Шэннон помогла бы ей без капли недовольства и не сказала бы ни слова против.

— Не говори глупости, — отмахнулась она. — Сегодня же позвоню Анджали и решу, когда поедем. Хочу быть здесь во время операции.

— Не нужно. Мохан мне поможет.

— Смита права, — оживленно закивала Нандини. — Мы должны быть здесь во время операции.

— Не надо, — ответила Шэннон. — Лучше помогай Смите.

Они проговорили еще пятнадцать минут, а потом глаза у Шэннон начали слипаться. Через несколько минут она громко всхрапнула и начала мирно посапывать.

Смита повернулась к Мохану.

— Скоро она придет в себя?

Тот растерянно посмотрел на нее.

— В себя?

— Эээ… Извини. Долго она проспит под этими таблетками?

— А. Теперь понял. Часа три-четыре. Но от боли часто просыпается раньше.

— Ясно. — Смита огляделась; ей надо было поговорить с ним наедине. — Думаешь… А есть здесь столовая, где можно выпить кофе?

— Да, конечно, — ответил он. — Хочешь, принесу?

— Я пойду с тобой, — сказала она и встала, прежде чем он успел отреагировать. Повернулась к Нандини.

— Что тебе принести?

— Ничего не надо, спасибо.

— Уверена? Ты выглядишь усталой.

— Да.

— Ну ладно.

— Не злись на Нандини, — сказал Мохан, когда они вышли из палаты. — Она очень волнуется за Шэннон. Чувствует ответственность за нее.

— Но почему? Шэннон же случайно упала.

Мохан пожал плечами.

— Нандини из малообеспеченной семьи, низшая прослойка среднего класса. Первая в семье поступила в колледж. Работает с американской журналисткой, которая очень хорошо к ней относится, ценит. В западной редакции хорошо платят. Неудивительно, что она так предана Шэннон.

— А вы с Шэннон давно знакомы?

— Года два.

— Ты хороший друг, — сказала Смита, пока они ждали лифт. — Молодец, что так ей помогаешь.

— Ты тоже. Даже прервала отпуск и вернулась на родину, чтобы ей помочь.

— На родину?

— Ну да. Ты же здесь родилась, верно?

— Да, но… Мы уехали, когда я была подростком. — Она покачала головой. — Даже не знаю. Не воспринимаю Индию как родину.

— А как ты ее воспринимаешь?

Что с ним такое, почему он так к ней цепляется?

— Я… никак не воспринимаю, — наконец ответила она. — Я вообще мало о ней думаю. Без обид.

Мохан кивнул. И через некоторое время добавил:

— Знаешь, в колледже у меня был друг. Он поехал в Лондон на месяц на летние каникулы. Всего на месяц. А когда вернулся, стал говорить с британским акцентом, как гора[7].

Двери лифта открылись, и они вошли.

Смита ждала, что Мохан еще что-то скажет, но тот молчал.

— А я тут при чем? — спросила она наконец.

— Я просто терпеть не могу этот комплекс неполноценности во многих наших — моих — соотечественниках. Мол, западное — значит лучшее.

Она подождала, когда они выйдут из лифта: с ними вместе ехал молодой парень и подслушивал их разговор. А в коридоре сказала:

— Я тебя понимаю. Но я уже двадцать лет живу в Штатах. И я гражданка США.

Мохан остановился и посмотрел на нее сверху вниз. Пожал плечами.

— Извини, йар. Зачем мы вообще заговорили на эту тему? Чало[8], пойдем лучше за кофе. Столовая там.

Смите почему-то показалось, что она упала в его глазах. «Ну и пусть идет к черту, — подумала она. — Националист несчастный».

— Я сегодня не завтракал, — сказал он. — Хочешь что-нибудь, кроме кофе?

— Я плотно позавтракала в отеле. Но ты ешь, не стесняйся.

Мохан заказал масала доса[9]. Смита хотела взять свежевыжатый сок, но передумала и ограничилась кофе.

— В детстве очень любила сок из сладкого лайма, — сказала она.

— Так закажи.

— Боюсь, как бы не было расстройства желудка.

— Потому что желудок-то уже американский, — насмешливо, но беззлобно произнес он.

Принесли его блинчики, Мохан оторвал кусочек и протянул ей.

— Бери, бери, йар. Ничего с тобой не случится. А если и случится — оглянись, мы же в больнице.

Смита закатила глаза. Взяла блинчик. Даже без картофельной начинки у него был божественный вкус — ничего подобного в Штатах она не пробовала.

— Как же вкусно, — сказала она.

Лицо Мохана просияло, он тут же подозвал официанта и заказал еще порцию. — Съешь пока мои. Я подожду.

— Ну уж нет. Ты же не завтракал.

— А ты смотришь на мои доса, как голодающая Африки. Ешь. Ты явно соскучилась по вкусу родины.

В глазах Смиты вдруг заблестели слезы, что стало неожиданностью для них обоих. Она смущенно отвернулась. Она не знала, как объяснить, что его слова напомнили ей о матери, которая так же, с тоской, отзывалась о видах, запахах, вкусах Индии.

Мохан откинулся на спинку стула и с удовлетворением смотрел, как она ест.

— Вот видишь, — сказал он через пару минут. — В душе ты по-прежнему деси[10].

Смита перестала жевать.

— Почему это для тебя так важно? Чтобы я вновь прониклась любовью к родине? — Слово «родина» она заключила в воздушные кавычки.

Официант поставил перед Моханом тарелку с еще одной порцией масала доса.

— Шукрия, — сказал Мохан и снова повернулся к Смите. — Важно, неважно — не в этом дело, йар. Я просто не понимаю, как можно уехать из Мумбаи и не скучать.

— А по чему тут скучать? Может, по тому, что тут нельзя в автобусе проехать, чтобы тебя не облапал незнакомый мужик? Или пройтись по улице в коротком платье, потому что улицы кишат бандитами? По чему тут скучать?

— Не преувеличивай, — ответил Мохан. — Такое не только в Индии бывает.

— Ну да. Конечно. Я просто пытаюсь объяснить, что твой Мумбаи и мой Мумбаи — не одно и то же.

Мохан поморщился.

— Ладно. Я понял. То же самое говорит моя сестра.

— Вот и хорошо. — Она кивнула и допила кофе. — А сколько сестре лет?

— Двадцать четыре.

— Она учится в колледже в Мумбаи?

— Шоба? Нет, она замужем. Живет в Бангалоре. В Мумбаи остался только я.

— У тебя тут нет родственников?

— Нет. Хотя я ненавижу быть один.

Он так погрустнел, что Смита рассмеялась. Он чем-то напоминал ей брата, Рохита.

— Если ты не против, я возьму Нандини сэндвич, — сказал Мохан. — Ей сюда ехать на двух автобусах — уверен, она еще не завтракала.

Да. И впрямь вылитый Рохит.

— Хорошо, — ответила она и даже не предложила заплатить по счету. Он же считал себя мумбайским мальчиком, а мумбайский мальчик ни за что не допустил бы, чтобы гости платили сами за себя. Это она хорошо помнила.

Глава четвертая

В палате Шэннон слышались громкие голоса.

— Боже, она проснулась! — бросил Мохан. — Таблетки не подействовали.

— Куда вы запропастились? — резко выпалила Шэннон, когда они вошли, и Смита замерла на пороге, увидев ее измученное лицо.

— Извини, — прошептала она, — мы пошли перекусить. — Она увидела напряженное лицо Нандини — та чуть не плакала, — и ей стало жаль девушку.

— С меня хватит! — тем же резким тоном произнесла Шэннон и повернулась к Мохану. — Пока вас не было, заходил доктор Пал. Оказывается, они не могут дать мне более сильное обезболивающее.

— Я с ним поговорю.

— Нет. Не надо. Он меня убедил. Завтра ложусь на операцию. Пал сказал, что другой хирург тоже хороший. Еще один день я просто не протяну.

— Шэннон, ты уверена? — тихо спросил Мохан, встревоженно нахмурившись.

— Да. Уверена, — ответила Шэннон и расплакалась. — Эту боль терпеть просто невозможно.

Мохан шумно вздохнул.

— Ладно, — ответил он, — пожалуй, так будет лучше.

Шэннон достала руку из-под одеяла и потянулась к Мохану.

— А ты останешься со мной? Когда Смита и Нан уедут?

— Да, конечно.

В углу палаты раздался какой-то звук, и они, вздрогнув, повернулись к Нандини; та выбежала из комнаты. Шэннон взглянула на Мохана.

— Меня уже достал этот цирк, — сказала она. — Иди и вправь ей мозги.

— Что происходит? — спросила Смита, но Мохан лишь покачал головой и вышел.

Смита пододвинула стул и села у кровати. Из коридора доносились приглушенные голоса Мохана и Нандини; голос девушки звучал истерично и резко.

— Получила телефон Анджали? — спросила Шэннон, лежа с закрытыми глазами. — Позвони ей в ближайшее время и узнай дату слушания.

— Позвоню. Номер получила. Хватит волноваться о работе.

Шэннон улыбнулась.

— Смита, ты лучше всех. Поэтому я и смогла доверить этот репортаж только тебе. Ты поймешь Мину, как никто.

Смита ждала Мохана и наблюдала за Шэннон, которую опять сморил сон. Через несколько минут она встала и подошла к окну. Морские волны разбивались о громадные валуны, рассыпаясь брызгами. Увидев рядом Нандини, она вздрогнула. Она не слышала, как та вошла.

— Привет! — Смита даже не скрывала досаду. Ее передергивало при мысли, что она окажется в машине один на один с этой незнакомой женщиной.

— Я очень боюсь, мэм, — сказала Нандини. — У матери моей подруги была такая же операция, и она умерла.

Неужели из-за страха Нандини вела себя так странно?

— С Шэннон все будет хорошо, — ответила она. — Это хорошая больница.

Нандини кивнула.

— Мохан-бхай[11] тоже так говорит. — Она вытерла нос рукавом. — Просто, мэм, Шэннон так ко мне добра. Даже мои сестры никогда так хорошо ко мне не относились.

Смита сталкивалась с этим феноменом по всему миру: девушки из малообеспеченных семей, тонкие, как тростинки, готовые работать круглые сутки, чтобы улучшить свою жизнь. Они испытывали такую искреннюю, такую душевную благодарность к своим начальникам и благодетелям — да что там, к любому, кто проявлял к ним хоть каплю доброты, — что это разбивало ей сердце. Она представила шумный многоквартирный дом, где жила Нандини, долгий путь на работу на общественном транспорте, титанические усилия по изучению английского — и вот наконец шанс работать в западном агентстве или газете, чувство свободы, которое дарит такая возможность, и преданность, неизбежно возникающая вследствие этого.

— Нандини, — сказала она, — у Шэннон нет других проблем со здоровьем. После операции она быстро восстановится. А пока, — она глубоко вздохнула, — мы с тобой хорошо поработаем вместе, да?

— Один момент, Смита. — Нандини скользнула взглядом по ее фигуре. — Тебе понадобится другая одежда, поскромнее. Лучше всего шальвар-камиз[12]. Мы едем в консервативный район.

Смита покраснела. Похоже, Нандини считает ее совсем дурочкой, незнакомой с местными обычаями.

— Да, я в курсе, — сказала она. — Чуть позже пройдусь по магазинам и куплю несколько костюмов. Я же прямо из отпуска — ты, наверное, знаешь.

— Вот и хорошо.

Они стояли и смотрели на море, пока в палату не зашла медсестра. Она что-то затараторила на диалекте маратхи; Смита растерянно переводила взгляд с одной женщины на другую. Она разобрала слово «американка» и заметила, что медсестра явно расстроена. Наконец сестра повернулась к Смите и произнесла:

— Время посещения закончилось, мэм. Вам нужно уйти.

— Но она-то здесь, — заметила Смита и кивнула на Нандини.

— Старшая медсестра сделала исключение для ассистентки мисс Шэннон и высокого джентльмена. Но гости могут приходить лишь в часы посещений.

Смита вздохнула.

— Ладно. — Медсестра не шевельнулась, и Смита добавила: — Дайте мне еще несколько минут, пожалуйста, нам нужно обо всем договориться.

— Пять минут.

Смита вышла за сестрой в коридор. Мохан стоял у поста дежурной медсестры и разговаривал с молодым врачом. Он заметил ее, сказал что-то молодому человеку и подошел к ней.

— Уже уходишь?

— Меня выгнали.

— Тут очень строгие правила посещения. Но я могу попробовать…

— Не надо. Они и так сделали исключение для тебя и Нандини. — Она услышала обиду в своем голосе и поняла, что и от Мохана это не ускользнуло.

— Мне очень жаль, — сказал он.

Смита покачала головой.

— Ничего страшного. Мне надо готовиться к поездке в Бирвад. Позвонить адвокату. А еще Нандини сказала, что у меня одежда неподходящая.

Мохан смутился.

— Кому сейчас легко, — пробормотал он и, приободрившись, добавил: — Но есть и хорошая новость: Шэннон поместили на первую строчку в листе ожидания. Завтра утром ее прооперируют первой.

— Отлично. Во сколько приезжать?

— Посмотрим. Ее увезут в семь. Но операция начнется только в восемь, и дело это небыстрое. Даже если ты приедешь в девять или в десять…

— Я в семь приеду.

— Так рано не нужно. Тебе еще завтра весь день ехать в Бирвад, если вы уедете сразу после операции. — Он улыбнулся. — Нандини ясно дала понять, что никуда не поедет, пока не убедится, что с Шэннон все в порядке.

Смита вернулась в палату. Шэннон крепко спала. Смита тихонько поцеловала ее в лоб, отошла и немного постояла у кровати. От боли на лице подруги залегли новые морщины. Шэннон тихо стонала во сне. Смите стало ее жалко. Она привыкла видеть Шэннон веселой и разговорчивой; легко было забыть, что у нее нет и никогда не было семьи. Однажды, когда они выпили лишнего после корпоратива, Шэннон рассказала, что провела детство в приемных семьях. Смита восхищалась Шэннон: одна в чужой стране, та могла положиться лишь на заботу своей переводчицы, которая ее обожала, и друга, следившего, чтобы за ней был лучший уход.

«И на меня, — подумала Смита. — Я тоже все бросила и поспешила ей на помощь. Почему? Ради Шэннон, конечно, но еще чтобы доказать, что я — хороший друг». Что ж, сама виновата. Потому что выяснилось, что Шэннон не нужны ее дружба и общество — ей просто надо было кому-то поручить репортаж.

— До завтра, — шепотом попрощалась она с Нандини и, прежде чем та успела ответить, тихо вышла из палаты.

Сев в такси у больницы, Смита тут же набрала номер адвоката. Анджали ответила через несколько гудков.

— Говорите.

— О, здравствуйте! — Такое резкое обращение застигло Смиту врасплох. — Это Анджали?

— Да. Кто это?

Смита знала, что в такую жару в такси можно и задохнуться, но все равно попросила водителя закрыть окно.

— Меня зовут Смита. Я коллега Шэннон. Буду вместо нее писать репортаж о Мине Мустафа.

— Ах да. — Анджали говорила с отрывистым акцентом, свойственным индийцам из высших слоев общества; Смита помнила его с детских лет. — Ее ассистентка говорила, что вы прилетите из США.

Смита не стала ее поправлять.

— Да. Прилетела вчера ночью.

— Как дела у Шэннон? Операция прошла успешно?

— Операция завтра утром.

— Хорошо, хорошо. — В голосе Анджали слышалось нетерпение, свойственное работающим женщинам, которые постоянно разрываются на сто разных дел. Этот тон был Смите хорошо знаком.

— Звоню узнать насчет вердикта. Шэннон хочет, чтобы завтра я выехала в Бирвад…

— Не спешите, — прервала ее Анджали. — Нам только что сообщили об отсрочке. Завтра заседания не будет.

— О! Почему?

Анджали горько усмехнулась.

— Почему? Потому что это Индия. Судья не вынес постановление.

— Ясно.

— Но вы же приедете? — спросила Анджали. — Или в редакции решили больше не писать об этом деле?

«А нельзя просто написать заметку по итогам слушания, узнав их по телефону?» — подумала Смита.

— А индийские СМИ освещают это дело? — спросила она. — Может, мы могли бы…

— Умоляю, — презрительно проговорила Анджали. — Думаете, им есть дело до такого происшествия? Индуисты убили мусульманина. Кому какая разница? Подумаешь, собаки дерутся. Нет, индийским СМИ гораздо интереснее писать о кинозвездах и крикете.

Смита улыбнулась, услышав, с каким презрением Анджали произнесла последнее слово.

— А где находится ваша контора? — спросила она. — Я бы с удовольствием с вами поговорила, расспросила, почему вы взялись за это дело и тому подобное.

— Почему взялась? Да потому, что никто другой не взялся бы. И нам нужны такие женщины, как Мина, — те, что не боятся отстаивать свои права. Только так в этой богом забытой стране что-то изменится.

— Да, конечно. Так вы находитесь рядом с Бирвадом?

— Вообще-то, нет. Наш офис в часе езды от деревни Мины и еще дальше от Виталгаона, где живут ее братья. Из Мумбаи вам придется ехать на машине. У вас же есть водитель?

— Да.

— Отлично, — рассеянно проговорила Анджали. — Так что, мне позвонить вам, когда будет известен день оглашения вердикта?

Мотоциклист выехал им под колеса и в последний момент увернулся; Смите пришлось закусить губу, чтобы не закричать. Водитель погрозил ему кулаком и помчался дальше.

— Алло? — нетерпеливо сказала Анджали.

— Да, простите, — спохватилась Смита. — А вы узнаете заранее?

Анджали щелкнула языком.

— Сложно сказать. Надеюсь, не в тот же день. — Она замолчала. — А вы? Пока останетесь в Мумбаи?

Смита подумала и наконец решилась.

— Думаю, мы выедем послезавтра, — сказала она. — А завтра я смогу пробыть в больнице целый день, если понадобится.

— Но вердикт могут вынести и позже…

— Ничего страшного. Будет время познакомиться с Миной. И взять интервью у ее братьев.

— Идея хорошая. Но будьте осторожны. Особенно со старшим братом: он очень агрессивен. Увидите, как он ведет себя в суде. Но хуже всего в той компании Рупал Бхосле. Председатель деревенского совета. Братья поклоняются ему, как божеству. Жаль, что на него нельзя подать в суд.

— Трудно поверить, что такое варварское преступление могло совершиться с чьего-то одобрения…

— С одобрения мужчин, моя дорогая. Всему виной их идиотские понятия о семейной чести.

Смита услышала гнев в голосе Анджали.

Водитель нажал на клаксон, оглушив Смиту. Та растерянно огляделась. Они стояли в огромной пробке.

— Что там у вас творится? — спросила Анджали.

Смита наклонилась и похлопала водителя по плечу.

— Бхай, — произнесла она на неуверенном хинди, — что толку сигналить? Никто же не едет, на[13]?

Водитель глянул через плечо и смущенно улыбнулся.

— Верно, мисс. Но что делать? Привычка.

Она улыбнулась; его раскаяние ее обезоружило.

— Простите, — сказала она Анджали. — Я стою в пробке.

— Послушайте, — торопливо ответила та, — давайте будем на связи в ближайшие пару дней. Вы же, наверное, остановитесь в том же мотеле, где жила Шэннон, когда приезжала в Бирвад?

— Наверное, да.

— И с вами будет ее помощница? Как ее там… Нандита?

— Нандини.

— Точно, Нандини. Хорошая девушка. С ней не пропадете.

Они попрощались, и Смита угрюмо посмотрела в окно. По всему городу торчали палки уродливых новых небоскребов. Краска на старых зданиях облупилась. Повсюду были люди — толпы ошеломляли, наваливались со всех сторон. Людские реки стекали на проезжую часть с переполненных тротуаров, лавировали между машин, автобусов и грузовиков. Не в силах больше сносить жару в машине с закрытыми окнами, она опустила стекло со своей стороны и тут же подверглась оглушительному реву клаксонов. Оркестр безумцев играл какофонию; у нее возникло странное чувство, что машины разговаривают друг с другом, как в постапокалиптическом научно-фантастическом фильме. Захотелось заткнуть пальцами уши. Ей и раньше приходилось бывать в странах третьего мира, но Индия была даже не страной, а природной стихией, сметающей все на своем пути. Все в ней ошеломляло: стены престижной больницы, покрытые потеками бетельной жвачки; безумные пробки; огромные толпы людей, куда ни посмотри; нелепое желание Мохана, чтобы она признала Индию своей родиной. Сейчас Индия казалась невыразимо огромной и вместе с тем маленькой, провинциальной и душной. Что ж, придется стиснуть зубы и терпеть. Люди, которые хотят освещать такие сюжеты и ради этого ездить в самые отдаленные уголки планеты, выбрали эту работу не потому, что гнались за комфортом. В первые месяцы в Огайо, когда им приходилось совсем туго, папа говорил: «Трудности — это хорошо, бета[14]. Без них невозможно развиваться».

Папа. Она не сказала ему, что вернулась в город, где никто из ее семьи не был с тех пор, как они уехали. Папа думал, что она отдыхает на Мальдивах. Вечером придется ему позвонить, но сообщать, что ее планы изменились, она не станет. Новость о ее возвращении заставит его волноваться лишний раз.

Смита повернулась и заметила, что водитель разглядывает ее в зеркало заднего вида. Он отвернулся, как только их взгляды встретились, но она почувствовала, как щеки залила краска. Посмотрела на свою футболку и увидела, что вырез существенно приоткрывает грудь. На Манхэттене такая одежда была обычной, никто не обратил бы внимания, но здесь, в Мумбаи, привлечь внимание мужчин вроде этого таксиста ничего не стоило. И ей, несомненно, придется купить более скромную одежду перед отъездом в деревню Мины. Она подтянула футболку чуть выше на груди и наклонилась к водителю.

— Бхай, — сказала она, — вещевой рынок на дамбе Колаба все еще работает? Мне нужно купить одежду.

— Еще как работает, мэмсахиб! — ответил он. — Говорят, там можно купить все, от булавки до слона.

Глава пятая

Стоило ей ступить на дамбу, как сердце ее затрепетало, а ладони взмокли. И разволновалась она не из-за криков уличных торговцев, призывавших ее присмотреться к кожаным сумкам, серебряным украшениям и деревянным статуэткам. Не из-за того, что в смехе школьниц, идущих впереди, услышала собственный смех и увидела себя, когда-то так же вприпрыжку шедшую по тротуару.

Она разволновалась не потому, что заметила вывеску обувного магазина «Метро» и вспомнила, как они с мамой покупали там туфли в начале каждого учебного года. Или магазинчики, где продавались школьные портфели и папа покупал рюкзаки им с Рохитом. Даже кафе «Олимпия» еще стояло на прежнем месте — наверняка там по-прежнему подавали завтраки с яичным бхурджи[15], которым папа иногда угощал ее по субботам.

Ладони взмокли, потому что она оказалась слишком близко к улице, куда надеялась никогда больше не возвращаться.

Спенсер-роуд. Как там сейчас? Сохранилось ли что-то знакомое с тех пор, как они там жили, или время стерло все следы? Живут ли там по-прежнему их бывшие соседи? Те, кто помнит тот день в 1996 году? Добрая тетя Беатрис, христианка, что жила напротив, наверняка давно умерла. Но должны же быть другие, у кого о ее семье сохранились теплые воспоминания? Помнят ли они, как папа на Дивали — индуистский праздник света — покупал фейерверки для всего квартала? Столько лет прошло — мучают ли кого-нибудь до сих пор угрызения совести? Или тот случай навсегда канул на дно и над ним сомкнулись темные воды времени?

Смита так резко остановилась, что юноша, идущий сзади, чуть в нее не врезался. Нашла место под навесом, подальше от толпы. Сердце билось так сильно, что у нее закружилась голова. Будто тело противилось родившейся в сознании непостижимой мысли: ей хотелось увидеть свою старую улицу.

«Не глупи, — сказала она себе. — Нечего там смотреть. И нечего ворошить прошлое. Что ты скажешь этим людям? Тебе больше нечего им сказать». Но в голову прокралась новая мысль — надо побывать на старой улице не ради себя, а ради папы. Рано или поздно все равно придется рассказать ему о поездке в Мумбаи. Он не прочтет ее статью в газете, на этот счет можно даже не переживать: с ноября 2016 года он перестал смотреть новости и оплачивать подписки, в том числе на газету, где она работала.

«Мы приехали в эту страну, потому что считали ее величайшей в мире демократией, — сказал он, когда они заспорили об этом. — А теперь? Посмотри, какое зло делает этот человек. Он запретил мусульманам въезд в страну; он разлучает детей и родителей! В эту страну мы стремились? Я буду голосовать, бета. Но читать о том, что творят эти люди, — ну уж нет. Мое сердце не выдержит».

Но узнав, что она была всего в десяти минутах от их старого квартала и не зашла, папа очень расстроится. Ему наверняка любопытно, как изменилась за годы их улица; он станет расспрашивать. Воодушевленная этой мыслью, Смита зашагала, не обращая внимания на гулкое биение сердца. Она вернулась откуда пришла и юркнула в один из переулков. Но, к своей досаде, уже через несколько минут заблудилась; вокруг не было ни одного знакомого здания. Она остановилась и спросила, как пройти на Спенсер-роуд. Та оказалась всего в двух улицах.

На Спенсер-роуд она встала и подождала, пока сердце успокоится. Она нервно оглядывалась, смотрела направо и налево. Признает ли в ней кто-нибудь из местных длинноногую неуклюжую четырнадцатилетнюю девчонку, что жила тут много лет назад, а потом уехала в Америку? Напротив высилось здание «Харбор Бриз» — семиэтажный особняк кремового цвета. Фасад покрывали строительные леса; дом красили. Когда она была маленькой, этот дом считался роскошным, а теперь казался ветхим и облезлым. «Может, в юности все кажется новым и неиспорченным?» — подумала она. Она узнала лишь заросли бугенвиллеи на боковой стене и кокосовую пальму в маленьком дворике.

Смита не осмеливалась оглянуться и посмотреть на другое здание — то, что стояло за ее спиной. Там когда-то жила тетя Беатрис. Она и так волновалась, а при взгляде на дом тети Беатрис боялась совсем расклеиться.

Раздался звук удара; Смита вздрогнула. Это оказался мальчишка, ударивший битой о мяч, — ребята на улице играли в крикет. Она так нервничала, что подскакивала от любого шума.

Она тут же рассердилась на себя; захлестнувшая ее ярость была хлесткой и пронзительной, как звук удара битой по мячу. Зачем она здесь бродит, зачем прячется? Как будто это она сделала что-то плохое; как будто ей было что скрывать. Стоит и трясется при мысли, что встретит кого-то из старых соседей.

Смита с горечью вспомнила, как мама мучилась в первые годы после переезда в Огайо. Как долго ей не удавалось ни с кем подружиться, как она не могла доверять никому, кроме родных. Как отталкивала попытки других мам подружиться, когда те пытались включить ее в своей круг и пригласить на прогулки и обеды. Как одна сидела дома днем, пока Смита и Рохит были в школе, а отец на работе. От веселой, добродушной женщины, которая когда-то была заводилой в этом самом доме и объединяла вокруг себя всех соседей, осталась лишь тень.

Из пучины воспоминаний всплыло имя: Пушпа Патель. Мамина лучшая подруга и мама Чику. Может, она все еще здесь живет?

Отбросив сомнения, Смита шагнула на проезжую часть и перешла улицу. Мотоциклист на улице с односторонним движением проехал в паре сантиметров от нее, но она не обратила внимания на его возмущенные крики.

В коридоре висело большое деревянное панно с номерами квартир и именами хозяев. Имя Пушпы Патель значилось на том же месте — квартира 3В. Сколько часов она провела в этой квартире! А потом, словно срывая корку с раны, которая досаждала ей слишком долго, она пробежалась глазами вниз и нашла номер их старой квартиры — 5С.

Чтобы не отвечать на расспросы лифтера, Смита решила подняться по лестнице. Плитка на третьем этаже была та же, коричневая в крапинку; здесь они с Чику играли в классики. У двери в квартиру ее окутал запах жареного. Гнев, охвативший ее на улице, испарился, на смену ему пришло волнение; сердце отбивало барабанную дробь. Она коснулась звонка, подождала, пока пройдет тошнота. «Еще можно уйти», — сказала она про себя, хотя знала, что уйти не сможет. Нажала кнопку и услышала в глубине квартиры протяжный «динь-донь».

Прошло несколько секунд. «Черт, — подумала Смита. — Зря я сюда пришла». Но потом дверь открылась, и она увидела круглое лицо тети Пушпы, постаревшее, но все еще знакомое.

— Да? — сказала она. — Что вы хотели?

У Смиты пересохло во рту. Она думала, что Пушпа ее узнает, но та лишь растерянно хмурилась.

— Что вы хотели? — повторила она.

Смита поняла, что прошло слишком много лет. Время беспощадно, все перемалывает на своем пути.

Миссис Патель уже хотела закрыть дверь и уйти, когда Смита выпалила:

— Тетя Пушпа, это я, Смита Агарвал.

На лице Пушпы Патель по-прежнему читалось недоумение. «Сколько же ей сейчас лет? — подумала Смита. — Она чуть старше папы».

— Простите, — сказала миссис Патель, — вы ошиблись. — Как будто Смита звонила по телефону и не туда попала, а не стояла перед Пушпой и не смотрела ей в глаза.

— Тетя Пушпа, это я, — повторила Смита, — ваша бывшая соседка из квартиры 5С.

Глава шестая

Смита узнала сундук из красного дерева в гостиной Пушпы. Они с Чику забирались в него, играя в прятки, а Рохит — он был на два года их старше — топал ногами по мраморному полу и притворялся, что не видел, куда они спрятались.

— Я помню этот сундук, — сказала она. — Мы с Чику…

— Спасибо, — ответила Пушпа, села в кресло и жестом пригласила Смиту сесть напротив. — Что будешь пить? — вежливо спросила она. — Чего-нибудь горячего? Или холодного?

— Ничего, спасибо, — ответила Смита, не желая превращать этот визит в светский. Она оглядела комнату, где так часто бывала в детстве.

— Вы по-прежнему живете в Штатах? — спросила Пушпа. Ее голос звучал дружелюбно, но в глазах читалось отсутствие интереса. Когда-то Смита обожала тетю Пушпу; из всех взрослых та была ее любимицей. Теперь она недоумевала, почему та ей нравилась.

— Да. Я живу в Нью-Йорке.

— Понятно. Мы там были. Много раз.

Смита кивнула.

— Хорошо, — туманно ответила она. — Понравилось?

Дома ли муж Пушпы? Как его звали? Имя стерлось из памяти.

Пушпа поморщилась.

— Кое-что понравилось. Но слишком много у вас там темных на улицах, от них одни проблемы.

— Простите?

— Ну этих… Как вы их зовете? Черных.

— Вы имеете в виду афроамериканцев.

Ну разумеется, Пушпа расистка. Чему удивляться?

Пушпа напряглась. Откинулась на спинку кресла.

— А ты как? Замужем?

— Нет, — ответила Смита. — Не замужем. А как…

— И проблем нет?

Смита растерянно уставилась на женщину, но потом поняла, что она имеет в виду. Папины друзья-индийцы часто использовали этот эвфемизм — «проблемы», — говоря о детях.

— Нет, — ответила она.

— Сочувствую, — сказала Пушпа, точно бездетность Смиты была трагедией.

Смита разозлилась.

— А как дела у Чику? — спросила она, желая сменить тему. Пушпа просияла.

— У него все хорошо, — ответила она. — Он очень известный адвокат. Теперь все зовут его Четан. Мы уже не называем его Чику. Все-таки он выступает в Верховном суде! Они с женой живут в районе Кафф-Парад[16]. Детей у них трое, все мальчики, бог миловал. Я его женила сразу после колледжа.

«Не только расистка, но и сексистка», — подумала Смита.

— Рохит тоже женился, у него сын, — сказала Смита. — Помните моего брата Рохита?

Пушпа пробормотала что-то невнятное и уставилась на балкон. С улицы доносились крики мальчишек, игравших в крикет. «Мяч, мяч, мяч!» — вопил один из них.

— А из какой семьи… Что за девушка его жена? — спросила миссис Патель.

«Она знает, — подумала Смита. — Она все помнит». Сделав над собой усилие и стараясь говорить нейтральным тоном, она ответила:

— Американка, разумеется. Очень красивая.

— А она не из этих… Как вы их называете… Африканцы?

Смита с трудом боролась с неприязнью.

— Нет, Эллисон белая. — Невестка ее была ирландкой, дочерью эмигрантов в первом поколении с волосами такими же темными, как у нее. Но в Смите вдруг взыграла детская обида и возникло иррациональное желание произвести впечатление на Пушпу, представив Эли белой костью. — Блондинка. С голубыми глазами. Из очень богатой семьи.

Пушпа была сражена.

— Вах, — ахнула она.

Смита мрачно улыбнулась.

— Слышали об «Эппл»?

— А то, — рассмеялась Пушпа. — Мы не настолько отсталый народ. Все знают «Эппл»! У моего Четана три айфона.

Смита кивнула.

— Так вот, отец моей невестки — один из руководителей фирмы «Эппл». Вы бы видели приданое, тетя. — Она бесстыже врала и недоумевала, зачем пытается впечатлить эту ужасную женщину.

— Очень хорошо! — Пушпа кивала, как корова на лугу. Ее глаза на миг задержались на лице Смиты, а потом она потупилась. — А родители? — спросила она. — Они здоровы?

Подступили слезы, и Смита возненавидела себя за это.

— Мама умерла восемь месяцев назад, — сказала она.

— Соболезную, — бросила Пушпа, словно речь шла о смерти почтальона, а не женщины, которая когда-то была ее лучшей подругой.

Смита почувствовала, как в ней заклокотал гнев.

— Мама прожила счастливую жизнь. Но ни на минуту не переставала скучать по этому городу, — тихо проговорила она. — Она скучала по нему всю жизнь.

Пушпа уставилась на свои руки.

— Как можно скучать по Индии, переехав в Америку? — сказала она.

«Ах ты тварь! — подумала Смита. — Злобная тварь».

— Переехавшие по своей воле, может, и не скучают, — ответила она. — Но те, кого выгоняют из собственного дома…

Пушпа подняла голову.

— Не будем о прошлом. Что толку рыдать над разбитым корытом.

При слове «рыдать» что-то в Смите надорвалось. Она вспомнила, как в первые месяцы после переезда в Огайо они с Рохитом приходили домой из школы, а мама встречала их заплаканная, безразличная. В случайно подслушанных спорах мама упрекала отца, что тот притащил их в холодный край, где вечная зима. А папа поначалу отвечал тихо, пристыженно, но потом его голос становился все громче и резче.

— Вам легко говорить, тетя Пушпа, — гневно ответила Смита. — Не вам пришлось срываться с места. До самой смерти мать не понимала, почему вы тогда нас предали.

— Не говори ерунду, — ответила Пушпа. — Ты как отец, в самом деле. Только и знаешь, что других винить в своих проблемах.

На лбу у Смиты забилась жилка. Она впервые слышала, чтобы о ее отце отзывались столь пренебрежительно.

— Вы лжете, — выпалила она. — Мой папа… Он в тысячу раз благороднее любого из вас. — Произнеся эти слова, она вдруг поняла, зачем пришла в дом этой кошмарной женщины: чтобы сказать ей в лицо то, что папа всегда стеснялся высказать в силу воспитания.

Пушпа помрачнела.

— Ты сюда приехала спустя столько лет воду мутить? — прошипела она. — К чему этот спектакль, это шоу? Приходишь ко мне на порог и грязью меня поливаешь? У вас в Америке так принято обращаться со старшими?

Смита наклонилась вперед.

— Нет, — медленно ответила она, пристально глядя на старуху. — А у вас в Индии так принято обращаться с детьми?

Пушпа потрясенно ахнула и вскочила.

— Убирайся. Уходи. Прочь из моего дома!

Смита вытаращилась на Пушпу и вдруг пришла в ужас от того, какой оборот принял их разговор.

— Тетя, давайте не ссориться, — сказала она. — Я пришла, чтобы узнать кое о чем. Хотела, чтобы мы поговорили… Пожалуйста.

— Джайпракаш! — завопила Пушпа. — Ты где?

В комнату торопливо вошел старик с темной кожей — повар; Пушпа повернулась к нему и сказала:

— Проводи мэмсахиб до двери.

Старик растерянно переводил взгляд с хозяйки на хорошо одетую молодую женщину. Смита подняла руки и встала.

— Не утруждайтесь, — сказала она слуге. — Я найду выход.

Возвращаясь к дамбе, Смита едва волочила ноги и злилась на себя за импульсивный поступок, ужасаясь, как легко миссис Патель удалось обвинить ее в том, в чем она была совсем не виновата. Чего она вообще надеялась добиться этим дурацким визитом? Пристыдить Пушпу, заставить ее извиниться и потом рассказать об этом папе, напомнить миссис Патель, что прошлое рано или поздно ее настигнет? В итоге перед ней захлопнули дверь — уже во второй раз.

«И почему меня это удивляет?» — спросила она себя, переходя улицу. Она давно работала журналисткой и знала, как легко люди придумывают оправдания своим прошлым проступкам. Никто по доброй воле не назначит себя злодеем в своей жизненной истории. С чего она решила, что Пушпа не спит ночами из-за случившегося с их семьей? С какой стати ей переживать из-за прошлого, когда на обломках старого города каждый день возводят новый Мумбаи? «Смотри в будущее, дочь, — говорил ей отец. — Думаешь, почему пальцы твоих ног смотрят вперед, а не назад?»

Вернувшись на рынок, Смита зашла в магазин одежды купить подходящие платья для поездки в Бирвад, но продавец первого магазина вел себя так подобострастно и навязчиво, что она сразу вышла. Она устала; придется пойти за покупками завтра, когда в больнице выдастся свободная минутка. Должны же быть рядом с больницей магазины. А пока ей хотелось перекусить и скорее лечь спать. Но при мысли, что придется ужинать одной в роскошном великолепии «Тадж-Махала», ей стало одиноко, и она пошла дальше по улице в поисках ресторана, рассчитанного на западных туристов, которых здесь было множество. Наконец зашла в кафе «Леопольд» и села за столик с видом на дамбу.

Она заказала сэндвич у пожилого официанта и, потягивая пиво, огляделась по сторонам и заметила в стенах «Леопольда» отверстия, похожие на пулевые. Она заморгала и вспомнила. Ну разумеется. «Леопольд» был одной из целей террористов в три страшных дня, потрясших Мумбаи в ноябре 2008 года. Ее поразило, что администрация ресторана решила не маскировать историю и сохранить пулевые отверстия как постоянное напоминание о тех мучительных днях. Как правило, после таких трагедий мир предпочитал жить дальше и не оглядываться. В США это случалось после каждой школьной стрельбы: лавина репортажей, лицемерные твиты «Наши мысли и молитвы с вами», предсказуемые призывы к ужесточению контроля за ношением оружия, реформам — и тишина. Родители и выжившие после стрельб горевали в одиночку, навек отстав от мира, который двигался дальше как ни в чем не бывало. Кровавые пятна со стен оттирали, начинался новый школьный день.

В ноябре 2008-го Смита навещала родителей и брата в Огайо. Они вчетвером сидели, приклеившись к экрану, где вещали репортеры «Си-эн-эн»: группировка из Пакистана расстреливала город и подожгла «Тадж-Махал». Рохит оторвался от телевизора и произнес с такой ненавистью, что Смита и ее родители невольно повернулись к нему:

— Так им и надо. Надеюсь, они сожгут весь город.

— Бета, — задумчиво сказал отец, — желать зла миллиону невинных людей — грех.

Рохит покачал головой и вышел из комнаты.

Позже тем вечером, когда родители легли спать и они с Рохитом вдвоем сидели перед телевизором, она попыталась с ним поговорить. Но он лишь показал на экран, где транслировали «Ежедневное шоу».

— Хочу посмотреть, — коротко сказал он, и Смита уступила.

Подошел пожилой официант и принес сэндвич.

— Вы у нас впервые? — спросил он и кивнул на стену с отверстиями от пуль.

— Да. Вы были здесь, когда это случилось?

— Да, мэм. Господь был со мной в тот день. Я поднялся на балкон. А вот двум моим коллегам не повезло. Как и многим нашим клиентам.

Сколько раз ей приходилось слышать вариации этой фразы — простые смертные пытались решить неразрешимую загадку: почему они выжили, а другие погибли. О какой бы катастрофе ни шла речь — крушение самолета, землетрясение, массовое убийство, — выжившие считали своим долгом выявить причину и закономерность, почему судьба пощадила именно их. Смита же не видела никакой закономерности: она верила, что жизнь — цепочка случайных событий, зигзаг совпадений, ведущих к выживанию или смерти.

Официант накинул посудное полотенце на правое плечо.

— Эти выродки даже заходить не стали, — сказал он. — Просто встали на пороге и осыпали нас градом пуль, как мы с вами осыпаем детишек конфетами на Дивали. — Он на минуту прикрыл глаза. — Кровь была повсюду, люди кричали, прятались под столами. Потом они кинули гранату. Представляете, мэм? Гранату в ресторан. Что за люди способны на такое?

«Всякие люди», — хотелось ответить ей. На первый взгляд обычные люди, что встают по утрам, завтракают, улыбаются соседям и целуют детей, уходя на работу. Люди, которые ведут себя так же, как мы с вами. Пока не попадают в капкан идеологических убеждений или в их жизни не случается что-то такое, что провоцирует у них желание переформатировать мир или сжечь его дотла.

Официант, должно быть, заметил выражение, промелькнувшее на ее лице — смесь отвращения и фатализма, — и тихо спросил:

— То же зло случилось и в вашей стране, верно? Одиннадцатого сентября.

— Как вы поняли, что я из Америки?

Он широко улыбнулся, продемонстрировав желтые от никотина зубы. — Я тридцать лет здесь работаю, мэм. К нам ходит много иностранцев. Я признал Америку, как только вы открыли рот.

«Я признал Америку», — сказал официант. Не «понял, что вы американка», а «признал Америку». Смита вдруг почувствовала, что он прав. В тот момент она и впрямь была Америкой, словно кости ее были слеплены из красной земли Джорджии, а в жилах текла голубая вода Тихого океана. Она была Америкой и всем, из чего та состояла: Уолтом Уитменом и Вуди Гатри[17], заснеженными вершинами Скалистых гор и дельтой Миссисипи, Старым Служакой из Йеллоустоуна[18]. А город, где она родилась, казался таким чужим, что она готова была заплатить любые деньги, чтобы телепортироваться в свою тихую аскетичную квартиру в Бруклине.

— А зачем вы приехали в Мумбаи? — спросил официант, и от его разговорчивости Смите вдруг стало не по себе. — Отдыхать или работать?

— Работать, — коротко ответила она.

Он, должно быть, почувствовал ее нежелание продолжать разговор и отошел от стола; к нему вернулась прежняя формальность.

— Приятного пребывания в Мумбаи, — откланялся он.

Заплатив по счету, она еще долго сидела в кафе и проигрывала в уме разговор с тетей Пушпой. Смита была журналисткой, но Пушпа каким-то образом сумела перехватить инициативу в разговоре. Молли, репортерша «Эн-би-си», однажды сказала: «Главное правило тележурналистики — никогда, ни в коем случае не отдавать микрофон герою репортажа, держаться за микрофон всеми силами». Что ж, старая Пушпа Патель, которая, насколько Смита знала, ни дня в жизни не работала и уж точно никогда не брала интервью у диктаторов и лидеров государств, сумела отнять у нее микрофон. Завтра она будет злорадно пересказывать эту историю всем их бывшим соседям — ох уж эта Смита, недоразумение, а не девчонка; да как она осмелилась заявиться к ней, Пушпе, на порог и еще оскорблять ее! Но Пушпа поставила ее на место. Правду говорят: в одну реку дважды не войдешь. Однажды Мумбаи выбросил ее на берег — и только что сделал это снова. Шэннон прожила в Индии всего три года, и то у нее были Мохан и Нандини, которые стояли за нее горой. Смита здесь родилась, но в двадцатимиллионном городе не было ни одного человека, кому она могла бы позвонить. Бежав из Индии, она потеряла все связи со школьными друзьями. В последние годы многие ее бывшие одноклассники нашлись в соцсетях; некоторые и с ней пытались связаться, но она не отвечала на сообщения. Она не вынесла бы их любопытства и расспросов. Родители тоже перестали общаться с родственниками из Мумбаи, которых у них здесь было немало. С таким же успехом она могла очутиться в Найроби или Джакарте — никакой разницы.

Она вышла из ресторана и пошла в отель пешком. Как галдящие птицы на закате, горланили торговцы. Саронги и курты[19]! Кожаные сумочки, духи! Они хотели, чтобы она все это купила. Она же не поддавалась на их уговоры и старалась не смотреть им в глаза.

Когда она дошла до «Тадж-Махала», уже стемнело. Несмотря на усталость, она ненадолго задумалась, не перейти ли на противоположную сторону улицы и прогуляться к морю и пирсу Веллингтона, миновав арку «Ворота Индии» и полюбовавшись морским пейзажем своего детства. Вместо этого она прошла сквозь металлоискатель на входе в «Тадж-Махал» — («Его установили после террористических атак 2008 года», — извиняющимся тоном сообщила Смите девушка с ресепшен, когда та заселялась) и поднялась на лифте в номер.

Глава седьмая

Утром Смита приехала в больницу за пару минут до семи. Медсестра и санитар уже пришли в палату Шэннон с тележкой, чтобы перевезти ее в операционную. Мохан и Нандини с осунувшимися лицами едва взглянули на нее, когда она вошла.

— Смитс! — сказала Шэннон. — Как я рада, что ты пришла.

Ее слова развеяли последние остатки недовольства вынужденной поездкой в Мумбаи.

— Я тоже, — сказала она. — Есть новость: слушания сегодня не будет. Я смогу пробыть с тобой весь день.

Краем глаза она заметила, что Нандини развернулась и уставилась на нее, но уже через секунду продолжила спорить с медсестрой на маратхи; Смита поняла лишь пару слов, в их числе — «кровать» и «перевезти». Наконец медсестра произнесла:

— Ача[20], так и быть. Повезем ее прямо на кровати. Хорошо?

— Хорошо, — с довольной улыбкой ответила Нандини и повернулась к Шэннон. — Тебя повезут в операционную прямо на этой кровати, Шэннон. Перекладывать на тележку не будут.

Шэннон насмешливо покосилась на Смиту. Она словно говорила: видишь, с чем мне приходится иметь дело?

— А нам где ждать? Можно с ней? — спросила Смита Мохана.

— Что? — Он рассеянно посмотрел на нее, словно забыл, кто перед ним. — Да, конечно. — Он повернулся к сестре. — Чало, пойдем.

Шэннон протянула руку Мохану, а санитар тем временем отстегнул кровать на колесиках, крепившуюся к стене.

— Спасибо, друг, — сказала она, — не знаю, что бы я без тебя…

— Не благодари. — Мохан категорично затряс головой. — Скоро увидимся.

— Иншалла, — ответила Шэннон, и Смита улыбнулась, услышав, как спокойно та употребила это слово.

Нандини шла рядом с кроватью, пока Шэннон катили в операционную; Смита и Мохан шли следом. Процессия остановилась у большой металлической двери.

— Дальше можно только пациентам. — Словно готовясь к возражениям, медсестра многозначительно взглянула на Нандини. Но та лишь молча кивнула и сжала руку Шэннон.

— Удачи, — произнесла она.

— Спасибо, Нан. Завтра выезжайте пораньше, хорошо? Заедешь за Смитой, и…

— Шэннон, — хором произнесли Мохан и Нандини, и Шэннон улыбнулась.

— Скоро увидимся, — сказала она. — Вы пока идите перекусите.

Они вернулись в палату Шэннон, по пути рассеянно разговаривая о том о сем. Нандини тут же подошла к окну и встала там, повернувшись спиной к Смите и Мохану. Смита вопросительно взглянула на него, но он, кажется, ее не замечал. Разговор не клеился, и минут через десять Мохан встал.

— Пойду прогуляюсь, йар, — сказал он. — Больничная атмосфера давит.

Смите стало не по себе при мысли, что ей придется остаться наедине с Нандини: Мохан выступал своего рода буфером. Девушка обернулась, и Смита заметила, что ее глаза опухли и покраснели. Она задержала дыхание.

— Нандини, с Шэннон все будет в порядке, — произнесла она.

— Я нужна ей здесь! — горячо воскликнула Нандини. — Врач сказал, она будет долго восстанавливаться. Шэннон рассказывала, что ты родилась в Индии и выросла здесь. Может, ты поедешь в Бирвад одна?

Причина недовольства Нандини была ей понятна, но все равно ее враждебность застигла ее врасплох.

— Я… я уехала из Индии двадцать лет назад еще ребенком. Я даже не уверена, что смогу объясниться с местными на хинди. Я никогда не водила машину по индийским дорогам.

— Смита, — вмешался Мохан, — Нандини это не со зла. Она просто тревожится за подругу. Хай на, Нандини-бхен[21]? Ты же на самом деле не хочешь, чтобы Смита поехала одна?

Прошло несколько секунд. Наконец Нандини кивнула.

— Вот и хорошо, — отрывисто произнес Мохан, словно не заметил, с какой неохотой Нандини отвечала. — Недаром Шэннон нахваливала тебя за профессионализм. Любой может допустить минутную слабость. — Он потер ладони. — Чало, хорошо, что мы все выяснили. Теперь я пойду прогуляюсь. Может, принесу вам чего-нибудь поесть. — Он взглянул на Смиту. — Хочешь что-нибудь? Взять тебе завтрак?

Смита встала.

— Вообще-то, если ты не против, я пройдусь с тобой. Подышу воздухом.

Мохан взглянул на Нандини.

— Тик хай[22]? Звони, если возникнут проблемы.

Но Нандини, кажется, была только рада избавиться от Смиты; видимо, их неприязнь была взаимной.

— Да-да, идите, — закивала она. — Я позвоню, если будут новости.

— Шэннон пока даже не ввели наркоз. Нам тут еще несколько часов сидеть.

На выходе из больницы в нос ударил соленый морской воздух; Смита сделала глубокий вдох.

— Какое красивое место для больницы, — сказала она.

Мохан с любопытством на нее посмотрел.

— Хочешь сходить посмотреть на море?

— А можно? С радостью. Ведь мне завтра уезжать и работать. — Она услышала недовольство в своем голосе и смущенно закусила щеку.

— Конечно. Пойдем.

Мохан шел по внешней стороне тротуара, ближе к проезжей части; Смита улыбнулась этому машинальному проявлению учтивости. Когда они жили в Мумбаи, папа тоже всегда так делал.

— Правильно ли я понял: ты не очень хочешь ехать в Бирвад, какова бы ни была причина? — спросил Мохан. Его тон был спокойным и дружелюбным.

Она заколебалась.

— Если честно, не хочется так долго торчать в машине с Нандини, — наконец ответила она. — Я ей, кажется, совсем не нравлюсь.

— Ерунда, — ответил Мохан. — Не в этом дело. Ты ее не понимаешь. Она просто не хочет оставлять Шэннон. Видимо, считает, что я не в состоянии о ней позаботиться. — Он улыбнулся. — Можно вопрос?

— Конечно.

— Ты… Я заметил, что ты расстроилась, когда Шэннон попросила тебя сделать репортаж вместо нее. Так почему ты согласилась приехать? Раз ты не хочешь написать об этой истории?

Смита вздохнула.

— Я думала, она просит меня приехать и побыть с ней в больнице. Если бы я знала, что с ней все в порядке, что у нее есть ты и Нандини, я бы…

— Ты бы что? Не приехала?

Задумавшись над его вопросом, она увернулась от протянутой руки торговца, вручившего ей дольку апельсина.

— Нет, наверное, я бы все равно приехала, раз некому было ее заменить, — наконец проговорила она. — Но я бы предпочла, чтобы меня предупредили.

Он кивнул.

— Видела бы ты свое лицо, когда Шэннон попросила тебя поехать в Бирвад. — Он скорчил такую гротескную рожу, что Смита рассмеялась.

— Неужели я так выглядела?

— Хуже. — Он снова изобразил вытянутую скорбную мину.

— Кстати, прости за смену темы — мне надо купить одежду на завтра. Есть тут магазины с традиционной одеждой?

— Мы в Брич Кэнди, Смита. При желании здесь можно купить новых бабушку с дедушкой. — Он указал на вход в парк.

У Смиты перехватило дыхание при виде темно-розовых кустов бугенвиллеи. За ними виднелась тонкая серая полоска Аравийского моря. Высокие кокосовые пальмы выстроились вдоль аллеи, ведущей к деревянным скамейкам с видом на море.

— Красота, — ахнула она. — Потрясающе.

Мохан просиял.

— Спасибо, — тихо ответил он, словно она похвалила обстановку его квартиры. — Сюда нужно приходить на закате. Это рай на земле.

Она вспомнила все самые прекрасные и волшебные уголки, где ей довелось побывать: Капри, Сен-Тропе, Парос. Этот парк хоть и был живописным, но едва ли мог сравниться с ошеломляющей красотой тех мест. Но в центре грязного многолюдного метрополиса он действительно казался раем. На каменных скамейках сидели пожилые парочки, мимо торопливо проходили обеспеченные жители района, старый садовник поливал цветы в горшках, стоявших вдоль аллеи. Но больше всего ее поразили женщины средних лет, пухлые, как пампушки; тряся животами, они бегали трусцой в теннисных туфлях и сари. Эта картина была настолько типичной для Мумбаи — или Бомбея, как продолжали называть его родители. Да, это был папин Бомбей — космополитичный и элегантный, но все же отстающий от остального мира на несколько шагов.

Она кивнула.

— Так и есть.

Мохан удивленно повернулся к ней, и она поняла, что он не ожидал, что она с ним согласится, и уже приготовился спорить. Неужели вчера она показалась ему такой несносной, что он теперь всегда был настороже? Она испытывала к родному городу сложные чувства. Жаль, что он уловил лишь неприязнь.

Мохан указал на скамейку в тени.

— Присядем? Солнце уже парит.

Над ними пела птичка; Смита посмотрела вверх, но не увидела ее.

— Хорошо поет, — пробормотала она.

— Это редкость, — ответил Мохан. — Здесь в основном вороны живут. Они выгнали других птиц. Теперь разных птиц можно встретить только здесь, в богатых кварталах, да и то нечасто. А вот в Дадаре водятся попугаи.

— У тебя в Дадаре своя квартира?

Он покачал головой. — Нет, я снимаю комнату у семьи парсов[23]. Мы вместе учились в колледже с их сыном, но он живет в Бангалоре. Меня все устраивает: у меня своя комната, а тетя Зарина каждый день присылает мне в офис горячий обед.

— А все потому, что ты не любишь жить один? — Смита вспомнила их недавний разговор.

Мохан пристыженно кивнул.

— Да. А еще здесь очень дорогие квартиры. Если бы мы жили в Лондоне или Нью-Йорке, такие цены еще можно было бы понять… Но в этом городе с его ужасным воздухом и дорогами? Абсурд.

— То есть теперь ты недоволен Мумбаи? — поддразнила Смита. — Мне казалось, ты любишь этот город.

— Люблю, — поспешно оправдался он. — Но любить не значит не замечать недостатки. Любят не за что-то, а вопреки.

Она кивнула. Они сидели в тишине и смотрели на море. Смита вспомнила, как они ездили на побережье в сезон муссонов; океан вздымался и рассыпался брызгами, завораживая ее яростью и мощью.

— А ты? Ты живешь с родителями? — спросил Мохан.

— Шутишь? — Слова преждевременно слетели с языка. Она заметила обиду на его лице и напомнила себе, что ситуация, когда незамужняя женщина не живет с родителями, для индийца является такой же странной, как для нее — совместное проживание взрослого мужчины с родителями. — Нет, — добавила она. — Моя мать умерла. Восемь месяцев назад.

— Сочувствую, — тихо ответил он.

Смита заморгала, пытаясь овладеть эмоциями и глядя прямо перед собой.

— Мне очень жаль, — сказал Мохан через несколько минут. — Не знаю, что бы я сделал, случись что с моей матерью.

Она кивнула, не в силах произнести то, о чем думала, — что мамин рак и скоропостижная смерть были горем вдвойне оттого, что она умерла, так и не увидев Индию снова. Это новое горе стало отголоском прежнего, словно мама умерла не раз, а два. В Америке им удалось встать на ноги, но это не облегчило тягот и одиночества изгнания. Оборвалась папина перспективная научная карьера, а в первые два года Рохит не хотел приглашать своих белых одноклассников в их скромную квартиру после того, как один мальчик скривился и заявил: «Фу. Тут все провоняло карри». Смита выросла тихой и замкнутой, совсем непохожей на веселого общительного ребенка, которым когда-то была.

— Где они живут? — спросила она. — Твои родители.

— В Сурате. Это примерно в пяти часах отсюда.

— Часто к ним ездишь?

Он пожал плечами.

— Не очень. Когда папа вышел на пенсию, они купили дом в Керале и теперь подолгу живут там. А я работаю с утра до ночи.

— А сейчас не хочешь к ним съездить? У тебя же отпуск на две недели.

Мохан сцепил руки за головой и потянулся.

— Они сейчас уехали. Обычно я езжу на несколько дней, проверяю дом. Но тут Шэннон нужна помощь, и я даже не знаю.

— Шэннон… Может, позвоним Нандини?

— Сейчас. — Мохан замолчал. — Я восхищаюсь Нандини. Судя по тому, что Шэннон рассказывала, она настоящий профессионал. Но с тех пор, как Шэннон попала в больницу, она слегка пагаль, понимаешь?

— Пагаль?

— Рехнулась. — Он покрутил пальцем у виска — жест, понятный во всем мире.

— У меня такое впечатление, что она меня терпеть не может, — заметила Смита. Ей стало легче, когда она сказала об этом вслух.

— Не говори глупости. Я же говорил. Она просто перенервничала. — Он тяжело вздохнул. — Будет лучше, если она уедет из города. Без ее истерик мне в больнице будет намного проще.

— Тоже ненавижу истерики. Поэтому и не хочу с ней никуда ехать.

— Понимаю. Но Шэннон очень ее уважает. — Мохан потеребил нижнюю губу. — Сколько дней вас не будет, как думаешь?

— Не знаю. Утром говорила с редактором. Он хочет минимум две статьи. — Смита вдохнула. — Я сегодня взяла с собой ноутбук. После обеда поработаю в больнице. Мне нужно прочитать предыдущие репортажи Шэннон и, наверное, еще раз поговорить с Анджали.

Мохан вскинул брови.

— У Нандини вся эта информация есть, йар. Не беспокойся. — Он встал со скамейки. — Наверное, пора нам возвращаться. Но сначала зайдем в магазин за одеждой.

— Да нет, не надо, — торопливо сказала Смита. — Одежду я потом могу купить. Не хочу тебя напрягать.

— Ой, Смита, — рассмеялся Мохан, — пожалей меня. Не хочу пока возвращаться в больницу. Операция займет несколько часов.

Они направились к выходу из парка. Мохан позвонил Нандини.

— Все хорошо? — спросил он ее на хинди. — Отлично, отлично. Мы придем через пару часов. Но ты звони, если что-то понадобится, ача?

Оказалось, Смита не зря позвала Мохана с собой по магазинам. Продавец смерил ее взглядом и тут же начал предлагать ей самые дорогие и броские наряды. Смита пыталась возражать, но продавец не обращал на нее внимания. Через пару минут Мохан вмешался.

— Бхай, мэмсахиб не на свадьбу собралась. Она едет в деревню в гости к очень бедным людям. Ей нужен самый простой костюм из чистого хлопка.

Продавец так расстроился, что Смита чуть не прыснула, глядя на него.

— Может, мадам лучше пойти в «Кхади Бхандар[24]», — буркнул он себе под нос, но громко, чтобы они услышали. Потом все же позвал Смиту за собой. — Пойдемте, мадам.

В итоге они купили четыре одинаковых шальвар-камиза — однотонных, разных цветов.

— Вчера я ходила за покупками на дамбу, и там было все то же самое, — заметила Смита.

Мохан раздраженно качнул головой.

— Все они мошенники. На Колабе хуже всего, там больше всего иностранцев. Любого готовы ободрать.

Смита улыбнулась.

— Я выросла на Колабе, — сказала она. — За двадцать лет там ничего не изменилось.

— Правда? На какой улице?

Она прокляла свою болтливость. На противоположной стороне улицы стояла женщина с деревянной тележкой.

— О, — воскликнула Смита, — горячая жареная кукуруза в початках с лаймом! Сто лет ее не ела. — Она взглянула на Мохана. — Купим?

Она поняла, что от Мохана не ускользнула ее попытка сменить тему, но он лишь пожал плечами и ответил:

— Конечно.

Глядя, как жадно Смита грызет кукурузу, старуха улыбнулась. Смита заметила, что Мохан на нее смотрит.

— Извини. Обычно я не ем уличную еду, боюсь отравиться. Но я всегда любила специи, которыми они натирают початки.

Мохан потянулся за кошельком, но Смита его остановила.

— Я сама заплачу, — сказала она. — Я обменяла деньги…

— Смита, — прервал ее Мохан, — ты моя гостья.

— Да, но… — Тут вмешалась старуха-продавщица, и Смита вздрогнула от неожиданности.

— Пусть мужчина платит, детка. Таков обычай.

— Видишь? — улыбнулся Мохан. — Слушай старших.

У стойки в приемной больницы Мохан улыбнулся дежурной и показал листок бумаги.

— Пропуск от врача, — сказал он.

— А у мадам? — спросила дежурная. Та же, что заставила ее ждать в приемной накануне.

Перемена в Мохане была едва заметна; он слегка расправил плечи.

— Все в порядке. Она со мной.

— Да, сэр, но часы посещений…

Он остановился и пристально посмотрел на женщину, сидевшую за стойкой.

— Все в порядке, — повторил он, и женщина кивнула. — Пойдем, — сказал он, взял Смиту за локоть и подтолкнул к лифтам. Она прекрасно понимала, что за сцена сейчас развернулась на ее глазах. Она украдкой покосилась на Мохана, поразившись произошедшей в нем перемене.

— Знаешь, — сказала она, пока они ждали лифта, — я бы хотела посидеть в столовой и поработать пару часов.

— Да, конечно, — ответил Мохан. — Как будут новости, я позвоню или приду за тобой. Но ждать еще несколько часов.

Он проводил ее до столовой.

— Звони, если что-то понадобится.

— Мохан. Хватит вести себя как мама-курица, йар.

Он поднял брови, услышав от нее свое любимое словечко, улыбнулся и ушел.

Смита включила компьютер и посмотрела на часы. В США была поздняя ночь, но ее отец поздно ложился. Она набрала его номер.

— Привет, бета, — услышала она голос отца. — Как отдыхаешь?

— Отлично, папа, — как легко ложь слетела с языка. — Я даже думаю остаться здесь еще примерно на неделю.

— Правда? — Несмотря на помехи на линии, она услышала удивление в его голосе. — Там так красиво? Мне всегда говорили, что это дивное место. Мама мечтала там побывать.

— Правда? — Почему он раньше об этом не говорил?

— Да. Не хотел говорить тебе до отъезда. Чтобы ты… не грустила. Отдохни как следует, бета. Я за тебя волнуюсь, ты слишком много работаешь.

Она подождала, пока пройдет комок в горле.

— Не больше твоего, — ответила она.

— Да что там я, бета, я уже старик, седой как лунь. Будущее за вами с Рохитом.

Хотя отец прожил в Америке двадцать лет, у него по-прежнему проскальзывали словечки из британского колониального диалекта. Смита с братом пытались его перевоспитать, но это было бессмысленно.

— А как там Рохит? — спросила она. — И малыш Алекс?

— Этот толстый маленький негодник? Ты бы знала, что он мне вчера сказал.

И папа принялся рассказывать историю об очередных проделках внука. Смита, как всегда, поблагодарила небеса за то, что Рохит произвел на свет потомство и подарил родителям внука. Ей никогда не хотелось иметь детей, а страхов ее одиноких сверстниц по поводу «тикающих часиков» она не разделяла. Алекс стал подарком не только для ее родителей, но и для нее.

Закончив разговор, Смита просмотрела почту и оставила сообщение Анджали с просьбой ей позвонить. Она читала статьи Шэннон о Мине, когда адвокат перезвонила и сказала, что в Бирвад надо выезжать уже завтра.

— Судя по всему, решение вынесут со дня на день. А вы вроде бы хотели заранее взять интервью у Мины и ее братьев.

— Да, я так и планирую.

— И обязательно поговорите с Рупалом. Деревенским головой.

— Как раз про него читаю, — ответила Смита.

— Он настоящий мерзавец, поверьте моему слову. Именно он за всем этим стоит.

— А братья?

— Пах[25], — презрительно фыркнула Анджали. — Они просто невежественные крестьяне. Но этот человек… Он чудовище.

Монстр. Демон. Сатана. Смите часто приходилось сталкиваться с этими словами в работе: люди охотно навешивали эти ярлыки, пытаясь объяснить чудовищные поступки. После каждого случая массовой стрельбы в Америке стрелявшего моментально объявляли сумасшедшим монстром; никто не хотел рассматривать его преступление в контексте культуры, боготворившей оружие. Когда полицейский стрелял в чернокожего, его пытались выставить паршивой овцой. Но как быть с миллионами солдат, на первых взгляд нормальных, которых вербовали в армию, чтобы убивать незнакомых людей на войне? Неужели они все чудовища? Как пугающе легко миллионы людей соглашались участвовать в геноциде и в Холокост, и при разделе Индии[26]. Похоже, превратить человека в убийцу ничего не стоило; это происходило мгновенно, как поворот ключа в замке. Достаточно было использовать ключевые слова. Бог. Родина. Религия. Честь. Нет, проблема не в людях, подобных Рупалу. Проблема в породившей их культуре.

— Вы слушаете? — в трубке раздался нетерпеливый голос Анджали.

— Да. Слушаю.

— Хорошо. Тогда будем на связи.

— Анджали. Погодите.

— Да?

— Какая она? Мина.

Последовала долгая тишина.

— Самая храбрая клиентка, храбрее я не знала, — наконец ответила Анджали. — Но по ней этого не скажешь.

— А в чем эта храбрость заключается?

Анджали тяжело вздохнула.

— Вы хоть представляете, чем она рисковала, подавая в суд на братьев? Нам пришлось давить на полицию, чтобы они открыли дело. Когда я впервые ее увидела, она была при смерти. Она пыталась спасти мужа и получила сильные травмы. Сначала подожгли его, потом пытались помешать его младшему брату спасти Мину.

— Фотография в газете…

— Да. Она изуродована.

— И ничего сделать нельзя? Как-то помочь?

— Чтобы она выглядела более презентабельно? Вы это имеете в виду? А смысл? — Анджали явно разозлилась. — Думаете, кто-то еще женится на этой бедняге? Думаете, соседи когда-нибудь с ней заговорят? Она навсегда останется парией, этого не изменить.

— Тогда зачем подвергать себя лишнему испытанию и подавать в суд?

Повисла напряженная тишина. Наконец Анджали заговорила, произнося каждое слово медленно и отчетливо:

— Чтобы появился прецедент. Чтобы следующему выродку, который захочет сжечь женщину живьем, было неповадно. Чтобы запереть этих монстров за решетку до скончания дней. Надеюсь, так и будет. Вот зачем. Жизнь Мины уже не станет лучше. Соглашаясь участвовать в процессе, она об этом знала. Поэтому она — самая храбрая моя клиентка. Теперь понимаете?

— Понимаю, — пробормотала Смита.

Закончив разговор, она закрыла глаза, обдумывая все, что ей рассказала Анджали. А когда открыла, перед ней стоял Мохан и хмуро на нее смотрел.

— Привет, — тихо произнес он.

От страха она наклонилась к столу.

— Что-то случилось? — прошептала она. — Шэннон?

— Ее уже перевели из операционной, — сказал он. — Она отдыхает. Операция прошла быстрее, чем планировали. Все хорошо.

— Слава богу.

Мохан кивнул.

— Зашел тебе сообщить. Работай дальше, еще увидимся. — Он повернулся к выходу, но вдруг остановился, заметив на экране ноутбука фотографию Мины. — Это она? Мина?

Смита кивнула. Мохан присвистнул.

— Бедная женщина. Ее… Столько шрамов. Лицо как карта.

«Какое точное сравнение, — подумала Смита. — Карта, начерченная жестоким картографом-женоненавистником».

Мохан сел напротив.

— Можно ли привыкнуть к таким ужасам? Ведь по работе ты наверняка часто с таким сталкиваешься?

Она покачала головой, не в силах ответить. Куда бы она ни поехала, сезон охоты на женщин был открыт везде. Изнасилования, женское обрезание, сожжение невест, домашнее насилие — везде, в любой стране над женщинами издевались, изолировали и затыкали им рты; сажали за решетку, контролировали, наказывали и убивали. Иногда Смите казалось, что вся история человечества написана женской кровью. Мохан, безусловно, был прав: чтобы ездить в отдаленные уголки планеты и рассказывать истории этих женщин, требовалась определенная отстраненность. Но можно ли к этому привыкнуть? Нет, привыкание — совсем другое дело. Вся ее репортерская деятельность не будет стоить и выеденного яйца, если она привыкнет к несправедливости, причиненной таким, как Мина.

— Я… нет, не думаю, что можно привыкнуть, — ответила она. — Но я никогда не задерживаюсь в одном месте надолго, не вовлекаюсь, понимаешь?

Он нахмурился.

— А это хорошо?

— Дело не в том, хорошо это или плохо. Такая у нас работа.

— Ясно. — Он кивнул. — Что ж, не буду тебе мешать. Увидимся.

Смита проводила его взглядом, заметила, что он идет вприпрыжку, развернув ладони назад. Потом вернулась к экрану и продолжила читать о несчастной разрушенной жизни Мины.

Глава восьмая

Cмита стояла в лобби «Тадж-Махала» с чемоданом, и уже трое сотрудников отеля спросили, нужна ли ей помощь. Она достала телефон и позвонила Нандини.

— Привет, — раздался за ее спиной мужской голос. Смита тут же подскочила от неожиданности и обернулась так быстро, что Мохан поспешно отошел назад и поднял ладони, словно защищаясь. — Извини, извини пожалуйста. Не хотел тебя напугать.

— Что ты здесь делаешь? — Смита огляделась. — Где Нандини? С Шэннон…

— С Шэннон все в порядке, — поспешно успокоил ее Мохан. — Поднялась небольшая температура, но врач говорит, это нормально. — Он замялся и пристально посмотрел на Смиту. — Но Нандини… Как бы это получше сказать. Утром в больнице у нее случился нервный срыв. Она позвонила мне в слезах и отказалась покидать Шэннон.

— Она влюбилась в нее, что ли? — выпалила Смита и тут же об этом пожалела. Мохан поднял одну бровь.

— Нет, — ответил он. — Она просто… беспокоится за нее, только и всего.

В его голосе слышался упрек, и она покраснела. Но потом снова разозлилась.

— Прости. Я просто очень злюсь на нее. Она могла бы вчера сказать, что не поедет. За такой короткий срок трудно найти переводчика. Что если вердикт огласят уже…

— Не надо никого искать.

— Нет, надо. Я знаю хинди, но плохо говорю и не хочу сидеть за рулем до самого Бирвада, — повысив голос, ответила Смита. Мимо нее прошла женщина, постоялица, говорившая по телефону, и задела ее рукавом. Смита сердито посмотрела на нее.

— Осторожнее, — прошипела она, и женщина удивленно взглянула на нее.

— Смита, — сказал Мохан. — Я поведу машину. И я буду переводить.

— Что? Ну уж нет. Прости, но нет.

Смита заметила обиду на его лице. Открыла рот, чтобы объяснить, но он поднял левую руку, остановив ее, а правой достал телефон из кармана. Нашел номер в адресной книге.

— Вот, пожалуйста, — сказал он. В голосе слышалось нетерпение. — Поговори с Шэннон.

Он ушел, не дождавшись ее реакции.

— Алло? Мохан? — Шэннон говорила слабым, сонным голосом.

— Это я, — тихо проговорила Смита. — Прости за беспокойство.

— Смитс. Я страшно извиняюсь за это все. — Она понизила голос. — Нандини вышла за водой со льдом, поэтому буду говорить быстро. Слышишь меня?

— Да. — Ей уже начало казаться, что поездка в Бирвад с Моханом — еще одно событие в ее жизни, которое она совершенно не в силах контролировать. Шэннон вздохнула.

— Отлично. Слушай, между нами: я бы предпочла, чтобы Мохан остался со мной, а Нандини поехала с тобой. Но я ничего не могу поделать. Она закатила истерику, когда ты вчера ушла, а у меня нет сил терпеть ее цирк. К тому же она просидела со мной почти всю ночь, глаз не сомкнула. Если честно, сейчас ей лучше за руль не садиться.

— Мохан сказал, у тебя температура.

— Все у меня хорошо, — отрезала Шэннон. — На самом деле даже лучше, если в этой поездке тебя будет сопровождать мужчина. Ты едешь в очень консервативный район, к тебе отнесутся с бóльшим уважением, если с тобой будет спутник.

— Но ты-то ездила с Нандини, — фыркнула Смита.

— Это другое. Я — толстая белая американка. Индийцы не воспринимают меня как женщину, для братьев Мины и им подобных я — третий пол. Они даже слегка меня побаиваются. Понимаешь, о чем я?

— Не очень.

— Минуту. — Смита услышала голос Нандини, потом Шэннон пробормотала «спасибо» и громко ругнулась: «Черт!» — Я здесь, — наконец сказала она. Ее голос охрип, и Смита догадалась, что боль снова усилилась. — Ну поедет с тобой Мохан и поедет, что такого? Он знает местность лучше, чем…

— Я его совсем не знаю, — шепотом сказала Смита, хотя Мохан отошел довольно далеко и вряд ли мог ее слышать.

— Да ладно тебе, Смитс, — отрезала Шэннон. — Можно подумать, ты всех сопровождающих в зарубежных командировках знаешь хорошо.

— Да, но…

— Значит, договорились, — прервала ее Шэннон. — Мы же договорились? — Она явно не желала слышать никаких возражений. — Смитс? Мы договорились?

— Да, — ответила Смита и снова поразилась тому, как умело подруге удается ею манипулировать. — Хорошо, скоро увидимся. Поправляйся.

— Спасибо, дорогая. Звони. И помни: теперь я у тебя в долгу.

Смита взглянула в зеркало заднего вида; Мохан тем временем достал кошелек и вручил несколько купюр пожилому швейцару, настоявшему на том, что именно он должен положить ее чемодан в багажник. Она попыталась прогнать его, когда он поспешил им навстречу, но Мохан неодобрительно посмотрел на нее и попросил сесть в машину. Когда он сел за руль и начал выезжать со стоянки задним ходом, она сказала:

— Один чемодан всего. Могли бы и сами справиться.

Он раздраженно щелкнул языком.

— Что прикажешь делать? Он мне в отцы годится, и наверняка ему нужны чаевые. Не хотел его обижать.

Она кивнула, пристыженная его благородством.

— А твои вещи? — спросила она. — Ты уже собрал чемоданы, или нам придется…

— Да. Моя сумка в багажнике. — Он покрутил кондиционер. — Рад, что Нандини догадалась позвонить мне утром, прежде чем я вышел из дома.

— Я тоже. — Она вдруг обрадовалась, что рядом с ней легкий в общении Мохан, а не Нандини с ее вечно кислой миной.

Они подъехали к концу аллеи, ведущей ко входу в отель, и Мохан показал на заднее сиденье.

— Если проголодаешься, у меня есть сэндвичи с омлетом. Тетя Зарина собрала, она отлично готовит.

— Твоя хозяйка готовит тебе сэндвичи по утрам? — удивилась Смита.

— Хозяйка? Она мне как вторая мама, йар. Но твоя правда. Она слишком меня балует.

— В Индии все мальчики балованные, — с улыбкой произнесла Смита и подумала о папе, который ни разу в жизни ничего не приготовил сам, пока мама была жива. Папа. Как он обрадовался, узнав, что она продлила отпуск на неделю. Ничего не заподозрил.

— Возможно, — ответил Мохан и сделал радио тише. — Это все наши мамы. Бедные американские дети совсем другие. Их заставляют уезжать из дома в восемнадцать, чтобы родители могли насладиться — как вы это называете? — пустым гнездом. Как будто речь о птицах, а не людях.

— О чем ты?

— Я об этом читал. Как вам, американцам, приходится уезжать из дома после школы. А у нас в Индии — ну уж нет! Родители скорее умрут, чем выгонят из дома своего ребенка.

— Во-первых, никто никого не выгоняет. В восемнадцать лет большинство людей уже мечтают жить отдельно. И, во-вторых, ты разве не уехал от родителей?

Он бросил на нее быстрый взгляд.

— Что верно, то верно. Но я уехал учиться.

— А сейчас?

— Сейчас? — Он вздохнул. — Что прикажешь делать, йар? Я влюбился в этот безумный город. Стоит пожить в Мумбаи, и больше нигде уже жить не захочешь.

Смита на миг возненавидела Мохана за его самодовольство.

— Миллионы людей с тобой не согласятся, — пробормотала она.

— Это точно. — Мохан крутанул руль, объезжая яму. — А почему твоя семья уехала?

Смита тут же напряглась.

— Папе предложили работу в Америке, — коротко ответила она.

— А чем он занимается?

Она повернулась посмотреть, что идет в кинотеатре «Регал».

— Он профессор. Преподает в Университете Огайо.

— Ого! — Он раскрыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но Смита его опередила.

— А ты никогда не думал переехать за границу? — спросила она.

— Я? — Он задумался. — Да, может быть, когда был моложе. Но жизнь за границей слишком тяжела. А у нас тут все удобства.

Смита огляделась: машины в пробке стояли бампер к бамперу, ревели клаксоны, из выхлопной трубы грузовика, который стоял перед ними, вырывался черный дым.

— Жизнь за границей тяжела? — изумленно переспросила она.

— Конечно. Тут ко мне в воскресенье приходит дхоби[27], забирает грязное белье и приносит чистое. Мойщик по утрам моет мою машину. Днем тетя Зарина присылает мне в офис горячий обед. Посыльные в офисе ходят за меня на почту и в банк, выполняют любое мое поручение. Вечером я прихожу домой, а служанка уже убралась и подмела у меня в комнате. А в Америке кто все это делает за вас?

— Я все делаю сама. Но мне нравится. Так я чувствую себя независимой. Чувствую, что все умею. Понимаешь?

Мохан кивнул и ненадолго опустил стекло, впустив поток жаркого утреннего воздуха.

— Не понимаю тебя, йар, — покачал он головой. — Что хорошего в независимости?

В очках «Рэй-Бэн», джинсах и кроссовках Мохан выглядел современным парнем. Но на деле был таким же, как ее знакомые индийцы из Америки — неженкой и баловнем.

— Боло[28]? — спросил он, и она поняла, что он ждет ответа.

— Я… я даже не знаю, что сказать. Быть самодостаточным человеком — само по себе награда. Это же самое ценное качество, которое только может…

— Ценное для кого, йар? — возразил он. — Если я буду сам стирать свою одежду, разве это поможет моему дхоби? Как он будет кормить семью? А Шилпи, служанка, которая каждый день убирается в моей комнате? Как ей выжить без этой работы? Да и ты тоже зависима. Просто ты зависишь не от людей, а от машин. А я — от людей, и те рассчитывают, что я заплачу им за труд. Так лучше, разве нет? Представь, какой уровень безработицы был бы в Индии, если бы все стали… независимыми?

— В твоих словах был бы смысл, если бы эти люди достойно зарабатывали, — ответила Смита, вспомнив, как огорчались их бывшие соседи, когда мама давала прибавку своим слугам. Мол, раз она повысила планку, то и всем придется.

— Я стараюсь платить хорошо, — ответил Мохан. — Одни и те же люди работают на меня много лет. И вроде бы всем довольны.

Мохан замолчал, и Смита посмотрела на него, побоявшись, что задела его чувства. «У всех нас есть культурные слепые пятна», — подумала она.

— Что ж, пожалуй, независимость в глазах смотрящего. Например, ты даже не представляешь, сколько свобод у американских женщин…

— Согласен, — поспешно согласился Мохан. — В том, что касается прав женщин, мы, индийцы, застряли в Средневековье.

— Взять хотя бы эту бедную женщину, к которой мы едем. Что они с ней сотворили? Это варварство. — Смита поежилась.

— Да. И, надеюсь, этих подонков приговорят к смертной казни.

— Ты за смертную казнь?

— Естественно. А как ты предлагаешь поступать с такими тварями?

— Хм. Ну, можно отправить их в тюрьму, например. Хотя…

— И чем тюрьма лучше казни?

— Тем, что ты не отнимаешь у человека жизнь.

— Но отнимаешь у него свободу.

— Да. Но что ты предлагаешь?

— Ты когда-нибудь сидела в тюрьме, Смита?

— Нет, — осторожно ответила она.

— Так я и думал.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду… — Он притормозил — прямо перед ними женщина переходила дорогу и тащила за собой троих детей. — Когда мне было семь лет, я сильно заболел. Врач долго не мог понять, что со мной. Но по вечерам каждый день у меня поднималась очень высокая температура. Четыре месяца я не выходил из дома. Ни школы, ни крикета, ни кино — ничего. Все это время наш семейный врач приходил к нам домой, то есть я даже в клинику не ходил. — Его тихий голос слышался словно издалека. — Поэтому я немного знаю, каково это — сидеть взаперти.

— Ты сравниваешь детскую болезнь и пожизненное заключение, серьезно?

Мохан вздохнул.

— Наверное, ты права. Нельзя это сравнивать. Разница слишком велика.

Несколько минут они молчали.

— Я уже забыла, почему мы об этом заговорили, — наконец сказала Смита.

— Я сказал, что, надеюсь, братьям дадут высшую меру. А ты стала их защищать.

— Неправда, — возразила она. — Просто я против смертной казни.

— Но разве не то же самое сотворили эти подонки с мужем Мины? Они его казнили. — Он говорил тихо, но она все равно расслышала в его голосе ярость.

Смита слишком устала и не хотела отвечать. Споры на тему абортов, смертной казни, владения оружием — за годы жизни в Огайо она не раз их вела и успела понять, что у каждого есть свое мнение по этим вопросам и никто не собирается уступать. Журналистика нравилась ей тем, что не надо было выбирать сторону. Она просто фиксировала мнение обеих сторон как можно более четко и беспристрастно. Они с Моханом, судя по всему, были примерно одного возраста и принадлежали к одному классу. Но на этом их сходство заканчивалось; его позиция шокировала бы ее американских друзей-либералов. Впрочем, какая разница? Через неделю, если повезет, она улетит домой и навсегда забудет об этой поездке, этом мужчине за рулем машины и этом разговоре.

Скромный мотель спрятался в такой глуши, что им пришлось дважды остановиться и спросить дорогу. Взглянув на здание, Смита решила, что здесь не более девяти номеров. Лобби и ресепшена в отеле не было, лишь маленький стол в коридоре. Они позвонили в старомодный колокольчик, и через минуту из подсобки вышел мужчина средних лет.

— Да? Чем могу служить?

— Нам два номера, пожалуйста, — сказала Смита.

Мужчина посмотрел сначала на нее, потом на Мохана.

— Два номера? — повторил он. — А сколько вас человек?

— Двое, — ответила Смита.

— Так зачем вам два номера? Могу предложить один. Мне сегодня звонили и сказали, что завтра, может быть, приедет свадьба, будет много гостей.

— Но мы здесь сегодня, — возразила Смита. — И хотим снять два номера.

Мужчина прищурился.

— Вы муж и жена, верно?

Смита почувствовала, как от злости краснеет.

— Какое это имеет от…

— У нас приличное семейное заведение, — мужчина не дал ей договорить. — Нам тут проблемы не нужны. Если вы женаты, можете взять один номер. А если нет — мы вас вообще не пустим. И точка.

Смита хотела было возразить, но Мохан сжал ее руку и выступил вперед.

— Арре, бхай-сахиб, — вкрадчиво произнес он. — Это моя невеста. Я и сам ей сказал, что мы могли бы остановиться в одном номере и сэкономить. Но она — девушка из хорошей семьи. Что поделать? Она настаивает, чтобы у нее была своя комната. Пока не поженимся.

Смита закатила глаза, но лицо клерка смягчилось.

— Понимаю, — закивал он. — Что ж, сэр, для вас я сделаю исключение. Уважаю вашу скромность, мадам. Можете взять два номера. На сколько дней?

Смита заколебалась, но Мохан уже достал бумажник и вынул несколько купюр по сто рупий.

— Это вам за понимание, — сказал он. — За номера заплатим отдельно. Но это вам за беспокойство. Потому что мы пока не знаем, надолго ли останемся.

— Никаких проблем, — ответил клерк и запихнул купюры в карман рубашки. — Приехали навестить родственников?

— И да, и нет, — уклончиво ответил Мохан и обезоруживающе улыбнулся.

— Ясно. — Клерк достал ручку и протянул им листок пожелтевшей от времени бумаги. — Пожалуйста, заполните эти бланки.

Смита потянулась за ручкой. Клерк замер и многозначительно взглянул на Мохана.

— Сэр, — сказал он, — нужна только ваша подпись. Ее не имеет законной силы.

Воцарилось короткое болезненное молчание. Мохан натянуто рассмеялся.

— Да, конечно, — ответил он. — Простите мою невесту. Городская девушка…

Клерк серьезно посмотрел на Смиту.

— Мадам иностранка, — наконец проговорил он. — Незнакома с нашими обычаями.

Смита покраснела и отошла в сторону. Мохан заполнил бланк.

Иностранка. Собственно, он прав; иностранкой она и была. В этот момент ей не хотелось иметь ничего общего с этой отсталой страной, где она очутилась не по своей воле.

От бытовой мизогинии клерка у нее внутри все кипело, но все же она подумала о Мине. Вред, причиненный Мине, был гораздо серьезнее, но в основе лежало то же восприятие: женщины в Индии считались мужской собственностью. И если она, Смита, через несколько дней из Индии уедет, то Мине здесь жить.

У нее потяжелело на душе. Вот она, настоящая Индия: приоткрывается ей в страшных трагедиях и, казалось бы, незначительных случаях бытового пренебрежения. Она слегка повернула голову и искоса посмотрела на Мохана, радуясь, что он рядом, но завидуя его привилегированному положению. Она посмотрела в окно на стоянку. Вечерело. С Миной сегодня встретиться уже не получится; придется ждать до завтра.

— Пойдем, — тихо позвал ее Мохан. Он стоял рядом и держал в каждой руке по чемодану. Она машинально потянулась за своим. Но он бросил на нее предупреждающий взгляд, и она отдернула руку и опустила глаза, чтобы клерк не счел ее поведение странным. Внутри нее все кипело, пока она шла за Моханом по длинному коридору. Их номера находились через стенку. Он открыл дверь ее комнаты и пригласил ее зайти. Скудно обставленный номер с белыми оштукатуренными стенами.

— Сойдет? — спросил Мохан, и она уловила беспокойство в его голосе.

— Да, все в порядке, — ответила она. Заглянула в ванную и, к своему облегчению, увидела нормальный европейский унитаз. Справа был душ, на кафельном полу стояло пластиковое ведерко и ковшик. Плитка на стенах была чистой.

— Ванная нормальная, — сообщила она.

— Хорошо, — Мохан зевнул, прикрыв рот рукой. — Извини. Хочешь сегодня встретиться с Миной? Будет…

— Нет. Уже поздно. Давай лучше утром.

Смита заметила облегчение на его лице.

— Управляющий сказал, что здесь есть кухня и столовая. Они могут приготовить нам любое блюдо. Что бы ты…

— Мне все равно, — ответила Смита. — Закажи что сам хочешь. Я вообще есть не хочу. Вот холодного пива выпила бы.

Мохан поморщился, и Смита тут же поняла свою оплошность. Ну конечно. В подобном месте женщина, пьющая алкоголь у всех на виду, вызовет всеобщее порицание.

— Поняла, — поспешно добавила она. — Ничего, обойдусь без пива.

— Нет-нет, — нахмурился он. — Давай сделаем так. Я закажу ужин. А потом попрошу принести в номер две бутылки пива. Приходи и пей сколько захочешь. Или я могу занести одну бутылку тебе.

Нерешительность Мохана и его учтивое нежелание навязывать ей свое общество помогли ей определиться с ответом.

— Не говори глупости. Я зайду, и выпьем вместе.

Он кивнул.

— Мохан… А если женщинам здесь не разрешают даже подписывать бланки, как же Шэннон с Нандини здесь останавливались?

Он пожал плечами.

— Шэннон — американка. На иностранцев правила не распространяются. Но все равно… Если бы ее сопровождал мужчина, они бы попросили подписать его.

Она покачала головой.

— Это не Мумбаи, Смита. Маленькая деревня, оторванная от всего мира. Ты же видела. Тут ничего нет.

— Здесь как будто пятьдесят лет назад время остановилось.

В глазах Мохана что-то промелькнуло.

— Пятьдесят? — усмехнулся он. — Ты еще в Бирваде не была. Там время уже лет двести как стоит.

Книга вторая

Глава девятая

По ночам мне снится, как горит муж.

Во сне я чувствую запах бензина и вижу огонь, оплетающий его тело, как карабкающаяся вверх лоза. Снова и снова он превращается в дым на моих несчастных глазах, и пламя вздымается вверх над его волосами, как у бога огня Агни.

Мужа звали Абдулом. Мусульманское имя, означает «слуга». Он и был слугой всю свою жизнь. Почему Амни не назвала сына в честь короля? Как знать, тогда Абдул мог бы стать богатым и могущественным, как Рупал, голова моей старой деревни. Рупал — колдун, сильный, как бык, владеет черной магией. Деревенские все еще помнят, как однажды он вынул изо рта одной женщины живую змею и превратил ее в птицу. Да и я своими глазами видела, как он ходил по горячим углям и не обжег подошвы. Да уж, гореть в огне приходится таким, как мы, — обычным людям.

В первом отчете, который полицейские составили, когда Амни хоронила старшего сына, а я еще боролась за жизнь в больнице, говорилось, что преступление совершено «неизвестными», хотя всем было хорошо известно, кто убил Абдула. Но я потребовала, чтобы составили новый отчет и занесли в него имена моих братьев как подозреваемых. В те темные дни только Анджали настаивала на справедливости.

Анджали пришла в больницу и сообщила, что Абдул мертв. Она побежала звать врачей, когда я закричала и попыталась выдернуть капельницу. Она собрала деньги и заплатила за три операции, благодаря которым я теперь могу говорить и держать ложку рукой, оплавившейся, как воск. Она сказала, что будет вести мое дело бесплатно, чтобы показать миру, что я принадлежу себе, а не своим братьям. Она была первым и последним человеком, сказавшим, что любовь к Абдулу не грех и меня не нужно за нее наказывать.

Не стану скрывать, я боялась. Я никогда не была в полицейском участке. Никогда не сидела напротив полицейского инспектора, здоровяка, уважаемого человека, и не смотрела ему в глаза. Согласно обычаям моей деревни, те, кто ниже рангом, должны всегда сидеть чуть ниже; люди низшей касты должны сидеть ниже людей высокой касты, младшие — ниже старших, женщины — ниже мужчин. Дома, когда мои братья лежали на кровати, мы с младшей сестрой Радхой сидели на полу на корточках. Так было всегда. Но в полицейском участке Анджали сказала, что я должна сесть на стул на одном уровне с инспектором.

Никто не хотел, чтобы дело снова открыли. Моя свекровь сказала, что я и так принесла им одни несчастья, выйдя замуж за ее сына. Соседи-мусульмане жаловались, что из-за меня их маленькая деревня в опасности. Все соглашались, что мои братья, индуисты, поступили правильно, отомстив за бесчестье, которое я навлекла на семью, обручившись с Абдулом. Даже соседи и друзья Абдула, те, что его любили, считали, что он поступил противоестественно, приведя в дом невесту-индуистку. В Бирваде есть поговорка: «Мангуст рядом со змеей не ложится». Индуисты и мусульмане — как мангуст и змея. А еще соседи сказали: разве смогу я выиграть процесс против братьев, если женщине самой природой уготовано быть слабее мужчины и подчиняться его власти?

Сам Рупал заявил, что к нему явился Бог и предупредил, что мне предстоит тысячу и один раз переродиться низшим существом, если я не отзову заявление на братьев. Мол, в следующей жизни я стану презренным червем и буду ползать под ногами у людей, а те — меня топтать. Так действует индуистский закон перерождения и кармы. Если я продолжу свое злое дело, грозился Рупал, то навек застряну в повторяющемся круге жизни и буду каждый раз рождаться все более и более низменным созданием. Мой кармический долг — простить братьев и покаяться в грехах. Рупал предупредил, чтобы я не слушала Анджали; мол, ее дьявол прислал, чтобы меня развратить, она — исчадие ада.

Когда посланник Рупала сообщил мне об этом, я сразу поняла, что должна сделать: послушать Анджали. Меня и так мужчины всю жизнь топтали. И так относились ко мне как к червю. Даже если бы сам Бог придавил стопой мою голову, ниже, чем сейчас, я бы уже не пала.

И зернышко, маленькое зернышко, что росло в моем животе… Что я скажу этому зернышку, когда оно спросит, сделала ли я что-нибудь, чтобы восстановить честь его отца и отомстить за его гибель? Ради моей маленькой Абру я ходила с Анджали в участок и спрашивала, внесли ли братьев в список обвиняемых. Мудрая Анджали знала, как поступить. Она рассказала обо мне Шэннон, женщине с волосами красными, как огонь. Узнав, что белая женщина, иностранка, интересуется их липовым расследованием и задает вопросы, полицейские занервничали.

Братья отняли у меня мой брак и превратили его в головешки. Рупал пытался меня запугать, сказал, что я превращусь в червя. Так было всегда: тысячи лет назад даже наш бог Рама испытывал добродетель своей жены Ситы, заставив ее взойти на костер — агни парикша, испытание огнем. В отличие от меня, Сита вышла из огня невредимой. Впрочем, я же не была женой бога; я была женой простого смертного, доброго человека.

Я рассказала об этом Анджали, и та велела мне забыть о старых сказках.

— Послушай, Мина, — сказала она, — когда ты смотришь на себя в зеркало, что ты видишь?

Я заплакала.

— Лицо, которым пугают малых деток, — ответила я, — изувеченные руки калеки.

— Именно, — кивнула Анджали. — Поэтому ты должна научиться заглядывать внутрь себя. Смотреть на себя по-новому и видеть истинную Мину. Огонь многое у тебя отнял, но ведь что-то осталось. Понимаешь?

Я не понимала.

Тогда Анджали сказала кое-что, чего я раньше не знала. Она объяснила, как закаляют сталь.

В огне.

Глава десятая

Здоровый глаз Мины был кротким и боязливым, как у олененка, и Смита сделала над собой усилие, чтобы продолжать смотреть в ее изуродованное лицо и не отводить взгляд. По левой стороне ее лица словно сошел поток лавы, разрушив все на своем пути. Он тек с середины лба, навек закрыл левый глаз, расплавил левую щеку и остановился под левой губой. Хирурги сделали все, что смогли, но работали неуклюже, будто сами понимали, что поделать ничего нельзя. Сидя в убогой лачуге Мины, Смита чувствовала на себе неодобрительный взгляд ее свекрови: та злилась, что они с Моханом явились без предупреждения. Единственным светлым пятном в тесной мрачной хижине была дочка Мины — Абру; та тихо сидела в уголке и иногда подходила к матери и садилась ей на колени. Иногда она брала прядь ее волос и засовывала в рот; здоровый глаз Мины при этом добрел.

— Как дела у Шэннон? — спросила Мина. Голос у нее был мягкий, тихий, разобрать слова было непросто.

— У нее все хорошо. Ей уже не так больно. Передает привет.

— Я буду за нее молиться. — Мина закусила губу. — Она обещала приехать, — пробормотала она, — когда судья вынесет вердикт.

— Извините. — Смита незаметно достала блокнот. — Что вы думаете? — спросила она. — По поводу вердикта.

Свекровь не дала Мине ответить.

— Ха! Иностранка обещала нам пять тысяч рупий. За репортаж. И где эти деньги?

Смита не сводила глаз с Мины; та посмотрела на нее и коротко, почти незаметно покачала головой. Смита повернулась к свекрови.

— Мы не платим героям статей, джи, — объяснила она и порадовалась, что еще может что-то сказать на хинди. — Вы, видимо, неправильно поняли, что сказала моя коллега.

— Арре, вах! — враждебно прошипела женщина. — Сидишь в моем доме и смеешь обвинять меня во лжи?

— Амми[29], — Мина немного повысила голос, — хватит про деньги. Это недостойно.

Смита не все поняла из череды проклятий, обрушившихся на голову Мины, но от тона «амми» ей стало не по себе.

— Бешарам[30], бесстыжая шлюха! — шипела та. — Сначала она убивает моего сына, теперь не уважает меня! Расселась тут, как махарани[31], пирует на моих костях и еще имеет наглость перечить! Надо было бросить тебя подыхать в больнице, а не бороться, чтобы тебе спасли!

Правый уголок рта Мины скривился в горькой усмешке.

— Вы даже в больницу ко мне не приходили, амми. Зачем врете?

Старуха взяла стоявшую в углу комнаты метлу и ударила Мину.

— Эй! — Смита вскочила.

— Бай[32], — сказал Мохан. — Что вы делаете? Прекратите сейчас же.

Старуха повернулась к Мохану и заговорила жалобным тоном.

— А что прикажете делать, сет[33]? Мой сын сгорел заживо на моих глазах. Каждый день я вопрошаю Господа, почему тот сначала не выколол мне глаза, чтобы я не видела этого душераздирающего зрелища! Потом младший сын, который спас жизнь этой неблагодарной твари, бежал из деревни. Мы лишились дохода. Мы бедняки, сет! Клянусь могилой покойного мужа, у нас была договоренность с той американкой…

Смита быстро прикинула в уме. Она хотела поговорить с Миной на улице, подальше от свекрови. Пока что ее хинди оказался на уровне. Если Мина скажет что-то непонятное, можно записать, как звучит это слово, и потом спросить Мохана. Пусть остается в хижине и отбивается от амми. Она поднялась.

— Давай прогуляемся и подышим воздухом, — сказала она Мине.

Мина засомневалась и инстинктивно повернулась к Мохану, словно спрашивая разрешения. Тот взглянул на Смиту.

— Справишься? — спросил он. Она кивнула, и он улыбнулся Мине. — Ступай на улицу, сестра, — сказал он. — Мы с амми потолкуем.

Они вышли из мрачной убогой хижины, и в глаза ударил яркий дневной свет. Мина взяла на руки дочь и подвела Смиту к плетеной ротанговой кушетке. Смита села, а Мина опустилась перед ней на корточки.

— Что ты делаешь? — спросила Смита и похлопала по кушетке. — Садись рядом.

— В моей старой деревне мы всегда садились ниже людей более высокого положения, мэмсахиб, — объяснила Мина. — Таков обычай.

— Но ты уже не в той деревне, Мина. У мусульман же нет деления на касты, верно? — Смита снова похлопала по кушетке. — Садись.

Мина подхватила дочь, воровато огляделась, усадила Абру рядом со Смитой и села сама. Малышка сосала большой палец и совсем не замечала смущения матери.

— Сколько твоей дочери?

— Пятнадцать месяцев.

— Красивая. — Смита погладила малышку по голове.

Мина просияла.

— Ай. Кхубсурат[34], как ее отец. Когда смотрю на нее, всякий раз вспоминаю своего Абдула.

— То, что с тобой случилось, ужасно, — пробормотала Смита и поморщилась от банальности своих слов. Но ей нужно было как-то перейти к теме интервью.

Мина, кажется, ее не слышала.

— Я говорила Абдулу, чтобы он забыл обо мне, мэмсахиб. Говорила, что братья никогда не разрешат нам пожениться. Но Абдул верил, что мир чист, как его сердце. Клялся, что выпьет яд и покончит с собой, если я за него не выйду. — Она безжизненно рассмеялась. — А все равно вышло, что я его убила.

— Ты его не убивала. Ты жертва, как и он.

Мина кивнула.

— То же самое сказала Анджали. Когда впервые пришла ко мне в больницу. Мне было так больно — казалось, у меня тела нет. Как будто я сама превратилась в огонь. Из-за боли даже имени своего не помнила. Когда мне меняли повязки, кожа отклеивалась с марлей. А стоило зажмуриться, я видела Абдула. Его тело, похожее на цветущее дерево, только вместо цветов — огонь.

— Значит, ты почти сразу познакомилась с Анджали?

— Да. Она — моя богиня. Это она перевела меня в большую больницу. Она собрала деньги и оплатила мои операции. А главное, она помогла сохранить мою маленькую Абру. Врачи хотели от нее избавиться. Срок был совсем маленький, мэмсахиб. Врачи решили, что от ребенка нужно избавиться, чтобы спасти мне жизнь. Только Анджали поинтересовалась, чего хочу я. А я хоть и не могла говорить, велела не трогать ребенка. Это ее самый большой мне подарок. Не было бы моей Абру, я решила бы, что Абдул навек меня покинул.

У Смиты вдруг закружилась голова — может, оттого, что она сидела на солнцепеке. Она на миг закрыла глаза, и Мина тут же заметила, что ей нехорошо.

— Хотите стакан воды, мэм? — Она уже почти поднялась, не дождавшись ответа Смиты, потом снова села. — Или вам не позволено пить из наших чашек?

Смита не сразу поняла, что имела в виду Мина; а спрашивала она о том, станет ли Смита, индуистка, пить и есть в мусульманском доме. Мина, должно быть, догадалась о ее касте и вероисповеданию по имени. Боже правый. Ничего не изменилось с тех пор, как Смита уехала из Индии. Эта страна с ее кастами, классами, религиозными предрассудками законсервировалась во времени. Смита взглянула в изуродованное лицо Мины и поняла, что ее неприязнь к этим обычаям — тоже признак привилегий. Неужели она решила, что Индия изменилась лишь потому, что ей самой удалось отсюда сбежать?

— Я могу пить из любых чашек, Мина, — ответила она. — Но сейчас не хочу, спасибо. Не хочу, чтобы ты снова шла в дом. Ни к чему тревожить твою свекровь.

Они понимающе переглянулись.

Через несколько минут Мина спросила:

— Вы напишете статью в свою газету, как Шэннон?

— Да. Мы с Шэннон работаем в одной редакции.

Мина нахмурилась.

— Но ведь газета Шэннон американская.

— Да. Я тоже живу в Америке. А в Индию приехала, потому что…

— Индийцам что, разрешают писать статьи в американские газеты? — ахнула Мина.

— Да, конечно. У нас работают люди разных национальностей.

— А как же старейшины вашей деревни? Они ни разу не пытались помешать вам ходить на работу?

— Я живу в большом городе, Мина. Большом, как Мумбаи. У нас там нет старейшин, — ответила Смита и поняла, что Мина совсем ничего не знает о мире.

— Ача? — изумилась Мина. — Тогда буду молиться Господу, чтобы вы поднялись еще выше, мэмсахиб.

Смита постучала указательным пальцем по тонкому запястью Мины.

— Довольно обо мне, — сказала она. — Расскажи о себе. Как ты себя чувствуешь? Анджали говорит, что вердикт могут огласить со дня на день. Ты волнуешься?

Молодая женщина смотрела на свое запястье в том месте, где его коснулась Смита.

— Да, очень. Даже если судья признает братьев виновными…

— То что?

Мина подняла голову и посмотрела на Смиту в упор.

— Если их признают виновными, останется еще много людей, желающих мне зла. Люди из моей старой деревни считают, что я их опозорила. Здесь, в Бирваде, все винят меня в смерти Абдула. На таких, как мой муж и его брат Кабир, держалось это общество. Их все любили — и знакомые, и незнакомые; они вечно шутили и смеялись. И, само собой, семьи индуистов из близлежащих деревень обозлились на меня за то, что я подала в суд на братьев. Я даже на рынок не могу пойти, мэмсахиб: мне в лицо плюют.

«Наверное, это она не буквально, — подумала Смита. — Впрочем, как знать».

— Мина, — ласково проговорила она. — А ты можешь называть меня не «мэмсахиб», а по имени? Ты же называешь Шэннон по имени?

— Это другое, — с робкой улыбкой ответила Мина. — Шэннон — иностранка.

— Тогда я тоже буду называть тебя «мэмсахиб».

Мина скромно прикрыла рукой рот, рассмеявшись от такой дерзости.

— Мэмсахиб… Простите, Смита. Если амми услышит, что вы зовете меня «мэмсахиб», она грохнется в обморок.

Смеющаяся Мина сразу помолодела, хотя половина ее лица была парализована.

— Как ты проводишь время? — спросила Смита. — Что делаешь весь день?

Мина растерялась.

— Ничего. Готовлю и убираюсь для свекрови и дочки.

— Не работаешь?

Мина показала на лицо.

— С таким лицом, диди? — Смита заметила, что Мина стала называть ее диди, «старшая сестра». — Скажи, кто возьмет меня на работу? Никто не знает, как меня воспринимать. После замужества для индуистов я стала мусульманкой. Но мусульмане в этой деревне все еще считают меня индуисткой. — Она сглотнула и добавила что-то на непонятном диалекте.

— Можешь повторить? Последнее я не поняла.

Мина смахнула слезу тыльной стороной ладони.

— Я собака, которую и в дом не пускают, и с улицы гонят, — повторила она на хинди. — Понимаешь?

— Да.

— Видишь хижину, диди? — спросила Мина. — Слева от тебя? Это единственное место на этой бренной земле, где я еще чувствую себя как дома.

Смита посмотрела туда, куда указывал вытянутый палец Мины, и прищурилась на солнце, чтобы было лучше видно. Но увидела лишь почерневший остов соломенной хижины, стоявшей по диагонали от того места, где они сейчас сидели, на приличном расстоянии от лачуги аммы. Вокруг хижины валялись горы мусора. Смита не сразу поняла, что перед ней.

— Это твой… там все случилось? — спросила она.

Мина кивнула.

— Это был наш дом. Он был еще беднее, чем у амми, диди, но, сказать по правде, я никогда не была счастливее, чем в те четыре месяца, что мы прожили там с Абдулом. Он по утрам просыпался и заваривал мне чай. Я была самой богатой женщиной в Индии, когда стояла у плиты рядом с мужем и шла с ним на фабрику.

Смита огляделась.

— Можно вопрос? Почему вы с амми живете на отшибе, так далеко от деревни?

Мина закусила губу, а нос ее покраснел.

— Абдул купил эту землю по хорошей цене, диди, — наконец сказала она. — Планировал построить здесь матери большой хороший дом с заработанного на фабрике. А наша маленькая хижина… они с Кабиром построили ее за пару дней после того, как я убежала из дома братьев. Ребята работали, я работала — мы планировали обеспечить бедной амми спокойную старость.

«Хочешь насмешить Бога — расскажи ему о своих планах», — говорил отец Смиты. Она хотела перевести эту поговорку Мине, но ей не хватало знания хинди. Пока она хорошо справлялась без помощи Мохана, но не хотела испытывать судьбу.

— Муж твой, кажется, был очень хорошим человеком, — пробормотала она.

Мина не ответила. А через несколько минут произнесла:

— Можно спросить тебя кое о чем, диди? Какое твое самое раннее воспоминание?

Смита знала ответ: день, когда они с папой пошли на его лекцию в Университет Бомбея. Мама повела Рохита к врачу, а папа взял Смиту с собой на работу. Она тихо сидела в первом ряду, а после занятий он купил ей шоколадку «Кэдбери» с орехами и изюмом за то, что вела себя хорошо.

Но она не хотела отвлекаться.

— Я плохо помню, — ответила она. — А твое?

— Это даже не воспоминание, — ответила Мина, — а скорее ощущение. Из детства я лучше всего помню чувство одиночества. Даже после рождения Радхи — это моя сестра — я по-прежнему чувствовала себя очень одинокой, хотя мы с ней были лучшими подругами. По вечерам, когда папа возвращался с полей, я ждала у входа в хижину и встречала его. А пока ждала, смотрела на вечернее небо. Слушала клич летевших домой птиц. И мне казалось, что у всего — у каждого колоска, камушка на земле, птицы в небе — есть в этом мире свое место. Его нет только у меня. Мое настоящее место, мой дом — внутри этого одиночества. Понимаешь?

— Да.

Мина улыбнулась.

— Я знала, что ты поймешь, диди, — сказала она. — Как только ты вошла в наш дом, я сразу поняла по глазам: проклятье одиночества не обошло и тебя. — Смита покраснела и отвернулась.

— Я говорю тебе это, потому что ты спросила про моего Абдула, — продолжала Мина тихим ровным голосом. — Он был волшебником. С момента нашей встречи я перестала быть одинокой.

— Как думаешь… Он бы поддержал тебя на судебном процессе?

Мина погрустнела.

— Он бы очень стыдился меня, диди. Он так хотел, чтобы наши семьи помирились. Когда мы узнали о ребенке, он настоял, чтобы мы пошли в дом братьев с большой коробкой сладостей. Он-то думал, они придут в себя, когда поймут, что он хороший муж. — Мина вдруг ударила себя по лбу. — Но я-то должна была знать!

— Знать о чем?

— Мой старший брат Говинд даже не пустил нас на порог. Сказал, что я и так навредила ему, выйдя за мусульманина. Но теперь, когда я забеременела мусульманским ребенком, пятно позора останется в нашем роду навсегда, на несколько поколений. Он взял коробку сладостей, которую мы принесли, и бросил на землю у дома. Сказал, что даже бродячим собакам не даст к ним притронуться.

— Поэтому они…

— Да. Эта коробка сладостей стала смертным приговором Абдулу, диди. Просто тогда мы этого не знали. Разве можно предположить, что человек способен на такое зло? Всю свою жизнь я любила братьев всем сердцем и душой. Даже когда болела, вставала и им стряпала. Я видела, как мать служила отцу до самой смерти. Я считала заботу о братьях своим долгом. Но прямо скажу: не воспринимала это как обязанность. Я делала это из любви. Каждую лишнюю рисинку, крупинку сахара, кусочек мяса — все им отдавала. Даже забирала еду у своей любимой сестренки и отдавала Арвинду и Говинду. А когда Радха жаловалась, объясняла, что они мужчины, им нужна сила. Откуда же мне было знать, что они меня так ненавидят?

— Может, поэтому они и не хотели, чтобы ты выходила за Абдула? Невыгодно терять служанку.

Мина понизила голос и украдкой покосилась на дом амми.

— Не только в этом дело. В нашей деревне мусульман ненавидят, понимаешь? Считают их самыми низшими, недостойными. Они же говядину едят, диди.

— Понимаю, — ответила Смита, чувствуя, как внутри закипает раскаленная ярость.

Мина оторопела.

— Ты тоже ненавидишь мусульман?

— Я? Нет. Вовсе нет. Среди моих лучших друзей есть мусульмане. — Смита безрадостно рассмеялась, зная, что Мина не поймет иронию. — Я забыла, ты приняла мусульманство после свадьбы?

— Хотела, из уважения к мужу. И амми хотела. Но Абдул мне не разрешил. Он хотел, чтобы наша семья была как сама Индия. Индуистка и мусульманин, живущие бок о бок.

Смита уставилась в землю. Рассказа Мины было достаточно, чтобы осознать примерный масштаб ее горя и потери, и Смита наконец поняла, какой ущерб нанесла смерть Абдула. Молодой человек — скорее всего, неграмотный — не стыдился своего межконфессионального брака, а гордился им. Он воспринимал себя и жену как символы новой Индии, а своего будущего ребенка считал посланником новой нации. Он ни на кого не держал зла, был лишен предрассудков и не мог вообразить всю глубину презрения и ненависти, которые испытывали к нему и ему подобным его шурины. Не мог предугадать, как они исходили ядом, считая, что Мина навлекла на них страшный позор и бесчестье.

Будь она там, она бы им сказала, подумала Смита. Она бы их предупредила. Тогда они бы поняли, что старая Индия, подпитываемая не только политической и географической смутой раздела, но и бесконечными реками ненависти, разделявшими ее граждан, непременно восторжествует. Она всегда одерживает верх.

— Думаешь, вы выиграете процесс? — спросила она, желая убедиться, что ее цинизм не оправдан. Она ведь так давно уехала из страны. Может, хоть система правосудия тут изменилась к лучшему?

Мина смотрела на нее единственным здоровым глазом не мигая.

— Надеюсь, диди, — сказала она. — Но на все воля Божья. Мне важно одно: моя малышка вырастет и будет знать, что ее мать сражалась за честь ее отца. Бас[35], это единственное, ради чего я сейчас живу, — ради нее. Ради нее я мирюсь с издевательствами свекрови, оскорблениями новых соседей. Скажу правду, диди: кроме моей маленькой Абру, у меня нет никого в целом свете. При жизни Абдула в доме амми всегда был праздник. Друзья, соседи — все заходили в гости. Теперь никто не заходит. Боятся заразиться нашим несчастьем и принести его в свои дома. Даже Анджали скоро перестанет приезжать, когда закончится суд.

У Смиты пересохло во рту; она словно почувствовала вкус отчаяния Мины.

— Что же ты делаешь весь день? Куда ходишь? — спросила она.

Мина показала на обугленные останки хижины.

— Ночью я хожу спать туда. Чтобы быть рядом с моим Абдулом. Так и хожу от хижины амми до своего старого дома. А больше никуда.

— Не боишься туда ходить?

— С чего мне бояться? Мой Абдул по-прежнему со мной, на? — Впервые с момента их встречи Смита ощутила стальную непоколебимость Мины.

Она вспомнила, как неделями сидела в их квартире в Мумбаи, дрожала от страха и отказывалась даже ходить в школу, пока отец ее не заставил. А вспомнив, устыдилась. Ей стало стыдно за страх, грязным осадком лежавший на дне ее сердца, стыдно за привилегии, благодаря которым у нее была возможность уехать. Но сильнее всего она стыдилась своего поведения в Америке в первые дни и недели после переезда — в период адаптации. Тогда она совсем не понимала, как ей повезло. Благодаря их деньгам и научным достижениям отца им удалось бежать из Индии и благополучно устроиться в Америке. Пока Мина сражалась за свою жизнь, а после стала жертвой жестокой травли, Смита сидела в кафе в Бруклине с подружками, потягивая капучино, и все они чувствовали себя уязвленными из-за мелких проявлений агрессии и случаев культурной апроприации и расстраивались из-за того, что парень не перезвонил или на работе повысили кого-то другого. Какими мелочными сейчас казались эти тяготы. Какой она была дурой, что вторила этому хору надуманных обид и оскорблений. Как можно было вырасти такой американкой до мозга костей и не понимать, что Америка стала для ее семьи гаванью, приютом, убежищем.

— Кья хай[36], диди? — Мина обеспокоенно смотрела на нее. — Я что-то не то сказала?

Смита вышла из забытья и снова увидела перед собой обугленную хижину, а за ней — заросшее поле. Встала, вытерла лоб рукавом.

— Нахи[37], — сказала она, — мне просто нужно на минутку в дом. — Неприязнь на лице Мины подсказала Смите, что девушке совсем не хотелось возвращаться к свекрови, и она добавила: — Но я быстро вернусь.

Мина улыбнулась, и Смита снова поразилась, как улыбка ее меняла.

— Ага, — сказала Мина, — иди проверь, как там твой муж.

Смита открыла было рот, чтобы ее поправить, а потом передумала.

— Я быстро, — повторила она. — Просто надо немного побыть в тени.

«Да что со мной такое?» — отругала себя Смита, направляясь к лачуге амми. Много лет она брала интервью у беженцев, переселенцев и жертв боевых действий, видела страшные увечья и травмы, но ей всегда удавалось сохранять самообладание. Однако здесь было просто невозможно эмоционально абстрагироваться. Недаром она не соглашалась работать в Индии и специально просила редакторов не посылать ее сюда. Родина вызывала у нее слишком предвзятые и сложные чувства; ей было трудно сохранять объективность. И все же, несмотря на первоначальные сомнения, она не жалела, что поехала в Бирвад и встретилась с Миной. В голове уже вырисовывалась подводка к статье. Статьи Шэннон о Мине были неплохими; она писала отстраненно, опиралась на факты и умело поместила личную историю Мины в более широкий контекст — отношение к женщинам в Индии. Репортажный стиль Шэннон напоминал ее саму — хладнокровную, жесткую, деловитую. Но Шэннон не удалось обрисовать Мину как индивидуальность, передать удивительным образом сочетающиеся в ней мужество и хрупкость. Смита знала, что у нее получится лучше изобразить Мину. Она всецело разделяла ее беду и ощущала с ней глубинное родство, словно их связывали невидимые нити. Ей не терпелось скорее вернуться в мотель и приступить к работе; при мысли о компьютере пальцы зудели.

Она наклонилась, вошла в дом через низкий дверной проем и подождала, пока глаза привыкнут к темноте. А когда это произошло, удивленно вздрогнула: Мохан сидел по-турецки на циновке, а напротив него сидела уже совсем не злая свекровь Мины и хихикала над его словами. Когда она вошла, они виновато посмотрели на нее, как застигнутые врасплох заговорщики.

— Хотите чаю? — спросила старуха, и Смита заметила на полу стаканы. Хотела было отказаться, но передумала.

— Большое спасибо, — сказала она. — Выпью с удовольствием. — Она замолчала на секунду, а потом добавила: — И Мина тоже.

Старуха нахмурилась.

— Не стану я тратить драгоценный сахар и молоко на эту корову, — процедила она. — Я как собака тружусь семь дней в неделю в доме хозяйки, чтобы прокормить эту семейку. Сегодня-то дома оказалась случайно — хозяйка уехала из города. Раз она в отъезде, денежки не капают!

— Тогда не надо, джи, — ответила Смита как можно вежливее. — Не надо мне чай пани[38]. Обойдусь.

Амми разрывалась меж двух огней — стремлением соблюсти древнюю традицию гостеприимства и враждебностью к невестке. Наконец она поднялась и пошла зажечь плиту, кряхтя и недовольно бурча себе под нос. Глядя, как старуха ставит чайник на плиту, Смита вспомнила, что в деревнях и традиционных племенах было принято кормить детей грудью и после младенческого возраста.

— Мина еще кормит? — спросила она.

— Иногда, — ответила амми, добавляя в воду чайные листья. — Только на это эта корова и годилась, а теперь говорит, что у нее якобы молоко кончилось. Придется кормить еще один рот.

Смиту так и подмывало сунуть этой вечно недовольной женщине пару сотен рупий, хотя журналистская этика это запрещала. Какой станет амми, если из ее жизни убрать финансовые стрессоры? Проявятся ли в ней лучшие черты, сможет ли она сопоставить свою страшную потерю и утрату Мины и осознать, что у них общая боль? Или продолжит ненавидеть невестку за катастрофу, которую та навлекла на ее дом?

Будто прочитав ее мысли, Мохан открыл бумажник. Смита притворилась, что не видела, как он достал несколько купюр по сто рупий, свернул в трубочку и положил на пол.

— Это вам, амми, — сказал он, — помощь на содержание юных подопечных.

Амми сунула деньги под блузку.

— Премного благодарна, бета. — Она опустила ладонь на голову Мохана. — Благословляю тебя. Когда ты зовешь меня «амми», я словно слышу голоса своих Абдула и Кабира.

Клифф и Шэннон ужаснулись бы такому грубому нарушению профессиональной этики. Но Мохан не журналист, он не на задании, мысленно заспорила с ними Смита, как будто они были здесь, в этой крошечной комнате. Я должна была отругать его, что ли, в присутствии этой старухи? Да она бы вышвырнула меня из дома и больше не пустила к Мине, а та ни за что не стала бы ей перечить.

Мохан смотрел на нее, вопросительно подняв бровь. Смита ответила ему бесстрастным взглядом — она не хотела поощрять его щедрость, но и отчитывать не хотела.

— Мне нужно еще полчаса, — прошептала она, пока амми разливала чай по стаканам с толстыми стенками.

— Можешь не спешить, — ответил он, — у нас тут полное взаимопонимание.

— Спасибо. Очень ценю твою помощь.

Смита вынесла на улицу два стакана с чаем.

— Это мне? — удивилась Мина. — Она разрешила?

— Да, тебе.

— Спасибо, диди. Видишь? Ты уже принесла мне удачу.

Смита снова взглянула на обугленный остов хижины вдалеке. Благодарность Мины за стакан чая казалась ей абсурдной. Она вспомнила книги по саморазвитию, в которых подчеркивалась важность практики благодарности, — каждый год американцы скупали их миллионными тиражами. И многие из них благодарны за чашку чая? Она подумала о телепроповедниках, которые утверждали, что вера может привести к богатству и Бог хочет, чтобы его паства разбогатела вне всякой меры. Что сказал бы этот Бог о людях вроде Мины, для которых даже чашка чая — удача?

Мина подула на чай, чтобы тот остыл, и дала Абру сделать пару глотков. Смита вдруг поняла, что девочка при ней не произнесла ни слова.

— Она говорит? — спросила она и погладила Абру по спине.

Мина удрученно вздохнула.

— Нет еще. Врач сказала не волноваться. Некоторые дети позже начинают говорить. Она не немая, диди. Слава Богу. — Мина нахмурилась. — Но я все-таки волнуюсь. Ей уже пятнадцать месяцев. В этом возрасте дети уже должны говорить, разве нет? Думаю, все из-за того, что она слышала, как я зову на помощь, еще в утробе. Или помнит мои крики в больнице, когда я узнала, что Абдул мертв. А может, она думает: что мне сказать миру, в котором мои собственные дяди убивают моего отца и разбивают сердце матери? Какой толк от слов в таком мире?

Смита кивнула, но пожалела, что не может отвести девочку к хорошему педиатру из Мумбаи.

— А что ты планируешь делать после оглашения вердикта? — спросила она, чтобы сменить тему.

— Какой смысл что-то планировать? Теперь это моя жизнь. Мы с Абдулом планировали переехать в Мумбаи после рождения Абру. Он говорил, что Мумбаи построили для таких работяг, как мы. Мы не боимся тяжелой работы. Мы с ним оба были ангута чхап, диди. Но мечтали, что наша Абру станет врачом или адвокатом. Абдул говорил, что в Мумбаи можно заработать столько денег, что хватит на кирпичный дом для амми и Кабира в деревне и еще останется на хорошую школу для Абру. Но пожар уничтожил наши мечты.

Смита оторвалась от блокнота; она сочувствовала Мине, и глаза ее наполнились слезами.

— Мне очень жаль, — сказала она и отвернулась. — А что такое ангута чхап?

— О, так называют таких людей, как мы, — неграмотных, кто не умеет читать и писать. Когда мы открываем счет в банке, мы ставим на бумаге отпечаток пальца, потому что не можем написать свое имя. Ангута чхап означает «отпечаток большого пальца».

— У тебя есть счет в банке? — спросила Смита.

Глаза Мины загорелись и погасли.

— Был. Когда я вышла из больницы, амми заставила меня снять все деньги. Сказала, что, если я этого не сделаю, она продаст Абру христианским монашкам. Мол, богачки из других стран готовы заплатить кругленькую сумму за индийского малыша.

— Что? — Смита чуть не подавилась чаем.

Мина угрюмо кивнула. Но потом ее лицо смягчилось.

— Да что с нее взять, диди? Бедная женщина пережила страшную потерю. Представь — потерять обоих сыновей! И все я виновата. К тому же у Абру нет другой бабушки. Так что я на нее зла не держу.

— А сейчас она по-прежнему грозится…

— Нет, уже нет. Перестала с тех пор, как я отдала ей деньги. Да и моя Абру пошла в отца. Иногда я вижу, как амми на нее смотрит… и понимаю, что она скучает по сыну. Она каждый день с ума сходит, никак решить не может, любит ли она Абру или ненавидит за то, что та так похожа на Абдула.

Похоже, Мина разбиралась в людях не хуже любого нью-йоркского психотерапевта. А ее великодушию мог позавидовать любой священник, раввин и имам. Смите хотелось отложить ручку и взять Мину за руку. Но вместо этого она поспешно сказала:

— А что случилось с младшим братом Абдула? Амми сказала…

Единственный глаз Мины потемнел.

— Он спас мне жизнь, отвез в больницу и сбежал. Если бы не Кабир, я бы умерла. — Она надолго замолчала, а потом тихо произнесла: — Я устала, диди. Прости, я не привыкла так много говорить. А еще мне пора идти готовить ужин. Давай я расскажу тебе остальное в следующий раз.

— Да, конечно! — Смита закрыла блокнот.

Но на самом деле она расстроилась, что Мина так резко оборвала интервью. Ей удалось завоевать доверие молодой женщины, но она еще о многом не успела ее расспросить. Написать ли предварительный репортаж сейчас и еще одну статью после оглашения вердикта, как и предлагала Шэннон? Или ограничиться одной большой статьей уже после окончания процесса?

Мина встала и усадила Абру на бедро.

— Еще один момент, — сказала Смита. — Ты же понимаешь, что я буду разговаривать и с твоими братьями?

Мина побледнела; на ее лице отобразился шок. Смита нахмурилась. Шэннон в своих репортажах цитировала братьев; значит, Мина должна была знать, что она с ними разговаривала. А потом она вспомнила. Ну конечно! Мина же не умеет читать. Она не читала статьи Шэннон.

Словно почуяв напряжение матери, Абру повернула головку и уставилась на Смиту. Мина рассеянно поцеловала дочкину макушку.

— Делай что хочешь, — напряженно произнесла она. — Меня это не касается.

Смита тоже встала.

Мина направилась к хижине амми, но вдруг обернулась.

— Спроси их, зачем сотворили такое зло. Зачем украли солнце на моем небе. В детстве мы с моим братом Говиндом были очень близки. Он звал меня тарой — своей звездочкой.

— Значит, его враждебность возникла недавно? Он разозлился, когда ты вышла замуж?

— Нет, еще до того. Сказал, что мы с Радхой перешли ему дорогу, когда устроились на фабрику. Мол, мужчины в деревне стали над ним смеяться, что мы больше него зарабатываем. Он отбирал у нас все заработанные деньги, но из-за этого ненавидел нас еще больше.

— Не понимаю… — заговорила Смита, но Мина покачала головой и вернулась в хижину с Абру. Смита молча последовала за ними.

Мохан с амми смеялись; их головы почти соприкасались. Эта картина почему-то разозлила Смиту.

— Ты готов? — спросила она и по выражению лица Мохана поняла, что тот удивился резкости ее тона.

— Ладно, амми, — сказал Мохан и поднялся. — Пора мне откланяться. Но мы встретимся снова, иншалла.

— Иншалла, иншалла. В любое время приходи, бета, — сказала старуха жалостливым тоном, от которого Смите захотелось заскрежетать зубами.

— До свидания, Мина, — тихо попрощалась она. — Береги себя.

— До свидания, диди. Благослови тебя Господь.

Глава одиннадцатая

Кожа снова горит, как в больнице. После пожара я все чувствую кожей. Смита ушла из дома амми десять минут назад, но я до сих пор физически ощущаю ее сопереживание. Как ласково она гладила мою Абру, словно ее совсем не беспокоило, что Абру моя тоже проклята. В нашей маленькой мусульманской деревне сапожников никто не разрешает детям с ней играть. Мы для них как прокаженные; они боятся, что их дети подхватят ту же болезнь.

Если бы Абдул выжил, а погибла я, Абру ждала бы куда более благополучная жизнь. Она бы выросла без материнской любви, зато амми не смотрела бы на нее волком. Абдул любил бы ее вдвое сильнее: к отцовской любви примешивалась бы память обо мне. А дядя Кабир катал бы ее на спине и пел песни из индийских фильмов вместо колыбельных.

Потом я вспоминаю, что у Абру есть дяди, целых два. Те, что убили ее отца.

Мои братья. Они еще на свободе.

Даже после того, как половина Бирвада видела, как они бросили спичку и спокойно стояли, глядя, как Абдула пожирает пламя. Половина деревни видела, как Говинд кричал на моего деверя, когда тот бегал вокруг меня с ведрами и пытался затушить огонь. Половина деревни слышала, как Арвинд с Говиндом грозили убить Кабира, если тот мне поможет.

Полиция в тот день не приехала. Может, Рупал им приплатил, чтобы не совались? В Бирваде говорят: «Вор приходит, когда его не ждешь; полиция не приходит, когда ее ждешь». Но даже если бы полицейские приехали, они бы стояли и смеялись, пока мои родные звали на помощь. Может, даже сожгли бы другие дома мусульман в большой деревне. Зачем? Затем, что большинство полицейских — индуисты. Зачем? Затем, что никто их не остановит: они же полицейские.

Кабир одолжил у друга фургон, чтобы отвезти меня в больницу. Оставил мать с бездыханным телом сына, чтобы спасти мне жизнь. А после того как отвез меня в больницу, уехал в Мумбаи. Амми получила от него всего одно письмо; потом он затерялся в тумане большого города, пропал. Через несколько месяцев, когда я вернулась домой из больницы с большим животом, амми плюнула мне в лицо. Слюна стекала по обгоревшей бесчувственной щеке, но я не стала ее вытирать: не хотела делать этого при амми.

Анджали заметила, что полицейские не лгали, сказав, что не смогли найти убийц Абдула. В первом полицейском отчете значилось: «Личности убийц не установлены», и это была правда. Потому что люди, которых допрашивали в связи с убийством, были жителями Горпура, деревушки в трех километрах от Бирвада, и в момент убийства мирно спали в своих кроватях. Когда полицейские спросили, что им известно о сожжении, горпурцы сказали правду — ничего. Вот какая у нас честная полиция.

Но даже после того, как дело открыли снова и опросили свидетелей из Бирвада, амми отказывалась давать показания. Мол, никогда никто не предъявит обвинения в убийстве мусульманина двум индуистам; не может такого быть. Но она ошибалась. Шэннон напечатала историю в газете, и через несколько дней братьев арестовали.

Они провели в заключении пятнадцать дней. Потом начали происходить странные вещи. Один за другим наши соседи стали менять показания. Кто-то вспомнил, что в вечер убийства на самом деле был дома, потому что у него болела жена. Кто-то сказал, что ходил в тот день в кино с детьми в соседнюю деревню. Другие утверждали, что телевизор был включен на такую громкость, что они не слышали шумной процессии мужчин, шедших по большой деревне в сторону нашего дома. Перед передачей обвинения в суд Говинд с Арвиндом подали прошение о залоге. Анджали возражала: как-никак их обвиняли в убийстве. Разве можно выпускать убийц на волю, если одна их жертва еще не остыла, а вторая изуродована так, что при виде ее несчастного лица дети плачут? Но судья позволил братьям выйти под залог. Вот она, Индия: убийцы спокойно разгуливают на свободе, а их жертвы становятся пленниками в собственном доме.

Кое-кто еще сидит в заключении: моя сестра Радха. Ее муж — ее тюремщик. Он на двадцать четыре года ее старше, лицо рябое, как джекфрут[39], одна нога короче другой. Калека.

Радха помогла мне бежать с Абдулом. Говинд пришел в ярость и выдал ее замуж вскоре после того, как я бежала из родного дома. Поскольку я опозорила семью, ровесник никогда не стал бы на ней жениться. На такой брак согласился только калека из деревни на отшибе, которому нужна была служанка.

Так Радху наказали за преступление, которое совершила я.

Глава двенадцатая

Когда Мохан со Смитой вернулись в машину, он засыпал ее вопросами, но она отвечала односложно и записывала в блокнот последние впечатления. Она устала, была на взводе и совсем не хотела разговаривать. Впервые с начала поездки она пожалела, что с ней поехал Мохан, а не Нандини: та, будучи профессиональной ассистенткой, угадала бы, что сейчас ее лучше оставить в покое. Но Мохан, кажется, не замечал ее нежелания общаться. Впрочем, через несколько минут равнодушных односложных ответов до него наконец дошло.

— Что-то случилось? — спросил он. — Я тебя обидел?

— Нет, — ответила она, глядя в окно на окружающий пейзаж. «Ненавижу эту страну, — подумала она. — Повсюду здесь жестокость и насилие».

— Смита, — не унимался Мохан. — В чем дело, йар?

Правда была в том, что она не могла объяснить охватившее ее тягостное неприятное чувство. Украли солнце на моем небе. Такими словами Мина описала, как много значил для нее муж. Как пережить такую потерю?

— Смита?

— Ну чего тебе? — огрызнулась она. — Ты что, не видишь — я хочу, чтобы меня оставили в покое.

У Мохана отвисла челюсть.

— Я просто…

— Ты просто что? — сказала она и, не дожидаясь ответа, добавила: — О чем вы там смеялись и хихикали с этой старухой?

— Ты из-за этого разозлилась? — удивился Мохан. — Я просто пытался развеселить старую женщину, которая…

— Вот именно! Я расспрашиваю бедную девочку о жестоком убийстве мужа, и что мы видим, вернувшись? Что вы смеетесь и шутите!

— Я хотел ее отвлечь, — повысил голос Мохан. — Чтобы ты могла поговорить с Миной и подготовить свой репортаж. Я-то думал, я помогаю, но ты… Не понимаю, чем ты недовольна.

Смита не ожидала, что Мохан разозлится; ей стало стыдно, и она тут же пожалела о своем поведении.

— Мохан, извини.

— Я правда не знаю, как тебе помочь, — сказал Мохан. — Мне приходится извиняться за все, что происходит в этой стране. Я теперь на все смотрю твоими глазами. Все кажется уродливым, отсталым и…

— Мохан, не надо. Пожалуйста. Я просто расстроена, ясно? Но нечестно вымещать злость на тебе.

Он перестал смотреть на дорогу и взглянул на Смиту.

— Почему ты так ненавидишь Индию?

Смита вздохнула.

— Я ее не ненавижу, — наконец ответила она. — Я многое в этой стране люблю. А то, что произошло с Миной… Такое происходит по всему миру. Даже в Америке. Я точно знаю. Можешь поверить мне на слово: я постоянно об этом пишу.

Он кивнул, и гнев его утих так же быстро, как вспыхнул. Перемена была столь разительной, что Смите даже показалось, будто она услышала тихий вздох.

— Хорошо, — сказал он, — не будем об этом.

Они ехали по главной деревне. Смита смотрела в окно и поражалась убогости домов и быта. Маленькие хижины с крышами из рифленого металла стояли рядом с лачугами, крытыми синим брезентом. Рядом с некоторыми домами протекала открытая канализация; над ней роились мухи. Они проехали мимо огромной ямы с отходами. Неприятный затхлый запах чувствовался даже в машине, но местные мальчишки играли рядом с ямой как ни в чем не бывало. Бирвад был беднее трущоб, которые они проезжали по пути из аэропорта несколько дней назад. Потом она вспомнила, что это мусульманская деревня, а значит, местные жители беднее среднестатистического индийца. Старики, чья темная кожа контрастировала с белоснежными бородами и белыми молитвенными шапочками, безразлично смотрели им вслед. Женщин на улице не было.

— Хочешь остановиться? — спросил Мохан. — С кем-нибудь поговорить?

Смита задумалась и покачала головой.

— Скажи, — сказала она, когда они вернулись на главную дорогу, — ты понимаешь диалект, на котором говорила амми?

Он пожал плечами.

— Что-то понимаю, что-то нет. У нас работали люди из деревень недалеко отсюда. Кажется, охранник в нашей школе был из Бирвада.

— Правда? А в какую школу ты ходил?

— Школа Ананд для мальчиков.

— Где это?

— Ты серьезно? — лукаво спросил Мохан. — Не слышала о знаменитой на весь мир школе Ананд для мальчиков?

— Нет. Извини. — Она на миг замолчала. — Но наверняка это была очень хорошая школа, раз из нее вышел такой талант, как ты.

— Шах и мат, — улыбнулся Мохан. — А ты? Где ты училась?

Смита напряглась; ей не хотелось делиться подробностями своей личной жизни. Но ей также не хотелось обижать Мохана.

— В Кафедральной школе[40], — ответила она.

— О. Прекрасная школа. Как я сразу не догадался?

— Что ты имеешь в виду?

— Многие мои коллеги — мумбайцы из именитых семей — ходили в Кафедральную школу.

— Моя семья не именитая.

— Нет?

— Нет, — ответила она. — Я же говорила, мой отец — профессор университета. — По правде говоря, если бы не папино наследство, они не жили бы на Колабе и не могли бы позволить себе другие роскошества. Папа ценил хорошее образование, но никогда не смог бы отправить ее и Рохита в Кафедральную школу на одну свою зарплату.

— А чем занимались твои родители? — спросила она.

— Мама была домохозяйкой.

— А отец?

— Мой отец? — Мохан откашлялся. Впервые с их встречи он, казалось, не хотел отвечать на вопрос. — Он торговал алмазами. Ты же знаешь, что Сурат знаменит своими…

— Ты шутишь, что ли?

— Нет. Почему ты так решила?

— Твой отец — торговец алмазами?

— Да ладно тебе, Смита. Расслабься, йар. Он был мелким торговцем.

— Ясно. Знаешь, как называют мелких торговцев алмазами? — Она подождала, пока он спросит, но он молчал, и она ответила: — Торговцы алмазами!

— Очень смешно.

— А знаешь, что правда смешно?

— Что?

— Ты так много расспрашивал меня обо мне, но сам забыл упомянуть, что твой отец — торговец алмазами.

— Хорошо, хорошо, ты права. Надо было сказать тебе об этом прямо в аэропорту, когда я только тебя увидел. До того, как ты приняла меня за шофера Шэннон.

— Шах и мат, — рассмеялась она. Но потом что-то произошло: она смеялась и смеялась, и не могла перестать. Она знала, как странно это выглядит со стороны; Мохан уже начал встревоженно на нее коситься. Но истеричный смех никак не прекращался — может, из-за усталости, грусти, гнева и… безразличных взглядов стариков из мусульманской деревни, мимо которых они проезжали несколько минут назад. Все наслоилось: грубый голос амми, распекавшей Мину. Мина, поглаживающая дочку по голове оплавленной рукой. Страна за окном автомобиля видела столько страданий. «Эта земля — твоя земля», — вспомнились любимые строки Вуди Гатри, но применительно к Индии эти слова казались сарказмом, даже злой издевкой. Нравилось ей это или нет, это была и ее земля. Ее извращенная мораль и противоречия опутывали и увлекали в свой капкан.

Она хотела извиниться за свою истерику, уже открыла рот, но тут зазвонил телефон.

— Извини, — пробормотала она и порылась в сумочке, надеясь, что звонит не отец. — Это адвокат, — прошептала она.

— Алло, Смита? Это Анджали. — Она говорила быстро и отрывисто, как всегда.

— Здравствуйте. Назначили дату?

— Вердикт огласят послезавтра, — ответила Анджали. — Клерк позвонил мне в офис и сообщил эту информацию. Нас предупредят заранее, чтобы мы вовремя явились в суд. Вы уже в мотеле?

— Да. Приехала вчера. Но…

— Хорошо. Идеально. Оттуда до суда ехать чуть больше часа. Мы позвоним, как только узнаем, во сколько вам нужно там быть. — Анджали откашлялась. — С Миной познакомились?

— Мы как раз от нее едем.

— Печальная история, да?

— Да. Не то слово. — Смита прикинула в уме. — До суда еще день; пожалуй, завтра поеду к братьям. А потом…

— Отличная идея. Тогда до встречи послезавтра.

— Подождите…

Но Анджали уже отключилась.

Смита покачала головой и убрала телефон.

— Что не так с этой Анджали? — пробормотала она.

— Йар, ты даже не представляешь, сколько у нее работы, — сказал Мохан.

— Ты всегда так делаешь?

— Как?

— Защищаешь первого встречного?

Он пожал плечами.

— Значит, завтра поедем на встречу с братьями? — через некоторое время спросил Мохан.

— Да. И с деревенским старейшиной. Анджали считает его главным подстрекателем. — Тягостное чувство вернулось; груз опустился на душу. — Мохан, — сказала Смита, — у тебя ведь есть сестра. Ты смог бы отречься от нее из-за какого-то проступка? Или навредить ей?

— Что за вопросы, Смита, — ответил Мохан. — У тебя же есть брат. Он бы так поступил?

Перед глазами вспыхнула картина. Смятенное лицо Рохита. Рохит закрывает ее своим телом.

— Мой брат скорее умер бы, чем сделал то, что совершили братья Мины, — сказала она.

Мохан кивнул.

— Вот и я о том же.

— Ты похож на Рохита, я знаю. Ты порядочный человек.

Он на миг перестал смотреть на дорогу и взглянул на нее с лукавым выражением, к которому она уже начала при-выкать.

— А вот ты совсем на мою сестру непохожа. — Он ударил по тормозам — перед машиной выбежал маленький зверек, — потом снова нажал на газ. — Моя сестра очень милая. Простая. Без закидонов.

Она рассмеялась и вдруг поняла, почему Шэннон так подружилась с Моханом. Он был прекрасным собеседником, легким в общении, что Смите очень нравилось. Вдобавок любой другой парень давно бы уже попытался к ней подкатить, и она была благодарна, что Мохан этого не сделал. Уехав из дома в восемнадцать лет, Смита пустилась во все тяжкие и вела очень бурную сексуальную жизнь — реакция на традиционное воспитание. Но ни с кем не спала с тех пор, как мама умерла. Смита пристально взглянула на профиль Мохана и с облегчением обнаружила, что ее ни капли к нему не тянет.

«От мужчин одни проблемы, — подумала она. — Уж Мина-то знает».

Глава тринадцатая

От громкого стрекота швейных машинок на фабрике, где мы работали с Радхой, после смен у меня болела голова. По вечерам, после десятичасового рабочего дня, мы шли домой, и Радха несла контейнер с обедом. Но если я смела пожаловаться Говинду, он тут же набрасывался на меня. «Вот что бывает с женщинами, которые занимаются мужской работой, — говорил он. — Ты так низко пала; ни один уважающий себя мужчина на тебе не женится. А после того как вы с Радхой устроились на работу и опозорили нашу семью, мы и Арвинду не сможем подыскать подходящую партию. Вся деревня плюет нам в спину, потому что наши сестры превратили своих братьев в евнухов!»

Сначала мне казалось, что Говинд прав. Наша деревня существовала более ста лет. За это время лишь мы с Радхой осмелились бросить вызов традиции и пойти работать. Говинд жаловался, что даже маленькие дети смеялись за его спиной. А старики, что весь день сидели, пили чай и сплетничали, советовали ему взять кнуты для скота и выпороть нас как следует, пока не начнем слушаться. «Бабе и волу порка полезна», — говорили они.

Пришел Рупал и предостерег, что если мы будем с утра до вечера шить мужские джинсы, то сами превратимся в мужчин. Я ему поверила, но Радха покачала головой. «Не слушай этого идиота, диди, — сказала она. — Он просто завидует, потому что мы зарабатываем больше, чем он своим колдовством».

Но я все же сомневалась. Все в деревне твердили, что Рупал умеет колдовать, а еще у него якобы был специальный мобильный телефон, с помощью которого он мог звонить прямо Богу. Все, что Бог ему говорил, он передавал нам. «Но что если он прав?» — спросила я сестру.

Радха взяла меня за руку и поднесла ее к моей же груди. «Пощупай эти спелые манго, — ответила она. — Разве у мужчин такие есть?»

Если у меня и были сомнения, женщина я или превращаюсь в мужчину, то они пропали в день, когда Абдул начал работать на фабрике. Когда он улыбнулся и произнес: «Намасте. Меня зовут Абдул» и взглянул на меня своими глазами цвета слабо заваренного чая, мое тело затрепетало. Он смотрел на меня так, будто видел меня насквозь и знал обо мне то, чего не знала даже Радха. Я затрепетала от счастья и тут же прокляла судьбу: Господь решил сыграть со мной злую шутку. По его имени и молитвенной шапочке я поняла, что он мусульманин. Индуистка и мусульманин вместе быть не могут — эту незыблемую истину в наших краях знали все.

В первый рабочий день мне пришлось показать Абдулу, как мы подшиваем рубашки. Но не успела я закончить объяснения, как он сказал: «Я это умею. Нет проблем. Я хорошо шью». Он взял из моих рук стопку рубашек, и я заметила, что пальцы у него длинные и тонкие и словно созданы для игры на шахнае[41]. Или для того, чтобы ласкать женское тело. Щеки мои загорелись; я ущипнула себя, чтобы порочные мысли не лезли в голову. Пожалуй, мои братья были правы: работая бок о бок с незнакомыми мужчинами, я стала дурной женщиной.

Я поспешила назад на рабочее место. Но через несколько минут не удержалась и посмотрела налево, где через ряд от меня сидел Абдул. Он повернулся к соседу, и я смогла разглядеть его черты. Волосы у него были черные и блестели, как вороново крыло. Кожа гладкая и темная, как камень. Работая, он нагибался от шеи, а спина оставалась прямой, как стена. Уже через полдня он со всеми подружился. Работал быстро; хоть я и сидела за два ряда от него, я видела, как умело он шьет. И даже во время работы он шутил и смешил всех вокруг. Никто не верил, что это его первый день. С его приходом над нашей темной фабрикой словно повисла радуга. Однажды он услышал, как я смеюсь, повернулся и незаметно мне подмигнул. Никто этого не видел. Через некоторое время я увидела, что к нам идет бригадир, и громко кашлянула, чтобы предупредить Абдула. Я испытывала к нему то же чувство, что к Радхе, — желание защитить. Мне хотелось уберечь этого юношу, которого я только что встретила, так же, как хотелось уберечь свою сестру. Впервые с того дня, как мы устроились на фабрику, мне захотелось сказать сестре спасибо за то, что заставила меня пойти работать. Словно порыв ветра распахнул окошко в моем сердце, туда влетела певчая птичка и свила гнездо. Я знала, что лучше бы мне прогнать ее, но поделать ничего не могла. Впервые в жизни у меня появилось что-то, что мне захотелось сохранить.

Радха работала в отделе женской одежды и шила одежду для американских леди. Она первой узнала про фабрику. Как-то раз прибежала домой, сияя от радости.

— Диди, диди, слушай! В Навангаре открылась новая швейная фабрика. Платят хорошо. Я подала заявку!

Я подметала пол и замерла с метелкой в руке.

— Какую заявку?

— На работу. — Она нетерпеливо взглянула на меня.

— Сестричка, да ты в своем уме? Знаешь же, что женщинам работать нельзя. В нашей деревне хоть кто-нибудь когда-нибудь работал вне дома?

Радха нахмурилась.

— И что же, продолжать голодать? Мы с Говиндом дни напролет работаем в полях, но без дождей какой в этом прок? А Арвинд — чем занимается этот никчемный? Слоняется без дела, пьет, путается под ногами, когда ты пол метешь и убираешься.

— Радха, — сказала я. — Ты нужна Говинду на ферме, на? Кто станет ему помогать, если тебя не будет?

Она даже не дала мне договорить.

— Ферма слишком мала и не может нас прокормить. А Говинд и сам справится. Или пусть Арвинд бросает пить и идет помогать. Мне надоело вечно ходить голодной! Работаю не меньше братьев, но едят они первыми! А стоит нам купить яиц или козлятины, все достается им. Почему?

— Чокри, чуп[42]! Так нас растила мама. В память о ней…

— Мамы больше нет. И жила она в другое время. В Мумбаи и Дели все женщины работают. Мы молодые. Почему мы должны сидеть дома, как старухи? На фабрике хорошо платят. И работа легкая.

— Братья никогда не разрешат…

— Да кто их спросит? — Радха разозлилась; это ее сердитое лицо я помнила еще со времен, когда она была малышкой. — Хочу есть яйца каждый день! Разве Говинд нароет мне яйцо на своем поле? Если нет, пусть попробует меня остановить!

От страха у меня скрутило живот. У Говинда плохой характер. А после смерти отца он стал главой семьи.

— Давай я с ним поговорю, — предложила я. — Но если он откажет…

Радха нетерпеливо встряхнула головой, словно мои слова были комарами и ей пришлось их отгонять.

— Откажет — все равно пойду работать. Плевать я хотела.

— Сестренка, — я повысила голос, — это же наш старший брат. Его слово — закон.

— Нет. Я пойду работать, даже если мне запретит сам премьер-министр Нарендра Моди.

Если бы Радха знала, к чему нас приведет ее упрямство, она бы, может, и нашла способ усмирить свои амбиции и мы бы ни шагу не ступили из деревни. Традиции — они же как яйца: разбив, обратно в скорлупу не положишь.

Глава четырнадцатая

— Скажу одно об этом мотеле, — пробормотала Смита с набитым ртом, — кормят тут отменно.

Мохан взглянул на нее с нечитаемым выражением лица.

— Что? — спросила она.

— Мне просто нравится смотреть, как ты ешь. Женщины часто… Не знаю, йар. Обычно женщины в мужской компании едят, как птички. А ты, видно, не стесняешься.

— Работа у нас такая: когда есть еда, надо есть. — Смита взглянула на часы и положила вилку. — Нам ведь скоро ехать?

— Да.

Они выехали с территории мотеля и обогнули кур, переходивших дорогу, — Смита при виде их улыбнулась. Тут ей в голову пришла мысль.

— Как думаешь, клерк ничего не заподозрил, когда ты два дня подряд заказывал по две бутылки пива в номер? — спросила она.

Мохан поджал губы.

— Пойми одно, Смита. Половина обычаев в Индии существует, чтобы спасти лицо. Главное — сохранять видимость приличий, а что там на самом деле происходит, всем плевать.

— Значит, Индия — страна лицемеров?

Он улыбнулся, глядя на нее, как на несмышленого малыша.

— Нет. Это страна, для которой важнее всего сохранить лицо.

— То же самое пытались сделать братья Мины, — с горечью произнесла она. — Ради этого они все затеяли? Чтобы спасти честь семьи.

Мохан кивнул, но ничего не ответил. Накануне вечером перед ужином он зашел к ней в номер с двумя бутылками пива и пакетиком кешью. И принялся рассказывать, как они с друзьями разыгрывали учителей в школе. Он умел шутить с каменным лицом, а она хохотала, расплескивая пиво.

Он посмотрел на нее.

— С тобой все в порядке?

— Да, а что?

— Ты уже три минуты со мной не споришь.

— Теряю хватку.

— Небось сохнешь по тому толстому торговцу, который сидел за соседним столиком вчера за ужином? Понравилось, как он облизывал пальцы? — И он с упоением принялся изображать толстяка, а Смита прыснула со смеху.

— Ты так красиво смеешься, — сказал Мохан.

— А мне все говорят, что по-мужски.

Он нахмурился.

— Кто «все»?

По правде говоря, только Брайан сказал ей это — и то один раз, когда они ссорились.

— Все, — уклончиво ответила она.

Мохан покрутил ручку радиоприемника, настраивая канал.

— У тебя есть любимые песни из индийских фильмов? Из детства?

— Да нет, пожалуй, — ответила она. — Мы с Рохитом больше рок слушали. Но мама любила газели.

— А папа?

— Нет. Он любил классическую европейскую музыку.

— Что? В вашей семье все слушали разное?

— Ну да. — Она взглянула на него. — А у тебя?

— Отец — фанат индийского кино. Мы выросли на песнях из индийских фильмов. Семья у меня очень традиционная. Трезвенники. Вегетарианцы. Патриоты Гуджарата.

— Брак по договоренности?

— Конечно. В их молодости других и не было.

Она кивнула и не стала говорить, что ее мать сбежала с отцом.

— А тебе они тоже планируют найти невесту?

Он махнул рукой.

— Пытались. Но я сказал, что мне это не интересно.

— Что не интересно? Брак в принципе? Или брак по договоренности?

— Не знаю. Наверное, и то и другое. В моем-то возрасте.

— А сколько тебе лет? Шестьдесят четыре?

— Ха-ха. — Мохан посигналил машине, подъехавшей слишком близко. — Тридцать два. Скоро будет поздно жениться.

— Чепуха какая, — фыркнула она. — Мне вот тридцать четыре. А ты и вовсе молодняк. — Она с любопытством взглянула на него. — И что, даже мыслей не было? Жениться?

Он так надолго замолчал, что ей стало неловко.

— Извини, — сказала она. — Я лезу не в свое дело.

— Ничего. — Он снова замолчал. — Однажды была мысль. Но это было давно.

— А что случилось?

— Ничего. Мы вместе учились в колледже. Она хотела, чтобы мы поженились еще студентами. Но я… я хотел сначала чего-то добиться и только потом завести семью. У меня тогда были старомодные представления, что мужчина должен обеспечивать женщину. Так меня воспитали. Вот я и засомневался. А ей надоело ждать. Вышла за нашего одногруппника.

— Как жаль.

— Забудь, йар. Давно это было. — Мохан покачал головой. — К тому же она была не из Гуджарата. И если бы я на ней женился, у родителей случился бы инфаркт. Так что все к лучшему.

— Ты бы не стал идти им наперекор? — Смита услышала осуждение в своем голосе и поняла, что Мохан тоже это заметил.

— Пожалуй, да, — ответил он. — Если бы до этого дошло.

Они снова замолчали. Затем Мохан спросил:

— А ты?

— Что я?

— Не была замужем?

Она пожала плечами.

— Нет. Как-то не дошло до этого.

Он сделал загадочное движение головой, смысла которого она не поняла.

— А встречалась когда-нибудь с индийцем?

— Нет, — она вдруг смутилась. — То есть я, конечно, ходила на свидания с парнями, которых мне подсовывали родители. Но по работе мне редко встречаются индийцы.

— Хм. А ты встречаешься только с ребятами, которых знаешь по работе? А как же вечеринки и прочее?

Она улыбнулась, признав уместность его замечания. Но как объяснить Мохану — домоседу, любящему постоянство, — ее кочевой образ жизни? Что бы сказал Мохан, увидев собранные чемоданы в ее аскетичной бруклинской квартире? Отнесся бы с неодобрением к мимолетным романам с корреспондентами в далеких уголках планеты? Что бы подумал о дорогих воскресных бранчах с одинокими подругами в Нью-Йорке, где они сидели, потягивали «Мимозу» и бесконечно ныли, что все хорошие мужчины заняты или геи? Впечатлила бы его их болтовня или привела в недоумение? Понял бы он хоть слово из их разговора — ведь обсуждали они главным образом артхаусное кино, политику и последние выставки в Метрополитен-музее? Она ужаснулась, поняв, что ее нью-йоркская жизнь состоит из сплошных стереотипов. Она жила как типичная американка.

Он все еще ждал ее ответа.

— Я редко хожу на вечеринки, — пробормотала она.

— А твои родители? Не спрашивают, когда замуж? Не наседают?

Смита убрала за ухо выбившуюся прядь волос.

— Они, конечно, хотят, чтобы я вышла замуж. Особенно хотела мама. У индийских родителей это в ДНК, верно?

— Почему только у индийских? Разве не все родители желают этого детям?

«Не заглатывай наживку», — велела себе Смита. — Может быть.

Через минуту она продолжила:

— Скажи мне вот что. Ты жалеешь, что Нандини уговорила тебя поехать со мной? Ты хотел бы остаться с Шэннон?

— Ни капли не жалею. Вчера разговаривал с Шэннон, и, судя по голосу, у нее все хорошо. Уже ходит на физиотерапию. А для меня это новый опыт: я помогаю журналистке готовить настоящий репортаж! Хотя когда ты будешь брать интервью у братьев, я лучше с тобой не пойду. Потому что мне захочется их убить.

— В этом особенность журналистской профессии, — ответила она. — Эмоции не должны мешать. Я должна взять у них интервью и оставаться беспристрастной.

— Я правда не понимаю, как такое возможно.

А она делала это много раз. Смита рассказала о своем первом задании — тогда она была начинающим репортером и работала в Филадельфии. Ей поручили взять интервью у двух мужчин, гетеросексуалов, которые пошли в гей-бар, познакомились с совсем молодым парнем, жестоко избили его и бросили умирать. Парню было всего девятнадцать лет; он был родом из маленького городка в тридцати милях от Филадельфии, всю жизнь скрывал свою ориентацию и вот впервые набрался смелости и выбрался в гей-бар.

— Он умер? — спросил Мохан, объезжая яму.

— Да. Неделю пролежал в больнице. А отец его, пастор, отказался его навещать; мол, это бы значило, что он «одобрил» его сексуальную ориентацию.

— Не знал, что Америка такая отсталая. Нам тут по телевизору показывают ваши гей-парады.

— В больших городах геям проще; в маленьких городках все сложнее. Но с годами все меняется. Эта история произошла давно, когда я только начинала работать репортером. Еще до того, как я стала старой девой.

— А какой репортаж дался труднее всего?

Она вздохнула; в голове пронеслись сотни воспоминаний, как слайды с кровавыми сценами, быстро сменяющие друг друга на старом проекторе. Война. Геноцид. Изнасилования. А ведь были еще и повседневные бытовые истории: домашнее насилие, борьба за права трансгендеров, войны противников и защитников абортов. Истории вроде Мининой, спровоцированные извращенными патриархальными понятиями о семейной чести, тоже были не редкостью.

Смита замялась, не желая признаваться в очевидном: хотя Мине нанесли страшные увечья, она повидала всякого и видела и хуже. Намного хуже. И все же одиночество Мины и ее полная зависимость от свекрови, которая ненавидела ее и винила в смерти сына, всколыхнула в Смите ответное чувство одиночества. Возможно, разгадка была проста: она могла писать о самых страшных событиях в Ливане, Южной Африке и Нигерии и не чувствовать себя причастной к ним, потому что они случились не в ее родной стране. Ведь несмотря на свой американский паспорт, несмотря на то, что тысячи миль отделяли ее нынешнюю жизнь от индийского детства, сидя с Миной на плетеной кушетке, она чувствовала свою причастность к тому, что с ней произошло. Слушая ее слегка картавую речь, Смита ощущала целый спектр эмоций и чувствовала себя одновременно американкой и индианкой, жертвой и женщиной, которой удалось спастись, в отличие от Мины, которая никогда не спасется. Но она не могла объяснить это Мохану, не распечатав пожелтевший конверт своего прошлого.

— Смита, — сказал Мохан, — забудь. Не будем о грустном, йар. Давай сменим тему.

Она с благодарностью взглянула на него. Общаясь с людьми, далекими от репортерской профессии, она часто видела любопытство в их глазах; им не терпелось одним глазком заглянуть в ее мир и узнать о самых интересных аспектах ее работы. Она видела, как они запоминают рассказанные ею случаи, чтобы потом поделиться со знакомыми на вечеринке — мол, вы не поверите, что я слышал. Никому не хватало деликатности сдержать свой извращенный интерес, хотя они видели, что она не горит желанием рассказывать.

— Спасибо, — ответила она. — Лучше ты расскажи о своей работе. Чем ты занимаешься?

Он ответил, как всегда, спокойно, весело спародировал своих коллег и увлек ее рассказом о текущем проекте — он был связан с искусственным интеллектом.

Но вскоре она перестала слушать. Ей захотелось побыть в тишине, а в Индии это не было возможным. Она вдруг ощутила резкую тоску по Нью-Йорку. Захотела оказаться на улицах Манхэттена, где так легко было затеряться, пройтись в толпе и прожить это удивительное чувство — растворение индивидуального «я». Она представила Нью-Йорк прохладным осенним вечером. Тусклое осеннее солнце на стенах домов из коричневого камня, медленно, пьяно кружащиеся рыжие и золотые листья над водой в Центральном парке, раскрасневшиеся от холода щеки. Она впервые попала в Нью-Йорк именно осенью, когда начала учиться в Колумбийском университете, и, может быть, поэтому этот город ассоциировался у нее с осенью. В последние годы Смита часто бывала там, где голод и гражданская война опустошили землю, наводнения и ураганы вырвали с корнем столетние деревья, а лесозаготовщики и браконьеры уничтожили старые леса. Насмотревшись на эти природные катастрофы, она всегда радовалась, возвращаясь в городские парки Бруклина и гуляя по Центральному парку. В загородном поселке в Огайо, где они поселились, когда папа получил работу в маленьком гуманитарном колледже, она всегда чувствовала себя инопланетянкой, гостьей в чужом краю. Лишь после переезда в Нью-Йорк она заново обрела дом — чего ей очень не хватало не хватало. С первым взглядом на этот город в груди что-то лопнуло — она влюбилась в Нью-Йорк и ощутила с ним физическую глубинную связь. Нью-Йорк для нее был не городом, а целой страной. Государством и отдельной нацией, где собрались все самые безудержные и амбициозные, отщепенцы и оригиналы. Город не приветствовал их, а слегка расширялся, чтобы вместить их всех, испытать и проверить, годятся ли они для жизни в нем. Прошедший испытание получал все: буйство красок и ароматов Джексон-Хайтс[43], эклектичные улочки Гринвич-Виллидж, неуловимую безмятежность Проспект-парка, скамейки в парке Бэттери, где можно было подолгу сидеть и любоваться «леди в гавани»[44]. Смита вспомнила слова Шэннон: «Этот город — огромный социальный эксперимент, продолжающийся изо дня в день. Он мог бы стать пороховой бочкой, но почему-то не стал».

На подъезде к Виталгаону Мохан тоже притих. Смита смотрела в окно на рощу деревьев, а Мохан притормозил, пропуская парнишку на расшатанном велосипеде. Фермер шагал вслед за двумя тощими волами, тащившими примитивный плуг; при виде этой сцены Смита словно перенеслась на двести лет назад. На рогах животного висела гирлянда желтых бархатцев, и у нее сердце защемило от нежности. Это была ее страна, ее наследие, принадлежавшее ей по праву рождения. Вот только она его лишилась. Как у Мины, у нее его отняли. Конечно, то, что пришлось пережить ей, и то, что случилось с Миной, нельзя сравнивать — Смита невольно коснулась своего нетронутого лица. Но хотя ей повезло, сердце у нее болело и в нем жила тоска, совсем непохожая на тоску по Нью-Йорку: ей казалось, что она потеряла что-то, что никогда ей полностью не принадлежало.

Вместе с тем в этом ощущении раздвоенности и раскола не было ничего необычного. За годы работы репортером она усвоила, что в мире полно неприкаянных скитальцев, людей, плывущих по течению без якоря и опоры. Она также знала, что за грехи виновных всегда платят невинные.

Перед глазами вспыхнуло воспоминание — далекое, но удивительно яркое. Тетя Пушпа сажает ее, Смиту, на колени; ей восемь, может быть, девять лет, она прижимается к теплому дряблому телу тетки, а та обнимает ее; обвисшая кожа рук подрагивает, как желе. «Видишь? — говорит Пушпа сыну. — Видишь, как она любит сидеть у меня на коленках? Такая ласковая девочка. Не то что ты. Капризуля». «Она же девочка, — с презрением отвечает Чику. — И младше меня на год».

Почему ей сейчас это вспомнилось? Почему Чику хмурился и чесал в затылке?

После обеда у Чику они втроем — Рохит, Чику и Смита — расположились на диване. Смита и брат читали романы Энид Блайтон[45] из драгоценной отцовской коллекции первых изданий, а Чику листал журнал про кино. Тетя Пушпа на кухне кричала на служанку. После очередного потока яростных проклятий Рохит оторвался от книги и подмигнул Смите. Та тоже ему подмигнула. Они любили тетю Пушпу и знали, что та горазда кричать, но по сути безобидна.

— О Господи, — вдруг выпалил Чику, — как я ее ненавижу!

— Кого? — хором спросили они.

— Кого? Мать, кого же еще. Она меня с ума сведет.

Рохит и Смита потрясенно переглянулись. Они бы никогда не стали отзываться так о своей мамочке. Словно прочитав их мысли, Чику добавил:

— Вот бы ваши родители меня усыновили.

— Но твоя мама хорошая, — возразила Смита.

Чику покачал головой.

— Терпеть ее не могу.

Тут Пушпа вошла в гостиную; ее лицо раскраснелось. Смите стало ее жалко. Тетя Пушпа всегда казалась ей крепкой и непоколебимой, как крейсер. Но взглянув на нее враждебными глазами Чику, она вдруг ощутила странное сочувствие к лучшей подруге матери. Знала ли мама Чику, как относился к ней сын? Болело ли от этого ее сердце? Она закрыла книгу и встала.

— Принести вам воды, тетя? — спросила она. — Жарко сегодня.

Тетя Пушпа улыбнулась и села на стул.

— Спасибо, дочка, — сказала она, и Смита направилась на кухню. А Пушпа вдруг наклонилась и влепила Чику затрещину. — Видишь? Видишь, как твои друзья относятся к старшим? Не то что ты, никчемный грубиян! Ты хоть раз принес бедной матери стакан воды? Посмотри на этих детишек! Читают умные книжки, а ты только и знаешь, что смотреть картинки в тупых журналах про кино.

Чику тер ушибленную голову и смотрел на мать волком. Он по-прежнему не сводил с нее глаз. Когда Смита вернулась в гостиную, Пушпа протянула руки и усадила ее на колени.

Даже много лет спустя Смита чувствовала прикосновение ее влажной кожи и помнила запах ее любимых духов. Как примирить это воспоминание с холодным приемом, который ей недавно оказали? Как могла эта ласковая женщина, рядом с которой Смите было так тепло и безопасно, оказаться предательницей? Их семьи были очень близки; все детство они ходили друг к другу в гости. Смита представила, что они с Чику поменялись ролями и это ее родители остались в стороне и не защитили его. Но ее воображение отказывалось рисовать эту картину. Отец с мамой не были идеальными людьми. Но за годы работы зарубежным корреспондентом она узнала, что в любой стране, в любой кризисной ситуации всегда есть люди — меньшинство, — плывущие против течения. Ее родители принадлежали к этому меньшинству. При мысли об этом ее сердце растаяло от благодарности, но тут она вспомнила, что одного из этих хороших людей уже нет в живых. Она закусила нижнюю губу, чтобы не заплакать.

— Почти приехали, — сказал Мохан, и Смита молча кивнула. Она пока не хотела говорить и ждала, пока уляжется душевная боль, чтобы спокойно посмотреть в лицо убийцам Абдула. Надо «быть в моменте», как сказала бы ее инструктор по йоге из Бруклина.

Грунтовая дорога привела их к небольшому скоплению лачуг, беспорядочно разбросанных по деревне. Впрочем, сразу было ясно, что люди в Виталгаоне чуть более зажиточные, чем в Бирваде. У входа в хижины толпились куры, бродячие собаки и маленькие дети; собаки подбежали к машине и завыли. Подошли двое селян в саронгах и уставились на Смиту. Мохан опустил окно.

— Мы ищем братьев — Арвинда и Говинда, — сказал он. — Где их найти?

Один из селян многозначительно улыбнулся.

— Судья-сахиб вынес решение?

Смита заговорила прежде, чем Мохан успел ответить.

— Можете показать, где они живут? — холодно спросила она.

Селянин похотливо ухмыльнулся, обошел автомобиль и наклонился к ее окну.

— Они больше не живут с нами, простыми бедняками. — Он указал на главную дорогу. — Езжайте туда и на первом перекрестке сверните налево. Увидите маленький кирпичный дом. Там они и живут. Дом построен на заработки сестры. Да, той самой, которую они сожгли, когда деньги перестали капать.

— Вы рассказали об этом полиции? — спросила Смита.

Селянин покачал головой.

— Арре, мадам, зачем нам тут какая-то полиция-малиция. Говинд из нашей касты, так? Мы не хотим, чтобы у него были неприятности с полицией. — Он нахмурился. — Хоть я и не одобряю, что он сделал с бедной девочкой. То, что он убил этого мусульманского пса, — это ладно. Но девочку они тронули зря. Нет, надо было просто вернуть ее домой, запереть, и пусть бы им готовила и убиралась.

Мохан бросил на Смиту предостерегающий взгляд и заговорил прежде, чем она успела ответить:

— Ладно, бхай, спасибо за помощь.

— На здоровье, — ответил селянин. — Эта история скоро забудется. Вот увидите.

Глава пятнадцатая

Когда стало ясно, что мы с Радхой собираемся и дальше работать на фабрике, мужчины из нашей деревни разозлились.

Громче всех возмущался Рупал. Он нас предупредил, а когда мы не послушали, стал угрожать. Сказал, что проведет колдовскую церемонию и превратит землю перед нашим домом в море змей, чтобы мы не могли ходить на работу. Радха рассмеялась и ответила, что не боится. Мы жили по прежнему распорядку: выходили на рассвете и шли пешком четыре километра до фабрики, а потом обратно, и так шесть дней в неделю. Прошло три месяца, и однажды мы вышли из дома и чуть не наступили на мертвого козла, брошенного под дверь. Рупал освежевал животное и кинул его на порог, чтобы мы увидели. Радха закричала. Впервые ее смелость дала трещину. Наконец замолчав, она взглянула на меня. «Останемся дома, диди, — сказала она. — Эти люди не сдадутся, пока не уничтожат нас. Традиции для них значат больше, чем человечность».

Почему я не согласилась с ней в тот день? Я пошла работать на фабрику лишь для того, чтобы Радхе не приходилось одной возвращаться домой или сталкиваться с домогательствами незнакомых мужчин на работе. Но тем утром, когда я увидела невинного зверя, лежащего в пыли с вывалившимся языком, уже облепленного мухами, меня ослепила ярость. «Жди здесь, — сказала я Радхе. — На работу пойдем, будь покойна. Но сперва мне нужно кое-что сделать».

Я вошла в дом. Арвинд лежал на кровати, отсыпался после вчерашней попойки. Говинд уже ушел на поле.

— Эй, — растормошила я его. — Вставай, лодырь! — Раньше я никогда не говорила с братом в таком тоне. Но бедное животное пожертвовало жизнью ради фальшивых понятий о чести этих мужчин, и голос мой стал жестоким. А они и правда были фальшивыми: хотя оба наших брата твердили, что не одобряют наш выход на работу, плодами нашего труда они не гнушались. Раз в несколько дней Арвинд просил у меня денег и покупал выпивку. А накануне Говинд обсуждал со мной государственный заем на строительство дома недалеко от главной деревни. Мол, с нашими зарплатами мы могли бы выплатить заем за несколько лет.

Я удивленно посмотрела на него.

— Ты всем рассказываешь, что сестры тебя опозорили, когда пошли работать вне дома, — сказала я. — А на днях, когда Рупал заходил, назвал меня шлюхой. Но дом построить на наши позорные деньги согласен?

Он покраснел от стыда.

— Если бы проклятая земля этой фермы давала больше, я бы не притронулся к вашим грязным деньгам, — процедил он. — Но у меня нет выбора. — В его глазах сверкнул гнев. — Ты развратила нашу маленькую Радху своей алчностью. Ты, женщина, забыла свое место. Но раз ты не подчиняешься мне, я сам решу, как распорядиться твоими деньгами.

Мой брат стал мне чужим. Я помнила, как в детстве он сажал меня на плечи и говорил: «Смотри, ты выше меня!» Он покупал мне сладкий лед на ежегодном фестивале. На Дивали Говинд всегда покупал нам с Радхой новые сари, хотя сам ходил в лохмотьях. Но когда мы устроились на фабрику, его любовь превратилась в ярость, а взгляд стал колючим и презрительным.

Сейчас я вспомнила этот взгляд и принялась еще сильнее трясти Арвинда.

— Ай, ай, — жалобно произнес он. — В чем дело?

— Вставай, — прошипела я. — Иди посмотри, что натворил твой дружок Рупал, ты, ленивый пьяница!

Арвинд уставился на меня.

— Ты в своем уме, сестрица?

— Кто бы говорил! Ничего, кроме бутылки, вокруг не видишь, и это я, значит, не в своем уме? Давай поспеши. Некоторым, между прочим, на работу надо, деньги для семьи зарабатывать.

Он вышел за мной на порог. Увидел козла и чуть не расплакался. Арвинд всегда жалел животных. Но в то утро мне было все равно.

— Вот какое зло сотворил Рупал! — сказала я. — Возьми и убери.

— Что? Я? Это не моя работа. Это…

— Нам на работу надо, Арвинд. Начальник кричит на нас, даже если мы всего на минуту опаздываем. А теперь нам придется бежать всю дорогу. Чтобы к нашему возвращению бедного козла здесь не было. И вымой крыльцо горячей водой. Увижу хоть каплю крови…

— Это женская работа! — завопил Арвинд и плюнул на землю. — Вот почему женщинам запрещено работать вне дома! Рупал прав. Ты ведешь себя как мужчина! Теперь я вижу, что в его словах есть истина!

Радха встала перед ним. Ее все еще трясло, но лицо раскраснелось от ярости.

— Замолчи, дурень. Нет нужды всему миру показывать, какой ты дурак. Люди будут над тобой смеяться. Делай, что велела Мина-диди. Иначе не видать тебе денег на твое пойло! Понял?

Жгучая ненависть отобразилась на его лице. У меня перехватило дыхание.

В детстве нам говорили, что нужно бояться тигров и львов. Но никто не сказал, что самый опасный в мире зверь — мужчина с уязвленной гордостью. Теперь я это знаю.

Глава шестнадцатая

Смита постучала в дверь дома и услышала радио. Она подождала немного и постучала чуть громче. Мохан вышел из машины и встал за ее спиной.

— Никого? — спросил он, и она покачала головой.

Под баньяном блеяла привязанная коза. В синем небе, как медальон, сверкало солнце. Смита утерла рукавом вспотевший лоб. Мина рассказывала, что ее младший брат всегда дома; на ее лице при этом читалось отвращение к его лени. Что ж, если у него похмелье, он может и не открыть дверь.

Она снова хотела постучать, но Мохан велел ей отойти и застучал в массивную дверь кулаком. Смита тем временем осмотрела дом: кирпичный, с черепичной крышей. Так вот, значит, какое жилище построили братья на заработки Мины. Работа была грубовата, некоторые кирпичи уже расшатались, но по сравнению с нынешним жилищем Мины это был дворец.

— Саала, кон хай[46]? — Из-за двери раздался громкий злобный голос и шаги. Опрокинулась какая-то мебель; мужчина застонал и ругнулся. Через минуту распахнулась дверь. — Что надо? — проорал хозяин дома, худой, как жердь, с густой копной спутанных волос.

Мохан отошел назад. А потом, к изумлению Смиты, высокомерно и гневно произнес:

— Долго мы должны в дверь колотить? И ты который из братьев?

Враждебность на лице хозяина тут же сменилась угрюмостью.

— Арвинд я, — пробормотал он. — А вы инспектор полиции?

Смита тут же поняла, свидетельницей чего только что стала: Мохан, образованный богатый мужчина, заявил о своем превосходстве над человеком более низкого статуса, и для этого ему было достаточно всего лишь заговорить нужным тоном и встать в нужную позу. Это ее расстроило, но сейчас у нее были другие заботы. Она сделала шаг навстречу Арвинду.

— Здравствуйте. Меня зовут Смита. Я репортер американской газеты. — Жаль, что она так неуверенно говорила на хинди. — Вы уже общались с моей коллегой Шэннон. Хочу поговорить о вашей сестре Мине и о суде.

Услышав имя сестры, Арвинд сплюнул.

— Не знаю я никакой Мины, — сказал он. — Моя сестра Мина умерла.

Мохан заговорил раньше Смиты.

— Но она не сгорела, — сказал он тихо, сдерживая ярость. — Ты это знаешь.

— Не сгорела, — кивнул Арвинд. Он нервно облизывался, но продолжал гнуть свою линию. — Она умерла еще раньше. Когда вышла за этого мусульманского выродка. Пожар был им предупреждением. Чтобы никто из их мужчин не вздумал больше развращать наших девушек.

— Но никто…

— Мохан, — Смита мягко коснулась его плеча и повернулась к Арвинду. — Можно зайти, джи? Задать пару вопросов.

Арвинд ответил безразличным взглядом.

— Мы уже говорили с той иностранкой, — наконец сказал он. — Как ее звали? Шэрон? Она еще одевалась, как мужик.

— Да-да. Шэннон. Но она заболела и попросила ее выручить. Передает вам привет, — добавила она. — А теперь можно мы зайдем?

Глаза Арвинда забегали; он обдумывал ответ. Он выгнул шею и заглянул ей за спину.

— Подождите, — наконец ответил он. — Дайте мне пару минут. — Не успели они возразить, как он вышел из дома, пробежал мимо них и свернул в сторону ближайшего поля.

— Думаешь, он сбежал? — изумленно спросила Смита.

— Не знаю, — ответил Мохан. — Давай подождем в машине. Жара тут хуже, чем в Мумбаи.

Они сели в машину, и Мохан включил кондиционер.

— Думаешь, долго придется ждать?

— А что делать? — удрученно сказала Смита. — Надо хотя бы попытаться получить их комментарий, иначе что это за репортаж? — Она нахмурилась. — Странно это все. Судя по репортажам Шэннон, они сначала хвастались убийством, потом заявляли, что к нему непричастны. А теперь их выпустили под залог. Как такое возможно?

— Это Индия, — пожал плечами Мохан, и Смита услышала обреченность в его голосе.

Они прождали около десяти минут, и Смита начала злиться на себя за то, что позволила Арвинду сбежать. Но разве она могла ему помешать? Не стала бы она преграждать ему путь, когда он бросился в поле. Она повернулась к Мохану и хотела спросить, согласен ли тот подождать чуть дольше, но он вдруг выпрямился и указал на поле. Две фигуры бежали к дому.

— Это он? — спросил Мохан. — Наверное, пошел за старшим братом.

Говинд был похож на Арвинда, но намного крупнее.

— Кья хай? — спросил он. — Мы уже все рассказали.

Смита взглядом велела Мохану не вмешиваться и вышла из машины.

— День добрый, — сказала она, не обращая внимания на неприкрытую враждебность Говинда. — Хорошо, что брат вас позвал. Мы просто хотим задать пару вопросов, а потом уедем. — Видя, что Говинд хочет отказаться, Смита добавила: — Мы хотим справедливости. Хотим дать вам шанс объясниться и изложить свою точку зрения.

Говинд прищурился, оглядывая Смиту и явно не понимая, почему та одета в индийский костюм, но так неуверенно говорит на хинди. Он опустил голову и посмотрел на Мохана, который послушно исполнял молчаливое требование Смиты и оставался в машине.

— Вы индианка? — спросил Говинд.

— Что? — Смита опешила. — То есть… да. Но какое это имеет…

— Хорошо. — Он кивнул, словно она прошла испытание. — Значит, вы понимаете нашу культуру. Потому что та, другая леди, иностранка — она совсем нас не понимала. Наши ценности.

Смита еле сдержала подкатившую тошноту.

— Ясно, — пробормотала она.

— Вы тоже из-за границы, — продолжал Говинд. — Но ваше скромное платье свидетельствует о том, что вы — женщина строгих нравов. А та, другая, Шэннон… На ней были брюки. Мужские брюки. — Он указал на машину. — Позовите мужа, вместе поговорим.

— Он мне не… — Смита хотела было поправить Говинда, но передумала. — Спасибо, — ответила она. — Сейчас позову. — Она подошла к Мохану и прошептала: — Он думает, мы муж и жена.

Мохан кивнул, вышел из машины, подошел к Говинду и с дружелюбным видом протянул руку.

— Кайсе хо[47]? — спросил он. — Простите, что явились средь бела дня.

Смита догадалась, что, несмотря на дружелюбный тон Мохана, Говинд прекрасно понимает классовые различия между ними. Он не ответил на рукопожатие, а сложил ладони в традиционном приветствии. Потом повернулся к Арвинду и отвесил ему оплеуху.

— Иди приготовь гостям чаю. Иди. — Арвинд поплелся в дом, потирая затылок и бурча себе под нос.

Говинд виновато улыбнулся.

— Поскольку женщин в доме теперь нет, мы с братом вынуждены сами готовить и убираться.

— Бывает, — ответил Мохан. — Я тоже сам все по дому делаю.

— Вы городские, сэр, — пожал плечами Говинд. — У нас тут жизнь другая. Делать женскую работу — позор для мужчины.

Мохан хотел было возразить, но Смита не дала ему ответить.

— Слышно ли что-то от Радхи? — спросила она и незаметно достала блокнот.

Говинд пожал плечами.

— Что тут скажешь? Радхе повезло, что я нашел ей мужа после скандала.

— Вы имеете в виду после того, как Мина вышла замуж?

Услышав имя Мины, он скривился.

— Да. Разумеется. Но это было уже потом. — Он пожевал табак. — Ни одна женщина в нашей деревне никогда не уходила из дома работать на чужих. Это строжайше запрещено. К моему несчастью, обе мои сестры воспротивились не только моему авторитету, но и авторитету старейшин.

— А почему женщинам нельзя работать? — спросила Смита.

Говинд удивленно посмотрел на нее.

— Потому что таков закон, унаследованный нами от предков. Господь разделил обязанности мужчины и женщины. Удел женщины — рожать, растить детей и следить за порядком в доме. Мужчина добывает хлеб. Это все знают… — Говинд смерил ее презрительным взглядом. — У нас в Виталгаоне уж точно.

— Говорят, вы пытались помешать сестрам работать на фабрике?

— Мэмсахиб, я сделал все, что в моей власти. Умолял, уговаривал, просил подумать о чести предков. Деревенский старейшина запретил жителям деревни с ними разговаривать. Мы все перепробовали. Но в них как дьявол вселился. Кое-кто из деревенских клялся, что видел вокруг них черный нимб, когда по утрам они шли на работу.

Смита как могла скрывала свое изумление неподражаемой актерской игрой Говинда. Вот кто умел прикидываться жертвой. Она раздумывала, о чем еще его спросить, но тут на порог вышел Арвинд.

— Что прикажете? — спросил он. — Подать чай на улице?

Говинд засомневался, а Смита поняла, что такой шанс нельзя упускать.

— Можно войти? Солнце сегодня просто беспощадное.

— Тут всегда такое злое солнце, мэмсахиб. Смотрите, как у меня кожа задубела: каждый день работаю в поле.

Смита даже устыдилась своей просьбы.

— И верно, — ответила она.

Последовала пауза, а потом Говинд, видимо, решился.

— Прошу, мэмсахиб, — сказал он. — Проходите в дом.

Они вошли и очутились в вытянутой прямоугольной комнате, где стояли три деревянных складных стула и маленький телевизор. Другой мебели не было. Смита успела заглянуть в соседнюю комнату и увидела брошенный на пол матрас; затем Говинд указал на один из стульев.

— Прошу, — обратился он к Мохану и Смите. Те сели, и он опустился перед ними на корточки.

Мохан тут же встал.

— А вы разве… — Он указал на третий стул.

Говинд смущенно улыбнулся.

— Традиция, сет. Вы выше нас по статусу.

Мохан рассмеялся.

— Арре, бхай. Кому нужны эти статусы?

Но Говинд остался сидеть на полу. Через минуту окликнул брата:

— Эй, где чай, ты, никчемный? — Арвинд вошел с двумя стаканами, молча протянул их гостям и сел на пол рядом с братом.

Смита сделала глоток.

— Вкусно, — вежливо произнесла она, но Арвинд взглянул на нее безо всякого выражения. Она заметила, что он намочил и пригладил волосы, пока был в кухне. Сделав еще один глоток, она поставила стакан на пол и спокойно взяла блокнот, зная, что братья следят за каждым ее движением. — Итак, — сказала она, — как думаете, судья вынесет решение в вашу пользу?

Арвинд покосился на старшего брата и подождал, пока тот ответит. Шли минуты. На улице заблеяла коза.

— Нас оправдают, я в этом уверен, — вдруг произнес Говинд. — Господь справедлив; Он на нашей стороне. Эта потаскуха может пойти хоть во все суды в Индии, но истина восторжествует.

Смита услышала резкий вдох Мохана.

— Истина? — спросила она. — А вы разве… — она замялась и задумалась, как деликатно сформулировать вопрос — …Вы разве не пытались убить… то есть поджечь хижину Мины?

Глаза Говинда забегали и остановились на ее лице.

— Кто-то это сделал, — пробормотал он. — Но мы не можем сказать кто.

Неужели он лжет ей в лицо? С другой стороны, что в этом удивительного?

— Мина говорит, это были вы. Она видела вас своими глазами.

Говинд сплюнул на пол.

— Ну разумеется, она так говорит. Этот мусульманин, этот поедатель говядины ее надоумил!

— Ее муж? Как он мог ее надоумить? Он же мертв.

Говинд с вызовом на нее посмотрел.

— А может, этот пес не сразу умер. Откуда нам знать, что он сказал или сделал?

У Смиты возникло чувство, что Говинд — большая скользкая рыбина, которую она никак не может насадить на крючок. Одно неверное движение — и рыба улизнет.

— То есть вы утверждаете, что не знаете, кто убил Абдула? — наконец спросила она.

— Мэмсахиб, вы задаете неправильные вопросы. — Говинд нетерпеливо покачал головой. — Кому какая разница, кто сжег этого пса? Вопрос в том, почему. Об этом никто не спрашивает. А сделано это было, чтобы защитить честь индуистов. Указать мусульманским псам их место.

Смита открыла было рот, но Говинд поднял руку и не дал ей заговорить.

— Посмотрите, как все у нас устроено. Мы с братом сидим перед вами на полу, потому что так положено. Это наше место. Понимаете? У каждого из нас есть свое место. Так заведено самим Господом. Мы позволили мусульманским псам поселиться в Индии и быть нашими гостями. Но пес всегда должен знать, кто его хозяин, верно? Мусульмане не должны выходить за пределы своих деревень, а главное — им нельзя приближаться к нашим женщинам. Это факт. — Он заговорил почти шепотом. — Это их джихад[48]. Неужели не понимаете? Они принуждают наших женщин рожать от них детей, чтобы расплодиться и захватить Индию!

— Но Мина говорит, что ее никто не принуждал, — возразила Смита. — Она любила мужа.

Говинд уставился в пол. А когда вновь посмотрел на нее, Смита заметила, что жилка на его скуле задергалась.

— Как такое возможно, мэмсахиб? — промолвил он. — Это противоестественно — то, о чем вы говорите. Разве может рыба полюбить корову? А ворона — влюбиться в тигра?

Смита коротко взглянула на Мохана, но его лицо оставалось непроницаемым.

— Так значит, вы не жалеете о том, что… о том, что случилось с Миной? — поправилась она и сама поразилась, как глухо прозвучал ее голос.

Говинд слабо улыбнулся.

— Конечно, жалею, — тихо ответил он. — Я жалею, что сестра осталась в живых. Но сильнее всего я жалею, что выжило отродье, которое она носила в утробе. Она даже притащила это отродье в суд, когда давала показания перед судьей-сахибом. Можете себе представить? Как будто нарочно решила осквернить этот честный суд своим дерьмом.

Кровь прилила к лицу Смиты, когда она вспомнила Абру и ее милое личико. Хотелось встать и осыпать этого ужасного человека непристойностями, отхлестать его по щекам. Вместо этого она вперилась в одну точку на стене за его спиной и дышала, пока не почувствовала, что снова может говорить.

— Ребенок ни в чем не виноват, — сказала она.

— Когда Мина покинула наш дом и стала жить в грехе с этим мужчиной, я смирился, — ответил Говинд. — Она унизила меня трижды, мэмсахиб. В первый раз — когда не подчинилась и пошла работать на фабрику. Во второй — когда сбежала в Бирвад и стала жить с мусульманскими кожевниками. Вся деревня плевала мне в лицо, но я не стал мстить за оскорбление. И зря. Но в третий раз вынести позора уже не смог. Они явились на порог моего дома с коробкой сладостей, держались за руки и указывали на ее живот, где росло зло. Бесстыжая шлюха и ее мусульманский сутенер пришли и осквернили мой дом. Они даже не стеснялись. Как будто это не было преступлением против Господа — та нечисть, что росла в ее утробе. — Говинд сглотнул слезы ярости. — Что мне было делать? Спокойно смотреть, как они творят зло? Позволить ему называть меня братом, словно мы равны в глазах Господа?

— А вы не могли просто попросить их уйти?

— Я так и сделал. Они убежали домой, поджав хвосты. Шелудивые псы, что с них взять. Но, мэмсахиб, знаете ли вы, как мы поступаем, когда вредители поражают пшеницу на поле и портят урожай? Выжигаем поле дотла. И тогда на следующий год нас ждет более богатый урожай. Вот что нужно было сделать — очистить землю. Но мне жаль, что два паршивых колоса все еще растут на нашей земле.

В комнате повисла внезапная напряженная тишина — словно все разом поняли, что Говинд фактически только что признался в убийстве Абдула. Через несколько долгих минут Мохан прервал молчание.

— Вы говорите, что видели ее в суде. Значит, видели, как она обгорела? Она лишилась глаза. Половина лица изуродована. Но вам этого мало?

Говинд раскрыл было рот, чтобы ответить, но Мохан смотрел ему в глаза и не отводил взгляд, и через секунду Говинд потупился и уставился в пол.

— У нас другие обычаи, сэр, — наконец ответил он.

Смита почувствовала, как напрягся Мохан, и заговорила первой.

— А вы, Арвинд? — обратилась она ко второму брату. — Вы тоже так думаете?

Арвинд посмотрел на нее, потом на брата и снова на нее.

— Мой старший брат знает, как лучше, — ответил он.

— Но мне казалось, вы с Миной были близки, — сказала Смита, хотя в тот момент она уже не помнила, откуда это знала: то ли Мина рассказывала, то ли она прочла об этом в одном из репортажей Шэннон.

На миг лицо Арвинда смягчилось, но потом он покачал головой.

— Какая разница. Это дом моего брата. Он старший.

— Но этот дом построен на деньги, заработанные вашими сестрами, верно? — заметил Мохан. Говинда явно оскорбили эти слова, и Смите захотелось влепить Мохану пощечину.

— Арре, вах, сет, — в глазах Говинда сверкнула злоба. — Вы гость в моем доме, но так легко разбрасываетесь оскорблениями. Впрочем, вы правы. Сестры заплатили за этот дом из своих греховных денег.

Он повернулся к Смите, словно надеялся найти в ней более понимающего слушателя.

— Я выбрал Арвинду невесту. Девушка из хорошей семьи, жила в соседней деревне, и приданое они готовы были дать богатое. Но когда люди узнали, что наши сестры работают на фабрике, свадьбу отменили.

Арвинд смотрел в одну точку; его лицо ничего не выражало.

— Вы расстроились? — спросила Смита.

Арвинд пренебрежительно усмехнулся.

— Они сами вырыли себе могилу, — сказал он. — Мы планировали пустить приданое моей невесты на приданое Мине и Радхе. Поэтому Говинд-бхай хотел сперва женить меня. Чтобы избавиться от сестер. Сплавить их мужьям — двумя ртами меньше. Но в итоге калеке, который женился на Радхе, платить приданое даже не пришлось.

Сначала Смите показалось, что из двух братьев Арвинд добрее. Теперь он вызывал у нее такую же неприязнь, как и его старший брат. «Проступки» Мины словно уничтожили всякие родственные чувства в этой семье.

— А можно узнать, — вмешался Мохан, — кто внес за вас залог? Одолжили у ростовщика?

— Нет, сет, — ответил Говинд. — У нас были деньги.

— Деньги ваших сестер? Их накопления?

Говинд нахмурился.

— Женщина не имеет права иметь накопления. Все деньги женщины принадлежат главе семьи, то есть мне. Таков обычай.

— Ясно. — Мохан любезно улыбнулся. — А пытаться убить сестру, разозлившись на нее из-за того, что она сбежала к другому мужчине и перестала снабжать вас деньгами, — тоже обычай? Соседи говорят, все так и было.

— Мохан! — воскликнула Смита. Он перешел черту.

Но было поздно. Говинд вскочил; его сильные крестьянские руки сжались в кулаки.

— Уходите из моего дома — оба, немедленно. Пока не случилось чего плохого.

Мохан тоже встал и закрыл собой Смиту.

— Свои угрозы придержи для беззащитных женщин вроде своей сестры, — спокойно произнес он. — Посмей только посмотреть в сторону моей… моей… жены, и я заставлю полицейских подвесить тебя вверх ногами и избить. Слышал?

Глаза Говинда подернулись поволокой.

— Да, сахиб, — безжизненным голосом ответил он. — Мы знаем, какой властью вы обладаете. Люди вроде вас могут раздавить простого человека вроде меня, как букашку. Мы знаем таких, как вы.

— Именно.

— Мохан, довольно, — сказала Смита. — Ты перешел черту. — Она повернулась к Говинду. — Послушайте, извините…

— Не смей извиняться, — рявкнул Мохан. — Не смей извиняться перед этим выродком.

— Арре, бас! — раздался крик, и все вздрогнули. Кричал Арвинд; его глаза блестели от слез, грудь вздымалась. — Довольно! Хватит. А вы… вы… просто уходите.

Смита и Мохан уже сели в машину и собрались уезжать, когда из дома вышел Говинд и приблизился.

— Даже если мне вынесут смертный приговор, я ни о чем не жалею. — Он безрадостно улыбнулся, обнажив коричневые зубы в табачных пятнах. — Вы бы видели, как плясал этот пес, когда горел.

— То есть это вы его убили?

Он сплюнул себе под ноги.

— Я ни в чем признаваться не стану. В Бирваде все свидетели изменили показания. Никто не верит этой потаскухе.

— Поехали, — сказала Смита. — Ни слова больше слышать не хочу.

Они молчали, пока дом братьев не превратился в пятнышко в зеркале заднего вида. Только тогда разъяренная Смита накинулась на Мохана.

— Ты что там устроил? Ты помешал мне делать мою работу. Кто дал тебе право вмешиваться в интервью, да еще так грубо?

Мохан поднял руку, словно отражая удар.

— Извини. Я вышел из себя. Прости.

Она сердито посмотрела на него, отвернулась и стала смотреть в окно. Мохан заговорил.

— Не знаю, как ты можешь работать с такими людьми, йар. Я еле удержался, чтобы не удушить его. После того, что они сделали с бедной девушкой.

Нандини бы не стала вмешиваться, подумала Смита. Нандини знала, как важно сохранять нейтральность и дать источнику возможность самому рассказать то, что у него на уме, своими словами и в свое время. Но Мохан — не профессиональный журналист. Он просто знакомый, согласившийся выручить ее, пожертвовав своим отпуском. Его реакция нормальна для любого мыслящего и чувствующего человека. И сопровождающий мужчина в этой поездке очень полезен. Ей было неприятно в этом признаваться, но если бы Говинд не решил, что Мохан — ее муж, он никогда не разрешил бы ей зайти к нему в дом.

— Надо заехать еще в одно место, — сказала Смита. — Давай вернемся в большую деревню. Хочу поговорить с деревенским головой.

Глава семнадцатая

В детстве мы с Радхой играли в игру. Она спрашивала:

— Какого цвета мир, диди?

А я отвечала:

— Зеленого.

— Почему зеленого?

— Смотри: деревья зеленые. Трава зеленая. Новые листики у растений и цветов зеленые. Даже попугаи зеленые. Зеленый — цвет мира.

— Но, диди, — возражала Радха, — стебли пшеничных колосков коричневые. И кожа у меня коричневая. Полевые мыши коричневые. Нет, мир все-таки коричневый.

— А может, голубой? — говорила я. — Небо вот голубое. А оно покрывает весь мир, как мать, которая любит и обнимает своих деток.

Радха замолкала, и я вспоминала, что ей совсем недолго довелось знать материнскую любовь — еще меньше моего. Я обнимала ее и прижимала крепче, чтобы она не забывала, каково это, когда тебя кто-то любит.

Зато теперь я знаю, какого цвета мир. Черного.

Цвет гнева — черный.

Цвет стыда и позора — черный.

Цвет предательства — черный.

Цвет ненависти — черный.

Цвет сгоревшего дымящегося тела — черный.

Столкнувшись с подобной жестокостью, мир закрывает глаза, и все становится черным-черно.

Я просыпаюсь в изменившемся мире и вижу перед собой черноту.

Он приходит по ночам, когда в хижине лишь мы с Абру. Иногда от него пахнет, как перед смертью — дымом и горящим волосом. Этот вкус навек остался у меня во рту. Но чаще всего он пахнет, как прежде — рекой, травой, нашей землей после первого дождя.

Когда я стала ходить в нашу старую хижину, амми громко жаловалась, но теперь мне кажется, она только рада, что по ночам весь дом в ее распоряжении. Ведь когда она видит меня, она всякий раз вспоминает вечер, когда двое головорезов держали ее за руки и она кричала, глядя, как горит ее старший сын. Плакала, глядя, как я пытаюсь затушить пламя, от жара моя кожа плавится, и от боли я падаю в обморок.

Лишь здесь, в своей старой хижине, я чувствую покой. Когда приходит Абдул, я притворяюсь спящей, чтобы ему казалось, что его приход для меня неожиданность. Я закрываю здоровый глаз и поворачиваюсь на бок на глинобитном полу. А он обнимает меня со спины, его бедра прижимаются к моим, а колени ложатся в ямочку, образованную моими коленями. Мы лежим так, пока страх и ненависть не покидают мое сердце.

Однажды, давным-давно, у Ништы, моей старой соседки из Виталгаона, была желтуха. К ней пришел Рупал и принес маленький камушек. Он провел им по ее телу, а потом попросил маму Ништы протереть ее влажным полотенцем. Когда женщина отжала полотенце, из него полилась желтая вода. Мы все это видели. Рупал сказал, что это желтуха выходит из тела больной Ништы.

Страх и ненависть окрасили мое сердце в черный. Но каждую ночь любовь Абдула отжимает из него черную воду, и оно снова становится прозрачным.

Его любовь.

Любовь Абдула ко мне.

На фабрике нам давали пятнадцатиминутный перерыв на обед. Во дворе росло большое дерево джамболана; мы с Радхой садились в его приветливую тень и ели принесенный с собой обед. Раньше мы никогда не наедались досыта, но теперь, когда обе работали, доверху насыпали в контейнеры рис и дал[49] и ели как мужчины. Но я каждый день по привычке припасала немного еды для Радхи, как делала всегда. Иногда с нами садились еще две работницы фабрики, замужние женщины. Но они были из другой деревни далеко от нашей и держались особняком. Однажды я спросила, рассердились ли мужчины из их деревни, когда они пошли работать, и женщины покачали головой. «Видишь, диди?» — сказала Радха. «Такие отсталые обычаи только в Виталгаоне».

Через месяц после начала работы на фабрике Абдул стал подгадывать время обеда так, чтобы его перерыв начинался через пять минут после нашего. Он садился под соседним деревом, разворачивал большой красный платок и доставал два маленьких банана и роти[50]. Каждый день он ел одно и то же. Мне было больно смотреть, как день ото дня содержимое его платка не меняется. Я чувствовала, как он поглядывал на меня, но была осторожна, чтобы Радха, не дай бог, ничего не заподозрила. Нрав у нее был горячий, и предсказать, что она скажет или сделает, было невозможно. Даже дома она стала вести себя как мужчина в доме. Как-то раз я даже слышала, как она велела Арвинду почистить ее сандалии в обмен на деньги на выпивку. Поэтому я всегда садилась так, чтобы Радха не видела Абдула и не замечала, как он смотрит на меня во время обеденного перерыва. Мы с ним ни словом не обменялись, но между нами что-то началось. Когда мы с Радхой шли домой после смены, он шагал чуть поодаль. А случись Радхе обернуться, быстро наклонялся и делал вид, что завязывает шнурки. Потом выпрямлялся и заговаривал с другими рабочими, которые тоже шли домой с фабрики. Когда же до Виталгаона оставалась примерно половина пути, сворачивал налево и пропадал из виду на боковой дороге. Так я узнала, в какой стороне его деревня.

Когда пришли муссоны, Радха заболела тифом. Я хотела остаться дома и ухаживать за ней, но она умоляла меня не пропускать работу. Боялась, что бригадир уволит нас, если мы обе не появимся. Да и деньги были нужны на оплату лекарств и строительство нового дома.

Из-за сильных дождей бригадир закрывал все окна, и, хотя работали потолочные вентиляторы, жестяная крыша нагревалась, и в комнате становилось жарко, как в печи. Однажды из-за невыносимой жары я за утро дважды напортачила. Я так расстроилась, что в обед решила выйти на улицу, несмотря на дождь. К счастью, солнце вышло из-за облаков, хотя земля была сырая. Но только я начала есть, как вышел Абдул и встал под своим деревом. Поскольку Радхи рядом не было, он помахал мне рукой и поздоровался: «Салаам!» Я не ответила: меня шокировала такая дерзость. Случись кому-то из работников-индуистов услышать это оскорбление, они бы ему ноги переломали. Я хотела было не доедать обед и вернуться в помещение, но вдруг услышала, как запел коэль[51], и пел он так красиво, что я решила повернуться к Абдулу спиной и закончить обед.

Я почти доела, когда услышала за спиной тихое «простите». Вздрогнув, я повернулась и увидела его; он стоял рядом и, кажется, нервничал, впрочем, как и я; глаза его бегали из стороны в сторону, словно он хотел убедиться, что нас никто не видел. «Мой брат только что вернулся из Ратнагири, — выпалил он, — и привез очень вкусные манго. Я вспомнил о вас и вашей сестре и хочу угостить». Дрожащей рукой он протянул мне два прекрасных золотистых манго. Я, разумеется, не могла их взять. Ведь если моя рука случайно коснется руки мусульманина, она в тот же день отвалится. Уж Бог за этим проследит.

— Прошу, джи, — взмолился он. — Я специально их принес.

Я опустила взгляд и поправила дупатту[52], закрыв половину лица. А ведь он рисковал. Я благочестивая женщина. Может, он услышал слухи о нас с Радхой, узнал, что в нашей деревне никто не хочет с нами разговаривать и Рупал убедил селян, что мы падшие? Слезы навернулись на глаза. Похоже, наша дурная слава, как вонь тухлой рыбы, дотянулась до самой фабрики. Иначе почему этот парень так со мной вольничал?

— Прошу, уходите, — сказала я, — пока нас никто не увидел или я не рассказала начальству. Если братья-индуисты увидят, вам достанется.

— Простите, — ответил он. — Не хотел вас обидеть. — Я услышала его удаляющиеся шаги, но так и не подняла головы.

Я убедилась, что он зашел в помещение, не желая приближаться к нему даже на расстояние падающей тени. Наконец я обернулась. Два манго лежали на красном платке. Подарок. Подарок мне.

Я огляделась. Во дворе никого не было. Мои пятнадцать минут кончились. Я знала, что должна оставить манго на земле. Но потом вспомнила, как дрожала его рука, когда он протягивал их мне. Я торопливо взяла плоды и положила их в контейнер для обеда. Я знала, что они там немного расплющатся, но что прикажете делать? Затем взяла платок, скомкала его и сунула в карман туники. Но прежде поднесла к носу и понюхала, молясь, чтобы Господь простил мне этот грех. Я надеялась, что у платка будет запах Абдула, но уловила лишь слабый запах манго.

Когда я зашла на фабрику, Абдул уже сидел на своем рабочем месте. Он поднял голову и с беспокойством посмотрел на меня, потом быстро потупился. Чувство сообщничества промелькнуло между нами, как летний ветерок. Проходя мимо его стола, я достала платок из кармана и уронила. Я так нервничала, что чуть не лишилась чувств. За всю свою жизнь я никогда не вела себя так с мужчиной. Что, если кто-то видел? Но нам платили за шитье поштучно, и все сидели, уткнувшись в свои джинсы. Никто ничего не заметил. Я села за машинку, а Абдул как ни в чем не бывало наклонился и поднял платок, промокнул шею и убрал его в карман.

Так началась история нашей любви.

Много лет назад к нам в деревню пришел христианский священник и стал рассказывать небылицы про мужчину, женщину, яблоко и змея. Мы с Радхой пошли на встречу с ним, потому что там давали бесплатное мороженое, но ушли прежде времени, поняв, что священник говорит ерунду. Зачем наказывать женщину за то, что она отведала яблоко? Или дала его мужу? Обязанность женщины — делиться едой. «Диди, вместо того чтобы обвинять ее, мужу бы радоваться, что с ним поделились яблоком», — сказала Радха.

Я согласно кивнула.

Но когда Абдул умер за мои грехи, я поняла, что хотел сказать священник.

Зря я отведала то манго.

Глава восемнадцатая

Рупал Бхосле жил в двухэтажном доме на краю деревни. И если по дому невозможно было определить, что он принадлежал богатейшему человеку в Виталгаоне, почтение, с которым относились к Рупалу слуги, не оставляло сомнений насчет его высокого статуса. Когда Смита с Моханом постучали в дверь, слуга бросился в дом и сообщил Рупалу о приезде гостей. Тот вышел во двор. Пока они стояли и беседовали, Рупал вдруг пнул мальчишку, который мыл одну из его двух машин. «Саала, чутийя[53], работай и не отвлекайся», — рявкнул он. Мальчик поклонился и просиял, будто Рупал похвалил его. «Да, босс. Простите, босс», — ответил он.

Рупал повел их на веранду позади дома. Там были большие качели, но он указал на стоявшие рядом ротанговые кресла. Вокруг раскинулись поля сахарного тростника, и Смита увидела вдалеке голых по пояс крестьян. В безжалостную полуденную жару их кожа казалась совсем черной, а они сами — вырезанными из черной бумаги силуэтами на фоне голубого неба. Высокий худощавый Рупал сел в кресло напротив Смиты и загородил ей обзор.

Он был долговяз; на вытянутом печальном лице красовались пышные усы. Светло-карие глаза обрамляли густые темные ресницы. Смите подумалось, что он мог бы даже быть красивым, если бы не тонкие поджатые губы, придававшие лицу жестокое выражение. Он то и дело поглядывал на Мохана, который отошел в сторону и стоял в нескольких метрах от них.

— Хотите чего-нибудь? — вежливо спросил Рупал. — Чаю, кофе, кока-колы?

— Спасибо, нет, — ответила Смита. — Мы только что пили чай у Говинда.

— А, Говинд. Хороший мальчик. Хороший. — Рупал протяжно зевнул. — Значит, та леди, Шэннон, вышла из строя? Надолго ли?

— Простите?

— Арре, баба. Долго она пробудет в больнице?

— О. Точно не знаю. — Смита откашлялась. — В любом случае… как я уже сказала, я буду писать репортаж после оглашения вердикта. Подумала, что неплохо было бы взять интервью у вас. Мина сказала…

— А, Мина. Я пытался предупредить эту дурочку не соваться в это логово порока. Прислушалась она? Нет. И все произошло точно так, как я предсказывал.

— Вы предсказывали, что ее сожгут заживо? — Смита попыталась удержаться от сарказма, но не смогла.

Рупал внимательно посмотрел на нее.

— Я вижу прошлое и будущее, мисс, — ответил он. — С начала времен и до конца времен. Такая у меня способность.

— И когда оно началось? — спросил Мохан, подойдя к ним ближе. — Время.

«Только не это, — подумала Смита и почувствовала, как внутри все сжалось. — Мохан, прошу, не испорти все».

Но Рупал словно не заметил подвоха в вопросе Мохана.

— На ваш вопрос легко ответить, сэр. Вселенная возникла около двухсот лет назад. Именно тогда демон Равана и бог Рама жили на Земле.

Губы Мохана скривились в усмешке.

— Ача? И вы видите, что было двести лет назад? Невероятно.

— Ага, — кивнул Рупал, выпятив грудь. — Но чтобы предсказать, какой конец ждет эту девчонку, Мину, мне не пришлось заглядывать так далеко назад. Я просто сказал ее братьям правду: если она будет шить западную одежду и работать бок о бок с людьми всяких каст и пород, от ее нравственности ничего не останется. Именно это произошло. — Он торжествующе улыбнулся. — Поэтому я и надоумил их, как решить эту проблему.

— Решить проблему?

— Ну да. Когда ее околдовал этот почитатель Мухаммеда. — Рупал повернулся к Смите. — А что мне было делать, мисс? Было время, когда мы еще могли рассчитывать на помощь полиции. Пара ударов дубинками в полицейском участке — и бас, парень бы пришел в чувство. Но в наши дни… — Он печально вздохнул. — В наши дни даже полиция и политики боятся террористов, которые сеют раздор везде, куда бы ни пришли. Они же и в вашей стране наделали дел, верно? Устроив это шоу одиннадцатого сентября? Так что нам, честным гражданам, приходится брать дело в свои руки.

— Вы посоветовали братьям… что именно?

— А вот именно это я им и посоветовал. Я — деревенский голова, моя задача — оберегать нравы нашей деревни, в первую очередь — добродетель наших женщин. Поэтому я посоветовал Говинду взять канистру керосина и преподать этому малому урок, который никто в его деревне никогда не забудет.

Писала ли об этом Шэннон в своих репортажах? Смита попыталась вспомнить. Если Рупал сейчас как ни в чем не бывало признается в содеянном, говорил ли он Шэннон то же самое?

— Вы рассказывали об этом полиции? О своей роли в этом деле?

Рупал долго смотрел на нее, а потом громко расхохотался.

— Арре, местный шеф полиции — мой кузен. Сын сестры моей матери. Ну разумеется, я все ему рассказал. Я ему и дату, и время сообщил, когда мы планировали это сделать. Чтобы в это время никто в участке не отвечал на звонки.

Смита побелела. Покосилась на Мохана: тот стоял, сунув руки в карманы джинсов.

— Так полиция обо всем знала? — спросила она.

— Ну да, естественно. Мы — законопослушные граждане. Не то что эти псы.

— Когда? Когда вы посоветовали это Говинду? Когда Мина сказала ему, что беременна?

— Да, — ответил Рупал. — Но этого можно было бы избежать, если бы он сразу ко мне прислушался. Узнав, что она сошлась с этим Абдулом, он пришел ко мне, и я велел ему избить Мину и запретить ей выходить из дома. Все равно этот никчемный пьяница Арвинд целыми днями дома сидит, на? Мог бы присмотреть за сестрой. Я велел Говинду собрать ребят из нашей деревни, подстеречь этого Абдула, когда он будет возвращаться домой с работы, и как следует избить. Бросить истекать кровью на обочине, как собаку, — впрочем, он собака и есть. Бас, это охладило бы его пыл к индуистским девушкам. Он бы сразу стал танда.

— Танда?

— Холодный, — перевел Мохан. — Он имеет в виду, что Абдул бы остыл.

— Именно. Но этот дурень Арвинд нажрался, и девчонка сбежала, пока он спал. Младшая сестра потом сказала, что Мина заставила ее помочь ей добраться в Бирвад. А на следующий день она была уже замужем. Никогда за всю историю ничего подобного в нашей деревне не было. И даже тогда Говинд решил не мстить за оскорбление, евнух никчемный.

Рупал достал из жестяной баночки лист бетеля, положил в него табак и орешки бетеля, свернул конвертиком и сунул за щеку. Вспомнив о манерах, предложил лист Мохану, но тот отказался.

— Что еще вы хотите узнать? — спросил он, пожевывая. Его слюна окрасилась в кроваво-алый цвет.

— Я запуталась, — сказала Смита, поражаясь дерзости Рупала и тому, с какой беспечностью он признавал свою вину. — То есть вы говорите, что идея с сожжением Абдула принадлежала вам?

— Ага. Эта парочка явилась в дом Говинда, когда Мина забеременела, и Говинд снова пришел ко мне. Бедный мальчик, он чуть не обезумел от стыда и тревоги. Слава Богу, к тому времени он выдал замуж младшую сестру за этого калеку, что живет на окраине. Радхе еще повезло. Ни один нормальный парень из нашей деревни никогда бы на ней не женился, хоть она и красивая. Но у Говинда осталась еще одна забота: он должен был найти пару младшему брату. Скажите, что за семья разрешит своей дочери жениться на парне, чей племянник или племянница — мусульмане? Вот и я говорю: есть только один способ восстановить честь семьи — спалить все к чертям.

— Понятно, — ответила Смита.

Но на самом деле ей ничего не было понятно. В Мумбаи как грибы вырастали торговые центры, дорогие французские рестораны и суши-бары. Индийская экономика росла вдвое быстрее американской. Со стороны создавалось впечатление, что город и страна развиваются. Но приехав в Виталгаон, она словно совершила путешествие во времени и перенеслась на двести лет назад, туда, где реки ненависти и религиозной вражды по-прежнему текли свободно. Больше всего ее поразило то, с каким спокойствием Рупал рассказывал о происходящем. Он не просто подтверждал вину Говинда, он также описывал перевернутый мир, где все неправильное оказывалось правильным, а люди вроде него не осознавали чудовищности своих слов и извращенности мыслей. Она видела это и в других местах: повсюду в мире люди не сомневались в правильности своих убеждений. Но обычно подобное когнитивное искажение имело более масштабный характер и затрагивало целую нацию — Сирию, Судан. И почти всегда за религиозной и идеологической риторикой скрывалась стратегия экономической наживы: захват земель, территориальные претензии на водоемы и прочие природные ресурсы. Расследуя ту или иную историю, она всегда искала, кому это выгодно. Однако ненависть к Абдулу казалась искусственной и, видимо, не имела никакой финансовой основы.

Тут ее осенило, и она выпрямилась, вспомнив, в чем обвинил Говинда Мохан, когда они сегодня были у него в гостях. Деньги. Ну конечно.

— Скажите, а Говинд расстроился, что после ухода Мины пропала часть его дохода?

Рупал нахмурился и отвел взгляд. А когда снова повернулся к Смите, его лицо изменилось.

— Перед побегом она отложила деньги на дом. Это был единственный ее порядочный поступок: она оставила деньги братьям. Ничего с собой не взяла. Из этих денег Говинд еще несколько месяцев платил государственный заем. — Рупал подался вперед и пристально посмотрел на Смиту. — Господь велик, — сказал он. — Я специально велел им идти в Бирвад в последний день месяца — день получки, когда Мина с Абдулом принесли домой месячную зарплату. Прежде чем зажечь спичку, братья пошли в дом и забрали деньги. Вот откуда у них были деньги на залог.

Сгусток боли, прятавшийся внутри Смиты с того момента, как она встретила Мину, вдруг надорвался и лопнул.

— Они внесли залог на деньги Мины и Абдула? И теперь разгуливают на свободе? Говинд сказал, что они оплатили залог из своих денег.

В глазах Рупала вспыхнул гнев.

— А это и есть их деньги! Все, что она заработала — все до последней рупии, — принадлежало Говинду. Если бы она не вышла за эту свинью, все ее деньги и так принадлежали бы Говинду!

— Разве половина не принадлежала Абдулу?

Рупал пожал плечами.

— Это неважно.

Смита почувствовала, как Мохан за ее спиной шевельнулся.

— Скажите, вы удивились, узнав об иске?

Рупал пожевал бетель и сплюнул на пол кроваво-красный сгусток слюны. Смита инстинктивно отдернула ногу.

— Это та дамочка, адвокат, Мину надоумила, — ответил он. — Приезжала сюда, совала нос в наши дела. — Он замолчал. — Но мы разберемся с ней, когда придет время.

Смита почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— В каком смысле?

— В смысле, что я обладаю большой властью. Сидя у себя дома, я могу наслать чуму на Нью-Дели. Могу сделать так, что самолет с неба упадет. Могу наслать сотню змей на контору этой женщины. Помяните мое слово: если что-то случится с двумя братьями…

— Серьезно? — вмешался Мохан. — Вах, ну и чудеса. То есть вы могущественнее самого премьер-министра Моди? Вах. Тогда скажите, как называется деревня, где сейчас живет сестра Мины?

— А мне откуда знать? Меня это не касается.

— О. Хорошо, а номер ее телефона?

— Да не знаю я номер ее телефона! Может, у нее вообще телефона нет.

— Арре, бхай, но вы так могущественны. Неужели не можете заглянуть к ней в окно и посмотреть, есть ли у нее телефон? Ну покажите нам сейчас какой-нибудь из ваших фокусов, пожалуйста.

Рупал пожевал бетель и переложил его за левую щеку так, что та оттопырилась.

— Мистер смеется над моими способностями, — наконец проговорил он.

— Он не нарочно, — поспешно сказала Смита. — Он просто шутит. Извините.

Но Рупала это не успокоило.

— Нехорошо шутить о таких вещах. Все в этой деревне меня уважают. Даже люди из других деревень приходят и просят вылечить их или составить брачный гороскоп. Спросите кого хотите.

— Я вам верю, — сказала Смита и подождала немного. — И что говорит ваше чутье? Насчет вердикта?

Рупал бросил на нее взгляд, смысл которого она не уловила. Потом пожал плечами.

— Как знать? Может, они останутся на свободе, а может, их приговорят к смерти и они станут мучениками. В любом случае доброе имя их семьи восстановлено. — Он посмотрел на часы. — А теперь, если позволите, мне пора на панчайят[54]. Раз в неделю в это время собрание сельского совета. На этой неделе нужно решить много важных дел.

— Могу я поприсутствовать? Хочу посмотреть, что…

— Это невозможно. На сельском совете присутствуют только мужчины. А если спор касается жены или сестры, женщина стоит снаружи и кричит свою жалобу в окно. — Рупал с жалостью взглянул на Мохана. — Поберегите свою мисс, городской господин. Сегодня вы узнали немного о наших обычаях. Может быть, они вам помогут.

Он встал с кресла и подождал, пока Смита последует его примеру.

— Хорошего вам дня, — сказал он и коснулся правой рукой лба. — Я провожу вас до машины.

— Спасибо, не надо. Я лучше прогуляюсь немного по деревне. Я хочу…

Рупал вежливо улыбнулся.

— Мисс, — настойчиво сказал он, — нежелательно женщине ходить по моей деревне с непокрытой головой. Мы понимаем, что у вас другие обычаи. Но вы должны уважать наши.

Смита открыла было рот, чтобы поспорить, но Рупал не дал ей вымолвить ни слова.

— Никто в деревне не станет говорить с вами без моего разрешения. А я его не дам.

— Но почему? — спросила Смита. Однако Рупал лишь бесстрастно смотрел на нее.

Смита закрыла блокнот, и они пошли к выходу. Там она остановилась; внезапно в голову пришла мысль.

— Еще кое-что. Братья же все еще живут в новом доме. Как они выплачивают заем? Вы говорили…

— Мы заботимся о своих, маленькая мисс, — ответил Рупал. — Я одолжил им денег.

— Вы одолжили денег братьям, чтобы они выплатили кредит? — Мохан даже не потрудился скрыть удивление.

— Да.

— Под какой процент?

Смита заметила, как заколебался Рупал, но все же выдержал взгляд Мохана.

— В столь печальных обстоятельствах я дал мальчикам скидку. Они платят мне всего тридцать процентов.

Смита ахнула. «Это же грабеж средь бела дня», — хотелось крикнуть ей. Но вместо этого она сказала:

— И после возврата долга им еще хватает на еду?

— А как это меня касается? Не смогут платить — потеряют дом. Расклад прост. Еще Говинд присылает ко мне своего никчемного брата. Три дня в неделю он работает в счет долга.

— И какую работу Арвинд для вас выполняет?

— Какую работу? Да какую придется: то большую, то по мелочи. Три дня в неделю приходится лицезреть его унылую физиономию.

Рупал поднял указательный палец, прежде чем Смита успела раскрыть рот.

— И еще кое-что, мисс. Когда я сказал, что, мол, я посоветовал Говинду поджечь Абдула, я, само собой, пошутил. Не надо писать такие глупости в газете.

— Никто не шутит о таких серьезных вещах в разговоре с репортером газеты, — сказала Смита.

— Мы же невежественные крестьяне, мисс, — развел руками Рупал. — Откуда нам знать, как правильно разговаривать с репортерами? К тому же никто вам не поверит. Я буду все отрицать.

Прежде чем Смита успела сказать хоть слово, Рупал махнул рукой в сторону машины, показывая, что им пора ехать.

— Осторожнее на этих дорогах, — сказал он. — После темноты тут становится опасно. Тут призраки и духи ходят по ночам.

Глава девятнадцатая

На обратном пути Смита с Моханом молчали. Смита чувствовала опустошение и усталость. Она прокручивала в уме интервью, пытаясь понять, в какой момент все пошло не так. И пришла к выводу, что Рупал контролировал разговор с самого начала и сам решил, когда его закончить. Не говоря уж о том, что он буквально вышвырнул их из деревни. Как он посмел? И почему она ему позволила? Она совсем не контролировала ситуацию, а без этого хороший репортаж не напишешь.

Мохан застонал.

— Что такое? — спросила она.

Он повернулся к ней; его глаза налились кровью.

— Что не так с этой страной? — воскликнул он. — Как можно быть такими отсталыми? Слышала, что сказал этот ублюдок? Что он организовал это преступление! И он сидит там, как король, целый и невредимый! Как такое возможно в наше время, в наш век?!

Смита сочувственно кивнула. Но ей отчасти было приятно слышать недовольство в голосе Мохана, видеть, что эта поездка открыла ему глаза на его привилегированное положение. Она вспомнила, как он рефлекторно защищал Индию и гордился ею, когда они только встретились. Ей было жаль, что он разочаровался. Зато теперь они друг друга понимали.

«Даже сын торговца алмазами может увидеть правду», — мрачно подумала она.

Смита налила в ведерко горячей воды, набрала полный ковш воды и полила на себя. С тоской вспомнила ванную в «Тадж-Махале» — душ с мощным напором воды, повсюду мрамор — и тут же устыдилась своих буржуазных желаний. Впрочем, кого она обманывает? Совсем скоро она вернется в свою квартиру в Бруклине с гранитными столешницами и тропическим душем в ванной. После смерти мамы папа заставил Рохита и Смиту забрать часть ее наследства. Они отказывались, но он настоял. Рохит купил машину, а остаток отложил ребенку на колледж; Смита сделала ремонт на кухне и в ванной.

А какое наследство получит Абру? Могилу отца, которого никогда не знала, но чей призрак будет преследовать ее всю жизнь. Пепел материнской мечты, чей вкус навек останется у нее на губах. Горе бабушки, которое будет проявляться гневом, грубым словом и пощечиной всякий раз, когда девочка сделает что-то, что напомнит амми о ее покойном сыне. Голод станет постоянным спутником Абру — голод эмоциональный, который возник еще до ее рождения и не утихнет никогда. И голод физический, пустота в желудке, тяжелая и осязаемая, как ботинок или камень. Бедный Абдул надеялся, что его дочь унаследует новую, современную Индию. Но она стала символом старой Индии — Индии, застывшей во времени и изуродованной невежеством, неграмотностью и предрассудками, управляемой людьми, что бросали ядовитые семена ненависти в народ, принимавший месть за честь, а жажду крови — за традицию.

Смита издала звук — это с губ сорвалась накопившаяся печаль. Ванная поплыла перед глазами, Смита уронила ковш в ведро и расплескала воду. Прислонившись лбом к холодному кафелю, она заплакала. Она плакала так долго, что через некоторое время ярость из-за Мининой судьбы сменилась глубокой печалью за судьбу растерянной испуганной двенадцатилетней девочки, которой когда-то была сама Смита, и горе, которое она столько лет в себе подавляла, воскресло и прорвалось наружу.

Выйдя из душа, она почувствовала легкость на сердце, словно слезы частично смыли боль, которую она носила с собой. Она оделась, посмотрела в зеркало и вышла из комнаты. Быстро прошла по коридору и постучала в дверь Мохана, боясь, что передумает.

— Привет, — сказала она, когда он открыл. — Можно войти?

— Конечно, — ответил он, впустил ее и закрыл дверь.

Глава двадцатая

Прошло два дня с тех пор, как Абдул подарил мне манго, и я решила угостить его ладду[55]. В контейнер с нашими обедами я его класть не стала. Завернула в газету и положила отдельно. В обеденный перерыв сунула сладкие шарики в карман и пошла на свое обычное место под джамболаном. Радха все еще болела; обедала я одна. Я села спиной к Абдулу, но чувствовала на себе его взгляд; у меня аж шея покраснела. Доев обед, я подошла к месту, где сидел Абдул. Он тут же встал. Я положила завернутые ладду рядом с его деревом.

— В благодарность за твою доброту, — сказала я, повернувшись к Абдулу спиной и обращаясь к дереву. — Манго были очень сладкие.

Он что-то ответил, но кровь ударила мне в голову и заглушила его слова. Я быстро зашагала к фабрике. Пожилая женщина, сидевшая рядом со мной за швейной машинкой, увидела испарину на моем лице.

— Ай, чокри, — сказала она. — Ты не заболела?

Она была права, хоть и не знала об этом. Я действительно заболела, но болезнью сердечной.

После того как я угостила Абдула ладду, мы каждый день находили способ общаться без слов. Иногда он работал и пел любовную песню, а я знала, что та предназначалась для моих ушей. Иногда, возвращаясь с обеда, я роняла конфету на землю между двумя нашими деревьями. Когда Абдул возвращался на свое место, он разворачивал фантик и клал конфету в рот, а наши взгляды ненадолго встречались. По вечерам, когда я шла домой, он неизменно следовал за мной на почтительном расстоянии.

Потом я как-то раз вышла в уборную — она у нас была на улице, — а он ждал меня снаружи. Я прошла мимо, а он притворился, будто завязывает шнурки.

— В следующее воскресенье я буду работать сверхурочно, — прошептал он. — Может, и ты задержишься?

В тот же день я подала заявку на дополнительную смену.

В воскресенье работали лишь несколько человек; бригадир закрыл ставни в половине зала и пересадил нас в другую половину. Все искали место, и Абдул сел рядом со мной. Никто не обратил внимания. Кроме меня, конечно.

Поначалу мы так радовались, что сели рядом, что то и дело поглядывали друг на друга. Потом работа заспорилась, и пришлось сосредоточиться на шитье. По нашим лицам струился пот, но мы не могли даже сделать паузу и вытереть его. Сердце мое пело, как радиоприемник, и я боялась, что все услышат, как оно выкрикивает имя Абдула. Но, оглядевшись, поняла, что никто на меня не смотрит; все спешили выполнить норму.

В тот вечер я ушла с фабрики с небольшой группой женщин, но те одна за другой свернули с главной дороги в свои деревни. Осталась только я. Я остановилась и глянула через плечо. Абдул тоже остался один. Он ускорил шаг и нагнал меня, но пошел по другой стороне узкой дороги, почти вплотную к канаве. Оттуда он окликнул меня.

— Тебя зовут Мина! Я знаю.

Мое сердце затрепетало. Я запахнула дупатту, пряча лицо.

— Меня зовут Абдул. Ты, наверное, помнишь?

Я не ответила.

— Я из Бирвада. Отец мой умер. Живу с амми и младшим братом.

К нам приблизился мужчина на мотоцикле, и Абдул замолчал. Когда велосипедист проехал, он сказал:

— Прошу, не пойми меня неправильно. Хочу сказать тебе… Ты очень красивая.

Я отвернулась.

— Я не хочу тебя оскорбить. Я тебя очень уважаю. Вижу, как ты добра, как помогаешь другим на работе. Прошу. Я не такой, как другие мужчины.

Я ничего не ответила.

— У тебя есть родные? Кроме сестры? Ее зовут Радха, верно?

Я молчала. А потом, как дожди в сезон муссонов, изо рта хлынули злые слова.

— У меня два брата. И они побьют меня, если узнают, что я разговаривала с мусульманином.

Он так надолго замолчал, что я уж решила, что он свернул в поля, что простирались по обе стороны от дороги. Я слегка повернула голову, чтобы проверить. Нет, он все еще шел по противоположной стороне дороги, склонив голову. Потом он вдруг посмотрел на меня, и наши взгляды встретились. Его взгляд прожег меня насквозь, горячий, как земля под нашими ногами.

— А есть ли разница? — спросил он. — Мы оба из Индии, так? Мама Индия дала нам жизнь, разве нет?

Он не сердился. Скорее в его словах была печаль, как в звуках одинокой свирели в ночи. Но в ту минуту вся моя жизнь изменилась. Убеждение, которого я придерживалась всю жизнь, дало трещину, и когда я заглянула внутрь, то увидела там пустоту.

— Я так не считаю, — ответила я. — В это верят мои братья.

Нам навстречу шли мужчина и маленький мальчик, и мы снова замолчали. «Салаам, как дела?» — поприветствовал отца мальчика Абдул, и тот кивнул. Мы приближались к ответвлению дороги, которое вело в его деревню, и я замедлила шаг. Когда мужчина с ребенком отошли на приличное расстояние, Абдул сказал:

— Взгляни направо. Там маленькая тропинка, она ведет к реке. Если хочешь, можем пойти туда на несколько минут и спокойно поговорить. Там нас никто не увидит.

Сердце сжалось от страха. Что я такого сделала, что этот мужчина решил, будто я из тех женщин, что ходят с незнакомцами к реке? Я взмолилась, чтобы земля поглотила меня целиком в тот самый миг и час.

— Мина-джи, — сказал Абдул, — прошу, не сочти за оскорбление. Я знаю, что ты благочестивая девушка. И прошу пойти со мной лишь потому, что хочу открыть тебе свое сердце.

Я пошла быстрее; мне не терпелось скорее уйти оттуда.

— Пожалуйста. Даже если откажешься, не держи на меня зла. Я не хотел проявить неуважение. Я скорее свою амми обижу, чем тебя. Прошу, поверь.

Я молчала и шагала дальше. Прошла мимо маленькой тропинки, где он просил меня свернуть направо. Вскоре он оставит попытки, и я пойду домой одна.

Домой. Я представила нас вчетвером за ужином: Радха, злая, что опять просидела весь день дома. Арвинд, как всегда пьяный. Говинд и его бесконечные жалобы на все на свете. Я увидела нас в убогом доме, за едой, купленной на наши с Радхой деньги; представила, как мне вновь и вновь приходится терпеть оскорбления Говинда и его издевательства. Говинд так и не простил нам с Радхой, что мы не подчинились его приказу. Я ощущала на себе всю тяжесть его гнева.

Я остановилась. Развернулась, пошла назад и остановилась у тропинки, ведущей к реке. Абдул издал тихий радостный возглас, но я не обратила внимания.

А потом, не глядя в его сторону, свернула на пыльную тропу и пошла навстречу своему взлету и падению.

Глава двадцать первая

Мохан предложил поехать на море. Ступая босыми ногами по песку и подставляя лицо порывам ветра, Смита чувствовала себя свободной, словно у нее было больше общего с птицами на взморье, чем с женщиной, которая всего пару часов назад рыдала в ванной.

— Спасибо, что привез меня сюда, — сказала она.

— Не за что, — ответил Мохан.

— Почему тут так пустынно? — спросила она, оглядевшись. — Мне казалось, в Индии везде толпы людей.

— Они придут, когда стемнеет, — ответил Мохан. — Парочки ходят сюда обниматься.

Она рассмеялась и посмотрела на него; его лицо сияло в оранжевом закатном свете. Он закатал рукава рубашки до локтей, а его стопы были коричневыми, как песок.

— Давай присядем.

— Давай. — Они отошли подальше от воды, сели на корточки, стали смотреть, как солнце опускается в море, и слушать завораживающий плеск волн, смывающих воспоминания о прошедшем дне.

Смита удивленно вздрогнула: что-то ударило ее по спине. Она обернулась. Трое мальчишек спрятались за большим валуном; они хихикали и бросали в нее камушки.

— Поцелуйчики, — сказал один, скривился в гримасе, задвигал бедрами и выпятил губы. Поднял руки и изобразил объятия. Он так старательно изображал целующуюся парочку, что Смита рассмеялась, несмотря на раздражение. Но это лишь раззадорило самого младшего из ребят; тот наклонился и взял новый камень.

Тут Мохан встал и пригрозил мальчишкам кулаком.

— Саала, идиоты! — рявкнул он. — Хотите, чтобы я вызвал полицию?

Мальчишки бросились наутек, но, судя по смеху, не восприняли всерьез угрозу Мохана. Отбежав на безопасное расстояние, они оглянулись и зачмокали губами. Мохан двинулся в их сторону, и они убежали.

Он повернулся к Смите.

— Извини, — сказал он, — они безобидные.

— Мохан, необязательно извиняться за все, что происходит в Индии.

Он с неуверенным видом постоял, затем снова сел. Они смотрели, как солнце медленно опускается над водой и окрашивает волны в оранжевый и золотой цвета. На пляже прибавилось людей: парочки, дети, женщины в сари. Последние визжали, когда волны захлестывали их босые ноги.

— Никогда не надоедает, — сказала Смита. — Сколько ни любуешься закатом, он всегда красив, как в первый раз. Почему так?

Мохан пустился в сложные и дотошные объяснения эволюционной генетики и прочих тем, в которых она плохо разбиралась. Смита отвернулась, чтобы скрыть улыбку. Этот парень был настоящим заучкой.

Тут у нее неожиданно заурчало в животе, и он тут же замолчал.

— Извини, — сказала она и изобразила сожаление. — Продолжай.

— Нет, все в порядке. Я и забыл, что мы сегодня даже не обедали. Поехали в мотель.

— Пожалуй, ты прав, — ответила она. — Хочу сегодня лечь пораньше, чтобы завтра быть готовой в любую минуту сорваться в суд по звонку Анджали.

Мохан протянул руку и помог ей встать. Его ладонь была теплой и слегка влажной. Они пошли к машине, и, прежде чем сесть, Смита в последний раз посмотрела на море. Промелькнула странная мысль: я никогда больше не увижу этот пляж.

В тот день в мотель заехали три семьи, и в столовой стоял шум и гам, не то что в предыдущие два вечера. Поэтому Смита не услышала звонка Анджали, пока не проверила телефон после ужина.

— О черт, — выругалась она, — пропустила звонок Анджали. — Она показала на стакан Мохана. — Ты сиди, допивай свое пиво.

Смита вышла на улицу и позвонила Анджали.

— Получили мое сообщение? — сказала та вместо приветствия.

— Что? Нет. Я пока не слушала сообщения.

— На этой неделе заседания не будет. На выходные можете возвращаться в Мумбаи.

— Вы шутите, — Смита почувствовала, как в ней закипает раздражение. — Я думала, вы сказали…

— Я сказала, что сообщу, когда что-то станет известно, — резко ответила Анджали. — Я не отвечаю за всю индийскую систему уголовного правосудия.

— Но почему так долго?

— Откуда я знаю? Объявили, что судья уехал из города и вернется только на следующей неделе.

Смита нервно теребила волосы. Она потратила кругленькую сумму на срочную визу, оставила Шэннон в больнице в Мумбаи, и вот снова задержка. Ей придется остаться в Индии еще на неделю. А долго ли Клифф рассчитывает держать ее здесь? Неужели никто из корреспондентов в Дели не может ее заменить? Вместе с тем ей не хотелось, чтобы кто-то другой занимался этим делом. Она и так слишком многим пожертвовала, вернувшись в Индию. И с Миной у них установилось особое взаимопонимание.

— Алло? Вы меня слышите?

— Простите. — Смита велела себе сосредоточиться. — Повторите — что вы сказали?

— Я позвоню на следующей неделе, когда что-то выяснится.

Смита сбросила звонок и стояла, вглядываясь в темноту, любуясь половинкой луны и силуэтами деревьев. Ночь была безветренная и влажная, а от жары блузка прилипла к спине. Она отлепила ткань от тела, проветривая кожу. «Ладно», — подумала она, составляя в уме новый план; наутро они вернутся в «Тадж-Махал», она побудет с Шэннон, пока та восстанавливается после операции, а в субботу, может, сядет на паром у «Ворот Индии» и съездит в пещеры Элефанта на несколько часов. В последний раз она была там в девять лет.

Она развернулась и пошла в столовую. Мохан что-то читал на телефоне, но, увидев ее, оторвался от экрана.

— Ну что, во сколько завтра выезжаем? — спросил он, а Смита села за столик.

— Вердикт не готов. Судья уехал из города. Заседание будет только на следующей неделе.

— Что?

— Анджали рекомендует вернуться в Мумбаи и ждать ее звонка.

Мохан закачал головой, не дав ей договорить.

— Это бессмысленно. А как мы тогда успеем в зал суда? Ведь ехать пять или шесть часов. Что если они позвонят утром в день заседания?

— Не знаю, — раздраженно ответила Смита. — Я уже не могу думать. Я… не хочу оставаться здесь на три дня без особой необходимости. Это не Французская Ривьера. Уж лучше вернуться в Мумбаи.

Мохан тихо выругался.

— Что?

— Ничего. Просто я сказал тете Зарине, что меня несколько дней не будет.

— И что? Сказал и передумал. В чем проблема?

— К ней приехала старая подруга по колледжу. И заняла мою комнату.

Смита раздосадованно вздохнула. Очередное осложнение. Вся эта неделя — сплошные осложнения.

Мохан, кажется, не замечал ее досаду.

— А еще я решил, что, раз мы здесь, мы могли бы заехать в дом моих родителей в Сурат, проверить, все ли там в порядке. Когда закончишь с работой, конечно. Это совсем рядом.

— Я думала, они в Хайдерабаде.

— В Керале, — рассеянно поправил он. — Я же сразу сказал: мне надо проверить дом. Я вовсе не собирался навещать родителей.

Она нахмурилась, и он заметил.

— В чем дело? — спросил он.

Смита хотела ответить и даже открыла рот, но что ему сказать? Мохан пожертвовал отпуском, чтобы поехать с ней в это богом забытое место. Он всю неделю был великодушен и добр. И у него есть полное право поехать и проверить родительский дом; почему это должно ее расстраивать?

— Ни в чем, — ответила она. Закусила губу и задумалась. С каждой ускользающей секундой перспектива утонуть в мягкой роскошной перине ее кровати в «Тадж-Махале» после приятного горячего душа казалась все более призрачной. Но Мохан был прав. Если новость о вердикте застигнет их в Мумбаи, они могут и не успеть вовремя.

— И как мы поступим? Ты поедешь в Сурат, а я подожду здесь? «Застрять в этой дыре без машины — вот радость-то», — подумала она.

— Что за глупости, йар, — ответил Мохан. — Поехали со мной, я буду рад.

— Да нет, спасибо.

Мохан закатил глаза.

— Брось, Смита. Знаешь же, что я тебя тут одну не оставлю на три дня. Ладно, забудь. Могу и не ездить в Сурат. Просто скажи, что ты хочешь.

— Я не хочу, чтобы ты из-за меня менял планы.

— Смита, это неважно. Правда. — Он встал, не обращая внимания на ее удивленный взгляд. — Я в уборную. Можешь сделать две вещи, пока меня нет?

— Какие?

— Когда подойдет официант, закажи мне шоколадное мороженое. И реши уже, что будем делать.

Когда он вернулся, она спросила:

— А далеко от Сурата до зала суда?

— Час, максимум полтора. Зависит от пробок.

— Тогда решено. Поедем в Сурат. И я еду с тобой. Это самое разумное решение.

Глава двадцать вторая

У реки, где Абдул назначил мне встречу, росло большое дерево. Две длинные ветки нависли над водой; Абдул сел на одну, я на другую. Вокруг не было ни души. Поначалу я оглядывалась через плечо, боялась, что кто-то подойдет, но Абдул вел себя так почтительно, что постепенно я расслабилась. Он засыпал меня вопросами: кто живет со мной в одном доме? Чем занимаются Арвинд и Говинд? Сколько лет Радхе? Чем я люблю заниматься на досуге? Потом рассказал о себе: его отец погиб в аварии на грузовике, когда Абдулу было пять лет. Он научился шить, чтобы обеспечивать маму и младшего брата. Он отзывался о них с такой нежностью, что я поняла: у него доброе сердце.

Через несколько минут он ударил себя по лбу и произнес:

— Я так разволновался, что совсем забыл. — Он соскочил с ветки и достал из кармана маленькую шоколадку «Кэдбери». — Это тебе, — сказал он. — Прости, она растаяла. — Он отдал мне шоколадку и снова сел на ветку.

Взяв у него шоколадку, я вновь засмущалась. Подумала: может, отнести ее домой и отдать Радхе? Но Абдул так хотел, чтобы я ее попробовала, что я развернула серебристую обертку. — Хочешь? — я протянула ему батончик.

— Сначала ты, — ответил он. — Что останется, могу и съесть.

Ни один мужчина за всю мою жизнь никогда не просил меня есть первой. Мать подавала еду отцу в первую очередь. Мы всегда сначала кормили братьев. Может, в мусульманских семьях все делают наоборот? Я откусила кусочек шоколадки.

— Теперь ты, — сказала я, а он улыбнулся и попросил отломить ему маленький кусочек. Я мысленно поблагодарила его за любезность. Абдул был хорошим человеком, но я бы не рискнула навлечь на себя гнев Господа, а Он бы точно разозлился, если бы мусульманин откусил от моего батончика.

Мы сидели на низких ветках и болтали ногами, как дети. Я подумала, что никогда в жизни не была так счастлива. Абдул рассказывал о младшем брате, но я вдруг прервала его и сама удивилась, услышав свой голос:

— Зачем ты пригласил меня сюда?

— Мне очень хотелось с тобой поговорить. Весь день на работе я смотрю на тебя во все глаза и вижу, как ты берешь на себя работу старой женщины, что сидит рядом, чтобы она не отстала от нормы. Вижу, как ты припасаешь еду для сестры. У тебя доброе сердце, я знаю.

Я покраснела от стыда при мысли, что он так пристально наблюдал за мной. Я вдруг испугалась. «Надо уходить, сейчас же, — подумала я. — Пока кто-нибудь не застал нас. Пока он не сделал какое-нибудь неприличное замечание».

— Мина, — продолжал Абдул, — я не желаю тебе зла. Пожалуйста, не пойми меня неправильно.

— Ты уже оскорбил меня, заговорив со мной так фамильярно.

— Оскорбил? Если любовь — это оскорбление, значит, я оскорбляю свою маму. Я оскорбляю Бога.

— Бога, говоришь? Это что за святотатство?

— Мина, — сказал он, — неужели ты не понимаешь? Я люблю тебя так же сильно, как свою маму. Так же сильно, как люблю Аллаха.

— Тогда тебе надо найти женщину, которая, как ты, поклонялась бы Аллаху.

Он бросил на меня такой долгий и печальный взгляд, что у меня защемило сердце.

— Я бы хотел. Хотел бы найти такую. Но уже поздно. Ведь с первой минуты, как я тебя увидел, мое сердце было отдано тебе.

— Как это возможно? — Мой голос звучал пронзительно и гневно. — Разве может мусульманин полюбить индуистку?

Он закрыл лицо ладонями, словно смотреть на меня ему было невыносимо. Руки у него были такого же цвета, как у Говинда. Я подумала: «А руки у Абдула мусульманские? А ногти? А кожа? Как становятся мусульманином? Или индуисткой? Просто родившись в семье мусульман или индуистов?»

Мне хотелось поделиться с ним своими мыслями, но я не могла подобрать слова. Я проклинала свою необразованность. Я не умела красиво выражаться, в отличие от него.

Он поднял голову и посмотрел на реку.

— Прежде всего я индиец, — тихо ответил он. — Для меня на первом месте моя родина. И на втором — религия. Я не ищу жену-индуистку, мусульманку или христианку. Мне нужна индианка, девушка, с которой у нас одна родина.

— Ты меня совсем не знаешь, — возразила я. — Бас, мало несколько минут в день наблюдать за мной на работе, чтобы как следует понять меня.

— Я знаю, что у тебя на сердце, Мина. — Его глаза блестели, как речная галька. — Знаю, что у тебя добрая душа. Мои намерения чисты. Я хочу попросить у твоих братьев твоей руки.

В нашей касте невеста и жених обычно встречались только в день свадьбы. Брак заключали сваха и родственники. Составляли гороскоп. Наводили справки о семье. Договаривались о размере приданого. Но главное — невеста и жених должны были принадлежать к одной касте. Лишь тогда можно было говорить о каких-то свадебных планах. Абдул словно не знал о наших древних традициях. Может, в его религии другие правила?

— Старший брат никогда не даст согласия на этот брак, — ответила я. — Ты из другой касты, и ты мусульманин. Ты не знаешь Говинда. Для него это оскорбление. А в гневе он ведет себя как бешеный водяной буйвол.

Тогда Абдул сказал то, что мог сказать лишь святой или безумец.

— А ему какое дело, за кого ты выходишь замуж? Я хочу жениться на тебе, а не на твоем брате. Поэтому согласие должна дать ты.

— Ты сошел с ума! — воскликнула я и спрыгнула с ветки на землю. — Совсем стыд потерял! Я — девушка из приличной семьи. Брат мне как отец. Как можно выйти замуж без его разрешения?

Абдул взглянул на меня грустно и обиженно. Его грусть глубоко ранила меня, и мне захотелось ранить его в ответ.

— Всем известно, что вы, мусульмане, не дети Божьи. Но в моей религии принято уважать старших. — Я пошла прочь.

Он спрыгнул с ветки и пошел следом, но я закричала:

— Не приближайся ко мне! Неужто не понимаешь, что с тобой будет, если я расскажу, как ты меня оскорбил?

Он замер.

— Я не хотел ничего плохого. Прошу, выслушай меня.

Но я не стала слушать. Я побежала прочь и вернулась на главную дорогу. И всю дорогу до дома бежала.

Лишь перед сном я позволила себе вновь подумать о руках Абдула. И снова попыталась решить эту задачку: что делало его мусульманином? Я представила длинный ряд человеческих рук. Как узнать, какие принадлежат мусульманину?

Допустим, мне удалось бы отличить мусульманские руки от других; но выбрала бы я руки индуиста?

Глава двадцать третья

Утром Смита первой спустилась в столовую. Подождала, несколько раз отпустив официанта, который подходил в столику принять заказ. Она уже думала позвонить Мохану, когда тот зашел в столовую. В руках у него были ключи от машины.

— Что случилось? — спросила она. — Ты уже куда-то ездил?

— Да. — Его лицо было влажным от пота. — Съездил на рынок, купил кое-что.

После завтрака Смита взяла чемодан и вышла на парковку, где Мохан ее уже ждал.

Он открыл багажник. Внутри лежали три больших полотняных мешка с сахаром, далом и рисом.

— Закупился продуктами в Сурат? — спросила она. — Так много всего на три дня?

— Нет, — ответил он. — Это для Мины и амми.

— Мохан, — сказала Смита, — это запрещено. Позавчера, когда ты дал амми денег, я сделала вид, что не заметила. Но журналистам нельзя платить источникам. Мне жаль этих людей, но дарить им подарки неэтично.

— Так не дари, йар, — тихо ответил он. — Не ты же купила эти продукты? А я не журналист. Я просто… обеспокоенный гражданин.

Они молча смотрели друг на друга, и наконец Смита отвела взгляд.

— Ладно, — сказала она и подошла к двери с пассажирской стороны.

— Серьезно? Даже спорить не будешь?

— Нет, — она села в машину. — Умею вовремя понять, когда спорить бесполезно.

— Помоги отнести мешки, — сказал Мохан, когда они подъехали к дому Мины.

— Не могу. Это непрофессионально. Нельзя, чтобы они думали, что это подарки от меня.

Мохан глотнул колы, которая давно перестала быть холодной.

— Знаешь, как они обидятся, если поймут, что ты недовольна?

— Видишь, как все сложно? Вот почему я изначально была против покупки еды.

Мохан отнес продукты в дом амми, а Смита пошла во дворик между двумя лачугами, не в силах оторвать взгляд от сгоревшей хижины. Та выглядела проклятой; остов на фоне чистого голубого неба чернел, как бельмо на глазу. Пожар был сильный, и удивительно, что от дома что-то осталось.

Из лачуги вышла Мина. Встала на пороге, глядя на Смиту, упершись левой рукой в бедро, а правой прикрыв глаза от солнца. За хижиной высокая дикая трава колыхалась на ветру, контрастируя с неподвижной фигурой Мины. В следующий миг она узнала Смиту и удивленно улыбнулась. Даже издалека страшная искаженная геометрия ее лица бросалась в глаза; в нем соединились прошлое и настоящее, нормальность и дефект, красота и уродство.

— Здравствуй, — поздоровалась Смита. — Надеюсь, мы не помешали.

Мина взяла ее руку в ладони и крепко сжала.

— Диди, — сказала она, — как я рада, что ты приехала. Почему так скоро?

Кожа Мины из-за шрамов была шероховатой.

— Хотела еще немного с тобой поговорить, — сказала Смита. — А Мохан привез кое-что для амми. И для вас с Абру. — Она огляделась. — Где твоя малышка?

Мина показала на хижину.

— С бабушкой.

— Ясно. — Смита сомневалась: то ли зайти в хижину, то ли подождать, пока Мохан выйдет. Пока она думала, на пороге показалась Абру. Правой рукой она ухватилась за указательный палец Мохана, а большой палец левой руки сунула в рот. Мохан шел короткими шажками, пытаясь идти в ногу с девочкой.

Мина резко вдохнула.

— О боже, — пробормотала она. — Она думает, что это ее отец. С тех пор как она родилась, мужчины в наш дом не заходили.

Мохан сел на корточки и заговорил с Абру. Он что-то ей прошептал, а Абру смотрела на него своими огромными темными глазами. Мохан выпрямился и хотел уйти, но Абру протянула к нему ручку и беззвучно заплакала.

— Ты только посмотри на нее, — изумленно произнесла Мина. — Совсем как… — Она замолчала. Мохан подхватил Абру на руки и подошел к ним. Он утыкался носом ей в живот и смешно хрюкал. Девочка беспомощно хихикала.

У Смиты застрял ком в горле. Абру преобразилась и совсем не напоминала ту грустную одинокую девочку, цепляющуюся за мать, которую они видели всего пару дней назад. Смита так увлеклась интервью, что почти не обратила на Абру внимания. А ей всего-то надо было немного ласки, чтобы вернуться к жизни. Смита пожалела, что приняла щедрость Мохана в штыки. Какой вред от того, что она отвернется, а Мохан тем временем занесет в дом несколько мешков с продуктами? Профессиональная этика американского журналиста никак не помогла бы людям вроде Мины. Почему ей не пришло в голову облегчить ее страдания самым простым способом — купив ей еды, которая пригодится и после того, как она уедет, и поиграв с ее ребенком, который явно изголодался по вниманию? Она восхищалась Моханом и его способностью быстро и верно оценить ситуацию.

Мохан подошел, все еще держа на руках Абру.

— Хочешь ее подержать?

Смите ничего не оставалось, кроме как взять малышку на руки. Та оказалась легкой, как перышко, а косточки — тонкими, как у птички. Даже для индийского ребенка Абру была очень худенькой. Может, поэтому она еще не говорит — из-за недоедания? Смита вспомнила, как ее мать каждый день давала их уборщице молоко и яйца, чтобы в рационе ее детей хватало белка. Как на пляже в Чаупатти папа покупал мороженое уличным мальчишкам, но никогда не давал им денег.

— Сколько она весит? — спросила Смита и тут же пожалела о своем вопросе: молодая мать покраснела от стыда.

— Точно не знаю, — пробормотала Мина. — Несколько месяцев назад Анджали возила ее к врачу. Та дала нам целый список порошков для набора веса. Но… — Она замолчала, но Смита догадалась, о чем не сказала Мина: у них не было денег на витамины и не было возможности заработать.

Смита откашлялась.

— А ты планируешь вернуться на фабрику? — спросила она как можно мягче. — Может, когда Абру чуть подрастет?

— Нет никакой фабрики. Хозяева закрыли ее после забастовки профсоюза. — В голосе Мины слышалась горечь. — Говорят, теперь здание пустует. А производство перенесли в другую страну, и людям там платят еще меньше, чем платили нам.

Смита кивнула. Ничего нового: капитал вечно искал более дешевую рабочую силу и находил ее в самых бедных странах. Скорее всего, из Индии производство перенесли в Камбоджу или Вьетнам. А может, в другой, более бедный район Индии.

— А ты не помнишь, кто рассказал тебе об этом? — спросила она. — Не Анджали?

Впервые за все время их знакомства Мина, казалось, не хотела отвечать.

— Я получила сообщение. От сестры. Когда она услышала о моем процессе, выбралась ненадолго из дома к телефону-автомату. Нашла номер конторы Анджали и оставила мне длинное сообщение.

— Ты с ней общаешься? — удивленно спросила Смита.

— Нет, нет, диди. Как можно? У Радхи нет телефона. Вот только один раз позвонила.

Смита кивнула и увернулась: Абру решила дернуть ее за волосы. Девочка молча потянулась к Мохану.

— Кажется, она хочет к тебе, — сказала Смита, и Мохан поспешил забрать у нее Абру. Девочка сняла с него солнцезащитные очки и стала вертеть их в руках. Смита, смеясь, повернулась к Мине, но, к своему ужасу, увидела, что девушка плачет.

— Диди, извини, — Мина смахнула слезы. — Ничего не могу поделать. Предательские слезы. Льются, когда я печалюсь и радуюсь. Сегодня вот от радости. Благодаря твоему мужу моя дочка смеется. Пусть Бог подарит вам много детишек.

— Что еще сказала твоя сестра? — спросила Смита.

— Она звонила извиниться.

— Извиниться?

— За то, что против моей воли затащила меня на фабрику. Я-то пошла работать, только чтобы защитить ее.

— Потому что на фабрике вы с Абдулом познакомились?

— Да. Сначала нам удавалось скрывать это от Радхи. Но когда она узнала, стала умолять меня прекратить отношения. — Мина поглядела вдаль. — И тогда уже я не подчинилась.

— А она… не она обо всем рассказала братьям?

Мина покачала головой.

— Она бы никогда меня не предала. Моя Радха. — Она вдруг ударила себя по щеке. — Нет, я, дура такая, сама братьям рассказала. Ведь когда наша любовь расцвела, мы больше не захотели скрываться, диди. Мы так гордились нашей любовью. Совершенно утратили связь с реальностью. Абдул умолял меня сказать им прежде, чем до них дойдут слухи.

— Давай сядем, — Смита указала на ротанговую кушетку у хижины амми. — Я буду записывать. — Мохан вернулся в хижину.

Женщины сели рядом.

— Знаешь, сколько раз я спрашивала себя, ошиблась ли, рассказав Говинду об Абдуле? — сказала Мина.

— Но зачем ты это сделала? Ведь он так ненавидит мусульман.

Глаза Мины затуманились; она смотрела вдаль.

— От любви мое сердце растаяло, диди. Доброта Абдула передалась и мне. Я была счастлива и хотела поделиться счастьем с другими. По вечерам я смотрела в усталое лицо Говинда, и сердце мое болело. Он выглядел таким несчастным. Я вспоминала, как сильно он меня любил, когда мы были маленькими. Моя любовь к Абдулу словно научила меня видеть чужую боль. И разучила видеть зло этого мира. Понимаешь, о чем я?

— Не уверена.

— Радха молила, чтобы я молчала. Но я сказала: «Сестрица, мы с Абдулом хотим пожениться. Долго ли я смогу хранить этот секрет? Пусть лучше услышит от меня, чем от кого-то другого».

— И что произошло?

— Говинд пошел к Рупалу за советом. А Рупал созвал сельский совет. — Голос Мины стал монотонным, лицо окаменело. — Он уже наказал нас с Радхой, запретив соседям с нами разговаривать. Только подумай, диди. Друзья, с которыми мы вместе росли, бабушки, знавшие нас с самого рождения, люди, с которыми мы вместе радовались и горевали, — все перестали с нами разговаривать. Щелкнув пальцами, Рупал превратил нас в призраков.

— И все его послушали? — спросила Смита. — Никто не возразил?

Мина потрясенно уставилась на нее.

— Разве можно? Любой нарушивший его закон сам будет наказан. Даже если бы мы пришли на рынок, лавочники не стали бы с нами говорить. Бас, нам приходилось класть деньги на прилавок, а не передавать их из рук в руки. И сдачу они не давали. И торговаться было нельзя. И прикасаться к овощам и фруктам. Мы просто брали, что нам давали.

Вспыхнуло давно забытое воспоминание, резанув Смиту по сердцу, как острый осколок. Ее тринадцатый день рождения. Они с мамой идут домой и несут торт из кондитерской «Тадж-Махала». По улице к ним приближается Пушпа Патель. Она переходит на другую сторону улицы, чтобы не здороваться. Смита заставила себя сосредоточиться на рассказе Мины.

— И что решил сельский совет? Про вас с Абдулом.

Мина уставилась себе под ноги и долго не поднимала взгляд.

— Решили меня проверить, — наконец ответила она. — Обследовать и выяснить… обесчестил ли меня Абдул. — Она сглотнула. — Рупал хотел проверить сам. Осмотреть меня. И выяснить.

— Мина, если тебе слишком тяжело…

— Нет. Все в порядке, диди. Напиши об этом в газете. Чтобы весь мир узнал, что такое Индия. — Она сделала над собой усилие и посмотрела Смите в глаза. — Я отказалась. Сказала Говинду, что если он допустит такое бесстыдство в его собственном доме, я пойду и утоплюсь в речке.

— И после этого Рупал успокоился?

— Нет, они придумали другой способ проверить мою невинность. Приказали мне пройтись по горячим углям. Мол, если будут ожоги, значит, я не девственница.

У Смиты пересохло в горле. Она пожалела, что оставила бутылку с водой в машине Мохана. Но прерывать интервью было нельзя. И просить Мину налить ей грязной нефильтрованной воды из дома тоже нельзя: она же не хотела слечь с дизентерией на несколько дней. Жаль, что Мохана рядом не было, он ушел в дом амми. Она слышала тихий смех старухи в ответ на его слова.

— Какой абсурд, — сказала Смита. — Кто на это способен?

— Рупал — колдун, диди. Он много раз ходил по углям, у него получается. Но я?

— И ты отказалась?

Мина заплакала.

— Они меня связали. Связали веревкой, как мусульмане связывают коз, прежде чем зарезать их на Ид аль-адха[56]. Притащили на деревенскую площадь по той же дороге, по которой вы только что ехали. Мои кровные родственники это сделали, диди. Они же заставили пройтись по раскаленным добела углям. Я сделала четыре шага, и мои стопы задымились, как эти угли. Кожа треснула.

Смита ощутила дурноту.

— Я упала в обморок, и меня достали из ямы с углями, — тихим монотонным голосом рассказывала Мина. — Рупал добился своего. Заставил их поверить, что я испорченная.

— А твои ноги?

В ответ Мина подняла ногу и положила стопу на колено. Развернула стопу и показала Смите. Ее нога была грязной, но Смита все равно увидела следы от ожогов.

— Мина, — промолвила она. — Я не знаю, как… О боже. Мне очень жаль.

— Ничего, — отмахнулась Мина. — Эти шрамы — ерунда. Они подарили мне четыре месяца счастья с моим Абдулом.

— Что ты имеешь в виду?

— Благодаря этим шрамам я набралась храбрости и сбежала.

Смита не успела ответить; из дома вышли Мохан и амми. Абру держала Мохана за руку.

— В чем дело? — спросила Смита, разозлившись, что разговор прервали.

— Нам пора ехать, — сказал Мохан, и по его тону Смита поняла, что он прервал их не по своей воле. — Нам предстоит долгий путь.

Смита виновато взглянула на Мину.

— Извини, — сказала она.

— Да, да, вы езжайте, бета, — обратилась амми к Мохану. — А то эта бездельница только и знает, что прохлаждаться, в отличие от нас, работяг. Йа Алла[57], если бы мне сказали, что в моем возрасте мне придется работать, в то время как эта ленивая корова будет прохлаждаться дома, я бы молила Аллаха поразить меня молнией и испепелить мои кости! Куда катится мир?

Смита поймала на себе взгляд Мохана, умоляя его вмешаться. Но он лишь молча смотрел на нее, и тогда она повернулась к старухе и ответила:

— Уверена, Мине трудно работать с ее… — она никак не могла вспомнить, как будет «инвалидность» на хинди — …в ее состоянии. Но, амми, уход за ребенком — тоже работа, полноценная.

Мохан предостерегающе покачал головой.

В голосе старухи послышались истеричные недовольные нотки.

— Из уважения к вам я промолчу, мадам, — сказала она. — Поскольку мы вам обязаны, не буду говорить, какую змеюку я впустила в дом. — Амми шлепнула себя по лбу. — В прошлой жизни я, наверное, сделала что-то ужасное. Вот почему я единственная несчастная в этой деревне, кому досталась невестка-индуистка. Чьи братья-бандиты убили моего сына. Знали бы вы, как я молилась, чтобы Абдул не приводил к нам в дом это недоразумение. Но нет…

Амми причитала и била себя в грудь. Смита догадалась, что спектакль рассчитан на нее, и не спешила ее утешать. Мохан тоже стоял неподвижно, словно думал, что сказать и как поступить, а Мина так и сидела на плетеной кушетке и смотрела себе под ноги.

Послышался звук — сначала тихий, потом чуть более громкий. Смита удивленно взглянула на Мохана и опустила взгляд. Странный звук издавала Абру, по-прежнему державшая его за руку; она быстро била язычком по верхней губе, и тут Смита поняла, что она пародирует причитания амми. Как ни старалась она сдержать смех, ей это не удалось. Амми тут же перестала ныть. Во внезапной тишине они слушали ребенка, повторявшего несколько нот. А когда до амми дошло, что ее дразнят, она бросилась к девочке, которая тут же отвернулась и спряталась в ногах Мохана.

— Ой, амми, — умиротворяюще проговорил Мохан, — оставь ее в покое, йар. Дитя просто шутит.

Хотя Мохан говорил спокойно, амми тут же опустила руку. «Индия!» — подумала Смита, хоть и мысленно поблагодарила Мохана за вмешательство. Страна, где мужчина высокого общественного положения одним своим словом заставляет немедленно подчиниться женщину вдвое себя старше. О том, что скажет или сделает амми после их ухода, не хотелось даже и думать.

Похоже, разговор с Миной продолжить уже не получится.

— Увидимся на следующей неделе, — тихо сказала она. — После оглашения вердикта. Тогда надо будет еще поговорить.

Лицо Мины было непроницаемым.

— Как скажешь.

— Послушай, — тихо добавила Смита. — Скоро это кончится. Когда твоих братьев приговорят, ты сможешь начать с чистого листа.

Мина взглянула на нее со странной улыбкой.

— А толку-то, диди? Разве это вернет моего Абдула? Разве смогу я снова пользоваться своей левой рукой? Стану красивой, как прежде?

— Но ты же сама подала в суд…

Мина покачала головой.

— Я же говорила. Я это ради нее сделала. — Она указала на Абру.

Смита почувствовала, что Мохан подошел ближе.

— Чало, джи, — сказала она Мине. — Мы пойдем. Но будем молиться за тебя.

Мина тут же встала, накрыла голову сари, поклонилась и сложила ладони.

— Благослови вас Бог, сет, — сказала она. — Да подарит он вам десять сыновей.

Мохан расхохотался.

— Арре, Мина-джи, поосторожнее с молитвами! Мне придется найти десять работ, чтобы прокормить десятерых сыновей.

Мина потупилась, но Смита заметила, что она улыбается.

— Ас-саламу алейкум, амми, — попрощалась Смита, когда они проходили мимо старухи. Амми оторопела.

— Ва алейкум ассалаам, бети, — ответила она. — Счастливого пути.

— Снимаю шляпу, йар, — сказал Мохан, когда они сели в машину. — Где ты научилась мусульманскому приветствию? И как ловко ты его произнесла. Без всякого труда.

Смита пожала плечами.

— Не забывай, я жила в этой стране четырнадцать лет.

— Я помню. Но это было давно, дост[58].

— Это верно, — кивнула она.

— А почему твоя семья уехала из Индии, когда тебе было четырнадцать?

— Я же говорила. Отец устроился на работу в Америке.

— Странно переезжать в таком возрасте, нет?

Она пожала плечами.

— Я была рада.

— Почему?

— Что значит «почему»? Все хотят переехать в Америку.

— Я не хочу. Ни малейшего желания нет.

Смита подозрительно взглянула на него.

— Ясно.

Мохан словно хотел сказать что-то еще, но не решался.

— Что Мина рассказала сегодня? — спросил он.

Смита рассказала о яме с горячими углями и шрамах от ожогов на стопах Мины — выпуклых, продолговатых, как шнур. И с удовлетворением заметила, как задрожала вцепившаяся в руль рука Мохана.

Глава двадцать четвертая

Амми в хорошем настроении. А мне грустно смотреть, на что способен один мешок сахара и мешок риса. Если бы Абдул был жив, амми бы не пришлось работать. После переезда в Мумбаи мы планировали каждый месяц посылать в Бирвад деньги, чтобы Кабир ушел из гаража, где работал механиком, и стал фермером. Через несколько лет амми с Кабиром могли бы тоже переехать в Мумбаи.

Я смотрю на поле за домом, заросшее травой выше человеческого роста. Мы с Кабиром с радостью покосили бы эту траву и приручили бы эту землю. Но теперь это поле пропавшей мечты. Иногда мы с Абру играем в прятки в траве и говорим с призраками двух братьев. Кроме этого поля, у меня есть лишь маленький двор между хижиной амми и моей сгоревшей лачугой, и этот двор — мой мир и моя тюрьма.

Но сегодня после разговора со Смитой во мне всколыхнулось беспокойное томление. Сегодня мне захотелось, чтобы ветер унес меня, как семечко, и заронил в новую землю. Смита сказала, что после суда я могу начать с чистого листа. Но даже если бы мне хватило низости бросить амми одну, куда бы я отправилась? Есть ли на свете место, где при виде моего лица не будут плакать дети? Какой дурак возьмет на работу такую, как я? Нет, мне негде жить, кроме как здесь, где моей жизни пришел конец.

— Столько еды, — говорит амми. — Благослови Аллах этого юношу. Может, сегодня приглашу на ужин Фузию.

Сердце сжимается от этих слов. Фузия — подруга детства амми. В первые четыре месяца после нашей свадьбы, до пожара, когда стены нашего дома сотрясались от смеха и взгляд амми ласкал лица ее сыновей, как крылья бабочки, Фузия приходила каждый день, и они с амми пили чай. Фузия была Абдулу и Кабиру как вторая мама, но ее настоящий сын запретил ей к нам приходить, испугавшись, что несчастье распространится и на его дом. Подарок господина Мохана на миг заставил амми забыть, что для Бирвада мы стали изгоями. Фузия не переступит порог проклятого дома.

Лицо амми темнеет от гнева, когда она вспоминает о своем одиночестве и о том, что застряла в этой хижине с ненавистной невесткой и внучкой, чье сходство с сыном ранит взгляд, как терновый шип. Но она быстро приходит в себя.

— Нам больше достанется, — утешает себя она. — Фузия ест как слон. Всегда была обжорой. — Она начинает планировать, что приготовить на ужин, потирает живот, точно еда уже у нее в желудке. Абру смотрит на нее с опаской, готовая убежать и укрыться в объятиях матери, если ее начнут ругать. Амми обещает сварить ей рисовый пудинг, и так я узнаю, что господин Мохан, должно быть, оставил ей и денег. Иначе как она купит молока?

Вдруг амми возьмет Абру на рынок, и тогда я смогу спокойно заняться единственным, что приносит мне радость, — помечтать о моем Абдуле. Лишь в мечтах я могу хорошенько разглядеть его лицо. Я уже начала его забывать; оно как лунный лик, поднявшийся высоко на небо. Я стыжусь своей короткой памяти. Что за жена не помнит, как выглядит муж?

Я хотела рассказать Смите, как мои обожженные ноги привели меня к Абдулу.

Если бы Рупал не заставил меня пройтись по горячим углям, если бы моя кровная родня не связала меня и не притащила бы на деревенскую площадь, я, может, и прислушалась бы к предостережениям Говинда и не стала бы выходить замуж за человека другой веры. Страх перед Богом пересилил бы любовь к Абдулу. Не могут в женщине умещаться два этих чувства — страх и любовь. Приходится выбирать одно.

Но когда мои братья связали меня и потащили за собой, как бессловесное животное, я поняла: я не скотина. Когда мои ноги зашипели и задымились, коснувшись раскаленных углей, и я уже готова была лишиться чувств, я сказала себе: «Я — та, что прошлась по горячим углям и выжила».

Последующие две недели я просидела дома с Радхой и Арвиндом. Говинд строго наказал Арвинду не выпускать меня из дома. Каждый день Радха смазывала мои стопы мазью и оборачивала холодной тряпицей. Меня лихорадило. Однажды пришел Рупал справиться обо мне, но Радха выгнала его метлой. Я улыбнулась, когда она мне об этом рассказала. Недаром в детстве я прозвала ее «маленький тайфун».

А потом Радха помогла мне сбежать.

Когда лихорадка наконец спала и я снова начала говорить, я сказала ей правду: если Говинд заставит меня выйти замуж за другого, я выпью крысиного яда и убью себя. Когда я впервые это сказала, Радха заплакала.

— Ну почему, диди? — воскликнула она. — Почему ты хочешь выйти за этого мусульманина? Он возьмет себе еще четырех жен, и будет у него двенадцать детей! Зачем тебе такая жизнь?

— Абдул? Возьмет четырех жен? — Я рассмеялась. — Он не такой, Радха. Он хочет, чтобы мы жили как современная пара. Как… как… Шахрух Хан и Гаури[59].

Глаза Радхи округлились, как блюдца. Шахрух Хан был ее любимым актером. Она с ума по нему сходила.

— Но диди, — наконец возразила она, — о чем ты говоришь. Шахрух Хан и Гаури живут в Мумбаи. А мы торчим здесь, в этой маленькой деревушке. Говинд-дада никогда не даст согласия на этот брак.

Любовь или страх.

В конце концов любовь Радхи ко мне пересилила страх, и она сделала все как я просила. Мы взяли деньги, которые Говинд выдал нам на хозяйственные расходы, и купили Арвинду бутылку спиртного. «На день рождения», — сказала Радха. «Прибереги до ужина», — сказала она. Но он, разумеется, выпил все еще до полудня. А когда уснул с открытым ртом, она помогла мне надеть специальные сандалии, которые сделала для меня, проложив подошвы листьями и ватой. Вата липла к потрескавшимся стопам, густо намазанным мазью, но я даже не пикнула. Крадучись, как воры, мы вышли на улицу. Я в последний раз посмотрела на дом, построенный на деньги, которые я заработала своим потом. Но времени на сожаления не было.

Даже в специальных сандалиях ступать по земле было больно, как по горячим углям. Я так вспотела, что решила, что лихорадка вернулась. Мы не пошли коротким путем через деревню, а сразу вышли на главную дорогу. Мимо проходили люди, останавливались и смотрели на нас в упор; другие плевали на землю и поворачивались к нам спиной. Но из-за приказа Рупала с нами никто не говорил и не спрашивал, куда мы шли. Может, они надеялись, что мы навсегда уходим из деревни.

Нас нагнал фургон и притормозил; незнакомый мужчина спросил, не подвезти ли нас, но мы не смотрели на него, шагали вперед и боялись ответить. Мы шли и шли. Каждый шаг казался пыткой, и слезы лились из глаз, когда я наступала на камни. Земля горела под ногами, но мне было все равно. Скоро я перестала чувствовать свое тело и чувствовала лишь сердце. Оно стучало, как табла[60], и через некоторое время все звуки исчезли и остался лишь этот стук. Замолкли птицы на деревьях. Исчезли проезжавшие мимо машины. Даже голос Радхи затих. Я слышала лишь песнь своего сердца. Сердце пело имя Абдула. Оно напоминало мне, что с каждым шагом я приближаюсь к моменту, когда отдам свое сердце ему.

Я долго шла на ногах, опаленных дочерна. Когда стопы онемели и я уже была готова ползти на коленях, мы дошли до Бирвада.

На границе деревни Радха отказалась идти дальше.

— Здесь мы расстанемся, диди, — сказала она сквозь слезы.

Даже ради меня Радха не соглашалась зайти в мусульманскую деревню. Тут мое сердце перестало петь. Что я себе навоображала? Что после свадьбы Радха будет приходить к нам в гости? Что мы с Абдулом вернемся, попросим у Говинда прощения, тот поймет, что Абдул — честный человек, и благословит нас на совместную жизнь? Я представляла, как все мы сидим рядом — моя старая семья и новая, в доме, построенном на мои деньги. Воображала, как Абдул будет дразнить мою сестренку, которая теперь стала и его сестренкой, и шутить над ней. Но я никогда не представляла себе такого. Никогда. Не думала, что Радха — моя Радха, моя сестричка, которую я растила как свое дитя, — обратится в камень и будет вести себя как вежливая незнакомка. Любовь и страх. В тот момент они взялись за руки и слились в одно.

— Сестра, — сказала я, — ты не пойдешь со мной?

Она покачала головой.

— Нет, диди. — В ее глазах заблестели слезы. — В нашей деревне и так жизнь не сахар, — сказала она. — Но если кто-то узнает, что я была в этой деревне… — Она содрогнулась. — Говинд перережет мне глотку.

Только теперь я понимаю, чем она рисковала. Какой опасности я ее подвергла. Я молча смотрела на нее. Потом сложила ладони, как в храме, будто она была божеством.

— Миллиона жизней не хватит, чтобы отплатить тебе за помощь, — сказала я.

Она взяла мои сложенные ладони, опустила их и бросилась ко мне в объятия.

— Диди, — всхлипнула она, — диди, будь осторожна. Да пребудет с тобой Господь. — И только я подумала, как хорошо мне в ее объятиях — так хорошо, что я могла бы стоять так вечно, — она вырвалась из моих рук и побежала прочь по дороге, по которой мы пришли.

Я долго смотрела ей вслед.

— Радха! — кричала я. Мне хотелось еще раз увидеть ее нежное лицо, но она не обернулась. Я провожала ее взглядом, пока она не стала точкой на горизонте — меньше, чем камушки у моих ног. Я провожала ее взглядом, пока она не исчезла в моем прошлом и не превратилась в драгоценное воспоминание.

А потом я повернулась лицом к своему будущему, все еще сомневаясь, не совершаю ли ужасную ошибку. Я даже подумала, что, если бы мои стопы не болели так сильно, я могла бы вернуться в деревню.

Впереди послышался шум. Абдул бежал мне навстречу, выкрикивал мое имя; он бежал зигзагами, раскинув руки широко, как гигантская птица — огромные крылья. Широкая улыбка на его лице звала меня домой.

Глава двадцать пятая

Смита смотрела на высокие чугунные ворота, ведущие к дому родителей Мохана. Она не думала, что дом окажется таким великолепным, никак не ожидала увидеть красивые оштукатуренные стены, красную черепичную крышу и заросший зеленью двор с цветущими кустами. Они как будто очутились в Беверли-Хиллз, а не в маленьком индийском городке.

— Намасте, сет. — К машине выбежал старый сторож. — Чему обязаны такой честью? — Он заглянул в автомобиль; его серые глаза оценивающе скользнули по Смите.

— Хо, Рамдас, — поздоровался Мохан. — Что нового? Как поживаешь?

Старик с улыбкой выпрямился.

— Тик ху, сет[61], — ответил он. — Слава Богу.

Мохан кивнул.

— А как дела у жены и детей?

— Все здоровы, слава Богу. — Рамдас снова наклонился и заглянул в машину. — А кто эта юная мэмсахиб?

— Это… — Даже не глядя на Мохана, Смита поняла, что он покраснел. — Это моя подруга. Смита. Она приехала по работе в соседнюю деревню. Я предложил остановиться у нас. Всего на несколько дней. До понедельника.

Рамдас сложил ладони перед грудью.

— Намасте, мэмсахиб, — с глубоким достоинством произнес он. — Добро пожаловать.

На стенах просторной гостиной висели красивые индийские картины, стояла дорогая мебель, а пол был мраморным. Вот, значит, как живут торговцы алмазами. Она разглядывала одну из картин, а Рамдас с Моханом тем временем разговаривали на кухне. Смотритель зашел в комнату.

— Хотите чего-нибудь, мэмсахиб? Кока-колы? Чаю? Воды с лаймом?

Смита не хотела обижать его и спрашивать, кипятят ли они воду. Словно прочитав ее мысли, Рамдас улыбнулся. — Или, может быть, просто воды? Вода у нас фильтрованная.

Она кивнула.

— Спасибо. Я сама налью.

— Отдыхайте, мэмсахиб. Я принесу. — Рамдас огляделся. — Юный господин показал вам комнату для гостей?

— Пока нет.

Рамдас взял ее чемодан.

— Я покажу, — сказал он с собственническим видом, и Смита поняла, что он работает на семью Мохана уже давно. — Идите за мной.

Окна ее комнаты выходили на сад. На стене над кроватью висело панно из ткани ручной работы.

Рамдас выдвинул маленькую табуретку, забрался на нее и включил кондиционер.

— В этой комнате бывает жарковато, — сказал он. — Когда хозяева уезжают, я обычно все выключаю. Во избежание лишних расходов.

— Вы здесь один живете? Когда их нет?

— Да, мэмсахиб. Повара они берут с собой. А я остаюсь присмотреть за домом. Сейчас много воровства. Не стоит оставлять пустой дом без присмотра.

Он явно заботился о сохранности имущества хозяев.

— А ваша семья? Они…

— Они живут в деревне. Жена и двое детей. Старый хозяин построил им дом, уже давно. Им там удобно.

— И часто вы с ними видитесь?

— Когда старый хозяин с женой уезжают, я провожу там много времени. — Рамдас вдруг смутился. — Я как раз сейчас рассказывал господину Мохану, что хотел сегодня или завтра уехать в деревню. Мой младший брат женится. Я не могу такое пропустить, я же старший брат. Но если вы хотите, чтобы я остался и прислуживал вам, я отменю поездку.

Она не сразу смекнула, что Рамдас спрашивает ее разрешения.

— О, — опешила она, — это уж вы с Моханом решайте. Думаю, мы без вас справимся.

На лице Рамдаса отобразилось облегчение. Но уже через миг он встревоженно посмотрел на нее.

— А что же вы будете есть? — спросил он, вспомнив о новой проблеме.

— Уверена, голодными мы не останемся. Наверняка здесь есть рестораны.

Он поклонился.

— Ну, как скажете. Но позвольте я все-таки принесу вам стакан воды, мэмсахиб.

Смита хотела немного вздремнуть, но когда проснулась, было уже пять вечера. Она встала и босиком пошла искать Мохана. Тот лежал на диване в гостиной и тихо похрапывал; на груди лежал журнал и вздымался и опускался с каждым вздохом. Она постояла немного, понаблюдала за ним, а потом повернулась и хотела уйти, но задела коленом хрустальную вазу с фруктами на столике, и он проснулся. Резко выпрямился и пригладил рукой волосы.

— Кажется, мы оба уснули, — сказала она.

— Оба? — Он поднял правую бровь. — Я уже успел съездить и отвезти Рамдаса на станцию, а еще заехал за продуктами. Прилег всего минут десять назад.

— Извини, йар, — она назвала его его же любимым словечком.

— Осторожнее с выражениями, — ответил Мохан. — А то еще превратишься в настоящую индианку. — Он сдержал зевоту. — Слушай, может, сегодня поужинаем дома? Можно сварить макароны.

Макароны? После острых индийских блюд, которыми их потчевали все это время, Смита готова была отдать правую руку за макароны.

Глава двадцать шестая

В воскресенье я узнала, что беременна. Абдул ушел на фабрику отрабатывать дополнительную смену. Вскоре после его ухода меня вырвало, как и накануне вечером. Я решила, что съела что-то несвежее. Пошла прилечь на кушетку, но проснулась, лишь когда пришла амми.

— Что с тобой? — спросила она. — Одиннадцать утра, почему ты еще спишь?

Я заставила себя встать.

— Прости, амми, — сказала я. — Сейчас приготовлю тебе завтрак.

— Тихо-тихо, — отмахнулась она. — Забудь про завтрак. Я у себя поела чапати[62] с маслом.

Хотя я плохо себя чувствовала, я загордилась, услышав ее слова. Благодаря нашей с Абдулом зарплате амми жила хорошо: теперь ей хватало на масло к чапати.

— Прости, амми, — повторила я.

Свекровь смотрела на меня подозрительно.

— Что с тобой такое? Выглядишь нездоровой.

— Не знаю. Вчера после ужина меня вырвало. И сегодня утром тоже.

— Ты беременна?

Как только амми произнесла эти слова, я сразу поняла, что это так. И вспомнила, что в прошлом месяце у меня не было кровотечения.

— Не думаю, амми, — соврала я. — Кажется, я просто что-то плохое вчера съела.

Она кивнула и сказала, зачем пришла — одолжить немного сахара и риса для рисового пудинга. Ее подруга Фузия должна была прийти в гости.

— Бери что хочешь, амми, — сказала я. — Наш дом — твой дом.

— А как же еще, — ответила она. — Это же дом моего сына.

Как же мне хотелось, чтобы мама Абдула заменила мне мать и полюбила меня так, как Абдул любил нас обеих. Моя родная мама умерла, когда мне было шесть лет, и оставила внутри меня пустоту, огромную, как небо. Но, глядя, как амми берет рис и сахар из моих банок, даже не закрыв их как следует крышками, я поняла, что свекровь никогда меня не признает.

Когда она ушла, меня переполнила радость, какой я прежде не знала. Ребенок. Наш с Абдулом ребенок! В изумлении я оглядела нашу маленькую скромную хижину. Окинула взглядом свою тоненькую смуглую фигуру. Вспомнила, как руки Абдула касались моего тела, а его губы — моих губ. Из нашей любви возникла жизнь. В мире не было истории старее, но для меня она была новой. Все, что я потеряла, каждый миг без матери я компенсирую своему ребенку. Я проливала слезы счастья, дивясь этому чуду и второму шансу исправить этот уродливый мир. «Спасибо, Господи, за этот дар», — помолилась я нашему индуистскому Богу. А потом виновато добавила: «И Аллаху милостивому спасибо».

Подкатила тошнота, и я рассмеялась. Это была первая жертва, которую мне предстояло принести ради будущего ребенка. Но подумаешь, тошнота! Подумаешь, муки деторождения — что они значат по сравнению с чудом новой жизни? Пред лицом воли Божьей много ли значит гнев моих братьев и осуждение бывших соседей? Потому что Господь повелел, чтобы у меня был ребенок. Если бы он не распорядился, этого бы никогда не произошло, тем более так скоро после свадьбы. Господь жил в своем небесном замке, а не на земле, и общался с нами разными способами: через сны и облака, складывающиеся в разные картинки, и через новую жизнь, о которой я только что узнала. Этот малютка — Божий посланник нам и доказательство, что Абдул был прав: мы — новая Индия. Наш малютка навек соединит нас с Абдулом, индуистку и мусульманина, мужчину и женщину, мужа и жену. Навек.

Я встала, походила по комнате и снова села. Я задыхалась в тесной лачуге, мое счастье томилось в тростниковых стенах. Абдул построил этот дом для нас, поэтому я его любила. Но в тот день он казался очень маленьким, слишком маленьким, и не мог вместить всю мою радость, надежды, любовь, бьющую через край. Что мне делать? Абдул должен узнать первым; именно поэтому я решила не подтверждать подозрения амми. Жаль, Радхи рядом нет. Но Радха пропала, сгинула, будто Говинд сунул ее в мешок и утопил в реке. Через месяц после моего побега мы узнали, что он выдал ее за какого-то старого калеку. Абдул узнал об этом от рабочего фабрики, но тот ни имени ее мужа не назвал, ни деревни, где теперь жила Радха. Моя сестренка, моя первая любовь, исчезла из моей жизни.

Думать о Радхе было невыносимо, и я заставила себя сосредоточиться на своем новом счастье. Но как скоротать часы до возвращения Абдула, когда каждая минута пронзала меня, как булавочное острие, и я чувствовала каждое биение своего сердца? Как громко оно билось! Мое сердце, а теперь и сердце малютки. Эта мысль меня успокоила. Я поняла, что не трачу время понапрасну в ожидании Абдула. Зажигая плиту, чтобы согреть воду для чая, я чувствовала, как мое тело делает свою работу — кормит моего ребенка, растит его косточки. Я ждала, но ждала не праздно. Я растила своего ребенка каждую минуту. Нашего ребенка.

Когда вечером вернулся Абдул, я увидела, что он проголодался и устал. Взглянув на его лицо, такое серьезное и красивое, я подумала: «Господи, прошу, пусть мой сын будет похож на отца». Тогда я не сомневалась, что у меня будет мальчик.

Он поймал мой взгляд и улыбнулся.

— Соскучилась?

— Я? Вовсе нет, — я улыбнулась в ответ.

Он обнял меня за талию.

— Тогда почему смотришь на меня, как на коробку шоколадных конфет?

Я высвободилась из его объятий.

— Садись ужинать, мистер Шоколадная Конфета.

Как всегда, Абдул подождал, пока я начну есть, и только потом приступил к еде сам. Этот ритуал все еще казался мне странным и непривычным. Перед свадьбой Абдул заставил меня пообещать, что все обязанности мы будем делить поровну. Мол, ему нужна жена, а не служанка. Попросил только об одном: чтобы я заботилась об амми так же, как он.

— Амми ужинала? — спросил он.

— Я отнесла ей ужин. Как обычно, — ответила я. По воскресеньям мы с Абдулом ели одни. В остальные дни готовили на всех в хижине амми и ели вместе с ней и Кабиром.

— Загляну к ней после ужина.

Я взяла его за руку.

— Давай не сегодня. У меня новости.

— Какие?

— Ешь, пока не остыло. Потом скажу.

Он нахмурился.

— Не про братьев? Они тебя обидели?

— Нет-нет. — Он так сильно встревожился, что мне стало его жалко. — Не в этом дело. Новость хорошая.

— Хорошая? Арре, Мина, ты разве не знаешь поговорку? Плохие новости могут подождать. Но хорошими надо делиться сразу. Так что рассказывай.

Я прижала палец к губам.

— Ш-ш-ш. После ужина скажу.

Он как-то странно на меня посмотрел. Продолжая жевать, буравил меня взглядом. Потом проглотил еду и сказал:

— Мина, — голос у него был такой, будто еда в горле застряла, — скажи, ты носишь нашего ребенка?

Я вскрикнула и сжала кулак, притворившись, что хочу его ударить.

— Ты испортил мой сюрприз! Как ты узнал?

Но Абдул вдруг потерял дар речи. Он так и сидел, глядя на меня, а потом заплакал. Я испугалась.

— Ты не рад? — спросила я.

Он встал и помыл руки. Потом подошел ко мне, взял мое лицо в ладони и поцеловал мои губы, глаза, нос, лоб.

— Моя жена, — прошептал он, — что за глупый вопрос. Сегодня самый счастливый день в моей жизни.

Он сел рядом и покачал меня, как младенца, а я подумала: «Все хорошее, что Абдул мне делает, передается и нашему малютке. Когда он меня целует, он целует нашего малютку. Когда качает — качает нашего малютку». Я вздрогнула при этой мысли.

— Пойдем к амми, расскажем ей обо всем? — спросила я.

Абдул заглянул мне в глаза.

— Давай потом. Завтра. Сегодня я хочу побыть наедине со своей женой. И дочерью.

— Дочерью? — удивилась я. — Я буду молиться, чтобы родился мальчик.

— Мальчик, девочка — мне неважно. Я уже люблю этого ребенка, ведь его создала для меня моя жена.

— Не без твоей помощи.

Он просиял.

— Давай еще помогу, — сказал он и развязал мое сари.

Глава двадцать седьмая

Смита оторвалась от газеты, недоумевая, куда делись последние два дня. Теплым воскресным утром они с Моханом сидели в патио, пили чай и читали «Таймс оф Индия», поделив газету пополам.

Чем сейчас занимается Мина? Может, амми распекает ее по тому или иному поводу, или продукты, которые привез Мохан, слегка разрядили обстановку в их доме? Как Мина вообще проводит время? Есть в этом убогом шалаше хотя бы радио? Смита взглянула на роскошный сад родителей Мохана — плодовые деревья, цветущие кусты — и вспомнила голый двор Мины.

Мохан отложил газету и лениво потянулся. Поймал на себе взгляд Смиты и улыбнулся. Она ответила ему улыбкой. «Как же здесь хорошо, — подумала она. — Я бы тут и подольше осталась».

Эта мысль удивила ее, и она выпрямилась в кресле. Видимо, в последнюю неделю, наполненную событиями и эмоциями, они с Моханом так подружились, что она совсем освоилась в его присутствии. Они уже пообещали друг другу поддерживать связь, но Смита знала, что выполнить это обещание будет практически невозможно. На первых порах они будут переписываться; он напомнит о времени, проведенном вместе, и она недолго погрустит. Потом закроет ноутбук и вернется к нью-йоркским делам.

Если суд вынесет решение завтра — а она надеялась, что так и будет, — она возьмет еще несколько интервью, и в середине недели они с Моханом вернутся в Мумбаи. В «Тадж-Махале» она напишет статью, а Мохан навестит Шэннон в реабилитационном центре. Смита уже решила перед отлетом в Нью-Йорк попытаться связаться с Чику Пателем. Когда-то они были близкими друзьями; вряд ли он встретит ее с той же враждебностью, что его мать. Может, от него она узнает что-то новое. Чику, конечно, будет защищать мать. Но все же… Ей хотелось одного: получить внятное объяснение тому, что случилось в тот день в 1996 году. Чику тогда было тринадцать; он должен помнить.

Смита вспомнила, что уже несколько дней не звонила отцу. С тех пор, как мама умерла, она старалась звонить ему регулярно из всех своих командировок. Она взглянула на часы: в Америке была глубокая ночь, самое время для разговора с ним, ведь он вел ночной образ жизни.

— Еще чаю? — спросил Мохан и потянулся за чайником.

Смита засомневалась. Она хотела пойти в дом и позвонить папе с мобильного, оставив Мохана одного в саду. Но в патио было так хорошо.

— Да, — ответила она, — еще немного. Но мне нужно быстро позвонить отцу, пока он не лег спать.

— Конечно, — сказал Мохан, — можешь позвонить из гостиной, там есть телефон.

— Я позвоню с мобильного.

— Как хочешь. — Он лениво потянулся. — Чем хочешь сегодня заняться?

По правде говоря, она была бы рада просто побыть дома и не делать ничего.

— А у тебя есть дела? Может, нужно куда-то съездить? Повидаться с друзьями?

— Нахи, йар. — Он сонно улыбнулся. — Я просто хотел убедиться…

— Я бы просто осталась дома.

Он рассмеялся.

— Мы как парочка пенсионеров.

От нее не скрылось, что Мохан назвал их «парочкой», хотя она знала, что он ни на что не намекает.

— В чем дело? — спросил он через минуту. — Ты, кажется, расстроилась.

— Ты назвал меня пенсионеркой. Конечно, тут любая девушка расстроится.

Он рассмеялся.

— Уж кто-кто, а ты точно не станешь на такое обижаться.

Она встала, радуясь, что он достаточно хорошо ее узнал и понимал, на что она станет обижаться, а на что нет.

— Пойду позвоню отцу, — сказала она. — До встречи.

— Папа, привет. Это я.

— Арре, бета! Как дела? Почему так долго не звонила? Я волновался.

Ее сердце упало. Хотя папа уверял, что справляется с горем, он сильно сдал в последнее время. Она надеялась, что кризис миновал.

— Извини, — сказала она.

— Ничего страшного. Но расскажи, как твой отпуск? Хорошо отдыхаешь?

— Да, замечательно.

— Какая погода на Мальдивах?

Скоро ей придется рассказать ему правду. Чем меньше она лжет, тем лучше для нее. Но сейчас в ответ на его нетерпеливые расспросы она ответила:

— Тут просто чудесно, папа. Голубое небо, прозрачная вода, белый песок. День сегодня идеальный. Мне очень хорошо.

— Ача? — Она обрадовалась, услышав легкость в его голосе.

Но в следующую минуту его тревожность вернулась.

— Послушай, бета. Держись подальше от кафе, где собираются туристы, ладно? Такие места террористы обычно и выбирают.

Смита вспомнила свой визит в кафе «Леопольд». Неужели с тех пор прошло всего десять дней?

— Ах, папа, — смеясь, ответила она. — На Мальдивах безопасно. Не волнуйся. Все у меня хорошо. И мы почти не выходим из отеля.

Папа рассказал о последних проделках Алекса и о званом ужине, на котором побывал сегодня вечером. Говорил он бодро, но Смита услышала одиночество в его голосе, и сердце у нее заболело. «Он тоскует по маме», — подумала она. Она знала, как тяжело ему ходить в гости в одиночку. Сразу после возвращения в Америку надо будет его навестить.

— Ладно, — сказал отец через некоторое время, — звонить оттуда, наверное, дорого.

— Недорого. Не волнуйся.

— Что ж, бета, если честно, я устал. Тяжело мне уже ходить на вечеринки.

— Пап, я знаю, как тебе ее не хватает. Мне тоже.

Он вздохнул.

— Что поделать, Смита? У нее было все на свете, кроме времени. Тут уж ничем не поможешь. Что нельзя вылечить, нужно просто перетерпеть.

Минуту они просто молчали.

— Спокойной ночи, дорогая, — наконец сказал он. — Кхуда хафиз[63].

— Кхуда хафиз, папа. Береги себя, — ответила она и повесила трубку.

Смита задержалась в спальне. Позвонить ли Рохиту, попросить его заехать к папе? «Не сегодня», — подумала она и повернулась к двери. В коридоре стоял Мохан и держал в руке газету. По его лицу она поняла, что он слышал их разговор, по крайней мере какую-то его часть.

Смита переминалась с ноги на ногу.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она.

— Иду заваривать чай.

— О. — Повисло молчание, болезненное и неловкое, и Смита почувствовала, как краснеет.

— Как отец? — спросил Мохан.

— Хорошо, — осторожно ответила она. — Кажется, ты слышал часть нашего разговора.

— Да. Слышал. Выходит, ты до сих пор на Мальдивах? Не в Индии?

— Не хочу, чтобы папа беспокоился.

— А почему он должен беспокоиться из-за того, что ты в Индии? — Не успела она придумать, что соврать, как Мохан медленно добавил: — А еще ты сказала «Кхуда хафиз», прежде чем отключиться.

— И что?

— Ну… это же мусульманское прощание, верно?

Его голос звучал так подозрительно, что она рассердилась.

— Мне не нравится, что ты подслушиваешь мои разговоры с отцом.

— Подслушиваю? Да я просто шел по коридору на кухню, когда…

— Ну, значит, надо было идти дальше.

Мохан побагровел.

— Что? Ты будешь указывать, как мне вести себя в моем собственном доме? Что мне делать и не делать?

— Я уеду, — быстро ответила Смита. — Вызови мне такси, и я уеду. Я не буду это терпеть.

Мохан уставился на нее, словно видел ее впервые.

— Смита, что происходит? — растерянно спросил он. — Что это было? Почему твой отец думает, что ты на Мальдивах? Почему ты ему лжешь? И мне?

Она покачала головой, напряглась, как пружина, не в силах ответить. Можно ли доверять Мохану? Сможет ли он понять? А потом подумала: «Прежде он не дал ни одного повода усомниться в своей доброте и надежности».

И все же она колебалась; сердце бешено колотилось. Она вытерла вспотевшие руки о брюки и попыталась упорядочить мысли.

— Смита?

И вдруг она почувствовала облегчение, а страх ушел. Облегчение оттого, что тайна, которую она хранила более двадцати лет, сейчас раскроется. Как долго она носила на себе груз двойной жизни. И вот наконец оказалась в конце пути. Она и страшилась этого момента, и радовалась ему.

— Хорошо, — сказала она, — я расскажу. — Она подошла к дивану в гостиной.

Мохан медленно последовал за ней и сел рядом. С болью в сердце Смита заметила настороженность на его лице.

— Кто ты такая? — спросил он. — И почему солгала?

Она вытянула руку, приказывая ему замолчать.

— Я пытаюсь рассказать. Сейчас ты все узнаешь. — Она сделала глубокий вдох. — Мое настоящее имя — Зинат Ризви. Я родилась мусульманкой.

Книга третья

Глава двадцать восьмая

Смита Агарвал родилась в двенадцать лет.

До двенадцати ее звали Зинат Ризви.

Семья Зинат жила в большой светлой квартире на Колабе. Ее родители познакомились в 1977 году. Асиф поехал в гости к однокурснику в Хайдерабад. Зенобия была двоюродной сестрой этого однокурсника, хохотушкой, тут же пленившей меланхоличное сердце Асифа. Вернувшись в Мумбаи — тогда город назывался Бомбеем, — он стал писать Зенобии страстные любовные письма. Они переписывались год; зная, что родители хотят выдать ее замуж за дальнего родственника, Зенобия сбежала в Мумбаи и вышла за Асифа. Разразился скандал, но было решено, что пара будет жить с родителями Асифа, пока тот не защитит кандидатскую.

Отец Асифа, может, и считал странным, что сын выбрал карьеру специалиста по истории и теософии индуизма, но вслух этого никогда не говорил. Возможно, не переставал надеяться, что единственный сын рано или поздно придет в себя и займется семейным бизнесом — строительством. В Бомбее 1970-х отцов не слишком волновала подобная культурная мешанина. Как бы то ни было, судьба Асифу благоволила. Зенобия оказалась любящей и доброй девушкой и через год замужества влилась в клан Ризви и стала его неотъемлемой частью. Родители Асифа души в ней не чаяли. Больше всего в жизни Асиф любил слушать, как жена и мать щебечут на кухне, пока он пишет диссертацию.

Квартира на Колабе — в самом космополитичном квартале города — была подарком отца на защиту. Асиф и Зенобия могли и дальше жить с родителями, это их вполне устраивало, и поначалу возражали против такого дорогого подарка, но старик настоял. «Все равно эти деньги достанутся тебе, — рассудил он. — Кому еще мне их оставить — сыну уборщика? Дай посмотреть, как ты пользуешься хотя бы частью своего наследства, пока я жив».

Первый ребенок Ризви, Самир, родился после переезда в новую квартиру. После рождения Самира Зенобия по-прежнему проводила много времени у свекров. Каждое утро она купала и одевала малыша и уходила к ним. «Ребенку нужны бабушка и дедушка», — говорила она с грустью, которую один лишь Асиф слышал и понимал. Родители Зенобии смирились с браком дочери и даже один раз навестили молодоженов в новой квартире, но все же, сбежав с Асифом, Зенобия унизила их, и они это не забыли.

Вскоре после окончания колледжа Асифа взяли на работу преподавателем Бомбейского университета. Кое-кто из его бывших профессоров с неодобрением отнесся к назначению мусульманина на должность преподавателя кафедры истории индуизма, но Асиф блестяще учился в докторате, и возразить против его назначения было нечего. Кроме того, он не носил бороду, не молился пять раз в день и в целом не напоминал муллу. Он был современным светским человеком, даже выпивал иногда. Критически отзывался о Пакистане как об обреченном государстве и считал Кашмир истинно индийской территорией. Забыть о его происхождении было легко.

Когда через два года после Самира родилась Зинат, Асиф был уже очень известным ученым. Зинат росла в счастливой дружной семье, отлично училась и особенно хорошо писала сочинения (отец безмерно гордился этим ее талантом). Она была заводилой у соседских детишек, Самир защищал ее от школьных хулиганов, а родители окружали любовью. По будням она приходила домой, съедала приготовленный матерью обед, делала домашнее задание и шла играть с соседскими детьми, пока ее не звали к ужину. Летом семья ездила в Гоа, Утамаканд и Дхармсалу.

Когда Зинат было восемь лет, погибла ее бабушка: в сезон муссонов на нее упала тяжелая ветка. Отец Асифа так горевал, что продал свой бизнес, дни посвящал чтению Корана, а по вечерам ходил в мечеть. Асиф и Зенобия уговаривали его переехать к ним, надеясь, что внуки излечат его разбитое сердце, но он отказывался — сперва вежливо, потом все более настойчиво. «Мое место здесь, — говорил он, — в доме, где я жил со своей любимой женой».

Он умер через год. В свидетельстве о смерти врач написал «смерть от естественных причин», но Асиф знал правду: отец его умер от разбитого сердца.

Асиф страшно тосковал по родителям, а через полгода после смерти отца вышла его вторая книга. Последние несколько лет он изучал Шиваджи, царя и военачальника государства Маратхи, отважно сражавшегося с Великими Моголами в XVII веке. В книге «Легенда о Шиваджи» Асиф выдвигал идею, что современный культовый статус Шиваджи у индуистов объясняется усилением антиисламских настроений в стране. Книга вышла в 1994 году, через год после бомбейских беспорядков, когда индуисты и мусульмане устроили резню после разрушения индуистскими националистами древней мечети Бабри[64]. Время для публикации было выбрано верное. Звезда Асифа Ризви взошла на научном небосклоне; индийский журнал левого толка опубликовал выдержку из его книги, а через несколько месяцев администрация небольшого колледжа в Огайо пригласила его на конференцию по проблеме всемирного усиления религиозного фундаментализма.

И все же никто в их кругу не обращал внимания на научные изыскания профессора-сахиба, кроме нескольких его коллег. Соседи-индуисты по-прежнему дружили с Ризви, хотя те были единственной мусульманской семьей в их многоквартирном доме, где жили представители обеспеченной прослойки среднего класса. Мужчины с одобрением смотрели, как Асиф за компанию с ними пьет виски. Каждую субботу Зенобия играла в бридж с соседками и служила председателем комитета, организовывавшего соседские вечеринки в складчину. Ее лучшая подруга Пушпа Патель жила двумя этажами ниже и была ее заместителем.

В 1996 году по городу снова прокатились беспорядки, на этот раз затронув и их зажиточный район. Асиф и Зенобия потрясенно смотрели, как обезумевшая толпа, вооружившись канистрами с керосином, сжигает машины мусульман и разоряет их лавки. Сами они держались тише воды, ниже травы, верили, что на друзей-индуистов можно положиться, и надеялись, что богатство их защитит. «Арре, — говорил Асиф, — я знаю всех на этой улице. Нас никто не обидит».

Но однажды они всей семьей вернулись домой из театра и увидели на двери вырезку из газеты «Индиан Экспресс»: то была статья Асифа годовой давности, в которой он высмеивал абсурдные заявления некоторых особенно рьяных последователей Шиваджи, индуистских фундаменталистов. Статья была перечеркнута красным крестом. «Мусульманский выродок, — гласила приписка. — В следующий раз тебе не спастись. Мы придем за тобой».

Асиф побледнел.

— Возьми детей и иди в квартиру, — шепнул он жене. — Собери чемодан. Я сейчас приду.

— Куда ты? — спросила Зенобия, но он уже сел в лифт и поехал вниз.

Он вернулся через полчаса, ступая тяжело, с потрясенным лицом. Убедился, что дети в своих комнатах, и велел жене сесть рядом на кровать.

— Я ходил к Дилипу, — сказал он. — Поскольку он президент правления нашего дома, я рассказал ему об угрозе и велел нанять дополнительную охрану.

— А он?

Асиф замолчал.

— Он позвонил другим членам кооператива и созвал совет. Те пришли. И сказали, что им не нужны проблемы с бандитами. Обвинили меня, что я принес беду им на порог. И сказали… что лучше нам будет переехать.

— Переехать? Куда?

Асиф рассеянно кивнул и уставился себе под ноги. А когда снова поднял взгляд, его глаза затуманились.

— Я задал им тот же вопрос. Они ответили, что мы должны переехать, пока все не успокоится. — Из его глаз покатились слезы. — Никто не сказал, что готов помочь нам, Зенобия. Никто из наших соседей.

— Асиф, им тоже надо думать о семье. Времена сейчас тяжелые.

Его гнев наконец обрел мишень.

— Не смей. Не смей вставать на их сторону. Эти люди… Будь они прокляты. Сколько раз они приходили к нам на вечеринки? Они ели нашу еду, пили мой виски! Но сейчас показали свое истинное лицо. В минуту беды.

Они проговорили до позднего вечера. Думали попросить убежища у дальней родственницы, позвонили ей, но она в ужасе сказала, что на улицах ее квартала избивают мусульман. Звонили они и другим, но никто не брал трубку, и они решили, что люди бегут от преследований.

Наконец в одиннадцать вечера Зенобия вспомнила:

— Тетя Беатрис.

Беатрис Гонсалес, их пожилая соседка из дома напротив, была дочерью англичанина и индианки. Работала школьным библиотекарем; когда Самир пошел в школу, она уже была в очень преклонном возрасте и вышла на пенсию, когда Зинат перешла в третий класс. Раз в неделю Зенобия относила ей еду; Беатрис была одинока, и здоровье ее ухудшалось с каждым днем.

Несмотря на поздний час, Зенобия набрала номер Беатрис. Голос ее был сонным, но как только она поняла цель звонка, от сонливости не осталось и следа.

— Приходите, — тут же сказала она. — Приводи детей и сама приходи. И Асиф пусть приходит.

— Собери одежду на несколько дней, — сказал Асиф жене. — Надо пересидеть. — Он потянул себя за бородку. — Не хочу, чтобы соседи знали, куда мы идем. Я позвоню Джафару-бхай и велю через полчаса подогнать такси. Соседям скажем, что уезжаем из города.

— Ты хочешь вызвать такси и поехать через дорогу?

— В этом весь смысл. Попросим Джафара выехать на главную дорогу. Сделаем круг вокруг дома Беатрис и подъедем с черного хода. Поняла? — Тут ему в голову пришла еще одна мысль. — Позвони своей подруге Пушпе и скажи, что принесешь ей на хранение драгоценности.

— Думаешь, стоит? Я могу завтра пойти в банк и положить их в сейф.

— Зенобия, лучше нам несколько дней совсем не выходить из квартиры мисс Гонсалес. У Пушпы дома есть сейф, забыла? Сама мне рассказывала, когда Гаурав его купил. Она сохранит для нас драгоценности.

Пушпа с расстроенным видом приняла из рук Зенобии тяжелый полотняный мешочек с золотыми ожерельями и бриллиантовыми браслетами.

— Береги себя, — воскликнула она и обняла Зенобию. — Позвони, я скажу, когда можно будет вернуться домой.

— Куда едем, Асиф-сахиб? — спросил Джафар, когда они сели в такси. — Черчгейт или Виктория-Терминус[65]?

— Просто езжай, — сказал Асиф и достал купюру в сто рупий. — Это тебе за беспокойство, бхай. Отвези нас на соседнюю улицу, к черному входу «Роял Апартментс». Нам надо сделать вид, что мы уезжаем.

Джафару, тоже мусульманину, не пришлось объяснять дважды.

— Хорошо придумали, сет.

Он помог им незаметно зайти в дом с черного хода и отнес их чемоданы в квартиру Беатрис на втором этаже.

Старушка открыла дверь, стоило им только постучать. Когда жена и дети перешагнули порог, Асиф повернулся к Джафару.

— Ты же знаешь, что нельзя никому…

— Сахиб, вы одолжили мне денег на первый взнос за машину. Моя семья не голодает благодаря вашей щедрости. Я вечно вам обязан. Не надо…

Асиф холодно улыбнулся — одними губами, не глазами.

— В нашем городе не так просто найти человека, который помнит о своих долгах, — ответил он.

Лицо Джафара погрустнело.

— Тяжелые времена для нас, сахиб, — сказал он. — Но скоро они закончатся.

— Иншалла.

— Иншалла. Береги себя, сахиб. И помни — если что-то понадобится, я твой слуга.

— И ты себя береги, Джафар-бхай. Себя и свою семью.

Первые четыре дня в квартире Беатрис прошли без происшествий. Зенобия готовила, и Беатрис стала жаловаться, что благодаря усиленной кормежке начала толстеть. Асиф читал газеты и с утра до вечера смотрел новости по телевизору. Самир слушал плеер и зачитывался комиксами про Тинтина, а Зинат читала романы про приключения Нэнси Дрю и юмористические журналы. Хотя собирались они в спешке, Зенобия не забыла взять все, что могло понадобиться детям. По вечерам Асиф с Самиром играли в «Скрэббл» на старом игровом поле Беатрис.

Беда пришла на пятый день.

— Послушай, — сказал Мохан. — Если не хочешь, можешь дальше не рассказывать. Я вижу, как тебе тяжело.

Но стоило начать, и Смита уже не хотела останавливаться. Отчасти от облегчения, что больше не надо скрывать правду. А может, из мести. Мохан заподозрил ее в нечестности, и ей хотелось ткнуть его носом в его привилегированное положение.

— Ничего. Я хочу рассказать. — Она ненадолго замолчала. — Но я также хочу, чтобы ты знал. Кроме тебя, эту историю слышал только еще один человек. Моя лучшая подруга из Америки. Больше никто. Ты — второй, кому я об этом рассказываю.

Он потупился.

— Спасибо. Но если не хочешь…

— Хочу, — повторила она.

Беда пришла на пятый день.

В воскресенье.

Вопреки яростным возражениям Зенобии Асиф настоял, чтобы они пошли на обед в честь вручения ему литературной премии.

— Ты в своем уме, Асиф? — сказала Зенобия. — Понимаешь, как это опасно?

— Пф-ф. На улицах уже тихо. Придем и уйдем. Нас не будет максимум три часа.

— А как же наши соседи, которые думают, что мы уехали из города? Зачем я тогда им врала?

— Я все улажу. — Асиф умоляюще посмотрел на нее. — Дорогая, я хочу, чтобы ты поехала со мной. Я без тебя не поеду.

Джафара снова вызвали, чтобы он тайком вывез их из убежища. Он отвез их к фонтану Флоры. Зенобия сетовала, что ей нечего надеть, что она не взяла с собой ни одного хорошего шелкового сари, но Беатрис одолжила ей золотую цепочку и медальон.

— Мама, — сказала Зинат, — ты очень красивая.

Зенобия обняла дочь.

— Ведите себя хорошо. Мы с папой скоро вернемся. Слушайтесь тетю Беатрис.

Зинат закатила глаза.

— Зайдите на обратном пути в «Парадайз», купите мне сэндвич с курицей.

Зенобия расстроенно взглянула на дочь.

— Не смогу, дорогая. Папа выступит, заберет свою награду, и мы сразу поедем домой.

— Ну ладно.

— Когда закончится этот кошмар, мы все поедем обедать в «Парадайз», обещаю.

— Хорошо, мама. Иди.

Дети пообедали с тетей Беатрис, а после обеда старушка легла спать. В отличие от их собственной квартиры, у Беатрис не было кондиционера, и даже в шортах и футболках Зинат и Самир мучились от жары, сидя в гостиной.

— Мне скучно, — сказал Самит и лениво потянулся.

Зинат оторвалась от книги.

— У меня идея. Позовем Чику. Пусть приходит в гости.

Самир засомневался.

— Папа сказал, никто не должен знать, что мы здесь.

— И что? Чику никому не скажет.

Она видела, что Самир колеблется.

— Ты же знаешь, ему можно доверять, — сказала она. И не успел Самир ничего сделать, как она взяла телефон и набрала номер Чику.

— Привет, тетя Пушпа, — поздоровалась она, когда миссис Патель сняла трубку. — Это Зинат. Чику дома?

— Привет, бета, — ответила миссис Патель. — Какие новости? Как мама? Дай с ней поговорить.

— Их с папой нет дома. — Зинат накрутила на палец телефонный провод. — А может Чику прийти поиграть?

— Поиграть? Но разве вы не уехали из города?

— Да мы через дорогу, тетя, — рассмеялась Зинат. — Дома у мисс Беатрис. Чику уже через две минуты может быть у нас. Папа просто не хотел, чтобы соседи знали.

Повисла долгая тишина. Когда Пушпа заговорила снова, в ее голосе слышались ледяные нотки.

— Ясно. Нет, Чику не придет. Он занят. Он с друзьями.

— Придет? — спросил Самир, когда Зинат повесила трубку. Он заметил ее растерянность. — В чем дело?

Зинат склонила голову набок.

— Не знаю. Тетя Пушпа, кажется, разозлилась. Но почему?

— Я же говорил. Зря ты ей позвонила.

— Да уж. Только папе не говори, ладно?

— Ладно, а насчет Пушпы не переживай. Небось опять поссорилась со служанкой. — Самир улыбнулся. — Ну все. Забудь о Чику. Давай поиграем в «Скрэббл».

В самый разгар игры — Самир, как обычно, выигрывал — в дверь позвонили.

— Ура! Они вернулись! — закричала Зинат.

— Так быстро? — удивился Самир, пошел и открыл дверь.

Но на пороге стояли не Асиф и Зенобия, а пятеро мужчин, и в руках у каждого был длинный железный прут. Самир застыл на мгновение, потом попытался захлопнуть дверь, но головорезы оттолкнули его и ввалились в гостиную. Огляделись. Увидели Зинат, прищурились. Один мужчина приблизился к ней, а она попыталась натянуть футболку до колен в тщетной попытке прикрыться. Он рассмеялся.

— Мусульманская сучка, — процедил он и провел указательным пальцем по груди Зинат, которая только начала расти.

— Эй! — закричал Самир, выпучив глаза от ярости. — Не смей! Запрещаю тебе…

Другой головорез так сильно его толкнул, что он отлетел назад на несколько шагов. Потом встал.

— Ты нам запрещаешь? Грязная мусульманская свинья.

Самир посмотрел на Зинат.

— Это какая-то ошибка, — сказал он. — Вы ошиблись квартирой. Мы не мусульмане. Мы… католики. Это квартира нашей тети.

Первый засмеялся.

— Неужели? И кто ваша тетя, чутийя?

— Тетя Беатрис. Мы приехали к ней в гости…

Мужчина так сильно ударил Самира по лицу, что тот упал на диван и заскулил. Зинат вскрикнула. Не успел Самир перевести дыхание, как другой головорез дернул его за руку и заставил встать.

— Иди приведи свою тетю. — Он толкнул Самира, и тот, бросив беспомощный взгляд на Зинат, пошел в комнату Беатрис.

— А ты, чокри. Скажи-ка. Ты тоже христианка?

Зинат открыла было рот, чтобы ответить, но не смогла выдавить ни звука. Мужчина ударил кулаком по полю для «Скрэббла»; фишки разлетелись в стороны.

— Отвечай на вопрос!

— Да, — ответила она. — Мы все христиане.

— И твои мать с отцом?

— Да.

— И где они?

— Вышли.

— Вышли, да? Небось говядинки поесть? — Он сплюнул на пол. — Мусульманские крысы.

— Мои родители не крысы, — гневно проговорила Зинат. — Они…

Мужчина схватил ее за футболку и заставил встать. Приблизил лицо к своему. Его дыхание было горячим и зловонным.

— Шлюхи и сутенеры. Вот вы кто. Вы — зараза в нашей стране.

— Верно, босс, — поддакнул ему один из шайки.

В соседней комнате раздался шум; бандиты замерли. В гостиную вошла тетя Беатрис, и сердце Зинат преисполнилось надеждой.

— Что здесь происходит? — спросила Беатрис. Но, взглянув на старуху в платье в цветочек и шлепанцах, Зинат приуныла. Тетя Беатрис, совсем старая и слабая, едва ли могла их защитить.

— Кто вы такие? — спросила Беатрис. — Как вы смеете? Я позвоню в полицию, если вы…

Мужчины переглянулись и расхохотались. Когда же наконец отсмеялись, тот, кого они называли боссом, сказал:

— Идите в комнату, бабуля. Это не ваши разборки. Мы пришли за этими выродками.

— Это же дети! — воскликнула Беатрис. — Что за религия разрешает обижать детей?

Босс повернулся к Самиру.

— Пошли, чутийя, — бросил он. — Идем с нами.

Зинат и Беатрис заговорили хором:

— Куда вы собрались?

— Не смейте трогать моего брата!

Босс кивнул одному из головорезов.

— Ты оставайся здесь, с этой безмозглой старухой. — Он подтолкнул Самира к выходу. — Я же сказал — шевелись, ублюдок. Вперед!

Самира вывели из квартиры. Бросив последний взгляд на Беатрис, Зинат бросилась к двери и выбежала вслед за братом, увернувшись от бандита, которого оставили присматривать за Беатрис, когда тот попытался ее остановить.

На улице собралась толпа. Среди собравшихся легко было узнать знакомых, людей, которых они много раз видели на улицах их квартала, но от испуга дети не различали лиц. Люди скандировали и требовали крови. Главарь швырнул Самира в толпу.

— Бей свиней, бей свиней! — раздался крик. Зинат почувствовала, как окружившие ее люди напряглись, готовясь к нападению, и бросилась в центр, туда, где стоял Самит. Когда он увидел ее, его глаза расширились от страха.

— Уходи, дурочка! — крикнул он. — Беги!

Но бежать было некуда. Рядом с ними стоял босс. Он поднял руку, и толпа притихла.

— Этот выродок утверждает, что он христианин, — смеясь, выкрикнул он, и толпа, вторя ему, загоготала. Потом он посерьезнел, и толпа тоже. — Видите, как они насмехаются над нами? Даже детей своих учат нам врать и нас высмеивать! А знаете почему? Потому что нас, индуистов, считают невежественными идиотами. — Толпа зашевелилась. Зинат видела, как ожесточились глаза мужчин, как ненависть исказила их лица. Оглядела улицу, надеясь, что кто-то из соседей заметит происходящее и позвонит в полицию.

— Взгляните на это дьяволово отродье! — кричал босс. — Посмотрите на их европейскую одежду и дорогие теннисные туфли! Они живут в роскоши, а наши дети голодают! Они унижали нас со времен Великих Моголов, которые правили нами и угнетали нас. Знаете, кто сражался с Моголами? — Босс окинул взглядом толпу. — Знаете? — Собравшиеся молчали. — Шиваджи. — Услышав знакомое имя, толпа радостно завопила, но главарь поднял руку, и воцарилась тишина. — Шиваджи, наш индуистский царь. А отец этих двух выродков пишет о нашем предводителе лживые книги и газетные статьи, в которых оскорбляет и позорит Шиваджи!

Толпа рвалась в бой. Самир сделал два шага навстречу сестре, закрыв ее своим телом.

— Сегодня мы преподадим профессору урок, который он никогда не забудет, — заключил босс. — Пусть пишет свои следующие книги кровью своих детей!

Зинат окаменела. Увидев ужас в ее глазах, Самир воскликнул:

— Отпустите сестру! Со мной можете делать что…

— Чуп! — Босс ударил мальчика по лицу.

Схватившись за щеку и тихо поскуливая, Самир произнес:

— Пожалуйста. Я же сказал. Мы христиане.

— Арре, чутийя, если ты христианин, докажи. Спускай штаны.

Осмелевшая толпа загоготала; кто-то захлопал в ладоши, и люди начали скандировать: «Спускай штаны! Спускай штаны! Спускай штаны!»

Зинат таращилась на них в растерянности. Она не понимала, что происходит. Самир пытался доказать, что они не мусульмане, но почему они хотели, чтобы он разделся?

Босс лыбился. Он подошел к Самиру сзади и обхватил его за шею.

— Помогите! — закричала Зинат и посмотрела в небо, молясь, чтобы фаришта, ангел, явился и их спас. И на миг ей показалось, что ее молитвы услышаны: она увидела соседей, которые вышли на балконы и вглядывались в происходящее на улице. Глаза ее метнулись к знакомому балкону на третьем этаже. Сколько раз она стояла на этой улице и звала Чику играть? Он и сейчас стоял там рядом с матерью. Неужели они не понимают, что происходит? Или уже вызвали полицию?

— Чику! — крикнула Зинат что было мочи. — Помогите нам!

К ней потянулись чьи-то руки, но прежде она увидела, как миссис Патель утащила сына за собой в квартиру.

Думать было некогда: рука потянулась к ней со спины, скользнула в шорты, и… Зинат казалось, что она лишится чувств от стыда и унижения. Она почувствовала резкую боль: рука мужчины нашла цель. Обливаясь потом, она попыталась вырваться, но не смогла; мужчина продолжал шарить рукой в ее шортах.

Она кричала от боли и страха, потом повернулась и увидела Самира — тот лежал на земле со спущенными до щиколоток шортами и трусами. Его окружила насмехающаяся толпа.

— Христианин, говоришь? — выкрикнул босс. — Тогда почему обрезан?

В глубине толпы раздался какой-то шум; все повернулись, и Зинат вдруг увидела отца, бледного, вспотевшего; он тяжело дышал. При виде детей его глаза расширились и обезумели. Пальцы, рывшиеся в шортах Зинат, замерли; мужчина убрал руку. Асиф бросился к дочери и притянул ее к себе.

— Что происходит? — закричал он. — Это я вас оскорбил; мои дети тут ни при чем. — Он обратился к Самиру. — Поднимайся. Поднимайся, сын. Приведи себя в порядок, — как будто Самир по своей воле лег на асфальт посреди улицы со спущенными штанами. И — о чудо — толпа отошла на шаг и позволила мальчику встать. Но Зинат не верила, что опасность позади. Она боялась, что эти люди навредят папе. В отчаянии она бросила взгляд на их дом, но соседи, по-прежнему стоявшие на балконах, не двигались и просто наблюдали за происходящим.

Отец повернулся к боссу.

— Вы же механик из авторемонта «Контрактор»? Ваш начальник Первез Контрактор — мой хороший друг.

На лице босса впервые за все время отобразилось сомнение.

— Ну и что? Моя религия мне дороже любой работы.

Зинат видела, как отец сражается со страхом.

— И ваша религия поощряет жестокое обращение с детьми?

Босс пришел в ярость и угрожающе занес кулак.

— Саала, я отрежу тебе язык, если посмеешь оскорблять мою религию!

— Я изучаю индуизм всю жизнь, — сказал Асиф, повысив голос, чтобы толпа его слышала. — О вашей религии мне известно больше, чем вы сможете узнать за пять жизней. Кто из вас может процитировать бессмертные строки из «Рамаяны» или «Махабхараты»? Я могу.

По толпе пробежался ропот, и Зинат почувствовала, как изменилась атмосфера. Сердце ее полнилось любовью и восхищением к отцу.

Асиф, должно быть, тоже ощутил свою маленькую победу и притянул к себе детей, обняв обоих отеческой рукой.

— Давайте покончим с этим безумием и разойдемся по домам, — бросил он.

Это была ошибка. Толпа бы разошлась и так, но только не по приказу мусульманского профессора, каким бы ученым он ни был. Напротив, его эрудиция для них была как красная тряпка для быка, хоть ему и удалось ненадолго впечатлить их своей образованностью. Босс ударил Асифа по губам.

— Никто не уйдет, пока я не скажу, — прошипел он. — Понял, выродок?

Асиф кивнул.

— Твой пацан говорит, что он христианин.

Асиф молчал.

— Может, вам, мясникам, стоит сменить веру? Тогда миссионеры-католики наконец отстанут от нас, индуистов, и займутся вами, дикарями.

— Я уважаю все религии, — промолвил Асиф. — Все пути ведут к одному Богу.

— Заткни пасть, — огрызнулся босс и ударил Асифа по спине. — Слишком много болтаешь, профессор. — На миг он замолчал; все следили, что он будет делать дальше. — Шиваджи был великим воином, — вдруг сказал он. — Скажи это. Скажи.

— Шиваджи был великим воином, — монотонно повторил Асиф. А потом, словно он был не в силах с собой совладать, добавил: — Но я никогда не утверждал обратного. Вы просто не понимаете…

— Папа! — закричал Самир. — Замолчи. Просто ничего не говори.

Босс запрокинул голову и расхохотался.

— Вах, — сказал он, — сын мудрее отца. — Он ткнул в лицо Асифа указательным пальцем. — Верно мальчик говорит. Замолчи.

Асиф затих.

Босс походил туда-сюда, раздумывая, что делать дальше.

— А где твоя жена? — вдруг спросил он.

Асиф перестал дышать.

— Я спросил, жена твоя где?

Асиф судорожно сглотнул.

— Наверху. Со старой соседкой. Умоляю…

Босс задумчиво закусил губу.

— У нас тут есть керосин, — произнес он любезно, почти дружелюбно. — Мы могли бы поджечь вас всех вчетвером. Но сначала… Видишь эти пруты? Сначала мы изобьем ваших детей в труху на ваших глазах. Потом приведем жену. Ты будешь еще живой. А потом…

Асиф завыл и упал на колени. Этот вой был таким внезапным, что даже босс попятился. Зинат как загипнотизированная смотрела на отца. Краем глаза заметила, что на лице Самира отобразилось презрение; потом он отвел взгляд.

— Бхай, — пролепетал Асиф, — молю тебя. Забирай все, что хочешь, но не трогай мою жену и детей. Все эти годы мы мирно жили рядом с вами. Спроси моих соседей. Они за нас поручатся.

— Спросить твоих соседей? — рассмеялся босс. — Саала, а кто, по-твоему, донес нам, где вы, крысы, прячетесь? Вы же им тоже соврали? Но твоя дочка проболталась.

Асиф оторопел.

— Умоляю, — повторил он, — пощади мою семью.

Босс обратился к толпе.

— Видите? Эти выродки горазды воевать, только когда им никто не отвечает. Но стоит ответить, и их трусливое нутро сразу дает о себе знать! — Он повернулся к одному из своих головорезов. — Что сделаем с этой кучей отбросов?

Тот пожал плечами.

— Прикончим?

Босса не удовлетворил такой ответ. Он потянул себя за бородку и посмотрел наверх, словно его внезапно озарило вдохновение.

— А давайте обратим их в нашу веру! — воскликнул он. — Обратись в индуизм, и мы пощадим твою семью, — обратился он к Асифу. — Отрекись от своего Аллаха, сейчас, при всех. При детях.

Асиф никогда не отличался набожностью. Но когда он услышал, что требует от него главарь, его лицо исказилось от боли. Он посмотрел в лицо нависшего над ним мужчины.

— Прошу, — взмолился он. Перед глазами что-то блеснуло, и он увидел лезвие, сверкнувшее на солнце. К горлу Самира приставили нож. Одно неверное движение испуганного мальчика — и трагедии не избежать.

— Хорошо, как скажешь! — вскрикнул он. — Да будет воля Твоя, — воскликнул он и, рыдая, рухнул на землю, а бандит убрал нож.

— Поклянись, — прошипел босс. — Поклянись честью отца, что ты и твоя семья обратитесь в индуизм. Только так вы уйдете отсюда живыми.

— Клянусь. Именем Аллаха клянусь. Клянусь честью отца.

Главарь расплылся в улыбке.

— Вот и славно, — сказал он. — Твой выбор мудр. — Он повернулся к толпе. — Арре, никчемные, помогите этому несчастному господину встать, — насмешливо произнес он. Асиф, дрожа, поднялся на ноги, и главарь крепко его обнял.

— Мой друг по вере, — сказал он. — Пойдем. Сегодня нужно праздновать. Завтра я вернусь с брамином. — Он щелкнул пальцами. — Эй, Пракаш! Иди-ка приведи мадам. Скажи, что ее муж-индуист ее ждет.

— Она не выйдет, — тихо проговорил Асиф. — Я сам ее приведу.

— Идет, — великодушно ответил босс. — А детишки пока побудут с нами. И еще, друг. Даже не думай звонить в полицию, ача? Никто не приедет.

Так все и произошло.

Зенобия вышла на улицу, где ей сообщили об обещании, данном ее мужем. Никто из соседей не вышел посмотреть, как Ризви возвращаются в свою квартиру. Тем вечером босс приказал двум своим головорезам переночевать в квартире Асифа и приглядеть за семьей. Он также забрал их домашний телефон — «всего на денек, ладно?». (Больше они тот телефон никогда не видели.) Босс, которого звали Сушил, вернулся на следующий день и привел брамина. На церемонию позвали соседей.

— Послушайте, — сказал Сушил перед началом церемонии, — я сам дам вам новые индуистские имена.

Так Асиф Ризви стал Ракешем Агарвалом. Зенобию нарекли Мадху — так звали сестру Сушила. «Имена детям можете выбрать сами», — великодушно постановил он. И дал несколько минут на раздумья.

Брамин зажег огонь в небольшой курильнице и поставил ее в центр гостиной, все стены которой занимали книжные полки. Он пел санскритские гимны. Всю церемонию Зенобия проплакала, а Асиф недвижно смотрел в одну точку.

Когда все закончилось, Сушил хлопнул Асифа по спине и сердечно пожал ему руку.

— Теперь меня точно ждет место в раю, — сказал он, словно Асиф сам предложил перейти в индуизм.

Когда разошлись соседи, простоявшие всю церемонию с каменными лицами, Сушил достал коробку конфет.

— Пойдем, — подмигнул он Асифу, — надо обойти соседей и угостить их сладостями. Теперь этот дом на сто процентов чист — в нем живут одни индуисты.

Зенобия с отвращением отвернулась, но Асиф бросил на нее предостерегающий взгляд.

— Пойдем, — сказал он жене.

Они втроем ушли, оставив детей со старым брамином; тот сидел на полу по-турецки и жевал табак безмятежно, как корова — траву. Зинат повернулась к Самиру, который со вчерашних событий не произнес почти ни слова.

— Как ты? — спросила она.

— Нормально, — ответил он.

— Но ты…

— Говорю же. Нормально. Оставь меня в покое.

Зинат кивнула; на ее двенадцатилетнем лице сразу отобразилось понимание. Она всегда считала именно этот миг инициацией во взрослую жизнь: в тот момент она поняла, что лишь гнев способен замаскировать унижение и стыд брата. Ужас и вина переполняли ее, и ей было недосуг размышлять о собственной травме.

Позже, когда родители вернулись в квартиру с пустой коробкой конфет и пустыми глазами, они словно постарели на десять лет. Когда Сушил ушел, мать сказала:

— Они смотрели на нас как на чужих. А Пушпа сказала… — тут она заплакала, — что мы сами виноваты. Что мы их всех подвергли опасности.

— Не упоминай при мне имя этой женщины, — гневно сказал отец. — А ты еще считала ее лучшей подругой. Ведь это она рассказала, где мы прячемся.

— Пушпа? — воскликнула Зенобия. — Но это невозможно. Как она узнала? Нас кто-то видел?

Асиф молча смотрел на Зинат. Та уставилась на него; ее нос покраснел.

— Нам было скучно, — сказал Самир. В его голосе сквозила злоба. — Зинат не виновата. Это вам нельзя было уходить из дома.

Зенобия рухнула на диван, ударив себя по лбу.

— Йа Аллах. Не думала, что мои дети такие идиоты.

— Дорогая, — сказал Асиф, — не вини их. Самир прав. Это все мое тщеславие — я позволил ему одержать верх, повелся на дурацкую премию. Нельзя было оставлять их одних.

Зенобия встала.

— Согласна. Во всем виноват ты. — Почти на пороге она оглянулась и окинула их троих взглядом. На миг ее лицо смягчилось, но потом снова озлобилось.

— Больше не называй меня Зенобией, — сказала она мужу. — Отныне зови меня новым именем, которое дал мне этот зверь. Мадху.

По натуре Асиф был оптимистом, не склонным унывать. И несколько недель он уверял их, что все вернется на круги своя. Зенобия лишь презрительно усмехалась в ответ. Дети тоже теперь знали, что отец не сможет их защитить. Особенно злился на отца Самир: за опрометчивый выбор профессии и сферы деятельности, за то, что оставил их дома одних, а главное, за то, как жалко он выглядел, когда упал на колени и молил о пощаде. Много недель мальчик каменел от стыда при мысли, что его друзья и соседи, стоя на своих балконах, видели его без штанов, смотрели на его маленький жалкий член, выставленный на всеобщее обозрение; видели они и как его отец ползал и пресмыкался перед простолюдином, деревенщиной, человеком, который в обычной жизни не осмелился бы посмотреть ему в глаза. Из них четверых Самир наиболее рьяно принял новую личность. Отказавшись от мусульманского имени и мусульманского прошлого, он будто бы испытал облегчение, а его маленькое униженное тело, как камушек, затерялось в ревущих волнах новой идентичности.

Даже после того, как беспорядки утихли, их семью не оставили в покое. Сушил, похоже, считал их своей собственностью и вел себя как ученый, который открыл и назвал новую планету. Когда они пошли оформлять документы для смены имени, он вызвался их сопровождать. Отвез их в храм и выбил им места в первом ряду на пуджу[66]. Приходил к ним в квартиру когда вздумается и называл их мать бхабхи — «сестра». У Зенобии начали выпадать волосы. По ночам она скрипела зубами.

Приглашения на турниры по бриджу и соседские вечеринки разом прекратились. Однажды она постучала в дверь квартиры Пушпы и обрушила на нее весь свой гнев, проклиная ее за предательство.

— Ты подвергла риску моих детей, Пушпа. Ради чего? Мы были как сестры.

— Ты мне солгала. Сказала, что вы уезжаете далеко.

— Я не лгала. Просто сказала, что мы на время уезжаем. И даже если ты на меня разозлилась, зачем вымещать гнев на детях?

— Я тут ни при чем. Вини своего мужа, этого дурака и выскочку. Пусть теперь знает свое место.

Зенобия хотела уйти, но тут кое о чем вспомнила.

— Я пришла забрать драгоценности, — сказала она.

Пушпа смерила ее холодным взглядом.

— Придется подождать, пока муж вернется. Ключ от сейфа у него. Я пришлю к тебе служанку. А теперь, если позво-лишь…

Зенобия застыла на пороге, не в силах поверить, что Пушпа только что захлопнула дверь у нее перед носом. Открылись двери лифта. Вышли три женщины, с которыми она раньше играла в бридж, и еще одна, незнакомая.

— Здравствуй, Зенобия, — натянуто произнесла одна из ее бывших подруг.

Она оглядела их безупречные укладки, накрахмаленные льняные платья и вдруг увидела, что подмышки у нее вспотели, а на платье пятна.

— Я теперь не Зенобия, забыли? — вырвалось у нее. — Я Мадху. Нас насильно заставили перейти в индуизм. А вы стояли и смотрели.

— Ой, подумаешь, трагедия, — отмахнулась одна, но другая на нее шикнула.

В глазах Зенобии застыла ярость.

— Трагедия? Над моей дочерью надругались посреди улицы. Моего сына…

— Да, все это очень печально, — сказала Прийя, стройная, светлокожая женщина, у которой тоже было двое детей. — Но о чем ты думала? Пушпа сказала, что умоляла тебя уехать из города на несколько недель. Но ты ее не послушала. И если твоему мужу угодно подвергать свою семью опасности дурацкими статейками в газетах, ради бога. Но он всех нас поставил под удар. Эти бандиты могли прийти и за нашими детьми — за то, что мы с вашим людом общаемся. А ты еще смеешь стоять здесь и обвинять нас.

Когда Асиф вернулся, Зенобия лежала в кровати. Ужин она не приготовила; дети сидели голодные. Когда он разбудил ее, она сказала:

— Увези меня отсюда. Увези меня из этого проклятого дома как можно скорее.

В девять вечера в дверь позвонила служанка Пушпы. Асиф вошел в спальню; он был растерян и держал в руках полотняный мешочек.

— Может, я ошибаюсь, — сказал он, — но, похоже, они вернули не все драгоценности. Мешок был намного тяжелее.

Жена уставилась на него пустым взглядом.

— Какая разница, — сказала она. — Мы все равно ничего не докажем. Скажи спасибо, что она хоть что-то вернула.

Асиф кивнул. Но в ту минуту пообещал себе увезти семью из дома, как только найдет покупателя на квартиру.

Поиск покупателя занял полгода. Сначала квартиру хотел купить богатый мусульманский торговец, решивший переехать в «космополитичный район». Но правление жилищного кооператива единогласно отвергло его кандидатуру.

— Забудь, йар, — сказал Асифу председатель правления Дилип. — У нас теперь индуистский дом. Пусть живет с такими же, как он.

Правление отвергло еще трех покупателей, прежде чем намерения Дилипа не стали очевидны. Его брат хотел переехать в Мумбаи. И, разумеется, подыскивал квартиру рядом с родственниками. Не согласится ли Асиф снизить цену и продать квартиру его брату? Все будут в выигрыше.

— Я не буду в выигрыше, — возразил Асиф.

Дилип улыбнулся.

— Арре, йар, ты же хочешь продать квартиру? И как ты собираешься это сделать, если я не одобрю сделку? Видишь? Все в выигрыше.

Асиф пришел домой, позвонил агенту по недвижимости и сказал, что передумал. Он не будет пока продавать квартиру. Потому что принял решение. Нет смысла переезжать в другой район. Он вообще не хотел больше жить в этой проклятой стране.

Сушил дал ему новую личность. Его заставили отказаться от имени, которым его нарек родной отец, и взять имя, выбранное для него неграмотным уличным бандитом. Теперь все для него было новым. В Америке христиане называли таких людей рожденными заново. Они родились заново.

И начнут заново в новой стране среди новых людей. Он получит работу в американском университете; получит во что бы то ни стало.

Глава двадцать девятая

Они молча сидели в гостиной; Смита тихо плакала, Мохан не мог шевельнуться. Наконец после долгого молчания Смита заговорила.

— Прости. Видишь, я не могла…

— Не надо, — голос Мохана охрип. Он подошел к ней, сел рядом и взял ее руку. Почувствовав все, что он вложил в этот жест — сострадание, понимание, заботу, — Смита совсем расклеилась и заплакала сильнее.

— Хватило одного звонка, — сказала Смита. — Одного звонка Чику, чтобы перевернулась вся наша жизнь. Это я была виновата, понимаешь? Все это случилось по моей вине.

— Смита, нет-нет, — запротестовал Мохан. — Не думай так. Ты была ребенком.

Но Смита его не слышала.

— Мы считали себя индийцами, — сказала она. — Мы никогда не были религиозной семьей и считали Мумбаи своим домом.

— Да. Я тебя понимаю.

— Но знаешь, Мохан, это событие изменило не только наши жизни. Оно изменило и наше восприятие себя. Мы вдруг почувствовали себя чужими у себя дома. И в Огайо к нам относились дружелюбнее, чем в нашем старом районе после появления Сушила.

Мохан обнял Смиту за плечи, желая ее успокоить.

— Мне так жаль.

Смита хотела договорить, но тут зазвонил телефон. Звонила Анджали. В воскресенье утром.

Смита неохотно высвободилась из объятий Мохана и потянулась за телефоном. Чувствуя на себе взгляд Мохана, она собралась и ответила на звонок.

— Анджали, здравствуйте, — произнесла она, смахивая слезы. — Как вы?

— Нормально. У меня новости. Назначили дату. Вердикт огласят в среду.

Еще несколько дней назад Смита бы расстроилась, узнав об отсрочке. Но сейчас она уже не возражала.

— Точное время будет известно в среду утром, — сказала Анджали. — Дорога из Мумбаи займет пять часов. Так что вам лучше приехать накануне вечером и переночевать в отеле.

— Я сейчас в Сурате. Это ближе.

— В Сурате? Что вы делаете в Сурате?

— Я… в гостях у друга.

— Ясно. Что ж, Сурат действительно ближе. Не знаю, насколько заранее нам сообщат.

— Об этом я и беспокоилась.

— Хорошо. Передайте привет Шэннон, когда ее увидите.

— Передам. — Смита замялась. — Анджали…

— Да?

— Что будет после вердикта?

— Что вы имеете в виду? Надеюсь, их посадят за решетку на много лет.

— Да, понимаю. Но что будет с Миной?

Повисла долгая тишина, и сердце Смиты упало.

— Не знаю, — наконец ответила Анджали. — Будет и дальше жить со свекровью, наверное.

Смита молчала. Анджали вздохнула.

— Послушайте. Знаю, вы хотели бы услышать другой ответ. Но я говорю как есть. Поняли? К сожалению, это не Америка. Это Индия.

— Но вы… вы же будете ее навещать?

Снова напряженное молчание. Когда Анджали наконец заговорила, голос у нее был рассеянный.

— Мы можем поговорить в среду лично? Мне надо разобрать кучу бумаг.

Смита тут же почувствовала себя виноватой.

— Да, конечно.

— Простите, не хотела показаться грубой, но…

— Нет-нет. Я понимаю. Правда.

Смита повесила трубку и посмотрела на свои обгрызенные ногти. Когда она снова начала грызть ногти? Индия действовала на нее разрушительно, уничтожала ее нервную систему и психику.

— Я все слышал, — сказал Мохан. — Кажется, на Мину ей плевать.

Смита улыбнулась его попытке посочувствовать.

— Не думаю, что ей плевать. Представляешь, какая трудная у нее работа?

— Не представляю. Я, если честно, даже не представляю, как ты занимаешься своей работой.

— Мне моя работа нравится, — ответила она. — Я рассказываю миру человеческие истории. Это большая честь.

Мохан повернулся к ней.

— А как же ты? Кому ты расскажешь свою историю? Кто позаботится о тебе?

Мама говорила то же самое. Навещала Смиту в ее аскетичной квартире в Нью-Йорке, разглядывала черно-белые фотографии на серых стенах, минималистично обставленную гостиную, и на лице ее отражалось беспокойство. «Пойдем купим тебе нормальную мебель, бета, — говорила она. — Может, какой-нибудь яркий удобный диванчик? Вся твоя мебель такая жесткая. Такая холодная». Лишь через несколько лет до Смиты дошло, что мать не просто критиковала ее интерьер. Она боялась, что дочь одинока и ведет кочевой образ жизни. Минималистичная квартира была метафорой минималистичной жизни, в которой не было ни долгосрочных обязательств, ни прочных отношений.

— Я сама о себе забочусь, — сказала она. Хотела, чтобы ее слова прозвучали беззаботно, а вышло грустно.

— Передо мной можешь не храбриться, Смита, — ответил Мохан. — То, что ты пережила, ужасно. Этот человек разрушил твою жизнь, йар.

Смита покачала головой.

— Нет, Мохан. Он не разрушил мою жизнь. Я ему не позволила. Если бы позволила, он бы победил.

— Ты права, — поспешно ответил он. — Права на все сто. — Он помолчал немного и продолжил: — Знаешь, до встречи с тобой, до встречи с Миной я правда верил, что Индия — величайшая в мире страна. Я знал, что в стране есть проблемы. Но, услышав твою историю, я… я… я словно спал всю жизнь и не замечал ничего вокруг. Не могу поверить, что никто не пришел тебе на помощь.

— Помню одну женщину из нашего квартала, — сказала Смита. — Мы с ее дочерью ходили в школу, но не дружили. Однажды мы с мамой встретили ее на улице; это было примерно через год. И она извинилась перед нами за то, что произошло. Мы были едва знакомы, но она плакала. «Неправильно это — то, что с вами сделали, — сказала она. — Мне очень стыдно. Мы должны были за вас заступиться». Нам было так важно услышать эти слова. Мама потом много лет вспоминала доброту этой женщины.

— Мне тоже стыдно. За свою страну.

Смита понимала, что Мохан хотел ее поддержать, а слова его призваны были ее утешить. Но ей было неприятно их слышать.

— Не надо менять свое отношение к Индии из-за меня, Мохан. Я вот больше не испытываю к ней неприязни. Уже нет.

— Как ты можешь так говорить? После всего, что мне рассказала?

Смиту захлестнула лавина воспоминаний: буйвол бредет по полю с венком из маргариток на рогах. Дети, собаки, куры и козы живут бок о бок в странном добрососедстве в деревнях, которые они проезжали. Женщины с глиняными горшками на головах идут по обочине и несут в деревню воду. Пожилые индианки в парке в Брич Кэнди бегают трусцой в сари и теннисных туфлях. Официант из «Тадж-Махала» дарит ей белую розу. Нандини и ее ревностная и нежная забота о Шэннон. Изуродованная рука Мины на спине Абру. Гордость Рамдаса за дом, который ему не принадлежал. Все эти трепетные мгновения тоже были Индией.

И этот мужчина, который сидел сейчас рядом с ней со слезами на глазах и разрывался между желанием ее утешить и желанием получить прощение — как он не понимал, что сама его непринужденная манера, его добрые и щедрые поступки, что он совершал не задумываясь, — все это, весь он тоже были Индией? Он позволил портье в «Тадж-Махале» донести ее чемодан. Он притащил мешки риса и дала в хижину амми. Он играл с Абру и Миной, он передразнивал своих коллег и смешил ее. И когда она поведала ему тайну, которая тяготила ее двадцать лет, и увидела в его лице чистую ярость и негодование, какая-то часть ее, что долго лежала окаменевшей, наконец освободилась.

— Не знаю, — ответила она. — Не могу сказать. Но это правда.

— И ты не жалеешь, что мне рассказала? Хоть и не собиралась?

— Не жалею.

Через какое-то время Смита встала, пошла на кухню и на пороге оглянулась.

— Можно кое о чем тебя попросить?

— Я сделаю это, Смита.

— Сделаешь что?

— Буду помогать Мине и ее дочери. Я уже решил каждый месяц присылать им чек. И буду заглядывать к ним, когда поеду в Сурат. Обещаю. Хоть и не представляю, как поеду туда без тебя, йар.

Она погрустнела.

— Да. Но мы будем продолжать общаться.

Он кивнул, но она поняла, что он не сказал из вежливости: он-то сдержит свое обещание, а вот она — вряд ли.

Глава тридцатая

Анджали прислала помощницу, чтобы та отвезла меня в суд. Я хотела взять Абру, но Анджали настрого запретила, ведь мы могли просидеть в очереди несколько часов, прежде чем нас вызовут. Помощница велела оставить Абру с амми, а та заворчала, что ей придется взять внучку на работу. Мол, ее хозяйка не любит детей.

Я не видела братьев с прошлого заседания суда.

Я очень боюсь.

Молюсь, чтобы Смита и Мохан-бабу тоже были там.

Надеюсь, что Бог будет там.

Не уверена, какому Богу молиться — мусульманскому или индуистскому.

Если бы Абдул был жив, он бы сказал, что Бог один и я должна молиться Богу справедливости.

Но если бы Абдул был жив, мне не пришлось бы идти в суд.

Что, если люди после смерти становятся пылинкой в глазу Господа?

Может, мне стоит молиться Абдулу?

Может, в смерти он сделает то, чего не смог сделать в жизни: спасет меня от демонов, с которыми мне придется столкнуться в суде?

Глава тридцать первая

— Мохан. Пожалуйста, помедленнее. Мы разобьемся.

Он бросил на нее раздраженный взгляд.

— Ты же сама сказала, что опаздывать нельзя.

— Да. Но еще я… Господи Иисусе. — Она зажмурилась; мимо пронеслась еще одна машина, оглушив их звуковым сигналом.

Он поднял бровь.

— Иисусе?

— Выражение такое.

— Я знаю. — Он смахнул со щеки пылинку. — Кстати, об Иисусе — вы потом встречали тетю Беатрис?

— Естественно. Хотя бедняжка так мучилась от вины, что несколько месяцев не могла смотреть нам в глаза.

— Эх. Всегда так. Невиновных терзает совесть. А настоящие преступники, как те двое братьев, которых мы сейчас увидим, ходят по миру как короли.

Смита покосилась на него и подумала, задать ли вопрос, который давно не давал ей покоя.

— А ты, ты…

— Что?

— Ничего.

— Смита. Говори. В чем дело?

— Мне просто интересно. Изменилось ли твое отношение ко мне? Когда ты узнал, что я родилась мусульманкой?

Прошло несколько секунд, прежде чем Мохан заговорил.

— Думаю, да. По правде говоря, мне стало стыдно, что я индуист. И жаль, что я не знал тебя в детстве. Я бы встал на твою защиту.

Не все отвернулись от семьи Ризви. Были и те, кто их поддержал. Бедняжка Беатрис Гонсалес рассыпалась в извинениях, что не смогла помочь Самиру и Зинат. Завкафедрой в университете страшно возмущался, узнав о переходе Асифа в индуизм. Соседский слуга, встретив Зенобию, тихо пробормотал, что ему жаль. Но никто не стал бы из-за случившегося отрекаться от своей религии. Никто не стал бы ради них менять устоявшийся порядок вещей. И в словах Мохана не было ни капли жалости. Он просто сочувствовал ей, и сочувствие жгло, как чистый спирт.

— Спасибо, Мохан.

Через несколько минут Мохан произнес:

— И твой отец не стал сразу переезжать? Вы прожили в этом районе еще два года?

Они прожили там еще два года.

Асиф был единственным ребенком в семье, и его отец тоже. В Бомбее у него было лишь несколько дальних родственников. Когда до них дошел слух, что он перешел в индуизм, они обрубили с ним все связи. Речи о том, чтобы переехать в мусульманский квартал, теперь быть не могло, но Асиф не хотел переезжать. Космополит и агностик, он прожил всю жизнь в самом богемном квартале Бомбея и не имел ни малейшего желания селиться в гомогенной среде. Куда же ему было деваться? Его вынудили отречься от одной религии и принять другую, и кто же теперь «свои»? Кто они, его люди? Впервые в жизни Асиф Ризви, он же Ракеш Агарвал, гуманист, атеист, столкнулся с личностным кризисом.

Он бывал в Америке и раньше: читал лекции в университетах на Среднем Западе. Американские коллеги, как и ученые по всему миру, жаловались на большую академическую нагрузку и отношение к гуманитарным наукам как к чему-то несерьезному. Асиф сочувственно кивал, но про себя думал: «Вы не представляете, как вам повезло». Он замечал другое: внимательных и вежливых студентов, живописные университетские городки со зданиями из красного кирпича, просторные дома своих американских коллег с громадными библиотеками. Но больше всего его поразила идея свободы преподавания; в Америке профессор сам распоряжался в своей аудитории и ни администрация университета, ни невежественные государственные бюрократы не вмешивались в его дела.

И вот Асиф, жена которого смотрела на него как на врага, сын ходил мрачнее тучи, а дочь отказывалась выходить из дома кроме как в школу, стал писать письма всем своим американским знакомым и объяснять, в какую ситуацию попал. Некоторые ответили сразу: они сочувствовали его беде, сообщали о вакансиях в университетах и обещали замолвить за него словечко. В эти темные времена научное сообщество стало путеводной нитью Асифа и не давало ему забыть о том, кто он такой и как важна его работа. До нового тысячелетия оставалось несколько лет; Асиф надеялся, что с новым веком наступит время, когда мир наконец отбросит предрассудки и перестанет ориентироваться на касту, религию и национальность. Он смотрел на Европу и образование Евросоюза как на пример стирания национальных границ. Не это ли модель будущего? Чем мрачнее становилась реальность жизни на родине, тем глубже Асиф погружался в интеллектуальную жизнь. Его настоящими соотечественниками стали не невежественные головорезы вроде Сушила, для которых незнание было сродни слепоте. Ими стали люди вроде Сэма Перла, профессора религиоведения из маленького либерального университета в Огайо, куда Асиф приезжал несколько лет назад. Перл выступил соавтором его научной работы. Узнав о беде Асифа, он поговорил с деканом, и через год после начала поисков Асифу предложили место приглашенного профессора. Контракт начинался осенью 1998 года.

Для Асифа эта должность стала возможностью вывезти семью из Индии. Он тут же принял предложение и позвонил агенту по недвижимости. «Найди нового покупателя, — сказал он. — Я готов снизить цену». Он позвал Сушила на ужин. Не в «Тадж-Махал» или «Оберой», чтобы тот не завидовал и не обижался, а в «Кхибер» — скромный, но хороший ресторан (впрочем, и туда Сушил вряд ли когда-нибудь смог бы сходить на зарплату механика). Асиф заказал им пиво и сытный ужин. Когда официант принял заказ и ушел, Асиф достал пухлый конверт и протянул Сушилу.

— Что там? — спросил Сушил.

— Двадцать пять тысяч рупий. — Сушил ахнул. — И это только часть оплаты.

— За что?

— За твою помощь. Нужно уговорить одного моего соседа.

Сушил молчал.

— Открою тебе секрет, — Асиф заставил себя посмотреть Сушилу в глаза, — потому что верю, что ты — честный человек.

У Сушила дернулся глаз. Но он все же ждал.

— Я уезжаю из Индии. И семью с собой забираю. — Он поднял руку и не дал Сушилу заговорить. — Подожди. У жены в Америке брат, — соврал он. — Мы переезжаем.

— Но…

— Мне нужна твоя помощь. Знаешь Дилипа Пандита? Он глава правления нашего жилищного кооператива. Он мешает мне продать квартиру по рыночной цене. — Асиф наклонился к Сушилу. — Хочу, чтобы ты сходил к нему. И убедил не мешать. Я знаю, ты можешь быть очень убедительным. — Он улыбнулся, показывая, что не держит на Сушила зла. — После продажи квартиры получишь еще двадцать пять тысяч. В благодарность.

Сушил так долго смотрел на него, что Асиф испугался, не просчитался ли он. Представил гнев Зенобии, когда та узнает.

— Двести тысяч, — наконец сказал Сушил. — Это будет стоить двести тысяч.

— Арре, Сушил, прояви благоразумие…

— Благоразумие? Хорошо, двести пятьдесят.

Асиф понял, что проиграл. Проглотив неприязнь к бандиту, сидящему напротив, он заставил себя улыбнуться.

— Ты умеешь торговаться, баба. — Он протянул ему руку. — Твоя взяла.

Но Сушил не пожал протянутую руку.

— Есть одно условие.

Асиф ненадолго закрыл глаза, потом снова открыл.

— Говори.

— Пообещай, что не изменишь религию, когда уедешь из Индии. Что до конца жизни останешься индуистом.

Асифу стало искренне любопытно, и он с интересом посмотрел на сидящего напротив Сушила.

— А почему это для тебя так важно?

Тот, кажется, обиделся.

— Потому что это моя дхарма. Моя вера.

— Ясно, — кивнул Асиф. Хотя все равно не понял. Но выбора у него не было, поэтому он сказал: — Ача. Договорились.

— Не надо со мной договариваться. Поклянись.

Что за странное и непостижимое существо человек. Перед ним сидел бандит, который только что выбил у него большую взятку. И тот же бандит всеми силами пытался сделать так, чтобы четверо новообращенных в его веру остались в ее рядах.

Сушил недоверчиво прищурился.

— Ну так что? Клянешься или нет?

— Клянусь.

Но Сушил покачал головой.

— Поклянись жизнью детей. Клянись!

Рука Асифа под столом сжалась в кулак. Но его лицо осталось бесстрастным.

— Клянусь.

Уже после того, как они продали квартиру и почти все свое имущество, улетели из Мумбаи ночью и прилетели в Америку днем, уже после того как они обосновались в Америке и Асиф начал работать в университете, он думал о том, чтобы вновь принять ислам. И понял, что это невозможно. Во-первых, в паспорте стояло новое имя; оно же значилось на визе и в иммиграционных документах. Во-вторых, слишком много у него теперь было забот: он привыкал к новым методам преподавания, устраивал детей в новую школу, учился сам все делать по дому, ведь раньше за них все делали слуги. Да и в его сфере исследований лучше было публиковаться под индуистским именем.

Но все же главной причиной, почему он не стал менять имя второй раз, было обещание, данное Сушилу тогда, в ресторане. Сдержав слово, он почтил религию своих предков, пусть даже Сушил и вынудил его поклясться.

— Вах, — выдохнул Мохан. — Твой отец — замечательный человек. Сдержать слово, данное бандиту! Не каждый на такое способен.

Смита вспомнила, как они с братом злились, что отец сорвал их с насиженного места и заставил переехать в Америку. Как постепенно, когда они привыкли к новой жизни, гнев сменился благодарностью.

— Это правда, — сказала она. — Он лучший из всех, кого я знаю. Кроме присутствующих здесь.

Мохан удивленно взглянул на нее.

— Ого, йар, — сказал он, — это высшая похвала.

— Я серьезно. — Ей стало грустно, когда она это сказала. Мохан с папой никогда не встретятся. — А ты когда-нибудь приедешь в Америку? — спросила она. — Со мной повидаться.

— Обязательно, — без колебаний ответил он. — Иншалла.

— Если будет воля Божья, — перевела она. — Папа всегда говорит «иншалла».

Они замолчали. Проехали еще несколько километров, а потом Мохан поставил диск Кишора Кумара[67] и стал тихо подпевать.

— Зиндаги эк сафар хай сухана. Йахан кал кья хо кисне джаана?

— Красивая песня, — сказала Смита.

— Ты ее не знаешь?

— Кажется, не слышала.

— Очень популярная песня из индийского фильма. Слова такие: «Жизнь — прекрасное путешествие. Кто знает, что будет завтра?»

По дороге в суд они несколько раз послушали песню, чувствуя, что их совместное путешествие скоро закончится.

Глава тридцать вторая

Залюбовавшись зданием суда в готическом стиле, Смита ожидала увидеть внутри нечто столь же величественное. Но в длинном коридоре, ведущем в залы, было столько народу, что осмотреть интерьеры не получилось. Они протиснулись в зал заседаний номер 6В.

— Как на вокзале в час пик, — сказала она. — И как мы найдем Анджали?

Они прошли мимо кладовки, и Смита ахнула. От пола до потолка комната была завалена стопками пожелтевших документов, перевязанных веревкой. Пол устилали отдельные листки.

— Они что, так и не оцифровали архивы? — спросила она. Но Мохан не ответил, схватил ее за руку и потянул дальше, загородив ее своим телом, чтобы ни одна мужская рука не могла ее коснуться.

Они вошли в большой зал заседаний с высоким сводчатым потолком. Здесь не было ни одного свободного места; люди заходили и выходили непрерывными потоками. Неужели они опоздали? Анджали предупредила, что вердикт по их делу могут огласить первым ввиду серьезности обвинения. Бросив взгляд на судейский стол, Смита с облегчением увидела, что судьи еще нет на месте. Но как она найдет Анджали в этом хаосе?

Она уже хотела ей позвонить, как кто-то окликнул ее по имени. Она обернулась и увидела Мину; та спешила ей навстречу. Она бросилась ей на шею.

— Диди! — воскликнула она. — Как я рада, что ты пришла. Я места себе не нахожу.

Смита обняла Мину и отстранилась. Сердце ее упало. Мина с трудом держалась на ногах. Лицо вспотело, глаза расширились от страха.

— Не бойся, — прошептала Смита и стала искать Мохана; сейчас она нуждалась в нем и рассердилась, что он куда-то запропастился.

— Где ты был? — прошипела она, когда он подошел.

Мохан показал на стоявшую рядом с ним женщину.

— Это Анджали, — сказал он.

На вид Анджали Банерджи было лет сорок с небольшим; у нее были короткие курчавые волосы и хмурое лицо, выражение которого как будто никогда не менялось. Она коротко улыбнулась Смите; ее рукопожатие было таким же твердым и отрывистым, как и манера разговаривать по телефону.

— Извините, извините, — поспешно сказала она. — Я смотрела только что список дел. Приход судьи отложили на полчаса. — Она увидела дрожавшую от страха Мину. — Здравствуй, Мина. Как ты?

Не дождавшись ответа, Анджали повернулась и ушла; они растерянно переглянулись и пошли за ней. Мохан нагнал ее, а Мина со Смитой спешили следом, взявшись за руки. Смита не возражала. Она уже не пыталась делать вид, что судьба Мины интересует ее исключительно как журналиста.

Они почти подошли к двери, когда рука Мины обмякла. К ним приближался Говинд. Смита напряглась. Арвинда поблизости не было.

— Шлюха, — без всяких преамбул бросил Говинд, обращаясь к сестре. — Потаскуха. Мы тебе покажем.

Мина жалобно пискнула.

— Судья у нас в кармане, — раздался голос за ее спиной, и Смита вздрогнула. Рупал. — Мы выиграем. Вот увидите.

— Анджали! Мохан! — крикнула Смита, но из-за шума в коридоре ее никто не услышал. — Мохан! — снова выкрикнула она, и он обернулся, растерянно глядя на нее. Потом увидел, что происходит, и поспешил к ним. Анджали бежала следом.

— Не смейте говорить с моей клиенткой, — рявкнула Анджали. — Я сообщу судье, и вас…

К ужасу Смиты, Рупал засмеялся.

— Пойдем, — велел он Говинду. — Оставь этих городских. Бог уже вынес решение в твою пользу.

Анджали отвела их в отдельный кабинет рядом с залом заседаний, где они сели вчетвером. Там она впервые заметила, как испугана Мина.

— Что сказал этот ублюдок?

Но у Мины отнялся язык. Она немо взирала на Анджали; слезы катились по щекам.

— Брат обозвал ее, — сказала Смита. — А тот, второй, сказал что-то вроде «судья у нас в кармане».

Она улыбнулась, надеясь, что Анджали сейчас рассмеется над таким абсурдным предположением. Но Анджали нахмурилась.

— Это очень плохо.

— Что значит плохо?

— Значит, они подкупили судью. Очевидно, это так.

Она говорила так спокойно, так деловито, что Смита рассердилась.

— Очевидно, это так?

— Простите, — вмешался Мохан. — Я не юрист, но… есть вопрос. Если так очевидно, что другая сторона подкупила судью, что мешает вам сделать то же самое?

Повисла долгая напряженная тишина. Нос Анджали стал цвета красной ржавчины.

— Я не стану так делать, — тихо ответила она. — Мы так не работаем. — Она бросила взгляд на Мину. — Мы ей все объяснили. Прежде чем взяться за дело. В нашей организации мы пытаемся изменить систему. Если мы… если мы влезем в эту грязную игру, как наши противники, общество мы не изменим, понимаете? Мы сыграем на руку системе.

Смита почувствовала пустоту внутри. И пожалела, что Мина рядом и она не может поговорить с Анджали искренне.

— А Мина кто? — спросила она. — Жертвенный агнец?

Анджали покраснела.

— Мы не скрывали от нее риски. Мы все ей объяснили. — Она нетерпеливо покачала головой. — Послушайте. В этом деле с самого начала все было нечисто. Все свидетели изменили показания. Думаете, почему эти звери разгуливают на свободе? Немыслимо, чтобы в деле об убийстве обвиняемых выпускали под залог.

— Тогда почему вы не прекратили процесс?

— Потому что хотим, чтобы общественность увидела, как коррумпирована наша полиция и суды.

Смита почувствовала, как на ее виске забилась жилка.

— Значит, никакой вы не адвокат? — выпалила она. — Вы — политическая активистка?

В глазах Анджали сверкнул гнев.

— Вы бы поработали у нас пару месяцев. Прежде чем судить.

— Диди, Анджали, что происходит? — воскликнула Мина. — Я ничего не понимаю.

Они повернулись к ней, забыв о своем споре.

— Пойдем, Мина-бхен, — сказал Мохан. — Я посижу с тобой, пока судья нас не вызовет. А про братьев не думай. Я же здесь, на?

— Послушайте, — сказала Анджали, когда они остались вдвоем. — Если я скажу, что не знала про взятку судье, пока вы мне не сказали, это вас успокоит? Я думала, у них нет денег.

Смита покачала головой.

— Простите, что сорвалась. Не могу даже представить, каково это — заниматься тем, чем вы занимаетесь.

В глазах Анджали блеснули слезы.

— Нет, не можете, — ответила она. — Иногда я так ненавижу свою работу, что хочется все бросить. Переехать в Америку, заняться корпоративным правом. Но потом попадается дело вроде этого, и я берусь за него и надеюсь, что кто-то вроде нее выиграет.

Она взглянула на часы.

— Пора возвращаться. Правосудие — редкая птица в наших краях, но как знать, может, именно сегодня она решит почтить нас своим присутствием.

Все звуки казались далекими и приглушенными, словно Смита очутилась в глубине тоннеля и голоса долетали до нее издалека. Она слышала лишь рев в ушах, в котором тонули человеческие голоса.

Рев начался, когда она услышала одно-единственное слово:

— Невиновны.

Судья говорил что-то еще; его невыразительное лицо в очках оставалось бесстрастным, но слова не складывались во внятные фразы; он словно произносил их в неправильном порядке. Смита услышала крики, возгласы ликования, но обернуться не хватило сил. Слово «невиновны» не укладывалось в голове; ей хотелось переставить буквы в этом слове и сложить из них другое — «правосудие».

«Правосудие».

Какое красивое слово.

Какое редкое.

Наконец судья замолчал, и из темного тоннеля Смиту выбросило на слепящий дневной свет реального мира. Она увидела Мину, согнувшуюся пополам от горя. Анджали с перекошенным от гнева, отвращения и разочарования лицом. Мохана, который стоял, разинув рот, точно и его мир вдруг потерял точку опоры.

Позади раздались крики. Кричали братья Мины и несколько мужчин, которые пришли с ними. Они скандировали какие-то слова. Анджали раньше Смиты узнала их и тихо выругалась. Потом их расслышала и Смита: «Джай Хинд, Джай Хинд». Слава Индии. В устах этих животных патриотический лозунг звучал грубой дразнилкой.

— Ваша честь! — воскликнула Анджали. — Это недопустимо. Ответчики должны…

— Какие ответчики? — крикнул Рупал. — Это невинные люди, которых оклеветали эти шлюхи.

— К порядку! — прогремел судья и повернулся к стоявшему рядом констеблю. — Выведите этих людей. Следующее дело. Номер 21630.

На этом все и закончилось. Они вышли из здания суда; Мина висела на руке Смиты, и Смите казалось, что она вот-вот упадет.

Бездна разверзлась в сердце Смиты, когда они вышли на дневной свет. Она беспомощно взглянула на Анджали. Увидев ее потрясенное лицо, она пожалела о своем недавнем срыве. Поняла, что даже выдвинуть обвинения против братьев было невероятно сложно.

— Что будет дальше? — прошептала она.

— Дальше? Ничего. Мы проиграли. — Анджали была в полном унынии. — И этот судья еще не худший. Не такой продажный, как остальные. Я думала, у нас есть шанс — хоть и небольшой, но есть.

— Это он-то не такой продажный?

— Ладно, я этого не говорила. — Она покусала ноготь. — Возможно, вы правы и зря я взялась за это дело. Я-то думала, громкая статья в иностранной газете сделает свое дело. Видимо, я ошиблась. — Она хотела сказать что-то еще, но ее голос заглушил барабанный бой. Они повернулись и увидели небольшую группу ликующих мужчин, которые отплясывали, как на свадьбе. Не веря своим глазам, они увидели, как Говинда и Арвинда подняли и понесли на руках, как героев или победителей спортивного чемпионата. Рупал раздавал прохожим конфеты. Смита поняла, что они и не рассчитывали на иной исход, кроме победы. Иначе не притащили бы с собой барабаны и конфеты.

— Бесстыжие ублюдки, — пробормотала Анджали и встревоженно взглянула на Мину, которая вся съежилась и, казалось, хотела исчезнуть и стать невидимкой. Но Говинд ее заметил.

— Эй, шлюха! — выкрикнул он. — Ты правда думала, что выиграешь суд против собственных братьев?

Анджали шагнула к нему, но ее помощница преградила ей дорогу.

— Не надо, мадам. Вы же видите, они нас провоцируют.

— Пойдем, Мина, — Анджали взяла Мину за локоть. — Не слушай этот бред.

— Ничего, — ответила Мина безжизненным, тусклым голосом, от которого Смите стало жутко. — Теперь уже ничего не поделать.

— Неправда, — ответила Анджали, но голос ее дрогнул, и ей никто не поверил.

— Как она доберется до дома? — спросил Мохан, который, как всегда, думал о практической стороне вопроса.

— Мы отвезем ее, — сказала Анджали. — Но сначала надо заехать в контору. Доделать кое-какие дела.

— А ты? — спросил он Смиту. — Что будешь делать?

Она подумала. Взять интервью у Мины, пока та находится в ступоре, точно не получится. Но ей нужно написать короткую заметку о вердикте. Большую статью можно сдать позже, когда она еще раз поговорит с Миной. Она повернулась к ней и спросила:

— Можно заехать к тебе сегодня вечером? Поговорить еще раз. И навестить Абру и амми, конечно.

— Амми, — повторила Мина, и Смита услышала страх в ее голосе. Удастся ли им с Моханом убедить амми быть с невесткой помягче следующие несколько дней?

— Диди, — сказала Мина, — а ты можешь поехать со мной сейчас?

— Но ты не домой едешь, Мина, — сказала Смита и повернулась к Анджали. — Долго вы пробудете в конторе?

— Дайте подумать. Пока мы доедем, пока оформим все документы и отвезем ее домой, пройдет часов пять-шесть. Но вы можете поехать с нами.

Смита почувствовала, как подступает мигрень. Намного проще поехать к Мохану, написать заметку и отправить ее оттуда. Она мечтала выпить ибупрофен, несколько часов спокойно поработать, принять душ и поехать на встречу с Миной уже потом.

— Давай мы заедем сегодня чуть позже? — сказала она. — Часов в шесть.

— Тик хай, — ответила Мина и безразлично отвернулась. — Как скажешь.

Глава тридцать третья

Как только Мохан отъехал от здания суда, Смита не выдержала.

— Не понимаю, не понимаю, не понимаю! — повторяла она и снова.

— А что тут понимать? — сердито ответил Мохан. — Все просто: они подкупили судью, и тот взял деньги.

— Но почему Анджали этого не предусмотрела? Почему не…

— Не вини ее. Наверняка она ведет пятьдесят дел одновременно. Иногда выигрывает. Но чаще проигрывает. Как в азартных играх. Всегда побеждает казино.

«Но в этом суть, — подумала Смита. — Система правосудия не должна быть устроена как казино! И пострадавшие не должны всегда проигрывать».

Смита встряхнулась. «Что с тобой не так? — накинулась она на себя. — Как будто в первый раз столкнулась с несправедливым вердиктом. Сколько раз полицейским сходили с рук нападения на безоружных чернокожих в Америке?»

— Я тут подумал, — сказал Мохан, — я могу попросить отца взять Мину на работу. Пусть выполняет разные мелкие поручения по хозяйству, а взамен дадим ей крышу над головой. Абру отправим учиться в школу.

— Думаешь, он согласится? — с надеждой произнесла Смита.

— У них есть повариха с проживанием. А уборкой занимается Рамдас. Будет немного неловко. Повариха никого не пускает на кухню. Но мы что-нибудь придумаем.

— Мохан, это было бы идеально.

— Это будет непросто, — ответил он. — К тому же Мина может и не захотеть переезжать.

— Что значит «может не захотеть»? Почему не захочет? Ты же сам видел, как ей одиноко.

— Амми. Ты забыла про амми. Думаешь, Мина так легко ее бросит?

— Бросит? Мохан, амми ненавидит Мину. И винит в том, что случилось.

— Именно. Мина тоже себя винит. Она согласна с амми и считает, что Абдул умер из-за нее. Поэтому она может считать себя обязанной остаться. К тому же мои родители вернутся лишь через несколько месяцев.

Надежда вспыхнула и погасла. А как было бы здорово сегодня подарить Мине этот лучик надежды. Смита не сомневалась, что родители Мохана отнеслись бы к Мине по-доброму. Но она также знала, что Мохан верно оценил характер Мины и ее почти вассальную преданность свекрови.

Она вспомнила, как рассердилась мама, узнав, что Асиф подкупил Сушила, чтобы тот помог им продать квартиру. Зенобия обвинила его в сотрудничестве с человеком, который преследовал их и запугал их детей. «Где твое самоуважение, Асиф? Или мне звать тебя Ракешем? — издевательски произнесла она. — Сначала ты продал свою религию. А теперь свою честь?»

Смита с Рохитом тогда сразу заняли сторону матери. Но спустя годы Смита преисполнилась глубокой благодарности к отцу. Папа сделал все необходимое, чтобы обеспечить семье безопасную жизнь. Он не сдался, хотя сам пребывал в глубоком отчаянии. И был вознагражден за готовность пойти на компромисс: когда его временный контракт закончился, в университете его взяли на пожизненную должность. Мама пошла работать волонтером в местную библиотеку, у нее тоже началась новая жизнь; Рохит женился, открыл свой бизнес и, кажется, даже был счастлив. Смите вдруг захотелось позвонить папе и поблагодарить его за все, чем он ради них пожертвовал и что сделал. Нет, лучше поблагодарить его лично, когда приедет; она отведет его в его любимое кафе в Колумбусе[68] и расскажет о неожиданной поездке в Индию. Папа простит ее за то, что она ему лгала, ведь его любовь к ней непоколебима и безусловна.

— Я с ней поговорю, — сказала Смита.

— С кем? — ответил Мохан.

— С Миной. Сегодня же. Я… расскажу, что случилось со мной, если будет нужно. И попробую объяснить, как важно уехать подальше из этого проклятого места. Если не ради нее, то ради ребенка. — Мохан молчал.

— Что? — сказала Смита. — Думаешь, не стоит?

— Не знаю. Не уверен. — Он снова замолчал. — Мне просто кажется, что мы уже и так ей сильно навредили. Такие, как мы. Когда Мина лежала в больнице, Анджали спасла ей жизнь. И это хорошо. Это похвально. Но потом она решила использовать ее для своих целей. Для борьбы, из которой Мина никогда бы не вышла победителем.

— Я знаю. Но я хочу…

— Откуда ты знаешь? — спросил Мохан. — Откуда знаешь, что ей будет лучше, если она уедет из Бирвада?

— Как можно в этом сомневаться? — Смита не пыталась скрыть изумление. — После всего, что я рассказала тебе о том, что случилось с моей семьей?

— Но откуда ты знаешь, что ее ждет счастливый финал? — сказал Мохан. — Даже в твоем случае, Смита, — откуда ты знаешь, что не была бы счастлива здесь? Рано или поздно, спустя много лет? Послушай. Я не пытаюсь оскорбить тебя или твою семью. Я просто вижу выражение твоего лица, когда мы едем и ты смотришь за окно.

— И что это за выражение?

— Голод. Как будто у тебя отняли дорогую вещь. И ты хочешь ее вернуть.

— Брось, Мохан, — отмахнулась Смита. — Не придумывай.

Он нахмурился.

— Как это?

Ей казалось, что Мохан, несмотря на все, что она ему рассказала, все же хочет, чтобы она любила Индию, как любил ее он. Но она не могла ему в этом признаться. К тому же он был прав. Она злилась на него, потому что его наблюдения оказались верны и затронули ее за живое. Ее отношение к Индии с момента приезда осложнилось, и Мохан оказался вовлеченным в ее внутренний конфликт. Его резкая оценка заставила ее почувствовать себя уязвимой, слова разрушили броню, без которой ей сложно будет находиться в Индии оставшееся время.

А потом она подумала: «А зачем мне броня? Что мне терять?» Долгие годы она цеплялась за мечту и представляла, как ее бывших соседей мучает совесть, как они обвиняют друг друга в равнодушии; как тетя Пушпа осознает, что ошибалась, и вдова Дилипа признается, что муж ее всегда сожалел, что поступил так с отцом; как Чику говорит, что ему стыдно за вероломство матери. Но теперь Смиту словно осенило: она поняла, что все это выдумки, застывшие во времени фантазии двенадцатилетней девочки о мести. Неудивительно, что реальность не стала идти у нее на поводу и ей подыгрывать.

Смита взглянула на Мохана, на его поджатые губы. В этот день, полный страшных потрясений, ей не хотелось вступать с ним в бессмысленные споры.

— Пожалуй, ты прав, — сказала она. — Я уже ни в чем не уверена.

— Я тоже.

Они вздохнули, и напряжение между ними ушло.

Книга четвертая

Глава тридцать четвертая

Когда судья-сахиб огласил вердикт, в мое тело прокрался холод и остается там до сих пор. Ужасные слова амми, полные яростного презрения, не помогли его развеять. Теплые ручки Абру, потянувшиеся ко мне, как только я вошла в дом, его не растопили. Я лежу с дочерью в нашей старой хижине и жду Абдула, но он сегодня не пришел. Наверное, как и амми, злится на меня. Мысль эта ранит мое сердце. Неужто Абдул считает, что я подвела его в суде еще много месяцев назад, когда поведала судье свою историю?

Во время прошлого интервью Смита спросила, каким я вижу свое будущее после того, как мои братья сядут в тюрьму. Я тогда увидела перед собой длинную пустынную дорогу. Представила, как делаю одно и то же день изо дня: готовлю, убираюсь, переживаю, заговорит ли наконец Абру и как я буду оплачивать ее обучение в школе. Каждый проклятый вздох в этом мире я делала бы ради дочери.

Но теперь я знаю, что шакалы, убившие Абдула, снова могут явиться за мной в любой момент. Не боясь правосудия, они придут за мной, за амми и даже за Абру. И я не смогу выполнить единственную обязанность, ради которой пришла на эту Землю, — защитить своего ребенка.

Уходя из конторы Анджали, я взяла ее за руку и поблагодарила за все, что она для меня сделала. Ее нос покраснел.

— Поцелуй Абру за меня.

— А вы сами приезжайте и поцелуйте ее.

— Приеду. Когда буду в ваших краях, обязательно зайду.

По ее тону, по тому, как она отвела взгляд, я поняла, что больше никогда ее не увижу.

— Вы были моей фаришта, — сказала я. — Я никогда вас не забуду.

Анджали заплакала.

— Жаль, что мы проиграли. Я так старалась, но подвела тебя, Мина. Прости.

Амми зовет. Хочет, чтобы я начала готовить ужин, как будто сегодня обычный день, а не день гибели последней ласточки надежды. Даже если я приготовлю вкусно, амми будет ворчать: вечно у нее все недосолено или пересолено, недоварено или переварено. Так она накажет меня за то, что я проиграла в суде. Амми хоть и отказалась говорить с полицией, но все же хотела, чтобы мы победили. Хотела отомстить за бессмысленную гибель сына.

Я беру дочь на руки и иду в дом свекрови.

Абру слышит их первой и удивленно отрывается от тарелки. Я смотрю в ее любопытное личико и тоже слышу этот звук, похожий на гром, гремящий где-то вдалеке. Звук приближается, и я понимаю, что это не гром, а барабанный бой.

— Кья хай? — Амми прикладывает руку к уху. — Свадьба? Так поздно?

Но я знаю, что это.

Не свадьба.

Похороны.

Я хватаю Абру за грязную ручку.

— Вставай, — говорю я и заставляю ее подняться. — Давай же, вставай! — Прислушиваюсь. Барабанный бой приближается. Они идут к деревне. Я беру Абру за подбородок и поворачиваю к себе ее личико. — Слушай, — говорю я. — Бука идет. Беги в поле за домом и спрячься в траве. Не выходи, пока мы с амми тебя не позовем. — Она глядит на меня глупыми телячьими глазами, сосет палец, и я бью ее по руке. — Скорее. Беги!

— Хай Алла, хай Алла! — причитает амми, наконец поняв, что происходит.

— Амми! — кричу я. — Иди с Абру. Спрячьтесь в траве, скорей!

Амми берет Абру и бежит. Уже в поле оборачивается и кричит:

— Ты тоже иди!

Я качаю головой.

— Нет. Бегите. Скорей! — Если они придут и никого не окажется дома, они сожгут поле. Я поворачиваюсь и смотрю на дорогу. Тогда-то и вижу горящие факелы; их несут мужчины, которые пришли за мной.

Я быстро поворачиваюсь и смотрю на амми. Абру ее тормозит. Ей бы еще две минуты, чтобы найти хорошее укрытие в траве… «Абдул, помоги нашей дочери спастись», — молю я. Потом наклоняюсь и поднимаю камни — сколько могу удержать в одной руке.

Я выпрямляюсь. Страх как рукой сняло. Факелы уже рядом, но в голове стучит одна лишь мысль.

Я должна спасти дочь.

Сжав камни в руке, я выхожу навстречу тем, кто пришел меня убить.

Глава тридцать пятая

Смите было не по себе. Она хотела попросить Мохана ехать помедленнее и не гнать на поворотах, но они и так уже опаздывали в Бирвад. Отправив репортаж, она уснула и проснулась лишь через два часа с бешено бьющимся сердцем. Она не сомневалась, что Мине грозит беда. Мохан не смог ее успокоить.

— Смита, не волнуйся, йар, — сказал он, поняв все без слов. — Ты зря переживаешь.

— Я обещала Мине приехать в шесть. У меня плохое предчувствие.

— Послушай, если ты тревожишься за ее безопасность, попробуем уговорить амми и Мину уехать из деревни. Я постараюсь устроить их в Сурате.

Смита поежилась.

— Надеюсь, Анджали позаботилась о ее безопасности, — сказала она.

— Конечно, — ответил Мохан. — Думаешь, Анджали не понимает, что происходит? И стала бы подвергать Мину риску после того, как спасла ее жизнь?

Смита кивнула. Ей хотелось ему верить. Но тяжесть в груди не проходила. Фары освещали дорогу, по обе стороны которой тянулись поля.

Они въехали в Бирвад через пятнадцать минут. Первое, что бросилось в глаза, — зловещая тишина и неподвижность. Словно вся деревня решила лечь спать в семь часов. Лишь вдали выли собаки. У Смиты упало сердце.

— Что-то не так, — сказала она и опустила окно. — Деревня словно вымерла.

Стоило ей произнести это слово — вымерла, — как она поняла. И в тот же миг услышала звук, приближавшийся, как далекие раскаты грома.

— Мохан! — закричала она. — Это у дома Мины! Там что-то происходит.

Он резко затормозил.

— Надо вызвать полицию. Если ты права, нам туда нельзя.

Он потянулся к телефону, но Смита закричала:

— Ты шутишь? Я должна ее спасти. Езжай, Мохан. Езжай!

— Ты сошла с ума. Если там толпа, что ты сможешь…

— Мохан, ради всего святого! Они нам ничего не сделают. Знают же, что я американка. Езжай.

Он выругался, но нажал на газ и понесся к дому Мины. С каждой секундой рев усиливался, словно они въезжали в эпицентр шторма. Потом им открылся источник звука — толпа разъяренных, беснующихся мужчин. Ночь освещало пламя факелов. Мужчины стояли в кругу посреди двора между двумя лачугами. Расширившимся от ужаса глазами Смита смотрела, как они бросали камни в центр круга. Мохан резко остановился у края толпы. Смита выскочила из машины и бросилась вперед, расталкивая толпу и пробираясь к ее темному пульсирующему сердцу. Жар от факелов полыхнул в лицо. Мохан шел следом. В нос ударил характерный запах мужского пота — запах опасности, — но за себя она не боялась и шла вперед без страха.

В центре круга она остановилась. На долю секунды в трепещущем свете факелов ей почудилось, что она увидела большое окровавленное животное, которое охотники забили забавы ради. И все же она сразу поняла, что это Мина. Мина. Перед глазами пронеслись картины: Говинд подходит к ним накануне заседания и оскорбляет сестру; агрессивная толпа ликует, бьет в барабаны у здания суда, и каждый удар звучит как угроза; Мина просит проводить ее домой, не дожидаясь вечера. Она знала. А Смита отказалась — почему? Хотела скорее отправить заметку? Несчастную заметку?

Смита подняла голову к темному небу и закричала. Протяжный бесконечный крик черной лентой взвился к небесам. Краем глаза она увидела мужчину, пинавшего тело ногой; он замер, и она узнала Говинда. Тот растерянно уставился на нее. В тусклом свете он выглядел чудовищно, но Смита не испугалась; она пришла в ярость. Бросилась на него и стала бить руками, колотить по лицу и груди. Почувствовала под ногтями что-то твердое и поняла, что расцарапала ему лицо. От неожиданности Говинд застыл, но потом очнулся, встрепенулся, схватил ее за запястья и отодвинул ее руки от своего лица. Раздался крик, и Мохан встал между ними.

— Кхабардаар[69]! — предупредил он. — Только тронь ее, и клянусь, тебе не поздоровится, ублюдок.

Позади забурлила толпа; несколько человек вышли вперед. Смита придвинулась к Мохану.

— Вы забыли, чутийя? — воскликнул Мохан и развернулся, чтобы все его слышали. — Эта женщина — американка. Тронете хоть волос на ее голове — и даже ваши продажные полицейские и судьи вас не защитят. Они пришлют сюда американские войска и перебьют вас всех до единого!

— У нас к ней нет претензий, сет, — крикнул кто-то. — Мы пришли разобраться с потаскухой. — Он указал на землю, где лежала Мина.

— Отойдите. Вы ее убили. Оставьте тело в покое! — закричала Смита. А когда увидела, что они не сдвинулись ни на шаг, подбежала к изуродованному телу и опустилась на землю. Она села на корточки и накрыла рукой безжизненное тело Мины, чтобы никто больше не мог пнуть его или кинуть в него камнем. В нос ударил тошнотворный запах свежей крови и раненой плоти.

— Диди, — голос был таким слабым, что Смита решила, будто ей почудилось. Но потом услышала хриплое дыхание Мины.

— Ты жива, — прошептала Смита; Мохан и Говинд стояли всего в паре шагов.

Губы Мины шевелились, но она не издавала ни звука. Смита наклонилась.

— Абру, — выдохнула Мина. — Она с амми. Прячется.

— Уходите, сахиб, — закричал Говинд. — У нас к вам нет претензий. Но мы не хотим, чтобы вы вмешивались в наши семейные дела.

Смита знала, как рисковал Мохан. Его защищал лишь статус: он был богатым человеком из города. Но это долго не продлится; толпа вкусила крови и скоро могла броситься и на них с Моханом. Об этом она думать не хотела.

Она нагнулась к Мине. Единственный здоровый глаз женщины закрылся, потом открылся снова, но в нем почти не теплилась жизнь.

— Диди, — прошептала она. Смита опустилась ухом к самым ее губам, чтобы услышать ее поверх рева толпы. Язык Мины безжизненно повис во рту, отчего разобрать ее слова было сложно. — В поле… прячется. — Правая рука зашевелилась в грязи, и Смита поняла, что Мина хочет, чтобы она взяла ее за руку. — Возьми. Ее. В Америку. Обещай. Мою Абру.

— Обещаю, — прошептала Смита, и чьи-то руки схватили ее под мышками и подняли вверх. В ту же секунду чья-то нога ударила Мину в челюсть. Голова женщины дернулась так резко, что из ее ноздрей брызнула кровь. Смита закричала и попыталась вырваться из тисков, но безжизненное лицо Мины и ее закатившиеся глаза сказали ей, что удар был смертельным. Они ее убили. Они ее убили.

— Звери! — кричал Мохан. Она увидела, что они схватили и его, поняла, что уже Мине уже нельзя помочь, и ощутила страх.

— Мохан! — выкрикнула она; он повернул голову и взглянул на нее, и выражение его лица понять было невозможно.

Она поняла, что ее тащат к хижине амми, и стала вырываться сильнее. Они, видимо, хотели отвести их с Моханом туда и сжечь. Из хижины вышел человек и сказал:

— Мисс, лучше не сопротивляйтесь. Мы не желаем вам зла. — Она узнала голос. Это был Рупал.

Державшие ее руки ослабили хватку. Смита вырвалась и повернулась к Рупалу лицом.

— И вы себя называете служителем Бога? — прокричала она. — Вы позволили убить невинную женщину! Хладнокровно!

Рупал прижал палец к губам и велел ей молчать. Он приказал головорезу, схватившему Смиту, отвести ее в хижину. Комнату освещала одна-единственная лампа. Смита огляделась и ахнула. Или амми оказала бандитам жестокое сопротивление, или они нарочно устроили разгром в лачуге. Пропали мешки с провизией, которые привез Мохан, и тогда Смита поняла, что они забрали все, что имело хоть какую-то ценность.

Рупал проследил за ее взглядом.

— Мы взяли кое-что, — вежливо проговорил он, — старуха, видимо, сбежала и прихватила с собой свою ублюдочную внучку.

Смита поморщилась, услышав оскорбление в адрес ребенка.

— Девочка ни в чем не виновата, — сказала она, — как и ее мать.

Глаза Рупала ожесточились и слегка блеснули, когда в хижину втолкнули Мохана.

— Этот ребенок — живое свидетельство нашего бесчестья, мисс, — сказал Рупал. — По правде говоря, нам важнее было отыскать ее, чем убить ее мать. И мы отыщем. Далеко ли может убежать старуха с маленьким ребенком?

Сердце Смиты заполонил страх. Они убьют Абру — безмолвного травмированного ребенка с милым личиком; Абру, кроткую, как птичка. Эти чудовища убьют ребенка. Она вспомнила последние слова Мины. Абру где-то пряталась; где-то недалеко от хижины. Много ли времени пройдет, прежде чем эти выродки ее найдут?

Она заставила себя рассмеяться, надеясь, что Рупал не уловит в ее смехе фальшь.

— Удачи в поисках, — сказала она, глядя на Рупала, но говоря громко, чтобы Мохан услышал. — Анджали знала, что вам, головорезам, нельзя доверять. Она настояла, чтобы бабушка с ребенком остались в городе. Вы больше никогда их не увидите.

Рупал резко вдохнул; разочарование отобразилось на его лице. Но его хитрость нельзя было недооценивать.

— Тогда почему шлюха вернулась? — спросил он.

Смита растерялась, не зная, что ответить.

— Мы ее предупреждали, — раздался в тишине голос Мохана. — И умоляли, чтобы она осталась у адвоката. Мы даже позвали ее с нами в Мумбаи. Но Мина как с цепи сорвалась. Твердила, что должна вернуться туда, где умер ее муж.

Рупал переводил взгляд со Смиты на Мохана.

— Ждите здесь, — сказал он и вышел из хижины.

Смита тут же повернулась к Мохану.

— Звони в полицию, — прошипела она, — сейчас же.

— Опасно, — ответил он, — они стоят снаружи. Услышат.

Она закусила губу. Она могла думать лишь об одном — как селяне сейчас рыщут в поле в поисках Абру. Давно ли они с амми прячутся? Долго ли еще смогут сидеть там?

— Звони, — сказала она.

Он кивнул и достал телефон из кармана. Набрал номер полицейского участка, закрыв рукой микрофон. Но услышал только длинные гудки.

— Где они? — в отчаянии спросил он. — Почему не отвечают?

Смита вдруг поняла.

— Хватит, — сказала она, — отключайся.

— Что такое? — Он сбросил звонок.

— Им заплатили. Никто не ответит. Иначе, думаешь, деревенские им бы не позвонили? Они бы уже давно приехали.

Мохан тихо выругался. Смита подошла к нему.

— Девочка жива. Они с бабушкой прячутся в поле за домом.

— Откуда ты…

— Мина мне сказала. Перед смертью. Надо помешать им искать в поле. Не знаю как, но надо это сделать.

Мохан долго смотрел на нее. В свете лампы она видела его изможденное от усталости и тревоги лицо. Он вышел на порог.

— Рупал! — прокричал он. — Говинд! Идите сюда, быстро.

— В чем дело? — К хижине подошел мужчина, которого они никогда раньше не видели. — Они заняты.

— Заняты? — проревел Мохан. — Арре, саала, они будут очень заняты в тюрьме в ближайшие пятьдесят лет, если немедленно не явятся сюда! Передай, что полиция уже едет.

Бандит рассмеялся и сплюнул на землю.

— Полиция знает, что сюда не надо соваться.

— Не полиция из вашего маленького болота, нет. Большое начальство. Приедут меньше чем через полчаса, чутийя.

Бандит развернулся и ушел.

— Что ты делаешь? — прошипела Смита. — Нас убьют.

— Верь мне, — ответил Мохан.

Она хотела было отчитать его, но тут в хижину вошел Говинд. Его туника была забрызгана кровью. Смита уставилась на пятна, еле сдерживая тошноту.

— Вам еще повезло, что вы остались живы, — нагло произнес Говинд. — Мои люди могли бы…

— Твои люди ничего не могут, — высокомерно ответил Мохан. — У вас мало времени. Я только что позвонил главному инспектору-сахибу домой. Он друг моего отца, но все равно не рад, что его потревожили дома в такой поздний час. И знаешь, что он сказал, ублюдок? Сказал, что сам лично хочет приехать и посмотреть на выродка, убившего собственную сестру. Они скоро будут здесь. И я, пожалуй, присяду и посмотрю на этот спектакль.

— Зря вы это сделали, сет, — прошипел Говинд. — Большая ошибка.

Мохан хотел было ответить, но тут в комнату снаружи хлынул свет. На миг Смита испугалась, что там взорвалась бомба. А потом поняла, что происходит, и бросилась к выходу из лачуги. Но Говинд преградил ей путь.

— Оставьте ее, мэмсахиб, — безжизненным тоном сказал он. — Она заслужила эти похороны.

Пламя взвилось ввысь над хижиной Мины. Через минуту Смита согнулась пополам, отошла чуть в сторону, и ее вырвало. Ветер принес дурной запах, и ей стало хуже. Выпрямившись, она повернулась к Говинду.

— Пусть черви сожрут твои глаза, пока ты спишь, — сказала она. — Пусть в жизни тебе больше не будет ни минуты покоя за то, что убил сестру.

— Какую сестру? — Говинд показал на пылающую хижину. — Видите это? Эта дурочка так расстроилась из-за вердикта судьи, что сама себя подожгла. — Он повернулся к Мохану. — Идите сюда, сет, — сказал он и указал на группу людей, суетившихся во дворе, согнувшись в три погибели. — Видите, что они делают? Подметают и моют двор. Когда они закончат, там не останется ни одной капли крови. Бас, мы приходим как ветер и исчезаем беззвучно, как призраки.

— Вы прошли по деревне с барабанами и факелами, — возразил Мохан. — Думаете, вас там никто не заметил?

Говинд сплюнул на пол.

— Думаете, хоть кто-то из этих мусульманских евнухов раскроет рот? Зачем им вмешиваться? Если старуха с ребенком уехали отсюда, нам больше нечего делать в Бирваде. История с Миной окончена. Доброе имя наших предков восстановлено.

Смита огляделась.

— А где твой брат? — спросила она.

— Этот никчемный пьяница? Не захотел приходить. — Он взглянул на Мохана. — Чало, сет. Лучше убирайтесь отсюда.

— Мы подождем главного инспектора, — сказал Мохан. — А убраться лучше вам.

— Зачем вы создаете нам проблемы, сет? Наши обычаи и традиции существуют не просто так. Почему вы их не уважаете?

Лицо Мохана потемнело.

— Слушай, — сказал он, — давай договоримся. Я дождусь инспектора. А когда он приедет, скажу ему, что ошибся. Что девушка сама себя подожгла. Но ты и твои друзья к тому времени уберетесь отсюда.

— А зачем инспектору вам верить?

Мохан откинул голову назад — Смита никогда еще не видела у него этой начальственной позы.

— А он не должен мне верить. Он друг моего отца. Мы вращаемся в одних кругах. Он сделает, что я захочу.

Говинд скривился в горькой усмешке.

— У вас, богатых и могущественных, свои дела.

— Вот именно. Подкупить полицейского или подкупить судью — в чем разница?

Говинд нерешительно смотрел на них.

— Почему я должен вам верить? — наконец сказал он.

— Почему? Потому что у тебя нет выбора. Потому что такой, как я, может раздавить сотни таких, как ты. Ты и сам это сказал. И потому что теперь, когда твоя несчастная сестра мертва, твоя жалкая судьба меня больше не интересует.

Говинд поморщился, но не двинулся с места. Смита смотрела на него, дрожа от страха. Шли секунды. Смита видела, что Мохан в ярости, но не знала, притворная это ярость или настоящая.

— Я уйду, — наконец сказал Говинд, — но при одном условии. — Он взглянул на Смиту. — Ваша жена оскорбила меня при моих людях. Она должна извиниться.

— Саала, убирайся, пока не приехала полиция, — рявкнул Мохан. — В тюрьме твоя честь не будет стоить и пяти монет.

— Вы не понимаете, сет. Я никогда не смогу поднять голову и взглянуть в глаза соседям, если ваша жена не извинится передо мной при всех. Я скорее сгнию в тюрьме, чем буду терпеть такое оскорбление.

— Чтобы она извинялась перед убийцей? Только через мой труп.

Смита в ужасе переводила взгляд с одного мужчины на другого и все это время не переставала думать об Абру. Что, если девочка выйдет к хижине? Что, если амми уже не с ней? Сколько у них еще времени?

Она вышла вперед и посмотрела Говинду в глаза.

— Я прошу прощения, — сказала она. — Извини.

— Смита, не смей, — сказал Мохан, но она лишь махнула рукой.

Говинд злорадно взглянул на Мохана. Потом его лицо ожесточилось.

— Не здесь. При всех. На улице.

У Мохана вырвался утробный рык. Смита не обратила на него внимания и вышла из хижины к собравшимся. Говинд шел рядом.

— Арре, слушайте! — воскликнул Говинд. — Мэмсахиб, приехавшая к нам из самой Америки, хочет кое-что сказать.

Мужчины подошли ближе и с любопытством смотрели на Смиту. Она чувствовала жар от тела Мохана, стоявшего за ее спиной. Ненадолго закрыла глаза, представила, что пришлось пережить папе, когда тот соглашался принять чужую религию; представила, как ответственность за семью ослепила его, заставив забыть обо всем остальном. Так вот, значит, каково это — так сильно любить человека и быть готовым ради него пожертвовать всем, даже гордостью и самоуважением. Пусть Говинд и его братия по-прежнему верят в свои извращенные понятия о чести. Она — дочь своего отца. Он хорошо ее воспитал.

— Извини, — громко сказала она, чтобы все слышали. — Извини, что набросилась на тебя. Я была неправа. Прошу прощения.

Ей показалось, что Говинд понял, что она лжет. Но это было неважно. Она помогла ему сохранить лицо. Он великодушно улыбнулся.

— Я прощаю тебя, — сказал он.

Толпа завопила и заулюлюкала, передразнивая ее слова. Но Говинд шикнул на них.

— Чало, пойдемте. Полиция скоро приедет. Собирайте вещи, и идем.

Они стояли и смотрели, как селяне уничтожают последние улики. Она чувствовала, что Мохан кипит от ярости.

— Извини, — прошептала она. — У меня не было выбора.

Мохан не ответил; он по-прежнему был зол. И она его понимала. Но, в отличие от него, знала, что это такое — когда выбирать не приходится.

Прошло несколько минут. Мужчины затушили факелы.

К ним подошел Рупал.

— Убирайся отсюда, тварь, — прошипел Мохан. — Иначе тебя повесят первым, когда приедет полиция.

— Я просто хотел сказать…

— Чуп. Ни слова больше. И вот что, — Мохан глубоко вздохнул. — Мои люди будут за тобой следить. Обидишь еще хоть одну женщину в деревне, заставишь хоть одну ходить по углям или выполнять другие твои фокусы — и все чиновники в штате объявят на тебя охоту. Понял?

Рупал угрюмо смотрел на него.

— Вы не поняли…

— Я все сказал. Еще одно слово, и я лично прослежу, чтобы тебя повесили. — На лице Мохана проступили капельки пота. — Теперь уходите. Все вы, уходите!

Последние факелы погасли, и процессия двинулась в Виталгаон другой дорогой, чтобы вновь не проходить через Бирвад. Когда они ушли, во дворе повисла внезапная тишина. Мохан взял лампу. Они подошли к хижине Мины и встали рядом, глядя, как она горит.

— Она просила меня поехать с ней, — сказала Смита, — но я, дура, отказалась. Никогда себе не прощу. Я могла бы ее спасти.

— Это вряд ли, — пустым голосом ответил Мохан. — Сегодня ты бы ее спасла. А завтра? А через неделю? Нет, даже Бог не спас бы эту бедную девочку.

— Она там. О боже, Мина там! Поверить не могу, что они ее убили.

— Смита. Скоро они поймут, что я их обманул. И могут вернуться. Я даже не знаю, как мы будем искать ребенка в темноте. Пора.

— Мина сказала, что они спрятались в поле за хижиной.

— А ты уверена, что она тебя узнала и говорила с тобой? Она же…

— Уверена.

Они сели в машину и развернули ее так, чтобы фары светили на темное заросшее поле. Вышли и неуверенно встали в высокой траве на краю поля. Смита взглянула на Мохана, не желая признаваться, что боится мышей и змей. Набравшись смелости, шагнула вперед, словно пробуя пальцами ледяную воду.

— Амми, — шепнула она, — Абру! Вы здесь?

Никто не ответил.

— Амми! — позвала она чуть громче. — Это Смита! Из газеты! Вы живы?

Мохан зашагал по траве.

— Абру! — встревоженно позвал он.

К горлу Смиты подступили рыдания. Где же девочка? Неужели она неправильно расслышала предсмертное бормотание Мины? Она обернулась и хотела уже сказать об этом Мохану, как вдруг замерла. Он пел. Пел!

— Ай дил хай мушакил джина йахан, зара хат ке, зара бах ке, йе хай Бомбей мери джаан[70], — тихо пел Мохан.

— Ты что делаешь?

— Тихо. Я пел эту песню Абру. Ей понравилось. Она поймет, что это я. — Он снова запел.

Зашуршала трава, и навстречу Мохану метнулся маленький зверек. Смита вскрикнула и закрыла рот рукой. А потом рассмеялась. Ну конечно! Маленькая Абру обнимала Мохана за колени. Они нашли ее.

— Ох, малышка, — Мохан наклонился и подхватил ее на руки. — А где же амми?

Абру махнула рукой за спину.

— Амми! — позвал Мохан чуть громче. — Где вы? Надо уезжать.

Послышалось кряхтение, амми встала в траве и вперевалку двинулась им навстречу.

— Йа Аллах! — воскликнула она, приблизившись. — Это правда вы? А эти бешеные псы? Ушли? — Тут Амми увидела дымящуюся хижину. — Сожгли, — сказала она, ни к кому не обращаясь. — Во второй раз сожгли. — Она взяла руки Смиты в свои ладони. — Я слышала ее. Слышала крики. Они пытали ее, как скотину на бойне. — Она взглянула на внучку. — Я закрыла девочке рот, а потом вспомнила, что она не говорит. Поэтому закрыла рот себе. Но лучше бы закрыла уши. Лучше бы не слышала того, что мне пришлось услышать.

Смите снова пришлось бороться с тошнотой.

— Садитесь в машину, — велела она амми. — Надо скорее уезжать.

В машине Смита забрала Абру у Мохана и усадила себе на колени. Отныне что бы ни случилось, она не позволит этим выродкам забрать Абру. Даже если они поджидают их на выезде из деревни, она не позволит им ее забрать. Она подвела Мину, но не подведет ее дочь.

Мохан заблокировал двери, и они поехали. Несколько километров по проселочной дороге проехали в страхе, включив фары на минимальную мощность. Но перекресток, где их могли караулить головорезы Говинда, остался позади, и Смита вздохнула с облегчением. Ей почти не верилось, что им удалось выбраться живыми с амми и Абру. Когда Смита поняла, что им ничто не угрожает, ее пробрала нервная дрожь. Ужасные события вечера наконец дали о себе знать. Она пыталась унять дрожь, но по выражению лица Абру поняла, что девочка чувствует ее тревогу. Она заставила себя улыбнуться и ободряюще посмотреть на девочку.

— Стоит ли заехать в полицейский участок и подать заявление? — спросила Смита. — Пока есть шанс найти улики.

— Ни за что не буду так рисковать, — ответил Мохан. — Скорее всего, полицейские передадут девочку братьям.

С заднего сиденья раздалось жалобное гнусавое причитание амми.

— Куда вы меня везете, сет?

— А вам есть куда ехать? Ведь в деревне вас никто не приютит?

Амми фыркнула.

— Эти трусы? Ни за что. Кто в наше время рискнет головой, чтобы помочь старухе? — Она вдруг с силой ударила себя по лбу. — Ну зачем, зачем мой Абдул женился на этой корове? Она испортила мне жизнь! Только взгляните на меня! Потеряла дом, потеряла соседей — все потеряла!

— Пожалуйста, — резко сказала Смита, — вашу невестку только что убили. — Она покосилась на девочку; что из сказанного та поняла? — Проявите уважение.

Амми изумленно затихла. Но вскоре запричитала снова.

— Уж лучше бы эти звери и меня убили! — кричала она. — Что мне теперь делать с ребенком? С такой ношей на шее мне придется выйти попрошайничать! Мало того что Мина меня объедала и потеснила в собственном доме…

Смита автоматически поцеловала Абру в макушку. Девочка молча смотрела на нее.

— О девочке можете не беспокоиться, — услышала Смита свой голос. — Мы о ней позаботимся.

Крики стихли. «Как будто это ей два года», — подумала Смита и наконец призналась сама себе, что старуха ей противна. Но амми права. Куда ей теперь податься?

— Сегодня я отвезу вас в дом своих родителей в Сурат, амми, — сказал Мохан. — А завтра решим, что делать.

— Аллах привел тебя в мою жизнь, бета, — сказала амми. — Да благословит Аллах тебя и детей твоих детей. — Старуха благодарно всхлипывала. — Может, завтра отвезете меня в дом моей хозяйки? Без ребенка та может предложить мне должность с проживанием.

— Посмотрим, — ответил Мохан, и Смита порадовалась, что он не стал поддакивать амми. Тело Мины еще не остыло в соломенной хижине. Бестактно строить планы на будущее. Умирая, Мина спасла жизни дочери и свекрови. Но говорить об этом амми бесполезно. Смита опустила стекло, борясь с тошнотой. В машину проник теплый и мягкий ночной ветерок и сладкий приторный запах харсингара, ночного жасмина. Смиту разозлил этот запах: он маскировал злодеяния, осквернившие эту землю.

Амми говорила что-то про Абру, и Смита заставила себя прислушаться. Старуха не скрывала, что девочка ей не нужна. Смита была рада. Если им удастся пристроить амми, она сможет сдержать данное Мине обещание. Мина. Смита снова увидела перед собой истерзанное тело женщины, корчившееся в агонии. Сможет ли она когда-нибудь забыть это зрелище? Она покачала головой, попыталась сосредоточиться на девочке в своих объятиях, прижала ее ближе. Она не могла взять Абру в Америку, как просила Мина. Но вернувшись в Мумбаи, она постарается найти девочке хороший дом. Мохан поможет. Да и Анджали наверняка захочет помочь. Скорее всего, у Шэннон есть связи. Они обязательно что-нибудь придумают.

Абру уснула. От нее густо пахло травой и суглинистой землей.

Но когда она крепче обняла девочку, та проснулась и посмотрела на Смиту. Глаза ее растерянно округлились. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

А потом девочка, которая за всю жизнь не издала ни звука и, по словам матери, даже плакала беззвучно, вдруг надрывно закричала и заговорила.

Лишь через несколько секунд Смита сумела разобрать, что она говорит.

— Мамаааамамаааамамааамамамамамамамама!

Абру плакала и звала маму. Но видела перед собой лицо Смиты.

Глава тридцать шестая

Хотя в дом родителей Мохана в Сурате они приехали уже поздно, Смита сразу позвонила Анджали и рассказала об убийстве Мины. Анджали была безутешна и не скрывала своего горя, а ее обычная невозмутимость треснула, как тонкий слой льда.

— Почему я это не предвидела? — повторяла она. — Почему? Надо было отвезти ее в безопасное место. Господи, господи! Поверить не могу. Как я это допустила?

«Не ей одной теперь мучиться угрызениями совести», — подумала Смита, договорив с Анджали.

Потом она позвонила Клиффу в Нью-Йорк.

— Ее убили? — ахнул Клифф. — Да еще на твоих глазах? О боже. Это же сенсация, Смита.

Было время, когда она разделила бы его энтузиазм. Сейчас же его реакция казалась извращением. Женщину убили. Ребенок остался сиротой.

— Скоро сможешь прислать репортаж? — спросил он.

— Не знаю, — ответила она. — Не сегодня. Новость не срочная. Давай не будем делать из нее сенсацию.

— Не срочная? — Клифф, кажется, был потрясен. — Смита, ты шутишь?

Смита разозлилась и стиснула зубы.

— Я хочу придержать эту историю, пока не будет понятно, что станет с девочкой.

— Придержать? Ну нет. Присылай как можно скорее, и я сразу опубликую.

— Что если братья узнают, что девочка у нас? И заявят на нее права? Они же родственники.

— Как они это сделают? — Она слышала недоумение в его голосе. — Ты же говорила, что они неграмотные. Они и Америку на карте показать не смогут. И кто в своем уме присудит им опеку?

Смита замолчала. Неужели тот ужас, свидетелем которого она стала, лишил ее способности здраво рассуждать? Клифф казался очень уверенным.

— Я хочу написать репортаж в виде длинного рассказа, — наконец сказала она. — Мне понадобится несколько дней, я еще должна расшифровать свои заметки. Мина — не знаменитость. Ее смерть — не сенсация. Я одна занимаюсь этим делом. И предпочитаю подать его в более обширном контексте.

Она представила, как Клифф жует колпачок ручки, обдумывая, как лучше подать эту историю.

— Напишешь от первого лица? — спросил он.

— Клифф, послушай. У меня был трудный день… Много событий. Я начну писать и тогда определюсь. Положись на мой профессионализм.

Клифф выдохнул.

— Хорошо, девочка. Поговорим завтра.

Смита поморщилась. Девочка? Клифф старше ее всего на два года.

— Смита, хорошая работа.

«Да уж», — подумала Смита и повесила трубку. Хорошая работа, потому что героиня мертва? Ну да, теперь репортаж интереснее. Она покачала головой. Смита понимала, что несправедлива к Клиффу и к своей профессии, которую любила. Мина мертва. Этого уже не изменишь. Смита не успела к ней вовремя, и это будет преследовать ее всю жизнь.

Она пошла в гостиную, ступая на цыпочках, чтобы не разбудить амми и Абру. Те спали вместе на кухне, на тонком матрасе на полу. Смита удивилась, когда по пути домой Мохан предложил уложить их на полу, а потом вспомнила, что амми спала на полу всю свою жизнь и ночь на мягкой постели стала бы для нее мучением. В доме было тихо и темно, и, бродя по комнатам в поисках Мохана, Смита чувствовала себя привидением. Она так и не переоделась; одежда пахла бензином и дымом. Представив, как Мина горит в огне, она вздрогнула. Но все же решила не возвращаться к себе и не переодеваться. Онемение и пустота в груди с каждой минутой ощущались острее.

В гостиной Мохана не оказалось. Не мог же он лечь спать и даже не обсудить с ней тот ужас, что они пережили вместе? У нее саднило в горле. «Водка, — подумала она. — Мне нужно глотнуть водки». В путешествиях она всегда пила водку: вечером после долгого рабочего дня зарубежные корреспонденты всегда собирались в баре и заказывали шоты. А если она была на задании одна, то шла в номер и первым делом совершала налет на мини-бар. Без крепкого алкоголя ей никак не забыть то, что она видела. Обезображенное окровавленное тело Мины. Тянущаяся к Смите рука. Нога, бьющая Мину в челюсть. Пламя над хижиной. Лицо Абру, когда та звала мать, — первые слова ребенка, протяжные, как длинная река тоски, бесконечный вопль горя и потери.

Что хорошего сделала Анджали, вмешавшись в судьбу Мины? Не приблизил ли суд гибель женщины? Оправдывая необходимость довести дело до суда, Анджали приводила те же доводы, что часто приводила сама Смита. Она тоже любила повторять, что стала журналисткой, чтобы люди без голоса — вроде Мины — смогли заявить о себе. Но реакция Клиффа напомнила ей, что между журналистикой и вуайеризмом тонкая грань. Порнография нищеты. Не этим ли она занималась, путешествуя по Богом забытым уголкам нашей планеты, — торговала порнографией нищеты, которую ее белые обеспеченные читатели с удовольствием потребляли? Они потребляли ее, чтобы чувствовать, насколько более «развиты» их собственные страны, насколько «цивилизованна» их жизнь; читая об угнетенных азиатских женщинах вроде Мины, они могли лишь неодобрительно щелкать языками. Смита сама не раз повторяла эти банальности — мол, литература и нарративная журналистика развивают в людях эмпатию и человечность. Но так ли это? Мир оставался таким же печальным и жестоким местом. Неужели тщеславие внушило ей ложную веру в то, что ее деятельность может что-то изменить?

С губ сорвался судорожный всхлип, затем другой. Краем глаза она увидела шевеление в темноте и поняла, что Мохан в своей комнате и слышал ее.

Он сидел на краю кровати, уронив голову на руки. Смита смотрела на него, сломленного, и знала, что это она его сломала. Оказавшись дома, вдали от опасности, он тоже проигрывал в уме события минувшего вечера. Мохан посмотрел на нее, и в свете уличных ламп в патио Смита увидела его лицо: грязное, заплаканное, изможденное. От саркастичного шутника, который легкомысленно отказался от отпуска, чтобы свозить ее в ад, не осталось и следа. «Мы никогда не будем прежними», — подумала она. Мохан протянул к ней правую руку. Смита подошла к нему, села рядом на кровати и обняла его за плечи. Точно так же он утешал ее несколько дней назад, и Смита рада была отблагодарить его тем же. Они долго сидели в тишине и темноте. В какой-то момент Смита почувствовала соленые слезы на лице, но не могла определить, чьи они — Мохана или ее собственные. Кто-то повернулся первым и сократил расстояние между ними, кто-то первым поцеловал другого, а другой с благодарностью ответил. Смита забыла, кто был первым. Горе уравняло их. Тьма лишила языка, сомнений и стеснения. Они прильнули друг к другу, утягивая друг друга в объятия.

Потом резко остановились; Мохан отстранился. Смита увидела в его лице… что это было? Угрызения совести? Он провел пальцами по волосам. Она чувствовала, как он от нее ускользает.

— Мохан, — сказала она, и в это единственное слово вместились весь ее страх, одиночество, вина и смятение.

Мохан взял ее лицо в свои руки, приблизил к своему. Его глаза вопросительно смотрели на нее, пытались ее прочесть; он провел указательным пальцем по ее губам.

— Джаан[71], — прошептал он, опустил голову, и мир исчез; она уже не знала, где кончается Мохан и начинается она, где грань между ними всеми: Миной и Абдулом, ею и Моханом, Индией и Америкой, прошлым и будущим, жизнью и смертью. Она уже не знала, утешает она или утешают ее; исцеляют ее или исцеляет она. В голове промелькнула последняя сознательная мысль — что все это неважно, главное, что сегодня ни ей, ни ему не придется быть в одиночестве.

Утро встретило их жарой и духотой; в голубом небе не было ни облачка.

В доме, где они готовили завтрак для амми и Абру, погода часто менялась: когда Мохан смотрел на Смиту, становилось теплее, а когда он выходил из комнаты и пропадал из виду, по коже пробегал холодок. Свет и тень. Жар и холод.

Больше всего ей хотелось весь день проваляться с Моханом в постели, но новый день бесцеремонно вмешивался в их идиллию. Она хотела забыть, что Мина мертва, хотела, чтобы Мохан покрывал ее веки поцелуями, стирая ужасы, запечатлевшиеся на сетчатке; чтобы он целовал ее в губы, заглушая ее крики.

Но Мохан проснулся в шесть с другим именем на устах: Абру.

Анджали позвонила в восемь. По ее изможденному голосу Смита догадалась, что она не спала. Она хотела посочувствовать ей, но не могла заставить себя утешить Анджали. Может, через несколько дней она сможет, но пока в голове вертелась мысль, что трагедия случилась отчасти по вине Анджали. Если бы Мохан и Смита не приехали вовремя, амми и Абру тоже бы убили. Мысль о том, что ребенок мог пострадать, жалила, как удар кнута.

По указанию Анджали утром Смита и Мохан поехали в ближайший к Бирваду полицейский участок, оставив Абру дома с амми. Инспектор, принявший у них заявление, не проявлял ни малейшего интереса к их словам, ковырял в зубах и пялился на грудь Смиты. Она еле удержалась, чтобы не спросить, сколько ему заплатил Рупал. Лишь когда Смита сказала, что напишет о случившемся статью в американскую газету, он встрепенулся, взглянул ей в глаза и обвинил ее в том, что она порочит репутацию Индии за границей.

Равнодушие инспектора разожгло ее гнев, и ей не терпелось приступить к работе над статьей. Может, удастся заинтересовать этой историей какую-нибудь индийскую газету? По дороге в полицейский участок она поговорила с Шэннон, хоть и сожалела о том, что приходится сообщать новость о смерти Мины, пока та еще восстанавливается после операции. Шэннон пообещала написать повторный репортаж, когда вернется на работу.

— Хочешь, съездим в Бирвад? — спросил Мохан, когда они вышли из участка. — Организуем Мине нормальные похороны.

Смита задумалась.

— Я хочу скорее вернуться к Абру, — сказала она, — и начать работать над статьей. — Она замялась. — Знаю, это звучит ужасно. И не хочу показаться бессердечной. Но в данных обстоятельствах, думаю, Мина сама хотела бы, чтобы мы занялись ее дочерью, а не ее останками.

Мохан кивнул и включил задний ход.

— Это не бессердечно. К тому же разве Мина не говорила, что четыре месяца, что она прожила с мужем, были самыми счастливыми в ее жизни?

— Да.

— Тогда и оставим ее там, где она была счастлива.

Они пока не обсуждали, что произошло между ними вчерашней ночью. Смита ни о чем не жалела; жаль только, что они сблизились при таких обстоятельствах и теперь едва ли смогут отличить любовь от тоски, удовольствие — от горя, а желание — от жажды утешения. Сгодилось бы вчера любое теплое тело? Она спрашивала себя об этом и знала ответ. Один лишь Мохан мог ее утешить, и ни к кому другому она не хотела идти за утешением. Они занимались любовью торжественно; в их ласках было отчаяние, но и глубокая чувственность. После она на несколько часов погрузилась в глубокий сон, а когда проснулась, услышав голос Мины, Мохан был рядом, лежал и обнимал ее, удерживая на месте и не давая расколоться пополам. Все утро ей не хотелось ни на миг его покидать; она с трудом держала себя в руках, чтобы не погладить его по щеке в машине, не взять его руку и не положить себе на колени. Он отступил в сторону и дал ей возможность решать, была ли эта совместная ночь случайностью, о которой никто из них больше никогда не упомянет, или чем-то важным. Его порядочность, то, что он вел себя с неизменным для него благородством, разумеется, лишь усиливала ее желание. Но теплые чувства, которые она к нему питала, помогли принять решение: она не хотела разбивать ему сердце. Она поможет ему устроить амми и Абру, напишет статью и уедет. Надо уезжать из Индии, пока они оба не вовлеклись в эти отношения. Прошлая ночь могла быть случайной или неслучайной, но одно она знала точно: если это продолжится, одному из них будет больно, и этим человеком будет Мохан. Смита не боялась разбитого сердца. Их вчерашняя близость пробудила в ней голод, громадный и необъяснимый, как сама Индия. Этот голод вызывал желание впустить Мохана в самый сокровенный уголок ее сердца и оставить его там, но он же вызывал желание его оттолкнуть. Вот почему она была хорошим корреспондентом: она умела уходить и не оглядываться, не привязываться к местам и людям. Уйти от Мохана будет не так легко. Но лучше все-таки оставить его в покое.

— Все в порядке? — тихо спросил Мохан, глядя прямо перед собой, и Смита поняла, что он заметил ее смятение.

— Нет, — ответила она и притворилась, что не так поняла вопрос. — Мина по-прежнему мертва.

Вечером они вышли, купили большую бутылку водки и пили из чашек в спальне Мохана, когда амми и Абру уснули.

— День прошел как во сне, — сказала Смита. У нее кружилась голова. Мохан кивнул.

— Да.

— И в участок мы ездили зря.

— Я знаю.

— Можно я останусь с тобой сегодня? — спросила она и сжалась, готовая пожалеть о своих словах. Она знала, что потом будет злиться на себя за то, как легко отказалась от данного себе обещания.

Но Мохан уже обнял ее и притянул к себе.

— Я только об этом сегодня и думал.

На следующий день Смита писала статью, а Мохан сидел на телефоне. Сначала он позвонил своей знакомой, адвокату из Сурата, и узнал, какие бумаги нужны, чтобы амми отказалась от права опеки на Абру. Знакомая пообещала прислать необходимые документы курьером. Затем он связался с хозяйкой амми и попытался уговорить ту взять амми уборщицей с проживанием. Женщина ответила, что спросит у мужа. В ожидании ее ответа Мохан обзвонил своих родственников и спросил, не ищут ли те пожилую служанку.

В конце концов он решил, что амми будет лучше поселиться у нынешнего хозяина. Оказалось, тот жил так далеко от Виталгаона, что бедная амми каждый день ездила на работу на двух автобусах. С такими расстояниями ее безопасности ничто не угрожало. Амми обрадовалась такому исходу. Когда все было решено, она не стала скрывать нетерпение начать новую жизнь. Вечером Смита с Моханом съездили на рынок и купили ей небольшой чемодан, шесть сари и туалетные принадлежности. Тем же вечером амми подписала документы об опеке и без особой любви обняла внучку, словно расставались они на пару часов, а не на всю жизнь.

Абру бегала по садику и радостно срывала листья и цветы. Смита сидела в патио, пила утренний чай, ждала возвращения Мохана и наблюдала за девочкой. Мохан встал рано и повез амми в ее новый дом, а Абру принес и положил рядом со Смитой в постель. Смита не стала их провожать: они с амми попрощались накануне.

Абру внезапно посмотрела в небо, и Смита поежилась. Почувствовала ли девочка присутствие покойной матери? Смита не знала, что из происходящего понимала девочка и сколько она помнила. Абру снова принялась обрывать лепестки у белого цветка, и Смита расслабилась. Через несколько минут девочка подошла к ней. Смита поняла, что та устала. С тех пор как по пути в Сурат два дня назад девочка выкрикнула слово «мама», она больше ничего не говорила. Но Смита поражалась, как много ей удается сказать без слов.

Она взяла Абру на руки.

— Есть хочешь? — спросила она, но Абру покачала головой.

— Ладно, — сказала Смита и понесла девочку в спальню. Они легли на бок и стали смотреть друг на друга; на сердце у Смиты потеплело от нежности. Она погладила девочку по головке. Через несколько минут веки Абру затрепетали, и она уснула.

Смита тоже уснула и проснулась, когда приехал Мохан. Вид у него был уставший.

— Как все прошло? — спросила она.

Он поднял вверх указательный палец, показывая, что ответит через минуту, пошел на кухню и налил себе стакан воды. Вернулся в гостиную и сел с ней рядом.

— Ужасно жарко, — сказал он и огляделся. — А где Абру?

— Спит. — Смита нахмурилась. — Это нормально — столько спать?

— Думаю, да. Она же совсем маленькая. Почти младенец.

— И очень худая.

— Это ненадолго. Мы ее раскормим, не волнуйся. Все у нее будет в порядке.

— А тебе не показалось странным, что амми вчера просто быстро ее обняла и все? Как будто она ничего не чувствует к собственной внучке.

Мохан ответил не сразу.

— По пути к ее хозяину мы поговорили, — сказал он. — Она попросила меня удочерить Абру.

— Ха! — рассмеялась Смита. — Вот нахалка.

— Я думаю об этом.

— Что? — Смита оторопела.

Он пожал плечами.

— А почему нет? Не хочу отдавать ее в детдом. Ты представляешь, что такое индийский приют? Что там делают с детьми?

— Но как ты будешь ее воспитывать? Ты же работаешь, и…

— Большинство родителей работают, Смита.

Ей почудился упрек в его голосе, и она разозлилась.

— Знаешь, а ведь Мина меня просила о ней позаботиться. Меня.

— Ну, Мина думала, что мы женаты. Но я не против. Хочешь Абру — забирай. С тобой она будет в безопасности.

Мохан говорил спокойно и рассудительно, но Смита уловила нотки нетерпения в его голосе. Посмотрела на свои руки; нос у нее покраснел.

— Ты злишься на меня? — наконец спросила она.

— Конечно нет. За что? — Мохан потер щеку. Сегодня утром он не брился. — Я просто устал, йар, — ответил он. — Слишком быстро все случилось. А теперь еще нужно думать о ребенке.

— Тогда почему сказал то, что сказал? Что не против, чтобы я забрала ее?

Глаза Мохана блеснули.

— Потому что, Смита, я пытаюсь сделать как лучше для ребенка. А ты словно уже борешься со мной за опеку.

— Прости. Я просто удивилась. У тебя же даже нет квартиры. Ты потянешь ребенка?

— А это тут при чем? Пока я на работе, за ней присмотрит тетя Зарина. Было бы желание. Способ найдется.

Как легко он удалил ее из своей жизни с Абру, подумала Смита.

— Смита, — раздраженно проговорил Мохан, — в чем дело? Почему ты плачешь?

— Не знаю. Мне грустно. И я запуталась. Мина поручила девочку мне. Это было ее предсмертное желание. Мне кажется, что я подвела ее.

Они беспомощно смотрели друг на друга.

— Бумаги, — вспомнила Смита через несколько минут, — те, что подписала амми. Кого она указала новым опекуном?

— Никого. Оставила пустую строчку. — Мохан тяжело вздохнул. — Но, Смита. Это будет адский процесс. Во-первых, нам придется убедиться, что больше никто не претендует на Абру. Придется найти сестру Мины и удостовериться…

— Вряд ли она сможет взять ребенка, — прервала его Смита.

— Это да. Но суд все равно может настоять, чтобы мы ее нашли. Что до братьев… — Мохан ненадолго замолчал. — Послушай. Если ты действительно хочешь забрать ее в Америку, я тебе помогу. Буду рад помочь, правда. Главное, чтобы она не попала в приют.

— Но в том-то и дело, Мохан! Я не могу ее взять. Меня дома-то никогда не бывает: я постоянно в разъездах. Мой образ жизни не позволяет быть матерью-одиночкой.

Он безрадостно улыбнулся.

— Что смешного?

— Ничего. Просто интересно, когда «жизнь» перестала быть жизнью и стала «образом жизни». Ты словно говоришь о модном показе.

— Ну да. Это Бруклин, — рассеянно ответила Смита. — Но дело еще в том, что я не могу так долго оставаться в Индии. А бюрократия займет очень много времени.

— Ты можешь оставить ее со мной, — ответил Мохан. — Я оформлю за тебя все бумаги. Ведь именно так вы, богатые американцы, поступаете?

— И ты согласишься? Не слишком привяжешься к ней?

— Я к ней уже привязался, — с горечью в голосе ответил Мохан. — Но сделаю это ради тебя. Если тебе правда нужна эта девочка.

Смита вдруг разозлилась. Все это слишком напоминало их споры о том, является ли Индия ее родиной. Теперь Мохан пытался навязать ей материнство.

— Мне не нужен ребенок. Дело не во мне. Я просто чувствую ответственность за эту конкретную девочку.

— Это плохая мотивация, чтобы стать матерью, Смита. Чувство ответственности.

— Господи, Мохан. Да кто сказал, что я хочу стать матерью? Я просто сказала…

— И в качестве кого ты планируешь удочерить Абру? В качестве сестры?

— Ладно. Твоя взяла. А ты кем хочешь ей стать? Отцом?

Мохан удивленно склонил голову набок.

— Да. Кем же еще?

— Ясно. И… это тебя не пугает?

Его глаза округлились, словно он наконец понял, о чем она спрашивает, и понял, что ее больше всего интересует.

— Да. Пугает. Но разве все самое важное в жизни не должно пугать? Помню свой первый день в университете — я очень боялся. И первый день на работе в «Тата». Даже когда я встретил тебя, я испугался.

— Испугался меня? — рассмеялась она. — Почему?

— Потому что сразу понял, что хочу познакомиться с тобой поближе. Но не знал, как и зачем.

Мохан выглядел таким уязвимым, что у Смиты перехватило дыхание. Не в силах вынести биение своего сердца, она отвернулась.

— Что ж, — сказала она, — если бы ты умел предсказывать будущее, то сбежал бы от меня, сверкая пятками.

— Это вряд ли, — ответил он. — Не говорю, что мне было легко… И я бы отдал правую руку, чтобы спасти бедную Мину. Но я ни о чем не жалею.

— Спасибо, — сказала она и зарылась лицом в его грудь. Некоторое время они сидели так; Мохан что-то бормотал ей на ухо.

— Что ты сказал? — спросила она, подняв голову.

— Я спросил: неужели так плохо остаться?

— Остаться где?

В его глазах блеснуло нетерпение.

— Ты знаешь где. В Мумбаи. Со мной.

— О, Мохан, — с сожалением произнесла Смита. — Ты же знаешь, это невозможно.

Он крепче обнял ее.

— Невозможно? — спросил он. — Твой папа смог перевезти всю семью в Америку, а ты не можешь остаться в Мумбаи?

— Нечестно сравнивать. Это другое.

— А в чем разница?

— В том, что мы переехали от отчаяния. У нас не было выбора.

— Ясно. Значит, переехать в другую страну от отчаяния можно, а ради любви — нельзя?

Она уставилась на него, раскрыв рот. Ради любви? Она не ослышалась?

— Мохан, мы едва знакомы, — сказала она и осеклась. Может, это какой-то странный тест? Или розыгрыш? — Ты… ты серьезно считаешь, что в теории…

— Нет. Я серьезно предлагаю тебе остаться.

— Бросить все, что у меня есть в Штатах, всю свою жизнь, и остаться с тобой здесь?

Он улыбнулся.

— Тебя послушать — это просто ужас какой-то.

Тут Смита поняла, что зря с ним переспала. Именно этого она всегда пыталась избежать: близких отношений. Сердечной боли.

— Мохан. Дорогой. Ну прекрати. Ты сам должен понимать, что это абсурд.

— Ты так думаешь? — Он рассеянно теребил ее волосы. — Хорошо, давай так. Возьми небольшой отпуск. И если тебе здесь не понравится — если будешь сильно скучать по Америке, — я перееду к тебе.

Он переедет в Америку? Мохан говорил об этом, как будто речь шла о покупке нового галстука. Прежде она не замечала в нем такой легкомысленности. Он хоть отдает себе отчет в том, как это сложно — переезд? Смита подумала о своих друзьях. Что они скажут? Ужаснутся ли его самонадеянности?

— Мне казалось, ты любишь свою работу, — сказала она.

— Люблю.

— Тогда почему готов так легко ее бросить?

— Потому что тебя я люблю больше.

— Прекрати, Мохан. Ты еще не знаешь, какая я вредная. — Она вымученно рассмеялась, отчаянно пытаясь разрядить обстановку. Но все же его слова ее тронули. Потому что тебя я люблю больше. Разве кто-то из ее бывших готов был ради нее пожертвовать карьерой? Конечно нет. Мало того, еще месяц назад она бы с презрением отнеслась к любому, кто сказал бы такое, посчитала бы этого мужчину зависимым и жалким. Сейчас же она была тронута. Индия ее заколдовала, сделала уязвимой к сентиментальности. Вернувшись в Нью-Йорк, она уже не будет прежней. Она внимательно посмотрела на Мохана; его лицо уже стало родным.

— И где я буду жить? — спросила она. — Не могу же я на неопределенный срок поселиться в «Тадж-Махале»! Это мне не по карману.

— Можешь жить в моей комнате.

— В квартире тети Зарины? И она ничего не скажет?

— Не думаю, — ответил Мохан. — А если она будет против, я могу купить маленькую квартиру.

— На полгода? — не веря своим ушам, спросила Смита. — Пока мы решаем, что будет с Абру?

— Это мелочи, йар.

Смита вдруг увидела себя со стороны: сидит в роскошном бунгало рядом с мужчиной, который предлагает ей купить квартиру, поехать в Америку или остаться в Индии. Смита подумала о Мине, о ее жизни, ее скудости, отсутствии выбора. Чем Смита заслужила такое счастье?

— Не думай об этом, — сказал Мохан, — ты только расстроишься.

— Ты что, читаешь мысли?

— Да, — ответил он. — Но лишь потому, что твое лицо можно читать как книгу.

Смита в изумлении покачала головой.

— Мы сошли с ума. Ты хоть понимаешь, какой безумный разговор мы ведем? Мы почти незнакомы.

— А долго были знакомы твои папа с мамой, прежде чем сбежали и поженились?

— Это другое. Они долго переписывались.

— Так давай я буду писать тебе письма. Каждый день.

— Очень смешно. А еще им не надо было оформлять визы, загранпаспорта и все такое прочее.

— Ну и что. Зато у них были другие проблемы, на?

Смита закрыла глаза. Его настойчивость начала ее раздражать.

— Мохан, пожалуйста, давай не будем говорить об этом. Ты мне небезразличен, но мне неловко, правда.

Он тут же принялся извиняться.

— Прости. Просто это моя работа — я решаю проблемы. И всегда нахожу решение. Поэтому мне и кажется, что жизнь — очередная задачка, которую нужно решить.

Она поцеловала его в щеку.

— Ничего страшного, — сказала она. — Давай просто хорошо проведем оставшееся время вместе.

Он улыбнулся, склонил голову набок и прислушался.

— Абру, — сказал он, и Смита услышала протяжный крик с противоположной стороны дома. Они бросились в спальню. Абру лежала на кафельном полу у кровати и держалась за голову.

— Черт! — воскликнула Смита и присела рядом с плачущим ребенком. — Что случилось, детка? Как ты упала?

Абру безутешно плакала, и Смита осторожно потянула ее за ручку, которой она держалась за голову, и нащупала маленькую шишку.

— Принесешь лед? — попросила она Мохана. Тот уже бежал на кухню.

Смита качала Абру, прижимая к ее голове лед, завернутый в полотенце. Лед растаял, холодная вода потекла по лицу, и девочка высунула язык и стала слизывать капли. Мохан рассмеялся.

— Ей, кажется, нравится, — сказал он.

— Можешь ее забрать? — прошептала Смита. — У меня рука затекла.

Он подхватил Абру и уложил ее на кровать. Она снова закричала.

— Хо-хо-хо, — пропел Мохан. — С твоими голосовыми связками явно все в порядке. Не бойся, малышка. Мы здесь.

Абру сунула в рот большой палец и посмотрела на Мохана большими черными глазами. И дернула его за рукав, чтобы он лег рядом с ней.

— Ладно, ладно. Побуду с тобой, — ласково произнес он.

Смита стояла и смотрела, как он укладывается рядом с девочкой. «Мохан им понравится», — подумала она. Папе понравится обсуждать с ним новые технологии. Рохит оценит его чувство юмора. А мама… мама брала бы его с собой на прогулки по утрам и познакомила бы со всеми своими подругами.

Смита подождала, пока Абру уснет, и легла с левой стороны кровати, так что Абру оказалась между ними. Через несколько минут она потянулась к Мохану, и они уснули, взявшись за руки.

Глава тридцать седьмая

Прошла почти неделя с момента возвращения в Мумбаи, и все их дни были посвящены Абру.

Но ночи принадлежали Мохану и Смите.

Статью опубликовали, и теперь она могла проводить с Моханом и Абру все свое время. По вечерам Мохан — он поговорил с начальником о новых обстоятельствах и договорился о продлении отпуска — отводил Абру в квартиру тети Зарины и шел в «Тадж».

Он спал рядом с ней, тихо похрапывая, а Смита смотрела на него и думала: «Вот бы мы жили в одном городе, познакомились и стали встречаться, как обычная пара». Внезапно она услышала предсмертный хрип Мины.

Она, видимо, дернулась, потому что Мохан открыл глаза. Его взгляд заметался по комнате; он не сразу понял, где находится, а когда он взглянул на нее, Смиту осенило. Вот лежит человек, у которого есть своя сокровенная внутренняя жизнь, своя нетронутая душа. Ей вдруг нестерпимо сильно захотелось изучить Мохана, как изучают чужой язык, открывая новые горизонты.

— В чем дело? — спросил он. — Почему ты так на меня смотришь?

Она уткнулась носом в его щеку.

— Да так. Спи.

Но они оба проснулись. Через несколько минут Смита потянулась к тумбочке и взяла ноутбук. Прошло три дня с тех пор, как вышла ее статья, а читатели по-прежнему оставляли комментарии. Она положила ноутбук на колени, хотя и сомневалась, стоит ли показывать комментарии Мохану. Большинство выражали возмущение и сочувствие, но, как обычно, нашлись хейтеры, называющие Индию мизогинной отсталой страной, словно истории, подобные Мининой, никогда не происходили на Западе. Месяц назад при виде этих комментариев Мохан бы ощетинился. Но теперь он тоже изменился. Клифф рассказывал, что читатели обрывали ему телефон и спрашивали, куда перечислить деньги для Абру, и хотя Мохан категорично отказался от пожертвований, его тронуло участие американских читателей.

— Что-то новенькое есть? — спросил Мохан, когда она закрыла ноутбук.

— Сегодня звонила Анджали. Забыла тебе сказать. Ее организация потребовала, чтобы полиция расследовала убийство Мины. Мой рассказ от первого лица помог.

Мохан кивнул.

— Думаю, мне придется поехать туда и дать показания.

— А мне?

— Джаан, в Индии все делается очень медленно. — Он мрачно улыбнулся. — Когда дойдет до твоих показаний, тебя уже здесь не будет.

— Не хочется думать, что я сбрасываю все на тебя. Мало того что ты взял на себя Абру. Теперь тебе придется еще и давать показания против Говинда…

Мохан пожал плечами.

— Я справлюсь.

— Ты правда хочешь, чтобы я завтра пришла на обед? — спросила Смита через несколько минут. — К тете Зарине?

— Смита, почему нам приходится все обсуждать дважды? Она захотела с тобой познакомиться. Ты согласилась. Я думал, все решено.

— Не сердись, Мохан. Терпеть не могу, когда ты на меня сердишься.

— Я не сержусь. Прости… Просто все произошло так быстро. И эта бедная женщина… Я не могу ее забыть.

— Я тоже, — прошептала она. — Все время о ней думаю. Просыпаюсь и первым делом вспоминаю ее. Как она потянулась ко мне, прежде чем…

— Не надо. Постарайся переключиться на что-то другое. Я пытаюсь.

Они замолчали: сообщники, свидетели. Смита зашевелилась в его объятиях и посмотрела на него, стараясь запомнить его лицо.

— Эй, — сказал он, — не смотри на меня так. Я здесь. У нас есть еще несколько дней. И даже потом… Ты же не на Луну улетаешь, йар. Я приеду к тебе в Америку.

Глава тридцать восьмая

Наутро они пошли навестить Шэннон в отделении реабилитации. Нандини еще не приехала.

— Она сегодня задержится, — сказала Шэннон. — У ее младшего брата день рождения, они празднуют или проводят какую-то церемонию, не помню.

— Хочешь, я побуду с тобой? — спросила Смита. — Вообще-то, я иду к Мохану на обед — знакомиться с хозяйкой его квартиры. Но могу отменить.

— Ах да, — улыбнулась Шэннон. — Знаменитая тетя Зарина.

— Ты ее знаешь?

Шэннон покачала головой.

— Нет. Просто слышала, как он о ней отзывается. Он, кажется, от нее без ума.

Она замолчала: в палату вошел Мохан.

— Мохан, дорогой, — сказала она, — можно тебя попросить?

— Конечно.

— Купи мне свежий кокос у торговца рядом с больницей. Нандини приносит мне кокос каждый день. Говорит, что кокосовая вода помогает восстановиться после операции.

— Это так, — кивнул Мохан. — Я мигом.

Стоило Мохану выйти из комнаты, как Шэннон на ходунках подошла к Смите и села на край кровати.

— Как ты? — спросила Шэннон. — Несладко тебе пришлось.

Смита выдохнула.

— Все еще в шоке. Не могу поверить, что Мина мертва. Все время вижу ее, слышу, как она хрипит.

— Представляю, — содрогнулась Шэннон. — У нас ужасная профессия, Смита.

— В чем-то да, — ответила Смита. — Но я бы не хотела заниматься ничем другим.

— Я тоже. Слушай, извини, если лезу не в свое дело, но… Между вами с Моханом что-то есть?

— Ничего серьезного. То есть… Мохан мне очень дорог. Но ничего такого, поверь.

— Но Мохан, кажется, считает, что у вас все серьезно, Смитс, — возразила Шэннон. — Ты разобьешь ему сердце.

— Это он тебе сказал?

— Нет. Вовсе нет. Вы оба молчите, как шпионы, с тех пор, как вернулись из Сурата. Но я вижу, как он на тебя смотрит. И ты хочешь оставить с ним Абру?

В голосе Шэннон слышалось неодобрение. Смита нахмурилась.

— Знаешь, когда ты позвонила мне на Мальдивы, я думала, ты хочешь, чтобы я помогла тебе в больнице. С переломом.

— Смитс, прости. Я не думала, что все так обернется. Но какое это…

— Подожди. Дай договорить. — Смита сделала глубокий вдох. — Я поклялась никогда не возвращаться в Индию. Из-за того, что случилось со мной в детстве. Но я приехала, Шэннон. Приехала из-за тебя. А потом все вышло из-под контроля. Я не собиралась сходиться с Моханом. Ясно?

— Смита. Прошу тебя. Я просто хотела…

Смита не дала ей извиниться.

— Что я, по-твоему, должна сделать? Перевернуть всю свою жизнь ради парня, которого только что встретила? Он попросил меня остаться на полгода. Как будто это так просто! А моя работа? Ты знаешь, чего нам стоило сделать карьеру.

— Ладно, расслабься. — Шэннон похлопала по краю кровати. — Садись.

— Не хочу я садиться.

— Смитс, не вредничай. Иди сюда. Извини, — Шэннон потянула ее за руку. — Слушай, зря я это сказала. Просто я… я уже давно тебя знаю. Дольше, чем Мохана. И мне кажется, вы друг другу подходите. Я тебя такой никогда раньше не видела.

— Какой такой?

— Не знаю, как объяснить. Ты кажешься… не знаю. Счастливой. Но не только. Ты как будто… успокоилась.

— Ох, ну что за ерунда, — отмахнулась Смита. — Ты просто никогда не видела меня с индийцем.

Шэннон натянуто улыбнулась.

— Ты же знаешь, Смитс, я не такая. — Она замолчала. — Ох. Я буду по тебе скучать.

— Я тоже. Но мы же скоро увидимся? В Нью-Йорке?

— Не скоро. Клифф предложил мне вернуться домой и взять кого-то другого на мое место. Но я отказалась. Мне здесь нравится. Да и Нан будет рвать волосы на голове, если я улечу.

— Охотно верю. Она, кажется, в тебя влюблена.

— Опять смеетесь над Нандини? — сказал Мохан с улыбкой. Он нес большой кокос с отрубленной верхушкой, которая болталась, как на шарнире. Он подошел к тумбочке, накрыл кокос стаканом и перевернул, чтобы жидкость стекла в стакан.

— Держи, — сказал он Шэннон.

— Спасибо, Мохан. Что бы я без тебя делала.

— И что вы тут замышляете? — спросил он.

Шутливый тон Мохана напомнил Смите дни после их знакомства, когда Мина еще была жива, когда они еще не взяли на себя ответственность за воспитание Абру. Пока не совершили ошибку и не сблизились.

— Ничего, — ответила она. — Говорили о работе.

— О работе, значит, — повторил Мохан. — Вас, американцев, хлебом не корми, дай поговорить о работе.

Шэннон зевнула.

— Ладно, друзья. Вам не пора? Я устала. И спать хочу.

Мохан взглянул на часы.

— Серьезно, Шэннон? Еще даже двенадцати нет. Ты же недавно встала.

Смита обняла Шэннон.

— До завтра?

— Буду рада.

— Готов? — Смита повернулась к Мохану.

— Сейчас. — Он стал взбивать подушку Шэннон. Та в изумлении посмотрела на Смиту. — Хотела бы я посмотреть на счастливицу, которая однажды станет его женой, — сказала она.

— Очень смешно. Ладно, пока. Тетя Зарина ждет нас к обеду.

— Заходите, заходите, — тетя Зарина пригласила их в дом. — Прошу. Добро пожаловать.

— Спасибо, — сказала Смита и вдруг застеснялась. Она вошла в красиво обставленную гостиную, где стояли китайские вазы и антикварная мебель, и улыбнулась хозяйке Мохана. — Спасибо, что пригласили на обед.

— А как же, а как же, — Зарина была высокой светлокожей женщиной с кудрявыми седыми волосами. Она поправила очки без оправы. — Мохан мне много о вас рассказывал.

— Спасибо. — Смита огляделась. — А где Абру?

— Спит, — ответила Зарина и улыбнулась. — Беспокоитесь за нее? Хотите на нее посмотреть?

Смита кивнула.

— Иди, отведи ее к девочке, — сказала Зарина Мохану. — Потом приходите к столу.

— Спасибо вам за помощь, вы очень добры…

— Арре, вах, — прервала ее Зарина, — мне это не в тягость. Мохан мне как сын.

Они зашли в спальню Зарины.

— Она уже округлилась, — шепнула Смита. — Или мне кажется?

— Она вчера съела три мороженых, забыла? Ты ее балуешь. — Он притворился, что сердится. — Когда уедешь, бас, посажу ее на диету.

Смита рассмеялась, но сердце заныло при мысли, что Абру останется с Моханом.

— А тетя Зарина не против вашей договоренности? Она присмотрит за Абру, пока ты будешь на работе? — Смите было неловко задать следующий вопрос. — Если ты будешь приплачивать ей за услуги няни, можно я буду каждый месяц присылать деньги?

— Ну да, конечно. Хочешь, чтобы тетя Зарина и Джамшед нас убили? За такое оскорбление.

— Джамшед?

— Ее муж. Я же тебе рассказывал. Они без ума от Абру.

— Но ты же останешься ее основным опекуном? Ты не передашь им…

Он коснулся ее руки.

— Смита. Не волнуйся. Я же сказал… — Он замолчал; в комнату вошла Зарина.

— Прошу к столу, — сказала она. — Что будете пить? Холодное или горячее?

— Холодное, если можно, — ответила Смита.

Мохан опустил ладони на плечи своей хозяйки.

— Пойдем, тетя Зарина, — сказал он. — Ты с самого утра готовишь. Мы со Смитой сами себе нальем. В твоем возрасте ни к чему перетруждаться.

Зарина улыбнулась.

— Видишь, как он меня дразнит? — сказала она Смите, а та заметила, что, когда Мохан говорил с Зариной, его акцент становился сильнее; он говорил как настоящий индиец. А еще он ее любил, в этом не было сомнений. Со своей матерью он тоже так ласков? Ей стало грустно при мысли, что она никогда об этом не узнает.

Смита пила малиновую газировку, а Зарина с Моханом ставили на стол все новые и новые блюда.

— Тетя, — ахнула Смита, — куда столько еды?

— Ешь, ешь, дикра[72], — и тетя Зарина положила Смите на тарелку пару ложек сали боти[73].

— Ох, тетя, — застонала Смита, — мне хватит.

— Смита, — сказал Мохан с набитым ртом, — ешь, йар. В Америке такого не поешь.

Она кивнула и послушно взяла вилку. За столом воцарилась доброжелательная тишина, прерываемая лишь благодарным бормотанием Смиты.

— Помню этот напиток из детства, — сказала Смита и отпила еще малиновой газировки. — У папы было много друзей-парсов. И когда мы ходили к ним в гости, они нас угощали этой газировкой.

Зарина щелкнула пальцами.

— Сбегай на кухню и принеси подруге еще бутылку, — велела она Мохану, и тот тут же встал, широко улыбаясь.

Женщина проводила его глазами и дождалась, пока он выйдет из гостиной.

— Давно ты знаешь моего Мохана?

— Эм-м… нет, не так давно, — запинаясь, ответила Смита. — Мы познакомились…

Зарина встряхнула головой, показывая, что это несущественно.

— Это неважно, — сказала она, — когда двое влюблены, время не имеет значения.

Смита сидела, потупившись в тарелку. И вздрогнула, когда Зарина взяла ее за подбородок.

— Ты такая красивая, — пробормотала она. — Неудивительно, что мой Мохан латту-фатту из-за тебя.

— Ладду-фадду?

Зарина рассмеялась.

— Не «ладду», латту. Это значит… как это по-английски? Потерял голову.

Смита улыбнулась. А потом взвизгнула: Зарина ущипнула ее за руку.

— Только попробуй обидеть моего мальчика, — сказала она. Ее глаза полыхнули. — Я знаю его много лет, и он еще никогда не приводил домой девушку.

— Тетя, — сказала Смита, — вы же знаете, что я живу в США? — Зарина кивнула. — И улетаю домой через три дня?

Зарина потрясенно уставилась на нее.

— Три дня? А как же Мохан? И ребенок?

— Я… я хотела устроить Абру в приют. Но Мохан сказал «нет». Он сказал, что…

— Чокри, — Зарина встала, — подумай хорошенько. Знаешь, что такое индийский приют? Что там делают с девочками? Естественно, Мохан сказал «нет». Я думала, ты умнее.

«Если я разобью Мохану сердце, она станет винить меня», — в ужасе подумала Смита и покосилась в сторону кухни. Мохан раскладывал лед по стаканам. Съеденное рагу камнем осело в животе. Это что, засада? И если да, участвовал ли в этом Мохан? Но удивленное выражение его лица развеяло ее подозрения.

— Су че? — спросил он Зарину на гуджаратском диалекте. — Что случилось?

— Ничего, ничего, — ответила та и села на место. А потом натянуто добавила: — Съешь еще, дикра.

Смита покачала головой.

— Спасибо, мне хватит.

Повисла напряженная тишина.

— Я сделаю персидского чая, — сказала Зарина. — Будете? А на десерт у нас крем лаган ну[74].

— Арре, Зарина, оставь бедную девочку в покое, йар, — сказал Мохан. — Давай подождем минут десять-пятнадцать перед десертом.

Лицо Зарины подобрело.

— Знаете, что про нас, парсов, говорят? Парсы завтракают и думают, что приготовить на обед.

Они рассмеялись, и холодок развеялся.

— Пойду подогрею крем, — сказала Зарина. — А ты, может, покажешь Смите свою комнату? Я вас позову.

Они вошли в комнату Мохана, ощущая неловкость. Смита окинула взглядом голые стены, аккуратно застеленную двуспальную кровать, стул, на спинке которого висели джинсы. Комната была такой же аскетичной и безличной, как ее квартира. Добродушный весельчак Мохан хоть и жил не один, но, похоже, вел такое же монашеское существование, как она сама. Ее сердце при мысли об этом растаяло, и он это заметил.

— В чем дело? — спросил он.

— Ни в чем. Я просто рада, что увидела твою комнату. Теперь я знаю, где ты живешь.

На его лице вновь появилось обиженное выражение, которого она уже боялась — оно появлялось каждый раз, когда он вспоминал о ее грядущем отъезде, — и она приготовилась услышать едкое замечание. Но он промолчал. Она подошла к комоду и взяла фотографию в рамке.

— Твои родители? — спросила она.

— Да.

— Ты очень похож на отца.

— Все так говорят.

Она вернула фотографию на место, рассеянно смахнув с нее пыль. Он заметил.

— Тут очень пыльно, — сказал он. — После уборки уже через полчаса пыль опять собирается.

— Да, такой он, твой любимый город, — поддразнила она.

Но Мохан не улыбнулся.

— Ну да. Да. — Он пристально взглянул на нее. — Пойдем. Тетя Зарина ждет.

— Вам помочь? — спросила Смита на кухне.

— Хочешь заварить чай?

Смита замялась.

— А как… Из пакетиков?

— Пакетики? Ну уж нет. У меня настоящий чай, из листьев. С мятой. И лемонграссом. — Она повернулась к Мохану. — Отведи свою американскую подругу в гостиную. Я сама заварю вкусный горячий чай и вам принесу.

В гостиной Смита с Моханом прошли мимо старого тикового буфета. В буфете было зеркало, и Смита в него заглянула. Но увидела не свое отражение, а супружескую пару чуть старше их с Моханом. Они суетились на кухне, собирали школьный завтрак. Смита сразу их узнала: это были они с Моханом через десять лет. От этого видения у нее закружилась голова; она споткнулась.

— Смита, в чем дело? — Мохан помог ей удержаться на ногах.

Она повернулась к нему, растерянная, ошеломленная.

— Где ванная? — пролепетала она. — Что-то голова кружится.

Вцепившись в раковину, Смита смотрела на себя в зеркало ванной комнаты. «Расслабься, — сказала себе она. — Это просто стресс. У тебя было…» Но что это было? Видение? Галлюцинация? Дежавю?

А потом она поняла: это была фантазия, минутная слабость, мечта о том, как все могло бы сложиться. Фантомный образ, родившийся из сильного желания. Нужно лишь переждать, и все пройдет. Уже прошло. По опыту она знала, что, как бы ни любила место или человека, нужно лишь подождать, и страсти улягутся. Так было всегда. В первый год после переезда в Америку она отказывалась есть индийские блюда, которые готовила мама; поставила себе цель полюбить макароны с сыром, гамбургеры и пиццу. Так она пыталась забыть Индию. А теперь она просто переждет свою любовь к Мохану, и постепенно та ослабнет; останется лишь дружеская привязанность.

Смита умылась холодной водой, промокнула лицо полотенцем и вышла из ванной. Мохан сидел на краю кровати, но когда она вошла, сразу поднялся.

— Ты не заболела? — спросил он. — Хочешь прилечь?

— Все в порядке. — Она вымученно улыбнулась. — Мне уже лучше.

Они вернулись в гостиную.

— Иди сюда, бета, — сказала Зарина, похлопывая рукой по соседнему стулу. — Чашка крепкого чая лечит все болезни.

— Не пора будить Абру? — спросила Смита и села. Ей не хотелось уходить, не повидавшись с девочкой.

— Уже пора, — сказал Мохан. — Я ее приведу.

— Извини, — сказала Зарина, когда он вышел. — Я забыла о манерах. Но что прикажешь делать? Я очень люблю этого мальчика. Не могу смотреть, как он страдает.

— Ничего, тетя, — ответила Смита. — Хорошо, что у него есть такой человек, как вы, который о нем заботится.

Зарина изумленно покачала головой.

— Ача? — пробормотала она. — Ты так сильно его любишь?

Смита покраснела.

— Да.

— Ясно. — Зарина посмотрела на нее поверх очков. — Так возьми его с собой. У бедного мальчика во всем Мумбаи нет ни одной родной души, кроме меня и моего мужа. Двое стариков. Он целыми днями пропадает на работе. Какая ему разница, где жить? Можно и в Америке.

— Тетя. Вы не понимаете. Все не так просто.

— Ясно. Не так просто, значит. — Глаза Зарины яростно блеснули. — А разбить сердце мальчику, значит, намного проще? Бросить его одного с ребенком?

От ее слов у Смиты закружилась голова; этот день и так выдался каким-то странным. Зачем тетя лезет не в свое дело? В коридоре раздался шум, и в комнату вбежала Абру, вскинув ручки. Смита не успела встать: девочка бросилась к ней и попыталась забраться ей на колени. От неожиданности Смита засмеялась, подняла Абру и обняла ее. Что может быть прекраснее любви ребенка?

— Хочешь крем? — спросила она девочку, а та взглянула на нее большими глазами.

— Вах, — сказала Зарина, — ты только посмотри. Она думает, что ты ее мама.

Повисло болезненное молчание.

— Хватит, тетя Зарина, — сказал Мохан. — Не драматизируй. Прошу тебя.

— Простите, — сказала Зарина.

Смита принялась кормить Абру десертом.

— Какой вкусный крем, — сказала она и вспомнила кульфи[75] с кардамоном, которое готовила ее мать. Что бы сказала мама, если бы увидела ее сейчас? Стала бы гордиться, что Смита поборола страх и приехала в Индию? Смита знала, что стала бы.

— Спасибо, — сказала Зарина, — это рецепт моей матери. Ее брат был поваром на свадьбах.

— Как интересно. А я однажды была на персидской свадьбе, в детстве. Помню, там было очень вкусно.

— И как звали жениха и невесту? — спросила Зарина.

Смита рассмеялась.

— Тетя. Я не знаю. Я же была маленькая.

— Да-да, конечно, — смутилась Зарина. — А когда ты уехала из Индии?

— В 1998 году. Мне было четырнадцать.

— Ясно. И у нас была возможность уехать. Когда мы только поженились. — Она взглянула на Мохана. — Дяде Джамшеду предложили работу. Но мы отказались.

— Я не знал, — сказал Мохан.

— Это было давно. Мы уже забыли. — Зарина потянулась и вытерла ротик Абру салфеткой.

— Вы жалеете, что не уехали? — спросила Смита.

— Жалею ли я? Нет. Я тогда ухаживала за пожилыми родителями и сыном — мне было некогда жалеть. — Зарина улыбнулась. — К тому же дом там, где сердце. Пока я с Джамшедом, даже ад будет казаться раем.

— Замсед, — вдруг сказала Абру.

— О боже, — воскликнула Зарина, — она заговорила! Она только что сказала «Джамшед», клянусь, я слышала!

После обеда Мохан взял на руки Абру, сидевшую на коленях у Смиты.

— Хочешь прогуляться? — спросил он. — Я покажу тебе колонию парсов[76] в Дадаре и парк «Пять садов».

— С удовольствием. — Смита повернулась к Зарине. — Очень рада, что познакомилась с вами. Спасибо за гостеприимство.

Зарина улыбнулась.

— Ну, зачем так официально? — сказала она Мохану, словно Смиты рядом не было, и обняла Смиту. — Счастливо тебе долететь. И благослови тебя Бог.

— И вас, — ответила Смита.

Глава тридцать девятая

По дороге в аэропорт Мохан поставил альбом Хеманта Кумара. Смита слушала, как он подпевал печальной песне певца с бархатным голосом: «Тум пукар ло, тумхара интезаар хай»[77].

— Как красиво, — сказала она.

— Мне нравится эта песня.

— Ясно почему. А что значат слова «пукар ло»?

— «Позови меня — я жду тебя».

Смита взяла его руку и положила себе на колени, пытаясь сдержать слезы. Ей хотелось его успокоить, повторить вчерашнее обещание — что она будет приезжать к нему каждый раз, когда окажется в командировке в Азии. Но время обещаний осталось позади.

Через некоторое время она слегка опустила стекло, и с ночным ветром в машину проникла Индия, став третьим пассажиром, который незримо присутствовал рядом с тех пор, как она встретила Мохана.

Под вывеской с надписью «Вход для пассажиров с билетами» стоял полицейский. Но Мохан все равно зашел в здание аэропорта со Смитой. Он катил ее маленький чемодан.

— Все еще удивляюсь, что у тебя нет багажа, — сказал он. — Ты разве не знала, что индийцы путешествуют с чемоданами размером со стол? Это часть нашей культуры.

— За годы командировок привыкла ездить налегке, — оправдывалась Смита. Она встревоженно огляделась. — Тебя сейчас охрана задержит. Если не здесь, то у выхода.

Мохан щелкнул языком.

— Обо мне не беспокойся.

Они отошли от главного входа. Смита еще раз окинула взглядом его взъерошенные волосы, рубашку, прилипшую к телу из-за влажности.

— Мохан, спасибо за все, — сказала она. — Не знаю, что бы я без тебя делала.

Он молча смотрел на нее; его кадык подрагивал.

— Ну что, — наконец произнес он, — наверное, это все.

Мимо спешили другие пассажиры, а они стояли и смотрели друг на друга. В прошлый раз она улетала из Мумбаи двадцать лет назад, и в аэропорт их провожал Сушил. Тогда Смите не терпелось скорее улететь. Но сегодня она застыла и не могла пошевелиться; тело казалось глиняным сосудом, доверху наполненным горем. Одно неверное движение — и эмоции хлынут через край.

Мохан взглянул на часы.

— Тебе пора, — сказал он. — На таможне и контроле безопасности обычно длинная очередь.

Она взяла его за руку.

— Ты мне напишешь? Сообщишь, как продвигается оформление документов?

— Да.

— И… обещаешь не слишком грустить? Ради меня.

— Я справлюсь, — ответил Мохан и улыбнулся незнакомой саркастичной улыбкой. — Стоит выйти на работу, и мне будет некогда по тебе скучать.

— Вот и хорошо, — сказала Смита и притворилась, что поверила. — Вот и хорошо. — Она поцеловала его в щеку. — До свидания, мой Мохан. Я буду скучать.

Он коснулся щеки в месте поцелуя.

— До свидания. Береги себя. Позвони, когда будешь садиться в самолет. Я здесь подожду или на улице. Вдруг рейс задержат.

— Мохан, уже поздно. Тебе еще до дома добираться. Уезжай, не жди. Пожалуйста.

— Не говори глупости, йар. Я подожду, пока твой самолет не взлетит.

— Но какой смысл…

— Смита. — Он прижал палец к губам. — Индийская традиция. Не спорь. Иди.

— Пока. Я люблю тебя.

— Пока.

Расположившись в зале ожидания, Смита позвонила Мохану. Он не взял трубку. Неужели передумал и уехал? Она сбросила звонок и решила позвонить снова, когда пойдет в туалет. До вылета оставалось много времени. Но только она собиралась убрать телефон в сумочку, как он зазвонил.

— Извини, йар, — сказал Мохан, — меня выставили из аэропорта. И теперь я стою на улице, и тут со мной половина Мумбаи. Очень шумно, вот и не услышал звонок.

При мысли, что Мохан стоит там, в толпе, за ограждением, ей стало не по себе.

— У меня еще два часа до вылета, — сказала она. — Какой смысл ждать? Я прошла таможню. Все в порядке.

— Смита, в нашей семье принято ждать, пока самолет не взлетит. Что, если рейс задержат?

Она закатила глаза.

— Ладно. Я поняла, с тобой спорить бесполезно.

Они проговорили еще десять минут, а потом Смита ска-зала:

— Я пойду в туалет. Позвоню тебе перед вылетом, хорошо?

— Да, — ответил он. — Я люблю тебя.

— И я тебя.

Вернувшись в зал ожидания, Смита села напротив семьи с двумя детьми. Улыбнулась измученной матери, которая одна присматривала за двумя маленькими детьми, мальчиком и девочкой, пока муж прогуливался по залу, потягивался и лениво зевал. Женщина смущенно улыбнулась в ответ.

— Первый раз лечу в Америку, — с сильным акцентом сказала она по-английски.

— Красивые у вас дети, — проговорила Смита. — Сколько им лет?

— Сыну пять. А дочке два.

Смита кивнула и закрыла глаза; события дня дали о себе знать. Утром они повели Абру в висячие сады; там девочку заворожил танцующий медведь, обученный цирковым фокусам. Потом они вернулись в квартиру Зарины и оставили ей девочку. Женщина не скрывала своего разочарования и неодобрения и почти не разговаривала со Смитой.

— Счастливого пути, — натянуто произнесла она, провожая Смиту с Моханом в аэропорт.

Смита решила выпить кофе. Повернулась к женщине с детьми и указала на свой чемодан.

— Не могли бы вы последить за моими вещами? Я возьму кофе. — Тут она поняла, что никогда не попросила бы об этом незнакомого человека в США после событий 11 сентября. Но ей казалось, что индийцы еще не научились не доверять никому, в отличие от американцев, подозревавших в каждом встречном террориста.

Женщина кивнула.

— Конечно.

Вернувшись, Смита увидела, что дочка женщины опрокинула ее чемодан и уселась на него верхом.

— Простите, — принялась извиняться мать. — Эти дети…

Смита улыбнулась.

— Ничего страшного.

«Если бы вы знали, в каких переделках побывал этот чемодан, — подумала она, — то поняли бы, что ему уже ничего не страшно».

Смита сидела и потягивала растворимый кофе. За обедом она тоже пила кофе. Мохан сидел напротив; они почти не разговаривали. Она чувствовала, как он отдаляется, переносит свои чувства на Абру. И хотя ей было обидно, она завидовала умению Мохана любить так просто и бескорыстно. Мохан, Абдул, Мина… Они принадлежали к другому племени — племени людей, готовых всем рискнуть ради любви. Она тоже могла бы стать такой, если бы Сушил не нанес ей непоправимую травму, когда ей было двенадцать. Она увидела перед собой его грозное лицо, вновь услышала, как он с собственническим видом разглагольствует, и закрыла глаза, отгоняя воспоминание.

Что-то горячее пролилось ей на ногу, и Смита вскрикнула. Открыла глаза и увидела расплывающееся на брюках кофейное пятно и девочку, которая засмеялась и убежала. Она приподняла прилипшие к ноге брюки, а мать тем временем вскочила и схватила дочь. Девочка истошно завопила, и этот звук тут же перенес Смиту в ту страшную ночь, когда они бежали из Бирвада и Абру кричала. Смита заставила себя сосредоточиться на настоящем. Ребенок бился в истерике, а отец, стоявший в другом конце зала, с разъяренным видом шагал к семье.

Испугавшись его перекошенного злостью лица, Смита встала и преградила ему дорогу.

— Пожалуйста, — сказала она, — ничего страшного не произошло. Просто кофе. Она не нарочно.

Отец растерянно взглянул на нее и повернулся за объяснением к жене. Женщина, держа на руках девочку, затараторила что-то на непонятном языке.

— Простите, джи, — сказал мужчина.

— Ничего страшного. Все в порядке, — она улыбнулась в подтверждение своих слов и решила не идти в туалет и не оттирать пятно, не желая усугублять неловкость родителей.

Отец кивнул и сел напротив Смиты. Повернулся к дочери; та по-прежнему билась в истерике на руках у матери.

— Мина, — сказал он, — немедленно перестань.

У Смиты перехватило дыхание.

— Ее зовут Мина?

— Ха, джи.

«Это распространенное имя», — сказала себе Смита. Все равно что встретить Мэри в Огайо. Да половину женщин в этом аэропорту наверняка зовут Мина. Но потом она взглянула на пятно от кофе на брюках. Она обожглась. Девочка по имени Мина опрокинула кофе ей на брюки и обожгла ее.

Смита резко вскочила и так же резко села. «Это просто смешно, — подумала она. Ведешь себя как суеверная идиотка, над которыми любит смеяться папа. Как те, что видят образ Христа на горячем бутерброде с сыром. Разве это ожог? После всего, что ты видела, — разве это ожог? Да как тебе не стыдно преуменьшать страдания Мины! Возьми себя в руки. Достань книгу из чемодана, отвлекись. Посиди спокойно, дождись самолета. Холодная стерильная атмосфера самолета всегда начисто стирает из памяти жаркие, влажные, зловонные города, которые ты покидаешь. Ты знаешь это, потому что так было сто раз. Самолеты придумали специально для того, чтобы ты забыла дом».

Дом. Неужели она только что подумала о Мумбаи как о доме? Всю жизнь она презирала этот город и ненавидела его. Считала его городом злых людей, подобных Сушилу. Но разве не тот же город породил Мохана? Разве не в Мумбаи появился на свет и вырос ее отец, человек добрый и честный? Неужели ненависть к Сушилу ослепила ее и заставила забыть об этой главной истине?

Смита вдруг услышала смех. Рохита и свой собственный, Чику и Ананда, мальчика, который жил от них через дом. И сестренки Ананда. Как ее звали? Кажется, Тинка. Она услышала смех других детей из их района — христиан, парсов и индуистов. Все они собирались во дворе их дома и смотрели наверх, в небо, где взрывались фейерверки. Папа, как всегда, потратил несколько сотен рупий и купил детишкам фейерверки на индуистский праздник Дивали. И это тоже была Индия — невозмутимая, светская, где никто и глазом не повел, глядя на смешение традиций и вероисповеданий.

Воспоминания нахлынули лавиной, как монетки, посыпавшиеся из игрового автомата. Мумбаи, затопленный дождем в сезон муссонов, и незнакомые люди, помогающие друг другу на улицах: мужчины тогда отдавали женщинам свои зонтики, прохожие спасали людей, застрявших в автобусах и поездах далеко от своей станции, домохозяйки поили всех горячим чаем, подростки шли по пояс в воде за продуктами для пожилых соседей. Смита хоть и была совсем маленькой, но чувствовала дух товарищества, охвативший весь метрополис.

«Окажись там Мохан, он бы тоже помогал», — подумала она, и ей вдруг захотелось узнать его с этой стороны, увидеть настоящего Мохана, а не того, каким он открылся ей в этот напряженный, взрывной и короткий отрезок времени. Ей хотелось узнать его в обычной жизни: какие фильмы он любит? Мастерит ли что-нибудь? Какое его любимое блюдо? А размер ноги? Мохан, скромный герой повседневности. Мохан, который сейчас ждал ее снаружи и будет ждать до тех пор, пока в небе не растворится след от ее самолета. Смита знала, что нельзя любить Мохана и не любить Индию; нельзя любить Индию и не любить Мохана. Мохан впитал в себя все лучшее в этой стране. А Индия, подарив ей Мохана, словно возвращала долг за все, что когда-то у нее отняла.

Смита осеклась. «Довольно этой сентиментальной ерунды, — подумала она. Ты не из тех, кто жертвует работой и индивидуальностью ради мужчины. Опасная Индия — феодальная, традиционная, патриархальная — пытается сбить тебя с толку. Ты так долго трудилась, чтобы чего-то добиться в жизни, и сейчас рискуешь все потерять ради мужчины, с которым едва знакома».

Но должно же быть в жизни что-то еще, помимо бесконечной гонки? Что-то еще, кроме самореализации, амбиций, успеха? Что плохого в том, чтобы связать свою жизнь с другим человеком? Неужели пятидесяти лет процветающего капитализма хватило, чтобы начисто стереть все, чему учили восточные философы несколько тысячелетий — что все в жизни взаимосвязано и взаимозависимо и иногда нужно идти на жертвы? Смита вспомнила, как пыталась приободрить маму на сеансах химиотерапии рассказами о своих путешествиях и приключениях. Мама, конечно, всегда гордилась ее достижениями. Но иногда в ее глазах сквозили грусть и смущение, словно за внешней бодростью дочери она сумела разглядеть, как ей на самом деле было одиноко.

Может, есть другие варианты? Ее репортаж о смерти Мины вызвал большую шумиху, а коллеги в редакции зауважали ее еще больше. Шэннон все еще не могла работать. Смита могла попросить Клиффа оставить ее в Индии на несколько месяцев, пока Шэннон не поправится. Она сможет лучше узнать Мохана и будет проводить много времени с малышкой Абру. Ведь Мина именно ее попросила позаботиться об Абру. Мохан тоже это знал. Это потом он уговорил ее, что Мина якобы считала его ее полноправным партнером — но это была красивая ложь, в которую она охотно поверила.

Может, так она сможет дать себе двенадцатилетней, прятавшейся в квартире на Колабе три месяца после нападения, шанс снова ходить по улицам Мумбаи не таясь, с высоко поднятой головой? Шанс осознать, что зря она стыдилась? Шанс вспомнить все, за что она любила Индию, несмотря на все, что было потом?

Они с Моханом могли бы вложить в Абру — в девочку, родившуюся из невозможной любви Мины и Абдула — все хорошее, чем обладали сами, все свое мужество и смелость.

Они бы воспитали ее вчетвером.

Смита попыталась отгородиться от своей неуверенности, своей подозрительности к старой Индии и поверить в смелую, идеалистичную мечту Абдула о новой Индии.

Да, так они отдадут дань этому доброму человеку. И отомстят за изуродованное лицо Мины, ее единственный здоровый глаз и окровавленное истерзанное тело.

Ее сердце забилось быстрее, когда она поняла: если бы Абдул и Мина предвидели, какую жизнь смогут дать их дочери Мохан и Смита, они бы отдали жизнь ради Абру. И с радостью приняли бы все страдания и несчастья ради ее счастливой судьбы.

Она представила, как идет обратно, выходит из аэропорта и видит Мохана. Представила, как он обрадуется, когда она побежит к нему. Но потом подумала обо всех осложнениях, бюрократии, куче бумажек и прочих проволочках, и сердце ее упало. Клифф может отказаться и не назначить ее зарубежным корреспондентом в Индии; а может, и Мохан ее разочарует. Папа может не поддержать ее решение временно переехать в Индию. Люди не перелетные птицы и не могут просто так перелетать из страны в страну. У людей ноги, а не крылья. Но, главное, нельзя отрицать, что они с Моханом едва знакомы, не считая того ада, через который им пришлось пройти в этом месяце.

«Ох, мама, — со стоном подумала она. — Помоги мне. Скажи, как поступить».

Она посмотрела вверх, на потолок, словно надеялась, что мама спустится с неба, как ангел, и подлетит к ней. Взгляд упал на деревянную табличку на стене у раздвижных дверей, ведущих в зал ожидания. «Вы здесь», — гласила надпись.

Смита растерянно заморгала. Вы здесь. Она здесь, в Мумбаи, и лишь несколько сотен метров отделяют ее от любимого мужчины. Лишь несколько кварталов отделяют ее от Абру, девочки, которую она могла бы полюбить, как родную дочь.

Абру. Если она ее бросит, то не докажет ли, что Сушил был прав? Он считал ее семью нелюдями из-за их веры, а как она ведет себя сейчас? Недостойно человека. Разве человек чувствующий смог бы бросить ребенка, сироту, так спокойно, как это сделала она? Она вспомнила, с каким презрением смотрела на нее тетя Зарина, и поняла, что ее реакция объяснялась не только заботой о Мохане. Человек, способный бросить ребенка, даже не оглянувшись, безусловно, достоин презрения.

Она подумала о Мохане, стоявшем на одиноком посту у здания аэропорта в ожидании, когда ее самолет взлетит. С ним ждали тысячи людей, и все они по доброй воле стояли там, в толпе, хотя это было неудобно и тяжело. Зачем? Затем, что так поступают ради близких. Ей раньше казалось нелепым, что родители всегда сами ездили в аэропорт Колумбуса встречать гостей: ведь можно взять такси. Но Мохан из того же теста, что и папа с мамой. Она вспомнила, как он тащил мешки с сахаром, рисом и далом в хижину амми. Он никогда не искал легких путей и не жаловался, как будто другого выбора не было. Может, это и есть любовь — выбирать сложный путь? Любовь — это не розы, не валентинки, не прогулки на пляже, а жизнь, совместная жизнь, день изо дня. Обычная жизнь, которая тоже может быть романтичной.

Но что, если у них с Моханом ничего не выйдет? Что, если сбудется ее худший страх и Мохан ее разочарует? Она всегда встречалась с самыми умными, талантливыми, амбициозными и успешными мужчинами. Но через некоторое время понимала, что они тоже обычные люди. Когда вечером они снимали ботинки, у них воняли ноги; по утрам плохо пахло изо рта. Они рассказывали одни и те же несмешные анекдоты. В зубах у них застревал шпинат. У всех были претензии к отцам. Из-за своей склонности замечать раздражающие мелочи и не видеть за ними человека она рано или поздно теряла интерес.

Однажды, когда они все еще были влюблены, Брайан сказал Смите кое-что, что она никак не могла забыть. Они сидели у него в квартире в Бруклине, и Смита жаловалась, что весь диван в кошачьей шерсти. А Брайан взял ее лицо в ладони и сказал: «Знаешь, в чем твоя проблема, Смита? Ты видишь только кошачью шерсть. А ты попробуй увидеть кошку».

Может, это и есть любовь — принятие бытовых мелочей? И не в этом ли мудрость — в умении распознать красоту обычной повседневной жизни? Если так, ей еще многому придется учиться.

Смита снова позвонила Мохану. Скажи что-нибудь, взмолилась она; скажи что-нибудь, Мохан, что-то, что поможет мне решиться. Он ответил после пятого гудка. Запыхался, словно бежал.

— Ты села в самолет?

— Что? Нет-нет, я просто… просто хотела услышать твой голос.

— А… Ладно. — Он ненадолго замолчал. Потом произнес: — Подожди минутку. Тут так шумно… Столько народу… Я сам себя не слышу.

Она подождала, пока он снова заговорит, но его, видимо, отвлекла толпа. Они обменялись парой бессвязных фраз, а потом Мохан сказал:

— Прости. Ничего не слышу. Давай перезвоню через пару минут?

Она повесила трубку. Им так и не удалось поговорить, и она не приблизилась к решению. Но потом вдруг подумала: сначала мама, потом Мохан… С каких пор она просит других решить за нее? Тогда уж можно подбросить монетку или вытянуть соломинку. Мохан заслуживает лучшего; зачем ему женщина, которая так сомневается в своей любви?

Смита вспомнила, что сказал Рохит, когда уволился с работы и открыл свое дело: «Да, я знаю, что рискую. Но приходит время, когда нужно нырнуть в неизвестность. И можно приземлиться на четыре лапы, а можно грохнуться головой о землю. Но в любом случае это мой выбор — прыгнуть. Понимаешь?»

Тем летом эти слова вдохновили ее прыгнуть с парашютом, хотя она боялась высоты. Тогда она не разбилась.

Смита шагала взад-вперед по залу ожидания, пытаясь справиться с волнением. Потом вернулась на место и села. Другие пассажиры смотрели на нее с любопытством. Через секунду она снова встала. Сидевшая сидевшая напротив женщина, мать Мины, улыбнулась.

— Вам надо в уборную? Я послежу за вашими вещами.

— Не надо, — ответила Смита. — Я… я ухожу.

Женщина в растерянности смотрела на нее.

— Уходите, мадам? Но скоро посадка.

— Знаю. Но я не сяду в этот самолет. — Смита оглянулась и снова посмотрела на женщину. — Поцелуйте Мину за меня.

У выхода на посадку образовалась длинная очередь. Поскольку багажа у Смиты не было, она могла просто уйти. Но она знала, как может испугать ее отсутствие сотрудников аэропорта в стране, потрясенной терактами, и как поиски могут задержать вылет. Она подошла к началу очереди, не обращая внимания на возмущенные протесты других пассажиров.

— Я не полечу, — сказала Смита, и словно гора упала с ее плеч. — Я Смита Агарвал. У меня нет багажа; никаких проблем нет.

— Но почему вы не летите? Самолет вылетит вовремя.

— Я не полечу, — повторила она. — Я… я решила вернуться.

Сотрудница авиакомпании растерянно смотрела на нее.

— Вернуться куда?

— Домой. Я решила вернуться домой.

Торопясь к выходу, Смита снова набрала номер Мохана, но по необъяснимой причине он был занят. Она нетерпеливо закусила губу. Она же обещала позвонить ему из самолета — так почему он разговаривает с кем-то еще? Потом она вспомнила, что посадка только через полчаса. Мохан, скорее всего, звонил Зарине проведать Абру. Девочка почувствовала, что что-то не так, когда Смита поцеловала ее на прощание. Она безутешно заплакала. Зарина бросила на Смиту гневный взгляд, взяла Абру и отнесла на балкон, чтобы та успокоилась. Смита же по пути к машине не могла даже посмотреть Мохану в глаза — настолько виноватой она себя чувствовала.

Она снова набрала номер. На этот раз послышались длинные гудки, но когда Мохан ответил, на линии были помехи, и она отключилась. А когда перезвонила, включилась голосовая почта.

Смита почти дошла до выхода. Еще минута — и она выйдет на улицу. Она раздумывала, продолжать ли звонить Мохану из прохладного терминала или выйти в душную влажную ночь. Но она слишком сильно волновалась и не смогла ждать. На улице ее вмиг оглушил знакомый рев клаксонов и болтовня сотен людей, ожидавших своих близких. В нос ударил едкий запах выхлопных газов. Смита запаниковала, испугавшись, что не найдет Мохана. Из толпы вышел мужчина.

— Такси, мадам? Я таксист. Куда вам? Недорого!

Она попыталась от него отделаться, зная, что, если посмотреть ему в глаза, это его лишь раззадорит. Но таксист оказался настойчивым и пошел за ней, а она шла вдоль тротуара, вглядываясь в толпу. В отчаянии она снова набрала номер Мохана, и в этот раз он ответил.

— Мохан! — закричала она. — Где ты?

— Все еще здесь, я же сказал…

— Я знаю. Но где именно? Я на улице. Ищу тебя.

Повисла тишина.

— Ты здесь? Ты… не улетела?

Она улыбнулась, услышав его потрясенный тон.

— Джаан, — сказала она, — я здесь. Где ты?

— Я… я… Скажи, где ты, и я тебя найду. Где ты вышла?

Она объяснила, и Мохан сказал:

— Ясно. Оставайся на месте. Я через две минуты подойду. Уже иду. Никуда не уходи.

— Да, но…

— Смита, стой где стоишь. Я увижу тебя через минуту. Просто жди.

Она искала его в толпе, но видела лишь стену незнакомых лиц, и все напирали на ограждение, высматривая своих близких. Глаза ее метнулись слева направо, потом снова влево… и она увидела его, Мохана. Он стоял почти напротив за металлической оградой. И, увидев его лицо, она поняла, что вернулась домой.

— Смита! — выкрикнул он, поднял правую руку и высоко помахал. На его лице застыло выражение, которого она прежде никогда не видела.

Смита побежала.

Она катила рядом чемоданчик и бежала.

Бежала, не останавливаясь, пока не достигла места, где стояло ее будущее и ждало, пока она его нагонит.

Глава сороковая

Абру.

Это имя значит «честь».

Я назвала ее так в память об отце, человеке, с каждым словом и деянием которого мир расцветал.

Я назвала ее так, чтобы стереть извращенный смысл, которым наделяли это слово мои братья, уродуя его своей кровопролитной яростью.

Я назвала ее так, чтобы мир знал: можно сжечь человека живьем, но его благородное сердце не умрет.

Я назвала ее так, чтобы дочь сохранила в себе свет, горевший в сердце Абдула. Мне было нечего ей дать, кроме грудного молока, но я дала ей это имя. Чтобы она помнила, откуда она родом и какой стране принадлежит. Чтобы придать ей сил и привязать ее к ее истории.

Вот почему я назвала дочь Абру.

Дочь, чье лицо я вижу перед собой, пока удары и палки уничтожают то, что осталось от моего тела.

Дочь, чью жизнь я спасла перед тем, как испустить последний вздох.

Дочь, чье лицо было последним, что я представила перед смертью.

Дочь, которая останется после меня и будет жить как свидетельство того, что мы с Абдулом встретились, жили, любили.

Дочь, которая когда-нибудь еще увидит новую Индию — ту самую, в которую верил Абдул и о которой мечтал.

Дочь, чье имя было последним словом на моих устах.

Моя дочь.

Дыхание мое.

Абру.

Благодарности

Вдохновением для этого романа стали репортажи из Индии корреспондента «Нью-Йорк Таймс» Эллен Барри. Герои и события в книге вымышленные, но некоторые подробности об отношении к женщинам в сельских районах Индии я взяла из статей Эллен Барри.

Сердечная благодарность Питеру С. Гудману, корреспонденту «Нью-Йорк Таймс» и ведущему рубрики мировой экономики, за то, что быстро и охотно ответил на мои вопросы о жизни зарубежных корреспондентов. Спасибо адвокату Рамешу Вайдьянатану из Мумбаи, разъяснившему мне тонкости работы индийских судов. Без помощи этих людей мне было не обойтись.

За поддержку, дружбу и вдохновение благодарю свое сообщество писательниц: Кэролин Ливитт, Хиллари Джордан, Лизу Ко, Таяри Джонс, Кэтрин Бу, Лауру Мориарти, Мэри Гримм, Тришу Спрингтабб, Реджину Бретт, Барбару Шапиро, Деанну Фей, Мег Уэйт Клэйтон и Селесту Инг. Вы потрясающе талантливы и неукротимы.

Спасибо за дружбу и вдохновение моим братьям по литературному ремеслу: Джиму Шилеру, Бену Фаунтину, Дэвиду Гиффельсу, Филипу Метрсу, Майклу Сэлинджеру, Салману Рушди и Луису Альберто Урреа.

Привет моим девчонкам с премии Pen — Саре Уиллис, Лунг Анг, Саре Холбрук, Карен Сэндстром, Поле Маклейн. Спасибо за «маргариты», веселье и любовь. Крис Олсон, нам тебя не хватает.

Мои коллеги из университета «Кейс Вестерн Резерв» каждый день вдохновляют меня на свершения. Особая благодарность Афине Вреттос, Крису Флинту, Ким Эммонс, Джорджии Кауэрт и Сайрусу Тейлору.

Кэти Порис, твои мастерские правки и вдумчивые советы помогли улучшить этот роман. Дэну Гринбергу спасибо за то, что помог этой книге оказаться в руках Кэти.

Спасибо моим друзьям: Джуди Гриффин, Энн Рид, Барб Хипсман, Бобу Спрингеру, Бобу Ховарду, Хутокси и Персин Рустомфрам, Ферозе Фриланд, Шэрон и Руми Талати, Даву и Саюри Пилки, Кершаспу Пундоле, Ронде Каутц, Дайане Билимория, Ким Кониди, Поле Вудс, Реджине Уэбб, Илоне Урбан, Марше Майерс, Дженни Уилсон, Мерили Нельсон, Дайан Моран, Кэти Фелти, Марше Кит, Сюзанне Холт, Мэри Хэган, Денис Рейнольдс, Кэти Мокус, Сандре Уэст, Татьяне Рен, Клаудио Мильстайну, Эми Китинг, Венди Лангендерфер, Терри Нотте, Бренде Бьюкенен, Субодху и Мине Чандра, Кэт Гош, Кейт Мэтьюс, Джеки Черрути Кассара, Джине Диджовине Гудвин и многим другим. Если бы вы не оказались на этой планете в одно время со мной, моя жизнь бы очень обеднела.

Джим Шиллер, тебя больше нет с нами, но в сердцах тех, кто тебя любил, ты будешь жить вечно. Спасибо Анник Саважео и Джеймсу Шиллеру за то, что познакомили нас с Джимми.

Наконец, спасибо моей семье: Хомаю и Ношир Умригар и Гулшан и Ройнтону Андхьяруджина.

И Юст Кавурас, моей подруге навек.

Примечания

1

Смерть из-за приданого — распространенная практика в Индии, когда женщину доводят до самоубийства из-за недовольства слишком маленьким приданым. Как правило, это смерть именно в результате самоубийства, а не убийство; женщины совершают самоубийство, не выдерживая пыток и побоев. Бывают и случаи убийства невест, чаще всего через сожжение — это и есть сожжение невест, о котором говорит автор (здесь и далее — прим. пер.).

2

Квартал в северо-западном Бруклине.

3

Жанр мусульманской поэзии и музыки — любовное стихотворение, положенное на музыку с синкопированным ритмом.

4

Медху вада — жареные пончики из черной чечевицы; апма — манка с добавлением нута, чечевицы, лука, имбиря и специй.

5

Индийцы жуют бетель и сплевывают на стены. От бетеля слюна становится красной, и вся стена внизу покрывается красно-коричневыми пятнами.

6

Эй, друг (хинди).

7

Гора, или гори (хинди), — так в Индии называют белых.

8

Пойдем (хинди).

9

Хрустящие рисовые блинчики с начинкой из лука, картофеля и специй.

10

Так называют жителей Индии или Южной Азии.

11

Брат (хинди).

12

Длинное свободное платье поверх широких брюк, традиционный костюм Южной Азии.

13

Не так ли (хинди).

14

Сын или ребенок (хинди).

15

Жареные яйца с острыми специями.

16

Исторический и деловой район Мумбаи, застроенный новыми небоскребами.

17

Вуди Гатри (Вудро Уилсон, 1912–1967) — знаменитый американский кантри-певец.

18

Старый Служака (Old Faithful) — один из самых известных в мире гейзеров, находится в национальном парке Йеллоустоун.

19

Курта — свободная длинная блуза без воротника, мужская и женская одежда в Южной Азии.

20

Хорошо, окей (хинди).

21

Не так ли, сестра Нандини? (Хинди)

22

Все нормально? Все в порядке? (Хинди)

23

Парси, или персы, — этническая группа в Индии, исповедует зороастризм.

24

Сеть гипермаркетов недорогой традиционной одежды массового производства.

25

Возглас, означающий презрение или неодобрение (хинди).

26

В ходе кровопролитных столкновений при разделе Британской Индии на Индию и Пакистан погибли более 1 млн человек и 18 млн человек мигрировали, из которых около 4 млн впоследствии пропали без вести.

27

В Индии каста людей, занимающихся стиркой и глажением белья.

28

Уважительное обращение к старшему (хинди).

29

Мама (хинди).

30

Бесстыжая (хинди).

31

Царица (хинди).

32

В Индии так обычно обращаются к служанкам.

33

Обращение к человеку более высокого социального положения, богатому бизнесмену.

34

Красивая (хинди).

35

Хватит, довольно, всё (хинди).

36

Что такое (хинди).

37

Нет (хинди).

38

Буквально «чай с водой»: чай с чем-нибудь сладким или перекус (хинди).

39

Индийское хлебное дерево.

40

Одна из самых престижных школ Мумбаи, основанная в 1860 году.

41

Североиндийский духовой инструмент из семейства гобоя.

42

Молчи, девчонка! (хинди)

43

Многонациональный нью-йоркский квартал, где селятся выходцы из Южной Азии (там находится Маленькая Индия).

44

Статуя Свободы.

45

Британская писательница, ставшая одной из самых успешных подростковых писателей XX века.

46

Саала — ругательство наподобие «сукин сын»; кон хай — «Что надо?» (хинди).

47

Как поживаете? (Хинди)

48

Борьба за веру (понятие в исламе).

49

Индийское блюдо из смеси бобовых (чечевица, горох).

50

Жареный блинчик с начинкой.

51

Птица семейства кукушковых.

52

Шаль.

53

Сукин сын, тупица (хинди).

54

Сельсовет (хинди).

55

Индийский десерт: шарики из гороховой муки с топленым маслом, орехами и сладкими специями.

56

Курбан-байрам (исламский праздник).

57

О Боже! (хинди)

58

Друг (хинди).

59

Шахрух Хан — звезда индийского кино, Гаури Хан — его жена, знаменитая художница, дизайнер и кинопродюсер. (Шахрух — мусульманин, а его жена индуистка).

60

Небольшой парный барабан.

61

Хорошо (хинди).

62

Тонкий лаваш.

63

Мусульманское прощание, дословно: Бог тебя храни.

64

Ответом на разрушение мечети 1527 года 150-тысячной толпой индуистских националистов стали теракты в Бомбее 1993 года, унесшие жизни 257 человек; впоследствии беспорядки распространились на всю территорию Индии, в них погибло более 2000 человек.

65

Два крупных вокзала в Мумбаи.

66

Индуистская церемония поклонения Богу, обычно включает подношение пищи.

67

Известный индийский певец, киноактёр и поэт.

68

Столица Огайо.

69

Осторожно (хинди).

70

Песня из фильма «Ae Dil Hai Mushkil» (Дела сердечные), 2016 г. («Ах, сердце, как тяжко здесь жить, отойди немного, будь осторожна, это Бомбей, любимая»).

71

Жизнь моя (хинди)

72

Дочка (фарси).

73

Персидское блюдо; рагу из баранины с картофелем, помидорами и тростниковым сахаром.

74

Персидское свадебное блюдо; запеченный крем с карамельной корочкой, как крем-брюле.

75

Индийское мороженое.

76

Парсы живут обособленно. Их районы — «колонии» — обычно закрыты и обнесены стеной. Колония парсов в Дадаре — одна из немногих открытых.

77

Песня из фильма «Khamoshi» (Тишина), 1970 г.

Content

Трити Умригар
Честь

Книга первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Книга вторая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Книга третья

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Книга четвертая

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Благодарности

Примечания