Антонио Итурбе

В открытое небо

Antonio G. Iturbe

A cielo abierto

Text copyright © Antonio Iturbe, 2017

© Елена Горбова, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2022

Jacket design by Rich Deas and Kathleen Breitenfeld

Jacket images © Gorbash Varvara/Shutterstock

* * *

Сусане, летающей вместе со мной

При рождении этих страниц сквозь рев моторов звучала мелодия «Bricklayer’s Beautiful Daughter» Уильяма Акермана

Глава 1. Аэродром Ле-Бурже (Париж), 1922 год

Летчик тянет на себя двурогий штурвал, и «Кодрон С. 59» устремляется вверх, прямо к отаре белых облаков, плывущих над Парижем. Биплан дрожит, мотор «Испано-Суиза» ревет. Он планирует в молочно-белом тумане, а потом вновь натягивает железную узду и заставляет самолет влезть на крутую воздушную гору, прямо вверх, к небу. Вибрация фюзеляжа отдается в руках, а от них расползается по всему телу.

Младший лейтенант Сент-Экзюпери дрожит, опьяненный высотой, и улыбается самодовольной улыбкой безумцев – улыбкой заигравшихся, потерявших всякое ощущение риска и времени детей, что с головой ушли в мир, принадлежащий только им, ведь они сами его создали – для себя и под себя, по своим меркам.

На земле «Кодрон С. 59» не более чем громоздкая семисоткилограммовая деревянная конструкция, нашпигованная винтами и болтами, скрепленная заклепками и уголками. Когда он катится по земле – тяжеленный корпус на велосипедных колесиках, – то в полной мере являет свою патетическую хрупкость: эдакая дылда с толстым брюхом. А разбегаясь по полосе, так неуверенно покачивается на своих проволочных ножках, что любой камешек, попадись он под колесо, заставит его со страшным грохотом перекувырнуться. Но вдруг происходит чудо чудное, диво дивное: тяжеленный шкаф на колесиках отрывается от поверхности земли, поднимается над линией горизонта, потом еще выше и вдруг становится легким, ловким, даже изящным. И вот он уже смеется над теми, кто доверился его внешности – облику кашалота на мели, застывшего в ангаре.

Тони чувствует родство с самолетом. Он тоже заключен в неуклюжее тело, и это тело двигается неловко, даже как-то грубо. Под стать телу и голова – голова мечтателя и фантазера, плохо приспособленная для решения элементарных вопросов повседневности и практической жизни. То и другое превращает его в растерянного пингвина, спотыкающегося и бесполезно хлопающего крыльями на земле, вдали от моря. Но там, наверху, он совсем другой.

Он становится невесомым.

Летчик кладет штурвал влево, и самолет резко кренится на правое крыло. На лице расцветает улыбка. Сбылась мечта каждого мальчишки: игрушки оказались реальными вещами, а реальность обернулась игрой.

Он выписывает в небе восьмерки. Ему доставляет истинное наслаждение ощущать ту головокружительную вибрацию, что возносит его над серой обыденностью. Чувствовать, что оставил далеко внизу вульгарность казармы, а также офицеров со вздувшимися от постоянного крика венами на шее. Когда на тебя смотрит ни в чем не повинный человек, а ты кричишь на него – то рубишь под корень тонкое деревце. А вот он – не такой: если ему когда и случится повысить голос, то разве какой-нибудь развеселой ночкой, когда переберет бургундского или анисовки и начнет распевать песни – поначалу веселые, а под конец – печальные. Когда же он злится, то погружается в пучину молчания.

Как глупо вслух произносить,

что ведомо молчанию…

Самолет качается в воздухе, и Тони тоже качает головой, одобряя мысль Малларме. Он и сам стишки пописывает.

За спиной уже тысяча пируэтов в воздухе, но этого недостаточно. Достаточно не бывает. Жизнь для него всегда была слишком тесным костюмом. Пилот перекрывает подачу топлива, и биплан начинает терять скорость, пока не замирает вовсе. Самолет, остановившись в воздухе, уподобляется куску металла – сила земного притяжения начинает властно тянуть его вниз. Это начало конца самолета: он штопором летит вниз. Леденящее кровь пике сопровождается звучным «О-о-о!» кучки наблюдателей внизу – возгласом, который претендует быть восторженным, но звучит как-то нервно. Через несколько бесконечных секунд Тони, вцепившись в рычаги управления, выравнивает свой «Кодрон C.59» в бреющем полете, столь низком, что машина, как гребешком, прочесывает маковое поле.

Тем воскресным вечером, задумав это цирковое представление в воздухе, он воспользовался отсутствием большей части офицерского состава 34-го полка. Любимой забавой его детства, проведенного в Сен-Морисе-де-Реман, в огромном, изобиловавшем всякими закутками и закоулками замке, было не что иное, как театральные постановки, которые мальчик сочинял и разыгрывал для своих сестер и брата, выступая одновременно и драматургом, пишущим либретто, и неизменно преступающим все мыслимые границы актером, исполняющим все роли. Родным никогда не удавалось определить, что за ребенок растет у них в семье – бука или паяц. Они так и не смогли понять, который Тони настоящий: тот, кто ненастными вечерами сидит у окна, часами наблюдая за сползающими по стеклу дождевыми каплями, или тот, кто переворачивает вверх дном чердак и вдруг, выкрикивая безумные фразы, выскакивает в костюме корсара или первооткрывателя новых земель, вознамерившись развлечь сестренок и кузенов.

Да он и сам задается этим вопросом. Кто же ты? На людях – рубаха-парень в тунике, расшитой громко звенящими бубенчиками, или же молчальник и отшельник, погруженный в себя, как каждый, кто одинок? Вибрация крыла выводит его из задумчивости. Отвлекаться за штурвалом самолета не следует, но когда ты в воздухе – мысли просто летают. Он осторожно вытягивает шею, чтобы за пару секунд разглядеть кучку друзей, наблюдающих с земли за его акробатическими трюками, но замечает всего лишь булавочные головки.

Там, внизу, Шарль Саллес, Бертран де Соссин и Оливье де Вильморен… Но, выписывая в небе самые безумные пируэты, он делает это ради одного человека, ради того, о ком думает день и ночь.

Ему вспоминается тот день, когда кузен в первый раз привел его в роскошный особняк на улице Ла-Шез, где мадам де Вильморен уже тогда слыла хозяйкой одного из самых элегантных интеллектуальных салонов Парижа.

Мажордом с восковым лицом провел их в гостиную, уставленную стегаными диванами и ореховыми книжными шкафами, где обоим пришлось ждать, пока братья Вильморены закончат наводить марафет, чтобы потом всем вместе отправиться в кафе-мороженое на Елисейских Полях. И тогда зазвучала музыка. Звуки скрипки – лениво-медленные, смычок едва касается струн, но нота все же звучит, не гаснет. Звуки из-под смычка рождались такими измученными, что зависали в воздухе, и, казалось, в мелодию они не сплетаются, что это лишь эхо мелодии.

Ноты доносились откуда-то сверху, и он, словно в трансе, поднялся на третий этаж. Вторая по коридору дверь была приоткрыта, и он заглянул.

На кровати, застеленной синим атласным покрывалом, полулежа на разноцветных подушках, играла на скрипке девушка, облаченная в лиловую пижаму. Ее подбородок так мягко лежал на подбороднике, что скрипка тоже казалась подушкой. Рядом, на стуле, сидела гувернантка, увенчанная белым чепцом. Она пронзила странного пришельца острым взглядом, но вместо того, чтобы прогнать его немедленно, рукой показала – стой, где стоишь, и жди, а потом приложила палец к губам, требуя тишины.

А он и без ее указаний застыл на месте, как под гипнозом, не сводя взгляда с рыжих волос, зеленых глаз, белых рук. Девушка играла странно – со смесью неохоты и сосредоточенности, вынуждающей ее внимательно смотреть на гриф, по которому играют в прыгалки ее пальчики.

Он вспоминает, с каким жаром молил тогда бога всего прекрасного остановить время, чтобы мелодия эта никогда не кончалась, чтобы она длилась долго, всю жизнь.

Когда музыка умолкла, гувернантка, мадам Петерманн, без излишнего энтузиазма захлопала в ладоши, одновременно выгнув бровь – призыв последовать ее примеру. И он, конечно же, тоже зааплодировал, громко и воодушевленно. Аккуратно положив скрипку в футляр, лежавший на покрывале, девушка улыбнулась. И этой улыбке удалось разорвать ход времени. По крайней мере, она остановила его личное время: все до единого хронометры отпущенного лично ему века обнулились.

– Кажется, нас друг другу еще не представили… – проговорила она, и Тони залился краской, словно ярко-рыжая шевелюра девушки озарила его лицо. И начал заикаться.

– Умоляю простить мое вторжение, мадемуазель. Это все музыка… она заставила меня позабыть о благоразумии…

– Вас зовут?..

– О, конечно же, прошу извинить мою неловкость! Меня зовут Антуан де Сент-Экзюпери. А вы, должно быть, сестра Оливье. Я его приятель, мы вместе учимся в «Академии Боссюэ»[1].

– А я Луиза де Вильморен.

– Сожалею, что я так неожиданно вторгся в вашу комнату. Уже ухожу.

– O, не беспокойтесь! Проклятая болезнь в бедрах вынуждает меня соблюдать постельный режим, так что моя комната уже стала салоном, где я принимаю. Я так рада гостям!

Тони так широко распахнул свои выпуклые глаза, что они чуть не выскочили из орбит и едва не покатились по ковру.

– И я смогу вас навестить?

– Можно записаться… – неохотно ответила она. И, увидев отчаяние на лице юноши, с кокетливой улыбкой прибавила: – Или тихонько сюда просочиться, когда я музицирую.

Из глубины дома послышались голоса:

– Сент-Экс! Куда ты, черт возьми, подевался?

– Меня ваш брат зовет, мне пора. Но я вернусь! – Однако едва он произнес эти слова, как его воодушевление тут же сменилось озабоченностью: – Но… вспомните ли вы меня, когда мы в следующий раз увидимся? Поймете ли, что это я? Ведь у меня такое подвижное лицо!

Она окинула его взглядом, загадочно улыбаясь, и эта улыбка с равным успехом могла означать как снисходительность, так и презрение.

– Как знать. Память у меня девичья.

– Это не беда! – не замедлил он с ответом. – Я-то точно вас узнаю, мадемуазель де Вильморен. Буду помнить за двоих!

И вот он хохочет над собственной неловкостью в кабине пилота. Нажимает ногой на балансирный рычаг, открывает доступ горючему и штурвалом заставляет самолет прочертить в воздухе зигзаг. Через несколько месяцев после той первой встречи его призвали в армию, и он записался в военно-воздушные силы, стремясь воплотить в жизнь свою давнюю мечту о полетах. После нескольких переводов его направили в Касабланку[2], и все это время, нелегкое время обучения и разнообразных лишений, воспоминания о Лулу, о любви, выросшей в разлуке до гигантских размеров, его не покидали.

Возвращение в Париж в связи с переводом в расквартированный в Ле-Бурже 34-й авиационный полк обрадовало его возможностью вернуться в город театров, библиотек и бульваров и вновь увидеться со старыми друзьями… но прежде всего – возможностью вновь войти в тот дом на улице Ла-Шез. Ему было просто необходимо снова увидеть ту девушку, что кладет головку на скрипку и как будто спит наяву.

Он уже не раз просил Андре Вильморена позволить ему нанести Луизе визит, но тот уже по горло сыт одной и той же историей. Сначала его друзья-приятели лепечут что-то патетическое, стоя перед его сестрой, а затем каждый занимает свое место в очереди у нее в гостиной, теша себя иллюзорной надеждой вымолить жалкие крохи внимания со стороны той девушки, что позволяет осыпать себя комплиментами, ничуть не заботясь стереть со своего лица презрение, с которым выпроваживает претендентов, утомившись их присутствием.

И вот, уже полностью отчаявшись, однажды утром в четверг, когда Тони сидит в конторе и сочиняет в досужие часы стихи, пред ним предстает рядовой, доставивший адресованную ему записку, где сказано, что мадемуазель де Вильморен его примет. И пока он читает и перечитывает эту бумажку, прыгая на стуле, словно в него вмонтирована пружина, солдатик-салага так и стоит перед ним по стойке смирно, робко ожидая разрешения удалиться.

– Будут ли еще распоряжения, господин лейтенант?

– Естественно…

На лице парня застыло ожидание.

– Приказываю вам любить жизнь!

На следующий день он почти ничего не ест: повозил фасоль по тарелке и оставил. Собирался с запредельным тщанием: надел свой единственный костюм, отглаженный в полковой прачечной в обмен на полпачки сигарет, и старательно уложил чуб, щедро смоченный фиксатором. И, отправившись в дом Вильморенов, вышел с хорошим запасом времени, потому что ему нужны цветы – много цветов, лучших цветов Франции. Ему хотелось стать Хильдебертом, королем из династии Меровингов, разбившим для своей королевы розовый сад в самом центре Парижа. Луиза де Вильморен заслуживает не меньшего.

Так что он прямиком направляется к весьма пафосному цветочному магазину на Рю-Шаррон, неподалеку от собора Парижской Богоматери, – витрина этой лавки отличалась не меньшим размахом фантазии, чем у какой-нибудь кондитерской, – и требует огромный и разноцветный, тысячи цветов и оттенков, букет. Но стоило продавщице назвать цену заказа, как кровь отхлынула от его лица. Буквально только что, в этом самом месяце, мать погасила его вексель за пальто, купленное в рассрочку прошлой зимой, а от денежного довольствия оставались жалкие крохи, которых ему едва хватит, чтобы дотянуть до конца месяца. Не сумев скрыть свою неловкость, он объявляет продавщице, что передумал. И, выйдя на улицу, горестно вздыхает. Последние двадцать четыре часа он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете и вот снова сделался самым несчастным.

Но на ближайшем углу его посещает счастливая мысль: совсем недалеко, на острове Сите, есть Цветочный рынок. Огромный зимний сад, внешне похожий на железнодорожный вокзал, весь пропитан запахом мхов, наполнен суетой разносчиков разных товаров и солдатиков в увольнении, покупающих цветы модисткам с правого берега Сены.

Оттуда он вышел с букетиком фиалок и улыбкой на лице.

Входную дверь с профессиональной невозмутимостью распахнул перед ним мажордом, облаченный в жилет с золотой окантовкой, и тут же указал рукой в перчатке на маленькую гостиную, где следует ожидать приема. И вот тут-то Тони подстерегает малоприятный сюрприз: там уже ожидают два молодых человека. Очередь из желающих поухаживать за Луизой де Вильморен!

Эти двое, в костюмах в мелкую полоску, являют собой образцы безукоризненно одетых джентльменов. Один держит в руках выкрашенную в золотой цвет глиняную вазочку с экзотическими цветами, а второй обременен огромной коробкой с пирожными, на которой красуется анаграмма «Даллуаю», изысканной кондитерской с улицы Фобур-Сент-Оноре, где выпекают лучшие в Париже торты и пирожные с взбитыми сливками.

Еще до того, как эти двое могут его увидеть, он прячет за спину букетик фиалок. Только теперь до него доходит, каким вульгарным, каким неподходящим для такой рафинированной девушки, как Луиза де Вильморен, является его подношение. Он кивает в знак приветствия и остается стоять, опершись о косяк. Его не оставляет ощущение, что в этом элегантном доме он как безбилетный пассажир на шикарном круизном лайнере и что вот-вот, с минуту на минуту, все поймут, что он самозванец, и мажордом выставит его за порог.

В общем-то, говоря по правде, его семья принадлежит к древним аристократическим родам Лиона, и детство он провел в небольшом родовом замке с тысячей дверей. Слишком большое количество для скудного отопления. И он всеми фибрами души чувствует, что в своем положении впавшего в нищету графа просто смешон. В душе вскипает ненависть к купленным дешевеньким цветочкам, и он яростно сжимает в кулаке их беззащитные стебельки.

Мажордом провозглашает, что мадемуазель де Вильморен ожидает их в своих покоях, и все трое отправляются в паломничество вверх по лестнице. Тони пропускает тех двоих вперед и, когда на него никто не смотрит, запихивает цветы в карман пиджака и хочет развернуться, желая покинуть дом, пока не поздно, пока еще он не выставил себя на посмешище. Но, обернувшись, обнаруживает, что мажордом со своим бесстрастным ликом сфинкса замыкает процессию, так что он вынужден продолжить путь наверх.

Луиза сидит в постели, опершись спиной об изголовье, с двумя огромными подушками, как бы подлокотниками, по бокам. Квинтэссенция ее красоты заключена в невесомости – есть в ней что-то такое, что возносит ее надо всем окружающим.

Молодой человек в синем костюме, блистая триумфальной улыбкой, подходит вручить ей изобилующий бантами, лентами и цветами вазон. Но она не поднимает руки, не выказывает намерения принять подарок, а роняет скупое «спасибо», что с равным успехом может быть воспринято и как выражение вежливости, и как проявление безразличия. И одновременно кивает мадам Петерманн, которая со скучающим выражением на лице принимает вазон, а затем ставит его на тумбочку рядом с двумя другими вазами с точно такими же цветами. Тогда другой кавалер подходит со своими сластями, и Луиза точно так же сверкает мгновенно погасшей улыбкой и благодарит. Ни малейшим жестом не выразив желания взять в руки коробку с пышным сиреневым бантом, она взглядом просит гувернантку принять подарок. Луиза опирается на локоть, чтобы разглядеть третьего гостя, который, казалось, прячется за спинами двух первых визитеров.

– Вы там что, в прятки решили сыграть?

Тони слегка краснеет и делает два шага вперед.

– A, так это вы! Граф Сент… Сент… как там дальше?

– Сент-Экзюпери! Удивительно, что вы вспомнили меня спустя столько времени!

Она переводит взгляд на его пустые руки, и, чтобы хоть куда-нибудь их деть, он поспешно засовывает руки в карманы пиджака. И с языка его слетают сбивчивые слова:

– Прошу меня извинить, я намеревался преподнести вам небольшой подарок…

Ощутив острую и неотложную необходимость помочь своей речи руками, он резко вынимает их из карманов, и, вынырнув оттуда, словно гигантские крюки, его пальцы оказываются в воздухе вместе с фонтаном фиалковых лепестков. Они рассыпаются во все стороны, на мгновение застывая облаком в воздухе, а затем мягко опускаются на покрывало.

Бесстрастное выражение лица Луиза впервые сменяется чем-то иным.

– Вы что, фокусник? – интересуется она.

– Мне очень жаль… – булькает в ответ Тони.

– Не о чем тут жалеть, – заявляет она с тем блеском в зеленых глазах, который делает их еще ярче, – я обожаю фокусников.

– Когда я служил в Касабланке, один сержант в эскадрилье научил меня кое-каким карточным фокусам.

– Так покажите их нам прямо сейчас!

– Но ведь… у меня нет с собой карточной колоды.

– Мадам Петерманн, не могли бы вы принести нам карты?

– Мадемуазель Луиза, вам же прекрасно известно, что в соответствии с распоряжением мадам Вильморен я не могу оставить вас наедине с кавалерами.

Луиза, привыкшая командовать, переводит взгляд на тех двоих, что наблюдают за развитием этого сюжета с неподвижностью каменного гостя.

– А почему бы вам не сходить за месье Дюпоном, мажордомом, и не попросить его принести из гостиной карты для игры в бридж?

Низведенные до уровня секретарей, молодые люди выходят из комнаты, понурив головы, и вскоре возвращаются в сопровождении мажордома с колодой карт на серебряном подносе.

И Тони демонстрирует парочку фокусов и ловкость рук. Сначала он угадал карту, которую она положила в середину колоды, а потом повторил фокус еще раз, с одним из юных джентльменов, который включился в процесс с видимой неохотой, и очень скоро они оба, поджав хвост, откланялись.

– А какими-нибудь другими видами магии вы владеете? – спрашивает она, когда ей наскучивают карточные фокусы.

– Я знаком с магией Малларме… Он творит ее словами!

– А скажите-ка… что вы думаете о Бодлере?

– Что он способен на самое высокое и на самое гротескное.

– Приходите завтра – расскажете мне поподробнее. Поэзию я люблю.

Ее улыбка преисполнена обещанием.

И он думает: как было бы здорово, если б Лулу могла следить за его подвигами в небе в этот воскресный вечер! Но вот беда, бедро – нельзя сказать, что оно совсем ее не беспокоит, артрит дает о себе знать, так что никуда не денешься: нужно дать ее ноге еще немного покоя. Он выполняет акробатические трюки в воздухе, чтобы не переставать ее удивлять. Ведь она не выносит скуки! С безотчетным ощущением счастья он выступает воздушным гимнастом в небе Парижа.

Приземлившись, в первую очередь он стягивает с себя очки пилота и военный комбинезон, надетый прямо на воскресные брюки и свежую сорочку. И торопливо поправляет галстук, шагая к группе людей на той стороне взлетно-посадочной полосы. Саллес бежит навстречу с широко разведенными руками.

– Сент-Экс, ты грандиозно крут! – И по-приятельски хлопает его по плечу. – Ну-ка, все дружно, поприветствуйте аса воздушного флота!

Бертран де Соссин хлопает в ладоши и свистит, на что Тони отвечает преувеличенно учтивым полупоклоном. Но вот Оливье де Вильморен, столь безукоризненный в своем американском твидовом пиджаке и шелковом галстуке, так и стоит неподвижно, скрестив руки на груди, с суровым взглядом.

Тони переводит взгляд на своего друга и будущего шурина.

– Эти твои выкрутасы…

– Последняя фигура – это была буква «Л»… «Л», Луиза! Я сделал это в ее честь! Ты расскажешь своей сестренке? Ты должен ей сказать, иначе она мне не поверит!

– Тебе не следовало так поступать.

Суровость тона вызывает удивление.

– Мне не следовало чертить первую букву ее имени?

– Тебе не следовало творить эти безумства! Ты что, не понимаешь? Ты же так когда-нибудь убьешься!

Тони ласково берет его под руку, но Оливье сердито высвобождается.

– Для тебя это все игрушки! Ты просто эгоист! Эти твои пируэты великого авиатора… А моя сестра – что с ней будет? Какое будущее ее ждет? Остаться вдовой, не разменяв еще третьего десятка?

Бертран пытается приглушить остроту момента.

– Да ладно тебе, Оливье! Сент-Экс знает, что делает… ведь так?

Шарль Саллес делает рукой неопределенный жест. Однажды он летал с Тони: тот отпустил все рычаги управления и принялся изображать, будто гремит в погремушки.

Тони молчит. Такое с ним порой случается: свет софитов внезапно гаснет. Оливье де Вильморен смягчает металл в голосе и обращается к остальным:

– Матушка моя беспокоится. Знаете, как его величают мои старшие братья?

– Нет…

– Смертником.

Вильморены – единая и нерушимая семейная крепость. Потомки Жанны д’Арк, аристократы и миллионеры. А он кто такой – этот Антуан де Сент-Экзюпери? Верно и то, конечно, что фамилия у него звучная, и даже титул графа имеется. Титул, который ему духу не хватает использовать. Но ведь он аристократ из провинции, к тому же безотцовщина, щеголяет в одном-единственном костюме зимой и в другом – летом, причем у обоих локти блестят. Проходит военную службу в военно-воздушном флоте и говорит, что желает посвятить себя профессии столь же непродуктивной, сколь и рискованной, – быть летчиком. Оливье известно, что его мать очень беспокоится по поводу этого жениха, которого выискала ее дочка, хотя с легкостью могла бы иметь у своих ног будущих государственных мужей, сыновей министров или наследников первых состояний Франции, которые так долго совершали безуспешные паломничества на улицу Ла-Шез. Так нет же, она остановила свой выбор на этом неуклюжем парне, которому откровенно нечего ей предложить. Вот они, во всей красе – пресловутые капризы Луизы!

Шарль Саллес прерывает неловкое молчание:

– Ну если Сент-Экс приговорен к смерти, то у него есть полное право на последний ужин! Айда в «Два Маго», отужинаем!

Тони пробуждается от своей летаргии.

– Точно, давайте нагрянем с визитом к этим двум старым китайским магам! Я приглашаю! – весело восклицает он.

Произнося эти слова, он немедленно вспоминает, что в кошельке его франков осталось всего ничего – дай бог до конца месяца протянуть, но в тот момент это не имеет никакого значения. Дожить до тридцатого числа он сможет, перебиваясь обедами и ужинами в полковой столовке, а если уж совсем прижмет, то всегда можно одолжить денег у матери, которая работает медсестрой в Лионе, – он ведь ей обязательно вернет, как только получит очередную зарплату.

Монмартр – квартал живописцев и скульпторов, а вот писатели заселяют территорию между Латинским кварталом и районом Сен-Жермен. Так что Саллес, стремясь развеять малоприятную ситуацию на взлетном поле, неспроста предложил отправиться именно в это кафе в самом сердце квартала Сен-Жермен-де-Пре, то самое место, которое для Тони, да и для самой Луизы, которая тоже стихи пописывает, обладает сильнейшим притяжением.

И пока они едут на другой берег Сены, проезжая по Новому мосту в принадлежащем семье Соссинов «Ситроене Б14», Тони говорит о том же, о чем вещает каждый раз, когда они туда направляются: завсегдатаями этого кафе были Малларме, Оскар Уайльд, Аполлинер…

– Но главное – Верлен… вот кто в «Двух Маго» был Сократом!

Хотя все это они слышали уже бессчетное количество раз, слушают его благосклонно. Им известно, что, пока Тони говорит, все хорошо. Он обладает каким-то особым талантом к повествованию, той соблазнительной властной силой, что обычные анекдоты из жизни летчиков превращает в захватывающие истории.

Все четверо здороваются с официантом, облаченным в длинный, до щиколоток, фартук, и усаживаются за столик под фигурами двух китайских магов, с намеком на которых и было названо это место. Когда полвека назад прежний владелец решил перепрофилировать заведение и вместо магазина тканей и конфекциона открыть ресторан, он решил оставить эти две декоративные фигуры медитирующих китайцев. Никто уже не помнит, ни каким образом они там оказались, ни что они, собственно, означают. Тони страшно нравится одна игра: он сочиняет им биографию.

– Вот что я думаю: эти двое наверняка были торговыми партнерами Марко Поло в Китае, когда он отправился в путешествие на Восток за шелком и другими тканями. Как вам такое?

– Но если они были всего лишь торговцами тканями, то почему их называют магами?

– А я думаю, что это два молодца из Си-Фана, – высказывает смелое предположение Саллес.

– Си-Фан? Что это еще за чертовщина?

– Как? Вы что, романов о Фу Манчу не читали? Так остерегайтесь же желтой угрозы, ибо основанное им тайное общество Си-Фан незаметно просачивается повсюду! Его агенты – убийцы, они, подобные теням, натренированы убивать тихо и незаметно.

– Зря теряешь время, Шарль. Лучше бы серьезную литературу читал, – укоряет его Бертран.

– Что за чушь! – Тони не удается сдержаться – в его словах слышится излишняя страстность, он даже встает и ударяет кулаком по столу. – Как это – требовать от литературы быть серьезной? Если литература становится серьезной, она превращается в нотариальный акт!

Слова – это вам не цифры в этих новомодных счетных машинках-калькуляторах!

Выступает он столь яростно, что над столом повисает тяжелое молчание. Взгляды людей, сидящих за другими столиками, сходятся на них, и Тони испытывает неловкость. Оливье меняет тему, но теперь он молчит, а потом вдруг: пойду выйду на улицу, проветрюсь.

На самом деле нужен ему вовсе не свежий воздух, ему нужно побыть одному. На уличной террасе – пустые столики, такие печальные в беззащитности воскресных вечеров, когда темнеет как-то внезапно, без предупреждения. Он садится, поднимает воротник пиджака и закуривает сигарету, стараясь согреться крохотным огоньком. Движение на бульваре почти замерло, лишь изредка пробегают пешеходы, а полы их пальто вздымает холодный ветер.

Поодаль – очень пожилой мужчина в старой тиковой куртке, он опирается на тонкую длиннющую трость, по виду напоминающую копье зулуса. Старик поворачивается.

– Вам не кажется это странным?

Тони смотрит вдаль, но видит только пустой тротуар, несколько автомобилей и профиль пересекающего бульвар велосипедиста.

– Что здесь странного?

– Фонарь!

И тут его осеняет: фуражка, тиковая куртка и эта трость на самом деле шест, на конце которого в свое время, должно быть, крепился фитиль.

– Вы фонарщик?

– Точно так, месье.

– Но ведь в Париже давно уже нет газовых фонарей.

Старик хмурится.

– К моему глубокому сожалению. Знаете что? Когда я работал, мой труд частенько казался мне изнурительным, и я мечтал только о том, как бы добраться до дому и лечь спать. Фонарщик был последним, кто ложился в постель, – ведь ему нужно было по вечерам зажечь все фонари, и первым, кто вставал – перед рассветом, чтобы снова их потушить.

– Зажечь и потушить…

– Именно так.

– И работа не казалась вам скучной?

Старик уставился на него ошеломленным взглядом.

– Скучной? Какая странная мысль!

– Я имел в виду, что она такая… повторяющаяся.

– Да, повторяющаяся, конечно. Такой она и должна быть. Сначала один фонарь, потом второй, затем следующий. Сначала одна улица, потом другая, еще одна, и еще. И вот так…

– И вам не надоедало?

– Надоедало? Не понимаю, что вы хотите сказать. Это была моя работа, и у нее имелась цель: зажигать свет и гасить его. Если бы я каждый вечер не зажигал свет, кто-нибудь мог бы угодить в выбоину и упасть, переломав ноги, или еще чего похуже; на каких-нибудь достойных людей, супружескую пару например, могли напасть грабители, и никто бы даже этого не заметил. За свет отвечал я. Сначала один фонарь, потом второй и еще один. И так дальше. А на рассвете в обратном порядке: погасить один, потом другой, затем следующий…

– Но теперь, когда вы уже на пенсии, а фонари электрические, вы должны чувствовать себя счастливым: теперь вы можете спать столько, сколько захочется.

– Нет, как раз теперь я понимаю, как счастлив я был, когда обходил весь город. Сначала один фонарь, потом второй и еще один… вот так.

– А что вы делаете здесь в такое время?

– Я по-прежнему обхожу город – слежу, чтобы горели все фонари. Нет ли где перегоревшей лампы, или вдруг хулиган какой ее разбил, так я записываю все себе в блокнотик, а утром передаю сведения в мэрию, чтобы лампы заменили.

– И мэрия вас слушает?

Лицо старика омрачается.

– Редко.

Тони охватывает желание встать и обнять старика, но он подавляет это желание, потому что в школе его научили быть воспитанным, преподали нормы поведения, которые, в частности, гласят, что обнимать ночью на улице незнакомых нехорошо. И он не припомнит, делал ли тот учебник благовоспитанности исключение для фонарщиков. И думает, что не совсем хорошо понимает планету, на которой никому не кажется странным, что двое незнакомых людей на улице дерутся, но многие будут возмущены до глубины души, если увидят, как два незнакомца обнимаются.

– Пойду дальше.

– Месье фонарщик…

– Слушаю вас.

– Если позволите, мне бы хотелось стать вашим другом.

Глава 2. Расположение авиационного формирования под Истром, 1921 год

Взвод новобранцев усердно копает канаву под внимательным взором младшего лейтенанта Пеллетье, щуплого и чрезвычайного смуглого человечка. Эдакая до черноты пережаренная на решетке сардинка. Своим грязным, словно глиняная траншея, хриплым от дешевой выпивки голосом он подгоняет их, чтобы работали прилежнее, грозя арестом. А еще вздернуть за яйца на флагшток.

– Лентяи гребаные, маменькины сынки! Вы ж на войне сразу в штаны наложите. Ну нет, у меня вы собственное дерьмо жрать будете!

Один парень пошатнулся, чуть не выронив лопату из рук. Пеллетье подскакивает к нему и отвешивает звонкую пощечину, разносящуюся на все взлетное поле.

– Четверо суток ареста.

– Господин младший лейтенант…

– Шестеро!

Как только канава достигает двух метров глубины, младший лейтенант делает солдатикам знак вылезти на поверхность. Некоторые из них выбираются с трудом, еле живые после нескольких часов упражнений с киркой и лопатой. Капрал приказывает им построиться перед выкопанным в земле прямоугольником; парни, большинство из которых чуть ли не вчера были призваны на военную службу, ощущают, как от тяжелой работы по их спинам стекают ручейки пота, а в висках бурно пульсирует кровь. У одного из них крупной дрожью трясутся ноги. Командир взвода встает перед строем подчиненных и в первый раз за все утро улыбается.

– А теперь – заройте ее.

Кое-кто в отчаянии прикрывает глаза. Один полноватый молодой человек, стоящий в первом ряду, шумно вздыхает. Младший лейтенант в два прыжка оказывается прямо перед ним и требует назвать его номер.

– Четверо суток гауптвахты.

Пеллетье оглядывает остатки взвода – новобранцы старательно таращатся на линию горизонта, избегая встречи с его бешеным взглядом. Но один из них смотрит прямо на капрала, твердо, не мигая.

– Есть проблемы с пониманием приказа, призывник?

Солдат, которому был адресован вопрос, отвечает неожиданно уверенным, пожалуй, даже решительным голосом без малейшего намека на почтение:

– Никак нет, господин младший лейтенант! К вашим услугам, господин младший лейтенант!

Младший офицер усматривает в его взгляде и в решительном тоне скрытый вызов. Но верно и то, что призывник не совершил ничего предосудительного и его ответ был тверд и мужествен, как он сам того от них и требует. Офицер подозрительно, с ног до головы оглядывает призывника: юнец выше его на полголовы и на треть метра шире в плечах. Замечает, что солдат с такой силой сжимает черенок лопаты, что бицепсы бугрятся под рукавами гимнастерки. И ощущает инстинктивную ненависть к этому призывнику, потому что понимает, что тот его не боится.

– Как зовут, призывник?

– Мермоз, месье! Жан Мермоз!

Он не может его наказать – парень демонстрирует военную выправку. Младший лейтенант кивает, не сводя с него взгляда – взгляда охотника, который видит, как из-под прицела его ружья удирает заяц, но и со сладострастным блеском в глазах, свойственным тем, кто в будущем предвкушает момент, когда добыча вновь окажется в пределах досягаемости и он таки ее прихлопнет.

И пока взвод засыпает канаву уже стертыми о железные черенки лопат до кровавых мозолей руками, Мермоз поглядывает на другой конец их лагеря под Истром, где недвижно стоят на асфальте с полдюжины бипланов. Он слышит, как бурчит в голодном желудке, ведь казенная обеденная порция не способна удовлетворить его потребности, но сознает и другую неудовлетворенную потребность: летать. Именно эта потребность побудила его записаться добровольцем в военно-воздушный флот, согласившись на долгие четыре года военной службы.

В один прекрасный день в нем, ни разу до той секунды не бывавшем на борту самолета, внезапно проснулся тот мощный импульс, который заставляет нас сделать выбор на развилках жизненного пути. В юности он вел жизнь богемную и даже, можно сказать, расхлябанную, проводя долгие вечера за чтением поэтов, слывших мятежными, бродя по улочкам квартала Монпарнас в окрестностях авеню дю-Мен, где жила его матушка, добрая женщина, удрученная жизнью.

Как-то под вечер, в уже сгущающихся сумерках он стоял в тоске на набережной Сены, опершись о парапет, и смотрел, как катит свои волны, захлестывая берега, разгулявшаяся река, и тут взгляд его задержался на огромном, увлекаемом течением бревне. И вдруг в разбухшем дереве он увидел образ собственной жизни.

Нет, не позволит он реке времени тащить себя, подобно бревну, по течению. И тогда Жан дал себе клятву: будь что будет, но по течению он не поплывет, не даст себя утащить – он противопоставит себя реке. Не станет он разбухшим от воды деревом, ни в жизнь. Ему нужен вызов, нужна цель, что-то, что поставило бы его у штурвала собственной судьбы. И именно тогда он поднял голову, взглянул в поисках вдохновения в небо – и увидел тучи. Кивнул и громко расхохотался, не обращая никакого внимания на взгляды спешащих по мосту прохожих. Он поднимется туда, вверх, и окажется выше всех, быстрее всех, дальше всех.

Записался он в воздушный флот, желая стать летчиком, но реальная жизнь оказалась не похожей на мечты о подвигах. Истр – настоящая крысиная нора, куда прибило немалое число прапорщиков и сержантов из пехоты, переживших Великую войну, что закончилась три года назад: это были люди без особого призвания, часть из которых получили нашивки из-за свойственной им жестокости. Привыкшие к ощущению собственной значимости на топких полях сражений, в пресной обыденности мирной жизни они оказались никем. Были среди них и такие, как младший лейтенант Пеллетье, кто терпеть не мог высокомерие летчиков с этими их кожаными куртками и самомнением героев неба. В годы Великой войны те только и делали, что играли со своими летающими погремушками, в то время как они, пехота, давились грязью и кровью в простреливаемых насквозь траншеях.

Мермоз старается отделить себя от давящей атмосферы казармы, но от собственного разочарования уйти не удается. Неделя проходит за неделей, а их обучение летной профессии еще и не начиналось. Они всего лишь ворочают камни, причем без всякой видимой цели, копают траншеи, которые потом снова зарывают, или совершают изнурительные марш-броски с тяжеленными, нагруженными разными железяками вещмешками за спиной, после чего просто валятся с ног. У многих мечта стать пилотом испаряется. Один из них уже отрекся и перешел в пехоту. Пехотинцев-то они встречают каждое утро: те сидят в сторожевых будках и несут караул, не занятые ничем, кроме как борьбой со скукой. Но Мермоз воспринимает предназначенные им испытания – или наказания – стоически и даже подбадривает товарищей, убеждая переносить все стойко и невозмутимо.

– Очень полезные для здоровья упражнения. Мы станем сильными, как быки!

В свободные вечера, после изнурительного дня, оставляющего многих новобранцев совсем без сил, он ходит в спортзал боксировать. Методично наносит удары по боксерской груше, прыгает через скакалку и делает разминку с энтузиазмом, от которого у его товарищей отвисает челюсть. Денежное довольствие у них скудное; чтобы скопить несколько монет на воскресный ужин и танцы в Истре, приходится экономить. Однако его тело требует намного больше калорий, чем предусмотрено казенным пайком. За шесть сантимов в продовольственной палатке можно купить четверть литра какао. Казалось бы, всего ничего, но в какао можно накрошить хлеба, и это поможет насытиться. Довольно быстро выясняется, что четверти литра хватает всего на полбатона. Однажды вечером он появляется перед солдатиком на раздаче и ставит перед ним жестяную банку из-под печенья, найденную в кладовке. Солдат смотрит с удивлением.

– Казенную кружку я потерял. И пока каптерка не выдаст мне другую, приходится обходиться вот этим.

Солдатик переводит взгляд на металлическую банку, потом снова на Мермоза. Банка раза в два больше по объему, чем казенная кружка. И это настолько очевидно, что совершенно ясно: Мермоз и не думает его обманывать. Он просит о сообщничестве, не произнося волшебного слова «пожалуйста», не утруждая себя ни единым признаком скромности, просто-напросто требуя то, что ему положено. И емкость наполняется густым какао.

Явившись на танцы, под звуки оркестра, состоящего из четырех тощих музыкантов, которые тщатся разогнать воскресную скуку, он стремится утолить голод другого типа. Ему не составляет большого труда привлечь к себе внимание девушек, прозябающих в трясине городка, в котором никогда ничего не происходит. Парень он видный: хорош собой, статен, мужественен и неизменно вежлив. Так что девушек он меняет чаще, чем носки.

В танцевальном зале, где девушки и парни играют в вечные кошки-мышки, однажды вечером он встречает тоненькую девушку, коротко стриженную под мальчика, с глазами, на которые нанесено излишнее с точки зрения нормы боязливого провинциального городка количество косметики. Головы матерей, бабушек и теток, исполняющих функции полиции нравов в отношении своих дочерей, внучек и племянниц, тут же сближаются, чтобы перетереть ей косточки.

Слишком худые девушки ему не по вкусу, но эта ему нравится своей смелостью – одна против всех. Он идет к ней с той самой решимостью, с которой охмуряет городских модисток, а она встречает его легкой улыбкой. Тщеславие по поводу новой легкой победы распирает его изнутри, как фаршированного индюка. Чего он не знает, так это того, что она заприметила его с того самого момента, как он вошел в зал, и вальяжно прошлась у него перед носом, когда сама решила, что ей интересен этот солдат со светлыми, стриженными под машинку волосами.

Мермоз сжимает ее руку и шепчет на ушко комплимент. Она делает вид, что слегка зарделась, создавая впечатление, что он близок к победе.

Вечерняя поверка в части проводится по воскресеньям в девять. Совсем немного времени, чтобы сводить девушку в пансион «Мартиника», где за несколько сантимов консьерж выдаст ему ключ от комнаты. В те разы, когда денег у него вообще нет, консьерж записывает сумму на счет и никогда не пеняет за просрочку. А бывает и так, что времени заглянуть в «Мартинику» вообще нет или девушки пугаются его намерений и артачатся. Порой приходится довольствоваться удовлетворением через рукоблудие, со смехом убеждая партнершу, что таким образом он полностью гарантирует сохранение ее девственности. Но в тот вечер не проходит и получаса, как Мадлен переступает вместе с ним порог комнаты в «Мартинике», а минуту спустя она уже и одежду скидывает. И без тени стыдливости идет через всю комнату вытащить из сумочки пудреницу.

– Можешь не подкрашиваться, не нужно – ты и так выглядишь чудесно.

В ответ она только улыбается; наивные парни ее умиляют. Показывает металлическую коробочку – внутри вовсе не пудра и не румяна, а маленький латунный цилиндрик и какой-то белый порошок.

– Что это?

Она смотрит на него с нескрываемым сарказмом.

– Это, дорогуша, пропуск в рай.

Глава 3. Париж, 1923 год

«Женестин» катит по многолюдному бульвару Клиши. Андре, старший из братьев Вильморенов, расхваливает новый семейный автомобиль, поясняя, как разработанный Полем Женестином усилитель тормозов может полностью остановить движущееся со скоростью ста километров в час авто с тормозным путем в двадцать шесть метров. Сидящий рядом с ним Шарль Саллес кивает. На заднем сиденье, полулежа из-за артрита в бедре, расположилась Луиза; она внимательно рассматривает мельтешащую на улице толпу.

– Мне бы так хотелось сходить в «Мулен Руж»! – восклицает она, указывая на кабаре с неподвижными в эти утренние часы лопастями мельницы.

– Ты да на этом старомодной представлении с канканом, нет, даже вообразить себе не могу, – отзывается Шарль.

– O, Шарль, дорогой… да ты сам, как видно, уже вышел из моды! – Все находящиеся в салоне авто начинают улыбаться в ответ на дерзкие слова Луизы, явно задающей тон. – Там уже несколько лет канкана в помине нет! Теперь там кабаре…

– Тебе оно не понравится, Лулу…

– Это еще почему?

– Да ведь это не что иное, как публичный дом для самых неотесанных нуворишей Парижа.

– Сент-Экс, не надо произносить подобных слов в присутствии моей сестры! Барышням противопоказано! – осаживает его Андре.

– Ладно, ладно… беру назад публичный дом. Это всего лишь чайный салон, где никто не пьет чай.

И пока Шарль и Луиза громко хохочут, а ее брат скорбно качает головой, всем своим видом показывая, что тут уж ничего не поделаешь, дело пропащее, двуколка, за которой ехало их авто, внезапно тормозит. Лошадь встает на дыбы, перевозимый товар вываливается на мостовую. Андре также вынужден резко затормозить.

– Когда же уберут наконец эти таратайки из Парижа! – сердито кричит он. – Неужто кому-то до сих пор неведомо, что на дворе 1923 год?

Огромная куча дынь раскатилась по мостовой, и образовалась знатная пробка из пешеходов, в которой перемешались все: и степенные месье в шляпах и высоких ботинках, наблюдающие за происходящим, и торговцы с близлежащего продуктового рынка, что бросаются помочь собрать раскатившийся товар, и воришки, которые не упускают случая и используют всеобщее замешательство, чтобы удрать с желтым плодом под мышкой.

– Держи вора! – раздается чей-то крик.

Движение остановлено, начинают сигналить клаксоны.

– Париж просто невыносим! Затор продлится целую вечность! Сейчас развернусь, попробуем добраться через площадь.

– Подожди! – останавливает его Луиза. – Мы уже в двух шагах от «Вьенуаз»[3]. Выйдем здесь!

– Доктор сказал, что ты не должна ходить пешком.

– А кто сказал, что я пойду пешком? Разве здесь нет достаточного количества джентльменов, чтобы меня донести?

И раньше, чем ее брат успевает открыть рот, чтобы выразить протест, Луиза уже открывает дверцу машины.

– Подожди! Ну почему ты такая нетерпеливая?

– Не могу терять ни минуты! Жизнь слишком дорога, чтобы терять ее попусту, верно, Тони?

Он активно ее поддерживает.

– Если бы выставили на торги в «Кристис» минуту жизни… до каких пределов могло бы вырасти предложение?

– Я думаю – две тысячи франков! А вы что скажете?

– Гораздо больше!

– Даю две пятьсот! – провозглашает Саллес.

– Три тысячи! – И Луиза энергично выкидывает руку вверх.

Андре де Вильморен пыхтит, но не поймешь – то ли сердито, то ли забавляясь.

– Ладно, идет. Но подождите секунду, дайте хоть припарковаться у обочины.

– Поспеши, Андре, поспеши! – подгоняет его Тони. – Мы теряем тысячи франков!

В багажнике автомобиля лежит приспособление, которое уже приходилось использовать, когда Луизу вывозили за город погулять, в том числе во время обострения артрита. Это портативный паланкин, купленный семейством Вильморен у одного из импортеров восточных товаров: толстый лакированный брус черешневого дерева с куском плотной жесткой ткани, навесом, и небольшим гамаком из бамбука, что крепится к брусу. Шарль достает это чудо инженерной мысли и устанавливает его возле дверцы. Луиза опирается на руку своего суженого, чтобы устроиться в паланкине удобнее.

Тони и Андре достается честь нести Луизу, уложив черешневый брус на плечо: один идет впереди, другой – сзади, на манер носильщиков. Шарль Саллес берет на себя труд расчищать в толпе путь для всей процессии, пока они не дойдут до улицы Лепик.

– Расступись! Разойдись по сторонам, сделай милость! – энергично и властно выкрикивает он, словно актер на подмостках, разыгрывая роль глашатая. – Несем даму, даму чрезвычайной важности!

Народ подается в сторону, уступая дорогу странной процессии, во главе которой выступает Саллес, решительно тараня толпу, а за ним два молодых месье несут экзотический паланкин, в котором виднеется юная рыжеволосая дева с отсутствующим взглядом и гордо поднятым подбородком, под которым взорам всех желающих открывается лебединая шея принцессы.

Официанты, обслуживающие столики брассери «Ля-Пляс-Бланш», застывают на месте с подносами, уставленными стаканами со смородиновым морсом и чашками кофе. Носильщики в темных халатах, что возят по улицам тележки, месье в котелках и продавщицы в длинных юбках – все выстроились по сторонам, ведомые любопытством: кто же эта дама, что передвигается по городу в носилках на плечах своей свиты, как Клеопатра. Прибывший на место происшествия с дынями жандарм, целью которого было разобраться с возникшим затором, видит приближающуюся даму под балдахином и приветствует ее по-военному, будучи убежден, что это, должно быть, дочь какого-нибудь посла из далекой заморской страны. Луиза отвечает на его приветствие легким наклоном головки, и страж порядка помещается перед Саллесом, чтобы расчищать процессии путь, властно приказывая народу разойтись.

И жандарм прокладывает им путь до угла, а потом сопровождает до улицы Лепик, где на первом этаже отеля «Бо Сежур» расположена кофейня и кондитерская «Вьенуаз», распространяющая на несколько метров вокруг соблазнительный запах сливочного масла и подрумяненной муки. Носильщики осторожно опускают паланкин. Полицейский козыряет на прощание. Тони церемонно, царским жестом, как истинный джентльмен подает руку Луизе, в то время как Саллес предлагает с другой стороны свою. Все четверо, отчаянно сдерживавшие смех до этой минуты, дабы не смутить торжественности своего прибытия, входят в кондитерскую, безудержно хохоча.

Глава 4. Расположение авиационного формирования под Истром, 1921 год

Неделя длится сто дней. День – сотню часов. Младший лейтенант Пеллетье до трех раз на дню заставляет их подметать взлетно-посадочную полосу, используемую не чаще одного раза в сутки. Он заставляет их маршировать, гоняя в хвост и гриву: раз-два, раз-два, раз-два… тя-ни но-сок, тя-ни но-сок… Единственная ошибка при проходе в строю может повлечь за собой наказание – запрет на увольнение в воскресенье, и в поте лица своего новобранцы стараются не допустить этой ошибки.

Мермоз порывист, но не злопамятен. Тем не менее за прошедшие недели в его душе постепенно скопилась и загустела мрачная ярость, вытеснившая иные чувства. А еще с ним стало происходить то, чего не было никогда: у него трясутся руки.

В среду им предоставляется возможность выбрать свою судьбу. Из сорока парней, которые по собственному желанию записались в авиаполк, только пятеро выразили желание продолжать службу. Остальные захотели перевестись в пехоту, что давало им возможность досидеть срок военной службы на каком-нибудь тихом штабном местечке, может статься, в другом подразделении, где можно будет избавиться от созерцания Пеллетье навсегда.

Мермоз остался.

Этим пятерым унтер-офицер отдает приказ построиться и объявляет, что у него есть специальное задание для господ, стремящихся в небо. Для начала он гонит их бегом до самого конца гарнизонной территории, к ограде. Приказывает поднять металлическую крышку люка. И когда она открывается, обнаруживается черный колодец с лесенкой, откуда их резко, как пощечиной, обдает выбивающим слезу смрадом.

– Отстойник казармы не опустошали неделями. А теперь я желаю увидеть его чистеньким, как святая рака. Если останется хоть капля дерьма – вы у меня языком ее вылижете.

И показывает рукой на ведра и тачку, куда нужно будет выгружать экскременты.

– Есть сомнения?

– Никак нет, господин младший лейтенант… где взять лопаты?

И тут Пеллетье разражается хохотом.

– Лопаты? Еще чего не хватало – имеющиеся на балансе вооруженных сил инструменты на подобные цели расходовать. Лопаты у вас вон – из рукавов торчат. Пошевеливайтесь, лодыри!

Мермоз спускается первым. Его товарищ по имени Корсо советует обвязать лицо носовым платком. Газ метан, выделяемый содержимым отстойника, может вызвать обморок, а там недалеко и до смерти – одной из наименее почтенных.

Чтобы обмануть самого себя, укрыться от омерзения и предотвратить рвоту, он старается убедить себя в том, что оказаться здесь, среди дерьма, это успех. Успех, потому что он не отрекся от своей судьбы, не отступил.

Троим из пятерых становится плохо, и они вылезают из смрадного колодца до окончания работы. Пеллетье заносит в их личные дела пометки о неисполнении приказа, что автоматически лишает их шанса быть принятыми на курсы подготовки пилотов. Но Корсо и Мермоз выдерживают – до последнего ведра. Задерживая дыхание, чтобы не надышаться газом, оба силятся держать в мыслях одно – надежду научиться летать. Кто бы мог подумать, что столь высокое и чистое стремление способно довести до столь омерзительного колодца. К ним подходит капитан – поинтересоваться, что такое здесь происходит, и младший лейтенант Пеллетье докладывает ему, что он привел пару солдат вычистить выгребную яму.

На глазах капитана они вылезают на поверхность земли с пустыми ведрами. Руки черные, обмундирование черное, лица тоже черные. И смердят.

– Все вычистили? – спрашивает их капитан.

– Так точно, мой капитан.

Пеллетье яростно крутит черными глазами.

– Смотрите у меня, если вы солгали капитану, я вас на столько на губу закатаю – седыми выйдете.

Оба солдата вытягиваются по стойке смирно: нет оснований сомневаться, что Пеллетье в люк не полезет, побережет свою безупречно чистую форму.

– Есть у меня способ выяснить, действительно ли все вычищено так, как было приказано, – и хитренько так улыбается. – Если вы и в самом деле выгребли все содержимое отстойника, то должны были добраться до самого дна и, стало быть, сможете теперь сказать, какого цвета плитка на дне резервуара.

– Никак нет, не можем сказать, господин младший лейтенант…

Повисает пауза, в течение которой Мермоз глядит в глаза унтер-офицеру, у которого, как у готового вцепиться в добычу хищника, уже текут слюнки в предвкушении расправы.

– Мы не можем назвать цвет плитки, потому что плитки на дне нет. Дно цементное.

Взгляд Пеллетье вспыхивает яростью.

– Это верно, младший лейтенант? – адресует ему вопрос капитан, морща нос от распространяемого солдатами смрада.

С горьким разочарованием на лице ему приходится признать, что это правда.

– В таком случае отправьте этих парней в душевую и освободите от всех видов работ, запланированных до обеда.

– Слушаюсь, – отвечает он с плохо скрываемой досадой. – Команду капитана вы слышали. Бегом марш!

Оба, счастливые, бегут к душевой на глазах у других солдат, с изумлением взирающих на этих бродячих ассенизаторов.

В пятницу Мермоз читает свежий приказ, вывешенный на двери спального корпуса, и видит строчки, которых так долго и терпеливо ждал: «Рядовой Жан Мермоз с понедельника приступает к освоению практического курса пилотирования. После утренней поверки он обязан прибыть в конференц-зал аэродрома». Ликующий крик из его глотки разносится по всей части.

Тем вечером на пару с Корсо он садится сыграть в покер с одним отпрыском хорошей семьи, новичком в казарме, который строит из себя великого картежника. Приятели заранее сговорились. И вот, сдавая карты, Корсо подсуетился, чтобы джокеры и всякие короли-дамы-валеты пошли Мермозу, ну и он, в свою очередь, когда будет сдавать, поступит так же. С тем расчетом, чтобы выигрывать по очереди, а у лоха не возникло бы подозрений, что его просто обтрясают со всех сторон, как спелую грушу.

И поскольку в субботу у него увольнение, то он находит выигранным денежкам применение: приглашает Мадлен в ресторан, с его точки зрения – элегантный, там подают форель, фаршированную нежнейшим беконом. Девушка оставляет половину своей рыбы несъеденной, Мермоз перекладывает остатки ее порции на свою тарелку и осушает целую бутылку вина. Ничто не может его насытить. Тогда она с невинным взглядом пай-девочки слишком щедро подведенных черным, каких-то вампирских глаз интересуется, не хочет ли он десерта. Тот десерт, что ей нужен, не прописан в меню, его подают в «кошачьем переулке» – темном закутке за фабрикой по производству жалюзи, где есть шансы встретить торговцев белым порошком. Так что часом позже, когда парочка добирается-таки до хостела «Буш-дю-Рон», глаза у обоих блестят, а кровь в жилах бурлит.

В понедельник Мермоз одним прыжком выпрыгивает из казарменной койки, но замечает, что руки дрожат. От холода, наверно, или от нервов, ведь сегодня ему предстоит начать новую жизнь ученика пилота. Мысль о начале обучения на летчика с лихвой окупает все, что было. Однако теоретические занятия беспросветно скучны, да и бо́льшая часть времени до обеда занята у курсантов надраиванием замасленных полов ангаров и восстановлением покрытых копотью частей самолетов Первой мировой. «Ньюпоры» и «Моран-Солнье» – настоящие летающие гробы. Есть и еще одно дело – провожать в последний путь то курсанта, то летчика чуть ли не через день.

Топливный бюджет скуден, самолеты поднимаются в небо нечасто, стало быть, практические занятия, то есть полеты, проходят только раз в неделю. Так что каждый день – целыми часами – ученики занимаются в основном тем, что ровняют взлетное поле, вооружившись деревянной трамбовкой, или метут аэродром вересковыми метлами, удаляя листочки и травинки. И дело вовсе не в том, что командование отличается особой приверженностью к чистоте, дело в том, что в мирное время армия имеет перед собой единственного врага, с которым вынуждена бороться: скуку. И Мермоз ждет, ждет со все возрастающим нетерпением того момента, когда он наконец сядет в кабину пилота.

Координатор его группы и летный инструктор – человек низкорослый и тощий, с густыми, словно щетки, бровями. Неопределенного возраста, да еще и из тех, у кого спустя пару часов после бритья щеки вновь покрываются сизой тенью щетины. По званию он всего лишь ефрейтор – вещь редкостная, но есть в нем нечто такое, что выдает ветерана: то ли закатанные выше локтя рукава, что нарушает принятые нормы, то ли замедленные движения, как будто он никогда и никуда не спешит и его вовсе не волнует перспектива состариться в казарме.

В первый раз Мермоз забирается в самолет вместе с ефрейтором Березовским. Машина – «Кодрон G.3», оборудованная как учебный борт, с двойным управлением. Ефрейтор в очередной раз наставляет: «Звук мотора – самое главное. Мотор у него – звездообразный вращательный, восемьдесят лошадей. Ритм меняется, мотор кашляет, тон повышается… – ко всему прислушивайся, все подмечай. Если заглохнет, а ты прохлопаешь – тебе конец».

Березовский садится на заднее место, берет на себя управление, курсант устраивается на переднем, и вот самолет отрывается от земли. Наконец-то! Внизу остаются казармы Истра и армия дворников с метлами, внизу – темная ненависть Пеллетье, внизу – унылая рутина… С того момента, когда они отрываются от поверхности земли и Мермоз начинает ощущать, как волнами бьет ему в лицо ветер, он понимает, что находится именно там, где хочет быть: еще выше, еще свободнее. Ему уже успели рассказать, что экзамен трудный, что едва ли треть его сдает, а нужно ведь еще живым вернуться. Но он безоглядно верит: он станет летчиком. Инструктор советов практически не дает, да он и рта-то почти не раскрывает. У него есть лишь один совет, который он повторяет с завидной регулярностью, перекрикивая оглушительный рев двигателя:

– Мотор, мотор слушай.

– Да я его слышу!

– Я ж тебе не слышать велю, а слушать!

Мермоз теряет терпение и, пренебрегая воинской иерархией, отвечает старшему не по уставу:

– Да что я должен услышать-то?

Любой другой командир наложил бы на него взыскание за дерзость.

Но Березовский всего лишь изумленно поднимает кустистые брови. А Мермоз – он слышит не более, чем адский металлический грохот.

После нескольких пробных пролетов инструктор трогает его за плечо и жестами приказывает взяться за штурвал двойного управления самолетом. По одной лишь манере браться руками за рога штурвала, задолго до того, как ученик осуществит свой первый маневр, Березовский может определить, выйдет ли из парня пилот. У тех, кто негоден, при первом прикосновении к штурвалу самолета руки трясутся. А с Мермозом, у которого в последнее время руки вечно дрожат, все происходит наоборот: стоит ему взяться за рычаги управления, как на него нисходит спокойствие. И нервозности – как не бывало.

В последующие дни он легче переносит и долгие часы утрамбовывания взлетного поля, и нудную рутину по наведению чистоты. Теоретические занятия по пилотированию и еженедельные полеты перевешивают для него все вересковые метлы. И вот в один прекрасный день, когда должен состояться его учебный вылет, Мермоз подходит к машине, но Березовский делает шаг назад. Движением кустистых бровей, которыми он выражает свои мысли не хуже, чем губами, он показывает ученику: твой час настал. В первый раз он будет управлять самолетом сам. Мермоз набирает в грудь воздуха. Он не боится за свою жизнь, а лишь слегка тревожится – не хотелось бы разочаровать инструктора. Ему нравится этот молчальник – среди стольких надутых спесью военных он кажется бедолагой, случайно выжившим в кораблекрушении.

Кто угодно пришел бы в ужас от одной мысли, что ему предстоит забраться в этажерку с крыльями и единственным мотором, что выходит из строя через каждые три-четыре вылета, но Мермоз чувствует себя счастливцем. Он поворачивает ключ зажигания «Кодрона G.3» и разгоняет его по бетону взлетной полосы.

– Взлетай, чемпион!

Слова теряются в реве мотора, но аппарат поднимается, и Мермоз ощущает могущество. Вибрация фюзеляжа передается от кончиков пальцев выше – рукам, а от них – ребрам и всему телу. Теперь он вибрирует вместе с самолетом, слившись с ним в одно целое. Он в эйфории: кричит, смеется, дрожит.

Пилот еще очень неопытен; его хватает только на то, чтобы взлететь, сделать разворот и приземлиться. И в тот самый момент, когда он разворачивает машину, чтобы вернуться на взлетное поле, мотор глохнет. Воцаряется странная тишина с единственным звуком на ее фоне – свистом воздуха. Тишина – злейший враг летчика. Но пилот не теряет спокойствия и продолжает маневр так, как тот и был запланирован. Самолет планирует, влекомый тонко гудящими потоками воздуха, и Мермоз завершает свой первый самостоятельный полет наилучшим образом.

Ступив одной ногой на землю, ищет взглядом инструктора. Березовский с бесстрастным видом стоит, прислонившись к бидонам с топливом. Смотрит на него, ни слова не проронив, только раз кивает. Мермоз воспринимает этот кивок как знак одобрения. Он прошел самое главное испытание учебного периода. Следующее будет последним – официальный экзамен. Провалиться – глагол, спрягать который он не умеет.

Глава 5. Аэродром Ле-Бурже (Париж), 1923 год

Вялотекущая воскресная скука в расположении 34-го авиаполка весьма способствует тому, что Тони легко убеждает юного лейтенанта Ришо выкатить из ангара «Анрио HD.14».

– За штурвал сяду я, и мы с тобой с небес полюбуемся Сеной, – объявил он ему.

– Но ведь мы не внесли это в план полетов, который комендатура подписывает. Так что выйдет не по уставу.

– По уставу – в аккурат то, что в жизни пугает меня больше всего, Ришо. – Бесстрастные, как у рыбы, глаза прапорщика Сент-Экзюпери пронизывают его взглядом, в котором сожаление смешано с искусом. – Уставы убивают воображение.

Парень пожимает плечами.

– Как скажешь.

После этих слов уныние в облике Тони оборачивается радостью.

Оба подходят к крепко сшитому биплану, обычно используемому для учебных полетов: аппарат деревянный, с парусиной на крыльях. Кабины пилотов, расположенные одна за другой, открытого типа, крышей же летчикам служит верхнее крыло. Тони забирается в заднюю кабину, раззадоренный предстоящей проделкой, и самолет резко, словно очень спешит, отрывается от земли. И тут же набирает высоту, держа направление на город.

Тони хохочет. Напарник с опаской прислушивается к звукам, что доносятся до него через металлическую переговорную трубку, соединяющую кабины в учебных самолетах. Анекдотов вроде никто не рассказывал… Бьющий в лицо ветер вынуждает в переговорную трубку кричать.

– Чего смеешься?

– Мы летим…

Тони закладывает вираж над пригородами. Париж с такой высоты как будто спит.

– Сент-Экзюпери, ты, надеюсь, не над центром полетишь?

– Боишься, что в Эйфелеву башню врежусь?

– Боюсь другого – что полковник Буэнви будет гулять с семейством в выходной по Марсову полю и вдруг увидит у себя над головой «Анрио», который должен стоять в ангаре.

Тони не может удержаться от искушения протестировать маневренность самолета и ставит его сначала на одно крыло, а потом заставляет выписывать в небе зигзаги, словно слалом между облаков. Ришо чувствует, что желудок превратился в камень, сжимается и все остальное, но он не желает доставить своему приятелю такое удовольствие, как повод упрекнуть его в трусости. А Тони просто визжит от наслаждения.

Сену они пересекают, как будто мальчишки через канаву прыгают. Тони выравнивает самолет и умолкает. Ришо удивляется, что не слышит приятеля сзади.

– А теперь ты чего замолчал, Сент-Экс?

– Потому что я думаю.

– И о чем ты думаешь?

Ответа нет. На обратном пути в Ле-Бурже, когда они уже идут на посадку, их тревожит некий щелчок. Пилоты опасаются худшего, и не зря: мотор глохнет на высоте восьмидесяти метров, когда отказаться от запланированного действия нет никакой возможности. Ришо кричит тонким голосом:

– Запускай двигатель! Запускай, бога ради! Запускай, говорю!

Но они уже почти на земле, и Тони решает не терять ни сотой доли секунды на бессмысленное действие. Недрогнувшей рукой он, готовясь к посадке, слегка приподнимает нос самолета, хотя до аэродрома еще не дотянули и на земле под ними полно разных камней и выбоин.

Ришо кричит. Тони тоже орет. Нос самолета касается земли, пропеллер от резкого удара отлетает, биплан переворачивается, одно из двойных крыльев ломается, оба ощущают сильный толчок на фоне сплошной хаотической тряски. Тела пилотов подвергаются неконтролируемым ударам. Грохот, скрежет, ломающаяся обшивка, боль. Потом все становится черным, и наступает тишина.

Глава 6. Истр, 1921 год

Мермоз все ставит на одну карту. Чтобы получить звание пилота, он должен безупречно взлететь и в совершенстве посадить самолет. С северо-востока дует довольно ощутимый ветер, к тому же он усиливается, но ни второго шанса, ни оправдания у Мермоза не будет. Видно, что он взволнован; и, хотя он залил в себя уже около литра воды, горло пересохло, а руки не находят себе места. В своем заношенном и выцветшем военном комбинезоне к нему подходит Березовский. Пару раз приподнимает левую бровь – ту, что специализируется на предупреждениях.

– Слушай мотор… – И, не прибавив больше ни звука, отходит.

Свежий бриз треплет ветровые конусы и вымпелы, но, несмотря на некоторое покачивание под порывами ветра, к взлету претензий нет. Полет проходит без происшествий, хотя ветер все крепчает. Мермоз выполняет все предписанные программой экзамена развороты, но через считаные минуты понимает, что свежий бриз стал уже шквалистым ветром. Самолет швыряет из стороны в сторону, и управлять им стоит немалых трудов. Свист и завывание воздуха не дают ему даже слушать мотор, о чем без конца предупреждает Березовский, и Мермоз чувствует, как по его телу под комбинезоном ползут ледяные капли пота. Ему страшно, да еще как – просто до ужаса. Вот только страшится он не на землю упасть, не смерти он боится, он боится завалить экзамен.

Собрав все силы, он готовит машину к посадке, развернув ее носом против ветра посреди адского грохота и болтанки, что творится наверху. Шасси обретают нормальный контакт с полосой в два прыжка, но самолет накрывает резкий вихрь, крыло касается земли и отламывается. Биплан бесконтрольно вращается, пока не встает наконец в нескольких метрах от одного из ангаров.

Солдаты из технической поддержки подбегают с носилками. Голова Мермоза лежит на штурвале. Один из них с силой хватает его за плечо.

– С тобой все в порядке?

Мермоз поднимает голову – подбородок вперед, весь красный от ярости.

– Нет, я труп! Я все завалил! – И сжимает кулаки.

Второй попытки нет, правила на этот счет недвусмысленны, там все четко. Сильный ветер – возможная составляющая условий полета и не является причиной переноса экзамена.

Когда Мермоз возвращается в расположение части, на нем нет лица. Проходит пост на входе без остановки, не здороваясь с караульными. Дурные вести всегда прилетают раньше, чем хорошие. Младший лейтенант Пеллетье обо всем уже знает и поджидает его прямо посреди главной улицы, между казармами, сверкая триумфальной улыбкой.

– Слушай, ты! Тебе на курсы подметальщиков лучше было податься! – И разражается громким хохотом, как будто сегодня счастливейший день в его жизни.

Возможно, так оно и есть.

Мермоз обводит его взглядом.

Теперь уж ему все равно, что будет: из армии вышвырнут или под трибунал отдадут…

Мермоз резко отшвыривает вещмешок, сжимает кулаки, и заслонки его ярости распахиваются во всю ширь. Он знает, что убить человека сил ему хватит. Пеллетье застыл в ожидании: рука поверх кобуры с казенным пистолетом, пристегнутой к поясному ремню. И вдруг, словно метеорит, в самый неподходящий момент на сцену врывается Березовский. Или в самый подходящий. Он сердит – брови сходятся острым углом над носом.

– Мне жаль, что я провалился, Березовский. Это ветер – ужасный ветер!

Инструктор смотрит на него с презрением.

– Ветер, значит! Не мели чепухи! А если война – что делать будешь? Скажешь противнику – давай как-нибудь в другой раз, а то сегодня ветер?

Мермоз ничего не отвечает и горестно кивает. Березовский удаляется, засунув руки в карманы своего вечного, покрытого масляными пятнами комбинезона, и, когда Мермоз оборачивается, Пеллетье рядом с ним уже нет.

К черту Пеллетье!

Ночью ему не спится. Жуткий ветер так и завывает в ушах. В каком-то бесконечном хороводе перед глазами продолжают кружиться картины сегодняшнего утра: полоса, увеличивающаяся в размерах, когда он спускался, ветер, который, казалось, вознамерился оторвать у самолета крылья. Все последние недели он держался от кокаина подальше, но сейчас снова чувствует властное влечение к этим белым, цвета мела, дорожкам. Теперь он не имеет ни малейшего понятия, что станет с его жизнью. Мермоз, этот задиристый петух, этот не ведающий страха человек, лежит на койке пластом, накрыв голову одеялом. Его бьет дрожь. В ту ночь он узнает, что ничто на свете не пугает больше, чем неизвестность.

Глава 7. Госпиталь Вильмен (Париж), 1923 год

Свет – белый, запах – резкий. Тони знает или же каким-то неведомым образом угадывает, что времени прошло много – часы или дни. И что это не Ле-Бурже, и что тело его уже не в окружении обломков самолета. Глаза открыть он пока не решается. Вдруг окажется, что ты уже умер? Он предпочитает оставаться по этому поводу в неведении. Ведь ты не умрешь, пока сам свою смерть не осознаешь. А если все же умер… то куда его отправили – на небо или в преисподнюю? Любопытство побеждает. Он медленно, очень медленно поднимает жалюзи век и видит Шарля Саллеса – тот сидит возле его постели на табурете.

– Саллес…

– Сестричка, пациент номер пять очнулся!

– Где я?

– А сам-то как думаешь?

– Ну если ты здесь, то уж точно не на небесах. Должно быть, это ад, но очень комфортабельный – с музыкой и девушками красивыми.

– Прям в точку! Госпиталь Вильмен никак не райские кущи, это уж точно. Здесь хлоркой воняет. Но сестрички попадаются – первый класс, сам увидишь…

Тони пытается посмеяться, но стоит ему шевельнуться, как тут же начинает болеть сразу все. Вдруг его пронзает беспокойство, и он вмиг становится серьезным.

– А что с лейтенантом Ришо?

– Поправится, но голова у него, конечно, пару-тройку дней поболит. Череп у него поврежден.

– Мне так жаль!

Появляется медсестра и знаками приказывает Саллесу выйти из палаты.

– Пациенту нужен покой.

Саллес хитро подмигивает своему другу, скашивая глаза в направлении филейной части медсестры. Она же делает вид, что ничего не замечает, и готовится измерить давление пришедшему в себя летчику.

И пока сестра методично сжимает и разжимает резиновую грушу, надувающую манжету у него на руке, Тони разглядывает ее с нежной улыбкой на лице.

– Отчего вы улыбаетесь?

– Потому что вы за мной ухаживаете.

– Это моя работа, – с профессиональной холодностью отвечает она.

Сложив тонометр, она оглядывает его тело, с головы до пят обмотанное бинтами.

– Авиакатастрофа, так?

– Точно так, не совсем штатное приземление.

Она неодобрительно качает головой.

– Вы у меня уже третий пострадавший пилот. Не понимаю я вас. Как будто бы и смерть вам не страшна.

– Смерть… ну да, главная забота всех и вся.

– А что, разве не так?

– Нам, быть может, меньше следовало бы беспокоиться о смерти и больше – о жизни.

Медсестра выходит из палаты, неодобрительно покачивая головой и бормоча под нос: «Ох уж эти летчики… кто бы их хоть немного уму-разуму научил».

На следующее утро, немного окрепнув, он пишет письмо матери – несколько успокоительных строчек, где в достатке и ласковых слов, и шуток, чтобы она уверилась в том, что с ним все хорошо, а в придачу – рисунки, ими он всегда свои письма украшает. Или марает. Заканчивает он послание, как и обычно, обещанием исправиться, просьбой прислать денег и еще одной: «Мамочка, люби меня, пожалуйста».

При падении Тони получил сотрясение мозга, множественные ушибы и ссадины. Однако теперь гораздо в большей степени, чем поврежденные ребра, боль ему причиняют мысли о последствиях: он без спроса взял самолет, стал причиной ранения офицера, да еще и разбил принадлежащий вооруженным силам летательный аппарат. Он мысленно перебирает возможные обвинения и доводы в свою защиту, составляя рапорт, который мог бы смягчить решение командования.

Изобретает целый воз и маленькую тележку аргументов, и все они видятся ему вполне убедительными, несмотря на серьезность его проступка. И он так озабочен тем, что же скажет командир эскадрильи, что полностью упускает из виду, что строже всего нас судит тот трибунал, что к тебе ближе всего.

В его палату торжественно, словно на театральную сцену, заходит Мари-Папон де Вильморен: молча, с высоко поднятой головой, она останавливается в метре от его постели, сложив руки на груди. На свою сестру она похожа – такая же высокая, с каре-зелеными глазами, однако с темными, а не рыжими, как у Луизы, волосами и даже с еще более гармоничными чертами лица. Красавица, но вот этой способности Лулу околдовать одним жестом целую толпу у нее нет и в помине.

В линиях прямого римского носа – фамильной черты всех Вильморенов – проступает воинственность. В щель между бинтами, которыми щедро закутана его голова, Тони пытается улыбнуться, но она не отзывается. Вся ее фигура словно выточена из глыбы льда.

– Сюда меня прислала сестра, передать тебе сообщение.

– Как она?

– Довольно сильно встревожена – по твоей милости. Моя сестра хочет довести до твоего сведения, что, посоветовавшись с родителями и братьями, она приняла решение: это не должно повториться – никогда. И если ты намерен просить ее руки и ваше обручение по-прежнему в силе, ты должен отказаться от своей абсурдной мании – летать.

– Ты это о чем?

И он садится в постели, хотя каждое движение причиняет ему боль.

– Полагаю, что я выразилась достаточно ясно.

– Перестать быть летчиком?

– Совершенно верно!

– Но это невозможно!

– Почему, позволь тебя спросить? Отец говорит, что занятие это для неудачников, что ни один уважаемый человек не позволит себе ввязаться в подобное дело.

– А что говорит Лулу?

– Я же тебе только что сказала! Это она попросила меня прийти сюда и передать тебе ее решение! Она не желает всю жизнь провести в страхе, опасаясь, что ее муж разобьется если не сегодня, то завтра или послезавтра.

Тони молчит, задумавшись.

– Или воздушные пируэты, или моя сестра. Тебе решать.

С высоко поднятой головой она сквозь зубы выдавливает слова прощания и уходит, оставляя за собой шелест колеблющихся юбок.

В его распоряжении – несколько дней в госпитале, пока не выпишут, и за эти дни он должен все обдумать и принять решение. Но разве здесь есть, над чем долго раздумывать? Его любовь к Лулу – превыше всего. Как может он отказаться от любви всей своей жизни?

Отказаться от Лулу невозможно… Но разве сможет он жить без полетов?

Он не видит, как, и, главное, где, в какой другой сфере жизни сможет он найти это счастье – разорвать путы, что приковывают нас к земле, и, став невесомым, взмыть ввысь.

Эта легкость…

Он порывисто меняет положение в постели, и острая боль в треснувшем ребре напоминает, что он не только отхлестан и побит снаружи, но теперь еще и разгромлен изнутри.

Как можно выбрать, что лучше: не есть или не дышать?

Он зол. И злится вовсе не на Лулу, потому что ее-то, конечно, понять можно. Скорее, это он чувствует себя непонятым. Полеты нисколько его не напрягают, он даже не считает их чем-то опасным. Оставшийся на земле понятия не имеет о тех связях, что устанавливаются там, наверху, о том, каким повелителем машины и времени является летчик, как твердо опирается он на тысячи кубических метров воздуха под крылом…

Впервые увидев Лулу, он непрестанно молился, чтобы она поверила в него, чтобы свершилось чудо и это божественное создание полюбило его – простого смертного и к тому же бедняка. Он горько улыбается. Бог карает нас, прислушиваясь к самым страстным нашим мольбам. Теперь Лулу любит его так сильно, что не желает мириться с мыслью, что он может разбиться насмерть, и даже не хочет позволить ему еще хоть раз сесть в кабину пилота.

И он мечется в сбитых простынях больничной койки – отчаянно и безнадежно, как оторванный хвост ящерицы.

Но любовь к Лулу де Вильморен толкает его ввысь с той же силой, что и любовь к полетам. Рыжая шевелюра Лулу – воздушный шар, что влечет его в небеса. Рядом с ней жизнь перестает быть мелкой, вульгарной. Нечего тут решать, все уже решено. Лулу хочет, чтобы он был с ней, живой и здоровый. Разве это не чудесная новость? Да он самый счастливый на свете человек! Но как же так, почему мгновенье назад он чувствовал себя таким несчастным? Миллионы мужчин пожертвовали бы одной рукой или даже двумя, чтобы оказаться на его месте. Он больше не будет летать и сделает Лулу счастливой.

Ее счастье станет моим счастьем…

Тони твердит сам себе, что ему несказанно повезло. И вместе с тем из глаз его катятся огромные, с кулак величиной слезы.

Глава 8. Истр, 1921 год

Наутро после бессонной ночи, в течение которой он десятки раз разбивался о взлетно-посадочную полосу, Мермоз отправился в офис командира части. Раз уж он завалил экзамен по летному мастерству, его должны будут направить в какое-нибудь наземное подразделение, на такие работы, где не потребуются специальные навыки пилота. Он не сомневается, что его отправят выполнять наихудший из всех возможных видов работ, но ему все равно. Раз уж не суждено стать летчиком, ему без разницы, на что будет потрачено его время.

Он приходит в офис части, однако капрал не обращает на прибывшего ни малейшего внимания.

– Мне бы хотелось узнать о своем новом назначении. Мое имя Жан Мермоз.

Тот бросает бесстрастный взгляд в свежий приказ.

– Нет ничего.

– Ты хорошо посмотрел?

– А ты что, думаешь, я читать не умею?

– И что это значит?

– Да что ты мне тут зубы заговариваешь? Думаешь, я твоя бабушка?

Мермоз поднимает над стойкой руку и хватает его за воротник. И тянет к себе вместе с плетеным, на колесиках, стулом, на котором сидит капрал, поднимая его кверху, над разделяющей их стойкой. А когда голова этой конторской крысы в звании капрала оказывается на расстоянии ладони от его лица, впивается в него колючим взглядом.

– Да я из тебя бабушку и сделаю, потому что в этом случае не нужно будет пробивать тебе башку.

Тот, задыхаясь, шепчет какое-то извинение.

Мермоз идет в учебно-тренировочный отряд, к которому был приписан, и, как положено по уставу, докладывает лейтенанту о своем прибытии.

– Ты ведь Мермоз, так?

– Точно так, господин лейтенант.

– Насколько я понимаю, это ты вчера разбил машину.

– Точно так, господин лейтенант.

– Ты хоть представляешь себе, во сколько обойдется восстановление самолета после подобных повреждений?

Мермоз медлит, раздумывая над ответом, так что лейтенант продолжает:

– Стоимость ремонтных работ следовало бы вычесть из твоего денежного довольствия, беда только в том, что тебе и за сотню лет будет не рассчитаться.

– Мне очень жаль, господин лейтенант.

– Тебе еще повезло, что тебя на гауптвахту не упекли! До сих пор не понимаю, с чего это я поддался на уговоры упрямца Березовского. Он говорит, что у тебя нутро пилота. – Офицер презрительно крутит головой. – Черт возьми! Да мне до лампочки – тайфун там начался или святой Петр с небес спустился. Клянусь всеми своими покойниками, если ты еще раз угробишь мне самолет, то весь остаток службы будешь мыть сральники во всех казармах.

Мермоз так ошеломлен услышанным, что чуть не забывает козырнуть, как положено, когда офицер разворачивается и уходит.

– Есть, господин лейтенант!

Он идет в ангар, где Березовский руководит процессом восстановления двойного винта. И внезапно видит его совсем другими глазами: он вовсе и не такой малорослый, и не такой прибитый.

– Березовский…

Инструктор спокойно оборачивается.

– Не знаю, как мне вас благодарить…

– Опаздываешь, Мермоз.

– Да я думал…

Движение рукой прерывает его объяснения. Березовский протягивает ему связанную из вереска метлу.

– Весь аэродром из конца в конец.

– Есть!

Он и представить себе не мог, что подметать упавшие листья окажется для него таким приятным занятием. Берет в руки метлу и пускается с ней в пляс.

В воскресенье он идет в увольнение гораздо более сдержанным, чем прежде, с головой, забитой мыслями о пересдаче экзамена на пилота, что предстоит ему на следующей неделе. Решение принято заранее – сходить в кино, в тот кинотеатр, что за площадью с мэрией, где порой удается подцепить одиноких девчонок, склонных приятно провести время в компании статного молодого красавца.

На этот раз он знакомится с двумя подружками-смуглянками, одна из которых ему по-настоящему нравится. Вторая отличается смазливым личиком и острым язычком, но вместе с тем еще и ужасными очками, кривыми ногами и тяжелой лошадиной челюстью.

В случаях такого рода Мермоз наиболее строго следует нормам рыцарского поведения. Он подходит к девушкам и в равной мере заигрывает и с той и с другой: комплименты отпускает обеим, ловит слова каждой. Наконец, предлагает им свои услуги, чтобы проводить к их местам в партере. Когда все трое движутся по проходу вдоль зрительного зала, он замечает их волнение и напряженность: девушки гадают, рядом с кем из них сядет этот молодой военный, такой красавчик и симпатяга. Подойдя к нужному ряду, он применяет один приемчик: пропускает первой одну из них, а потом идет сам, оказываясь посредине. Так ему будет легче решиться – выбор падет на ту, которая по собственной воле покажет себя более ласковой. Или на обеих сразу. В тот воскресный вечер каждая из них склоняет головку ему на грудь.

Из кинотеатра он выходит, приобняв за плечи и ту и другую. Обеим девушкам его идея навестить старого приятеля в пансионе «Лион д’Ор» и сыграть партию на троих пришлась по вкусу. Повернув за угол, вся троица оказывается в поле зрения четырех деревенских парней, с удобством расположившихся на каменном парапете. И когда Мермоз с девицами оказываются рядом, один из них извергает из себя:

– Шлюхи!

Девушки шепчут на ухо Мермозу, что лучше бы им прибавить шагу, что этим задиристым деревенским петухам вовсе не нравится, что их соседки проводят время с чужаками. Что ничего хорошего из пререканий с четверкой разобиженных молодцов не выйдет. Но у Мермоза логика другая. Он хоть и бабник, но никогда не добивается девушек при помощи лживых обещаний и никогда не выказывает женщине неуважения. Такого обращения он спустить не готов. Он останавливается перед этим квартетом и с абсолютным спокойствием обращается к молодым людям:

– Сдается мне, что произошла ошибка, друзья мои.

Все четверо с угрожающим видом поднимаются. И удовлетворенно усмехаются: чужак оказался ровно там, где им и хотелось, то есть в тщательно расставленной ловушке, которая предоставит им прекрасный повод дать выход накопившейся злобе.

– Ошибка, солдат? – саркастически переспрашивает один из парней.

– Ну да.

– И в чем ошибка?

– Дело в том, что мои подруги – истинные барышни, в сто раз более благородные, чем все вы, вместе взятые. И прямо сейчас, – он переводит взгляд на того, кто выкрикнул оскорбление, – ты попросишь у них прощения.

Самый высокий из них, выше Мермоза на два пальца, заходится в оглушительном хохоте, к которому присоединяются остальные.

– Солдат, ты у нас щас узнаешь, кто здесь командир.

И отводит руку назад, собираясь нанести удар с замахом, изо всех сил. Если б парень занимался боксом, он бы знал, что такой сильный замах оставит его лицо беззащитным на несколько критически важных секунд. Так что раньше, чем этот переросток получает возможность использовать свой кулак, костяшки Мермоза отпечатываются на его скуле. На мгновение он застывает, чуть покачиваясь, а потом с грохотом, как подрубленное дерево, падает назад. Три его дружка, не двигаясь, наблюдают за происходящим. Это ошибка. Ручищи Мермоза превращаются в ротоплан, и на них обрушивается лавина ударов. Двоим удается удрать, однако третьего Мермоз успевает схватить за шкирку, и он сжимается в комок, чтобы не получить добавки.

– Барышни все еще ждут извинений.

Опустив голову, через силу, парень выдавливает из себя нужные слова, что ему-де очень жаль, и, как только хватка ослабевает, убегает. Остановившись уже на безопасном расстоянии, оборачивается и выкрикивает угрозы, после столь поспешного отступления звучащие уже не столь убедительно. Мермоз улыбается, а девушки покрывают его щеки поцелуями.

Проводив девушек по домам, Мермоз понимает, что уже довольно поздно. Его терзает искушение дойти до известного переулка, где обычно тусуется один тип, с которым его свела Мадлен. Мадлен он, кстати, больше не видел – девушка исчезла из города столь же загадочно, сколь и появилась. Однако время уже поджимает – есть риск опоздать на вечернюю поверку, а позволить себе получить взыскание перед экзаменом он никак не может. Так что усилием воли он выбрасывает из головы все искушения и быстрым шагом направляется в расположение части.

В понедельник с самого рассвета погода стоит скверная. Шквалистый ветер во все стороны швыряется иголками ледяного дождя. Все полеты отменены. Вторник оказывается не лучше понедельника, а в среду погода портится еще больше. Зима разыгрывает свой худший репертуар: перемешанный со слякотью снег покрывает и пропитывает все вокруг.

Мермоз с сослуживцами вынужден проводить целые дни в ангаре, складируя материалы, счищая вековую копоть со зловонных агрегатов и устраняя протечки, расползающиеся масляными лужами. В свободные минуты он кружит по ангару, словно запертый в клетке дикий зверь. Руки подрагивают, и он подчищает последние остатки из коробочки с белым порошком, который, несмотря на пессимизм, помогает его рукам и ему самому продержаться еще несколько часов. Но ненамного, и с каждым разом – все меньше.

Проходят дни, а возможности сдать экзамен как не было, так и нет. Утром к Мермозу подходит Березовский и говорит, чтобы он запасся терпением, что не нужно торопиться, нужно переждать непогоду. Однако прошла уже целая неделя, а погода так и не улучшилась. И он так подавлен этим обстоятельством, что в воскресенье даже не хочет идти в увольнение. Сослуживцы, заметившие, как в выходной день он яростно тягает самодельную штангу, изготовленную из металлического прута и пары ведерок из-под краски с цементом, поглядывают на него с нескрываемым изумлением.

После тренировки он идет в столовку – выпить рюмочку коньячка. Или пару рюмочек. Или тройку. Поскольку в части остались только находящиеся в карауле и на гауптвахте, зал столовой практически пуст, а ответственный за кормежку служивый прикорнул возле аппарата с газировкой. Это старослужащий, ему вот-вот дембель выйдет, и он, похоже, рад хоть какой компании – развеять воскресную скуку.

– Привет, приятель. Холод собачий на улице, вот я и заскочил узнать: не нальешь ли ты мне рюмочку коньячка? Я заплачу – вот только придет денежное довольствие, так сразу же и заплачу.

– Давай поглядим, сможешь ли ты меня напугать. Сколько тебе осталось?

– Тридцать семь месяцев.

Тот улыбается, чрезвычайно довольный этой игрой, этим вечно повторяемым старослужащими ритуалом.

– А мне остается сорок шесть… дней!

Мермоз, подыгрывая, выражает удивление:

– Вот ведь везуха!

– А то…

На коньячных рюмках есть тонкая красная полоска, но обычно наливают на палец выше этой линии. Старослужащий наливает ему рюмку до краев, да и себе такую же.

– Запишу тебе в счет – на сосульке.

Мермоз радостно хохочет над шуткой. Этого достаточно, среди военных не принято благодарить словами. Пользуясь моментом полного взаимопонимания, он спрашивает у старичка, что тот думает по поводу ефрейтора Березовского.

– Настоящий герой войны.

Мермоз чуть было рюмку не заглатывает.

– Но… ты о чем? Он же самый обыкновенный ефрейтор из механических мастерских, ну и инструктор заодно!

Маркитант мотает головой.

– Он записался добровольцем в ВВС, когда уже шла война, и летал так здорово, что все просто рот разинули. Посбивал кучу немецких самолетов и прогулялся перед всеми противовоздушными заграждениями неприятеля. Войну закончил сержантом, с благодарностью от командования. А когда готовились дать ему следующее звание – младшего лейтенанта, кто-то проверил его документы, и оказалось, что он там кое-что подтасовал, когда в армию записывался. Парень дату рождения себе подправил, на пару лет раньше заявил, чтоб его взяли. Ну, у него отозвали эту благодарность, понизили в звании и отправили гнить в этот отстойник. С тех пор как он здесь появился, он ни с кем не сошелся, говорит ровно столько, сколько необходимо, и ни с кем не хочет иметь дела. Странный тип, мрачный, по правде говоря. Но и то сказать – причин у него хоть отбавляй.

– Но как же так? Ему хватило мужества накинуть себе два года, чтобы пойти воевать за Францию, но как же это может быть, что за этот благородный поступок летчик такого высокого класса был настолько сурово наказан – из-за какого-то крючкотворства? Это же уму непостижимо!

– Добро пожаловать в армию.

В понедельник все еще идет дождь, да и ветер не утихает. Мермоз знает, что рискованно, но ждать дальше – сил у него совсем не осталось, и он подает ходатайство о проведении экзамена во вторник.

Придя в ангар, Мермоз замечает, что Березовский выглядит сердитым, однако брови на его лбу не образуют острый угол, как бывает, когда он действительно злится. Он всего лишь делает вид, что сердит. В глубине души он доволен, что Мермоз не трусит.

На следующее утро небо все того же черного цвета, да и ветер все тот же. Сильные его порывы любой полет превращают в рискованный. Но лейтенанту, тому командиру подразделения, который принимает экзамен, на это наплевать, да и Мермозу тоже.

Взлетает он немного неуверенно, но высоту набирает в штатном режиме. Выполняет положенные по программе развороты, пролетает необходимую дистанцию по прямой. Капли дождя на стеклах очков затрудняют видимость. Просветы между тучами закрылись, и кажется, что настала ночь. Взлетно-посадочная полоса едва угадывается, ее границы размыты, словно акварелью нарисовали. Холодно, однако Мермоз потеет. Пора приземляться, но полосу он почти не видит. И решает сделать еще один пролет над землей, чтобы оглядеться. Полоса кажется сильно растушеванной чертой. Он на миг приподнимает очки, но бьющий в лицо дождь тут же вынуждает снова опустить их на прежнее место.

Он делает широкий разворот и заходит на посадку над дальним концом полосы. И хотя практически ее не видит, но все же неплохо различает огни ангара. И в этот момент горячо благодарит Березовского за все те разы, когда тот заставлял подметать полосу. Все скрыто за завесой воды, и ему приходится положиться на интуицию, рассчитывая расстояние между ангаром и началом полосы и направив свой самолет в эту точку. Приземление практически вслепую. Снижается он, будучи настолько занят управлением, что для страха просто нет места. Шасси касаются земли, и вот уже самолет достаточно уверенно катится по полосе, остановившись в назначенном месте. Приземление выполнено превосходно.

Он глушит мотор и на несколько мгновений остается сидеть в кресле пилота. Хочется побыть одному: насладиться моментом, разжевать его, высосать из него все соки.

Спустя несколько дней приходит приказ о его переводе пилотом в эскадрилью под Мецем. Но Мец кажется ему слишком маленьким и провинциальным городком.

Не для того же он стал пилотом, чтобы лопать в Меце лотарингские пирожные с заварным кремом!

Так что он идет в офис части и просит направить его добровольцем в Сирию. Сержант выдает ему бланк, его нужно заполнить и подписать. В одном из пунктов этого бланка требуется указать обоснование ходатайства. Предусмотрено несколько строчек, но он обходится одним словом: «летать».

С вещмешком за спиной и квалификацией пилота он выходит из казармы, которая теперь, когда он ее покидает, видится ему совсем старым, разрушающимся зданием. Но прежде, чем закрыть навсегда эту дверь и отправиться на вокзал, нужно сделать еще одно, очень важное для него дело.

Ангар на летном поле тих. Только шорох вересковых метел выдает присутствие полудюжины солдатиков, подметающих полосу – из конца в конец, как всегда. Березовский скрылся в своем крошечном кабинете, забитом ржавыми железками и беспорядочно разбросанными инструментами, там он пытается выровнять искривленную шайбу. На нем все тот же заношенный комбинезон с масляными пятнами разных размеров, некоторые из которых похожи на тень от медалей, сорванных с его груди. Заметив краем глаза Мермоза, он, не отвлекаясь от своего занятия, слегка хмурит брови.

– Березовский…

Мермоз не успевает продолжить, потому что тот поднимает руку, прерывая его.

– Прощай и доброго пути, – говорит Березовский, не отрывая взгляда от неподдающейся шайбы.

– Я пришел поблагодарить вас.

Ефрейтор ворчит что-то себе под нос и продолжает возиться с шайбой. Так что Мермозу не остается ничего другого, кроме как, простояв полминуты перед ефрейтором и понаблюдав за сосредоточенными усилиями по выправлению негодной железяки, взять с пола вещмешок и направиться к выходу.

– Мермоз!

Березовский смотрит прямо на него – широко открыв глаза и высоко подняв брови, как он делает всегда, когда хочет сказать что-то важное.

– В вашем распоряжении, господин ефрейтор.

– Когда будете там, наверху… слушайте мотор. Слушайте.

Мермоз кивает, и Березовский снова возвращается к своему бесполезному занятию по выпрямлению шайбы, которая уже никогда не станет круглой, подобно поломанным жизням, которым уже не суждено распрямиться.

Глава 9. Фабрика Тюильри-де-Бурлон (Париж), 1923 год

На столе высится стопка желтых папок. Окно кабинета, в котором Тони трудится вместе с еще тремя бухгалтерами, выходит во внутренний двор. Привыкнув смотреть на мир с высоты в тысячу метров, он думает, что это окошко не ведет никуда. Он бросает взгляд в окно своего офисного здания и напротив видит другое здание, такое же. Город – домино из одинаковых костяшек.

Он думает о днях, что прошли после его выписки из больницы. Если бы его вышвырнули из армии за то, что он взялся пилотировать не ему предназначенный самолет, все было бы намного проще. Но ему сообщили, что назначенная ему мера взыскания – пятнадцать суток гауптвахты. Наименьшее наказание – ласково отшлепали, можно сказать.

Из головы не идет удивленное лицо командира, когда он сказал, что намерен подать в отставку.

– Страх как следствие катастрофы?

– Никак нет, господин полковник!

– Но ведь вы безумно любите летать… даже, наверное, слишком.

– Точно так, господин полковник.

– И вас перестали интересовать полеты?

– Никак нет, господин полковник. Ничто не могло бы сделать меня счастливее, чем прямо сейчас сесть в кабину пилота и взлететь.

– А, понимаю! Вы нашли работу в гражданской авиации с лучшим заработком.

– Никак нет, месье.

– Но что тогда?

И Тони вспоминает, как он покраснел, когда произнес:

– Я всем сердцем люблю женщину, на которой собираюсь жениться. Но любить то и другое у меня нет возможности.

Последующие недели оказались странными. Врач уверял, что его самочувствие не может быть следствием ушибов и трещины в ребре, но фокус был в том, что ходить было тяжело, ноги будто бы чугуном налились. Он чувствовал, что попал в ловушку небывалой силы – ловушку земного притяжения и она не позволяет ему отрывать ноги от поверхности земли.

Ему пришлось обратиться к матери за помощью, потому как с деньгами становилось туго. И он счел за благо принять предложение со стороны маминой кузины, Ивонны де Лестранж, поселиться в ее доме, экономя тем самым на аренде жилья.

А вот Луиза, наоборот, просто светилась, и ее радость стала его радостью. Она целыми днями обдумывала, каким будет дом, в котором они когда-нибудь будут жить, и дом этот виделся ей чем-то вроде замка, обставленного по последней моде мебелью в стиле ар-деко, на чердаке которого они непременно будут устраивать поэтические вечера. И очень сердилась на его бессмысленные ответы наобум на ее вопросы, когда она интересовалась, какие шторы он предпочитает: шелковые или шерстяные.

В эти недели ему пришлось почувствовать на себе и враждебность со стороны одного из братьев Вильморен. До его ушей дошло, что его называют не иначе как «ленивец толстокожий». Будущая свекровь опасалась, что он всего лишь охотник за приданым, рассчитывающий прожить за счет семейства де Вильморен. Так что работа превратилась в насущную необходимость, и это сводило его с ума.

Луиза на несколько недель уехала отдыхать. С помощью матери, а также денег, вырученных от продажи фотоаппарата «Кодак», Тони смог оплатить свой проезд до Женевы, где провел несколько дней с ней… и с мадам Петерманн.

В Швейцарию он повез полный чемодан стихов, написанных для нее. Все – страстные, но одни скорее нежные, а другие – более рискованные и даже в некотором роде эротические.

В конце концов один знакомый семейства Вильморен с весьма широкими связями помог ему устроиться на место с месячным окладом в восемьсот франков в административный отдел фабрики по производству черепицы.

И вот перед ним на столе раскрыта папка, битком набитая накладными. Тони устремляет в бумаги взгляд, но ряды цифр быстро его утомляют. Пятерки видятся ему чванными толстяками, а единицы – сухопарыми эгоистами. Не отдавая себе в этом отчета, он вместо сведения баланса набрасывает на полях рисунки: появляется дерево, потом – змея и, наконец, на верхнем широком поле – облако. Здесь дело стопорится. Рисовать облака – самое сложное. Это не всякому удается. Ему думается, что это штука серьезная, столь серьезная, что справиться с этим делом могут только дети. Дети рисуют облака, похожие на мягкие завитки на шкуре барашка.

Тони пытается подражать детям. И вот уже кучевые облака чередой поплыли по верхнему полю листа. Он останавливается полюбоваться на свое творение и улыбается. Столбцы цифр перестали быть числами и превратились в струи дождя, льющиеся из тучек. А внизу он рисует пестрящее цветами поле.

Заведующий отделом, неизменно одетый в черный траурный костюм, что обращает каждый его день в похороны, входит в крошечный рабочий кабинет, приволакивая ногу. Нога не гнется в колене по причине артроза. Он подходит к столу, держа перед собой стопку папок с таким видом, словно это могильные плиты. Сначала, когда он замечает, что сотрудник прилежно склонился над бумагами, на лице его появляется удовлетворение, но затем из рук у него чуть не валятся на пол папки, а с головы – седые волосы.

– Что вы делаете? – в испуге спрашивает он.

– Что вы имеете в виду, месье Шаррон? – отвечает Тони с той наивностью, которая выводит старого бухгалтера из себя.

– Бухгалтерские документы нельзя разрисовывать!

Тони втягивает голову в плечи, как черепаха. Начальник не знает, что и думать: неужто этот новый сотрудник, присланный по протекции, без малейшего намека на знакомство с бухгалтерским учетом, просто его разыгрывает? Не понимает он эту молодежь – избалованы все, работать не желают… Все им готовеньким подавай, на блюдечке с голубой каемочкой! Но он воздерживается от того, чтобы выложить эти мысли вслух, потому что протекция этого новенького проистекает от одного важного клиента, человека весьма уважаемого. Месье Шаррону человек с деньгами всегда кажется уважаемым.

– Прекратите пачкать банковские отчеты, или я буду вынужден доложить о вашем поведении наверх. У нас предприятие серьезное. Статистика – вещь чрезвычайно важная, за числами стоят деньги, а ими играть нельзя. Проверьте суммы, сведите баланс. Если желаете хоть чего-то у нас добиться, вам следует быть серьезным.

Главный бухгалтер, угробивший свои лучшие годы, вдыхая пыль в архиве, идет прочь, приволакивая больную ногу по полу. Тони озадаченно смотрит ему в спину.

Что-что, но именно цифры видятся ему всего лишь игрой финансистов, а вот дождь – дело другое, это вещь серьезная и очень важная. И он с грустью переводит взгляд на банковский отчет. А потом начинает тереть ластиком рисунки, пока те не преобразуются в грязноватые тени, и углубляется в пустыню цифр.

Когда в конце рабочего дня, в пять часов, он выходит на улицу, его ждет сюрприз. Луиза, здоровье которой за последние недели сильно окрепло – или же ей самой наскучила роль болезненной девы, – ожидает его на Рю-дю-Фобур, в компании мадам Петерманн, которую Тони называет за глаза «лик статуи».

Лулу, завидев его, тянет к нему руку, и Тони сбрасывает с себя ощущение провала, словно перхоть с плеч стряхивает. Останавливается перед ней и берет за обе руки. Наклоняет к ней голову, намереваясь чмокнуть в щечку, но мадам Петерманн тянет шею и издает некий звук, похожий на рычанье бульдога. Молодые люди двигаются вперед, фыркая от смеха. Доходят до площади Монтолон, зеленого острова из лип и черешен, над кронами которых возвышаются два высоченных восточных платана.

У него перед глазами все еще стоит сцена, имевшая место несколько недель назад, когда он официально просил ее руки. Его мама прислала ему из Сен-Мориса старинную фамильную драгоценность, неоднократно заложенную и пережившую не одну катастрофу: кольцо с парой скромных бриллиантов, явно нуждающееся в обновлении оправы. Он вспоминает, как внимательно изучали Вильморены колечко, крутили его и так, и эдак: с видом профессионалов и с примесью хамства, на его-то вкус. И данное ими снисходительное согласие явственно демонстрировало – если хоть у кого-то еще оставались на этот счет сомнения, – что Сент-Экзюпери в их глазах сильно захиревший аристократический род. И это при том, что он скрыл-таки от них, что его мать, графиня по рождению, вынуждена работать медсестрой в местной больнице, зарабатывая себе на жизнь. Он категорически не желает, чтобы они снисходительно, сверху вниз, обсуждали его мать.

Луиза, напротив, колечку страшно обрадовалась. Она тут же надела его на палец и театрально вытянула перед собой руку – полюбоваться, словно оно ее несказанно украсило. Если оно и показалось ей дешевкой, то она ничем себя не выдала. И в тот момент он любил ее так сильно, как никогда раньше. Голосок Лулу отвлекает его от этих раздумий.

– Ты ведь доволен новой работой, да? Месье Даниэль-Винсент был так любезен, порекомендовав тебя на это место. Вот увидишь, очень скоро ты станешь заведующим отделом.

Он кивает, но без особого энтузиазма. Его бесит, что пришлось устроиться на работу по протекции, да еще и по протекции друга семейства Вильморен.

– Тебе там не нравится? С тобой что, плохо обращаются? Я могу поговорить с месье Даниэль-Винсентом!

– Ни в коем случае! На фабрике ко мне относятся хорошо. Все очень любезны и с большим терпением относятся к моей неопытности. Но дело в том, что…

– А кабинет у тебя красивый? Может, тебе из-за этого не очень нравится. А если мы какое-нибудь растение купим? Или, еще лучше, клетку для птичек, знаешь, есть такие разноцветные тропические птички!

– Не думаю, что моему шефу придется по вкусу птичка в моем кабинете. Ему это покажется несерьезным.

– Да я его уговорю! Ведь это так важно – чтобы вокруг была красота.

– Мой кабинет – это комнатка два на два. Полагаю, что месье Шаррон сказал бы, что это очень серьезный кабинет.

– Но ведь ты говорил – там есть окно.

– Это да, но, когда я смотрю в окно, единственное, что я там вижу, это задний фасад другого офисного здания, точно такого же, как мое, и конторского работника – в точности как я. И я уже и не знаю, что перед моими глазами – окно или зеркало.

– Зеркало?

– Ненавижу зеркала! Они не способны ничего выдумать.

– Но зеркала показывают нам нас самих.

– Зеркала – палачи фантазии. Будь я президентом Франции, я бы запретил все зеркала в общественных местах.

– Ты просто сумасшедший, Тони! Не хочешь видеть правду.

– Правда ни к чему, она ничего не дает. Она печальная. Мы должны выдумать что-то такое, что будет лучше правды.

– Обман?

– Может быть…

– Обман лучше, чем правда?

– Он человечнее. Правда – то, что нам не дано изменить. Правда – это смерть! Мы все умрем, воспрепятствовать этому ничто не может, нам это навязано. А с обманом все не так – его мы можем творить под себя, по своей мерке.

– По мне, так я предпочту правду поэзии, Тони.

Она берет его руку обеими руками, и сзади немедленно слышится кашель мадам Петерманн.

Луиза говорит, каким ей хочется видеть их дом: с огромными балконами и чугунными перилами, какие нынче в моде, и портьерами легкими, очень легкими, почти прозрачными, чтобы они колебались от ветерка. Тони смеется.

– Ты ж не дом хочешь, ты хочешь парусник!

Глава 10. Пальмира (Сирия), 1922 год

Самолет нацеливается на посадочную полосу из утрамбованной щебенки, частично засыпанную песком. Полосы здесь никто не подметает: невозможно представить себе старослужащего с метлой в руках, словно прилежную домохозяйку. А в Сирии все они старички, с того самого момента, как нога твоя ступает на эту авиабазу, расположенную в пустыне.

Боковой ветер силен, машину при приземлении уводит вбок, и она вихляет по полосе, выписывая кренделя и едва ли не выходя за ее пределы, где точно перевернется. Летчик в звании сержанта, чей комбинезон украшен вызывающе ярким желтым носовым платком, спрыгивает на землю, громко крича и размахивая руками.

Он очень спешит, но спешка эта не имеет ничего общего с вынужденной посадкой, которую он только что совершил, – здесь это рутина, обычное дело.

– Поставить успеваю?

По четвергам в сержантской комнате отдыха играют в покер. И игра идет не по-детски. Поскольку командир выпустил циркуляр, вводящий запрет играть на деньги, на кон ставятся бутылки вина. Когда сержант входит, накурено уже так, что дым можно резать ножом и на хлеб намазывать.

– Да тут у вас видимость похуже, чем в центре пыльной бури!

Мермоз приветствует сержанта из-за целого частокола бутылок. Одна из них пуста. Назавтра ему на дежурство, так что он принимает решение удалиться, освободив место для вновь прибывшего. Он выходит из комнаты, прижимая к груди половину дюжины, и, встречаясь по дороге с приятелями, кидает им бутылки, подхватываемые на лету.

– Выпейте за мое здоровье!

И раздает их все. Оглушающая дневная жара с наступлением вечера на пару-тройку градусов отступила. Мермоз берет одного из гарнизонных верблюдов и ловко на него садится. Верблюды – животные не слишком дружелюбные, но он нашел с ними взаимопонимание: не требует от них больше того, что те готовы дать.

Среди его сослуживцев есть такие, кого с души воротит от жары и отблесков солнца на бескрайней пластине песка. Но в нем пустыня вызывает странную эйфорию: это вызов. Его чаруют многочисленные свидетельства о существовании здесь когда-то древнего царства Пальмиры, что разбросаны в радиусе нескольких километров от базы: полуразрушенные городские стены, поврежденные арки и устремленные в небо колонны посреди пустыни служат доказательством славного прошлого.

Его сводят с ума мысли о царице Зенобии, которая, как и достославная Клеопатра, бросила вызов Риму, основав могущественное государство. Однако императору Аврелию в конце концов удалось ее покорить. Он забрал ее в Рим и там провез по главной улице в золотых цепях как главный военный трофей.

Могущественный город Пальмира, точка пересечения маршрутов всех караванов, стал важнейшим оазисом в центре пустыни благодаря подземным источникам сернокислых вод. В долине, где высятся роскошные каменные надгробия, есть подземная галерея, вызывающая у него искренний восторг. При свете факелов, ступая по высеченным в камне ступеням, ты спускаешься к естественным бассейнам, где можешь искупаться в целебных водах, хотя в пустыне любая вода исцеляет. Французам разрешено купаться здесь каждый день, кроме четверга, потому что четверги отданы шейхам бедуинов – по распоряжению военных французских властей, не желающих вызывать недовольство и дразнить наименее враждебные им племена.

Сегодня как раз четверг. Мермоз направляет верблюда именно туда, хотя и в обход, из осторожности. Он спешивается на расстоянии полукилометра, оставляя верблюда, и тайком подбирается к ближайшей скале. У входа в тысячелетний термальный комплекс привязано с полдюжины верблюдов, а четверо стражников-бедуинов с ятаганами за поясом невозмутимо сидят в тени.

Мермоз делает круг и исчезает под землей, нырнув в боковой ход в скалах. Слабого отсвета факелов хватает, чтобы ориентироваться, и он бесшумно спускается по каменным ступеням, пока ухо не начинает различать плеск воды. Но в подземный зал с термальными источниками он не входит, а сворачивает в параллельный боковой проход, по которому движется, пока не находит отверстие в каменной стене величиной с ладонь и заглядывает в него. То, что предстает его взору, превращает его в камень, подобный окружающим его тысячелетним скалам: обнаженная женщина, до боли прекрасная, льет воду на смуглую кожу. Это, должно быть, одна из жен шейха, возможно, самая любимая. Взглянуть ей в лицо – и то уже здесь нетерпимое оскорбление, а уж насладиться зрелищем кожи цвета оливкового масла, крепких грудей и черного треугольника в низу живота – смертный приговор. Но парализовал его вовсе не страх, а красота этой юной сирийской женщины, которая даже в изящной манере лить на себя из ковша воду обнаруживает поразительную элегантность. Ему кажется, что глаза его видят не кого-нибудь, а саму царицу Зенобию в тех самых подземных термах, в которых время застыло навечно.

То ли из-за галопирующего стука обезумевшего сердца в его груди, то ли почувствовав обнаженной кожей жар его взгляда, но она инстинктивно приподнимает голову – как раз в том направлении, откуда Мермоз следит за ней через отверстие в скале, и их взгляды встречаются. Стоит ей закричать, как четверо стражей ринутся внутрь и у него будет меньше минуты, чтобы взбежать по ступеням и найти тот коридор, который выведет его к боковому выходу. Не поймать его невозможно, приговор, отличный от смерти, также невозможен. От каждой секунды промедления с бегством зависит его жизнь. Но он не бежит. Даже в мыслях нет. Он увяз во взгляде черных сверкающих глаз и интуитивно, в силу того знания, что превыше рациональной логики, уверен, что она не закричит. И она этого не делает.

В неверном свете факелов, в котором ее кожа выглядит еще темнее, она подходит к нему ближе, ступая мягко, словно ее босые ножки подбиты подушечками, как у черной пантеры. Подходит вплотную к отверстию, через которое смотрит Мермоз, прильнув лицом к камням. В ее взгляде – спокойствие, понять которое ему не дано.

Стена в этом месте испещрена дырочками от камушков, которые постепенно осыпались. Она прижимается телом к стене, и рука Мермоза, пройдя сквозь одно из отверстий, касается ее живота. Кожа гладкая, словно намазана ароматическим маслом, и на ощупь такая нежная и мягкая, что у него дыбом встают волоски на теле. Рука перемещается вверх, доходит до грудей, и теперь у него встает уже все. Она находит еще одно отверстие, пониже, и продевает в него свою руку, и касается его. Ее пальцы ощупывают ему живот, затем спускаются ниже. Глаза Мермоза горят и отливают в свете факелов.

С тех самых пор четвергов он ждет с тем же нетерпением, что бедуины – дождя.

В Пальмире ему удалось утолить жажду летать. Взмывая в небо, он чувствует, что все встает на свои места. Летает он с сидящим впереди полусонным механиком, и все рычаги управления – в его руках. И больше ничего во всем мире нет – некому угождать, некому подчиняться, не к кому питать отвращение. Полет – это нечто законченное, совершенное, в нем нет ничего лишнего, а все, что нужно, – в наличии. Он пролетает над песками пустыни на низкой высоте и глядит на собственную тень на песке. «Это я и есть», – говорит он себе.

Глава 11. Офис фабрики Тюильри-де-Бурлон (Париж), 1923 год

Сидя в своем кабинете размером с платяной шкаф, Тони бросает нетерпеливые взгляды на висящие на стене часы. Секундная стрелка ползет еле-еле, хромает не хуже месье Шаррона. Полный круг по циферблату – отмеряя минуту – она обходит за год. А чтоб дойти до пяти вечера – понадобится тысяча.

Его ждет Луиза вместе со своим братом Оливье и несколькими приятелями. Он шагает по проспекту Сен-Жермен-де-Пре, а они все уже там, в «Брассери Липп», весело толкаются за столиком в этом пестром заведении, декорированном в стиле ар-деко, с его золочеными потолками, расписанными мифологическими сюжетами, и люстрами-тюльпанами, порхающими над их головами, словно бабочки. Официант, давний их знакомый, уже несет им на подносе кувшин с лимонадом и еще один – с эльзасским вином.

Ему ужасно нравится «У Липпа», с этими их габсбургскими сосисками, пивом с шапками густой пены в огромных, как трофеи, бокалах, с шумом и толкотней.

– Принесите нам селедку под маринадом! – просит Анри.

– И сосиски с квашеной капустой! – вносит свой вклад в заказ Оливье.

– С двойной порцией капусты! – добавляет Тони.

Лулу шепчет ему на ухо:

– Нам нужно поговорить.

– Да, конечно. Но сначала нам нужно выпить, верно, Бертран?

– И за что будем пить?

– Давайте выпьем за сегодняшний день.

– Только за это?

– А тебе мало, Анри? Это же экстраординарно! Нет ничего лучше, чем настоящий момент.

– Давайте выпьем!

Тони торопит – всем нужно поскорей наполнить бокалы.

– Ну же, давайте! Мы не можем терять ни секунды. Время, когда мы все вместе за этим столом, это же просто золото. Так давайте не потеряем ни грамма.

Анри толкает его локтем в бок и показывает подбородком на официанта.

– Видел его волосы?

– А что с ними не так?

– Присмотрись хорошенько! Он черным углем нарисовал себе волосы, а лысину на макушке закрасил, для маскировки.

– Вот это, и вправду сказать, средней руки рисовальщик!

Взрыв хохота. У Анри на глазах выступают слезы, а Бертран чуть не опрокидывает бокал вина на Рене де Соссина.

Тони скашивает взгляд на Луизу и видит, как она, словно при замедленной съемке, зажигает одну из своих сигарилл «Кравен». Ее манера раскуривать сигариллу напоминает ему движения современных актрис из картин кинематографа, но гораздо лучше. Актрисы имитируют жесты, а Луиза их изобретает.

Она пристально смотрит на него, осторожно, чтобы не повредить свое хрупкое бедро, поднимается с места и выходит, слегка хромая, с той чарующей грацией, что гипнотизирует любого.

На улице стало темно, под конец лета к ночи уже веет свежестью, и прохожие с какой-то птичьей бесприютностью движутся по Сен-Жермен-де-Пре.

– Тони…

– Меня всегда занимал вопрос: куда идут те, кто проходит мимо. Они на секунду появляются перед нами, в наших жизнях, а потом исчезают. И куда же они направляются, Лулу?

– Понятия не имею…

– Они ничего о нас не знают. Тебе не кажется это невероятным?

– Тони…

– И если мы прямо сейчас умрем, они даже и не заметят!

– Тони, врачи говорят, что я еще не совсем оправилась от коксалгии. Нам нужно отложить свадьбу.

– Отложить?

– Да, перенести ее.

– Ну конечно, твое здоровье прежде всего. И на сколько перенесем? На два месяца? Три?

Она так глубоко затягивается английской сигариллой, что та полностью сгорает.

– Не знаю…

Зрачки Лулу не отрываются от некой точки в конце проспекта, но в действительности она просто глядит в темноту ночи. Тони вдруг понимает, что она не хочет взглянуть ему в глаза, и грудь его наполняется битым стеклом.

Что она хочет сказать этим «не знаю»? Разве не больше смысла в утверждении, что это врачи «не знают»? И то, как она это произнесла, будто для нее отсрочка – облегчение?

Он все это прокручивает в голове, пока она молча закуривает еще одну сигариллу. А он не решается открыть рот. Он мог бы попросить у нее объяснений, но смертельно боится, что она эти объяснения ему даст. Если он сформулирует роковой вопрос: «Ты не уверена, что хочешь выйти за меня?» – то ведь можно спровоцировать ответ, слышать который он категорически не желает. И он не только ничего не говорит, но и накрепко сжимает губы: не откроешь дверь – не выскочит кошка.

Оба молча возвращаются в кафе. Тони бросает взгляд в зеркала на дальней стене и видит там самого себя, Лулу и всех остальных как бы со стороны. Компания веселых молодых людей, хорошо одетых, они громко разговаривают, пьют из хрустальных бокалов вино.

Кто они?

Приносят пропитанный ликером «Гран-Марнье» слоеный пирог, его любимый, а он и на поднос не смотрит. Это счастливое настоящее, за которое они подняли бокалы всего несколько минут назад, испарилось. Он не знает, с какой стати люди маниакально мечтают о будущем: сам бы он отдал все на свете за то, чтобы время повернуло вспять, чтобы навсегда остаться в том настоящем, когда Лулу смеется, в том времени, когда она еще не произнесла свое «не знаю».

Глава 12. Пальмира (Сирия), 1922 год

Механик, который вроде как спит, вдруг поднимает подбородок, подобно дремлющей у порога собаке, почуявшей опасность. Опасность появилась. Какой-то еле слышный шелест, которого не должно быть. Механик говорит пилоту:

– Мотор… какой-то странный шум.

Мермоз отрицательно качает головой. Его механик – сын сапожника из Нанта, он слишком пугливый. Летать не привык; ждет не дождется, когда выйдет срок его службы и он сможет вернуться в тесную семейную мастерскую, пропитанную запахом старой кожи, где все лежит на полу. И успокаивает механика смешком:

– Ничего особенного, Шиффле. Ветер посвистывает.

Мермоз невозмутимо продолжает изучать линию горизонта в направлении юго-юго-запад. Через несколько минут они уже должны увидеть внизу темное пятно лагеря. За те несколько недель, что Мермоз провел в служебной командировке в Дамаске, он прикупил на рынке кальян, коврики и шпалеры, которые теперь теснятся в его палатке, превратив скромное пристанище в шатер бедуина, заветную мечту британских художников-ориенталистов прошлого века.

Свист нарастает. Мермоз краем глаза смотрит на приборную доску и видит, как резко идет вверх стрелка датчика температуры радиатора. Еще мгновенье, и из двигателя вырываются языки пламени. Пожар на борту – худшее, что может случиться: если пламя доберется до бака с топливом, летчику, чтобы погибнуть, даже не понадобится брякнуться о землю. Механик вскрикивает от ужаса.

– Надо бы этот гриль загасить, – повысив голос, но все с тем же спокойствием говорит ему пилот. – Проверь пояс, крепко ли держится, сейчас вверх тормашками перевернемся.

Он глушит двигатель и быстро крутит самолет на все триста шестьдесят градусов, словно акробатический трюк демонстрирует, – огонь гаснет под резким ударом воздуха, будто свечу задули. И вот они на высоте тысяча восемьсот метров, мотор у них сгорел, и они падают на горы, цепью окружающие Пальмиру.

Шиффле бормочет что-то похожее на молитву, но слова от напряжения путаются, прерываются. Мермоз планирует по кругу, пока не замечает ровное местечко среди двух вершин, и решает садиться там. Места для приземления достаточно, но вот поверхность неровная, это риск.

Ладно, там видно будет…

Земля приближается, самолет раскачивается в воздухе. Когда колеса касаются усыпанной камнями поверхности, начинается безумный бег по земле со страшной тряской. Шасси подвергаются небывалым нагрузкам, еще чуть-чуть – и отвалятся опоры, что крепятся к фюзеляжу. Но опоры все же выдерживают, и «Бреге» постепенно снижает скорость и останавливается.

– Отлично! – не может сдержать восторга Шиффле.

Мермоз саркастически улыбается. Отлично? Сразу видно, что Шиффле ничего не знает о пустыне.

Регламенты, да и здравый смысл в своих рекомендациях на этот счет звучат в унисон: летчик, потерпевший крушение, должен оставаться на месте аварии, ожидая помощи. Но когда ты терпишь аварию в далеко не дружелюбных местах, где обитают племена, с нетерпением ожидающие крушения самолета оккупационной армии, чтобы дать волю своей многовековой ненависти, сидеть и ждать возле разбитой машины – не слишком удачная мысль. У них нет при себе никаких припасов, к тому же сели они в сотне километров от лагеря. Слишком далеко, чтобы преодолеть это расстояние, не имея воды.

Невозможно предугадать, какое решение приведет к гибели, а какое сохранит им жизнь: остаться возле самолета или идти пешком. Не будучи уверен, Мермоз все же предпочитает действовать.

– Пошли, Шиффле.

– А ты хоть знаешь, куда идти?

Ориентироваться можно по солнцу, но неизвестно, как далеко отклонишься от маршрута. А если они начнут двигаться зигзагом, то сотня километров вырастет в несколько раз, но говорить об этом испуганному сапожнику он не собирается.

– Прямо на восток, не сворачивая.

И произносит это настолько уверенно, что Шиффле сразу, с какой-то фанатичной убежденностью, соглашается. Он так нуждается в вере, что, если бы ему сказали, что сейчас за ними явится карета, запряженная в упряжку белых скакунов, править которой будет златовласая красавица в купальном костюме, он бы и в это поверил.

– Пошли!

Жарко, больше сорока, хотя легкий ветерок приносит некоторое облегчение. Вот только ветерок коварен, ведь он еще и сушит. Путники выбирают тропинки, которые ведут в нужном направлении, но по горам. Можно было бы спуститься напрямую, однако на равнине они, как на ладони, станут готовой мишенью для враждебных племен, так что Мермоз предпочитает спуститься в той точке, которая будет на наименьшем от лагеря расстоянии.

В пустыне все резкое, экстремальное, в том числе и ночь: она, как чернильное пятно на промокашке, расползается быстро, и земля с поразительной скоростью остывает. Механик, уставший донельзя, усаживается на камни.

– На отдых один час, – говорит Мермоз.

– Что? А спать разве не будем? Да мы ж помрем от усталости!

– От усталости никто не умирает. А вот если организм израсходует свои запасы воды, тогда мы точно умрем – от жажды. И это будет довольно скоро: два, может, три дня. А идти еще далеко.

Он умеет ориентироваться по звездам, так что, когда выходит луна, они продолжают путь. Шиффле тяжело дышит, но жаловаться не смеет.

– Мермоз…

– Что?

– Хочу тебя кое о чем попросить. Если ты выберешься, а я здесь помру, я бы хотел, чтоб ты мне пообещал, что мои деньги за этот месяц отправят в Нант, родителям. А еще хорошо бы, чтоб ты сам к ним поехал и сказал, что я вспоминал о них, часто вспоминал. Им бы полегче стало.

– Черт возьми, Шиффле. Не каркай, а? Не думай, как помрешь, лучше думай, как спастись. И главное для этого – держать рот на замке, экономить силы и слюну.

– Ладно, но пообещай мне, что выполнишь.

– Идет, приятель, обещаю. А теперь умолкни и шагай.

Молчать и шагать – именно то, чем они заняты всю ночь. И еще два дня и две ночи. Уже не разговаривают. Не могут. Губы у них высохли и потрескались до крови, во рту тоже пересохло. Когда солнце стоит в зените, в самую жару, они останавливаются передохнуть. В последний ночной переход приходится останавливаться через каждые несколько шагов – ноги сводят судороги. Мермоз рад тому, что темно, потому что так он не видит ни страданий Шиффле, ни рыданий. Он раньше и не думал, что можно плакать без слез, когда влаги внутри тебя уже не осталось. Мермоз знает, что им не дойти, и принимает решение спуститься с гор в пустыню в надежде подойти как можно ближе к лагерю: вдруг, если повезет, они встретятся с каким-нибудь караваном. Спускаются с огромным трудом. Шиффле отстал, сопит позади. Он его поджидает, дает руку на самом трудном участке. Шиффле опирается на него, а у него и у самого сил совсем не осталось.

Восход солнца – настоящее испытание огнем – застает их уже посреди пустыни. Ходьба по песку требует вдвое больше усилий, да и температура здесь выше – за пятьдесят. Продвижение вперед замедляется, а минуты удлиняются, разжижаются от жары, как липкая жвачка. Еще одну ночь в пустыне пережить им уже не судьба.

Вскоре Мермоз слышит у себя за спиной шуршание песка. Шиффле валится на землю практически беззвучно. Он подходит к механику, силится что-то ему сказать, но не может: распухший язык заполнил собой рот. Шиффле потерял сознание, но оставить его он не может. С огромным трудом он взваливает бесчувственное тело на плечо и идет вперед. Тело весит тонны, он понимает, что в этом нет смысла, но все равно идет вперед. Если ему суждено погибнуть – пусть это будет на ходу. И если уж кому-нибудь случится однажды рассказать об этом испытании, то он хочет, чтобы прозвучало: летчик Жан Мермоз не сдался.

Он ощущает удушье в груди, чувствует, что силы исчерпаны, останавливается, колено вонзается в песок, с плеча кубарем скатывается Шиффле. Захвативший голову бред дарит внезапную радость от осознания близости смерти: теперь исчезнут боль и сомнения, придет конец всем страданиям. Но где-то в глубине вскипает ярость, она зовет за собой. Уж кто-кто, а он – он заслуживал другого, заслуживал шанса свершить нечто великое, и он бы это совершил, если бы ему только дали чуть больше времени, если бы слепая механическая судьба не устроила так, что мотор самолета на ровном месте приказал долго жить как раз посреди пустыни.

Несправедливо…

А несправедливость – как раз то, что доводит до кипения кровь в его жилах более успешно, чем все солнца всех пустынь на свете. Кроме всего прочего, на него возложена ответственность: тот человек, что лежит теперь без сознания, ему доверился. Если бы они остались возле самолета, друзы, возможно, их бы и не нашли и механик бы выжил. Ему невероятно трудно, но он все же снова встает. Ноги дрожат, обожженное солнцем лицо горит, губы саднят, но он – теперь один – делает еще несколько шагов вперед.

Перед глазами мельтешат огоньки, но ему кажется, что в нескольких метрах от себя он различает следы. Шатаясь, он преодолевает эти метры и видит следы верблюдов. Но они вполне могут быть и галлюцинацией. Опускается на колени, проводит по следам рукой, и они исчезают. Нет, это не сон…

Это маршрут караванов из Дейр-ез-Зора в Пальмиру. И он закрывает глаза, не зная, откроет ли их вновь.

Ветер пустыни приносит не только песчаные вихри, но и людей верхом на верблюдах. Мермоз чувствует, что его тормошат. Он открывает глаза: какой-то человек с острым носом внимательно на него смотрит. Это ефрейтор из его полка. Мермоз не может открыть рот, но указывает рукой назад, где остался механик.

В последующие дни кто-то из офицеров ставит вопрос о том, чтобы представить его к благодарности, вот только Париж слишком далеко, а формуляры имеют обыкновение теряться. Ему все равно.

Глава 13. Офис фабрики Тюильри-де-Бурлон (Париж), 1923 год

В офисе предприятия по производству черепицы Тони нашел для себя увлекательное занятие с использованием бракованных счетов-фактур, предназначенных на выброс: он делает из них бумажные кораблики. В ящике письменного стола у него скопилась уже целая флотилия.

Последние недели Лулу полностью погружена в свои занятия музыкой и сеансы физиотерапии. Тони сгорает от желания видеть ее, но она все время занята. Он не виделся с ней уже несколько дней, однако общие знакомые сообщают, что то заметили ее в окружении подруг в кафетерии консерватории, то видели, как она делает покупки в «Галерее Лафайет».

В один из этих осенних вечеров он возвращается с работы в дом своей тетушки таким понурым, что даже сигарета чуть ли не падает изо рта. Кузина его матушки берет его под руку и объявляет, что прямо сейчас намерена представить его своим гостям. У него нет никакого желания участвовать в светской жизни, но Ивонна не дает ему ни малейшей возможности отказаться.

В маленькой гостиной она подводит его к группе оживленно беседующих мужчин, один из них – молодой и уже модный писатель и издатель по имени Гастон Галлимар. Другой – писатель Андре Жид, знаменитость текущего момента, чарующий публику своей прозой и ее же скандализирующий своей открытой гомосексуальностью. Тони чувствует себя стесненно и рта не раскрывает. Издатель Галлимар берет рюмку коньяка и забрасывает Жида дружескими шпильками.

В эту секунду появляется еще один гость, с довольно оригинальной бабочкой на шее. В неизбывном стремлении к экстравагантности он входит в гостиную, не сняв с головы шляпу с высоченной тульей. Когда к нему оборачиваются, он снимает шляпу и исполняет напыщенный реверанс. Ивонна идет к нему поздороваться, и он вновь весьма театрально снимает шляпу. Жид и Галлимар по-прежнему увлечены своим диалогом, так что вновь прибывший, литератор, уже добившийся известного успеха рассказами для газетных подвалов, похоже, раздосадован тем, что на него не обращают должного внимания.

– А вы кто такой, молодой человек? – обращается он к Тони.

– Я? Племянник Ивонны…

– Но вы, я полагаю, знаете, кто я.

– Конечно же!

– В следующий раз принесу вам что-нибудь свое, с посвящением.

– А как же вы узнаете, которая из ваших книг мне понравится?

– Вам понравятся все.

В этот самый момент в гостиную возвращается Ивонна с чашкой чая для гостя, он усаживает ее рядом с собой и начинает с жаром рассказывать о своей новой книге, хотя она о ней и не спрашивала. Тони поглядывает на него, словно это пришелец с какой-то другой планеты, не с его: он не прикасается ни к чашке с чаем, ни к подносу со сладостями, его пища – почитание. Так что, пока писатель наполняется воздухом, который он заглатывает, вещая, сам Тони наполняется, поедая швейцарские булочки. Поэзия для него совсем про другое: она рыжая, белая и зеленая.

Все эти тревожные недели он яростно пишет – доступный способ заглушить мысли о том, что Луиза не отвечает. Приворожить ее на листе бумаги, где, откуда ни возьмись, вдруг явится на свет божий прекрасный гений лампы, что исполнит любое желание. В те дни он бьется за то, чтобы заставить поэзию сочиться из пальцев, но удается лишь скопить огромную коллекцию черновиков.

В те дни вспоминает он и о своих прогулках по небу и раздумывает, нельзя ли к ним вернуться – через тексты. Тем не менее выразить на бумаге ощущение бегства, чувство свободы ему трудно. Слова совсем не такие невесомые, какими кажутся, их тянут к земле капли чернил, взлететь им тяжеловато. В те редкие мгновения, когда рука его пишет как бы сама собой, он интуитивно открывает писательский секрет: это как бросать ведро в заброшенный колодец посреди пустыни и черпать воду.

Но, чтобы писать, ему недостает усидчивости. Он тут же встает со стула и начинает ходить туда-сюда. Выходит на улицу и нарезает круги по кварталу. В один из таких вечеров он проходит мимо магазина игрушек, видит в витрине электрический поезд, бесконечно бегущий по закольцованным рельсам, и сам себе говорит: я – этот поезд. Пару дней назад ему удалось минутку поговорить с Лулу по телефону, а больше она не могла – совершенно не было времени: начиналось ее занятие по теннису. Тони говорил ей, что им нужно встретиться, а она, улыбаясь, отвечала, что да, конечно, но вот только сейчас ей нужно бежать в одно место или в другое: на благотворительную лотерею, на чашку чая в суперэлегантном доме, на урок пения, в семейную ложу на оперу… Он-то знает, что Лулу будет бегать из одного места в другое, нигде надолго не задерживаясь, чтобы не сгореть. Играет с ним в прятки по всему Парижу.

Однажды вечером, после нескольких дней без единой весточки о ней, без предупреждения он является на улицу Ла-Шез. Он обручен с хозяйской дочкой, но, когда объявляет, что хочет видеть Луизу, мажордом с холодным презрением интересуется, кто ее спрашивает. Ему кажется, что все в этом доме вступили против него в заговор.

Мажордом объявляет, что мадемуазель де Вильморен уехала в путешествие, но оставила для него письмо. Ему бы очень хотелось, чтобы на лице его не промелькнуло ни тени изумления, и он делает сверхчеловеческое усилие, замораживая предательские лицевые мышцы. И как только вновь оказывается на улице и сворачивает за угол, торопливо вскрывает конверт.

Написанные с легким наклоном строчки сообщают ему, что она вынуждена срочно отправиться в Биарриц, навестить приболевшую бабушку. И совершенно точно пробудет там довольно долго. «Так что у нас будет время, чтобы разобраться в наших чувствах», – говорит она.

Разобраться в наших чувствах, навести в них порядок…

Он прислоняется к стене. Голова идет кругом. Он спрашивает себя, могут ли чувства быть разобраны и упорядочены, как стопка полотенец в шкафу.

Ноги у него подгибаются. Он бредет домой, шатаясь, будто пьяный.

Лулу потребуются недели, чтобы узнать, каковы же ее чувства. А ему – ему хватит секунды, чтобы досконально выяснить, что он любит ее до безумия!

Он нервно дергает себя за волосы, но отгоняет дурные предчувствия: моя любовь к ней так велика, что ее и на двоих хватит.

Ответное письмо Луизе стоит ему трех бессонных ночей. Комочки мятой бумаги с отвергнутыми вариантами образуют на полу его комнаты горную цепь. Ему хочется сказать, как сильно он ее любит, но в то же время не хочется перекрывать ей кислород. Он знает, что Лулу нужно, чтобы вокруг веяли сквозняки, чтобы ничто ее не сковывало. Он не хочет дать ей понять, что раздавлен, ведь не в его интересах, чтобы она подумала, будто в своем унынии он винит ее. Но в то же время не хочется переборщить с наигранной веселостью, чтобы у нее не сложилось впечатления, будто ее отъезд ему безразличен. И вот он пишет и рвет и снова пишет и рвет. Написать письмо оказывается труднее, чем стихотворение: в поэзии чувства влекут за собой слова. А в этом письме, столь для него важном, решающем, слова должны потащить за собой чувства, должны поднять их за собой вверх по горной дороге, как доставщики грузов на Эверест.

Тетушка Ивонна уже успела привыкнуть к тому, что, когда он возвращается вечером с работы домой, первым делом он бросается к столику с почтой и роется в бумагах, словно дикий кабан. И день за днем кабан, понуро повесив голову, уходит к себе в комнату.

Наконец-то от Луизы приходит ответ, и он несется вверх по лестнице с письмом в руке. И глубоко вздыхает, прежде чем надорвать конверт: там внутри таится либо его счастье, либо – горе. Он ожидает чего-то определенного, чего-то хорошего или чего-то плохого: да или нет. Однако то, что он читает, повергает его в еще большее смятение, чем раньше: она рассказывает о погоде в Биаррице, о прогулочной тропе вдоль моря, пробитой за пляжем, в скалах, захлестываемых волнами, когда штормит, о так понравившейся ей книжке Рембо, о вечерних салонах, где собирается местная публика, а также съезжаются лучшие семейства со всей провинции, об одной служанке-румынке, которая рассказывает леденящие кровь истории. Ни одного слова об их отношениях. И прощается она нейтрально: «твоя такая-то с самыми теплыми чувствами».

Так проходят его дни: он ждет писем, которых или нет, или они содержат бытописательские зарисовки, избегая самого главного. Недели складываются в месяцы, и его первоначальное состояние на нервах понемногу трансформируется в меланхолию. Флотилия бумажных корабликов села на мель. А накладные фабрики Тюильри-де-Бурлон никогда еще не уходили в архив, столь густо разрисованные разными каракулями.

Приближается Рождество, и он решает ехать в Биарриц. Нужно взять замок штурмом, чтобы вызволить пленную принцессу. Сейчас или никогда.

Он уже знает, что Вильморены – игроки опытные и что если он хотя бы намекнет о намерении нанести визит в их фамильный замок, то может столкнуться с уклончивыми ответами и отговорками. О своем приезде он извещает Лулу всего за сутки, телеграммой, чтобы его не успели отговорить: «Скучаю по тебе. Приеду завтра в воскресенье к чаю провести с тобой вечер. Тони».

И вот он сидит в поезде, много часов в поезде, который медленно перемещает его из Парижа в направлении Восточных Пиренеев, к вокзалу «Миди» в центре Биаррица. И думает, как легко было бы добраться туда самолетом. И улыбается, лишь вообразив тот переполох, который поднялся бы, приземлись он неожиданно в саду бабули Вильморен. Закрывает глаза и летит с Луизой в передней кабине, а ветер треплет ее медно-рыжие волосы, перемещает их то туда, то сюда с той рельефной мягкостью, с которой обычно снятся сны.

Новые звуки отвлекают его от этих мыслей. В купе напротив него, через проход, вошла женщина с пятью детьми. Один из мальчиков старательно следит взглядом за пробегающими за окном деревьями.

– А почему деревья бегут, мама?

– Они не бегут. Это мы движемся.

– Но ведь кажется, что бегут они! – восклицает его брат.

– У деревьев есть корни, и они не могут сойти со своего места, так что и бежать они тоже не могут. Если глаза говорят вам, что деревья бегут, не верьте своим глазам.

Дети кивают. Они все поняли.

Тони улыбается. Эта мать – сущий Эйнштейн. Физики в этом новом XX веке начинают понимать то, что всегда знали поэты и дети: самое главное глазами не увидишь. Придет день, когда физики, сами того не подозревая, станут поэтами.

Места летнего отдыха, как Биарриц, зимой выглядят спящими. Закрытые рестораны и пансионаты с опущенными жалюзи навевают ностальгию по шумным и блистательным дням, растаявшим в тумане. Дом бабушки Луизы – пригородный особняк, окруженный высоченной каменной оградой, сплошь увитой плющом, как стены в доме его детства.

Молоденькая служанка с белой наколкой в волосах, встретив его при входе, сообщает, что его ждут. Он нафантазировал себе, что увидит Луизу в саду, одиноко и печально сидящей за белым металлическим столиком, с чайником и двумя чашками на нем, и, быть может, с книжкой стихов Рембо в руках.

Чайный стол и в самом деле накрыт, но не в саду, а в помпезной гостиной с потухшим камином и огромными полотнами на охотничьи сюжеты, изобилующими образами оленей и кавалеров в красных камзолах. Лулу не одна, и ему даже кажется, что там толчея: с полдюжины каких-то людей непринужденно беседуют. Рембо нет. Луиза в самом центре, откусывает зубками масляное печенье и в то же время оживленно жестикулирует, руководя общей беседой.

Когда он входит в гостиную, разговор прерывается, и она встает ему навстречу. И у него складывается впечатление, что эти дамы и джентльмены здороваются с ним без излишнего энтузиазма. Ему освобождают место неподалеку от Лулу, и вот уже все взгляды сосредоточены на нем.

– Ну как там в Париже? Какая-нибудь любопытная премьера? – спрашивает она.

– В последнее время я нечасто хожу в театр…

Уловив в этих словах ноты сомнения, молодой джентльмен с безукоризненно подстриженной эспаньолкой, упомянувший при представлении свой титул, который тут же вылетел у Тони из головы, с энтузиазмом вступает в разговор:

– Что совершенно нельзя пропустить, так это «Отверженных» в театре «Ла-Плеяда». Высший класс.

Все присутствующие проявляют интерес и требуют подробностей. И молодой человек, почувствовав себя в центре внимания, очень красочно расписывает все детали постановки, и все в высшей степени довольны услышанными комментариями. А вот Тони кажется совершенно невыносимым снобизмом то, что для характеристики произведения драматического искусства использовалось выражение «высший класс». Он устремляет взгляд на Лулу, но она, в свою очередь, уже делится впечатлениями о какой-то выставке или о некой опере, и все подхватывают тему, и беседа получает новый стимул, потому что все побывали везде и видели все. Он сидит в центре стола, однако слова и реплики пролетают, скрещиваясь друг с другом, никак его не касаясь, он не может ухватить ни одного. Ни один вид одиночества не кажется ему столь щемящим, как одиночество в окружении людей. Он с тоской вспоминает о поезде, без устали, с самого Парижа, качавшем его в купе, где он мог укрыться в уголке и мечтать о встрече с Лулу в саду наедине.

Она пытается подключить его к общему разговору и спрашивает о том, что могло бы быть интересным для ее друзей: не открылся ли какой-нибудь новый ресторан, нет ли новостей об объявлении муниципальных выборов, знает ли он подробности скандального развода герцогов де Люшон… Но ни о чем таком он не знает, он мог бы поддержать разговор исключительно о накладных фабрики по производству черепицы или стихах, принявших форму комка бумаги. Он прилагает усилия к тому, чтобы его более чем умеренное участие в беседе выглядело учтиво, однако скрыть испытываемое неудобство получается у него не очень, и в конце концов он умолкает. Слова не слетают с языка, их там нет, он их не находит. Слова ему и не понадобились бы, если бы нужно было рассказать Лулу о том, что он чувствует: он бы просто расстегнул молнию на груди и показал бы ей свое большое сердце, которое бьется для нее. Но он попал в капкан элегантного салона с велеречивыми господами в нем. Тони отхлебывает глоток чая, но тот пахнет лишайником.

В семь часов вечера отходит обратный поезд – ночной экспресс, что доставит его в Париж рано утром, как раз хватит времени дойти пешком от вокзала до офиса, даже не заглянув домой. Вот о чем он размышляет, когда оживленная беседа выруливает на недавнюю премьеру одного из творений Пиранделло.

– Это настоящая сенсация, – утверждает дама, сидящая в углу дивана.

– Да, – вторит ей молодой человек с эспаньолкой, – пьесы Пиранделло – чистая, беспримесная философия.

И тут вдруг Тони выходит из своей отрешенности и неожиданно подскакивает, словно на пружине. Щеки его горят, он даже не говорит, а кричит:

– Да ведь Пиранделло не гнушается метафизикой консьержки!

Сразу же вслед за его холерическим восклицанием воцаряется тишина. Участники светского раута с опаской взирают на этого внушительных размеров индивида с красным, как помидор, лицом, но никто не произносит ни слова. Он ждет, что ему кто-нибудь возразит: он терпеть не может, когда драматургов, подобных Пиранделло, которых сам он считает не более чем умелыми развлекателями публики, ставят на одну доску с писателями, стремящимися открыть смысл жизни. Кто-то отпивает чай. Луиза смотрит на него с выражением крайнего неодобрения.

– Если б вы говорили об Ибсене! Вот он да, он – автор, который пишет, чтобы заставить людей понять то, чего они понимать не желают! Но Пиранделло?

Он останавливается на полуслове и обводит взглядом всех сидящих за столом – из конца в конец. Но никто не откликается на его горячность, все очень элегантно хранят молчание. И он в тишине, нарушаемой лишь тонким звоном ложечек о фарфор, понимает, что на этих сборищах считается неприличным повышать голос, а также – столь решительно не соглашаться с чьим-то мнением. И внезапно, возвышаясь над кругом сидящих за столом людей, старательно делающих вид, что они заняты своим чаем и даже не поднимающих на него взгляда, он чувствует себя смешным.

– Прошу извинить мне мою горячность, – чуть слышно шепчет он, падая в кресло и скашивая взгляд в сторону Луизы. – Простите меня, пожалуйста. Не умею сдерживаться.

Вымученная полуулыбка вежливости – единственное, что он получает в ответ.

– На самом деле мне уже пора, скоро поезд. Избавлю вас от своего присутствия. – И поворачивается к Луизе: – Проводишь меня?

Она изображает рукой нечто двусмысленное.

– Я скоро вернусь, – бросает она, обращаясь к своим гостям.

Оба выходят в сад; дышащая Атлантикой ночь выстудила Биарриц. Наконец-то они одни! У Тони имелись огромные запасы приготовленных для нее слов, самые удачные фразы он повторял в поезде часами, желая предстать перед ней величайшим соблазнителем. Однако сейчас он в дурном настроении после невыносимого вечера и измучен тем, что она не отвечает на его любовь с той же страстью, что есть у него. Луиза останавливается на крыльце, на ее лице и в ее голосе отражается холод ночи.

– Какая муха тебя укусила, Тони? С какой стати ты так странно себя ведешь?

– Мне не нравятся эти люди.

– Тебе они не нравятся? Но ведь это мои друзья! Мог бы быть любезнее. Граф и графиня Монлюсон – владельцы сталелитейного производства, самого крупного в регионе, месье Кальмет – прокурор, и ходят слухи, что вскоре станет министром…

– Министром…

– Да! Министром юстиции!

– Знаешь что? Сегодня, пока я ехал сюда, в поезд села женщина, без шляпы, с пятью ребятишками. У нее совершенно точно нет ни титулов, ни производств, но она объясняла очень важные вещи – своим детям, да и мне тоже. Светские люди никогда ничему меня не научили.

– Ты очень нетерпим…

– Да, это правда – я нетерпим! Терпимость мне не нравится! Нет у меня этой легкости, как у твоих друзей, чтобы ко всему на свете относиться как к игре.

– Ты становишься в некотором смысле неприятным…

– Да, я неприятен, это правда! Приятные люди, как этот индюк с эспаньолкой, которые отпускают парочку поверхностных комментариев и считают себя после этого очень умными, выводят меня из себя.

– Тебя все на свете выводит из себя…

– Могла бы выделить этот вечер для нас одних.

– А ты не проявил деликатности и не спросил, занят ли у меня этот вечер или свободен.

– Но ведь я специально приехал из Парижа! Семьсот километров пути, чтобы увидеть тебя.

– Мне очень жаль, что ты проехал столько километров, но вот только я тебя об этом не просила.

Хуже всего то, что Луиза даже не злится, произнося эти слова, как будто в глубине души ей абсолютно все равно, что он сделает или не будет делать. И это раздражает его еще сильнее.

– Полагаю, нам нужно поговорить, не так ли? Ты и я помолвлены или ты уже об этом позабыла среди такого количества званых вечеров для министров?

– Так ты проехал столько километров исключительно для того, чтобы упрекать меня?

И она вновь поднимает на него глаза, эти пронзительные волшебные глаза. И он опускает голову, как делают дети, когда им за что-то выговаривают. Он понимает, что оплошал, дал маху еще раз. Ярость улетучивается, и он весь сдувается, как проколотый воздушный шарик.

– Лулу, прости меня, пожалуйста. Я самый смешной клоун на свете! Мне жаль, так жаль, очень. Я вовсе не хотел показаться дерзким, просто эти месяцы вдали от тебя были сплошным страданием.

Теперь она смотрит на него, и в первый раз за все время их знакомства он видит ее по-настоящему серьезной.

– Ты ничего не знаешь о моем страдании.

– Лулу…

– Наши отношения больше не могут продолжаться.

– Но почему?

– Для тебя никогда не будет ничего совершенного, если оно не точно такое, каким ты его задумал.

– Я изменюсь! Клянусь тебе! Мне будет нравиться все, я буду обожать всех твоих друзей! Я полюблю Пиранделло!

– Этого не может быть.

– Почему? Я же люблю тебя, люблю безумно!

– Это не так.

– Как ты можешь так говорить! Самая последняя клеточка моего тела – и та влюблена в тебя!

– Нет, Тони, ты не влюблен в меня. Ты влюблен в Лулу, которую ты создал в своем воображении. Несколько минут назад, когда я сидела в гостиной, разговаривая с гостями, и не обращала на тебя внимания, я заметила, что ты смотришь на меня с гневом. В тот момент я не была такой, какой бы ты хотел меня видеть. Но ведь я и такой бываю: мне нравится иметь друзей, которые меня развлекают, нравится говорить о театральных премьерах, о моде, об интерьерах…

– Я буду обожать моду! Стану лучшим другом твоих друзей! Сейчас вернусь к ним и у каждого из них попрошу прощения, у каждого лично. Да я им карточные фокусы буду показывать, чтобы повеселить!

– Невозможно…

– Я изменюсь! И никогда не буду злиться, обещаю тебе! Стану идеальным мужем!

И Луиза издает короткий смешок, будто кашляет.

– Все дело в том, что это я не хочу быть идеальной женой… Не могу представить себе ничего более скучного!

Лицо Тони меняется.

– Выйти за меня замуж кажется тебе скучным? – спрашивает он, нахмурившись.

Она вздыхает. И окидывает его взглядом с головы до ног с нескрываемым отвращением.

– Прямо сейчас мне и в самом деле кажется это откровенно скучным.

Тон ее резок, он ранит. Сахар превратился в соль. Золото преобразилось в песок. Он кивает и опускает голову. Магия Лулу превратила его в принца, но волшебство рассеялось, и он снова стал жабой с выпученными глазами, кем всегда и был.

Лулу поворачивается к нему спиной и возвращается в дом, в свой мир сверкающих огней. А где его мир, он уже не знает. В голову приходит мысль, что лучше бы он и в самом деле был жабой, по крайней мере, тогда он мог бы остаться здесь, в пруду, и смотреть, как она гуляет в саду на закате. Но его лужа другая, она соткана из накладных и смертной тоски на фабрике по производству черепицы.

Глава 14. Пальмира (Сирия), 1923 год

После происшествия в пустыне Мермоз был повышен в звании до сержанта, и ему стали давать поручения, выполнять которые считалось делом только опытных пилотов. Пилотирование санитарного самолета одно из них: жизненно необходимое, как воздух, и вызов для Мермоза. Врачей всего два, они обслуживают огромную территорию в сотни километров в диаметре, и его обязанность – возить их то туда, то сюда, а также транспортировать больных для госпитализации в Дамаск или доставлять больным лекарства. Работа изнурительная, он уже и не припомнит, когда последний раз спал хотя бы пять часов подряд. Но кто здесь хочет спать?

Вот уже две недели по четвергам он не имел возможности приходить на свидания в подземные термы, однако сегодня вечером он, сидя на корточках за большим валуном, вновь ждет, пока четыре вооруженных бедуина не встанут на молитву. А когда они наконец поворачиваются лицом к Мекке, он проскальзывает в расщелину и оказывается в сумраке, пронизанном ритмичным плеском воды. Оглядев сквозь отверстия в стене пространство и удостоверившись, что она одна, он принимается наблюдать за тем, как обнаженное тело в свете факелов погружается в воду.

И вот Мермоз стоит на краю бассейна с улыбкой на лице, предвкушая наслаждение, и, когда она выходит из воды, оба замирают, пристально глядя друг на друга. Смуглое тело, черные глаза, черные косы… только лицо другое. Ему-то не столь важно, та ли это женщина или другая, ведь его желание и очарование остались теми же, и он, гипнотизируя ее, щурит свои глаза соблазнителя. Однако она вовсе не погружается в транс, а начинает биться в истерике, и все рушится. Женщина заходится визгом, взывая о помощи, и ее голос бьется о стены пещеры, становясь оглушительным.

У Мермоза меньше тридцати секунд до появления парней с ятаганами – добежать до выхода на поверхность явно не хватит. Так что он взлетает на несколько ступенек и прижимается к стене за поворотом, каменея, как статуя.

Четыре охранника гурьбой несутся вниз, как стадо верблюдов. В точно рассчитанный момент он выставляет ногу, и подножка в один миг выводит из строя двоих. Еще двое, едва не наступавшие на пятки первой паре, натыкаются на уже упавших и кубарем летят по каменным ступеням вниз. Воспользовавшись суматохой, Мермоз вихрем устремляется вверх и через три пролета ныряет в потайной ход, который, без всякого сомнения, будет обнаружен весьма скоро. Песок на поверхности кажется ему благословением, и он стремглав несется на авиабазу, словно в груди его – пламенный мотор.

На следующее утро, на высоте в три тысячи метров, ногу его вдруг пронзает резкая боль, и он лишается сил. И тут же попадает в зону турбулентности: самолет резко начинает трясти, а сзади доносится стон. Он транспортирует женщину на носилках, диагноз – множественные переломы и воспаленные раны, ей срочно нужна операция. Тряска противопоказана, так что он поднимается выше облаков, пренебрегая опасностью и нарушая все предписания. Ориентироваться на такой высоте можно только по компасу, как следствие – многокилометровые отклонения от маршрута. Так недолго и заблудиться. Но Мермоз в этом небе налетал уже столько, что как будто узнаёт в воздухе каждое завихрение.

Наконец он приземляется, а ведь глаза сегодня он открыл еще до рассвета. Как только шасси касаются земли, к самолету устремляются санитары с носилками. Мермоз свистом привлекает внимание одного из работников аэродрома и властными жестами требует направить к себе заправщика.

– Куда это так спешим?

– Мне нужно вернуться, забрать врача, он остался ждать там, потому что не помещался. Или ты сам прооперируешь эту мадам?

– А ты что, даже чаю не выпьешь?

– Бензинчику хлебну. Шевелись давай, я не обязан здесь весь день околачиваться!

А когда, выполнив задание, он возвращается на базу в Пальмире, солнце уже клонится к закату. Шагает мимо палаток как робот, чувствуя, что еще чуть-чуть – и голова взорвется. Надо бы поспать, ведь через восемь часов снова вылет, но головная боль, по ощущениям, стала еще острее. Заходит в свою палатку, увешанную мавританскими коврами; сейчас они кажутся гротеском. Нервы у него слишком натянуты, чтобы спать, так что забыться сном удается лишь на пару часов, а после пробуждения тошнит, да и сил не прибавилось.

Сует руку в карман брюк и вынимает сверточек, купленный в Дамаске на базаре, на выигранные в подпольный покер деньги. Белый порошок. Он знает, что, возможно, именно кокаин виной за резкие перепады в настроении, но он же позволяет не сбиться с ритма. Завтра снова тяжелый день, а дать слабину он не может. Так что Мермоз насыпает себе длинную дорожку и втягивает ее всю, до самой последней молекулы.

После завтрака – яичницы-болтуньи из четырех яиц и целого батона – он в наивысшей точке доброго расположения духа.

– Давай-давай! – подгоняет он механиков. – Задание получено, дело не ждет.

К вечеру, уже на обратном пути, он обращает внимание на чрезмерную вибрацию рычага поворота, который он перевел на юго-восток. Смотрит на датчики работы двигателя – обороты стабильны. Снимает с рычага руку – дрожит его рука.

Восемьдесят оставшихся до базы миль превращаются в бесконечность: он пытается унять нервную дрожь, но не может. Заходит на посадку слишком резко, самолет кренится. Из горла вырывается яростный рык. Он ненавидит ошибки, а предательски дрожащие руки делают из него пилота-неумеху.

Один из работников наземной поддержки подходит с шуточным комментарием. Но момент для шуток явно не самый лучший.

– Вам что, делать нечего? Не лезь не в свое дело!

Его коллеги по наземной службе поражены – парень всегда слыл весельчаком и балагуром. Мермоз скрывается в своей палатке и вытягивает руку: та дрожит. Рука со всей силы опускается на низкий деревянный столик и разбивает его. Кисть от удара красная, но рука все равно дрожит. Тогда он лезет внутрь кувшина из обожженной глины, шарит там и достает из тайника пакетик с кокаином, в котором еще остается щедрая порция порошка.

Выходит за периметр лагеря, нехотя козыряя дежурному на вахте. Всего несколько шагов, и его поглощает пустыня. Спускается с бархана и, уже невидимый караульным, вытаскивает пакетик и внимательно разглядывает его. Всего лишь какой-то порошок, даже не песок. Чтобы быть Жаном Мермозом, эта финтифлюшка ему не нужна. И он отшвыривает его, стараясь забросить как можно дальше.

Возвращается в лагерь и закрывается в палатке. Глядит на правую руку: она саднит и слегка кровоточит. Сворачивается клубком на койке и – редкость для него – чувствует, что замерзает. На несколько часов он засыпает, однако вскоре пробуждается. Его охватывает внезапная жажда, а внутри поселяется ощущение воронки, как будто где-то в его теле открылась бездонная, все засасывающая пропасть. Все внутри заморожено, а койка под ним качается, словно он в каюте корабля, а на море сильное волнение. Он хватается за край матраса, ведь ему кажется, что падает, и пытается удержаться от крика. Абстинентный синдром властно втаскивает его тело в водоворот, увлекая к стоку, в котором теряется разум.

Как только начинает светать, он встает с койки и поспешно одевается. Уже все, край, совсем невмоготу. Провожаемый изумленным взором караульного, он выходит из ворот базы, держа путь в пустыню. Вроде бы это та самая дюна, первая слева, хотя в пустыне ветер постоянно все перемещает. Прикидывает, куда зашвырнул вчера пакетик, и, подгоняемый дрожью, склоняется и начинает искать. Ползает на четвереньках по песку, погружая в него руки, еще и еще раз, и снова вынимает – пусто. А когда ветер задувает сильнее, останавливается на секунду, весь покрытый потом, тяжело дыша. Открывает рот, туда сразу набивается песок, он стискивает зубы и начинает с хрустом его жевать. И замечает силуэт на песке – это его тень, но с тем же успехом она могла бы быть тенью любого животного, обнюхивающего песок. И, придя в отчаянье, колотит песок руками.

«Что я здесь делаю, стоя на четвереньках, как крыса? Да я и есть крыса».

Вытягивает вперед руку: параллельно земле, ладонью вниз. Она подрагивает, распухшая и посиневшая от удара о столик, как то гнилое бревно, что плыло по течению тогда в Сене. А вот и нет: это уж точно, что нет! Он встает на ноги и кричит, кричит изо всех сил, так громко, насколько позволяет глотка. Вопль нечленораздельный, без слов, но в нем читается все: и стресс последних недель, и его гордость за то, что стал-таки пилотом, и страх перед страхом, и ужас от того, что кокаин превратил его в марионетку. Знойный самум уносит за собой этот нескончаемый вопль. Накричавшись, он немного успокаивается, и в конце концов приходит истощение – благословенная усталость после часов возбуждения, тоски и желания.

Ему вспоминается мутный взгляд того жуткого типа из «кошачьего переулка», который в Истре продавал ему порошок. Однажды ночью Мермоз сказал ему, что покупает в последний раз, а тот только расхохотался, брызгая слюной. И ответил: все всегда возвращаются. Он – нет.

«Я не вернусь, чертов ты сукин сын!»

Никогда больше не будет он ползать по земле. Ни за пакетиком наркоты, ни за чем-то или кем-то другим.

Никогда в жизни…

Он стискивает кулаки, его собственная ярость делает его хладнокровным и высокомерным. Идет в казарму, караульный при входе замечает, что он грязен, перепачкан в песке, но в его манере двигаться прямо, высоко держа голову сквозит столько достоинства, что тот не решается ничего сказать и только молча козыряет по всем правилам воинского устава. Мермоза, стального сержанта, уважают все; только они не знают, что внутри он дрожит, как желе. Мермоз в ответ тоже козыряет и решительным шагом направляется к своей палатке. Кому-то, кто попался ему навстречу, вроде бы послышалось, что он прошептал: «Я не вернусь».

У себя он падает на койку и начинает потеть. Дрожь с рук переходит на все тело. Один из сослуживцев, заглянув в его палатку, пугается, увидев, что Мермоз дергается в жестоких конвульсиях, и бежит за доктором. Военврач, взглянув на пациента, решает, что это приступ эпилепсии, и вкалывает ему лошадиную дозу снотворного.

На следующее утро он просыпается с ощущением, что в голове поселился осьминог, желатиновыми щупальцами переминающий ему мозги. Все вместе и каждая клеточка его тела в отдельности отчаянно требуют своей порции кокаина, весь организм кричит и визжит, да так, что Мермоз чуть не глохнет. Он мог бы попросить о госпитализации, однако предпочел другое: бороться с ломкой, работая вдвое больше обычного, втрое чаще играя в покер, колотя в спортзале боксерскую грушу, глуша вино бутылками и усиленно посещая самые злачные места веселой ночной жизни в Дамаске – чтобы предаться курению кальяна и подцепить столько девочек, сколько удастся поймать на крючок. А это немало, потому как многим из них летчик с телом атлета весьма по вкусу. Одна христианка-маронитка, что работает в кафешантане неподалеку от рынка, нарекла его «златовласым ангелом».

Однажды вечером он приземляется после транспортировки на санитарном самолете пациента на несколько сотен миль и последующей бурной ночи в Дамаске. Как только до кухни доходит весть, что с задания вернулся сержант Мермоз, ему тут же готовят яичницу с беконом из полудюжины яиц. Но он, к всеобщему удивлению, объявляет, что слишком устал и не голоден и лучше пойдет спать. Но до палатки не доходит. Валится как подкошенный возле двери склада запчастей. И приходит в себя только спустя двое суток в медсанчасти. Его хватил удар, он был на волосок от смерти.

Ему остается служить восемь месяцев, и командование, имея в виду, что пусть уж отдохнет получше, прежде чем снова объявится в армии, принимает решение отправить его обратно во Францию – дослуживать срок в более спокойной обстановке. Подполковник, под чьим командованием находится авиабаза в Пальмире, вызывает его к себе, чтобы лично поставить сержанта в известность о том, что его место в части останется за ним.

Глава 15. Офис фабрики Тюильри-де-Бурлон (Париж), 1924 год

Тони рисует маленькую пику на прусском шлеме барона Мюнхгаузена, сидящего верхом на огромном ядре с вожжами в руках, как на коне. Рисует барону нос и высокие армейские ботинки черного цвета. Когда месье Шаррон появляется рядом, прячет рисунок под книги в ящик стола. Время от времени он также просматривает счета и заносит данные в книги, и этого вполне достаточно, чтобы его оставили в покое.

Порой он поднимает голову и смотрит в окно, напротив которого другое окно в стене другого здания, где другая голова поднимается от стола и тоже смотрит. Окно или зеркало?

Вернувшись после своей неудачной поездки в Биарриц, той же ночью он написал Лулу длинное письмо. Сразу обо всем: и насколько она важна для него, и о тех прекрасных моментах, которые у них были, и на все лады обещал ей счастье и даже богатство, потому что удача никогда его не оставит или, по крайней мере, ему хочется в это верить. А на рассвете покинул тетин дом и побежал на еще закрытый почтамт с мыслью о том, что, когда офис откроется, его письмо станет первым. Но когда он шел оттуда на работу, то уже жалел о том, что и как ей написал: слишком длинно, слишком эмоционально, слишком напоминает проповедь. На следующий день тот же почтовый служащий с теми же нарукавниками вновь увидел перед собой того же нескладного и высокого молодого человека, который принес другое письмо. Три дня подряд носил он свои письма, и каждое последующее писалось с целью подправить предыдущее.

Лулу медлила с ответом несколько дней, а потом ответила на все три его письма одним. По размеру это скорее было даже не письмо, а записка.

После отстраненно-вежливого обращения к адресату – «Уважаемый Тони» – она сообщала, что очень высоко ценит его слова, но их помолвка на этом «окончательно аннулирована». После чего добавила, что «естественно, я буду благодарна за возможность оставаться друзьями».

Слова «помолвка аннулирована» кружатся в голове, как карусель. Лулу так никогда не выражалась, этот язык не ее, это больше похоже на текст, составленный ее старшим братом, нотариусом. На его любовные письма ему ответили циркуляром. В этом ему чудится рука семейства Вильморен: матери, которая всегда относилась к нему с опаской, и старших братьев – римского легиона.

И что значит «оставаться друзьями»? Жалкая подачка! Невозможно быть просто другом, если любишь всем сердцем.

Пальцы Тони, яростно сжавшие конверт, нащупывают внутри что-то твердое. Это помолвочное колечко. Выкатившись на его широкую ладонь, оно выглядит маленьким и стареньким, без блеска, будто золото превратилось в глину.

Он силится выкинуть из своих мыслей зеленые глаза, но это не что иное, как пытаться убрать рукой с поверхности воды отражение своего лица. Перед ним встают воспоминания об их путешествии в Женеву с мадам Петерманн в роли сторожевой собаки, когда они в четыре руки писали безумные письма и сочиняли неистовые стихи. И спрашивает себя, как же может любовь быть такой легкой и одновременно такой тяжелой? Для него она весит тонны.

Он выходит из офиса и не торопится вернуться в дом тетушки Ивонны, на набережную Малакэ. Спешить ему некуда, никто и нигде его не ждет. Как и в другие вечера, он предпочитает обойти стороной мост Карусель, чересчур оживленный, и перейти на другую сторону реки по мосту Искусств, носящему, пожалуй, слишком громкое имя для такого хрупкого сооружения. Стайка ребятишек, весело прыгающих на мосту, заставляет вибрировать всю конструкцию, отчего по ногам Тони пробегают легкие мурашки. Вибрация в ногах точно такая, какую ощущаешь на борту самолета, когда вибрирует вся твоя жизнь.

В эти месяцы его встречи с друзьями в когда-то облюбованных ими кафешках и ресторанчиках стали невыносимо долгими и серыми. Самого себя он видит участником шумных застолий, где спички уже отсырели. Шампанское – болотная вода. С уходом из его жизни Лулу чувство одно: спектакль окончен, огни погасли. Опустевший театр в душе.

Тогда он, всегда писавший стихи на любом клочке бумаги, в том числе на салфетках, подумал, что сможет найти убежище в поэзии. Как ни крути, но душевные страдания и несчастная любовь из века в век служили основными ингредиентами на кухне поэта.

Вернувшись из Биаррица, он засел за свой скромный письменный стол, часами пытаясь переплавить чувства в стихотворные строчки, но рука его словно омертвела, а с пера ручки потекли нефтяные лужицы. Уже несколько недель поэтические сборники кажутся ему романтическими безделушками и дешевой бижутерией. Торжище сентиментальных побрякушек ему претит.

И он принимает решение: больше никогда не писать стихов. Теперь он думает, что в том фонарщике, что обходит город с шестом в руках, присматривая за фонарями, словно за льющими свет цветками, гораздо больше поэзии, чем в сотне книжек стихов.

Начинает писать прозу. Поэзия, быть может, способна отразить мгновение, зато проза его создает.

На маленьком письменном столе у себя в комнате он сооружает ангар и заводит привычку писать второй стороной перьевой ручки.

Он ощущает потребность изменить свою жизнь и каждый день просматривает газетные объявления. Требуются электрики, акушерки, кладовщики, землеустроители, счетоводы и настройщики роялей, а пилотов там нет. Авиация не сфера профессиональной деятельности, а рискованная затея немногих отважных предпринимателей. Время от времени газеты сообщают о гибели то одного, то другого из этих безумцев, упорно лезущих в небо на каких-то жестянках с крыльями.

Однажды на глаза ему попадается объявление, что автозаводу «Заурер» требуется торговый представитель для продвижения своей продукции, грузовых автомобилей, внутри страны, в провинции. От предложения отправиться в сельскую Францию мысленно он переносится в Сен-Морис, в дом своего детства, где под вечер пахнет мокрой землей и дровяной печкой.

В тот день, когда он заявляет начальнику бухгалтерского отдела о своем увольнении по собственному желанию, месье Шаррон хватается за голову. Это же просто уму непостижимо, как же так можно – оставить теплое бухгалтерское местечко в Париже, чтобы отправиться продавать грузовики по забытым богом городишкам с оплатой в виде процента с продаж! Тони не берет на себя труд растолковывать, что, когда ты лишился всего, терять тебе больше нечего.

Глава 16. 1-й истребительный авиационный полк в Тьонвиле (Франция), 1923 год

Тьонвиль, городок невдалеке от границы с Германией, – новое назначение Мермоза. Из Пальмиры он привозит немалый багаж: богатый опыт, дающий уверенность в себе, и сержантские нашивки. Сразу после прибытия в часть он отправляется представлять себя и свои документы. И приветствует командира эскадрильи, поднося руку к фуражке недостаточно браво, так, как это делали в Пальмире, где иерархия не имела слишком большого значения. Командир обводит его суровым взглядом с головы до пят.

У Мермоза вокруг шеи повязан желтый платок, на плечах – белый восточный плащ воинов пустыни, на ногах – военные ботинки старого, еще до Первой мировой, образца с золочеными пряжками. Ботинки – выигрыш в карты у одного лейтенанта. Из-под фуражки торчат соломенного цвета волосы. Капитан раздраженно мотает головой.

– В кого это вы вырядились?

И звучит приказ: прямиком отправиться в парикмахерскую и каптерку и прибыть для представления позже, имея внешний вид «в соответствии с уставом». Мермоз сбит с толку. Он-то думал, что в части его встретят как героя войны, пригласят в офицерский бар рассказать о приключениях и подвигах, однако истребительный авиационный полк окатывает его бюрократическим безразличием.

Среди военнослужащих его прибытие производит фурор. Некоторые приветствуют его самым обычным образом, но есть и такие, кто смотрит с любопытством. Группка из пяти-шести человек подходит с вопросами.

– А вы много дикарей убили?

– Правда, что в Сирии рядовые с офицерами на «ты»?

– А каннибалы среди бедуинов есть? Они едят попавших к ним в плен летчиков?

Мермоз не в том настроении, чтобы отвечать на идиотские вопросы пилотов, которые кажутся ему грудными младенцами с этими их еженедельными вылетами по расписанию, как на экскурсию.

– Переведитесь туда, и узнаете, как оно там, – резко отвечает он и размахивает руками, отгоняя их, словно стайку голубей. На его счету почти шестьсот часов в воздухе; да они всей эскадрильей вместе столько не налетали!

Один из летчиков остается на месте. Внешне он – с его пухлыми щеками и улыбкой во все лицо – похож на лавочника.

– Прошу прощения, сержант. Хотел поинтересоваться: как показал себя новый «Ньюпор 29» в условиях экстремальной жары?

– Вам что, заняться здесь нечем?

Ефрейтор бормочет извинение и уходит. А его безмерно раздражает этот рой наземных летчиков, ни один из которых не попадал в песчаную бурю в воздухе, ни одному из которых не случалось видеть агонию пассажира в кабине, ни у одного из которых не распухал, как вздувшийся труп утопленника, от жажды язык во рту.

Командующий эскадрильей – молодой капитан из хорошей семьи, недавний выпускник Военной академии – сообщает ему, что сегодня он примет участие в групповом тренировочном вылете, единственном полете в неделю.

– Вы, сержант Мермоз, будете ведущим. Все должны будут следовать по вашей траектории. Сделайте десять километров на север до холма и обратно, выполняя большие зигзаги. Развороты с креном, чтобы они слегка встряхнулись.

– Есть, капитан.

Улыбаясь, он направляется к «Ньюпору 28»: изящный биплан стального цвета со стройным фюзеляжем, из передней части которого прорастают два пулемета; 29-го, на котором он летал в Сирии, здесь пока что нет. Он натягивает на голову шлем, а на его лице расцветает широкая улыбка: эти летчики выходного дня кое-чему сегодня выучатся.

В небо взмывают семь самолетов, Мермоз – впереди. Сначала он дает им возможность выстроиться в предписанном порядке. Видно, что это они умеют хорошо – все держатся друг от друга на равной дистанции.

Все рядышком, просто замечательно. Для стада – годятся. Посмотрим, сгодятся ли они еще и на роль пилотов…

Мермоз выжимает газ, и его «Ньюпор» пулей устремляется вперед, при этом еще и вычерчивает острым углом первый зигзаг. Эдакий слалом в воздухе – и все построение ломается. По меньшей мере три машины слишком открылись при развороте, потеряв несколько секунд, теперь они отстают и выпадают из строя. Мермоз скорости не снижает. Долетает до холма и, выжав педаль, закладывает вираж, акробатически ставя самолет на крыло. И громко хохочет. Он уверен, что, когда выровняет машину, останется один. Пять самолетов летят далеко позади, отставшие, выпавшие из строя, безуспешно пытаются повторить его траекторию.

Но, взглянув влево, он видит, что один самолет в точности повторил его вираж.

Остался один… но это ненадолго.

И выполняет еще один зигзаг – туда и обратно – на полной скорости и с потерей высоты. Другой «Ньюпор» не отстает. Тогда он вытягивает штурвал на себя и круто набирает высоту, а потом пускает самолет в пике. Однако успевает заметить, что другой самолет падает рядом с ним, неизменно выдерживая дистанцию.

На аэродроме начинает собираться толпа, люди показывают в небо, где разворачивается воздушный поединок. Лидер старается оторваться от второго самолета, а тот следует за ним как приклеенный, моментально реагируя на резкую смену курса и безукоризненно выполняя парный полет.

Мермоз начинает потеть. Его намерение оторваться от других машин звена всем уже очевидно, и, если он сейчас же не оторвется от этого сосунка, добром для него это не кончится. Так что следующий зигзаг он выполняет с большим замахом и на пониженной скорости, а потом внезапно выжимает газ по максимуму и уходит влево. Но другому самолету удается завершить маневр даже раньше, чем ему.

«Да он будто мысли мои читает!»

Еще пара пике, еще один зигзаг на подъеме, но второй «Ньюпор» повторяет за ним все движения – с безукоризненной точностью и изяществом. Отпущенное на выполнение упражнения время уже истекло, и он идет на посадку. И как только глушит мотор, быстро спрыгивает вниз, чтобы понаблюдать за приземлением второго «Ньюпора»: тот мягко касается земли под аплодисменты собравшихся вокруг солдатиков. Мермоз уязвлен в чувстве собственного достоинства, однако первое, что он делает, – подходит к самолету, который так классно ему подражал. И ждет, пока пилот не спустится на землю и не снимет шлем. И видит перед собой того самого ефрейтора с бесцветным лицом, которого он недавно так резко отшил.

– Вы были просто великолепны, ефрейтор. Позвольте вас поздравить.

– Спасибо, сержант.

– Никаких сержантов! Мы коллеги. Я для тебя Жан.

– Очень приятно. А меня зовут Анри Гийоме.

– Кстати, Анри, по поводу того, что ты спрашивал о «Ньюпоре 29» в Сирии: он показал себя с наилучшей стороны. Движок у него в триста лошадей, то есть вдвое мощнее, чем у этих «двадцать восьмых». Фюзеляж с лучшей аэродинамикой и управление гораздо мягче. Тебе бы он понравился. Стоит тебе только попробовать такого чистокровного скакуна, как «двадцать девятый», как все остальные покажутся мулами.

Мермоз сожалеет о том, что так поспешно составил свое мнение об этом летчике. Когда приземляются остальные самолеты, он встречает на поле каждого пилота, одному за другим жмет руку и каждого поздравляет с выполнением задания.

– Приглашаю вас всех в столовку, на кружку пива за счет недотепы-сержанта!

По дороге в ангар его встречает капитан.

– Капитан, знаю, я там наверху немного переборщил. Знаете, как это бывает, увлекаешься…

Офицер невозмутимо смотрит ему в глаза.

– Этого больше не повторится, капитан.

– Очень на это надеюсь. Здесь у нас не цирк с конями. – Тем не менее командир эскадрильи не может сдержать улыбку. – Как бы то ни было, людям не мешает иметь возможность иногда и развлечься.

Офицер разворачивается и уходит, и Мермоз вздыхает с облегчением.

И уже идет в столовую, когда за его спиной звучат шаги – кто-то торопливо догоняет его.

– Стоять! Это приказ!

Тон – злобный, голос – хриплый. Мермоз закрывает глаза, проклиная свою горькую судьбу, потому что, даже не оборачиваясь, он уже знает, кого перед собой увидит: смуглое лицо, тоненькие усики, словно углем прорисованные, бешеные глаза.

– Пеллетье…

– Встать смирно перед офицером, идиот!

Мермоз косится на новенькие, с иголочки, нашивки лейтенанта и, сжав зубы, вытягивается перед ним.

– Так ведь и знал, что это ты! То, что ты там в небе накуролесил, вполне тянет на военный трибунал. Что ты себе вообразил – что ты имеешь право рисковать жизнью военнослужащих и сохранностью армейского имущества? Что ты, дубина стоеросовая, хотел нам показать?

Мермоз хранит молчание.

– Тебя арестовал командир эскадрильи?

– Никак нет.

– Ты хотел сказать: никак нет, господин лейтенант! Я подам рапорт о твоем безответственном поступке, а также о проявленном неуважении к вышестоящему.

Редко когда Мермоза охватывало такое жгучее желание кого-нибудь придушить, сделать из него комок бумаги и вышвырнуть в урну.

Он закусывает губу, чтобы не броситься на Пеллетье, который разворачивается и идет прочь, тряся головой в праведном гневе.

В столовой Мермоз заказывает себе три кружки пива и опустошает их в три глотка. Половиной летчиков эскадрильи его приглашение принято не было, очевидным образом вследствие обиды на то, как с ними обошелся этот черт знает что о себе возомнивший сержант, свалившийся на них как снег на голову. Остальные смотрят на него с некоторой опаской, за исключением ефрейтора Гийоме, который спокойно попивает пиво мелкими глоточками, словно чаек прихлебывает. Кое-кто из сослуживцев поздравляет мирно выглядящего ефрейтора с отличным полетом, но в ответ он только кивает, не придавая поздравлениям никакого значения.

– Гийоме, и как же тебе удалось не слезть с хвоста сержанта? – спрашивает у него летчик, искоса поглядывая на Мермоза и явно желая подчеркнуть славную победу товарища над этим слишком много о себе понимающим сержантом.

Мермоз знает, что будет вполне справедливым дать возможность местным летчикам, заявляющим о своих правах, отпраздновать победу. Гийоме на секунду прикрывает глаза, словно засыпая, а потом негромко произносит:

– Да это пустяки, ничего особенного. Самое трудное делал сержант. Это ему приходилось продумывать каждое движение, сочинять все на ходу, да еще и управляя самолетом. А мне всего лишь оставалось его копировать.

Мермоз, допивающий уже четвертую кружку, останавливается и с любопытством поднимает на него взгляд. Сначала тот преподал ему урок пилотирования. Теперь преподносит ему урок скромности. Мелькает мысль, что этого человека он недооценил.

– Предлагаю тост за ефрейтора Гийоме! – Все с удовольствием тост поддерживают, и Гийоме чокается с ним своей кружкой, все еще почти полной, смущенно улыбаясь.

Мермоз уже успел забыть о том, какие на севере Франции бывают холода. Тьонвиль – это город с мощными стенами XV века, сдерживавшими в разные времена натиск то французов, то немцев, однако они не способны остановить дыханье полярных ветров. Сержант вышел в город погулять в компании с Гийоме и еще одним ефрейтором из эскадрильи по фамилии Гарне. На рыночной площади им попадается много военных, легко узнаваемых по серым шинелям. Мермоз прячет под шарфом свои нашивки сержанта, чтобы не вынуждать молоденьких солдатиков вытягиваться перед ним в струнку каждый раз, когда он попадется им навстречу. Есть и парочки-тройки юных девиц. Проходя мимо, они поглядывают на военных, а потом шушукаются и хихикают. Но вдруг прямо перед ними проходит военный об руку с кудрявой блондинкой.

– Внимание, лейтенант Пеллетье.

Все трое, проходя мимо, отдают ему честь, и лейтенант спесиво задирает нос, а его спутница, не столь юная, каковой ей хотелось бы показаться, но с выдающимися округлостями фигуры, которые она всячески подчеркивает пикантной походкой, судя по всему, забавляется этой пантомимой. Мермоз нагло окидывает взглядом ее пышную грудь, чего Пеллетье как бы не замечает, а она в ответ бросает кокетливый взгляд.

– Давайте-ка уберемся с этой площади куда подальше, а то тут слишком много индюков разгуливает.

Они сворачивают в одну из боковых, гораздо менее людных улиц и, увидев в окнах свет, подходят ближе. Это шумное питейное заведение, где вино подают в низких стаканах, а анисовку – рюмках-наперстках. Мермоз заказывает бутылку вина на троих, но сам он, с обычной своей жаждой потерпевшего кораблекрушение, успевает уже опрокинуть в себя три стакана, в то время как двое его приятелей едва пригубили первый. Сержант поворачивается к компании мужчин, облокотившихся на барную стойку, и в непринужденной манере обращается к ним с вопросом: где здесь, в Тьонвиле, можно познакомиться с девушками – благопристойными, но не слишком? В ответ ему могут посоветовать только местные бордели. Он отрицательно качает головой и поворачивается к сослуживцам.

– Платить за секс – это как зеленый салат кушать. Досыта не наешься.

Один из местных, по жилам которого течет уже гораздо больше анисовки, чем крови, считает необходимостью на этот комментарий обидеться.

– Кем это ты себя вообразил, чтоб трепать здесь языком о чести девушек Тьонвиля, фанфарон?

Мермоз откидывает назад волну светлых волос, слишком длинных для военного. Местный житель вызывающе глядит на него остекленевшими глазами, и так как Мермоз не отвечает, петушится еще больше:

– В чем дело, переросток? Тебе мыши язык откусили? Или ты сам себе его со страху проглотил? Пойдем выйдем, если не боишься.

И мужчина направляется к выходу. Гийоме и Гарне начинают подниматься со стульев, однако Мермоз кладет свои ручищи на плечо каждого и усаживает их на место.

– Если нет классного перепихона, сойдет и добрая драка. Вернусь через минуту.

Он идет к выходу, а оба ефрейтора обмениваются взглядами. Не могут решить, что им делать: остаться в баре, как им было велено, либо пойти взглянуть, что там происходит. Но поскольку клиенты заведения уже дружно потянулись к выходу, при всем желании дойти до двери они не успевают. Мермоз уже возвращается с той же насмешливой улыбкой, с которой и уходил. Минуты оказалось более чем достаточно. На той стороне улицы явственно видны торчащие из мусорного бака ноги паренька, что взялся задирать сержанта, отчаянно дергающиеся в воздухе в попытках их владельца выбраться.

Подойдя к стойке, Мермоз обращается к хозяину:

– Включите в мой счет наше вино и то, что пил мой новый друг. – И кивком показывает на улицу.

До вечерней поверки в казарме есть еще время, и Гарне ведет всех на танцы, где громом грохочет музыка. У входа в зал входные билеты проверяет старик в ветхом смокинге. Маленький оркестрик-квартет играет что-то похожее на польку. На танцплощадке никого нет, но возле бара сгрудились стайки девушек и молодых людей, половина из которых – военные.

Экспертный взгляд Мермоза тщательно изучает все заведение, пока не натыкается на нечто привлекающее его внимание. В дальнем углу сидит одинокая женщина, на вид постарше, чем большинство порхающих вокруг девиц. В темно-синем платье до колена с бахромой по подолу и завязанной узлом нитью жемчуга на груди, она пьет воду с мятой из высокого стакана. Есть в ее облике что-то, что кажется ему знакомым: светлые кудрявые волосы, высокие каблуки, вызывающе высокая грудь… Мермоз как-то загадочно улыбается. Гийоме знает, что, когда Мермоз громко хохочет, все отлично, он просто развлекается. Но когда он улыбается – это означает, что случиться может что угодно. Прослеживает направление его взгляда и обнаруживает блондинку, на которую сержант пялится столь откровенно, что она ощущает его взгляд и реагирует едва заметным движением, выдающим заинтересованность.

– Прошу меня простить, парни. У меня тут дельце образовалось в углу за баром.

Гийоме хватает его за рукав.

– Не ходи туда. Это же невеста Пеллетье.

– Вот дела, а я так сразу и не понял!

И вот на этот раз – да, теперь Мермоз хохочет, да так заразительно, что вслед за ним заходится в приступе смеха и Гарне, просто складываясь пополам.

– Ой, какую же рожу скорчит Пеллетье, если ты его телку подцепишь! У него же в сей момент усы отвалятся!

А вот Гийоме абсолютно серьезен.

– Пеллетье может быть где-то здесь.

– Да нет, я уверен, – говорит Гарне. – Он всегда заранее в часть возвращается, я видел, когда в карауле стоял. Он же у нас как часы. Ровно в семь – уже обратно, чтобы к супу не опоздать, он так на ужине экономит.

– Да это неважно, здесь он или нет. Здесь его сослуживцев полно. И стоит тебе подойти к его девушке, он об этом все равно узнает.

– Дак еще и лучше! Гарне, ты бы сколько дал, чтобы увидеть его физиономию, когда ему об этом рассказывать будут?

– Миллион франков!

На его глазах, пока Мермоз идет к девушке, она отшивает наглеца, который пытался завести с ней разговор. На дела такого рода нюх у него практически безошибочный: он знает, что она ждет его.

В Сесиль он находит женщину веселую и раскованную. Гийоме с нескрываемой тревогой провожает взглядом эту парочку, когда они выходят вдвоем, и за этим событием наблюдает не только он, а еще не одна пара любопытных глаз.

– Я уже сыта по горло, мне надоело быть с Назером, – говорит она ему по дороге.

– Назер? Для нас он – Пеллетье! Склочный и мерзкий службист, что выбился в лейтенанты! Его и именем-то нормальным назвать нельзя – смешно выходит!

– На танцы ходить он не любит. Он вообще такой жадный, что соглашается только по площади гулять да на скамеечке сидеть, чтоб денег не тратить.

– А вот мне танцевать очень нравится.

– Да ну?

– И под музыку, и без музыки.

И сказав это, обнимает ее за талию и притягивает к себе. Она, хохоча, вырывается.

Прогулки сменяются свиданиями. Она любит мятный ликер со льдом, чтобы много-много заиндевевшего льда было, и вскоре он тоже к нему пристрастился. Свидания ведут к горячей, растапливающей лед страсти. С тех пор как несколько месяцев назад умерла ее мать, она живет одна; отец же как ушел на войну в 14-м году, так и пропал. Живет на крошечную ренту и щедростью чужих людей. Пока он еще не понимает, каковы его чувства к Сесиль, но его сводит с ума то обстоятельство, что стыдливость ей неведома. Порой он звонит ей в дверь, и она выходит открыть обнаженной, с фужером в руке, слегка навеселе.

– Ты ж пьяна.

– Ну так и ты выпей.

– Ты голая.

– Ну так и ты разденься.

Однажды вечером, когда он направляется к воротам, чтобы уйти в увольнение, перед ним, откуда ни возьмись, возникает лейтенант Пеллетье. Белки его глаз окрашены желтым. Цвет лица не смуглый, а серый. Пеллетье обо всем знает. Мермоз видит это по его глазам, горящим яростью. В них нет ни тени сарказма, как раньше, и чувства превосходства тоже нет. Он унижен, и это унижение горьким потом сочится из всех его пор.

– Я урою тебя, недоносок. Ты у меня пойдешь под трибунал, а потом до конца жизни просидишь в военной тюрьме.

Лейтенант уходит, оставляя за собой шлейф желчи. Мермоз уже некоторое время об этом раздумывал, но именно в тот момент принимает окончательное решение: в армии он не останется. Не может он выносить эту абсурдную иерархию, которая позволяет такому безумцу, как Пеллетье, измываться над парнями, единственный грех которых – их наивность.

У него уже давно записаны адреса пары предприятий гражданской авиации; завтра он по ним напишет, предложив свои услуги летчика. Ему всего лишь нужно вытерпеть несколько недель, оставшихся до конца воинской службы.

На следующей неделе за два дня он получает два взыскания в виде ареста: за грязные ботинки и за недостаточное усердие в приветствии вышестоящего. В выходной день Пеллетье возникает на пороге и, как только Мермоз идет к выходу, приказывает ему вернуться.

– Для усиления дежурства в мастерских требуется сержант.

– Что? Чей это приказ?

– Приказ мой! Два дня ареста за нарушение субординации!

Он делает глубокий вдох и сжимает кулаки – так сильно, что ногти вонзаются в мясо. Пеллетье хочет вывести его из себя, чтобы он потерял над собой контроль. Наброситься на офицера при исполнении им служебных обязанностей означает гарантировать себе почетную ложу в трибунале, который запросто может обеспечить тебе военную тюрьму на годы. У него руки чешутся, так хочется выбить гаду его гнилые зубы, но этого удовольствия он ему не подарит.

– Есть.

Разворачивается и идет в мастерские. В ангаре, где расположены мастерские, дежурный сержант уже есть, и он кроет Пеллетье последними словами. Никакой помощи ему не надо, так что Мермоз может делать что хочет, пусть хоть в столовку идет и там напьется.

– Пожалуй, так я и сделаю…

Но сначала идет в спортзал – дать выход злости. Наступит день, и Пеллетье окажется в зоне досягаемости его кулаков. И когда этот миг настанет, он его уничтожит. Никогда раньше не думал он о возможности лишить кого-то жизни собственными руками.

Пеллетье становится его неотступной тенью. На его голову дождем сыплются взыскания по самым немыслимым поводам: не встал по стойке смирно при поднятии флага, публично высказался на политические темы. И Мермоз начинает задыхаться от гнева. И поскольку излить злобу на Пеллетье нет никакой возможности, стоит какому-нибудь солдатику косо взглянуть на него в столовой – и вместо того, чтобы использовать свое звание и приструнить, он скидывает гимнастерку с сержантскими нашивками и набрасывается на того с кулаками. Если ему говорят, что он должен бриться два раза в день, он упорствует и не делает этого. Чем больше его наказывают за то, что не стрижется, тем длиннее волосы он носит. А если налагают взыскание за пьянство, на следующий же день он идет в бар при столовой и опустошает там все полки.

Мермоз всем и каждому рассказывает о своем намерении не продлевать контракт и как можно скорей унести ноги из этой дыры. И это – ошибка. Если и были какие-то влиятельные люди наверху, кто мог бы встать на его сторону, то, узнав, как громко он кричит о своем намерении вернуться к гражданской жизни и о насмешках и издевательствах над армией, все от него отворачиваются. Среди офицеров нашлось некоторое количество тех, кто присоединяется к его административному бичеванию. Его личное дело все больше разбухает от фиксации его грехов и полученных взысканий. Теперь он вынужден вести себя осмотрительно: на него устремлено слишком много глаз, и любой серьезный проступок может подвести его под трибунал с непредсказуемыми последствиями.

Казарма превратилась для него в каторгу. Он уже не военнослужащий, он – заложник армии. Больше всего в этом перманентном наказании его уязвляет то, что, посадив под арест, его тем самым отстранили от эскадрильи, и теперь он не может летать. Однако проблему своего ареста он решает по-своему: когда хочет, перелезает через ограду воинской части и уходит в город. Роль прячущегося по углам беглеца добавляет его вылазкам в город и свиданиям с Сесиль еще больше перца.

С самой первой секунды отношения их базировались на его стремлении отомстить, и он даже не вполне понимает, действительно ли ему нравится эта женщина. Бывает, что Сесиль раздвигает перед ним ноги, а перед ним встает перекошенное от ярости лицо Пеллетье, и он кончает с большим наслаждением. Бывает и другое: он уже принял на грудь несколько рюмашек, а она просит в очередной раз описать гневную физиономию Пеллетье, узнавшего о наставленных ему рогах, и громко хохочет. Есть в этой связи нечто порочное: сильнее, чем любовь, их объединяет ненависть.

Однажды вечером он приходит к Сесиль в обычное время, но дверь на его звонок она не открывает. При прошлой их встрече она дала ему запасной ключ, так что он сам открывает дверь и заходит. Она лежит на постели, уткнувшись лицом в подушку.

– Не смотри на меня…

Один глаз у нее заплыл, скула распухла, а губа разбита.

– Он сказал, что над ним никто и никогда не смеялся. Называл меня такими ужасными словами…

Внутри у Мермоза что-то взрывается. Затворки не выдерживают, ярость захлестывает. Со всех ног он мчится обратно в часть. Врывается туда прямо через главные ворота – потерявшим тормоза трамваем, обезумев настолько, что ему до лампочки, напишет ли капрал или младший офицер из караула рапорт о том, что арестованный безнаказанно выходит и входит в расположение части. Ему без разницы. Ему уже все на свете без разницы. Единственное, чего он хочет, так это стиснуть шею Пеллетье и задушить его собственными руками.

Увидев, что входящий – сержант, караульный солдат ему козыряет. Мермоз спрашивает, где в данный момент может находиться лейтенант Пеллетье, и солдат докладывает, что тот сейчас на плацу. Дежурный ефрейтор выглядывает из окна караульного помещения. И видит, как сержант на секунду останавливается, поднимает с земли ржавый железный прут и снова устремляется вперед. Взгляд его горит огнем, но глаза словно затянуты пеленой.

Дежурный ефрейтор устремляется в помещение, где отдыхают солдаты, ожидая своей очереди заступить на дежурство, и выбирает троих.

– Каждый взял по веревке и – за мной! Слушать меня, делать, что я скажу, вопросов не задавать. Быстро!

Мермоз решительным шагом идет на плац, зажав железный прут в руке, но вот нападения сзади он не ждет.

На него набрасывают веревки, словно на дикого зверя. Застав врасплох, оттаскивают на несколько шагов назад.

– К флагштоку!

Солдаты наваливаются на него со всех сторон. Мермоз успевает заехать одному из них кулаком и свалить на землю. Оставшиеся быстро обматывают его веревками, прикручивая к металлическому столбу. Он старается освободиться, но вдруг останавливается, осознав, что ефрейтор, что крутит ему руки, это не кто иной, как Анри Гийоме.

– Черт возьми, Гийоме, какого хрена?

Как раз нужный момент, чтобы Гийоме успел еще раз обвить вокруг его рук веревку, а оставшиеся на ногах два солдата – привязать к металлическому флагштоку без флага.

Мермоз понимает, что связан, и яростно пытается освободиться.

– Развяжите меня, сучьи дети! Да я каждому башку разобью! Клянусь! А тебе, Гийоме, кишки выпущу и по земле размажу!

Гийоме пытается к нему подойти, но Мермоз лягается. Тогда тот заходит сзади и накидывает на рот платок, а потом завязывает, чтобы сержант больше не орал. Но он все равно ревет и пытается порвать путы, с неимоверной силой дергаясь то в одну, то в другую сторону, так что им приходится пустить поперек его груди еще одну веревку, уворачиваясь при этом от его ног.

В центре расположения части, в полукилометре от флагштока, на учебном плацу можно разглядеть тщедушную фигурку Пеллетье, перемещающуюся вокруг призывников. Мермоз видит, как тот размахивает руками, и рвется на свободу с еще большей силой. Хочет кричать, закусывает платок. Приглушенными, задыхающимися словами, наполовину застрявшими в ткани, он выкрикивает оскорбления в адрес Пеллетье и клянется его убить. Мермоз прилагает титанические усилия, пытаясь вырваться, крутясь туда и сюда, словно пойманный в сети хищник.

Три солдата со смесью ужаса и восхищения наблюдают за этим колоссом, отчаянно пытающимся то ли порвать путы, то ли вырвать из земли мощный стальной флагшток. И у них вовсе нет уверенности, что ему это не удастся.

Гийоме приказывает им вернуться в караулку, и они уходят, то и дело оглядываясь, словно привороженные этой поистине мифологической фигурой. Мермоз напрягает мускулы, и веревки глубоко врезаются в тело.

– Развяжи меня! – властно велит он сквозь ткань платка, бешено вращая глазами.

Гийоме отрицательно качает головой.

Сержант рычит и снова рвется из пут мощными рывками, цель которых – порвать веревки. Результат – содранная кожа на шее, откуда начинает сочиться кровь. Гийоме смотрит на него с тревогой, замешанной на нежности.

– Если ты за Пеллетье…

– Убью его! Прикончу! – цедит он сквозь зубы. И резкими рывками снова пытается освободиться.

– Ясное дело, ты его прикончишь, но тогда победит он. Тебя до конца жизни закроют.

– Ну и что? Это будет моя победа.

– Да нет же! Партия останется за ним. Ты что, не понимаешь? Даже если ты раскроишь ему череп этой железякой, чтобы его мозги потекли на землю, он будет смеяться тебе в лицо. Ведь тогда он добьется как раз того, к чему всегда стремился: чтоб ты гнил в каталажке, чтоб ты не летал. И значит, он получит все, чего хотел.

На мгновенье воцаряется тишина, и Мермоз наконец затихает и перестает биться в путах.

– Не доставляй ему этого удовольствия. Оно того не стоит. Пройдет месяц, и ты выйдешь за ворота и там, за ними, станешь классным гражданским летчиком, а он навсегда останется в этой чертовой казарме, где и подохнет. И если ты на самом деле хочешь урыть Пеллетье, сделай это своим презрением, не обращая на него внимания.

Мермоз затих, замер у флагштока, выбившись из сил. Его рука наконец расслабляется, пальцы медленно разжимаются, и железный прут, звеня, падает вниз.

Гийоме вынимает положенное караульному мачете и перерезает веревки. Мермоз в разодранной, забрызганной кровью гимнастерке, с перекошенным лицом в изнеможении сползает по флагштоку, пока не садится на землю.

Ефрейтор поднимает железный прут и направляется к воротам.

– Гийоме!

Гийоме оборачивается, они смотрят друг другу в глаза. Слова им не нужны.

Мермоза окончательно отстраняют от полетов и переводят в малозаметное подразделение при ремонтных мастерских. Теперь под его началом полдюжины проблемных солдат, проштрафившихся или попросту ни к чему не годных, чья работа – очищать от масла разные оставшиеся без дела детали. Солдатики недоверчиво смотрят на своего нового начальника, прибывшего в сопровождении шефа ремонтных мастерских. «Сержант-пируэтчик», как его называют за глаза, с издевкой. Это никчемные ребята, низшая каста наземного персонала, люди без чести – военной или какой-либо иной, и летчики в их глазах – эдакие цацы, что слишком много о себе воображают.

– Каждый день вы обязаны начищать ящик подшипников.

Офицер показывает на ящик с измазанными в грязном масле металлическими шариками, который ассистенты капитана, два нарядных ефрейтора, оба, без всякого сомнения, отпрыски хороших фамилий, водружают на длинный рабочий стол.

– Держите этих голубчиков в ежовых рукавицах. – И презрительно косится на солдат в испещренных пятнами замасленных комбинезонах, с чумазыми, плохо выбритыми лицами, с растрепанными волосами, по виду – мелких жуликов.

Когда капитан с его свитой уходит, Мермоз заглядывает в ящик с тремя десятками металлических изделий.

– И это все, что нужно за сегодня сделать?

– Сержант, работы тут выше крыши, – лениво произносит один из солдат.

Ему вторит другой, и тон его комментария намеренно снисходительный:

– Вы ведь понятия не имеете, что это за детали. Вы, летчики, ничего в этом дерьме не понимаете, вы же рыцари на белых конях.

И слышатся смешки. Через секунду они стихают. Ровно через то время, которое Мермоз тратит, чтобы грохнуть по столу кулаком, да с такой силой, что ящик подскакивает и шарики картечью бьют по людям.

– Да я накостылял по шее куда большему числу недоумков, напивался вдрызг чаще и выгреб куда больше дерьма, чем все вы, вместе взятые!

И стреляет в них взглядом, и все вдруг вытягиваются в струнку, неподвижные и молчаливые.

– Когда вернутся адъютанты капитана, этот ящик должен сверкать, как будто там бриллианты. – И смотрит на них так мрачно, что никто и пикнуть не смеет. – Давайте проясним ситуацию. Нас – и вас, и меня – засунули в эту задницу. И мы будем делать то, что должны делать, – и вы, и я, – но будем это делать по-моему.

И смотрит на унылые лица солдат, на которых читается, как же им обрыдло возиться с грязью, на лица, огрубевшие от отсутствия желаний и от наказаний.

– Несмотря на всю ту лапшу, что вы вешаете на уши капитану, а он ее глотает, мне-то прекрасно известно, что с таким количеством материала за день справятся четверо-пятеро, причем не торопясь. Вас здесь шесть человек, так что один из вас может спокойно отдыхать, почесывая яйца хоть целый день. Но этот отдых ему придется заслужить.

– Как?

– Погодите секунду, сейчас скажу.

Он идет к своему шкафчику и возвращается с колодой карт и фляжкой коньяку.

– Каждое утро мы по полчаса будем играть в покер, на гайки. Если кого-то застукаю на жульничестве – ноги переломаю. Тот, кто за полчаса наберет больше всего гаек, будет освобожден от работы на весь день да еще в придачу и коньячок получит.

У солдат от изумления распахиваются глаза.

– Да здравствует сержант! – раздается вопль одного из солдат.

В этот первый день выиграл некто Бискарросс, наполовину цыган. Остальные взялись за работу.

Когда вечером явился капитан со своими двумя манекенами, вроде как помощниками, все детали сверкали как новенькие. Но изумление его только возрастает, когда следующим утром он замечает, как шестеро солдат Мермоза первыми покидают столовую после завтрака и так споро шагают в свою мастерскую, что чуть ли не вприпрыжку бегут. Капитан так и остается в глубоком изумлении, увидев их внезапное искреннее стремление вовремя явиться к месту прохождения службы в первый раз за все время прохождения этой самой службы. Все шестеро выстраиваются в идеально ровную шеренгу и уважительно приветствуют своего сержанта, как только он подходит. Капитан глядит на это зрелище с открытым ртом.

Но даже после того, как он укрывается в редуте чистильщика подшипников, в покое его не оставляют. Пеллетье удается навесить-таки на него несколько арестов по таким поводам, как недостаток военной удали при приветствии старшего по званию или неопрятный внешний вид. Глядеть на Пеллетье и не иметь возможности врезать со всей дури по его жалкой роже кулаком – сильнейшее испытание для нервной системы, но он твердо знает, что следует делать. Терпеть, сдерживать гнев, сопротивляться, позволить листкам календаря падать один за другим.

Дни проходят, партии в покер разыгрываются. И в один прекрасный день – уже все позади.

Утром он надевает на себя белую гражданскую рубашку и костюм, что едва на нем сходится – такие у него теперь широкие плечи. В каптерке он сдает портупею, сапоги, форму, комбинезон в пятнах, сержантские нашивки… Капрал взамен протягивает ему расписку в получении. В узелке одежды остаются четыре года его жизни.

Он направляется к воротам. Ротные казармы, актовый зал, склад провианта, технические склады… все это уже чужое. А когда он подходит к бело-красному шлагбауму у входа, в поле его зрения попадает тощая фигура, тоненькие усики, хищные глазки. Пеллетье останавливается в нескольких метрах от него, и Мермоз расплывается в улыбке. И эта улыбка перерастает в тот самый фирменный громоподобный смех, когда он ощущает себя властелином мира. Он смеется и не может остановиться.

Пеллетье сжимает зубы, опускает голову и, посрамленный, идет прочь. С гражданским, смеющимся ему в лицо, сделать он ничего не может.

Мермоз приближается к воротам. Сзади слышится чей-то голос, и он оборачивается.

– Сержант-пируэтчик!

К нему идет Бискарросс, а также остальные парни из мастерских, все в грязных комбинезонах и с плутовскими лицами.

– Ребята, включайте голову. Сидите тихо, не высовывайтесь, и скоро будете уже дома.

– Сержант…

– Я вам не сержант! Теперь я Жан.

– Жан, мы только хотели вам сказать, что… мы считаем, что вы – один из нас!

И он благодарит, хотя и не знает, что это – комплимент или предостережение.

Не теряя ни секунды, проходит пост – за порогом его ждет жизнь. Пару раз оборачивается на ходу, убеждаясь, что с каждым шагом ворота части делаются все меньше.

Приходит в город, жмет на кнопку звонка у двери Сесиль. Она открывает дверь, на ней сандалии и ожерелье из кораллов, больше ничего.

– Я в Париж еду.

– И я с тобой.

Вытаскивает из-под кровати чемодан. Подходит к комоду, выдвигает верхний ящик и начинает швырять в чемодан чулки и панталоны.

– Сдается мне, что тебе все ж таки имеет смысл что-нибудь накинуть на себя перед дорогой.

Глава 17. Крёз (глубинка Франции), 1925 год

Тони ведет служебный автомобиль, скромный «Сигма-Зедаль», по извилистому шоссе, на которое недавно стал падать снег. Снег обладает свойством вызывать призраки, так что ему то и дело видится Лулу: она идет по сверкающей белизне снежного поля. И ему приходит на память одна фраза, оброненная как-то странником по имени Торо: свет, что нас ослепляет, – наша тьма.

Несколько месяцев назад, найдя новую работу и покинув тот чулан в Тюильри-де-Бурлон, он ощущал несказанное облегчение. Работа торговым представителем машиностроительной фирмы «Заурер» позволяет колесить по разным департаментам Франции, иметь в своем распоряжении служебное авто, гарантированную зарплату в двенадцать тысяч франков годовых и комиссионные с продаж до двадцати пяти тысяч.

Ему бы хотелось работать летчиком, но еще слишком мало линий авиасообщения, настолько стабильных, чтобы обеспечить работой всех желающих, – им достаточно очень небольшого числа пилотов. По крайней мере, новая работа стала его спасением, не позволив ему задохнуться в четырех стенах конторы.

Только что он побывал на транспортном предприятии под Лиможем. Приняли его любезно, но особого интереса не проявили, едва выслушав заранее заготовленную речь о достоинствах грузовых автомобилей «Заурер». Их грузовики хороши, спору нет, но явно не из дешевых. Он пытался объяснить, в чем их преимущества, но никто не хочет знать о преимуществах товара, всех интересует только его цена.

Добравшись до Гере, места расположения его штаб-квартиры в те недели, когда он колесит по департаменту Крёз, он заходит в номер гостиницы «Гранд-Отель-Централь», бросает шляпу на стул и, уставший, валится на постель. Несмотря на громкое название «Гранд-Отель», это не более чем маленький захудалый отель, ничем не отличающийся от других дешевых гостиниц, в которых ему приходится останавливаться в разъездах по центру страны. Глядит в окно – и площадь Бонньо кажется ему малюсенькой.

Деревья – метлы…

На рецепции сказали, что писем для него нет, он огорчен. Письма либо вытаскивают его из омута меланхолии, либо окунают в него с головой, что тоже некая встряска. Порой ему пишет Шарль Саллес, но чаще всего – мама и Рене, сестра его друга Бертрана де Соссина. Она пишет ему сердечные письма подруги, искренне интересующейся его жизнью, а он называет ее Ринетт и очень с ней вежлив. Нежно просит писать ему как можно чаще. Рене он не любит, зато любит любовь. В промозглом провинциальном одиночестве письма – уютные теплые одеяла, в них можно согреться.

Лулу – болезненное воспоминание, он старается не думать о ней, но это как требовать от рыбы, чтобы та не вспоминала о море. За последние месяцы он познакомился с другими девушками, с некоторыми – на тех танцульках в кантоне Монлюсон или Домпьер-сюр-Бебр, что устраивают в деревенских питейных заведениях, разукрашенных бумажными флажками, где подают приторную смородиновку, где знать не знают ни о джазе, ни о барменах, ни о коктейлях и где мамаши, устроившись на выставленных в ряд у дальней стены стульях, внимательно следят за тем, чтобы местные ухажеры не слишком прижимали к себе их дочек, кружа их в вальсе. Он вздыхает. И видит себя неуклюже, без вдохновения флиртующим с какой-нибудь пресной девицей, преследуя лишь одну цель – развеять воскресное одиночество.

Чем меньше его гостиничный номер, тем больше отчаяние. По ночам, когда свет потушен, а глаза закрыты, он подсчитывает деньги, которые ему нужны, чтобы купить самолет. Сначала складывает и умножает, беря в расчет огромные комиссионные, которые он заработает на продаже дюжин грузовиков, и уже видит себя владельцем небольшой воздушной флотилии. Потом немного корректирует числа. Наконец, соотносит их с реальностью и понимает, что это невозможно.

Как только управляющий любой компании видит перед собой этого великана, одетого в элегантный, но сильно поношенный костюм, и слышит его неуверенную речь с извинениями за излишнюю настойчивость, то уже с порога знает, что грузовик у него не купит, да не купил бы и пачку сигарет.

– Если б вы сочли это удобным, я мог бы подробно ознакомить вас с техническими характеристиками и всеми достоинствами наших грузовых автомобилей «Заурер»…

И произнося эти слова, Тони надевает самую свою лучшую улыбку, но не может скрыть капли пота, скользящие по шее.

– Прошу извинить, сейчас мы очень заняты.

– Что ж, тогда в другой раз.

Ведя машину, он старается отточить свою речь, которую почти никогда не удается произнести целиком в этих огромных холодных ангарах транспортных компаний. Иногда он размышляет о летчике из того рассказа, который он начал писать в доме тети Ивонны. Тот парень решительный. Раз уж он сам не может быть таким, пусть по крайней мере таким будет его персонаж. Он раздумывает над развитием сюжета, но мысли в его голове сами собой сбиваются на философские проблемы и ключевые вопросы жизни. Кто мы? Откуда взялись? Как продать грузовик?

Головой он пишет лучше, чем рукой. Записки на листах с фирменным вензелем гостиниц – винегрет из разрозненных фраз. Когда он добирается до конца этих бесплодных дней, измотанный километрами пути и отказами, измученный одиночеством, его дремлющая рука просто застывает на бумаге. Последнее, о чем он думает каждый день, засыпая, это Лулу. Воспоминания – всего лишь лихорадка.

Тони въезжает в Аржентон-сюр-Крёз, пересекает тихий каменный мост над рекой, куда глядятся окна домов, и ему попадается лавка, пропахшая завозным американским табаком. Продавщица – худенькая девушка, светлые волосы собраны в хвост, на носу очки, как у студентки. Ее негромкая красота трогает сердце, и из лавки он выходит с пачкой сигарет. А прогулявшись по погруженному в молчание городку, в котором, кажется, никогда ничего не происходит, возвращается в лавку купить коробок спичек. Девушка поднимается с табурета, на котором листала журнал с выкройками, и дарит ему улыбку.

За два дня, проведенные в этом городке, он столько раз наведается в табачную лавку, что тумбочка возле его постели окажется полностью погребенной под коробками спичек. Когда он возвращается туда в последний раз и просит еще один коробок, девушка смотрит на него с подозрением; должно быть, она решила, что перед ней пироман.

Он покидает этот город и оставляет за своей спиной очаровательную продавщицу, торгующую табаком и спичками в крохотной лавке. Все в его жизни – спичка: на мгновение вспыхнет – и погаснет. Оставив только струйку черного дыма.

Глава 18. Париж, 1924 год

Париж – город уличной жизни, которая не стихает никогда, город бесчисленных кафе, город мужчин в мягких фетровых шляпах с часами на золотой цепочке, город женщин с длинными бусами и короткими волосами, затягивающихся сигареткой через километровый мундштук, город чистильщиков обуви, до блеска надраивающих вам ботинки и заодно дающих совет, как лучше вложиться в облигации, город гриль-ресторанов с витринами, битком набитыми устрицами на ледяной подложке, роняющей капли на тротуар.

Едва ступив на тротуар столицы, Мермоз первым делом идет в магазин, где покупает черную шляпу с широкими полями и кашне.

– Что за прикид такой? – с улыбкой удивляется Сесиль. – Так ты похож на поэта, который входит в моду!

– Худшее, что может случиться с тобой в Париже, – оказаться заурядным.

Пристроившись к комоду на единственном в комнате стуле, он кидает взгляд на свою шляпу, повешенную на крючок, прибитый к стене, и принимается дописывать со всей тщательностью, на какую только способен, письмо с предложением своих услуг пилота. Очередное. На этот раз оно адресовано некой французско-румынской компании. Он должен сконцентрироваться на листе бумаги, ведь уличный свет неярок и так отфильтрован тусклыми оконными стеклами, что и занавесок не требуется. Их отсутствия он поначалу и не заметил, обратив на это внимание только на третий день.

Задал вопрос о занавесках на рецепции, но клерк только расхохотался ему в лицо.

– Занавески?

Первый импульс – схватить того за шкирку и заткнуть смех в его глотку как можно глубже, но этот несчастный клерк с крупными, как клавиши фортепьяно, зубами смеялся так искренне, словно услышал лучший в своей жизни анекдот, что Мермоз его не тронул. И то ведь верно: занавески на окнах ни к селу ни к городу в таких местах, как гостиница «Реомюр», где никто не задерживается надолго, а стыд никому не ведом. Через картонные стены слышны ссоры и примирения и тяжелое дыхание самой разной природы – от любви до презрения.

В его номере много дней подряд шума практически нет. В постели, которую он делит с Сесиль, простыни давно остыли.

Сесиль с грохотом, возвещая о своем возвращении, закрывает дверь, как будто можно войти незамеченной в комнату площадью восемь квадратных метров. Из общей ванной комнаты в коридоре она возвращается с красной помадой на губах и румянами на скулах. Копается в своих вещах, как будто бы есть в чем копаться. Берет шаль и маленький кошелек, в котором явный избыток свободного места.

– Дай мне немного денег, Жан.

– Денег? У меня нет ни сантима. Мы уже за неделю задолжали за жилье, ты что, не знаешь?

– Вот дерьмо! Ну а ты – разве не говорил, что наймешься летчиком за большие деньги? Если б я только знала, осталась бы в Тьонвиле!

Мермоз пожимает плечами.

– Можешь вернуться туда в любой момент. Тьонвиль стоит ровно там, где стоял.

– Иду где-нибудь поужинать.

– Без денег?

– Найду кого-нибудь, кто заплатит.

Она произносит это так же просто, как могла бы сказать врачу, что у нее кашель. Подцепить мужчину ей нетрудно. Она вновь толкает дверь и уходит. Не говорит, куда идет, да ему и не интересно.

Закончив письмо, Мермоз аккуратно складывает лист бумаги. Завтра утром он отправится искать работу – что-нибудь временное, пока не придет ответ из той или иной авиакомпании. Ложится на кровать, чувствуя внутри холод.

Утром он находит контору, где есть работа – писать адреса на почтовых отправлениях. Работать нужно в подвале, за тысячу надписанных конвертов – пятнадцать франков. Полтора десятка таких, как он, париев, склонившись над столом, молча пишут. Здесь не теряется ни минута, каждое слово – минус адрес на конверте, минус несколько сантимов.

Проведя весь день в подвале, выходит уже в темноте, усталый, но с несколькими франками в кармане. Но когда приходит в гостиницу с хлебом и сыром на ужин, Сесиль там нет. Он съедает половину, оставив ей ее порцию. Проходит час, проходит другой. Около одиннадцати его единственная компания в убогом гостиничном номере – все то же блюдо с ломтиками сыра и куском хлеба. Он решает их доесть и выйти погулять, проверить, чем удивит его эта ночь.

Возвращается он уже после четырех, Сесиль в номере, она его ждет. Тушь на ее глазах размазана, одежда помята. Изо рта пахнет мятным ликером.

Она подскакивает к нему, задыхаясь от злобы.

– Где это ты шатался? С кем был? Отвечай!

Но Мермоз не только не отвечает, но и отходит на пару шагов назад с явным неудовольствием на лице.

– Боишься меня? – И она театральным жестом поднимает руку, словно грозится ударить.

Он мог бы сказать ей правду, но это слишком жестоко. Конечно, он ее не боится, и даже не то чтобы его до крайности доводили эти сцены, где она выступает в роли оскорбленной верной жены. Отступить его заставляет алкогольный перегар после мятного ликера, от которого тошнит. Его он не выносит. И не выносит в ней уже все. Он собирает свои вещи и кидает их в армейский вещмешок, с которым приехал из Тьонвиля.

Она кричит ему:

– Убирайся! Ты мне не нужен!

И чем громче она кричит, тем больше обволакивает его этот мятный и сладкий запах ее дыхания, усиливая желание убраться оттуда как можно скорее, хотя идти ему решительно некуда. В Париже он собирался начать новую жизнь, но пока единственное достижение – увяз в болоте.

Он будит парня за стойкой рецепции, чья голова лежит на той же стойке рядом с тарелкой, усыпанной засохшими крошками.

– Карильон…

– Э…

– Карильон, я ухожу из гостиницы. Сесиль остается.

– А-а-а…

Мермоз неприязненно смотрит на тощего, как скелет, парня с длинными зубами бобра.

– Слушай меня. Если на мое имя придет письмо, сохрани его. Я за ним приду. Жду важных писем. – Потом подходит к стойке и слегка щиплет щеку парня, глядя тому в глаза с нежностью, за которой проглядывает серьезность его намерений. – Не подведи меня.

Уже слишком поздно отправляться на поиски другого пристанища, да и не стоит платить за целую ночь, от которой осталось так мало. Он устраивается на скамейке и подбирает ноги к животу, защищаясь от промозглой предрассветной сырости. И засыпает, как нищий, клянясь себе, что однажды будет глядеть на это все свысока.

Глава 19. Монлюсон (Франция), 1924 год

Париж имеет вкус холодного шампанского, а вот маленькие городки, куда добираешься по второстепенным дорогам, – вкус теплого вина. Там вечно или слишком жарко, или слишком холодно. Тони неизменно одинок в этих гостиницах для коммивояжеров, где на ужин подают овощной суп в треснувших фаянсовых тарелках.

Он уже почти год работает на автозавод, но продал лишь один грузовик. Когда он прошлый раз наведывался в головной офис, его шефы проявили понимание: времена тяжелые, страна еще не оправилась после войны. Всем это известно, все проявляют сочувствие, никто его не винит. Но продавать машины он должен – иначе пропадет его рабочее место.

После ужина он предпочитает завершать свой день в любом открытом кафе, чтобы по крайней мере побыть среди людей. Там он достает свои листочки и больше черкает в них, чем пишет нового. Рассказ о летчике по имени Бернис продвигается крайне медленно. Дела у него как у Пенелопы в ожидании Улисса: сотканное за день распускается ночью. То, что написано за день, на следующий день вычеркивается. Он перечитывает написанное, но результат ему не нравится – не похоже на настоящее. Как же можно писать о летчике, будучи торговым представителем производителя грузовых машин?

Он предпочитает писать письма, особенно адресованные Рене де Соссин, всего лишь подруге, но захоти она – станет чем-то большим. Его послания – и не письма даже, а записки потерпевшего кораблекрушение.

Два дня спустя, когда он возвращается в Монлюсон, из корреспонденции его ждет только телеграмма от финансового директора компании «Заурер». Директор спрашивает, какие у него ожидания относительно продаж. Тони ложится на постель, взгляд упирается в потолок.

Он пересчитывает трещины. Будь он сейчас в небе, на самолете, взгляд его не упирался бы ни во что, потолка бы не было.

Провинциальные дороги внутренней Франции не привели его никуда. Он решает написать в компанию заявление об увольнении и вернуться в Париж, даже если весь его план – исчерканный вдоль и поперек черновик.

Глава 20. Париж, 1924 год

Мермоз перебивается временной работой: то охранника в гараже, то складского работника, но нигде не задерживается. На фабрике по производству кормов высоко оценили его широкие плечи и физическую силу, то и другое – весьма кстати для переноски мешков, однако, как только ему предложили постоянное место, он сделал ноги. Не может он поддаться соблазну пустить где-то корни, тем самым согласившись на бесцветную жизнь, ведь единственное, что дает ему силы продолжать поиски, это как раз неустойчивость его положения.

Все эти месяцы дважды в неделю он наведывается в гостиницу «Реомюр». Каждый раз, увидев его на пороге, костлявый Карильон отрицательно мотает головой. Единственная новость в том, что Сесиль тайно покинула отель, задолжав за две недели, и больше ее не видели.

Приходят два письма: одно из франко-румынской компании, а другое от «Самолетов Генриота». В настоящий момент у них нет вакансий, но с обычной бюрократической любезностью они благодарят его за проявленный к компании интерес.

Однажды вечером он бродит возле аэродрома Ле-Бурже и решает заглянуть в авиакомпанию, занимающуюся грузоперевозками. Хочет показать свои документы: военный билет и справку о налетанных шестистах часах, но, едва завидев его, работники хмурятся.

Он, похоже, не отдает себе отчет о том, как он выглядит: сильно похудевший, потому что частенько денег ему хватает всего лишь на рогалик и кофе с молоком, волосы отросли и спутались, а пальто, которым он, ночуя на улице, накрывается вместо одеяла, измято и стоит колом.

– Мне бы управляющего.

– Нет его.

– А когда вернется?

– Никогда.

Он знает, что должен работать: нужна новая одежда, нужно платить за комнату. Но порой наваливается усталость, и он, оказавшись в таверне, ощущает жажду, противостоять которой не в силах. Иногда достает и показывает посетителям заведения свои военные документы и рассказывает об обещанных в Пальмире наградах, и кто-нибудь ставит ему рюмку водки.

И вот, выходя как-то вечером из замызганной распивочной, он встречает своего старого товарища по службе в Сирии.

– Макс Делти!

Мермоз хлопает его по плечу, и тот пошатывается, как пустой платяной шкаф. Уже не тот здоровяк, с которым они познакомились в Дамаске, от него остались кожа да кости.

Делти зовет его к себе домой, в крошечную однокомнатную квартирку. И там рассказывает о своем заболевании, по случаю которого ему назначена скудная пенсия, только чтобы ноги не протянуть. Говорят о том о сем, но Макс вдруг замирает и хватается за подбородок. Боль вернулась.

– Пожалуйста, дай бутылочку, там, на столе.

Мермоз берет в руки пузырек, откупоривает его, и в нос ему шибает резкий медикаментозный запах.

Макс капает несколько капель эфира в стакан с водой и прогладывает жидкость. Спустя несколько минут он уже спокоен, но вот язык заплетается, будто бы он внезапно опьянел. С трудом поднимается и делает три шага до кровати, волоча ноги, а потом падает.

Эфир не имеет цвета, зато отливает тусклым блеском. Как проделал у него на глазах приятель, Мермоз растворяет чуточку эфира в воде. Даже в такой концентрации он горький, жгучий и липнет к языку. Изнутри обдает жаром, сердце начинает биться быстрее, а дыхание замедляется. Потом замедляется все, и в голове начинают мелькать беспорядочные образы. Словно видит сны, но не спит.

Из дома друга он выходит, разговаривая сам с собой, охваченный неким бредом, который перенес его обратно в Сирию, где он беседует с коллегами-летчиками. Ничто не является твердым. Мозг его как влажная губка. Он энергично жестикулирует и внезапно хохочет, сам не зная почему. Люди, завидев его, переходят на другую сторону улицы. Потом внезапно наваливается вязкий сон, и веки, словно каменные, опускаются. Он падает на подвернувшуюся в парке скамью и под дождем засыпает.

С течением времени к морщинам на его пальто добавляются следы от птичьего дерьма, которое он, как умеет, отмывает возле фонтана. Находит работу на несколько часов в день в одной компании по уборке, и она посылает его на всяческие зловонные фабрики и мастерские вручную выгребать нечистоты.

Несколько раз в неделю он заглядывает в «Реомюр». Голова Карильона с приоткрытым ртом и торчащими оттуда длинными зубами качается из стороны в сторону: нет. Ничего нет.

Наведывается он и к Максу Делти: на молчаливых встречах они делят между собой одиночество и эфир. Во рту теперь постоянный привкус хлороформа. Он понимает, что с каждым днем погружается в сомнамбулическую невесомость, пока ничего не зная о глубине этой пропасти.

Узнает несколько недель спустя, когда утром будет помешивать в чашке кофе с молоком из горячего котла, над которым поднимается пар, наполняя собой помещение социальной столовой при церкви Святого Августина. Благотворительность пахнет кипяченым молоком.

Отвечающая за завтрак женщина проходит мимо, разнося хлеб, который крошится в чашки, и на мгновенье останавливается возле его стола.

– Добрый день, Жан. Что, на этой неделе опять без новостей?

– Чуть больше, чем ничего, мадам Лагардер.

– Не отчаивайтесь.

– Да я и не отчаиваюсь.

Директор этого благотворительного предприятия, месье Аньель, уже беседовал с ним. Они заметили, что он молодой человек воспитанный, презентабельный, так что они готовы взять его на работу для реализации транспортных перевозок, доставлять грузы в их филиалы. Мермоз знает, что отказаться не может, но и ответить согласием не способен. Месье Аньель взирал на него с блаженным высокомерием, характерным для благотворителей: он ждал со стороны облагодетельствованного благодарности и безоговорочного и безусловного согласия на столь щедро предложенное ему рабочее место. Но у него есть интуиция, может, даже навязчивая мания, обостренная воздействием на мозг эфира, и она предупреждает, что если он согласится на эту работу, то заработка на скромную жизнь ему будет хватать и он смирится с этой подвернувшейся ему долей и прекратит искать свою судьбу.

Вот об этом он и размышляет, шагая в направлении гостиницы «Реомюр». Уже, наверное, пришел момент принять решение, как распорядиться своей жизнью. Заглядывает в узкий вестибюль. Карильон распластался на стуле, ноги задраны на стойку, выставив на всеобщее обозрение тощие щиколотки над расползающимися носками. Поскольку парень не просыпается, Мермоз оглушительно свистит, и тот чуть не скатывается со стула.

Карильон злобно глядит на него.

– Да чтоб тебя черт подрал! Мне блондиночка снилась с парой огромных сисек, она будто приглашала меня к себе в комнату! И вот как раз когда я переступаю порог, тут ты меня и будишь!

– Мне очень жаль, приятель. Не везет нам с тобой с нашими снами.

Парень грустно кивает, словно только что упустил любовь всей своей жизни.

– Не переживай, Карильон, ее ты еще встретишь. Она ведь у тебя в голове живет, а там некуда особо прятаться. Спи дальше, я уже ухожу.

– Вот именно! Проваливай!

Карильон снова кладет ноги на стойку.

– Погоди-ка!

– В чем дело? У блондинки есть подруга?

– Нет, чертово письмо на твое имя.

И протягивает ему конверт, отправитель на котором обозначен как «Авиалинии Латекоэра». Он нетерпеливо рвет конверт. Содержимое – приглашение явиться через неделю на аэродром в Монтодране для пробного полета.

Он набирает в легкие воздуха и расправляет грудь, как парус. Нужны деньги на поезд, на парикмахерскую, а еще пальто в чистку отдать. Задыхаясь, он прибегает в компанию по уборке и просит начальника отдать ему все заказы, которые есть, все вонючие места, куда никто не хочет идти, самые глухие углы. В банях при Лионском вокзале публика в те дни с удивлением взирала на уборщика, что погружает руку в унитазы, насвистывая тарантеллу.

Глава 21. Аэродром в Монтодране (Тулуза), 1924 год

С железнодорожного вокзала Тулузы до строений «Авиалиний Латекоэра», расположенных за городом, Мермоз идет пешком. Аэродром – огромное летное поле с размеченными мелом полосами в различных направлениях, чтобы приземляться всегда носом к ветру. Дойдя до аэродрома, он на секунду останавливается и видит, как в небо взмывает «Бреге 14», а потом начинает лавировать. И считает это добрым для себя предзнаменованием.

Служащий компании провожает его в кабинет директора по эксплуатации, Дидье Дора. Он входит в кабинет директора решительным шагом. С дальнего конца стола, сидя под картой Испании и половины Африки с нанесенными на ней маршрутами, на него с невозмутимым безразличием смотрит мужчина. С угловатым лицом, темными усиками и маленькими черными глазками.

– Месье Дора, я летал в Сирии, пересекал пустыню из конца в конец десятки раз… У меня шестьсот часов налета!

Директор все так же невозмутимо глядит на него.

– Это ничего не значит.

Он произносит это нейтральным тоном, но сказанные слова громом отзываются в голове Мермоза.

– Ничего?

– Отправляйтесь к заведующему ремонтными мастерскими, он выдаст вам рабочую одежду механика. К работе приступите завтра.

– Механика? Но, господин директор, я хочу пилотировать самолет!

– Там видно будет.

Дора возвращается к своим бумагам. Разговор окончен.

Заведующий мастерскими оказывается более разговорчивым. Он сообщает, что завтра вместе с ним к работе приступят еще два новичка, и говорит, где можно остановиться.

– Большинство летчиков и механиков нашей компании живут в «Большом балконе». Комнаты там сдаются по четыре франка за день, а обед – два с полтиной. Дела там ведут три незамужние сестры, три госпожи Маркес, немного ханжи, но очень любезные. А еще они готовят лучшее в мире кассуле!

Этим вечером на ужин у них густой суп со свининой. Одна из хозяек накладывает Мермозу весьма щедрую порцию. Аппетит Мермоза, убаюканный месяцами нужды, мгновенно просыпается, разбуженный эдакой вкуснятиной, и он подчищает свою тарелку раньше, чем женщина успевает обойти с супницей стол, еще не начав раздавать добавку.

– Божественно, мадам Маркес! Лучшие рестораны Парижа в лепешку бы расшиблись за право подать такое блюдо.

Мадам удовлетворенно улыбается.

– Желаете добавки?

– Если вас не затруднит…

Дама наливает в его тарелку еще одну, ничуть не меньшую порцию и смотрит на него с тем счастливым выражением, с которым матери наблюдают за детьми, с аппетитом уплетающими обед. Улыбка не сходит с ее лица и после того, как она в третий раз наполняет его тарелку и оставляет огромную супницу рядом с ним, чтобы он мог долить себе столько, сколько захочется.

Остальные сотрапезники, те самые новички, что только что были приняты на работу в мастерские, с удивлением на него косятся. У этого парня, похоже, желудок бездонный.

– Будешь так лопать – раздуешься, как мешок для почтовых отправлений! – дружески подтрунивает один из них.

Мермоз улыбается, продолжая отправлять ложку за ложкой в рот. Как раз в тот момент, когда он подбирает последние капли с тарелки, дверь столовой открывается, и на пороге появляется невысокого роста широкоплечий человек в кожаной куртке, от которой веет холодом и ночью, с двумя кругами на лице вокруг глаз – следы от специальных очков пилота. Один из новеньких быстро встает из-за стола, уступая ему место.

– Это Дебриан, он в Аликанте летает, – шепчет на ухо сосед.

Другая сестра Маркес спешит принести с кухни еще одну дымящуюся супницу. Повисает полная ожиданий пауза: все горят желанием задать вопросы, послушать, что он скажет о «Линиях», но никто не решается. Наконец тот из новеньких, кто прибыл раньше других, адресует ему вопрос.

– Как оно там сегодня, месье Дебриан?

Летчик медленно наливает себе стакан вина и рассеянно отвечает:

– Ничего особенного.

– Но до нас в ангаре дошли слухи, что над Пиренеями случилась сильная гроза!

– Было, но так это дело привычное.

Дебриан продолжает есть – медленно и экономно, и больше никто не решается его ни о чем спросить. За ним следит дюжина глаз, но его это не беспокоит, скорее всего, он даже не замечает. Просто его там нет. Он все еще прыгает на двухкилометровой высоте над зонами турбулентности, всеми косточками тела ощущая вибрацию фюзеляжа и молясь, чтобы руки и ноги не задубели от холода.

Многие из тех, кто собрался за этим столом, намерены пилотировать самолеты и не без опаски воображают себе эти грозы, сотрясающие и швыряющие самолеты, словно листики на ветру. Им бы так хотелось услышать рассказ о буре во всех подробностях, но Дебриану как будто нечего им сказать. Мермоз смотрит на него и соглашается. Вспоминает самого себя в Сирии: когда он возвращался с самых сложных заданий, говорить после приземления не хотелось. Он прекрасно понимает этого пилота-ветерана: ты сделал свою работу, ты устал, ты вернулся. И не о чем тут больше говорить.

Мермоз поднимается на четвертый этаж. В «Большом балконе» своя иерархия: летчики живут на втором этаже, а все остальные работники и механики – выше.

Ложится в постель, и, несмотря на разочарование по поводу того, что его отправили в мастерские, в душе его не гаснет надежда на полеты.

Он спит и видит во сне диких кабанов, однако посреди ночи его будят какие-то голоса. Слышатся торопливые шаги на лестнице, стук входной двери. Он открывает дверь комнаты и выглядывает в коридор. Из комнаты напротив высовывается еще одна голова, и оба спрашивают, что случилось, но ни один не знает. Дальше по коридору появляется еще одна голова.

Наконец на их этаж поднимается один из обитателей гостиницы, их коллега по имени Марсель Рейн, с блестящими от залитого в себя алкоголя глазами и с печальным лицом.

– Что случилось? – спрашивают его.

– Чертовы мадамы Маркес!

– Но, Марсель, они же святые! – шепчут они ему, прыская от смеха.

– Сверх всякой меры, – отвечает он с отвращением. – Совершенно невозможно провести к себе в комнату девушку.

– А ты пытался кого-то протащить?

– Ну да, и со всей осторожностью. Как всегда, услышав, как открывается входная дверь, они из своей комнаты спросили, кто идет. «Это я, Марсель», – говорю и показываю ей, чтобы молчала. Они ж спят на первом этаже, еще и дверь к себе не закрывают, но не может же быть, чтобы они что-то там разглядели, лежа в постели, да еще в темноте.

– Так что ж тогда?

– Это она, эта дерьмовая лестница – старая и скрипит. Да так громко, что сестрицы посчитали шаги, а потом сложили два и два. Одна из них выскочила в ночной рубашке в коридор и устроила мне кошмарный разнос. А девчонка как драпанет на улицу, будто бы призрак перед ней появился. Больше мне ее не видать, судя по всему!

Трое приятелей весело хохочут. Рейн старательно хмурится, вроде как обижается, но через секунду тоже смеется. Пока что они не летчики, но в этом отеле уже живет товарищество эскадрильи.

В половине седьмого утра их ждет начальник ремонтной мастерской.

Перед ним дюжина молодых механиков, мало похожих на механиков. Он внимательно их осматривает.

– Красивые руки. Жаль только, что здесь у меня не парижская консерватория. Видите вон те цилиндры и вот этот поташ? Это и будут ваши инструменты.

Мермоз вздыхает, но с улыбкой. Если нужно что-то оттирать, он будет тереть. Лучше, чем кто бы то ни было.

В эти недели тяжелой работы и сытной еды в «Большом балконе» об эфире он не вспоминает. Блюда сестер Маркес вытравили из его рта последние остатки хлороформа.

Когда кончаются три недели бесконечной чистки цилиндров, шеф мастерской собирает всех новеньких, недавно принятых в компанию: время чистки цилиндров позади. Они радостно переглядываются.

– Пришло время… перебирать двигатели.

Улыбки гаснут, слышатся тяжелые вздохи и ругательства сквозь зубы. Начальник мастерской глядит на них ласково.

– Работа механика – хорошая работа, ребятки. Кроме того, как ни крути, летчиком не станешь, если не знаешь, как работает двигатель. По крайней мере, в этой компании.

Мермоз обреченно кивает. Раз уж нужно перебирать, он будет перебирать. Он не сомневается, что придет тот день, когда он полетит.

На пару с Марселем Рейном в последние две недели они встречаются с телефонистками мэрии, и сегодня у них очередное свидание. До дыр стерев на танцах подметки, Мермоз предлагает завершить празднество в его комнате, где у него надежно припрятана бутылка ликера, ожидающая особого случая.

– Особый случай как раз сегодня!

Девушки соглашаются, но Рейн слегка кривится и подходит к своему приятелю шепнуть тому на ушко:

– Ты с ума сошел! Нас же четверо! Сестры Маркес сразу же догадаются!

Мермоз хохочет. Его хохот как водопад – любой пожар потушит.

Вся компания идет к улице Ромигер и останавливается перед отелем «Большой балкон». Рейн упрямится – хозяйки отеля к ним со всей душой, как к детям, это видно даже по их махровому консерватизму относительно девушек, и ему вовсе не хочется их огорчать. Но Мермоз решительно встает во главе задуманного дельца. Достает из кармана ключ и, прежде чем открыть входную дверь, шепчет Марселю:

– От тебя одно требуется – делай как я.

Потом осторожно входит, все остальные идут за ним на цыпочках. Когда он доходит до лестницы, из комнаты сестер звучит сонный голос:

– Кто там?

– Жан.

– И Марсель.

– Мы тут вдвоем.

– Спокойной ночи, мальчики.

– Спокойной ночи.

Мермоз встает на корточки перед одной из девушек и знаком показывает, чтобы она забиралась к нему на закорки. Она забирается, и он, обхватив ее ноги и убедившись, что та не свалится, медленно идет вверх по лестнице, громко топая. Рейн ухмыляется и торопится сделать то же самое.

И таким вот макаром, не обнаруживая поступи большего числа людей, чем было заявлено, оба с прекрасным грузом на закорках добираются до третьего этажа. Единственная проблема – сдержать рвущийся смех девушек.

Почти два месяца работы в качестве механиков в ангарах «Авиалиний Латекоэра» оказываются довольно утомительными для некоторых молодых людей, жаждущих подвигов и приключений.

В тот вечер, как уже случалось не раз, в мастерской появляется праздный директор Дора. Руки за спиной, во рту – вечная сигарета. Будущие механики старательно закручивают и откручивают гайки. Как бы между прочим он говорит:

– Завтра в семь утра вам следует явиться на полосу.

Дора как ни в чем не бывало продолжает свою прогулку, а шестеро механиков выпучили глаза друг на друга. Сначала один роняет разводной ключ. Потом его сосед, потом следующий… Целая гамма разводных гаечных ключей, ударяющихся о цементный пол. Пробил их час, настал момент истины!

После окончания рабочего дня за ужином в столовой появляется один из наиболее долго работающих на «Линиях» пилотов, Розес, человек, которым все восхищаются.

– Месье Розес, завтра у нас будет пробный полет, – сообщают ему, как только он садится за стол.

– Уже слыхал…

– Не могли бы вы нам что-нибудь посоветовать?

– Покажите хороший пилотаж. Месье Дора чрезвычайно требователен, угодить ему непросто. Мастерские «Латекоэра» полны механиков, забракованных как пилоты.

– Но что понимает в пилотаже кабинетная крыса!

– Вы ж ни черта не знаете! – в сердцах бросает он.

Все умолкают. Слышно только, как этот летчик-ветеран хлебает суп, пока наконец не кладет ложку в пустую тарелку.

– Месье Дора пережил битву при Вердене, был выдающимся летчиком во время Великой войны, имеет награды за мужество. Не обманывайтесь на его счет: он летал и рисковал жизнью больше, чем кто бы то ни было.

В трамвае, что еще до рассвета везет их к аэродрому, никто не роняет ни слова.

А когда они появляются, еще толком не проснувшись, Дора уже там, на полосе, дает указания наземной службе заправить баки бензином. Последние работники ночной смены, уходя, оставляют за спиной свет в кабинете Дора. А первые работники дневной смены, приходя на работу, уже застают его на месте. По компании ходит байка, местная легенда – о том, что их директор спит на столе в кабинете, а если холодно, то накрывается картой со стены.

Дора подходит, они инстинктивно вытягиваются по стойке смирно.

– Мне нужны: хороший взлет, пара виражей налево, другая – направо и чистое приземление.

Все кивают. Летчики-ветераны располагаются у ограды наблюдать за происходящим.

Первый пилот отрывается от земли, неуверенно раскачивая крыльями, виражи проходит, спотыкаясь, а приземлившись, выписывает по полосе зигзаги. Ветераны покачивают головой скорее с сожалением, чем с упреком. Дора невозмутимо, покуривая сигаретку, наблюдает за тем, как юный претендент вылезает из самолета с той же нервозностью, с которой летал, и останавливается перед ним с робкой улыбкой.

– Не годен. Соберите свои пожитки и пройдите в контору за расчетом.

Мермоз, как и все остальные, смотрит ему вслед: опустив голову, парень движется к ангару, где у каждого из них есть шкафчик. Нервная дрожь пробегает по его телу.

Следующий – красавчик-корсиканец, который за словом в карман не полезет. Он подмигивает остающимся и твердым шагом направляется к «Бреге 14». От земли отрывается безукоризненно, разворачивается слегка размашисто, но вполне допустимо. Но вот, приземляясь, просчитывается. Шасси касаются земли с опозданием, на трети длины полосы, и самолет останавливается на двадцать-тридцать метров дальше отметки, выкатившись за пределы. Пилот ошибся с расчетом, но он отлично справился с управлением самолетом, так что другие претенденты на место пилота сомневаются относительно вердикта, а вот у опытных летчиков, напротив, сомнений нет. Они смотрят на Дора, но по его серьезному лицу совершенно невозможно что-то понять, пока он курит. Когда корсиканец подходит к нему, Дора поднимает на него глаза:

– Нет.

– Но ведь ошибка была всего одна!

– Одной ошибки вполне достаточно, чтобы лишиться самолета или жизни.

– Каждому может выпасть не слишком удачный день!

Дора делает последнюю затяжку.

– Престиж «Линий» основан на том, что почта доставляется каждый день. Моя работа заключается в том, чтобы неудачных дней не было.

Несмотря на все, что уже пришлось увидеть и услышать, у Мермоза нет ни пылинки сомнения. Держась очень прямо, он идет к машине и очень аккуратно надевает шлем и очки. Забирается в открытую кабину «Бреге» и устраивается поудобнее на кожаной подушке сиденья: он вернулся домой. Еще минуту назад нервы отзывались спазмами в желудке, но теперь единственное его чувство – безмятежность.

Взлетает замечательно ровно и летит невысоко над землей по идеально прямой линии, а потом делает вираж «по-американски», и самолет с задранным в небо носом пиротехнической ракетой легко взмывает вверх. Он чувствует себя полным властелином этой машины. Закладывает вираж влево, а потом вправо, косичкой, поднимается выше и делает безупречную восьмерку. Нарисовав букву S, заходит на посадку, и самолет мягко подкатывает к нарисованному на полосе белому кругу и останавливается в нем с точностью до миллиметра. И счастливый, что вновь удалось испытать чувство полноты полета, спрыгивает на землю. Марсель Рейн поднимает руку и показывает ему знак победы.

С улыбкой он подходит к Дора, рядом с ним стоит его ассистент, молодой парень в круглых очках, который кажется вечно чем-то напуганным. Директор глядит на него свирепо, как цепной пес.

– Вы думаете, тут у нас цирк?

Улыбка мгновенно исчезает с лица Мермоза.

– Мы здесь не акробатов нанимаем!

Он слетал как лучший профессионал, он продемонстрировал все, на что способен, он не заслуживает прилюдную выволочку. Это несправедливо. И несправедливость пробуждает из глубин его души темную ярость.

– Другая компания оценит мой талант.

Срывает с головы кожаный шлем и весьма неучтиво швыряет его ассистенту директора, который ловит шлем на лету и прижимает его к груди, словно мяч в регби, брошенный с другого конца поля.

Мермоз быстрыми шагами идет в мастерскую забрать вещи и отчалить на всех парусах. Куда – он не знает, но это неважно. Что-нибудь да найдется.

В гневе он открывает шкафчик и выгребает оттуда расческу, рубашку и старые ботинки. Сзади слышатся чьи-то размеренные шаги.

– Вы уходите?

Дора достает из портсигара сигарету и закуривает при помощи спички.

– Естественно, я ухожу.

– Ага…

– И как можно скорее.

– Вы недисциплинированны, высокомерны, демонстрируете самоуверенность…

– Именно так, месье. Я очень уверен, чрезвычайно уверен в себе.

– У вас дурной характер…

– Нет, месье. Но я ненавижу несправедливость. Я знаю, что летал хорошо.

– Ага… С претензиями – что есть, то есть. Придется отрихтовать.

И тут гнев на лице Мермоза сменяется изумлением.

– Что? Вы меня не увольняете?

– Там видно будет. Возвращайтесь на полосу. Поднимитесь медленно на двести метров, сделайте плавный разворот, спуститесь, затем выполните приземление. Только педаль разворотов и работа штурвалом для взлета и снижения. Так работают у нас: педаль и рычаг. Мы не акробаты на трапеции, мы почтовики.

Мермоз бросается из ангара прочь и в дверях чуть не сбивает с ног ассистента Дора, что в этот момент входит со шлемом в руке. Шлем из его рук он резко выхватывает и дружески хлопает парня по спине, но с такой силой, что у того чуть очки не падают.

– Буве, приготовь мне счета-фактуры поставщиков за неделю.

– Но… разве вы не останетесь на экзамене?

Дора затягивается сигаретой и в течение нескольких секунд задерживает взгляд на оранжевом кончике сигареты. Краем глаза разглядывая своего помощника с выражением той усталости, что навевают люди, которым требуется все объяснять. Потом разворачивается и идет к себе в кабинет. Ему вовсе не требуется оставаться смотреть на полет Мермоза, он уже знает, что тот – пилот.

Глава 22. Париж, 1925 год

С «Заурером» он распрощался, отметив на лицах своих начальников откровенное облегчение. В истории компании он останется как худший продавец с одним проданным грузовиком на счету. Что делать дальше, он не знает, но сейчас его карман оттопыривает коричневый конверт с расчетной выплатой, и мир лег к его ногам. Энергичным шагом он движется навстречу ожидающей его компании у входа в «Пруньер», ресторан с иголочки, в котором подают лучшие в городе морепродукты. Собирать друзей с каждым разом все труднее, но среди них – Шарль Саллес с его русской подругой, а еще Рене де Соссин и другие.

Он объявил заранее, что приглашает всех, и это наполняет его жизнью до самых краев. Когда он был в Париже в последний раз, платить за него пришлось Эрве, потому что у него самого не было ни сантима.

Всех приводят в восхищение круглые лампы, такие современные, и отдельная стойка с икрой, норвежскими омарами и лангустами. Подходит официант, и Тони подает знак, обозначая себя главным в этой смешливой компании.

– Что будем заказывать, месье?

– Что за вопрос, командир?! Икра и шампанское, само собой!

Тони захватил с собой колоду карт. Кузина Эрве и русская подруга Шарля – новая публика для его старых трюков ловкости рук. Людям это доставляет удовольствие, а доставлять удовольствие ему нравится.

Карты вручены Рене, и, когда она уверилась, что они у нее в надежном месте, он театрально подходит к Саллесу и широким жестом вытаскивает из кармана его пиджака тройку бубен.

Друзья улыбаются, следя за движением его рук. Все, за исключением русской подруги Шарля, которая не видит никого вокруг, кроме него. Чуть раньше, когда они обменивались представлениями и приветствиями, Саллес просил всех и каждого, чтобы ее ни в коем случае не принимали за его невесту, поскольку, по теории, которую он тут же без грана стеснения изложил, как только помолвка заключена, веселье тотчас заканчивается. Эта девушка с излишком косметики на лице переводит на него внимательный взгляд, а потом на несколько ходульном и лишенном музыки французском заявляет, что она также умеет держать карты в руках. Недолго думая, она вынимает колоду карт таро и спрашивает, желают ли они услышать предсказания. Раздаются восклицания, и все дружно кричат «да».

Она раскладывает карты, сосредоточенно их изучает, а потом вперяет в Тони взгляд татарских глаз и заявляет, что он скоро женится…

– Да как же это, ведь у меня и нареченной-то нет! – И, произнося эти слова, краешком глаза, слегка краснея, косится на Рене де Соссин.

– Молодая вдова, ты с ней очень скоро познакомишься, восьми дней не пройдет, – уверяет его гадалка.

Глаза у Тони от изумления распахиваются, как у деревенского дурачка, и все смеются.

– Выпьем же за будущую мадам де Сент-Экзюпери! Кем бы она ни оказалась! – восклицает Эрве.

– Выпьем! – подхватывает сам Тони, тоже уже смеясь. – Официант! Еще шампанского!

Саллес касается его руки.

– Пошли на улицу, покурим.

Улица Дюфо в это время не слишком оживленная. Друг Тони делает глубокую затяжку и глядит вдоль улицы, и взгляд его упирается в колоннаду церкви Мадлен.

– По поводу Лулу. Она сейчас в Париже.

– Ну да, она ведь парижанка.

– Есть и еще кое-что. Слыхал я, что у нее жених объявился.

– Ба, ерунда! Лулу без женихов не живет. Она поклонников коллекционирует, как иная – почтовые марки.

– Говорят, что это серьезно.

– Серьезно?

– Так говорят.

Рот Тони открывается так широко, что сигарета валится на тротуар.

– И кто же он?

– Никто из нас его не знает. Какой-то американец, друг семьи. Не молод, уже под сорок, говорят, что владеет шахтами где-то в Бразилии.

Тони срывается с места и бежит вниз по улице.

– Но куда же ты? А ужин?

Он уходит. Целые сутки не встает с постели, а в его голове, как в центрифуге, крутятся одни и те же мысли.

Он что, позволит, чтобы какой-то сорокалетний сморчок увел у него Лулу? Наверняка это все ее семейка, которая только и думает, что о коммерции и деньгах. Как вообще могла Лулу влюбиться в американца? Она же не выносит хот-доги!

Нет, сидеть сложа руки он не может. Он строит разные планы, один другого сумасброднее, и наконец выбирает самый экстравагантный. Выскакивает из постели, одевается на ходу и сбегает по лестнице, прыгая через две ступени.

Идет к мастерским компании «Заурер», где ему удается поговорить с одним из сотрудников, с которым он познакомился в период обучения. Сначала, услышав просьбу покатать его по городу на самом большом грузовике из тех, что в наличии, тот воззрился на него с крайней подозрительностью. Но когда проситель начал отсчитывать купюры, подозрительность ослабла. А когда выяснилось, что Тони хочет проехаться по бульвару Распай, а после свернуть с него на улицу Ла-Шез, тот посмотрел на него как на слетевшего с катушек и жестом показал, что за такой заказ не грех еще бумажек отстегнуть.

Тони, свежевыбритый и наодеколоненный, надевает свой лучший костюм. На оставшиеся после расчета с «Заурером» деньги покупает огромный букет белых цветов. План его прост, но ему кажется, что эффект план возымеет: он остановит грузовик под окошком Лулу, шофер посигналит несколько раз в громоподобный клаксон, сам он залезет на крышу кабины, оказавшись тем самым на одном уровне с ее балконом, и когда она выглянет, то увидит перед собой его – с морем цветов в руках и мольбой начать все с нуля.

Все идет, как и было задумано, только больше проблем с движением грузовика по неширокой улице Ла-Шез: им приходится заехать на тротуар. Машина останавливается напротив дома Вильморенов, и Тони залезает на кабину, чтобы потом перебраться на крышу кузова. Шоферу выданы инструкции: ждать, пока он не заберется на самый верх и стукнет ногой в крышу кабины, и это будет знак, чтобы начать сигналить. Но делать этого им не пришлось. Грузовик перекрыл всю улицу, и оглушительно сигналить начинают совсем другие автомобили, так что Тони приходится поторопиться. Сверху ему видно: за ними выстроилась целая очередь – три авто и два велосипеда. Во всю улицу звучит концерт автомобильных клаксонов, гораздо громче, чем он планировал. Просто замечательно. Она не сможет не услышать! Он замечает движение в комнате Лулу. На мгновенье пугается, что это мадам Петерманн, но ему везет: мелькают рыжие волосы. Нет-нет, это она, услышав оглушительный шум на улице, идет к балкону, чтобы взглянуть, что там происходит. Распахивается балконная дверь, и Тони дрожит от волнения.

– Сюрприз! – изо всех сил кричит он.

Лулу выходит на балкон и видит на его уровне Тони, стоящего на кузове грузового автомобиля с букетом в руках в эпицентре адской пробки. Но сюрприз получился вовсе не для нее, а для него: Лулу в подвенечном платье. За ней появляется модистка с сантиметровой лентой, подушечкой булавок и слишком большими глазами за толстыми стеклами очков от близорукости. На лице Лулу читается отвращение.

– Почему ты в подвенечном платье?

– А ты как думаешь?

– Ты что, замуж выходишь?

– Очевидное объяснение.

Раздраженно отворачивается, входит в комнату и захлопывает за собой стеклянную балконную дверь. Женщина в черепаховых очках торопливо расправляет складки на ее юбке.

На улице все громче звучит концерт клаксонов. Кое-кто из водителей уже вышел из автомобилей, и все они кричат и осыпают Тони оскорблениями. Он смотрит на свои цветы, словно прося у них прощения. Вытягивает руку и просовывает букет сквозь решетку, чтобы оставить его на полу балкона. Судя по всему, он первым преподнес ей свадебный подарок.

Он забирается в кабину, не обращая никакого внимания на крики водителей. Шофер, перенервничав, тут же трогается.

– Ну и переполох мы устроили! Девушке-то по крайней мере сюрприз понравился?

Горло у него перехватило, так что он может ответить лишь нелепым клоунским жестом. Шофер косится на него.

– Куда теперь желаете?

– Далеко. Как можно дальше.

Глава 23. Барселона, 1925 год

Мермоз останавливается возле одной из цветочных палаток на барселонском бульваре Рамбла, одной из тех, что дарят проспекту радостное разноцветье. Обратившись к продавцу в голубом фартуке, просит продать белую гвоздику. Не зная ни испанского, ни каталанского, просто тыкает в нее пальцем. Вставив гвоздику в петлицу, оценивает новый, с иголочки, костюм. Зеркалом служит витрина макаронной фабрики: бронзовые, затейливо украшенные чеканкой двери, фрагментированная цветная плитка на полу – фирменный стиль каталонской столицы.

Барселона с ее квадратной планировкой и зданиями в стиле модерн предстает перед ним городом малого бизнеса и торговцев, который теряет свою рациональную прямолинейность по мере приближения к морю. И вот ты в красном квартале, где кишмя кишат моряки и проститутки, понатыканы кабаре самого низкого пошиба, резко шибает в нос закоулком и шумными игорными притонами.

После пробного полета до Касабланки и обратно Дора ставит его на участок Барселоны, фактически отдав кусок испанской линии. Сначала один летчик доставляет почту на участке Тулуза – Барселона. После его приземления на аэродроме, расположенном к югу от города, за рекой Льобрегат, мешок с почтой немедленно перегружается в самолет Мермоза, и он, не теряя ни минуты, поднимается в небо курсом на Малагу с промежуточной посадкой в Аликанте. А в Малаге ждет другой летчик, и он полетит через Гибралтарский пролив, продолжая воздушную эстафету, которая будет завершена почтовой службой Дакара или Сенегала, обеспечив доставку почты в рекордное время. Так что письма из Франции в Африку, ранее шедшие неделями и месяцами, доставляются за три дня.

Теперь, когда денег у него гораздо больше, времени для развлечений стало гораздо меньше. Он почти не пьет и вышвырнул из своей жизни все наркотики. Ему хватает полетов, он летает – это вполне удовлетворяет его жажду сильных ощущений, но в то же время изнурительными восьми-девятичасовыми перелетами умеряет его энергию.

На электричке он доезжает до небольшого городка Эль-Прат, а уже оттуда, на велосипеде, до ангара «Авиалиний Латекоэра». Еще остается время беззаботно посидеть на деревянной лавочке, пока ухо не уловит шум мотора в воздухе – и он встает встречать коллегу.

Розес спускается из кабины пилота, и Мермоз торопится пожать ему руку. Прибывший пилот снимает с лица очки и улыбается. На большее времени нет. Дора не устает повторять, да так, что у всех уже навязло в зубах: почта – это святое. Вместе с механиком они перетаскивают почтовые мешки в «Бреге» Мермоза, и он тут же хватается за рычаги управления и выруливает на полосу, направляя самолет в Малагу. А Розес, стоит только коллеге набрать высоту, вылетит в противоположном направлении, возвращаясь в Монтодран, и вечером, как всегда молча, будет ужинать в «Большом балконе».

Мермоз покидает влажную низину Эль-Прата с ее щебетанием скворцов и легкими облаками. Погода в Барселоне еще более неустойчивая, а солнечная Андалусия в тысяче километров пути на юг. До самой Валенсии средиземноморский коридор достаточно благоприятен, но на подлете к Аликанте его встречают сильные воздушные потоки, спускающиеся с горной цепи Айтана.

А еще нужно пройти над отрогами, что встанут у него на пути в районе мыса Тиньосо. И хотя он по-прежнему держится кромки моря, машину уже сотрясают порывы ветра с вершин сьерры Альамилья и сьерры де Гадор, доносящие до него дурное настроение Кордильеры-Пенибетики. Еще несколько километров – и его встречает ледяное дыхание Сьерры-Контравьеса, подмороженной вечными льдами Сьерры-Невады. Летать над Испанией – как летать над зубьями пилы.

Когда он оказывается над Лухаром, на подлете к Мотрилю, снеговые облака, клубившиеся у вершины горы Малусен высотой более чем в три тысячи метров, сгущаются до такой степени, что он уже вообще ничего не видит. Фюзеляж самолета грохочет, принимая на себя пулеметные очереди крупных градин, их ледяные осколки рикошетом отлетают ему в лицо. Холод уже пробрался сквозь кожаную куртку и фланелевую рубашку и дошел до самого тела, и зубы выбивают дробь. Он сжимает и разжимает кулаки – руки не должны потерять чувствительность. Потолок высоты «Бреге» не позволяет ему подняться выше снеговых облаков, пройти над ними. Он должен войти в эту бурю, пройти ее насквозь, отдаться на ее милость, но ни в коем случае нельзя ее ненавидеть, ведь заданная бурей высокая планка позволяет ему показать себя с наиболее выгодной стороны.

При посадке в Малаге с неба льет как из ведра. Ему уже все равно – он вымок еще на подлете, на сотню километров раньше. И он просто наблюдает за тем, как рабочие перетаскивают почтовые мешки в другой самолет, стоящий под тентом, и чувствует удовлетворение. Эти письма ждут, их с нетерпением ждут те, кто горит желанием получить новости от своих любимых; узнать, как закончилась сделка, от которой, быть может, зависит их благополучие; те, кто ждет ответа на признание в любви, известия о рождении ребенка, о чьей-то кончине. Их компания доставляет кусочки жизни, помещенные в конверты.

Время от времени Розес привозит ему из Тулузы какой-нибудь подарок. То бутылку перно, то французскую газету, которая будет ждать его возвращения из Малаги в офисе аэродрома в Эль-Прат.

Возвращаясь на электричке в Барселону, он читает позавчерашний номер «Либерасьон». Внимание его привлекает заметка о военно-воздушном рейде «Милитари-Зенит» – ежегодном перелете почти в три тысячи километров. Интерес прессы ко всем этим дурацким мероприятиям, в которых люди рискуют жизнью ради каких-то рекордов, кажется ему полным идиотизмом, хотя он и готов признать, что они могут быть полезны для испытания новых моделей. Однако он искренне радуется, узнав, что победитель этой гонки – сержант Анри Гийоме. Он смотрит на фото – да, это он, его товарищ: в военной форме и с букетом в руках, окруженный полудюжиной офицеров, улыбающихся гораздо шире, чем он сам. Гийоме – единственное из армейской жизни, о чем он скучает. Да еще, пожалуй, о той царице Пальмиры, имени которой он не знает, но очень бы хотел узнать. Оба они рисковали жизнью ради нескольких мгновений друг подле друга, но не обменялись ни словом. Только сейчас он понимает, что это великая история любви.

Уже совсем поздно, когда Мермоз добирается до пансиона «Фраскати», своего пристанища за вполне доступные деньги – полный пансион от десяти песет. Он располагается в самом центре, на улице Кортесов, в нескольких сотнях метров от площади Каталонии, напротив современного отеля «Ритц», где несет вахту портье в фирменном камзоле и цилиндре гранатового цвета. Его пансион предоставляет еще один бонус: супруга хозяина – француженка.

Он входит, и хозяйка рукой подзывает его к стойке рецепции, где за ее спиной на колках деревянной ключницы дремлют ключи.

– Вам звонили из центрального офиса в Тулузе. И просили передать, что, как только вы вернетесь, нужно позвонить месье Дора в его кабинет.

– Но ведь уже почти десять часов!

– Он сказал так: как только вернется.

Из тесной телефонной кабины Мермоз на условиях оплаты разговора адресатом звонит на номер офиса, хотя уже так поздно, что там не должно быть никого. Один гудок, потом другой. Третьего он не услышит.

– Слушаю.

– Месье Дора?

– У аппарата.

– Это Жан Мермоз. Не думал, что в такой час вы все еще будете у себя.

– У меня для вас следующее. Ригель берет отпуск на две недели. Вам придется закрыть его отсутствие.

– Но у меня своя смена.

– Теперь их у вас две.

Ригель – летчик, летающий по тому же маршруту, что и он, они чередуются. Это означает, что ему нужно взвалить на себя еще столько же: восемьсот километров в Малагу; ночевка на аэродроме на раскладушке. На следующий день, рано утром, еще столько же километров обратно в Барселону – с почтой, которая прибудет из Касабланки. А на следующее утро – обратно в Малагу.

Мало кто способен выдержать этот каторжный режим работы. Мермоз может.

Когда он садится в Малаге или в Барселоне, ужин ему подают уже не в тарелках, а целыми подносами, потому что аппетит у него зверский. Управляющий почтовой авиакомпанией в Малаге знает, что этот летчик обожает жареную рыбку, которую продают в городе кульками. И предпринимает попытки заманить одного такого продавца с грузовым мотоциклом, чтобы тот приезжал и открывал киоск прямо на аэродроме. Первый раз, когда ему это предложили, хозяин передвижного торгового места, типичный для Андалусии коротышка с широкими бакенбардами топором, поинтересовался, о каком количестве клиентов идет речь.

– Об одном, – услышал он в ответ.

– Да у тебя, видно, совсем крыша поехала, парень!

Управляющему стоит немалых трудов уговорить торговца, чтобы тот приехал вечером, к такому-то часу, на удаленный от города аэродром со своей фритюрницей, мукой грубого помола и рыбой, чтобы обслужить ровно одного клиента. Когда Мермоз спрыгнул на землю после почти десяти часов кувырканий в воздухе, с негнущимися руками и пустым желудком и увидел посреди чистого поля фритюрницу, он решил, что у него галлюцинации. Однако призраки не пахнут оливковым маслом.

Управляющий сообщил ему, что для него открыт шведский стол. Мермоз прямиком направился к торговой точке, и хозяин протянул ему один из горячих кульков, свернутых из вощеной бумаги, доверху наполненный хрустящим ассорти из камбалы, анчоусов, кусочков налима. Мермоз высыпал содержимое кулька прямо в рот, как будто стакан воды вылил. И попросил еще. А потом – еще. Когда же он расправился с семью кульками, хозяин, будучи ошеломлен этим человеком – дробилкой жареной рыбки, был вынужден извиниться, потому что товар у него кончился. Наполнив свой «топливный бак» протеинами, Мермоз растягивается на койке, которую держат для него в аэродромных строениях, и ныряет в сон, словно камень в воду реки.

Однажды ночью, когда он особенно поздно вернулся в барселонский пансион «Фраскати», его вновь ждет сообщение от Дора. Он должен немедленно ему перезвонить. На часах уже одиннадцать часов ночи: забастовка профсоюза транспортников превратила его путь с аэродрома в Эль-Прат в долгую одиссею с участием пикетов анархистов из НКТ[4]. Несмотря на позднее время, он принимается звонить Дора.

– Слушаю.

– Месье Дора, мне оставили просьбу вам перезвонить.

– Отец Розеса при смерти. Он просит отпустить его проститься.

– Ну и ну, сочувствую. Так он уже уехал?

– Я сказал, что он просит разрешения уехать, пока я ему этого разрешения не дал. У нас почта, мы должны ее доставить. Я не могу отпустить Розеса, пока не договорюсь с тем, кто его заменит.

– И кто его заменит?

– Вы.

– Что? Но ведь я уже взял на себя смену Ригеля!

– Да, я уже вижу…

На другом конце воцаряется молчание, замутненное помехами на линии.

– И что вы видите?

– Вижу, что вы не чувствуете в себе силы это сделать. Барселона – Тулуза – это как на велосипеде прокатиться, но если не можете, то не можете. Благодарю за честность. Регулярность доставки почты слишком важна, чтобы подвергать ее риску, если кто-то не уверен в том, что способен гарантировать своевременность доставки.

– Но кто сказал, что я не способен гарантировать своевременность доставки?

– Полагаю, что это сказали вы.

– Ничего подобного! Я только… Черт возьми! Конечно же, я могу отвезти эту почту в Тулузу!

– Вам придется еще раньше встать в Малаге, нужно будет вылететь оттуда на рассвете, а до Тулузы вы должны будете добраться до заката. Посадка в Барселоне – для дозаправки. А на следующий день – то же самое, до Малаги.

– Нет проблем.

– Я посчитаю ваши часы в воздухе, чтобы они были оплачены в полном объеме.

– Да что мне до этих денег, месье Дора! У меня нет ни одной гребаной минуты, чтобы их тратить!

– Спокойной ночи, Мермоз. Отдыхайте.

Он прощается и вешает трубку. Но остается сомнение: отправил ли его Дора отдыхать, потому что беспокоится о нем или потому что беспокоится, чтобы почта была доставлена в пункт назначения без повреждений и вовремя. Хотя, в общем-то, выходит, что это одно и то же.

Выполнять работу сразу за трех пилотов становится для Мермоза чем-то обыденным. Когда его коллеги возвращаются на свои места, он сам телеграфирует Дора и просит, чтобы ему дали дополнительную работу: он летает с той же прожорливостью, с которой ест. Или с которой занимается сексом, или боксирует, когда есть такая возможность, в спортзале на проспекте Параллель. Мермоз хочет посмотреть мир, расширить свои горизонты и несколько раз обращается к Дора, чтобы его поставили на линию в Касабланку, но его пространные письменные ходатайства перечеркнуты лаконичным «нет».

По крайней мере, ему предоставляют недельный отпуск, и он решает съездить в Париж. Город переливается красками: когда на тебе отличный костюм и деньги в кармане – он совсем другой. Сам-то он нисколько не изменился: он тот же, кто спал в парке на скамейке в загаженном птицами пальто, но другие люди смотрят на него иначе, и его это немного злит.

Он сидит на террасе кафе на Променаде и наслаждается кофе с виски. Это уже третья чашка. Вместо того чтобы ходить в театр, он садится на террасе и наблюдает за людьми вокруг. С особым удовольствием разглядывает женщин. Ему чрезвычайно нравятся очень худенькие, с короткими волосами и длинной, как у лебедя, шеей, нравятся и полненькие, с высокой грудью – как они улыбаются, проходя мимо, а еще его приводят в восхищение блондинки с голубыми глазами, похожие на богинь скандинавской мифологии, и те, что с длинными каштановыми волосами и темными кошачьими глазами… Во всех женщин, без исключения, он находит хоть что-то прекрасное.

Со своего места в партере он видит, как мимо столиков на тротуаре шагает пешеход, в чьей походке ему чудится что-то очень знакомое. Вряд ли он мог бы узнать его по манере одеваться или по прическе, и ему даже кажется, что этот человек ниже ростом, чем был когда-то, но вот то, как он идет, – его личная подпись, поставленная на улице Ла-файет.

– Гийоме!

И когда тот резко останавливается и разворачивается на каблуках, с военной выправкой, приобретаемой долгими упражнениями в печатании шага, перед ним все то же лицо добряка. Мермоз встает и сгребает его в объятия. И прежде, чем тот успевает что-то возразить, он уже усажен за столик и перед ним стоит огромная чашка кофе с виски.

– Читал, читал о твоей победе в «Милитари-Зенит». Ты, должно быть, славно натянул там нос индюкам-офицерам.

– Честно говоря, там был один офицер, лейтенант Шаль, который проявил великодушие и дал мне свой самолет, когда с моим случилась непоправимая поломка.

– Ничего не хочу слышать об армии. Одна сплошная несправедливость.

– Потому-то я и вышел в отставку.

– Гражданская авиация – дело другое.

– А как ты, как у тебя все сложилось? – Гийоме оглядывает его безупречный костюм из шерсти, пальто из сукна и новую шляпу по последней моде. – Ага, уже и сам вижу, что все отлично.

– Я выплыл, да. Но я тонул – болтался в глубоком омуте.

– Поверить не могу!

– Но это так, дружище. Я голодал, питался подаянием в благотворительных приютах и спал на улице. В этом городе с тысячами жителей и бездной всего на свете я был таким одиноким, каким только можно себе представить.

– А почему ж ты не приехал ко мне, в Тьонвиль?

– Вернуться в Тьонвиль, чтобы дать повод Пеллетье порадоваться моему несчастью? Да никогда! Было нелегко, но в конце концов меня взяли на работу в «Авиалинии Латекоэра». Теперь я живу между Барселоной и Тулузой, работаю на испанской линии. У них огромные планы, скоро будет расширена линия Южной Африки.

– А что возите?

– Самый дорогой на свете товар: письма. Коммерческие, любовные, письма родителей детям… соединяем Францию, Испанию и Африку.

– А я никогда еще не летал над Африкой.

– Тебе понравится. Сидишь в своем самолете, и такое чувство, что весь мир там, внизу, создан только затем, чтобы ты над ним летал.

Гийоме улыбается, глаза его блестят, и не столько от виски, сколько от слов Мермоза. Есть опьянение, ведомое только авиаторам.

– Компании Латекоэра нужны добрые пилоты, которые любят свое дело… Давай вместе со мной на «Линии»!

Глава 24. Париж, 1925 год

Лулу вышла замуж 7 марта. На свадьбу Тони не пригласили, и это избавило его от очередного глотка горькой микстуры. В последнее время вообще все, что ему приходится глотать, отдает гнилыми цветами, словно пьешь из цветочной вазы.

Неделю за неделей он бродит по парижским улицам, едва волоча ноги – подметки будто свинцом налились. В карманах – одни дыры. Он вынужден вновь написать матери и попросить выслать немного денег, и это погружает его в еще бо́льшую тоску: он чувствует себя маленьким, потерянным в огромном городе мальчиком. Но он все ходит и ходит, бесцельно шатается, со смутной надеждой, что за ближайшим углом все радикально изменится.

А если повернуть на следующем углу на другую улицу, может, что-то случится?

Ничего не случается.

А вдруг на следующем?

Бесцельные шатания часто приводят его на улицу Одеон, улицу лучших книжных магазинов. Его любимый – «Дом друзей книги», и особенно ему нравится ящик с книгами, который магазин выставляет на улицу, где можно порыться, практически не прерывая прогулку.

Однажды вечером, вернувшись с одной из таких экскурсий, в тетином доме он обнаруживает скопление гостей. Тони собирается незаметно проскользнуть наверх, к себе в комнату, но тетушка зовет его и приглашает зайти в гостиную выпить пунша. Поданная официантом чаша пунша с фруктами и серебряной ложкой – воплощение мечты алкоголика. Думая выпить одну, он заглатывает три.

Среди гостей выделяется один – мужчина высокого роста и такой же плотный, как он сам, но более подтянутый. Зовут его Жан Прево, но он вовсе не регбист, а издатель влиятельного литературного журнала «Серебряный корабль», выходящего под эгидой издательского дома «Галлимар». Голос у него густой, а манеры – учтивые, но весьма решительные. В резких движениях и манере сжимать кулаки угадывается боксер.

– А вы чем занимаетесь? – спрашивает он Тони.

– Был пилотом.

– Автомобилей?

– Нет, летчиком.

– Так расскажите! Там страшно?

– Там наверху ты обычно слишком занят, чтобы о страхах вспоминать.

– В таком случае что же ощущает человек в воздухе?

Тони задумывается. И неосознанно закрывает глаза.

– Дрожь.

Прево проявляет живой интерес.

– Что вы хотите сказать?

– Ну самолеты ведь деревянные, как детские игрушки, и от работы двигателя все время вибрируют. Так что самолет дрожит, и ты дрожишь вместе с ним. Извините, не знаю, как это лучше объяснить.

– По мне, так вы замечательно все объясняете.

Если что-то в своей работе Жан Прево и развил, так это способность определять, есть ли в ком-то врожденный дар рассказывать. И он знает: у этого молодого человека такой дар есть. И когда несколько минут спустя он, прощаясь с племянником Ивонны, пожимает своей ручищей его руку, то смотрит в глаза и чрезвычайно серьезным тоном говорит, что ему следовало бы начать писать.

– В общем, я уже пописываю, месье Прево. Сейчас работаю над рассказом о летчике.

– С удовольствием опубликую его в своем журнале.

«Серебряный корабль» только что родился, но в тот момент – это самый важный литературный журнал. Там публикуется сам Андре Жид, а еще этот сумасбродный ирландец по имени Джеймс Джойс. И вот, поднявшись к себе в комнату, Тони пускается в пляс вокруг малюсенького письменного стола, неуклюже воспроизводя танец краснокожих, вызывающий дух Маниту, в точности как в романах Фенимора Купера. Хочет засесть за работу, начать писать как можно скорее, чтобы завершить историю о своем авиаторе по имени Бернис, но он чересчур возбужден. И вместо этого садится писать письма матери, Ринетт и еще нескольким друзьям, торопясь сообщить новости. На свой манер.

«Самые влиятельные издатели Парижа горят желанием прочесть мои тексты!»

В последующие дни его эйфория понемногу испаряется. Придумывать истории гораздо легче, чем их писать.

В один из таких вечеров он заходит в гости к своему старому профессору в «Академии Боссюэ», у которого когда-то проходил подготовительный курс. Падре Абарну всегда испытывал симпатию к этому студенту – изредка прилежному, однако чаще витающему в облаках, с той высокой степенью застенчивости, что порой рядится в заносчивость.

И пока они пьют чай с молоком, вернее, молоко с чаем, Тони рассказывает ему о своем отчаянии, что стало следствием потери связи с той единственной профессией, которая наполняла его жизнь смыслом. Падре высоко поднимает брови, трет заросший седой щетиной подбородок и наконец сообщает, что поговорит о нем с одним своим другом по имени Беппо. Он компаньон Жоржа Латекоэра в «Авиалиниях Латекоэра».

– Они занимаются авиапочтой.

– Да, знаю! Воздушные почтальоны!

– Не знаю только, сгодится ли тебе такая работа.

– Да это ж лучшая для меня работа на свете!

– Но тогда тебе придется переехать в Тулузу.

– А здесь меня уже ничто не держит, падре.

Он выходит из помпезного здания «Академии Боссюэ» и, ступив на тротуар, начинает глубоко дышать. Это всего лишь шанс, и ему известно, что получить эту работу будет нелегко, но… он смотрит в один конец улицы – там никого нет, смотрит в другой – и там тоже никого. И пользуется этим обстоятельством, чтобы воспроизвести несколько па из танца краснокожих, высоко поднимая коленки и выбивая барабанную дробь пальцами на губах. Некая мадам, поливающая герань, поднимает на него взгляд, и очки у нее соскальзывают на кончик носа.

Глава 25. Барселона, 1925 год

Мермоз курит под козырьком ангара и смотрит, как идет дождь. Инспектор «Линий», контролирующий перевалочные пункты маршрутов компании, высовывает лысую голову с набрякшими под глазами мешками.

– Да зайдите же внутрь, приятель! На улице-то холодно!

Мермоз в ответ только хохочет. Инспектор удивленно смотрит на него, ничего не понимая, и исчезает внутри. Бедняга понятия не имеет, что творится на высоте две тысячи метров при скорости сто восемьдесят километров в час.

Звук мотора, доносящийся из нагромождения темно-серых туч, предупреждает о том, что приближается почтовый из Тулузы. Видимость отвратная, меньше пятидесяти метров, но самолет с миллиметровой точностью нацеливается на полосу и ровно, без малейшего раскачивания крыльев, мягко садится на землю. Мермоз кивает. Летчиков, которые с таким совершенством, столь абсолютно владеют аппаратом, немного, так что он уже знает, что эстафетную палочку ему передаст Гийоме.

Механик выбегает из ангара с черным зонтом навстречу самолету.

– Куда это он с зонтиком? – интересуется финансовый инспектор.

– Распоряжение Дора.

– A! Сразу видно, что о пилотах он заботится.

Мермоз криво усмехается. Инспектор совсем не знает Дора. Зонт предназначен не Гийоме, с которого, пока он вылезает из кабины, похожей на колодец с дождевой водой, течет ручьями. Зонт нужен, чтобы уберечь от воды мешок с почтой, лежащий в багажном отсеке.

Насквозь промокший, дрожащий Гийоме не бежит первым делом прятаться в ангаре, а сжимает в объятиях Мермоза. И друзья делятся влагой и радостью, что привелось-таки пересечься на одном аэродроме.

– Все хорошо, Анри?

– Все хорошо и точно по графику. Месье Дора просил передать тебе письмо.

И он достает из внутреннего кармана кожаной куртки слегка влажный конверт, и Мермоз сразу же его вскрывает и читает.

– Шеф просит, чтобы завтра я после смены полетел с почтой в Тулузу и явился к нему в кабинет.

На следующий день, при закате солнечного диска на западном горизонте, Мермоз приземляется в Монтодране. Опять под дождем, опять в холоде. Два рабочих подбегают принять почтовый мешок, прибывший прямиком из Африки с рекордной скоростью – за то время, на которое люди уже начинают рассчитывать, когда речь идет о летающих почтальонах, то есть авиапочте. Дора не устает повторять, произнося одни и те же слова каждый раз, когда какой-нибудь журналист расспрашивает его о том, как получается это почтовое чудо: «Нет никакого чуда, – фыркает он, – всего лишь работа».

Перед директором на столе лежит докладная о механике по имени Марсель Друин, опытном работнике, знающем о моторах абсолютно все. Секретарь директора Буве объявляет, что Друин уже здесь, и директор просит его впустить. Усаживается поудобнее, закуривает. Механик уже разменял шестой десяток, на голове – лысина, и с каждым годом она расползается все дальше.

– Слушаю вас, Друин.

– Я получил уведомление, что меня понизили – перевели с должности главного механика на место заместителя.

– Так оно и есть.

– Месье Дора, я совершил ошибку с проводкой, это верно. Но ведь это может случиться с каждым!

– Но случилось с вами.

– Да я уже двадцать лет механиком! Вы-то знаете, что я разбираюсь в своем ремесле лучше, чем кто бы то ни было. Невозможно понизить меня в должности! В мастерской все надо мной смеяться будут.

Дора смотрит на него с невозмутимостью, сбивающей работника с толку. Не раздраженно, не снисходительно, он просто смотрит, и все.

– В 1910-м первый самолет Латекоэра собирал я! Да я все отдал этой компании. Если меня понижают, то я ухожу.

У директора не шевелится ни один мускул, с другой стороны металлического стола он не произносит ни слова. Механик отворачивается и уходит, повесив голову.

– Пойду просить у бухгалтера расчет!

Когда он уходит, Дора берет папку с докладной запиской, где излагается то, что случилось с Друином, и вновь перелистывает бумаги, хотя все это он знает наизусть. За секунду до взлета выяснилось, что электрический провод у «Бреге» был установлен с нарушением полярности. Друин утверждает, что знает свою работу лучше всех, и самое худшее, что это правда. Если механик ошибается, потому что чего-то не знает, это очень плохо, но он еще может научиться и такую ошибку больше не совершит. Но если ошибается механик, знающий двигатель как свои пять пальцев, то это означает, что он невнимательно работал или же вовсе отвлекся. И ничто не дает надежды, что он не совершит ту же самую ошибку еще раз. Лишняя уверенность понижает осторожность.

Директор крутит документ так и эдак и думает о сокрушенном выражении лица Друина, отличного работника с более чем двадцатилетним стажем и безупречным поведением. Возможно, он к нему несправедлив.

Всего одна оплошность…

Он мог бы порвать приказ о переводе на другую должность, который вынуждает человека в заслуживающем всяческого уважения порыве профессиональной гордости подать в отставку. Отставку, которая, быть может, означает для него безработицу и станет началом его конца. Не так-то много мест, где можно работать механиком, специалистом по самолетам. Возможно, он попадет в водоворот, который утащит его на дно отчаяния, а то и доведет до пьянства и нищеты. Решение Дора может для Друина стать убийственным. Еще не поздно смять этот приказ, выкинуть его в мусорную корзину, и тогда хороший человек, честный и работящий, обретет потерянное достоинство. Но единственное, что он комкает, – пустую сигаретную пачку, лежащую на столе.

Буве робко просит разрешения войти.

– По поводу Друина, месье Дора. Он запросил расчет, бухгалтер подготовил бумаги и дал их мне – чтобы вы подписали или приняли какое-то другое решение… может, еще раз с ним поговорить.

Секретарь поднимает взгляд поверх темных очков и с робкой дерзостью устремляет его на шефа. Буве знает Друина еще с тех пор, когда у того была густая шевелюра, и знает как хорошего человека. Дора нащупывает авторучку в кармашке пиджака, а секретарь, съежившись в своем дешевеньком костюмчике, собирается с силами, чтобы что-то ему сказать.

– Месье Дора…

Директор вонзает в него взгляд своих маленьких глаз, и тот опускает голову. И уныло уходит с подписанными бухгалтерскими документами о расчете Друина.

«Буве думает, что я тиран. Да, тиран…»

Он стискивает зубы. Отзови он приказ, это будет справедливо по отношению к механику и его стажу работы на компанию. Но будет несправедливо по отношению ко всем пилотам «Линий». Неверно смонтированная электропроводка может вызвать короткое замыкание на высоте четырех тысяч метров, да еще среди ночи, вырубить все навигационные приборы и стать причиной гибели летчика. Он мог бы дать механику второй шанс, это правда. Второй шанс, а вслед за ним – напряженное ожидание: допустит ли он вторую ошибку или нет. А если вследствие этой второй ошибки разобьется самолет и погибнет летчик? Кто в этой смерти окажется виноват? Друин? Или тот, кто позволил ему продолжить ошибаться?

Он не знает, не был ли чересчур суров.

Да и кто знает…

Но не вопрос о вине тревожит Дора. Он уже давно заключил пакт с угрызениями совести. С тех пор как он директор, на «Линиях» погибли многие. Это он заставляет их лететь в экстремальных условиях, это он штрафует их за опоздания, хотя причиной тому неблагоприятные погодные условия, это он бранит их, когда они задумчиво разглядывают сомнительную метеосводку. Это он толкает их в небеса, и некоторые падают.

Все это его обязанность, а не вина. Но он ничего не забывает. С математической точностью помнит он каждого из пилотов, погибших при его директорстве, все они встают перед его столом – живее всех живых. Список их имен и фамилий выжжен каленым железом на его коже. Он с этим живет.

Секретарь возвращается с докладом, что явился второй посетитель – месье Мермоз. Директор закуривает очередную сигарету и кивает. Буве пытается распахнуть перед летчиком дверь, но тот, враг всяких проявлений чинопочитания, чуть не сбивает секретаря с ног. Здоровается на ходу, в два широких шага занимая место перед директорским столом, словно страшно спешит. Дора поднимает на него глаза.

– Я послал за вами, потому что у нас открылась вакансия на маршруте Касабланка – Дакар. Возможно, вас заинтересует. Оплата в полтора раза выше.

Мермоз поднимает голову и переводит взгляд на красную линию на висящей за спиной Дора карте. Раньше она кончалась в Касабланке, в центре Марокко. А сейчас идет дальше: первый пункт – Агадир. Потом она следует до аэродрома «Линий» в Кап-Джуби, на пороге пустыни. Далее на карте географическая лакуна: Сахара. Точка посреди пустоты по имени Порт-Этьенн и, наконец, Сен-Луи-дю-Сенегал, в самом сердце Африки. Маршрут, где температуры выше пятидесяти, где вездесущий песок, забивающий моторы, импровизированные аэродромы в забытых богом местах на территориях под ненадежным испанским протекторатом и под угрозой нападения враждебных местных племен.

– Мермоз, там будут дни плохие и дни худшие.

– Для меня они все хороши.

– Им придется такими быть, потому что почта должна доставляться.

– Будет.

– Доверие по отношению к почтовой компании зиждется на регулярности доставки. Люди вверяют нам самую важную для них информацию. Мы не можем их подвести.

– Не подведем, месье Дора.

Прежде чем отправиться в Касабланку пассажиром в «Бреге» Вильнёва, наряду с почтовыми мешками, Мермоз видит, как по полю к ним бежит механик, размахивая рукой с зажатым в ней листочком.

– Месье Мермоз!

– Что случилось?

Парень останавливается отдышаться. Только что пришло сообщение из Аэроклуба Франции. Мермоз в числе награжденных – как пилот, налетавший больше всего миль за прошлый, 1925 год, он получает медаль.

– Сто двадцать тысяч миль! Что скажете, месье Мермоз?

– Что это всего лишь начало.

Глава 26. Тулуза, 1926 год

Тони прибывает на железнодорожный вокзал Тулузы в один из тех осенних дней, когда солнце светит, но не греет, когда оно царствует в небе, но ничем не повелевает. Он весь на нервах, эти нервы натянули ему кишки и перебирают их, как струны на гитаре.

Новенький электрический трамвай довозит его до Монтодрана. Гул с неба заставляет его обернуться: садится «Бреге 14», как-то фантазийно раскачиваясь, пока шасси не касаются полосы. Винт не успевает остановиться, как к машине бросаются двое рабочих и открывают грузовое отделение, намереваясь достать почтовые мешки.

Хлопоты его старого профессора привели к тому, что с ним связались и сообщили, что он должен явиться к директору по эксплуатации, месье Дидье Дора, и что примут его в компанию или нет, зависит исключительно от этого человека.

Кабинет директора строг – только карты и бумаги. Стулья жесткие, чтобы посетитель долго не засиживался. Месье Дора сама уверенность, и она его парализует.

– Какова причина вашего желания работать в нашей компании?

– Хочу летать…

– Ясно. Но здесь у нас не парк воздушных аттракционов.

– Знаю.

– Воздушные аттракционы не осуществляют полеты под дождем. И в густом тумане тоже. Улавливаете? – Дора сверлит его своими глазами-булавками.

– В полной мере, месье Дора.

Директор по эксплуатации перебирает его документы, свидетельствующие о квалификации летчика.

– Опыт полетов у вас незначителен…

– Я три года прослужил в армии.

– Армия в мирное время – курорт для ревматиков.

Тони хочет что-то сказать, но ничего не говорит. Его скромная уверенность в себе уже испарилась. Директор прав, его опыт пилота просто курам на смех.

– Явитесь завтра в шесть утра к начальнику ремонтных мастерских. Ему нужны люди для обслуживания моторов. Это то, что на данный момент я могу вам предложить, если вам интересно у нас работать.

– А в дальнейшем?

– В дальнейшем – посмотрим.

Дора достает бумаги из одной из множества папок на столе, собираясь ими заняться. Тони в недоумении: следует ли ему продолжить сидеть или собеседование окончено? Он слегка ерзает на сиденье, и Дора в некотором раздражении поднимает на него взгляд.

– Хорошего дня, – сухо произносит он.

– Ох, конечно! Извините, месье Дора! Хорошего дня!

Отдраивать двигатели калийными солями – не самое воодушевляющее занятие на свете, но ему нравятся эти ангары, крытые гальванизированным шиферным железом, падая на которые дождевые капли рождают грохот, что даст три очка вперед и кузнечному молоту, и новым циркулярным пилам, чья работа ошеломляет своей точностью и быстротой. Самолеты собираются вручную, деталь за деталью, винтик за винтиком. Начальник мастерских, месье Лефевр, носит австро-венгерские усики, закрученные кверху.

Когда рабочие, по локоть перемазанные в масле, видят перед собой юношу в рубашке с галстуком под слишком тесным рабочим комбинезоном, с барскими повадками и фамилией аристократа, их просто оторопь берет. А еще он смотрит на все с какой-то удивительной пристальностью.

– Что это вы так разглядываете? – интересуется в первый день управляющий.

– То, как люди работают руками. Сам звук работы. Мне кажется, что я не в мастерской, а в концертном зале с оркестром.

Месье Лефевр уставился на него в полном изумлении, а механик в замасленном комбинезоне, покрытый грязью до бровей, принимается корчить рожи, поднимая новенького на смех.

А когда он начинает снимать цилиндры, становится понятно, что руки у него не слишком ловкие, но зато он хорошо разбирается в том, как устроен мотор. Эти двигатели «Рено» в триста лошадиных сил не слишком отличаются от моторов грузовиков, которые его научили разбирать на заводе «Заурер», прежде чем он стал торговым представителем.

Усталый, но в хорошем настроении, вечером Тони возвращается в гостиницу «Большой балкон». У хозяек он спросил комнату с письменным столом, и ему такую дали – на четвертом этаже. Большое окно этой комнаты смотрит на огромную площадь Капитолия, хотя само здание, угловое, стоит в некотором отдалении от тротуара.

Иногда он берется писать, но вся его сосредоточенность на этом занятии уплывает вместе с дымом сигарет в открытое окно. Ему нравится наблюдать за передвижением людей, за тем, как они входят и выходят из кофеен и ресторанчиков на площади с ее галереями, через которую то и дело пробегает трамвай. Через то же окно шпионит он и за девушками, которые гуляют по двое, по трое, смеются, шепотом делятся какими-то секретами и наблюдениями и снова смеются. Есть и парочки, прохаживающиеся под ручку, в воскресных пальто и со спокойным взглядом тех, кто наслаждается одомашненной любовью. Он им завидует.

Стук в дверь. Одна из сестер Маркес принесла адресованный ему конверт. В нем экземпляр журнала «Серебряный корабль» и записка от Жана Прево с советом продолжать. В этом номере наконец вышел в свет его рассказ «Авиатор».

Ему радостно видеть свой рассказ на журнальных страницах, и собственное имя, набранное типографским шрифтом, согревает душу, даже если и на одну минуту. Но тут же приходит грусть: эта вещь окончена, он уже не может сжать пальцами эту глину и придать ей форму, она уже не принадлежит пальцам горшечника, как выросший ребенок, который уже не поместится у родителей на руках.

Один механик из тех, кто работает с ним в бригаде, подсаживается к нему в столовой. Мадам Маркес ставит на стол фаянсовую супницу, аромат куриного бульона наполняет комнату, и вокруг становится теплее и уютнее. В столовую скромно входит человек и желает постояльцам доброго вечера. На нем кожаная куртка с пятнами влаги на плечах, с ним ворвался холод высоких облаков.

– Он в Аликанте летает, – шепчет ему на ухо товарищ. – Говорят, это самый надежный летчик на «Линиях».

– Как сегодня леталось, месье Гийоме?

Тот на полдороге останавливает дымящуюся ложку, поднимает глаза и вежливо улыбается. И снова принимается за еду.

Вопроса никто не повторяет. Он уже им ответил: все хорошо, из предусмотренного графика на перевалочных пунктах не выбились, что тут еще скажешь? И если мокрые пятна на его куртке – следы потоков воды, лившихся на него над Барселоной, и если над Пиренеями у него леденело дыхание, и если мотор кашлял часами, то все это не имеет никакого значения.

На следующее утро, рано, еще в темноте, Тони садится в трамвай, что идет в Монтодран. За ним в трамвай садится Гийоме.

– Сегодня опять ваш вылет, месье Гийоме?

– Да всего лишь до Барселоны.

– Всего лишь! Вы так говорите, будто речь идет о прогулке.

– Можно и так сказать.

– Но ведь нужно над Пиренеями лететь…

Летчик нетерпеливо смотрит на часы и хмурит брови. Полет над Пиренеями его не волнует, а вот что его действительно волнует, так это поездка до аэродрома в этом трамвае, который ползет так медленно, что того и гляди заснет на рельсах.

– А вы пилот? – спрашивает его Гийоме.

– По документам пилот, но сейчас всего лишь помощник механика.

– Не переживайте. Все мы через это прошли в этой компании. Это методы такие у Дора. Будет и у вас шанс.

– Вы думаете?

– Уверен. Но, что правда, то правда, шанс у вас будет всего один. Не упустите его. Дора справедлив, но безжалостен.

Есть в Гийоме что-то, что ему нравится. Быть может, мальчишеская улыбка.

Глава 27. Касабланка – Дакар, 1926 год

Возвращение в пустыню для Мермоза как возвращение домой. График полетов – один раз в неделю – дарит ему свободные дни и возможность прожить их вместе с другими летчиками. Касабланка покорена авиаторами-почтовиками, которым, похоже, страх неведом. Самые зачуханные забегаловки брызжут искрами радости, когда туда заваливаются молодые пилоты, жаждущие пива и развлечений после трехдневного перелета. Вместе с ними приходит яркий свет пустыни и неутолимая жажда.

Но порой бьющая ключом жизнь города – это всего лишь маска для давящего безмолвия неба и притаившейся в засаде гибели. Для тоски перелета над враждебными песками, где ждут своего часа остро наточенные кинжалы, жаждущие перерезать глотку тем неверным, что осмелились вторгнуться в земли бедуинов.

Сейчас один из тех перелетов, когда мотор начинает дымиться, и Мермоз вынужден сесть, уже за Кап-Джуби посреди пустыни. И когда вскоре к севшему самолету верхом на верблюдах подъезжает группа мужчин, он радостно машет им рукой. Откровенно не понимая, почему лицо его переводчика, знающего в действительности не более дюжины французских слов, становится белее мела.

Приближаются к ним «синие» люди со старенькими ружьями и вековечными глазами. Мермоз хочет заставить переводчика заговорить, но тот падает ниц и только лепечет что-то по-арабски, захлебываясь в рыданиях. Нет никакой нужды владеть иностранными языками, чтобы понять, что тот молит о милосердии. Берберы спускаются с верблюдов и охаживают переводчика ногами по ребрам. Потом идут к Мермозу и бьют его прикладом ружья прямо в лицо. Он пытается устоять на ногах под градом ударов, но все же его заваливают на песок. Пинки и еще пинки, похожие на лягающие копыта. И снова удары. Потом свет в его глазах меркнет и все исчезает.

Когда сознание к нему возвращается, он со связанными сзади руками переброшен через спину верблюда, как тюк. Приходит ощущение засохшей кровавой корки, закупорившей нос, и забитого песком рта. И слышится стон – это все, на что способно в данный момент его тело. Люди пустыни поворачивают на этот звук головы, и, судя по всему, их предводитель жестом велит им остановиться и произносит несколько слов, которые для пленника звучат шелестом песчаной бури.

Один из мужчин подходит. На голове – синий тюрбан, лицо закрыто до самого носа. Глаза его подведены черным, и в других обстоятельствах Мермоз оценил бы их красоту. Ему хотелось бы иметь возможность объяснить, почему он оказался здесь, на их земле, рассказать, кто он такой. Но ни Мермоз не способен говорить, ни тот его слов не поймет. Неудержимая, миллионы лет существующая страсть мужчин к войне не позволяет им сесть и выслушать друг друга. Они оба любят пустыню, но не умеют об этом говорить.

Туарег подносит к его губам маленькую полую тыкву с солено-горькой водой и дает выпить несколько капель. Только в этот момент Мермоз понимает, что его не убьют, и им овладевает абсурдное чувство благодарности к этим людям с подведенными глазами, которые его избили и похитили.

Уже в сумерках они добираются до лагеря – грязных матерчатых палаток и пары верблюдов при них. Не развязав руки, его кидают в одну из кибиток, и у Мермоза появляется возможность почувствовать, как избито все его тело. Несколько капель мерзкой на вкус воды и сон – вот и все утешение.

Утром к его лицу подносят плошку с горсткой фиников. Это его завтрак, а может, и еда на весь день. И поскольку руки по-прежнему связаны за спиной, он вынужден есть, погружая голову в плошку. Голод ничего не знает о хороших манерах, и он вылизывает языком последние крошки, как собака. Когда все съедено, один из туарегов, может, тот же, что и вчера, – все они выглядят одинаково: высокие, худые, до самых глаз замотаны в синее, – приносит тыквенный сосуд с чудодейственными каплями. И вода уже не кажется горькой. Теперь она вкуса шампанского.

Его поднимают и забрасывают на верблюда. Верблюжий горб упирается ему в грудь. Но хуже всего то, что предводитель приказывает скакать галопом. От тряски кожа сначала краснеет, потом трескается.

Вечером, когда встают на ночевку, повторяется уже обычная рутина. Вдоль веревок, которыми связаны руки, образовались зеленоватые корки, и они уже не беспокоят. Кожа тоже успела обгореть настолько, что перестала болеть. И даже удары верблюжьего горба в грудь не чувствуются. А когда его снимают с верблюда и оставляют в шатре, если от чего и защищающем, то от света звезд, он осознает, что не ощущает ни жажды, ни голода. И именно в эту минуту его в первый раз охватывает паника. Ведь это как будто бы он уже и не здесь, как будто он уже и не Жан Мермоз. И он со всей дури закусывает губу, и она, вся в трещинах, тут же начинает кровоточить. Прорывается боль, появляется сладковатый вкус крови, и он успокаивается. Жизнь должна отзываться болью.

Бедуины останавливаются в нескольких сотнях метров от ворот казармы – те закрыты, вокруг тихо. Предводитель туарегов идет к нему. Поскольку голова пленника свешивается с одного бока верблюда, видны ему только туфли-бабуши из грязного золота. Тот вынимает из ножен кинжал, ярко сверкающий в лучах солнца, и подходит вплотную. Мермоз не закрывает глаз, каждая секунда – вечность. Каждая капля бесценна. Их взгляды встречаются. Ненависти нет. Ненависть – для слабаков.

Туарег наклоняется и перерезает веревку на его запястьях. Он видит, как в сотнях метров распахиваются ворота испанской казармы и из них выходят солдаты, а с ними – их командир и один гражданский: не слишком высокий, в костюме в мелкую полоску, с тонкими усиками и в широкополой шляпе, куда как более уместной в парижском кафе, чем в этих негостеприимных местах.

Дора…

«Линии» заплатили выкуп, и Дора лично прилетел из Тулузы в Кап-Джуби, чтобы удостовериться, что все будет в порядке. Когда же наконец Мермоза на носилках вносят на территорию военной части, он весь дрожит.

– Месье Дора!

– Закройте рот, Мермоз! – Директор смотрит на него с обычной суровостью, как будто он стоит перед ним в его кабинете в Монтодране. – На вас смотреть страшно! Отправляйтесь к военврачу и во всем его слушайтесь. Послушайтесь кого-нибудь хоть раз в жизни. А когда подлечитесь, я жду от вас детального отчета о приземлении.

Мермоз улыбается растрескавшимися губами. В сердце поет непревзойденное счастье: теперь он точно будет жить.

Медбрат помогает ему принять душ, потом испанский военврач дезинфицирует раны, ему дают немного супа, и вот ему уже намного лучше. Ему предписано провести ночь под наблюдением врачей, но Мермоз настаивает на том, что ему непременно нужно отправиться на небольшой аэродром «Линий», расположенный возле части. А еще ему велено принять внутрь микстуру и легкий ужин.

Как только он появляется на аэродроме, поздороваться с ним выходят все механики, а еще Мустафа – марокканец, научившийся готовить в Испанском легионе.

– Что у тебя на ужин сегодня, Мустафа?

– Тушеная баранина. Знаю, вам не очень нравится.

– Что я слышу? Это мне-то не нравится тушеная баранина?

От его громового хохота сотрясаются оконные стекла. Подчищает одну порцию. Потом еще одну. И еще. После третьей просит десерт.

– Десерта нет.

Так что на десерт он уминает еще одну порцию тушеной баранины. Механики толпятся вокруг и смотрят, словно присутствуют на некоем спортивном состязании.

Мермоз собирается продолжить полет по своему маршруту на следующий же день после освобождения в Кап-Джуби, но ввиду активного сопротивления врачей Дора распоряжается, чтобы он взял несколько дней отпуска и вернулся во Францию. Мермоз принимает решение отправиться в Париж – навестить мать. Но в день его приезда радость от встречи с матерью неожиданно прерывается острой болью в ухе. Боль растет, как и температура, так что сильный жар вынуждает немедленно лечь в больницу.

Никто не понимает, в чем причина. Температура не снижается, а боль удается снимать только лошадиными дозами морфина. Заведующий лор-отделением решает оперировать, несмотря на то что операция может отрицательно сказаться на слухе. После вскрытия барабанной перепонки становится ясно, что в слуховом проходе песок. Песка у него в голове – полпустыни. Операция деликатная, по окончании ее хирург констатирует, что песок ему вычистить удалось, но вот барабанная перепонка сильно пострадала. Как только пациент приходит в себя после анестезии, к изголовью его постели для беседы подходит врач.

– Есть вероятность, что вы потеряете способность слышать левым ухом.

– Невозможно! Это же трагедия!

– Ну все не так страшно. У вас есть другое ухо, оно полностью здорово, так что вы сможете жить обычной жизнью.

– Да вы ничего не понимаете! Мне не нужна нормальная жизнь. Если я не буду слышать одним ухом, меня уволят из авиации.

– Пока что можно только ждать…

– Прооперируйте меня еще раз, сделайте хоть что-нибудь. На риск мне плевать.

– С такой инфекцией вы были на волосок от смерти. Радовались бы, что выжили!

– Вся штука в том, что я хочу не жить. Я хочу летать.

Природа наградила Мермоза недюжинным здоровьем. Способность его организма к восстановлению врачей поражает. Барабанная перепонка понемногу восстанавливается. И хотя слух к нему вернулся, впереди у него еще длительное восстановление.

– Три месяца покоя.

– Три месяца! Невозможно! К началу следующей недели мне нужна выписка.

– Перепады давления при взлете и приземлении могут оказаться крайне опасными. Ваша барабанная перепонка подверглась серьезному вмешательству.

– Но не могу же я целых три месяца лодыря гонять! Почты для доставки хоть завались!

Но врачи стоят на своем. И после двух недель, в течение которых он нарезает круги по Парижу, Мермоз решает выехать поездом в Тулузу, чтобы попытаться убедить Дора как можно скорее допустить его к полетам.

Глава 28. Тулуза, 1926 год

Однажды вечером после окончания рабочего дня в мастерских постояльцы «Большого балкона» становятся свидетелями появления широкоплечего светловолосого мужчины в кашемировом пальто.

– Это Жан Мермоз, – с почтением произносит механик.

Брови Тони в изумлении ползут вверх. И поднимаются еще выше, когда он видит, что мадам Маркес, мирно сидевшая на стуле за стойкой регистрации и вязавшая чулок на длинных деревянных спицах, вдруг открывает глаза и громко зовет сестру:

– Одиль! Беги сюда, да поскорей, месье Мермоз вернулся!

Вновь прибывший улыбается, и, на взгляд Тони, улыбкой загадочной. Есть в этом его жесте вежливости какая-то притягательность, противостоять ей невозможно. Хозяйки, подпав под магнетизм этого гостя, обладателя неслыханного авторитета, бестолково, как обезглавленные курицы, снуют по всей гостинице в стремлении срочно подготовить для него комнату и немедленно подать ему ужин.

В эту секунду на сцене появляется Гийоме – в мокрой куртке и со взъерошенной головой. Увидев нового гостя, прямиком идет к нему и заключает в крепкие объятия.

– Ну как ты, Жан?

– Превосходно. Единственная проблема – упрямство медиков. Они считают, что я должен отдыхать…

– В таком случае тебе нужно заняться именно этим.

– Вот уж от чего я точно заболею, так это от отдыха!

Тони, повинуясь импульсу тех пружин, что вдруг толкают нас изнутри, встает и очень решительным шагом направляется к тому месту, где стоит Мермоз.

– Меня зовут Антуан, Антуан де Сент-Экзюпери.

– Большое дело, и что с того?

Слова Мермоза звучат так издевательски и резко, что Тони не знает, что сказать в ответ. Внезапно приходит осознание неловкости от того, что вторгся в личный разговор, влез туда, куда его не приглашали. На щеках у него проступает краска стыда, и, пытаясь извиниться, он спотыкается.

– Вы продолжайте, то есть… прошу меня извинить.

Новый гость смотрит на него с насмешливой серьезностью, но, когда Тони начинает неуверенно пятиться, Гийоме протягивает руку и берет его за плечо.

– Сент-Экс – летчик. Совсем скоро у него заканчивается испытательный срок в мастерских.

Он вполне мог бы сказать, что Тони всего лишь обычный помощник механика, или вообще ничего не сказать, подыграв насмешке своего высокомерного друга, но тут становится понятно, из какого теста сделан Гийоме.

– Сент-Экс, позволь представить тебе Жана Мермоза, одного из пилотов африканской линии.

– Африканской…

Он не может сдержаться, не может не повторить эхом это слово и широко раскрывает глаза. Африка вызывает образ бесконечного солнечного света, разлитого над бескрайними просторами. Его погружение в себя столь глубоко, что летчики обмениваются недоуменными взглядами.

– Вы бывали в Африке? – спрашивает его несколько менее церемонный Мермоз.

– Приходилось, недолго. Я провел несколько месяцев в Касабланке, когда проходил службу.

– А я хочу в Касабланку вернуться.

Мадам Маркес сообщает Мермозу, что суп на столе.

Гийоме смеется.

– Когда здесь ты, мы все становимся невидимками!

Все трое садятся рядом в столовой, и Гийоме начинает расспрашивать Мермоза о барабанной перепонке.

– Единственным риском для меня может стать разве что вопль Дора.

– Но ведь Дора никогда не кричит, – возражает Гийоме.

– Он кричит шепотом, – заявляет Тони.

– Да! В самую точку! Он вопит шепотом!

Разговор за ужином не умолкает ни на минуту. Начинает скручиваться невидимая нить.

Глава 29. Касабланка, 1926 год

Едва Мермоз переступает порог «Эмпориума», ему на шею бросаются две девицы, а их кавалеры встают, чтобы заключить в дружеские объятия. Он даже не успевает сесть, а официант уже принес бутылку шампанского в ведерке со льдом. Рейн, в одиночку уже расправившись с половиной бутылки виски, исчезает, но вскоре возвращается с подозрительным блеском в глазах.

– Айда во двор. Там ждет один приятель, и ему не терпится присоединиться к пирушке.

Во дворе возле входа в заведение стоит конь, откуда он – никому не ведомо. Рейн берет шампанское, выливает его в ведро и дает лошадке. Животное не оставляет ни капли. Закончив пить, испускает восторженное ржание. А когда делает шаг, весьма неловкий, копыта у него разъезжаются. Рейн так иступлено хохочет, что поскальзывается сам и падает на вазон с цветами. Выбегают две девицы и поднимают, потянув его за руки. И он, положив руки на филейную часть каждой из них, заходит внутрь, пьяно горланя «Марсельезу».

Этой ночью под щедро льющиеся напитки и музыку все умоляют Мермоза рассказать всё новые и новые подробности его пленения бедуинами. Свои рассказы он сдабривает разными прибаутками, и все смеются.

Но приходит время, и он накрывает рукой свой опустевший стакан, заметив, что официант собирается вновь наполнить его виски. Официант-марокканец смотрит на него с таким удивлением, как будто потерял всякую надежду понять этих людей с Запада, имеющих обыкновение проматывать деньги и потерявших страх перед своим богом.

– На сегодня все, баста.

Виль, Рейн и еще двое пилотов, а также несколько девушек в коротких юбочках и с длинными ноготками выражают разочарование. Одна из них – маленькая египтянка с осиной талией и щедро подведенными черным глазами – бросается ему на шею, пытаясь удержать. Мермоз только смеется и встает со стула вместе с ней, повисшей у него на шее диковинным амулетом.

– Завтра рано утром я вылетаю в Кап-Джуби.

Приятели не настаивают. Знают, что бесполезно. Девушку он берет за талию и без малейшего усилия водружает на стол. Тут появляется еще один летчик, Эрабль.

– Мермоз, я всю ночь тебя ищу.

– Стало быть, не там искал.

– Хочу тебя об одолжении попросить. Давай я тебя подменю завтра, а ты полетишь за меня в пятницу. Понимаю, что как снег на голову. Но, видишь ли, у меня свидание…

– Ты не должен мне ничего объяснять. Считай, дело сделано.

Эрабль с жаром его благодарит и удаляется. Мермоз оборачивается к своим друзьям, ничего не сумевшим разобрать в шуме ресторана, как бы ни вытягивали шеи. И ставит руки в боки.

– Дамы и господа…

В ожидании продолжения у всех широко раскрываются глаза.

– Ночь пока не состарилась… да и мы тоже. Официант! Да окончится то, что было начато!

В ответ – крики «Ура!», летящие вверх шляпы и даже одна подвязка. И Мермоз, не успев даже прислониться к спинке стула, уже чувствует две девичьи головки у себя на груди. Рейн поднимает бокал с анисовкой, которую он хлещет, как воду из глубокого колодца, и провозглашает тост за жизнь. Мермоз в тот момент еще не догадывается о тайном смысле этого тоста.

Смех вначале, за ним – долгая тишина.

А до тишины – шум. Оглушительное стрекотание двенадцатицилиндрового двигателя «Рено», трепещущего в брюхе «Бреге 14». Гур с почтой, и Эрабль в роли эскорта, с переводчиком-арабом и механиком испанцем Пинтадо на борту вылетают из Касабланки 11 ноября. Пролетев над мысом Могадор, Гур замечает, что мотор сдох, так что он вынужден совершить посадку. Эрабль садится рядом, и почта перегружается в его самолет. Пинтадо считает, что сможет устранить неполадку за несколько часов, и Гур настаивает на том, что Эрабль должен лететь, чтобы почта вовремя оказалась в Дакаре.

Но у судьбы всегда собственные планы.

Когда летчики идут к машине коллеги, позади них из-за скал появляется группа бедуинов под предводительством одного араба, служившего во французской армии. Зовут его Ульд-Адж-Раб. Он прекрасно понимает слова Эрабля, понимает, что тот просит не стрелять – на том языке, который араб в конце концов возненавидел после тех бесчисленных унижений, что пришлось ему испытать от этих белых, что обращаются с арабами хуже, чем с собаками. Один взмах рукой – и винтовки стреляют в упор. Пинтадо и Эрабль замертво падают на песок пустыни. Переводчик бросается в ноги вожаку шайки и жалобно просит о милости – он хочет умереть достойно, не как неверный. По велению руки Ульд-Адж-Раба один бедуин вынимает из ножен длинный кинжал, идет к склоненному в молитве переводчику, поднимает над его головой кинжал и со всей силы бьет по шее. И вот голова уже катится по песку, оставляя за собой кровавый след. Гур в ужасе вскрикивает, и другой бедуин пускает в него пулю, однако рука предводителя добивать его не велит. Быть может, за него еще удастся получить выкуп.

В назначенное время пилоты не прибывают на аэродром в Вилья-Сиснерос. И когда истекает возможное время полета, рассчитанное по запасу топлива в баках их самолетов, поднимается тревога.

Редкая вещь может вывести Мермоза из равновесия, но когда он осознает, что в тот день именно он должен был служить эскортом Гуру, что именно ему, а не Эраблю были предназначены пули, у него подкашиваются ноги. Помутнение в его глазах длится пару мгновений, после чего он резким рывком распахивает дверь своей квартиры и рысью пускается по центру Касабланки, торопясь присоединиться к спасательной операции.

Посланник от предателя Ульд-Адж-Раба привез сообщение: единственный выживший в той бойне задержан, за него просят выкуп. В действительности он уже наполовину мертв – с воспалившейся в ноге раной, которая уже перешла в стадию гангрены, мокрым пятном расползающейся во все стороны с током крови, заброшенный на спину верблюда, целыми днями в этой тряске, под палящим солнцем пустыни. Страдания Гура так велики, что он выпивает йод и фенол из завалявшихся в карманах пузырьков, стремясь по возможности сократить агонию.

В это время в Тулузе в кабинет директора по эксплуатации входит секретарь с радиограммой, которая сообщает о гибели Пинтадо и Эрабля и похищении Гура. Дора молча читает. Буве стоит перед его столом.

– Чего вы ждете?

– Еще кое-что, месье Дора. Мы получили сообщение из Порт-Этьенна. Пилоты не поднялись в воздух в ожидании инструкций.

Дора подходит к окну и вглядывается в некую точку, неизвестно где расположенную.

– Записывайте: «Если почта не будет доставлена в Касабланку к 15:00 в соответствии с утвержденным расписанием, начальник аэродрома и занятый на линии пилот будут уволены».

Секретарь нервно ломает руки.

– Этот пилот – Лекриван, месье.

Дора разворачивается к нему лицом и смотрит ему в глаза, не выпуская сигарету изо рта. Секретарь спешит покинуть кабинет директора, бормоча неловкие извинения.

Директор снова остается один. И снова неподвижным взглядом смотрит на сумрачный вечер за окном, где ветер гоняет пыльные вихри над пустой полосой.

Дора распоряжается заплатить выкуп. В эти дни домой он возвращается только сменить рубашку. Жена ни о чем его не спрашивает. Достаточно посмотреть ему в глаза, и она уже знает: работа, ответственность. И даже горечи уже не чувствует. Он приходит и уходит, как гость, дом для него стал гостиницей, потому что настоящий его дом – офис.

Свет в его кабинете горит день и ночь. Тела Пинтадо и Эрабля получить не удается, да и известий о переводчике нет никаких. Но почта была доставлена в Дакар и, как обычно, вернулась во Францию.

Все думают, что Дора никогда не сомневается, и он позволяет им так думать. Ему кажется, что люди неизменно нуждаются в том, чтобы верить во что-то такое, что выше их самих. Дора думает о погибших пилотах, думает и о тех, кому еще предстоит погибнуть. Глядит на свое отражение в оконном стекле и задается вопросом: «Оно того стоит?»

Дора на оконном стекле ничего не отвечает.

Он не знает, стоит ли рисковать жизнями этих парней, чтобы доставлять письма во все концы мира, но он знает, что их служение, труд и самопожертвование делает их лучше. Он думает о них как о мягком, липком и бесформенном тесте, выходящем из тестомесилки. И только когда тесто сажают в пышущую жаром печку, оно превращается в хлеб. Мягкая липкая масса нигде не нужна, а хлеб спасает человечество.

Несколько дней спустя от Ульд-Адж-Раба приходит ответ об условиях обмена. К тому моменту директор получил уже столько ходатайств от Мермоза о его участии в спасательной операции, что распоряжается отправить его выкупать Гура.

С Виллем вместе Мермоз едет за восемьдесят километров от Кап-Джуби навстречу каравану, движущемуся посреди ничего. Достигнув назначенного места, они осознают, какой это для них риск – явиться вдвоем, без большего эскорта, но пути назад уже нет. На поясе у Мермоза, под рубахой, прячется купленный на рынке в Касабланке револьвер, а у Вилля в кармане куртки – немецкий пистолет.

От каравана, остановившегося на расстоянии в несколько сотен метров, отделяется эмиссар и движется им навстречу, ведя за узду еще одного верблюда, с которого свешивается практически безжизненное тело Гура. Мермоз кидает бедуину мешок с деньгами, после чего с максимальной осторожностью они снимают с верблюда товарища. Мермоз благодарит Бога, потому что сердце его бьется, но кожа обожжена, нога сгнила, лицо распухло, а губы имеют синюшный оттенок смерти. Гур умирает. Бедуин внимательно разглядывает его с высоты верблюжьей спины, как со сторожевой башни, и Мермоз до хруста стискивает зубы. И если они сломаются, ему плевать. Но он точно не подарит этому сукину сыну такое удовольствие, как вид собственных слез.

Мермоз идет к самолету с Гуром на руках, словно это невеста, которую он переносит через порог ее нового дома и новой жизни. И только когда бедуины начинают удаляться, Мермоз позволяет пролиться слезам, прокладывающим борозды по его покрытым пылью щекам.

Гур умрет в госпитале через сутки.

Глава 30. Тулуза, 1926 год

В это время состоялось крещение Тони как пилота под бесстрастным взглядом Дора, и он уже совершил пару тестовых полетов вокруг аэродрома. И даже слетал в качестве пассажира по маршруту над Испанией, но до сих пор пока не получил ни назначения на должность пилота компании, ни отказа. Сегодня вечером Дора появляется в мастерской и направляется к тому месту, где Тони готовит ванну с поташом, чтобы погрузить в нее заржавевший двигатель.

– Сент-Экзюпери…

– Да, месье Дора.

– Завтра в шесть утра вы вылетаете с почтой в Барселону.

– Вы это серьезно?

Директор глядит на него: ни один мускул на его лице не дрогнул.

– Извините, месье Дора, конечно же, это всерьез. – И поскольку повисла неловкая для него пауза, задает еще вопрос: – Есть ли у вас для меня какие-нибудь важные указания?

– Да.

Тони торопится вынуть свою записную книжку в кожаном переплете, собираясь записывать.

– Я готов.

– Педаль и штурвал.

Дора протягивает ему карту, разворачивается и, не прибавив больше ни слова, уходит. И даже не спрашивает, может ли он это сделать. Естественно, он может! Хотя тут же его атакуют сомнения.

Как только кончается его рабочий день в мастерской, он торопливо снимает рабочий комбинезон и идет к выходу из ангара покурить – курит нервно, одну сигарету за другой. И с небывалым интересом изучает небо: вечернее небо густо покрыто свинцовыми тучами и постепенно превращается в черный, без единой щелки, занавес. Для пилота беззвездная ночь – ночь плохая.

Мимо него проходит Гийоме и задерживается на секунду.

– Уже слышал, Сент-Экс…

Тони кивает с нескрываемым беспокойством.

– Это проще, чем кажется. Проблем у тебя не будет.

– А Пиренеи?

– Легко.

– Легко?

Гийоме показывает на ангар.

– Пошли, пройдемся по маршруту.

Тони идет вслед за Гийоме в маленькую невзрачную комнатку ангара. Да он за ним куда угодно, хоть до центра Земли пойдет! Гийоме зажигает лампочку, что свешивается с потолка, и в ее блеклом свете разворачивает на столе огромную карту. Вот они: Франция и Испания, море, горные цепи.

– Смотри…

Пальцы безукоризненно чистых рук Гийоме бегают по бумаге, словно читая на ощупь. Они ищут то, чего нет в условных обозначениях карты, указывающих на большие и малые города, мысы и проливы. Кончиком пальца он ведет по Пиренейскому полуострову, пересекает Сьерра-Неваду и доходит до белого пятна возле городка Гуадикс.

– Вот здесь – чудное поле, можно сесть в случае необходимости. Вот только оно опаснее, чем кажется на первый взгляд. Опасайся трех апельсиновых деревьев на краю поля. Ты их увидишь не раньше, чем апельсины свалятся тебе на голову.

– Три апельсиновых дерева…

– Отметь их на своей карте.

Тони послушно, как прилежный ученик, наносит обозначения на свою карту. Гийоме продолжает свой путь по карте, и теперь его палец останавливается возле Малаги.

– Место приземления?

– Нет, здесь тебе садиться никак нельзя. Сверху это выглядит как чудная зеленая травка, на которую очень хочется присесть. Кажется, что как будто на перину спускаешься. Но в этой траве прячется ручей, и он петляет по всему полю. Если ты туда направишь самолет, то точно перевернешься.

Склонив головы над картой, они так погрузились в свое занятие, что не замечают некий силуэт, неслышно движущийся в темноте ангара. Дора наблюдает, не сводя с летчиков своих глаз-булавок. Внимательно прислушивается к голосу Гийоме. А еще – в усердное молчание Сент-Экса. Дора кивает и уходит так же тихо, как пришел. Он знает, что из этой помеси аристократа и поэта пилот получится.

Когда Тони падает на постель в «Большом балконе», заснуть он не может. Прокручивает в памяти слова Гийоме, когда тот рассказывал ему о горной долине совершенно идиллического вида, как в сказке, где можно в случае необходимости совершить посадку, но следует держать ухо востро, потому что обычно там пасется три десятка овец и они могут броситься тебе под шасси в самый неожиданный момент. И, напротив, показал ему другие места, совсем не на виду, но гораздо более удобные для приземления, и даже поставил кружочек посреди поля – ферма, где можно рассчитывать на помощь. А еще поле с тремя апельсиновыми деревьями. И эти три дерева – самое важное!

Лучший урок по географии, который ему когда-либо приходилось слышать.

Думает о предательском ручье, что прячется в поле, о котором говорил Гийоме, и его пробирает дрожь. Ручей, извивающийся в густой траве, видится ему змеей.

И ему вспоминается книга о дикой сельве, которую много лет назад он читал на чердаке дома в Сен-Морисе, книга называлась «Истории из жизни». Была там одна картинка, вызывавшая в нем сильное беспокойство, но в то же время влекущая к себе с такой силой, что невозможно было отвести взгляд. На ней была изображена огромная кобра: она нависла над трепещущим от ужаса зверем, приготовившись бедолагу заглотить. В книге было написано, что кобры заглатывают свои жертвы целиком, не разжевывая, после чего не могут двигаться и спят целых полгода, переваривая пищу. От одной этой мысли он начинает беспокойно ворочаться в постели. Как это может быть, что тонкая, с руку, змея заглатывает животное, в десять раз превышающее ее по величине? Какой величины может быть животное, чтобы его заглотила-таки кобра? Заснуть не выходит, так что он зажигает ночник, берет с тумбочки один из целой стопки скопившихся там листочков, карандаш и начинает рисовать змею, уже заглотившую огромных размеров животное.

Слон…

Не так просто нарисовать портрет змеи, проглотившей такой обед. Первые лучи солнца, заглядывающие в его окно, застают его за рисованием змей и слонов. Так начинается первый день Тони – пилота авиапочты.

Глава 31. Дакар, 1927 год

Последние месяцы оказались для Тони временем очень напряженных перелетов через Испанию. Барселона, Аликанте, Малага… Особенно ему понравилось в Аликанте: жаркие ночи, смуглые женщины и морская набережная с пальмами переносят его в сказку «Тысячи и одной ночи». Барселона, напротив, кажется ему городом серым, индустриальным. От его внимания не ускользает, что городской оперный театр, такой великолепный и такой буржуазный, находится не где-нибудь, а в самом сердце квартала красных фонарей, облюбованном и обжитом, среди прочих, разного рода преступниками, что днями напролет снуют вверх и вниз по бульвару Рамбла, доходящему до самого моря с причалами.

Две недели назад в Малаге, передавая почту, он пересекся с Мермозом. Друг кинулся навстречу ему, горестно воздевая руки и опуская их на голову:

– Гийоме потерпел катастрофу!

– А что случилось? – спросил Тони, встревожившись. – Авария?

– Гораздо хуже! Он женится!

Во время их последней встречи на аэродроме Барселоны Гийоме упоминал о некой швейцарской девушке, но в детали не вдавался.

– Ну, Жан, в таком случае нужно, наверное, сделать ему подарок.

– Ага, смирительную рубашку!

Стоило ему привыкнуть к климату Испании и к ее кухне, изобилующей оливковым маслом и чесноком, как его перевели в Дакар, второй по значимости город Сенегала, в самом сердце Африки.

В сравнении с пеклом Сенегала Испания показалась ему Финляндией. Но самым худшим оказалась не жара, не мухи, не запахи людей, готовящих пищу на свежем воздухе, не улицы, которым неведом асфальт, так что пешеход живет в облаках пыли. Хуже всего то, что он так и не может приноровиться к жизни в африканской колонии. Но все сглаживается тем, что там же – Гийоме. Медовый месяц для него – возращение на работу.

С некоторой робостью, словно опасаясь неодобрения, представляет он другу свою жену Ноэль. И когда та выходит на кухню заварить еще чаю, он придвигается поближе к Гийоме и шепчет тому на ухо, что его жена – самая очаровательная женщина на планете.

Ему нравится видеть Анри счастливым. Новобрачные – из тех пар, что, усаживаясь на террасе элегантной кофейни для европейцев в окружении других людей, держатся за руки, но в их отношениях нет ничего нарочитого. Он рад за Анри. Он, быть может, единственный пилот, считающий себя пригодным для брака.

Чета Гийоме вводит его в местное общество, хотя сами они весьма спокойная пара, не слишком увлекающаяся ночной жизнью. А вот Тони, напротив, ночь нравится. Днем повелевает реальность, а вот ночью властвуют мечты. И бессонница. Порой он чувствует себя каким-то сычом, обходя по ночам кабаре, полные дыма, шума и женщин, где все никак не находит того, чего ищет. Есть стройные ножки и губки, столь густо покрытые алой помадой, что, целуя их, можно, кажется, в них уснуть. Однако эти девушки напрокат, увиденные с близкого расстояния, заражают его вирусом печали.

Они, конечно, смеются, но трудно смеяться, выполняя пункт контракта.

Он так и не может найти себе места в этом городе ничем не выдающихся чиновников или представителей компаний, которые строят из себя миллионеров. На свои весьма невысокие жалования в Париже они вели бы бесцветную жизнь, но здесь в их распоряжении огромные особняки с кухаркой, шофером и двумя-тремя служанками. Липкая жара как будто пронизывает все социальные отношения в этой колонии людей, страдающих несварением мании величия.

Вначале полетов у него немного, а времени свободного – с избытком. Больше, чем хотелось бы. Танцевальные площадки этого города кажутся ему непристойными: неумело замаскированные дома терпимости. Его нередко можно видеть в одном из громыхающих музыкой ночных заведений, одиноко засевшим в укромный уголок, где он очень внимательно читает книгу Ницше или «Диалоги» Платона. Платон явно пришел бы в восторг от этой пещеры, где звучит музыка и пляшут тени.

Каждый день за ним заходит Гийоме с целью вытащить на прогулку по пыльным улицам этого города и выпить тепловатого пивка. Гийоме терпеливо слушает своего друга в те дни, когда язык Тони звонко щелкает, словно плетка-семихвостка, рассказывая тысячи анекдотов, имевших место в реальной жизни или вымышленных. Однако он так же верен ему и в другие дни, когда друг его, кажется, упал на дно глубокого колодца.

Паузы между вылетами вынуждают Тони, чтобы разогнать скуку, принять приглашение присоединиться к охоте на львов. Со всей скоростью несутся они по саванне на двух грохочущих автомобилях, распугивающих всех зверей и людей в радиусе нескольких километров. Тучи поднятого в воздух песка, много шума и не меньше – сожженного впустую топлива. И вот однажды вечером, когда Тони остается в одиночестве – спокойно почитать в одном из авто с поднятым верхом, в то время как все остальные отправились на разведку, – неожиданно перед ним появляется лев. Огромная кошка движется прямо на него, а он нервно пытается опустить верх авто, но ничего не получается. И Тони принимает решение сразиться со львом не самым обычным способом: изо всех сил жмет клаксон. Грозный царь сельвы, столкнувшись с неожиданным гудком, разворачивается и трусливо убегает. Тони пишет в кожаной записной книжке, что стал героем одного из эпизодов охоты на льва, самой мирной в истории Африки.

Вынужденная посадка возле реки Сенегал, где его встречают миролюбивые местные жители, никогда прежде не видевшие белого человека – может, именно по этой причине и миролюбивые, – станет для него поводом проехать верхом десятки километров на лошади в сопровождении любезных аборигенов. Он приходит в восторг, встречая доброту в самых неожиданных уголках планеты, хранящих красоту как свою тайну. Но вот к полчищам москитов Тони явно не готов. В Дакар он приезжает уже с лихорадкой, и его кладут в больницу, представляющую собой не что иное, как склад тел. Желтая лихорадка – штука серьезная. Это и жар от раздирающего грудь кашля, и смрад от гниющей плоти. Он проводит там целый месяц в окружении людей, умирающих каждый день. Рядом с ним, на соседней койке, лежит человек, по телу которого черви ползут друг за другом, сверху вниз, как игрушечный поезд. Или это ему только кажется, потому что лихорадка все искажает.

Однажды под вечер перед ним появляется Гийоме, уходит, потом возвращается, споря с кем-то, на ком медицинский халат, когда-то белый, и кто, не переставая, размахивает руками. Нехотя он подписывает документ на выписку.

– Идем отсюда, – говорит Гийоме.

Тони не думает, что у него хватит сил подняться, но подчиняется. Гийоме помогает ему встать и закидывает руку друга себе на плечо, ведя к выходу. И как только он чувствует на лице свежий ветер, приходит облегчение. Товарищ везет его к себе домой и укладывает на койку в крошечной комнатке. Ноэль готовит для него куриный бульон и кладет на лоб холодные компрессы.

Спустя два дня ему уже гораздо лучше. Свой первый выход он использует для того, чтобы отправиться в единственный в городе цветочный магазин и опустошить там полки. Все цветы отправлены в дом мадам Гийоме с карточкой, на которой нет ни единого слова, нет и подписи.

А есть расположенный горизонтально, будто улыбка, месяц, а вокруг него – звездочки, как на детском рисунке.

Стоит ему сообщить о своем выздоровлении в центральный офис, как в ответ он тут же получает телеграмму от Дора. Он должен немедленно явиться к нему в кабинет. Так что он, как часть багажа, проделывает весь путь с остановками на перевалочных аэродромах до Тулузы. Какое это чудо – лететь над Гибралтарским проливом: с неба он выглядит в точности так, как изображают на школьной карте! Иберийский полуостров заканчивается остроконечной бородкой. Африка и Европа лежат так близко друг от друга, что вот-вот поцелуются. Жаль, что не смогут.

Да и месье Дора не встречает его поцелуем, но, по крайней мере, дает пару свободных дней, и Тони на всех крыльях летит в Париж, с тысячей планов в голове после длительного отсутствия.

В Париже, однако, встретиться ни с кем из друзей не выходит. Кого-то нет в городе, кто-то занят. И никто, судя по всему, по нему не скучал. Как иностранец, бродит он между книжными киосками на набережной Сены и покупает остросюжетные романы, способные скрасить его одиночество. Садится на скамейку – разглядывать пенсионеров с удочками, что ловят рыбку в мутной речной воде, и грузовые пароходы, что пускают черный дым, заволакивающий мглой вечер.

Проходит мимо собора Нотр-Дам и углубляется в еврейский квартал, где процветает коммерция на узких улочках, изобилующих мясными и зеленными лавками с овощами и фруктами, разложенными с математической точностью, маленькими ювелирными магазинчиками, на чьих витринах едва помещаются серебряные браслеты, сережки и кольца, или несколько старомодными шляпными магазинами. Ему нравятся еврейские буквы вывесок над лавками. Заходит в булочную и покупает посыпанную кунжутом плетенку.

Дойдя до угла, он замечает, как в нескольких шагах впереди него останавливается такси и некая женщина с двумя сумками в руках торопится сесть в машину. Волосы у нее длиннее, но это те самые волосы – с мягкой рыжиной, ее волосы.

Лулу…

У него чуть было не рвется крик – окликнуть ее, и тянется к ней рука, но что-то его парализует. Рука застывает в воздухе. Сдобная плетенка летит вниз, семена кунжута рассыпаются по тротуару. Когда, садясь в такси, она повернулась в профиль, он увидел, что Лулу беременна. И теперь он глядит вслед машине, теряющейся в бесконечном потоке.

Тони стоит столбом на тротуаре, и люди, которым он мешает, старательно обходят его, продолжая свой путь. Ему кажется, что он стоит на этом углу так долго, что успевает состариться. А когда вновь идет вперед, то делает это медленно, понимая, что молодость навсегда осталась позади.

Когда он возвращается в Тулузу, Дора встречает его в плаще и в шляпе. Другой мог бы подумать, что он только что вошел, но это не так: директор в кабинете уже несколько часов. Быть может, ему не хватило времени раздеться, или же просто эти вещи на нем не позволяют забыть о том, что все преходяще.

– Сент-Экзюпери, вы новый начальник перевалочного аэродрома в Кап-Джуби.

– Начальник аэродрома?

– Именно так.

– Но, месье Дора, я бы предпочел…

– Я вас не спрашивал о ваших предпочтениях.

– Я не умею быть начальником.

– Когда вы здесь появились, вы и пилотом не были.

Он только пожимает плечами. Из Парижа он привез с собой могильную плиту печали, и теперь ему все относительно безразлично.

– Хорошо. Итак, вы – новый начальник аэродрома в Кап-Джуби. Но только вам придется делать нечто большее, чем просто отвечать за доставку почты на этом перевалочном пункте. Вам предстоит улучшить наши отношения с испанскими военными, которые позволяют нам там находиться, но при этом нам не доверяют. И установить наилучшие отношения с предводителями местных племен. В пустыне мы несем слишком большие потери. Нам необходимо как можно большее число союзников.

– И как я это сделаю?

– Ваша работа в этом и состоит – открыть такие возможности.

– Когда мне приступить?

– Вылетите завтра утром почтовым рейсом. В шесть.

Глава 32. Кап-Джуби (Марокко), 1928 год

Испанцы, перегибая с эйфорией патриотизма, зовут эту территорию «Испанской Сахарой». На самом деле испанское присутствие сводится к нескольким микроскопическим фортам, разбросанным по тысячам километров чужой им пустыни. На закате солнца флаг спускается, ворота всех укреплений накрепко закрываются, и свои двери распахивают бары, где солдаты пьют дешевое вино, играют в домино и в дурачка, а также решают мировые проблемы, опершись о барную стойку. Военнослужащие редко выходят за внешние стены своих фортов – и это на той земле, которую они сами называют испанской. Воинственные племена здесь всегда наготове, к тому же в наличии песчаные бури и голая каменистая земля, что расстилается во все стороны. Земли же, лежащие к югу, до Кабо-Бланко, это абсолютная пустыня, которую испанцы с характерным для них бахвальством зовут Рио-де-Оро, то есть «Золотая Река»: там нет ни реки, ни золота, один песок.

Кап-Джуби – полоска между двумя пустынями: одна – иссушенная земля, а другая – соленое море, не утоляющее жажду. Посреди исхлестанной ветром безлюдной пустыни возвышаются строения испанского форта. И выглядит он, если подойдешь поближе, уже не так внушительно: облезлые стены, разбитые окна, ржавчина, разъедающая все, что из металла.

В километре оттуда, на несколько сотен метров уходя в море, возвышается еще одно квадратное строение из камня: оно обросло бородой водорослей и облеплено ракушками, об него разбиваются волны. Когда-то оно было складом, построенным англичанином-романтиком по имени Маккензи, который мечтал разбогатеть, скупая страусовые перья, финики, слоновую кость и золото у пересекающих пустыню караванов. Он рассчитывал, что если построит свой склад на скале в море, то спасется от грабежей. Идея столь же блестящая, как и его план залить Сахару водой, превратив иссохшую корку в цветущий сад. Мечты его унес ветер, как и все остальное. Найдя брошенное после непрестанных грабежей, которым оно подвергалось, строение, испанцы превратили его в окруженную морем тюрьму и назвали ее «Морским домом».

Тони не спеша идет к воротам форта Кап-Джуби. На испанских военных сильно поношенное обмундирование, и все здесь навевает мысли об упадке: ржавые бидоны, разбитые ящики, флагштоки без флагов. В своем кабинете его ожидает командир воинской части, полковник Де-ла-Пенья. Это его второй визит. Первый, с целью знакомства, состоялся несколько дней назад, и он никак не мог бы квалифицировать его в качестве теплого дружеского приема.

Во время прощального ужина в «Большом балконе», когда он сообщил, что уезжает в Африку в новой должности – начальника аэродрома и что ему предстоит налаживать отношения с испанцами, один механик сказал, все пойдет как по маслу, потому что испанцы – известные кутилы. Но Тони и сам к тому времени уже несколько месяцев отлетал между Барселоной и Аликанте и кое-что в этом деле понимал. Из своих спорадических полетов в Малагу он вынес, что на юге Испании в большой цене перезвон гитары и кумовство, а вот в центре страны встречается и другой тип испанца, тот, что куда больше отвечает старинному канону идальго, известному еще по «Дон Кихоту». Такой шагает, словно аршин проглотил, стремясь казаться выше ростом, и напрочь отвергает мысль, что расцвет и слава его империи давным-давно развеялись, как дым. Испанца гораздо сильнее пьянит гордость, нежели вино.

Лоскут африканской пустыни и невежественные, порой кровожадные племена – вот и все, что осталось от испанской империи, над которой никогда не заходило солнце. Однако здесь испанские офицеры, в их безупречных мундирах, с их тонкими напомаженными усиками, старательно делают вид, что им это неизвестно. Солдаты же, напротив, напоминают ватагу нищих: грязное, с дырками обмундирование, шаркающий шаг покрытых пылью сапог. От кого-то Тони слышал, что в эту воинскую часть у черта на куличках служить отправляют только проштрафившихся – в наказание.

Капрал ведет его к лейтенанту, честь которому он отдает без должного усердия. Лейтенант стучится в дверь крохотного кабинета капитана и распахивает ее, не дожидаясь разрешения войти. Капитан курит, глядя в окно. Сверху донизу оглядывает этого француза-авиатора – с явной досадой, как будто тот оторвал его от чрезвычайно важного дела. Так оно, скорей всего, и есть. Курить – это и есть основное занятие в форте.

Капитан выходит из кабинета и жестом показывает, что сопроводит визитера в кабинет полковника. Соблюдение устава – вещь первостепенной важности. Военные здесь курят и соблюдают устав, в этом заключается их служба.

Полковник Де-ла-Пенья приглашает его сесть. Со стены за письменным столом на хозяина и его посетителя взирают портрет короля Альфонса XIII и распятие темного дерева. Бумаг на столе нет, полковник ничем не занят. И в этом знак его власти. Здесь, пожалуй, нечего делать всем, но превосходство заключается в том, чтобы этого не скрывать.

– В соответствии с вашим запросом я пришел передать вам график приземлений и взлетов на следующую неделю.

Командир с отсутствующим видом кивает.

– Надеюсь на продолжение нашего сотрудничества. Мне бы хотелось, чтобы вы видели в нас друзей. – Поскольку полковник поднимает глаза и переводит на него совершенно невозмутимый взгляд, Тони начинает нервничать. – Ведь мы, испанцы и французы, соседи от века, по сути – одно и то же.

Командующий воинской частью задирает подбородок, не говоря ни слова, но Тони кажется, что он читает его мысли: «Что за чушь, как можно поставить знак равенства между испанцами и этими лягушатниками, которые глядят на нас свысока, лопают сыр с запахом потных ног и пьют подогретое вино?»

– Мой дом – это ваш дом, приходите, когда будет угодно, – гнет свою линию Тони.

Полковник Де-ла-Пенья вытягивает шею и отвечает одной из тех пословиц и поговорок, которых в Испании хоть пруд пруди:

– Сеньор де Сент-Экзюпери, у каждого свой дом, и только Господь един над нами.

Тони с облегчением покидает этот голый кабинет, где почти нет мебели, всего пара шкафов для документов, распятие и ни единой любезности. И медленно шагает до домика на аэродроме, возле казарм, в котором теперь живет. Лулу он бы показался просто конурой, хотя, кто знает, может, она и смогла бы увидеть в нем некое очарование. Лулу хотела стать поэтессой, а это грубое жилище скрывает в себе секрет красоты: все здесь первозданное, ничем не тронутое.

Как будто присутствуешь при первом дне мироздания.

И если уж ему суждено жить без Лулу, то он предпочтет откровенную простоту этого скорбного жилища миражам Парижа.

Глава 33. Касабланка, 1928 год

Его друзья с гораздо большей охотой предпочтут оказаться при ураганном ветре в кабине его самолета, чем пассажирами в его авто. Мермоз исступленно давит на газ красного «Амилькара», пулей несущегося по Касабланке, как будто того и гляди наступит конец света.

На аэродром, с которого ему предстоит вылететь в Кап-Джуби с почтовым грузом, он прибывает с солидным запасом времени. Парень из наземной службы вручает ему газету с репортажем о «Линиях Латекоэра», где речь идет о спасении из плена португальских пилотов с участием Мермоза. Его сочли достойным стать эмблемой нынешнего поколения летчиков, которое выводит Францию в мировые лидеры авиации, и требуют для него орден Почетного легиона. Он комкает газету и в ярости отшвыривает ее.

– Ну и дурь, я всего лишь делаю свою работу! Эти газетчики выставили меня каким-то павлином! Идиотом!

Однако, пока он летит в южном направлении, ярость улетучивается, потому как есть куда более важные вещи, о которых нужно думать. Некоторое время назад он подал ходатайство о переводе в расширенные на Южную Америку «Линии», в тот филиал компании, который получил название «Генеральная компания „Аэропосталь“». А еще он уже довольно давно подал ходатайство на имя полковника Денина, одного из главных руководителей французской авиации, с просьбой к правительству предоставить ему летательный аппарат, способный осуществить перелет через Атлантику. Однако с ответом на его просьбы затянули настолько, что с полетом над Атлантикой в Европу их опередил американец Линдберг. Бюрократы и политиканы выводят его из себя.

А теперь еще эти газетчики… «Орден Почетного легиона. Вот ведь глупость! Не хочу я ваши медальки, хочу самолет!»

Приземлившись на аэродроме Кап-Джуби, он спрыгивает на полосу с ящиком вина. Его ожидает большеформатный начальник аэродрома, облаченный в несколько потрепанный бурнус. Внешний вид Тони возвращает на его лицо улыбку.

– Сент-Экс! Ты что, религию сменил?

– Вот уж нет! Никогда в жизни я не утрачу веру в женщин и бургундское!

Мермоз хохочет.

– Черт возьми, Сент-Экс. Ты и представить себе не можешь, как нужно мне было посмеяться. Ты в последнее время газеты читаешь?

– Я читаю только философов.

– Вот это по-нашему, это я понимаю!

Мермозу предстоит провести здесь пару дней, дожидаясь обратной почты из Сенегала. Он берет на себя роль шефа на кухне аэродрома и перетряхивает все меню, удваивая порции. Повар Камаль объявляет Тони, что цыплят нет.

– Камаль, это же катастрофа!

– Нет ни одного цыпленка во всем регионе Рио-де-Оро? – удивляется Мермоз.

– Есть, но только у испанцев, в казармах, – вздыхает Тони. Но он и глаз поднять не успевает, как Мермоз уже идет к выходу.

– Куда это ты?

– В казарму.

Четверть часа спустя Мермоз, Тони и два повара-испанца уже с головой погружены в карточную партию. На столе – три цыпленка и летчицкие часы Мермоза, которые стоили ему целое состояние в специализированном часовом магазине Парижа. Тони беспокоится. Для Мермоза эти часы – не что иное, как ценный рабочий инструмент! Но друг жестом показывает, что волноваться не стоит, нужно просто ему довериться. И в самом деле, из кухни они выходят с цыплятами.

Когда они возвращаются на аэродром, Камаль задает вопрос: скольких цыплят пожарить.

– Скольких? – взвивается Мермоз. – Всех!

Тони съедает одного почти целиком. Мермоз уминает двух и то, что осталось от порции коллеги. Потом устраивается в гамаке и просит Тони почитать ему что-нибудь, пока его не сморит сон.

– Что-нибудь. – И тот начинает читать речи старика Заратустры, спустившегося со своей горы. Под монотонные звуки текста Мермоз засыпает. Тони, погрузившись в текст, продолжает читать. В одной руке у него книга, в другой – палка-мухобойка.

А когда Тони берется писать отчеты, которые с неистребимым занудством требует от него Дора, Мермоз идет на берег моря. И с жаром предается физическим упражнениям: пробегает спринтерскую дистанцию не хуже скакуна, выполняет сто приседаний, голым бросается в море и плавает до изнеможения. А потом ложится на берегу загорать – пока кожа не поджаривается, а волосы не выгорают.

По вечерам оба, вооружившись карандашом и бумагой, играют в виселицу, между делом дискутируя о литературе: Мермоз отстаивает тезис, что поэзия – вершина литературы, главный ее жанр, а Тони не согласен и уверяет, что главный жанр – роман и очерк, где кристаллизуются идеи. Спорят также о том, какие женские имена самые красивые. И даже учатся вместе молчать и курить в полной тишине.

Но все же наступает миг прощания. Тони записывает метеосводку. Мермоз подходит и кладет руку на его плечо.

– Я отчаливаю.

– Но почта еще терпит!

– Я не о том. Отправляюсь на новую линию, в Южную Америку.

Мгновенная тишина.

– Что ж, я буду скучать.

– Время бежит быстро.

– Прекрасно знаю, что ты на мои слова плюнешь с высокой башни, но – будь осторожен. Если, конечно, тебе вообще знакомо, что это такое.

Мермоз оглушительно смеется – тем его фирменным хохотом, что эхом отзывается в грудной клетке.

– Осторожные дойдут до старости. А неосторожные – до края света.

– Дойди до края света, но вернись назад – хоть для того, чтобы нам о нем рассказать.

И смотрят друг другу в глаза. Уже все сказано.

И когда на рассвете его самолет взмывает ввысь, тишина оседает на полосы и постройки аэродрома, словно песчаная пыль пустыни.

Глава 34. Рио-де-Жанейро, 1928 год

Новый мажоритарный акционер компании, месье Марсель Буйу-Лафон, собственноручно организует воздушный рейд по всей линии: Тулуза – Сен-Луи-дю-Сенегал, без промежуточных посадок. Это первый беспосадочный перелет в истории авиации из сердца Европы в сердце Африки. И прежде, чем Мермоз отправится к своему новому месту работы в Америку, ему поручено выполнить этот перелет.

В Монтодране десять дней подряд круглосуточно кипит работа: проводятся финальные испытания, ведь самолет оборудован по самому последнему слову техники.

Мермоз поднимается в воздух с аэродрома Монтодрана на рассвете, без какого бы то ни было протокола. Дора даже не потрудился выйти из кабинета на полосу пожелать летчикам удачи. Удача остается за пределами обязанностей пилота.

Ему предстоит пролететь над Пиренейским хребтом, затем – над Испанией, потом перескочить Гибралтарский пролив, пересечь Марокко, пропустить под крылом тысячу километров враждебной пустыни без эскорта, выдержать ночь, перенести сюрпризы погоды…

Но что правда, то правда – он проделает это на самолете «Латекоэр 26», «Лате», как они его окрестили. Совсем новая машина типа моноплан, и это единственное крыло состоит из дерева, парусины и стали. Двадцать четыре часа спустя, когда над Африкой встает солнце, родившийся в Тулузе «Лате 26» совершает мягкую посадку на аэродроме города Сен-Луи-дю-Сенегал. Мермоз устал, вымотался до предела и как-то недовольно бурчит, отвечая на поздравления аэродромной службы.

– Я сделал то, что должен был сделать, – говорит он им.

Необходимое самолету обслуживание длится несколько дней, и возвращается он, не подозревая, что ждет его во Франции: вспышки фотоаппаратов, приемы с целыми армиями официантов, медали аэроклубов. Ему это и нравится, и не нравится. Он ненавидит говорить на публику – в таких ситуациях застенчивость его проявляется в полном цвете, а он терпеть не может показывать свои слабости. Но компания просит его принять все знаки внимания, которые ему оказывают, потому что тем самым растет престиж фирмы, а это поможет ей в задуманном включении Америки в их сферу действия.

Барышни из очень высокого света, которые на публике пьют исключительно лимонад, тихонько опускают в карман его пиджака записочки со своими адресами и временем свидания. Эти игры забавляют его в течение нескольких дней, но Дора не дает ему разгуляться, срочно вызывая к себе в кабинет.

– Мермоз, в Южной Америке у вас будут новые обязанности.

– Обязанности?

– Там вы станете начальником летной службы.

– Начальником летной службы? Ни в коем случае! Это, должно быть, какая-то ошибка, месье Дора. В начальники я не гожусь. Совсем. Офис и бумажки – это не мое. Я не хочу кабинет, хочу самолет. В Америку я еду только пилотом.

Дора невозмутимо затягивается сигаретой.

– Послезавтра вы отправляетесь в Рио-де-Жанейро.

– Но я летчик и хочу быть летчиком!

Дора сверлит его своими барсучьими глазками.

– Налетаетесь досыта.

– Так я буду летать?

– Будете летать, да так, что у вас перья из подмышек вырастут.

Океан он пересекает на корабле, вместе с «Лате 26», зафиксированном на кормовой палубе. Сходит на берег в порту Рио-де-Жанейро, где его встречает Пранвиль, главный управляющий компании в Америке. На Дора он совсем не похож, и не только оттого, что высок ростом и довольно мускулист. Шеф приглашает Мермоза на ужин в ресторан с видом на обширную бухту, на берегах которой расположился город, и не закрывает рта с того самого момента, как им принесли меню, и до выпитой третьей чашечки кофе, когда официанты уже начинают в ритме самбы подметать обеденный зал.

Он говорит о новой линии Буэнос-Айрес – Натал, которую срочно нужно открыть, в противном случае концессия может быть отозвана аргентинским и бразильским правительством. Требуется обеспечить еженедельную доставку почты.

– Вроде бы это нетрудно…

Пранвиль сдвигает чашки и разворачивает на скатерти карту, пальцем показывая маршрут между Наталом и аргентинской столицей: пять тысяч километров густой сельвы, с перепадом температур почти в тридцать градусов, пока что в открытой кабине, ведь новые модели кабины пилота пока только ожидаются.

– А пока суд да дело – придется довольствоваться старыми «Бреге».

– Потерпят.

– На обратном пути в Натале мы погрузим почту на корабли нашей же компании, и они пересекут Атлантику по самому короткому пути, направляясь в Дакар, это три тысячи километров. Там, по другую сторону океана, уже будут ждать наши пилоты, чтобы доставить почту, принятую в Аргентине, по воздуху во Францию – в рекордно короткие сроки.

– Великолепная операция.

– Вот только нужно долететь до Натала из Буэнос-Айреса, а потом обратно.

– Когда мне лететь?

Пранвиль отрывает взгляд от карты.

– Нам не летчик требуется, а целая линия. Нужно организовать команду.

– Месье Дора я уже ясно дал понять. Я и начальником не буду, и руководить ничем не собираюсь – не хочу корпеть над бумагами. Хочу летать.

– Если не будет линии, то никто никуда не полетит. Месье Дора говорил, что вы тот человек, кто может ее запустить.

– Дора мне обещал, что я буду летать.

– Будете летать, сколько душа пожелает. Сами поставите себе столько вылетов, сколько захотите. Нас ждет Патагония, Боливия, Чили. Тысячи километров воздушного пространства – все впереди, все ждет наших самолетов.

Мермоз проводит по карте карандашом маршруты, которые должны появиться над всей Южной Америкой. Если он хотел вызов – то вот он перед ним: самый крупный из тех, о которых он только мог мечтать. Ему нет и двадцати шести, а чтобы все это воплотить в жизнь, ему придется ввести дисциплину для летчиков-ветеранов, прошедших войну, а также держать в узде и пришпоривать работающих по часам в офисе сотрудников.

– Пранвиль, это чертовски трудная работа.

– Вот поэтому Дора вас и выбрал.

Мермоз снова смотрит ему в глаза и медленно кивает.

Глава 35. Кап-Джуби (Марокко), 1928 год

Радиоприемник в Кап-Джуби производит больше шумов, чем слов. Радио – большое достижение, и многие самолеты начинают оснащать этой новинкой. Но голоса, которые эта новинка доносит, шепелявят, сообщения прерываются, слова хоронятся под тучами звуков-паразитов.

– Тулуза, Тулу… за… Вызывает… Агадир. Подтвер… прибы… почты Л29… часов. Прием.

– Агадир, А… дир… Ага… почта… 29 при… лилась бла… получно… в… дцать сорок пять. …ем.

Живым сердцем бьется линия в хрупких, мечущихся на расстоянии в четыре тысячи километров голосах.

До прибытия рейса еще два часа. Эту ночь пилоты проведут прямо на аэродроме, чтобы завтра продолжить полет до Вилья-Сиснерос, так что это время он с пользой проведет за письменным столом. Последний сооружен из двух пустых бидонов из-под бензина, накрытых старой дверью.

На этой столешнице разложены страницы его «Авиатора», опубликованного в журнале «Серебряный корабль».

Бернис – авиатор, предающийся мечтам в Париже, когда, подобно мокрому одеялу, на него падает серая обыденность. Летный инструктор, что является в ночные заведения в своей кожаной куртке, принося с собой дух одиночества того, что гребет веслами в небесах. Создателю этого текста кажется удивительным, что за два прошедших года сам он прошел гораздо больше дорог, чем когда-то его воображение, и теперь он сам – авиатор, залетевший гораздо дальше, чем он придумал для Берниса.

Каждый писатель в душе тщеславен, различаясь степенью вежливости и притворства. То, что он опубликовал тогда в журнале, казалось ему преувеличением. А теперь видится ему хламом.

Он перечитывает первую фразу: мощные колеса, взлетно-посадочная полоса… И нетерпеливо фыркает.

Погребальный звон, да и только!

Не раз и не два задумывался он о том, чтобы Бернис стал героем гораздо более длинной истории. Героем романа. И снова переписывает первые абзацы, где описан полет, однако после первых же строчек гневно бьет рукой по столу.

Нет, не то, совсем не то!

Нельзя начинать с пропеллеров и шасси. Конечно, механика штука важная, технология критична, но то, что на самом деле имеет значение, – это небо. И он решает начать повествование с описания ночного полета среди звезд, которые кажутся зажженными огоньками в окошках, а дюны под луной сверкают, словно золотые.

Нет, нет, нет!

Комкает лист и швыряет его на пол.

То, о чем ты пишешь, не должно быть только красивым. Свет не может быть мазком кисти, отливающим разными цветами. Об этом хорошо сказал доктор Эйнштейн, совершивший революцию не только в науке, но и в поэзии: люди считают, что им известно, что такое свет, но они ошибаются. Он получил Нобелевскую премию как человек, лучше всех на планете понимающий природу света, но при этом настаивает, что свет – загадка. Так что утверждать, что дюны светятся, он не может, зато может эти дюны выдумать.

На страницах своей истории ему хочется рассказать о полетах как о работе, как о вызове и состязании, но в то же время – как об открытом люке, который позволяет бросить взгляд в глубину.

Бернис – летчик-интроверт, он влюблен в одну девушку, влюблен примерно так, как маленькие дети влюбляются в расчудесные пирожные в витрине кондитерской, но когда тянут к ним ручки, то натыкаются на стекло.

Целые страницы посвящает он описанию перипетий полудетской влюбленности героя в похожую на мыльный пузырь девушку, донельзя переменчивую, так что тот случай, что свел их в юности, позже все больше отдалял их друг от друга, пока она окончательно не растаяла в туманной дали. Авиация для летчика – его горизонты. Прошли годы, и вот уже Бернис вроде бы вполне счастлив, но он обманывает себя: все эти годы он не прекращал думать о ней ни на день.

Тони спрашивает себя, можно ли полюбить вновь с неудержимостью, свойственной первой любви.

Так же терпеливо, как когда-то он отчищал от копоти моторы в Монтодране, он чистит и смазывает старую пишущую машинку «Ундервуд», на которой печатает отчеты для компании, а также историю Берниса, которая в то же время – его история. Ему нравятся эти круглые клавиши, которые послушно идут вниз под тяжестью его пальцев. Выбивая дробь по клавишам, он начинает печатать историю юношеской дружбы Берниса. Одна страница, вторая, на третьей – остановка. Перечитывает написанное. Закуривает. Глубокая затяжка. Комкает отпечатанные листы и выдирает из каретки машинки недопечатанный. Нет, он не хочет, чтобы все разжевывалось, как в печатаемом отдельными выпусками романе с продолжением. Сначала A, потом Б, а затем – В. Он хочет, чтобы события просто случались, потому что именно так и происходит в жизни: без всяких подводок, без намека на логику, без того, чтобы мы в точности знали как и почему. Жизнь ни о чем тебя не предупреждает, она просто втягивает, вовлекает тебя в ход событий, и все.

Его писательские инструменты дают ему весьма соблазнительное могущество: он, конечно, не может выправить то, что пошло вкривь, вернув в свою жизнь Лулу, но будущим лучшим, чем у него самого, он может одарить Берниса. В его власти сделать так, что этот летчик, которого он же создал из слов, воплотит в жизнь те мечты, что пошли прахом у него самого.

Женщину, в которую влюблен Жак Бернис, описывать он не будет: пусть каждый читатель сам выберет для нее цвет волос, фигуру и голос той женщины или же мужчины, которых больше всего в жизни любил.

Действие рассказа переносит нас в то время, когда эта девушка, с которой Бернис знаком с ранней юности и в которую он всегда был влюблен, уже замужем за неким иностранцем и у нее есть сын. К этому реальному сценарию он добавляет кое-что от себя: в браке она несчастлива.

Он выпрямляет спину, сидя перед пишущей машинкой, и делает последнюю затяжку, превращающую сигарету в столбик пепла между пальцев.

Счастлива ли Лулу в браке?

И краснеет, понимая: ему бы хотелось, чтобы ее брак оказался неудачным. Чувствует свою бесконечную мелочность, но в то же время улыбается. Он прекрасно знает, что желать такого несчастья любимому человеку неразумно.

Любовь неразумна…

Так он чувствует.

«Не могу же я сменить свои чувства, как носки».

Крушение брака станет новым шансом для Берниса и его первой любви, лежащей в кювете. И понемногу он начинает обставлять свой эгоистичный эмоциональный порыв разными соображениями, которые претендуют на рациональность: зная Лулу, понимаешь, что в том, что ее брак не сложился, на самом деле нет ничего удивительного. А кому, как не ему, знать о той легкости, с которой ей наскучивает буквально все. Она и больше половины блюда никогда не съест, даже если речь идет о кулинарном шедевре самого лучшего шеф-повара. А спросишь ее: «Что, аппетит пропал?» – так она скажет, что вкус этого блюда уже успел ей надоесть. Рутина и она – нечто несовместимое. Как может она вытерпеть такую рутину: каждый день своей жизни наблюдать, как некий тип в одно и то же время чистит зубы?

И подобные мысли вьются и свиваются в единую нить. А что, если после краха неудачного брака она станет искать утешения в своем старом друге авиаторе?

А почему нет?

Он улыбается как маленький шалунишка. Заманчиво.

Кладет пальцы на клавиатуру и энергично нажимает. Рычаги механизма движутся на максимальной скорости, клавиши прыгают. Пальцы выбивают чечетку.

Тони широко раскрывает свои выпуклые глаза и позволяет процессу увлечь себя, ведь для него писать – все равно что летать. От того и другого захватывает дух и пробирает дрожь.

История, и он сам не знает почему, начинается ночью, в холодном и черном воздухе под бесконечным, усыпанным звездами небосводом.

Бернис и его вечная мечта.

И он, выдуманный герой, имеющий преимущества, получит второй шанс, которого в его собственной жизни не было… По крайней мере, на настоящий момент! Если Бернис в этом рассказе выйдет триумфатором, отчасти это станет и его собственным триумфом. Если он добьется своего, разве не сможет так случиться, что и сам он добьется того же?

Пишет лихорадочно, как будто фиксируя на этих страницах собственную судьбу. Но в той же лихорадке вырывает листы бумаги из-под каретки машинки, комкает их и бросает на пол. Закуривает сигарету, выходит к радиоприемнику, просматривает метеосводку, возвращается, наклоняется и поднимает с пола комок бумаги. Бережно разворачивает и разглаживает листок, страстно желая, чтобы слова оставались на своем месте, чтобы бумага не порвалась. Есть абзац, который можно спасти! Весь в сомнениях – то одно, то другое. Пишет и рвет.

Он знает, что автору весьма свойственна снисходительность по отношению к своим словам; ни один отец не потакает своим детям в такой степени, как писатель своим словам и фразам. Все они кажутся ему остроумными, даже глупые, все они для него прекрасны, даже гротескно ужасные. Он знает, что тот писатель, который совершенно удовлетворен своим творением, – это глупец. Писатель – тот же земледелец, что засевает белую целину листа бумаги. Приложенные усилия, рвение и дни труда ничего не гарантируют; порой вырастает негодный урожай гнилых слов.

Вечереет, с заходом солнца прилетает почта из Агадира. Механики с невозмутимым видом ждут ее снаружи, сидя на деревянных ящиках, приспособленных под скамейки. Комбинезоны у них так густо покрыты пятнами, что угадать их первоначальный цвет уже невозможно.

– Попрошу прислать вам из центра новые комбинезоны.

– Да не, не надо, Сент-Экс! Лучше попроси, чтобы нам зарплату повысили.

Он морщится. Оба механика частенько отлучаются в город мавров, если можно назвать городом несколько глинобитных домиков, навесов и грязных кибиток, сгрудившихся в паре километров от воинской части, что испанцы называют Вилья-Бенс, в честь одного из своих генералов. Тото тратит почти половину своего жалованья на выпивку, а остаток – на женщин. Жан-Луи – на женщин, а что останется – на выпивку.

Два «Бреге» появляются в зоне видимости аэродрома, а механики как ни в чем не бывало продолжают сидеть.

– Давайте! Бегом! Горючее!

Механики что-то бурчат себе под нос. Встают не торопясь, неохотно.

Самолет раскачивается в воздухе под порывами ветра и садится на полосу, несколько раз подпрыгнув.

Тони бежит к машине и добегает как раз в ту секунду, когда из кабины выпрыгивает Ригелль.

– Добро пожаловать в Кап-Джуби!

– Горючее!

– Уже везут.

Но Ригелль его не слышит, он ринулся прочь, чтобы отбежать на несколько метров от самолета и отлить. Вскоре возвращается, несколько успокоившись. Летчик из самолета сопровождения, что приземлился сзади, тоже уже здесь.

– У вас десять минут. Я вам приготовил кофе, а еще есть лепешки с медом.

– Только кофе, Сент-Экс. Через пять минут нам нужно взлетать, из графика выбились – запаздываем.

Тони смотрит на часы и беззаботно машет рукой.

– Всего-то на четверть часа.

– Но ты же знаешь, каков наш месье Дора. Две недели назад я прилетел в Касабланку с часовым опозданием, так он мне штраф вкатил – минус четыре дня месячной оплаты.

– Слегка с перебором.

– Слегка? Да это же грабеж! Я каждый день жизнью рискую из-за этой почты и всего-то раз прилетел на пятьдесят гребаных минут позже из-за сильного ветра прямо в морду. Я что, за ветер должен отвечать? Что я-то могу сделать, если ветер меня тормозит?

– И ты ему это сказал?

– Естественно.

– И что он тебе ответил?

– Что, если встречный ветер сильный, нужно в рейс вылетать раньше. Черт подери! Да разве мы и так не делаем уже все, что можно?

Тони кивает, и тут Ригелль понимает, что уже поздно.

– Давай-давай! Горючее! Что там с твоими механиками? Спят на ходу, что ли?

Самолеты взлетают и теряются в небе. И нет уже ни оглушительного рева моторов, ни сильного ветра с запахом бензина, ни легкого дрожания воздуха. На аэродроме все вновь погружается в тишину и все снова замедляется.

Вечер впереди еще долгий, а голова уже гудит. И Тони принимает решение отправиться в гости в одну из тех палаток неподалеку, в которые испанцы почти не наведываются. У него уже есть опыт, и он утверждает, что, когда ходишь пешком, вскоре начинаешь различать еле заметные дороги пустыни.

Когда впервые оказываешься в пустыне, то видишь только песок и верблюдов. Куда ни взгляни: на север, на юг, на восток и на запад – все кажется одинаковым, монотонным. Но мало-помалу начинаешь примечать кое-какие знаки. Здесь нет табличек с названиями улиц, как в большом городе, но зато есть большие камни, все разной формы, объеденные ветрами и эрозией, есть небольшой пригорок, торчащий горбом, или остатки белого верблюжьего скелета на песке, челюсть которого указывает на восток. Следы караванов образуют дороги с их перекрестками и развилками. Здесь каждый след – нечто очень важное, он может быть видным дни или даже недели, все зависит от песчаных бурь, так что и след его шагов – путеводная нить в лабиринте пустоты.

Особенно ему нравится захаживать в гости к одному из шейхов, туарегу по имени Абдулла Мухтар, который одно время вел торговлю с французским гарнизоном в Алжире и говорит по-французски. Чтобы попасть в его владения, нужно дойти до верблюжьего скелета, потом повернуть на запад и идти четверть часа, пока не дойдешь до трех очень высоких дюн. Оставив эти дюны по правую руку, еще минут через десять дойдешь до зеленоватого пятна посреди царящей вокруг охры. Там и увидишь шатер из козьих шкур, маленький огородик под защитой сложенной из камней стены и кольцо колодца. Несколько коз бродят между высушенными кустиками, общипывая их, и пара мальчишек стремглав несутся к шатру – сообщить о прибытии чужака.

– Салам алейкум! – здоровается Тони.

Из шатра выходит Абдулла Мухтар: высокий, сухопарый, одетый с головы до ног в синее, как это принято у туарегов.

– Алейкум салам!

Тони ему улыбается. И вспоминает свой первый визит. Ему говорили, что Абдулла Мухтар – один из самых влиятельных людей в регионе, он оседлый туарег, у которого есть две вещи, необходимые для выживания в пустыне: колодец с водой и здравый смысл. Он шейх, лидер переменного по численности сообщества маленьких поселений, а среди тех целей, которые поставил перед ним Дора, было и налаживание добрых отношений с местными племенами, чтобы исключить их подрывные действия против самолетов и минимизировать враждебность по отношению к летчикам, если те совершат вынужденную посадку в пустыне. По статистике, на каждые пять полетов «Бреге 14» приходится одна поломка двигателя. Вынужденные посадки на полпути случались постоянно, и риск похищения оставался необычайно высоким.

Когда он первый раз пришел с визитом в шатер почтенного туарега, тот попросил, чтобы гость, не приближаясь, положил оружие на землю, но в ответ услышал, что оружия у того с собой нет. Это изумило бедуина. Он никогда еще не видел западного человека невооруженным. Приятно удивило его и то, что этот высоченный европеец коряво, но все-таки мог произнести несколько фраз по-арабски. Он мог поклясться Аллахом, что никогда еще в жизни не слышал так плохо произнесенных слов своего родного языка, но, будучи человеком степенным, смог оценить старания и вежливость иностранца, который хотя бы попытался их сказать. И только после этого заговорил с пришельцем на совершенно правильном французском. Тони пришел тогда крайне усталым, потому что, сбившись с пути, прошел мимо дважды, и попросил у хозяина воды из колодца.

– Я тебе заплачу, – пообещал он.

Шейх взглянул на него, и во взоре этих черных глаз отразился путь многих поколений жителей пустыни.

– Заплати мне своим благословением.

Тони тогда еще не знал законы туарегов. Есть среди них две никогда не нарушаемые нормы. Во-первых, гостеприимство – это священная обязанность. И если твой заклятый враг, которого ты мечтаешь увидеть мертвым сорок раз подряд, окажется в твоем шатре и в эту минуту появится кто-то еще, вознамерившись на него напасть, туарег отдаст жизнь, защищая своего врага, потому что тот под крышей его дома. А вторая норма гласит: вода – дар Божий, нельзя отказать никому, кто в ней нуждается.

– Рад видеть тебя, Абдулла Мухтар. – И подносит руку к груди.

– И для меня тоже радость – лицезреть тебя, Сентузюпехи.

– Я принес тебе немного сахара – для твоих детей.

– Благодарю тебя. Ты унесешь с собой сегодняшний надой козьего молока.

Если он откажется взять молоко, даже если другого молока в доме нет ни капли, то обидит шейха.

– Да будет так. Я пришел выпить глоток воды, с твоего позволения.

– И зачем же ты шел так далеко, чтобы выпить этой мутной воды?

– Вода, которую нам доставляют в цистерне корабли с Канарских островов, отдает железом и хлоркой.

– Но вода отсюда отдает землей.

– И поэтому она мне и нравится. Земля – это то, что рождает все на свете.

Шейх неторопливо кивает.

– Ты говоришь как мудрец. Совсем не похоже на европейца.

И оба смеются.

Когда гость собирается уходить, Абдулла Мухтар преподносит ему специальный подарок: бурнус. Простой бурнус, немного поистрепавшийся по краям, да и не совсем чистый. В Париже посмеялись бы над такими лохмотьями, ничего не зная о важности такого плаща. Этой вещью шейх дает ему понять: мы принимаем тебя как одного из нас. Когда он придет к кому-то из других бедуинов, те его спросят, откуда у него эта вещь, и выслушают в ответ, что это подарок его друга Абдуллы Мухтара, который он носит с гордостью, – и эти слова распахнут перед ним многие шатры.

Он смотрит на араба. Их разделяют море, континент, бог. Глядя в глаза, они друг друга понимают. Их ничто не разделяет.

Глава 36. Буэнос-Айрес, 1928 год

Входя в офисное здание на улице Реконкиста, Мермоз кладет руки в карманы шерстяного пальто. Навстречу идут две девушки в длинных, колышущихся на ходу юбках, и он одаряет их своей фирменной улыбкой.

За последние месяцы было много всего: ознакомительные полеты, приземления на кишмя кишащие комарами болота посреди бескрайних пампасов, где – куда ни посмотри – глазу зацепиться не за что, а еще – возле затерянных в сельве селений аборигенов, которые, увидев, как он выпрыгивает из кабины самолета, становятся на колени и начинают молиться.

Но из всех гор, над которыми ему приходилось летать, ни одна не вызывала у него столько проблем, как гора из папок, что высится на его столе в кабинете начальника летной службы. Он тяжело вздыхает.

Недели лихорадочной работы: приемка из Франции машин, прибывающих с неизменными задержками, техническое обслуживание моторов, ознакомительные полеты, чтобы лично осмотреть все аэродромы от Аргентины до Бразилии с их взлетно-посадочными полосами, которым неизменно угрожает буйная природа, с жадностью пожирающая расчищенные в сельве пространства, и дождливым климатом, преобразующим почву в жидкую грязь. Однако самое худшее для него – давать пилотам указания, в том числе тем, кто летает дольше него самого. А еще бюджеты, счета, доклады, репарации… когда от всего этого он начинает задыхаться, то оборачивается к висящей на стене карте, где ярко светятся красные линии, что пересекают всю Южную Америку, объединяя Парагвай, Чили, Бразилию, Боливию, Патагонию… Переплетение нитей, пока что – всего лишь линий на карте; взлетно-посадочные полосы где-то далеко, пока что – не более чем грязные лужи; самолеты, которые нужно довести до ума; начальники аэродромов, которых еще нужно обучить; ангары, больше похожие на лавку жестянщика.

Работа на износ, но он сильный. В гриль-ресторане, куда он ходит обедать, он зараз уминает по три огромных куска жаркого, а на десерт – пирог с ливером или целый поднос пирожков с мясом.

Из Монтодрана каскадами идут радиограммы от Дора. Дора требует подтверждений и отчетов по каждому поводу, и Мермоз тихо радуется, что его шеф далеко, на расстоянии в несколько тысяч километров.

В марте после сумасшедших недель, когда он разрывался, облетая аэродромы в сельве и при этом стараясь успевать вести переписку с центром и делать бумажную работу, наконец-то настает великий день. Если линия сдюжит, «Аэропосталь» войдет в историю: это будет первый обмен корреспонденцией между Америкой и Европой с использованием авиапочты.

На новой линии первый участок длинный, предположительно его последовательно выполнят два пилота: перелет между Буэнос-Айресом и Наталом, тем мысом в Бразилии, откуда отправляются корабли, что пойдут через Атлантику, до Сенегала. А уже там его коллеги, летчики, заберут почту и через Африку по воздуху доставят ее в старушку-Европу.

Первый полный прогон должен пройти без сучка и задоринки, поэтому, хотя он не спал двое суток, Мермоз сам залезает в кабину «Бреге» и взмывает в небо, положив тем самым начало первому длительному перелету с открытой кабиной. В путь он отправляется на рассвете, однако жара в Буэнос-Айресе сгущает воздух. Аргентина остается позади, и без каких-либо неожиданностей он приземляется на аэродроме Монтевидео. Единственная неожиданность – вопли Мермоза в адрес механиков, чтобы поторопились с заправкой.

– Почта! Почта! Почта!

И приходит в бешенство, когда в Бразилии обнаруживается, что двигатель течет – это несколько лишних часов на земле, и он вынужден в нарушение всех своих планов провести ночь в Жагуаране. Ужинает один. Яростно жует рис и фасоль, и никто не решается ему и слово сказать.

Лицо его светлеет, когда рано утром докладывают, что самолет отремонтирован. И он взлетает, держа курс на Рио-де-Жанейро и выжимая из двигателя до последней капли все, на что тот способен. А там уже с работающим двигателем его ждет другой летчик, который доставит почту в Натал.

Несколько часов спустя по радио ему сообщают, что почта погружена на борт принадлежащего компании почтового судна, совершающего регулярные рейсы в Дакар.

А в далеком кабинете под Тулузой мужчина с угловатым лицом докуривает сигарету, ожидая радиограмму. Известия о прохождении почты через все перевалочные пункты он встречает с совершенно невозмутимым выражением лица. Единственное, что выходит у него изо рта, это густой дым. Ни комментария, ни междометия. Легенда, которую пересказывают друг другу в ангарах и в столовой «Большого балкона», гласит: Дора холоден как лед, чувства ему неведомы, а удовольствие испытывает только от докладов о прибытии почты точно в установленные сроки. И никто не знает, что в тот день он смеется – про себя.

Письма, написанные в Буэнос-Айресе, прибывают в Тулузу – преодолев тринадцать тысяч километров дистанции, с океаном и морем между ними – за одну неделю. Мермоз открыл самую длинную в мире воздушную линию.

В Буэнос-Айресе его встречают поздравлениями, в посольстве усаживают за огромные столы и произносят перед ним бесконечные речи. После третьего банкета он всех посылает к черту. Во время одного из таких празднеств, лишь только отзвучали все официальные тосты, он встает из-за стола и прощается. Спешно, на бегу, почти вырывает шляпу и пальто из рук официанта.

– Куда же вы так торопитесь, месье Мермоз? – вопрошают участники мероприятия, весьма разочарованные.

– Летать.

Его все поздравляют, но он-то знает, что поздравлять пока что не с чем, пока он еще ничего не сделал. В последующие месяцы Мермоз открывает другой фронт. На некоторых линиях дневной выигрыш авиапочты в скорости по сравнению с поездом теряется ночью, пока самолеты спят в ангарах. В голове Дора уже давно зреет одна идея, и он заразил ею Мермоза: есть еще одна ступень, на которую нужно подняться.

Мермоз начинает облетать аэродромы бразильской линии, лично инструктируя каждого начальника по поводу установки сигнальных огней на полосах. И видит высоко взлетающие брови, попытки возразить, жесты крайнего изумления или даже возмущения. Все это он отметает одним решительным жестом и гасит излучаемой им энергией.

– Мы будем летать ночью.

– Но это невозможно.

– Мы будем это делать.

– Но, месье Мермоз…

– Мы сделаем это.

Четырнадцатого апреля утром он взлетает с аэродрома Буэнос-Айреса в направлении Монтевидео. Там заправляется и летит дальше. Солнце робко уходит за горизонт, а он летит. Становится темно, а он летит. Теряются все ориентиры, земля исчезает, облака полностью закрывают звезды. А он летит.

Механик Коллено молча сидит в передней кабине. Рев моторов и свист ветра не очень способствуют разговорам при полете. Они уже привыкли общаться жестами.

Несколько дней назад Мермоз спросил его, хочет ли он быть его механиком.

– Естественно, месье Мермоз.

– Мы полетим ночью…

– Да, месье Мермоз.

– Мы опробуем ночной перелет, чтобы потом ввести его на нашей линии.

– Мне кажется это замечательным, месье Мермоз.

– Это будет практически вслепую.

– Я слепо доверяю вам, месье Мермоз.

До тех пор по ночам летали только военные летчики, да и то изредка, в специальных целях. Никто не дерзал устанавливать регулярную линию с ночными перелетами. Технически это невозможно. Технически мозг – это плоть, мечты не существуют.

Эти двое врываются в ночь. Идет дождь. Кабины «Бреге» по-прежнему открытые. Несмотря на верхнее крыло биплана, что служит им крышей, от воды, налетающей шквалами, они вымокают до нитки, а единственная зацепка – луна – то и дело скрывается. Мермоз с безграничной верой смотрит на компас. Летать ночью – это вопрос веры. Если подведет мотор, садиться придется вслепую, так что шансы разбиться насмерть многократно возрастают. Ему не хочется об этом думать, ведь каждая преодоленная миля – победа.

Добравшись, по своим прикидкам, до аэродрома Порто-Алегре, они различают внизу огоньки и делают круг, чтобы на земле их заметили и зажгли огни на посадочной полосе: дюжину заполненных дровами бочек из-под бензина по обеим сторонам полосы, что прочерчивают факельную дорогу.

Через двадцать три часа после вылета из Буэнос-Айреса они завершают перелет в Бразилию. Промерзшие до костей, усталые донельзя. Мермоз – торжествуя, а Коллено – молча, с серьезностью малых мира сего.

Словно торнадо, врывается Мермоз в офис аэродрома: с его одежды течет, вода капает на ковер, но он шумит, требуя связи с Монтодраном.

– В Тулузе уже очень поздно, месье, – снисходительно замечает сотрудник, не поднимая глаз от своей приходно-расходной книги и не переставая заносить туда карандашом какие-то цифры.

– Поздно? – Он опускает тяжелый кулак на стойку, и все ящички с формулярами подпрыгивают. – Немедленно свяжите меня с месье Дора.

Не проходит и минуты, как он уже на связи с Монтодраном.

– Первый ночной перелет на бразильской линии завершен, месье Дора! Ночная линия – это успех!

С другой стороны – тишина, прерываемая только потрескиванием и шумами на проложенном по дну моря кабеле. Наконец доносится обычный нейтральный голос Дора:

– Завершите двадцать без единого происшествия, и вот тогда уже можно будет говорить об успехе.

Мермоз гнет свою линию. Каждую неделю делает он ночной перелет, выигрывая в доставке почты почти сутки. Взлетает и приземляется четыре недели подряд без единого инцидента. Дора день за днем следит за этой эпопеей из своего кабинета в Монтодране. Мермоз звонит в Тулузу в любое время дня или ночи, и на другом конце линии неизменно отвечает месье Дора. И Мермоз задается вопросом: есть ли у директора хоть намек на личную жизнь?

Коллеги из других компаний, пристально следящие за всем, что делает «Аэропосталь» и горя желанием перехватить доставку почты по воздуху, считают абсурдом ее попытки сделать регулярными ночные полеты. Ночи бывают ясными, но столь же обычны и облачные, когда теряются все ориентиры, когда единственное, что остается, – это компас, а при аварии сесть в темноте становится невозможно. Газета «Вечер» публикует довольно жесткую статью за авторством аргентинского летчика-ветерана, утверждающего, что летать по ночам – самоубийство.

Однажды, когда Мермоз входит в столовую для летчиков на аэродроме в Пачеко, летчик-ветеран Кведильяк идет ему навстречу.

– Невозможно летать ночью, Мермоз.

– Невозможно? А я вот летаю.

– Но это ж самоубийство. Это просто безумие! Ты нас всех ставишь под удар.

– Ночные полеты будут добровольными.

Пилот, собаку съевший на африканской линии, за спиной которого и вынужденные посадки в пустыне, и поломки в Испании, и десятки пролетов над Пиренеями, смотрит на него с едва сдерживаемым раздражением.

– Если будешь летать ты… как же мы, все остальные, сможем отказаться?

Мермоз пожимает плечами. Это уже не его проблема.

Они смотрят друг другу в глаза, ни один не отводит взгляда. Кведильяк вздыхает.

– Но откуда взялся этот каприз?

И тут раздражение перепрыгивает на другую сторону. Вены на шее Мермоза вздуваются.

– Каприз? Я для тебя – безумец с капризами?

Кведильяк теряет дар речи перед яростью шефа пилотов.

– Нет, это не каприз, Кведильяк. Наш чертов долг – доставлять эти письма получателям в наименьшие сроки. Не можем мы терять по ночам то, что выигрываем днем. У нас уже тысячи часов налета за плечами, мы знаем этот маршрут как облупленные, и я уверен, что с допуском на разумную безопасность это возможно. Риски, конечно, есть. Мы же летчики! Если кому-то хочется иметь безопасную работу, пусть переучится на флориста. Вы хотите быть флористом, Кведильяк?

Мермоз так близко придвигает свое лицо к лицу летчика, что может сосчитать торчащие из носа волоски. Один из двух должен отступить. Летчик глотает свою злость и так сильно сжимает зубы, что слышен скрип. Потом разворачивается и уходит. Мермоз остается там, где стоял: сделать шаг назад – значит потерять все.

И в последующие недели горят по ночам бочки с дровами, и он делает еще десять ночных вылетов – без единого происшествия.

В один из тех дней, когда в Буэнос-Айрес он прилетает ночью, а на следующий день, поспав всего три часа, приходит в офис на улице Реконкиста, возвращаясь к бумажной работе, у себя в кабинете он застает двух джентльменов в костюмах, ожидающих его на ногах, и еще одного – на его собственном стуле с сигаретой в зубах.

– Мермоз, в кабинете у вас беспорядок. Вы опоздали. И я до сих пор не получил информацию о расходах за первые две недели месяца.

– Месье Дора! Когда вы приехали?

– Восемнадцать минут назад.

Под рукой у него стопка досье, а вместе с ним два инспектора в ожидании его распоряжений.

– Мне нужен детальный отчет о ночных полетах.

– Все идет как по маслу!

– Мне не нужно ваше мнение, Мермоз. Мне нужен отчет.

– Есть! – Он говорит как бы в шутку, но так радостно, что месье Дора делает неопределенный жест. Можно даже сказать, что в этом жесте есть что-то похожее на потворство. Но это не единственный на сегодня визит. В то же утро в кабинет входит летчик Кведильяк. Секунду они молча смотрят друг на друга. Кведильяк пришел заявить, что он доброволец для ночных перелетов.

Мермоз вскакивает со стула, обходит стол и, не дав низкорослому и худощавому летчику уклониться, сгребает его в объятия, подняв на несколько сантиметров над полом. Кведильяк принял решение, но радости оно ему не приносит. Он никогда и никому в этом не признавался, но с самого детства, когда он маленьким мальчиком, укрывшись под одеялом, слушал крики отца и плач матери, он боится темноты. И всегда спит с включенной лампой, чтобы не вернулся к нему на рассвете пьяный в стельку, крушащий все на своем пути отец. Начальник летной службы взирает на него торжествующе, по-мужски держа за плечи. Оба знают, что они слишком уязвимы, чтобы не проявлять твердость.

Вслед за Кведильяком приходит еще один летчик, а потом еще один, и еще. Очень скоро все летчики аргентинского отделения компании изъявляют желание летать по ночам. Мермоз, к своему удовольствию, пожелания удовлетворяет.

Уже никто не потешается над претензией «Аэропосталь» установить гражданские воздушные линии, действующие по ночам. Некоторые компании из других стран даже начинают учитывать это обстоятельство. Есть те, кто смотрит на это дело как на путь страданий, который повлечет за собой большее число аварий и трагедий. А другие видят в этом твердый шаг к будущему коммерческой авиации, которая рождается у всех на глазах.

Ни те ни другие не ошибаются.

Глава 37. Кап-Джуби (Марокко), 1928 год

В те паузы, что образуются между встречами приземляющихся на его аэродром самолетов, спасательными операциями по вызволению попавших в плен летчиков и дипломатической деятельностью по установлению контактов с испанцами и местными племенами, частью воинственными, Тони продолжает марать бумагу. Иногда он печатает с такой скоростью, что рычажки с буквами «Ундервуда» соприкасаются, и машинка стопорится. Но бывает и так, что он сидит перед клавиатурой минутами и даже часами, не решаясь нажать ни на одну букву.

Порой на крыльях фантазии он устремляется к небесам. Но случается и так, что пригибается к земле под грузом ответственности – он сочиняет не что-нибудь, он пишет собственную судьбу.

Пилот Бернис, летающий над пустыней и закаленный в тысяче разных передряг, человек, каждый день рискующий жизнью с той же невозмутимостью, с которой по утрам бреется, волнуется перед перспективой полета в Париж и встречей с женщиной, которую он так и не забыл.

Женевьева…

Это имя напоминает ему о городе, в котором они с Лулу были счастливы. Он с улыбкой вспоминает, как им удавалось смеяться над строгим надзором мадам Петерманн в том путешествии, что теперь видится сном.

Рука его галопом скачет по клавишам. Женевьева замужем за иностранцем, за немцем. Какой он? Тони зажигает сигарету. Наверняка это мужчина, который на людях ведет себя чрезвычайно серьезно и решительно. Сначала он думает сделать его одноглазым, с черной повязкой на лице, как у пирата. Но потом отказывается от такого опереточного персонажа – в него никто не поверит. И вновь решает предоставить читателю возможность нарисовать его таким, каким ему подскажет собственное воображение.

Кульминационный момент в повествовании наступает тогда, когда Бернис шлет телеграмму Женевьеве, в которой сообщает, что после долгого отсутствия возвращается в Париж и ему бы хотелось засвидетельствовать ей свое почтение, а она очень вежливо отвечает ему, приглашая на светский ужин: хороший способ встретиться, чтобы не встречаться.

И он задается вопросом, принял бы он сам приглашение на ужин с Лулу и ее мужем. Сама идея кажется ему отвратительной! Быть вынужденным наблюдать за тем, как другой мужчина оказывает ей знаки внимания, которые еще и не останутся без ответа.

В одиночестве своего кабинета на аэродроме Тони себе говорит: нет, нет и еще раз нет. При этом знает, что да, да и еще раз да. Конечно же, он пойдет, даже если внутри у него в клочки порвется печенка. По крайней мере это возможность побыть вблизи от нее, возможность услышать еще раз ее голос. Он похитит аромат ее духов, а она об этом даже не узнает.

Бернис, естественно, принимает приглашение Женевьевы.

Бедный Бернис!

Но божественное провидение в судьбе придуманного летчика – он сам, и слишком жестоким к Бернису он не будет: ужин, конечно же, состоится в элегантном ресторане, так что никаких нежностей между женой и мужем не предвидится!

И в ужасе поднимает глаза от клавиатуры.

Муж! Какой ужас! Любовник – слово красивое, оно говорит о любви. А вот «муж» звучит так, словно речь идет о профессии.

Муж должен быть иностранцем, это понятно, это уже решено. И задумывается о настоящем супруге Лулу – каком-то богаче-американце, с которым он не знаком. Он хорошо понимает, что тот никак не может быть виноват в его боли, но все равно питает к нему отвращение. В этом нет никакой логики, но это так. А потом думает: если бы ненависть была логичной, она бы перестала быть ненавистью – так же, как рассудочная любовь не была бы любовью.

Мужа будут звать Эрлен. И вот он набрасывает совершенно уничижительный портрет: низенький, фальшивый, упаднический, невежественный, с садистскими наклонностями…

Он наслаждается, пока стучит по клавишам. Даже о сигаретах забывает.

Мимо их столика идет официант, и Эрлен незаметно ставит ему подножку. Официант спотыкается, поднос летит на пол, посуда бьется, а тот еще и бранит его за неловкость. Менеджер увольняет официанта, у которого на руках жена и четверо детей, а Эрлен безжалостно смеется. Эту сцену он выстукивает со скоростью пулемета, в каком-то радостном возбуждении.

Скоро останавливается. Вздыхает. Закуривает еще одну сигарету и смотрит, как рдеет ее конец.

Он же понимает, что сцена получилась смехотворной. Эрлен не может быть таким. Лулу ни за что не вышла бы замуж за какого-нибудь хама или просто вульгарного человека. И подозревает, что она, что ни говори, была, наверное, некогда в него влюблена, будь он даже самым безжалостным человеком на свете.

Но я-то – граф.

И подумав об этом, грустно улыбается.

Самый бедный и незаметный граф на всем белом свете!

И снова становится серьезным. Не может он превратить мужа Женевьевы в злодея из радиоромана. Не может сделать из ее мужа врага человечества, да даже и врага Берниса – тоже не может. Жизнь иногда может позволить себе быть взбалмошной, но вот романы строятся по своим собственным правилам. Эрлен должен быть человеком образованным и даже пользующимся уважением. И все же он не может не видеть в нем антагониста, того, кто воздвигает непреодолимую стену между ним и его счастьем. Двое мужчин, которые любят одну и ту же женщину, не могут быть друзьями, потому что то, что их объединяет, одновременно их и разъединяет.

В конце концов он решает, что муж должен быть хорошо устроенным в жизни джентльменом, человеком воспитанным и светским, но несколько высокомерным, учтивым и вместе с тем – неуступчивым. Бернис пойдет на этот ужин со знакомыми Женевьевы и ее супруга в скромной роли старого друга, который в Париже проездом, а этим вечером оказался с ними по воле случая.

Тони мотает головой. Не верит он в слепой случай.

Если веришь в случай, это означает, что не веришь ни во что.

А он верит. Вера в нем живет. Сильная вера. Вот только имя его бога ему неведомо.

И когда на странице появляются три абзаца с описанием этой сцены, он берется за лист и безжалостно тащит его из-под каретки машинки. Валик поворачивается с жалобным скрипом несмазанного колеса, и лист взвивается в воздух.

Сцена в ресторане переписывается раз сто. Жак Бернис смотрит на все как будто сверху, пролетая на самолете. Женевьева, не прилагая к тому никаких усилий, алмазом сверкает на фоне бесцветных дам. Ее блеск ослепляет сотрапезников, не позволяя ее разглядеть. Они видят в Женевьеве ее красоту, ее безукоризненные манеры, ее умение себя подать, завидное самообладание. Но саму суть они не видят.

Самого главного глазами не увидишь.

Бернис знает ее гораздо лучше, знает ее с тех самых пор, когда она еще только прощалась с детством, и поэтому ловит практически невидимые вибрации в ее безупречных жестах. Отмечает некие интонации в ее голосе, когда она упоминает о сыне. Гости на этом ужине ее обожают, но быстро меняют тему: материнство их не интересует, тема эта скучная, консервативная. Им представляется просто расточительством, что такая умная и изысканная женщина теряет время на какие-то домашние заботы. Женевьеву они обожают, но при этом ничего не желают знать о столь приземленном предмете.

«Они ее любят, как обычно любят музыку, как любят роскошь…» – пишет он.

Но Бернис наблюдает и делает это молча. Материнство погружает ее в такие эмоциональные глубины, куда никогда не заводила пустая болтовня этих бессодержательных ужинов с дамами из высшего общества. Светская жизнь – это как фехтование на театральных подмостках. Бернис, знакомый с ней с ранней юности, замечает в ее кратком упоминании сына отголоски тревоги. Он-то знает, что Женевьева с ее талией, которую можно обхватить одной рукой, кажется хрупкой, но она сильная. Цветы могут выдерживать тайфуны. Если в ее голосе слышатся нотки тревоги, то это значит, что с ее сыном происходит что-то по-настоящему дурное.

По отношению к мужу она держится на некоторой дистанции, что он также замечает. Все очень мило: уступают друг другу слово, не противоречат и не спорят, он подливает ей вино, как только видит, что ее фужер пустеет… но есть в этой такой цивилизованной вежливости что-то от удушливости теплицы. Наступает минута, когда мужчины заняты ритуалом раскуривания сигар, а женщины увлечены разговором о шляпках, и в этот момент Женевьева поворачивается к Бернису и шепотом просит, чтобы он рассказал ей о пустыне.

Пустыня…

Бернису представляется, что не совсем уместно наполнять залы элегантного ресторана класса люкс тоннами песка. Возможно, это всего лишь малозначительный вопрос, заданный, чтобы заполнить возникшую паузу. Но он может оказаться и приглашением к развитию диалога – в другом месте и в другое время. Он не знает, что и думать. Смотрит на Женевьеву: вот они, ее глаза, столь божественно переменчивые, но в то же самое время он видит, что на них тщательно скрываемая завеса грусти. Все в ней – тайна.

– Чтобы рассказать, что такое пустыня, мне понадобится много времени.

– Расскажи мне о самом главном.

Нет, нет и еще раз нет!

Тони переводит назад каретку и со скоростью пулемета жмет на букву «x», вымарывая последний диалог. Он отдает фальшью. Тони задается вопросом: что бы в подобной ситуации сказала Лулу?

Лулу непредсказуема. И именно поэтому ее невозможно не любить.

И тут слышится знакомый рокот «Бреге 14», возвращающий его в реальность аэродрома. Самолет едва различимо покачивается в воздухе и вот уже с поразительной мягкостью садится на полосу. Машина вместе с пилотом останется здесь до завтра. Подойдя к полосе, Тони чувствует, как радостно екает его сердце.

– Анри!

Гийоме стаскивает с головы шлем и очки – на его лице, над глазами, остается черный окоем, словно карнавальная маска. Белозубая улыбка еще ярче сверкает на смуглой, покрытой копотью коже.

– Это нужно отметить! И не каким-нибудь там кускусом и мясом старой верблюдицы. У меня есть в запасе три яйца. Сейчас попрошу Камаля приготовить тебе омлет.

– Нет, Тони, не надо! Прибереги это для вас самих. Я ведь завтра ужинаю в Дакаре, там-то полно разносолов, а здесь вы неделями поставок ждете.

– Приберечь? И что означает это слово? Мы сейчас бутылочку «Риохи» откроем. Мне ее один испанский капитан подарил.

– И как ты тут с ними ладишь, с испанцами?

– Неплохо. Они целыми днями играют в домино – ненавижу эту игру провинциалов! Но среди офицеров есть кое-кто, кому нравятся шахматы.

Оба входят в жилой блок казармы.

– Скажи, ты не будешь против, если я воспользуюсь твоей люксовой ванной комнатой?

– С чего бы это мне быть против!

В отдельном крохотном помещении у Тони на белом деревянном сооружении установлен умывальный тазик. Рядом того же стиля этажерка, с гнездами для помазка, опасной бритвы, мыла и местом для чистых полотенец. И что вызывает наибольшее изумление пилотов, прилетающих на этот перевалочный пункт посреди пустыни покрытыми пылью с ног до головы, так это элегантный флакон одеколона с хрустальной пробкой.

– Откуда ты берешь эти чудесные махровые полотенца, прям как в Америке? Лучших и в «Ритце» не найдешь!

– Мне привозят с Канарских островов. Я их на финики обмениваю.

– А откуда ты финики берешь?

– Вымениваю у бедуинов на остатки бензина.

– Да узнай только месье Дора о расходах самолетного топлива в целях покупки полотенец, его бы инфаркт хватил!

– Ну да, а месье Дора, должно быть, вытирает руки наждачной бумагой!

Поужинав, они надевают кожаные куртки и выходят подышать свежим воздухом. Ветер стих. Друзья берут в руки курево и спички и полсигареты выкуривают молча. Холодно, но это неважно. С неба вниз срывается звезда и гаснет.

– Ты что загадал, Гийоме?

– Ты о чем?

– О желании. Говорят, что, когда падает звезда, можно загадать желание.

– Я не успел.

– А что в следующий раз загадаешь?

Гийоме от таких личных вопросов испытывает некоторую неловкость.

– Миллион франков.

– Ба, не верю! А вот я, – и сказав это, Тони широко открывает глаза, чтобы в них поместился весь небосвод сразу, – я бы загадал, чтобы никогда не переставали падать звезды по ночам.

Оба умолкают. Тишина как будто баюкает, и Гийоме подавляет зевок. Он в щепки разбит после целого дня перелета, но ему нравится Тони, хоть тот и позволяет себе задавать такие вот экстравагантные вопросы. Сам Гийоме предпочитает помалкивать и говорить только то, что необходимо. Тони же, напротив, когда оживлен, то выворачивает душу наизнанку, выкладывая все самые сокровенные мысли, как торговец на рынке, на одеяле разложивший весь свой товар, все свои маленькие сокровища.

Из кармана куртки Тони достает листы бумаги и фонарик.

– Ты должен это послушать.

И начинает читать вслух последние написанные им страницы истории Берниса и Женевьевы. Читает об ощущении всемогущества Берниса в его самолете, так далеко от грешной земли, об ужине, на котором он вновь встречается с той единственной женщиной, которую когда-либо любил, о том, как он видит в ней то, что другие заметить не способны.

– Как ты думаешь, может такое быть, что разлюбившая женщина даст тебе второй шанс?

– Почему нет? Ведь твой персонаж, этот летчик, также дает ей этот шанс.

– Но это не то же самое! Бернис никогда не переставал ее любить. В нем ничего не остывало. Самое трудное – понять, что может чувствовать она, я ведь в точности не знаю, является ли любовь таким блюдом, которое можно разогреть.

– Я-то в этих вещах мало что понимаю, Тони.

– Как это ты не понимаешь! У тебя что, не было разочарований в любви?

– Нет.

– Никогда?

– Никогда.

– Боже святый, Анри! Да ты прям жиголо какой-то! Покоренные женщины просто падают к твоим ногам! Ни одна не может устоять!

Гийоме смущенно улыбается.

– Ну уж. Разочарований в любви я не испытывал, потому что никогда не очаровывался. Я с самого начала знал, что мной не заинтересуется ни одна девушка. К счастью, я встретил Ноэль, ну а остальное ты знаешь.

– Больше ни слова! Остальное я и сам прекрасно могу себе представить! Это ей пришлось тянуть тебя за уши, чтобы ты ее поцеловал!

Гийоме краснеет от смущения, а его друг хохочет.

– И это лучший пилот «Линий»! Летчик, что бестрепетно сажает самолет посреди пустыни, кишмя кишащей вооруженными до зубов бедуинами, но не способен сорвать поцелуй девушки!

Гийоме краснеет еще больше, и на его лице рисуется обида. И тут Тони сгребает его в медвежьи объятия.

Глава 38. Буэнос-Айрес, 1929 год

Успех в открытии почтового сообщения между Южной Америкой и Европой был с восторгом встречен в аргентинской прессе. Ночные полеты стали отдельной темой для обсуждения. Мермоз начал восприниматься как нечто большее, чем воздушный почтальон. У него хотят взять интервью и на радио, и даже для модных журналов, чего он всячески старается избегать. Из Франции до него докатывается волна премий и наград. Один из баров Буэнос-Айреса создал коктейль «Мермоз». Хорошее жалованье, признание, званые обеды, улыбающиеся девушки. Порой это внимание ему льстит, порой – доставляет неудобства.

В выходные он, ощущая необходимость в физической нагрузке, дабы держать себя в форме, ходит на веслах и плавает в водном лабиринте возле города Эль-Тигре – низменности в дельте реки Парана в окрестностях Буэнос-Айреса. Там он загорает голышом, а потом поглощает в плавучем ресторане возле «Французского клуба гребцов» жаркое такого размера, что куски эти кажутся предназначенными на обед динозаврам. Тело его сыто, а разум – нет. С того самого момента, когда он сошел по трапу прибывшего из Европы корабля и ступил ногой на пристань Буэнос-Айреса, некая мысль крутится в его голове. На карте мечтаний, что висит в его кабинете, до сих пор нет той красной линии, которую следует провести.

В один из вечеров он в числе приглашенных на ужин, достойный Пантагрюэля, в доме одного осевшего в Южной Америке французского предпринимателя, который вложил немалые деньги в «Линии» и развитие их компании. Жареное мясо, реки вина, влиятельные люди, красивые женщины. Он здоровается направо и налево, пожимает руки, вежливо кивает, но витает где-то далеко. Все эти люди ничего для него не значат. Белокурая девушка с черными глазами и пухлыми губками гибкой кошачьей походкой подходит к нему. Он встречает ее своей самой лучшей улыбкой и тут же обращается к ней с интригующим вопросом: спрашивает, есть ли у нее губная помада.

– Не могли бы вы мне ее одолжить?

Она могла бы одолжить ему все что угодно. Так что девушка кокетливо кивает и вынимает из сумочки золотистый тюбик губной помады. Мермоз хватает его и – к разочарованию девушки и отчаянию устроителей ужина – громко объявляет, что должен уйти. Хозяин дома – бизнесмен, привыкший обращаться с людьми как со своими служащими, в полной уверенности в себе подходит к нему.

– Ничего подобного. Как это вы уходите прямо сейчас, когда лучшее вот-вот начнется! Я вам предложу совершенно особый коньяк и представлю очень важных людей.

Мермоз напрягается. И окидывает собеседника таким взглядом, что тот непроизвольно отступает на шаг назад, повинуясь тем древнейшим механизмам мозга, которые обеспечивали выживание на заре истории человечества. Мермоз не терпит принуждения, никто не имеет права сбивать его с избранного пути. Он сухо желает всем доброй ночи и уходит.

Близится рассвет, по пустому городу он шагает до улицы Реконкиста. Открывает своим ключом входную дверь офисного здания и стремительно идет в свой кабинет, оставляя позади безмятежность пустых помещений. В кабинете внимательно разглядывает карту на стене: линия Буэнос-Айрес – Натал уже действует, остальные американские линии – в процессе создания. Но на этой карте нет главного маршрута. Того, что должен соединить Америку и Африку и тем самым протянуть нить в Европу. С какой бы скоростью ни неслись они по воздуху, невзирая на самую мерзкую погоду, как бы ни перебрасывали на аэродромах мешки с почтой из самолета в самолет, все это идет коту под хвост, когда почта оказывается на пакетботах компании, идущих морем. Если воздушная почта хочет на самом деле быть таковой, пересекать океан нужно по воздуху.

Он вынимает из кармана губную помаду и через Атлантический океан проводит линию между Наталом и Дакаром. Немного подается назад и разглядывает результат. Губная помада оставила на карте черту такого яркого красного цвета, что есть в ней нечто драматическое.

Во Франции, на другой стороне земного шара, все уже, должно быть, спят. Но это его не останавливает: он пишет месье Дора длинную телеграмму, в которой просит дать ему мощный самолет – такой, которому под силу перепрыгнуть Атлантику. Ответ из Монтодрана приходит немедленно: «Некоторое время назад я уже его просил».

Пока что самолетов с такой дальностью автономного полета очень мало, и они чрезвычайно дорогие. «Латекоэр» столкнулся с финансовыми проблемами; отсюда и появление новых акционеров, таких как Буйу-Лафон.

Мермоз ждать не может. Просто не умеет – не способен по природе. Задействует свои контакты на самом высоком уровне. Если все эти награды и все эти торжественные слова были обращены к нему с самых верхних уровней правительства его страны, то сейчас тот самый момент, когда они должны сработать. Он обращается к наивысшему представителю Вооруженных сил Франции, ходатайствуя в самых проникновенных выражениях о предоставлении им нужной машины.

– Речь идет о чести Франции, господа. Будем же первыми в открытии регулярной почтовой линии над Атлантикой, впишем имя нашей страны в историю гражданской авиации!

Мермоз не верит в офицерскую честь, и побрякушки-медали его не интересуют. Но он верит в гордость группы, гордость нации; в удовлетворение от того, что мы неизменно идем на шаг впереди и никогда не отстаем.

А пока его просьбы утыкаются в стены бюрократии, он продолжает работать над открытием другой линии, весьма важной для «Аэропосталь»: Буэнос-Айрес – Сантьяго-де-Чили. Эти два города разделяют Анды, стена гор высотой семь тысяч метров над уровнем моря в центральной их части. А потолок для самолетов – четыре тысячи триста.

Мермоз прощупывает маршрут, сдвигаясь к югу, где горная цепь становится ниже и вершины доступнее.

В один из первых таких разведывательных полетов записывается граф Де-ла-Волькс, пионер воздухоплавания на воздушном шаре и президент Аэроклуба Франции. Он прибыл с визитом в Буэнос-Айрес, чтобы из первых рук получить информацию о достижениях «Аэропостали» в Южной Америке. Мермоз маршрут уже выучил, но именно на этот раз случается непредвиденное. Мотор решает заглохнуть как раз в тот момент, когда они летят над горной цепью высотой три тысячи метров. Летит он с механиком Коллено, и тот смотрит на него и ни слова не говорит, вручив свою судьбу в его руки.

Мермоз планирует и жестковато сажает самолет на широкое плато на высоте в три тысячи метров. И только приземлившись, понимает, что плато не ровное, а идет под уклон. Пассажиры вздыхают с облегчением после остановки самолета, но их глаза округляются от ужаса, когда машина начинает пятиться назад. Уклон заставляет его медленно катиться к краю пропасти.

Мермоз рывком срывает ремень безопасности и выпрыгивает из кабины. Стремглав бросается вниз по склону, обгоняет самолет и встает перед его хвостом. И останавливает самолет своей грудью и руками.

– Коллено! Шевелись! Шасси блокируй, ради всего святого!

Механик выскакивает из своей кабины и бежит за камнями, чтобы подложить их под колеса. Из самолета показываются королевских размеров напомаженные усы графа, в изумлении наблюдающего сцену: Мермоз удерживает самолет раскинутыми в стороны руками, как Христос Согбенный, а Коллено бежит к нему с парой камней, чтобы застопорить колеса.

Они взлетают, подскакивая на каменистом плато, и уже через несколько часов благополучно приземляются в Сантьяго.

Мермоз облетает все изгибы Анд, словно реку зондирует, а письма между Чили и Аргентиной летают туда и обратно. Это кажется успехом, но Мермоз недоволен. И есть еще один человек, что тоже ходит из угла в угол по своей клетке в Монтодране. Этот человек, который никогда не спит, бросает взгляды на небо – туда, где за взлетными полосами оно смыкается с землей.

Через несколько недель на стол Мермоза ложится телеграмма от Дора: «Участок линии между Буэнос-Айресом и Сантьяго установлен. Но мы вынуждены делать многокилометровый крюк к югу, обходя самую высокую часть Анд. Теряем много часов. Как думаете: можно найти надежный проход севернее, пересекая горную цепь более прямым путем?»

Мермоз вызывает секретаршу и диктует ей ответную телеграмму: «Месье Дора, уже несколько недель я думаю о том же. Завтра утром вылетаю».

Высотный потолок для самолетов – слои атмосферы с меньшим содержанием кислорода, чем нужно для работы двигателей внутреннего сгорания. Как может самолет, способный подняться лишь до четырех с половиной тысяч метров, перевалить через горную цепь высотой почти в семь тысяч? Для Мермоза ответ столь же очевиден, как то, что вода мокрая: нужно пройти по коридорам между горами, просочиться между ногами гигантов.

Глава 39. Кап-Джуби (Марокко), 1929 год

Тони бойко стучит по клавишам пишущей машинки в сопровождении свиста ветра и смеси запахов бензина и кушаний из барашка повара Камаля.

Тысячу и один раз он возвращается к встрече Жака Берниса в ресторане с Женевьевой, ее мужем и их друзьями, которые ее, как кажется, нисколько не интересуют. Тот видел: в зеленом омуте ее глаз плавает тина печали.

Женевьева несчастна…

Божок «Ундервуда» весьма внушительных размеров не желает, чтобы она была счастлива. Одна близкая подруга его семьи потеряла маленького ребенка, и эта история постоянно крутится у Тони в голове, как ворон, что каркает к несчастью. И он решает перенести эту историю в книгу: у сладостной Женевьевы, что вышла замуж за далекого ей человека, пытающегося выглядеть нежным, не имея о нежности ни малейшего понятия, есть ребенок, и тот очень серьезно болен.

Она настоящая героиня: делает для сына все, что только возможно, сидит у его кроватки нескончаемыми ночами, наполненными лихорадкой и лекарствами, весь эффект от которых сводится к тому, что комната пропиталась сладковатым запашком болезни. В их доме царит липкая тишина больницы. А муж ее, не умеющий ни быть полезным, ни противостоять болезни ребенка, теряет самообладание.

Семейный врач, который каждое утро приходит с визитом, держится очень серьезно, и тон его голоса не обещает ничего хорошего. Заметив, что мать от усталости едва держится на ногах, он настоятельно советует ей хотя бы на время оставить роль медсестры и выйти из дома – подышать свежим воздухом и развеяться.

И однажды после обеда она выходит из дома. Идет гулять по бульварам и даже заходит в одну из своих любимых антикварных лавок, где теряется среди персидских ковров, скрипок Страдивари и столиков в имперском стиле с ножками в виде крылатых львов. Окружает себя красотой, чтобы прорыть защитный ров своей крепости. А когда возвращается, дома ее ждет Эрлен – с раскрытыми карманными часами в руке и мятущимся взглядом.

Муж, сходя с ума от тревоги и чувства беспомощности, каждую минуту отсутствия жены сначала переживал как пытку, а спустя несколько часов – уже как предательство. Его нервы – оголенные провода. Он осыпает ее упреками, в первый раз поднимает на нее голос, обвиняет в том, что она плохая мать, раз позволила себе разгуливать по городу, когда ее сын умирает, грубо хватает за руку, оставив на ней синяк. Она поднимает него глаза, и ее взгляд – ледяной плевок ему в лицо.

Эрлен внезапно отпускает ее, будто вышел из транса, и хватается за голову, ужаснувшись самому себе.

Эрлен раскаивается?

Он на миг отрывает пальцы от клавиатуры… Секунду сомневается, но здесь не в чем сомневаться.

Да, да, да, он, естественно, раскаивается! Он же не монстр, он всего лишь человек!

Эрлен тоже страдает. Этот взрыв – отчаяние, порожденное болью, которую он не может выносить. Он просит у жены прощения, еще и еще раз. Но его раскаяние бесполезно: она уже не с ним. Женевьева глядит на Эрлена и видит его уже совсем под другим углом зрения.

Той ночью мальчик умирает.

Женевьеву охватывает невыносимый холод, такой мороз, что застывают слезы. Плакать она не может. «Теперь малыш упокоился», – говорит врач. Утешение, но какое же ничтожное!

Муж пытается собрать обломки после катастрофы и говорит жене, что им нужно продать дом, но она отвечает молчанием. Не зная, как справиться со своей болью, Эрлен едет в Брюссель, чтобы проверить некие объекты недвижимости, и просит ее присоединиться к нему, чтобы начать все с начала, начать с нуля.

Тони трясет головой, как будто мух отгоняет.

Начать с нуля!

Любовь подобна чудесным китайским вазам, таким тонким, таким хрупким. Упав на пол, они разбиваются на мелкие кусочки. И ты можешь запастись всем терпением мира, заботливо склеивая осколки, но в результате получишь все равно не более чем разбитую вазу.

Звонок в маленькую квартирку Берниса раздается почти на рассвете, и, открыв дверь, он видит, что у его порога стоит не кто иной, как Женевьева – с чемоданом в руке. Еще более бледная, с еще более сверкающими глазами и огненным оттенком волос, чем когда бы то ни было. Он смотрит на нее и не может оторвать глаз. Оба они смотрят друг на друга.

«Возьми меня с собой», – просит она.

Возьми меня с собой… Всю свою жизнь ждал Бернис этих слов.

Тони пишет, не задумываясь, пальцы бегают по клавиатуре пишущей машинки, словно в лихорадке, как будто это клавиши фортепиано. Он дарует Бернису исполнение того желания, которое сам бы хотел получить от джинна из лампы. Встает и глядит на лист бумаги на каретке пишущей машинки. Кивает и выходит. Он оставляет Берниса и Женевьеву наедине. Пришел их час.

Он направляется к шатру Кафира. Чувствует спиной взгляд часового испанского форта, уставшего смотреть в никуда.

Друга-туарега Тони поблизости не видно, нет и его коз. Ветер колышет крышу шатра и заставляет скрипеть вал колодца, с которого свешивается деревянное ведерко. Игрушечное ведерко, как те, что можно увидеть у детишек на пляже, когда они строят песочные замки. Ветер развевает его волосы, и он, сам не зная почему, в этой пустыне минералов не чувствует одиночества. В центре кипящего жизнью и полного людей Парижа он чувствовал себя бесконечно более одиноким.

От этих раздумий его отвлекает некий силуэт, четко прорисованный на фоне голых скал вдали. Четыре тонких, как проволока, ноги, маленькие рожки и шея русской царевны. Газель подходит ближе, привлеченная чахлой травой вокруг колодца.

Дожди здесь редки, но земля плодородна. Когда туареги видят вдалеке тучи, они идут им навстречу, даже если приходится преодолеть десятки километров. Они хорошо знают, что, когда доберутся туда, скудный дождь пустыни уже наверняка закончится, но если упало даже несколько капель, тут же из земли появится для их верблюдов трава. Вода потаенно струится под раскаленной почвой, и в самых неожиданных местах возникают родники. Редкие, скудные, порой нездоровые, но достаточные для того, чтобы жизнь не останавливалась. Чтобы могли существовать козы и верблюды бедуинов, чтобы резвились газели. Чтобы жили скорпионы со смертоносными укусами и беззвучные змеи.

Все его внимание захвачено изящными движениями газели, что подходит ближе и ближе. Она поднимает голову и несколько мгновений глядит на него огромными бархатно-черными глазами. Потом опускает голову и начинает щипать тонкие веточки.

Тони чувствует за своей спиной чье-то присутствие и оборачивается. Абдулла Мухтар глядит в том же направлении, что и он сам.

– Салам, друг Сентузюпехи.

– Салам, друг Абдулла Мухтар. Я и не слышал, как ты подошел!

– Я подошел потихоньку, ведь слух у газелей очень чуткий и они сразу же пугаются.

– Красивая.

– Это молодая газель. Странно, что она отделилась от табуна.

– Рога у нее просто необыкновенные. И выглядит такой беззащитной!

– В ее беззащитности – ее сила. Поскольку они знают, что не могут бороться, они убегают. И догнать их совсем нелегко.

– Самая плохая пуля, выпущенная из самого старого ружья, точно догонит – в одно мгновенье.

– Думаешь подстрелить ее?

– Нет! Я бы защитил ее! Мне хочется стать ее другом.

– В таком случае сначала ты должен ее приручить.

Тони переводит взгляд на бедуина, чьи маленькие и очень живые глазки пристально смотрят на животное.

– А как это – приручить ее?

– Создать узы.

– Создать узы?

– Да, именно так. Ты для нее пока что всего лишь странное существо, которое ходит на двух ногах, точно такой же, как тысячи других двуногих существ. И она для тебя только газель, как и любая другая из многих газелей в табуне. Ты ей не нужен, и она тебе тоже не нужна. Но если ты ее приручишь, вы станете нужны друг другу: она для тебя станет единственной в целом свете газелью, а ты будешь для нее единственным в целом свете человеком.

– Да, но что нужно, чтобы приручить газель?

– Надо запастись терпеньем. Сначала ты сядешь на песок, поодаль, с маленькой чашей воды. Она заметит твое передвижение и будет поглядывать на тебя искоса, но если ты не будешь шевелиться, то она не увидит в тебе угрозу и не убежит.

– Я могу с ней поговорить. Буду говорить ей ласковые слова, чтобы успокоить…

– Нет! Вы, европейцы, придаете слишком большое значение словам. От них одни недоразумения. Вы считаете себя очень умными, потому что много говорите и читаете бумаги. Но вы позабыли искусство слушать тишину и читать взгляды.

– Ладно, я сяду на некотором отдалении. А что потом?

– Больше ничего. Ты молча уйдешь и оставишь там, где сидел, немного воды. Доверие – это плод, который зреет медленно. Ты должен прийти на следующий день, в тот же час, и сесть на шаг ближе. И на следующий день тебе нужно все повторить и сесть еще на шаг ближе.

– Понимаю…

Бедуин идет к колодцу и бросает ведерко в его глубину. Потом берет кусок кокосовой скорлупы и наливает в него несколько капель воды. Но когда подает его Тони, тот хмурится.

– Здесь же совсем мало воды! Так она не напьется!

– И не нужно. Есть люди, которые думают, что могут завоевать любовь других дорогими подарками. Все их очень хвалят, и они раздуваются, как живот верблюда на водопое. Только они заблуждаются. Любят-то не их, а их подарки. Чего ты хочешь: чтобы газель любила тебя за твою воду или любила тебя самого?

– Ну…

– Знаешь, почему у нас, арабов, принято подавать гостям чай в таких маленьких чашках?

– Не знаю…

– Не потому, что мы жадные, а потому, что наша цель – вовсе не насытить гостя. Если б мы так делали, то могли бы его обидеть: это как бросить ему в лицо, что он человек бедный, у которого даже чайных листьев нет. Маленькой чашечкой напитка мы хотим не дать ему напиться, а показать дружбу.

Тони кивает и немного приближается к газели, осторожно неся в руках скорлупу кокоса с лужицей воды. А потом делает несколько шагов назад. Животное тут же поднимает голову и следит за ним взглядом: он садится, он замирает на месте. Газель продолжает щипать траву и только спустя довольно большой промежуток времени подходит к кокосу и выпивает глоток воды.

В течение недели по вечерам он будет повторять этот ритуал. С каждым днем – на шаг ближе. И каждый день газель поднимает голову и одно мгновенье глядит на него. И больше ничего.

В один из этих вечеров, пока он молча за ней наблюдает, в голову ему вдруг приходит имя Нефертити. Возможно, из-за того бюста, очертания которого он видел на египетских табличках, с неестественно длинной шеей. А может, потому, что это имя королевы пустыни.

На восьмой день он подходит так близко, что может слышать, как животное жует. В тот день газель даже головы не подняла, чтобы взглянуть на него. Ей это не нужно – она и так знает, кто это. Ему хочется подойти к ней и погладить по ее светло-коричневой шкурке, но все же он не делает этого. Через какое-то время он встает и идет обратно, к жилому бараку. Подойдя к двери, ощущает позади себя чье-то присутствие точно так же, как в тот день, когда он обернулся – а прямо за ним стоит Абдулла Мухтар. На этот раз, обернувшись, он видит газель. У нее прекрасное лицо: две белые полоски по бокам мордочки цвета пустыни, глаза – шарики черного стекла. Газель разворачивается и радостно бежит в пустыню.

Внезапно распахивается дверь, и в одних трусах выбегает механик Тото.

– Ты видел?

– Видел что?

– Что прямо к бараку подходило животное!

Тони мотает головой.

– Это ты – животное. А она – Нефертити!

Глава 40. Анды (Чили), 1929 год

У начальника аэродрома Копиапо́, расположенного к северу от Сантьяго-де-Чили, седые брови и глаза навыкате – слишком многое он уже повидал. Прямо сейчас на его глазах Мермоз через окно внимательно глядит на горную цепь, как мог бы разглядывать очень высокую женщину, пробудившую в нем желание.

– Вы ищете невозможного.

– А что еще достойно поисков?

Начальник аэродрома согласно кивает. И продолжает помешивать кофе, наблюдая за тем, как начальник пилотов – сам пилот – идет по направлению к «Лате 25», а за ним – его молчаливый механик в обнимку со своей сумкой инструментов. И не может решить: герой этот человек или безумец.

Границу здесь провести трудно.

Отхлебывает кофе, но сразу же недовольно отставляет чашку. И мгновенно в нем вспыхивает зависть к Мермозу: он-то никогда не пьет холодный кофе.

Мермоз громко, пытаясь перекричать рев работающего мотора, сообщает Коллено, что полетят они не над Андами, а через Анды.

После радующей глаз равнины путь им преграждает целая армия гор. Они летят вдоль горной цепи, делая зигзаги, тыкаясь в разные места, как мухи в закрытое окно. В горах есть небольшие и обманчивые расщелины, ведущие в тупик проулки, выбраться из которых можно только задним ходом, показывая чудеса акробатики. Горные вершины покрыты девственно чистым белым снегом и мрамором сверкают на солнце. Но их непорочная белизна и спокойствие – спокойствие и безмолвие кладбища.

Один многообещающий проход обнаружен, но он расположен выше их высотного потолка. «Лате» может подняться лишь до четырех тысяч двухсот метров, а расщелина появляется по меньшей мере на четырех с половиной тысячах. Невозможно.

Невозможно?

Разум говорит ему «нет», а сердце – «да». Он сделает так, что станет возможно. За долгие часы полетов и наблюдений за воздухом кое-что он выучил: небо – воздушный океан. Ветер – это волны, есть круговороты, есть и течения. Дрожание крыльев скажет ему не меньше, чем наполненный ветром парус моряку. Сильный ветер дует с северо-востока, но он не постоянен. Ветер никогда не бывает постоянным. Нужно сделать нечто подобное тому, что вытворяют серферы на Гавайях: о них писал Джек Лондон в одном приключенческом романе, которые он читал в детстве, когда еще предпочитал читать о жизни, а не жить. Серферы ждут на досках, пока не подойдет волна. А он ждет свою – на высоте четыре тысячи метров. И, как серфер, нужно начать действовать чуть раньше, чем подойдет волна, если хочешь на нее взобраться. Он совершает маневр: опускается на несколько метров, чтобы его лучше толкнуло вверх, и, задрав нос самолета к небу, чувствует толчок. Он оседлал мощнейший воздушный поток, и это восходящее течение тащит яростно вибрирующий самолет вверх. Они поднимаются: четыре тысячи триста, четыре четыреста, больше делений на альтиметре нет. Мотор, задыхаясь, хрипит, а Мермоз, управляя аппаратом, изо всех сил держит штурвал руками с побелевшими костяшками. По обе стороны у них остроконечные утесы, свернуть некуда. Единственное касание хоть одного крыла обернется для них вечными снегами и вечной жизнью.

Пока они держатся прямо в середине воздушного коридора, порождаемого сильным воздушным потоком.

– Еще немного…

Осталось совсем немного, и они перевалят через вершины, конец туннеля уже виден.

Но направление капризного ветра меняется, и тот поток, что раньше их поднимал, теперь тянет вниз. Мощные нисходящие потоки воздуха увлекают к земле, и они неотвратимо снижаются, падают – прямо на острые вершины в несколько сотнях метров под ними.

– Подняться не получится!

Не можешь противостоять ветру – воспользуйся им. Он подчиняется влекущему самолет потоку, стараясь управлять снижением «Лате», но тот со всех сторон окружен горами, словно невиданных размеров ножовками. Через десять секунд надо принять решение. Ему хватает и половины этого времени.

Снижаясь почти вертикально, он закладывает вираж, нацеливая самолет на окруженный остриями каменных вершин косогор.

– Коллено, держись крепче!

Они даже не приземляются, а падают камнем на склон, который никак не назовешь ровным. Посадка жесткая, и самолет пару раз нервно подпрыгивает и наконец останавливается под звуки рвущейся жести. Ось шасси не выдерживает, и машина тормозит боком фюзеляжа, рассыпая вокруг себя искры. Когда наступает тишина, летчики смотрят друг на друга. Сами-то они целы, а вот самолет – нет.

Выбравшись на землю, оценивают масштаб катастрофы: шасси сломано, металлический крепеж на хвосте погнут, в двигателе разбиты несколько агрегатов. Само по себе чудо, что им удалось сесть на этой площадке, окруженной стенами до небес, но какой в этом прок, если они не смогут выбраться. Мермоз произносит первые слова, и голос его дрожит, но не из-за отчаянности положения, а потому, что температура воздуха – минус пятнадцать градусов.

– Коллено, самолет нужно отремонтировать.

– Это невозможно, месье Мермоз.

– В таком случае нужно сделать невозможное, – и он делает рукой широкий жест, обводя окружающие стены высотой в тысячи метров, да еще и в недоступном месте, где никто и никогда их не найдет. – Мы не можем остаться здесь жить. Здесь девушек нет!

Коллено не смеется. И даже не отвечает. Идет за своим ящиком с инструментами. Их жизни – в искусных руках механика.

Коллено мастер на все руки. Когда запчастей практически нет, сделать ремонт может только такой умелец, как он, способный построить самолет своими руками. Он снимает с самолета все, что не является безусловно необходимым: нужны листы железа и винты. Готовит затычки, чтобы залатать поврежденные трубопроводы при помощи клея, щепок и всякого тряпья. Изобретает целый склад запчастей из ничего.

Два дня работы без отдыха и две морозные ночи, когда летчик и механик спят вповалку, как можно ближе друг к другу, в грузовом отсеке. По-братски съедены все припасы, имевшиеся на борту: апельсин и пакетик мятных карамелек. А вот воды сколько угодно, но в виде снега. Свидетели всему – кондоры, гнездящиеся на скалах напротив, и они наблюдают за действиями летчиков с угрожающей пристальностью.

Следуя инструкциям Коллено, Мермоз при помощи разводного ключа и собственных рук-клещей выполняет работу жестянщика, выправляя шасси. Наутро третьего дня механик отодвигается от двигателя. На его лице не отражается ничего, как и в любой другой день работы на аэродроме.

– Месье Мермоз. Это все, что я могу сделать.

– Но… он работает?

– Возможно. Не узнаем, пока не попробуем. Но если и будет работать, то совершенно точно – недолго.

Он применил веревки, чтобы закрепить листы металла, сделал тяги из проволоки, рихтовал детали ударами молотка, используя в качестве наковальни камень.

– Мне нужно, чтобы он продержался минут десять, только чтобы отсюда выбраться. На равнине я смогу сесть даже во сне.

Оба поднимают глаза, их взгляды упираются в высоченные каменные стены напротив. Зрелище устрашающее. Выбраться отсюда – все равно что выбраться из могилы, но он не позволит механику даже заподозрить, какие мрачные мысли бродят у него в голове.

– Шевелись, Коллено! Улетаем!

Они устраиваются в кабинах самолета. Мермоз растирает руки, чтобы согреть пальцы, подсасывает горючее, поворачивает ключ зажигания, и… мотор заводится!

– Работает!

Рык «Лате», этого старого льва, так мощно бросает вызов непоколебимой тишине, что даже Коллено улыбается, но вдруг, положив конец этому празднику, раздается взрыв.

– Что случилось?

– Радиатор разорвало.

– Что ж, придется его починить.

Механик кивает.

В ход идет клей, лак, кусочки кожи и тряпье. На то, чтобы заделать разрывы, уходят часы. Увидь его работу первоклассные механики, они бы схватились за голову. Коллено до сей поры никогда не делал подобной халтуры, но халтура эта вышла из рук перфекциониста: намазанные клеем куски кожи расположены с хирургической точностью. Месье Мермоз просил у него десять минут? Так он даст ему эти десять минут.

Дело уже к ночи, становится еще холоднее. Руки у них не гнутся, от голода сводит живот, губы растрескались от мороза. Вокруг необычайной красоты виды, но красота не избавляет от страданий.

Коллено и Мермоз в эти дни разговаривали не больше, чем обычно, во время полетов. Фразы короткие, а паузы длинные.

– Радиатор отремонтирован, месье Мермоз. По крайней мере, я на это надеюсь.

Мермоз задирает голову вверх, к небу.

– Завтра отчаливаем. Домой или прямиком в ад.

Новость об их исчезновении траурной барабанной дробью пронеслась по всей линии. В пустыне есть человек, который тоже смотрит в небо. Тони задается вопросом – жив ли еще его друг где-то там, в Андах. Некое утешение – мысль о том, что если он не вернется, то потому, что был повержен гигантом, что то был полет, его достойный. Он жалеет о том, что не провел с ним больше времени, недостаточно широко открыл для себя броню великого Мермоза и не добрался до самых глубин его нежной души.

Брезжит утро в горах, светлеет небо над маленькой крапинкой самолета – не чем иным, как ничего не значащей точкой в лабиринте гор. К счастью, снега не было. Машина стоит на узкой полоске земли, на склоне, в нескольких метрах от края пропасти: чтобы разбежаться для взлета, места нет. Единственный шанс – откатить самолет выше по склону и пустить его бежать вниз, набирая скорость, хотя весь этот склон размером не дотягивает и до половины обычной для взлетной полосы длины.

Нужно убрать с пути все камни. А потом, после трех дней без еды, мучаясь высотной болезнью и страдая от мороза, они должны вкатить самолет вверх по склону. Они выливают из бака лишнее горючее, снимают задние сиденья, оставляют цистерну с четырьмя сотнями литров бензина и все, без чего можно обойтись. Скидывают весь балласт с воздушного шара.

– А мешки с почтой, месье Мермоз?

Мермоз подходит к грузовому отсеку и гладит грубую ткань мешков.

– Почта отправится с нами. Мы же почтальоны, Коллено.

Словно вьючные животные, они тянут самолет вверх. Уже через минуту руки Коллено покрыты водяными мозолями от веревки; Мермоз тянет за двоих. Холода он не чувствует. Каждый шаг – победа. У Коллено носом пошла кровь. Его мутит от высотной болезни и голода, он так слаб, что слезы на глаза наворачиваются.

– Коллено, мне нужно, чтобы ты сделал нечто более полезное, чем просто тащить! Чтобы ты после каждого моего рывка стопорил камнем самолет, чтоб я мог передохнуть.

На несколько сотен метров у них уходит восемь безмерно мучительных часов. Кондоры, бесстрастно глядящие в пропасть, наблюдают за происходящим, словно нотариусы. Когда пилоту и механику удается поставить самолет на самой высокой точке склона и расположить его носом к самой длинной его стороне, уже вечереет. Длины вроде бы теперь должно хватить, но на этой стороне склона есть два уступа. Один метров шести, а другой – еще больше.

– Месье Мермоз, шасси выдержат такие прыжки только если чудом.

– Мы уже стали экспертами по чудесам.

Не могут они об этом думать. Думать – слишком большая роскошь.

– Вперед!

Коллено выглядит ужасно: лицо красное от мороза, кровь из носа застыла в отросшей щетине, одежда изорвана в клочья.

Они понятия не имеют, заведется ли мотор после долгих часов тряски, сопровождавшей втягивание «Лате» в гору. Мермоз поворачивает ключ зажигания, и рычание двигателя сотрясает ущелье, а кондоры в ужасе бросаются в воздух.

– Работает!

Мермоз и Коллено смотрят друг на друга. Мермоз в этот момент чувствует к нему бесконечную привязанность, но ни один из них не говорит ни слова. Все уже сказано, все известно.

– Коллено, мы двигаем домой.

– Да поможет нам Бог.

Когда пилот нажимает на газ и самолет приходит в движение, Коллено закрывает глаза тем немногим, что осталось от его кожаной куртки. Мермоз пускает самолет вниз по склону, и вот перед ними первая складка. Ему нужно быть точным – сделать так, чтобы самолет упал на самый ровный участок скалы. «Лате» резко подпрыгивает, однако шасси не отваливается, и самолет продолжает катиться. Вот и второй уступ: не шесть метров, наверное, все восемь. Мермоз не думает – он всего лишь прыгает, концентрируясь на том, чтобы упасть как можно ровнее. Колеса выдерживают и второй прыжок и продолжают катиться к краю бездонной пропасти. Оказавшись в пустоте, он изо всех сил вытягивает штурвал, и… они не падают – они поднимаются.

Летим!

Летать для Мермоза всегда было чудесным ощущением, но в этот миг полет для него кажется чем-то несказанно высоким. Нет ни холода, ни боли. Машина набирает высоту, и он вытягивает штурвал к самому паху, чтобы нос задрался максимально, ведь прямо перед ними – громадная стена. Но это представляется ему уже каким-то незначительным маневром, почти спортивным. Самолет он ставит вертикально и карабкается в воздухе вверх. Они проходят над вершиной и снова оказываются там, где были три дня назад. Вон он, этот проход между горами, в нескольких сотнях метров над ними. На этот раз ветер не столь силен. Он ждет порыва ветра. Этот порыв не такой мощный, как в первый раз, но вполне достаточный, чтобы подтолкнуть их вверх. Покачивая в воздухе крыльями, они попадают в каменное ущелье. Вылетают с другой его стороны, и яркое солнце рассеивает тени.

Пару минут спустя, как и предсказывал Коллено, трубы лопаются, и отовсюду начинает бежать вода. Мотор глохнет, но, находясь на высоте в три тысячи метров и с горной стеной за спиной, спланировать вниз для Мермоза – проблема небольшая, решается почти играючи.

Он выключает подачу топлива и летит к аэродрому Копиапо, уже различимому на другом конце долины. Закладывает элегантный вираж и сажает самолет так точно, что работники аэродрома даже не догадываются, что это сделано с заглохшим мотором.

На поле из офисов выбегают все. Новость распространяется, и радиотелеграф уже дымится. Всеобщему удивлению нет предела: когда уже все сочли их погибшими, Мермоз и Коллено материализовались прямо-таки из пустоты, вместе с самолетом и с тридцатью девятью мешками почты в придачу. В Кап-Джуби новость приходит с помехами, и слушать каждое слово – мука мученическая ровно с того момента, как Тони удается понять, что сообщение касается Мермоза и Коллено, и до того мгновения, как смысл пойман. И вот тут фейерверком взрывается радость, и прочь летит пробка из бутылки теплого вина, чтобы отпраздновать событие.

Повернув ключ зажигания, Мермоз переводит взгляд на механика. Тот выглядит еще более истощенным и слабым, чем обычно, и бледен как снег. Во время полета он ни разу не раскрыл рта.

– Гляди веселей! Мы своего добились!

Мермоз протягивает руку и кладет ему на плечо.

– Коллено, – теперь он говорит серьезно, – я бы с тобой и на край света полетел.

– Месье Мермоз, мы делаем это каждую неделю.

Служащие аэродрома не слишком доверяют рассказу о происшествии в горах. И недоверчиво качают своими чилийскими головами. Горы людей не возвращают. Самолеты не ремонтируют проволокой и тряпичными затычками. Подлатанные винтиками шасси не могут выдержать падение с нескольких метров высоты. Начальник аэродрома хорошо знает: летчики любят привирать, рассказывая о своих приключениях, и смотрит на все с известной долей скептицизма. На следующий день к месту, описанному Мермозом, снаряжается экспедиция с мулами. К крайнему изумлению начальника аэродрома, караван возвращается с высоты четырех тысяч метров с сиденьями, цистерной бензина, канистрой масла и рукавом кожаной куртки Мермоза.

История распространяется, как горящий порох. Жак Мермоз, пилот с белокурыми волосами, отмечен провидением. Его называют Архангелом, и простые люди, заслышав его имя, начинают креститься. Когда на отремонтированном самолете он прилетает в Буэнос-Айрес, его ждет встреча невероятного уровня помпезности: он зван на все важные ужины, в его честь устраиваются балы, его именем называют духи, сорта шоколада и даже марку сигарет.

Трансатлантический телефонный звонок соединяет его с Дора.

– Вы прибыли с опозданием, Мермоз. Но я рад, что вы все-таки вернулись.

– Спасибо, месье Дора.

– Эту линию, из Буэнос-Айреса в Сантьяго, к лету мы должны открыть официально. Отказывайтесь от всех приглашений и празднеств. Мы представим вас к медали французского Аэроклуба.

– Не хочу я медалей, месье Дора! Хочу самолет – летать над Атлантикой!

Глава 41. Кап-Джуби (Марокко), 1929 год

Бернис и Женевьева наконец-то вместе. Оба выходят из такси, остановившегося у ворот поместья в провинции Перигор. В ста метрах от них величественный загородный дом с огромными белыми окнами и гранатового цвета бугенвилией перед фасадом, унаследованный Бернисом от своей незамужней тетушки. Дорожка к дому, вымощенная белыми речными камешками, обсажена цветущей магнолией. Вместе идут они по благоухающему коридору, приближаясь к пышному порталу дома. Она предлагает ему свою руку, и он благодарно ее принимает. Они идут к новой жизни, объятые счастьем, поднимающим их над землей.

Хищная лапа нависает над листом бумаги и одним движением срывает его с валика машинки. Секунду он держит лист в руках, словно прощаясь, а потом рвет на мелкие кусочки. Ведро из-под краски, что служит корзиной для бумаг, уже переполнено.

Это уже седьмая по счету версия, где речь идет о том, как развиваются события после воссоединения Берниса и Женевьевы. Уже несколько недель прокручивает Тони в голове разные варианты: пока летает над Рио-де-Оро или ждет, когда передвинет фигуру испанский офицер, с которым он играет в шахматы.

Самыми разными способами изображал он последствия их встречи – и каждый последующий вариант выходил еще более страстным, чем предыдущий. Он то поселял их проживать свою любовь среди живописцев Монмартра, то они летели у него при лунном свете над рифами Нормандии, и ветер играл рыжими волосами Женевьевы, то изображал их любующимися Парижем с Эйфелевой башни. И копил все это, пока не схватил заполненные текстом листы и не принялся яростно их рвать.

Они фальшивка!

Его повествование – вымысел. Но вымысел должен быть правдивым.

Он навоображал, что сможет дать Бернису ту судьбу, в которой ему самому было отказано. Романист может сочинять истории и разворачивать их, как ковер. Он может создать воображаемую жизнь на том месте, где только что была пустота – белый лист бумаги. Но он не имеет права тешить себя напрасными иллюзиями, не может быть смешным, как смешон бог в гостиной. Он закуривает сигарету, кладет ноги на стол и откидывает голову назад, стараясь унять мигрень и галоп мыслей.

Писатели-мошенники создают идеальных персонажей: в высшей степени счастливых и героических или в высшей степени несчастных и неудачливых. Пишут сюжеты для театра марионеток. Думают, что персонажи – их собственность, но персонажи если кому-то и принадлежат, то самой истории. Вот почему история Берниса и Женевьевы не может быть совершенной. Ни одна история не может.

Тони перебирает страницы, находит среди них последнюю версию появления Женевьевы – на рассвете, возле двери в квартиру Берниса. Рвет все остальное и снова начинает с этого момента.

– Возьми меня с собой.

Она просит, чтобы он увез ее с собой. Бернис ничего не говорит, ведь ни одно слово не способно улучшить молчание. Женевьева бросила свой дом, своего мужа и свой изысканный мир и пришла в его скромную квартирку, украшенную фетишами мавров, купленными у мелочных торговцев на базаре Касабланки. Она пришла к нему, как в самых счастливых его снах, однако Бернис чувствует: что-то не так. Не хватает основного ингредиента – радости. Ему хочется думать: то, что привело ее к нему, это любовь; но когда он вглядывается в нее, такую потерянную, то понимает: то, что вынесло ее на его берег, – это крушение.

Льет дождь, и дорогу разглядеть трудно. Они проехали в машине уже сотни километров без определенной цели. «Подальше от Парижа», – сказала она. Никаких других пожеланий, ничего больше. Потом – только молчание. Сидя на соседнем сиденье, рядом с ним, Женевьева вся сникла, съежилась. Она измучена, мелко дрожит, быть может, у нее жар. Стекла запотели. На улице царят тьма и холод, и они уже заползли и внутрь.

Тони печально вздыхает. Он собирался написать историю яркой любви, но увяз посреди промозглой, пропитанной дождем темноты. Должна была быть яркая, искрящаяся пара, а из написанных на машинке строчек рождаются два бесприютных существа. Рука тянется к валику «Ундервуда», хочет вырвать лист, написать нечто иное. Но история уже движется собственным курсом. Это как дерево посадить – ты не сможешь предугадать, в каком направлении вырастут его ветви. Ты можешь захотеть ограничить его и обрезать, но тогда из дерева получится куст. Нет, он не хочет, чтобы его история стала маленьким растеньицем в мелкобуржуазном садике. Он хочет, чтобы она стала такой же запутанной и дикой, как сама жизнь.

Глава 42. Баия-Бланка (Аргентина), 1929 год

Все последние недели Мермоз бегает от журналистов, как от проказы. Прилетев в городок Баия-Бланка, к югу от Буэнос-Айреса, он решает на пару дней остаться. Один знакомый приглашает его на семейный ужин французских колонистов города, и приглашение принимается. Мермоз надевает свой клетчатый костюм-двойку, темно-серый галстук и входит в ресторан с кое-какими претензиями на бистро, где на стене висит полотно с изображением Сены, нежно обнимающей остров Сите. Но он сразу направляется во внутренний дворик, где над грилем с дичью и бифштексами вьется дымок. Его друг Бертран представляет ему супружескую пару, уже много лет живущую в Аргентине, и их дочь Жильберту.

В Жильберте есть нечто, что немедленно приковывает к себе его внимание. Она и не самая красивая из известных ему девушек, и не самая сексуальная, и не самая умная. Ей всего девятнадцать лет, но вид у нее серьезный, пожалуй, даже торжественный. Есть в ней какая-то естественная, без капли притворства элегантность: в ее манере двигаться, улыбаться, молчать. Пока месье Шазот что-то ему рассказывает, он непрестанно кивает, не слишком отчетливо понимая, о чем идет речь. И отмечает нечто странное: в первый раз в жизни его охватило желание остаться с женщиной наедине, и чтобы она не снимала одежду. Ему это кажется очень странным, похожим на расстройство. Быть может, последние месяцы выдались чрезмерно напряженными. Он не понимает ни одного слова общей беседы и чувствует, что потеет. Задается вопросом, не заболел ли он. Малярией, к примеру.

Отсутствие привычки приводит к тому, что Мермоз путает любовь с гриппом. Ему всего двадцать девять, но он чувствует, что пришло время остепениться: после всех своих временных и даже немедленных отношений в спокойствии Жильберты он видит свое будущее – более размеренное будущее, в котором он сможет сосредоточиться на самом для себя важном.

Она взирает на него с нежностью, но без жеманства и закатывания глаз, не пытаясь привлечь внимание, и это еще глубже затягивает Мермоза. И пока месье Шазот говорит и говорит, рассказывает о предпочитаемых им стратегиях в чемпионатах по бриджу во французском казино Баия-Бланка, мадам Шазот не произносит ни слова и поэтому узнает гораздо больше. Пару раз она обводит взглядом участников беседы, и ей все становится ясно.

– Эрнест, – мягко перебивает она своего супруга, – месье Мермоз сейчас вынужден уделить внимание и другим гостям. Почему бы тебе не пригласить его к нам на чай завтра утром, и вы сможете продолжить беседу?

Месье Шазот в глубочайшем изумлении смотрит на супругу. Его жена не любит приглашать людей домой, и тем более странно, что она сейчас делает это по отношению к человеку, с которым только что познакомилась. К тому же это не выглядит осуществимым.

– Но, Маргерит, у месье Мермоза на завтра наверняка уже намечены десятки разных встреч.

– Я отменю их все, месье Шазот. И с большим удовольствием посещу вас завтра.

Лицо Жильберты расцветает улыбкой. А также ее матери и месье Мермоза. И только месье Шазот кажется сбитым с толку тем обстоятельством, что авиатор так живо интересуется бриджем.

Глава 43. Кап-Джуби (Марокко), 1929 год

Сидя за письменным столом, сооруженным из пустых цистерн и старой двери, Тони странствует по стране раздумий, пока из глубокого погружения в себя его не выводит рычание, очень похожее на рычание льва. Кто-то из летчиков рассказывал, что ему приходилось видеть львов за Вилья-Сиснерос. На мгновенье он рисует себе картину: вот он распахивает дверь барака, а за ней – девственная, все поглощающая сельва, как в той книжке, что он читал на чердаке в Сен-Морисе в детстве.

Но внезапно его охватывает тревога: если и вправду в Кап-Джуби бродят львы, то что же случится с его газелью? Она вот уже несколько дней как пасется неподалеку от барака, и Тони ставит для нее небольшую емкость с водой. Газель сделалась домашним животным аэродрома, и он, как начальник данного авиационного учреждения, в первый раз выпустил строгий приказ, отпечатанный на пишущей машинке, и прикрепил его кнопками на дверь для всеобщего обозрения: «Категорически запрещается причинять какой-либо вред или пугать газель по имени Нефертити».

Для защиты Нефертити он решает построить загон. Обязательно поговорит с Камалем, чтобы тот раздобыл для этого дела пару рабочих. С облегчением и некоторым разочарованием Тони убеждается в том, что рычание постепенно трансформируется в нечто другое, более приземленное, а скрежет тормозов позволяет предположить, что это всего лишь нетерпеливый автомобиль.

В облаке поднятой пыли из авто выходит офицер испанского форта. Использование автомобиля с шофером для преодоления полусотни шагов, которые отделяют его от ворот форта, кажется абсурдным, но ничего не поделаешь, это требование устава для официального визита.

Несмотря на явное желание замаскировать суть дела милитаристской болтовней, он пришел просить об одолжении: они хотят, чтобы Тони переговорил с вождем одного из племен, с которым сами они договориться никак не могут.

Тони это ничуть не удивляет. Военные приходят в поселения местных с оружием в руках и держат себя отчужденно и высокомерно. К тому же шагу не могут ступить без переводчика. Арабский учить не желают: они же представляют здесь корону, закон, иерархию и не могут опуститься до языка пастухов коз. Тони за эти месяцы озаботился тем, чтобы выучить хоть что-нибудь на их языке, хотя бы несколько фраз, но бедуины благодарны и за это.

Испанцы хотят сообщить местным племенам, что через их территорию пройдет военный конвой с вооруженным эскортом, направляющийся в Ла-Гуэру. И они хотят, чтобы шейх знал, что это не поползновение на их территорию и не нападение, а всего лишь проходящий транспорт, и чтобы шейх велел своим людям не нападать на конвой.

Это горячая картофелина, но отказаться он не может.

Тони вновь, как и пару дней назад, надевает бурнус и берет с собой в качестве переводчика повара. По дороге Камаль говорит, что этот шейх нрава строгого, однако Тони не унывает. Если чему-то он и научился за эти месяцы, так это тому, что если хочешь, чтобы тебя радушно приняли, то работает понятный всем нациям язык – смиренная улыбка.

Когда они доходят до поселения, стоящий на страже туарег, с ног до головы в синем, выходит им навстречу. Они сообщают стражнику о своем намерении переговорить с шейхом, и он просит их подождать. Через какое-то время возвращается и говорит им, что шейх занят.

– Мы подождем.

Тони делает знак Камалю: сядем ждать прямо здесь, в полусотне метров от первого шатра. Кое-кто из стариков и мальчишек, пасущих рядом овец, искоса на них поглядывает. Встречавший их мужчина куда-то исчезает. Проходит довольно много времени, и они замечают, как стражник селения украдкой выглядывает из-за полога одного из шатров, но они не пытаются ни позвать его, ни выразить свое неудовольствие. И продолжают терпеливо ждать.

Проходит еще час, и к ним подходит другой туарег. Между лицевой повязкой и тюрбаном сверкают его черные глаза.

– Досточтимый Абдул Окри примет вас в своем шатре.

Шейх ожидает их, сидя у кальяна, над которым поднимается парок с запахом мяты и гашиша. Тони кладет руку на сердце, поднимает ее к губам, ко лбу, а потом – к небу.

– Салам алейкум.

– Алейкум салам.

Шейх не двигается, но что-то в его взгляде показывает, что ему пришлась по душе та уважительная манера, с какой иностранец поздоровался. Приближенный шейха в знак вежливости протягивает Тони мундштук. В те времена, когда он частенько захаживал в кафе бульвара Сен-Жермен, не раз и не два требовал он от официанта поменять ему бокал, если не находил его безукоризненно чистым. Увидь кто-нибудь из тех официантов, как он принимает мундштук, обсосанный несколькими поколениями бедуинов, не поверил бы собственным глазам.

Тони по очереди с присутствующими с удовольствием курит кальян, хотя гашиш слегка туманит ему голову. Он знает об ошибке, которую совершают европейцы, когда вступают с арабами в переговоры. Ошибка в том, что они сразу же хотят перейти к сути дела и быстро решить вопрос. Их контрагента это раздражает и сразу настраивает на отказ. Любой договор должен иметь подготовительную стадию. Прямая линия, что так созвучна европейскому рационализму, здесь не ведет никуда. Их культура – культура кривой линии. Как полумесяц. Как клинок ятагана.

Тони максимально уважительно выслушивает истории о затопленных при жестокой засухе колодцах и верблюдах – упрямых как верблюды. И лишь когда шейх всласть наговорился, настает черед визитера. Он же, в свою очередь, говорит шейху об удивлении, которое способны вызвать некоторые животные. Рассказывает присутствующим историю о собаке, что жила у них в доме, когда он был маленьким, и о том, что эта собака, когда в селении кто-нибудь умирал и по усопшему звонили колокола, в тот день ничего не ела, оставляя нетронутым все, что ей ни давали.

Шейх и его приближенные внимательнейшим образом его слушают. Одни молчат, словно размышляя об этом странном факте, другие поддакивают, но один решает выделиться и резко заявляет, что это невозможно, потому что у собак нет души. Завязывается спор, конец которому кладет шейх: он проконсультируется по данному вопросу с одним мудрым знатоком Корана, что живет в одном дне пути.

Красивая девушка с открытым лицом приносит чашу с козьим молоком. Первым из нее отхлебывает шейх, затем передает чашу своему гостю, который тоже делает глоток и возвращает шейху, а тот уже передает ее одному из приближенных.

И после этого Тони заводит речь о своей работе летчика.

– Нам не нравятся самолеты. Мы видели, как самолеты бросают бомбы на селения, – говорит ему шейх.

– Есть и такие верблюды, которые лягаются, и собаки, которые кусаются, но это не значит, что нет хороших верблюдов и верных собак.

Шейх выслушивает перевод с самым серьезным видом и делает ему знак, чтобы продолжал.

– Наши самолеты не несут в себе бомбы, они несут только письма.

– Письма?

Один из приближенных что-то шепчет шейху на ухо, и тот кивает.

– Написанные на бумаге слова? – Шейх погружается в раздумья, потому что единственные записанные слова, которые ему приходилось видеть, были слова Корана на фасадах больших мечетей. – В таком случае то, что ты возишь туда и обратно, – священные слова?

Камаль переводит вопрос с некоторым беспокойством. Если его французский шеф ответит «нет», шейх подумает, они занимаются делом ничтожным и даже нечестивым, поскольку только слова пророков достойны быть записаны. А если он ответит «да», то соврет, а врать человеку такого ранга, какой имеется у их хозяина, – оскорбление; и если ответ будет сочтен таковым, то дело кончится тем, что их головы покатятся по песку.

– Священные ли это слова? Конечно же!

Камаль переводит, прилагая неимоверные усилия к тому, чтобы не была заметна ни его нерешительность, ни косые взгляды, бросаемые им на наточенные кинжалы, висящие у входа в шатер. Шейх, очевидно, ответом удовлетворен.

– Я был бы в высшей степени польщен, досточтимый Абдул Окри, если бы ты однажды принял мое приглашение полетать на одном из наших самолетов.

Араб пристально смотрит на него, а потом оборачивается в сторону самого древнего старика. Камаль переводит их разговор шепотом.

– В Коране сказано о том, что люди могут летать по воздуху? – спрашивает шейх старика.

– В Коране сказано о Соломоне. А я слыхал, как деды рассказывали, что Соломон летал на зеленого шелка ковре-самолете вместе со своим двором, всего более двух сотен душ.

– Но неверный не пребывает под покровительством Аллаха, – вмешивается другой. – Это, должно быть, сопряжено с большой опасностью. Ты не должен так рисковать.

Шейх кивает, и остается непонятным, то ли он сказал «да», то ли сказал «нет». Поскольку повисает пауза, Тони говорит о том, что он принадлежит к племени французов, а рядом с тем местом, где он сейчас живет, стоит лагерем племя испанцев.

– Испанцы попросили меня, досточтимый Абдул Окри, чтобы я смиренно испросил вашего благословения для их прохода по вашей земле на юг – с мирными намерениями – с транспортом грузовиков под охраной вооруженных солдат.

Шейх на мгновение задумывается.

– Если они с мирными намерениями… то почему же собираются идти с оружием? Оружие в их руках на моей земле – это оскорбление.

– Мне понятны твои слова, шейх. Но ведь эти люди принадлежат к касте воинов в племени испанцев, и они не могут снять с себя оружие, потому что оно часть их достоинства. Это как потребовать от всеми уважаемого человека, чтобы тот ходил голым.

Шейх хмурит брови при одной только мысли о том, что достойный человек может на публике полностью обнажиться.

Он на миг умолкает, а потом вновь начинает говорить, и Камаль его слова переводит:

– Хорошо, пусть не снимают оружие. Но этого оружия не должно быть видно, они должны будут скрыть его в знак уважения.

– Мне кажется, что это великодушное решение, оно свидетельствует о мудрости и чести человека его принявшего.

Приближенные к шейху советники согласно кивают, и шейх удовлетворенным жестом велит подавать чай.

Из шатра они выходят нескоро, прощаясь при помощи витиеватых фраз и сильных хлопков в области сердца.

Отойдя от шатров на несколько метров и отправившись в обратный путь, Тони испускает вздох облегчения. Еще один вздох издает Камаль.

– Мы рисковали своей шеей, – говорит араб.

– Это еще почему?

– Да когда шейх спросил тебя, священные ли слова ты перевозишь, и ты сказал «да». Ты же соврал! И меня заставил соврать! Да простит меня Аллах! Узнай они об этом – мы бы уже были покойниками.

– Ты ошибаешься, друг мой. Я не врал. Наш главный духовный лидер, месье Дора, совершенно ясно дал нам понять с самого первого дня: почта священна, – произнеся эти слова, серьезную мину он меняет на лукавую улыбку.

– Если досточтимый Абдул Окри узнает, что ты над ним потешался, он перережет нам шеи, как курицам.

Тони ставит руки в боки, быстро двигает локтями и начинает кудахтать как курица. Камаль не может удержаться от смеха.

Тони оставляет повара на песке павшим на колени лицом к Мекке отмаливать совершенное великое святотатство и медленно направляется к гарнизону. Когда он подходит к воротам, уже темнеет. Караульные солдатики, сидящие на скамейке с карабином в руках, пропускают его без лишних формальностей. Они бы и черта пропустили, лишь бы не вставать.

Лейтенант Фахардо, приезжавший к нему с визитом, и капитан Лопес сопровождают его в кабинет полковника Де-ла-Пенья. Он входит в кабинет, ординарец предлагает ему кофе без сахара и стул. Голые стены и высоко висящее распятие придают этому помещению определенное сходство с ризницей.

– Так они пропустят нас без излишних проблем? – прямо в лоб спрашивает лейтенант.

Арабы с их подходцами, кружением вокруг да около, с их желанием послушать разные истории видятся ему более забавными, хотя и здесь дела не слишком далеко отстоят от порядков шатра: если начальник скажет «да» – примут и остальные. Если скажет «нет», то и другие отвергнут. Он объясняет им, что для арабского шейха проход вооруженных людей через его территорию – демонстрация неуважения.

– Вот еще глупости! – восклицает лейтенант с юношеским задором.

Полковник испепеляет его взглядом.

– Вы бы сочли глупостью проход через Мадрид батальона английских солдат с оружием в руках?

Лейтенант краснеет и отвечает более сдержанным тоном:

– Но эти земли принадлежат нам. Это Испания.

– Они не читают «Мадридскую газету», – обрубает полковник. – Продолжайте, Сент-Экзюпери.

– После долгих переговоров они согласились обеспечить вам мирный проход, но с одним условием: чтобы оружия не было видно.

Полковник хмурит брови.

– Это невозможно. Оружие должно быть под рукой, чтобы в случае атаки обеспечить защиту конвоя. С какой стати мы должны довериться какому-то мавру?

– Речь не о том, чтобы оружие было не в пределах доступности, а только о том, чтобы его не было видно. Поймите, он командир, как и вы; он должен сохранять авторитет в глазах своих людей.

– Да как вы смеете сравнивать нашего полковника с каким-то поганым мавром? Вы, французы, всегда смотрите на нас свысока! – криком кричит капитан.

Тони смущенно ерзает на сиденье. Совсем он позабыл об испанской гордости.

– В мои намерения не входило устанавливать какое бы то ни было сравнение, капитан. Если я вас задел, умоляю меня простить. Вы просили меня о проведении переговоров, так вот, единственное, чего они хотят, это чтобы оружие не выставлялось напоказ. Вы не обязаны убирать его далеко, достаточно будет его слегка закамуфлировать. Достаточно будет прикрыть винтовки на плече какой-нибудь тканью.

– Тканью? И нам придется потакать капризам какого-то безумного прощелыги из тех, что носят бурнусы? – с громким возмущением вопрошает капитан. – Если мы на это пойдем, станет ясно, что у него власти здесь больше, чем у нас. Это унижение Испании!

– А если мы просто пойдем – и будь что будет, полковник? – не может сдержаться лейтенант.

– Если позволите, полковник, – прерывает их Тони, – я бы высказал одно соображение.

Полковник жестом руки дает ему слово.

– Все без исключения знают, что здесь распоряжаетесь вы. Шейху также известно, что вы собираетесь пройти через его территорию, с его позволения или без оного. Знает он и то, что ваше вооружение и военная подготовка чрезвычайно высокого уровня. Он не может и совершенно не хочет подвергнуть вас унижению. Единственное, чего он хочет, так это просить вас о великодушии: выполнить его скромное пожелание, чтобы он не утратил честь и достоинство в глазах своего племени.

Взоры всех присутствующих обращаются на командира, который выдерживает паузу в несколько секунд, прежде чем высказаться:

– Если дело обстоит именно так, как говорит сеньор Сент-Экзюпери, то этот шейх обнаруживает склонность к переговорам, а в наших интересах – иметь на враждебных территориях командиров, готовых заключать договоры. Если мы пойдем силой и это приведет к потерям с их стороны, то этот главарь может быть заменен на другого, гораздо более радикального, который создаст нам еще больше проблем. Если обертывание винтовок тканью позволит нам прибыть в Ла-Гуэру вовремя, без потерь и происшествий, как и требует от нас командование, то я не вижу никаких причин, почему бы нам этого не сделать. А ежели кто-нибудь спросит, зачем обертываются винтовки, мы скажем, что это делается с той целью, чтобы песок не засорял механизмы вооружения и чтобы оно было в лучшем состоянии и пригодно к использованию в случае необходимости. Если же кто-нибудь проговорится, что это идея мавра, я посажу его на гауптвахту в «Морской дом» на десять лет.

Остальные выражают покорное согласие:

– Есть!

Тони выходит из казармы, с облегчением выдохнув.

Глава 44. Буэнос-Айрес, 1929 год

Замена на вылете одного из пилотов помешала Мермозу лично встретить его в порту Буэнос-Айреса накануне, к чему он всей душой стремился. Теперь же он на полной скорости заворачивает за угол улицы Вальвидия и оставляет машину во втором ряду у входа в ресторан «Век». Бросает ключи парковщику и вихрем врывается в ресторан. Турбулентность, понукание криком медлительных работников наземной службы на аэродроме, разочарование по поводу скаредности бюрократов, холод, дожди, усталость… все отступает, стоит ему увидеть за дальним столиком Гийоме.

Мермоз сгребает его в медвежьих объятиях, чуть было не задушив. Замечает облупленную кожу на лице коллеги и обгоревший лоб, словно поджаренный на решетке.

– Гийоме, ты что-то слишком много загораешь. – И хохочет.

– А ты просто великолепен. Аргентина идет тебе на пользу.

– Сам все увидишь. Тебе здесь понравится. Жить в Буэнос-Айресе отлично. И мясо здесь просто великолепное! – Говоря это, он лукаво подмигивает одним глазом.

– Я рад, что ты мой начальник.

– Если ты еще хоть раз скажешь, что я твой начальник, я тебя тут же уволю!

И оба смеются.

– Здесь у нас трудных задач хватает, Анри.

– Так это же хорошо, правда?

– Это самое лучшее!

Официант приносит им чашки с мате, но Мермоз комично надувает губы.

– Не хочу я этого бабушкиного напитка! – говорит он на корявом испанском. – Несите нам кофе и бутылку коньяка!

И сообщает Гийоме, что ему был нужен именно такой летчик, как он, чтобы обеспечить надежность нового участка линии – до Чили, и что политическое давление также добралось до его кабинета.

– Оборотная сторона правительственных концессий на пересечение иностранцами воздушного пространства страны – разработка трудно осуществимых маршрутов, таких как линия Буэнос-Айрес – Сантьяго, связывающая Аргентину и Чили, или линия в Патагонию, которая пока что на предварительном изучении. Скорее всего, она убыточна из-за низкой плотности населения, но крайне желательна для аргентинского правительства, которое испытывает немалые трудности в объединении огромной территории – до самого южного полюса.

Он отодвигает в сторону грязные тарелки и разворачивает перед Гийоме карту Южной Америки.

– Мы должны летать из Буэнос-Айреса в Сантьяго, столицу Чили.

– Расстояние?

– Шестьсот сорок миль. Проблема – перелететь Анды. Я нашел коридор.

– Здорово ты тогда всех нас напугал.

Мермоз разводит руками и улыбается. И показывает на карте точку, где находится этот коридор.

– Знаю – это опасно.

Гийоме смотрит на него с явным интересом. Что-то не укладывается у него в голове.

– Почему лечу я?

– Ты лучший.

Гийоме недоверчиво поднимает брови.

– Признавайся: в чем дело?

Мермоз хохочет, а Гийоме качает головой. Мермоз – начальник летной службы, то есть тот, кто распределяет маршруты, и чтобы он не оставил для себя самый рискованный? Да не может такого быть!

– Анри, у меня действительно есть очень серьезная проблема, вот только не знаю, захочешь ли ты мне помочь…

– Ты же знаешь, что можешь на меня рассчитывать.

– Это очень серьезно. – И делает интригующую паузу. – Я познакомился с особенной девушкой. В высшей степени особенной. Думаю, что я в нее влюбился.

– Ну и ну! Но это же прекрасная новость.

– Проблема в том, что за последние месяцы я летал в большое количество разных городов…

– И в чем проблема?

– Так у меня подружки по всей Южной Америке, и я не знаю, что с ними делать! Не хочешь взять себе хоть одну? Все очаровательны! Мария-Елена в Мендосе, Алина в Натале, Флавия в Сантьяго… или это Кучья в Сантьяго? Мне бы по крайней мере не путать их имена при встрече!

– Ты это серьезно?

– О том, чтобы сплавить тебе подружек? И не мечтай! Ноэль меня просто убьет.

– О том, что есть одна особенная девушка.

Мермоз в первый раз становится серьезным.

– В высшей степени особенная. Я собираюсь просить ее руки.

Глаза у Гийоме становятся размером с блюдца. Когда он расскажет эту новость Ноэль, она просто не поверит. Да он и сам-то не очень этому верит.

Гийоме разливает по рюмкам коньяк, и они пьют за своих женщин.

– Ладно, Жан, не верю я, что ты повесишь свой шлем на гвоздик. Может, ты мне все-таки скажешь, почему ты уступаешь мне самую веселую линию Америки, а не оставляешь ее за собой?

Мермоз смеется.

– Теперь у меня достаточно веса, чтобы раздобыть самолет, который может перелететь Атлантику. Всю свою энергию я должен направить на это.

Следующий тост – за вызовы и победы в небе.

Мермоз берет Гийоме вторым пилотом в первый для того перелет через Анды с использованием воздушных течений и сквозной дыры в горной цепи. Со своего места он что-то кричит, и голос его не перекрывает рев мотора, но Гийоме кивает. Маршрут понятен. После нескольких удачных перелетов 15 июля 1929 года открывается регулярная почтовая авиалиния между Буэнос-Айресом и Сантьяго-де-Чили, реализуемая воздушным почтальоном Гийоме.

Мермоз концентрирует свои усилия на получении машины, которая могла бы перелетать океан, избавив их таким образом от задержки в доставке писем на борту пакетботов «Линий», вынужденных шлепать по этой луже три тысячи километров. Им нужен самолет с достаточным запасом автономного хода и хорошей стабильностью, чтобы еженедельно выдерживать двадцатичетырехчасовой перелет. Дора на его стороне, однако министерство воздушного флота Франции отмалчивается. Там до сих пор есть те, кто полагает, что речь идет о каких-то спортивных играх и достижениях и только военные полеты – дело серьезное. Его раздражает, что приходится биться за очевидное: Франция не может уступать в гонке за открытие новых воздушных линий гражданского назначения.

Его дурное настроение излечивается только длинными письмами Жильберте. Она отвечает ему, присылая очень элегантные конверты с синим ободком, надписанные старательным почерком студентки, тем самым размягчая жесткую, как панцирь черепахи, кожу Мермоза.

Регулярно, раз в неделю он летает по линии, связывающей Бразилию с Буэнос-Айресом. Как и всегда, в среду около полуночи взлетает с полосы в Пачего и приземляется в Рио в четыре часа дня. В субботу на рассвете летит с почтой обратно. В Рио он спокойно мог бы отсыпаться две ночи, восстанавливая силы. Порой он не спит ни одной: бразильские женщины завораживают Мермоза колышущимися в ритме самбы бедрами. Он живет в собственном лихорадочном темпе: летчики, которых нужно контролировать, новые линии, которые нужно открывать, его личный, назначенный самому себе маршрут, будущие линии, которые нужно планировать, ночные полеты, которые уже становятся нормой… Но и этого ему мало.

Месяцами он пишет доклады и ходатайства самому президенту «Аэропостали», Марселю Буйу-Лафону, предложения в посольство или же своим контактам во французской администрации, однако Париж не желает давать добро на открытие межконтинентальной авиалинии, пока не будет самолета с гарантированной мощностью. Никто не желает получить фиаско, которое поставит под удар собственную политическую карьеру. Все его ходатайства остаются без удовлетворения.

Когда заместитель министра воздушных сообщений Франции оказывается проездом в Буэнос-Айресе, Мермоз просит об аудиенции, но его просьба отклонена в связи с напряженностью графика. Тогда ему удается получить приглашение на прием в посольстве и устроить так, чтобы один крупный промышленник его представил.

– Месье Жан Мермоз, начальник летной службы компании «Аэропосталь» в Аргентине…

– Это вы! – с явным неудовольствием от его появления восклицает заместитель министра. Ему уже приходили от этого человека три весьма настойчивых ходатайства о поддержке трансатлантических перелетов.

Мермоз пытается пустить в ход свое обаяние, однако заместитель министра резко обрывает его тоном, не терпящим возражений:

– Успех не гарантирован, и на данный момент этот маршрут нереализуем. Аргентинская пресса от вас весьма зависима, поэтому, чтобы вы не выкинули что-то, что может поставить под угрозу репутацию французской авиации, мы ограничили поставки вам горючего лимитом в полторы тысячи литров.

Он поправляет оправу и полагает разговор оконченным. Или на это рассчитывает. Лицо Мермоза наливается такой огнедышащей краской гнева, что у заместителя министра запотевают очки.

– Единственное, что ставит под сомнение славу Франции, – так это отсутствие у вас храбрости!

Мермоз разворачивается на сто восемьдесят градусов и покидает политика на глазах у встревоженного скандалом посла и его приглашенных. Официальная жалоба на начальника летного состава компании «Аэропосталь» Жана Мермоза через два дня ложится на стол месье Дора в Монтодране. В соответствии с его прямым указанием секретарь сдает жалобу в архив.

Глава 45. Кап-Джуби (Марокко), 1929 год

У Нефертити появился загон. Теперь ни один лев не сможет на нее напасть, не смогут это сделать и бедуины или скучающие солдаты. Тони подходит к ней, и, когда он протягивает к ней руку, она покорно позволяет погладить себя по мордочке. Ни разу в жизни не случалось ему видеть, чтобы кто-то смотрел на него так пристально, как смотрит это грациозное травоядное животное. Ему кажется, что людям стоило бы многому поучиться у мудрых газелей. Газели еще никогда не воевали между собой. В черном стекле ее глаз мудрец прочтет историю Земли.

Сегодня приезжает почта, так что Тони проверяет готовность полосы, подключается к радио, чтобы убедиться, что все в порядке, а в оставшееся до прилета своих коллег время решает вернуться к Бернису и Женевьеве.

В прошлый раз он оставил их в скромном автомобиле Берниса, и едут они, сами не зная куда. Подальше от Парижа – это все, о чем просила Женевьева.

Она измотана мучительными неделями, у нее жар. Бернис в сто раз более охотно управлял бы сейчас самолетом, чем автомобилем, – ночью и под дождем, без подходящей посадочной полосы, где можно было бы приземлиться.

Уже поздно, она дремлет, убаюканная лихорадкой, и он решает свернуть с шоссе и заехать в первый попавшийся город. Струи дождя заливают узкие улочки. Туман снаружи и запотевшие стекла внутри размывают контуры всего вокруг. Вслепую движутся они по дну аквариума.

Бернис выходит из машины – расспросить людей в пока еще открытом кафе, и ему показывают дорогу к ближайшему хостелу. На рецепции пахнет пригоревшей едой. Мужчина с землисто-бледным и плохо выбритым лицом клюет носом за стойкой, на которой видны маленькие холмики трухи – результат деятельности жуков-точильщиков. Бернис колеблется: просить две комнаты или одну с двумя кроватями. Заметив нерешительность на лице клиента, мужчина поднимает бровь и спрашивает его, состоят ли они в браке.

– В браке?

Бернис так долго раздумывает над ответом, что мужчина ответ уже знает и так по-хамски с ног до головы оглядывает Женевьеву, что, не будь им столь необходим ночлег, Бернис перепрыгнул бы стойку и набил наглецу его глупую харю.

– Две комнаты, пожалуйста.

– У меня свободна только одна.

– Хорошо. Согласен. Мы с ней…

– Это меня не интересует.

И заламывает невообразимую цену за комнату, которую требует оплатить вперед, после чего протягивает Бернису ключ.

Комната под стать всему остальному. Узкая, холодная, с влажными простынями и застарелым запахом табака. Он спрашивает у Женевьевы, не сходить ли ему за горячим чаем, она лишь молча мотает головой.

– Я устала…

И это все, что может она сказать. Ложится на двуспальную кровать и засыпает. Есть одеяло, но грязное. Он накрывает ее своим пальто и садится в единственное кресло. Немного волнуясь, наблюдает за тем, как она спит. И чувствует себя неудачником оттого, что не смог привести ее в более достойное ее место, чем эта тоскливая хибара.

Совсем не похоже на то, какой он в мечтах представлял себе их первую ночь.

Тони отрывает пальцы от клавиатуры.

Никто не удосужился ему рассказать, что действительность не в ладу с мечтами.

Нужно выйти передохнуть. Он надевает шлем, очки и перчатки. На память приходит один из многочисленных циркуляров Дора, которые доставляют ему те же самые летчики-почтальоны: начальникам авиаузлов запрещается удаляться от своего аэродрома на расстояние, превышающее пятнадцать миль. Месье Дора сейчас очень далеко.

Взлетает он с небольшим раскачиванием. Если бы этот его взлет, такой хромой, видел сейчас Гийоме, он бы непременно в своей фирменной манере поднял вверх брови, словно желая соединить их с волосами на голове. Думать об этом забавно. Он пронизывает облака, поднимаясь над ними, в то место, которое похоже на вечность. И смеется.

– В вечности умирают только часы! – кричит он.

Вид под крылом – море облаков внизу – приводит его в восторг. Но как раз в тот момент, когда он чувствует себя на вершине счастья, его посещают самые мрачные мысли.

Лулу…

С неожиданной четкостью вспоминается вдруг ему один ее характерный жест: то, как она склоняла слегка голову, как делают газели, а потом медленно поднимала глаза. И думает, что счастье круглое, как шар, и всегда, выскользнув из рук, катится по улице вниз. А тоска, наоборот, имеет форму куба и застревает в горле.

Решает перевести рычаг и спускаться. Сойти с облаков.

А Бернис? Что будет с Бернисом?

На следующий день он одиннадцать раз ставил на граммофон одиннадцать различных пластинок, и каждый раз игла на пластинке скакала из-за царапин и пыли. Взял в руки перьевую ручку, хотел править текст, но чернила в ручке засохли. Тогда взял карандаш, но единственное, что смог им сделать, это накорябать рисунки на полях листов: женские фигурки с развевающимися волосами, букву «Л» из имени Лулу, мальчика, одетого принцем.

Над Кап-Джуби сгустился удушающий, словно вата, туман и стер все вокруг. Голоса караульных на территории форта перекликаются фантасмагорическим эхом.

– На четвертом посту без перемен!

– На пятом посту без перемен!

– На шестом посту без перемен!

Они ничегошеньки не видят. Никогда еще их наблюдение не было столь бесплодным, но они продолжают стоять свою вахту.

Тони возвращается к Женевьеве и Бернису в тот пансион в каком-то провинциальном городе, где она погружена в горячечный сон, а он пытается сочинять будущее. В его мозгу возникают различные картинки жизни с Женевьевой. Представляет себе, как первое, что он видит, проснувшись, это ее глаза и как он будет возвращаться домой после долгих перелетов, а дома его ждет она. Видит, как она устроилась в кресле, прижимая к себе скрипку. Думает о постели с простынями, в которых запутался ее запах.

И всю ночь напролет в этом потерянном городке она спит, а он мечтает.

После двух дней полного штиля туман рассеивается, хотя в воздухе остается дрожать какая-то горячая хмарь. Ночью его будит рев самолетного двигателя.

Одним прыжком он выскакивает из постели.

«Лате 25» – да в это время?

– Тото, Фердинанд! Срочно зажигаем огни на полосе!

Сонные механики, ворча, направляются к бочкам с дровами.

– Давай-давай! Быстрее!

Тони по звуку мотора понимает, что самолет кружит в небе, что он не может сесть в темноте. И не понимает – кто он, тот заплутавший, кого занесло к ним сюда в ночи.

Они разводят огонь в шести бочках, маркирующих полосу. Двигатель самолета переходит в другой режим, и в ночной мгле он садится.

Хороший летчик… кто же это?

– Доброй ночи, месье начальник аэродрома!

– Серр! – восклицает Тони, узнав одного из опытнейших летчиков «Линий». – Какого черта ты делаешь в небе в такое время! Почему меня никто не предупредил?

– Летим из Агадира вне расписания.

– С какой стати?

– Потому что это я распорядился.

Сзади появляется переводчик и еще один пилот-ветеран, Рейн, с выражением подчинения на лице. А рядом с ним тот, кто произнес эту фразу, инспектор компании.

– Месье Дора дал мне задание проинспектировать линию, и я воспользовался чудной ночью в Агадире, чтобы в порядке эксперимента реализовать ночной полет.

– У нас туман стоял до сегодняшнего дня. Погодные условия не благоприятствуют экспериментам.

Инспектору неинтересны его комментарии.

– Ночь настолько хороша, что Серр и Рейн полетят дальше, до следующего аэродрома.

– Но в Вилья-Сиснерос все уже спят, они не ожидают самолета! Да и радио наверняка выключили, и дежурных нет.

– Точно так же, как вы, прибывающий самолет они услышат.

Больше всего Тони раздражают даже не те сумасбродные приказы, что тот отдает, а то безразличие, с которым говорит о полете. Для этого человека полет – формальность, пара строчек в отчете. Он бы с огромным удовольствием послал его куда подальше, но месье Дора заранее их предупредил, что их обязанность – вежливое и благожелательное отношение к инспекторам: они его глаза на расстоянии тысяч километров.

Заправившись, Рейн и Серр снова взлетают, взяв с собой переводчика, а Тони в отвратном расположении духа идет спать. Встает с рассветом, слыша за стенкой, в комнате пилотов, негромкий храп инспектора. Первым делом включает радио и вызывает аэродром в Вилья-Сиснерос, чтобы убедиться в том, что его коллеги благополучно долетели.

Но они не долетели. Вилья-Сиснерос покрыт густым туманом.

Он проклинает все на свете.

Связывается с Порт-Этьенном. Ничего. В последней отчаянной попытке вызывает Сен-Луи-дю-Сенегал, крайнюю точку линии. И там ничего.

Тони очень хочется вбежать в комнату пилотов и вытащить инспектора из постели. Но драгоценное время терять нельзя. Он идет за своей кожаной курткой и вылетает на розыски своих товарищей. Туман довольно плотный, видимость ограничена. Он удаляется на восемьдесят миль от базы, а на обратном пути, когда небо уже немного расчистилось, прочесывает все прибрежную зону, возвращаясь в Кап-Джуби. Но ни единого следа летчиков он не находит.

Зато подойдя к казарме, находит вокруг жилого барака шумную толпу. Инспектор выходит ему навстречу, в окружении нескольких арабов, оборванных поденщиков, обитающих в Вилья-Бенс.

– Вам известно, что у нас пропал самолет? – гневно вопрошает его инспектор.

– Да что вы…

– Где вы были? По какой причине вы, ответственный за авиабазу, оставили рабочее место?

– Пытался помочь летчикам, которых вы отправили в полет вопреки всем протоколам безопасности.

Инспектор ничуть не смущается.

– Я занимаюсь организацией выкупа.

Лес рук и вой голосов поднимается к небу, требуя денег, как на аукционе улова рыбы. Тони входит в толпу.

– Вон! Идите отсюда! Вон!

– Но что вы делаете? – серчает инспектор.

– Гоню отсюда всех этих дармоедов. И пойду разговаривать с вождями, которые действительно могут помочь нам с выкупом.

– Вы должны спросить у меня!

Тони обводит его взглядом с головы до ног.

– Да я у вас даже «который час?» спрашивать не буду. И организую выкуп по-своему.

– Это мы еще посмотрим!

Инспектор идет в барак.

– Механики! Свяжите меня по радиосвязи с центральным офисом в Тулузе!

После нескольких безуспешных попыток Тото удается-таки установить связь с Тулузой, хотя и с ужасными помехами.

– Добрый день, месье Дора.

– Есть но… сти?

– Нет, месье. Я вышел с вами на связь, чтобы вы приказали месье Сент-Экзюпери не вмешиваться в вопросы, которые находятся в сфере моей компетенции.

– Скажите… чтобы… связался.

– Сент-Экзюпери на связи, месье Дора. Позвольте мне кое-что сказать: я отказываюсь подчиняться тому, кто подвергает опасности жизнь Рейна и Серра.

– Позвольте сказать… пару слов. Вы буде… подчиняться тому, на кого я вам укажу. И будете подчиняться инспе… тору Гиро, поскольку таково мое требование.

– Но как могу я подчиниться тому, на ком лежит ответственность за это происшествие?!

– Сможете. Потому что ответственность не на инс… торе. Он всего лишь выполнял мои распо… ия провести эксперимент с ночными по… тами. Ответ…ость на мне.

Тони сбит с толку.

– Но ведь не было никаких консультаций с Вилья-Сиснерос. Если бы была принята хотя бы эта предосторожность, нам бы сказали, что там туман.

– Я сам приму ре… ние о том, насколько вер… Гиро выполнял мои распоряжения. Вы бу…те делать то, что вам прикажет Гиро. Дайте мне инс… тора.

На лице инспектора расцветает самодовольная улыбка, а Тони чувствует, что у него от негодования горят щеки.

– Месье Дора, Гиро на связи.

– Вы отдадите распоряж… я.

– Да, месье директор.

– Прикажите …сье Сент-Экзюпери, чтобы он организо… выкуп Рей… и Серра в полном соответствии с его планом.

Инспектор на секунду умолкает, и теперь пришла очередь Тони поднимать бровь и улыбаться.

– Месье Гиро… от вас я жду подроб… доклад об инциденте.

Связь на этом прерывается.

Инспектор злобно глядит на Тони.

– Вы прямо перед шефом вешаете на меня вину за происшествие? А где чувство товарищества?

– Я вам не товарищ.

Тони уходит – нужно поговорить с Абдуллой Мухтаром, а еще известить всех вождей местных племен, с которыми у него установлены добрые отношения: он просит их сообщить ему, если у них появятся новости о местонахождении двух пилотов с переводчиком.

Он садится в «Бреге» и летит на следующую авиабазу, в Порт-Этьенн. Там он вместе с еще двумя летчиками прочесывает с воздуха местность. Нужно держаться на расстоянии мили один от другого, чтобы охватить максимально обозримое с воздуха пространство, не теряя друг друга из виду. Зона здесь враждебная, и очень важно держаться вместе.

Пустыня под ними не желает открывать свои секреты. Не удается обнаружить ни единого следа их товарищей.

Где-то в районе мыса Бохадор Тони замечает, что машина Ригеля теряет высоту. Видит, что Бургат закладывает вираж, летит вслед за Ригелем и тоже приземляется. Он делает то же самое. Место посадки ему не нравится. Невдалеке отсюда совершили посадку Гур, Эрабль и механик Пинтадо. Если у Ригеля проблемы – нужно брать его и его механика и улетать с ветерком.

У самолета Ригеля расплавился шатун, а у другого «Бреге», за штурвалом которого Бургат, подтекает масло. На одном самолете им всем не улететь. Механик говорит, что с течью масла он справится, но нужно время.

– Да, не лучшее место, чтобы здесь отужинать, – замечает Ригель. – А ты, Сент-Экс, что думаешь?

– Превратим эту песочницу в зал отеля «Ритц».

Им неизвестно, заметило ли какое-нибудь племя их приземление. Если да, то очень скоро налетит целая орава, против которой их револьверы вряд ли что-то способны сделать, да и сами они стрелять едва умеют. А если повезет, то впереди у них длинная-предлинная ночь.

В эту же ночь, в тысячах километров оттуда, в маленьком кабинете до утра будут гореть лампочки. Дора получил известие, что три самолета-разведчика не вернулись на базу, а запаса горючего не хватит на тот промежуток времени, что их нет. Он знает, что они все опытные пилоты, но территория для них враждебная. И единственное, что он может, это ждать – информации по радио, по проводу, какого-нибудь знака. Все они могли уже погибнуть. Пять потерянных самолетов за сутки. Он не может знать, не станет ли эта ночь бдением над усопшими.

В окрестностях мыса Бохадор его летчики прямо-таки в эйфории: солнце село, а к ним так никто и не наведался. Закат на их стороне. Ночь их укроет.

Они объединяют все продукты из своих неприкосновенных запасов и устраивают нечто отдаленно напоминающее праздничный ужин. Никто не понимает, каким образом, но среди банок консервов из НЗ появляется бутылка вина и еще одна – с коньяком. Аплодисменты. Начинают загадывать друг другу загадки, и Ригель блещет своей сообразительностью. Тони вынимает колоду карт. В трепещущем свете керосиновой лампы руки его обретают черты волшебства, а все остальные просто очарованы попеременным появлением и исчезновением карт.

Механик приступает к работе, как только начинает светать, и за несколько часов ему удается привести «Бреге» Бургата в рабочее состояние. Они размещаются в двух способных лететь самолетах и отрываются от земли. Их появление в Вилья-Сиснерос, как великий праздник, встречено шумным ликованием. Волна облегчения проносится по всей линии, от Сен-Луи-дю-Сенегала до Тулузы, в нервном выстукивании телеграмм.

Оператор вбегает с распечаткой сообщения в руках.

– Месье Дора, Ригель, Сент-Экс, Бургат и Лефебр живы и здоровы!

– Пишите. Я хочу, чтобы вы отбили Ригелю в Дакар следующую телеграмму: «Уважаемый месье Ригель, настоящим сообщаю, что за этот месяц вы потеряли уже второй самолет. Вследствие этого, вы лишены всех премиальных за последние тридцать дней. С уважением, Дидье Дора, директор по эксплуатации».

В Вилья-Сиснерос пустынный там-там приносит новость о том, что Серр и Рейне живы. Но новость эта хороша лишь наполовину. Взявшее их в плен племя требует в качестве выкупа миллион верблюдов, миллион винтовок и освобождения всех бедуинов, плененных во время войны в Мавритании французами.

– Это восточный базар, и торговля будет долгой, – говорит им Тони. И не ошибается. Вернутся они только через шестнадцать недель.

Глава 46. Бразилия, 1929 год

Директор по эксплуатации компании говорит Мермозу, что ему следует набраться терпения и попридержать свое стремление связать авиапочтой Европу и Америку и что политические вопросы решаются не так быстро, но ждать он не умеет.

Терпение не входит в число его добродетелей. Что проявляется прямо сейчас, когда он летит к Флорианополису. Маршрут проложен по побережью, чтобы при вынужденной посадке можно было использовать огромные пляжи, однако ветер дует самолету прямо в нос, толкая машину назад, и это обстоятельство безмерно его раздражает. Он решает отклониться от маршрута и срезать наискосок, над сельвой. И думает, что по возвращении в Буэнос-Айрес сам наложит на себя штраф.

Во Флорианополисе он приземляется с удивительной пунктуальностью и одним прыжком оказывается на полосе, но тут же на лице его проявляется неудовольствие: он понимает, что никакого механика с заготовленной бочкой бензина поблизости не видно.

К нему подходит парень с почтой, один из тех, кто занимается перегрузкой почтовых мешков, и Мермоз набрасывается на него:

– Топливо! Какого дьявола, куда механик подевался?

Молодой креол неохотно пожимает плечами. Мермоз одним рывком сдирает с себя шлем с очками и швыряет его на землю. Начальник аэродрома бегом бежит к нему, жестами призывая к спокойствию.

– Черт тебя дери, Дакоста! Где гребаный бензин?

– Механик уже на подходе.

– На подходе?

– Он сказал, что тотчас же вернется.

– Тотчас же? И когда будет это «тотчас же»? Я сам залью бак бензином!

– Но ключ есть только у него.

– Да я дверь выломаю!

– Это огнеупорная дверь, очень дорогая.

– Нет ничего дороже времени! К дьяволу эту дверь!

Мермоз уже ушел с полосы и направляется к складу с горючим, когда подбегает механик с ключом. И как только тот оказывается перед ним, Мермоз хватает его за нагрудник комбинезона и трясет.

– Что это ты такое о себе возомнил? Думаешь, что можешь задерживать всю американскую почтовую линию? Ты уволен! Но сначала – полный бак, или я тебе сейчас бока намну.

Рабочий в ужасе бежит к самолету заливать бак. Дакоста подходит и очень осторожно говорит:

– Месье Мермоз, вы ведь над сельвой срезали, не так ли?

Мермоз кивает.

– С этим встречным ветром – мы думали, что вы вовремя не поспеете.

– А я поспел! Его обязанность – быть на месте!

– Он очень исполнительный человек. Видите ли, его супруга вот-вот родит. Она потеряла сознание в начале родов, вот его и позвали. Не каждый ведь день дети рождаются. И при всем при этом он ведь обратно бегом бежал, чтобы быть здесь вовремя, к моменту стыковки.

Механик только что заправил бак, и у него начинают дрожать ноги, когда он видит приближающегося начальника пилотов, на полголовы его выше и в полтора раза шире, с правой рукой, сжатой в кулак. Но прежде чем тот начинает бормотать свои извинения, Мермоз очень мягко произносит:

– Дакоста говорит, что вы отличный работник. Если бак уже залит, не теряйте времени – идите к жене.

После чего сует кулак в нагрудный карман механика и потихоньку оставляет там пятидесятифранковую банкноту.

– Это рождение нужно отпраздновать.

Мермоз прилетает в Рио-де-Жанейро уже в темноте, выжатый как лимон, с четвертьчасовым опережением графика. Подарок в пятнадцать минут для пилота, который подхватит эстафету и отправится в Уругвай. Он направляется к аэродромной конторе, навстречу выходит начальник авиабазы.

– Плохие новости, месье Мермоз.

И протягивает радиограмму: Мальо, летчик из Аргентины, работавший на разработке новой линии в Парагвай, упал и разбился в получасе лета от столицы.

Они смотрят друг другу в глаза.

– Парень не должен был очень страдать. Ты слишком занят, пытаясь выровнять машину, чтобы о смерти беспокоиться.

Мермоз соглашается.

– Семья – вот кто действительно страдает. Видел я однажды этого парня в Пачеко. На аэродром его подвозили мать с отцом – на телеге, запряженной мулом. Совсем бедные люди, месье Мермоз. Когда он шел к полосе, я видел, как они крестились. А теперь у них даже и последнего утешения не будет – сына похоронить.

– Но тело-то привезут на родину.

– Туда поезда не ходят, а с этой жарой никто ведь не станет ждать, когда бюрократия все бумажки выправит. Семье пошлют часы, если, конечно, какой-нибудь плут по дороге их не стащит.

– Дайте мне карту. Полечу в Парагвай. Доставлю его на самолете.

– Гроб не пройдет, у «Лате» – дверца узкая.

– Посмотрим.

Начальник аэродрома знает, что ничто не способно заставить его отказаться от принятого решения.

– Вылетите рано утром?

– Подготовьте мне самолет с полным баком горючего и омлет с кофе. Вылетаю через пятнадцать минут.

– Метеосводка…

Мермоз уже шагает к домику пилотов.

Сутки спустя над Пачеко раздается жужжание мотора мощностью в четыре сотни лошадиных сил. Работники наземной службы наблюдают за тем, как при сильном ветре заходит на посадку накренившийся в воздухе «Лате», весьма опасно раскачиваясь. Самолет на расстоянии имеет необычный профиль. Когда он приближается, механики, служащие конторы, работники наземных служб – все выходят смотреть, что такое движется на них с неба. С бока фюзеляжа, обеспечивая опасный боковой крен, вертикально прикрепленный к контрфорсам крыла, летит гроб. При особенно сильном порыве ветра самолет наклоняется в противоположную сторону, и Мермоз, выправляя машину, поддерживает гроб плечом. Садится он с таким наклоном, что едва не задевает крылом полосу, но все же ему удается сохранить равновесие, и после зигзагообразного торможения самолет с необычным грузом останавливается.

Когда удивленные лица заглядывают в кабину, Мермоз снимает шлем.

– Сообщите родным Мальо. Скажите им, что его товарищи вернули их сына домой.

Глава 47. Кап-Джуби (Марокко), 1929 год

К тому моменту, когда Женевьева просыпается, Бернис даже еще не засыпал. Утренний свет усугубляет запущенный вид комнаты с позеленевшими от сырости стенами. Женевьева с брезгливостью оглядывает простыню, на которой спала. С нотками отчаяния в голосе она вопрошает:

– Где я?

Бернис не запомнил название городка, но это и неважно. Зато он хорошо знает, где Женевьевы нет. Они оба это знают. Ее сейчас нет в ее мире, где все вещи вокруг красивые и надежные и служат заслоном от серости жизни. В этой каморке нет ничего, что ей принадлежит, и ничего, что могло бы принадлежать.

Он встает с кресла, чтобы подойти к ней, и Женевьева невольно отшатывается назад. Смотрит на него испуганными глазами оленя, и в этих глазах читается замешательство протрезвевшего.

Женевьева переводит взгляд в окно. Стекло такое грязное, что свет проникает еле-еле, словно не утро на дворе, а вечер. Бернис думал, что его любовь к ней все излечит, все озарит. Он ошибался.

Тони на мгновенье отрывает пальцы от клавиш своего рояля и думает о тех бочках, что пылают в ночи по сторонам полосы. И ему кажется, что любовь – это и есть маленькие костры, которые почти не дают света, которые всего лишь показывают безбрежность мрака, окружающего нас.

Бернис смотрит на нее, но она уже не с ним. И когда она заговаривает, он заранее знает, какие слова она произнесет:

– Отвези меня обратно домой.

И пока мешки с почтой в Кап-Джуби прилетают и улетают, пока продолжаются медленные и драматичные переговоры по выкупу Серра и Рейна, Тони продолжает в пустыне стучать по буквам пишущей машинки.

Сидя на стуле, он тяжко вздыхает. Нечего и говорить, что многим читателям, в особенности ему самому, гораздо больше пришлось бы по душе, если бы Бернис подошел к ней, взял за руку и, пристально глядя ей в глаза, сказал: «Давай вместе построим наш дом». Но он не может этого сделать. Бернис не может этого сделать. Оба они услышали тот пренебрежительный, даже презрительный тон, с которым она произнесла эти слова: «Отвези меня обратно домой», – как будто бы Бернис – часть преследующих ее бед. Женевьева хочет вернуться в свой мир. Создать свое лето.

На обратном пути в Париж они почти все время молчат. Она, тяжко перенося утрату сына, высоко держит голову, желая казаться дерзкой и исполненной достоинства, несмотря на боль утраты. Ее терзает мир, весь окружающий ее мир. В том числе и Бернис, потому что он тоже часть заговора посредственности, потому что он не маг и не чародей, не смог заставить вращаться земной шар по-другому.

И только когда они оказываются на бульваре, перед входом в ее дом, и он спешит выйти и открыть перед ней дверцу машины, Женевьева выходит из скорлупы своего отчуждения и поднимает на него взгляд. На мгновенье сдвигает пелену затмения и медленно проводит по его щеке тыльной стороной пальцев. Это ее прощальный подарок.

Дописав последнюю строчку и поставив финальную точку, он понимает, что Бернис и Женевьева ушли из его жизни и унесли с собой – багажом – его мятежные мечты.

Этим вечером механики сбежали в Вилья-Бенс. Ему приходится ужинать в одиночестве, подъедая подсохший кускус. Вопреки всем его ожиданиям, окончание книги не вызвало в нем ликования. Он открывает для себя, что писатель абсолютно собой недоволен, когда его труд завершен. Когда он начинал, в его голове звучала мелодия и били литавры, но все, что получилось, – горстка слов. И ему думается, что отличие то же, что между самой музыкой и ее записью нотными знаками, развешанными на бельевых веревках.

На следующее утро он все так же опустошен, и, когда идет бриться, рука повисает плетью: он не понимает, для кого ему бриться. Тут появляется Тото и объявляет, что у него гости.

– Гости?

И вот он уже воображает, что некая прелестная девушка с длинными белокурыми волосами обогнула половину земного шара и явилась сюда, желая признаться ему в любви. Впрочем, он согласился бы и на черную головку, и на каштановую, и на рыжую… и даже на лысую! Он смеется. И видит в зеркале весельчака Тони: тот выскочил откуда ни возьмись и строит рожи другому Тони – высокопарному и печальному. Наверняка это какой-нибудь испанский офицер, но на всякий случай он надевает свежую рубашку.

Стоит ему высунуть нос наружу, как он уже точно знает, что его гость – это не выдуманная девушка, благоухающая «Шанель», потому что до него доносится запах кислого козьего молока и застарелого пота. Сидя на земле, оперев прямую спину о стенку жилого барака и сохраняя даже на голой земле царственное величие, на него пристально смотрит шейх Абдул Окри.

Рта он не раскрывает, но оба понимают: шейх явился, чтобы человек из племени тех, кто летает, выполнил свое обещание.

Тони надевает на его голову шлем и пристраивает на лице очки без малейшего сопротивления с его стороны. Он позволяет делать с собой что угодно, как ребенок, застывший без движения, чтобы мама перед выходом в школу провела в его волосах пробор. Тони показывает ему, что нужно сесть в переднюю кабину «Бреге».

Мотор загрохотал, и самолет неуклюже начинает двигаться в воздухе, словно неумелый пловец. Набирая высоту, Тони чувствует, в каком напряжении застыл его пассажир, ему даже кажется, что тот сжал кулаки. Человеку, для которого самая высокая доступная точка – спина верблюда, переживать подобное, должно быть, умопомрачительно страшно, но вождь Абдул Окри не издает ни звука.

Самолет выравнивается, и плечи шейха понемногу расслабляются. Наконец он наклоняет голову вниз и смотрит на землю. В первый раз пересекает он пустыню, не ощущая жара песка под ногами. Он медленно раскидывает руки. Ветер увлекает назад рукава его туники, превращая их в знамя. Тони не понимает, что тот делает, пока не вспоминает об их разговоре несколько недель назад: «Быть птицей…» Шейх Абдул претворил в жизнь мечты его предков: парить орлом над пустыней. Тони неизвестно, смеется ли шейх, – оглушительный рокот мотора не дает ничего расслышать. Они летают несколько часов, нарушив предписания абсолютно всех протоколов. А когда он замечает безмятежно парящую в небе стаю чаек над бесконечным пляжем за мысом Бохадор, тут же, как маленький шалун, спускается и распугивает их пропеллером. Птицы неожиданно взмывают вверх, и в небе разворачивается впечатляющая пляска жизни, словно в первый день творения.

Дюны и цепь невысоких холмов остаются позади. Время от времени шейх показывает на что-то на земле пальцем – может, на какое-то место, в котором он когда-то, после многих дней пути, побывал с караваном. Потом вновь складывает руки и умолкает. Никогда в жизни он не заходил так далеко. Пустыня, которую, как ему думалось, он знает, как свои пять пальцев, оказалась гораздо обширнее, чем его долгая жизнь. Чем любая жизнь.

Долетев до залива Синтра, они видят перед собой небольшую гряду облаков. Тони поднимается выше, чтобы немного в них порезвиться, и шейх, увидев, что они вот-вот столкнутся с облаками, каменеет в кресле. Тони хохочет. Из чего, интересно, по мнению шейха, сделаны облака? Да его знания на уровне новорожденного! «Бреге» достигает белой гряды и входит в них, словно ложка в сбитые сливки. Весь мир исчезает, самолет начинает потряхивать, по обе стороны от них развеваются ленты газа. Он видит, как шейх протягивает руку, стараясь их поймать, и в изумлении качает головой. Теперь до конца своих дней он, сидя перед кальяном, сможет ночи напролет рассказывать о том, как однажды трогал облака.

Проходят над Агадиром, и пустыня понемногу становится менее суровой, покрываясь легкой тканью кустарников и другой растительности. Взят курс на Сен-Луи-дю-Сенегал, и пейзаж под крылом постепенно изменяет цвет. Шейх Абдул указывает на первые деревья. Вон там одно. А там – еще два. А там, там – целая группа. Хлопковые деревья, пальмы, акации, огромных размеров баобабы. Рук начинает не хватать. Наконец он прекращает размахивать руками и застывает под магнетическим воздействием пейзажа.

Реки расширились, земля стала зеленой – того цвета, который мусульмане видят во сне. И тогда шейх оборачивается. Старый, закаленный пустыней обитатель Сахары, непоколебимый вождь племени, жестокий воин льет слезы за стеклами очков пилота. Тони в растерянности глядит на него, а пассажир настойчиво показывает вниз.

Но Тони не видит ничего сверхъестественного. Там всего лишь небольшой лесок. Ничего особенного. Пока наконец он не догадывается.

Лес…

Шейх Абдул Окри даже представить себе не мог, что в мире существует столько деревьев. Быть может, в тот момент он вспомнил о своих пыльных кустиках, что растут возле его шатра, и ему стало жаль их, затерянных в песках. Тони охватила нежность к этому человеку и его людям, всем народам этой суровой земли, рассеянным по пустыне, как тот же песок, но, однако, людям гордым.

Ему и в голову не могло прийти, что он станет свидетелем слез такого горделивого шейха. Тони вздыхает, расчувствовавшись. Человеческое существо – эгоистичное, вызывающее порой отвращение, мелочное, способное на самую ужасную жестокость, – в то же самое время может быть созданием, до слез растрогавшимся при созерцании тысячелетнего спокойствия деревьев. Он наклоняется вперед и кладет руку на плечо сына Сахары.

И думает, что каждый человек – это чудо.

Глава 48. Кап-Джуби (Марокко), 1929 год

Тони идет к загону навестить Нефертити. В эти последние недели он так закрутился в делах, связанных с вызволением попавших в плен испанских пилотов, что не жаловал ее вниманием. Она совсем выросла – теперь это стройная красивая газель. Подойдя к загону, он видит, что животное толкает лбом деревянную ограду, безуспешно пытаясь пробить себе дорогу своими смешными рожками.

– Нефертити!

Но она на его зов не откликается. И продолжает настойчиво бодать ограду.

– Не дури! Там, за оградой, охотники. Там водятся ядовитые змеи, есть лисы, да и лев может попасться. А здесь у тебя есть все: еда, вода, безопасность.

И вдруг понимает, что говорит совсем как месье Шаррон, начальник бухгалтерии на черепичной фабрике, когда он сообщил ему о своем уходе. Тони идет к ней и гладит ее шею, а она с прежним упорством толкает лбом ограду. Он глядит на линию горизонта, где в этот вечерний час свет уже смягчается.

– Ты услышала зов.

Тони гладит ее мордочку, а она глядит на него с грустью, прекрасной грустью оленей. Он идет к воротам и снимает жердину, подпирающую грубую деревянную загородку.

– Там ты будешь страдать, тебе придется убегать от страшных хищников, придется добывать себе пищу в поте рогов твоих… Но ты хочешь быть свободной.

Нефертити смотрит на него.

– Ты храбрая девочка.

Как только он поднимает загородку, газель молнией бросается вперед. Без капли сомнения. Не останавливаясь. Не оглядываясь. Вскоре это уже только точка, теряющаяся вдали: она бежит навстречу своей судьбе.

Он так долго глядит ей вслед, что опускается ночь, и его пробирает дрожь.

«А что с моей собственной судьбой? – спрашивает он себя. – Этот аэродром в глуши, далекий от всего на свете, разве не тот же загон, что защищает меня от настоящей жизни?»

Что стало с любовью? Лулу убежала так же стремительно, как и газель. Нужно ли ему нестись за ней галопом? Нужно ли бежать в противоположную сторону в поисках другой любви? Ответа он не знает. А еще спрашивает себя, должен ли он довольствоваться тем, чтобы жизнь описывать, или стоит броситься в жизнь с головой, чтобы жить.

Солнце садится в море за той полуразрушенной морской тюрьмой, где стражу несут уже только акулы, и он чувствует, что настал час возвращаться. Хотя и не знает куда.

Утром он посылает телеграмму директору по эксплуатации с просьбой освободить его от должности начальника авиабазы в Кап-Джуби.

Ни разу даже не намекнув об этом – он никогда не говорит таких вещей, чтобы работники не расслаблялись, – Дора доволен его работой и понимает, что лучшего человека на это место ему не найти: Тони удалось завоевать доверие и уважение испанцев, он установил дружеские отношения с местными племенами, да и его личные качества позволили сделать так, что один из самых нелюбимых пилотами перевалочных пунктов, пугавших перспективой застрять на пару дней на этой жаровне, стал не таким страшным. Никто не выдерживал ссылки в Кап-Джуби более чем на три месяца, а он там полтора года, так что Дора уже месяцами ждет от него заявления об увольнении.

Ответ Дора не заставляет себя долго ждать: «Назначить начальником линии в связи с расширением „Аэропостали“ в Южной Америке».

Тони скачет от радости и требует поставить на стол последнюю бутылку вина, оставшуюся в кладовой. И сразу же шлет ответ Дора: «Сможете предоставить мне месяц отпуска навестить мать и сестер до отъезда в Америку?»

Ответ Дора столь же скор: «Неделю».

Через несколько дней прибывает его сменщик, пилот-ветеран, которого Тони пылко обнимает и вводит в курс дел. А потом упаковывает свой бурнус, двое брюк и пару рубашек, выживших в пустыне. Самая ценная часть его багажа – двести машинописных листов романа, который пока еще не имеет названия.

И идет прощаться с Абдуллой Мухтаром.

– Помнишь газель, которую я приручил?

– Да.

– В конце концов она пожелала уйти.

– Так и должно было быть.

– Но все мои старания ее приручить пошли прахом.

– Конечно же, они не пошли прахом. Теперь ты всегда будешь любить газелей, каждую из них. Потому что в каждой из них ты будешь видеть свою газель.

В испанском форте военные, которые вечерами играли с ним в шахматы, прощаются по-дружески. Даже те офицеры, которые обращались с ним свысока, прониклись добрыми чувствами и по очереди ставят всем присутствующим рюмку за рюмкой в баре, потому что без выпивки испанцы ничего не отмечают. У всех уже блестят глаза. Полковник Де-ла-Пенья организует ему неожиданный прощальный подарок: когда Тони направляется к выходу из форта, сильно перебрав и выписывая ногами восьмерки, караул берет под козырек и отдает ему маршальские почести.

В Тулузу он летит пассажиром, вместе с почтой. Высадившись в Монтодране, в своем единственном костюме, пыльном, но вполне приличном, Тони наблюдает за разгрузкой почтовых мешков рабочими. Мешки моментально оказываются на земле в ожидании тележки, и он читает проштампованную надпись на мешковине: «Южный почтовый».

– Южный почтовый.

И тут же решает, что таким будет название его романа.

В Париже он чувствует себя призраком. Большинства его друзей здесь нет: кто-то в отъезде, кто-то перебрался жить в другие места. Город полон людей, но своего места он среди них не находит. Сидя на террасе кафе на площади Согласия, он ждет Жана Прево, редактора того литературного журнала, в котором был опубликован его первый рассказ, того человека, кто в наибольшей степени подтолкнул его к писательству. И не может не смотреть с некоторым неудовольствием на всех этих проходящих туда и сюда мужчин в темных шляпах и женщин в ярких костюмах.

И вот появляется Прево, корпулентный и моложавый, и встает перед ним в боксерскую стойку, ожидая, что Тони ответит ему защитной позой. Тот это и делает, но как-то вяло.

– Что, не понравился тебе твой первый день в Париже?

– Да посмотри на этих людей: только и делают, что снуют из норки своей квартиры в норку конторы.

– А что в этом плохого?

– Это ужасно! И это все, что может предложить Париж? Жизнь чиновников?

– Выпьем же за это, – по-клоунски говорит Прево. И вызывает на лице Тони улыбку.

– Иногда я принимаю себя слишком всерьез, так?

– А порой – слишком уж в шутку! Ну и что!

Прево предлагает следующий тост – за его возвращение. А потом Тони поднимает еще один – за женщин с маленькой ножкой. Прево пьет за авиаторов-почтовиков, а Тони отвечает ему: за всех тех, кто не устает поднимать тосты.

Кальвадос – неплохое лекарство от меланхолии.

Прево в ту же ночь с увлечением прочитывает «Южный почтовый» и лично рекомендует роман к публикации издателю Гастону Галлимару. Он знает, что повествование не очень крепко сшито, местами даже несколько бессвязно, что все пропитано лиризмом, который превращает Женевьеву в принцессу из волшебной сказки. Но есть в этих страницах нечто такое, что неотвратимо завораживает издателя.

Глава 49. Буэнос-Айрес, 1929 год

В порту Бордо Тони поднимается на борт корабля, направляющегося в Буэнос-Айрес. Он прикупил себе несколько костюмов, пару шляп от Борсалино и наручные часы «Бенрус» с отдельным табло для секундной стрелки. С тем, что он скопил в Кап-Джуби, да еще и при повышении зарплаты с его переходом на должность ответственного за линию в Америке, его карманы в первый раз в жизни лопаются от денег. Но, несмотря на горы сладостей, которые он купил своим родным и упаковал в чемодан, самое ценное, с чем он покидает Европу, это нежность его матери и контракт с Галлимаром на публикацию «Южного почтового».

Все восемнадцать дней морского пути он курит на палубе, проходит автодидактический курс дегустации коктейлей и развлекает ребятишек карточными фокусами. Поглядывает на юных девушек в салоне, но внезапно к нему приходит осознание того, что он уже не так молод. Волосы начинают светлеть, да и поддержание веса тела в рамках требует определенных усилий.

– Пожелай Господь, чтобы французы оставались тощими, не появились бы круассаны! – радостно восклицает он за завтраком, к удовольствию сотрапезников.

День за днем он, опершись о борт трансатлантического лайнера, проводит целые часы, наблюдая за волнами. Пассажиры с любопытством поглядывают на этого высокого курносого мужчину, безупречно одетого и, похоже, одинокого, который, думая о чем-то своем, глядит на волны и порой аплодирует волне с гребешком, словно смотрит балет.

В эти дни его воспоминания о Лулу подобны приливам и отливам. Приходят и уходят. Нарастают и отступают.

В один из таких дней он обдумывает посвящение к «Южному почтовому». Конечно же, он посвятил роман Лулу. Однако она не ответила на его письмо, в котором он спрашивал, согласна ли она на то, что ее имя появится в книге. И он задается вопросом, не будет ли это неуместным теперь, когда она мать семейства. Мучается сомнениями, но в конце концов решает послать телеграмму в издательство и попросить, чтобы посвящение убрали. Это вообще-то не так важно. Она поймет. Вся книга посвящена ей.

Проходит еще несколько дней, и на горизонте показывается земля. Широченный залив Рио-де-ла-Плата медленно подводит лайнер к порту Буэнос-Айреса, что стряхивает дремоту, вырастая из глубины темных вод. Пассажирскому терминалу отведен отдельный причал, в отдалении от несколько потрепанных навесов. Крики чаек кажутся Тони дурным предзнаменованием. Толпа людей на пристани: некоторых пассажиров встречают, и Тони с грустью наблюдает за радостными объятиями, блеском в глазах, искренними проявлениями эмоций встречающих и встречаемых. Само прибытие туда, где тебя никто не ждет, неизменно покрывается патиной грусти.

Носильщик следует за ним по терминалу, толкая тележку с его чемоданами. Его взгляд задерживается на солдате аргентинской армии, который бросает на землю вещмешок и стремглав бросается навстречу миловидной девушке с детской челкой, что бежит к нему. Добежав, оба останавливаются в нескольких сантиметрах и смотрят друг на друга с таким счастьем во взоре, что даже не решаются прикоснуться, чтобы его не вспугнуть. Тони кажется, что он свидетель импровизированной свадьбы у причала. Даже чего-то лучшего, чем свадьба. Он так погружен в созерцание этой встречи, что не замечает, как кто-то подходит к носильщику и, протягивая банкноту, знаками показывает ему, чтобы тот испарился. Происходит смена толкающего тележку носильщика: теперь он другой – выше и шире. И спрашивает у него по-испански, но с сильным французским акцентом:

– Где гребаный сеньор пожелает сгрузить эти чертовы чемоданы?

Тони вздрагивает и, ошарашенный, оборачивается. На носильщике твидовый пиджак с красным шарфом. А следом за ним – еще один красавец. Из его губ падает сигарета.

– Будут еще распоряжения?

Мермоз разражается оглушительным хохотом, а Гийоме торопится его обнять.

– Черт побери, Тони, эта тележка весит тонну. У тебя багажа как у русской балетной труппы. Каким дьяволом набил ты эти чемоданища? Песком из барханов?

– Кое-чем получше.

Он снимает с тележки один из чемоданов и укладывает его на влажные плитки причала. Откидывает крышку, и глазам изумленной публики открывается, что он полон бутылками шампанского «Крюг». И прежде, чем его друзья приходят в себя, Тони вынимает из деревянного футляра набор бокалов и откупоривает одну из бутылок. Люди оборачиваются и с удивлением наблюдают эту сцену.

Шампанское теплое, но для них – божественного вкуса.

Двое из тех, кто глазеет на них, это статный военный и девушка с челкой. Тони достает еще одну бутылку и направляется в их сторону. На своем ломаном испанском он просит их принять ее.

– Это мой свадебный подарок.

– Вы угадали, сеньор! Но как вы узнали, что я женюсь? – наивно вопрошает солдат.

Тони переводит взгляд на симпатичную девушку: она зарделась от смущения, но разговор ее забавляет.

– Да потому что ты стал бы безумцем, если б этого не сделал!

Три летчика садятся в такси, до самой крыши нагруженное чемоданами. Друзья забронировали Тони номер в отеле «Мажестик».

Этой ночью Мермоз ведет их на экскурсию по самым шумным заведениям Буэнос-Айреса.

– Жан, а ты как – еще не остепенился? Не пристроил голову, как говорят испанцы? – интересуется Тони.

– Все верно. Голову пристроил. Но не остальные части тела!

По дороге он говорит друзьям, что когда летает в Бразилию, то неизменно идет к Жильберте, и что при этом все вокруг как будто стихает, воцаряется мир и спокойствие, и что в ней он обрел ту тихую любовь, которой жаждал всю жизнь. Но у Мермоза такие аппетиты, что жить одной жизнью ему недостаточно.

В питейных заведениях с приглушенным освещением и бутылками ликера на столиках женщины, как помешанные, бросаются ему в объятия, а он только хохочет. Тони кажется, что весь мир вращается вокруг него, как карусель, виной чему, по-видимому, виски с содовой. Когда Мермоз уже погребен под женщинами, одна из них с кокетливой улыбкой поворачивается к его спутникам. Гийоме с любезной улыбкой говорит «нет». Под слоем косметики и тушью на бесконечных ресницах они прячут трогательную хрупкость. Тони они кажутся полевыми цветами на обочине дороги. Он с первого взгляда влюбляется сразу во всех и выходит из заведений с татуировками губной помадой во весь лоб.

Когда бары уже закрыты, они доходят до Агуэро, сворачивают на Корьентес и добираются до скромных забегаловок вокруг «Продовольственного рынка», где доставщики товара заправляются перед началом трудового дня еще до рассвета. Сидя на табурете и едва удерживая равновесие, Тони указывает рукой на старое зеркало за стойкой, на котором хозяин заведения записывает меню дня. И промеж строчек перечня цен на тушеное мясо и супы угадываются три несколько смазанные головы.

– Эти вон там, это мы.

– Грандиозное открытие! – подтрунивает Мермоз.

– Я хотел сказать, что мы настоящие – не те, что сидим здесь, а те, что смотрят на нас из зеркала.

Гийоме скашивает на него взгляд. Он Тони не понимает, а в этот час даже не хочет прилагать усилия, чтобы понять. Мермоз, наоборот, обводит его заинтригованным, преувеличенно театральным взглядом.

– Если те, что в зеркале, настоящие, то мы-то, черт возьми, кто такие?

– Вот в этом-то и вопрос, Жан, только ответа у меня нет. Я не смогу это хорошо объяснить, но каждый раз, когда я смотрюсь в зеркало, я вижу там другого, не себя. И если это он Антуан де Сент-Экзюпери, то тогда я – самозванец. Потому что я не он… Следишь за моей мыслью?

– Черт возьми, Тони, да ты так с ума меня сведешь! Водочки надо заказать.

Мермоз замечает, что на рынок заходит стайка молодых женщин, которые направляются готовить к началу торгового дня прилавки с фруктами и рыбой. Он встает с табурета и идет к порогу, чтобы сделать им реверанс.

Гийоме хмурит брови.

– Они ж подумают, что ты над ними насмехаешься.

– Вовсе нет! – говорит Тони. – Они видят, что это знак истинного почитания. Мермоз обожествляет женщин, причем всех.

Самая старшая из них сурово сдвигает брови, однако юные кокетливо хихикают и, зардевшись, убыстряют шаг.

Рассвет застает всех троих с заплетающимися ногами. Бредут, обнявшись. Напевая кое-как переведенные на французский язык болеро.

Через несколько дней Мермоз везет Тони в гости к одному своему аргентинскому другу, летчику. В доме на стол килограммами выставляется жаркое, литрами – пиво, вино, коньяк, а также подаются сигары, смех и высокий градус разговоров на банальные темы с целью произвести впечатление на неких сеньорит, которые, возможно, и сами весьма предрасположены к тому, чтобы быть впечатленными.

Под воздействием меланхоличного бандонеона и выпитого алкоголя гости принимаются петь столь же воодушевленно, сколь и фальшиво. Сам Мермоз подхватывает песню, повязав галстук на лоб на манер индейца. Тони пытается начать беседу с одной юной англичанкой – очень белокурой и чрезвычайно пьяной. Он всеми силами стремится продвинуть свой флирт, но она лишь трогает пальцем его курносый нос и смеется. В один прекрасный момент ему начинает казаться, что он-таки сможет завоевать ее при помощи своего таланта: она ведь не перестает хихикать. На самом деле она ни слова не понимает по-французски. Все еще смеясь, девушка встает и уходит, оставляя его с носом, сразу и навсегда. Мермоз появляется как раз вовремя.

Лоб его по-прежнему опоясан галстуком, но голос совершенно серьезный, как будто он уже за пределами праздника.

– Пошли?

– Куда?

– В центральный офис.

В это неурочное время офис выглядит фантастически. Свет включился, но Тони не может отделаться от ощущения, что оказался среди декораций. Пустые стулья, заваленные бумагами столы, застывшие календари, спящие телефоны, часы, тикающие ни для кого. Склад накладных, кип документов и разных папок.

Мермоз ведет его в свой кабинет. Достает из ящика стола какой-то блестящий предмет, похожий на зажигалку, и подходит к огромной карте Южной Америки. Мнимая зажигалка на самом деле заканчивается ярко-красным кончиком, который он ставит на точку Буэнос-Айреса. И медленно ведет вертикальную линию к югу. Очень длинную линию, в полторы тысячи километров, до Комодоро-Ривадавии, где рукой подать до Магелланова пролива.

– Что это? – интересуется Тони.

– Патагония. Сейчас это всего лишь нарисованная линия, а тебе предстоит создать линию авиапочты.

Тони подходит к карте поближе. Линия, проведенная Мермозом, вызывающего цвета крови, но пахнет сладким ароматом женщины.

– Я туда уже несколько раз летал и кое о чем на словах договорился, но с этой минуты заниматься всей бюрократией будешь ты. Тебе придется проинспектировать все аэродромы, уволить криворуких работников, а на следующий день взять их обратно, потому что найти квалифицированный персонал невозможно.

Из шкафчика он достает стеклянную бутылку и разливает в стаканы виски.

– Давай выпьем.

– А за что пить будем, Жан?

– Это ты сам скажи…

– Тогда выпьем за губную помаду!

Глава 50. Патагония (Аргентина), 1930 год

Патагония даже для аргентинцев – синоним глуши, почти пустыни. Миллион квадратных километров, полторы Франции. Огромная территория, исхлестанная ветром, который и камни с места на место носит.

Тони излетал ее всю из конца в конец, организуя линию: Баия-Бланка, Сан-Антонио-Оэсте, Трелью, Комодоро-Ривадавия, Пуэрто-Десеадо, Сан-Хулиан… добрался даже до Рио-Гальегос, что на Магеллановом проливе. Франция за работу в этой глухомани удостоила его звания кавалера ордена Почетного легиона. Но здесь, в этом небе, почести из Парижа для него как флейта без дырочек.

Пролетая над регионом Рио-Негро, что в восьмистах километрах от Буэнос-Айреса, он глядит вниз. На безбрежных полузасушливых плато кудрявые овечки исполняют свою хореографию, словно стаи белых сардинок. Зеленые с желтизной долины – бескрайний засушенный сад, который нигде не кончается. На коленях у него лежит маленький почтовый мешок: взлетно-посадочная полоса в Сан-Антонию вскоре после открытия пошла трещинами. Начальник почтовой службы Сан-Антонио в полном отчаянии обратился к нему.

– Но ведь эти письма так ждут!

Полосы нет, но это вовсе не повод, чтобы почта не доставлялась. И вот на грунтовой дороге, ведущей к аэродрому, верхом на лошади его ожидает почтальон. Он снижает свой «Лате» до минимально допустимой высоты, а почтальон пускает лошадь в галоп вслед за самолетом. Тони выбрасывает мешок за борт: этим утром почтовые сообщения в пампасы падают с неба дождем. Потом он закладывает вираж, и почтальон снимает шляпу, одновременно здороваясь и прощаясь.

Дозаправившись в Трелью, он летит дальше, на крайний юг, туда, где природа не на шутку пугает: там ветры сдувают с горных вершин снег, а в кратерах вулканов скрываются озера с парящими над ними кондорами. Каждое утро, прежде чем взлететь с аэродрома в Пачеко, он покупает газету «Ла-Расон» – не столько стремясь узнать о бесконечных перипетиях аргентинской политики, сколько для того, чтобы было что засунуть себе под фланелевую рубашку, пролетев над Трелью. В Патагонии царствует природа, а ветер – ее самый суровый министр. Он чувствует себя совсем крохотным посреди бескрайних просторов, сделанных по мерке гигантов.

Он уже дозаправился в Комодоро-Ривадавии, потом – в Руэрто-Десеадо. По мере того как добавляются градусы южной широты, мир вокруг становится все более пустынным. И вот он сажает самолет на утрамбованную земляную полосу в Пуэрто-Сан-Хулиан.

Почтовые мешки невелики, а ожидания огромны. На летном поле – люди, ожидающие его появления, и, как только самолет останавливается, они бегут к нему: босоногие и теперь крайне нетерпеливые. И когда он спрыгивает на землю, они встают полукругом, не решаясь подойти к летчику слишком близко, как будто он один из трех волхвов, пришедших с дарами. Тотчас же появляется начальник аэродрома, сеньор Витоко, вместе с местным полицейским, таким же босоногим, как и остальные местные жители, и приглашает пилота выпить с ним чашку горячего мате. Начальник аэродрома объявляет, что, если он задержится у них подольше, тот сам отвезет гостя в бордель «Ла-Каталана», где работают самые храбрые в Аргентине женщины.

– Когда несколько лет назад сюда из Буэнос-Айреса для подавления рабочей забастовки прислали шайку солдат с полковником-мясником в придачу и они расстреляли многих отцов и матерей семейств, то их за это премировали походом в бордель «Ла-Каталана». Но пять женщин обслуживать солдат отказались. Ни за что не соглашались. Представьте себе, какое это было унижение для этих кобелей!

– А что потом?

– Потом их арестовали. Но только скоро отпустили, чтобы еще худшего бардака не устроить. И вышло так, что только этим девицам и удалось одолеть столичных говнюков. Вам нужно с ними познакомиться, че!

– Я бы с удовольствием… Но почта должна отправиться по маршруту дальше, сеньор Витоко!

Тони взлетает, думая об этих удивительных женщинах. Перелет из Буэнос-Айреса до Рио-Гальегос длится восемнадцать напряженных часов при постоянной турбулентности.

Однако усталость куда-то девается, когда он долетает до серых и пустынных обширных пляжей, как ковром покрытых белым пометом бакланов. Есть что-то тревожное и в то же время притягательное в этих безлюдных океанских берегах, столь же прекрасных, сколь и суровых. А когда он летит над морем, на мгновение из воды, словно приветствуя его, показывается громадный хвост кита и вновь исчезает в таинственных водах густо-синего, почти до черноты цвета.

По песчаным пляжам и уступам застывшей лавы вулканов снуют многочисленные представители мелкого народца. Пингвины напоминают ему Шарло – ему так нравятся фильмы Чарли Чаплина! Когда он долетает до Пунта-Лойола и поворачивает к заливу, который и ведет к Рио-Гальегос, в его голову приходит мысль, что этот город с его несоразмерно широкими улицами для временных деревянных домиков, двумя дощатыми кофейнями со сквозняками и кабаре, девушки в котором закрашивают седину, напоминает ему чаплинский Юкон из «Золотой лихорадки». В Рио-Гальегос несколько десятилетий назад тоже случилась своя золотая лихорадка, заманившая горстку разных бродяг и искателей приключений в эти малопригодные для жизни широты с редкими дождями и изобилием ветров.

Аэродром в Рио-Гальегосе, будучи финальной точкой линии, благоустроен лучше всего, туда даже морем из Франции для постройки ангара было доставлено листовое железо. Когда Тони приземляется, борясь с порывами ветра и балансируя, как эквилибрист, на земле его уже ждет целая свита. Здесь даже муниципальный духовой оркестр – босоногая компания из трех музыкантов: кларнет, тромбон и огромный барабан, все музыканты – в брюках и красных адмиральских мундирах наполеоновских времен – наяривают шумные марши.

Уж эту ночь он проведет в отеле «Париж», где подают вкуснейшую рыбу, жаренную на решетке. Когда он уже собирается передать скромных размеров почтовый мешок начальнику почтовой службы, лично явившемуся – в форме, с фуражкой на голове и в сером плаще – забрать корреспонденцию, перед ним вдруг появляется невысокого роста женщина, из подбородка которой торчат несколько жестких, как проволока, волосков, а зубов во рту явно недостает. Ее слова он понимает с трудом, но говорит она с непреклонной решимостью. Видя, что он ее не понимает, она просто падает пред ним на колени, словно он сошедший с небес Господь.

– Чего хочет эта женщина, сеньор Эрасмо?

– Чтобы вы взглянули, нет ли в мешке письма от ее сына из Буэнос-Айреса. Не обращайте на нее внимания! Она просто сумасшедшая!

Но Тони наклоняется и мягко берет ее под локоть, поднимая.

– Вам нужно подождать, пока почту не разберут в конторе! Если для вас есть письмо, то его доставят прямо к вам домой.

Лицо женщины выдублено суровым климатом, превращающим человеческую кожу в свиную, но глаза на нем горят ярко. Она ни на сантиметр не двигается с места.

Теперь женщина говорит медленно, чтобы он ее понял:

– Пожалуйста, сеньор авиатор. Мой сын. Его зовут Лучо. Вот уже год я ничего о нем не знаю. Даже жив он или нет. Вы не представляете мою боль.

Тони переводит взгляд на главного почтмейстера.

– Сеньор Эрасмо, не могли бы мы сделать исключение? Писем не так много, мы за минуту увидим, есть ли письмо для этой сеньоры.

– Сеньор Сентэкс, правилами это не дозволяется…

– Целый год не иметь известий о сыне тоже не дозволяется.

Почтовый чиновник раскидывает руки, словно патагонский Христос, и показывает на деревянный стол возле входа в ангар. Туда он и идет с мешком в руках, а вслед за ним – сеньора, оркестр, босой полицейский и добрая половина жителей города. Тони садится на скамейку возле стола.

– Ваше имя?

– Меча, сеньор.

Кто-то за ее спиной подает голос:

– Ее зовут сеньора Мерседес Агрегасьон Галеано Гонсалес.

Тони открывает кожаный мешок и начинает перебирать письма, на каждом из них – красная надпись: «Аэропосталь». Женщина пристально глядит на него, вцепившись руками в юбку. Тони опасается, что для нее ничего нет, но иногда, очень-очень редко, жизнь нам улыбается. Он поднимает письмо.

– Сеньора Мерседес Галеано…

Тони протягивает ей письмо, но она не отрывает рук от юбок.

– Возьмите ваше письмо, сеньора, – настаивает Тони.

Она не двигается. Тот же человек, что назвал ее имя, делает шаг вперед.

– Сеньора не умеет читать.

– Ну так сделайте ей одолжение, прочтите, – просит его Тони на своем примитивном испанском.

Мужчина опускает глаза в пол.

– Я тоже не умею, сеньор.

– Шайка неграмотных! – Главный почтмейстер берет письмо. – Подойдите ко мне. Я вам его прочту.

Сеньор Эрасмо с профессиональной сноровкой вскрывает конверт и начинает зачитывать несколько вкривь и вкось написанных строчек. Сын пишет матери, что работает на фабрике по производству красок, что питается хорошо, что, когда скопит денег, вернется домой… Женщина по ходу чтения кивает, и слезы счастья бегут по ее щекам.

– Прошу прощения, сеньор авиатор! – подходит другой горожанин. – А не могли бы вы взглянуть, нет ли там чего-нибудь на имя Леонардо Лючетти Санчес?

Тони бросает косой взгляд на сеньора Эрасмо, но тот только пожимает плечами. Так что он снова энергично начинает рыться в мешке. Перед столом вырастает очередь, и образуется импровизированная почтовая контора. Тони не понимает многих слов, обращенных к нему, но зато хорошо понимает все жесты. В этих письмах нечто более ценное, чем золото. Сидя за дощатым столом, ежась в кожаной куртке летчика, на самом южном аэродроме планеты, продуваемом острым, как кинжал, ветром, он видит, как самые разные люди – всех возрастов и состояний – смеются и плачут, извергают проклятия и оттаивают. И чувствует, что жизнь его связана с другими жизнями. Он вручает письма, и сердце его тоже тает.

Глава 51. Буэнос-Айрес, 1930 год

Когда он возвращается на аэродром в Пачеко и снимает куртку, шлем и перчатки, то постепенно освобождается и от потрясений, испытанных в Патагонии. Из-под комбинезона пилота появляется гражданский костюм-двойка. Тони закуривает сигарету, и тут же подъезжает такси. С адресом он секунду колеблется. Он устал, и самым разумным было бы поехать домой. Но усталость от одиночества еще больше. И он дает адрес четы Гийоме.

Ноэль и Гийоме как гайка с винтом. Однажды в Сенегале, когда Гийоме рано ушел от друзей из пивной, потому что его ждала Ноэль, один летчик с длинным языком стал над ним потешаться:

– Домой-домой, а то как бы нам не влетело за опоздание! А по воскресеньям под ручку со своей мадам отправляемся на прогулку и кушаем меренги. Можно ли представить себе бо́льшую банальность?

Тони чуть не захлебнулся своим мартини. На него напал приступ кашля такой силы, что оливка из коктейля вылетела обратно и долетела до середины стола. Некоторые стали смеяться, но, увидев его разгневанное лицо, рты позакрывали.

– Да ты ни капли о любви не знаешь! Даже буквы «л», – заорал он, поднимаясь со стула.

– Я вот женат, но этой мещанской жизни не веду, – произнес в ответ задетый пилот.

– Я тоже женатый, – прибавил другой.

– И что говорят жены о вашей работе пилотов? – спрашивает их Тони.

– Чтоб я лучше подыскал себе работу на земле! – отвечает один.

– Моя, – присоединяется другой, – не жалуется, но пускает слезу каждый раз, когда у меня вылет.

– Моя невеста тоже сама не своя, когда я летаю.

Тони отрицательно мотает головой.

– Они сильно вас любят, но не сердцем.

– Как это может быть!

Поднялся возмущенный ропот, но Тони просит дать ему сказать.

– Вот Ноэль – да, она любит Гийоме всем сердцем: в каждый полет она провожает его, смеясь.

– Ей, наверное, до лампочки, что он может разбиться! – выступает вперед кто-то, стремясь вызвать одобрительные смешки.

– Ничего вы о Ноэль не знаете! Если Гийоме потерпит крушение и убьется, она будет страдать. Именно поэтому многие женщины упрекают мужчин за то, что те летают: они могут погибнуть, и из-за этого им придется страдать. И очень немногие поступают так, как Ноэль: ободряют, поддерживают его в желании рисковать своей шкурой, ведь иначе ее муж не будет счастлив. Она обменивает свое счастье на его: вот это и есть любовь. Все остальное – оркестровое сопровождение.

Их он не убедил. Невозможно убедить того, кто не желает быть убежденным, но он точно знает, что так все и есть.

Ему самому тоже хотелось бы, чтобы кто-то был рядом. За эти месяцы он познакомился с несколькими девушками, но все это были случайные свидания, молитва без веры.

Ему кажется, что любовь недоступна пониманию. Есть дни, когда он идет по улице, видит какую-нибудь женщину в страусином боа, со шляпкой-клош на голове и черными глазами из-под нее, что кажутся ему исполненными тайны, и его охватывает внезапное желание остановить ее на тротуаре и просить разделить с ним жизнь. А еще на несколько дней или даже недель он влюбляется то в одну, то в другую секретаршу компании. Была у него такая история с секретаршей «Аэропостали» по имени Биби. Девушка была высокая и полноватая, с бюстом как две подушки, который она еще и всячески подчеркивала плотно прилегающими платьями. Он думал, что влюблен, пока они пару раз не сходили в кино. Она попросила купить ей газировки, и, пока она шумно и как-то гротескно пила свою воду через соломинку, он взглянул на нее, и ему захотелось оказаться где-то далеко. То, что раньше виделось ему соблазнительным, оказалось всего лишь вульгарным. Внезапно он понял, что она абсолютно ничем не похожа на Лулу. И тут все и закончилось.

О Лулу он старается не думать. Знает, что это его погибель: если он будет в каждой женщине искать Лулу, то превратится в параноика и, что еще хуже, навсегда останется один. Одиночество его страшит, а думы о жизни без любви погружают в тоску.

Часто вечерами, когда на следующее утро лететь не нужно, он отправляется в столичный район Палермо и закатывается в «Лес-Амбассадор», кабаре для приличных людей, предлагающее сервис ресторана и кафе стоимостью шесть песо за прибор. Предлагают там и другие услуги, помимо музыки и танцев. Есть и отдельные кабинеты, и сеньориты, превратившие приветливость в профессию. Трудится там и одна юная француженка, с которой он нередко проводит время. Привратник кабаре уже не удивляется, увидев его с какой-нибудь роскошной круглой коробкой из шляпного магазина или с букетом необыкновенных цветов. Порой он встречается здесь с другими пилотами и замечает, как они с насмешкой толкают друг друга локтями. Ему плевать на их смешки по поводу того, что он ухаживает за девушкой по вызову, словно за своей нареченной. Для него она и есть невеста – на то время, пока длится их роман. Он прекрасно понимает, что это всего лишь заплатка, чтобы залатать сломанную любовь, но ведь и заплатки помогают колесу не сдуться и продолжить крутиться.

Не доезжая до дома Гийоме, он просит таксиста остановиться напротив винного магазинчика. И спрашивает у продавца бутылку красного вина.

– Какое предпочитаете?

– Самое лучшее!

Гийоме и Ноэль его не ждут, но это ничего. Они уже успели поужинать, но и это не проблема. Пока Ноэль разогревает ему тарелку супа, Тони усаживается в кресло возле Анри и достает из кармана пачку сложенных пополам листов.

– Ты должен это послушать. Я тут начал писать роман о ночи.

– О ночи?

– Да у меня в жизни ни разу не случалось ничего стоящего раньше девяти вечера! На самом деле это книга о ночных полетах.

В первых абзацах об авиации речи нет. Там говорится о ночах в доме в Сен-Морисе, где прошло его детство. Он вспоминает передвижение горящих свечей во тьме огромного дома, словно факельное шествие. И как они, дети, завороженно следили за фантастическими, причудливой формы тенями, пляшущими на стенах.

Тепло домашнего очага скромной квартирки Гийоме напоминает ему о детстве в Сен-Морисе. Коридоры там были ледяными, но в их детской спальне стояла массивная железная печка, и она с равным успехом отгоняла холод и призраков.

Анри с дружеским смирением улыбается.

– Но… разве книга не о ночных полетах?

– Тот дом в ночи, где так мало света и полным-полно теней, отплясывающих жуткие пляски, ничуть не менее таинственный, чем самое сердце Африки.

Ноэль напоминает гостю, что суп уже стынет. Он повязывает салфетку поверх пиджака и галстука, размещает листы рядом с тарелкой и между ложками супа продолжает читать.

Конец с концом не вяжется – так писать ему нравится больше. Не рассказывать истории, а бродить вокруг да около. К литературе он приближается ровно так же, как к аэродрому в ночи: кругами. Анри слушает благосклонно, так что после ужина Тони перемещается на диван и продолжает читать, пока его самого не одолевает зевота.

Гийоме выходит проводить его до подъезда. И Гийоме же приходится давать таксисту адрес квартиры Тони на улице Флорида, поскольку сам Тони уже мирно похрапывает на заднем сиденье.

Изматывающая работа на почтовых линиях в течение нескольких недель не позволяла друзьям встретиться. Но однажды в субботу, когда самолеты отдыхают в ангарах, вся троица по инициативе Мермоза собирается в кабачке на проспекте Авельяна, куда обычно захаживают рабочие с расположенных поблизости текстильных фабрик. Придя на место встречи, друзья находят Мермоза за завтраком: он сидит за столом, поедая тортилью из четверки яиц, в безукоризненном полосатом костюме с галстуком золотистого цвета.

– Сегодня нас ждет большой день!

Тони не в настроении. Он не может придумать, чем наполнить пустоту своего одиночества.

– Не нравится мне Буэнос-Айрес, – шепчет он им, чтобы его слов не слышали другие. – Это город, в котором человек чувствует себя пленником, он не может никуда из него выйти. За ним только квадратные поля без деревьев, с каким-нибудь печальным строением посредине и водяной мельницей, чтоб было на чем глазу остановиться.

– Ну так сегодня я покажу вам другое лицо Буэнос-Айреса.

И ведя машину к выезду из города, он им рассказывает, что, когда выдается свободный денек, он имеет обыкновение проводить его в Эль-Тигре, на огромной дельте, где встречаются реки Парана и Уругвай, образуя лабиринт каналов. Эдакая Венеция дощатых бараков и скромных баркасов. Скользя по коричневым речным водам, они перевозят фрукты и всякую зелень.

Во «Французском гребном клубе» они рассаживаются по пиро́гам, однако спустя лишь полчаса Тони и Гийоме остаются без сил и с водяными мозолями на руках. Мермоз крутится вокруг них, то обгоняя, то отставая, но скорее чтобы громко хохотать над их неловкостью, чем чтобы ободрить. Эти двое решают полежать и позагорать на лежаках в клубе, а Мермоз еще добрых два часа тренирует мускулатуру. Он возвращается весь мокрый, завершив упражнения на веслах купанием, и находит приятелей дремлющими под солнечными очками.

– Пора напиться! – Он до сих пор не утратил своего юношеского пристрастия к самым вдохновенным стихам Бодлера, которого с жаром цитирует: – «Будь пьян, будь пьян постоянно!»

Мермоз наблюдает за ветками, которые река несет в океан, и чувствует, что время бежит слишком стремительно. И вспоминает тот распухший от воды ствол, похожий на тело утопленника, который тащила вниз по течению Сена.

– Хотел бы я встать посреди реки, раскинуть руки и – остановить течение.

Тони улыбается.

– Меня бы не удивило, если бы у тебя получилось.

Мермоз одним прыжком встает с лежака и легкой рысью пересекает террасу. Накинув купальные халаты, друзья идут за ним. А он без остановки проходит раздевалку и выскакивает в элегантный холл клуба с рецепцией, где два его члена в шляпах-котелках и дама в желтой соломенной шляпе чинно ведут светскую беседу.

– Мне нужна писчая бумага и перо!

Собеседники в полном изумлении останавливают на нем взгляд, а консьерж судорожно сглатывает.

– Сеньор Мермоз… вы не одеты.

Скромный купальный костюм открывает взорам его атлетическое тело.

– Сейчас не до этикета! Мне срочно нужно написать в министерство воздушного флота. Речь идет о престиже Франции!

И возвращается обратно к своим друзьям, с порога раздевалки наблюдающим за его выходкой.

– Мы должны открыть маршрут над Атлантикой раньше, чем это сделают другие!

До этого письма были другие, и после него они тоже будут. Как бы то ни было, капля камень точит.

В одно прекрасное утро Мермоз приходит в свой офис на улице Реконкиста, а на столе его кабинета лежит телефонная трубка; его ожидает месье Дора: «Выезжайте первым же пароходом. Мы ожидаем вас в Монтодране, вы будете руководить испытаниями „Лате 28“ с модификацией в качестве гидроплана для трансатлантического перелета».

На крик в кабинет начальника летной службы сбегается встревоженный персонал офиса. И находят его лежащим на столе: папки и стопки бумаг придавлены его спиной и ботинками.

– С вами что-то случилось, сеньор Мермоз?

– Я еду пароходом в Европу… но вернусь по воздуху.

Глава 52. База гидропланов на озере Бер (Франция), 1930 год

Мермоз прибывает на базу гидропланов за рулем бешеного красного кабриолета, купленного им, как только нога его ступила на землю Франции. Три двойных ангара рядком стоят на берегу спокойных вод. Некий солдатик показывает ему, где расположен центральный офис. Говорит он и о местоположении парковки, но Мермоз его уже не слышит. Проезжает шлагбаум и останавливается прямо у дверей офиса. Вылезает из своего авто в окружении солдат в рабочей одежде и гражданских в покрытых масляными пятнами комбинезонах и не остается незамеченным в своем пальто из кашемира и темно-синем костюме. Его встречает лейтенант.

– Месье Мермоз?

– Здесь и готов сесть за штурвал.

– Как вам известно, для пилотирования гидроплана требуются права на вождение коммерческого транспортного средства типа гидроплан.

– Да, мне уже говорили об этой формальности.

Лейтенант молод, всего на пару лет старше Мермоза, но взгляд у него суровый.

– Это не формальность, месье Мермоз. Гидроплан имеет характеристики, которые отличаются от характеристик обычного самолета. Вам нужно пройти соответствующий курс обучения, чтобы сдать экзамен.

Мермоз хмурится.

– Экзамен я могу сдать прямо сейчас.

– Обучение на курсах перед сдачей экзамена обязательно. Таковы правила.

– А какова длительность обучения? Мне нужно вылететь в мартовское полнолуние!

– Это зависит от обучаемого. Для некоторых требуется три месяца.

– Три месяца?

Мермоз срывает с себя пальто и швыряет его в кресло, словно желая ввязаться в драку. Драки он жаждет. Ему нужно выиграть схватку с историей.

– Можно начать прямо сейчас?

Тем же утром он садится в гидроплан, и инструктор показывает ему, как им управлять. Через час гидроплан приземляется, пилотируемый уже самим Мермозом. Инструкторы удивляются способности нового ученика в считаные минуты адаптироваться к особенностям управления аппаратом.

Неделю спустя в его кармане уже лежит сертификат пилота гидроплана. Но за несколько дней до мартовского полнолуния погода меняется: поднялся шторм, и этот шторм создал особые риски для авиации. Мермоза метеосводки не пугают, ведь он привык доставлять почту, а она знать не хочет о климате. Но он понимает, что за его попыткой следят много глаз. Если у него не получится, разрешение может быть отозвано, и доброму имени его авиалинии будет причинен ущерб. Ждать для него – один из тех глаголов, которые он больше всего ненавидит. Однако ему не остается ничего иного, кроме как настраиваться на апрельское полнолуние. Приходит новость об авиакатастрофе со смертельным исходом почтового самолета на линии Барселона – Аликанте.

Всего неделю назад над Пиренеями разбился другой самолет. Перед огромным окном в Монтодране Дидье Дора покусывает сигарету и смотрит в бесконечность. Самые опытные пилоты были отправлены в Африку и на вновь открытые линии Южной Америки, а отрезок между Тулузой и Малагой, предположительно более спокойный, превращается в кладбище.

Есть у него пара пилотов на замену погибшим, но они еще слишком зеленые. Их бы потренировать еще недельки две здесь, в Монтодране, чтобы как следует научились взлетать и садиться.

– Месье Буве.

С огромным блокнотом и сползающими на нос очками к нему подбегает секретарь.

– Пошлите Жану Мермозу на базу на озере Бер телеграмму следующего содержания: «Явитесь в Монтодран завтра. Будете обеспечивать доставку почты в Испанию в течение двух недель. Дора».

Он точно знает, что Мермоз не обрадуется. Знает, что тот примчится на своем авто, поднимая тучи пыли на дороге к аэропорту, а потом вдарит по тормозам у самого офиса. Знает, что ворвется к нему в кабинет, пылая как искра. Что вытянется перед ним как гигантских размеров оловянный солдатик и скажет ему вроде как уважительно, но явно через губу, что занят организацией самого важного в истории компании перелета. Знает, что сам сухо скажет в ответ, что ни один подвиг не сравнится с подвигом поддержания нормальной работы линии. Знает, что Мермоз стиснет зубы, пойдет за очками и спросит план полетов.

И так оно все и происходит.

Испанская линия получит две недели безукоризненной пунктуальности: ни опозданий, ни происшествий. Две недели, в течение которых Мермоз работает в две смены, замещая двух летчиков. Проклинает досужих механиков, криком требует горючее, выгадывает минуты, в Аликанте в одиночку уминает паэлью на четверых, руками разгоняет грозовые тучи.

В своем кабинете в Монтодране Дора одну за другой получает радиограммы с аэродромов: почта – в срок, почта – без новостей.

Через две недели Мермоз приземляется под вечер в Монтодране, преодолев тысячу триста километров с юга Испании. В офисе Дора горит свет, и его тощий силуэт четко рисуется в оконном стекле.

– Вы освобождаетесь от перелетов по линии Малага – Тулуза. Возвращайтесь к прежней работе на озере Бер.

Двое мужчин смотрят друг на друга. В зрачках Мермоза блеск вызова. Ему очень хочется, чтобы директор хоть раз в жизни сказал «спасибо».

– Возьмите неделю отпуска.

– Возьму день. Послезавтра буду на базе гидропланов.

Дора опускает руку в карман, вынимает портсигар, достает из него сигарету. Прежде чем он успевает залезть рукой в другой карман, Мермоз протягивает ему золоченую бензиновую зажигалку, выстреливающую, как из огнемета, пламенем. Внешне – простая вежливость, вот только он едва не спалил директору по эксплуатации ресницы, но тот молчит. За порогом кабинета директора, в коридоре, навстречу ему попадается секретарь Буве.

– Скажу тебе по секрету, – смеясь, обращается он к секретарю, – единственный способ согнуть шею Дора – это поднести ему огонька, когда тот закуривает.

За две недели он потерял два килограмма и теперь нуждается в хорошем питании и хорошей постели. В Париже он располагается в ресторане «Нант». И когда официант – после трех порций жаркого с гарниром из овощей и картошки – опасливо интересуется, не желает ли он принять настоя для лучшего пищеварения, Мермоз громко хохочет и так хлопает того по спине, что у бедняги чуть не отваливаются аккуратные усики. И заказывает две порции «натильяс» и четыре кофе.

Его давний приятель, еще по Сирии, Макс Делти, излечившись от своих недугов и избавившись от своей зависимости от эфира, приходит повидаться с ним об руку с невестой, на лицо которой обильно нанесен макияж, а на платье – блестки. Девушка привела с собой подругу – девушку с очень живыми глазами, замаскированными тушью для ресниц, и кокетством, разлитым по коже. Зовут ее Сильвина, и, в общем-то, она умеет с легкостью удовлетворить любого мужчину, но в ту ночь ей предстоит открыть для себя новые измерения чувственности, и нечто, что до тех пор пребывало в ней в замороженном состоянии, начинает шевелиться внутри нее.

Когда Мермоз, глядя в потолок, курит с Сильвиной, прикорнувшей на его груди, он чувствует, что пришел в равновесие. И воспоминание о Жильберте нисколько не омрачает этого момента, а напротив – его дополняет. Для него это совершенно разные сферы. Каждая женщина для него – отдельный мир. Случалось ему и четырех подружек сразу иметь. В соответствии с его правилами каждую из них он глубоко уважал, каждой отдавал себя целиком, каждую любил всеми силами своей души. Другое дело, что по разным дням.

Девушку он оставляет мирно спать. А сам садится на поезд, еще до рассвета отправляющийся в Перпиньян, чтобы как можно раньше оказаться на озере Бер и начать подготовку к перелету в Америку. Он и так слишком много времени потерял. И сам себе назначает дату вылета: 15 мая – что бы ни случилось, при какой угодно погоде, без дальнейших промедлений.

Его машина, «Лате 28», гораздо больше, чем «Лате 25». У этого самолета уже закрытая, рассчитанная на трех членов экипажа кабина и мощный мотор в шестьсот пятьдесят лошадиных сил. Тот «Лате», которым ему предстоит управлять, снабжен поплавками, что и делает его гидропланом. С первого взгляда этот самолет, окрещенный им как «Граф Де-ла-Волькс», кажется Мермозу неуклюжей птицей – такое впечатление создает пара поплавков, висящих под крыльями, как костыли, однако в этой машине сведены воедино все самые передовые достижения французской аэронавтики.

Военный летчик ведет его к причалу, где самолет покачивается на волнах.

– Это не очень легкий в обращении аппарат, месье Мермоз.

– Тем лучше. Так я смогу приручить его на свой манер.

Глава 53. Буэнос-Айрес, 1930 год

Тони познакомился с Бенжамином Кремьё в Париже, на заседании «Нового французского обозрения», главного литературного журнала современности. Он запомнился: прямой пробор на голове и взъерошенная борода, как у ассирийца. Мероприятие проходило прямо в издательстве журнала, помещении, заваленном рукописями и стопками бумаги, на улице Сен-Лазар, где в роли хозяина выступал Андре Жид, хотя на самом деле всем командовал Гастон Галлимар, издатель со вкусом столь же отточенным, как и свойственная ему предпринимательская сноровка.

На борту парохода, совершающего рейс из Франции в Буэнос-Айрес, Кремьё познакомился с необыкновенной женщиной, вдовой журналиста, писателя и политика из Гватемалы Энрике Гомеса Каррильо. Она сама уроженка Сальвадора по имени Консуэло Сунсин. Это женщина с веселой непринужденностью в общении и вместе с тем взглядом беззащитным, с неуемной энергией в тельце воробушка, склонностью к поведению капризному, но и доверчивому, находящаяся в постоянном напряжении, как вечная девочка-шалунья, которой через каждые пять минут требуется новая игрушка.

Кремьё прибывает в Аргентину в качестве президента «ПЕН-Клуба», и чуть ли не первое, что он делает по приезде, – находит Консуэло и приглашает ее на коктейль, организованный «Ассоциацией любителей искусства».

Под давлением любезной настойчивости Кремьё Консуэло Сунсин принимает приглашение, но в этом огромном зале с массивными хрустальными люстрами она едва ли кого-то знает. Ей кажется, что на дамах здесь слишком много ювелирных украшений, а джентльмены избыточно помпезны. То тут, то там слышны разговоры о напряженной политической ситуации в стране. Она здесь не более пяти минут, но ей уже скучно. К счастью, у нее назначена встреча за чашкой кофе с испанским пианистом, приехавшим в Буэнос-Айрес с концертами. Рикардо Виньес имел обыкновение появляться на вечерах, которые устраивал ее муж вместе с Мануэлем де Фалья и Дебюсси, когда все они оказывались в Париже. Так что она принимает решение с Кремьё не прощаться, а то как бы ему не удалось задержать ее в этом мавзолее, и тихонько идет в гардероб – забрать пальто и исчезнуть.

Но в дверях она сталкивается с препятствием: перед ней неуклюжий мужчина-великан, и он едва не сбивает ее с ног. И она визжит – как кошка, которой отдавили хвост.

Мужчина немного наклоняется, чтобы глаза его оказались на уровне ее глаз.

– Прошу меня извинить! Пожалуйста, вы должны меня простить!

– Ничего страшного, я просто испугалась.

Он оценивающе смотрит на нее своими выпуклыми глазами.

– Вы не можете сейчас уйти!

На лице Консуэло появляется изумление.

– Это почему я не могу уйти?

– Потому что теперь пришел я!

И он произносит это с таким нетерпеливым ожиданием, что выглядит в ее глазах школьником, услышавшим звонок на перемену. Она пренебрежительно машет рукой, но он не сдвигается ни на сантиметр, не давая ей выйти.

– Извините, но меня ждут друзья.

– Останьтесь еще на несколько минут.

В эту секунду появляется Кремьё.

– Как хорошо, что вы встретились, сеньора Сунсин! Я как раз собирался вас друг другу представить.

– Но, Кремьё, кто этот господин?

– Прошу прощения, я ведь даже не представился!

– Это сеньор Антуан де Сент-Экзюпери. Писатель и авиатор. И, прибавил бы я, в какой-то степени философ.

– Очень приятно, – без энтузиазма отвечает она. – Но теперь мне пора идти.

– Вам не весело, сеньора Сунсин?

– Не обижайтесь, Кремьё, но во францисканском монастыре мне, наверное, было бы веселее.

Сказанные кем-то другим, эти слова прозвучали бы грубостью, но в ее устах они звучат безобидной детской выходкой. Тони хохочет.

– Я вас развеселю!

Кое-кто в зале уже оборачивается и вытягивает шею, интересуясь оживленной сценой у входа.

– Говорю же вам, я хочу уйти. Мне скучно.

– В таком случае мы уходим. Мы втроем сядем в мой самолет и будем любоваться заходом солнца над Рио-де-ла-Плата.

– Послушайте меня, сеньор как-вас-там! Мне совершенно не нравится летать! Я ненавижу скорость!

Чем суровей она становится, тем соблазнительней ему видится.

– Буэнос-Айрес с неба выглядит совсем другим. Вы должны это видеть!

– Возможно, как-нибудь в другой раз, – вступает Кремьё.

– Это должно быть прямо сейчас.

– Невозможно. Меня ждут друзья.

– Великолепно! Мы им позвоним. Пусть присоединяются.

– Это пианист и его группа!

– Тоже полетят! Никогда еще Моцарт не прозвучит так близко к небу.

Ее губы трогает улыбка. Его предложение сесть в самолет с незнакомцем – чистое безумие, но она чувствует, что сможет дать себя уговорить. После его настояний официант приносит на подносе телефон с длинным-предлинным проводом. Она звонит Виньесу, и он вместе с коллегой принимает приглашение.

И вот пара музыкантов, президент «ПЕН-Клуба» с бородой раввина, молодая вдова и весьма корпулентный авиатор, который не закрывая рта рассказывает истории о Патагонии, едут на аэродром Пачеко в служебном автомобиле компании с шофером, раскуривающим цигарку.

На полосе – «Лате 28» повышенной вместимости, предназначенный для первых пассажирских полетов, которые вскоре должны открыться. Музыкантов и Кремьё он усаживает в пассажирскую кабину, закрывает шторку-перегородку и указывает Консуэло на сиденье второго пилота.

Самолет отрывается от земли и стремительно набирает высоту, а потом на хорошей скорости спускается, пролетает над идущим по морскому берегу поездом и оказывается над мутными водами Эль-Тигре. Консуэло Сунсин чувствует, что все внутри у нее переворачивается, лицо покрывает бледность, а Тони брызжет энергией. Сегодня верх в нем берет мальчишка: он не пилотирует, он играет. И делает из самолета карусель в парке аттракционов.

Он снова набирает высоту и выписывает зигзаги. Из задней части кабины доносятся жалобы. Кто-то сообщает, что сеньора Кремьё рвет. Тони хохочет.

Когда они поднимаются к самым облакам и Буэнос-Айрес внизу превращается в кукольный город, он поворачивается к ней. На побледневшем лице глаза ее кажутся еще чернее. Его забавляет ее упрямство: в том, что ей страшно, признаться она не желает. Он вытягивает шею и приближает к ней лицо.

– Пожалуйста, поцелуйте меня.

На ее лице возникает негодование.

– Да что вы себе вообразили? Я вдова.

– Всего один невинный поцелуй.

– В моей стране не принято целовать незнакомых. Целуют только тех, кого любят.

Тони хмурится, а потом в лице проявляется горечь.

– Вы не хотите меня целовать, потому что я некрасив.

Она снова нетерпеливо фыркает. Тогда Тони позволяет самолету завалиться, переводит рычаг, опуская его нос, и он штопором устремляется к земле. Сзади слышатся крики.

– Что вы делаете? Мы же разобьемся!

– Жду, пока вы меня поцелуете…

Она вздымает руки к небу.

– Да вы сумасшедший!

– Быть может, я всего лишь влюбленный.

Стрелка альтиметра движется с угрожающей быстротой, а самолет падает вниз, кувыркаясь. Она вытягивает шею и быстро касается губами его щеки. Тони испускает торжествующий вопль, и самолет вновь поднимается на волне ликования, которая ту же Консуэло заставляет улыбаться улыбкой озорной девчонки. Ее глаза сверкают – есть в этом летчике с огромным телом и страстным сердцем что-то такое, что неудержимо ее притягивает: как и она, он любит игру и ненавидит вульгарность. В этой ее улыбке, как ему кажется, проглядывает какое-то обещание.

Утром он заезжает в цветочный магазин «Централь» и просит доставить четыре букета к ней в отель. Потом ему думается, что этого мало, и он заказывает еще два. Но и этого, на его взгляд, все еще недостаточно. Наконец он заказывает десять. И выходит из магазина с подаренной веточкой жасмина в петлице пиджака. Останавливает такси и едет в Пачеко, чтобы подменить заболевшего пилота.

И не может не барабанить пальцами по подлокотнику дверцы. Спрашивает себя: я на самом деле влюбился или это всего лишь страсть воскресного вечера? И отгоняет эти мысли. Любовь не продумывается. Кроме того, думать – это худшее, что он может сделать, потому что у его сундука воспоминаний крышка никогда не закрывается. Он не может позволить себе думать о Лулу – этот шрам теперь уже только саднит, стоит лишь к нему прикоснуться. Ему уже исполнилось тридцать, и он понимает, что с этого момента жизнь срывается в штопор. А еще он думает, что проживать жизнь без любви – это как съедать кожуру апельсина, отбрасывая прочь его дольки.

Но ведь он же снова думает! Чувствовать гораздо важнее, чем думать, это шаг вперед.

Темпераментные реакции Консуэло с довеском в виде кокетства вызывают в нем нежность. Его очаровывает ее французский с придуманной на ходу грамматикой и эта безрассудная отвага, с которой она села в самолет с незнакомцем. Есть в ней что-то такое, что его цепляет.

Первое, что он сделает, когда вновь приземлится в Буэнос-Айресе, это попросит ее руки. Возможно, несколько скоропалительно, но ведь часики-то тикают. Все должно быть сейчас.

Нужно как можно раньше представить ее супругам Гийоме. Будет здорово, если она понравится Ноэль! Кроме того, ему нужен новый костюм. И подстричься. А еще он должен сделать так, чтобы их пригласили на праздничный прием в посольстве на следующей неделе. Она точно окажется там редкой птичкой среди стаи сорок!

Сколько забот приносит любовь! Ощупывая карман в поисках сигарет, что успокаивают ему нервы, он находит там смятые листы бумаги. Черновики «Ночного полета».

Когда он возвращается на аэродром, там его ждут три срочных сообщения из Монтодрана.

И все кричат об одном и том же: отчеты за прошлую неделю о соблюдении графика он должен был послать три дня назад!

Тони с досадой морщит лоб и думает, что его шеф просто помешался на этой бюрократии. И думает о нем, о последнем своем дне в Монтодране. Когда он там появился, директор в плаще и широкополой шляпе курил, стоя на полосе. Но, лишь только заслышав за облаками рокот прилетевшего из Барселоны самолета, ушел обратно в офис и сухо сказал Буве, чтобы Канотье выписали десять франков штрафа за опоздание. И когда пилот приземлится, то, спрыгнув на землю после трудного перелета над Пиренеями, единственное, что он получит от Дора, будет штраф. Летчик возненавидит этого принципиального и мелочного начальника. И он никогда не узнает, с какой тревогой тот ждал его на пустой полосе.

И в этот момент Тони решает, что в его книге о ночных полетах главным героем будет не тот, кто летает, а те, кто его ждет на земле. Именно теперь, когда ему самому приходится заниматься административной работой и осуществлять контроль над полетами, он понимает, что неизвестность летчика даже со всей его тысячей происшествий и рисков ничто по сравнению со сжимающей сердце тревогой того, кто следит за движением стрелок по циферблату.

К вечеру от Консуэло никакого отклика он не получил, так что он является к ней в номер со своим цветком в петлице. Камеристка, открывшая ему дверь, быстро соотносит этот цветок с той горой букетов, что были доставлены утром, и с видом заговорщика улыбается, очень любезно прося чуточку подождать.

Консуэло выходит в платье со множеством воланов, очень центральноамериканском.

– Мой сумасшедший авиатор! – весело смеется она.

– Так, нам нужно торопиться.

Консуэло очень комично делает вид, что сердится.

– Не думаю, что я еще хоть раз в жизни сяду в самолет. И уж тем более с вами!

– Нам нужно отправиться в квартал Сен-Жермен, в ювелирный магазин «Ваубан».

– Но для чего вам туда понадобилось?

– Мы можем перейти на «ты»?

– Полагаю, да.

– Хочу купить тебе бриллиант.

Консуэло театральным жестом кладет руки на голову.

– Но с какой стати?

– Это мой подарок по случаю предложения.

– Какого предложения?

– Предложения выйти за меня замуж.

Тони смотрит на нее с бесконечной нежностью, а Консуэло широко распахивает черные глаза.

– Но мы ведь только вчера познакомились!

– Вот поэтому нам и нужно спешить. Мы потеряли уже целый день!

– Ты безумнее всех безумцев, которых я только видела. Сейчас я никуда не пойду! У меня встреча – я ужинаю с Виньесом и Кремьё.

– Мы их заберем и отужинаем вчетвером. Они станут свидетелями помолвки.

– Боже ты мой! А я-то думала, что это шутка! Но тогда ты и в самом деле сумасшедший, – но это она произносит смеясь. Все – игра.

Тони забирает их и по дороге вводит в курс дела: он хочет просить руки Консуэло. Пианист с его внушительными усами с загнутыми кверху кончиками, как и положено испанскому кабальеро, в ошеломлении переводит взгляд на Консуэло. А она хохочет, не придавая этому большого значения, как будто все, что происходит, – карнавал.

Он везет всю компанию в пивную «Мюнхен», одно из тех трех-четырех заведений в Буэнос-Айресе, где его всегда можно найти. Он просто обожает белые сардельки со вкусом мускатного ореха! Они садятся за столик, когда официант сообщает, что его спрашивают по телефону, а обратно к столу он возвращается с сильно озабоченным видом.

– Идет сильный дождь, и на аэродроме проблемы. Боюсь, что ужин нам придется перенести туда.

Все думают, что он шутит, но дети очень серьезно относятся к своим играм.

Официант загружает в багажник такси огромную порцию устриц, рейнское вино и сардельки. И под стеной дождя они отправляются на ночной пикник в Пачеко. На какое-то мгновенье он ощущает себя Бернисом в той его ночной поездке под дождем, но только Консуэло весела, и это меняет все. Этой ночью меланхолия приглашение не получила.

Тони превращает свой кабинет в отдельный кабинет пивной «Мюнхен». Вместо светильников в стиле ар-нуво – офисные лампы на гибких ножках, а устрицы они раскрывают ножами для открывания писем. Золотистое рейнское вино наполняет головы валькириями. Он начинает рассказывать историю о своем полете в Патагонию, когда где-то возле Пуэрто-Десеадо ветер дул с такой силой, что самолет летел не вперед, а назад.

Перестук морзянки, приносящей сообщения с четырех главных точек линии, и звонящие в мокрой ночи телефоны придают этому светскому ужину атмосферу иной реальности – подводной.

– Это просто идеальное место для нашей помолвки, Консуэло. Здесь мой мир, мир, к которому я принадлежу.

– Но как мы можем заключить помолвку! Глупость какая-то.

– Скажите ей вы, Кремьё, скажите, что она должна выйти за меня.

– Вы же знаете: сеньора Сунсин не из тех, кого легко уговорить.

– Но она ведь не сказала «нет»!

– Говорят, как будто это игрушки! – жалуется она. – Брак – дело серьезное, и я все-таки вдова. Такие решения с кондачка не принимаются. Кажется мне, что ты меня просто разыгрываешь, Антуан.

– Да никогда! Я говорю совершенно серьезно!

В эту секунду слышится шум мотора, и с черного неба начинает спускаться огонек.

– Так я и знал, что он вернется. Это летчик, что вылетел с почтой час назад, и вот он вернулся – из-за дождя.

На лице Тони светская улыбка сменяется мрачной суровостью.

– Рауль! Мою форму!

Ответственный за летную форму появляется с его вещами пилота.

– Но куда же ты собираешься? – спрашивает Консуэло.

– Почту повезу.

– Но ведь там просто потоп!

Вернувшийся летчик, промокший насквозь, появляется в дверях. Он дрожит.

– Гроза, сеньор Сент-Экс…

– Вы, наверное, хотели сказать «дождичек», сеньор Мерсье. Ни одной молнии я не заметил.

Пилот опускает голову.

– Меня уволят?

– Хороший начальник так бы и поступил. К несчастью, из меня начальник никудышный. Отправляйтесь спать, Мерсье. Завтра будет еще день.

Тони успевает развернуться и прокричать Консуэло и Виньесу:

– Тысяча извинений! Прошу, продолжайте праздновать предложение руки и сердца и выпейте за настоящее. Мой секретарь отвезет вас обратно в город.

Консуэло встает и идет к нему. В первый раз она смотрит на него с нежностью.

– Будь осторожен.

– Я буду предельно осторожен. Теперь у меня есть прекрасный повод вернуться.

Тони взлетает под дождем и без проблем пролетает сквозь тучи. Это вопрос удачи. И веры. Одна без другой ничего не стоят.

Следующие недели весьма насыщенные. Ему приходится творить чудеса, совмещая обязанности руководителя, свои собственные полеты в Патагонию и устраивая так, чтобы каждая его встреча с Консуэло была особенной. Сам он полагает, что они помолвлены: по крайней мере, она ему не отказала, хотя и не согласилась.

Он выпрыгивает из самолета и по дороге в офис аэродрома снимает кожаную куртку. Снимает с вешалки пиджак и шляпу и устремляется прочь.

– Сеньор Сент-Экзюпери, – кричит ему вслед секретарша, не поспевая его догнать, – вам нужно подписать накладные на топливо!

Но он уже садится в служебную машину и называет ассистенту свой адрес. Ему как минимум нужно сменить рубашку и ботинки. Ассистент говорит, что их радио после обеда просто дымится: почта из Сантьяго-де-Чили опаздывает.

Прием в доме миллионера и коллекционера предметов искусства, одного из знакомых Консуэло, оказывается многолюдным. Загородный особняк окружен обширными садами, по которым фланируют официанты в униформе, разнося подносы с пирожками, шашлыками из свинины и бокалами вина. Джазовый оркестр создает атмосферу, играя на ярко освещенной эстраде, и музыка сливается с разговорами и смехом. Консуэло блистает. Она возглавляет группу из полудюжины друзей и почитателей, и все они, улыбаясь, следуют за ней, и первый из них – Тони. Несмотря на свой рост, она улавливает знакомых, словно у нее есть шестое чувство, и направляется к ним, чтобы каждого представить.

Тони нравится ее кипучая энергия. Она образует вокруг себя магнитное поле, которое притягивает к ее свите все больше и больше людей. Вот уже больше десятка движутся за ней по саду, словно косяк рыбы.

Тони старается влиться в эту элегантную толпу, подпитываемую смерчем по имени Консуэло, но что-то его беспокоит. Вроде бы ничего, но в то же время – всё.

Он сообщает Консуэло, что ему нужно отлучиться в уборную. Она со смехом делает рукой недовольный жест, как будто бы милостиво отпускает лакея. Он идет к особняку и ищет мажордома.

– Мне необходимо позвонить.

Мажордом, худощавый, с квадратным подбородком, не шевелит ни одним мускулом и не произносит ни звука.

Но Тони знает безотказный способ смягчения туго накрахмаленного состояния мажордомов. Он кладет тому в карман униформы банкноту в десять франков. И, словно ярмарочный автомат, проглотивший монетку, тот склоняется в легком поклоне и указывает затянутой в перчатку рукой на боковую комнату.

Тони просит телефонистку соединить его с аэродромом Пачеко. Он уверен, что ничего серьезного не произошло, но с того момента, когда его ассистент сообщил, что самолет из Сантьяго не прилетел, что-то у него внутри захолодело.

– Сент-Экзюпери на проводе. Мне нужна информация о прибытии рейса Росарио – Сантьяго-де-Чили.

– Он задерживается.

– Задерживается? Когда он должен был прибыть?

– Пять часов назад, сеньор.

– Бог ты мой!

Он выскакивает из дома и бегом бежит по саду, даже не простившись с Консуэло. И запрыгивает в один из таксомоторов, ожидающих за оградой.

– На аэродром Пачеко.

Дорога кажется бесконечной. На стекле он рисует барашка.

Неприлетевший самолет – самолет Гийоме.

Глава 54. Сантьяго-де-Чили, 1930 год

Перед вылетом из Сантьяго начальник аэродрома передал ему метеосводку, пришедшую из Мендосы: «Обложная облачность с просветами». Гийоме пожал плечами.

– Нырну в просветы.

У него самый современный самолет во всем воздушном флоте: новая модель, потолок высоты – свыше шести тысяч метров, может перескакивать через вершины, до тех пор непреодолимые.

На высоте полета вершины Анд пронзают пелену облаков, и в этом белом океане возникает архипелаг покрытых снежными шапками островов. В тот день все вокруг просто великолепно, пока мотор не начинает кашлять.

Самолет теряет высоту и погружается в толстый слой облаков. Облака стреляют в лицо ледяными кристаллами, и там, в окружении стеклянных вершин и утесов, мотор окончательно глохнет. В просвет между облаками летчику удается разглядеть под собой что-то более темное, некую сизую заплатку на белом снегу в кольце величественного хоровода гор. В памяти разворачивается карта.

Бриллиантовый кратер…

Возможно, шанс приземлиться у него будет. Берега кратера ровные, так что если снег достаточно плотный, то самолету будет где катиться. Закладывает вираж. Маневрирует: садиться он будет, планируя.

Порывы ветра хлещут по самолету со страшной силой, и пилот со всей яростью сжимает рога штурвала, стремясь увести машину левее. С огромным трудом, но это ему удается.

Давай же, давай…

Получается приземлиться на берег кратера, но самолет катится с жуткой вибрацией, от которой, того и гляди, развалится на куски, пока не докатывает до более мягкого снега и не тормозит так резко, что тыкается в землю носом и со страшным грохотом переворачивается.

Несмотря на аварийную посадку, вследствие чего он виснет вверх ногами на ремне безопасности, при ощупывании выясняется, что все кости у него целы и на своих местах. Всего-то несколько ушибов. Он закрывает глаза и с облегчением думает о Ноэль. И возносит хвалу Господу за то, что тот не оставил ее одну.

На четвереньках выбирается из самолета, а снаружи ледяными пощечинами его встречает ветер. Всего в нескольких метрах распростерлась лагуна: залитый водой кратер отражает стального цвета небо. Он слышал, что летом сюда на водопой слетаются сотни фламинго, приходят ламы-гуанако, но сейчас, в преддверии зимы, пейзаж на трехкилометровой высоте в окружении высочайших гор определяют белоснежная стужа и оглушительная пустота.

Очень холодно, скоро стемнеет. Последние минуты светового дня летчик решает потратить на то, чтобы вытащить парашют и завернуться в него под крылом, защищаясь от посыпавшегося сверху снега. Ветер свистит угрожающе, задувая в отверстия фюзеляжа, поднимая поземку. Укутавшись, как может, он проводит ночь.

В голове у него постоянно крутится фраза, услышанная однажды от немало повидавших на своем веку чилийцев и аргентинцев: зимой Анды людей не отдают.

Весь следующий день беззвучно идет снег, и он утепляется, чем только может. Старается на снегу крепко не засыпать, чтобы не замерзнуть и не умереть от гипотермии. На второй день снегопад прекращается, и он выбирается из-под парашюта и разминает застывшие мышцы. Голодно и холодно.

Метель наполовину погребла самолет под снегом. Он осматривается: в огромной лагуне отражаются все оттенки неба, теперь, после окончания снежной бури, скорее синего, чем серого. Наконец-то он может внимательно осмотреться: полдюжины гор величественной стеной минералов встают вокруг. И ему в голову приходит мысль, что самая близкая гора, что возвышается по ту сторону кратера, это, наверное, вулкан Майпо.

Высоко в облаках слышится рокотанье, и он радостно поднимает голову вверх. Разглядеть самолет среди перистых облаков не так-то просто, и когда он наконец его видит, то поражается тому, какой тот маленький. Летчики привыкли считать свои машины мощными, однако, когда ты видишь самолет на расстоянии, тот – всего-то затерянная в облаках блоха. Он немедленно зажигает сигнальную ракету. Но здесь, среди огромных пространств, при дневном свете, на фоне окружающих его гигантов, этот бенгальский огонь ничем не отличается от искры, которую легко спутать с тысячами ледяных блесток. Самолет скрывается среди облаков, и Гийоме понимает, что не изменился ни режим работы двигателя, ни траектория движения: сигнал не был замечен.

Он принимается быстро ходить по кругу, чтобы согреться. Есть немного сгущенки, пара банок тушенки и бутылка рома. А воды кругом хватает. С этим в самолете можно продержаться несколько дней, но что-то ему подсказывает, что его не найдут. У спасателей сотни квадратных километров, которые нужно прочесать, заглядывая в тысячи укромных местечек. И тот пилот, что улетел, не заметив его, моментально вычеркнет из своего списка эту зону в стремлении обследовать другие, поиском пока не охваченные.

Отправляясь в путь, Гийоме заглядывал в недельный прогноз погоды. После снежной бури, что уже прошла, следуют три-четыре дня затишья. Значит, для самолетов, которые его ищут, открылось окно хорошей погоды. Возможно, еще какому-нибудь пилоту, участвующему в поиске, придет в голову выбрать среди десятков кратеров, долин, ложбин, плоскогорий и закутков лабиринта горной цепи именно кратер Бриллиантовый и спуститься над ним. И тогда его найдут. А если нет?

А если нет, то будет вот что: несколько дней хорошей погоды пройдут, ведь зима на пороге, а обычная для этой местности погода зимой – снегопады и снежные бури. И участвующие в спасательной операции самолеты застрянут, скорее всего, на аэродромах в Сантьяго и Мендосе. И даже если и вылетят – видимость будет нулевой. Зимой же плохая погода может длиться неделями, даже месяцами.

Снова воссоздает в памяти карту. Ему известно, что самая высокая часть горной цепи уже за спиной и что сейчас он не больше чем километрах в шестидесяти от аргентинской равнины. Расстояние не чрезмерное, но, чтобы пойти туда, нужно преодолеть заградительный барьер гор. Самая невысокая из них – около четырех тысяч метров. И реализовать подобное восхождение, не владея навыками скалолазания, не имея веревок, специальных ботинок, точной карты маршрута, – немыслимо.

Анды людей не отдают.

Гийоме собирает продукты в небольшой рюкзак, туда же кладет спички, последнюю сигнальную ракету и спиртовку. Счастливая находка – завалявшийся в кармане кожанки карандашик. Им, нажимая на грифель изо всех сил, на фюзеляже он пишет записку – на случай, если самолет найдут: «Иду на восток». Рука дрожит. Холодно, пальцы окоченели. Добавляет еще несколько слов: «Прощайте все. Последней мыслью станет мысль о жене». При мысли о Ноэль все тело охватывает дрожь. Написать ее имя он не способен.

Он отправляется в путь, проваливаясь по колено при каждом шаге. По пояс. До пупа.

Продвигается он с огромным трудом, задыхаясь: воздух на этой высоте разреженный. За час прошел несколько сотен метров. Остановившись перевести дыхание, оглядывается и долго смотрит на свой самолет: тот лежит колесами вверх, наполовину занесенный снегом, с каждым часом все больше теряясь. Возникает искушение вернуться в свое убежище, но путь уже начат и должен быть продолжен. Он не прошел и километра, а уже выбился из сил.

Движение по отрогам кратера, поначалу казавшееся запредельно трудным, теперь, когда он подошел к подножию вставшей на пути горы, выглядит легкой прогулкой. Вершину он не видит – та теряется в облаках. Не сказать, чтоб он был ревностным католиком, но, когда цепляется пальцами за первый камень и поднимается на первую ступень, начинает горячо молиться.

За первым участком горы – кусок льда. Руки сводит от холода, но другого инструмента, которым можно цепляться и ползти вверх, у него нет. Царапая ледяную поверхность ногтями, доползает почти до середины, но соскальзывает и съезжает на животе, как по ледяной горке, упав ровно туда, откуда был начат подъем. Суставы болят, но вновь с максимальной осторожностью он начинает подъем. И снова соскальзывает, и снова летит вниз. Начинает подъем в третий раз. И в четвертый. И в пятый. Пальцы уже потеряли чувствительность, а лицо расцарапано об лед. Седьмая попытка оказывается успешной. Когда ледяной участок оказывается позади, сил уже не осталось. Пытается поесть, но мясо смерзлось, пальцы не гнутся, зажечь спиртовку не получается. Он делает глоток из бутылки с ромом и движется дальше. Ночь наступает, когда он, как улитка, ползет вверх, весь дрожа.

До следующего уступа он добирается совсем без сил. Нужно хоть немного отдохнуть, глаза закрываются. Холод тоже зовет свернуться в комочек. Он знает: если заснет, больше ему уже не проснуться. Однако некая передышка необходима. Снимает рюкзак и кладет себе под голову, как подушку. Укладывается – очень удобно. И тотчас же раскаивается: слишком удобно. Тяжело поднимается и устраивается по-другому: спиной к острому ребру скалы, чтобы не уснуть, голову кладет на руки. Сон даже камни смягчает, но стоит ему задремать, как руки слабеют, голова падает, и он просыпается. В таком состоянии полудремы, засыпая и мгновенно просыпаясь через небольшие интервалы, он проводит несколько часов. А когда луна поднимается выше, с трудом разминает руки и ноги и снова пускается в путь, включив фонарик.

Ночь длится бесконечно, но Гийоме идет. Он безумно устал, но он идет. Мороз силен, и жизнь его зависит от тяги его ног, которые не перестают двигаться, и он знает, что если не остановится, то ему удастся сохранить температуру тела, достаточную для работы сердца. А если ноги остановятся, то остановится и сердце, и тогда – конец.

Размышляет о смерти. И о Боге. Думает обо всем том, о чем не думаешь в обычные дни, захлестнутый шквалом мелких событий, которые кажутся нам большими и важными. То, чего он жаждет больше всего, не что-то запредельное, а самые обычные и внешне рутинные вещи: обнять жену, вернувшись из рейса, выпить горячего кофе промозглым утром прямо на аэродроме, надкусить хрустящий батон… чего бы он не дал сейчас за нечто столь малое, как кусок хлеба! В мыслях встает образ булочной в городке его детства и запах – аромат пропеченной пшеницы и сливочного масла, тающего на круассанах. Боль в ногах, усилие, необходимое, чтобы сделать еще один шаг, который, кажется, станет последним. Он чувствует, что больше всего на свете хочет свернуться калачиком, лечь наконец, и чтобы больше не болели ноги, пронзаемые тысячей острых игл, и не горели огнем замерзшие руки.

Нет, нет, нет.

Жизнь слишком хороша, чтобы за нее не бороться. Жизнь – это улыбка Ноэль, расцветающая на ее лице, когда он входит в свой дом. В голове начинают путаться мысли, как будто страшная усталость и голод погружают его в бредовое состояние.

Бог – каравай, Ноэль – крошка хлеба.

Он сходит с ума. В голове пульсирует боль, долбит прямо посреди лба. Но, безумный или в своем уме, он будет двигаться вперед. Хрустит под ногой промороженная почва, и он упрямо переставляет ноги, потому что жизнь должна продолжать хрустеть.

К рассвету он едва волочит ноги, как будто на них снегоступы. Утренний свет рисует перед ним картину: плато, по которому тут и там разбросаны маленькие озерца, и он пересекает его, оставляя солнце за спиной, чтобы двигаться на восток. Место потрясающей красоты, но созерцание природы нисколько не утешает – красота может быть жестокой.

Он намучился, проходя подтаявший участок, где снег превратился в слякоть. Мерзкая штука: ноги теперь промокли, и, если на несколько минут остановиться, они заледенеют, так что нужно идти. Петляет промеж утесов, как в лабиринте, но позволить себе сомневаться он не может, поэтому идет дальше. На том конце долины надеется найти проход между окружающими ее горами, но, дойдя, видит перед собой только сплошную каменную стену. Выхода нет.

Останавливается. Закрывает глаза и тяжело вздыхает. Он не может позволить себе даже такое утешение, как отчаяние. Знает, что должен вернуться назад, зачеркнув несколько часов так тяжело давшегося ему пути, вернуться к пройденной развилке. Не верит, что сможет это вынести. Знает, что в любой момент тело может подвести: ноги подогнутся, тело упадет в грязь и больше не сможет подняться. Он разворачивается. И продолжает передвигать ноги, хотя хотел бы упасть на землю и растаять, как снег. Он должен – ради Ноэль, ради друзей, которые его ищут.

За штурвалом единственного «Потэ 25», такого же, как и у самого Гийоме, с потолком высоты в шесть с половиной тысяч метров, – пилот Дели, и он обшаривает чилийскую сторону гор. Тони летает над Андами со стороны Аргентины на «Лате», с потолком менее пяти тысяч метров. Отчаявшись, он предпринимает попытку уговорить организовать экспедицию в горы предводителя контрабандистов – единственных людей, кто способен пройти по самым труднодоступным и не вызывающим подозрений горным тропам. Даже не обсудив этот вопрос с месье Дора, Тони, встретившись с главарем в крытой листовым железом таверне, предлагает астрономическую сумму. Но контрабандист только отрицательно качает головой тысячу и один раз: «Чего ради нам рисковать своей шкурой? Чтобы искать мертвеца? Анды зимой людей не отдают».

Тони провел два дня, кувыркаясь между вершинами на своем «Лате», но вернулся в Мендосу ни с чем, дрожа от холода и тоски. С каждым днем, с каждым часом все ближе и ближе зима, и огонек надежды затухает. Дели шлет ему сообщения, что чилийские власти просят прекратить поиски, что это бесполезно. Тони упрямо мотает головой. Из офиса аэродрома в Сантьяго ему сообщают, что по радио его вызывает сеньор Мермоз. Он не чувствует в себе сил сказать, что новостей нет, но ему говорят, что тот вызывал его уже семнадцать раз.

– Жан…

– Я выезжаю, Сент-Экс.

– Ты не успеешь добраться, Жан.

– Не сдавайся. Летай за меня.

– Я не сдаюсь, Жан. Буду летать вдвое больше, за тебя тоже.

Гийоме не сдается. Идет по собственным следам назад. Углубления от его ног уже затянулись тонкой корочкой льда, она хрустит, когда на нее наступаешь. Старается вспоминать о чем-то приятном, думать о светлых и счастливых днях, выдавливая мрачные мысли из головы, но воспоминания тоже заледенели.

Ноги саднит. Кровавые мозоли полопались. Кровь хлюпает в ботинках. На минуту останавливается, достает из рюкзака чистую рубашку. Надрезает ножом и рвет на полосы – это бинты. С трудом заматывает ими ноги. Руки от холода дрожат; они так окоченели, что требуются титанические усилия, чтобы завязать с их помощью узлы.

Идти он не может, но он идет. Доходит до развилки и сворачивает на другую тропку, ведущую не на восток, куда бы ему хотелось. Куда он движется, уже непонятно, но выбирать не из чего. Продолжает волочить свои израненные ноги. И думает, что боль – это не так уж плохо, потому что раны позволяют ощущать себя живым. День клонится к вечеру, когда он видит впереди другую гору, встающую на пути. Он знает, что ждет его через час, но не останавливается. Остановиться – нет, нельзя. Подложить такую свинью Ноэль он не может.

В полном изнеможении добредает до огромной каменной глыбы, вертикальной стены в тысячу метров высотой, перекрывшей ему дорогу.

Все, конец.

Нет у него сил карабкаться на такую гору. Сейчас, когда уже слишком поздно, он понимает, что не должен был никуда уходить от самолета. Да какая теперь разница – по крайней мере, он умрет, зная, что хоть попытался.

Наконец-то можно сесть, и он садится, прислонившись спиной к отвесной скале, и прикрывает в ожидании смерти глаза. Приходит облегчение от мысли о том, что жизнь его застрахована – полис он покупал. Эта страховка поможет Ноэль хотя бы какое-то время продержаться. Она, конечно же, вернется в Швейцарию и начнет свою жизнь заново. Ему так странно думать, что у нее может быть другая жизнь, без него. Ему бы хотелось, чтобы эта другая жизнь была, но в то же время – чтобы Ноэль не оказалась на это способна. Странные желания, вроде бы противоречивые, но не слишком. Любовь и эгоизм – друзья старинные.

Вдруг его волной окатывает ужас: чтобы страховка была выплачена, должно быть найдено тело. Если тела не будет, официально его будут считать пропавшим без вести, и смерть его будет сертифицирована только спустя десять лет. Десять лет сомнений и страданий, потому что Ноэль будет цепляться за надежду, что он жив. Чтобы установить факт смерти, они должны найти тело, но ведь сюда, в то место, где он сидит, при любой зимней непогоде может свалиться целая тонна камней, и его засыплет так, что тело не найдут никогда. Эта мысль его возмущает. Поднимает взгляд вверх и в нескольких метрах над головой замечает уступ.

Вот на уступе, который виден гораздо лучше, наверняка больше шансов, что тело летом найдут. Однако забраться туда совсем не так просто. Опыта скалолазания у него никакого, да и силы кончились. Но он вложит в это дело все то немногое, что у него осталось. Последним свидетельством его любви станет смерть ради Ноэль.

Он несколько раз разводит и сводит руки, чтобы хоть немного восстановить кровоток, и вытаскивает из кармана бутылку с ромом, чтобы вылить в горло последний глоток. Ром он не любит, на его вкус, пить этот напиток – все равно что бензин глотать, зато он мгновенно согревает желудок. И он пользуется вспышкой тепла, чтобы встать на ноги и попытаться взобраться на уступ. Начинает карабкаться.

На этот уступ забраться ему удается, но в нескольких метрах над ним есть еще один – чуть больших размеров, так что на нем его труп будет гораздо легче найти летом. Только вот уж очень он труднодоступен. Но он попытается.

Он медленно нацеливается на следующий уступ, с точно рассчитанными силами и редкостным спокойствием, без опасения сорваться и разбиться об острые камни, потому что в смерти он уже вполне уверен. При каждом движении, подтягиваясь и карабкаясь на следующий камень, он думает о Ноэль, и это придает сил. Спустя полчаса он наконец забирается на следующий уступ.

Сюда он забрался. А если продолжить?

Негромкий стрекот в небе заставляет его поднять голову. Точка в небе. Далекий-далекий самолет, бесстрашно огибающий остроконечные башенки этого немыслимых размеров собора вечных снегов.

Сент-Экс…

Через мгновенье его закрывают полосы облаков, словно стирают. Он ищет иголку в стоге сена.

Гийоме снова лезет вверх.

Карабкаясь вверх, он старается не думать об израненных руках и спрашивает себя: что заставляет нас подниматься? Откуда черпаем мы силы, чтобы не дать себя смыть, как муравья в водосток? Почему мы так боремся за жизнь, которую все равно потеряем? Он не знает.

Тяжело вздыхает. На секунду останавливается на выступе, и порыв ветра хлещет его по щекам острыми льдинками. В этот самый момент к нему приходит такое ясное понимание жизни, которое возможно исключительно на краю последней пропасти, и он улыбается улыбкой обреченного. Мы боремся против невозможного, потому что каждая минута жизни – это целая жизнь. Каждая секунда – вечность.

Вытаскивает последнюю галету. Теперь у него остаются только две маленькие баночки тушенки. На глаза наворачиваются слезы – он хочет открыть их, но пальцы распухли, и ничего не получается. Темнеет, и как при замедленной съемке он ползет в гору с фонариком в зубах. Ноги горят огнем. Болит уже все тело, но останавливаться нельзя.

Над головой Южный Крест. Луна заходит, и остается только фонарик и леденящее утешение звезд. Звезды – его друзья, знак того, что снежок прошел и туч больше нет. При ясном небе холодает сильнее, но снежная буря посреди восхождения, да еще в темноте – верная смерть. Поэтому он поднимает к небу глаза и чувствует, что звезды – его защита от снега. Но кто защитит его от опасности сорваться в пропасть, вслепую карабкаясь по горе? И он возносит молитвы Южному Кресту.

Останавливается на небольшой площадке. Ему кажется, что теряет сознание лишь на мгновенье, но тотчас же начинает светать. Черное синеет. Есть что-то грандиозное в этом встающем над Альпами рассвете. Пробуждающееся утро застает его на середине горы, вокруг островки снега, мороз пробирает до костей, но его охватывает странное умиротворение. Он ощущает себя частицей гор и пробуждающейся планеты.

Накатившая волна счастья зовет свернуться калачиком и закрыть глаза. Он прижимается спиной к стене. Пробегает дрожь, и вместе с тем возникает легкое ощущение тепла от собственных рук, обхвативших тело, а еще какое-то тяжелое спокойствие, словно голова его набита шерстью. Если это и есть смерть, то она, на его вкус, вовсе не так плоха, она похожа на сладкую вату. Похожа на сон. Это и есть сон. Он видит Ноэль: взгляд ее нежен, она рядом, и он не знает, каким образом она добралась сюда, в горы, но она добралась. А еще здесь его мать, и Мермоз, и Сент-Экс. Ноэль гладит его волосы, и он погружается в бесконечную мягкую перину. Собрав последние остатки воли, Гийоме изо всех сил прокусывает себе язык, и пронзительная боль, как удар током, заставляет его открыть глаза и вынырнуть из омута дремоты. Он пытается встать на ноги, но ничего не выходит: все в нем затекло, тело его – тело мертвеца. Весь холод гор гнездится в его костях, но внезапно его начинают сотрясать конвульсии. Это жуткое ощущение: в высшей степени неприятное, болезненное – настоящий эпилептический припадок вследствие переохлаждения, а также физического и нервного истощения. Он бьется в конвульсиях, пульс учащенный, дышит с трудом, но он превозмогает все, ведь боль, терзающая его изнутри, это не что иное, как побежавшая по артериям кровь, это жизнь, что возвращается в тело, на миг пересекшее черту. Он бросает в рот горсть снега.

И кричит.

Это даже не крик, это вопль – без слов. Ему внимают горы, эхом возвращая ему крик, как будто многие дюжины Гийоме кричат вместе с ним.

Жить! Жить! Жить!

И он двигается дальше, раскачиваясь, как двуколка уличного торговца, влекомая старой клячей. Медленно взбирается вверх.

На четвереньках карабкается по крутому склону, царапая камень – ладони разодраны в кровь. Блеклое солнце стоит уже высоко, когда гора наконец становится несколько более пологой и доступной.

Воздух разрежен, создает завихрения. Вершина. Неправильной форма площадка, с которой не видно конца этому морю каменных гребешков к северу от него, где долины между скалами прячутся в туманах. Полузамерзший ручеек бежит куда-то вниз. Вода – она знает, она течет в долину. Этой дорогой он и пойдет. Быть может, спустившись с этой горы, он встанет перед следующей. Но другого выхода нет.

Спуск тяжелее подъема. Поскальзывается и разбивает локоть. Снова поскальзывается и катится кувырком несколько метров, пока не натыкается на острый камень, который ранит ему бедро.

Добирается до ущелья, сквозь которое течет река. Расщелина в скале узкая – это естественный туннель, где от поверхности воды до потолка всего несколько сантиметров. Единственная возможность там пройти – стать рекой. И он входит в ледяной поток воды высотой выше колена. Садится на корточки и двигается вперед, теперь уже в воде по шею. Это не вода, а жидкий лед, кусает она больно. Дышать трудно. Он неудачно ставит ногу и чуть не падает. Рук и ног не чувствует.

Так он и движется по центру туннеля, почти полностью погрузившись в воду, пока не попадает в более широкое место. Когда он наконец может встать на ноги, в них как будто вонзается миллион иголок. Нужно просушить одежду – если этого не сделать, она замерзнет прямо на нем, и он умрет. Раздевается догола. Обнаженное бледное тело как нельзя лучше демонстрирует всю его уязвимость в суровых декорациях Анд. Здесь голый человек – беззащитный кутенок. Первые же кусты между скал, увиденные за несколько дней пути, служат ему в качестве бельевой веревки для куртки, свитера, брюк и белья. Сам он делает физические упражнения, чтобы не окоченеть. Решает, что нужно поесть, чтобы согреться, и достает спиртовку, но она промокла и не работает. Так что хочешь – не хочешь, а приходится есть тушенку прямо из консервной банки, есть холодное, как лед, мясо. Достает нож, им удается отковырять несколько замороженных кусков. Ковыряя тушенку, задевает локтем сохнущую на скале перчатку, и она летит в пропасть. Жевать ледяную, обжигающую язык тушенку не получается, и он глотает ее не жуя.

И продолжает спускаться. Рана на бедре саднит, а ушибленный локоть спустя какое-то время начал сильно болеть. Истощение делает его неловким. Он снова падает и на этот раз вынужден цепляться ногтями, чтобы не скатиться по склону в пропасть.

Встает и продолжает идти. Теперь он не способен даже занимать себя метафизическими вопросами. Его мозг как замороженная тушенка, которую он проглотил и от которой теперь тошнит. Он только передвигает ноги. И даже уже не помнит, почему он это делает.

Солнце начинает клониться к закату. Еще одну ночь он не переживет. Он это знает. Еще немного – и организм откажет. Но, несмотря ни на что, он продолжает спускаться с горы. Ему кажется, что склон стал немного более пологим, но он не уверен. Перед глазами все уже плывет, очертания теряются. Он не знает: просто темнеет, или это он умирает. И вот тогда он видит на земле это, или ему только кажется, что видит. Сомневается. Приходится остановиться и оценить еще раз – веки распухли. Не наклоняется, потому что не думает, что сможет разогнуться, но ведь он вырос в деревне, так что он точно знает: эти темные шарики – ослиный помет.

Шарики вроде пунктирной линии, и он механически идет по ней. Словно Мальчик-с-пальчик по дорожке из черных крошек. На ногах держится с большим трудом. И через несколько сотен метров он его видит.

Это осел.

– Ослик!

Голос его подводит. Но, проводив осла взглядом, он видит ее. С противоположного берега речушки на него смотрят черные глаза женщины, в которых больше удивления, чем страха. И рядом с ней появляется смуглый, с черными, как смоль, волосами мужчина. Гийоме, инстинктивно прибегнув к универсальному, хранимому в извилинах нашего мозга с незапамятных времен языку, тянет к ним руки.

Мужчина идет к нему, но все вокруг уже исчезает. И он падает на землю, как кукла-марионетка, которой перерезали нити.

После бесплодного утра, когда он нарезал бесконечные круги над безлюдными горами, Тони, пав духом, возвращается на своем «Лате» в Мендосу. Желания разговаривать с кем бы то ни было у него нет, и он идет выпить кофе в трактир неподалеку от аэродрома. Он знает, что скажут ему аргентинцы: гора взяла его себе. А у него уже не осталось сил, чтобы с ними спорить. Так что он нехотя ковыряется ложкой в тарелке супа, когда вдруг дверь резко открывается и в проеме показывается голова механика.

– Гийоме нашелся!

У обедающих останавливаются челюсти. Всю неделю на первых полосах всех газет главной новостью была новость о пропавшем летчике, его фотография уже успела появиться в траурной черной рамке.

На глазах у всех этот француз-переросток в двубортном костюме выскакивает из-за стола, свалив на пол тарелку и чудом не перевернув стол. И стремглав несется на полосу, а разгневанный официант бежит вслед за ним, размахивая счетом.

На аэродроме ему сообщают, что поступил звонок из полицейского участка Сан-Карлоса, маленького городка, расположенного к югу от них.

– Но… он жив?

Ничего не понятно. Никто ничего не знает. Карт, которые бы могли показать, как добраться до Сан-Карлоса, нет, но ему указывают дорогу, что ведет туда практически по прямой, и он собирается лететь прямо над ней на низкой высоте. Забирается в самолет вместе с механиками, и они взлетают.

Тони летит над дорогой и молится всем известным ему богам, чтобы Гийоме оказался жив. За несколько километров до Сан-Карлоса они замечают движущуюся по той же дороге навстречу им целую процессию машин и нескольких всадников, которые машут им руками. Тони вовсе не нравится этот караван автомобилей, он похож на траурную процессию. Но садиться все равно надо. Он перелетает через ряд тополей и садится на крошечном пустыре, едва не угодив колесом в канаву, что могло бы привести к катастрофе. Но вовремя выруливает, и они торопятся спрыгнуть на землю.

Машины стоят посреди дороги и ждут. Водитель головной машины распахивает заднюю дверцу своего старенького «Форда». Какой-то мужчина с впалыми щеками, красной обожженной кожей, весь в царапинах и синяках, с большим трудом вылезает из машины, опираясь на дверцу.

– Анри!

Тони сгребает его в объятия. Они плачут. Плачут, как дети. Они и есть дети. Механики уважительно снимают фуражки, словно им явлено чудо.

– То, что я сделал, – прерывисто шепчет ему на ухо Гийоме, – клянусь тебе, не сделало бы ни одно животное.

Тони с помощью механика осторожно несет его в самолет, а народ кричит здравицы и «Ура!» летчику, который совершил то, что до тех пор не удавалось никому. Его усаживают в кресло, Тони застегивает на нем ремень безопасности. Глаза Гийоме на изможденном лице смотрят на него, и, прежде чем забыться сном, он успевает произнести несколько слов:

– Тони, я тебя видел там, наверху… а ты меня видеть не мог.

– Были и другие самолеты, которые тебя искали… Откуда ты знаешь, что это был я?

– Никто, кроме тебя, не стал бы летать над вершинами так низко.

Глава 55. Озеро Бер (Франция), 1930 год

Мермоз, засунув руки в карманы плаща, ходит кругами возле радиорубки воинской части. Накрутил уже столько, что проложил в поле борозду. Новости о спасении Гийоме туманные, в каком состоянии его обнаружили, непонятно.

Из приоткрывшейся двери выглядывает солдат:

– Месье Мермоз! На ваше имя получена радиограмма из Сантьяго-де-Чили, отправитель – месье Сент-Экзюпери.

– И что там, бога ради? Прочтите ее!

– Это очень короткое сообщение, там только вот что: «Жан, ставь на лед шампанское и три фужера».

Мермоз хохочет, и хохот его такой силы, что взмывают в воздух птицы.

Добрая весть позволяет ему вновь уйти с головой в подготовку гидроплана. Письма, которые он шлет за океан Жильберте, и те, что приходят ему, находятся в прекрасном равновесии. Он цитирует в них стихи, которые вспоминает или сочиняет сам, а она на листочках писчей бумаги, благоухающих розовой водой, рассказывает ему о приготовлениях к свадьбе: какого цвета будут цветы у алтаря и что входит в меню свадебного банкета.

С понедельника по пятницу он полностью погружен в испытания «Лате», а поздно вечером в пятницу садится в ночной поезд, и на следующее утро он уже в Париже. Подъезжает на такси забрать Сильвину из квартирки, которую та снимает вместе с подругой, и оба на два дня водворяются в номер отеля, где не вылезают из постели. Так проходят недели: череда периодов концентрации на работе и выходных, посвященных сексу с девушкой с густо накрашенными глазами.

В первых числах мая он снова провел полетные испытания «Графа Де-ла-Волькса» в режиме кругового движения и побил мировой рекорд по продолжительности полета. Машина готова. Для решающего дня – вторник, 14 мая, полнолуние – все готово.

Это его последние выходные в Париже перед тем, как отправиться в Америку и встретиться с Жильбертой и его новой жизнью. Сильвина знает, что он уезжает, она знала об этом с самой первой минуты, потому что он сам и рассказал ей о своей помолвке в Бразилии, и все было сказано предельно ясно. Но она из той породы женщин, которые верят, что если плохое не поминаешь, то оно и не происходит. Она с первого вечера знает, что Жан помолвлен и что он уедет в Америку, но не желает верить, что нечто столь ужасное может произойти. Кое-что из наркотиков она употребляет, но самый сильный дурман для нее – Мермоз.

В этот прощальный вечер они ужинают втроем, с Максом Делти. На следующее утро Мермоз должен сесть на скорый поезд до Марселя, откуда он уже вместе с «Графом Де-ла-Вольксом» отправится дальше, предприняв попытку вписать строку в историю французской авиации. Макс хочет проститься с другом на перроне, поэтому он бронирует себе номер в том же отеле окнами на Лионский вокзал.

– Да не нужно, Макс! Ненавижу прощания! – возражает Мермоз за ужином.

– Но ведь это прощание будет счастливым!

– Давайте за это выпьем!

У Сильвины под ресницами блестят слезы. Счастливым? Мужской эгоизм – колодец без дна! Сильвина смотрит на Мермоза с яростью, которая еще сильнее разжигает ее желание. Мермоз с энтузиазмом поглядывает на бутылку ледяного шампанского. Макс Делти смотрит на них обоих и думает, что остаться в отеле – отличная идея на тот случай, если завтра утром придется будить его друга звуками тромбона. Делти знает Жана ночного – падкого на женщин, не знающего границ, но он не знает Мермоза-пилота. Тот ни разу в жизни ни на минуту не опоздал на службу.

После легкой, пересыпаемой шутками беседы Делти прощается с ним в холле отеля. Мермоз закрывает дверь своего номера, и Сильвина кидается ему на шею. Срывает с себя одежду, толкает его на кровать и усаживается сверху. Любовью они занимаются с такой страстью, словно грядет конец света. И конец наступил. Уже на рассвете, когда в смятой постели воцаряется спокойствие, Сильвина, положив ему голову на волосатую грудь, спрашивает еле слышно:

– Ты вернешься, Жан?

Он вздыхает. Грудь его то поднимается, то опадает, поднимая и опуская голову Сильвины, словно покачивая на волнах.

– Мы ж об этом с тобой уже говорили. Если я упаду в море, то не вернусь больше никуда. А если долечу в Америку, то встречусь со своей невестой и женюсь на ней, – отвечает он с некоторым раздражением, ведь приходится повторять уже сказанное и хорошо известное. – Наша история была замечательной, но здесь она кончается. Разве мы с тобой об этом не говорили?

– Да-да, ты прав, разумеется. Не сердись на меня.

На прошлой неделе, хоть она и выражала протест с сердитой, но не без кокетства гримаской, Мермоз подписал чек на имя ее квартирной хозяйки, оплатив ей жилье до конца года. И подарил ей золотой браслет, который какое-то время поможет ей продержаться на плаву в случае необходимости. И думает, что оставляет Сильвину в неплохом положении. Думает, что между ними нет места недоразумениям, потому что в первый же день он сказал о том, что может ей предложить, и она на это согласилась. Он думает, что понимает женщин, но ни черта не понимает. Он думает, что раз он был знаком со многими, то хорошо разбирается в женщинах, но все в точности наоборот: у него их было много, но ни разу ни с одной не оставался он столь долго, сколько нужно, чтобы понять хоть одну.

Он проваливается в глубокий сон. И не слышит, как Сильвина встает и закрывается в ванной.

Когда утром Мермоз просыпается, он находит ее на диване. Рядом на тумбочке два пустых пузырька из-под таблеток, они вопиют о трагедии. Он бросается к ней, но, коснувшись, убеждается: она холодна, кожа белая, губы фиолетовые. И выбегает из номера за Максом Делти – тот открывает ему в пижаме. Звонить в полицию идет его друг, а Мермоз остается с ней наедине.

Глядит на нее и только теперь понимает, что ничего не знал об этой несколько сумасбродной девушке, которая щедро, словно грустный клоун, подводила черным глаза. На минуту прикрывает глаза. Он рос в семье атеистов, но сейчас пытается молиться, на ходу подбирая слова. К кому-то далекому и бесконечному, глубоко скорбя по столь рано оборвавшейся жизни.

А потом идет за своими документами, чтобы как можно быстрее разобраться с полицией, ведь у него есть миссия, и она важнее его самого, важнее его боли и его страха.

Сделав заявление в полицейском участке, назвав адрес Сильвины и имя ее соседки по квартире, он молча выходит вместе с Делти.

– Бедняжка Сильвина не хотела меня отпускать. В некотором смысле ей это удалось. Сколько бы лет ни прошло, я никогда не смогу стереть ее из памяти.

– На похороны останешься, Жан?

– Меня в Марселе ждут! Она умерла, и это уже никак не изменишь. Пойду я на похороны или не пойду – ей это поможет?

– Ей – нет. Но вот тебе, быть может, стало бы легче. Помогло бы это принять.

– Черт возьми, Макс! Мне не проповеди нужны, мне нужно выполнить свой долг.

Мермоз поднимает глаза, думая увидеть небосвод, но видит только железную крышу вокзала, под которой, не находя выхода, мечется пара растерянных голубей. И он ощущает родство с этими птицами, запертыми в железной коробке, зная, что ему, как и им, жизненно необходимо найти дыру, через которую можно взлететь в открытое небо.

Достает чековую книжку и выписывает чек.

– Я тебя прошу: позаботься о том, чтобы похоронили ее достойно.

Делти кивает. Оба молча выходят на перрон. И хотя вокруг царит обычная суматоха – спешат пассажиры, проезжают тележки с багажом, звучат объявления, – до слуха Мермоза все звуки доходят как через вату. Он выставил вокруг себя броню, броню, через которую не проникают вихри внешнего мира. Они сухо обнимаются, и Мермоз входит в вагон поезда, идущего в Марсель. Смысл – только в движении вперед. Он не оборачивается. И не оглядывается.

Глава 56. Озеро Бер (Франция), 14 мая 1930 года

Жан – ночной гуляка остался в поезде, который уже никогда никуда не прибудет. Мермоз-летчик оглядывает полосу и небо зорким взглядом хищной птицы.

– Все идет по плану, Мермоз?

– В полной готовности писать историю авиапочты, месье Дора.

В офисе к ним присоединяются радист Гимье и штурман Дабри. Дора полетит с ними до Сен-Луи-дю-Сенегала, используя эту первую часть маршрута для осуществления контроля перевалочных пунктов линии.

«Граф Де-ла-Волькс» преодолевает Пиренеи так легко, как будто левитирует над вершинами, потом они пролетают над Испанией, пересекают Гибралтарский пролив, оставляют позади Марокко, пустыню Сахару, и вот уже перед ними зелень Сен-Луи на реке Сенегал, где они в штатном режиме приводняются. Настал момент истины. Мермоз чувствует себя в кабине пилота «Лате 28» как дома и полностью готов к великому прыжку – полету над океаном на расстояние три тысячи километров. Успешных перелетов такого рода всего четыре, но впервые подобный полет будет осуществлен не ради спортивного интереса, а в целях установления регулярной линии гражданской авиации, со ста тридцатью килограммами почтовой корреспонденции на борту.

Незадолго до наступления полудня Мермоз тянет на себя рычаг управления самолетом, и пятитонный аппарат взлетает над рекой Сенегал, оставляя внизу баркасы, что сонно качаются на бурой воде. Дабри и Гимье, каждый на своем месте, хранят молчание.

Мермоз полностью сконцентрирован на полете. Голова битком набита градусами широты и долготы. «Фокея» – корабль компании – маленький спасательный круг, брошенный в океанские воды на случай аварийного приводнения. С компасом уже никто не летает: радиосигналы, принимаемые Гимье, превращаются в данные радиопеленгации, а с их помощью Дабри высчитывает в синей пустыне нужный курс.

Первые часы проходят в сопровождении монотонного рычания мотора. На земле Мермоз рутину ненавидит, но в воздухе – дело другое: ровный неумолчный звук мотора «Испано-Суиза» в шестьсот пятьдесят лошадиных сил – райская музыка. Его завораживает совершенная симфония поршней, работающих со скоростью тысяча шестьсот движений в минуту.

Вся безмятежность заканчивается к вечеру, когда они оказываются в зоне внутритропической конвергенции с низким давлением, известной морякам под именем «горшок тьмы», и вынуждены войти в бурю. Машина входит в зону турбулентности, и ее трясет, как на ярмарочном аттракционе. Мермоз спокоен. На «Графе Де-ла-Волькс» он налетал уже сотни часов, изучил самолет сверху донизу, прошел все тесты без исключения и чувствует себя во всеоружии. Полет – это партия в покер, но он сел за стол с полными руками тузов.

Они обернуты в пять тысяч метров облаков. Целая стена, доходящая до свода небес. Турбулентность, порожденная изменением давления, утыкала атмосферу рытвинами и колдобинами. Целый час катаются они на американских горках. Удушающая жара. Раз уж нельзя пройти поверх этой зоны, он принимает решение спуститься и лететь над самым морем, на высоте в полсотни метров. Сначала снимает шлем, потом куртку. Рубашка прилипла к телу, но ничто не может его отвлечь. Больше трех часов тряски, жары и предельной концентрации в облачном пюре, но на северо-западе он замечает просвет. Придется отклониться от маршрута километров на восемьдесят, но он понимает, что дело того стоит. И находит лазейку, ведет самолет туда, где замечен просвет. Просвет этот для них – истинное сокровище: их встречает сияние луны, рассыпающей по морю серебряные нити. Мермоз чувствует какую-то особую близость к ночи. И этот радостный момент компенсирует ему три часа мучений. Компенсирует все. И все оправдывает.

А потом еще часы и часы полета. Часы сосредоточенного слежения за режимом работы двигателя – как бы не переутомился, борьбы с собственной усталостью после долгого напряжения. И вот после восхода солнца – краешек земли. Сан-Роке. Америка!

И наконец-то Натал. Из кабины пилота полноводная Потенжи выглядит тоненькой ниточкой воды с выходом в океан. Элегантный разворот над «Крепостью волхвов» на краю города и – мягкая посадка на реку: двадцать один час с момента вылета из Сен-Луи-дю-Сенегал. Сто тридцать килограммов писем, загруженных на борт в Тулузе, доставлены в Бразилию менее чем за сорок восемь часов. В спешном порядке из самолета выгружаются письма. Почта будет доставлена на другой конец линии, в Сантьяго-де-Чили, отправившись из Франции и преодолев расстояние в тринадцать тысяч километров за сто восемь часов и сорок минут. Побиты и повержены в пыль все мировые рекорды авиапочты. Все призраки гражданской авиации обращены в бегство. Наступила эра коммерческой авиации.

Мермоз вздыхает, глуша двигатель, и винты замедляют вращение. Эйфории нет, скорее – легкое удовлетворение. Перед глазами встает ледяная белизна Сильвины, и его достижение в этот момент представляется ему чем-то пустым, незначительным.

Гимье торжествующе кричит:

– Мермоз, мы сделали это!

– Ничего мы пока еще не сделали, – упрямо отвечает тот. – Почта должна еще отправиться обратно. Письмо без ответа никому не нужно.

Когда забравший их с середины реки катер подплывает к причалу, летчиков там ожидает губернатор и гремящий маршами оркестр. У губернатора белые усы и огромные бакенбарды топориком – такие в Европе уже не носят. Он подходит и жмет Мермозу руку под аплодисменты целой толпы зевак, присоединившихся к губернаторской свите.

– Мое искреннее желание – чтобы муниципалитет Натал стал первым, кто поздравит вас от имени правительства Бразилии.

– Благодарю вас, сеньор.

Он чувствует себя хорошо выжатым лимоном, словно усталость опустилась вдруг и сразу: от стольких эмоций, от трагедии Сильвины, от ответственности за громкое имя Франции на его плечах, от ответственности за компанию, за членов экипажа, а также требований к себе самому. Для их встречи подготовлены банкеты и фанфары, но он ссылается на крайнюю усталость и, невзирая на разочарование хозяев, уходит, одинокий и молчаливый, в свой отель.

Глава 57. Натал, 1930 год

На следующее утро, в то время пока Мермоз бреется, в туалетной комнате его гостиничного номера появляется посланник от губернатора. Он пришел познакомить его с составленной программой праздничных мероприятий, куда входят приемы и речи. Мермоз выражает сожаление, но говорит, что у него встреча с любимой женщиной в двухстах километрах отсюда и эту встречу отменить невозможно.

И отправляется встречать пакетбот «Мендоса», который, прежде чем отправится дальше, в Европу, заходит в Пернамбуко. Там он должен увидеться с Жильбертой: она на этом корабле плывет во Францию, чтобы заняться подготовкой свадьбы. И пока моряки с грузом сбегают по трапу на берег, высокий светловолосый европеец в костюме цвета маренго, при темном галстуке и с безупречно выбритыми щеками, решительно движется в противоположном направлении – на палубу.

Жильберта встречает его со слезами радости на глазах и крепко обнимает. Она такая маленькая, что полностью скрывается в его объятиях.

– Я так за тебя волновалась!

А он отвечает ей удивленным взглядом. Излучающая уверенность улыбка Мермоза призвана показать, что любые опасения не имели под собой оснований.

– Я есть хочу!

– Капитан приглашает нас за свой столик, пообедать. Хочет с тобой познакомиться.

– Тогда пойдем к капитану. Очистим судно от запасов провизии!

Корабль должен поднять якорь на следующее утро, и Жильберта вручает ему свой надушенный платочек.

С причала Мермоз машет ей ее же платочком.

– Когда доберешься до Франции, я уже буду там – встречать тебя!

Через два дня из Флорианополиса прилетает Виль и привозит сто пятьдесят килограммов собранной по всей линии корреспонденции с пунктом назначения «Франция».

Мермоз рвется вылететь немедленно. Горит желанием продемонстрировать, что еженедельная линия авиапочты между Америкой и Европой не только возможна, но и необходима. Легкий бриз развевает волосы. Бриз хочет о чем-то ему сказать, только он не слышит.

Баркас отбуксировал «Графа Де-ла-Волькс» за железнодорожный мост. Ветерок легкий, но боковой. Такой для взлета не годится, однако ждать перемены ветра можно днями. Гимье и Дабри на своих местах, а безоблачное небо, безупречно голубое, их как будто ждет. Мермоз поворачивает ключ зажигания, машина скользит по поверхности Потенжи, но не взлетает. Мермоз тянет за узду, но лошадь не встает на дыбы. А при увеличении скорости с грохотом отделяется левый поплавок.

Поплавок оперативно восстанавливают, и Мермоз намерен вновь приступить к взлету. И снова «Граф Де-ла-Волькс» разгоняется, но не поднимается в воздух. Без встречного ветра ему не на что опереться, не на что положить пять тонн своего веса.

Из Монтодрана приходит рекомендация специалиста по аэронавтике: нужно дождаться смены ветра. Но он не специалист. Он Жан Мермоз. И он пробует в третий раз, теперь против течения. И четвертый – развернувшись в другую сторону. Пятая попытка. Шестая… В два часа утра предпринимается восьмая попытка взлететь с воды, но она также не имеет успеха. Его проклятия несутся по всей линии. После восьми бесплодных попыток ему приходится дозаправить топливные баки и заняться осмотром машины.

Наутро без изменений, все тот же боковой ветер. Он пробует отбуксировать гидроплан в другую точку реки и снова, на полном газу, пытается взлететь. К полудню сделано уже шестнадцать попыток, но подняться в воздух им не удается. К рассвету разъяренный Мермоз дает отбой. Боковой ветерок, словно жестокий шутник, ерошит ему волосы.

На следующий день два члена экипажа завтракают в полном молчании. Более тридцати попыток, а ветер все тот же. Дабри и Гимье друг с другом уже переговорили. Они считают, что бесполезно продолжать биться головой о стену, упорствуя в стремлении взлететь при условиях – в чем они уже имели возможность убедиться, – при которых этот маневр невозможен и может привести к катастрофическим последствиям.

Двадцать дней в месяц здесь обычно дует южный ветер, который им и нужен, однако этот западный, едва заметный, практически неощутимый, снова тут как тут. Продолжаются попытки взлететь, и все без толку. При последней попытке сильный порыв ветра скоростью сто километров в час едва не опрокидывает гидроплан. На следующий день все, как в кошмарном сне, повторяется.

Он сидит на камне и не отрывает взгляда от спокойно текущей воды, которую уже успел возненавидеть. И даже не слышит, как подъезжает машина и к нему подходит человек с телеграммой из центрального офиса. Месье Дора имеет сообщить, что пятьдесят три попытки – это уже слишком. Что они не могут откладывать отправку почты и что ему следует загрузить мешки на борт первого же корабля, идущего в Европу.

Служащий ожидает дальнейших инструкций, но так их и не получает. Мермоз, уйдя в себя, глядит на облака над бесстрастными кронами деревьев. Телеграмма зажата двумя пальцами, и он внимательно ее разглядывает. Сначала – со злостью, а потом – с любопытством. Прямоугольный листок бумаги нервно трепещет на ветру. На ветру? Мермоз поворачивает лицо навстречу ветру. Ветер сменился – он южный!

Он поднимается и громко кричит:

– Гимье, Дабри… по местам!

Мермоз заводит мотор, набирает скорость, и «Граф Де-ла-Волькс», заскользив по спокойной глади лагуны, легко, без видимых усилий, поднимается над водой.

Ночью идет дождь, снаружи – беспросветная тьма. Гимье – их уши, он получает сигналы с различных точек контроля, на нем навигация. Дабри – их глаза, он производит расчеты, определяя местоположение самолета, и прокладывает курс, записывая его на листочках, которые передает Мермозу. Несколько часов тряски из-за неблагоприятных атмосферных явлений. На ветровое стекло падает сперва дождь, потом град. А еще несколько капель масла, и Мермоз делает для себя зарубку в памяти: просить, чтобы не переливали в бачок масла – плещет через край. Сам он ничего не может видеть в окружающей их черной мгле, но на приборной доске стрелки пребывают в спокойствии, и в музыке мотора слышится ровный гул.

Однако оркестр может сыграть и в самых неблагоприятных условиях. Когда рассвело, ветровое стекло повергает его в шок: оно полностью покрыто маслом. Мотор продолжает давать свои тысячу шестьсот оборотов в минуту, но того и гляди останется без масла, а когда это случится, перегреется и в конце концов воспламенится. Он льет в двигатель резервные тридцать пять литров масла и теперь, в почти девятистах километрах от Сенегала, уже знает, что до земли им не долететь. Гимье связывается по радио со спасательным судном «Фокея», находящимся от них почти в ста километрах.

Корабль они замечают через тягостный час полета, когда температура двигателя уже приближается к опасной отметке в сто градусов. Садиться на воду в условиях штормового моря с волнами почти двухметровой высоты не рекомендуется, но выбора у них нет. Он знает, что сесть нужно между волнами, нужно попасть в те пять или шесть секунд относительного спокойствия, пока не поднимется следующая волна. Нервы – враг, а его сердце если когда и колотится, едва не выпрыгивая из груди, так только в разгульные ночи потери всяческих тормозов. А вот в ситуациях повышенного напряжения пульс у него, напротив, замедляется, словно засыпая. Мермоз спускается к самой воде, выдерживает паузу и толкает штурвал вперед, сажая гидроплан между волн. На помощь к ним движется баркас, прыгая по океанским волнам.

Операция спасения при штормовом море легкостью не отличается. Гимье бросается к дверце, но Мермоз хватает его за куртку.

– Почта, Гимье! Помогайте.

Секунду его экипаж колеблется. На перегрузку мешков уйдет драгоценное время, это риск для жизни. Но Мермоз, качаясь и чуть не падая, уже добрался до спуска в грузовой отсек, откуда нужно достать сто пятьдесят килограммов писем. Мермоз перекидывает мешки Гимье, а тот – Дабри, который оседлал один из поплавков, опустив ноги в воду. Моряки протестуют – будет перегруз, но летчики делают вид, что ветер и шум волн не дают им расслышать, и продолжают передавать мешки. Потом на перегруженный баркас поднимаются два члена экипажа. Мермоз же карабкается по гидроплану, закрепляя на нем стальной трос, и оказывается на баркасе с другим концом, чтобы «Фокея» повела его на буксире.

Капитан с изумлением взирает на спасательный баркас, идущий с опасным перегрузом за счет почтовых мешков, и на пилота, упрямо вцепившегося в конец буксировочного троса, который он сует матросам раньше, чем собственную руку.

«Фокея» начинает буксировать гидроплан к африканскому берегу, но через несколько сотен метров его накрывает гигантская волна, и он скрывается под водой.

Глава 58. Буэнос-Айрес, 1930 год

Тони своим мощным телом прокладывает путь по узкому тротуару улицы Коррьентес, где в изобилии встречаются мужчины в шляпах и женщины в воскресных костюмах. За ним шагает Гийоме под руку с Ноэль. Он более серьезен, чем обычно. Тони сразу это заметил, когда зашел сегодня за ними. На мостовой автомобили и трамваи теснятся в ошеломляющей толкотне, в которой есть что-то от праздничной и бурлящей атмосферы города, переживающего умопомрачительный рост. Они проходят мимо итальянской парикмахерской, мимо трактира, откуда доносится запах жареного, а также сладкий голос Карлоса Гарделя с подрагивающей граммофонной пластинки. Наконец доходят до входа в луна-парк, расположившийся в середине проспекта на пустыре: перед ними ворота в псевдомавританском стиле, как в сказочном замке. С медлительностью древнего динозавра крутится колесо обозрения.

Парки аттракционов вызывают в нем странный винегрет чувств – бурное веселье пополам с печалью.

– Американские горки такие короткие! Взлетаешь и падаешь, пугаешься и хохочешь, и – раз, уже конец. Все так быстро кончается!

А еще там есть фотограф с большим самолетом из картона, в котором прорезаны выемки для лиц, так что получается, что как будто сидишь в его кабине.

– Давайте сфотографируемся в этом самолете!

Гийоме этим вечером не в настроении. Нужно признать, что он, человек, одолевший Анды, панически боится показаться смешным. И всем видом дает понять, что он против. Тони, обладатель тела столь крупных размеров, что в нем свободно помещается двое – застенчивый скромник и неуемный шут, начинает бегать вокруг него со сложенными крестом руками, как будто желая изобразить летящий самолет, и у него вылезает и свешивается галстук. Ноэль делает ласковый заговорщицкий жест. И тот соглашается, хотя бы только для того, чтобы его друг перестал выкидывать эти свои фокусы.

Тони видит взаимосвязь этой пары и не может не испытывать некой грусти. Он тоскует по Консуэло, которая отправилась в Европу уладить кое-какие дела. Или, скорее, тоскует по любви. Ему так не хватает той паутинки, что позволяет повиснуть и качаться в воздухе.

А Консуэло – его паутинка? Должна ею быть. Она чувственная, веселая, экстравагантная. Не какая-нибудь там унылая вдова! Она может быть изменчивой, фантазеркой, а еще – пленительно капризной. Он еще не знает, любит ли она его. А он? Он влюблен или это только его желание быть влюбленным? А разве есть разница? И Тони думает, что любовь сделана из чрезвычайно негибкого материала: перегнешь – сломается. Именно поэтому он не стал возражать, когда Консуэло сказала, что ей нужно ехать в Париж, чтобы оформить бумаги о наследстве. И не стал возражать даже тогда, когда она обронила что-то об одном претенденте на ее руку, оставшемся там, и что это тоже одно из дел, что ей нужно уладить. Он просил, чтобы она с ним не встречалась, чтобы отказала ему письмом. А она лишь расхохоталась, как будто он смешно пошутил. Конечно же, она с ним встретится.

А если между ними снова пробежит искра? Если их отношения возобновятся?

Ноэль видит, что он задумался.

– О чем это ты так напряженно думаешь?

– Да так, ерунда.

– Ерунда? Да у тебя лицо, как будто покойника отпевают.

Он немного краснеет.

– Думал о Консуэло.

– Замечательно!

– Думал о том, что она уехала во Францию. А там у нее вроде бы жених.

– Ой, только не говори, что ты ревнуешь!

– Ревную? – И он медлит, на пару секунд дольше, чем надо, задерживаясь с ответом себе самому. – Нет, нисколько!

Ноэль весело смеется.

– Ты это слышал, Анри? Говорит, что не ревнует, а как только вспомнил об этом женихе Консуэло, так сразу сделал кислую мину, словно уксуса хлебнул!

Тони, смутившись, предпочитает сменить тему:

– Мы разве не собирались сфотографироваться?

Втроем размещаются они за этим рисованным самолетом, и фотограф просит их не двигаться. Им не дано знать об одном парадоксе: этот вырезанный из картона самолет, самый никчемный из всех тех, в какие обоим пилотам приходилось садиться, унесет их дальше, чем любой другой. Полет в тот вечер в луна-парке, запечатленный на фотобумаге, пронесет их сквозь столетие, и эта фотография навсегда останется в истории.

Они кружатся на колесе обозрения, и Буэнос-Айрес открывается им в новом свете: в спускающихся сумерках они видят город, озаренный огнями уличных фонарей и цветными пятнами надписей из неоновых трубок, своим электрическим сиянием провозглашающих наступление эпохи удивительных технологических достижений. Тони и Ноэль уговаривают Гийоме прокатиться всем троим на карусели – на деревянных лошадках с белыми застывшими гривами и золотыми подковами, что покорно движутся то вверх, то вниз. Ноэль плотнее запахивает жакет – стало свежо. И они решают, что пора уходить. Почти у самого выхода Тони бежит назад, к киоску, покупает целую гору молочных конфеток в бумажном кульке и, с трудом удерживая его своими ручищами, возвращается с играющей на лице улыбкой. Ноэль многозначительно переводит взгляд на мужа.

Гийоме беспокойно поеживается в темном костюме. Тони глядит на них своими выпуклыми глазами непоседы-хамелеона. Они хотят ему что-то сказать, но не знают как.

– Тони, Мермоз на неделе прислал телеграмму. Он хочет, чтобы я вернулся во Францию и принял участие в испытаниях опытных образцов «Латекоэра». А сам он вовсю работает над новыми гидропланами для трансатлантических перелетов.

– Отличная новость! Ты же знаешь – не нравятся мне эти гидропланы с их лыжами, но Мермоз делает просто фантастическую работу.

Он смотрит на них с улыбкой, за которой не скрыться печали, совсем как дворники на ветровом стекле, что могут убрать воду, но не остановить дождь.

– Тогда… ты, Анри, вы… вы тоже едете?

Гийоме кивает.

– А ты остаешься самым большим начальником в Южной Америке. Впрочем, ты и так уже он и есть.

– Большим начальником… – огорченно вздыхает Тони. – Большой клоун – вот кто я. К чему мне быть начальником и зарабатывать тысячи франков, если я остаюсь один как перст?

– Консуэло скоро вернется, – утешает его Ноэль.

– А если не вернется?

Ноэль не перестает удивляться неспособности этих отважных мужчин разобраться в собственных чувствах. Ставит руки в боки и произносит таким тоном, словно бранится:

– В этом случае, говоря откровенно, придется тебе отправиться за ней.

Глава 59. Буэнос-Айрес, 1931 год

Вот уже несколько недель Тони с головой погружен в работу. Линия в Патагонию вошла в рабочий ритм, и есть уже летный состав пилотов, передающих друг другу почту, как эстафетную палочку, на перевалочных пунктах, летая на различных участках линии. Тони летит в Пуэрто-Сан-Хулиан, и там его встречает начальник аэродрома, сеньор Витоко, со своим фирменным обжигающе горячим мате. Поскольку Тони известно, что тот сладкоежка, он всегда привозит ему сладости, купленные в кондитерской на улице Коррьентес. А в Рио-Гальегос он обычно ужинает и ведет беседы с сеньором Эрасмо, членом «Рабочего профсоюза», мечтающим о победе анархизма. Иногда он долетает до Магелланова пролива, где озирает с неба спящие вулканы, и ему кажется, что летит он над какой-то другой планетой.

Но в воздухе носится что-то странное. Быть может, то, что лишает его покоя, – одиночество. У компании финансовые проблемы, и их блестящие проекты по расширению понемногу сворачиваются.

Тони много работает над романом о ночных полетах. Написал больше четырехсот страниц. Ему кажется, что слов там перебор. Словно пастух в Патагонии, он целыми часами прочесывает свой текст, выстригая лишнюю шерсть.

Архитектор бы из него не вышел. Он словно делает в доме ремонт, но не только убирает деревянные и кирпичные межкомнатные перегородки, а еще и рушит несущие стены и балки в конструкции романа. Однако ему все равно: литературу, просчитанную и взвешенную, как лекарство, он ненавидит. Жизнь беспорядочная и неистовая, а литература – одно из ее последствий.

Теперь он летает со связистом, потому что это уже стало правилом: рядом с пилотом должен быть радиотелеграфист, который постоянно передает координаты самолета и получает указания с пунктов контроля всех аэродромов, над которыми они пролетают. Полет теперь уже не такое одинокое дело, как раньше; и хотя рев моторов все равно не позволяет вести беседы, зато можно обмениваться записками, накорябанными второпях на маленьких листочках, что передаются из руки в руку: «Сан-Хулиан – мелкий дождь, ветер северо-запад, умеренный».

В своем романе он показывает вхождение самолета в ночь – с медлительностью баркаса, оставляющего позади портовые огни. Пилота едва подсвечивает слабый отблеск циферблатов на приборной доске. Он переводит взгляд вниз и с нежностью смотрит на далекие огоньки в каком-нибудь накрытом мглой поле, где как раз сейчас, наверное, к ужину накрывают скатертью столы. Для него каждая зажженная лампочка – домашний очаг.

Из каждых ста написанных страниц девяносто девять он уничтожает. Лишь одной выходит помилование, и то скорее из жалости, чем по заслугам. Ему кажется, что ни один настоящий писатель не может быть доволен тем суфле из слов, что он породил.

Однажды вечером, когда он занимается казнью страниц, раздается звонок в дверь, а когда он ее открывает, то перед ним высится башня из разноцветных шляпных картонок, поддерживаемая снизу двумя руками, которые с огромным трудом обеспечивают ей равновесие. Существо с ногами мужчины и телом из коробок произносит: «Добрый вечер!» – и входит в квартиру. Он ничего еще не успевает ответить, как появляется тележка, нагруженная чем-то, что может оказаться холстами или как минимум рамами, обернутыми в мешковину, однако того, кто ее толкает, не видно – видны только руки.

– Послушайте!

Он вынужден отпрыгнуть, чтобы не оказаться сбитым с ног тележкой, наполненной дорожными сумками до уровня головы.

– Но!..

И вновь ему приходится сделать шаг в сторону, потому что подъезжает еще одна, нагруженная ничуть не меньше, но на этот раз – чемоданами. Его изумление уступает место внезапному бешенству: он собирается ворваться в квартиру и потребовать объяснений у этих субъектов, спутавших его дом со складом, но тут в дверях появляется миниатюрная фигурка в соломенной шляпе с широченными полями.

– Привет, дорогой.

Это его маленькая сальвадорка со своей фирменной гримаской на лице – чем-то средним между аристократизмом и лукавством.

– Консуэло!

– Что, ты даже не скажешь мне «Добро пожаловать в Буэнос-Айрес»?

– Но почему ж ты не предупредила меня о своем возвращении!

– Телеграммы скучны. Заплати этим ребятам!

Тони, сбитый с толку, достает несколько банкнот.

– Но… что делают здесь твои вещи?

– Забыла написать в отель и забронировать номер. Я велю им прийти за вещами завтра.

– Консуэло! Но как же ты здесь останешься? Люди начнут шептаться!

– Шептаться! Обожаю это слово. Знаешь, что по-испански оно звучит почти так же, как по-французски? Шептаться! Звучит точно так же, как когда люди тихонько сплетничают.

– Консуэло…

– Что, дорогой?

– Мы должны пожениться.

– Прямо сейчас?

Тони хохочет. И поднимает ее на руки.

– Нам нужно немедленно организовать свадьбу. Но она должна быть во Франции.

– Что за спешка! Я вот только спешу принять ванну и выпить сухого мартини. На пароходе среди всех официантов и барменов не было ни одного, кто имел бы какое-никакое представление, как смешать сухой мартини, чтобы потом не трещала голова.

– Я написал о тебе матери. Она очень хочет с тобой познакомиться. А поженимся мы в Сен-Морисе. Это будет блестящая свадьба!

– Я ведь вдова, не забыл? Мне положено идти под венец в черном.

– В черном?

– Естественно. В моей стране все другое было бы совершенно недопустимо.

– Все будет так, как ты скажешь. – Тони на секунду умолкает. – Консуэло… А ты-то хочешь за меня замуж?

– Ах, дорогой, ты всегда такой неорганизованный! Сначала планируешь свадьбу и даже цвет платья, а теперь спрашиваешь меня, хочу ли я замуж?

И раздается смех Консуэло, похожий на голосок экзотической птицы. И он тоже хохочет, хотя и не может сказать, что хорошо ее понял. Успокаиваться ему нельзя до той поры, пока он не увидит ее возле алтаря в старой церкви в Аге.

Она доказывает ему, что со свадьбой лучше не торопиться. Если они поженятся, она лишится пенсии, которую получает как вдова Гомеса Каррильо. В конце концов они решают снять особняк с несколькими террасами на улице Тагле, в северной части города.

В последующие недели своим мелким почерком он пишет от руки новые страницы своей истории о ночных полетах, совмещая это с делами «Аэропостали». Когда они принимают гостей, то все видят перед собой чрезвычайно необычных хозяев. В доме имеются чучела животных и рисунки Консуэло вперемешку с мебелью, купленной у антикваров, и другими предметами, которые, похоже, были найдены на свалке. А еще – залежи бумаг, папок и книг, сваленных где только можно. Знакомые доносят до Консуэло озабоченность некоторых друзей ее покойного мужа, возмущенных ее непристойным поведением. Она некоторое время встревожена, а потом об этом просто забывает.

Часы в этом доме – простое украшение. С завтраками, обедами и ужинами полный бардак. Тони порой возвращается очень поздно, после четырех суток полета в Патагонию и обратно, проведенных почти без сна, и очень торопится достать из вещмешка пачку исписанных листов, которые Консуэло должна немедленно прослушать, какое бы время ни показывали часы. Если рассвет застает их за этим занятием – ничего страшного. И даже если Консуэло уже уснула, он все равно продолжает читать вслух – для теней.

Тони очень не нравится, когда он приходит домой, а ее нет. Иногда она оставляет записку: «Я в опере. Приду поздно». И он ждет ее – не спит и работает. Книга обрела новое направление: авиатор стал персонажем второстепенным, а на первый план вышел директор «Линий». Это Ривьер – персонаж, навеянный образом Дора, начальник настолько требовательный, что требовательность эта граничит с безжалостностью. И все же Тони видит в нем некий путь к совершенству: самопожертвование, которое возвышает.

В эти недели он чувствует себя счастливым, но похож на лунатика. Все вращается вокруг Консуэло. Она как маленькая планета с умопомрачительной силой притяжения. Она просто фонтанирует идеями, какими бы сумасбродными они ни были: вылепить статую (та останется недоделанной в гостиной), устроить сеанс медитации за обеденным столом, принять участие в спиритических сеансах, которые организует некая слегка тронутая умом маркиза, переставить мебель несколько раз за день.

В письме Гийоме он пишет, что его нынешняя жизнь вовсе не помолвка, а танго. Ему кажется, что он счастлив. И однажды утром он понимает, что давно уже не вспоминает о Лулу.

Иногда он обнимает ее за талию и спрашивает в лоб:

– Ты меня правда любишь, Консуэло?

А она отвечает соблазнительной гримаской, берет его за подбородок и страстно целует. Может, причиной тому ее неопределенный французский, но каждый раз она объясняется скорее мимикой, движением ресниц или жестами, чем словами. И это усиливает ту двусмысленность, которая Тони и мучает, и чарует. Но она поступает так не только с ним. Если в отеле к ее столику подходит официант со счетом на маленьком подносе, чтобы она его подписала и он был суммирован со счетом за номер, она возвращает поднос, не развернув его, и улыбается. Официант теряется, но в конце концов кланяется и уходит. Эта улыбка – ее подпись.

Тони настаивает на свадьбе, и она наконец соглашается.

Объявляет, что должна отправиться в Европу, что нужно кое-что подготовить, и ее отсутствие его страшно тревожит. Тони начинает звонить ей в любое время дня и ночи, откуда угодно. Зачастую он не застает ее в том парижском отеле, где она остановилась, а бывает и так, что телефонные линии доносят до него только эхо разделяющего их пространства в виде каких-то шумов и помех, из-за которых ничего понять решительно невозможно. В офисе «Аэропостали» бухгалтеры и секретарши свыкаются с голосом сеньора Сент-Экзюпери, который громко кричит в телефонную трубку, желая узнать, любят ли его. А порой, когда он забывает о том, который час, слышат, как он шепотом, но не менее громогласно, приносит миллион извинений за то, что разбудил ее в четыре часа утра.

Наконец он не выдерживает и при одном из этих без конца прерываемых разговоров говорит, что так невозможно ничего понять и что он садится на первый же корабль.

– А твоя работа? – спрашивает она.

И прежде, чем связь прерывается, он успевает сказать, что в связи со свадьбой взял отпуск.

– И никуда не ходи! Как только я приеду, мы поженимся!

– Но мне нужно новое платье, дорогой! Где же я найду портного, который работает с такой скоростью?

– Не знаю! Закажи его в десяти ателье и возьми то, которое будет готово первым!

На этот раз он сам кладет трубку. У него слишком много дел. Ему нужно последний раз слетать в Комодоро-Ривадавия, заменяя одного пилота, собрать чемодан, написать матери, купить подарки сестрам…

Месье Дора прислал из Монтодрана телеграмму, скупо удовлетворив ходатайство об отпуске. Он не может ему отказать: человек уже два года работает без отдыха. Кроме всего прочего, у Дора другие заботы.

Тони, никогда и никуда не торопясь, всюду появляется в последний момент. Он столько времени проводит в кафетерии терминала, поднимая бокалы с шампанским с друзьями и коллегами, многие из которых – аргентинские летчики, что едва не опаздывает на корабль. На причале его ожидает посыльный. Он доставил животное, купленное Тони в подарок сестре Габриэле, и парень с облегчением вручает ему свой груз.

– Вот ваш котенок, сеньор, – объявляет он с выражением отвращения на лице.

На причале, с которого отправляются трансатлантические лайнеры, не остается незамеченным некий высокий мужчина в костюме с двубортным пиджаком, из-под которого свешиваются фалды вылезшей из брюк сорочки, что рысцой бежит по терминалу, таща за собой на поводке детеныша пумы, и машет рукой матросам у трапа, прося подождать.

Путешествие длится для него неимоверно долго, в особенности по той причине, что нужно кормить и ежедневно выводить гулять эту кошку, которая растет с пугающей быстротой. Во время одной из таких прогулок им навстречу попадается морской офицер, и животному приходит в голову наихудшая из всех возможных идея: наброситься на него и куснуть за лодыжку. Возникает переполох, которым котенок пользуется, чтобы удрать.

Проскользнув в ближайшую открытую дверь, звереныш оказывается в казино. Когда первые из увешанных драгоценностями дам за столиком с баккара оборачиваются и видят на пороге большую кошку, они роняют карты и бегут спасаться, но так неловко, что столик падает, обрушивая водопад фишек.

Намереваясь сразиться с пумой, на сцену выходит служащий казино с тростью, но, как только зверь фиксирует его взглядом и мощными прыжками начинает движение в его сторону, служащий откидывает палку и бросается бежать. И после того как, толкая друг друга, из казино выскакивают все до единого пассажиры, матрос захлопывает дверь и пума остается в клетке с рулетками и столами, обитыми зеленым сукном.

Пума реквизирована капитаном судна, который намерен посадить ее в клетку и, как только они бросят якорь у Канарских островов, передать властям.

В ту ночь Тони делает в тетради несколько записей. Это черновые наброски письма Лулу, которое он никогда ей не пошлет: «Через несколько дней я превращусь в респектабельного женатого господина. С нашей когда-то заключенной помолвки прошли годы. Прошла целая жизнь. Порой я все еще думаю о том, какой могла бы быть наша с тобой жизнь. Это, конечно, смешно, но я не могу не тосковать по той жизни, которой у меня не было».

Лайнер заходит в порт Альмерии, города на юге Испании, где Тони сходит на берег – там его ждет Консуэло. Они берут автомобиль – единственное такси на много километров вокруг – и пускаются в путь, обгоняя низеньких мужчин верхом на ослах. Въезжают на лишенный растительности холм посреди сухой пустоши, сразу напомнившей ему африканские пейзажи. С этой возвышенности открывается вид на долину, а на ней – сияние чудного городка: белые, ослепительные на солнце домики. Они просят шофера отвезти их в этот похожий на произведение ювелирного искусства городок, и автомобиль едет туда, распугивая куриц и стариков с посохами из оливкового дерева, пока не останавливается перед первыми домами. Издалека в своем белоснежном сиянии они казались сказочным видением; а вблизи это простенькие, в большинстве своем бедные, нуждающиеся в ремонте строения.

Тони хранит молчание.

– Что такое, любимый?

Он глубоко вздыхает.

– Мечты, Консуэло…

– А что такое с мечтами?

– Стоит их тронуть руками, они тают. Взгляни на эти дома, казавшиеся белым золотом. Мы коснулись их, и они превратились в известку.

– Тони! Забудь ты о мечтах! Живи сегодня!

Никуда не спеша, они пересекают Испанию. Добравшись до Франции, поселяются в Ницце, в доме, который достался Консуэло в наследство от Гомеса Каррильо. Принимают гостей: родственников и друзей. Однажды вечером приходит с визитом его тетя, Ивонна де Лестранж, вместе с Андре Жидом, к тому времени одним из самых известных писателей Франции.

Андре Жид очарован приключениями летчиков, о которых Тони пишет с энтузиазмом и истинной поэзией, так что он с огромной радостью уносит под мышкой отпечатанную на машинке копию романа о ночи и самопожертвовании, который будет назван «Ночной полет».

Консуэло оживленно жестикулирует, без конца то садится за столик в саду, то встает, пытается подбрасывать новые темы для беседы, но ни Ивонна де Лестранж, ни Жид не уделяют ей достаточного, с ее точки зрения, внимания, и она ведет себя все более и более развязно. Единственное, что интересует гостей, – это работа Тони в Южной Америке и литература, а она демонстративно показывает, что ей скучно, громко зевая.

Когда гости уходят, Консуэло вне себя от ярости.

– Да они просто нос задирают, эти снобы! – визжит она, когда они, проводив гостей, входят в дом. – Я-то намного больше понимаю в литературе, чем они!

– Правда? – откликается Тони, забавляясь ее истерикой, вызванной тем, что ей не досталось всех тех расшаркиваний и комплиментов, которые она привыкла получать от своих друзей.

– А много ли ты знаешь таких, кто был бы женой двух писателей? Твоя тетя смотрела на меня свысока. Она точно из тех женщин, которые терпеть не могут, если другая превосходит их в привлекательности!

На рассвете назначенного дня свадьбы Тони переводит дыхание, как бегун на финишной прямой. Она – в черном, под вуалью и с букетом гвоздик в руке. Он – в пиджачной паре и весь сияет. На фотокарточках получается похожим не на жениха, а на высокого роста мальчишку в день первого причастия.

После свадьбы он чувствует себя преисполненным энергией и радостью. Он едет с женой в Сен-Морис, и на улицах города они то и дело встречают то какого-нибудь друга его юности, то старинного знакомого. И Тони немедленно хватает того за плечи и тащит в ближайшее кафе – выпить бокал шампанского и познакомить с женой, которая то болтает, не закрывая рта, то не может скрыть скуки, демонстрируя самое откровенное пренебрежение.

Вечерами, пока она рисует, он выходит в сад покурить, и время от времени, когда он остается один, ему вдруг становится грустно. Нападает беспросветная тоска, причем безо всякой причины. Вот как у кого-то случается приступ астмы или расстройство желудка, а у него – портится настроение, и он понятия не имеет отчего.

И он задается вопросом – откуда она берется, эта тоска. Ведь он проживает лучшее время своей жизни! Нашел свою любовь, с работой все отлично, его там ценят, а что касается его перспектив как писателя, то при поддержке издателя Галлимара и Андре Жида они просто великолепны. Ему впору прыгать от радости, ведь он самый большой счастливчик на всем белом свете. Однако счастье как будто бы выскальзывает сквозь пальцы. Ему уже тридцать, и теперь он грустит по страстям своих юных лет, когда влюбляешься каждый день и ничто не предрешено.

Увлекшись своими душевными переживаниями, он не прислушивался к разговорам на аэродроме Пачеко и в офисе на улице Реконкиста и не вчитывался в газетные сообщения по поводу «Аэропостали». Новость застает его врасплох. Он получает письмо с информацией о закрытии всех проектов расширения американских линий компании и продаже ее аргентинского филиала. Почва под его ногами проваливалась, а он так ничего и не заметил.

Глава 60. Тулуза, 1931 год

В Монтодране на летном поле Мермоз осматривает новый трансатлантический «Лате 28». С полдюжины иллюминаторов делают его похожим на небольшой летающий автобус. Мермоз застегивает молнию кожаной куртки и, готовясь к первому полетному испытанию машины, надевает шлем и очки. Уже несколько недель он испытывает самые разные модификации самолетов, готовясь совершить прыжок в Америку, несмотря на весьма неустойчивый период в жизни компании.

Со свертком в руке к нему подходит механик. Это уже такой ритуал. Механик приносит ему парашют, а Мермоз смеется. Не желает он никаких парашютов. Это неудобно, к тому же более надежным в любых обстоятельствах ему кажется стараться посадить самолет, чем кидаться вниз с высоты в несколько сотен метров с этим куском плащовки. Механик ему подыгрывает. По крайней мере до тех пор, пока не оборачивается и не обнаруживает стоящего за своей спиной директора по эксплуатации, не сводящего с них строгого взгляда.

– Мермоз, вы забыли парашют.

– Но, месье Дора!

– Вы проводите испытательный полет. Действующие на данный момент правила авиации требуют иметь при себе парашют.

– Лишняя головная боль.

– Правила существуют для всех. Вы хотите, чтобы для вас персонально написали другое правило?

Мермоз недовольно кривится. Самолет как будто не замечает шести тонн груза, который в него добавили, и мягко забирается на высоту в пять тысяч метров. К тому же «Лате» отлично разгоняется, пока его не начинает трясти, да так отчаянно, что он не может удержать штурвал. Словно плохо склеенная модель, самолет разваливается в воздухе: несколько листов обшивки слетают с фюзеляжа. Самолет впадает в штопор – у него в жилах стынет кровь. И вот тогда он вспоминает о парашюте и головой вниз – ведь самолет пикирует вниз – пытается выбраться через потолочный люк. Но корпус машины уже деформирован, и плечи не пролезают. Голова из люка торчит наружу, так что он наблюдает, как стремительно приближается земля, а вместе с тем – как у распадающегося на части самолета отваливается крыло и отделяется бак с горючим. Отделение частей самолета вкупе с усилиями его плеч приводят к тому, что кабина разваливается и ему удается вывалиться вместе с целым дождем деталей, составляющих «Лате». Парашют раскрывается и на несколько секунд повисает в воздухе, но падающие металлические предметы прорывают ткань его купола, и Мермоз грохается о землю.

Работники аэродрома бегут к нему с носилками, не зная, жив он или разбился насмерть. Ответ на их сомнения – поднятая вверх рука с растопыренными пальцами в виде буквы V: victoria – победа.

Требуется госпитализация: сломано одно ребро.

– Вы останетесь здесь по меньшей мере на четыре дня: двигаться вам нельзя, мы вас зафиксируем.

– Доктор, несколько месяцев назад я женился.

– Желаете, чтобы мы известили вашу супругу?

– Нет-нет! Я как раз хочу, чтобы ее ни о чем не извещали! Ей и так из-за моих испытаний новых самолетов пришлось остаться без медового месяца, так еще и это – не хочу ее огорчать.

– В случае госпитализации пациента протокол требует известить его ближайшего родственника.

– Ладно-ладно, известите ее. Но скажите, что на следующей неделе я уже буду играть в регби!

Их свадьба состоялась в прошлом августе. Сам президент «Аэропостали», месье Буйу-Лафон, согласился стать свидетелем. Тони и Гийоме, стоя в уголке, толкали друг друга локтями и недоверчиво следили за Мермозом, словно не веря собственным глазам. Однако против всех его ожиданий ослепительно счастливым для него этот день не стал. Торжественная месса и даже сама Жильберта, очаровательная в белом платье, но с ее серьезной улыбкой, внушили ему некоторое беспокойство. Появилось чувство, как будто брак – ловушка для диких кабанов.

В последующие месяцы Жильберта показала себя любящей и внимательной супругой, которая неизменно ждет дома, ласково встречая. И хотя он замечает, что она ломает руки, провожая его на работу, еще ни разу она его не упрекнула: ни за полеты, ни за его отсутствие, ни за ужины вне дома, которые длятся до рассвета, если не больше. Она не задает вопросов, а все, что он считает нужным ей сказать, принимает как должное. Любой подумал бы, что это вполне безмятежная жизнь. Но сказать, что доволен собой, он не может. Она заслуживала бы мужа более домашнего, более преданного, не приносящего столько тревог. И он задается вопросом: счастлива ли Жильберта? Порой ему кажется, что да, но правдиво ли это впечатление? Так и не может он понять, что скрывается за этими карими беличьими глазами и этой вечной покладистостью.

Навестить его в больнице приходят коллеги-пилоты.

– Не вставай, не вставай, – хохмит Пишоду, увидев его в гипсе.

– Как оно там?

– Неважно.

– Опять давят на «Аэропосталь»? Да я вам уже сто раз говорил, что нашим «Линиям» бояться нечего! Буйу-Лафон – человек влиятельный, с неограниченными ресурсами: у него железная дорога, шахты, даже банки в Южной Америке. Он и министров за чистильщиков сапог держит!

Пишоду вздыхает. Больше всего на свете хотелось бы ему в это поверить.

– Суд уже вынес вердикт. Буйу-Лафон не смог рассчитаться по долгам, и государство конфисковало компанию.

Впервые голос Мермоза дрогнул:

– Это невозможно.

– Да компания уже несколько месяцев зарплату не платит, – жалуется один из пилотов.

Мермоз испепеляет его взглядом. Если бы он мог двигаться, то отвесил бы тому подзатыльник.

– Это вина государства. Спускают целые состояния на разные глупости, но не могут перекредитовать компанию на восемьдесят миллионов франков? Линии в Южной Америке уже обкатаны, а у нас еще есть проекты новых линий, причем в высокой степени готовности: на Карибы, то есть открытие линии в Северную Атлантику. – Мермоз трясет головой, и на его лице вновь расцветает улыбка, как будто он только что понял, что все это не более чем шутка. – Да нет, это блеф, они наверняка просто хотят подзакрутить гайки, надавить бюрократией на Буйу-Лафона, а сами потом дадут кредит. Вот увидите!

Только Пишоду осмеливается с ним спорить:

– Вердикт вынесен, решение вступает в силу немедленно. Буйу-Лафон вынужден был отправиться домой, а сегодня утром в офис уже пришли какие-то люди из министерства с черными папками. Администраторы говорят, это ликвидаторы.

Мермоз пытается подняться, но его бок пронзает острая боль.

– Не могут же они вышвырнуть на помойку все эти годы работы «Линий»! Не могут надругаться над погибшими.

Все молчат. Мермоз чувствует, как в нем просыпается гнев по отношению к его товарищам, настроенным сдаться. Львиная грива его волос мечется с отчаянной яростью раненого зверя.

– Я этого не допущу!

И на глазах изумленных коллег, опершись на руку с неповрежденной стороны тела, он встает с постели и, хромая, идет к шкафу. Открывает дверцу и, пытаясь достать пиджак, роняет вешалки на пол.

– Да что ты творишь, Мермоз? Ты же ранен!

– Но пока не умер!

Медсестра, заглянув в палату, бежит за врачами. Чтобы уложить его в постель, понадобятся силы двух докторов, трех медсестер и санитара.

Глава 61. Касабланка, 1931 год

Тони в Африку возвратился, но не вернулся.

Нам не дано вернуться туда, где мы были счастливы.

Он размышляет об этом, сидя в открытой всем четырем ветрам кабине «Латекоэра 26». В лицо бьет горячий воздух со вкусом раскаленного песка и запахом тысячелетних камней. В поле зрения появляется аэродром Касабланки: грязные деревянные ангары, ряды ржавых бочек и гравийные полосы, расчерченные известкой.

Из задумчивости его выводит связист: его рука протягивает листочек, исписанный вкривь и вкось. Эти данные способствуют безопасности полета. Но он не может удержаться от какого-то разочарования.

Полет превратился во что-то административное!

Посадку он совершает несколько рассеянно, и самолет несколько раз подпрыгивает, прежде чем уверенно покатиться по утрамбованной земле.

Приезд в Марокко Консуэло, остававшейся во Франции несколько первых месяцев, скрасил его одиночество. Касабланка – город, претендующий на космополитизм, однако ему он представляется провинциальным уголком, где европейцы берут на себя роль самых экзотических персонажей.

У Консуэло к каждому его возвращению домой неизменно имеется некий план: ужины в домах правительственных чиновников, визиты к очередному ее богемному другу, чаепития в обществе дам, что усиленно размахивают черепаховым веером, разгоняя скуку… Мужчины адресуют шутки Консуэло, а она, польщенная, всячески их поощряет. И он задается вопросом: чем же она, с такой потребностью в играх и развлечениях, занята в те дни и ночи, когда его нет? Спрашивает себя, чем была она занята в те месяцы, когда жила одна в Париже, в постоянном окружении статных и галантных кавалеров, не оставляющих ее своим вниманием?

Частенько по ночам, плывя в темном лимбе между Агадиром и Порт-Этьенном, он гадает: есть ли у нее любовник? Или даже несколько… Долгие часы полета в полном молчании располагают к тягостным раздумьям. Порой он эту абсурдную мысль отвергает и корит себя за смехотворную ревность. А в другие разы взвешивает некий жест или перехваченный ее взгляд, скрестившийся с взглядом молодого офицера местного гарнизона или англичанина, горного инженера, чрезвычайно элегантного, с изысканными манерами, который появляется у Дрильонов. Консуэло, женщина миниатюрная и умная, видится ему птичкой: открой дверцу ее клетки – она и выпорхнет. И сердиться на это невозможно. Летать – свойство ее природы.

Ему тоже необходимо летать. Когда Лулу потребовала от него, чтобы он сам обрезал себе крылья, дабы она могла продолжать его любить, он пошел на это. Парадокс заключается в том, что, когда он это сделал, она его разлюбила. Теперь-то он понимает, в чем была трагическая ошибка: невозможно любить птицу, которая перестала летать, потому что если птица не летает, то это уже не птица. Он не может выкинуть из головы мысль, что если бы он настоял на своем и стал бы профессиональным пилотом, а не бесцветным клерком, то Лулу бы в нем не разочаровалась. Хотя верно и то, что она всегда была капризной феей. Не выносила, чтобы с ней спорили, но еще меньше – чтобы с ней соглашались.

Он старается выбросить эти мысли из головы. Хочет думать о Консуэло, и его мозг тут же рисует ему сладостный образ девушки, занимающейся домашним хозяйством.

Читает он, к примеру, газету, а она прибирается в гостиной, и, когда наклоняется, чтобы что-то поднять, в вырезе платья проглядывают ее мягкие и круглые, как ржаные булочки, грудки.

Он-то думал, что, когда встретит женщину своей мечты, все остальные для него исчезнут. В то время, когда он любил Лулу, он просто потерял способность замечать других женщин: все они стали невидимыми. Однако сейчас он видит их великолепно, и они из плоти и крови, перед его глазами, как маракасы, колышутся их груди.

И ему кажется, что он не сможет быть суровым, если Консуэло позволит себе некую вольность, потому что первым адюльтер совершил он сам: он все еще думает о Лулу.

И идет искать аэродромного курьера; пока он моется и переодевается, тому поручено купить цветы в небольшой лавке на бульваре Ла-Гар.

– Какие вам цветы?

– Все! – И протягивает ему все деньги, что нашлись в карманах.

Консуэло обожает цветы. Она принимает их с тем же ликованием, с которым через секунду забывает на первой попавшейся горизонтальной поверхности.

И вот, с трудом удерживая огромный букет диких цветов, купленных по цене орхидей, он появляется. Цветы в Касабланке как икра. Его маленький сальвадорский вулкан ждет его в «У Зезе», слегка потрепанном ресторанчике недалеко от порта, где звучит музыка двух механических пианино, которая очень нравится Консуэло. Странно, но она приходит первой и в знак приветствия изящной ручкой поднимает бокал вина.

– Цветы! Огромное спасибо, Папуас. Какие красивые!

И кладет разноцветную охапку на стул.

– Как твой полет?

– Над Порт-Этьенном видели стаю фламинго. Ни одна эскадрилья ни в одной армии мира под командованием ни одного самого строгого командира не могла бы лететь в более строгом порядке.

– Мы ужинаем с четой Вимё.

– А, мне нравится этот доктор, он хорошо образован, и его супруга.

– Еще будут Воннеры и Дерози.

Тони морщит курносый нос.

– Не по душе мне эти чиновники, которые воображают, что раз уж они пьют чай с килограммами мяты из севрского фарфора, так представляют собой нечто особенное.

Она кокетливо заискивает:

– Они очень влиятельны! Будешь пай-мальчиком, станешь себя с ними вести хорошо?

Он смягчается. Для него отказать в чем-то Консуэло невозможно.

– Буду самым лучшим.

Появляется доктор с супругой и сразу же – влиятельные в Алжире чиновники французского правительства. По жемчужным колье дам и сшитым по мерке пиджакам и золотым запонкам месье виден их достаток.

Тони хочет рассказать им о стае фламинго. Но Воннеры и Дерози предпочитают разговор о финансовом состоянии «Аэропостали». До них дошел слух, что компания – банкрот.

– Ну я мало понимаю во всех этих вопросах банковских поручительств. Но чего я точно не могу понять, так это как правительство может безучастно, ничего не предпринимая, смотреть, как гибнет передовая компания, в то время как наши соперники в Италии, Германии или Великобритании довольно потирают руки. За правительство просто стыдно!

Консуэло пристально смотрит на него, пытаясь заставить его замолчать чем-то вроде гипноза. Она бы пнула его под столом, но ноги у нее слишком короткие. Кажется, он не вполне отдает себе отчет в том, что перед ним сидят государственные мужи. А если и отдает, то ему наплевать.

– Установленные рекорды, линии, открытые в самые отдаленные уголки мира, восторженная пресса, горы медалей и наград за гражданское мужество ничего не значат для министерства воздушного флота.

– А, понимаю! – с ледяной улыбкой отвечает ему Воннер. – Награды, пресса… содержание этой столь дорогостоящей линии – вопрос тщеславия!

– Вопрос тщеславия? – Он повышает голос. – Это, месье Дерози, вопрос уважения к памяти ста четырнадцати летчиков, погибших на «Линиях». Они отдавали свои жизни, доставляя авиапочту всем гражданам этой страны. Но вам этого не понять. Самое рискованное, что вы когда-либо предпринимали в своей жизни, это высунуться из ложи оперы.

– Да это оскорбление!

Консуэло пытается снять напряжение, переведя разговор на то, как здесь трудно найти прислугу, которая не исчезла бы внезапно или не наводнила бы своей родней дом. Как только с жареным барашком покончено, обе четы правительственных чиновников, не дожидаясь кофе или десерта, одновременно, словно исполняя танцевальное па, встают и сухо прощаются.

Оставшись вдвоем с женой, Тони засовывает свои ручищи в глубокие, как мешки, карманы пиджака и хмурится. Он не может выбросить из головы слухи о закрытии компании.

Консуэло ласково ерошит ему волосы.

– Пошли домой, Папуас…

Они медленно направляются к своей квартире, а когда приходят – в почтовом ящике лежит желтый конверт. Внутри записка от издателя Гастона Галлимара:

«Дорогой Антуан, критика покорена „Ночным полетом“. Жажду видеть вас в Париже, чтобы отпраздновать. Г. Г.».

К записке приложена вырезка из газеты «Лё-Матан» со статьей, в которой критик пишет: «Это даже не роман, а нечто большее: это – великая книга».

Он удивленно поднимает глаза, как будто речь идет не о нем.

– Ты и правда думаешь, что они таки поняли, что это история о ночи и о долге?

– Да какая разница! Самое главное то, что им понравилось, что роман превозносят до небес и теперь ты большой писатель.

Он на секунду задумывается.

– Значит, до сих пор я им не был?

– Конечно, нет, дорогой.

Он кивает, не будучи уверен, что понимает, как устроен этот мир. Ты важен только тогда, когда другие решают, что это так.

Глава 62. Аэродром в Монтодране (Тулуза), 1932 год

Закрытие сразу нескольких линий всего за пару-тройку недель привело к тому, что офисы в Монтодране лишились части нескончаемого движения администраторов, секретарш, механиков, пилотов и инспекторов. Монотонен звук пишущих машинок, в атмосфере повисла тоска стихнувших к концу званого обеда разговоров. И только в кабинете Дора по-прежнему не гаснет свет.

С вечным испугом во взгляде в дверь кабинета стучится Буве и, получив разрешение войти, видит директора, окутанного облаком дыма и обложенного бумагами, как и всегда. Дора смотрит на этого невысокого человечка с лысиной монаха. В облике Буве, протягивающего телеграмму, сквозит страх, и директор опасается какого-нибудь происшествия с почтовым самолетом, но пробегает взглядом данные отправителя и облегченно вздыхает. Это сообщение от нового президента компании, так что проблемы нет: в парижском офисе нет самолетов, пересекающих пустыню, там только бюрократы, пересекающие ковровые дорожки.

«Месье Дидье Дора, компания чрезвычайно высоко оценивает двенадцать лет вашей работы на благо компании…»

Эта строка его настораживает: самые опасные сообщения те, в которых тебя хвалят. Он пропускает пару абзацев, и его булавочные глаза расширяются от изумления.

«К нашему сожалению, информация, изложенная в служебной записке от двух сотрудников компании по поводу недопустимых действий с вашей стороны, а именно: сожжения мешков с почтовой корреспонденцией на территории аэродрома в Монтодране, вынуждает нас немедленно освободить вас от занимаемой должности, начиная с момента прочтения данного сообщения, коим вы поставлены в известность о том, что все ваши полномочия как директора по эксплуатации прекращены».

Дальше идет несколько абзацев юридического характера и в самом низу подпись нового генерального директора.

Буве, и так неизменно чем-то напуганный, сейчас сгорбился больше, чем когда бы то ни было, опустив плечи к самым щиколоткам.

– Буве! Что это вы здесь делаете с открытым ртом? Сметы на горючее за квартал! Шевелитесь!

Буве принимает взбучку с явным облегчением. Так значит, ничего не изменилось.

Но изменилось все. За несколько минут до доставки этой телеграммы в кабинет месье Дора менеджер по персоналу пригласил всех сотрудников на собрание, где им было объявлено о молниеносной отставке директора. Все знают, что обвинение того, кто в течение многих лет заботился о письмах французов как о самом драгоценном, в сожжении почтовых мешков с корреспонденцией просто смешно. Но, с другой стороны, они уже знали, что что-то подобное произойдет, что нынешний владелец компании, удрученный финансовыми проблемами, уже некоторое время мечтал от него избавиться.

То, что Дора несколько недель назад издал распоряжение развести костер за пределами летного поля и бросить в него несколько почтовых мешков, присланных новым поставщиком, правда. Несколько мешков, наполненных макулатурой, с целью испытать их устойчивость к огню – на случай пожара. Не хватало только предлога. Сейчас повсюду дуют ветры обновления. Новые начальники носят жилеты с вырезом до середины груди и цветные подтяжки, и все за то, что нужно избавляться от уже отслужившего свой век. Например, от этого директора, использующего такие методы управления, словно идет война.

На следующее утро Дора приходит в офис, как всегда, раньше всех администраторов. Тщательно выбритый, с уложенными назад с помощью бриолина волосами, как обычно, безукоризненно одетый в приталенный костюм в мелкую полоску, при галстуке, воротничок сорочки заколот элегантной булавкой, на голове – фетровая шляпа.

Курьер, как всегда, вежливо и уважительно его приветствует, хотя и с легким недоумением. Секретарши провожают его взглядом – невозмутимо шествующего с кожаной папкой в одной руке и сигаретой в другой. Одна за другой, по мере того как он проходит мимо их столов, они поднимают голову и тяжелые от туши ресницы. Ни одна не решается что-то ему сказать, кроме негромкого «Добрый день». Им сказали, что он уже не директор, что в компании он теперь никто… Но как же он не директор, если он – месье Дора!

Он подходит к своему кабинету, и все делают вид, что его не замечают. Подходит к двери и вставляет ключ в замочную скважину, но ключ не поворачивается. За ночь кто-то сменил замок.

Мгновенье он стоит перед дверью неподвижно. Делает затяжку. Сотрудники делают вид, что погружены в работу. Только Буве встает со стула, будто хочет что-то сказать. У него дрожит подбородок. Менеджер по персоналу высовывается из своего кабинета.

– Буве, сядьте и займитесь своими делами! – звучит гневный приказ.

Буве – человек порядка, как обычно называют людей послушных. У него на руках четверо детей, жена и теща-паралитик. В первый раз в жизни Буве не садится. Дора смотрит на него. Они смотрят друг на друга. То, что этот административный работник видит в своем многолетнем руководителе, это не ярость и даже не страдание; это всего лишь глубокое изумление, словно в первый раз он не знает ответа. Буве хочет что-то сказать, но Дора поднимает руку:

– Садитесь, пожалуйста, Буве.

– Но…

– Это мое последнее распоряжение. Сядьте.

Он садится. Дора разворачивается. Стоит такая тишина, что слышно, как поскрипывают ботинки, когда он идет к выходу. Когда у него за спиной хлопает дверь, закрывается целая эпоха.

Глава 63. Тулуза, 1932 год

Тони, одергивая помятый пиджак, подходит к дверям «Эме», одного скромного кафетерия в Тулузе. Он путешествовал инкогнито, сидя на почтовых мешках, в самолете, летящем в Тулузу, однако прыжки «Лате» над Средиземным морем – ничто в сравнении с тем, что творится в его голове, обдумывающей увольнение Дора. Новость ударила, словно кувалдой, и его трясет лихорадка.

Новая команда управленцев компании разослала письма летчикам-ветеранам, объясняя, что перемены пойдут на благо, а также предлагая сформулировать свои соображения по улучшению почтовых линий. Тони немедленно пишет Гийоме, вновь назначенного на линию через Анды, хотя и ходят слухи о ее неизбежном и скором закрытии, а еще Мермозу, чтобы вместе решить, как им реагировать на допущенную по отношению к Дора несправедливость.

Гийоме огорчен увольнением Дора, но в ответ написал, чтобы он постарался забыть о делах политиков и управленцев, что они летчики, их дело – летать. Но Тони не может выдрать это из головы, как выдирают зуб.

Они с Мермозом договорились встретиться в «Эме», чтобы об этом деле поговорить. Тони заказывает кофе с молоком и швейцарскую булочку – тревога пробудила в нем зверский аппетит. Мермоз опаздывает, и он просит принести еще один кофе и еще одну булочку. Через полчаса в кафе метеором влетает Мермоз в двубортном пиджаке, слишком элегантном для этого скромного заведения.

– Это самый большой идиотизм на всем белом свете! – восклицает он безо всяких там предисловий или извинений за опоздание.

С размахом падает на свободный стул и уже было начинает говорить, когда хозяин заведения вежливо спрашивает:

– Месье будет пить кофе?

– Кофе? Принесите мне ром!

Тони смотрит на Мермоза, на его все такие же золотистые волосы и легкие морщинки вокруг глаз – свидетельства бесчисленных перелетов.

– Что за идиотизм?

– Что директор будет не один, а сразу несколько. И что того, который займется координаций всех нас, зовут Дотри. Но знаешь, что самое забавное? Этот Дотри – прекрасный координатор… железнодорожных линий!

Тони недовольно качает головой.

– В Париже я слышал довольно неприятные вещи. Тот сраный политик, которого они ввели в руководство, утверждает, что вся затея с авиалиниями слишком затратная.

– Да они уже давно с этой песней носятся, но разве это так?

– Сплошное вранье! Какие-то жалкие четырнадцать миллионов франков субсидии – и «Линии» могли бы жить. А если б хоть как-то прислушались к моим чертовым предложениям о грузоподъемности самолетов, то могли бы и в ноль выйти.

– А что ты предлагаешь, Жан?

– Скорость доставки почты довести до трехсот километров в час. Надо предложить сервис вне конкуренции. Людям требуется коммуникация, им нужно общаться – и делать это с наибольшей скоростью, и они будут готовы платить за эту услугу столько, сколько запросишь, если есть гарантия своевременной доставки. При том, что все уже сделано: маршруты, аэродромы, персонал… нужно не изымать финансы, а еще больше инвестировать в новые машины, и тогда авиапочта себя окупит и станет самым передовым сервисом, какого нет еще ни в одной стране мира.

– Мы должны ответить на письмо дирекции своими предложениями – ты им об этом напишешь?

Мермоз достает сигару и закуривает.

– Сегодня утром я им уже ответил. Написал, что если им хочется изменений к лучшему, то они должны вернуть месье Дора, и чтобы он занялся всеми необходимыми изменениями.

– Вот за это и выпьем! – говорит Тони.

– Черт возьми, ты что, будешь чокаться за Дора пустой чашкой кофе? – И он оборачивается к стойке. – Будьте добры, принесите нам бутылку рома!

– Унижение Дора – да это как будто меня самого унизили.

– Да, это был удар, но мы не должны сдаваться. Я точно не сдамся, мне ведь еще этот прыжок нужно сделать.

– Прыжок?

– Почтовую линию в Америку. После аварии опытного образца «Лате 28» новая дирекция хочет закрыть программу полетов в Америку, потому что, видите ли, денег нет. Вот кретины! Вытаскивают из ящика стола калькуляторы и начинают считать.

– Только это они и умеют – считать.

– Меня от них воротит.

– Знаю.

– Я без конца себя спрашиваю: как так можно жить – без гордости, без страсти?

– Нельзя, Жан. Они мертвы, но этого не знают.

– Тони, будем жить!

И смотрят глаза в глаза. После стольких превратностей судьбы, под своими шрамами и выцветшими мечтами они узнают друг в друге страсть к приключениям тех мальчишек, что продолжают в них жить.

И когда Тони садится в спортивный автомобиль Мермоза, он уже знает, куда они сейчас поедут. Почти сразу оставив город позади, они направляются в Монтодран.

Мермоз купил себе подержанный самолет «Потэ», который золотые руки Коллено привели в полный порядок. Они взлетают и, словно в первый раз, наблюдают за тем, как садится солнце. Не разговаривают – это лишнее. Горизонтальные лучи, упираясь в кирпичные здания, превращают Тулузу в оранжевый город, рассекаемый синей лентой Гароны. Когда исчезнет все остальное, для них всегда будет оставаться этот трепет воздуха.

Глава 64. Кап-Джуби, 1932 год

Тони написал генеральному директору компании письмо с требованием возвращения месье Дора. Ответа он не получил, только ледяное бюрократическое молчание.

Однажды вечером его поставили на замену пилота, летевшего в Кап-Джуби. Давно уже он не садился на этом аэродроме на краю пустыни, который был когда-то его домом. Завидев вдалеке испанский форт возле огромного пляжа и полузатопленную тюрьму, которую испанцы с помпой называют «Морской дом», он почувствовал, что летел в направлении, противоположном движению часовой стрелки. Если смотришь с небес, то видишь, что ничего не изменилось в сине-зеленом море, пустыне, палатках и армейском сооружении, которое на расстоянии кажется таким же хрупким, как замок из песка. А позади него, притулившись к внешней стене, как какой-нибудь сарайчик-развалюха, – находящийся во временном пользовании ангар «Линий» с одним-единственным хранящимся там самолетом.

В какой-то полудреме он сажает самолет, почти не глядя на бакены, и в итоге выезжает за финальную линию полосы на несколько метров. К нему направляется незнакомый ему механик. Одетый в синее туарег, копошащийся в глубине ангара, поднимает голову и бежит в пустыню. Больше его никто не встречает. Тони идет к своему бывшему офису-квартире и стучит в дверь.

– Войдите.

Начальник аэродрома – очень высокого роста мужчина, но тощий, из тех, что стоит лицом к тебе, а кажется, что в профиль.

– Я Сент-Экзюпери…

Он без всякого энтузиазма кивает.

– А вы, должно быть, месье Сантен. Полагаю, вам известно, что когда-то я занимал вашу должность – начальника аэродрома?

– Ну знаю…

Тони замечает плохо скрытое раздражение. Несмотря на это, ему хочется знать, как здесь, где он когда-то жил и работал, обстоят теперь дела.

– Как у вас с местными племенами сложилось? А испанским гарнизоном по-прежнему командует полковник Де-ла-Пенья?

– Не знаю. Я только своими делами занимаюсь.

– Ага…

– Все сильно изменилось с тех пор, как здесь были вы. Теперь уже невозможны контакты ни с маврами, ни с испанцами. Трудно сказать, кто из них большие дикари или большие дураки.

Тони грустно кивает. Механик кричит, что самолет к вылету готов. Его даже не пригласили на чашку чая. Что ж, напрашиваться он не будет. И уже собирается уходить, когда механик в крайнем возбуждении подбегает к двери:

– Месье Сантен! На нас мавры идут! Их много!

Начальник авиабазы нервно дергает ящик и достает револьвер.

– Быстро! – нервно приказывает Сантен. – В гарнизон, к испанцам!

Тони выглядывает за дверь и видит приближающихся бедуинов, числом не менее сотни.

– Чего вы здесь застряли? Хотите, чтоб они вам перерезали шею, как овце?

Не ожидая ответа, оба пускаются бежать к испанской казарме. Толпа мусульман во главе с предводителем в синей тунике и с копьем в руке приближается к строению. Лицо Тони расцветает улыбкой, и он прижимает руку к груди.

– Великий шейх Абдул Окри!

Предводитель раскидывает руки, делая наступающим знак остановиться. Из группы выныривает один, и, когда он убирает вуаль, показывается лицо Камаля, бывшего переводчика Тони.

– Добро пожаловать домой! Здесь все по тебе скучали!

В нескольких сотнях метров Сантен на бегу оборачивается и становится свидетелем приветствий. Механик тоже оглядывается назад и не может прийти в себя от изумления: там, позади, арабы выстроились в очередь, чтобы лично поздороваться с летчиком. Оба, тяжело дыша, останавливаются понаблюдать за этим действом на безопасном расстоянии.

Почтительно ожидая, пока очередь дойдет и до него, и заняв в ней последнее место, чтобы иметь чуть больше времени, к нему подходит еще один старый друг.

– Абдулла Мухтар!

– Сентузюпехи…

– Как поживает твоя семья, друг мой?

– Здравствуют. Будут рады услышать, что ты вернулся.

– Я всего лишь остановился на дозаправку. И должен сейчас же лететь дальше.

Абдулла Мухтар невозмутимо кивает.

– Неважно, что ты уходишь. Люди, которых ты любишь, никогда не уйдут совсем. Они всегда оставляют нам частицу себя.

Камаль переводит шейху Абдулу Окри, молча наблюдающему за разговором. Над синей тканью платка светятся лишь черные глаза, подведенные сурьмой. Узнав, что Тони появился не для того, чтобы снова стать начальником самолетов, он отрицательно качает головой и сдвигает брови в знак неодобрения. Его взгляд снова становится прежним – взглядом жестокого воина, человека безжалостного, у которого не дрогнет рука в тот миг, когда придется поднять кинжал и перерезать врагу глотку. Он властно роняет несколько слов, и Камаль покорно кивает.

– Высокочтимый шейх говорит, что он властитель этих земель и все должны ему подчиняться. Он приказывает тебе остаться здесь и стать его визирем для переговоров с неверными.

Тони просит, чтобы тот перевел как можно мягче.

– То, что ты мне предлагаешь, высочайшая честь для меня. Досточтимый шейх, я с величайшим уважением отношусь к твоей власти, и самое горячее мое желание – исполнять твои приказы, неизменно мудрые, но я не могу остаться, блистательный Абдул Окри.

У переводчика на лице написана тревога.

– Шейху это не понравится. Не повиноваться ему нельзя.

– А я и не собираюсь не повиноваться. Переведи досточтимому шейху вот что: мое первейшее желание – в точности исполнить твой приказ, однако в данный момент условия не благоприятствуют тому, чтобы я мог остаться. Напротив, они в высшей степени способствуют тому, чтобы я улетел. Так что с твоей стороны чрезвычайно мудрым окажется приказать мне, чтобы я отправился в путь. Тем самым твой приказ будет в точности исполнен.

Камаль переводит долгим дождем слов языка пустыни. После чего шейх на секунду задумывается. Все застыли в ожидании, только слышится шум накатывающих на берег волн. Наконец шейх начинает говорить. В его речах слышится гордость, а в глазах – сверкание костров в ночи. Юный Камаль переводит слово в слово:

– Назначаю тебя летающим посланником нашего племени во всем мире! Приказываю немедленно отправиться исполнять данное тебе поручение!

Глава 65. Касабланка (Марокко), 1932 год

Супруги Сент-Экзюпери пригласили на обед в свой дом в Касабланке инженера Бушара, сотрудника одной могущественной нефтяной компании.

– Дорогой Бушар!

Консуэло приветствует его, даже не прерывая выволочку прислуге. Время обеденное, а обед еще не готов. Мало того, на самом деле в кладовке пусто. Выходит растрепанный и небритый Тони, будто только что поднявшись с постели.

– Тони, у нас нет дома еды!

Он улыбается.

– Инженер Бушар – друг снисходительный, ведь так?

Гость – то ли в изумлении, то ли забавляясь – кивает. У них не просто нет еды. В чаше, куда Тони еженедельно кладет деньги на расходы, нет ни монетки. Консуэло надевает шляпу и берет своего гостя под руку.

– Вы любите сыр?

– Да, мадам. Очень.

– Проводите меня, месье Бушар, здесь рядом есть одна чудная сырная лавка.

– Гениально! – восклицает Тони. – А я пока что вино открою…

– Оно у нас кончилось! Мы и вино принесем.

Консуэло обладает редкой способностью передвигаться по городам, ходить за покупками и даже обедать в самых изысканных ресторанах, не имея при себе ни единого франка. Не удивительно, ведь она графиня Сент-Экзюпери. Это она своим визитом оказывает честь ресторанам и магазинам. Супруг заплатит позже. Или, как в этом случае, всегда найдется какой-нибудь кавалер, с радостью берущий на себя эту обязанность по отношению к даме.

– Какая невероятная профессия у вашего мужа – авиатор, – говорит инженер на обратном пути из лавки.

– По мне, так лучше бы он был министром.

Вернувшись домой с покупками – сыры, пирожки с фисташками, финики, хлеб с кунжутом и вино, – в дверях они сталкиваются с почтальоном с телеграммой в руках. Тони читает вслух: «Месье Антуан де Сент-Экзюпери, настоящим сообщаем, что ваш роман „Ночной полет“ решением жюри, заседавшего в Париже, был назван победителем в конкурсе новеллистики на премию „Фемина“ за 1931 год…»

– Месье Бушар! – радостно восклицает Консуэло. – Вам придется сопроводить меня еще раз. За это нужно поднимать шампанское!

Тридцать первое число – типичный для декабрьского Парижа студеный день. В холле роскошного отеля «Лютеция» коридорный расставляет обитые красным бархатом массивные кресла на сверкающем полу в черно-белую шахматную клетку, а франтоватый консьерж за стойкой каллиграфическим почерком тщательно вписывает в журнал имена последних заселившихся клиентов. Заметив, что кто-то приближается к стойке, он поднимает голову с дежурно-любезной улыбкой на лице, но эта улыбка тотчас же гаснет. Он не может понять, что за человек перед ним – клиент или бродяга: высоченного роста мужчина с глазами, обведенными темными кругами, и трехдневной щетиной на почерневшем от копоти подбородке. На нем измятый, как тряпка, пиджак, затертые лоснящиеся брюки и пыльные военные ботинки.

– Чем могу помочь, месье? – звучит осторожный вопрос.

– На мое имя заказан номер.

Брови консьержа непроизвольно ползут вверх.

– Меня зовут Антуан де Сент-Экзюпери.

Консьерж подвигает к себе лист брони и небрежно начинает его просматривать, однако обнаруживает не только что на месье забронирован номер, но и что номер этот – президентский сьют. Он удивленно оглядывает с головы до пят того, кто, выходит, является почетным гостем элегантного литературного вечера под председательством мэра. Компания отпустила Тони для получения премии, но ему пришлось добираться из Касабланки в Тулузу на перекладных, с почтой: двадцать четыре часа в небе, буря и нещадная тряска над Гибралтарским проливом, всего пара часов сна в Аликанте, пробирающий до костей холод над Пиренеями, бегство от грозовых туч над Каркассоном. А когда он добрался до Монтодрана, времени оставалось только на то, чтобы доехать поездом до столицы, где за торжественным ужином ему должны вручить премию.

– Пришлите мне в номер брадобрея. А курьер пусть сходит и купит мне две сорочки с жестким воротничком самого большого размера и пару галстуков. Да, и горничная – попросите ее зайти забрать мой костюм: его нужно отгладить.

В холле появляется кто-то еще.

– Папуас! Ты как будто кораблекрушение потерпел! – Консуэло, приехавшая в Париж днем раньше на поезде, бросается в его объятия.

– Ну раз ты здесь, то я, считай, спасен.

Пока его бреют, Тони пытается придумать, что будет говорить во время церемонии. Мероприятий такого рода он терпеть не может. И как бы ни старался запомнить несколько заготовленных фраз, все они вылетают из головы, как только нога его ступает на кафедру. Короткие этикетные речи ему никогда не давались. Он может часами рассказывать бесконечные истории, но понятия не имеет, как сказать три совершенно формальные фразы.

Рука его опускается в карман, там что-то шуршит. Телеграмма от Мермоза. Он прочел ее уже раз десять или даже пятнадцать: «От всего сердца поздравляю с премией. Твой друг Жан Мермоз». Поддержка таких друзей, как Мермоз, спасает его от той комедии с декорациями, что ждет его в этот вечер, когда он должен будет улыбаться людям, ничего для него не значащим, и для кого он, как бы ни старались они показать обратное, значит примерно столько же.

Бесплодная суета!

Что он им скажет, пока участники церемонии будут потягивать пунш и через силу его слушать, страстно желая, чтобы церемония вручения закончилась как можно быстрее и всем тогда можно будет вернуться к прерванным разговорам об общих знакомых или делах? Не может же он рассказать о надежде, которая вселяется в него в небе, не может говорить в банкетном зале, где роскошные люстры льют свет на льняные скатерти, как в темном одиночестве ночи после сотни миль равнин, еще более безлюдных, чем море, видишь вдруг затерянный хутор, уносящий, кажется, за собой, в зыбь лугов, груз человеческих жизней. Лучше сказать «спасибо», сказать, что это для него большая честь, и все. Книга о ночи, о том, что делает нас вечными, ничего не значит на подобного рода окололитературных спортивных мероприятиях.

На минуту он выходит из номера купить сигарет и сталкивается с журналистом, который в компании с фотографом караулит его в коридоре. И прежде, чем успевает хоть что-то сказать, в лицо ему выстреливает вспышка фотоаппарата, посылающая его в нокаут. Журналист работает в престижном литературном журнале и смотрит на него с недоверием. С явным желанием поддеть, подчеркнув, что он писатель-любитель, не принадлежащий к настоящему миру интеллектуалов, он дерзко спрашивает: «Как это можно – одновременно быть летчиком и писателем?» Тони отвечает, пожимая плечами:

– А разница какая?

Глава 66. Париж, 1932 год

Мермоз в очередной раз летит быстрее своих мечтаний и оставляет их позади. «Бернар 18» прорезает белые облака, как нож масло.

После увольнения Дора с управленческих верхов компании ему шлют успокоительные сообщения: у них на него большие планы. Но в очередной раз те, кто желает польстить Мермозу из своих кабинетов, ничего о нем не знают. Ему не нужны ни должности, ни награды; единственное, чего он хочет, – это самолеты, которые смогут пересечь Атлантику. Вот тогда и улыбки, и грубая лесть заканчиваются. Ему начинают говорить об экономических проблемах, с которыми столкнулась компания, и дают от ворот поворот. И если они думают, что таким образом можно его разубедить, то очень ошибаются.

Он рыл небо и землю, пока не нашел конструктора – Адольфа Бернара, увидевшего шанс получить международное признание, предоставив в руки самого знаменитого пилота Франции свою новую модель с мощнейшим мотором.

Мермоз летит из Алжира – этой Франции, сверкающей ослепительно белым светом и мечетями. Его цель – официальное признание аппарата «Бернар 18», но для этого самолет должен пройти испытания на дальность полета. Легким процесс признания быть не обещает: чтобы министерство позволило открыть его рейс Париж – Нью-Йорк, ему нужно продемонстрировать надежность нового аппарата в испытаниях на круговом маршруте близ Орана. Министерство не только не желает ему помочь субсидией, но и активно ставит палки в колеса. Но он не пугается и не сдается: он решил, что каждый раз, когда ему поставят палку, он ее перепрыгнет. Они хотели получить результаты испытания, которые могут быть сертифицированы во всем мире, и вот он возвращается из Орана с новым мировым рекордом по дальности полета по замкнутой траектории – пятьдесят семь часов. Пятьдесят семь часов напряженной работы – это много, но Мермоз не чувствует усталости. Он преодолел это бюрократическое препятствие, и теперь дорога в Америку перед ним открыта. Ему предстоит поставить на карту «Бернар», свой рекорд и саму жизнь, чтобы установить путь над Атлантикой, по которому туда и обратно в Европу будут ходить письма.

Когда он выбирается из кабины и спрыгивает на асфальтовую полосу, там его ждут репортеры, уже получившие известие о новом рекорде, и вокруг выстреливают несколько вспышек фотоаппаратов. Голоса, которые просят его позировать, он оставляет без внимания. Несмотря на достигнутый успех, он не в настроении. Для других пилотов рекорд – главное достижение в жизни; для него же это не более чем формальность, чтобы пойти еще дальше, чтобы совершить нечто такое, что пойдет дальше него самого, станет триумфом для всего общества, для всей страны. Мермоз яростно отмахивается от работников прессы, просто любопытных и разных подхалимов и идет в пилотскую зону, где его встречает Жильберта.

Когда она видит, как он направляется прямо к ней – в кожаной куртке поверх рубашки с галстуком и с взъерошенными белокурыми волосами, – он кажется ей самым красивым мужчиной на свете. Со скамейки поднимается кое-кто еще, кто ждет его вместе с Жильбертой. Это Пьер, ее младший братишка, которому недавно исполнилось восемнадцать.

– Жильберта разрешила мне прийти вместе с ней! И еще она сказала, что ты, наверное, сможешь показать мне свой самолет.

Мермоз не скрывает досады. Он очень устал, да и голова у него идет кругом от новостей на «Линиях».

– В другой раз.

Парень с готовностью кивает, опасаясь причинить неудобство своему знаменитому шурину и желая сделать ему приятное.

– Конечно, Жан. Извини. В другой раз, конечно же.

Мермоз рассматривает его излишне тщательную прическу: зачесанные назад волосы с большим количеством бриолина, чтобы выглядеть старше. Каждый раз при их встрече мальчик просит его рассказывать истории о полетах и как-то раз, смущаясь, сказал, что хочет стать пилотом, как и он. Он делает глубокий вздох, а потом ставит руки в боки, чтобы снова стать тем великим Мермозом, которого все от него ждут.

– Пьер, что ты встал, как столб? Разве ты не хочешь взглянуть на «Бернара»?

– Знаешь что, Жан?

– Что?

– На следующей неделе я буду уже в армии. И я записался добровольцем в авиацию, как и ты.

– Это просто здорово!

И пока они шагают рядом к «Бернару», парень, явно опечаленный, опускает голову.

– Ты должен поговорить с Жильбертой. Она на меня сердится. Говорит, что я слишком молод, чтобы стать летчиком. Она что, не знает, сколько мне лет?

– Она твоя старшая сестра. И сколько бы тебе ни было лет, ты для нее всегда будешь маленьким.

Мермоз легонько стукает его кулаком по плечу, и Пьер расплывается в улыбке. А Мермоз задается вопросом: какое же будущее ждет новых летчиков с этими политиками, которые ни в грош не ставят своих тружеников неба. Он узнает тот самый огонь в глазах парня, когда тот садится в кресло пилота и прикасается к штурвалу и приборам.

– Черт возьми! Давай полетим!

– У тебя есть разрешение на полеты?

– Только что получил.

Взлетают. Мермоз искоса посматривает на своего юного шурина – у того рот открыт от удивления, и это примиряет его со своей страной. Он будет биться за него и за других таких же парней, которым не нужна страна прихлебателей и бюрократов.

В последующие недели он встречается с депутатами, чиновниками министерства воздушного флота и главными редакторами газет. Он приглашает их есть лангустов в дорогих ресторанах, угощает выдержанными коньяками, рассказывает о мосте, что можно построить над океаном, о гонке в авиации, в которой Франция находилась на голову впереди немцев и англичан, о школе самопожертвования и служения, которой является авиапочта для молодежи.

А еще принимает приглашения на ужины в высшем обществе и притворяется, что ему там весело, ходит с Жильбертой на благотворительные лотереи, устраиваемые женами влиятельных политиков. Использует любую возможность, чтобы сказать свою правду. Его слышат все. И никто не слушает.

Месяц идет за месяцем, а ситуация на «Линиях» все больше напоминает хаос. Поломанные самолеты не ремонтируются, зарплаты задерживаются, должности выходящих на пенсию людей сокращаются. Появились линии, на которых уже не хватает пилотов, а в Южной Америке уже есть участки, концессию на которые компания вот-вот потеряет по причине отсутствия эксплуатации. Итальянцы, немцы и голландцы потирают руки, наблюдая, как сдувается французская авиация.

Мермоз шлет Тони в Касабланку телеграмму: «Много разговоров без результатов. Никто не берет на себя ответственность за „Линии“. Им дают возможность умереть. Дергаю за все нити, толку нет. Не сдаюсь. Ж. М.».

Тони ему отвечает из вынужденной марокканской ссылки, но он не умеет писать телеграммы. Телеграммы слишком короткие – нужные слова не помещаются. Он шлет письмо: «То, что дерганье за нитки с этими типами не дает результатов, это нормально. Они просто марионетки с тряпичными сердцами. Не сдавайся. Не сдашься, тебя никто не победит». А еще пишет о том, как живется ему в Касабланке посреди пустыни. И шлет тысячу объятий и кучу небольших рисунков: улыбающиеся лисы, раскуривающие трубки древние мудрецы, игрушечные самолетики.

«Линии» продолжают разваливаться, и Мермоза ставят на участок Тулуза – Аликанте. Возвращение в «Большой балкон» для него – маленький праздник, хозяйки встречают его как блудного племянника, прибывшего из дальних стран. В скромной столовой гостиницы, полупустой из-за снижения активности на аэродроме, ему наливают фасолевый суп из фаянсовой супницы, которая кажется музейным экспонатом, и подают пирог с мясом. Ни в одном из самых роскошных салонов Парижа, в которых ему приходилось бывать на светских ужинах, где блюда создавались самыми модными шеф-поварами, он не пробовал такой вкуснятины.

Однако ничто не может выбить из его головы навязчивую идею добиться для Франции авиасообщения с севером Атлантики. Остается еще возможность лететь на свой страх и риск, но когда он приходит к конструктору, то месье Бернар с грустью сообщает, что у него нет возможности реализовать для «Бернара 18» необходимые для трансатлантического перелета доработки, потому что его предприятие на мели. Мермоз предлагает заплатить за все из своего кармана. Он продает свой «Потэ» и даже спортивный автомобиль.

Жильберта молча принимает его манипуляции с деньгами – ни единого возражения. И озабоченно наблюдает за тем, как муж мечется, словно дикий зверь в клетке, когда он дома. Ей не кажутся плохой идеей его полеты в Алжир и то, что какое-то время он проведет вне дома. Кроме того, в Алжире Жан может навещать Пьера, ее брата, который проходит там обучение. Брат радостно рассказывает обо всех визитах Жана. О том, как козыряет ему караул, когда он появляется на территории части, словно он командующий. И что самое горячее его желание – чтобы муж сестры им гордился.

Мермоз – клокочущий на огне кофейник. Он сдерживается и ведет себя прилично на всяческих светских раутах и на встречах с политиками, которые принимают его так вежливо, что он еще больше раздражается: с ним во всем соглашаются, ему поддакивают, говорят, что посмотрят, что можно предпринять. Но в их глазах он читает, что им плевать на «Линии», на усилия людей, на Африку, на Америку… Им плевать на историю.

Порой кофейники взрываются.

Итальянская эскадра под командованием маршала авиации Итало Бальбо величественно пересекает Атлантику, и в Бразилии их встречают как героев. Италия размахивает флагом передовика международной авиации, в то время как Францию разморило в переговорах и отделах министерства.

Он просит срочной встречи с генеральным секретарем министерства воздушного флота, а когда входит в кабинет и ему предлагают присесть, отказывается, предпочитая остаться на ногах. Теперь он пришел не убеждать, а угрожать.

– Вы швыряете на помойку годы труда, потраченные на создание воздушных линий! Это просто позор для Франции!

– Эти «Линии», столь милые вашему сердцу, в высшей степени убыточны. Прореха. У Франции другие приоритеты.

– Так надо увеличить скорость доставки. Мы могли бы перевозить в три раза больше объема почты, стоит лишь обновить половину флота. Новые самолеты смогут окупиться за два года.

На лице политика появляется откровенная скука.

– План министра Кота, направленный на союз с «Люфтганзой», это не что иное, как пощечина всем тем французским летчикам и механикам, которые работали и клали жизни на то, чтобы запустить лучшую почтовую линию в мире. И весь этот труд, все их усилия вы собираетесь даром отдать немцам?

– Это вопрос тонкой политической игры. Окажите услугу самому себе. Оставьте стратегические решения экспертам.

– Экспертам? – И Мермоз обводит взглядом кабинет: хорошие картины на стенах, хорошая мебель из красного дерева, хорошие сигары на столе. – Вы хотите сказать, экспертам по хорошей жизни за счет налогоплательщиков.

– Я не склонен терпеть ваши оскорбления!

– Месье секретарь, я вынужден признать, что вы действительно кое в чем эксперт. В посредственности.

Грохот захлопнутой Мермозом двери отдается эхом по всему Парижу.

Глава 67. Касабланка, 1932 год

Премия «Фемина» повлекла за собой целый шлейф последствий: цветные обложки журналов, интервью на радио и банкеты представительских организаций. Тони принимает участие в этой суете – отчасти с изумлением, отчасти с благосклонностью. Не так уж легко противостоять любезности незнакомцев и беседам в роскошным ресторанах. Трудно не поддаться баюканью лести и похвал. Консуэло вне себя от счастья и инвестирует часть премии в обновление своего гардероба. Когда для Тони наступает момент возвращения на рабочее место пилота в Касабланке, она говорит ему, что не может уехать из города.

– Платья, что я купила, носить можно только в Париже!

Тони один возвращается в Касабланку, в свою квартиру позади Пляс-де-Франс, но в последующие недели все будет идти от плохого к худшему. Он ничего не замечает до третьего или четвертого раза, когда при его появлении в зоне пилотов, куда он заходит выпить кофе, вдруг стихают разговоры, все внезапно куда-то страшно торопятся и он остается в одиночестве. Однажды вечером его глаза открываются: пилот по фамилии Аллард ждет его, чтобы везти почту дальше в Малагу, а он прибывает с двадцатиминутным опозданием.

Тони вылезает из кабины с улыбкой на лице, однако его коллега мрачен.

– Вас оштрафуют, Сент-Экс.

– Ладно.

И тогда Аллард поднимает взгляд, смотрит ему прямо в глаза и произносит с презрением, заставляющим кровь застыть в его жилах:

– Ну да, вы же аристократ и писатель, можете себе это позволить.

Аллард разворачивается и уходит, а он остается стоять столбом на полосе. В офисе он подсаживается к начальнику аэродрома, вышедшего в отставку пилота-ветерана, обладателя бороды и лишнего веса, который курит трубку и походит на моряка прежних времен. И Тони просит, чтобы тот рассказал, что о нем говорят. Тот поеживается. И долго подбирает слова.

– Выходят ваши интервью на радио, ваше фото появляется в светской хронике в газетах. Вы знаменитость!

Начальник пытается его похвалить, но единственное, что у него получается, – еще больше его обескуражить.

– Но я хочу быть не «знаменитостью», а летчиком.

– Постарайтесь понять парней. Не то чтобы они вас не любили, но они видят в вас другого, человека из другой сферы.

Тони вздыхает.

Несколько недель он летает по маршруту Оран – Марсель. Там он вновь встречает Мермоза, поставленного на линию в перерыве между двумя испытаниями трансатлантических самолетов. Однажды вечером оба они оказываются в Марселе, да еще и в свободное от службы время. Они гуляют в портовом районе, обходят все таверны, говорят комплименты всем девушкам, читают вслух классические стихи и прямо на ходу сочиняют свои, оказываются последними посетителями ночных баров и первыми – баров для жаворонков, где завтракают водкой грузчики. В только что открывшейся цветочной лавке покупают две дюжины цветов и оделяют цветком каждую попавшуюся на их пути женщину. Но утренний свет гасит их радость, и наваливается жуткая усталость. Прощаясь, каждый из них чувствует, что впредь ничто уже не будет как раньше.

Буквально сразу же после этого Тони снова возвращают в Касабланку, и с некоторой долей паранойи он гадает, не хочет ли компания отдалить его от Мермоза. Он просит позволить ему поехать во Францию – повидаться с матерью, но ему отказывают. И снова ощущает холодность к себе некоторых коллег. Бывают дни, когда никто не садится за его стол, чтобы выпить вместе по чашке кофе. Понять этого он не может, такое отношение кажется ему несправедливым.

В эти серые дни ему приносят телеграмму от Гийоме, где тот сообщает, что прилетит в Касабланку с инспектором на борту и что пробудет в городе несколько часов. Тони охватывает безумная радость. Утром он даже идет в парикмахерскую постричься, как будто собирается на свидание. Дружба и теплые чувства к нему со стороны Анри – одно из самых важных его достижений.

Встретиться они должны в кофейне, где пахнет прокипяченной мятой. День стоит блестящий, огромные окна выходят на площадь, уставленную палатками, где торговцы громко расхваливают свой товар. Гийоме появляется в коричневом костюме, сидящем несколько мешковато. И после взгляда на него в голове Тони проносится мысль, что его элегантность иная, это элегантность нравственная, элегантность того, кто в нужный момент никогда не подведет. Они обнимаются.

Во время этой встречи, стосковавшись по дружескому общению, Тони говорит и говорит и не может остановиться.

– Лучше бы я не писал эту дурацкую книгу! На что мне литературные премии и похвалы людей, с которыми меня ничто не связывает, если мои же товарищи мной гнушаются?

И рассказывает, слегка сгущая краски, о косых взглядах в свою сторону других пилотов и о сплетнях за спиной.

– А ты как думаешь, это верно – то, что они говорят, что я сноб? Пожалуйста, скажи правду!

– Но с каких это пор быть снобом – грех? – с улыбкой отвечает ему Гийоме. – Разве не может каждый быть тем, кем ему хочется?

– Так, значит, ты думаешь, что я сноб?

– Конечно же, нет!

Тони кивает. Вздыхает. Просит принести коньяку.

– Скажи мне правду, Анри.

– Конечно.

– Ты обещаешь сказать правду?

– Естественно.

– Но – действительно правду?

– Да я же тебе уже обещал!

Он крутит широкий стакан и смотрит, как в нем плещется коньяк.

– Как ты думаешь: я предал что-то важное в нашей профессии, написав свои книги?

– Что за глупость!

– Но кое-кто так думает. Они считают, что я написал эту книгу, чтобы придать себе важности, как будто бы я выше их, а это, понятное дело, не так. Мне и так известно, что есть среди них пилоты и лучше меня.

– Не терзайся. Это у них пройдет. Когда они узнают тебя поближе, они поймут, что ты за человек.

– А что я за человек, Анри?

– Тот, кто слишком много беспокоится, что о нем подумают другие.

Гийоме нужно снова в полет, до следующего аэродрома, так что они оба отправляются в аэропорт, шагая по петляющим и темным, без освещения, улочкам, где лунный свет отражается от покрытых белой известкой стен.

– Анри, а я ведь даже не спросил тебя о Ноэль. Как она?

– Прекрасно.

– Болтал только о себе. Я же совсем не знаю, как ты теперь живешь, Анри, а нам уже нужно прощаться. Придется тебе извинить этого эгоиста.

Гийоме смеется.

– Живу я по-прежнему.

– И ты счастлив?

– Ну конечно, я счастлив! Почему ты все время меня об этом спрашиваешь?

– Потому что если ты счастлив, то и я буду немного.

Однажды вечером, когда ему нужно ехать на аэродром, впервые в жизни ему не хочется этого делать. Пропало желание садиться в самолет. И это чувство окончательно его взрывает: у него отняли мечту. По этой причине, кипя гневом, он шлет в компанию письмо: требует немедленного назначения на новый маршрут и в качестве альтернативы заявляет о своей отставке, чтобы эти канцелярские крысы из новой администрации поняли, с кем имеют дело.

Следствием чего является следующее: с обратной почтой ему присылают документ о расторжении контракта и чек на микроскопическую сумму полного расчета. С головокружительной быстротой они приняли его отставку, которая была не чем иным, как капризом, чтобы привлечь к себе внимание. После всех этих лет ему говорят «прощай» обычным банковским чеком.

Его первая реакция – не поверить собственным глазам.

Он бросается к письменному столу – написать в дирекцию и разъяснить возникшее недоразумение. Однако, когда он видит перед собой чистый лист, рука начинает рисовать грустных барашков и на большее оказывается неспособна. Что он им скажет? Что его собственные слова об отставке, если они не выполнят его требование о переводе, были шуткой? Станет умолять, чтобы с ним вновь заключили контракт? До какой степени придется ему унижаться?

Мермоз и Гийоме намереваются вступиться за него перед новой администрацией, но он их отговаривает – он слишком горд, чтобы это принять. Как бы то ни было, все сильно изменилось с тех пор, как ушел месье Дора, а компания оказалась национализирована. И как грибы после дождя появились управленцы и функционеры, знать ничего не желающие о пионерах авиации, зато много думающие о финансах. Авиация родилась как приключение, а стала превращаться в бизнес.

Глава 68. Париж, 1933 год

Мермоз возвращается на аэродром, в ушах его еще не стих гул ветра. Восемь вечера – Жильберта его уже точно ждет, и ужин на столе. Он такой голодный! Подойдя к дому, удивляется, что в квартире темно. Дома холодно, стол не сервирован. Зовет Жильберту – никто не отвечает. Различает еле слышное поскрипывание в спальне и идет туда.

Щелкает выключателем, свет загорается, жена – в кресле-качалке. Она медленно-медленно раскачивается, а глаза у нее такие огромные, словно она видит то, что не положено видеть никому и никогда.

– Что с тобой? Ты хорошо себя чувствуешь?

– Хорошо ли я себя чувствую? – Повисает долгая пауза, не предвещающая ничего доброго. – И теперь ты меня спрашиваешь, хорошо ли я себя чувствую?

Губы ее как будто расплываются в улыбке, но это гримаса боли. Мермоз замечает, что в пальцах у нее зажат какой-то листок. Она поднимает руку: читай.

Телеграмма из министерства обороны. Слова вежливости, привычные выражения соболезнования, штампы. Пьер Шазот погиб в расположении воинской части города Гуэльма в результате несчастного случая во время тренировочного полета.

Мермоз закрывает глаза. И сминает бумажку с той яростью, с которой сжал бы шею самому Господу Богу, если бы в этот момент тот перед ним оказался. Пьеру не исполнилось еще и двадцати. И никогда теперь не исполнится.

– Жильберта…

Она поднимает руку, приказывая ему молчать. В первый раз говорить будет она. И голос ее поднимается из каких-то глубин, а вовсе не из горла:

– Мы были счастливы в Бразилии. Пьер хотел заниматься продажей леса. Но это все сгинуло. Авиация, эта чертова авиация – это она сделала из меня женщину, которая живет одна, а теперь она к тому же забрала единственного брата.

– Понимаю твою боль.

– Ты понимаешь мою боль? – И она переводит на него взгляд огромных глаз – таких он раньше никогда не видел. – Ты живешь в своем собственном мире. Что ты можешь знать о моей боли?

– Я сейчас приготовлю тебе липовый чай, и ты ляжешь. Тебе нужно отдохнуть. А я займусь всем, что нужно.

– Займешься всем, что нужно…

И она смеется – смехом безумцев или отчаявшихся умников. И начинает говорить, да так, как никто до тех пор в глаза Мермозу не говорил. Долгое молчание Жильберты прорывается темным половодьем, сметающим на своем пути все. Упреки, боль, ярость, оскорбления. Мермоз выносит ее слова с тем же ледяным стоицизмом, с которым на высоте в четыре тысячи метров встречает град из тучи над головой. Она бросает ему в лицо все: и его отсутствие дома, и ее горестное ожидание его возвращения из полета, а также другие ожидания. Остывший в тарелках ужин. Пятна губной помады на одежде. И Пьер, такой впечатлительный, такой подверженный магии его подвигов.

– Ты мог бы отговорить его, чтобы он не записывался в летчики, ведь он хотел быть как ты. Но нет, ты не стал этого делать, потому что великий Мермоз не ведает страха. И теперь Пьер погиб – по твоей вине.

Мермоз не отвечает, на этот раз будет молчать он.

Он уважает ее страдания, но брать смерть ее брата на себя не намерен.

Брешь, открывшаяся в его браке, выросла в пропасть. В последующие недели дом превратился в ледяной чум. Летать – единственное спасение. Оторваться от взлетной полосы, взмыть вверх, оставив внизу каждодневную рутину, и упрямо бороться за свое дело, за миссию. Миссию, которая придает смысл всему остальному. Открыть коридор над океаном. Идти вперед.

В Марселе, после его возвращения из Алжира, в пилотской зоне его ждет человек, попивая красный вермут и время от времени бросая в рот оливки со стоящего рядом блюда – в одиннадцать утра.

– Анри! Какого дьявола в такую рань ты пьешь аперитив?

– А с каких пор ты заглядываешь в график, чтобы хорошо провести время?

Мермоз хохочет. Он уж и не помнит, когда в последний раз смеялся.

Обедают они в портовой таверне, пропахшей горечью пива. В дальнем конце зала два моряка, обладатели мощных рук с татуировками-якорями, меряются силой в окружении подбадривающих их болельщиков, те делают ставки. Закрытие чилийской линии вернуло Гийоме в Европу.

– Что удалось узнать о месье Дора?

– Я всегда знал, что он не пропадет. Он крепкий орешек. Подал на компанию в суд за незаконное увольнение, если выиграет, то они должны будут или восстановить его в должности, или выплатить огромный штраф. А старик Латекоэр нанял его на должность управляющего на свой завод, где строят самолеты.

– Я рад.

– Он не из тех, кто сидит сложа руки, Анри. Не как эти наши политики-лилипуты. А знаешь, на прошлой неделе я сгонял в Рим.

– С какой стати?

– Маршал авиации, Итало Бальбо, разослал приглашение всем, кто летал через Атлантику. Получилось нечто грандиозное. Если б ты только видел, как все было организовано… с размахом! Нас, пилотов, принимали как грандов. Меня попросили лекцию прочитать – перед сотней гостей, с переводчиком. Я говорил – а меня слушали, слушали с уважением.

– Уж и не знаю, что думать об этой фашистской партии, что пришла у них к власти.

– Думай что хочешь, но видел бы ты школу пилотов в Ортебелло и авиастроительные заводы. Ни к чему не придерешься.

– Ну здесь тоже есть неплохие производители.

– Даже лучшие! Но здесь у нас пилотам просто в лицо плюют. А там для них открывают школу, не экономя ни на чем, и власти всем ее показывают, словно национальных масштабов памятник. Знаешь, в чем разница?

– В чем?

– Там они своими летчиками гордятся. Высший руководитель авиации страны, Бальбо, сам первоклассный пилот. А здесь в министерстве воздушного флота сидят сплошь канцелярские крысы да один военный, что заработал свои медали, дуясь в картишки в офицерском клубе.

– Ты можешь попросить итальянское гражданство. Итальянки хороши собой, хоть и говорят, что нрав у них демонический.

– О да, какие женщины! Просто огонь. Видел бы ты, как они громко разговаривают, а как жестикулируют, совсем как мужчины. Но ты увел меня на другую тему!

– А разве есть какая-то другая тема?

И ему снова удается его рассмешить. Оба смеются. Им нужно смеяться. Пока они смеются – они не сломлены.

Глава 69. Париж, 1933 год

Прошло уже несколько месяцев, как Тони не летает: он затерялся в лабиринте парижских улиц. Писать предпочитает в кафе, а не дома, где Консуэло развернулась во всю ширь своих увлечений: скульптура, живопись, книги, одежда… Все вызывает у нее интерес и тотчас ее утомляет. В результате квартира неизменно полна каких-то людей, и обрести там хоть толику покоя – цель недостижимая. В сравнении с тем, что творится в его доме, шум в кафе – просто музыка, она помогает сосредоточиться. А если вдохновение его покидает, так там всегда есть газеты, которые можно почитать, и клиенты, за которыми можно понаблюдать: странные мужчины и загадочные женщины. Последним в своих фантазиях он придумывает бурные судьбы, скрывающиеся за весьма респектабельной внешностью.

Его издатель, Гастон Галлимар, подписал с ним контракт на три книги, но пока и окончание первой не предвидится. На каждую страницу, которая кажется ему приемлемой, в корзину летят восемь. На каждую новую строчку приходится четыре рисунка.

Перед ним на столе кипа помятых листков и кожаная записная книжка, в которую попадает разная мешанина. Немалому числу друзей и знакомых известно, что здесь он сидит часами, сюда к нему и приходят. Этим вечером на плечо ему ложится рука. Рука тяжелая, словно каменная.

– Жан!

Официант быстро подскакивает и предлагает стул.

– Чего месье желает?

– Абсент, пожалуйста.

– Лучше два, – уточняет Тони.

– Пусть будет четыре!

Тони оглядывает костюм своего друга – в клетку, по последней моде.

– Хорошо выглядишь.

– Хорошо – снаружи, но вот внутри – меня просто выворачивает. Все, что случилось с «Линиями», было политической подставой. Правительство не изъявило желания перекредитовать «Аэропосталь» как раз для того, чтобы компанию потопить.

– Наше правительство топит лучшую авиакомпанию страны?

– Это был стратегический ход. «Аэропосталь» была собственностью Буйу-Лафона, а они не хотели, чтобы какое-то частное лицо сосредоточило в своих руках такую силу.

– А кто теперь всем командует?

– Руководство – чистый хаос. Единого руководителя попросту нет: там сплошные департаменты и подразделения департаментов, канцелярии и подразделения канцелярий. Я все же попытался добраться до самого верха – о твоем деле поговорить.

– Жан! Ты не должен был этого делать!

– Черт подери, как же я могу этого не делать? Но меня лишь гоняют, как вшивого по бане, из кабинета в кабинет – волынку тянут.

С внезапно нахлынувшей грустью, что повисает на веках, похожих на черепаховый панцирь, Тони кивает.

– Но в конце концов мне удалось-таки переговорить с Фором, вице-президентом, главным по финансам. Из всех начальников, кого я там видел, он вроде бы больше других склонен был ко мне прислушаться. Мне даже удалось записаться к нему на прием. Он примет тебя тридцатого числа у себя в кабинете.

– Это же просто чудная новость! Надо это отметить!

Мермоз поднимает руку, останавливая его.

– Но он тип непростой.

– Я его приручу.

Несколько дней спустя Тони входит в новое здание «Аэропостали» в Париже. Мраморная стойка на рецепции сверкает, плиточный пол как зеркало, высоченные потолки. Все настолько новое, что кажется старым.

Наконец после ожидания в приемной, которое показалось ему неимоверно долгим, ему сообщают, что сейчас его примет вице-президент по эксплуатации. В кабинете, куда его пригласили, более всего его удивляют не картины с охотничьими сценами и не огромный письменный стол орехового дерева, а тишина. И ему вспоминается кабинет Дора со столом, заваленным тысячами папок и докладов, со звенящими телефонами, с то и дело входящими к нему помощниками с донесениями и шумом работ на взлетно-посадочной полосе за окном. Здесь же царит атмосфера нотариальной конторы.

Фор, сидя в крутящемся кресле и удобно устроив голову на подголовнике, смотрит на посетителя с совершенно не скрываемым отсутствием интереса.

– Слушаю вас.

– Я бы хотел просить рассмотреть мое восстановление на работе в компании.

– Срок подачи заявлений о приеме на работу истек в феврале.

– Месье Фор, я был пилотом почтовых линий, летал над Испанией, Африкой и Южной Америкой. Приходилось приземляться в пустыне, в меня стреляли повстанцы, я участвовал в спасении летчиков – французов, испанцев, уругвайцев, – был начальником авиабазы на краю Сахары, разработал и открыл линию в Патагонию…

– Ваши старые истории очень занимательны, но эта компания смотрит не в прошлое, она смотрит в будущее.

– «Линии» я считал своим домом.

Фор пожимает плечами.

– Подайте заявление в письменном виде.

– Я подал уже пять заявлений.

Фор снова пожимает плечами.

– Мы обязаны рассматривать все заявления в строгом соответствии с внутренними правилами компании, одобренными министерством воздушного флота, не делая ни для кого исключений. Или вы полагали, что к вам будет особое отношение, на том основании, что вы знаменитость, чье имя мелькает в светской хронике в газетах? Мы компания серьезная!

Тони встает, желает чиновнику доброго вечера, не поднимая глаз, и выходит за дверь. То, что они не хотят его возвращения, уже не важно. Он и сам этого не желает.

Глава 70. Париж – Тулуза, 1933 год

Никто не решается подойти к мужчине в конце стойки, который пьет виски как воду. Бармен доливает его стакан молча, повинуясь движениям руки.

Мермоз покачивает стакан со звякающими в нем кусочками льда и подносит его к уху, словно морскую раковину. Ему бы хотелось услышать некий знак. Как в отношениях с Жильбертой, так и в его деле по доставке почты из Европы в Америку через Атлантику он чувствует себя в безвыходном тупике.

При летных испытаниях транспортного средства с полной нагрузкой «Бернар 18» потерпел полное фиаско. Пустым самолет летел как стрела, но, когда его загрузили, вся его конструкция пошла вразнос. На высоте в три тысячи метров машина стала трястись, как цыпленок в зимнюю стужу. Придется еще вкладывать немало денег в доработку, добиваясь превращения этого чистокровного жеребца в почтового мула-тяжеловоза, однако денежные потоки перекрыты. Он и сам вложился в этот самолет, отдал все сбережения и теперь сидит на мели. Можно, конечно, снова обратиться в министерство и умолять о финансировании всяких там секретарей и помощников секретарей, но его уже с души воротит от этого блошиного цирка.

Он выходит на улицу. Домой возвращаться не хочется. Когда они с Жильбертой говорят друг с другом, слова так горячи, что дымятся. Пришли к тому, что он подыщет себе в Париже квартирку, и именно этим он и намерен срочно заняться.

В новой организационной структуре авиации, которая вырисовывается прямо на глазах, министерство с легкостью предоставит ему должность инспектора или директора чего бы то ни было. Система знает два способа нейтрализации тех, кто восстает: бунтовщиков мелкого калибра наказывают, заводят на них уголовные дела, давят; представляющим опасность революционерам дают должность.

Он вновь встречается с влиятельными людьми, вновь притворно вежлив с теми, кто при деньгах или на высоких позициях в министерстве, но никто не может предложить ему ничего, кроме чашки чая и лестных слов, которые ничего не стоят. Говорят, что он герой. А ему хочется их спросить, почему, если уж он герой, Франция обращается с ним как с попрошайкой. С каждой уходящей неделей в его душе копится все больше и больше горечи.

Возненавидев Париж, он подает заявление с просьбой командировать его на испанскую линию и возвращается в Тулузу, чтобы снова летать в Барселону или Аликанте. Обе мадам Маркес, хозяйки «Большого балкона», постарели и часть отеля закрыли, им уже не справиться с таким объемом работы.

Однажды вечером, когда Мермоз просматривает газету в гостиной «Большого балкона», мадам Маркес приглашает его к телефону – звонят из Парижа.

Чиновник, один из ответственных за процесс передачи компании, предлагает познакомить его с одним авиаинженером: при поддержке правительства тот разрабатывает аппарат для перелета через Атлантику с учетом требований безопасности новых французских нормативов для авиатранспорта, без которых почтовая линия через океан не может быть открыта. Мермоз встает. На мгновенье мелькает мысль, что это, наверное, шутка, и он высоко поднимает брови. Он сто раз обращался по этому самому поводу – и без единого намека на какой-никакой результат, а тут вдруг кто-то в верхах делает шаг навстречу. Человек по фамилии Кузине, с которым ему предлагают встретиться, – разработчик и конструктор самолетов.

На этой же неделе Мермоза видели в бистро возле собора Парижской Богоматери. Сначала инженер не выказывал особого желания открывать ему свои планы, как будто не доверял. Когда в министерстве воздушного флота ему указали на Мермоза, он нахмурил брови: «Мне нужен пилот, а не знаменитость!» – воскликнул он. Однако Кузине согласился. Он уже слишком долго работал сам по себе, и долги его вымотали.

Кузине его узнал и жестом пригласил к своему столику. И начал с места в карьер, даже не дав возможности поздороваться.

– Мне нужен пилот, знающий свое дело.

– А мне нужен конструктор, знающий свое. Если самолет упадет, вы потеряете машину, а я – голову.

Рубленный сплеча ответ выбивает Кузине из колеи: сам он был резок только потому, что пытался скрыть свою застенчивость.

– Дайте мне хороший самолет, и я доставлю вас хоть на край света. И знаете, что самое главное? Я и назад вас доставлю.

Кузине кивает. В глазах собеседника он видит стальную решимость. Опасений больше нет. Теперь он хочет лишь одного: чтобы его самолет пилотировал Жан Мермоз.

Мермозу, по первому впечатлению, Рене Кузине видится одним из студентов-зубрил, у которых за плечами книг много, а опыта – ноль. Внешность у него несколько потрепанная: на ногах – старые нечищеные ботинки, на плечах – хороший, но мятый пиджак, лоснящийся на локтях. Но когда тот начинает говорить, сразу становится ясно, что перед ним некто еще более упертый, чем он сам. Он помешивает в чашке кофе, который им принесли некоторое время назад, и не поднимает глаз от кофейного водоворота. Поначалу он выглядит застенчивым, но когда начинает говорить о звездообразных двигателях, коленчатых валах, углах атаки, калибровке… предстает одержимым. Такой он и есть.

Кузине считает, что строить самолеты для длинных дистанций, которые упадут, если откажет мотор, смысла не имеет. Он разработал трехмоторный самолет, названный им «Арк-ан-Сьель» – «Радуга». Авиатор сможет продолжить полет с отказавшим мотором, а у механика будет возможность отремонтировать его прямо в небе – габариты самолета это позволяют.

К этому моменту Кузине видел уже немало опытных образцов самолетов, которые упали, прошел через многие испытания, в том числе голодал, ему приходилось выпрашивать инвестиции. Но все это пустяки, все тает, как дым, когда он достает лист бумаги с карандашом и начинает рисовать олимпийских размеров самолет. Мермоз заражается его энтузиазмом. Все призраки уныния, что наполняли тенями и мраком его душу, исчезают, как только перед ним приоткрывается новое окошко к трансатлантическому перелету.

Кузине настойчиво тянет его в ангар – посмотреть на самолет. «Арк-ан-Сьель 3» – аппарат дюжий, настоящий серебристый бычина с тремя пропеллерами. Конструктор с чувством проводит рукой по фюзеляжу.

– Мермоз, в Америку мы сможем отправиться в первых числах января.

– Сможем?

– А вы что думали – я упущу такую возможность?

После качания на волнах политических переговоров, резоны которых всегда скрыты глубоко под землей, перед реализацией трансатлантического проекта компании «Аэропосталь», которую месяцами блокировали и чинили препятствия, двери вдруг распахнулись настежь. С необычайной легкостью подписывают разрешения и предоставляют необходимые для подготовки деньги. И одобрен план полета, который должен соединить Европу и Южную Америку, с использованием линии Франция – Сенегал – Натал как маршрута, позволяющего пересечь Атлантический океан по самому краткому пути.

Через несколько недель «Арк-ан-Сьель» уже рычит в небе двумя тысячами лошадиных сил своих моторов. Это его первый пробный полет над Атлантикой – с почтой на борту и Кузине собственной персоной в качестве пассажира. Его было абсолютно невозможно убедить в том, что он добавляет лишний вес, и Мермоз наконец сдался, согласившись на весь груз: почту и конструктора. Как ни крути, а он отец этого летающего создания. Если их беспосадочный перелет увенчается успехом, то перед ними откроется дверь, закрыть которую будет уже невозможно. Он столько лет ждал этого полета, что, оторвавшись от полосы, чувствует себя так же спокойно, как если бы шел на веслах по воде Эль-Тигре.

На доске приборов – тысяча семьсот двадцать оборотов. Все отлично. Мермоз поднимает глаза, смотрит вперед – в нескольких сотнях метров выше них неимоверных размеров шар движется в том же направлении, но гораздо медленнее. Он поднимает вверх обе руки, и его крик перекрывает грохот трех двигателей:

– Ауф-Видерзеен, квадратноголовые!

Его экипаж крутит головами, в том числе Коллено, которого он взял с собой механиком для первого перелета по маршруту Европа – Америка на «Арк-ан-Сьель». Выглядывают в иллюминаторы и видят, как сначала догоняют, а потом и оставляют за хвостом цеппелин «Люфтганзы», которая вознамерилась потеснить их на линии в Южную Америку.

Конструктор со своего места пытается докричаться до пилота, чтобы спросить, доводилось ли ему пилотировать дирижабль.

– И вы называете это «пилотировать», Кузине? Это ж как трактор водить!

Через четырнадцать часов после вылета из Сен-Луи-дю-Сенегал они благополучно приземляются в Натале.

Мермоз доволен, но празднования и поздравления ему не нужны. Когда на летном поле появляется начальник аэродрома с оркестром, он машет руками, стараясь заставить умолкнуть этот сверчковый концерт.

– Мне не нужны музыканты, мне нужны механики! Мы еще ничего не сделали. Завтра нам в Буэнос-Айрес с почтой лететь.

На следующий день в Буэнос-Айресе встреча не менее помпезная: аэродром кишит людьми и целая туча репортеров и фотографов ждут прибытия самолета.

Серьезное выражение лица и озабоченность пилота в этом первом испытательном полете оказываются не безосновательными. В Натале, откуда был запланирован обратный вылет с почтовым грузом в Европу, «Арк-ан-Сьель» слишком долго катится, не взлетая, выкатывается за полосу, и одно колесо увязает. Когда землю вокруг разрыли, стало ясно, что там полным-полно подземных муравейников, почва слишком рыхлая. С четвертью объема бака вылететь в Буэнос-Айрес им бы удалось, но с девятью тысячами литров бензина при общем весе в пятнадцать тысяч четыреста килограммов этот трехмоторник, столь надежный в полете, на земле всего лишь махина, которой требуется взлетно-посадочная полоса, способная его выдержать. «Арк-ан-Сьель», словно кит на мели, остается в Натале на несколько недель, пока полосу не приведут в надлежащее состояние.

Кое-какие газеты пишут о провале трансатлантической линии, и Мермоз приходит в бешенство. Именно те, кто превозносил до небес пробный полет, цель которого – как раз обнаружить подобного рода недостатки и исправить их, теперь вешают на него всех собак и рисуют безжалостные карикатуры: он сидит не в самолете, а в гигантской улитке. И все это угрожает запугать и повернуть вспять переменчивую волю политиков.

Чтобы отвлечься во время вынужденного простоя, он со всей страстью занимается спортом. Снова уминает тортильи из шести яиц. Снова громко хохочет по ночам в квартале Рибейра, где сколько угодно рома и женщин цвета рома. Он опять в Бразилии – там, где встретил Жильберту, но ему кажется, что с тех пор утекло слишком много воды. Иногда у Мермоза голова идет кругом от собственной жизни, от поездки в поезде, несущемся с такой скоростью, что взглянешь в окно – а все уж позади.

Почта задержалась на месяцы. Тот самый провал, которого ждали многие, чтобы закрыть ему путь.

Вернувшись на аэродром Сенегала после перелета с заглохшим над океаном мотором, что сильно трепало нервы всем членам экипажа до самого конца полета, и едва ступив ногой на полосу, он получает сообщение: компании «Аэропосталь» больше нет. Правительство распорядилось о слиянии нескольких компаний: «Эр Орьан», «Фарман», «Эр Уньон», СИДНА и «Аэропосталь». Объединенная новая компания, единственная и под контролем государства, получила имя «Эр Франс».

А стоит ему вернуться домой, как приходит разрисованное обезьянками письмо от Тони, в котором он пишет, что ему заказывают предисловия для книг, статьи для журналов и даже предложили создать сценарий кинофильма, но больше всего ему хочется снова летать. Гийоме поставили на линию в Оран. Тот писать не любит, но через приятелей шлет ему приветы.

Административные баталии приобретают новый размах. Мермоза приглашают на встречи самого высокого уровня с новыми руководителями огромной государственной компании, зовут на светские коктейли с мужчинами во фраках и дамами с веером, где его чествуют как трансатлантического пилота. Но его не слушают: он хочет не почестей, он хочет самолеты, чтобы двигаться дальше.

Наконец его ставят во главе почтовых перевозок между Францией и Америкой, однако флот годных для этих целей аппаратов не предоставлен: только гидропланы и слегка модифицированные обычные самолеты. Это халтура. Но что его больше всего ужасает: политики как с писаной торбой носятся со своим планом союза с германской «Люфтганзой». На одном из светских раутов, в котором принимает участие министр воздушного флота Пьер Кот, Мермоз идет к группе гостей, где видит министра и просит его о минутном разговоре тет-а-тет. И когда горничная закрывает дверь кабинета и оставляет их наедине, Мермоз преображается: светская маска сменяется серьезностью на лице.

– Как же это возможно, что правительство готовит договор с «Люфтганзой»? Вы собираетесь отдать немцам все линии, которые мы разрабатывали годами, которые с таким трудом открывали! Это неприемлемо!

– Ваш тон также неприемлем, месье Мермоз. Но я не буду принимать его во внимание, потому что знаю, что вы действуете из лучших побуждений. Порой политика – вещь сложная, поверьте мне.

– Мне очень жаль, лично против вас я ничего не имею, месье Кот. Но всю свою молодость я метр за метром прочесывал небо и не соглашусь на то, чтобы труд и жертва стольких людей были кому-то подарены, уж не знаю за какие синекуры.

– Вы вольны соглашаться или не соглашаться.

Мермоз выходит из кабинета, надевает пальто и шляпу. Из этого дома он прямиком направляется в редакцию газеты «Пари-Суар», повидать своего приятеля Жозефа Кесселя, журналиста, во время войны бывшего авиатором. Кессель относится к Мермозу с восхищением и скоро встает на его сторону. Оттуда Мермоз идет в редакцию «Лё-Матан». Он обходит редакции всех газет, положив начало кампании против соглашения с немецкой фирмой, что разжигает горячую полемику. Раздаются голоса, что во главе министерства воздушного флота должен стоять человек военный, а не гражданский, обучавшийся пилотированию на воскресных уроках уже в должности министра.

Мермоз не хотел полемики, он только хотел летать. Однажды вечером, когда настроение у него хуже некуда, на площади Трокадеро он встречает одного бывшего пилота «Линий», удалившегося уже на покой. Тот, похоже, очень спешит, хоть и останавливается на секунду поздороваться. И говорит, что идет послушать людей, предлагающих новые идеи возрождения страны, и почему бы ему не пойти с ним. Мермоз пожимает плечами и решает пойти.

В салоне на улице Коперника они проходят мимо сидящей на рецепции женщины, она что-то вяжет крючком, проходят мимо столов, за которыми играют в карты мужчины, и наконец оказываются в актовом зале, где все ряды стульев уже заняты, а за ними, в самом конце зала, многие стоят. Со сцены вещает человек в костюме, с высоким лбом и коротко стриженными волосами, уложенными при помощи бриолина в аккуратную прическу.

– Кто это?

– Президент, месье Де-ля-Рок.

Кто-то поворачивается к ним, поправляя: «Полковник Де-ля-Рок». Другие на них шикают, требуя тишины.

– Дегуманизация капитализма при полном попустительстве со стороны погрязшего в коррупции парламента подрывает основы справедливого социального устройства общества в этой стране. Зачем нам парламент, который стоит нам сотни тысяч франков, если он не способен защитить интересы наших работников сельского хозяйства? Он ведет нас к краю пропасти. А на дне этой пропасти нас ожидают те самые бессовестные коммунисты, что оскотинивают людей, что не верят ни в семью, ни в свободу. Мы должны потребовать от политиков большей благопристойности и жесткости по отношению к тем, кто посягает на права трудящихся, на предприятия и честных людей, создающих величие этой страны. Мы не можем допустить ни еще большей продажности, ни еще большего небрежения со стороны политиков-коммунистов, не уважающих ценности, которые и создали величие Франции: свободы, справедливости и законности. У Москвы щупальца длинные. Если мы не сольем наши голоса в один общий голос и не остановим хаос, овладевающий всем вокруг, мы ослабнем. А слабость – это смерть нации.

На несколько секунд его речь прерывается бурными аплодисментами.

– В Германии национал-социалистической партии удалось разбудить и привести в движение спящую страну. Неужели же мы не способны сделать то же самое здесь, во Франции? Неужели они лучше нас? Нам здесь с лихвой хватит таланта и гордости, чтобы сделать это, сделать вдесятеро больше!

Вновь аплодисменты. Мермоз не аплодирует. Он загипнотизирован.

Глава 71. Тулуза, 1934 год

Вот уже два года, как Тони не летает. В один невзрачный серый вечер, когда он машинально перелистывает поэтический сборник, содержание которого никак его не трогает, ему приходит телеграмма, неожиданно уносящая его в прошлое: «На следующей неделе вам следует явиться на завод Латекоэра в Тулузе. Вы приступаете к работе летчиком-испытателем опытных образцов. С уважением, М. Дора».

Книжка отброшена в сторону.

– Телеграмма месье Дора, безо всяких там громких слов, это и есть поэзия!

Консуэло, увлеченно разыгрывавшая партию бриджа с друзьями, подбегает узнать, что случилось.

– Дора вызывает меня в Тулузу – я стану летчиком-испытателем! Поедешь со мной?

Консуэло широко, словно филин, открывает глаза.

– В Тулузу? Ни в коем случае, дорогой. Ты же знаешь – я ненавижу маленькие города. Ненавижу все маленькое.

Тони обреченно склоняет голову. Из гостиной звучат обращенные к ней настойчивые призывы вернуться.

– Выезжаю в Монтодран.

– Прямо сейчас?

– На самом деле я уже уехал.

У месье Дора несколько новых седых прядей и лишний килограмм веса. Но взгляд его горит по-прежнему.

В ангаре Тони встречается с механиком производства Латекоэра, одним из тех, кто работает там всю жизнь. В руках у него разводной ключ, а из заднего кармана рабочего комбинезона свисает замасленная тряпка – точно так же, как при их прошлой встрече пять лет назад. Пока он и его коллеги-пилоты сто раз мотались в Африку и обратно, летали в Патагонию и в Анды, этот человек преодолевал расстояния не больше, чем тридцать шагов по длине ангара, в котором он работает.

– Мишле… Чем же ты все эти годы занимался?

– Чем и обычно, месье Сент-Экс. Работал.

– Но удалось ли тебе хоть раз полетать на самолете?

– О да, месье Сент-Экс! Как-то раз возникла непредвиденная ситуация, и для срочного ремонта меня отправили на самолете в Барселону.

– Так, значит, вы пролетали над Пиренеями!

– Думаю, да.

– И что вы ощутили, летя над горами?

– Ну… не помню, месье Сент-Экс. Я ведь в пути спал.

Есть вещи, недоступные пониманию Тони. Он остается в задумчивости, пока механик удаляется мягкой поступью верблюда.

Самый важный день своей жизни Мишле просто-напросто проспал!

Хотя, с другой стороны, думает он, это еще нужно понять, что есть самое важное. Для Мишле важностью обладает какая-нибудь там гайка, которая не желает откручиваться. Борьба с этой гайкой, которая потребует от него всего его мастерства, сил, терпения и ловкости, лично для него – истинное сражение. Мишле проживает приключения самого рискового пилота, лежа на испачканном смазкой полу мастерской.

Тони поднимает с земли новенький «Лате 290» с двигателем в шестьсот пятьдесят лошадиных сил, и Мишле смотрит, как тот отрывается от полосы. Сам он летал всего один раз, да и тот проспал, но на его глазах взлетали все они, он видел, как некоторые из них возвращаются, а другие разбиваются, падая на летное поле. Он наблюдает за тем, как месье Сент-Экзюпери отрывает от полосы несбалансированный самолет, и с сомнением качает головой. Это ж просто чудо, что тот еще жив.

В полете ему нужно фиксировать разные характеристики самолета, для чего между ног лежит блокнот для записей. Когда Тони приземляется, инженер со своим ассистентом, внимательно следившие за самолетом с земли, спрашивают летчика о его впечатлениях.

– Начиная с определенной скорости – плохо.

– С какой?

– Довольно высокой, близкой к максимуму.

– С пяти тысяч оборотов?

– Наверное. А еще кренится.

– Мы видели.

– На какое крыло крен?

– Ну… на левое.

Инженер и ассистент переглядываются. Им обоим показалось, что крен был на правое крыло.

– Вы уверены в крыле? Почему бы вам не взглянуть в записи полетного журнала?

Он вынимает блокнот и перед изумленными взорами инженеров не может не залиться краской стыда. На первой странице записано время взлета, а за ним – только некие закорючки и в большом количестве рисунки. Ни единого следа технических характеристик. Инженер сердито хмурит брови.

Поскольку самолеты «Лате» планируют переоборудовать в гидропланы, Тони командируют на аэродром в Сен-Лоран-де-ла-Саланк, что в департаменте Восточные Пиренеи на берегу лагуны Лёкат, для того чтобы протестировать машины, у которых колеса шасси замещены поплавками.

Ему вовсе не нравится соленая лагуна, где проходят испытания, дремотная скука Перпиньяна выводит его из себя. Как-то в воскресный вечер он усаживается со стаканом сидра послушать оркестр и поглазеть на накрашенных девушек, проплывающих перед ним в хореографии провинциальных ухаживаний.

Вносимые переделки и доводка трех аппаратов образуют трехдневную паузу в испытаниях, и Тони использует ее, чтобы поездом нагрянуть в Париж, устроив Консуэло сюрприз.

Добравшись до квартиры на улице де-Шаналей, он находит ее пустой. По всей столовой разбросаны кисточки и керамические изделия, которые Консуэло расписывает по ацтекским мотивам, столь близким ее сердцу. Однако есть признаки запустения, как будто в доме уже давно никто не живет. Опечаленный, он ждет ее целый день, но она так и не появляется. Не приходит она и ночевать. Он начинает думать, что, быть может, она заболела и попала в больницу. Прежде чем начать обзванивать клиники города, он делает пару звонков их общим друзьям, и один из них сообщает, что она живет за городом, у каких-то своих друзей. А что это за друзья? Тот не может толком ему объяснить или не хочет. На самом деле это дом некоего художника, известного под именем Тобогган. Тони оставляет ей на столе гостиной сердитую записку, требуя, чтобы она связалась с ним, когда вернется с этих своих каникул.

Через пару дней Консуэло звонит ему в пансион и говорит, что была в доме своих друзей-художников.

– Друзей? Ты, наверное, хочешь сказать, что была в доме этого Тобоггана!

– Дорогой, там были и другие люди. Были еще супруги Калметты и Луис. У тебя какая-то мания к Тобоггану, потому что он человек искусства. Ты просто не выносишь людей искусства!

– Да что за человек искусства – субъект, что берет себе такой топорный псевдоним, как Тобогган?

– Дорогой, ты невыносим, – говорит она в ответ, и он виновато вздыхает.

– Извини. Просто мне одиноко.

– Скоро Рождество, и все праздники мы проведем вместе. Ты ведь помнишь, что я католичка? Бог ты мой, я же должна найти фигурки, чтобы установить рождественский вертеп! Нет, лучше я их сама вылеплю и сама раскрашу! Наши друзья еще в жизни не видели такого вертепа, как будет у меня!

В конце концов ей удается рассмешить Тони.

Он с радостью принимает задание: как раз перед Рождеством переправить новую модель гидроплана для армии, «Лате 293», на базу военно-морского флота в Сен-Рафаэль, недалеко от Сен-Тропе. Он обожает Лазурный Берег, и Консуэло – тоже. Он шлет ей телеграмму и просит ждать его в отеле «Континенталь» в Сен-Тропе.

Мысли о ней несколько смягчают его хмурость. И хотя брак их знает взлеты и падения по причине разделяющих супругов расстояний и тех друзей, что вьются вокруг нее мотыльками, их пламенные воссоединения компенсируют все их расставания.

Он думает о ней, когда отрывается от поверхности лагуны Лёкат, держа курс в море. Пассажирами у него инженер, морской офицер и механик Вержес. Подняться в небо над этой пустой поверхностью, оставить на время рутинные полеты и заложить вираж в сторону открытых пространств – все это наполняет душу ожиданием. Вибрация «Лате» ни в какое сравнение не идет с трясучкой старых «Бреге». Авиация достигла удивительных технических высот, и теперь поломки моторов в воздухе – дело редкое. Самолет режет небо Франции, словно скользит на санках по снегу.

Тони снижается над военно-морской базой, убаюканный ровным полетом. Пилотирует в таком расслабленном состоянии, что забывает о том, что море не полоса на земле, что именно эта модель гидроплана по своим аэродинамическим характеристикам требует иного угла при контакте с поверхностью воды. При соприкосновении с водой возникает резкое торможение, оно приводит к потере одного поплавка, и нос касается воды. Гидроплан, как колокол, разворачивается вокруг своей оси и зарывается в воду.

Удар его оглушил. Инженеру удается протиснуться сквозь узкую щель, предназначенную для пулемета, но как раз через нее, клокоча, и начинает поступать вода. Прежде чем самолет развернуло, морской офицер смог открыть эвакуационный люк и выбраться наружу. Внутри остаются механик и Тони, а «Лате» между тем медленно начинает тонуть. Вержесу удается добраться до бока самолета и открыть аварийный выход. Он выбирается наружу, и его тут же вылавливают моряки и поднимают на борт судна, подошедшего с базы для их спасения. Самолет уже на две трети погрузился в море, а Тони все не появляется.

При посадке он получил сильный удар и в этой своей заторможенности посреди водного сумрака вслепую пробирается к выходу, хватаясь за выступающие части и глотая воду, пока ему не удается добраться до хвостовой части самолета, где все еще сохраняется пузырь воздуха и можно дышать. Просвет открытой Вержесом двери показывает дорогу. Тони набирает в легкие воздуха и ныряет вниз: через кабину, которая теперь аквариум, он добирается до двери, а потом, выбравшись наружу, гребет вверх, на поверхность.

Когда моряки видят всплывшую на поверхность моря голову с редкими волосами и рыбьим ртом, судорожно глотающим воздух, все шумно радуются его спасению, хотя сам он не думает, что здесь есть чему радоваться.

Сьют отеля «Континенталь», который должен был стать любовным гнездышком, превращается в больничную палату. Пару дней, пока он приходит в себя, за ним ухаживает Консуэло. Заказывает для него куриный бульон и читает из газет самые экстравагантные новости, чтобы его развлечь. Он позволяет себя баловать, даже иногда притворяется, что ему хуже, чем на самом деле, чтобы она поила его ромашковым чаем с коньяком. Он хотел бы поболеть еще несколько дней, как когда был маленьким и несколько лишних десятых на градуснике оказывались уважительной причиной, чтобы не идти в школу и остаться дома: дома он один и мама – только для него одного, и он плавает в пространстве чистых простыней и микстур со вкусом черной смородины.

Однако вместе с выздоровлением вернулась и реальная жизнь, а у нее нет вкуса черной смородины. Совершенно невозможно, чтобы прошло незамеченным такое событие, как утопление по небрежности новенького, еще ни разу не использованного по назначению самолета, да еще и едва не утопленные пассажиры. Ему ужасно тяжело. И дело не в самолете и испытанном пассажирами страхе – на это ему наплевать. Тяжелее всего то, что он не оправдал доверия месье Дора.

Он пишет своему начальнику письмо. И рвет его. Пишет другое. Складывает из него гармошку. Еще одно. Оно летит в корзину. Когда корзина переполняется, а шарики из бумаги разбросаны по всей комнате, он понимает, что нужно ехать в Тулузу и говорить с ним лично. Путешествие по Франции на автомобиле – вещь безмятежная. По обеим сторонам дороги расстилаются ровные прямоугольники полей, за которыми из-за окна машины не видны трудности сельского производства, а глазу явлены исключительно ровные простыни посевов. Когда Тулуза остается за спиной и он сворачивает на дорогу с надписью «Аэродром», у него появляется ощущение, что едет он туда в последний раз. Проехав мимо строений бывшей компании «Аэропосталь», чувствует, как его охватывает ностальгия. Едет дальше – до мастерских «Латекоэр», рабочей конструкции в виде сот, где строятся самолеты. Дора в своем кабинете. Теперь у него нет международной линии, за которую он отвечает, но он все так же краем глаза посматривает в окно на взлетно-посадочную полосу аэродрома, словно все еще ожидая вечернюю почту.

– Месье Дора…

Шеф смотрит на него, не говоря ни слова, прочесть что бы то ни было в его взгляде невозможно. Он всю жизнь играет в покер жизнями людей.

– Я приехал подать свое прошение об окончательной отставке. И сказать вам, что я сожалею и что вся вина за случившееся лежит только на мне.

У директора не шевельнулся ни один мускул, он даже ни разу не затянулся сигаретой, что пускает струйку дыма в его руке.

Но это не неловкое молчание. Оба они чувствуют, что друг друга поняли. Дора не будет разыгрывать горькую комедию, не принимая его отставку. Заявление об увольнении – это способ, которым Тони убережет Дора от необходимости его уволить, а себя самого – быть уволенным.

– Сент-Экзюпери, вы рыцарь до кончиков ногтей.

Тони грустно улыбается – той самой едва намеченной улыбкой, когда ясно, что радоваться нечему. Эту фразу о рыцаре несколько раз он слышал от женщин, ее говорят перед тем, как уйти под руку с другим.

– Я рыцарь, вот только не знаю, за какое королевство сражаюсь.

Дора спокойно глядит на него. В меланхолию он не верит. Она непроизводительна и вредоносна для исполнения графика и разных работ. Тони протягивает ему руку, и Дора крепко ее пожимает. Через мгновенье Дора резво возвращается за свой стол и делает вид, что открывает папки и занят уже другим: прием окончен. Тони выходит из кабинета, покачивая головой.

Старина месье Дора…

И снова без работы. Снова он возвращается в Париж, сунув руки в карманы.

Глава 72. Натал, 1934 год

Хотя ему и не удалось добиться того, чтобы компания отозвала эти тяжелые, как слоны, гидропланы и дала взамен подходящие аппараты, Мермоз все же собрал группу пилотов, которая теперь осуществляет почтовое авиасообщение между Европой и Америкой, энергично давя на педаль газа над Атлантическим океаном.

И вновь маяк Святых Волхвов при входе в бухту, на берегу которой находится Натал, подмигивает Мермозу. Он, в свою очередь, приветствует маяк широким веерным виражом над скалами, и точно по расписанию самолет снижается над рекой Потенжи. Как обычно, если ничего непредвиденного не происходит, «Граф Де-ла-Волькс» будет заправлен, ночью его обследуют механики, и на следующее же утро с грузом почты он отправится обратно в Дакар.

После приводнения в Натале работники наземной службы, прибывшие на баркасе, который отбуксирует гидроплан к берегу, приносят дурные вести. Самолет с пилотом Фернандесом и механиком Нуно, что доставляет почту из Аргентины, Уругвая и бразильского штата Баия, потерпел крушение.

– Как они?

– В больнице. Им удалось спастись.

Мермоз выдыхает.

Едва ступив на берег, он залезает в раздолбанный грузовичок, который везет экипаж на аэродром в Парнамирим. Аэродром Натала за последние годы сильно вырос, и Мермозу приходится пройти сквозь группу в десять-двенадцать пассажиров, прибывших самолетом одной итальянской линии, реализующей регулярные рейсы в Рио-де-Жанейро. Начальник аэродрома подтверждает: да, почтовый самолет разбился в Каруару. Мермоз сам вызывает по радио базу в Буэнос-Айресе. Ему говорят, что сами пошлют еще одну машину забрать почтовые мешки, летевшие в Европу и оставшиеся в Каруару, вот только резервный самолет у них в ремонте, и вылететь он сможет только через несколько дней, быть может, через неделю.

– Через неделю! Это невозможно!

Оператор радиорубки и Коллено входят и застают его нарезающим круги по офису, как лев в клетке.

– Но не можем же мы торчать здесь неделю! Люди заплатили деньги, чтобы получить свою корреспонденцию в срок. Я сам полечу в Каруару за этой почтой!

– На гидроплане это невозможно. Каруару не на берегу.

– Поеду на автомобиле.

– Сейчас сезон дождей. Дороги затоплены. Проехать невозможно.

– Тогда полечу. Есть какая-нибудь местная компания, что может доставить меня в Каруару?

– Боюсь, что нет.

– А эти итальянцы?

– Не знаю…

Он не успевает договорить, а Мермоз уже пулей выскочил за дверь. За ним и остальные.

Служащий компании, в фуражке, с нашитым на засаленную рубашку матерчатым гербом всех цветов радуги, занимается делами компании «Транс-Нортенсе», собственности итальянского консорциума. Мермоз обращается к нему и говорит, что ему нужно долететь до Каруару, но тот смотрит без проблеска интереса и объявляет, что они летят в Рио и что если господин желает купить билет, то ему следует записаться в лист ожидания. Мермоз повторяет, что ему нужно в Каруару и что он готов заплатить, сколько бы это ни стоило. Тот отвечает неохотно, говоря, что их компания – не компания таксомоторов. В Рио и больше никуда.

Мермоз пинает ногой бочку с бензином, разворачивается и уходит, меча гром и молнии. И тут замечает на полосе новенький металлический самолет с низко расположенными крыльями.

– А вон тот самолет?

– Этот из Штатов. Опытный образец, проходит летные испытания.

– А пилот?

Начальник аэродрома показывает на пару ног в белых брюках, которые высовываются из-под фюзеляжа, а рядом – клетчатый плед с разложенными на нем инструментами.

– Полагаю, шасси проверяет…

Мермоз бросается туда и встает рядом с носками ботинок, виднеющимися из-под брюха машины. И громко, чтобы пилот его услышал, здоровается.

– Бонжур, боа тарджи, буенас тардес[5]…

Из-под самолета доносится высокий, несколько искаженный усилием по подтягиванию гаек голос, произносящий ответное приветствие по-французски с канзасским акцентом.

– Прошу прощения за беспокойство. Меня зовут Жан Мермоз, я начальник пилотов трансатлантической почтовой службы «Эр Франс». Один наш коллега потерпел катастрофу в Каруару, и мне нужно срочно добраться туда забрать почту. Не могли бы вы одолжить мне на время свой самолет?

– Месье Мермоз, – отвечает голос из-под самолета, – вы бы одолжили на время свою невесту первому, кто у вас попросит?

Мермоз прищелкивает языком.

– Нет, конечно же. Вы правы. Я прошу невозможного, извините. В любом случае спасибо.

– Естественно, самолет я вам не дам! Но это не значит, что я не смогу вас туда отвезти.

Если ответ его и удивляет, то это удивление не идет ни в какое сравнение с охватившим его изумлением, когда пилот, подтянув ноги, выбирается из-под фюзеляжа. Пилотом оказывается высокая, обрызганная веснушками женщина с растрепанными рыжими волосами, подстриженными под мальчика; на шее поверх комбинезона повязан гранатового цвета платочек.

– Ну и дела! Извините, я не знал…

– Что я женщина? И что это меняет? Вы не верите, что я смогу доставить вас живым и здоровым в Каруару?

– Конечно же, верю. Просто я вообще-то не часто встречаю на аэродромах женщин.

– Ну так будете встречать все чаще и чаще. В Соединенных Штатах в 1929 году лицензию на полеты в Департаменте коммерции получили только семь женщин. А теперь это число увеличилось в десять раз.

– Да вы страна пионеров.

– Верно.

– Вы мне не сказали, как вас зовут.

– Меня зовут мадам Эрхарт. Амелия Эрхарт.

У Мермоза распахиваются глаза.

– Значит, это вы установили международный рекорд по скорости полета среди женщин в 1930-м! И стали первой женщиной, которая совершила беспосадочный перелет от одного побережья до другого.

Она скромно улыбается.

– Мне нужно налетать мили на этом опытном образце «Локхида». Вы все еще хотите, чтобы я свозила вас в Каруару?

– Это честь для меня!

Четыреста пятьдесят лошадиных сил двигателя с легкостью поднимают самолет над полосой и несут его над волнующимся у Пунта-Негра океаном в южном направлении.

– Как удачно, что вы говорите по-французски, – говорит ей Мермоз.

– Совсем немного. Я поступила на французскую литературу в Колумбийский университет. И одновременно – на медицину. А потом окончила курсы по автомеханике. Тогда я еще не понимала, чего мне хочется!

– Вы еще не открыли для себя полет…

– Полет меняет все. Вообще-то можно быть пилотом и вести нормальную жизнь. Есть летчицы-матери.

– Вести нормальную жизнь! Я попытался, но способа, как это устроить, до сих пор не нашел.

– А мне повезло – мой муж поддерживает меня в карьере авиатора. И он никогда не мешал мне – ни разу, сколько бы я ни летала.

– Ну да… – И он печально умолкает, думая о Жильберте. – Они не мешают, но эта тоска в глазах тех, кто остается внизу, когда ты уходишь… Как гарпун, что вонзается в грудь.

– Да, с этим никогда не бывает легко, конечно. Но, месье Мермоз, разве в жизни есть хоть что-нибудь стоящее, что было бы легким?

Они летят четыреста километров, огибая морской берег северной части Бразилии. Пролетают над подмигивающими маяками, над вызывающими головокружение скалистыми утесами, пересекают живописную дельту реки Мамангуапи и парят над спокойными водами лагуны Сако. Когда пролетают над лиманом реки Параиба, Амелия Эрхарт корчит смешную рожицу и показывает пальцем на остров Рестинга в устье реки: с их высоты он имеет на удивление совершенные очертания зеленого сердечка на фоне коричневых вод. Оба они, улыбаясь, обмениваются взглядами. Они-то знают, что им повезло. И еще одно: что бы ни случилось, никто и ничто не отнимет у них этой привилегии – планета открывает им взорам все свои сокровища. В столице штата Пернамбуко самолет садится уже к вечеру – солнце клонится к горизонту над сушей. Мермоз в это мгновение чувствует себя в гармонии с самим собой и целым миром.

– Мадам Эрхарт…

– Зовите меня Амелией.

– Амелия… это был один из лучших полетов в моей жизни.

– По крайней мере, один из самых необременительных!

– Позвольте «Эр Франс» пригласить вас на ужин.

В самом центре города, в одном из ресторанчиков, специализирующемся на чурраско, официанты без конца подходят к столикам с вертелами – на них нарезанные кусочки мяса. У них еще и кусочки курицы на тарелку толком не приземлились, а уже подходит другой официант с бычьим стейком, а за ним стоит следующий – с креольскими чоризо. Амелия раньше и столько мяса сразу никогда не ела, и такого десерта не пробовала – тапиока в сладком вине.

Мермоз говорит о разных приключениях на почтовых линиях, а она рассказывает истории, связанные с ее работой в коммерческом отделе компании «Трансконтинентал Эйр Транспорт». В компании придерживаются мнения, что женщины менее склонны летать, чем мужчины, и что нужно прилагать дополнительные усилия, чтобы убедить их в преимуществах воздушного транспорта, потому что если мама откажется лететь, то и вся семья тоже.

– Мне досталась работа с клиентами. Я-то хотела быть пилотом, но таких рабочих мест немного.

– Но ведь вы пилот и очень квалифицированный!

– Но я всегда в конце очереди. Я ведь женщина, не забывайте.

– Этого совершенно невозможно не заметить.

Амелия слегка краснеет.

Она рассказывает историю об одной пассажирке, которая задала по телефону вопрос, может ли она полететь со своей собачкой, самым ее любимым существом. И получила разрешение на перевоз собачки. На аэродром она явилась с огромной овчаркой, но перевозчик был непреклонен: она заплатила за одно место, так что если ей хочется путешествовать с собакой весом в полсотни кило, то ей придется держать ее на руках всю дорогу из Кливленда до Нью-Йорка.

– Она так и сделала! Должно быть, это было худшее путешествие в ее жизни!

Мермоз не отрывает от нее глаз, притянутый магнитом ее историй.

– Одному флористу из Нью-Йорка пришла в голову счастливая идея расширить свой бизнес, пересылая цветы из города в город самолетом – за рекордно короткое время. Жалко только, что наш персонал поставил букет как раз возле выхлопной трубы и то, что долетело, оказалось сухим веником! А еще одному клиенту понадобилось перевезти пони, и мы заставили его купить два билета. Животное поставили в коридор, а когда самолет приземлился, один из работников аэропорта надел на пони пилотские очки и сфотографировал.

Мермоз хохочет так, как давно уже не смеялся. Она на секунду умолкает.

– Но самое лучшее – бродяжничать в небесах.

Мермоз согласен. Они принадлежат к одному племени.

Договорились еще до восхода солнца отправиться с почтой обратно в Натал. Ночевать решено в маленькой гостинице рядом с церковью Святой Изабеллы, но не раньше, чем она удостоверилась, что в каждом номере имеется ванная. Прощаются на лестничной площадке.

– Спокойной ночи, Амелия. Отдыхайте.

– Спокойной ночи, Жан.

– Амелия…

– Да?

Какую-то долю секунды Мермоз колеблется.

– Если ночью вы почувствуете, что вам нездоровится, я в номере 105.

Она делает строгое лицо.

– Вы хотите сказать «вам нездоровится» или «вам не поздоровится»? Бога ради, Жан, я ведь замужем!

– Извините, Амелия, не подумайте чего-то плохого. Я всего лишь имел в виду, что эти бразильские карусели стейков по ночам иногда оборачиваются несварением.

Она в ответ улыбается своей озорной улыбкой.

– Боюсь, что у меня поистине железное здоровье.

Мермоз охотно смеется. Когда имеешь дело с первоклассным игроком, поражение не столь важно.

Загрузив почту, они летят обратно на «Локхид Электра», новой модели, только что выпущенной на заводе в Детройте. После летных испытаний Эрхарт завод запустит серийное производство. Небо над морем светлеет, но восход застает их уже в полете. Робкий свет отбрасывает на землю длинные тени деревьев и смешивает их очертания, рисуя картину бесконечного леса. Очень долго они молчат, завороженные пейзажем.

– Амелия, – спрашивает он, когда солнце уже льет на мир свои лучи, – а почему вы летаете?

Лицо ее освещается свойственным ей выражением бесконечного счастья.

– Потому, что это доставляет мне наслаждение.

Амелия прощается с «Графом Де-ла-Волькс» на полосе аэродрома в Парнамириме, размахивая шейным платочком гранатового цвета. Мермоз машет ей рукой, а потом начинает разбег: он оторвется от земли и полетит обратно в Европу. Он был бы счастлив забраться в металлический самолет, пропитанный запахом ее парфюмированного мыла, и бросить все, чтобы отправиться за этой женщиной хоть на край света. Но его ждет почта. И это перевешивает все остальные фантазии – та единственная и непреложная истина, что придает смысл его жизни.

Глава 73. Париж, 1935 год

Газетные колонки приносят доходы спорадически, а расходы высоки постоянно. Консуэло не знакомо слово «экономия», да и самому Тони тоже. Ни тот ни другой не умеют готовить ничего, кроме тостов с маслом или салата. Так что обедать и ужинать приходится в ресторанах. Или ужин они пропускают, зато на следующий день завтракают в отеле «Хилтон» стейками или буйабесом. Часто Консуэло уходит из дома, а он остается писать или идет куда-нибудь один. В их доме можно увидеть куски глины от наполовину слепленной и заброшенной скульптуры, мольберт посреди гостиной, черновики статей, которые так и не будут дописаны, пачки сигарет повсюду, книжки, разложенные на полу указателями какого-то секретного маршрута по квартире, граммофон, который Консуэло вдруг страстно захотелось купить, но в первый же день сломавшийся.

Однажды вечером он забредает в особняк на Елисейских Полях к Легранам. У них обычно собирается изысканное общество, где запросто цитируют по памяти Монтеня и звучат самые свежие сплетни об оперных певцах. А уж подаваемый у них паштет из гусиной печени выше всяких похвал. Выход в свет – способ справиться с тошнотой, когда не знаешь, куда заложить вираж.

Последние месяцы прошли в какой-то мути. Его отношения с Консуэло нормализовались в состоянии ненормальности. Премия «Фемина» принесла известность, повлекшую за собой последствия, ожидать которых на литературном Парнасе он никак не мог: к его изумлению, некоторые женщины испытывают чувственное влечение к автору книги, героями которой являются заядлые авиаторы. Ничем иным невозможно объяснить тот факт, что замужние женщины из верхних слоев общества, которых он видел только издали, или даже те, кого ему представили на каком-нибудь фуршете, охотно принимают его, раздвинув ноги. Он не большой любитель краткосрочных связей, но отказывать дамам считает невежливым. Консуэло же, со своей стороны, по-прежнему то исчезает, то вновь появляется, порой уезжая на все выходные в загородные резиденции этих своих помпезных приятелей; Тони считает их лентяями с плохим чувством юмора, от которого его тошнит. Они вьются вокруг Консуэло с такой лестью и угодливостью, что ее это забавляет, и он знает, что порой она превращает их в сексуальных рабов. Все они артисты, хотя Тони ни разу ни одного из них не видел с кистью в руке или с каким-нибудь музыкальным инструментом, и он полагает, что их единственное умение – расхищение семейных состояний.

Мажордом еще не успел принять его пальто, как Мими Легран летит ему навстречу тайфуном, распространяя вокруг легкий аромат «Герлен».

– Тони, дорогой! Я тебе так рада! Сейчас я тебя со всеми познакомлю!

В огромных размеров гостиной – дамы с длинными, выше локтя, перчатками, курящие маленькие сигаретки через длинные мундштуки, и господа в пиджаках с узкими, по последней моде, отворотами. Мадам Легран тянет его за рукав, подводя к высокому окну, возле которого одиноко стоит женщина, изучая в этот вечерний час движение на проспекте.

– Хочу представить тебя мадам Хант. Быть может, у вас есть общие друзья.

Общего у них много. Хозяйка даже представить себе не может сколько.

Когда женщина у окна поворачивается, у Тони кружится голова, и он вынужден ухватиться за руку Мими Легран. У мадам Хант зеленые глаза, белоснежная кожа, рыжие волосы. Ее лицо расцветает улыбкой, а он превращается в камень. Бесконечную череду ночей и бессчетное количество дней мечтал он о том миге, когда увидит ее вновь, и вот теперь, когда она перед ним, он совершенно не знает, что делать. Он не рад, он в ужасе. Когда столько времени чего-то ждешь и это наконец наступает, тебя охватывает щемящее чувство ответственности: нужно быть на высоте собственных мечтаний. Соответствовать собственным мечтам не удается никому.

Хозяйка дома смотрит то на одного, то на другого. Ни один не произнес ни слова, однако их молчание заговорщиков говорит обо всем.

– Так, значит, вы знакомы?

– Мы старые друзья, – спокойно отвечает мадам Хант, коль скоро Тони продолжает хранить оглушительное молчание.

Дверной звонок возвещает о прибытии новых гостей, и хозяйка, повинуясь его призыву, извиняется и устремляется в холл.

Луиза еще на шаг приближается, как будто не желая, чтобы их разговор кто-нибудь услышал.

– Как поживаешь, Тони?

– Лулу…

Она улыбается. Той ее улыбкой, способной остановить земной шар.

– Меня уже много лет так никто не зовет!

– Слишком много лет прошло с хороших времен…

– Ты совсем не изменился! Все так же сердит на жизнь, вместо того чтобы наслаждаться каждым подаренным ею моментом.

– Мне еще очень многому нужно у тебя научиться!

– Ты ничему не должен учиться у меня, – говорит она, улыбаясь, – хватит и того, что ты просто хоть на денек прекратишь сокрушаться. К тому ты же теперь писатель, лауреат премии!

– Мне нравится, что ты меня бранишь.

– Да ты сам себя бранишь, больше никто.

– Расскажи о себе, Лулу.

– Это слишком скучно!

– А ты тоже не изменилась. Скуки боишься больше смерти.

– Скука и есть смерть.

– И по-прежнему говоришь как поэт. Ты еще пишешь стихи?

Она не успевает ответить, потому что к ним подходит общий знакомый, кичливый адвокат по фамилии Шарден: он приветствует обоих, однако вонзает глаза в нее. Луиза вступает с ним в беседу с видимым энтузиазмом, даже с долей кокетства. Тони делает вид, что улыбается. К ним присоединяется юный живописец, выходец из первейших семейств Парижа, которого Тони знает, но шапочно, и через несколько секунд и этот, словно под гипнозом, уже не сводит с нее глаз.

Лулу все та же чаровница!

Мадам Легран появляется возле них со скрипкой, и Лулу берет инструмент в руки бережно, словно новорожденного. Один из жестов мадам Хант.

– Дорогая, почему бы тебе не побаловать нас какой-нибудь пьеской?

Остальные гости с нескрываемым интересом подходят ближе.

– Но, Мими…

– Ты ведь так чудесно играешь!

– Сыграю, если кто-нибудь будет мне аккомпанировать.

– Я буду тебе аккомпанировать!

Все оборачиваются к этому летчику-писателю – высокому и слегка неуклюжему, за которым закрепилась слава человека экстравагантного. Она несколько удивленно и насмешливо смотрит на него.

– Будешь мне аккомпанировать?

Попроси она – он даже в ад пойдет с ней.

– Ты играй, а я спою.

Им не впервой. В гостях у друзей они порой устраивали такие дуэты – отчасти в шутку, исполняя старые, несколько увядшие песни.

Парой взмахов смычка Лулу настраивает скрипку. Она играет, а поют оба. И он ей безмерно благодарен за то, что она не позволила ему петь одному, с его-то петушиным голосом. Луиза внимательно смотрит на гриф, а он – на нее. В гостиной не меньше двадцати человек, но музыка строит окружение только для них двоих. В это мгновение он счастлив.

После второй песни Лулу теряет к этому занятию всякий интерес и кладет скрипку на поднос одного из проходивших мимо официантов.

Звучат аплодисменты. Его хвалят чисто формально, а вот Лулу окружили восхищенные мужчины и женщины. Все мотыльки слетелись на ее сияние. Мельтешат вокруг, образуя стену, которая от нее его отрезает.

Супружеская чета, знакомые его тети Ивонны, подходят к нему поздравить с публикацией книги и заводят разговор, который он хотел бы как можно быстрее закончить, но любезность четы совершенно непробиваема. Наконец ему удается от них отделаться, и он подходит к кружку Лулу. Некий кавалер что-то шепчет ей на ухо, а она громко хохочет: для любой другой женщины – вульгарность, у нее же выходит сексуально. Тони снова ждет своей очереди: незаметно подбирается ближе, изображая притворный интерес к разговору кружка вблизи от нее и не переставая поглядывать на нее краем глаза. Ему так хочется привлечь ее внимание.

И вот он видит, как она прощается с одной супружеской парой и на мгновение остается одна. Настал его час! Сейчас или никогда. И он стремительными прыжками кидается к ней, не заметив у себя на пути официанта, направлявшегося в кухню с подносом, полным тарелок и фужеров. В столкновении двух поездов поднос кренится, и раздается оглушительный грохот летящей на пол посуды. Официанту с большим трудом удается удержаться на ногах, а вот Тони теряет равновесие и падает на софу, где сидят и беседуют две дамы, что тут же оказываются погребенными под обрушившейся на них лавиной. Дамы барахтаются под ним. Если он хотел привлечь внимание Лулу, очевидно, что это ему удалось.

Два галантных кавалера помогают ему встать на ноги, заботясь главным образом об освобождении дам, которые предстают с испорченными прическами и в заляпанных тортом платьях. Тони с самым сокрушенным видом еще и еще раз просит у них прощения, а мадам Легран дает указание горничной проводить дам в туалетную комнату, пока сама она пытается устранить последствия погрома.

– Мими, извините меня, мне так жаль…

– Ничего страшного, Тони. Прошу вас, не обращайте внимания, вечер продолжается!

Однако это происшествие служит громовым сигналом к тому, чтобы присутствующие начали расходиться, и светский раут завершается.

Мужчина разбирают шляпы, а дамы – шали.

Тони, начав приходить в себя, находит взглядом Лулу, которая вновь стоит у окна, задумчиво разглядывая вечерний проспект, где уже зажглись фонари.

– Я слегка споткнулся.

– Судя по скандалу, это было землетрясение.

– Да, но я всего лишь хотел подойти к тебе. Дойти до тебя – как на гору взобраться.

В его словах звучит не ирония, а обожание альпиниста. Он предан ей. А это и есть самый верный способ потерпеть поражение в глазах такой женщины, как Лулу, которая не желает ярма, которой скучно все, кроме свободы.

– Можно тебя проводить?

– Я остаюсь у Легранов на ужин.

– Когда мы увидимся, Лулу?

– А когда ты познакомишь меня со своей супругой?

Он краснеет. Заикается.

– Как только представится случай.

– Это хорошо.

– А твой муж?

– Он в отъезде.

– Лулу…

– Да?

Тони смотрит на нее. Похоже на то, когда рассматриваешь в телескоп невероятно далекую планету.

– Я уже ухожу, – говорит он, не в силах скрыть печаль. – Я только хотел сказать, что те месяцы, с тобой, – лучшее, что было в моей жизни.

Наконец-то она отбрасывает свой ироничный тон и глядит на него с нежностью, будто в эту секунду видит впервые за вечер. Хозяйка дома подходит вместе с еще одной дамой, и они уводят ее к столу – пробовать пунш. Луиза прощается с ним, покачивая рукой, как будто с отплывающего от берега корабля.

Когда он выходит из дома, его охватывает пронизывающий холод, от которого никак не укрыться. Хотел бы он любить Консуэло так же сильно, как когда-то любил Лулу. Он спрашивает себя, любит ли ее до сих пор. Нет, невозможно, это было бы абсурдно, бессмысленно. То, что было, – буря его юности. Любить ее сейчас – смешно, патетично, безумно. Но он может быть смешным, патетичным и абсолютно безумным. Он не жалеет себя, это всего лишь констатация факта, и, уж если начистоту, его это вовсе не расстраивает. Несмотря на все свои неудачи, он не хотел бы перестать быть тем, кто мечтает о недостижимом.

Глава 74. Париж, 1935 год

Тони вышагивает по восьмиугольному периметру Вандомской площади. Вот он делает вид, что с интересом разглядывает витрину чудесного ювелирного магазина братьев Картье, но его выдает нервозность, с какой он докуривает сигарету, и косые взгляды, бросаемые им на вход в отель «Ритц». Он хочет выглядеть просто прохожим, но он – наблюдатель.

Во время одного чаепития у тетушки Ивонны один старый, еще со студенческих времен, его приятель пересказывал всевозможные сплетни. Его белые пышные усы в виде половой швабры прекрасно выполняли функцию метелки, эффективно вздымая пыль всяческих пересудов. Некоторые сюжеты выходили особенно уморительными, поскольку проявления абсурда или невзгод супружеской жизни неизменно забавны, когда случаются с кем-то другим.

Тони хохотал в свое удовольствие ровно до тех пор, пока балагур не заговорил о Луизе де Вильморен, в настоящее время – мадам Хант, уточнил он. И само слово «Хант»[6] он произнес с неким подмигиванием, предвещавшим худшее. Тони чуть было не открыл рот, чтобы воспротивиться обсуждению чего бы то ни было, имеющего отношение к замужней даме, однако порой любопытство заставляет нас поступиться принципами.

По словам вещающего, упомянутый месье Хант, человек богатый, зацикленный на том, чтобы стать еще богаче, серьезно страдает болями шейного отдела позвоночника. После драматической паузы, которую так и не прервал чей-либо вопрос о причине данной медицинской проблемы, рассказчик сам поспешил ее огласить:

– Причина – тяжесть рогов!

Кто-то из слушателей, довольный тем, что может вставить свои пять копеек, заявил, что однажды видел ее за ужином в ресторане позади собора Парижской Богоматери с одним весьма известным дирижером.

– А я видел, как она появилась с ним на вечере в доме Антаньяков.

– Ну о том, что она любовница Луи Гийо, знают решительно все, – с явным пренебрежением оборвал его усатый сплетник. – Месье Ханту неведомо, что его супруга, когда бывает в Париже, обманывает его с Гийо. Но Гийо, в свою очередь, не ведает, что теперь она обманывает его самого с одним англичанином, корреспондентом газеты «Таймс».

– И кто же он?

– Я лично с ним незнаком. Знаю только, что его зовут Уолкер, живет он в отеле «Ритц» и женщины его обожают.

Ему и раньше приходилось слышать язвительные комментарии по поводу Лулу, но он всегда относил их на счет скучающих посредственностей, которым приходится пересказывать всякие мутные истории, чтобы нашлось, что рассказать на этих сборищах, которые претендуют слыть беседами интеллектуалов, однако наибольшим спросом там пользуются корыта с грязью. Так что он вполне мог бы пропустить мимо ушей и слова этого типа с усами в виде швабры. Однако же он уже три вечера подряд сидит на террасе кафе, откуда можно вести наблюдение за входом в отель «Ритц», или прогуливается, как создание Франкенштейна, по восьмиугольной площади, где парфюмерный магазин «Шанель» не в силах перекрыть вонь выхлопных газов оживленнейшего движения машин, огибающих высоченную колонну, на которой, в последний раз лишив земли, водрузили Наполеона.

Так он и шагает, размышляя о Наполеоне и его никому не нужной империи. И вдруг замечает идущую по тротуару худенькую женщину в экстравагантном длинном платье в зеленую поперечную полоску, голова которой покрыта вовсе не обязательной шляпкой, а изящно повязанным платочком, а лицо украшают огромные солнечные очки в стиле американских кинодив, чьи фото попадаются на страницах иллюстрированных журналов. Это Лулу. На его глазах она вступает в карусель вращающихся дверей отеля и исчезает.

Он остается курить на улице, встав на тротуаре, как дерево. Потом садится на свое теперь уже обычное место за столиком кафе «Лё-Миди» и просит принести рома. И спрашивает себя, какого черта он здесь делает. Со смесью страстного нетерпения и отвращения он оглядывает огромный фасад отеля, целиком занимающий одну из сторон восьмиугольника площади, и задается вопросом, почему Лулу нравятся столько различных мужчин, за исключением его одного.

На втором этаже отеля «Ритц» открывается балконная дверь, и на балкон выходит женщина. Она снимает с головы косынку и, зажав ее кончик пальцами, пускает ее трепетать на свежем ветру. Далековато, но ему удается разглядеть ее платье в поперечную полоску, как у пчелиной матки. Потом позади появляется мужчина и, похоже, что-то шепчет ей на ухо. Его видно не очень хорошо, но сомнений нет: это и есть тот самый Уолкер. Ростом он намного выше ее. Тони представляет его себе человеком атлетического сложения, возможно, с квадратным подбородком. Ему и самому хотелось бы быть обладателем квадратного подбородка, а не этой его круглой, как шар земной, головы.

Оба они пару секунд наблюдают за движением автомобилей, а потом возвращаются в номер – в жаркое нутро своего комфортабельного пятизвездочного гнездышка.

И вот он, пылая яростью, возвращается к себе домой. Лучшие годы своей юности он обожал женщину, которая неизменно над ним потешалась. Он идеализировал ее, возводил на пьедестал, как фею, а на самом деле она просто легкомысленная особа. В своем воображении он наделил ее аурой непорочности, словно вечно юную деву, в то время как ее вагина посещаема чаще, чем музеи Лувра. Ему приходит в голову, что если бы он на ней женился, то стал бы вторым месье Хантом с ветвистой головой оленя.

Никогда прежде он не думал, что пожалеет о самом дне, когда увидел ее. Быть может, не будь он ею ослеплен, то смог бы более преданно любить других женщин, в том числе Консуэло, и мог бы создать настоящий брак вместо той круговерти, в которой они с ней живут. Как бы хотел он зайти в какой-нибудь канцелярский магазинчик и купить ластик, способный стереть все его воспоминания о Луизе де Вильморен, женщине, которой никогда и не было, которую – в этом она оказалась права – он для себя выдумал, вылепил по меркам своей фантазии.

Вследствие тех извращенных механизмов нашего мозга, что включаются именно тогда, когда ты, как губка, пропитан злобой, на следующий же день, в тот же час ноги Тони вновь приводят его на Вандомскую площадь под бестрепетный взгляд Наполеона, где он вновь кружит на некотором расстоянии от входа в отель «Ритц». Быть может, он жаждет самобичевания, желает до тошноты наглядеться на счастье Луизы и этого ее любовника, тем самым окончательно погасив тлеющий жар своей влюбленности.

Устроившись на открытой террасе кафе, на этот раз сначала он видит Уолкера, который появляется из дверей «Ритца», а потом проходит несколько метров по тротуару к тому месту, где на некотором отдалении стоит она. Луиза кажется ему сегодня несколько ниже ростом. На ней широкополая соломенная шляпа. Такая же, как у его жены.

– Бог ты мой! О нет! Да это же Консуэло!

Его жена и Уолкер заходят в «Ритц». А он вне себя от злости влетает вслед за ними.

– Консуэло! – не дав себе труда сдерживаться, вскрикивает он. – Что ты здесь делаешь?

– А ты?

Тони секунду колеблется и смотрит в лицо Уолкера, у которого и в самом деле квадратный подбородок. Тот, очевидно, совершенно не понимает, что происходит.

– Я узнала, что ты виделся с Луизой де Вильморен, – яростно бросает ему в лицо Консуэло.

– С Луизой? Да, я видел ее у Легранов, а больше ничего.

– Больше ничего?

– Больше ничего, Консуэло!

– Но ты ведь наверняка хотел, чтобы было что-то еще. Если б она хоть мизинцем тебя поманила, ты бы меня бросил ради нее.

– Консуэло, да ты рехнулась! Ты хочешь обвинить меня, при том что встречаешься в отеле с мужчиной?

– Да.

– Но ты с ним спала?

– Естественно, дорогой.

– Консуэло, ты выставляешь меня на посмешище!

– Но ведь это ты затеял этот разговор в холле «Ритца».

Тони понижает голос:

– Но как же ты можешь так спокойно заявлять мне, что спала с этим журналистом?

Уолкер порывается их оставить.

– Лучше я пойду…

– Вы – оставайтесь на месте.

– Тони, Уолкер не первый попавшийся мужчина… – При этих словах корреспондент довольно приосанивается. – Он любовник Луизы де Вильморен. Ты что, не понимаешь? Я просто продемонстрировала этой дурно воспитанной девчонке, что я тоже могу отбивать у нее мужчин, если захочу.

Две слезинки сбегают по щекам Консуэло. Тони и Уолкер обмениваются растерянным взглядом, который сближает их как братьев. Их способы мыслить гораздо больше похожи друг на друга, чем на таковые у Луизы или Консуэло. В действительности обе они тоже в определенном смысле друг на друга похожи. Тони выжат как лимон.

– Проклятая Лулу, – вздыхает он. – Сломала нам жизнь.

И поворачивается к жене.

– Консуэло, пойдем домой.

– Конечно, Папуас. Прощайте, месье Уолкер. Было очень приятно.

Американец, онемев от изумления, смотрит им вслед – взявшись под руку, они уходят. Он побывал на двух войнах и был свидетелем трех латиноамериканских революций, но ни разу не видал подобного бардака.

Глава 75. Париж, 1935 год

Кромкой вилки Тони отделяет кусочек тортильи на пряных травах. Друзья за столом шумно обсуждают политику, а он искоса поглядывает на двух деревянных китайцев – «двух маго». Один из его приятелей с соседнего столика старается проявить любезность.

– Я тут узнал, что ты работаешь в «Эр Франс». Это же просто замечательно!

Тони поднимает глаза от тортильи и глядит на него. Клермон и в студенческие годы был полноватым, а теперь уже обзавелся вторым подбородком, смахивающим на кашне из мяса. На языке у него уже вертится некое саркастическое замечание, насмешка по поводу такого епископского обличия. И он уверен, что все остальные тоже посмеются над его остротой. Но в последний момент он себя сдерживает.

Вины добряка Клермона здесь нет. Неоткуда ему знать, что при самом плачевном его финансовом положении, когда уже скопился трехмесячный долг за аренду квартиры на улице Шанелей, однажды после обеда к нему нагрянул представитель «Эр Франс», уже бессчетное количество раз отвергнувший его ходатайства о приеме на работу в качестве летчика. Прежде чем перейти к сути дела, чиновник забросал его таким количеством хвалебных слов, что Тони стало понятно, что вслед за этим на него выльют ушат дерьма. Ему предложили работать в «Эр Франс», как он и просил, но… в качестве представителя компании по связям с общественностью!

Но хуже всего не то, что они подтерлись его десятилетним послужным списком и опытом пилота-профессионала. Самое ужасное, что он это предложение принял.

– А правда, что ты летал на этом потрясающем русском чуде техники?

– «Туполев»! – оживляется Тони. – Невероятный аппарат, только слишком большой. Восемьдесят пассажиров вмещает! Можете представить себе это безумие? Теперь все стремятся создавать государственные компании – все больше и больше. И самолеты строить – все больших и больших размеров. Это ошибка: большой самолет не планирует и не летает, он всего лишь прыгает с аэродрома на аэродром, будто камушек с угла на угол катапультой перекидываешь.

И хотя поначалу ему не хотелось писать для газет, в конце концов журналистская работа его захватывает и даже начинает нравиться. Редактор «Пари-Суар» предложил ему командировку в ту самую коммунистическую Россию, которая в Европе ослепляет одних и отвращает других: он расскажет всем, что там увидит.

Ему удалось получить право стать первым иностранцем, поднявшимся на борт жемчужины авиации страны – огромного пассажирского самолета, заставившего разинуть рты весь мир.

– Настоящий летающий отель весом сорок две тонны.

И продолжается рассказ о России, а Клермон зачарованно слушает, пока на квартал Сен-Жермен не спускается ночь.

А по дороге домой Тони в голову снова лезут мысли о финансовых проблемах. Жалованье пиарщика в «Эр Франс» не больше чаевых. Консуэло, да и ему самому, хоть он от этого и мучается угрызениями совести, нужно выходить, ужинать в хороших ресторанах, платить за аренду квартиры, наверное, слишком для них большой, ходить на театральные премьеры и даже чинить «Бугатти», который уже несколько недель ездит со сломанной дверцей, подвязанной веревкой. Сломанные дверцы его жизни подвязаны веревками уже некоторое время.

Когда он приходит домой, Консуэло его ждет. Она злится, и это сердитое выражение делает ее еще более любимой. Она нервно курит.

– Уже почти стемнело, Тони! – раздается ее крик, едва он появляется на пороге.

– Это случается каждый день, любовь моя.

– Я ненавижу твою иронию!

– А что случилось?

– Попроси консьержа, пусть сходит и купит свечи. Нам отключили свет за неуплату. А у меня прекрасная картина не закончена, брошена на полдороге!

Он предлагает Консуэло конфетку в красивой обертке.

– Через три дня я лечу в Сайгон. Все утрясется.

Она успокаивается. Расцветает улыбкой.

– А прямо сейчас ты не можешь попросить аванс?

– Я уже просил аванс у «Пари-Суар» за эту статью. Нельзя же просить второй раз.

– Давай я попрошу.

– Не пойдешь же ты в газету просить второй аванс!

Она лукаво глядит на него. Естественно, она сможет и точно получит в два раза больше, чем ее муж.

С главным редактором он заключил договор на серию эксклюзивных материалов о перелете Париж – Сайгон, цель которого – побить мировой рекорд по скорости.

Он не испытывает какого-либо интереса к гонке за рекордами, однако в этом случае победителя ожидает премия в сто пятьдесят тысяч франков. Через месье Дора Тони удалось получить прямо с авиазавода новый «Симун», во что и были вложены его последние сбережения. Затея эта совершенно не понравилась его прежнему шефу, который сказал, что все эти соревнования – просто цирк, что к серьезной авиации они отношения не имеют. Но Тони настаивал. Ему нужны эти деньги, и он был уверен, что с легким, как перышко, «Симуном» он сорвет банк.

Тони идет покупать свечи, пока не поздно. Ходить пешком он не любит, но проветриться нужно. Доходит до реки и по мосту Понт-Рояль переходит на другой берег. На площади Пирамид замечает группу людей с плакатами, на которых изображены какие-то символы. Они яростно выкрикивают лозунги: за гордость Франции и против лживых политиканов. Подойдя поближе, он понимает, что они из «Огненного креста», той самой партии полковника Де-ля-Рок, которая слишком напоминает другие фашистские партии, что возникают и расцветают во всей Европе, будучи созданы по итальянской модели Бенито Муссолини.

Они хотят изменить мир, но сделать это, если понадобится, намерены силой. Устанавливают небольшую трибуну, на которую поднимется кто-то из лидеров и начнет говорить речь. Кто-то подходит к Тони и заявляет, что здесь пройдет чествование Жанны д’Арк, но все говорит о том, что это мероприятие будет из тех, что организуются не ради чествуемого, а против кого-то. На трибуну, вещать перед собравшимися, поднимается крупный человек, на котором двубортный пиджак сидит, как влитой, а на рукаве красуется лента с черным партийным символом.

– Мы не заслуживаем тех политиков, которых имеем. Они забыли рабочий народ, опустили руки перед другими державами и позволяют стране утрачивать гордость. Мы не можем этого позволить. И не позволим!

Раздаются крики: против политиков, против коррупции, против безработицы. Тони столбенеет. Он не может отвести взгляд от оратора с импровизированной трибуны, который энергично жестикулируя, говорит о достоинстве, чести, мужестве, патриотизме… Тони испытывает искушение сделать несколько шагов вперед и удостовериться, но на самом деле это ему и не нужно. Там, на трибуне, он видит именно его. Мессианствующего. Категоричного.

Мермоз!

Ему и раньше приходилось слышать речи своего друга, преисполненные негодованием по отношению к политикам, в которых он видел индивидов, спрятавшихся в броню своих кабинетов; слова человека, глубоко уязвленного тем, что так бесславно было покончено с великой авиационной мечтой «Аэропостали». Ему приходилось наблюдать, как друг его с такой силой стучит кулаком по столику в кафе, что подпрыгивают вешалки. Все эти слова он от него уже слышал. Но вдруг ему кажется, что теперь слышит он их впервые. Будучи произнесены в окружении этих штандартов, с этим приложением в виде повязок и маскарадом штатских в военных беретах, слова звучат по-иному. Они другие.

Он остается до самого конца. До заключительного «Да здравствует Франция!».

И пока народ отправляется вслед за знаменосцами, идущими далее по намеченному маршруту, его друг оказывается в окружении адептов, которые его поздравляют, хлопают по спине, стараются увлечь за собой. При очередном повороте головы вследствие своей чудесной интуиции Мермоз понимает, что кто-то глядит на него с другого конца площади.

С мягкой твердостью он стряхивает с себя поклонников, как мог бы стряхнуть хлопья снега с плаща.

– Тони…

– Жан! А я и не знал, что ты вместе с этой… группой.

– Де-ля-Рок вернул нам веру во Францию, которой народ лишился.

– Веру?

– Здесь я нашел настоящую Францию: рабочие, студенты, военные, коммерсанты. Те люди, что создают величие этой страны, а против них продажные политики и банкиры, ослепшие от денег. Мы все поменяем.

– Но как, Жан? Занявшись политикой?

– Ты же знаешь – я ненавижу политику.

– Но твоя партия участвует в выборах. Это и есть заниматься политикой. Ей понадобятся деньги, чтобы финансировать кампанию, и придется пойти в банк. Все как всегда.

Люди вокруг внимательно смотрят на своего лидера с черной повязкой на рукаве, ожидая его ответа.

– Ты интеллектуал! – презрительно роняет он. – Своими вечными рассуждениями и сомнениями вы все выхолащиваете!

Мермоз никогда до тех пор так жестко с ним не говорил, и Тони, как это обычно происходит с детьми, когда их отчитывают, печально опускает голову. За Мермозом пришли сразу несколько человек – его зовут возглавить колонну. Среди собравшихся выделяется угрюмый мужчина, грудь которого покрыта панцирем медалей. Это полковник Де-ля-Рок.

Сторонники птичьей стаей окружают со всех сторон Мермоза и уносят его на своих крыльях. Тони головы не поднимает. Знает, что если и взглянет, то уже не сможет различить его в этой толпе.

Когда темная туча членов «Огненного Креста» удаляется, Мермоз отделяется от группы, отцепляя старающиеся удержать его руки, и широкими шагами, в четыре прыжка, возвращается к Тони, одиноко стоящему на пустой площади. Подбегает к нему и почти сбивает с ног. Стискивает в медвежьем объятии. Сжимает руками и не хочет отпускать.

– Все нас ждут, месье Мермоз! – говорит ему какой-то человек, прибежавший за ним.

Друзья смотрят в глаза друг другу. Все еще сцепившись руками, они улыбаются. Их взгляд – взгляд соратников в пилотской столовой, где самое важное говорится без слов.

Он смотрит ему вслед, Мермоз оборачивается еще раз.

– Тони! Педаль и штурвал!

– Педаль и штурвал, Жан!

Тони уходит, но не может не испытывать тревоги по поводу Мермоза. Однажды по радио он слышал выступление полковника Де-ля-Рока и знает по собственному опыту, что его слова, как вирус, передают веру. И это та вера, которая мобилизует. Та, которая людей объединяет, сначала немногих, затем их число растет, пока не образуется великое братство, радостно выступающее в поход за лучший мир. И когда на пути их правды появляется препятствие, его отодвигают в сторону; если вдруг на дороге растет дерево, его срубают со счастливой евангельской улыбкой ради блага человечества, которое они собой представляют. Потому что те, кто ошибается, естественно, каждый раз не они, а другие.

Фашизм превратился в религию, которой не нужны церкви.

Единственное, чего он желал бы, так это чтобы Мермоз не забыл, что единственная родина авиаторов – воздух.

Когда он возвращается домой, Консуэло уже ждет его в припаркованном у парадной такси с собачкой на коленях.

– И куда ты ходил за свечами?

– Какие еще свечи?

– Неважно! Какого черта сможешь ты написать, а я – нарисовать в квартире без света? Пока нам снова не включат электричество, мы переселяемся в отель «Понт-Рояль». Я уже и номер забронировала.

– В «Понт-Рояль»?

– Знаю-знаю, ты бы предпочел «Эксельсиор»! Но я не выношу эти их вращающиеся двери – слишком уж узкие.

Метеором в его голове проносится мысль, что у них нет денег на отель, но там им будет хорошо. Он садится в такси и целует Консуэло в щечку. Оба смеются. Шаловливые дети, играющие в свои игры в суровом городе взрослых.

Глава 76. Ливия, 1936 год

Перелеты с целью установить рекорд – это способ заработать денег и иметь возможность продолжать рассекать воздух. Французский «Аэроклуб» и министерство предлагают премию в случае того или иного рекорда. Эпопеи эфемерные, причем без всякого сомнения бесполезные, но когда авиакомпании закрывают перед тобой двери, такие соревнования – для пилота без постоянного места работы – хоть какой-то способ удержаться на плаву.

Уже стало так темно, что даже своего механика, Жана Прево, Тони не видит. Время от времени регулирует подачу топлива, чтобы «Симун» не снижал обороты ниже уровня в две тысячи триста. Самолет такой крохотный, что ему пришлось выбирать, кого взять: радиста или механика. Приходится лететь по старинке, ориентируясь на компас и звезды. Европа, Средиземное море, промежуточная посадка в Тунисе уже позади. Но на Тони давит груз серьезнее, чем сотни литров бензина: тяжесть его финансовых проблем, что в Париже не дают ему подняться над землей. Наличие денег не делает тебя богатым, однако их отсутствие означает реальную бедность. Впрочем, все это непотребство осталось позади, стоило ему подняться в небо. Нет ни голода, ни жажды. Он летит в черном небе Ливии по направлению к Египту, и все остальное уже неважно.

Ночь приветствует их не самым лучшим образом: за мигающими красными лампочками бортовых огней на концах крыльев как будто тянутся ватные, подкрашенные красным волокна. Значит, они летят в плотном скопище кучевых облаков, и те принимают их, рассеивая лучи света. Удивительно: в этой воздушной стране выращивают охапки роз.

Однако гирлянды огней не гаснут. Угодив в облачность, они остаются без ориентиров. Компас показывает направление, но они не знают, на сколько километров могли отклониться от своей цели – аэродрома в Каире, ведь город лишь крошечная капелька в бескрайней пустыне. Летят они вслепую.

После трех часов полета в этой мути Тони пытается спуститься, чтобы хоть что-то увидеть, но облачность слишком низкая. Спускаться ниже, чем на четыреста метров от земли, опасно, но другого выхода нет. Вынырнув из киселя облаков, они надеются увидеть огни города, но внизу – бескрайнее черное пятно, и трудно даже понять: над землей они летят или над морем.

Сомневаясь, они наугад продолжают снижаться на скорости двухсот семидесяти километров в час. Неизвестность прекращает быть таковой в одно мгновение – при мощном, как при землетрясении, толчке. Тони видит, как из кармана рубашки выскакивают сигареты. Все происходит очень быстро, но в то же время он замечает каждую деталь: грохот, резкое торможение, скрежет ломающейся железной обшивки самолета. Завывание. Сумасшедшая вибрация опор. И самолет, что в полной темноте наконец останавливается.

Когда они вылезают из машины, выясняется, что у Прево только ушиблено колено. Поскрипывание под подошвами их ботинок свидетельствует о том, что они в пустыне. О том же говорят холод ночи и безмерное чувство одиночества. Их аппарат чиркнул по верху возвышенности в несколько сотен метров, и они совершили импровизированное приводнение на песок. Просто чудо, что живы остались.

Включив фонарики, осматривают самолет: разбитые крылья, отделившиеся части фюзеляжа, прохудившиеся бензобаки. Но хуже всего другое – разбиты резервные емкости с водой.

В наступившем рассвете они пытаются оценить свое положение. Они потерпели крушение в центре пустыни между Египтом и Ливией с площадью в тысячи квадратных километров. А из провизии у них – полулитровый термос с кофе, четверть литра белого вина и один апельсин. Чтобы их нашли, понадобятся дни или недели, либо их не найдут никогда. Они обследуют окрестности: песок и камни. И солнце, которое, поднявшись на небосклоне чуть выше, раскалит все вокруг. Ошеломленные, возвращаются к самолету и выпивают все скудные запасы жидкости, что у них были. И ложатся в тени самолета, ожидая наступления ночи.

А утром, отправляясь в путь, смазкой пишут на боку самолета то направление, куда намерены отправиться: на северо-запад. Прево еще оставляет прощальную записку жене: просит прощения, что так часто уезжал. Тони не хочет, чтобы механик видел его письмо, и заходит за самолет, чтобы написать последние слова Консуэло.

«Я любил тебя, насколько мог…»

И пускаются прочь. По пустыне идешь небыстро. Ноги тонут в песке, сила духа тает. За одной дюной – другая, потом еще одна, а за ней – еще сто тысяч. Тело высыхает. Человек, как никогда, начинает скучать по собственной слюне. Язык распухает, кажется, что он больше не помещается во рту. Губы трескаются, а глаза забиваются мертвыми мотыльками.

В Париже вечерние газеты сообщают об исчезновении летчика Антуана де Сент-Экзюпери и механика Жана Прево. Консуэло – в доме одного своего друга-художника, который просил ее позировать. Новость приходит по телефону, и она бросается к дверям. Он вынужден кричать ей вслед, что убегает она голой. В отель приезжает бледная как смерть, а в холле ее уже ждут несколько друзей, которые нервно расхаживают из угла в угол. Никаких известий нет, ничего нет. Только то, что он должен был приземлиться в Каире, но не приземлился.

Консуэло подходит к одному из кресел в холле и падает в него, теряя сознание. Друзья несут ее в номер, который превращается в зал ожидания: все ждут звонка по телефону. Они в Париже даже и помыслить не могут, что в трех тысячах километров оттуда Тони и Прево гоняются по пустыне за миражами.

Тони видится целый водопад звонко струящейся воды, и у него светлеет лицо. Но когда делает в его направлении несколько шагов, водопад в знойном мареве растворяется.

Когда солнце уже клонится к закату, Прево объявляет, что видит впереди, в паре километров, озеро.

– Нет там озера, – говорит ему Тони.

Механик злится. Почему Тони его не видит? Принимаются спорить, но недолго. Сил уже почти нет. Тони пожимает плечами и дает ему фонарик. Товарищ уходит на поиски своего озера. Проходит больше часа, уже спустилась ночь, а тот все не возвращается. Тони беспокоится, первые нити ночи заставляют его дрожать – то ли от холода, то ли от страха. Он пристально смотрит на ту точку на горизонте, куда ушел Прево, но там только темнота, с каждой минутой все гуще, все непрогляднее. Его бьет уже крупная дрожь, когда он различает несколько конусов света от фонарей, они движутся примерно в полукилометре от него.

Партия спасателей, Прево ведет их сюда!

Он размахивает во мгле руками.

– Сюда, сюда!

И сам изумляется тому, как хрипит его голос. Встает и из последних сил идет навстречу огонькам.

– Сент-Экс!

– Прево! Мы спасены!

Их языки как мочалки, и слова звучат как-то нечетко. Наконец он добирается до фонаря и рук своего механика.

– Спасены?

– А другие фонари – где они?

– Какие фонари?

– Но ведь, кроме тебя, было еще три фонаря.

– Больше никого нет.

Слюны у Тони больше нет. И голос отказывает. Он яростно мотает головой вверх – вниз, вверх – вниз, подстегиваемый ночным холодом. Он хочет сказать Прево, что, конечно же, другие огни есть, что они были здесь. Но когда оглядывается, видит только бескрайнюю черноту под небом, утыканным тысячей ледяных звезд.

Они молча возвращаются к своим парашютам, из ткани которых соорудили себе что-то вроде спальных мешков, и пытаются восстановить силы. Прево плачет от отчаяния, всхлипывая.

Тони пытается его утешить: возможно, на рассвете с парашютной ткани им удастся слизнуть несколько капель росы.

С тремя капельками воды на языке и первым проблеском зари они пускаются в путь. Жара усиливается с неимоверной скоростью. Утром они уже не обращают никакого внимания на возникающие на горизонте отары овец, города с башнями, длинные, в несколько дюжин, караваны верблюдов. Тони кажется, что на гребне дюны он видит маленького мальчика с золотистыми волосами, в плаще принца на плечах, который шагает по песку, словно по зеленому лугу.

Сейчас они даже уже не знают, в том ли направлении идут, в котором вышли. Тони размышляет о том, как пустынна эта планета. «Где же люди?» – спрашивает он себя еще и еще раз в пустом космосе. Ответа нет.

Солнце давит им на головы, песок – раскаленный металл. Плывут в бассейне горячего воздуха. Как автоматы, передвигают покрытые мозолями ноги.

Еще один мираж: на вершине дюны – бедуин верхом на верблюде. Он движется, не замечая их присутствия, и удаляется, не останавливаясь. А что, если не мираж? Что, если это на самом деле обитатель пустыни? Как в кошмарном сне, они хотят закричать, но из их иссохших ртов не вылетает ни звука. Все потеряно. Голоса не звучат, но все-таки что-то долетает до бедуина, который дергает за уздечку, останавливается на секунду и поворачивается к ним лицом, как будто и вправду их расслышал. Это не мираж, это настоящий, из плоти и крови человек.

Бедуин учился медицине, черпая сведения из древних знаний, передаваемых из уст в уста возле костров в ночной пустыне. Он знает, что, если обезвоженному человеку сразу дать много воды, тот может умереть. Руки человека пустыни жесткие, как напильник, но прикасаются они нежно, как мягкие ручки гейши. При помощи перышка птицы он смачивает язык каждого из них несколькими каплями овощного отвара. У рая вкус чечевицы.

Тони с трудом поднимает глаза. Веки – деревянные жалюзи. За дни блужданий в пустоте он утратил надежду. Он смотрит на бедуина, который так деликатно их кормит, и чувствует к этому незнакомцу безграничную любовь. И в этот миг смутного прозрения думает о том, что остановившийся разделить то немногое, что есть у него, с незнакомыми людьми, не только спасает погибающих в песках, но спасается сам и спасает все человечество.

В отеле «Понт-Рояль» новость производит оглушительный эффект. Консуэло заказывает в номер самое лучшее шампанское. Тони звонит ей на следующий день, связь то и дело прерывается, он просит прислать ему одежду и сигареты. Директор «Л’Ентранзижан» высылает за ним редактора, чтобы быть уверенным: вернувшись в Париж, авиатор не растает в воздухе, как это с ним нередко случается, и напишет-таки хронику блуждания по ливийской пустыне.

Через несколько дней в госпитале Триполи, где он восстанавливает свои силы, Тони улыбнется, развернув бесполезную, присланную ему из Франции Консуэло бандероль с одной-единственной нарядной рубашкой, словно его жизнь – жизнь дипломата.

Глава 77. Дакар, 1936 год

Гийоме с некоторых пор живет в Дакаре, он пилот, приписанный к линии Дакар – Натал. С Мермозом они не виделись уже несколько месяцев, поэтому его сердце просто скачет от радости, когда он на своем авто едет через спящий город на аэродром в Уакаме. И пока полусонные механики лениво влезают в синие рабочие комбинезоны, на летное поле мягко садится низкокрылый «Девуатин». Анри направляется к нему по полосе, подсвеченной в ночи оранжевыми натриевыми огнями, которые придают ночи несколько потертый блеск. Электрификация аэродромов позволила ночным полетам стать существенно более безопасными.

Дверь кабины открывается, и первым на землю сходит Мермоз. Энергичный, в безукоризненной пиджачной паре, с ослепительной улыбкой на лице, словно на дворе не два часа ночи, а два часа дня. Идет прямо к Гийоме и, словно щипцами обхватив, заключает в свои объятия.

– Жан, я тебя в город отвезу – отдохнешь пару часов до вылета в Натал.

– Отдохнуть? Да я по дороге сюда уже поспал в самолете – не хуже, чем в постели «Хилтона».

Подходит начальник аэродрома с расписанным на бумаге планом полета. Меньше чем через два часа он вылетает в Бразилию на гидроплане «Граф Де-ла-Волькс». Взглянув на список экипажа, Мермоз выгибает бровь. Есть человек, которого он не знает.

– А кто этот Ланата, второй пилот?

– Молодой летчик, аргентинец, очень способный. Вы станете хорошими друзьями.

– Видите ли, я уже не в том возрасте, чтобы заводить друзей.

Летчику вообще-то не позволено менять список экипажа за полтора часа до вылета только на том основании, что ему хочется лететь в окружении друзей-приятелей. Однако Мермоз не просто летчик, он – легенда. А когда говорят легенды, начальники аэродромов умолкают.

– В резерве – Пишоду…

– Ветеран. Большой человек! Несколько раз летал через Атлантику. Безупречен.

– Но, месье Мермоз, сейчас два часа ночи…

– Идеальное время! Тем легче застать его дома.

На машине Гийоме они едут домой к пилоту. Когда раздается настойчивый звонок в дверь, в ответ слышится раздраженный голос Пишоду:

– Черт подери! Кто там?

Ключ поворачивается в замке, и на пороге возникает мужчина с голым торсом, растрепанный и готовый вцепиться в глотку тому, кто прервал его сон, кем бы он ни оказался. Чего он никак не мог ожидать, так это что увидит перед собой самого Жана Мермоза.

– Пишоду, у нас на руках почта, ее нужно доставить.

Тот в ответ улыбается. Из спальни раздается голос жены, та спрашивает, что случилось.

– Приготовь мне термос с кофе, у меня вылет.

Гийоме лично управляет небольшим катером с экипажем на борту, который доставляет их к причалу, где на легких волнах покачивается гидроплан. Кроме Мермоза и Пишоду, летят еще штурман, механик и радист. Их ждет ночь.

В предрассветной тишине ревут двигатели, и при свете полной луны Гийоме наблюдает за величественным взлетом мощного тримотора в направлении океана. Поднимает вверх руку, прощаясь, хоть они и не могут его видеть. Он сам не мог бы объяснить отчего, но чувствует, что как бы и он поднялся вместе с ними в небо.

Наверху ночь тихая, умиротворенная. Мермоз озирает россыпь звезд – подтверждение предсказанной метеосводкой ясной погоды. Но через несколько минут, в течение которых он внимательно прислушивался, что-то ему не нравится.

– Лавидалье, слушай.

Механик навостряет уши, словно легавая.

– Что-то есть. В пропеллере.

Пропеллер вибрирует несколько сильнее, чем должен. Мермоз знает, что отвага – это здание, которое зиждется на фундаменте осторожности.

– Крувейе, передай в Уакам: мы разворачиваемся и летим назад из-за проблемы с пропеллером.

Когда они приводняются, их уже ждет начальник аэродрома. Мермоз просит какой-нибудь другой самолет, чтобы лететь в Бразилию, но нет ни одного.

– Послезавтра прибудет «Потэ 300»…

Мермоз смотрит на него косо.

– Почта не может ждать. Пусть отремонтируют пропеллер, и как можно скорее.

Два механика берутся за работу, и на рассвете они вновь вылетают. Летят на запад, а за их спиной, догоняя, встает солнце – красноватое, ленивое. «Граф Де-ла-Волькс» спокойно движется в воздухе. Механик с привычной тщательностью следит за уровнем жидкостей. Пишоду дремлет на своем сиденье. И тем не менее есть нечто странное в потоке обычных звуков. Что-то едва заметное. Некая фальшивая нота в привычной мелодии.

Глава 78. Париж, 1936 год

В доме у Тони гости. Пара то ли скульпторов, то ли художников, то ли бог знает еще кого порхают вокруг Консуэло. Ему бы очень хотелось сказать ей, чтобы она их не приглашала, или – еще лучше – спустить их вниз по лестнице. Он видит их так: длинноволосые богемные субъекты, которые едят на завтрак красную икру. И знает: думать об этих двоих хуже, чем они того заслуживают, побуждает его, возможно, не что иное, как ревность.

Он предпочел бы, чтобы Консуэло была более разборчива в своих дружбах и более скромна в своих излишествах. Вчера у них случилась крупная ссора. Он не мог больше сдерживаться и вступил в горячую битву. Самым жестоким образом пенял ей за полуночные прогулки. За те ночи, когда она так и не приходит домой и он ждет ее, кружа по квартире, как цирковой медведь в клетке.

– Наши отношения – это просто фарс! – с горечью сказал он.

Она несколько минут продолжала, как ни в чем не бывало, с самым сосредоточенным видом, словно его не слыша, расписывать тонкой кисточкой глиняный кувшин. В последние недели она нашла свое призвание именно в гончарном деле. По крайней мере, на пару месяцев. Ее невозмутимость еще больше вывела Тони из себя, и он начал кричать.

– Ты когда-нибудь слышала слово «уважение»?! – вопит он, обращаясь к ней.

Консуэло взглянула на последний мазок на поверхности кувшина и, судя по всему, с видом профессионала его одобрила. Затем она берет изделие в руки, резко поднимает и изо всех сил швыряет его об пол – кувшин разлетается на тысячу осколков.

– И ты мне говоришь об уважении? – вступает она. – Кто твоя любовница в этом месяце? Или их несколько?

Тогда он краснеет и как-то сжимается.

– Мне очень больно, что ты кому ни попадя рассказываешь подробности нашей личной жизни.

– Так вот что тебя на самом деле беспокоит: что о великом писателе подумают люди? Какое разочарование!

– Да нет же, не в этом дело! Речь о том, чтобы не рубить сплеча. Разве не можем мы не ранить друг друга? – Он покорно склоняет голову и снижает голос до шепота: – Разве ты не можешь быть моей кошечкой, а я – твоим плюшевым мишкой?

Консуэло поднимает на него глаза. Улыбается. Подходит и целует в щечку.

Спор как спор, еще один в ряду многих.

Верно другое – он действительно ревнует к друзьям Консуэло.

К ее любовникам… Почему бы не назвать вещи своими именами?

Но у нее тоже довольно часто случаются приступы ревности – по отношению к его любовницам. Их отношения превратились в абсурдную гонку неверности. Он ищет в других женщинах нежность и внимание к себе, которых уже не находит у Консуэло. Но может статься и так, что Консуэло с ним не нежна и зависит от других мужчин ровно потому, что он – с другими женщинами. В этом уже не разобраться.

Среди сегодняшних гостей швейцарский композитор Виньи с супругой. Ему нравится эта женщина с прямыми золотистыми волосами и длинной челкой. Она ему улыбается. Живо интересуется его сочинениями. Говорит, что зачарована «Южным почтовым». Кажется ему самой очаровательной женщиной в мире.

Ему вовсе не хочется в очередной раз предавать Консуэло, он ненавидит быть ей неверным. Но если не отозваться на этот призыв, сулящий несколько счастливых моментов в эмоциональной серости его жизни, то он станет неверным самому себе. Он-то хочет, чтобы отношения с Консуэло наладились, хочет, чтобы они были мужем и женой, которые, ложась спать, ласково касаются друг друга ногами. Ночи у них порой случаются незабываемые, это правда. Однако оба они натуры непостоянные, обоим не хватает нужного для супружества терпения, рутина их душит.

Тони приходит в голову мысль, что эта вот мадам Виньи – образованная, тонко чувствующая и очень привлекательная, – возможно, пожелает, чтобы как-нибудь вечерком он почитал ей фрагменты своей новой книги с тем, чтобы узнать ее мнение. Он уже довольно давно пишет записки, которые пока что ни во что не вылились. Раз уж у него не выходит направить их в русло новой книги, они, быть может, смогут сослужить ему службу, проложив русло новой победы.

Консуэло в общей беседе солирует. Говорит о керамике: что это искусство божественное, потому что в качестве материала используется глина, та самая глина, из которой Господь Бог и создал человека. Тони гримасничает, беззвучно высмеивая этот экстравагантный и либеральный католицизм Консуэло и взглядом ища сочувствия у мадам Виньи, которая в ответ озорно улыбается.

Звонит телефон, и звонит уже не в первый раз. Теперь-то он это понимает, осознает в многоголосом шуме разговоров. Он был так увлечен, что не слышал настойчивых звонков. Консуэло, конечно же, трубку не берет. У нее есть правило: не снимать трубку телефона после захода солнца. Оно вытекает из основанной на некоем странном предрассудке теории, что дурные вести приходят только в ночное время.

Тони снимает трубку. Звонок из «Эр Франс», ему звонит один его приятель, бывший летчик, работающий теперь в центре контроля полетов. Странно, что он звонит в такое позднее время.

– Сент-Экс! Это Тайе!

– Что случилось, Тайе?

– Мермоз. Его самолет, «Граф Де-ла-Волькс»…

– Что с ним?

– Пропал.

– Как? Когда?

– Несколько часов назад. Летел над Атлантикой. В девятистах километрах от Дакара. Больше ничего не знаю.

Тони возвращается в гостиную уже в плаще.

– Мне очень жаль, но я должен поехать в офис.

– Но, Тони! – взрывается Консуэло в присутствии гостей. – У нас люди в доме!

– Я должен уйти.

– Ты идешь на работу в девять вечера? А может, тебе какая-нибудь из твоих дамочек позвонила?

Не глядя на Консуэло, он обращается к смущенным гостям:

– Прошу меня извинить. Жизнь одного из пилотов, близкого друга, находится в опасности.

Открывает дверь, потом аккуратно закрывает ее за собой. Он слишком тревожится за Мермоза, чтобы злиться на Консуэло. В глубине души ее ревность ему приятна, она говорит о том, что кое-что он все-таки для нее значит.

Приехав в «Эр Франс», он показывает у входа пропуск вахтеру и проходит. Однако на втором этаже, где расположен центр управления, ему преграждают путь.

– Я Сент-Экзюпери.

Охранник внимательно рассматривает его пропуск.

– Сожалею, но персонал отдела по связям с общественностью в эту зону не допускается.

– Я не по связям с общественностью, я летчик!

– В вашей аккредитации написано иное.

– Но мне нужно узнать последние новости о «Графе Де-ла-Волькс»!

– Это невозможно.

– Позовите Жана-Люка Тайе! Он меня проведет.

– Он не имеет на это права.

– Тогда сообщите обо мне руководителю полетов, месье Траверу! Или техническому директору Вокулину!

– Боюсь, их здесь нет.

– Как это их здесь нет? – Тони покрывается красными пятнами, ярость прорывается в крик, и одновременно он начинает заикаться. – Как это? Жизнь лучшего пилота Франции в опасности, а их здесь нет?

Охранник угрожающе складывает руки на груди, и Тони чувствует, что на него навалилась бесконечная усталость. Эмоциональная пустота, которая просто валит с ног. Он на пару шагов отходит и медленно сползает по стене на пол.

– Если мне не дают пройти, я останусь здесь до тех пор, пока хоть что-нибудь не узнаю. Отсюда вы меня выкинуть не можете, я работник этой компании, даже если и всего лишь статист.

И обхватывает голову руками.

Жан, Жан, Жан… где же ты?

Слышатся приближающиеся шаги. Идет группа людей в костюмах – это технический директор Вокулин со своими помощниками. За ними – министр воздушного флота, Пьер Кот. Все остальные проходят мимо, но Кот останавливается и всем подает знак тоже остановиться.

– Но, месье де Сент-Экзюпери, что это вы делаете здесь, на полу? – удивляется он.

– Жду известий о Мермозе.

– На полу?

– Месье министр, с пола мне уже некуда падать. – Министр Кот видит тоску на его лице. – Что-нибудь известно, месье Кот?

– Боюсь, что ничего нового. А вы не хотите пройти в зал?

– Туда у меня нет допуска. Я всего лишь служащий отдела по связям с общественностью.

– Как это нет допуска у кавалера ордена Почетного легиона за карьеру авиатора?

Министр обводит суровым взглядом вокруг себя. Управленцы компании с интересом рассматривают носки своих ботинок.

– Если допуска не было, то теперь есть. Слушайте меня, – обращается он к охраннику, – вот этот человек – месье де Сент-Экзюпери. Он будет входить в этот зал и выходить из него столько, сколько захочет. Вам все понятно?

– Да, ваше превосходительство. Есть, ваше превосходительство.

Внутри зала координатор контрольного центра, заметив министра, снимает наушники и встает.

– Ваше превосходительство, «Граф Де-ла-Волькс» с пятью членами экипажа на борту вылетел из Дакара в семь часов десять минут. В 10:47 от них было получено сообщение следующего содержания: «Отсекаем задний правый мотор». И больше ничего.

Тони считает в уме: прошло больше девяти часов. В Андах Мермоз продержался двое суток. Продержаться девять часов в море он сможет. На ночь поисковые работы приостанавливаются, так что Мермозу и его людям придется ждать помощи сутки. Если без сильного волнения, то «Граф Де-ла-Волькс» станет плотом.

– Что в метеосводке о погоде в открытом море?

– Море спокойное. Завтра ветер усилится, начнется волнение.

– Кто их ищет?

– В поисковой операции задействовано три самолета «Потэ», и из Дакара вышло судно с восемнадцатью членами экипажа на борту.

Тони, пользуясь своим высоким ростом, задает вопрос поверх головы министра:

– Анри Гийоме участвует в спасательной операции?

– Вылетел первым.

Тони кивает. Раз уж сам он не может там быть, какое-никакое облегчение, что их ищет Гийоме. Тысячи квадратных километров поверхности океана. Это как вычерпать песок с пляжа десертной ложкой, но Гийоме будет искать под каждой волной.

То, что связь прервалась столь внезапно, – признак плохой. Строить предположения о том, по какой причине радио внезапно умолкло, столь же бессмысленно, сколь и неизбежно при долгом ожидании. Пожар, взрыв на борту. Кто знает.

Когда министр покидает контрольный зал управления полетами, вся свита из разного рода чиновников, как стадо за пастухом, тянется вслед за ним. Тони берет себе пустой стул и садится рядом с техником по связи. Два часа подряд – метеосводки, сообщения об изменениях графика вылетов, об осуществленных вылетах и приземлениях, но абсолютно ничего о «Графе Де-ла-Волькс».

– Спасательная операция не возобновится до завтра, почему бы вам не пойти домой отдохнуть? – вежливо интересуется координатор.

– Потому что меня изматывает не усталость, а неизвестность.

– Но вам наверняка будет спокойнее дома, с вашей супругой.

– Вы просто мою супругу не знаете.

Пытается улыбнуться, хотя бледным губам удается изобразить лишь слабое подобие улыбки. Он участвовал во многих спасательных операциях и хорошо знает, что техники правы. Ничего до завтра происходить не будет, а здесь он скорее мешает, чем помогает.

Домой он возвращается, еле передвигая ноги. И чуть ли не поминутно смотрит в небо. Звезд нет. Там, наверху, нет ни проблеска света.

Нет просвета и на следующий день. И на следующий нет. Никакого просвета.

Тони спит на диване в гостиной, возле телефона. Каждый день он звонит в оперативный центр, но получает один и тот же ответ. Ничего. Надежды найти их живыми тают. Проходит еще два дня – ничего. Худшие прогнозы теперь становятся единственными. На пятый день раздается телефонный звонок, звонят из отдела по связам с общественностью: он уже несколько дней не появляется на рабочем месте, не объясняя своего отсутствия.

– Не ждите меня.

– Не ждать вас сегодня?

– Не ждите меня больше никогда.

На седьмой день звонит телефон. Он хватает трубку со смесью страха и надежды, но звонят не из «Эр Франс». Говорит директор «Л’Ентранзижан». Просит его написать заметку в память о Жане Мермозе.

Сначала он не понимает, как будто с ним говорят на другом языке. Директор мягко настаивает: ведь вы его знаете, вы лучше других сможете рассказать Франции обо всех достоинствах Мермоза.

– Мне неинтересны его достоинства! – кричит он в ответ. – Мермоз полон недостатков. Когда договариваешься с ним о встрече, он всегда опаздывает и никогда не извиняется. Он упрям, дьявольски упрям, и он нетерпимый!

Директор на другом конце линии умолкает и произносит только:

– Я вас не понимаю…

– Я ни в коем случае не могу рассматривать его со стороны холодного совершенства мертвых!

И, возмущенный, вешает трубку. Как могут эти придурки думать, что Мермоз мертв?

И продолжает дежурить у телефона. Спит на диване, обедает и ужинает за журнальным столиком готовыми блюдами, что приносят из бретонского ресторанчика на углу: соленые блинчики, мидии, картошка фри. Просмотренные газеты на полу выросли в целую гору старых новостей. Иногда Консуэло сидит рядышком. Иногда укладывается к нему на диван и нежно ласкает. А иногда красится такой темной помадой, что губы кажутся черными, и отправляется в театр или на ужин, который длится неимоверно долго, и никаких объяснений она не дает.

После первой недели проходит вторая. Груда газет растет ввысь. Ест он уже только стейки и тортилью; блинчики надоели. Новостей нет.

Мермоз пропал седьмого декабря. Это Рождество он не замечает. Отказывается выходить в новогоднюю ночь, и Консуэло, огорчившись, выходит из дома одна, надев весьма откровенное платье с обнаженной спиной. Новый, 1937 год Тони встречает в халате на диване. Ожидает какого-то чуда на Рождество, чудесного появления Мермоза с наступлением Нового года. Но проходит первое число, потом второе. Ничего.

Однажды вечером в первых числах января Консуэло приглашает домой своих друзей, чтобы продемонстрировать им керамику, расписанную ею в том геометрическом стиле, который, по ее словам, является ацтекским. Но едва лишь они, смеясь и толкаясь, вваливаются в квартиру, Тони выставляет их за порог. Ему нужно одиночество, нужна тишина – на случай, если зазвонит телефон.

Проходит месяц. Он зарос так, что похож на потерпевшего кораблекрушение. Телефон не звонит.

Утро, звонок в дверь. Тони нехотя поднимается и идет открывать. Он не готов к гостям: давно не мылся, из-за стресса без конца ест и набрал уже несколько лишних килограммов. Открывает дверь, а за ней – серьезное лицо Гийоме.

Они смотрят друг другу в глаза. Анри из стороны в сторону качает головой.

– Спасательная операция прекращена.

Мермоз не вернулся. И не вернется уже никогда.

У Тони дрожит нижняя губа и из глаз выбегают горячие, словно рожденные в недрах Земли, слезы. Он обнимает Анри, и они вдвоем наконец-то могут оплакать друга и с миром его отпустить.

Гийоме достает из кармана пару носовых платков – каждому.

Тони идет к бару, приносит бутылку коньяка.

– Надо за него выпить.

Гийоме кивает.

– Мермоз ненавидел скорбные прощания.

Глава 79. Париж, 1937 год

Квартира Сент-Экзюпери стала таким местом, где никогда не закрываются двери и никогда не гаснет свет. Одна вечеринка оказывается прелюдией другой. Бывает и так, что кто-то из гостей остается ночевать на диванах, а потом уже просто дожидается, когда следующим вечером начнется очередная вечеринка. Случайным визитерам Сент-Экс и Консуэло представляются самой любящей супружеской парой на свете. А их дом – тем местом, где не кончаются канапе, шампанское, песни, веселые анекдоты и шум до утра. Стороннему и не очень внимательному или несколько перебравшему шардоне наблюдателю могло бы показаться, что они счастливы.

Для Тони неумолчное веселье – маска, позволяющая скрыть тоску в душе, которая там поселилась после исчезновения Мермоза. С ним случился полный писательский паралич. Ему заказывают статьи, которые он не сдает в срок. Он взял авансы за книги, которые так и не написал. Консуэло не знает покоя: то домой, то из дома. С каждым днем терпение его все убывает.

Однажды вечером они получают приглашение на чай в дом супругов Виньи. Консуэло говорит, что очень занята. Она с головой ушла в книгу о карточных гаданиях и часами тренируется на колоде таро. Так что он идет один. Встречая гостя, Николь Виньи объявляет, что супруг ее был вынужден срочно отправиться в командировку.

– Очень жаль, – вежливо говорит он.

– Не жалейте.

Она спрашивает, принес ли он с собой черновики – того, над чем он сейчас работает. Тони всегда носит бумаги в карманах. В одном из карманов находится пара листов с набросками одного из эпизодов, которые он собирается включить в новую книгу о светлых моментах, которые ему удалось испытать в течение почти полутора десятков лет, когда он кувыркался в воздухе. Он читает, а она внимательно слушает.

Когда он закончил чтение, наступает время чая, и она спрашивает, чего он желает.

– Немного чая.

– И больше ничего? – И очень пристально смотрит ему в глаза. Тони безумно нравится ее светлая челка и умные глаза. Кончается все тем, что чай они пьют в постели.

Его визиты в дом мадам Виньи в отсутствие месье Виньи, который, похоже, просто растаял в воздухе, – приятная вставная конструкция из литературы и секса в эту тревожную эпоху.

Когда однажды утром, все еще в пижаме и с головной болью, он берется разобрать пачку писем из банка, сплошь состоящую из неоплаченных квитанций, его охватывает отчаяние. Он протягивает письма Консуэло, а она равнодушно отправляет их в мусорную корзину. Тони хватается за голову.

– Граф, писатель, кавалер ордена Почетного легиона… Почему же мы постоянно сидим на мели?

Единственный выход – принять участие в очередных гонках за рекордами в воздухе, которые так впечатляют жаждущее острых ощущений общественное мнение, когда жизнью рискуют другие. Нужно найти спонсоров и продать права на эксклюзивный репортаж «Л’Ентранзижан».

– Почему бы тебе не написать книгу? – говорит она.

– У меня голова будто свинцом набита.

Журналистика – тот раскаленный гвоздь, за который можно ухватиться. Она дает ему доход, дает возможность и путешествовать, и писать. В самый разгар гражданской войны в Испании он едет туда корреспондентом. Вернувшись в Барселону, где он неоднократно бывал в те времена, когда работал на испанской почтовой линии, города он не узнает. Пансион напротив отеля «Ритц», где останавливались летчики, занят народной милицией и превратился в раздолбанную казарму. Он едет на фронт под Мадридом и ужасается войне, открывшейся его глазам: такой беспорядочной и такой жестокой. В своих хрониках он тогда запишет: «Гражданская война – это не война, это болезнь».

Он начинает переворачивать небо и землю, а также кабинеты, готовясь к авиарекорду. Министра воздушного флота Кота ему удается убедить в том, что дело первостепенной важности – вернуть Франции ее уже потерянный международный статус передовой державы в области авиации, восстановить ее престиж. Куда правде не добраться, туда всегда проскочит престиж.

Он собирается установить рекорд в перелете через всю Америку: с севера на юг, из Монреаля в Пунта-Аренас. Маршруты авиапочты в Америке Францией потеряны, на каждый самолет, который строится во Франции, Италия производит три, а Германия – шесть. Франции остаются только красивые жесты.

Однако этот бессмысленный перелет на самом деле имеет первостепенное значение, о котором политики не ведают. А именно: он снова поднимется в небо.

Подготовительные мероприятия нелегки. Раздобыть денег тоже оказывается непросто, но у него получается. Полет рискованный, кое-кто из друзей пытается отговаривать. Но никто не может убедить его остаться в Париже, в этом доме, который он делит с Консуэло, в доме, похожем на хостел, где не закрывается дверь за входящими и выходящими людьми, с которыми он едва ли знаком. Ему нужно побороть ту апатию, что ржой выедает его изнутри.

Самолет и он сам прибывают в Америку на корабле. Полет начинается в Канаде, и все североамериканские этапы полета проходят без происшествий. В аэропорту Манагуа он направляет свой «Симун» к взлетной полосе. Все показания в норме, топливный бак заполнен. Однако когда самолет разгоняется, обычной подъемной силы он не набирает. И когда становится понятно, что не следовало им заливать под завязку бак на аэродроме, лежащем на высоте в тысячу шестьсот метров над уровнем моря, то уже слишком поздно прерывать неудачный взлет, и самолет неизбежно врежется в холм в конце полосы. Он изо всех сил налегает на рычаг, и самолету с трудом, но удается обогнуть холм, однако его тянет вниз, он падает и разбивается.

Аппарат разваливается на куски, а пилота срочно отправляют в госпиталь. Восемь переломов и одна тяжелая рана руки. До комы дело не доходит, однако рана на руке через пару дней воспаляется, причем очень сильно. Врачи принимают решение: необходима ампутация.

Тони отказывается. Без сил, со своим весьма ограниченным испанским он пытается отказаться. Однако врачи другого выхода не видят.

Утром на этаже зазвучали громкие голоса. Один из них, очень знакомый, спорит на испанском. Консуэло, как смерч, врывается в палату, а за ней – две медсестры. Они пытались убедить ее в том, что доктор не может прийти прямо сейчас, что он на обходе в другом корпусе. Тони понимает не больше половины из того, что она там говорит, но она использует свой титул графини де Сент-Экзюпери и к тому же делает это так горделиво, что обе сестрички вынуждены пробормотать извинения.

У Тони сломана челюсть, но он все-таки улыбается.

– Консуэло, не пугай ты их. Они хорошие девочки. И ухаживают за мной хорошо.

– Ты всегда только о девочках и думаешь! Я-то думала, что ты умираешь!

– Но я же тебе сообщил в той телеграмме, которую надиктовал, что моей жизни уже ничто не угрожает…

– А с каких это пор ты говоришь одну голую правду?

Приводить разумные доводы в споре с Консуэло – это как тушить пожар при помощи лейки. Не стоит трудов. К тому же говорить больно – челюсть болит.

– Консуэло, скажи врачу, что я не позволю им отнять мою руку.

– А с какой стати им это делать?

– Говорят, что воспаление не ослабевает и что это может привести к заражению крови.

– Что ж, дорогой, однорукие знаменитости тоже бывают. Хотя и в самом деле ничего приятного здесь нет.

– Речь вовсе не о том, приятно это или нет! Как я буду летать и писать без руки?

– Вечно ты думаешь только о себе!

Входит врач, и Консуэло представляется. Не дает ему ни шанса открыть рот. Объявляет, что ее муж известный писатель, в Париже – знаменитость.

– Вы никак не можете лишить Францию его пера – одного из самых славных.

– Но, сеньора, инфекция…

– Дайте ему пенициллин.

– Не сработало…

– Тогда делайте ему растирания из теплого масла папайи с шалфеем и прочитайте десять раз «Отче наш». Моя бабушка именно так вылечила мою тетку, которая попала под телегу.

– Сеньора, я врач.

– В таком случае лечите его!

Доктор считает за лучшее сказать, что его ожидают еще несколько родственников пациентов и что он вернется чуть позже.

– Консуэло, ты его до смерти напугала! – говорит Тони, смеясь на своей койке.

– Единственный способ не дать врачу на себя наседать – это перещеголять его в этом самому.

Консуэло проводит несколько дней возле постели мужа, переломы которого заживают, а вот с рукой все хуже и хуже. Наступает утро, когда она говорит ему, что не выносит запаха этой больницы и поедет навестить семью в Сальвадоре, а он, когда поправится, пусть приезжает к ней. С той же головокружительной скоростью, с какой появилась, она его покидает. Консуэло не способна долго находиться на одном и том же месте. Она как подсолнух: если замрет на месте – увянет.

Тони просит, чтобы ему в палату принесли телефон и телефонирует в дом Виньи. И просит Николь, чтобы она прояснила ситуацию с его страховкой, купленной им перед вылетом, потому что в Манагуа его не понимают. Она записывает данные, и спустя двое суток к нему приезжает французский врач, который советует переехать для лечения в Соединенные Штаты. Понадобятся еще несколько недель разного рода действий для улаживания формальностей, но в конце концов страховая компания берет на себя все расходы. В больнице все вздыхают с облегчением, избавившись от такого проблемного пациента, который не хочет ложиться на операцию и готов из упрямства погибнуть. Его загружают на регулярный авиарейс в Нью-Йорк.

Плечо у него зажило, но уже больше никогда он не сможет поднимать руку выше головы. Кружится голова, сильно беспокоит кисть руки. После приземления самолета служащий авиакомпании помогает ему усесться в инвалидное кресло на колесиках и везет его в зал прибытия.

Там его ждет сюрприз. Его встречает Николь собственной персоной. На ней по последней нью-йоркской моде широкая юбка с геометрическим рисунком, словно она живет в этом городе месяцами, черный обтягивающий джемпер и элегантное золотое колье на стройной шее. Она с трогательной озабоченностью рассматривает швы на его челюсти, забинтованную руку и хромающую походку.

– Как ты себя чувствуешь?

– Счастливым – я вижу тебя.

Поездка из аэропорта в Нью-Йорк производит эффект фокуса. После печальных пустынных пространств вдруг из ничего вырастает лес небоскребов. Ему кажется, что люди здесь не столь ухожены, как в Париже, встречаются даже мужчины без шляпы на голове. Улицы какие-то нервные, с бесконечным потоком желтых такси, троллейбусов и мальчишек, выкрикивающих заголовки новостей из газет, пачки которых они носят под мышкой. По какой-то причине, которую он так никогда и не сможет понять, над канализационными люками поднимается пар, придающий дополнительное впечатление нереальности и туманной дымки этому бесконечному мельтешению людей и машин.

Когда они доезжают до квартиры на элегантной улице, расположенной за Музеем естественной истории, их встречает консьерж, облаченный в нелепый, гранатового цвета костюм и фуражку, с украшениями в виде невероятных размеров золотых адмиральских галунов несуществующей армады.

– Страховая компания вообще-то решила поселить тебя в Бруклине, – поясняет Николь, раздвигая в стороны шторы на огромном окне, – но я своим фирменным способом заставила их изменить это решение. Кто не жил на Манхэттене – тот не бывал в Нью-Йорке.

– Каким таким способом ты смогла заставить их передумать?

Она прикладывает пальчик к его губам, словно он непослушный ученик, которого нужно утихомирить.

Американские врачи тоже считают, что руку нужно ампутировать. Но он продолжает настаивать: руку отнять не позволит. В конце концов делают пункцию, выкачивают огромное количество гноя, и рана наконец-то начинает затягиваться. Выздоровление займет еще несколько недель, в течение которых ему каждый день предстоит ходить на реабилитационные процедуры. Николь от него не отходит. В отличие от Консуэло, это женщина в высшей степени организованная и эффективная, отлично приспособленная для решения разного рода практических задач. Богатство ее также этому в немалой степени способствует. Она комбинирует утренние часы шопинга с вечерними, когда вместе с Тони она отправляется в элегантные кофейни, где вслух переводит для него местные газеты.

С того адреса в Сан-Сальвадоре, который ему оставила Консуэло, письма нераспечатанными возвращаются обратно. В парижской квартире после многократных и безуспешных звонков трубку однажды снимает женщина, которая приходит туда убираться, и сообщает, что в доме уже несколько недель никто не появлялся.

Его издатели в Соединенных Штатах проявили интерес к публикации его новой книги, и выплаченный ими щедрый аванс позволяет рассчитаться с кое-какими долгами и какое-то время продержаться на плаву. Появилась задумка: восстановить те истории, которые он всю жизнь рассказывал друзьям за ужином в «Двух Маго» или «Брассери Липп», и сделать из них книгу.

Это истории о разных приключениях, о небе и дружбе, уже столько лет путешествующие в его карманах, что, когда он их оттуда достает, они уже созрели.

Глава 80. Париж, 1938 год

После своего долгого отсутствия он возвращается во Францию. Вот уже два месяца у него нет никаких известий о Консуэло. В почтовом ящике он находит письмо, в котором она объясняет, что не знала, как с ним связаться, и поскольку ей одиноко, то она едет пожить какое-то время в загородный дом Тобоггана.

Этого пачкуна!

Он шлет ей пару телеграмм, и наконец-то как-то вечером она звонит по телефону, чрезвычайно расстроенная гибелью кота, которого прикармливала.

– Он каждый вечер приходил к нам на крыльцо – пил молоко из блюдечка, которое я для него выносила!

– Консуэло, мы с тобой уже больше двух месяцев не виделись, а единственное, что тебя волнует, это приблудная кошка?

– Папуас, ты никогда не любил животных.

Он оставляет эту тему – обсуждать невозможно.

В телефонной трубке фоном звучит шум вечеринки, и они почти не могут друг друга понять – они друг друга так толком и не поняли за все эти годы.

Когда Консуэло вешает трубку и открывает дверь кабинета, то как будто ныряет в бассейн с бурлящей водой: продвигается по гостиной в клубах дыма, в грохоте импровизации на фортепьяно в четыре руки двух приятелей Тобоггана, среди громких голосов и взрывов хохота.

Юная скульпторша с сумасбродными идеями в голове подбегает к ней и настойчиво тянет за рукав, чтобы сообщить, что она намеревается удивить весь Париж своим проектом: превратить обелиск на площади Согласия в гигантский карандаш. Консуэло, очень серьезная, отвечает ей вопросом: а почему бы не превратить его в ацтекский тотем, и добавляет, что сама могла бы помочь с его раскраской. Скульпторша, с остекленевшими от избытка выпитого пунша глазами, тут же кричит, что идея просто блестящая, что это будет революция в мире искусства, и обнимает ее с такой благодарностью, словно та только что спасла ей жизнь.

Консуэло решает подойти к столу с напитками, чтобы догнать гостей. Прокладывает себе путь между веселыми и беззаботными разговорами. Когда она оказывается рядом, к ней оборачивается очень симпатичный молодой человек и театрально кланяется, словно принцессе, и это ее смешит. И она все еще смеется, когда добирается до чаши с пуншем, где плавают вконец захмелевшие фрукты, и, взглянув в выходящее в сад окно, видит, что уже стемнело. Присмотревшись, она замечает, что на фоне полной луны вырисовывается силуэт маленького самолета, в своей микроскопической хрупкости мгновенно мелькнувшего и исчезнувшего в ночи. И в эту секунду смех ее угасает, а из руки падает бокал с пуншем, рассыпаясь тысячей стеклянных брызг. Никто этого не замечает – там слишком шумно, чтобы кто-то хоть что-то заметил.

В эту секунду она променяла бы все звуки планеты на одно молчаливое объятие Тони. Она уже хорошо знает, что он эгоистичен, непостоянен и капризен, как ребенок, однако возможно, именно оттого-то она и любит его, как ребенка, которого ей так бы хотелось иметь, но которого у нее никогда не будет из-за болезни, перенесенной в отрочестве. Об этом она никому и никогда не рассказывает, потому что считает, что рассказывать людям грустные истории – проявление невоспитанности.

И не может понять, почему, когда они с Папуасом живут вместе, все немедленно разлаживается, и, напротив, когда он далеко, она так по нему скучает.

Тобогган подходит к ней сзади и объявляет, что она просто чудо. И легонько целует ее в шею – ей становится щекотно, и Консуэло смеется. Смех – вот что ей нужно. Смех – это способ смотреть на мир, не обращая взгляд в сумрак внутри себя. Она протягивает другой фужер, чтобы кто-нибудь налил ей пунша, и хохочет еще громче.

А Тони тоже уезжает, он едет в Германию, чтобы написать серию заказанных ему статей.

Получить разрешение на въезд в Германию в эти дни наивысшего напряжения кажется невозможным, но благодаря связям Николь им удается получить разрешение за пару дней; они садятся в его машину и отправляются в соседнюю страну. Николь – прекрасная белокурая незнакомка. Есть в ней что-то такое, чего он никогда не может понять, какая-то закрытая на замок дверца, где хранятся ее секреты.

– Николь… как ты можешь знать столько важных людей в Германии?

– У меня есть знакомства даже в аду.

Они нанесли визиты в роскошные дома ее друзей, совершили прогулку во взятом напрокат самолете, за штурвалом которого сидел он сам, и с тревогой понаблюдали за бешеной активностью страны, явно готовящейся к событиям огромных масштабов. Германия это отрицает, но она разбухает в самом центре континента и отбрасывает на Европу угрожающую тень.

Вернувшись в Париж, он видит, как ездят по улицам те же автомобили и те же трамваи. Над террасами на проспектах все так же вьется дым сигар, а на столиках все так же стоят стаканы с оранжиной и стеклянные сифоны с блестящими попугайскими клювами. Мужчины в фетровых шляпах читают газеты, перед ними – чашки кофе. Чистильщики обуви носят свои деревянные ящики на ручке в форме подошвы ботинка. Город кажется таким же, но он другой. Разговоры эмоциональнее; влюбленные, что прощаются на углу, делают это с большей торопливостью; регулировщики движения машут жезлом с бо́льшим нетерпением. Открыто о войне никто не говорит, но угроза носится в воздухе как вирус гриппа. В Париже все кашляют.

Несколько недель назад премьер-министр Франции Эдуар Даладье вместе с английским премьер-министром Чемберленом в Мюнхене принял участие в переговорах с канцлером Германии Адольфом Гитлером. Этот человек, незначительный вплоть до размера своих усов, отбрасывает на Европу ужасающую тень. Он пожелал присоединить к Германии Судетскую область, принадлежащую Чехословакии, на том основании, что большинство населения там говорит по-немецки. Гитлер не просит, он требует. Газеты назвали подписанный там документ «мюнхенским договором», но это не договор, это капитуляция.

Когда Даладье приземлился в парижском аэропорту, у терминала его ждала толпа, встречавшая его аплодисментами и здравицами, ведь люди думали, что их премьер-министру удалось избежать войны. Никто не хотел поверить в то, что все и так знают: если голодному волку бросишь ребро барашка, то его ты не насытишь, а единственное, чего добьешься, так это покажешь ему дорогу на скотный двор.

Николь – его главная опора в то время, когда обстановка в стране напряжена, а отношения с Консуэло разрушены. Никакого плана действий нет. Николь вовсе не планирует разводиться с мужем, хотя они уже давно и по взаимному согласию живут раздельно. Разводы дороги, а буржуа – люди практичные.

Вдвоем с Тони они ходят ужинать в роскошные рестораны, берутся за руки, когда их не видят, она с восхищением слушает, когда он читает ей написанное, они то смеются, то занимаются сексом. Похоже на любовь, но это игра. Игра, в которую нужно продолжать играть, чтобы не стариться.

Начинает накрапывать дождик, когда он шагает по левому берегу Сены и слушает новости, которые выкрикивает разносчик газет, пряча свежую пачку от дождя под курткой. Германия объявила войну Польше. Всего полгода назад войска Гитлера вошли в Прагу, как на прогулке, поскольку Великобритания и Франция ничего не предприняли. Завоевание Чехословакии обернулось парадом. Гитлер и дальше хочет маршировать на параде. Гусеницы его танков и перестук сапог его солдат не остановятся, пока не раздавят всю Европу.

Тони возвращается домой под дождем, промокнув до нитки. Небрежно бросает ключи на столик в прихожей и замечает на полу, под дверью, конверт. На нем официальные штампы. Он ждет это письмо с того самого дня, когда увидел в Германии огромное количество выстроенных рядами на аэродромах истребителей. Они стоят под открытым небом, потому что в ангары не помещаются, но никто не производит самолетов больше, чем влезает в ангары, если не собирается пустить их в дело.

Война просочилась в его дом в щелку под входной дверью. Письмом ему сообщают, что он мобилизован и через неделю должен явиться в офицерской форме в резервную часть на военный аэродром Тулуза-Франкасаль.

Глава 81. Тулуза, 1939 год

С момента объявления Польше войны всего неделя понадобилась немцам, чтобы встать у ворот Варшавы. Хватило лишь дуновения, чтобы они были повержены.

Тони курит и марает бумагу, сидя в номере «Гранд-отеля», где разместили офицеров. Он всегда любил Тулузу, но теперь он заперт в этом городе как в клетке. Врачи медицинской комиссии отказались допустить его к строевой службе. Почти сорок лет, левое плечо наполовину парализовано, лишний вес. Ему сообщили, что звание у него – капитан, но его место на этой войне – за письменным столом. Он требовал отправить его на фронт, сражаться в первых рядах, защищая свободу. Негодовал, вопил, бил кулаком по столам, заставляя подпрыгивать фонендоскопы. Впечатлить докторов ему не удалось.

Его направили в Тулузу летным инструктором в резервную часть.

Словно зверь в клетке, мечется он по комнате. Отбрасывает выкуренные наполовину сигареты и закуривает другие. Напишет пару строчек – и рвет бумагу. В шестой или седьмой раз высовывается из окна. В нетерпении глядит на часы – Николь опаздывает. Уже несколько недель он ее не видел. Не в силах унять нервы, спускается в холл – встречать. Брюки и гимнастерка на нем военные, а сверху – шерстяной домашний пиджак. Не по уставу, но ему все равно. В холле постоянно толкутся люди, но и на это плевать: эта его тайная связь – наименее тайная связь во всей Франции.

И вот появляется она – с элегантной шапочкой на голове, в приталенном пальто с норковыми манжетами. От ее вида его захлестывает волна ликования, а Николь улыбается ему – с нежностью, припасенной исключительно для него.

– Как поживаешь, Тони? Пишешь?

Он кокетливо улыбается, шрам на подбородке кривится.

– Почему ты вечно спрашиваешь, пишу ли я? Хочешь стать моим издателем?

– Если ты пишешь, я знаю, что с тобой все в порядке. Когда ты в унынии, ты не пишешь.

– Сейчас я не в унынии, я в ярости. Ты должна мне помочь.

– Пригласи меня на рюмочку хереса.

Николь, то ли ужасаясь, то ли забавляясь, осматривает бардак в его номере. Она уже знает, что Тони не может не превратить свое рабочее пространство в свинарник. Повсюду разбросаны листы бумаги: они лежат на диване, на кровати, даже в туалете. Меньше всего бумаг как раз на письменном столе, усеянном другими предметами: солнечные очки, электробритва, книги по аэронавтике, шарф, старые газеты, пара грязных чашек и даже флейта.

Тони освобождает для нее кресло.

– Николь, ты должна вытащить меня отсюда.

– Из этого притона? Похоже, здесь ты как раз в своей тарелке.

– Я говорю серьезно. Мне нужно назначение за пределами Тулузы.

– Тебе предлагали работу в отделе пропаганды министерства, а ты послал их лесом.

– Пропаганда? Да не могу я этим заниматься!

– Но это очень важная работа: рассказывать, как велика опасность нацизма, призывать записываться в армию – защищать свободу.

– Черт подери! Конечно, важная! Но как я могу призывать других биться за Францию, когда сам сижу в кабинете в тылу, попивая херес и покуривая сигары? Не хочу я оказаться вместе с теми умниками, которых сохраняют в кладовке как банки с вареньем. Ты должна мне помочь, чтобы меня перевели в боевую часть. Не могу я здесь сидеть сложа руки.

– Но ты же не сидишь сложа руки! Ты учишь молодых.

Тони хватается за лоб рукой, в которой нет сигареты. У него снова мигрень – мигрени после катастрофы в Никарагуа стали частыми.

– Учить – это и правда дело хорошее, но не мое. Я летчик. И не могу допустить, чтобы молодежь рисковала жизнью, защищая всех нас, а я, значит, буду картинки мелом на доске рисовать.

– Но ты же писал, что уже подал рапорты и тебе было отказано.

– Ну да, можешь себе представить? Инстанции, документы, пояснительные записки… Я прошу о том, чтобы меня отпустили на фронт воевать за свою страну, а мне говорят – формуляр заполни. Война отменяет все, кроме бюрократии. А потом мне в ответ присылают бумагу за подписью вице-секретаря, что мое ходатайство отклонено. Идиоты! Что тебе стоит, ты же много кого знаешь в министерстве вооруженных сил! Раньше я никогда не просил тебя об одолжении, а теперь – прошу.

На его лице выражение того нетерпения, той досады подростка, которому пока что не удалось настоять на своем.

– Ты просишь меня добиться отправки тебя на фронт.

– Точно!

Николь вздыхает. Тянет руку и ласково касается его щеки кончиками пальцев. Она вовсе не хрупкая женщина. Но в эту секунду чувствует, что почва уходит из-под ног. Быть может, именно это и притягивает ее к нему: он ломает ее владение ситуацией, делает так, что жизнь ее становится тонким стеклом и вот-вот расколется, а каждая минута судьбоносна.

– Тони, женщины обычно занимаются тем, что укрывают своих мужчин от опасности.

– В этой аудитории с угольной печкой, что топится с раннего утра, я сгораю. От этого мела, который лезет в горло, я задыхаюсь. Стены на меня давят. Жить я могу лишь под открытым небом.

– Ты меня просишь, чтобы я сама просила отправить тебя на фронт, где ты погибнешь?

– Я прошу тебя отправить меня на фронт, где я спасусь.

Она вырывает из его руки сигарету. Глубоко затягивается и выдыхает клуб дыма, и он плывет по комнате несколько секунд. Оба молча его разглядывают: вот он растет, закручивается, расстилается струйками.

– Николь…

– Что?

– Ты это сделаешь?

– Я не могу диктовать секретарю на государственной службе, что ему следует делать.

– Ну так скажи министру. Это ты точно можешь…

С выражением некоторого кокетства она улыбается. И медленно кивает.

Конечно же, она может.

В Орконте лейтенант Лё зол как собака. Когда майор Альяс несколько дней назад сообщил, что к разведгруппе II/33 будет прикомандирован офицер де Сент-Экзюпери, это ему понравилось не больше, чем удар каблуком в пах.

Эту информацию Альяс передал ему при личной встрече и дал понять, что он и сам не в восторге. Не доверяют они гражданским пилотам: те только и думают, что о рекордах и восторгах прессы, привыкли летать напоказ. Ко всему прочему, этот еще и известный литератор.

Лё в настоящий момент командует эскадроном, и в чем он точно не нуждается, так это в том, чтобы иметь под боком высокомерного выскочку, который еще больше усложнит и так непростую ситуацию. Волнует его и еще один вопрос. Он стал командовать эскадроном после перемещения прежнего командира на другую позицию, но он всего лишь лейтенант, а Сент-Экзюпери прибудет в звании капитана. Альяс пообещал, что он и останется командиром, несмотря на нашивки, но тот все равно беспокоится.

В дверях появляется голова лейтенанта Исраэля.

– Наша звезда уже здесь? Что он тебе сказал: будет летать или фильм снимать?

– Не доставай, Исраэль! Не в настроении я.

– Я слыхал, что ему сорок. Так мы ему самолет дадим или кресло на колесиках?

– Вали отсюда!

Лё улавливает звук машины и, взглянув в окно, видит элегантный, несколько запыленный «ДеСото». Из машины вылезает высокий плотный офицер с вздернутым носом. Потом слышится короткий диалог с его ординарцем и практически немедленно – шаги: офицера сопровождают к нему в кабинет. Он встает навстречу новому пилоту с капитанскими звездочками. Битых два дня лейтенант сочинял к этому случаю речь: он должен уважительно, но очень четко дать понять, что майор Альяс доверил ему командовать эскадрильей, несмотря на его невысокое звание, и что капитан должен исполнять его приказы, как любой другой офицер подразделения. Глубоко вздохнув за миг до того, как откроется дверь, он идет встречать этого человека. Лицо у него, что заметно с близкого расстояния, покрыто шрамами.

– Лейтенант Лё, командующий эскадрильей.

– Сент-Экзюпери, пилот.

Улыбаясь, Тони протягивает ему руку.

– Мы не знали точно, когда вы прибудете – сегодня или завтра. Я оповещу лейтенанта Гандара, что ему следует освободить комнату в особняке и передать ее вам.

– Что? Согнать коллегу с его места? Ни в коем случае! Вот куда вы думали его поселить – туда я и пойду.

– Но это маленькая комнатка в захудалом фермерском доме…

– Прекрасно подойдет.

Во время обеда в офицерской столовой на этого писателя в капитанской форме обращены любопытные и недоверчивые взгляды. Тони чувствует, что вернулся в Монтодран, прямиком в комнату пилотов-ветеранов, взирающих на него с предубеждением. Он осторожно начинает расспрашивать о жизни в эскадрилье, но отвечают ему неохотно. Когда повисает тягостное молчание, он достает из кармана колоду карт.

– Запомните карту, а мне не говорите.

Один из младших лейтенантов недоверчиво вытягивает карту, а после того, как возвращает ее в колоду и другой офицер тасует ее долго, до устали, Тони снимает верхнюю – вот она! Все остальные, кому наскучило пассивное присутствие, подходят ближе и встают вокруг.

– Вы сможете повторить, капитан?

– Разумеется!

В первые недели в Орконте царит затишье, вылетов почти нет. Немцы отошли, но это означает лишь то, что они занимаются перегруппировкой сил, готовясь ударить сильнее. Когда они перейдут в наступление, во всю мощь своей военной машины и шовинистической ярости, все содрогнется. В эти зимние дни с нечастыми вылетами карточные фокусы смягчают напряжение в офицерской казарме. Большой успех ожидал и его предложение сыграть в слова по цепочке – занятие, ставшее истинной лихорадкой:

– Контра…

– Трасса…

– Самолет…

– Летчик…

– Чик, чик, чик…

– Чик-чирик, сержант! Пиво – за ваш счет!

– Да пива нет, кончилось, – уточняет солдат-бармен.

– Пусть тогда запишут на его счет – на после войны, – слышится голос Тони.

– Да у него уже семь таких записей.

– Тем лучше! Значит, всем сразу и хватит – отпразднуем.

Порой его утомляет комфорт зала офицеров, с его мягкими диванами и дровяной печкой, навевающей дрему. Тогда хочется выйти на воздух, пойти прогуляться по полосам и ангарам. Он угощает сигаретами техников и механиков, а те пересказывают ему кое-какие слухи из офицерской гостиной. В обеденный перерыв он замечает сержанта Фарже, занятого восстановлением сломанного радиатора.

– Да ведь радиатор совсем спекся, сержант!

– Так и есть, капитан. Его хотели отправить в металлолом, а я вот решил попробовать его починить.

Механик стискивает зубы, давя на отвертку, которая служит рычагом, отделяя пластину. Костяшки на руках побелели, зубы скрипят. Пластина не поддается. Но он не бросает.

Тони глядит на него с восхищением. Такие люди, как Фарже, не получают ни медалей, ни почестей, их имен не найдешь в книгах по истории, но именно они движут мир.

В один из вечеров офицеры воинской части сидят и с беспокойным равнодушием ждут, когда землю окутает ночь. Разговоры стихли, воцарилась апатия. Капитан Сент-Экзюпери уехал в Париж, в трехдневное увольнение, и его отсутствие заметно. Они уже привыкли к его обществу, к рассказам о полетах над Южной Америкой или над пустыней. Вдруг распахивается дверь в офицерскую гостиную, врывается зимний ветер. Все поворачиваются и видят: входит капитан с внушительных размеров деревянным ящиком.

– Что это вы сюда принесли?

Он идет прямиком к столу, который используется много для чего: чтобы за ним есть, играть в шахматы, писать письма родным или разворачивать на нем карты. Все заинтригованы и встают за его спиной. Ящик открывается, и в нем обнаруживается патефон. Капитан вставляет ручку, заводит с ее помощью пружину, и тарелка начинает вращаться. Потом он вынимает из конверта пластинку с песнями Тино Росси.

Из небольшого динамика, вмонтированного в корпус, звук доносится глухо, словно издалека. На офицеров, ожидающих резкого обострения войны вдали от дома, от родных, от того, что составляет смысл их жизни, музыка производит особое воздействие – активируются отвечающие за эмоции зоны мозга, что были заторможены. Музыка восстанавливает связь с жизнью, оставленной позади. Младший лейтенант Арон замечает, что его ноги начинают двигаться сами по себе, без чьего бы то ни было приказа, и он берет в руки стоящую у стены швабру. И танцует с ней – медленно и томно кружась, а остальные смеются и свистят.

В эту секунду в дверях появляется лейтенант Лё. Танцор вытягивается по стойке смирно, и мгновенно воцаряется тишина, в которой, немного фальшивя, звучит только песня. Тони делает шаг вперед и заговаривает дружелюбно и уважительно:

– Лейтенант, я привез патефон и не устоял перед искушением его завести.

– Патефон в офицерском зале…

– Если вы не одобряете, можем выключить.

Лё смотрит на него.

– Знаете, что мы сделаем?

Все замерли в ожидании. И Лё, обычно такой серьезный, вдруг широко улыбается:

– Мы откупорим бутылочку коньяка, она у меня для особого случая!

– Да здравствует лейтенант Лё! – выкрикивает чей-то голос, и все дружно бросают в воздух фуражки.

Атмосфера оживленного товарищества воинской части сменяется ночной тишиной, когда Тони идет к месту ночевки – в выделенную ему в деревенском доме комнату. Скромная комнатка в маленьком, довольно потрепанном доме.

В окнах щели, через них проникает полярный холод. Утром, прежде чем в этой комнате умыться водой из тазика, ему приходится разбивать корочку льда. Ему нравится разбивать ее кончиком ножа для бумаг, а потом играть льдинками, сталкивая их, устраивая сражение стеклянных корабликов.

Кажется, что он живет в монашеской келье. В тишине он со всех сторон ощупывает чувство нравственного превосходства, которое позволяет ему не скучать ни по парижским застольям, так всегда ему нравившимся, ни по шуму разного рода вечеринок и посиделок. Порой ему их не хватает, конечно. Но есть и другие моменты, есть минуты одиночества и сосредоточенности, когда у него – в то время как, строка за строкой, он заполняет бумагу перьевой ручкой – вдруг возникает ощущение, что пройдена некая граница, за которой нет уже ни нетерпения, ни отчаяния, а есть осознание того, что ты наконец на верном пути.

А иногда, прежде чем лечь в постель, пока пальцы еще не совсем окоченели от холода, он набрасывает строки, проникнутые лихорадочным мистицизмом: самое важное – не события и даже не отдельные люди, главное – узлы отношений, связи.

И пишет длинные письма, настоящие манифесты: Николь, Консуэло, матери, друзьям… О Лулу он не думает, ее он вырвал из памяти с корнем. В воздухе перед собой рисует крест, словно вычеркивая ее из своей жизни. Иногда давит меланхолия. Для таких случаев у него припасена бутылка виски, которую приходится заменять раз от раза все чаще. Себе он говорит, что это для сугреву, нужно спастись от холода. Того холода, что лезет тебе в нутро.

Глава 82. Орконт (Франция), 1940 год

Зимнее бездействие разведгруппы II/33 превратило офицерский корпус в клуб досужих мужчин, наблюдающих из окна за падающим на летное поле снегом. Зима, похоже, ввела войну в спячку, как медведя.

Несколько недель Тони посвящает время карточным фокусам и шахматным партиям, но – одновременно – обдумыванию проблемы замерзания пулеметов «Потэ» на большой высоте. Он находит техническое решение и отправляет его в министерство вооруженных сил.

Пару раз за эти недели к нему приезжала Николь. У нее нашелся друг, который смог одолжить ей дом в соседнем городке Арриньи. Николь всегда была способна с легкостью получать что угодно и где угодно, и это его завораживает. Дом месяцами стоял под замком, но как раз перед появлением там Николь человек из деревни, присматривавший за домом, принес и уложил в поленницу дрова для камина, а оставленные им огромный кувшин молока и корзина фруктов тут же превратили обеденный стол в живой натюрморт.

Устроившись перед горящим камином, Тони вслух читает ей наброски театральной пьесы, задуманной им на основе историй об авиации, что были объединены в книгу, которая во Франции вышла под заголовком «Земля людей», а в США – «Ветер, песок и звезды». Книга посвящена Анри Гийоме, в ней он рассказывает о его необычайном приключении в Андах.

– А как ты хочешь изобразить летающие самолеты на театральных подмостках?

– Николь, какая ж ты прагматичная! А как ты хочешь изобразить вершины Анд на книжных страницах? С помощью самого древнего изобретения человечества – воображения!

– Самое древнее изобретение человечества – это секс!

– Не знаю только, как это сделать…

– Ты позабыл, как занимаются сексом?

– Я не знаю, как продвигать в этой пьесе действие. Пока все в ней, на мой слух, звучит как-то картонно. Я, наверное, худший в мире писатель.

Николь подходит к нему и обнимает, крепко прижимая к себе.

Эта женщина, будучи обнаженной, столь же элегантна, как и когда она одета, а в свете огня рыжие волосы внизу ее живота золотятся еще сильнее.

– У тебя огромный талант, просто нужно найти способ направить его на ту цель, что ты себе поставил. – Говоря это, она расстегивает пуговицы на его форменной рубашке капитана.

– С тобой жизнь кажется простой.

– А ты специалист в том, чтобы делать ее сложнее, чем она есть.

В один прекрасный день из Соединенных Штатов приходит хорошая новость: «Земля людей» была удостоена Национальной книжной премии, присуждаемой Ассоциацией книготорговцев. Французская пресса эхом подхватывает тему – когда хорошие новости явно в дефиците. Это приводит к тому, что министерство информации удваивает свои усилия в попытках привлечь его к работе в своих рядах, предложив неплохую должность.

В конце февраля ему нужно ехать в Париж – вызывает сам министр Жироду. В своем кабинете Жироду настаивает на том, что именно в его министерстве и ни в каком ином месте он сможет принести больше всего пользы родине. Говорит, что его видят во главе дипломатической миссии в Соединенных Штатах. После получения Национальной книжной премии он наиболее слышный для Америки голос Франции. Все аргументы, приводимые Жироду, совершенно безупречны, и Тони это знает. Но они не могут выманить его за стены его крепости хмурого отказа.

Теперь он направляется на вторую назначенную ему встречу: на бульвар Монпарнас, в ресторан «Лё-Дом». С собой берет сослуживца, офицера, к которому обратился с просьбой сопровождать его с единственной, очень четко поставленной ему задачей: он не должен вмешиваться в разговор, о чем бы ни зашла за обедом речь, он должен лишь с настойчивостью дятла повторять, что капитан Сент-Экзюпери должен немедленно вернуться на авиабазу в Орконт. Офицер вновь повторяет свой вопрос: с какой стати понадобилось брать его с собой на личную встречу?

– Это исключительно важно, лейтенант! Я встречаюсь с человеком, которому ни разу в жизни не сказал слова «нет». Этот человек терпеть не может общение, и то, что он пригласил меня с ним пообедать, – штука редкостная. Из чего я делаю вывод, что ему что-то от меня нужно, и даже могу себе представить, что именно.

Ресторан «Лё-Дом» известен как заведение англо-американское. И эта деталь не остается им незамеченной. Месье Дора никогда не упустит ни одной детали.

Когда они входят в ресторан, тот уже ждет. Со своими безупречно подстриженными усиками, со своей широкополой шляпой и строгим темным костюмом, быть может, с лишним килограммом веса, но все с тем же блеском в глазах. Начальник Тони – для него тот навсегда останется его начальником – протягивает ему руку. Ему бы хотелось просто сжать того в объятиях, но знает, что месье Дора не жалует проявлений чувств подобного рода.

Взгляд его говорит, что этой встрече он чрезвычайно рад. Дора вежливо, но несколько холодно приветствует сопровождающего Тони лейтенанта. Он не очень хорошо понимает, по какой причине Сент-Экзюпери настаивал на том, что придет вместе со своим сослуживцем по эскадрилье, однако в его лисьем мозгу таится некое подозрение.

Это один из наиболее известных ресторанов города, однако занято в нем всего четыре столика. Париж сейчас город, что хмуро повесил голову.

За спиной у Дора и Сент-Экса горько-сладкое прошлое, изобилующее трагедиями, смертями молодых. Но они прожили его с такой интенсивностью, что это смягчает даже горечь безвозвратных потерь, таких как исчезновение Мермоза, оставившего после себя огромную брешь. Когда приносят кофе, Дора закуривает сигарету и переводит взгляд в глаза Тони.

– Франции ты нужен здесь, в Париже.

– Месье Дора, я авиатор…

– У вас в багаже сорок лет и чертова уйма переломанных костей.

Тони хмурится.

– Вы тоже думаете, что я слишком стар, чтобы летать?

– Да.

Над столом повисает молчание, и Тони прикуривает следующую сигарету. Он сердится на Дора, но не дольше полуминуты. Тот мог бы сказать, как поступают его друзья, а также Консуэло и Николь, что он гораздо полезнее будет на дипломатической работе, но Дора говорит ему правду, что костью встает поперек горла: если бы Дора был командиром эскадрильи, то оставил бы его на земле. Он не подпустил бы к штурвалу летчика, который не в полной мере обладает всеми положенными физическими возможностями.

– Я не могу покинуть Орконт.

И прежде, чем Дора успевает что-то сказать, Тони поворачивается к лейтенанту, едва ли произнесшему пару слов в течение всего обеда.

– Скажите ему, Левек.

Лейтенант сглатывает, прочищая горло.

– Месье, капитан де Сент-Экзюпери в данный момент не может покинуть расположение группы по оперативным причинам, которые я не уполномочен раскрывать.

Дора делает затяжку и еще больше прищуривает свои и без того булавочные глазки.

– А вы упертый, Сент-Экзюпери. Упертость убивает.

– Что убивает, так это отсутствие жизни, месье Дора.

– Я не литератор, вам меня этими аргументами не убедить. Вы и сами знаете, что многие смогут пилотировать самолет, но только вы способны заткнуть пасть таким трепачам, как Линдберг.

– Великий летчик.

– И полный идиот. Пропагандирует позицию о нейтралитете Соединенных Штатов и даже утверждает, что Гитлер – это такой господин, который ставит во главу угла порядок, а против американцев ничего не имеет.

– И вы хотите, чтобы я отправился в США просить их послать на смерть своих сыновей для защиты моей страны прежде, чем я сам встал на ее защиту, так, что ли? Какое у меня моральное право это делать?

– Моралисты в войнах не побеждают.

– Быть может, моральная победа станет единственно возможной. Вы ведь знаете, что Франция обречена. Германия уже десять лет на самых современных заводах руками самых квалифицированных в мире рабочих день и ночь производит вооружение. На один французский самолет приходится двенадцать немецких. Когда они двинутся сюда, остановить их не сможет ничто.

Дора не сводит с него глаз и молчит. Не соглашается, но и не отрицает. Тони с мольбой в глазах оборачивается к лейтенанту.

– Месье, капитан де Сент-Экзюпери в данный момент не может покидать расположение разведгруппы II/33…

Дора бахает о стол кулаком, и все блюдечки с чашечками – уже пустыми – взлетают в воздух и вновь опускаются на скатерть. Лейтенант проглатывает язык.

– Чего вы хотите добиться этой своей разведгруппой, чьи самолеты будут летать над нацистскими линиями, вооруженные фотоаппаратами?

– Эти парни… если бы вы их только видели! Вы бы их, конечно, к ногтю прижали! Но они бы вам понравились. Это летчики, которые готовы на все и ничего не просят взамен. Не могу я сейчас, когда вот-вот станет жарко, собрать свой чемоданчик знаменитости и оставить их там. Не могу я обмануть их ожидания.

Дора делает последнюю затяжку.

– Чьи ожидания вы намерены не обмануть? Их или свои собственные? Что для вас важнее – Франция или несколько парней?

– Месье Дора, эти парни и есть Франция.

Дора тушит сигарету в пепельнице, хоть она выкурена всего наполовину. Сдавливает ее так, что она складывается гармошкой, и встает со стула.

– Сент-Экзюпери, вашу точку зрения я не разделяю. Думаю, что я даже ее не понимаю. Но вот что я вам скажу: я ее уважаю.

Он поднимает воротник своего пальто шерстяного сукна, поворачивается и идет прочь по бульвару, пока его силуэт не теряется среди шляп вечерних прохожих.

Тони прощается с лейтенантом до завтрашнего дня, когда им предстоит возвращаться в Орконт. На сегодня у него остается еще один важный визит. Уже несколько недель он не виделся с Консуэло.

Несколько дней назад он ей звонил, чтобы избежать такого фиаско, который случился в прошлый раз, когда он, воспользовавшись визитом в министерство информации, забежал домой, желая устроить сюрприз, но никого не застал. Дверь он открыл своим ключом, но единственным, что он обнаружил в квартире, был бардак: разбросанные повсюду иллюстрированные журналы, одежда, разрозненная обувь, недорасписанная керамическая посуда в комнате, превращенной Консуэло в мастерскую. Тони провел там ночь, встал на следующее утро, позавтракал и ушел, а Консуэло так и не появилась. Три дня спустя она позвонила ему на авиабазу и заявила, что сейчас расписывает вазу, в которую намерена поставить первые весенние цветы. Говорила о друзьях, что спрашивают о нем, а еще о том, как невыносимо заносчивы официанты в «Кафе де Флор». Ни слова о своем отсутствии дома. Он тоже не стал просить объяснений.

Подойдя к своей двери, он жмет на кнопку звонка, но никто не отвечает. Звонит еще раз – опять не открывают. Он уже раздумывает, звонить ли в третий раз или воспользоваться своим ключом, но тут слышит, как поворачивается в замке ключ, и дверь раскрывается.

– Извини, дорогой, я была в ванной.

Она стоит на пороге, вся мокрая.

– Консуэло… ты же голая!

– Конечно, Папуас. Ненавижу купаться одетой.

Капли воды сбегают по ее миниатюрному, но очень пропорциональному телу, черные волосы блестят.

– Ты всегда была безумно красивой женщиной.

Она улыбается.

– Приготовить тебе выпить?

И направляется к шкафчику-бару, плотно уставленному бутылками, посылая ему приветы ягодицами фарфоровой куколки.

– Одеваться не будешь?

Она перебирает бутылки, ее маленькие грудки ритмично покачиваются.

– А ты хочешь, чтобы я оделась?

Тони смеется.

– По правде говоря, нет.

– Знаешь что? Я тоже хочу оказать содействие французской армии.

– Вот оно что! А как?

Она подходит с двумя бокалами перно со льдом, ледышки слегка позвякивают. Тони смеется, а она легонько подталкивает его, пока он не падает на диван. Он бы протестовал, хотя бы в шутку, говоря, что им было бы гораздо удобнее на кровати, но уже знает предрассудки Консуэло: она никогда не занимается любовью там, где спит.

Глава 83. Орконт (Франция), 1940 год

Наступил апрель, и зло проснулось. Нацисты настолько расчетливы, что дали пройти зиме и позволили французам расслабиться: после недель и недель бездействия дисциплина во французской армии ослабла. То, что выглядело затишьем, на самом деле было месяцами лихорадочной работы на германских заводах. Когда их военная машина покатит в направлении Франции, барьеры на ее пути будут падать один за другим, как костяшки домино. Война – игра жестоких детей.

Разведгруппа приходит в состояние бурного кипения. Высшее командование требует ежедневных докладов о вражеских позициях. Полеты с каждым днем становятся все более рискованными, каждый день множатся трагедии.

Тони подходит к окну и наблюдает за полосой. Майор Альяс ходит по ней туда и обратно, сцепив за спиной руки. На улице холодно, но бушлата на нем нет. Он забыл о холоде. Машина с экипажем в составе летчика Шаррона, фотонаблюдателя Ренадо и стрелка Куртуа не вернулась.

Экипажу была поставлена боевая задача: через все линии противника долететь до Франкфурта в целях фотографирования военных заводов и создания карт бомбометания французской авиации. На высоте в четыре тысячи метров противовоздушная оборона не действует. А вот немецкие истребители – еще как. Быстрые, точные, безжалостные. Их же самолеты-разведчики как коровы, объект охоты голодных волков.

Когда выходят все сроки, рассчитанные по запасам топлива на борту, все уже знают, что они не вернутся. Альяс смотрит на часы, делает последний круг, идет прямиком в бытовку, используемую как кабинет, и с грохотом закрывает за собой дверь. Вскоре можно видеть его ординарца, тот пересекает покрытую асфальтом дорожку, отделяющую скворечник майора от офицерской гостиной. Он идет за следующей порцией мяса, что будет брошена нацистам. Он входит в гостиную, все лица оборачиваются к нему. Кто станет следующим поленом, что поддержит огонь?

– Лейтенант Вансонно, вас ожидает командующий.

Вансонно берет фуражку и без лишних жестов идет к дверям. Он полетит прямиком к немецким линиям – жариться в самой середке решетки гриля, но по нему не скажешь, что он встревожен. Война превращает риск в рутину, точно такую же, как навести блеск на сапогах или подстричь над ушами волосы. Вансонно знает, что шансов вернуться у него – пятьдесят на пятьдесят. Орел или решка – игра на жизнь. Может статься, что это утро станет последним, которое он увидит, но в нем нет ни признака досады, а еще меньше – мятежа. Нет и ликования: в их части не практикуется ни стилистика ура-патриотов, ни пышные речи.

Альяс – командир, редко повышающий голос. Долго смотрит в глаза. Читает в зрачках своих солдат. Если видит там страх, дает пилоту возможность отказаться от вылета. Когда Вансонно входит в его кабинет, майор начинает подробный инструктаж. Лейтенант смотрит на него, не шевеля ни единым мускулом, не барабаня пальцами по столу, жадно не курит. Выглядит абсолютно спокойным, но есть одна деталь, не ускользающая от внимания майора Альяса: у лейтенанта покраснел нос. Вансонно умеет контролировать себя, может выключить язык тела и приказать пальцам не двигаться. Однако краска, то глубинное море, что беззвучно накатывает из какого-то далекого уголка его нервной системы, изменяет цвет его носа. Красный сигнал светофора – знак, мимо которого Альяс пройти не может. Он останавливает технические пояснения.

– Лейтенант, если вы полагаете, что в данный момент не находитесь в наилучшем состоянии для выполнения задания, можем вас заменить.

Вансонно решительным движением головы отвергает это предложение.

Альяс кивает – принято. И продолжает инструктаж.

Из зоны пилотов слышно, как взлетает Вансонно с наблюдателем и стрелком. Задание должно быть выполнено на небольшой высоте, в перекрестии огней зениток и под прицелом истребителей. Одно из тех заданий, которые нельзя не считать подставой. Проходят часы. Слишком много часов. Стемнело, а Вансонно с командой не возвращаются. Всегда остается надежда, что они выпрыгнули с парашютами и сейчас их везут в лагерь военнопленных. Надежда на войне – последняя зацепка, тот раскаленный гвоздь, за который цепляются так часто, что он уже остыл.

Снова без вести пропавшие товарищи. Нет ни тел, ни бдений у гроба. Нет времени на церемонии. На следующий день другой экипаж отправится на выполнение задания.

В офицерской гостиной с каждым днем все больше свободных кресел. Майор Альяс уехал в командный центр, который меняет локацию, перемещаясь по региону. Дороги забиты конвоями, которые, как кажется, движутся то туда, то сюда, без видимой цели. Есть и грузовики со старухами в трауре, велосипеды с башнями из чемоданов, мулы-доходяги, что едва вытягивают телеги, нагруженные детьми, тыквами, мотыгами с граблями. Они проглядывают в потоке военных машин, что едут в одном направлении и в противоположном, сталкиваясь и мешая друг другу. Франция не знает – атакует она или обороняется.

Альяс, собираясь явиться в командный центр, прикрепил на грудь все свои медали. Он просит дать ему больше летчиков, чтобы выполнить как можно больше заданий. Их нет. Просит новые, более скоростные машины. Их нет. Просит, чтобы ему пояснили план действий французской армии. Его нет. Однако он получает приказ продолжать осуществлять разведывательные вылеты.

– Требуется, чтобы вы в точности установили позиции германских батарей на границе с Францией.

Термин «граница» утратил значение. Раньше границы были чем-то строго определенным, со шлагбаумами, перекрывавшими дорогу, с серьезными жандармами, их охранявшими. Их обозначали на картах с миллиметровой точностью, однако война превратила их в линии, нарисованные мелом. Нацисты каждый день стирают границу Франции подошвами своих сапог.

– Вы хотите, чтобы мы установили позиции наступающей армии? Но к тому моменту, когда информация о позициях батарей окажется здесь и наши бомбардировщики вылетят туда, немцы будут уже в другом месте.

Генерал отвечает ему с раздражающей снисходительностью:

– Дорогой майор Альяс, вам не следует высказывать подобных соображений. Такие мысли подрывают моральное состояние войск. Они недопустимы.

Высшее командование полагает, что его долг – заботиться о настроении своих солдат. Жизнь солдат заботит командование значительно меньше. Оно согласно на то, что солдат потеряет ногу, что он получит контузию и оглохнет от близкого разрыва снаряда или же вообще погибнет; но при этом совершенно невозможно допустить, что его боевой дух ослабнет. Альяс изнутри весь кипит.

– Чтобы уйти от истребителей, нам нужно лететь на высоте в десять тысяч метров со скоростью в пятьсот километров в час. Как при этом мы сможем обнаружить пулеметные гнезда?

– Вы установите их позиции, когда они начнут по вам стрелять.

Альяс умолкает, вперив свой взгляд в генерала. Эти сводки будут бесполезны. Альяс это знает. Генерал тоже.

Редка та неделя, когда экипаж взлетает и возвращается. Молодые парни с задорным смехом, еще совсем недавно звучавшие звонкими колокольцами, теперь – гниющие трупы. Тони смотрит вслед уходящим на задание товарищам и думает: скоро лето с теплыми ветрами и сладким запахом цветов, но они его не увидят. Не увидят, как растет пшеница. Не увидят, как растут их дети.

Нужно совсем лишиться рассудка, чтобы думать, что в войне есть нечто эпическое!

И пока весна с астрономической неторопливостью переходит в лето, Францией овладевает хаос. Дороги, связывающие авиабазу с вышестоящим командованием, с каждым днем все менее проходимы, телефонные линии – оборваны, и некому их восстанавливать. Главный штаб прыгает в классики по землям департамента Арденны.

А группа II/33 все так же поднимается в воздух для выполнения задания на низкой высоте, чтобы немцам было на ком попрактиковаться в стрельбе по голубкам. Если повезет – они возвращаются с отчетами, которые непременно затеряются в хаосе, охватившем коммуникации. Тони записывает в своем блокноте с помятой обложкой: «Кидают людей в бой, словно стаканами пожар заливают».

Альяс приглашает в свой кабинет капитана Сент-Экзюпери.

Тони нравится элегантный облик его командира: коротко стриженные белоснежные волосы и осанка киноактера. По суровому лицу командира, недавно прибывшего из Главного штаба, он понимает, что хороших новостей тот не привез. Альяс стоит, руки сложены за спиной, но посетителя просит садиться. Потом подходит к карте региона, на которой начинают появляться выемки, коих быть не должно. И указывает на точку в трехстах километрах севернее, вблизи границы с Бельгией.

– Задание хреновое. На низкой высоте, около семисот метров, нужно облететь Аррас с целью установить местоположение немецких колонн бронетехники. С вами полетят наблюдатель и Дютертр, стрелком.

Альяс свел тесную дружбу с этим капитаном – писателем и изобретателем. Он опускается на свой стул и тревожно вздрагивает.

– Вы в состоянии выполнить задание, капитан?

– В котором часу вылетаем?

Альяс в скорбной задумчивости кивает.

– В половине шестого вам уже следует находиться в воздухе.

Тони берет под козырек. И пока шагает к соседнему зданию, он думает о том, что этот вечер может стать для него последним. С обычных заданий возвращается один из трех экипажей; когда задание «хреновое», статистика ухудшается. Среди пилотов есть такие, кто перед вылетом на боевое задание ищет приятелей и пьет с ними пиво, чтобы в голову не лезли мысли о том, что через несколько часов лететь навстречу неминуемой гибели, к тому же, вполне возможно, абсолютно бесполезной.

Тони предпочитает посвятить эти часы раздумьям и своим заметкам, призванным прояснить ему самому смысл его гибели в утреннем небе над Аррасом. Главный штаб постоянно меняет дислокацию, связь с ним практически отсутствует. Его жизнь будет разыгрываться в рулетку, а цель – добыть сведения, воспользоваться которыми в нынешнем хаосе не сможет никто. Но все же он приходит к заключению, что в этом и заключается участие в войне: когда настает твоя очередь, ход – твой, и ты двигаешь свою пешку против целого ряда слонов и ладей. В этом смысл игры.

Когда он открывает глаза, на дворе все еще глухая ночь, а будит его, тряся за плечо, не кто иной, как майор Альяс. Тот смотрит на него так же пристально, как и вчера вечером.

– Если вы не чувствуете себя полностью готовым к выполнению этого задания, я могу вас заменить.

Тони садится в постели. Командир как мать, что может разрешить приболевшему ребенку остаться греться, свернувшись калачиком, под одеялом, вместо того чтобы идти в школу. У детей свои привилегии.

– Я готов, командир.

Альяс глядит на него с серьезностью, смешанной с сочувствием.

– Сегодня вечером, командир, мы с вами выпьем по чашечке того кофе со вкусом носков, что варят у нас на кухне.

– Пришлю к вам ординарца, поможет со снаряжением.

Надеть снаряжение – целый ритуал. Однако, ко всему прочему, помощь ему и вправду необходима, потому что проблема с плечом делает почти невозможным надевание трех слоев снаряжения, положенного пилоту. Нужно закрепить на себе контур обогрева, контур подачи кислорода, соединенный с маской, а также переговорный контур, чтобы иметь возможность переговариваться с фотографом-наблюдателем и стрелком. Когда процесс завершен, он чувствует себя одним из глубоководных ныряльщиков в свинцовых ботинках, как у Жюля Верна в романе «Двадцать тысяч лье под водой».

Покачиваясь, он идет с шлемом в руке к самолету. В эту секунду он страстно желает, чтобы случилось хоть что-то, что отменит задание, хоть какая-нибудь техническая проблема с самолетом – тот самый термометр во рту мальчика, который покажет повышенную на несколько десятых температуру, и это позволит не пойти в школу. Это не страх, страх – другое: нервозность, нетерпение, испуг. А он ощущает лишь давящую лень, что сплющивает его в лепешку, некую дремоту, повинную в том, что единственное его желание – упасть в одно из потрепанных кожаных кресел в офицерской гостиной, свернуться в нем калачиком и уснуть. Но судьба спать не позволяет. Ларингофоны переговорного устройства работают, контуры снабжения кислородом открыты, индикаторы давления масла говорят, что все в порядке. Машина готова, экипаж на своих местах, их ничто не задерживает. Все ждут, когда он отдаст приказ.

– Взлетаем.

– Хорошо, мой капитан.

Он бы, наверное, предпочел услышать какое-нибудь возражение от своих подчиненных или тяжкий вздох в наушниках. Но они идут на это задание с твердостью, граничащей с чистым безумием. Они знают, что, с высокой степенью вероятности, погибнут, но все, что имеют ему сказать, это: «Хорошо, мой капитан». Может показаться бредом, но он любит этих людей. И не потому, что они патриоты или отчаянно смелы. Это фраза – «Хорошо, мой капитан» – не прозвучала ни восторженно, ни даже с малой толикой энтузиазма. Все знают, что их жертва нисколько не поможет Франции в ее невозможной борьбе с германским нацизмом. Они сделают фотоснимки, которые, скорей всего, не попадут обратно на базу, а если и попадут, то уж точно не дойдут до Главного штаба или не будут приняты во внимание в сумятице передислокаций и постоянных передвижений. Идя на эту жертву, они не думают ни о Гитлере, ни о родине, они просто-напросто думают об одной гораздо менее значительной вещи: о том, чтобы выполнить задание.

Все эти мысли сбиваются в его голове, когда они достигают высоты в десять тысяч метров. Дремота сладостна, недостаток кислорода превращает мозг в подобие джема.

– Капитан, компас.

Дютертр прав, это его ляп: отклонился на несколько градусов от курса на Аррас. Нужно нажать на педаль, чтобы заложить вираж, вот только балансир примерз. Он давит на педаль, толкает ее, чтобы она пошла, отстала, но ничего не выходит. Дьявол ее дери! В эту секунду он не ненавидит нацистов, не ненавидит Гитлера, не ненавидит войну, не ненавидит этих генералов, что играют в шахматы девятнадцатилетними пешками. Ненавидит он только этот заевший балансир. Только это важно. Это его война. Он нажимает изо всех сил. Усилие на такой высоте выливается в головокружение, перед глазами вспыхивают огни. Он не может разблокировать балансир и не может позволить себе еще одно такое усилие – возможна потеря сознания. Нужно медленно компенсировать передачу серией зигзагов. Усталость усиливает вялость. На авиабазе-то кровь просто бурлила, а прошлой ночью он даже еле заснул. Сейчас же, когда они приближаются к позициям немцев, ему кажется, что он того и гляди провалится в сон.

– Капитан, немецкие истребители на сорок пять градусов.

Он поворачивает голову и видит ос. Шесть «мессершмиттов». Они разворачиваются. Идут по их душу.

– Стрелок, приготовиться.

– Готов, капитан.

И снова пантомима. Постановка на сцене провинциального театра о войне была бы более правдоподобной, чем сама война. Они бы предъявили свой пулемет самолета-разведчика с фотоаппаратом как нечто, что может как-то помочь в бою с истребителем, вооруженным до зубов. Даже один истребитель является для них противником, которому невозможно противостоять, с их-то игрушечным орудием. Но их шесть!

Тони не то чтобы испуган, он скорее раздражен этим таким несвоевременным появлением истребителей – как раз тогда, когда у него приморожена педаль. Ему совсем не нравится это нагромождение пагубных случайностей по воле капризной судьбы.

Давит на застрявшую педаль. Не поддается. Им придется продолжать держаться прямо на солнце. Он не может в точности оценить, на каком расстоянии от него находятся истребители, но у них пока есть преимущество: сами они летят на тысячу метров выше, чем те. Подъем на скорости заставит их карабкаться вверх, а это замедляет движение.

– Дистанция, Дютертр.

– Стабильна, капитан.

Они идут на пределе мощности двигателя. Стрелка индикатора оборотов – в красной зоне. Истребители лезут вверх.

– Дистанция, Дютертр.

– Э… да. Слегка увеличилась!

Полкилометра – расстояние микроскопическое, но, когда отсчитывается по вертикали, становится ключевым.

Тони стискивает зубы и шепотом подбадривает самолет, словно чистокровного скакуна. Скорость они держат.

– Отстали, капитан!

В голосе Дютертра звенит мальчишеский восторг. Он не задумывается о том, что их отпустили, потому что те уверены, что через несколько миль они попадут в зону действия следующего патруля. Тони никакой эйфории не ощущает, сказать правду, его прошиб пот, хотя за пределами его костюма температура минус сорок. Его так тошнит, что эта тошнота вот-вот лишит его сознания и они свалятся в пике. Он хмурит брови. Теперь уже он борется не с самолетами Люфтваффе, а с самим собой.

– Капитан…

Дютертр удивляется тому, что тот молчит. Через ларингофон голос доходит словно со дна моря.

– Я здесь, Дютертр.

– Уверен в этом.

Тони улыбается. Ни орден Почетного легиона, ни награды Академии не значат ничего: именно эти три слова кажутся ему самой большой похвалой, какую он когда-либо слышал в свой адрес.

– Дорогой Дютертр, мы прибываем в Аррас.

– Хорошо, мой капитан.

Он хочет снизить обороты, так как подобная нагрузка грозит двигателям поломкой, но ключ газа замерз, и повернуть его, чтобы уменьшить увеличенную на данный момент подачу топлива, он не может. Они летят со скоростью более восьмисот километров в час. И вновь его не столько мучает беспокойство, что моторы начнут чихать, сколько разъедает раздражение от того, что ключи подачи топлива не работают.

Это ж надо: строят самолеты для полета на высоте в десять тысяч метров, и никто не подумал, что на такой высоте детали смерзаются и становятся ни на что не годными!

Его выводят из себя беспечность, небрежность, леность инженеров, раскуривающих свои сигары, в то время как три жизни его экипажа стекают в сточную канаву по причине их некомпетентности.

Ему вовсе не нужно заглядывать в документы высшего французского командования, помеченные грифом «секретно». В эту самую секунду, пытаясь повернуть примерзший ключ, он нисколько не сомневается в том, что эта война проиграна. Если ключ подачи топлива летящего над Европой самолета не поворачивается в тот момент, когда должен повернуться, то страна приговорена к поражению.

Его собственная злость рождает в нем некую силу, которой не было, и он опять нажимает на ключ, который наконец уступает. От приложенных усилий он обливается потом. Режим работы двигателей становится более спокойным. Над Аррасом они начинают снижение – к цели.

С земли их встречают какие-то искры, они быстро поднимаются им навстречу. Это трассирующие пули. Внезапно начинается праздничный фейерверк маленьких вспышек в воздухе. Жестяной перестук означает, что есть попадания по фюзеляжу. Этот залп позади, но начинается другой. Дютертр расчехляет камеру, и они начинают свою контратаку. Немцы пускают в них взрывающиеся снаряды, а они им в ответ – вспышки фотокамеры. Даже Дон Кихот не был снаряжен так худо, когда бросался в атаку на ветряные мельницы. Пули свистят со всех сторон, некоторые попадают в самолет, но ни одна – в топливный бак.

– Еще минутку, мой капитан.

Тони пожимает плечами. Он выплясывает фортели между этими смертоносными ракетами без каких-либо особых страданий, потому что от него здесь, собственно, ничего не зависит. В очередной раз – рулетка судьбы. Красное, нечетное, и – поехали. Он поставил фишку на стол, а остальное уже не его ума дело.

– Тридцать секунд, мой капитан.

Он слышит в наушниках вздох. Это стрелок.

– Убрио…

– Да, капитан?

– Вы женаты?

– Еще нет, мой капитан. Моя невеста ждет меня – сыграем свадьбу, когда вернусь.

– Как ее зовут?

– Софи.

– Дютертр…

– В вашем распоряжении, мой капитан.

– Кончайте уже. Софи ждет.

– Да, мой капитан. Последний… Готово!

– Возвращаемся.

Еще два попадания в фюзеляж самолета, но они уходят наверх. На обратном пути каким-то чудом не встречаются ни с одним роем ос. Может, полетели на базу заправиться. Порой рулетка судьбы может сыграть просто великолепно.

Они садятся в Орконте и, катясь по полосе, видят, как из своего домика выходит майор Альяс. Такой прямой на летном поле, он ждет, пока Тони с трудом, неуклюже из-за затекшего тела, спускается по трапу самолета.

– Капитан Сент-Экзюпери, вы победили!

У него все болит, он совсем без сил.

– Победил, говорите?

Они вернулись, это да, вернулись на самолете, истыканном дырками от снарядов, и с заказанными фотоснимками. Но гордости что-то не ощущается. Их долг – защищаться от врага, желающего превратить Францию в подиум, по которому пройдут парадом эти белокурые психопаты, однако война представляется ему неимоверных размеров недоразумением.

Глава 84. Лиссабон, 1941 год

Лиссабон – город, в котором пахнет солью и чайками. А еще – бегством. Он в столице Португалии, дожидается корабля, что увезет его в Соединенные Штаты, на чем так настаивали американские издатели.

Тони курит сигарету на берегу Атлантического океана. У его ног – целое кладбище окурков. Сел он здесь в середине дня, теперь же солнце уже на закате.

Через несколько дней после вылета в Аррас немцы перешли в наступление и половодьем затопили страну. Действующее правительство под председательством Петена, расположившись в курортном городке Виши, капитулировало перед Германией. Им едва хватило времени спасти бо́льшую часть самолетов, перегнав их в Алжир, на другой берег Средиземного моря, куда не дотянутся лапы нацистов.

Отступление – горький кусок, но он считает, что другого возможного выхода не оставалось. Тех, кто впадал в полное отчаяние в Алжире, наводненном хаотичной беготней обезглавленных куриц во французских мундирах, он пытался утешить аргументом о том, что так они хотя бы смогут перегруппироваться и контратаковать. При попытке затормозить лавину наступления гусеницы немецких танков подмяли бы под себя все. Третий рейх получил бы их самолеты и, следовательно, стал бы еще сильнее.

Странно себя чувствуешь, когда пытаешься убедить остальных с помощью безупречной аргументации, не способной убедить и тебя самого. Франция отдана волкам на растерзанье.

Отчаяние – тяжелая гиря, привязанная к ногам. Генерал де Голль продолжает грезить о той непобедимой, способной в одиночку разгромить нацистов Франции, что существует лишь в его националистических грезах, но теперь и он убежден в том, что изменить ход войны сможет только вступление в нее Соединенных Штатов.

Тони чувствует себя ужасно, погрузившись в размышления, что за те немногие часы распада, отступления и смятения они потеряли собственную страну, поглощенную зловещей, покрытой свастиками Европой. Однако в ту минуту, когда он сидит лицом к океану в разгрузочной зоне портовых причалов Лиссабона, эта потеря кажется ему не столь значительной на фоне полученной им новости, испепелившей все его нутро. В конце концов, страны не более чем условность, игрушки больших детей, жадных и дурно воспитанных: не желая делиться, они проводят на карте разграничительные линии. Сегодня утром он получил телеграмму – смятая, она лежит теперь в кармане. Телеграмма, ударившая с такой силой, что потеря страны показалась мелочью: он потерял целый мир.

Он снова перечитывает текст, словно надеясь, что как-то не так его понял, что все это ужасное недоразумение. В телеграмме сказано, что «Фарман 220», совершавший полет курсом на Сирию и пилотируемый Анри Гийоме, был сбит итальянскими истребителями над Средиземным морем. Высшее командование подтвердило его гибель. Ни останков самолета, ни тел пилотов не обнаружено.

Он смотрит, как колышется океан. Возможно, это он сам колышется. Неяркое осеннее солнце отсвечивает на поверхности, а свежий бриз раздувает облака, похожие на туго надутые паруса невидимых кораблей. Здесь красиво, но ему это место кажется ужасным. Все кажется каким-то недоразумением: и то, что трамваи, как и прежде, с веселым звоном уличных музыкантов проезжают перекрестки, и то, что баркасы, привязанные к деревянным сваям, покачиваются на волнах, и то, что люди все так же невозмутимо гуляют по набережной. Отвратительным недоразумением. Он хочет подняться, но ноги не держат.

Ему бы закричать, но голос пропал. Он отбрасывает до половины докуренную сигарету и поджигает другую. Мотает из стороны в сторону головой и смотрит на плитку под ногами.

Как такое может быть: Гийоме умер, а мир не замер?

Слишком раздавлен, чтобы плакать. Нет никаких сил. Природа настолько мудра, что устроила так, чтобы сердце перекачивало кровь, а легкие работали без вмешательства в эти процессы человеческой воли. Если бы ему было нужно всем этим заниматься, он бы даже не дышал. Он сидит здесь так долго, потому что не может подняться. И не знает, сможет ли когда-нибудь встать с этой бетонной скамьи, что смотрит на бухту Лиссабона. К тому же он не видит никакой существенной причины, чтобы это сделать.

Утром он пытался связаться с Ноэль. Понятия не имел, что может сказать ей, разве что разделить пустоту. Но телефонное соединение срывалось – еще и еще раз. И в глубине души он испытал облегчение. И ощутил себя жалким ничтожеством из-за чувства облегчения оттого, что разговор с Ноэль не состоялся. Говорить с Ноэль казалось гораздо страшнее, чем летать над Аррасом в окружении немецкой армии. Как бы он мог утешить ее, если не знает, как утешиться самому?

Жалкий эгоист!

По проспекту к нему идет старик с прижатым к груди аккордеоном, из-под которого видна седая борода. Идет медленно, слегка пошатываясь. На ногах его нечто, что в стародавние времена было, по-видимому, ботинками, а теперь напоминает грязные обмотки. За несколько метров до скамьи, где сидит Тони, старик останавливается. Из затертого до черноты кожаного ранца достает металлический стакан и ставит перед собой на тротуар – на тот случай, если кому-то из прохожих захочется бросить ему монетку.

Тони только спустя какое-то время осознает, что рядом кто-то играет. Музыка его раздражает. Какая может быть музыка, если погиб Гийоме? Мир кажется наиглупейшим местом.

Снова приходит мысль о Ноэль, и он вынимает из кармана записную книжку и авторучку. Листочки там слишком маленькие для того письма, которое он должен ей написать. Наверное, придется послать всю книжку. Но, написав «Дорогая Ноэль», он уже не находит ни единого слова, которым мог бы продолжить письмо. Все кажутся затасканными, искусственными, ненужными. Возможно, он напишет ей письмо, в котором будет только «Дорогая Ноэль», дата и подпись. И больше ничего. Что еще он мог бы он сказать Ноэль, что не прозвучало бы шелухой? Она сама заполнит пустоту на листе бумаги. Начиная с этой минуты ей в любом случае как-то придется заполнять огромных размеров пустоту. А как заполнит ее он сам? Он не знает. Возможно, что и не хочет. Он бы предпочел, чтобы могилы друзей оставались открытыми.

Проходит несколько дней, и да, теперь он в силах смотреть на море. Этим он и занимается, стоя на корме трансатлантического лайнера «Сибони» компании «Американские внешние линии». На нем пальто с поднятым воротником, чтобы хоть как-то защититься от сильного ледяного ветра, дующего с севера Атлантики. Корабль полон тех, кто бежит от войны, но палуба его мокрая и пустая. Тони завороженно следит за пенным следом позади скользящего корпуса. Киль корабля – плуг, взрезающий океан. В водных просторах с их быстротечной и бессмысленной красотой ему видится символ собственной жизни. Всех жизней. Борозда, которая открывается, а потом в полной тишине исчезает, как будто бы ее никогда и не было. И задается вопросом: имеет ли смысл вспахивать море?

Виски и джин составляют ему компанию, однако одинокое бражничество лишь ширит брешь его одиночества. Единственное, что способно мгновенно вывести его из глубокой печали, это писать. Писать – это иллюзия, способ возведения городов с башнями и шпилями посреди пустыни. Книги тоже в конце концов исчезнут, как и все остальное. Со временем страницы распадутся, слова растеряются. Ничто не пребудет вовеки.

И все-таки все останется навсегда. Потому что ему хочется верить, что история человечества, если она хоть что-то собой представляет, – это переплетение отношений. Куча малозначительных песчинок, которые тем не менее в совокупности создают чудо песчаного пляжа.

Тони начал делать наброски чего-то, что обещает стать книгой. Там у него цитадель и ее властелин, который управляет своими подданными с твердостью ствола дерева. В нем живет чувство рубящей сплеча справедливости, которое, наверное, многие сочтут старомодным. Война показала, как леность и отсутствие ответственности за порученное дело в каждом приводят к катастрофе и триумфу зла все общество. Потому что зло всегда организовано лучше, чем добро.

Одновременно с этой философской и пока что бессвязной книгой, растущей в виде разрозненных фрагментов, он пишет также о группе воздушной разведки и тех передрягах, в которые она попадает. Пишет в своей маленькой каюте, разделяемой с добросердечным и несколько болтливым французом по фамилии Ренуар. Пишет с той же скоростью, с которой курит. Слова и пепел каскадами сыплются с крошечного столика, прилепившегося к стене. Нужно написать много страниц, чтобы выбросить потом почти все, оставив самое необходимое: одно предложение, один абзац, одно-единственное слово.

Порой он глядит в иллюминатор и старается узреть самое главное. Нечто, что существует за пределами сиюминутной и преходящей жизни и никотинового вкуса во рту. Иногда в курительной комнате лайнера соотечественники жалуются на свою долю: наперебой ругают Германию, Францию, Соединенные Штаты и сочувствуют друг другу в горькой судьбе. В каюту он возвращается, чувствуя себя хуже, чем когда оттуда выходил: мутит от мелочности этих роскошествующих изгнанников, которые плачутся друг другу в жилетку, направляясь в Америку на борту лайнера, где на ужин их кормят супом из лангустов и развлекают турнирами по игре в бридж. Он не знает, хорошо ли сделал, уехав из страны. Его столько раз уверяли, что в Америке он принесет гораздо больше пользы, что он станет ключевой фигурой, которая поможет убедить Соединенные Штаты вступить в войну, что в конце концов ему самому захотелось этому поверить. Он знает, что в реорганизованной за пределами Франции французской армии под командованием генерала де Голля с распростертыми объятиями его не ждут. Де Голль ему не нравится. Не нравится его военная заносчивость. Не доверяет он военным, которые рвутся в политику. Такие превращают нации в казармы.

В Нью-Йорк он прибывает 31 декабря. С палубы корабля виднеются небоскребы Манхэттена, горделиво взмывающие в небо башнями футуристического замка. Ему легче от мысли, что уходит в прошлое этот 1940 год, год войны. Год, когда ему исполнилось сорок лет. Год, когда Гийоме ушел на дно моря, оставив его одного.

Причалы Нью-Йорка переживают эпоху лихорадочного передвижения пассажиров и грузов, значительная часть которых сложена кругами в доках. Трансатлантические суда причаливают из Европы без перерыва, один за другим.

Тони ступает на землю Северной Америки вместе с сотнями других пассажиров, которые сходят на берег в непрерывной сутолоке сгружающих чемоданы молодых людей в суконных кепках и с приклеенными к нижней губе сигаретками. На пристани его ждут несколько журналистов, жаждущих услышать комментарии лауреата престижной Национальной книжной премии в номинации жанра, который англосаксы называют no ficción. Он вовсе не является точным соответствием тому жанру эссе – заумному, академическому и напыщенному, что столь по сердцу старушке Европе.

Его спрашивают о политике, задают вопросы о маршале Петене, образовавшем в Виши французское правительство, стоящее не более воды с газом в той немецкой Франции, над которой реет свастика. Он ежится от этих вопросов. У него вызывают отвращение те французы, что остались лизать сапоги офицерам гестапо, но не меньшее отвращение вызывают французы, которые громко с позиций завзятых патриотов ругают правительство Виши, попивая коньяк в мягких креслах гостиных Эшторила, Лондона или Нью-Йорка.

В Нью-Йорке более семи миллионов жителей. Никогда не чувствовал он себя так одиноко.

В нем то же ощущение, как много лет назад, когда он ездил по французской глубинке, пытаясь продать грузовики, которые никто не хотел покупать. Его издатели забронировали для него номер в отеле «Ритц», его текущий счет выглядит лучше, чем когда бы то ни было, однако улыбка его мертва.

Первые несколько недель его постоянно приглашают на вечера и вечеринки. Все хотят заполучить в свою гостиную этого писателя-авиатора, который иногда, если его очень попросить, еще и проводит сеансы гипноза. Он всегда выбирает какую-нибудь даму из самых рыхлых, готовую впасть в гипнотическое состояние еще до того, как он сделает рукой первый пасс.

Однажды, когда он к вечеру возвращается в отель, на диване в холле его ждет посетительница. Блистательная, одетая по последней моде в узкое платье с пояском на талии, из-под белокурой челки – пристальный взгляд.

– Николь! Мне говорили, ты в Лондоне. Что ты делаешь здесь, в Нью-Йорке?

– Сейчас все в Нью-Йорке!

Она хочет, чтобы он показал ей свои работы.

– Как твоя «Цитадель», продвинулась?

– Совсем чуть-чуть.

– Не бросай ее.

– Не брошу.

– Есть человек, с которым мне хочется тебя познакомить. Я договорилась о встрече с ним в кафетерии.

– Кто это? Какая-нибудь экзотичная красотка?

– Гораздо лучше.

Когда они входят в зал кафетерия, за столиком с чашечкой кофе обнаруживается полный мужчина в белом костюме.

– Познакомься – Эрик Перро.

Тони чувствует, как откуда-то из желудка поднимается волна раздражения, и в отчаянии смотрит на Николь. Хочется просто убежать. Перро работает на де Голля, отвечает за пропаганду. Он больший голлист, чем сам де Голль, со всеми имеющимися у генерала недостатками, но без единого его достоинства.

– Дружище Антуан! Приятно познакомиться.

Тони без особого желания протягивает для рукопожатия руку. Битых полчаса Перро при ненавязчивой поддержке Николь пытается убедить его присоединиться к людям генерала. В свойственном ему стиле – чем-то среднем между балагурством и языком мафиози – он завуалированно угрожает Тони в случае его отказа.

– Не такие сейчас времена, чтоб ни нашим, ни вашим, дружище Антуан. Вы меня понимаете…

– Хотите сказать, что вы из тех, кто полагает: если ты не с нами – то против нас?

– Именно так, дружище Антуан. Тот, кто не сражается на правой стороне, поддерживает врага. Вы несколько раз оступились.

– Оступился?

– Вы посещали Виши.

– Естественно. Я не разделяю позиции правительства Петена, но считаю, что это не означает того, что с ними не нужно разговаривать и обмениваться мнениями.

– С этими людьми невозможно обмениваться ничем.

– Но они тоже французы!

– Дружище Антуан, такие высказывания ставят под сомнение ваш авторитет.

– Месье Перро, вы можете говорить о месье Петене все, что вам угодно, вы можете быть не согласны с его взглядами, можете ненавидеть и эти взгляды, и даже его усы… но не можете утверждать, что он не француз!

– Он не любит Францию.

– Он был удостоен награды героя, защищавшего Францию в годы Первой мировой войны.

– У вас вздорные и весьма противоречивые идеи. Присоединяйтесь к нам, и мы раскроем вам глаза.

Распрощавшись с Перро и оставшись с Николь наедине, Тони кипит от злости.

– Что это было, Николь? Ловушка?

– Антуан…

– Не называй меня Антуаном, как Перро. Ты что, тоже считаешь, что я предатель, потому что не целую задницу де Голля?

– Я всего лишь хотела, чтобы ты услышал его точку зрения.

Внезапно он смотрит на Николь Виньи, словно видит ее в первый раз.

– Николь… ты кто?

– Тони, ради бога. Что ты хочешь сказать?

– Твои контакты в министерствах, в армии, в Германии, с приближенными де Голля…

– Я знакома со многими, это верно.

– Но есть что-то еще, ведь так?

За несколько недель до этой встречи ему пришлось услышать один комментарий, который он тогда воспринял как шутку, но теперь так не думает. В одном кружке некий человек, работавший во французском посольстве в Вашингтоне несколько лет назад, заявил, что Николь Виньи в действительности вовсе не Николь Виньи. И прибавил кое-что еще: работает на американские секретные службы.

– Тони, мне кажется, ты не в себе. Лучше вернуться к этому разговору завтра.

Николь разворачивается, собираясь уйти.

– Николь! Я по горло сыт недомолвками. Если ты сейчас уйдешь, больше не возвращайся.

Она в упор глядит на него.

– Чего ты добиваешься?

– Чтобы ты сказала мне правду. Твое настоящее имя – Николь?

Самая решительная женщина, которую он когда-либо знал, мгновение колеблется.

– Ты несправедлив, – говорит она. Разворачивается и выходит из отеля.

Он опустошен. Чувствует, что его предали. Ведь он всегда безраздельно доверял Николь, или как там ее зовут. Теперь он уже не знает, правда ли она что-то к нему чувствовала и искренне ли интересовалась его книгами, или это был способ получить еще один источник информации. Разочарование в Николь еще глубже погружает его в одиночество.

Он совсем не говорит по-английски и упрямо отказывается выучить хотя бы слово, потому что боится испортить свой французский, на котором пишет. Но диаспора французских эмигрантов многочисленна и к тому же богата. И она испытывает необходимость развлекаться, желает потерять чувствительность, чтобы забыть то, что оставлено позади. Пригласившие его люди устраивают банкеты и литературные вечера в честь этого человека, такого экстравагантного и забавного. Им невдомек, что ему нужно говорить, жестикулировать, вдруг начинать петь, показывать фокусы… все что угодно, лишь бы не наступала тишина, лишь бы не ощутить вокруг себя безмерную пустоту.

На одном из таких вечеров, на которых он спасается, к нему подходит журналистка, на десять лет моложе его, с прямыми светлыми волосами и глазами цвета летнего неба. Зовут ее Сильвия Гамильтон. Она превосходно говорит по-французски и ощущает внезапное притяжение к этому мужчине, полному загадок и сюрпризов. И он – в очередной раз – позволяет себя любить. Он не знает, влюблен ли сам в Сильвию Гамильтон, но делает вид, что это так. Тони любит любовь.

Его связь с Сильвией Гамильтон вновь заставляет его думать о Лулу, хоть он и не желает этого, хоть уже давно похоронил свои воспоминания.

Известия о ней его настигают. Порой приходится услышать разговор, в котором кто-то упоминает ее имя, а он изображает нейтрально-вежливый, почти скучающий интерес, однако не упускает ни единой детали. Кто-то говорит, что она снова вышла замуж, что меняет любовников чаще, чем содержимое гардероба. А еще – что она начала карьеру подающей немалые надежды писательницы.

Все эти годы он пытался понять, почему Лулу заводила стольких обманувших ее ожидания любовников и отвергла того единственного, который никогда ее не обманывал. Он припоминает, что однажды ночью поделился своими тягостными размышлениями со стариной Мермозом, когда оба они сидели в кабаке на Монмартре, пропахшем старыми газетами и абсентом, и его друг в ответ разразился своим знаменитым хохотом, от которого сотрясаются потолочные балки: «Да ты с ума сошел! Хочешь превратить любовь в докторскую диссертацию!»

Никакая диссертация не работала и в его отношениях с Консуэло. Быть может, потому, что встретились они слишком поздно – оба уже вышли из того возраста, когда запускают воздушных змеев.

Как только приходит новость о том, что Франция прекращает сообщение посредством трансатлантических лайнеров, Тони сразу же начинает о ней беспокоиться. Она живет на какой-то вилле на юге Франции с группой художников, по крайней мере, так она этих людей называет. Один из них – любовник Консуэло. Он даже и ревности уже не ощущает, скорее – жалость: ей постоянно необходимо быть предметом обожания и ощущать себя самым ярким цветком в саду. Они с ней не так уж сильно отличаются друг от друга: оба нуждаются в любви, но сами не способны к постоянству. Оба слишком любят любовь, чтобы не бегать за ней с сачком для ловли бабочек то в горку, то с горки. И оба обманываются: чем быстрее бегут за ней, стремясь поймать, тем больше она от них убегает. Эйнштейн, без сомнения, объяснил бы это законами магнетизма, поскольку то, что притягивает, в то же время и отталкивает. Чистая физика. Проклятая физика!

Работник крошечного почтового и телеграфного отделения отеля «Ритц» – щуплый человек с такими длинными усами, что их концы заворачиваются в трубку, как ковер. Тони отбивает телеграмму Консуэло. Потом еще одну. А на следующий день – еще. Он настойчиво велит ей, советует ей, умоляет ее… подняться на борт последнего корабля, который отправится из Бретани. В одних телеграммах говорит, что скучает по ней. В других – предупреждает, что в Нью-Йорке он должен сконцентрироваться на писательстве и им придется жить по отдельности.

Однажды утром, на рассвете, как раз когда он лег наконец в постель после ночи, проведенной за редактурой нового романа, где речь идет о разведывательном полете над Аррасом в дни, предшествующие военной катастрофе, в его номере звонит телефон. Раздосадованный, он берет трубку, и человек с рецепции отеля говорит, что не стали бы его беспокоить, если бы речь не шла о звонке из Европы с оплатой за счет адресата, и звонит графиня де Сент-Экзюпери.

Тони одним прыжком выскакивает из постели.

– Консуэло! В Нью-Йорке шесть часов утра!

– В Нью-Йорке всегда претендуют на экстравагантность.

Она умеет рассмешить.

– Консуэло, тебе немедленно нужно ехать сюда! Не будет больше ни виз, ни кораблей.

– После того как я неделями не получаю от тебя ни весточки, теперь ты хочешь, чтобы я все бросила и прибежала к тебе? Что с тобой случилось, Папуас? Ты заболел?

– Черт возьми, Консуэло! Все гораздо серьезнее.

– Так ты что, хочешь, чтобы мы снова съехались?

– Я разве об этом говорил?

– Уж и не знаю! Ты столько всего разного говоришь, что всего и не упомнишь! Вчера я закончила пугало в виде арлекина, по мотивам Пикассо. Ты будешь просто в восторге!

– Консуэло, ты же знаешь, что я тебя люблю, но не хочу жить под одной крышей с тобой и твоими друзьями.

– Тебе никогда не нравились мои друзья.

– Я тоже им не нравлюсь.

– А если я приеду в Нью-Йорк, где мне жить?

– Подыщу тебе комнату в том же отеле.

Поскольку в трубке повисает тишина, прерываемая лишь помехами на линии – проложенном по дну океана кабеле, Тони вздыхает. И несколько смягчает тон:

– Консуэло, я не знаю, какую долю своей личной жизни я должен оставить тебе.

– Долю? Я твоя супруга, а не ценная бумага! Ты что, станешь теперь бухгалтером?

– Верно, с тех пор как я работал в группе фоторазведки, я чаще использую расчеты. Но мне обидно слышать, что ты полагаешь, будто я хочу стать бухгалтером! В любом случае мои расчеты – выкладки астронома.

– Бухгалтеры, астрономы… это одно и то же.

– Какого дьявола это одно и то же? Что за странное рассуждение?

– Видишь, какой ты непримиримый?

– Консуэло! Ты даже еще не здесь, а мы уже спорим.

Еще одно подводное молчание, но на этот раз уже она смягчает тон и начинает говорить в такой манере, избежать влияния которой не удается никому:

– Папуас, это война во всем виновата, это она выбивает нас из колеи. Вот приеду в Нью-Йорк и приготовлю тебе чудесное лекарство от дурного настроения: настой шалфея на коньяке, который научил меня готовить один лекарь, мой друг.

– Лекарь, прописывающий коньяк? Хотел бы я оказаться его пациентом!

Оба смеются.

– Консуэло, я тут говорил с одним приятелем из посольства, чтобы тебе выправили документы. И я куплю на твое имя билет в судоходной компании.

– Так ты и вправду хочешь, чтобы я приехала?

– Но разве я тебе не об этом толкую?

– Да столько всего слышишь, что и не знаешь, чему верить! Сейчас я вешаю трубку, ведь собирать вещи – занятие утомительное. Думаешь, нам долго придется жить за пределами Франции?

– Кто знает.

Когда спустя несколько часов он входит в кафетерий, мэтр спешит навстречу ему в своем черном костюме и с напомаженной прической, чтобы проводить к столику четы Рейналов. Его издатель – совладелец компании «Рейнал и Хичкок», издающей его книги в Соединенных Штатах, – человек улыбчивый, а его супруга – женщина образованная, с ней ему всегда приятно побеседовать о театральной драматургии и романах.

В хорошее настроение Тони приводит вермут «Палантин», поданный с содовой и каплей биттера. Светский и непринужденный облик Рейнала не мешает его немного раскосым глазам внимательно изучать Тони, который пытается скрыть свое внутреннее смятение за гневной филиппикой против недопустимого поведения:

– Пару дней назад был я в одном ресторане, претендующем на утонченность, и там мне подали на десерт взбитые сливки с карамелью. Представляете себе, мадам Рейнал? Как же можно портить взбитые сливки липкой массой жженой карамели? В Испании как-то раз со мной случилось кое-что и похуже: на севере страны, где гордятся своей гораздо большей продвинутостью и развитостью, чем в каком-либо другом регионе страны, взбитые сливки заливают жженым сахаром, образующим твердую корочку. Можно ли вообразить большее варварство?

Женщина легонько кивает, не решаясь возразить. Муж наблюдает за этой сценой со своей обычной улыбкой, однако Тони ему не провести. Говорливость – не более чем дымовая завеса. Он уже наслышан о ночных похождениях своего автора, который развлекается на легкомысленных вечеринках, весьма далеких от центров политической жизни, он много пьет и гуляет до утра, а потом отсыпается в гостиничном номере.

Его новая книга уже на пути в типографию. Издателю оказалось совсем не легко заставить автора внести кое-какие изменения в «Полет в Аррас»[7]. История довольно сильная, но ему представляется, что пессимистические философские отступления снижают ее привлекательность для американской публики, желающей чистого действия и безупречных героев, которыми можно восхищаться. Но Сент-Экзюпери не был расположен идти на уступки. Рейнал толковал ему о предпочтениях американских читателей, а он упрямо твердил, что ему до лампочки, что скажет публика.

Рейнал хорошо знает тот материал, с которым работает. Писатели как артисты: вечно говорят, что им совершенно все равно, что там думает публика, да и коммерческую сторону издательской деятельности они презирают, однако, когда издатель за них платит, они хотят жить не в дешевом пансионе, кишащем тараканами, а в отеле «Ритц», да и аванс им неизменно кажется слишком скромным. По этой причине Юджин Рейнал помалкивает. Кроме всего прочего, он знает, что они хрупкие.

Издатель интересуется его новыми литературными проектами. Тони улыбается и держит паузу, гоняя по тарелке стручковую фасоль – гарнир к стейку, – будто собирается поведать о какой-то проделке.

– Есть у меня кое-что – несколько страниц. Черновики, конечно. Но это самое ценное, что у меня есть, мое сокровище. – Он делает драматичную паузу, а потом поднимает на них глаза. – Я работаю над итоговым своим сочинением.

– И о чем же оно? Это роман?

– Роман? Нет, я бы так не сказал. Это послание.

– Послание кому?

На лице Тони изумление – его спрашивают об очевидном.

– Послание человечеству. О долге, чести, добродетели…

Рейнал на секунду впадает в ступор, ищет подходящие слова. Людям нужны развлечения, а не проповеди.

– Чрезвычайно интересно!

Все трое молчат. Рейнал произнес свою реплику со столь преувеличенным энтузиазмом, что никто не поверил. Мадам Рейнал ловко уводит разговор в другую сторону.

Когда наступает время ликеров, официант открывает блокнот – записать заказы. Тони просит рюмку «Гран-Марнье».

Официант каменеет с недоумением во взгляде, сначала обращенным на него, а потом – на мадам, которая служит переводчиком.

– Боже ты мой, официант – и не знает, что такое «Гран-Марнье»! В Париже такого сию же секунду выставили бы за дверь!

Супруги Рейнал делают вывод, что речь идет о каком-то алкогольном напитке, и спешат попросить официанта, чтобы он перечислил все имеющиеся у них ликеры, но ни один из них не удовлетворяет Тони. Он замолкает и вперяет взгляд в свою пустую тарелку, словно разобиженный ребенок. Это, конечно, мелочь, но она разрушила очарование момента: они не во Франции. Франция осталась по ту сторону океана.

Другие борются в рядах Сопротивления, а он в это время – в Соединенных Штатах, гоняет лодыря и обедает в роскошных ресторанах.

Как и во многих других случаях, когда он в смятении, Тони вынимает из внутреннего кармана авторучку и начинает рисовать на белой скатерти какие-то бессвязные каракули. Один из этих рисунков, автоматически появляющихся из-под его пера, – кудрявый мальчик в мантии принца. А еще появляются деревья с ветвями, похожими на пружины, и поезда-муравьи, ползущие вверх по склонам остроконечных гор. Издатель с супругой краем глаза наблюдают.

Рейнала беспокоит, что этот талантливый человек разменивается на ночные развлечения и губит себя меланхолией, что он ударяется в метафизические дебри. Он смотрит, как тот увлеченно пририсовывает острые бородки и усы своим по-детски нарисованным фигуркам, и ему в голову приходит идея:

– Антуан, а почему бы вам не написать книжку для детей? Мы могли бы издать ее к Рождеству.

Тони поднимает тяжелый взгляд. Он сейчас погружен в работу над произведением максимальной интеллектуальной глубины, задача которого – зажечь огонек в том темном хаосе, в котором пребывает современное общество, за последние двадцать лет угодившее уже во вторую подряд мировую войну. А его издатель предлагает ему заняться детской книжкой!

Он продолжает рисовать, но чувствует, что от пальцев ног вверх по телу побежали мурашки, как в стародавние времена. Возможно, это и не столь безумная идея. У него появится шанс написать для того сына, которого у него никогда не было. Ему бы так хотелось иметь детей и тоннами покупать для них карамельки! Но это не так просто. Как говорить с детьми? Придется спросить у того ребенка, который спит, свернувшись калачиком, у него внутри. И говорит Рейналам, что подумает.

Он идет домой, засунув руки в карманы плаща. Шагает уже долго и понимает, что не знает, куда он идет. Нью-Йорк – город, где никто не гуляет. Днем мостовые заполнены автомобилями, а люди спешат по тротуарам, стараясь не столкнуться, всегда в какое-то точно определенное место.

Завернув за угол Четвертой авеню, в нескольких метрах впереди он замечает невысокую фигурку: маленький человечек, что движется медленно и в сумраке выглядит очень странно – вперед выступает огромный живот. Приблизившись, он понимает, что очертания фигурки искажает лоток, наполненный печеньем: он крепится к плечам двумя ремнями. А несет этот лоток мальчик с растрепанными каштановыми волосами; заметив потенциального клиента, он изображает на лице улыбку, вокруг которой разбегаются веснушки.

– Сэр, не желаете ли вафельных трубочек? Полдюжины за десять центов.

И поскольку этот недюжинного роста мужчина, с виду иностранец, смотрит на него с удивлением, мальчик повторяет свое предложение по-испански, с мексиканским акцентом своих родителей.

– Но, парень, сейчас же уже поздно. И холодно. Что ты здесь делаешь? – отвечает Тони на своем спотыкающемся испанском.

– Ищу людей, сеньор.

Тони изумленно поднимает брови. Семь миллионов жителей, а тротуары пустые.

– Никого нет.

Мальчик кивает, печально глядя на свой лоток, доверху наполненный хрустящими вафлями. Тони обводит его внимательным взглядом. Лет двенадцать. Одежка нищего, а зеленые глаза – глаза принца. Этот мальчуган, что ищет людей в холодном цементе большого города, кажется ему самым одиноким человеком на планете.

– А я люблю вафельные трубочки…

– Правда, сеньор? Полдюжины за десять центов…

– Я чрезвычайно прожорлив.

– Сколько желаете?

– Все.

И достает из бумажника две долларовые купюры, на которые мальчик глядит широко открытыми глазами. Тони распихивает по всем карманам бумажные кульки с вафельными трубочками и еще несколько вынужден взять в охапку, словно букет цветов.

– Ты живешь далеко?

– Далеко, сеньор.

– Я тебя провожу.

И тут на его глазах мальчик хмурится и делает шаг назад. Отстраняется, как те привыкшие жить на свободе животные, что не желают приручаться.

– Сейчас слишком поздно, чтобы ходить по улицам одному.

Мальчик хочет убежать.

– Погоди!

Как раз в эту секунду мимо проезжает такси, и Тони его останавливает.

– Ты когда-нибудь ездил в такси?

Парень отрицательно качает головой. Краешком глаза он смотрит на величественный желтый автомобиль с зеленым огоньком. Тони наклоняется к окошку и вручает таксисту полдоллара, чтобы тот доставит парнишку туда, куда он скажет.

Мальчишка, зажав под мышкой пустой лоток, со смешком, словно это игра, открывает дверцу и одним прыжком забирается на заднее сиденье. И смеется тому, что сиденья такие мягкие. Тони протягивает ему кулек с вафлями.

– На дорогу.

Мальчик даже не благодарит – у него манеры аристократа. И пока такси с мальчиком отъезжает, Тони задается вопросом: может, и вправду это заблудившийся принц?

* * *

Тони выходит из кабинета в халате гранатового цвета и с пачкой листов в руке и идет в гостиную, из которой доносятся совершенно невозможные звуки трубы. Ему представляется невероятным, что друзья Консуэло сходят с ума по этому Луи Армстронгу и его цирковой музыке. Войдя в гостиную, он замечает, что никто из присутствующих не обращает ни малейшего внимания на включенный на полную громкость патефон, сидя кружком вокруг Консуэло, которая раскидывает карты таро перед девушкой столь бледной, словно она всю жизнь купается в молоке. Он не выносит мошеннические игры такого рода. И думает, что Консуэло тоже не верит во все эти фокусы, но раскинуть карты таро или устроить спиритический сеанс ей представляется в высшей степени забавным.

– Консуэло, мне нужно, чтобы ты это прочла.

Кто-то властно шикает на него, требуя тишины. Тони сердито оборачивается к нему: неужто эти бездельники, которые пьют его же бургундское, будут затыкать ему рот в его собственном доме?

Консуэло на долю секунды отрывает глаза от карт.

– Дорогой, сейчас я занята. Позже расскажешь.

Тони так зол, что разворачивается и идет обратно в кабинет. Там он снимает с телефона трубку и набирает номер одного из своих друзей-французов, скульптора по фамилии Мартин, который отвечает невнятным со сна голосом.

– Мартин, хочу, чтобы ты послушал, что я написал.

– Антуан?

– Речь идет о фрагменте, когда мой герой попадает в сад…

– А завтра нельзя?

– Почему завтра? – удивляется Тони.

– Сейчас три часа ночи.

– Завтра! Разве я смогу ждать столько времени?

И начинает читать ровно с той строчки, на которой кудрявый мальчик с астероида Б-612, откуда он отправился в путь, рассердившись на одну высокомерную розу, которая считает себя чрезвычайно важной, видит перед собой целое поле роз. И он ошеломлен: ведь его роза уверяла его, что она единственная во всей Вселенной, а здесь перед ним тысячи одинаковых роз. И его охватывает безмерная жалость к его розе, всегда такой гордой, такой высокомерной. Возможно, только для того, чтобы скрыть свою беззащитность. Консуэло совсем как эта роза с астероида Б-612: капризная, гордая кокетка, такая непостоянная. Но он ощущает к ней, в те минуты, когда она не выводит его из себя, ту же нежность, которую чувствует и Маленький принц к своей розе-гордячке.

Мартин булькает что-то, говоря ему, что все очень хорошо, хотя в действительности он еще не проснулся и совершенно ничего не понимает. Тони вешает трубку, очень довольный вердиктом друга, как будто выслушал решение высокого литературного жюри. На самом деле читал он не сонному архитектору, он читал себе. Он подошел к той точке в своей жизни, когда уже не нуждается в признании других людей, как раньше, и мир вокруг интересует его уже в незначительной степени. Он, как и его Маленький принц, ищет планету, где мог бы быть счастливым, но не находит. Друзей, разделявших с ним воспоминания юности, уже нет: нет Мермоза, нет Гийоме, нет Пишоду… Он ходит кругами по пустой планете.

Из гостиной по-прежнему доносятся звуки посиделок Консуэло с ее свитой. Его порой раздражают ее любовники, которых у нее не хватает такта скрывать. Ей почему-то нужно выставлять их напоказ, хвастаться, словно цыганка – браслетами, позвякивая ими, как колокольчиками. Но не они вызывают в нем истинную ревность. Он знает, что их она не любит, что забывает о них с той же легкостью, с которой повсюду теряет свои веера. Ему жаль Консуэло, как жаль и себя самого. Они разменяли маленький бриллиант любви на тонну дешевых безделушек.

Глава 85. Нью-Йорк, 1942 год

Работа над текстом о маленьком герое, занятом поиском невозможного, движется к своему завершению. Предложенный издательством иллюстратор Тони не понравился, и он просит позволить ему самому изобразить для будущей книжки шарфы, барашков и небывалые пустынные колодцы, где вода рождается из ничего, просто оттого, что раскрутишь ворот. На несколько дней удается сбежать в загородный дом, где он живет с Консуэло, ее друзьями и, самое главное, с ее любовником. На этот раз тот приходится ему по душе. Они даже играют в шахматы. С книжкой дела ладятся, и когда он пишет, то вполне счастлив.

Но вдруг телефонный звонок или чей-то нежданный визит приносит новости, и мыльный пузырь лопается. Растет тяжесть в душе от раз за разом приходящих отказов на настойчивые просьбы, чтобы ему, пилоту самолета-разведчика, позволили вновь защищать Францию: после открытия фронта союзников против Германии такая возможность появилась.

В Вашингтоне он нервно расхаживает по огромному залу отеля «Шарм» с десятками составленных в угол стульев, пригодному скорее для свадебного банкета, а не для встречи политиков. Однако ординарец генерала Бетуара отчетливо дал понять, что беседовать им лучше подальше от любопытных глаз.

Бетуар – правая рука генерала Жиру, командующего реорганизованными французскими войсками в Алжире. В Соединенные Штаты генерал явился для организации поставок оружия.

Но коль скоро у самих французов между различными группировками наблюдается нешуточное напряжение, приходится соблюдать осторожность. Де Голль смотрит на Жиру как на еще большего врага, чем сами нацисты, поскольку считает, что его прежнее подчинение приказам правительства Виши, сдавшего страну немцам, есть не что иное, как свидетельство сотрудничества с врагом.

Уже несколько месяцев Тони добивается возвращения в армию. Повторяет свою песню про белого бычка еще и еще раз, и в Нью-Йорке, и в самых влиятельных салонах Вашингтона. А там его призывают стать голосом разума эмиграции, интеллектуалом, ведущим борьбу с войной речами и выступлениями, но он, к изумлению прагматичных американцев, от этой роли отказывается. Он упрямо стоит на том, что никого не имеет права учить морали, если сам не на фронте. И не будет призывать вставать под ружье, если сам не воюет.

Правда, он согласился написать текст и лично выступил с ним на радио. Его обращение, озаглавленное «Открытое письмо французам, где бы они ни находились», имело широкий резонанс. Это была пламенная речь о том, что для всех французов назрела настоятельная необходимость отложить свои разногласия и выступить единым фронтом: «Мы должны вести себя бесконечно скромнее. Наши политические дискуссии – это дискуссии призраков, наши притязания просто смешны. Мы не представители Франции. Мы можем только служить ей»[8].

Но даже эти слова, обращенные ко всем французам, и с той и с другой стороны были восприняты с огромным скепсисом. Голлисты, со штаб-квартирой в Великобритании, вознегодовали из-за того, что автор не счел их единственными законными представителями Франции. Они и есть Франция! И обвинили Сент-Экзюпери в поддержке коллаборационистов – правительства Виши и их постыдной капитуляции.

В штабе войск союзников, где ведущая партия принадлежит Соединенным Штатам, ему говорят, что для военной службы он не подходит по возрасту. Что все обследования и медицинский осмотр свидетельствуют о том, что здоровье у него хрупкое, емкость легких недостаточна, а мобильность правого плеча существенно ограничена. Военные советники из группировки де Голля отказывают ему в поддержке, считая фашистом, шпионом, марионеткой на службе у германофильского правительства Виши. Он рисковал жизнью, сражаясь за родину, видел пролетавшие в сантиметрах от кабины своего самолета пули, но это никого не волнует. Пропаганда утверждает, что спаситель Франции – де Голль, пусть даже он и сидит со своей свитой в Лондоне. А на спасение разгромленной Франции, словно под копирку повторяя Первую мировую, вынуждены отправиться все те же американцы. Но у пропаганды свои правила. Свои правила и у де Голля: ты либо с ним, либо против. Сент-Экзюпери – враг Франции, потому что враг ему. Великие лидеры именно так и должны поступать, чтобы быть великими. Ему же думается, что лозунг «Цель оправдывает средства» – один из самых презренных в истории человечества.

Наконец в зал входит генерал Бетуар, очень серьезный. Как только покончено с подчеркнуто вежливым приветствием, Тони разворачивает перед ним свою тираду: он желает сражаться за свою страну, он слышал, что реорганизован его отряд воздушной разведки II/33, и хотел бы вернуться туда, он может предложить опыт и стойкость. У него готовы аргументы и ответы на все трудные вопросы, которые только может задать генерал о его возрасте, физических ограничениях в связи с состоянием здоровья или умении пилотировать истребитель. Однако генерал всего лишь просит у него сигарету и неторопливо закуривает.

– Я лично подпишу ваше ходатайство, вы будете направлены в алжирский гарнизон как повторно призванный на службу офицер.

Много месяцев он рассылал письма десятками, он прошел несколько медицинских комиссий, ходил на скучнейшие коктейли, чтобы встретиться с влиятельными французами и американцами, и ровным счетом ничего не добился. И вот за одну минуту генерал Бетуар повторно его призывает и отправляет на фронт. Кругом царит хаос.

Вернувшись в Нью-Йорк, он первым делом берет такси и едет в магазин военного снаряжения. Купить форму пилота Военно-воздушных сил Франции оказывается далеко не простым делом. Тони обходит три самых престижных магазина военторга на Манхэттене, но ничего не находит. Выслушивает предложения сшить форму на заказ, но на это нет времени.

Заходит в отель «Континенталь» и начинает обзванивать тех друзей, кого будил по ночам, зачитывая им куски из новой книги. Адвокаты, физики, преподаватели истории. У них у всех чуть не выскакивают из орбит глаза, когда неистовый голос Сент-Экзюпери, с тем нетерпением, что подчас прорывается в нем по самым различным поводам, гремит в ухе вопросом: где в Нью-Йорке максимально быстро можно купить офицерскую форму военного летчика французских ВВС? Слышит этот неожиданный вопрос и Дени де Ружмон, однако его связи с артистическим миром наводят его на мысль: а не поискать ли у портного, что работает на «Метрополитен опера».

Ружмон и Тони договариваются встретиться прямо в мастерской портного, в распоряжении которого целый склад сундуков, забитых экстравагантными костюмами с самыми неожиданными характеристиками. Портной, сухопарый и хрупкий на вид, обладает удивительной памятью. Из-под трех баулов он немедленно вытаскивает вместительный чемодан. И извлекает оттуда синего цвета военную форму, подходящую по размеру его клиенту. На ней отсутствуют пуговицы с гербом французской армии, а перебор с галунами вызывает в памяти униформу консьержа люксового отеля. Но Тони страшно рад. После небольшой подгонки по фигуре он выходит из мастерской, чувствуя себя генералом.

Когда он наконец добирается до своей новой квартиры на Бикам-Плейс, наступает время ужина, а дом звенит аккордами. Консуэло купила арфу.

– Я и не знал, что ты умеешь играть на арфе.

– Не умею. Но мне всегда хотелось иметь арфу.

– Ага…

Консуэло отрывает глаза от инструмента и останавливает взгляд на нем.

– С какой это стати ты в форму вырядился? Идешь на маскарад? Возьми и меня! Обожаю маскарады!

– Я возвращаюсь в свою разведгруппу, она дислоцирована на севере Африки.

Консуэло снова кладет руки на арфу и пытается сыграть несколько нот.

– Папуас, а почему тебе нужно идти на войну?

– Это мой долг.

– Война – дело молодых.

– Что за идиотская мысль! У молодых вся жизнь впереди, зачем им ее гробить? На войну следовало бы отправлять исключительно стариков. Гораздо более справедливо.

– Тебя как будто твоя жизнь уже не интересует.

– Не могу я больше сиднем сидеть в этом городе. Я чувствую, что просто гнию изнутри. Мне нужно уехать.

– Вечно ты уезжаешь, Папуас.

Он замечает, что в глазах Консуэло заблестели слезы. Он гладит ее по головке.

– Мне так жаль, что не смог стать тебе хорошим мужем.

– Ты так говоришь, словно быть мужем – это профессия.

Оба улыбаются.

– Через три дня я отплываю.

– Постараюсь выучиться играть на арфе до твоего отъезда. Хочу проводить тебя концертом в исполнении арфы, который прогремит на весь Нью-Йорк! Мы пригласим всех! Тебе нужно было предупредить меня заранее! Мясной пирог с портвейном в «Фальконе» заказывают за неделю!

На его глазах Консуэло бежит к телефону – делать свои сумасбродные заказы. И ровно то, что частенько его так раздражало, сейчас наполняет душу нежностью.

Когда три дня спустя он поднимается на борт трансатлантического лайнера, ему кажется, что он как Маленький принц: оставляет позади свою планету, покидает свою розу. Жить рядом с ней и не ранить руки о ее шипы невозможно, однако он не может не чувствовать и какой-то внутренней тревоги оттого, что больше не будет о ней заботиться. И спрашивает себя: его чувство к Консуэло – это любовь? Все словари до единого терпят фиаско, когда ей нужно дать определение, которое не станет кучкой мертвых слов.

Глава 86. Алжир, 1943 год

Со времени его последнего посещения Алжира прошли годы. И вот он снова сидит в скромном кафе, где американские офицеры курят кальян, и, прислушиваясь к их идиотскому смеху, делает вывод, что в трубке кальяна далеко не один табак. Глядит на кривую улочку, где продаются ковры, яркие специи в объемистых мешках, бабуши из козьей кожи, корзины и всякие безделушки. Треща как сорока, торговец пытается всучить кучке британских моряков циновки. Они торгуются, а он театрально вздымает руки и возлагает их себе на голову, на потеху матросам, которых ни в малейшей степени не интересуют циновки. Но они, что очень возможно, их таки купят – из чистого удовольствия сбить цену наполовину, не подозревая о ритуале торга, с самого начала точно просчитанного продавцом.

Он пьет кофе. Его мало, всего один глоток: напиток очень крепкий, ведь воды в здешних краях маловато. Можно его разбавить парой капель верблюжьего молока.

Крутит в пальцах чашку, над которой вьется парок, уплывая в жаркое небо города. И думает, что Консуэло пришла бы в ужас от того, насколько грязная скатерть лежит на его столике, от темного налета на стенках чашки, которую, скорей всего, после предыдущего клиента всего лишь протерли грязной тряпицей. И вот он помешивает кофе, пить который вообще-то ему вовсе не хочется.

В Нью-Йорке он мечтал вновь сражаться за Францию и просил направить его в воздушную разведку – летать на самолетах, которые щелкают фотоаппаратами, а не бомбы кидают. Но все выходит не так, как в его мечтах, хотя ему и удалось получить назначение в отряд аэрофотосъемки на севере Африки и даже успешно пройти обучение пилотированию на этих мудреных «Локхид P-38 Лайтнинг», пятерку которых американцы выделили их подразделению. Высокоскоростные самолеты с более чем двумя сотнями разных приборов и индикаторов, ларингофонами для внутренней связи, кислородными масками и с узкой, как гроб, кабиной пилота. Самолеты еще не доведены до нужной кондиции: в ходе тренировочного полета один из лучших пилотов эскадрильи разбился насмерть. Мысли о собственной гибели его не тревожат, но смерть других летчиков выбивает почву из-под ног.

Он улыбается, вспоминая о своем первом задании. Изматывающий шестичасовой перелет на высоте девяти тысяч метров над Средиземным морем, с отрицательной температурой за бортом, цель которого – пролететь над тщательно охраняемыми объектами на не оборудованном орудиями самолете. Он и глазом не моргнул, заметив салют, устроенный в его честь немецкими батареями, расположенными на Сицилии, Корсике и Сардинии, однако, когда снова увидел с воздуха французский берег, сердце в груди перевернулось. Ощутил счастье возвращения домой. Марсель с девяти тысяч метров – поселок рыбаков. Задание состояло в фотофиксации заводов и логистических центров противника, однако он отклонился от маршрута, чтобы пролететь над родными ему местами в окрестностях Лиона. Там, на невысоком холме, стоит в Сен-Морисе дом, где прошло его детство, навсегда ставшее убежищем. Летел он слишком высоко, но даже и так ему казалось, что может разглядеть за домом березовую аллею. Именно там, вечер за вечером, он изо всех сил крутил педали велосипеда, к которому, воспользовавшись помощью старшего двоюродного брата, проволокой прикрепил простыню. Думал, что если развить достаточную скорость, то самодельный парус сможет оторвать его от земли и он полетит. Аге – потерянный рай.

Один пролет, потом еще один: он качается, словно на качелях, над землей, где когда-то был счастлив. Ему и в голову не пришло, что американские офицеры, проявив фотоснимки автоматической фотокамеры, нахмурятся, получив, кроме изображений аэродромов и заводов, целую серию никому не нужных снимков безвестного небольшого замка.

При следующем вылете на задание в одном из моторов возникли технические проблемы, пришлось разворачиваться. Полоса на аэродроме в Ла-Марса – временная и довольно короткая, метров пятьсот. Пилотам дано указание включать гидравлические тормоза еще до приземления, чтобы в момент касания земли они уже работали, обеспечив остановку самолета в точно предписанном месте. Но вспомнил он об этом слишком поздно, когда самолет уже катил по полосе. И, несмотря на все его усилия, самолет выкатился за полосу, угодив в виноградники. Результат – повреждение крыла и поломка шасси.

Командир отряда, американский полковник, поднял крик до небес. Он-де по горло сыт этими французскими разгильдяями, что без конца и края друг с другом спорят, но, судя по всему, все они незнакомые с дисциплиной авантюристы. А когда он обнаружил в личной карточке пилота, что возраст этого Сент-Экзюпери на тринадцать лет превышает возраст, установленный регламентом для пилотирования самолетов данного типа, то приказал вызвать этого беспечного летчика к себе.

Тони предстал перед ним с присущим ему видом мальчишки-шалуна. Некоторых людей такая мина трогает; других – выводит из себя. Американский полковник принадлежит ко второму типу. Для начала устроив ему страшный разнос, который Тони выслушал, вытянувшись по стойке смирно, он издал поселившийся теперь у него в кармане приказ, что прозвучал приговором: исключен из группы и откомандирован в Алжир без определения места дальнейшего прохождения службы. Другими словами, отправлен в никуда. В столице Алжира он уже побывал, сойдя на берег по трапу прибывшего из Америки лайнера, и провел здесь несколько тягостных дней: тусклый, с весьма скудным снабжением город, в котором еще и трудно дышать из-за постоянных склок приверженцев и противников де Голля.

Наказание видится ему чрезмерным. Каждый день случаются разные происшествия с повреждением машин. Они что, не знают, что такое авиация?

Он был бы согласен с временным отстранением, и даже, если уж так надо, его могли бы понизить в звании, лишив одного из галунов офицера – подумаешь, несколько золотых полосок на рукаве. Но наложенный запрет сражаться за свободу видится ему не взысканием, а местью.

Альтернатива такая: либо как пария, без дела и друзей, торчать до конца войны в этом кишащем интригами алжирском болоте, либо вернуться в Нью-Йорк, где к нему относятся с должным почтением как к знаменитости, где к его услугам ростбифы и омары, где устроители первоклассных вечеров и вечеринок оспаривают друг у друга право его пригласить. Тони продолжает помешивать давно остывший кофе.

Он делает вид, что пока не принял решения, хотя знает, что в Нью-Йорк не вернется. Он предпочтет страдать в грязной реальности Алжира, нежели жить в искусственном блеске Манхэттена.

Глава 87. Алжир, 1943 год

Тони пишет письмо матери, расположившись в гостиной алжирского «Французского клуба», месте, отмеченном провинциальной элегантностью бархатных штор и мягких диванов, где он с каждым разом чувствует себя все более неуютно. Рассказывает ей о той токсичной атмосфере, в которой приходится жить.

Деление французов на сторонников правительства Виши, послушного Берлину, и последователей де Голля здесь ощущается намного острее, чем в Нью-Йорке. Де Голль терпеть не может англосаксов, не хочет, чтобы они возглавили освобождение Франции. Но и со стороны американцев тоже есть сильное предубеждение к французам и к их армии, которую они считают сумбурной, неспособной договориться даже между собой. А жара превращает ненависть в липкий плавленый сыр, облепляющий все и вся.

Тони замечает тень на своем столе и поднимает голову. Это Вуарен, директор «Ковчега», литературного журнала, любезно предложившего ему напечатать у себя его последнее произведение, «Письмо заложнику» – эмоциональное размышление о трагической несуразности войны, посвященное его другу Леону Верту, еврейскому пацифисту, попавшему в нацистскую ловушку во французской деревне в департаменте Юра.

– Месье де Сент-Экзюпери.

– Дружище Вуарен, присаживайтесь.

Тот остается стоять. Потеет. Нервно теребит в руках край своей шляпы.

– Видите ли… в общем, мы не сможем напечатать ваш текст.

– Как же так? Вы же сами меня о нем просили.

Тот опускает взгляд в пол.

– Редакционный совет счел целесообразным этого не делать.

– Но почему, не понимаю…

Вуарен поднимает глаза. Он намеревался просто передать решение совета и удалиться как можно быстрее. Но не может этого сделать.

– Видите ли, в чем дело. Был опубликован список писателей-патриотов, которые предпочли изгнание сотрудничеству с немцами. А вас в этом списке нет…

– Да знаю я этот список суперпатриотов де Голля! Меня нет в списке тех, кто уехал, и тем не менее я три года провел в Нью-Йорке. Это же абсурд!

– Мне это известно. Я испытываю к вам глубочайшее уважение и восхищение, однако в совете есть люди, которые придают чрезвычайное значение этому списку… На самом деле один из членов редакционного совета участвовал в его составлении.

Тут Тони обращает внимание на то, что за два столика от него компания офицеров и видных представителей французской колонии, ярых последователей де Голля, краем глаза следят за этой сценой. Чьи-то губы под тонкими напомаженными усиками расплываются в довольной улыбке. Тони чувствует, что внутри него что-то вскипает, встает и подходит к их столу.

– Стало быть, теперь составляются списки… Это все, что вы собираетесь сделать для Франции?

Один из мужчин, в сшитом на заказ костюме, на котором блестит золотая цепь карманных часов, в гневе встает.

– Мы собираемся сделать для Франции то, что вы, петенисты, не сделали: избавить ее от немцев, вместо того чтобы сдать ее им.

К нему присоединяется полковник по имени Кордье.

– Сложение оружия перед Германией стало величайшим позором нашей истории. Не понимаю, как у вас только совести хватает защищать этот акт предательства!

– Для вас, – яростно отвечает им Тони, – война – игра, в которую вы играете, попивая кофе. А я в 41-м был в Орконте. Видел, как нацистские танки утюжили поля в Арденнах. Видел, как умирали люди, много людей, видел, как из своих домов в чем есть бежали целыми семьями. Как же вы можете утверждать, что Францию подарили немцам?

– Петен ни в коем случае не должен был покориться немцам и сдать им Францию. Он предатель!

– Я, полковник, вовсе не петенист, как вы меня величаете. Я никогда не поддерживал правительство Виши. Никогда не аплодировал Петену, этот персонаж меня вообще не интересовал. А вы, разве вы ни разу не аплодировали тому, кого сами и называли великим маршалом Петеном, героем Вердена Первой мировой? Вы говорите, что я петенист, но я никогда им не восторгался, как совершенно точно делали вы, учитывая те многочисленные почести и награды, коими отметила его заслуги французская армия.

Военный в страшном гневе грохает кулаком по столу.

– Я не позволю вам обвинять меня в симпатиях маршалу Петену! То, что было тридцать лет назад, для нас не имеет значения. Он сдал Францию нацистам, и вы не менее жалки, чем он!

– Франция в 1941-м де-факто оказалась под немцами. Французская армия потеряла управление и была разбита на всех фронтах. Что могло служить альтернативой подписанию капитуляции?

– Альтернатива – спасение чести Франции, месье! – громогласно провозглашает полковник.

– Честь – громкое слово. Вы хотите сказать – выставить мирное население, вооруженное охотничьими ружьями, против военной машины Третьего рейха. Вы знаете, скольких жизней стоила бы эта ваша честь? Вы знаете, сколько детей осталось бы без отцов? Знаете, сколько было бы жертв и страданий?

– На войне всегда за победу платят страданием. Что значат какие-то потери, когда речь идет о спасении Франции?

Тони мотает головой.

– Насколько велики эти «какие-то потери» – сто человек, сто тысяч? Арифметика для измерения страданий непригодна. Нужно спасать каждого человека – по отдельности. Каждый человек – уникальное сознание, вселенная. Каждый индивид – целая империя!

– Вы ничего не понимаете ни в военной стратегии, ни в чем бы то ни было вообще. Умник какой нашелся, маменькин сынок!

Вскакивает еще один исполненный злостью капитан.

– Всем понятно, что вы намерены отстаивать честь маршала Петена и презренного правительства нацистов, засевшего в Виши! Дайте нам, истинным патриотам, спасти Францию, которую вы продали, как шлюху!

Вступают уже все. Все встают, у всех перекошены лица. Его называют фашистом. Отвечать ему уже не хочется, навалилась тяжелая, как гробовая плита, тоска, а еще воспоминания о его репортерской поездке в воюющую Испанию: там были семьи, где сыновья с оружием бросались на отцов, там соседи писали доносы друг на друга, требуя расстрела. Он поворачивается спиной, намереваясь уйти из этого клуба и больше не возвращаться.

Выходит на улицу, а в спину ему несется град оскорблений. Он размышляет над следующим парадоксом: на его «Полет в Аррас», который вышел в свет в Соединенных Штатах, был наложен запрет в оккупированной нацистами Франции и вето де Голля на территории так называемой «Свободной Франции» в Северной Африке.

Тони бродит по путаным улочкам Алжира, пережевывая слово «родина». От него во рту горечь. Патриоты готовы отдавать за свою землю жизнь, но готовы и убивать. Национальные гимны обладают для них силой гипноза, заставляя вставать по стойке смирно. Они его пугают.

Какая-то армия роботов.

Пациенты, что ожидают приема доктора Вимё в гостиной, которой также приходится выполнять функции зала ожидания, очень удивляются появлению там рослого француза, облаченного в военную рубашку поверх пижамных брюк, который громким шепотом сообщает доктору, что срочно нуждается в его внимании.

– Что-то срочное? – обращается с вопросом к нему дама с загипсованной рукой.

– Конечно, мадам! Прошу меня извинить! Мне необходимо кое-что показать доктору.

Когда голова доктора показывается в дверях кабинета, на его лице выражено неудовольствие.

– Сейчас не могу! Меня больные ждут!

– Доктор, офицеру срочно требуется неотложная помощь. Лично я не возражаю, чтобы его приняли без очереди.

Другие пациенты тоже не возражают.

– Вот видите, доктор? Ваши больные – люди сострадательные.

– Да вы ведь понятия не имеете, о неотложности какого рода идет речь! – сердито восклицает Вимё.

Окинув публику странным взглядом, Тони трясет рукой с зажатыми в ней листами.

– Мне нужно, чтобы доктор прослушал эти страницы. Как же я иначе узнаю, на верном ли я пути?

– Но… о каких страницах вы говорите? Вы больны или нет? – спрашивает мужчина в весьма преклонном возрасте. А другой потихоньку, повернувшись к сидящему на соседнем стуле, крутит пальцем у виска, показывая, что да, тот действительно болен, однако плохо у него с головой.

– Вы правы! Литература – болезнь! Это займет всего несколько минут. Вы все можете послушать!

Тони смотрит на сердитое выражение лица доктора. Сдается, складывает листочки и возвращается в комнату, которую доктор, его приятель, любезно предоставил в его полное распоряжение на то время, которое ему придется провести в Алжире.

Два дня назад, когда Вимё вернулся ночью после дежурства в больнице, Тони воспользовался случаем и затащил его в свою комнату – зачитать кое-какие фрагменты. Тот был измотан и в дурном настроении и, возможно, именно поэтому сказал, что на его ухо все это звучит как воскресная проповедь во славу некоего бога, только ему не понять – какой религии. Это Тони ничуть не обескуражило. Его бы больше огорчило, если бы тот сказал, что его герой, который распоряжается судьбой своих подданных в строгом соответствии с идеалами равенства и справедливости, показался бы ему элитарным и патерналистским. Хуже было то, что доктор высказал мысль, что такого рода правление не может не привести к авторитаризму, и вот тут-то Тони стал возмущаться. Одним прыжком, отбросив и едва не сломав, он выскочил из плетеного кресла, сидя на котором обычно пишет.

– Да как же вы все спутали – мораль с авторитаризмом! Разве аморален капитан, когда приказывает своей роте лечь на землю, потому что, если этого не сделать, их, как косой, срежет пулеметная очередь? – заявляет он.

– Да, но, начав приказывать… когда следует остановиться? – возражает Вимё.

– Речь идет не о приказах ради приказов! Я ведь имею в виду не высокомерие многих военных, которые полагают, что командовать – это как можно громче орать. Я говорю о величайшем смирении того, кто повелевает: он должен слушать своих людей, должен смотреть на них, понимать их, любить их больше самого себя. Важно только общественное благо.

Доктор Вимё, обессилев, в конце концов соглашается, признав его правоту. И ценность победы для него не умаляет даже то, что врач безудержно зевает и после третьего одобряющего кивка засыпает на стуле.

Вимё, занимавшемуся врачеванием, не раз приходилось наблюдать хрупкость человека, панический страх смерти, приводящий к самым крайним проявлениям эгоизма, отчаянье перед болью. Он понимает и даже разделяет это утопическое стремление к мировому правительству, долженствующему действовать поверх всех границ, несмотря на национальные, расовые и религиозные различия, но он думает, что этот совершенный лидер без единого нравственного изъяна, о котором мечтает Тони, принадлежит не роду человеческому, а исключительно литературе.

Тони сидит в своей комнате, занимаясь правкой рукописи, поисками верного пути в лабиринте слов, когда раздается стук в дверь. За дверью его старый друг по Нью-Йорку, артист, которого в шутку величают Ришелье. Тони воздевает руки и улыбается.

– Вот так сюрприз! В Алжир пожаловал Ришелье собственной персоной, вместо того чтобы блистать на Бродвее. Что ты здесь делаешь?

– Воюю, как и ты.

– Да я-то всего лишь лодыря гоняю в этой комнате. Хочу отдать за Францию свою жизнь, а они не хотят дать мне самолет. Как думаешь, справедливо?

Тут Тони замечает в его руке маленький кожаный чемоданчик, прямо-таки роскошный, и тотчас его узнает. Это тот, что однажды купила себе Консуэло! Ришелье улыбается.

– Это тебе из Нью-Йорка прислал некто, кто о тебе не забывает.

Тони хватает чемоданчик и торопливо, как дети свои рождественские подарки, его открывает. Внутри несколько книг, о которых он писал Консуэло, упоминая, что хотел бы их прочесть. А еще семьсот отпечатанных его секретаршей страниц с рукописными и надиктованными им заметками к той книге, что напоминает бесконечно длящееся размышление. Книга эта еще не получила окончательного названия, а временно зовется «Каид». Также там обнаруживается баночка с красной икрой, подернутой пленкой плесени, и бутылка вина из Бордо. И записочка от Консуэло, где она сообщает, что начала делать керамических зверюшек, вдохновившись средневековым бестиарием, купленным у букиниста на Пятой авеню.

– Нужно это дело отметить!

– Нет, Тони, не открывай бордоское. Прибереги для какого-нибудь особого случая.

– Какой еще особый случай тебе нужен? Разве не годится приезд безумца, что преодолел полмира с чемоданом, набитым исписанными страницами и икрой?!

И они опустошают эту бутылку, пока он своим глубоким и даже поставленным голосом зачитывает некоторые места из рукописей. А еще он говорит Ришелье о том, что уже несколько месяцев пытается через свои контакты добиться восстановления в отряде воздушной разведки.

– В Алжире борешься не с Гитлером, а с военной бюрократией.

Ришелье хочет узнать, в каком состоянии в Алжире светская жизнь.

– Да хуже, чем в самом распоследнем провинциальном городишке самого северного уголка Франции! Здесь думают, что признак хорошего тона – оттопыривать мизинчик, когда пьешь коктейль.

Но Тони не может не признать, что хоть большого желания выходить в свет у него здесь нет, однако одиночество невыносимо. И он принимает все приглашения на обеды, ужины и встречи.

Берет с собой колоду карт и развлекает народ. Рассказывает о своих полетах с авиапочтой, но вскоре убеждается, что людям наскучили старые истории – они жаждут свежих новостей с фронта.

– Один офицер, очень хороший мой знакомый, хлопотал через некоего подполковника, приближенного к де Голлю, в руках которого все нити. Однако ходатайство вернулось без удовлетворения, с его собственноручной пометкой: «Оставить без назначения».

– Ну и дела…

В эту минуту появляется еще один гость в сопровождении ассистентки доктора.

– Это я его сюда пригласил, надеюсь, что ты не против. Человек горит желанием с тобой познакомиться. Известный фотограф журнала «Лайф», только что приехал в Алжир, хотел тебя сфотографировать.

– Слушай, Ришелье, мог бы вообще-то меня предупредить… Вам придется меня извинить. Я ведь наполовину в пижаме!

Джон Филлипс высок, строен и прекрасно говорит по-французски.

– Для меня еще бо́льшая честь – быть принятым так по-домашнему.

В глазах Филлипса знаменитый писатель, погруженный в маразм своих прошений, утонувший в плетеном кресле, – медведь, запертый в клетку для воробьев.

– Если вы пришли за фото героев войны, то явно оказались не в том месте. Я в данный момент отстранен от войны – я на каникулах.

Разговор постепенно оживляет Тони.

– Знаете что? Могу приготовить для вас коктейль собственного изобретения. Я ему даже имя еще не придумал.

Тони снимает с полки бутылку мускатного вина и бутылку водки. Смешивает то и другое и на маленькой спиртовой горелке, на которой кипятит себе чай, подогревает этот напиток, а потом разливает по чашкам.

– Предложите тост, – просит он фотографа.

И Филлипс чувствует на себе взгляд больших лягушачьих глаз хозяина. Тот проверяет его на догадливость.

– Давайте выпьем за любовь!

Тони кивает.

– Выпьем!

Отпивает из своей чашки хороший глоток и снова смотрит на фотографа.

– Скажите-ка мне вот что. Как бы вы определили любовь?

– Но я всего лишь фотокорреспондент, который изредка пишет телеграммы для прессы. А вы писатель! Дайте свое определение.

– Но я вас первый спросил…

Тони никогда не отступает от однажды заданного вопроса. Филлипс улыбается. Игра ему нравится.

– Описать любовь я не смогу, это слишком сложно. Но я могу дать определение от противного: если нечто можно объяснить словами, то это не любовь.

Тони на несколько секунд умолкает, фотограф ждет его вердикта. Тот ударяет рукой по столу, а потом вновь поднимает стакан.

– Мне нравится! А знаете, Филлипс, в юношеские годы я начинал писать стихи, но бросил и больше к этому не возвращался. Это было похоже вот на что: как будто клеишь в альбом свежие цветы, а когда открываешь его через несколько дней – там лишь засохший мусор. Вы когда-нибудь по-настоящему влюблялись?

– Ну да. Целых три раза.

– А ты, Ришелье?

– Думаю, что больше ста.

– Вы счастливчики! А я всего полтора.

Тони не желает шире приоткрывать эту дверь и возвращается к своим жалобам на образовавшийся у него застой в военных делах.

– Я очень коротко знаком с одним полковником главного штаба США в Северной Африке. Он работает помощником генерала Икера, – сообщает Филлипс.

– Главнокомандующего?

– Да. Или я его очень плохо знаю, или должен усомниться в том, что его оставит равнодушным француз, который жаждет сражаться за свою страну против нацистов.

Через десять дней на его имя по адресу места жительства доктора Вимё приходит официальное письмо из штаба союзных войск в Северной Африке:

«Вы восстановлены в составе Четвертой группы Отряда воздушной фоторазведки, однако, принимая во внимание ваш возраст и состояние здоровья, вам разрешено произвести максимум пять боевых вылетов, после осуществления которых вы будете переведены в резерв в звании подполковника со всеми положенными этому званию регалиями». Письмо подписал не кто иной, как генерал Ира Икер.

Тони выскакивает из плетеного кресла, бежит через весь дом, мимо гостиной, которую его друг доктор использует как приемную частной клиники, и врывается во врачебный кабинет, к ужасу пациентки, которая лежит на смотровой кушетке обнаженной по пояс и сопровождает его вторжение громким воплем. Вимё разозлиться не успевает. Тони кидается ему на шею и чуть ли не сбивает с ног.

Глава 88. Корсика, 1944 год

Лето в Бастии, на юге Корсики, жаркое, а солнце – ослепительное. Но все же ему нравится носить кожаную куртку авиатора и солнечные очки в золотой оправе. Этому он научился, когда был почтовиком: если ты пилот, то пилот при любой погоде. Он направляется к строению, где размещается офицерский клуб IV группы фоторазведки. Как раз то самое место, где после восьми месяцев простоя в Алжире он и хотел оказаться. Попасть сюда стоило ему неимоверных усилий. И тем не менее никакой эйфории. Он одержал победу в личной войне, но теперь начнется война настоящая, война с улыбками на юных окровавленных лицах, с родителями, которым не суждено увидеть своих сыновей.

Он там, где, как он думает, и должен быть, но счастья не ощущает. Ни один приличный человек не может быть счастлив на этой войне.

Вспоминается далекая ночь в Париже, ближе к рассвету: они стоят на набережной, опершись локтями о парапет, глядя, как течет Сена, и сердце охватывает эта невнятная рассветная печаль, когда рождающийся свет растворяет призрак ночи смеха и вина. И тогда он спросил у Мермоза, счастлив ли тот. Мермоз обернулся к нему, как делал всегда, чтобы заглянуть в глаза со свойственной ему серьезностью, от которой сжималось сердце: «Конечно, нет! Это была бы трагедия. Когда ты счастлив – тебе больше не за что бороться». Ему так не хватает Мермоза и Гийоме. Мир без них стал пустыней.

Когда он подходит к беленому дому, в котором размещаются офицеры, навстречу ему выбегает ординарец с сообщением: у него гости. Имя визитера называть излишне. Аромат «Шанель» говорит сам за себя.

– Привет, майор.

– Николь! Ты всегда знаешь, где меня найти. – И вдруг хлопает себя по лбу, словно только сейчас догадался. – Так мое направление в Бастию – твоих рук дело, так ведь?

Она загадочно улыбается.

– Ты меня переоцениваешь.

Они выходят на улицу и идут гулять по проспекту, обсаженному миндальными деревьями.

– Ты пришла мне сообщить, кто ты такая?

– Антуан, это глупо. Я – это я. И моя любовь к тебе настоящая. Быть может, это самое настоящее, что есть в моей жизни.

– В таком случае все остальное в твоей жизни – ненастоящее?

Оба останавливаются и смотрят друг другу в глаза.

– Черт побери, Николь, а я уже начинал любить тебя.

– Что ж, это не так плохо.

– Не могу я любить того, о ком я не знаю, кто он. Того, кто то появляется, то исчезает. Это делает и Консуэло, но ее-то я всегда знаю где найти: с этими ее пустомелями-артистами.

– Тебе давно уже следовало оставить эту женщину.

– Ты вот никогда не хотела развода с мужем. Кстати, он настоящий муж или прикрытие для твоей работы?

– Я не шпионка. Или не в полном смысле шпионка.

– А кто же в таком случае?

– Я женщина, которая помогает своей стране.

– Николь, ты просто какая-то шкатулка с секретами.

– Все мы такие. Человек без секретов никому не интересен.

– Я знаю, что ты не можешь ответить на большое число вопросов, но я прошу тебя ответить мне всего на один и ответить честно, потому что для меня это очень и очень важно.

– Идет.

– Для тебя действительно имели значение те страницы из «Земли людей»?

– Это лучшее, что ты написал.

– И тебе действительно было интересно, когда я читал тебе книгу, которую я пишу, хотя и урывками?

– О цитадели? Без сомнения! Там такие мощные образы!

– Пожалуйста, пойдем сейчас ко мне на квартиру.

– Ты хочешь заняться со мной любовью?

– То, чего я хочу, вещь гораздо более интимная.

Когда они приходят в его комнату, в которой, как всегда, полный бардак, он откуда-то достает обувную коробку с рукописью «Цитадели».

– Над этим еще работать и работать, но я хочу, чтобы ты эти страницы сохранила. Это единственная важная вещь, которая у меня есть. А на войне ведь никогда не знаешь…

Она берет пачку бумаги и прижимает к груди.

– Антуан, я никогда тебе не врала.

– Ты никогда не говорила мне правду.

– Правда тоже вводит в заблуждение.

Тони берет ее за талию и прижимает к своему мощному телу. Она хочет что-то сказать, но раньше, чем начинает говорить, он ее целует. Он знает, что в одном поцелуе Николь больше правды, чем в тысяче ее слов.

– Работай дальше. Я еще вернусь – за продолжением!

– Я знаю.

Глава 89. Корсика, 1944 год

Он выполнил уже два боевых задания на самолете «Локхид P-38 Лайтнинг». Машина – настоящая молния! Новейший самолет-истребитель с раздвоенным хвостом и двумя мощными моторами по тысяче лошадиных сил в каждом. У тех «Бреге», на которых он летал над Пиренеями и пустынями, был всего один мотор в сто восемьдесят сил.

Но не все там замечательно: в кабине пилота, сделанной в форме пузыря, на высоте в девять тысяч метров царит полярный холод. При наборе высоты и при ее снижении острая боль пронзает его уже чиненые-перечиненые суставы. Большое тело жадно поглощает струйку кислорода, поступающую в маску, и порой он боится потерять сознание. На борту неимоверное количество аппаратов, за которыми нужно следить. Вчера он летал не куда-нибудь, а в самое настоящее средоточие немецких линий, но сам полет уже не доставляет тех переживаний, что раньше.

Он прогуливается по полосам, обставленным походными палатками и готовыми домиками, так уйдя в себя, словно в лесу. Подходит к «Локхиду» с открытым двигателем, куда до пояса залез какой-то механик – снаружи виднеются только его ноги в синем комбинезоне. Когда голова высовывается, Тони охватывает радость.

– Фарже, как же я рад тебя видеть!

На юном лице механика, до черноты перепачканном в смазке, расплывается широкая улыбка.

– Месье Сент-Экс!

– Фарже! Ты вылитый зулус!

Вдруг тот замечает знаки различия на воинской форме.

– Извините, месье. То есть я хотел сказать… Жду ваших приказаний, господин майор!

– Черт подери, Фарже, когда вокруг никого нет – к дьяволу эту воинскую галиматью. Я раздобыл себе форму в мастерской у театрального портного, который меня спрашивал, сколько галунов я пожелаю. Так что при желании я бы мог нашить себе галунов до середины задницы.

Оба смеются.

– Как дела, Фарже?

– Да без конца ходят разные слухи: то нацисты наступают, то нацисты отступают, то Гитлер заключил сделку с дьяволом… А сам я не могу рассказать ничего интересного, у меня все то же: я всего лишь ковыряюсь в моторах «Эллисон» и сражаюсь с противовращательными винтами.

Тони медленно кивает, как и всегда, когда приходится услышать нечто важное.

– А знаешь, Фарже, вот есть Главный штаб – они там собираются, раскладывают на столе карты, втыкают разноцветные булавочки и часами обсуждают. Но знаешь, чему я научился за это время? Что войну выигрывают хорошие механики, вот как вы.

– Вы всегда преувеличиваете! Я всего лишь гайки закручиваю.

Тони с нежностью глядит на этого солдатика их мастерских, худенького, с красивой улыбкой: он может рассчитывать только на медали пятен смазки, однако противостоит армии Рейха, оружием имея только разводной ключ. Тони убежден, что, если бы все французы, каждый на своем месте, с должным усердием закручивали свои гайки, как этот парень, немцы бы их никогда не одолели.

– Нет, Фарже, вы не гайки закручиваете. Вы замешиваете тесто.

Механик, не совсем понимая, что ему хотели сказать, смотрит, как майор удаляется по аэродрому, чуть раскачиваясь, как плохо загруженная тележка. И спрашивает себя, что делает такой человек, как месье Сент-Экс, на этой войне. А потом задается вопросом, что здесь делают все они.

Когда Тони входит в двери офицерской гостиной, два летчика из его группы, игравшие в шахматы, сразу же встают.

– Майор, как прошло со вчерашним заданием? Нам сказали, что буши пригласили вас на полдник.

Он озорно улыбается, собираясь им подыграть.

– Эй, парень! – кричит один из молодых лейтенантов официанту. – Притащи-ка майору хорошего виски.

Услышав голоса, из соседнего помещения выходит капитан, что читал там старую газету, и присоединяется к собравшимся. Потом появляется еще один офицер, из мастерских, и тоже подходит к ним. Входят еще люди, кружок растет. С сигаретой в одной руке и стаканом виски в другой Тони начинает рассказывать о вчерашнем вылете.

– Когда я был уже на подлете к озеру Анси, левый мотор начал кашлять, как простуженный старикашка. Сначала нечасто, а потом – настоящий грипп. Фюзеляж затрясся в какой-то бешеной пляске, того и гляди развалится на куски, и пришлось его заглушить.

– Пропащее дело – шкандыбать на одном моторе в глубоком немецком тылу; стоит только в такой момент засечь тебя немецкому истребителю и…

– Вот поэтому я и повернул к Альпам. Там авиабаз меньше, и я мог надеяться проскочить, хоть и на малой скорости, укрываясь в долинах. Нужно было пролететь через перевал Галибьер, потом через Мон-Сенис и выйти к морю.

Все согласно кивают.

– Но где-то я в Альпах заплутал. – Он пожимает плечами. – И вместо того чтобы вылететь к морю, я попадаю на какую-то равнину и вдруг, к вящему своему изумлению, вижу на другом ее конце большой город с чертовой уймой немецких взлетно-посадочных полос… Меня занесло в Женеву! Тут у меня в голове всплывает наша карта, в зале пилотов, где мы флажками отмечаем вражеские авиабазы: возле Женевы их столько, ни дать ни взять, а подушечка для булавок.

– Но как же так получилось-то! Женева – из тех городов, которые немцы больше других берегут, он со всех сторон прикрыт.

– Там же осиное гнездо!

– Ну вот я в него и залетел – прямиком на их кухню. Когда до меня это дошло, так пот прошиб. Но еще сильнее меня тряхнуло, когда я вдруг в зеркале вижу: за мной, в нескольких сотнях метров, черная точка – «мессершмитт». А я, значит, на одном моторе плыву над городом со скоростью черепахи. И говорю себе: «Ну теперь все, конец, мне крышка. Сейчас грохнет взрыв – и чао-какао». Закрываю глаза – и не спрашивайте зачем. Может, чтобы начинать привыкать к вечной жизни. Прошла секунда, две, три, пять, десять… Открыл глаза – а истребитель летит от меня! Я не сразу поверил, но так и было. Ну тогда я сообразил, в чем тут дело: издалека он принял меня за немецкий самолет и даже не побеспокоился ближе подлететь. Ему и в голову не могло прийти, что самолет союзников в открытую летит над Женевой – на низкой высоте, со скоростью воскресной прогулки поутру.

Его слушают, открыв рот. Все они рисковали жизнью в таких же или даже худших ситуациях, но майор Сент-Экзюпери умеет рассказывать так, что слушатели впадают в гипноз.

– Тогда я в том же темпе, не разгоняясь, и в том же направлении потихонечку так полетел к морю, а потом свернул сюда.

– Спасен!

– Пока еще нет. В шоке оттого, что я удрал, избежав сотен противовоздушных установок и истребителей, которые меня видели, но пропустили, я начисто забыл включить сигнал Friend or Foe, чтобы наши меня за своего приняли, и в Борго они чуть было не послали эскадрилью – сделать из меня жаркое. Пришлось связываться по радио, чтобы доложиться. Самым удивительным во всем этом было даже не то, что я прогулялся над головами немцев без единого выстрела в мою сторону, а то, что на базе смогли понять мой свежеизобретенный английский.

– Даже не верится!

– Так же отреагировали и офицеры информационной службы, когда я уже приземлился. Видели бы вы изумление на лицах двух капитанов-американцев! Один из них так широко разинул рот, что чуть жвачка не вывалилась. Но им пришлось-таки поверить, потому что камера сняла Женеву с высоты восьми тысяч футов – сувенир, можно сказать, почтовые открытки на память.

Слышится смех, хлопки по столу и тост за здоровье майора.

Идут недели, растут слухи о высадке десанта во Франции – том событии, что имеет шансы стать решительным ударом, окончательно преломляющим ход войны, которая с момента вступления в нее американцев радикальным образом изменилась. Немецкие войска уже сильно истрепаны на русском фронте, итальянцы переметнулись на другую сторону, повесив Муссолини, и вот спустя четыре года войны союзники завидели свет в конце тоннеля.

Тони выполнил больше, чем пять оговоренных боевых заданий, но убедить его остаться на земле нет никакой возможности.

Майор Гавуаль, опасаясь за его жизнь, с целью не дать ему летать, изобретает хитроумный план. Военнослужащих, ознакомленных с секретным планом в последней стадии разработки, который предполагает нанести решительный удар путем высадки десанта на пляжи Нормандии, увольняют с активной службы: если такой человек попадет в плен, то подвергнет риску всю операцию.

Два офицера разведгруппы, которые присутствовали на секретном совещании с высшим командованием, поскольку им предстоит участвовать в высадке десанта, отстранены от разведывательных полетов. Гавуаль приглашает их к себе в кабинет и просит сообщить майору Сент-Экзюпери кое-какие сведения на эту тему, чтобы и его на этом основании можно было отстранить от полетов.

В течение нескольких дней на авиабазе в Бастии можно было наблюдать, как два офицера пытаются заманить рослого майора в какое-нибудь укромное местечко, а он отмахивается от них и спешным шагом, даже бегом бросается в противоположном направлении, заткнув пальцами уши.

– Не хочу я ничего знать! Ничего я знать не хочу!

Глава 90. Корсика, 1944 год

Механик Фарже замечает, что по мастерским прогуливается майор Сент-Экзюпери, и приветливо машет ему рукой. Тот подходит с задумчивым видом, тем самым, который, за исключением редких всплесков активности в баре под воздействием американского виски, его никогда уже не покидает.

– Майор, я хотел бы кое о чем вас попросить.

– Ну конечно. Ведь на что-то да должны сгодиться эти абсурдные лычки. Хочешь, чтобы тебя освободили от какого-то вида работ? Или увольнение? Я могу переговорить с офисом компании.

– Нет-нет, ничего такого! Вы из тех, кто много читает и много путешествует, так что много чего знаете. Я хотел бы просить у вас совета.

– Фарже, эдак ты не далеко уйдешь. Все кругом просят денег, рекомендаций… никто уже не просит советов!

– Так вы… думаете, что это плохо?

– Думаю, что я худший советчик в мире. Но мне приятно, что ты мне так доверяешь. Итак, в чем же, по твоему мнению, может помочь такой старый летчик, как я?

– Видите ли, когда я был в Алжире, кислота из аккумулятора выплеснулась мне на руки, и меня отправили в военный госпиталь. Там я познакомился с одной медсестрой. Ее зовут Камилла.

Тони видит, что в глазах механика вспыхивает свет.

– Она дала мне лекарства и сделала все, что там требовалось с моими руками, а потом вернулась к моей койке. Не знаю почему. Взяла стул и села рядом со мной. Сказала, что родом она из одного городка в Бретани под названием Понт-Авен. А у меня есть невеста, знаете? Мы с Амандин с шестнадцати лет помолвлены. Мы с ней вместе росли в деревне, и ее отец покупал сыры у моего отца и продавал их на рынке. Амандин – просто чудо, я ее очень люблю. Когда война закончится, мы поженимся. Но только никогда раньше я с такой девушкой, как Камилла, не говорил. Если бы вы ее видели, месье Сент-Экс: вся в белом, улыбка на лице. Я почувствовал что-то… другое.

– Какое другое?

– Просто начисто забыл о боли в руках. Не мог перестать смотреть в ее глаза. Не мог, месье Сент-Экс, и все. Не знаю, может, с вами когда-нибудь что-то похожее тоже было.

– Много лет назад.

– Так значит, вы понимаете, что я почувствовал?

– Как будто весь мир остался где-то далеко-далеко и тебе до него нет никакого дела.

– Точно! Я забыл даже о том, что Франция оккупирована немцами! – И когда эти слова уже прозвучали, он вдруг понимает всю неуместность этого комментария, столь не вяжущегося с патриотическим настроем, которого требует от них высшее командование. – Нет, конечно, мне очень важна наша страна, майор…

Тони ласково глядит на него.

– Продолжай! Продолжай говорить о самом важном! Что случилось с твоей медсестрой потом?

– На аэродроме разбился самолет. Было много раненых, врачи стали кричать. Она быстро поднялась и ушла. Понадобились койки, и ко мне сразу же подошел доктор, померил у меня температуру, и, так как жара не было, он меня выписал. Почти что вытолкал меня с койки. Я искал Камиллу по всему госпиталю, но так и не нашел. Люди постоянно входили и выходили, подъезжали скорые, стояла страшная суматоха, никто ни о чем ничего не знал. Я ушел.

Двое мужчин смотрят друг на друга с притворной серьезностью.

– Однако вернулся.

– Вернулся!

И оба улыбаются с полным взаимопониманием, как старые друзья.

– В те дни, вы же помните, как оно тогда было, все превратилось в хаос. Я вернулся на следующий день с ней повидаться, но в госпитале все стояло вверх дном. Она сама меня увидела, ну и подошла. Сказала, что очень рада, что я вернулся, потому что пришел приказ на немедленную передислокацию и несколько грузовиков уже готовы тронуться. Тут ее начальница принялась ее звать, времени больше не было. Мы на секунду взялись за руки и посмотрели друг другу в глаза. Не знаю, как вам об этом сказать… я ощутил себя таким близким к ней, гораздо ближе, чем за все эти годы к Амандин. Я сказал, что мы могли бы писать друг другу, и она сказала «да», кивнув. Но я еще никуда не получил назначения – почти весь персонал тогда демобилизовали, а санитарам не назвали их новое место дислокации. Она было открыла рот, хотела что-то сказать, но тут прибежал капитан медслужбы, очень злой, потянул ее за руку и заорал, что грузовики сейчас же отправляются. Мне только и осталось, что смотреть, как она уходит от меня в круговерти этого переезда. И больше я ее никогда не видел.

Фарже умолкает, Тони тоже молчит. Оба молчат посреди шума военной базы, которая не спит никогда. А у этих двоих мысли витают далеко-далеко: они наблюдают за тем, как исчезает в водовороте войны девушка.

– Больше ничего не было. Когда кончится война, – начинает говорить механик, – потому что когда-нибудь, рано или поздно, но это закончится, если, конечно, эти спятившие немцы нас всех не перебьют, я вернусь в Перпиньян и женюсь на Амандин – она чудесная девушка и будет мне прекрасной женой.

– Фарже, ты попал в большую беду.

– Но ведь с Камиллой ничего и не было! Клянусь вам, я ее не тронул. Мы даже ни разу не целовались. Амандин не в чем меня упрекнуть.

Тони отрицательно качает головой и делает глубокую затяжку.

– Проблема в том, что это тебе будет в чем упрекать Амандин.

– Как это? Да она же святая!

– Брак – договор на всю жизнь, который подписывается, когда все еще внове, все впереди, но этот контракт действует и тогда, когда все вокруг тускнеет. Когда за долгие годы уже накопится рутина, у тебя, возможно, возникнет искушение перевести на милую Амандин свое разочарование. От того, что не стал искать эту возможную любовь, зародившуюся на войне. И на нее падет вина за все то, что могло бы быть, но не случилось, и ты начнешь отдаляться от нее, точить кинжал упреков. А Амандин ведь этого не заслуживает, верно?

– Конечно же, нет! Но ведь ничего этого не случится, потому что мне всего лишь нужно позабыть Камиллу, и все будет как прежде. И я обрету свою счастье с Амандин.

Тони снова мотает головой.

– Это было бы замечательно, но в этом-то и суть проблемы. Забвение – не в наших силах, Фарже. Ты никогда не забудешь свою очаровательную медсестричку, и, когда пройдут годы, это воспоминание, неподвластное износу повседневности, избавленное от ежедневных проблем и мелких неудач, останется нетронутым и даже идеализированным.

– Вы думаете?

– Воспоминания не стареют, Фарже, на них не появляются морщины, у них не отрастают животы, не начинается ревматизм. Я-то знаю. Много лет назад моя медсестра играла на скрипке. Мелодия эта звучит у меня в голове каждый день моей жизни. И я не скрою – она разрушила мою жизнь.

– А что с ней стало?

– Выскользнула у меня из рук золотой рыбкой. И после этого я уже никогда не был счастлив.

Оба замолкают – со взглядом, затерянном в той вселенной, где каждый остается один, такой далекой, что никто не может попасть туда вслед за ними. Он прощается с Фарже. Обхватывает его с двух сторон за плечи и крепко сжимает.

Уже поздно. На следующий день – боевой вылет. Генерал Икер позволил ему совершить пять вылетов, а будет уже восьмой. Его командир Гавуаль старается снять с него все возможные задания, и приходится быть начеку, чтобы требовать своего появления в общем графике. Он благодарен за то, что тот тревожится за его жизнь, но – на что она нужна, если он не будет летать?

Штурвал и педаль!

Тони предпочитает ужин за пределами части. В таверне с массивными деревянными столами и кувшинами красного вина он заказывает порцию кальмаров и кусок выдержанного козьего сыра, пахучего и острого. К его столу подходит хозяйка: седые, небрежно собранные в тугой пучок волосы, чистенький белый передник, обтрепанный по краям. Принесла бутылку каштановой настойки и стакан.

– Мы на вас надеемся, – говорит она, глядя на него усталыми глазами.

Он кивает. Эти слова означают, что война не лишена смысла, что они знают, за что сражаются.

Уже поздно, но идти домой ему не хочется. Здравый смысл говорит, что нужно бы лечь спать, чтобы выспаться, ведь завтра его ждет изматывающий многочасовой вылет: нужно сфотографировать зоны Анси, Шамбери и Гренобля. Однако есть и другая часть его мозга, и она просит его не спать, не упустить эту ночь.

Полбутылки каштановой настойки зажигает в желудке жар горячего котла и смутное ощущение нереальности. Он бродит по старинному городскому кварталу, проходя по узким улочкам с белеными домиками рыбаков и небольшими лавками, в этот час закрытыми. Но в одной из них горит свет, дверь распахнута, чтобы впустить внутрь ночную прохладу. Он останавливается. Внутри – горы бледно-золотистых цветов, и три работника в серых халатах трудятся, сплетая стебли.

– Что делаем, друзья? – спрашивает он с улицы, обращаясь к ним с долей панибратства, дарованной незнакомым людям, которые не спят в уснувшем городе.

Самый старший работник, с белыми, стриженными ежиком волосами, оборачивается к нему и поясняет, что они делают венки из сухих цветов.

– В это время?

– Когда тебе не хватает дня, приходится подсоблять себе ночью.

– А что это за цветы?

– А вы разве не узнаете бессмертники?

Поскольку Тони делает мину смущенного невежества, как ребенок, который затрудняется с ответом на вопрос учителя, мужчина машет рукой на дверь, приглашая его войти. Внутри – целые горы цветов весьма скромной красоты. Работники на минуту оставляют свое занятие и с улыбкой представляются. Их старший, с седой головой, поясняет, что это дикие цветы и они растут в полях Корсики, по всему острову.

– Это самый удивительный цветок на свете.

Тони смотрит на них, уложенные в деревянные ящики, и видит самые обычные цветы, ничем не примечательные, желтенькие, цвета соломы. Мужчина замечает его непроизвольный скептицизм.

– А знаете, почему их зовут бессмертниками? Потому что после срезки они никогда уже не завянут. И выглядят одинаково всегда.

Тогда Тони вновь переводит взгляд на эти цветы с внезапно проснувшимся интересом. Красота их скромна, но когда все другие, гораздо более яркие цветы умирают, эти остаются.

– Что ж, тогда они и вправду удивительны!

Он умолкает и снова погружается в раздумья. Сначала он не оценил цветок, потому что тот не так красив, как другие, а теперь узнает, что этот цветок единственный в своем роде. И вновь убеждается, что самого главного глазами не увидишь.

– Не могли бы вы позволить мне вам помочь?

Работники улыбаются – забавно. Впервые у них появился ученик в военной форме майора. Подают ему сноп цветов и тонкий шнурок. Ему никогда не приходило в голову, что однажды ночью в своем возрасте он вдруг начнет обучение мастерству флориста.

До рассвета остается всего ничего, когда он спускается к порту. Баркасы, привязанные напротив здания цеха рыбаков, покачиваются на волнах. По другую сторону причала разворачивается город: почти к самой воде сбегают домики, две башни церкви Святого Иоанна Крестителя взмывают над крышами. Везде разлита тишина, черные чернила неба постепенно синеют. Будто бы для него одного разыгрывается величественное театральное действо, и он садится на сложенную из камней набережную, намереваясь присутствовать при рассвете над Средиземным морем. Вот и оно – мандариновое солнце раннего утра! Он чувствует себя счастливым – ему посчастливилось попасть именно на эту планету.

И пока он шагает по городу, который уже начинает наполняться солнечным светом, улыбкой желает доброго дня и почтальону, и молочнику. И ощущает в душе детскую легкость бегущего в школу мальчишки.

Приняв душ, спозаранок он появляется в офицерской столовой и видит там только одного капитана, который пьет кофе, а на нем – пилотская кожаная куртка, как будто тот собрался на задание.

– Что ты здесь так рано делаешь, Тости?

– Да мы увидели, что дверь твоей комнаты открыта, а тебя там нет.

– Я делал венки из цветов.

Тости подозрительно смотрит на него.

– Но хоть немного поспал? Ты же, наверное, не в форме. А я готов заменить тебя, майор.

Тони подходит и кладет ему на плечо руку.

– Ты хороший парень, Тости. Но это мое задание.

Лето на Корсике блистательно. Солдат везет его на джипе на летное поле. В воздухе плывет аромат лаванды и розмарина, небеса окрашены библейской синью, каменные домики, попадающиеся по дороге на аэродром, утопают в бугенвиллеях, а через открытые окна доносятся запахи кофе и свежего сыра. Война – аномалия. Люди убивают друг друга даже в самые ослепительные дни.

Солдат из наземной службы помогает ему в тяжелой работе надевания двойного костюма. Поднять руки выше плеча, чтобы залезть в огнеупорное белье и термический костюм – настоящее мученье. Подъем на борт самолета с баллонами кислорода и радио, прикрепленными к этим рыцарским доспехам, в такую жару истощает все силы. А еще ведь нужно ждать как минимум десять минут проверки агрегатов и приборов, прежде чем можно будет взлететь. В кабину влезает механик с папкой в руках, а в папке – формуляр, где он ставит галочки:

– Ларингофоны…

– В норме.

– Давление масла.

– В норме…

Появляется еще один механик и просит у первого папку, чтобы закончить проверку.

Водворенный в пилотскую кабину, Тони, скосив глаза, узнает Фарже.

– А я думал, сегодня не твое дежурство.

– Теперь уже мое. Подача кислорода?

– В норме. Фарже?

– Слушаю вас, майор.

– В твоей голове все еще присутствует очаровательная медсестра?

– Каждую минуту.

– Знаешь что, Фарже? В течение долгих лет своих блужданий в небесах я наблюдал за птицами. Для них полет – дело бесхитростное, так что самый лучший авиатор, увешанный наградами, рядом с самой молоденькой ласточкой – всего-навсего неуклюжий ученик. У них многому учишься. Я видел стаи перелетных птиц, летевших над морем, да так далеко, что глаз их уже теряет. Маленькие хрупкие птички умудряются держаться в воздухе на тоненьких, словно проволочных крылышках над бесконечным океаном при сильном встречном ветре. И я всегда спрашивал себя: сколько же из них погибнет, пропадет в океанских волнах.

– Много, конечно же.

– Они не знают, долетят ли до другого берега, но в их птичьих головках пляшут образы солнца и горячего песка, и это, дружище Фарже, заставляет их лететь и лететь вперед.

Механик поднимает глаза от таблицы.

– Фарже, когда движешься за красивым миражом, это может завести в никуда, но дорога исполнена надеждами.

Оба секунду молчат.

– Месье Сент-Экс…

– Да?

– Будьте осторожны там, наверху.

– Знаешь что, Фарже? Если меня оттуда и собьют, я ни о чем не пожалею. Меня страшит термитник будущего и эта его этика роботов.

Он обводит взглядом двести приборов своего самолета и свои старые руки. Он выполнит свою миссию. Отправится на войну. Но войны он не понимает. На миг оборачивается к механику и произносит для него в ларингофон последние слова, прежде чем дать сигнал, что все в порядке и он готов к взлету.

– Я создан для того, чтобы быть садовником!

Фарже улыбается ему и закрывает кабину.

Полет длительностью три с половиной часа, до Гренобля. Союзнические войска, высадившись на пляжах Нормандии, открыли смертельную брешь в подбрюшье Третьего рейха. Зверь истекает кровью и пятится. Учитывая скорость, с которой изменяются линии фронта, сделанные им фотоснимки будут иметь пренебрежимо малое значение либо вообще никакого. Но это ему совершенно не важно, он не обидится, если снимки пойдут в корзину. Он выполнит свое задание, потому что в этом и состоит игра войны, шахматная партия, в которой отданные в жертву пешки оправдывает победа.

Солнце рассыпается ослепительным блеском по волнам. Теперь уже невозможно поведать Мермозу и Гийоме, что рева моторов у этих P-38 нет, есть только гудение шмеля. Этот полет может стать для него последним. Только отсутствие майора Гавуаля позволило благодаря его лычкам добиться того, что капитан, который распределяет задания, не вычеркнул его в последний момент из списка. Ему сорок четыре года. Его время пилота вышло. Он, конечно, мог бы купить себе легкий самолет и вылетать на прогулку по выходным, но одна мысль об этом его раздражает. Превратить авиацию в воскресный досуг кажется оскорблением его профессии. Ему говорят, что если оставить авиацию, то у него будет больше времени, чтобы писать. Он тяжело вздыхает под маской, и она запотевает. Они ничего не понимают. Писать – это уже следствие!

У него остается, это правда, его последний вызов: закончить книгу о цитадели, как называет ее Николь, ту книгу, что еще нужно как следует проредить, чтобы добраться до сути.

Термометр показывает тридцать градусов ниже нуля. Альтиметр – восемь тысяч метров. Далеко внизу рисуются очертания берега Франции. Несколько дней назад он написал матери. Она все еще крепкая женщина, работает волонтером – старшей медсестрой. Он очень просил ее: если когда-нибудь постучит в ее дверь Консуэло, ища пристанища, принять ее. Консуэло считает себя очень сильной, но она хрупкая. Его до глубины души трогает ее упорная вера в то, что она способна противостоять всему миру своими безобидными шипами.

Он немного снижается, чтобы видеть, как дышит земля. И вспоминает первый урок географии, который преподал ему Гийоме в том ангаре под Тулузой: три апельсиновых дерева, скрытый в траве ручей… Только это и важно.

Краешком глаза он замечает темное пятнышко слева от себя, и его сердце начинает колотиться. Пятно уменьшается. Он его заметил. Закладывает вираж, чтобы пристроиться в хвост. Идет за ним. Немецкий «мессершмитт».

Скрыться некуда – немецкий самолет слишком близко. Он его не видит, но знает, чувствует, что тот приближается сзади, растет. Выхода нет – прыгать с парашютом над морем невозможно.

Вдоль спины вырастает ледяной столб. Страх парализует. Его первое побуждение – выжать полный газ и попытаться оторваться, хоть он уже знает, что это невозможно, дистанция не позволяет. Уже нет. Немецкий истребитель слишком близко, идет на полной скорости. Он мог бы попытаться начать петлять и отчаянно рыскать в воздухе, но нет. Не хочет он быть мышкой, которая в ужасе драпает от кошки. Если таким должен стать финал представления, то он его примет. Если должен упасть занавес, так пусть падет. В конце концов он все равно падет. В тот решающий миг, когда все чувства обостряются ослепительной ясностью прозрения, что смерть – это всего лишь грань, а настоящий разгром – это страх. И в то мгновение, когда он уже свободен от сомнений, страсти отступают. Все приходит в равновесие.

Немецкий летчик уже почти на расстоянии выстрела. Уже кладет палец на боек двадцатимиллиметровой пушки MG.

В этот последний миг перед ним встает образ Лулу. Ее рыжие волосы, белая кожа, зеленые глаза. И тогда он вдруг прозревает. Он всю жизнь ошибался! А теперь видит эту ошибку! Он всегда думал, что самое важное – быть любимым, но теперь, в этот ключевой момент, осознает, что самое важное – любить. Любовь к Лулу озарила его жизнь. Как же ее ненавидеть! Никогда он ее не ненавидел, как бы ни притворялся, что ненавидит, он обожал ее и по-прежнему обожает. Столько искать любовь, рыть в ее поисках землю и только теперь понять, что она все время была у него на ладони: любовь, что нас спасает, не та, которую мы просим, а та, которую мы даем. Фонарщик это знал: подарок – не свет, а то, что ты его зажигаешь.

Тони слышит звук мотора немецкого истребителя. Он уже на расстоянии выстрела его пулемета. Он это знает. И чувствует позади извивающееся тело змеи, готовой влить в него свой яд. Это его судьба. Он отпускает штурвал и улыбается так мирно и спокойно, как не улыбался с самого детства, когда мама подходила к его кроватке подоткнуть одеяло. Настал его миг – миг ухода.

Желтая молния. Он не закричал.

Упал мягко, как слетает лист с дерева.

31 июля 1944 года в полдень майор де Сент-Экзюпери не вернулся на базу в Бастию, как ожидалось. Он не вернулся больше никогда. Его тело так никогда и не было найдено.

Глава 91. Тулуза, 1945 год

Редактор одной из тулузских газет, зажав в одной руке записную книжку, второй открывает дверь офиса уже закрытой компании «Эр Блю». В помещении все несет на себе печать упадка, новизной здесь и не пахнет. Постер с обтрепанными уголками сообщает: «Эр Блю: услуги по скоростной доставке авиапочтой. Для утренних почтовых отправлений в города, входящие в панель расписания полетов (Париж, Гавр, Лиль, Нант, Тулуза и Бордо), гарантирована доставка в тот же день. 2,5 франка за обычное письмо весом до 10 граммов».

Маленькая авиакомпания, как и многие другие, была вынуждена прекратить свою деятельность в связи с войной, и теперь в ее офисе остается лишь ее основатель, опытнейший в своем деле специалист. С утра он приводит все бумаги в порядок, а после обеда этот порядок нарушает. Его супруга, сидя в кресле, близко подносит к глазам свою работу – она вяжет крючком. Мужу ее совершенно нечего делать в офисе с тех самых пор, как три года назад компания прекратила свою деятельность, но он терпеть не может сидеть дома. Вот и ей приходится наведываться сюда по вечерам, чтобы не быть совсем одной.

– Месье Дора?

Усы его поседели, а костюм – пообтрепался. Но это он, Дора.

– Кто вы? Компания закрыта.

– Меня зовут Буффар, я журналист из «Эхо дю Миди».

– Что вам нужно?

– Полагаю, вам уже известно об исчезновении на Корсике авиатора и писателя Антуана де Сент-Экзюпери.

Дора не подтверждает и не отрицает этого. Только сверлит его своим неизменно пронзительным взглядом.

– Насколько мне известно, некоторое время он был наемным работником под вашим руководством.

– Он не был работником, он был летчиком.

– Произошла трагедия! – неискренним тоном восклицает журналист перед хмурым лицом собеседника.

– Мне нечего вам сказать.

– Но, – проявляет настойчивость журналист, – разве вас не трогает смерть этих пилотов в таком молодом возрасте: Сент-Экзюпери, Гийоме, Мермоз?

– Совершенно нет.

– Как же это возможно?

– Они сами избрали свою судьбу.

– Но даже если и так, разве вас не огорчает, что они так бездарно лишились своей жизни?

– Вы ж ничего не понимаете! – Дора со всей силы ударяет кулаком по столу, и карандаши подскакивают в воздух. Жена его на мгновенье переводит взгляд поверх очков и тут же снова сосредотачивается на своем вязании. – Вон отсюда!

Журналист уходит, а Дора встает под скошенным на него взглядом жены. Он идет к окну, складывает руки за спиной и внимательно изучает вечернее небо. Они уже не вернутся, но его долг – их ждать.

Жена подходит к нему.

– Дидье, я же знаю: ты оплакиваешь гибель твоих мальчиков.

– Быть может.

– И оно действительно того стоило?

– Каждый прожитый ими год равнялся десяти. Они победили свои страхи, побывали в удивительных местах, куда никто до них не добирался, они добивались того, что казалось невозможным, они жертвовали собой, чтобы люди в самых далеких уголках мира получали свою почту. Не знаю, стоило ли оно того, но кое в чем я уверен: их жизни были исключительными.

Эпилог. Бретань (Франция), август 1945 года

На плече у Фарже – парусиновый вещмешок с вышитым крылом самолета. Гражданская одежда кажется непривычной, и шерстяной пиджак даже вроде как трет, после пяти-то лет жизни в военной форме и комбинезонах. На секунду он останавливается у балюстрады каменного моста, перекинутого через узенькую, но бурную речку, прямо напротив водяной мельницы с огромным колесом, обсаженной цветами. Один из тех уголков, в которых хочется остаться навсегда. Надпись на мосту гласит, что он в Понт-Авене.

Пройдя несколько метров по первой же улице города мимо домиков с маленькими палисадниками, он нерешительно замедляет шаг. Останавливается перед веломастерской, и, пока он раздумывает, что же дальше предпринять, оттуда выходит хозяин, тряпкой вытирая испачканные в смазке руки.

– Пришлый?

– Точно так, месье.

– И что тебя сюда привело?

– Да вот, ищу одного человека. Девушку, во время войны она работала медсестрой. Зовут Камиллой.

Хозяин, возраст которого близок к пенсионному, но еще довольно крепкий мужчина, внимательно оглядывает парня с головы до ног, но рта не раскрывает.

– Вы ее случайно не знаете?

– Дочка каменщика, красавица.

Глаза Фарже загораются.

Мужчина показывает рукой на сарайчик, весь уставленный велосипедными рулями, рамами и колесами.

– Слушай, парень, мне нужен помощник. Скоро мне уже придется задуматься о том, чтоб оставить это дело.

Фарже обводит взглядом наборы разводных ключей, молотков и клещей, в абсолютном порядке разложенных на полках мастерской, и улыбается.

– Велосипеды чинить умеете?

– Во время войны я чинил те велосипеды, что летают.

Мужчина кивает.

– Я тут собрался кофе сварить. Почему бы вам не зайти на чашечку? Там и поговорим.

И когда Фарже переступает порог мастерской, ему вспоминается тот неуклюжий мечтатель-майор, который рассказывал ему о птицах. В это мгновение он бы очень хотел сказать ему: «Мой майор, я полетел».

Примечания

1

Имеется в виду парижская Национальная высшая школа изящных искусств. Здесь и далее прим. перев.

2

Город в западной (французской) части Марокко.

3

Кафе «Вьенуаз» («Венское») – одна из самых знаменитых кофеен Парижа.

4

НКТ – Национальная конфедерация труда – испанская конфедерация анархо-синдикалистских профсоюзов, коллективный член Международной ассоциации трудящихся. Образована в 1910 году в Барселоне.

5

«Добрый день» по-французски, по-португальски и по-испански.

6

В английском языке эта фамилия полностью совпадает с нарицательным многозначным словом hunt, среди значений которого «охота, гон, травля, поиск».

7

В русском переводе книга называется «Военный летчик».

8

В переводе Е. В. Баевской, цитируется по изданию: Антуан де Сент-Экзюпери. Военные записки, 1939–1944. М.: Прогресс, 1986. С. 109.

Content

Антонио Итурбе
В открытое небо

Глава 1. Аэродром Ле-Бурже (Париж), 1922 год

Глава 2. Расположение авиационного формирования под Истром, 1921 год

Глава 3. Париж, 1923 год

Глава 4. Расположение авиационного формирования под Истром, 1921 год

Глава 5. Аэродром Ле-Бурже (Париж), 1923 год

Глава 6. Истр, 1921 год

Глава 7. Госпиталь Вильмен (Париж), 1923 год

Глава 8. Истр, 1921 год

Глава 9. Фабрика Тюильри-де-Бурлон (Париж), 1923 год

Глава 10. Пальмира (Сирия), 1922 год

Глава 11. Офис фабрики Тюильри-де-Бурлон (Париж), 1923 год

Глава 12. Пальмира (Сирия), 1922 год

Глава 13. Офис фабрики Тюильри-де-Бурлон (Париж), 1923 год

Глава 14. Пальмира (Сирия), 1923 год

Глава 15. Офис фабрики Тюильри-де-Бурлон (Париж), 1924 год

Глава 16. 1-й истребительный авиационный полк в Тьонвиле (Франция), 1923 год

Глава 17. Крёз (глубинка Франции), 1925 год

Глава 18. Париж, 1924 год

Глава 19. Монлюсон (Франция), 1924 год

Глава 20. Париж, 1924 год

Глава 21. Аэродром в Монтодране (Тулуза), 1924 год

Глава 22. Париж, 1925 год

Глава 23. Барселона, 1925 год

Глава 24. Париж, 1925 год

Глава 25. Барселона, 1925 год

Глава 26. Тулуза, 1926 год

Глава 27. Касабланка – Дакар, 1926 год

Глава 28. Тулуза, 1926 год

Глава 29. Касабланка, 1926 год

Глава 30. Тулуза, 1926 год

Глава 31. Дакар, 1927 год

Глава 32. Кап-Джуби (Марокко), 1928 год

Глава 33. Касабланка, 1928 год

Глава 34. Рио-де-Жанейро, 1928 год

Глава 35. Кап-Джуби (Марокко), 1928 год

Глава 36. Буэнос-Айрес, 1928 год

Глава 37. Кап-Джуби (Марокко), 1928 год

Глава 38. Буэнос-Айрес, 1929 год

Глава 39. Кап-Джуби (Марокко), 1929 год

Глава 40. Анды (Чили), 1929 год

Глава 41. Кап-Джуби (Марокко), 1929 год

Глава 42. Баия-Бланка (Аргентина), 1929 год

Глава 43. Кап-Джуби (Марокко), 1929 год

Глава 44. Буэнос-Айрес, 1929 год

Глава 45. Кап-Джуби (Марокко), 1929 год

Глава 46. Бразилия, 1929 год

Глава 47. Кап-Джуби (Марокко), 1929 год

Глава 48. Кап-Джуби (Марокко), 1929 год

Глава 49. Буэнос-Айрес, 1929 год

Глава 50. Патагония (Аргентина), 1930 год

Глава 51. Буэнос-Айрес, 1930 год

Глава 52. База гидропланов на озере Бер (Франция), 1930 год

Глава 53. Буэнос-Айрес, 1930 год

Глава 54. Сантьяго-де-Чили, 1930 год

Глава 55. Озеро Бер (Франция), 1930 год

Глава 56. Озеро Бер (Франция), 14 мая 1930 года

Глава 57. Натал, 1930 год

Глава 58. Буэнос-Айрес, 1930 год

Глава 59. Буэнос-Айрес, 1931 год

Глава 60. Тулуза, 1931 год

Глава 61. Касабланка, 1931 год

Глава 62. Аэродром в Монтодране (Тулуза), 1932 год

Глава 63. Тулуза, 1932 год

Глава 64. Кап-Джуби, 1932 год

Глава 65. Касабланка (Марокко), 1932 год

Глава 66. Париж, 1932 год

Глава 67. Касабланка, 1932 год

Глава 68. Париж, 1933 год

Глава 69. Париж, 1933 год

Глава 70. Париж – Тулуза, 1933 год

Глава 71. Тулуза, 1934 год

Глава 72. Натал, 1934 год

Глава 73. Париж, 1935 год

Глава 74. Париж, 1935 год

Глава 75. Париж, 1935 год

Глава 76. Ливия, 1936 год

Глава 77. Дакар, 1936 год

Глава 78. Париж, 1936 год

Глава 79. Париж, 1937 год

Глава 80. Париж, 1938 год

Глава 81. Тулуза, 1939 год

Глава 82. Орконт (Франция), 1940 год

Глава 83. Орконт (Франция), 1940 год

Глава 84. Лиссабон, 1941 год

Глава 85. Нью-Йорк, 1942 год

Глава 86. Алжир, 1943 год

Глава 87. Алжир, 1943 год

Глава 88. Корсика, 1944 год

Глава 89. Корсика, 1944 год

Глава 90. Корсика, 1944 год

Глава 91. Тулуза, 1945 год

Эпилог. Бретань (Франция), август 1945 года

Примечания