Бекки Алберталли

Лиа. Жизнь не по нотам

LEAH ON THE OFFBEAT by Becky Albertalli

Copyright © 2018 by Becky Albertalli

Jacket art © 2018 by Chris Bilheimer

© Е. Лозовик, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2021

Дизайн обложки: Екатерина Климова

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения правообладателя.

* * *

1

Не хочу излишне драматизировать, но боже упаси нас от сет-листа Морган. Иногда мне кажется, что она – мужик средних лет, запертый в теле школьницы старших классов.

Вот вам доказательство: сейчас она сидит на полу на коленях, используя стул от синтезатора в качестве стола, и весь ее список состоит из набивших оскомину классических роковых композиций. Я человек очень терпимый, но чувство собственного достоинства, принадлежность к американской нации и отличный музыкальный вкус дают мне право – и обязанность! – наложить на эту фигню вето.

Я наклоняюсь вперед, чтобы со своего места заглянуть ей через плечо.

– Никакого Бон Джови. Никакого Journey.

– Погоди, ты шутишь? – возражает Морган. – Народ обожает Don’t stop believing…

– Народ и мет обожает. Начнем гнать мет?

Анна вскидывает брови.

– Лиа, ты что…

– …только что сравнила Don’t stop believing с метом? – Я пожимаю плечами. – Ну да. Сравнила. А что?

Анна и Морган обмениваются Взглядом с большой буквы. Перевод: «Ну все, сейчас она упрется».

– По-моему, это дурацкая песня. Текст идиотский. – Чтобы придать своим словам вес, я выбиваю дробь по барабану.

– А мне текст нравится, – говорит Анна. – В нем столько надежды.

– Дело не в надежде, просто я не верю в полночный поезд, идущий, цитирую, «куда угодно».

Они снова переглядываются, но на этот раз каждая едва заметно пожимает плечами. Перевод: «В чем-то она права».

Перевод перевода: «Лиа Катерина Берк – тайный гений, и мы не должны сомневаться в ее музыкальном вкусе».

– Тогда до возращения Тейлор и Норы не будем больше ничего добавлять, – подытоживает Морган. В этом есть смысл. Нора и Тейлор с января пропадают на репетициях школьного мюзикла. Пускай мы и собираемся, несмотря на это, несколько раз в неделю, репетировать без солиста и ведущего гитариста не круто.

– Хорошо, – кивает Анна. – Получается, мы закончили?

– Закончили репетировать?

Упс. Наверное, мне стоило промолчать насчет Journey. Типа ладно. Я же белая. Мне положено любить дурацкий классический рок. Но я-то думала, спор про музыку и мет всем казался прикольным. Видимо, что-то пошло не так, потому что теперь Морган снимает и прячет клавиатуру, а Анна уже строчит маме сообщение – просит забрать домой. Кажется, игра окончена.

После их ухода я продолжаю торчать в музыкальной комнате: мама приедет только минут через двадцать. Но я не против. Здорово упражняться на ударной установке, когда никто не слышит. Я отдаюсь на волю палочек, и они пролетают по большому барабану, потом по малому, и еще круг, и еще. Россыпь дроби по тому. Бац-ц-ц-бумс – это тарелки. И бадумц.

Бадумц.

Бадумц.

И еще разочек.

Я даже не слышу, что мне кто-то звонит, пока телефон не оповещает о входящей голосовой почте. Само собой, это мама. Она всегда звонит, сообщения пишет, только если другие способы исчерпаны. Вы, может, думаете, что ей лет сто или тысяча, но нет, ей тридцать пять. Мне восемнадцать. Давайте, считайте. Да, я почти Рори Гилмор[1], только толстенькая и со Слизерина.

Голосовое сообщение я слушать не стала, все равно следом придет эсэмэс. И точно, спустя пару секунд: Прости, котик, у меня завал. Можешь поехать домой на автобусе?

Конечно, – пишу я в ответ.

Ты лучшая, – и смайлик с поцелуем.

Мамин начальник – киборг-трудоголик, его ничего не остановит, так что такие случаи не редкость. Либо виноват ее босс, либо она на свидании. Даже грустно как-то: у нее личная жизнь интереснее, чем у меня. У мамы есть парень по имени Уэллс. Пишется как фамилия того самого писателя, только это имя. Он лысый и богатый, а еще у него маленькие уши, и мне кажется, ему лет пятьдесят. Мы виделись всего раз, провели вместе полчаса, и за это время он шесть раз попытался скаламбурить и дважды сказал «вот срань!».

Кстати, раньше у меня была машина, так что все это было не так уж и важно: если я приезжала раньше мамы, то просто проходила в дом через гараж. Но прошлым летом мамина машина приказала долго жить, она забрала мою, так что теперь я иногда возвращаюсь из школы в компании тридцати пяти девятиклашек. Не то чтобы меня это сильно печалило.

К пяти часам музыкальную комнату нужно освободить, поэтому я разбираю установку и по одному переношу барабаны в кладовку. У всех в нашей группе есть свои собственные инструменты, которые стоят в аккуратных подвалах их частных домов. У Ника, моего приятеля, настраиваемая установка Yamaha DTX450K, а он ведь даже не барабанщик. Мне до такой как до луны. Но таковы уж порядки Шейди-Крик.

Последний автобус уходит только через полчаса, поэтому я, пожалуй, присоединюсь к театральной группе. Мои появления на репетициях никого не смущают, даже несмотря на то что премьера уже в пятницу. Честно говоря, я так часто с ними тусуюсь, что никто, наверное, и не подозревает, что я не участвую в постановке. К тому же в ней задействована куча моих друзей, даже Ник, который никогда раньше и на прослушивания-то не ходил. Я уверена, что он решил участвовать только ради того, чтобы проводить больше времени со своей возмутительно милой девушкой. Но поскольку он легенда во плоти, ему тут же отдали главную роль.

Я сворачиваю в боковой коридор, который ведет за кулисы, и просачиваюсь в дверь. Естественно, первым я вижу мелкого: моего главного братюню и поглотителя «Орео» – Саймона Спира.

– Лиа! – Он переодет в костюм наполовину и стоит за кулисами в окружении парней. Не знаю, как мисс Олбрайт это удалось, но в этом году на ее уговоры прийти на пробы поддалось очень много мальчиков. Саймон выскальзывает из их кружка. – Ты как раз вовремя, сейчас мой выход.

– Так и было задумано.

– Правда?

– Нет.

– Ненавижу тебя. – Он пихает меня локтем, потом обнимает. – Хотя нет, все-таки люблю.

– Меня нельзя не любить.

– Не верится, что ты сейчас услышишь, как я пою.

– Давай, звезда, зажигай, – усмехаюсь я.

Шепотом звучит команда, которую мне не удается разобрать, и парни выстраиваются друг за другом в полной готовности. Честно, на них без смеха не взглянешь. Они ставят мюзикл «Иосиф и его удивительный плащ снов»[2], так что всех братьев Иосифа украшают курчавые накладные бороды. Не знаю почему; может, этого требует отдельный раздел Библии, посвященный гриму и костюмам.

– Только удачи мне не желай, – говорит Саймон. – Лучше ни пуха ни пера.

– Тебе не пора ли на сцену?

– Уже ушел, только слушай, не уезжай на автобусе. Мы потом пойдем в «Вафл Хаус».

– Заметано.

Парни выходят на сцену, а я отступаю глубже в тень кулис. Теперь горизонт чист, и я вижу Кэла Прайса, помощника режиссера, – он сидит за столом между занавесей.

– Привет, Рыжик.

Я даже не рыжая, но он всегда меня так называет. Я не против – Кэл такая сладенькая булочка, что ему можно, – просто каждый раз, когда я слышу это обращение, у меня колет в груди.

Папа называл меня Рыжиком. Давным-давно, когда он вообще ко мне обращался.

– Видела этот номер? – спрашивает Кэл, и я качаю головой. Он с улыбкой кивает на сцену, поэтому я делаю пару шагов в том направлении.

Не знаю, как это лучше описать, но парни раскачиваются из стороны в сторону. Учитель, который ведет у них занятия по хору, играет на пианино – судя по мелодии, это что-то французское, а Саймон только что сделал шаг вперед и приложил руку к сердцу.

«Помнишь ли ты счастливые дни в Ханаане…»

Голос у него немного дрожит, а французский акцент кошмарен. Но, черт возьми, до чего это все смешно! Он падает на колени, хватается за голову, стенает – это без преувеличения лучшее исполнение всех времен и народов.

Ко мне бочком подбирается Нора.

– Угадай, сколько раз я слышала, как он репетирует это у себя в комнате?

– Он же не знает, что ты его слышишь, правда? Пожалуйста, скажи, что нет.

– Он не знает, что я его слышу.

Прости, Саймон, ты слишком милый. Не будь ты геем и в отношениях, я бы вышла за тебя. И давайте начистоту: это было бы здорово, даже не потому, что в средней школе – печальная история! – я была тайно в него влюблена, о нет. Для начала, я была бы не прочь носить фамилию Спир, потому что у Саймона идеальная семья. Нора стала бы моей золовкой – это все равно что сестра; а еще у него есть крутая старшая сестра, которая учится в колледже. К тому же Спиры живут в огромном классном доме, и одежда у них по всем комнатам не разбросана. Да я даже собаку их люблю!

Песня заканчивается, и я выскальзываю из-за кулис в зрительный зал, пробираясь на самый последний ряд, известный среди будущих звезд сцены как «места для поцелуев». Но я здесь одна и совсем с другой целью – наблюдаю за происходящим издалека. Мама вечно пытается уговорить меня сходить на пробы, но я сопротивляюсь и ни разу не участвовала в постановке. Видите ли, можно годами рисовать в скетчбуке фиговенькие фан-арты, и никто никогда их не увидит. Или барабанить в пустой комнате, пока не начнет получаться достаточно хорошо, чтобы давать концерт. А у актеров нет возможности годами ковыряться в своем ремесле в одиночестве. Зрители у них появляются еще до того, как наступает час выходить на сцену.

Музыка становится громче. На сцену выходит Эбби Сусо – на ней огромный расшитый воротник и парик Элвиса – и начинает петь.

Конечно, она великолепна. У нее не такой сильный голос, как у Ника или Тейлор, но она попадает в такт и при этом умеет быть смешной. В том и фишка. На сцене она строит из себя уморительную недотепу. В какой-то момент мисс Олбрайт даже расхохоталась. Это о чем-то да говорит: во-первых, кто бы мог подумать, что люди правда хохочут; во-вторых, она видела этот номер примерно тысячу раз. Да, Эбби настолько крута. Даже я не могу отвести от нее глаз.

Когда прогон заканчивается, мисс Олбрайт собирает актеров, чтобы провести разбор. Все равномерно распределяются по сцене – все, кроме Саймона и Ника, которые немедленно перемещаются к самому краю, поближе к Эбби. Вполне предсказуемо.

Ник обнимает Эбби за плечи одной рукой, она придвигается к нему поближе. Тоже вполне предсказуемо.

Вайфая здесь нет, так что я вынуждена слушать сначала замечания мисс Олбрайт, а потом десятиминутный монолог Тейлор Меттерних о том, как потерять себя и стать своим персонажем. Подозреваю, Тейлор просто уносит от звука собственного голоса. Уверена, она получает миллион маленьких оргазмов прямо у нас на глазах.

Наконец мисс Олбрайт останавливает этот поток, и все начинают собирать рюкзаки и расходиться. Саймон, Ник и Эбби остаются сидеть у оркестровой ямы. Я встаю, потягиваюсь и спускаюсь в проход, чтобы к ним присоединиться. Мне одновременно хочется и кричать о том, какие они молодцы, и ничего не говорить. Что-то останавливает меня. Может, это чересчур искреннее проявление чувств слишком похоже на то, как вела себя Лиа-пятиклассница. Это если не принимать во внимание тот факт, что от идеи восхищаться Эбби Сусо меня буквально начинает тошнить.

Поэтому я просто вскидываю ладонь.

– Пятюню, Саймон! Ты был великолепен!

– Я даже не знала, что ты здесь, – говорит Эбби.

Сложно понять, что она имеет в виду. Может, это завуалированное оскорбление: «Что ты вообще здесь делаешь, Лиа?» Или: «Мне на тебя плевать, поэтому я тебя не замечаю». Или я опять выдумываю лишнее. Когда дело касается Эбби, это случается сплошь и рядом.

Отвечаю ей кивком.

– Я слышала, вы едете в «Вафл Хаус»?

– Да, мы ждем Нору.

Мимо нас проходит Мартин Эддисон.

– Пока, Симеон, – говорит он.

– Пока, Рубен, – отвечает Саймон, поднимая взгляд от телефона. Так зовут персонажей, которых они играют, и да, Саймону досталась роль Симеона – полагаю, мисс Олбрайт просто не могла себе в этом отказать. Рубен и Симеон – это братья Иосифа, так что все это было бы даже мило, если бы не Мартин Эддисон.

Он отходит в сторону, Эбби провожает его яростным взглядом. Ее не так-то просто вывести из себя, но Мартину это удается самим фактом своего существования – и тем, как он всегда останавливается, чтобы заговорить с Саймоном, будто в прошлом году не случилось ничего особенного. Офигительная наглость. Саймон отвечает коротко, но меня бесит, что он вообще отвечает. Не то чтобы я могла ему указывать, с кем разговаривать. Одно я знаю наверняка: Эбби это бесит ничуть не меньше.

Саймон снова уткнулся в телефон: наверняка пишет Брэму. Они вместе чуть больше года – одна из тех счастливых парочек, при взгляде на которые немедленно начинает тошнить. И речь сейчас совсем не о том, что они демонстрируют свои чувства при всем честном народе. Нет, в школе они даже не прикасаются друг к другу, скорее всего потому, что окружающие – те еще неандертальцы, когда дело доходит до геев. Зато Саймон и Брэм весь день переписываются, а уж какими взглядами обмениваются – и пяти минут друг без друга продержаться не могут. Не завидовать им невозможно. Не только потому, что «любофф-сирца-уединитесь-уже-парни» и прочее «долго и счастливо», но и из-за того, через что им пришлось ради этого пройти. У них хватило смелости сказать: «Насрать на все, насрать на порядки в Джорджии, насрать на всех зашоренных гомофобов».

– Брэм и Гаррет тоже приедут? – спрашивает Эбби.

– Ага. У них только что закончилась тренировка, – говорит Саймон с улыбкой.

Мы едем с Саймоном: он за рулем, я на пассажирском, Нора сзади – сидит и роется в своем рюкзаке. Сегодня на ней заляпанные краской джинсы с отворотами, кудрявые волосы стянуты в растрепанный пучок. Одно ухо у нее проколото по всему хрящику – это не считая маленькой голубой сережки в носу, которую она вставила прошлым летом. Просто поверьте, что Нора – самая офигенная девушка в мире. Мне нравится их сходство с Саймоном и то, как они оба похожи на свою старшую сестру. Создавая это семейство, матушка-природа явно пользовалась копипастой.

Нора тем временем извлекает из рюкзака огромный запечатанный пакет M&M’s.

– Умираю с голоду.

– Слушай, мы же в «Вафл Хаус» едем, – удивляется Саймон, но руку за конфетами все-таки протягивает. Я тоже зачерпываю горсть: они идеально подтаявшие – сверху твердые, но чуть-чуть мягкие внутри. – Не так уж и плохо у нас выходит, да? – спрашивает Саймон.

– Ты про мюзикл?

Он кивает.

– У вас отлично получается.

– Если бы. Некоторые все еще путают слова, а премьера уже в пятницу. Чертов Потифар сегодня испортил всю песню. Боже, мне срочно нужна вафля, чтобы это все заесть.

Я вытаскиваю телефон, чтобы проверить снэпчат. Так и есть: Эбби уже опубликовала невероятно длинное видео, которое выглядит как нарезка из ромкома. Кадры с Ником и Тейлор, снятые во время их выступления. Суперкрупный план Эбби и Саймона. Еще более крупное фото Саймона: ноздри кажутся такими огромными, что в одной из них хватило места для смайлика с пандой. И, конечно, фотки Ника и Эбби, снова и снова.

Я прячу телефон обратно в карман. Саймон сворачивает на шоссе Маунт Вернон. Мне как-то не по себе, будто что-то тревожит, но что – никак не вспомнить; свербит себе где-то на краешке сознания.

– Не могу понять, что за песня, – говорит Нора.

Я не сразу понимаю, что она обращается ко мне; еще пара мгновений нужны, чтобы заметить: я выстукиваю какой-то мотив на крышке бардачка.

– Хм. Понятия не имею.

– Ритм вот такой. – Нора начинает выстукивать мелодию по спинке моего сидения. Бум-хлоп-бум-хлоп. Все восемь нот, быстро и четко. Мозг моментально дополняет музыкальную фразу.

Это же Don’t Stop Believin. Мозг, ты козел.

2

На парковке перед «Вафл Хаус» миллион машин, принадлежащих ребятам из нашей школы. Саймон выключает зажигание и проверяет телефон.

Выбравшись наружу, я первым делом вижу светлую макушку Тейлор.

– Лиа! Не знала, что ты тоже будешь. Думала, будет чисто театральная тусовка, но ура! – Она нажимает кнопку на ключах, и машина отвечает ей двойным сигналом. Забавно: не припомню, чтобы у Тейлор был джип. Особенно джип со свисающим с бампера мужским половым органом.

– У твоей машины стальные яйца.

– Ужасно, правда? – Она пристраивается рядом и идет в ногу со мной. – Брат вернулся домой на весенние каникулы и заблокировал мою машину. Пришлось одолжить его джип.

– Блин, отстой.

– Да, но это единственный способ взять его за яйца, – отшучивается она. Что ж, сдаюсь: иногда я просто обожаю Тейлор.

Она придерживает нам дверь, и я прохожу внутрь вслед за Саймоном и Норой. Мне безумно нравится запах внутри кафе: идеальное сочетание сливочного масла, кленового сиропа, бекона и, кажется, лука? Что бы то ни было, им следует разливать этот запах по бутылкам и заряжать им маркеры, чтобы я могла рисовать персонажей манги, которые пахнут «ВаХой». Я тут же вижу в углу группу ребят из театрального кружка. С ними и Мартин Эддисон.

– Я к ним не пойду, – оборачиваюсь я к Норе.

Она коротко кивает.

– И я.

– Из-за Мартина? – спрашивает Тейлор.

– Давайте тут сядем, – поджимаю я губы. Вся эта история с Мартином приключилась довольно давно, возможно, мне стоит уже забыть о ней и жить дальше. Но я не могу. Честное слово, не могу. В прошлом году этот гад устроил Саймону принудительный каминг-аут. Случайно узнал, что тот – гей, шантажировал его, а потом раззвонил об этом всей школе. Ни я ни Нора с тех пор с ним не разговариваем. И Брэм тоже. И Эбби.

Я забиваюсь в кабинку возле входа вместе с Норой, Тейлор занимает место, которое Саймон явно хотел придержать для Брэма. Когда на горизонте появляется официантка, чтобы принять первую партию заказов, все просят вафли. Все, кроме меня, – я хочу только колу.

– Ты на диете? – немедленно интересуется Тейлор.

– Что, прости?

Она шутит, что ли? Кто вообще задает такие вопросы? Во-первых, я только что съела примерно двадцать тонн M&M’s. Во-вторых, не ее собачье дело. Клянусь, окружающим не хватает мозгов принять идею толстушки, которая не пытается сидеть на диете. Что, так сложно представить, что мне нравится мое тело?

Нора пихает меня локтем и спрашивает, все ли хорошо. Видимо, вид у меня хмурый.

– О боже, ты ведь не заболела, правда? – продолжает допрос Тейлор.

– Нет.

– Я ужасно боюсь подхватить какую-нибудь заразу. Стараюсь пить чай, понятное дело, берегу голос, когда не репетирую. Представляешь, что будет, если он сядет на этой неделе? Даже не знаю, как мисс Олбрайт выкрутится.

– Ага.

– Я же участвую в каждом номере. – У нее вырывается странный визгливый смешок. Не понимаю: она нервничает и пытается это скрыть или наоборот?

– Может, тебе и сейчас поберечь голос? – предлагаю я.

Клянусь, с ней гораздо проще общаться, когда мы репетируем с группой. К тому же у моих наушников отличное шумоподавление.

Тейлор уже открыла было рот, чтобы что-то ответить, но тут в кабинку вваливается Эбби с парнями. Гаррет приземляется рядом со мной, Брэм садится возле Тейлор, Эбби и Ник – с краю. Выглядит забавно: Тейлор всегда сидит так, будто она где-нибудь на подиуме в Париже, но сейчас она так наклонилась к Нику, что практически распласталась на столе.

– Я слышала, вы с Саймоном едете в Бостон на весенние каникулы?

Ах, Тейлор, Тейлор. Ты же двадцать минут просидела бок о бок с Саймоном. Но нет, нужно было задать этот вопрос именно Нику.

– Ага, – кивает Ник. – У нас очередной раунд дней открытых дверей: сначала университет Тафтса и Бостонский, потом Уэслианский, Нью-Йоркский, Хаверфорд и еще Суортмор-колледж. Так что мы приезжаем в Бостон, берем напрокат машину и стартуем в Филадельфию.

– Приключения ждут. – Саймон тянется вперед. – Дай пять!

– С вами мамы едут, – напоминает Эбби.

Мне тяжело даже вообразить, как люди способны тратить столько денег на все это. Билеты на самолет, отели, аренда автомобилей – и все ради университета, в который они, возможно, даже не поступят. Я уже молчу о тех сотнях долларов, которые Саймон потратил на заявочные взносы, хотя сам-то он хочет поступать в Нью-Йоркский университет и только туда. Разумеется, это никак не связано с тем, что Брэма уже приняли в Колумбийский.

– Это же замечательно! – Тейлор прямо светится. – Я буду в Кембридже, на дне открытых дверей Гарварда. Нам непременно нужно встретиться!

– Ага, точно, – говорит Ник. Саймон чуть не поперхнулся.

– Ты тоже переберешься на северо-восток? – спрашивает у Эбби Тейлор.

– Нет, – с улыбкой отвечает Эбби. – Я поступаю в университет Джорджии.

– Ты не хочешь учиться с Ником?

– Не могу себе этого позволить.

Немного странно слышать, как кто-то говорит об этом вслух. Особенно если учесть, что я буду поступать туда же и по той же причине. Больше я никуда документы не подавала. Меня приняли несколько месяцев назад, потому что я могу претендовать на стипендию Зена Миллера[3]. Все уже решено.

Но я всегда теряюсь, обнаружив у нас с Эбби что-то общее. Например, что мы будем поступать в один и тот же университет. Уверена, она будет делать вид, что мы не знакомы.

Гаррет пускается в рассуждения о том, насколько Технологический институт Джорджии лучше университета. Мне-то все равно, но хорошо, что с нами нет Морган. Она настолько помешана на социальном равенстве, что никогда не заподозришь ни ее, ни ее семью в том, что они хардкорные фанаты университета Джорджии – их футбольной команды и всего остального тоже. У Морган весь дом красно-черный с бульдожьими мордами на стенах, а еще ее семья всегда устраивает пикники на капоте перед очередным матчем. Я далека от всей этой футбольной лихорадки. Спорт – это замечательно, но лекции привлекают меня больше.

Я пытаюсь абстрагироваться, но Гаррет то и дело меня дергает.

– Ладно, вот еще загадка. Лиа, как думаешь, какие три года самые долгие в жизни любой студентки университета Джорджии?

– Сдаюсь.

– Ее первый год.

– Ха-ха.

Дамы и господа, Гаррет Лафлин. Да, он такой.

Постепенно разговор переходит на игру, в которой Брэм и Гаррет принимали участие в прошлые выходные. Ник грустит, и я его понимаю. Не то чтобы ему больше нельзя было выходить на поле; он вернется в команду на следующей неделе, после премьеры мюзикла. Просто тошно, когда некоторые вещи проходят мимо тебя. Я сама иногда чувствую себя на обочине, несмотря на то что моя жизнь полна событий.

Снова появляется официантка, новоприбывшие делают заказы, и спустя двадцать минут на столе перед нами высится целая гора еды. Саймон увлеченно болтает о предстоящей пьесе, и я пользуюсь моментом, чтобы утащить с его тарелки кусок бекона.

– Понимаете, у меня есть дурное предчувствие, что сейчас, когда у нас наконец есть декорации и оркестр, все пойдет прахом. Просто… ну… декорации должны были быть готовы еще неделю назад.

– Они были бы готовы, если бы нам с Кэлом кто-то помог. – Нора бросает на брата уничижительный взгляд.

– Пять очков Гриффиндору! – подытоживает Гаррет.

– Если разобраться, – вмешивается Тейлор, – декорации не так уж и важны. Значение имеет только то, как мы играем.

Нора напряженно улыбается и вздыхает.

Мы задерживаемся за болтовней еще ненадолго, потом официантка приносит нам счета – каждому свой. Очень мило с ее стороны. Ненавижу общие чеки, потому что обязательно кто-нибудь скажет: «Давайте разделим сумму на всех поровну!» Не хочу показаться скрягой, но вообще-то я не просто так не стала заказывать сэндвич за двадцать баксов. Мы по очереди отправляемся на кассу, чтобы расплатиться, а потом горкой складываем на столе чаевые. Конечно же, именно Гаррет, который заказал закрытые вафли с кучей добавок, сосиской и картофельными оладьями, оставляет на чай жалкий доллар. Никогда не понимала таких людей. Чувак, даешь на чай – давай нормально! Я добавляю от себя пару долларов в общую копилку, чтобы как-то это компенсировать.

– Щедрые чаевые за одну колу, – замечает Эбби, и я прикусываю губу, чтобы не улыбнуться. Остальные уже направляются к дверям, но она отстала, возится с пуговицами пальто.

– Моя мама работала официанткой.

– С твоей стороны это очень мило.

Я пожимаю плечами и улыбаюсь, но улыбка выходит натянутой. Мне всегда неуютно в присутствии Эбби. Не ладится у меня с ней. Во-первых, не переношу таких симпатичных. У нее глаза диснеевской принцессы, темно-коричневая кожа, вьющиеся темные волосы и высокие скулы. У красивых девушек лица всегда кажутся надменными, но Эбби не такая. Она как сахарная вата: в небольших дозах великолепна, но откуси побольше – непременно стошнит от сладости.

Она отвечает мне полуулыбкой, и мы вместе выходим на улицу. Тейлор уже уехала в своей мошонке на колесах, Гаррет тоже – у него занятия по фортепиано. Остальные толпятся тут же. Саймон и Брэм стоят рядом, кончики их пальцев соприкасаются, так что можно сказать, что они держатся за руки. Это максимум, который они позволяют себе на публике, поэтому выглядит очень сексуально.

Ник, наоборот, немедленно вешается на Эбби, обвивая ее руками так, что кажется, ему непременно нужно компенсировать тот час, что они провели по разные стороны стола в кафе. Как это типично. Полагаю, дальше нас ждет стандартный сценарий для влюбленных парочек, стоящих возле «Вафл Хаус». Может, нам с Норой начать целоваться? Просто чтобы не отставать от жизни.

Эбби выпутывается из объятий Ника и направляется ко мне.

– Очень красивый рисунок. – Она указывает на мой чехол для телефона. На нем принт с одним из моих манга-артов – мне его подарила Анна на день рождения. – Это ведь ты нарисовала, да?

– Ага. Спасибо, Эбби, – сглатываю я.

Она вскидывает на меня взгляд, как будто я сбила ее с толку тем, что обратилась по имени. Это, видимо, потому, что мы почти не общаемся, если речь не касается проблем группы. Больше не общаемся.

Моргнув, она кивает.

– Мы вместе будем в университете Джорджии, да?

– Ну, он открыт всем и каждому.

– Верно. – Она смеется, но вдруг в ее взгляде мелькает тревога, беспокойство. – Я думала попросить тебя…

Кто-то сигналит, мы оборачиваемся. Я немедленно узнаю машину Эбби – точнее, машину ее мамы, – но сегодня на месте водителя сидит парень с самыми потрясающими скулами, что я видела. Он высокий, темнокожий; похоже, ему около двадцати.

– Боже, мой брат вернулся! Но он же должен был приехать домой только к вечеру! – Эбби расплывается в широкой улыбке, легонько касается моей руки. – Ладно, поговорим попозже. Обсудим всё завтра.

Спустя секунду она уже целуется с Ником – на прощание. Я отворачиваюсь и щурюсь на солнце.

3

Я пишу маме; она отвечает, что заберет меня у «Вафл Хаус» по дороге домой. Через некоторое время со мной на бордюре остается только Брэм – все остальные разошлись.

Я улыбаюсь ему.

– Если ты ждешь, пока меня заберут, то это совершенно необязательно.

– Я и не жду. Мой отец сейчас в городе, он обещал заехать.

Родители Брэма в разводе, и мысль об этом греет мне душу. Не потому, что я стерва какая-нибудь – надеюсь, у него все хорошо дома. Просто у большинства моих друзей образцово-показательные семьи. Как в комедийных сериалах: живут в огромных домах, а на стене вдоль лестницы висят семейные портреты в рамочках. Мне, наверное, нравится, что я не единственная, кто этого лишен.

– Он приехал навестить тебя?

Брэм кивает.

– Они с мачехой и Калебом приехали на неделю. Поедем за мороженым сейчас.

– Поверить не могу, что Калеб уже дорос до мороженого. Когда он родился?

– Я тоже. В июне ему исполнится год.

– Обалдеть.

– Хочешь посмотреть? – улыбается Брэм. – У меня на экране блокировки стоит его фото.

Он передает мне телефон, и я включаю экран.

– О, какая милота.

На заставке у него селфи с Калебом: они прижимаются друг к другу щеками. Официально: это самое милое фото всех времен. Отец Брэма белый, его мачеха, похоже, тоже, потому что у Калеба кожа просто белоснежная. Почему-то это удивляет меня каждый раз, когда я его вижу. Волос у него пока нет, зато карие глаза кажутся невероятно огромными. Но самое интересное – это их семейное сходство. Кожа у Брэма темная, лысины нет, и слюни он не пускает, но они с Калебом похожи, и это так странно.

Брэм снова прячет телефон в карман, откидывается на руки, и я чувствую встающую между нами стену неловкости, неожиданно понимая, что это, кажется, первый раз, когда мы остаемся один на один, хотя он переехал сюда сразу после девятого класса. Для меня Брэм всегда оставался где-то на втором плане – до тех пор пока не начал встречаться с Саймоном. Честно говоря, раньше я воспринимала его только как довесок к Гаррету.

– Хочешь, покажу кое-что? – спрашиваю я, пытаясь прервать неловкую паузу.

– Конечно. – Он выпрямляется.

– Окей, приготовься. – Я открываю на телефоне фотографии и листаю их в поисках нужного альбома. Потом передаю Брэму телефон.

Он смотрит и прикрывает рот рукой.

– Забавно, да?

– Невыносимо, – медленно кивает он в ответ.

– Это в седьмом классе было.

– Слов нет.

– Ага. Саймон такой миленький, правда?

Брэм разглядывает фото, чуть прищурив глаза, и выражение, которое появляется на его лице, заставляет мое сердце сжаться.

Понимаете, он попал. Этот парень вляпался по уши.

На том фото нас трое: я, Ник и Саймон. По-моему, это было на бат-мицве Морган. На мне светло-голубое платье в духе Элизабет Гамильтон, в руках шарик в виде саксофона, на Нике гигантские солнечные очки. Но Саймон затмевает нас обоих. Охо-хо.

Во-первых, в то время у Саймона был светящийся в темноте галстук, который он надевал на каждую бат-мицву и на танцы. В этот раз галстук повязан у него вокруг головы в духе Рэмбо – специально для фото. И он пипец какой мелкий. Не понимаю, как я умудрилась об этом забыть. В восьмом классе он подрос на несколько дюймов, а заодно начал слушать хорошую музыку и бросил носить те футболки с гигантской волчьей мордой. Ощущение такое, что, когда он сорвал с себя наконец последнюю из них, спустя два часа в Шейди-Крик переехал Брэм.

– Он тебе никогда не показывал свои детские фото?

– Один раз. Те, на которых он совсем маленький. Все, что относится к средней школе, у него под паролем.

– Хочешь сказать, ему не стоило оставлять нас наедине?

– Точно, – ухмыляется Брэм, не поднимая глаз от окошка сообщений.

Спустя секунду наши телефоны синхронно вибрируют.

Ты показала ему галстук? ЛИА, ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛА?

Весьма изысканный галстук, – пишет Брэм в ответ.

Естественно, я всегда был очень изысканным юношей, НО ВСЕ РАВНО.

Рассказать Брэму про ночник? – пишу я в тот же чат.

– Ночник? – с улыбкой переспрашивает Брэм.

ЭТО БЫЛ БУДИЛЬНИК. Просто он еще и светился.

– Это был ночник, – с улыбкой говорю я Брэму. – На нем была мышка и маленький полумесяц. Саймон наверняка до сих пор его где-то хранит.

– Я даже не удивляюсь. И это очень мило.

– Правда? Этот ночник стоял у него на прикроватном столике до восьмого класса.

Брэм смеется, потом пишет что-то в чат, отправляет сообщение и снова устраивается на бордюре.

Вот только в общей переписке ничего нового так и не появилось. Он написал что-то лично Саймону. Своему парню. Все в порядке. Нет причин чувствовать себя так, будто меня только что послали.

Мама тормозит возле нас спустя несколько минут. Опустив стекло, она машет рукой.

– Это твоя мама? – спрашивает Брэм. – Ого. Она красивая.

– Да, мне часто такое говорят. – И я ведь даже не шучу. Саймон как-то описал ее как «квинтэссенцию мамской сексуальности». – Хочешь, я постою тут, пока тебя не заберут?

– Не нужно, отец вот-вот приедет.

Мама высовывается в окно.

– Привет! Ты Брэм, да? Из команды по соккеру?

Брэм, кажется, удивлен.

– Ага, это я.

– И ты едешь в Колумбию?

Блин. Она всегда так делает. Неожиданно выдает случайные факты, чтобы показать, что вовлечена в мою жизнь. Ребята, наверное, думают, что я прихожу домой и устраиваю ей тест с вопросами на карточках.

Я и правда рассказываю маме обо всем – иногда это даже мне кажется странным. Она знает обо всех слухах с тамблера и обо всех моих влюбленностях. Даже о том, что я би, хотя для друзей это пока тайна. Я призналась ей, когда мне было одиннадцать и мы вместе смотрели «Звездный рехаб»[4].

Брэм, наверное, святой – или просто подлизывается. Он даже называет маму «мисс Кин», хотя обычно никто не помнит, что у нас с ней разные фамилии.

Мама смеется в ответ.

– Это так мило. Пожалуйста, зови меня Джессикой.

Уже вижу, как мы едем домой, а она говорит: «Боже, Ли! Он же невыносимо милый. Саймон, наверное, совсем голову потерял. Что за котик!» И прочее бла-бла.

Знаю, мне повезло. Большинству родителей не нравятся друзья их детей, а у нас все наоборот. Мама обожает всех моих друзей. Даже Мартина Эддисона. Понятное дело, что мои друзья очарованы ею. За примером далеко ходить не надо: к тому моменту, как я заканчиваю возиться с ремнем в машине, Брэм успевает пригласить ее на премьеру «Иосифа». И это даже не странно.

– Мне все еще кажется, что тебе стоило сходить на прослушивание, – говорит мама, когда мы выезжаем на шоссе. – Пьеса просто огонь.

– Не говори «огонь».

– Пьеса просто мороз.

Я делаю вид, что не расслышала.

4

– Это тебе, – говорит мама утром в четверг, когда я спускаюсь к завтраку.

Она передает мне письмо из университета Джорджии: я сразу узнаю адрес и эмблему. Конверт маленький, не такой, как те, в которых я отправляла документы. Просто обычный конверт, как раз подойдет для сообщения, что декан отзывает мою стипендию и отказывает мне в возможности учиться. Спешим сообщить, что в программу стипендиатов университета Джорджии вы были зачислены в результате технического сбоя. Согласно документам, наше отделение намеревалось принять другую Лиа Берк, у которой в жизни не такой бардак. Приносим извинения за возможные неудобства.

– Ты его откроешь или как? – спрашивает мама, облокотившись на стол. У нее накрашены глаза – она иногда красится на работу, – и это делает ее совершенно неотразимой. Глаза кажутся ярко-зелеными. Для протокола: когда твоя мама сексуальнее тебя, это отстой.

Я делаю глубокий вдох и вскрываю конверт. Мама изучает меня, пока я читаю письмо.

– Все нормально?

– Да, отлично. – Я понемногу расслабляюсь. – Просто сообщают мне о датах посещений и празднике для зачисленных студентов.

– Думаю, нам стоит сходить.

– Да зачем.

Все эти мероприятия на самом деле ни к чему. Моя мама, в отличие от мамы Саймона или Ника, не может просто взять и свалить с работы, чтобы съездить со мной в университет. Не могу ее представить во время такого визита. Я никогда не ездила на дни открытых дверей, но Саймон рассказывал, что обычно это выглядит так: родители задают вопросы, их дети сходят с ума от неловкости. Папа Саймона вообще умудрился спросить у сопровождающего их в университете Дьюка гида, не собираются ли они «подумать об обустройстве пространства для геев».

«Мне хотелось лечь и сдохнуть», – сказал тогда Саймон.

Окажись моя мама на дне открытых дверей, она сидела бы где-нибудь сзади и закатывала глаза, слушая остальных родителей. А сынок какого-нибудь богатея наверняка решил бы за ней приударить.

– Правда, не нужно никуда ехать.

– А вот мне кажется, что тебе стоит во всем этом поучаствовать, – улыбается мама в ответ. – Дай только я разберусь с работой, и поедем на весь день. Кстати, у Уэллса семья в Афинах, так что…

– Не хочу ехать с ним в университет, – говорю я с подозрением.

Она хлопает меня по руке.

– Обсудим это позже. Йогурт будешь?

– Ага. – Я зачесываю назад волосы. – И вообще я просто посмотрю, когда туда поедет Морган, и скажу, что я из Хиршей.

– Отличная мысль. И не забудь толстовку с эмблемой Технологического института, чтобы влиться в семью.

– Блестяще! После этого меня уж точно все полюбят.

Телефон жужжит. Сообщение от Саймона.

Моя. Жизнь. Отстой. Лиа. Боже мой.

– Так, мне пора, – говорит мама, оставляя на столе йогурт. – Не скучай.

Я прощаюсь с ней и снова возвращаюсь к телефону, чтобы напечатать: Вставай в очередь.

Ладно, это было смешно, – пишет Саймон, – но у меня проблема.

Что стряслось?

Три точки.

Потом: У меня голос срывается!

Чего?

Когда я пою.

Как мило.

Я ставлю смайлик с глазами-сердечками и принимаюсь за йогурт.

ЛИА, ЭТО НЕ МИЛО. ЗАВТРА ПРЕМЬЕРА. ПРОГОН ДЛЯ ШКОЛЫ ВОТ-ВОТ НАЧНЕТСЯ.

Кажется, ты нервничаешь.

ИЩЕ КАК.

*еще. Срань господня, поверить не могу, что опечатался. Да еще большими буквами, жесть, не говори Брэму АААААААААААРРРРРРГХ ОЙВСЕ

Саймон. Все будет зашибись.

Я выкидываю банку из-под йогурта и отправляю грязную ложку в раковину. Восемь пятнадцать. Пора бежать на автобусную остановку. Плевать, что на улице холодрыга. Мои бедные пальчики, печатающие сообщения, меня проклянут.

Он ни разу не слышал, как я пою, и теперь точно меня бросит.

Я не могу удержаться от смеха. Брэм бросит тебя, когда услышит, как ты поешь?

Ага, – отвечает Саймон. Так и вижу, как он нервно расхаживает за кулисами, наполовину переодетый в костюм. Школьные прогоны – это всего лишь очередные репетиции, только в костюмах, но абсолютно все пропускают занятия, чтобы на это посмотреть. Старшеклассникам даже можно не отмечаться на первом уроке. Я хотела приехать пораньше, чтобы занять место в первых рядах, откуда удобно наблюдать за Саймоном и Ником, но нужный автобус, естественно, опаздывает. Впрочем, такое случается всякий раз, когда холодает.

Он что, правда никогда не слышал, как ты поешь?

Я НЕ ПОЮ.

И тут же следом: Кроме шуток, что, если я так и буду хрипеть и меня закидают помидорами и стащат со сцены огромным кривым крюком, как в старые добрые времена??

Если это случится, – обещаю я, – непременно сниму все на телефон.

Когда я выхожу из автобуса, Нора уже поджидает меня на остановке.

– Слава богу, ты пришла. Занята? – Она нервно приглаживает свои кудри. Ни разу не видела ее такой встревоженной – даже когда одиннадцатилетний Саймон испек брауни в форме какашек и торжественно съел их у нас на глазах.

– В чем дело?

– Мартин Эддисон заболел, – медленно отвечает она, будто не веря собственным словам, и часто моргает.

– Ладно, не буду с ним сегодня целоваться.

По-моему, она меня даже не слушает.

– Поэтому сегодня он остался дома, чтобы завтра быть в форме. Это значит, у нас нет Рубена, а прогон начинается… прямо сейчас. Так что я подумала…

– Я не смогу сыграть Рубена.

– Да неужто. – Она поджимает губы.

– Нора, я отвратительно пою, и ты об этом знаешь.

– Да знаю я. Я и не предлагаю… ох. – У нее вырывается нервный смешок. – Вместо Мартина на сцену выйдет Кэл, я займу его место, а ты должна стать мной.

– Стать тобой?

– Занять место ассистента режиссера.

– Ладно. – Я выдерживаю паузу. – И что нужно делать?

Она срывается с места так, что догонять ее мне приходится почти бегом.

– Хм, смотри, я беру на себя гарнитуру, буду давать указания, – говорит она. – Тебе нужно будет следить за актерами – чтобы они находились там, где нужно, – помогать двигать декорации и вообще везде успевать. Ты же справишься, правда? Просто кричи на них. У тебя получится.

– Ты на что намекаешь?

– Только… – Она замирает на месте, чтобы окинуть меня оценивающим взглядом. – Черт. Что-нибудь черное у тебя есть? Или темно-синее? Толстовка какая-нибудь?

– Ну… с собой нет. – Я смотрю вниз, на свой сегодняшний наряд: мятно-зеленое платье без рукавов, темно-зеленый кардиган, серые колготки и золотистые берцы. На дворе День святого Патрика, что еще я могла надеть?

– Ладно. – Нора потирает щеку в задумчивости. – Ладно. Я что-нибудь придумаю. Пока иди за кулисы, кто-нибудь поможет тебе подготовиться. Огромное спасибо, что согласилась помочь.

Не припомню, чтобы я соглашалась, но Нора уже убегает по коридору прочь, а я обнаруживаю себя у дверей за кулисы. Значит, ассистент режиссера. Деваться некуда.

Внутри царит жуткий хаос. Кажется, Кэл – тайный тиран и диктатор, потому что стоило ему отлучиться, как все тут же пошло вразнос. Девятиклассники возятся с пастушьими посохами на столе с реквизитом – и посохи эти выглядят один в один как те кривые крюки из кошмаров Саймона. Двое Заросших Исмаилитов обнимаются за занавесом, Тейлор сидит на полу, закрыв глаза. Похоже, она медитирует.

Аккуратно выглянув из-за занавеса, я вижу в зале толпу полусонных школьников всех возрастов. Моя команда заняла первый ряд: Брэм, Гаррет, Морган и Анна. Пустое место в середине явно ждет меня, и это неожиданно трогательно.

– Эй! – окликает меня невесть откуда взявшаяся Нора. В руках у нее бесформенная куча ткани. – Держи. Это Гаррета, так что большую часть твоего платья она скроет. Прости за запах.

Я осторожно разворачиваю ткань, держа ее на вытянутых руках. Это темно-синяя толстовка, на груди вышита крошечная желтая куртка – эмблема чертового Технологического института Джорджии. Несмотря на это, она мне в самый раз, потому что Гаррет высокий и мускулистый. И да, она пахнет – дезодорантом «Олд Спайс», как и сам Гаррет. Теперь я чувствую себя как чирлидерша годов этак 1950-х, надевшая спортивную куртку своего парня. Как если бы кто-то заявил на меня права.

Впрочем, я стараюсь об этом не думать, а следую за Норой, которая лавирует среди всего этого балагана, на глазах превращаясь из милой девочки в генерала, который не берет пленных. Обычно она такая конфетка, а сейчас… ничего себе! Уничижительные взгляды и перекличка актеров действуют как магия: постепенно все собираются с мыслями. Нора заканчивает свой маршрут за режиссерским пультом Кэла: надевает наушники с микрофоном и начинает листать его блокнот. Какое-то время я наблюдаю за ней, потом ухожу к столу с реквизитом, где царит страшный бардак. Кругом валяются наручники и солнечные очки, на полу тоже разбросаны вещи. Собрав их, я навожу порядок.

– Внимание, пять минут до начала, – говорит мисс Олбрайт, выглядывая из-за занавеса.

Ко мне пробирается Саймон.

– Лиа, почему на тебе толстовка Технологички?

– Это Гаррета. – Когда он делает большие глаза, я спешу прояснить ситуацию: – Ты сейчас все неправильно понял, ясно? Твоя сестра настояла, чтобы я ее надела.

– Ты меня запутала.

– Забей, – улыбаюсь я. – Тебе полегчало?

– Не-а.

– Ну же…

Он поднимает глаза.

– Ты выступишь лучше всех!

Пару секунд он таращится на меня, как будто не может поверить услышанному. Господи, я что, правда такая свинья? Он же должен понимать, что я его обожаю! Да, я говорю об этом не слишком часто, но вот как-то нет у меня привычки расхаживать по школе и со всей возможной теплотой и искренностью вещать о том, насколько я ценю своих друзей. Я не Эбби. Но мне всегда казалось, Саймон знает, как я им восхищаюсь. Как это можно не заметить? Я же сохла по нему всю среднюю школу. Да-да. А что касается тех футболок с волками… Да, они стремные, но есть в них что-то сексуальное.

Он моргает, поправляет очки и внезапно расплывается в одной из своих фирменных улыбок.

– Люблю тебя, Лиа.

– Ага, ну да.

– «Я тебя тоже люблю, Саймон», – добавляет он, пародируя мой голос.

– Я тебя тоже люблю, Саймон, – послушно повторяю я, закатывая глаза.

– Симеон, – поправляет он, и в такт его словам звучит первая нота увертюры.

Кэл Прайс настолько плох как актер, что у меня нет слов.

Он помнит все реплики, но Рубен в его исполнении похож на исключительно учтивого дедушку-бухгалтера. Поет он тоже отвратительно, просто до смешного плохо, но несмотря на это держится настолько уверенно и забавно, что хочется потрепать его по щеке. Примерно такое же чувство вызывают малыши на детском утреннике. Два с минусом за талант, пять с плюсом за очарование.

Остальные актеры тоже отстают, но не все так плохо. Тейлор поет великолепно, у Саймона не срывается голос, и не совру, если скажу, что Ник возмутительно хорош в плаще снов Иосифа.

Когда спектакль заканчивается, я ловлю Саймона за рукав и крепко обнимаю. Он явно удивлен.

– Ты сыграл лучше всех, – говорю я, и он краснеет. Потом ловит мои руки, складывает их ладонями и с минуту молча смотрит на меня с улыбкой.

– Ты замечательная подруга, – сообщает он наконец.

Это заявление застает меня врасплох, настолько искренне и тепло звучат его слова.

Вереница актеров тянется в гримерки: обедать в костюмах запрещено, поэтому им нужно переодеться. Все, кроме Кэла – тот направляется к Норе. Она снимает наушники и обнимает его, по-настоящему, так что их тела соприкасаются, а Кэл шепчет что-то ей на ухо. Они так и стоят вместе, вряд ли замечая мой взгляд, но стоит Кэлу уйти в гримерку, как я оказываюсь у ее стола.

– Итак… Вы с Кэлом?..

– Молчи.

– Это было офигенно мило.

– Ничего не было. Между нами ничего нет.

– Охотно верю. Вот только у меня все встало, пока я на вас смотрела.

– Лиа!

– Просто делюсь наблюдением.

Она неразборчиво бурчит и прячет лицо в ладонях, но я замечаю улыбку.

– Привет. – Кто-то легонько бьет меня по пятке. Обернувшись, я вижу Брэма. – Мы хотим съездить куда-нибудь на обед. Хотите с нами?

Нора качает головой.

– Мне нельзя уходить. Через сорок пять минут начинается следующий спектакль.

– А, окей.

– А кто едет?

– Только я, Гаррет, Морган и Анна.

– Иди с ними, Лиа, – говорит Нора.

– Не хочу вас бросать тут одних.

– Мы справимся, – улыбается она в ответ. – Кэла разжаловали обратно в помощники режиссера.

– Ничего себе. А кто тогда будет играть Рубена?

– Мисс Олбрайт.

– Уверена, ей пойдет борода.

Брэм следит за нашим диалогом с полуулыбкой.

– Так ты едешь?

– Похоже на то. – Я невозмутимо скрещиваю руки, потому что снова кажусь себе очень маленькой и хрупкой в огромной толстовке Гаррета. Наверное, это чувство знакомо всем девушкам, у которых есть бойфренд; мне не доводилось проверить на собственном опыте, но, полагаю, я права. Возникает ощущение, что ты нечто крохотное, бесценное и кому-то жизненно необходимое. Не могу решить, бесит меня это или я просто считаю, что это должно меня бесить.

Саймон и остальные разбежались по гримеркам, поэтому, попрощавшись с Норой, мы с Брэмом идем через атриум. Анна сидит на бортике возле выезда, Гаррет, бурно жестикулируя, рассказывает что-то Морган. Поймав мой взгляд, он улыбается, а стоит нам подойти ближе, ловит за рукав:

– Вижу, ты теперь поклонница Технологички?

– Да иди ты. – Я улыбаюсь в ответ, внезапно осознав, что могла бы уже давно снять его толстовку. – Полагаю, ты хочешь получить свою кофту обратно.

– Но у тебя такой уютный вид.

– Э-э?..

На его щеках проступает легкий румянец.

– Я неправильно выразился. Не уютный. – Он нервно сглатывает. – Она тебе идет.

– Мне идет? – прищуриваюсь я.

– Ну да.

Я стягиваю толстовку, комкаю и сую ему в руки.

– Засранец ты, Гаррет.

Он ловит толстовку, с улыбкой морща нос, и я понимаю, что он вообще-то довольно милый: светлые волосы, ярко-голубые глаза, россыпь веснушек на носу. У меня все щеки усыпаны, а у него их немного, и выглядят они мило, и нежно, и забавно. Внезапно я вспоминаю, что Гаррет играет на фортепиано, хотя пальцы у него совсем не похожи на пальцы музыканта: длинные, да, но мясистые. Сейчас он сжимает ими толстовку так крепко, будто пытается удушить.

– На что ты смотришь?

Я слышу напряжение в его голосе и поднимаю взгляд.

– Ни на что.

Брэм прочищает горло.

– Так, ребята, как насчет «Рио Браво»?

– О да, детка, – тут же соглашается Гаррет, потом замолкает и косится на меня. – А ты туда хочешь?

– Отличная идея.

– Поехали уже. Вперед, я за рулем. – Морган подхватывает меня под руку. Я в свою очередь ловлю под руку Анну и в этот момент чувствую себя абсолютно счастливой. Саймона и Ника я люблю всем сердцем – как и остальных ребят, но Морган и Анна – это что-то. Мы с ними на одной волне. Это не означает, что нужно всегда и во всем друг с другом соглашаться; например, Морган любит смотреть аниме в дубляже (еретичка!), а Анна считает Мамору Чиба[5] «не особо привлекательным». Но все остальное время мы как будто мысли читаем. Если Тейлор опять строит из себя диву на репетиции, нам даже не нужно смотреть друг на друга: синхронно мысленно закатывать глаза у нас получается и без этого. В седьмом классе мы неделю пытались убедить всех, что на самом деле сестры – и это несмотря на то, что Анна наполовину китаянка, Морган – еврейка, а я одна в обхвате больше их двоих вместе взятых.

Но самое главное – я всегда могу на них положиться. Как и они на меня. Когда в прошлом году Анна подцепила желудочный грипп, мы с Морган разыграли для нее потасовку в столовой, которую она пропустила. В седьмом классе Морган устраивала акцию протеста против расистской пьесы на День благодарения, и я нарисовала для нее пятьдесят шесть плакатов. Сейчас, когда Ник и Саймон отправились в далекую и загадочную Страну Отношений, мы с Морган и Анной прикалываемся над ними. И плевать, что им нравится Journey, они все равно мои самые лучшие подруги.

– Где твой рюкзак? – неожиданно спрашивает Морган.

– В шкафчике, а что?

– Пойдешь забирать?

– А мы что, не будем потом возвращаться сюда?

Вот вам еще одна страшная правда: я ни разу не прогуливала школу. В прошлом году, пока мы с Саймоном и Ником были в ссоре, я просидела пару уроков в кладовой музыкальной комнаты, но из здания-то я при этом не выходила. Не поймите меня неправильно: все вокруг прогуливают, и ладно, просто лично меня эта идея заставляет нервничать. Отчасти потому, что я не хочу подвергать риску свою стипендию, отчасти… Трудно сказать. Может, я просто альфа-ботан.

– Лиа, не волнуйся, – убеждает меня Морган. – Я уже делала так. Даже Брэм прогуливал уроки.

Покосившись на Брэма, я вижу, что он смущенно улыбается.

Если я собираюсь ступить на путь прогульщика, сегодня идеальный для этого день. Учителя решат, что я пропускаю третий и четвертый уроки, потому что смотрю репетицию мюзикла. Если подумать, я бы все равно отсутствовала до конца дня, потому что пришлось бы подменять Нору – никто же не знает, что актерская карьера Кэла закончилась, не начавшись.

– Так что? – спрашивает Морган.

– По рукам. Едем, – киваю я.

Машина Морган – блестящая модная «Джетта» – даже пахнет так, будто только что из салона. Родители подарили ее на восемнадцатый день рождения Морган, так что тут есть GPS, спутниковое радио и даже небольшой экран, который показывает, не рискуешь ли ты задеть что-нибудь на задней передаче. И новая она или нет, но на заднем стекле уже красуется наклейка с логотипом университета Джорджии.

Я занимаю место рядом с водителем, не сомневаясь, что Гаррет с высоты своих шести футов двух дюймов[6] меня проклянет. Но он невозмутимо усаживается посередине заднего сиденья, наклонившись вперед и положив руки на подголовники. В результате я то и дело задеваю волосами его пальцы. Иногда мне кажется, Гаррет заранее прикидывает, как бы так сесть или встать, чтобы заставить окружающих чувствовать себя неловко, – а потом занимает именно это положение.

– Проезжаем охрану, – говорит он. – Улыбаемся и машем. Пусть думают, что нам можно покидать территорию школы.

– Гаррет, старшеклассникам и так можно это делать.

– Что, серьезно? – Вид у него удивленный.

Морган ползет к воротам. Она водит так, будто прилетела к нам с другой планеты и до сих пор не может оправиться от ужаса, так что мы движемся со скоростью улитки, так резко останавливаясь под знаками и на светофорах, будто они появляются из ниоткуда. Я включаю музыку: мрачноватый фолк, песню я не знаю, но она мне скорее нравится. Да, нравится: она милая, но при этом выворачивает наизнанку душу, а солистка поет так, будто ей знакомо это чувство.

– Чья это песня? – спрашиваю я.

Морган тормозит перед очередным красным светофором.

– Ребекка Лоэб. Обожаю ее.

Вчера она обожала Don’t Stop Believin’, так что это без преувеличения прорыв в ее личной музыкальной истории.

– Морган, ты официально помилована.

Мы доползаем до «Рио Браво», вываливаемся из машины и торопимся внутрь. Я расправляю плечи и стараюсь держать спину прямо. Вряд ли кто-то вообще заметит, но мне не хочется выглядеть подростком, который прогуливает школу, пускай даже так и есть. Администратор проводит нас в большую кабинку в конце зала, официант сразу же приносит кукурузные чипсы, и мы заказываем напитки.

Гаррет наклоняется ко мне.

– Дай угадаю: ты будешь колу.

– Возможно, – улыбаюсь я.

Брэм и Анна переглядываются.

– Она будет колу, – говорит Гаррет.

– Прости, но я и сама справлюсь. – Я широко улыбаюсь официанту и прошу: – Колу, пожалуйста.

Я не шучу, но остальные смеются. Даже Гаррет.

– А ты забавная, Берк, – говорит он.

Покраснев, я поворачиваюсь к Морган.

– Слушай, хотела спросить: а ты поедешь на день открытых дверей и встречу абитуриентов?

– Я собиралась спросить тебя о том же. – Морган расплывается в улыбке. – Мы уже обсуждали это с Эбби, решили, можно было бы съездить туда втроем на весенних каникулах. Она с тобой уже советовалась?

Хм. Эбби. Так вот о чем она хотела поговорить. Я прочищаю горло:

– Уверена, твои родители тоже захотят поехать.

– Точно захотят. Но я съезжу два раза, мне все равно.

– Вы двое – и Эбби? – удивляется Анна. – С каких пор вы друзья?

– Мы всегда дружили, – удивляется Морган.

– Да, но не так близко, чтобы организовать совместную поездку на весенние каникулы. – Анна поджимает губы, и я начинаю неловко ерзать на стуле. Она всегда странно себя ведет, когда речь заходит о колледже, и я теряюсь, не знаю, что сказать. С одной стороны, все понятно: она не с нами. С другой – сомневаюсь, что она стала бы даже пытаться подавать документы в университет Джорджии – у нее только Дьюк на уме, еще с десятого класса.

– Анна-Банана, – дразнюсь я. – Мы же не пытаемся заменить тебя ею.

Она в ответ морщит нос.

– У нее даже букв в имени столько же.

– Да, но она все равно не ты. – Морган обнимает ее за плечи.

И это правда. Эбби никогда не войдет в наш круг. Когда-то, давным-давно, я думала иначе: после ее переезда сюда мы много времени проводили вместе.

И когда я говорю «много», я действительно имею в виду много. Настолько, что моя мама уже начала задавать вопросы, весело поблескивая глазами. Разумеется, ни о чем таком речи не было. Эбби возмутительно гетеросексуальна. Она из тех людей, кто смотрит «Сейлор Мун» в святой уверенности, что Харука и Мичиру не больше чем близкие подруги, а песни Троя Сивана[7] посвящены девушкам.

Впрочем, сейчас не время думать об Эбби. Я некоторое время задумчиво таращусь на миску с чипсами, потом меняю тему:

– И что мы будем делать дальше?

– Я работаю над проектом, – отвечает Брэм.

– Над каким?

Он краснеет и пытается сдержать улыбку.

– Над приглашением на выпускной.

Спустя полтора часа Анна, Гаррет и Морган смотрят аниме у нее в гостиной, а мы с Брэмом сидим на кухне, поглощая приготовленные в микроволновке сморы[8].

– Это ты натолкнула меня на эту идею, – рассказывает Брэм.

– Я?

Он кивает на мой телефон.

– То фото, что ты мне показала…

– Ты придумал приглашение, стилизованное под бат-мицву Морган? Если да, то идея шикарная!

– Хорошая попытка, но нет, – усмехается он. – Если честно, я еще и сам не знаю. И поэтому мне нужен твой совет.

– Какой именно?

– Вспомни все самые неловкие моменты Саймона. – Он откусывает от своего смора, и маленький кусочек зефира прилипает к его губе.

– Ты же понимаешь, что тогда мы тут останемся до завтра?

– Я готов, – смеется он в ответ.

– Еще один вопрос, не по теме, но я должна выяснить: ты в детстве называл «печенье Грэма»…[9]

– «Печеньем Брэма»? – Он снова улыбается. – Вероятно. Совершенно точно.

– Прекрасно!

– Я сделаю себе еще один. Ты будешь?

– Разумеется. – Я пощипываю подбородок. – Ладно, значит, Саймон.

– Саймон.

От того, как Брэм произносит это имя – каждый его слог, – у меня в груди что-то сжимается. Как будто он дорожит каждой буквой. Это очень мило и все такое, но я ловлю себя на том, что иногда завидую: не только Саймону и Брэму – парочкам вообще. И дело не в поцелуях и прочем. Просто – представьте себя на месте Саймона. Представьте, что проживаете каждый день, точно зная, что кто-то дорожит вами. Это, наверное, лучшее во влюбленности: чувство, что вам есть место в мыслях другого человека.

Я гоню от себя эту мысль.

– Так. Фото в джинсовых шортах ты видел?

– То, где он на каминной полке? – Брэм возится на другом конце кухни, но я все равно вижу его улыбку.

– Ага. Ладно, а тот случай, когда его стошнило в восковую руку?

– Он сам мне об этом рассказал.

– Полагаю, этой историей он даже гордится. – Я прикусываю губу. – Ничего себе. Я-то думала, неловких ситуаций с участием Саймона будет море.

– Неловко вышло, да? – отшучивается Брэм. Таймер микроволновки пищит, сообщая о готовности, и какое-то время я наблюдаю, как он аккуратно собирает сморы. Не знаю больше никого, кто смог бы так бережно запечатать двумя печеньями гигантскую, вздувшуюся от жара зефирину. Когда все готово, он раскладывает их на тарелке и возвращается с ней к столу. Я уже потянулась было за новой порцией, но тут меня озаряет:

– Погоди, а ты знаешь про Саймона и «Реальную любовь»?

– Знаю, что родители заставляют его смотреть этот фильм каждое Рождество и он его ненавидит.

– Ха. Не ненавидит он его. – Я откусываю огромный кусок смора и смотрю поверх остатков на Брэма, стараясь сделать самые что ни на есть честные глаза.

– Похоже, с этим связана какая-то история, – ухмыляется Брэм.

– О да, история. История, которую написал Саймон.

Брэм уже собирается мне что-то ответить, но тут Гаррет оборачивается к нам, привставая так, что его голова показывается над спинкой дивана:

– Эй, Берк, есть вопрос. Я пытаюсь решить, что мы делаем завтра.

– Завтра?

– Мюзикл, – напоминает из своего кресла Морган.

– Да, точно.

– Ты идешь? – интересуется Гаррет.

– Да, собиралась.

Брэм и Гаррет переглядываются, хотя я не понимаю почему.

– Хочешь пойти с нами? – спрашивает Брэм. – Мы придем рано и займем лучшие места.

– Другими словами, Гринфелд не хочет, чтобы чей-то затылок заслонял задницу его парня.

Брэм только с улыбкой качает головой.

– Может, мы заранее заедем за едой, – продолжает Гаррет.

– Хорошая мысль.

– Всего лишь «хорошая»? Ах, Лиа, Лиа.

Я заставляю себя широко улыбнуться.

– Боже мой! Дождаться не могу!

– Уже лучше, – бросает он перед тем, как плюхнуться обратно на диван.

Но тем вечером мои мысли заняты не мюзиклом. Вернувшись домой, я падаю на диван с колой, и меня одолевает беспокойство. Мыслями я то и дело возвращаюсь к разговору с Морган в «Рио Браво». Эбби хочет поехать в университет Джорджии вместе с нами. Не могу сказать, что это стало для меня полной неожиданностью. Теоретически мы дружим, но из нашего потока около сотни учеников подали туда документы, и Эбби дружит с большинством из них. Она со всеми дружит. Поэтому я удивлена, что ехать на день открытых дверей она хочет с нами.

На столе вибрирует телефон, и у меня сжимается сердце.

Но это Гаррет.

Я рад, что ты завтра идешь на мюзикл, мы отлично проведем время.

Свернувшись клубочком на диване, я некоторое время смотрю на экран. Гаррет так иногда делает: присылает мне сообщения, на которые и не ответишь толком, потому что это не вопрос, а утверждение. И я никогда не знаю, как поступить. Подозреваю, я ему нравлюсь. Может, я все это выдумываю, а Гаррет просто сам по себе чудной, но бывает ужасно интересно, права ли я.

Я тоже! – начинаю набирать я, но понимаю, что между строк слишком легко прочитать что-то вроде: «БОЖЕЧКИ ГАРРЕТ ЛюблЮ ТЕБЯ ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ ПЛИЗ». Стираю, снова тупо смотрю в экран, печатаю то же, но уже без восклицательного знака, стираю снова, сдаюсь и включаю «Корзинку фруктов»[10]. Все, что нужно знать о моем состоянии прямо сейчас: я даже сообщение парню написать не могу, не придумав себе с три короба. И это он мне даже не слишком нравится. Если бы нравился, я бы прямо тут и умерла. Покойся с миром, Лиа Берк, что скончалась от передоза неловкости.

Мне нужно отвлечься, и одним аниме тут не обойтись. Порывшись в телефоне, я нахожу какой-то фанфик и отправляюсь к себе в комнату, потому что слэшные фанфики с Драрри[11] я в гостиной не читаю. Даже когда мамы нет дома. Драрри – только в спальне. Плевать, как это звучит.

Сосредоточиться на чтении тоже не получается, и дело даже не в фике. Он-то как раз отлично написан, а Драко автору удался достаточно мерзким – и это радует; ненавижу, когда его делают сладким котиком. Простите, ребята, но он та еще сучка, что есть, то есть. И пускай в глубине души он добрый и заботливый, в случае с Драко эту заботу сначала нужно заслужить.

Именно это мне и импонирует.

Итак, отвлечься на историю не удалось, так что я закрываю файл и ставлю телефон на зарядку, а потом еще минуту шаманю, чтобы убедить его заряжаться. Кусок дерьма, а не телефон. Запустив спотифай, захожу в свой аккаунт на тамблере и просматриваю архивы. Нужно бы выложить что-то новое – или хотя бы что-то из старого поприличнее. Все они уже отсняты на телефон: я шипперю Инеж и Нину[12], Персабет[13] – поэтому на моих артах они целуются. Есть и несколько оригинальных персонажей. Пара портретов друзей, хотя эти я точно никому не покажу. Уже показала однажды – и это было ошибкой.

Я листаю фотографии, пока не нахожу карандашный набросок Беллатрисы Лестрейндж. Не самый вылизанный рисунок, но мне нравится, как схвачено выражение ее лица. А что арт небрежный – пусть, все равно у меня анонимный аккаунт. Если люди считают меня фиговым художником, так тому и быть. Они же все равно не знают, что я – это я.

5

В пятницу Морган пропускает уроки и не отвечает на мои сообщения.

– Странно это. – Мы с Анной первыми пришли и заняли стол за обедом. – У нее что-то случилось?

– У Морган? – Она прикусывает губу и старается не смотреть мне в глаза.

– Что такое? Она на меня злится?

– Нет, не в этом дело. – Анна замолкает на пару секунд. – Я думаю, она в стадии принятия.

– Принятия чего?

– Она тебе не сказала? – Мы наконец-то встречаемся взглядом.

– Да она же на сообщения не отвечает.

– Ну да. – Анна откидывается в кресле. – Кхм. Ей вчера ответили из Джорджии.

– Из университета?

Анна только кивает, а у меня уже болезненно сжимается сердце.

– Ее не приняли, да?

– Не приняли.

– Может, поставили в лист ожидания?

– Нет.

– Ты, наверное, шутишь?

Анна качает головой.

– Но у нее же вся семья там училась!

– Знаю.

– Она, наверное, в отчаянии. Но как получилось, что она не прошла?

– Не знаю, там возникла какая-то путаница. – Анна вздыхает и начинает накручивать на палец прядь волос. – Может, дело в результатах отборочного экзамена? Мне так неудобно. Морган просто в шоке. А ее родители… они все делают не так. Позвонили в университет, сказали, что отзывают пожертвования. Жесть какая-то.

– Боже.

– Я заеду к ней после школы.

– Я с тобой.

– Э-э. – Анна снова замолкает на время. – Не уверена, что стоит.

– Она не хочет меня видеть?

Тишина.

– Она сама так сказала? – переспрашиваю я, краснея.

– Не знаю. Пожалуйста, Лиа… – Анна пожимает плечами. – Прости. Все так запутано.

– Неважно. Все хорошо. – Я резко поднимаюсь со стула. – Поем на улице.

– Она просто расстроена сейчас. Не принимай близко к сердцу.

Вот ненавижу, когда люди так говорят. «Ах, Лиа, не принимай это близко к сердцу! Ничего личного!» То есть в том, что Морган пропустила школу, лишь бы со мной не встретиться, нет ничего личного? Как бы не так. Знаю, мне полагается ей сочувствовать, а не злиться, но это, блин, обидно.

– Лиа, дело не в тебе. Она просто в шоке, – твердит Анна. – Думаю, ее это задело.

– Да знаю я. – Выходит чуть громче, чем мне хотелось бы, так что на нас оборачивается пара девятиклассников. Приходится понизить голос: – Я знаю, что дело не во мне.

– Хорошо, потому что ты ни при чем.

– Мне просто хочется ее поддержать, понимаешь? Чтобы ей стало чуть легче.

– Не думаю, что это поможет. – Анна подается вперед. – Понимаешь, о чем я? Никто не виноват, что ты поступила, а Морган нет, и она это понимает. Но сейчас это все равно будет выглядеть так, будто ты еще раз ткнула ее носом.

– Не собираюсь я ее ни во что тыкать!

– Я знаю. – Анна взвешивает каждое слово. – Специально не станешь. Но неужели ты не понимаешь, каково ей будет?

У меня горят щеки.

– Хорошо. Не буду ее пока трогать.

Анна в ответ легонько пинает меня носком ботинка.

– Я знаю, что ты беспокоишься, и позабочусь о ней.

– Делай как знаешь, – пожимаю я плечами.

Итак, все окончательно полетело под откос. Я сдерживаю себя, чтобы не писать Морган – Анна несколько раз подчеркнула, что делать этого не стоит, – и оттого кажусь себе бездушной. Сидя на занятиях, я представляю ее свернувшейся клубочком в окружении красных и черных флагов и картинок с бульдогами. Она, наверное, сходит с ума. Кажется, я даже понимаю ее. Мне никогда не отказывали университеты, но где-то глубоко во мне живет похожее ощущение, что я недостаточно хороша.

И нет, я не перетягиваю на себя одеяло. Даже не думаю о том, что мы собирались поехать на день открытых дверей вместе с Эбби – и о том, захочет ли она ехать со мной теперь.

– Лиа, – шипит Саймон, тыкая в меня карандашом.

Я возвращаюсь на бренную землю как раз вовремя, чтобы заметить Взгляд мисс Ливингстон.

– Полагаю, вы погружены в размышления о Великой французской революции, мисс Берк. Не хотите ли поделиться выводами?

Щеки покрываются румянцем.

– Да. Я… Кхм.

Вот блин. У мисс Ливингстон просто дар подлавливать нас в самый неподходящий момент. «Да, конечно, давайте поговорим о Французской революции. Не о совместной же поездке в Афины с Эбби Сусо нам говорить. Нет, я, конечно, не собираюсь ехать с ней в Афины».

– Томас Джефферсон помог маркизу де Лафайету составить черновик Декларации о независимости, – неожиданно выдает Саймон.

– Мистер Спир, поверьте, либретто мюзикла «Гамильтон», которое вы, очевидно, помните наизусть, не спасет вас на экзамене по истории Европы.

Кто-то хихикает. Мисс Ливингстон качает головой и обращается к другому ученику. Я тихо пинаю Саймона под партой, а когда он поднимает взгляд, улыбаюсь.

– Спасибо.

– Нет проблем, – улыбается он в ответ.

6

– Итак, поговорим о «Реальной любви». – Брэм наклоняется поближе. Гаррет нас не слышит – он изучает стойку с десертами, хотя кроме десертов тут ничего нет, потому что сегодня мы обедаем в булочной «У Генри». Кто сказал, что кексы – не обед?

Я еще раз оглядываюсь, чтобы убедиться: Гаррет полностью поглощен созерцанием выпечки и пончиков в глазури. Потом снова поворачиваюсь к Брэму.

– Значит, так. Саймон, вероятно, убьет меня за то, что я тебе это говорю…

– Вероятно. Он трепетно хранит свои тайны, – в тон мне отвечает Брэм, и мы синхронно улыбаемся друг другу. Видите ли, на свете нет менее скрытного человека, чем Саймон Спир.

– Я не знала об этом до прошлого года, но все указывает на то… – Я прерываюсь, чтобы откусить еще кусочек. – …Все указывает на то, что небезызвестный тебе Саймон Спир написал целый фанфик по «Реальной любви».

В глазах Брэма пляшут искорки.

– Та-ак?

– И у меня есть основания полагать, что текст выложен на fanfiction точка net.

– Не может быть! – Он прикрывает рот рукой.

– Но мы не знаем, какой у него ник.

– Уверен, его можно вычислить. – Брэм тянется за телефоном. – Как там? Fanfiction точка org?

– Точка net.

– Ага… – Какое-то время он листает сайт.

– Там на весь фандом едва ли сотня фиков. Мы с Эбби сузили круг подозреваемых до пятнадцати.

– Так вы уже ведете расследование?

– Мы пытались вычислить его несколько недель. Недель, Брэм!

Это было в девятом классе, сразу после переезда Эбби.

Мы тогда остались на ночевку у Морган, ее мама отправила мальчишек в комнату для гостей, застукав нас за увлекательной игрой в «Правда или действие». Морган и Анна довольно быстро заснули, а Эбби устроилась на полу рядом со мной.

– Мы должны узнать, – шепотом сказала она. Она была немного навеселе после игры, и мне казалось, что ее настрой пьянит и меня. На телефоне у меня был открыт список фанфиков по «Реальной любви».

– Начнем по порядку?

– Лучше сразу ищи в шапке упоминание Киры Найтли, эротики и секса с использованием посторонних предметов.

– Секс и эротика сразу? – хихикнула я.

– Ну да.

– Это чтобы отличить от эротики без секса?

– Такое я бы тоже почитала, – отвечает Эбби. – Начнем вот с этого.

И мы начали. Первым делом из списка были вычеркнуты все безграмотные тексты, затем все, в которых было слишком много подробных описаний секса.

– Говорю тебе, – возмущалась я, – нет ни малейшего шанса, что Саймон Спир будет использовать слово «промежность». Готова поспорить на миллион баксов.

– Согласна. – Эбби стучит пальцем по кнопке «Назад» на экране телефона. Мне всегда казалось, что прикосновение другого человека к экрану твоего телефона – это довольно интимный момент, но Эбби уже открывает следующий фик. Меня охватывает странное чувство. Теперь, когда мы знаем, что Саймон написал один из них, мне кажется, что это могла быть абсолютно любая история. Или все сразу. Может, он писал под сотней разных ников. Может, когда мы думали, что он проверяет почту, Саймон писал эротику и сцены секса.

Потом Эбби устроилась поудобнее и привалилась ко мне всем телом. Мой правый бок – ее левый. Клянусь, в тот момент я забыла родной язык.

– Вот этот, – решительно говорит Брэм, возвращая меня в реальный мир. Он кладет телефон на стол и подталкивает ко мне.

– Только не говори, что нашел секретный фик Саймона за пять минут!

– Нашел, – отвечает он с улыбкой. – И на сто процентов уверен, что прав.

– «Все, что мне нужно на Рождество, – это ты» – зачитываю я вслух название. – Автор youwontbutyoumight. С чего ты взял, что это он?

– Для начала посмотри на ник.

– Смотрю и не понимаю.

– You won’t, but you might. – Брэм наваливается на стол. – Это строчка из песни Эллиотта Смита. Первая подсказка.

Я наклоняюсь ближе к экрану, чтобы прочитать краткое содержание фика.

– «Пейринг Сэм / Джоакин (частично оригинальный персонаж)». Предположим…

– Прочти содержание.

– «Оригинальный мужской персонаж, основанный на характере Джоанны. Флаффный пересказ сцены на школьном концерте, м/м». И смайлик. – Я поднимаю глаза. – Боже мой, Саймон такой милый гей, который писал фанфики про геев. Я в восторге.

– Идеально.

– И как мы с Эбби проморгали это?

– Разве вы тогда знали, что он гей?

– Нет. Блин, это было даже до всей той заварушки с Мартином. Думаю, мы не искали самый гейский фик в подборке.

– Это еще не самый гейский, – возражает Брэм.

– Господамы, я снова с вами, – сообщает Гаррет, едва не заставив нас подскочить на месте. Он ставит на стол картонную коробку с кексами и устраивается рядом. – Загляните внутрь.

Брэм откидывает крышку, являя миру причудливо украшенный завитками крема торт с розочками и разноцветными кружочками. В центре аккуратно выведена надпись:

– Ты купил торт для Саймона и Ника? – уточняет Брэм.

– Да, детка. Обожаю этих парней.

– Молодчина, Гаррет, – одобряю я.

– Спасибо, Берк, я ценю твою похвалу.

– И никаких «поздравляю», ничего такого. Просто… их имена.

– Ну да, зато зацени букву «Р», – объясняет Гаррет, переводя взгляд с меня на Брэма. – Шикарно же? Моя идея.

– Шикарно, – киваю я.

Брэм только вскидывает брови и улыбается.

Новый пункт в список вещей, которые не стоит повторять: занимать место в первом ряду на школьной пьесе.

Зрительный контакт. Постоянный зрительный контакт.

Саймон как-то говорил, что со сцены зрительный зал больше похож на огромное размытое пятно из-за прожекторов, которые слепят глаза. Возможно, но на первый ряд это, кажется, не распространяется, потому что, готова поклясться, Тейлор смотрела прямо на меня все сорок пять минут.

Постановка удалась на славу, несмотря на то что Мартин Эддисон вернулся к своей роли. Или, как бы мне ни было неприятно это признавать, благодаря тому что он вернулся. Ненавижу талантливых мудаков. Вот бы жить в мире, где хорошие люди хороши во всем, а плохие абсолютно бесполезны. Если проще: хочу, чтобы он хрипел и свистел, как кипящий чайник, когда поет.

Занавес опускается, и мы выходим из зала в вестибюль, чтобы дождаться актеров. Гаррет толчется рядом со мной, обнимая коробку с тортом; из-под неизменной кепки выбивается прядь светлых волос.

– Айзнер умеет петь, да?

– Ага. – Мне почему-то становится неловко.

Вокруг нас вьются толпы родителей с букетами в руках. Возле плакатов я замечаю родных Саймона с огромными охапками цветов.

– Элис приехала? – спрашиваю я Брэма.

– Да, у нее весенние каникулы.

Я мечтаю поступить в колледж и быть как Элис Спир. Она образцовый милый нерд: непринужденно умна, совершенно нетерпима к выходкам Саймона и Норы и носит хипстерские очки. Возможно, я была слегка влюблена в нее в шестом классе – до того как втрескалась в ее невыносимо прекрасного младшего братца.

– Эй, Берк, – Гаррет пихает меня локтем, – тебя же нужно отвезти домой?

– Ой. Наверное.

– Отлично, – кивает он. – Тогда поехали со мной.

Мне внезапно становится не по себе: чувствую себя неуклюжей, а все слова будто разом вылетели из головы.

– Спасибо, – только и могу выдавить я.

Вчера – толстовка, сегодня – поездка до дома. Мироздание, кажется, пытается назначить его моим парнем, только все не так просто, пусть я иногда и ловлю себя на размышлениях о том, каково было бы с ним целоваться. Скорее всего, не так уж паршиво. К тому же он милый, и глаза у него ярко-голубые. Принято считать, что спортсмены жутко сексуальны, но я не могу для себя решить, сексуален ли Гаррет.

Возможно.

Хотя сама мысль о такой объективации кажется мне отвратительной: неужели внешняя красота и приятные черты лица важнее всего остального? Мне иногда кажется, что кто-то однажды проснулся и решил, что теперь все будут любить большеглазых хорошо сложенных людей с выдающимися скулами и мягкими губами, а мир с радостью согласился на такие условия.

Когда служебная дверь наконец открывается и занятые в мюзикле ученики постепенно высыпают в вестибюль, Гаррет ловит мою руку.

– Теперь угадай, что студенты университета Джорджии несут на экзаменах?

– Не знаю.

– Чушь.

– Ха-ха.

– Но ты улыбнулась.

Я фыркаю и отвожу взгляд, пытаясь найти в толпе Спиров. Родители Ника тоже здесь – с ними беседует мама Эбби, пока ее отец и брат сосредоточенно смотрят в телефоны. Я никогда раньше не видела папу Эбби, но сразу узнаю его: все равно что увидеть ее саму, только в теле мужчины средних лет. У них одинаковые ресницы, одинаковое все. Это ужасно выбивает из колеи. Я отворачиваюсь и вижу маму.

Я имею в виду свою маму: на ней деловой костюм, и потому она кажется здесь чужой; не знала, что она собиралась прийти. Наверное, вошла через черный ход. От других родителей мама держится чуть в стороне, но ей всегда среди них неуютно, может быть потому, что она почти на десять лет младше большинства. Думаю, в глубине души она опасается их осуждения.

Завидев меня, она неловко машет, и я уже собираюсь подойти, но тут у меня на пути возникает Элис Спир.

– Лиа! Офигенные ботинки!

Я осматриваю свои ноги, пожимаю плечами, улыбаюсь и меняю тему:

– Ты надолго здесь?

– Нет, уже почти уехала. Отправляюсь завтра, по дороге заеду в Нью-Джерси, подберу своего парня. – Она смотрит на часы. – Ну где же ты, Саймон?

– Он только что мне написал, они выходят, – отвечает Брэм.

Спустя пару минут Саймон, Ник и Эбби действительно появляются в вестибюле: в повседневной одежде, но все еще в гриме. Ник и Эбби даже не держатся за руки в этот раз, возможно потому, что Эбби крепко держит за руку Саймона, а Ник плетется позади них. К нему то и дело обращаются из толпы, и я вижу: его это смущает и заставляет испытывать неловкость. Ник Айзнер слишком мил для ведущего актера.

Саймон сразу замечает коробку и набрасывается на нас с вопросами:

– Это торт? Для меня?

Гаррет кивает и начинает открывать коробку, но Саймон, светясь, поворачивается к Брэму.

– Вообще-то… – начинает тот, но Саймон целует его в щеку, не дожидаясь окончания.

– Чувак, это от меня вообще-то! Меня поцелуешь? – вмешивается Гаррет.

Я бросаю на него взгляд.

– Ого.

– Ладно, Берк, готова ехать? – ухмыляется он и лезет в карман за ключами.

Я киваю на маму, и Гаррет явно расстраивается.

– Видимо, мне уже не нужно тебя отвозить.

– Похоже на то.

Он медлит, все еще сжимая ключи от машины, и молчит, как мне кажется, примерно час. Я прямо чувствую интерес, с которым изучает нас моя мама.

– В общем… – начинаю я.

– Да, точно. – Он прочищает горло. – Я хотел спросить, пойдешь ли ты завтра на игру.

– На игру?

– Ты видела, как мы играем?

Я киваю. Может показаться странным, но соккер – единственный вид спорта в Криквуде, за которым я слежу. Давным-давно, когда я была влюблена в Ника, он мне даже нравился – и не только потому, что позволял вволю полюбоваться его задницей. Сама того не ожидая, я начала интересоваться соккером настолько, что Саймон даже придумал мне прозвище Фанат под прикрытием.

– Мы играем против «Норт Крик», – продолжает Гаррет. – Так что должно быть довольно круто.

– А. Ну да. – Я снова бросаю взгляд через плечо. Мне совершенно не хочется беседовать с Гарретом вот так, на глазах у мамы.

А он все говорит:

– Ты, наверное, занята? Это не страшно. Идешь на субботний утренний прогон, да? В общем, я не в обиде.

– Да я приду, – перебиваю его я.

– На игру? – Кажется, он удивлен.

– Ага.

– Ого. Хорошо. – Гаррет улыбается, а я чувствую, как у меня сжимается желудок.

– И что это было? – игриво спрашивает мама, пока мы идем к машине. Уже стемнело, но я все равно различаю ее улыбку.

– Ничего.

– Ничего? Ты уверена?

– Мам. Перестань. – Я прячусь от нее на пассажирском сидении, отворачиваясь к окну.

Какое-то время мы молчим. На парковке полно машин и пешеходов; в ожидании мама барабанит пальцами по рулю.

– Мюзикл вышел отличный.

– Просто мороз, – хмыкаю я.

– У Ника невероятный голос. И знаешь, кто меня покорил?

– Кто?

– Эбби Сусо.

Я чуть не поперхнулась.

– Она просто ходячая харизма, – как ни в чем не бывало продолжает мама. – И, кажется, очень милая. Я бы хотела, чтобы ты нашла себе кого-то, похожего на нее.

– Ма-ам.

– Ты не считаешь ее милой?

– Она встречается с Ником.

– Знаю. Я просто подумала… Гипотетически…

– Не хочу об этом говорить.

Мама вскидывает брови.

– Ого. Ну ладно. – Ее интонации неожиданно становятся вкрадчивыми. – Есть вопрос.

– Ага?

– Завтра день рождения Уэллса.

– Это вопрос?

– Нет. – Она смеется. – Ладно. Я подумала, мы втроем могли бы устроить поздний завтрак. Днем у него гольф, так что можем собраться утром, но не очень рано.

Я в изумлении поворачиваюсь к ней. Поздний завтрак. В день рождения маминого парня. Может, в каких-то семьях это и сочтут нормальным, но она обычно не приглашает меня на завтраки с бойфрендами. И вот, внезапно, мама зовет меня, да еще так, как будто это самая обычная суббота с семьей. С Уэллсом!

– Ну… я иду на игру Брэма и Гаррета, так что… Извини. – Я пожимаю плечами и снова отворачиваюсь к окну, следя взглядом за изгибами тротуара. На дороге сегодня пусто. Странно, но из-за этого машина почему-то кажется меньше. И, глядя на улицу, я чувствую, как мама на меня смотрит.

– Я хотела бы, чтобы ты дала ему шанс.

– Кому, Гаррету? – переспрашиваю я, едва не сорвавшись на фальцет.

– Уэллсу.

– А. – Кровь хлынет к лицу. Бросив взгляд через плечо, я вижу, что мама сидит очень прямо, покусывая губу. Кажется, она расстроена, но трудно понять, чем именно.

– Ладно, а если… – со вздохом начинает она.

– Я не пойду на завтрак с твоим парнем.

– Лиа, не надо так.

– Как? Когда мы успели перейти к совместным завтракам? Ты сколько с ним встречаешься, месяца три?

– Полгода.

– То есть вы вместе меньше, чем Саймон и Брэм. Да я знаю шестиклашек, у которых отношения длились дольше! Саймон с Анной умудрился дольше встречаться!

Мама качает головой.

– И ведь ты не скажешь такого никому из своих друзей, только мне. Представь, что приходишь к Саймону и при нем отзываешься так о Брэме.

– Ладно, но…

– Ты ведь не станешь этого делать. Ни за что. Так почему считаешь, что со мной можно разговаривать в таком тоне?

Я закатываю глаза так, что даже больно становится.

– Отлично, а Саймон и Брэм-то тут при чем?

– Но ты первая начала сравнивать меня с ними.

– Потому что Саймон и Брэм – это круто. Они очевидно без ума друг от друга. Как вообще можно сравнить их с Уэллсом?

– Знаешь что? Помолчи, – обрывает она меня.

Это выбивает меня из колеи: у мамы довольно мягкий характер.

– Так вот… – начинаю я опять.

– Нет. Стоп. Молчи. Слышать тебя не хочу.

Какое-то время мы едем в тишине, потом мама включает радио и сворачивает на Рузвельт-роуд. Я поудобнее устраиваюсь на сиденье и отворачиваюсь к окну, закрыв глаза.

7

Меня будит яркий свет – мама стягивает с моего лица подушку.

– Какой сегодня день? – бормочу я.

– Суббота. Вставай, Уэллс уже едет.

– Что? – Я резко сажусь, и подушка падает на пол. – Я же сказала «нет».

– Знаю. Но я проверила расписание матчей, и ты все равно успеваешь на игру. У Уэллса стартовое время – два часа дня.

– Что, блин, вообще за стартовое время такое? – Я провожу ладонью по лицу, одновременно выдергивая зарядку из телефона. – Еще десяти нет.

Мама присаживается на край кровати, и я тут же подтягиваю к себе ноги, обнимая руками колени.

– Никуда я не поеду.

– Лиа, это не просьба. Я хочу, чтобы ты поехала. Для него это важно.

– Плевать.

– Для меня это тоже важно.

Я пытаюсь испепелить ее взглядом, мама в ответ вскидывает руки.

– Ладно-ладно. Не знаю, что сказать. Он уже едет. Это его праздник, столик уже забронирован. Так что можешь начинать надевать лифчик.

Я откидываюсь на спину, закрывая подушкой лицо.

Час спустя мы теснимся в кабинке стейкхауса в Бакхэде: я рядом с мамой, Уэллс напротив. Стейкхаус. До полудня.

Заказав напитки, Уэллс пытается завязать дружескую беседу:

– Твоя мама сказала, что ты играешь в группе.

– Ага.

– Здорово. Я когда-то играл на кларнете. – Он энергично кивает. – Отличные были времена.

Не знаю даже, что ответить. Чувак, я в группе играю. В настоящей группе. Мы не «Битлз», конечно, но и не дудим детские песенки про горячие булочки[14], не выходя за пределы школьного актового зала.

– Уэллс обожает музыку, – поддерживает разговор мама, поглаживая его по руке. Меня передергивает каждый раз, когда она к нему прикасается. – Как зовут того певца, что тебе нравится? Из «Американского идола»[15]?

– Ты про Дотри[16]?

Дотри. Я даже не удивлена. Вообще-то мама должна была догадаться: не стоит упоминать подобное, если она хочет, чтобы я уважала Уэллса.

– Может, вы слышали про Oh Wonder[17]? – Задавая этот вопрос, я точно знаю, что он ответит «нет». Это противоречило бы всем законам физики и химии: люди, которым нравится Дотри, не могут знать про Oh Wonder. Мне просто интересно, сознается ли Уэллс в этом. Может, это и гадко, но так уж я проверяю людей. Не так важно, знает ли человек о существовании некой группы; важно, призна́ется ли он в этом.

– Нет, не слышал. Это группа или исполнитель? – Он достает телефон. – Я запишу. Это два слова или одно?

По крайней мере, он честный. Уже что-то.

– Это группа.

– Похожи на Стиви Уандера?

– Не очень. – Я сдерживаю смех, бросаю взгляд на маму и вижу, что она тоже улыбается.

Созна́юсь: на мой взгляд, Стиви Уандер – король, и пусть в наше время сообщать об этом не особенно круто. Так получилось, что родители крутили мне Signed, Sealed, Delivered (I’m Yours) на стареньком CD-плеере еще до рождения. Мама где-то вычитала, что младенец способен воспринимать музыку даже в утробе. И это сработало, потому что именно эту песню я напевала и дома, и в продуктовом. Даже сейчас она успокаивает меня каким-то совершенно необъяснимым образом. Мама рассказывала, они выбрали именно ее, потому что оба готовы были слушать ее раз за разом каждый день на протяжении всей их совместной жизни.

Совместной жизни. Быстро выяснилось, что она будет недолгой. Мне больно даже думать об этом.

Мы разделили на всех большую пачку кукурузных чипсов со шпинатом и сыром; какое-то время все даже шло неплохо. Уэллс и мама болтали о работе, я достала телефон и обнаружила несколько пропущенных сообщений.

От Анны: Аргх, Морган УЖАСНО расстроена.

От Гаррета: Ты просто обязана одеться на игру вот так. К этому заявлению прилагались рыдающий от смеха смайлик и картинка с изображением девушки, на голове которой был шлем, вырезанный, похоже, из мяча для соккера. В «шлеме» были заботливо прорезаны дырочки, из которых торчали два хвостика.

Так и поступлю, – отвечаю я и возвращаюсь к сообщению от Анны. Вся эта ситуация ставит меня в тупик. Не хочу показаться равнодушной, но как я должна помогать Морган, если мне даже разговаривать с ней нельзя? По-моему, меня бесит сама идея о том, что кому-то «нужно побыть одному». Обычно это означает, что человек на тебя злится, или расстроен, или плевать на тебя хотел, просто старательно этого не признаёт. Взять, к примеру, моего отца. Он так и сказал: «Мне нужно побыть одному, без твоей матери». И вот куда нас это привело спустя семь лет: в стейкхаус с идиотским Уэллсом.

Покажи ей то видео с чуваком в костюме Гамби[18] и собакой, – в конце концов предлагаю я.

ТЫ ГЕНИЙ, – отвечает Анна.

– Милая, убери, пожалуйста, телефон. Мы же в ресторане.

– Ты шутишь? – Я киваю на Уэллса. – А вот ему можно?

– Он подтверждает свое стартовое время.

– Ну да. Это дело гольфсударственной важности.

– Лиа!

– Что? Очевидно же, что это что-то срочное, иначе ты не позволила бы ему достать – о ужас! – телефон в ресторане.

– Не будь занудой, – шипит мама, наклонившись ко мне. – У него день рождения.

Я пожимаю плечами и стягиваю губы в ниточку, как если бы мне было все равно, но в груди остается неприятный комок. Мой день рождения – это всегда особенный день. Возможно, мама права, и я действительно веду себя паршиво. Уэллс для меня как тот самый незваный гость из поговорки: пытается украсть у меня кусочек мамы, хотя у него маленькие смешные ушки и Дотри в плеере. Но ведь и я не сахар.

Уэллс заканчивает телефонный разговор и немедленно начинает молоть какую-то чушь про гандикапы, бёрди[19] и прочие странные штуки из гольфа. Кажется, можно вздремнуть.

Я не против, чтобы родители ходили на свидания. Мамы точно такие же люди, как и все остальные, а у людей вполне могут быть отношения. Просто такое ощущение, будто я на беговой дорожке и скорость растет, так что я уже не поспеваю. Все происходит слишком быстро. Еще немного, и я просто вылечу с ленты. Мысль, что можно оказаться лишним в собственной семье, никогда раньше не приходила мне в голову, и теперь я чувствую себя оглушенной.

Потерявшей значимость.

На меня вдруг наваливается такая усталость, что я с трудом держусь прямо. Идея прогуляться до машины пугает не меньше, чем необходимость готовиться к марафону, а ведь сейчас едва за полдень. Единственное, чего мне хочется, – это вернуться в постель. Включить музыку (возможно). И никаких джинсов (обязательно!).

На игру мне ехать нельзя. Не в таком настроении. Я не вынесу Гаррета и его братской заботы. Парень, мы уже все поняли, что ты мечтательный музыкальный мальчик, который любит фортепиано; перестань уже притворяться крутым перцем. И пудрить мне мозги. Ты или флиртуешь, или нет. Или мил со мной, или нет.

Как все сложно. У меня нет на это сил. Свинство, конечно, и следовало бы написать ему и извиниться, но что сказать? «Прости, что пропускаю игру, Гаррет. Неожиданно поняла, что ты меня сбиваешь с толку и раздражаешь, а еще приходится как-то мириться с твоей физиономией». Не могу. Не сегодня.

Несколько часов спустя мама спрашивает, не подвезти ли меня на игру.

Я отказываюсь.

Потом делаю вид, что не замечаю шесть сообщений подряд. Все от Гаррета.

8

Мне снится, что я все порчу.

Кричу и спорю, пока не добиваюсь того, что все начинают меня ненавидеть, потом просыпаюсь в слезах: кажется, что все было на самом деле. Так началось и утро воскресенья. Я сижу на кровати, чувствуя себя разбитой и одинокой, и тут на глаза мне попадаются шесть непрочитанных сообщений от Гаррета.

Привет, ты тут? Не вижу тебя!

На парковке или где?

Ты где?

Так, я, Гринфелд, Спир и остальные едем в «ВаХу». Присоединяйся!

Черт, я так по тебе скучал сегодня. Мне грустно.

В любом случае, я надеюсь, тебе понравилась игра. В следующий раз не теряйся лол. Завтра пойдешь на мюзикл?

Блин, ну я и сволочь.

Гаррет думает, что я все-таки пришла. Сидела на трибунах, возможно, даже успела сделать себе дурацкий шлем из мяча, а не болталась без дела по комнате, игнорируя его сообщения.

Я дерьмо. Натуральное. С горкой.

Теперь мне еще больше хочется запереться в комнате, но пропускать последний прогон нельзя. Может, я и дерьмо, но не настолько. И пусть это значит, что придется общаться с Гарретом, я справлюсь (теоретически), хотя мне и не хочется его видеть. Ненавижу извинения. Ненавижу, когда извиняются передо мной. Ненавижу, когда самой приходится извиняться.

Кажется, это неизбежно.

Выбор платья сегодня – как выбор доспехов перед боем: чем лучше я выгляжу, тем сильнее себе кажусь. Застегиваю молнию на платье-«вселенная», моем лучшем приобретении. Оно хлопковое, синее с черным, на груди – звезды и галактики. Грудь у меня в нем во всех смыслах неземная. Укладываю волосы муссом так, чтобы они казались только слегка волнистыми, и добрых двадцать минут вожусь с подводкой, рисуя идеальные стрелки. С ними глаза у меня такие зеленые, что сама иногда пугаюсь.

Машина нужна маме, поэтому она подвозит меня и высаживает у школы. Мы приехали заранее – это хорошо. Место я выбираю впереди, но то и дело оборачиваюсь на вход: каждый раз, когда открывается дверь в зал, у меня ёкает сердце. Кажется, что Гаррет догадается обо всем, как только меня увидит. Конечно, его это обидит – и остальных тоже, – а наша команда распадется. Всё по моей вине.

Кто-то дотрагивается до моего плеча, и я едва не подпрыгиваю от неожиданности. Но это всего лишь Анна.

– Можно нам сесть рядом?

– Нам?

– Морган в туалете.

Еще один разговор, к которому я не готова. «Привет, Морган! Мне жаль, что ты не попала в универ мечты. Надеюсь, ты не против, что я-то попала». Похоже, все это так ясно отражается у меня на лице, что Анна уточняет:

– Ты же понимаешь, что она расстроена не из-за тебя?

– Точно.

– Думаю, она тоже боится показаться неловкой.

– Я даже с ней не говорила еще.

– Знаю, знаю. У нее паранойя. Напишу ей, где мы сидим.

Морган появляется в зале следом за толпой школьников помладше еще до того, как Анна успевает нажать «Отправить». Выглядит она ужасно, будто уже списала себя со счетов: треники, очки; ее волосы, в которых мелькают синие пряди, собраны в неаккуратный пучок. Анна ловит ее взгляд и машет рукой, так что Морган сворачивает к нам из прохода.

– Привет, – негромко говорит она.

– Как дела? – говорю я так мягко, что сама морщусь.

– Нормально. Все в порядке.

Я киваю, Морган пожимает плечами, взгляд Анны мечется между нами.

– Мне жаль, что с университетом так вышло, – говорю я. – Это ужасно.

– Ага, – безжизненно отвечает она.

– Мне жаль.

– Да пофиг. Я на тебя не злюсь, если что. – Она опускается в кресло рядом, а я ерзаю на краешке своего. – Просто все это… – Морган откидывается назад, закрыв лицо руками. – Аргх. Это нечестно.

– Ну да…

– Ты тут ни при чем. Ты заслужила свое место, ты же гений. Но остальные…

– Не знаю, почему они решили…

– Я зато знаю, – печально усмехается Морган в ответ.

– Что ты имеешь в виду?

– Просто догадка. Я по результатам теста была одиннадцатой в классе. Ребята, которые поступили… хуже. – Она передергивает плечами. Анна тоже начинает ерзать на своем месте.

– Думаешь, кто-то наврал в документах? – удивляюсь я.

– Думаю, дело в том, что я белая.

Мне на секунду кажется, что Земля остановилась. Кровь приливает к щекам.

– Ты имеешь в виду Эбби? – тихо уточняю я.

Она снова пожимает плечами.

– Поверить не могу!

– Ну уж извини. – Она тоже краснеет.

– Блин, Морган, это перебор!

– То есть ты теперь с ней дружишь? Прекрасно!

– Ни с кем я не дружу. – Я подаюсь вперед, внутри все клокочет. – Это ты ведешь себя как расистка.

Невероятно! И это говорит Морган – Морган, которая три раза прочитала «Всех американских мальчишек»[20], а потом доехала до самого Декейтера, чтобы подписать свой экземпляр. Морган, которая накричала на незнакомца в магазине только потому, что на нем была кепка Трампа.

– Я говорю что думаю.

– А мне кажется, что это расизм.

– Где расизм? – спрашивает Гаррет, подсаживаясь к нам. Я поднимаю глаза и обнаруживаю рядом Брэма. Морган вжимается в кресло, будто пытается исчезнуть.

– Если верить Морган, – безжалостно говорю я, глядя прямо на нее, – Эбби приняли в университет Джорджии только из-за цвета кожи.

Брэм вздрагивает.

– Я не это имела в виду! – Морган вцепилась в подлокотники; глаза блестят, щеки красные от гнева.

– Ты только что это сказала. – Я вскакиваю со своего места. Во мне бурлит злость; даже выразить не могу, насколько она сильна. Растолкав парней, я выбегаю в проход. Остальные провожают меня удивленными взглядами. Всем вокруг ясно, что я в бешенстве: у меня это на лице обычно написано. В одном из последних рядов, где никого нет, я выбираю кресло и прячусь в нем, заткнув уши.

– Ку-ку, – говорит Гаррет, опускаясь на соседнее сиденье. Брэм садится рядом с ним.

– Как же это бесит, – говорю я.

– Морган?

Я только киваю, поджав губы.

– Она думает, Эбби заняла ее место в университете? – спрашивает Гаррет, переглядываясь с Брэмом.

– Не знаю. Она думает, Эбби приняли только потому, что та чернокожая, а это само по себе отвратительно.

– Люди часто так думают, – мягко вмешивается Брэм.

– Все сложно, – добавляет Гаррет.

– Ну да.

– Я и не знал, что вы с Сусо так близки.

– Мы не близки. – Я краснею. – Это же не важно. Господи. Это в любом случае расизм.

– Ладно-ладно. – Он вскидывает руки, защищаясь.

– Так-то лучше, – фыркаю я.

Брэм наблюдает за нами, но молчит, и это заставляет меня внимательнее следить за собой. Одернув платье, я опускаю глаза. Можно мне телепатическую линию с тем, кто за все это отвечает? «Дорогой боженька / Кэл Прайс, пожалуйста, давайте пьеса начнется прямо сейчас. Да погаснет свет, чтобы я могла исчезнуть».

Гаррет легонько толкает меня локтем.

– Ты получила мои сообщения?

Блин, за что ты со мной так? Приехали.

– Да. Кхм. Да, конечно. Прости. Телефон… – Я путаюсь в словах и замолкаю.

– Нет проблем. Просто хотел узнать, как тебе игра!

Черт, я не могу. Мне жаль. Нужно сказать ему, но я не могу. Перегрузка системы. Когда информации слишком много, я отключаюсь. Гаррет – этот тот последний прибор, от которого у меня вылетают пробки.

– Отличная игра. – Приходится врать.

– Ха, ну да, если забыть о том, что творилось в первом тайме.

– Ага-а, – вдумчиво соглашаюсь я.

– Куда ты потом делась? – интересуется Брэм. – Мы скучали.

– Кхм… Маме нужна была машина, так что…

– Обидно.

– Ага.

Свет в зале гаснет. Слава богу, слава богу, слава богу.

Звучит увертюра, и все мое тело наконец расслабляется.

9

Проходит еще несколько часов, и вот я уже сижу на заднем сиденье машины Саймона, который везет нас на вечеринку к Мартину Эддисону.

– Кто вообще дал ему право устраивать вечеринку? – возмущаюсь я. Не могу не возмущаться, когда речь заходит о Мартине. Сидящая подле меня Эбби пожимает плечами и качает головой.

– Не знаю, – отвечает Саймон. – Он сам предложил.

– Нужно было устроить собственную тусовку, – говорит Эбби.

– Может, просто смиримся уже? Пожалуйста? Это последняя вечеринка для труппы. – Саймон спотыкается на слове «последняя». Ему всегда тяжело, когда что-то заканчивается.

– Ты в порядке? – мягко спрашивает Брэм.

Пауза. Потом Саймон все же отвечает:

– Да.

Светофор переключается на зеленый, мы поворачиваем налево. Мартин живет в одном из зеленых пригородов за пределами Криксайд-Драйв, в конце тупика. Я была тут лишь однажды – в девятом классе, когда мы делали вместе проект по истории. Я, Мартин и Морган. Выбрали друг друга сами. Какая ирония.

Остаток пути проходит в молчании. Брэм изучает доступную музыку, Эбби смотрит в окно, поджав губы. Она, конечно, ненавидит Мартина, но меня гложет подозрение, что Морган успела и ей чего-нибудь наговорить.

Вся улица возле нужного нам дома заставлена машинами, так что, когда мы паркуемся за фургончиком Гаррета, уже темнеет. У него включен двигатель, и, стоит нам оказаться рядом, как Гаррет вместе с Ником выбирается из кабины. Я следую их примеру, и… Ого. Ну и холодрыга. Особенно если на тебе только платье и кардиган. Мои неземные сиськи, похоже, скоро инеем покроются.

Как-то само собой получается, что мы разбиваемся на парочки. Ник и Гаррет, Эбби и Брэм, Саймон и я. Странно, что Эбби не присоединилась к Нику. Я наклоняюсь поближе к Саймону, так что мы соприкасаемся плечами, и шепчу:

– Эбби и Ник в ссоре?

– Да. Не знаю. – Саймон морщится и пожимает плечами. – Мы с Ником буквально парой слов перебросились, но, кажется, они поругались.

– Из-за чего?

– Ника вчера приняли в университет Тафтса.

– Ничего себе.

– Да, он вне себя от радости, – кивает Саймон. – Но это значит, им с Эбби пришлось поговорить.

– Да о чем?

– Будем-мы-сохранять-отношения-на-расстоянии-или-что.

– Упс. – Я снова ощущаю в груди комок. – И?

– И все прошло не очень гладко.

Я бросаю быстрый взгляд на Эбби, которая идет впереди меня, укутавшись в свободный кардиган. Держится она так близко к Брэму, что кажется, будто это один человек.

– Переведи?

– Что перевести?

– «Прошло не очень гладко» – это что значит?

– Не знаю, – хмурится Саймон в ответ. – Ник хочет, чтобы они сохранили отношения, а Эбби отказывается быть с ним, если он далеко.

– Паршиво.

– Не то слово.

Какое-то время мы молчим. Дом Мартина уже совсем рядом. Слышно, что в подвале гремит музыка, саундтрек к «Иосифу». Слишком очевидный выбор для прощальной вечеринки труппы – но кто я такая, чтобы возражать?

– Боюсь, они расстанутся, – едва слышно говорит Саймон. – И это все разрушит.

– Ты о Брэме?

– Нет. Боже, нет, у нас все отлично. – Он улыбается, затем широко взмахивает руками. – Я имею в виду нас. Нашу компанию. Нашу команду.

– Команду? – фыркаю я.

– Я серьезно. Что, если они разойдутся и нам придется ехать на выпускной в разных лимузинах?

– Ой, всё. Разные лимузины. Этому не бывать. – Я пытаюсь сдержать улыбку.

– Да ну тебя. Сама же знаешь, что это будет паршиво.

– Эй, Спир. Ты чего такой грустный? – Между нами вклинивается Гаррет, обнимая обоих за плечи. – Не грусти. Мы идем на ту-усу!

– Ты что, уже напился? – спрашиваю я.

– Нет, я всегда такой, – усмехается он в ответ.

– Верю.

– Шутница. – Он поворачивается к Саймону. – Она такая шутница. Я ей нравлюсь. Ты знал, что она приходила к нам на игру в воскресенье?

Я холодею.

– Да-да, Спир. Лиа Андромеда Берк пришла ко мне на игру, а не к тебе на мюзикл. И она шла туда не для того, чтобы болеть за Гринфелда, если что.

– Андромеда?

– Это не твое второе имя?

– Нет.

– Теперь будет. – Он треплет меня по плечу. – Лиа. Андромеда. Берк.

Он точно напился. Не знаю, когда успел, разве что по дороге от машины к дому Мартина, но сомнений у меня не возникает. Алкоголь чувствуется в его голосе, улыбке, дыхании. Я стряхиваю его руку и поднимаюсь на крыльцо, где нас уже ждут Эбби и Брэм.

– Бе-е-ерк! Подожди!

– Когда он успел напиться? – спрашиваю я Брэма.

– Взял с собой в машину.

– Он что, вел машину пьяный?

– Нет, ты что, он бы такого не сделал. Похоже, они с Ником успели напиться, пока сидели на парковке.

– Естественно. – Эбби выразительно закатывает глаза.

– Это глупо. Как они поедут домой?

– Видимо, со мной, – вздыхает Брэм.

На двери приклеен листок бумаги, на котором витиеватым почерком выведено: «Добро пожаловать, египтяне и ханаанцы! Направьте свои стопы в подвал!» Мы с Эбби переглядываемся, и на ее губах появляется едва заметная улыбка. Я опускаю глаза, а когда снова поднимаю их, вижу, что Саймон, Гаррет и Ник уже толпятся на крыльце. Эбби открывает дверь и первая входит в дом.

Подвал тут огромный. Меня поражают эти дома в Шейди-Крик. Эддисоны даже не богачи какие-нибудь. «Дорогая-Дживс-проводит-вас-в-приемную» и все такое – этого нет. Обычная богатая семья из местных: трехэтажный дом, телевизор с плоским экраном и автомат для игры в пинбол в подвале.

Маленькие сэндвичи на нормальных (не пластиковых!) тарелках выдают участие родителей Мартина в организации вечеринки. Диван занят десятиклассниками: переплетение рук, ног и коленей. Гремящему из динамиков саундтреку подпевает пара человек, кто-то танцует. Кэл и Нора дружно смотрят в один телефон, забившись в кресло. Похоже, не из труппы здесь только я, Брэм и Гаррет.

– Вы все-таки пришли! – Мартин бросается к нам с энтузиазмом щенка ретривера (без обид, Бибер Спир!). – Мы тут зависаем вроде как. Скажите мне, если вам что-то будет нужно. Мама может дойти до супермаркета. – Он понижает голос и неловко пихает меня локтем: – А еще у нас есть водка. В туалете.

– В туалете? – удивленно приподнимает брови Саймон.

– Да. Это… ну… Родителям не говорите. Она под раковиной, за ершиком. Одна бутылка. Из подставки для ершика не пейте.

– Водка – это та жидкость, что в бутылке водки. Все понятно.

– Отлично, – кивает Мартин и какое-то время так и стоит рядом с нами, продолжая кивать. – Да, так вот, я должен… ладно…

Он уходит, пятясь и едва не сбив с ног кого-то из девятиклашек, потом оборачивается, складывает руки в пистолеты и делает вид, что стреляет в Саймона, натыкаясь еще на кого-то. Богом клянусь, этот парень должен носить защитный жилет и желательно нарукавники.

Саймон и Брэм уединяются в уголке дивана, а Эбби поворачивается ко мне:

– Ты ведь не пьешь, да?

– Не пью.

– Но ты дойдешь со мной до туалета, чтобы я случайно не выпила из емкости для ершика?

Краем глаза я вижу Гаррета, который изображает грязные танцы под Go Go Go Joseph. Ник стоит, прислонившись к стене, на щеках у него румянец, на губах – улыбка, и беседует он с Тейлор Меттерних.

Эбби закатывает глаза.

– Вот засранец. Пойдем. – С этими словами она хватает меня за руку и тянет за собой. Эбби. Это странно. – Я даже не расстроена, знаешь, – говорит она, пока мы идем по коридору. – Мне все равно. Пусть делает что душе угодно. Туалет здесь?

– Похоже.

Эбби дергает ручку, но дверь заперта.

– Там кто-то есть. Только Мартину могло прийти в голову спрятать выпивку в туалете. Давай посидим тут. – Она усаживается у стены, скрестив ноги; я опускаюсь на пол рядом с ней, вытянув сдвинутые ноги перед собой. Лучше бы я надела джинсы.

Эбби придвигается ко мне поближе.

– Поверить не могу, что он разговаривает с ней. Тейлор? Да ладно!

Боже, и что я теперь должна сказать? Мне жаль, что вы с Ником не такая идеальная пара, как всем казалось?

– Тейлор бесит, – выдаю я наконец.

– Ага. – Она подтягивает колени к груди, обхватывает ноги и наклоняет ко мне голову. – Слышала, ты за меня сегодня заступилась.

– Ты про Морган?

– Ага-а. Брэм рассказал. – Она улыбается. – Тебе необязательно было это делать.

– Знаешь, она вела себя как расистка.

– Да. Но не каждый сказал бы ей об этом. Так что спасибо.

У меня скручивает желудок. Не то чтобы мне хотелось блевануть. Не то чтобы мне не хотелось блевануть. Вот поэтому я стараюсь держаться подальше от Эбби. Стоит сделать хоть шаг ближе, как меня начинает тошнить, поэтому я отодвигаюсь на пару сантиметров вправо.

– Она что-нибудь говорила насчет дня открытых дверей?

– Как же. Видимо, не бывать этому.

– Мы с тобой все равно можем поехать.

Неожиданно дверь туалета распахивается настежь, и из него вываливаются двое девятиклашек, раскрасневшихся и растрепанных. Что-то подсказывает мне, что водка и средство в емкости для ершика будут не единственными жидкостями, которые теперь можно обнаружить внутри.

– Они как после секса, – шепчет Эбби.

– Ага.

– Нельзя же этим заниматься в туалете у Мартина Эддисона. Я возмущена. Удручена. Встревожена. И да, Морган, я знаю все эти слова, потому что на квалификационном экзамене по аналитическому чтению набрала 800 баллов. – Она запирает за нами дверь и наклоняется, чтобы заглянуть под раковину.

– Что, правда? – Я присаживаюсь на опущенную крышку унитаза.

– Ну да. Прости. Не хотела хвастаться.

– Это круто!

– Не знаю даже. – Она улыбается и слегка пожимает плечами. – Ладно, вот водка, вот кола. Их же смешивают?

– Понятия не имею.

– Мартин, видимо, тоже. Уверена, что не хочешь глоточек?

– Уверена.

– Хорошо. Я просто… – Эбби наливает в красный пластиковый стаканчик немного водки и доливает до краев колы, потом отпивает и морщится. – Ого. Крепко.

– Жаль.

– Интересно, а со стаканчиком выйти можно? Я же не должна пить все внутри?

– Это было бы странно.

– Это вечеринка Мартина, тут все странно.

– Точно.

Все и правда очень странно и запутанно. Я постукиваю носками балеток по плиткам, стараясь не поднимать глаз. Кто мог предположить, что я окажусь наедине с Эбби в туалете Мартина Эддисона. Бросив быстрый взгляд из-под ресниц, вижу, что она оперлась спиной на ванну, скрестив ноги, и потягивает потихоньку из своего стакана, при каждом глотке морща нос. Никогда не понимала, зачем люди пьют. Точно не ради вкуса – это я знаю. Все лишь бы почувствовать себя легким, невесомым, свободным от того, что может тебя остановить. Саймон как-то описывал мне чувство опьянения. Сказал, что выпивка дает возможность выразить мысли и чувства, не фильтруя их и не придумывая ничего лишнего. Только я так и не поняла, что в этом хорошего.

Эбби зевает.

– Понимаешь… Ладно, он даже не пытался подать документы в какой-нибудь университет здесь, в Джорджии. Пусть. Но я-то остаюсь тут, а он уедет как минимум в Северную Каролину. И что, мне не ходить на вечеринки, потому что я жду звонка от парня? Не хочу пропустить все веселье в универе, понимаешь?

Конечно понимаю, Эбби. Мои-то парни только и делают, что названивают мне во время вечеринок, а я ведь не пропускаю ни одной, потому что так люблю сидеть в чужих туалетах и наблюдать, как другие напиваются.

Я должна бы все это ненавидеть.

Но ненависти нет. Почему?

Кто-то стучит в дверь, и Эбби вскакивает на ноги.

– Минутку! – Потом делает большой глоток своего пойла. – Фу! Меня сейчас стошнит!

Я тут же поднимаюсь, откидывая крышку унитаза.

– Не буквально. Ладно, идем. – Эбби снова ловит мою руку.

Стоит открыть дверь, как мы сталкиваемся с Гарретом. Он где-то добыл праздничный колпак, который кокетливо сдвинут набок, голубые глаза сияют. Увидев, что мы держимся за руки, он от удивления разевает рот.

– Боже мой. О. БОЖЕ. МОЙ.

– Ты не о том подумал, Гаррет.

– Дамы, ну вы даете. Ладно. Слушайте, у меня есть идея. Давайте теперь сходим туда вместе, и, что бы ни случилось…

– Нет, – ровно отвечаю я.

Эбби выпускает мою ладонь и ловит руки Гаррета, глядя на него невинными глазами.

– Гаррет, милый, – говорит она, – никогда и ни за что я не стала бы делать этого, – потом похлопывает его по предплечью, – в твоем присутствии.

С этими словами Эбби оттесняет его к туалету.

Мой желудок снова совершает кульбит.

– ЧТО? – Взгляд Гаррета мечется между нами. – Нет. Ты должна. Можешь сделать это в моем присутствии. Договорились? А теперь мне надо пописать.

– Так иди уже.

Я стою подле них, чувствуя, что мой мозг превратился в желе. Мысли мечутся, словно чокнутые белки: «Она никогда и ни за что не стала бы этого делать в присутствии Гаррета». Но если его не будет рядом?

И как прикажете это понимать?

Мы уезжаем около одиннадцати. Гаррет упился в хлам, так что Брэму приходится везти его домой на его машине; Саймон едет следом. Потом мы все набиваемся к Саймону, как селедки в бочку: сам он с Брэмом на переднем сиденье, Нора чуть ли не у меня на коленях, зажатая между Ником и Эбби, которые не разговаривают друг с другом. Их молчание можно пощупать. Оно имеет собственную гравитацию. Как черная дыра. Саймон пытается какое-то время разбавлять его своей обычной болтовней, но сдается через несколько минут.

Мы останавливаемся на подъездной дорожке возле дома Брэма. Саймон наклоняется над коробкой передач, они быстро целуются, и Брэм успевает что-то ему шепнуть. Он в ответ мотает головой и смеется. Эбби выскакивает из машины, стоит звякнуть пряжке расстегнутого ремня безопасности.

– Ты уверена, что не хочешь остаться на ночь? – уже в пятый раз за вечер уточняет Саймон, повернувшись ко мне. В другой день я бы так и поступила. Плевать, что вечер воскресенья: от его дома до школы можно доехать так быстро, что это здорово облегчило бы мне жизнь.

Но сегодня у него ночует Эбби, а с меня ее на сегодня хватит – все слишком сложно.

События сегодняшнего дня беспрестанно мелькают в моей памяти. Морган и вспышка ярости. Гаррет и моя ложь. Эбби на коленях у раковины. Эбби и руки Гаррета в ее руках. Эбби и ее «никогда». Но только если «он будет рядом».

Понятия не имею, шутила ли она в тот момент.

10

Стоит мне выйти из автобуса в понедельник, как рядом тут же оказывается Эбби.

– Привет, – буднично приветствует меня она. – Ну и странный вчера выдался вечер.

– О да, – отвечаю я и тут же прикусываю язык. Есть у меня такая проблема: иногда мои слова звучат злее, чем хотелось бы; проблема, которая усугубляется в сто раз, если рядом Эбби. Саймон однажды прямо спросил меня, почему я так ее ненавижу. Но дело не в ненависти. У меня мозг отказывается работать в ее присутствии, только и всего.

То, что она сегодня невыносимо мила, совершенно не упрощает дело: полосатая футболка заправлена за пояс красной юбки, волосы уложены назад и заколоты невидимками. Зевнув, она прикрывает рот, потом ловит мой взгляд и улыбается.

– У меня есть предложение.

– Да?

– Ага. – Эбби склоняет голову к плечу, глаза блестят, как будто она сейчас скажет что-то смешное, а я думаю о том, что она на пару дюймов ниже меня и весит, наверное, вполовину меньше. Или нет. Она не такая уж и худая, скорее поджарая и мускулистая. Мезоморф. Это значит «атлетического телосложения» – я выучила слово из журналов, которые мама оставляет в туалете.

– Это касается поездки на день открытых дверей, – поясняет Эбби, когда мы останавливаемся у моего шкафчика. – Я не поеду с родителями. Ни за что.

– Все едут с родителями.

– А я не поеду.

– Ты так в этом уверена? – Не могу не улыбнуться в ответ.

– Поедешь со мной? На весенних каникулах. В любой день. Я одолжу у мамы машину и довезу нас. Остановимся у друга моей кузины. Получится настоящее приключение.

– Как у Саймона и Ника?

– Лучше, они нам еще завидовать будут. Потому что мы сможем сходить на какие-нибудь тусовки и делать будем что в голову взбредет. Будет круто. Сможем взглянуть на все, что нас ждет, изнутри.

Я смотрю на нее, на время лишившись дара речи от изумления. Не считая вчерашних посиделок в туалете Мартина Эддисона, мы не тусовались вдвоем практически год. И вдруг вот она, Эбби, болтает, как будто мы из числа тех друзей, кто ходит вместе на вечеринки, делает селфи и таскает по вечерам друг у друга картошку фри. Я с ума схожу, что ли?

– Или, – добавляет она, видимо, неправильно истолковав мое выражение лица, – мы не будем ходить на вечеринки. Честное слово. Тебе решать.

– Так ты хочешь, чтобы я поехала с тобой в Афины, – медленно говорю я, понимаю, что барабаню пальцами по дверце шкафчика, и опускаю руку.

– Да.

– Почему?

– В каком смысле?

Я качаю головой, опустив взгляд.

– Мы же даже не…

Мне приходится зажмуриться. Мы с Эбби не подруги. Мы друг другу никто. И, честно говоря, вся эта ситуация меня слегка вымораживает.

– Я понимаю, что тебе нужно спросить разрешения у мамы.

– Просто…

Подняв взгляд, я замечаю летящую ко мне на всех парах Тейлор, и вид у нее очень деловой.

– Позже поговорим. – Эбби задевает мою руку ладонью, потом поворачивается и исчезает на лестнице, как будто ее здесь и не было.

– Ну? – выпаливает с широкой улыбкой Тейлор, стоит ей поравняться со мной.

Я отвожу взгляд от лестницы и смотрю на нее.

– Что скажешь?

Получается не очень искренне.

– Что ты думаешь?

– Насчет?..

– Мюзикла?

– А, ну да. Отлично получилось! Поздравляю.

– Конечно, некоторым не помешала бы дополнительная подготовка, но в целом вышло хорошо, правда? И Ник пел чудесно! – Она улыбается. – Кстати о Нике…

О боги, Тейлор, знакомо ли тебе слово «намек»? Если уж ты хочешь поговорить о Нике, не нужно, наверное, внезапно нападать на людей с разговорами о Нике, а потом еще и уточнять, что речь сейчас пойдет именно о нем.

– Мне пришла в голову отличная идея, – продолжает она тем временем. – Поскольку все – буквально все! – только и делают, что говорят, как им понравилось созвучие наших с Ником голосов… Многие говорили, что у них мурашки от этого по коже. Разве это не забавно?

– Очень забавно.

– Вот поэтому, – Тейлор едва не светится, – я подумала: не позвать ли нам Ника в группу?

Пару секунд я молчу, глядя на нее.

– Что?

– Мы могли бы добавить вокалу новых оттенков или даже переработать сет-лист, включив в него несколько дуэтов. К тому же он играет на гитаре.

– У нас есть гитарист – Нора.

– Да, разумеется. Но представь, что у нас будет два гитариста! Это добавит глубины́ звуку, понимаешь? Плюс мужской голос приятно разнообразит вокальные партии.

– Все бы ничего, но мы же собирались быть чисто женской группой. В этом была вся суть.

– Точно, – кивает Тейлор. – Я это полностью поддерживаю. И все-таки думаю, что женская группа, где солист – мужчина, – это круто. Ведь никто раньше так не делал. Мальчиковые группы с девушкой-солисткой бывают, а мы сделаем наоборот.

Срань господня, да она не шутит. Тейлор серьезно хочет видеть Ника в нашей группе. Теперь мне интересно, быстро ли я окосею, пытаясь все время бросать на них осуждающие взгляды. Косоглазие – это именно то, чего мне недоставало.

– Может, обсудим все еще раз на репетиции? Мы же встречаемся сегодня всей командой?

Черт. Я и забыла. И меньше всего мне хочется провести сегодняшний день в обществе Морган. Мне этого, если честно, совершенно не хочется.

Пропустить репетицию значило бы показать себя совершенной дурой, а я не такая. Поэтому, когда Анна окликает меня у шкафчиков, я отправляюсь за ней.

Когда мы приходим в музыкальную комнату, все уже в сборе. Нора сидит на полу, скрестив ноги, и возится с настройкой гитары. Тейлор примостилась неподалеку в «позе бабочки», Морган заняла голубой пластиковый стул. Завидев меня, она опускает глаза и упирается взглядом в колени.

– Что ж, – подытоживает Анна, – вот мы и вместе.

Я сажусь возле фортепиано, вытянув перед собой ноги. Нора покусывает губу, переводя взгляд с меня на Морган. И все молчат.

Анна качает головой.

– Что, хотите сидеть в неловкой тишине? Ладно. Давайте заканчивайте. – Она достает телефон. – У вас пять минут, время пошло.

– Ты что, правда таймер поставила?

– Четыре минуты сорок восемь секунд. – Анна поднимает свой телефон.

– Это просто смешно, – шепчет Морган.

– Верно, – коротко кивает Анна. – Вы смешны.

– Издеваешься?

– Четыре минуты девятнадцать секунд.

– Ого, – не выдерживаю я. – То есть Морган вдруг выдает очевидно расистские комментарии, я осуждаю ее за это, и в результате мы одинаково виноваты? У нас что тут, тупой девчачий сериал?

– Лиа, ты перегибаешь палку и знаешь об этом. Одна дурацкая фраза, – перебивает меня Анна.

– Одна расистская фраза, – поправляю ее я и вижу краем глаза, как вздрагивает Морган.

– Мне про расизм можешь не рассказывать.

– Знаешь что? – закипаю я, чувствуя, как напрягается все тело. – Не уверена, что хочу оставаться в этой группе.

– Ой, перестань. – Анна закатывает глаза. – Из-за Морган?

Я пожимаю плечами, чувствуя, как горят щеки.

– Хочешь сказать, что пустишь коту под хвост год работы и совместных усилий из-за одного неудачного замечания?

Она смотрит на меня, а я сижу, будто ежа проглотила. Нора и Тейлор молчат, на Морган лучше даже глаз не поднимать. Смотреть в пол надежнее.

– Я просто…

– Просто злишься. Да, я уловила, спасибо. Но блин, уходить из-за этого из группы?

– Нашей группе и так недолго осталось. – Я выдавливаю смешок, но выходит странно. – У нас выпускной через три месяца.

Именно в этот момент, всего на секунду, меня накрывает осознанием. Все это так недолговечно. Все скоро изменится. Необычное чувство: умом я понимаю, что нужно с чем-то прощаться, но расставание всегда кажется иллюзией, а иллюзию трудно принимать всерьез. Не будешь же скучать по людям, которые стоят прямо перед тобой.

– Слушай, у нас неплохо получалось. – Я чувствую, как к горлу подступает комок. – Но нельзя насильно удерживать людей вместе. И мне неприятно будет играть бок о бок с…

Телефон Анны неожиданно звенит, заставляя нас всех подпрыгнуть.

Морган поднимается со стула.

– Знаете, давайте поступим иначе. Я во всем виновата, я все испортила. – У нее срывается голос. – Так что, очевидно, мне и уходить.

– Морган, перестань, – устало вздыхает Анна.

– Да нет, все правильно. Я знаю, когда мне не рады. Уже привыкла.

Она смахивает слезы из уголков глаз, кривит рот и вылетает в дверь, с грохотом захлопнув ее за собой.

– Ничего себе. Ну что, довольна? – поворачивается ко мне Анна.

– Перестань уже, а? – поворачивается к ней Нора. – Лиа тут ни при чем.

Анна уже открывает рот, чтобы возразить, но тут в разговор встревает Тейлор:

– Кто-нибудь объяснит мне, что только что произошло?

Мы все оборачиваемся к ней.

– Морган что, только что ушла из группы?

– Очевидно.

– Ладно. – Тейлор поджимает губы. Я прямо слышу, как крутятся колесики мыслей у нее в голове. – Значит, нам нужен кто-то пятый.

Святые ежики!

– Тейлор, мы не возьмем в группу Ника.

– Да, но…

– Он не умеет играть на клавишных, – поддерживает меня Нора.

– Не умею, – слышу я голос Ника. Он стоит в дверях, позади маячат Брэм и Гаррет, все в спортивной форме. Рядом с ними Эбби, тоже в тренировочной одежде, что несколько выбивает меня из равновесия. Я даже не слышала, как они вошли.

– Что вы здесь делаете? – расплывается в улыбке Тейлор.

– Я хотел попросить вас… – начинает Брэм.

– Погоди, – перебивает его Гаррет с неловкой улыбкой. – Вам что, нужен клавишник?

– А ты умеешь?

– Я пианист.

– Чего? – выдавливает Нора.

– Пи-а-нист, – смеется Гаррет, перешагивая наконец порог и оказываясь рядом со мной. – Пианист с…

– Да, спасибо, мы поняли, – обрываю его я.

– Нам нужен пианист, – медленно произносит Тейлор. – Морган только что ушла из группы.

– Что? Серьезно?

– Да, потому что Лиа говнится, – негромко отвечает Анна.

– Упс. – Гаррет нервно переводит взгляд с нее на меня. – Это из-за универа?

– В который, по ее мнению, меня взяли только из-за цвета кожи, – уточняет Эбби.

– Она так на самом деле не думает, – краснеет Анна. – Никто так не думает.

– Хочешь, удивлю? – фыркает в ответ Эбби.

Все замолкают по меньшей мере на час – или это просто мне так кажется.

Наконец Тейлор нарушает тишину.

– Так о чем ты хотел нас попросить? – спрашивает она у Брэма.

– Точно. – На его губах мелькает смущенная улыбка. – Кажется, я придумал сценарий для приглашения на выпускной.

– Что? О боже, ты позовешь Саймона?

Брэм едва заметно кивает, и она восторженно пищит.

– Но мне понадобится ваша помощь, особенно твоя, Нора. Он же завтра тебя подбросит, так?

– До школы? Да.

– Как думаешь, можно сделать так, чтобы вы оказались здесь ровно в восемь пятнадцать?

– Ты будешь приглашать его в музыкальной комнате? – удивляюсь я.

– Да. Надеюсь. Кстати, к тебе у меня тоже есть просьба.

– Выкладывай, – бросаю я, оглядываясь через плечо на Ника, который усаживается на пол рядом с Тейлор. Трудно сказать, к чему бы это. Может, они так и не помирились с Эбби. Не то чтобы меня это беспокоило. Просто странно.

Брэм покусывает губу.

– Как думаешь, можно мне воспользоваться твоей барабанной установкой?

11

Самое сложное – верно рассчитать время. Легко добиться, чтобы Саймон появился в школе к 8:15. Гораздо сложнее сделать так, чтобы он оказался там в 8:15 ровно. Слава богу, Нора уговорила меня переночевать у них, потому что я и представить не могла, что Саймон по утрам настолько невыносимо пунктуален. Чтобы удержать его, потребовались наши совместные усилия.

– Девочки, – кричит он, стоя у подножия лестницы в 7:44, – идемте! Пора!

– Минуту! – кричит в ответ Нора.

– Да что вы там вообще делаете?

– Чувак! – Нора высовывается на лестницу. – Остынь, а?

– Он всегда так рвется в школу? – шепчу я.

– Ага, – закатывает глаза Нора. – Ему нравится по утрам делать с Брэмом домашку.

– «Домашку». – Я жестом беру слово в кавычки.

– Именно.

Саймон штурмует ступеньки и появляется в дверях.

– Мы опоздаем!

– Нет, не опоздаем. – Нора неторопливо закрывает гитарный чехол. – Ты просто торопишься побыстрее увидеть своего парня.

– Мне домашку нужно сделать, – бурчит он в ответ. – Идемте. Выходим.

С этими словами он подхватывает рюкзак Норы, но она останавливает его.

– Погоди! – И в ответ на отчаянный взгляд брата добавляет: – Кажется, я надела два левых носка.

– Нет. Не надела. Так не бывает, – возражает Саймон. – Идем.

Вскинув рюкзак на плечо, он вытаскивает из кармана ключи от машины. Божечки-ежички, ну и котик. Иногда мне кажется, он целенаправленно хочет испортить себе приглашение на выпускной.

Мы с Норой обмениваемся недовольными взглядами за его спиной.

– Ладно. Задержим его на парковке, – говорит она и тянется за гитарой.

Спиры живут в пяти минутах от школы; думаю, они без труда могли бы ходить туда пешком. Саймон паркуется на местах для старшеклассников, выключает зажигание и проверяет время. Я тоже смотрю на часы: 7:57.

– Слушай, мне нужен совет, – быстро говорю я.

Это стопроцентное попадание: он не может устоять, когда кто-то нуждается в поддержке и любви. Само собой, он тут же загорается интересом.

– Да. Ладно. Конечно. Подожди, я только предупрежу Брэма… Итак, в чем дело?

– Дело в Гаррете, – сознаюсь я, наклоняясь к его сиденью.

Спустя десять минут мы заходим на очередной круг вопросов.

– Так ты не пришла на игру?

– Не-а, – смущенно отвечаю я.

– Но Гаррет думает, что ты там была.

Я киваю.

– Лиа!

– Что, теперь я мировое зло?

– Нет. Мировое зло – это Волан-де-Морт.

– Но я с ним в одной тройке, да? Волан-де-Морт на первом месте. – Я поднимаю руку к потолку машины. – Я здесь, – опускаю ее на пару дюймов. – А тот, кто на третьем месте, будет где-то тут. Например, тот стоматолог, что убил льва. Где-то тут.

– Ого, – смеется Нора.

– Ты должна ему сказать, – решает Саймон.

– Думаешь? – переспрашиваю я, а внутри все сжимается.

– Да, – кивает он. – Нужно быть честной. Просто объясни, что случилось. Гаррет – отличный парень. Он все поймет. Или… Скажи, что заболела. Да, это более правдоподобно. Скажи так: «Знаешь, я уже почти вышла, но тут мне стало плохо, очень плохо, я даже телефон проверить не могла».

– То есть, – на губах у меня появляется непроизвольная улыбка, – я должна быть честной, но при этом врать.

– Ага.

– Саймон.

– Я могу сам ему сказать. Например, что у тебя был понос, а ты стесняешься сказать об этом. Уж Гаррет-то точно поймет.

– Я не хочу, чтобы он думал про меня такое!

– Значит, точно скажу ему.

– Я тебя ударю.

– Я тоже, – поддерживает меня Нора.

– И почему все девушки такие кровожадные?

Я даже не отвечаю, просто пытаюсь испепелить его взглядом.

– Тогда вообще ничего не говори, – предлагает Саймон спустя пару секунд. – Он скоро просто забудет об этом.

– То есть теперь ты предлагаешь молчать?

– Ага, – уверенно кивает Саймон.

Получается, мне нужно сказать правду, соврать и избегать разговора. Спасибо, Саймон, за проникновенную мудрость.

– Что ты вообще думаешь о Гаррете? – неожиданно спрашивает он, хитро глядя на меня.

– Саймон, ты на часы смотрел? Уже почти 8:15. – Я готовлюсь выскочить из машины.

Осталось только как-то затащить его в музыкальную комнату. Может, попросить его посмотреть, как я играю? Насколько это глупо? Вряд ли он заподозрит неладное, но вполне может просто спросить: «Что?!» И все, игра окончена, если только не загонять его туда силой, а показаться слишком настойчивой или ненормальной я не хочу. Но и Брэма подводить нельзя, так что…

– Мне нужно в туалет. Держи. – Нора пихает Саймону в руки гитару и убегает в сторону школы.

– Понос, – понимающе кивает он, потом переводит взгляд на чехол с инструментом. – И что мне теперь с этим делать?

Нора, ты чертов гений.

– Оставим в музыкальной комнате, – говорю я так непринужденно, как только могу.

Вся комната увешана елочными гирляндами. В марте. И Саймон умудряется этого не заметить.

– Кто-то вытащил твою ударную установку, – говорит он, оставляя рядом с упомянутой установкой гитару Норы.

– Она не совсем моя. – Я бросаю взгляд на кладовку и только потом поворачиваюсь к Саймону. – Любой может ею пользоваться.

– Правда? – с восторгом переспрашивает он.

– Правда. Можешь сам убедиться.

Саймон забирается на стул с таким видом, будто ему четыре года и он оказался за штурвалом самолета. Я протягиваю ему палочки и выдерживаю полный энтузиазма взгляд.

– Всю жизнь мечтал об этом.

– Серьезно?

Он кивает.

– Так что, мне просто…

Я снова кошусь на кладовку, пытаясь подавить смех.

– Давай. Просто барабань, и все.

Стоит ему взмахнуть палочками, я жму на кнопку записи на телефоне. Из кладовки доносится громкий хруст, затем тихая музыка.

– Что это было? – спрашивает Саймон.

Кто-то подкручивает звук, музыка играет громче, дверь распахивается, и в проеме появляется Брэм с расческой в руках.

– Мне не много нужно на Рождество…

Я поспешно отступаю назад, чтобы в кадр попала реакция Саймона: он замер на стуле как на насесте, поднеся руки ко рту и широко раскрыв глаза. Музыка ускоряется, Брэм делает шаг вперед, а за ним в комнату вваливаются Гаррет, Ник и Эбби.

И вот оно! Эбби и парни изображают подтанцовку: пальцы растопырены, руки то взлетают в воздух, то мягко опускаются вниз, а Брэм с безупречной точностью шевелит губами в такт словам песни, и на груди у него черными буквами наклеено всего одно слово.

Джоакин.

Саймон продолжает восседать на табурете, и вид у него обалдевший.

Я даже не знаю, куда смотреть, – это слишком прекрасно. Мечта, которую он описывал в своем фанфике, стала реальностью. Поверить не могу, что Брэм до этого додумался – и что у него все получилось.

Разумеется, Эбби держится профессионально, попадает в ноты и улыбается так, будто она на сцене Бродвея. Ник подошел к делу не без иронии: я вижу на его губах улыбку. Забавно: сейчас они держатся совершенно непринужденно. Глядя на этих двоих, никогда не догадаешься, что они могут ссориться.

Но Гаррет… Он очаровательно неуклюж. Прыгает на одной ноге из стороны в сторону, руки живут своей жизнью. Я уверена, что он дважды чуть не упал.

Когда песня заканчивается, Брэм указывает на Саймона пальцем.

– Саймон Спир, пойдешь ли ты со мной на выпускной?

Саймон кивает в ответ и срывается с места, чтобы обнять Брэма.

– Ненавижу вас всех, – сквозь смех выдавливает он. – О боже. Да.

Добравшись до Брэма, он касается ладонями его лица, а потом целует. Я думала, так целуются только в кино…

Гаррет свистит, Саймон показывает ему средний палец.

– Это невероятно, ребята, – говорит он, оторвавшись наконец от Брэма. Потом с улыбкой тычет его в грудь. – Джоакин.

Брэм улыбается в ответ.

– Как ты вообще нашел тот фик?

– Это была командная работа.

– Ненавижу вас всех.

– Это было легендарно! – Эбби как-то успела оказаться рядом со мной.

– Я в восторге.

– Знаю, – улыбается она.

А потом, вероятно, у меня отключается мозг и язык начинает говорить сам по себе. Это единственное объяснение тому, что я сказала дальше:

– Возможно, у тебя были другие планы или вроде того, но…

Тут голос мне изменяет. Ну почему все так сложно?

– Лиа Берк, ты приглашаешь меня на выпускной?

– Ага, – говорю я, не моргнув глазом. – В паре метров от нас стоит твой парень, но я все равно приглашаю тебя на выпускной.

Она вскидывает брови, как будто пытаясь понять, шучу я или говорю серьезно. Ситуация накаляется, 12 из 10 по шкале неловкости. Мне, видимо, нужно все-таки пояснить, что речь не об этом.

– Нет, Эбби, я не приглашаю тебя на выпускной.

– Ну ладно.

Я вспыхиваю, и какое-то время мы обе молчим.

– Если серьезно, – наконец решаюсь я, – речь о той поездке…

– Хочешь сказать, ты готова поехать со мной в Афины? – ахает Эбби.

– Если ты сама хочешь. – Я пожимаю плечами.

– ХОЧУ ЛИ Я?! – кричит она, размахивая руками, и этот крик отзывается у меня внутри, как будто в животе вибрирует маленький телефон.

12

Предвыпускной психоз существует.

Единственное, на что способен Саймон, – я не преувеличиваю! – это раз за разом пересматривать видео с приглашением Брэма. Он его даже маме отправил. Ник и Эбби вернулись к своему блаженно-счастливому состоянию: держатся за руки на английском, обсуждают за обедом бутоньерки. Грядет апокалипсис, и для него нужно подобрать подходящий наряд.

Гаррет продолжает смотреть на меня с тем же странным восторгом в глазах, так что в четверг я ловлю Брэма у шкафчика и заставляю во всем сознаться.

– Гаррет собирается позвать меня на выпускной?

– Э-э… – тянет он.

– Пожалуйста, скажи, что он не собирается делать это на публике.

Боже, да он смерти моей хочет. Мне нравится Гаррет. Честное слово. И я совсем не против пойти с ним на выпускной. Но приглашение во всеуслышание – это мой самый страшный кошмар. Оно само по себе достаточно нелепо, а уж если мы окажемся в центре внимания…

– Брэм, я должна знать.

– Ну… – Он покусывает губу.

– Понятно. Так… когда?

– За обедом. Э-э… Хочешь, я…

– Сама справлюсь. – Я ободряюще хлопаю его по плечу. – Все в порядке.

Это правда. Я пойду на выпускной с Гарретом, мы же друзья. Кореша. Братюни. Будет весело. Сделаем парочку кошмарных фото на лестнице. Надеюсь, я не заколю его булавкой с бутоньерки. Разве что случайно.

Я нахожу Гаррета в библиотеке.

– Привет, можем поговорить?

– Ага. – Он поднимает на меня удивленный взгляд. – В чем дело?

– Без свидетелей. – Я направляюсь к стеллажу для журналов, он идет следом. – Так вот, я знаю, что ты задумал.

– Что? – Он вскидывает брови.

– Слушай, я пойду с тобой на выпускной, договорились?

У него даже рот приоткрывается от удивления.

– То есть если ты хочешь, чтобы я с тобой пошла, – краснею я. – Мы не…

– Да. Берк, я хочу, чтобы ты пошла со мной, – медленно отвечает Гаррет. – Давай… но вообще-то это я должен был выкинуть что-нибудь этакое.

– В том и суть. – Я закатываю глаза.

– Не хочешь, чтобы я выпендривался?

– Именно.

– Но несмотря на это, – он потирает лоб, расплываясь в улыбке, – ты же пойдешь со мной на выпускной? Это не шутка?

– Не шутка.

– Обалдеть. – Он улыбается еще шире, потом сгребает меня в истинно медвежьи объятия. Это даже мило. Боже мой. Вот он, голубоглазый парень, который называет меня только по фамилии и физически не способен вовремя заткнуться, – и я иду с ним на выпускной. Это случилось. Я позвала на свидание парня. Или он меня позвал. Точнее, мы позвали друг друга.

В любом случае, дело сделано, а это значит, я иду на выпускной. И у меня есть пара. Все как у всех. Какая-то часть меня хочет поделиться этим. Многие так и делают: публикуют посты в «Криксекреты» на тамблере. Там в заметках даже список парочек есть, наверное, для того чтобы избежать дурацких ситуаций, как когда Гарри звал Чжоу на Святочный бал. Хотя, знаете, если то, как Кэти Льюнг с неповторимым шотландским акцентом отказывает Дэниэлу Редклиффу, не пробудило вашу сексуальность, нам вообще не о чем говорить.

Понимать бы еще, что я чувствую к Гаррету. Все не должно быть настолько сложно. Если у тебя есть пенис, жизнь становится проще. Вызывает ли у тебя определенный человек эрекцию? Все, готово, ты определился. Раньше я думала, что член – он как компас: указывает на того, кто тебе нравится. Очень полезное качество. Смотрелось бы жутковато, наверное, зато не требует дополнительных объяснений.

Домой я прихожу раньше мамы и нахожу на холодильнике записку с требованием позвонить ей в офис. Это напоминает мне об истории, приключившейся с Эбби сразу после переезда. Ее отец тогда еще жил в Вашингтоне, и оттуда ему казалось, что Шейди-Крик – это гибрид наркопритона и борделя, где по ночам творятся вакханалии, – иначе как объяснить, что он запрещал ей выходить из дома по вечерам? Проверялось это звонком на городской телефон. Неплохой план для заботливого отца, только вот Эбби поставила перенаправление на свой мобильный.

И нет, я не думаю ни с того ни с сего об Эбби Сусо.

Упав на диван, я звоню маме на рабочий. Она снимает трубку после первого гудка.

– Ты почему мне не рассказала, что у вас есть видео с приглашением Брэма?

– Кто тебе рассказал?

– Саймон выложил его в фейсбуке, а Элис поделилась.

Обожаю маму: она дружит с моими одноклассниками, а не с их родителями.

– Хочу подробностей!

Что ж, я рассказываю ей, как все прошло. Пытаюсь, во всяком случае: не так-то просто описать словами танцевальные движения Гаррета.

И, наверное, придется рассказать ей про Гаррета. Страшно представить, как ее это обрадует. У мамы пунктик на школьных тусовках: сама она ходила на все подряд, даже когда была в средней школе, даже на бал за год до выпуска, когда была уже на пятом месяце беременности. По ее убеждению, все фильмы для подростков должны заканчиваться сценой выпускного бала.

– Да они и так ею заканчиваются, – отвечаю я.

Маме кажется, это ужасно романтично. Она как-то объясняла, что «в этот момент все обычные переживания ощущаются не так остро. Все выглядят иначе. И ведут себя чуть более великодушно». Помню, после этого она сделала паузу, так что я заподозрила во фразе эвфемизм. Но она только добавила: «У меня в памяти осталось прекрасное ощущение, что тогда можно было чувствовать. Не притворяться равнодушной. Школьные балы дарят нам минуты искренности».

Понятия не имею, что на это сказать. «Круто. Рада, что для тебя это было значимо». Ей не приходит в голову, что кому-то нравится быть равнодушным.

Я должна решиться. Зажмурившись, сообщаю:

– Я пригласила Гаррета на выпускной.

– Лиа! – восклицает мама.

– Только не делай из этого событие, ладно? Это же Гаррет. Ничего между нами нет. Мы пойдем как друзья.

– Ага. – Я слышу в ее голосе улыбку.

– Ну ма-ам.

– Я просто спрошу: а Гаррет в курсе, что вы пойдете как друзья?

– Ма-ам. Конечно.

Вот дерьмо. Я ведь не уверена. С моей точки зрения, мы просто идем вместе. Никто же не говорил, что это свидание. Но что, если выпускной подразумевает свидание? Может, нужно было уточнить? Черт, не пошли бы на хрен эти идиотские социальные заморочки.

Стоит мне повесить трубку, как Гаррет напоминает о себе сообщением:

Я поговорю с Гринфелдом, и мы разберемся с лимузином и прочим! Улетный будет выпускной, жду не дождусь!

Он написал «улетный». Как это развидеть?

К пятнице массовый психоз по случаю грядущего выпускного эволюционирует в массовый психоз по случаю грядущего поступления. Клянусь, по сравнению с безумными мартовскими старшеклассниками меркнет даже безумный мартовский заяц. Куда ни повернись, всюду футболки с эмблемами университетов, а обстановка в целом похожа на фото с площадки «Рискуй!»[21], версия для колледжа. Кажется, все внезапно превратились в Тейлор.

Анну приняли в университет Дьюка. Морган – в Южный университет Джорджии. И Саймон, и Ник получили приглашения от Уэслианского университета и Хаверфорд-колледжа и отказ от университета Виргинии. Услышав об этом, Эбби уставилась на них, не веря своим ушам:

– Вы что, на самом деле один человек?

– Они просто поняли, что мы идем комплектом, – отшутился Саймон.

– Это очень странно.

Наш обеденный стол превратился в зону военных действий, но открытых столкновений пока не было. Мы с Морган стараемся держаться по разные его стороны и обмениваться только взглядами, но дело не только в нас. Ник и Эбби снова тихо ссорятся. Между нами, посерединке сидит Саймон, стреляя глазами то в одну, то в другую сторону, как будто мы – машины на улице, которую ему нужно пересечь. Ни разу не встречала человека, так легко улавливающего, что что-то не так.

Гаррет же абсолютно ничего не замечает. Он падает на стул рядом с Эбби, оказываясь напротив меня, и тут же расплывается в улыбке.

– Дамы, мне нужна ваша помощь. – Он обводит вокруг рукой. – На меня возложена почетная обязанность зарезервировать столик на вечер выпускного для всех присутствующих тут прекрасных людей. Принимаю пожелания.

– Поближе к месту, где будет бал, – отстраненно предлагает Эбби.

– И где дешево, – добавляю я.

– Об этом можешь не беспокоиться, Берк. – Гаррет поворачивается ко мне с сияющей улыбкой. – Полагаю, это моя забота.

– Ладно, – краснею я. – Спасибо.

– Вы что, вместе идете на выпускной? – неожиданно вмешивается Эбби.

– Ага, – сознается Гаррет. Я киваю, глядя в пол.

– Это не шутка? Почему я не знаю?

– Она тебе не сказала? – Гаррет ахает в притворном шоке.

– Нет, не сказала. – Эбби все еще смотрит на меня в упор.

Ну и что я должна была сделать? Позвонить ей? Я что, упустила момент, когда от меня начали этого ожидать? Не понимаю ее. Совершенно не понимаю. Все вокруг считают, что Эбби милая, забавная и веселая, но, по-моему, она ужасно сложный человек.

Стоит поднять глаза, я сталкиваюсь с ее взглядом, но не могу понять его выражения.

– Кстати, – говорит она, – нужно обсудить наши планы на весенние каникулы.

– А что вы запланировали? – спрашивает Гаррет.

Эбби тут же отворачивается.

– Да ничего особенного. Всего лишь крутейшую поездку в истории.

Слова звучат абсолютно спокойно, но что-то во взгляде подсказывает мне: для нее это вызов.

Вызов Гаррету. Или мне. В душе не чаю.

– Я очень покладистая.

– Здорово, я тоже, – говорит Эбби. – Ох, как я уже этого жду. Скорее бы в универ.

– Так вы едете в университет Джорджии? – вмешивается Гаррет.

– Ага. – Эбби вскидывает ладонь. – Дай пять, Лиа!

Когда я отбиваю пятюню, она переплетает наши пальцы.

Прямо так, за столом. Что происходит?

– Знаешь, как говорят, – тихо продолжает Эбби, покосившись на Гаррета, – что случилось в Афинах, останется в Афинах.

– Не продолжай. – Гаррет с улыбкой вскидывает брови.

Почему-то это моментально выводит меня из себя. В ярости я выдергиваю руку из ладони Эбби и резко отодвигаю стул.

– Что случилось? – окликает меня Саймон. – Погоди.

Когда я злюсь, я убегаю. Каждый раз. Поэтому сейчас я мчусь мимо классов по коридорам и прячусь в туалете. Если останусь, непременно на кого-нибудь сорвусь. Гарантирую. Даже не знаю, кто бесит меня больше: Эбби со своими поддразниваниями или Гаррет, который оборачивает все так, будто свет клином на нем сошелся, каждый гребаный раз. Да, чувак, девочки-би только для того и существуют, чтобы тебе было на кого подрочить в мечтах. Мне хочется крикнуть ему все это прямо в лицо. Если я тебе нравлюсь – по-настоящему нравлюсь! – ревнуй! Беспокойся. Делай хоть что-нибудь. Начни Ник со мной заигрывать, ты бы тут же воспринял это как конкуренцию. Но это же Эбби, значит, не считается.

Она, конечно, не заигрывала. Наверное.

Точно нет. И мне в любом случае наплевать.

13

Я чувствую, что ты на меня злишься, – пишет мне Гаррет после школы. – Из-за Эбби. Прости, Берк. Я правда шутил, но больше так не буду. Мне жаль.

Я тупо смотрю на экран, не зная, с чего начать. Я не имею права осуждать его, ведь он не знает, что я бисексуальна.

Внезапно накатывает усталость, так что я устраиваюсь на диване.

Не страшно. Просто пообещай больше не вести себя как засранец.

Обещаю! – немедленно отвечает он. В сообщении множество смайликов, разумеется. – Ты остыла?

Остыла.

Только я ни фига не остыла, скорее наоборот. Все выходные мне как-то не по себе, потому что он-то извинился, а вот Эбби нет. Она и не станет. Не понимаю ее. Не понимаю, чего она добивается. И дело не в том дурацком «что случилось в Афинах», оно может означать что угодно: парней, которые пристают после пьянки, стойку на пивном кеге и прочие гетеросексуальные глупости. Нет, проблема в том, как она смотрела на меня, узнав, что мы с Гарретом идем на выпускной вместе. В том, как удивилась, что я ничего ей об этом не сказала. Но почему я вообще должна кому-то что-то говорить? У нее есть парень, пусть они и в ссоре. У нее. Есть. Парень. Это значит – все не важно и пошло оно все.

Мама, конечно, в восторге от шума вокруг выпускного. В среду она берет два часа отгула, чтобы заехать за мной в школу.

– Запрыгивай. Мы едем выбирать тебе платье.

– Это обязательно?

– Да, солнышко. Ведь ты идешь на ба-ал. – Она произносит это слово так, будто в нем два слога. – Я жду не дождусь.

Иногда мне кажется, что мы с разных планет. Неприятно осознавать это, но, учись мы с мамой в школе в одно время, вряд ли были бы подругами. Она не стерва, скорее чем-то похожа на Эбби: принимает участие в каждом спектакле, отжигает на каждой вечеринке, отлично учится. У нее всегда был парень; обычно кто-то из футболистов с кубиками на животе. Иногда она переключалась на ботаников или музыкантов, как мой отец, который любил курить травку. Говорят, травка влияет на потенцию, но, очевидно, это не его случай.

– Знаешь, когда мы в прошлый раз покупали платья, ты еще была у меня внутри.

– Смешно.

– Маленький эмбрионыш выпускницы.

– Фу!

– Это мило. Ты такая красивая. – Она въезжает на парковку торгового центра и останавливается недалеко от лифта. То, как она находит свободные парковочные места, – чистой воды магия. Или суперспособность. – У тебя даже есть пара на вечер!

– Ага. Гаррет.

– Но он же такой миленький. – Она улыбается. – Приехали. Где здесь выходные костюмы?

Большие торговые центры похожи на закусочные: тоже невозможно сосредоточиться, и слишком много всего в «меню». Меня утомляет сама необходимость тут находиться. Мама тем временем останавливается у эскалатора, изучая карту.

– Нам наверх. – Я иду за ней на ступеньки. – Что сейчас носят? Когда я училась в старших классах, были популярны платья в пол, но, кажется, в наши дни это не в моде.

– Не в моде? – нервно сглатываю я.

– Или это про встречи выпускников речь шла? Не помню. Ага, вот сюда.

Платья, ряд за рядом. За всю свою жизнь не видела столько сатина. Все кругом яркое, усыпанное блестками и без бретелей. У меня в гардеробе нет ничего похожего. Ничего, в чем можно было бы пойти на выпускной. С тех пор как мы вышли из возраста бар-мицвы, я ни разу не была на вечеринке. И всегда считала, что ничего не потеряла, потому что эти платья ужасны, а выпускной – глупость.

Вот только сейчас мне так не кажется.

Осознание этого заставляет меня содрогнуться, но на самом деле я жду выпускного. Хочу, чтобы у меня были платье, лимузин и прочее. Больно думать о том, что меня может там не быть. О том, что я могу провести этот вечер дома в пижаме, листая инстаграм или снэпчат, наблюдая за происходящим через социальные сети, понимая, как мало по мне там скучают.

Мама лавирует между вешалками, потирая пальцами ткань и проверяя бирки с размерами.

– Вот эти классные, Лиа! Я смотрю «двойки».

– Шутишь?

– Это означает комплект из юбки и топа. Необычно. Мне нравится. – Она качает головой. – Не делай такое лицо.

Я провожу по одному из них рукой: искусно расшитый лиф, объемная юбка из тафты. Худшее платье в мире – и одновременно великолепное. Ткань такая приятная, что я никак не могу перестать ее поглаживать.

Пускай это глупо, но я всегда мечтала, чтобы все было как в дурацком фильме для подростков. Быть на месте той тощей ботанички, которая спускается по лестнице в алом платье. Или Гермионы на Святочном балу. Или Сэнди из «Бриолина»[22], когда в финале она появляется в обтягивающих брюках.

Хочу удивить всех. Хочу, чтобы все, кто мне когда-то нравился, пожалели об упущенном шансе.

– Оно милое. – Мама говорит осторожно и не глядя на меня, будто перед ней дикая лань, которую нельзя спугнуть. Бесит.

– Вот и нет.

– Может, примеришь? Что мы теряем?

Кроме моего чувства собственного достоинства? И безупречной репутации девушки, которая за восемнадцать лет ни разу не надела безобразно-вызывающего платья.

Теперь вы знаете еще кое-что обо мне: я упряма. Признаю́. И мама упряма тоже, причем я всегда недооцениваю ее в этом. Нет, она не будет злиться, как это делаю я, она просто настойчиво станет добиваться своего. Именно поэтому спустя двадцать минут я стою в примерочной и на мне юбка размером с цирковой шатер. Самый большой размер – и молния все равно не сходится. Спина кажется абсолютно голой, я покрываюсь мурашками, а при взгляде в зеркало меня едва не тошнит. Юбка облаком окутывает бедра, а ниже свисает как тряпка. Плохая, плохая идея.

– Как дела? – интересуется мама из-за двери. – Покажись!

Да ни за что!

– Это ведь вечернее платье, верно? И этот цвет подходит к твоим волосам. Поверь мне.

– Оно кошмарное.

– Я уверена, что нет.

– Да. Полный пипец.

– Ого. Ладно, спасибо за откровенность. – Она смеется. – Переходим к следующему.

Сражаясь с охапкой пурпурного шифона – точнее, очередным платьем, – я закатываю глаза. Оно на размер больше, так что хотя бы застегивается на мне, обтягивая бедра и очерчивая живот. Звучит ужасно, но на самом деле это восхитительно откровенно. Жаль, фасон у него из прошлого века, а я не собираюсь появляться на выпускном в наряде, которое украсит разве что чью-нибудь бабушку.

– Ну как?

Я отрывисто усмехаюсь.

В соседней примерочной кто-то восхищенно ахает:

– Дженна, боже мой! Мне так нравится!

– Тебе не кажется, что в нем мои руки кажутся толстыми?

– Что? Ерунда. Ты не толстая, ты очень красивая!

Я застываю на месте. Хуже примерки вечерних платьев может быть только примерка вечерних платьев под возгласы худеньких девочек из соседней кабинки. Невозможно слушать, как они ищут в своей фигуре изъяны. Неважно, что я люблю себя и свое тело, – потому что рядом всегда найдется тот, кто скажет, что я не права.

Ты не толстая, ты очень красивая!

Конечно, «толстая» и «красивая» – это ведь антонимы! Точно. Спасибо, подружка Дженны!

– Стоит мерить сорок четвертый или я в нем утону? – спрашивает Дженна.

Да ты издеваешься?

От печальных размышлений меня отрывает мамин голос:

– Ты уже примерила желтое?

Вообще-то оно не желтое, скорее бледно-золотое с яркими цветами, на лифе совсем маленькими и более крупными на подоле.

Ненавижу желтый. И цветы.

И платье это я должна ненавидеть, но по какой-то необъяснимой причине оно кажется мне офигенным. На выпускной никто не наденет такое. Оно облегающее, с вырезом «сердечком», юбка скорее всего силуэта А, но под ней есть еще один слой белого тюля.

Не понимаю почему, но я в восторге. Оно мне, конечно, не подойдет: такое шьют на девочек вроде Дженны-из-соседней-примерочной, которая в моем воображении похожа на Зои Дойч. Уж она-то в этом платье смотрелась бы великолепно. Но я все равно должна попробовать.

Я расстегиваю молнию, переступаю, чтобы натянуть юбку. Чувствую себя очень странно: среда, середина дня, я в шикарном платье, из-под которого торчат мои носки с ТАРДИС[23].

Чувствую себя очень странно. Точка.

Оно на мне застегнулось. Неплохое начало. Хотя это не помешает мне выглядеть убого, потому что в вырезе видны лямки от бюстгальтера. В зеркало я не смотрю и упорно разглядываю ноги. Лучше просто представлять себе, что я выгляжу сногсшибательно.

– Ну как? – снова спрашивает мама.

Глубокий вдох. Я поднимаю глаза.

На то, чтобы осознать, что это мое отражение, уходит время. Я в желтом. Крепко прижимаю ладони к бедрам и разглядываю себя.

Все не так плохо.

Лямки, конечно, торчат самым бессовестным образом.

Но мне нравится, как струится юбка, сглаживая очертания бедер и слегка касаясь пола. Кажется, я могла бы его носить. Не знаю, ахнет ли кто-то от восторга, да и плевать. Еще никогда я не казалась себе такой хорошенькой.

Приоткрыв дверь, я выглядываю наружу, и мама тут же поднимает голову.

– Хотя бы это я на тебе могу увидеть?

Я пожимаю плечами и медленно выхожу из кабинки, чувствуя себя на сцене. Мама молчит. Может, она сдерживает слезы восторга? Может, ее шокировало мое преображение? Думаю, я и правда выгляжу иначе. Старше? Огненно-рыжей? Я нервно поглаживаю ткань подола.

Мама склоняет голову набок.

– Ну, – говорит она наконец, – мне не нравится.

– Ох, – выдыхаю я.

– По-моему, оно перетягивает с тебя внимание. Слишком вызывающее.

– Гм. Ладно. Оно мне понравилось, если честно.

– Правда? – Мама хмурится. – Оно нормальное, но я не думаю, что это «то самое платье», Лиа.

– Ну конечно же. – Мне становится тяжело дышать.

– Что ты имеешь в виду? – удивленно спрашивает она.

Я смотрю ей прямо в глаза, стараясь не заплакать. Не знаю, в чем дело. Не знаю, что я имею в виду. Знаю только, что чувствую себя дерьмом и ненавижу весь мир.

– Все, надоело.

– Лиа, перестань. Что не так?

Я смеюсь, хотя мне совсем не весело. Даже не думала, что так можно.

– Мне просто надоело. Тупая затея. – Я возвращаюсь в кабинку и отгораживаюсь от мамы закрытой дверью.

Она тяжело вздыхает.

– Серьезно?

Расстегнув платье, я аккуратно снимаю его и вешаю на крючок. Клянусь, оно на меня смотрит, поэтому приходится очень быстро натягивать джинсы.

Мама все еще пытается что-то говорить.

– Лиа, если оно тебе нравится, давай купим. Мне оно тоже понравилось.

– Неправда, – напоминаю я, приоткрыв дверь.

– Правда. Оно милое. И знаешь что? Думаю, оно будет отлично смотреться с правильной прической. Я серьезно.

– Плевать.

– Можно мне еще раз посмотреть?

– Я уже переоделась.

– Хорошо. Тогда давай просто его купим. Я заплачу.

Только сейчас я понимаю, что не посмотрела, сколько это платье стоит. Мне даже в голову не пришло – очень на меня не похоже. Найдя ценник, я чувствую, как к щекам приливает кровь.

– Двести пятьдесят долларов.

– Хорошо, – отвечает мама после небольшой паузы.

– Что? – выдыхаю я. – Мы не можем его себе позволить.

– Не страшно, милая. Не проблема.

– Ты собираешься ограбить банк или что? Может, Уэллс за него заплатит? – От одной мысли у меня сводит желудок.

– Даже не думай так на меня смотреть…

– Я имею в виду…

– Не хочу слушать, – резко обрывает она меня. Слишком громко. Кажется, я слышала эхо.

Я чувствую себя так, будто у меня в животе черная дыра. Мы молчим.

– Тебе оно даже не нравится, – говорю я.

– Лиа, я же сказала, что оно мне нравится. – Она на секунду закрывает глаза. – И я хотела бы купить его для тебя. Не нужно все усложнять.

– Ты серьезно?

– Теперь мне даже любопытно. Расскажи, как ты планировала сама платить за вечернее платье? Ну же, просвети меня.

Не знаю, что ответить. Без понятия. Двести пятьдесят долларов – это неподъемная для меня сумма. Я и за пятьдесят-то баксов не могу платье купить. Предположим, можно поискать что-нибудь в секонд-хендах, но там редко бывают размеры больше 42-го. То есть мне как раз на одну ногу налезет.

Еще одну мучительную минуту никто из нас не произносит ни слова. Даже Дженна и ее подружка молчат.

– Плевать мне на это платье, – тихо говорю я.

– Лиа. – Мама проводит рукой по лицу.

– Поехали домой.

– Хорошо.

Мы молчим и по дороге к машине, но в голове у меня бушует буря мыслей. Не нужно все усложнять. Конечно. Если бы все было просто. Если бы я была Дженной – ах, у меня руки кажутся толстыми! Такие, как она, выходят из примерочной, и все кругом аплодируют в восхищении. Уверена, родители ей дали кредитку: родители, которым лет сорок пять, которые счастливо женаты и не бегают на свидания к случайным мужикам с дурацкими именами.

– Милая, мне жаль, – говорит мама, когда мы паркуемся возле дома. – Это платье очень красивое. Я не думала, что тебе оно так понравилось.

– Мне и не понравилось, – отвечаю я, но голос дрожит.

– Ладно, – после секундного молчания говорит она.

– И на выпускной я идти не хочу.

– Лиа. – Мама качает головой. – Перестань себя так вести.

– Как вести?

– Отказываться от всего, стоит чему-то пойти не так.

Ее слова повисают в воздухе. Я не знаю, что сказать. Ни от чего я не отказываюсь. Во всяком случае, думаю, что не отказываюсь.

– Знаешь, чего бы мне хотелось? – говорит мама с мечтательной улыбкой. – Чтобы ты позволила миру быть неидеальным.

– Э-э, – удивленно тяну я. – Но я и так…

– Нет, не так. У тебя не задалось с покупкой платья – и ты уже готова не ходить на выпускной. Ты даже не попыталась пойти на пробы перед спектаклем, потому что не считаешь себя лучшей на свете актрисой.

– Я считаю себя худшей на свете актрисой.

– Но это не так! – смеется мама в ответ. – Совсем не так. Ты просто хочешь быть лучшей. Нужно отказаться от этого. Радуйся поражениям. Расслабь уже булки.

Зашибись какая шутка. Расслабь булки. Что за ерунда? Почему ей кажется, что это хорошая идея? Я и так живу на грани провала. Что, теперь я должна делать то же, но в лучах прожекторов?

Ну уж нет. И радоваться поражениям я не хочу. Не хочу никаких поражений. Я что, слишком о многом прошу?

14

Четверг проходит как в тумане. За обедом я почти не открываю рта, не задерживаюсь после звонка. В пятницу утром не пытаюсь найти Саймона и Ника. Не жду никого у шкафчиков, а сразу устремляюсь в библиотеку, занимаю компьютер и бездумно стучу по клавишам.

Саймон меня все равно находит.

– Привет! Над чем работаешь? – Он занимает стул рядом.

– Венский договор.

– Как увлекательно. – Я слышу в его голосе улыбку.

– Ладно, и чего это ты такой довольный? – Я поворачиваюсь к нему лицом и едва не падаю. – Саймон?!

Футболка. Новенькая, насыщенного фиолетового цвета, без рисунка. Только три белых буквы: NYC. Нью-Йоркский университет.

– Ты же меня не разыгрываешь, правда? Ты поступил?

– Я поступил!

– Саймон! – в притворном гневе я легонько бью его по руке. – Почему не написал?

– Хотел сделать сюрприз.

– А Брэм знает?

Саймон, сияя, кивает.

– Боже мой, Саймон! Вы поедете в Нью-Йорк вместе!

– Круто, да?

– Будете жить в Нью-Йорке!

– Так странно. – Он придвигает стул ближе, вздыхает и смеется, сверкая глазами за стеклами очков.

– Боже, вы будете жить на Манхэттене. Я поверить не могу.

– Ага.

– Ты же понимаешь, что от переезда в Нью-Йорк до всемирной славы один шаг?

– Естественно!

– Я серьезно. Только попробуй про меня забыть.

– Буду следить за тобой в сети и писать по тысяче сообщений в день.

– По-моему, отличный способ проводить время.

– Не то слово. – Он смеется. – И мы обязательно приедем навестить вас с Эбби в Джорджии.

– Только попробуйте не приехать!

– Поверить не могу, что вы с ней едете вместе. Если вас еще и в одну комнату поселят, богом клянусь…

– Клянешься что?

– Не знаю. Клянусь, что одобрительно усмехнусь.

– Это угроза, что ли?

– Просто мне нравится мысль, что вы станете подругами, – улыбается он.

Что-то сжимается у меня в груди, и я вдруг чувствую себя не в своей тарелке.

– А как быть с вашей поездкой на дни открытых дверей? Она состоится или теперь уже неактуальна?

Звенит первый звонок на урок, и Саймон поднимается со стула, подхватывая рюкзак за лямки.

– Нет, я все равно еду. Мама хочет, чтобы мы посмотрели все университеты до того, как я сделаю окончательный выбор. – Он пожимает плечами. – Неважно. Ладно, мне нужно найти Эбби и вернуть свой телефон.

– Вы поменялись телефонами? – Я иду за ним. – Зачем?

– Она пересылает себе фотографии. Видишь? – Саймон протягивает мне телефон, и я узнаю чехол с цветочным принтом. На экране альбом с сотнями фотографий. В основном Саймон и Эбби, но на парочке есть и я. Если честно, о существовании некоторых снимков я и не подозревала. Например, вот об этом: на нем я, Эбби и Брэм досыпаем на диване мистера Уайза после экзамена по курсу углубленного изучения литературы в прошлом году. Все трое босиком, в футболках и пижамных штанах. Экзамены закончились, можно забить на все. Мне нравится, как я выгляжу на этой фотографии. Распущенные волосы взъерошены, я зеваю, но мы тут такие заспанные, милые и счастливые.

– Эбби хочет сделать коллаж на одной из стен комнаты в общаге, – объясняет Саймон. – Мне тоже хочется.

Он снова открывает альбом.

Я иду за ним, а он листает снимки.

– Я тут выгляжу абсолютно пьяным. – И тут же: – Нику следует все-таки научиться держать глаза открытыми.

Заглянув ему через плечо, чтобы увидеть экран, я чувствую, как что-то ёкает у меня внутри. Это просто селфи, даже не из новых, потому что сделано оно явно на репетиции. Обычное фото Ника и Эбби: она мило улыбается, слегка склонив голову; он выглядит так, будто его только что ударили чем-то тяжелым.

– Я беспокоюсь за Ника и Эбби, – после паузы признается Саймон.

– Да?

– Ага. Они не… ого! – прерывает он сам себя. – Это ты нарисовала?

Я застываю на месте.

– Так здорово, – добавляет он, а я чувствую, как колотится в груди сердце.

Здорово… ну что ж. Вот черт.

Дар речи меня временно покинул, и я просто смотрю на экран телефона.

Эбби сохранила эту картинку, а прошло уже полтора года. И она лежит в альбоме «Любимое». Не знаю, что это значит и значит ли вообще что-то, потому что у меня вскипает мозг.

– Когда ты это нарисовала?

Я чувствую, как горят щеки.

– В прошлом году.

Мы тогда только перешли в старшую школу. Я вернулась домой после ночевки у Морган, и меня распирало от эмоций. Что бы я ни делала, это чувство не желало уходить. И тогда я достала блокнот для зарисовок и просто начала рисовать. Две девушки лежат рядом на животе, изучая что-то на экране телефона. Легкие линии и завитки, перекрещивающиеся лодыжки. Потом в ход пошли цветные карандаши: коричневый – для ее кожи, розовый – для моих щек, медный – для волос. Я рисовала будто в трансе, будто мое сердце оставалось там, на странице.

Нужно было спрятать этот лист, но тогда я чувствовала в себе непривычную храбрость. Мы стояли во внутреннем дворе, когда я показала ей рисунок. Тогда я всегда дожидалась вместе с ней автобуса. Было девятнадцатое сентября, пятница, канун моего дня рождения; воздух казался хрустящим и очень свежим. Скетчбук я с собой в тот день не взяла, но сфотографировала картинку на камеру телефона.

– Только не смейся, – предупредила я, и она тут же рассмеялась. Я с трудом заставляла себя сидеть спокойно, так сильно у меня колотилось сердце. Отдав ей телефон, я уперлась взглядом в колени. Эбби молчала несколько ужасных секунд, а потом повернулась ко мне.

– Лиа…

Я подняла глаза и обнаружила, что она молча смотрит прямо на меня. Уголки рта у нее дрожали.

– Понимаю, получилось небрежно.

– Поверить не могу, что это ты нарисовала, – перебивает она. – Это же… ого!

– Ерунда.

Только на самом деле я так не думала. На самом деле это было письмо с признанием в любви. Вопрос.

– Я даже… – Она вздохнула. – Мне так нравится, Лиа. Я сейчас заплачу.

– Не надо, – прошу я, чувствуя себя будто переполненный воздухом шарик: легкой и дрожащей от напряжения, готовой взлететь и прикованной к земле одновременно. – Рада, что тебе понравилось.

– Я в восторге! – Она придвигается ближе. Кроме нас во дворе никого нет. От нее пахнет ванилью, а ресницы похожи на густые черные перья. Больше ничего не помню. У меня в мозгу осталось только это.

Эбби ждет нас возле кабинета миссис Ливингстон, сжимая в руке телефон Саймона. Я смотрю на нее и начинаю краснеть.

Она сохранила мой рисунок. Сохранила.

– Итак, у меня вопрос, – с места в карьер начинает Эбби. – Откуда у тебя столько свободного времени, чтобы сделать триста шестнадцать селфи с Бибером? Да, я посчитала.

– Я хорошо умею планировать, – фыркает Саймон.

– Это точно.

– Откуда у тебя столько времени, чтобы считать мои селфи? – Он корчит гримасу.

– Даже и не знаю. – Она улыбается, переводит взгляд на меня. – О, Лиа!

И легонько касается моего локтя.

– Что?

– Нам нужно обсудить поездку. Ты сегодня домой на автобусе?

Я осторожно киваю.

– Круто, – улыбается она. – Я на маминой машине, поэтому думала, что мы сможем после уроков заехать в «ВаХу». Разработаем план, а потом я отвезу тебя домой.

– М-м. Ага. – Я нервно сглатываю. – Отлично.

– Ура! Мне пора на математику, так что встретимся снаружи во дворе?

Я снова киваю, все еще слегка недоумевая. Саймон изучает мое лицо – я чувствую его взгляд, – губы шевелятся, будто он хочет что-то спросить. Боже, я не хочу обсуждать этот рисунок. Или Эбби. Или свою идиотскую бессмысленную влюбленность. Он даже не знает, что я бисексуальна. Но Саймон все смотрит и смотрит на меня, изображая роденовского мыслителя и по-заячьи морща нос.

Самое смешное, что как раз ему легче всего об этом рассказать. Ему, никому другому. Только вот мое сердце и легкие с этим доводом не согласны.

– Лиа? – тихо окликает он меня.

Я пытаюсь сглотнуть комок в горле.

Секунду он молчит, потом смотрит мне прямо в глаза.

– Я что, правда делаю слишком много селфи с собакой?

Ну вот, теперь я даже не знаю, смеяться или плакать.

Семь часов спустя я сижу в машине Эбби Сусо.

Точнее, в машине ее мамы, но какая разница, если это небольшое закрытое пространство, а рядом со мной Эбби. На ней открытое платье, в ушах поблескивают крохотные сережки с лунным камнем. Выезжая с парковочного места, она что-то напевает себе под нос.

Я, кажется, забыла, как дышать, и голова идет кругом.

– Так, с квартирой все в порядке. Можем ехать когда захотим. Моя подруга просто переедет к парню.

– Ого. Это очень мило с ее стороны.

– Ага. Мы с ней всего-то один раз виделись. Эта девочка – сестра друга девушки моей двоюродной сестры.

– Чего? – сквозь смех выдавливаю я.

– Знаю. Это безумие какое-то. – Она замолкает, настраивая кондиционер, потом объясняет: – У меня есть двоюродная сестра Кэсси… У Кэсси есть девушка Мина… У Мины – друг Макс. А у него – старшая сестра. Ее зовут Кейтлин.

– И она готова пустить нас пожить у себя на следующей неделе.

Эбби кивает, поворачивая направо, на шоссе Маунт-Вернон.

– Захотим – поедем завтра.

– Круто.

– Но я бы предложила уехать в понедельник и остаться там до среды или как-то так, чтобы не попасть в самый балаган. Если ты, конечно, не хочешь посмотреть, как проходят субботние вечера в кампусе.

– Я согласна. Давай в понедельник. Это же четвертое число, так? Сегодня первое…

Покосившись на внезапно завибрировавший телефон, я вижу сообщение от Саймона.

У моей внутренней богини есть к тебе вопрос.

Вытаращив глаза, я продолжаю смотреть на экран. Саймон продолжает печатать.

ПОГОДИ.

Снова печатает.

Наша цель – доставить вам удовольствие, мисс Стил.

*в-т-ф ЧТО ПРОИСХОДИТ???

Я оборачиваюсь к Эбби.

– Кажется, Саймон присылает мне цитаты из «Пятидесяти оттенков серого».

– Неужели? – тянет она, а вокруг глаз разбегаются морщинки. Такие обычно бывают у пожилых, но Эбби и с ними выглядит юной. Эбби Сусо только что украла у взрослых право иметь милые морщинки.

Саймон вновь набирает сообщение.

По-моему, кто-то взломал мою невинность.

*те-ле-фон, не невинность!!!

Почему он заменяет невинность на невинность?????!

Те-ле-фон

– Погоди-ка. – Мой взгляд становится строже. – Это как-то связано с тем, что он сегодня одалживал тебе телефон?

– Не имею ни малейшего представления, – с нарочито невинным видом отвечает она.

Срань господня.

– Ты чертов гений, Сусо.

Телефон жужжит снова.

ЛИА ПОЧЕМУ ЭТО ПРОИСХОДИТ??? Клянусь, это не я, а мое подсознание.

ЧТО НЕТ СТОП, – тут же прилетает следом. – Это а-в-т-о-з-а-м-е-н-а. Наша цель – доставить вам удовольствие, мисс Стил. КАК ЭТО ПОЧИНИТЬ.

– Сейчас все это заскриню, – бормочу я сквозь смех.

На губах Эбби появляется улыбка.

– Вот поэтому и не надо отдавать кому-то свой телефон в День дурака, Саймон.

Эбби Сусо. Кто же знал, что она на такое способна?

– Знай, что тебе удалось произвести на меня впечатление.

– Спасибо.

– Я скинула тебе скрин, – говорю я. Мы подъезжаем к «Вафл Хаус».

– Да-а. – Она выключает зажигание и проверяет сообщения. – И… кто-то взломал его невинность. Ой, всё.

– Даже не знаю, что ему ответить, – смеюсь я, потирая щеку.

– Это слишком прекрасно.

– Распечатаю эти сообщения и повешу в рамочке на стене.

Эбби улыбается, я улыбаюсь в ответ. Мышцы лица за меня решают, что им делать, да еще и глупое сердце колотится в груди, будто пьяная слепая птичка о прутья клетки.

Почему мне показалось, что ехать куда-то вдвоем – это хорошая идея? Я ведь еле контролирую себя, просто сидя с ней в машине на парковке у «ВаХи». Нужно было сходить к врачу, взять справку. «Предъявить по требованию: Лиа Катерина Берк должна быть изолирована от любых продолжительных взаимодействий с Эбигайл Николь Сусо, чье второе имя она не должна знать, но все же знает».

Конечно же, я его знаю.

Как в тумане я следую за Эбби через парковку. Хорошо, что она способна беседовать даже с камнем, потому что у меня опять отказывает мозг. Просто выключается, как машина, заглохшая посреди шоссе.

Она что-то ищет в телефоне. Эта девочка просто ужасно много жестикулирует во время разговора. Даже сейчас, когда она что-то гуглит, она воодушевленно размахивает телефоном из стороны в сторону.

– Ага, вот они. – Эбби сует мне под нос экран. – Я от них в восторге.

Кажется, речь идет о туфлях для выпускного. На то, чтобы осознать, что́ я вижу на экране, уходит некоторое время.

– Это что, «желешки»[24]?

– Да! – Она так и сияет.

Эбби выбрала самую традиционную модель в истории: серебристые балетки с блестками и ремешками крест-накрест. Такие надела бы Золушка, если бы ей было шесть лет и она сидела с леденцом у соседского бассейна.

– Они очаровательные.

– Ненавижу каблуки. Ни за что их не надену. Хочу танцевать!

Подошедший к нашему столику официант тут же становится жертвой обаяния Эбби. Она всего лишь улыбается ему – и все, дело в шляпе. Это каждый раз происходит просто неприлично быстро. Мы заказываем вафли, но я почти уверена, что он принесет только ее заказ. Пора бы уже привыкнуть.

Самое забавное, что Эбби, похоже, даже не замечает этого. Она смотрит на меня с полуулыбкой.

– Так что там у вас с Гарретом?

– Ничего.

– Почему? – Она щурится. – Ты определенно ему нравишься.

О боги. И что на это ответить? Может, я ему и нравлюсь. Может, между нами и должно что-то быть. Мне наверняка понравится с ним целоваться. И я люблю, когда во мне нуждаются. Хотя бы разок хочу почувствовать себя объектом обожания.

К тому же он милый. Добрый. Иногда раздражает, но в целом парень он неплохой. Должен бы мне нравиться. Я бы хотела, чтобы он мне нравился.

– Так что там у вас с Ником? – в конце концов ухожу я от ответа.

– У нас с Ником… – Эбби вздыхает.

Продолжения так и не последовало: она просто молча сидит передо мной, потом неожиданно улыбается и снова становится собой.

– Ладно, зато я жду не дождусь нашего путешествия.

– Я отдам тебе деньги на бензин.

– Не нужно. – Она энергично качает головой. – Не-а. Родители хотят за него заплатить.

– Нет необходимости.

– Говорю же, они сами вызвались.

– Но я же должна как-то вложиться. – Щеки у меня горят.

Ненавижу, когда у меня нет денег на свои затеи. Меня бесплатно отвезут и обеспечат бесплатным жильем. Я просто обязана заплатить за бензин, так будет правильно. Разумеется, у меня нет этих денег, потому что нет работы. А чтобы получить работу, нужна машина. Но ее нет, и именно поэтому нужен кто-то, кто меня туда отвезет.

Ненавижу все, что связано с деньгами. Не-на-ви-жу.

– Ты будешь отвечать за музыку, – продолжает Эбби. – Составь нам лучший дорожный плейлист тысячелетия.

– Договорились, но учти: я собиралась составить один из лучших плейлистов.

– Не нужен мне один из лучших. Нет, Лиа, я на такое не соглашусь.

У меня слегка сжимается сердце. Самую малость. На одну миллисекунду. Все из-за того, как она произносит мое имя. Правильно говорить Ли-а. Посторонние иногда зовут меня Лея, как ту принцессу из «Звездных войн». У Эбби получается что-то среднее между тем, как надо, и тем, как мое имя произносят чужие люди.

Каждый раз это застает меня врасплох.

15

На каникулах музыкальная комната закрыта. При других обстоятельствах мне было бы все равно: я не стремлюсь повторять опыт общения с Анной и Морган. Увы, однажды я допустила ошибку, рассказав Тейлор о барабанной установке в подвале Ника, той, на которой он не умеет играть. И теперь она жизни не мыслит без возможности репетировать у него дома.

Поэтому в субботу я вынуждена сидеть и ждать, чтобы меня подбросили к Нику. Забирает меня Гаррет, наш новый клавишник. Итак, это случилось. Я ловлю себя на том, что нервничаю. Для начала, мы ни разу не оставались наедине с того дня, как я позвала его на выпускной, но он много мне писал. Гораздо больше, чем обычно. Гаррет – это вопрос, на который я должна буду рано или поздно ответить. В моей голове возле его имени будто стоит звездочка.

Снаружи солнечно и прохладно, поэтому я жду его на веранде. Честно говоря, я немного на взводе, отчасти потому, что Морган ушла из группы и это моя вина. Спорить готова, Анна будет это припоминать. Но ведь я даже разговаривать с ней спокойно не могла, не то что играть бок о бок. Что подумала бы обо мне Эбби?

Вскоре на подъездной дорожке появляется минивэн матери Гаррета. Едва припарковавшись, Гаррет выскакивает и открывает пассажирскую дверь.

– Ты что, не умеешь снимать блокировку дверей? – спрашиваю я, потому что чувствую, что обязана его поддеть. Это же Гаррет.

– Что? Эй, подруга, я просто пытаюсь быть джентльменом!

Он пытается быть джентльменом, но при этом обращается ко мне «подруга». О великий Мерлин, почему это кажется мне милым? Я сажусь на переднее сиденье и пристегиваюсь.

– Что там? – Он кивает на лежащий у меня на коленях конверт.

– Рисунок. Для Тейлор, в подарок на день рождения.

– Я не знал, что у нее день рождения.

Тейлор достойна восхищения: она точно знает, чего хочет, и всегда этого добивается. Не знаю, что ей нужно от Ника, но в одном можно не сомневаться: она хочет праздновать у него. И вот мы уже едем туда все вместе.

– Так Морган правда ушла из группы? – после секундного молчания спрашивает Гаррет.

– Ага.

– Странно. Интересно почему.

– Могу рассказать. Все потому, что она не хочет иметь со мной дела.

– Как кто-то может не хотеть иметь с тобой дела, Берк? – Он пихает меня под локоть, и я чувствую, как сжимается желудок. На это нужно что-то отвечать?

– Морган не любит, когда ей бросают вызов.

– Это из-за Эбби? – Он притормаживает на красный.

– Не из-за Эбби, а из-за расизма.

– Думаешь, Морган – расистка?

– Ты ведь был там.

– Она не должна была этого говорить, верно, но ей просто было обидно. Ее не приняли в универ.

– Ты не понимаешь.

– Ладно. – Он вскидывает руки, защищаясь. – Объяснишь?

– Морган на сто процентов уверена, что Эбби поступила только из-за цвета кожи.

– И мы оба знаем, что она ошибается.

– Очень сильно ошибается. – Я сцепляю руки. – Ты знаешь, что у Эбби высший балл по чтению за вступительный тест? И все пятерки?

– Правда?

– Правда. Она не в десятке лучших только потому, что перевелась в нашу школу, а система не учитывает результаты зачетов в другом месте.

– Вот отстой.

– Сам посуди, она ведь и для внеклассных занятий очень много делает. И после этого Морган говорит, что Эбби недостойна университета Джорджии? Да пошла она.

Гаррет молча сворачивает на улицу, где живет Ник. Она, как и та, на которой стоит дом Саймона, похожа на иллюстрацию из книжки: аккуратные лужайки, разноцветные ворота, усыпанные бутонами живые изгороди. Остановившись у бордюра, Гаррет выключает зажигание.

– Тебе никогда не говорили, что ты часто всех посылаешь?

– Да пошел ты, – говорю я, с трудом сдерживая улыбку.

– Слушай, ты права. Морган вела себя как полная дура. – Он поворачивается ко мне. – Откуда ты знаешь столько о Сусо?

– Что? Ничего я не знаю. – У меня сердце уходит в пятки.

– Ладно. – Он с сомнением смотрит на меня, но решает не продолжать.

Мы вылезаем из машины и обнаруживаем на крыльце Тейлор в обществе двух гитарных чехлов.

– Привет, именинница! – окликаю я ее, подходя ближе.

Тейлор ослепительно улыбается мне, но в глазах ее застыло беспокойство. Я присаживаюсь рядом, осторожно касаюсь ее руки.

– Ты в порядке?

– Конечно! – решительно кивает она. – Вам Ник не звонил?

– Нет, но… Мы и так у него.

– Да, – она кивает снова, – только дома никого нет.

– Может быть, его родители уехали на конференцию?

Они врачи, так что это не редкость.

– Возможно. – Кажется, я ее не убедила. – А где тогда Ник? Я писала ему утром, он не отвечает.

– Странно, – подает голос Гаррет.

– С ним же ничего не случилось?

– Уверена, он торчит в подвале с какой-нибудь игрой. – Я пожимаю плечами. – Наверное, не слышал, как ты стучала.

– Наверное. – Тейлор наклоняет голову. – Анна и Нора как раз пошли проверить.

– Или заснул. Все с ним в порядке.

Она кивает, накручивая на палец прядь волос. Не проходит и минуты, как на тропинке, ведущей на задний двор, появляются Анна и Нора.

– Подвал заперт, – сообщает Анна. – Что нам делать? Отложим все?

Она нерешительно переводит взгляд с Тейлор на нас с Гарретом.

– Не знаю.

– Можно ему написать, – предлагает Гаррет.

Тейлор вздыхает.

– Мы пишем ему все утро, даже позвонили. Он не отвечает. Так странно.

– Думаю, с ним все в порядке. Объявится позже, – говорит Гаррет. – Берк, как насчет обеда?

– Давайте подождем еще немного. – Тейлор тут же замолкает, потому что на дорожке появляется машина Ника. Тейлор прямо расцветает, но Ник не въезжает в гараж, хотя дверь открыта. Он вообще не шевелится, а останавливает машину и продолжает сидеть в ней, будто заколдованный.

– Я поговорю с ним.

Поднявшись со ступенек, я подхожу к машине, но он, кажется, даже меня не замечает. Только когда я стучу в окно, он опускает стекло.

– Привет. – Глаза у Ника покраснели от слез.

– Господи. Ты в порядке?

Он смотрит прямо перед собой.

– Ник?

– Не хочу об этом говорить.

Должна признать, меня это немного беспокоит. Даже не немного. Не думаю, что мы видели Ника таким. Точно не в слезах. И как себя вести сейчас, я не знаю. Нет у меня чутья на такое. Чего он хочет: чтобы я ушла или чтобы ворвалась в машину и крепко обняла его? В результате я выбираю нечто среднее.

– Ты и не должен ничего говорить.

Ник со вздохом прячет лицо в ладонях.

– Почему вы все здесь? – Голос звучит приглушенно.

– Репетиция…

Нет ответа.

– Мы же группа. «Эмоджи».

– Вот жопа, – говорит он.

– Неудачный момент?

– Не то слово. – Он смотрит на меня сквозь пальцы.

– Я со всем разберусь. Заезжай в гараж. – Я нервно сглатываю. – Кроме шуток, все хорошо?

– Не знаю. Я просто… хочу побыть один. – Снова вздох. – В любом случае спасибо.

– Нет проблем. – Я замираю, потом, прежде чем успеваю решить, что это глупо, просовываю руку в окно, чтобы потрепать его по волосам. Да, я настолько странная. Он улыбается краешком рта. Значит, оно того стоило.

Сделав шаг назад, я наблюдаю, как Ник снова закрывает окно и заводит машину в гараж, где выключает зажигание. Гаражная дверь опускается, скрывая его от нас, но он даже не оборачивается.

Тогда я возвращаюсь на веранду. Тейлор вскакивает со ступенек мне навстречу.

– Что случилось? С ним все в порядке?

– Все будет хорошо, – я закусываю губу, – но сейчас он хочет побыть один.

– Ох. – Тейлор явно падает духом.

– Я не против, – пожимает плечами Анна.

Гаррет поигрывает ключами от машины.

– Так поехали, Берк? Ты готова?

– Погоди. – Нора ловит меня за руку. – Саймон пообещал убить меня, если я вернусь домой без тебя. Говорит, положение критическое.

– Критическое? – Я чувствую, что холодею.

– Уверена, оно не критично критическое, просто Саймон, как всегда, преувеличивает.

Я киваю, хотя немедленно вспоминаю заплаканные глаза Ника. В груди разворачивает щупальца липкий страх: то же я испытывала, когда папа ушел из семьи, а мама все никак не могла сказать мне об этом. Мое тело заранее знало о беде. Возможно, Саймон не преувеличивает. Возможно, случилось что-то действительно плохое.

Гаррет определенно расстраивается, когда я ухожу за Норой вверх по улице, но не он меня беспокоит сейчас. В какой-то момент я едва не спрашиваю, стоит ли сбегать к Нику еще раз: просто проверить, как он там. Удерживает только воспоминание о том, как быстро он закрыл гаражную дверь. Ник сказал, что хочет побыть один. Не нужно врываться к нему в такое время.

Боже. Вся эта чехарда с дружбой. Уж казалось бы, мне давно пора было во всем разобраться.

Саймон уже ждет нас на подъездной дорожке, сидя на капоте. Завидев нас, он сползает оттуда на землю.

– Слава богу! – Он крепко меня обнимает. – Ох. Лиа. Все ужасно.

– Что случилось? – Я чувствую, как внутри все сжалось.

– Залезай. – Он указывает на машину и сам садится на место водителя. Когда Нора направляется к другой двери, Саймон машет рукой. – Тебе я позже расскажу.

Нора демонстративно закатывает глаза.

– Что происходит? – спрашиваю я, заняв пассажирское кресло. Кажется, все внутренности у меня нервно скручиваются, когда я поворачиваюсь к Саймону. – У тебя такой вид, будто ты сейчас заплачешь.

– Не исключено. – Он со вздохом заводит мотор. – Ник тебе сказал?

– Что именно?

– Эбби его бросила.

Мир будто останавливается на секунду.

– Эбби бросила Ника?

Саймон медленно кивает, задним ходом выезжая с дорожки.

– Когда?

– Сегодня утром. Полчаса назад. Я буквально пару минут назад с ней разговаривал.

– Срань господня.

– Ну да. – Он снова вздыхает. Я молчу. Клянусь, иногда я уверена: у меня на сердце есть маленькая ручка, и сейчас кто-то взял и осторожно повернул ее чуть-чуть вправо, так что оно бьется на один удар быстрее.

– Окей, – через некоторое время говорю я. – Понятно. Ты знаешь почему?

– Отчасти. С Ником я еще не говорил, но, судя по беседе с Эбби, она решила, что не хочет отношений на расстоянии.

– Ну да.

– И это… Прости, но это глупо! – сдавленно продолжает Саймон. – Неужели она это серьезно? Даже не попытается? «Ах, знаешь, у нас были прекрасные отношения, только немножко неудобные, давай разойдемся».

Он поджимает губы и выезжает на Маунт-Вернон. Я отворачиваюсь к окну, пытаясь сглотнуть комок в горле.

– Может быть, не такие уж и прекрасные.

– Что? Мы про Эбби и Ника говорим!

– Ага.

– Они же у всех на слуху. Идеальная пара. – Он фыркает: – Пейринг на все времена!

– Но это не так, – мягко возражаю я. Может, для Саймона эта новость как снег на голову, мне же на ум упорно приходит Тейлор. Тейлор и Ник на вечеринке у Мартина – они совершенно точно флиртовали. Тейлор и ее неудержимое стремление заманить Ника в состав нашей группы. Возможно, между ними что-то было. Только… не знаю. Не думаю, что Ник изменил бы и уж тем более изменил бы Эбби. Боже, да она его с ума сводила. Никогда не забуду, как он смотрел на нее в первые несколько недель отношений. Он тогда вел себя как типичный заучка, который одновременно гордится собой и до сих пор не понимает, как это случилось.

– Разумеется, она бросила его прямо перед выпускным.

– Точняк.

– Что же делать? – качает головой Саймон.

– На чем они расстались?

– Эбби повторяет, что хочет быть друзьями и все замечательно. Ник… Не знаю.

– Он… выглядел не слишком-то счастливым.

– Думаешь, я должен ему позвонить? Нет, лучше я сначала подброшу тебя, а потом поеду к нему.

– Хороший план.

– Да, лучше так. – Он несколько раз быстро кивает, как будто сам не верит своим словам, потом косится на меня. – Но я хочу попросить тебя о небольшом одолжении.

– Насколько небольшом?

– Может, на самом деле оно довольно большое… Поговори с Эбби.

Желудок сжимается.

– Что?

– Вы ведь в понедельник едете в универ?

Я киваю.

– Лиа, ты должна поговорить с ней. Это все… Не знаю. – Он качает головой. – Я не пытаюсь вмешиваться, но в этом ведь нет необходимости, правда? Ни одной причины порвать с ним именно сейчас. Эбби просто думает, что в будущем у них ничего не выйдет. – Саймон изо всех сил сжимает руль, пытаясь справиться с собой, и поворачивает на мою улицу. – Почему бы им просто не попробовать, а потом посмотреть, что получится?

– Не нам это решать.

– Знаю.

– Ладно.

Саймон сворачивает к моему дому и паркуется.

– Ты могла бы все равно поговорить с ней, – говорит он после паузы. – Уверен, к тебе она прислушается.

– Пф-ф!

– Я серьезно. Она очень тебя уважает. Хотя и смущается.

– Почему?

– Не знаю. Может, у тебя дар такой? – Повернувшись, я вижу, что он улыбается. – Кроме шуток, она думает, ты очень крутая: играешь в группе и все такое. Так что наверняка к тебе прислушается.

– Но это не… – Я замолкаю, краснея.

– Просто поговори с ней, ладно? – Саймон упирается затылком в подголовник, потом поворачивается ко мне. – Ты могла бы напомнить ей, что Ник замечательный и что им хорошо вместе. А я попробую провернуть то же с Ником. Будем на связи?

– Слушай, я правда не думаю, что нам стоит в это лезть.

– Но мы и не лезем! Просто присматриваем за друзьями. Ты же хочешь, чтобы они были вместе?

Его слова – как удар: я даже чувствую, как напрягаются все мышцы. Да, конечно, я хочу, чтобы они были вместе. Хочу, чтобы они были счастливы. И не хочу, чтобы на выпускном кому-то пришлось пересесть за другой стол. Но одна мысль о том, чтобы поднять эту тему при Эбби, лишает меня дара речи.

– Пожалуйста. Поговори с ней.

– Попытаюсь, – мягко отвечаю я, но смотрю куда угодно, только не ему в глаза.

16

– Ты точно взяла с собой зарядку для телефона?

– Ага.

– А зарядку для машины?

– Взяла.

– Не забудешь позвонить мне, когда доберетесь?

– Ма-ам. Не забуду.

Она нервно ходит по кухне, постоянно трогая лоб. Не знаю, зачем так нервничать: как будто я на Луну лечу.

– Мам, туда ехать полтора часа. Это все равно что по пробкам на другой конец квартала.

– Знаю. Просто это так странно – поездка на день открытых дверей. Мне хотелось бы быть там с тобой. – Она падает на стул, подпирая сумочкой подбородок. – Жаль, что приходится пропускать такое.

– Но все будет отлично. Я ведь еду с Эбби.

– Пообещай, что у вас все будет не как в «Девчонки отрываются»[25], – сурово говорит мама. – Никаких тусовок со студентами.

– Ма-ам.

– Я всего лишь беспокоюсь за тебя. – Она щипает меня за нос. – И за Гаррета.

– Блин, никогда больше тебе ничего не буду рассказывать.

– Хорошо. Но позвони мне на работу. – Она встает и поправляет юбку. – Я серьезно. Сразу как приедете. И повеселитесь хорошенько!

Я откидываюсь на спинку стула, подняв глаза к потолку. До приезда Эбби еще два часа. Понятия не имею, как она будет себя вести. Проплачет всю дорогу из-за разрыва с Ником? Или будет клеиться ко всем парням в пределах видимости? Да еще Саймон, который рассчитывает, что я найду волшебные слова, способные все исправить. Как будто я в состоянии уговорить ее вернуться к Нику и жить с ним долго и счастливо.

Мне начинает казаться, что это худшая идея в истории худших идей.

Все так запутано, а я будто постоянно в напряжении, причем трудно даже сказать почему. Как если бы в песне внезапно сменился регистр, или мелодия началась не в такт, или ритм поменялся на середине. Как икота где-то в груди. Как непроизнесенный возглас удивления. Как когда что-то идет не так.

Или просто меняется.

Эбби приезжает на пятнадцать минут раньше. С подъездной дорожки не звонит, а сразу стучит в дверь.

Я знала, что она поступит именно так.

Именно поэтому все выходные прошли за уборкой: стопки одежды и бумаг переместились из гостиной в мой шкаф, где высятся огромной шаткой горой. Теперь комната выглядит почти нормальной, если смотреть от входной двери, даже несмотря на заляпанный и выцветший диван и обои прямиком из девяностых. По крайней мере, стало видно пол.

Завидев ее через окно, я присматриваюсь и понимаю, что она не плачет. Да и вообще выглядит счастливой. Я бы решила, что они с Ником помирились, если бы утром мне не позвонил Саймон. К тому же Эбби, похоже, из тех, кто преодолевает трудности с улыбкой. За которой, подозреваю, скрывается разбитое сердце.

Я выскальзываю в дверь, загораживая ей вход в дом. На улице облачно и прохладно, в самый раз для моего хогвартсовского кардигана.

– Я все-таки начала это читать. – Эбби обвиняюще тычет пальцем в эмблему Слизерина у меня на груди. – Меня заставили.

– Саймон?

– И Молли, моя двоюродная сестра. Неделю заваливала меня цитатами.

– Наш человек!

– Пока что мне нравится, – улыбается Эбби в ответ. – Я уже на середине третьего тома.

– Всего лишь «нравится»? – гневно вопрошаю я. Нравится ей «Гарри Поттер», видите ли. Это все равно, что назвать мистера Роджерса[26] милым, а Риса Кинга[27] – «симпатичным». Эта книга не может просто «нравиться». От нее надо быть без ума!

Пока мы идем к машине, ветер играет с ее волосами. Сегодня на Эбби узкие джинсы и свободный голубой свитер, кудрявые волосы распущены. Она открывает багажник, и я кидаю свою спортивную сумку рядом с ее маленьким чемоданом на колесах. Машина, которую одолжила ей мама, старая, багажник забит книгами и стопками бумаги. Почему-то это успокаивает: я привыкла думать, что у остальных в жизни полный порядок.

– Итак, сейчас я забью адрес Кейтлин в навигатор, и мы ознакомимся с одним из самых эпически-бездарных плейлистов тысячелетия, который пробил дно и устремился еще ниже, ведь ты не подошла к вопросу с достаточным усердием. – Эбби смотрит на меня с усмешкой.

– Ого, Сусо, это был залп из всех орудий, – отшучиваюсь я, забираясь на пассажирское сиденье. Она в ответ энергично разводит руками и пожимает плечами. Я кошусь на нее с улыбкой. – Между прочим, я действительно подготовила два плейлиста. Выбирай.

– Хм, выбирать. – Она включает зажигание. – Да ты испытываешь меня.

– О, поверь. Я буду судить строго.

– Так и знала! – смеется Эбби.

– Веселый или печальный. Выбирай!

– Нашла что спросить, – фыркает она.

– Это значит «Я Эбби Сусо, и я хочу веселья»?

– Прямая противоположность номеру два: «Я Лиа Берк, и я хочу рыдать всю дорогу до Афин».

– Пф-ф. Я никогда не рыдаю.

– Звучит как вызов.

– Посмотрим, – ухмыляюсь я.

Ничего себе. Все чудесатее и чудесатее, как говорила Алиса. Похоже, она не намерена плакать из-за расставания с Ником. Она вообще ведет себя так, будто никогда в жизни не плакала. Да еще эти подначивания. Мы не вели себя так, даже когда были друзьями. У меня вообще не получалось собраться с духом и нормально с ней разговаривать, что уж и говорить о подобных подколках. Сейчас же я чувствую себя так, будто в моем мозгу открылась тайная дверца. Впервые наедине с Эбби я в ясном уме – и мы на равных.

Это, черт побери, офигенно.

Мы выезжаем на шоссе в блаженной тишине. Я смотрю в окно, а для нас поет Эзра Кениг из Vampire Weekend, и голос ее постепенно затихает. Следующей в списке идет Rilo Kiley, и стоит песне зазвучать, как Эбби начинает смеяться.

– Ты чего? – поворачиваю я к ней голову.

– Песня про расставания. Идеальное для нее время.

– Ох, черт, – у меня внутри что-то обрывается, – я не подумала. Прости.

– За что?

– За то… – Я нервно сглатываю. – Не хочу все усложнять.

– Ты не усложняешь.

– Хочешь поговорить об этом?

– О Нике? – Она поджимает губы.

– Ты не обязана, – поспешно иду я на попятную.

– Да нет, все нормально. – Эбби кивает, не сводя глаз с дороги. – Это же только между нами, да?

– Конечно. – Я улыбаюсь. – Все, что случилось в Афинах, останется в Афинах.

– Мы еще не в Афинах.

Я выглядываю в окно в поисках дорожных знаков.

– Все, что случилось в Лоуренсвилле…

– Даешь слово? – Она протягивает мне руку с оттопыренным мизинцем. Я цепляю его своим.

– Даю слово.

Клятва на мизинчиках. Кажется, в прошлый раз я давала ее лет в десять.

– Я не знаю, что делать, Лиа.

– С Ником?

Эбби убирает за ухо прядь и вздыхает.

– Да. Вроде того. Я поговорила с Саймоном, он считает, что я совершаю большую ошибку, но… Не знаю. Плохо ли мне сейчас? Да. Но не потому, что я хочу его вернуть.

Я просто смотрю на нее, не зная, что ответить. Саймон хотел бы, чтобы я оспорила ее слова или хотя бы выспросила детали, но для меня это все равно что оказаться на сцене с монологом, который я ни разу не репетировала. Откуда мне знать, как люди чувствуют себя после разрыва? Я ведь даже ни разу не целовалась.

Наконец Эбби вздыхает.

– Чувствую себя настоящей стервой. Мы же встречались больше года. Я люблю его. Правда. Просто, – она постукивает пальцами по рулю, – не хочу отношений на расстоянии. Вообще не хочу. Но какая-то часть меня считает, что я ему должна, потому что не еду в Новую Англию. Глупо, да, и все же мне кажется, я так перед ним виновата.

– Из-за того, что не отказываешься от стипендии и не хочешь до конца жизни выплачивать кредит за учебу?

– Ага. – Она снова вздыхает. – Ты меня понимаешь. Даже вопроса такого стоять не должно.

– Слушай, если бы он хотел, мог бы подать документы в университет Джорджии.

– Мог бы. Хотя я рада, что он не стал.

Упс.

– Ладно.

– Я кажусь тебе свиньей, да? Он прекрасный парень. Невероятный. Это же Ник. Я просто не могу… – Она горько смеется. – Знаешь, я пытаюсь заставить себя верить, что у него что-то было с Тейлор, потому что тогда у меня хотя бы появится повод порвать отношения.

– Зачем тебе повод?

– Меня гнетет, что его не было. Я просто ничего не чувствую. Не так сильно, как должна бы. Мне грустно, но не могу сказать, что я подавлена или разбита. Хотя, казалось бы, я должна чувствовать себя ужасно.

– Ты бы хотела, чтобы это разбило тебе сердце? – Я бросаю на нее быстрый взгляд.

– Хотела бы я любить его настолько, что расставание разбило бы мне сердце? Да.

Это короткое «да» вдруг разрастается, словно воздушный шарик, заполняя собой весь салон. Да.

– Тогда, я думаю, ты поступаешь правильно, – спустя пару секунд говорю я, чувствуя себя при этом как взведенная пружина: тронь, и сорвусь.

– Знаю, – мягко говорит она.

Еще какое-то время мы молчим.

– Боги, как же мне фигово. У него скоро день рождения. Выпускной через две недели. Кажется, я испортила всем праздник. – У нее снова вырывается грустный смешок. – Вот весело-то будет, когда мы соберемся кататься на лимузинах.

– Нельзя же оставаться в отношениях только ради того, чтобы у всех мог быть спокойный выпускной.

– Когда ты так говоришь, идея и правда кажется дурацкой. – На губах Эбби появляется легкое подобие улыбки. Я пожимаю плечами. – Просто все так странно. Я же никогда раньше никого не бросала.

– Правда?

– До Ника у меня был всего один парень, и это он меня бросил. – Она проводит рукой по волосам. – Как это вообще работает? Имею ли я право радоваться?

– Ну… не в присутствии Ника. И не при Саймоне.

– Точно. – Она наконец смеется. – Боже, парни такие… Бр-р! Ни за что больше не буду с ними встречаться.

– Может, тебе стоит переключиться на девушек.

– Может, и стоит.

Я поспешно отворачиваюсь к окну, чувствуя, как пылают щеки.

Черт. Срань господня. Я это сказала.

Ведь не собиралась даже. Не знаю, что на меня нашло. Но дело сделано, и теперь эти слова будто висят в воздухе между нами. Я не могу отделаться от образа машины, медленно заполняющейся дымом. Впрочем, кажется, только я придаю сказанному такое значение, потому что Эбби начинает подпевать Wham![28], как будто ничего и не было.

Ничего и не было. И мой рисунок еще ничего не значит.

Вот только она все еще хранит его, и я совершенно не представляю почему. Интересно, что она о нем думает – и думает ли вообще. Может, там просто фон удачно раскрашен. Или он остался только потому, что его забыли удалить.

Есть только одна маленькая деталь, о которой не знает Саймон: я тоже до сих пор храню тот рисунок в памяти телефона.

Движение на 29-й трассе дает мне новую пищу для размышлений. Впереди нас на полосе – мини-фургон, на заднем стекле в углу приклеена наклейка, изображающая едущее в нем семейство. Голубая мечта любого гетеро: мама, папа, две дочери и сын. Как выглядела бы такая же картинка с моей семьей? Возможно, мы с мамой вместе в левом углу, папа в правом верхнем, в основном за кадром. И, конечно, Уэллс, постепенно появляющийся сбоку. Типичная американская история любви.

Песня снова меняется: теперь для нас играет группа Passion Pit. Они уж слишком жизнерадостные. Нужно было выбирать второй список, где музыка помрачнее. Мы всё едем и едем, и я продолжаю чувствовать себя так, будто балансирую на невидимой грани. За прошедшие десять минут никто из нас не произнес ни слова. Мелодия кажется слишком громкой и вялой одновременно; где-то за гулом басов я то и дело слышу дыхание Эбби.

17

А потом мы въезжаем в Афины, и я с широко раскрытыми глазами смотрю по сторонам, впитывая яркие цвета витрин и кафе. Маленький книжный с высокими арочными окнами. Бакалейная лавка на углу. Двое парней, которые идут по улице, держась за руки. Не думаю, что до меня сразу дошло, что теперь нам тут жить. Мы не просто приехали погостить. Не просто смотрим, проезжая, из окна машины. Все это кажется сказкой.

Подруга Эбби живет недалеко от центра города в многоэтажке, современной и минималистичной, перед которой находится собственная парковка.

– Кейтлин говорит, машину можно бросать где угодно. Она оставила нам свое разрешение.

– Ничего себе.

– Ага.

Пока мы крутимся по парковке, поднимаясь все выше, я смотрю на проплывающие за окном ряды машин. Однообразия нет: попадаются и совсем новенькие, дорогие и только что вымытые, и потрепанные, покрытые вмятинами. Тут и там мелькают наклейки университета Джорджии. Похоже, почти все, кто здесь живет, – студенты.

Мы находим свободное место на третьем уровне, поднимаемся на лифте в холл и записываем свои фамилии на листе на стойке регистрации. Еще один лифт довозит нас до шестого этажа: там, в глубине длинного коридора, находится квартира Кейтлин.

Стоит им с Эбби увидеть друг друга, как они обнимаются прямо на пороге, хотя я почти уверена, что до этого они встречались лишь однажды. Потому что будем честны: насколько хорошо можно знать сестру друга девушки твоей двоюродной сестры? Хотя с Эбби не угадаешь.

– А ты, конечно, Лиа, – поворачивается ко мне Кейтлин. – Давайте свои сумки.

Мы идем за ней в солнечную кухню с мраморными столешницами, хромированными приборами и стопкой яркой посуды. Все такое взрослое. Я знала, что Кейтлин живет не в кампусе, поэтому не ожидала оказаться в общежитии, но к квартире как из передач про ремонт и благоустройство тоже оказалась не готова. Мне и в голову не приходило, что второкурсники могут жить так.

– Смотрите, тут спальня, ванная и туалет, пароль от вай-фая написан здесь, мой номер у вас есть тоже. Вы же завтра пойдете на день открытых дверей?

– Днем, да, – кивает Эбби.

– Круто. Если захотите, мои соседи Ева завтра вечером принимают гостей. Они живут этажом ниже, прямо под моей квартирой, но на пятом. Лиа, ты будешь в восторге. Они играют на барабанах.

«Они» как обозначение одного человека, и Кейтлин это удается так непринужденно. Это даже не касается меня, но мне все равно становится тепло, как от объятий. Если ее не смущает небинарная персона, значит, и к моей бисексуальности она отнесется спокойно.

– Я в любом случае скину вам подробности.

– Так там будет вечеринка? – уточняет Эбби.

– Наверное. – Кейтлин пожимает плечами. – Не знаю. Не совсем. Но будет суперкруто. – Она закручивает волосы в узел и тут же снова их распускает. – Вам точно стоит заглянуть. Кстати, вот разрешение на парковку. Просто положите под ветровое стекло.

– Сейчас так и сделаю, – кивает Эбби.

– Отлично. Пойдем, провожу тебя до парковки. Вроде ничего не забыла.

– Спасибо, – говорю я. – Правда спасибо.

– Боже, конечно, это же ерунда! – Она обнимает меня, и это все равно как если бы меня обнял цветок. С худыми всегда так: вечно боюсь им что-нибудь сломать.

Они уходят, и я неожиданно понимаю, что осталась одна в чужой квартире. Только из коридора доносится, постепенно удаляясь, смех Эбби.

Я звоню маме на работу.

– Ну наконец-то! Я уже начала волноваться. Как вы доехали?

– Хорошо.

– И это все? Просто «хорошо»?

– Великолепно. Вокруг нас бегали единороги и блевали радугой. – Раскидав в стороны пушистые белые подушки, я падаю на диван.

– У Эбби все в порядке?

– Ага.

– Уже нашли себе горячих парней?

– Ма-ам.

– Я просто спросила.

– Во-первых, мы приехали пять минут назад. Во-вторых, не используй словосочетание «горячие парни». – Я закатываю глаза. – И для справки: не собираюсь я себе никого искать.

– Хорошо, но на всякий случай не забывай уроки выживания. Чисти зубы! И предохраняйся!

Это мамино золотое правило. Правда, мне ни разу не довелось ему последовать. И если бы я вдруг и решила, то точно не в эту поездку. Не в квартире Кейтлин и точно не при Эбби. Не могу представить, как привожу сюда свою девушку. Эбби вообще не поймет, что происходит. Я на 99 % уверена: она думает, я гетеро. Даже Саймон так думает.

Иногда это заставляет меня чувствовать себя неловко: я знаю о Саймоне, а он обо мне – нет. Похоже на тот диалог из «Звездных войн», когда Лея говорит: «Я люблю тебя», а Хан Соло отвечает: «Я знаю». Как будто баланс нарушен. Меня это раздражает, но стоит подумать о том, чтобы сказать ему, как меня начинает тошнить. Нужно было сделать это еще год назад. Тогда это признание не показалось бы чем-то из ряда вон выходящим, а теперь его практически невозможно сделать. Я словно пропустила какой-то такт в своей песне, и с тех пор она вся звучит невпопад.

Это ощущение снова настигает меня после разговора с мамой. Я вешаю трубку и откидываюсь на спинку дивана, но мышцы все равно напряжены и их будто покалывает. Хочется пройтись по квартире, осмотреть ее, но это кажется неправильным. Может, дело в том, что я скорее умру, чем позволю постороннему человеку остаться в одиночестве у меня дома. Мутит от одной мысли. Грязная одежда, незаконченные рисунки… Не понимаю, как люди идут по жизни, не задергивая штор на окнах.

Щелкает дверная ручка – Эбби вернулась с парковки и плюхается на диван рядом со мной.

– Потрясное местечко.

– Ага.

– Однокомнатная квартира, никаких соседей. Интересно, как она может себе это позволить? – Эбби скидывает балетки и с ногами устраивается на диване. – Мне бы так не хотелось.

– Ты про деньги?

– Нет, про отсутствие соседей. Я бы хотела делить с кем-то комнату. Или квартиру.

– Делить комнату дешевле.

– Дешевле – лучше, – соглашается она, потом садится прямо, встречаясь со мной взглядом. – Ты уже думала об этом?

– О соседях?

Она кивает, потом добавляет:

– Мы могли бы снимать вместе.

– Саймон хочет, чтобы мы так и сделали.

– Знаю, он говорил. Но это не такая уж и плохая идея, правда?

Она, наверное, шутит. Не такая уж и плохая идея? Эбби в моей спальне. Да я свихнусь через неделю.

– Или плохая, – быстро добавляет она. – Мне просто пришло это в голову, необязательно решать прямо сейчас.

Я киваю, не зная, что на это ответить.

– Я расспросила Кейтлин о вечеринке…

– Так? – Я хмурюсь.

– Похоже, там соберется пара человек. Просто совместные посиделки. – Она задумчиво покусывает губу. – Не думаю, что это будет прям вечеринка.

– Дай угадаю: ты хочешь пойти.

– Только если ты тоже идешь.

– Даже не знаю.

– Мы могли бы заглянуть на минутку. – Она подается ко мне, молитвенно сложив руки. – Зайдем, чтобы я развеялась после разрыва с Ником?

– Так ведь это ты его бросила! – шутливо возмущаюсь я.

– Но мне же все равно плохо.

– И поход на вечеринку тебе поможет?

– Совершенно точно.

Я вздыхаю.

– Видишь, поэтому мы и не можем вместе снимать комнату.

– Что? Почему?

– Потому что ты будешь заставлять меня ходить на вечеринки! Будешь смотреть умоляющими глазами, пока я не соглашусь.

– Ах это, – усмехается она. – Да, так, скорее всего, и будет.

– Как бы то ни было, – я отвожу глаза, – вечеринка завтра, да?

– Верно.

– Так и быть. Но пить я не буду.

– Ура-а-а! – Она победно вскидывает руки. – Не могу дождаться! Лиа, мы идем на настоящую студенческую вечеринку!

– М-м-м.

– Нет, правда, там будет круто. Ты же понимаешь, что это начало?

– Начало чего?

– Настоящей жизни. – Эбби откидывается на спинку дивана с мечтательной улыбкой. – Взрослой жизни.

– Звучит жутковато.

– Звучит офигенно.

Я закатываю глаза, но не могу не улыбнуться, когда она улыбается мне.

18

Весь день мы провели в центре Афин, гуляя по улицам вдоль музыкальных баров и магазинов винтажной одежды, где Эбби тратит отложенные на еду деньги на пару высоких сапог из искусственной кожи. Кругом афиши с анонсами вечеринок с диджеями, представлений университетского театра и концерта группы «Мотель / Отель», который состоится в эти выходные. Повсюду, куда ни глянь, – рестораны. Эбби заявляет, что умирает с голоду и что у нее есть родительская кредитка. Так что мы останавливаемся у банкомата.

– Когда я была маленькой, думала, что это игровой автомат и мама только что выиграла главный приз, – говорит она. – «Вау, моя мама лучшая в этой игре», все такое.

– А мне нравилось, как хрустят новые купюры.

– Мне это до сих пор нравится.

– Сейчас мне скорее нравится, что это деньги и они у меня есть.

– Это так мило, Лиа: ты любишь их не за что-то, а просто так.

Мы берем в закусочной жирные от масла горячие сэндвичи с сыром и закусываем их мороженым, а потом возвращаемся в квартиру. Все время, пока мы идем, я чувствую невероятный подъем. Может, так теперь и будет. Вот на что похожа студенческая жизнь.

Оказавшись внутри, мы заваливаемся на диван: Эбби с одной стороны, я с другой – и утыкаемся в телефоны. Она переписывается с двоюродными сестрами, я решаю проведать Саймона.

Как она себя чувствует??? – спрашивает он.

У нее все хорошо.

Правда? Черт. Ник просто уничтожен.

Эбби легонько пихает меня.

– Хочешь посмотреть на моих кузин? – Она придвигается ближе и протягивает телефон. На экране я вижу фотографию: Эбби в обнимку с двумя белыми девушками, все трое сияют, у всех троих вьющиеся волосы. – Темненькая – это Молли, светленькая – Кэсси. Это со свадьбы их мам.

Она листает фотографии, увеличивая для меня снимок, на котором две женщины, широко улыбаясь, стоят под цветочной аркой. У одной медово-золотые волосы, и она похожа на эколога-активиста, даже несмотря на свадебное платье. Вторая в брюках и выглядит точь-в-точь как Эбби. Как будто у них одно лицо на двоих, только одной досталась версия постарше. Это выбивает из колеи.

– Я не знала, что твои тети – лесбиянки.

– Ну да, тетя Надин – лесбиянка. Тетя Патти, по-моему, би.

Я снова смотрю на фотографию.

– Надин – сестра твоего отца?

– Ага. У него их двое, она самая младшая.

– И как он относится к тому, что она квир?

– Да ему все равно.

– Неожиданно.

– Почему?

У меня снова начинают гореть щеки.

– Не знаю. Ты всегда говоришь, что он очень строгий и придерживается традиций.

– Так и есть. Но в данном случае он очень спокойно все принял. Не знаю, правда, какой была бы его реакция, если бы я или мой брат внезапно сделали каминг-аут… – Она замолкает и краснеет.

Так что мы сидим и молчим. Я кручу в руках пульт, Эбби следит за ним взглядом.

Из транса ее выводит вибрация телефона.

– Это Саймон, – говорит она в ответ на мой невысказанный вопрос, потом поднимается и уходит в спальню, приложив трубку к уху.

Какое-то время я просто лежу, изучая вентилятор на потолке, потом мой телефон тоже начинает жужжать. Черт, сообщения – худшее изобретение в истории человечества. Да, это удобно. Но в такие минуты, как сейчас, это все равно как если бы в тебя тыкали палкой, повторяя: «Эй! Эй! Эй!»

Конечно, это Ник. И это всего лишь «совпадение», что он пишет мне сейчас.

Привет, как у вас там дела? Есть какие-нибудь планы?

Уверен, там полно парней-студентов, ха-ха. Вряд ли Эбби будет по мне скучать.

Она обо мне говорила? лол

Я молча смотрю на экран, не зная, что ему ответить. Срань господня. Бедный Ник. Мне правда его жаль. Но я на такое не подписывалась и не знаю даже, с чего начать. Поэтому через какое-то время сдаюсь, откладываю телефон и достаю альбом и карандаши. Мне сейчас просто необходимо вернуться в зону комфорта, а это часто происходит, когда я рисую. Мир перестает существовать на время. Все исчезает, остается только кончик карандаша. Никогда не могла толком это объяснить. Иногда у меня в голове уже есть картинка, и ее просто нужно перевести на язык кривых и теней. Иногда я не знаю, что рисую, пока не закончу.

Стоит мне усесться поудобнее и приступить к наброску, как все мышцы расслабляются. Обычно я рисую всякие фандомные штуки. Тем, кто читает меня на тамблере, нравится.

Но сегодня я рисую автомат.

Точнее, банкомат.

На моем рисунке он стоит среди игровых автоматов и «Хватаек». Из лотка выдачи наличных разлетаются долларовые купюры, а рядом замерла Эбби, и на лице у нее восторг человека, только что сорвавшего джекпот. Позади нее я рисую себя: ладонь закрывает рот, как будто я не могу поверить в нашу удачу.

Прошло полтора года с тех пор, как я последний раз рисовала Эбби. Да и себя тоже.

– Что ты там пишешь? – слышу я голос Эбби. Она с любопытством смотрит на меня, потом усаживается на диван рядом, бросив телефон на журнальный столик. – Мне нравится, как ты сидишь и смеешься себе под нос.

– Я рисую.

– Можно посмотреть? – Она наклоняется ближе.

Я подталкиваю к ней альбом. Увидев набросок, она громко смеется:

– Боже! Это мы?

Я киваю.

– Мы играем на банкомате!

– И выигрываем!

– Конечно, мы выигрываем. В этой игре мы лучшие. – Уголки губ у нее дрожат. – Завидую тебе, Лиа, ты такая талантливая.

– Ерунда. – Я опускаю взгляд на альбом, позволив волосам скрыть лицо, чтобы она не видела моей улыбки.

– Нет, я серьезно. Ты могла бы рисовать на заказ за деньги.

– Не выйдет.

– Почему?

– Потому что, – пожимаю я плечами.

Потому что у меня получается недостаточно хорошо. Потому что в каждом рисунке я вижу недочеты. Одно ухо выше другого, пальцы слишком короткие, следы от ластика на бумаге. Они не идеальны.

– Клянусь, ты гораздо круче, чем о себе думаешь. Я бы заплатила за такой портрет не раздумывая.

– Тогда можешь забрать его, – покраснев, отвечаю я.

– Серьезно? – выдыхает Эбби.

– Конечно. – Я осторожно вырываю страницу и отдаю ей.

Эбби смотрит на нее, потом прижимает к сердцу.

– Знаешь, я до сих пор храню тот твой рисунок, где мы вместе.

Мои сердце, легкие, мозг будто пронзает холодом.

– Могу я задать тебе вопрос? – Она поднимает на меня взгляд.

– Конечно.

Она молчит, открывает рот, потом закрывает снова. И наконец негромко произносит:

– Почему мы перестали быть друзьями?

– Мы друзья, – возражаю я, хотя внутри все сжимается.

– Да, но в прошлом году… Не знаю. – Она закусывает губу. – Не могу понять, может, я сказала или сделала что-то, что заставило тебя отстраниться. Ты же была моей лучшей подругой, а потом вдруг перестала даже разговаривать со мной.

Блин. У меня точно внутри живет кто-то маленький и злобный, в чьи обязанности входит выпускать весь воздух из моих легких, разгонять сердце до гиперскоростей и использовать желудок в качестве батута. Я судорожно пытаюсь привести в порядок мысли, точно зная только одно: не желаю это обсуждать. Что угодно, только не это.

– Я не хотела, – говорю я, когда пауза затягивается.

– Но что произошло? Это из-за меня?

– Нет, это из-за… – начинаю я, но слова застревают в горле.

Это из-за того, что она забавная. Красивая. Рядом с ней я чувствовала себя живой. Все приобретало смысл. Мы могли всего лишь ждать автобус или обсуждать ее прошлую школу, а я ловила себя на том, что улыбаюсь – просто так, без причины. Однажды во сне она целовала меня между ключиц. Мягко и быстро, едва ощутимо. Я проснулась, сгорая от возбуждения, и потом весь день не могла на нее смотреть.

Из-за того, как дрожал ее голос, когда она увидела мой рисунок. «Мне так нравится. Лиа… Я сейчас расплачусь».

Тогда она смотрела на меня, и в ее глазах стояли слезы. Клянусь, будь я капельку смелее, я поцеловала бы ее. Это было бы так просто. Достаточно немного наклониться вперед.

А потом она закинула ноги на бортик и хлопнула в ладоши.

– Могу я доверить тебе секрет? – Какое-то время она изучала мое лицо, потом прижала к щекам ладони и улыбнулась. – Ух, я так нервничаю.

Это показалось мне странным: кажется, у нее даже дыхание перехватило.

– Почему?

– Потому. Не знаю. – Она теребила уголок листа. – Боже, мне так нравится! Я даже знаю, когда это было.

– Хорошо, – спокойно ответила я.

Потом она задела меня рукой, и у меня все внутри перевернулось – во всяком случае, впечатление было именно такое. Как будто кто-то вывернул меня наизнанку. Я подтянула колени к груди, чувствуя себя угловатой и неловкой. Эбби бросила на меня быстрый взгляд, прикрыла рот рукой и моргнула.

– Знаешь, по-моему, приехал автобус, – сказала она наконец. – Пора идти к остановке.

– Неужели ты бросишь меня гадать, что это был за секрет, Сусо?

– Может, я скажу тебе завтра, – едва заметно улыбается она.

Этого так и не произошло: ни завтра, ни позже. Она написала мне сообщение: «С днем рождения» – и смайлик с воздушным шариком. Я ответила «Спасибо», тоже со смайликом.

И все. Никакого продолжения.

В понедельник все снова было отвратительно нормально. Никаких больше нервных взглядов. Никаких странностей. На английском Эбби весь урок пихалась и дурачилась на диване с Ником. За обедом она без умолку обсуждала репетицию пьесы с Саймоном. Будто и не было никаких секретов.

А теперь она изучает мое лицо с таким же пристальным вниманием, с каким смотрят фильм на непонятном языке в нетерпеливом ожидании субтитров.

– Из-за чего? – спрашивает она.

– Прости?

– Ты не закончила мысль.

– Ах да. – Я упорно разглядываю руки.

– Если ты не хочешь говорить об этом…

– Отличная идея.

– Какая?

– Не будем об этом говорить.

Эбби едва заметно закатывает глаза.

Первый свой вечер в Афинах мы проводим за поеданием чипсов и просмотром «Охотников за крошечными домами»[29]. Главные герои сегодняшней передачи – как, впрочем, и всех остальных – парочка молодых хипстеров: Алисия и Леон. Леон то и дело использует слова вроде «вторичная переработка» и «ресурсосбережение», и Эбби не выдерживает:

– Не бывает таких людей.

– Еще как бывают.

– Как это вообще работает? И почему у них тогда есть машина?

– Они и от старого дома не собираются отказываться, а второй просто поставят во дворе.

– Боже. – Она поджимает губы и осуждающе качает головой, потом добавляет: – Слушай, надо попробовать заказать те печенья, которые доставляют в коробках из-под пиццы.

– Ха!

– Согласна?

Сейчас так легко представить, что у нас все получится. Что мы сможем быть друзьями. Может, даже соседками. Будем шататься по дому в пижамах, скайпиться с Саймоном, по вечерам грызть печенье и учиться только на «отлично». Она найдет себе парня, я буду сохнуть по какому-нибудь второкурснику – лучшие подруги, всё как по книжке. По меньшей мере, мне не придется делить жилье с кем-то посторонним.

Около одиннадцати Эбби потягивается и зевает.

– Думаю, пора спать.

Тут-то я и вспоминаю, что у Кейтлин всего одна кровать.

– Я лягу на диване.

– Зачем? – Эбби таращится на меня, будто я сморозила глупость. – Что за чушь, там же огромная кровать. У этих ребят из передачи дом меньше!

– Ты права.

Она права. Это глупо. Мы же спали вместе на полу миллион раз: у Саймона, у Ника, у всех, у кого ночевали. Дорога в Афины сблизила нас еще больше. К тому же на этой кровати, если захочется, можно лечь на расстоянии трех футов друг от друга.

Это же Эбби.

Хотя есть что-то в том, чтобы делить одну постель.

Она наблюдает за мной, слегка нахмурившись.

– Или я лягу на диване.

– Ни за что. Кейтлин ведь твоя подруга.

– Вообще-то она сестра друга девушки моей двоюродной сестры.

– Ах, ну да. – Я улыбаюсь. – В любом случае в этом нет необходимости.

Нет никакой необходимости.

19

Я просыпаюсь под стук капель дождя. Эбби уже встала и сейчас сидит у изголовья, скрестив ноги и погрузившись в «Гарри Поттера».

Меня немедленно охватывает паника. Трудно объяснить, но меня начинает тошнить при мысли, что Эбби видела, как я сплю. Конечно, она не смотрела специально, а сейчас вообще не поднимает глаз от книги, но я могу думать только о том, как по-дурацки выгляжу во сне. Наверняка у меня рот был открыт. А если я еще и храпела…

– С добрым утром! – Эбби загибает уголок страницы, и я смотрю на нее в притворном ужасе.

– Ты что, только что…

– О боже. – Она пытается сдержать улыбку. – Я должна была догадаться, что ты из этих.

– Из этих? Я что, теперь монстр? – Продолжая качать головой, я смотрю на нее и думаю, что уж Эбби-то в подобном не заподозришь: кудри, сиреневая пижама – воплощение невинности! Но меня не проведешь. – Сейчас я открою тебе страшную истину, но, возможно, ты слышала…

– О закладках. Да, знаю. – Она закатывает глаза. – Ник регулярно читал мне нотации на эту тему. По-моему, за то время, что мы встречались, он подарил мне их около сотни.

– И где эти закладки?

– Естественно, я от них избавилась.

– Потому что?..

– Потому что мы расстались. – Она пожимает плечами. – Все, что напоминает о нем, заставляет меня грустить. Это плохо?

– Почему?

– Ведь это я его бросила. Мне не положено так себя чувствовать, – невесело улыбается она.

– Ты можешь чувствовать что угодно.

– Знаю-знаю, но все сложно.

Вид у нее такой, будто она сейчас расплачется. Может быть, Саймон прав. Может быть, Эбби и Нику не стоило расставаться.

– И дождь идет, – говорит она.

– Да, слышу.

– Как думаешь, они отменят день открытых дверей?

– Не знаю.

– Надеюсь, что нет. Надеюсь, к середине дня распогодится. – Она вздыхает и косится на телефон. – Парни выехали из Бостона. Саймон только что написал мне. Нику, оказывается, дают стипендию еще и в университете Тафтса – там ему тоже очень понравилось.

– Куда они поедут дальше?

– Уэслианский, остановятся у Элис. Завтра – в Нью-Йоркский.

– Саймону понравится.

– Ага. – Она потягивается. – Он такой забавный. Свято верит, что согласился бы сохранить отношения с Брэмом и на расстоянии, но при этом выбрал универ в Нью-Йорке.

– Ну да, – соглашаюсь я, Эбби в ответ слабо улыбается.

Сердце у меня уже не так колотится, как при пробуждении. Мы перебираемся из кровати на диван и к полудню успеваем одеться и позавтракать хлопьями. Дождь переходит в легкую морось; могло быть и хуже. Эбби, конечно, взяла с собой резиновые сапоги: ярко-зеленые в белый горошек.

– Ты знала, что будет дождь?

– Нет, мне просто нравится, как они смотрятся с этим нарядом. Это странно?

– Довольно странно.

Она морщится и легонько толкает меня.

Выглядит она отлично – как настоящая студентка. Я всегда завидовала тому, как она умеет подбирать одежду. Все выглядит очень продуманно. Например, сегодня на ней джинсы в обтяжку, синяя рубашка в клетку, поверх которой надет серый свитер с закатанными рукавами. И, конечно, резиновые сапоги. Когда на мне несколько слоев одежды, кажется, что я под ними что-то прячу.

– Нам нужно в приемную комиссию? – уточняю я, заправляя за ухо прядь волос.

– Да! – Она извлекает из чемодана зонтик. Естественно, у нее есть с собой и зонтик.

Мы добираемся до места очень быстро и вскоре уже записываемся в здании, где идет прием абитуриентов. Оттуда нас отправляют в аудиторию в дальнем конце коридора. Несмотря на то что мы приехали немного раньше, часть мест уже занята.

Все, кого мы видим, сидят рядом с родителями. Все, кроме меня и Эбби.

– Давай сделаем себе поддельные документы? – шепчет она, устраиваясь на соседнем стуле. Мы сидим в последнем ряду.

– Зачем?

– Почему бы и нет? Здесь никто не знает, кто мы такие.

– Ты же понимаешь, что через пять месяцев все эти люди будут с нами на одном потоке?

– И что? – Она смотрит прямо перед собой, на губах широкая улыбка.

– И это дурацкая идея.

– С сегодняшнего дня зови меня Бубо Ясс, – невозмутимо продолжает она.

– Чего? – Мне трудно сдержать смех.

– Это анаграмма моего имени и фамилии.

– Берешь пример с Волан-де-Морта?

– Слушай, я же прочитала об этом неделю назад! – Она ухмыляется. – Так, а тебя будут звать Хью Баркл.

– Как ты так быстро это делаешь? – удивляюсь я.

– Не знаю.

– Выход Эбби-отличницы. – Я качаю головой. – Хорошо, что ты загибаешь страницы.

– Что?

– Иначе ты была бы идеальна, а это неприлично.

– Прости? – фыркает Эбби.

– Дай подумать. – Я начинаю загибать пальцы. – Группа поддержки, танцы, театральный кружок, ежегодник, студенческий совет. И отличные результаты выпускных тестов.

– Только за аналитическое чтение.

– То есть математику и письмо ты провалила?

– Нет.

– Вот видишь. – Теперь моя очередь ухмыляться. – Идеально.

– Приходится. – Она пожимает плечами.

– Почему?

– А ты как думаешь? Такая у меня жизнь. Если ты девчонка – трудись усерднее. Если ты чернокожая девчонка – в два раза усерднее. И даже если ты чего-то добиваешься… всегда есть такие, как Морган.

– Ох, прости. – Я потираю лоб. – Морган просто…

– Дело не только в Морган, понимаешь? Помнишь, что она сказала? Это довольно популярное мнение. Я слышу такое постоянно.

– Отстой.

– Отстой. – Она поворачивается ко мне. – Иногда кажется, что в этой битве мне не победить.

Я открываю рот, чтобы ответить, но не могу найти слов, и мы просто смотрим друг на друга; выражение на ее лице невозможно расшифровать. Потом Эбби невесело улыбается.

– Такова жизнь.

– Наверное.

– Просто больше не называй меня идеальной, договорились? – Она морщит нос.

– Договорились.

Приветственную речь произносит мужчина примерно маминого возраста. Он же представляет наших гидов: трех девушек и парня, все – студенты последнего курса. Нас делят на две группы и ведут на парковку, где уже ждут специальные автобусы.

– Жаль, что автобусы не двухэтажные.

– Или не амфибии.

– Ты о чем? – Я смотрю на нее с удивлением. – Какие на фиг амфибии?

– Скажи «на фиг амфибии» десять раз подряд, только быстро.

– Да иди ты.

Мы занимаем места внутри.

– Автобусы-амфибии могут ездить и по земле, и по воде. – Видимо, вид у меня сейчас забавный, потому что Эбби хихикает. – Честное слово. Погугли. Их много в Колумбии.

Я уже собираюсь что-то ответить, но тут понимаю, что наш гид – Фатима – как раз рассказывает о чем-то важном.

– …В этом здании по левую руку, – говорит она. – И это входит в стандартную плату за еду.

Ее тут же прерывает чей-то папа, забрасывая вопросами о необходимой его сыну диете, но Фатиму это не смущает.

– В наших столовых студенты с пищевыми аллергиями без проблем смогут подобрать что-то для себя.

– Моя дочь – веган…

Кажется, присутствующие в автобусе родители всерьез решили испытать ее терпение.

– Это также не проблема, поскольку в меню есть множество вариантов…

– Я хотела бы чуть больше конкретики, чем размытое «множество вариантов». – Девушка, чья мама так упорно отстаивает ее право быть веганом, медленно сползает с сиденья, явно желая исчезнуть.

– Видишь, почему я решила ехать без родителей, – шепчет Эбби.

– Не то слово.

– Будь здесь папа, он бы уже достал всех вопросом об отсутствии раздельных спален.

– А они смешанные? – Я пытаюсь сдержать улыбку. – Потому что это университет, да?

– Ага, он просто пропустил письмо с напоминанием об этом.

Забавно, что мистер Сусо думает о разделении спален как о способе избежать контактов между молодежью. Разумеется, это помогло бы, не будь на свете столько квиров. Почему он этого не понимает? Нет, правда: как человек, у которого сестра – лесбиянка, умудряется забывать об однополых отношениях?

Конечно, в данном случае о них можно забыть. Это не для Эбби. Она на другом конце радуги.

Проходит еще несколько часов. Мы уже дома, и я сражаюсь с подводкой у зеркала в ванной. От идеи сделать прическу я уже отказалась: у моих волос сегодня праздник непослушания.

– Черт!

– Все хорошо? – В приоткрытую дверь заглядывает Эбби.

– Эта подводка делает мне больно.

– Знакомо, – морщится она. – Ты не будешь против, если я присоединюсь?

– Конечно. – Я отодвигаюсь, чтобы она могла войти. Эбби протискивается в ванную, ставит на край раковины бутылку с какой-то густой белой жидкостью и сбрызгивает волосы водой. – Что это?

– Молочко для кудрей. – Она тянется к бутылке и выдавливает немного на ладонь. – Чтобы не распускались.

«Мне и так нравится», – думаю я.

– Интересно.

– В чем ты пойдешь? – спрашивает она, проводя рукой по волосам.

– Так и пойду. И надену берцы. У меня с собой нет одежды на такой случай.

– Думаю, будет отлично.

– А у тебя есть во что переодеться?

Отражение Эбби улыбается мне.

– Смотрю, ты ко всему подготовилась. – Я переключаюсь на тушь.

Она молчит, изучая мое лицо.

– У тебя такие яркие зеленые глаза.

– Это из-за освещения. – Я чувствую, что краснею.

– М-м. Очень красивые.

Мои внутренности опять совершают кульбит, но я пытаюсь игнорировать это и сосредоточиться на ресницах. Которые, кстати, не идут ни в какое сравнение с ресницами Эбби: те могли бы отделиться и создать собственное государство.

Она выходит из ванной и возвращается с косметичкой. Я даже не знаю, красится ли она. Обычно, скорее всего, нет, уж точно не в школу. Но макияж наносит движениями человека, который знает, что делает: тональный крем, пудра – и вот уже ее кожа сияет, а глаза кажутся огромными.

– Будет весело, да? – Эбби косится на меня.

– Если ты уверена…

Она ловит взгляд моего отражения и улыбается, а потом уходит в спальню переодеваться.

Вечеринка начинается в восемь тридцать, но мы ждем до начала десятого – по настоянию Эбби.

– Ты же не хочешь, чтобы мы пришли туда первыми, – хмурится она.

Чтобы скоротать время, делаем селфи: на то, чтобы получить снимок, которым Эбби осталась довольна, потребовалась примерно тысяча попыток. Меня это успокаивает: всегда думала, что симпатичные девушки получаются удачно с первой же попытки. Мы отправляем результат наших усилий Саймону и в ответ получаем короткое:

Ого.

Он ставит точку, и оттого это «ого» выглядит очень весомо. Я смущенно опускаю глаза, но Эбби с улыбкой пихает меня в бок.

– Что, идем?

– Идем.

Мы идем к лифтам, и Эбби ловит меня за руку, на секунду сжав ее перед тем, как нажать кнопку пятого этажа. Мне все это кажется нереальным: то, что мы здесь, то, куда мы идем. Это будто путешествие во времени: через год, возможно, мы так же будем вместе ехать на вечеринку за пределами кампуса.

Я не вполне уверена, как должна относиться к этому…

…и к тому, что Эбби до сих пор держит меня за руку. Зачем ей это делать, если она предпочитает парней? Как это понимать?

Она тем временем еще раз проверяет номер комнаты и стучит.

Дверь тут же распахивается.

– Эбби! – На пороге стоит Кейтлин с пластиковым стаканчиком чего-то розового в руке. – Ребята, идите сюда, познакомьтесь с Эбби и Лиа! Они друзья моего брата.

– Просто для справки: ни разу в жизни не видела ее брата, – шепчет Эбби, и мы идем вглубь квартиры. Сердце у меня колотится, словно колокол.

Эта квартира такая же, как у Кейтлин: та же планировка, та же утварь, – но обстановка отличается настолько сильно, что это даже сбивает с толку. Единственным освещением в комнате служат тусклые напольные лампы и спутанная рождественская гирлянда. Одну стену целиком занимает гигантский красно-сиреневый гобелен в технике батик, на всех горизонтальных поверхностях лежат подушки в тканых наволочках. Я почти уверена, что телевизора здесь нет.

Не считая нас, здесь собрались всего восемь или девять человек: часть разместились на диване, часть – вокруг кухонного стола. Бородатый парень играет на гитаре, ему дружно подпевают две девушки. Мы знакомимся с Евой – они умопомрачительно красивы: высокие, немного андрогинные, с кофейной кожей и коротко остриженными волосами. Потом Кейтлин обнимает нас за плечи и интересуется, не хотим ли мы выпить.

Эбби соглашается, и на секунду я чувствую, как во мне шевелится маленький червячок: иногда кажется, в целом мире только я предпочитаю обходиться без алкоголя.

Минуту спустя Кейтлин возвращается с пластиковым стаканчиком, и мы вместе устраиваемся на полу.

– Сапожки – чудо, – кивает она на ноги Эбби; но Эбби вся – чудо, не только те высокие сапоги, что она купила накануне, но и короткая юбка с рисунком. Она обезоруживающе хороша, такая милая, что это почти раздражает.

– Эй. – Эбби пихает меня локтем. – Почему ты на меня так смотришь?

– Как «так»?

Черт, она заметила? Я чувствую, что краснею.

– Как будто хочешь убить.

Я на мгновение теряю дар речи. Еще никогда не была так благодарна природе за вылепленное ею лицо скучающей стервы. Серьезно.

Рядом со мной усаживаются Ева.

– Кейтлин сказала, что ты играешь на барабанах.

– Вроде того.

– Вроде того? – перебивает меня Эбби. – Да она отличная барабанщица. Великолепная.

– Том, – Ева поворачиваются к парню с гитарой, – подруга Кейтлин – барабанщица.

– Да ладно.

– Прохладно. – Ева поворачиваются ко мне. – Не знаю, упоминала ли об этом Кейт, но, когда я закончу университет, им нужен будет кто-то, кто заменит меня на барабанах. Ты ведь как раз поступишь, верно?

Я киваю.

– Любопытно, – задумчиво говорят Ева.

Том тоже подсаживается к нам, за ним следом – девушки, которые представляются Викторией и Нодокой. Усевшись рядом, они дружно обнимают меня, и это выходит очень естественно. Потом они обнимают Эбби.

Ощущение такое, будто мое тело существует отдельно от мозга. Я одновременно и здесь, и где-то еще. Не могу перестать улыбаться, хотя даже не понимаю, что вызвало эту улыбку.

– Мы не настаиваем, – возвращается к теме Нодока.

Я обвожу взглядом компанию и понимаю, что все смотрят прямо на меня.

– Я…

– Ты играла когда-нибудь на электронной установке? – спрашивают Ева. – У меня ушло время, чтобы привыкнуть, зато теперь я фанат.

– У Ника вроде бы такая? – вспоминает Эбби.

Я медленно киваю.

– Если ты не против, мы бы послушали, – предлагает Том.

– Что, сейчас?

– Конечно.

– Ладно. – У меня немного кружится голова. Срань господня, я на студенческой вечеринке, где все просто восхитительны, и они хотят устроить мне прослушивание в группу.

– Подожди, я найду наушники, – говорят Ева.

Спустя пять минут я уже сижу за установкой в ее спальне, Эбби с ногами забралась на стул, а Ева, Нодока, Том и Виктория развалились на кровати. Сердце бешено стучит о ребра. Кажется, можно даже не трогать барабаны – достаточно просто приложить микрофон к груди.

Я надеваю наушники Евы и несколько раз на пробу бью по ведущему барабану. С электронными установками всегда сначала непросто – а на меня еще и смотрит целая компания ребят, играющих в настоящей студенческой группе.

И Эбби.

Иногда ее присутствие становится особенно ощутимо.

В конце концов, это всего лишь барабаны, а уж в них-то я разбираюсь. Если два года подряд мне удавалось надрать всем задницу на школьном конкурсе талантов, почему сейчас что-то должно быть иначе? Да и с наушниками проще: начинает казаться, что выбранный мной ритм принадлежит только мне, что это секретный мотив только для меня. Плевать, что это не так. Звук не так бьет по ушам, как если играть на обычной установке, зато отлично слышен каждый щелчок и удар. Главное, перестать себя накручивать.

И еще – войти в свой ритм. Нащупать пульс песни и следовать ему. Закрыв глаза, я предоставляю палочкам самим выбирать мотив, будто на самом деле сижу у Ника в подвале. Необязательно даже играть что-то узнаваемое – любая импровизация подойдет.

Когда я все же смотрю по сторонам, Том кивает в такт, перебирая пальцами по воображаемому гитарному грифу, совсем как Ник. Нодока слушает зажмурившись, а Ева повернулись к Виктории, и я вижу, как они одними губами произносят: «Ого».

Я широко улыбаюсь, чувствуя, как горят щеки. Эбби тоже вся светится.

Не скажу, что она пьяна, но глаза у нее горят, а с лица не сходит улыбка. Мы уже дома, у Кейтлин, и Эбби наклоняется ко мне:

– Было круто! Ты рада, что мы пошли?

– Ага.

– Ты сыграла великолепно. Я сидела и думала: «Черт, эта девушка играет для студентов, как будто так и надо».

– Ну вот еще, – смеюсь я.

– Ты же позвонишь им, правда? Будешь барабанщицей у них в группе, чтобы я могла ходить на все ваши концерты, а когда ты прославишься, рассказывала всем, что мы знакомы. – Она падает на диван и начинает стаскивать сапоги. – У тебя будет псевдоним?

– Не забегай вперед.

Я скидываю ботинки и присоединяюсь к ней на диване. Забавно: мы здесь всего два дня, а уже закрепили за собой территории. Я – в левом углу, Эбби – в правом. Между нами – океан свободного места.

Эбби откидывается назад с довольным вздохом.

– Видишь, поэтому я и рада, что мы с Ником больше не вместе. Теперь можно просто весь вечер зависать с тобой, не бегая наверх, чтобы позвонить ему. – Она тянется и пихает меня ногой. – Я могу жить настоящим. Это здорово.

– Я рада за тебя.

– Но ты должна перестать быть такой талантливой. Мне тяжело с этим жить, знаешь ли.

– Прости.

– Не извиняйся. – Она улыбается.

Мое сердце мягко сжимается: Эбби сидит почти на расстоянии вытянутой руки.

– Хотя нет, вообще-то ты должна извиниться.

– За что? – Я тут же начинаю нервничать.

– За то, что заставляешь меня сомневаться.

– В чем?

– Во всем.

– Не понимаю.

– Скажем так: мне нравится смотреть, как ты играешь. – Ее губы изгибаются в едва заметной улыбке.

– И это заставляет тебя в чем-то сомневаться?

– Ага. – Эбби опускает взгляд. – Поэтому я хочу тебя кое о чем спросить.

И вдруг, как по команде, мой пульс учащается. Что-то только что изменилось. Не могу объяснить что, но чувствую это всем телом.

– Спрашивай.

– Кто тебе нравится?

– Сложный вопрос. Я всех ненавижу.

– Хорошо, – смеется она, – а кого меньше всех?

– Не хочу отвечать.

Она улыбается.

– Тогда выбери действие.

– Не знала, что мы играли в «Правда или действие».

– Конечно, играли. – Эбби забирается на диван с ногами и поворачивается ко мне. Лицо у нее такое, будто она сейчас рассмеется, но этого не происходит.

Я задерживаю дыхание.

– Так вот, ты проиграла действие и теперь должна меня поцеловать, – говорит она.

20

И тут у меня взрывается мозг. Какое-то время я просто смотрю на Эбби, не в силах произнести ни слова.

– Конечно, если ты сама этого хочешь, – добавляет она, поджимая губы.

– А ты?

Она кивает, слегка улыбнувшись.

– Правда?

– Неужели тебе не интересно, как это?

– Не знаю. – Сердце у меня по-прежнему колотится как сумасшедшее. Я никогда никого не целовала и, кажется, целую вечность уже беспокоюсь из-за этого. Ясно же, что все пойдет не так. Я сделаю что-то не то. Окажусь слишком медлительной, обслюнявлю партнера, буду слишком напористой, буду сидеть как бревно…

Эбби тихонько смеется.

– Расслабься, Лиа.

– Я спокойна, просто…

В следующую секунду ее губы касаются моих. Я замираю.

Потому что…

Срань господня.

Это случилось. Я целуюсь с кем-то, и этот «кто-то» – Эбби. Так не бывает.

Но это ее пальцы касаются моей щеки, подбородка, и на меня обрушивается сразу миллион разных ощущений: наши соприкасающиеся колени, мои движения, вкус ее губ – фруктовый пунш и водка. Не могу поверить, что это происходит со мной. Я поднимаю руку, дотрагиваюсь до ее щеки…

Боже, что я делаю! Мне ведь не нравится Эбби. Мне нельзя ее любить и уж тем более целовать. Я даже не хочу ее целовать. Хорошо, может, когда-то и хотела, но это было давно. Всего месяц, тысячу лет назад. Все забыто. Все в прошлом. Я не могу…

Или… Сердце у меня все еще колотится, отдаваясь звоном в ушах. Срань. Вот же срань. Наверное, это тогда не закончилось. Наверное, то чувство и сейчас со мной. И было со мной всегда.

Внутри меня будто вспыхивает и снова гаснет маленькая лампочка: в груди, в горле, внизу живота. Не знаю, как объяснить, и не уверена, что мой мозг вообще сейчас функционирует.

Эбби отстраняется и откидывается на диванные подушки. Она заметно взволнована и немного задыхается. Мы смотрим друг на друга. Потом она смеется.

– Для двух гетеросексуальных девчонок у нас подозрительно хорошо получилось.

– Я не гетеро.

– Подожди… как?

Но я не могу ответить: кто-то выпустил весь воздух из легких.

– Лиа. – Эбби тянется ко мне, но я отодвигаю руку.

– Не трогай.

– Прости, – тихо говорит она, зажмурившись. – Я… Я не знала.

– Наплевать, – пожимаю я плечами, делая вид, что мне безразлично. Вряд ли получается убедительно, потому что меня трясет от злости. – Боже, Эбби, неужели ты ничего не поняла? Да на моем рисунке мы чуть ли не сексом занимаемся, а тебе и в голову не пришло ни на минуту, что, возможно, ты мне нравишься?!

– Я не… – Она качает головой.

– А потом этот твой секрет! «Ах, я так волнуюсь!» Как я должна была это понимать? И вдруг все это уже неважно, потому что – та-да! – появился Ник. Ты флиртуешь с ним. Ходишь на свидания. А потом – бац! – и уже не ходишь, вы расстались, и ты снова флиртуешь со мной. Разумеется, это не имеет значения, ведь ты же предпочитаешь парней. Видимо, именно поэтому ты меня и целуешь. – У меня срывается голос. – Это был мой первый поцелуй, Эбби.

– Мне так жаль. – Она правда расстроена.

– Наплевать. – Я тоже закрываю глаза. – Мне все равно. Просто не надо вынимать мне мозг, пожалуйста.

– Я не хотела.

– Тогда зачем ты меня поцеловала?

– Потому что мне этого хотелось. И когда мы были у Морган, мне этого хотелось тоже.

«Вжух!» – это из меня опять выпустили воздух.

– Это тот самый секрет. Я хотела поцеловать тебя, но боялась. – Она запинается, потом продолжает: – Я пыталась сказать тебе, тысячу раз пыталась. Но не смогла.

– Почему?

– Потому что боялась. Боже, да я то и дело думаю, что ты меня ненавидишь.

Я не могу даже поднять на нее глаза. Я снова спряталась, загнала себя в камеру и захлопнула двери.

Эбби едва не плачет.

– Я чувствую себя такой… Не знаю, что делать. Кэсси, моя двоюродная сестра, говорит, что гетеросексуальные девушки не должны флиртовать с лесбиянками только от скуки, что это низко и гадко…

– От скуки и из-за того, что расстались с кем-то.

– Или из-за этого. – Она вздрагивает. – Но я не думала, что ты… Клянусь.

– Ты не думала – и поцеловала? Бессмыслица какая-то.

– Я думала, мы просто экспериментируем.

– Ты ошибалась.

– Знаю. – Она всхлипывает. – Прости. Я просто… Не хочу быть кем-то, кто тебя использует, но иногда мне кажется, не такая уж я и гетеро. Не знаю. Я влюблялась и раньше…

– В девушек?

Она пожимает плечами.

– И что, ты теперь думаешь, что ты би?

– Ты заставляешь меня так думать.

Мое сердце пропускает удар.

Эбби закрывает лицо руками.

– Не знаю. Все это… – Глубокий вдох. – Хочешь, я расскажу тебе, кого любила? Хочешь знать, почему мы знакомы с Кейтлин?

– Если честно, не очень.

– Лиа, это не… Боже, уж она-то гетеро, понимаешь? У меня был парень, у нее есть парень, мы не лесбиянки, и я только все испорчу. Но… Она мне не нравится. Мы едва знакомы.

– Неважно. И она хорошенькая.

– Ты тоже, – шепчет Эбби, и я все-таки поднимаю на нее глаза. Она сидит, прижав колени к груди, в глазах слезы. – Я хочу, чтобы мы были друзьями. Или не только. Не знаю. Ненавижу все это.

Она проводит рукой по глазам, и у меня тут же снова отключается мозг. Не могу ничего поделать с собой, когда вижу ее. Просто не могу.

Она будто требует, чтобы я вырвала сердце из груди и отдала ей.

Еще полночи мы спорим, кто будет спать на диване.

– Я и так себя ужасно чувствую, – настаивает Эбби. – Ложись в спальне.

– Боже. – Я направляюсь в гостиную с подушкой и одеялом. – Все хорошо, ясно? Перестань уже.

– Я тогда в кресле лягу.

– Если ты настаиваешь, – закатываю я глаза.

Видимо, упрямства у нас поровну, потому что кровать так и остается пустой. Проснувшись, я вижу, что Эбби устроилась в кресле, склонив голову набок, как в самолете. Несколько секунд я просто смотрю на нее. Подглядывать за спящими нехорошо, но я не могу удержаться.

Она обеими руками обнимает подушку, которая поднимается и опускается в такт ее дыханию; губы слегка приоткрыты. У меня в голове внезапно складывается образ той девочки, которой она была в детстве, и внутри все сжимается, хотя я не понимаю почему. Странное чувство – не влечение, конечно, ведь речь о ребенке! – скорее, легкая тоска по несбывшемуся: по тому, что мы могли быть знакомы и тогда.

Эбби вскоре тоже просыпается, мы начинаем собирать вещи – в тишине. Мне даже дышать сложно от воцарившейся между нами неловкости, каждая мышца в моем теле напряжена, а кожа, кажется, пойдет трещинами от одного прикосновения. Не знаю, как пережить дорогу до дома.

Кейтлин заходит около десяти, чтобы забрать ключи и попрощаться. Глядя на нее, я вспоминаю слова Эбби: «Хочешь знать, почему мы знакомы с Кейтлин?»

Ревновать к ней было бы неправильно: Кейтлин дала нам кров, место на парковке и, возможно, место в студенческой группе.

– Я так рада, что мы сможем видеться в следующем году, – говорит она, обнимая нас обеих.

Я вздрагиваю. Каждое напоминание о том, что это не просто необычные выходные, а репетиция новой реальной жизни, застает меня врасплох. Эти люди, места, странное чувство свободы…

Возле машины Эбби Кейтлин обнимает нас еще раз.

– Не пропадайте, хорошо?

Когда вещи загружены в багажник, она уходит, оставляя меня наедине с Эбби. Я мнусь у задних дверей и наконец спрашиваю:

– Хочешь, я сяду за руль?

– Да нет, не нужно. – Она замолкает, явно сомневаясь. – Если, конечно, ты сама не хочешь.

– Мне все равно.

Она продолжает на меня смотреть.

– Эбби, мне правда все равно.

– Ладно. – Она медленно кивает, потом едва заметно улыбается. – Я поведу. Ты отдыхай.

Я устраиваюсь на пассажирском сиденье и включаю музыку; Эбби выруливает на шоссе. Сегодня у нас точно подборка имени вселенской скорби: Ник Дрейк, Driftwood Scarecrow и Суфьян Стивенс. Мы молчим уже почти двадцать минут. Эбби явно мучается: то открывает, то закрывает рот, стреляет глазами в мою сторону. Не думаю, что она вообще способна молчать.

Мы еще не успеваем выехать из Уоткинсвилля, а она уже срывается:

– Так что, ты пойдешь в группу Евы?

– Наверное, нет.

– Серьезно? – Она вскидывает брови. – Почему?

– Барабанщица из меня так себе.

– Ты шутишь, да?

– И у меня нет собственной установки.

– Так купишь!

– Она мне не по карману.

– Сколько она может стоить? – Эбби сжимает руль.

– Не знаю. Пару сотен долларов.

– Так, может, тебе найти работу? – Она тут же морщится. – Фу, прозвучало ужасно покровительственно, я не имела ничего такого в виду.

– Не страшно. – Я качаю головой. – Но у меня машины нет, так что…

– Может, в следующем году? Мы же будем жить так близко к центру Афин, да и в кампусе наверняка найдется что-то. Я хочу куда-нибудь устроиться.

– Может. – Я отворачиваюсь к окну.

– Или, – говорит она совершенно другим голосом, – ты могла бы зарабатывать на своих рисунках.

– Это вряд ли.

– Я не шучу. Ты не думала выложить их в интернет и посмотреть, что получится?

– Эбби, я и так их выкладываю.

– У тебя есть блог с артами?

– Могу прислать ссылку, если хочешь.

– Хочу. – Она широко улыбается. – Это же великолепно.

– Там в основном фандомные штуки. Я не пытаюсь на них зарабатывать.

На мгновение повисает тишина, потом Эбби спрашивает:

– А что насчет комишек? Рисунков на заказ?

Забавно, ведь я об этом думала. Иногда меня даже спрашивали про заказы в личных сообщениях. Но мне и в голову не приходило заняться этим всерьез. Трудно представить, что кто-то посмотрит на мою мазню и решит за нее заплатить.

– Еще можно было бы открыть свой онлайн-магазин. – Эбби снова косится на меня. – Ты могла бы загружать макеты с рисунками, а посетители покупали бы их для печати на телефонные чехлы или еще для чего-нибудь.

– М-м-м…

– Я правда думаю, что на этом можно было бы прилично заработать. И купить на эти деньги барабанную установку. Было бы чудесно.

– Не понимаю, почему тебя это вообще беспокоит.

– Потому что… – Она сникает, а я одергиваю себя. Какая же я все-таки вредина, она ведь пытается помочь, причем эти предложения имеют смысл. Разве не здорово было бы получать деньги за рисунки? Покупать наконец-то что-то для себя. Помогать маме после выпуска из школы. Я не против ее идей, я просто веду себя как последняя скотина.

Все через жопу, знаю. Но такие уж мы.

21

Первое, что я вижу, вернувшись домой, – это пакет из магазина одежды на кровати. Желтое платье. Мне даже внутрь заглядывать не нужно, я и так это знаю. Стоит все-таки его увидеть, как у меня сводит внутренности.

Поэтому я звоню маме по видеосвязи.

– Какого черта?

– Ого. Не совсем та реакция, на которую я рассчитывала.

– Мы не можем себе этого позволить. – У меня горят щеки. – Я его верну.

– Лиа!

– Нельзя потратить двести пятьдесят долларов…

– Во-первых, оно стоило не двести пятьдесят, – перебивает она меня. – Я взяла его на распродаже.

– Не верю.

Она вскидывает руки.

– Напрасно. На него была десятипроцентная скидка, еще пятнадцать процентов мне скинули за то, что я подписалась на их рассылку.

– Все равно получается почти две сотни.

– Тебя не должно это беспокоить.

– Да как это может меня не беспокоить? – У меня снова комок подступает к горлу, и это уже даже не смешно: я ведь не плакса, но все равно полжизни провожу, пытаясь сдержать слезы.

– Лиа, у нас все под контролем. Ты же это понимаешь, правда? – Она потирает переносицу. – Мне заплатили за переработки в прошлом месяце, еще пришел чек от твоего отца…

– Я не хочу, чтобы он за это платил.

– Но он же оплачивает твои счета за мобильный. И альбомы. Лиа, алименты для того и придуманы.

– Это отвратительно.

– Знаешь что? Он будет платить за все это еще два месяца, а потом ты сможешь вволю насладиться финансовой независимостью. Поэтому, может, сейчас мы все же остановимся на том, что вопрос решен? Платье оплачено. Он может себе это позволить. – Она качает головой. – Почему тебе непременно нужно все усложнять?

– Что, прости?

Какое-то время мы просто смотрим друг на друга.

Потом она вздыхает, слегка понурившись.

– Слушай, мы можем это обсудить дома?

– Если хочешь.

– Хорошо. Милая, пожалуйста, не беспокойся из-за денег. У нас все под контролем, клянусь.

Я поджимаю губы.

– Я серьезно. Все хорошо. Я бы не стала покупать это платье, если бы оно было слишком дорогим, понимаешь?

– Ладно, – смягчаюсь я.

– И я тебя люблю, ты это помнишь? Буду дома к шести. Хочу послушать рассказ о поездке.

– Я тоже тебя люблю. И спасибо за платье. Наверное.

– Сохраняй хладнокровие, Лиа, – фыркает она. – И пожалуйста.

Как раз хладнокровие мне сохранить и не удается: я едва не разрываю пакет и замираю, уставившись на платье.

Оно все такое же идеальное. Возможно, даже идеальнее, чем мне казалось: я и забыла, как круто смотрятся цветы на подоле.

Я скидываю джинсы и поспешно надеваю его, застегиваю молнию на спине и иду в ванную, а шлейф тянется за мной по полу, и он такой же великолепный, как в «Красавице и Чудовище». Обожаю его.

Щелкнув выключателем, я изучаю свое отражение в зеркале. Чудесное преображение: я больше не гадкий утенок. Желтый цвет ткани придает моей коже кремовый оттенок, волосы лежат на плечах легкими волнами, даже щеки похожи на спелые круглые яблочки. Хочется вечно смотреть на себя такую, пока не запомню каждую деталь. Тогда в мечтах я смогу видеть себя красивой. Вот она, Лиа, которая кое-что может. Лиа, которая может держать все под контролем каждый день.

Когда я возвращаюсь в комнату, на экране телефона светится непрочитанное сообщение. Я падаю на кровать, не снимая платья.

Это от Анны: Вы уже вернулись?

Так и хочется ответить «нет». Может, тогда мне удалось бы исчезнуть, хотя бы до конца каникул. Свернуться в спальне, как в норе, ни с кем не разговаривать, только путешествовать бесконечно по моему все расширяющемуся королевству мечтаний. Заехать в ту область, где я на сцене за барабанной установкой отбиваю ритм в свете прожекторов – и справляюсь идеально. На мне надето выпускное платье, и, сто́ит Эбби, сидящей в зале, поймать мой взгляд, музыка становится медленнее. Она улыбается мне той спокойной полуулыбкой, которую я могу себе только представлять, потому что, скорее всего, она хочет разбить мне сердце.

Я скучаю, – добавляет Анна. – Может, в пятницу в «Старбакс»?Класс. Теперь я отвратительно себя чувствую, потому что не вспоминала о ней все это время. Даже не помнила о ее существовании. И пусть я все еще зла на Морган, Анна ничего плохого не сделала. Просто вот такая я хреновая подруга.

Да! Только мы вдвоем?

Она в ответ присылает улыбающийся смайлик.

К счастью, Анна – ранняя пташка, поэтому, забросив маму на работу, я еду сразу на встречу с ней. Оказалось, я совсем забыла, какой тут балаган утром в пятницу. Очередь к окну обслуживания автомобилистов такая длинная, что мне едва удается вползти на парковку, а оставлять машину все равно приходится у соседнего мужского клуба. Я приехала на пять минут раньше, но машина Анны уже здесь, и стоит мне войти в кафе, как я вижу ее за столиком: спиной к двери, темные волосы собраны в аккуратный хвост.

И сидит она напротив Морган.

На меня накатывает такая ярость, что, кажется, сейчас стошнит: желудок буквально подступает к горлу. Морган ловит мой взгляд и шепчет что-то Анне, та поворачивается и улыбается мне, машет рукой, но я продолжаю стоять на месте и смотреть на них.

Анне не остается ничего другого, кроме как обернуться снова к Морган, а потом встать из-за стола и подойти ко мне.

– Это шутка? – спрашиваю я у нее.

– Нет. Успокойся. Вам нужно поговорить.

– Поверить не могу, что ты мне наврала.

– Я не врала, – морщится Анна.

– Ты сказала, мы будем вдвоем.

– Вообще-то я отправила тебе в ответ смайлик, который можно как угодно истолковать.

– Это был радостный смайлик! Какие тут еще могут быть толкования. – Я бросаю взгляд на Морган, которая отвечает мне неуверенной улыбкой. Ну уж нет. Я быстро отворачиваюсь. – Ты знала, что я не захочу с ней общаться.

Анна закатывает глаза.

– Ты понимаешь, насколько абсурдно все это выглядит? Мы в выпускном классе. Через два месяца школа останется в прошлом. Навсегда. Вы с Морган дружите со средней школы. И что, ты позволишь всему этому просто исчезнуть? Ну почему ты такая упрямая?

– Не смей вести себя так, будто это моя вина.

– Просто угомонись, – со вздохом просит Анна. – Лиа, Морган знает, что совершила ошибку. Она была расстроена и ляпнула ерунду. Может, ты уже позволишь ей извиниться?

– Она должна извиняться не передо мной, а перед Эбби.

– Но это ты злишься из-за случившегося.

– Думаешь, Эбби не злится? – Кровь приливает к моим щекам. Неужели я даже имя ее не могу упомянуть, не краснея?

– Откуда Эбби могла узнать, что сказала тебе Морган? – Анна подозрительно щурится. – Если только ты сама ей не сказала.

– Я не говорила. Но она в курсе, и да, это не вызвало у нее восторга.

Анна со вздохом потирает лоб.

– Ладно, я этого не знала.

Я пожимаю плечами.

– Просто подойди и поговори с Морган, пожалуйста! Пожалуйста? – Она говорит мягче. – Я так устала пытаться вас помирить.

– Так не пытайся.

– Может, ты уже перестанешь? Я хочу, чтобы все было как раньше. Осталось совсем мало времени.

Я смотрю на нее и вдруг снова ощущаю себя одиннадцатилетней. Усыпанной веснушками запутавшейся шестиклассницей, у которой нет друзей. Вообще нет. Мой день однообразен: школа, дом, вечера у телевизора вместе с мамой. Весь обед я пряталась в туалете, читая мангу. Папа только-только нас бросил, поэтому мама вечно то злилась, то плакала, а Морган и Анна оказались первыми, кому почему-то было до меня дело. Они стали моими друзьями еще до того, как я узнала о существовании Саймона и Ника. Возможно, Анна права, и я действительно веду себя как свинья. Может, я себе все придумала.

Клянусь, кто-то будто завязал мои внутренности в узел.

Анна качает головой.

– И что дальше? Ты найдешь причину ненавидеть еще и меня? И Ника? И Саймона? Откажешься от всех нас, потому что не готова попрощаться как следует?

– Ты говоришь ерунду и прекрасно знаешь об этом.

– Неужто?

– Дело не во мне, – огрызаюсь я. – Морган вела себя как расистка. И перед Эбби она так и не извинилась. Все. Разговор окончен.

Развернувшись на каблуках, я вылетаю из кафе, оставив удивленную Анну у стойки заказов.

22

Не успеваю я дойти до машины, как приходит сообщение от Саймона:

Можешь прийти в «Вафл Хаус»? Прямо сейчас?

Я немедленно отвечаю: Ты удивительно вовремя: я как раз выхожу из «Старбакса». У меня даже мелькает подозрение, не знал ли он о сегодняшней моей встрече. «Вафл Хаус» настолько близко от кофейни, что я могу дойти пешком.

Супер. Мы в самом дальнем углу, приходи!

Мы? – переспрашиваю я, чувствуя, как желудок снова сжимается.

Мы с Ником.

Да они сговорились, что ли?

Боже, сама мысль о том, чтобы встретиться с Ником, приводит меня в ужас. Как мне ему в глаза смотреть? Что, если он знает? Что, если поймет, едва взглянув на меня? Привет, Ник, ни за что не угадаешь, чем мы занимались с твоей бывшей девушкой! Да-да, с той, которую ты все еще любишь!

Это не какая-то мелочь, которую можно простить по дружбе, а самое настоящее преступление.

Я продолжаю смотреть на экран телефона, гадая, удастся ли мне отвертеться. Может, пришло время использовать любимую отговорку Саймона про внезапный приступ поноса?

Или нет. Не знаю. Мне все равно придется рано или поздно с ним встретиться.

Буду через пять минут.

Ты супер, – отвечает Саймон.

На улице тепло, дует легкий ветерок, так что я, наверное, пойду пешком. Машину можно оставить на парковке мужского клуба: никого не удивит, что она простояла там несколько часов.

Парни сидят в кабинке друг напротив друга, ковыряя одну вафлю на двоих. Это значит, все плохо.

– Привет, – говорю я, занимая место рядом с Саймоном.

– Привет! – оживляется Ник. – С возвращением. Как ваша поездка?

Я вздрагиваю, услышав этот вопрос. Может быть, однажды у меня перестанет сжиматься сердце при слове «поездка» и я не буду сразу же вспоминать об Эбби. Я подтягиваю ноги, усаживаясь по-турецки, и поджимаю губы.

– Спасибо, хорошо.

– Здорово, – кивает он. – Так вот, я хотел спросить…

– Началось, – бормочет себе под нос Саймон.

Я напускаю на себя исключительно деловой вид и заказываю подошедшей официантке вафлю и кофе. Стоит ей уйти, как Ник возвращается к допросу:

– Как Эбби себя чувствовала? У нее все хорошо или… Не знаю, может, она странно себя вела?

Вот дерьмо.

– Мне показалось…

– Она плакала?

– Немного.

Это хотя бы правда. Она плакала. Сразу после того, как я набросилась на нее из-за того поцелуя.

– Ого. Ладно. – Ник смотрит на меня широко открытыми глазами. – Это… понятно.

– А как ваше путешествие? – спрашиваю я в отчаянной попытке сменить тему.

– Отлично, – отвечает Саймон, но что-то в его голосе заставляет меня насторожиться.

Однако прежде, чем я успеваю спросить, что пошло не так, Ник возвращается к беспокоящей его теме:

– Понимаешь, я очень скучаю по ней. Мы уже неделю не разговаривали. Я то и дело пытаюсь ей позвонить. Просто по привычке. Я… – Он потирает лоб. – Это же какая-то ошибка, правда? Мы не должны были расставаться.

– Она тебя бросила, – осторожно напоминает Саймон, но Ник, похоже, даже его не слышит.

– Я должен был за нее бороться. – Голос у него дрожит. – Она лучшее, что со мной было, а я просто дал ей уйти. О чем я только думал?

Саймон бросает на меня быстрый взгляд.

– Ты не виноват, – вмешиваюсь я.

– Я недостаточно упорно за нее боролся. – Он энергично трясет головой. – Нужно было подать документы в университет Джорджии.

– Но тебе же понравилось в Тафтсе, – неуверенно произносит Саймон.

– Мне нравится Эбби. Я люблю ее.

У меня в голове туман, мысли путаются. Единственное, о чем я могу думать: Ник любит Эбби. Я с ней целовалась. Если он об этом узнает, ему будет больно. Он уже не станет прежним.

– Погоди, – он впивается в меня взглядом, – она что, нашла там кого-то?

– Что?

– Блин. Нашла же, да?

– Ни-ик, – вздыхает Саймон.

– Просто скажи. – Ник подается вперед. – Кто это? Какой-нибудь богатенький мальчик?

– Э-э-э…

– Так и знал. – Он снова откидывается на сиденье. – Вот дерьмо. Не могу поверить.

У меня такое чувство, что я сейчас сгорю от стыда. Все внутренности будто узлом завязались. Не думаю, что я смогла бы сейчас связать даже пару слов.

– Что? – поворачивается ко мне Саймон. – Эбби никогда бы так не поступила. И богачи ей не нужны, правда, Лиа?

Я медленно киваю.

– Видишь? Все будет отлично. – Саймон подпирает рукой голову. – Просто это была сложная неделя.

– Да?

Он кивает, Ник продолжает с отсутствующим видом смотреть в пространство.

– Саймон?

– Ага-а?

Никогда не знаю, как вести себя с Саймоном, когда у него случается такое настроение. Впечатление, будто он хочет, чтобы я прочитала его мысли. Так теперь и будет сидеть, пытаясь транслировать свои переживания мне в мозг напрямую – лишь бы не произносить ничего вслух.

– Не спи. – Я угрожающе направляю на него вилку.

– Что?

– Говори уже.

– Ладно. – Он усмехается, потом громко сглатывает. – По-моему, я влюбился в университет.

– Предположим.

– И речь не о Нью-Йоркском.

– Это я уже поняла. – Я опускаю вилку. – Что за университет?

– Хаверфордский колледж. Он такой крошечный.

– Недалеко от Филадельфии, да?

Он кивает, закусив губу.

– Но Брэм будет в Нью-Йорке, – добавляет Ник.

– Ага, – снова кивает Саймон.

– Понятно.

Он молчит, перебирая пакетики с сахаром.

– Ты уже говорил об этом с Брэмом? – спрашиваю я.

– Не-а.

– Ты должен.

– Знаю. – Он молчит с секунду, потом добавляет: – Или… не знаю. В Нью-Йоркском университете тоже классно. Я веду себя как дурак, да?

– В каком смысле?

– Усложняю все.

– Точно, – припечатывает Ник.

– Ладно тебе, – одергиваю его я. – Саймон, а чем именно тебе понравился Хаверфорд?

– Да я не знаю. – Саймон корчит такую гримасу, будто я предлагаю ему побеседовать о высшей математике. – Просто понравилось.

– Просто понравилось.

– А мне в туалет надо, – неожиданно сообщает Ник. – Не меняйте тему.

Саймон оборачивается ко мне.

– Ты не представляешь, сколько там квиров. Мы то и дело на них натыкались. Например, там есть девушка, которая каждый четверг по вечерам устраивает квир-лото в своей комнате. Я могу пойти учиться в этот колледж и дружить только с ними.

– Неплохо.

– Не могу перестать думать о том, каково дружить с такими, как я.

Мое сердце снова совершает сложный кульбит. Парни ведь не знают, что я би, и это так странно. Но к этому чувству примешивается и облегчение. Все слишком запутанно.

– Думаю, мне бы понравилось, – продолжает Саймон.

– В Нью-Йорке тоже есть геи, – сообщаю я. – Уверена, их там тысячи.

– Знаю, но они какие-то хипстеры. А мне бы хотелось познакомиться с ботанами.

– Ты встречал их в Хаверфорде?

– Там процентов девяносто таких, согласно официальной статистике.

– Ты нашел свою стаю, – улыбаюсь я.

Саймон в ответ закрывает лицо руками и мычит.

– Понимаешь… Пока я был там, я был на месте. Стоило войти в кампус, и все стало правильно. Как будто этот колледж меня выбрал. Понимаешь, о чем я?

Вопрос застает меня врасплох, и я мысленно возвращаюсь к прошедшей поездке. Забавно, но я почти ничего не помню; разве что лицо Эбби, когда она говорила: «Возможно, я не гетеро». Мне тоже так показалось, когда она меня целовала.

– Не знаю, – выдавливаю я наконец. – У меня все иначе. Я ведь сразу знала, что буду учиться в Джорджии, и ничего такого не ожидала.

– Я тоже не ожидал, – негромко говорит он. – Зачем мне это? Все было так хорошо, а теперь я все испортил.

– Ничего ты не испортил, – возражаю я, забирая у подошедшей официантки кофе и вафлю, и продолжаю говорить, заполняя клеточки вафли сиропом: – Что плохого может случиться?

– Мы расстанемся.

– Ты этого хочешь?

– Шутишь, что ли? – Он смотрит на меня так, будто я его ударила. – Нет!

– А Брэм?

– Нет, конечно, нет.

– Тогда что не так? – интересуюсь я, откусив кусочек. – Все у вас будет нормально.

– Это абсурд. Я должен ехать в Нью-Йоркский университет. Не понимаю, к чему все это. – Саймон трясет головой, видимо, в попытке изгнать из нее сомнения. – Я же должен ехать туда, правда?

– Конечно. Если только тебе не будет лучше в Хаверфордской волшебной стране квиров.

– Ты не помогаешь, – бурчит он.

– Сколько ехать из Филадельфии до Нью-Йорка?

– Полтора часа на поезде, – тут же отвечает он. Заметно, что этот вопрос уже решен. – На скоростном поезде еще быстрее.

– Это не так уж и далеко.

– Знаю, но все же…

– Ты тоже не хочешь отношений на расстоянии?

– Теоретически ничего не имею против. Не уверен только, что это работает.

– Миллионы людей так живут.

– Но не Ник и Эбби. – Саймон машет рукой куда-то в сторону туалета. – У них не вышло.

Я снова вздрагиваю. Похоже, окружающим нужно предупреждать меня, если они собираются упоминать ее имя. Особенно в контексте того, что у нее с Ником «не вышло».

Но, боже мой, пора уже взять себя в руки. Я насаживаю вафлю на вилку и отправляю в рот. Какая глупость. Эбби Сусо – диснеевская принцесса в реальном мире, неужели она бросится ко мне с распростертыми объятиями? И даже если это произойдет, я не могу поступить так с Ником. Хотя у меня нет шансов. Она ведь даже не би.

Пускай и задается вопросом о своей ориентации. Пускай это происходит из-за меня.

– Ты… в порядке? – спрашивает Саймон, пристально глядя на меня сквозь стекла очков.

– Что? Да. А что такое? Ты сам-то в порядке?

– Ты очень странно себя сейчас ведешь.

– Ничего подобного.

Он вскидывает брови, и какое-то время мы просто изучаем друг друга.

– Это ты себя странно ведешь, – наконец говорю я, отводя взгляд.

– Знаю. – Он снова прячет лицо в ладонях. – Мне нужно все обдумать.

– Думаю, тебе стоит обсудить это с Брэмом. Когда вы увидитесь?

– Не раньше завтрашней игры.

– Соккер?

Саймон кивает.

– Поговори с ним сразу после матча.

– Не уверен.

– Тебе сразу станет лучше, обещаю.

Да-да, Саймон. Ничего не скрывай и расскажи ему, что тебя тревожит, понял? Ты непременно должен последовать моему совету, потому что я признанный специалист в том, что касается выражения своих чувств и умения с ними справляться. Чувства! Я отлично знаю, как с ними быть.

– Хорошо, я попробую. Но ты должна будешь пойти со мной на игру и помочь настроиться.

– Вы идете на игру? – интересуется Ник, возвращаясь на свое место. – Круто.

– Вроде того, – отвечаю я, покосившись на Саймона.

– Ага. Отлично. Очень круто, – быстро кивает Саймон, потом поспешно отправляет в рот остатки вафли и сидит, как надувшийся хомяк.

23

В субботу матч проходит на поле за вторым спортзалом. Саймона я замечаю сразу: он бродит по трибунам.

Я поднимаюсь к нему.

– Как жизнь?

– Не хочу рассказывать ему, – тут же выпаливает он.

Сдаюсь: я не понимаю, что в головах у тех, кто в отношениях. Столько страданий из-за того, что вы окажетесь в часе друг от друга на поезде? Да, могло быть и лучше, но, если судить по поведению Саймона, такое развитие событий непременно повлечет за собой конец света.

Он вздыхает.

– Понимаешь, мне просто страшно. Ник и Эбби ведь расстались именно из-за этого.

– Вовсе нет.

– Почему? В чем разница? – Взгляд у него умоляющий.

– Разница огромная, – начинаю я, но мысли разбегаются. Нужно остыть и сосредоточиться. – Ничего общего. Ник же будет в Бостоне.

– Все плохо, – констатирует Саймон, уставившись прямо перед собой. Я слежу за его взглядом: свежескошенная трава на поле, ворота, парни. Толпы парней. В нашей школе сотни парней, а в университете Джорджии их будет еще больше. Легко будет найти кого-то и влюбиться.

Проще – и намного безопаснее, – чем мечтать об Эбби Сусо.

– Как там Ник? – после паузы спрашиваю я.

– Нормально, наверное, – отвечает Саймон, а потом ловит мою руку и крепко сжимает. Даже странно, насколько это здорово: держаться с ним за руки. Ни намека на романтику, и мне сразу становится тепло. – Ник говорит, что нужно вести себя как обычно. Не отказываться от планов на выпускной и все такое.

– О боги, выпускной! – Я только сейчас понимаю, что он всего через неделю. – Я об этом забыла.

– Понимаю.

– Они не… пойдут вместе?

Саймон отрицательно качает головой.

– Оба придут и на ужин, и на танцы, но не как дама и кавалер.

– Дама и кавалер… Эти слова еще кто-то использует?

– Не уверен, – смеется он.

Я снова поворачиваюсь лицом к полю: как раз вовремя, чтобы заметить Ника, пинающего мяч с такой силой, что хочется зажмуриться. Лицо у него ярко-красное, в глазах светится незнакомое мне напряжение. Тренер медленно хлопает в ладоши, наблюдая за ним из-за боковой линии.

– Саймон, ты уверен, что у него все в порядке? – переспрашиваю я.

– Что-то не так, – бормочет он в ответ, но спустя мгновение на его губах появляется улыбка, а на лице – то выражение, с которым он всегда смотрит на Брэма. И, конечно, Брэм уже бежит по полю с такой же широкой улыбкой.

– ЗА МЯЧОМ СЛЕДИ, ГРИНФЕЛД! – кричит тренер. – ЛАФЛИН, ТЫ ТОЖЕ! СОСРЕДОТОЧЬТЕСЬ, ПАРАЗИТЫ!

Я оглядываюсь и вижу, что Гаррет машет мне обеими руками.

– Привет, Гаррет, – шепчу я, закатывая глаза.

Саймон смеется. Должна признать, мне нравится его внимание, пусть это всего лишь Гаррет. Это приятно. Для разнообразия, потому что Эбби вызывает у меня бурю различных чувств, но словом «приятно» я не могу описать ни одно.

Так. Перестань. Думать. Об Эбби Сусо.

– Все так странно, – бормочет Саймон.

Я склонна с ним согласиться.

Никогда бы не подумала, но я иду на выпускной с парнем, а Эбби – одна.

Не знаю, стоит ли ей писать.

Мы же не в ссоре. Почему я должна испытывать неловкость? Это всего лишь поцелуй. К тому же я уверена, что она поцеловала меня только потому, что выпила на вечеринке. Нужно написать ей что-нибудь дружеское и ни к чему не обязывающее, потому что мы подруги, которые должны себя так вести. Проблема в том, что, как только я начинаю печатать ей сообщение, у меня отключается мозг. Даже простое «привет» выводит его из строя.

Видимо, это та разновидность привязанности, которая может тебя убить.

Я пытаюсь отвлечься, листая посты в своем тамблере в обратном порядке. Чем раньше, тем хуже становятся мои рисунки: пропорции нарушены, тени не на местах. Сейчас я рисую гораздо лучше, но вместо радости испытываю только странную неловкость за свои старые арты. Здорово было бы иметь талант, который сразу раскрывается во всей красе; сейчас же у меня такое чувство, будто я спустилась со сцены и обнаружила, что все это время зрителям было видно мое нижнее белье. Нельзя сказать, что это метафорическое белье не выставлено на общее обозрение сейчас: я все еще вижу множество недочетов. Это утомительно, пугающе и почти невыносимо.

Вот только…

Я получила еще одно сообщение от анонимного пользователя. Снова тот же вопрос: беру ли я заказы? И еще: «Мне так нравятся твои арты, они великолепны».

Так нравятся, что я готов за них заплатить. Меня просят взять чужие деньги. И это возвращает меня мыслями к барабанной установке. Той самой, которой у меня все еще нет. К машине, ремонт которой мы не можем себе позволить. К платью за двести пятьдесят долларов.

К Эбби.

Но я не могу брать заказы. Что, если вместо прекрасной картины я нарисую какую-нибудь хрень? Что, если заказчик попросит вернуть деньги? Или я выложу пост с расценками, а меня засмеют? Или никто мне не напишет? Анон, в конце концов, мог просто меня троллить, как те парни в фильмах, приглашающие серых мышек на выпускной, только чтобы посмеяться над ними.

У меня даже в горле пересохло. Трудно объяснить… Проще было бы просто удалить свою страницу.

Вот только…

Мне любопытно.

Это, конечно, ничего не значит. Совершенно ничего не значит.

24

Стоит мне сойти с подножки автобуса в понедельник, как Гаррет немедленно выскакивает из лестничного проема.

– Берк!

Я подпрыгиваю.

– Боже, Гаррет!

– Угадай, что у меня на уме?

– Что?

– Я на тебя зол.

– Почему?

– Ты исчезла до того, как закончился матч. Опять. – Он с улыбкой ерошит волосы. – Почему ты всегда так поступаешь?

– Потому. – У меня отключается мозг. Не совсем отключается, но никаких здравых идей для ответа у него нет.

Потому.

Потому что Эбби поцеловала меня. Потому что она, возможно, би. Это означает, что мне нужно срочно пересмотреть весь архив фантазий с ее участием. Планируется большая ревизия, Гаррет; вряд ли ты способен представить, сколько таких фантазий нашли место в моем воображении.

– Ужасно скучные были каникулы, – продолжает он, подстраиваясь под мой шаг, чтобы идти рядом. – Ты должна была остаться здесь и развлекать меня.

– Развлекать? – с подозрением переспрашиваю я.

– Я не это имел в виду, – Гаррет пихает меня локтем, – но раз уж ты затронула эту тему…

Он подмигивает, и я решаю, что на сегодня хватит.

– Увидимся за обедом. – Я треплю его по руке и ухожу в боковой холл.

– Я забронировал нам стол для ужина! – кричит он вслед. – Для выпускного ужина.

Не оборачиваясь, показываю ему через плечо большой палец. Какой же он все-таки очаровательный дурак.

Мы с Эбби не разговаривали со среды, когда она высадила меня у дома. С тех пор как я поняла это, не могу найти себе места. Не думала, что прошло столько времени. С другой стороны, я все равно думаю о ней примерно миллиард раз за день.

Все утро я чувствую себя растревоженным осиным роем. Общих занятий у нас нет до середины дня, но впереди еще обед – в полдень. Осталось шесть с половиной минут, и я не могу отвести взгляд от часов.

Брэм уже ждет нас за столом. Я сажусь рядом с ним, лицом к двери, гадая, поговорил ли с ним Саймон. «Привет, Брэм, твой парень, возможно, переедет в Филадельфию, – и мне он рассказал об этом раньше, чем тебе».

Только сейчас я осознаю это в полной мере: Саймон рассказал все именно мне, и, если честно, меня это очень радует. Никто никогда не говорил о чем-то только со мной; он первый. Волна симпатии захлестывает меня с головой. Возможно, Саймон – мой самый лучший друг.

Возможно также, я должна признаться ему в своей бисексуальности. Это очень легко представить. Он наверняка рассмеется. Не зло, а от радости.

– Почему ты улыбаешься? – спрашивает Брэм.

Я пожимаю плечами и отвожу взгляд.

Как раз вовремя, чтобы увидеть в дверях ее: Эбби недооцененную, богиню неловкости. Джинсы, кардиган, очки. Я провела с ней две ночи – буквально! – и даже не знала, что она носит очки. Конечно же, она выглядит в них сногсшибательно.

Потом Эбби едва заметно улыбается и манит кого-то пальцем, а я немедленно забываю, должна ли на нее за что-то злиться, и оглядываюсь по сторонам в поисках того, к кому этот жест обращен. «Ты, сюда!» – одними губами произносит она, ее улыбка становится шире.

Саймон подсаживается к нам, как раз когда я встаю. Эбби ждет меня сразу за дверью.

– Привет. – Она неуверенно улыбается.

– Привет.

– Не могу обедать с вами.

– Из-за Ника?

– Мне кажется, это было бы жестоко, – кивает она.

Еще пару секунд мы молчим: просто стоим возле стены, наблюдая за стайками впархивающих в столовую одиннадцатиклассников. Эбби постукивает ногой по плинтусу, и, как бы я ни пыталась расшифровать ее взгляд, у меня ничего не выходит.

– В общем, нам нужно поговорить, – наконец сообщает она.

– «Нам» – это тебе и Нику?

– Нет. – Она изображает раздражение. – «Нам» – это нам с тобой.

Сердце у меня едва не выпрыгивает из груди.

– Хорошо.

– Ты свободна на этой неделе после школы?

– Когда именно?

– Когда угодно. В пятницу, например. – Эбби замолкает. – Мне просто нужно…

Тут она замолкает и отстраняется. Оглянувшись, я замечаю Гаррета.

– Привет вам, дамы.

В эфире ежедневная минутка неловкости, и с вами снова Гаррет Лафлин. Сегодня в выпуске: Гаррет пропустил указ, запрещающий называть женщин дамами.

– Я просто хочу донести до вас детали выпускного ужина. За нами забронирован столик в «Американ Гриль Бистро» в торговом центре «Норт-Пойнт», в двадцати минутах от центра охраны диких животных.

– Мне нравится, что выпускной будет в центре охраны животных, – замечает Эбби. – Идеальное место.

– Потому что нужно охранять нашу уникальность? – уточняет Гаррет.

– Потому что наши одноклассники идеально подойдут на роль диких животных.

Гаррет смеется, я с улыбкой качаю головой.

– Ладно, мне пора, – бросает Эбби, переводя взгляд с Гаррета на меня и пихая меня мыском туфли. – Пятница, после уроков. Я тебя найду.

Подарив нам еще одну быструю улыбку, она уходит прочь, поворачивает за угол и исчезает из виду.

25

Это выбивает меня из колеи на весь день. Уносит так, что даже не смешно. В голове сплошной белый шум. Буквально: белый шум. Можно было бы смириться, если бы такое случалось только в присутствии Эбби, но все гораздо хуже: он со мной, куда бы я ни пошла и что бы ни делала. Со мной пытаются разговаривать, а я даже не слышу.

Саймон перехватывает меня по дороге к автобусу.

– Пойдем, подброшу тебя до дома.

– Не обязательно.

– Это не вопрос. Идем же. – Он обнимает меня за плечи и разворачивает к парковке, а потом ведет всю дорогу, как будто я хрупкая шаркающая старушка, готовая вот-вот споткнуться и упасть.

– Это глупо, – сообщаю я ему, когда он открывает мне пассажирскую дверь. – Что дальше? Сам пристегнешь меня ремнем?

– Очень смешно.

– И где Нора? – спрашиваю я, когда он занимает водительское сиденье.

– Забавно, что ты спросила.

– В каком смысле «забавно»?

– В смысле «совершенно не забавно».

– Э-э?

Поджав губы, он сосредотачивается на выезде с парковки.

– Все хорошо? – спрашиваю я.

– Что? Да, просто я… – Саймон качает головой. – Ты знала, что она идет на выпускной?

– Нора?

Он кивает.

– С Кэлом?

– Ты знала? – Мы резко тормозим на светофоре.

– Нет, но они явно заигрывали друг с другом на репетициях.

– Ничего они не заигрывали, – фыркает Саймон. – Я бы заметил. Я всегда такое замечаю.

Когда я давлюсь смехом, он подозрительно щурится.

– Что?

– Ничего.

– Ну конечно!

– Так они встречаются?

– Не знаю, – отвечает он со вздохом.

– Хочешь, я спрошу у нее? Мне не трудно.

– Просто это странно, правда? – Саймон кивком дает понять, что согласен на мое предложение. – Раньше ему нравился я.

– Сейчас у тебя есть парень. И кстати, о нем: вы поговорили?

– Нет. Но я скажу ему. И Лиа, ты ведь не думаешь, что я приревновал Кэла, правда? Просто мне все это кажется странным.

– Мне не кажется. Вы с Норой очень похожи.

– Вот именно. – Саймон бьет по рулю. – Потому я и думаю, что это странно.

– Ему просто нравится определенный типаж.

– Меня это беспокоит.

– По-моему, тебя больше беспокоит, что они вместе.

– ОНИ НЕ ВМЕСТЕ!

Я с улыбкой качаю головой.

– Просто она постоянно остается с ним, чтобы помочь с ежегодником, и почти каждый раз он привозит ее домой.

– То есть они все-таки вместе.

– Ничего подобного, – раздраженно бурчит Саймон.

Мы выезжаем на Розуэл-роуд и следующие пять минут молчим. Я не открываю рта, пока машина не сворачивает на нашу подъездную дорожку.

– Ты точно в порядке? – не выдерживаю я наконец.

– Что? Да, конечно.

– Тебе нужно поговорить с Брэмом.

– Знаю.

– Желательно прямо сейчас. Сегодня.

– Это так глупо, – медленно кивает он. – Я должен просто вернуть залог за Нью-Йоркский университет, да?

– Саймон, я не могу решить за тебя. – Я ловлю и сжимаю его ладонь. – Так, понятно. Идем.

– Ты хочешь, чтобы я зашел? – хмурится он.

– Ага.

– Ну… Ладно. – Саймон кивает. – Мне кажется, я уже лет сто не был у тебя.

– Я об этом прекрасно помню. – Я и правда отлично отдаю себе отчет в том, что делаю. Все знают, что мы не богаты, и, конечно, Саймон не станет осуждать мою семью за размер дома, беспорядок или подержанную мебель из «Икеи». Просто, когда у нас гости, я всегда чувствую себя не в своей тарелке. Не могу не держать постоянно в голове пятна на ковре и разномастное постельное белье – как и тот факт, что моя комната размером с кладовку в доме Спиров.

Мы проходим через гараж и по коридору ко мне в спальню.

– Не могу даже вспомнить, что там у тебя.

– Там у меня очень мало места. Это предупреждение.

Потом я открываю дверь, и мы заходим внутрь. Саймон замирает на пороге.

– Потрясающе, – выдыхает он.

Я оглядываюсь проверить, не шутит ли он.

– Ты сама все это нарисовала? – Саймон проходит к стене, чтобы получше рассмотреть один из моих набросков.

– Некоторые. Что-то просто скачала.

Стены в моей комнате увешаны рисунками: наброски карандашом, проработанные портреты персонажей в чернилах, чибики, яой. Если мне нравится чей-то арт на «Девианте»[30], я распечатываю его. Иногда это делают Морган или Анна. В последнее время, впрочем, здесь становится все больше моих рисунков: Гарри и Драко, Харука и Мичиру, оригинальные персонажи. И мы с Эбби: та зарисовка из дома Морган. Боже, надеюсь, Саймон ее не заметит.

– Так похоже на тебя, – улыбается он.

– Наверное.

Он падает спиной на мою кровать – и это уже похоже на него: чувствовать себя как дома, где бы он ни находился. Я растягиваюсь рядом, и какое-то время мы изучаем вентилятор на потолке.

Потом Саймон закрывает руками лицо и вздыхает.

– Не грусти, – говорю я.

– Ага.

– Я знаю, что ты беспокоишься.

Он фыркает и поворачивает ко мне голову. Теперь видно, что на щеке у него мокрая полоска. Саймон стирает ее ребром ладони.

– Не люблю прощаться.

– Знаю.

– Не хочу расставаться ни с ним, ни с тобой, ни с Эбби… да ни с кем из вас. – У него срывается голос. – В Филадельфии я никого не знаю. И как только люди справляются с этим?

Я чувствую подступающий к горлу комок.

– Кажется, я буду скучать даже по Тейлор.

– Нет, вот с этим я согласиться не могу.

Саймон смеется, потом фыркает снова:

– Ладно тебе. Ты будешь по ней скучать. Как же без ежедневных обновлений информации о том, как работает ее метаболизм?

– Она будет держать нас в курсе через инстаграм.

– Справедливо.

– И это еще оптимистичный прогноз.

– О да. – Он пододвигается ближе, так что наши головы теперь соприкасаются. Я слышу над ухом его вздох и чувствую, как шевелится прядь моих волос. Не думаю, что я когда-то любила его сильнее, чем в эту минуту.

Вентилятор крутится, а мы просто лежим и следим за его лопастями.

Нужно сказать Саймону.

Прямо сейчас. Не думаю, что в моей жизни случится более подходящий для каминг-аута момент.

Я молчу.

Самое странное во всей этой ситуации то, что сейчас я лежу на кровати с другом-геем, который на 100 % спокойно отнесется к этой новости. Никакого риска.

Но нужные слова так и не приходят.

26

Ник тоже не дает о себе забыть. Во время нашей встречи в «Вафл Хаус» он немного расклеился, но в понедельник и вторник снова ведет себя как обычно – и от этой обычности становится не по себе. Это длится недолго: уже в среду утром он опять срывается с катушек.

Я иду к автобусам, когда слышу по громкой связи голос Ника.

– Саймон Спир и Лиа Берк, пожалуйста, немедленно пройдите в атриум.

Не веря своим ушам, я замираю на месте, сверля взглядом динамик.

– Повторяю: Саймон и Лиа, немедленно пройдите в атриум.

Понятия не имею, что он затеял, но все равно иду внутрь, столкнувшись на лестнице с Саймоном.

– Что происходит? – спрашивает он.

– Черт его знает.

Мы идем по лестнице: Саймон впереди, я за ним следом. Во дворе многолюдно, кругом все смеются и толкаются, стремясь побыстрее выйти на парковку. Ника нигде нет. То есть где-то он, конечно, есть; например, его вполне могли наказать за это неожиданное выступление, потому что ученикам запрещено пользоваться внутренней связью.

– Думаешь, он нас разыгрывает? – спрашивает Саймон.

– Если это розыгрыш, то весьма дурацкий.

Однако спустя пару секунд Ник выскакивает из-за стойки. Волосы у него взъерошены, глаза горят.

– Вы уже пришли. Здорово, замечательно!

– Ты в порядке? – спрашивает Саймон, вглядываясь в его лицо.

– Что? Конечно! – Ник быстро кивает. – В полном порядке.

Повисает пауза.

– Какого черта? – спрашиваю я наконец.

Ник обводит взглядом помещение.

– Ребята, вы сейчас не заняты?

– Я свободен.

– Круто. Потому что ты, – он указывает на меня, – и ты, – на Саймона, – нужны мне. Соберемся у меня дома, будем есть всякую дрянь и играть в игры. Как в старые добрые времена. Без Эбби, без Брэма, без Гаррета.

– Слушай, мы с Гарретом…

– Только мы, – перебивает он. – Наша троица.

– Только мы, – эхом повторяет Саймон. – Хорошо, я предупрежу Нору. Если ты подбросишь меня до дома, оставлю ей машину.

– Превосходно. – Ник обнимает нас обоих за плечи, и Саймон бросает на меня встревоженный взгляд.

К парковке мы спускаемся молча. Снаружи пасмурно, небо затянуто низкими серыми облаками. Я напряженно сглатываю, садясь на пассажирское сиденье. До дома Ника ехать недалеко. Саймон нервно болтает всю дорогу: рассказывает про Нору и Кэла и аренду фраков. Мы молчим. Ник заезжает прямиком в гараж и занимает место, на котором паркуется его мама.

– Они оба на вызовах до ночи, – объясняет он. – И в холодильнике есть пиво.

Так вот к чему все идет.

Прихватив коробку на шесть банок и гитару, Ник спускается в подвал. Я сворачиваюсь в одном из кресел, где мы сидим обычно, когда играем, Саймон растягивается на диване. Обойдя все сколько-нибудь пригодное для сидения, Ник устраивается на полу, скрестив ноги, и начинает настраивать гитару. Потом отхлебывает пива и наигрывает что-то на пробу. Я вижу, что он наконец немного расслабился.

– Ник? – окликает его Саймон. – Почему мы здесь?

– С точки зрения эволюции или теории экзистенциализма?

– Почему мы сидим у тебя в подвале? – хмуро игнорирует шутку Саймон.

– Потому что мы друзья, а друзья именно так и должны себя вести: зависать вместе в подвалах. – Он берет еще один аккорд и делает большой глоток, потом продолжает: – А все остальные – де-е-ерьмо-о!

Последнее слово Ник не проговаривает, а поет. Потом, отставив банку в сторону, перехватывает гитару поудобнее и начинает наигрывать настолько сложную мелодию, что я едва успеваю следить за его пальцами.

Саймон сползает с дивана на пол и усаживается рядом.

– Ничего себе, вот это круто.

– Фигня это, – отвечает Ник, продолжая терзать струны, но на его губах появляется широкая улыбка.

Саймон выдерживает паузу, потом спрашивает:

– У тебя точно все хорошо?

– Нет.

– Хочешь поговорить об этом?

– Нет.

– Ладно. – Саймон бросает на меня отчаянный взгляд, и я наклоняюсь вперед.

– Ник, ты нас пугаешь.

– Чем?

– Ты ведешь себя очень странно.

– Ничего подобного. – Он ударяет по струнам, и гитара отзывается громким звуком. – Просто я, – еще один аккорд, – сижу и сочиняю музыку, – аккорд, – с моими лучшими друзьями. – Опустив руки, Ник добавляет: – Знаете, что самое прекрасное?

– Что? – с надеждой переспрашивает Саймон.

– То, что с сегодняшнего дня и до конца жизни я смогу рассказывать людям о том, что за две недели до выпускного меня бросила девушка.

Черт. Я перевожу взгляд на Саймона. Он раздувает щеки и тяжело вздыхает.

– Зашибись, правда?

– Неправда.

– Я так ее любил, – голос Ника пугающе спокоен, – а теперь она все забыла. Как будто ничего не было. Все.

– Не думаю, – начинает Саймон.

– Ты вообще знаешь, каково это: настолько любить кого-то?

Я едва не подавилась, услышав это заявление.

– Слушай, мне правда за тебя сейчас тревожно, – продолжает Саймон, покосившись на меня.

– Почему? Я в порядке, – улыбается в ответ Ник. – Все отлично. Знаешь, что мне нужно?

– Что?

Он откладывает гитару и тянется за остатками пива. Прикончив банку, тут же открывает новую.

– Это! Боже, мне уже гораздо лучше.

– Ладно, – без особенной уверенности соглашается Саймон. – Наверное, это хорошо.

– Есть идея! – неожиданно оживает Ник.

– Какая?

– Сыграем в соккер!

– Что?

– Ладно вам, это отличная идея. Мы просто обязаны устроить дружеский матч. Где там мои яички… Простите, мячики.

Перехватив мой взгляд, Саймон отчаянно мотает головой. Еще пару минут мы молча наблюдаем за тем, как Ник ковыряется в шкафу, напевая что-то себе под нос и отхлебывая из третьей по счету банки пива. Мне доводилось видеть Ника пьяным, но еще ни разу он не был настолько возбужден.

– Нашел! – сообщает он, с триумфом демонстрируя нам мяч. – Пойдемте, будет весело.

– Дождь же, – возражает Саймон.

– Тем лучше!

С улыбкой Ник манит нас за собой прочь из подвала на задний двор, где начинает чеканить мяч, аккуратно перекидывая его с ноги на ногу. Дождя нет, но в воздухе висит влажное марево.

– Ну же, – подбадривает нас Ник. – Лиа, принимай пас.

– Напомни: почему мы здесь?

– Потому что мы здесь, – отвечает он, хлестким ударом отправляя ко мне мяч. Я без особенного энтузиазма выбрасываю ногу, но промахиваюсь на километр.

– Ничего, ничего. – Ник хлопает ладонью по сжатому кулаку. – Хороший выпад.

Я подбираю мяч и возвращаюсь с ним к парням.

– Нужно было его пасовать нам ногой, – смеется Ник.

– Не думаю, что это хорошая идея.

Он забирает у меня мяч и кладет на землю.

– Мы с Эбби часто так играли. У нее отлично получалось. – И добавляет, не дожидаясь ответа: – Отлично. Отлично получалось. Но знаете что?

Мы молчим.

– Она бросила меня, – с широкой улыбкой провозглашает Ник, а потом бьет по мячу так сильно, что тот улетает к соседскому забору.

– Ник. – Саймон делает было шаг навстречу, но Ник неожиданно срывается с места и бежит за мячом.

– Но это не так уж плохо, – рассуждает он, возвращаясь с добычей. – Все к лучшему. У нас все равно ничего бы не получилось, потому что отношения на расстоянии – это бред. Правда ведь?

– Правда, – морщится Саймон.

– Нет, – возражаю я.

– Правда-правда. – Ник пасует мяч Саймону. – Они обречены еще до начала.

– Не обязательно. – Я бросаю на Саймона многозначительный взгляд. – Если ты хочешь, чтобы все получилось, все получится.

Он замирает, глядя в пространство.

– Эй, чувак, ты должен был передать мяч мне.

– Э-э. – Опустив глаза, Саймон несильно пихает мяч ногой, так что тот останавливается снова, не преодолев и метра. – Ты говорил с Эбби?

– Нет. Мне все равно. Наплевать. – Он улыбается.

– Это тебе-то?

– Знаешь, сколько в университете Тафтса девчонок? – спокойно спрашивает Ник.

– Много?

– Миллионы. Миллиарды. – Ник подталкивает мяч ногой. – На самом деле Эбби сделала мне царский подарок.

Саймон косится на меня.

– Все равно все забыто, – подытоживает Ник.

Конечно, по тебе и видно, что ты забыл Эбби и вовсе не страдаешь от разбитого сердца. Все в полном порядке. Боже. Я не дура и все вижу, но как бы хотелось ему верить. Ведь если бы Ник и правда пережил этот разрыв, я имела бы право надеяться и не чувствовать себя свиньей. Разумеется, не в ближайшем будущем. Но однажды, через месяц или даже два, когда страсти поулягутся… Я могла бы ее поцеловать.

Очередным злым ударом Ник отбрасывает мяч в сторону дома.

Возможно, моим надеждам не суждено сбыться.

В этот раз за мячом бежит Саймон.

– Лиа, теперь только ты у нас окружена романтическим ореолом.

Я вздрагиваю от этих слов, как будто рядом кто-то с размаху ударил по клавиатуре пианино. Сердце покидает свое место в груди и улетает куда-то в сторону пяток.

– О чем ты, Ник? – неожиданно мягко спрашиваю я.

– Не притворяйся. – Он потирает переносицу. – Ты прекрасно знаешь, что Гаррет по уши в тебя влюблен. Только не говори ему, что я проболтался. Я не должен был его выдавать.

– Э-э… Ладно. – К акробатической программе вслед за сердцем присоединяется желудок, и я понимаю, что сейчас расплачусь. Безумие какое-то. Я ведь должна радоваться. Чувствовать себя польщенной. Что-то такое.

– Вам двоим нужно познакомиться поближе. Это ведь всегда самая ожидаемая часть выпускного, правда?

– Клише, ты хотел сказать?

Дыши. Главное, дыши.

– И все равно вам нужно это сделать.

– Я не хочу.

– Чего не хочешь? – спрашивает вернувшийся с мячом Саймон.

– Парни, да бросьте вы уже этот мяч, сколько можно повторять!

Саймон послушно отпускает зажатый под мышкой мячик.

– Я не хочу знакомиться с Гарретом поближе. – Голос мой звучит громче, чем я ожидала, как будто это политическое заявление. Внезапно слова обретают для меня вес – я настолько в них уверена, что даже дыхание перехватывает. Я прижимаю ладонь к щеке. – Даже целоваться с ним не хочу.

– Тогда, конечно, не стоит, – со смехом соглашается Саймон.

Ник носком толкает забытый было мяч в мою сторону. Тот медленно катится вперед, и мои мысли, кажется, перекатываются в голове с той же скоростью.

Я не хочу целоваться с Гарретом. Ни с кем не хочу.

Кроме нее.

Пора признать официально: это худший план в истории худших планов. С тем же успехом можно потоптаться по сердцу Ника, а потом, для верности, и по собственному. Нельзя влюбляться в гетеросексуальную девчонку. Нельзя влюбляться в бывшую девушку лучшего друга.

Я делаю глубокий вдох – и бью по мячу изо всех сил, будто по барабану. Он улетает куда-то вверх, в небо, к Луне.

27

– Саймон странно себя ведет. – Брэм подпирает рукой голову и смотрит на нас с Гарретом. Сегодня четверг, и мы сидим за угловым столом в библиотеке. – Кажется, он чего-то недоговаривает.

– Может, он гей? – заговорщицки шепчет Гаррет.

– Да, я тоже начинаю это подозревать, – так невозмутимо отвечает Брэм, что я не могу сдержать улыбки. Поверить не могу, что Саймон ничего ему не сказал. Неужели он правда верит, что необходимость ездить друг к другу из Нью-Йорка в Филадельфию все разрушит? Это же не Париж и Токио, речь о каких-то полутора часах на поезде!

– Не знаю, – подытоживает Брэм.

Гаррет косится на меня и пожимает плечами, а я вдруг понимаю, как это странно: проводить утро с ними двумя в библиотеке. Не с Саймоном и Ником, не с Морган и Анной. Здесь только Брэм, Гаррет и я. Еще год назад это было немыслимо. Да что год – я не уверена, что это могло случиться шесть месяцев назад.

– Берк, ты в пространство смотришь или задницу Тейлор разглядываешь, не могу понять?

– Разумеется, задницу Тейлор, – не задумываясь отвечаю я, но только сфокусировав взгляд, обнаруживаю, что она и правда всего в паре метров от нас: ползает на коленях, помогая какому-то девятикласснику собрать рассыпанные бумаги. Все время забываю, что она образцовая Хорошая Девочка.

– По-моему, ей нравится Айзнер, – негромко говорит Гаррет.

– Согласна.

– А как же Эбби? – вмешивается Брэм.

– Она же его бросила, – напоминает Гаррет. – Теперь он вольная птица.

– Наверное. – Брэм прикусывает губу. – Нас ждет увлекательный выпускной, да?

– Ты имеешь в виду, что Айзнер и Сусо все равно окажутся в одном лимузине? Это будет цирк.

– Думаешь, выпускной насмарку?

– Для них? Точно. Но мы с тобой, Берк, отлично проведем время, обещаю. – Он улыбается, и я опять вижу в его глазах эту неожиданную мягкость.

Я холодею.

Звенит звонок, и в нем мое спасение.

– Мне пора в класс. – Я вскакиваю так резко, что едва не опрокидываю стул.

Потому что – та-дам! – я так не могу. Не могу терпеть влюбленные взгляды Гаррета и страдания Ника. Не могу сходить с ума по Эбби. Мне этот самый ум еще пригодится в будущем.

Нужно уже расслабиться и забыть о ней на хрен.

Тут и помнить-то не о чем.

И все же я не могу не думать о нашей встрече в пятницу, о том загадочном «плане», который вынашивает Эбби. За неделю она ни разу не упомянула о нем, как будто забыла.

Мы вместе выходим с занятия по литературе, и она ловит меня за рукав.

– Ты завтра на автобусе едешь?

Мой желудок исполняет ставшее уже привычным сальто.

Серьезно? Выключите уже этих долбаных бабочек в животе. Это реальная жизнь, а не эпизод романтической комедии. Еду ли я на автобусе. Вопрос из категории разговоров о погоде – но нет, мое тело решает истолковать его как предложение руки и сердца.

Я моргаю, киваю и заставляю себя дышать.

– Круто. Могу подбросить тебя до дома. – Эбби улыбается. – Жду не дождусь.

Ответить я не могу, поскольку расплываюсь в радостную дымящуюся лужицу.

Всю дорогу до дома мое настроение скачет как линия кардиограммы: то мне кажется, что я способна контролировать эмоции, то накатывает цунами осознания. Завтра мы останемся наедине. Конечно, это не означает, что что-то произойдет. Я боюсь даже желать, чтобы между нами что-то произошло.

Возможно, я схожу с ума. Состояние очень странное: я близка к тому, чтобы бежать по склону горы, раскинув руки, в лучших традициях «Звуков музыки».

Чувствую себя очень дерзкой.

И по-настоящему хочу сделать что-то.

Стоит вернуться домой, я тут же выхожу в сеть и открываю страницу с артами. Почему бы и нет? Никаких сомнений. Несколько слов, несколько рисунков – и вот я уже задерживаю дыхание и нажимаю «Отправить». Вот и все. Ставлю ссылку на запись в меню.

Может быть, всем плевать, может быть, никто мне не напишет, – сейчас все это не имеет значения. Я это сделала, я написала этот пост и теперь чувствую себя снежным человеком – его никто не видел, но каждый след важен.

Вот он, этот след – прямо на моей странице. Я официально принимаю заказы на рисунки.

28

Чувство собственной значимости покидает меня утром пятницы, когда, войдя в школу, я первым делом вижу поджидающего у шкафчика Ника. Когда я подхожу, он заметно оживляется.

– Привет! Слышал, что вы сегодня тусите с Эбби?

– Кхм. – Я колеблюсь, потом сознаюсь: – Да. Ты не против?

– Конечно, нет. Не хочу разрушать вашу дружбу. – Он сдавленно смеется. – Забавно, я и не знал, что вы подруги. А теперь вот оно как! Но в любом случае я не возражаю.

– Уверен?

– Абсолютно. Сто процентов. – Он кивает с энтузиазмом китайского болванчика.

Срань господня, да он и правда не может нормально на это реагировать, а ведь речь всего лишь о дружбе. О платонической, исключительно гетеросексуальной дружбе. Правда убьет его – и я не преувеличиваю. Класс. Меня подташнивает от одной мысли.

– Так вот, – Ник смотрит на мой лоб, а не в глаза, – ты же скажешь, если Эбби будет говорить обо мне?

– Конечно.

– Здорово. Круто. Это правда для меня важно.

Чувство вины сжигает меня изнутри.

Кажется, эта пятница тянется бесконечно; время будто застыло на месте.

Эбби ждет меня у шкафчика, на том самом месте, где утром стоял Ник.

– Готова? – спрашивает она с улыбкой, а я просто любуюсь ею.

Сегодня волосы у нее собраны, щеки горят. Кажется, она даже подвела глаза, но это всегда сложно сказать из-за ресниц. О, эти ресницы… На ней платье – перепоясанное, с коротким рукавом, – колготки и высокие сапоги.

– Я купила их в Афинах, – напоминает Эбби, проследив за моим взглядом.

– Знаю.

– У тебя классное платье.

Еще бы, ведь это то самое платье – со вселенной и звездами. Не совру, если скажу, что это самый крутой наряд в моем гардеробе – после выпускного платья, конечно.

– Погода отличная, так что я знаю, куда мы поедем.

Ничего себе. Куда это она собралась? Я пытаюсь держать себя в руках, но черт возьми, это звучит как приглашение на свидание.

– Я не против, что бы ты ни придумала.

– С каких пор ты стала такой сговорчивой?

– Я всегда сговорчивая. Не понимаю, о чем ты, Сусо.

– Каждый раз, когда ты называешь меня по фамилии, я начинаю подозревать, что передо мной Гаррет, который надел маску Лиа.

– Думаешь, у меня есть маски?

– Не сомневаюсь. – Эбби сворачивает в боковой коридор, ведущий к заднему выходу. В конце его нас ждут несколько пар распашных дверей; забавно, что я не замечала их раньше, хотя постоянно тут хожу. Эбби открывает одну из них, придерживает бедром, и я выхожу следом за ней наружу, навстречу теплому весеннему дню. Мы оказались во дворе за школой; неподалеку бежит дорожка, ведущая на футбольное поле.

– Будем играть в футбол? – уточняю я. Только этого не хватало: еще одна странная игра со спортивными снарядами. Это что, какой-то ритуал для расставшихся парочек?

– Непременно. Ты будешь корнербэком?

– Хорошо. Только у меня есть вопрос.

– Какой?

Я выхожу на дорожку следом, пытаясь подстроиться под ее шаг.

– Корнербэк[31] и квотербэк[32] – это разные люди?

– Шутишь?

– Я подумала, вдруг кому-то просто лень выговаривать лишние буквы.

– Ха! Боже, ты такая забавная.

– А вот и нет.

– А вот и да.

Я чувствую, как неприлично сильно краснею. На щеках можно смело жарить бифштекс, а также плавить градусники и выпрямлять волосы. При прикосновении есть риск получить ожог второй степени.

– И все-таки зачем мы идем на футбольное поле?

– Потому что ты там ни разу не была.

– Не угадала. – Я прячу улыбку. – Пять лет назад я ходила на игру университета Джорджии.

– Дай угадаю: неужели с Морган?

– Ага.

– Я говорила тебе, что она извинилась?

– Правда?

– Да, несколько дней назад. Видно было, что ей не по себе. – Эбби неожиданно сворачивает налево и оглядывается через плечо, чтобы убедиться, что я не отстаю, потом проходит в зазор между трибунами на дорожку, опоясывающую поле.

– Справедливо. Она же вела себя по-свински.

– Верно. Но я рада, что она извинилась.

После этих слов она без предупреждения срывается с места и бежит на середину поля, где и плюхается с размаху на траву. Когда я добираюсь туда же, Эбби уже лежит на спине, опершись на локти.

Я устраиваюсь рядом.

– Теперь у вас мир?

– Наверное. – Она пожимает плечами. – Не буду врать – это было обидно. И очень больно. К тому же я слышу такое постоянно. И каждый раз решаю доказать людям, что они не правы, поэтому стремлюсь стать идеальной, а это, во-первых, вредно, а во-вторых, ужасно утомительно. Ненавижу это чувство. – Эбби вздыхает. – Но ссоры я тоже ненавижу, особенно сейчас, перед выпуском. Так что… не знаю.

– Понятно.

– Вроде как я ее простила, но доверять ей уже не смогу. Слишком запутанно?

– Нет, все ясно, – киваю я.

Эбби придвигается ближе.

– Это здорово, что ты за меня заступилась.

– Я заступилась не за тебя, а за равенство прав.

– Это тоже круто, – говорит она с едва заметной улыбкой. Я не могу отвести взгляд от ее коленей, от складок подола юбки на траве. – И вообще… – Эбби морщит нос.

Я морщу нос в ответ.

– Не делай так. – Она прикрывает глаза.

– Как?

– Так. У тебя веснушки на носу. Это так забавно.

– Не понимаю, о чем ты.

Она качает головой, закрыв лицо руками, потом смотрит на меня сквозь пальцы.

– Ты такая милая.

– Кхм.

– И теперь ты краснеешь.

– Вот и нет.

– Вот и да. К тому же это тоже ужасно мило, так что прекрати.

Поверить не могу. Либо она со мной флиртует – тогда это невероятно подло, – либо нет, и тогда… Все сложно.

Я лежу на спине, согнув колени. Эбби смотрит на меня, потом ложится рядом, так что между нами остается не больше пары сантиметров, как тогда, в сентябре во время ночевки у Морган. Дует легкий прохладный ветерок, я наблюдаю за тем, как он играет с ее челкой. Эбби такая красивая, что мне физически больно. Приходится отвернуться и начать разглядывать облака.

– Все еще не понимаю, зачем я здесь.

– Знаю, – смеется она. Потом делает глубокий вдох, явно волнуясь. – Я ненавидела себя за то, что предложила встретиться в пятницу.

– Почему?

– Мне нужно тебе кое-что сказать. Это случилось еще в прошлые выходные, и молчать целую неделю было пыткой.

Я бросаю на нее быстрый взгляд, но Эбби смотрит вверх с легкой улыбкой на губах.

– Ты хотела мне что-то сказать?

– Да.

– И? – Я выдерживаю паузу, но она только кусает губы и молчит. Тогда я скашиваю на нее глаза. – Ты скажешь мне это сейчас?

– Подожди минуту.

Я киваю, а сердце отчаянно колотится в груди.

– Так вот. – Еще один глубокий вдох. – На этих выходных был мой каминг-аут.

– Ты имеешь в виду…

– Я не всем рассказала, – быстро уточняет она. – Не говорила родителям или еще кому-то. Только кузинам. Близняшкам. – Эбби поворачивается ко мне. – Я ужасно волновалась. Странно, правда?

– Почему это странно?

– Не знаю. Потому что они самая лесбийская семья на свете? Конечно, они отнеслись к этому спокойно. Даже обрадовались.

– Это замечательно. Правда, поздравляю.

Она улыбается и несколько секунд молчит, так что мы просто лежим рядом в тишине.

– Подожди, можно я спрошу?

– Конечно.

– Это был каминг-аут в качестве кого?

– Что ты имеешь в виду? – смеется Эбби.

– В прошлый раз, когда мы беседовали, ты была гетеро, так что…

– Не думаю, что я гетеро, – говорит она, и у меня едва не останавливается сердце. – Но я не знаю точно. Наверное, я немножко бисексуальна.

– Не уверена, что так бывает.

– Что? Конечно, бывает. – Эбби тихонько пихает меня локтем. – Немножко би.

– Ты или би, или нет. Нельзя же быть немножко беременной.

– Можно, почему нельзя?

– Никто так не говорит.

– Ну и что. Я вот немножко би и не собираюсь от этого отступать.

Я резко сажусь.

– Не понимаю тебя.

– Почему?

– Немножко би, немножко не би. Признай уже это, и все.

– Что? Нет. – Она тоже поднимается. – Не тебе решать, как мне себя называть.

– Ты не можешь назвать себя «немножко би»!

– Могу, потому что я такая, – вздыхает она. – Боже, иногда я даже не знаю…

Я стискиваю зубы.

– Чего не знаешь?

– Не знаю, чего ты от меня хочешь. – Она вскидывает руки. – Ты можешь просто?.. Не понимаю. Все это так странно для меня.

– Ты не знаешь, чего я от тебя хочу?

Эбби кивает, быстро-быстро моргая.

– Господи боже. – Я закрываю глаза руками. – Я просто хочу, чтобы ты перестала иметь мне мозг.

– Я не…

– Ты серьезно? «Немножко би». – Я изображаю смешок. – И это должно означать, что ты бисексуальна, но не хочешь это признавать? Я ведь не заставляю тебя участвовать в гей-параде. И каминг-аут устраивать необязательно. Но боже мой, хотя бы себе самой ты в этом признаться можешь? Впрочем, даже если не можешь, мне плевать.

– Лиа…

Я не могу даже спокойно смотреть на нее. Все это бессмысленно. Не стоило и начинать. Какой нужно быть стервой, чтобы поцеловать бывшую девушку лучшего друга, да еще и спустя всего две недели после их разрыва? Да еще и накануне выпускного. Бедный Гаррет, он ведь ни о чем не подозревает, а я даже не удосужилась дать ему от ворот поворот. Нельзя мне влезать во все это. Я ведь не рассказала им о себе.

Поэтому я резко поднимаюсь на ноги и отряхиваю подол платья.

– Так, проехали. Я не хочу в этом участвовать. И мне пора.

– Что? – недоуменно моргает Эбби.

– Я еду домой.

– Давай я тебя довезу.

– Нет, я дождусь последнего автобуса.

Она подтягивает колени к груди и обнимает их руками.

– Слушай, я ведь пытаюсь, правда.

Голос у нее дрожит.

– Смеешься, что ли? – Я сцепляю руки. – Пытаешься? Пытаешься что сделать?

– Не знаю.

– Так вот: хочешь быть «немножко би»? Пожалуйста. Ни в чем себе не отказывай. Но если ты не от сердца это говоришь, я даже знать ничего не хочу. И не смей донимать меня своим кризисом идентичности на фоне разрыва с парнем! – Я смотрю ей прямо в глаза. – Ты украла мой первый поцелуй, Эбби. Украла!

– Мне так…

– Все вокруг думают, что ты отлично справляешься, – я с трудом сглатываю, – но на самом деле ты делаешь что душе угодно, а окружающие тебе это позволяют. Тебе же наплевать, кому ты делаешь больно.

– Думаешь, мне плевать? – Эбби мрачнеет.

– Не знаю уже, что и думать.

– Знаю, я не идеальна. – По ее щеке скатывается слезинка. – Знаю, что все на хрен порчу. Я не такая, как ты, и не понимаю пока, что происходит. Откуда мне знать, как поступить? Прямо сейчас мне просто страшно.

– Почему?

– Не знаю. Потому что я могу сделать что-то не так. Потому что ты можешь меня возненавидеть…

– Я тебя не ненавижу.

– …потому что я могу причинить тебе боль. Мне бы этого не хотелось.

Время останавливается. Какое-то время мы молча смотрим друг на друга. Я с трудом держусь на ногах, чувствуя, что мне не хватает воздуха.

– Слушай, у меня все хорошо, – говорю я после паузы. – Ты со всем разберешься. У тебя есть все, что для этого нужно. Я рада за тебя. Ты ничего мне не должна. – Я шумно выдыхаю, передергивая плечами.

– Но это…

– Все хорошо. Мы друзья. Увидимся на выпускном.

– Ладно, – тихо соглашается Эбби.

Я даже не пытаюсь придумать ответ – просто разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь.

29

– Богом клянусь, все получится. – Мама напряженно вглядывается в экран телефона, потом ловит мой взгляд в зеркале. – Я смотрела туториал раз пятьдесят.

– Охотно верю. – Я едва заметно улыбаюсь.

– Ничего не получается! Почему я такая безрукая?

– Ты не безрукая. – Заметив над ухом смешно вылезшую петельку из волос, я тяну за нее, и – вуаля! – теперь у меня вдоль лица свисает целая прядь, напоминая бакенбарды. Вот блин.

Мама тихо стонет.

Я уже час сижу у нее в спальне, а она крутится рядом, экспериментируя со всеми возможными видами укладки. На мне пижама, Гаррет приедет только через пять часов, но мама то и дело смотрит на экран телефона, будто ожидая, что он вот-вот появится на пороге.

– Итак, начнем сначала. – Она руками расчесывает мои волосы, высвобождая из них как минимум десять тысяч шпилек, потом сбрызгивает пряди водой и расчесывает щеткой. – Богом клянусь…

Я безропотно сношу ее изыскания: просто не могу заставить себя беспокоиться. Да, говорят, выпускной – это очень важное событие, но для кого? Зачем так напрягаться? Мне правда плевать, какое впечатление я произведу на своего кавалера. И пусть отчасти мне и хочется кое-кого поразить, этот человек далеко за пределами моего круга, так зачем нервничать?

Мама сосредоточенно закусывает кончик языка.

– Теперь я высушу их феном.

– Жги.

Она жжет.

Забавно, ведь я даже не думала, что пойду на выпускной, но посмотрите, вот она я, исполнительно следую стандартной программе любой выпускницы. Мы будем фотографироваться у Саймона, потом на самом настоящем лимузине поедем в какой-то пафосный ресторан в Альфаретте. Голубая мечта розового детства любой школьницы из пригорода.

Мама выключает фен.

– Меня расстраивает ваша ссора с Анной и Морган, – неожиданно сообщает она.

– Почему?

– Грустно, что вы поссорились. Мне бы хотелось, чтобы сегодняшний вечер был идеален.

– Это вымысел.

– Что именно?

– Идеальный выпускной.

– Что ты имеешь в виду? – смеется мама.

– Это избитый ход из фильмов для подростков. Сначала хорошо поставленный танцевальный номер, потом внезапный обмен взглядами и смачный поцелуй в конце.

– Звучит отлично.

– Я шутила.

– Боже, Лиа. – Она проводит рукой по моим волосам, накручивая одну прядь на палец. – Когда ты успела стать такой циничной?

– Ничего не могу поделать, у нас на Слизерине все такие.

И я худшая из слизеринцев: тот самый персонаж, который влюбится в гриффиндорца до потери соображения. Я – Драко из всех тех паршивых драрри, которые авторы бросали на четвертой главе.

– У меня был отличный выпускной, – возражает мама. – Едва ли не самый романтичный вечер в моей жизни.

– Ты же уже была беременна.

– И что? Все равно было здорово. – Она улыбается. – Ты знала, что накануне выпускного я делала УЗИ?

– М-м… круто?

– Еще как круто! И важно. Мне впервые сказали пол ребенка.

– Пол – это социальная условность.

– Знаю-знаю. – Мама треплет меня по щеке. – И все же я так радовалась. Мне не важен был твой пол, я просто хотела знать о тебе все!

– Звучит неплохо.

– Я как вчера помню, что лежала на столе, а на мониторе было твое изображение, и ты оказалась…

– Эмбрионом?

– Ага. – Она усмехается. – Но не только. Ты показалась мне стойким оловянным солдатиком. Меня это очень умилило. У меня тогда в жизни был бардак: школа, выпускной, твой отец… Ты же просто делала свое дело. Росла и росла. Тебя невозможно было остановить.

– По-моему, средненькое достижение, учитывая, что для зародыша это основная задача.

– Все равно мне это казалось невероятным. И до сих пор кажется. Посмотри на себя. – Я честно смотрю на свое отражение, встречаю ее взгляд, и мы несколько секунд сидим в тишине. Когда мама снова начинает говорить, я едва ее слышу: – Мне все кругом говорили, как быстро растут дети. Это ужасно раздражало.

– Ха!

– Иногда это были какие-то случайные люди в продуктовых. Ты топталась вокруг, устраивала истерики, и каждый раз находился кто-то, кто говорил: «Вы еще будете по этому скучать», «Она уедет учиться, а вы и не поймете, когда прошло столько времени», «Цените эти моменты». Мне ужасно хотелось ответить: «Зашибись, а теперь скройтесь». – Она накручивает прядь моих волос на щипцы. – Они были правы.

– Иногда с людьми такое случается.

– Поверить не могу, что ты уедешь. – Мама подозрительно быстро моргает.

– Ты же понимаешь, что я буду в полутора часах езды от дома?

– Знаю. – Она улыбается, но как-то невесело. – Ты ведь понимаешь, что я имею в виду.

Я морщу нос.

– Не смей плакать.

– Почему это? Ты тоже заплачешь?

– Ни за что. Никогда.

– Без тебя здесь будет иначе, Лиа, – тихо смеется мама в ответ.

– Ма-ам.

– Все-все, умолкаю. Не хочу, чтобы ты тут рыдала и портила выпускной настрой.

– Выпускной настрой? – Я демонстративно закатываю глаза, но продолжаю улыбаться.

Мама улыбается в ответ.

– Вы сегодня отлично повеселитесь.

– Будет по-дурацки.

– Пускай. У меня был дурацкий и бестолковый выпускной, но как же было хорошо. Просто прими это. Я так и сделала. Помню, как стояла перед зеркалом и твердила себе, что не позволю этому вечеру пройти плохо.

– Мой вечер грозит пройти по мне. – Я строю ей гримасу.

– Почему? Без этого ведь можно обойтись. – Она наклоняется вперед, упираясь подбородком мне в затылок. – Просто пообещай, что не станешь себя накручивать.

И тут я понимаю страшное…

– БЛИН.

– Ты чего? – В зеркале я вижу, как мама приподнимает брови.

– Я такая дура.

– Сомневаюсь.

– У меня нет подходящего лифчика.

– Хм-м. – Мама закалывает последнюю прядь и улыбается. – Неплохо вышло, правда?

Не могу не согласиться. Она превзошла саму себя. Не знаю, как у нее получилось, только теперь мои волосы выглядят мягкими и лежат волнами; по бокам они присобраны, а возле лица вьются отдельные пряди. Из-за того, что я в пижаме, кажется, что моя голова и тело принадлежат двум разным людям, но с платьем наверняка будет огонь.

Если не принимать во внимание тот факт, что у меня нет сраного лифчика.

– Нужно что-то без лямок.

– У тебя такого нет?

– Нет, откуда?

– Но у тебя же открытое платье.

– Не смешно. Я в панике.

– Ли-и. – Мамины руки ложатся мне на плечи. – У нас есть еще несколько часов до приезда Гаррета. Найдем мы тебе лифчик.

– Где?

– Где угодно. В том же «Таргете»[33]. Давай, надевай джинсы. – Она тянется за сумочкой. – Мы домчим туда за минуту.

Вот только машина не заводится.

– Ну уж нет, – бормочет мама под беспомощные щелчки ключа зажигания. – Не сегодня, лукавый.

– Скажи, что это розыгрыш…

– Погоди. – Она толкает руль, потом открывает и снова захлопывает дверь. – Попробую еще раз.

Глухо.

Мама, кажется, готова впасть в панику.

– Может, нужно подуть на ключ?

– Это миф, мам.

– Ну же, – продолжает уговаривать она машину, стукнув руками по рулю. – Именно сейчас… Гребаная машина.

– Пожалуйста, не говори «гребаная».

Она бросает на меня смущенный взгляд.

– Ты же сама любишь крепкие выражения.

– Люблю. Но ты делаешь все неправильно. Это слово применительно к нашей машине произносится без «гр» в начале, мам.

– Поверить не могу, что она сломалась сейчас.

– Это знак, – согласно киваю я.

– Какой?

– Что я должна остаться дома.

Теперь мама закатывает глаза.

– Хочешь пропустить выпускной из-за лифчика?

– Из-за его отсутствия, если точнее. И из-за того, что у меня нет шансов это исправить.

Вместо ответа мама лезет в сумочку и достает телефон, потом открывает вкладку с избранными номерами.

– Кому ты звонишь?

Она пропускает вопрос мимо ушей.

– О черт, нет. – Я пытаюсь выхватить у нее трубку, но та оказывается вне пределов досягаемости. – Ты звонишь Уэллсу?

Молчание. Она нажимает кнопку вызова.

– Только не говори, что хочешь попросить Уэллса купить мне лифчик. Пожалуйста!

– Почему нет?

Я слышу гудки.

– Потому что это лифчик.

– И что?

– Это отвратительно.

– Что, лифчик? Отвратительный? – Я открываю рот, но мама продолжает говорить: – Девочка моя, если ты находишь лифчики отвратительными, что же с тобой будет, когда ты узнаешь о сиськах… Да, привет, милый. – Она говорит это совершенно другим голосом, прерывая свой монолог. Я представляю себе Уэллса на другом конце воображаемого провода, телефон прижат к раздражающе маленькому уху.

Я хлопаю маму по руке, она поворачивается и подмигивает.

– Мы с Лиа хотим попросить тебя об одолжении.

Я отчаянно мотаю головой, но мама игнорирует мои мольбы и снова отворачивается.

– У нас сдохла машина, но Лиа только что поняла, что ей срочно нужно…

Я возмущенно скрещиваю руки на груди.

– …кое-что купить, – продолжает мама. Потом она замолкает; я с трудом различаю голос Уэллса.

– Понятно. До пяти.

Снова пауза и смех.

– Да, сдохла окончательно.

Она кивает и бросает на меня довольный взгляд.

– Спасибо, милый. Люблю тебя.

Во-первых, фу! Во-вторых, вот срань! Мама и Уэллс на этапе «люблю тебя». Меня сейчас стошнит.

Закончив разговор, мама поворачивается ко мне.

– Он приедет через пятнадцать минут, поможет завестись.

– Круто.

– Не за что. – Она вопросительно вскидывает брови.

Я краснею.

– Спасибо.

Это странно. Мы не выходим из машины, даже ремни безопасности не расстегиваем. Как будто кто-то поставил мир на паузу. В салоне пахнет лаком для волос. На меня снова накатывает это ощущение смены такта. Маленькая колючка внутри. Мама барабанит по рулю, мурлыча что-то себе под нос.

– Так вы с Уэллсом тайно помолвлены или что?

Она замирает.

– С чего ты это взяла?

– Просто спросила.

– Нет, Лиа. – Мама вздыхает. – Мы не помолвлены.

– Может быть, вы собираетесь обручиться?

– Хм. Мне об этом ничего неизвестно.

– Но ты согласилась бы, если бы он предложил?

– Так, минуточку, притормози. К чему все эти вопросы?

– Просто любопытно. – Я залезаю на сиденье с ногами и поворачиваюсь к окну. Все вокруг зеленое и тонет в солнечном свете. Сраный идеальный апрель.

– Если бы он сделал мне предложение сегодня? Не знаю, – говорит мама. – Брак – серьезное дело. Я знаю только, что очень его люблю.

– Почему?

– Почему я люблю Уэллса?

– Ну, кроме денег.

– Что, прости? – Она сверкает глазами. – Знаешь, это здорово обидно и совершенно не соответствует истине.

– Тогда я не понимаю.

– Что именно?

– Ты бы точно не вышла за него замуж из-за внешности, – продолжаю я, но стоит словам сорваться с языка, как я начинаю о них жалеть. Щеки заливает краской. Не понимаю, почему я так с ней жестока.

– Ты шутишь?

– Прости.

– К твоему сведению, он кажется мне очень привлекательным.

– Да, я понимаю. Прости. Я дура.

– Тебе не кажется, что он немного похож на принца Уильяма?

– Уэллсу же лет пятьдесят!

– Сорок два.

– Все равно.

– Это просто чуть более взрослая и чуть более лысая версия принца Уильяма. Вспомни его лицо. – Мама пихает меня в коленку. – Ты же не могла не заметить.

Блин. Она права. У них даже имена немножко похожи.

– Так ты встречаешься с ним потому, что всю жизнь сохла по принцу Уильяму?

– Почему сразу сохла? Просто мне кажется, он очень сексуальный.

– Ты что, только что назвала принца Уильяма сексуальным?

– Да. Кто-то же должен был это сделать. – Ее улыбка кажется мне немного грустной. – Знаешь, он наверняка понравился бы тебе, дай ты ему хоть крошечную возможность.

– В этом нет необходимости. Я же закончила школу, помнишь?

– Тут забудешь.

Что-то в том, как она это произносит, заставляет мое сердце болезненно сжаться. Какое-то время я изучаю дверцу бардачка, обхватив руками колени.

– Прости.

– Милая, все хорошо. Просто…

Мама не успевает закончить: рядом тормозит «БМВ» Уэллса. Сегодня он весь из себя гольфист, одет как на игру, и это только усиливает сходство с принцем Уильямом, которое теперь режет мне глаза. Это даже жутковато. Он открывает капот своей машины, мама открывает наш. Предварительные ласки закончены, и мама выбирается из салона, чтобы выудить из багажника связку проводов. Где-то там, в переплетении деталей двигателя и батареи, они сцепятся своими мордочками, так похожими на морды аллигаторов, и случится магия. Я жду этого, оставаясь на переднем сиденье. Спустя секунду Уэллс заводит двигатель, а мама заглядывает ко мне в салон.

– Ли, попробуй покрутить зажигание.

Я поворачиваю ключ, и двигатель с ревом оживает.

– Все? – спрашиваю я. – Вы его починили?

– Он завелся – это отлично, но нужно следить, чтобы батарея не отключалась. Ты не пересядешь назад?

– Почему?

– Потому что Уэллс довезет нас до «Таргета». Тогда он сможет остаться в машине и не отключать двигатель, пока мы внутри.

– Ладно.

Боже, подготовка к выпускному в обществе Уэллса. И все же он только что спас нас, так что я должна быть ему благодарна. Как-то так…

Пока мы едем, мама пересказывает все сплетни Уэллсу. Она помнит мельчайшие детали того, чем я с ней делилась.

– Так вот, Эбби бросила Ника – это главная новость, но тут еще Морган постаралась добавить напряжения. А Гаррет влюбился в Лиа.

– Это слухи, – вклиниваюсь я, просовываясь между сидениями.

– Но, – как ни в чем не бывало продолжает мама, – я думаю, Лиа нравится кое-кто другой.

– Ма-ам.

Срань господня.

Лучше бы она не намекала на то, на что, как мне кажется, намекает.

Мама широко улыбается.

– Я просто хочу сказать, что вечер будет насыщенный.

Стоит нам въехать на парковку, как у мамы начинает звонить телефон.

– Черт, надо ответить. – Она строит извиняющуюся гримасу, одними губами объясняя: «работа».

Идеальное, блин, время.

Пару минут мы с Уэллсом просто сидим, наблюдая, как она кивает и повторяет: «Ага. Ну да. Точно. Ага», потом лезет в сумочку за ручкой и царапает что-то на обороте чека. «На самом деле… Вот оно что. Ладно. Нет-нет». Она бросает на меня наполовину виноватый, наполовину отчаянный взгляд. «М-м-м». Потом отстегивает ремень и поворачивается, чтобы взглянуть мне в глаза.

Я поднимаю брови.

– Да, конечно. Разумеется, – говорит она в трубку, многозначительно мне кивая. Потом передает мне кредитку.

– Я что, должна идти туда одна? – тихо спрашиваю я.

Она пожимает плечами, показывает на телефон, потом на часы на приборной доске машины. Часы сломаны уже лет сто, но я понимаю, о чем речь. Гаррет приедет через два часа, а я в джинсах и не накрашена.

– Я пойду с тобой, – говорит Уэллс.

– Кхм. В этом нет необходимости.

– Мне все равно нужно купить открытку.

Я бросаю на маму выразительный взгляд, призванный означать: «Ты что, шутишь?» Она снова пожимает плечами и разводит руками, но глаза у нее блестят.

Зашибись просто: мне придется покупать лифчик в обществе Уэллса.

Мы вместе идем через парковку, он прячет руки в карманах.

– Так что тебе нужно купить?

Блин.

– Предмет одежды.

– Предмет одежды? – Он непонимающе улыбается. – Я должен угадать, какой именно?

– Нет, – быстро говорю я. Господи, за что? – Просто… это лифчик.

Я его на сиськи надеваю.

– Ага.

Ну вот, теперь у меня мысли путаются, а мозг, кажется, просто вскипел. Наверное, именно это и чувствуют обычно люди, когда до ужаса напуганы.

Мы проходим через раздвижные двери, и первое, что попадается мне на глаза, – стенд с сумками: огромные холщовые переноски на молнии, дамские сумочки из искусственной кожи и, несмотря на сезон, вышитые пляжные котомки.

– Вот черт. – Я бью себя по лбу.

– Все в порядке?

– У меня нет сумочки!

На самом деле есть: старенькая холщовая, которую я три года назад купила в «Олд Нейви»[34]. Не могу же я этот кусок дерьма тащить с собой на выпускной.

– Хорошо, сейчас разберемся, – говорит Уэллс. – Какая-нибудь из этих подойдет?

– И туфли. У меня нет туфель.

Ладно, мне правда не по себе – это уже действительно знак. Нет лифчика, нет туфель, нет сумочки, в машине сдохла батарея, маму поглотила работа. Мироздание, я тебя слышу. Не нужно было даже и думать о том, чтобы идти на выпускной. Все, что мне сейчас нужно, – это поехать домой, посмотреть телик и завтра с утра вернуть платье в магазин.

Просто… иногда мне хотелось бы принадлежать к числу тех девушек, которые не забывают про лифчик, туфли и сумочки. Как будто у всех вокруг есть особый ген подготовки к выпускному, а в моем ДНК он отсутствует. Это даже логично: я и в обычной-то жизни с трудом подбираю одежду, что уж говорить о мероприятиях вроде этого.

– Вот эта классная. – Уэллс протягивает мне маленький клатч в форме кошачьей мордочки. Он сделан из золотой искусственной кожи, и да, он прекрасен.

Я закусываю губу.

– Дорогая?

– Всего двадцать долларов, – отвечает он, проверив ценник.

– Кхм. Не нужно.

– Лиа, мы можем ее купить.

– Да не страшно.

– Я серьезно. Правда не нужно.

Боже, как же это отвратительно. Уэллс последний, кого я хотела бы видеть в роли человека, покупающего мне вещи, честно. Он не мой отчим. Он не мой отец. Это неловко и неприятно; я чувствую себя так, будто мне дают подачку.

С другой стороны, я не хочу идти на выпускной с холщовой сумкой.

– Пойду подберу лифчик, – говорю я быстро, потому что у меня начинает щипать глаза. Это так глупо. Если честно, я даже не представляю, как справиться с этим без мамы. Я не разбираюсь в лифчиках, особенно в лифчиках без лямок. Как они вообще должны сидеть? Можно ли мне их мерить? Все заканчивается тем, что я хожу кругами среди стендов с нижним бельем, как маленькая потерянная черепашка. В конце концов мне приходится просто взять самый дешевый лифчик на свой размер, но даже он стоит двадцать пять долларов. Двадцать пять долларов. За что-то, что я надену, скорее всего, один раз в жизни. И если я отдам столько сейчас, мне не хватит на туфли. Придется идти в кроссовках. В гигантских уродливых кроссовках. Вот теперь у меня точно выпускное настроение.

Называется «истерика». Легкая.

У кассы самообслуживания я сталкиваюсь с Уэллсом, в руках у него пакет с логотипом магазина. Завидев меня, он смущенно улыбается, потирая шею.

– Слушай, я знаю, ты этого не хотела, но я купил ту сумку с кошкой.

– Правда?

– Я подумал, ты будешь отказываться, я начну настаивать, мы будем спорить, а времени нет. Поэтому… Если ты не захочешь с ней идти, не страшно.

– О… Кхм. – Я не свожу глаз с пакета.

– Я бы и туфли взял, но не знаю размера.

– Это… ничего. Здорово, спасибо, Уэллс.

Я привыкла произносить его имя с легким саркастичным смешком, как будто при этом мысленно закатываю глаза. Теперь я этого не делаю, и оно звучит странно: как-то незнакомо и нецелостно.

Расплатившись за лифчик маминой картой, мы возвращаемся к машине. Мама все еще разговаривает по телефону, так что нам остается только ждать снаружи, облокотившись на капот.

– Так что, предвкушаешь? – спрашивает Уэллс.

– Выпускной?

– Ага. Я на свой не ходил.

– Я не думала, что пойду.

– Не забудь фотоаппарат. Твоя мама будет требовать фотографии.

– Фотоаппарат? – Конечно, что еще он мог предложить. Наверное, он ждет, что я возьму с собой огромную олдскульную камеру со штативом. Впрочем, к чему нам камера? Лучше сразу масляные краски и мольберт.

– Я забыл… У вас же теперь для этого есть телефоны?

– Ага, – ухмыляюсь я.

Он улыбается в ответ; какое-то время мы просто молчим.

– Кстати, спасибо за сумочку, – говорю я наконец, ковыряя асфальт носком ботинка. – Вам необязательно было это делать.

– Но я был рад помочь.

– Я вам за это признательна. – Я слегка краснею. Видимо, не суждено мне выражать благодарность так, чтобы не создавать неловкость. Уэллс, наверное, думает, что я совсем с ума сошла: так разволновалась из-за двадцатидолларовой сумочки. Для него это не деньги, скорее всего, – так, бумажка, чтобы подтереться в туалете.

Уэллс качает головой.

– Я понимаю, что это может быть неприятно. Помню, я ненавидел получать подарки.

– Я тоже.

– Даже если знал, что дарителю это ничего не стоит. Все равно появлялось чувство, что мне бросили подачку, и я его ужасно не любил. – Он смотрит на меня, будто читая мысли. – Когда я был маленьким, у нас не было денег.

– Правда?

– Ага. Я был бедным парнем в богатом районе. Все мои друзья жили в больших домах, а мы ютились в крошечной квартирке. Не думаю, что кто-то еще знал, что на окраинах есть такое.

– Ого.

– «Ого»?

– Просто… Я была уверена, что вы были из кружка избранных.

– В каком-то смысле ты права. – Он улыбается. – Я был кэдди[35].

– Это что-то из области гольфа?

– Точно, – кивает он.

Странно: от этого мне становится легче. Я понимаю, что не буду возражать, если этот чудак и дальше будет болтаться рядом с нами, раз ему так уж этого хочется. И если маме он и правда нужен, пусть у нее будет своя копия принца Уильяма. Уж лучше так, чем распугивать мамочек и их детей в магазинах своими рассуждениями о том, как быстро летит время.

Остается только одна проблема: никто не предупреждает об этом детей.

30

Гаррет появляется ровно в назначенное время; я встречаю его у порога. Глядя на меня, он разевает рот, потом захлопывает. Кажется, это первый раз на моей памяти, когда он лишился дара речи.

– Очешуеть, Берк! – выдает он наконец.

– Очешуей, Лафлин. – Я накручиваю на палец прядь волос.

Я и правда чувствую себя красивой. Сейчас, когда на мне платье, прическа смотрится отлично, а еще у меня ярко накрашены глаза, румянец на щеках и веснушки на плече – полный комплект. К тому же мои берцы оказались именно того оттенка желтого, который подходит к сумочке. Свершилось: я иду на выпускной в берцах.

Гаррет продолжает неотрывно смотреть на мои губы. Спасибо, что не на сиськи.

Потом он отдает мне браслет-бутоньерку цвета слоновой кости, я с маминой помощью прикалываю парный букетик к его смокингу, и мама выгоняет нас из дома, чтобы сделать совместные фотографии. Гаррет совершенно не знает, куда деть руки: кладет их мне на талию, на плечи, снова на талию. Кажется, еще немного – и он полезет за телефоном, чтобы загуглить, как себя вести.

Наконец пора ехать. Гаррет придерживает для меня дверь машины, а я понимаю, что в этом платье смотрюсь на сиденье минивэна его мамы как минимум нелепо.

Гаррет ведет молча; никогда не видела его таким тихим, как сегодня. Не в силах удержаться, бросаю пару взглядов на его лицо.

– Вижу, ты привел себя в порядок. Отлично выглядишь, – не выдерживаю я. Это чистая правда. Большую часть времени, что мы проводим вместе, он раздражает меня слишком сильно, чтобы я обращала внимание на то, что он симпатичный. Но он и правда милый: густые волосы, резко очерченная линия челюсти, ярко-голубые глаза.

– Ты тоже, – отвечает он. – Честно. – После паузы Гаррет добавляет: – Волнуешься?

– Из-за выпускного? Типа того.

– «Типа того»? Обожаю твой энтузиазм пофигиста, Берк.

– Погоди, я попробую еще раз. – Я прочищаю горло. – Типа того, восклицательный знак.

– Уже лучше, – смеется он.

Я смотрю на него с улыбкой, но чувствую легкий укол вины. Гаррет забавный и славный. Он был бы отличным бойфрендом. Только не для меня.

И, пожалуй, я должна ему это сказать. «Слушай, Гаррет, предупреждаю сразу! У тебя в голове наверняка уже сложилась картинка идеального, как в кино, выпускного? Забудь. Танцевального номера не будет. Никаких долгих и томных взглядов. И уж точно никаких смачных поцелуев».

Слушай, Гаррет, понимаешь, я просто до умопомрачения люблю кое-кого другого.

Зато теперь я понимаю, зачем были придуманы смокинги: в них парни выглядят на 75 % симпатичнее. Это касается не только Гаррета, но и всех, кого я вижу. Ник, Саймон и Брэм меня чуть в могилу не свели.

Сейчас Саймон, Брэм, Нора и Кэл фотографируются с родителями, а Ник сидит на крыльце один, барабаня пальцами по краю кирпичной кладки. Анна, едва заметив нас, бросается ко мне; за ней следует Морган. И, поскольку я сегодня официально следую всем дурацким клише, разговор с них и начинается: «Боже, какое прекрасное платье! Ты тоже волнуешься?»

Анна просто невыносимо хороша, честное слово. Ее платье состоит из двух частей, так что иногда можно увидеть выглядывающий из-под ткани живот, волосы заплетены в косы и заколоты. И она, и Морган очень маленькие и изящные, так что рядом с ними я иногда чувствую себя Халком.

Ну уж нет.

Сегодня, хотя бы раз, мозг, я призываю тебя заткнуться. Пожалуйста, позволь мне просто чувствовать себя красивой.

Я и правда чувствую себя именно такой. Красивой.

Морган осторожно улыбается мне.

– Лиа, ты выглядишь великолепно.

Я замираю на месте. Нужно было подготовиться лучше, ведь мы не могли не встретиться, просто я упорно игнорировала эту мысль. Но Морган все-таки извинилась, и Эбби ее простила – это уже что-то.

– Спасибо, – отвечаю я. – Ты тоже.

– Мы можем поговорить?

Неожиданно для самой себя я то и дело возвращаюсь мыслями к тому, что сказала Анна: возможно, я сама раздула из слов Морган ссору, лишь бы сделать наше прощание легче. Все-таки это бред. Во всем виновата только Морган. Я не просила ее демонстрировать расизм, чтобы потом меньше скучать.

– Хорошо, – все же соглашаюсь я, оглядываясь на отца Саймона, который снимает неестественно крупные планы Кэла и Норы. Потом указываю на дорогу: – Вон там?

– Да, давай.

По дорожке мы шагаем в неловком напряженном молчании. Потом я подбираю юбку и присаживаюсь на бордюр. Морган то и дело косится на меня, как будто ждет, что я заговорю первая, но я не знаю, что сказать. Даже не знаю, что я должна сейчас чувствовать.

Она усаживается рядом, откидывается на руки и вздыхает.

– Я извинилась перед Эбби.

– Знаю.

Еще минуту мы сидим бок о бок, глядя куда угодно, только не друг на друга.

– Я все испортила, – снова начинает она. – Не могу поверить, что тогда сказала это. Чувствую себя паршиво.

– Это справедливо.

– Да. – Она закрывает глаза. – Я знаю. Лиа, я была расстроена. Настолько… Ох, я даже объяснить не могу, каково это – знать, что тебе отказали.

– Это не оправдание, Морган.

– И это мне известно. Не оправдание. Нельзя так говорить. Я никогда не считала себя расисткой, но стоило чему-то задеть меня, как вся толерантность оказалась забыта. Никогда не забуду об этом.

– М-м.

– Ты не должна меня прощать. Я все понимаю. Просто хотела сказать, что мне ужасно жаль. Я стану лучше.

Я смотрю на нее краешком глаза: губы сжаты, брови нахмурены. Она говорит искренне – это написано у нее на лице.

Но так тяжело прощать спустя долгое время. Никогда не знаю, что делать. Если Эбби считает, что этот инцидент в прошлом, должна ли я поступить так же? Если Саймон простил Мартина, должна ли я?

Еще не зная, что собираюсь сказать, я открываю рот, но меня прерывает внезапное появление Гаррета.

– Вот вы где! Чувак с лимузинами уже за углом. Кто-нибудь знает, где Эбби?

– Она еще не приехала? – Я морщусь, услышав собственный голос. Получается у меня еще хуже, чем у Тейлор. «Эбби еще не приехала? Надо же, а я и не заметила! Я же не сижу на подъездной дорожке, то и дело оглядываясь в надежде заметить ее машину».

Боже мой, а что, если она решила не приходить на выпускной? Не смогла вынести всей неловкости сложившейся ситуации? Нужно написать ей. Просто чтобы удостовериться. Я успеваю даже нашарить в сумочке телефон, но тут у меня замирает сердце. Что ей сказать?

К нам подплывает Саймон и обнимает меня за плечи.

– Так, Эбби почти добралась, они застряли в пробке. Не будем ждать, начнем делать общие фотографии, парни первые. – Он наклоняется к моему уху и шепчет: – Ты шикарно выглядишь.

– Пф-ф.

– Я должен был сказать.

– Ты тоже.

Он ухмыляется, касается моих волос, потом уводит Гаррета.

Кэл и Нора уже ушли, но остальных парней папа Саймона выстраивает в ряд под кизиловым деревом. Они хороши, без преувеличения. Настоящий бойз-бенд. Гаррет самый высокий, поэтому оказывается в центре, по бокам встают Брэм и Саймон с одной стороны и Ник с другой. Все, разумеется, складывают руки, закрывая ширинку, как будто это необходимая поза для выпускных фотографий, и мама Саймона начинает фанатично щелкать фотоаппаратом. Выглядит здорово.

Но я смотрю не на них, а на дорогу. Стоит появиться какой-нибудь машине, как у меня начинает тяжело колотиться сердце. Она уже почти приехала – и все же кажется, что не приедет никогда. Время тянется медленно; я будто во сне, настолько все выглядит нечетким. Я заставляю себя сфокусироваться на теплых прикосновениях солнца на моих плечах – что угодно, лишь бы не терять головы, – а изнутри распирает, как если бы я проглотила воздушный шарик.

Наконец я вижу машину Эбби, и мой мозг со щелчком встает на место. За рулем мама Эбби, она выруливает на подъездную дорожку возле дома Саймона. Эбби выскальзывает с пассажирского сиденья, одной рукой придерживая подол, а в другой сжимая сумочку.

Выбирается и отпускает юбку.

Как там было? За что, Господь?!

Эбби похожа на облачко. Или на балерину. Все ее платье – ворох воздушного тюля бледно-голубого цвета, спину между лопаток крест-накрест пересекают бретельки. Волосы заколоты, челка зачесана на одну сторону, губы и щеки нежно-розовые. Это уже чересчур, богом клянусь. Эта девушка вся чересчур, а я чересчур ею увлеклась.

Она смотрит на меня и широко распахивает глаза, одними губами шепча: «Ого».

Я в ответ могу только смотреть на нее. Двадцать четыре часа назад мы вместе лежали на футбольном поле и я кричала на нее. Но вот Эбби здесь, улыбается, как будто ей это ничего не стоит, и я не могу решить, радует меня это или оскорбляет. Неужели она не испытывает неловкости? Хотя бы чуть-чуть?

Мама Саймона возвращает меня из пучины размышлений обратно на твердую землю: проскальзывает между нами, хлопнув в ладоши.

– Папарацци ждет вас!

Только сейчас я обращаю внимание, что на ней свободная футболка с гигантской черной надписью на груди: «БЕРЕГИСЬ БЕЛКИ!»

– Почему мы должны бояться белок? – уточняю я.

– Потому что… – Она поворачивается спиной, чтобы мы могли увидеть изображение белки и буквы «МАМА ХАВЕРФОРДЦА».

– Белка – их талисман? – спрашивает Эбби.

Я ловлю взгляд Саймона и шепчу: «Брэм знает?»

Он недоуменно наклоняет голову.

Приходится доставать телефон и печатать сообщение.

Брэм знает про Хаверфорд?

Саймон лезет в задний карман, смотрит на экран и улыбается. Потом начинает печатать ответ.

Он знает.

И смайлик.

Все вместе мы идем к дереву, где папа Саймона выстраивает нас, чтобы сделать снимки, – и это апофеоз неловкости. То ли родители Саймона ничего не подозревают, то ли, наоборот, хотят посмеяться надо мной, только на всех фотографиях я оказываюсь между Гарретом и Эбби. На всех и каждой – кроме тех, на которых мы вдвоем с Морган.

– Встаньте поближе, девочки! Сделайте вид, будто друг друга обожаете.

Как им это удается? Почему родители всегда говорят нам правду в глаза, даже не подозревая об этом?

Мистер Спир уже готов потребовать совместной съемки Эбби и Ника, но Саймон пресекает эти попытки на корню. Когда подъезжает лимузин, я забираюсь внутрь и устраиваюсь между Гарретом и Ником. Следом тут же заглядывает мама Саймона и делает несколько фотографий.

Внутри машина напоминает стриптиз-клуб. Не подумайте, я там ни разу не была, но сиденья друг напротив друга и тонкая светящаяся полоса на потолке внутри салона создают именно такое ощущение. Тут даже есть мини-бар: в нем вода, а не выпивка, но все же. Я будто оказалась в чужой шкуре: Кардашьян или Бейонсе. Не хочу смотреть по сторонам, чтобы не вспоминать, что мы все еще в Шейди-Крик.

– Все вокруг подумают, что мы звезды, – говорит Саймон.

– Разумеется. Я бы точно именно это и подумала, если бы в апреле увидела толпу подростков, разъезжающих по пригороду в лимузине, – кивает Эбби. – Наверняка они едут на премьеру своего фильма.

– Или на вручение «Оскара», – вносит свою лепту Брэм.

– Но точно не на выпускной.

– Ой, да заткнитесь. – Саймон широко улыбается и пихает обоих локтями.

Гаррет делает вид, что потягивается, и – боже мой! – кладет руку на спинку позади меня. Да он просто мастер намеков. Я подаюсь вперед, совсем немного. Достаточно, чтобы между нами оставалось место; не настолько, чтобы остальные заметили.

Эбби все равно видит это, слегка приподнимает брови и коротко мне улыбается.

О да.

Срань господня.

Это будет насыщенный вечер.

31

Найти ресторан у водителя не получается. Он едет вдоль разделителя, глядя на нас в зеркало заднего вида.

– «Американ Гриль»?

– «Американ Гриль Бистро», – поправляет Гаррет.

– Уверены, что он в торговом центре?

– Абсолютно. – Гаррет убирает руку из-за моей спины и наклоняется вперед. – Торговый центр «Норт-Пойнт», ресторан «Американ Гриль Бистро».

Мы кружим около центра еще несколько минут, потом сдаемся и высаживаемся у входа. Мне очень неуютно идти по торговому центру в нарядном платье: старушки улыбаются нам, дети не могут отвести глаз, какой-то парень даже снимает на телефон.

– Какой он стремный, – комментирует Морган.

Гаррет уверенно ведет нас мимо магазинов с одеждой и техникой. Следом за ним мы проходим почти насквозь, но не видим никаких ресторанов.

Гаррет явно растерян.

– Он точно должен быть здесь. Совершенно точно.

– Давай я проверю по карте? – предлагает Анна.

– Он должен быть здесь.

Мы так и топчемся на месте еще несколько минут; из-за того, что на нас платья и смокинги, я чувствую себя не в своей тарелке. Я выросла в пригороде и знаю все о торговых центрах, но в этом не была ни разу, а это все равно что оказаться в параллельной вселенной. Саймон покусывает губу, Гаррет изучает карту.

– Может быть, просто пойдем в ресторанный дворик? – предлагает Анна.

– Стой, погоди-ка, – неожиданно восклицает Эбби и тут же прижимает руку ко рту.

– Все в порядке?

Она медленно кивает.

– Просто дайте мне… Сейчас вернусь.

Она хмурится, потом убегает куда-то за угол. Гаррет подходит ко мне, вид у него потерянный.

– Клянусь, я забронировал нам столик. Я же с кем-то разговаривал. По телефону.

– Ничего страшного.

– Но я же правда это сделал.

– Я тебе верю, – успокаиваю его я, оглядываясь по сторонам в поисках Эбби. На глаза мне попадается «Старбакс», несколько эскалаторов и десятки людей, но ее среди них нет.

– Мне нужно массажное кресло, – сообщает Саймон, созерцая витрину магазина техники.

– Давай я им побуду, – предлагает Брэм.

– Не верю, что ты только что это сказал. – Я морщу нос, но Брэм невозмутимо сжимает плечи Саймона и подтягивает его ближе. Тот в ответ улыбается и откидывается назад.

– Ребята, – окликает нас вполголоса Эбби. Я едва не подпрыгиваю на месте. Она вернулась и светится так, что больно глазам: улыбка до ушей, глаза сияют озорством. – Кхм, Гаррет, – окликает она нашего предводителя.

– Сусо?

Эбби ловит его руки.

– Ты забронировал нам столик.

– Да? – с надеждой переспрашивает он. – Но куда делся ресторан?

– Это не ресторан.

– Что? – удивленно переспрашиваю я.

– То есть это, конечно, в некотором роде ресторан… – Она явно с трудом сдерживает смех. – Он во-он там.

Мы смотрим туда, куда она указывает.

– Это магазин «Американ Гёрл»[36], – говорит наконец Саймон.

– Ага.

– Там кукол продают.

– Ага. – Глаза у Эбби блестят от смеха.

– Не понимаю.

– Кажется, Гаррет забронировал нам столик на выпускной в «Американ Гёрл Бистро».

– Да нет же, – Гаррет отчаянно мотает головой. – Это был «Гриль».

– Разумеется. – Эбби наклоняет голову набок. – Но в «Американ Гёрл» по какому-то стечению обстоятельств есть бистро, а в нем забронирован столик на восьмерых на твое имя, так что…

– Бли-ин. – У Гаррета глаза едва не вылезают из орбит.

Саймон у меня на плече едва не рыдает от хохота.

Внутри ресторана все розовое: стены, столы, букеты искусственных цветов в вазах. От всего этого розового великолепия начинают болеть глаза.

– Мне тут нравится, – восхищенно вздыхает Эбби.

– Еще бы, – усмехаюсь я.

Здесь есть стойка с кранами газированной воды вдоль одной из стен, потолок со множеством светильников в виде розовых цветов. И везде, куда ни посмотри, куклы. Кажется, мы единственные посетители, у кого нет их с собой, но все это ужасно мило. Куклы сидят на табуретах, на столах, официанты то и дело подносят им крошечные чашки с чаем.

– Я помню, когда этот магазин открылся, – говорит Морган. – Я тогда была одержима этими куклами.

– Ты и сейчас ими одержима, – вскидывает брови Анна.

– Не всеми, – уточняет Морган, – только Ребеккой. А она еврейка, так что, считай, своя.

– Зуб даю, тут можно взять куклу в аренду, – говорит Брэм, – чтобы они составили вам компанию за обедом.

– Я должен это сделать, – загорается Саймон.

– Блин, простите меня, ребята. – Гаррет закрывает лицо руками.

– Шутишь? – широко улыбается Эбби. – Да это лучший ресторан для празднования выпускного.

– Поддерживаю, – кивает Морган, хлопая в ладоши.

Администратор проводит нас к длинному столу напротив стойки с газированной водой, и мы рассаживаемся вокруг него на розовые в горошек стулья. Саймон первым делом спрашивает, нельзя ли взять в аренду куклу, после чего вместе с Эбби и Брэмом отправляется с администратором к витрине. Спустя пару минут парни возвращаются с дополнительными табуретами и двумя светловолосыми куклами, ужасно похожими на Тейлор.

– Эбби еще выбирает, – поясняет Саймон. Я перевожу взгляд на витрину, и Эбби мне подмигивает.

Наконец она возвращается к столу, обнимая темнокожую куклу с собранными в хвостики волосами.

– Назову ее Гермионой, – сообщает она.

– Неужели? Ты официально примкнула к нашему кружку поттероманов? – восклицает Саймон.

– Вроде того, – кивает Эбби, не сводя с меня глаз.

В итоге я оказываюсь между игрушечной Гермионой и Гарретом, Саймон и Брэм садятся напротив. Ник все это время напряженно изучает меню, и вид у него несчастный. Эбби, устроившись поудобнее, подпирает голову рукой и говорит с улыбкой:

– Давайте поговорим о том, что символ университета Саймона – белка.

– Черная белка.

– Это не отменяет того, что она белка.

– Они мне нравятся, – ухмыляется Саймон. – И знаете что? На билеты до Нью-Йорка действует студенческая скидка.

– Очень кстати, – кивает Эбби.

– Так что сможем ездить друг к другу по очереди, – поддерживает ее Брэм.

– И созваниваться по скайпу, – добавляет Саймон. – И вернемся к переписке Жака и Блю.

– Здорово как! Отличный план.

– Думаю, у нас получится. Отношения на расстоянии все-таки существуют… – Саймон замолкает, бросив быстрый взгляд на Эбби и Ника, потом заканчивает: – Для некоторых людей.

– Я слышал, другим расстояние мешает, – громко говорит Ник, и все тут же замолкают. Это первые его слова за весь вечер. Я перевожу взгляд на Эбби: она улыбается, но моргает подозрительно быстро.

Ник пожимает плечами.

– Но допускаю, что это просто одно из оправданий, чтобы бросить кого-то перед выпускным.

– Прошу прощения. – Эбби вскакивает, резко отодвигая стул, и уходит к туалетам.

– Ник, – вздыхает Саймон. Парни остаются на местах, Анна и Морган обмениваются встревоженными взглядами. Проходит целая вечность, но никто не говорит ни слова.

Наконец я отодвигаю стул и тоже встаю.

– Пойду поговорю с ней.

После чего делаю глубокий вдох и иду следом за Эбби.

Эбби сидит на выступе возле раковин, ступни вывернуты, как у балерины, из-под подола выглядывают носки прозрачных туфелек. На меня она смотрит с удивлением.

– Ты что здесь делаешь?

– Тебя ищу. – Я потираю шею. – Хотела убедиться, что все хорошо.

– Я в порядке.

– Ладно.

Снова воцаряется тишина.

– Тогда почему ты сидишь в туалете? – спрашиваю я.

– Ты знала, что тут в кабинках есть специальные держатели для кукол?

– Что?

– Маленький такой крючок, на который можно усадить куклу. Я не шучу, можешь сама посмотреть.

– Но зачем?

– Чтобы это было вашим общим переживанием.

– Это… странно.

– Очень! – Эбби смеется было, потом вздыхает.

– Ты уверена, что все хорошо? – Я вглядываюсь в ее лицо.

– Наверное, это стоило бы спросить у Ника.

– Я спрашиваю у тебя.

Эбби бросает на меня любопытный взгляд, высоко подняв брови. Я не до конца понимаю, что она имеет в виду, но чувствую, что щеки, грудь и шея краснеют.

– Что ж, теперь я официально мировое зло, – говорит она после паузы, подперев голову.

– Неправда.

– Я все испортила.

– Поверь мне, парни сами себе всё испортят и без нас.

– Дело не только в парнях, – возражает Эбби со смешком.

При этих словах мое сердце пропускает удар, сама не знаю почему. Очень хочется тоже взобраться на этот выступ, занять оставшееся рядом с ней крошечное пространство. Если бы пришлось, я села бы и в раковину ради возможности видеть наши отражения бок о бок.

Вместо этого я замираю на месте.

– Мне это не нравится.

– Мне тоже. – Эбби опускает голову и вздыхает. – Говно этот ваш выпускной.

– Не то слово.

Стоит этим словам сорваться с моего языка, как на ум приходит мама и ее стремление отлично провести вечер выпускного. Для нее все было иначе. Пусть она и была единственной беременной выпускницей, зато ей выпало поцеловать того, кого она хотела поцеловать. Если я сейчас поцелую Эбби Сусо, то причиню боль своим близким друзьям. Если она мне ответит, начнется апокалипсис.

Поэтому я просто стою и смотрю на нее, пока не замечаю легкую улыбку на ее губах. Становится только хуже. Каждая ее улыбка для меня как удар острым ножом.

32

Стоит нам снова оказаться в лимузине, Ник достает из потайного кармана фляжку. Я даже не удивлена.

Он делает большой глоток, передает ее Анне, а я просто сижу, чувствуя, как у меня каменеют плечи. Вот поэтому я и не хожу на школьные вечеринки. Уже понятно, как сложится сегодняшний вечер. Сначала все напьются и будут обсуждать, насколько сильно напились, а потом начнут уговаривать меня присоединиться. Потому что: «Выпускно-о-ой же, ты просто попробуй, хотя бы глоточек». Пьяные – они как зомби: стоит инфекции заразить их, как они стремятся обратить всех в собственное подобие. Даже мои друзья себя так ведут, а ведь нас все считают ботанами. Ну все это к черту.

– Лиа? – Гаррет протягивает мне фляжку.

Я сразу же отдаю ее Брэму, тот – Саймону, потом она оказывается у Эбби, у Морган, и только тогда я с удивлением понимаю, что никто из нее не пьет. Возможно, я ошибалась. Возможно, так ведет себя только Ник.

Когда фляжка возвращается к нему, Ник осушает ее в один присест, запрокинув голову. Потом устраивает целое представление, улыбаясь по очереди всем, кроме Эбби. Саймон ловит мой взгляд и поднимает брови, я в ответ слегка качаю головой. Люблю Ника, но не люблю, когда он начинает ломать комедию. А ведь выпускной еще даже не начался.

Мы прибываем к Центру изучения дикой природы к закату: солнце как раз начинает опускаться за горизонт, но кругом по парковке уже бродят стайки школьников. На круге стоит целая вереница лимузинов – типичный Шейди-Крик. Я так старательно кошусь направо и налево, что проще разорваться.

Естественно, первым мне на глаза попадается Мартин Эддисон, одетый в пудрово-синий смокинг. Волосы у него так пропитаны гелем для укладки, что лежат на голове как шлем. Рядом с ним идет Мэдди: раньше она была в школьном совете, а теперь стала притчей во языцех и получила прозвище Крепкий орешек – после того как ударила по «орешкам» Дэвида Сильверу, обошедшего ее на школьных выборах. Трудно представить кого-то, кто подошел бы Мартину больше, чем она. Я оборачиваюсь к Саймону, чтобы поделиться этим наблюдением, но тут вижу павильон, и у меня перехватывает дыхание.

Понимаете, я привыкла думать, что выпускной – это глупость.

Но вокруг перемигиваются гирлянды, а белые гардины, кажется, светятся в лучах заката. Из огромных динамиков гремит песня, которую я никогда не слышала, но басы которой отдаются внутри меня, как биение сердца. Мы как будто оказались в другом мире. Это место просто не может иметь отношения к старшей школе Криквуда, и все же кругом я вижу лица учеников: на дорожках, возле вольера, вокруг столиков для пикника на лужайках.

Несколько лестниц ведут прямиком в павильон, но я выбираю одну из боковых тропинок. Двигаться в платье мне все еще непривычно: подол оплетает ноги, стоит сделать шаг. Зато я не спотыкаюсь. Боже, храни берцы!

– Эй! – окликает меня кто-то.

Это, конечно, Эбби: догоняет меня и идет так близко, что наши руки почти соприкасаются. Меня накрывает одновременно волнением и азартом. Я легко могу взять ее за руку. Переплести наши пальцы и не волноваться, что кто-то может все понять, потому что гетеросексуальные девушки ведь тоже держатся за руки. Постоянно. Особенно во время вечеринок. Держатся за руки, целуют друг друга в щеку для селфи, сидят на скамейках, положив ноги на колени соседке. Я просто могла бы…

– Здесь так здорово! – говорит Эбби, возвращая меня с небес на землю. Она смотрит по сторонам, широко раскрыв глаза, впитывая атмосферу этого вечера. Вдоль дорожки, по которой мы идем, высятся огороженные вольеры, в основном для хищных птиц. Возле одного из них Эбби останавливается.

– Это что, сова? У нас на выпускном можно увидеть сову?

Она права. Это сова, которая наблюдает за нашими передвижениями, не шевелясь и не моргая. Как будто сегодня и без того не самый странный выпускной в истории.

– Здесь должна быть шутка про Гарри Поттера, – говорю я.

– Читаешь мои мысли.

Мы поднимаемся к павильону одновременно с Саймоном и Брэмом, которые шли по лестнице.

– Рады снова вас видеть, – говорит им Эбби, а я замечаю, что они держатся за руки. По-настоящему, а не как обычно, готовые разойтись в любой момент. И оба явно отдают себе в этом отчет, так что выглядят ужасно мило, хотя стараются-то сделать вид, будто это обычное дело.

– Что, можно заходить? – спрашивает Брэм.

– Наверное, – пожимает плечами Эбби.

Внутри, на танцполе, уже собралась толпа народа, хотя никто еще не танцует. Зрителей разогревает диджей, который периодически вскидывает вверх руки и кричит: «НУ-КА, КТО ЗДЕСЬ СТАРШЕКЛАССНИК?»

– Здесь же только старшеклассники и собрались, – удивляется Саймон.

– Не слышу вас. НУ-КА, КТО ЗДЕСЬ СТАРШЕКЛА-А-АС-СНИК?

– Его что, не предупредили, что он белый? – хихикает Эбби.

Однако остальные явно получают удовольствие: в ответ на возглас диджея раздается множество голосов, все кричат и свистят, так что меня снова накрывает ощущением нереальности происходящего. Свет оранжевых ламп, идущий снизу, слегка приглушен, и из-за этого кажется, будто лица всех, кто стоит внутри, светятся сами по себе. Краем глаза заметив что-то белое, я оборачиваюсь и вижу Тейлор при полном параде. Похоже, на выпускной она решила прийти в свадебном платье Кейт Миддлтон.

– Она что?.. – Эбби даже не заканчивает фразу.

– Ага.

– Ничего себе.

Мы обмениваемся улыбками.

– Тейлор, пожалуйста, всегда оставайся такой, – шепчу я.

Неожиданно рядом со мной из толпы выныривает Гаррет.

– Вот ты где! Я искал тебя, Берк!

Точно. Мы же пришли вместе.

– Хочешь потанцевать? Я готов.

– Что, сейчас?

– Да, сейчас. – Он берет меня за руку. – Пойдем, мне нравится эта песня.

– Серьезно?

Любой бы удивился: диджей включил нам какое-то суровое техно без слов – такие звуки могли бы издавать занимающиеся сексом роботы.

– Мне слова нравятся.

Я с подозрением кошусь на него и понимаю: он просто волнуется. Не знаю, как я раньше этого не замечала. Гаррет слишком широко улыбается и потирает шею, так что мне немедленно хочется обнять беднягу. Или дать ему банку пива. Ему нужно расслабиться.

Я позволяю ему взять себя за руку и увлечь на танцпол, вперед, прямо к диджею.

– ЙОУ! НУ-КА, КТО ЗДЕСЬ СТАРШЕКЛА-А-АССНИК?

Вздрогнув, я обнаруживаю прямо перед носом микрофон.

– Я, – отвечаю без выражения.

– Говори громче, чтобы тебя все слышали. ЕЩЕ РАЗОЧЕК. НУ-КА, КТО ЗДЕСЬ СТАРШЕКЛА-А-АССНИК?

– Я, и мы вроде уже выяснили, что нас тут таких много, – говорю я в микрофон, краешком глаза заметив смеющуюся Эбби.

– Все, хватит, мы танцуем. – Гаррет притягивает меня ближе, положив руки на талию.

– Медленный танец под жуткое техно?

– Почему бы и нет?

Я качаю головой и изображаю отчаяние, но кладу руки ему на плечи, и мы раскачиваемся из стороны в сторону. Танцующих вокруг почти нет – большинство предпочитает просто расхаживать туда-сюда, – так что я не могу отделаться от мысли, что на меня все смотрят. Наверное, это чувство въелось в мой костный мозг.

Потом песня меняется, из динамика гремит голос Ники Минаж. Все тут же высыпают на танцпол, будто кто-то переключил рычаг. Я выпутываюсь из объятий Гаррета и оказываюсь зажата между Саймоном и Брэмом. Я раньше не видела Саймона танцующим – разве что в мюзиклах, – и слава богу. Он дергается как в припадке и неуклюже перебирает ногами. Брэм, впрочем, еще хуже. Я не могу удержаться от широкой улыбки, а Саймон в ответ хватает меня за руки и кружит так, что перехватывает дыхание.

Все те дурацкие подростковые фильмы не врали: в выпускном вечере есть своя магия, пусть ее и немного. Что-то есть в том, чтобы толкаться на переполненном танцполе в компании друзей, освещенных мигающими огоньками и одетых как кинозвезды. Саймон улыбается шире и пихает меня бедром, потом ловит руки Эбби, и они начинают кружиться вместе. Гаррет и Брэм пытаются сделать «волну», а Мартин Эддисон, похоже, склеил Орешек крепче, чем на суперклей.

– НУ-КА, НУ-КА, АХОЙ! КТО ЗДЕСЬ СТАРШЕКЛА-А-АС-СНИК?

– ЭТО МЫ! – кричит Эбби, ловит мой взгляд и смущенно улыбается.

Музыка меняется снова, ритм замедляется, и все сходятся ближе. Саймон хватает меня за руку, поднимает ее, и вот я уже стою, вытянув руки вверх и улыбаясь с закрытыми глазами. Именно так я чувствую себя, когда играю на барабанах: мелодия уносит меня, заставляя забыть обо всем. Не помню, когда в последний раз была такой невесомой.

Выстрелом из пушки меня оглушает осознание: все это подошло к концу.

Срань господня. Мы выпускники. Осталось – погодите-ка – пять недель рутины, а потом все изменится. Я всегда понимала, что после школы начинается совершенно другая жизнь. Так уж устроен мир.

Но только сейчас я в полной мере осознала, насколько сильными будут эти перемены. Вряд ли хотя бы раз до сегодняшнего дня я пыталась взглянуть им прямо в глаза.

– Я скучаю по тебе, – говорю я Саймону.

– ЧТО?

– Я СКУЧАЮ ПО ТЕБЕ!

Мне плевать, как это звучит, но я уже скучаю по ним. По Саймону, Брэму и Нику, по Гаррету и Норе, по Анне и даже по Морган. Они здесь, но мне уже больно.

– БОГ МОЙ, Я ТОЖЕ СКУЧАЮ ПО ТЕБЕ, – кричит Саймон, но с его губ не сходит улыбка, и я уже готова решить, что он не понимает моих чувств, когда слышу его голос у уха. – Ты же знаешь, что без тебя я сойду с ума?

– И я без тебя, – тихо отвечаю я, прильнув к его груди.

33

Самое странное, что за вечер Ник ни разу не попался мне на глаза. В другой день я бы не обратила на это внимание, но сегодня мы имеем дело с Печальным Пьяным Ником. Волей-неволей решишь, что либо его тошнит где-то в павильоне бабочек, либо он отключился возле вольера с грифами.

Может быть, я не права, и все хорошо. Наверняка он в порядке. И даже то, что на сообщения он не отвечает, еще ни о чем не говорит. Может быть, у него все хорошо, просто он меня возненавидел – на его месте я бы так и поступила. Эбби могла ему что-то сказать. Или просто моя дурацкая влюбленность в нее большими буквами написана на лице.

Я пытаюсь отбросить эту мысль, но не могу перестать оглядываться по сторонам. Для протокола: найти кого-то в слабо освещенном, полном людей павильоне – та еще чертова задачка. Ник одет в смокинг, а это делает его и море других парней в этом помещении похожими, как песчинки в пустыне. Невольно начинаешь уважать извращенный вкус Мартина Эддисона.

И вдруг предмет моих размышлений возникает рядом будто из ниоткуда. Он взволнован и светится радостью. Я уже открываю было рот, чтобы сказать «привет!», но Ник обрывает меня, крепко сжав на секунду в объятиях и влажно чмокнув в щеку.

– Кхм. Ты точно…

Он щелкает меня по носу.

– Лиа Берк, ты сейчас увидишь такое, от чего у тебя крышу сорвет!

Вот теперь я начинаю немного беспокоиться.

Ник идет через танцпол к диджею, и вид у него ужасно самодовольный. За годы нашей дружбы я ни разу не видела его таким. Оказавшись у пульта, он наклоняется вперед, говорит что-то диджею, тот кивает и отбивает пятюню.

– Ты тоже смотришь? – спрашивает Саймон, наклонившись поближе.

– За Ником?

– Как думаешь, что он затеял?

– Без понятия, – отвечаю я, но в этот момент мне на глаза попадается Эбби: подол ее голубого платья развевается, пока она кружит по залу вместе с Норой. – Если только…

Саймон следит за моим взглядом.

– О боже. Ты же не думаешь, что он планирует что-нибудь неожиданное, что позволит вернуть ее?

– Может быть. Не знаю. – Я поджимаю губы. – Что, если это месть?

– Ник будет мстить Эбби? – Саймон смеется, не веря своим ушам.

– Вдруг он хочет унизить ее.

– Ник никогда не станет так делать.

– Я не уверена. Он ведет себя очень странно.

– Да, но мы говорим о Нике, – настаивает Саймон, хотя в его глазах мелькает неуверенность. – Он не станет.

Какое-то время мы просто смотрим друг на друга.

– Думаю, нужно с ним поговорить, – подытоживаю я.

– Да. Отлично, – кивает Саймон. – Давай просто… узнаем, что он затеял.

Он хватает меня за руку, и мы начинаем проталкиваться сквозь толпу на танцполе. Ник стоит среди ребят из команды по соккеру на самом краю павильона, обнимая Гаррета и Брэма за плечи. Это обнадеживает. Если Брэм – или даже Гаррет – участвуют в этом, значит, о жестокости речи быть не может. Конечно, если они вообще в курсе, в чем участвуют.

Боже, как мне вообще задать этот вопрос? «Ник, слушай, я думаю, ты классный, и, честно говоря, просто тебя обожаю, так что давай быстренько выясним: ты ведь на самом деле не станешь вести себя как отбитое дерьмо на ножках?»

Саймон крепче сжимает мою руку и тащит вперед.

– Привет, ребята, – говорит он своим фирменным голоском «я-Саймон-Спир-неправда-я-не-пищу». – Ник, можно с тобой поговорить?

– Да, в чем дело? – Ник вопросительно улыбается. Я смотрю ему за спину и вижу такое же выражение на лицах еще дюжины ребят из его команды.

– С глазу на глаз, – добавляю я.

– Ого-го, Айзнер, – присвистывает кто-то за спиной Ника. – Дама тобой недовольна.

Я закатываю глаза, но Ник отделяется от компании и идет за мной и Саймоном к лужайке. Мне сразу становится спокойнее, хотя эта лужайка – продолжение павильона, и музыка здесь гремит так же, и кругом по-прежнему то́лпы. Крыши над головой тут нет – есть только несколько мигающих огоньков и ограда по краю, за которой виднеется чистое озеро в обрамлении деревьев. Я кладу руки на ограждение и делаю глубокий вдох.

– Ник, что происходит?

– Ты о чем? – улыбается он.

– Ты странно себя ведешь.

– О чем ты говорил с диджеем? – вмешивается Саймон.

– Ха! – Улыбка Ника становится шире. – Скоро вы всё узнаете.

Саймон бросает на меня встревоженный взгляд. Я продолжаю пристально изучать Ника.

– Это как-то связано с Эбби?

Он открывает рот, чтобы ответить, но тут музыка в динамиках меняется. Услышав ее, Ник треплет нас обоих по плечу и рысцой возвращается к своей команде. Мы с Саймоном провожаем его взглядом, разинув рты.

– Мать его, – бормочет Саймон, но эти слова повисают в воздухе…

…потому что парни выстраиваются треугольником, на острие его Ник, по бокам – Брэм и Гаррет, остальные игроки команды – позади. Музыка грохочет.

Ч-ч-ч-ч, ч-ч-Ч-ч-ч ЕРМ. Ч-ч-ч-ч, ч-ч-Ч-ч-ч ЕРМ.

Двигаясь синхронно, они раскачиваются из стороны в сторону, потом неожиданно замирают. Ник делает выпад бедрами, остальные повторяют это движение, потом резко выбрасывает ногу, и они начинают танцевать.

Срань господня.

Вот он, невероятный постановочный танец нашего выпускного. Все как в кино.

Внезапно мы обнаруживаем, что окружены хлопающими и свистящими школьниками, подпевающими песне, которую я никогда не слышала. Песне про то, как девушка стала для парня отравой.

Я наклоняюсь к Саймону.

– Так это… про Эбби?

– Это настоящая песня, – начинает Саймон, но теряет мысль, глядя на Брэма. Не могу его за это осуждать: слишком много перед нами поводов отвлечься. Не знала, что парни вообще могут так делать бедрами. Точнее, не знала, что это могут Брэм и Ник.

– АХОЙ! КТО ЗДЕСЬ СТАРШЕКЛА-А-АССНИК? – разносится по залу.

Ник падает на колени, закинув голову в заключительном эффектном движении. Я оборачиваюсь к Саймону, но тот куда-то исчез, зато рядом со мной стоит Эбби, и на ее губах играет слабая улыбка.

– Это было внезапно, – выдыхаю я.

– Ага. – Она кивает.

– Кажется, это было его программное заявление.

– Забавно, но нет. – Эбби наклоняется ближе. – Они репетировали это несколько месяцев. Я знала, что они собираются выступить сегодня.

– Шутишь? А как же выбор песни?..

– Просто совпадение, – невесело усмехается она. – Они начали еще до того, как я стала отравой.

– Ты не… – начинаю я, но замолкаю, скользнув взглядом по танцполу. – Вот блин…

Парни из театральной труппы – Саймон, Мартин, Кэл, еще несколько человек – выстроились в линию и изображают что-то вроде ковбойского танца. Под все еще звучащую песню про отраву.

Эбби медленно качает головой.

– Это точно из мюзикла про Иосифа.

– Бог мой.

– Под «Отраву».

– О да, – бормочу я. – О да.

Саймон, Мартин, смокинги и этот танец.

– У меня слов нет…

– Ага.

– Они мне мозг сломали.

Эбби берет меня за руку и придвигается ближе.

– Думаю, это танцевальная битва, – шепчет она, переплетая наши пальцы.

Сердце подпрыгивает у меня в груди. Это невозможно. Я стою рядом с Эбби, она в наряде Золушки, и мы держимся за руки и смотрим танцевальную битву, как будто в этом нет ничего особенного. По-моему, я забыла, как дышать.

– Ты в порядке? – спрашивает она, покосившись на меня.

Я быстро киваю.

Эбби не отводит глаз, и я судорожно начинаю соображать, что бы сказать. Не упоминать о руках. Не упоминать о поцелуе. Не упоминать о Нике…

– Разве Ник не должен тоже танцевать с ними? Он же теперь в труппе.

Класс. Мой мозг меня ненавидит.

Но Эбби только улыбается.

– Его герой в этой сцене некоторым образом мертв.

– Ах, так это танец под названием «Да пошел ты, Ник».

– Ага.

Вот только Ник смеется над происходящим так, что едва держится на ногах. Он практически лежит на плече у Брэма, спрятав лицо в отворотах его пиджака. Парни из театрального кружка добираются тем временем до финала и вскидывают руки с растопыренными пальцами в заключительном движении.

Кто-то медленно начинает хлопать, и Эбби отпускает меня, чтобы присоединиться к аплодисментам. Я чувствую укол разочарования: рука кажется теперь такой бесполезной.

– Это было великолепно, – говорит Эбби Саймону, как только он снова присоединяется к нам. – Десять из десяти, посоветую друзьям.

Саймон сияет.

– Я должен был встать на твою защиту.

– Потому что я девушка-отрава?

– Нет. То есть в каком-то смысле… Но нет.

Эбби вскидывает брови.

– Хочешь потанцевать? – резко меняет тему Саймон.

На танцполе звучит какая-то медленная песня; кажется, это Эд Ширан. Саймон треплет меня по волосам, берет за руку Эбби. Она улыбается мне через плечо, следуя за ним к танцующим.

Еще какое-то время я просто стою и наблюдаю за ними. У Саймона неплохо получается; он даже правильно держит вытянутую руку Эбби, слегка приподняв ее, на манер пожилых людей. Уверена, он репетировал дома с мамой. Забавно: еще секунд десять назад он был маленьким мальчиком в футболке с волками и вдруг превратился в щеголя в смокинге. Когда мы успели так повзрослеть?

– Ну здравствуй, Берк! – Обернувшись, я вижу Гаррета. Он стоит, сцепив за спиной руки.

– Привет. – Я поворачиваюсь к нему, оторвавшись от изучения Саймона и Эбби. – Кто бы мог подумать, что ты отличный танцор?

Он едва заметно улыбается.

– Думаешь, у меня отлично получилось?

– Я видела гораздо хуже.

– Сознайся, ты была в восторге. Что тебе больше всего понравилось? Вот это движение? – Он быстро трясет тазом три раза подряд.

– Угадал.

– Или это? – Гаррет вскидывает руки, будто чтобы уцепиться за турник, и начинает вращать бедрами.

– Точно. Все вышеперечисленное.

– Блин, так мало нужно, чтобы произвести на тебя впечатление, – шутливо подытоживает он.

Я пожимаю плечами и рассеянно улыбаюсь. Боже, какая же я сволочь. Нужно прекратить это. Прямо сейчас. Просто быстро сказать ему, никак не обидев, чтобы все осталось как есть и никто ни на что не рассчитывал. Закрыв глаза, я делаю глубокий вдох и начинаю говорить.

Гаррет в ту же секунду тоже выпаливает что-то. Получается каша.

– Говори ты, – поспешно предлагаю я.

– Ладно. – Он набирает в грудь побольше воздуха. – Хочешь потанцевать?

И… блин.

Я стою и моргаю, глядя на него.

– Конечно.

Потому что мы пришли вместе. Мы должны танцевать. Без вопросов.

Рука об руку мы идем на танцпол, потом Гаррет останавливается, повернувшись ко мне лицом.

– Так мы…

Он обнимает меня за талию, я его – за плечи, и мы танцуем. Гаррет притягивает меня к себе, так близко, что я касаюсь его груди, и это заставляет меня нервничать. Такое ощущение, будто неловкость, которую я испытываю, разливается вокруг полупрозрачными волнами, настолько она ощутима.

Больше всего меня пугает, что Гаррет не сказал ни слова. Он просто смотрит на меня с нежностью, и этого достаточно, чтобы я чувствовала себя последней дрянью.

Потому что я ни капельки не влюблена в Гаррета Лафлина. И он заслуживает это знать. Но говорю я совсем другое:

– Что случится, когда им будет семьдесят?

– Что?

– Героям песни. Он говорит, что будет любить ее, пока им не исполнится семьдесят. А потом? Он что, скажет: «Мир тебе, телка, я выхожу из игры»?

– Ого, – смеется Гаррет. – Романтические фантазии – это точно не про тебя.

И он не прав. Прямо сейчас мне стоит огромных усилий не позволять себе романтических фантазий с участием Эбби.

Чтобы не смотреть в ее сторону, я перевожу взгляд за спину Гаррета и…

– Да вы шутите!

Он хмурится.

– Обернись!

Срань господня, это же Ник. И Тейлор. Они танцуют, если это можно так назвать: их руки блуждают по телам в случайных направлениях, пальцы Ника только что соскользнули по спине Тейлор и остановились слишком близко к ее заднице. И стоят оба так близко, что между ними и лист бумаги не просунуть.

Разве что между губами: тут лист как раз протиснется.

Я нахожу взглядом Эбби, которая стоит в паре метров от Ника и Тейлор, наблюдая за происходящим. Конечно, что ей еще остается. Саймон замер с ней рядом, у него на лице застыло такое же выражение удивления, брови вскинуты так же высоко.

– Он только что поцеловал ее. Они целуются, – шепчет Гаррет. – Че-ерт.

Святые помидоры! Что они творят? Ник не может целоваться на танцполе прямо на глазах у Эбби, тем более он не может целоваться с Тейлор. Да, если они однажды поженятся и заведут детей, у малышей будут отличные вокальные данные, но погодите… ЧТО?!

Я снова смотрю на Эбби, но она больше не следит за ними, а смотрит прямо на меня, и лицо ее как закрытая книга. Поймав мой взгляд, она грустно и коротко улыбается.

Боже. Она такая… Не могу описать.

Я не должна смотреть на нее так.

И уже точно не с таким вожделением. Лиа, срань такая, остынь. Мы не в кино.

Я быстро отворачиваюсь, возвращаясь к созерцанию легкого порно, которым нас обеспечивают Тейлор и Ник. И, черт возьми, это сейчас был очень влажный поцелуй. Где там наши старшие товарищи? Пьют? Умерли? Нужно позвать их, иначе эта парочка сейчас начнет делать детей не сходя с места.

Прямо перед бывшей девушкой Ника.

Вот только когда я оборачиваюсь на Эбби спустя минуту, Саймон стоит на краю павильона один. Она ушла.

34

Стоит песне закончиться, я спешу к Саймону; он уже успел найти Брэма и столик, за которым оба и сидят, перекинув через спинки стульев пиджаки.

– Эбби ушла? – уточняю я, занимая место рядом с Брэмом.

Саймон кивает, подавшись вперед.

– Ушла, хотя мы танцевали. Сказала, что хочет побыть одна.

– Понятно.

– Странно, правда? Я имею в виду, все это должно казаться ей очень странным.

– Она расстроилась?

– Не знаю. – Вид у Саймона смущенный. – Наверное. Я могу ее понять.

– О боже. – Я прикрываю глаза. – Это уж точно.

Брэм кивает, покусывая губу.

– Нужно было пойти с ней. – Саймон нервно потирает лоб. – Блин. Она же теперь наверняка думает, что больше не в нашей тусовке. Что вместо нее мы будем дружить с Тейлор.

– Она точно так не думает, – возражает Брэм.

– Может, написать ей? – предлагаю я и тут же краснею. Нельзя же так откровенно проявлять свои чувства. Я сейчас все равно что вытащила сердце и выложила его перед парнями на стол, чтобы они могли хорошенько его изучить. Но Саймон только с энтузиазмом кивает:

– Отличная идея!

Вот оно что. Это отличная идея – написать ей. Именно это я и должна сделать. Никакого подтекста. Я ее подруга. Я проверяю, как дела.

Привет, ты там как?

Я выжидающе смотрю на экран, но ничего не происходит. Заветных трех точек, которые означают, что она пишет ответ, тоже нет.

Ник – засранец, – добавляю я.

– Она ответила? – спрашивает Саймон.

Я медленно качаю головой. Боже, не понимаю, почему это заставляет меня нервничать. Эбби, наверное, просто не проверяла входящие. Или хочет побыть одна, ради разнообразия. Я должна оставить ее в покое. И не нужно беспокоиться. Правда не нужно.

И все-таки эта ситуация меня тревожит. Сама мысль о том, что она где-то плачет, вспоминая Ника, невыносима. Потому что я ее понимаю. О, поверьте, я отлично знаю, каково это: отчаянно любить кого-то и видеть, как он целует другого.

При этой мысли у меня сжимается сердце: какая-то часть меня считает, что Эбби заслужила это. Небольшой экскурс в то, как я чувствовала себя весь прошлый год. Другая часть меня жаждет врезать Нику как следует.

И тут – вспомнишь солнце, вот и лучик! – Ник появляется у нашего стола. Он один, Тейлор нигде не видно. Впрочем, он и не ее ищет.

– Эбби ушла. – Он садится за стол рядом с Саймоном. Губы у него припухли, глаза кажутся стеклянными. – Черт. Я все испортил. Я не должен был…

– …обжиматься с Тейлор у всех на глазах? – заканчиваю я за него.

– Я скотина, да? – Ник закрывает лицо руками и стонет. – Эбби теперь ненавидит меня. Блин. Я должен ее найти.

– Не думаю.

– Вы знаете, куда она ушла? – Он смотрит мне за спину, в пространство.

– Не уверен, – хмурится Саймон. – Кажется, налево.

– К вольерам?

– На другое лево.

– Ладно, – кивает Ник. – Я просто собираюсь…

Он поднимается из-за стола.

– О нет, это плохая идея. – Я ловлю его за рукав.

– Я должен проверить, все ли с ней в порядке.

– Поверь, сейчас Эбби не захочет разговаривать с тобой.

Ник опирается ладонями на стол.

– Но кто-то должен сходить к ней.

– Ладно, – быстро говорю я. Парни поворачиваются ко мне, и я чувствую, как горят мои щеки. – Ладно, я схожу и найду ее.

Потом я встаю со стула.

От павильона разбегается целый веер дорожек, и я на минуту замираю. Понятия не имею, откуда начать. Саймон сказал, она пошла налево, но «налево» может означать и «к столикам для пикника», и «к деревьям», и «обошла вокруг вольеров». Нужно попытаться представить себя на ее месте. Если бы я увидела своего бывшего парня целующимся с Тейлор, куда бы я пошла?

В ближайший туалет, очевидно, где меня бы и стошнило.

Ладно, не стоит придумывать лишнего.

Я выбираю дорожку, петляющую среди деревьев, и внезапно оказываюсь в сказке. Девушка в нарядном платье шагает сквозь лес. Удивительно, насколько здесь уединенно, даже несмотря на то что павильон в двух шагах за моей спиной. Деревья тут растут очень близко, образуя завесу, через которую музыка едва слышна, будто звучит откуда-то из далекой-далекой галактики.

Под моей ногой с хрустом ломается веточка; я вздрагиваю так, будто это чья-то кость.

– Кто здесь? – раздается во тьме голос.

Я каменею.

– Эй?

Теперь я узнаю говорящего – это Эбби.

Просто замечательно: мое тело решило взбунтоваться. Ноги превратились в гантели, голос улетел к злой колдунье, легкие сдулись, зато сердце колотится как испуганная птичка. Я стою на месте и только и могу, что вглядываться в темную листву.

– Я знаю, что вы здесь.

– Эбби? – выдыхаю я с трудом.

– Слава богу!

– Почему я тебя не вижу? – Я оглядываюсь по сторонам.

– Я позади тебя.

Повернувшись на пятках, я задаюсь вопросом, как можно было не заметить деревянную смотровую площадку над озером, к которой ведет деревянный скат. В центре – скамейка, на которой и сидит Эбби, подобрав ноги. Поймав мой взгляд, она машет рукой. Я направляюсь к ней по настилу.

– Ты перепугала меня до смерти, – говорит она, двигаясь, чтобы я могла тоже сесть на лавочку. Я прохожу мимо и останавливаюсь у перил, опершись на них спиной и отвернувшись от озера, затем устремляю взгляд прямо на Эбби.

– Что ты здесь делаешь?

– Не знаю.

– Не знаешь? – Я вспоминаю, как она сидела на краю раковин в бистро. Поверить не могу, что это было сегодня. Кажется, все случилось несколько веков назад. – Ты опять убежала.

– Ты опять меня нашла.

На секунду я даже теряю дар речи, но все же беру себя в руки.

– Ты получила мои сообщения?

– Ты мне писала?

– Я беспокоилась.

Она достает из сумочки телефон, проверяет входящие, потом поднимает голову:

– Да, Ник, конечно, засранец. Но дело не в нем.

– Тогда в чем? – спрашиваю я, а мое сердце делает очередной кульбит.

– Богом клянусь, Лиа. – Эбби, едва заметно улыбнувшись, качает головой. – А ты еще считала тупой меня.

– Это еще что значит?

Она смотрит на меня с абсолютно нечитаемым выражением на лице. Потом опускает взгляд, нажимая на какие-то кнопки в телефоне.

Мне неловко стоять и смотреть, как она печатает, поэтому я отворачиваюсь к озеру, опершись руками на перила. Здесь тихо, ветви деревьев нависают так низко, что видно только небольшое пятно темной как чернила воды. Благодаря этому прудик кажется диким и далеким от цивилизации. Из павильона в отдалении доносится песня, что-то новое, но знакомое. Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить песню.

– Проверь тамблер, – неожиданно просит Эбби.

– Что? – Я распахиваю глаза.

– Просто открой свою страницу. – Она прячет лицо в изгибе локтя.

Свет от экрана бьет мне в глаза, когда я запускаю приложение. Оно уже открыто на моей странице с артами, так что новый запрос сразу же бросается в глаза. Не знаю, как Эбби о нем узнала. Если только…

Я открываю сообщение, чувствуя, как земля уходит у меня из-под ног. Приходится перечитать текст трижды, прежде чем мой мозг соглашается его понять.

«Заказ на рисунок: две девушки целуются на выпускном».

Мир, кажется, останавливается, в легких не остается воздуха. Две девушки целуются. На выпускном. Я смотрю на Эбби, но ее лицо по-прежнему скрыто от меня.

– Это что… – Голос у меня дрожит. – Это шутка?

Эбби поднимает голову, чтобы взглянуть на меня.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что… Не знаю.

– Лиа, я просто… схожу с ума. – Ее тело напряжено и неподвижно, подол платья стелется по настилу. Клянусь, я даже забыла, как дышать. Эбби Сусо хочет поцеловать меня. На выпускном. Это значит, прямо сейчас. По телу будто пробегают электрические разряды: по груди, животу, ниже. Это как разряд молнии.

Эбби нервно смеется.

– Пожалуйста, скажи что-нибудь.

Я опускаю руки и сглатываю.

– Кхм. Конечно же, ты мне нравишься.

– Но?.. – спрашивает она, помрачнев.

– Сейчас такой момент…

– Знаю.

– Ты только не… – Я крепко зажмуриваюсь. – Ты очень мне нравишься.

– Ты мне тоже. Боже. Думаю, я…

– Я тоже.

Мы смотрим друг на друга. Сердце так и рвется выпрыгнуть у меня из груди.

– Хорошая новость: мы поступили в один и тот же университет, – говорю я наконец.

– Мы будем соседями по комнате. – Эбби втягивает носом воздух и улыбается.

– Это, по-моему, плохая идея.

– Плевать. – Она встает и начинает отряхивать юбку, потом подходит к перилам и останавливается рядом со мной, опершись на них локтями и свесив руки.

Я наклоняю голову.

– Мы должны немного подождать.

Ответом мне служит судорожный вздох, потом:

– Хорошо.

– Прости.

– Ты права. Ты очень практичный человек, Лиа.

– Знаю. – Я снова сглатываю. – Это будет всем на пользу. Ник оправится от разрыва…

– Ты говоришь о чуваке, который присосался к лицу Тейлор сегодня вечером? – переспрашивает Эбби. – Потому что если да, то у меня сложилось впечатление, что он успешно оправился.

– Не думаю, – невесело улыбаюсь я. – Совсем нет. – Я поворачиваюсь лицом к Эбби, но она смотрит на озеро. Тогда я продолжаю: – Сейчас в наших жизнях творится страшный бардак, понимаешь? Выпускной, окончание школы. Ты права, нам не нужны драмы. Ник будет так…

– Знаю, – быстро вставляет Эбби. – Да. Ник справится, ему уже лучше. И Гаррет, возможно, тоже переживет.

– Блин. – Бедный Гаррет. – Ну да.

– Просто все гадко. – Она вздыхает. – Я понимаю, честное слово, я все понимаю. Не нужно было даже… Не знаю. Ну я и дура.

Эбби закрывает лицо руками.

– Нет, не дура.

– Еще какая дура. Все это… Я испортила все давным-давно. Мы могли бы быть…

Ее голос срывается. Повисает пауза. Я чувствую, что слезы жгут мне глаза.

– Мы могли бы быть кем? – спрашиваю я.

– Мы могли бы быть как Саймон и Брэм. – Когда Эбби говорит это, у нее немного дрожит голос. – Я так… Весь этот год мы могли бы быть на их месте, понимаешь? Очаровательная парочка, которая выводит всех из себя своей влюбленностью.

Я чувствую, как по моей щеке бежит предательская слеза, и поспешно смахиваю ее, но она не единственная. Ненавижу плакать. Ненавижу это больше всего на свете.

– Нам нужен Маховик времени, – вздыхает Эбби.

Я хочу рассмеяться, но звук получается похожим на икоту.

– Смотрите-ка, кто тут у нас стал поттероманом?

– Никто, – улыбается она. – Просто хочу произвести впечатление на девушку.

– А. – У меня снова подпрыгивает сердце.

– Так что… все плохо.

– Ага.

– Я не хочу никому делать больно.

– Я тоже. Понимаешь, мы просто не можем. Нельзя так поступать с Ником.

– Знаю. – У нее снова срывается голос. – Знаю.

Мне физически больно смотреть на нее.

– Эбби, мне так…

– Ничего не говори. Хорошо? Все в порядке. У нас все в порядке. – На глазах у нее слезы, но улыбка озаряет лицо. – Все это моя вина, я понимаю, так что… – Эбби отворачивается, опираясь спиной на перила. – Лиа, может, тебе стоит вернуться к своему парню.

– Эбби.

– Все хорошо! Никаких обид. Мне просто нужна минутка. – Она подносит пальцы к уголкам глаз. – Я тебя догоню, обещаю.

Я быстро киваю. Срань господня, я вот-вот расплачусь. Не могу даже говорить. Не оборачиваясь, я выскакиваю на настил и бегу обратно к павильону по тропинке.

Естественно, спустя примерно десять секунд я влетаю обратно в павильон, но я не готова видеть кого-либо, с трудом дышу и все еще не могу говорить. Единственное, чего мне хочется, – странное желание! – это просто лечь на землю. Спать в грязи. И плевать на платье.

Все очень плохо и становится только хуже от осознания, что мы были болезненно близки к счастью. Если бы наш поцелуй в Афинах не был дурацкой ошибкой. Если бы я была чуть менее упряма. Если бы Эбби чуть лучше разбиралась в себе и людях. Вдруг они никогда и не начали бы встречаться с Ником? Соверши мы вместе каминг-аут, мы вошли бы в историю Криквуда как одна из тех раздражающе влюбленных пар.

Эбби могла бы уговорить меня принять участие в постановке пьесы. Я проводила бы чуть меньше времени, глядя на других из заднего ряда, и чуть больше времени, активно участвуя в том, что обычно происходит на заднем ряду.

Вместо всего этого я стою метрах в десяти от павильона и наблюдаю за тем, как мимо проходит мой выпускной.

Саймон и Брэм стоят на самом краю площадки, опершись спинами на ограждение. Пиджаков на них все еще нет. Они не танцуют, просто стоят рядом; рука Саймона лежит на талии Брэма, их тела настолько близко, что сливаются в одно пятно. Брэм мягко поглаживает Саймона по загривку.

Иногда мне больно даже смотреть на них.

Песня меняется, и я узнаю ее с первых аккордов. Стиви Уандер. Мамина песня. Замечательно, вот только ощущения, что она стоит рядом и смотрит через мое плечо, мне сейчас и не хватало.

Но это чувство так и не приходит. Наоборот, я вдруг понимаю, что это знак. Тайное послание: не придумывай лишнего.

Перестань сходить с ума. Перестань анализировать то, что не нуждается в анализе. И не плачь.

Это безнадежно.

Я закрываю лицо руками, но рыдания захватывают все мое тело. Я с трудом перевожу дух. Потому что передо мной Саймон и Брэм, они обнимают друг друга, и они настолько смелее меня в решениях, которых я даже не понимаю. Сейчас мы закончим школу, и все, что мне останется, – это самая трагичная влюбленность столетия.

Боже мой. Разумно было бы подождать до университета. Дать Нику возможность прийти в себя. Мягко отказать Гаррету. Дать пыли осесть. Рассказать друзьям. Сначала попробовать воду пальцем и только потом окунуться с головой. Мы могли бы постепенно привыкать встречаться, возможно месяц или два.

Но я не хочу ждать месяцами. И не хочу быть разумной.

Не придумывай лишнего.

И вот я уже бегу обратно: ноги путаются в подоле платья, волосы растрепались и лезут в лицо. Это безрассудно и глупо, к тому же, вероятнее всего, бессмысленно, потому что я сомневаюсь, что найду ее там, где оставила. Уверена, она уже давно ушла. Уверена, она…

– Лиа? – окликает меня Эбби.

И я врезаюсь в нее с разбега.

– У-упс.

– Ничего себе. – Она ловит меня за плечи, чтобы помочь удержаться на ногах. – Ты что?.. Лиа, ты плачешь?

– Нет.

– Теперь ты собираешься стоять передо мной в слезах и утверждать, что не плачешь?

– Да, – выпаливаю я, потом делаю глубокий вдох. – Нет.

– Ладно…

– Я не собираюсь просто стоять.

Мир замирает, я даже музыку из павильона едва слышу, так громко стучит мое сердце. Я касаюсь ее лица.

– Я сейчас это сделаю…

И целую ее.

Очень быстро.

И теперь уже Эбби смотрит на меня, разинув рот и широко раскрыв удивленные глаза.

Я поспешно убираю руки.

– Боже, ты…

– Нет, – перебивает она меня. – И не смей впадать в панику.

– Я не впадаю.

– Отлично. – Эбби улыбается и делает глубокий вдох. – Давай попробуем еще раз.

Стоит кивнуть, как она притягивает меня к себе, перебирая пальцами волосы.

Сердце у меня колотится так, будто вот-вот выскочит.

– У меня бардак на голове.

– Ага. И сейчас станет еще хуже. – Эбби поглаживает пальцем мое ухо. – Намного хуже.

И вдруг ее губы касаются моих, мои руки – у нее на талии, а я отвечаю на поцелуй так яростно, что забываю, как дышать. Я – огонь, который может гореть целыми днями. Потому что Эбби целуется так же, как танцует: полностью отдаваясь процессу. В этот момент она отдает тебе свое сердце.

Потом Эбби отстраняется, упирается лбом в мой лоб.

– Так это все-таки случилось с нами.

– Кажется.

– Обалдеть, – выдыхает она.

– Это «обалдеть, я так рада» или «обалдеть я ненормальная»?

– И то и другое. Это «обалдеть, я так рада, что это ненормально». – Тут она снова целует меня, и я закрываю глаза, ощущая все одновременно: ее пальцы на моих скулах, мягкое давление ее губ, дрожь в коленях. Не понимаю, как я вообще еще держусь на ногах. Я провожу руками по ее лопаткам, притягивая еще ближе.

Просто я – невероятно! – целуюсь с девушкой.

– Ты хихикаешь, – говорит Эбби, не отнимая своих губ от моих.

– Неправда, я никогда не хихикаю.

Теперь я чувствую, что она улыбается.

– Врунишка.

– Может, я хихикаю, только когда ты рядом.

– Правда? – Эбби улыбается шире и отстраняется, положив руки мне на плечи. – Боже, Лиа. Посмотри на себя.

– Принцесса была ужасна?

– Принцесса абсолютно прекрасна. Надеюсь, ты тоже это знаешь.

Она смотрит на меня так, что захватывает дух. Я подношу к губам кончики пальцев. Клянусь, под ними стучит пульс.

– О чем ты сейчас думаешь? – спрашивает Эбби.

– О тебе, – отвечаю я моментально. Боже, я никогда еще не говорила не подумав, но сегодня я чувствую себя легкомысленной, безумной и в двадцать раз храбрее, чем обычно. Наклонившись, я снова мягко ее целую. – Ты как будто светишься.

– Ты с ума сошла. – Она с улыбкой качает головой.

– Так и есть. – Я и ощущаю себе ошеломленной, немного сумасшедшей.

Подняв руку к лицу, я случайно замечаю бутоньерку на запястье.

– Вот черт, – восклицает Эбби, проследив за моим взглядом. – Не начинай, пожалуйста.

С этими словами она ловит мои руки, зажимая их между нами.

– Не начинаю, – поспешно соглашаюсь я, но внутри у меня неспокойно. Я только что поцеловала кого-то, но это не тот, с кем я пришла на выпускной. Я только что, мать вашу, целовалась с бывшей девушкой Ника.

– Лиа! – предостерегает меня Эбби.

– Ладно, но…

– Никаких «но». Поцелуй меня. Прямо сейчас.

– Прямо сейчас? По команде?

– Лиа! – повторяет она, закатывая глаза. Потом целует так жадно, что я едва не рассыпаюсь на куски.

Время останавливается.

И внутри меня открывается какой-то замочек.

– Договорились? – спрашивает Эбби слегка дрожащим голосом. – Перестань думать о Нике, Гаррете и особенно о том, насколько избито целоваться на выпускном.

– Но это все равно избито, – фыркаю я.

– Значит, нас уже не спасти.

Я просто любуюсь ею. Не понимаю, чем заслужила эту возможность: просто смотреть и смотреть ей в лицо, не боясь напугать этим. Хочу запомнить каждый сантиметр: то, как свет играет на ее скулах, как горят глаза, как запутались в ресницах слезы, а губы немного припухли. Не понимаю, как эта девушка может переходить от смеха к слезам и поцелуям, а потом обратно – и все равно выглядеть как лунный лучик.

Я пропала. Абсолютно, целиком и полностью.

– Кажется, у меня теперь есть девушка, и она барабанщица, – говорит Эбби.

– Девушка. – Мое сердце пропускает удар.

Эбби неожиданно настораживается.

– Или нет.

– Просто дай мне минутку, чтобы это осмыслить. – Я сжимаю ее руки. – Девушка, значит?

– И соседка по комнате.

– Все еще считаю это плохой идеей.

– А мне все равно.

– Ты создаешь проблемы, Сусо.

– Ты даже не представляешь, с каким усердием.

Связная речь дается мне с трудом, поэтому я оставляю попытки что-то сказать и целую ее. Клянусь, я с удовольствием сделала бы это своей основной работой. Человек, который профессионально целует Эбби Сусо. Она притягивает меня ближе, кладет руки на пояс, а я все еще не могу поверить своему счастью. Это не кто-то другой, а я, наряженная в прекрасное платье, звездной апрельской ночью целую самую умную на свете девушку из группы поддержки. Не может такого быть.

Тут до моего слуха долетает хруст веток под чьими-то ногами и тихое удивленное восклицание. Эбби вздрагивает, и мы отстраняемся друг от друга.

Кто-то стоит прямо за моей спиной и смотрит на нас. Я медленно оборачиваюсь, внутренне сжавшись от страха. Чертов день. Что именно пытается сказать мне дорогое мироздание? Я забыла купить лифчик. Наша машина сломалась. Ресторан, где мы заказали выпускной ужин, оказался ярко-розовым. Мартин Эддисон надел пудровый голубой смокинг, который навеки отпечатался у меня на сетчатке. Все пошло не так, и в центре всего этого – мы с Эбби. О чем мы только думали, целуясь в двух шагах от павильона? Любой засранец из нашей школы мог выйти прогуляться и наткнуться на нас. Абсолютно любой.

Но, кажется, мироздание сегодня на моей стороне.

Потому что, когда я оборачиваюсь, за моей спиной оказываются только двое очень удивленных парней.

Саймон вскидывает руки к лицу.

– Погодите, – шепчет он, потом снова открывает рот, пытаясь что-то сказать, но только беззвучно шевелит губами. Брэм говорить даже не пытается.

– Сюрприз! – нервно смеется Эбби.

Саймон переводит взгляд с нее на меня и обратно, как будто ждет решающей фразы.

– Итак, – глубокий вдох, – полагаю, вы считали меня гетеро.

Саймон склоняет голову набок, но я и не ожидаю, что он ответит.

– Так вот, вы ошибались. Я не гетеро. Совсем не гетеро. Я би.

– И я, – подхватывает Эбби.

– Святые яйца, – выдыхает Саймон. – Правда?

– Правда.

– Ничего ж себе. У меня к вам очень много вопросов. – Он медленно качает головой. – Ник знает?

– Ник сам разберется, – улыбается Брэм. – Я так рад за вас, девчонки.

– Боже, и я очень рад! – Саймон бьет себя по лбу. – Но ты же знала, да? Божечки. Ник просто… Ну и плевать, да? Я просто вне себя. Ладно. Хорошо, – повторяет он, будто маленький сломанный робот. – Ладно. Ничего себе. И давно вы?..

– Би?

– Да нет же! – Он указывает на нас с Эбби. – Давно вы вместе?

– Минут пятнадцать.

– Плюс-минус две недели, – добавляет Эбби.

– Или даже полтора года.

– Святые яйца, – повторяет Саймон.

Эбби ловит мою руку и переплетает наши пальцы.

– Ты даже не представляешь, как я счастлив. Не представляешь. Я хотел, чтобы вы просто дружили, но это… – Саймон не может отвести круглых глаз от наших рук.

– Все верно, – улыбается Эбби. – Ради тебя мы превзошли самые смелые надежды.

– Обращайся, – добавляю я.

– У меня слов нет, – бормочет Саймон, и Брэм сочувственно похлопывает его по руке.

И вот я иду по тропинке среди деревьев рука об руку с Эбби Сусо.

Рука об руку с моей девушкой. И моя девушка – Эбби Сусо. Эта мысль занимает все клеточки моего мозга. Ощущение такое, что моя научная карьера закончена и только бог поможет мне на выпускных экзаменах, потому что как можно думать о математике, когда ЭББИ СУСО – ТВОЯ ДЕВУШКА?

Мы уже у павильона, а мое сердце почти выскочило из горла.

Потому что там, внутри, ждет парень, с которым я пришла. Моя подруга-почти-расистка. Бывший парень Эбби. Девушка, с которой он провел весь вечер. А также пара-тройка обязательных гомофобов.

Это не тот выпускной, о котором я мечтала, и не тот счастливый конец, который виделся в моих грезах. Это даже не конец.

Но все это – мое.

Этот момент принадлежит только мне. И этот залитый электрическим светом павильон, где музыка звучит так громко, что отдается у меня внутри, – тоже мой. Все это мое.

Пускай все пошло не так. Пускай все теперь изменится. И пускай у меня лицо опухло и покрыто пятнами, ботинки в грязи, а волосы как гнездо. Я даже не знаю, смогу ли говорить, но продолжаю идти за Саймоном и Брэмом по дорожке. Продолжаю сжимать руку Эбби.

Мы подошли уже так близко к павильону, что я чувствую его запах: цветов в бутоньерках и пота. Сегодняшнего вечера. Моего выпускного.

И пускай пока я смотрю на него со стороны, с каждым шагом я все ближе.

35

ОТ: leahontheoffbeat@gmail.com

КОМУ: simonirvinspier@gmail.com

ДАТА: 21 сентября 01:34

ТЕМА: Re: Ты родилась!!!

Не пересказать, как мне нравится, что ты прислал мне поздравительный имейл, напечатанный шрифтом «Гарамонд». Типичный Саймон. Пожалуйста, не меняйся, или мне придется тебя убить.

День рождения удался! Эбби такая милая заучка. Принесла мне завтрак в постель, причем имей в виду: «завтрак» значит «печенья», а «принесла» значит «спустилась в обеденный зал в огромной куртке с карманами как раз подходящего размера». Не забывай, мы живем в пяти минутах от пекарни с доставкой печенья (еще раз, чтобы ты осознал: пекарня. С доставкой. Печенья). Но на какие жертвы только не пойдешь, когда вместе со своей девушкой бережешь каждый доллар для апрельской поездки в Нью-Йорк, которая СОВЕРШЕННО ТОЧНО СЛУЧИТСЯ. Так что предупреди своего парня, пусть разгребет на полу местечко под наши бренные тела (как будто Брэм похож на человека, у которого вещи по полу разбросаны, господь, что я несу?).

Так что твой первый вопрос я намерена игнорировать, поскольку вряд ли ты действительно хочешь знать детали введения в социологию (кстати, предмет классный, просто для протокола). Второй вопрос, так и быть, игнорировать не буду, но знаешь, я уже минут десять сижу перед ноутбуком Эбби, пытаясь подобрать слова и описать все это. Кажется, подходящих слов не существует. Так что – да, это круто. Очень, очень круто. Она просто Эбби, понимаешь? Взять, например, сегодняшний день. Он был отличный, солнечный, поэтому мы просто взяли плед, расстелили его на площадке северного кампуса и улеглись на нем. Я рисовала, Эбби читала и постоянно тыкала меня носком, так что получалось, будто наши ноги целуются. И ТЕПЕРЬ Я КРАСНЕЮ, ДОВОЛЕН?

Потому что я счастлива. Честно. Это даже странно.

И да, я поговорила с Ником, но он НИ СЛОВА не сказал о том, что у них с Тейлор все закрутилось! Ты серьезно? Боже, мне кажется, однажды он проснется и обнаружит, что женился на ней. Она может это устроить. И это хорошо, наверное? Для… них обоих? Не буду врать, иногда меня приводит в панику мысль, что я встречаюсь с кем-то, кто встречался с кем-то, кто встречается с Тейлор.

Фу.

Это ладно, но Гаррет и Морган – ШТОА? Брэм должен посвятить нас в детали (привет, Брэм!). Ты все еще собираешься к нему в Нью-Йорк на эти выходные? Учти, я рассчитываю, что ты пришлешь мне тонну фотографий. Люблю тебя, Саймон Спир. Ты же знаешь это, правда?

С любовью, Лиа (твоя духовная сестра на веки вечные) (и плевать, если это звучит банально, потому что банальность – это мое новое второе имя, я превращаюсь в свою маму, ДА, Я СКАЗАЛА ЭТО). (Люблю тебя.)

Благодарности

Эта книга появилась на свет только благодаря совместным усилиям множества невероятных людей. Я бесконечно благодарна:

Донне Брэй, а.к. а мама Лии, а.к. а суперредактор, а.к. а я самый везучий автор на планете Земля;

Брукс Шерман, моей самой грозной защитнице и крутейшему агенту в нашем деле;

моим прекрасным и увлеченным командам в HarperCollins, Janklow & Nesbit, Bent Agency, Penguin UK и не менее прекрасным зарубежным издателям: Кэролайн Сан, Алессандре Бэлзер, Пэтти Росати, Нелли Куртцман, Виане Синискалчи, Тиаре Киттрелл, Молли Мотч, Стэфани Мэйси, Бесс Брасвелл, Одри Дистелькамп, Джейн Ли, Тайлеру Брейтфеллеру, Элисон Дональти, Дэвиду Кёртису, Крису Билхеймеру, Марго Вуд, Беттани Рейс, Ронни Амброуз, Эндрю Элиопулосу, Кейт Морган Джексон, Сьюзан Мёрфи, Андреа Папенхаймер, Керри Монаг, Кейтлин Фэйбер, Суман Сива, Мэв О’Риган, Каити Винсент, Кори Битти, Молли Кер Хоун, Антее Таунсенд, Бену Хорслену, Вики Фотиу, Клэр Келли, Тине Ганор и многим другим;

команде фильма «С любовью, Саймон», сумевшей сделать старшую школу Криквуда реальностью: Грегу Берланти, Айзеку Клауснеру, Уику Годфри, Марти Боуэну, Элизабет Гэблер, Эрин Смирнофф, Fox 2000 Studios, Мэри Пендер, Дэвиду Мортимеру, Пуйе Шахбазян, Крису МакЭвану, Тиму Бурну, Элизабет Бергер, Айзеку Аптэкеру, Аарону Озборну, Джону Галесериану, Гарри Жиержиану, Дэнис Чамиал, Джимми Гиббонсу, Нику Робинсону и всем остальным актерам – в особенности моей Лиа, Кэтрин Лэнгфорд. Я так благодарна людям по обе стороны камеры за то, что они помогают чудесам случаться;

моей подруге и героине Шэннон Пёрсер, воплотившей в жизнь аудиокнигу моей мечты;

моим первым читателям, сделавшим эту книгу в милион раз лучше: Дэвиду Арнольду, Нику Стоуну, Уиззи Вуд, Мейсону Диверу, Коди Рокеру, Кэмрин Гарретт, Аве Мортьер, Алекс Дэвисон, Кевину Савой, Энджи Томас, Адаму Сильвере и Мэттью Эппарду;

библиотекарям, книготорговцам, блогерам, мастерам издательского дела, учителям, фикрайтерам, художникам, подписчикам в дискорде, общим чатикам и читателям, превратившим эту работу в нечто совершенно невероятное;

друзьям, которые помогли мне преодолеть самое сложное: Адаму Сильвере, Дэвиду Арнольду, Энджи Томас, Аише Саид, Жасмин Варга, Нику Стоуну, Лоре Сильверман, Джули Мёрфи, Кимберли Айто, Рахель Домингез, Джейми Хенселу, Диане Блуменфилд, Лорен Старкс, Джейми Семенсону, Эми Остин, Эмили Карпентер, Манде Турецки (она подарила Гаррету идею эпичного выпускного обеда), Крису Негрону, Джорджу Вайнштейну, Йен Гаска, Эмили Таунсенд, Николе Юн, Хайди Шульц, Лианн Ёльк, Стефани Слома, Марку О’Брайну, Шелумелю Делос Сантосу, Кевину Савою, Мэттью Эппарду, Кэти-Линн Кук, Брэнди Рэндон, Кейт Гауд, Андерсону Ротвеллу, Тому-Эрику Фюру, Саре Кэннон, Дженн Дуган, Арвину Ахмади, Маккензи Ли и миллиарду прочих;

Кэролайн Голдштейн, Сэму Голдштейну, Эйлин Томас, Джиму и Кенди Голдштейнам, Кэмерону Кляйну, Уильяму Коттану, Курту и Джинни Алберталли, Джиму Алберталли, Сайрусу и Лулу Алберталли, Гейл Маклорин, Адель Томас и всем остальным в команде Алберталли / Голдштейн / Томас / Берман / Оверхольт / Вечлер / Левин / Витчел;

Брайану, Оуэну и Генри – навсегда моим любимчикам.

И тебе. Продолжай бороться.

Примечания

1

Героиня комедийно-драматического сериала «Девочки Гилмор», мать которой, как и мать Лиа, родила ее очень рано.

2

Мюзикл Эндрю Ллойда Уэббера.

3

Стипендия, названная по имени учредившего ее сенатора и покрывающая расходы на обучение для студента, соответствующего требованиям программы.

4

Celebrity Rehab with Dr. Drew – реалити-шоу, которое позволяет зрителям наблюдать за групповой терапией звезд, пытающихся избавиться от алкогольной или наркотической зависимости в реабилитационном центре доктора Дрю Пински.

5

Персонаж из «Сейлор Мун».

6

Примерно 188 см, поэтому Гаррету на заднем сиденье тесновато.

7

Австралийский певец и актер, открытый гей.

8

Придуманный в американских летних лагерях десерт, состоящий из двух печений, между которыми кладется поджаренный кусочек зефира маршмеллоу. Название «s’more» произошло от сокращения слов «some more» – «еще кусочек».

9

Печенье из муки грубого помола, впервые введенное в обиход Сильвестром Грэмом и быстро получившее широкое распространение. Обычно для сморов используется именно «печенье Грэма».

10

Аниме про девушку, которая потеряла родителей и вынуждена перебраться жить в палатку до тех пор, пока ее не берет под свою опеку самый популярный парень школы.

11

То есть Драко Малфой / Гарри Поттер.

12

Инеж Гафа и Нина Зинек – женские персонажи из серии книг Ли Бардуго «Шестерка воронов».

13

Название пейринга Перси Джексон / Аннабет Чейз из серии книг Рика Риордана про Перси Джексона.

14

Hot Cross Buns («Горячие крестовые булочки») – популярная детская песенка, посвященная традиционному пасхальному угощению: пышным булочкам с изюмом, на корочке которых нарисован крест.

15

Телешоу, представляющее собой состязание молодых исполнителей.

16

Крис Дотри – победитель очередного сезона «Американского идола». Основал рок-группу «Дотри».

17

Инди-поп-дуэт, образованный в 2014 году Джосефиной Вандер Гюхт и Энтони Вестом.

18

Гамби – зеленая пластилиновая человекоподобная кукла, персонаж одноименного анимационного сериала.

19

Термины, связанные с игрой в гольф. Гандикап – числовой показатель игровых способностей гольфиста; бёрди – ситуация, когда количество ударов на одной лунке на один меньше, чем пар.

20

Роман о дружбе двух мальчиков – темнокожего и белого, – вынужденных столкнуться с бытовым расизмом.

21

Jeopardy! – телевизионная игра-викторина.

22

Музыкальный фильм, рассказывающий историю знакомства и отношений старшеклассников Дэнни Зуко и Сэнди Олсен и повлиявший на молодежную моду 1970-х.

23

Машина времени из сериала «Доктор Кто» в виде синей телефонной будки.

24

Обувь, в частности туфли, из полупрозрачного пластика, по внешнему виду напоминающего желе.

25

Girls Gone Wild (англ.) – серия когда-то популярных в Америке рекламных роликов «для взрослых», в которых девушки раздевались на спор.

26

Фред Роджерс, или мистер Роджерс, – создатель и ведущий популярной американской детской телепрограммы «Соседство мистера Роджерса».

27

Супермодель и блогер.

28

Дуэт Джорджа Майкла и Эндрю Риджли, особенно популярный в середине 1980-х.

29

Tiny House Hunters (англ.) – реалити-шоу, в котором агенты по недвижимости помогают желающим находить маленькие домики. Особую популярность приобрело с развитием одноименного движения, пропагандирующего простую и скромную жизнь и отказ от гигантских дорогих домов.

30

DeviantArt – сайт-галерея, где выкладывает работы все рисующее сообщество сети.

31

Игрок линии защиты.

32

Игрок линии нападения.

33

Крупный сетевой магазин.

34

Old Navy – американский магазин повседневной одежды.

35

Мальчик, который носит мячи и клюшки на поле.

36

«Девочки Америки» – линейка кукол, запущенная в 1986 году. Каждая игрушка продается с книгой, рассказывающей ее историю. Изначально планировалось, что девочки будут представлять все расы мира и все исторические эпохи.

Content

Бекки Алберталли
Лиа. Жизнь не по нотам

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

Благодарности

Примечания