Иби Зобои

Гордость

This edition published by arrangement with The Van Lear Agency LLC.

Published by arrangement with Rights People, London.

Produced by Alloy Entertainment, LLC.

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения правообладателя.

Copyright © 2018 by Alloy Entertainment and Ibi Zoboi

Endpapers by T.S Abe (portraits) and GarryKillian / Shutterstock (pattern)

© Александра Глебовская, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление.

Popcorn Books, 2022

Cover art © by Billy Bogiatzoglou

* * *

Джозефу, любимому навеки

Предисловие к русскому изданию

(Осторожно, спойлеры!)

Дорогой читатель!

Кто бы мог подумать, что рассказ о тех проблемах, с которыми приходится сталкиваться чернокожим подросткам в современных Соединенных Штатах, так хорошо ляжет на текст классического романа, такого как «Гордость и предубеждение» Джейн Остин, где действие происходит в XIX веке? Бессмертная история любви мистера Дарси и мисс Элизабет Беннет, равно как и все сопряженные с этой историей вопросы брака, положения в обществе и общественных условностей, очень созвучна тому, с чем сталкиваются современные подростки, когда дело касается любви, семьи, безденежья, образования. Зури Бенитес – из большой и любящей семьи иммигрантов в первом поколении, она выросла в Бруклине, в районе Бушвик, однако высшее образование и лучшая участь ей вроде бы недоступны: родители Зури едва сводят концы с концами. Семья Дария Дарси переезжает в Бушвик, осуществив свою мечту: они построили прекрасный дом, однако переезд связан еще и с тем, что родителям не по карману одновременно и оплачивать дорогое жилье на Манхэттене, и платить за обучение детей в частной школе. В первый момент происходит лобовое столкновение двух этих миров, где надежды и мечты строятся на совсем разных основаниях. Однако Зури сумела быстро разобраться в том, что именно ей и Дарию нужно осознать и осмыслить, чтобы понять друг друга и не заблудиться в этих несопоставимых мирах.

«Гордость» – это прежде всего история Зури: того, как она постепенно избавляется от предубеждений, но при этом продолжает с неизменной гордостью относиться к своей культуре, семье, соседям. Но самое главное: Зури учится принимать и ценить чистую, светлую юношескую любовь.

Мне хотелось написать любовный роман, в котором перед героем и героиней не будет стоять непреодолимых препятствий. Оба они люди исключительные, оба очень любят родных и место, где живут, но при этом оба совершенно обыкновенные: живут обычной жизнью молодых людей, которые пытаются разобраться в самих себе и в своих устремлениях. Но самое главное, я хотела написать роман о первой любви, любви столь прекрасной, что все внешние проблемы – при их глобальности – попросту исчезают, пусть и ненадолго.

А еще «Гордость» – это признание в любви к шумным жизнерадостным районам, большим громогласным семьям, теплым сестринским отношениям и отважным, честолюбивым чернокожим девушкам.

С любовью,

Иби

Глава первая

Все знают: если в ваш район, немножко зачуханный и заброшенный, переехали люди, располагающие средствами, они первым делом начнут наводить там чистоту. Причем избавляться не только от всякого хлама. Людей тоже могут выбросить на помойку, как вчерашний мусор, оставшийся на тротуаре, или задвинуть в угол, куда задвигают все сломанное. Вот только эти самые располагающие средствами не всегда знают, что обветшавший и неухоженный райончик на самом деле выстроен на любви.

Сегодня в дом напротив, который с собственным участком, въезжают новые владельцы. Уже несколько месяцев строители проводили там Капитальный Ремонт в Бушвикском стиле. Сперва выпотрошили, а потом довели до ума самую красивую вещь в нашем квартале – обветшавший, заросший сорняками, заколоченный дом. Теперь вид у него такой, будто он из дорогого пригорода: широкие двустворчатые двери, блестящие окна, подстриженный газон.

Я раздвигаю шторы, чтобы поздороваться со своим перекрестком Бушвик и Джефферсон-авеню, – у меня собственный способ потянуться с утра и зевнуть на утреннее солнце. Отсюда видно, как по всему кварталу плавают слова, точно пыль с проходящих наверху рельсов. Все слова – из стихов. Я собираю эти слова в строки и пытаюсь осмыслить то, что вокруг: мой район, мой Бруклин, мою жизнь, мой мир, саму себя в нем.

Все такое, каким и должно быть, если не считать богатенького дома, который похож на надраенные новенькие «Джорданы», брошенные в кучу растоптанных башмаков.

Ну ладно, я напоминаю себе, что сегодня особенный день, не позволю я этим новым соседям мне его испортить. Моя старшая сестра Дженайя возвращается домой после первого года в колледже, практика у нее закончилась, так что остатки каникул она проведет со мной. Мама задумала грандиозный Праздничный Ужин. Я взбиваю свои густые непокорные кудряшки, влезаю в старые джинсовые шорты. Шорты мне достались от Дженайи и в этом году стали теснее, чем в прошлом. Мама все шутит – в семнадцать лет у тебя наконец-то появились формы; не то чтобы они мне были так уж нужны. На сестер Бенитес гаитянско-доминиканского происхождения и так слишком много обращают внимания и на улице, и в школе.

Сама-то я заспалась, а вот мои младшие сестры Марисоль, Лайла и Кайла уже смеются и шутят на кухне – помогают маме готовить Праздничный Ужин: чистят бататы, маринуют курятину, варят бобы-хабичуэлы, вымачивают соленую сушеную рыбу для бакалао. Папуля, видимо, тоже еще спит – он вчера работал сверхурочно, а еще я знаю, что ему не по душе вся эта суета. И я его понимаю.

Мне иногда кажется, что лучше слушать рев автобусов, дребезг легковушек и грохот музыки, чем постоянную болтовню сестер – да и мамину тоже. Она из всех самая громогласная и порой говорит такое – туши свет. Самые тихие в нашей семье – папуля, Дженайя и я. Все мы любим устроиться на диване, почитать книжку или посмотреть документалку, а не сплетничать с мамой.

Иду в сторону кухни и вижу: на другой стороне улицы к свежеотремонтированному дому подъезжает джип с тонированными стеклами. Прибыли! Мы поназаключали пари, кем окажутся эти идиоты: чернокожими богатеями или белыми богатеями. Одно-то точно: такой дом по карману только богатеям. Пассажирская дверь открывается, и – вот сейчас выиграю пари! – я ору во весь голос:

– Богатенькие приехали!

Ко мне тут же подскакивает Марисоль – она меня на два года младше. Не потому, что она у нас самая шустрая, а потому, что у нее самая большая ставка. Мы с моей жадной до наживы сестричкой, она же Мари Денежка, поставили целых двадцать долларов на то, что в дом въедет молодое семейство белых: дело в том, что такое происходит по всему Бушвику.

– Вылезай, белый парень, вылезай, – приговаривает Марисоль, хлопая в ладоши и поправляя на носу очки с толстыми стеклами. – Сейчас денежек заработаем!

Но с пассажирского сиденья вылезает темнокожая женщина – тут как раз входит Лайла и орет:

– Ага! Мы выиграли! Гоните деньги!

Они с ее близняшкой Кайлой поставили на то, что в дом въедет рэпер или баскетболист с женой-супермоделью – и мы все прославимся уже потому, что живем в том же квартале.

Но тут наружу выпрыгивает водитель, а за ним еще двое пассажиров – и мы просто не верим своим глазам. С заднего сиденья появляются двое просто обалденных парней. Замечательных чернокожих парней. Мы с Марисоль, похоже, проиграли пари, но ничуть не жалеем.

Все семейство собирается на тротуаре – вид у них такой, будто они попали в чужую страну. Я смотрю на них и понимаю, что существует разница между одеждой дорогой на вид и по-настоящему дорогой. Женщина вся в белом, как будто собралась на вечеринку на яхте, темные очки подняты наверх и поддерживают длинные блестящие волосы. На мужчине небесно-голубая рубашка с закатанными рукавами, и у него темные очки на носу. И с ними двое парней.

– Ну. Ни. Фига. Себе. – Как всегда, первой дар речи обретает Лайла. – Кто же они такие?

– Рэперы и баскетболисты. Гони деньги, Марисоль! – вступает Кайла.

– А вот и нет! У парней вид такой, будто они поют в бой-бэнде, – говорит Лайла. – Вон как одеты. Уж я баскетболиста-то как-нибудь опознаю. А рэпер такие ботинки ни за что не наденет.

– Точно, эти в бэнде, а не в банде. А у нас тут сплошные банды. Им тут не место, – говорю я.

– Да ты посмотри, какие лапушки. И ведь примерно нашего возраста? Пойдем поздороваемся. – Кайла хватает близняшку за руку и выскакивает из спальни. Близняшки как раз закончили седьмой класс, и, с тех пор как им исполнилось тринадцать, они только и знают, что трепаться о шмотках, музыке и мальчиках. Кстати, внимания им – с их одинаковыми одежками и прическами – перепадает побольше, чем мне, Марисоль и Дженайе, вместе взятым.

Я кидаюсь вдогонку за сестрами, но тут из кухни выходит мама и разом меня останавливает, протянув поперек дороги деревянную ложку.

– А вот и нет, – говорит она, упершись рукою в бок. А потом поворачивается к двери. – Кайла и Лайла! А ну назад!

Близнецы с топотом возвращаются в гостиную.

– Но мама, – пытается переубедить ее Марисоль, – новые соседи приехали! Кстати, чернокожие!

Мама опускает деревянную ложку и поднимает брови. Волосы ее убраны под цветастый атласный платок, серьги – золотые кольца – свисают почти до плеч. Она вырядилась в свои любимые розовые велюровые треники, хотя на кухне будет жарко, точно в аду. Только нижняя губа подмазана ярко-красной помадой, а румяна на темно-коричневых щеках свидетельствуют о том, что она решила расстараться ради папули. Я заранее знаю, что она скажет дальше, и начинаю мысленный отсчет. Пять, четыре, три…

– Зури, ты давно уже должна быть в прачечной. Все сушилки будут заняты. Марисоль, ты вещи в стирку рассортировала? Лайла и Кайла, снимите свое постельное белье и наше тоже, если отец ваш уже встал. Зури, как вернешься, подмети лестницу и крыльцо. Для Дженайи все должно быть чисто, – произносит мама почти на одном дыхании. А потом проходит мимо нас в нашу спальню и выглядывает из окна.

Еще в те времена, кода мама одну за другой рожала девочек, родители решили превратить большую гостиную в спальню на всех пятерых. Мама с папулей спят в спальне в задней части дома, рядом с кухней и ванной, а в так называемой столовой мы все собираемся на диване, едим и смотрим телевизор.

Меньше чем через минуту мама возвращается из спальни с широкой довольной улыбкой на лице.

– Как подумать, сходили бы вы поздоровались с соседями. Заодно и крыльцо подметете.

Я пропускаю сестер вперед – и тут из родительской спальни выходит, шаркая ногами, папуля.

– Дженайя приехала? – спрашивает он, почесывая выпуклый живот. Его густая черная грива с одной стороны примялась, один глаз припух. Он явно не выспался. Опять все ночи подряд работает в больничном кафетерии.

Мама качает головой.

– Нет, но ты можешь пойти представиться этим симпатичным людям, нашим соседям.

Папуля отмахивается.

– Уже представился. Они к нам заходили на прошлой неделе.

– Папуля! Чего ж ты нам не сказал? – возмущаюсь я.

– А чего говорить? – Папуля плюхается на свое обычное место, в большое кресло, и тянется к потрепанной книге Говарда Зинна, которую читал раз сто. Папуля читает так, будто книги в мире того и гляди иссякнут. Иногда кажется, что истории и история ему интереснее, чем люди.

– Зури! Идешь? – орет снизу Кайла. Соседи успели привыкнуть к нашим громким голосам, но мне интересно, что подумают эти новенькие, когда мы станем во всю глотку звать друг друга из окон, с другого конца квартала и даже из бодеги – магазинчика на углу.

Лайла с Марисоль уже перешли через улицу и разговаривают с мальчиками. Родители их, видимо, ушли в дом. Кайла хватает мою ладонь и, не дав мне времени подумать, тащит и меня через улицу. Младшая сестра держит меня за руку так, будто я совсем мелкая, – когда мы ступаем на тротуар, я вырываюсь и скрещиваю руки на груди.

Мальчики оба на вид примерно мои ровесники, лет семнадцати. У них гладкая шоколадная кожа, лица выглядят ненастоящими: лбы, брови и скулы моделей. Один немного выше и сухощавее другого, при этом они очень похожи. Наверняка братья. У того, что пониже, густые волосы, и хотя он и меньше брата, но все равно возвышается над сестрами и надо мной. У того, что повыше и потоньше, волосы коротко подстрижены и обесцвечены, подбородок квадратный, и он им все время двигает, будто скрипит зубами. Я изо всех сил стараюсь не таращиться, но могла бы и не стараться – сестрицы и без меня вытаращились так, что туши свет.

– А это Зизи с нашего квартала. Она же Зури Луз Бенитес. – Лайла полностью произносит мое имя, указывая на меня пальцем.

– Привет, я просто Зури, – говорю я, протягивая руку тому, что повыше и с обесцвеченными волосами. – Это друзья зовут меня Зизи.

– Дарий. – Он берет мою руку, но только за самые кончики пальцев, и слегка ее пожимает. Я тут же ее отдергиваю, но он не отводит от меня глаз, скрытых густыми ресницами.

– Чего? – говорю я.

– Ничего, – отвечает мальчик по имени Дарий, поглаживая подбородок и поправляя воротник. И продолжает на меня смотреть.

Я в ответ закатываю глаза. Но продолжаю ощущать его взгляд даже после того, как всем телом отворачиваюсь от него к брату.

– Я Эйнсли, – говорит второй и крепко пожимает мне руку. – Ну, это, мы только что сюда переехали. Понятное дело!

– Рады знакомству, – говорю я, поскольку мама вышколила нас в смысле хороших манер.

– Мы тоже! Очень хочется посмотреть на Бушвик. Твоя сестра столько про него рассказала, – говорит Эйнсли. Он слишком старательно улыбается. Улыбка из тех, за которую недолго получить по физиономии, если нарвешься на наших местных хулиганов. И все равно он симпатичный, этакий жизнерадостный щенок в специально связанной собачьей попонке, с которым иногда гуляют белые с нашей улицы; Дарий же больше похож на магазинного кота с дурным характером. – И не обращайте внимания на моего младшего брата, он дуется, потому что не хотел уезжать с Манхэттена.

– Чел, ничего я не дуюсь. Просто… приспосабливаюсь, – отвечает Дарий, скрещивая руки на груди.

– Да уж, к такому поди приспособься, – говорю я, и мое любопытство касательно этих парней разом отключается. Не люблю я, когда плохо отзываются о моем районе, особенно если это люди, которые говорят «понятное дело» и «чел». Я корчу Дарию злобную бушвикскую рожу, но он, похоже, не врубается. Просто стоит, выпятив верхнюю губу, как будто принюхивается к вони своего занудства.

– Мы тут всю жизнь прожили. Так что спрашивайте, что хотите, – продолжает Лайла. – Я вам покажу, где баскетбольная площадка, познакомлю со здешними классными парнями. Прежде всего с Колином. Он у нас крутой. А Марисоль знает, где лучшие цены на хлеб и молоко. В бодегу к Эрнандо не ходите. Он как налепил себе вывеску «органическое», так все цены задрал.

Я как раз хотела остановить Лайлу, чтобы она больше не позорилась, но первой ее прервала Марисоль, которой не терпелось заняться собственным бизнесом:

– Я Марисоль, но вы меня можете звать Мари Денежка, а почему – скоро поймете. Вас вряд ли заинтересуют мои финансовые консультации. Судя по всему, вам и без них хорошо, но у нас тут все немного по-своему. Может, вам и полезно будет знать, как оптимальнее потратить миллион долларов. Плату я беру по часам. Причем мелкими купюрами, – заявляет она, демонстрируя свои брекеты и поправляя очки.

– Оптимальнее потратить миллион долларов? Ладно. – Эйнсли смеется. – Мари Денежка. Мне нравится.

Марисоль улыбается, опускает глаза, обхватывает себя руками за плечи. Она такого не ждала – комплимента, а к нему еще и лучезарную улыбку с ямочками на щеках. Она после этого стесняется смотреть Эйнсли в глаза.

– Эй, идите сюда, помогайте! – доносится с другой стороны улицы. У нашего дома останавливается такси, с заднего сиденья выглядывает Дженайя.

Я кидаюсь через улицу, звенит велосипедный звонок, сердце едва не выскакивает у меня из груди. Я застываю, на меня мчится, визжа тормозами, велосипед, и я даже не успеваю отреагировать, когда один из мальчиков оттаскивает меня в сторону. Велосипед проносится мимо, велосипедист показывает мне средний палец – я, мол, едва не угробила его хипстерскую машину своими тщедушными метр шестьдесят. Знала я, что от этих новых велодорожек будут одни только беды. Теперь никто не смотрит, куда едет.

Я перевожу дух и тут понимаю, что Дарий все еще держит меня за локоть, а вокруг сгрудились сестры. Испуг проходит, но Дарий по-прежнему держит меня, чуть слишком крепко.

– Э-э… можешь отпустить, – говорю я.

– Да. – Дарий разжимает пальцы. – Кстати, не стоит благодарности.

– А, спасибо, – бормочу я, стараясь соблюдать правила хорошего тона.

Он отходит в сторону, лицо уже не такое напряженное, хотя от него по-прежнему воняет занудством. «Вообще-то и без спасибо обойдешься», – добавляю я в мыслях.

Дженайя выскакивает из такси, смотрит вправо и влево – движение у нас оживленное, – потом кидается ко мне.

– Зури! – восклицает она и стискивает меня в объятиях. – Я знаю, что ты по мне скучала, но это не повод прыгать под колеса!

– Очень скучала, Най-Най, – говорю я и крепко ее сжимаю. Мы стоим, покачиваясь, потом расцепляемся, но к этому времени внимание Дженайи уже переключилось на Эйнсли. Она так и впилась в него взглядом, и я чувствую, что ей хватило полсекунды, чтобы оценить все: прическу, лицо, тело, одежду, улыбку и даже зубы. И я ее не виню.

– А звать тебя… – начинает Дженайя, улыбаясь от уха до уха.

– Эйнсли, – отвечает он, улыбаясь в ответ именно ей. – Эйнсли Дарси. Мы только что приехали. А это мой младший брат Дарий.

– А, привет, – произносит Дженайя, и в словах, как всегда, – солнце, радуга, единороги. На долгую секунду повисает неловкое молчание, только Бушвик шумит, как обычно. Я чувствую, что Дженайе не придумать, что бы такое сказать интересное, хотя она и приехала издалека, познакомилась там с новыми людьми, испытала много нового, многому научилась. Моя старшая сестра не большой специалист по таким играм, хотя и провела целый год в колледже.

Эйнсли хватает ее за руку и говорит:

– Прости, но ты не сказала, как тебя зовут.

– Это наша старшая сестра Дженайя Лиза Бенитес! – сообщает Лайла. – Она учится в Сиракузах.

– В Сиракузах? – говорит Эйнсли. – Я тоже учусь на севере штата. В Корнеле.

– Как здорово, – отвечает Дженайя, изо всех сил стараясь сохранять невозмутимость, когда близняшки начинают хихикать.

Я совру, если скажу, что Дженайя не была второй мамой и мне, и нам – особенно после того, как появились близняшки и маме пришлось заниматься только ими. Однако Най-Най никогда не пыталась занять мамино место. Она просто оставалась старшей сестрой – на два года старше меня, на шесть – близняшек. Она нас причесывала, помогала выбирать одежду, давала советы, но решение оставляла за нами. Она была этакой сладкой карамелью, которая слепляла нас воедино.

Сестры глаза выплакали, когда она уехала в колледж. Я дошла отсюда до самого Бруклинского моста – это мне помогает успокоиться. А теперь она вернулась домой на все лето, и мы опять Классная и Потрясная Пятерка Бенито, как нас называют близнецы. Или – Все о Бенджаминах Сестрах Бенитес, как говорит Мари Денежка. Или Пять Горячих Сердец, по словам Дженайи, потому что мы – ее сердце.

Краем глаза вижу, как Дарси качает головой: мол, вся эта сцена – сущий бред. Я к нему поворачиваюсь и тоже качаю головой, давая понять, что тут мы сходимся, все, кроме нас с ним, ведут себя по-идиотски. Но он не реагирует на мой жест. Отводит взгляд. Ну и ладно.

Водитель такси бибикает: он все ждет, когда ему заплатят.

– Черт, надо расплатиться, – говорит Дженайя и снова переходит улицу. Мы с сестрами идем следом.

– Пока, Эйнсли! Пока, Дарий! – бросает Лайла через плечо.

– Пока… Дженайя! – откликается Эйнсли, а Дженайя находит мою руку и пожимает так, будто не может во все это поверить: что парни такие симпатяги и жить будут напротив, да еще один из них, Эйнсли, серьезно ею заинтересовался.

Только шагнув на крыльцо, я оборачиваюсь, чтобы проверить, улыбнулся ли Дарий, или махнул рукой, или проследил, как мы переходим улицу, – или так и остался стоять, точно замерзшее дерево зимой. Оказалось, он уже ушел в дом.

Глава вторая

После приезда семейства Дарси на меня накатило желание покрепче прижать к себе Бушвик, подержать его подольше, как будто он понемногу от меня ускользал – как ускользали Дженайя, школьная жизнь, возможность свернуться у папули под рукой, пока он читает «Нью-Йорк таймс», потому что я еще маленькая. Наступает жаркая летняя ночь, на улицах кипит жизнь, колеса магазинных тележек скрипят по раздолбанным тротуарам, поезд метро – линия здесь на поверхности – проходит по Бродвею, из открытого окна вырывается танцевальная музыка – хип-хоп и регги.

А у нас в квартире суета: мама заканчивает подготовку Праздничного Ужина.

Для мамы праздничные семейные обеды – такие светские мероприятия: она приглашает весь дом, а случается – и всех обитателей Джефферсон и Бушвик-авеню. Иными словами, если мы с сестрами не прихватим по тарелке до того, как до них доберутся Мадрина и ее племянник Колин, нам ничего не достанется. Хотя этот ужин и устроен в честь Дженайи, у нее тоже есть все шансы остаться голодной.

Такая уж у нас мама – сердце нашего квартала, раздатчица тушеной курицы, бананового пезе[1], санкочо[2], бакалао, пастелитос[3] и черного риса всем нашим соседям. Взамен ее непрестанно угощают сплетнями.

Мадрина, владелица нашего дома – нам она квартиру сдает ужас как дешево, – вынуждена отдышаться, поднявшись к нам. В прошлом году ей стукнуло шестьдесят пять, наверх она залезает редко: у нее больное колено и слабое сердце. На ней ее вечное белое платье, на голове белый платок. Она всегда одевается в белое, потому что, по ее собственным словам, представляет собой ходячий и говорящий хрустальный шар, так как занимается гаданием (впрочем, когда мы это называем «гаданием», она бесится). Es para los espíritus[4], говорит она – чтобы ориши[5] ее видели, когда она просит их об одолжениях.

На шее у нее висит длинное ожерелье из цветного бисера – элекес – и при ходьбе покачивается, точно маятник. Мадрина утверждает, что в свое время была в Сан-Хуане королевой красоты. Именно поэтому ее и сделали в Сантерии жрицей Ошун[6]. Она воплощение любви и красоты, поэтому и ходит всегда накрашенная. Основа у нее на пару тонов светлее, чем нужно, тени наложены на веки слишком густо – до темной синевы, брови выщипаны в ниточку, а красная помада вечно пачкает зубы.

– Ох, mija[7]! Вы поглядите на нее, на студентку! – ревет Мадрина, завидев Дженайю. И едва ли не дважды обвивает ее толстыми ручищами. Потом хромает к дивану, где притулились мы с Марисоль и близняшками – и едим со своих тарелок. Мы разом встаем, уступая ей место, и она медленно опускается рядом с подлокотником. Мы перемещаемся на ковер на полу; вот Мадрина наконец-то угнездилась – и вся квартира будто бы выдохнула от облегчения.

Теплые парные запахи по всей квартире – как широкие душевные объятия. Мамин визгливый смех и рокот голоса Мадрины – музыка: бонго и конга[8] оркестра, исполняющего меренге[9]. Когда по ходу церемоний в подвале Мадрина поет хвалу оришам, почувствовать это можно даже у нас на третьем этаже. А когда папуля отрывается от еды, чтобы вставить свои два слова в разговор, голос его как тамбора[10], что добавляет глубокой мудрости поверхностным сплетням. Хихиканье сестер как голос гуиры[11], а все вместе – настоящее празднество, пусть и без живой музыки.

Хотя я и собираюсь уехать из дома учиться, я знаю, что музыка эта никуда не денется, будет дожидаться моего возвращения.

– Бени! – обращается Мадрина к папуле. – Видел, какие дары Ошун принесла к твоему порогу? Dios mío![12] Молитвы твои были услышаны!

– Ты о чем, Мадрина? – хмыкает папуля. Он сидит на обычном месте – в большом кресле в углу: сам в сторонке, а ему всех видно. Чашечку с крепким черным кофе он поставил на стопку книг, а сам вдыхает аромат пудинга с хабичуэлой у себя на тарелке. Мы-то все знаем: папа не любит, когда его отрывают от еды. Но Мадрине наплевать.

– В дом напротив въехали твои будущие зятья. Папаша у них – инвестор. Ошун заранее позаботилась о мужьях для твоих дочерей – будет у тебя время узнать их поближе. Пригласил бы их в гости.

Мы притихаем, словно горшок риса на пару, и ждем, как папуля отреагирует на слово «мужья».

А потом Мадрина разражается обычным своим громогласным хохотом, от которого сотрясается вся квартира. Смеется она так заливисто, что больше из ее широкого рта не вылетает ни звука. Лицо завязывается в узел, по щеке катится слеза.

– Вы только гляньте на своего папашу, девчонки! Не хочет, чтобы вы бегали на свиданки. Хочет, чтобы сидели у него под каблуком, пока не станете седыми старушками, как вон я.

– Ну уж я-то этого не позволю, – откликается мама. Это у нее такое хобби – перекрикивать Мадрину. Вот только голос у нее не такой низкий, поэтому громче не получается. – Пусть девочки резвятся, я ничего против не имею. Развлекайтесь, бегайте на свиданки, разбирайтесь что и как. Не связывайте себе руки, как вон я связала. Парнишки-то симпатяги, верно, Дженайя? Тебе который понравился? Я для тебя выбираю кудлатого. Видела, как он тебе махал.

Папуля смотрит на маму и качает головой.

– Пошел я отсюда, – бормочет он, вылезает из кресла и прихватывает тарелку.

Мы с Дженайей переглядываемся – мы уже расписали свою будущую жизнь, и новоприбывшие в нее не вписываются. Получив диплом, она пойдет преподавать, снимет себе в Бушвике отдельную квартиру. А я поступлю в Говардский университет, жить буду там, в общежитии, где можно вытянуть руки-ноги, не заехав при этом младшей сестричке по голове. Как доучусь, у меня тоже будут работа и квартира. Бойфренды и мужья в наш сценарий не вписываются. Так что я говорю:

– Меня эти парни не интересуют, Мадрина. Я поступлю в университет и пойду работать – и не нужны мне никакие инвесторы.

Папуля появляется из кухни, где перемыл часть посуды, подходит ко мне, награждает неловким тычком.

– Молодец, дочка! Имеешь свое мнение.

– Так кому достанутся парни, Мадрина? Нам с Кайлой? – спрашивает Лайла. С нее станется. Лайла у нас до мальчиков сама не своя.

– Эй, притормози, Ракета Бенитес! – осаживает ее Мадрина. – Вставай в очередь вслед за Марисоль. А малышка Кайла следующая за тобой.

– Получается, я не смогу выйти замуж раньше Марисоль? – огорчается Лайла. – Да ты на нее посмотри, Мадрина! Мне сто лет ждать!

– Да, верно. И есть два подхода к институту брака, – заводит Марисоль, и по комнате прокатывается вздох, потому что сейчас она начнет сыпать фактами, цифрами и статистикой – всем тем, что связано с любимой ее вещью на свете: деньгами. – Либо брак – это ложное представление о том, что любовь вечна, и тогда женщина попадает в финансовую зависимость от мужа; либо получается, что два дохода лучше одного. Любовь – абстракция. А вот деньги – нет.

– Ха! Вот эта точно выйдет замуж по расчету, – определяет Мадрина. – Складывай яйца в эту корзину, Бени.

– Да ладно! – наконец вступает в разговор Дженайя, дождавшись, когда все умолкнут. – Так выглядит будущее, Мадрина. Мы все думаем про карьеру, цели, преодоление препятствий. И – да, Марисоль: про деньги мы думаем тоже!

– Сперва карьера, потом семья! Прямо как у гринго?

– Нет, Мадрина, – поправляю я ее. – Не как у белых. А как… у женщин! У всех женщин!

– Например, у Бейонсе или Дженнифер Лопес, – поясняет Дженайя.

– Лапушка моя, – восхищается мама, улыбаясь и склоняя голову набок. – Всего год в колледже проучилась, а уже думает, что самая умная.

Лицо у Дженайи вытягивается, я вижу, что ее это задело. На данный момент моя старшая сестра – самый образованный человек в нашем семействе, она первой получит четырехгодичное высшее образование.

Мама родила Дженайю, когда была совсем молодой, после этого отучилась всего пару семестров, а потом бросила учебу, потому что забеременела мной. Папа закончил двухгодичный курс в местном техникуме, получил диплом и страшно этим гордится. Поженились они очень, очень рано. И – спасибо «лос эсперитос», как выразилась бы Мадрина, – до сих пор неплохо друг к другу относятся. А когда-то относились не просто неплохо. Собственно, их любовь и сейчас никуда не делась.

Знаю я об этом потому, что, пока мы треплемся в гостиной, папуля моет посуду, наводит порядок на кухне, приносит маме стакан воды, забирает у нее пустую тарелку. Некоторые мужчины из нашего квартала – Боббито, Уэйн и Эрнандо – вечно его дразнят подкаблучником. А я-то знаю, что такие мелочи он делает всю свою жизнь. И в глубине души сознаю, что такая любовь – большая редкость.

Пока мама с Мадриной чешут языками, я киваю Дженайе. Она встает, идет вымыть свою тарелку, а потом выскальзывает за дверь. Я не свожу глаз с близняшек – они заметят первыми. Но они закопались в телефоны – видимо, просматривают свои бесконечные селфи. Выждав пару минут, я на цыпочках пересекаю небольшую гостиную и тихонько прикрываю за собой дверь.

Дженайя поджидает меня в коридоре. Мы ухмыляемся друг другу.

– Доброго вам вечера, дамы, – раздается со второго этажа, и мы обе вздрагиваем.

Смотрим вниз через перила – и видим в последнем лестничном пролете здоровенную башку Колина. Мы с Дженайей одновременно вздыхаем и закатываем глаза.

– А еще скажу, что выглядишь ты супер, Дженайя, – добавляет Колин, подходя к нашей двери.

– Да ладно тебе, – отвечаю ему я.

Но он меня будто и не видит, двигает прямо к сестре. Берет ее руку, целует – прикидывается джентльменом, а не похотливым придурком, каким является на деле.

Колина мы знаем всю жизнь, потому что он племянник Мадрины. А поскольку своих детей у Мадрины нет, она вроде как усыновила Колина – даже говорит, что оставит ему дом в наследство. Каждое лето он по многу недель проводит с ней, рядом с нами. Пока мы были мелкими, Колин был нам за этакого старшего брата. Охотно играл с нами в «чепуху», кем надо, тем и прикидывался: монстром, чупакаброй, пожирателем смерти – и гонялся за нами по парку Марии Эрнандес. Но три лета назад ему стукнуло восемнадцать, он окончательно переехал к Мадрине и с тех пор понемногу нас достает – тем более что у него растет борода и сломался голос. Он перестал играть с нами в игры, а в один прекрасный день вручил Дженайе письмо, в котором признавался в вечной любви. С тех пор все стало как-то не так.

– С возвращением, Дженайя, – говорит он вкрадчиво и смотрит на нее щенячьими глазами.

Дженайя выдергивает руку и качает головой.

– Давай быстрее, а то там все съедят.

Колин открывает дверь в квартиру, и Мадрина сразу же выдает:

– Колин, mi primo[13]! Видел, какие сопернички въехали в дом напротив?

Дверь захлопывается, и нам с Дженайей наконец-то удается вволю похохотать над этой уморой, которую представляют из себя наш дом, наша семейка, наша жизнь.

Глава третья

Узкая дверь в конце коридора ведет на лестницу, а та – на крышу. Там, выше всего остального, наше любимое место. Место тайное, потому что папуля запрещает туда лазать по понятной причине: упадем – убьемся. Несколько лет назад он запер дверь на замок, но мы придумали, как замок открывать и забираться к себе в облака.

Если подвал Мадрины – это место, где обитают тамбора, эспиритос и древняя родовая память, то крыша – это простор, где поет ветер, где мечты и возможности витают среди звезд, где мы с Дженайей делимся своими секретами и строим планы, как объедем весь свет, начав с Гаити и Доминиканской Республики.

У Дженайи всегда найдется шпилька в волосах, поэтому замок она открывает в одну секунду. Мы лезем по лестнице, откидываем крышку люка и выходим в тепло раннего вечера.

Конец июня в Бруклине похож на самое начало вечеринки: музыка, конечно, классная, но ты знаешь, что дальше она будет еще лучше, а потому сперва – легкий тустеп, до начала настоящих танцев. Восемь вечера, но снаружи все еще светло, и отсюда, с крыши, видно, кто и куда пошел по Бушвик- и Джефферсон-авеню.

А еще отсюда, как и из окна нашей спальни, не хочешь – а увидишь отдельный дом на той стороне улицы. Я всю свою жизнь рассматривала провал в крыше, заколоченные досками окна, медленно наползавший лес, который постепенно душил здание. Мы с сестрами когда-то поспорили, вырастет ли прямо на полу дерево, вытянется ли вверх, приподнимет ли дом над землей. Тогда у нас будет свой собственный дом на дереве – дом в небесах.

Не случилось. Дом опять обитаем. Провал в крыше зачинили, лес вырубили, на его месте теперь неестественно зеленый газончик; вставили новые окна, такие высокие и широкие, что сквозь них видно первый и второй этажи: блеск паркетных полов, белые стены, книжные шкафы от пола до потолка, картины – на вид такие, будто их нарисовали в детском саду, мебель – будто из медицинского кабинета.

Много недель в доме так и сновали люди: красили, двигали мебель, наводили чистоту – мы даже решили, что там будет музей или, как предположила Дженайя, когда я послала ей эсэмэску, гостиница.

– Они, представь себе, заплатили другим, чтобы им сделали ремонт, – сказала я, подходя ближе к краю крыши. – Это ж сколько у них денег – платить за то, что вообще-то можешь сделать сам.

Дженайя мягко потянула меня от края.

– Меня другое удивляет: почему они решили сюда переехать. В смысле можно было бы в какой престижный район. Знаешь, какие дома на холмах я вижу по дороге в университет, Зи?

– Что, правда? А ты познакомилась с кем-то из тех, кто живет в таких домах? Они… чего, чернокожие? – спрашиваю я язвительно.

– А то, Зи, ты не знаешь, что на свете существуют чернокожие при деньгах.

– Понятно, существуют. Но зачем им к нам-то переезжать? Я даже подумала, нас теперь вообще отсюда попрут.

Дженайя стоит со мной рядом. Плечи наши соприкасаются, я обнимаю ее, притягиваю поближе. Она обхватывает меня рукой за талию, опускает мне голову на плечо.

– Давай-ка у них и спросим, – произносит она почти шепотом.

– У кого спросим?

– У Эйнсли и Дария. Они с виду ничего, Зи.

– Лучше не стоит, Най, – говорю я. – Слишком они близко живут. Как-то неудобно выйдет.

И тут мы замечаем Эйнсли в одном из окон. Он ерошит свои густые кудряшки, которые – это даже я вынуждена признать – очень, очень ему идут. Мы с Дженайей переглядываемся, она фыркает. Эйнсли вверх не смотрит. Тем не менее мы делаем шаг назад, чтобы он нас уж точно не заметил.

Здесь, на крыше, лежит большой кусок синего брезента, спрятанный под старую черепицу. Мы с Дженайей его вытаскиваем, раскладываем на нагревшемся на солнце дегте, подальше от кромки, где лишь два фута кирпича и цемента отделяют нас от небесного простора. Я сажусь на брезент по-турецки, а Дженайя подтягивает колени к груди.

– И чего это богатенькие не любят штор? – спрашиваю я, ни к кому не обращаясь.

– Выпендриваются, – говорит Дженайя, отрывая голову от моего плеча.

– Они чего, такие богатые?

– Вряд ли. Дом этот наверняка купили по дешевке.

– Это уж точно. Короче – так, при деньгах.

– Скорее всего, больше чем просто при деньгах, Зи. В любом случае Эйнсли очень милый, – говорит Дженайя, вытягивая ноги перед собой.

– Дженайя, помни: сначала сестры, а парни потом! – говорю я. А затем пододвигаюсь ближе и в свою очередь кладу голову ей на плечо. Долгую минуту впитываю тепло и звуки нашего квартала и наконец спрашиваю: – Как, хорошо вернуться домой?

– Да, но скорей бы обратно, – отвечает она.

Я резко поднимаю голову, смотрю на нее в упор.

– Чего? Ты же только что приехала.

– Знаю, Зи, но мне нужно пространство. Широкое пространство, чтобы расправить руки. И тишина, чтобы слышать собственные мысли.

– Ну ничего себе! Мама была права. Один год в колледже – и тебе дома уже неуютно?

Она молчит, оценивает серьезное выражение моего лица, а потом отвечает своим милым невозмутимым голосом:

– Если честно, неуютно. Я подала заявки на программы обучения за границей. Я путешествовать хочу, Зи. Увидеть мир. А уж потом вернуться домой.

А я и не знала, что она этого хочет. Мне трудно себе это даже представить: моя сестра на другом краю земли? А что, если она решит вообще не возвращаться?

– Да ладно тебе, Най. Выезжала ты за пределы штата. Вот, вспомни. – Я начинаю загибать пальцы. – Мы с мамой ездили в торговый центр в Нью-Джерси, в аквапарк в Пенсильвании… – Три пальца так и не использованы, я пытаюсь сообразить, где мы еще были и были ли в каких других штатах.

– Не напрягайся, Зи, больше считать нечего. В других штатах мы были два раза: в торговом центре и в аквапарке. А это, по сути, ничего.

– Блин, – говорю я и горблюсь, потому что она права. Был один случай, когда мама с папулей поехали на выходные автобусом в Сиракузы. Брать нас с сестрами было бы слишком дорого, так что мы остались дома, а они слали нам фотографии и видео лесов, городков и других мест, которые видели из автобуса, совсем не похожих на Бушвик и Бруклин.

«Чтение – то же путешествие, – любит повторять папуля. – Каждая книга – новая местность, новая страна, новый мир. Именно по книгам я знакомлюсь с другими краями, людьми, представлениями. А если что-то меня цепляет или возникает вопрос, я выделяю желтым маркером, чтобы строчки вспыхнули в голове, как лампочка или фонарик, и осветили путь к чему-то новому. Как правило, мне удается забыть, что я не бывал почти нигде, кроме Бушвика».

– Ну ладно, Зи, – прерывает мои мысли Дженайя. – Хватит себя жалеть. Мы, считай, выросли. И какие у нас планы? Тебе нужно вырваться из этой квартирки.

– Нужно вырваться из этой квартирки, – повторяю я. – Ого. Я поверить не могу, что через год уеду учиться. Марисоль и близнецы с ума сойдут от счастья – на целых два тела меньше в доме!

– Я то же самое говорила про тебя, когда уезжала.

– Я-то с ума не сошла. И вообще скучала по тебе, Най-Най.

– Ну уж нет. Я тебе запрещаю по мне скучать. Лучше собери-ка мозги в кучку, Зи. Готовься к выпускным, составь список колледжей, куда будешь подавать документы, узнай про финансовую поддержку, стипендии…

– Знаю, знаю, – говорю я.

– Я серьезно, Зи. Не сделаешь этого – никогда отсюда не вырвешься. Дом никуда не денется, а Бушвик навсегда останется Бушвиком.

– Ты уверена?

Она молчит, обводит взглядом большие и маленькие здания.

– Ну ладно, допустим, ты вернешься сюда, пойдешь работать – и, может, тебе хватит денег купить тут жилье, а еще тебе будет по карману бодега Эрнандо, сколько бы вывесок «органическое» он на нее ни навесил.

Я смеюсь, а потом вспоминаю, чем собиралась заниматься летом.

– Как ты считаешь, подходящая тема для вступительного эссе в Говард? – спрашиваю я. – Как спасти свой район.

– Все зависит от изложения. От подачи, от главной мысли. Что именно ты хочешь сказать?

Я молчу, думаю про наш район: жители вырастают, семьи меняются, но все, по сути, остается как есть, – вернее, оставалось.

Я вытягиваю ноги, и в этот самый миг дверь дома напротив отворяется, выходит семейство Дарси. Все успели переодеться. На маме теперь цветастое летнее платье, на папе – розовая рубашка и брюки-хаки. Эйнсли надел новенькую футболку и джинсы. Дарий одет в точности так же, как и отец.

– Привет, Дарий! Привет, Эйнсли! – громко зовут их снизу. Это Лайла, понятное дело – кричит из нашего окна.

Мальчики поднимают головы. Только Эйнсли улыбается и машет в ответ. А потом смотрит еще выше и замечает Дженайю. Сестра замирает – я понимаю, что она в нерешительности: помахать ему или отскочить, спрятаться. А потом она выдыхает и смотрит вниз, пока Эйнсли не скрывается на заднем сиденье джипа вместе с Дарием – тот так и не поднял глаз.

Машина трогается, сворачивает на Бушвик-авеню. Интересно, куда это они. Они ведь только что зашли в этот их роскошный дом – и сразу уезжают, пусть даже и ненадолго? Интересно, а они бывали за пределами штата, в других странах? Интересно, какие виды, вещи и ощущения они уже успели прикупить за свои деньги.

Я поворачиваюсь к Дженайе – она наверняка знает ответы, но она смотрит на закатное солнце, и сразу видно, что мечты ее уплывают прочь, в облака.

Вдалеке в сине-оранжевом небе показалась неяркая луна, до нас долетает привычный шум Бушвика, окутывает нас, и крыша превращается в уютную ладонь, в которой мы угнездились.

– Зи? – зовет Дженайя, не глядя на меня.

– Ну?

– Как думаешь, есть у меня шанс?

– С кем? – уточняю я.

– С Эйнсли, – произносит она негромко.

– Блин, – все, что я говорю в ответ.

Глава четвертая

Утро первой каникулярной пятницы, и квартира превратилась в хрупкий пузырь: круглый, полный, беззвучный, и там, внутри, все четыре мои сестры затиснуты в одну комнату. Мы теперь все примерно одного роста и размера, но по-прежнему спим в своих детских кроватях.

У стен стоят две двухъярусные кровати, еще одна, односпальная, прямо под окном – на ней спит Дженайя.

Я встала раньше всех и читаю книгу с карандашом и маркером в руке, как учил папуля. Я читаю «Между миром и мной» и думаю про Мекку Та-Нехиси Коутс – Говардский университет, про то, что в университете все будет как в другой стране: никаких тебе чужаков, которые приедут и все испортят. И лица у людей там такие же, какими были в 1867 году, когда Говард основали. И хотя студенты все приехали из разных концов страны и даже со всего мира, все они говорят на одном языке – языке чернокожих, африканцев, карибов и афролатиносов, и в них есть все, что есть и во мне: Гаити, Доминикана; там все темнокожие.

Я дочитываю главу и выглядываю в окно – началась ли уже подготовка к общему празднику. Но вижу я только братьев Дарси возле их дома. Эйнсли скачет и молотит кулаками по воздуху, будто решил подраться. Дарий растягивает мышцы ног, футболки у обоих взмокли по вороту от пота. Из того, как они одеты, я заключаю, что они явно не играли в мяч в парке, не подтягивались и не крутились на турнике, как другие местные парни.

На углу белая женщина, надев полиэтиленовый мешочек на руку, убирает какашки за своей собакой. Подбирает мешочек, завязывает, бросает в ближайшую урну, потом гладит собаку – мол, молодец. Еще я вижу мистера Тернера из конца квартала – он стоит у бодеги Эрнандо и пьет кофе. А потом он достанет пластмассовые ящики, поставит их на бок и сядет дожидаться сеньора Фелициано, Стони, Асенсио, мистера Райта и других местных дедуль на ежедневную партию в домино или в карты – по ходу они будут с азартом обсуждать политику или футбол.

К концу дня они освободят место для молодежи – Колина и его приятелей, которые будут просто стоять и пялиться на девушек, тянуть совсем-не-сок из бутылок – и с тем же азартом обсуждать политику и баскетбол. Потом начнется общая вечеринка, зазвучит музыка, до поздней ночи все будут есть и танцевать. Это один из моих любимых дней в году. Такая уменьшенная копия других моих любимых дней: когда мы идем с папулей на Доминиканский парад, или с Мадриной на Пуэрториканский парад, или с мамой на поднятие гаитянского флага в День Вест-Индии. Такие праздники объединяют всех жителей квартала – выходцев из Доминиканы, Пуэрто-Рико, Мексики, Панамы, с Гаити и Ямайки, афроамериканцев – приходят сюда и белые пары, те, кто в последнее время переехал в таунхаусы в конце квартала.

Мой район выстроен из любви, но жизнь в нем поддерживают деньги, здания, еда и рабочие места, – и даже я не могу не признать, что эти новые жильцы, у которые много денег и собственные мечты, в чем-то способны его улучшить. Наша задача – придумать, как оставить Бушвик прежним, но при этом сделать лучше.

Тут мне в голову приходит мысль. Я хватаю свой маленький ноутбук и пишу первые строки конкурсного эссе в Говард.

Иногда любви недостаточно для того, чтобы объединить соседей. Нужно нечто более материальное: достойное жилье, работа, доступ к ресурсам.

Лучше всех это сформулировала моя младшая сестра, которая считает себя профессиональным финансистом: Любовь – абстракция. Деньги – нет.

Я печатаю, стираю, печатаю, стираю снова и снова. Вздыхаю. Закрываю глаза. Отпускаю пальцы танцевать по клавиатуре.

Как спасти свой район

Взять имя Робин и встать на углу,

Где сошлись мечта и реальность,

И сложить высокую стену из кирпичей,

Оградить стеною мой Бушвик.

Я не очень люблю ходить далеко,

Туда, где Бед-Стай и Форт-Грин,

Где кофейные чашки и пудели на поводках.

Не встречала я бездомных зверей – собак и котов –

Лучше тех, что живут на мусорке рядом с Викофф-авеню,

Под рельсами над головой, что как шрамы у наркоманов,

Наркоманы в папины времена приходили к зверям посидеть, поболтать.

Говорит надежда: пусть вместо углов будут длинные улицы без конца,

Пусть будут зелеными все светофоры.

Но не знает она, что дом всегда на углу,

Где ломаются линии, образуя узор нашей жизни.

Где все повороты круты.

К середине дня квартира превращается в душную сауну: мама готовит еду к празднику. Я уже привыкла к этим запахам, привык и наш квартал, а возможно, и весь район тоже.

Окна открыты настежь, чтобы выходил дым, а мы с сестрами остались в одних шортах, топиках и передниках – только еще сеточки на головах и перчатки на руках, когда мы беремся за продукты.

Те, кто перебрался в наш район недавно, наверное, думают, что шум в нашей части Бушвика просто не может стать громче, чем в обычный субботний вечер в июле.

Бас-кларнет заливается с самого полудня, шум такой, что не почитаешь, не подумаешь, не потаращишься мечтательно из окна. Диджей расположился у самого нашего крыльца, и кажется, что весь дом танцует под его музыку. Нам тоже не усидеть на месте. За готовкой я подпрыгиваю, покачиваюсь, приплясываю, подключаюсь к Лайле и Кайле, которые тренируются для танцевального конкурса на празднике.

Общие праздники у нас устраивают уже года два, с тех пор как мама создала в квартале праздничный комитет из одной себя. Ей удается организовать жительниц Джефферсон и Бушвика, они готовят еду и накрывают столы в другом конце квартала, а папуля с приятелями ставят грили на тротуаре и большие кулеры с пивом у нашего крыльца. Жители других кварталов расставляют на тротуаре складные стулья. Вокруг носятся ребятишки на самокатах. С обоих концов квартала две-три машины перекрывают проезд. А дальше начинается обжорство, как мама любит.

Наконец-то мы покончили с готовкой, можно все упаковывать в алюминиевые контейнеры. Мы помогаем отнести еду вниз, а дальше можно веселиться. Дженайя идет подкраситься и только потом присоединяется ко мне на крыльце. В руке у нее стаканчик мороженого, она садится со мной рядом, покачивая головой в такт мелодии, которую поставил диджей. За спиной у диджея небольшая сцена – там будет проходить танцевальный конкурс: прямо перед домом Дарси. Раньше-то никого это не смущало, дом же стоял пустой.

– Думаешь, они разозлятся? – спрашивает Дженайя, подцепляя ложечкой мороженое.

– Кто? – Я прикидываюсь полной дурой.

– Ты знаешь, о ком я. О Дарси. Они тут и недели не прожили, а нынче такой гвалт прямо у них на пороге.

– Плевать я хотела, – отвечаю я.

– А вот и не хотела.

– А вот и хотела.

– Видела бы ты свое лицо, когда Дарий выхватил тебя из-под того велосипеда.

– Плевать я хотела на свое лицо, Дженайя!

Она заливается смехом, и я смеюсь тоже. На Дженайю невозможно долго сердиться.

Я вижу, что со стороны Бушвик-авеню к нам идет Шарлиз. Она как чувствует, что я на нее смотрю, ловит мой взгляд. Улыбается своей особой улыбкой: кивок головой, один уголок губ приподнят.

А я ей не стала писать, что приехали новые соседи: хотела, чтобы она увидела своими глазами.

– Зи-Денежка. Чего тут? – спрашивает Шарлиз и крепко, по-мужски пожимает мне руку. Шарлиз баскетболистка, поступила в университет Дьюк по спортивной стипендии. Она меня на год старше, и от нее, как и от Дженайи, я уже знаю точно, как выглядит процедура подачи заявлений в колледж. Впрочем, Шарлиз после учебы тоже собирается сюда вернуться.

Я расправляю плечи, хлопаю в ладоши, сидя делаю парочку танцевальных движений ногами, вожу руками – и Шарлиз сразу понимает, что к чему.

Она ахает, подталкивает Дженайю, чтобы втиснуться между нами, смотрит мне в лицо и, широко раскрыв глаза, спрашивает:

– Зи, что случилось? Дома или снаружи? Горяченькое или холодненькое? Давай, колись! Хоть чайку хлебну! – Она делает вид, что подносит к губам чашечку, и оттопыривает мизинец.

Мы с Дженайей покатываемся от хохота. Сплетни Шарлиз любит не меньше нашей мамы.

Я собираюсь поведать, что к нам переехали братья Дарси, но тут ставят другую музыку, и малышня несется к диджею разучивать новые танцевальные движения.

– Оп-па! Вот это дело! – выпевает Шарлиз, берет меня за руку и поднимает с крыльца, и тут я вижу, что из дома выходят Дарси. Я автоматически прекращаю танцевать и снова сажусь.

– Ты чего? – удивляется Дженайя, доедая мороженое.

– Ничего, – отвечаю я, слегка покачиваясь в такт музыке.

Но Дженайя слишком хорошо меня знает, поэтому встает и тоже все видит. И, разумеется, машет рукой.

– Сюда идут.

– Я пошла. – Я пытаюсь встать и уйти наверх, но Дженайя меня останавливает.

– Да ладно! Ты чего, Зури? Мы что, всю жизнь будем от них бегать?

– Всю жизнь? Да кто тебе сказал, что они тут останутся на всю нашу жизнь?

– Вы вообще о ком? – интересуется Шарлиз. Она танцует и мальчиков пока не заметила.

Дженайя хлопает ее по плечу и подбородком указывает на братьев Дарси.

– А. Ого! – говорит Шарлиз. – А они кто такие?

– Парни, которые переехали в тот дом, – объясняет Дженайя.

– Чего? Что, честно? – удивляется Шарлиз, улыбаясь и округляя глаза.

– Честно, – хором отвечаем мы с Дженайей.

– Блин. Красавцы-то какие.

Дженайя смотрит на меня с видом: ну, что я тебе говорила?

– Дженайя, у меня вообще-то глаза есть. Вижу, что красавцы. Только не про нашу честь, – откликаюсь я.

– Зури они не нравятся, потому что живут напротив, – докладывает Дженайя Шарлиз.

– Я тебя понимаю, Зи, – отвечает Шарлиз. – У вас в квартале ведь оно как? Считай, они тебе теперь кузены.

– Вот уж спасибо! – фыркаю я. – Не, погоди. В смысле тут все сложно. Какие они нам кузены? Ты на дом-то их посмотри.

– Ну ладно. Богатые кузены, – уточняет Шарлиз. – Однако не мои кузены. Представь нас, Зури.

– Нет! – Я едва не срываюсь на визг. – И ты туда же!

– Послушай, – вступает Дженайя, – если уж эти Дарси так привели в порядок свой дом, значит, они сюда очень, очень надолго. Имеет смысл с ними познакомиться.

– Най, но они-то и не пытаются с нами знакомиться. Да, дом они починили, а потом начнут чинить весь наш квартал. Мне кажется, им наш праздник вообще поперек горла.

– Правда? А вон посмотри. – Она указывает подбородком.

Эйнсли подключился к ребятишкам, которые танцуют вокруг диджея. И улыбается при этом от уха до уха.

Дженайя тоже начинает подтанцовывать.

– Там! Там! Там! Там! – подпевает она, то есть ведет себя совсем по-дурацки, как и Эйнсли.

Шарлиз, по счастью, не присоединяется. Просто смотрит на Эйнсли и хихикает.

Эйнсли, не прекращая танцевать, поворачивается к нам, и как-то так получается, что они с Дженайей танцуют вместе, хотя он на расстоянии, а она все еще на крыльце. Эйнсли зовет ее к себе. Дженайя качает головой и подзывает к себе его. Они с моей сестрой ведут себя как полные идиоты.

– Ну тебя, Дженайя, прекрати, – бормочу я себе под нос.

Впрочем, Эйнсли не двигается с места, а через некоторое время к нему пробирается Лайла и тоже начинает танцевать.

– Так-так. Ничего себе! – возмущается Дженайя.

– А твоя сестричка времени зря не теряет, – замечает Шарлиз.

Музыка меняется, темп ускоряется, а Лайла вместо того, чтобы оставить Эйнсли в покое, хватает Кайлу, и они заключают его в круг.

– Этого не хватало, – фыркаю я. – Где папуля-то, когда он нужен?

– Да они просто дурачатся, – успокаивает меня Шарлиз.

Эйнсли ведет себя невозмутимо – можно подумать, тринадцатилетние дурищи набрасывались на него и раньше. Он знает все танцевальные движения, хотя и не совсем попадает в такт, – но от этого делается только симпатичнее. Я злюсь на себя за подобные мысли.

Замечаю, что Дарий тоже следит за ними. Правда, он не покачивает головой под музыку, не улыбается, даже не смотрит на ребятишек. Просто стоит на тротуаре, сложив руки на груди, с таким видом, будто слишком хорош для всей этой ерунды.

– А вон его младший брат, тот, в белой рубашке. Дарий, – просвещаю я Шарлиз. – Я его терпеть не могу.

– Он же вроде здесь совсем недавно, – откликается она.

– Верно, но ты только посмотри на него!

– Я, кажется, тебя понимаю. Какой-то он деревянный. Да и второй тоже. Но Эйнсли хоть старается. Давай, познакомь меня!

И тут Лайла вдруг подходит к Дарию и начинает танцевать перед ним. Я со своего места вижу, что нос его сморщен, уголки губ приподняты, брови нахмурены – как будто сестра моя вызывает у него отвращение. Лайла ничего этого не замечает.

– Лицо его видишь, Шарлиз? Такая вот семейка – все равно что белые. – Я начинаю подниматься с крыльца.

– Зи! Отстань ты от них. Они просто дурачатся!

Не обращая внимания на слова Шарлиз, я бегом спускаюсь с крыльца, проламываюсь сквозь толпу танцующих ребятишек и прямиком направляюсь к Лайле. Хватаю ее за руку, оттаскиваю в сторону.

– Зури, ты что, обалдела? – верещит Лайла.

– Прости, пожалуйста, – обращаюсь я к Дарию, а потом уже поворачиваюсь к сестре: – Ты полегче давай. Больно ты ему нужна такая.

– Да мы просто танцевали, – отвечает она, потирая предплечье.

– Нет, вы не просто танцевали, потому что он на тебя смотрел как на кучу дерьма.

– Прости, что? – Дарий приподнимает брови.

– Ладно, прощаю, – говорю я, глядя на него сбоку.

Лайла тем временем вырывается и уходит к своим подругам. Но я с этим типом еще не закончила, поэтому бросаю на него убийственный взгляд. Дарий откидывает назад голову и смотрит на меня так, будто это я что-то не то сделала.

– Я прошу прощения. Ты как думаешь, ты с кем разговариваешь? – спрашивает он.

– Я с тобой разговариваю, Дарий Дарси! И я видела, как ты смотрел на мою сестру.

– Она ко мне сама прицепилась. И я не знал, что она твоя сестра! – Голос у него ниже, чем мне запомнилось, и у него легкий акцент, но какой – непонятно. Явно не бушвикский, да и вообще в Бруклине так не говорят. – И не надо со мной так разговаривать. Я не какой-нибудь пацан из вашего райончика.

Я вскидываю голову и старательно озираюсь – слышал ли еще кто эти слова.

– Уж в этом не сомневайся. – Я смеюсь. – Я, блин, знаю, что ты не из наших пацанов. И совершенно неважно, сестра она мне или нет. Ты же с ней знаком! Если бы ты дал себе труд на нас посмотреть, ты бы заметил. Но, я так понимаю, воспитание за деньги не купишь, да?

Разумеется, на это ему ответить нечего. Он двигает подбородком, смотрит на меня, вокруг меня и даже, кажется, сквозь меня. И наконец говорит:

– Да, я понял, что мне тут не рады.

А потом отворачивается и уходит к себе в дом.

Я смотрю Дарию в спину, чувствую, что ногти впиваются в кожу на ладонях. Глубокий вдох, чтобы выпустить отрицательную энергию, – этому меня научила Мадрина. «Будь рекой, плыви по течению» – так она говорит. Праздник только начался, еще не хватало, чтобы Дарий Дарси своей заносчивостью испортил мне настроение. Я выдыхаю.

А пока я не смотрела, Дженайя пошла танцевать с Эйнсли. Она будто в дремотной дымке, он притягивает ее к себе. Пошлость какая – и Дженайя, похоже, влипла. Я скрещиваю руки на груди, щурюсь.

Если Дженайя – наша сладкая карамель, которая слепляет нас воедино, то я – защитная сахарная оболочка сверху. Всякому, кто захочет съесть сестричек Бенитес, придется сперва надломить мое сердце.

Глава пятая

Я сижу на крыльце и никак не могу сочинить это несчастное заявление в колледж – слова будто летают вокруг головы, поднять ее, что ли, и выловить их по одному.

Перемены. Деньги. Учеба. Работа. Свобода. Семья. Дом.

Если напрячь слух, можно услышать, как шум Бушвика медленно-медленно стихает. Умолкает. Сестры не верят, когда я им говорю, что хотя у нас тут по-прежнему шумно, но с каждым летом в районе делается все тише и тише. Как будто музыкальные звуки, наполнявшие мой мир, по одному лопаются пузырьками и исчезают в пустоте молчания. В Бушвике все, кто прожил здесь долго, музыканты, и с уходом каждого из них мы теряем по звуку.

А из меня ничего не выливается. Ничего не падает с пальцев. Я со вздохом захлопываю крышку ноутбука, и тут, скрипнув входной дверью, выходит Дженайя, в сандалиях из полосок кожи, с только что выбритыми, блестящими от масла ногами. Я, даже не глядя на нее, догадываюсь, что на лице у нее любимая летняя мерцающая косметика, на губах блеск.

– Ты чего вырядилась? – спрашиваю я.

– Я не вырядилась. – Прикидывается тупой.

Мне достаточно одного взгляда, чтобы подтвердить свою правоту. Дженайя ничего на это лето не планировала: ни работы, ни практики, – так что ей совершенно некуда двигать попу в середине дня в июльский понедельник. Однако телефон ее то и дело гудит, и она лихорадочно пишет эсэмэски, прямо как перед концом света. Кстати, подруг у Дженайи немного. Вернее, те две, которые у нее были, здесь больше не живут, а все ее подружки по университету на лето разъехались путешествовать.

Она бросает взгляд на другую сторону улицы, у меня вырывается долгий вздох.

– Чего? – говорит она.

– Сама мне скажи чего.

– Ладно. Он пригласил меня в гости.

Я стискиваю ноутбук в ладонях, таращусь на широкую двустворчатую дверь. Дверь эту я ненавижу.

– Дженайя, ты только что вернулась домой. Я тебя сто лет не видела. Может, побудем вместе? Съездим в центр на автобусе? В кино сходим? В книжный? Ну хоть что-то.

– Да, конечно. У нас целое лето впереди, Зи, – говорит она, улыбаясь и не отводя глаз от дома напротив.

– Ты что, прямо сейчас туда пойдешь?

– Да-да. – Она встает, расправляет подол летнего платья. – Хочется посмотреть, как там внутри. Ты только подумай, они там все довели до ума – за сколько там, за пару месяцев?

– Почти за год. Я своими глазами видела. День за днем. Так что представляю, как оно все выглядит внутри. Могу тебе картинку нарисовать.

Она, будто не слышит, делает шаг с крыльца.

– Най, папуле это не понравится, – говорю я в последней попытке не дать ей испортить свою жизнь. Мою жизнь. Наши жизни. Мы – наша семья – в хороших отношениях со всеми соседями по кварталу, поэтому все общие праздники проходят без скандалов; поэтому идти домой в темноте не страшно; поэтому дотопать до бодеги в пижаме и пледе – обычное дело. Но приехали Дарси – и все это под угрозой.

– Мне нужны всякие дизайнерские идеи, я ведь собираюсь купить в Бушвике какую-нибудь развалюху и довести ее до ума, – говорит Дженайя мечтательным отрешенным голосом.

– Дженайя, этого никогда не будет: таким, как они, не нужны такие соседи, как мы, – говорю я. – Особенно Дарию.

– Зури, ты говоришь чушь, – отвечает она, после чего ее круглая попка и короткое летнее платьице плавно перемещаются на другую сторону улицы.

– Дженайя, дождь собирается! – кричу я ей вслед.

– Вот и хорошо! – отвечает Дженайя, не оборачиваясь.

Я пытаюсь сосредоточиться на эссе. Сделать вид, что мне наплевать. Заставляю себя писать, и, как всегда, на экран выливаются несвязные слова. Шершавое неотесанное стихотворение, как ступеньки на крыльце, как тротуар перед нашим домом. Как все вокруг меня в этот миг.

Дженайя, моя сестра, как любовь. Тюльпаны весною,

Пастельные краски. Солнечный луч в окне,

В котором танцуют пылинки, целуясь. Она

Как лица целующихся на телеэкране,

Их поцелуи можно потом повторить с мягкой подушкой

Во тьме. Она как теплый зазор

Между папулей и мамой, когда они спят,

А счета все оплачены и холодильник набит.

Она из меда и сахара, из летних фруктов,

От сладости липких, манящих пчелок и мух.

Жужжат. И мешают. Как эти

В доме на той стороне.

В темных тучах над Бушвиком есть что-то волшебное. Так, по крайней мере, говорит Мадрина. В моем районе тучи не просто тучи. Я всегда знаю: если солнце спряталось и зарокотал гром, на нас скоро что-то обрушится.

Сперва моросит, через пару секунд начинается ливень. Дом напротив как будто тянет меня к себе. А может, сестре хочется, чтобы я была с нею, тоже посмотрела на все эти кухонные приборы из нержавейки и на мебель как в кабинете у врача. А может, ей там так противно, что хочется сбежать, но она боится показать себя невоспитанной, – и я очень выручу ее своим приходом.

Компьютер заливает дождем, я прячу его под рубашку, едва шагнув на тротуар. «Иду тебя выручать, Най-Най!»

Соседи разбегаются по домам, у края тротуара набухают лужи. Голову я не накрываю. Пока успеваю добежать до ворот дома, косички уже мокрые, обвисшие, они тяжело ударяют по лбу и щекам.

Вблизи двери даже красивее, но мне они все равно поперек горла, ведь это ворота, ведущие в другой мир. Звонка нет, только домофон с экранчиком. Я нажимаю на кнопку, на экранчике появляется смутная черно-белая фигура – это я. Я озираюсь, где же висит камера, но ее спрятали на совесть. Еще бы таким людям не иметь камеру слежения у входной двери, да еще, скорее всего, и дорогую сигнализацию. Даже у Эрнандо в его бодеге нет таких приспособлений.

Дверь распахивается, я замираю на месте – мокрая, замерзшая, холодный ноутбук прижат под рубашкой к голой коже. Дверь открыл Дарий. Я не решаюсь взглянуть ему в лицо. Смотрю мимо, в стерильно чистый дом.

– Я за сестрой пришла, – говорю я.

– Отлично. Можешь ее забрать, – говорит Дарий.

Тут мне ничего не остается, кроме как посмотреть ему прямо в глаза.

– Ты серьезно?

– Да. Серьезно, – говорит он, тоже глядя на меня в упор.

Открывает дверь еще шире, но я не вхожу внутрь. Он стоит и смотрит на меня, а потом наконец вытягивает руку, как будто с неохотой приглашая меня в свое скромное жилище.

Я, в мокрых кроссовках, делаю шаг на надраенный до скрипа пол гостиной. Чувствую, что Дарий следит за мной глазами, но, когда я оборачиваюсь, он смотрит вниз. Вода капает с моей одежды на блестящий паркет. Мне наплевать. Наверняка тут есть кто-то, кто все вытрет за деньги.

– Где она? – спрашиваю я.

– А ты как думаешь? – отвечает он, слегка улыбнувшись.

– Дженайя! – выкликаю я звучно, и голос эхом разносится по всему дому.

В гостиной высокие потолки, лестница отсюда ведет в другие комнаты – они, я уверена, еще красивее, – а в дальнем конце этого этажа находится кухня, окна в ней высокие и широкие, и выходят они туда, где раньше был заросший сорняками лес. Кромки стен и потолка обведены причудливым бронзово-золотым узором – такое ощущение, что особнячок этот строили для принцев и принцесс.

– Дженайя! – выкликаю я снова.

– Слушай, обязательно так орать? – спрашивает Дарий, подходит к коробочке, висящей на стене гостиной, нажимает кнопку. – Эйнсли. Ее сестра пришла.

– Ее сестра пришла? – повторяю я. – У меня, знаешь ли, есть имя. И у моей сестры тоже.

– Зури, – говорит он, кивая на меня. – И Дженайя. – Потом протягивает руку к лестнице, будто говоря: «Ты первая». Но при этом не произносит ни слова.

– Ага, запомнил, – говорю я, улыбаясь фальшивой улыбкой.

Я вытаскиваю ноутбук из-под рубашки, он тут же берет его и ставит на пустой столик у лестницы. Я делаю мысленную заметку: не забыть при уходе. На самом деле я не собиралась забираться в глубины этого дома.

На верхней площадке лестницы я начинаю различать голоса – хихиканье, болтовню. Среди других голос Дженайи. Глаза мои обшаривают каждый уголок. Никаких тебе комков пыли, мусора, бумажек, одежды, всякой ерунды. Как будто здесь никто не живет. Прямо как в музее.

– А где ваши вещи? – спрашиваю я, пока Дарий ведет меня по длинному коридору с двумя рядами закрытых дверей.

– Вещи? У нас нет лишних вещей. У нас только то, что необходимо, – отвечает он.

– Зачем вам тогда столько места?

– Свободное место куда ценнее… вещей.

– Зачем столько свободного места, если нет вещей, чтобы его заполнить?

Он останавливается, поворачивается ко мне, наклоняет голову набок.

– Ты когда-нибудь оказывалась в совершенно пустой комнате: просто сидела там, отпустив мысли на свободу?

Я тоже наклоняю голову набок и думаю, что бы такое умное сказать или спросить. Все, что угодно, кроме простого «нет», которое является единственным честным ответом, но честного ответа он не заслужил.

– А какой в этом смысл? – спрашиваю я наконец. Едва слова вылетают наружу, я начинаю жалеть, что нельзя их схватить и запихать обратно.

Он вздыхает, закатывает глаза, идет по коридору дальше, до самого конца.

Не позволю я ему это. Не позволю думать, что задала ему глупый вопрос. Не позволю спрашивать, каково сидеть в пустой комнате, поскольку это то, чего мне сейчас хочется больше всего на свете: пустую комнату без сестер, родителей и вещей.

– Слушай, вопрос был дурацкий, – говорю я, пытаясь взять все обратно и оставить последнее слово за собой.

Он мне даже не отвечает, а мы тем временем доходим до просторной комнаты, где повсюду угловые диваны и толстые подушки. Надо бы первым делом смотреть на людей, но взгляд мой залипает на огромном телевизоре с плоским экраном. Он занимает всю стену. Не комната, а кинотеатр, если судить по размерам экрана. Эйнсли играет в какую-то видеоигру, отключив звук. В качестве фона звучит негромкая, не известная мне музыка – звучит сверху и снизу. Откуда – не понять, похоже, что гладкий звук исходит сразу отовсюду. Потом я замечаю в углу дивана Дженайю: сандалии сброшены, ноги подобраны, вид куда как слишком довольный.

Я кидаю на нее быстрый взгляд, давая понять, что мне все это не нравится, она же в ответ улыбается от уха до уха. Как же она счастлива, что оказалась в этом доме, рядом с богатеньким парнем, с которым только что познакомилась. Похоже, Дженайе уже вообще все равно, на кого бросаться.

– Привет, ты, наверное…

Я чуть не подпрыгнула до потолка, потому что девушка появилась будто бы из ниоткуда. Я так сосредоточилась на Дженайе, телевизоре, диване, музыке и комнате, что даже и не заметила мулатку с выпрямленными волосами, которая вдруг приблизилась и протянула мне руку.

Я пожимаю самые кончики ее пальцев.

– Зури, – говорю я, так и не собравшись с мыслями.

– Кэрри. Учусь вместе с Дарием, – говорит она.

Я бросаю взгляд на Дария, вообще не глядя на эту Кэрри, и тут же понимаю, что этот бессловесный диалог означает: «Руки прочь от моего бойфренда».

Хочется ей сказать: кому он сдался, этот козел, но вместо этого я отвечаю:

– Ах, как это, наверное, здорово.

– Пришла с нами посидеть? Может, уговоришь парней перестать играть в эти дурацкие видеоигры? – говорит Кэрри и плюхается на диван напротив Дженайи. Кэрри, в принципе, симпатичная, этакая супермодель из журнала: как раз такие девушки и должны нравиться братьям Дарси. Зато рядом с моей сестрой она прямо как плоская доска. И все равно нечего Дженайе делать на этой двойной свиданке.

– А, да. Насчет этого. Э-э… Дженайя? – говорю я, наклоняя голову набок, подмигивая, сдвигая брови: все это должно ей сказать без единого слова, что нам нужно поскорее отсюда выметаться.

– Присаживайся, Зури, – говорит Эйнсли. Он уселся в кожаное кресло, закинув одну ногу на другую – прямо такой взрослый, который присматривает за детьми.

Углом глаза я вижу, что Дарий ушел в другой конец комнаты, а там виднеется бильярдный стол рядом с гигантским, от пола до потолка, книжным шкафом. В угол задвинут рояль – с ума сойти, а снаружи-то и не скажешь, какой этот дом огромный.

– Может, тебе показать дом, Зури? – раздается голос. Это опять Кэрри.

– А ты здесь живешь? – Первое, что срывается у меня с языка. Понятное дело, нет, но она корчит из себя этакую хозяйку дворца.

Она хихикает.

– Нет, но мне его уже показали. Хочешь, и тебе устрою экскурсию. Ты ведь раньше в таких больших домах не бывала?

Я, видимо, мигнула раз сто за одну секунду, прежде чем перевести глаза на эту Кэрри. Она все прочитала у меня на лице и попыталась взять свои слова обратно.

– В смысле кто теперь вообще-то в особняках живет? Тут же Бруклин… – говорит она. – У вас ведь, это, квартира, да?

Я долгую секунду смотрю ей в глаза, а потом отвечаю:

– Да. И ты права. Я никогда не бывала в таких больших домах, и мне кажется, что столько места никому не нужно. Сюда можно было бы поселить пять семей и одним махом решить жилищную проблему во всем Бушвике. Но… как тут уже выразился этот твой Дарий, у вас нет вещей, у вас есть только то, что необходимо, например бильярдные столы, кабинетные рояльчики и телевизоры во всю стену.

Кэрри смотрит на Дария, он стоит, скривившись, потирает подбородок, глядит мне в лицо.

– Туше, мисс Бенитес, – говорит Дарий. – Вот видишь? Я и фамилию вашу запомнил.

Моя очередь улыбаться.

– Меня это не впечатляет, Дарий Дарси. И я уж всяко не пытаюсь впечатлить тебя. – Я скрещиваю руки на груди и вкладываю в эти слова шею и все свое тело, чтобы ужалить посильнее. Потом поворачиваюсь к сестре: – Дженайя, пошли?

Ее черед вылупить на меня глаза. Она вытаскивает из-под себя ноги, Эйнсли поворачивается, бросает на нее умоляющий взгляд. Дженайя лишь улыбается и встает.

– Мне нужна помощь с эссе, – говорю я, выводя ее из-под удара. Не хочется, чтобы парни сочли ее невоспитанной, потому что это не так. Пусть вся вина за то, что я испортила им с Эйнсли всю эту их затею, падет на меня – главное, что испортила.

– Ясно, сеструн, – говорит Дженайя.

Эйнсли тоже встает с кресла.

– Дамы, провожу вас к выходу.

Он обвивает рукой талию Дженайи, она прижимается к нему.

– А что ты пишешь? – Дарий пристраивается сзади, и все мы шагаем по длинному коридору.

– Слышал же. Эссе. – Делая вид, что его там нет, я иду вслед за Эйнсли и Дженайей.

– Ты ходишь в летнюю школу? – спрашивает Кэрри. Похоже, и она пошла с нами.

Они все явно хотят, чтобы я осталась поболтать. Но я даже не удостаиваю ее ответом на этот дурацкий вопрос.

– Ты уж ее прости, – шепчет у меня за спиной Дарий, когда мы подходим к лестнице.

– Можешь за свою девушку не извиняться, – отвечаю я, не оборачиваясь. Однако чувствую, что он всего в шаге у меня за спиной.

Дарий не отвечает, из чего я делаю вывод, что эта Кэрри действительно его девушка. Только уже спустившись вниз, по дороге к выходу я оборачиваюсь и смотрю на Дария. Взгляды наши встречаются. Я стремительно отворачиваюсь.

Я замечаю, что, когда Дженайя выходит, Эйнсли ласково берет ее за руку, потом отпускает. Дженайя улыбается, и вся эта сценка куском вареного батата ложится мне в желудок. Не могу я позволить, чтобы сестра оказалась там снова. Не могу позволить, чтобы это неведомое между ними укоренилось, проросло и расцвело в настоящую романтическую историю. Позволю – на все лето останусь без сестры.

Эйнсли мне что-то такое говорит, типа «до свидания, приходи еще», но я делаю вид, что не слышу, проскальзываю мимо него.

Мы еще и до крыльца не дошли, а Дженайя уже выпаливает с довольной улыбкой:

– Он меня в выходные позвал на свидание!

«Фиг ему обломится», – думаю я и, глядя на старшую сестру, старательно закатываю глаза.

Глава шестая

– Вижу вас! – выпевает Мадрина: она сидит в кожаном кресле и протирает одеколоном незажженный семисвечник. Сладкий запах заполнил весь подвал. Крыша здания – место, где мы с Дженайей ловим редкие спокойные моменты, а подвал – пространство, где я погружаюсь в свои мысли и мечты рядом с Мадриной и ее заявлениями, что она умеет общаться с духами предков. С точки зрения Мадрины и ее клиентов, в этом подвале обитает Ошун, ориша любви и всего прекрасного. Для них это пространство волшебства, любви и чудес.

Я в этих духах и в «невидимых», как их называет Мадрина, не разбираюсь совсем. И это понятно. Мне ж их не видно. Но именно с помощью мудрости Мадрины мне удается распутывать тугие узлы своей жизни, так что я подыгрываю ей в ее ремесле и пытаюсь уверовать в этих духов.

– Бегает тут под дождем к дому соседских парней, – говорит мне Мадрина так, будто журит пятилетку, но я-то знаю, что она просто шутит.

– Я за Дженайей, – оправдываюсь я, вышагивая взад-вперед по подвалу. Узнав, что в выходные Дженайя собралась к Эйнсли на свидание, я явилась прямиком сюда, за советом.

Дым от сигар, шалфея и свеч создает мерцающие облачка по всей комнате. На столах – статуэтки святых, разноцветные свечи, черные куколки в нарядных платьицах, хрустальные вазочки с конфетами, флакончики с духами, все – в переливчатых желто-золотистых тонах. Когда подвал полностью украшен, он начинает напоминать гигантский торт, испеченный по случаю кинсеаньеры[14] какой-нибудь девушки. Мадрина смеется. Шутка может быть удачной, или неудачной, или вовсе не шуткой, но Мадрина всегда смеется от души.

– Так вы обе были в этом доме? Bueno[15]. Вы зря времени не теряете.

– Мадрина! Не надо так. Я, наоборот, пытаюсь Дженайю туда не пустить. К Эйнсли.

– Да велика беда, mija! Нравится ей этот парень. И все. А она, знаешь ли, уже большая девочка.

Я качаю головой.

– Они задаваки. Вот что плохо. Ты бы, Мадрина, видела их дом.

Я стою перед столиком, уставленным желтыми и золотыми штучками. Желтый – цвет Ошун. Помню, я спросила у Мадрины, когда она пыталась меня всему этому научить, почему цвет любви не розовый и не красный. А ты подумай про золотое солнце, сказала она. Это оно заставляет всех на свете влюбляться: океан целовать землю, землю приголубливать деревья, деревья нашептывать милые глупости нам в уши.

– Так который из них Эйнсли? Один красавчик или другой красавчик? – Мадрина хохочет, а я качаю головой.

Я громко, глубоко вздыхаю.

– Этим парням тут не место. И, отремонтировав дом, они изменили суть всего квартала. Папуля говорит, теперь недвижимость подорожает, налоги повысятся. Так ведь, Мадрина? Тебе из-за них придется платить больше налогов?

– Зури, mi amor[16]! Да не забивай ты свою славную головку налогами и ценами на недвижимость. Тебе семнадцать лет. Не твое это дело. Твое дело – влюбляться!

– Я сюда не за любовными советами пришла, – уточняю я.

– А вот и за ними. Ты хочешь убедиться, что твоя любимая сестра не подцепит какого-то playa[17]. – Она подмигивает мне, тем самым уточняя, что использовала сленговое слово правильно.

– Мадрина, во всем, в чем нужно, я уже убедилась. – Я опускаю руки и присаживаюсь на свободный стул рядом с ее столиком.

На этом столике у Мадрины стоит хрустальный шар, лежат карты таро, разбросаны кости бог знает от чего, монеты бог знает откуда, ракушки, камешки, скатанные бумажки, тут же – небольшая коллекция сигар. Но это все показуха. Мадрина по большей части просто сидит, затягивается обычной сигаретой и рассуждает с клиентами обо всем на свете. Время от времени бросает намеки: кто на них запал, с кем стоит связать свою жизнь, с кем развестись, присутствует ли в картине любовница на стороне или семья на стороне. И никогда не ошибается. Говорит, что это духи направляют ее мысли, но мне кажется, у нее просто развитая интуиция.

Мадрина достает из лифчика зажигалку. Зажигает ароматическую палочку, зажимает в зубах. Дым пляшет по ее лицу, потом окутывает голову – будто бы произносит молитву над ее мыслями и воспоминаниями.

Я сижу прямо напротив, запах наг чампа[18] щекочет мне нос, но Мадрине я про это не говорю.

– Ну ладно, – начинаю я. – Дальше вот как все будет. Дженайя начнет встречаться с этим парнем. Они все лето проведут вместе, а для меня у Дженайи не будет ни минутки и…

Мадрина поднимает руку, прерывая мое перечисление всевозможных жалоб.

– Ты раз за разом произносишь имя Дженайи. Почему ты волнуешься за старшую сестру? Это ее жизнь.

Я выдыхаю, усаживаюсь на стул поглубже. Мадрина меня обезоружила.

– Я не хочу, чтобы Дженайя менялась, – говорю я совсем тихо.

Мадрина закрывает глаза и начинает негромко напевать. Простирает над столом свои широкие прохладные ладони. Я беру их в свои. Она их поглаживает. Задерживает на долгую минуту. Потом открывает глаза, ухмыляется. Лицо у нее гладкое для ее возраста, но морщины на шее как рябь на морской воде, а бурые крапинки над воротником белого платья как россыпь тусклых маленьких солнц.

– Нет, mija. Это тебе придется поменяться.

– Мне? – Я напрягаюсь. – Но Дженайя…

Она стискивает мне руки, я расслабляюсь. Закрываю глаза. Она делает глубокий вдох и начинает:

– Послушай меня, Зури Луз. Дай сестре жить, как хочется. Не бойся перемен.

– Ну ладно, – отвечаю я. Вот только сердце не готово отпустить старшую сестру на свободу.

Вечером звонят в наш звонок. Вернее, не в наш, а в тот, что внизу, – наш сто лет как сломался. Но нижний достаточно громкий, нам слышно. К нам обычно приходят позвать папулю или маму на партию в домино или вернуть нашу посуду.

– Зури! – громким приятным голосом кричит снизу мама. По словам Дженайи, кричит уже в третий раз, а я вся ушла в книгу и не слышу.

Мама кричит снова:

– Зури! Спускайся! К тебе пришли.

У меня сердце уходит в пятки, я слышу, как все мои сестры кидаются кто к окну, кто к дверям в квартиру. Слышу, как близняшки и Марисоль шикают друг на друга. Ко мне никто не ходит: Шарлиз всегда пишет эсэмэску или звонит, прежде чем прийти. И потом, она бы просто поднялась наверх. Мама никогда не зовет меня вниз, если ко мне «пришли». Так что, кто там у двери, я понимаю уже после первого лестничного пролета.

Мама улыбается слишком старательно. Прежде чем уйти обратно наверх, она мне подмигивает. Я даже не смотрю на Дария, стоящего в дверном проеме. Я смотрю на его кроссовки и голые лодыжки.

Глаз я так и не подняла, а он уже мне что-то протягивает. Мой ноутбук.

– А, блин, – говорю я и забираю свою вещь. Я даже не сообразила, что оставила его у них.

– Не стоит благодарности, – отвечает он.

– Спасибо. – Я прижимаю ноутбук к груди.

Подбородок мой ползет вверх, мы встречаемся взглядом. Я осознаю, что мы стоим совсем близко. Улица снаружи затихает, как будто все соседи затаили дыхание.

А он стоит, и я не понимаю: ждет он от меня еще каких-то слов или предполагает, что я приглашу его войти. Я вглядываюсь в его глаза в поисках разгадки, но он их отводит, а я не знаю, как быть дальше, так что просто делаю шаг назад и хлопаю дверью ему в лицо.

Глава седьмая

Уже у самого парка Дженайя говорит:

– Тут в паре кварталов по Никербокер убили Кармине Галанте.

Только этой подробностью из истории Бушвика она и делится с братьями Дарси, пока мы идем к парку. Дженайя потребовала, чтобы я пошла с ней вместе на свидание с Эйнсли, но я понятия не имела, на что нарываюсь: что и Дарий пойдет тоже.

Выйдя из своего особняка вслед за Эйнсли, он объявил, что желает «экскурсию по окрестностям».

Только я не экскурсовод. Уж тем более для него.

Дженайя и Эйнсли идут и кокетничают – в основном треплются о какой-то чепухе: типа мальчишников на кампусе и какие придурки их белые однокурсники – ходят зимой в шортах и худи.

– Кем там он был, Зи? – громко спрашивает Дженайя. Я от нее отстала шагов на десять.

– Отцом семьи Бонанно, – отвечаю я. Дженайя всегда пропускала мимо ушей папулины рассказы про старый Бушвик. Это я все записывала, а потом перекладывала в стихи.

– Кем-кем? – переспрашивает Дарий. Он от меня отстал на пару шагов.

– Итальянским мафиози. Они тогда всем заправляли в этом районе: наркотики, азартные игры, шантаж… чего только не.

– Класс. Похоже, ты неплохо покопалась в этом дерьме.

– Верно, – отвечаю я, не замедляя шага.

Эйнсли и Дарий озираются так, будто никогда не видели таких домов, как у нас: стоящих в ряд, с крикливыми вывесками, на которых написано «Такерия», «Ботаника», «Иглезия пентекосталь». А потом мы переходим Миртл-авеню, и Бушвик становится не похож на Бушвик.

Дарий фотографирует граффити на стенах – оно больше похоже на картинки для туристов, чем на работу подростков, которые хотят заявить о себе или похвастаться крутизной перед другими районами.

У парка Дженайя достает из сумки плед и вручает его мне. А потом они с Эйнсли куда-то отчаливают, а меня оставляют в няньках при Дарии, потому что он тут похож на рыбу, выброшенную на берег. Или это я рыба, выброшенная на берег, потому что мне никто заранее не сказал, что мы попремся на какой-то там фестиваль музыкального искусства для белых.

Я оглядываюсь и соображаю, что почти все сидят на пледах, – чего мы никогда не делали, когда приходили сюда раньше, очень давно. В те времена тут не устраивали пикников. Мы сидели на скамейках и смотрели в оба – вдруг на нас что свалится. Что-нибудь обязательно сваливалось. Впрочем, стоять я устала, поэтому расстелила плед на высохшей траве в полной уверенности, что ради всех этих белых кто-то заранее убрал крысиный помет и битое стекло.

– Парк Марии Эрнандес теперь, пожалуй, правильнее называть парком Мэри Эрнан, – говорю я Дарию: он уселся со мной рядом, запустив руки в карманы слишком тесных шорт-хаки.

– Ты это о чем? С какой радости нужно поменять название парка? – спрашивает Дарий, поднимая брови.

Какая-то белая поднимается с пледа и без всякой причины начинает танцевать. Еще даже музыка не заиграла. Собственно, она и не танцует, а без всякого ритма качает попой.

– Просто все эти белые без понятия, кто такая Мария Эрнандес, – отвечаю я. – В парке ничего не осталось от «Марии» и от «ес».

– Дай-ка угадаю. А ты знаешь, кто она такая. Вы что, родственники?

Я поворачиваюсь к нему всем телом, он слегка сдвигается, чтобы посмотреть мне в лицо.

– Мой отец, когда был маленьким, играл здесь с ее детьми. Ее убили прямо в ее квартире: она пыталась помешать наркоторговцам толкать свой товар в этом парке.

– А, – говорит он. – Здорово.

– Что именно здорово? – уточняю я.

Он пожимает плечами, рубашка натягивается на плечах.

– Чего в этом здорового? Может, правильнее сказать: «Это жесть»?

Он откидывается на плед подальше от меня, приподнимается на локте.

– Ладно. Это жесть, – произносит он. – Но здорово, что парк назвали ее именем. И – да, ни в коем случае нельзя менять название на Мэри Эрнан только потому, что сюда явились белые. Оно будет неправильно.

– Понятно, что неправильно. Я в саркастическом смысле, – отвечаю я, глядя на него косо. – Если бы ты знал этот парк, как его знаю я, то понял бы, что это все неправильно.

– Что такое сарказм, я знаю. – Он умолкает и вытягивает ноги. Мне приходится сдвинуться, чтобы освободить ему место. – А ты к чему клонишь, Зури Бенитес?

– К чему я клоню? А к тому, что ты развалился на весь плед. К тому, что я сюда хожу всю мою жизнь. И знаю парней, которые приходят сюда поиграть в футбол и оттянуться, и они с виду один в один как ты. – Я потираю тыльную часть ладони, чтобы он понял, о чем речь. – К тому я клоню, что говорят и одеваются они не так, как ты. И уж всяко не живут в домах вроде вашего. А к чему клонишь ты, Дарий Дарси?

Он живенько подобрал ноги, отодвинулся, потряс головой и расхохотался.

– Понял вас, мисс Бенитес.

Со сцены доносится громкий скрежет, я так и подскакиваю. Тощий белый парнишка с длинными волосами хватает микрофон и орет:

– Как жизнь, Бушвик?

Все приветственно голосят, и это уже полный сюр.

– Просто поверить не могу, – объявляю я вслух и достаю телефон, чтобы сфотографировать и послать фотку Шарлиз.

Краем глаза вижу, что и Дарий тоже фотографирует.

– Твой друган? – интересуюсь я. – Ах, прости, пожалуйста. В смысле твой дружок? Приятель?

Он раздувает ноздри, облизывает губы, выдыхает.

– Это Джейми Гришэм из группы «Бушвик райот». Моя сестра ее очень любит. Хочу ей послать снимок.

Говорит он это так, будто я все должна была знать заранее.

– Сестра? – повторяю я.

Он кивает.

– Младшая.

Я приглядываюсь к этой группе под названием «Бушвик райот». Тот самый тощий белый волосатый парень, еще один, в черной вязаной шапочке, чернокожий – пониже, покоренастее, с пышной бородой – и две девицы: полная белая с обесцвеченными волосами и чернокожая с косой-могавком. Перед каждым клавиатура, ударная установка, электрогитара или микрофон.

– Интересно, – говорю я вслух. – А сестра твоя, что ли, все еще там… откуда вы все приехали?

– У Джорджии летняя практика в Вашингтоне.

– Летняя практика? – Я несколько раз киваю, потому что до меня начинает доходить. – А, понятно.

– Чего тебе понятно?

Я передергиваю плечами – не хочется ему все растолковывать.

– Рок-группа, практика, облегающие шорты. Одно к одному.

Он смеется, не размыкая губ.

– Твоя сестра, похоже, не против.

– Моя сестра просто любит новые знакомства.

– Ясное дело.

Со сцены раздается грохот ударных. Некоторые придвигаются к сцене поближе.

– А тебе тоже нравится эта группа? «Бушвик райот».

– Нет. Она Джорджии нравится. – Он глубоко вздыхает, засовывает телефон в задний карман слишком тесных шорт, складывает руки на груди.

– А вот это тебе… нравится? Музыкальные фестивали в парках? В смысле а чего ты не ходишь в парк поиграть в футбол и вообще?

Он морщится.

– Ты не слишком часто вылезаешь за пределы своего райончика, верно?

Я откидываюсь назад, чтобы лучше его видеть. Он смотрит на меня, однако моргает первым.

– Я тебе вот что скажу: в этом районе ты такой же, как все. Копы и все эти белые раз на тебя глянут и решат, что ты из Хоуп-Гарденс – из дома для малоимущих, сколько бы облегающих шорт и дедушкиных туфель ты ни напяливал.

Я наклоняю голову набок, мы смотрим друг на друга.

Он снова двигает подбородком, раздувает ноздри. Я постепенно начинаю понимать, что именно так он реагирует, если его что-то бесит.

– Блин, мы с тобой так славно разговаривали, а тебя опять потянуло налево.

– Налево, налево, – повторяю я строки из песни Бейонсе, указывая большим пальцем и кивая влево.

Дарий вскидывает руки, качает головой.

Я вижу через его плечо, что Дженайя и Эйнсли идут в нашу сторону. У каждого в руке по пакетику с едой – мне таким после прогулки через двадцать кварталов по Никербокер-авеню желудок не наполнишь. Они идут, нарочно сталкиваясь плечами, и создается ощущение, что Дженайя улыбается всем телом.

Дженайя вручает мне мой пакетик – там два маленьких тако – и смеется в ответ на слова Эйнсли. В первый раз после ее приезда на каникулы мне хочется ее убить. Она меня буквально умоляла с ней пойти. А я себя теперь чувствую пятой собачьей ногой, хотя нас тут всего четверо.

– Знаешь, Дженайя, я, пожалуй, домой, – говорю я.

Встаю, Дарий бросает на меня взгляд.

– Стой, почему? Мы же только пришли, – говорит Дженайя.

– Привет, чувак! Эй, Эйнсли! – Нам машет чернокожий парень. Подходит, хлопает Эйнсли по плечу. Эйнсли скованно пожимает ему руку, а новоприбывший тычет в него кулаком, как обычный местный темнокожий. Дарий новоприбывшему едва заметно кивнул – и только.

– Это Дженайя, – представляет сестру Эйнсли. – А это Зури.

Парень смотрит на меня и говорит:

– Как жизнь, Зури? Я Уоррен.

Я нарочито медленно поднимаю сумочку, потом оглядываю Уоррена еще раз. Голос у него низкий, выговор местный, тягучий – не как у этих Дарси.

Он замечает, что я на него пялюсь, а я не отворачиваюсь. Пусть знает, что я его разглядываю, и пусть Дарий это тоже знает. На долгую минуту взгляды наши встречаются, и кажется, что все вокруг – звуки музыки, голоса, теплый летний ветерок, автомобильные гудки и вой сирен вдалеке – полностью замирает.

– Зури как раз собиралась уходить, – невоспитанно заявляет Дарий.

А мы с Уорреном все смотрим друг на друга.

Это не какая-нибудь там любовь с первого взгляда, про которую любит рассуждать Мадрина, это называется по-другому: «я-от-тебя-охреневаю-и-сейчас-прямо-съем-тебя-глазами».

Уоррен делает шаг в мою сторону, вытаскивает телефон из заднего кармана.

– Хочу тебе позвонить, – заявляет он. – Я тоже не прочь познакомиться с сестричкой Бенитес, верно, Эйнс? – И он покровительственно кивает Эйнсли.

– Ты откуда нашу фамилию знаешь? – удивляюсь я.

– Да я из местных, а тут всякий чувак от Сайпрес-Хиллз до Марси знает про сестричек Бенитес и их толстые попы.

– Чего-чего? – тут же вставляю я. – Что там про наши попы?

– Ой! Ну уж прости, знаешь, как оно у мужиков. Да и вряд ли вы тусуетесь с парнями из Хоуп-Гарденс.

Тут настает наш с Дженайей черед удивляться.

– Ты из дома для малоимущих? – спрашиваю я, корча рожу.

– Могла бы с таким видом этого и не говорить.

– Погоди-ка. Я только что говорила про Хоуп-Гарденс вон этому. – Я подбородком указываю на Дария. – А он мне ни слова, что знаком хоть с кем-то из Бушвика, особенно из социального жилья.

Уоррен смеется.

– Мы с Дарием учимся в одной школе, двое из девяти чернокожих в своей параллели. Вот и все.

– В какой школе? – уточняю я.

– В Истоне, на Манхэттене, – отвечает Дженайя, приподняв брови: мол, впечатляет. Я о такой никогда не слышала.

– Меня взяли в программу, по которой умных детей из бедных семейств отправляют в частные школы, – объясняет Уоррен, потирая подбородок. И тоже говорит так, что, мол, впечатляет.

– Частная школа? – говорю я. Мне не удержаться от улыбки, потому что меня честно впечатлил этот парень. Он тоже улыбается. У Уоррена золотая улыбка. Уоррен такой спокойный, ненапряжный. Уоррен – это Бушвик.

И номер телефона будто сам скатывается у меня с языка. Я его произношу, не моргнув, не подумав, просто кидаю ему цифру за цифрой, будто они долларовые купюры, а он стриптизер в клубе, прямо как на тех видео, которые любят смотреть близняшки.

Краем глаза я вижу, как Дженайя старается не рассмеяться. За спиной у нее Дарий с его поджатыми губами. Ничего, пусть видит, что происходит; пусть видит, как у нас принято. Вот это дело. Так вот и подходят к девушке из Бушвика – к местной девушке.

– Зури, ты вроде уходить собиралась? – говорит Дарий.

– Не, я еще побуду, – отвечаю я. – Кстати, Уоррен, не хочешь поближе к сцене?

– Давай, – говорит он и пихает меня плечом в плечо.

– Лови момент, сеструха! – говорит Дженайя и улыбается мне.

Уоррен стоит рядом все время, пока на сцене выступает «Бушвик райот». Вокруг сплошные белые, которые танцуют свои странные танцы под этот панк, тут и там мешки с едой, разноцветные пледы, местные пацаны, которые пытаются делать вид, что тут ничего не меняется. Вот только Мадрина права: все меняется. Старое смешивается с новым, как масло с водой, а я застряла между ними посередине.

Глава восьмая

Парни из нашего района

Мяч не соврет: прыжок, потом –

На тротуар, под потолок,

Девчонки тут же скок-поскок,

Вприпрыжку, медленно, бегом,

Как будто в танце и вдвоем –

Но прочь отсюда, со всех ног,

Я мяч хватаю, чтоб ты смог

Накрыть мне губы жарким ртом.

Хозяин здесь, хозяин мой,

Как мир, в руке ты держишь мяч,

И чтоб навеки быть с тобой,

Я мяч хватаю у тебя и вверх бросаю по кривой,

Чтоб ты за ним пустился вскачь

И – раз уж правила мои – упал бы в глубину

С кружащеюся головой.

– И чего бы тебе не петь рэп, как всем нормальным людям? – спрашивает Шарлиз, держа мой маленький ноутбук на широкой ладони: она читает мое стихотворение. – Ты, Зи, кое-что умеешь, но, если бы занялась рэпом, наверняка бы уже альбом записала. А Марисоль бы им торговала на каждом углу отсюда и до Вашингтон-Хайтс.

Мы сидим на скамейке у входа на баскетбольную площадку во дворе 151-й школы. Играют две команды парней, и Шарлиз ждет, когда освободится хоть одно кольцо, чтобы мы смогли покидать мячик. Сегодня здесь парней со всей округи больше обычного. Прошел слух, что в парк Марии Эрнандес приперлись копы и наводят там порядок. В результате парни перестали ходить туда и вместо этого приходят сюда – тут поспокойнее. Братишки Дарси про такое небось и вовсе не слыхивали.

Шарлиз не любит играть со мной в баскетбол, но все лучше, чем сидеть, болтать, чирикать, как два воробушка, говорит она. Она не хочет, чтобы нас приняли за баскетбольных фанаток: она не хвост собачий, а спортсменка. Я ей не говорю, что я-то, по сути, тайная фанатка, потому что мне нравится смотреть, как играют парни из нашего района.

– Значит, ты хочешь, чтобы я стала рэпершей, потому что ты баскетболистка и мы прямо-таки подпадем под стереотип «динамичная парочка»? – спрашиваю я, отбирая у нее ноутбук и засовывая его в рюкзак.

– Так, приехали. А почему обязательно стереотип? – Она вытаскивает из-под скамейки свой мяч, начинает перекидывать из ладони в ладонь.

– Лайла и Кайла до сих пор уверены, что родители Дарси – баскетболисты или рэперы. Вернее, их папаша… а мамаша вышла за него по расчету.

– И после этого они взяли и переехали в Бушвик?

– Так я про это и говорю. Больно уж они носы задирают.

– Ты, Зи, тоже бы задирала нос, если бы твой папа зарабатывал такие деньжищи.

– А вот и не задирала бы! И не считала бы себя лучше всех остальных. Не смотрела бы свысока на себе подобных. Вот, возьми, например, Уоррена…

– Уоррена из Пальметто?

– Ага. Вот, посмотри. – Я показываю ей эсэмэски в телефоне. После нашей встречи я уже подписалась на Уоррена в инстаграме и снэпчате. А еще мы переписываемся, так, ни о чем, – как мы едва не оказались в одной начальной школе. Ничего особенного, так что сплетничать с Шарлиз не о чем. – С виду не скажешь, что он большой умник и учится в частной школе на Манхэттене, – говорю я.

Шарлиз смеется, просматривая его аккаунт в инстаграме и фотки с тегами.

– Мы с тобой, похоже, разных Уорренов знаем. Я помню этого задохлика в шестом классе, как раз перед тем, как он попал в эту программу, – посмешище всего класса, вечно со всеми дрался, но да, голова что надо. Учителя говорили: ему скучно, заставили его сдать этот тест, он набрал кучу баллов, вот его и отправили в школу для белых. Он у нас с тех пор вообще почти не показывается.

– Так он не как все, – говорю я и слегка улыбаюсь. – А я думала, он здешний…

– Приветик, Зури! – выкрикивает один из парней на площадке.

Я поворачиваюсь посмотреть, кто это, и Шарлиз отбирает у меня мяч.

– Как жизнь, Колин? – кричу я в ответ, а потом машу всем парням, которые машут мне.

– Между прочим, ты Колину нравишься, – говорит Шарлиз. – И он точно здешний.

– Да ладно тебе, Шарлиз, – говорю я. – Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Неважно, здесь парень родился или нет, главное, у него горизонты нормальные. Цели есть, устремления.

– А допустим, у красавчика Дария все они есть, плюс еще и деньги водятся? А Уоррену, как зарабатывать начнет, сколько еще пахать, чтобы вытащить всех матушек, тетушек и бабушек из нищеты? Тебе-то ничего и не останется, – заявляет Шарлиз, перекидывая мне мяч.

Я стукаю его о землю, подкручиваю, пропускаю между ног, отдаю обратно.

– Да ну тебя! И ты туда же! Я не для того с парнем дружу, чтобы заглядывать ему в карманы! А этого парня я вообще терпеть не могу.

И тут в заднем кармане начинает вибрировать телефон. Я оставляю мяч Шарлиз. Эсэмэска от Уоррена:

Я хотел бы вечером с тобой погулять.

Вот теперь я знаю, каково это – улыбаться сразу всем телом, как Дженайя, потому что Шарлиз спрашивает, от Уоррена или нет, даже не посмотрев мне в лицо.

– Что, Зи, наконец-то дошло до дела? Давно пора, – говорит Шарлиз, да так, чтобы все слышали. Перекидывает мяч Колину и тем парням, что у ближайшей корзины.

– Зи, как насчет пообщаться? – кричит мне один из парней.

– У меня есть бойфренд, – отвечаю я.

Это не правда. Однако и не ложь. Я отвечаю Уоррену:

Нет. Это Я хотела бы вечером с тобой погулять.

Глава девятая

Вообще-то у меня никогда не было причин держать что-то в тайне от младших сестричек. Да и бессмысленно – все равно выведают, в нашей спальне слишком тесно для скрытых влюбленностей, замалчивания важных имен, тайных свиданий.

Пришла мне эсэмэска, телефон завибрировал – Кайла почувствует это в своей кровати на первом уровне на другом конце комнаты. Стала я себе воображать, что целуюсь, – Лайла подметит мечтательное выражение моего лица и захочет знать, как и с кем. А потом обе близняшки на раз отыщут его в соцсетях и все про него выяснят – даже если я этого красавца выдумала вместе с его именем.

С обоими Дарси они все это уже проделали, потому что Дженайя не в состоянии думать, мечтать и говорить ни о ком, кроме Эйнсли. Дарию достается еще сильнее, потому что он, по выражению близняшек, «свободен». Вот только его они в соцсетях не нашли. Я и сама проверяла. А близняшки перепроверили и теперь пытаются вычислить, не скрылся ли он под другим именем и аватаром. Зато эту самую Кэрри они нашли, и у нее на странице есть несколько фотографий Дария: затылок, профиль, даже губы. Явно между ней и Дарием что-то есть. С другой стороны, у нее на странице есть и другие парни, в том числе и Уоррен.

– Я иду с Шарлиз в кино, – отвечаю я близняшкам на вопрос, зачем я намазала губы блеском, надела любимые серьги и облегающие джинсы.

Прокатило – когда куда-то идешь с Шарлиз, имеет смысл прихорошиться, потому что, куда бы мы ни пошли, мы везде встречаем мальчиков.

– Главное, чтобы у них были для нас младшие братья, родные или двоюродные, – заявляет Лайла, не отрываясь от телефона.

Я эту фразу привычно игнорирую.

В гостиной мама с папулей разлеглись на диване и смотрят телевизор. Мама закинула ноги папе на колени, он массирует ей ступни, а она перебрасывается репликами с персонажами любимого сериала. Даже не глядя в мою сторону, мама предупреждает:

– В десять вечера! Будешь задерживаться – напиши или позвони!

Я чмокаю обоих в щеки, и в этот миг мне кажется, что я могла бы, если надо, облететь вокруг света и обратно, потому что здесь меня всегда будут ждать: родительская любовь, шумные сестрички, захламленная и переполненная квартира, неистребимый запах домашней еды.

А снаружи меня ждет иное и новое, но тоже в чем-то домашнее: парень, живущий по соседству. Уоррен из Бушвика.

Я сказала ждать меня на углу Джефферсон и Бродвея, и он тут же сообразил, что я хочу сохранить нашу встречу в тайне от сестер – и от родителей. Он знает, где я живу, и может, если захочет, позвонить в домофон. Тем не менее он дожидается меня на углу, с улыбкой от уха до уха.

– Отлично выглядишь, – хвалит Уоррен, глядя на мои косички и огромные золотые серьги. – Зизи с нашего квартала, верное дело.

– В смысле? – спрашиваю я и широко улыбаюсь, потому что и он выглядит на все сто: новенькие кроссовки, свежая футболка, отлично сидящие джинсы.

– Стиль твой мне нравится, – поясняет он, протягивая мне руку.

– Уж поверь, не для тебя старалась, – говорю я и беру его за руку, хотя и не обязана, но рука совсем рядом, такая гладкая и сильная.

– Чего, не любишь комплименты?

– Просто у нас не свидание.

Я не отодвигаюсь, не напрягаюсь, потому что, хотя я его пока знаю плохо, Уоррен очень похож на других парней из моей школы и из соседних домов. У меня никогда не было настоящего бойфренда, так, случалось то да се с парнями: подержаться за руки в школьном коридоре, в шутку побороться в парке, сыграть вдвоем в баскетбол, чтобы он по ходу шлепнул меня по попе, а я его шлепнула по физиономии за то, что переходит черту. Но мы всегда бывали в компании, и даже если оставались ненадолго наедине, все равно это было не свидание.

– А что у нас тогда? – спрашивает Уоррен.

Рядом дожидается такси, он открывает для меня дверцу.

– Так, потусуемся, – говорю я и усаживаюсь на заднее сиденье.

Я делаю вид, что ничего в этом нет такого, мол, я привыкла, что парни сажают меня в такси и открывают передо мной дверь.

– Я не тусуюсь, – говорит Уоррен, усаживаясь рядом. – Нет у меня времени тусоваться. Так что для меня это свидание. – А потом обращается к водителю: – В центр. Угол Курт и Монтагю.

– В центр? – удивляюсь я. – У тебя есть на это деньги?

Он бросает на меня косой взгляд, и мне хочется взять свои слова обратно, однако это же Уоррен из Бушвика, который, хотя и учится в пижонской школе, живет-то в социальной квартире. Так что я не сдаюсь.

– Уоррен? Чего нам на автобусе-то не поехать?

– Потому что у нас свидание, – говорит он, облизывая губы.

Я смеюсь.

– Не свидание. И вообще, не знаю, с кем там ты водишься в этой твоей школе на Манхэттене, но я, как ты сам сказал, Зизи с нашего квартала, и передо мной можно не выпендриваться, платя полсотни за такси.

– А если мне хочется?

– Лучше на эти деньги поесть или сходить в кино.

– Одно другому не мешает.

Я бросаю на него косой взгляд, а он смотрит в лобовое стекло и все еще улыбается.

– Ты наркоту толкаешь, Уоррен?

– Чего? – Голос срывается на хрип, он поворачивается ко мне – глаза выпучены, рот раскрыт. – Меня уже в школе с этим достали, а тут я наконец-то позвал на свидание одну из сестер Бенитес – и опять двадцать пять.

– Не могу не спросить. Да ладно тебе, Уоррен. Сам знаешь: ни один чувак из Бушвика не будет тратиться на поездку к черту на рога, только чтобы произвести впечатление на первую попавшуюся девушку. Ты, типа, решил спустить двести баксов на это не-свидание?

– Во-первых, ты не первая попавшаяся девушка. Во-вторых, я не просто чувак из Бушвика. Кажется, я ясно выразился. А в-третьих, я умею зарабатывать. Ты думаешь, я учусь в одной школе с богатенькими придурками и не использую тамошние возможности? Работаю в школьном летнем лагере, тренирую борцовскую команду младшеклассников, даю уроки.

Ладно, пусть видит, как я подняла брови и взглянула на него совсем по-другому. Все эти разговорчики об элитной школе запудрили мне мозги, но, узнав, что он по-честному зарабатывает деньги, я не против покататься в такси.

– Я просто не очень хочу, чтобы ты на меня тратился, – говорю я примирительно.

– Это я понял. Сказал же уже: ты не первая попавшаяся девушка. Уж поверь, охотниц до чужих денег я опознаю на раз. Вот только, выяснив, что я зарабатываю тренерством и уроками, они дают мне от ворот поворот. – Он придвигает руку к моему бедру, проводит костяшками пальцев по джинсам.

Я смеюсь и шлепком сбрасываю его руку.

– Так я тебе и поверила. Здешние девушки… если ты хорош собой и в состоянии сводить их в «Ред лобстер»…

– Надеюсь, ты не ждешь, что я тебя поведу в «Ред лобстер».

– Ну мне бы понравилось… прокатиться на метро, посмотреть хороший фильм под сухарики с чеддером.

– И всего-то?

– В смысле «и всего-то»? Знаю, что ты думаешь, и ответ – нет! Может, я и хочу в «Ред лобстер», но не больше. Ничего взамен!

Он снова смотрит на меня краем глаза, как будто спрашивает, уверена я или нет. И в этот миг какая-то тяжесть ложится мне в живот – нужно ему напомнить, что у нас не свидание.

– Мы только тусуемся, ясно? В смысле ты очень классный и все такое, и я не прочь познакомиться поближе.

Всю дорогу в центр мы просто болтаем. В смысле болтает он. За полчаса я узнаю в подробностях, каково это – быть самым привлекательным чернокожим парнем в Истоне. Стоит ему это произнести – и я сразу вспоминаю про Дария. Против воли, но теперь его из головы не выгнать, и я начинаю мысленно их сравнивать.

Что до внешности, Дарий явно выигрывает: прямо модель, его будто зафотошопили с этой его гладкой шоколадной кожей и точеным подбородком. Но, на мой вкус, он даже слишком хорош и ухожен. Так что Уоррен все-таки его обходит: красив, но не идеально, а еще этот ритм в походке, низкие ноты в голосе и умение смеяться собственным шуткам.

Я тоже пытаюсь смеяться, но все время отвлекаюсь на здания и улицы за окном. Хочется спросить у него про новые кондоминиумы на Фултон-авеню. Хочется поискать на свежескругленном углу улицы старого растамана с седой бородой, который когда-то торговал цветастыми ковриками, старой деревянной мебелью и даже бывшими в употреблении кастрюльками и сковородками. Хочется узнать, что случилось с деревянными домишками, которые раньше ютились между детским садом и бакалейной лавкой. Мы едем мимо Бед-Стай и Клинтон-Хилл, и кварталы эти будто мое лицо и тело сразу после начальной школы: все знакомо, но меняется прямо у тебя на глазах.

– Лично я вообще без понятия, зачем они переехали в Бушвик, – продолжает Уоррен.

Я включаюсь обратно в разговор, еще не поняв, что речь зашла о Дарии.

– А он сам чего говорит – зачем они переехали в Бушвик?

– Не знаю. Мы такое не обсуждаем. – Он пожимает плечами.

– Но Эйнсли-то зато классный, да?

– Да. Они оба классные. Просто нам особо не о чем говорить. Мало у нас общего. Я в школе с другими ребятами общаюсь. Не с Дарием.

– Да уж я-то тебя понимаю.

– Гляжу, Дженайя крепко запала на Эйнсли.

– Нет. Наоборот. Моя сестра не из таких.

– А ты на Дженайю не похожа, да?

– Да. Стой. В каком смысле – не похожа?

– Ты бы не связалась с таким, как Эйнсли. С чуваком из тех, которые считают себя лучше других. Типа Дария, – добавляет он и морщится. – Я же вижу: тебе нравятся парни из своих. Грубоватые, без этих фиглей-миглей.

– Можешь это повторить. – Я хохочу.

Он тоже хохочет, но мне не понять, что он имеет в виду. Я смотрю на него искоса, потому что он явно что-то затеял.

Приехали, я думаю, что теперь мы пойдем в кино – до кинотеатра всего несколько кварталов, но Уоррен ведет меня по Монтегю-стрит: в этой центральной части Бруклина я еще, по сути, никогда не бывала. Бруклин вообще поделен на части. Некоторые, как вот Монтегю-стрит в Бруклин-Хайтс, совсем не похожи на наши края, ходят тут всякие люди, зачем – непонятно. Я не ходила никогда. Магазины дорогущие, никаких тебе баскетбольных или гандбольных площадок, магазинчиков «за всё» и крылечек, куда можно поставить гриль и нажарить курицы, никаких тебе пателито во фритюре на тесных закопченных кухоньках, никаких перенаселенных квартир, где толкутся дядюшки, тетушки и кузены с юга или из Доминиканской Республики.

– Бывала на Променаде? – спрашивает Уоррен и берет меня за руку.

Я мягко отстраняюсь и делаю вид, что он до меня вообще не дотрагивался.

Нужно быстренько решать, рассказывать ли Уоррену, что я почти нигде не бывала. Моя родня даже в Бруклине редко куда выбирается. Дальняя поездка за покупками – это сесть на двадцать шестой автобус до Фултонского молла. Если же мы едем на такси, то в ресторан «Би-Джей» в молле «Гейтуэй» в Браунсвиле или в «Костко» в Сансет-парке. Поездка на Манхэттен – целый праздник. Я могу пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз бывала на Таймс-сквер.

Мама с папулей либо заняты, либо слишком устали: папуля работает на двух работах, мама растит нас и занимается хозяйством. Так что мы по большей части в своем районе, где можно гулять самостоятельно и нас все знают.

– Ага, была я на этом про-как-там-его, – отвечаю я.

– Ну так мы туда. Мое любимое место во всем Бруклине.

– Что, правда? – А что еще на это скажешь?

– Знаешь, что было бы здорово? – говорит он, будто бы прочитав мои мысли. – Возить ребятню из нашего района в такие места. Наверняка многие из них ни разу не лазали на Эмпайр-стейт-билдинг, да и в Гарлеме не бывали. Я раньше и сам не бывал.

– А классно бы было. Сам приподнялся – помоги другим, – говорю я ровным голосом, а сердце так и колотится. Я никогда не расписывала по пунктам, чего хочу от будущего бойфренда. Вот Дженайя – та запросто. Но, слушая Уоррена, я волей-неволей составляю в голове список и помечаю галочками пункт за пунктом. Первый: красив до чертиков. Галочка. Второй: умен до чертиков. Галочка. Третий: есть мечты, цели, устремления. Галочка, галочка, галочка.

Впрочем, несколько баллов я ему сняла за то, как он пялится на мою попу.

Начинаю гадать, насколько этот Променад шикарное место и не будем ли мы там выглядеть странно, но Уоррена, похоже, ничего такое не смущает – и плевать ему, что одет он по-простому.

– В следующий раз я отведу тебя в свое самое любимое место после угла Джефферсон и Бушвик, – говорю я.

– И где оно? – спрашивает он, придвигаясь чуть слишком близко.

– Угол Фултон и Хойт. Ближе к центру. Я там книги покупаю, – говорю я. – Папа меня туда иногда возит.

– Любимое место – книжный магазин? – Он разворачивается ко мне всем телом.

– Это не магазин. А книжный… лоток. Дядька продает книги прямо на углу.

– А в магазин чего не пойти?

– Ну это, типа, и есть магазин. Да ладно тебе, Уоррен. Ты и так все знаешь. Ты ж умный и, если бы не ходил в эту выпендрежную школу, сам бы покупал книжки у мужика на углу.

– А ты любишь читать?

– А чего, по виду не скажешь?

– Я такого не говорил. Просто не думал, что твое любимое место в Бруклине – угол, где какой-то чувак продает книжки. А почему не… библиотека?

– Я люблю, чтобы книги были свои.

Он делает паузу.

– Ты мне нравишься, – говорит он.

Я слегка улыбаюсь в надежде, что он поймет: меня на такое не поймаешь. И все равно не то чтобы я на него обиделась.

– Ты тоже ничего.

– Вот как, я ничего? Услышал, Зизи с нашего квартала.

И тут квартал, через который мы шли, внезапно заканчивается, вернее, распахивается, открывается парк, а неподалеку – вид на небоскребы Нью-Йорка на фоне смутно-синего неба и выцветшего желтого солнца. Мы идем по парку, и до меня быстро доходит, почему это его любимое место в Бруклине. Парк, или променад, тянется вдоль реки, которая отделяет Бруклин от Манхэттена.

Вдоль металлического забора стоят скамейки, серо-голубая вода так и тянет меня к себе. Дует теплый летний ветерок, на руках появляются мурашки. Мадрина говорит про такое: крупицы сахара, подсластить твою душу; начинается все с любви, с притяжения, с чего-то нового и нежного – и если набрать его полную грудь, она лопнет. Я стискиваю зубы, складываю руки, прижимаю поплотнее – отгораживаюсь от мира надежной стеной.

У нас не свидание. Нет никакой искры сладости, нежности, мерцания. Я просто знакомлюсь поближе с парнем из Бушвика по имени Уоррен. А мурашки по коже – от ветерка. И все.

– Мороженого хочешь? – спрашивает он.

– Ага, – отвечаю я, не задумавшись, а он кладет ладонь мне на поясницу и подталкивает к старомодной тележке, за которой стоит белый парень в белом переднике и поварском колпаке. Я прошу шоколадное. Он – крем-брюле с пеканом.

Мы грызем вафельные трубочки, идем дальше, болтаем про его учебу, как он приспособился по диагонали просматривать скучные книжки и все равно получать отличные оценки, про его знакомых – богатеньких белых ребят, про стипендии для тех, кто занимается борьбой, про связи, которые он успел завести в Морхаусе[19]. Я молчу. И слушаю.

При этом – здесь, на речном берегу, где с одной стороны ряды домиков и домов, а с другой – шеренга небоскребов, – мы просто «тусуемся». Это как теплое местечко на диване, когда по телевизору показывают любимый сериал. Как та тарелка маминой еды, оставленная мне на столе, прикрытая салфеткой, – ждет, когда я вернусь из школы. Как крылечко перед домом в субботний полдень.

Рядом с парнем по имени Уоррен эта часть Бруклина тоже сделалась домом – и совсем неважно, сколько тут богатеньких особняков со швейцарами, дорогих ломтей деликатесной пиццы и пожилых белых, которые глядят на нас щенячьими глазами, полагая, что все куда сложнее, чем вот просто двое ребят, живущих по соседству, решили познакомиться.

– У сестер Бенитес репутация громкая, но не такая, – говорит Уоррен, возвращая меня в этот миг, когда мы уже шагаем к дому. А идем мы от метро по Джефферсон-авеню. – Пацаны говорят, что папаша Бенитес ходит с мачете, чтобы никто не сунулся к его дочкам.

– Мой отец с мачете не ходит, – смеюсь я. – Да ему и незачем. Мы с сестричками сами не промах.

Я случайно стукаюсь об него локтем. Вспоминаю, что тем же занимались в парке Дженайя и Эйнсли – нарочно прикасались друг к другу руками.

Вот мы уже на углу у моего дома, время решать, достоин ли он пересечь черту между моим кварталом и моей дверью. Мой квартал – это мой квартал, никому не запрещается тусоваться у нас на крыльце. Но привести парня к своей входной двери – совсем другая история. Я вспоминаю, как Дарий принес мой компьютер, а я тогда ничего такого не подумала, потому что он был никто и история эта – ничто.

А вот это уже что-то. И Уоррен – кто-то.

Мы уже на крылечке, я поднимаюсь на первую ступеньку. Глаз не поднимаю, не проверяю, пялятся сестрички в окно или нет, стоит ли Мадрина у своего окна, – но почему-то знаю наверняка, что она меня видит, даже если она в самой дальней комнате подвала, с клиентом или выпевает свои песни и молитвы.

Я встаю на вторую ступеньку, поворачиваюсь к Уоррену – теперь я его слегка повыше.

– Ну спасибо, что проводил до дверей.

Он хохочет.

– Подними планку повыше, Зури. Понятное дело, проводил. И парню, который не проводит, доверять не надо.

– А, ты меня учишь, как себя вести с другими парнями?

– Просто предупреждаю. Но я тут собираюсь часто появляться, так что привыкай.

Я на это ничего не отвечаю. Не возражаю. Я совсем размякла, стала как мамин сладкий теплый кекс. А Уоррен совсем близко, можно поцеловаться, и сердце мое пускается вскачь, в ритме барабана-конга, остается надеяться, что никто не смотрит в окно. Остается надеяться, что я соображу, что делать, когда губы наши соприкоснутся; остается надеяться, что он не просто меня чмокнет, вот я и стою, жду, дышу, а сердце так и колотится.

– Завтра эсэмэску напишу, идет? – Он отступает на шаг, руки в карманах.

Я озадаченно хмурюсь.

Он все отходит от меня, и вот он уже за воротами.

– Все еще будет, Зизи с нашего квартала.

Поднимает два пальца, потом снова засовывает руку в карман, поворачивается. И просто уходит, а я чувствую себя первой идиоткой во всем Бушвике. Хочется затащить его назад на крыльцо и проиграть весь эпизод заново. Это мне положено отвернуться, а ему – ждать поцелуя. Не наоборот!

– Пока, Уоррен! – доносится сверху. Можно даже не смотреть, ясно, что это Лайла.

Уоррен оборачивается от угла и машет сестре рукой.

– Возвращайся поскорее, ладно? – не отстает Лайла.

Он явно привык ко вниманию со стороны мелких девчонок, да и со стороны тех, что для него великоваты, видимо, тоже. Словом, со стороны всех девчонок. Он четко понимает, что надо делать: просто уйти. Срабатывает.

А я остаюсь стоять, сложив руки на груди, – не готова я пока подниматься наверх к сестрам. И тут вижу, как к своей двери подходит Дарий, оглядывается на наш дом, потирает подбородок. Наверняка он меня увидел. И Уоррена, надо думать, тоже.

Я улыбаюсь про себя, глядя, как Дарий ищет ключи в кармане. Уж с Уорреном-то я еще встречусь, не сомневайся. Мячик теперь у меня в руках. Сейчас заработаю очко. А Дарию остается лишь смотреть из-за линии.

Глава десятая

На улице сильно за тридцать, а на Шарлиз белая блузка и черные брюки – как будто она только что с работы на Уолл-стрит. При этом работает она совсем тут рядом, в новом ресторане.

– Ты прямо как дворецкий, – говорю я, когда она садится со мной рядом на крыльцо.

Только сидеть и остается – слишком жарко. Бывало, мы пускали воду из пожарного гидранта, тугая струя взмывала в воздух, затопляла всю улицу, а мы скакали под ней. Но Роберт и Кайли пригрозили позвонить в пожарную часть – тратят тут, мол, попусту воду и деньги налогоплательщиков. Двое этих белых парнишек переехали в дом чуть подальше несколько лет назад и с тех пор вечно мешают нам делать то, что нам нравится делать: включать громкую музыку, ржать во всю глотку, орать из окна, пускать воду из гидрантов в жару.

– Кстати, дворецкому неплохо платят, – говорит Шарлиз и расстегивает блузку – под ней черный спортивный лифчик. Лифчик под расстегнутой белой блузкой выглядит довольно неприлично, но все уже привыкли, что Шарлиз ходит по улице в спортивном лифчике, баскетбольных шортах и адидасовских сандалиях. Она приваливается к ступеньке, широко раскидывает ноги, будто пытаясь проветрить все части тела.

Тут из дверей нашего дома выходит Колин. Мы не оборачиваемся, но я знаю, что это он, – чувствую сладкий запах одеколона, которым его заставляет пользоваться тетка. Мадрина говорит: чтоб хорошие девочки обращали внимание, сладенькие, которые будут ласковы к любимому ее племянничку.

– Как жизнь, дамы? – выпевает Колин.

Я ничего не отвечаю, а Шарлиз встает со ступеньки, давая ему пройти. Хочется ей сказать – застегни блузку, потому что я не сомневаюсь: Колин во все глаза пялится на ее сиськи.

– А ты сам куда, Колин? – спрашивает Шарлиз.

– Так, потусоваться. У вас-то какие планы? – Он подходит к Шарлиз поближе, будто собирается схватить за руку, и у меня от удивления брови ползут вверх, потому что когда мы были помельче, Шарлиз и Колин друг друга просто не переваривали.

– Я пошла работать в новый ресторан на Хэлси. Заходи как-нибудь, – приглашает Шарлиз, и брови мои ползут еще выше.

– А то. Ты там кто – шеф-повар, да?

– Метрдотель. Надеюсь, ты любишь спаржу.

– Можно и спаржу. Говори когда, устроим свидание.

Тут я смотрю на обоих, и челюсть у меня отваливается. Опять это самое слово: свидание.

– Колин, тебе тамошняя еда не понравится, – говорю я, но на самом деле хочу сказать совсем другое. Я хочу ему сказать, чтобы не заигрывал с моей подругой, – можно подумать, он никогда не бегал за ней с прыскалкой после того, как она только что уложила волосы в парикмахерской, а ему просто хотелось ее побесить.

– Да ладно. Я все ем, – говорит Колин, облизывая губы и осматривая Шарлиз с ног до головы.

Я закатываю глаза, а Шарлиз прыскает от смеха.

– Колин, ну ты вообще! – говорю я.

– Если кто «вообще», так это ваши соседи из дома напротив, – отвечает он, указывая большим пальцем за спину, на дом Дарси.

– А то, – соглашаюсь я.

– А то, – вторит мне Шарлиз. А потом говорит: – Ну ладно. Пришлю тебе эсэмэску, напишу, когда можно зайти. Тебя будет ждать особое блюдо. Слыхал, что такое «фиксированная цена»?

Я поворачиваюсь и смотрю на нее выпученными глазами, Шарлиз же как ни в чем не бывало таращится на Колина и улыбается.

А когда он спускается с крыльца и уходит, слегка подпрыгивая на тротуаре, когда оборачивается и смотрит на Шарлиз, я говорю:

– Слушай, тебя, что ли, совсем приперло?

– В принципе, да.

– Шарлиз. Ты это серьезно?

– Нет. В общем, нет, но мне что, позаигрывать с ним нельзя? Он ко всем девчонкам клеится.

– Но ты ж у нас не тупая, Шарлиз. Нафиг портить себе репутацию.

– Видишь? В том-то и дело. Если мы начинаем обращаться с парнями так, как они обращаются с нами, сразу говорят, что мы испортим себе репутацию. Бред какой-то.

– Тебе, что ли, наплевать на свою репутацию?

Она молчит, глядя в ярко-синее полуденное небо, потирает подбородок и говорит:

– На репутацию игрока с мячиками? Нет. На репутацию игрока с мальчиками? Да.

Хотелось бы мне сказать то же самое: наплевать мне на свою репутацию. Вот только не наплевать, у меня же есть репутация. И у моих сестер тоже. Нужно нам следить за тем, как мы себя ведем, особенно мне и Дженайе. А все потому, что мы нравимся нашим местным парням, – и даже если мы сами в такие игры не играем, мало ли чего могут про нас наговорить. Папуля, конечно, за нами следит, но и все соседи следят тоже.

Я бросаю взгляд на дом по другую сторону улицы и складываю руки на груди – будто и я только что расстегнула блузку, чтобы выставить напоказ свой спортивный лифчик.

– Угу. – Больше мне ответить нечего, но я знаю, что стану для любимой своей сестры мягкой подушкой, в которую она сможет упасть, если этот парень Эйнсли оттолкнет ее слишком сильно. Никому не позволю разбить ей сердце. И тут я думаю: а кто станет мне подушкой? Кто попытается оттолкнуть меня? И ради кого я готова падать?

Падение/наполнение

(Хокку)

Если я влюблюсь

Придется упасть на дно

И глотать воду

Наполнить живот

Нежностью поцелуев

Кругл он как луна

Там над Бушвиком

Амур в любовь играет

Лук в моих руках

К концу дня, зайдя в магазинчик Эрнандо, я вижу дружков Колина. Они знают, что со мной не пройдут эти их «Ола!» – не как с другими девчонками. И все равно пялятся. Проходя мимо, я чувствую на попе их взгляды. Я обычно показываю им средний палец за спиной, а они ржут и говорят:

– Сразу видать, что дочка Бени!

Стоит мне зайти к Эрнандо – и он во всю глотку орет мое имя, так повелось:

– Зури-ла-а-а-па! Que pasa, muchacha?[20]

– Как жизнь, Эрнандо? – отвечаю я и закатываю глаза, потому что уверена: он мне задолжал уже сотню – столько раз обсчитывал на сдаче.

Пришла я за бутылкой сока из холодильника, чем-нибудь сладким и вязким, чем-нибудь соленым и хрустким. Всего по пять штук, чтобы не делиться с сестричками, которые собрались на крыльце вокруг Шарлиз и дуются с ней в карты. Выбираю, кладу на прилавок – тут вибрирует телефон. Общая эсэмэска от сестер:

Сейчас зайдет в магазин!

Я с ходу понимаю, о чем речь. Пишу ответ:

Ну и?

Дарий не ждал меня здесь увидеть и быстро отводит глаза. Так откровенно, что даже и не смешно. После того концерта в парке мы с ним ни разу не говорили.

– Привет, – начинаю я.

– Привет, – отвечает он и встает у прилавка со мной рядом.

– Уй-йя! Богатенький пришел! – удивляется Эрнандо.

Дарий поджимает губы, смотрит в пол.

Лучше бы Дарий научился отвечать, когда ему что-то не нравится, иначе здешние парни его просто порвут. Нельзя, чтобы все чувства отражались у тебя на лице: их разом перетолкуют непонятно как. Райончик у нас громогласный, а уж мысли и точки зрения все и вовсе высказывают громче некуда.

На заднем плане тихо звучит спокойный и старомодный R&B, и от этого вся ситуация выглядит как-то странно, будто это видеоклип, в котором Дарий звезда, а я статистка. А у него все как надо. Опять рубашка, застегнутая на все пуговицы, и слишком тесные шорты-хаки. Я сразу вижу – не те, в которых он тогда ходил в парк. Эти из плотного хлопка, и мне хочется пнуть саму себя за то, что я заметила эту подробность. В смысле у него что, нет нормальных шмоток?

– Тебе фотографию подарить? – спрашивает он, улыбаясь уголками губ.

Тут я внутри будто подпрыгиваю: не сообразила, что так вот на него таращусь.

– Нет, – отвечаю я резко и чувствую себя дурой за то, что он меня подловил.

– У вас карандаши есть? – обращается он к Эрнандо.

– Карандаши? – уточняет Эрнандо. Хватает ручку, привязанную на веревочку, подает Дарию.

Дарий вздыхает, качает головой.

– Тебе, в смысле, один карандаш нужен? – спрашиваю я.

– Вы продаете карандаши – в коробках, в наборах? – обращается Дарий к Эрнандо, а меня будто и не видит.

– Не, за этим вам на Бродвей. В магазин «Все по девяносто девять центов», – советует Эрнандо и гладит Тома-и-джерри, толстого и лохматого – он как раз запрыгнул на прилавок.

Дарий отшатывается, будто Том-и-джерри – какая-то инопланетная зверушка.

– Ты чего, котов магазинных боишься? – говорю я с усмешкой.

– Допустим, у меня аллергия на кошачью перхоть, а я пришел купить банан или что-то в таком духе. Это как, по-твоему, повод подать в суд?

Мы с Эрнандо громко хохочем, и Дарий тут же опускает голову и засовывает руки в карманы. Долгую минуту стоит неподвижно, и тут внутрь заваливаются трое из этих типов – и сердце у меня падает. Все трое, входя, пристально смотрят на Дария, поравнявшись с ним, – тоже, а один намеренно толкает его локтем.

– Как житуха, Зи? – спрашивает один. Это Джей, я его всю жизнь знаю. Смотрит он при этом на Дария.

– А как твоя, Джей? Чего поделываешь этим летом? – спрашиваю я, пытаясь снять напряжение. Остальные парни вытаскивают выпивку из холодильника в дальнем углу.

Мне краем глаза видно: Дарий не знает, что делать. Смотрит, что там расставлено вдоль стены за прилавком, как будто не может решить, что ему взять. Но там только батарейки, зажигалки, сигареты, презервативы – все такое. Эрнандо говорит по телефону, Том-и-джерри свернулся у него под рукой. Джей и его дружки несут какую-то хрень, причем куда громче, чем надо. Я прекрасно понимаю, что они затеяли. А потому, похлопав Дария по предплечью, делаю ему знак идти за мной.

– Так как оно, Зи? – не отцепляется Джей. – Слыхал, ты тут на днях отдыхала с моим дружком Уорреном.

– Джей, не твое собачье дело! – Я подхватываю пакет с покупками и иду к выходу – с надеждой, что Дарий идет следом.

– В смысле не мое собачье дело? Он мой друган.

– Все, Джей, пока. – Хватит с него.

– Сказать Уоррену, что ты вот этому строишь глазки? – спрашивает Джей. Голос звучит совсем близко – я понимаю, что он пошел к выходу за нами следом.

Я поворачиваюсь, вижу, что Дарий идет сразу за мной, а потому спрашиваю:

– Дарий, ты ведь с Уорреном в одной школе учишься?

– Да, – отвечает он, причем голос звучит хрипло, не как всегда.

После этого я высовываю голову сбоку от него и говорю:

– Не лезь не в свое дело, Джей.

Джей отстает – какое облегчение. Они знают, что ко мне лучше не цепляться, но все равно страшно: если Дарий придет к Эрнандо один, они наверняка устроят какую-нибудь пакость.

Мы стоим на углу, ждем, когда загорится зеленый свет, – и Дарий, слава богу, держится со мной рядом. Я пытаюсь краем глаза рассмотреть его лицо.

– Ты бы так и позволил им к тебе цепляться? – спрашиваю я.

– Цепляться?

– Ага. Они бы и дальше нарывались, а ты бы просто стоял – и все?

Он не отвечает, мы переходим улицу, дальше к дому по прямой.

– Тут не выйдет ходить с таким видом, будто ты лучше других. Эти парни живо поставят тебя на место.

– Это предупреждение? – уточняет он.

– Нет. Добрый совет.

Мы уже возле угла его дома, я вижу, как сестрички старательно отводят от нас глаза.

– Спасибо, но это лишнее. Я и сам прекрасно разберусь.

Я хохочу.

– Ты, насколько я вижу, вообще не в курсе, как принято на улицах.

Теперь он смотрит на меня в упор. Без улыбки. Не двигая подбородком. Мой хохот стихает.

– Почему? Я не так одеваюсь?

– Да не тупи ты, Дарий. Если в маленький магазин входят местные парни, с ними нужно поздороваться. Кивнуть, спросить, как жизнь, руку пожать. Хоть как-то отреагировать. Как угодно. Только не стоять и не делать вид, что вообще их не видишь. А если они начинают чесать языки про твоего парня, ты встаешь на его защиту. На улицах принято так.

При упоминании Уоррена он все-таки двигает подбородком, потом переступает с ноги на ногу. Моргает, смотрит непонятно куда. А после набирает воздуха в грудь и говорит:

– Где тут у вас берут карандаши?

– Ты хочешь сказать, у вас во всей этой вашей домине нет карандашей? Вообще никакой канцелярии? Ничего нужного вроде карандашей?

Он втягивает воздух.

– Нет.

– Эй, Кайла! – окликаю я сестру через улицу. – У тебя карандаши есть?

Кайла тут же убегает в дом.

– Спасибо, – говорит Дарий.

– Ты что, рисуешь?

– Да. Но мне нужен второй номер для контрольной работы.

– В летней школе, что ли, учишься?

– К пробным вступительным готовлюсь. – На меня он не смотрит. Закинул голову назад, как будто его раздражает, что я все торчу рядом. – А в летней школе учится Уоррен. Но это ты, полагаю, знаешь, да?

Я поднимаю брови – он явно пытается бросить тень на Уоррена.

– Ага, – вру я. – Значит, вы с ним с седьмого класса знакомы, да?

– Да, – коротко бросает он, а потом отворачивается, будто больше не в настроении болтать.

Можно, конечно, уйти, потому что он явно на меня злится; с другой стороны, если он не хочет, чтобы я стояла рядом и донимала его вопросами, так именно этим я и займусь.

– К пробным вступительным? Ты же вроде в выпускной класс идешь.

– Да.

– Не поздновато? Я свои весной уже сдала.

– И как, на отлично? Или близко к тому? – спрашивает он, глядя на Кайлу – та переходит улицу.

– Нет. Так, неплохо. В Говард возьмут.

– Ну а я хочу сдать на отлично, – говорит он.

– Потому что ты-то собираешься в Гарвард, не Говард, верно?

Он открывает рот, но тут подходит, улыбаясь от уха до уха, Кайла, подает ему несколько карандашей. Прямо следом за ней через улицу идет и Лайла, из чистого любопытства.

– В Гарвард? Нет, – отвечает он. – Спасибо за карандаши.

Поворачивается и идет к своему дому, а мне не придумать, что еще сказать. А отпускать его тоже не хочется. Я не договорила. Хочется самой закончить разговор. Хочется спросить, куда он будет подавать документы, но так я и стала проявлять откровенный интерес, тем более что Кайла с Лайлой стоят рядом и смотрят на меня – мол, ты парня-то собираешься очаровывать, хотя у меня такого и в мыслях нет. Тут он вдруг разворачивается и подходит ближе.

– Кайла? – спрашивает он, указывая на Лайлу.

– Не угадал, – нараспев произносит Лайла.

Тут он указывает на Кайлу.

– Ладно. Кайла?

Она кивает.

– Кайла и Лайла, – продолжает он, указывая, куда надо, – простите меня за тот раз. Просто мне… не хотелось танцевать.

Близняшки вне себя. Прямо из штанов выпрыгивают, пытаясь вовлечь Дария в разговор.

– Да ладно! В смысле ты нас пока еще плохо знаешь!

– А ты вообще-то умеешь танцевать, да? Если нет, мы научим.

– Не переживай, не последний у нас тут праздник!

– В следующий раз можешь потанцевать с Зури.

Я бросаю на Лайлу убийственный взгляд, смотрю на Дария и закатываю глаза – пусть знает, что мне он по-прежнему противен.

Дарий поднимает руку – мол, все, с меня хватит. Улыбается, кивает – как бы извиняется. И вот он уже у своей входной двери, вот заходит в дом, не обернувшись.

А мы с сестрами остаемся стоять как три лохушки. Я впихиваю пакет с продуктами Лайле в руку, беру обеих за локти, перевожу через улицу. Они, понятно, тут же начинают хвастаться перед Марисоль и Шарлиз, как Дарий перед ними извинился, а я прямиком иду в спальню. Смотрю в окно на дом напротив, замечаю, что Дарий подошел к широкому окну на втором этаже. Я делаю шаг назад – а то и он меня заметит. Он смотрит вниз, поворачивая голову, будто кого-то ищет глазами.

Я, не удержавшись, улыбаюсь.

Глава одиннадцатая

Летние каникулы на дворе, а поскольку в школу не надо, мама раньше нас не встает. Первой обычно просыпаюсь я. Вернее – первой после папули, если ему нужно в клинику в первую смену. Но сегодня мама влетает к нам в спальню и зажигает свет.

– Вы просто не поверите! – выпаливает она от двери – в руке у нее белый конверт.

Я приподнимаюсь на локте. Моя кровать нижняя, на ней не сядешь. Дженайя просто переворачивается с боку на бок, Кайла открывает один глаз, Марисоль уже совсем проснулась, а Лайла вообще не шевелится.

Мама опускает увесистый зад к Дженайе на кровать, ерзает, так и держа конверт в руке. Я заглядываю ей в лицо – что там в конверте, хорошая новость или плохая. Мама ухмыляется от уха до уха, глаза распахнуты и блестят.

Мама чмокает Дженайю в щеку.

– А все потому, что ты у нас чудо!

Я скатываюсь с кровати, сажусь рядом с мамой. На конверте золотые буквы с завитушками, но мама все время елозит, ничего не прочитать.

Дженайя тоже садится, мама отдает ей конверт. Все сестры уже топчутся рядом, потому что мама явно сама не своя и так стиснула руки, будто конверт этот сейчас изменит нашу жизнь.

А вот у Дженайи на лице написано совсем другое. Она не выскакивает с визгом из кровати. Не хлопает в ладоши, не бежит за дверь, чтобы поскорее рассказать папуле, – как это было, когда она получила из Сиракуз письмо, что ее приняли в колледж и дали стипендию. Просто улыбается и прижимает конверт в груди.

– Ну и что там? – спрашиваю я наконец.

Лайла пытается отобрать у Дженайи конверт, но та держит его крепко.

– Деньги? – предполагает Марисоль.

– Стипендия? – проясняю я. – Или приглашение на учебу за границу?

– Любовное письмо? – высказывает догадку Лайла.

Мама забирает у Дженайи конверт, вытаскивает письмо, выходит на середину комнаты, прочищает горло и читает:

– Нас, семью Бенитес, пригласили на… – Она задирает нос и выпячивает губы, изображая этакое чванство. – На настоящий коктейль! – Последнюю фразу она произносит с британским акцентом.

Сестры дружно хохочут.

– На коктейль? – спрашиваю я.

– На коктейль, – повторяет мама с еще более комичным британским акцентом.

Близняшки покатываются со смеху.

– Как! Тель! – орет Лайла, хватаясь за живот и хлопая себя по ляжке.

– Минутку. Кто это пригласил нас на коктейль? – спрашиваю я, потому что приглашения мы получали и раньше: на дни рождения, свадьбы, похороны, выпускные. Но «коктейлями» они не назывались.

– На коктейль нужно коктейльное платье, – сообщает Дженайя, игнорируя мой вопрос. Подходит к одному из своих чемоданов – она их еще не распаковала. Вытаскивает одно платье за другим.

– А какать там тоже надо? – ржет Кайла. Они с Лайлой дают друг другу пять – и мне хочется запустить в них ботинком, чтобы они заткнулись.

Тут мне наконец удается отобрать у Марисоль конверт, и я читаю вслух:

– «Дорогие члены семьи Бенитес. Будем счастливы видеть вас в новой резиденции семейства Дарси – в программе вечера коктейль, ужин и оживленная беседа».

– Знала я, что они устроят у себя праздник! – взвизгивает Лайла. – Теперь и мы тоже их дом увидим!

– А курятины или свинины стоит принести? – интересуется мама. – Или, может, лучше каких закусок? Пастелито, например? Или жареных плантано? Знала я: приехали богатенькие – и нам улыбнется удача!

На следующий день мы подходим ко входу в дом Дарси. В звонок звонит Дженайя, потому что (так сказала Мадрина) именно благодаря ей нам и открылись эти двери.

На мне простая джинсовая юбка, цветастая блузка, сандалии Дженайи. Сразу видно, что я не так старалась, как мои сестрички – они-то вырядились, будто на выпуск.

– Мне понадобится общество на случай, если Эйнсли будет занят гостями или еще что, – сказала перед выходом Дженайя. – Зури, пожалуйста!

Согласившись пойти, я взяла на себя ответственность за всю компанию, за семью, за любимую сестру.

Когда миссис Дарси здоровается с нами, я не улыбаюсь. Взгляд ее немедленно опускается на нашу обувь. Я тоже смотрю вниз и вижу, что мама надела леопардовые босоножки на высокой платформе, которые купила на свой сороковой день рождения – его отмечали в маленьком клубе в Бед-Стай. Я жарко краснею, потому что понимаю: на таком мероприятии ее каблук неуместен.

За спиной у жены появляется мистер Дарси – и только после этого она открывает дверь пошире.

– Добро пожаловать, семейство Бенитес! – выпевает миссис Дарси со своим странным акцентом. Британским, но у белых британцев не совсем такой. Он одновременно и изысканный, и пошловатый, как сногсшибательная сумка от «Луи Виттон». Так близко я миссис Дарси еще не видела, и она больше похожа на старшую сестру Эйнсли и Дария, чем на их маму.

Лицо у миссис Дарси искривляется, когда мама вручает ей алюминиевые контейнеры. Мама прокашливается.

– Реклама моего ресторанного бизнеса! – произносит она слишком громко. – Сверху пастелито. Делать их меня научил муж, Бени. Я-то вообще не доминиканка, так что пришлось осваивать тамошнюю готовку, чтобы муж не сбежал! – Мама смеется, и хохот ее эхом отдается от стен зала, где полно гостей. – А в нижнем контейнере гриот – жареная свинина по-гаитянски. Я-то сама родилась и выросла в Бруклине, а по происхождению чистая гаитянка. Дочек моих видите? Посмотрите, какие фигурки! Это потому, что мы их кормим хорошей национальной едой. В моем доме никаких тощеньких-худосочненьких. Вы бы вот тоже гриота поели, – добавляет мама, глядя на облегающее летнее платье миссис Дарси. – Ваши откуда родом?

Мама трещит как сорока, не давая миссис Дарси возможности вставить ни слова, а потом заходит в гостиную – каблуки ее шлепают по паркету. Марисоль с близняшками идут за ней следом.

– Из Лондона. Моя семья – из Лондона. Район называется Кройдон, – отвечает миссис Дарси мне, папуле и Дженайе, потому что мы всё стоим и ждем, пока нас пригласят.

Мы просто киваем, а мистер Дарси пожимает папуле руку и мягко втаскивает его внутрь. Через секунду мы с Дженайей снова в доме у Дарси – только совсем его не узнаем: теперь на заднем плане негромко играет музыка, слышен гул голосов, всюду люди. Самые разные люди. Есть и чернокожие, и не совсем, и белые, и не совсем – и все промежуточные оттенки. Выглядят все на диво опрятно и элегантно. Я оглядываю свою одежду. Юбка выглядит старой, будто ей уже лет десять. Тут я вспоминаю: на самом-то деле мама носила ее еще в школе. Швы на моих сандалиях разошлись, пальцы на ногах неухоженные, коленки грязноватые. Хочется сбежать домой и переодеться. Собственно, хочется сбежать домой и не возвращаться.

Но тут мы с Дженайей одновременно замечаем их, сестра хватает и стискивает мою руку. Эйнсли и Дария. Дария и Эйнсли. Их лица. Их обувь. Их одежду.

У нас в районе никто не носит галстуков-бабочек. Или подтяжек. А брюки у них пригнаны так тесно, что видно весь рисунок ноги: легкий изгиб в колене, прямо как у бегунов-олимпийцев. И они явно занимаются спортом. Сразу видно, что много тренируются.

Дженайя меня бросает, Эйнсли берет ее за руку и уводит в дальний конец зала – представить пожилой симпатичной чернокожей паре.

Вот теперь мне совсем не хочется здесь оставаться. Я поворачиваюсь и выясняю, что до входной двери довольно далеко, а еще придется пройти мимо Дарси-родителей, не говоря уж о маме и папуле.

– Вам соды или клюквенного сока? – спрашивает некто в черном.

Я отрицательно качаю головой.

Но тут кто-то берет прозрачный стакан, весь в пузырьках, и вкладывает мне в руку. Дарий. Мы молчим, и, когда я забираю стакан, ладони наши соприкасаются. В первый момент мне кажется, что он это специально, потому что он слегка улыбается. Я отвожу глаза, потом вновь смотрю вперед, и взгляды наши встречаются. Остается только отхлебнуть из стакана, а потом я просто на нервах выхлебываю все до конца.

– Не спеши, – говорит он. – Знаю, это не вино, но можно же притвориться.

Он морщится, когда близняшки подходят и становятся рядом. У Лайлы в руке бокал с чем-то темно-красным.

– Зи, ты чего тормозишь? Это надо пить, а не то! – говорит Лайла, покручивая жидкость в бокале и отставив мизинец. Отхлебывает, закашливается. Кайла, хихикая, хлопает ее по спине.

Краем глаза я вижу, что Дарий отошел поговорить с кем-то еще. Так уже легче, но мне все равно стыдно.

– А мне казалось, вы не любите клюквенный сок, – говорю я близняшкам.

– А это не клюквенный сок, – широко улыбаясь, выпевает Лайла. – Мы дрянные девчонки и мы всех надули!

– Лайла! – ору я шепотом сквозь стиснутые зубы и пытаюсь выхватить у нее бокал.

Но она отдергивает руку, несколько капель попадают на платье. Я слегка отворачиваюсь – выяснить, смотрит ли на нас Дарий. Хватаю Лайлу за локоть и тащу в сторону, но она так и не закрывает рта.

– Молодец Дженайя, наконец-то обзавелась богатеньким бойфрендом. Пусть теперь за него держится, тогда и мы будем жить красиво! – заявляет Лайла, причем достаточно громко – те, кто поближе, слышат, в том числе и Дарий.

Приходится ущипнуть ее за руку, да так крепко, чтобы она даже не вскрикнула. Она понимает, что я не шучу.

– Если не прекратишь валять дурака, расскажу маме с папой, сколько раз ты в прошлом году прогуливала школу, – шепчу я ей в ухо.

Тут даже у Кайлы отвисает челюсть.

Подходит дама в черном, подставляет мне пустой поднос, я забираю у Лайлы бокал и ставлю туда.

– И что там было? – интересуюсь я.

– Красное вино, – говорит Лайла и отходит.

Лайла держится за руку, прикрывая то место, где я ее ущипнула. Я бросаю на нее убийственный взгляд, и на глаза ей наворачиваются слезы. Это, кстати, не просто убийственный взгляд, этот взгляд говорит: «Я тебе сейчас так вмажу, что тебя потом разом закопают».

– А вот мои близняшки! – выпевает у меня за спиной мамин голос, и Лайла тут же приводит свое лицо в порядок. – В девятый класс перешли. Моя гордость и радость, но и седые волосы у меня раньше времени от них же.

Близняшки тут же берут другой тон, потому что, если я могу только щипаться и таращиться, мама своими словами способна опозорить их перед всеми присутствующими. Как вот они только что опозорили меня.

Я ищу глазами Дария – хочется как-то понять, расслышал ли он слова Лайлы о том, что Дженайя ищет богатеньких женихов. Я-то знаю, что это не так, но у Дария хватит тупости поверить в дурацкую болтовню моей безбашенной сестрички. Тут я вижу его – он стоит рядом с Эйнсли, и смотрят они в нашу сторону, Дженайя же разговаривает с Кэрри. Я быстренько отворачиваюсь, но все же вижу их угловым зрением. Эйнсли уперся в нас взглядом. Дарий что-то шепчет ему на ухо, и лицо у Эйнсли меняется.

Мне знаком этот взгляд. Так на нас смотрели, когда мама втискивалась в переполненный вагон, имея при себя двухместную коляску с близняшками, меня, Марисоль и Дженайю – волосы у всех нечесаные, носы мокрые, у каждой пакетик чипсов, чтобы мы сидели тихо, пока мама угомонит младенцев. Смотрели, будто зная наверняка, что мама – мать-одиночка, живет на государственное пособие, бьет нас от безысходности, отцы у нас у всех разные, мы ютимся в жилье для малоимущих и вообще родом из гетто. Так на нас смотрели все: белые, чернокожие, другие матери с детишками, которые ощущали себя ответственными гражданками, потому что родили только двоих или троих. А я в ответ смотрела на них с вызовом и гордостью, и взгляд мой говорил, что я люблю своих родных, да, мы шумные и неопрятные, но мы все заодно и любим друг друга. Там-то я и отрепетировала до совершенства свою бушвикскую свирепую рожу.

Дженайя передвигается к Эйнсли. Только настроение у него изменилось. Я вижу: Дженайя ждет, что Эйнсли отреагирует на то, что она только что сказала. Но он озирается с таким видом, будто готов на все, лишь бы сейчас с ней не разговаривать. Я тут же иду к сестре – мне страшно, что сейчас что-то рухнет. И в тот же миг Эйнсли говорит:

– Дженайя, прости, пожалуйста.

И уходит в сторону кухни; бежит от нее.

– Эйнсли, ты куда? – спрашивает Дженайя.

– Най, погоди, – начинаю я, но только зря: сестра, едва меня не оттолкнув, бегом кидается за Эйнсли.

– Дарий, что ты только что сказал своему брату? – задаю я вопрос.

Дарий пожимает плечами и отвечает:

– Только то, что обязан был сказать.

– Что…

– Зизи, у тебя голова хорошая. Сама сообразишь.

С этими словами Дарий удаляется.

У меня сердце уходит в пятки – я смотрю, как Дженайя с растерянной улыбкой что-то говорит Эйнсли. Он отвечает без улыбки. Ее улыбка гаснет, но в глазах еще теплится надежда, она продолжает говорить. Эйнсли качает головой, морщится, кладет руки Дженайе на плечи. Кажется, он одновременно ее и утешает, и удерживает на расстоянии. Ее улыбка угасает окончательно. Эйнсли одними губами произносит: «Прости» – и исчезает в толпе. Мой черед подойти к сестре.

– Дженайя, – шепчу я и мягко беру ее за руку. В глазах у нее слезы. – Что случилось? Что он тебе сказал?

– Зури, не лезь. Прошу тебя.

Голос у нее хриплый. Она делает шаг назад, проталкивается сквозь разнаряженную толпу.

Клянусь всеми оришами Мадрины: если он обидел мою сестру… Я поворачиваюсь к обоим Дарси, первый порыв – подойти и сказать им все это в лицо. Только ведь они именно этого и ждут. Я чертыхаюсь про себя и иду за сестрой – сердце громко стучит в ушах.

Богатый красавчик

Эй, богатый красавчик, сколько на доллар? Одна мечта или боле?

Звезды и облака со мною придут за тебя поболеть на футболе.

Будут кричать: «Давай, забивай!» – ведь если победа достанется мне,

Им кажется, что и они не останутся в стороне.

И мама лезет в игру, вот только ей уже поздновато.

Она говорит: «Да ладно, на доллар-то много ли купишь, ребята?»

Но ты мне доллар продай, за мной останется три,

И все, что мы скопили в семье, – вот, забери.

Итак, у тебя мои три, на них ты мечты оплатил до последней.

Тебе открыты все двери, тебя никто не оставит в передней.

Ты выкупил всё: двери, комнаты, дом и даже пол у меня в квартире,

И чтобы просто на нем постоять, придется мне тебе доплатить четыре.

А мог бы – ты брал бы с меня и за то, чтобы дышать, чтобы мечтать

И даже чтобы любить, и даже с сердца – за право стучать.

Глава двенадцатая

Я набрала на коктейле всякой вкусной еды, завернула в салфетку и принесла на крышу. Дженайя сидит, скрестив ноги, на синем брезенте и смотрит в другую сторону, будто чтобы не вспоминать о доме на той стороне улицы. Тут я ее понимаю. Мы поворачиваемся лицом к бодеге Эрнандо и там на углу видим парней, занятых тем, чем обычно.

От того, что они там, как-то легче. Не припомню, чтобы под дверью у Эрнандо не сидели мужчины, молодые или старые. Некоторые из местных считают: негоже им там сидеть и тратить попусту время. А мне кажется, что на самом деле это такие хранители нашего квартала, нашего района, стражи ворот. Знают, кто приходит и кто уходит; знают в лицо каждого, кто проходит мимо.

А парням Дарси – пусть они и живут в этом огромном богатеньком доме на углу – все равно наплевать, что происходит в нашем квартале, а уж в районе и тем более. Наприглашали чужаков, чтобы похвастаться своим домом, и теперь рассуждают, насколько они лучше тех, кто живет в этом районе уже давно.

– Терпеть их не могу, – произношу я вслух.

Дженайя глубоко, шумно вздыхает.

– Ты была права, – говорит она.

– Мне очень жаль, – откликаюсь я.

– Мне тоже.

Нас связывает длинная нитка молчания. Я знаю, о чем она думает. Проигрывает в голове все, что связано с Эйнсли, – не только его последние слова, но и другие эпизоды: что она чувствовала, как он к ней прикасался, как целовал ее. Не могу не спросить.

– Так вы с ним…

– Нет, – останавливает она меня. – Зи, он повел себя как положено джентльмену. Я думала, он правда мной заинтересовался. О чем мы только не говорили. И много смеялись. Он совсем не такой, как другие здешние парни.

– Ха! Понятное дело.

– И он очень, очень хорошо ко мне относился.

– «Хорошо» – это вообще ни о чем, Най. Лучше не хорошо, а по-настоящему.

– Он даже порвал со мной как-то по-хорошему.

– Порвал? А как именно он с тобой порвал?

Я разворачиваю салфетку, достаю фрикадельки, наколотые на зубочистки, протягиваю одну Дженайе.

– Сказал: «Я сейчас не готов к серьезным отношениям». Мол, не хочет мне мешать встречаться с другими.

– Так и сказал? – уточняю я, прежде чем отправить фрикадельку в рот.

– Да. Можно подумать, я захочу встречаться с другими.

Я бросаю пустую зубочистку обратно в контейнер, выхватываю другую у Дженайи, не дав отправить ее в рот. Встаю, подхожу к краю крыши, держа контейнер с фрикадельками в руке.

– Зури, ты что делаешь? – спрашивает Дженайя.

Я будто не слышу, достаю фрикадельки по одной и пытаюсь добросить до крыши Дарси. Они не долетают, но я делаю шаг назад, кидаю изо всех сил, одну за другой.

– Забирайте свои сраные вонючие мелкие фрикадельки! – ору я.

Оборачиваюсь и вижу, что Дженайя вытирает слезы.

– Ты плачешь?

– Нет, – говорит она, пытаясь сдержаться.

Я вздыхаю, ползу обратно, притягиваю ее к себе. Кладу ее голову к себе на колени, чтобы заплести волосы в косичку на боку. Ее это всегда успокаивает.

– Ты его в принципе-то не очень хорошо знаешь, Най.

– Я не о том, – всхлипывает она. Я поглаживаю ей кожу на голове, и тут все прорывается наружу. Дженайя у нас всегда была очень чувствительной. Если я бешусь, потому что папуля меня пристрожил, она может на меня наорать только за малейший намек, что я разочаровала нашего отца. – Понимаешь, Зи, он не как все. В колледже были у меня знакомые парни, ничего, нормальные. Но никто мной особо не интересовался. Знаешь, насколько у нас в колледже девчонок больше, чем парней? Намного. А абы с кем я встречаться не хотела. Только если настоящие отношения. А на первом курсе никому настоящие отношения не нужны. А тут, похоже, все пошло в эту сторону. И…

Она умолкает.

– Дженайя, да ты что? Серьезно? А как же учеба и найти хорошую работу сразу после выпуска? Как же мы? Мама с папулей? – спрашиваю я, доплетая ей косичку.

– Если мне кто-то понравился, это еще не значит, что я забуду про все остальное. Отношения у всех бывают, Зи.

– Да, но они же отвлекают. А если не сложится, еще и время зазря потратишь.

Она поднимает голову с моих колен, смотрит в упор.

– Значит, ты зря тратишь время с Уорреном?

– Нет. С ним я просто тусуюсь, как и с Шарлиз. Или вот с тобой сейчас.

– Ты прекрасно знаешь, что это другое дело.

– Ложись обратно. Я еще не доплела, – пытаюсь я сменить тему.

– Зури!

– Ну ладно. – Я вздыхаю. – Просто, я… не понимаю тебя, Дженайя! Зачем было так крепко в него втюриваться? И так быстро? Эйнсли тебе не подходил, и я тебе про это не раз говорила. Я-то знала, чем все кончится.

Долгая минута молчания, а потом она спрашивает:

– Как же такое понять? Как понять, что парень, с которым познакомилась, не тот, с кем проведешь всю оставшуюся жизнь?

Я опять вздыхаю.

– Вряд ли мама заранее знала, что будет с папулей и после школы, и еще очень долго. Может, они просто проживали день за днем – и ладно. Будто поднимаешься по лестнице. Одна ступенька, другая, а там – площадка. Больше взбираться некуда. Или дальше уже легче.

– Но мы-то еще взбирались.

– Нет, это ты взбиралась. А он просто совершал экскурсию по новым окрестностям. Ты залезла на самый верх, а он стоял внизу и, как дурак, фоткал все вокруг.

Она трясет головой, вздыхает.

– Непохоже. Вот я тебе клянусь: пусть это длилось всего пару недель, у меня было четкое ощущение, что мы взбираемся вместе, да еще и держась за руки. Зи, он так хотел, чтобы я познакомилась с его родными. Бабушке с дедушкой представил. Поцеловал прямо у них на глазах. И вдруг ни с того ни с сего разворот на сто восемьдесят градусов.

– Ну я-то знаю, что произошло. Он познакомился с твоими родными.

Она поджимает губы, хмурит брови – видно, что сейчас снова заплачет. Я не мешаю. Не смотрю, как она смахивает слезы со щек. И ни в чем не виню. Для этого я ее слишком хорошо знаю.

Кого я виню, так это Эйнсли Дарси.

Вечером Дженайя плачет в кровати, а я слышу и мучаюсь. Хотелось бы, чтобы она теперь не провела свою жизнь, рыдая из-за мальчиков или мужчин, которые разбили ей сердце. Рано или поздно ей придется стать жестче. Окружить мягкую сладость внутри твердой карамельной оболочкой.

Я лежу без сна, вслушиваюсь в приглушенный гул барабанов в подвале у Мадрины. У нее сегодня очередная церемония «бембе» в честь ее крестных детей. Будет вызван кто-то из оришей, и я очень надеюсь, что Ошун. Я тихонько встаю, босиком и на цыпочках подхожу к выходу из нашей квартиры. Тихо, насколько могу, открываю замок, спускаюсь в подвал.

Иду по шаткой деревянной лестнице, Мадрина встречает меня ухмылкой. Тут прохладно и сыро – летней жаре в подвал не добраться. В комнату набилась куча местного народу – у некоторых, как и у Мадрины, на голове накручен белый тюрбан. Увидев меня, все улыбаются. Некоторых я уже видела у Мадрины на консультациях, все про них знаю. Усаживаюсь в уголочке и слушаю, как музыканты всё ускоряют темп: так проще призвать вниз духов.

Главный барабанщик на церемонии – Боббито. Он сидит на складном стуле, между ног – огромный барабан-бембе. Боббито лысый, но на голове желтая бандана, ее верхний край пропитался потом. Рядом с ним второй барабанщик, Манни, коротышка с такими пышными усами, что губ не видно совсем. У Манни желтая бандана повязана на шею, а еще он всегда ходит в белой майке, даже когда снаружи совсем холодно. А Уэйн – папулин закадычный друг со времен начальной школы. Барабанщики эти меня знали еще младенцем. Если я спускаюсь вниз, они всегда зовут меня потанцевать под барабан. Называют меня дочерью Ошун.

– Садись ко мне поближе. Не прячься, – подзывает Мадрина.

Ставит рядом с собой деревянную табуретку. Стол для консультаций она отодвинула в угол, на нем стоит полдюжины желтых свечей, над ними пляшут огоньки. Лицо в обрамлении цветных бус и белого тюрбана отсвечивает густой коричневатой позолотой.

Видимо, Мадрина прочитала у меня на лице, что мне нужно поговорить.

– Мадрина, я за Дженайю беспокоюсь, – говорю я, садясь. – Этот парень разбил ей сердце.

– А, si[21]. А что там с твоим сердцем, Зури Луз? – спрашивает она.

Достает сигару, закуривает от свечи. Подносит к красным губам, глубоко затягивается. Выпускает облако дыма, он завивается в кольца и колеблется над свечами, будто тоже исполняя танец в честь Ошун.

– Не во мне дело. Мадрина, Дженайя плачет из-за одного парня, с которым недавно познакомилась.

– Которого? Сына инвестора с той стороны улицы? Он не просто «один парень», Зури. Он парень богатый и обаятельный. Да и собой хорош, верно? Полный набор, чтобы соблазнить женщину. – Она вдыхает и выдыхает сладкий колеблющийся дым. – Ты думаешь, сама ты не такая?

Я закатываю глаза, на сей раз сердито.

– Ну ладно тебе, Мадрина. Меня никто не соблазняет. А если кто попробует со мной так, пусть пойдет и засунет себе башку в задницу.

Мысли, впрочем, уплывают к Уоррену и Дарию.

Мадрина смотрит на меня в упор, фыркает. Боббито исполняет соло, приходят всё новые люди. Обычно эти их ритуалы начинаются сразу за полночь, а некоторым с утра на работу, в том числе и Мадрине – она иногда начинает разговоры с клиентами сразу после «бембе».

– Потанцуй с нами, Зури. – Мадрина сжимает мне руку, я киваю. Танцевать на «бембе» я начала еще совсем маленькой. Звук барабана мне нравится, пение Мадрины тоже. Люблю, когда ритм барабана отдается в теле, и во время танца отпускаю себя полностью.

Одежда у меня неподходящая, но у Мадрины всегда под рукой широкая расклешенная цветастая юбка для тех, кто пришел в первый раз. Я надеваю ее поверх пижамы – юбка доходит до щиколоток. Танцую босиком, чтобы быть ближе к земле, ближе к предкам, как это называет Мадрина. Тут же лежит кучка желтых лоскутков, если кто захочет обмотать голову. Мадрина говорит: именно в голову входят ориши. Сегодня Ошун должна заполнить нам головы мечтами и мыслями о красивых блестящих вещицах, миловидных лицах, нежных прикосновениях, теплых объятиях, ласковых поцелуях и человеческой близости. Я обвязываю лоб желтой тряпкой, хотя по мне бы лучше Ошун вышла из моей головы.

Боббито, Манни и Уэйн поймали ритм, потом Мадрина начинает реветь песню про Ошун – богиню любви с реки Сантерия. Я начинаю повторять движения воды.

Танец речной богини

Если матка мира лежит в океане

то я связующая

пуповина по мне струится любовь

колышется точно подол платья

в танце во имя твое богиня

и вместо соли морской присыпана я

золотистой пылью мерцающей точно солнце

оно любит меня ответно даже когда

тамбурином бьет в повязку на голове

и в жаре и жажде плыву я вперед

задыхаясь по самому краю реки

как хотелось бы голову погрузить

до дна воды холодной и чистой

– Wépa![22] – выпевает Мадрина.

У меня улыбка от уха до уха, потому что я раньше не понимала, как мне нравится танцевать под гул барабанов, проникающий в самую мою суть. Я берусь обеими руками за подол широкой юбки и пускаю по ней волну. Колыхания и качания юбки над танцующим телом превращают меня в реку. Рокот барабанов то громче, то тише, нарастает и затихает совсем – тогда я становлюсь стоячей водой. Подобной слезам, которые не пролить, не выплакать.

Все аплодируют, кто-то кидает мне доллар. Приношение.

– Надеюсь, это не последний твой танец, Зури, дочь Ошун, – говорит Мадрина, складывая ладони и лучезарно мне улыбаясь.

Внутри меня и вокруг колышется что-то совершенно неведомое: меня будто бы вывернули нутром наружу. Я тут же понимаю: это был не просто танец, и, скорее всего, Мадрина права. Наверное, духи существуют на самом деле.

Все вполголоса благодарят Мадрину.

– Gracias, gracias[23], Мадрина!

Я выхожу из подвала. В руке – долларовые бумажки, на талии – все та же юбка; я бегу наверх, мимо нашей квартиры, выскальзываю на крышу. Легкие все так же распахнуты в ночь, и ориши заключают меня в объятия.

Глава тринадцатая

Уоррен приносит мне под дверь цветы. Папы нет, так что он не увидит, а мама с сестрами ушли в гости к соседям. Немного хочется Уоррена прогнать, чтобы не пришлось объясняться с родителями, но, с другой стороны, я понимаю: рано или поздно нужно будет представить его маме с папой.

Я сажусь на любимую ступеньку – Уоррен уже вручил мне яркий букет, про который я знаю точно: из «Ки-фуд» на Бродвее. Бросаю на Уоррена косой взгляд – пусть знает, что я не лохушка какая-то. Соображаю, что к чему.

– Чего, не нравится? – спрашивает он, пытаясь сдержать смешок.

– Просто мне всегда казалось, что цветы из «Ки-фуд» на Бродвее – только чтобы дарить пациентам клиники Викофф.

– Не для того покупал, понятное дело. Понюхать не собираешься? – спрашивает Уоррен.

Он типа как приоделся, рубашку напялил, но приоделся не так, как Дарий и Эйнсли. Гладко, но не без зазубрин: наглаженная рубашка, джинсы, почти новые кроссовки. Свежая стрижка подчеркивает ямочки на щеках.

Я нюхаю цветы и качаю головой.

– А тебе парень хоть раз дарил цветы? – спрашивает он.

В кармане у него все время гудит телефон, он его вытаскивает, чтобы угомонить. Я успеваю заметить на экране имя «Алана».

Смотрю на него.

– Ты много-то себе не воображай, Уоррен. Цветы – это, конечно, хорошо, но мы просто тусуемся.

Он смеется.

– Понял, Зизи с нашего квартала. Тогда пошли из квартала, потусуемся в другом месте.

– А давай лучше здесь останемся, – предлагаю я, глядя влево и вправо вдоль улицы – не идет ли мама.

– А тебе не влетит? – интересуется он.

– Влетит, если мы и дальше будем встречаться, а ты не познакомишься с моими родителями.

– Ага. Значит, мы встречаемся?

– Я в буквальном смысле – вот мы тут с тобой встретились. Сидим, разговариваем. Родители будут интересоваться, что это у меня за приятель завелся. А поскольку ты тоже местный, возможно, они знакомы с твоими родителями.

Он смеется.

– Сомневаюсь. Моя мама и твоя явно вращаются в разных кругах.

– А твой папа? – спрашиваю я.

– Папа не из здешних.

– Давай угадаю. Сидит? Ушел к другой? Или, наоборот, ты у него внебрачный?

– Гляжу, ты меня уже уложила в коробку и завернула в газетку. А в ней последний заголовок как раз про меня: «Чернокожий парнишка – без отца, мать малоимущая – сумел поступить в лучшую частную школу Нью-Йорка».

Я киваю:

– Типа того.

Мы оба смеемся, потому что понимаем этот тайный язык. Мы знаем много общих историй про эпические драки, соседские склоки, лучших футболистов и самые счастливые семьи. На прошлой прогулке он показал мне свою карту, куда ему переводят пособие, и сказал, что я первая девушка, с которой он поделился той частью своей жизни, насчет которой все сразу начнут мысленно докапываться: что там с ним сейчас и какое его ждет будущее.

– Да, – говорит Уоррен, указывая подбородком на другую сторону улицы, – я слышал, у твоей сестры с Эйнсли все серьезно.

Я решительно мотаю головой:

– Нет! Уже нет.

Он смеется.

– Я так и знал. Эти чуваки…

– Эти чуваки чего? Надеюсь, ты не собираешься сказать, что он слишком хорош для моей сестры?

– Слишком хорош для Дженайи Бенитес? Разбежалась. Скорее наоборот.

Я замечаю в окне мистера Дарси, но он тут же отходит.

– Пошли погуляем, поговорим, – говорю я и беру букет в руку. Ладно, с родителями Уоррена познакомлю в другой раз.

– Ты первая, – говорит он.

Мы встаем с крыльца и шагаем по Джефферсон в сторону Бродвея.

– А почему ты раньше со мной вообще не говорил про Эйнсли? – спрашиваю я, слегка ущипнув его за предплечье.

– А ты бы мне поверила, если бы я такой: «Особо не радуйся, Зи. Кинет он твою сестру». Видел я ее лицо в тот день. Нос так и светился.

– Это верно. Вот только, боюсь, я бы все-таки тебе поверила. У меня уже были подозрения. Особенно касательно Дария.

– Угу. Про него я лучше вообще помолчу.

– А ты не молчи. Потому что мне очень хочется его отколошматить.

Уоррен застывает на месте и громко хохочет.

– А вот кулаками работать у тебя не получится. Не драчунья ты, Зи. Ты сама любовь.

Тогда я сжимаю кулак и со всей силы въезжаю ему по мускулистой руке.

– Это тебе за то, что меня недооцениваешь.

Но Уоррен даже не морщится. Продолжает хохотать.

– Вижу, как ты дерешься, – похоже, придется мне это делать за тебя.

Мы идем дальше, я стукаю его еще раз – никакой реакции.

– Да ну тебя! Не хочу я, чтобы кто-то за меня дрался. И вообще, ты не дерешься, ты борешься. А Дарию просто нужно как следует дать в эту его квадратную челюсть.

– Ну-ну. Чем тебе не угодил Дарий Дарси? В смысле он тебе тоже разбил сердце?

– Ага, сейчас! Я в этом смысле совсем не такая, как сестричка. Просто… морда его мне не нравится.

– А вот тут ты в меньшинстве. Уж поверь.

Я передергиваю плечами.

– А мне пофиг. Быть красавчиком – одно, ходить и всем это демонстрировать – другое.

– А чего в этом плохого? Я вот хожу и демонстрирую. А то ты нет?

Он меряет меня взглядом, облизывает губы.

– Уоррен! – Он получает очередной тычок, и мы оба смеемся. Вот и Бродвей, над головами у нас идет по рельсам поезд. Прохладный летний день с ветерком, на улице полно народа.

Мы шагаем по Джефферсон в Бед-Стай. В этой части Бруклина попадаются дома покрасивее нашего. На некоторых висят таблички «Продается», есть и только что отремонтированные. И это уже не жилые дома, а настоящие музеи.

– Ну, если серьезно, Дарий считает себя лучше всех. Прежде всего – лучше меня, – говорит Уоррен после долгой паузы.

Я останавливаюсь, поворачиваюсь к нему.

– Давай, Уоррен, колись, потому что мне в радость любая гадость про этих придурков, которые меня уже достали.

Он смеется, а потом откашливается.

– В Истон я пришел в седьмом классе. У них это первый старший считается. Нас тогда в параллели было всего семеро. Мы с Дарием сразу сошлись, хотя, на мой взгляд, чмошник он еще тот. А там у них принято ходить друг к другу в гости: поиграть, на ночь остаться. Так что я часто бывал в их квартире на Манхэттене, а он все упрашивал родителей отпустить его ко мне, хотя я говорил, что у нас постреливают, торгуют наркотиками и всякая такая хрень. Я ему даже показал, как нужно ходить и смотреть в оба, чтобы тебя машина не сбила. А ему все это казалось такой смешной игрой, вроде того, что в фильмах показывают. Но родители его не собирались отпускать сына к какому-то там малоимущему парнишке, в квартиру к его живущей на пособие мамаше, где везде тараканы.

– В смысле они так и говорили? – не верю я.

– А им и говорить-то было не надо. Я и так знал, что они думают. Мы с Ди некоторое время нормально так общались, но потом я ввязался в одну драку, не в школе. И мистер Дарси поднял хай до небес, чтобы меня исключили. Я, мол, плохо влияю на его сыночка. Но хуже другое – Дарий ни разу за меня не вступился. Ему все хотелось попасть ко мне домой, поглядеть, каково оно тут, но, когда я вляпался в эту хрень, он раз – и в кусты. А на улице вступаться за друга – первое правило. Без вопросов. Чувствуешь, фигня какая? Он, конечно, чернокожий, но не до такой же степени, просекаешь? У нас здесь оно как: если твой парень ввязался в драку, ты ж его не сдашь, верно? А тут его папаня пытается выпереть меня из Истона.

– Блин, Уоррен. Вообще жесть какая-то. Мне тебя очень жалко. Не знала, что эти Дарси такие подлые.

– Дарси просто буржуи, скандалов не любят. Страшно заботятся о своей репутации. Маме пришлось ехать в школу и практически умолять, чтобы меня оставили. Она пригрозила, что подаст на них в суд за дискриминацию. После этого Дарий боялся смотреть мне в глаза.

Я качаю головой, а внутри что-то закипает. От ярости. У этих Дарси есть все, что можно купить за деньги, но нет ни порядочности, ни сострадания. Так что хорошо, что у Дженайи с Эйнсли не сложилось. Во-первых, сестра остаток лета проведет со мной, а во-вторых, я теперь знаю правду про эту семейку с другой стороны улицы.

– Я тебе сочувствую, Уоррен. Правда. Дарий поступил паскудно, – говорю я.

Уоррен тут же обхватывает меня рукой за плечи, чуть-чуть слишком поспешно.

– Спасибо тебе, Зизи.

– Да не за что, – говорю я, однако не отстраняюсь.

Мы еще гуляем и разговариваем, к середине дня возвращаемся в Бушвик, где солнце жарит вовсю, а шум на улице даже громче, чем в Бед-Стай. По дороге нам встречаются несколько человек, которые знают и его, и меня. Мы заходим в магазинчики, покупаем воду, мороженое, чипсы, семечки – и настроение легкое, точно летний ветерок. Доходим до моего дома, Уоррен поворачивается ко мне лицом.

И вдруг я понимаю, что не могу на него смотреть. Он улыбается, пытается поймать мой взгляд. А я все смеюсь, отворачиваюсь – он же все лезет и лезет мне в глаза.

– Зи, обещаю тебя не гипнотизировать, – говорит он, мягко берет меня за запястье, притягивает поближе.

– А вдруг попробуешь! – дразнюсь я.

– Взглядом не загипнотизирую, а вот поцелуем могу.

Я перестаю ерзать и наконец-то смотрю ему в лицо. Он так широко улыбается, что я, не сдержавшись, хохочу.

А потом умолкаю. Только не позволю я ему сделать первый шаг. Буду вот так вот уклоняться, пока сама не дозрею до поцелуя. Он смотрит в сторону, я придвигаюсь – сейчас будет ему громкий влажный чмок в губы, – но тут меня окликают:

– Зури!

Это Марисоль, а с ней рядом Лайла и Кайла: они катят магазинную тележку. Я резко отстраняюсь от Уоррена, потому что теперь и так разговорам конца-края не будет – что я на глазах у всех соседей целуюсь на улице с парнем.

Уоррен тянет меня за блузку, как бы прося довершить начатое. Но я неохотно делаю шаг в сторону и машу рукой сестрам.

– Давай, до встречи, Уоррен, – говорю я с полуулыбкой.

– А, вот оно как? – отвечает он.

– Говорю: до встречи.

Я ухожу, а он остается стоять, остается ждать – ему от меня нужно большее.

Глава четырнадцатая

– А как ты думаешь, в Говарде примут сборник стихотворений вместо вступительного сочинения? – спрашиваю я у Дженайи: она лежит пластом на кровати, будто у нее похитили всю ее радость и сладость, превратили ее в стоячий пруд с соленой водой. Эйнсли для нас больше не существует, но у сестры на сердце его клеймо. Дженайя не плачет, но почти до краев заполняет комнату тяжелыми вздохами и куксится – можно подумать, у нее не вся жизнь впереди.

– Не примут. Там нужно уметь выражать свои мысли без метафор и цветистых слов, – мямлит она, бездумно просматривая картинки в телефоне. Дело к полудню, а сестра так и не оделась.

К нашей двери приближаются мамины шаги.

– Зури, сходи в банк на стойку обналички, сними денег, чтобы заплатить Мадрине за аренду, – говорит мама.

– Дженайя, пошли вместе, – предлагаю я, когда мама отходит.

– Зури, не приставай к ней! – кричит мама.

– Мам, а чего? Пусть весь день лежит в постели? Погода хорошая.

– Она оправляется от сердечной травмы. Не приставай к ней.

– Мам, ты что, смеешься?

– Еще не хватало. Ты рано или поздно сама все поймешь. А пока оставь сестру в покое.

Голос стихает – мама заходит в кухню.

Я вздыхаю, качаю головой и долго смотрю на выпуклость под старым детским пододеяльником – это моя сестра.

– Дженайя, ну кончай! А то получается, что этот дурак выиграл. А ты его в сто раз круче, сестренка! Покажи ему, что тебе пофиг. Пошли на улицу, оденься покрасивее. Ну давай же, Най-Най! Пошли!

Я трясу ее, она не шевелится. Тогда я ее щекочу, и вот наконец комок соли тает, превращаясь в прежнюю тягучую сладость. Сколько я ее щекочу, столько она и хохочет. Хохочет так, что по лицу катятся слезы, а потом она садится, сгибается пополам, держится за живот.

Наконец-то сестра в полном моем распоряжении. Лица у нас свежие, прически хоть куда, на ней развевающееся платье, на мне – облегающая футболка, и мы такие красивые идем через Фултон-молл в центр Бруклина. Парни так и вьются вокруг – и когда мы сели на двадцать шестой автобус в сторону Хэлси, и когда пересели на двадцать пятый к Фултону. Кстати, парни эти не какие-то там комары до мухи. В основном очень даже ничего. Но нам с Дженайей не до них.

Мы выполнили все мамины поручения, и остаток дня наш, причем без всяких младших сестричек, хотя они и упрашивали маму отпустить их тоже. Пришлось сказать маме, что я специально везу Дженайю залечивать сердечные раны.

Нам досталась отличная кабинка в «Джуниор», с видом на Флэтбуш-авеню, и Дженайя объявила, что меня угощает.

– Я сэкономила почти все деньги, которые заработала в книжном магазине на кампусе, – сообщает она, потягивая молочный коктейль.

– Поскорее бы и мне пойти работать, – говорю я, помешивая кубики льда в лимонаде. – Я уже просилась почти во все магазины на Фултоне. Нужно было и мне, как Шарлиз: попробовать в своем районе, кто-нибудь из белых наверняка бы меня взял к себе в бутик.

Официант принес заказы. Я переживаю, что заказала слишком много, у Дженайи не хватит денег заплатить. А это переживание тянет за собой другие. Всякие неприятности, застрявшие в голове. Правильно ли я решила поступать в Говард, дадут ли мне полную стипендию и финансовую помощь – как дали Дженайе в Сиракузах, не начать ли мне задумываться и о других университетах? А вдруг я поступлю в Говард и мне там не понравится? Захочется обратно домой?

– Чего притихла, Зи?

Я все рассказываю сестре. От Дженайи я не прячу свои страхи. Выкладываю их на стол один за другим: перемены, покой, деньги, учеба, работа, жилье, семья, дом.

– Зи, – говорит Дженайя, – без перемен не обойтись, надо просто для них открыться. Я тоже очень многому открылась в тот день, когда села в автобус на Сиракузы. Типа: да, знаю, теперь я другой человек. На это хватило пяти часов в автобусе. До того я понятия не имела, в каком закрытом мирке живу.

Я вздыхаю.

– А если я поступлю в Говард и не приживусь?

Дженайя склоняет голову набок и смотрит на меня, прямо как мама.

– Так съезди.

– Куда съездить?

– Да ну тебя, Зури! В Говард.

Сердце так и подпрыгивает при мысли, что я поеду, причем сама, куда-то за пределы Нью-Йорка. Сама! Но мечтать не вредно.

– Даже если родители меня отпустят, где взять денег?

Я обмакиваю куриное крылышко в чашечку с голубым сыром.

Дженайя достает телефон и пару минут что-то в нем ищет. Печатает.

Показывает мне экран, я читаю и совсем теряюсь. Она купила мне билет туда и обратно до Вашингтона. До Говарда. На завтра!

Я растерянно смотрю на сестру.

– Съездишь на один день. С родителями я договорюсь.

– Что, правда? – От волнения мне больше ничего не сказать. Целый день самостоятельной жизни, да еще и в Говарде.

– Правда. А то зачем нужны старшие сестры?

Понятное дело, все семейство отправляется провожать меня до Таймс-сквер на самой заре, и там я сажусь на шестичасовой автобус в Вашингтон. От волнения я совсем не спала. Свою радость – огромный шар – храню внутри, чтобы никто не отобрал.

Страшно, что папуля в любой момент может передумать. Его смущает, что я еду одна.

– Хочу, чтобы они все видели мое лицо. И хочу посмотреть в глаза каждому пассажиру в этом автобусе, – говорит он.

Зато мамуля очень довольна. До нее постепенно доходит, что скоро две ее «девчушки» станут студентками.

Мама приготовила мне три пластмассовых контейнера с едой на дорогу и завернула всякие лакомства в фольгу – на разные случаи. Марисоль составила и распечатала мне бюджет. Двадцать долларов, которые дал мне папа, нужно растянуть на весь день.

Я машу родным, пока автобус не трогается, – и вот я наконец на Манхэттене.

Я почти все время смотрю в окно, а за ним расстилаются виды. Нью-Джерси, Делавер, Мэриленд.

Делаю селфи, фотографирую пролетающий мимо мир, отправляю сестрам и Шарлиз. Пишу эсэмэску Уоррену, но ответ сразу не приходит, не как обычно. Последнюю эсэмэску я получила от него вчера – с пожеланием счастливого пути. Автобус катит вперед, а в мозгу у меня всё крутятся и сам Уоррен, и наш почти поцелуй.

Вашингтон очень похож на Бруклин, только здесь чисто и на улицах не так людно. И меньше темнокожих; впрочем, возможно, их здесь тоже поселили где-то отдельно, как в Бруклине.

– Раньше Вашингтон называли «Шоколадным городом», – говорит моя соседка. Видимо, она заметила, что я почти всю поездку не отрываюсь от окна.

– Ну ванили тут хоть отбавляй, – говорю я.

– Во-во. Я из Бед-Стай. Там тоже теперь ванили хоть отбавляй.

– Оно, что ли, повсюду началось?

– Не знаю, – говорит соседка. – Я мало где бывала. А вы?

Ответить я не успеваю: автобус въезжает на Юнион-сквер. Я сажусь на метро к северу, до Говарда.

Подхожу ко входу – и все точно так, как на видео и фотографиях. Величественные здания из бурого кирпича. Просторные зеленые газоны по всему кампусу. Немножко похоже на парк Марии Эрнандес, но без детских площадок, без низких и высоких домов вокруг. А главное – здесь нет незнакомых белых. Насколько хватает глаз, повсюду такие, как я. Тут как дома. В Говарде чисто, воздух свежий. Никакого мусора. Ни воя сирен, ни громкой музыки на улице. Никаких магазинчиков с рольставнями, никаких магазинных тележек и щербатых тротуаров. В первый же миг мой мир расширяется до таких пределов, каких я и вообразить себе не могла, и я посылаю Дженайе огромное СПАСИБО – крупным шрифтом, со смайликами, шариками и сердечками.

Провожатые должны нас ждать в административном здании. Там внутри стоит длинный стол, а над ним висит вывеска: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ГОВАРД». За столом сидят две девушки, классно одетые, с приветливыми улыбками. Волосы заплетены в длинные косички, у одной дизайнерский маникюр. Я подхожу.

– Привет, Зури! – выпевает одна из них, когда я представляюсь. – Я Диана, а это Сейдж. Мы первокурсницы, встречаем абитуриентов.

Сейдж встает, обнимает меня через стол.

– Так, Зури. Сейчас тебе и еще примерно десяти абитуриентам устроят короткую экскурсию, расскажут про Говард, – говорит она.

Объятие мне показалось искренним, а вот эта короткая речь – наоборот. Ничего – видимо, у этой студентки просто работа такая.

Через несколько минут появляются еще ребята моего возраста. Диана и Сейдж встают – в руках у них клипборды – и ведут нас на другой конец университетского двора.

– Тут у нас Библиотека Основателей, – говорит Диана, подходя к большому зданию из красного кирпича. – Ее построили в 1939 году, открыта круглосуточно, так что все задания нужно сдавать вовремя – не отвертишься.

Библиотека, увенчанная сияющей белой часовой башней, совершенно великолепна. Мне показалось, что я поумнела уже оттого, что постояла рядом. И здесь столько свободного пространства – хватит места гоняться за своими мечтами, можно их даже поймать.

Потом Диана и Сейдж ведут нас во Двор Табмана. Я вспоминаю наш бушвиксикий Хоуп-Гарденс, там тоже квадратные дворики, но не так зелено и не так чисто – да и вообще все немного не так. Мысль о домах для малообеспеченных заставляет вспомнить про Уоррена, я делаю для него фотку и пишу: «Может, передумаешь и поступишь не в Морхаус, а в Говард?» Прибавляю смайлик.

Мы идем по кампусу, и у меня складывается понимание, каково это – учиться в университете, находиться там, где в жизнь твою каждый день входят новые мысли и новые люди. Причем не какого-то там университета, а исторического университета для чернокожих, первого в нашей стране. Я начинаю гадать, как сложилась жизнь у тех девочек, которые когда-то жили в моем будущем общежитии. Интересно, вернулись ли они в родной район, родной городок, изменили ли тамошнюю жизнь. Интересно, изменил ли Говард их самих – может, они не смогли прижиться на старом месте, переросли его и ввысь, и вширь. Не в смысле размеров, в смысле… опыта. В смысле… ощущений. Интересно, и я изменюсь тоже?

Примерно через полчаса – мы посмотрели основные корпуса, некоторые общежития и Зал Крэмтона – нас ведут послушать лекцию одного из говардских преподавателей.

Под самый конец экскурсии какие-то симпатичные парни кричат нам с другого конца двора:

– Привет-привет!

Сейдж и Диана на это:

– Ну надо же!

Мы с экскурсантами хохочем и переглядываемся.

– Произносить эту фразу можно, только когда зачислят, – предупреждает Диана.

Но я тихонько шепчу: «Ну надо же!» – прямо как молитву.

Мы вернулись в административное здание, Диана и Сейдж вытащили еще один клипборд и стали записывать нас на лекцию. Туда собираются не все. Вот и хорошо. Меньше конкурентов.

Лекция будет по истории афроамериканцев, имя лектора я раньше встречала в интернете. Кроме нас, на нее собрались и другие абитуриенты. Не те, которые были на экскурсии. И тут желудок сжимается в комок. Вот мне с кем конкурировать. По дороге через кампус до Зала Крэмтона я разглядываю будущих однокурсников: сперва перед нами выступят нынешние студенты, а потом будет лекция профессора Кениятты Белло. Я прикидываю, с кем из ребят могла бы подружиться, а кого лучше избегать.

Мы оказываемся в огромном зале – просторная сцена, за ней экран. Дженайя мне сказала, что лекции часто читают в таких залах и садиться всегда нужно в первом ряду, чтобы преподаватель обратил на тебя внимание. Так я и сделаю – пусть меня видят, замечают, слышат.

Вот только не одна я такая умная, первые несколько рядов у сцены уже почти полностью заняты. Осталось одно последнее место на другом конце, туда я и направляюсь. Это как в игре в «лишний стул», важно не проиграть.

Однако какая-то девица кладет руку на подлокотник, смотрит на меня в упор и спрашивает:

– Ты из «Альфа-каппа-альфа»?

– Чего? – не понимаю я.

– Из стипендиатов АКА? Эти стулья для них, – сообщает она, улыбаясь еще лучезарнее.

– А, – только и отвечаю я, хотя очень хочется узнать, кто такие стипендиаты АКА и как попасть в их число. Но девице я решаю этого не показывать – лучше потом в интернете погляжу.

К стулу, на который я претендовала, подходит высокая девушка с распущенными волосами и в розовом блейзере, садится. Я смотрю на передние ряды и понимаю, что все уже разбились на группы. Общаются, смеются – я теперь жалею, что не взяла с собой сестер. Ладно, сажусь подальше, сосредоточиваюсь. Я сюда вообще-то не друзей заводить приехала.

Начинается первая часть лекции. Я ловлю каждое слово из того, что студенты Говарда рассказывают про разные программы, клубы, мероприятия, которые здесь предлагают. Слушаю про их газету «Вершина», литературный журнал «Амистад». Ерзаю, сердце того и гляди выскочит наружу от волнения. Вот бы пропустить последний год в Бушвике – и прямо через неделю сюда.

Сейдж тоже выходит на сцену, теперь можно задавать вопросы.

– Только вопросы должны быть именно вопросами, – уточняет она в микрофон. – Никаких комментариев, и не нужно читать нам ваши вступительные эссе.

В аудитории смех, а я не смеюсь. Я бы с радостью прочитала им все, да с особым выражением, только бы меня взяли.

Я все время тяну руку, но Сейдж меня будто не видит. Тогда я встаю и поднимаю руку еще выше. Слышу, как вокруг перешептываются, но мне плевать.

– Да, – говорит Сейдж, наконец меня увидев. – Ты, с косичками.

Девушка, которая стоит в проходе, передает мне микрофон. Я беру, и тут сердце скатывается в пятки, но я проглатываю страх.

– Привет, – говорю я и прочищаю горло. – А как получить стипендию в Говарде?

Все ерзают на стульях, кто-то хихикает. Голос мой отскакивает от стен, во всем теле жарко. Но я не опускаю головы и жду ответа, а девушка забирает у меня микрофон.

– Заявления в Говарде рассматривают в индивидуальном порядке. Как лучше поступить, спросите у своего школьного методиста. Будем рады вас тут видеть, – отвечает со сцены один из студентов.

Это-то я и без них знаю; я сажусь, зная и повторяя про себя, что не перестану задавать вопросы, пока не поступлю. И плевать мне, как это выглядит.

Когда профессор Белло начинает лекцию, я достаю тетрадь, чтобы записывать каждое ее слово. Слова заполняют мой слух, студенты заполняют глаза, возникает изумительное чувство, что я здесь своя. Воображаю себя уже студенткой: я одеваюсь, чтобы идти на занятия, вхожу с новыми друзьями в столовую, вступаю в поэтический кружок. Глубокий вздох – и тело наполняется надеждой: ведь это новое начало. Профессор говорит, я погружаюсь в мечты и пишу письмо основателю университета.

Дорогой мистер Оливер Отис Говард,

Интересно, если местам дают

Имена знаменитых людей, это значит –

Эти люди отныне бессмертны. И их душа

Притаилась в углах, коридорах и пыльных

Общежитиях – видит, как я тут пишу

Письмецо покойному белому, который вообще

Знать не знал, что я существую. Слыхали ли вы

О Доминиканской Республике, мистер Говард?

Вы слыхали про восстание рабов

В стране под названьем Гаити? А именно там

Родились те, что после родили меня. И там

В 1867 году девушки вроде меня и мечтать не могли,

Что поступят в ваш университет. Вот почему

Я хочу тут у вас учиться, мистер Говард. Мне важно узнать

Про свое очень древнее «Я», и афроамериканки, мулатки вроде меня

Из бедных районов по всей стране хотят

Править миром,

Вот только в учебниках истории, которые мы читаем в школе,

Есть пробелы. Так говорит мой папуля,

Потому он меня заставляет читать, и вот так

Я узнала про Мекку из книги

«Между миром и мной».

То есть мне обязательно нужно сюда поступить, чтобы собрать

Все-все знания из старых пыльных книг,

Написанных морщинистыми черными руками, собрать

Их в складках широкой юбки, засунуть в карманы моей родословной,

Отвезти обратно домой, и пусть они упадут,

Точно капли ливня, на Бушвик, мистер Говард.

Искренне Ваша,

Зизи с нашего квартала

Глава пятнадцатая

– Привет, я Соня, – говорит какая-то девушка, берет мою руку, пожимает. Мы поднимаемся по ступеням в зале, выходим в фойе. Она примерно моего роста и возраста. – Спасибо, что задала этот вопрос. Тут почти все пытаются получить стипендию.

– Правда? Ясно, – говорю я. – Да, кстати, я – Зури.

Мы двигаемся наружу.

– Правда-правда. Знаешь, сколько народу поступает, а потом не может платить? Некоторые так и не заканчивают, – говорит Соня.

– Надеюсь, со мной так не будет, – говорю я. Страх тяжело ложится в желудок, будто плотный мамин обед.

– Главное – действовать правильно. Высокие баллы, участие в мероприятиях – и дело в шляпе. Кстати, ты сама откуда?

При этих ее словах я тут же вспоминаю про свои стихи. Надеюсь, что они выделяют меня из общей массы. Чтобы попасть в учебное заведение мечты, все средства хороши.

– Из Бушвика, – говорю я.

Куда бы я ни попала, я везде рекламирую свой родной район.

Соня морщит лоб.

– Это в Бруклине, – говорю я.

– А. Так чего просто не сказать «из Бруклина»?

– Потому что Бушвик и Бруклин – разные вещи. – Другого ответа в голову не приходит.

– А, классно. Если ты из Бруклина, тебе, наверное, понравилась лекция профессора Белло.

– В каком смысле?

– Ну я думала, вы там в Бруклине все такие продвинутые и вообще. Кстати, профессор Белло сама из Бруклина – я у нее в биографической справке читала. Из какого-то там Бед-Стай или Пей-Чай.

– Что, правда? – У меня при этих ее словах делается светло на душе.

– Правда. Ты бы попробовала с ней познакомиться. Она, кстати, проводит творческие вечера в «Кондукторах и поэтах».

Мы уже идем к выходу, но тут я встаю как вкопанная.

– Что-что ты говоришь?

– Творческие вечера в «Кондукторах и поэтах»… в книжном магазине, он тут недалеко, можно сходить посмотреть.

– Откуда ты все это знаешь? – спрашиваю я. Как и любая бруклинка, не готова я вот так с ходу поверить этой девице.

– Я из Вашингтона, про Говард много что знаю.

– Спасибо, тебе, Соня, – говорю я с искренней улыбкой. Если она действительно здешняя, так наверняка не врет.

– Рада была познакомиться, Зури, – отвечает она. – Может, еще увидимся на собрании первокурсников.

Я улыбаюсь.

– Будем надеяться.

Мы машем друг другу на прощание, и тут в груди вдруг вздувается гигантский шар надежды. А у меня, пожалуй что, есть шансы.

– «Кондукторы и поэты», – произношу я вслух и выхожу с территории кампуса. Как раз есть время туда дойти перед автобусом обратно в Нью-Йорк.

Я иду по Джорджия-авеню, осматриваюсь: машины блестят ярче, чем у нас, люди нарядные, здания просторные, чистые. Эта часть Вашингтона в целом похожа на Бруклин, но это не Бушвик и не Бед-Стай, где все с виду старое, потрепанное, уставшее. О здешних домах люди заботятся, будто постоянно ждут гостей и не хотят опозориться перед посторонними.

Я с помощью телефона отыскиваю «Кондукторы и поэты», захожу, понимая, что в этом месте встречаются писатели и поэты, они оттачивают слог, думают умные мысли о судьбах мира, ведут серьезные разговоры, как вот папуля с приятелями у нас на крыльце.

Я подхожу к полке с научно-популярной литературой, отыскиваю самую толстую книгу, о чем она – неважно. Оказывается – о живописи, я прижимаю книгу к груди, ставлю сумку, устраиваюсь на табуреточке в углу и погружаюсь в чтение. Приходит эсэмэска от мамы, я отправляю ей фотографию – пусть знает, что я в безопасном месте, где мне очень хорошо. Лайла присылает глупый мем, я ей отправляю смайлик. Уоррен наконец-то ответил – прислал фотку, где он ошивается в нашем квартале, я улыбаюсь. Шарлиз прислала себя с Колином, на это я закатываю глаза и делаю вид, что не заметила.

Достаю еще три книги, в том числе сборник стихов Лэнгстона Хьюза, читаю в биографии, что магазин назван в его честь, потому что он был и кондуктором, и поэтом. Уплываю по реке его слов, плыву, пока в другой части, в ресторанной, не раздается усиленный микрофоном голос:

– Добрый день, добро пожаловать в «Кондукторы и поэты»!

Раздаются приветственные крики.

Желудок сжимается, сердце пускается вскачь – я забыла про время. Выуживаю из сумки телефон – уже пять часов. Автобус уходит в семь. Через час нужно быть на вокзале, но есть еще время выяснить, что там за шум. Я иду на голос, который объявляет, что поэтов через несколько минут пригласят на сцену, все желающие выступить могут записаться прямо сейчас, пока есть места в списке.

Желудок завязывается в узел, слова эти для меня звучат как приказ. Здесь никто меня не знает. Здесь нет никого из соседей, кто потом раззвонит по всему району, что я вылезла к микрофону и стала чего-то сюсюкать про любовь, наш район или моих сестричек. Последний раз я читала свои стихи на публике в июне, на школьном празднике в честь окончания учебного года, да и там только для тех, кто ходил на поэтические занятия.

– Спасибо, что пришли, – продолжает голос. – Сегодня перед вами выступят местные молодые поэты, участвовавшие в летней мастерской «Стихи во весь голос». Давайте их поприветствуем!

Я ухожу в ту часть магазина, где находится ресторан, там небольшая сцена; на ней чернокожий в галстуке-бабочке. Я просто стою и наблюдаю. Да, тут в основном молодежь – подростки. Подмывает удрать. Пусть я ни с кем не знакома, пусть тут Вашингтон, а не Бушвик, но я-то знаю, какими безжалостными бывают мои сверстники. И все же меня так и тянет к микрофону.

– Давайте для начала вы, молодежь, благословите микрофон.

У сцены стоит девушка с клипбордом. К ней небольшая очередь, человек пять – все подходят и записываются на чтение. Я шестая. На меня таращатся, я таращусь в ответ. Некоторые смотрят искоса – я делаю вид, что не замечаю.

В пустую строку я вписываю «Зизи», сажусь в уголке, подальше от сцены. Подходит официантка. После оплаты метро у меня осталось четырнадцать долларов, я прошу просто воды.

Несколько минут, прежде чем меня вызывают на сцену, будто размерены каплями меда, капающими с ложки. После того как выступили все другие поэты – они так, ничего, – наконец-то звучит мое имя. Сердце не ускоряет темп, ладони не покрываются потом. Я холодна, точно сугроб.

Аплодисменты поднимают меня с места, определяют ритм, в котором я подхожу к сцене, поднимаюсь на несколько ступеней, встаю к микрофону, в свет прожектора. Читаю стихи.

Девушки из нашего района

Зайди сюда,

Пройди вдоль улиц

Колючих, тусклых,

Вдоль тротуаров

По хлипким мостикам на наших спинах

До края радуги

В бутылочном стекле,

И там же слиток золота

Ведет

К другому краю мира.

Девушки здесь

Кричат про боль

Сквозь мегафоны ветра.

Пусть он несет

Мечты

На крыши небоскребов,

Пусть там антенны

Усилят губ шлепки,

Вращенье шейных позвонков,

Качанье бедер, щелчки пальцев,

Гул в телефонном проводе,

И свист скакалки – мы прыгаем под ритм

Своих же песен, мы считаем

Секунды, минуты, часы, дни,

Пока не вырвемся за невидимые стены,

Стеклянный потолок так высоко,

Что можно лишь смотреть, но не касаться

Подпиленными и накрашенными ногтями

С надеждой – может, звезды

К нам сами спустятся

И нас потрогать захотят.

Сердце так и бухает, я слышу, как все аплодируют. Чувствую, что своими словами сумела завоевать уважение. Как вот когда папуля садится с дружками на крыльцо, чтобы предсказать следующее действие того или иного политика, потеоретизировать насчет стратегии какой-нибудь иностранной державы, поведать, кто тут у нас с кем переругается, причем за много недель до того, как это произойдет. Сведения папуля роняет, будто хлопая картами или костяшками домино об стол, а дружкам его только и остается, что склоняться перед его величием и сидеть молча.

Я точно знаю – именно это и происходит, когда аплодируют. Именно в этот миг я и понимаю, что здесь я могу обрести продолжение моего квартала, еще один дом.

Я дожидаюсь, пока схлынет волна криков и аплодисментов, и только потом открываю глаза. Открываю – и они тут же утыкаются в знакомое лицо. Сердце уходит в пятки. Дыхание учащается, я замираю прямо на сцене – зрители уже перестали аплодировать, и распорядитель вызывает следующего поэта.

На меня в упор смотрит Дарий Дарси.

Глава шестнадцатая

В голове все крутится одна фраза: «Он-то какого фига сюда приперся?» А он просто стоит в дальнем конце зала, заложив руки в карманы облегающих джинсов. Лицо сбоку освещено лучами предзакатного солнца – и едва не сияет. На нас обоих направлен свет, как будто кроме нас в зале никого.

Кто-то подходит, дотрагивается до моей руки; я наконец отвожу глаза и спускаюсь со сцены. Плохо понимаю, куда идти, потом вспоминаю, что оставила сумку на стуле, придется подойти ближе к Дарси. Узнаю одну из девушек в его компании. Кэрри. Не так я собиралась провести этот день. Совсем. Дарий правда слышал, как я читаю стихи? Этого не хватало.

– Мир тесен, да? – Таковы его первые слова.

– Да уж, – отвечаю я и хватаю сумку, стараясь на него не глядеть. – Слишком тесен.

– Настолько тесен, что у меня разыгралась клаустрофобия, – говорит Кэрри, ерзая на стуле. За их столиком есть свободный стул, на спинке его висит сумка Дария, но я туда не сажусь.

– Ого, вы все друг друга знаете? – спрашивает еще одна девушка из их компании. На вид знакомая, но я не припомню, где ее видела. А потом понимаю – у нее такой же квадратный подбородок, как у Дария. – Привет, я Джорджия. А стихотворение отличное! Девушки из нашего района. Мне очень понравилось!

– Зури, – произношу я, делая вид, что она меня совершенно не интересует, потому что она действительно очень похожа на Дария и я вспомнила ее имя из того разговора, когда мы обсуждали музыкантов в парке Марии Эрнандес. Видимо, его младшая сестра. Третий ребенок Дарси.

Тут вступает сам Дарий:

– И ты вообрази себе – Зури живет в Бушвике, от нас через улицу!

Джорджия ахает.

– Ого! Ничего себе! Какое совпадение! А что ты делаешь в Вашингтоне? Ты в Говарде учишься?

Речь у нее как у братьев – не голос, а слова. Она не тянет слова по-нью-йоркски, не употребляет тамошних выражений. Все звуки произносит безупречно. И очень отчетливо.

– Нет, я не учусь в Говарде. Пока. Я в выпускном классе бушвикской школы. Приезжала на экскурсию по кампусу.

– Класс, – одобряет она.

Кэрри мне не сказала ни слова. Улыбается фальшивой улыбкой, помешивает латте со льдом или что там она пьет. К микрофону выходит следующий молодой поэт и орет так громко, что хочется заткнуть уши.

– Вот уж кого не ждал здесь встретить. – Дарий наклоняется вперед, чтобы мне было слышно. Я понимаю, что впервые вижу его в джинсах, но стараюсь долго не таращиться. Тела наши почти соприкасаются, потому что стулья стоят тесно.

Я киваю и думаю про то, что Уоррен совсем недавно поведал мне про этих Дарси. Что Дарий – человек подловатый, полагаю, и сестричка его тоже. Но почему Дарий из Вашингтона мне милее прежнего, из Бушвика? Он больше улыбается. Смотрит мягче. Да и движения у него более плавные, расслабленные.

– Мы как раз собирались уходить и поесть по-настоящему. Пойдешь с нами? – спрашивает он.

– С вами? Нет, спасибо. Хочу посмотреть на других поэтов, – отвечаю я.

– Да сдались они тебе. Ничего интересного. Ты их в десять раз лучше, – бросает он с ухмылкой.

– Правда-правда. А мне много этого чтения вслух не вынести, – добавляет Джорджия. – Но ты… прямо молодец!

Улыбаюсь я только потому, что вижу: Кэрри закатила глаза. Она замечает, что я на нее смотрю, и перекидывает длинные локоны через плечо.

– Спасибо, – благодарю я Джорджию, не отводя глаз от Кэрри.

– Дарий, ты не передумал насчет сосисок с чили? – спрашивает Джорджия.

– Ну щас! – отвечает Дарий. Мягко дотрагивается до моей руки. – Ты наверняка еще не бывала у Бена в сосисочной. А оно того стоит. Отличное место!

Я смеюсь.

– Ну щас? – повторяю я сквозь смех. Другие не смеются. Видимо, не поняли, как прикольно звучат эти слова в устах у Дария. – Ты ешь сосиски с чили?

– А, я понял, – говорит Дарий. – Ты решила, что мы каждый день лопаем всякую выпендрежную фигню, которую подавали на коктейле?

Я трясу головой, изо всех сил стараясь не рассмеяться снова.

– Нет, я ничего такого не решала.

– А вот и решила, Зури, – говорит он. – Или ты хочешь сказать, что сама каждый день трескаешь эти куски свинины?

– Понятно, нет, – говорю я и снова заливаюсь хохотом, потому что он прав. А я ошибалась. И вот в первый раз с тех пор, как я его встретила и невзлюбила, он хохочет тоже.

Джорджия с улыбкой глядит на брата, потом на меня, потом снова на брата. А Кэрри все это время сохраняет убийственную серьезность.

Мы выходим из «Кондукторов и поэтов» и направляемся за угол в эту сосисочную у Бена. Судя по всему, она там с незапамятных времен, при том что все соседние здания отчистили и заново покрасили. А это кургузая красно-белая постройка с огромной желтой вывеской с красными буквами, на которой нарисованы хот-дог и гамбургер. Внутри все так же, как в моем Бруклине: за прилавком привычные чернокожие продавщицы с сеточками на волосах, в резиновых перчатках, с ласковыми улыбками; запах еды как теплые объятия Мадрины; на фоне негромко играет R&B, и кажется, что весь зал покачивается в такт музыке. Не знаю, чем тут кормят, но маме с папулей это место бы точно понравилось. Я представляю себе, как отведу их сюда, когда они приедут меня навестить в кампусе.

Я отхожу к стене, пока Дарий заказывает еду для сестры, потом для Кэрри, а потом поворачивается ко мне.

– Нет, спасибо, – произношу я быстро.

– Точно? – говорит Джорджия. – Не бывало еще такого, чтобы кто из Нью-Йорка отказался от еды у Бена.

Я качаю головой, хотя зверски голодна. Ладно, посижу с ними совсем немножко. Несколько минут мы ждем еду и болтаем ни о чем, а также наблюдаем, как Кэрри пытается меня выпихнуть из круга, постоянно встревая между мной и Дарием; потом мы оказываемся в отдельной кабинке в дальнем углу. Я сажусь рядом с Джорджией, а Кэрри, понятное дело, садится рядом с Дарием. Мне хочется выпалить ей в лицо, что мне сто лет не нужен ее бойфренд, но только сейчас это точно не подействует.

– Братья говорят, что в нашем новом районе очень шумно. Хорошо, что у нас кондиционер и шума не слышно, – говорит Джорджия между двумя ложками чили.

– Не так и шумно, – возражаю я. – На самом деле, когда становится слишком тихо, мне не уснуть.

– Ты просто привыкла, да? – говорит Джорджия.

Я смотрю на нее молча. Джорджия, видимо, неглупа, потому что сразу соображает, что пыталась меня поддеть.

– Я не хотела проявить неуважение, – говорит она.

Дарий с Кэрри явно ждут, что я сейчас скажу какую-нибудь гадость, поэтому я произношу как можно вежливее, как когда пытаюсь произвести впечатление на учителя:

– Я все понимаю. К Бушвику надо привыкнуть. Мне вообще удивительно, что ваша семья решила туда переехать.

Кэрри фыркает.

– Чего это ты вдруг так заговорила?

– Как заговорила? – переспрашиваю я.

– Дарий, ты ведь заметил, что она вдруг заговорила по-другому, да?

– Нет, – отвечает Дарий, трясет головой, а потом смотрит на меня в упор. Он уже ест вторую сосиску, причем так, будто это не фастфуд, а настоящий деликатес.

– Зури, кончай притворяться. Просто будь собой. Так проще произвести впечатление на советников для абитуриентов. Короче, держи лицо.

Это Кэрри произносит на противно-визгливой ноте.

Я в ответ поднимаю обе брови.

– Держать лицо?

– Да, держи марку. – Она отпивает лимонад.

Я ей это спускаю, потому что здесь не Бушвик и я на отдыхе. Или типа того. Ну да ладно, потерплю ее выходки – у меня осталось всего несколько минут, а потом пора на вокзал.

– А что ты, Кэрри, делаешь в Вашингтоне? – спрашиваю я, не потому, что хочу ей понравиться, а потому, что меня сюда пригласил ее парень, а она на меня смотрит так, будто я к нему клеюсь.

– Да просто тусуюсь с Дарием, – отвечает она, наклоняя голову набок и слегка к нему прижимаясь.

Но он мягко ее отталкивает.

– Ясно, тогда мне пора. Приятно было повстречаться. Увидимся в Бушвике.

Я беру сумку и двигаюсь к выходу из кабинки.

– Стой! – говорит Дарий. Он как раз дожевал сосиску, вытер рот, потом руки, потом посмотрел на меня. – Мой отец отсюда родом. Если точнее – из Мэриленда. У Кэрри здесь бабушка с дедушкой живут. А мои – в Чеви-Чейз. Мы приехали несколько дней потусоваться с Джиджи, и я сегодня собирался на машине назад. Ты когда думаешь вернуться в Бруклин?

Кэрри смотрит на него так, будто он только что нарушил какое-то неписаное правило.

– На машине? – Ну ничего себе. – Один?

– Да, мне уже восемнадцать, – говорит он. – У меня есть права, а машину я вожу с четырнадцати лет.

– Только не в Бруклине, – добавляет Джорджия. – На Мартас-Винъярд проще учиться.

– А у твоих родителей, Зури, есть машина? – встревает Кэрри.

На сей раз я наклоняю голову набок. Кэрри тоже неглупая, потому что без труда прочитала ответ на моем лице.

– Вот, значит, как богатенькие передвигаются по стране? Вам разрешается ездить по шоссе из штата в штат всего в восемнадцать лет? Везет, ничего не скажешь.

Дарий и Джорджия дружно на меня таращатся, одинаково вздернув подбородки. Кэрри просто кривит губы.

– Это не везение, а необходимость, – уточняет Дарий. – Да и практика – мне ведь через год в колледж. Придется ездить до кампуса и обратно, чтобы навещать родных в Бушвике. Я собираюсь в Джорджтаун.

– И я тоже. Через несколько лет, – встревает Джорджия. – А почему – ежу понятно!

– Да, ежу понятно, – говорю я и медленно киваю. – Вы и правда как с другой планеты.

– А вот и нет, – возражает Дарий. – На самом деле мы теперь вообще из одного квартала. Я могу тебя отвезти домой в Бруклин. Сто раз уже ездил. Но двигать нужно уже скоро, потому что сперва придется забросить Джорджию и забрать мои вещи.

Он не дожидается моего ответа. Даже не смотрит, что там с Кэрри, – а она сидит с раскрытым ртом, будто отказываясь во все это верить. Дарий уже вышел из кабинки со своим подносом в руках. Выбросил бумажные тарелки в мусор и, не оглядываясь, двигается к выходу из ресторана.

– Погоди-ка, – оживает Кэрри и, схватив сумочку, бежит за ним. – Мы ведь собирались назад только завтра. Ты куда так спешишь, Ди?

Дарий приостанавливается у двери – на лице изумление.

– Я думал, ты уже купила себе обратный билет на поезд. Ты ведь всю дорогу сюда ныла, как тебя в машине укачивает.

– Забронировала, но не купила! – сообщает Кэрри, проталкивается мимо него, выходит на тротуар. Мы с Джорджией спешим следом.

– Стой-стой, – прерываю я Дария. – Я же пока не согласилась с тобой ехать.

С другой стороны, если я поеду с Дарием, Дженайя сможет получить назад деньги за билет.

– А хотя ладно, – говорит Кэрри. – Чего-нибудь придумаю. – Она достает телефон, пишет эсэмэску. – Уитни с Сэмом по-любому сегодня собирались в Додж-Сити. Рвану-ка я с ними.

Дарий не предпринимает ничего, чтобы ее остановить.

– Ладно, передавай им мой привет, – говорит он.

– Сам передашь, – ледяным голосом заявляет Кэрри. – Я на такси поеду.

Она снова перекидывает волосы через плечо и уходит, покачивая аккуратным узким задом.

Я приглушенно смеюсь.

Дарий подходит ко мне поближе, засовывает руки в карманы джинсов.

– Зури, ну правда. Я могу тебя отвезти домой. Вожу я хорошо, ты Кэрри не слушай.

Говорит он очень тихо.

– Правда хорошо! – поддакивает Джорджия.

Я смотрю на Дария, потом на экран телефона и понимаю, что почти опоздала на автобус. Если я сейчас откажусь, а потом пропущу автобус, родители меня больше и за порог не выпустят.

– Ну ладно, наверное, – говорю я медленно. – Только музыку я выбираю.

– Хорошо, – говорит Дарий и улыбается – такой широкой улыбки я у него еще никогда не видела. Сердце уходит в пятки, потому что я сообразила, на что подписалась. Четыре часа наедине в машине с Дарием Дарси. А что подумает Уоррен?

У обочины останавливается такси, сигналит Кэрри.

Джорджия подбегает обнять Кэрри на прощание, Дарий вежливо машет.

– Напишу тебе, – окликает он.

– Кэрри, пока! – кричу я. – В Бруклине увидимся!

И старательно машу рукой, улыбаясь от уха до уха.

Мы дожидаемся, пока Кэрри отъедет, а потом идем в сторону машины.

– Они встречаются? – тихонько спрашиваю я у Джорджии.

– Дарий с Кэрри? Да ничего подобного, – отвечает она. А потом кричит Дарию – он на несколько шагов впереди: – Братишка, прикинь! Зури решила, что Кэрри – твоя девушка!

– Вот только этого не хватало, – отзывается он.

И в этот миг я чувствую трепет где-то в глубине живота. По идее, какое мое дело? Но почему-то мне легче оттого, что ничего не связывает Дария с такой недалекой и вздорной девицей.

– Ты что, улыбаешься? – спрашивает меня Джорджия, и мне становится ясно, что я уважаю ее все сильнее. Может, мы еще и подружимся. Хотя не знаю.

– Улыбаюсь, потому что ты, Джорджия, классная, – говорю я. – Очень хочется познакомить тебя с моими сестрами.

– Ух ты! – взвизгивает она. – Мне тоже хочется. Обязательно потусуемся вместе, пока я не уехала обратно в пансион.

– В пансион? – переспрашиваю я, и тут как раз Дарий открывает передо мной блестящую черную пассажирскую дверь. Машина отличная, причем не та, которая обычно стоит перед их домом в Бушвике, однако я не расспрашиваю. Почему-то от его вежливого жеста мне делается не по себе. Дарий аккуратно захлопывает дверь.

– Угу, – говорит Джорджия, залезая на заднее сиденье. – А ты сейчас познакомишься с моей бабушкой!

– Погоди, что? – говорю я и поворачиваюсь к Дарию, который как раз сел на водительское место.

– А, да, я что, забыл об этом упомянуть? – говорит Дарий и сконфуженно улыбается. Включает зажигание.

– С вашей бабушкой? Что, правда? – Мне начинает казаться, что бесплатная поездка того не стоит. Нужно позвонить родителям и сказать, что у меня поменялись планы, но, может, Дарий еще успеет отвезти меня к автобусу, тогда вообще ничего не понадобится им говорить.

– Она совсем не вредная! Честное слово, – говорит Джорджия. – Я у нее в этом году на все лето.

– Правда? – спрашиваю я, приподнимая бровь. Смотрю на часы – уже почти семь. Поздно.

– Совершенно безвредная, – подтверждает Дарий.

– Вот это-то меня и тревожит, – бормочу я. Но все-таки застегиваю ремень безопасности.

Мы едем в сторону пригорода, а я все пытаюсь осмыслить тот факт, что сижу на переднем сиденье в машине у парня, которого терпеть не могу. И мы, вообразите себе, едем к его бабушке. А потом он повезет меня домой за четыреста километров. По большому счету я доверяю Дарию свою жизнь. А час назад я на него и смотреть-то не хотела.

Глава семнадцатая

Здесь, в Чеви-Чейз, штат Мэриленд, большие особняки стоят так, будто специально отступили назад от улицы – если это можно назвать улицей. Скорее безупречно вымощенная дорога, по которой куда хочешь, туда и дойдешь. Никаких тебе выбоин, бугров, машин, припаркованных в два ряда, – машин почти нет вовсе. Широкая гладкая извилистая дорога. И Дарий едет по ней так, будто она принадлежит ему лично, будто он ведет не машину, а свою судьбу и все в ней так же благоустроено, как и эта дорога.

Стараясь, чтобы он не заметил, я все-таки то и дело поглядываю, как он одной рукой держит руль, как с полнейшей уверенностью в себе откидывается на спинку сиденья, хотя права получил всего два года назад. Потом он перехватывает мой взгляд, и я перевожу глаза на окно.

– Зури, ты любишь лобстеров? – спрашивает с заднего сиденья Джорджия.

Она уже задала мне мильон вопросов про еду, одежду, музыку, разные места. По большей части про вещи, про которые я не слышала или которых не пробовала. Я успела узнать, что они ездили кататься на лыжах в какое-то место под названием Аспен, каждое лето перебираются на какой-то Мартас-Винъярд (кроме этого лета, в связи с переездом), а еще все надеются, что родители отвезут их на какие-то там Мальдивы. Причем я вижу: Джорджия не выпендривается, она на самом деле считает, что мне все эти места прекрасно знакомы.

– А то, – говорю я.

Это вранье. Я бывала в «Ред лобстер», но собственно лобстера никогда не ела – он самый дорогой в меню, а поскольку ходили мы всемером, по поводу школьного выпуска или чьего-то дня рождения, всем хватало воспитания лобстера не заказывать. Вслух я об этом, разумеется, не говорю.

– Дарий очень любит лобстера, поэтому бабушка специально для него готовит, – продолжает Джорджия. – А он, негодник, съел перед ужином две сосиски. Сразу видно, он у бабушки любимчик, потому что я вчера попросила вегетарианскую лазанью, и она такая: нет. А вот Дарию лобстера – пожалуйста! Такого даже Эйнсли не перепадает.

– Ты, значит, у нас бабушкин внук? – говорю я, бросая на него косой взгляд.

– Вряд ли. Джорджия преувеличивает, – говорит Дарий и тормозит возле огромного дома – я таких еще не видела.

Дом Дарси, скажем так, небольшой особняк, а это прямо настоящий замок. Высокие белые колонны перед входом, а окна широченные, почти во всю стену. Я стараюсь не таращиться на него с таким видом, будто в жизни не видела ничего красивого. Моргаю, отворачиваюсь, смотрю на свои руки, джинсы, сумку на полу – что угодно, только бы скрыть смущение.

Полукруглая подъездная дорожка выводит нас к главному фасаду, я притворяюсь невозмутимой, при том что телефон вибрирует не переставая. Половина восьмого, автобус ушел полчаса назад. Родители хотят убедиться, что я на него успела, сестры требуют фотографий, особенно симпатичных парней с кампуса. Сфотографировать, что ли, Дария и отправить им. Я понятия не имею, как объясню родным, что пропустила автобус, что я с Дарием, в его машине, сейчас пойду в этот домище к его бабушке. Болтовни будет – без конца.

Джорджия выскакивает из машины в тот самый миг, когда Дарий нажатием кнопки глушит двигатель. Он сидит впереди, не двигается. Я тоже.

– Ты точно сможешь прямо сегодня отвезти меня домой? – уточняю я.

– Я же обещал, – говорит он, поворачиваясь в мою сторону. – Не брошу.

Я от этих слов слегка отодвигаюсь в сторону. У нас, когда говорят: «Я тебя не брошу», имеют в виду – не оставлю в беде. Но его «Не брошу» означает что-то другое. Означает, что человек, которому ты это говоришь, в тебе нуждается, рассчитывает на тебя. И поэтому я отвечаю:

– Не так мы с тобой близко пока знакомы.

– Это-то тут при чем? – удивляется он.

– Ты сказал: «Не брошу». Я не настолько тебя близко знаю, чтобы вот так доверять.

– Но ты же доверяешь мне отвезти тебя домой?

– До дома четыре часа дороги. Ты только что получил права. Да, я не вполне уверена.

– Ладно. Если ты не уверена, я могу за сорок минут забросить тебя на вокзал, садись в автобус, – говорит он, посмотрев в телефон. – Есть еще один в девять вечера, еще успеешь. Жалко, что ты так поздно определилась.

– Стоп, ты сам едва ли не умолял меня с тобой поехать.

– Не умолял. Попросил. И ты согласилась. А теперь что, передумала? Мы же уже на месте.

– Ладно, – говорю я и открываю дверцу, чтобы шагнуть в чистый прохладный воздух. И как раз когда я ее захлопываю, из дома выходит женщина.

– Кэрри, это ты? – спрашивает она.

Я застываю на месте. Отчасти потому, что она приняла меня за Кэрри, хотя мы совсем не похожи, отчасти потому, что на кого на кого, а на бабушку она совсем не тянет.

Эта бабушка идет к машине на высоких каблуках, на ней сшитые по фигуре брюки, передник, а прическа такая безупречная, что я почти уверена: это парик. И с виду она едва ли не моложе моей мамы!

– Э-э, бабушка, это, э-э… – начинает Дарий, выходя из машины.

– Ох, ты не Кэрри, – перебивает его бабушка, резко останавливаясь и разглядывая меня с явственным разочарованием.

Я представляюсь, протягивая ей руку. Она ее не берет, вместо этого поворачивается к Дарию.

– А где Кэрри? Я думала, она приедет на ужин. – Можно подумать, говорит диктор из телевизора: слова безупречные, голос самый что ни на есть буржуазный, улыбка будто приклеенная. Она подходит к Дарию, касается губами его щеки.

Дарий делает шаг назад, отворачивается. Его бабушка снова смотрит на меня.

Я улыбаюсь – широко, лучезарно, пусть знает, что мама воспитала меня как положено, и решаю попробовать снова.

– Я Зури. Зури Бенитес, – говорю я.

Она наклоняет голову набок, как будто одного моего имени ей мало. Я жду, когда Дарий представит меня как положено. Выручает меня Джорджия:

– Зури, это наша бабушка по отцу, миссис Кэтрин Дарси. Бабушка, она живет напротив нас в Бушвике!

– И ты ее в такую даль притащил? – говорит бабушка, широко раскрыв обведенные тушью и тенями глаза.

– Притащил? – произношу я вслух. – На самом деле…

– Она ездила смотреть Говард, и я… – начинает Дарий.

– Говард? – повторяет миссис Дарси.

– Да, Говард, – отвечаю я. – Простите. Не хотела вам помешать. Где тут ближайшая остановка автобуса до автовокзала?

– Зури, нет, – останавливает меня Дарий. – Бабушка, я пригласил Зури, потому что она наша соседка в новом районе. Я сегодня вечером еду назад, решил ее подвезти. Мы случайно встретились в «Кондукторах и поэтах».

– Что, он еще не закрылся? – удивляется миссис Дарси, потом поворачивается и идет в свой большой дом, постукивая каблуками по бетону.

Я-то думала, наши соседи Дарси – буржуи-задаваки, но эта королева в сто раз хуже. Я корчу Дарию такую злобную рожу, что он начинает извиняться всем телом. Пожимает плечами, строит невинные глазки.

Первой опять же извиняется Джорджия:

– Зури, ты бабушку не бойся. Она хорошая, просто нужно узнать ее поближе.

После чего я иду впереди Дария к здешнему дому Дарси, который еще больше первого, вхожу через роскошную дверь – а за ней ну прямо настоящий музей. Я тут не на месте в своих дешевых кроссовках и поношенных джинсах. Впрочем, хотя денег у них и полно, все равно бабушка у них какая-то подловатая. Хороших манер за деньги не купишь.

Я не оглядываюсь. Не восхищаюсь дорогими картинами на стенах. Стараюсь не таращиться на фотографии в рамках на блестящей деревянной мебели. Даже не сажусь на здоровущий кожаный диван, который обвил собой всю гостиную, где с высокого потолка свисает разлапистая люстра. Я закидываю сумку на плечо и придаю лицу безучастное выражение.

– Так ты хотел похвастаться, какие вы богатые? – обращаюсь я к Дарию, который стоит на другом конце комнаты и копается в телефоне. Свой я попросту игнорирую, поскольку не знаю, что скажу родителям по поводу того, что так и не доехала до автовокзала.

Он усмехается, кладет телефон в карман, поднимает на меня глаза.

– Если хочешь, мы еще успеем на вокзал. Не хочу тебя удерживать против воли, Зури Бенитес.

– Зури. Просто Зури, Дарий Дарси. – Я обхожу комнату по кругу, глядя в широкое окно на зеленую траву и высокие деревья. Вздыхаю, притопываю ногой, разглядываю ногти – все средства хороши, чтобы показать Дарию, что меня не впечатлило. А потом говорю: – Я тебе не туповатая девица на районе, которая считает, что все то золото, что блестит. Смотрю телевизор. Видела богатенькие дома и раньше.

– Это не просто богатенький дом, – возражает он. – Это… дом моих бабушки и дедушки. Они много трудились, чтобы на него заработать. И привез я тебя сюда не для того, чтобы хвастаться. После ужина я собираюсь в Нью-Йорк, и в компании веселее. Собственно, в твоей компании – в особенности.

Ответа я придумать не успеваю – в дальнем конце коридора опять раздается перестук бабушкиных каблуков.

– Дарий, ты не поможешь мне накрыть на стол? – спрашивает она, даже не войдя в гостиную – или как там называется эта огромная комната.

– Я беседую с Зури.

– А, ты можешь подождать здесь, в салоне, э-э… как произносится твое имя, милочка?

– Зури. Зу-ри.

Она кривит губы, будто откусила кусок лимона.

– Ах, как красиво. Милочка, я ненадолго заберу своего внука. Уборная в конце коридора.

– Простите, что?

– Уборная, – повторяет она. Качает головой. – Туалет. Не забудь вымыть руки перед едой, душенька.

На последних словах голос меняется, как будто за этим ее непроницаемым лицом кроется кусочек очень небогатой жизни.

А потом она зовет: «Дарий?» – и удаляется.

Дарий кивком приглашает меня идти с ним. Я качаю головой.

– Да ладно. Она просто дает понять, что она моя бабушка, – говорит он.

– Не у всех бабушки такие вредные, – замечаю я.

– Она не вредная, просто… пока еще с тобой не познакомилась. Но ты моя гостья. Так что все в порядке.

После этого я все-таки иду за ним, на кухню, такую белую и сияющую, что мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы как следует все разглядеть. Длинный деревянный стол, у стен – шкафы, всякая блестящая техника. На столе – белые тарелки, винные бокалы, белые салфетки, блестящие приборы. Все разложено безупречно, прямо как в органическом ресторане, где работает Шарлиз. Мне хочется сделать фотку и отправить подруге. Она будет нести всякую чушь – что я сорвала куш, что нужно извлекать выгоду из богатого парня, нужно как-то избавляться от этой Кэрри.

Но я сохраняю невозмутимость, даже посетив эту самую уборную с двумя раковинами и монограммами на полотенцах. Там я застреваю надолго, разглядываю все эти штучки, залезаю в шкафчики. Впрочем, я не успеваю пригладить лохматые волосы перед зеркалом, брызнуть холодной водой в лицо, наложить блеск на губы. В дверь стучат.

– Я тут косметику не держу, – говорит Джорджия, когда я наконец открываю дверь. – Хочешь, дам, что надо, перед отъездом?

– Да и так все нормально, – говорю я, прежде чем сесть за стол. Таращусь на здоровенного красного лобстера у себя на тарелке, пытаясь сообразить, что с ним делать, чтобы добраться до мяса.

Начинается ужин, миссис Дарси без остановки рассказывает о своем фонде – она помогает женщинам и детям из бедных стран какими-то там микрогрантами. Дарий должен ей помочь с одной штуковиной – называется гала. Джорджия рассказывает, что будет интерном у какого-то сенатора, а потом миссис Дарси начинает задавать мне вопросы. До этого момента я казалась себе невидимкой.

– Бушвик? Я там всю жизнь прожила. И собираюсь туда вернуться, когда получу диплом. Я не знаю другого дома и больше нигде жить не хочу, – говорю я, притворяясь такой же невозмутимой, как огурец в салате у меня на тарелке.

– Но Говард? Это же далеко от Бушвика. А у тебя, судя по твоей речи, недурная голова на плечах. Почему не поступить… в Гарвард или в Джорджтаун? Дарий этой осенью будет подавать документы, – говорит миссис Дарси. Она сидит в торце стола, с одной стороны Джорджия, с другой – Дарий. Я сижу рядом с Джорджией, но стол такой длинный, что между нами запросто уместились бы еще два человека.

– Я хочу в Говард, потому что это часть нашей культуры, исторический колледж для чернокожих. Обучусь всему, чему можно, а потом вернусь в свой район помогать другим.

Я перестаю колупать хвост лобстера и ем лингвини. Плевать мне, насколько неуклюже я накручиваю их на вилку, ведь миссис Дарси же наплевать, насколько непочтительно она со мной обращается.

– Прости. Как ты сказала – район? Кажется, он несколько… как бы это сказать?.. простоват? Дарий, говорила я твоему отцу, чтобы подождал несколько лет, хотя бы до поступления Джорджии в колледж, а уж потом покупал бы там жилье. Вам там не место. Всем вам. Не так вас родители воспитывали. Убеждена, Дарий, что для тебя это культурный шок. Но мой амбициозный сын хочет быть первопроходцем в сфере недвижимости. А я поверить не могу, что он обрек на такое моих ненаглядных внуков.

Я обращаю внимание, как она держит вилку: отставив мизинец; как потягивает вино; как промокает кончики губ белой салфеткой и даже как смотрит на меня свысока.

Бросаю взгляд на Дария – он слегка качает головой. На меня не смотрит вовсе. Не произносит ни слова в мою защиту. А Джорджия слишком увлеклась лобстером и молчит. Так что я, как положено «девушке с нашего квартала», решаю сама себя защитить.

– Бушвик – хорошее место для детей, миссис Дарси. У нас бывают общие праздники, мы все вместе сидим на крыльце, заботимся друг о друге. И знаешь, Джорджия? Когда ты к нам приедешь, мы с сестрами тобой займемся. Как вот я сейчас занимаюсь Дарием.

Тут он наконец поднимает глаза, я возмущенно щурюсь.

– Правда? – роняет миссис Дарси и с коротким смешком опускает вилку. – Вот, значит, почему он тебя сюда привез? Чтобы ты им тут занималась?

– Бабушка! – произносит Дарий.

Миссис Дарси поворачивается к нему всем телом и спрашивает:

– А как Кэрри добралась домой? Я-то думала, вы будете вместе гулять по Вашингтону. Я ее ждала, а ты вместо нее привез ко мне эту?

– Прошу прощения? – говорю я. – Миссис Дарси, я сюда не напрашивалась. По-хорошему я должна быть в автобусе и ехать домой. Меня пригласил ваш внук. Но я с удовольствием покину ваш дом. Может кто-нибудь вызвать мне такси?

Я встаю, хватаю сумку с пола и иду к кухонным дверям.

– Ну нет, не позволю, барышня, чтобы со мной так разговаривали в моем собственном доме, – заявляет миссис Дарси.

– А я не позволю так разговаривать с собой.

– Бабушка! – цедит Дарий сквозь стиснутые зубы. И только.

Я не обращаю на него внимания. Шагаю дальше в сторону гостиной, хотя слышу сзади его шаги.

– Зури, прости, пожалуйста, – говорит он. – Позволь, я быстренько возьму свои вещи.

Я открываю входную дверь, жду снаружи. Руки скрещены, дыхание быстрое, сердце стучит – хочется забежать обратно в дом и сказать этой тетке все, что я про нее думаю.

Подходит Джорджия, я отворачиваюсь.

– Мне очень неудобно, Зури.

– Джорджия, ты классная, но родственнички твои – паршивые буржуи, – высказываюсь я.

– Знаешь что, не суди так о нас всех, – раздается другой голос. Я поворачиваюсь к двери и вижу Дария – в руке у него кожаный чемоданчик. – Ты же не хочешь, чтобы я обзывал твою родню «гетто»?

Рот у Джорджии раскрывается сам собой. Долгую секунду мы с Дарием таращимся друг на друга, и тут к дверям подлетает его бабушка. Самое мне время отойти подальше от этого дома.

– Дарий, солнышко, уже совсем темно. Оставайся на ночь, утром домой поедешь.

– Я должен отвезти Зури, – говорит он.

– Ну отвези ее обратно в Говард, – не унимается она.

– Бабушка, я тебе позвоню с дороги.

Дарий подходит к пассажирской двери, чтобы открыть ее для меня. Я залезаю без единого слова.

– Все пошло не так, – произносит Дарий, садясь в машину.

– Все это было одной большой ошибкой, – говорю я. – Отвези меня, пожалуйста, на вокзал. И прислушайся к словам бабушки. Не надо тебе ехать в Нью-Йорк в темноте.

– Я уже ездил. А тебе не надо ехать одной в автобусе.

– Уж я как-нибудь.

– Ну ладно.

Тут я пишу родителям эсэмэску, что приеду на следующем автобусе. Сейчас от них посыплются сообщения, так что я убираю телефон в сумку. Нет у меня желания с ними объясняться.

Дарий заводит двигатель, бабушка его стоит перед домом, сложив руки на груди. Дарий опускает стекло и кричит, что через час вернется. Джорджия вовсю машет мне рукой. Я машу в ответ.

– Классная у тебя сестра, – говорю я, просто чтобы дать ему понять: хоть кто-то в его семействе мне нравится.

– Да, классная, но очень наивная, – говорит Дарий. Сдает назад по дорожке – для этого ему приходится положить локоть на спинку моего сиденья и повернуться ко мне всем телом.

Наклоняется он слишком сильно, можно даже подумать – специально. Выехав с дорожки, он говорит:

– Да, прости. – Потом вздыхает и отъезжает от бабушкиного дома. – Спасибо, – добавляет он.

– За что? – не понимаю я.

– За то, что не спустила бабуле всю эту хрень.

– Я не хотела проявлять неуважение, просто…

– Знаю. Ты не сдалась.

На это я ничего не отвечаю. Просто откидываюсь на спинку сиденья, пусть этот странный день окутает меня, точно новая одежда. Привычная, но иная – в ней я и сама совсем новая.

Глава восемнадцатая

– Что слушать хочешь? – спрашивает наконец Дарий – мы уже минут десять в молчании едем по шоссе. – Помнишь, ты обещала выбирать музыку?

– Трэп, – вру я. – Всякую нашу районную хрень. Рэтчет-лирикс, с басами погромче.

– Ладно, – говорит он. – Только давай поконкретнее.

– Видишь? А тебе полагалось бы знать, что я имею в виду, когда говорю про трэп. Он уже бы должен быть у тебя в плейлисте. Ну а сам ты что любишь слушать? – спрашиваю я.

– А ты попробуй догадаться – ты же меня так хорошо знаешь и давно решила, что мне положено слушать.

– Нет, не люблю изображать, что читаю чужие мысли.

– Правда? А я уж подумал.

– В каком смысле?

– По твоим слова получается, я должен делать все эти вещи, благодаря которым стану более… каким? Чернокожим? Ты, в смысле, учебник про это написала?

– Представь себе. Называется «Парни из нашего района».

– Ха-ха. Очень смешно, мисс Бенитес.

– А вот смеяться не надо, мистер Дарси. Короче, всерьез. Ты че, трэпа не держишь? – спрашиваю я, пытаясь сообразить, где там какие кнопки у него на передней панели.

– В смысле ты хочешь спросить, есть ли у меня трэп? – Эти слова он произносит медленно, подчеркивая каждое.

– Минутку. Ты поправляешь мою речь?

– Вот именно.

У меня нет слов. Я просто таращусь на него сбоку, и если бы он не летел по шоссе на скорости в сто десять километров в час, я бы так ему врезала, что он пересмотрел бы все свои жизненные представления.

С другой стороны, в машине слишком тихо, так что я тянусь к радиоприемнику – одновременно с ним, руки наши соприкасаются. Я пытаюсь руку отдернуть, но он удерживает ее на секунду, не отводя глаз от дороги. Я медленно отбираю ее.

– Дарий, я хочу, чтобы ты держал руль обеими руками, – говорю я и тут замечаю указатель на Балтимор. – Стой, ты же хотел отвезти меня обратно в Вашингтон?

Он вздыхает.

– Прости. Задумался. Я же собирался в Бруклин, вот на автомате и выехал на девяносто пятое шоссе. Можем вернуться, или, если хочешь, сядешь на автобус в Силвер-Спрингс. Это недалеко.

Я усмехаюсь.

– Ты меня, что ли, решил похитить?

Он не смеется.

– На такое я бы никогда не пошел. – Голос убийственно серьезный.

– Во как. Не переживай, Дарий. Я просто шучу. Мне тоже хочется поскорее вернуться в Бруклин. Так что я поеду с тобой.

Последние слова лучше бы взять назад – вдруг он вложит в них слишком глубокий смысл. Но он вообще не отвечает.

Я пишу родителям, что планы поменялись, домой меня привезет Дарий. Мама даже не спрашивает как, что, почему. Просто присылает тысячу сердечек. Я закатываю глаза, запихиваю телефон на дно сумки. Проходит долгая минута тишины, и Дарий тихо произносит:

– Ты, наверное, голодная, ты же почти не ужинала. Можем где-нибудь остановиться перекусить.

Первое побуждение – отказаться. Но я не отказываюсь. Желудок сжимается.

– Давай, – говорю я.

И на миг оставляю тишину разрастаться между нами. Он так и не включил музыку и больше не произносит ни слова. Я тоже. Но время движется медленно, хотя машина мчится вперед, оставляя за собой милю за милей деревьев и дороги. Я поудобнее усаживаюсь на кожаном сиденье и смотрю на Дария, потому что ему на меня смотреть никак. Ведет он увереннее, чем я думала, включает поворотник, когда перестраивается, руки твердо лежат на руле. Он так и излучает… самодостаточность. Он знает, кто он такой. Знает эту дорогу. Знает этот мир. В тусклом свете заходящего солнца кожа его кажется особенно гладкой. Ни в лице, ни в теле ни малейшего напряжения. Вот и я слегка расслабляюсь. Он бросает на меня быстрый взгляд, коротко улыбается. На сей раз я не отворачиваюсь. Продолжаю за ним следить. Хотя между нами все пробегают какие-то странные искры, я не чувствую опасности.

Молчание прерывает звонок его телефона.

– Привет, мам, – говорит он так, будто обращается к подружке.

– Дарий? – Голос его мамы в автомобильных колонках похож на музыку. Она едва ли не поет. – Ты с этой барышней, которая живет через улицу?

– С Зури? Да.

До того желудок мой крутило, теперь в нем настоящий вихрь.

– Тут родители ее приходили сказать, что она с тобой. Я их заверила, что ты уже несколько раз ездил по этому маршруту и она в надежных руках. Вижу, ты уже на пути в Нью-Йорк. Осторожнее на дороге, дружок!

Она вешает трубку, не дав Дарию возможности ничего объяснить. А я слегка выдыхаю: понятно, что родители отслеживают геопозицию его телефона. Дарий съезжает с шоссе, и я съеживаюсь: он на слишком большой скорости входит в крутой поворот.

Я достаю телефон, вижу новую эсэмэску от Уоррена и целый шквал – от сестер. Я понятия не имею, что им прямо сейчас сказать. Как объяснить Уоррену, что я в машине с Дарием?

Мы въезжаем на парковку, огни придорожного кафе мерцают в сгущающейся тьме. Я открываю дверь, выхожу из машины. Стрекочут сверчки, воздух мягок. Гул пролетающих мимо машин как-то успокаивает. Я знаю, что мы всего лишь на стоянке рядом с шоссе, но по ощущению – где-то на природе, как будто я перенеслась в место, которое видела только в кино.

Идем рядом, заходим в кафе, нас едва не сбивает с ног волна воздуха из кондиционера. Дарий поворачивается ко мне – между темными бровями залегла озабоченность.

– Стой. Ты чего хочешь?

Я оглядываю разные виды фастфуда и первой иду к киоску с курицей. Он – следом. Я заказываю самую большую порцию, какую можно купить на мои четырнадцать долларов. Дарий – картошку фри и лимонад. Пока мы дожидаемся, я сознаю, что он стоит очень близко.

– Эй, шаг назад, дружище, – говорю я с улыбкой.

– Прости, – откликается он. – Я подумал, что ты замерзла. У них кондей какой-то зверский.

– Верно, Дарий, – говорю я, стукаясь об него всем телом. Он прав, в ресторанчике жуткий холод, мои голые руки покрылись гусиной кожей.

– Пока ждем, я могу тебя погреть, – невинно предлагает Дарий.

– Чего? Не надо. Мне и так хорошо. Правда. – Я трясу головой и отворачиваюсь, скрывая улыбку. А потом говорю: – Я сама могу тебя погреть.

Он обхватывает себя за предплечья, растирает кожу, говорит:

– Бр-р-р-р…

Я смеюсь.

– Ой, ну какой же ты глупый!

– Ну, – говорит он, протягивая мне руки, – мне действительно холодно.

Я закатываю глаза и трясу головой – и тут выкликают номер нашего заказа.

– Ты больше ничего не будешь? – спрашиваю я.

– Я только что поел. А ты к своему лобстеру едва прикоснулась.

– Не очень я люблю лобстеров. Да и от твоей бабушки у меня аппетит пропал.

– Зури, я хочу извиниться за бабушку, – повторяет он снова. – На нее иногда находит.

Я только фыркаю. Не хочу к этому возвращаться – да бабку эту и не переделаешь, сколько ни извиняйся.

Кассирша кладет пакеты с нашими заказами на стойку, я лезу в карман за деньгами. Но Дарий дотрагивается до моего предплечья – он уже держит карточку, чтобы заплатить.

– Я могу сама за себя заплатить, – говорю я.

– Я знал, что ты так скажешь. Но мне правда хочется тебя угостить.

– Ну ладно. – Позволяя ему заплатить, я не удерживаюсь от мимолетной улыбки.

Я стою у машины и жду, когда он откроет дверь, и тут понимаю, что его сзади нет. Он сидит рядом со столиками и скамьями перед ресторанами. А я и не думала, что у нас будет полномасштабный пикник.

Я выжидаю, смотрю, как он открывает пакеты, достает свою еду. Ест картошку фри так, будто это самая дорогая пища на свете. Замечает мой взгляд, подзывает движением руки.

Впервые за всю эту поездку я позволяю себе сесть спокойно, всмотреться в сине-оранжевое небо и теплый летний воздух. Рядом ни высоких зданий, ни сирен, ни громкой музыки, ни голосов – только умиротворяющий гул летящих машин вдалеке.

А еще рядом карие глаза Дария с густыми ресницами, и они устремлены на меня.

– Ну? – говорю я, вгрызаясь в курицу и картошку. Мне как-то все равно, что я жую свою пищу на глазах у этого парня, а он отказывается смотреть в сторону.

– Да ничего, – отвечает он, стараясь сдержать смешок.

– Ты себя обделил, взяв только картошку. Сам же знаешь, что этого тоже хочешь, – говорю я с набитым курятиной ртом.

– Спасибо, нет. Я просто… изумляюсь.

– Никогда раньше не видел, как девушка есть жареную курицу? – Я облизываю пальцы, отхлебываю лимонад.

– Нет. Так – не видел.

– Понятное дело. Кэрри наверняка ест жареную курицу ножом и вилкой. Нет, погоди. Она небось веганка.

– Ну вообще-то, по ее собственным словам, да.

– Еще бы.

– Чего ты к ней прицепилась? Ты на нее совсем не похожа, Зури.

После этого я на целую жаркую минуту теряю дар речи. Доедаю, запиваю, вытираю рот.

– Знаю, что не похожа. Очень стараюсь.

– Не просто не похожа. Ты, Зури, особенный человек. В смысле, ну честно. Я никогда не видел другой такой девушки.

Он произносит все это, глядя в пол, как будто репетирует или вроде того и не может сказать заранее, какая будет реакция.

Что ему ответить, я не знаю, хотя все тело покалывает, будто по нему сахаринки перекатываются – так говорит Мадрина. Я встаю, вытираю салфеткой рот и ладони, выбрасываю объедки в ближайшую урну и иду обратно к машине.

– Поехали, что ли. А то темнеет.

Уже у самой машины я снова понимаю, что он за мной не идет. Оборачиваюсь и вижу, что он стоит в паре метров и разглядывает меня.

– Так. Чего-то ты меня пугаешь. Учти: мой отец знает, что я с тобой, знает, где живут твои родители, и у него есть мачете.

Он улыбается, как при мне не улыбался еще никогда. А я только трясу головой и жду, когда он откроет двери машины своим дистанционным брелком. Но вместо этого он приближается ко мне. Я не отстраняюсь. Стою и жду, а он все ближе и ближе, я и моргнуть не успела – а мы уже стоим лицом к лицу. Я все равно не отстраняюсь. Он медленно подается вперед, тяжело дыша, смотрит мне в глаза, касается губами моих губ. Приостанавливается, будто чтобы убедиться, что я не против, и тут я довершаю то, что он начал. Падаю в его поцелуй, следя за тем, чтобы оставаться впереди, все контролировать, руки его обхватывают мою талию, он притягивает меня к себе. А я его к себе – еще ближе. У нас будто одно тело.

В этот миг мне самой не верится в происходящее. Этот поцелуй, эти прикосновения – мне бы и в голову не пришло, что это может случиться в реальности. Я же его ненавидела. Ненавидела в нем все. Но то, что сейчас, – не ненависть.

Наконец он отстраняется. Однако смотрит мне в глаза, приподнимает брови, будто спрашивая, не против ли я. Я слегка улыбаюсь. Прежде чем вернуться к машине, он целует меня в щеку. Открывает мне дверь, я молча сажусь. Протягиваю руку, чтобы открыть ему дверь. «Спасибо», – произносит он одними губами. И каждая секунда течет медленно, будто мед с ложки.

Мы едем в Нью-Йорк, желудок мой завязался в узел. Я включаю радио, чтобы заполнить тишину, заглушить свои взвихренные мысли. Дарий медленно протягивает руку через подлокотник, переплетает свои пальцы с моими. А я его не отпускаю, и все внутри превращается в мягкую липкую сладость.

Хокку

Я большой стакан

Лимонада, где сахар

Скопился на дне,

Он не подсластит

Верх. Жажду не утолят

Сладкое с кислым,

Свернувшись в клубок

Песенный в горле моем,

И ты мне поешь,

Покуда я пью

Лимонадное зелье.

Ты – настой любви.

Ты в жажду эту

Бросил меня. Губы сухи,

Горло хрипит. Мне

Снится буйство вод,

И одного хочу я:

Нырнуть в глубину,

В лимонад, и пусть

Кислая сладость смочит

Душу и губы.

Два тела рядом

В танце мешают сахар,

Поднимают вверх.

Как Ошун в желтом

Платье (гудит барабан).

Вся эта горечь

Сродни остротой

Пчелиной матке сердца.

Не брошу тебя.

– Жажда

Глава девятнадцатая

В теле моем что-то происходит. Но это же не любовь. Это был просто поцелуй.

Разве нет?

Я откидываюсь на спинку сиденья с ощущением свободы. Ситуация в руках Дария, и меня это больше не смущает. Мы приближаемся к Нью-Джерси, в машине гремит музыка, какой я никогда раньше не слышала. Дарий покачивает головой, иногда подпевает, несколько раз облизывает губы, часто на меня поглядывает. Я начинаю улыбаться. Губы разве что полумесяц, но улыбается и все мое тело.

Мы подъезжаем к пункту оплаты, очередь движется медленно. Дарий приглушает музыку, спрашивает, в порядке ли я.

Я киваю.

– Тебе лучше, чем раньше? – задает он второй вопрос.

– В каком смысле «лучше»? – уточняю я.

– Ну раньше все было плохо: моя бабушка, ее дом, я.

– Ты хочешь знать, лучше ли я теперь к тебе отношусь?

Он смеется.

– Туше, мисс Бенитес. Ну и как вы теперь ко мне относитесь?

Я тоже смеюсь.

– Гляжу, ты времени зря не тратишь.

– Я и так его слишком много потратил, – отвечает он и до опасного плотно придвигается к машине перед нами.

– Ты это о чем? – На сей раз я поворачиваюсь к нему полностью, потому что хочу услышать честный ответ.

– Мне давно нужно было тебя поцеловать.

– А вот и нет, не нужно было. Я бы тебя еще сильнее возненавидела.

– Правда? Вот такое сильное слово?

– А под ним – сильные чувства.

– Чувства – это эмоции, а эмоции переменчивы. Я ведь не ошибаюсь – ты меня больше не ненавидишь?

Мы уже у самого электронного терминала, но движемся все равно медленно.

На этот вопрос я пока отвечать не готова, даже самой себе. И Дарий это понимает, потому что я слишком долго молчу – так что я задаю другой вопрос:

– А твой брат ненавидит мою сестру?

– С чего ты взяла, что Эйнсли ненавидит твою сестру?

– Он с ней порвал. Дженайе он действительно нравился, а он ее бросил как мешок с грязным бельем. Знаю я, на что вы, Дарси, способны, – говорю я и скрещиваю руки на груди.

Он коротко смеется.

– Эйнсли ее не бросал. И ни на что плохое мы, Дарси, не способны. А вы этакая маленькая всезнайка, да, мисс Бенитес?

– Я вам не маленькая, мистер Дарси. И Эйнсли действительно бросил Дженайю. Я своими глазами видела на этом вашем коктейле. Зачем он так себя повел? Подумал, что слишком хорош для моей сестры?

– Нет. Он ничего такого не думал, – отвечает Дарий, проезжая под шлагбаумом. Дальше мы двигаемся быстрее, мне хочется закончить разговор – пусть смотрит на дорогу. Но Дарий продолжает: – Эйнсли бы так не поступил. Видишь ли… если девушка ему нравится, то это всерьез.

– Ну-ну. Выходит, Дженайя ему совсем не нравилась. В любом случае получилось подло. Устроить такое в собственном доме, при всех.

– Зури, это я посоветовал Эйнсли порвать с Дженайей.

Я смотрю на него – и все. А он смотрит на дорогу.

– Что?

Он делает вдох, машина слегка виляет. Но ситуацию нужно прояснить, и я повторяю вопрос:

– Дарий, ты что только что сказал?

– Это я сказал Эйнсли, что, на мой взгляд, Дженайя ему не слишком подходит.

Он выдыхает. Перестраивается в правую полосу, сбрасывает скорость.

– Понятно. – Я киваю, поджимаю губы. – Ты сказал Эйнсли, что, на твой взгляд, Дженайя ему не слишком подходит. – Я в точности повторяю его слова, чтобы убедиться, что правильно расслышала. Не повторю – обзову его всем на свете, кроме дитяти Господа, как это называет мама.

– Зури, я ошибся, теперь я это знаю, – говорит он. И все пытается взглянуть на меня, продолжая вести машину.

– Да, Дарий, ты нехило ошибся, – произношу я очень скоро. В каждое слово я вкладываю движения рук и шеи, чтобы он понял, как я злюсь. Кроме него, меня сейчас не видит и не слышит никто. Я едва сдерживаюсь, чтобы его не проклясть. – В смысле? Ты подумал, что Дженайя не слишком подходит для твоего брата? Тебе не хотелось, чтобы какая-то крыса – искательница богатых женихов – залезла к нему в карман? Так вот вообрази себе, я тоже крыса с нашего района, вот только спешу разочаровать: в гробу я видела богатых женихов. А не в гробу я видела мечты, цели, устремления. И Дженайя тоже. Так что ему же хуже, Дарий. Да и тебе тоже – потому что ты сделал страшную глупость, когда так про нас подумал.

– Знаю, Зури, – говорит он тоже громче прежнего. – Я не разобрался… – Умолкает. Нас обгоняет машина, он слегка ускоряется. – Мне казалось, ты не такая, какой я считаю тебя теперь.

– Чего? – фыркаю я и снова поворачиваюсь к нему лицом.

– Ты мне нравишься, Зури Бенитес. Я был неправ касательно Дженайи. И тебя тоже. Мне хочется узнать тебя поближе. Позволь пригласить тебя на свидание. Официально.

Я, не выдержав, хохочу. То ли потому, что только что им сказанное – полная умора, то ли потому, что не знаю, как ответить, и поэтому нервы сдали. Или и то и другое. Вот я и хохочу до упада.

– Чего тут смешного? – спрашивает он.

– Ты, – отвечаю я. – Ты страшно смешной, Дарий Дарси.

– Однако я не шучу.

– Нет, шутишь, потому что я вообразить себе не могу, что ты решишься позвать меня на свидание после того, как поступил с моей сестрой и с Уорреном. На самом деле нам вообще не надо было целоваться. Тут я ошиблась.

– Так ты считаешь меня дурным человеком?

– А то! Ты их обоих осудил и выставил ничтожествами. И меня тоже. Я знаю, каково оно, Дарий. Ты так привык, что девушки кидают в тебя свои трусы, что теперь пытаешься сообразить, почему я не следую их примеру. Думаешь – поцеловал, и можно меня подманить одним пальчиком, как Кэрри. Забудь! Найди на районе другую безмозглую дуру, потому что я не такая.

– Зури, у меня не так голова устроена, – произносит он тихо, опуская обе ладони на руль.

– А она и не должна быть у тебя так устроена, Дарий. У тебя всяко с головой плохо. Я все видела через улицу. – Я складываю руки на груди и полностью от него отворачиваюсь.

Проходит несколько бесконечных минут, мы долго едем по другому шоссе, и потом он говорит:

– Зури, мне очень жаль, что я не похож на твоего парня с нашего квартала, Уоррена.

– Да уж, до Уоррена тебе далеко, – отвечаю я чересчур громко.

– Я и не хочу быть таким, как Уоррен. Ни за что на свете, – говорит он.

– Знаю, он тебе не нравится, потому что он малоимущий и все такое. А мы с Уорреном из одного теста. Если ты его терпеть не можешь, то, значит, и меня тоже.

– Знаешь, Зури? Меня порой озадачивает твоя предвзятость, – говорит Дарий и убирает одну руку с руля.

Я смотрю на него сбоку.

– Озадачивает? Это мне впору озадачиться. А ты, Дарий Дарси, просто ходячая предвзятость.

– Я не предвзятый. Просто я отлично считываю человеческие характеры. А у тебя с этим не очень.

– Характеры? Ты, значит, считал характер моей сестры?

– Разумеется. Она замечательная, – отвечает он. – Хочешь указаний, как судить о характере человека, – спроси у меня.

– Вот уж спасибо, не надо. Я и сама прекрасно считываю характеры.

Дарий набирает в грудь воздуха и говорит:

– Значит, ты считала этого своего парня и решила не замечать очевидного.

– «Этого моего парня»? Уоррена? Я не сужу о книгах по обложке.

Он усмехается.

– Хочешь сказать, что до конца прочитала книгу «Уоррен из дома для малоимущих» и знаешь про него все.

– Ты это о чем?

– Мне кажется, тебе лучше не иметь дела с Уорреном, – говорит он без обиняков.

Мы на левой полосе, но едет он медленнее прежнего.

Я смеюсь.

– Ну, конечно, чего еще от тебя ждать.

– Зури, ты не знаешь Уоррена, как его знаю я.

– Ты прав. Не как ты. Я его знаю по-настоящему.

– А знаешь что? Ладно. Твое дело.

Дарий делает музыку громче, и она заполняет молчание, которое ширится между нами. Время от времени в мысли пытается заползти воспоминание о недавнем поцелуе, но я его выгоняю. Меня одурачили собственные чувства, то, что я вдали от дома. И когда на горизонте загораются огни Манхэттена, все, что я знаю про Дария, разом возвращается и наотмашь бьет меня по лицу.

Глава двадцатая

Мама с папулей оба дожидаются моего возвращения. Уже за полночь, я никогда так долго не ездила на машине. На въезде в город мы попали в пробку, Дарий поставил смертельно скучную музыку. В жизни я так не радовалась, увидев родной квартал.

– Все в порядке, mija? – спрашивает папуля, встает с дивана, разглядывает мое лицо, целует в лоб.

– Да, нормально, – отвечаю я сонно. Устала как собака, и нет у меня сейчас настроения отвечать на вопросы.

– Значит, вы встречаетесь? – спрашивает мама.

– Ма! – говорю я. – Ты что, обалдела? Спокойной ночи!

Подхожу к закрытой двери нашей спальни. Даже в темноте слышно, как хихикают сестры.

– Дарий и Зури в машине катались, – первое, что я слышу, открыв дверь.

– Вам чего, по пять лет? Заткнись, Лайла! – говорю я, зажигая свет.

– И це-ло-ва-лись! – заканчивает Кайла.

– Потому что влюбились! – добавляет Лайла.

– Ага, жди больше! – обрываю я ее. – Никто не целовался, никто не влюбился, ничего такого. Все, заткнулись и спать!

– А он теперь твой парень? – все же спрашивает Лайла.

– Нет! – Я разве что не ору.

– А ты как думаешь, ты ему нравишься? – спрашивает Кайла, вылезает из постели и садится, скрестив ноги, на пол – будто я сейчас расскажу им сказочку перед сном.

– Нет. Я ненавижу его, а он – меня. Все, точка. Не хочу я больше говорить про двух этих козлов. Спросили бы лучше, как там в Говарде.

– Ладно, – соглашается Лайла. – Как там в Говарде, много симпатичных парней?

– Да ну тебя, Лайла!

– А у его бабушки дом даже больше, чем тот, через дорогу? – интересуется Марисоль.

– Да, а сама она еще большая вонючка, чем эти парни. И их родители. Полная сволочь! – говорю я, раздеваясь. Блузка – не могу не учуять – пахнет машиной Дария.

– А это его машина? Он ее в кредит взял или в лизинг? – не отстает Марисоль.

– Плевать я хотела!

– И о чем вы тогда разговаривали четыре часа? – наконец вступает в беседу Дженайя.

Я понимаю: на самом деле ее интересует совсем другое.

– Про учебу, поступление, всякое такое, – вру я.

Отключаюсь от голосов сестер – а они все хихикают и гадают, о чем мы на самом деле разговаривали.

Когда я наконец укладываюсь и гашу свет, Дженайя залезает ко мне в кровать. Я перекатываюсь поближе, в точности зная, зачем она здесь. Она не заснет, пока не узнает. Я не жду ее вопроса.

– Нет, Эйнсли я не видела, – говорю я. – Зато Говард – просто блеск!

Она крепко меня обнимает, потом вылезает из моей кровати. Вот бы научить Дженайю ненавидеть Эйнсли так же сильно, как я ненавижу Дария.

На следующее утро – сестрички куда-то ушли, я осталась наедине с блокнотом – я обнаруживаю пропущенную эсэмэску от Уоррена, написанную вчера вечером. Я быстренько бросаю ему «Приветик», потом начинаю писать длинный ответ. Приходит еще эсэмэска, тоже просто «Приветик». Я тут же замечаю, что на самом деле она не от Уоррена. Она с номера, по которому я звонила раньше, и сердце у меня екает.

От Дария. Я не знаю, как ответить, и даже подумать не успеваю – телефон звонит.

– Алло? – произношу я, напрягшись.

– Ты можешь выйти? – спрашивает Дарий, и голос его звучит куда глубже, чем вживую.

Тут начинает пробиваться второй звонок. От Уоррена. Я прошу Дария подождать.

– Как жизнь, Зи? – Голос у Уоррена слишком уж бодрый для такого раннего часа. – Я тут тренируюсь на площадке рядом с Ирвинг-сквер. Придешь мячик покидать?

Я смеюсь.

– А что, клево. Только повиси минутку. Нужно тут одного послать.

Переключаюсь на Дария.

– Не могу. Забилась с Уорреном, – отвечаю я с ходу.

– С Уорреном? – Я так и чувствую, как он щетинится. – Я с тобой именно об этом и хотел поговорить. Ты меня вчера застала врасплох, но Уор…

– Слушай, знаешь что? Не хочу я этого слышать. У меня все норм. Как-нибудь увидимся, Дарий. И спасибо, что довез до дому.

С этим я переключаюсь на Уоррена и говорю – встретимся у дома через пару минут. Мне просто не терпится его увидеть и рассказать про Говард.

Едва я выхожу на улицу, на крыльцо взбегает Уоррен с этой его гладенькой улыбкой. И я сажусь, слушаю шутки про парней на спортплощадках, про других здешних общих знакомых – и все же что-то будто тянет меня через улицу. Тянет несильно, точно кто-то дотрагивается до нижнего края футболки или слегка постукивает по плечу.

Бросаю взгляд на одно из окон дома Дарси, вижу, что на нас смотрит Дарий. Быстро отвожу глаза. Уоррен стоит к дому спиной, и, пока он что-то выискивает в телефоне, я еще раз смотрю на окно. Секунду не отрываюсь от Дария, а он от меня.

– Зури Бенитес, – говорит Уоррен, – очень хотелось увидеть тебя снова.

Тут мне приходит эсэмэска. Опять Дарий.

И еще одна.

– Да чего ему надо? – говорю я вслух.

Уоррен оглядывается на окна на той стороне улицы.

– Ему тебя надо, Зури, – говорит он с ухмылкой. – А ты не обращай внимания.

Телефон все жужжит, я вижу, как Дарий лихорадочно набирает текст. Не могу я не обращать внимания – он мне сейчас всю память забьет.

Прости меня

Правда нужно сказать одну вещь

Уоррен не такой благородный

Я бы не стал тебе врать

Поверь пожалуйста

– Слушай, скажи ему, пусть сюда приходит, – произносит Уоррен, и я только что не подпрыгиваю. Он пытается заглянуть мне через плечо, я отстраняюсь.

Во что поверить? – отвечаю я. – Объясни наконец.

Смотрю, что Дарий приостанавливается, читает мои сообщения. Даже через улицу видно, как он вздергивает подбородок. Печатает снова.

Джиджи в пансионе потому что Уоррен сфотографировал ее в неприличном виде

Отправил своим друзьям

– Ни фига себе! – ахаю я.

Снимки разошлись по всей школе.

Поэтому она сейчас у бабушки.

Он ей испортил репутацию

Только никому не говори

Не хочу чтобы об этом знали

Я отрываюсь от телефона и смотрю на Дария, взгляды наши встречаются. Пытаюсь осмыслить то, что узнала про Уоррена, парня, который сидит со мной рядом. Он мне и в другом соврал? Из-за этого его едва не исключили? Не могу поверить. А потом думаю про Джорджию. Она обалденно славная. Разосланные фотографии – такого с ходу не выдумаешь. Желудок съеживается. Если бы такое случилось с одной из моих сестер… Мне даже до конца не додумать. Я бы на месте Дария Уоррена тоже терпеть не могла.

Он опять печатает. На экране мигают три точки.

Зури? – пишет он.

Я замираю.

Никому не скажу, – отвечаю я.

– Эй, Зури? Что. С. Тобой. Такое? – спрашивает Уоррен.

Я поворачиваюсь к нему, но мне трудно смотреть ему в лицо. Кровь кипит.

– Это правда? – спрашиваю я в упор. Гляжу на него, прищурившись.

– Зури, да что правда? Что вообще за жесть?

– То, что ты сделал с сестрой Дария.

– Блин, так вот он что тебе раззвонил? Слушай, я все могу объяснить.

Я встаю, хожу взад-вперед, голова так и гудит.

– Ты мне объясни одно: каким нужно быть подлюкой, чтобы фотографировать пятнадцатилетку? Ты вообще больной, Уоррен?

– А, вот оно как, да?

Он тоже поднимается. Стоит на ступеньку выше, нависает надо мной. Но меня так просто не запугаешь.

– Вали ты отсюда на хрен, Уоррен!

Он бросает на меня злобный взгляд, но подчиняется. За ним захлопывается калитка, он идет по улице, не оглядываясь. Из меня точно выкачали весь воздух, а сердце двинулось вспять. За одну минуту я от теплых чувств к Уоррену перешла к громким проклятиям.

Поднимаю глаза – Дарий все стоит у окна. Кивает мне, один раз. Закусив губу, я киваю в ответ. Дарий отходит от окна. Я опускаюсь на ступеньку, прячу лицо в ладонях.

– Что с тобой? – окликает меня сверху Дженайя.

Сестры смотрят вниз из окна спальни. У Мадрины отдернута занавеска. Похоже, весь квартал вытаращился на меня, Уоррена и Дария.

В этот-то миг я и понимаю окончательно, что после приезда в наш квартал двух этих парней изменилось все.

Глава двадцать первая

Я дохожу до двери Мадрины – она слегка приоткрыта. Вижу разноцветные стены, увешанные всякими яркими вещицами: репродукции Пикассо, африканские маски, карибские поделки и даже картинки, которые мы с сестрами намалевали в младших классах, – они висят в рамочках рядом с другими разномастными украшениями квартиры Мадрины. Именно Мадрина первой подарила мне тетрадку для записи стихов, именно она научила писать обо всем, что вижу.

– Мадрина! – зову я, и эхо отскакивает от стен. Мне нужно поговорить с Мадриной про этого парня. Про поцелуй. Про фотографии. Про что-то странное – толком не описать, – что плавает у меня внутри.

Осматриваю кухню, ванную, наконец слышу слабый голос, долетающий из-под закрытой двери в спальню. Сперва стучу. Потом вхожу и обнаруживаю, что Мадрина в постели.

– Мадрина, ты заболела? – спрашиваю я.

Я очень редко захожу к ней в спальню, потому что отродясь еще не видела, чтобы Мадрина в середине дня валялась в постели.

Бугор под одеялом смещается, она что-то бормочет.

– Мадрина? – Я медленно приближаюсь к кровати.

Она откидывает одеяло, и я впервые в жизни вижу мою Мадрину ненакрашенной. Она смуглее обычного, лицо кажется меньше. Морщины на лбу точно океанские волны, глаза глубокие, пронзительные, а тонкие губы растягиваются при виде меня в слабую улыбку.

– Зури? Como ‘tas?[24] – спрашивает она. Голос прежний: глубокий, раскатистый, вот только доносится из какой-то тесноты.

– Почему ты в постели?

– А потому что отдыхаю, – отвечает она и поворачивается на бок ко мне лицом.

– Не пугай меня, Мадрина. Говори правду. Что случилось?

Я присаживаюсь у кровати на корточки, чтобы заглянуть ей в глаза.

– Любишь же ты командовать. Сильнее всех сестер, – отвечает она с улыбкой.

– От тебя научилась, Мадрина. Где Колин?

Я беру ее за руку, сжимаю. Рука прохладная, гладкая, сухая.

Она в ответ сжимает мою ладонь.

– Зури. А ты еще и упертая. Окружила себя стенами – будто заперла сердце в какой-то комнате.

Я отстраняюсь.

– Тебе принести воды? Ты что-нибудь ела?

Я так за нее тревожусь, что мне уже не до рассказов про историю с Дарием в Вашингтоне.

Она начинает выбираться из-под одеяла. На ней цветистый халат, и я впервые замечаю, как сильно она похудела. Да, остались выпуклости, осталась мягкость, но не такая, как прежде. Никогда раньше не думала, что она настолько хрупкая. Она запускает руку в лифчик, достает пятьдесят долларов, подает мне.

– Сдачи не надо, – произносит она, поднимается со стула.

Я беру деньги без вопросов. И ответов тоже не слышу. Слежу за ней долгую минуту – она пытается налить кипятка из электрического чайника на тумбочке у кровати в кружку. Рука дрожит, как еще не дрожала. Я тут же кидаюсь на помощь, но она меня отгоняет.

– Зури, ступай купи мне биске! Прошлый такой был вкусный! – командует она.

Я медленно выхожу из квартиры с мыслью, что не надо бы ее оставлять одну. А еще – с надеждой, что, когда я вернусь, она будет одета, с тюрбаном на голове, в бусах, накрашенная – и раскатисто, весело рассмеется.

– Я все уговариваю ее заказать что-нибудь другое, а она все просит биск, – говорит Шарлиз, перебирая стопку бумажных меню. – А я ей каждый раз: «Мадрина, правильно – биск, не биске. “Е” не произносится». Она тут уже долларов двести потратила.

Меню напечатано на плотной ворсистой бумаге с замысловатыми золочеными буквицами. Я все разглядываю название заведения: «Бушвикская ферма». На вывеске снаружи его нет. Те, кому нужно знать, что это ресторан типа «с фермы на стол», и так знают, что это ресторан «с фермы на стол». Шарлиз говорит: «с фермы на стол» означает, что курице положено квохтать на тарелке, а у овощей должен быть вкус влажной почвы. Настолько здесь все свежее. Есть сюда приходят в основном белые, в основном богатые – и нас они в основном не замечают, будто мы призраки.

Именно так они, приходя в ресторан, обращаются с Шарлиз. Ей положено проверять, есть ли у них бронь, усаживать за столик, подавать меню. Но они по большей части проходят мимо нее, как мимо пустого места. Ну и ладно. Ей хотя бы не влетит за то, что она разговаривает с подругой в рабочее время.

– Она там одна. Даже Колина нет. Почему? – спрашиваю я.

– Мадрина говорит: я этот суп до капли выхлебаю прежде, чем гринго все себе заграбастают, – произносит Шарлиз. – Кстати, про суп: она который просила? С вялеными томатами или с лобстером?

– Она не суп просила, а биске. В смысле биск.

– Так биск, балда, и есть суп! – Шарлиз поднимает одну бровь, отставляет мизинец, я смеюсь. – Приучайся произносить выпендрежные слова. Тебе скоро в большой мир, в колледж. А кроме того, богатенький парень с другой стороны улицы наверняка знает, как оно произносится.

По спине проходит холодок. Я быстро отворачиваюсь, боясь показать Шарлиз свое лицо. Она только глянет мне в глаза – и все поймет. Входят несколько клиентов, отвлекают ее. Она хватает парочку меню и ведет их наружу – они хотят сидеть там.

Днем ресторан перекрывает часть тротуара, на него выносят деревянные складные стулья, столы, покрытые белыми скатертями, элегантные тарелки, бокалы. Мне это каждый раз режет глаза, потому что, когда я была маленькой, здесь находилась автомастерская. Потом пару лет все было закрыто, а после этого – хлоп! – и ни с того ни с сего появился дорогой ресторан. Посетители наверняка не подозревают, что здесь когда-то воняло машинным маслом и выхлопными газами. Я заставляю себя думать про эти вещи, чтобы Шарлиз не догадалась, что в дальнем углу головы шевелится мысль о Дарии и о том, как мы вместе ехали из Вашингтона.

– Ну. И давно богатенький парень сюда заходил? – интересуюсь я.

– Недельку тому назад, со всем семейством. Кстати, тогда же, когда и Мадрина. Она с них глаз не спускала. Потом богатенький подошел, поздоровался. Представился, все такое.

– Да ну? Погоди. Который из богатеньких? – спрашиваю я.

– Симпатичный! – Она старается не хихикать.

Я бросаю на нее злобный взгляд, и она прыскает от хохота, и тут на нас обращает внимание бармен. Но только улыбается и покачивает головой.

– Ладно-ладно, это был Эйнсли. И со мной они вели себя очень мило. Обидно, что Дженайя с ним больше не встречается. Кстати, как там Уоррен?

Я пожимаю плечами.

– У нас всё.

– Погоди-ка. Что?

– Все сложно! – Другого мне из себя не выжать. Я должна сохранить тайну Дария. И Джорджии.

– Слушай, у меня новости. – Она пытается скрыть улыбку.

– Да ну. И про что?

Она широко ухмыляется, показывая все зубы, – мол, я тебе сейчас такое скажу, закачаешься.

– Вернее, про кого? – Я выхватываю телефон: я явно что-то пропустила у Шарлиз в инстаграме.

– Погоди, Зури, – говорит она. – Он сейчас придет.

Я смотрю на открытую стеклянную дверь ресторана и веду обратный отсчет. Десять, девять, восемь… и тут входит Колин, как всегда притворно прихрамывая и сладенько улыбаясь – мол, я просто подарок небес для любой девушки. Когда он подходит, я говорю, не вставая со стула:

– Привет, Колин. За биске Мадрина уже послала меня.

– А, ну и классно. Ты бы этот биск сама попробовала, Зи. Объедение.

И тут прямо у меня на глазах он тянется к стоящей на возвышении Шарлиз и целует ее в губы. Я всплескиваю руками и двигаю к выходу.

– Блин, только не это! Я пошла!

– Видишь? Говорил, что она заведется, – произносит Колин мне в спину.

Я останавливаюсь у двери, разворачиваюсь на каблуках. Должна же я поддержать подругу. Пусть не думают, что я ненавижу всех на свете.

– А знаешь что, Колин? Я за вас рада. Честное слово.

Лицо Шарлиз светлеет, она лучезарно улыбается.

– Зури, спасибо! – Потом она поворачивается к Колину. – Видишь? Я знала, что она не расстроится!

Колин обнимает Шарлиз за шею, притягивает к себе, сочно чмокает в лоб – и тут входит хорошо одетая пара. Я отступаю в сторонку и смотрю, как Шарлиз отгоняет Колина в сторону и идет заниматься гостями. Проходит долгая минута, прежде чем мне удается сообразить, что вошедшая пара – это родители наших Дарси, и мне хочется попросту сбежать. Но Шарлиз указывает на меня, они оба оборачиваются. Папа Дарси улыбается. Мама Дарси – нет. Впрочем, потом выдавливает фальшивую улыбку.

Я хватаю биск для Мадрины и стремительно выхожу, быстро топаю по Никербокер-авеню, назад к нашему дому. Сердце громко стучит, а я думаю, что, возможно, совершенно неправильно сужу об этих Дарси. Может, у мамы Дарси просто по жизни такая злющая физиономия. Может, они только что поругались и пришли в ресторан мириться. С другой стороны, первое впечатление самое важное. Велела же мне Мадрина доверять интуиции. А интуиция мне говорит, что все Дарси – надутые индюки, а сыночки их воображают себя лучше нас всех. Тем не менее с одним из них я целовалась. И он передо мной извинился. Вроде как.

Прежде чем оставить за спиной фермерский ресторан и милующихся Шарлиз с Колином, я получаю эсэмэску от Дария.

Приветик, – пишет он снова.

Я перевожу дыхание.

Приветик, – отвечаю я.

Глава двадцать вторая

Зури, прости меня за все.

…

И за Уоррена тоже. Я знаю, он тебе нравился.

За Уоррена не извиняйся. Он козел. Ты доказал свою правоту.

Я ничего не хотел доказывать.

…

Вы с ним все еще вместе?

Мы с ним никак. Ты же видел, как я его послала?

Не мог не видеть. Эпохальная история.

…

Можем встретиться?

…

Ну пожалуйста, Зури Луз Бенитес. Зизи с нашего квартала.

…

Я дам тебе еще один шанс. Но советую поднять ставки.

Глава двадцать третья

Опять я вру родителям и сестрам, скрывая, что куда-то иду с парнем. Самой не верится, что я такая.

Шарлиз согласилась меня прикрыть. Мы якобы собрались вместе в кино. Сестры смотрят косо: знают, что я кино не люблю. Я объясняю: у Шарлиз последнее лето перед отъездом в колледж – и это прокатывает. Они считают, что в кино я обязательно познакомлюсь с парнями, и с этим я не спорю. Все лучше, чем раскрыть, что я иду на свидание с парнем, живущим напротив, которого, по всеобщему убеждению, ненавижу.

Одно мне очень неприятно – скрывать правду от Дженайи.

Дарию я говорю: встретимся на станции метро, сам уходи из дому раньше меня. О том, чтобы забрать меня прямо от двери, не может быть и речи.

Он пишет, что уже почти на Викофф-авеню. Я дальше на два квартала, ускоряю шаг. Да, я согласилась с ним встретиться, но пока плохо понимаю, во что ввязалась. Одно дело – доехать вместе из Вашингтона, совсем другое – пойти на свидание с Дарием Дарси.

Подхожу к станции, но его не вижу. Точное свое местонахождение он мне не прислал. Оглядываюсь, проходит две минуты. Оделась я продуманно: в просторное летнее платье и кроссовки. Пытаюсь выглядеть привлекательно, но не слишком – пусть не думает, что я специально старалась. Сердце слегка екает – вдруг он меня надул, решил подразнить или что-то еще. Я ему еще не полностью доверяю.

И тут я ощущаю, что сзади кто-то стоит, и въезжаю неизвестному локтем в живот. Поворачиваюсь и вижу: Дарий согнулся пополам и держится за солнечное сплетение.

– Придумал тоже – так вот подходить к человеку в метро! – говорю я.

– Правильно, так ему, сестра! – произносит кто-то рядом.

Я смеюсь.

– Хотел сюрприз устроить, – осипшим голосом говорит Дарий.

– Ну уж нет. Не здесь. И не со мной. Это тебе не Парк-Слоуп[25], – говорю я.

Тут он смеется. И смех его меня смягчает. Я его обнимаю. Он обвивает меня двумя руками, я обхватываю его за пояс. Тело у него сильное, и я едва-едва не задерживаю на нем руки на лишнюю секунду, однако вспоминаю, где я и с кем.

Я все еще в своем районе, кто-то может увидеть и рассказать родителям.

Первое, что я говорю в поезде:

– У нас не свидание!

Уоррену я говорила то же самое.

– Знаю, – отвечает он, пожимая плечами. – Как хочешь, так и называй. Главное, все состоялось, а что это – не так важно.

На это ответить вроде нечего. Так что я просто киваю.

– Ты все время говоришь правильные вещи. Заранее их репетируешь, что ли?

Он смеется.

– Что ли. Скажем так: я разобрался, чем тебя можно достать.

– И пытаешься этого не делать.

– Типа того.

– Как-то не верится.

– В общем, пытаюсь вести себя должным образом, как положено джентльмену.

– Ну да, эти твои хорошие манеры, – фыркаю я.

Поезд подходит к Морган-авеню, я замечаю, что люди, которые вошли на последних остановках, не похожи на тех, кто ехал в поезде, когда в него сели мы.

– Что не так? – спрашивает Дарий. Придвигается ко мне чуть ближе, разворачивается всем телом – как будто я сейчас отвечу ему что-то жутко интересное.

Теперь я его вижу. Впервые с тех пор, как мы познакомились, я его вижу. Он все еще одет так, будто едет куда-то преподавать. А вот подбородок не вздернут. И глаза улыбаются. Похоже, и он меня тоже увидел. Я решаю раскрыться.

– Я на этом поезде езжу всю свою жизнь. Поезд один и тот же. Остановки тоже. А люди разные.

Он озирается.

– Понимаю, о чем ты.

– Чего, правда?

– Да, – отвечает он и опять придвигается ближе. – Но сейчас не хочется об этом, лучше расскажи, какую ты последнюю книгу прочитала.

– Если расскажу – придется про нее говорить.

Он улыбается.

– Ладно. Тогда что ты больше всего любишь есть?

Опять же, об этом меня никто никогда не спрашивал. Очень простой вопрос. Вот я и делаю так, чтобы все в этот момент было очень просто. А он ловит каждое мое слово.

Да и весь этот день будто теплый летний ветерок. На Бедфорд-авеню мы пересаживаемся, и хотя я местная, бруклинская, но никогда еще не бывала в Вильямсбурге. Улицы тут узкие, вокруг полно богемных белых с татуировками, пирсингом, густыми бородами, разноцветными волосами. В этой части Бедфорд-авеню нет ничего, кроме маленьких магазинчиков и ресторанов. Мы идем есть деликатесную пиццу. Я пью баббл-ти, ем замороженный йогурт. Дарий настаивает, что заплатит он, хотя у нас и не свидание. Я впервые в жизни захожу в винтажный магазин вроде тех, которые описывала Дженайя, – такие есть рядом с ее колледжем в Сиракузах.

– Нравится? Давай куплю, – предлагает Дарий, когда я прикладываю к себе свитер.

– Знаю – ты мне можешь купить что угодно. Вопрос – хочу ли я, чтобы ты мне что-то покупал, – отвечаю я и вешаю свитер на место.

Собираюсь отойти к другой вешалке, и тут Дарий тянет меня за рукав. Я останавливаюсь, он притягивает меня к себе. Берет обе мои руки в свои. Я делаю шаг к нему, тела наши соприкасаются. Краем глаза я вижу наше отражение в зеркале примерочной. Поворачиваюсь посмотреть – вместе мы смотримся безупречно. Он куда элегантнее, чем я. Шмотки поновее и подороже. Я выгляжу симпатично, но простовато, этакая девушка с квартала. Он смотрит туда же. И, все еще глядя на нас, обвивает меня руками за талию. Я опускаю голову ему на грудь.

– Изумительно, – шепчет он.

Дыхание его касается моего затылка, мурашки пробегают по всему телу. И поэтому я снова поворачиваюсь к нему, тянусь вверх для поцелуя. Мы целуемся еще раз, прямо посреди винтажного магазина, перед зеркалом в примерочной, на виду у всех этих хипстеров.

Кто-то произносит:

– Ну и ну!

Мы не реагируем. И тут я таю. Дарий прижимает меня еще крепче, отрывает от пола, будто бы всасывает вместе с воздухом. А я всасываю его.

Когда мы наконец размыкаем губы, он не выпускает меня из рук, пытается пригладить мне волосы.

– Не старайся. У меня волосы вообще не двигаются, – говорю я, чтобы как-то снять накал.

Он смеется, а я беру тот самый свитер, с логотипом Хилман-колледжа из старого телесериала «Другой мир»[26], сую ему в руки. Выхожу на улицу и жду там – а он, улыбаясь от уха до уха, достает бумажник.

Весь остаток свидания мы держимся за руки. Говорим о музыке, его школе, моей школе – и вскоре наш крошечный квартальчик в Бушвике дотягивается прямо сюда. Этот день, проведенный с Дарием Дарси, совершенно всем напоминает мне дом.

Я понятия не имела, что целоваться, держаться за руки и болтать о всякой ерунде можно так долго: к тому времени, когда мы сели в поезд метро и потом вышли на Хэлси-стрит, мы успели переговорить обо всем на свете. Мы успели забыть, что нас не должны видеть вместе, – вспомнили, лишь свернув в свой квартал. И все равно мы держимся совсем близко. У меня на лице широкая улыбка, у Дария – тоже, и так мы подходим к моей двери.

– Приятно было познакомиться поближе, Зури Бенитес, – говорит он, стоя на крыльце.

– Взаимно, Дарий Дарси, – отвечаю я.

Он кладет руку мне за ухо, я прижимаюсь к ней щекой, целую его запястье. Ненадолго закрываю глаза и чувствую, как это ощущение, сладостное ощущение, заполняет всю мою душу. Проникает в костяк. Нет. Даже глубже.

Открываю глаза и вижу, что Дарий чувствует то же самое. Глаза его где-то не здесь, хотя он и смотрит на меня в упор. Наконец он целует меня в последний раз – на сегодня. И плевать я хотела, кто это увидит.

Более того – я хочу, чтобы нас видели и мое семейство, и мой квартал, и весь наш район.

Глава двадцать четвертая

И недели не проходит, как Дарий зовет меня на новую встречу. Но на сей раз настаивает на том, что это свидание.

– Пойдем вместе к Кэрри на вечеринку, – говорит он, когда мы случайно сталкиваемся у Эрнандо. Ну, вернее, мы вроде как специально это подстроили. Около восьми утра он прислал мне сообщение, что они с Эйнсли собираются бегать, а до того он пойдет за двумя бутылками «Гаторейда». Я вызвалась купить папе жестянку кофе, когда увидела, что Дарий выходит из дома.

Он уже оделся для пробежки – в облегающую футболку, баскетбольные трусы и спортивные леггинсы или как их там. Я – в спортивных, почти пижамных штанах, футболке, волосы заплела в две толстые косы. Мы стоим в проходе, подальше от пронырливых глаз Эрнандо, а вот его кот Том-и-джерри подслушивает, втиснув свою толстую меховую тушку между наших ног.

– К Кэрри? Ты же знаешь, что она мне не нравится. А ей не нравлюсь я, – говорю я, сжимая мамину карточку, на которую переводят пособие, в кулаке. Вытаскивать ее на глазах у Дария не хочется.

– Да не переживай ты из-за этого, – говорит он с улыбкой.

От этой улыбки я волей-неволей опускаю глаза.

Он мягко проводит костяшками пальцев по моей щеке – и тело мое тут же тает.

– Ты мне очень нравишься, Зури Бенитес, – шепчет он.

Я улыбаюсь.

– Значит, ты меня поддержишь, если у нас с Кэрри что-то выйдет, да?

Он смеется.

– Вы что, за меня подеретесь? Я думал, ты не из таких.

Я тоже смеюсь.

– Я не говорила, что собираюсь за тебя драться. Кулаками буду махать, только если она сама ко мне прицепится.

– Ну, если буржуйка разозлилась… тут добра не жди.

– Зури Лу-у-уз! – приветствует меня Эрнандо, когда мы подходим к кассе. – Эти женщины Бенитес… смотри, с ними поаккуратнее, – обращается он к Дарию.

Мы с Дарием выходим из магазинчика как добрые старые друзья – или новые друзья. Или как люди, между которыми есть что-то другое, гораздо лучше, совсем не так.

Это «совсем не так» сестры и Мадрина наверняка прочитают во всем моем теле. Так что на сей раз я говорю дома правду. Что у меня свидание с Дарием Дарси.

– Дженайя, на тебя поглядеть – я только что в лото выиграла! – говорю я сестре. Она выбирает, что мне надеть на свидание с Дарием. Но все, что она достает из шкафа, я откладываю в сторону. Она предлагает мне взять ее туфли на каблуке. Но я всегда хожу в кроссовках. В итоге мы идем на компромисс. Я останавливаюсь на коротеньком платье и кроссовках, но добавляю серьги из бамбука.

Дженайя смотрит, как я одеваюсь, – поправляет, суетится.

– Зури. Ты там развлекайся по полной, ладно? Дарий очень славный. Неважно, что ты про него раньше думала, он все это опроверг, да?

– Ты в порядке, сестренка? – спрашиваю я с улыбкой, потому что и она улыбается. Только в глазах – никакой улыбки.

– Да, – говорит она, хмуря брови. – А с чего бы нет?

– Дженайя?

– Зи, из-за Эйнсли я больше не переживаю. Правда.

– В смысле даже не гадаешь, чем он сейчас занят?

– Нет, Зури. Я справилась. Правда, – отвечает моя старшая сестра.

Но я слишком хорошо ее знаю. Все вижу на ее лице, когда она бросает взгляд на окна верхнего этажа в доме Дарси.

В комнату влетает мама – сцепив ладони, улыбаясь от уха до уха.

– Как я за тебя рада! – выпевает она.

– Да ладно! – говорю я и закатываю глаза под самый лоб – даже в голове отдается. Это последнее, что мне нужно. Для мамы факт, что у меня будет смазливый богатенький бойфренд из хорошей семьи, – то же самое, как если бы я получила стипендию в колледж.

Я оделась, готова идти – папуля всего лишь поднимает голову от книги и хмыкает. Но когда я снова перехватываю его взгляд, он слегка улыбается, кивает. Мы с ним без слов понимаем друг друга. Он не против. Но разве что не против. Пока не возражает, но хочет убедиться, что меня никто не обидит. Я довольна – и он доволен. Я ему улыбаюсь.

– Bueno[27], – произносит он одними губами.

Да, я выгляжу очень миленько в этом платье и с волосами, взбитыми выше некуда, но Дарий все равно на два шага впереди. На нем облегающая мотоциклетная кожаная куртка. Туфли на босу ногу, я вижу его щиколотки, и пахнет от него даже слишком приятно. Я изо всех сил стараюсь сохранять хладнокровие, пока мы едем на такси в Парк-Слоуп, где живет Кэрри, но когда Дарий берет мою ладонь и держит, не отпуская, по всей руке начинают бегать мурашки.

– Не переживай, – говорит он.

– А кто говорит, что я переживаю? – спрашиваю я.

Он слегка сдавливает мою руку. Я начинаю думать, о чем мне вообще переживать.

Луна нынче круглая, полная, райончик, где на целый квартал растянулись высокие деревья и кирпичные дома, залит ее тусклым светом. Это та часть Бруклина, которую обычно показывают по телевизору.

У одного из домов тусуется компания подростков. Такси останавливается, Дарий платит, выходит первым. Стоит ему поставить ногу без носка на тротуар, как все эти ребята сбегаются к нему – можно подумать, в жизни не видели никого прикольнее. Такси отъезжает, я остаюсь стоять в одиночестве. Обхожу компанию, поднимаюсь по ступеням, которые ведут к открытой входной двери особняка.

– Зури, знакомься с народом, – говорит Дарий, указывая на окруживших его ребят. – Народ, знакомьтесь с Зури. Мы с ней в Бушвике живем через улицу.

Я улыбаюсь, киваю.

– Как жизнь, Зури? – интересуется один из белых парней.

Оставив Дария на крыльце, я захожу в дом – там в лицо сразу ударяет запах спиртного, а еще играет очень хорошая музыка. В гостиной висит люстра, стоят высокие книжные шкафы, на стенах – странноватые картины. Свет почти весь погашен, гости плотно набились в длинный коридор, который тянется до самой кухни в задней части дома. Никто не танцует. В смысле некоторые слегка двигают телом, но в наших краях такое не называется танцем.

Я сразу же натыкаюсь глазами на Кэрри – она сидит на кожаном диване, в руке – красная чашка. Взгляды наши встречаются. У нее отваливается челюсть. Похоже, Дарий ее не предупредил, что я появлюсь. Мы слишком долго друг на друга таращимся, только потом я моргаю и замечаю, кто расположился вокруг нее. Перед ней на полу – двое парней, они играют в видеоигру, а окружают ее белые девчонки, у каждой в руке – по красной пластмассовой чашке.

Я вижу, как Кэрри одними губами сообщает одной из них: «Это она». Все таращатся на меня. Я тоже таращусь, склоняю голову набок. Все тут же отворачиваются.

Кроме нас с Кэрри, я насчитала еще четверых чернокожих девчонок. Одна из них стоит у мраморного камина. Улыбается мне. Я улыбаюсь в ответ. Еще одна сидит на коленях у белого парня в углу, а еще две по очереди отхлебывают водку из пластмассовой бутылки и хихикают.

Я останавливаюсь у входа в столовую, где с потолка свисает еще одна разлапистая люстра, длинный деревянный стол отодвинут к стене и уставлен закусками, коробками с пиццей, всякой выпивкой.

Кто-то выпрыгивает мне навстречу – темноволосый белый парень с широкой кривоватой улыбкой на лице.

– Привет, подруга! Чего тебе принести?

– Привет, подруга? – тут же повторяю я. – Я тебе не подруга. Меня зовут Зури, и я ничего не хочу. Спасибо.

Парень улыбается еще шире, кивает, меряет меня взглядом и говорит:

– Перчик! Ты мне нравишься. Чего, правда не хочешь выпить с белым парнем?

– Не. Совсем не хочу. Мне и так хорошо, – отвечаю я.

– Ты там поаккуратнее, – вступает в разговор еще один парень, заходя первому за спину. – Она девушка Дария.

– Дарий! Это ты? – выпаливает парень: Дарий как раз входит внутрь, а за ним следует целая цепочка девиц.

Кэрри тут же вскакивает с дивана, подходит к Дарию, обнимает его, будто своего парня. Она слишком громко говорит и смеется, поправляет ему куртку. А Дарию хоть бы хны – он даже не пытается мне показать, что ему это неприятно, что он здесь со мной.

Кто-то протягивает ему красную чашку, он берет. Его окружает толпа, расспрашивают про Бушвик. Как там с криминалом? Там шумно? А банды есть? Он наркоторговцев видел? Я вижу, что спрашивают не всерьез, но даже самими этими вопросами они насмехаются над моим районом.

Я подхожу ближе и говорю:

– Криминала нет, шумно, банды есть, наркоту толкают. Вы что-то еще хотели знать про Бушвик?

Дарий усмехается, качает головой.

– Да, в Бушвике классно, – говорит он друзьям. – Если я устрою вечеринку, придете?

Один из белых орет:

– А то, стопудово! – А потом начинает скандировать: – Бушвик! Бушвик! Бушвик!

Я, подчеркнуто на него глядя, закатываю глаза – хорошо бы Дарий заткнул его хоть словом. Но Дарий явно занят не мной, хотя у нас вроде как свидание. Я пытаюсь перехватить взгляд чернокожей девчонки возле камина. Она танцует сама с собой – глаза прикрыты, все такое.

Я подхожу к ней, постукиваю по плечу.

– Привет! – говорю я.

– Привет, – отвечает она и продолжает танцевать.

– Ты знаешь всех этих людей? – спрашиваю я.

– Ага. Вроде того. – Выговор у нее как у Джорджии и Кэрри. Утверждения больше похожи на вопросы.

– Все из Истона?

– Истона, Пэкера, Бруклин-Френдз, Поли-Преп, Теха, Бикона…

– Ух ты. Это все частные школы?

– Просто школы, – говорит она и оглядывает меня с ног до головы.

– А я из бушвикской районной, – заявляю я.

– Класс, – отвечает она и искренне улыбается.

По этой улыбке видно: она не задавака. И зря я обижаюсь на нее за короткие ответы – она же меня совсем не знает. Но, может, у нас найдется что-то общее.

– Дарий – популярный парень, да?

– Ага, – отвечает она и усиленно кивает. – Даже более того.

– Правда? В смысле до какой степени?

– Сама погляди.

Я и гляжу. Он не сильно выше остальных, но поза и взгляд почему-то делают его самым высоким. Голову он держит прямо, по ходу разговора кивает так, будто собеседник говорит страшно важные вещи, смеется там, где нужно, – запрокидывая голову и все такое, складывает руки на груди или засовывает их в карманы точно в самый подходящий момент. Он не танцует, хотя танцуют все вокруг. Когда начинается новая песня, он просто подергивает головой в такт басам. Не знаю, видит он меня или нет. В этот момент мне начинает казаться, что меня здесь нет вовсе.

Я хватаю с соседнего стола красную чашку, наливаю себе клюквенного сока и начинаю танцевать одна, как та девушка возле камина. Запускаю по телу волну в ритме басов, тихо подпеваю, почти про себя. Прихлебываю и танцую, танцую и прихлебываю – и плевать мне на все на свете. Но одна я недолго – подходит Дарий. И тоже начинает танцевать. Он-то как раз именно танцует, и мне приходится ненадолго остановиться и посмотреть, как он вскидывает руки, как точно попадает в ритм. Он тоже подпевает про себя, а голову держит так, будто басовые проходят его насквозь. Скоро вокруг него вновь собирается толпа, все восторженно вопят. А меня опять оттесняют в сторонку – как будто я девочка на вечер, которой он решил похвастаться перед друзьями.

– Эй, эй, эй, – не в ритм скандирует Дарий.

– Эй, эй, эй! – подпевает вся толпа.

Только – некстати. Невпопад, мимо такта.

И вообще все тут как-то криво-косо. И то, как Дарий двигается, и то, как ведут себя окружающие, и то, как он улыбается, – все это мне говорит, что он просто дурачится. Не тот это Дарий, с которым мне хочется быть рядом: мне нужен настоящий, тот, которого я знаю.

Я ставлю чашку и тяну его за рукав.

– Прости, что прервала шоу «Дарий», но мы можем минутку поговорить?

Я выхожу из дома, спускаюсь по ступенькам на тротуар. Он идет следом, но до конца не спускается, лицо напряженное. Садится на крыльцо – в руке по-прежнему красная чашка, двигает подбородком.

– Что случилось, Зури? – спрашивает он.

– Нет, Дарий, это с тобой что случилось? – спрашиваю я.

Он поднимает руки и пожимает плечами.

– Мы на вечеринке. Я веселюсь. А ты?

– Ты это называешь «весельем»? Ты целый спектакль устроил, Дарий!

Он усмехается.

– Это мы о чем говорим?

– Я – вот об этом! – Я пытаюсь его передразнить. Смеюсь, как он, засовываю руки в несуществующие карманы, запрокидываю голову, поглаживаю воображаемый твердый подбородок. Делаю вид, что танцую, совершенно не попадая в ритм. – «Салют, народ! Приезжайте посмотреть на наш домище в гетто!» – произношу я искусственно-низким голосом.

– Знаешь, актриса из тебя так себе, потому что я так не выгляжу и не говорю.

– Зато я тебя так вижу.

– Что ж, ладно. Ты, видимо, хочешь, чтобы на вечеринке я был таким. – Он вскакивает с крыльца, хлопает в ладоши перед самым моим носом, раз за разом щелкает пальцами, крутит головой, закатывает глаза, упирает руки в бока и искусственно-писклявым голосом говорит: – Салют, сучки и ниггеры! Я к вам на вечер-р-р-ринку!

– Так что, совсем с дуба рухнул? – ору я. – Будешь вот так вот здесь стоять и произносить слово, начинающееся на «н», прямо перед домами белых, да, Дарий? А, ну конечно. Права я была на твой счет. Из моих уст ты таких слов никогда не слышал. Особенно в таком месте.

Я подчеркнуто щелкаю пальцами, закатываю глаза, верчу шеей.

Дарий качает головой – и тут из дверей выглядывает Кэрри.

– Дарий? Все в порядке? – спрашивает она, даже не глядя на меня.

– Угу, – отвечает Дарий, голосом таким низким, какого я от него еще не слышала. При этом не сводит с меня глаз. – Все хорошо.

Я вперяю взгляд в Кэрри, но она отворачивается. Проходит долгая секунда – и она наконец уходит в дом.

– В кругу друзей я таких слов не произношу, – тихо, едва ли не шепотом говорит Дарий.

– А я – да. Только не в кругу таких друзей, – отвечаю я, но совсем не так тихо.

– Ты это о чем, Зури?

– А о том, что ты там перестарался!

– Перестарался? Я просто был собой! – Он говорит громче, с легким хрипом.

– Не тем собой, которого я узнала за последние дни.

Он усмехается.

– Ключевые слова – «за последние дни». На самом деле ты меня совсем не знаешь, Зури.

– А ты меня не знаешь. Знал бы – не привез бы в такое место.

Я иду прочь. Пока не знаю куда, но в конце квартала виден оживленный перекресток.

– Зури, постой, – говорит Дарий. – Ты что имела в виду под «особенно в таком месте»? Это частный дом, не какой-нибудь вонючий… Линкольн-центр. И у меня были причины тебя сюда привести.

– Какие именно, Дарий? – Я разворачиваюсь, скрещиваю руки на груди и смотрю ему в лицо, потому что знаю: он сейчас выдаст очередную хрень. А за мной не залежится сказать ему всю правду.

– Расширить твой кругозор, Зури! Потусоваться с ребятами из другого круга. Что я и делаю. Тусуюсь!

– Тусуешься? Уж я-то знаю, как тусуются, Дарий. И чтобы тусоваться, мне не нужны ребята из другого круга. И, кстати, ты сказал, что у нас свидание, а сам привел меня и бросил. Так на свиданиях не поступают!

Он делает шаг ко мне, я не отстраняюсь.

– Мир не ограничен твоим уголком знакомого района. Я с этими ребятами учусь в одной школе, хотел, чтобы ты с ними познакомилась. И – да, предполагалось, что это свидание. – Последнюю фразу он произносит совсем тихо.

– Свидание? – шепчу я. – Да. Пожалуй, ты прав. Ведь по ходу свиданий люди как раз лучше узнают друг друга. И уж я, поверь, узнала тебя гораздо лучше.

Он вскидывает руки, будто сдаваясь.

– Я такой и есть, Зури. Чего ты от меня хочешь? Я такой, когда я среди знакомых, людей, с которыми мне легко.

– Тогда со мной тебе явно нелегко, потому что раньше ты себя вел совсем иначе. – Я скрещиваю руки, качаю головой. – Я домой хочу.

– Что?

– Мне тут плохо. Я не вписываюсь.

Он берет меня за руку.

– Зури. Ну ладно тебе. Не надо так.

Я снова отдергиваю руку, качаю головой.

– Я была насчет тебя права, Дарий. Мы слишком разные. Ничего у нас не получится, – шепчу я.

И шагаю прочь. Чувствую, что Дарий не идет следом. Дохожу до конца обсаженного деревьями квартала – туда, где на уличном указателе написано: Пятая авеню. Все тут вокруг, чтоб его, совсем не как у нас: чистое, яркое, поэтому я закрываю глаза, пытаюсь отрешиться. Я хочу назад в свой район. К себе в квартал, в свою квартиру, в спальню, к сестрам.

Я знаю свое место. Знаю, откуда я родом. Знаю, куда вросла.

Глава двадцать пятая

Папуля мне говорил не раз: не должна вся улица знать, что у тебя неприятности. Никогда не плачь на глазах у незнакомцев. Голову выше, смотри так, будто готова разнести весь мир, если понадобится. С одной стороны, очень хочется свернуться в кровати и выплакаться, но нужно держаться, потому что я не в своем районе, плохо представляю, куда иду, и не могу себе позволить здесь показаться слабой.

И все же, пока я шагаю по Пятой авеню в сторону молла «Атлантик-центр», на глаза то и дело наворачиваются слезы. Стемнело, но на этих улицах повсюду рестораны, столики стоят снаружи, прямо на тротуарах, – можно заглядывать в бокалы с вином и на тарелки с выпендрежной пиццей.

Я снова и снова проигрываю в голове сегодняшний вечер – как же все-таки Дарий подло себя повел. Он там был единственным чернокожим парнем и кривлялся как клоун. Видимо, так он себя и ведет в этой его школе для белых. Видимо, считает, что так и нужно.

Я дошагала до «Атлантик-центр» и наконец-то вдохнула полной грудью. Тут вокруг мои люди. Поверить трудно: на расстоянии пары кварталов друг от друга будто бы расположены два разных мира. Я стою на платформе и жду поезда в сторону Манхэттена, чтобы потом пересесть на другой, в нашу часть Бруклина; просматриваю инстаграм в телефоне.

Натыкаюсь на фото Уоррена, вспоминаю, что забыла от него отписаться. Крупный план: губы какой-то девушки на его шее. Захожу на его страницу, вижу целую кучу фотографий с какой-то недавней вечеринки. Естественно, там полно белых. И тут мне попадается фото чернокожей девушки – она сидит у Уоррена на коленях. Я не верю собственным глазам и отвожу их от экрана.

– Так, стоп, – произношу я вслух, увеличиваю фотографию. – Блин, этого не хватало!

Приходится сделать сильное увеличение, чтобы убедиться, что на этом фото именно то самое личико, которое я знаю всю свою жизнь, личико, которое я умывала по утрам, зимой смазывала вазелином, видела на нем слезы, улыбку, смех: оно густо накрашено, а главное, ему здесь совсем не место.

– Можем минутку поговорить? – раздается голос всего в нескольких дюймах.

Я вижу перед собой новенькие кроссовки Дария, поднимаю глаза. Похоже, он все-таки пошел за мной. В глубине души я этому рада.

Еще не оправившись, я передаю Дарию телефон – на экране так и открыта фотография Уоррена и Лайлы.

– Погоди, это что, Лайла? – Он быстро возвращает мне телефон. – Снято во дворе у Кэрри. – Дарий раздраженно проводит ладонью по волосам. – Что за хрень?

– Я должна ее увести. Сию минуту, – говорю я.

– Ясно, – только и отвечает он.

Рядом с торговым центром Дарий останавливает такси. Из машины я звоню на телефон Лайлы. Она не берет трубку. Звоню Кайле – не берет трубку. Пишу обеим: «Лайла, я за тобой еду!»

То, что колено у меня дрожит, я сознаю, только когда Дарий кладет на него руку. Я тут же ее отталкиваю.

– Мне жаль, что так вышло, – шепчет он.

Я не отвечаю.

Мы подъезжаем к дому Кэрри – рядом еще больше народу, все пытаются попасть внутрь, музыка громче прежнего. Я выскакиваю из такси, проталкиваюсь в двери.

– Ух ты! – кричит кто-то. – Вернулась!

– Зури, стой! – слышу я за собою голос Дария. Не останавливаюсь. Если Уоррен такой похотливый мерзавец, каким описал его Дарий, мой долг – спасти от него свою младшую сестру.

Дарий перехватывает меня на входе в гостиную. Она набита битком, в воздухе дым. Я подмечаю еще нескольких чернокожих – похоже, вечеринка теперь нормальная.

– Давай наверху посмотрим, – говорит Дарий. Опять тянется к моей руке, но я ему ее не даю. – Чтобы в толпе не потеряться, – поясняет он.

– Да я и сама справлюсь, – говорю я. – Давай лучше разделимся.

Он кивает и уходит наверх.

Я пересекаю гостиную, захожу в кухню, оттуда – во двор, показываю всем фото Лайлы и Уоррена в инстаграме, спрашиваю, не видел ли кто эту девочку. Кто-то вообще не обращает на меня внимания, кто-то качает головой. А потом кто-то постукивает по плечу и говорит: посмотри в ванной внизу.

Я снова проталкиваюсь сквозь толпу, сердце так и бухает в груди. Лестницу в подвал облепили гости, фотографируются. Я замечаю у лестницы Кэрри.

– Где она? – рявкаю я.

Кэрри кивком зовет меня за собой в роскошную гигантскую ванную, и я тут же бросаюсь к сестре, скорчившейся над унитазом.

– Лайла! Кто тебя так?

– Несколько рюмок коньяка, вот кто, – поясняет Кэрри.

– Какого хрена! – ору я.

Лайла шикает на меня, смеется.

Я осматриваю ее одежду. Крошечный топик, которого я раньше не видела, короткие шорты. По счастью, все еще одета.

– Да все с ней в порядке, – говорит Кэрри.

– Ей тринадцать лет! – ору я на это.

– Я в порядке! – орет мне в ответ Лайла.

– Будешь не в порядке, если родители узнают.

Лайла распрямляется и садится на край ванны.

– Зури, я не делала ничего, чего бы мне не хотелось.

– Выходит, тебе хотелось, чтобы Уоррен тебя лапал за все места? Я фотки видела, Лайла!

Она передергивает плечами.

– А мне он нравится, – бормочет она.

Я смотрю на Кэрри. Она вздыхает и говорит:

– Лайла, у Уоррена дурная репутация. Так что ты с ним поосторожнее.

– И ты только сейчас ей это говоришь? – взрываюсь я.

– Эй! Я, между прочим, весь вечер за ней присматривала.

Лайла указывает пальцем на Кэрри и бормочет:

– А ты клевая!

– Он тебя обидел? – не отстаю я.

– Да все путем, – пьяно мычит она.

– Тебе тринадцать лет. Ты сама не соображаешь, что делаешь. Рано тебе еще пить, одеваться непонятно как и целоваться с парнями на четыре года тебя старше.

– А потому что мама с папой мне вообще ничего не разрешают! А без парня никак. У Дженайи-то есть парень. А нам с Кайлой что – сидеть дома с утра до ночи? Я не просила тебя меня спасать, Зури!

Я вздыхаю, качаю головой.

– Так. Уоррен тебя фотографировал?

– Ну. И что?

– Голышом?

– Нет! Я бы такого не позволила!

Я выдыхаю.

Кэрри скрещивает руки, наклоняет голову набок.

– Я знаю, что случилось с Джорджией. Я бы не допустила такого с твоей сестрой.

– Спасибо, – выдавливаю я из себя.

Обхватываю сестру рукой, поднимаю на ноги. Тут раздаются какие-то вопли, и Кэрри пулей вылетает из ванны.

– Блин, что там еще? – бормочет она.

Какой-то белый парень всовывает голову в дверь и выпаливает:

– Драка!

Лайла, спотыкаясь, взбирается по лестнице, я иду следом. Все бегут из дома на улицу. Я вижу: на тротуаре стоят два парня. Остальные отошли от них подальше.

Дарий и Уоррен.

Я подхожу к дерущимся и вижу, что Дарий потерял голову от ярости. Держит Уоррена за воротник. Уоррен вырывается, делает выпад, Дарий уклоняется, наносит ему апперкот. Потом они немного расходятся, пляшут вокруг друг друга, машут в воздухе кулаками. Дарий пытается сбить Уоррена с ног, повалить на землю. У Уоррена те же намерения. Никто не пытается их остановить.

– Эй, эй, эй! – кричу я и едва ли не напрыгиваю Дарию на спину, пытаясь оттащить его от Уоррена. Вцепляюсь изо всех сил, и только тогда какой-то чернокожий парень оттаскивает Уоррена.

Несколько парней помогают мне отвести Дария обратно в дом: он все еще не в себе. Кэрри приносит ему стакан воды и упаковку замороженного гороха – приложить к подбородку. Уходит, возвращается еще с двумя стаканами, мне и Лайле.

Я дотрагиваюсь до ее руки и говорю:

– Спасибо. Правда.

Она улыбается и кивает.

Все в любви хорошо – и Уоррен

Знаешь, рыцари в латах блестящих

Не нужны мне в нашем районе:

Нож в кармане, свирепая морда –

И меня ни один не тронет.

В бой идти за меня не надо:

Я уже победила в войне.

Вон стоят на углу братишки,

Видно, будут цепляться ко мне.

Но когда ты двинешь на парня,

Что взглянул на меня не так,

И влетит ему прямо в рожу

Героический твой кулак,

На тебя я взгляну: а чего, ты ведь можешь,

Похвалю тебя, но без слов,

Посмотрю, как ты и второго уложишь.

Ну а белые смотрят на драку,

Хоть и дело их – сторона.

Что же мне в этой жизни дороже:

Мое сердце или война?

Глава двадцать шестая

Вдали раздается вой сирен – и у меня екает сердце. Это не то что слышать сирену у нас в районе. В этой части Бруклина, среди огромных дубов и многомиллионных особняков, вой полицейской или медицинской сирены означает, что стряслось нечто действительно паршивое. Рядом с домом Кэрри останавливается полицейская машина.

Одна надежда: никто не расскажет полицейским, что весь этот скандал начали два чернокожих парня, а закончилось дело дракой.

Кэрри меряет шагами захламленную гостиную. Говорит по телефону с матерью – та на другом конце света, в Париже. На пороге возникают два копа, и я говорю Дарию – иди спрячься в ванной.

– Зачем? – не понимает он, прижимая пакет с замороженным горохом к подбородку.

– Да затем… – начинаю я.

Но Кэрри просто не впускает полицейских. Объявляет, что все хорошо, вечеринка закончилась. Копы что-то бормочут и тут же исчезают.

– Ух ты. И всех делов? – говорю я, когда Кэрри возвращается в гостиную.

– В каком смысле «всех делов»? – не понимает Дарий.

Я вздыхаю, гляжу на него, качаю головой.

– Ничего ты не понимаешь, – шепчу я.

– Понимаю, – возражает он. – И всех делов. Так все и должно было быть.

Я качаю головой.

– Ты с другой планеты, – говорю я. – Как ты задумал, так все и происходит.

Он щурится, глядя на меня. На лбу небольшая царапина, губа рассечена. Лицо распухло, вставая с дивана, он морщится. Я гляжу на него совсем новыми глазами: когда ему больно, с него слетает все его высокомерие.

Лайла распласталась на другом кожаном диване, разгоряченная и расхристанная.

– Я должна ее отвезти домой, – говорю я.

– Попробуй ее накормить, – советует Кэрри. – Да, погоди. Дам тебе одну штуку. – Она бежит на кухню, возвращается с полиэтиленовым пакетом, протягивает его мне. – Ее наверняка снова вырвет, так что может понадобиться.

Дарий сидит в такси на переднем сиденье, чтобы Лайла могла на заднем вытянуть ноги. Она всю дорогу изводит нас дурацкими шутками. И – да, она могла бы заблевать и меня, и все заднее сиденье, так что пакет Кэрри пришелся очень даже кстати.

– Она вообще не в себе. Как я ее протащу мимо родителей? – спрашиваю я у Дария.

– А может, выйдем из такси за углом или в конце квартала? – предлагает Дарий, поглаживая ушибленную руку. – Пройдется, проветрится.

– Обалдел? У нас в районе глаза повсюду.

Приходит эсэмэска от Дженайи: все дома, кроме нас с Лайлой, Марисоль придумала отмазку: типа, Лайла у подружки в гостях, а я обещала ее забрать. Не знаю почему, но Марисоль родители верят всегда.

– Ее нужно напоить, накормить и уложить спать, – говорит Дарий. – А потом пусть сама разбирается с последствиями.

Сердце екает сильнее прежнего при мысли, что придется все это объяснять родителям. Они не будут ругаться: они расстроятся. Будут винить себя. Вспомнят все то, что сделали не так в нашем детстве. Папуля станет держать нас в еще большей строгости, возможно, еще больше сократит рабочие часы, чтобы присматривать за своими девчушками.

– Да блин горелый, – бормочу я, роняя голову на руку.

– Что, так все плохо? – спрашивает Дарий. – Ладно. Может, отведем ее к нам?

– Да ни за что! Нас тогда и твои, и мои родаки застукают!

– Мои спят. Никто не заметит, стопудово. – Он пожимает плечами. – Давай так: Лайла немного отлежится, чтобы хоть на ногах твердо стояла. А ты рано утром с ней потихоньку проберешься домой.

Я качаю головой, понимая, что и с утра вряд ли пронесет. Пишу Дженайе, что с Лайлой все ничего, умоляю ее не говорить родителям ни слова. Звоню маме – она, слава богу, не отвечает.

Откидываюсь на сиденье, выдыхаю – такси сворачивает на нашу улицу.

Мы подъезжаем к боковой двери дома Дарси. Сердце у меня так и бухает – я оглядываю квартал, не видно ли где папиных или маминых друзей. Если мама с папой вдруг припрутся к Дарси и обнаружат там пьяную Лайлу – так тому и быть. Но если я могу их избавить от парочки сердечных приступов, я постараюсь.

Дарий помогает Лайле выйти из машины, ведет ее к боковой двери, а я зажимаю ей рот, потому что она горланит какую-то песню. Вот мы в освещенном вестибюле, на стенах вешалки, тут же металлический стеллаж с обувью – вся она, как я замечаю, Дария. Он снова достает ключи, открывает вторую дверь – она ведет в подвал.

В середине комнаты – черный кожаный диван, на стене – гигантский плоский телевизор. Лайла тут же плюхается на диван, стонет, что-то бормочет.

– Это моя комната. Чувствуйте себя как дома. – Дарий выходит, поднимается на лестничный пролет в другую часть подвала, а я встаю перед Лайлой на колени, растираю ей лоб.

– Ты знаешь, что ты у нас дурочка, да? – говорю я.

Она стонет.

– Прости меня, Зури.

– Уоррен тебя специально поил, да?

– Нет. Я сама просила. И всего два бокала!

– Пожалуйста, не водись с Уорреном.

– Чего это? Я ему нравлюсь. А он мне.

– Это мне пофиг. Не водись с ним.

– Какое ты имеешь право мне… Ай! – Она трет затылок, щурит глаза.

– Видишь? Вот чем это заканчивается. А если папа с мамой узнают, уже будет неважно, кто там кому нравится. Из парней у тебя будут только четыре угла нашей спальни, – говорю я, растирая ей спину. – И пожалуйста, не надо блевать на этот диван, тогда Дарий меня еще сильнее возненавидит.

– Не будет ничего такого, Зури, – произносит Дарий, входя в комнату – в руке у него мусорное ведро, аккуратно застеленное мешком. Он подает Лайле стакан воды, я бросаю на него взгляд. Он отворачивается. Я отворачиваюсь.

– Даю тебе два часа, Лайла, – говорю я; она сворачивается клубочком и закрывает глаза. – Потом придется взять себя в руки, и мы пойдем домой.

Никакого ответа. Я качаю головой, встаю, тихонько ее толкаю. В ответ стон – я оставляю ее в покое.

Я как-то не сообразила, что мне придется ждать прямо здесь, пока Лайла протрезвеет. Я вообще не думала, что когда-нибудь еще попаду в дом к Дарси. Особенно после нашей ссоры.

Я обвожу его комнату взглядом и понимаю: она совсем не такая, как я себе представляла. Куда более… подходящая. У дивана на сером коврике – консоль для видеоигр и пульты. Весь подвал заставлен холстами – есть чистые, есть уже законченные, есть только с наброском. Некоторые прислонены к стенам, другие висят на стенах, третьи сложены стопкой на широком деревянном столе в дальнем углу. По краю стола расставлены банки с кистями самых разных размеров. В другом углу – бас-гитара и синтезатор.

Дарий выходит через дверь в дальнем конце подвала, я замечаю за дверью огромную кровать. Он возвращается с пледом, аккуратно накрывает Лайлу.

– Спасибо, – говорю я. А потом скрещиваю руки на груди, потому что не знаю, что еще с собою тут делать. Спрашиваю: – Ты рисуешь? А чего мне никогда не говорил?

– Я брал в школе уроки живописи, мне понравилось. Типа успокаивает. А играть музыку, наоборот, бодрит. Равновесие. – Он указывает на закрытую дверь в дальней стене подвала. – Вон там комната Эйнсли.

– Типа, у вас двоих весь подвал в распоряжении? – удивляюсь я.

– Да, мы сами все так распланировали. В смысле именно поэтому родители решили купить большой дом. Раньше мы жили на Манхэттене, в маленькой квартирке с двумя спальнями, ну и…

– Ну и… я вообще не понимаю, о чем ты: у нас с сестрами одна спальня на всех.

– Зури. – Он вздыхает, продолжая поглаживать руку. – Я ничего не могу изменить в своей жизни…

– Мне жаль, – говорю я, прекрасно понимая, о чем он. Я вздыхаю, опускаю глаза, потом поднимаю их на него снова. – С этим нужно что-то делать. У тебя лед есть?

Он уходит в темный угол, зажигает свет. Открывает небольшой холодильник, вытаскивает контейнер со льдом. Держит кубик в руке.

Я смеюсь, трясу головой.

– Дай помогу. У тебя полотенце или чего-нибудь такое есть?

Он знаком приглашает меня в спальню. Я медлю, а вот ноги мои уже согласились: я вхожу – надо же посмотреть, как у него там красиво. Вдоль стен – окна под потолком. Везде кашпо с цветами, у одной стены – огромный аквариум. Кровать придвинута к дальней стене, кстати, очень опрятная, застеленная покрывалом и все такое. В аквариуме журчит вода – в результате все вокруг выглядит очень мирным. Все свободное пространство занято полками, книги стоят до самого потолка.

– Значит, ты художник, музыкант, цветовод, рыболюб и читатель? – спрашиваю я. – Многовато тут всякого для человека, который когда-то заявлял, что любит пустое пространство.

– Ну что тебе сказать? Мой личный оазис, – произносит он и плюхается на кровать.

– Такой оазис в нашем-то районе? И он совсем не похож на остальной ваш дом.

– Я и сам не похож на остальной дом, – отвечает он. Жестом приглашает меня сесть с ним рядом, но я не сажусь.

Вижу в углу громадную подушку, хватаю, кладу поближе к кровати, но не слишком близко.

– Не похож? Почти меня обдурил.

– А ведь обдурил, верно? – говорит он, открывает ящик, достает футболку, заворачивает в нее лед. Прикладывает к руке. – Садись на кровать. Не хочу, чтобы гостья сидела на полу.

Мы меняемся местами – никогда в жизни я не сидела ни на чем таком мягком, как его кровать. Но я не позволяю себе устроиться поуютнее. Замечаю на комоде его фотографию в детстве: тощий, в очках, с большой книгой в руке.

Я вздыхаю, закатываю глаза.

– Все-таки ты меня, похоже, обдурил. Вот только совершенно не обязательно было драться из-за меня с Уорреном.

– Обязательно. Я давно ждал нового случая врезать ему по морде.

– Ты хочешь сказать, дело не в том, что он клеил мою сестру?

– В этом. Я не хотел, чтобы с Лайлой случилось то же, что и с Джорджией.

– С Лайлой? – удивляюсь я. – А со мной? Он мог бы и со мной ту же хрень проделать. Я бы не позволила, но все же.

Он закусывает рассеченную нижнюю губу, низко опускает голову.

– Об этом я не думал. Ты такая… – Глубоко вдыхает.

– Ну? Какая? Упертая? Стервозная? – Я улыбаюсь. – А еще какая? Безбашенная? Заносчивая?

– Всё вместе. – Произнося эти слова, он слегка откидывает голову. Но глаза смотрят мягко, как будто он готов признать все свои недостатки.

Или те, которые я усматривала в нем раньше.

– Ты это про что? Я была права на твой счет? А я уж решила, что ты просто дурил мне голову, – говорю я, глядя вниз, на свои ладони, а не в его ласковые глаза.

– Да, я, видимо, пробовал тебя обдурить. – Он вдыхает, чуть наклоняется ко мне. – Зури, думаешь, я сразу не понял, что в этом райончике найдется кому накостылять и мне, и моему брату? Думаешь, я не знал заранее, что только выйду из этой нашей машины – и готова моя репутация? Причем не репутация парня с улицы. Все это, Зури, я видел у тебя на лице. Ты меня терпеть не могла. А Уоррен, по твоим собственным словам, был правильным парнем с нашего квартала. И как мне было после этого к тебе подступаться?

Я кусаю себя за щеку изнутри, так и не смотрю на Дария. На ногте большого пальца у меня остался мазок голубого лака, я начинаю его отчищать.

– Эй? – зовет Дарий, опуская голову, чтобы встретиться со мной взглядом.

С телом творится что-то странное. Причем мне знакомо это чувство. Все внутри растекается сладким липким вязким медом. Я быстренько встаю с кровати.

– Пойду посмотрю, как там Лайла.

– Пять минут подождет, – говорит он, а сам тоже пытается встать. Морщится, прижимает руку к нижней части бока.

Я беру его за руку, помогаю. Он встает, мы оказываемся лицом к лицу. Или вроде того, потому что он меня выше. Губы его – на уровне моего лба, в лоб он меня и целует, очень быстро, как будто именно об этом я его и просила.

Я делаю шаг назад.

– Прости, – говорит он. – Я не хотел…

– Ничего, – отвечаю я. – Но я не могу остаться.

Он хватает меня за руку.

– Понимаю. И ценю. Но дай покажу одну вещь.

Я бросаю на него удивленный взгляд, а он тащит меня прочь из своей спальни, мимо спящей Лайлы, вверх по лестнице из подвала. Оборачивается, прижимает палец к губам – можно подумать, я сама решусь что-то сказать.

В доме темно, но тут и там горят тусклые лампочки, и их достаточно, чтобы на цыпочках подняться на три лестничных пролета. Сердце мое несется вскачь, рука в руке Дария делается влажной от пота. Какие только мысли не вертятся в голове – все о том, что нехорошая это затея. Вот только внутренности будто бы подчинили себе мозг, и через несколько секунд мы уже поднимаемся по небольшой бетонной лесенке на крышу дома.

Здесь нет ни стремянки, ни ржавой металлической двери, ни дегтя, ни синего брезента. Я попадаю в этакий задний дворик: уличная мебель, растения, золотая и серебряная рождественская гирлянда, которую Дарий зажигает каким-то скрытым выключателем. У меня перехватывает дыхание.

– Ого, – шепчу я. – А я и не знала, что тут такое.

– Думала, ты все знаешь, да? – говорит Дарий. Садится на плетеный диванчик посередине крыши. Тут же – коврик на полу и плетеный кофейный столик. Можно сказать, еще одна квартира на крыше!

– Да, – киваю я. – Думала.

Он смеется и движением головы подзывает меня ближе. Я подхожу, не задумавшись, потому что оттуда небо кажется шире. Может, и звезд тоже видно больше. Может, луна светит ярче. А может, мир вообще кажется лучше с крыши дома Дарси.

Я сажусь, он пододвигается ближе. Долгий миг мы молчим, и я сознаю, что отсюда видно крышу нашего дома.

– А ты хоть раз видел… – начинаю я.

– Да, – откликается он. – Вы с Дженайей сидите там и, наверное, болтаете про нас с Эйнсли.

– Нет, про вас не болтаем, – лгу ему я.

– Ты еще кидала фрикадельки в наш дом.

– Ты видел? – Я, хихикая, прикрываю ладонью рот.

– Видел тебя, – тихо уточняет он.

Я таращусь на него, он на меня. Никто не отводит глаз.

– Зизи с нашего квартала. Первая девушка на районе, – говорит он.

– Дарий Дурацкий, – откликаюсь я.

Он смеется.

– Дурацкий? Это я дурацкий?

– Вот именно. – Я хохочу.

У меня опять ерзают руки, одну из них он берет в свою.

– Зури, я даже не пытаюсь прикидываться крутым и делать вид, что я с этого района. Родители нас от этого уберегли. Вырастили так же, как растили их. Ты же видела мою бабушку. У нее на нас с Эйнсли большие планы. Я ничего не могу с этим поделать, ничего не могу изменить.

Он сплетает свои пальцы с моими. Я не противлюсь.

Я как будто все это время держала в руке оружие и была готова защищаться, если меня обидят, а он только что вытянул его у меня из руки, разоружил.

– Я про такую жизнь ничего не знаю, Дарий. Эта развалюха напротив всегда была моим домом. Мои родители тоже работящие люди, и они никого не смешивают с дерьмом. Как и все в нашем квартале. А если кто смешает, ему сразу же за это прилетит. Мы тут одна семья. А ты смешал нас с сестрами с дерьмом, вот тебе от меня и прилетело. Тут я ничего не могу поделать и изменить ничего не могу.

– Но я не… – Он слегка придвигает мою руку к себе.

– Дарий.

– Ты тоже судила обо мне превратно. И нас с братом тоже смешивала с дерьмом. – Он накрывает рукой и вторую мою ладонь.

– А вот я и не…

– Зури.

– Ну ладно. Было, – отвечаю я.

– Можем начать сначала? – спрашивает он. Подносит мою руку к губам, целует.

Внутри разливается тепло, и ничего не остается, кроме как закрыть глаза, – пусть все мое существо тает в его руках, возле его губ.

– Нет, – шепчу я. – Нельзя выбросить прошлое на помойку, будто оно ничего не значит. Ты разве не понял? Так принято в этом районе. Мы что-то строим, получается так себе, но никто ничего не выбрасывает на помойку.

– Туше. Мне нравится аналогия. – Он слегка пожимает мне руку.

– Это я не чтобы произвести впечатление, – уточняю я.

– Так ведь произвела. С самого первого дня. – Он поворачивается ко мне всем телом, так и держа мою руку в своей.

Я медленно отнимаю руку.

– Но я тоже живу в твоем районе. Я никого и ничего не выбрасывал.

Я ненадолго прикрываю глаза, вдыхаю.

– Ты что, не видишь, что арендная плата растет, а зарплаты остаются прежними? Школы у нас хреновые, потому что учителя считают нас всех тупыми. Я хочу поступить в колледж, но ничего не выйдет без стипендии и финансовой помощи, потому что у меня еще три сестры, которые тоже хотят поступить в колледж, а родители едва сводят концы с концами. Вот почему я отгородилась от тебя стеной. Ты приехал в мой район из какого-то совсем другого мира.

Долгая минута проходит в молчании, а потом он говорит:

– Я понимаю. Но ты не думай, что мне все это было просто.

– Дарий, будь у нас такие деньги и такой дом, я жила бы совсем другой жизнью.

Кажется, проходит целая вечность, а потом он произносит:

– Я тебе не говорил, но из старой квартиры в Верхнем Ист-Сайде мы уехали, потому что соседи начали напрягаться из-за нас с Эйнсли. Мы были совсем мелкими, когда там поселились. В третьем классе все считали нас такими лапочками. Но когда мы подросли, голос начал ломаться, они вдруг решили сделать вид, что больше с нами не знакомы. Вот мы и уехали оттуда. Вот только не знаю, мне иногда кажется, что в Бушвике я тоже чужой. Везде чужой.

– Я не хочу, чтобы тебе так казалось, Дарий. Я хочу, чтобы ты был собой и я – собой. – Я переплетаю свои пальцы с его.

Он слегка улыбается.

– Как скажешь, – говорит он.

– И что нам теперь делать? – спрашиваю я.

– Есть предложение, – говорит он. Он сидит совсем близко. Ноги наши соприкасаются.

Тут он наконец наклоняется и целует меня. Проводит пальцами по щеке, по шее, рука скользит к затылку сквозь тугие завитки моих волос. Он пристраивает мою голову себе на руку и целует глубоко, глубоко. Опять я вся – мед.

Кажется, мы добрались до конца игры, хотя сами не знали, что в нее играем. Мы раз за разом отбирали друг у друга мяч, кидали его назад, играли и в защите, и в нападении. Но по тому, как он меня целует – обхватив покалеченной рукой за талию, притянув совсем близко, как бы поглотив своим телом, – я понимаю, что выиграла. И что он выиграл тоже.

Я едва не заснула в объятиях у Дария, там, на крыше, через дорогу от родного дома. Вой сирен способен лишь погрузить меня в более глубокий сон, но отблески света за опущенными веками заставили разом отстраниться от теплого тела и медленно бьющегося сердца Дария.

Он тоже просыпается, щурится.

– Похоже, возле твоего дома скорая стоит, – говорит он.

– Блин, – говорю я и вскакиваю на ноги – бежать вниз.

Но он успевает первым, открывает дверь.

– Дарий? Это ты там? – окликает из соседней комнаты его мама, когда мы добираемся до второго этажа.

– Я, мам, – отвечает он. – Так, ходил посидеть на крышу. Теперь – спать.

Мама желает ему спокойной ночи, мы на цыпочках спускаемся в подвал – Лайла как раз зашевелилась.

– Лайла, нужно идти, – толкаю я ее в бок.

Она поднимается – глаза мутные, недоспавшие, Дарий ведет нас вверх по лестнице, к дверям. Есть полсекунды, чтобы решить, стоит ли ему провожать меня через улицу.

– Иду с тобой, – говорит он.

Я киваю, с трудом сглатываю.

Мы подходим, я вижу, что дверь нашей квартиры открыта, на пороге стоят мама с папулей, а двое санитаров выносят носилки на крыльцо. На носилках тело. Я смотрю на родителей, целая секунда уходит на то, чтобы осознать, что они в дверях, а не на носилках.

Сердце падает, я застываю на месте – Лайла опустила голову мне на плечо.

– Что тут такое? – спрашивает она, медленно отстраняясь. И тут до нее доходит. – Ой, мамочки!

Она кидается на другую сторону улицы, а я с трудом ее догоняю, потому что ноги превратились в стволы деревьев. Поди сдвинь.

Из дома выходят Марисоль, Кайла и Дженайя. Дженайя первой видит меня на другой стороне улицы, жестом велит поторопиться.

Я однажды спросила у Мадрины, откуда она столько всего знает про незнакомцев, которые приходят к ней в подвал погадать на любовь. Она ответила, что мысли и чувства как вибрации. Они колышутся в воздухе, точно ветерок, и, если постараться, все их можно уловить собственным телом. И поэтому, хотя тело ее и лицо закрыты белой простыней, я все сразу понимаю. Первой падаю на колени и начинаю плакать.

Никогда в жизни мне еще так не хотелось растаять в воздухе. И не потому, что папины глаза смотрят с таким огорчением. Не потому, что у мамы глаза красные, влажные и она будто и не замечает нас с Дарием. Не потому, что сестры пытаются меня утешить, а Дженайя даже опускается рядом со мной на землю и крепко прижимает к себе.

Когда дух Мадрины ушел из этого мира, я была с Дарием на крыше. Тела наши слепились вместе, и некоторое время я была очень счастлива, но знать не знала, что впереди, точно открытая дверь, ждет это страшное горе.

А потом я подумала: а может, именно Мадрина, жрица Ошун, богини любви, все это устроила. Это она подарила мне этот кусочек счастья.

Глава двадцать седьмая

Элегия в память Паолы Эсперанцы Негрон

Или

¡Ay Madrina! ¡Mi madrina![28]

¡Ay Madrina! ¡Mi madrina! Вот и затих барабан в ночи.

Вместо зова его – тишина, как тьма вокруг догоревшей свечи.

Священные голоса умолкли, твой яркий огонь погас,

Молитва больше не прозвучит – ориши уходят от нас.

¡Pero mi corazón! ¡Mi corazón![29]

Не слышим мы звона струн,

И песня звучит как горестный стон,

Ты слышишь, богиня Ошун?

¡Ay Madrina! ¡Mi madrina! Кто влюбленным проложит путь

По шумным улицам, между снесенных домов, где от горя не продохнуть?

Приходят к нам сюда чужаки: сталь и мрамор, другие слова.

Нам, чернокожим, пора уходить, но память наша жива.

¡Ahora, Madrina! ¡Querida abuela![30]

Унес тебя смерти тайфун.

Похитили духи предков тебя

Из рук богини Ошун.

Я заканчиваю читать стихотворение, звучат аплодисменты, громче всех аплодирует Колин, да еще и свистит. Слова одно за другим будто выкатывались изо рта, тяжелые и твердые, как те красно-белые мятные конфеты, которыми меня когда-то угощала Мадрина. Я возвращаюсь на свое место на передней скамье.

В католической церкви Святого Мартина Турского остались только стоячие места, здесь целое море людей с кожей разных оттенков коричневого цвета, все они в черном или в белом. Те, кто в черном, следуют католической традиции. Те, кто в белом, – сантерийской[31]. Но все пришли почтить Мадрину, каждый по своему обряду.

Я тоже в белом с головы до ног, Мадрине бы понравилось. Волосы я убрала под один из ее платков. И хотя носить их мне не положено – меня не благословили ни сантера, ни сантеро, и я не совершила очу, на шее у меня – длинные нитки ее цветных бус-элкес. Все, какие были. И я уничтожу взглядом любого сантеро, который выскажется против.

Я знаю почти всех, кто пришел на похороны, – пришел и Дарий, пока я читала стихотворение. Мне понадобилось на долгую секунду сделать паузу, и я почти забыла слова, хотя они и были передо мной на странице.

Потом мама открывает нашу квартиру, да и весь дом для угощения. Мама три дня не отходила от плиты, а мы с сестрами ей помогали. Когда церковные двери распахиваются, чтобы все могли перейти к нам, я слышу бой барабанов-конга. Сердце подпрыгивает. Боббито, Манни и Уэйн собрали дюжину барабанщиков, и они играют у входа в церковь.

Я беру Дария за руку, чтобы все видели, что мы вместе, мы идем к барабанщикам. Сантеры во главе процессии пританцовывают. Улыбаются нам с Дарием, видя, как мы подходим рука в руке.

– Вижу, Паола вас благословила, прежде чем уйти за край, – говорит мне один из них. А я только улыбаюсь и бросаю быстрый взгляд на Дария.

Дженайя дожидается на углу Никербокер. Смотрит нам обоим в лицо – мне трудно понять, рада она или нет. Тем не менее, когда я подхожу ближе, она одаривает меня широкой улыбкой. Я отпускаю руку Дария, чтобы обняться с сестрой.

На празднование конца жизни Мадрины собрался почти весь район. Буквально парад в ее честь.

– Как держишься, подруга? – спрашивает Шарлиз, подходя к нам. – Колину-то нелегко. Мадрина же ему была прямо как мама. Поверить не могу, что она завещала ему весь дом! И что ушла… – Шарлиз щелкает пальцами, – вот прямо так.

Я передергиваю плечами, поджимаю губы, оглядываюсь в поисках Колина. Вижу – они с папулей о чем-то разговаривают. Папулину речь можно прочитать по движениям его тела. Он говорит руками, а такое бывает, только если он очень сильно расстроен, а сильно он расстраивается редко.

Колин стоит, низко повесив голову, – никогда я не видела его в такой позе. А потом папуля вытягивает руку и этак по-отцовски касается его плеча. Я, не дав себе подумать, иду к ним, оставив Дария с Шарлиз. Но когда дохожу, разговор уже закончился.

– Привет, – только и говорю я Колину.

Никогда не видела у него на лице такого выражения. Брови нахмурены, руки скрещены на груди.

– Привет, Зури, – произносит он едва ли не шепотом. Потом улыбается мне краешками рта и отходит.

– Папуля, чего там у вас с Колином? – спрашиваю я.

Папуля ерошит свои густые курчавые волосы, глубоко вздыхает.

– Все в порядке, Зури. Иди побудь с друзьями.

Папуля смотрит на тех, кто собрался на тротуаре возле нашего здания, на тех, кто подходит со стороны Бушвик-авеню и Джефферсон. Чешет седеющую бороду, снова вздыхает.

– Папуля, я же вижу: что-то не так, – говорю я.

– Да уж знаю, моя Зури Луз переживает за своего папулю, – говорит он, слегка сжимая мне плечо.

– Что вы обсуждали? Что произошло?

– Пойдем пройдемся, – говорит папуля и знаком зовет за собой. Мне вдруг делается не по себе. Папуля не из тех, кто ходит прогуляться. Мы идем по Джефферсон, он машет друзьям и соседям, здоровается с ними. – Она теперь поет и танцует на небе, – говорит он, когда звучат соболезнования. Мы хоть ей и не родня, но, если не считать Колина, были ее самыми близкими людьми.

Проходим Бродвей, папуля в сотый раз вздыхает и говорит:

– Колин решил продать дом. Подрядчик предложил ему хорошую цену.

Я тут же вскидываю на него глаза.

– Что? – Я просто не поняла, что он сказал.

– Нам придется уехать, Зури.

– Уехать? Да ни за что! – Слова тяжело падают с губ, живот подводит. Теплые слезы щекочут глаза. Я потеряла крестную, а теперь потеряю еще и дом?

– Зури, mija, не нужно истерик. Я согласился на отступные. Нам нужны деньги.

Я резко вдыхаю, останавливаюсь. Папуля всякое мог сказать, но только не такое. Подрядчик? Отступные? Да, после того сердечного приступа у Мадрины я часто гадала, кто вместо нее будет заправлять домом. Думала – домохозяином нашим станет Колин. Но чтобы он продал дом чужому…

– Отступные? Ты нас продал, папуля?

– Дочка, нам нужны деньги. На будущее. У меня вас пятеро на руках. В конце концов, квартира – это всего лишь квартира.

– Но как ты мог? И вот прямо так? – бормочу я, и слезы катятся по щекам. Папуля притягивает меня к себе, но я деревенею от злости в его объятиях.

– Ну пару крепких слов я ему все-таки сказал – сама знаешь, какой у тебя папуля. Мы, Бенитес, себя топтать не позволим. Он дал мне хорошую цену. На том и порешили. – Папуля смотрит на меня сверху вниз, прижимает крепче. Я обмякаю и вытираю слезы его выходной белой рубашкой.

– Папуля, а куда же мы теперь?

Он отпускает меня, качает головой.

– Пока не знаю, что-нибудь придумаем. Такая уж штука жизнь: нет худа без добра. Деньги – добро. Отъезд – худо. Но мы всё это примем, ведь это благословение. Как благословление и этот паренек из дома напротив.

Я глубоко судорожно вздыхаю, закатываю глаза.

– Ничего ты не знаешь, папуля, про паренька из дома напротив. И не меняй тему.

– В нашем доме тайну не сохранишь, Зури. Нравится он тебе? Ну и хорошо. Главное, чтобы и ты ему нравилась, а еще главнее – чтобы он тебя уважал.

– Но он-то здесь останется, папуля, – говорю я негромко и понимаю: Дарий больше не будет пареньком из дома напротив. Он останется в Бушвике, а мы… уедем куда-то.

– Останется. А ты уедешь. Они-то вон тоже живут на новом месте. Все тут для них по-новому. Вы с сестрами всю свою жизнь прожили в Бушвике. Видел я, как Дженайя смотрела вокруг, когда приехала из колледжа. Ее-то глаза уже видели куда больше, чем видели мы с твоей мамой. И твои тоже, дочка. Ты, как из Вашингтона вернулась, сияла, прямо как лампочка. Именно этого я для вас всех и хочу. И для себя. Представить страшно – я полжизни провел в этой квартиренке. А тут вдруг деньги падают прямо с неба.

Мне совсем не нравится то, что говорит папуля. Это разумно, но мне все равно не нравится.

– А что Колин-то будет делать со всеми этими деньгами? Ему же всего девятнадцать лет, – говорю я. В горле то и дело встает комок, но я его сглатываю, чтобы не разрыдаться.

– Он говорит, Мадрину уже много лет обхаживали. А тут сделали ему такое предложение, что отказаться невозможно. Наличными. Эй, Зури, выше нос, дочка. Я, знаешь, тоже был как ты: дулся на весь белый свет, когда что-то шло не по-моему. И, знаешь, кто мне раскрыл и глаза, и сердце? Твоя мама и пять прекрасных дочерей. Пусть хоть весь мир вокруг рушится, а мы все равно одна семья. Неважно, куда мы переедем. Бушвик заберем с собой. Следуй зову сердца, а не гордости, mija. – Он поворачивается, смотрит на меня.

От каждого его слова слезы вновь наворачиваются на глаза. Я смаргиваю их, но лицо совсем мокрое.

– Эй, mija, – зовет папуля, придерживая меня за плечи, чтобы заглянуть в глаза. – Я заранее знал, что тебе будет тяжелее всех. Сколько на тебя свалилось, Зури. Сперва Мадрина. А теперь еще и это. Но пора уже вырасти, взрослая дочь. Вон снаружи какой мир огромный.

Я, не удержавшись, хихикаю, хотя слезы так и катятся по щекам.

– Хитрюга ты, папуля.

А потом я себя отпускаю. Голова падает, слезы – градом. Я скрещиваю руки на груди.

– Не-не-не, – говорит папуля. – Не здесь и не так.

Мы отшагали кварталов десять, и я наконец поняла, куда папуля направляется. В библиотеку на углу Декальб и Бушвик, в наше любимое место. Он водил меня сюда, когда я была маленькой. Я исчезала в детском отделе, а он исчезал между бесконечными рядами толстых книжек. Но сегодня воскресенье, сквозь широкие и высокие окна видно: свет погашен, библиотека закрыта.

Зато калитка, за которой начинаются ступени крыльца, распахнута, мы подходим, садимся.

– Не хочешь уезжать от этого парня? – спрашивает папуля. – От Дария?

– Папуля! – укоряю его я. – Я не хочу уезжать из нашего района, нашей квартиры, нашего дома!

– И от этого парня, – повторяет он.

Папуля-то знает меня как облупленную. Так что я закрываю ладонями лицо, не желая самой себе признаваться, что он прав.

– Не в парне дело, – бормочу я. – Папуля, если бы мы могли поселиться на одном из этажей их дома!

– Это не наш дом и не наша жизнь. И кто знает, может, и им нелегко далось решение сюда перебраться. В смысле вряд ли они когда-нибудь толком впишутся. А с этими отступными, глядишь, мы еще и сами станем новыми богачами на районе. Entiendes?[32]

Я снова хихикаю. Папуля обхватывает меня рукой за плечи, я прижимаюсь к нему. Он целует меня в лоб, борода у него колючая. Я всегда считала своим домом Бушвик, но тут вдруг поняла: дом там, где мои родные люди, а где именно – не так важно.

Глава двадцать восьмая

Сестры собирают вещи, а я все свободное время провожу в библиотеке на Бушвик-авеню. Усаживаюсь в уголочке, за столом, на замызганном диване, на ступеньках у входа и погружаюсь в чтение. Но самое главное – я пишу вступительное эссе в Говард.

Учеба в колледже – единственное, за что можно уцепиться. Этого я добьюсь любой ценой. Выбор у меня – остаться здесь, в Бруклине, и пойти в местный колледж, поступить в Нью-Йоркский университет или уехать из дома. Я решила для себя: если уезжать, то только в Говард. Такую я себе поставила цель. Если поступлю, будет понятно, что у таких, как я, есть право самостоятельно решать, как распорядиться своей жизнью. Пусть люди, которые нас богаче, выкинули нас из дома, мы все равно выкарабкаемся из-под обломков своей покалеченной жизни.

Потому что в этом-то и есть суть острых углов: правильный поворот может привести тебя к дому.

Эссе в пятьсот слов я распечатываю как раз тогда, когда охранник объявляет: пять минут до закрытия. Я в итоге все-таки написала не стихотворение, однако именно поэзия помогла мне осмыслить свои чувства. Нестройные слова помогли мне понять, что к чему, и, выстроив их в эссе по порядку, я смогла точнее выразить истину.

Файл я сохраняю в папку на флешке – там же лежат все документы, необходимые, чтобы подать заявление на досрочный прием. Но прежде, чем свернуть работу, я создаю новый файл и записываю последние слова.

Гордость

Зури Бенитес

Нам нечем гордиться. Незачем так уж крепко любить все это: облупившуюся краску, подгнившие половицы, газовую плиту, которую зажигают спичками, треснувшие оконные стекла, плесень на плитке в ванной, мышей и тараканов.

Но я никогда не знала ничего другого. Все эти дряхлые вещи я называю домом.

Они как затертые простыни и одеяла, которые мама с папулей привезли из своего детства. Они старше нас, и в каждой щелке и трещине, каждом пятнышке и слезке таится своя история. Если вслушаться, можно услышать перешептывание тех, кто жил до нас. Они оставили все эти дыры, а нам их заполнять.

Ночная сирена скорой меня усыпляет. Гудят машины, скандалят соседи – мне это говорит о том, что здесь живет любовь. Раз мы злимся и огрызаемся, значит, небезразличны друг другу. Иногда я начинаю гадать… Допустим, мой район затопит, или он треснет напополам, и кто-то кинет мне – мне одной – спасательный круг со спасательным тросом, ухвачусь ли я за него, брошу ли всё и всех на гибель?

Колледж – спасательный круг со спасательным тросом.

Но район мой не затопило, и он не треснул. Его вычищают и уничтожают. Приводят в порядок, стирают с лица земли. Куда же мне протянуть руку, чтобы вытащить воспоминания, тщательно упакованные в сундучок на чердаке, как у всех этих героев телесериалов, у которых вдоволь времени и перебор места? Что я могу назвать домом? Где выстрою в ряд кирпичи, чтобы заложить основание, поднять голову повыше, воздеть кулак, возвысить голос?

Иногда одной любви мало, чтобы человеческое сообщество не распалось. Требуется нечто более ощутимое: приличное жилье, рабочие места, доступ к ресурсам. Спасательный круг со спасательным тросом нужен не только для того, чтобы тебя вытащить. Он нужен, чтобы ты остался на своем месте и там выжил. Да еще и расцвел.

Я делаю паузу, поднимаю глаза. Легкий ветерок ерошит мне волосы на затылке, по телу бегут мурашки. Это совсем не похоже на прикосновение Дария. Скорее это знак присутствия кого-то или чего-то на другой стороне нашей реальности. Именно в этот миг я понимаю, что все истории Мадрины про предков такая же правда, как и наше дыхание. И сама она по-прежнему – живое дыхание. Она – любовь. Она со мной. А я – дочь Ошун.

Глава двадцать девятая

Переезжать мы не умеем. Не знаем, как упаковать всю свою жизнь в коробки малого, среднего и большого размера.

Мама хочет забрать абсолютно все: детскую одежду, наши детсадовские рисунки, дешевых куколок Барби.

Папуля хочет все выбросить. Так и поступает. Но только когда мама не видит. Так что стоит ей наполнить коробку и решить – все, можно закрывать, а потом отойти куда-то, вернувшись, она обнаруживает, что коробка пуста. Я же за последние дни поняла, из чего действительно состоит наше семейство: из общих воспоминаний, любви и вещей.

Завтра Дженайя уезжает назад в Сиракузы. Забирает коробку со своими любимыми вещами – из страха, что папуля их выбросит. Мы с Най-Най, Марисоль и близняшками сгрудились на крыльце. Поначалу мы все помещались на одну ступеньку, если покрепче притиснуть тощие попы и плечи. Потом только на две.

Теперь Лайла сидит на ступеньку ниже, положив голову мне на правое колено, я заплетаю ей мелкие косички. Она достает семечки из пакетика, сплевывает шелуху на землю. Одна скорлупка попадает Марисоль на руку, та шлепает Лайлу по колену. В обычном случае начался бы скандал, но сегодня все думают иначе: не хочется тратить последние мгновения на разборки.

Очень тихо для субботнего полудня, и я все гадаю: может, весь квартал грустит, что мы уезжаем? Шарлиз уже уехала в Дьюк, нет ее рядом, чтобы пошутить и развеселить нас хоть немного. Гости входят и выходят – прощаются с мамой и папулей, в последний раз воздают Мадрине дань уважения в ее подвале. Весь этот тихий солнечный теплый субботний день как один долгий тяжелый вздох. Я и вздыхаю, доплетя Лайле последнюю косичку. В тот же миг дверь дома Дарси открывается, я делаю вид, что ничего не заметила, а все сестры поворачиваются ко мне – как я отреагирую.

Вот только из дома выходит не Дарий, а Эйнсли.

Он подходит к нам – так обычно подходит Дарий: руки в карманах, плечи слегка сгорблены. Подбородок у него не такой твердый, как у брата. Улыбка кривоватая, глаза блестят, со свежей стрижкой он немного похож на ботаника. Симпатичного ботаника. Я вдруг осознаю, что Эйнсли, возможно, идеально подходит моей сестре Дженайе.

Мы все делаем вид, что ничего не замечаем: я разглаживаю Лайле волосы, Кайла внимательно разглядывает семечко, Марисоль читает книгу Сьюз Орман[33], а Дженайя притворяется, что говорит по телефону. Вот только актриса из нее плохая: слишком она старательно изображает беспечность.

– Привет, – говорит Эйнсли Дженайе или всем нам. Смотрит на нее, но просто потому, что не понимает, на которую из нас лучше смотреть.

– Привет, – отвечает Дженайя.

– Пошли на крышу, – говорю я. – Тут слишком жарко.

– Ну уж нет! На крыше еще жарче – там ближе к солнцу! – заявляет Лайла, не трогаясь с места.

Я щиплю ее за руку.

– Пошли, – говорю я сквозь сжатые зубы.

Марисоль качает головой и, глядя на Дженайю, закатывает глаза, однако первой шагает к лестнице, а мы с близнецами следом.

– Чего это мы вдруг обязаны уходить? – хнычет Кайла. – Если этому Дарси так уж надо поговорить с Дженайей, пригласил бы нас к себе домой, под кондиционер!

– Хорошая мысль, – одобряет Марисоль, открывая дверь на крышу. – Мы бы с него типа как плату взяли. Один час с Дженайей оценивается в час доступа к этому их здоровенному холодильнику.

Папуля открывает дверь квартиры, смотрит, как мы и что. Он в маске и перчатках: они с мамой выметают пыль за шкафами. Нас они из квартиры выставили: мы слишком много болтаем и скандалим. Папуля и маму хотел выставить, но она уже просекла, что он выкидывает вещи у нее за спиной.

– Только чтоб никто не свалился, ладно? – говорит папуля сквозь маску.

– За нами Мадрина присматривает, – отвечаю я с улыбкой.

Глаза его улыбаются, он качает головой. В моем отце что-то переменилось. Он стал немного счастливее, легче. Ему переезд пойдет на пользу.

На крыше сестры подползают к самому краю, пытаясь подслушать, о чем говорят Дженайя и Эйнсли. А я все смотрю на дом через улицу и гадаю: может, и Дарий смотрит на нас тоже.

– Уходит, – докладывает Лайла. – А она ему вслед: «Пока, Эйнсли!»

Я вижу, как он машет с другой стороны улицы, снова бросаю взгляд на их крышу – интересно, наблюдал ли Дарий за сценой внизу.

И тут приходит Дженайя, улыбаясь от уха до уха.

– Он предложил отвезти меня в университет, – говорит она тихим мягким голосом.

– Чего? – удивляюсь я, подходя ближе.

– Он учится в Корнеле, примерно в часе от Сиракуз. Мы можем поехать вместе. Придется как-то запихать мои шмотки на заднее сиденье, но… – Она улыбается еще лучезарнее, сжимает руки и поднимается на носочки – этакая ракета, которую сейчас запустят на луну. Разве что не лопается от счастья.

Я ее обнимаю.

– Ты, главное, не спеши, ладно? – шепчу я.

– Зи, у меня очень хорошие предчувствия, – говорит сестра и глубоко вздыхает.

– Дженайя и Эйнсли на крыльце болтались! – напевает Кайла, раскладывая голубой брезент, чтобы всем было куда сесть.

– И це-ло-ва-лись! – добавляет Лайла. – Сначала влюбились, потом поженились…

Дженайя первой садится на брезент, подпирает подбородок рукой и, улыбаясь светлой улыбкой, говорит:

– Ну, продолжайте!

– Нет, не надо! – перебиваю я. – Не продолжайте. Никакого влюбились – поженились – деточки народились, Дженайя! Хотя ладно, влюбляться можно. Но без браков и без детей.

– Это же просто песня! – смеется сестра.

Я закатываю глаза, и мы в последний раз всей толпой усаживаемся на брезент. Обнимаю Дженайю одной рукою, Марисоль – другой. Мы все прижимаемся к сестрам, кладем головы друг другу на плечи – а над Бушвиком заходит яркое летнее солнце. Оранжевое небо протянулось вдаль – дальше, чем когда-либо. Все мы молчим, даже близняшки-болтушки, и, словно беззвучную молитву, произносим слова прощания.

Сестры уходят по одной, оставив нас с Дженайей наедине до конца вечера. Сегодня полная луна, и миг тоже полон смысла, он словно бы на сносях. Как будто с переездом в Канарси родится на свет наша новая жизнь.

Первое, о чем заговаривает Дженайя после ухода сестер, это Эйнсли.

– Ну ладно, все хорошо, вы действительно отличная парочка, – произношу я со вздохом.

– Вы с Дарием тоже неплохо смотритесь вместе, – замечает она и опускает голову мне на плечо.

– Плевать я хотела, как мы вместе смотримся. Мне важнее, хороший он человек или нет.

– Ну и как?

Я смотрю на другую сторону улицы. На миг закрываю глаза – пытаюсь понять, чувствую ли я, что Дарий смотрит на нас с крыши. Мадрина говорила: любовь соединяет людей, пусть этого не видно, но почувствовать можно. Я вытряхиваю эту мысль из головы и открываю глаза – нет, это же не любовь. По крайней мере, пока. Дженайе я говорю:

– Не знаю. Посмотрим.

– И сколько ты собираешься дать ему времени? Несколько дней, месяцев, лет? Всю жизнь?

– А сколько ты дала Эйнсли?

– Достаточно, чтобы он одумался.

– А если бы он никогда не одумался? Не сказал бы тебе ни слова до отъезда в Сиракузы?

Она набирает полную грудь воздуха и ждет целую минуту, прежде чем дать мне ответ:

– Он бы одумался. Не сегодня – так мы бы еще увиделись. Пусть через несколько месяцев. Или лет. Я просто… знала.

И Мадрина знала тоже.

Уже глухая ночь, спальня наша почти совсем опустела – осталось лишь несколько раскрытых коробок. Матрасы замотали пленкой и сложили в гостиной – утром их заберут грузчики. Мы лежим на одеялах. Мне не заснуть.

Я пробираюсь в квартиру к Мадрине – дверь не заперта, там ничего не осталось, лишь запах все висит в воздухе: дым от сигарет и шалфея, одеколон, благовония, дешевые духи. Запахи только усиливаются, когда я спускаюсь в подвал.

Храма Ошун больше нет. Можно подумать, все утекло с речной водой.

А вот стул Мадрины стоит на своем месте. С него убрали белый чехол и желтую подушку, он больше похож на собственный скелет. Я сажусь, складываю руки на животе – как это делала Мадрина. Опускаю голову на спинку, закрываю глаза, чтобы в последний раз услышать ее голос.

А, mija! Вот и ты. Реки текут. Стоячая вода бывает только в выгребной яме, mi amor! Пришло тебе время сниматься с места, утекать, распространяться вширь. Рекам так полагается. И так же полагается любви!

Глава тридцатая

Все собрались внизу – ждут, когда отъедет грузовик с вещами, и я последней обхожу дом, чтобы проститься с ним навеки. Провожу пальцем по пыли на подоконнике в спальне. Без мебели и вещей квартира кажется гораздо просторнее. И гораздо запущеннее. На стенах трещины, плесень, повсюду комки пыли размером со щенят – наверное, жить в такой тесноте было очень нездорово.

А вот кухня почему-то кажется меньше прежнего. Представить себе не могу, что мама готовила в этой комнатушке столько еды – на весь квартал. Плиту и столешницы отчистили – наверняка все это снесут и сделают кухню попросторнее, как в доме у Дария.

Я еще раз обхожу всю квартиру, вдыхаю поглубже, шагаю за порог, закрываю дверь.

Не хочется плакать, но слезы вырываются наружу, точно вода из пожарного гидранта летом, если открутить кран. Я обхватываю себя руками, прижимаюсь головой к закрытой двери. Там, за дверью, когда-то была вся я, все, что я знала и любила. Я как бы шагнула наружу из собственного тела и сейчас его покину.

– Зури? – кто-то тихо произносит мое имя.

Я шмыгаю носом, пытаюсь сдержать слезы, но не получается. Я не поворачиваюсь выяснить, кто это, узнаю по голосу. И не решаюсь пошевелиться.

Он дотрагивается до моего плеча. Я все стою неподвижно.

– Эй. – Он мягко поворачивает меня к себе.

Я скрещиваю руки на груди и не поднимаю на него глаз.

Он притягивает меня к себе, обнимает, целует в лоб. И я выпускаю все наружу – в его объятьях, на его груди.

Потом слегка отстраняюсь, смотрю ему в глаза. Он большими пальцами смахивает мне слезы со щек, целует в губы.

Последнее, что со мной происходит в нашем доме, – я целуюсь с парнем, тем самым парнем, который переехал на другую сторону улицы и изменил тут все. Может, именно этого Мадрина и хотела с самого начала: чтобы я нашла любовь и забрала ее с собой, когда уеду.

Держась за руки, мы спускаемся по лестнице, выходим из дома. На тротуаре – половина нашего квартала: прощаются с сестрами, с родителями. Поворачиваются и снова видят, как мы с Дарием держимся за руки. Понятное дело, всем тут же надо по этому поводу высказаться. Кто-то свистит, кто-то улюлюкает, остальные смеются – можно подумать, мы пятилетки и эта ерунда все равно ненадолго.

Я вижу папины глаза – они улыбаются. Он тихонько кивает и отворачивается.

Манни с другого конца квартала предложил отвезти маму с сестрами в новый дом на своем микроавтобусе. А я выторговала себе право ехать с папулей на грузовике.

Я уже собираюсь запрыгнуть на место в середине, между водителем и папулей, но Дарий снова тянет меня в сторону.

– По нашей ветке метро можно доехать прямо до Канарси.

– Ты правда готов? – спрашиваю я. – Будешь ездить ко мне на метро в такую даль?

– Разумеется, Зури. А еще мы с тобой в любой момент, как захочешь, можем встретиться в центре.

– Хотя лучше бы на такси. – Я пытаюсь шутить, но все равно хочется плакать.

– Это, типа, пятьдесят долларов.

– Но ты ж меня не бросишь?

– Не брошу, – отвечает он. И держит меня за кончики пальцев, пока я забираюсь в грузовик.

Папуля перехватывает его руку, крепко пожимает.

– Ты давай, чтобы все было путем, дружище.

А потом папуля притягивает Дария к себе и обнимает, как мужчина мужчину. И от этого сердце мое тает окончательно. Как будто тем самым весь мой район сказал «да» парню, который переехал в дом через улицу: сказал «да» нам с ним вместе.

Папуля, я его встретила

Ему еще рано, конечно, но я знаю, что ты

скажешь ему: купи-ка ты пива «Президент» у Эрнандо,

и вы с ним в последний раз выпьете на крыльце,

ему нравится твоя дочь, а ты надеешься, что

он сумеет меня любить гораздо сильнее, чем ты,

потому что только этого ты и хочешь для нас, папуля.

Хочешь, чтобы парни твоих дочерей

мудростью были страницами книг, а памятью – как

невольничьи корабли у берегов Испаньолы, а любовью –

без дна, как бутылки пива «Президент»,

которые пьют с друзьями на каждом крыльце

в поздний вечер, папуля.

Я его встретила.

Канарси, если честно, это край света или как минимум Бруклина. Мне так кажется, потому что дорога туда из моего бывшего района и обратно страшно длинная. Нам с сестрами приходится выходить из дома в половине седьмого, чтобы успеть в школу. Канарси – первая и последняя остановка нашей линии метро, как и говорил Дарий.

Новый мой район ничем не похож на старый. Если тут и есть недавно приехавшие, они чернокожие или латиносы, как и мы. Сюда перебираются не затем, чтобы что-то выбросить. Тут есть место раскинуть руки – и никому не попадешь по голове. Я весь день могу просидеть возле дома и увижу человек пять. Вот только тут никто не сидит на крыльце. Никто не выносит грили на тротуар, не ставит столики сыграть в домино. До бодеги пять с лишним кварталов, а до ближайшего супермаркета или прачечной нужно ехать на машине. Но мама с папулей так и не научились водить, машины у них нет. Так что мы почти все дни тратим на то, чтобы куда-нибудь добраться, или торчим в нашем двухэтажном домишке, занимаясь каждый своим делом. Марисоль с близнецами подолгу в школе – остаются на внеклассные занятия, а мама слишком много готовит, потому что кухня у нас теперь гораздо больше. В Говардский университет отправлен мой новый адрес, почтовый ящик постоянно забит их открытками и каталогами. Я считаю это добрым знаком.

Места у нас больше, времени – меньше. А вся любовь к своему району теперь вместилась в этот каркасный домишко посреди тихого квартала. Мы не знакомы с теми, кто живет рядом или напротив.

После первого дня занятий в выпускном классе я отправляюсь в свой старый квартал. Дарий хотел приехать повидаться, но у нас еще коробки не распакованы, а я все пытаюсь осмыслить, что к чему. Мне сильнее всего на свете хочется снова оказаться на Джефферсон и Бушвик-авеню – но только когда я буду к этому готова.

Дарий встречает меня на станции метро у Хэлси-стрит и Викофф-авеню. Ведет себя так, будто много лет не видел: обнимает, поднимает в воздух. Держась за руки, мы идем по моему бывшему району, болтаем про школу, колледж, выпускные экзамены, Бушвик. Я за целый квартал вижу, что наш бывший дом начали ремонтировать.

Оконные рамы вынули, внутри снесли все перегородки. Сердце колет, накатывает такая тоска – хоть падай на землю и вой. Дарий сжимает мою руку.

– Знаешь, кто его купил? – спрашиваю я.

– Разве это имеет значение? – откликается он.

– Да – вдруг вам не понравятся новые соседи. – Я улыбаюсь.

– Верно. Там небось будет богатенькая белая девица, она сначала станет меня бояться, а потом вдруг поймет, что не такой уж я страшный, поскольку учусь в частной школе, и мы с ней по уши влюбимся друг в друга, а дальше все понятно.

– Дарий, ты зачем такое городишь?

– Ревнуешь, что ли?

– Еще как! – отвечаю я.

– Тогда бросай – я тебе сейчас что-то покажу.

Мы подходим ближе к нашему дому, я замечаю, что тротуар замостили заново. Убрали торчавший там пень, покосившуюся калитку. Сердце того и гляди расколется надвое. Пройдет год – и я просто не узнаю этого места.

Дарий тянет меня за руку, садится на корточки перед домом. Я тут же начинаю хохотать.

– Обалдел, да? – спрашиваю я.

В жизни не видела такой прелестной и такой слюнявой вещи. В первом классе мы распыляли краску на гандбольную стенку или на скамейку в парке. Но поскольку в нашей части района тротуары мостят редко, мне почти не доводилось видеть инициалов, вырезанных на бетоне.

– Лучше было бы, конечно, как-то похудожественнее продемонстрировать тебе мои таланты, – говорит Дарий, улыбаясь от уха до уха. – Но я-то знаю, чего тебе хочется… Ч. М. О. К.

– Ну уж нет, садиться на корточки, чтобы тебя чмокнуть, я не собираюсь! – заявляю я, смеясь.

– Знаю. Я решил: пусть будет до глупости просто. Ч. М. О. К. – Он опять широко улыбается, будто сказал что-то очень умное.

– Знаешь что? Ты ж в дорогой школе учишься – умеешь быть оригинальным.

– Стараюсь, – отвечает он. – Так тебе нравится?

Прямо перед зданием, которое когда-то было моим домом и в котором я провела первые семнадцать лет жизни, красуется: «З + Д НАВЕКИ», вписанное в сердечко, которое проткнуто стрелой.

– Мне очень нравится, – говорю я и беру его за руку – он поднялся с земли. – Значит, действительно навеки?

– Навеки, – подтверждает он и обвивает руками мою талию. – В смысле… навеки, если плитку не поменяют. – Он пытается скрыть смешок.

Я легонько ударяю его в плечо и говорю:

– А тебе явно хочется, чтобы оно там осталось навеки, Дарий Дарси!

Обнимаю его за плечи, притягиваю к себе, поцелуй мой глубок и долог, и кажется: он – навеки.

Сноски

1

Жаренные во фритюре бананы.

2

Густой суп с овощами и мясом.

3

Пирожки с мясом и овощами.

4

Это для духов (исп.).

5

В религии африканского народа йоруба посредники между землей и миром духов.

6

В мифологии йоруба богиня любви и пресноводных водоемов.

7

Лапушка (исп.).

8

Высокий кубинский барабан.

9

Музыкальный стиль и танец Доминиканской Республики.

10

Двусторонний деревянный барабан.

11

Латиноамериканский музыкальный инструмент из дерева с засечками, по которому водят скребком пуа.

12

Господи боже (исп.).

13

Здесь: мой красавчик (исп.).

14

В латиноамериканских странах праздник, посвященный совершеннолетию девушки в ее пятнадцатый день рождения.

15

Отлично (исп.).

16

Любовь моя (исп.).

17

Проходимца (исп.).

18

Индийские благовония.

19

Морхаус – частный мужской колледж, построенный после отмены рабства для обучения афроамериканцев. Расположен в Атланте, штат Джорджия. Одними из самых известных выпускников являются Мартин Лютер Кинг, Спайк Джонс, Сэмюэл Л. Джексон.

20

Как жизнь, красотка? (исп.)

21

А, да (исп.).

22

Ух ты! (латиноамерик.)

23

Спасибо, спасибо (исп.).

24

Как дела? (исп.)

25

Престижный жилой район в Бруклине.

26

A Different World – американский комедийный сериал о жизни темнокожих студенток.

27

Хорошо (исп.).

28

Ах, Мадрина! Моя крестная мама! (исп.)

29

Но мое сердце! Мое сердце! (исп.)

30

Прямо сейчас, Мадрина! Дорогая бабуля! (исп.)

31

Сантерия – синкретическая религия, смесь верований йоруба и католицизма; во многом схожа с вуду и другими африканскими верованиями.

32

Понимаешь? (исп.)

33

Сьюз Орман – финансовый консультант и ведущая подкаста, автор книг о финансовой грамотности.

Content

Иби Зобои
Гордость

Предисловие к русскому изданию (Осторожно, спойлеры!)

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Как спасти свой район

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Парни из нашего района

Глава девятая

Глава десятая

Падение/наполнение (Хокку)

Глава одиннадцатая

Богатый красавчик

Глава двенадцатая

Танец речной богини

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Девушки из нашего района

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Хокку

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Все в любви хорошо – и Уоррен

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Элегия в память Паолы Эсперанцы Негрон Или ¡Ay Madrina! ¡Mi madrina!

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Сноски