Дэвид Левитан

Парень встретил парня

Посвящается Тони (даже если он существует только в песне)[1]

David Levithan

BOY MEETS BOY

First published in the United States by Alfred A. Knopf Translation rights arranged by AJA Anna Jarota Agency and The Clegg Agency, Inc., USA.

All rights reserved.

Text copyright © 2003 by David Levithan

© А. Ахмерова, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке. Popcorn Books, 2022

Иллюстрация на обложке © Marik, 2022

И мы уезжаем

Ноябрьский вечер. Девять часов. Суббота. Мы с Джони и Тони тусим в городе. Тони из соседнего городка и хочет развеяться. Его родители очень религиозные. Неважно, какую именно религию они исповедуют, – в определенном смысле все религии одинаковые, все не одобряют то, что парень-гей субботним вечером тусит с друзьями. Каждую неделю Тони пичкает нас библейскими историями, и по субботам мы появляемся на пороге его дома подкованными в притчах и в серьезном отношении к жизни, ошеломляя его родителей невероятной душевной чистотой. Они суют Тони двадцатку и велят хорошо провести время в нашем научном кружке. Деньги мы тратим на романтические комедии, на игрушки из десятицентового магазина[2], на музыкальные автоматы в забегаловках. Наша радость – ближайшее подобие Господней милости, которое мы в принципе способны познать, поэтому, думаем, родители Тони поняли бы нас, если бы не упорное непонимание стольких вещей.

Тони должен вернуться домой до полуночи, так что у нас операция «Золушка». Своего мы, впрочем, не упускаем.

У нас в городе нет отдельных тусовок для геев и тусовок для гетеро. Все смешалось довольно давно, и, думаю, это к лучшему. Когда я учился во втором классе, геи постарше либо отправлялись развлекаться в большой город, либо развлекали себя сами. Сейчас с этим полный порядок. Парни-натуралы пробиваются в бар Queer Beer. Парни, которые любят парней, тусят с девушками, которые любят девушек. Даже если ты перевариваешь исключительно танцевальную музыку или блюграсс-панк, на танцполах тебя примут: танцуй как умеешь.

Это мой город. Я живу в нем всю жизнь.

Сегодня наш гей-братский приятель Зик выступает в местном книжном. У Джони есть водительские права штата, где живет ее бабушка, поэтому она везет нас на родительском седане. Мы открыли окна и врубили радио: прикольно же думать, что наша музыка огласит целый район и смешается с воздухом. На Тони сегодня больно смотреть, и мы позволяем ему крутить рычажок автомагнитолы. Он выбирает станцию «Хандра-Фольк», и мы спрашиваем, что с ним.

– Не могу сказать, – заявляет он, и мы понимаем, о чем он. О безымянной опустошенности.

Чтобы подбодрить Тони, мы покупаем ему в местном круглосуточном магазине синий «Слерп-Слерп». Глотки мы делаем по очереди, чтобы проверить, у кого самый синий язык. Вот Тони начинает высовывать язык вместе с нами – все, порядок, парень оклемается.

Местный книжный – у самой дороги; когда мы добираемся до него, у Зика уже целая толпа слушателей.

Сцену он устроил в отделе европейской истории и сдабривает свой зажигательный рэп именами Коперника и императора Адриана. В магазине не протолкнуться. Малышка из детского отдела сажает Плюшевого Зайца[3] себе на плечи, чтобы ему было лучше видно. Мать девочки стоит рядом, держит ее за руку и кивает в такт мелодии Зика. Гей-братия устроилась в отделе садоводства, трое натуралов из юношеской команды по лакроссу – в отделе художественной литературы. Натуралы похотливо таращатся на местную продавщицу, а та, похоже, не против. Очки у нее в оправе цвета лакрицы.

Толпу я рассекаю, как горячий нож масло, здороваюсь, улыбаюсь. Мне нравится эта тусовка, эта парящая реальность. Я летун-одиночка, взирающий на Страну Бойфрендов и Герлфрендов. Я триоль в середине песни.

Джони тащит нас с Тони в отдел селф-хелпов. Несколько задротов уже там, кое-кто из них пытается, игнорируя музыку, узнать «Тринадцать способов стать эффективной личностью». Я в курсе, что Джони привела нас туда, потому что порой просто необходимо устроить дикие пляски в отделе селф-хелпов местного книжного. И мы устраиваем. Тони мнется: пляшет он так себе. А ведь я миллион раз говорил ему: в настоящих плясках главное – не как это выглядит со стороны, а кайф, который ты ловишь в процессе.

Джайв от Зика заразителен. Люди подпевают, в экстазе падают штабелями. Книги на полках превращаются в калейдоскоп – в кружащиеся разноцветные ряды, в мелькание слов.

Я раскачиваюсь. Я пою. Я возношусь. Друзья рядом со мной, Зик вплетает в свою мелодию гугенотов. Я кружусь и сшибаю с полки несколько книг. Когда песня заканчивается, я наклоняюсь, чтобы их поднять.

Я хватаюсь за пол и буквально наталкиваюсь на крутые кроссовки.

– Твоя книга? – осведомляется голос над кроссовками.

Я поднимаю голову, и… Вот он передо мной.

Волосы у него торчат в разные стороны. Глаза посажены слишком близко, но, боже праведный, они зеленые. На шее у него маленькое родимое пятно в форме запятой.

По-моему, он просто чудо.

Он протягивает мне книгу. «Мигрени только у вас в голове».

Я чувствую свое дыхание. Чувствую свой пульс. Чувствую, как рубашка наполовину вылезла из брюк. Я благодарю его, забираю книгу, ставлю ее обратно на полку. Селф-хелпы, книги о том, как помочь себе, мне теперь не помогут.

– Ты знаешь Зика? – спрашиваю я, кивая на сцену.

– Нет, – отвечает парень. – Я за книгой пришел.

– Меня зовут Пол.

– А я Ной.

Он пожимает мне руку. Я касаюсь его руки.

Джони и Тони, чувствуется, любопытно, но они не встревают.

– А ты Зика знаешь? – спрашивает Ной. – Его песни изумительны.

«Изумительны» – я мысленно смакую слово. Услышать его – приятный сюрприз.

– Ага, мы с ним в одной школе, – невозмутимо отвечаю я.

– В средней школе?

– Да, именно. – Я опускаю взгляд. Ладони у него безупречной красоты.

– Я тоже там учусь.

– Правда? – Ушам своим не верю. Я никогда его раньше не видел. Если бы видел, не забыл бы, это как пить дать.

– Ага, вот уже две недели. Ты в двенадцатом классе?

Я опускаю взгляд на свои кеды.

– В десятом.

– Круто.

Боюсь, он надо мной стебется. Десятиклассником быть совсем не круто. Это даже новички знают.

– Ной! – окликает его чей-то голос, звучащий настойчиво и решительно. За спиной у Ноя появляется девушка. Ее наряд – убийственная комбинация пастельных тонов. Она молоденькая, но с такой внешностью могла бы работать администратором в интерьерном салоне.

– Моя сестра, – поясняет Ной к моему огромному облегчению. Девушка уходит, явно рассчитывая, что брат последует за ней.

На миг мы зависаем. Это наше короткое, полное досады аутро.

– Ну, еще увидимся, – говорит потом Ной.

«Надеюсь», – хочу ответить я, но вдруг пугаюсь излишней напористости. Я способен флиртовать с лучшими из лучших, но только если это ничем не чревато.

А это вдруг чревато.

– Увидимся, – повторяю я. Ной уходит, когда Зик начинает играть новый сет. У самой двери Ной поворачивается ко мне и улыбается. Я чувствую, что заливаюсь краской.

Мне больше не танцуется. Когда загружен, зажигать трудно. Порой танцуешь, чтобы груз скинуть, но этот груз мне скидывать не хочется.

Мне хочется его сохранить.

– Как думаешь, он на стороне жениха или на стороне невесты? – спрашивает Джони после концерта.

– Думаю, нынче люди могут садиться где хочется, – отвечаю я.

Зик собирает свою аппаратуру. Мы стоим, прислонившись к его микроавтобусу «фольксваген», и щуримся, чтобы превратить свет уличных фонарей в звездный.

– Думаю, он на тебя запал, – не унимается Джони.

– Джони, ты думала, что Уэс Траверс на меня запал, а он хотел лишь списать у меня домашку, – напоминаю я.

– Тут другое дело. Пока Зик играл, этот парень стоял в отделе архитектуры и искусства. Потом он перехватил твой взгляд и приблизился. Его вовсе не селф-хелп интересовал.

Я смотрю на часы.

– Так, карета вот-вот превратится в тыкву! Где Тони?

Он обнаруживается неподалеку – лежит посреди улицы на островке, присвоенном местным отделением клуба «Киванис»[4]. Глаза у него закрыты. Тони слушает музыку проезжающего мимо транспорта.

Я перелезаю через ограждение и сообщаю ему, что заседание научного кружка почти закончилось.

– Знаю, – отвечает он, глядя в небеса, потом встает и добавляет: – Мне здесь нравится.

«Где “здесь”?» – хочется спросить мне. На этом островке, в этом городе, в этом мире? Больше всего в этой странной жизни я хочу, чтобы Тони был счастлив. Мы давным-давно поняли, что влюбиться друг в друга нам не суждено. Но в глубине моей души продолжают жить связанные с ним надежды. Я надеюсь, что мир справедлив, а в справедливом мире Тони блистал бы.

Я сказал бы об этом Тони, но он не прислушается. Он бросит мои слова на этом островке, вместо того чтобы аккуратно сложить и носить с собой, просто как памятку.

У каждого должно быть свое место. Мое место – этот сумбур друзей, мелодий, внешкольных занятий, мечтаний. Хочу, чтобы свое место было и у Тони. Хочу, чтобы «Мне здесь нравится» он говорил без грустных нот. Хочу, чтобы я мог ответить: «Ну так оставайся».

Но я не нарушаю тишину, потому что теперь вокруг нас тихая ночь и потому что Тони уже шагает обратно на парковку.

– Что такое киванис? – кричит он мне через плечо.

Я отвечаю, что звучит похоже на птицу. На птицу из дальних-предальних стран.

– Привет, гей-бой! Привет, Тони! Привет, фольк-цыпка!

Мне даже взгляд от тротуара отлеплять не надо.

– Привет, Тед, – говорю я.

Мы уже выезжать собрались, а тут он. Я слышу, как в милях отсюда родители Тони заканчивают свои вечерние молитвы. Они ждут нас с минуты на минуту. Машина Теда блокирует нас на стоянке. Он поставил ее там не со зла, а по чистой рассеянности. Тед – король рассеянности.

– Ты нам мешаешь! – говорит ему Джони с водительского сиденья. Злится она в лучшем случае в четверть силы.

– Ты сегодня классно выглядишь, – отвечает Тед.

За последние годы Тед и Джони расставались двенадцать раз. Это значит, что они сходились одиннадцать раз. Мне всегда казалось, что мы на пороге Воссоединения Номер Двенадцать.

Тед умный и привлекательный, но во благо это не использует, совсем как богач, чурающийся благотворительности. Его мир, по сути, ограничен ближайшим зеркалом. Десятиклассник, он мнит себя королем школы, не удосуживаясь заметить, что у нас демократия.

Сложность общения с Тедом в том, что он не безнадежен. Порой из сумрака махрового эгоизма он выдает сущие перлы, проницательные настолько, что завидки берут. Такие перлы способны сразить наповал. Особенно девушку вроде Джони.

– Мы правда спешим, – куда мягче говорит Джони.

– У вас в кружке псалмы со стихами кончились? «Господь – Пастырь мой, пойду я долиною тени сомнений, дозволь мне уокмен взять с собою…»

– Господь – ди-джей мой, я ни в чем не буду нуждаться, – серьезно изрекает Тони.

– Тони, однажды мы освободим тебя, клянусь! – Для пущей выразительности Тед хлопает по капоту своей машины, и Тони ему салютует. Тед переставляет машину, и мы снова отправляемся в путь.

На часах у Джони 00:48, но у нас все в порядке, ведь они спешат на час с тех пор, как мы перешли на зимнее время. Мы едем в черную синь, радио играет что-то расслабляющее, время плавно перетекает от ночного времени ко сну.

Ной сейчас лишь смутное воспоминание. Как он на меня действовал, уже вспоминается с трудом. То головокружение тает в тягучем воздухе, превращаясь в таинственный отголосок приятного чувства.

– Как же я не видел его раньше? – спрашиваю я.

– Может, ты просто ждал подходящего момента, чтобы его заметить, – говорит Тони.

Может, он и прав.

Пол – гей

Я всегда знал, что я гей, но подтвердилось это в детском саду.

Сообщила об этом воспитательница – она так и написала в моей детсадовской карточке: «Пол определенно гей. У него отличное самоощущение».

Карточку с записью я однажды увидел у нее на столе до тихого часа. Нужно признать, я мог и не понять, что чем-то отличаюсь от других, если бы миссис Бенчли не заострила на этом внимание. Мне было пять лет, я считал за факт, что мальчикам нравятся мальчики. Иначе почему они проводят вместе столько времени, играют в командах и задирают девчонок? Я считал, это потому, что они друг другу нравятся. Как в эту схему вписываются девчонки, я в ту пору еще не разобрался. Я просто считал, что отношения между мальчиками – НОРМА.

Представьте мое удивление, когда я понял, что не прав. Представьте мое удивление, когда я просмотрел все остальные карточки и пометку «ОПРЕДЕЛЕННО ГЕЙ» ни у кого из мальчиков не обнаружил. (Если честно, пометку «ОТЛИЧНОЕ САМООЩУЩЕНИЕ» я тоже не обнаружил.) Миссис Бенчли застукала меня у своего стола и встревожилась. Начисто сбитый с толку, я попросил у нее разъяснений.

– Я определенно гей? – спросил я.

Миссис Бенчли окинула меня взглядом и кивнула.

– А что такое «гей»? – спросил я.

– Это когда мальчику нравятся другие мальчики, – пояснила она.

Я показал на уголок для рисования: там на полу дрались Грэг Истон и Тед Хэлперн.

– А Грэг – гей?

– Нет, – ответила миссис Бенчли. – По крайней мере пока.

Интересно. Все это мне было очень интересно.

Миссис Бенчли объяснила мне еще кое-что: мальчикам, мол, должны нравиться девочки. Не могу сказать, что я ее понял. Миссис Бенчли спросила, заметил ли я, что семьи в основном создают мужчины и женщины. Мне и в голову не приходило, что семьи создают те, кто друг другу нравится. Совместную жизнь мужчин и женщин я считал очередной причудой взрослых, вроде чистки зубов флоссом. А миссис Бенчли теперь говорила, что дело куда серьезнее, вроде тупого всемирного заговора.

– Но я такого не чувствую, – возразил я чуть рассеянно, потому что увидел нечто классное: Тед задирал рубашку Грэгу Истону. – Правильно ведь то, что я чувствую…

– Для тебя – да, – подтвердила миссис Бенчли. – То, что ты чувствуешь, для тебя совершенно правильно. Всегда помни об этом.

И я помнил. Ну типа того.

Тем вечером я берег суперновость до тех пор, пока не закончится мой любимый блок на канале «Никелодеон». Папа мыл посуду на кухне; мама была со мной в гостиной – устроилась на диване и читала. Я неслышно подошел к ней.

– ПРИКИНЬ, ЧТО?! – выпалил я. Мама подскочила, потом сделала вид, что я не застал ее врасплох. Книгу она не закрыла – только заложила страницу пальцем, и я понял, что времени у меня немного.

– Что? – спросила она.

– Я гей!

Родители никогда не реагируют так, как ты рассчитываешь. Я рассчитывал, что мама по крайней мере уберет палец из книги. Но нет. Вместо этого она повернулась в сторону кухни и крикнула папе:

– Дорогой… Пол выучил новое слово!

Пара лет родителям понадобилась, но в итоге они привыкли.

Если не считать родителей, первой, перед кем я совершил каминг-аут, стала Джони. Случилось это во втором классе.

Мы лежали под кроватью. Лежали мы там, потому что Джони пришла поиграть, а самое классное место во всем доме было как раз у меня под кроватью. Мы принесли фонарики и потчевали друг друга страшилками, а на улице жуж-ж-жала косилка. Мы притворялись, что это Мрачный Жнец[5]. Играли мы в «Спасись от Смерти», нашу любимую игру.

– Допустим, ядовитая змея ужалила тебя в левую руку, что ты будешь делать? – спросила Джони.

– Постараюсь высосать яд.

– Но это не помогает. Яд распространяется по руке…

– Тогда я возьму топор и отрублю себе руку.

– Но если ты так сделаешь, то умрешь от кровопотери.

– Тогда я сниму рубашку и перевяжу культю, чтобы остановить кровь.

– Но стервятник почует кровь и нападет на тебя.

– Тогда правой рукой я подниму обрубок левой и отгоню им стервятника!

– Но… – Джони не договорила. Сперва я решил, что поставил ее в тупик, но вот она закрыла глаза и потянулась ко мне. От нее пахло жвачкой и велосипедной смазкой. Не успел я опомниться, ее губы устремились к моим. Я так испугался, что вскочил. Поскольку мы до сих пор лежали под кроватью, я врезался в матрас.

После этого Джони мигом открыла глаза.

– Ты что творишь?! – одновременно воскликнули мы оба.

– Я что, не нравлюсь тебе? – с откровенной обидой спросила Джони.

– Нравишься, – ответил я. – Но ты ведь знаешь, я гей.

– Ах да. Круто! Прости меня.

– Ничего страшного.

После небольшой паузы Джони продолжила:

– Но стервятник вырывает у тебя обрубок левой руки и начинает тебя им бить…

В этот момент я понял, что мы с Джони будем дружить очень долго.

С помощью Джони в восемь лет я стал первым открытым геем – президентом класса на памяти миссис Фаркар.

Джони была руководителем моего избирательного штаба. Это она придумала мне предвыборный лозунг: «ГОЛОСУЙ ЗА МЕНЯ… Я ГЕЙ!»

Мне думалось, такой лозунг слишком упрощает мою позицию по спорным вопросам (больше перемен, меньше физкультуры), но Джони сказала, что он однозначно вызовет резонанс в СМИ. Сперва Джони настаивала на варианте «ГОЛОСУЙ ЗА МЕНЯ… Я ПАРЕНЬ-ГЕЙ», но я заметил, что второе предложение звучит как «Я ПАРАГВАЙ» или «Я ПОПУГАЙ» и будет стоить мне голосов. Так что «парня» удалили, и предвыборная гонка началась по-настоящему.

К сожалению, моим основным оппонентом был Тед Хэлперн. Изначально он избрал лозунгом «ГОЛОСУЙ ЗА МЕНЯ… Я НЕ ГЕЙ!», выставив себя идиотом. Потом он попробовал «ЗА НЕГО ГОЛОСОВАТЬ НЕЛЬЗЯ… ОН ГЕЙ!», совершив глупость, потому что никому не нравятся указания, как можно и как нельзя голосовать. Под конец, перед самыми выборами, Тед остановился на «НЕ ГОЛОСУЙ ЗА ПИДОРА!». Але? Джони пригрозила его поколотить, но я понял, что он сыграл нам на руку. В день выборов за него проголосовала малая толика детей синих воротничков, а за меня – и девчонки, и прогрессивные парни, и скрытые геи, и Тедоненавистники. Хэлперн потерпел сокрушительное поражение, а когда все завершилось, Джони все равно его поколотила.

На следующий день за ланчем Коди О’Брайан обменял мне два кекса «Твинки»[6] на пакетик изюма – равноценностью там и не пахло. Днем позже я дал ему три «Йодля»[7] в обмен на «Фиг Ньютон»[8].

Так я впервые за кем-то приударил.

В пятом классе Коди был моей полуофициальной пассией. Точнее, считалось, что он моя пассия. За пару дней до большой вечеринки с танцами мы поссорились из-за картриджа для «Нинтендо», который он взял у меня, но потерял. Я понимал, что из-за мелочи вроде картриджа не разбегаются, но реакция Коди (ложь! обман!) сулила проблемы куда серьезнее существующей. К счастью, расстались мы друзьями. Запасной пассией у меня была Джони, но она удивила меня, сообщив, что встречается с Тедом. Она клялась, что Хэлперн изменился.

Это тоже сулило проблемы куда серьезнее существующей. Но в ту пору я этого знать не мог.

В шестом классе начальной школы Коди, Джони, лесбиянка-четвероклассница по имени Лора и я создали союз геев и гетеро. Честное слово, едва оглядевшись по сторонам, мы поняли, что ученики-натуралы нуждаются в нашей помощи. Во-первых, все они одевались одинаково. Во-вторых (и это было катастрофично), не умели танцевать, хоть ты убей их. Полуофициальный танцпол школы очень напоминал индюшатник перед Днем благодарения. Куда это годится?

К счастью, директор пошел нам навстречу и каждое утро после Клятвы верности флагу позволял на пару минут врубать песни I Will Survive[9] и Bizarre Love Triangle[10]. В союзе геев и гетеро скоро стало больше участников, чем в футбольной команде (это не значит, что одно членство исключало другое). Тед отказался примкнуть к нам, но не сумел запретить Джони записать их на занятия по свингу, которые проводились по переменам дважды в неделю.

Я в ту пору был свободен и чувствовал, что уже перевстречался у нас в школе со всеми, с кем можно, поэтому мы с Лорой частенько ускользали в ТВ-комнату и смотрели фильмы с Одри Хепберн, пока не звенел звонок с перемены и мы не возвращались к реальности.

Когда я учился в восьмом классе, после вечернего сеанса «Приключений Присциллы[11], королевы пустыни» в местном кинотеатре на меня напали два борца-вольника из средней школы. Сперва я решил, что это такое необычное заигрывание, но потом разобрал в их воплях оскорбления: пидор, гомик – все как обычно. Брань от незнакомцев я терпеть не собирался – только Джони позволялось разговаривать со мной таким образом. К счастью, в кино я ходил с друзьями из команды по фехтованию, поэтому они просто вытащили свои рапиры и обезвредили простофиль. (Как я впоследствии выяснил, один из них стал дрэг-квином в Колумбусе, штат Огайо. Льщу себе мыслью, что имею к этому отношение.)

Я постепенно уяснял, что известность чревата негативной реакцией и мне следует быть осторожным. В местной газете я вел колонку под названием «Гейдонизм», посвященную гей-питанию, которая пользовалась умеренным успехом. Я отклонял многочисленные призывы выставить свою кандидатуру на пост президента ученического совета, так как понимал, что это помешает руководить постановкой школьного мюзикла. Не буду утомлять вас подробностями, скажу только, что Коди О’Брайан годами исполнял в нем роль Тетушки Мэйм[12].

В общем и целом седьмой, восьмой и девятый классы я прожил довольно весело. Ничего особенного в моей жизни не происходило. Обычна череда влюбленностей, недоразумений, страстей.

Но вот я встречаю Ноя, и моя жизнь усложняется. Чувствую я это сразу, по дороге домой с выступления Зика.

Жизнь не в плохом смысле усложняется.

Она просто усложняется.

Дилемма школьной красотки

В понедельник я ищу его в школьных коридорах. Надеюсь, он тоже меня ищет.

Джони обещает стать шпионкой моего поискового отряда. Боюсь, наша операция слишком ее увлечет, и если она разыщет Ноя, то буквально притащит его ко мне.

Увы, связь не устанавливается. Я старательно отбиваюсь от коридорной болтовни, но к Ною не прибиваюсь. Всюду постеры Прайд-парада и пост-уикэндные сплетни. Все трещат без умолку. Я ищу Ноя, как ищут тихую гавань.

Вместо него я сталкиваюсь с Беспредельной Дарлин. Точнее, она на меня наталкивается. В восемь утра мало что впечатляет сильнее, чем футболист ростом шесть футов четыре дюйма[13], несущийся по коридорам на высоких каблуках, в парике цвета «пожар в джунглях» и при отнюдь не умеренном макияже. Я давно привык к такому зрелищу, иначе, наверное, оторопел бы.

– Как хорошо, что я тебя перехватила! – восклицает Дарлин. Голос у нее как у Скарлетт О’Хара в исполнении Кларка Гейбла. – Я в полном раздрае!

Когда мы с Дарлин подружились, сейчас уже точно не скажешь. Наверное, в пору, когда она была Дарилом Хайзенбергом, хотя это маловероятно. Мало кто помнит, каким был Дарил Хайзенберг: Беспредельная Дарлин поглотила его полностью. Дарил был неплохим футболистом, но в тысячу раз хуже, чем после того, как стал носить накладные ресницы.

Беспредельной Дарлин приходится нелегко. Совмещать роли звездного квотербека и королевы красоты получается не всегда. А порой и вжиться в роль трудно. Другие школьные дрэг-квины редко садятся с ней за ланчем, мол, она плохо ухаживает за ногтями, а в майке-алкоголичке кажется слишком накачанной. Футболисты чуть лояльнее, хотя небольшая проблема возникла в прошлом году, когда Чак, запасной квотербек, влюбился в Дарлин, а услышав, что он не в ее вкусе, впал в депрессию.

Я не слишком беспокоюсь, услышав, что Беспредельная Дарлин в полном раздрае. Она всегда в полном раздрае, иначе ей было бы не о чем говорить.

Впрочем, на сей раз дилемма у нее самая настоящая.

– Тренер Гинсбург меня доконает, – объявляет она. – Сегодня вечером клятый Прайд-парад. Тренер хочет, чтобы я шла вместе с командой. Но, как школьная королева красоты, я должна быть ведущей, то есть объявить, что наша команда идет. Если не смогу нормально объявить, возникнут вопросы к моему статусу. Трилби Поуп отнимет у меня корону, и это будет скверно-скверно-скверно! Ее сиськи фальшивее моих!

– Думаешь, Трилби Поуп до такого опустится?

– Разве не все попы́ – склочные по́пы? Конечно, она до такого опустится. А выпрямиться не сможет: сила тяжести не даст.

Обычно Беспредельная Дарлин ведет себя как участница непрерывного конкурса Мисс Дружелюбие. Но Трилби Поуп – ее слабое место. Они были близкими подругами, способными по три часа обсуждать дело, на которое потратили час. Но потом Трилби увлеклась хоккеем на траве. Она звала с собой Беспредельную Дарлин, но ведь в футбол играют в том же сезоне, что и в хоккей на траве. Подруги разбежались по разным тренировкам, по разным компаниям. Трилби стала носить клетку, которую Беспредельная Дарлин ненавидит. Трилби стала общаться с парнями-регбистами. Атмосфера накалилась до предела. В итоге они поссорились – прямо на уроках обменялись злыми записками, сложенными в виде артиллерийских снарядов. Сталкиваясь в коридорах, они мелодраматично отводили глаза. С тех пор как они по-дружески менялись аксессуарами, у Трилби сохранились вещи Беспредельной Дарлин. Беспредельная Дарлин хочет их вернуть, о чем рассказывает всем, кроме Трилби.

Нить разговора постепенно от меня ускользает. Я по-прежнему высматриваю в коридорах Ноя, прекрасно зная, что если увижу его, то густо покраснею и рвану к ближайшей двери.

– Позволь осведомиться, – осведомляется Беспредельная Дарлин, – что тебя так отвлекает?

Здесь я чувствую, что у нашей дружбы есть лимит. Если Бесконечная Дарлин спокойно выкладывает мне свои секреты, то я боюсь: если выложу ей свои, секретами они быть перестанут. Они превратятся в общешкольное достояние.

– Просто ищу кое-кого, – уклончиво отвечаю я.

– Разве не все мы так?! – горестно осведомляется Беспредельная Дарлин. Только я решаю, что опасность миновала, она спрашивает: – Это кто-то особенный?

– Нет, нет, ничего серьезного, – лепечу я, скрестив пальцы, а про себя молюсь: «Пусть это будет серьезно!» Да, я молюсь Всемогущей-Лесбийской-Богине-Которой-Нет-В-Реале. «О многом не прошу, клянусь! – говорю я ей. – Но пусть Ной окажется именно таким, как я надеюсь. Пожалуйста, пусть он станет человеком, с которым я смогу зажигать и который захочет зажигать со мной».

Мое отнекивание вернуло Беспредельную Дарлин к ее собственной дилемме. Я советую ей на параде идти с футбольной командой, но надеть свои королевские регалии. Мне это кажется разумным компромиссом. Беспредельная Дарлин начинает кивать, но потом ее взгляд падает на кого-то у меня за спиной и наполняется яростью.

– Не смотри туда! – шепчет она.

Разумеется, я смотрю. Мимо идет Кайл Кимбалл. От меня отворачивается, словно может подхватить чуму от одного бубонного взгляда.

Кайл – единственный парень-натурал, которого меня угораздило поцеловать. В ту пору он сомневался в своей гетеросексуальности. Встречались мы несколько недель в прошлом году, то есть в девятом классе. Он единственный из моих бывших, с кем я больше не разговариваю. Порой даже кажется, что Кайл меня ненавидит. Это очень странное ощущение. Я не привык, чтобы меня ненавидели.

– Он поймет, – обещает Беспредельная Дарлин, когда Кайл ретируется в классную комнату. Это она сулит уже год, не уточняя, кто поможет Кайлу понять. Порой я гадаю, не меня ли она имеет в виду.

После некоторых расставаний вспоминается лишь плохой конец и обида на бывшего возлюбленного. После некоторых одолевает тоска по самым светлым моментам, а причина разрыва стирается из памяти. Мои мысли о Кайле – сумбур начала и конца. Я вспоминаю его восхищенное лицо, отраженное мерцающим светом киноэкрана; вспоминаю, как передал ему записку, а он, не прочитав, порвал ее в клочья; вспоминаю, как он впервые взял меня за руку по пути на математику; вспоминаю, как он называл меня лгуном и лузером; вспоминаю, как понял, что нравлюсь ему, когда засек его у моего шкафчика еще до моего прихода; вспоминаю, как понял, что больше не нравлюсь ему, когда решил вернуть ему книгу, которую брал почитать, а он от меня отшатнулся.

Кайл сказал, что я заморочил ему голову. Он рассказал об этом всем.

Поверили ему лишь некоторые. Но мне было важно не что думают они. Мне было важно, что думает Кайл. И верит ли он сам в свою байку.

– Он хуже всех, – говорит Беспредельная Дарлин. Но даже она понимает, что это неправда. Кайл далеко не хуже всех.

Я смотрю на него, и мой внутренний саундтрек звучит глуше. Отлетает кайф от встречи с Ноем.

Беспредельная Дарлин пытается меня подбодрить.

– У меня есть шоколадная конфетка, – говорит она и запускает огромную ручищу себе в сумочку, нащупывая «Милки уэй»-мини.

Я сосу нугу с карамелью, когда к нам подходит Джони со свежим докладом о Ное. К сожалению, он не отличается от последних пяти.

– Я его не нашла, – сообщает она. – Я нашла знающих, кто он, а вот где он, похоже, не знает никто. Раньше мне помогал Чак, так он назвал его «таким художественным». У Чака это не наивысший комплимент, но я хотя бы поняла, в каком направлении двигаться. На стене у художественной мастерской обнаружился снимок, который сделал этот тип. Чак помог мне его снять.

Воровство Джони меня по-настоящему не тревожит. Мы то и дело снимаем вещи со школьных стен, потом вешаем их обратно. Но мой внутренний радар засекает, сколько раз Джони упомянула имя Чака. Раньше, когда Джони в очередной раз принималась сорить именем Теда, я делал вывод, что у них снова налаживается. То, что теперь вместо Теда Чак, меня сильно шокирует.

Джони вытаскивает из рюкзака маленькую фотографию в раме. Рама того же цвета, что у очков Бадди Холли[14], и, по сути, работает так же.

– Внимательно посмотри, – советует мне Джони.

Я подношу фото к глазам – гляжу не на собственное отражение, а на то, что за ним. Сперва ближе к заднему плану я вижу старика в кресле. Возрастом он примерно как мой дед, сидит в старом деревянном кресле-качалке и ухохатывается. Потом я замечаю, что он сидит в комнате, заставленной стеклянными шарами. Круглые пластмассовые шейкеры, внутри каждого собственная, трудно различимая модель, их там сотни, а то и тысячи. Снежные шары на полу, на полках, на разделочном столе, на обеденном столе неподалеку от кресла.

Классная фотография!

– Ты не можешь ее забрать, – напоминает Джони.

– Да, да. – Я смотрю на фотографию еще минутку, потом возвращаю ее Джони.

Беспредельная Дарлин в наш разговор не вмешивается. Но она вот-вот лопнет от любопытства.

– Это просто один парень, – говорю я.

– Давай-давай, рассказывай! – настаивает она.

И я даю. Я рассказываю.

По ходу своего рассказа я понимаю, что Ной не «просто один парень». За две минуты нашего с ним общения возникло чувство, способное длиться годами. Откровенничая с Беспредельной Дарлин, я не на пересуды себя обрекаю.

Нет, я подставляю под удар свое сердце.

Гордость и радость

Во второй половине того дня мы с Джони и Тедом наблюдаем за школьным Прайд-парадом. Это первый парад, за которым я слежу, сидя на трибунах. Получилось так случайно, из-за несостыковки расписаний. У нас в школе слишком много кружков и секций, в каждой категории нужно приветствовать слишком много команд. Именно поэтому на каждом параде внимание уделяется лишь дюжине коллективов. Меня попросили привести на этот парад свою труппу, но мне показалось, что такое признание навредит нашему искусству: личность актера окажется выше самого актерства. В итоге я сижу на самом верху трибун нашего спортзала и оцениваю показания барометра отношений Джони и Теда. Прямо сейчас давление высокое. Тед то и дело посматривает на Джони, а она на него – почти нет.

Тед поворачивается ко мне.

– Ты уже нашел своего бойфренда? – спрашивает он.

В панике я оглядываюсь по сторонам: вдруг Ной где-то поблизости. К счастью, нет.

Я начинаю гадать, существует ли он на самом деле.

Секретарь директора подходит к микрофону и официально объявляет начало парада. Всем известно, что на деле школой управляет она, поэтому то, что парадом рулит тоже она, вполне логично.

Двери спортзала открываются, въезжают чирлидерши на своих харлеях. Зрители беснуются.

Кажется, мы единственная школа Америки с командой чирлидерш-байкеров. Но я могу ошибаться. Пару лет назад решили, что ватага мотоциклисток, гоняющих по кортам и полям, подбадривает куда лучше любого танца с пипидастрами. Сейчас нам показывают сложный по постановке номер: в начале харлеи кружат по залу группой, напоминающей стаю перелетных птиц, потом разлетаются по углам и вращаются там волчками. В финале мотоциклистки дружно ускоряются и несутся вниз по платформе, на которой красуется название нашей школы. Их награждают бурными аплодисментами.

Прайд-парад уже производит впечатление. Я горжусь тем, что учусь в нашей школе.

Теперь представляют теннисную команду. Мой старший брат и его приятель Мара – чемпионы в парном разряде, их встречают очень тепло. Я стараюсь кричать громче, чтобы Джей расслышал мой голос в реве толпы. Он двенадцатиклассник и, чувствуется, начинает грустить из-за того, что школа заканчивается. На следующий год он будет в теннисной команде колледжа, а это дело другое.

После того как поприветствовали теннисную команду, выходит наша школьная кавер-группа. Ее статистика даже лучше, чем у теннисистов. В этом году на конкурсе каверов группы Дэйва Мэтьюса[15] ребята дошли до финала с кавером All Along the Watchtower, но продули кавер-группе, участники которой исполнили Typical Situation, стоя на головах. Сейчас наша кавер-группа поет One Day More из мюзикла «Отверженные», и я восторгаюсь разносторонностью солиста.

На бис ребята исполняют кавер Personal Jesus от Depeche Mode, потом секретарь директора просит тишины и представляет короля и королеву красоты этого года. Беспредельная Дарлин вышагивает в розовом вечернем платье, частично прикрытом футбольным джерси. Дэйв Спрат, король красоты, буквально висит у нее на руке, он на добрых тринадцать дюймов[16] ниже нее, если считать каблуки.

Беспредельная Дарлин держит в руке микрофон, позаимствованный в минивэне у Зика, чтобы маршировать и одновременно объявлять номера. Когда школьная кавер-группа запевает ска-кор-версию We Are the Champions от Queen (победные традиции у нас таки есть), перед зрителями выстраивается футбольная команда: сейчас будут представлять их.

Я наклоняюсь к Джони. Она не сводит глаз с Чака.

Вот честно, я не понимаю ее. Чак – запасной квотербек, который запал на Беспредельную Дарлин и вконец расстроился, когда та не ответила ему взаимностью. Он тогда конкретно вышел из берегов; Тед таким не бывает, даже когда очень не в духе. Чувство юмора Тед не теряет, даже потеряв самообладание. Чак, боюсь, не такой. Жаль, Тони учится не в нашей школе, чтобы я вскинул брови и поинтересовался его мнением о ситуации.

Тед, похоже, не замечает, куда устремлены взгляды Джони. Сам он смотрит в другую сторону.

– Это он? – спрашивает Тед.

Верный себе, Тед не знает полумер и тычет пальцем в кого-то на противоположной стороне трибун. Я щурюсь, дабы разобрать лица в толпе. Сперва мне кажется, он тычет пальцем в Кайла, вяловато аплодирующего футболистам, которых представляет Беспредельная Дарлин. Потом до меня доходит, что Тед показывает на несколько рядов выше.

Я вижу свободное место. Потом рядом с ним я вижу Ноя.

Ной чувствует мой взгляд. Клянусь, чувствует! Он смотрит прямо на меня!

Или же он смотрит на Теда, который до сих пор тычет в него пальцем.

– Опусти палец! – цежу я сквозь зубы.

– Успокойся! – велит Тед и ведет пальцем по воздуху, словно и не показывал на Ноя. Я пытаюсь ему подыграть.

Когда наш цирк с пальцем заканчивается, я вижу Ноя там же, где секунду назад. Не пойму, с чего я решил, что он исчезнет. Наверное, я не верю, что подобные вещи получаются легко. С другой стороны, почему они должны даваться тяжело, я тоже не понимаю.

Джони отвлеклась от Чака, да так основательно, что просекла, в чем дело.

– Не сиди сложа руки! – велит она.

– Если сам не подойдешь к нему, подойду я и расскажу, как ты на него запал, – грозит Тед. Прикалывается он или нет, я не знаю. От эффекта группового давления до смелости маленький шажок. Понимая, что Джони и Тед с крючка меня не спустят, я направляюсь туда, где сидит Ной. Одна из училок зыркает на меня, куда, мол, собрался, но я лишь отмахиваюсь. Из динамиков льется хрустальный голос Беспредельной Дарлин: «А сейчас представляю квотербека… единственную… неповторимую… МЕНЯ!»

Я смотрю на зрителей. Аплодируют все, кроме самых заносчивых дрэг-квинов, которые изображают незаинтересованность.

Нагнувшись, я прячусь за трибунами, чтобы выбраться на лестницу. Что я скажу Ною? Вдруг я вот-вот дураком себя выставлю? Я чувствую лишь жар и пыл. Мой разум бьется в такт с сердцем. У моих шагов тот же ритм, что у надежд.

Я спускаюсь к основанию лестницы. Я потерял ориентацию в пространстве и теперь не вижу Ноя. Повернувшись к Джони и Теду, я умираю от смущения: они оба тычут пальцами в мою сторону. Представление футболистов окончено, их место готовится занять команда по квизбоулингу[17]. Беспредельная Дарлин наслаждается последним взрывом аплодисментов. Вот она смотрит в мою сторону и, клянусь, подмигивает.

Я фокусируюсь на сиденье рядом с Ноем. На его безумно крутых волосах не фокусируюсь, и на его туфлях из синей замши не фокусируюсь, и на пятнах краски на его кистях и предплечьях не фокусируюсь.

Вот я рядом с ним.

– Здесь свободно? – спрашиваю я.

Ной поднимает на меня глаза. Секунду спустя он расплывается в улыбке.

– Привет! – говорит он. – Я везде тебя искал.

Даже не знаю, что сказать. Я так счастлив и так напуган.

Трибуны взрываются: представляют команду по квизбоулингу. Ребята выбегают на корт, сбивают кегли, одновременно отвечая на вопросы о теории относительности Эйнштейна.

– Я тоже тебя искал, – наконец говорю я.

– Здорово, – отзывается Ной. И это впрямь здорово. Очень здорово.

Я усаживаюсь рядом с ним, а зрители громко приветствуют капитана команды по квизбоулингу, который только что выбил страйк, перечислив все произведения сестер Бронте.

Не хочу пугать Ноя, рассказывая обо всем, что пугает меня. Не хочу, чтобы Ной знал, как он важен. Свою важность пусть почувствует сам.

Так что я говорю: «Классные туфли», и мы болтаем о магазине, где Ной покупает себе шмотки. Мы болтаем, когда команда по бадминтону запускает в воздух свои воланы. Мы болтаем, когда у Клуба любителей французской кухни поднимается идеальное суфле. Мы смеемся, когда оно опадает.

Я высматриваю признаки того, что Ной мне созвучен. Я высматриваю признаки того, что мои надежды оправдаются.

– Это серендипность, да? – спрашивает Ной, и я чуть не падаю с сиденья. Я твердо верю в серендипность – в то, что в один великолепный миг разрозненные кусочки паззла складываются и ты видишь, в чем с самого начала скрывался их смысл.

Мы болтаем о музыке и выясняем, что любим одинаковую. Мы болтаем о фильмах и выясняем, что любим одинаковые.

– Ты впрямь существуешь? – выпаливаю я.

– Вот, кстати, нет, – с улыбкой отвечает Ной. – Я понял это в четыре года.

– Что случилось, когда тебе было четыре года?

– Я придумал себе теорию. Хотя, наверное, я был слишком мал, чтобы понять, что это теория. В общем, у меня была воображаемая подруга. Мы с ней не расставались: болтали без остановки, родители выделяли ей место за столом, и так далее по полной программе. Потом мне пришло в голову, что она не воображаемая подруга. Я понял, что воображаемый друг – это я, а она – настоящая. Мне это казалось совершенно логичным. Родители со мной не согласились. Но я до сих пор втайне чувствую, что прав.

– Как ее звали?

– Сарра.

– А тебя?

– Томм. С двойным «м».

– Может, сейчас они вместе.

– Ой, нет. Томма я оставил во Флориде. Путешествовать он не любил никогда.

Мы не воспринимаем друг друга слишком серьезно, в чем есть серьезный плюс. Краска у него на кистях не то бордовая, не то синяя, а на одном пальце пятно чистейшего красного цвета.

Секретарь директора снова у микрофона. Парад почти закончился.

– Я рад, что ты нашел меня, – говорит Ной.

– Я тоже. – Хочется взлететь, ведь это так просто. Ной рад, что я его нашел. Я рад, что я его нашел. Мы не боимся об этом говорить. Я давно привык к намекам и противоречивым сообщениям, которые могут означать то, что, кажется, означают. Игры и состязания, роли и ритуалы, разговоры на двенадцати языках сразу, чтобы замаскировать правду. К прямолинейной, честной правде я не привык.

От нее мне буквально крышу сносит.

По-моему, Ной это чувствует. Он смотрит на меня, обворожительно улыбаясь. Другие зрители из нашего ряда поднимаются и толкаются. Они хотят выбраться в проход и вернуться к своим делам, а мы их задерживаем. Хочу, чтобы время остановилось.

Время не останавливается.

– Двести шестьдесят три, – говорит мне Ной.

– Что?!

– Это номер моего шкафчика, – поясняет он. – Встретимся после занятий.

Теперь я не хочу, чтобы время останавливалось. Хочу перемотать его на час вперед. Ной стал моим «до тех пор как».

Когда мы выходим из спортзала, я перехватываю взгляд Кайла. Мне по барабану. Джони с Тедом наверняка ждут меня под трибунами для подробного отчета.

Могу свести его к одному слову: радость.

Коридорный трафик (с вытекающими сложностями)

Самолюбие порой крайне утомительно. В течение следующего часа мне хочется и постричься, и переодеться, и выдавить прыщ у самого кончика носа, и сделать свои бицепсы рельефнее. Но хотелки остаются хотелками, потому что 1) они нереальны; 2) любую из этих метаморфоз Ной заметит, а я не хочу показывать ему, как сильно на него запал.

Пусть мистер Б. меня спасет. Пожалуйста, пусть его сегодняшний урок сразит меня наповал и я забуду о том, что меня ждет по его окончании. Но мистер Б. скачет по классу с антигравитационным энтузиазмом, и я чувствую себя чужим на его празднике жизни. «Двести шестьдесят четыре» – моя новая мантра. Я перебираю эти слова в голове, надеясь уловить их особый смысл (помимо номера шкафчика). Снова и снова я прокручиваю наш диалог с Ноем, чтобы выучить его наизусть, ведь в тетрадку записывать слишком рискованно.

Проходит час. Едва дождавшись звонка, я срываюсь со своего места. Где шкафчик 264, я не знаю, но стопроцентно выясню.

Я ныряю в людный коридор: там и раскованного характера встречи-воссоединения, и бои у шкафчиков. Вот шкафчик 435 – я совершенно не в том коридоре.

– Пол! – кричит кто-то. По́лов в школе не так много, так что вряд ли зовут кого-то другого. Когда я неохотно оборачиваюсь, Лисса Линг уже готова дернуть меня за рукав.

Я знаю заранее, что ей нужно. Лисса Линг снисходит до общения со мной лишь потому, что хочет заполучить меня в комитет. Она возглавляет школьный комитет по назначениям в комитеты, несомненно, потому что идеально для этого годится.

– Ну, Лисса, что тебе на этот раз? – спрашиваю я. Она к такому обращению привыкла.

– Вдовий бал, – отвечает она. – Хочу, чтобы ты занялся его организацией.

Я сильно удивлен. Вдовий бал для школы – событие крупное, организатор отвечает и за декорации, и за музыку.

– Я думал, бал организует Дэйв Дэвидсон, – говорю я.

– Так и было, – вздыхает Лисса. – А потом он вдруг подался в готы.

– Круто!

– Нет, не круто. Ограничивать людей черной одеждой нельзя. Так ты согласен или нет?

– А немного времени подумать можно?

– Шестнадцать секунд.

Я считаю до семнадцати и отвечаю:

– Я согласен.

Лисса кивает, обещает завтра утром сунуть мне в шкафчик листок с программой и уходит.

Знаю, что программа будет причудливая. Бал учредили лет тридцать назад, после того как местная вдова внесла в свое завещание оговорку о том, что средней школе надлежит ежегодно устраивать пышный бал в ее честь. Похоже, при жизни оттянуться она любила. Единственным условием было держать ее портрет на видном месте, а еще (тут и начинаются причуды) чтобы с ним потанцевал как минимум один двенадцатиклассник.

Поначалу я отвлекаюсь мыслями о тематическом оформлении бала. Потом вспоминаю, ради чего дожил до конца занятий, и продолжаю поиски шкафчика 264… пока меня не останавливает учительница английского, чтобы похвалить за чтение Оскара Уайльда на ее вчерашнем уроке. Ее не отошьешь, как не отошьешь и Беспредельную Дарлин, интересующуюся, справилась ли она со своей двойной ролью на Прайд-параде.

Минуты утекают одна за другой. Надеюсь, Ноя тоже задержали и мы доберемся до его шкафчика одновременно в рамках одной из чудесных, предопределенных судьбой встреч, которые сулят великие свершения.

– Привет, Ромео!

Тед поравнялся со мной, но, к счастью, не останавливается, а говорит на ходу.

– Привет! – эхом отзываюсь я.

– Куда идешь?

– К шкафчику 264.

– Разве он не на втором этаже?

У меня вырывается стон. Он прав.

– Ты Джони видел?

Порой кажется, судьбой движет ирония. Ну или мрачноватое чувство юмора. Например, если я стою с периодическим бойфрендом Джони и он спрашивает: «Ты Джони видел?» – логичный следующий шаг – подойти к верхней ступени лестницы и увидеть во фронтальной проекции Джони, обнимающуюся с Чаком, в полушаге от серьезного поцелуя.

Джони и Чак нас не видят. Глаза у них страстно, предвкушающе закрыты. Все притормаживают, чтобы на них поглазеть. Эта парочка – красный свет в коридорном трафике.

– Сука! – расстроенно шепчет Тед, потом бросается вниз по лестнице.

Знаю, меня ждет Ной. Знаю, нужно сообщить Джони о том, что я видел. Знаю, Тед мне не очень нравится. Но лучше всего этого я знаю, что должен побежать за Тедом и выяснить, в порядке ли он.

Тед довольно далеко от меня, он преодолевает коридор за коридором, поворот за поворотом, сшибает рюкзаки с чужих плеч, избегает взглядов анорексичек, жующих жвачку у шкафчиков. Не понимаю, куда он направляется. А потом догадываюсь, что никуда. Он просто уходит. Уходит прочь.

– Эй, Тед! – окликаю его я. Мы в исключительно пустом коридоре, прямо у столярной мастерской.

Тед оборачивается. В глазах у него блеск противоречивых эмоций. Злость пытается подавить шок и хандру.

– Ты знал об этом? – спрашивает он меня.

Я качаю головой.

– Так ты не в курсе, как давно это продолжается?

– Нет. Для меня это новость.

– Ну и фиг с ним. Мне плевать. Она может встречаться с кем угодно. Мне глубоко параллельно. Знаешь, мы с ней расстались.

Я киваю. Интересно, Тед сам себе верит? Следующей фразой он выдает себя с головой.

– Не думал я, что футболисты в ее вкусе.

Я соглашаюсь, но Тед меня больше не слушает.

– Мне пора, – говорит он. Хочется сказать что-то еще, хочется утешить его, пусть совсем немного.

Я смотрю на часы. Занятия кончились семнадцать минут назад. По другой лестнице я поднимаюсь на второй этаж. Номера шкафчиков уменьшаются: 310… 299… 275… 264.

Дома никого нет.

Я оглядываюсь в поисках Ноя. Коридоры уже почти пусты: все разошлись, кто по домам, кто по кружкам-секциям. Мимо меня несется команда легкоатлетов: у них тренировочный забег по коридорам. Я жду еще пять минут. Девушка, которую я прежде не видел, с волосами цвета мускатной дыни, проходит мимо со словами: «Он ушел минут десять назад. По-моему, расстроенным».

Чувствую себя полным лузером. Вырываю страницу из учебника физики и пишу записку с извинениями. Удовлетворительным кажется лишь шестой ее вариант: он интересный, заинтересованный и не совсем сумасбродный. За писаниной я продолжаю надеяться, что Ной появится. Записку просовываю в шкафчик 264.

Я спускаюсь к своему шкафчику. Джони не видно, и это к лучшему. Что ей сказать, понятия не имею. Могу понять, почему она не говорила о Чаке Теду. А почему не говорила мне, понять не могу. Это обидно.

Когда я захлопываю дверь шкафчика, мимо проходит Кайл.

Он кивает, говорит: «Привет!» Он почти улыбается.

Я в шоке.

Кайл идет своей дорогой не оборачиваясь.

Моя жизнь – полное сумасбродство, а я никак не могу это исправить.

Изучаем забытые языки

– Может, он здоровался с кем-то другим, – говорю я. После встречи у шкафчика прошла пара часов. Я разговариваю с Тони – описываю мелодраматичные события человеку, который в них не участвовал. – А еще он улыбнулся. Может, просто под кайфом был, – добавляю я.

Тони уклончиво кивает.

– Не понимаю, зачем Кайлу снова со мной разговаривать. Не то чтобы я вел себя как-то по-особенному. И не то чтобы Кайл был склонен менять свое мнение по такому вопросу.

Тони уклончиво пожимает плечами.

– Я позвонил бы Ною, но, кажется, мы не настолько хорошо знакомы. То есть, если позвонить, он поймет, кто это? Узнает меня по имени или по голосу? Это ведь может подождать до завтра, да? Не хочу, чтобы меня приняли за полного неврастеника.

Тони снова кивает.

– А Джони? О чем она думала, когда сосалась с Чаком посреди коридора? Сказать ей, что я в курсе? Или притвориться, что я не в курсе, а самому тайком считать, сколько раз Джони со мной заговорит, пока не расколется, возмущаясь абсолютно каждой минутой, которую она скрывает от меня правду?

Тони снова уклончиво кивает.

– Ты хоть как-то реагируй, не стесняйся! – предлагаю я.

– Да мне сказать особо нечего. – Тони опять пожимает плечами, на этот раз словно извиняясь.

Мы у меня дома, выполняем домашнюю работу друг друга. Этим мы стараемся заниматься как можно чаще. Убирать комнату приятеля куда веселее, чем свою, с домашкой ситуация та же: с чужой расправляешься быстрее, чем с собственной. На заре нашей дружбы выяснилось, что у нас похожие почерки. Остальное получилось само собой. Разумеется, мы учимся в разных школах и домашку получаем разную. Но в этом и прикол. А что в жизни главное, если не прикол?

– Так по какому произведению эта работа?

– По повести «О мышах и людях»[18].

– «Пожалуйста, Джордж, можно мне погладить кроликов?» По ней?

– Ага.

– Класс, я ее читал.

Я записываю предложение с темой, а Тони листает франко-английский словарь, чтобы доделать мою домашку по французскому. Сам он учит испанский.

– Похоже, Джони не слишком тебя удивила.

– Такая новость напрашивалась, – говорит он, не отрывая глаз от словаря.

– Правда? Ты ожидал, что мы с Тедом засечем их в коридоре?

– Нет, не это.

– Значит, дело в Чаке?

– И не в нем тоже. Посмотрим правде в глаза: Джони нравится, когда у нее бойфренд. Если это будет не Тед, значит, кто-то другой. И если этот Чак ее любит, то, скорее всего, она полюбит его.

– И ты это одобряешь?

На этот раз Тони смотрит прямо на меня.

– Кто я такой, чтобы одобрять или не одобрять? Если Джони счастлива, флаг ей в руки. – Голос у Тони слегка несчастный, выяснить, в чем причина, особого труда не составляет. У Тони никогда не было бойфренда. Он ни разу не влюблялся и даже не знает, что это такое. Почему так получилось, я не пойму. Тони симпатичный, смешной, сообразительный, слегка мрачный – все качества привлекательные. Но он до сих пор не нашел то, что искал. Я не вполне уверен, что он сам понимает, что ищет. В большинстве случаев он просто зависает. Тони тихо сохнет по кому-то или даже зажигает с парнем, имеющим потенциал бойфренда, а потом… толком не начавшись, все заканчивается. «Не получилось», – твердит нам Тони, и на этом точка.

Это одна из причин моего нежелания обсуждать с ним Ноя. Тони наверняка радуется за меня, вот только радость за меня, похоже, не превращается в радость по отношению к себе. Нужно его как-то иначе подбодрить. Я пробую болтовню на несуществующем языке.

– Hewipso faqua deef? – спрашиваю я.

– Tinsin rabblemonk titchticker, – отвечает Тони.

Наш рекорд – шесть часов такой болтовни, включающие длительный поход в молл. Толком и не вспомню, как это началось. Однажды мы с ним гуляли, и мне надоело говорить на простом английском. Вот я и начал склеивать гласные и согласные как бог на душу положит. Тони без запинки ответил мне таким же образом. Как ни странно, мы почти всегда друг друга понимаем: интонации и жестов вполне достаточно.

С Тони мы познакомились два года назад в большом городе, а конкретно в «Стрэнде». Это один из лучших книжных мира. Мы оба искали в букинистическом отделе книгу «Забытый язык журавлей»[19]. Полка была на высоте восемь футов, поэтому мы по очереди пользовались стремянкой. Тони полез первым, а когда спустился с книгой, я спросил, есть ли там еще один экземпляр. Испугавшись, он сказал, что еще одна книга там была, и даже слазил за ней по стремянке. Когда он спустился, мы немного поболтали: я спросил, читал ли он «Равную любовь»[20] или «Там, где я никогда не бывал»[21], а он ответил, мол, нет, «Забытый язык журавлей» – его первая встреча с Левиттом. Потом Тони переключился на книги с огромными фотографиями, а я отвлекся на художку.

На этом все закончилось бы. Мы бы никогда не познакомились и не подружились. Но тем вечером я поехал на поезде домой и обнаружил его одного в трехместном купе. Книгу, которую мы оба купили, он прочитал уже наполовину.

– Хорошая книга? – спросил я, остановившись в коридоре напротив него.

Сперва Тони не сообразил, что я обращаюсь к нему. Потом поднял голову, узнал меня и неуверенно улыбнулся.

– Очень хорошая, – ответил он.

Я подсел к нему, и мы еще немного поболтали. Выяснилось, что мы соседи: Тони живет в соседнем городке. Мы представились и освоились в компании друг друга. Я чувствовал, что Тони нервничает, но не понимал почему.

Симпатичный парень чуть старше нас прошел через вагон. Мы оба проводили его взглядом.

– Вот так красавчик! – выпалил я, едва парень скрылся из виду.

Тони на миг замялся, потом на губах у него появилась улыбка.

– Да, он красив. – Казалось, он раскрывает свой величайший секрет. Во многом так оно и было.

Мы разговаривали дальше. Объяснялось ли это тем, что мы считали себя чужими, или тем, что купили одну и ту же книгу, или тем, что мы запали на одного и того же парня, но разговаривать было очень легко. Поезд – это в первую очередь движение вперед, вот и наша беседа катилась как по рельсам – ни о пробках, ни о направлении мы не беспокоились. Тони рассказал мне про свою школу, которая отличалась от моей школы, и о своих родителях, которые отличались от моих родителей. Слово «гей» он не произнес, но это и не требовалось. Я и так понял. Этот тайный вояж имел для него особое значение. Родителям Тони сказал, что собирается на выездной церковный семинар, потом сел на поезд и отправился навстречу открытым дверям открытого города.

Теперь пейзаж за окном постепенно выбивался из ярких тисков городских огней. В темноте тянулись луга, потом показались маленькие города, потом дома с дворами и пропиленовыми бассейнами. Проговорили мы до тех пор, пока не сошли с поезда в одном городе друг от друга.

Я попросил у Тони телефон, а он вместо этого дал мне свой имейл. Так ему было спокойнее. Я сказал ему звонить в любое время, и мы составили планы на следующий раз. При других обстоятельствах так мог бы начаться роман. Но, думаю, мы оба даже тогда чувствовали, что у нас получается нечто более редкое и содержательное. Мне было суждено стать Тони другом и показать ему новые горизонты. Ну а ему суждено было стать человеком, которому я мог доверять больше, чем самому себе.

– Diltaunt aprin zesperado? – спрашивает сейчас меня Тони, увидев, что я погружен в раздумья.

– Gastemicama, – твердо отвечаю я. Все в порядке.

Трудно сосредоточиться на домашке Тони, когда нужно столько обдумать. Каким-то образом я умудряюсь накатать три страницы до того, как к нам спускается мой брат и предлагает отвезти Тони домой. Именно Тони нравится Джею больше всех моих друзей. Думаю, это потому, что им комфортно молчать в компании друг друга. Представляю, как они едут к Тони, не говоря ни слова. Джей уважает Тони, а я за это уважаю Джея. Заранее знаю, что не дождусь от Тони совета касательно того, что делать с Ноем, Джони или Кайлом. Причина не в том, что ему наплевать. Я уверен, что не наплевать. Просто Тони нравится, когда люди поступают по-своему.

– Lifstat beyune hegra, – говорит он на прощанье. В его интонации ключей к разгадке нет. До свидания? Желаю удачи? Позвони Ною?

– Yaroun, – отвечаю я. До свидания. До завтра.

Я возвращаюсь к себе в комнату и доделываю домашку. Уже написанное Тони я не проверяю. Там наверняка все правильно.

Остаток вечера я провожу в телевизионном угаре. Впервые за долгое время я не звоню Джони. И Джони не звонит мне. Так я узнаю́, что она знает, что я знаю.

Обрывки разговоров

Следующим утром я ищу Ноя, а натыкаюсь на Джони.

– Нам нужно поговорить, – заявляет она. Я не спорю.

Джони тащит меня в пустой класс. Великие исторические личности – Элеонора Рузвельт, Махатма Ганди, Гомер Симпсон – взирают на нас с настенных портретов.

– Ты нас видел. Тед нас видел.

Это не вопрос, значит, отвечать мне не нужно.

– Что происходит? – вместо этого спрашиваю я, подразумевая вопрос серьезнее: «Почему ты мне не сказала?»

– Я не ожидала, что так получится.

– Как именно? Что западешь на Чака? Или что придется это признать?

– Не злись.

Я вздыхаю. То, что Джони сразу бросилась оправдываться, ничего хорошего не сулит.

– Слушай, – начинаю я, – мы оба знаем, что выкинул Чак после того, как его отшила Беспредельная Дарлин. Он разгромил ей шкафчик и распустил грязные слухи по всей школе.

– Чак обиделся.

– Чак включил мудака, Джони. – Я не хотел так говорить. Само вырвалось. Оговорка по Фрейду.

Джони бросает на меня взгляд, который знаком мне до боли. Именно так Джони смотрела, когда в шестом классе покрасила волосы в красный цвет и я неубедительно врал, что получилось здорово; именно так Джони смотрела, когда после их с Тедом первой ссоры я внушал ей, что сходиться с ним не стоит; именно так она смотрела, когда я открыл ей, что боюсь никогда не встретить парня, который полюбит меня так же сильно, как я его. Такой взгляд останавливает любой разговор. Такой взгляд утверждает: «Ты не прав».

Мы с Джони дружим слишком давно, чтобы ссориться из-за подобного. Мы оба это понимаем.

– Так ты говорила с Тедом? – спрашиваю я.

– Сперва я хотела поговорить с тобой.

По-моему, Джони ведет себя неправильно. От Чака одни неприятности. Но мне ее точно не переубедить. Только не в отсутствие доказательств.

– Так ты теперь девушка Чака?

У Джони вырывается стон.

– Поживем – увидим, да? А как у тебя с Таинственным Парнем?

– Нужно снова его найти.

– Так ты потерял его?

– Похоже на то.

Попрощавшись с Джони, я направляюсь к шкафчику Ноя. Завидев Беспредельную Дарлин, я незаметно пробираюсь мимо: про Джони и Чака она уже наверняка слышала и наверняка готова поделиться своим мнением.

Потом я прохожу мимо Барби и Кена: они чуть наклонили головы друг к другу, их разговор не подслушаешь. На самом деле голубков зовут Кейт и Стивен, только их настоящие имена никто не вспоминал годами. Ребята начали встречаться во втором классе и до сих пор неразлучны. Они – один процент от одного процента тех, кто знакомится в раннем детстве и больше ни на кого не смотрит. Такое не объяснишь.

Ной ждет у своего шкафчика. Нет, выражусь иначе: он стоит у своего шкафчика. Ни его поза, ни взгляд не указывают на то, что он кого-то ждет.

– Привет! – говорю я и всматриваюсь ему в лицо. Что выражают его черты? Удивление? Радость? Злость?

Не могу понять.

– Привет, – говорит он, закрывая свой шкафчик.

– Прости за вчерашнее, – продолжаю я. – Ты получил мою записку?

Ной качает головой. Я слегка в шоке.

– Ой! Я положил тебе в шкафчик записку. После уроков я летел сюда на всех парах, но возникла тысяча препятствий. Я правда очень спешил.

Ной тоже не в силах разобраться в моих эмоциях. В его взгляде замешательство. Он не понимает, искренен я или нет.

– У тебя же шкафчик двести шестьдесят четыре?

– Двести шестьдесят три.

О-па! Я извиняюсь за свою убогую память и, пытаясь разговорить Ноя, спрашиваю, чем он занимался вчера вечером.

– Я рисовал музыку. А ты?

– А я тушил лесной пожар. – Когда не могу рассказать ничего интересного, я, как правило, стараюсь придумать что-нибудь интересное. Потом я в последний раз пробую впечатлить Ноя. – Еще начал планировать Вдовий бал. Я буду его организатором.

– Что за Вдовий бал? – спрашивает Ной.

Я и забыл, что он в школе новенький. Он знать не знает, о чем речь.

Знает он лишь то, что в свободное время я тушу лесные пожары.

Я начинаю рассказывать про Вдовий бал, про организаторский угар Лиссы Линг. Но мне хочется не отвечать, а задавать вопросы. Каким образом он рисовал музыку? Он рад, что я здесь? Он хочет, чтобы я перестал болтать? Потому что я болтаю без умолку. Я рассказываю, как в шестом классе, собирая деньги, Лисса Линг продавала «счастливые» бейглы с предсказаниями внутри; как партии бейглов перепутали и нам привезли предназначенные для мальчишника, с порнопожеланиями в тесте. История смешная, а у меня звучит скучно. Ной не засыпает и не уходит, но за полетом моей мысли явно не следит. Я сам едва ее не упускаю.

– Вот он ты, наконец-то!

Это не Ной говорит, а Беспредельная Дарлин дышит мне в затылок.

– Я не мешаю? – интересуется она.

Я просто обожаю Беспредельную Дарлин. Но среди всех своих друзей новым людям представляю ее в последнюю очередь. После тщательной подготовки. Потому что первое впечатление от Беспредельной Дарлин неблагоприятное. Она кажется без памяти влюбленной в саму себя. Так оно и есть. Лишь узнав ее поближе, понимаешь, что образ «я» у Дарлин охватывает всех ее друзей. Так что, «включая» самовлюбленность, она согревает любовью и своих близких друзей.

Но ожидать, что Ной это поймет, разумеется, не стоит.

Я стараюсь зыркнуть на Беспредельную Дарлин так, чтобы без слов внушить: она мешает.

Не получается.

– Ты, стало быть, парень, который нравится Полу, – говорит она Ною.

Я становлюсь красным, как Элмо[22].

– И, божечки, ты красавчик! – не унимается Беспредельная Дарлин.

После того как Беспредельная Дарлин впервые заговорила так со мной, я несколько дней заикался, а Ной спокойно улыбается.

– В этой школе все девушки такие красотки, как ты? – спрашивает он. – Если да, мне здесь точно понравится, – говорит Ной, глядя прямо на нее. Чувствуется, даже Беспредельная Дарлин слегка оторопела, ведь Ной явно видит ее так, как ей хочется быть увиденной. На это способны очень немногие. Всего два предложения, и он покорил самую критичную мою подругу.

Я восхищен.

Еще я сгораю от стыда за то, что Беспредельная Дарлин рассказала о моих чувствах. Конечно, я не изощреннее танка, только… я таки пытался завоевать Ноя собственной тактикой обольщения (в чем бы она ни заключалась).

Разумеется, Беспредельная Дарлин очухалась через миллисекунду и снова взялась за свое.

– Жуткая, грязная сплетня, которую я услышала, правда? Объясни мне все как есть, но аккуратно.

– Не возражаешь, если я отвлекусь на секунду? – спрашиваю я Ноя, потом быстро добавляю: – Только, пожалуйста, не уходи!

– Нет проблем, – отзывается он.

Договорившись с Ноем, я поворачиваюсь к Беспредельной Дарлин. На каблуках она как минимум на шесть дюймов выше меня. В попытке аккуратно пересказать сплетню Беспредельной Дарлин я вещаю ей в подбородок:

– Похоже, Джони замутила что-то с…

– Хватит! – перебивает Беспредельная Дарлин, делает шаг назад и поднимает руку. – Не могу больше это слушать. Почему, Пол? Почему?!

– Не знаю.

– Он мразь!

Не намерен я спорить с Капитаном-Футбольной-Команды-Обладателем-Длинных-Ногтей.

– Неужели я ничему ее не научила?! – Беспредельная Дарлин откровенно бесится. – То есть я знаю, что у нее плохой вкус, но встречаться с Чаком – это как облизать каблук-шпильку.

Злость на Чака у Беспредельной Дарлин еще явно не прошла.

– Нужно разыскать эту девушку и вправить ей мозги.

Я для виду пытаюсь отговорить Беспредельную Дарлин, но мы оба понимаем, что у меня шансов нет. Она уходит раздраженная.

– Это твоя подруга? – спрашивает Ной, вскинув брови.

Я киваю.

– Держу пари, она всегда так себя ведет.

Я снова киваю.

– В сравнении с ней чувствую себя спокойным как слон.

– Мы все так себя чувствуем, – заверяю я. – С этой проблемой я и разбирался вчера, когда должен был прийти сюда.

– Часто такое случается?

– Не конкретно эта, но подобные проблемы возникают постоянно.

– Думаешь, сегодня удастся отвлечься от кризиса на пару часов?

Раз Беспредельная Дарлин выдала меня с головой, я решаю рискнуть.

– Ты спрашиваешь меня не только потому, что нравишься мне?

– У меня даже мыслей таких не было, – с улыбкой отвечает Ной.

На этом разговор заканчивается. Точнее, о чем-то мы, конечно, говорим – строим планы и так далее, но «наша» тема возвращается к сигналам и страстному желанию.

Мы строим планы на послеурочное время.

Я помогу ему рисовать музыку.

Рисуем музыку

Мы с Ноем живем в разных частях города, но его район неотличим от моего. Перед каждым домом большой коврик с приветствием, с одной стороны – подъездная аллея, с другой – изгородь. Район должен бы казаться до скучного предсказуемым, но это не так. Здесь у каждого дома «изюминка»: всполох герани у парадного крыльца; жалюзи, выкрашенные в тон безоблачного неба. Во дворе у Ноя изгородям придали форму лампочек – по его словам, так им досталось от предыдущего владельца.

Дом Ноя недалеко от школы, поэтому по дорогам с кривоватой разметкой мы вместе идем пешком. Ной спрашивает, давно ли я живу в этом городе, и я отвечаю, что всю жизнь.

– Каково это? – интересуется он.

– А мне не с чем сравнивать, – говорю я, немного подумав. – Ничего другого я не знаю.

Ной объясняет, что за последние десять лет его семья переезжала четырежды. Подразумевается, что здесь их последняя остановка. Теперь родители будут ездить в командировки отсюда, а не тащить семью в ближайший к месту назначения город.

– Я совершенно дезориентирован, – признаётся Ной.

– Теперь ты живешь здесь, – заявляю я.

Если бы переезжала моя семья (если честно, я представить такое не могу и предполагаю чисто гипотетически), думаю, мы года три коробки с вещами распаковывали бы. А вот семья Ноя уже все разобрала. Мебель расставлена по местам, не хватает в доме лишь бардака. Ной заводит меня в гостиную – она из тех гостиных, где, судя по виду, не ступала нога гостя.

Мы направляемся на кухню перекусить. Сестра Ноя караулит за угловым столиком, словно родительница, засидевшаяся до поздней ночи, ожидая опаздывающего домой ребенка.

– Ты опоздал, – изрекает она. – Ты пропустил мамин звонок.

Она, наверное, классе в восьмом, может, в седьмом – достаточно взрослая, чтобы накладывать макияж, а вот как это делается, толком не сообразила.

– Мама перезвонит? – спрашивает Ной.

– Возможно.

Все. Разговор окончен.

Ной тянется за лежащей на столе почтой, проверяет, нет ли чего полезного в массе каталогов и бумажного спама.

– Пол, это моя сестра Клодия, – говорит Ной, отделяя годное для вторичной переработки от негодного. – Клодия, это Пол.

– Рад встрече, – вставляю я.

– Я тоже рада. Только не обижай его, как обидел Питт, ладно?

Вот теперь Ной сердится.

– Клодия, иди к себе в комнату, – велит он, бросая почту.

– Ты мне не босс!

– Ушам своим не верю! Сколько тебе лет, шесть?

– Прости, пожалуйста, но разве не ты только что сказал: «Иди к себе в комнату»? А Питт, кстати, здорово выбил тебя из колеи. Или ты забыл?

Ной этого явно не забыл. Клодия, к ее чести, тоже.

Удовлетворенная таким оборотом разговора, Клодия меняет тему.

– Я только что приготовила целый кувшин смузи, – объявляет она и встает из-за стола. – Можешь попробовать, но оставь как минимум половину.

Как только Клодия выходит из комнаты, Ной спрашивает, есть ли у меня младшая сестра. Я отвечаю, что у меня есть старший брат, что вообще-то не одно и то же.

– У них разные способы нас метелить, – говорит Ной.

Я киваю.

Мы пробуем мангово-вишнево-ванильное творение Клодии и по черной лестнице поднимаемся в комнату Ноя.

У самой двери он говорит:

– Надеюсь, ты не против эксцентричности.

Если честно, прежде об эксцентричности я особо не задумывался. Сейчас я смотрю на его комнату и отлично понимаю, о чем речь.

Я даже знаю, куда смотреть и как описывать комнату – с чего начать. На потолке водоворот всех мыслимых цветов. При этом не кажется, что его красили разной краской – кажется, многоцветье появилось одновременно, как единое целое. Одна стена полностью покрыта модельками машин, наклеенных так, будто они едут в разные стороны на фоне городского пейзажа и дорог, которые нарисовали на заднем плане. Его музыкальная коллекция – на подвешенных к потолку качелях; стереоустановка – на постаменте из открыток, присланных из совершенно чумовых мест вроде Ботсваны, международного аэропорта Канзас-Сити, ЭлвисКона. Книги стоят на отдельных полках, под разным углом прикрепленных к стене цвета морской волны. Силу притяжения они игнорируют, как и должно хорошим книгам. Кровать посреди комнаты, но ее можно откатить в любой из углов. Узорные жалюзи сплетены из старых фантиков от жвачки.

– Ты все это сделал за два месяца? – спрашиваю я. Свою комнату я обставляю уже пятнадцать лет, но такой затейливости или… причудливости нет в помине. А ведь мне хотелось бы, чтобы была.

Ной кивает.

– Знакомых у меня здесь немного, так что времени хватило.

Он подходит к стереоустановке, нажимает на кнопки и нервно улыбается.

– Здесь классно, – заверяю я. – Комната у тебя классная. Моя в сто раз проще.

– Сомневаюсь, – говорит Ной.

Ситуация нетипичная, и я это, конечно, чувствую. Мы ведь едва друг друга знаем. Тем не менее мы оба ловим комфортный, неизвестно откуда взявшийся вайб, который внушает нам, что нужно узнать друг друга поближе. Показывая свою комнату, Ной открывает мне кусочек своей души, и я переживаю, что придется ответить взаимностью.

Посреди стены с разноугольными книжными полками узенькая, не шире двух футов, дверца.

– Сюда! – говорит Ной, ведет меня к двери и открывает ее. За ней целый караул рубашек. Ной исчезает за ними.

Я шагаю следом. Дверца закрывается у меня за спиной. Света нет.

Мы пробираемся через необычно глубокий шкаф. Он очень узкий, поэтому одежда Ноя висит слоями. Я протискиваюсь за ряды рубашек на плечиках и, согнутым в три погибели, оказываюсь меж двумя развешенными свитерами.

– Это путь в Нарнию? – спрашиваю я и, сжавшись в комок, ползу за Ноем по проходу, напоминающему воздуховод. Потом он вытягивает ноги и теперь стоит в другом коридоре, готовясь по веревочной лестнице подняться к откидной дверце. Думаю, мы направляемся в угол чердака, хотя полной уверенности нет.

Откидная дверца поднята, на нас льется свет. Вокруг меня кирпич. Я посреди старой трубы.

За веревочной лестницей белая комната. В ней одно окно, один комод и две колонки. В центре стоит мольберт, на нем ждет чистый лист бумаги.

– Здесь я рисую, – говорит Ной, ставя второй мольберт. – Никому другому подниматься сюда не позволено. Родители пообещали мне это, когда мы переезжали. Ты первый, кто увидел мою мастерскую.

Пол забрызган краской – испещрен отметинами разного цвета и формы. Даже на белых стенах следы пунцового, лазурного, золотого. Кажется, Ной из-за этого не переживает.

Я малость обеспокоен, потому что в последний раз «рисовал» картинку «Раскрась сам», номера на которой подсказывали, какой цвет использовать. На почеркушки я мастер, но, помимо них, мой художественный репертуар довольно ограничен.

– Иисус погиб за грехи наши, – торжественно изрекает Ной.

– Что?! – Я осаживаю свои мысли.

– Просто проверяю, слушаешь ли ты. Лицо у тебя было такое, словно ты уплыл в дальние дали.

– Теперь я приплыл обратно.

– Хорошо. – Ной вручает мне вазочку с кистями и ледоформу с красками. – Теперь можно начинать.

– Погоди! Я не представляю, что делать, – останавливаю его я.

Ной улыбается.

– Просто слушай музыку и рисуй. Следуй за звуком. Не думай о правилах. Не стремись к совершенству. Пусть звук направляет тебя.

– Но задача-то в чем?

– Другой задачи нет.

Ной подходит к колонкам и включает их в сеть. Начинает звучать музыка, она льется в комнату, словно ароматный воздух. Фортепиано выводит джазовые каденции. Ноты берет труба. А потом звучит голос. Чудесный голос.

«Есть на свете та, которую я мечтаю встретить…»[23]

– Кто это?

– Чет Бейкер[24].

Он прекрасен!

– Не зацикливайся на словах, – велит готовый рисовать Ной. – Следуй за звуками.

Сперва я не понимаю, о чем он. Я окунаю кисть в бархатистый пурпур, подношу ее к чистому листу и вслушиваюсь. Голос у Чета Бейкера глубокий, переливчатый. Кисть касается бумаги, скользит вверх вместе с песней, потом резко вниз, потом снова вверх. Я рисую не какую-то форму. Я рисую мелодию.

Песня продолжается. Я промываю кисть и пробую другие цвета. Подсолнуховый желтый ложится кляксами, томатный красный взметается над пурпурными штрихами. Начинается новая песня. Я тянусь за океанской синью.

«Так счастлив быть тем, кого ты спешишь увидеть…»[25]

Я закрываю глаза и сдабриваю рисунок синим, а открыв, смотрю на Ноя и вижу, что он за мной наблюдает. Кажется, он знает, что я это понял.

Новая песня. Теперь у меня на рисунке кое-что просматривается – очертание крыла, отлив прибоя.

Неожиданно для меня Ной решает заговорить.

– Ты всегда знал? – спрашивает он, и я мигом догадываюсь, о чем речь.

– Да, пожалуй, – отвечаю я. – А ты?

Ной кивает, не сводя взгляд со своего рисунка. Его кисть ставит синюю отметину.

– Тебе легко с этим?

– Да, – отвечаю я, потому что так оно и есть.

– А вот мне не всегда легко, – признается Ной и не добавляет больше ни слова.

На миг я перестаю рисовать и смотрю на Ноя. Сейчас он сосредоточен на музыке и ведет кисть по дуге в полном резонансе с соло трубы. Его настроение передается цветом индиго. Ной грустит, потому что сердце разбито – я помню, что сказала его сестра на кухне, – или по другой причине?

Ной чувствует, что я не рисую, и поворачивается ко мне. Он еще молчит, но во взгляде у него мелькает не то опасение, не то нерешительность. В ком он сомневается – во мне или в себе самом?

– Давай посмотрим, что у тебя вышло, – предлагает он.

Я качаю головой.

– Нет, пусть сперва песня закончится.

Но вот песня заканчивается, а я по-прежнему недоволен.

– Получилось не очень, – говорю я, когда начинается новая песня. Есть желание закрыть Ною обзор и стереть нарисованное. Но я ему показываю.

Ной стоит рядом со мной и смотрит на нарисованную мною музыку. Когда он начинает говорить, флюгельгорн Чета Бейкера придает его словам особую значимость.

– Получилось великолепно.

Ной так близко. Я чувствую только его присутствие. Оно в окружающем нас воздухе, в окружающей нас музыке, во всех моих мыслях. Кисть я так и не отложил. Ной тянется к моей руке и аккуратно ее поднимает.

– Вот так, – шепчет он, направляя мою руку, и на бумаге появляется красновато-коричневая полоса.

«Пока лишь только сумерки. Дождусь, когда зажжется первая звезда…»[26]

Кисть проходит свой путь. Мы оба знаем, когда он закончится. Наши руки опускаются вместе, связь поддерживается.

Мы ее не прерываем.

Мы стоим и смотрим. Его ладонь поверх моей руки. Наше дыхание.

Мы оставляем все невысказанным.

Песня заканчивается. Начинается другая, эдакий взрыв жизнерадостности.

«Давай потеряемся в объятьях друг друга…»[27]

Связь рук обрывается. Я поворачиваюсь к нему. Ной с улыбкой возвращается к своему мольберту и берет кисть. Я иду следом, бросаю взгляд ему через плечо и… замираю от шока.

Его рисунок не абстракция. Ной использовал только один цвет – очень темный зеленый, на грани черного. Нарисовал он женщину, танцующую с закрытыми глазами. На листе бумаги лишь одна фигура, но, взглянув на нее, понимаешь, что происходит. Эта женщина на танцполе, танцует соло.

– Ого! – вырывается у меня.

Смутившись, Ной отворачивается.

– Давай закончим, – предлагает он.

Я направляюсь к своему мольберту, наступая на разноцветные кляксы, которые поставил чуть раньше. Мы снова растворяемся в песнях. В какой-то момент Ной подпевает. Я не перестаю рисовать, не прислушиваюсь – я переношу свои чувства на бумагу. Где-то посреди комнаты мои цветные крылья прирастают к танцовщице Ноя. Разговаривать не нужно: присутствие друг друга мы ощущаем и так.

Мы стоим у мольбертов, пока за окном не сгущаются сумерки и поздний час не зовет меня домой.

Чак-остряк

– Так ты поцеловал его? – с места в карьер спрашивает Джони. К делу она любит переходить сразу. Она задаст мне все вопросы о Ное, которые я не намерен задавать ей о Чаке.

Нет, я не любитель трепаться о своих сердечных историях, но Джони известно о каждом из поцелованных мною парней. Порой я раскалывался через пару минут после свершившегося, порой – через пару лет, на свой манер доказывая: обо мне ей известно далеко не все. От первого – пан или пропал – поцелуя с Коди до последнего болезненного – отвали, моя черешня! – поцелуя с Кайлом Джони была единственной, с кем я делился переживаниями. Так что телефонный допрос, который она учинила сейчас, через пятнадцать минут после моего возвращения от Ноя, ничуть не удивляет.

– Это тебя не касается, – заявляю я.

– «Это тебя не касается» в смысле «нет» или «это тебя не касается» в смысле «да»?

– Не хочу тебе говорить.

– Значит, «нет».

Не представляю, как объяснить это Джони. Я ведь хотел поцеловать Ноя, и, думаю, он хотел поцеловать меня. Но мы выбрали молчание. Надежда на поцелуй поведет нас вперед.

Я не развиваю тему, и Джони ее меняет. К моему вящему удивлению, она решает обсудить Кайла.

– У вас с Кайлом разговора не было? – спрашивает она тоном, не оставляющим сомнений: у них с Кайлом разговор был.

– Приветы в школьных коридорах считаются?

– Ну это уже что-то.

Кайл всегда нравился Джони. Ей нравились каша у него в голове, его ранимость, его растерянность – то же самое, что нравилось мне, вместе с его естественным обаянием и искренностью. Когда эти качества обернулись против меня, Джони обиделась почти так же сильно, как я. Она доверила меня Кайлу, а он подвел нас обоих.

Дело в том, что оклемалась Джони куда быстрее. По-моему, обида – переживание непосредственное. Когда Кайл включил правильного гетеросексуала, Джони с готовностью ему поверила. Да, конечно, он начал встречаться с девушками, но те романы редко длились дольше курсов подготовки к экзаменам. Ни с одной из девушек друзьями они не расстались.

– Думаю, Кайл хочет с тобой поговорить. То есть я знаю, что он хочет поговорить.

– О чем ему со мной говорить?

– Думаю, он расстроен, – отвечает Джони.

Интересно, что «расстроен» означает конкретно в этой ситуации? Вряд ли то же, что в случае, когда даешь бойфренду свой любимый суперудобный свитер, потом видишь его в нем, и он говорит, что ты вызываешь у него лишь раздражение; а неделю спустя ты снова видишь его в том свитере, и он проходит мимо, словно не замечая, и флиртует с девушкой, которая сохла по нему все время, пока вы встречались. Вряд ли «расстроен» означает то же, что в ситуации, когда понимаешь, что свитер, в котором ты выглядел и чувствовал себя наилучшим образом, свитер, в котором ты боишься увидеть его на переменах, теперь лежит на дне шкафа, забытый начисто; или что его передарили человеку, в которого якобы влюблен твой бывший.

Наверное, нужно развивать в себе мстительность, но я не хочу, чтобы Кайл так переживал. Просто я видел, каково ему, видел одиночество у него в глазах, видел, как он замирает в коридоре, толком не зная, куда идти дальше.

После того как Кайл заставил меня почувствовать себя невидимым, я месяцами мечтал, чтобы он исчез. Теперь кажется, мое желание наполовину исполнилось. Его дух исчез. Осталось лишь тело.

– Как у него дела? – спрашиваю я Джони, вопреки здравому смыслу.

– По-моему, он несчастен. Но он завел кошку.

– Кошку? – переспрашиваю я. Насколько мне известно, Кайл ненавидит животных.

– Да, бездомную взял.

– Занятно! – восклицаю я, отлично понимая: Кайлу, в отличие от большинства моих однокашников, занятное и забавное чуждо.

– У Чака тоже есть кошка, – вставляет Джони.

Это, конечно же, намек на то, что она хочет поговорить о Чаке.

Я собираюсь с духом.

– Не такой уж он плохой, – заявляет Джони.

– Кто? Кайл? – Обойтись здесь малой кровью я ей не дам. Это мое право как ее лучшего друга.

– Нет, Чак. Он мне очень нравится.

– Если бы я общался с ним побольше, то наверняка узнал бы его лучше, – говорю я, очень тщательно подбирая слова.

– А мне наверняка понравится Ной, – отзывается Джони.

На миг я замираю, боясь, что она предложит двойное свидание.

Вместо этого Джони говорит, что ей, Чаку и мне завтра нужно выбраться на совместный ланч.

Я ее лучший друг, поэтому соглашаюсь.

Уходить на ланч за территорию кампуса разрешено только двенадцатиклассникам, но и остальных этот запрет не задерживает. Жена нашего директора владеет бутербродной в конце улицы, без поддержки сбежавших из кафетерия десятиклассников и одиннадцатиклассников она в два счета обанкротится. Двенадцатиклассники могут поехать и в место поприличнее, а у мелюзги, по сути, два места в пешей доступности.

Когда я выбираюсь за территорию, то иду не в бутербродную, а в «Веджи-Дис» на другой стороне улицы. «Веджи-Дис» был обычной забегаловкой, где подавали обработанную продукцию скотобоен в виде фастфуда, но пару лет назад группа вегетарианцев объявила забегаловке бойкот, и вскоре цепь лишилась звена. Здание перешло местному кооперативу, который сохранил все внутреннее убранство. Персонал даже заставили носить ту же форму, только на месте логотипа сети мясного фастфуда пришпилили листик.

Раз Джони за рулем, мы, вероятно, могли бы отправиться в другое место. Но на этот раз слишком далеко мне лучше не уезжать: вдруг в компании Чака появится желание уйти?

На самом деле мне, конечно, хочется проводить больше времени с Ноем. Желание внезапное и для меня необычное, но я решаю не противиться. Я хочу лучше узнать Ноя, о чем сообщаю ему, когда перед первым уроком мы встречаемся у его шкафчика. Он велит не беспокоиться насчет ланча: впереди у нас целые выходные, времени море. Не сказав ни слова, мы решаем обмениваться записками на каждой перемене. Между первым и вторым уроком будем встречаться у моего шкафчика, между вторым и третьим – у его, и так далее. Читая, как Ною скучно на математике, как накануне ему приснились пингвины, как его мать звонила из лаунж-зоны в неведомом аэропорту, я начинаю узнавать его «из первых рук». Отвечать я стараюсь в том же духе, в каждом предложении открывая капельку себя. Ради него я вспоминаю бабушкину улыбку, и как на Хэллоуин мы с Джеем нарядились друг другом (никто из соседей прикола не понял), и то, что миссис Бенчли написала в моей детсадовской карточке. Получается хаотично, но в мыслях у меня впрямь полный хаос. Судя по запискам Ноя, хаотичность у нас с ним совместимая.

С Джони мы условились, чтобы она (вместе с Чаком) ждала меня у моего шкафчика. Задним умом понимаю: решение глупое, просто глупейшее. Ведь стоит им показаться, мимо проплывает Беспредельная Дарлин, цокает языком, уносится прочь. Хуже того, потом, когда мы с Чаком обмениваемся приветственными кивками, за спиной у них с Джони появляется Тед. На секунду остановившись, Тед внимательно смотрит на то, чем мы заняты. Разгневанная жертва предательства, он тоже уходит. Чувствую себя вонючим клопом. А у меня еще ланч впереди.

Чак – парень невысокий, но много качается, отчего выглядит как шкаф. В большинстве случаев он и ведет себя как шкаф. Задушевные разговоры – не его конек. Сомневаюсь, что у него вообще есть конек.

В итоге всю дорогу до «Веджи-Дис» мы с Джони болтаем вдвоем. Выбранное нами заведение вряд ли нравится Чаку: по-моему, он мясоед, – но особых возражений не слышно. Что же, с закрытым ртом он очень даже ничего.

Джони заказывает вегхумус и шесть соевых вегнаггетсов, мы с Чаком – двойной бургер с чечевицей и темпе, картофель фри на гарнир. Я выбираю смузи, Чак – вег-колу.

– Не люблю фрукты, – поясняет он. – Хотя вообще предпочитаю натуральное. Без обид.

Меня это «без обид» обижает. Но поскольку Чак – новый бойфренд моей лучшей подруги, я спускаю это на тормозах. Пока.

Еда развязывает Чаку язык. Они с Джони сидят напротив меня и держатся за руки, даже когда жуют. Роста они совершенно одинакового.

Чак – парень спортивный, так что нет ничего несправедливого в том, что я стану вести счет, оценивая его фразы.

– Так это ты щас бал организуешь? – спрашивает он. (Пять очков: Чак не трещит о себе, а интересуется моими делами.)

– Ну настоящий организатор – Лисса Линг. Я только программу составляю, – отвечаю я.

– Один ляд. (Минус два очка.) Если захочешь протащить на бал бочонок пива, мой папка знает поставщика, а я, наверное, смогу выпросить низкую цену. (Плюс три очка за предложение помочь, минус два за неуместность предложения.)

– Такой богатой коллекции спиртного, как у отца Чака, я в жизни не видела, – вставляет Джони.

– Но он ничего не пьет, – продолжает Чак. – Для него главное – сами бутылки. (Плюс три очка за прикольного отца.) Отстой полный. (Минус четыре очка за неспособность это оценить.)

– Как в этом году поживает наша футбольная команда? – спрашиваю я.

У Чака аж глаза загораются. Джони очень повезет, если упоминание ее имени хоть раз вызовет такую реакцию.

– У нас реальные шансы выиграть чемпионат штата. Команда Ватчуна – слабаки; лучший игрок Саут-Оринджа окончил школу в прошлом году. Лучшего игрока Ливингстона вот-вот посадят; Ганновер не может собрать нормальную команду с тех пор, как их тренер был игроком. Колдуэлла стоит опасаться, но, думаю, мы и с ними справимся, если защиту не ослабим. На тренировках в последнее время мы просто отжигаем! Мы сильны! По-настоящему сильны. (Десять очков за страсть. Какая разница, что речь о футболе? Если человек так заинтересован и поглощен своим делом, он набирает очки.) Единственная проблема – наш гребаный квотербек, – продолжает Чак. – Он полный отморозок.

Минус двадцать очков. Чак знает, что я дружу с Беспредельной Дарлин. Зачем он разносит ее? Неужели вообще ничего не понимает?

– Ведет себя по-свински, – продолжает Чак, – больше переживает, как бы ногти не сломать, чем как бы отдать хороший пас. (Услышав «по-свински», половина посетителей «Веджи-Дис» оборачивается и смотрит на нас волками.) Ему надо в конкурсе красоты участвовать, а не на поле выходить. Ну, если ты понимаешь, что я имею в виду.

О да, я понимаю, что Чак имеет в виду. Чак имеет в виду: «Я запал на квотербека, а она на меня не запала, поэтому теперь при каждом удобном случае я буду поливать ее дерьмом, ведь того, что я запал на нее, уже не изменишь». Я вижу насквозь каждое его слово, потому что знаю, какова Беспредельная Дарлин в игре. На поле она выкладывается на сто процентов. Она плюет на сломанные ногти и потекшую тушь, готова потеть, пыхтеть, толкаться – сделать все возможное, чтобы попасть в зачетную зону. Она сама сосредоточенность – ни капли рассеянности. Думаю, именно это изначально и привлекло Чака.

Я перестаю вести счет, потому что для меня игру Чак уже проиграл. Я поворачиваюсь к Джони за поддержкой, а она… лишь улыбается. Будто говорит: «Он ведь душка, да?»

Чак спрашивает меня про кино, потому что Джони наверняка рассказала ему о моей любви к кино. Но спрашивает он лишь о фильмах, которые видел сам, чтобы выразить свое мнение. Например, чтобы сказать: «Погоня на вертолете получилась захватывающая» или «Актриса она никудышная, но красотка сногсшибательная». Я снова поворачиваюсь к Джони.

Она кивает словам Чака.

Она почти ничего не говорит.

Она держит его за руку и кажется счастливой.

С одной стороны хочется орать, с другой – смеяться, причем по той же самой причине: ситуация невозможная. В моем одобрении Джони не нуждается, но хочет его получить так же, как я хотел бы получить одобрение от нее. Но если я одобрю ее выбор, то солгу, а если нет, то отсеку себя от важной части ее жизни.

– Мне очень понравилась твоя статья о законах, касающихся преступлений на почве ненависти, – говорит теперь Чак. Он понимает, что потерял мое расположение? Он пытается снова его завоевать? Если так, то эта попытка имеет значение, пусть даже небольшое.

Обычно тридцатичетырехминутный перерыв на ланч кажется мне недостаточным, а сегодня – в самый раз. Мы сортируем и выбрасываем свой мусор, потом возвращаемся в школу. Наступила пятница, и мы строим планы на выходные. По какой-то причине я решаю не упоминать Ноя. А вот у Чака с Джони, наоборот, все планы начинаются со слова «мы». Как правило, по выходным мы с Джони планируем хоть раз пересечься, а сегодня таких предложений ни у нее, ни у меня нет.

У меня это откладывается. А у Джони, интересно, как?

Между шестым и седьмым уроками, не успеваю я получить записку от Ноя, ко мне подходит Тед и называет меня предателем. Вообще-то симпатии к Теду я никогда раньше не испытывал. Напротив, обычно я горячо одобрял решение Джони с ним расстаться. А сегодня все иначе. Сегодня я впрямь чувствую себя предателем, хотя предал, наверное, не его, а прежнюю Джони.

– Ты против меня! – изрыгает Тед.

– Ничего подобного, – пытаюсь убедить его я. – Да и ты же говорил, что тебе по барабану.

– Так и есть. Но я не думал, что ты, гей-бой, поддержишь ее глупое решение. Я думал, у тебя башка лучше варит.

Говорить, что я с ним согласен, нельзя: это наверняка дойдет до Джони, и она поймет, как я настроен на самом деле. Я терплю его вспышку гнева, ясно показывая, что не знаю, как быть.

Целую секунду Тед буравит меня взглядом, бросает: «Ну ладно» – и уходит на следующий урок.

Я размышляю о том, можно ли закрутить роман, не задев ничьи чувства. Можно ли быть счастливым, но не за чужой счет?

Потом я замечаю Ноя, несущего мне записку в форме журавлика.

И думаю: да, такое возможно.

Я думаю, что могу влюбиться в него, никого не обижая.

Прогулка в парке

Наш план на субботу – не планировать субботу. Меня это чуток напрягает, ведь планировать я люблю. Но ради Ноя я готов попробовать выходной без плана.

Ной придет ко мне домой к двенадцати. Меня это полностью устраивает, пока я не осознаю́, что это означает встречу с моей семьей.

Не поймите превратно: свою семью я люблю. Пока у многих моих друзей родители ссорились, разводились, делили опеку, мои предки планировали семейный отпуск и накрывали стол для семейных обедов. Они и с моими бойфрендами встречаются спокойно, хотя, боюсь, всегда сомневаются, кто из парней бойфренд, а кто просто друг и по совместительству парень. Они пару месяцев «догоняли», что с Тони мы не парочка.

Нет, я боюсь не того, что мои родители выгонят Ноя из нашего дома электрошокером. Я боюсь их чрезмерного дружелюбия и того, что они расскажут ему обо мне слишком много, не дав такого шанса мне. Для профилактики я запираю все семейные альбомы в ящик стола, а родителям говорю, что Ной – «новый друг», не вдаваясь в подробности. Джей, который, как и все старшие братья, обожает вгонять меня в краску, – уайлд-кард во плоти: он на теннисной тренировке, но, когда вернется, неизвестно.

Я тщательно убираюсь у себя в комнате, потом создаю легкий бардак, чтобы она не казалась слишком прибранной. Переживаю из-за того, что она недостаточно эксцентричная. Скорее, это музей всей моей жизни, от Снупи с их одежками и зеркального шара, который родители подарили мне, когда я закончил пятый класс, до книг Уайльда, которые после доклада, который я делал на английской литературе неделю назад, так и лежат на полу раскрытыми.

Наверное, это и есть моя жизнь. Я – это все мои вещи.

В дверь звонят ровно в двенадцать, словно звонок подключен к напольным часам.

Ной точно вовремя. Он и цветы принес.

У меня глаза на мокром месте. Я настоящая размазня, но счастья сейчас полные штаны. Гиацинты, дельфиниум, дюжина других цветов, которые я даже не представляю, как называются. Целый алфавит цветов. Ной протягивает букет мне, улыбается, говорит: «Привет», подается вперед и вкладывает букет мне в руку. Рубашка у него чуть поблескивает на солнце. Волосы, как всегда, растрепаны. Он слегка покачивается на крыльце, ожидая приглашения войти.

Я наклоняюсь и целую его. Цветы мнутся между нашими рубашками. Я касаюсь его губ, вдыхаю его аромат, закрываю глаза, открываю снова. Чувствуется, Ной удивлен. Я и сам удивлен. Ной отвечает мне поцелуем-улыбкой.

Это очень приятно.

Да что там – просто восхитительно.

– Привет! – говорю я.

– Привет! – отвечает Ной.

На лестнице слышатся шаги: со второго этажа кто-то спускается. Мои родители.

– Заходи! – прошу я, беру цветы в одну руку, другую завожу за спину. Ной сжимает мою ладонь и переступает порог.

– Здравствуй! – хором говорят мои родители, спустившись на первый этаж. Одним взглядом они подмечают и цветы, и что мы с Ноем держимся за руки. Они мигом догадываются: Ной мне не просто новый друг.

Только мне все равно.

– Очень рада встрече! – восклицает мама, машинально глядя Ною на зубы. Упрекнуть ее язык не поворачивается: она стоматолог, а привычка – вторая натура. Самая крупная ссора у нас с ней случилась из-за того, что я отказался носить брекеты. Я даже рот перед ортодонтом открыть отказался. Тот доктор пригрозил поставить мне брекеты на закрытый рот, и на этом прием закончился. Угрозами от меня ничего не добиться, и мои кривые зубы – наглядное тому подтверждение. Для мамы это вечный источник расстройства, но ей хватает такта больше это не упоминать.

Как настоящий сын своей матери, я тотчас замечаю небольшую скученность нижних зубов Ноя. Впрочем, я не весь в маму, потому считаю этот дефект очаровательным.

– Рад знакомству, – говорит Ною мой отец, протягивая ему руку для рукопожатия. Мы с Ноем отлепляемся друг от друга, чтобы он произвел хорошее впечатление. Считаю, что у моего папы идеальное рукопожатие – ни безвольно-рыбное, ни дробяще-мясное. Рукопожатие – папин универсальный уравнитель, после такого начинаешь смотреть на мир его глазами. Это мастерство папа отточил за годы на посту начальника отдела благотворительности компании «Чистая нежность», национальной сети производителей туалетных принадлежностей. Его работа – направлять часть выручки от продажи туалетной бумаги нуждающимся образовательным программам. Папа – живой пример того, что Америка – страна невероятная и необъяснимая.

Ной обводит взглядом нашу гостиную, и я вижу ее его глазами. Да, узор на обоях странноват, а диванные подушки грудой свалены на пол, красноречиво говоря о том, что кто-то (предположительно папа) недавно там отдыхал.

– Ребята, хотите блинчиков? – спрашивает мама.

– В моей семье считают, что завтрак можно подавать в любое время дня, – объясняю я Ною.

– Я двумя руками «за», если ты согласен, – говорит он.

– Так ты хочешь? – уточняю я.

– Да, если хочешь ты.

– Серьезно?

– А ты серьезно?

– Я сделаю блинчики, – вмешивается мама. – А у вас десять минут на то, чтобы определиться, хотите вы их или нет.

Мама уходит на кухню.

– Поставь их в воду, – советует папа, показывая на цветы. – Букет чудесный.

Ной заливается румянцем. Я заливаюсь румянцем. Но с места не двигаюсь. Не уверен, что Ной готов остаться наедине с моим папой. Но если скажу об этом вслух, то обижу обоих. Так что я направляюсь за ближайшей вазой.

Лишь когда оказываюсь наедине с собой – и получаю сенсорный перерыв, – меня осеняет колоссальность случившегося. Две минуты назад я целовал Ноя, а он в ответ целовал меня. Сейчас он в гостиной с моим отцом. Парень, которого я хочу поцеловать снова, ждет, когда моя мама подаст блинчики.

Крыша едет, но я должен с этим бороться.

Я нахожу старый термос с «Далласом» и ставлю букет в него. Цветы выгодно подчеркивают оттенок глаз Шарлин Тилтон[28]. Этот термос – реликт раннего этапа нескончаемого романа моих родителей.

Цветы пристроены, и мне становится немного спокойнее. А потом из гостиной доносится папин голос.

– Смотри, какие широкие у него здесь бедра!

Ой, нет! Наш фотоалтарь. Как я мог забыть?!

В самом деле, вернувшись в гостиную, я обнаруживаю Ноя обрамленным рамами – историей моего превращения из плюшки в циркуль, потом в рельс, потом снова в циркуль, и все на протяжении пятнадцати лет.

К счастью, обсуждаемые широкие бедра оказываются на фотке, где мне шесть месяцев.

– Блинчики почти готовы! – кричит мама.

Мы направляемся на кухню. Папа уходит первым, и я улучаю секунду наедине с Ноем, который выглядит абсолютно довольным.

– Все в порядке? – спрашиваю я.

– Я отлично провожу время, – заверяет он.

Я в курсе, что жизнь чужой семьи всегда занятнее собственной, но не привык к тому, что в качестве чужой рассматривают мою семью.

– Штаты или страны? – спрашивает папа, когда мы переступаем порог кухни.

– Сами догадаетесь, – отвечает мама.

Не знаю, почему меня это удивляет. Наверное, в присутствии Ноя я жду от родителей нормального поведения, отлично понимая, что это редкость. Когда мама печет блинчики, они, как правило, в форме штатов или стран. Так я выучил географию. Если это кажется странноватым, подчеркну, что речь не о лепешках, которые, когда прищуришься, напоминают Калифорнию. Нет, речь о побережьях, горных цепях и отметинах-звездочках на местах столиц. Поскольку моя мама зарабатывает сверлением зубов, она сама педантичность. Мама может начертить прямую линию без линейки и сложить салфетку, добившись идеальной симметрии. В этом я совершенно на нее не похож. В большинстве случаев я чувствую себя леворуким. Линии у меня кривоваты, соединены не те точки.

Джони твердит, что это неправда. Мол, леворуким я себя называю, потому что чувствую: во мне развивается мамина педантичность. Но поверьте на слово: мне в жизни не испечь два отдельных блинчика, которые состыкуются так, как мамины Техас и Оклахома.

Мои родители украдкой поглядывают на Ноя. Ной украдкой поглядывает на моих родителей. Я в открытую наблюдаю за каждым из них. Всех все устраивает.

– Давно ты живешь у нас в городе? – совершенно непринужденно спрашивает Ноя папа.

Тут на кухню врывается мой брат, оставляя за собой шлейф теннисного пота.

– Ты кто? – спрашивает Джей, поливая сиропом Миннесоту.

– Ной.

Классно, что он не вдается в подробности и не добавляет «Рад знакомству», не убедившись, что так оно и есть.

– Еще один гей-бой? – спрашивает меня брат, потом вздыхает. – Боже, ну почему ты не притащишь домой красотку-десятиклассницу, чтобы втрескалась в меня без памяти?! У тебя что, смазливых подружек нет? Косорылая не в счет. (С Джони Джей знаком давно; она зовет его Туполобым.)

Не успеваю я отреагировать, вмешивается Ной.

– Я собирался свести тебя со своей младшей сестрой, – заявляет он. – Но ты только что упустил свой шанс.

Джей перестает жевать и замирает, прежде чем схватить блинчик-Арканзас.

– Так она красотка? – уточняет Джей. – Ну, сеструха твоя?

– Сногсшибательная, – заверяет Ной. – Правда, Пол?

– Ага, я чуть шею не свернул, глядя на нее, – поддакиваю я. – А ведь девчонки мне в этом смысле не очень.

Джей одобрительно кивает, тычет в оставшийся блинчик пальцем, и мама хлопает его по руке лопаткой. Папа смотрит то на меня, то на него, гадая, почему у него два сына, между которыми он как между двух огней.

Наконец Джей начинает рассказывать о тренировке, и мы с Ноем получаем возможность попробовать нашу съедобную страну. Мама интересуется, не желаем ли мы добавки – «Я Канаду испеку, если хотите», – но мы оба отказываемся.

Мы готовы пойти погулять.

– Я хочу с ней познакомиться! – кричит мой брат, когда, горячо поблагодарив мою маму, мы направляемся к входной двери. Лишь секунду спустя я догадываюсь, что речь о сестренке Ноя.

Мы смеемся над этим, убегая прочь по дорожке, что тянется от нашего крыльца.

– Куда теперь? – синхронно спрашиваем мы друг друга, потом оба мнемся – ни ему, ни мне не хочется отвечать первым.

Наконец мяться становится невмоготу.

– В парк, – снова синхронно отвечаем мы.

Это так здорово!

По городу мы идем, держась за руки. Если люди замечают это, то нам ничего не говорят. Знаю, центром человеческого тела принято считать сердце, но сейчас мое сознание сосредоточено в руке, которую держит Ной. Через эту руку, через это ощущение я воспринимаю все остальное. В окружающем мире я замечаю лишь прекрасное: пленительные аккорды льются из магазина грампластинок; пожилой мужчина и совсем пожилая женщина сидят на парковой скамье и вместе едят фаршированный блинчик; семилетняя девчонка скачет по начерченным на тротуаре классам, наклоняется, балансирует, чтобы не наступить на трещину в асфальте.

Словно по договоренности, хотя планов не составлялось, мы направляемся к станции проката катамаранов. Нас приветствует одинокая уточка. Справа от нас скейт-панки катаются по рампе из конопли – рассекают под квиркор-трэш и звуки собственных тел, сливающихся с ветром. Слева группа джойскаутов берет урок игры на гитаре у бывшего монаха. У нас был отряд бойскаутов, но, когда организация бойскаутов решила, что геям нет места в ее рядах, наши скауты решили, что организации нет места у нас в городе. Наши скауты сменили название и продолжают заниматься своими делами.

Поверхность пруда похожа на мятую синюю рубашку, пуговки буйков отмечают удаленность от берега. Владелец проката назвал катамараны в честь своих семи дочерей. С самого детства я всегда выбирал «Трикси» за оранжевый цвет и самое смешное имя. На сей раз катамаранщик вскидывает брови, потому что я соглашаюсь, когда Ной выбирает зеленую «Аделин». Мне нравится перспектива потакать его прихотям. Мне нравится перспектива сесть с ним на катамаран, на котором я прежде никогда не катался. «Трикси» видела меня с Джони и Кайлом, с другими приятелями и другими парнями. На ней я часами катался в одиночку – пытался решить свои проблемы, бороздя воду. «Аделин» моих секретов не знает.

Для начала мы с Ноем обсуждаем наши любимые книги и картины – делимся своими индикаторами в надежде, что визави их тоже оценит. Понимаю, это стандартная практика для начала отношений, но для меня это слегка необычно, потому что, прожив всю жизнь в одном городе, я привык встречаться с людьми, которых хорошо знаю. Небольшие тайны, которые нужно разгадывать, находятся всегда, но к началу свиданий общее представление я, как правило, уже имею. А вот Ной для меня человек совершенно новый, и я для него совершенно новый. Ни малейшего труда не составило бы соврать – подделать свои вкусы под него или придумать себе что-то солидное. Но я говорю правду. Хочу, чтобы между мной и Ноем была только правда.

Пруд у нас в парке небольшой. Мы пересекаем его каждый раз под иным углом. Направление мы меняем так же, как тему разговора, – медленно, аккуратно, плавно.

– Я нечасто этим занимаюсь, – говорит мне Ной. – Ну то есть на свидания хожу.

– И я нечасто, – заверяю я. По сути, это правда, хотя в словах Ноя ее больше.

– Давненько я на свидании не был.

– Что с тобой случилось? – спрашиваю я, почувствовав, что Ной ждет этого вопроса.

Вероятно, почувствовал я неправильно, потому что на миг Ной перестает крутить педали и смотрит на меня мрачнее мрачного.

– Можешь не отвечать, – тихо предлагаю я Ною.

– Нет, все в порядке. – Он качает головой. – Это одна из проблем, которых касаться не хочется, но не касаться не получается. Когда это происходит, ты надеешься, что стоит ее озвучить, и она уже не будет такой важной. История не слишком интересная. Тот парень мне очень нравился. Я думал, что очень нравлюсь ему, а на деле не нравился ему совершенно. Мой первый бойфренд, он стал для меня всем: новой жизнью, новой любовью, новым ориентиром. Наверное, в этом опасность первых романов – влюбленный теряет чувство меры. Я сделал себя посмешищем, хотя в то время этого не понимал. Я был абсолютно ему предан. – Слово «предан» выделено курсивом сарказма и подчеркнуто обидой. – А он плевать на это хотел. Он был на год старше меня, и какое-то время я объяснял этим незнание того, что он изменяет мне чуть ли не с половиной своего класса. Я думал, что отлично его понимаю, но в реале не понимал совершенно. А он даже не пытался понять меня. И настоящее безумие этой истории в том, что, сказав об этом, он совершил самый заботливый поступок по отношению ко мне, по крайней мере за долгое время. Наверное, в последний момент ему стало совестно. Он заявил, что я классный, и именно поэтому мне нужно кое-что узнать. Разумеется, потом я месяцами гадал, почему он играл со мной, раз я такой классный. Я был начисто выбит из колеи. Сильнее, чем следовало, но это стало понятно лишь сейчас. Получилось так несправедливо. Так жестоко. Я еще приходил в себя, когда мои родители решили переехать. Во многом для меня это стало облегчением. Видеть его в школьных коридорах казалось пыткой, а сам он – постоянным, живым воспоминанием о моей величайшей ошибке.

Кивнув, я перебираю свои мысленные заметки. Замечаю, что Ной не назвал того парня по имени (впрочем, это почти наверняка Питт, которого упоминала его сестренка). Замечаю, что Ной все время смотрел на меня, а не на воду и не туда, куда мы держали курс, – он не просто рассказывал свою историю, а преподносил ее мне. Замечаю у него в глазах надежду и ожидание, стремление донести до меня глубинную суть своих слов. В какой-то мере у него получилось. История Ноя напоминает мой роман с Кайлом, хотя у нас получилось немного иначе. В несправедливости и жестокости Кайлу не откажешь, однако намерения у него были менее четкими, менее обдуманными. Ну или мне хочется так думать.

Я немного рассказываю Ною о Кайле – как же иначе? – и о своих самых провальных свиданках. Смешных историй у меня больше, чем душещемящих. Например, свиданка вслепую в седьмом классе с парнем, который заправлял рубашку в трусы, а штанины в носки, потому что «так спокойнее». Или про парня из летнего лагеря, который хихикал, стоило мне употребить наречие. Или про финна, учившегося у нас по обмену, который на каждой свиданке просил меня изображать Молли Рингуолд.

Мы делимся историями, безмолвно договорившись о том, что обсуждаем плохих бойфрендов и неудачные свидания не потому, что у нас плохое свидание, и не потому, что мы плохие бойфренды. Мы забываем, что многие из предыдущих наших романов (с Кайлом – определенно, с Питтом – вероятно) начинались так же. Прежнюю жизнь мы набрасываем карандашом для контраста с цветным кино настоящего.

Так мы объявляем наше начало.

Мы говорим о школе и о ребятах из нашего города. Я говорю ему о своем брате, он мне – о своей сестре. Через какое-то время у нас кончаются силы вращать педали и углы пересечения пруда. Мы оставляем педали в покое и качаемся на воде. Мы вытягиваем ноги, разваливаемся на сиденьях. Я кладу руку на плечи Ною, Ной кладет руку на плечи мне. Мы закрываем глаза и подставляем лица солнцу. Я разлепляю веки, всматриваюсь в изгиб его подбородка, в его гладкие щеки, в его растрепанные волосы. Вот на него падает моя тень: я тянусь к нему и целую разок, но долго-долго.

Наше начало мы объявляем еще и так.

Потом солнце начинает садиться, и мы возвращаемся к закрытию проката. Мы добираемся до станции, и ее владелец кивает в знак одобрения того, что «Аделин» благополучно вернулась домой.

Когда мы возвращаемся обратно через парк, нам встречаются другие люди, в основном местные завсегдатаи. Старый Дрэг-квин сидит на своей скамье, ностальгируя по Бродвею двадцатых годов. За две скамьи от него Молодой Панк в голос кричит о Сиде, Нэнси[29] и зарождении бунта. Без заинтересованных слушателей Старый Дрэг-квин и Молодой Панк остаются редко, но, когда толпа расходится, они садятся рядом и делятся воспоминаниями о случившемся задолго до их рождения.

Я объясняю все это Ною и с восторгом наблюдаю, как у него в глазах отражается изумление. Экскурсия по городу продолжается, и Ною все в новинку: кафе «Отмороженное», где крутят фильмы ужасов, пока посетители ждут свои вафельные стаканчики с двумя шариками мороженого; игровая площадка начальной школы, где я делился всеми своими секретами с гимнастическим снарядом «джунгли»; алтарь Pink Floyd на заднем дворе местной цирюльни. Многие любят повторять, что живут на задворках вселенной: мол, где-то (в другом городе, в другой стране) им будет лучше. Но в моменты вроде этого я чувствую, что живу в самом центре вселенной. Мы нарезаем круги возле жилого комплекса Ноя, заходим на территорию, нарезаем круги вокруг его дома. Ему нужно вернуться к определенному времени, и я не уверен, зовет он меня в гости или нет.

– Родители оба будут дома, – объясняет свою нерешительность Ной.

– Меня это не пугает, – отзываюсь я.

Ной продолжает сомневаться.

– Они не похожи на твоих родителей, – предупреждает он.

– Так это же здорово!

– Не думаю.

Внезапно я представляю себе родителей Тони, которые свято верят, что мы с Джони – парочка, и лишь поэтому отпускают сына с нами. Еще они верят, что Тони управляется кнопками: нажмешь на нужную – отключишь сыну тягу к мальчикам и вернешь его на путь праведный.

– Они знают, что ты гей? – спрашиваю я Ноя.

– Им по барабану. А вот в других отношениях… В общем, приоритеты у них странноватые.

Круги мы больше не нарезаем, остановившись перед его домом.

– Да какого черта?! – восклицает Ной. Мы переступаем порог, и он кричит: – Я дома!

Из дальней комнаты доносится голос Клодии:

– И кого это волнует?

Мы направляемся на кухню за фруктовым льдом, и я не могу не заметить три кредитки, лежащие на разделочном столе.

– Мам, пап, я дома!

Клодия заплывает в прихожую.

– Ты дома, а они нет. Но привет тебе передают. Нам разрешено заказать любую еду. Главное – пользоваться «Юнайтед-кард». Оплаты с нее им нужнее, чем с «Континентала».

– Куда они пошли? – уточняет Ной.

– В ресторан на праздничный ужин. Маму наконец приняли в клуб «Коммандер». Теперь она имеет право на посещение лаунж-зон клуба во всех крупных аэропортах, что включает бесплатный кофе и бесплатный интернет.

Пока Ной обдумывает услышанное, Клодия отнимает у него фруктовый лед и возвращается в свою далекую комнату. Звук ее шагов стихает, потом начинает орать телевизор.

– Боюсь, никуда уйти не получится, – сетует Ной.

– Разве Клодия недостаточно взрослая, чтобы остаться дома одной? – спрашиваю я.

– Я беспокоюсь не о том, что она одна. Я беспокоюсь о том, что она одинока.

За свой вопрос становится стыдно: мне в голову не пришло бы беспокоиться о том, что Джею одиноко.

Ной ведет мня в телегостиную: там на лаймово-зеленом диване устроилась Клодия – совсем как детсадовка в крепости из подушек. В распоряжении у нее все современные удобства: пульт от телевизора, универсальный пульт климат-контроля, снеки, полупрочтенный журнал. Вид у Клодии несчастный вопреки стараниям скрыть, что она несчастна.

– Че надо? – осведомляется Клодия с обычной неприязнью.

– Просто хочу спланировать сегодняшний вечер. Нет желания куда-нибудь пойти?

– Я похожа на человека, у которого есть такое желание?

– Тогда как насчет пиццы и кино напрокат?

– Это можно.

– Ты уверена?

– Сказала же, можно. Че еще тебе от меня надо?

Если бы моя сестра так разговаривала, я выдал бы что-то в духе «Мне надо, чтобы ты не сидела с постной рожей». Ной явно добрее или как минимум терпеливее меня, потому что реагирует спокойно.

– Жди пиццу и кино напрокат! – бодро обещает он. – Мы скоро вернемся!

Вместо ответа Клодия увеличивает громкость телевизора.

– Тихо смываемся, – говорит мне Ной. Мы бежим обратно на кухню.

– Клодия всегда такая? – не могу не спросить я.

– Нет, не всегда. Думаю, сейчас она злится на родителей. Еще думаю, она хочет поразить тебя.

– Поразить меня?

– Ну… Может, «поразить» – слово неудачное. Думаю, она не упустила тот факт, что… что ты мне нравишься.

– А что ты мне тоже нравишься, она не упустила? – интересуюсь я, пододвигаюсь ближе, пальцами глажу его рубашку.

– Стопроцентно нет.

– Тогда должен отметить, что сестра у тебя очень наблюдательная.

Теперь мы так близко, что можем шептаться.

– Прекратите! – орет Клодия из телегостиной.

Мы с Ноем заливаемся хохотом, чем, вне сомнения, бесим ее пуще прежнего. Телевизор затих в ожидании наших дальнейших действий.

Мы берем кредитки и отправляемся в город.

Пожалуйста, перемотайте кассету на начало, прежде чем возвращать

Мы с Ноем разбегаемся – он за пиццей, я за кино. Наверное, это оптимальный вариант, ведь я собираюсь в «Видеораму Спиффа», а там не жалуют новеньких. Многие из нас не расстаются с видаками как раз из-за Спиффа: он помешан на кассетах примерно как диджеи – на виниле. Дивидишками и другими технологическими новинками он заниматься отказывается.

Кассеты у Спиффа разложены по законам его собственной логики. «Американский пирог» попал в «Боевики/Приключения», «Форрест Гамп» загремел в «Порнографию» вместе с другой вдохновляющей классикой. Спифф никогда не скажет ни где лежит та или иная кассета, ни даже есть ли она в наличии. Либо сам разыщешь, либо уйдешь с пустыми руками. Интересуют Спиффа не посетители, а только кино – наверное, поэтому мы раз за разом возвращаемся к нему в видеораму.

Ной провел мне краткий ликбез на тему того, какие фильмы нравятся Клодии. По сути, любое кино с хипстершей – дело верное. Наличие Джона Кьюсака[30] – тоже плюс. Я направляюсь в секцию «Драма» за фильмом «Скажи что-нибудь»[31], отдавая себе отчет в том, что, по мнению Спиффа, в комедиях заключена истинная драма жизни.

– Привет, Пол!

Мое имя доносится из секции «Фильмы на иностранных языках». Мое имя… произнесено голосом Кайла.

Меня поймали в «Комедии», разделяет нас только «Научная фантастика», секция большая, но недостаточно.

– Пол? – снова зовет Кайл, на сей раз неуверенно. Сейчас выражение его лица мне яснее, чем за все время со дня нашего расставания. В смысле, с тех пор, как он меня бросил.

– Привет, Кайл.

В видеораме больше ни души – только я, Кайл да Спифф у кассы: он глядит в монитор, отведенный исключительно под Тарантино и Джули Эндрюс[32].

– Я хотел с тобой поговорить, – заявляет он, переступая с ноги на ногу. Я смотрю на измочаленные отвороты его брюк. Я вспоминаю, как выдергивал нитку из этих самых отворотов, как касался скрытой под ними лодыжки, – та греза о воскресной прогулке в парке, как ни странно, оказалась реальностью.

Кроссовки сегодня другие. Я это замечаю.

Что сказать, не знаю. Разговор сейчас заводить вообще не хочется. Тем более что в видеораму должен заглянуть Ной после того, как купит готовую пиццу. В то же время я умираю от желания узнать, что понадобилось Кайлу.

– Я извиняюсь, – говорит Кайл. Так просто, так ясно. Я прислоняюсь к ближайшему кронштейну и едва не сношу полное собрание выступлений Эбботта и Костелло[33].

– За что? – переспрашиваю я. Вдруг я ослышался? Пытаюсь подобрать слово, по звучанию похожее на «извиняюсь», но таких просто нет.

– Я был неправ. Я ошибся. Я обидел тебя. И мне стыдно. – Затем, словно поймав запоздалую мысль – через запятую, – Кайл добавляет: – Я просто не мог не сказать тебе об этом.

Сколько раз я представлял себе этот разговор? И да, он получился совсем другим. Я думал, что разозлюсь. Думал, что превращу его «извиняюсь» в шипастую колючку и швырну ему прямо в сердце. Думал, что скажу: «Конечно, ты извиняешься!» или «А я еще больше извиняюсь за то, что спутался с тобой!»

Я подумать не мог, что не разозлюсь совсем. Я подумать не мог, что захочу утешить Кайла, мол, все будет в порядке.

Я смотрю на кассету с «Клубом “Завтрак”»[34] у него в руках и вспоминаю, сколько раз мы брали ее напрокат. И как мы по очереди озвучивали разных персонажей: иногда я был качком, а Кайл – зубрилой или принцессой. Я знаю, что и он наверняка это помнит. Я знаю, что он не мог брать этот фильм, не вспоминая меня так или иначе.

– Можешь ничего не говорить, – продолжает Кайл, а я вспоминаю, как сильно его нервирует молчание. – Ты, наверное, не хочешь со мной общаться.

– Это неправда, – машинально заявляю я, даром что разумная (то есть меньшая) часть моего мозга орет: «ПРЕКРАТИ! ПРЕКРАТИ!»

– В самом деле?

Я киваю. Дверь видеорамы открывается, и я отскакиваю на пару футов, фактически в секцию «Романтика». Но это школьные Барби и Кен, слишком поглощенные друг другом, чтобы заметить кого-то еще. При взгляде на них мне становится грустно.

– Ты кого-то ждешь? – спрашивает Кайл, безошибочно выбирая самый нежеланный мне вопрос.

– Что это ты вдруг переобулся? – перевожу я стрелки. – Неделю назад ты даже не смотрел на меня в школьных коридорах. В чем дело?

– А ты не понимаешь? – Лишь сейчас в Кайле проступают ярость и раздражение. – Я не мог с тобой общаться от стыда за то, что не общаюсь с тобой.

– Бессмыслица какая-то, – парирую я, хотя, разумеется, никакая это не бессмыслица.

Кайл гнет свое. Во взгляде у него проступает просьба успокоиться пополам с отчаянием.

– Какое-то время я думал, что поступаю правильно. И именно в этом был больше всего неправ. Но последний месяц или около того я пытался перестать думать о тебе, и у меня не получается. Не жду понимания, но я не могу тебя больше избегать. Я иду по школе и чувствую твою ненависть. А самое неприятное – тебя в этом не упрекнешь.

«Не утешай его! – вопит меньшая (то есть разумная часть моего мозга). – Не принимай его извинения так лег…»

– У меня нет к тебе ненависти, – говорю я. – И никогда не было. Только обида.

– Понимаю. Я дико, дико извиняюсь.

Дверь снова открывается – на пороге Ной, поднявший коробку с пиццей совсем как официантка из закусочной «Дино» во вступительных титрах «Флинтстоунов». Кайл перехватывает мой взгляд и делает шажок вперед.

– Тебе пора, да?

Я киваю, а потом, себе на удивление, забираю у него из рук «Клуб “Завтрак”».

– Мне нужен фильм, – поясняю я.

– Мы сможем поговорить снова? Например, в пятницу после уроков?

Дело – труба. Чувствую: дело – труба. Но я не должен его бросать. Я должен выяснить, чем дело-труба кончится.

– Буду ждать тебя у химической лаборатории. Но недолго.

– Спасибо! – благодарит меня Кайл. И я осаживаю себя, чтобы не поблагодарить его в ответ.

Бессмыслица. Все это полная бессмыслица.

– Пол!

Когда Ной меня разыскивает, Кайл успевает ретироваться в секцию «Фитнес». Я подхожу к Ною, он смотрит на коробочку с кассетой у меня в руке.

– Отличный выбор! – хвалит он. – Этот фильм – один из самых любимых у Клодии.

Кайла я не вижу, но чувствую, что он наблюдает за нами. Ной ничего не замечает. Он такой счастливый, такой беззаботный. Пока Спифф выдает кассеты, я пытаюсь заново настроить на счастливо-беззаботный лад себя. Потом, пробираясь к двери, оглядываюсь в последний раз. Кайл видит, что я повернулся, и поднимает руку. Сперва я не понимаю, что он делает, но вот его рука совершает небольшие движения туда-сюда. Он мне машет. Это «пока» и «привет» одновременно.

Я начисто сбит с толку.

Ной рассказывает, как пять итальянок, которые пришли в пиццерию до него, пожелали пять разных топингов на одну пиццу, а когда топинги частично смешались, закатили скандал. Пиццамейкер постарался объяснить, что топинги не точная наука, мол, порой при выпечке шальной ломтик колбасы притуляется к анчоусу. Женщины настояли на том, чтобы вернуть пиццу.

В нужных местах я качаю головой, в нужных местах смеюсь. Но мыслями я не с ним. Мыслями я в видеораме, в одной из секций между «Комедией» и «Драмой».

Я немного настораживаюсь, когда Ной не замечает мою отчужденность. Потом я сильнее злюсь на себя за то, что отвлекаюсь.

По мере приближения к его дому мне удается вспомнить самые прекрасные события этого дня. Наш первый поцелуй кажется древней историей. Он уже превращается в воспоминание.

Я следую за ходом мыслей Ноя – мы сворачиваем к его дому, Клодия нехотя одобряет фильм, который мы выбрали, – пока «Клуб “Завтрак”» снова не выбивает меня из колеи. О чем я только думал? Молли Рингуолд напоминает мне о Кайле. Джадд Нельсон напоминает мне о Кайле. Даже клятый директор школы напоминает мне о Кайле.

Идиотизм. Идиотизм. Идиотизм.

А потом меня кое-что осеняет. Ной-то рассеян не меньше моего. После того как Элли Шиди швыряет ветчину в статую, я выхожу из комнаты подогреть себе пиццу. Ной выходит следом.

– В чем дело? – спрашиваю я, испугавшись, что он догадался, в чем дело, и сейчас выгонит меня за мысленную неверность.

– Я должен кое в чем признаться, – отвечает Ной. – Мне тяжело смотреть этот фильм.

– Почему?

– Когда я в первый раз… ну… ходил к Питту домой, мы смотрели как раз его.

Лицо у Ноя сама серьезность и озабоченность. Я гляжу на него… и начинаю хохотать. Не потому, что мне смешно (хотя во многом смешно), а потому, что стало легче.

– Я прекрасно тебя понимаю, – отзываюсь я и вскользь упоминаю Кайла, опустив и имя, и последние события.

Наш вечер спасен.

Остаток фильма мы пережидаем на кухне. Ной приносит «Поваренную книгу Винни-Пуха», и мы решаем испечь лимонные квадратики.

– Вы оба чокнутые, – заявляет Клодия, когда по окончании фильма приходит на кухню и обнаруживает нас с Ноем припорошенными сахаром и мукой.

– Вот спасибо! – благодарит Ной. Я делаю реверанс. Клодия говорит, что идет спать.

Возможно, дело в Клодии, затаившейся у нас над головами, но остаток вечера мы с Ноем бурно чувства не проявляем. Наслаждаемся легчайшими прикосновениями: чуть задеваем друг друга, вытаскивая лимонные квадратики из духовки, проводим ладонью по ладони, когда тянемся, чтобы выключить духовку, прижимаемся плечом к плечу, когда моем миски, в которых замешивали тесто.

Родителей Ноя все нет, а мне уже пора домой. В нашу беседу закрадывается усталость.

– Давай встретимся до звонка на первый урок, – предлагаю я, подняв руку, чтобы коснуться его волос.

– Давай, – отвечает Ной, в ответ треплет меня по голове и целует на прощанье. Выбравшись на улицу, я делаю глубокий вдох. Да, Кайл по-прежнему маячит на задворках моего сознания, но, кажется, мне удается удерживать Ноя на переднем плане.

Невысказанное

Встретив Ноя утром понедельника, я чувствую: что-то изменилось во мне, в нем, в нас. Прежде дело было в надежде и в ожидании. Теперь оно в надежде, в ожидании, в нахождении рядом. Я желаю быть рядом с ним не потому, что имею смутное представление о том, каково это, а потому, что уже был с ним рядом и хочу еще.

Мы обсуждаем наши школьные утра и очень многое оставляем невысказанным: хореографию обмена записками, радость от встречи друг с другом, наши опасения, наше нежелание демонстрировать чувства прилюдно. Звонок зовет на первое занятие, а я так и не понимаю, как нам быть: есть ли способ продемонстрировать, что с недавнего времени мы стали ближе, не уподобляясь парочкам, у которых что ни день, то смачный поцелуй в школьном коридоре?

Ной отвечает на мои вопросы, не успеваю я их озвучить.

– Увидимся, – обещает он, молниеносно проведя пальцами по моему запястью. Его прикосновение как свежий ветер; я дрожу, словно от поцелуя.

На урок французского я прихожу, чувствуя себя самым настоящим везунчиком.

– Хорошо провел выходные? – спрашивает Джони, едва я усаживаюсь перед ней.

– Прекрасно, – отвечаю я.

– Извини, что не звонила. Я была с Чаком.

«Конечно, как же иначе».

На подробности у Джони нет времени: миссис Каплански начинает спрягать французские глаголы. По правилам школы наш разговор переходит в кратко-записочную фазу.

«Мы с Чаком ездили на тренировочное поле для гольфа. Я хотела на мини-гольф, но Чак сказал, что это для слабаков. Он учил меня делать свинг и вскоре стал называть меня своей восемнадцатой лункой. Потом он повез меня ужинать в классное место и держался очень мило. Попробовал даже заказать нам выпивку, но официантка подняла его на смех. Чака это взбесило, но я его успокоила. А ты встречался со своим красавчиком?»

«Да, мы с Ноем провели вместе субботу. Было клево. Он мне очень нравится».

«Хочу сочных подробностей».

«Сегодня на завтрак я пил сок “Тропикана”. Без мякоти».

«Я не об этом. Ладно, шифруйся на здоровье. Можно подумать, я что-то от тебя скрываю. Кстати, Тед начал меня доставать. Нас с Чаком это очень расстраивает».

«В каком смысле доставать?»

«В таком смысле, что он постоянно мне звонит и приезжает к моему дому. Однажды явился, когда я была с Чаком, и Чак едва не поколотил его. В таком смысле, что неужели Тед не понимает? Мы с ним расстались. Рас-ста-лись».

«Наверное, ему больно», – пишу я и на миг вспоминаю Кайла.

«Ага, поэтому он делает больно МНЕ. А заодно и Чаку».

В этот момент миссис Каплански объявляет внеплановую контрольную. Мы со стоном убираем все со столов. У миссис Каплански необъяснимая привычка заставлять нас переводить на французский фразы, которые мы никогда-никогда не употребим на родном языке.

1. Сэр, знакомы ли вы с работами австралийского кинорежиссера Джиллиан Армстронг?

2. Его склоняли к мысли, что у нее расстройство желудка.

3. Я потрясен размерами того страуса.

Когда миссис Каплански отвлекается, я оборачиваюсь и бросаю взгляд на Джони. Не вижу, чтобы она смягчилась. Понимаю: она злится на Теда, а не на меня. Тем не менее ее злость меня удивляет. Если Кайл, бросивший мою бедную задницу, до сих пор вызывает у меня жалость и нежность, почему Джони настроена так враждебно по отношению к Теду, которого бросила сама?

Этими вопросами я терзаюсь до конца учебного дня. На каждой перемене мы с Ноем обмениваемся записками – маленькими дозами наблюдений, которые помогут дотянуть до следующего нормального разговора. Я сталкиваюсь с Тедом, который выглядит ужасно: невыспавшийся, одет в стиле «счастья в жизни нет». Тед чуть слышно бормочет: «Приветик!» – и сломленной тенью уползает прочь. Лучше бы он стебался надо мной. Лучше бы орал.

На классном часе Лисса Линг делает объявление: список членов оргкомитета Вдовьего бала вывешен в столовой у музыкального автомата. Беспредельная Дарлин по секрету сообщает, что записалась ко мне в комитет первой и уже обдумывает наряд для первого заседания. (Из этого, вероятно, следует, что мне нужно назначить первое заседание, а я такие далекие планы еще не строил.) Она исходит ядом в адрес Джони и Чака, которого она теперь дразнит Браком, «потому что альтернатива из трех букв неприлична для такой девушки, как я». Ближе к концу учебного дня я сталкиваюсь с Чаком. Из преданности Джони я говорю ему «привет». Чак не реагирует. Я оборачиваюсь и смотрю ему вслед. Минуту спустя ему в объятия бросается Джони. На нее Чак реагирует, но не так, как она на него. В полном восторге от встречи Джони этого не замечает. Ну или я неверно трактую его реакцию.

До встречи, назначенной в химической лаборатории после уроков, с Кайлом я не пересекаюсь. Когда я сказал Ною, что увижусь с ним на тридцать минут позже обычного, он даже не спросил почему. Я чувствую себя виноватым и потому что сам не сказал всю правду, и потому что на его месте задал бы вопрос «почему».

Мы с Кайлом сидим за столом в химической лаборатории. Слова нашего разговора дождем упадут в пустые стеклянные мензурки, чтобы дождаться невидимой оценки. Исписанная уравнениями доска за спиной у Кайла напоминает загадочные обои. В химии не разбираемся ни я, ни Кайл, вот мне и подумалось, что территория будет нейтральной.

Я разглядываю лицо Кайла: коротко стриженные черные волосы, россыпь веснушек, чуть заметная щетина. Он изменился с тех пор, как мы в последний раз общались по-настоящему. В лице у него нет прежней жестокости. И самоуверенности прежней нет.

– Прости, что вывалил это на тебя в видеораме, – начинает Кайл тихим ровным голосом. – Наш разговор я планировал не таким.

– А каким ты его планировал? – интересуюсь я не от желания съязвить, а из искреннего любопытства.

– Я планировал миллионы разных вариантов и в итоге не знал, на котором остановиться, – отвечает Кайл.

– Теперь ты все мне сказал. – В какой-то мере я по-прежнему ожидаю, что Кайл возьмет свои слова обратно, что это запомнится мне как его последняя жестокая выходка.

Кайл кивает.

– И что ты от меня хочешь? – спрашиваю я.

– Не знаю. – На миг Кайл смотрит мне прямо в глаза, потом за спину, на таблицу Менделеева. – Понимаю, что не имею ни малейшего права на разборки. Я ведь в самом деле… Не представляю, каким словом ты меня называл. Я закончил наши отношения неправильно. Внутри у меня что-то замкнуло, и я… Я больше не мог тебя выносить. Не по твоей вине совершенно, но выносить тебя я не мог. Я должен был… от тебя избавиться. Не от тебя непосредственно, а от мыслей о тебе. От твоего присутствия.

– Почему?

– Предчувствие такое возникло. Порыв. Я должен был так поступить. Наши отношения были неправильными. Они казались неправильными.

– Нечего было на меня набрасываться! – Мой голос повышается, пока я не велю себе говорить тише. – Ты мог просто сказать мне. Мол, вот, наши отношения не кажутся мне правильными.

– Нет! – Кайл снова переводит взгляд на меня. – Ты не понимаешь. Ты отговорил бы меня расставаться. Я бы передумал, на попятную пошел.

– Так, может, ты передумал бы расставаться, потому что в реале этого не хотел?

– Видишь, ты задавил бы меня своей логикой. Я не хотел давиться твоей логикой.

– И вместо этого ты от меня избавляешься.

Теперь Кайл крутит в руках мензурку и разглядывает ее.

– Да, знаю, прости меня.

Я решаю гнуть свое.

– И бросаешь меня. Ты обливаешь меня грязью. Две недели спустя в школьном коридоре ты сосешься с Мэри Энн Макаллистер и рассказываешь всем, что парней не любишь, а я пудрил тебе мозги. Что же теперь? С Мэри Энн, или с Синди, или с Джоан, или с кем-то еще не выгорело, и ты решил ко мне вернуться?

– Дело не в этом.

– Не в этом, а в чем же? – Чувствую, Кайл обескуражен. Чувствую, он пытается что-то мне объяснить, но сейчас наружу прорывается моя обида. Злая обида. – Пожалуйста, объясни мне, в чем дело, потому что все эти месяцы, пока ты демонстративно проходил мимо, пока все спрашивали меня: «Что с Кайлом?» – а я с чужих слов пытался слепить твою версию случившегося, все это время я горел желанием понять, в чем, по-твоему, дело.

Кайл начинает дрожать. Я очень хорошо помню, как он дрожал от расстройства или от избытка чувств. Ни я, ни сам Кайл остановить дрожь не могли. Когда Кайл рассказал мне про то, как его брат узнал, что у него диабет; когда, навестив в воскресенье, отец наорал на него за брошенный баскетбол; когда мы до конца досмотрели «Парни не плачут»[35] – лишь в тех случаях мне довелось крепко-крепко обнимать Кайла, пока его тело вытряхивало то, с чем не мог справиться его разум. После первого раза, когда Кайл пытался перевести все в шутку, мы те инциденты не обсуждали. Мы просто справлялись с ними, до тех пор пока он от меня не избавился.

Хочу прикоснуться к нему прямо сейчас. Не обнять, лишь прикоснуться. Но я словно парализован – так избыток чувств влияет на меня.

– Извини, Пол, – бормочет он.

– Не извиняйся. Прости, что я на тебя набросился.

– Нет. – Кайл в очередной раз переводит взгляд на меня; дрожь стихает. – Я знаю, что ты меня ненавидишь. У тебя есть полное право меня ненавидеть. Ты и разговаривать со мной больше не обязан. – Кайл встает, чтобы уйти, и паралича у меня как ни бывало. Я кладу руку ему на предплечье и жестом прошу сесть.

– Послушай меня, Кайл, – начинаю я. Он садится и поворачивает голову ко мне. – Я говорю совершенно серьезно и повторять не буду. Я тебя не ненавижу и никогда не ненавидел. По отношению к тебе были злость, расстройство, замешательство. Но ни единого намека на ненависть.

– Спасибо, – шепчет Кайл.

– Хочешь, чтобы я простил тебя, – так я, пожалуй, простил, – тихо продолжаю я. – Хочешь услышать, что я тебя не ненавижу, – вот, ты услышал. Это все?

Кайла снова бьет несильная дрожь.

– Нет, не все, – отвечает он.

– Что же еще? – мягко спрашиваю я.

– Пол, мне нужна твоя помощь. Я не вправе тебя просить, но мне больше не с кем поговорить.

Я уже вовлечен в его проблему. Я примерил роль наперсника и, если честно, не возражаю против нее.

– В чем дело, Кайл?

– Я так запутался.

– Из-за чего?

– Мне по-прежнему нравятся девушки.

– И что?

– Парни мне тоже нравятся.

Я касаюсь его колена.

– По твоим словам не чувствуется, что ты запутался.

– Но я хотел определенности. Когда я был с тобой, я хотел любить только тебя. После нашей ссоры я хотел любить только девушек. Но стоит мне остановиться на одном варианте, сразу просыпаются мысли о другом.

– Получается, ты бисексуален.

Кайл вспыхивает.

– Ненавижу это слово! – заявляет он, откидываясь на спинку стула. – Оно намекает, что у меня раздвоение личности.

– В то время как у тебя удвоение?

– Точняк.

Я улыбаюсь. Давненько я не слышал слово «точняк».

Кое-кто считает, что тяга и к парням, и к девушкам – жалкая отмазка от серьезных отношений. Среди серьезнейших конкурентов Беспредельной Дарлин есть глубоко презирающие так называемых дилетантов. Но, по-моему, говнюки – сами презирающие. Если для меня естественно любить парней, не понимаю, почему для других не может быть естественно любить и парней, и девушек.

– Тебя можно называть амбисексуалом. Или дуосекуалом. Или…

– Разве мне обязательно как-то себя называть? – перебивает Кайл. – Разве нельзя просто жить с этим?

– Конечно можно, – отвечаю я, хотя насчет мира в более широком смысле не уверен. Мир обожает глупые ярлыки, жаль, нам не дано выбирать ярлыки для самих себя.

На миг возникает пауза, и я гадаю, закончен ли наш тет-а-тет. Вдруг Кайлу просто хотелось сказать правду и чтобы его выслушали? Но вот он смотрит на меня с сомнением и говорит:

– Видишь ли, я не представляю, как правильно.

– Никто не представляет, – заверяю я.

Кайл кивает. Чувствуется, он хочет сказать что-то еще, но держит внутри; невысказанное гаснет и блекнет за выражением его лица.

– Думаешь, мы могли бы просто дружить? – спрашивает Кайл.

Поразительно, но, спроси он о таком во время нашей ссоры – предложи он старую добрую просто дружбу, – я заржал бы в голос или волосы ему повыдирал бы. А сейчас вопрос работает – означает именно то, что должен.

– Да, – отвечаю я. Тут Кайл делает нечто удивительное – тянется ко мне и обнимает. Он крепко-крепко прижимает меня к себе, хотя я не дрожу. Не представляю, что делать. Я понимаю, что Кайл хочет меня успокоить. Свои тайные опасения я тоже понимаю: вдруг эти объятия успокоят и его?

Пинбол

Я рассказываю обо всем Джони.

Она пересказывает все Чаку.

События, описанные в этих двух предложениях, разделяет несколько дней, но результат тот же.

Я слышу об этом от Беспредельной Дарлин. Это само по себе сулит беду, ведь Беспредельная Дарлин старается держаться от Чака подальше.

– Милый, они в раздевалке об этом болтали, – сообщает Беспредельная Дарлин.

– О чем болтали? – уточняю я.

И Беспредельная Дарлин уточняет: в раздевалке болтали о нас с Кайлом и о нас с Ноем.

Дальше становится ничуть не легче.

– Я говорю тебе ради твоего же блага, – чуть слышно шепчет Беспредельная Дарлин. – За вас взялся Рип.

Рип – наш штатный букмекер. Его родители владеют островами, поэтому на свои карманные деньги он может делать абсолютно любые ставки. Сколько раз секретарь директора употребит слово «так», пока делает утренние объявления? Сколько учеников пройдет мимо класса 303 между шестым и седьмым уроками? Одежду какого цвета Трилби Поуп предпочтет в апреле? Рип готов делать ставки и ждать результат. Он обожает ставки на то, сколько протянут парочки.

– И каковы мои ставки? – спрашиваю я.

Беспредельная Дарлин корчит недовольную гримаску.

– Милый, ты же на самом деле не хочешь это знать, нет ведь?

– Я серьезно.

Беспредельная Дарлин вздыхает.

– Шесть к одному на то, что ты будешь с Ноем; пять к одному, что вернешься к Кайлу; и два к одному на то, что просрешь оба шанса и следующие двадцать дней прокукуешь один.

– И на что поставила ты?

Бесконечная Дарлин хлопает ресницами.

– Девушка никогда такое не скажет! – щебечет она и упархивает прочь.

Интересно, какова вероятность того, что Ной уже слышал сплетни? Семьдесят пять процентов? Пятьдесят?

Перемен в его настроении я не заметил – ни внезапных подозрений, ни настороженности. А за последнюю неделю мы виделись немало. Мы встречались. В среду после уроков мы выбрались в город на Ночь музеев и наблюдали за посетителями. Студенты-лирики в заношенных свитерах стояли эдакими жердями-интеллектуалами, а разодетые в пух и прах европейцы пробирались и проплывали мимо них, беседуя на эмоциональных, колоритных языках. В четверг мы пересекались с Тони, а то казалось, я сто лет его не видел. По-моему, Ной с Тони неплохо поладили, хотя присутствие Ноя усложнило нам выполнение домашки.

Еще мы целовались как безумные. И продолжаем целоваться. Мы целуемся часы напролет, сами того не замечая. Времени у нас хоть отбавляй, и в кои-то веки кажется, что отбавить его никто не стремится.

К счастью, мне не нужно исчезать из жизни других людей, чтобы влиться в жизнь Ноя. Эгоистичной парочкой (вроде Джони и Чака) мы становиться не хотим. Я даже успел несколько раз пообщаться с Кайлом, но не так долго, как в первый раз. Наше общение свелось к разговорам, хотя то, что мы в принципе разговариваем, что-то значит. Что именно, не понимаем ни он, ни я.

Я вздыхаю с облегчением, когда Ной и Кайл уезжают на выходные: Ной – пообщаться с друзьями из города, где жил раньше, Кайл – навестить разболевшуюся тетю.

Джони совершает промах, подкатив ко мне в пятницу днем, после того как я пообщался с Беспредельной Дарлин. Чак подкатывает вместе с ней. Ей невдомек, что мне известно о том, что она проболталась, и это еще удивительнее того, что я не подумал об этом сразу.

– Мы собираемся за Тони, – объявляет она. – Хочешь с нами?

Пожалуй, это единственные слова на свете, которые на данном этапе способны усадить меня к ней в машину. Они взывают к фибрам моей души, мечтающим совершить путешествие во времени – переместиться в недалекое прошлое, когда Джони, Тони и я были неразлучной троицей.

Разумеется, на этот раз с нами увязывается Чак. Занять переднее сиденье он мне не предлагает, а усаживается на него, как на свое по праву.

Джони, кажется, ничего не замечает.

В итоге я устраиваюсь на заднем сиденье среди пустых бутылок из-под сока «Фреш Саманта» (сок пьет Джони) и мятых бутылок колы (колу пьет Чак). Я гадаю, когда Джони перестала вовремя выносить мусор, и начинаю жалеть, что добровольно записался в пассажиры. Злость на Джони за то, что поделилась моими мыслями с Чаком, приближается к точке кипения. Я обещаю себе потолковать с ней в тот самый момент, когда мы окажемся наедине. Заветный момент так и не наступает. Они даже в туалет вместе ходят.

Раздражение чуток сглаживается, когда на заднее сиденье ко мне прыгает Тони: теперь мне есть с кем переглядываться. Первый раз мы это делаем (я таращу глаза, Тони вскидывает брови), когда Чак, захватив контроль над радиоустройством, врубает какой-то Тестостероновый Рок, идеально подходящий для «профессиональных» компиляций по спортивной борьбе. Вторая переглядка (я недоуменно щурюсь, Тони воздевает глаза к небу) спровоцирована Чаком, который начинает подпевать и чихвостит нас за то, что мы к нему не присоединяемся. Будто я знаю слова песни под названием «Она пустомеля».

Джони «Пустомеле» тоже не подпевает, но неубедительно пытается отбивать такт на руле. В какой-то момент она случайно задевает гудок, чем жутко смешит Чака.

– Классная гуделка! – фыркает он.

Третьей переглядкой мы с Тони умоляем Господа: «Скорее вызволи нас из этой машины!»

Мы направляемся в местную забегаловку, где без связей с братвой и песню в музыкальном автомате не поставишь. Официантки здесь до блеска отполированные, официанты свежеотшлифованные. Меню размером с доску, прочтешь такое не быстрее, чем утреннюю газету. Завтрак здесь подают всегда, зачастую в качестве ужина.

Мы усаживаемся в кабинку, и в глазах у Джони мелькает тревога. Это ее первая не связанная с Чаком реакция, которую я замечаю, с тех пор как сел к ней в машину. По крайней мере, так я думаю сначала. Потом я понимаю, что вся ее реакция так или иначе связана с Чаком.

Я поворачиваюсь, чтобы проследить за ее взглядом, и в трех столиках от нас вижу Теда с Джасмин Гуптой. Тед сидит ко мне спиной, зато Джасмин чувствует мое внимание и подмигивает.

Кайлу нужно учиться у Джасмин – она западет хоть на парня, хоть на девушку. Главное, чтобы этот человек срочно искал замену после болезненного разрыва с предыдущей пассией. Ранимость вкупе с мстительностью сражает Джасмин наповал.

Буквально на долю секунды к нам возвращается прежняя Джони.

– Значит, Тед пошел-таки проторенной дорожкой, – язвит она. После всех предыдущих ссор с Джони он предпочитал не бросаться в объятия Джасмин.

– Тед – ублюдок, – бурчит Чак, наверное, считая это своим долгом.

– Нет, не ублюдок, – радостно возражаю я.

– Ну, кто что заказывает? – вмешивается Джони. Одна из слабостей добродушного человека – неспособность разруливать ситуации, к добродушию не располагающие.

– Джони наверняка закажет тост со швейцарским сыром, – с улыбкой предрекает Чак.

– Чак так хорошо меня знает! – восклицает Джони, и я гадаю, впрямь ли она планировала заказывать тост.

«Что ты сделал с прежней Джони, мошенник?»

– Звучит здорово, – одобряет Тони. Появляется официантка, на пару минут освобождая нас от разговоров друг с другом. После ее ухода мы придерживаемся неполемических тем вроде уроков и домашки. Все это до жути скучно и совсем не похоже на наши прежние посиделки.

Виню я, разумеется, Чака. И Джони за то, что с ним встречается. Вижу, как она наблюдает за Тедом, стараясь не показывать, что наблюдает за Тедом. Знаю, она способна читать его затылок, как обычные люди – выражение лица.

С ужином мы кое-как справляемся. Тони подробно рассказывает о выездном церковном семинаре, на который его грозят послать родители.

– Это же откровенно неправильно! – заявляет Чак, накалывая ломтик жареного картофеля.

Покончив с едой, мы идем к пинбольным автоматам в глубине забегаловки. Поверьте на слово: ничто не сравнится с азартом, когда твоя судьба целиком зависит от металлического шарика, скачущего среди света, звука и пластмассы. Одна игра стоит всего четвертак, и у каждого из нас есть свои приметы. Мне лучше всего играется четвертаками из Джорджии и Род-Айленда. Тони верит Пенсильвании и Мэриленду. Я знаю, что Тед собирает четвертаки из Коннектикута: они у него дома, в ящике стола. Порой мы меняемся в столовке, чтобы пополнить свои запасы.

Мы с Тони всегда по очереди играем на одном и том же автомате среди золотой подсветки и песен Элвиса. Если набираешь десять тысяч очков, автомат играет Love Me Tender, если двадцать пять тысяч, то Can’t Help Falling in Love, ну а неудачный удар сопровождается Heartbreak Hotel[36].

Чак занимает отдельный автомат: порой он делит флипперы с Джони, порой предпочитает играть соло, чтобы она его подбадривала.

Минут через пятнадцать после начала нашей игры подтягиваются Тед и Джасмин.

– Чем занимаются гей-бой и гей-бой? – спрашивает Тед нас с Тони.

– Кого ты назвал гей-боем, лузер? – орет Чак.

– Ну, Чак, Тед же ко мне обращался, – осаживаю его я. – Ко мне и к Тони.

– А-а.

А вот Тед не намерен спускать это на тормозах. Он хлопает четвертак из Коннектикута Чаку на автомат.

– Следующая игра моя, – заявляет он. – Так что не зевай, выкладывайся по полной.

На автомате с Элвисом сейчас играет Тони, а я отступаю на пару шагов. Тед в оба следит за игрой Чака, поэтому Джасмин подходит ко мне.

– И что ты замутила? – осведомляюсь я.

– Кто сказал, что я что-то замутила? – кокетливо улыбается Джасмин.

Джасмин вечно со мной заигрывает вполсилы, пусть даже потому, что знает: взаимности от меня не дождешься.

– Так вы с Тедом теперь вместе?

– Это вряд ли. Ему просто нужно с кем-то поговорить. А вот те, о ком говорить, не нужны. Их ему и так хватает.

Мы оба поворачиваемся к Теду – он не сводит глаз с Чака и Джони. Чаку это явно мешает, но он не представляет, как решить эту проблему, не выставив себя дикарем (перед сегодняшней публикой такое явно не прокатит). В пинбол он играет с огромным напряжением, а всем известно, что огромное напряжение в пинболе чревато разгромным провалом. Он едва набирает восемь тысяч очков, потом вымучивает последний удар. Чак в легком шоке смотрит на счет и отходит в сторону, уступая место Теду. Я заранее знаю, что Тед победит. В пинбол он играет классно. А еще он очень хочет победить.

По виду Джони кажется, будто она ждет, что кто-то нажмет тревожную кнопку. Она тоже понимает, что́ сейчас случится. Она кладет руку Чаку на плечо, уже готовая его утешить.

Тед это замечает и старается пуще прежнего. Тони заканчивает игру, набив приличные шестнадцать тысяч семьсот сорок девять очков. Теперь моя очередь, но я с места не двигаюсь. Все взгляды устремлены на Теда.

Как правило, Тед орет на шарик, приказывает стукнуть влево или прыгнуть вправо, а сегодня он спокойнее мастера дзен. Сторонний наблюдатель сказал бы, что Тед слился с шариком, что уподобился ему.

Только я знаю правду.

В шарике Тед видит Чака.

И планирует исколотить его по самое некуда.

Ювелирный удар за ювелирным ударом, сэйв за сэйвом – счет растет. Шесть тысяч очков. Семь тысяч. Стоящий сбоку Чак наклоняется, чтобы взглянуть на цифры.

Мы, вероятно, никогда не узнаем, из-за того наклона ли или из-за реакции Теда на тот наклон шар выкатился в узкий коридор между флипперами. Мнение Теда сомнений не вызывает.

– Ты сбил меня! – кричит он, одной рукой хлопая по автомату, другой тыча в Чака.

– Ты сам виноват, братан! – орет в ответ Чак и отталкивает руку Теда.

– Не надо! – просит Джони.

– Не вмешивайся! – рявкает на нее Чак.

– Не указывай ей, что делать, что нет! – осаживает его Тед.

Чак отталкивает Теда от автомата. Тед дает ему сдачи – сшибает ему с головы бейсболку. А потом Тони встает между ними и давай горланить песню «Если бы у меня был молоток»[37].

Ушам своим не верю! Однажды я сказал Тони, что лучший способ прервать драку – встать между дерущимися и запеть старую народную песню. Но я ни разу ни слышал, чтобы кто-то впрямь воспользовался этим лайфхаком.

Лайфхак работает. Пока Тони срывающимся голосом вещает о справедливости, предупреждении, любви между братьями и сестрами всей земли, Джони хватает Чака за руку и утаскивает прочь от пинбольных автоматов. Секунду спустя Джасмин поступает так же с Тедом, а обнимает его только после того, как Джони оборачивается на них посмотреть.

– Отличная работа! – хвалю я Тони.

– Я колебался между этой песней и «Майкл, греби к берегу»[38].

Мы смотрим на окружающие нас парочки и решаем, что пора от всех отдохнуть.

Завтра мы отправимся на гору.

На горе

Если ты гетеро с религиозными ханжами-родителями и хочешь счастья в личной жизни, скажи им, что ты гей. Так считаем мы с Тони. Пока его родители не просекли, что он гей, они его близко к девушкам не подпускали. А сейчас, стоит обмолвиться, что он мутит что-то с девушкой – с любой девушкой, – его провожают к двери чуть ли не с песней.

Мы с Джеем ждем на парковке прачечной по соседству с домом Тони, который врет родителям, что отправляется на прогулку с одноклассницей Мэри Кэтрин Элизабет. Родители тут же предаются мечтам о Непорочных Связях и снабжают сына наличностью. Из дома Тони выходит одетым для сдержанного флирта. Когда он садится в машину, я швыряю ему спортивную сумку, и он переодевается в одежду для похода. Джей высаживает нас у местного водохранилища для питьевого водоснабжения, и мы отправляемся на гору.

На самом деле это не гора. Не как в Скалистых горах или в Аппалачах. Любой серьезный альпинист назвал бы ее холмом. Но мы с Тони не серьезные альпинисты. Мы провинциальные подростки-геи, которым нужны природа и туристические тропы. Обожаю растворяться среди деревьев. Я был здесь столько раз, что и потеряться не боюсь.

Впервые я пришел сюда с Тони. На самом деле это его гора. К тому времени мы общались несколько недель: брали напрокат фильмы, тусовались в молле. Тони сказал, что хочет показать мне интересное местечко, и однажды в пятницу после уроков я заскочил к нему домой. До этого водохранилища мы шли пешком около часа. Ранее я миллион раз проходил и проезжал мимо, а на гору не поднимался никогда.

Тони знает названия деревьев и птиц. Пока мы гуляем, он называет их мне. Я стараюсь запоминать, но информация в голове не задерживается. Для меня важна эмоциональная суть того, что вокруг. Я до сих пор помню камень, на котором мы разговаривали во время нашей первой прогулки сюда. Я всегда приветствую дерево, на которое пытался залезть во время четвертой прогулки и чуть не сломал себе шею. А еще есть поляна.

Про нее Тони поведал мне не сразу. На второй или на третьей прогулке он показал на густо растущие деревья и объявил: «За ними есть поляна». Потом мы несколько раз заглядывали за деревья: там впрямь оказался травянистый участок, на котором уместилась бы пара трейлеров, со всех сторон окруженный стволами, ветвями, листьями. Лишь через пару месяцев прогулок по горе Тони признался, что жил на той поляне целую неделю – неделю после того, как родители узнали, что он гей. Однажды, когда Тони был в школе, его мать решила сменить ему зимний гардероб летним и перебрала ящики платяного шкафа. Во фланелевой рубашке она обнаружила журнал. Ничего пошлого – старый выпуск «Адвоката»[39], купленный Тони в одну из поездок в город. Его мать догадалась не сразу – приняла «Адвокат» за литературу для юристов. Потом она села на кровать сына, просмотрела содержание, и секрет Тони перестал быть секретом.

Родители не выгнали Тони из дома, но сделали так, что он сам захотел уйти. Родители не кричали на него – вместо этого они громко молились, озвучивая гнев, разочарование, чувство вины по отношению к сыну в виде обращений к Господу. Случилось это, когда Тони еще не знал меня – не знал никого, кто поддержал бы его и объяснил, что с ним все нормально. Он взял палатку, кое-что из одежды и устроился на поляне. Тони продолжал ходить в школу и сообщал родителям, что он в полном порядке. В итоге Тони навязали перемирие: он вернулся домой, родители пообещали сдерживать свое осуждение. Молитвы стали тише, но по-прежнему оглашали воздух. Доверять родителям Тони больше не мог – только не в ипостаси гея. Считанные любовные послания в свой адрес он хранит в коробочке в доме у Джони, журналы не покупает, а берет у меня. Имейлы отправляет только из школы или от друзей – его домашний компьютер теперь мониторится.

Знаю, Тони до сих пор периодически приходит на поляну подумать и помечтать. Каждый раз, когда мы проходим мимо, я беззвучно ее приветствую. Вместе мы на ней никогда не сидим. Не хочу мешать его уединению. Хочу быть рядом, когда он решит, что уединяться хватит.

– Как дела с Ноем? – спрашивает Тони сегодня, когда мы отправляемся в поход. Как обычно, на тропе, кроме нас, ни души.

– Хорошо. Я скучаю по нему.

– Ты хотел бы, чтобы сейчас он был здесь?

– Нет.

– Хорошо.

Мы проходим чуть дальше, и Тони спрашивает:

– А с Кайлом как дела?

Я обожаю Тони, потому что в его вопросе ни капли осуждения.

– Не пойму, в чем дело, – признаюсь я. – Кайл то любит меня, то не любит. Сейчас он во мне нуждается. Почти уверен, что скоро нуждаться перестанет.

Несколько минут мы идем молча, но я знаю: с темы Тони не сбился.

– По-твоему, это здоровое стремление? – наконец спрашивает он.

– По-моему, хорошо, что Кайл открывает свои чувства, – говорю я.

– Я имел в виду не для него, а для тебя.

Я сбит с толку.

– Так это ведь Кайл просит помощи. Что нездорового в этом может быть для меня?

Тони пожимает плечами.

– Дело в том, что на этот раз я особо не уязвим, – поясняю я. – Выходки Кайла ничего для меня не значат.

– А в прошлый раз ты понимал, что уязвим?

На этот вопрос я могу ответить уверенно.

– Да, конечно, когда влюбляешься, всегда так.

– Мне этого не понять, – вздыхает Тони, и я вижу в нем отражение своей тоски по Ною. Разница в том, что для Тони эта тоска не имеет лица и имени.

– В один прекрасный день ты встретишь своего принца, – уверяю я.

– Встречу и сразу спрошу: «Где тебя так долго носило?»

Мы добираемся до самого крутого склона горы, поднимаем упавшие ветви и используем их как трости. Не потому, что они нам действительно нужны, а потому, что так прикольнее идти. Мы заводим разговор на собственном языке (Sasquan helder figglebarth? – Yeh sesta. – Cumpsy!), но прекращаем его, потому что Тони слышит интересную птичью трель. Единственная птичья трель, которую знаю я, – Бип-Бип Дорожного Бегуна[40].

Взгляд Тони скользит по самым высоким ветвям. Я ничего не вижу, а Тони, посмотрев секунду, кажется очень довольным.

– Это боханк[41]. Он не из наших краев. Но так даже таинственнее.

Я киваю. На таинственное я согласен.

Мы идем дальше.

– Ну а с тобой что творится? – спрашиваю я.

– Ничего особенного.

– А дела-то как?

– Нормально.

– Др-р-р-р-р! – Я изображаю звуковой сигнал из игровых шоу. – Извините, но «нормально» в качестве ответа мы принять не можем. Мы считаем это слово жиденькой отговоркой. Так что, пожалуйста, попробуйте снова.

Тони снова вздыхает, но уже не так тяжело. Он понимает, что прокололся. Если я когда-нибудь отвечу ему «нормально», он отреагирует аналогичным образом.

– Я тут недавно думал о жизни, и перед глазами стоит одна картинка, – начинает он. – Бывает же, что переходишь дорогу на красный свет; видишь, что машина близко, но понимаешь, что можешь перебежать улицу, пока она не подъехала. Видишь, горит «Стой», но все равно бежишь. И всегда есть мгновение, когда поворачиваешься, видишь стремительно приближающуюся машину и понимаешь: если остановишься – тебе конец. Вот так я себя частенько чувствую. Знаю, что успею перебежать. Я всегда перебегаю. Но и машина всегда рядом, и я всегда замираю, чтобы на нее посмотреть. – Тони слабо улыбается. – Порой я завидую жизни, которой живешь ты, но, уверен, ничего хорошего у меня и при таком раскладе не получилось бы.

– У меня тоже так себе получается.

– Ты справляешься.

– Ты тоже.

– Стараюсь.

Вспоминается сюжет, который я видел в местных новостях около года назад. В автокатастрофе погиб юный футболист. Оператор показал его друзей, вернувшихся с похорон, – высоченные, здоровенные парни рыдали, повторяя: «Я любил его. Мы все очень его любили». Я тоже заплакал, а еще подумал о том, слышал ли тот футболист слова любви, пока был жив, или их говорят только в адрес умерших? Я тогда поклялся, что не буду молчать при любимых. Они заслуживают того, чтобы знать: моя жизнь без них бессмысленна. Они заслуживают того, чтобы знать: я души в них не чаю.

– Я люблю тебя, – говорю я Тони далеко не в первый раз. – Ты один из прекраснейших людей в моей жизни.

Тони не умеет принимать комплименты, а тут я выдаю лучший в своем загашнике. Тони отмахивается, отгоняет мои слова прочь. Но я знаю, что он их услышал. Я знаю, что он в курсе.

– Хорошо, что мы здесь, – говорит он.

Мы переключаемся на другой язык – не на выдуманный нами и не на выученный на уроках жизни. Углубляясь в лес и поднимаясь в гору, мы говорим на языке тишины. Этот язык позволяет одновременно думать и двигаться. Он позволяет одновременно быть здесь и в любом другом месте.

Мы с Тони поднимаемся на вершину и пускаемся в обратный путь. В тишине мои мысли и на этой горе, и с Ноем и Кайлом, которые сейчас в разных городах за многие мили отсюда. Мои мысли с Джони, которая сейчас наверняка где-то с Чаком, но без его позволения тишины не дождется. (Так думать несправедливо? Вот даже не знаю.)

Тони рядом, а где витает мыслями, я не знаю – может, он просто сосредоточен на птичьих трелях и на солнечных лучах, которые просачиваются сквозь лесной полог и узором отпечатываются у него на предплечье.

А может, все сложнее. Когда мы возвращаемся на главную тропу, Тони просит его обнять.

Я не верю объятиям вполсилы. Терпеть не могу людей, изображающих объятия, не касаясь друг друга. Объятие должно быть полноценным – обвивая Тони руками, я не только прижимаю его к себе, я пытаюсь на миг облегчить его бремя, чтобы он чувствовал лишь мое присутствие и мою поддержку. Объятие Тони нравится, он обнимает меня в ответ. А потом его поза становится тревожной – он отстраняется, выпрямляет спину, опускает руки.

Посмотрев Тони в лицо, я догадываюсь, что он увидел кого-то у меня за спиной. Выпустив его из объятий, я оборачиваюсь. На нас пялятся двое взрослых.

– Тони? – окликает женщина.

Спрашивать ей нет нужды. Она знает, что это Тони.

Не зря же она лучшая подруга его матери.

Массовый психоз

Тони сидит под замком. Лучшая подруга его матери болтает без умолку. Прихожане его церкви как с цепи срываются. Явившись в школу в понедельник, я выясняю, что ставки Рипа на мою личную жизнь изменились – двенадцать к одному на нас с Ноем; десять к одному на нас с Кайлом; восемь к одному на нас с Тони и один к двум, что я испорчу все отношения и прокукую остаток жизни один.

К концу учебного дня ставки меняются еще сильнее, я по уши в дерьме.

Оправдываться, что мы с Тони просто друзья, бесполезно. Верят мне лишь те, кто меня знает, остальные склонны верить в обратное, просто потому, что так прикольнее. Теперь я не могу даже поговорить с Тони по телефону: я попробовал в субботу, но его мать повесила трубку, пробурчав что-то про дьяволово влияние. По-моему, это перебор.

– Считаешь меня посланником дьявола? – спрашиваю я у Лиссы Линг, после того как она сообщает мне ставки Рипа и вручает список членов оргкомитета Вдовьего бала.

– Искренне надеюсь, что посланники дьявола симпатичнее тебя, – парирует Лисса.

Прежде чем обидеться, я пробегаю список глазами и… нервно сглатываю.

– М-м-м, Лисса, ты записала в оргкомитет и Трилби Поуп, и Беспредельную Дарлин?

– И что? Список уже вывешен. Вопрос решенный.

– О последствиях ты явно не думала. Они ДРУГ ДРУГА НЕ ВЫНОСЯТ! Обеим в оргкомитет нельзя.

– Они обе хотели заниматься организацией бала, и покровительствовать я никому не буду. Девушкам придется справиться. Тебе тоже. – На этом Лисса прижимает планшет к груди и уходит прочь.

В школу я пришел пораньше, чтобы разыскать Ноя и спросить, как он провел выходные. Но не успеваю я разыскать Ноя, меня разыскивает Кайл.

– Нам нужно поговорить, – с нажимом заявляет он.

– Давай после уроков, – предлагаю я.

– Нет. Прямо сейчас.

Кайл тащит меня в подсобку уборщиков, и я чувствую, как вся школа пялится на нас глазами нескольких присутствующих в коридоре. Могу только представить, что они думают и что скажут.

Как и в любой другой, в нашей школьной подсобке хранятся метлы, швабры, ведра. В центре стоит суперсовременный компьютер. Благодаря навыкам дейтрейдинга[42] наши уборщики одни из богатейших в стране. Они давно могли бы бросить уборку, но у них непреодолимая тяга наводить чистоту в школах.

– В чем дело? – спрашиваю я Кайла, стараясь не обращать внимания на котировки ценных бумаг, которые прокручиваются на экране компьютера.

Часть смущения ушла с лица Кайла, сменившись выражением острой потребности. Он не кажется счастливым или несчастным. Теперь он кажется абсолютно бесстрастным.

– У меня в эти выходные умерла тетя. А еще я решил, что мы должны быть вместе, – объявляет Кайл и, не дав мне отреагировать, продолжает: – Тетя была нестарая, на пару лет старше моей матери. Я почти не знал ее, пока она не переехала сюда лечиться. Ее муж переехал вместе с ней. Они поженились после того, как тете поставили диагноз. Он поклялся никогда не оставлять тетю одну и сдержал слово. Я даже описать такое не могу. Хоть тошнило ее, хоть трясло, хоть в бред затягивало, он опускался перед ней на колени, заглядывал в глаза и говорил: «Я здесь». Звучало это и как «Я люблю тебя», и как «Держись», и как «Я все, абсолютно все для тебя сделаю» – столько глубоких чувств в одной спокойной фразе. Если надо было выйти из палаты, он вместо себя подсаживал к ней плюшевого мишку, которого они назвали Квинси. В самом конце не раз возникали ситуации, когда тетя начинала нервничать буквально через пару минут после его ухода. И он тотчас возвращался, будто безошибочно уловив ее чувства. В субботу утром, когда я пришел навестить тетю, он лежал на койке, свернувшись калачиком, пел битловские песни и смотрел ей в глаза. Войти я не смог – просто стоял на пороге и рыдал, потому что сцена получилась такой грустной и такой красивой. Той ночью я глаз не сомкнул – все думал, думал, думал. Думал о глупостях, которые совершил, и ты, Пол, возглавил список. Ты открыл мне глаза, а я не ценил это, пока не увидел Тома с тетей Морой. И вот тогда я понял. Понял, чего хочу. – Кайл замечает, какое у меня лицо, и смеется. Такой он мне еще дороже, и я запутываюсь пуще прежнего. – Не волнуйся! – продолжает он. – Я не прошу жениться на мне или калачиком сворачиваться со мной на больничной койке. Я сам не понимаю, о чем прошу. Понимаю одно: я хочу чего-то реального. Понимаю, и что я молод, поэтому мое «реальное» будет не навсегда, не как у Тома с тетей Морой. Но я хочу почувствовать, что живу не просто так. К тебе я чувствовал что-то реальное, но потом реальность меня напугала. Вот я и решил переключиться на другое.

– Например, на Мэри Энн Макаллистер?

– Слушай, я психанул из-за тебя. А теперь психую из-за этого. Я в полном раздрае. Тетя Мора умерла вчера вечером, когда мы возвращались домой. Завтра утром я уезжаю на похороны. Будет очень тяжело. И я… даже не знаю. Я хотел поговорить с тобой до этого.

Вот что мне сказать Кайлу? Представляю его на пороге больничной палаты: сцена получилась такой грустной и такой красивой. Да, да, я легко это представляю, потому что сейчас с глазами, полными невыплаканных слез, Кайл такой грустный и такой красивый.

Кайл нуждается во мне.

Знаю, что должен к нему подойти. Сам он этого не сделает. Я раскрываю объятия, и он льнет ко мне. Я обнимаю его, а он дрожит. Я глажу его по голове, шепчу ласковые слова. А потом Кайл поднимает голову, из глаз у него наконец текут слезы, и я его целую. Всего разок, чтобы губами собрать отдельные слезинки. Всего разок, чтобы он кое-что почувствовал. «Я здесь».

Мы снова обнимаемся, и я чувствую, как момент утекает от нас. Мы переходим к следующему, когда придется открыть дверь и отправиться на урок. Наше «сейчас» реально, но это реальность изолированная. Это реальность сиюминутности, обособленного спокойствия. Стоит открыть дверь, жизнь вернется на круги своя. Мы снова запутаемся.

Знаю, Кайл ни о чем меня больше не попросит. Знаю, я забрал и присвоил часть его психоза.

Звонок на первый урок звенит даже в подсобке. Кайл вытирает слезы футболкой – получается не слишком изящно – и берет рюкзак с учебниками.

– Спасибо! – благодарит он.

– Да не за что, – отзываюсь я и тотчас жалею, что ответил именно так.

В коридоре мы разбегаемся. Искать Ноя теперь некогда, и в какой-то мере мне так легче.

Я рассчитываю пересечься с Ноем после первого урока. К тому времени наш момент с Кайлом кажется сюром высшей сюрности – вполне можно притвориться, что ничего не было. В руке у меня записка для Ноя, но он так и не появляется, чтобы ее взять.

«Со временем не повезло», – решаю я и после второго урока направляюсь прямиком в кабинет, из которого должен выйти Ной. Только он не ждет меня и там. Часа полтора назад я радовался, что сумел избежать встречи с ним, а теперь мне не по себе от мысли, что он избегает меня.

На следующей перемене я направляюсь не в кабинет, где у Ноя был третий урок, а в тот, где у него будет четвертый. И мы действительно пересекаемся. Ной вроде бы рад меня видеть, но рад ли он на самом деле, я не уверен. Он берет у меня записку и говорит, что нужно «сконтачиться» за ланчем.

Мне он ответную записку не передает.

Я переживаю из-за этого по пути на ланч, параллельно гадая, как поведет себя Кайл, когда мы встретимся снова. Сама рассеянность, я бреду в столовую, но меня перехватывает Беспредельная Дарлин.

– Нам необходимо поговорить сию же секунду! Я в жуткой ярости! – восклицает она.

«Ну началось!» – думаю я. Беспредельная Дарлин наверняка выяснила, что попала в один комитет с Трилби Поуп. И она явно обиделась.

– Моей вины тут нет, – оправдываюсь я.

– Откуда ей тут взяться? – спрашивает Беспредельная Дарлин, искоса на меня взглянув. – Ты же не помогал Браку вскружить Джони голову! Сбылись все мои опасения! Брак – нелюдь, он просто нелюдь!

– О чем это ты? – уточняю я.

– Боже, ты что, не в курсе? Вчера мы с Браком поцапались, и всплыла неприглядная правда. – Беспредельная Дарлин выдерживает драматическую паузу, но потом, сообразив, что я по-прежнему в непонятках, продолжает: – Так вот, случилось все в автобусе, на обратном пути с игры в Пассаике. Брак ехал мрачнее питбуля, потому что считал: я сыграла неправильно. Пожалуйста, имей в виду, что мы все равно выиграли, хотя суть не в этом. Какая-то моя фраза вывела Брака из себя, вот честно, не помню, какая именно. Брак ляпнул что-то вроде «Мы набрали бы больше очков, если б ты больше на меня ориентировалась». «Милый, ты же сам понимаешь: на тебя я больше не ориентируюсь», – парировала я. Брак зло ухмыльнулся и сказал: «Я так и так очки набираю, ты не помешаешь мне, хоть лопни». «Поэтому ты так себя ведешь?» – спросила я. Брак ухмыльнулся еще шире, в глазах у него полыхала лютая злоба. И я поняла. Дело в этом. Не в Джони. Не в любви. Брак мстит мне. Он собирается обидеть кого-то из моих друзей, и я буду неправа, если не попробую сорвать его планы. Он ненавидит нас, Пол, можешь не сомневаться.

Даже для Беспредельной Дарлин это чересчур.

– По-твоему, Джони не раскусила бы Чака, если бы он закрутил роман с ней из мести?

Беспредельная Дарлин кладет мне руку на плечо и заглядывает в глаза.

– Да ладно тебе, Пол! – говорит она. – Каждому известно, что любовь толкает на глупости.

Лицом к лицу я вижу Беспредельную Дарлин насквозь. За помадой, тушью, шрамом от ветрянки на нижней губе, за девушкой и парнем я вижу человека встревоженного, смущенного, искреннего. Интересно, она тоже видит, что скрыто за моей маской? Видит любовный сумбур за липовым спокойствием? Про поцелуй в подсобке она может знать, только если это на лице у меня написано. Неужели у меня психоз так же удобочитаем, как у нее?

– Мы должны что-то предпринять, – говорит Дарлин. – Мы должны остановить Брака.

– Каким образом?

– Не знаю. Перво-наперво ты должен поговорить с Джони.

Ну вот, чуяло мое сердце…

– Хочешь, чтобы я сказал Джони, что Чак встречается с ней, чтобы насолить тебе?

– Может, не именно этими словами, но, по сути, так.

– И думаешь, она меня послушает?

– Милый, если она перестала слушать тебя, это будет проблемой номер один.

Я знаю, что тут она права.

– Ладно, – соглашаюсь я, предполагая, что Беспредельная Дарлин вздохнет с облегчением, но никакого облегчения в ней не чувствую.

– Вон они. – Беспредельная Дарлин показывает на Джони и Чака: те сидят в столовке, ухитряясь есть и тискаться одновременно. – Сейчас самое подходящее время.

Разумеется, я хотел бы разыскать Ноя (хотел бы ведь?), но отказать Беспредельной Дарлин не могу. Под ее бдительным взором я отправляюсь к Джони.

Джони даже не отлепляется от Чака, когда я появляюсь в поле ее зрения. Она позволяет ему запустить руку в задний карман ее брюк. Я с трудом сдерживаю громкое «фу-у-у!».

– В чем дело? – Джони ершится, значит, мое «фу-у-у!» получилось заметным.

– Мы можем поговорить?

– Да, конечно. – С места Джони не сдвигается.

– То есть не здесь.

Джони смотрит на Чака, который смотрит на меня.

– Можно же и прямо тут поговорить? – спрашивает она, снова поворачиваясь ко мне.

– Нет. – Слово короткое, но сильное, как гранд-слэм в бейсболе. Я не намерен разговаривать с Джони при Чаке, потому что подошел не для этого. Джони не намерена уступать, я это уже чувствую. А с моим «нет», с моим сильным гранд-слэмом наша дружба превращается в войну.

– Почему мы не можем поговорить тут?

– Потому что я хочу поговорить с тобой наедине.

– Ну, значит, сейчас не получится. Я занята.

Занята Чаком, который заложил ей руку в задний карман. Который уминает жареную картошку и, наверное, думает, что план насолить Беспредельной Дарлин работает на «отлично».

– Ну тогда извини за беспокойство! – язвлю я, надеясь напоследок вызвать у нее чувство вины, и резко отворачиваюсь, потому что слишком боюсь проверять, вызвал ли желаемую реакцию.

В столовой Ноя нет, а мне сейчас очень хочется его увидеть. Я спрашиваю о нем окружающих, и Барби говорит, что видела его у футбольного поля с фотоаппаратом в руках. Я тотчас отправляюсь туда.

Ной именно там, где сказала Барби, – на краю футбольного поля между линией ворот и окружающим лесочком. Он смотрит в объектив, поза безмолвно-выжидательная. Я приближаюсь к нему со спины, но, что конкретно он снимает, не пойму. Я вижу лишь пустые трибуны, рядом наполовину полный мусорный бак и больше ничего.

Раздается негромкий щелчок, потом еще один. Я подхожу к Ною сбоку, смотрю на его растрепанные волосы, на его синее худи и понимаю, как сильно соскучился. Больше прикосновения, больше поцелуя мне хочется просто поговорить с ним.

По ощущениям Пол, который целовал Кайла, – совсем не тот человек, что Пол, который сохнет по Ною. Сейчас я на сто процентов Пол, который сохнет по Ною. Я другой Пол в другой стране.

– Привет! – говорю я. Ной поворачивается ко мне, не отрываясь от камеры. Он не улыбается, не говорит ни слова. По-прежнему сама сосредоточенность, он рассматривает меня в видоискатель.

Я приближаюсь до тех пор, пока в линзах объектива не появляется мое отражение.

– Все психуют, – продолжаю я. – Я психую. Вокруг такое творится. Боже, я так по тебе соскучился! Прости, что был не на связи.

Раздается еще один щелчок. Я улыбаюсь уже после того, как снимок сделан.

– Все в порядке, – говорит Ной, опускает фотоаппарат, и в линзах я вижу его отражение вниз головой.

– Как твои выходные? – спрашиваю я.

– Хорошо. Я кое над чем подумал. – Судя по его интонации, «кое над чем» целиком и полностью подразумевает меня, и продолжение мне не понравится.

– А именно?

– А именно… Может, нам стоит немного сбавить обороты. Взять тайм-аут.

Я киваю, будто понимаю, о чем речь, но потом спрашиваю:

– Почему?

– Потому что мне нужно.

– Почему?

– Потому что… Чувствую… Чувствую, что не знаю, что чувствую. Ты мне очень нравишься, но, что это значит, я не знаю. Я не знаю, что ты хочешь от меня. Я не знаю, смогу ли дать это тебе. На выходных я ездил в свой старый дом и думал обо всем этом. Я говорил со своими старыми друзьями о тебе, о себе и, услышав их мнение, понял, что ввязался в отношения, к которым, вероятно, не готов. То есть я знаю, что ты меня не обидишь, но при этом не хочу загонять себя в угол, в положение, где меня можно будет обидеть. Хлоя, Анжела и Джен объяснили мне, что такое возможно, и я понимаю, о чем они.

Что в сухом остатке, мне ясно.

– У тебя психоз, – изрекаю я.

Ной слабо улыбается.

– Наверное. Но мне нужно с этим разобраться, и, пока я разбираюсь, я не могу быть с тобой.

– Ты чересчур заморачиваешься, – замечаю я, а сам думаю: «У тебя куча причин со мной расстаться. Почему ты выбрал эту?»

Ной поднимает фотоаппарат к глазам.

– Не снимай меня, – прошу я.

– Ладно. – Он опускает фотоаппарат.

– Хочешь заняться чем-нибудь сегодня после обеда?

Он качает головой.

– Как насчет четверга? – предлагает он.

– Насчет четверга, – эхом повторяю я. Он что, придерживается какой-то формулы, которая допускает свиданку в четверг, а сегодня после обеда – нет?

Мне это не нравится, но я понимаю, о чем Ной. «Осторожнее», – говорит он. Я тоже хочу, чтобы он был со мной осторожен. А порой «осторожничать» значит сбавить обороты. Особенно если прежде в отношениях с кем-то была стремительная бесшабашность.

Ной кажется таким нервным. Он не охладел ко мне, но от этого у него психоз.

– Тебе в четверг удобно? – спрашивает Ной. Он понемногу идет на попятную.

– А как насчет вторника? – предлагаю я.

– Среда. – Серьезность Ноя дает трещины.

– Вторник и половина.

– Вторник и три четверти.

Быстро сообразить, чем вторник и половина отличается от вторника и трех четвертей, не получается, и я соглашаюсь увидеться с Ноем во вторник и три четверти.

– Мне просто нужно подумать, – говорит Ной.

Знаю, что не надо, но я наклоняюсь и целую его. Задеваю фотоаппарат, и тот снимает наши ноги, когда Ной целует меня в ответ.

– Об этом явно стоит подумать, – отмечает Ной, когда мы отстраняемся друг от друга. Вот только полностью он мне не уступает. – Вторник и три четверти, – подводит итог он.

– Вторник и три четверти, – соглашаюсь я.

Ной уходит, и я скучаю по нему. Знаю, что буду скучать по нему остаток сегодняшнего дня, и завтрашний, и три четверти послезавтра. Пусть даже Ною не известно про Пола-Который-Целовал-Кайла; пусть даже я не представляю, каким словом или делом мог спровоцировать его психоз, чувствуется, что вина здесь моя. Я искушал судьбу, и теперь мне от нее прилетает.

Еще неприятнее от того, что мне не с кем поговорить.

Тони в ссылке, у Джони паранойя, Тед не вариант, а Беспредельная Дарлин, вероятно, скажет, что я получаю по заслугам. Слова теснятся у меня в голове, не давая покоя.

Остаток учебного дня я витаю в облаках. А потом Джони сбрасывает меня с небес на землю.

– Что за фигню ты пытался провернуть за ланчем? – набрасывается на меня она, когда я складываю учебники в шкафчик.

Чака рядом с ней нет.

– Эй, а где твой придаток?

Джони захлопывает мой шкафчик, едва не прищемив мне пальцы.

– Ты достал меня, Пол! – орет она. – Достало твое отношение и всех остальных тоже. Ты хочешь, чтобы ничего не менялось. Ты хочешь, чтобы я вернулась к Теду и чтобы мы тусовались нашей маленькой компашкой, пока нас носят наши маленькие ножки. Но я так поступать не намерена. Твои узколобые рамки не для меня.

В ответ на такое у меня срабатывает защитная реакция.

– Это точная цитата Чака или таки перифраз? – интересуюсь я скорее от желания позлить Джони, чем от уверенности в своей правоте.

Бинго! Ненароком распахнись дверца моего шкафчика, Джони захлопнула бы ее, на сей раз прищемив мне голову.

– Чудо-другом себя считаешь, да? – подначивает Джони. – Поэтому Тони под замком, а Беспредельная Дарлин заставляет тебя шестерить?

– О чем это ты?

– Я знаю, что́ она болтает про нас с Чаком.

– А как насчет того, чтобы взять и подумать, не права ли она? Беспредельная Дарлин – твоя подруга, помнишь?

– Она была моей подругой.

– Так же, как я был твоим другом?

Я спровоцировал Джони, но ее ответ меня все равно шокирует.

– Да, точно так же.

В этот момент вклинивается не кто иной, как Кайл.

– Привет, Пол! Привет, Джони! – Он подскакивает к нам и бросает на меня страстный взгляд. Я стараюсь сгладить впечатление, но глаза у Джони вылезают из орбит. Она засекла… что именно, я не знаю, но без внимания это не останется.

Не могу больше это выносить! Я понимаю, что с Кайлом я сглупил, а теперь еще и психую оттого, что мне не кажется это совсем уж глупым. Я психую оттого, что за десять лет наши отношения с Джони еще не были такими хреновыми. Я психую оттого, что Джони, похоже, на это плевать. Я психую оттого, что Ной не понимает, чего я от него хочу. Я психую оттого, что не уверен в том, что мог бы дать ему взамен. Я психую оттого, что попался – не кому-то другому, а самому себе. Я понимаю, что делаю. А сделать так, чтобы не делать хуже, не могу.

Поэтому я убегаю. Извиняюсь перед Джони и Кайлом и убегаю. Прочь из коридора. Прочь из школы.

Но не прочь от себя.

Прочь от себя мне не сбежать.

Добравшись до дома, я обнаруживаю в переднем кармане рюкзака записку от Ноя. Он ухитрился подложить ее незаметно для меня. После ланча я достал из того кармана калькулятор, значит, до моего рюкзака Ной добрался уже после нашей встречи. В записке всего одна строчка, но я не сомневаюсь, что это почерк Ноя.

«Поверить не могу, что ты его поцеловал».

Далёко

С самого раннего детства я использую фишку под названием Ухожу Далёко. Она очень похожа на медитацию, но вместо того чтобы освободить сознание, я его раскрашиваю. Усаживаюсь на пол посреди своей комнаты и закрываю глаза. На стереоустановке предварительно включаю музыку, которая унесет меня в Далёко. Наполняю сознание образами, а потом смотрю, как они тают.

Родители и брат воспринимают мою фишку спокойно. Они никогда не спрашивают, зачем мне уходить Далёко. Они уважают закрытую дверь. Если кто-то звонит по телефону, они объясняют звонящему, что я Далёко и скоро вернусь.

Когда возвращаюсь из школы, дома ни души. «Далёко» – пишу я на листе блокнота, лежащего на кухонном столе, и ухожу к себе в комнату. Ставлю Always от Erasure, разуваюсь и усаживаюсь в самом центре комнаты. Закрыв глаза, я начинаю с красного.

Цвета приходят первыми. Красный. Оранжевый. Зеленовато-голубой. Яркие цвета чередуются, словно листы бумаги для оригами в свете телеэкрана. Перебрав цвета, я перехожу к узорам – полосам, косым чертам, точкам. Одни проносятся за долю секунды. Другие я задерживаю – приостанавливаюсь по пути в Далёко. А потом я на месте.

Плана у меня нет никогда. Я никогда не знаю, что увижу после цветов и фигур.

На сей раз это утка.

Утка появляется в поле зрения и манит за собой. Я вижу остров – стандартный необитаемый остров с водой чистейшей голубизны, песком, как на идеальном пляже, и пальмой, чуть склонившей верхушку. Я выбираюсь на берег и смотрю на небо. Слышу, как в дверь стучится Джони, но не впускаю ее. В Далёко я путешествую один. Мою тень окружают ракушки. Я поднимаю одну, думая, что в ней шумит море, но ракушка молчит. Мимо проходит Тони и машет мне рукой. Он кажется счастливым, и я за него рад. Вдали рокочут вулканы, но я знаю: мне они не грозят. Утка ковыляет у моих ног, я смеюсь над ее неловкими движениями. Вот она плюхается в воду и плывет. Я следую за ней, решив искупаться.

Я начинаю погружаться. Я не тону – ни страха, ни мучений нет. Просто я не на плаву, а перемещаюсь вниз, рассекаю пустую воду, не представляя, что на дне. Ожидаю камней, рыбу, обломков кораблекрушения. Но вместо этого обнаруживаю Ноя в его студии, наносящим краску на лист бумаги. Пытаюсь разглядеть, что он рисует, но не могу. Потом осеняет: Ной рисует не картину, а свои эмоции, и каждый цвет, который он использует, выражает обиду. Я пробую уплыть, но неподвижно зависаю в воде. Это уже не Абстрактное Далёко, а Далёко Реальное. Пробую вернуться к цветам и узорам, но теперь вижу лишь порождения кисти Ноя. Пытаюсь вернуться на берег, к вулканам. Но даже заполонившая мой слух музыка убеждает: деваться некуда. И я это понимаю. Теперь я всплываю на поверхность. Ной и его студия уменьшаются в размере. Но мне ясно: мое место там. Я хочу быть с ним.

Глаз я не открываю. Еще нет. Я сижу в самом центре своей комнаты, на лестнице слышны шаги моего брата.

Иногда от понимания того, что нужно сделать, до самого действия рукой подать, а иногда – непреодолимое расстояние. Сидя с закрытыми глазами, я пытаюсь оценить дистанцию между собой и объяснением, которое придется дать. Она кажется огромной. По-настоящему огромной.

Я еще не готов.

Запускаю руку в карман и нащупываю записку Ноя. «Поверить не могу, что ты его поцеловал». Легче легкого было бы заморочиться на том, каким образом Ной узнал про поцелуй. Но это лирическое отступление, а истинная проблема – в том, что это правда.

Я открываю глаза. Принимаюсь за домашку и выполняю ее с еще меньшим энтузиазмом, чем обычно.

Решаю позвонить Тони. Трубку берет его мать.

– Пожалуйста, можно мне поговорить с Тони? – прошу я.

– Его нет, – холодно отвечает женщина.

– А где он? – спрашиваю я.

Мать Тони вешает трубку.

Я звоню своей подруге Лоре и с облегчением выясняю, что она не в гостях у своей девушки. Я прошу ее позвонить Тони и выяснить, в порядке ли он (уверен, поговорить с особой женского пола ему мать позволит). Лора с готовностью соглашается выполнить задание, через пятнадцать минут перезванивает и сообщает: Тони подавлен, но ситуация терпимая. Родители держат его под постоянным присмотром, опасаясь, что, если ослабят бдительность, он тайком с кем-нибудь поцелуется. Шансов повидать его в ближайшем будущем у меня не больше, чем стать чемпионом мира по боксу в тяжелом весе.

За ужином родители замечают мое уныние. Сперва они пытаются не обращать внимания, но любопытство пересиливает, и к десерту они берут быка за рога.

– В чем дело? – спрашивает мама.

– У тебя все в порядке? – вторит ей папа.

– Что ты натворил? – вступает в разговор Джей.

Я рассказываю им об инциденте с Тони.

– Наверное, пора звать на помощь коммандос «Родителей, семей и друзей лесбиянок и геев», – предлагает Джей. У нас в городе «Родители, семьи и друзья лесбиянок и геев» – организация не менее представительная, чем Ассоциация родителей и учителей.

Мама кивает словам Джея, папа качает головой, раздосадованный поведением родителей Тони.

Я убегаю к себе в комнату, пока не разболтался о Ное.

Только от Джея не укрыться и там.

– Тяжелый день? – спрашивает он, заглядывая ко мне.

– На что ты поставил? – спрашиваю я, понимая, что Рип наверняка ввел его в курс дела.

– Ни на что, – отвечает Джей и секунду мешкает. – Только сделай одолжение, дай мне наводку.

– Ладно, – обещаю я.

– Держись, Пол, – велит Джей и аккуратно закрывает дверь.

Я пытаюсь отвлечься. Доделываю домашку. Читаю книгу. Спускаюсь на первый этаж и смотрю телик. Только образ Далёка – образ Ноя в его студии – не исчезает.

«Поверить не могу, что ты его поцеловал».

Дотянув до одиннадцати вечера, я чувствую, что не могу больше терпеть. Я знаю, что нужно делать.

Родители у себя в комнате, смотрят полицейский телесериал по кабельному телевидению.

– Мне нужно сходить к Ною. Понимаю, что уже поздно. Понимаю, что вы вряд ли меня отпустите, но сходить мне нужно. Иначе я до утра не усну, а когда получу следующий шанс поговорить с Ноем, будет уже поздно.

Родители переглядываются, совещаясь без слов.

– Можешь сходить к Ною при условии, что наденешь светоотражающий жилет, – объявляет мама.

– Мама!

– Без жилета на улицу среди ночи ты не выйдешь, и точка. Решай сам.

Я иду в прихожую и достаю из шкафа полиуретанового оранжевого уродца. Надев его, я направляюсь обратно к родителям.

– Довольны?

– К полуночи вернись.

Нет времени даже обдумать слова, которые я намерен сказать. Остается надеяться, что в нужный момент я их не растеряю.

Парень минус парень

Я швыряю камешки Ною в окно. Наконец у него загорается свет. Ной открывает окно, выглядывает. А потом начинает швырять камешки в меня.

– Уходи! – шепотом кричит он.

– Мне нужно с тобой поговорить! – шепотом кричу в ответ я.

– А мне с тобой не нужно.

– Ну пожалуйста!

Ной закрывает окно и гасит свет. Я жду еще минуту, потом сдаюсь. Глупо было приходить сюда. Глупо было рассчитывать на незаслуженно хорошее отношение.

Зашагав по улице, я слышу, как открывается дверь. Ной выходит из дома босиком, и я возвращаюсь на край тротуара. В залитом светом фонарей районе тишина. Я слышу, как Ной делает вдох, ожидая, когда я заговорю. Я обвожу взглядом его стоящие на гравии ступни, его пижамные брюки, его заношенную футболку с символикой Род-Айлендской школы дизайна.

– Зачем ты надел этот глупый жилет?

– Родители заставили, – объясняю я и начинаю его снимать.

– Не помню, чтобы я разрешал тебе раздеваться, – сухо говорит Ной, и я оставляю жилет в покое.

В его интонации почти ничего необычного. Но потом я вспоминаю, для чего явился сюда среди ночи.

– Прости меня, – наконец говорю я, глядя Ною в глаза. – Не знаю, кто и что тебе наговорил, но ты должен знать, что так получилось само собой. Он отчаянно нуждался в моей поддержке, и я его поцеловал. Только раз. Только один раз. Я не думал ни о тебе, ни даже о себе. Я думал о нем. – Я делаю паузу, а потом продолжаю: – Понимаю, что это меня не оправдывает. Понимаю, что сию секунду я у тебя не в фаворитах. Но суть в том, что я по-прежнему неравнодушен к тебе и хочу быть с тобой. Не хочу ждать четверга, следующего месяца или следующего года. Хочу болтать с тобой, чудить и хохмить. Не знаю, чего хочу от тебя и чего хочешь от меня ты. Если ты вообще чего-то хочешь. Я знаю другое – не хочу, чтобы ты ненавидел меня за один спонтанный поцелуй. – Я замолкаю, дожидаясь его реакции. В лице у Ноя больше обиды, чем злости. Он может развернуться и уйти, а может наброситься на меня.

– Так ты впрямь его поцеловал? – спрашивает Ной.

– Угу.

– Когда?

– Сегодня утром.

– Сегодня утром?

– Угу.

– Ладно, – говорит Ной. – Хочу понять вот что… Я всю дорогу думал, что вы с Тони просто друзья. Получается, у вас все серьезнее?

Я не верю своим ушам и уточняю:

– О чем это ты?

– Я о том, в первый ли раз ты поцеловал Тони?

– Тони?! – Мне хочется смеяться.

– Да, Тони.

Губы сами расплываются в улыбке.

– Тони я не целовал. Так ты об этом слышал? Господи! Вчера я гулял с ним в парке и обнял его, потому что он был расстроен. На этом все!

Мне кажется, это должно прояснить ситуацию, а Ной обескуражен пуще прежнего.

– Так кого ты целовал сегодня утром?

Кхм.

– Ну… Э-э-э…

– Ну? Э-э-э?

Дурак я! Дурак! Дурак!

– Ну… Кайла, – отвечаю я.

У Ноя глаза на лоб лезут. Теперь он проснулся окончательно.

– Своего экс-бойфренда Кайла?

Я киваю.

На этот раз смеется Ной.

– Боже, парней я выбираю с отменным вкусом! Мне лучше, чтобы ты целовал Тони. А не Кайла!

– Так я могу объяснить, – говорю я, хотя, пожалуй, я уже объяснил.

– Не затрудняйся, – отзывается Ной. – В самом деле, ты ведь не собирался мне об этом рассказывать!

– Но я рассказал, – замечаю я. Хоть это должно пойти мне в плюс.

– На выходных я ездил в свой старый дом, общался с тремя своими лучшими подругами и говорил с ними о тебе, – продолжает Ной. – Знаешь, что они мне посоветовали? Они посоветовали мне быть осторожнее. Хлоя, Анжела и Джен сказали, что я слишком доверчивый. Мол, я считаю, что мир неправдоподобно хорош, но ключевым словом в итоге оказывается «неправдоподобно». Пол, ты так мне понравился! Ты не представляешь, до чего трудно мне было! Бросить все, что мне дорого, перебраться в другой город, а потом раз – и довериться чужаку, возложить на него всю свою надежду. Однажды я открыл душу Питту, а потом, хоть поклялся не наступать на те же грабли, начал открываться тебе. К счастью, далеко дело не зашло. К счастью, горькая правда выясняется сейчас, а не через два месяца.

Я чувствую, к чему ведет Ной, и хочу это пресечь.

– Пожалуйста, не делай так! – тихо прошу я.

Ной начинает от меня пятиться.

– Я так не сделаю, – говорит он. – А ты уже сделал.

– Это был просто поцелуй!

– Просто поцелуев не бывает, – качает головой он. – И ты это знаешь. Поэтому просто иди домой.

Из глаз текут слезы. Контролировать их я не могу. Пытаюсь сдерживаться, пока Ной не войдет в дом и не перестанет на меня смотреть. Вот теперь Ноем явно движет злость, а мной – обида, которая еще обиднее потому, что я нанес ее себе сам. Ной хотел от меня одного – аккуратности в отношениях. Я был неаккуратен. До ужаса неаккуратен.

– Спокойной ночи, – желаю я направляющемуся к своему крыльцу Ною.

– Спокойной ночи! – желает он в ответ то ли по привычке, то ли по доброте душевной – кто знает?

Домой я бреду по середине улицы, наедине со своими мыслями и расстройством. Безумнее всего, наверное, то, что во мне еще теплится искра надежды. Понятно, что прямо сейчас отношение Ноя ко мне не изменишь. Но «прямо сейчас» скоро превратится в «минуты, дни, недели назад». Мои чувства к Ною одним оборванным разговором не убить. Мое ужасное состояние – извращенное доказательство того, как дорог и как важен мне Ной. Заварить кашу я сумел – сумею и расхлебать. Сесть в лужу я сумел – сумею и выбраться.

По крайней мере, я так думаю.

Клаббер-трабл

Мама засекает меня утром, когда я решаю, вылезать из постели или нет. Не понимаю, почему могу остаться дома при простуде (она ведь со временем пройдет), но должен испытывать свою храбрость в унылых школьных коридорах, где не жду встречи ни с кем (это может пройти, а может и нет). Я спешно сочиняю отмазку, но мама не дает мне и рта раскрыть.

– Даже не пытайся! А перед уходом обязательно повесь сигнальный жилет в шкаф. На полу его не оставляй.

Уели по двум пунктам. Начало дня удачным не назовешь.

Начинается мандраж по поводу того, что надеть, ведь каждая моя вещь с кем-то ассоциируется. Рубашки, которые мне помогал выбирать Джесс. Брюки, в которых я встретил Ноя. Вчерашняя одежда, перекинутая через спинку стула, – не верится, что в одних и тех же джинсах я поцеловал Кайла и был брошен Ноем.

В итоге из недр шкафа я выуживаю свитер, который год назад получил на день рождения от тети. Свитер оранжево-зеленый, благодаря ему мои обычно зеленые глаза кажутся оранжевее. Горловина узковата, рукава длинноваты, но свитер я надеваю все равно.

Наверное, это мое новое начало… или моя последняя надежда.

Первый, кого я встречаю, добравшись до школы, – наш букмекер Рип. Похоже, он меня поджидал. Рип обводит взглядом мой свитер, но ничего о нем не говорит.

– Так все уже случилось, да? – спрашивает Рип. – Ты остался один?

Фактически это так. Я потерял Ноя, Кайл мне не нужен, а Тони в качестве варианта никогда не рассматривался.

Я остался один.

Хотя…

Я снова думаю о Ное.

– Игра еще не сыграна, – заявляю я Рипу.

– По мне, так очень даже сыграна, – заявляет он с ухмылкой. Чувствую, в уме он уже подсчитывает выручку.

Неожиданно для себя я прижимаю ладонь к плечу Рипа и подбираю подходящую спортивную аналогию.

– Слушай, нельзя же принимать ставки на Суперкубок, а потом объявлять победителя в середине сезона. Я-то думаю, мы и до середины сезона не добрались. Начнешь собирать деньги – я всем расскажу, что ты мухлюешь. Такое никому не понравится.

Рип на минуту задумывается.

– Даю тебе срок до Вдовьего бала, – наконец заявляет он. – Так я и ставок больше соберу.

Я киваю и убираю руку ему с плеча.

Рип уходит, а из-за спины у меня появляется Беспредельная Дарлин.

– Рип никогда ни с кем не встречается, – изрекает она.

– Почему?

– Ему не нравится возможный расклад.

Беспредельная Дарлин оглядывает мой свитер.

– Понимаю, что должна такое ненавидеть, но твой свитер мне нравится.

– Ну спасибо.

У Беспредельной Дарлин наряд безукоризненный: винтажная футболка с Ангелами Чарли и мини-юбка из белого кожзама. (Не представляю, как она ее снимает. Да что там, даже как надевает – не представляю.)

– Как твои дела? – интересуется Беспредельная Дарлин.

– Словами не передать, – вздыхаю я, а потом выкладываю все.

– Ой, милый! – восклицает Беспредельная Дарлин, выслушав мои стенания. – Как говорила моя бабуля: «Только подумаешь, все, мол, раздрай в жизни полный, налетает торнадо и ломает твой дом».

– А потом ты его отстраиваешь?

– Это бабуля не упоминала, но, думаю, да, такое возможно.

Меня это не подбадривает.

А потом, как нарочно, Беспредельная Дарлин воркует:

– Солнышко, ты готов к заседанию оргкомитета на шестом уроке?

Комитет по организации бала… Совершенно из головы вылетело. А ведь я председатель…

– Знаю, там будет та мымра, – продолжает Беспредельная Дарлин, наверняка имея в виду Трилби Поуп. – И знаю, ты не мог запретить ей записаться в члены. Так что тебя я не виню. Но, пожалуйста, сведи ее выступления к минимуму! У меня от них голова раскалывается.

– Я буду справедлив, – обещаю я Беспредельной Дарлин.

– Этого я и боюсь, – вздыхает она. – Честное слово, это ни ей, ни мне на пользу не пойдет. – На этом она удаляется, покачивая бедрами.

В следующий раз мы с Беспредельной Дарлин пересекаемся на шестом уроке в комнатушке, выделенной библиотекой для подобных встреч. Я к заседанию не готов, но могу прикинуться готовым.

В комитете десять человек. Первыми я замечаю двух закадычных подруг, которые везде записываются вместе. Зовут их Эми и Эмили, поэтому мы прозвали их Девочками-индиго, хоть они и гетеро. Трилби Поуп и Беспредельная Дарлин сидят в противоположных концах комнаты: Беспредельная Дарлин буравит взглядом Трилби, а Трилби в ответ просто смотрит в пол. Уверен, Беспредельная Дарлин бесится: игру в гляделки она обожает.

В глубине комнаты устроился Кайл, вид у него слегка потерянный. У меня в списке его нет, поэтому закрадывается смутное подозрение, что записался он в последний момент.

Еще пришли Клабберы. С детсадовского возраста эти ребята – рабы своих заявлений на поступление в колледж. Они разрываются между школьными клубами, надрываются на волонтерской работе, колют друга в спину отточенными твердыми карандашами, чтобы стать отличником, выступающим с прощальной речью. (По иронии судьбы, такой отличницей у нас в итоге оказалась Дикси Ларю, заядлая тусовщица, стрессовать в роли Клаббера не желавшая.) Клабберы любят гнаться за двадцатью двумя зайцами одновременно, поэтому, вероятно, заглянут на одно, максимум на два заседания, занесут это в резюме и переключатся на Клуб будущих торговцев оружием или на что угодно другое.

Проблема в том, что перед уходом Клабберы неизменно желают высказаться. «Раз мы многостаночники, значит, эксперты во всем», – считают они.

Такое встречается крайне редко.

– Думаю, бал нужно устроить в стиле семидесятых! – заявляет Клабберша А, едва я открываю заседание.

– Стиль семидесятых мало отличим от стиля девяностых, – напоминаю я. – Другие предложения будут?

– Как насчет темы «Будущее»? – подает голос Клабберша Б.

– Или темы «Многообразие жизни»? – добавляет Клаббер В.

– Давайте тогда тему «Бестемность» возьмем! – подначиваю я. – Ребята, это же бал, танцы, а не научная олимпиада.

Клаббер Г, сидевший с поднятой рукой, опускает ее. Он явно считал, что это заседание оргкомитета научной олимпиады!

– А как насчет «Волшебника из Страны Оз»? – робко предлагает Клабберша Д. Судя по блеску в ее глазах, с Дороти она хотя бы знакома.

Идея неплохая, но, как и многие идеи от Клабберов, оригинальностью не блещет. Темой прошлогоднего Вдовьего бала были «Звуки музыки». Мне страшно улыбается идея проложить через спортзал дорогу из желтого кирпича, а присутствующих учителей одеть в форму посыльных, как Летучих Обезьян, но боюсь, все это померкнет в сравнении с прошлым годом, когда большинство ребят явились в нарядах, сшитых из старых родительских занавесок.

Я объясняю это Клабберше Д, а она особо не тушуется. Кажется, она небезнадежна. Я спрашиваю, как ее зовут, и она говорит, что Эмбер.

– Еще идеи есть? – спрашиваю я.

– А как насчет смерти? – спрашивает Кайл.

– Что, прости?

– Что, если сделать темой смерть.

На миг мы все лишаемся дара речи.

– Ничего глупее не слышала, – ухмыляется Трилби Поуп.

– А я в восторге, – предсказуемо возражает Беспредельная Дарлин.

– Даже не знаю… – начинаю я.

– Нет, подумай об этом, – пищит Эми. – Может получиться очень круто. Во многих культурах танцы – часть похоронной церемонии. Благодаря им жизнь кажется прекраснее, чем прежде.

– Образы смерти можно использовать для декораций, – вставляет Эмили.

– Участники бала могут нарядиться своими любимыми мертвецами. – Эми явно вошла в азарт.

– Можно надгробия в качестве украшений использовать, – говорю я, проникаясь идеей.

– Кому-то по-любому придется танцевать с портретом покойной вдовы, – напоминает Кайл.

– Ребята, вы вконец спятили! – восклицает Клабберша Б.

– Заткнись, Нелли! – осаживает ее Эмбер. – Может получиться лучше прошлогоднего финала конкурса по(варо) – литиков.

Я бросаю на Эмбер непонимающий взгляд.

– Финалист из Петалумы не выдержал давления и обмочился прямо на сцене.

– Ребята, вы же не серьезно?! – трындит свое Трилби.

– Очень даже серьезно: тебе серьезно нужно сменить имидж! – огрызается Беспредельная Дарлин.

– Я-то хоть тени умею накладывать…

Беспредельная Дарлин вскакивает с места и орет:

– Хочешь выйти поговорить, да, Трилби?!

– Ради драки с тобой, Дарил, даже чулки портить не стоит!

Я вмешиваюсь, пока Беспредельная Дарлин на нее не набросилась.

– Довольно! – ору я. – Мы тут занимаемся организацией бала, так что грызитесь в другое время. Сядь, Беспредельная Дарлин! А ты, Трилби, либо разговаривай нормально, либо катись отсюда. Все ясно?!

Обе кивают.

– Теперь вернемся к обсуждению темы «Смерть»…

Я начинаю представлять, каким будет бал. Остаток времени мы тратим на мозговой штурм, организация вечера понемногу становится конкретной. Когда звенит звонок, большинство ребят кажутся довольными. Клабберы от А до Г совершенно безнадежны, а вот Эмбер нам явно стоит удержать. Трилби и Беспредельная Дарлин не согласились друг с другом ни по одному пункту, зато их несогласие дало остальным две точки зрения – выбирай не хочу.

Эми и Эмили немного задерживаются – хотят включить в диджейский микс стихи о смерти. Потом девушки уходят, и в комнате остаемся лишь Кайл и я. Мне немного неловко: при нашей последней встрече я опрометью сбежал из школы. Я жду, что Кайл попросит объяснений, но он удивляет меня, сказав:

– Ты гений организации балов!

– Идею-то подкинул ты, – напоминаю я.

– Да, кажется, так, – отзывается Кайл, потом замолкает, разглядывая свои кроссовки.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я. – Ну ты же тетю похоронил.

Кайл поднимает взгляд.

– Да неплохо. А вот мама сильно грустит. Я даже не знаю, что ей сказать. Все очень сложно, да?

В жизни есть вещи совершенно не сложные. Но я понимаю, что в жизни Кайла их сейчас нет.

– Спасибо, что поинтересовался, – благодарит Кайл. Его слова звучат совершенно искренне.

Я еще немного расспрашиваю Кайла – о доме, о похоронах тем утром. Я не касаюсь его, и ему, похоже, прикосновения не нужны.

Звенит второй звонок. На седьмой урок мы оба опаздываем. Мы собираем вещи и вместе уходим. По дороге мы говорим о несправедливости жизни и перспективе устроить бал на тему «Смерть». О поцелуе и случившемся потом мы не говорим. И я думаю, как странно получается: одно время, когда мы встречались, мне страшно хотелось, чтобы Кайл открылся и сказал, что думает о наших отношениях. Сейчас я страшно благодарен за то, что он позволяет нам разговаривать, не разговаривая по-настоящему.

Насколько мне известно, о случившемся между Кайлом и мной известно только Ною. Так что по коридорам мы можем идти без капли стеснения – главное, не затронуть щекотливую тему и не столкнуться с Ноем. Седьмой урок уже начался, в коридорах ни души. Я провожаю Кайла до нужного ему кабинета. У самой двери он благодарит меня, а я благодарю его в ответ. За что именно, не объясняю.

Больше, меньше, равно

Ной попадается мне на глаза лишь раз, в конце учебного дня. Он в коридоре, футах в тридцати от меня. Не могу решить, подойти к нему или оставить его в покое. Когда решаю подойти, Ной скрывается из виду.

Похоже, это моя новая реальность.

С Джони дела еще хуже. Через нашу общую подругу Лору он передает, что я придурок и, если намерен злиться на них с Чаком, мне лучше держаться от них подальше.

– Это что, первый класс вторая четверть? – спрашиваю я Лору.

– Если честно, Пол, то да, – вздыхает она. – Я вообще не хотела ничего передавать. Скажи, говорю, Полу сама. Но Джони в мерзком настроении, общаться с ней почти невозможно. Если думаешь, от этого плохо тебе, умножь на три и представишь, как плохо от этого Теду.

– Так ты пытаешься меня подбодрить?

– Нет, так я пытаюсь прояснить тебе ситуацию.

– Но ты же не предлагаешь мне умыть руки.

Лора глядит мне прямо в глаза, однако взгляд это не прямой. В нем читаются взаимоисключающие мысли.

– Вот даже не знаю, что сказать, – говорит Лора. Переводится это как «Я точно знаю, что сказать, но боюсь. Если скажу, ты отправишься прямиком к Джони, тогда я вслед за тобой попаду в ее черный список».

Вообще-то мы с Джони ссорились и раньше, но прежде всегда из-за ерунды – какая газировка лучше идет с пиццей, с каким запасом времени нужно приезжать в кинотеатр, чтобы купить билеты. Однажды мы не разговаривали неделю, потому что она назвала мой прикид несуразным, а я клялся и божился, что он подобран прекрасно. (При строго определенных обстоятельствах белые носки с черными брюками носят!) И в тот раз, и во все другие мы оба понимали, что валяем дурака, даже если ссоры уязвляют нашу гордость. Спором из-за одежды мы увлеклись настолько, что в итоге были виноваты оба, из-за чего примирение прошло куда легче.

На этот раз ситуация иная. На этот раз я считаю, что Джони валяет дурака, а Джони так совершенно не считает. Я виню ее в том, что она винит меня. В такую игру играть сложно.

По отношению к Джони я решаю делать все наоборот. Разумнее избегать Джони, а я ее разыскиваю. Присутствие Чака мне не нужно, поэтому я дожидаюсь урока, которым у нее физкультура. Когда до звонка остается пара минут, я пробираюсь в женскую раздевалку.

– Какого хрена ты здесь делаешь?! – Это вопль Джони. Остальным девчонкам по барабану. Они в курсе, что я гей и их сиськи интересны мне не больше, чем их локти.

Джони уже одета, значит, проблема во мне.

– Хочу с тобой поговорить, – заявляю я.

– Разве Лора не сказала тебе держаться от меня подальше?! – осведомляется Джони, явно не видя в своем вопросе ничего странного.

– Предпочитаю услышать это от тебя.

– Держись от меня подальше.

Девчонки не вмешиваются. Одна подходит к Джони, чтобы поддержать, но та отмахивается.

Злость Джони я не спутаю ни с чем. Ее глаза мечут молнии, руки стиснуты в кулаки и прижаты к бедрам так, что получаются идеальные буквы D.

«Ты ведь не хочешь так поступать!» – вертится у меня на языке. На самом деле это означает «Я не хочу, чтобы ты так поступала».

Я и раньше наблюдал такие сцены. Я слышал о них тысячу раз. Сейчас такая сцена разворачивается между мной и Джони. Что сулит нам ее тон, вопросов не вызывает.

– Так между нами все? – тихо спрашиваю я. Потому что ощущение именно такое. Джони бросает меня как друга.

– Мы никогда и не встречались, – язвит она. В голосе у нее слышны и обида, и боль. Вот на этом я сосредоточиваюсь. Вот это я и запомню.

Захлопывается дверца шкафчика. Потом еще одна. Рюкзаки надеваются на плечи. Полотенца сворачиваются. Девчонки выходят из раздевалки. Я стараюсь пригвоздить Джони взглядом и подольше не отпускать, надеясь услышать еще одно слово, которое сотрет все предыдущие фразы. Джони смотрит на меня, а через секунду отворачивается. Она начинает убирать свои вещи в шкафчик. Она закрывает дверцу. Запирает шкафчик (кодовую комбинацию я знаю). Она притворяется, что меня рядом нет. Я ждал, что Джони будет злиться. Я ждал, что Джони будет язвить. А вот что заставит почувствовать себя невидимым, не ждал. Джони знает, что это обижает меня больше всего. Такая подлянка от нее убивает. Я не говорю больше ни слова. Хочется завопить – в самом полном смысле, с криком и слезами. Из раздевалки я выбираюсь в тихий коридор между спортзалом и медпунктом, нахожу огнетушитель и смотрю в закрывающее его стекло. Я смотрю на собственное усталое лицо, на собственное отражение. Расколотить бы его, но я не решаюсь.

«Мы никогда и не встречались». Я гадаю, изменилось бы что-нибудь, если бы я мог с ней встречаться, если бы в какой-то момент жизни мы были парой. Мы всегда говорили, что у нас лучший вариант дружбы – никакого сексуального напряжения. Мы думали, что так никаких осложнений нет.

«Ненавижу фразу “больше чем друзья”, – сказала мне Джони недавно вечером. Мы вместе валялись у нее на диване, блуждая по телевизионным каналам. – Чушь собачья! Те, с кем я встречаюсь, мне не “больше чем друзья”. Зачастую мы вообще не друзья. “Больше чем друзья” – полная бессмыслица. Взгляни на нас. Больше чем мы просто не бывает».

Тогда я прижался к Джони и поклялся никогда впредь не употреблять эту фразу. Но сейчас она вспоминается, и я гадаю, употребляла ли ее Джони с Чаком. Говорила ли она ему, что они больше чем друзья, больше, чем мы с ней. Единственное, что я не могу дать Джони, это секс. Насколько я понимаю, единственное, что может дать ей Чак, это секс. Никогда не думал, что дойдет до соперничества между нами. Никогда не думал, что в этом соперничестве я уступлю.

Скучаю по Джони. Скучаю по Ною. По Кайлу особо не скучаю, но именно он меня разыскивает. Не в коридоре, не в тот самый момент, а позднее, после седьмого урока.

– Я слышал о том, что случилось, – объявляет он.

– Как ты мог слышать? – спрашиваю я.

Кайл смотрит на меня как на придурка.

– Ты устроил сцену в женской раздевалке. Думаешь, оттуда слухи не расползлись? С таким же успехом вы с Джони могли транслировать расставание по системе громкой связи.

– Ну, расставание я не планировал. Я планировал, что у нас все наладится.

Кайл задумывается. Он словно понимает, что должен утешать меня, но техникой утешения не владеет. Я ценю его душевные усилия, но при этом радуюсь, что он особо не усердствует. Не знаю, как я сейчас воспринял бы доброту. После разрыва с Джони мне кажется, я достоин ее. После разрыва с Ноем мне кажется, я не достоин ее совершенно.

Чувствуется, Кайл хочет сказать что-то еще. Но он умалчивает и об этом.

– Я тут думал, мы могли бы сходить на кладбище, – говорит он. – Все мы. Ну, для организации бала. Чтобы вдохновиться.

– Прямо сейчас?

– Ну… завтра?

Спорить я не в настроении. Да и раз темой бала будет смерть, кладбище – одно из лучших мест для вдохновения.

Кайл уходит оповещать членов комитета о запланированно-жуткой экскурсии. Я пытаюсь сосредоточиться на оставшихся уроках, что мне в новинку. На истории я пытаюсь собрать из написанных на доске слов стихотворение.

Мы в окопах

Договора нет.

Тишина

В земле ничейной

Без перемен

На много лет.

От этого время идет быстрее, а настроение не улучшается.

После уроков я сворачиваю за угол и вижу, как Беспредельная Дарлин разговаривает с Ноем. Удивление не скрыть – я едва не роняю учебники, когда шмыгаю обратно, подальше от их глаз. Ни тот ни другая меня не замечают. Беседуют они не дольше минуты. Беспредельная Дарлин кладет Ною руку на плечо и улыбается. Немного смущенный, Ной улыбается ей в ответ. Волосы у него растрепались сильнее обычного, рубашка наполовину выбилась из брюк. В тысячный раз мне хочется забрать себе всю опустошенность, которую он из-за меня испытывает.

Едва Ной скрывается из вида, я подскакиваю к Беспредельной Дарлин.

– Ты шпионил, да, милый? – осведомляется она. – Вообще-то хорошие девочки не шпионят.

– О чем шла речь?

– О чем шла какая речь?

– О чем шла речь у вас с Ноем?

– Милый, мы живем в свободной стране.

«Мы живем в свободной стране» – неудачнейшая из существующих отговорок. Ее притягивают за уши, когда оправдаться больше нечем. Озвученная Беспредельной Дарлин, она уверенности не внушает.

– Что ты затеяла?! – жестковато спрашиваю я.

– Не разговаривай со мной таким тоном! – раздражается Беспредельная Дарлин. Я явно перегнул палку. – В этом деле тебе придется мне довериться, понял?

Господи, да если бы я мог ей довериться!

Сообразив, что спорить я больше не намерен, Беспредельная Дарлин светлеет лицом.

– Я в курсе того, что ты сказал сегодня Джони. Спасибо, что попытался!

– Я не ради тебя пытался. Я пытался ради самого себя.

– Знаю. Но тут мы с тобой заодно. Против Чака.

Теперь раздражаюсь я.

– Ты что, не понимаешь?! Эту войну нам не выиграть. Мы не можем воевать с Чаком. Воевать с Чаком сейчас означает воевать с Джони.

– Так считает она. Но это не значит, что все действительно так.

– Все именно так, как считает она. Музыку заказывает Джони.

– Ты расстроен.

– Ясен пень! Конечно, я расстроен!

– Поэтому срываешься на мне?

– Я НЕ СРЫВАЮСЬ НА ТЕБЕ! Бывает, что дело совсем не в тебе.

– А по-моему, не бывает.

– А-А-А-АХ! – Я не хочу ругаться с Беспредельной Дарлин. Она в курсе, что я не хочу с ней ругаться. Я вскидываю руки в воздух, ору от раздражения и иду своей дорогой. Вслед мне доносится смех Беспредельной Дарлин – смех добродушный и участливый.

Я тоже хочу смеяться.

Обидно и досадно, что не могу.

Отдать тебе свою любовь[43]

Из школы я иду домой через город. Солнце уже садится, улицы украшены тенями почтовых ящиков и свежеопавшими листьями. Идти мне некуда (в итоге только домой), встречаться не с кем. Рюкзак у меня тяжелый, мысли еще тяжелее. Я смотрю на магазины, на небо, подставляю лицо ветру.

Я заглядываю в музыкальный магазин, где меня приветствуют Хавьер и Джулс. Половина магазина принадлежит Хавьеру, половина – Джулсу. Музыкальные пристрастия у них совершенно разные, поэтому нужно знать – желанная вам звукозапись скорее во вкусе Хавьера или во вкусе Джулса. Ребята вместе уже больше двадцати лет, и сегодня, когда они предлагают мне сидр и спорят о блюзе, хочется спросить, как им это удалось. Двадцать лет вместе с другим человеком кажутся мне вечностью. Меня, похоже, на двадцать дней не хватает. Двадцать недель кажутся целым сроком. Как они день за днем стоят за прилавком и крутят друг для друга песенки? Как они находят темы для разговора, избегая тех, о которых будут вечно жалеть? «Как вы уживаетесь?» – хочу я спросить ребят так же, как своих счастливых родителей; так же, как хочу подходить к старикам и спрашивать: «Каково прожить такую долгую жизнь?»

Из колонок льется проникновенное сопрано Эллы Фицджеральд, потом отчаянно вскрикивает Пи Джей Харви. Я просматриваю лоток с товаром Хавьера и отмечаю, что он перетащил себе кое-что от Джулса. Хавьер в шутку желает мне быть осторожнее со своими желаниями, а Джулс советует не мечтать слишком много о Пи Джей Харви.

Когда я выхожу из магазина, на улице будто становится холоднее – либо у Хавьера и Джулса было очень тепло. Я заглядываю в кофейню, чтобы купить маме молотый кофе. В углу на модном пуфе-диване сидит Коди (мой первый бойфренд из начальной школы) со своим новым бойфрендом, которого зовут не то Лу, не то Рид. Утонув в подушках, они пьют латте из одной чашки, глоток за глотком. Счастье поднимается над ними, как пар. Коди замечает меня и жестом зовет к ним присоединиться. Я улыбаюсь и жестом показываю, что не могу. Притворяюсь, что время поджимает.

Глядя на них, я думаю о Ное. Я невольно думаю о том, что такой духовной близости у меня не было еще ни с кем и такого родства я ни с кем не чувствовал.

Я забегаю в магазин мелочовки, где весь товар впрямь стоит пять и десять центов. Я покупаю шоколадные кластеры для Джея и клубнично-лакричные шнурки для Тони. Леденцы-бочонки со вкусом рутбира – любимчики Джони. Я осаживаю себя, чтобы не купить и их.

Следующая остановка – секонд-хенд в конце этого жилого комплекса. Я ищу ботинки-гады, когда на глаза попадается женщина, как две капли воды похожая на Ноя. Гады нужны мне не чтобы гадить. Они нужны мне, чтобы обрести устойчивость. Женщина разглядывает цветочные горшки со слегка оббитыми краями и спрашивает продавца, подойдут ли они для герани. Волосы у женщины длиннее, чем у Ноя, и дисциплинированные. А вот глаза почти такие же.

Вдруг к той женщине подходит Клодия. Тут я и понимаю, что впервые вижу мать Ноя.

– Может, джинсы себе поищешь? – предлагает она.

Я в середине прохода между стеллажами. Времени для маневра нет.

Клодия смотрит прямо на меня. Если развернусь и сбегу, то выставлю себя конченым трусом. Так что я говорю Клодии: «Привет!»

Клодия проходит мимо.

Пожалуй, это ее право. На нижней полке обнаруживаются основательно потертые гады. Я натягиваю их и наклоняюсь зашнуровать. Слышу, как возвращается Клодия. На сей раз она останавливается. Клодия поглядывает на мать и негромко говорит.

– Будь я сильнее, – начинает Клодия, – как следует тебе накостыляла бы.

Клодия убегает, не успеваю я сказать и слова. Если бы успел, это было бы «извини».

Из магазина я ухожу без гадов: они мне не подходят. Ну или настроение у меня не подходит. Теперь я двигаюсь в сторону делового центра – мимо магазинов шагаю к офисам страховых агентов и стоматологов. Надеваю наушники, но не могу решить, нужен ли мне трек для усиления нынешнего настроения или для борьбы с ним. Включаю радио – пусть музыку выберет судьба! – и в итоге попадаю на пятиминутный блок автомобильной рекламы.

«Нескончаемый ноябрьский сейл от “Уорнок-шевроле”…» До дома Ноя отсюда идти минут пять. «Кредит под 3,5 процента годовых». Только что сказать ему, помимо «прости»? «Спешите купить! Срок действия акции ограничен». Как объяснить, что мое сердце бьется для него?

Я иду по улице. От слов, которые я не в силах сказать Ною, подкатывает дурнота. Я бегу. В последних лучах догорающего солнца мигают фонари. Я бегу быстрее. Еще быстрее. Хочу, чтобы физические силы истаяли так же, как душевные. Хочу поднажать еще. Хочу вырваться за рамки. Ветер дует в лицо. Темнота стирает тени. Ноги болят, легкие саднит.

Я спотыкаюсь о поребрик. Я сбавляю темп. Я тяжело дышу.

Я дома.

Разговор с Тедом очень поздней ночью

– Гей-бой?

– Да, я.

– Это Тед.

– Приветики.

– Надеюсь, я не слишком поздно.

– Нет. – Я делаю паузу, чтобы откинуть одеяло и включить прикроватную лампу. – У тебя какие-то проблемы?

– Дело в Джони.

– Я так и думал. – Других причин звонить мне у Теда нет.

– Ага.

– Угу. – Вот так разговаривают парни.

– Не могу выкинуть ее из головы.

– Ясно.

– Я слышал о том, что ты сегодня отмочил. И что Джони тебя разнесла.

– Впечатление не очень приятное.

– Это не в ее духе. То есть разносить людей стопроцентно в ее духе. Не в ее духе разносить тебя.

– Знаю.

– Она типа переступила черту.

– Думаю, она в курсе.

– Думаешь?

– Ага.

– Ты правда так думаешь?

– Правда.

Тед долго молчит, размышляя.

– Пытаюсь сообразить, что тут можно сделать. Пытаюсь сообразить, что сделал не так, но при этом понимаю: я не сделал ничего. На этот раз сделала она. И продолжает делать.

– Может, она просто меняется.

– Из-за Чака?

– Так бывает.

– Но только не с Джони.

Тут в голосе Теда мне кое-что слышится.

– Тед!

– Что?

– Ты пьян?

– Кто, я?

– Да, ты.

– Не совсем.

– Не совсем?

– Ну, чуток. Депресняк заел. Никогда раньше такого не чувствовал. Никогда раньше не было так…

– Сложно?

– Тяжко. Никогда прежде не было так тяжко. Ты подумаешь, я совсем того, но раньше, когда мы расставались, я не парился, потому что думал: ей без меня лучше. Ну а мне типа лучше без нее. На этот раз такого ощущения нет в помине. Она бросает своих друзей. Она утопает в Чаке. Она и я… мы кое-что потеряли.

– Что вы потеряли?

– Ну, это, искру… – Тед заметно раздражается. – Энергию. Задор. Раньше, даже когда мы ссорились, все это сохранялось. Джони могла завести меня одним взглядом, а я мог завести ее. Теперь ничего этого нет, и я чувствую, вот даже не знаю…

– Типа без этого ты чувствуешь себя нагим?

– Нагим?! Ха!

– Ну или опустошенным.

– Ага, типа того. Раз тоскуешь, значит, отношения были для тебя важны?

Я снова вспоминаю улыбку Ноя.

– Очень может быть.

– И что с этим делать, Пол? Что делать с этой тоской?

– При определенных обстоятельствах ее лучше просто отпустить.

– Нынешние обстоятельства из таких?

– А ты как думаешь?

– Думаю, нет.

– Думаю, ты прав.

– Что же мы будем делать?

– Ждать, когда Джони тоже затоскует.

– А если она не затоскует?

Я делаю паузу.

– Тогда, возможно, тоску придется отпустить.

– Но ведь не прямо сейчас? – слегка взволнованно уточняет Тед.

– Нет, не прямо сейчас.

– Потому что Джони того стоит, да?

– Да, она того стоит.

– В реале я не так уж пьян, нет ведь? – В голосе Теда слышна неуверенность.

– Тед, все в порядке.

– Но ты же напомнишь мне обо всем этом утром?

– Да, Тед.

– А ты ничего себе, гей-бой.

– Ты и сам ничего себе для парня.

– Спасибо.

– Не за что, обращайся в любое время.

– Но лучше пораньше?

– Да. Два ночи – поздновато.

– Отлично. И знаешь что?..

– Что?

– Спокойной ночи.

Ждите меня у кладбищенских ворот

У Эми и Эмили тренировка по лакроссу, Беспредельная Дарлин готовится к футбольному матчу, который состоится в выходные, поэтому у кладбища мы встречаемся уже на закате. Кладбище у нас в городе одно, на нем бок о бок лежат люди разных вероисповеданий – получилось самое настоящее землячество.

Родители отца родились и похоронены в другой части страны, а вот вся мамина родня здесь. Думаю, в свое время здесь упокоятся и мои родители, и даже я. Странно идти по кладбищу и думать об этом.

На нашем кладбище при каждом надгробии есть запертый ящик. В каждом ящике хранится книга для записей. Чьими стараниями появилась эта традиция и как давно, я не знаю. Но если пройти через кладбищенские ворота, смотритель даст вам ключ к любому ящику.

На страницах каждой книги история жизни. Некоторые записи сделаны покойными при жизни. Некоторые воспоминания и истории внесены после их смерти людьми, которые приходят на могилу. Кто-то обращается к покойному – задает вопросы и сообщает последние известия. Я периодически читаю рецепты и житейские советы из бабушкиной книги или достаю ручку и пишу дедушке, кто выиграл первенство по бейсболу (если мама уже не сообщила ему об этом).

С разрешения смотрителя некоторыми записями из книг мы воспользуемся на балу, а изображения на отдельных надгробиях Эми и Эмили скопируют на стены, чтобы украсить их.

Едва появившись на кладбище, Кайл отправляется что-то искать. Что именно, он не объясняет никому. Он исчезает из вида. Из Клабберов приходит только Эмбер. Она сопровождает Беспредельную Дарлин, а за помощью к ней обращается Трилби.

– Мне нужен совет, – говорит Трилби. – Нужны свежие идеи по поводу платья. Ты поможешь?

– Конечно! – с благоговением восклицает Эмбер.

Беспредельная Дарлин обижается.

– Оглушительного успеха, как было в прошлом году, не жди! – зло сулит она.

– Да ладно! – фыркает Трилби. – Ты посоветовала мне желтое платье, чтобы заарканить всех парней.

– Так ведь темой бала были «Звуки музыки», а платье было желтыми занавесками.

– Да, но есть хорошие занавески, а есть плохие. Ты заставила меня надеть плохие.

– В прошлом году ты так не думала.

– Зато теперь поумнела.

К моему удивлению, на этот раз вмешивается Эмбер.

– Девчонки, вы всегда так себя ведете? – спрашивает она.

– Да, – хором отвечают Трилби и Беспредельная Дарлин, потом так же хором говорят: – Чур, мое счастье.

– И ради чего это? – не унимается Эмбер.

– Что, прости? – Во взгляде Трилби чувствуется легкая надменность.

Эмбер заметно тушуется, но отступать поздно: она зашла слишком далеко.

– Слепому видно, как сильно вам нравится сводить друг с другом счеты, – отмечает она. – Почему бы просто это не признать?

– Да ни за что!

– Ты несешь безумный бред.

– Так это впрямь безумный бред?

Трилби обводит Эмбер внимательным взглядом.

– Пожалуй, о платье я подумаю сама. Не пойму, как меня угораздило попросить помощи у девушки в шмотках от «ОшКош»[44].

– Мои шмотки не от «ОшКош», а от «Олд Нейви»[45].

– Я не об этом.

– Ты – нет, а я – об этом.

Взбешенная Трилби демонстративно уносится прочь. Беспредельная Дарлин столь же демонстративно уносится в противоположном направлении.

Эмбер смеется.

– Отлично! – хвалю я. – Не будь ты лесбиянкой-Клаббершей в шмотках от «Олд Нейви», я прямо сейчас тебя расцеловал бы.

Эмбер резко перестает смеяться. Она оглядывается по сторонам проверить, не слышал ли нас кто. «Перегнул палку», – думаю я и извиняюсь перед Эмбер:

– Прости меня.

Эмбер отмахивается.

– Все в норме. Просто я… Просто мне не нравится считать себя… Клаббершей. – Она снова улыбается.

– Никогда больше не стану так о тебе думать, – обещаю я.

– То есть я люблю вступать в клубы и так далее. Просто не хочу, чтобы слухи поползли, ладно?

Никому не выдам ее секрет.

В отсутствие Клабберов Эмбер держится куда увереннее. Или же она уверена в себе и при Клабберах, но лишена возможности это продемонстрировать.

– Трилби и Беспредельная Дарлин похожи на Нелли Питерсон и Джорджа Блая, – отмечает Эмбер. – Нелли и Джордж крепко дружили, пока не начали сражаться за право выступить с прощальной речью. Сейчас все упирается в отметки. Они хотят заткнуть друг друга за пояс и одновременно хотят быть друг с другом. Поэтому и ссорятся.

– Так чем все закончится?

– Они либо переспят, либо перережут друг другу горло. Вопрос еще решается.

– Но Трилби с Беспредельной Дарлин хотят спать не друг с другом, а с одними и теми же людьми.

– Тёрки разные, эмоциональный результат один. Кроме того, кто сказал, что они не хотят спать друг с другом?

– Так ты намекаешь, что Беспредельная Дарлин – лесбиянка?

– И не такое случалось. И для нашего города это норма. – Эмбер оглядывает кладбище. – Знаешь, кто мне нравится здесь больше всех?

– Кто?

– Ведьма в том углу. Она жила двести лет назад. Ее книга памяти полна заклинаний, которые записывались туда годами.

– И тебе это нравится?

Эмбер кивает.

– Я в свое время встречалась с ведьмой. Расстались мы не лучшим образом.

– Что случилось?

– Я не поладила с ее кошкой.

Мы снова замолкаем, тьма вокруг – хоть глаз выколи. Я понимаю, что на этом этапе должен вплотную заниматься организацией бала, но, что делать, не знаю. Вдруг Эми и Эмили, копирующих надгробные надписи, озаряет вспышка. Потом еще одна. Кто-то фотографирует.

Ной.

Сзади ко мне бочком подходит Беспредельная Дарлин.

– Это я попросила его прийти, – шепчет она. – Подумала, что черно-белые фото нам пригодятся.

– Ты вмешиваешься в наши отношения, – обвиняю ее я.

Беспредельная Дарлин хлопает ресницами.

– Само собой. Для этого и нужны друзья.

Ной словно не замечает меня. Он сосредоточен на сучковатых ветвях, которые пытаются заслонить выходящую луну. Он сосредоточен на фигурках ангелов, крылья которых в момент вспышки становятся призрачно-бледными.

– Иди поздоровайся, – настаивает Беспредельная Дарлин.

– Ты же его пригласила, – ворчу я.

– Да, но хозяин вечеринки – ты.

Я готов встать в позу и продемонстрировать несогласие с вмешательством Беспредельной Дарлин, но тут Эмбер спрашивает:

– Что ты хочешь по-настоящему?

Я задумываюсь. Я хочу развернуться и сбежать в ночную тьму. По-настоящему я хочу поговорить с Ноем.

Именно поэтому я подхожу к нему.

Ной сидит на земле, чтобы сфоткать надгробие горизонтально.

– Привет! – говорю я.

Щелчок и вспышка. Через секунду мои глаза приспосабливаются к изменениям света. Ной уже стоит в зоне послесвечения.

– Привет, – отзывается он.

Выражение его лица толком не разберешь: слишком темно.

– Хорошо, что ты здесь фотографируешь, – продолжаю я. – В смысле, идея хорошая.

– Ты попросил Беспредельную Дарлин попросить меня об этом? – В голосе Ноя ничего кроме простого любопытства.

– Нет, и совершенно напрасно.

– Почему?

– Потому что ты отличный фотограф.

Ной благодарит меня, и следующая секунда превращается в качели. Мы толком не двигаемся, но при этом качаемся вверх – вниз.

– Знаешь, я…

Я соскучился по тебе. Неужели нужно говорить об этом вслух? У меня же на лице все написано. Я собираюсь озвучить очевидное, когда кто-то меня окликает:

– Пол! Пол, ты должен это увидеть!

Это Кайл. Он подбегает ко мне, не заметив Ноя.

– Ой, прости! – говорит он, сообразив, что я не один.

– Да без проблем, – отвечает Ной, поднимая зажатый в руке фотоаппарат.

«Не уходи!» – хочу попросить я, но не могу. Только не перед Кайлом, который, кажется, очень рад тому, что нашел меня.

Наш краткий диалог закончен. Ной кивает нам с Кайлом и уходит.

Я кричу ему вслед очередное «спасибо», а Ной в ответ лишь кивает в очередной раз.

– Прости, – снова извиняется Кайл, – я не знал, что вы…

– Ной просто фотографировал кладбище для нашего бала. Его Беспредельная Дарлин попросила.

Мы молча стоим у надгробия, Кайл меня разглядывает.

– Ты хотел что-то мне показать? – напоминаю я.

– Да, пойдем со мной.

Кайл ведет меня в склеп вдовы. Я совсем про него забыл.

Внутри Кайл поставил зажженные свечи, и теперь на расстоянии склеп похож на сказочный домик с растопленным камином. Снаружи склеп довольно заурядный («Мне снаружи на него не смотреть» – по слухам, говорила вдова), зато внутри выкрашен пятьюдесятью разными оттенками синего. Каждые год-два убранство склепа освежают, а краску привозят аж с Кипра, чтобы палитра синего оставалась полной.

Получив от смотрителя ключ к книге памяти вдовы, Кайл что-то переписывал себе в тетрадь по биологии. Я наклоняюсь посмотреть, что именно, но Кайл быстро закрывает тетрадь и засовывает себе в рюкзак. Я обвожу взглядом свечи, которые он зажег. Они тоже все синие.

– Устроить бы бал здесь, – говорит Кайл, глядя на портрет вдовы, висящий над ее могилой. Он почти не отличается от того, с которым танцуют на балу. – Думаю, ей бы понравилось.

Рядом с портретом лист бумаги для эскизов. Кайл явно занимался перерисовкой. Я подхожу ближе, чтобы рассмотреть внимательнее.

– Еще раз извиняюсь, что помешал вам, – говорит Кайл откуда-то сзади.

– Не волнуйся, – отзываюсь, не сводя глаз с рисунка. Кайл слегка изменил ракурс, теперь вдова смотрит сверху вниз. В пламени свечей ее лицо трепещет, черты расплываются. Меня больше всего удивляет, что вдова на портрете молчит.

На спину мне ложится рука. Я не шевелюсь, и Кайл аккуратно меня разворачивает. Потом наклоняется и целует. Сперва с осторожностью. А потом обнимает.

У меня включаются инстинкты, только немного не те, которых я ожидал. Оправившись от удивления, я прерываю поцелуй, а Кайл выпускает меня из объятий.

– Ты что? – мягко спрашивает Кайл. – Все в порядке.

– Нет, – шепчу в ответ. – Не в порядке.

– Еще как в порядке. – Кайл берет меня за руку. Раньше я такое обожал – обожал, когда за разговором он машинально держал меня за руку. Я и сейчас не вырываюсь. – Знаю, в прошлый раз я напортачил. Но такое больше не повторится. Знаю, тебе страшно. Мне тоже страшно. Только я хочу именно этого. Именно так должно быть. Я тебя люблю.

– Ой, нет! – восклицаю я. Громко, во весь голос. И совершенно непреднамеренно. У меня само вырывается.

Кайл смеется, но я чувствую, как растет его испуг.

Я легонько сжимаю ему руку.

– А если серьезно, я просто… – Нужные слова не идут на язык.

– Ты просто что?

– Я просто не хочу. Так не хочу. Я тоже люблю тебя, но как друга. Как хорошего друга.

Кайл отпускает мою руку.

– Не говори так! – настойчиво просит он.

– Что?! Кайл, я не шучу. И не просто говорю: «Давай останемся друзьями».

– Пол, ты говоришь именно так.

Теперь в глазах Кайла шок. Приходится буквально тянуться за ним, потому что он вот-вот попятится к горящей свече и подожжет себе рубашку.

– Спасибо, – благодарит меня Кайл. Ни капли уверенности у него в голосе не слышно. – Но зачем ты меня поцеловал? Я подумал, это что-то значит.

Я не могу сказать, что это не значит ничего. Сказать, что это значит то, что угодно ему, я тоже не могу.

– Сожалеешь об этом? – спрашивает Кайл, не дождавшись моего ответа.

– Нет, – говорю я, хотя на самом деле сожалею.

– Но больше целовать меня не хочешь?

– По-моему, это неправильно.

– И ты знаешь, чего хочешь?

Я киваю.

– Ты всегда знаешь, чего хочешь, да?

– Это неправда, – говорю я, вспоминая последние две недели. – И несправедливо.

– Нет, совсем не справедливо, – соглашается Кайл. Теперь он стоит у своего школьного рюкзака и собирает вещи. – Я думал, что это сработает. Я думал, это идеальный способ начать заново. Но я забыл, какой ты. Я забыл, как легко тебе все дается.

– Легко?

– Да! – Кайл подчеркивает свой ответ, бросив вещи на землю. – Легко. Пол, ты не представляешь, как тебе повезло.

– Как мне повезло?

– Потому что ты понимаешь, кто ты. Пол, в большинстве случаев я не представляю, что хочу. А когда представляю, случается нечто подобное. Я просто хочу быть с тобой, а ты вгоняешь меня в депрессию.

Я мог бы заметить, что прежде он вызывал у меня точно такие же чувства, но я уже простил его за это. Я мог бы заметить, что не всегда легко знать, кто ты и чего хочешь, ведь в этом случае нечем оправдать то, что не попробовал свою мечту осуществить. Я мог бы заметить, что прямо сейчас – даже сейчас! – думаю о тех нескольких словах, которыми успел перекинуться с Ноем. Да я многое мог бы заметить. Но я полностью обезоружен, потому что Кайл дрожит передо мной, потому что он собирает вещи, отчаянно сдерживая слезы.

– Прости, – говорю я, но понимаю, что этого мало. Невозможно передать одной фразой всего, что мне нужно сказать, – невозможно передать одной фразой, что я хочу укрыть Кайла в своих объятьях, а целовать его не хочу. Теперь он расхаживает по склепу, не говорит больше ни слова и на меня не смотрит. Одну за другой он задувает синие свечи. Я окликаю его, но с места не трогаюсь. Последняя свеча горит на могиле вдовы. Кайл наклоняется и задувает ее. Мы остаемся в синей тьме. Я снова окликаю Кайла, но в ответ слышу лишь его удаляющиеся шаги.

Тони

Я прошу Эмбер позвонить Тони домой. Когда он отвечает, Эмбер передает трубку мне, и я прошу разрешения приехать. Тони говорит, что его мать вернется с молитвы суточного круга примерно через час.

Эмили меня подвозит. Из ее вежливого молчания я делаю вывод, что она сложила воедино уход Кайла, мое волнение, мой уход и мою потребность в вежливом молчании. Вероятно, составила она близкое подобие реальной истории.

Парадная дверь дома Тони не заперта. Я направляюсь прямо к нему в комнату. Едва увидев мое лицо, Тони спрашивает, в чем дело, и я объясняю.

Пока рассказываю, в доме бьют часы. Под ногами призрака скрипит половица. Насторожившись, мы обращаемся в слух: не откроется ли гаражная дверь, не повернется ли ключ в замке двери черного хода.

Я рассказываю Тони о Ное. Я рассказываю Тони о Кайле и обо всем, что он мне наговорил. Я обнажаю перед Тони свои смущение, обиду, злость. Я не скрываю ничего. Как всегда, свое мнение Тони озвучивает лишь под конец, подбадривая меня вниманием и кивками.

Я ожидаю услышать, что Кайл чокнулся, что от смущения, обиды и, да, злости, он наговорил ерунды. Вместо этого Тони заявляет:

– А ведь Кайл прав.

– Что?!

Я прекрасно расслышал Тони, но хочу дать ему шанс изменить мнение.

– Я сказал, что Кайл прав. И прекрасно понимаю, откуда он это взял.

Я настолько оглушен словами Тони, что даже смотреть на него не могу и разглядываю скромное убранство его комнаты. Детские сокровища – бейсбольные карточки, рекламу спортивных машин – он так и не сумел заменить красноречивыми свидетельствами своей нынешней жизни. Все очевидное в этой комнате ни на йоту не изменилось со дня, когда я впервые сюда попал. Изменилось только скрытое.

– Пол, – продолжает Тони, – ты понимаешь, как тебе повезло?

Конечно, понимаю. Хотя, если честно, я всегда больше склонен считать других невезучими, чем свою жизнь благословенной.

– Знаю, что мне повезло, – говорю я, пожалуй, чересчур запальчиво. – Но это не значит, что жизнь у меня легкая. Кайл сказал, что мне легко.

– Пол, это совсем не плохо.

– А у Кайла прозвучало, что плохо. У тебя тоже так звучит.

Тони по-турецки сидит на полу и теребит нитку своего свитера.

– Когда я впервые встретил тебя, то, честное слово, не мог поверить, что такие люди существуют в реале. – Тони обращается не непосредственно ко мне и не непосредственно к полу, а к чему-то посередине. – Я не мог поверить даже, что в реале существует город вроде твоего. Я думал, что понимаю, каков расклад. Я думал, что каждое утро буду вставать, шифруясь, а каждый вечер – ложиться спать, шифруясь точно так же. Я думал, по-настоящему моя жизнь начнется, лишь когда я отсюда выберусь. Я почувствовал, что слишком рано узнал правду о себе, что теперь ее никаким ластиком не сотрешь. А мне хотелось стереть ее, Пол. Очень хотелось. А потом я встретил тебя, сперва в большом городе, потом в поезде, и для меня словно дверь открылась. Я понял, что не смогу жить по-прежнему, потому что есть альтернатива. С одной стороны, я пришел от нее в восторг, с другой – я до сих пор ее ненавижу. Темная, запуганная часть моей души сожалеет, что я увидел ту альтернативу. Я не такой смелый, как ты.

– Это неправда, – тихо возражаю я. – Ты куда смелее меня. У тебя столько проблем – с родителями, по жизни вообще, – и ты справляешься.

– Кайл чувствует, что потерял себя. Он говорил именно об этом. И он знает, что ты, Пол, себя не потерял. По-настоящему потерянным ты никогда не был. Ты чувствовал, что потерян, но никогда не был потерян.

– А ты потерян? Ты чувствуешь себя потерянным?

Тони качает головой.

– Нет. Я хорошо понимаю, в каком положении нахожусь и с какими проблемами сталкиваюсь. Так что у меня все наоборот.

Я слышу пустоту дома. Я вижу бейсбольные флажки, уныло свисающие со стен. Я знаю, что Тони несчастлив, и от этого у меня разрывается сердце.

– Тони! – зову я.

Он снова качает головой.

– Речь сейчас не обо мне, нет ведь? Речь о тебе, о Кайле, о Ное и о том, что тебе делать дальше.

– Да не колышет меня это! То есть колышет, но не здесь и не сейчас. Тони, поговори со мной!

– Я не хотел это затрагивать. Забей на мои слова.

– Нет, Тони, говори.

– Не знаю, захочешь ли ты слушать.

– Конечно, захочу!

– Я люблю тусить с тобой, Джони и прочими. Люблю во всем с вами участвовать. Вот только не могу по-настоящему расслабиться, потому как знаю, что в итоге вернусь сюда. Порой я забываю об этом, и, когда получается, это настоящий кайф. А вот последняя неделя была адом. Меня словно загнали в оболочку человека, которым я когда-то был, а она мне больше не подходит. Я в нее не влезаю.

– Так беги отсюда, – предлагаю я и мгновенно проникаюсь своей идеей. – Я серьезно. Давай соберем тебе вещи. Жить ты можешь у меня, уверен, мои родители согласятся. А потом мы со всем разберемся. Подыщем тебе жилье, например, над гаражом миссис Райлли есть комната. Тебе не обязательно оставаться здесь. Тони, тебе не обязательно жить в таких условиях.

Я впадаю в азарт. У нас операция «Эвакуация». Тони – беженец. Его нужно переправить в безопасное место.

Мне дело кажется простым, а Тони говорит:

– Нет, я не могу.

– Что значит – не можешь?

– Я не могу, Пол. Не могу просто взять и уйти. Знаю, ты не поймешь, но родители любят меня. Если бы не любили, было бы проще. А они по-своему меня любят. Родители искренне верят, что, не став гетеросексуалом, я погублю свою душу. Они не просто не хотят, чтобы я целовал других парней, а считают, что один такой поцелуй обречет меня на вечные муки. На вечные муки, Пол. Для тебя это пустой звук. Для меня тоже. А для родителей это важнее всего на свете.

– Но они ошибаются.

– Да, ошибаются. Но они не ненавидят меня, Пол. Они по-настоящему меня любят.

– Любовь отчасти заключается в том, чтобы позволить человеку быть кем ему хочется.

– Знаю, – кивает Тони.

– А твои родители не позволяют тебе этого.

– Но, может, однажды позволят. Не знаю. Зато я знаю, что не могу взять и сбежать. Родители считают, что любовь к парням испортит мне жизнь. Пол, мне не следует доказывать их правоту. Мне следует доказать, что они неправы. Я не могу доказать, что они неправы, меняя или отвергая собственную сущность. Единственный способ доказать, что они неправы, – быть собой и продемонстрировать им, что мне это не во вред. Через два года я окончу школу и уеду отсюда. А пока я должен придерживаться своего плана.

Мне очень страшно за Тони. То, что он говорит, за пределами моего понимания. То, что он хочет сделать, куда больше, чем когда-либо приходилось делать мне.

– Тони, ты в этом не один, – уверяю я.

Тони прислоняется спиной к кровати.

– Порой я понимаю, что это так, а порой остро чувствую одиночество. Не люблю себя накручивать, но иногда я не сплю по ночам, смертельно напуганный тем, что мы разбегаемся. Я знаю, что недостаточно силен, я не смогу одновременно удержать от развала нашу компанию и не развалиться сам. А еще ты влюблен, Пол. Возможно, ты не называешь так свое состояние, но это именно влюбленность. Я не хочу ломать тебе весь кайф. Я понимаю, что сразу со всем не справишься…

До конца я его не дослушиваю.

– Я рядом, Тони. Я всегда буду рядом, – говорю я. – Знаю, последнюю неделю я на пределе. Знаю, я не всегда принимаю разумные решения, но я хочу помочь.

– Пол, я не уверен, что справлюсь.

Я чувствую, что справиться Тони хочет. Он решил, что хочет справиться.

– У тебя шансов куда больше, чем было бы у меня в твоем положении, – говорю я. – Ты куда храбрее меня.

– Это неправда.

– Очень даже правда.

Открывается гаражная дверь. Мы оба напрягаемся.

– Я пойду, – говорю я и собираю вещи, планируя быстрый побег.

– Не надо, – просит Тони, посмотрев на меня.

Гаражная дверь уже закрывается.

– Ты уверен? – спрашиваю я. Не знаю, какие проблемы это может создать, но твердо знаю, что поступлю так, как хочет Тони.

– Да, уверен.

Открывается подвальная дверь. Мать Тони окликает его.

– Я здесь, с Полом! – кричит ей Тони.

Тишина. На столик в прихожей ложатся ключи. Пауза. Шаги на лестнице.

Все эти годы притворства. Все заседания «научно-библейского кружка» и приказы вернуться к полуночи. Все случаи, когда нам приходилось смывать с одежды Тони запах подвального рейва или пускать его за наши компьютеры, чтобы он просмотрел запрещенные родителями сайты. Все моменты паники, когда мы думали, что не успеем вернуться вовремя; когда мы думали, что привезем Тони домой, а дверь будет закрыта навсегда. Вся наша ложь. Все страхи. И вот мать Тони заходит в комнату, не удосужившись постучаться, и застает нас на полу. Тони сидит по-турецки, прислонившись к боку кровати; я на коленях стою у книжного шкафа, даже не прикидываясь, что ищу книгу.

– Ой! – восклицает она. Такие восклицания падают камнями.

– Мы собираемся делать домашку, – объясняет Тони.

Мать смотрит ему прямо в глаза.

– По-моему, идея не очень хорошая, – говорит она.

Все молчанки. Все разъедающие душу мысли, спрятанные подальше. И вот сейчас Тони постепенно озвучивает их и отпускает на волю. Сейчас Тони стоит на своем.

– Почему? – спрашивает он. Такие вопросы камнями летят в окно.

– Почему? – повторяет мать Тони. Получается огорошенное эхо, неуверенный ответ.

– Пол – мой лучший друг. Мы давно вместе делаем домашку. Пол мне только друг, такой же, как Джони, Лора и другие девчонки. Мам, я с тобой предельно откровенен и хочу, чтобы ты была предельно откровенна со мной. Почему ты считаешь, что делать вместе с ним домашку не очень хорошая идея?

В ее глазах я вижу ответ. Вижу именно то, о чем говорил Тони, – странную, истерзанную, исковерканную любовь. Противоречия между правильным по ощущениям сердца и правильным по убеждениям рассудка.

Тони поймал ее на слове, и она не знает, как ответить.

– Я не хочу говорить об этом сейчас, – заявляет она, а держится так, словно меня в комнате вообще нет.

– Мы можем не говорить об этом, но Пол останется здесь, пока не решит, что пора возвращаться домой к ужину.

– Тони, по-моему, это не совсем правильно.

– Мы оставим дверь открытой. Если хочешь, мы даже на кухню переберемся. У некоторых моих одноклассниц родители ввели такие правила на случай, если в гости придут мальчики, даже если те мальчики просто друзья. Думаю, подобное было бы уместно и для меня.

Я говорил бы о таком родителям с вызовом или с сарказмом. Тони же выражается просто и ясно, не переходя на ехидство. Он излагает свою точку зрения, но делает это предельно вежливо.

Хотел бы я выяснить, что сейчас творится в голове у матери Тони. Она пытается отмахнуться от ситуации? «Ой, да это у Тони временно!» или «Это пагубное влияние безбожника Пола – виноват он»? Она морально опустошена тем, что Тони «не спасти»? Она проклинает судьбу или даже Бога за то, что оказалась в такой ситуации? Она принимает ее как испытание? Я вижу, как она думает, но понятия не имею о чем. Я сижу буквально в пяти футах от матери Тони, но она словно на другой планете.

Она смотрит на стены, вдыхает и выдыхает.

– Оставьте дверь открытой, – велит она. – Я буду на кухне.

Тони лишился дара речи и просто кивает. Его мать не кивает в ответ. Она пятится к двери, выходит из комнаты, спускается по лестнице. Тони смотрит на меня. Я расплываюсь в улыбке. Я беззвучно ему аплодирую. Тони тоже улыбается, а потом улыбка тает, и он вдруг начинает всхлипывать. Тони трясется, дрожит, задыхается. Весь этот белый шум Тони прежде держал внутри, а теперь часть его вырывается наружу. Лицо у него красное, как у младенца, руки обхватывают тело. Я подхожу к нему и крепко обнимаю. Я говорю ему, что он смелый. Я говорю ему, что он сделал уже не первый шаг (это случилось давным-давно), а следующий. Плач Тони разносится по всему дому. Я баюкаю Тони, поднимаю голову и в открытую дверь снова вижу его мать. На сей раз я отлично понимаю, о чем она думает. Она хочет быть на моем месте и обнимать Тони. Но знаю, она не скажет ему то, что готов сказать я. Возможно, она тоже это знает. Она смотрит мне в лицо и кивает. Либо она наконец отвечает на кивок Тони. Потом она снова уходит.

– Извини, – говорит Тони и, шмыгая носом, постепенно успокаивается.

– Тебе не за что извиняться, – уверяю его я.

– Знаю.

Моя величайшая сила – в желании быть сильным. Моя величайшая храбрость – в решении быть храбрым. Не знаю, понимал ли это раньше я; не знаю, понимал ли это раньше Тони, но, думаю, сейчас мы оба это понимаем. Без чувства страха нет нужды в храбрости. Всю свою жизнь Тони жил в страхе. По-моему, сейчас он превращает страх в храбрость.

Говорю ли я ему об этом? Сказал бы, да Тони меняет тему. И я ему позволяю, потому что это его право.

– Что ты намерен делать с Ноем? – спрашивает он.

– Почему ты не спрашиваешь, что я намерен делать с Кайлом? – любопытствую я.

– Потому что сейчас с Кайлом ты не можешь поделать ничего. А вот с Ноем тебе что-то делать нужно.

– Знаю. Знаю, – отвечаю я. – Единственная проблема в том, что а) Ной думает б), что я возвращаюсь к своему экс-бойфренду; в) он думает, я непременно его обижу, потому что г) я уже обижал его и потому что д) другой парень уже обижал его, отчего е) мои обидные действия обидели его еще сильнее. Как следствие, он ж) не доверяет мне, и, объективно говоря, особых причин для доверия я ему не давал. Однако з) при каждой встрече я и) хочу все исправить и к) безумно хочу его поцеловать. Это значит, что л) мои чувства в ближайшее время не исчезнут, но ведь м) его чувства тоже вряд ли изменятся. Так что н) я либо потерял удачу, либо о) потерял надежду, либо есть п) какой-то способ помириться с Ноем, но я его не вижу. Я мог бы р) просить, с) умолять, т) лебезить или у) сдаться. Но для этого придется пожертвовать своими ф) гордостью, х) репутацией, ц) самоуважением. Боюсь ч), так не получится, хотя ш) от всего этого уже остались жалкие крохи. В итоге я щ) растерян, э) сбит с толку и ю) гадаю, не посоветуешь ли ты я), что мне делать.

– Покажи ему, – советует Тони.

– Показать ему?

– Покажи, что ты чувствуешь.

– Но я уже все объяснил. Тем вечером. Я четко объяснил, что чувствую. Все признания ему выложил. Они его не заинтересовали.

– Не надо объяснять, Пол, покажи ему.

– И как я должен это сделать?

– Тут я тебе не советчик, – качает головой Тони. – Но чувствую, если хорошенько подумаешь, ты найдешь вариант. Хочешь быть любимым – сумей в себя влюбить. Начать нужно с этого.

Я думаю о том, что только что произошло. Я думаю о храбрости. Риск выставить себя дураком перед Ноем – чепуха в сравнении с тем, что сейчас сделал Тони. Полная чепуха.

Снупи на часах у Тони замирает в позе Траволты на дискотеке в «Лихорадке субботнего вечера»[46]. Мне пора домой на ужин.

– Мне остаться? – спрашиваю я.

Тони снова качает головой.

– Все будет в порядке, – заверяет меня он.

– А твой отец…

– Я разберусь.

– Тебе не обязательно разбираться в одиночку.

– Знаю. Но без тебя мне будет проще. С папой мне справиться проще, чем с мамой, при условии, что страсти немного улягутся. – Тони заранее знает, какие слова вертятся у меня на языке. – Пол, я в курсе, что это неправильно, но расклад такой. Прямо сейчас я вынужден исходить из существующего расклада.

– Позвони мне, – прошу я, кивнув.

– Позвоню, – обещает Тони. В его голосе ни тени сомнения. Я ему верю.

Три часа спустя Тони звонит. Трубку берет моя мама.

– Тони! – восторженно восклицает она. – Я так рада слышать твой голос! Я тут орехи макадамия купила, так что приезжай скорее. Могу, как раньше, и из дома тебя забрать и обратно отвезти. У нас тебе всегда рады.

Господи, я обожаю свою маму!

– На следующих выборах Бога я проголосую за твою маму, – клянется Тони, когда трубку беру я.

– Как все прошло?

– Ну… – Голос у Тони мрачнеет. – Боюсь, мою комнату ты какое-то время не увидишь.

– Тони…

– Зато ты сможешь как следует рассмотреть нашу кухню. Только руки не распускай, ладно?

Вот каковы на вкус маленькие победы – капля удивления и целое море облегчения. От них прошлое кажется светлее, и даже еще светлее того видится будущее, пусть даже на миг. От них кажется, что добро побеждает. Такое кажется вполне возможным.

В восемь лет я стал первым открытым геем – президентом класса. В большом городе я видел, как мужчины идут по улице, держась за руки. Я читал, что в соседнем штате женщины заключают однополые браки. Я встретил парня, в которого, похоже, влюбился, и не сбежал от него. Я верю, что могу быть кем мне захочется. Все это придает мне сил. Равно как и нечто простое, вроде разговора с Тони по телефону после комендантского часа или новости о том, что теперь мы будем тусить у них на кухне без необходимости врать.

Как я уже сказал, это победа. Возможно, она ненадолго, но сейчас она для меня все.

Может быть

Между любовью и сталкингом зыбкая грань, и я решаю за нее удержаться. Я хочу вести себя порядочно по отношению к Ною. «Покажи ему», – посоветовал Тони. Только меня больше вдохновляет то, что Тони показал мне. О том, кого люблю, я скажу твердо и смело.

В первый день я дарю Ною цветы и свое время.

Накануне вечером я достаю из шкафа свои запасы бумаги для оригами – более тысячи цветных квадратов. Я превращаю их в цветы. Все квадраты до единого. Я не сплю. Я работаю без перерывов. Просто я понимаю, что дарю Ною не только цветы, но и время, затраченное на их изготовление. Каждым сложением бумаги я дарю ему секунды своей жизни. Каждым цветком – часть минуты. Сложив побольше цветов, я прикрепляю их к стеблям из синельной проволоки и собираю в букеты и панно, на некоторые сажаю бумажных журавликов. Наутро я украшаю поделками школьный коридор, сосредоточив усилия на шкафчике Ноя, дабы он понял: все это для него.

В каждой минуте, в каждом сложении бумаги – послание от меня.

На второй день я дарю Ною слова и определения.

Отсюда не следует, что я с ним разговариваю, – нет, ничего подобного. Вместо этого я составляю список своих любимых слов:

Лучезарный

Фривольный

Потаскуша

Затем я добавляю к ним определения:

Лучезарный – полный света, сияния, блеска.

Фривольный – не вполне пристойный, легкомысленный, нескромный.

Потаскуша – неопрятная или аморальная женщина.

Вскоре я решаю открывать словарь наугад и искать другие диковинные слова и определения. Занимаюсь я этим на кухне у Тони, а он сидит рядом. Мы решаем, что это не домашка, которой можно меняться, – тут все должно исходить от меня.

Забраковка – списание в брак.

Мукронатовый – имеющий острый конец (о листьях и перьях).

Фреквенталия – широкая распространенность.

За первый час мать Тони заглядывает на кухню двенадцать раз. Сначала она спрашивает, не нужно ли что-нибудь нам. Через какое-то время она делает вид, что ей нужно что-то самой: ножницы из ящика, телефон из кухонного блокнота. Эта женщина впрямь верит, что я кинусь растлевать ее сына на обеденном столе, если она каждые десять минут не будет заходить к нам «попить воды»? Боюсь, вариантов заверить ее в обратном нет. Вместо этого мы пудрим ей мозги моим занятием: я читаю вслух слова, которые нахожу, – просто открываю словарь и выбираю понравившееся слово.

Беспутство – невоздержанность в половых отношениях.

Лазурный – небесно-голубой.

Изохронный – одинаково продолжительный.

Тони говорит, что думает позвонить Кайлу, чисто из желания убедиться, что он в порядке.

– Наверное, ему нужно излить кому-то душу, – поясняет Тони. – И этим кем-то не можешь быть ты.

Я понимаю, что не могу быть этим кем-то, и говорю об этом. По-моему, здорово, что Тони может помочь Кайлу. Не знаю, почему мне прежде в голову не приходило, но теперь впрямь кажется, что они поладят.

Профетический – пророческий, предвещающий, особенно в отрицательном смысле.

Витриозный – стекловидный.

Сладкопевный – мелодический, музыкальный.

Слова эти ничто не объединяет, но именно это и привлекает меня в них. В нашем языке так много слов, а мы используем так мало. Некоторыми диковинками я хочу поделиться с Ноем.

Законспектировав слова и определения – в общей сложности сто, – я аккуратно переписываю их на длинный свиток бумаги под заголовком «Слова полезные и интересные».

Свиток я перевязываю ленточкой, которую Тони выносит из своей комнаты. Это ленточка с подарка Джони на его последний день рождения. Я спрашиваю, не разговаривал ли он с ней недавно.

– Типа да, разговаривал, – отвечает Тони, но в подробности не вдается.

В начале учебного дня я оставляют свиток со словами и определениями у шкафчика Ноя. В конце учебного дня я нахожу в своем шкафчике клочок бумаги. Ной ответил мне словом, которое придумал сам.

Literogratumerriment – спасибо за слова.

На третий день я дарю Ною свободу действий.

Наступила суббота, и я решаю оставить его в покое. В почтовый ящик я подкладываю ему записку с пожеланиями хорошего дня. Излишнюю назойливость проявлять не хочется. Хочется дать ему (и себе) время на размышление.

На четвертый день я дарю́ ему песню.

Зик пришел к нам на танцпол, потому что во время бала в следующие выходные он порадует нас парой своих треков. Я объясняю ему, что́ со мной творится, и он предлагает помочь трубадурским вайбом. Он спрашивает, что я чувствую к Ною, и я делюсь мыслями – от дурацких до возвышенных, от нелепых до проверенных на практике. Я доверяю ему обрывки своей тоски, обрывки надежды, и, подобно искусному портному, Зик сшивает их во впечатляющее целое.

Весь оргкомитет Вдовьего бала (за исключением Кайла, который на сегодняшнее заседание не явился) завороженно слушает, а когда Зик заканчивает петь, взрывается аплодисментами. В полном восторге Зик собирает нас своей музыкой и выводит из спортзала на улицу. Гордый Крысолов, он с упокоением раскачивается под звуки своей гитары, пока мы все не оказываемся на крыльце у Ноя. Эдакий парад доброжелателей, приготовивших песню. Эмбер подталкивает меня вперед, к Зику.[47]

– Я не умею петь, – шепчу я Зику.

– Думаю, Ной поймет, что песня не от меня, даже если петь буду я.

Мы поднимаем головы к окну комнаты Ноя и зовем его. Из-за двери выходит Клодия, обжигает нас свирепым взглядом и объявляет, что Ной у себя в студии. Мы убеждаем ее привести его, и вот наконец Ной подходит к окну.

Воздух оглашает мелодичный голос Зика.

Лишь однажды

Я не думал дважды.

Ты подарил мне это, парень.

Ты подарил мне это, парень.

Знаю, бывает

Безумно приятно.

Ты подарил мне это, парень.

Ты подарил мне это, парень.

Время пришло стереть все секреты,

Ты их помог мне стереть.

Ты подарил мне это, парень.

Ты подарил мне это, парень.

Есть краткий миг,

Что длится вечность.

Ты подарил мне это, парень.

Ты подарил мне это, парень.

Знаешь, мечты

Становятся явью.

Ты подарил мне это, парень.

Ты подарил мне это, парень.

Мне бывает страшно иногда.

Во многом хочу разобраться.

Моей правде не стать ложью никогда.

Я подарю тебе это, парень.

Я подарю тебе это, парень.

Слово может стать песней.

Я подарю тебе это, парень.

Я подарю тебе, только позволь.

Обещаю тебе,

Обещаю тебе подарить песню, правду, мечту

На миг, на другой.

И то, что безумно приятно.

Я подарю тебе это, парень.

Я обещаю тебе это подарить.

Слушая песню, Ной смотрит то на меня, то на Зика. Когда он смотрит на Зика, я разглядываю его, как разглядывают младенцев, внимательнейшим образом следя за их мимикой. Когда он смотрит на меня, я тотчас прячу глаза. Взгляд его я отваживаюсь встретить, лишь удостоверившись, что Ной этого хочет.

Когда песня заканчивается, Ной улыбается и аплодирует. Зик отвешивает неглубокий поклон и уводит всех обратно в спортзал. Я ухожу последним, наблюдая, как силуэт Ноя исчезает за занавесками. Иду я медленно, гадая, что делать дальше.

Ной нагоняет меня и касается моего плеча.

– Не обязательно все это делать, – говорит он.

– Обязательно, – возражаю я. – Мне нужно тебе показать.

– Ладно, – отзывается Ной.

На этом мы расстаемся.

На пятый день я дарю Ною пленку.

На свои сбережения я покупаю двенадцать рулонов фотопленки – частью черно-белой, частью для ярких красок улицы. На крышке каждого контейнера я пишу по одному слову из цитаты старого фотографа: «Гору ли ты разглядываешь или тень веточки, самое главное – иметь хороший обзор».

Чтобы передать пленку Ною оригинальным образом, требуются заинтересованные сообщники. Тони, Беспредельная Дарлин, Эмбер, Эми, Лора и Трилби очень рады помочь. Даже мой брат – и тот подключается, предложив себя на роль курьера, после того как я раскрываю ему свой план.

Каждый из сообщников передает пленку Ною по-своему. Начинает Тони: он звонит Ною на мобильный и оставляет сообщение-загадку. Отгадка приводит к первому рулону, который я подкладываю в школьный актовый зал на сиденье с буквой U четвертого ряда. Получается 4U, для тебя, мол. Беспредельная Дарлин наряжает свои контейнеры в накидки из искусственного меха и во время учебного дня бережно вручает их Ною. Эмбер делает рогатку по размеру фотоаппарата «Кодак» и пуляет контейнеры Ною в рюкзак, когда тот не смотрит (а разок и когда тот смотрит). Эми и Эмили рисуют на контейнерах лица и преподносят их Ною, как ячейку общества. Лора устраивает контейнер в таинственном месте, где Ной обязательно его найдет (а именно клеит под крышку его парты). Джей, дай бог ему здоровья, просто подходит к Ною и говорит: «Вот, братишка просил тебе передать». Великолепно!

Даже Тед предлагает помощь. Он кажется немного дерганым. По слухам, он ищет замену своей предыдущей замене. Пленку я уже раздал, поэтому я обещаю Теду сделать его первым запасным на случай, если кто-то не справится. Ни Тед, ни я не упоминаем Джони, но она заочно присутствует при каждой нашей встрече.

Не видеть в своем лагере Джони до сих пор странно. Дело не в том, что она переметнулась в другой лагерь, – Джони просто вышла из игры. Интересно, кто-нибудь рассказывает ей о происходящем? Мы сталкиваемся в школьных коридорах: Джони постоянно с Чаком и по-настоящему на меня не смотрит. Год назад в это же время она помогала мне развешивать постеры для Вдовьего бала – говорила, где я повесил криво и как поправить. Если бы я почувствовал, что она скучает по мне или хотя бы по нашему прошлому, стало бы легче. Полное самоустранение Джони делает наше прошлое грустным и невыносимым.

На шестой день я пишу Ною письма.

Понимаю, у меня в запасе лишь день. Получив записку с благодарностью за пленку, я понимаю, что скоро придет время поговорить с Ноем и выяснить, есть ли у меня шанс. Вместо того чтобы немедленно приступить к разборкам, я решаю написать ответ. Начинается он как простая записка – мол, я надеюсь, он использует пленку с умом, – а потом перерастает в настоящее письмо. Я строчу как заведенный, едва обращаю внимание на уроки, паузу делаю, лишь чтобы подметить образы и происшествия, которыми можно поделиться с Ноем в письме. Получается совершенно не похоже на записки, которые я писал на уроках еще до нашей ссоры, – по ощущениям куда интенсивнее. Записки пишут, чтобы сообщить новости или развлечься, а с письмом отдаешь часть своей жизни, делишься не сиюминутными наблюдениями, а сокровенным.

Я дописываю первое письмо. Я выпрашиваю у педагога по профориентации конверт, вкладываю в него листочки, запечатываю. На друзей не полагаюсь – я доставляю письмо сам. Ной немного удивлен, но равнодушным не остается. Я тут же берусь за второе письмо – начинаю рассказ с момента, когда вручил первое, описываю, о чем думал в тот момент. Сама собой начинает объясняться вся неделя – я говорю с Ноем, вместо того чтобы показывать, но, по-моему, это нормально, ведь показал я уже предостаточно.

Я пишу третье письмо Ною в классе для самоподготовки, когда напротив меня садится Кайл. После инцидента на кладбище он избегал меня, а сейчас явно хочет поговорить.

– Привет! – бросаю я, прикрыв недописанное письмо.

Кайл нервничает.

– Слушай, так, как сейчас, я больше не хочу, – начинает Кайл.

– И я тоже не хочу.

– Так что мы будем делать?

В этот момент я понимаю, что Кайл тоже очень храбрый и хочу быть достойным его храбрости.

– Ну, мы будем нормально общаться. Будем дружить, – осторожно предлагаю я. – И это не шутка. Вместе мы быть не можем, но это не значит, что мы должны быть порознь. В этом же есть какой-то смысл?

– Ага, – кивает Кайл.

– Так у нас все ровно?

– Последние несколько дней я общаюсь с Тони. Хотя ты, наверное, в курсе. Когда он позвонил в первый раз, я подумал: «В чем тут дело?» Он же до этого почти не звонил мне – только когда у нас гостил ты, и он искал тебя. Я не знал, о чем с ним говорить, и Тони прекрасно меня понял. А сейчас мы подолгу болтаем. Абсурд, но в какой-то мере я рад, что все так получилось, ведь я подружился с Тони и сохранил дружбу с тобой, то есть плохое обернулось хорошим. Теперь и плохое не кажется таким уж плохим. Чувствую, что на кладбище я сглупил – насочинял себе то, чего нет. А теперь думаю: что-то там таки есть.

– Конечно есть, – заверяю я.

Не могу признаться Кайлу: кое-что из, по его мнению, насочиненного не вполне является таковым. Не могу признаться, что некоторые мои чувства к нему навсегда останутся неутоленными; и что вернуть его я хотел, отчасти чтобы доказать: ему вообще не следовало от меня уходить. Не могу признаться, что сейчас он нравится мне больше, чем в склепе вдовы, хотя и не так, как хотелось ему (монополией на это обладает Ной). Кайл нравится мне достаточно сильно, чтобы понимать: в другое время в другом месте у нас могло получиться по-другому. Но раз покидать это время и место я сейчас не планирую, заводить речь об этом не стоит.

Потом мы немного говорим о бале. Поскольку между нами больше нет натянутости, Кайл вернется в оргкомитет и поможет на последнем этапе подготовки.

Когда Кайл уходит, я дописываю третье письмо Ною. Четвертое я протягиваю ему, когда он выходит из школы. Пятое я забираю домой, решив оставить на завтра.

Интуиция и доказательство

На седьмой день я дарю Ною себя.

Я делаю это, приблизившись и сказав: «Привет». Я делаю это, разорвав дистанцию между нами. Я делаю это, не зная, как Ной отреагирует. Пожалуй, это единственная часть моего дара, которую Ной зеркалит.

Я разыскиваю его утром, потому что вряд ли смогу дождаться второй половины дня. Ной даже до шкафчика добраться не успевает: в раннюю рань я караулю его на школьном крыльце. Ной замечает меня, я подхожу к нему, здороваюсь, протягиваю пятое письмо. Оно в зеленом конверте, и, когда Ной поднимает его, чтобы рассмотреть, глаза у него кажутся еще зеленее.

– Пол… – начинает он.

– Ной… – начинаю я.

– Не знаю, что сказать, – признаётся Ной тоном, подразумевающим «Я не знаю, что сказать, потому что потерял дар речи», а не «Я не знаю, что сказать, потому что мои слова тебе не понравятся». Это внушает оптимизм.

– Можешь не говорить ничего.

Мы усаживаемся на ступеньки рядом друг с другом. Ребята, поднимающиеся в здание школы, обходят нас.

– Спасибо за письма. Вчера вечером я перечитал их все.

Я представляю Ноя в его чудесной комнате. Хорошо хоть мои слова побывали в ней, раз уж мне туда доступа нет.

– Я собирался написать тебе ответ, – продолжает Ной. – Но потом решил поступить иначе.

Ной достает из рюкзака и вручает мне конверт, который я вскрываю дрожащими руками. Внутри четыре фотографии, четыре снимка нашего города ночью. На каждом по одному слову, но в родном городе я ориентируюсь прекрасно, поэтому легко догадываюсь, откуда они и что означают.

С вывески у Еврейского культурного центра слово «Жаль».

С рекламы «Лотто» у канцтоваров слово «Тебя».

С надписи на воротах кладбища слово «Нет».

И наконец, последнее фото – отражение Ноя в зеркале, которое он поставил у себя в студии. Одной рукой он поднес фотоаппарат к глазам, другой держит кусок картона, на котором написано одно слово.

«Рядом».

Я смотрю на снимки и понимаю, что ни о чем лучше мечтать не мог. Как Ной догадался?

– Серендипность, – поясняет он. – Я не спал всю ночь, проявляя пленку. Я сфотографировал сотню слов и в итоге отобрал эти. Так подсказала интуиция.

– А что она подсказывает тебе сейчас? – спрашиваю я, чувствуя себя совершенно недостойным.

Пауза.

– Она подсказывает пригласить тебя на бал в субботу.

Я хлопаю глазами.

– И что ты намерен делать?

– Хочешь пойти со мной на бал в субботу?

– С удовольствием. Это не обычные танцы – парами на них идти не обязательно. Но я с удовольствием пойду в паре с тобой. – На этом я уйти не могу. Я просто обязан добавить: – Прости меня за все. Мне очень жаль.

– Знаю, – отзывается он, взглянув на меня.

– Я так по тебе скучал, – говорю я, тянусь вверх и касаюсь его лица.

Ной наклоняет голову, разок целует меня и говорит, что тоже скучал.

Понимаю, что должно быть именно так. Понимаю, что Ной не всегда будет казаться мне удивительным, но в нем удивительного больше, чем в любом из моих знакомых. Рядом с ним мне тоже хочется быть удивительным.

Весь учебный день я порхаю, как на крыльях. Каждому, кто помогал мне на протяжении последней недели, конечно, хочется узнать, добился ли я своего. Чтобы узнать ответ, им достаточно взглянуть мне в лицо.

– Так держать! – подбадривает Эмбер.

Тед хлопает меня по плечу. Больно, но я понимаю, что намерения у него добрые.

– Милый, только снова не напортачь! – просит Беспредельная Дарлин.

Я обещаю ей не напортачить.

Я клянусь не напортачить.

Даже Кайл и тот слышит новости. Говорить он ничего мне об этом не говорит, но, когда мы сталкиваемся в школьном коридоре, одобрительно кивает.

Встретившись после уроков, мы с Ноем идем в кафе «Отмороженное». Ной заказывает кроваво-красный сандей, я – сорбет с мармеладными червяками. Ной рассказывает мне, как прожил эти дни (его родители были в городе, а сейчас снова уехали); я рассказываю ему, как прожил эти дни (обо всех перипетиях в жизни Джони, обо всех мытарствах Тони).

– Нужно навестить его и подбодрить, – предлагает Ной.

– Ты серьезно? – спрашиваю я. Строго говоря, они с Тони не дружат.

– Да. Мы ведь должны поддерживать друг друга, так?

– Разумеется.

Мы звоним моему брату, который с огромной радостью отвозит нас. Джей, похоже, рад и тому, что я опять с Ноем. Не думал, что мой старший брат способен на такое.

Когда мы приезжаем, Тони разговаривает по телефону с Кайлом. Захлебываясь радостью от последних событий, я едва не предлагаю Тони позвать Кайла в гости. Потом спохватываюсь, что в присутствии Ноя получится до ужаса неловко, и прикусываю свой длинный язык.

Родителей Тони дома нет, однако мы сидим на кухне. Это очень кстати, потому что мы все заряжены на перекусы нон-стоп. Если бы нас сослали в столовую, возникли бы колоссальные проблемы.

– У меня новости, – объявляет Тони. Я в восторге от того, как спокойно он принял Ноя в нашу компанию. Я в восторге от того, как органично Ной в нашу компанию влился.

– Что за новости?

– Я хочу пойти на Вдовий бал.

Вот это впрямь новости. Год назад родители не пустили Тони на бал.

– Отлично! – радуется Ной. – Ты пойдешь с нами.

– Все не так просто, – вздыхает Тони. – Видишь ли, мне родители запрещают. Но я все равно хочу пойти. Тайком убегать не хочу – сцена будет отвратительная.

– Так что ты… что мы предпримем? – спрашиваю я.

– Дело вот в чем… Думаю, если меня придет забрать достаточное число людей – если мои родители увидят целую ватагу парней и девушек, тогда, возможно, меня отпустят.

– Звучит похоже на план, – говорю я. – Мы можем всех собрать.

– Я участвую, – вызывается Ной.

– Я тоже. Джей нас подвезет. Уверен, мы подрядим Лору, Эмили, Эми и Эмбер…

– Кто такая Эмбер? – спрашивает Тони.

Я и забыл, как недавно Эмбер появилась в моей жизни.

– Девушка из оргкомитета. Она тебе понравится.

– Ах да, Кайл рассказывал мне о ней.

– А Кайл придет? – не могу не спросить я.

– Да, – кивает Тони, – он участвует.

– А Джони?

Во взгляде Тони появляется нерешительность.

– Не знаю.

– Ты у нее спрашивал?

– Ага.

– И?

– Она хочет…

– Но?..

– Не думаю, что хочет Чак.

– Не вижу, как одно связано с другим, – парирую я. Хотя сам, конечно, вижу. Я отлично понимаю, в чем дело, и это меня бесит. Прямо сейчас я страшно злюсь на Джони. Так, что словами не передать. Плевать мне на то, что она игнорит меня, а вот игнорить Тони непростительно.

Понимаю, что, продемонстрировав свое раздражение, я сделаю Тони еще больнее, поэтому перевожу разговор на сам бал. Ной достает из рюкзака фотографии, сделанные на кладбище. Они необыкновенные – жуткие, но скорее в духовном смысле. Чувствую, Тони впечатлен не меньше моего. В какой-то момент, когда Ной удаляется в ванную (это, конечно, не кухня, но мы думаем, такое позволено), Тони окидывает меня своим фирменным всезнающим взглядом и улыбается.

– Это все благодаря тебе, – говорю я. – Ты посоветовал мне показать Ною свои чувства, и я показал. Если бы не твой совет, я, положа руку на сердце, не решился бы.

– Нет, это все ты, – парирует Тони. – И как, оно того стоило?

Я киваю, и в этот самый момент на кухню возвращается Ной.

– В чем дело? – спрашивает он, почувствовав, что прервал беседу.

– Ни в чем, – хором отвечаем мы с Тони, переглядываемся и смеемся.

– Мы просто о тебе говорили, – поясняет Тони.

– Уверяю, только плохое! – добавляю я.

Ной реагирует спокойно. Примерно час мы болтаем и делаем домашку, потом приезжает Джей и забирает нас с Ноем. Джей высаживает Ноя у дома, и я провожаю его до двери. Прежде чем войти в дом, Ной легонько ерошит мне волосы, и я ерошу волосы ему. Обменявшись улыбками, мы прощаемся и уже ждем завтрашнего «привет».

Я сажусь в машину. Джей поворачивает к нашему дому, но я прошу его сделать еще одну остановку.

Мне нужно поговорить с Джони.

Прямо сейчас.

Искра

Мама Джони удивляется моему приходу. А еще вздыхает с облегчением.

– Пол! – восклицает она, открыв дверь. – Я так рада тебя видеть!

– А я рад видеть вас, – говорю я, не кривя душой. Эта женщина мне как вторая мама. Один из величайших минусов ссоры с Джони в том, что, потеряв ее, я потерял свою вторую семью. – Джони дома? – спрашиваю я.

– Она наверху. Пару недель назад Джони попросила не впускать тебя, если когда-нибудь нагрянешь. Но ты можешь к ней подняться.

Это сигнал того, как плохо я знаю нынешнюю Джони. Вот даже проблемы ее маме создавать боязно.

– Вы уверены? – уточняю я.

– Целиком и полностью, – отвечает мать Джони. – Я знаю, что вы поссорились, и думаю, чем скорее вы всё уладите, тем лучше. Так что поднимайся к ней. Чак ушел около часа назад. Сейчас они вроде разговаривают по телефону.

Как мать Джони относится к Чаку, я не спрашиваю – знаю, что это грубое нарушение правил, – но по ее тону чувствую, что она не первая фанатка Чака. Или же я слышу то, что хочу услышать.

Даже если бы мне отказали пять органов чувств, я добрался бы до комнаты Джони от входной двери ее дома. С тех пор как мы учились в первом классе, изменилась лишь длина моих шагов.

Дверь ее комнаты закрыта, и я стучусь.

– Не сейчас! Я по телефону разговариваю!

Я снова стучу. Слышу, как Джони шагает по комнате.

– Подожди секунду, – говорит она по телефону, потом кричит: – Мам, в чем дело?

– Это не твоя мама, это я, – заявляю я, когда она открывает дверь.

– Вижу, – невозмутимо парирует Джони, но телефонную трубку не кладет.

– Нам нужно поговорить.

– Я занята.

Вырвать бы у нее трубку и положить на базу! Но я сдерживаюсь и просто даю понять, что уходить не намерен.

– Мне нужно идти, – говорит по телефону Джони, смерив меня тяжелым взглядом. – Ну вот, – обращается она ко мне, положив трубку. – Ты доволен?

«Зачем ты так?! – хочется заорать мне. – Что я тебе сделал?!» Приходится напомнить себе, что сейчас главное не мы с ней. Главное сейчас – Тони.

– Я только что от Тони, – объявляю я.

– Я говорила с ним два дня назад. Судя по голосу, у него все хорошо.

– Просто замечательно, – подтверждаю я, кивнув.

– Спасибо, что сообщил.

Не позволю себя распалить. И взорвать от бешенства не позволю.

– Хочу поговорить с тобой о Вдовьем бале. Тони просит нас забрать его из дома. Вот я и хочу убедиться, что ты сможешь.

– Боюсь, у меня не получится. – Джони качает головой. – Извини.

– Извини?! И это все?

– Пол, а что еще ты хочешь?

– Джони, мы же о Тони говорим! Ты представляешь, чего ему стоит просто пойти на бал?!

– Я понимаю, о чем ты, но у меня уже есть планы. Тони я могу поддержать и по-другому. В тот вечер я присутствовать не должна.

Неужели она в это верит?! Заметив в глазах Джони искру сомнения, я давлю сильнее.

– Разумеется, ты должна присутствовать! Тони впервые обратился к нам с просьбой. Впервые, Джони! Он делает именно то, что мы всегда от него хотели, – дает отпор родителям. Тони просит, чтобы мы присутствовали. Мы оба.

– Появись эта просьба у Тони неделю или хотя бы несколько дней назад, я, может, и сумела бы что-то переиграть. У нас есть обязательства, Пол. У нас есть планы. Я не могу взять и все отменить.

– Почему? Чак не разрешает?

Джони выпрямляется в полный рост.

– Даже не начинай! – ледяным голосом предупреждает Джони.

– Это почему? Ничего нового ты не услышишь.

Ну вот я и перегнул палку. Надеюсь, Джони довольна. Теперь нужно свалить, пока она меня не выставила. Хотя бы это я сделать должен.

– Ты сама знаешь, как правильно, – бросаю я, разворачиваюсь и ухожу. Я не хлопаю дверью и не топаю вниз по лестнице. Я не забываю попрощаться с матерью Джони, которая обнимает меня с искренней теплотой.

Домой я иду пешком. Куртка у меня теплая, но я все равно дрожу. На улицах тишина, но в голове у меня все равно дикий шум.

В отношении Джони хочется надеяться на лучшее, но я все равно готов к худшему.

И это в нынешней ситуации самое печальное и безумное.

Бо́льшую часть своих чувств мне вечером удается озвучить по телефону Ною, а следующим утром в школе я стараюсь выбросить Джони из головы. До бала всего два дня, а еще нужно столько организовать.

На смерти мы не зацикливаемся – вместо этого окружаем себя всем, что остается после: камнями и словами, портретами и воспоминаниями. В первую очередь мы вешаем на стены портрет вдовы, за ним – все остальное.

Черного мы избегаем – вместо этого хотим сделать смерть цветной. Кайл выносит из кладовой синие шторы, это его личное посвящение вдове. Вместо костюмов мы просим гостей надеть фамильные вещи с аксессуарами. У меня будут дедовы часы и бабушкина булавка в форме сердца. В карман я положу носовой платок с монограммой, который другой мой дед брал на войну, и полное неугасимой любви письмо, которое в те годы написала ему бабушка. Мне нравится думать, что на балу бабушкины слова оживут – я вдохну в них новую жизнь своими мыслями и чувствами.

Следующие сорок восемь часов мы работаем не покладая рук. Эмбер отвечает за звуковое сопровождение: накладывает отрывки из книг памяти и Эмили Дикинсон[48] на отобранные ею треки. Мы отражаемся в размышлениях других людей.

Тед заглядывает в спортзал, чтобы помочь нам. Я засекаю его на флирте с Трилби, когда они перекидывают серпантин через потолочные балки. Беспредельная Дарлин издалека цокает языком, но не говорит ни слова.

Ной тоже нам помогает. Мы увеличили его снимки, чтобы повесить по углам для привлечения внимания. Он перехватывает меня, когда я расставляю под трибунами ароматические свечи.

– Разве это не пожароопасно? – спрашивает Ной.

– Тс-с! – Я подношу палец к губам, потом опускаю.

Я зажигаю свечи. В воздухе появляется аромат ванили. Ной тянется к моей щеке, большим пальцем очерчивает мне губы, шею. Он прислоняет меня к стене и целует. Я крепко целую его в ответ. Мы вдыхаем друг друга. Пока проверяется звуковая система, а столы украшаются орхидеями, мы судорожно хватаемся друг за друга, исследуем друг друга, отмечаем время движениями и шепотом. Лишь когда меня окликает Трилби, мы останавливаемся.

– Похоже, свечи работают, – говорит Ной, отстраняется и поправляет выбившуюся рубашку.

– Тс-с! – снова шиплю я, голос мой так и искрит.

– Беспутство, – с улыбкой заключает Ной. Это же одно из моих словарных слов!

В глубине души я всегда считал, что подготовка к праздникам веселее самих праздников. Объясняя Теду и Трилби, где повесить танцующих скелетов, я замечаю, как мы оживились. Беспредельная Дарлин крутит треки с Эмбер и Эми, Эмили разворачивает золоченую чашу для пунша. Кайл репетирует танец с портретом вдовы. Ной прислонился к стене спортзала и готовит фотоаппарат к снимку. Жалко, что в уютный мирок, который мы создаем, придется пустить чужих.

Но стоит подумать о Тони, и я готов открыть дверь.

Один шажок

Наступил вечер субботы, я выгляжу обалденно. На мне смокинг из секонд-хенда и туфли, сверкающие, как гитара «Гибсон»[49]. Я приготовил бутоньерку для Ноя и с гордостью приколол себе бабулину булавку.

Родителей мой вид потрясает. На ребенка я уже не похож. На взрослого пока тоже нет, но я точно выгляжу старше ребенка.

– Хочешь взять мою губную гармошку? – предлагает папа. Он всегда ходит в гости с губной гармошкой, на случай, если станет скучно.

– Зубы почистил? Флоссом прошелся? – допытывается мама.

– Ехать готов? – спрашивает Джей. Ему еще нужно забрать девушку, которая сегодня будет его парой.

В машине Джей говорит мне спасибо.

– За что? – спрашиваю я.

– За наводку на вас с Ноем, – отвечает Джей. Я сдержал обещание и рассказал брату о том, что мы с Ноем идем на бал вместе, прежде чем эту новость узнал Рип.

– Сколько ты выиграешь?

– Рип должен мне пятьсот баксов.

– Пятьсот?! – Я ушам своим не верю. – Столько народу поставило против меня?

– Нет. – Джей качает головой. – Просто я на вас много поставил.

Теперь моя очередь говорить спасибо. На свой извращенный старшебратский лад Джей продемонстрировал веру в нас с Ноем.

Мы забираем Дилию Майерс, его пару, обворожительную в бордовом спиральном наряде. Дилия показывает мне свой браслет: он в форме двух крыльев и принадлежал ее прабабушке.

Мы подъезжаем к дому Ноя, и я нервничаю: с его родителями я до сих пор не знаком. Вдруг это случится сегодня?

Я звоню в дверь. Открывает Клодия. Она удивляется, увидев меня при полном параде.

– Ной дома? – спрашиваю я.

– Ясен день, – отвечает она и зовет его.

– А ваши родители дома?

Клодия угрюмо качает головой.

– Тогда разрешение мне нужно просить у тебя.

Клодия смотрит на меня как на марсианина.

– Разрешение на что?

– На то, чтобы увезти Ноя танцевать.

– Мое разрешение тебе не нужно.

– Но я хотел бы его получить.

Клодия снова оглядывает меня с головы до ног.

– Ладно. – Ответ суперкраткий, но для начала сойдет.

Ной спускается по лестнице. Я вручаю ему бутоньерку, а он мне – фотографию цветка, который ярче и красивее живого.

– Я подумал, такой цветок дольше не завянет, – поясняет Ной, аккуратно вкладывая фото мне в карман.

Клодия исчезает в другой комнате, Ной берет меня за руку.

– Поехали за Тони, – говорит он.

Мы почти выходим за порог, когда возвращается Клодия.

– Погодите! – просит она. Мы оборачиваемся, и Клодия поднимает фотоаппарат. – Хочу снять вас вместе.

Клодия ставит нас у лестницы, велит нам податься друг к другу, а мне – положить руку Ною на плечо. Дело до обыденного простое: улыбнуться перед вспышкой, проверить, все ли в порядке, – а для меня это откровение. Впервые в жизни я по-настоящему чувствую себя частью пары. Я чувствую, что мы с Ноем одно целое. Позировать его сестре для фотографии, рука об руку идти от парадной двери к машине моего брата – это получается без особых раздумий, как нечто естественное.

Джей и Дилия приветствуют Ноя, мы едем в жилой комплекс Тони. Там мы условились встретиться и пойти к его дому пешком. Кайл уже на месте (впоследствии я выясню, что он явился первым). Беспредельная Дарлин на месте в платье а-ля Грейс Келли. Трилби и Тед на месте, наряды у них не сочетаются, зато сочетается что-то в лицах. Эмбер очаровательна в коктейльном платье, которое носила ее прабабушка в бытность эмансипе. Лора и ее девушка нарядились в Одри Хепберн и Одри Хепберн, Эмили и Эми – скромно, в джинсы и старомодные свитера.

Джони не видно. Нам пора за Тони, а мы с места не сдвигаемся. Те из нас, кто знает Джони, продолжают ее ждать. Мы не говорим ни слова, но я чувствую: ждут и Тед, и Беспредельная Дарлин. Нам до сих пор не верится, что Джони такое пропустит. Но, видимо, мы ошибаемся. Через пять минут Кайл говорит, что время не терпит, и, к моему удивлению, первым направляется к дому Тони. Я пристраиваюсь к нему, Кайл показывает мне кольцо, которое его покойная тетя подарила своему мужу. Дядя Том разрешил Кайлу надеть это кольцо на бал. Я благодарю Кайла за то, что он показал его мне.

Вот мы у дома Тони. Машины в гараже. Его родители на месте – и отец, и мать. Кайл отступает в сторону, чтобы в дверь позвонил я. Моя рука тянется к кнопке, когда раздается голос Джони:

– Я здесь.

Я поворачиваюсь к ней. Рядом с Джони Чак, вид у него недовольный.

– Прости, что опоздала, – добавляет Джони.

– Ничего страшного, – заверяю я и наконец звоню в дверь.

Открывает мать Тони. Его отец тоже у двери.

– Мы пришли, чтобы отвезти Тони на танцы, – объявляю я.

За спиной у родителей появляется Тони в своем лучшем воскресном наряде.

– Ясно, – отзывается отец Тони. Особой радости в его голосе не слышно. – И ты его пара?

– Мы все его пара, – отвечает Джони.

Все делают шаг вперед. Парни и девушки. Гетеросексуалы и дрэг-квин. Мой бойфренд. Мой бывший бойфренд. Мой брат. Я.

Тони проходит мимо родителей и встает рядом с нами. Костюм у него коричневый, галстук завязан криво, но я еще никогда не видел, чтобы он так здорово выглядел.

– Можно мне на танцы? – спрашивает он.

Его родители смотрят на него. Его родители смотрят на нас. Его мать зажимает рот ладонью. Его отец пятится от порога.

– Похоже, ты намерен идти в любом случае, – строго говорит он.

– Но я хочу, чтобы ты мне разрешил, – умоляет Тони срывающимся голосом.

Кажется, его отец разрывается между догмой и беспомощностью. В итоге он просто отходит от порога.

Тони поворачивается к маме. У той из глаз катятся слезы. Она смотрит на Беспредельную Дарлин. Она смотрит на Джони. Она смотрит на нас с Кайлом. Потом она смотрит на своего сына.

– Пожалуйста! – шепчет Тони.

Его мать кивает.

– Повеселись как следует! – говорит она. – Возвращайся к полуночи.

Тони сияет от облегчения. А вот его мать не сияет. Не сияет она, даже когда Тони наклоняется поцеловать ее на прощание.

– Спасибо!

На миг мать прижимает Тони к себе, заглядывает ему в глаза, потом отпускает вместе с нами в темную ночь. Всем хочется кричать «Ура!», но мы понимаем: с этим придется подождать. Для танцев у нас появился еще один повод.

Мы возвращаемся к машинам. Тони мешкает.

– Погодите! – просит он.

– В чем дело? – интересуюсь я. Все останавливаются послушать.

– Можем мы опоздать на бал? – спрашивает Тони. – Есть одна идея…

Хочу запомнить навсегда

Ноябрьский вечер. Девять часов. Суббота. Мы на поляне, окруженной деревьями и кустами, под сенью холма, который любим называть горой. Слухи расползлись, и большинство наших друзей здесь. Вдова ждет в спортзале. Скоро и она получит свой шанс.

Кто-то принес радио. Треки пульсируют в воздухе, мы танцуем. Нас освещают фонарики и свечи. Нас украшают дедовы портсигары и браслеты наших бабушек. Вся ночь впереди, и у нас все впереди. Мы посреди чего-то, мы чувствуем все.

Наш танцпол – земля. Наш затейливый декор – звезды. Танцуем мы самозабвенно: на этой поляне для нас существует лишь счастье. Я кружу Эмбер в танго, па мы придумываем на ходу. Рядом танцуют Тони и Кайл. Счастливые. Смеющиеся.

Здесь и сейчас мы те, кем хотим быть. Я везунчик, потому что мне для этого особой храбрости не нужно. А вот для других сам приход на поляну – поступок невероятно отважный.

Я танцую с Ноем. Под медленную музыку и под быструю. На медляках мы проникаемся невысказанным. «Осторожно». «Я только учусь». «Ты такой красивый». «Это так прекрасно». Под быструю музыку все эти мысли исчезают, остается дикий кайф от слияния с большой компанией, с музыкой, от единения всех наших сходств и различий.

Вот начинается новая песня, и я отхожу в сторону. Хочу не только сливаться и объединяться, но и видеть. Хочу запомнить самую суть этого вечера. Я изумлен своей любовью к такому числу людей. Изумлен комизмом и непредсказуемостью. Изумлен верой, которая сплачивает и заставляет держаться. Я раскрываюсь, чтобы впитать все. Происходящее на поляне как рапсодия.

Я вижу зелень листвы и белый шелк платьев. Вижу, как Эмбер пытается повалить на землю Беспредельную Дарлин, а та голосит от радости. Вижу, как Тед их подбадривает, тренькая на воображаемой гитаре. Вижу, как Кайл и Тони стоят рядом и тихонько переговариваются, обмениваясь мыслями. Вижу, как Тони ведет Чака в медленном танце. Вижу горящие во тьме свечи и птицу в ночном небе. Вижу, как ко мне идет Ной: в глазах у него забота, на губах – счастливая улыбка.

И я думаю: «Как прекрасен этот мир»[50].

Об авторе

Дэвид Левитан родился не в Сент-Питерсберге, штат Флорида, и не в Олимпии, штат Вашингтон. Он не учился ни в Итоне, ни в Оксфордском университете, ни на юридическом факультете Гарвардского университета. Его перу не принадлежат ни «Война и мир», ни «Голливудские жены: Новое поколение»[51], ни «Клуб нянек № 8: Втюрившаяся Стейси»[52]. Он не получил ни медаль Джона Ньюбери[53], ни Пулитцеровскую премию, ни Почетную научную премию Бош & Ломб[54], ни даже должность вице-президента класса, когда семнадцатилетним участвовал в выборах.

В настоящее время он не живет на Манхэттене.

Если сомневаетесь в достоверности вышеизложенных фактов, проверьте на сайте www.davidlevithan.com.

Примечания

1

Имеется в виду песня «Тони» Патти Гриффин о ее однокласснике-гее, окончившем жизнь самоубийством. По словам Левитана, у него сердце разрывалось всякий раз, когда он слышал эту песню, и роман он написал, чтобы изменить ее концовку.

2

Десятицентовый магазин – магазин, торгующий относительно недорогими товарами, каждый из которых стоит 5–10 центов.

3

Плюшевый Заяц – герой книги Марджери Уильямс «Плюшевый заяц, или Как игрушки становятся настоящими».

4

«Киванис интернешнл» – международная организация так называемых клубов на службе обществу, ставящая целью содействие развитию профессиональной и деловой этики, а также занимающаяся благотворительностью.

5

Мрачный Жнец – персонаж массовой культуры XX века, воплощение образа смерти в комиксах, фильмах ужасов, литературных произведениях англо-американской культуры. Берет начало в народных легендах, из которых вырос образ «смерти с косой».

6

«Твинки» – бисквит с кремом.

7

«Йодль» – шоколадный «Твинки».

8

«Фиг Ньютон» – печенье с начинкой из инжира.

9

Хит Глории Гейнор.

10

Сингл британской группы New Order.

11

«Приключения Присциллы, королевы пустыни» (The Adventures of Priscilla, Queen of the Desert) – фильм Стефана Эллиота о путешествиях трех необычных друзей по австралийской пустыне в смешанном жанре роуд-муви, комедии, драмы и мюзикла, 1994 г.

12

Главная героиня одноименной мелодрамы Мортона ДаКоста, 1958 г.

13

195,07 см.

14

Имеется в виду черная оправа Бадди Холли, американского певца и автора песен, одного из первопроходцев рок-н-ролла.

15

Дэвид Джон Мэтьюс, более известный как Дэйв Мэтьюс, – южноамериканский музыкант и актер, в 1991 году в США создавший рок-группу Дэйва Мэтьюса (Dave Matthews Band).

16

33,02 см.

17

Квизбоулинг – интеллектуальные викторины.

18

«О мышах и людях» – повесть Джона Стейнбека, опубликованная в 1937 году.

19

Роман Дэвида Левитта Lost Language of Cranes, опубликованный в 1986 году, по которому «Би-би-си» снял одноименный двухсерийный телефильм.

20

Роман Дэвида Левитта Equal Affections, опубликован в 1989 году.

21

Роман Дэвида Левитта A Place I’ve Never Been, опубликован в 1991 году.

22

Элмо – кукла из телешоу «Улица Сезам», пушистый красный монстр с большими глазами и оранжевым носом.

23

Песня Чета Бейкера Someone To Watch Over Me.

24

Чесни «Чет» Генри Бейкер – американский джазовый трубач, лидер джаз-бэнда.

25

Песня Фрэнки Форда Time After Time.

26

Песня Чета Бейкера It’s Always You.

27

Песня Чета Бейкера Let’s Get Lost.

28

Шарлин Тилтон – актриса и певица, исполнительница роли Люси Юинг в телесериале «Даллас».

29

Имеются в виду Сид Вишес, бас-гитарист панк-группы Sex Pistols, и его подруга Нэнси Спанджен.

30

Джон Кьюсак – американский актер, продюсер, сценарист.

31

«Скажи что-нибудь» (Say Anything) – комедия режиссера Кэмерона Кроу, 1989 г.

32

Джули Эндрюс – британская актриса, певица, писательница, обладатель премий «Оскар», «Грэмми», «Эмми», «Золотой лев», «Золотой глобус».

33

Эбботт и Костелло – американский комедийный дуэт, много выступавший на радио и телевидении в 1940–1950 гг.

34

«Клуб “Завтрак”» – американская подростковая драма режиссера Джона Хьюза, 1985 г.

35

«Парни не плачут» (Boys Don’t Cry) – биографическая драма режиссера Кимберли Пирс, 1999 г.

36

Love Me Tender, Can’t Help Falling in Love, Heartbreak Hotel – песни Элвиса Пресли.

37

«Если бы у меня был молоток» (If I Had a Hammer) – протестная песня Пита Сигера и Ли Хейса в исполнении Трини Лопеса.

38

«Майкл, греби к берегу» (Michael, Row the Boat Ashore) – спиричуэл, впервые исполнялся рабами во время Гражданской войны в США.

39

«Адвокат» (The Advocate) – старейший в США ежемесячный журнал, ориентированный на ЛГБТ-сообщество. Основан в 1967 году.

40

Дорожный Бегун – калифорнийская кукушка, персонаж мультсериалов «Луни Тюнс» и «Мерри Мелодис».

41

Боханк – выходец из центральной Европы, иммигрант низшего сословия.

42

Дейтрейдинг – покупка и продажа финансового инструмента в течение одного дня или даже несколько раз в день.

43

To Bring You My Love – титульная песня третьего студийного альбома британской певицы Пи Джей Харви (PJ Harvey).

44

OshKosh B’Gosh – американский бренд детской одежды.

45

Old Navy – американский бренд женской и мужской одежды.

46

«Лихорадка субботнего вечера» – музыкальная драма Джона Бэдэма, 1977 г.

47

Гамельнский Крысолов (Дудочник) – персонаж средневековой немецкой легенды. Согласно ей, музыкант, обманутый магистратом города Гамельна, который отказался выплатить вознаграждение за избавление города от крыс, с помощью колдовства увел за собой городских детей, сгинувших затем безвозвратно.

48

Эмили Дикинсон – американская поэтесса, при жизни опубликовала менее десяти стихотворений из тысячи восьмисот написанных.

49

«Гибсон» – американская компания производства гитар.

50

Пол думает о песне «Как прекрасен этот мир» (What a Wonderful World), написанной Бобом Тиэлом и Джорджем Вайсом в 1967 году. Мировую известность песня получила в исполнении Луи Армстронга.

51

Роман Джеки Коллинз (2001 г.).

52

Книга из серии «Клуб нянек» Энн М. Мартин.

53

Медаль Джона Ньюбери – американская ежегодная литературная премия, присуждаемая автору за выдающийся вклад в американскую литературу для детей. Вручается с 1922 года.

54

Почетная научная премия Бош & Ломб с 1933 года вручается студентам высших специализированных учебных заведений, проявившим себя в научной сфере.

Content

Дэвид Левитан
Парень встретил парня

И мы уезжаем

Пол – гей

Дилемма школьной красотки

Гордость и радость

Коридорный трафик (с вытекающими сложностями)

Изучаем забытые языки

Обрывки разговоров

Рисуем музыку

Чак-остряк

Прогулка в парке

Пожалуйста, перемотайте кассету на начало, прежде чем возвращать

Невысказанное

Пинбол

На горе

Массовый психоз

Далёко

Парень минус парень

Клаббер-трабл

Больше, меньше, равно

Отдать тебе свою любовь

Разговор с Тедом очень поздней ночью

Ждите меня у кладбищенских ворот

Тони

Может быть

Интуиция и доказательство

Искра

Один шажок

Хочу запомнить навсегда

Об авторе

Примечания