Конн Иггульден

Кости холмов; Империя серебра

Conn Iggulden

BONES OF THE HILLS

Copyright © 2009 by Conn Iggulden

EMPIRE OF SILVER

Copyright © 2010 by Conn Iggulden

All rights reserved

Карта выполнена Юлией Каташинской

© С. Р. Шабашов, перевод, 2011

© А. С. Шабрин, перевод, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

* * *

«Это настоящий мужской роман – такой, каким он должен быть… Чрезвычайно познавательная книга о времени, давно канувшем в историю и окутанном легендами».

The Wall Street Journal

«Иггульден, как всегда, мастерски создал великолепный образчик бурлящей и захватывающей исторической прозы».

Publishers Weekly

Кости холмов

Моему сыну Артуру посвящается

Пролог

Клокотало пламя костра. Вокруг мелькали тени темных фигур с изогнутыми клинками в руках. Быстро кружились их широкополые одеяния; все громче становились завывания и улюлюканье. Чуть дальше сидели музыканты с инструментами на коленях. Перебирая пальцами струны, они извлекали ритмичные звуки и отстукивали ногами в такт музыке.

Перед костром тянулась вереница монгольских воинов – их поставили на колени, связали за спиной руки и обнажили грудь. Холодные и бесстрастные лица пленников были обращены в сторону ликующих победителей. Монгольский военачальник Курхаск получил сильные увечья во время битвы. Кровь запеклась на губах; правый глаз распух и закрылся. Что ж, бывало и хуже. Курхаск восхищался мужеством соплеменников, на чьих лицах не было ни малейшего признака страха. Исполненный гордости за своих, монгол наблюдал за тем, как голосят, обращаясь к звездам, темнокожие воины пустыни и размахивают кривыми саблями, обагренными кровью тех, кого он знал с давних пор и кто только что расстался с жизнью. Племя темнокожих воинов представлялось Курхаску таким необычным. Такими странными казались ему и головные уборы в виде полоски ткани, многократно обернутой вокруг головы, и похожие на платья просторные рубахи поверх широких штанов. Большинство темнокожих мужчин носили бороду – до того густую и пышную, что рот, скрытый в гуще черных волос, алел, будто кровоточащая рана. Эти люди в основном были выше и мускулистее даже самых высоких и крепких монгольских богатырей. От жителей пустынь сильно пахло диковинными пряностями. Многие жевали какие-то темные корешки, то и дело сплевывая себе под ноги сгустки коричневой слюны. Стараясь не выдать презрения к темнокожим воинам, Курхаск молча наблюдал, как они доводят себя до безумства, дергаясь и крича в головокружительном танце.

Монгольский военачальник понуро опустил голову. Теперь он понимал, что действовал слишком самонадеянно. Двадцать человек, которых отправил вместе с ним Тэмуге, были лишь наемными воинами и не имели должной подготовки. Защищая повозки с товарами, они действовали медленно и неумело и попали в плен. Вернувшись в мыслях на несколько месяцев назад, Курхаск понял, что порученная ему мирная миссия усыпила его бдительность. Оказавшись в краю высоких горных перевалов и приносящих скудные урожаи долин, монголы вели торговлю незатейливыми вещами с местными земледельцами, бедность которых поражала даже суровых монгольских воинов. Впрочем, дичь водилась в этих местах в изобилии, а однажды пришельцы изловили и поджарили на костре жирного оленя. Возможно, это и стало их роковой ошибкой. Крестьяне пытались предупредить Курхаска, показывая на горы, но он ничего не понял. И хотя монголы не ссорились с горными племенами, горцы напали. Под покровом ночи они внезапно вышли из тьмы и с дикими воплями, рубя кривыми саблями, налетели на спящих. Вспоминая кровавую резню, он зажмурился. Только восемь мужчин остались в живых. Правда, Курхаску ничего не было известно о судьбе его старшего сына. Его отправили разведывать путь, и монгол надеялся, что юноша выжил и сможет доставить хану печальную весть. Лишь одна эта мысль теперь утешала его.

Горцы разграбили повозки, забрали серебро и нефрит. Глядя исподлобья, Курхаск заметил, что кое-кто из врагов даже облачился в монгольские дээлы, забрызганные темной спекшейся кровью.

Свою монотонную песнь горцы исполняли неистово и исступленно, пока в уголках губ не скопилась белая пена. Когда глава племени обнажил клинок и с криком ринулся к пленникам, Курхаск гордо выпрямил спину и обменялся взглядом с товарищами.

– Еще не кончится ночь, а мы уже отойдем в мир духов и увидим родные холмы, – сказал он соратникам. – Хан обо всем узнает и обратит эту страну в пыль.

Негромкая речь, казалось, лишь усилила бешенство горца. По гневному лицу мусульманина быстро забегала тень клинка, которым он размахивал над головой монгольского воина. Курхаск невозмутимо наблюдал. Чувствуя дыхание неотвратимой гибели, он нашел в себе силы отбросить страх и встретить ее спокойно. По крайней мере, это давало ему некоторое удовлетворение. Он надеялся, что жены будут долго оплакивать его смерть.

– Не теряй мужества, брат, – добавил он.

Кривая сабля отсекла голову воина раньше, чем тот успел дать ответ. Хлынула кровь, горцы закричали и затопали ногами в знак одобрения. Воин ухмыльнулся и обнажил зубы. В обрамлении черной как смоль бороды и смуглой кожи они казались ослепительно-белыми. Сабля вновь опустилась, и еще один монгол рухнул на пыльную землю. Курхаск едва мог дышать. Гнев и злоба сдавили горло. Он умирал в далекой стране озер и чистых горных ручьев, в двух тысячах миль от Яньцзина. Местное население испытывало благоговейный трепет перед необычными чужеземцами и вело себя дружелюбно. В то самое утро, когда Курхаск собирался в дорогу, крестьяне пожелали ему доброго пути и на прощание дали тягучих сластей, от которых слипались зубы. Он скакал под ясно-голубым небом, не подозревая о том, что горцы следят за ним. Он так и не понял, почему они напали. Разве что позарились на чужое добро. В поисках сына Курхаск украдкой осматривал окружающие холмы, надеясь, что тот станет свидетелем смерти отца. Допуская, что мальчик видит его, Курхаск не мог позволить себе умереть недостойно. Его мужественная смерть стала бы последним подарком сыну.

Мусульманину понадобилось три удара, чтобы отсечь третью голову. И когда она наконец скатилась на землю, он поднял ее за волосы и предъявил соплеменникам, смеясь и что-то бормоча на своем странном языке. Монгол уже начинал разбирать некоторые пуштунские слова, но понять поток речи ему было не по силам. В хмуром молчании он наблюдал за кровавой расправой до тех пор, пока не остался последним живым пленником.

Курхаск поднял голову и бесстрашно посмотрел вдаль. Чувство облегчения овладело им, когда он приметил, что там, куда не проникал свет костра, что-то зашевелилось. Светлое пятнышко двигалось в темной мгле. Курхаск улыбнулся. Это он, его сын, подавал ему знаки. Монгол склонил голову прежде, чем мальчик скрылся из виду. Далекое светлое пятнышко исчезло во тьме, но Курхаск был спокоен, волнения и тревоги покинули его. Хан обо всем узнает.

Монгольский военачальник снова поднял глаза, когда мусульманин занес окровавленный клинок над его головой.

– Ты еще встретишься с нашими, – сказал Курхаск.

Не поняв слов, мусульманин замешкался.

– Пусть песок закроет твой рот, неверный! – вдруг прокричал он, но монгол тоже не понял его. Лишь утомленно пожал плечами.

– Ты не знаешь, что делаешь, – промолвил он, прежде чем окровавленный клинок опустился.

Часть первая

Глава 1

Порыв ветра налетел на хребет высоких холмов. В небе проплывали хмурые тучи, волоча по земле ленты серых теней. В утренней тишине земля казалась пустой и безлюдной, когда двое всадников двигались во главе узкой колонны – джагуна из ста молодых воинов. Монголы, возможно, проскакали уже тысячу миль, не встретив никого на пути, и только скрип кожи да фырканье малорослых лошадей нарушали царившее вокруг безмолвие. Временами они останавливались и напрягали слух, и тогда тишина словно накатывала на них со всех сторон.

О том, что Субудай – важный военачальник на службе у хана, можно было судить лишь по его манерам и выправке. Доспехи из нашитых на кожаную основу железных пластин порядочно износились, во многих местах виднелись дыры и ржавчина. Зарубки на шлеме свидетельствовали о том, что тот не раз спасал жизнь своему владельцу. Но хотя доспехи обветшали, этот человек по-прежнему оставался таким же крепким и безжалостным, как скованная морозом земля. За три года набегов на северные земли он проиграл всего одну мелкую стычку, но уже на следующий день вернулся и разгромил непокорное племя, не позволив недоброй вести о его неудаче разлететься по свету. Субудай явил образец военного мастерства в далекой стране, где воздух делался холоднее с каждой милей вглубь безлюдных пространств. У Субудая не было карт, и только молва указывала ему путь к далеким большим городам, стоявшим на реках, которые зимой сковывал такой прочный лед, что на нем можно было зажарить быка.

Справа от Субудая скакал Джучи – старший сын самого хана. Юноше едва исполнилось семнадцать лет, но, возможно, именно ему предстояло унаследовать власть над народом. Возможно, когда-нибудь он во время войны даже будет отдавать приказы Субудаю. Но пока у Джучи были такие же доспехи из засаленной кожи и железных пластин, те же седельные мешки, то же оружие, что и у всех остальных воинов. Субудай хорошо знал, что Джучи не брезгует питательной смесью из сушеной крови и молока, разведенных небольшим количеством воды. Ибо эта земля не прощала беспечного отношения к вопросам выживания. И оба уже усвоили уроки зимы.

Джучи чувствовал пытливый взгляд военачальника и не терял бдительности. С ним он провел больше времени, чем с отцом, но старые привычки трудно преодолеть. Джучи не доверял никому, даже Субудаю, несмотря на безграничное уважение к этому человеку. Командир Волчат был создан для войны, хотя и отрицал это. Субудай превыше всего ценил разведку, военную выучку, тактику, лук и стрелы, но те, кто шел за ним на войну, верили в то, что он победит при любом раскладе. Другие могли придумать новую конструкцию меча или седла, а вот Субудай создавал новые армии, и Джучи знал, что иметь такого наставника – особая честь. Юноша надеялся, что на востоке дела его брата Чагатая продвигались так же успешно. Как же легко было теперь, скача по холмам, помечтать и представить, как онемеют от удивления отец и братья, когда увидят, как Джучи повзрослел и окреп.

– Какая самая важная вещь лежит у тебя в мешках? – вдруг спросил его Субудай.

Джучи на мгновение поднял глаза на сгущающиеся облака. Субудай любил проверять его знания.

– Мясо, командир. Без мяса я не смогу воевать.

– Разве лук не важнее? – переспросил Субудай. – Кто ты без лука?

– Никто, командир. Но без мяса я ослабну и не смогу стрелять.

Услышав, что юноша повторяет его же слова, Субудай проворчал:

– Когда мясо закончится, сколько ты протянешь на сушеной крови и молоке?

– Шестнадцать дней – самое большее. Если не умру от ран.

Джучи отвечал не задумываясь. С тех пор как вместе с Субудаем они покинули цзиньскую столицу, юноша хорошо выучил ответы.

– Какое расстояние ты сможешь покрыть за это время? – продолжал Субудай.

– Чуть больше полутора тысяч миль, если буду менять лошадей. И еще половину этого расстояния, если буду спать и есть в седле, – пожал плечами Джучи.

Заметив, что юноша отвечает, почти не задумываясь, Субудай сменил тактику.

– Чем опасны холмы впереди нас? – резко спросил он.

Джучи растерянно поднял голову:

– Я…

– Быстро! Люди ждут от тебя решения. Их жизнь зависит от твоего слова.

Джучи сглотнул. Субудай давно стал для него учителем.

– Солнце у нас за спиной, значит когда мы поднимемся на вершину холма, то будем видны как на ладони с расстояния нескольких миль, – ответил Джучи. Субудай начал было кивать, но юноша продолжил: – Земля сухая. Когда перевалим за гребень гряды, в воздухе за нами останется облако пыли.

– Хороший ответ, Джучи, – похвалил Субудай.

С этими словами он ударил пятками лошадь и помчался вперед к гребню холма. Как и предсказывал Джучи, отряд из ста всадников поднял ввысь целый столб красноватой пыли и мелкого песка. Кто-нибудь мог легко их заметить и сообщить об их местонахождении.

Достигнув вершины, Субудай не остановился и проскакал чуть дальше. Джучи последовал за ним, и через мгновение глоток пыли заставил его прокашляться в руку. Субудай остановил лошадь в пятидесяти шагах от гребня. Дальше начинался крутой спуск в долину. Без всякой команды монголы окружили своего полководца широким двойным полукольцом наподобие натянутого лука. Тактика поставленного над ними военачальника давно была им знакома.

Насупив брови, Субудай уставился вдаль. Внизу, зажатая холмами, тянулась плоская равнина. По равнине бежала река, полноводная после весенних дождей. Вдоль берега реки медленно продвигалась колонна, пестреющая хоругвями и знаменами. От волнения Джучи почувствовал, как внутри что-то сжалось, но все равно испытал восторг от увиденного – зрелище и в самом деле было восхитительным. Десять или одиннадцать тысяч русских конных витязей шествовали впереди под развевающимися красно-золотыми стягами. Позади конного войска тянулся длинный обоз из телег и запасных лошадей. На повозках и рядом с ними двигались несколько тысяч женщин, детей и слуг. Как раз в этот момент солнце выглянуло из-за серых туч и позолотило долину гигантским лучом. Доспехи витязей весело заиграли на солнце.

Их лошади, массивные и косматые, были почти вдвое крупнее монгольских низкорослых скакунов. Да и сами всадники в глазах Джучи тоже выглядели необычно. Закованные в кольчугу с головы до колен, они казались тяжелыми и грузными, точно изваянными из камня. Лишь голубые глаза да кисти рук оставались незащищенными. Облаченные в доспехи всадники подготовились к битве, в руках они держали длинные копья. Направленные стальным наконечником к небу, копья были вставлены торцом в кожаную чашку на стремени. Еще Джучи разглядел секиры и мечи, висящие на поясном ремне. К седлу каждого воина был прикреплен листообразный щит. Над головами колыхались узкие треугольные флаги. В игре солнечного света и тени зрелище было весьма впечатляющим.

– Они должны нас заметить, – пробурчал Джучи, подняв глаза на облако пыли вверху.

Субудай услышал его и повернулся в седле:

– Это не люди степей, Джучи. Их глаза не приспособлены видеть на таком расстоянии. Ты испугался? Их воины – настоящие великаны. Я бы испугался.

На мгновение Джучи овладела злость. Если бы эти слова сказал его отец, их можно было бы принять за насмешку. Но Субудай говорил с огоньком в глазах. Ему было немного за двадцать, слишком мало, чтобы командовать даже сотней. В нем не было страха, и Джучи знал, что его командира не пугают ни мощные боевые кони русских, ни грозные всадники. Он верит только в скорость и стрелы своих Волчат.

Джагун делился на десять арбанов, каждый с десятником во главе. Только десятники, по приказу Субудая, имели тяжелое вооружение. Остальные носили кожаные туники, поддетые под дээлы. Джучи знал, что Чингис предпочитал тяжелую конницу легкой, но воины Субудая, кажется, научились воевать с минимальными потерями. В бою они могли действовать проворнее и быстрее русских тяжеловесов, и к тому же монголы не ведали страха. Вместе со своим полководцем они жадно смотрели вниз и ждали, когда их заметят.

– Ты знаешь, что твой отец прислал гонца с приказом возвращаться домой? – спросил Субудай.

– Об этом все знают, – кивнул Джучи.

– Я намеревался идти дальше на север, но я слуга твоего отца. Он велит – я подчиняюсь. Тебе это понятно?

Джучи пристально посмотрел на своего командира, позабыв на время о русских витязях в долине.

– Понятно, – ответил он с бесстрастным видом.

Субудай тоже посмотрел на своего воспитанника довольным взглядом:

– Надеюсь, что это так, Джучи. За твоим отцом можно идти хоть на край земли. Хотелось бы услышать, что он скажет, когда увидит, как сильно ты возмужал.

Джучи едва справился с приступом гнева, на миг исказившим его лицо, но тотчас взял себя в руки и сделал глубокий вдох. Во многих отношениях Субудай заменил ему отца, но юноша не забывал и о том, что этот человек – преданный слуга хана. Достаточно одного слова Чингиса – и Субудай убьет его собственными руками. Глядя на Субудая, Джучи подумал, что, наверное, в его сердце останется немного места для сожалений, но слишком мало для того, чтобы сохранить юноше жизнь.

– Отцу понадобятся преданные люди, Субудай, – произнес Джучи. – Он не позвал бы нас, чтобы строить или отдыхать. Снова отыщет новые земли для разорения. Он как волк – вечно голоден и будет насыщать брюхо, пока не лопнет.

Нелестные слова в адрес хана заставили Субудая сердито нахмурить брови. За три года походов он ни разу не слышал, чтобы Джучи говорил об отце с любовью и теплотой. Правда, в его словах время от времени звучала тоска, но и та проявлялась все меньше с течением лет. Покинув дом мальчиком, Джучи вернется к отцу мужчиной. В этом Субудай давно перестал сомневаться. Несмотря на свою несдержанность, в бою Джучи действовал хладнокровно, и солдаты глядели на него с уважением.

– У меня есть еще один вопрос для тебя, Джучи, – сказал Субудай.

– У тебя всегда есть вопрос наготове, командир, – усмехнулся Джучи.

– Мы водили этих железных витязей за собой многие мили, чтобы измотать их лошадей. Перехватывали и допрашивали их разведчиков. И все же я так и не узнал, что за Иерусалим они ищут и кто такой этот белый Христос. – Субудай пожал плечами. – Может быть, настанет день, когда я с ним сражусь, но мир велик, а я не могу разорваться на части.

Говоря с Джучи, Субудай не отрывал глаз от вооруженных всадников в долине и длинного обоза позади них.

– Так вот мой вопрос, Джучи. Эти всадники для меня ничего не значат. Твой отец велел мне возвращаться, и я готов отправиться в путь прямо сейчас, пока на летних пастбищах довольно корма для лошадей. Тогда что мы тут делаем? Ждем, когда враг вызовет нас на бой?

– Отец назвал бы это именно так. Он сказал бы, что для мужчины нет ничего лучше, чем провести жизнь, воюя с врагами. А еще он, наверное, сказал бы, что тебе нравится это занятие, командир, и это единственная причина, по которой ты это делаешь, – ответил Джучи с холодным блеском в глазах.

Субудай ничуть не смутился.

– Может, он так и сказал бы. Только ты прячешься за его словами. Зачем мы здесь, Джучи? Их тяжеловесные кони нам не нужны даже на мясо. Зачем мне рисковать жизнью своих воинов только ради того, чтобы разгромить эту колонну?

– Если не ради этого, тогда не знаю, – нервно пожал плечами Джучи.

– Ради тебя, Джучи, – серьезно ответил Субудай. – Когда ты вернешься к отцу, тебе будут известны все виды боя в любое время года. Вместе с тобой мы брали большие и малые города, прошли через пустыни и дремучие, непроходимые леса. Чингис не найдет в тебе слабости. – Глядя в окаменевшее лицо Джучи, Субудай улыбнулся. – Я буду испытывать гордость, когда люди скажут, что ты постигал военную науку под началом Субудая Храброго.

Джучи не мог не ухмыльнуться, услышав прозвище Субудая от него самого. В военных лагерях не было секретов.

– Ну вот, – буркнул Субудай, указывая вдаль на дозорного, мчавшегося в начало колонны. – Командир, ведущий наших врагов, впереди. Большой храбрец.

Джучи представил внезапный страх, который смешает ряды неприятелей, как только они посмотрят в сторону холмов и увидят монголов. Субудай лишь тихонько посмеивался, когда от колонны отделилась большая группа всадников и начала двигаться вверх по склону холма, держа копья наизготове. Когда же пространство, разделявшее оба войска, достаточно сузилось, Субудай дерзко обнажил зубы. Русские выступали, самонадеянно поднимаясь по холму, и он страстно желал преподнести им урок.

– Джучи, где твоя пайцза? Покажи мне.

Джучи протянул руку за спину, где на седле висели колчан и лук. Подняв сумку из грубой кожи, юноша вынул оттуда дощечку из чистого золота с печатью в виде волчьей головы на ней. Вещица весила около двадцати унций и была тяжела, но невелика по размерам, чтобы удобно было держать в руке.

Субудай не обращал внимания на всадников, упрямо скачущих вверх по склону, чтобы встретиться с перворожденным сыном самого Чингиса.

– Твоя пайцза, Джучи, дает тебе право командовать тысячей под моим началом. Пайцза сотника из простого серебра, такая как эта. – Субудай протянул дощечку из светлого металла, чуть больше той, что была у Джучи. – Разница в том, что серебряную пайцзу дают командиру, которого выбрали начальники арбанов.

– Знаю, – ответил Джучи.

Субудай бросил взгляд на русских всадников. Они подступали все ближе.

– Десятники этого джагуна просили, чтобы в бой их вел ты, Джучи. Я тут ни при чем.

Субудай протянул серебряную пайцзу, и Джучи с радостью принял ее, отдав золотую дощечку военачальнику. Выражение лица Субудая было торжественным, нарочито сдержанным, хотя глаза горели ярким огнем.

– Когда вернешься к отцу, Джучи, ты будешь знать все звания и должности, – продолжил он. Затем сделал несколько уверенных взмахов рукой. – Правое крыло. Левое крыло. Центр.

Субудай направил взгляд поверх голов русских витязей, чьи кони легким галопом старательно взбирались по склону. Как только на дальнем утесе блеснула яркая точка, он уверенно кивнул:

– Пора. Ты знаешь, что делать, Джучи. Командуй.

Субудай молча похлопал юношу по плечу и скрылся за гребнем холма, оставив джагун под командой только одного военачальника.

Чувствуя на своей спине взгляды сотни воинов, Джучи постарался не выдать овладевшего им приятного возбуждения. Командиры арбанов избирались воинами. Затем десятники выбирали одного командира, за которым вся сотня шла на войну. Быть избранным таким образом означало удостоиться большой чести. Внутренний голос шептал Джучи, что все эти люди чтят только его отца, но, отмахнувшись от этих мыслей, юноша отбросил сомнения. Он заслужил это право. Вера в себя придала ему сил.

– Готовь луки! – скомандовал Джучи, и монгольские всадники разомкнули строй, оставив больше свободного места для удобства стрельбы.

Чтобы снять напряжение, Джучи крепче взялся за поводья. Он обернулся через плечо, но Субудай на самом деле исчез из виду, оставив его одного. Воины не сводили с Джучи глаз, и он принял невозмутимое выражение лица, зная, что они надолго запомнят его бесстрашие. Готовые к бою луки поднялись в ожидании сигнала, и Джучи вытянул вверх сжатую в кулак руку, чувствуя, как в груди сильно забилось сердце.

Когда противник оказался на расстоянии четырехсот шагов, рука Джучи опустилась, и воздух рассекли стрелы. Было слишком далеко, и те из них, что долетели до русских, ударились о щиты и упали наземь. Приподнятые и выставленные вперед, длинные щиты русских всадников служили им надежной защитой, закрывая тела воинов почти целиком. Монгольские стрелы вновь взмыли в воздух, но и вторая атака не дала результата. Русские не потеряли ни одного воина.

Мощные лошади русских скакали не слишком быстро, но расстояние между противниками сокращалось. Джучи наблюдал. Когда между ними осталось двести шагов, он вновь поднял руку, и монгольские луки снова были готовы пустить стрелы. Но Джучи не знал, пробьют ли стрелы вражеские доспехи с этого расстояния.

– Стреляйте так, как будто впервые взяли лук в руки! – закричал он.

Его люди ухмыльнулись, но выполнили приказ. Джучи невольно поморщился, видя, как стрелы пролетели точно над головами врагов, словно пущенные напуганными новичками. Совсем немногие стрелы попали в цель, повалив на землю лишь нескольких всадников и лошадей. Неприятель подступал ближе. Уже слышался гул атаки и было видно, как передние шеренги опустили длинные копья в предвосхищении битвы.

Джучи переживал, но внезапная злоба пересилила страх. Теперь хотелось только обнажить меч и направить своего скакуна на врага. Отчаянно покачав головой, Джучи, однако, отдал совсем другой приказ.

– Всем отступать и укрыться за гребнем холма! – прокричал он.

Джучи потянул за поводья, и конь помчался назад. Выкрикивая что-то бессвязное, монголы беспорядочно последовали за командиром. Джучи услышал, как за спиной раздались глухие возгласы ликования, и желчь подступила к горлу. То ли от страха, то ли от гнева – юноша не знал.

Илья Мажаин сморгнул пот, мешавший глазам видеть позорное отступление монголов. Как и тысячу раз прежде, он ослабил поводья и положил руку на грудь, обратившись с молитвой к святой Софии, чтобы та даровала победу над врагами веры. Под кольчугой к груди прижималось самое ценное – золотой крест-мощевик с крошечным кусочком косточки пальца святой. Новгородские монахи уверяли Илью, что он будет жить, пока с ним крест, и Илья верил, что неуязвим. Покинув вместе с товарищами город святой Софии, он отправился на восток, где долго служил великому князю и даже намеревался идти в Иерусалим, чтобы защищать город от иноверцев. Но набеги монголов нарушили его планы.

– Отдай их мне, Господи, и я сокрушу их кости, уничтожу их поганые идолища, – тихонько молил Илья, подавшись вперед в седле и сгорая от желания сойтись с отступавшим врагом лицом к лицу.

Монголы бешено мчались вниз по дальнему склону, но лошади русских были сильны, и расстояние между противниками неуклонно сокращалось. Илья чувствовал настроение своих витязей, которые ехали рядом, выкрикивали ругательства и громко подбадривали друг друга. Они теряли товарищей в ночных перестрелках. Разведчики бесследно исчезали, или, того хуже, их тела находили позже с такими увечьями, от которых выворачивало желудок. За последний год Илья повидал столько сожженных городов, сколько не видел за всю прежнюю жизнь, и черный дым пепелищ отчаянно взывал к отмщению. Но монголы всегда исчезали раньше, чем он приходил на помощь. Теперь он гнал своего жеребца вперед, несмотря на то что утомленное подъемом животное уже начинало терять силы, хрипело и фыркало белой пеной, сгустки которой прибивало ветром к груди седока.

– Вперед, братья! – кричал Илья.

Он верил, что в этих местах поганые больше никому не причинят зла. Монголы осквернили все, что ему было дорого, – от улиц родного города до величественной простоты храма благословенной святой.

А впереди монголы беспорядочно отступали, едва различимые в облаке поднятой пыли. Илья отдал приказ выстроиться в плотную колонну из пятидесяти шеренг по двадцать человек в каждой. Витязи привязали поводья к луке седла и, управляя лошадьми только ногами, прикрываясь щитом и с копьями наперевес, наклонились вперед через шеи лошадей. Воистину это было великое воинство и оно было готово дать бой!

Путь отступавших монголов лежал мимо невысокого холма, поросшего старыми липами. Когда русские подошли ближе к древнему лесу, Илья заметил, как в зеленоватой дымке что-то зашевелилось. Он едва успел раскрыть рот, чтобы предостеречь остальных, как воздух наполнился свистом сотен стрел. Но даже тогда Илья ни секунды не колебался. Он велел держать строй. Он еще верил, что сквозь засаду можно прорваться.

Внезапно слева, громко заржав, повалилась подбитая лошадь. Повредив русскому военачальнику левую ногу, она чуть не выбила его из седла. Илья взвыл от боли и только изрек проклятие, видя, как вместе с лошадью рухнуло на землю бездыханное тело всадника. Град стрел беспрестанно обрушивался на русских ратников, и Илья с ужасом смотрел на то, как один за другим они валятся под копыта коней. Стрелы проходили сквозь кольца кольчуги, словно сквозь полотно, выбивая кровавые брызги. С яростным криком Илья бил ногами своего измотанного жеребца, понуждая того двигаться вперед. Но вот монгольская конница развернулась и, ведомая в бой своим командиром, начала наступление. Монголы действовали синхронно и быстро. Их приземистые лошадки резво неслись вперед, тогда как седоки ни на секунду не прекращали стрелять из луков. Илья почувствовал острую боль: стрела пронзила ему плечо. Но едва он успел опомниться, как два войска сошлись, и он собрался с силами. Он ударил копьем в грудь врага, но из-за слабости в плече оно выпало из руки так быстро и резко, что Илье на миг показалось, будто он сломал себе пальцы. Онемевшей, почти бесчувственной рукой Илья обнажил меч. Но вокруг с трудом можно было что-нибудь разглядеть. С земли поднялась густая красноватая пыль, и в этой пыли монголы, точно дьяволы, сновали повсюду, хладнокровно стреляя из лука по рядам неприятеля.

Илья прикрылся щитом, но от удара угодившей в щит стрелы его повело назад. Правая нога выскочила из стремени, и Илья зашатался, полностью потеряв равновесие. Не успел он выпрямиться, как другая стрела пронзила ему бедро. Крича от боли, Илья поднял меч и направил коня прямо на лучника.

Монгол этого ждал. Илья заметил лишь бесстрастное выражение его лица и то, что ростом тот был совсем как безбородый отрок. Илья ударил, но монгол проскользнул под мечом, выбив мощным толчком русского из седла. Ошеломленный, Илья грохнулся на землю.

Переносье шлема смялось, разбив Илье несколько передних зубов. Ослепленный слезами, он все же поднялся с земли и сплюнул кровь вместе с обломками разбитых зубов. Левая нога подогнулась, и он снова беспомощно опустился, тщетно пытаясь отыскать меч, который выронил во время падения.

Меч лежал почти рядом на пыльной земле, но, когда Илья наконец заметил его, было поздно. Позади послышался топот копыт. В последний момент Илья нащупал свой золотой оберег и едва успел произнести несколько слов молитвы, как монгольский клинок рассек ему шею. Он так и не увидел кровавой расправы над остатками своего войска – слишком неповоротливого и медлительного, чтобы противостоять воинам Субудая, полководца великого хана.

Отдав приказ десятку своих людей прочесать местность и доложить о передвижениях главной колонны русских, Джучи спешился, чтобы осмотреть убитых. Кольчуги русских не спасли им жизнь. Многие из распластанных на земле тел были буквально утыканы стрелами. Невредимы остались лишь шлемы. Джучи не нашел ни одного с пробитой головой. Подняв шлем, он потер его пальцем в том месте, где на металле осталась только блестящая царапина от удара стрелы. Вещь была сделана на славу.

«Нападение из засады удалось. Все прошло так, как и планировал Субудай», – спокойно подумал Джучи. Полководец будто читал мысли врагов. Джучи глубоко вдохнул, силясь справиться с дрожью, которая овладевала им после каждого боя. Нехорошо, если другие заметят его волнение. Он не знал, что сейчас воины смотрят на него, широко шагающего со сжатыми кулаками, и видят в нем лишь человека, неудовлетворенного достигнутым результатом и все еще жаждущего кровопролития.

В засаде стояли еще три джагуна. Они всю ночь провели в лесу, и теперь их командиры выехали из-за деревьев. После нескольких лет, проведенных в войске Субудая, Джучи знал этих воинов, как своих братьев, – так наказал ему когда-то Чингис. Двое из них – Мехали и Алтан – были крепко сложены, отличались преданностью, но им не хватало воображения. Джучи кивнул им обоим, как только они вывели лошадей на усеянное трупами поле. Третьим сотником был Кара – мускулистый коротышка с лицом, отмеченным шрамом от старой раны. Несмотря на уважительное обращение, Джучи чувствовал неприязнь Кары, причин которой не мог объяснить. Возможно, суровый воин злился на него из-за его отца. Продвижение Джучи у многих вызывало подозрения. Субудай открыто посвящал его во все свои замыслы и учил всем военным хитростям, как когда-то Чингис учил простого юношу-урянхайца, сделав его впоследствии своим полководцем. Субудай смотрел в будущее, тогда как другие, подобно Каре, видели в Джучи только избалованного ханыча, продвигаемого не за боевые заслуги.

Пока Кара подъезжал ближе, хмыкая при виде трупов, Джучи понял, что теперь он с ним на равных. Джучи принял серебро перед боем и до сих пор испытывал благодарность за оказанную ему честь и доверие жизни ста человек. И вместе с тем это означало, что Кара по крайней мере некоторое время не станет осторожничать в присутствии ханского сына. Джучи хватило одного взгляда, чтобы понять, что коротышка уже об этом подумал.

– Чего мы теперь ждем? – вдруг крикнул Кара. – Субудай будет биться, а мы любоваться травкой и сидеть без дела?

Джучи не понравились его слова, однако он отвечал вежливо, словно Кара просто поприветствовал его. Если бы командиром был коротышка, то он немедленно повел бы воинов к Субудаю. И вдруг Джучи интуитивно сообразил, что Кара по-прежнему ждет от него приказаний, несмотря на его понижение в чине. Джучи заметил, что Мехали и Алтан тоже наблюдают за ним. Возможно, они делали это просто в силу привычки, но тут у него появилась идея, и он решил воспользоваться моментом.

– Видишь, какие у них доспехи, Кара? – спросил он. – Одна часть свисает со шлема, закрывая все лицо, кроме глаз. Другая часть кольчуги идет до самых колен.

– Кольчуга не защитила их от наших стрел, – возразил Кара, пожимая плечами. – Спешившись, они так медлительны, что становятся легкой мишенью. Думаю, для нас такая вещь бесполезна.

Видя, что Кара сконфужен, Джучи осклабился от удовольствия:

– Еще как полезна, Кара!

Субудай стоял высоко на холмах, окружавших долину. Его лошадь фыркала рядом, пробуя на вкус опавшие сосновые иголки. Чуть поодаль почти пять тысяч воинов отдыхали в полной боевой готовности. Темник дожидался возвращения разведчиков. Двести человек отправились во все концы, и теперь только оставалось получить их донесения, чтобы составить картину местности на многие мили вокруг.

Субудай не сомневался, что организованная Джучи засада принесет успех. Войско противника уменьшилось на целую тысячу, но все же оставалось еще слишком большим. Колонна витязей медленно продвигалась по речной долине в надежде, что ударный отряд вернется с победой. Русские не захватили с собой лучников, и это стало их роковой ошибкой. Но эти воины были такими огромными и сильными, что Субудай не мог рисковать, атакуя в лоб. Он собственными глазами видел, как эти богатыри, даже пораженные стрелой, продолжали бой, унося жизни двух, а то и трех его людей. Это были воины огромной отваги. Однако одного этого мало. Храбрецы идут вперед, когда их атакуют, и Субудай строил планы, исходя из этой закономерности. Он был убежден, что любое войско можно разбить наголову, если навязать свои условия. Но к его войску это, естественно, не относилось.

Двое разведчиков наконец примчались с донесением о последней позиции русских. Субудай велел им спешиться и начертить все палочкой на земле, дабы не возникло недопонимания.

– Сколько они выставили дозорных? – спросил он.

Чертящий схему монгол ответил без промедления:

– Десять сзади, командир, на большом расстоянии. По двадцать спереди и на флангах.

Субудай кивнул. Теперь он знал достаточно, чтобы начать сражение.

– Дозорных убрать, особенно тех, которые в тылу колонны. Снимите их, когда солнце встанет в зенит, и чтоб ни один не остался в живых. Я выступаю, как только увижу сигнал, что дозорные убиты. Знак подадите флагом. Повторить приказ.

Воин быстро повторил все слово в слово, как его научили. На войне Субудай не прощал недоразумений. Несмотря на умелое использование сигнальных флажков на дальних расстояниях, ему еще приходилось полагаться на рассвет, полдень и закат как на единственные временны́е ориентиры. Субудай задумчиво посмотрел вверх, сквозь ветви деревьев, – солнце скоро должно было достигнуть зенита. Ждать оставалось недолго, и он вновь ощутил, как засосало под ложечкой, что обычно бывало с ним перед битвой. Субудай сказал Джучи, что начинает бой лишь ради того, чтобы дать тому очередной урок. Так оно и было. Однако он не открыл Джучи всей правды. Субудай утаил, что в обозе русских имелись перевозные кузни. А поскольку кузнецы были ценнее всех прочих ремесленников, донесения о дымящих на ходу железных повозках очень заинтересовали монгольского военачальника.

Субудай молча улыбнулся, сияя от нараставшего возбуждения. Как и Чингис, он не любил завоевывать города. Этим просто приходилось заниматься, потому что, как говорится, не передавив пчел, не отведать и меду. Субудай жаждал сражений, каждое из которых либо служило лишним доказательством его мастерства, либо позволяло совершенствоваться в военном искусстве. Наивысшее наслаждение ему доставляло угадывать мысли противника, а затем рушить его планы и наносить полное поражение. Субудай не знал, зачем эти русские витязи зашли так далеко от родной земли. Да и какое это имело значение. Чингис не позволил бы вооруженным людям ходить по его земле – а ему принадлежал весь мир.

Носком сапога Субудай затер нарисованный на земле план, а затем повернулся ко второму разведчику, который все это время смиренно ждал, когда ему уделят внимание.

– Отправляйся к Джучи да узнай, что его задержало, – велел Субудай. – В этом бою он должен выступать на правом фланге.

– Слушаюсь, господин, – ответил разведчик.

Он поклонился, вскочил на коня и стремглав понесся вниз, петляя между деревьями. Прищурившись, Субудай взглянул через ветки на солнце. Битва начнется уже совсем скоро.

Под топот копыт и лязг оружия десятитысячного войска Андрей Мажаин то и дело оборачивался и глядел на гребень холма, за которым исчез его младший брат Илья. Куда же тот делся? И хотя Илья превосходил старшего брата и статью, и верой, для Андрея он по-прежнему оставался Илюшей. Андрей тяжело покачал головой. Он обещал матери, что будет присматривать за ним. Андрей был уверен, что брат настигнет врагов. Теперь, когда в этих местах показались монголы, остановить движение колонны Андрей не решался. Разведчики, посланные им во все концы, тоже как будто исчезли. Он снова посмотрел назад, силясь разглядеть вдали стяги тысячного отряда своего брата.

Впереди долина сужалась. Склоны холмов покрывала густая зеленая трава, и вся природа была наполнена красотой и покоем. Андрей полюбил эти места, но теперь думал о них все меньше, не сводя глаз с горизонта. Мажаин полушепотом обратился к Пресвятой Богородице, когда впереди внезапно появились монголы. Их войско прошло через перевал и теперь двигалось навстречу русским.

Стало быть, разведчики погибли, и опасения Андрея подтвердились. Он выругался, но не смог удержаться, чтобы еще раз не бросить взгляд назад в надежде увидеть Илью. В тот же миг сзади послышались крики, и Андрею уже пришлось полностью развернуться и излить новые ругательства. Темная лавина всадников неожиданно начала стремительную атаку на тылы русского войска. Мажаин не мог понять, каким образом монголам удалось незаметно обойти его. Мысль о том, что враги передвигаются по холмам, точно горные духи, казалась просто невероятной.

Андрей верил, что его войско способно сокрушить монголов в бою. Ратники уже отцепили щиты и приготовились к битве, ожидая только его приказа. Андрей, старший сын знатного новгородского боярина, возглавил войско, поскольку именно его отец дал денег на вооружение, стараясь заслужить благосклонность одного из крупных монастырей, которые начали приобретать на Руси большое влияние.

Мажаин знал, что не может начать сражение, оставив незащищенным обоз. Ничто так не ослабляет войско, как ведение боя на два фронта одновременно. Поэтому сначала Андрей приказал трем командирам сотен прикрыть тылы. Заметив краем глаза движение на дальнем холме, он успокоился и улыбнулся. Вдали, из-за гребня холма, возвращались тяжеловесные кони. Над ними развевались на ветру русские стяги. Оценив расстояние, Андрей принял решение и подозвал гонца:

– Скачи к моему брату и скажи, чтобы шел защищать тыл. Он должен помешать монголам вступить в бой.

Юноша поскакал налегке – без доспехов и без оружия. А Мажаин наконец повернулся вперед. Он был уверен в своей победе. Прикрытый с тыла, он мог схватиться с несущимся навстречу врагом и не сомневался, что сокрушит монголов, раздавит их, словно железный кулак.

– Встать в строй! – прокричал он, направляя копье на врага. – С Богом! Вперед!

Гонец скакал во весь опор по пыльной земле. Сейчас, когда русских атаковали с двух сторон, скорость имела решающее значение. Пригнувшись как можно ниже, он прижался к лошади. Теперь их головы поднимались и опускались почти вровень. Гонец был молод и полон энергии и уже почти домчался до отряда Ильи Мажаина, когда попытался остановить лошадь, не веря своим глазам. Из-за вершины холма выехало всего четыре сотни всадников, и все они словно прошли через ад. Многие из них были запачканы бурыми пятнами крови, да и в седле они держались как-то странно.

И вдруг юноша понял, в чем дело. Он в панике потянул за поводья, но было уже поздно. Стрела сразила его точно в грудь. Тело безвольно повисло на поводьях, и лошадь понесла.

Скача вниз по склону, ни Джучи, ни его воины даже не взглянули на распростертое на земле тело. Им понадобилось много времени, чтобы стянуть кольчуги с убитых, но хитрость дала результат. Монголов никто не остановил, и ничего не подозревавшие русские оказались атакованы с трех сторон. Как только спуск завершился, Джучи ударил пятками лошадь и вынул огромное копье из кожаной чашки. Копье было тяжелым и громоздким, а потому пришлось постараться, чтобы удержать его прямо и ровно на полном скаку.

Андрей быстро мчался вперед, сосредоточив всю свою мощь на кончике боевого копья. Он видел, как содрогнулись его воины при первой атаке монгольских лучников, пустивших в воздух тучу смертоносных стрел. Противник наступал стремительно, но и колонну на такой скорости уже невозможно было ни остановить, ни развернуть. Лязг щитов и топот копыт оглушали, и все же Андрей услышал раздавшиеся за спиной крики, голова мгновенно прояснилась. Он точно очнулся, но лишь для того, чтобы с ужасом обнаружить, что родной брат Илья атакует с фланга главные силы русского войска.

Однако изумленный Мажаин вскоре заметил, что нападавшие ниже ростом и одеты в окровавленные кольчуги. Некоторые из них потеряли шлемы, обнажив озлобленные монгольские лица. Андрей побледнел, поняв, что брат погиб и атакованный с двух сторон арьергард русских будет смят. Не в состоянии развернуться, он пытался отдать приказ своим и кричал что было сил, но никто не слышал его.

А впереди монголы подпускали русских все ближе, осыпая их градом стрел. Щиты русских пришли в негодность, и колонна зашаталась, словно раненый зверь. Витязи валились сотнями. Точно какой-то великан косил их ряды незримым серпом.

Сзади монголы уже подобрались к обозу, убивая на своем пути всех, кто держал в руках оружие. Андрей силился сосредоточиться, разобраться в происходящем, но враги уже окружили его. Копье вонзилось в шею вражеской лошади, разверзнув огромную рану и окропив его брызгами теплой крови. Вот в воздухе сверкнул меч, и Андрей ощутил удар по голове. Шлем спас его от немедленной смерти, но он едва не лишился сознания. Внезапно он ощутил сильный толчок в грудь, и он уже не смог ни вздохнуть, ни позвать на подмогу. Тщетно пытаясь глотнуть воздуха, он в конце концов ослаб, рухнул на землю и застыл, прежде чем предсмертные конвульсии сотрясли его тело.

В тот же вечер, озаряемый вспышками костров, Субудай объезжал лагерь своей десятитысячной армии. С убитых уже сняли все ценное, и полководец немало порадовал подчиненных, отказавшись в их пользу от своей доли добычи. Для тех, кто не получал платы за участие в боевых действиях, окровавленные медальоны, кольца и драгоценные камни стали вожделенной целью в том новом обществе, которое создавал Чингис. На войне человек мог разбогатеть, хотя свое богатство монголы по-прежнему измеряли числом лошадей. Однако Субудая больше интересовали перевозные кузни, особенно колеса, снабженные спицами, обитые железом и более удобные для ремонта по сравнению с цельными дисками монголов. Субудай уже велел пленным русским оружейникам продемонстрировать монгольским ремесленникам свое искусство.

Субудай подошел к Джучи, когда тот осматривал переднее копыто своего скакуна. Юноша хотел поклониться, но полководец опередил его и склонил голову сам в знак уважения. Воины джагуна, которым командовал Джучи, засияли от гордости.

Субудай поднял руку и показал Джучи пайцзу, которую взял у него в то утро.

– Ты заставил меня поволноваться, когда русские восстали из мертвых, – произнес он. – Смелое решение. Возьми. Это принадлежит тебе по праву. Ты заслуживаешь большего, чем серебро.

Полководец подкинул золотую дощечку в воздух, и Джучи подхватил ее, стараясь не терять самообладания. Лишь похвала самого Чингиса могла порадовать его больше в эту минуту.

– Завтра отправляемся домой, – объявил Субудай. – Всем быть готовыми к рассвету.

Глава 2

Струйка пота затекла в левую подмышку, и Чагатай сразу почувствовал зуд и жгучее желание сунуть руку под свои лучшие доспехи и почесаться. Но затем все же решил, что, хотя он и второй сын великого хана, прибегнуть к такой крайней мере было бы очень некстати на глазах правителя Корё[1], появления которого ожидали с минуты на минуту.

Чагатай украдкой взглянул на человека, который привел его в далекий, окруженный стеной город Сонгдо. Из-за полуденного зноя в покоях правителя было ужасно душно, однако Джелме, даже облаченный в лакированные латы, похоже, не испытывал ни малейшего неудобства. Он стоял неподвижно и теперь сильно походил на корейских придворных и стражников правителя, точно вырезанных из дерева.

Где-то вдали слышалось журчание бегущей воды, но в такой духоте и гнетущем молчании зала тихий плеск ручейка казался ревом настоящего водопада. Зуд становился невыносимым, и Чагатай старался изо всех сил занять свои мысли чем-то другим. Уставив взор в потолок из белой штукатурки и древних сосновых балок, юноша напомнил себе, что никаких причин для опасений у него нет. При всей своей доблести правители династии Ван не сумели остановить каракитаев, когда те вторглись в их земли и построили крепости. Если бы не армия Джелме, правитель Корё так и сидел бы узником в собственном дворце. Эта мысль пробудила в Чагатае смутное чувство самодовольства. В свои пятнадцать лет он уже обладал полной мерой гордости и высокомерия молодого воина и считал, что в его случае это оправданно. Джелме со своими людьми отправился на восток, чтобы проверить на прочность военную мощь соседей, и впервые в жизни увидел синюю гладь океана. Каракитаи встретили монголов недружелюбно и были изгнаны из Корё как побитые собаки. Хотя Чагатай понимал, что все это было предпринято лишь для того, чтобы получить дань с Корё, и не имело значения, обращался их правитель за помощью или нет.

Обливаясь потом, Чагатай терзал себя воспоминаниями о легком бризе с южного моря. Правда, по мнению юноши, прохладный ветерок – это самое лучшее, что было во всей этой сине-зеленой пустыне. И если Джелме корейские корабли просто очаровали, то Чагатая перспектива путешествия по глади моря совсем не радовала. Раз по нему нельзя скакать на коне, то какая в нем польза? Уже при одном воспоминании о поставленном на якорь и качающемся на волнах корабле у правителя начинало выворачивать желудок.

Во дворе ударил колокол, и эхо разнесло звон по саду, где пчелы трудолюбиво гудели над зонтиками цветущих акаций. Чагатай живо представил себе, как буддистские монахи звонят в огромный колокол, и немедленно выпрямился, снова вспомнив о правилах приличия. Правитель вот-вот прибудет и положит конец его мучениям. Уже сама мысль о скором избавлении от зуда под мышкой делала его терпимым.

Колокол пробил вновь, и слуги раздвинули черные ширмы, впустив в зал аромат сосен с окружавших холмов. Заметив, что посвежело, Чагатай непроизвольно вздохнул. Толпа вельмож, одолеваемых желанием увидеть правителя, зашевелилась, и, пользуясь всеобщим оживлением, Чагатай все же сунул два пальца под мышку и начал энергично чесать, но, почувствовав на себе взгляд Джелме, снова принял невозмутимый вид. Тем временем правитель Корё наконец прибыл.

«Не такие уж они и высокие, эти корейцы», – подумал Чагатай, когда миниатюрный монарх порхнул в резной проем дверей. Юноша полагал, что правителя зовут Ваном, как и всех его предков, но кому было дело до того, как эти гибкие маленькие человечки называют друг друга? Вместо этого Чагатай обратил внимание на пару служанок из свиты. Девушки с золотистой кожей были куда интереснее человека, которому прислуживали. Юный воин с любопытством разглядывал, как эти девушки суетятся вокруг своего господина, поправляя его платье и помогая сесть.

Правитель, казалось, не обращал никакого внимания на любопытных монголов, дожидаясь, когда служанки закончат работу. Его глаза были почти такого же темно-янтарного цвета, что и глаза Чингиса, но им явно недоставало способности того вселять страх. В сравнении с ханом корейский правитель был просто ягненком.

Наконец служанки сделали свое дело, и взор правителя сосредоточился на монгольском арбане из десяти воинов, которых Джелме привел с собой. Чагатай только дивился тому, как этот кореец может носить столько одежды в такой жаркий день.

Правитель заговорил, однако Чагатай не понимал ни слова и вместе с Джелме был вынужден ждать, когда речь переведут на китайский, которым он так упорно пытался овладеть. Но и тогда он едва улавливал значение слов и поэтому слушал с нарастающим раздражением. Чагатай не любил чужеземные языки. Если человек знает, как на чужом языке будет «лошадь», зачем ему нужны другие слова? Очевидно, Чагатай полагал, что людям из дальних стран просто неизвестен правильный способ общения и им стоило бы лучше заняться его изучением, вместо того чтобы нести всякую тарабарщину.

– Вы сдержали свое обещание, – торжественно произнес переводчик, оборвав размышления Чагатая. – Крепости каракитаев сожжены, и нечестивый народ покинул прекрасную горную страну.

Снова наступило молчание, и Чагатай нетерпеливо переступил с ноги на ногу. Двор правителя Корё как будто наслаждался неспешностью. Чагатай припомнил, как познакомился с их напитком, который назывался нокча. Джелме рассердился, когда Чагатай залпом опорожнил первую чашку и протянул ее за новой порцией напитка. Видимо, бледно-зеленая жидкость ценилась слишком высоко, чтобы ее пить вместо воды. Неужто одного воина должно заботить то, как ест и пьет другой! Чагатай ел, когда был голоден, и часто забывал являться на придворные застолья. Он никогда не понимал интереса Джелме к бессмысленным ритуалам, но не говорил о своих мыслях вслух. Чагатай поклялся себе, что запретит излишества, когда станет править монгольским народом. Пища не заслуживает того, чтобы ей уделяли столько внимания или изобретали тысячу способов ее приготовления. И совсем не удивительно, что корейцев чуть не завоевали. Им стоило бы пользоваться одним языком и питаться двумя-тремя блюдами, приготовленными быстро и без лишней суеты. Тогда у них оставалось бы больше времени на то, чтобы упражняться во владении оружием и тренировать тело.

Размышления Чагатая оборвались, как только заговорил Джелме, явно предварительно взвесив каждое слово:

– Вам повезло, что каракитаи напали на мой передовой отряд. И тогда наши желания уничтожить этот жалкий народ совпали. Теперь я говорю от имени великого хана, чье войско спасло вашу страну от страшного врага. Где дань, обещанная твоими министрами?

Когда переводчик закончил, правитель слегка выпрямился на троне. И Чагатай подумал, что, может быть, этот дурак принял слова монгола за оскорбление? Или вспомнил о вражеском лагере на подступах к городу? По первому приказу Джелме его верные воины подожгли бы эти полированные балки, подпиравшие свод над головой корейского властелина. Для Чагатая оставалось загадкой, почему они не сделали этого до сих пор. Разве Чингис отправил их сюда не для того, чтобы оттачивать военное мастерство? Чагатай едва ли принимал во внимание искусство ведения переговоров, которому ему еще предстояло учиться. Джелме пытался объяснить необходимость умения вести дела с иностранными государствами, но юноша не видел в этом никакого смысла. Человек был либо друг, либо враг. И если он враг, то у него можно отнять все, чем он владеет. Придя к такому выводу, Чагатай улыбнулся. Хан не нуждался в друзьях. Ему нужны только слуги.

И снова он погрузился в мечты о том, как будет править своим народом. Племена ни за что не согласились бы признать его брата Джучи, даже если бы тот и был сыном хана. Чагатай самолично распустил слухи о том, что Джучи появился на свет в результате надругательства над его матерью много лет назад. Своей отстраненностью от мальчика Чингис позволил слухам пустить глубокие корни. Воспоминания вызвали улыбку на лице Чагатая, и рука непроизвольно скользнула на рукоять меча. Клинок, видевший рождение нации, отец передал не Джучи, а ему, Чагатаю. И в самой глубине сердца он знал, что никогда не принесет Джучи клятву верности.

Один из корейских советников припал к трону и тихим шепотом обратился к правителю. Шептались они достаточно долго, так что к тому времени, когда советник наконец занял прежнее место, разодетые в дорогие платья придворные заметно упрели и осоловели от духоты. Правитель заговорил снова, и его слова медленно переводили на китайский.

– Почетные союзники могут принять дары в знак новой дружбы, как и было условлено, – сказал правитель. – Сто тысяч листов промасленной бумаги – труд многих месяцев – уже готовы. – (При этих словах в толпе собравшейся корейской знати раздался многоголосый шепот, хотя Чагатай не мог даже представить, чем же так ценна бумага.) – Десять тысяч шелковых платьев и равноценное количество нефрита и серебра. Двести тысяч кынов[2] железа и столько же бронзы из рудников и железоделательных мастерских. Шестьдесят тигровых шкур из моих кладовых завернуты в шелк и готовы к отправке. Наконец, восемьсот возов дуба и бука – от правящей династии в знак победы, дарованной вами народу Корё. Примите наш дар и ступайте с миром и честью и помните, что вы всегда можете рассчитывать на нас как на преданных друзей и союзников.

Когда переводчик закончил, Джелме сухо кивнул:

– Я принимаю твою дань, государь.

Хотя шея Джелме слегка покраснела, Чагатаю показалось, что тот все же намерен проигнорировать попытку правителя сохранить лицо. Дань получали завоеватели, и Джелме еще долго молчал, обдумывая слова правителя. Когда он снова заговорил, его голос звучал твердо:

– Я только прошу добавить к этому шестьсот отроков в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет. Я обучу их военному искусству моего народа, и они познают многие сражения и великий почет.

Чагатай силился не выказывать явно своего одобрения. Ему хотелось увидеть, как эти болтуны после всех разговоров о дарах и почетных союзниках проглотят такое требование. Заявление Джелме вскрыло подлинную расстановку сил в монарших покоях, и придворные заметно разволновались. Последовала гнетущая тишина, и советник снова склонился к трону. Чагатай с интересом следил за развитием событий, заметив, как побелели костяшки пальцев правителя, вцепившегося в подлокотники трона. Чагатай устал от их позерства. И даже нежнорукие женщины у ног корейского правителя утратили для него привлекательность. Ему хотелось лишь поскорее вырваться на свежий воздух, может быть, даже поплескаться в реке в лучах еще жаркого солнца.

Однако Джелме стоял недвижимо, а его суровый взгляд как будто заставил понервничать столпившихся вокруг трона придворных. Их колючие глаза то и дело косились на монголов, молчаливо ожидавших ответа. Население Сонгдо составляло менее шестидесяти тысяч жителей, и город располагал не более чем трехтысячным войском. Правитель, конечно, мог важничать сколько угодно, но Чагатай понимал истинное положение дел. Поэтому, когда ответ наконец-то был дан, он не удивил никого.

– Вы окажете нам честь, командир, если примете на службу такое число наших юношей, – произнес правитель Корё.

Выражение монаршего лица было печально, но Джелме ответил переводчику вполне доброжелательно, Чагатай, впрочем, уже не слушал. Его отец велел Джелме возвращаться домой спустя три года походов по восточным землям. Как было бы замечательно вновь увидеть родные холмы, и Чагатай едва сдерживал нетерпение. Джелме, кажется, думал, что эта бумага будет иметь какую-то важность, но Чагатай сомневался, что Чингис оценит ее. Хотя бы в этом отец был предсказуем. Хорошо, что Джелме потребовал шелк и дерево твердых пород. Подобные вещи стоило иметь.

Внезапно во дворе снова раздался удар колокола, возвестив об окончании аудиенции. Служанки помогли своему господину подняться и засеменили за его спиной. Как только обстановка слегка разрядилась, Чагатай вздохнул с облегчением и довольно почесал у себя под мышкой. Домой. Джучи с Субудаем тоже скоро вернутся. И Чагатаю не терпелось увидеть, как изменился его брат за три года. В свои семнадцать он, должно быть, совсем возмужал, а Субудай, несомненно, хорошо его обучил. Предвкушая грядущие опасности, Чагатай принялся разминать шею руками.

В южной части Цзиньской державы воины третьей армии Чингиса предавались разгульному пьянству. За их спиной жители Кайфына, затворившись за его высокими стенами и мощными воротами, оказались в отчаянном положении. Некоторые китайцы прибыли сюда следом за императором, когда тот оставил Яньцзин и бежал на юг три года назад. Они своими глазами видели в северном небе дым сожженной столицы. Какое-то время чудилось, что монголы оставили их в покое, но потом войско Хасара потянулось следом за ними, оставляя на земле обгорелые раны, точно пройдя каленым железом по живой плоти.

Беззаконие и хаос царили на улицах Кайфына. Даже в центре города стало небезопасно. Те, кто располагал вооруженной стражей, могли подняться на городские стены и посмотреть вниз на армию осаждавших. Но то, что они видели там, не давало ни утешения, ни надежды. Для китайцев сама расслабленная атмосфера в войске Хасара, осаждавшем город, была оскорблением.

В тот день брат великого хана устроил ради забавы соревнование по борьбе среди своих воинов. Бесчисленные табуны коней, лишь изредка тревожимые кнутами табунщиков, бесцельно паслись вблизи беспорядочно разбросанных монгольских юрт. Монголы не столько взяли Кайфын в осаду, сколько расположились лагерем у его стен. Китайцам, ненавидящим и боящимся этих кочевников, было больно смотреть, как развлекаются их враги, убивая время игрищами и борьбой, когда в Кайфыне уже начался голод. Хотя и китайцам не была чужда жестокость, даже они удивлялись безжалостности монголов, которые не проявляли ни малейшего сострадания к тяготам и лишениям горожан и только возмущались, что те так долго не сдают город. Уже три месяца монголы не снимали осады, проявляя какое-то нечеловеческое, безграничное терпение.

Императорская столица Яньцзин пала под натиском этих варваров-коневодов. Огромная армия цзиньцев не смогла остановить их. Памятуя об этом, в Кайфыне потеряли всякую надежду. Улицами правили свирепые шайки бандитов, и только сильные отваживались высунуть нос из дому. Пищу раздавали на главной площади, но иногда раздача не проводилась вовсе. И никто не знал, то ли еда закончилась, то ли ее похитили по пути.

А тем временем в лагере продолжался поединок борцов. И когда борец, известный под именем Баабгай, Медведь, поднял противника над своей головой, Хасар вскочил на ноги и возбужденно заорал на пару с Хо Са. Побежденный поначалу пытался сопротивляться, но Баабгай стоял недвижим, светясь лучезарной улыбкой, словно глупый ребенок. Ставки резко пошли на убыль, а потом вовсе прекратились. Побежденный был до того изможден, что ему хватало сил только на то, чтобы вяло тянуть Баабгая за квадратные кончики пальцев.

Приметив этого борца среди китайских рекрутов за его рост и силу, Хасар немедленно забрал его себе. И теперь Хасар с нетерпением ждал, когда сможет выставить Баабгая против одного из чемпионов у себя дома. Если он правильно рассчитал шансы, то мог бы за один поединок обобрать сразу нескольких человек, включая брата Тэмуге.

Баабгай невозмутимо ждал приказа Хасара. Мало кто мог столько времени удерживать на вытянутых руках взрослого воина. Порозовевшее лицо Баабгая блестело от пота.

Но Хасар смотрел сейчас куда-то сквозь гиганта-борца, обратив мысли к посланию Чингиса. Гонец, присланный его братом, так и стоял рядом, не сходя с того места, куда поставил его Хасар несколько часов назад. Мухи жадно сосали соль с кожи гонца, но юноша не смел шелохнуться.

Хорошее настроение Хасара вдруг улетучилось, и он раздраженно подал знак своему чемпиону.

– Ломай его! – выкрикнул он.

Резко вдохнув, толпа замерла, а Баабгай вдруг присел на одно колено и опустил своего противника на выставленное бедро другой ноги. Затем в тишине раздался хруст переломанного хребта, все вокруг закричали и принялись делить выигрыш, а Баабгай снова расплылся в беззубой улыбке. Хасар отвернулся, когда покалеченному наконец перерезали горло, милостиво не бросив его на поживу псам и крысам.

Почувствовав, что мысли делаются все мрачнее, Хасар дал сигнал, чтобы начинали следующую схватку и принесли новый бурдюк черного арака: может, хоть это отвлечет от тяжелых дум. Если б он узнал раньше, что Чингис будет созывать войска, то потратил бы отпущенное время с большей пользой, пройдя вглубь китайских земель. Вместе с Хо Са и сыном Чингиса Угэдэем он провел несколько замечательных лет, сжигая города, разоряя их население и неуклонно подступая все ближе к убежищу малолетнего императора. Это было счастливое время.

Не склонный к самоанализу, Хасар все же пришел к выводу, что командовать войсками ему по душе. Для таких людей, как Чингис, это было вполне естественно. Хасар и представить не мог, чтобы Чингис позволил кому-нибудь вести себя в отхожее место, не говоря уже о сражениях. К Хасару это чувство пришло не сразу, но теперь потребность властвовать росла в нем, как мох на болоте. С братьями – Чингисом, Хачиуном и Тэмуге – он не виделся уже долгих три года. Его воины всегда ждали от него приказа, куда идти и что делать. Поначалу Хасар считал это занятие утомительным, понимая, что вожак жив, только пока стоит во главе стаи. Но потом он открыл для себя еще одну истину: править людьми столь же приятно, сколь и опасно. Его ошибки были только его ошибками, но зато и его победы принадлежали только ему одному. Лето пришло на смену весне, затем настала осень, и Хасар изменился. Он не хотел возвращаться домой. Тут, под Кайфыном, он был отцом десяти тысяч сынов.

Хасар окинул взглядом окружавших его людей – тех, кого он увел так далеко от родных юрт. Его правая рука – Самука, – как всегда, был пьян и весело наблюдал за поединком. Угэдэй неистово орал, обливаясь хмельным потом. На фоне широкоплечих богатырей он казался даже меньше, чем был на самом деле. Хасар невольно задержал взгляд на мальчике, подумав, как тот воспримет известие о возвращении домой. В возрасте Угэдэя все казалось таким новым и интересным, и Хасар решил, что мальчишка обрадуется. Пока Хасар изучал лица своих людей, тоска скрутила его сильнее. Они получали тысячи женщин, а коней, серебра и оружия в таком количестве, что на подсчеты потребовалась бы целая жизнь. Хасар глубоко вздохнул. И все же великим ханом был Чингис. Поднять восстание против старшего брата было так же нереально, как вырастить крылья, чтобы перелететь через стены Кайфына.

Страсти вокруг поединка борцов накалились, толпа шумно ликовала, но Хо Са как будто заметил настроение полководца и предложил ему бурдюк с черным араком. Недовольный Хасар лишь натянуто улыбнулся. Хо Са и Самука слышали, что передал гонец великого хана, и оба знали, что день испорчен безвозвратно.

Когда-то тангутский командир лишь содрогнулся бы при мысли о пьяной пирушке в обществе вшивых кочевников. До появления монголов Хо Са вел простую, суровую жизнь и гордился своим положением в армии своего правителя. Хо Са поднимался с рассветом, после часа гимнастических упражнений шел купаться в холодной воде и начинал день с черного чая и хлеба с медом. Жизнь, которую вел Хо Са, казалась ему идеальной, и порой он тосковал по ней, хотя ее скучное однообразие страшило его.

Теперь, в самые темные ночные часы, когда обнажаются потаенные амбиции мужчины, Хо Са сознавал, что обрел положение, на которое никогда не мог бы надеяться в Си Ся. В войске монголов он стал третьим по званию, и люди, подобные Хасару, доверяли ему свою жизнь. Укусы блох и вшей были ничтожной платой. Следуя взгляду Хасара, Хо Са обратил пьяный взор в сторону Кайфына. Если император способен только на бегство за высокие стены, то это вовсе не император, насколько мог судить об этом Хо Са. Он снова приложился к бурдюку и, сделав глоток, скривился.

Временами тангуту действительно не хватало покоя и размеренности прошлой жизни, однако он знал, что они не потеряны навсегда. И эта мысль приносила ему утешение, когда он уставал или был ранен. К тому же теперь он был очень богат и не испытывал недостатка ни в золоте, ни в серебре. Когда бы Хо Са ни вернулся домой, у него будут жены, рабы и дорогое имущество.

Второй поединок окончился переломом руки, и оба бойца поклонились Хасару прежде, чем тот позволил им уйти залечивать раны. Состязание, возможно, будет стоить ему десятка раненых и нескольких убитых, но затея стоила этих жертв, чтобы укрепить воинственный дух его людей. В конце концов, они воины, а не жеманные девицы.

Хасар сердито смотрел на гонца. Именно Хасар взял те самые одиноко стоящие укрепления, которыми теперь монголы пользовались в качестве почтовых станций. Беспрерывная линия крепостиц тянулась до самого Яньцзина, обугленные руины которого остались на севере. Если бы всего на восемнадцать дней раньше Хасар осознал, что созданный им новый торговый путь позволит ханскому гонцу быстро и беспрепятственно доставить ему приказ возвращаться домой, то стер бы эти крепостицы с лица земли. Разрешит ли брат остаться ему здесь еще на год и дождаться падения Кайфына? От злости Хасар пнул ногой камень, заставив гонца вздрогнуть. Ответ был очевиден. Чингис ожидал, что брат бросит все и вернется, доставив домой ханского сына Угэдэя. Как же все это было досадно. Хасар гневно смотрел на Кайфын, словно эти могучие стены можно было сокрушить одним только гневом. Третья схватка борцов уже давно началась, и разгоряченная алкоголем толпа ликовала, но Хасар едва ли проявлял интерес к поединку.

– Повтори приказ, – вдруг обратился он к гонцу.

Из-за громкого шума юноше пришлось дважды повторить донесение:

– Возвращайся домой, брат, и испей черного арака с нашим народом. По весне будем пить кровь с молоком.

Потом гонец склонил голову, недоумевая, почему повеление хана вызвало такую реакцию.

– Это все? – буркнул Хасар. – Скажи, как выглядел брат, когда отправлял тебя с донесением?

Гонец нерешительно переступил с ноги на ногу:

– Великий хан обсуждал планы со своими приближенными, господин. У них были карты со свинцовыми гирями, но я не слышал, о чем они говорили до моего прихода.

Тут Хо Са поднял голову и уставился на гонца остекленевшими от пьянки глазами.

– Кровь и молоко означают, что он готовит новую войну, – произнес Хо Са.

При этих словах гул толпы внезапно стих. Угэдэй застыл, напрягая слух. Даже борцы остановились, неуверенные, следует ли им продолжать схватку. Хасар сощурил глаза, потом пожал плечами. Слышали его или нет, ему уже было все равно.

– Раз мой братец разложил свои драгоценные карты, значит так оно и есть, – тихо вздохнув, сказал Хасар.

Если бы Чингис знал, что он стоит под стенами Кайфына, то наверняка подождал бы. Малолетний император ускользнул от них из Яньцзина. Мысль о том, что цзиньский императорский двор увидит отступление монголов, была почти невыносима.

– Брат послал за Субудаем и Джелме? – спросил Хасар.

Под пристальными взорами толпы гонец нервно сглотнул слюну:

– Меня не посылали к ним, господин.

– Но ты ведь знаешь. Гонцы всё знают. Говори, или я вырву тебе язык.

Юноша, отбросив все сомнения, быстро заговорил:

– К ним послали еще двоих гонцов с приказом вернуться к хану. Это все, что я слышал, господин.

– А войска, что остались дома? Готовятся к походу или просто ждут?

– Войскам дан приказ согнать зимний жир, господин.

Заметив ухмылку Самуки, Хасар тихо выругался.

– Тогда это война. Возвращайся и скажи брату: «Я скоро прибуду». Этого достаточно.

– Должен ли я сказать, что ты прибудешь до конца лета, господин? – спросил гонец.

– Да, – ответил Хасар и плюнул на землю, как только гонец скрылся из виду.

Монголы заняли все города на сто миль вокруг Кайфына, взяв императора в кольцо разрухи и голода. И вот, когда Хасар уже почуял дыхание победы, его вынуждают отступить. Увидев, каким воодушевлением пылают глаза Угэдэя, Хасар отвел взгляд.

Но затем он подумал, что снова увидеться с братьями будет все же неплохо. К тому же интересно было сравнить трофеи Джелме и Субудая с тем, что награбил он, разоряя китайские города. Ведь чтобы уложить все это добро на телеги, пришлось вырубать целые леса. Хасар даже набрал рекрутов из китайцев и мог возвращаться домой с войском, которое было теперь на две тысячи человек больше того, что он привел с собой. Хасар тяжело вздохнул. Паче всех прочих трофеев он хотел принести Чингису кости мертвого императора.

Глава 3

Кобыла Чингиса быстро несла его по равнине. Он отпустил поводья и выпрямился, разрезая телом теплый воздух. Длинные черные волосы развевал степной ветер. Легкая туника без рукавов распахнулась на груди, обнажив густую паутину шрамов. Старые штаны засалились и потемнели, как и мягкие сапоги в стременах. Чингис был без меча, и только лук висел в кожаной сумке у бедра да небольшой кожаный колчан с ремнем через грудь подскакивал за плечами.

Небо над головой чернело от птиц. Они шумно хлопали крыльями, когда соколы вонзали в них острые когти и несли пойманную добычу хозяину. Вдалеке три тысячи воинов выстроились в кольцо и медленно гнали впереди себя все живое, что попадалось им на пути. Прошло немного времени, и центр кольца уже наполнился сурками, лисами, оленями, крысами, дикими собаками и множеством прочих мелких зверьков. Видя, как земля потемнела от живности, Чингис улыбнулся и обнажил зубы в предвкушении бойни. Заметив оленя, в панике метавшегося в центре круга, Чингис с легкостью сразил его меткой стрелой, вонзившейся глубоко под лопатку. Брыкаясь, олень рухнул, а Чингис обернулся и посмотрел на своего брата Хачиуна в надежде, что тот видел удачный выстрел.

Облавная охота давала мало возможностей для развлечения, зато помогала накормить много народу, когда у племени заканчивалось мясо. И все же Чингис любил ее, выделяя места внутри круга тем, кого хотел уважить и наградить. Как и Хачиун, Арслан, самый преданный хану человек, тоже был там. В свои шестьдесят кузнец был строен точно лезвие ножа и пока еще неплохо сидел в седле. На глазах у Чингиса он сбил голубя, когда тот пролетал над его головой.

Вот перед Чингисом пронесся борец Толуй, свесившись с седла за испуганно мелькнувшим в траве жирным сурком. Но тут из зарослей высокой травы появился волк. Лошадь Толуя резко шарахнулась в сторону, едва не сбросив седока. День удался на славу. Круг все сужался, и в самом его центре сотня наиболее толковых и ценных командиров сновала взад и вперед по кишащей зверьем земле. Животные сбились в такую плотную массу, что скорее погибали под копытами лошадей, чем от стрел. Кольцо сжималось до тех пор, пока воины не сошлись плечом к плечу, а довольные собой охотники не истратили все содержимое своих колчанов.

Приметив в траве еще одного волка, Чингис ударил пятками лошадь и бросился в погоню за удирающим зверем. Чингис уже готов был пустить стрелу, когда увидел Хачиуна. Тот тоже гнался за хищником, но потом развернул коня, уступив выстрел брату, и довольный Чингис завершил дело. Братьям было около сорока, оба крепки и в прекрасной форме. После сбора войск они возглавят поход в новые земли, и Чингис уже предвкушал победу.

Из цзиньской столицы он вернулся усталым и разбитым болезнью. Почти год ушел на поправку здоровья и восстановление сил, но теперь прежняя слабость стала только воспоминанием. К концу лета Чингис уже почувствовал былую силу, а вместе с ней и желание сокрушить тех, кто дерзнул лишить жизни его людей. Лишь бы враг оказался смелым и сильным, предоставил ему возможность до конца насладиться местью.

Чингис протянул руку за новой стрелой, но колчан опустел. Чингис вздохнул. Скоро сюда прибегут юноши и девушки с молотками и ножами в руках, чтобы довершить охоту и начать готовить туши животных для великого пира.

Хану доложили, что войска Хасара и Субудая в двух днях пути. Как только они вернутся, их будут чествовать рисовой водкой и черным араком. Еще Чингису не терпелось увидеть, как выросли и повзрослели его сыновья за годы разлуки. Такой сладостной казалась сейчас мысль о военных походах и завоевании новых земель вместе с Чагатаем и Угэдэем, чтобы и они смогли стать настоящими ханами. Чингис знал, что Джучи тоже вернется, но воспоминания о нем бередили старую рану, и ему не хотелось думать об этом. Он был вполне счастлив в годы мирной жизни с женами и подрастающими детьми, но он верил, что Отец-небо создал его для некой цели, и уж точно не для тихой жизни в сонном мире.

Чингис подъехал к Хачиуну в тот момент, когда брат похлопывал Арслана по плечу. Земля между ними была залита кровью и завалена мехом, и мальчишки крутились под самыми копытами лошадей, перекрикиваясь и подзывая друг друга восторженными голосами.

– Видели, какого волка я завалил? – сказал обоим Чингис. – Две стрелы ушли только на то, чтобы его остановить.

– Отличный выстрел, – ответил Хачиун, с лоснящимся от пота лицом.

В это мгновение тощий мальчонка оказался так близко от стремени Хачиуна, что тот наклонился, чтобы шлепнуть его по спине, но мальчик упал и распластался на земле, вызвав всеобщий смех.

Арслан улыбнулся, когда мальчик, встав на ноги, злобно взглянул на ханского брата и пустился бежать.

– Совсем еще дети, это новое поколение, – сказал он. – Я почти не помню, каким был в его годы.

Чингис кивнул. Детям племен больше неведом страх преследования, который познал он и его братья. Слушая их смех и звонкие голоса, он только дивился тому, чего достиг. Лишь немногие пастухи водили еще стада в долинах и на холмах его родной земли. Всех остальных он собрал в единый народ под началом одного человека и Отца-неба. Возможно, поэтому и был он достоин вызова, брошенного ему племенами пустыни. Мужчина без врагов становится мягкотелым и быстро жиреет. Народ вырождается. При этой мысли Чингис улыбнулся. Врагов по всему миру хватало, и он благодарил небо за то, что их были миллионы. Лучшего способа прожить жизнь он не представлял, а впереди его ждали счастливые годы.

Арслан заговорил снова, но голос его стал серьезнее:

– Уже многие месяцы, повелитель, я думаю оставить ратные дела. Пришло мое время. Я слишком стар для нового зимнего похода и, возможно, стал чересчур осторожен. Войскам нужен кто-нибудь помоложе и посмелее.

– Тебе еще жить да жить, – так же серьезно возразил Хачиун.

Арслан покачал головой и взглянул на Чингиса, ожидая его ответа.

– Я дождусь, пока вернется мой сын Джелме, но больше не хочу покидать родные края. Я верен тебе, Чингис, и не нарушу клятвы. Если скажешь, я сяду в седло и буду скакать, пока не упаду. – Арслан замолчал. Он говорил о смерти. Ни один воин не мог упасть с лошади, пока был жив. Лишь убедившись, что хан не сомневается в его преданности, он заговорил снова: – Никто не может скакать по степям вечно. Мои ноги и плечи болят, руки немеют при первом дуновении холода. Может быть, годы работы с металлом не прошли даром. Кто знает?

Поджав губы, Чингис медленно подвел свою кобылу ближе к старому командиру, чтобы крепко пожать его плечо.

– Ты был со мной с первого дня, – сочувственно сказал он. – Никто не служил мне лучше тебя. Если хочешь прожить остаток лет в покое, я освобождаю тебя от твоей клятвы.

С видимым облегчением Арслан склонил голову.

– Благодарю тебя, мой повелитель, – ответил он. Видно было, что его переполняют эмоции. – Наши пути пересеклись, когда ты был одинок и враги преследовали тебя. Я увидел в тебе силу и посвятил тебе жизнь. Я знал, что этот день придет, и подготовил себе замену. Решать тебе. Но я советую назначить Зургадая командиром тумена вместо меня.

– Никто не сможет заменить тебя, – решительно возразил Чингис. – Но я уважаю твой выбор и мудрость. Я знаю этого Зургадая. Его прозвали Джебе, или Стрела.

– Это так, – подтвердил Арслан, слегка скривившись. – В первый раз ты встретил его много лет назад, когда мы воевали с племенем бесуд. Он убил твою лошадь.

– Я вспомнил его! – неожиданно воскликнул Чингис. – Клянусь, он ловко стрелял. Кажется, с трехсот шагов? Помню, я чуть было не расшиб себе голову.

– Он слегка сдал, господин, но не намного. Он хранит тебе верность с тех самых пор, как ты пощадил его.

– Передай ему свою пайцзу и пригласи в мою юрту для совещаний, – кивнул Чингис. – Мы устроим праздник в твою честь. Сказители сложат о тебе песню и исполнят ее Отцу-небу, и все воины услышат, что великий человек покидает свой пост. – Чингис задумался на мгновение, и Арслан покрылся гордым багрянцем. – Ты получишь тысячу коней из моего табуна и двенадцать женщин, чтобы прислуживали твоей жене. Я пришлю троих молодцов охранять твою старость. Ты не останешься в одиночестве. Я дам столько овец и коз, что ты сможешь запастись жиром на сто лет вперед.

Арслан слез с коня и прикоснулся лбом к сапогу Чингиса:

– Это большая честь для меня, повелитель. Но мне надо совсем немного. С твоего позволения, я возьму жену и малое стадо коз и лошадей для разведения. Вместе мы найдем себе тихое место возле реки. На холмах больше не осталось воров, но если кто-то объявится, мои лук и меч могут еще поговорить с ним вместо меня. – Арслан с улыбкой взглянул на человека, который у него на глазах превратился из мальчика в завоевателя государств. – Может, я еще построю маленькую кузницу и выкую свой последний меч, который унесу с собой в могилу. В моих ушах по-прежнему стучит молот, и теперь я спокоен.

Глядя на человека, который стал для него вторым отцом, Чингис почувствовал, как слезы навернулись на глаза. Он тоже соскочил с лошади и быстро обнял Арслана, заставив замолчать шумевших вокруг детей.

– Чудесная мечта, старик.

Земли в долине Орхона казались самыми зелеными на всем белом свете. Сама же река была широка и прозрачна. Субудай и Хасар наконец вернулись, и теперь надо было содержать двести тысяч мужчин и женщин да еще вдвое большее число лошадей. Под правящей дланью хана население росло, и где-нибудь обязательно слышался детский крик. После возвращения из Китая Чингис кочевал на Орхоне почти постоянно, отказавшись от Авраги. Конечно, Аврага навсегда осталась священным местом рождения нации, однако ее земли были засушливыми и плоскими. Здесь же, на Орхоне, водопад вспенивал и разбивал воду белыми брызгами, вдоволь снабжая влагой табуны лошадей и стада овец. Поправляя здоровье и набираясь сил, Чингис не раз плавал в его глубоких заводях.

Первым вернулся Хасар. По прибытии он немедленно встретился с братьями, чтобы обнять их всех: Чингиса, Хачиуна и даже Тэмуге, который больше не участвовал в походах, а занимался внутренними делами и улаживал споры между родами. Вместе с Хасаром вернулся и Угэдэй. Мальчику исполнилось только тринадцать лет, но он вырос мускулистым и длинноногим, и можно было надеяться, что ростом мальчик пошел в отца. В резких чертах лица Угэдэя братья находили сходство с мальчишкой, благодаря которому они, изгнанные и покинутые всеми, остались в живых, избежав голодной смерти. Слегка подталкивая Угэдэя в затылок, Хасар с гордым видом подвел его к отцу.

– А он неплохо обращается с луком и мечом, братец, – сказал Хасар, подняв бурдюк черного арака, и направил струю крепкого напитка себе в рот.

Радостный крик жены Чингиса Бортэ донесся из ханской юрты, и стало ясно, что Угэдэй сейчас будет окружен женщинами.

– Ты вырос, Угэдэй, – смущенно сказал Чингис. – Вечером расскажешь о своих странствиях.

Стараясь не выдать своего возбуждения, Угэдэй учтиво поклонился отцу. Три года вдали от дома – большой срок, но Чингис радовался тому, что юный воин вернулся. У него были такие же желтые глаза, как у отца, и Чингис оценил его твердость и невозмутимость. Хан не обнял сына, чтобы проверить крепость и силу его тела, решив не делать этого на виду у многочисленных воинов. Ведь день, когда Угэдэй поведет их за собой в бой, когда-нибудь обязательно наступит.

– Ты достаточно взрослый и, наверное, уже познакомился с араком? – спросил Чингис, приподняв в руке бурдюк.

Когда мальчик кивнул, отец бросил ему бурдюк, и Угэдэй ловко поймал его под громкие возгласы и веселые взгляды толпы. Когда в шатер вошла мать и обвила ребенка руками, он сохранял твердость, стараясь показать отцу, что он уже не маленький мальчик и не растает в объятиях матери. Но Бортэ едва ли обращала на это внимание. Лаская лицо сына обеими ладонями, она рыдала по случаю его благополучного возвращения.

– Оставь его, Бортэ, – пробурчал Чингис жене, стоя у нее за плечом. – Он достаточно взрослый, чтобы воевать вместе с отцом.

Но женщина пропустила его слова мимо ушей, и Чингис только тихо вздохнул и немного смягчился.

Когда великий хан увидел Субудая, едущего прямо к нему через многолюдную толпу на равнине, в груди больно заныло. Вместе с полководцем вернулся Джучи. Оба мужчины спешились, и вместе с Субудаем Джучи направился к хану уверенным шагом прирожденного воина. Чингис обратил на это внимание. Как заметил и то, что сын был уже на дюйм выше отца. И только карие глаза по-прежнему напоминали о том, что отцом Джучи мог быть не он. Чингис не знал, как будет общаться с сыном, потому, игнорируя юношу, инстинктивно обратился к Субудаю:

– Надеюсь, ты вернулся с победой?

Субудай ответил с довольной усмешкой:

– Я видел много чудес, мой господин. И продвинулся бы еще дальше на север, если бы не твой приказ возвращаться назад. Значит, война?

Печаль легла на лицо Чингиса, но он лишь покачал головой:

– Об этом потом, Субудай. Врагов на ваш век еще хватит, но мой верный Арслан покидает меня. Как только вернется Джелме, мы устроим пир в честь моего старого друга.

Услышав новость, Субудай выразил сожаление:

– Я многим ему обязан, повелитель. В моем войске есть отличный сказитель. Могу ли я предложить его услуги?

– Десяток моих сказителей, как тигры, сошлись в поединке за честь сложить песнь о кузнеце-полководце. Твой человек тоже может присоединиться к ним, – ухмыльнулся Чингис.

Говоря с Субудаем, хан почувствовал, что Бортэ наблюдает за сыном. Она как будто ждала, пока ее первенцу скажут при всех хотя бы несколько одобрительных слов, прежде чем позвать его в дом. Наступило молчание, и Чингис наконец повернулся к Джучи. Как же трудно было держать себя в руках под пронзительным и дерзким взором его карих глаз. В монгольских станах уже давно никто не смел так смотреть на хана. И Чингис слышал, как сильно колотится сердце, словно перед ним стоял сейчас враг.

– Рад видеть тебя в добром здравии, отец, – начал Джучи голосом более низким, чем ожидал хан. – Перед моим уходом ты был еще слаб от яда убийцы.

Чингис заметил, как дрогнула рука Субудая, будто он хотел поднять ее и подать Джучи предупредительный знак. Полководец, казалось, был мудрее своего воспитанника. Однако юноша держался перед отцом уверенно, как если бы был рожден в законном браке и дома его ожидал радушный прием.

– Похоже, я не из тех, кого можно легко убить, – добродушно ответил хан. – Добро пожаловать в мой стан, Джучи.

Юноша не сдвинулся с места, ведь отец поприветствовал его, словно рядового воина, как в насмешку. Чингис не сказал ничего подобного ни Субудаю, ни Хасару – друзьям такие слова не нужны.

– Ты оказываешь мне честь, мой господин, – поблагодарил Джучи, склоняя голову, чтобы отец не увидел гнева в его глазах.

Не сводя глаз с молодого человека, Чингис задумчиво кивал. Тем временем Джучи уже взял в ладони руки матери, склонив к ней бледное, напряженное лицо. Хотя глаза Бортэ наполнились слезами радости, с Джучи она вела себя сдержаннее, чем с Угэдэем. В такой обстановке мать не посмела обнять своего высокого юного воина. Прежде чем Чингис успел заговорить снова, Джучи повернулся к младшему брату, и все напряжение моментально улетучилось.

– Вот ты где, молодой человек, – произнес Джучи.

Угэдэй хитро улыбнулся и бросился навстречу Джучи, чтобы отвесить ему тумака в плечо и спровоцировать поединок, который вскоре закончился, как только голова Угэдэя оказалась под мышкой старшего брата. Чингис недовольно следил за происходящим, силясь подобрать какую-нибудь колкость, дабы приструнить Джучи. Тем временем старший брат отвел Угэдэя в сторону, мутузя его, невзирая на глухие протесты. Впрочем, хан еще не отпускал сына, а потому Чингис уже открыл было рот, чтобы позвать его назад, но тут заговорил Субудай:

– Твой сын хорошо усвоил науку, повелитель. Он командовал тысячей в бою, и мужчины уважают его.

Чингис поморщился, поняв, что упустил нужный момент.

– Не слишком ли быстро ты его научил? – поинтересовался он.

Какой-нибудь малодушный сейчас же признал бы правоту хана, но Субудай, преданный юноше, которого пестовал в течение трех долгих лет, возразил:

– Твой сын быстро научился командовать, повелитель. А главное, он научился вселять в людей веру в победу. Мой поэт сложил о Джучи много стихов, да и воины им довольны. Он способен повести за собой. Лучшей похвалы для него мне не найти.

Чингис направил взгляд туда, где развлекались Джучи с Угэдэем. Вместе они казались моложе и больше походили на мальчишек, росших в юрте Чингиса. Он недовольно покачал головой, а когда снова заговорил, надежды Субудая растаяли.

– Дурная кровь может ударить в голову в любую минуту. Он способен на предательство. Будь осторожен и не доверяй ему свою жизнь.

Субудай не смел перечить хану, чтобы не нарваться на грубость, хотя и сгорал от желания возразить против несправедливости. Все-таки он оставил свои возражения при себе и склонил голову.

– Джелме и Чагатай всего в трех днях пути отсюда, – немного повеселев, продолжил Чингис. – Скоро увидишь моего настоящего сына, Субудай, и тогда поймешь, почему я горжусь им. Украсим землю светильниками и будем есть и пить столько, что люди еще долго будут помнить об этом.

– Как прикажешь, повелитель, – ответил Субудай, пряча от хана свое недовольство.

За три года Джучи вырос у него на глазах и стал настоящим мужчиной, таким, который способен вести за собой целые армии. Субудай не видел в нем слабости и знал, что Джучи разбирается в людях. Наблюдая за тем, как хан глядит на старшего сына, Субудай искренне сочувствовал юноше, ощущая боль, которая должна была терзать его. Ведь никому не пожелаешь быть отвергнутым собственным отцом. Если бы хан обращался со всеми своими полководцами так же, как он обращался с Джучи, насмешки отца не причиняли бы тому столько страданий.

Когда Чингис, Хачиун и Хасар отвернулись, Субудай чуть заметно покачал головой и, приняв снова невозмутимый вид, присоединился к ним, чтобы заняться приготовлениями к празднику. Ждать прибытия Джелме и Чагатая осталось недолго, но Субудай совсем не горел желанием увидеть, как Чингис будет восхвалять своего второго сына, открыто отдавая ему предпочтение.

Глава 4

Джелме не спал. Что-то мешало ему уснуть. В кромешной тьме он привстал и внимательно прислушался. Дымовое отверстие юрты было закрыто, и глаза никак не могли привыкнуть к темноте. Лежавшая рядом с ним китаянка шевельнулась, Джелме протянул руку и коснулся ее лица.

– Тихо, – прошептал он.

Джелме хорошо знал звуки ночного лагеря: и ржание лошадей, и смех, и ночную капель, что так навевала сон. Знал во всех мелочах, как сопят и храпят его люди. Но какая-то часть его, как у дикого пса, всегда была начеку. Джелме был достаточно опытен, чтобы не отмахнуться от жгучего чувства опасности, как от дурного сна. Тихонько отбросив меховое покрывало, он, в одних старых штанах и с голой грудью, поднялся с постели.

Хотя едва слышный звук шел издалека, определенно это трубил дозорный. Как только его сигнал стих, Джелме схватил меч, подвешенный к центральному столбу юрты. Натянув сапоги и накинув на плечи халат, полководец выскочил в ночную мглу.

Лагерь уже начал просыпаться. Ворча спросонья и пощелкивая языком своим скакунам, воины садились в седла. До стана Чингиса оставался всего день пути, и Джелме мог только гадать, что за сумасшедший отважился бы скакать ночью, рискуя драгоценными лошадьми. Попадись на пути всего одна норка сурка – и у коня сломана передняя нога. Джелме и представить не мог, чтобы на этих безлюдных равнинах ему повстречались враги. Он не знал никого, кто осмелился бы напасть на него здесь. И все же на всякий случай готовился отразить нападение, не желая оказаться застигнутым врасплох в собственном лагере.

К юрте Джелме подбежал по темной траве Чагатай. Его неровная поступь выдавала количество выпитого накануне арака. Когда вокруг юрты зажглись светильники, ослепленный юноша сощурил глаза, но Джелме не проявил ни малейшего снисхождения. Ведь воин всегда должен быть готов вскочить на коня и скакать, и недомогание ханского сына мало интересовало сейчас Джелме.

– Возьмешь сотню, Чагатай, – велел он, не скрывая своего недовольства. – Прочешешь местность вокруг: нет ли кого. Кажется, мы тут не одни.

Наследник хана быстро зашагал назад, на ходу свистом собирая своих командиров. Джелме подзывал подчиненных и быстро отдавал приказы. Дозорные дали ему немного времени, и он не тратил попусту ни минуты. Отряды собирались один за другим, никто не сидел без дела. Мужчины готовили оружие к бою, женщины и дети собирали вещи и грузили их на телеги. Ночь быстро наполнилась лязгом металла и человеческими голосами. Тяжеловооруженная стража проезжала парами по лагерю в поисках врагов или воров.

В центре всего этого круговорота и оживления стоял Джелме. Сигнала тревоги пока никто не подал, но он услышал далекий зов рога еще раз. В мерцающем зареве шипящих светильников на бараньем жире слуги подвели к Джелме его жеребца и поднесли полный колчан.

Когда войско было готово, Джелме выступил в ночь. Рядом с ним скакали первые пять тысяч воинов – чистокровных монголов, закаленных в боях. Никто не любил воевать в темноте, ведь если придется вступить в бой, потерь среди людей и лошадей не миновать. Джелме крепко сжал зубы, впервые за ночь ощутив холод.

Чингис мчался во тьму. Он был сильно пьян и едва держался в седле, крепко упираясь в стремена, чтобы не упасть с лошади. Как того требовал старинный обычай, каждый раз, принимаясь за новый бурдюк арака, он окроплял землю несколькими каплями, которые предназначались духам – хранителям его народа. Еще больше лил хан в пламя праздничного костра, кружась и пританцовывая в клубах сладкого дыма. Несмотря на возлияния, изрядное количество хмельного напитка выливалось Чингису в глотку, и вскоре он потерял счет опорожненным бурдюкам.

Праздник начали справлять два дня назад. Чингис торжественно приветствовал вернувшихся сыновей и военачальников и прилюдно оказал им всяческие почести. И даже вечно печальный и хмурый Джучи повеселел, как только подали большие блюда добытой во время недавней охоты дичи. Хасар и Угэдэй тоже с радостными возгласами накинулись на лучшие куски. За истекшие годы им довелось отведать немало удивительных и необычных блюд, но ни в Корё, ни в Цзинь, где столы ломились от яств, никто не мог принести им хотя бы тарелку кушанья из выкопанной из земли баранины. Это мясо зарыли прошлой зимой и откопали только теперь, специально к возвращению полководцев. На глаза Хасара навернулись слезы, хотя он заявил, что это из-за резкого запаха проквашенного мяса, а вовсе не из-за ностальгии по редкому деликатесу. Конечно, никто ему не поверил, но это не имело значения.

Когда празднество подошло к своей кульминации, повсюду царил шум и пьяный разгул. Самые крепкие воины потащились по чужим юртам в поисках женщин. Женщины племени были в безопасности, но китайские рабыни и русские пленницы стали легкой добычей. Они громко кричали, но их надрывные крики, заглушенные барабанами и гудением рогов, едва ли кто-нибудь слышал.

На сказания не хватило целого дня. Некоторые исполнялись нараспев, как в древние времена, одним певцом как бы двумя голосами. Другие просто читались вслух всем, кто готов был послушать. Когда же первая ночь пиршества подошла к концу и наступил рассвет, возле костров собрались почти все.

Закончился и второй день праздника, но поэты так и не исполнили свои песни о подвигах Арслана, дожидаясь приезда его сына. В ту же ночь Чингис сам наполнил чашу старого кузнеца и сказал:

– Арслан, Чагатай и Джелме всего в дне пути отсюда. Поедешь со мной встречать наших детей?

Тот кивнул и скривил рот в пьяной улыбке.

– Я возьму сказителей, чтобы спели им песни о тебе, старик, – с трудом вымолвил Чингис.

Идея показалась ему грандиозной, и он с радостным чувством кликнул своих полководцев. Субудай и Джучи отправились за лошадьми, а Хасар с Угэдэем, спотыкаясь, поковыляли к хану. Лицо Угэдэя было бледно-зеленым, но Чингис не обратил внимания даже на то, что от сына несло кислым запахом рвоты.

Замечательную серую кобылу хана подвел Хачиун.

– Ты с ума сошел, брат! – задорно кричал он. – Кто устраивает скачки ночью? Кто-нибудь упадет.

Чингис указал в темноту, затем махнул своим товарищам.

– А мы не боимся! – заявил он, и вся компания шумно выразила одобрение. – Со мной моя семья и полководцы. Со мной кузнец Арслан и Субудай Храбрый. Пусть земля боится нас, если мы упадем. Мы разверзнем ее нашими стальными черепами! Готовы?

– Я поеду рядом с тобой, брат, – ответил Хачиун, и оба возглавили небольшую колонну всадников.

Впрочем, колонна росла по мере того, как к ней присоединялись другие. Среди них был и шаман Кокэчу, один из немногих, кто выглядел трезвым. Чингис поискал младшего брата Тэмуге, но тот остался стоять на земле, неодобрительно покачивая круглой головой. «Да и черт с ним! – подумал Чингис. – Бесполезный слизняк никогда не умел ездить в седле».

Хан огляделся, посмотрел на свою семью, проверяя, чтобы у всех были полные бурдюки арака и рисовой водки. Плохо, если выпивка скоро закончится. Двенадцать певцов тоже присоединились к колонне. Их лица пылали от возбуждения и восторга. Один сказитель не устоял и уже принялся читать первые строки своей поэмы, вызвав негодование хана, который едва удержался, чтобы не скинуть того с коня и не отправить назад.

В бледном свете звезд Чингис мог видеть своих сыновей, братьев и полководцев. Он пребывал в хорошем расположении духа и даже посмеялся, представив, какая была бы потеха, если б сейчас на пути у этой своры головорезов вдруг оказался бы какой-нибудь незадачливый вор.

– Даю белую кобылу тому, кто доскачет до лагеря Джелме и моего сына Чагатая раньше меня, – объявил хан и затаил дыхание, дожидаясь, когда предложение пройдет по рядам. Ответом его попутчиков стал азартный оскал на их лицах. – Скакать что есть сил, если у вас есть мужество! – прокричал Чингис, дождавшись ответа, потом вонзил пятки в бока любимой кобылы и стремглав понесся по степи.

Остальные помчались за ним. Все, кто оказался рядом с лошадью, покинули лагерь следом за своим ханом. А было их, наверное, тысячи две. Никто не раздумывал и не колебался, хотя земля была твердой и падение запросто могло стоить жизни.

Скачка на бешеной скорости по черной земле слегка отрезвила Чингиса, в области левого глаза больно стучало, отдавая в висок. Он вспомнил, что где-то поблизости текла река. Мысль опустить голову в ледяную воду манила и не давала покоя.

От веселого настроения не осталось и следа, когда Чингис заметил во мгле движение на фланге. Сердце не успело ударить дважды, а в голове уже пронеслась мысль, что, возможно, он сильно рискует жизнью, не взяв с собой ни знамен, ни барабанов, ни всего прочего, что возвещало бы на всю округу о приближении хана. Затем он снова вонзил пятки в бока лошади и с яростным криком направил животное вперед. Должно быть, это люди Джелме окружали его с обеих сторон. Словно умалишенный, Чингис мчался в самый центр линии нападавших, туда, где рассчитывал встретить своего темника.

Хасар и Хачиун скакали чуть позади, а потом Чингис увидел Джучи. Прижавшись всем телом к седлу, он догонял отца, все время подбадривая криками своего скакуна.

Возглавленная самим ханом рваная колонна всадников неслась в направлении передовой линии войска Джелме. Двое упали, когда их лошади споткнулись о невидимое препятствие. Не в силах остановиться, новые всадники налетали и валились на упавших лошадей и людей. Еще трое вылетели из седел, когда их лошади сломали ноги. Некоторые мужчины вскакивали и смеялись как ни в чем не бывало, тогда как другим больше не суждено было подняться. Но Чингис ничего этого не замечал, столь сосредоточен он был в тот момент на опасности, исходившей от войска Джелме, и так увлечен скачкой наперегонки с дерзким сыном.

Джучи не предупредил Джелме, смолчал и Чингис. Если сын решил поиграть на нервах взволнованных воинов с натянутым луком в руках, то отец, едва раскрыв рот, лишь подавил внезапный хмельной озноб. Чингис мог только скакать.

Джелме не спешил отдавать приказ и вглядывался в темноту. Прежде он распорядился обойти с флангов приближавшуюся колонну всадников, и теперь они неслись прямо в приготовленную для них ловушку. Хотя в свете звезд трудно было что-либо разглядеть и все они слились в однообразную черную массу, Джелме достаточно было только скомандовать – и дождь стрел в тот же миг обрушился бы на врага.

Он колебался. Неужто впереди мчался Чингис? Кто еще мог поступать так безрассудно? Хотя никаких предупреждений от него никто не слышал. Джелме понимал, что не позволит врагу вклиниться в передовую линию отборного войска. Противника сначала следовало обстрелять из луков.

Вместо этого полководец напрягал зрение, крутил головой то вправо, то влево, пытаясь разглядеть живые тени. Мог ли это быть хан? Джелме готов был поклясться, что слышал пение впереди. В той серой массе, что неслась на него, кто-то пел. В темноте лишь одного полководца освещал свет факела – чтобы заметили и разглядели. Джелме поднял руку – и тысячи луков согнулись как один, готовые к выстрелу.

– По моей команде! – прокричал полководец как можно громче.

Ветер холодил пот на его лице, но Джелме это не волновало. Не у кого было спросить, и сейчас никто не подсказал бы ему, что делать. Решение мог принять только он сам. Взглянув последний раз на приближающихся черных всадников, он напряженно улыбнулся и нервно закачал головой. Он не знал, как поступить.

– Не стрелять! – вдруг прокричал он. – Подпустить ближе! Разомкнуть строй!

Сотники и десятники повторили приказ отрядам. Джелме ждал, что произойдет дальше. Либо всадники остановятся, либо будут атаковать. И он позволил серой массе приблизиться на сотню шагов, и всадники очутились глубоко между флангами. Осталось только пятьдесят шагов, но тени по-прежнему следовали за тем, кто вел их на верную гибель.

Лишь теперь он заметил, что некоторые из них сбавили темп, а с флангов послышались голоса узнавших друг друга друзей и родных. Джелме наконец отбросил сомнения и поблагодарил Отца-небо за то, что предчувствие не подвело. Но, обернувшись назад к передовой линии войска, он только раскрыл рот от неожиданности. Плотная масса всадников вклинилась в передний отряд с оглушительным шумом. Кони и люди падали друг на друга, воины Джелме вновь натянули луки и взялись за мечи.

– Свет! Принести свет! – крикнул Джелме, и рабы бросились сквозь ряды воинов, чтобы осветить кучу стонущих тел и ржущих, бьющих копытами коней.

Признав посреди всей этой массы Чингиса, Джелме даже чуть побледнел, боясь, что хан оторвет ему голову. Возможно, ему следовало отступить и освободить им путь? Когда хан открыл глаза и выругался, Джелме с облегчением вздохнул. Изрыгая проклятия, Чингис с трудом присел, и Джелме тут же подал знак двум воинам помочь хану встать. Но тот отклонил их помощь.

– Где ты, Джелме? – позвал Чингис, покачивая головой.

Джелме выдвинулся вперед и нервно сглотнул слюну, заметив кровь на лице хана, когда тот провел рукой по подбородку и отошел в сторону.

– Здесь, повелитель, – ответил Джелме, стараясь глядеть прямо.

Он не смел смотреть на других пострадавших, хотя и узнал сердитый голос Хасара, пытавшегося сбросить с себя чье-то бесчувственное тело.

Чингис повернулся к Джелме и наконец удостоил его вниманием:

– Скажи-ка, командир, кто-нибудь доскакал до твоей передовой линии раньше меня?

– Кажется, никто, повелитель, – немного оторопев, ответил темник.

Удовлетворенный ответом, Чингис устало кивнул на тех, кто остался позади него:

– Ночь едва началась, а у меня уже раскалывается голова.

Чингис ухмыльнулся, и Джелме заметил, что у хана не хватает одного зуба с правой стороны. Чингис сплюнул кровавую слюну на траву и строго взглянул на воина рядом с ним, который едва успел отскочить назад.

– Разводи костры, Джелме. Твой отец где-то здесь. Он приехал со мной, хотя скакал не так быстро, как я. Если Арслан еще жив, мы выпьем за его здоровье рисовой водки и арака. Неси все съестное, что у тебя есть.

– Добро пожаловать в мой лагерь, повелитель, – учтиво ответил Джелме.

Поняв, что все прискакавшие навеселе, он расплылся в улыбке. Даже его отец недоверчиво рассмеялся и, стараясь держаться прямо, оперся на своего храброго сына.

– Почему ты не остался? – процедил Джелме уголком рта.

Арслан пожал плечами и покачал головой, сверкая глазами и вспоминая, как все началось.

– А кто бы остался? Он тянет всех нас за собой.

Десятитысячная армия Джелме продолжила пиршество на лоне природы. Даже малолетних детей и тех разбудили и привели посмотреть на великого хана. Чингис вышагивал по лагерю, считая своим долгом погладить малышей по головке, но был взволнован и не находил себе места. Он слышал, как горнисты протрубили отряду Чагатая сигнал возвращаться, и теперь с нетерпением ждал его прибытия. Хан не винил Джелме за проявленную им бдительность, но очень хотел увидеть сына.

Слуги Джелме принесли гостям вина и холодной еды и развели громадные костры, пустив в дело драгоценный корейский лес. Мокрую траву устелили толстыми войлочными покрывалами и одеялами. Чингис, скрестив ноги, занял почетное место и усадил справа от себя старого Арслана. Хачиун, Хасар и Субудай тоже присоединились к ним и присели к костру, передавая друг другу мехи рисовой водки. Джучи занял место справа от Хасара, так, чтобы Угэдэй был следующим. Никто из старших как будто не обратил на это внимания, хотя Джучи показалось, что Хачиун видит все. Шаман Кокэчу возблагодарил Отца-небо за успехи Джелме и те богатства, которые он привез из походов. Шаман шел по кругу, громко взывая к духам и расплескивая капли арака. Капли тут же подхватывал ветер, и Джучи почувствовал, как одна капелька вдруг упала ему на лицо и скатилась по подбородку.

Когда Кокэчу присел к огню, в дело вступили музыканты. Под ритмичный бой барабанов и удары бубна сказители затянули протяжные песни. В зареве костров мужчины и женщины пели, рассказывали предания и танцевали до седьмого пота. И все, кто пришел с Джелме, были счастливы почтить великого хана.

У костра было жарко, и Джучи чувствовал на своем лице этот жар, идущий из самого сердца красно-желтого пекла. Джучи смотрел на полководцев отца, и на мгновение их с Хачиуном взгляды пересеклись. Юноша отвел глаза, но знал, что дядя с интересом следит за ним. Хотя их взгляды встретились лишь на миг, они сказали друг другу о многом. Ведь глаза, как известно, зеркало души.

Чагатай прибыл под аккомпанемент ликующих криков воинов своего джагуна. Джелме был доволен, что хорошая встряска в седле и степной ветер вывели его воспитанника из хмельного ступора. Второй сын Чингиса лихо спрыгнул на землю со своего скакуна. Юноша казался таким сильным, таким полным жизни. Чингис поднялся, чтобы поприветствовать его, и, когда отец взял сына за руку и похлопал его по спине, воины одобрительно зашумели.

– Ты вырос таким большим, мой мальчик, – сказал Чингис.

От пьянки его глаза остекленели, лицо опухло. Чагатай низко поклонился отцу, явив образец послушного сына.

Пожимая руки товарищам отца и похлопывая их по спине, Чагатай проявлял сдержанность и не давал волю чувствам. К нарастающему неудовольствию Джучи, его брат неплохо держался: шагал выпрямив спину и улыбался, сверкая белыми зубами. Гладкая кожа пятнадцатилетнего юноши еще не была изуродована ни многочисленными шрамами, ни болезнью. Чингис глядел на сына с нескрываемой гордостью. Видя, с каким восторгом отец усадил Чагатая возле себя, Джучи благодарил Отца-небо за то, что мог спрятать свой гнев за языками высокого пламени костра. Чагатай поприветствовал Джучи только коротким, холодным взглядом. Несмотря на три года разлуки, он даже не потрудился найти для старшего брата хотя бы несколько теплых слов. Внешне Джучи оставался спокоен, но одному небу было известно, какая лютая злоба пробудилась в нем от этого взгляда. И на миг ему вдруг захотелось просто встать, растолкать этих напившихся дурней да повалить одним ударом Чагатая на землю. Джучи представил себе этот удар и ощутил, как мышцы плеч налились силой и заиграли. Но Субудай научил его терпению. Когда Чингис наполнял чашу Чагатая, Джучи смеялся вместе со всеми, мечтая при этом о братоубийстве.

Глава 5

К рассвету поэт Субудая дошел лишь до середины сказания о битве в Барсучьей Пасти, где Арслан разгромил бесчисленное войско цзиньцев. Под взглядами Чингиса и его полководцев поэт повествовал о подвигах Арслана правдивее, чем обычно. Тогда, на горном перевале на пути к Яньцзину, все сражались геройски. И все вспоминали теперь те жестокие дни с гордостью и волнением в крови, смешанной пополам с вином. Никто, кроме этих отважных героев, не смог бы понять, что значит стоять плечом к плечу против армии императора и видеть ее унижение. Битва при Барсучьей Пасти стала для них мостиком в новый мир – мир могущества и опасностей. Они двинулись на восток, и Яньцзин пал.

Первые лучи солнца обагрили силуэты нескольких тысяч всадников, с женщинами и детьми в седле, покинувших длинным потоком ханский лагерь на Орхоне, чтобы послушать предания об Арслане. И когда взошло солнце, поэмы и сказания слышались отовсюду, шаманы и поэты до хрипоты повторяли их вновь и вновь.

Чингис и не подозревал, сколько народу соберется послушать о подвигах минувших дней, но люди все приходили и приходили. Даже те, кто не переставал пить хмельное и набивать рот жирной бараниной и козлятиной, были без остатка поглощены действом. Услышав снова историю о том, как Арслан спас когда-то Чингиса, вызволив его из волчьей ямы, хан припомнил имена тех, о ком не вспоминал уже много лет. Арслан первым принес ему клятву верности, обещав коней, юрты, соль и свою жизнь в ту пору, когда у Чингиса не было никого, кроме несчастной матери, голодной сестры да непослушных братьев. Поступок Арслана стал небывалым актом доверия, и Чингис, расчувствовавшись, вспоминал великие перемены, участником и очевидцем которых был этот старик. И все, кто слышал теперь правдивую повесть о жизни героя, никогда не забудут, что значил для них этот человек и дела его рук.

Наконец сказители замолчали, чтобы передохнуть и к вечеру вновь восстановить голос. К тому времени уже стало ясно, что к ночи здесь соберется весь монгольский народ.

Чингис не планировал чествовать своего первого полководца в этом пустынном месте. Река текла далеко отсюда, почва была сухой и каменистой, и травы для коней не хватало. Но именно отсутствие постоянных поселений и давало повод для утешения. В конце концов, его народу не следовало привыкать к роскоши и удобствам, подумалось хану, когда он мочился на голую землю. Суровые условия делали их сильнее тех, кто жил в городах.

Внезапно размышления хана прервались веселыми и удивленными возгласами. Поблизости, точно гудящий рой пчел, собралась шумная ватага воинов. Приглядевшись, Чингис заметил там Чагатая. Тот влез на телегу, чтобы быть в центре внимания. Потом раздался громкий, душераздирающий рев, от которого бежал мороз по коже, и толпа зевак замерла. Насупив брови, Чингис взялся за рукоять меча и зашагал сквозь толпу. Заметив хана, собравшиеся расступались перед ним, опасаясь лишиться руки или головы.

Монгольские полководцы столпились вокруг железной клетки на телеге, но Чингиса не интересовали ни полководцы, ни Чагатай, который стоял с гордым видом владельца клетки. В тот момент его интересовал только зверь за железными прутьями – кошка небывалых размеров. Чингис лишь изумленно покачивал головой, прищуривая один глаз из-за боли, что причиняли выбитый зуб и похмелье. Чтобы заглушить эту боль, хан распорядился взмахом руки подать арака и промочил горло. Но и после этого он не мог оторвать глаз от зверя, что расхаживал взад и вперед по клетке, злобно рыча и выставляя напоказ кривые белые клыки. О полосатом оранжево-черном тигре хан слышал и раньше, но видел его впервые. Огромные челюсти зверя, глухие удары хвоста завораживали, побуждая сердце усиленно биться. В его желтых глазах виделся грозный вызов, внушающий благоговейный трепет.

– Ну чем не подарок для хана? – спросил Чагатай.

Достаточно было одного короткого взгляда Чингиса, чтобы самоуверенность Чагатая убавилась наполовину. Толпа замерла в ожидании реакции хана. Джелме явно почувствовал себя неловко, и Чингис кивнул ему с пониманием:

– В жизни не видал подобного зверя, Джелме. Как тебе удалось его изловить?

– Это дар правителя Корё тебе, повелитель. Его поймали еще детенышем, но приручить так и не смогли. Мне говорили, что он способен догнать человека, даже если тот будет на лошади, а потом убить и лошадь, и всадника.

Чингис приблизился к самой клетке и заглянул тигру в глаза. Их взгляды встретились, и зверь совершенно внезапно рванулся вперед, расшатав клетку своим огромным весом. Слишком пьяный, чтобы успеть отскочить, Чингис почувствовал, как лапа тигра коснулась его предплечья, причинив острую боль. Едва сознавая, что произошло, Чингис взглянул на кровоточащую рану на руке. Одного прикосновения когтя хватило, чтобы сделать глубокий порез.

– Ну и скорость… – удивился он. – Не каждая змея атакует так стремительно. И это при таких размерах! Готов поверить, что он и впрямь может убить и лошадь, и человека. Эти челюсти легко проломят башку.

Чингис не совсем твердо стоял на ногах, покачиваясь из стороны в сторону, но никто не посмел заговорить о ране, боясь пристыдить хана.

– В Корё есть такие воины, которые занимаются ловлей тигров, – сказал Чагатай уже менее уверенно, – но они действуют группами и пользуются луками, копьями и сетями.

Пока он говорил, его взгляд случайно упал на Джучи, и Чагатай задумался. Как и отец, Джучи был очарован зверем и стоял у самой клетки.

– Осторожней, Джучи! – громко предупредил его Чагатай. – Он и тебя может подрать.

Джучи сердито насупил брови. Он хотел возразить, но передумал, не желая хвастаться быстротой реакции в присутствии истекавшего кровью отца.

– А ты охотился в Корё на тигров? – вместо этого спросил Джучи.

– В столице Корё тигров нет, – пожал плечами Чагатай и замолчал. Под буравящим взглядом Джучи говорить было трудно. – Я поохотился бы, если б увидел там хоть одного.

– Вряд ли, – ответил Джучи, хмуря брови. – Что-то я сомневаюсь, чтобы Джелме стал рисковать жизнью мальчишки. Вон чудище какое.

В толпе раздался смешок, и лицо Чагатая налилось злостью. Всего несколько мгновений назад он владел толпой, но отец, а потом брат отняли у него эту власть. Теперь надо было защитить оскорбленное достоинство. В пятнадцать лет юноша, естественно, вел себя агрессивно и готов был накинуться на любого, кто бросал ему вызов.

– Джучи, думаешь, что ты сможешь сразиться с тигром? Я много дал бы, чтобы посмотреть на это.

Джелме едва успел раскрыть рот, чтобы прекратить спор, но Джучи было уже не остановить.

– Твои условия, брат, – сказал он. – Я преподам твоей кошке урок вежливости. Как-никак киска ранила моего отца.

– Это пьяная глупость, – вставил слово Джелме.

– Отчего же, пускай попробует, – быстро ответил Чагатай. – Ставлю сто повозок из моей доли корейской дани. Слоновая кость, металл, золото, дерево. – Юноша махнул рукой, словно все это сущий пустяк. – Если прикончишь тигра, все это добро – твое.

– Ты встанешь передо мной на колени на глазах у всего народа, – выставил свое условие Джучи.

Ярость переполняла его, доводя до безрассудства. Глаза пылали злобой, но Чагатай только глумливо хихикнул в ответ:

– Для этого тебе придется сделать больше, чем убить тигра, братишка. Для этого тебе придется стать ханом. А может, и этого будет недостаточно.

Джучи схватился за рукоять меча и обнажил бы клинок, если бы Джелме не взял юношу за запястье:

– Вы что, собираетесь драться, как дети, на глазах у людей? Да еще во время праздника в честь моего отца? Этот тигр – дар правителя Корё хану. И только он может решать, что с ним делать.

Глаза Джелме горели от гнева, и Чагатай потупил взор, тотчас присмирев. За годы обучения он терпел суровые наказания и не раз выслушивал строгие нотации полководца. Привычка подчиняться была им хорошо усвоена.

Выслушав перепалку сыновей, Чингис наконец заговорил:

– Я принимаю этот дар.

Желтые глаза хана, казалось, были точно того же цвета, что и глаза рычащей за их спинами громадной кошки. Братья склонили головы, пока отец не дал волю рукам. Когда хан был пьян, то легко мог ударить за один только взгляд.

– Тяжеловооруженные воины могут встать в круг, – подумав, продолжил Чингис, – пусть держат мечи и копья острием внутрь круга. И тогда пусть кто-нибудь сразится со зверем, если захочет.

– Тигры – самые опасные животные из всех, что я видел, – проговорил Джелме, и в его голосе слышалось напряжение. – Вокруг женщины и дети… – Он запнулся, встав перед выбором между необходимостью повиноваться и возможностью пресечь безрассудство, которое, как казалось, замыслил Чингис.

– Тогда отправь детей и женщин назад, командир, – ответил Чингис, пожимая плечами.

Воспитание Джелме не позволяло ему вступить в пререкания, и он смирился перед неизбежностью. Чагатай тоже не осмелился поднять на него глаза.

– Слушаюсь, мой господин. Мои люди огородят круг прочными досками, связав их, а доски можно подпереть катапультами.

Чингис кивнул, не вникая в детали решения поставленной задачи, и повернулся к Джучи. Доведенный своей несдержанностью и гордыней до отчаяния, тот стоял недвижим. Даже Чагатай, похоже, был сильно напуган и теперь имел вид провинившегося ребенка. Решения принимал Чингис, остальные – их выполняли.

– Убьешь этого зверя – и тогда твой брат, возможно, преклонит перед тобой колени, – спокойно произнес Чингис. – Люди будут смотреть на тебя, мальчик. Может быть, они увидят в тебе хана?

– Или труп, или и то и другое, – ответил Джучи без колебаний.

Он не мог отступить, зная, что отец и Чагатай ждут от него проявления слабости. Джучи поднял глаза на тигра и понял, что большая кошка выйдет победительницей из этой схватки, только его это почему-то мало заботило. В семнадцать лет он мог не задумываясь поставить на кон даже собственную жизнь. Глубоко вдохнув, он пожал плечами.

– Я готов, – ответил Джучи.

– Тогда сделайте круг и отвезите клетку внутрь, – распорядился Чингис.

Джелме отправил своих людей за досками и веревками, а Джучи знаком подозвал Чагатая. Не придя еще в себя окончательно, младший брат все же легко соскочил на землю. От прыжка телега с клеткой качнулась, и в тот же миг раздалось рычание, от которого по коже побежали мурашки.

– Для схватки с тигром мне понадобится хороший меч, – сказал Джучи брату. – Твой меч.

Силясь скрыть свой триумф, Чагатай сощурил глаза. Джучи не сможет устоять против тигра. Чагатаю было известно, что корейцы ходят на тигра не менее чем ввосьмером, и то это были специально обученные ловцы. Он смотрел сейчас в глаза мертвецу и с трудом верил такой удаче. Поддавшись внезапному порыву, Чагатай снял с ремня меч, что подарил ему отец три года назад, и протянул брату. Чагатаю было жаль клинка, но сердце его ликовало.

– Меч снова станет моим, когда эта зверюга отгрызет тебе башку, – произнес Чагатай тихо-тихо, чтобы больше никто не услышал.

– Посмотрим, – ответил Джучи.

Не удержавшись, он снова взглянул на животное в клетке. Заметив направление его взгляда, Чагатай рассмеялся.

– Джучи, я тебя обманул. Никогда не признаю ханом внебрачного полукровку, – заявил Чагатай и ушел, чувствуя на спине полный ненависти взгляд старшего брата.

На закате место для поединка было готово. Под бдительным взором Джелме на траве установили мощные буковые и дубовые доски, крепко связанные веревками, и подперли их со всех сторон платформами катапульт. Получившаяся таким образом арена составляла сорок шагов в поперечнике, но не имела ни входа, ни выхода. Джучи должен был перелезть через ограду и открыть клетку самостоятельно.

По приказу Джелме по всему периметру круга зажгли масляные светильники, и собравшийся люд облепил со всех сторон ограждение, подойдя к нему как можно ближе. Поначалу казалось, что увидеть схватку со зверем смогут лишь те, кто влезет на ограждение, но Чингису хотелось, чтобы зрелище видели все, поэтому Джелме придвинул телеги и установил на них сосновые лестницы, прочно скрепив их наподобие пирамид. Словно муравьи, люди лезли на эти башни, и время от времени какой-нибудь пьяный увалень падал с них на головы тех, кто стоял внизу такой плотной массой, что земля скрылась из виду.

Лучшие места у арены заняли Чингис и его полководцы. К исходу третьего дня празднований они были сильно пьяны, и паче всех, почти до беспамятства, напился сам хан. Весь день прошел в чествовании Арслана, монголы много пили за его здоровье и желали старому воину долгих лет. И все же молва о поединке ханского сына с невиданным зверем давно разнеслась по их стану, и все были возбуждены близостью смерти. С последней повозкой из улуса на Орхоне прибыл Тэмуге. Он и принял бо́льшую часть ставок, сделанных воинами на продолжительность поединка. Ставить на Джучи никто не решился. Никто не верил, что он победит в этой схватке с полосатым чудовищем, которое хлещет хвостом и пожирает одним только взглядом.

Когда опустилась ночь, единственным светлым пятном на черной равнине была эта арена, точно золотое око, окруженное всем монгольским народом. Без лишних распоряжений мальчики-барабанщики начали отбивать военные ритмы. С обеда Джучи отдыхал в юрте Джелме, и теперь народ с нетерпением ждал появления ханского сына.

Джучи с мечом отца на коленях сидел на низкой постели, а Джелме стоял перед ним. Джучи был одет в тяжелые доспехи, подаренные ему Субудаем. Железная чешуя толщиной в палец, нашитая поверх туники из толстой ткани, закрывала тело юноши от шеи до самых колен. Юрту наполнял кисловатый запах пота.

– Они зовут тебя, – сказал Джелме.

– Слышу, – натянуто повторил Джучи.

– К сожалению, ты должен идти, – ответил Джелме. Он хотел было положить руку на плечо юноши, но не сумел. Рука поднялась и опустилась. Полководец вздохнул. – Могу лишь сказать, что вся эта затея – полное безрассудство и глупость. Если бы я знал, что из этого выйдет, то еще в Корё отпустил бы кошку в лес.

– Все решено, – промычал Джучи. Он поднял глаза на Джелме и горько усмехнулся. – Сейчас мне нужно встать и прикончить зверя, кажется, так?

Джелме сдержанно улыбнулся. Шум снаружи сделался громче, и уже было слышно, как люди все снова и снова повторяют имя Джучи. Это был момент его славы, но Джелме понимал, что мальчик не доживет до утра. Пока строили ограждение, клетку спустили на землю, и полководец внимательно рассмотрел ее обитателя и оценил мощь его мускулов. Животное, которое гораздо быстрее и вчетверо тяжелее человека, невозможно остановить. Джелме оставил свои мысли при себе, а Джучи тем временем поднялся и размял плечи. Первенец хана унаследовал молниеносную реакцию отца, но этого было мало. Военачальнику не позволено истолковывать приказы хана по-своему, но хорошо усвоенная привычка повиноваться теперь тяготила Джелме как никогда. Он доставил тигра своему господину, но не мог просто взять и отправить мальчишку на смерть. По лицу юноши скатилась крупная градина пота, и Джелме снова заговорил. Только на этот раз его голос звучал чуть громче шепота.

– Я возьму хороший лук и поднимусь на стену. Если упадешь, постарайся продержаться, и я убью его.

В глазах юноши мелькнул проблеск надежды. Но Джелме припомнил единственный случай, когда ему довелось побывать на охоте на тигра. Это было в Корё. В тот раз тигр, даже пораженный стрелой в самое сердце, сумел достать и выпотрошить опытного ловца.

– Ты не должен показывать страх, – тихо сказал Джелме. – Если тебе суждено сегодня расстаться с жизнью, умри достойно. В честь твоего отца.

Джучи ответил ему яростным взглядом.

– Если от меня зависит его честь, значит он слабее, чем я представлял, – отрезал Джучи.

– Все люди смертны, – спокойно продолжал Джелме, игнорируя дерзость. – Не важно, когда это случится: сегодня, в будущем году или лет через сорок, когда ты будешь дряхлым, беззубым старцем. Следует думать только о том, как ты встретишь свою смерть.

На миг лицо Джучи скривилось в улыбке.

– Ты меня не ободрил, командир. Пожалуй, я бы не отказался от этих сорока лет.

Джелме пожал плечами, ему нравилось, что Джучи держится так храбро.

– Тогда скажу тебе только одно. Иди и убей тигра. И твой брат встанет перед тобой на колени в присутствии всего народа. Твое имя будет известно всем, а когда ты наденешь шкуру убитого зверя, люди будут смотреть на тебя с восхищением и трепетом. Так лучше?

– Да, – ответил Джучи. – Если я погибну, не промахнись, командир. Я не хочу, чтобы он меня сожрал.

Сделав глубокий вдох, он на мгновение показал зубы и сквозь низкий дверной проем вышел в ночную мглу. Увидев его, народ закричал, и гул голосов наполнил равнины, заглушив рев заждавшегося зверя.

Толпа расходилась перед ним, уступая дорогу, но Джучи не видел ни пожирающих его взглядов, ни возбужденных лиц. Он медленно шел, приближаясь к ограждению арены. Масляные светильники потрескивали и шипели, и в их мерцающем свете юноша ловко вскочил на ограду и спрыгнул на траву за ней. Тигр наблюдал за пришедшим пристальным, ужасающим взглядом, и Джучи не хотелось открывать клетку. Подняв глаза, он посмотрел на лица своего народа. Его мать была единственной женщиной, которую он узнал среди этих людей, но глядеть на нее он не мог. Боялся, что это лишит его мужества. И он тут же отвел глаза, заметив лишь, как Бортэ вскинула руки и ухватилась за край доски, как будто хотела протянуть их своему первенцу.

Лицо отца было неподвижным, взор – мутным, но дядя Джучи, Хачиун, кивнул ему, как только их взгляды встретились. Субудай сидел с холодным, бесстрастным видом, однако Джучи знал, что под маской равнодушия скрывается боль. Осуществлению планов хана полководец не мог помешать, но Джучи был уверен, что представление не доставит тому удовольствия. Инстинктивно Джучи кивнул Субудаю, и тот ответил ему тем же. Тигр, доведенный гулом толпы до бешенства, злобно рычал, раскрывал огромную пасть и пытался грызть прутья клетки. Джучи заметил, что перед ним молодой самец, сильный и неопытный. Юноша почувствовал дрожь в руках и знакомую сухость во рту, как перед битвой. Мочевой пузырь уже напомнил о себе, и Джучи взялся за рукоять отцовского меча, сделанную в виде головы волка. Клинок был превосходный, и Джучи давно хотел иметь такой. Юноша не знал своего деда Есугэя и только надеялся, что дух его предка придаст ему сил. Джучи выпрямился во весь рост. Новый глубокий вдох успокоил его.

Чагатай внимательно следил за происходящим; глаза блестели, отражая огонь светильников. Джучи ненадолго задержал на нем взгляд, выразив брату презрение, потом повернулся к клетке.

Толпа загудела еще сильнее, когда он приблизился к самым прутьям и протянул руку, чтобы открыть запиравшую дверцу скобу. Тигр как будто понял его намерение и застыл в ожидании. Их взгляды встретились, и Джучи тихо поприветствовал зверя.

– Ты сильный и быстрый, – сказал он чуть слышно. – Я тоже. Если я убью тебя, то буду гордо носить твою шкуру до конца своих дней.

Джучи поднял скобу, толкнул дверцу и быстро отпрянул назад. Толпа притихла, следя за тем, как полосатая масса просочилась наружу, словно пролитое масло из опрокинутого кувшина.

Джучи отошел назад на шесть широких шагов и замер, выставив вперед клинок, готовый к удару. Сердце юноши глухо билось в груди, ноги отяжелели. Самому себе он казался таким неуклюжим в сравнении с этим зверем, которого пришел убить.

Поначалу тигр не проявлял к нему интереса. Зверь шел вдоль ограды, ища выход. От раздражения хвост животного извивался, толпа зрителей вновь зашумела. Тигр поднялся на задние лапы и, растянувшись во всю длину, обрушился на деревянную стену. Когти оставили на твердом дереве глубокие борозды. В клетке сила и грация зверя были не так заметны. Но на воле его мощь казалась смертоносной.

Нервно глотая слюну, Джучи ждал нападения хищника. Юноша не терял бдительности. Их взгляды снова встретились, и потом взор тигра замер, животное прижалось к земле, приподняв голову. Зверь хлестнул хвостом по траве, и толпа снова притихла.

Джучи открыл свою душу Отцу-небу. Юноша был уверен, что человек не способен противостоять такому чудовищу. Дрожь в руках вдруг исчезла. Джучи ждал.

Тигр начал атаку. Она была подобна внезапному взрыву, и Джучи едва успел что-то предпринять. В трех шагах от него четкие очертания кошки слились в неясную массу, летящую на него как ураган.

Юноша не воспользовался мечом. Даже не попытался. Он отскочил в сторону, но зверь оказался быстрее, зацепив его плечо. От столкновения Джучи покатился в траву, не надеясь уже подняться. Краем глаза он заметил, как тигр опустился на землю, затем головокружительно быстро развернулся и в считаные мгновения очутился прямо над ним. Пасть, в которую легко поместилась бы его голова, сдавила левое предплечье Джучи с такой силой, что от боли и неожиданности он издал громкий крик. Переворачиваясь на спину, юноша правой рукой вонзил меч в оранжево-черную грудь противника, и оба покатились по земле. Толпа гулко ревела, неистово подбадривая смельчака внизу на арене.

Джучи чувствовал, как громадная кошка пыталась ударами задних лап разорвать его тело. Доспехи пока защищали его живот, хотя железные пластины одна за другой летели в воздух, срываемые длинными когтями величиной с человеческий палец. Животное не прекращало драть свою жертву, крепко сдавливая левую руку Джучи мощными клыками, и он уже слышал, как хрустят его кости. Он чувствовал горячее дыхание зверя, но снова и снова вонзал в него меч. Страх перед смертью словно придал Джучи энергии, сделав его сильнее, чем прежде. Придавленный тигром, Джучи не мог подняться, и, когда тигр отпустил его плечо, чтобы укусить еще раз, юноша, невзирая на боль, глубоко впихнул защищенную доспехами руку в жуткую пасть.

Давясь и захлебываясь слюной, хищник замотал головой, чтобы высвободить клыки. Не выдерживая напряжения, сухожилия руки рвались, тело Джучи повисло в зубах большой кошки, и слезы от нестерпимой боли навернулись на глаза. Он едва не лишился сознания, но что-то подсказывало ему, что зверь еще жив, и юноша снова и снова вонзал стальной клинок в густую шерсть, пока оставались силы. Когти хищника изодрали доспехи Джучи в лохмотья, и юноша ощутил новый приступ ужасной боли в ногах. Он выронил меч, но сумел вынуть нож и вонзить его в лохматую шею врага в тот самый миг, когда зверь выпустил руку.

Зловонная кровь фонтаном била Джучи в лицо, и он закричал. Черная пелена заволокла глаза, а вдали гудела толпа, хотя ее шум теперь звучал для него не громче шелеста листьев. Джучи казалось, что смерть уже мчится на крыльях ветра, но он снова и снова бил зверя ножом.

И вдруг хищник ослаб и упал, придавив своим весом Джучи к земле. Юноша чувствовал только боль, не зная, что Субудай и Джелме уже спрыгнули на арену и бежали к нему, держа в руках готовые к стрельбе луки. Джучи слышал голос отца, но прерывистое дыхание тигра над его лицом мешало разобрать слова. Зверь еще был жив, но лежал недвижим. Воздух вокруг наполняло его неровное дыхание, но даже теперь Джучи не прекращал наносить смертельные удары ножом.

Держа лук наготове, Джелме прикрывал юношу от возможной атаки недобитого зверя, пока Субудай ногами пытался столкнуть тушу тигра с обессилевшего воина. Громадная голова свесилась набок, но грудь еще вздымалась, а желтые глаза хищника горели ненавистью и злобой. Густая кровь сочилась из горла, заливая белый мех на груди. Затем животное на глазах застывшей толпы попыталось в последний раз приподняться, но снова рухнуло вниз, испустив дух уже навсегда.

Субудай склонился к Джучи, отбив ногой его правую руку, когда тот машинально едва не ударил полководца ножом. Левая рука юноши безвольно болталась, глубокие раны на ногах сильно кровоточили. Все его тело было залито кровью, словно его закутали в темно-алое покрывало. Забрав нож, Субудай протер большими пальцами глаза Джучи, дав им снова увидеть свет. Юноша по-прежнему находился в состоянии шока и едва ли осознавал, что все еще жив.

– Можешь подняться? Слышишь меня? – кричал ему Субудай.

Джучи обнял полководца правой рукой, оставив кровавый след на его доспехах. Взяв Джучи за левое запястье, Субудай помог ему встать. Однако юноша был слишком слаб, чтобы держаться на ногах самостоятельно, и беспомощно висел на руках полководца, пока не подоспел Джелме. Бросив лук, он подставил плечо под другую руку Джучи. Поддерживая его с обеих сторон, Субудай и Джелме развернули ханского сына лицом к его отцу.

– Он жив, повелитель! – победно воскликнул Субудай.

Как Джелме и предполагал, лица зрителей переполнял благоговейный трепет перед героем. Лишь Чагатай тщетно старался спрятать гневное недовольство под личиной спокойствия. Заметив желчный вид своего воспитанника, Джелме крепко сжал зубы. За свое мужество Джучи заслужил огромного уважения, и, обменявшись несколькими словами с Субудаем, Джелме оставил юношу на его попечение, а сам отошел, чтобы поднять упавший в траву меч Джучи.

– Твой сын, повелитель, кажется, заслужил этот клинок, – сказал он, поднимая меч так, чтобы все видели его рукоять с наконечником в виде головы волка.

И воины выразили свое одобрение гулкими ударами по деревянному ограждению арены. Но Чингис смотрел на них пустыми глазами, лицо не выражало эмоций, походя на железную маску.

Джелме ждал ответа. Ханский сын медленно истекал кровью. Но мысли хана лишь бешено кружились в его голове, гордость и тщеславие смешались в них с жаждой крови и ненавистью. То, что сын выживет в этой схватке, хан ожидал меньше всего, и такой поворот событий не входил в его планы. Головная боль снова вернулась, во рту появился кисловатый привкус. Чингис долго смотрел вниз на арену, потом наконец кивнул, и Джелме склонил голову в знак покорности его воле.

Вкладывая меч в бесчувственные пальцы Джучи, Джелме прошептал ему на ухо:

– Они будут помнить эту победу, мой мальчик.

Но тот, казалось, ничего не услышал, и Джелме подумал, что Джучи без сознания.

– Его раны еще очень опасны. Он может умереть, – сказал Субудай Джелме.

Но тот лишь пожал плечами:

– Все в руках Отца-неба. Самое главное, что он выстоял в схватке со зверем. Этого никто не забудет.

Говоря эти слова, Джелме еще раз поднял глаза на Чагатая. Не найдя его на прежнем месте, полководец вздохнул. Он снова подхватил обессиленное тело Джучи, и толпа вновь взревела. Чингис бросил несколько слов в темноту, и те, кто стоял рядом, быстро засуетились, столпившись вокруг одной точки, не видимой снизу. Потом хан поднял руку, подав Джелме и Субудаю знак оставаться на месте.

Вскоре возле хана вновь возник Чагатай. Сильные руки воинов подталкивали его сзади, побуждая идти вперед. И он шел, подчинившись их воле. Условия поединка слышали все, и Чингис тоже как будто не мог позволить сыну незаметно раствориться во мраке. Хан не смотрел на него, но Чагатай слышал приказ и против собственной воли влез на деревянную ограду арены. Джелме и Субудай молча наблюдали за тем, как Чагатай спрыгнул вниз и медленно приблизился к ним. Будь он взрослее, он низко поклонился бы брату, перед всеми выказав уважение и заслужив своим великодушием всеобщий почет. Но младшему брату Джучи недоставало опыта, чтобы обратить ситуацию в свою пользу. Стоя перед братом, который уже был без сознания, он только дрожал от волнения, ненависти и унижения.

Чагатай еще раз взглянул на отца, но помилования не получил. Юноша быстро опустился на одно колено, вызвав новый взрыв всеобщего шума и крика, затем медленно встал и с оскорбленным видом зашагал назад к деревянной ограде. Кто-то протянул ему руку, чтобы помочь забраться наверх, и юноша быстро исчез за стеной.

Джелме утомленно покачал головой.

– Кажется, ты воспитывал лучшего из двоих, дружище, – тихо сказал он Субудаю.

– Надеюсь, его отец знает об этом, – ответил тот.

Мужчины обменялись понимающими взглядами, потом велели своим людям спуститься на арену и заняться свежеванием тигра. Мясо съедят воины, и оставалось надеяться, что все желающие получат хотя бы по маленькому кусочку. Ведь охотников до ловкости и силы такого зверя найдется немало. Подумав об этом, Джелме снова вспомнил о Чагатае. Узнает ли и он вкус тигриного мяса или лишь до дна изопьет чашу своего гнева?

Глава 6

Чингис навестил Джучи лишь два дня спустя. После ночной оргии, что последовала за поединком с тигром, почти все обитатели лагеря долго и крепко спали. Чингис и сам провел целые сутки в юрте, выходя на улицу только затем, чтобы освободить желудок, пострадавший от беспробудной трехдневной пьянки. Еще один день ушел на переезд обратно на берега Орхона. Лагерь Джелме хорошо подходил для празднований в честь Арслана, но стадам и лошадям требовались вода и тучные пастбища. Во время переезда Чингис протрезвел с привычной быстротой, хотя желудок напомнил о себе снова, когда хан стоял возле юрты шамана Кокэчу. Мысль о том, что когда-то было достаточно и одной ночи, чтобы избавиться от последствий таких возлияний, вгоняла хана в уныние.

Открыв дверь юрты, Чингис увидел тихую сцену, напомнившую ему о смерти отца. Проглотив едкую от кислоты слюну, хан нырнул внутрь и сурово уставился на перемотанное холщовыми тряпками тело, лежащее в полумраке. Кокэчу был занят делом. Он старательно протирал тело Джучи водой и не видел, кто вошел. С ворчанием обернувшись, шаман понял, что перед ним стоит хан, поднялся и поклонился.

После нещадно палящего солнца тень дарила приятное облегчение, и Чингис немного вздохнул от надоедливой суеты лагеря.

– Он приходил в сознание? – поинтересовался хан.

Кокэчу величественно покачал головой:

– Только ненадолго, господин. Из-за ран в его теле горячка. Мальчик просыпается иногда, стонет и снова впадает в забытье.

Влекомый воспоминаниями, Чингис подошел ближе. Возле юноши лежал меч – тот самый клинок, который достался ему в честном бою и который когда-то унаследовал его отец. В своих ножнах меч хранил много воспоминаний, и Чингис снова как будто почувствовал в воздухе запах гнили. Память о том, как он пришел к умирающему отцу, чье тело медленно пожирал яд, причиняла боль. Стоя над распластанной на постели фигурой сына, хан тяжело вздохнул. Кокэчу внимательно следил за ним, и Чингис предпочел ответить ему таким же пристальным взглядом, вместо того чтобы спокойно смотреть на сына.

– Он будет жить, шаман? Мне уже сотню раз задавали этот вопрос.

Кокэчу снова взглянул на неподвижно лежащее тело. Грудь ровно вздымалась и опускалась, но шаман молчал. Движением руки он показал на обмотанные повязками ноги и левую руку с наложенной шиной:

– Ты сам видишь его раны, господин. Зверь сломал ему обе кости руки и еще три ребра. Мальчик вывихнул палец на правой руке, но это не самое страшное. Глубокие раны нарывали и истекают гноем. – Шаман покачал головой. – Бывало, люди выживали и с более опасными ранениями.

– Ты запечатал раны? – спросил Чингис.

Кокэчу ответил не сразу, но потом заговорил очень быстро. После падения Яньцзина к шаману попали книги по медицине и магии, которые были намного ценнее золота и нефрита. Он не ожидал, что его новый метод лечения будет подвергнут сомнению, поэтому голос шамана лишился привычной уверенности.

– У меня есть китайские книги, господин. Просто поразительно, как много им известно о человеческом теле. Перед тем как зашить рану, они льют в нее кипящее вино. Я сделал то же самое и поставил припарки, чтобы сбить жар.

– Значит, ты запечатал их не по обычаю нашего народа, – ответил Чингис безразлично. – Скажи, чтобы принесли жаровню, и прижги раны как следует. Это должно помочь.

Кокэчу хорошо знал, что продолжать спор бессмысленно и небезопасно.

– Твоя воля, мой господин, – согласился шаман.

По распоряжению хана Кокэчу, конечно, прижжет раны Джучи каленым железом, хотя теперь колдун твердо верил, что это грубый обычай варваров, практика, недостойная такого ученого человека, каким он считал себя. Шаман скрыл свое недовольство, и Чингис как будто был удовлетворен. Кокэчу заметил, что хан намерен уйти, и заговорил вновь, все еще надеясь понять человека, который повел за собой целый народ:

– Боль будет сильной, господин. Если мальчик придет в сознание, должен ли я что-нибудь передать ему от тебя?

Чингис взглянул на шамана пустыми глазами и вышел, не сказав больше ни слова.

Военачальники собрались в юрте хана. Она была в полтора раза выше и в два раза шире других. Хасар и Хачиун пришли вместе с Тэмуге, хотя тот отвечал только за порядок в улусе и не принимал участия в военных походах. Джелме, Субудай и Чагатай расположились на низких кушетках, расставленных для совета вкруг. Ханская юрта была почти пустой и походила, скорее, на юрту бедного пастуха, однако простая обстановка никого не удивляла: все знали, что Чингиса мало интересовали богатство и роскошь.

Арслан и его преемник Джебе прибыли позже остальных. На избранника Арслана присутствие такого количества вождей монгольского народа как будто не произвело впечатления. И когда Арслан знаком предложил ему сесть, новичок кивнул всем собравшимся с таким видом, словно имел полное право здесь находиться. Военачальники посмотрели на Джебе без особого интереса, зато Арслана приветствовали радушно, безразличное выражение сменилось улыбкой признательности. Все знали, что он останется в родных степях. Арслан уже погрузил вьючные мешки с вещами на трех кобылиц и трех жеребцов и вскоре должен был отправиться в глушь вместе с женой и небольшим стадом.

Светясь от гордости за отца, Джелме счел своим долгом уступить тому свое место. Оба мужчины обменялись взглядами, и, хотя они ничего не сказали друг другу, Арслан тоже как будто был тронут проявленным уважением.

Когда в юрту вошел Чингис, мужчины остались сидеть, но все же немного выпрямили спины. Хан расположился на куче седел и одеял напротив входа и велел слуге подать чашу козьего молока. Хотелось хоть немного успокоить желудок.

Дождавшись, пока хан допьет молоко, Арслан начал речь:

– Повелитель, позволь рекомендовать тебе человека, которого ты назвал Стрелой.

Чингис посмотрел на новое лицо, отметив ширину плеч Джебе. Халат был раскрыт на голой груди, и красноватая кожа, натертая бараньим жиром, светилась здоровьем. Даже сидя у хана в юрте, Джебе, казалось, не терял бдительности и был готов в любой момент вскочить на ноги, если бы это потребовалось. Это был прирожденный воин. Рядом с ним Чингис почувствовал себя стариком.

– Добро пожаловать в мою юрту, Джебе. После того, что о тебе говорил Арслан, ты всегда будешь желанным гостем в моем доме. В ближайшие дни тебя проверят. Не забудь, что своими делами ты должен прославлять его имя.

– Не забуду, повелитель, – ответил Джебе.

Его самоуверенность не вызывала сомнений, и как только Чингис отвел взгляд, Хасар чуть заметно ухмыльнулся.

Чингис глубоко вздохнул и положил руки на колени. Как и все остальные, хан хорошо знал, что сегодняшняя их встреча перевернет мир, и наслаждался этой тихой минутой, пока военачальники ждали, когда он начнет говорить.

– После того как вы покинули меня, чтобы закончить осаду Яньцзина, я отправил посланцев в далекие земли. Некоторые из них вернулись с дарами и товарами и заключили от моего имени договоры о союзе с правителями дальних стран. На других напали, а некоторые не вернулись вообще.

Хан замолчал, но никто не нарушал тишины. Затаив дыхание, полководцы внимали каждому слову человека, который собирался отправить их на разорение чужих земель, как волков на охоту. Весь улус знал, что приближается война, и быть первыми, кто узнает об этом в подробностях, было приятно.

– Одна группа посланцев побывала в западных странах, что лежат в двух тысячах миль от нас. Вернулся только один. Остальных вырезали, как скот. Сначала я не придал этому большого значения. Еще недавно в наших собственных землях с дозорным отрядом могло расправиться любое племя, встретившееся ему на пути.

Некоторые из собравшихся, те, что были постарше, согласно закивали в ответ, хотя Субудай и Джебе едва ли помнили те времена.

– Вернувшийся посланец поведал мне, что правитель той страны зовется шахом Ала ад-Дином Мухаммедом, – с трудом выговорил Чингис, потом кивнул на Тэмуге. – По совету брата я отправил к шаху посольство из ста воинов. Все были хорошо вооружены, хотя оружие было, скорее, для устрашения. Они добрались до ближайшего города Отрара и встретились там с его правителем. Ему доставили письма с моим посланием к шаху. – Чингис скорчил гримасу при одном воспоминании. – Я ожидал, что он выдаст моих людей или, по крайней мере, скажет, где они. Я называл его «возлюбленным сыном» и вел разговор лишь о торговле и дружбе.

Хан снова уставился на Тэмуге и смотрел на него до тех пор, пока тот не отвел глаза. Ведь не увенчавшуюся успехом идею отправить посольство к шаху подал именно он.

– Городской базар в Отраре – лобное место. Я послал туда трех лазутчиков, чтобы они тайно посмотрели, каким будет прием. – Закипая от гнева, он на миг показал зубы. – В городе стоит двадцатитысячное войско. Моих людей схватили, а письма разорвали на глазах у толпы. – Чингис еще раз одарил Тэмуге недобрым взглядом. – Даже это я стерпел! Этому шаху служит болван, но я думал, что, возможно, он еще одумается и встанет на верный путь. Узнав, что восточнее Отрара есть более крупные города, я послал трех военачальников к самому шаху с требованием, чтобы правителя Отрара связали и выдали мне для наказания, а моих людей отпустили. Но и там меня выставили на посмешище.

Лицо хана побагровело от злости. Военачальники тоже ощутили, как быстро замолотили сердца в их груди.

– Шах Мухаммед прислал мне их головы, – продолжал Чингис, медленно сжимая правую руку в кулак. – Беда произошла не по моей вине, но я молил Отца-небо даровать мне сил совершить справедливое возмездие.

Внезапно вдалеке раздался истошный мужской крик, и все как один вздрогнули и прислушались. Чингис тоже прислушался, потом закивал с довольным видом:

– Это Джучи. Мой шаман занялся его ранами.

Чингис посмотрел на Чагатая, и вопрос невольно слетел с губ второго ханского сына:

– Он пойдет на войну вместе с нами?

Лицо Чингиса стало отрешенным, но он ответил:

– Он убил тигра. И число наших воинов возросло. – Вспомнив о том, как Чагатай преклонил перед братом колено, Чингис нахмурил брови. – Он получит назначение, как и ты, если выживет. Он пойдет через горы Алтая на запад и покажет этим пустынножителям, кому они посмели нанести оскорбление.

– А как же Цзинь? – не удержался Хасар. – На юге Китая есть богатейшие города. Они остались нетронутыми.

На это Чингис ничего не сказал. Он по-прежнему мечтал покорить Южный Китай. Вести свой народ на запад было рискованно, а мысль о том, чтобы послать хотя бы одного из полководцев на разорение извечных врагов, соблазняла. Припомнив численность цзиньского войска, Чингис снова нахмурился. Одному тумену не справиться с миллионами. Неохотно, но хан все же решил, что Китай пока подождет.

– Они никуда не денутся от нас, мой дорогой брат. Ты еще увидишь их, обещаю.

Хасар поморщился и хотел сказать что-то еще, но Чингис его опередил:

– Подумайте сами, ради чего мы идем на войну и рискуем собственной жизнью? Ради золота и постройки собственных дворцов, как те, которые мы разрушаем? Мне они не нужны. Мужчина должен провести жизнь на войне с момента рождения и до последнего вздоха. – Внимательно оглядев всех присутствующих, хан остановил взгляд на Джебе и Чагатае. – Кто-то скажет вам, что ищет счастья и будто весь смысл жизни и состоит в достижении этой простой цели. Но я скажу вам так. Овцы счастливы, когда жуют траву на пастбищах, сокол счастлив, когда он в небе. Для нас счастье – это мелочь, пустяк ценой в человеческую жизнь. Мы боремся и страдаем, потому что через это мы понимаем, что еще живы. Возможно, Хасар, ты хочешь увидеть покоренные китайские города, но разве могу я оставить без ответа брошенный вызов? Долго ли еще сносить мне плевки ничтожных правителей на мою тень? – Хан говорил все громче, заполняя голосом все пространство вокруг. Снаружи снова донесся крик Джучи, и желтые глаза Чингиса как будто сверкнули, отразив эхо далекого крика. – Могу ли я оставить смерть своих людей неотомщенной? Никогда в жизни. – Он убедил всех. Он это знал, как всегда. – Когда я уйду, не желаю, чтобы люди сказали: «Посмотри на эти горы богатств, на его города, его дворцы и дорогую одежду». – Чингис ненадолго умолк. Потом продолжил: – Вместо этого хочу, чтобы сказали: «Убедись, что он действительно мертв. Это коварный старик. Он завоевал полмира». – Хан и сам глухо посмеялся над этой мыслью, и все остальные немного расслабились. – Мы здесь не для того, чтобы добывать богатства оружием. Волк не думает о безделушках. У него только одна забота: чтобы стая была сильна и чтобы другой волк не смел перебегать ему дорогу. И хватит об этом. – Обведя всех взглядом, хан остался доволен. Он поднялся и учтиво обратился к Арслану: – Твои кони готовы, командир. Я буду думать о тебе. Пусть отдыхают твои кости, пока мы в походе.

– Долгих лет и победы тебе, повелитель, – ответил Арслан.

Когда все поднялись с мест, в ханской юрте сразу стало немного тесно. Чингис, как правитель народа, мог выйти первым, но уступил это право Арслану. За ним последовали остальные, и только Джебе чуть задержался, чтобы напоследок осмотреть ханское жилище. Молодой еще воин приметил все и кивнул сам себе, удовлетворенный отсутствием излишеств. Он понял, что за таким человеком, как хан, можно идти хоть на край света и все, что рассказывал о хане Арслан, подтвердилось. Джебе незаметно для всех улыбнулся. Он родился и вырос в горах, где бывали такие суровые зимы, что отец загонял овец в юрту, чтобы спасти их от холода. Перед мысленным взором Джебе проносились воспоминания. Теперь он поведет тумен в битву за своего хана. Если бы только знал Чингис, что выпустил на волю настоящего волка. Джебе вновь довольно кивнул. Он покажет хану, на что способен. Придет время, и все мужчины и женщины его народа будут знать его имя.

Снаружи Арслан в последний раз проверил мешки и лошадей, не позволяя серьезности момента помешать давно заведенной привычке. Чингис наблюдал, как тот досматривает каждый узел и дает наставления трем мальчикам-пастухам, которые будут сопровождать его до места первого ночлега. Никто не нарушил молчания, пока старик не закончил осмотр. Убедившись, что все в порядке, Арслан обнял на прощание Джелме, и все увидели слезы гордости на лице счастливого сына. Наконец старый воин подошел к Чингису.

– Я был рядом с тобой с самого начала, мой господин, – сказал Арслан. – Если б только я был моложе, я скакал бы с тобой до конца.

– Знаю, Арслан, – ответил Чингис. Он показал рукой на улус, что широко раскинулся по берегам Орхона. – Без тебя ничего этого не было бы. Я буду чтить твое имя всегда.

Арслан никогда не любил телесных контактов с другими людьми, но все же крепко пожал руку Чингиса. Простившись, Арслан сел в седло, и жена взглянула снизу на мужа, гордая оттого, что такие великие люди уважили его своим присутствием.

– Счастливого пути, мой старый друг! – крикнул ему вслед Чингис, когда Арслан прищелкнул языком и лошади тронулись в путь. А пастухи, размахивая хлыстами, погнали животных за их хозяином.

Вдали по-прежнему слышался крик ханского сына, и казалось, его истошным воплям не будет конца.

Приводить в движение такое множество людей и скота и управлять ими – непростая задача. Сто тысяч воинов, четверть миллиона лошадей да еще полмиллиона овец, коз, яков, верблюдов, быков. Животных было так много, что пастись в одном месте они могли не дольше месяца, и потому нужда заставляла искать новые пастбища.

Морозным утром, когда на востоке едва забрезжил рассвет, Чингис скакал вдоль длинной вереницы повозок с женщинами и детьми. От холода они жались друг к другу, и хан, как заботливый отец, старался не упустить из виду ни одной мелочи. Колонна, окруженная со всех сторон стадами скота, растянулась на многие мили. К голосам животных Чингис привык с детства и почти не замечал несмолкаемого блеяния коз и овец. Его военачальники были готовы к войне; сыновья тоже. Оставалось только узнать, будут ли готовы мусульманские народы сойтись с ними на поле брани. Своим высокомерием они заслужили беспощадного истребления.

Несмотря на страшные раны, Джучи выжил. Чингис поручил Чагатаю командование войском из десяти тысяч воинов и теперь едва ли мог бы наделить старшего сына меньшими полномочиями, особенно после его победы над лютым зверем. Об их поединке люди говорили до сих пор. Но прежде, чем Джучи сможет командовать войском, пройдут месяцы. А до того времени он будет кочевать вместе с женщинами и детьми, окруженный заботами слуг до полного выздоровления.

Посреди суеты собиравшихся в дорогу людей Чингис проезжал мимо юрты своей второй жены Чахэ, тангутской принцессы. Ее отец, правитель царства Си Ся, почти десять лет оставался верным вассалом монголов, платя им дань шелком и древесиной ценных пород. Чингис тихо выругался, вспомнив, что не приказал отправить дань по пути следования монголов на запад. Полностью полагаться на то, что правитель тангутов сохранит ему верность, Чингис не мог. Распоряжение об этом следовало отдать Тэмуге, прежде чем колонна двинется в путь. Чахэ, закутанная в меха, вместе с тремя своими детьми сидела в повозке. Завидев отца, их с Чахэ старшая дочь улыбнулась и поклонилась.

Не останавливаясь, хан продолжил поиски повозок Бортэ и своей матери Оэлун. Они никогда не расставались, потому и теперь должны были быть где-то вместе. Чингис в этом не сомневался и скривил губы.

По пути хану встретились двое мужчин, варивших козлиное мясо на маленьком костерке. Рядом высилась стопка пресных лепешек, готовых отправиться вместе с мясом в далекий путь. Увидев самого хана, один из мужчин предложил ему голову козла на большом деревянном блюде, тыча пальцем на вареные белки глаз. Чингис покачал головой, и мужчина низко поклонился в ответ. Хан продолжил свой путь, а воин один глаз подбросил высоко в воздух для Отца-неба, а другой – отправил себе в рот и принялся с удовольствием жевать лакомство. Глядя на эту сцену, Чингис улыбнулся. Люди не забывали обычаев старины, награбленные богатства еще не извратили их души. Хан вспомнил о новых дорожных станциях, что протянулись длинными линиями на восток и на юг и были укомплектованы воинами-калеками да стариками. Меняя коней в любом из этих пунктов, гонцы могли теперь преодолевать большие расстояния гораздо быстрее, чем прежде. Монголы далеко ушли от тех полуголодных, раздираемых междоусобицами племен, которых Чингис знал ребенком, и все же мало изменились с тех пор.

Проскакав больше мили от начала колонны, Чингис наконец спешился. Среди повозок и скота он увидел сестру Тэмулун, которая много лет назад, когда Чингиса изгнали из племени, была всего лишь грудным младенцем. С тех пор она выросла и стала красавицей, а потом вышла замуж за воина-олхунута. Чингис видел его только на свадьбе сестры, но юноша показался ему крепким, да и Тэмулун радовалась своему браку.

Пока Чингис поправлял сбрую лошади, Тэмулун давала указания служанкам-китаянкам собирать последние вещи. Юрту разобрали и уложили на телеги еще засветло, и теперь от нее осталось лишь темное круглое пятно на траве. Заметив Чингиса, Тэмулун улыбнулась, подошла к нему и взяла в руку поводья:

– Не волнуйся, братец, мы уже готовы. Правда, никак не могу найти мой любимый железный горшок. Наверняка его засунули в самый низ и завалили другими вещами.

Сестра говорила спокойно, хотя в ее глазах читался вопрос. Хан почти не виделся с ней после свадьбы, и теперь, когда все собирались на войну, его появление вызывало тревогу.

– Теперь уже скоро, – ответил Чингис, ненадолго забыв о заботах.

Он любил Тэмулун, хотя в некоторых отношениях она навсегда осталась для него ребенком. Сестра не помнила тех первых зим в изгнании, когда ее братья и мать прятались от врагов и голодали.

– Все ли в порядке с мужем? – спросила она. – Я не видела Палчука три дня.

– Не знаю, – ответил Чингис. – Он в войске Джебе. Я решил поручить ему командование тысячей и велел дать золотую пайцзу.

– Ты хороший брат, Чингис. Он очень обрадуется, – захлопала в ладоши повеселевшая Тэмулун, тут же решив сообщить мужу добрую весть. Однако, чуть-чуть подумав, она немного расстроилась. Легкая тень скользнула по ее лицу. – Ты считаешь, что он достоин этого назначения, или сделал это только ради меня?

Перемена в настроении сестры застигла Чингиса врасплох.

– Ради тебя, сестра. Разве мне не следует продвигать свою родню? Могу ли я позволить, чтобы муж единственной сестры имел низкий чин?

Но ответ Чингиса не успокоил сестру. Взволнованное выражение не исчезло. Подобные вещи были выше понимания ее брата.

– Он не откажется, Тэмулун, – сказал Чингис.

– Я знаю! – ответила она. – Но его будет беспокоить, что он получил повышение с твоей помощью.

– Ну и что? – недоумевал Чингис.

Тэмулун на мгновение подняла глаза на смущенного брата:

– Но ведь он будет думать, что не заслужил нового звания.

– Тогда пусть докажет, что он его достоин, – ответил Чингис, пожимая плечами. – Пайцзу всегда можно забрать назад.

Сестра снова посмотрела на брата, но уже твердым взглядом:

– Ты не сделаешь этого. Уж лучше не повышать его вовсе, чем возвысить, чтобы потом разжаловать когда вздумается.

– Я скажу Джебе, чтобы назначение шло от него, – вздохнул Чингис. – Он как раз принимает командование над туменом Арслана. Это не покажется странным, если только твой драгоценный муженек не дурак.

– Ты хороший человек, Чингис, – ответила Тэмулун.

Чингис огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что их разговор никто не слышит.

– Держи это в тайне, женщина! – С усмешкой на лице хан вскочил на лошадь и взял в руки поводья. – Оставь свой горшок здесь, раз не можешь его найти, – велел он напоследок. – Пора двигаться в путь.

Хан возвращался в начало колонны, и беспокойство, побудившее его проверить готовность людей к походу, постепенно исчезло. Чингис кивнул своим военачальникам, заметив и на их лицах выражение простой человеческой радости. Их народ сейчас снова тронется в путь, и каждый день будет открывать для них новые горизонты. И не было ничего лучше, чем чувство свободы, когда весь мир расстилается перед тобой. Присоединившись к братьям и темникам, Чингис громко затрубил в рог, давая сигнал к началу движения, и пустил свою лошадь рысью. Народ медленно последовал за своим ханом.

Глава 7

На высоких перевалах шел снег. Алтайские горы лежали так далеко, что мало кто из монголов бывал там. Лишь тюрки, уйгуры и урянхаи знали их хорошо, да и то старались обходить стороной эти места, непригодные для хорошей охоты и грозящие смертельными опасностями зимой.

Хотя конные воины могли бы перевалить через хребет всего за один день, тяжело груженные телеги, созданные для езды по степям, с трудом продвигались по глубокому снегу и плохо подходили для козьих троп. Новые колеса со спицами, привезенные Субудаем, обеспечивали более легкий ход по сравнению со сплошными дисками, которые легко бились и требовали замены, но такие колеса поставили только на несколько повозок, и движение было медленным. Почти каждый день на их пути появлялись новые препятствия. Иногда горные склоны были столь крутыми, что телеги приходилось спускать на веревках. Высоко в горах воздух делался разреженным, и было трудно дышать. Люди и животные быстро выбивались из сил, и тогда все были рады пройти хотя бы пять миль за день. За каждой вершиной лежала узкая извивающаяся долина, а за ней начинался новый крутой подъем. Хребет казался бесконечным. На ветру женщины и дети зябко кутались в меха. Когда останавливались на ночлег, желание поставить юрты еще до заката быстро пропадало, так как окоченевшие от холода пальцы не слушались. И почти все проводили ночи под телегами, укрытыми одеялами и окруженными козами и овцами, которых привязывали к колесам. Чтобы прокормиться, приходилось резать коз, и некогда тучные стада постепенно сокращались.

На тридцатый день пути Чингис объявил привал значительно раньше обычного. Облака опустились так низко, что соседние вершины почти скрылись из виду. Пошел снег, и люди разбили временный лагерь с подветренной стороны широкого утеса, исчезавшего в белом тумане над головой. Здесь, по крайней мере, они могли найти хоть какую-то защиту от колючего ветра, и Чингис предпочел остановиться, вместо того чтобы вести людей в сгущавшихся сумерках через стоявший на их пути высокий хребет. Перейти его до заката все равно не успели бы. Чингис отправил отряд молодых воинов, которые должны были отыскать наиболее удобный путь на сто миль вперед, а также докладывать ему обо всем, что увидят. По этим горам проходила граница известного ему мира, и, наблюдая за тем, как слуги режут козленка, Чингис попытался представить себе мусульманские города. Как они выглядят? Похожи ли на каменные твердыни Китая? Еще раньше Чингис заслал лазутчиков в города мусульман, чтобы собрать нужные сведения об их богатствах, укреплениях и боевой силе. В предстоящей кампании пригодится все. И первые лазутчики уже возвращались, уставшие и голодные. Общая картина начала складываться в его голове, хотя не хватало еще многих деталей.

Братья сидели возле хана в его юрте, установленной на большой телеге и возвышавшейся над макушками всех остальных. Вглядываясь в белоснежную мглу, Чингис видел разбросанные тут и там юрты, похожие на рассыпанные серые скорлупки с уходящими в небо струйками дыма. Места здесь были холодные и неприветливые, и все же Чингис не отчаивался. Его людям не нужны города. Жизнь племен, с ее родовой враждой и дружбой, семейными праздниками и свадьбами, бурлила вокруг него. И чтобы жить, его народу не требовалось оседать на земле. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что.

Дуя на руки и потирая их друг о дружку, Чингис наблюдал за тем, как слуги-китайцы сделали разрез на груди козленка, а затем, сунув руку тому под ребра, пережали главную артерию возле сердца. Козленок перестал брыкаться, и слуги принялись со знанием дела свежевать тушку. Каждая ее часть найдет применение, а шкура укроет малышей хана от зимнего холода. Слуги опорожнили желудок козленка, вытряхнув на землю комок полупереваренной травы. Мясо собирались запечь в этом кожистом мешке на углях. Так было быстрее, чем варить его, как обычно поступали монголы. Мясо будет жестким, но в такой холод важно было съесть его быстро и восстановить силы. Подумав об этом, Чингис нащупал осколок зуба, сломанного в пьяной свалке, которой закончилась гонка в лагерь Джелме, и поморщился. Зуб все время болел, и Чингис подумывал просить Кокэчу удалить корень. Правда, такая перспектива не доставляла особой радости.

– На костре мясо скоро будет готово, – объявил Чингис братьям.

– Недостаточно скоро для меня, – сказал Хасар. – Я с рассвета ничего не ел.

Повсюду на перевале готовились тысячи горячих обедов. Сами животные получали всего по пучку сушеной травы и голодали, однако с этим ничего нельзя было поделать. Но даже несмолкаемое блеяние скота не могло заглушить смех и болтовню людей, и, невзирая на холод, в их голосах звучало довольство. Они шли на войну и ко всему относились легко.

Вдалеке послышались дружные, веселые возгласы, и братья уставились на Хачиуна, который обычно знал обо всем, что происходит в лагере. Под их пристальными взглядами он просто пожал плечами.

– Яо Шу обучает молодежь, – ответил он.

Тэмуге неодобрительно фыркнул, но Хачиун не обратил на него внимания. Ни для кого не являлось секретом, что Тэмуге недолюбливает буддистского монаха, которого братья привезли из Китая. Яо Шу всегда был вежлив и обходителен, но все же умудрился поссориться с шаманом Кокэчу, верным последователем которого был Тэмуге. Быть может, в силу этих-то обстоятельств Тэмуге и посматривал на монаха с таким раздражением, особенно когда тот проповедовал воинственному народу свое учение о безволии. Чингис игнорировал возражения Тэмуге, лишь с завистью поглядывая на монаха. Тот при помощи рук и ног дрался лучше, чем большинство мужчин, вооруженных мечом.

Раздался еще один дружный возглас. На этот раз он был громче, словно посмотреть на урок монаха собралось больше мужчин. Пока женщины готовили пищу, мужчины, покончив с юртами, естественно, проводили время в борьбе и тренировках. На высоких перевалах это занятие часто бывало единственным способом согреться.

Хасар поднялся и наклонился к Чингису:

– Пока мясо готовится, я пойду посмотрю, брат. Рядом с этим Яо Шу наши борцы кажутся медлительными и неуклюжими.

Кивнув, Чингис заметил недовольную гримасу Тэмуге. Потом выглянул наружу, посмотрел на висящий над углями желудок козленка и жадно принюхался.

Хачиун догадался, что брат искал предлог, чтобы тоже посмотреть тренировку монаха, и незаметно улыбнулся.

– Наверно, Чагатай тоже там, братец. Они с Угэдэем проводят много времени с Яо Шу.

Этого было достаточно.

– А мы все пойдем, – объявил Чингис, и лицо его просветлело.

Прежде чем Тэмуге успел возразить, хан вышел на холодный ветер. Остальные последовали за ним, хотя Тэмуге обернулся на мясо и с сожалением облизал губы.

Яо Шу как будто не чувствовал холода и обнажил грудь. Зайдя сзади, Чагатай заставил его развернуться. Снег еще шел, и белые хлопья падали и ложились на плечи монаха. Яо Шу дышал легко, тогда как Чагатай уже запыхался и получил несколько синяков. Ожидая внезапного удара, он не сводил глаз с палки монаха. Буддист презирал мечи и кинжалы, но при этом искусно применял палку, словно они были созданы друг для друга. Монах уже нанес Чагатаю пару ударов по ребрам и левой ноге, и теперь они сильно болели. Сам Чагатай не сумел пока нанести ни одного удара противнику, и скопившаяся злоба рвалась наружу.

Вокруг быстро собиралась толпа зрителей. Заняться мужчинам было нечем, а поглазеть на поединки борцов всегда любопытно. В узком ущелье могло поместиться лишь несколько сот человек, они пихались и затевали мелкие стычки, пытаясь обеспечить борцам достаточно места для поединка. Чагатай почувствовал движение толпы, а потом заметил отца и дядей, пробиравшихся сквозь ряды зрителей, которые расступались перед ними и пятились, стараясь не толкать хана и полководцев. Сжав зубы, Чагатай решился нанести хотя бы один, но хороший удар, пока видит отец.

Сказано – сделано. И Чагатай бросился вперед, нанося короткий рубящий удар палкой. Если бы Яо Шу остался на месте, палка треснула бы ему прямо по голове, но монах нырнул под удар, резко стукнул нижним концом трости Чагатая под ребра и шагнул в сторону.

Удар не был сильным, но Чагатай побагровел от злобы. Яо Шу покачал головой.

– Сохраняй спокойствие, – шепнул монах.

Горячность была главной ошибкой юноши на тренировках. Он имел и чувство равновесия, и отменную реакцию, но всякий раз его подводил вспыльчивый характер. Уже не одну неделю Яо Шу пытался научить Чагатая вести бой максимально хладнокровно, оставляя и гнев, и страх в стороне. Две эти крайности, казалось, навсегда срослись в юном воине, и Яо Шу смирился с невысокими результатами ученика.

Чагатай развернулся, сделав пару шагов назад, и как будто был готов начать новую атаку. Но Яо Шу быстро отклонился, легко блокировал палку Чагатая снизу да еще ударил его в щеку кулаком левой руки. Как и много раз прежде, глаза юноши вспыхнули от злости. Чагатай атаковал снова и снова, по ущелью разносился стук и треск палок, следом за ним летело эхо восторженных мужских голосов, но всякий раз удары юноши отражались, не достигая цели. Его руки и плечи уже горели от напряжения, и, когда Чагатай попытался отскочить в сторону, монах подножкой отправил его на землю.

В пылу схватки борцы покинули открытое пространство и оказались на площадке между двумя юртами. Яо Шу хотел было поговорить с Чагатаем, но почувствовал, что кто-то стоит за спиной, и резко повернулся, не теряя бдительности.

Это был Хачиун. Яо Шу быстро поклонился брату хана, одновременно прислушиваясь к шагам приближавшегося к нему сзади Чагатая. Хачиун склонился пониже к монаху, хотя шумная толпа вряд ли могла услышать что-нибудь из их разговора.

– Может, уступишь ему, монах? – тихо попросил Хачиун. – Тут его отец и воины, которыми мальчик будет командовать.

Яо Шу поднял глаза и непонимающе уставился на монгола. Монаха с детства обучали владеть своим телом. Сама идея позволить ударить себя хвастливому мальчишке, каким был Чагатай, казалась нелепой. Быть может, кому-то другому, кто был бы скромнее и не стал бы трепаться о своем подвиге на протяжении месяцев, Яо Шу и позволил бы это сделать. Но только не избалованному ханскому сыну. И монах покачал головой.

Хачиун хотел продолжить речь, но Чагатай воспользовался моментом и отчаянно напал на монаха сзади. Хачиун раздраженно сжал зубы, наблюдая за тем, как Яо Шу несколькими легкими шагами, почти паря над землей, ушел от нападения. Он никогда не терял равновесия, и Хачиун понял, что сегодня у Чагатая не будет шанса даже коснуться монаха. На глазах у Хачиуна Яо Шу блокировал еще два удара и затем сам перешел в наступление, действуя жестче и стремительнее, чем прежде. Таким был его ответ Хачиуну.

Как ухнул Чагатай, когда палка выбила воздух из его легких, услышали все. Не успел он прийти в себя, а Яо Шу нанес ему новый удар по правой руке. От боли пальцы юноши разжались, и он выронил палку. Не останавливаясь, монах просунул трость Чагатаю между ног. В результате Чагатай споткнулся и кубарем полетел на замерзшую землю. Толпа молчала, когда Яо Шу поклонился оторопевшему ученику. Все ожидали, что он ответит монаху таким же поклоном, но вместо этого краснощекий юноша поднялся и быстро скрылся из виду, даже не обернувшись.

Яо Шу выдержал паузу дольше, чем требовалось, показав недовольство тем, что мальчишка выказал пренебрежение. По привычке монах обсуждал с молодыми воинами каждый бой, объясняя их ошибки и указывая на их успехи. За пять лет, проведенных вместе с монголами, он подготовил Чингису много славных бойцов и руководил школой для двадцати самых перспективных. Чагатай не входил в их число, но Яо Шу достаточно хорошо узнал мир и понимал, что разрешение остаться имеет свою цену. Сегодня она оказалась для него слишком высокой, и монах прошел мимо Хачиуна, даже не удостоив его своим вниманием.

Многоликая толпа смотрела на хана в ожидании его реакции на грубость сына, но хан лишь одарил их холодным взглядом. Посмотрев вслед удаляющемуся монаху, Чингис повернулся к Тэмуге и Хасару.

– Думаю, мясо уже готово, – сказал он братьям.

Тэмуге на мгновение улыбнулся, хотя в этот момент он радовался не горячей пище. Своей наивностью монах нажил себе врагов среди могущественных людей. Быть может, они научат его покорности. День прошел даже удачнее, чем Тэмуге мог ожидать.

Хотя Яо Шу был небольшого роста, но и ему пришлось пригнуться, чтобы пройти в юрту второй жены хана. Войдя внутрь, монах поклонился Чахэ, как и приличествовало простолюдину при встрече с тангутской принцессой. Вообще-то, звания и чины монах ни во что не ставил, но все же восхищался положением, которое заняла эта женщина в монгольском обществе. Несмотря на обычаи новой родины, столь чуждые дворцовому этикету, принцесса выжила, и Яо Шу симпатизировал ей.

Хо Са пришел раньше и уже сидел, попивая маленькими глотками присланный отцом принцессы чай. Поприветствовав кивком Хо Са, Яо Шу принял из рук Чахэ крошечную чашечку горячего напитка и уселся сам. Яо Шу подозревал, что Хачиуну скоро будет точно известно, сколько раз Чахэ встречалась с ними, и монах даже предполагал, что снаружи их подслушивают соглядатаи ханского брата. От этой мысли чай показался кислым, и Яо Шу слегка поморщился. Этот мир был для него чужим. Придя сюда, чтобы проповедовать миролюбивое учение Будды, монах пока не знал, правильно ли он поступил. Монголы казались ему странным народом. Они как будто с интересом внимали всему, что Яо Шу говорил им, особенно если он излагал свои уроки в виде историй. Монах щедро делился с ними той мудростью, которую сам усвоил еще в детстве. Однако, заслышав призыв боевых рогов, монголы стряхивали с себя эти знания и шли убивать. Поступки этих людей были выше его понимания, но монах принял путь, уготованный ему судьбой. Сделав новый глоточек горячего чая, Яо Шу подумал вдруг о Чахэ. Приняла ли и она выпавшую ей долю?

Яо Шу долго молчал, а Чахэ и Хо Са обсуждали тем временем условия службы солдат-китайцев в туменах Чингиса. Примерно восемь тысяч человек проживали некогда в китайских городах, а кое-кто из них даже служил в армии цзиньского императора. Еще столько же были родом из тюркских племен, что кочевали севернее монгольских. Китайские рекруты не оказывали большого влияния, но Чахэ добилась, чтобы хану и всем его приближенным прислуживали ее люди. Через них она была осведомлена о том, что происходит в лагере, не хуже самого Хачиуна.

Монах любовался утонченностью этой женщины, пока та обещала Хо Са поговорить с мужем о похоронных обрядах для китайских солдат. Яо Шу допивал остатки чая, смакуя его горьковатый привкус и наслаждаясь журчанием родной речи. Яо Шу ее не хватало, вне всяких сомнений. Погруженный в раздумья, он внезапно услышал свое имя и вернулся к действительности.

– …может, Яо Шу нам расскажет, – сказала Чахэ. – Он видится с сыновьями мужа чаще других.

Поняв, что не слышал вопроса, Яо Шу, чтобы скрыть замешательство, протянул опустевшую чашку за новой порцией чая.

– Что вы хотите узнать? – спросил он.

– Ты не слушаешь нас, мой друг, – вздохнула Чахэ. – Я спросила: когда Джучи будет в состоянии принять командование войском?

– Возможно, в следующее новолуние, – немедленно ответил Яо Шу. – Раны еще не зажили, а на ногах и на руке навсегда останутся шрамы от раскаленного железа. Придется восстанавливать мышцы на этих участках. Я могу с ним поработать. Он хотя бы слушает, в отличие от своего глупого брата.

Чахэ и Хо Са слегка напряглись. Прислугу отправили с поручениями, но и стены имели уши.

– Я видел твое занятие сегодня… – сказал Хо Са и ненадолго замялся, осознавая щекотливость положения. – Что тебе сказал Хачиун?

Яо Шу поднял глаза, недовольный тем, что Хо Са заговорил почти шепотом.

– Это не настолько важно, Хо Са, чтобы обсуждать здесь. Лучше я промолчу. Я всегда говорю, что думаю, – печально произнес монах. – Я и сам был когда-то глупым пятнадцатилетним юнцом. Может быть, из Чагатая еще вырастет сильный мужчина. Не знаю. Но пока что это только взбалмошный и злобный мальчишка.

Странно было слышать такие слова от монаха, обычно довольно сдержанного в высказываниях, и Хо Са вздрогнул от неожиданности.

– Этот «злобный мальчишка» может однажды возглавить монголов, – прошептала Чахэ.

Яо Шу даже фыркнул:

– Мне иногда кажется, что я слишком долго живу среди этих племен. Мне не следует тревожиться о том, кто из них унаследует бунчук своего отца, и даже о том, одержат ли их новые враги верх в этой войне.

– Здесь у тебя есть друзья, Яо Шу, – напомнил Хо Са. – Почему тебе безразлична наша судьба?

Монах задумчиво нахмурил лоб.

– Когда-то я считал, что смогу быть голосом разума среди этих людей. Смогу повлиять на хана и его братьев, – с горечью произнес Яо Шу. – Самоуверенность молодости. Я думал тогда, что вселю мир в ожесточенные сердца его сыновей. – Щеки монаха немного порозовели. – Но вместо этого я, возможно, еще увижу, как Чагатай возглавит народ своего отца и поведет племена на войну еще более кровавую и разрушительную, чем велась до сих пор.

– Ты и сам сказал, что он еще мальчишка, – тихо произнесла Чахэ, растроганная переживаниями монаха. – Он будет учиться. А может, племена возглавит Джучи.

Голос принцессы смягчил лицо монаха. Он протянул руку и легонько погладил Чахэ по плечу:

– Сегодня был трудный день, принцесса. Забудьте, что я сказал. Завтра я буду другим человеком, без прошлого и с неизвестностью впереди, как всегда. Простите, что пришел с плохим настроением. – Монах слегка скривил рот. – Порой мне кажется, что я плохой буддист, но я не смог бы жить где-то еще.

Чахэ улыбнулась, кивая Яо Шу. А погруженный в раздумья Хо Са снова налил себе чая. Когда Хо Са наконец заговорил, его голос был очень тихим и едва можно было разобрать слова:

– Если Чингис падет на войне, ханом станет Хачиун. У него тоже есть дети, и все мы будем как листья на ветру.

Чахэ вскинула голову и прислушалась. В свете масляной лампы принцесса была прекрасна, и Хо Са вновь подумалось, что хан счастливый человек, раз обладает такой женщиной.

– Если муж назначит своим преемником кого-то из сыновей, Хачиун наверняка будет считаться с его решением.

– Если вы подтолкнете его к этому, он назовет Чагатая, – заметил Хо Са. – Ни для кого не секрет, что хан недолюбливает Джучи, а Угэдэй и Толуй еще слишком малы. – Хо Са сделал паузу, подозревая, что Чингису вряд ли понравилось бы, что посторонние мужчины обсуждают с его женой такой личный вопрос. Но любопытство взяло верх. – Вы говорили с ханом об этом?

– Пока нет, – ответила Чахэ. – Но вы правы. Я не хочу, чтобы власть унаследовали сыновья Хачиуна. Что было бы со мной в таком случае? Еще не так давно племена изгоняли родню покойного хана.

– Чингису это известно лучше, чем кому-либо, – сказал Хо Са. – Ему не хотелось бы, чтобы вы страдали, как страдала его мать.

Принцесса кивнула. Было так приятно поговорить открыто на родном языке, совсем не похожем на монгольскую речь с ее гортанными звуками и придыханиями. Чахэ поняла, что скорее предпочла бы вернуться к отцу, чем видеть Чагатая у власти, но Хо Са говорил правду. Хачиун имел своих жен и детей. Будут ли они обходиться с ней так же хорошо, как сейчас, если ее муж погибнет? Возможно, Хачиун будет уважать ее или даже отправит домой в Си Ся. Хотя для Хачиуна было бы безопаснее истребить жен и сыновей прежнего хана сразу после его смерти, дабы упредить заговоры. И Чахэ, взволнованная столь мрачными мыслями, прикусила губу. Чингис не сделает своим наследником Джучи. В этом она не сомневалась. Юноша не вставал с постели уже больше месяца, а ведь тот, кто хотел бы править народом, должен чаще показываться на люди, чтобы его не забыли. Но и Чагатай, по мнению принцессы, тоже был не лучшим выбором. Она была уверена: ее детям при нем долго не протянуть. И тогда она подумала, что могла бы использовать все свое очарование, чтобы склонить Чагатая на свою сторону.

– Я подумаю над этим, – заявила она друзьям. – Мы найдем правильный выход.

На улице стонал и завывал ветер, проносясь между телегами и монгольскими юртами. Позволив мужчинам откланяться и идти спать, Чахэ попрощалась, и оба расслышали печаль в ее голосе.

Выйдя на ветер и снег, Яо Шу съежился от холода и укутался потеплее. Однако его беспокоил не только холод, к которому монах привык за столько лет жизни среди кочевников. Время от времени Яо Шу чувствовал, что совершил ошибку, придя к коневодам степей. Он любил этих людей за их детскую непосредственность и глубокое убеждение в возможности подстроить мир под себя. Хан монголов поражал Яо Шу умением завоевывать души людей и способностью вести за собой племена. Но старания монаха найти среди этих кочевников тех, кто готов был внять слову Будды, не увенчались успехом. Только маленький Толуй, казалось, принимал его учение, да и то потому лишь, что был еще слишком юн. Его брат Чагатай беззастенчиво осмеивал всякую философию, отрицавшую грубое насилие и беспощадное истребление врагов, тогда как Джучи слушал монаха без особого интереса, не позволяя словам и идеям западать в душу.

Яо Шу шел в глубокой задумчивости по заснеженным тропам лагеря. Но даже теперь он сохранял бдительность и, едва завидев зловещие тени, понял, что попал в западню. Тени надвигались на него со всех сторон. Монах досадливо вздохнул. Лишь один глупый мальчишка мог подослать их к нему в эту ночь. Отправляясь к Чахэ, Яо Шу даже не захватил свою трость, полагая, что находится в безопасности.

И все-таки он был далеко не ребенок, чтобы позволить этим дуракам застигнуть его врасплох. Готовясь отразить нападение, Яо Шу подумал о том, велел ли Чагатай своим людям убить его или только сломать пару ребер? Хотя это и не имело значения: его ответ был бы одинаков и в том и в другом случае. Вместе с кружащимся снежным вихрем монах юркнул в просвет между юртами и первым налетел на мелькнувшую впереди темную фигуру. Человек оказался слишком медлительным, и монах свалил его одним ударом в челюсть. Яо Шу не собирался никого убивать, но, услышав, как на шум потасовки отозвались голоса остальных нападавших, понял, что их было много. Глухой топот шагов доносился со всех сторон, и Яо Шу сосредоточился, пытаясь совладать с гневом в груди. Маловероятно, чтобы он знал нападавших, вряд ли и они знали его. Монах почему-то снова подумал, что время, проведенное среди этих племен, слегка изменило его. Будда словно покровительствовал им, глядя на все сквозь пальцы. Яо Шу думал об этом, подбираясь к другой тени. Холод, по крайней мере, больше не ощущался.

– Куда он делся? – прошипел кто-то всего в шаге от него.

Яо Шу внезапно возник за спиной говорившего и опрокинул его на землю, прежде чем тот смог оказать сопротивление, затем скользнул вперед. Испуганный крик упавшего человека отразился эхом от высоких утесов, и Яо Шу услышал быстрое приближение еще нескольких мужчин.

Первого из них он встретил мощным ударом по ребрам, почувствовав, как они хрустнули под краем его ладони, затем быстро отскочил назад. Заметив какое-то движение, монах инстинктивно увернулся, но из-за снега не увидел еще двоих воинов, один из которых резко обхватил Яо Шу за талию и швырнул на твердую землю.

Яо Шу пнул нападавшего ногой, но уткнулся во что-то твердое, больно ударив стопу. Монах поднялся и окинул взглядом неприветливые лица окружавших его людей. Ему было досадно узнать среди них троих юношей из своего же учебного класса. Но эти хотя бы отводили глаза. Остальных, что держали тяжелые палки, монах не знал.

– Теперь ты попался, монах, – сказал чей-то низкий голос.

Яо Шу приготовился, чуть присев на полусогнутых ногах, чтобы лучше держать равновесие. Он понимал, что со всеми ему не справиться, но снова был готов преподать урок.

Восемь человек набросились на него со всех сторон, и Яо Шу уже почти прошмыгнул между двумя из них и едва не вырвался на свободу, когда, к несчастью, кто-то схватил его за платье. Почувствовав, как чьи-то пальцы скользнули по его бритой макушке, монах резко откинул назад голову и с разворота ударил нападавшего ногой по коленям. Хватаясь за разбитые колени, человек с криком грохнулся в снег, но к этому времени монах получил множество сильных ударов палками и потерял ориентацию. Яо Шу еще пытался отбиваться ногами, кулаками и головой, но его сбили с ног. Тяжелые палки поднимались и опускались с безжалостной яростью. Монах не издал ни звука, даже когда кто-то наступил ему на правую ногу, раздробив мелкие кости ступни.

Перед тем как Яо Шу лишился сознания, он как будто услышал голос Хачиуна и понял, что нападавшие оставили его и растворились за белой завесой снега. Монах лежал на земле, а в голове, точно вихрь белых снежинок, кружились слова его учителей. Они когда-то говорили ему, что держать в себе гнев – все равно что хвататься за раскаленный уголь, только сам обожжешься. Но когда сильные руки подняли монаха с земли, он еще крепче ухватился за свой уголек и чувствовал лишь тепло.

Глава 8

Когда Хачиун вошел в юрту, предназначенную для ухода за ранеными, Яо Шу поднял глаза. Днем больных мужчин и женщин, хорошенько укутанных мехами, везли на телегах. Всегда находился кто-то, кому следовало проколоть нарыв или перевязать рану. Троих из тех, что лежали вместе с монахом, он знал. Это были те юноши, которым досталось от самого Яо Шу. Монах не разговаривал с ними. Его молчание как будто смущало их, и они отводили глаза.

Добродушно поприветствовав Джучи, Хачиун присел на краешек его постели. Полководец был рад перекинуться с ним парой слов. Во время беседы Хачиун восхищенно поглаживал жесткие складки и плоскую морду тигровой шкуры, что лежала в ногах у Джучи. И Яо Шу заметил, что двое мужчин были друзьями. Субудай тоже приходил каждый день на рассвете, и Джучи, несмотря на уединение, был хорошо осведомлен обо всем, что происходило в лагере. Наблюдая с некоторым любопытством за разговором дяди с племянником, Яо Шу пощупал повязку на разбитой ноге и слегка вздрогнул.

Закончив беседу с Джучи, Хачиун повернулся к монаху. Полководец явно не находил нужных слов, чтобы начать разговор. Хачиун знал не хуже других, что подстроить нападение на монаха мог лишь Чагатай, но так же хорошо понимал, что это недоказуемо. Чагатай горделиво расхаживал по лагерю, и многие воины смотрели на юношу, выражая ему поддержку и одобрение. Для этих людей в мести не было ничего постыдного, и Хачиун догадывался, что́ думает об этом происшествии Чингис. Сна из-за этого хан точно не лишится. Лагерь – суровый мир, и Хачиун думал, как бы объяснить это монаху.

– Кокэчу говорит, что через несколько недель начнешь ходить, – наконец сказал Хачиун.

– Со мной все будет в порядке, командир. Наше тело – это животное. На мне все заживет как на собаке, – пожал плечами Яо Шу.

– Мне ничего не известно о тех людях, которые напали на тебя, – солгал Хачиун; Яо Шу машинально перевел взгляд на тех троих, что лежали рядом. – Драки в лагере случаются постоянно, – добавил Хачиун, разведя руками.

Яо Шу смотрел на него спокойно, лишь удивляясь тому, что брат хана, похоже, чувствует себя виноватым. Ведь он не принимал в этом никакого участия и мог ли отвечать за Чагатая? Вряд ли. Более того, если бы не появление Хачиуна, монаха покалечили бы куда серьезнее. Нападавшие разбежались по своим юртам, унеся с собой раненых. Яо Шу почти не сомневался, что Хачиун мог бы назвать всех их поименно, если бы захотел, и, возможно, даже упомянул бы их родню. Но какое это имело значение? Монголы свято чтили законы мести, а Яо Шу не держал зла на юных глупцов, действующих по указке. Однако монах все же поклялся себе преподать Чагатаю новый урок, когда придет время.

Монаху было досадно, что его убеждения отошли на второй план, уступив место столь низменному желанию, но он не мог ничего с этим поделать и с нетерпением ждал, когда представится случай. При людях Чагатая об этом нельзя было говорить, но они быстро поправлялись, и в скором времени Джучи должен был остаться единственным соседом монаха по больничной юрте. Возможно, в лице Чагатая Яо Шу нажил себе врага, но он видел поединок с тигром. И, глядя на огромную полосатую шкуру на постели Джучи, монах не сомневался, что приобрел еще и союзника. Яо Шу казалось, что тангутская принцесса тоже обрадуется, когда узнает об этом.

Снаружи раздался голос Чингиса, и Хачиун машинально поднялся с постели. Вошел хан, и все сразу заметили, что его лицо сильно опухло и раскраснелось, левый глаз едва открывался.

Оглядевшись по сторонам, хан поприветствовал кивком Яо Шу и заговорил с братом. На Джучи хан не обратил никакого внимания, словно того и вовсе не существовало.

– Где Кокэчу, брат? Зуб надо рвать.

Шаман вышел на слова хана, принеся с собой странный запах, от которого Яо Шу поморщился. Тощего чародея и кудесника монах невзлюбил. Он признавал, что шаман искусно лечит переломы, но Кокэчу обходился с больными как с надоедливыми насекомыми и беззастенчиво заискивал перед ханом и его полководцами.

– Зуб, Кокэчу, – пожаловался Чингис. – Пора.

Крупные капли пота стекали по его лбу, и Яо Шу догадался, что хан испытывает острую боль, хотя привычку не показывать свои чувства он возвел в культ. Яо Шу иногда казалось, что эти монголы просто какие-то ненормальные. Боль – всего лишь часть жизни. Боль следовало принимать и стараться понять, но не подавлять и носить в себе.

– Конечно, мой великий хан, – ответил Кокэчу. – Я вырву его и дам еще травы, чтобы снять опухоль. Ложись на спину, господин, и открой рот как можно шире.

Хан неохотно разлегся на последней свободной койке и запрокинул голову так, что Яо Шу смог даже увидеть воспаленную плоть. Монах отметил при этом, что у монголов хорошие зубы. Коричневый обломок четко выделялся в ряду белых зубов. Яо Шу склонялся к тому, что мясной рацион этих людей был источником их силы и жестокости. Сам монах избегал употребления мясной пищи, полагая, что она причина хворей и дурного настроения. Правда, монголы как будто процветали, питаясь только мясом и молоком.

Кокэчу развернул кожаный сверток, в котором хранились маленькие кузнечные щипцы и набор тонких ножей. Чингис покосился на инструменты, но, заметив, что монах наблюдает за ним, взял себя в руки и принял бесстрастное выражение лица, впечатлив монаха своим спокойствием. Хан, видимо, решил расценивать предстоящую экзекуцию как суровое испытание, и Яо Шу оставалось гадать, сохранит ли хан хладнокровие до конца.

Кокэчу щелкнул щипцами и сделал глубокий вдох, чтобы унять дрожь в руках. Заглянув в открытый рот хана, шаман крепко сжал губы, не решаясь взяться за дело.

– Я постараюсь сделать все как можно быстрее, мой господин, но мне придется удалить корень.

– Делай, что надо, шаман. Удаляй! – резко ответил Чингис.

Хан, должно быть, испытывает страшную боль, решил Яо Шу. Когда Кокэчу прикоснулся к больному зубу, Чингис крепко вцепился в края койки, но потом распластал руки на постели, как будто уснул.

Яо Шу с интересом наблюдал за тем, как Кокэчу сунул щипцы глубоко в рот, пытаясь ухватить осколок. Но они дважды соскальзывали с него, как только шаман сдавливал рукоятки и начинал тянуть. С недовольной гримасой Кокэчу вернулся к своему свертку и выбрал нож.

– Мне придется разрезать десну, господин, – нервно произнес шаман.

Кокэчу заметно дрожал, словно на кон была поставлена его жизнь. И возможно, именно так оно и было. Хан ничего не ответил, но, пытаясь сохранить контроль над телом, снова сжал и расслабил кулаки. И как только Кокэчу склонился с ножом, с усилием вонзая его в твердую плоть, хан сильно напрягся всем телом. Гной и кровь брызнули в рот, и Чингис, давясь, отпихнул шамана, чтобы сплюнуть кровавую массу на пол, затем снова улегся. В глазах хана Яо Шу видел ярость и тихо восторгался силой воли этого человека.

Сделав еще одно усилие, Кокэчу выдернул нож, затем просунул в рот щипцы, ухватился за обломок и потянул. Шаман едва не упал, когда длинный корень с обломком зуба выскочили наружу. Бранясь, Чингис поднялся с постели и сплюнул еще раз.

– Это не все, господин, – заявил шаман.

Чингис сердито взглянул на него и улегся на прежнее место. Вторая половинка корня вышла наружу быстро, и хан присел, схватившись за больную челюсть. Он явно испытывал облегчение, что все завершилось. Его губы запачкались алой кровью, и время от времени он нехотя сглатывал горечь.

Джучи тоже следил за тем, как отцу удаляют зуб, хотя пытался притворяться, что ничего не видит. Когда Чингис встал, Джучи откинулся на постель и принялся разглядывать березовые жерди, подпиравшие свод юрты. Яо Шу думал, что хан так и уйдет, не поговорив с сыном, но был удивлен, когда Чингис задержался и похлопал Джучи по ноге.

– Уже ходишь? – спросил Чингис.

Джучи медленно повернул голову:

– Хожу.

– Значит, и в седле можешь сидеть.

Чингис заметил меч с головой волка на рукояти. Джучи все время держал клинок в поле зрения и, быстро протянув к нему правую руку, сжал рукоять в кулаке. Меч лежал поверх тигровой шкуры, и Чингис не удержался и провел рукой по ее жесткому меху.

– Раз ходишь, значит можешь скакать, – повторил Чингис. Теперь он мог бы развернуться и уйти, однако что-то остановило его. – Мне даже показалось, что эта кошка разорвет тебя на куски, – сказал он.

– Это едва не случилось, – ответил Джучи.

К его удивлению, отец ему улыбнулся, показав красные зубы:

– Все-таки ты одолел эту зверюгу. Ты получишь тумен, и мы пойдем на войну.

Яо Шу понял, что хан пробует навести мосты в отношениях с сыном. Джучи будет командовать десятью тысячами воинов. Хан оказывает ему огромное доверие, заслужить которое очень непросто. Но к сожалению Яо Шу, мальчишка ответил дерзостью:

– Какой еще награды я мог бы ожидать от тебя, повелитель?

Последовало напряженное молчание, потом Чингис недоуменно пожал плечами и продолжил:

– Что ж, мальчик. Я дал тебе больше чем достаточно.

Минули дни, и лавина повозок, табунов и отар вылилась с гор на равнины. К югу и западу лежали города, которыми правил шах Мухаммед. Племена слышали о том оскорблении, которое нанесли их хану, и все знали об убийстве послов. Возмездие давно стало их вожделенной целью.

Оставив позади холодные горы, разведчики разлетелись во все стороны от основной массы кочевников. Военачальники бросили кости, чтобы разыграть право вести тумен в первый рейд. И поскольку Джебе выпало четыре коня, спор выиграл он. Узнав об этом, Чингис вызвал преемника Арслана к себе, чтобы сделать необходимые распоряжения. Джебе нашел хана в окружении его братьев, все были поглощены обсуждением планов предстоящей войны. Заметив наконец стоящего в дверях молодого человека, хан подозвал его кивком, почти не отрывая глаз от новеньких карт, расчерченных углем и чернилами.

– Темник, мне сведения нужны больше, чем горы трупов, – сказал Чингис. – Шах может укрыться в таких же больших городах, как в Китае. Необходимо встретить его армию раньше и навязать наши условия. А до того дня мне нужно все, что ты сможешь узнать. Если в городе меньше двух тысяч воинов, пусть сдаются. Отправь ко мне ремесленников и купцов – они хоть немного знают эту страну.

– Великий хан, а если они не сдадутся? – спросил Джебе.

Хасар ухмыльнулся, не отрываясь от карт, но желтые глаза хана поднялись на полководца.

– Тогда расчисти путь, – ответил Чингис.

Когда Джебе уже направлялся к выходу, Чингис тихонько свистнул. Джебе развернулся и вопросительно посмотрел на хана.

– Теперь это только твои воины, Джебе, не мои и не чьи-то еще. Поначалу они будут приглядываться к тебе. Помни об этом. Я видел, как воины ломались и бежали, но потом побеждали, хоть перевес был не на их стороне. И все потому, что поменяли их командиров. Запомни, Джебе, никто не сделает эту работу за тебя. Ясно?

– Да, повелитель, – ответил Джебе.

Он изо всех сил старался скрыть свой восторг, хотя чувства переполняли его и голова шла кругом. Это была его первая самостоятельная операция. Десять тысяч человек будут подчиняться ему одному, их жизнь и честь будут только в его руках. Чингис улыбнулся украдкой, не сомневаясь в том, что ладони молодого человека намокли от пота, а сердце готово было выпрыгнуть вон.

– Тогда вперед, – сказал напоследок хан, возвращаясь к своим картам.

Весенним утром Джебе выступил во главе десятитысячного войска ветеранов, жаждущих прославить имя своего командира. Уже через несколько дней мусульманские купцы начали стекаться в лагерь, словно сам дьявол подгонял их. И было множество желающих обменять и продать сведения этой неизвестно откуда взявшейся силе, и Чингис приветливо принимал толпы торговцев в ханской юрте, а затем отпускал их с мошнами, полными серебра. А за их спинами медленно разгорался пожар.

Джучи присоединился к своим воинам спустя два дня после того, как Чингис навестил его в юрте для раненых. Выйдя из полуторамесячного заточения, Джучи исхудал и побледнел, но сел верхом на любимого коня, невзирая на боль. Повязки с левой руки еще не сняли, а не зажившие до конца раны на ногах то и дело давали о себе знать, но, подъезжая к рядам воинов, Джучи улыбался. Узнав, что он скоро прибудет, его люди выстроились поприветствовать своего командира и первенца хана. Выражение лица Джучи оставалось суровым, он был сосредоточен на собственной слабости. Подавая приветственный знак, он поднял руку, и хор мужественных голосов восславил благополучное выздоровление Джучи и его победу над тигром, шкуру которого тот постелил под седлом на спине своего коня. Отныне высушенная пасть будет рычать на рукоять меча с головой волка.

Заняв свое место в переднем ряду, Джучи развернул коня и обернулся на армию, которую доверил ему отец. Из десяти тысяч воинов более четырех были родом из Цзинь. Они сидели в седле, как монголы, и носили монгольские доспехи, но Джучи знал, что стреляют из лука они не так быстро и не так хорошо, как его соплеменники. Еще пара тысяч мужчин происходила из тюркских племен, что кочевали севернее и западнее монголов. Однако, в отличие от последних, эти темнокожие люди хорошо знали среднеазиатские страны. Джучи показалось, что отец умышленно дал ему этих воинов, не столь горячих, хотя и они были жестоки, любили борьбу и охоту. И Джучи был ими доволен. Последние четыре тысячи происходили из племен найманов, ойратов и джаджиратов. Окинув взором их ряды, Джучи как будто заметил слабость в их хмурых лицах. Монголы знали, что Джучи не был любимым сыном Чингиса, возможно даже не был его сыном вообще. И Джучи прочел на их лицах оттенок сомнения, да и приветствовали они его не так восторженно, как остальные.

Джучи чувствовал, как по телу струится энергия, собирая всю его волю воедино. Раньше он сожалел, что ему не дали больше времени залечить раненую руку. Но он видел, как Субудай превращал разобщенных людей в коллектив, и теперь жаждал поскорее взяться за дело.

– Я вижу перед собой мужей, – начал Джучи. Голос его звучал твердо, но многие ухмыльнулись. – Я вижу воинов, но пока не вижу здесь армии.

При этих словах ухмылки на лицах стали исчезать, а Джучи показал им на широкую лавину телег, катящихся с гор перед ними.

– У нашего народа достаточно мужчин, чтобы не подпускать волков, – заявил он. – Сегодня вы пойдете со мной, и я посмотрю, что я смогу из вас сделать.

Джучи ударил пятками коня, хотя ноги уже начинали болеть. Десятитысячное войско двинулось следом за ним на равнины. Джучи подумал, что будет гонять их, пока они не ослепнут от изнеможения или, по крайней мере, пока будет в силах переносить боль в ногах. А он будет терпеть. Как терпел всегда.

Отрар – жемчужина в ожерелье городов Хорезма – с давних пор богател на перекрестках древних империй. Почти тысячу лет этот город охранял северные границы страны, получая свою долю богатств, что текли на запад по торговым путям. Высокие стены служили надежным прикрытием для тысяч кирпичных домов. Некоторые из них имели три этажа. Чтобы защититься от палящего солнца, дома красили в белый цвет. Улицы города всегда кишели людьми и предлагали самые удивительные товары со всего мира, на любой вкус и кошелек. Правитель города Иналчук каждый день раздавал милостыню в мечети и клялся принародно в своей преданности учению пророка. Но вдали от посторонних глаз он распивал запретное вино и содержал гарем, где предавался утехам любви с рабынями самых разных национальностей.

По мере того как солнце клонилось к холмам и воздух наполняла прохлада, мужчины и женщины расходились по домам и бурление жизни на улицах Отрара понемногу стихало. Отерев глаза от пота, Иналчук сделал выпад в сторону учителя фехтования. Этот человек не был глуп, и порой Иналчук подозревал, что учитель позволяет своему господину заработать очки. Наместник не возражал, пока тот сохранял благоразумие. Как только учитель подыгрывал ему слишком явно и открывался, Иналчук бил сильнее, оставляя на его теле рубец или синяк. Это была игра. Все на свете было игрой.

Краем глаза Иналчук заметил появление главного писца. Тот вошел во внутренний двор и остановился в ожидании хозяина. В наказание за невнимательность учитель улучил момент, чтобы нанести удар, но Иналчук успел отскочить, а затем низким выпадом всадил тупое острие клинка в живот своего противника. Учитель тяжело упал, и градоправитель залился смехом:

– Знаю я твои уловки, Акрам, и не собираюсь тебя поднимать. Хватит с меня и одного раза.

Учитель улыбнулся и вскочил на ноги. Поскольку уже темнело, Иналчук поклонился учителю и передал ему клинок.

Когда солнце село, в небе над Отраром разнеслись голоса муэдзинов, воздававших благодарение Аллаху. Пришло время вечерней молитвы, и дворик начал заполняться домочадцами. Они расстилали рядами молитвенные коврики и, опустившись на них, склоняли голову. Когда собрались все, Иналчук занял свое место в первом ряду, и все волнения и заботы исчезли.

Пока совершали обряд и бормотали в унисон слова молитвы, Иналчук с нетерпением ждал, когда завершится дневной пост. Рамадан уже близился к концу, и даже такой влиятельный человек, как он, не мог нарушить запрет. Рядом, точно птицы, щебетала прислуга, и градоправитель предпочитал не давать им улик, которые они могли бы использовать против него в суде шариата. Скорчившись на коврике и отбивая земные поклоны, правитель думал о том, каких женщин взять ему с собой в баню. Хотя священный месяц еще не истек, все дозволялось после заката. По крайней мере, в собственном доме он был властителем. И наместник уже представил, как накапает меда на спину своей нынешней фаворитке, когда присоединится к ней.

– Аллах акбар! – громко произнес он.

Бог велик. И правитель снова подумал, что мед – превосходная вещь, истинный дар Аллаха всему человечеству. И если бы не начавшая полнеть талия, Иналчук ел бы этот дар каждый день. Но всякое удовольствие как будто имело цену.

Как истый образчик благочестия и пример своим домочадцам, он отбил последний поклон. Во время молитвы солнце совсем скрылось за горизонтом, и правитель умирал от голода. Скрутив молитвенный коврик, Иналчук быстро зашагал через двор и исчез за дверями дворца. Писец последовал за своим господином.

– Где войско хана? – спросил наместник через плечо.

Писец, как обычно, зашуршал пачкой бумаг, хотя Иналчук не сомневался, что его главный помощник и так знает ответ. Заед бен Салех состарился на службе, однако возраст еще не затуманил его разум.

– Хвала Аллаху, монгольская армия движется медленно, господин, – ответил Заед. – Они растянулись по всему пути в горы.

Иналчук нахмурил брови. Видение намазанной медом нежной кожи покинуло его воображение.

– Их больше, чем мы предполагали?

– Возможно, сто тысяч воинов, господин, хотя при таком количестве телег легко ошибиться. Неверные ползут по земле, как гигантская змея.

– Даже у такой змеи, как эта, только одна голова, Заед. Если хан – главная угроза, я поручу ассасинам убить его, – улыбнулся Иналчук, представив себе змею.

Писец криво улыбнулся, обнажив зубы, желтоватые, как слоновая кость:

– Я бы скорее поцеловал скорпиона, чем связался бы с этими шиитскими мистиками, господин. Они опаснее своих кинжалов. Разве они не отказываются почитать халифов? Думаю, они не настоящие мусульмане.

Иналчук рассмеялся и похлопал писца по плечу:

– Ты, кажется, боишься их, мой Заед? Но их можно купить, и лучше их никого не найти. Разве это не они положили отравленную лепешку на грудь Саладину, пока тот спал? Вот что самое главное. Они делают то, что обещают, а вся эта мистика лишь для отвода глаз.

Заед недоуменно пожал плечами. Ассасины сидели в своих горных замках, и даже шах не мог заставить их убраться оттуда. Они поклонялись смерти и насилию, и писцу казалось, что его господину не следует говорить о них так открыто даже в собственном доме.

Писец надеялся, что после его осторожного укора Иналчук замолчит, однако правителя посетила новая мысль. И он продолжил:

– Ты ничего не сказал о вестях от шаха Мухаммеда. Неужто он до сих пор ничего не ответил?

– Подкрепление пока не прибыло, господин, – покачал головой Заед. – Мои люди ожидают их на юге. Я сообщу, как только они появятся.

За разговором они добрались до банного комплекса дворца. Заеду, как и всем другим рабам-мужчинам, запрещено было входить внутрь, а потому Иналчук задержался возле дверей, обдумывая распоряжения.

– Мой кузен располагает армией более чем в миллион человек, Заед. Этого больше чем достаточно, чтобы раздавить кочевников вместе с их телегами и дохлыми козами. Отправь новое послание и скрепи моей личной печатью. Напиши, что… двести тысяч монголов перевалили через горы. Надеюсь, он поймет, что мой гарнизон способен только показать им свои пятки.

– Возможно, шах придерживается того мнения, что они не станут нападать на Отрар, господин. Есть другие города, которые не имеют таких стен, как у нас.

Иналчук вздохнул с досадой и погладил умасленную кучерявую бороду:

– А куда еще они могут двинуться? Ведь именно здесь, на рыночной площади этого города, ханских послов обезглавили, а потом свалили их головы в кучу по самый пояс высотой. Разве я не выполнял указание моего дорогого кузена? Я следовал его приказам, полагая, что его армия будет готова отбросить монголов назад в их степи. И теперь я обращаюсь к нему, а он до сих пор медлит.

Писец не ответил. Стены Отрара еще никому не удавалось разрушить, но арабские купцы, возвращавшиеся из Китая, рассказывали, что монголы используют стенобитные машины и стирают с лица земли целые города. Вполне вероятно, что шах решил испытать силу монгольского хана на гарнизоне Отрара. И хотя в городе стояли двадцать тысяч солдат, Заед не чувствовал себя в безопасности.

– Напомни моему брату, что я спас ему жизнь, когда мы были детьми, – добавил Иналчук. – Он так и не вернул мне долг.

Писец склонил голову:

– Послание будет доставлено, господин. Я прослежу, чтобы взяли самых быстрых коней.

Иналчук кивнул и скрылся за дверью. Когда он ушел, Заед только нахмурил лоб. Его хозяин, точно изголодавшийся кобель, будет предаваться любви до рассвета, а заниматься организацией обороны снова придется его рабам.

Заед не понимал плотских желаний, как не понимал и людей вроде ассасинов, которые ели липкие коричневые шарики из гашиша, отчего совершенно лишались страха и терзались страстным желанием убивать. Когда Заед был молод, телесная страсть мучила и его, однако благословенная старость умерила плотские желания. Планирование да науки были его единственной радостью в этой жизни.

Писец смутно осознавал, что должен поесть, дабы поддержать силы в продолжение долгой ночи. Сто его соглядатаев следили за продвижением монгольского войска, и старик каждый час получал от них донесения. Услышав за дверью ритмичное покрякивание своего господина, Заед покачал головой, словно укоряя капризного ребенка. Подобное поведение, когда мир готов был рухнуть, казалось непостижимым. Заед не сомневался, что шах Мухаммед имел намерение стать вторым Саладином. Иналчук был тогда только ребенком, но Заед еще помнил правление великого султана. Старик лелеял воспоминания о том, как отряды Саладина проходили через Бухару, отправляясь на завоевание Иерусалима. То были славные времена!

Шах не позволит Отрару пасть – в это Заед твердо верил. Под знамена шаха встало много князей, но все они только и ждали его ослабления. Проклятие всех сильных мира сего – в вероломстве его вассалов. Поэтому шах не сдаст процветающий город. Если Чингис будет остановлен под Отраром, у шаха появится возможность покорить мир.

Заметив, что страстные крики хозяина стали громче, Заед вздохнул. Он не сомневался, что Иналчук заглядывается на шахский трон. И если удастся быстро разбить монголов, то, возможно, этот трон будет вполне досягаем.

После захода солнца стало прохладно. Погруженный в свои мысли, Заед едва ли видел, как рабы зажигают масляные лампы, наполняя коридор светом. Он не чувствовал усталости. Ему требовалось совсем немного времени, чтобы выспаться, и в этом он тоже усматривал благословение старости. Писец зашаркал в ночном полумраке, обдумывая тысячу вопросов, которые нужно решить до рассвета.

Глава 9

За месяц, проведенный вдали от главных сил ханских войск, Джебе потерял счет пройденным милям. Вначале он направился на юг и вышел к широкому озеру, формой напоминавшему полумесяц. Джебе никогда прежде не видел столько пресной воды, сколько было в этом водоеме, таком огромном, что даже самые зоркие разведчики не могли разглядеть противоположного берега. Джебе со своими людьми задержался там на несколько дней, забивая острогами жирных зеленых рыб, названия которых никто не знал, и пировал, с удовольствием вкушая свежую пищу. Решив не пересекать озеро вплавь на лошадях, он повел свой тумен вдоль глинистых берегов. Окрестности озера изобиловали разной живностью: от газелей и горных козлов, которых ловили и ели, до бурого медведя, который однажды с ревом выскочил из леса и едва не покалечил лошадь, прежде чем стрелы свалили его на землю. Водрузив на спину своего скакуна медвежью шкуру, Джебе надеялся поскорее прокоптить ее хорошенько, поскольку подкожное сало уже начало разлагаться. Соколы и орлы парили в небе высоко над головой. Холмы и долины напоминали Джебе о доме.

Как и велел Чингис, воины Джебе не причиняли зла мелким селениям, мирно проезжая мимо них мрачной колонной. Крестьяне разбегались либо в исступленном страхе провожали непрошеных гостей взглядом. Местные земледельцы напоминали Джебе скот, и он лишь удивлялся тому, как это можно было приковать себя на всю жизнь к одному клочку земли. Джебе разрушил четыре больших города и с десяток дорожных укреплений, закопав награбленное добро в тайниках на холмах. Воины тумена постепенно начали признавать Джебе своим командиром и скакали с высоко поднятыми головами, симпатизируя его тактике стремительных атак и бросков на огромные расстояния, которые преодолевались всего за несколько дней. Арслан в свою бытность командующим туменом действовал осторожнее, но он хорошо обучил Джебе, и молодой человек теперь выжимал из своих людей все возможное. Он намеревался занять почетное место среди других военачальников и не допускал проявления слабости и нерешительности теми, кто шел за ним следом.

Если город сдавался быстро, Джебе отправлял городских купцов на северо-восток, в те места, куда, по его мнению, мог добраться Чингис с тяжелым обозом телег и стадами скота. Джебе сулил купцам золото и подкупал их китайскими монетами в доказательство обещанной щедрости. И хотя многим из них пришлось увидеть, как огонь пожарищ сжигал дотла их дома, возбуждая ненависть к монгольскому темнику, купцы принимали подношения и отправлялись в дорогу. Они понимали, что с продвижением Чингиса на юг дома не имело смысла отстраивать заново, и Джебе находил, что эти люди прагматичнее монголов и смиренны перед судьбой, которая возвышает одних и низвергает других без всяких на то причин и оснований. Подобное отношение к жизни не вызывало у Джебе восхищения, но вполне соответствовало его целям.

К исходу луны Джебе достиг новой горной гряды, которая лежала южнее большого кривого озера. От мусульманских купцов ему стало известно, что по магометанскому календарю шел месяц Рамадан и что Отрар стоит к западу от хребта. Дальше лежали золотые города шаха, названия которых Джебе давались с большим трудом. Он узнал про Самарканд и Бухару, а местные крестьяне показали их положение на черновых картах, которые, пожалуй, пришлись бы Чингису по душе. Путешествие в эти укрепленные города пока не входило в планы Джебе. Он увидит их позже, когда вся монгольская орда будет стоять за его спиной.

Огибая последний из холмов южной гряды, Джебе отметил на картах источники воды. Луна скрылась за облаками, и пора было позаботиться о ночлеге. Темник не давал воинам расслабляться и мог в любой момент развернуть войско и отправиться на войну. Хотя тумен Джебе был в походе дольше одного оборота луны, он не взял с собой тяжеловесные юрты и разбил лагерь в укромной долине, расставив дозоры на всех окрестных высотах. Один из дозорных внезапно вернулся в лагерь, и по виду взмыленной лошади Джебе догадался, что тот очень спешил.

– Я видел всадников, господин, там, вдали.

– Тебя заметили? – спросил Джебе.

Юный воин гордо покачал головой:

– В жизни не заметят, господин. Я видел их перед самым закатом и сразу вернулся. – Дозорный замялся, и Джебе подождал, пока тот не заговорит снова. – Мне показалось… Это монголы, господин. Так скачут только монголы. Я видел их мельком в последних лучах заката, а потом стемнело. Шестеро всадников. Это могли быть только наши.

Забыв про зажаренного на ужин кролика, Джебе быстро встал.

– Кто еще мог бы зайти так далеко на юг? – спросил он вполголоса.

Тихонько свистнув, Джебе подал остальным команду отложить пищу и седлать лошадей. Для быстрой езды было слишком темно, однако Джебе заметил перед закатом тропу через холмы и не видел ничего страшного в том, чтобы всадники ехали в темноте более плотным строем. И тогда войско могло бы выйти на позицию уже к рассвету. Джебе отдал приказ командирам, а те довели его распоряжения до ушей остальных. Еще несколько секунд – и повсюду послышалось глухое щелканье языков, монголы седлали коней и выстраивались в колонну.

Луна по-прежнему пряталась за облаками, и ночь была темной. Но войско послушно следовало приказу, и Джебе был доволен. С ухмылкой на лице он рассуждал, что дозорный, возможно, видел людей Хасара или, еще лучше, разведчиков Субудая. Джебе теперь не хотелось ничего иного, кроме как удивить кого-нибудь из военачальников своим внезапным появлением на рассвете. Направив скакуна во главу колонны, Джебе почти шепотом давал по пути указания разведчикам и слал их вперед. Он был уверен в том, что полководцы хана с неменьшим удовольствием нанесли бы неожиданный визит ему самому. В отличие от прославленных военачальников, Джебе еще только предстояло приобрести себе имя, и он с надеждой принял вызов незнакомой земли. Возвышение Субудая показало, что Чингис ценит талант человека больше его знатности.

Очнувшись от богатырского сна, Джучи лежал в кромешной тьме посреди соснового леса на склоне горы. Поднеся левую руку к лицу, он попытался разглядеть ее и усиленно захлопал ресницами. Арабы называли рассветом то время, когда черную нить можно отличить от белой, но, судя по всему, до рассвета было еще далеко. Джучи зевнул. Его измученное тело лениво пробуждалось к жизни, и он понял, что больше не уснет. По утрам ноги еще немели, и Джучи начинал каждый день, втирая масло в зарубцевавшиеся шрамы, что остались от раскаленного железа и тигриных когтей. Медленно растирая огрубевшую кожу пальцами, он чувствовал, как расслабляются мышцы, и с облегчением вздыхал. Потом раздался топот копыт и зов разведчика.

– Сюда, – ответил Джучи.

Воин спешился и опустился возле него на колени. Это был один из китайских рекрутов, и Джучи вручил ему горшок с маслом, чтобы тот довершил растирание, пока он будет слушать. Разведчик быстро залопотал на родном языке, однако Джучи перебил его всего один раз, чтобы выяснить значение слова.

– Три недели мы не видели никаких следов войск, а теперь они сами подкрадываются к нам в темноте, – произнес Джучи, вздрогнув, когда пальцы китайца прошлись по больному месту на ноге.

– К рассвету мы могли бы уйти на много миль отсюда, командир, – тихо предложил разведчик.

Джучи замотал головой. Его люди позволили бы ему бежать только в том случае, если бы он придумал какой-нибудь план, как заманить неприятеля в западню. Простое бегство подорвало бы его авторитет среди всех групп тумена.

Джучи выругался. В безлунную ночь очень трудно узнать, где находится враг и какова численность его войска. И даже лучшие разведчики тут были бы бесполезны. Единственное преимущество Джучи состояло в том, что он хорошо знал местность. Уединенная долина, что лежала южнее холма, стала на полтора месяца учебным лагерем, и Джучи использовал ее, чтобы подготовить своих людей к новым трудностям. Вместе с разведчиками Джучи исходил долину вдоль и поперек и знал каждую тропинку, каждое укромное местечко.

– Собери командиров минганов и приведи ко мне, – велел он разведчику.

Десять младших командиров могли быстро довести приказ до каждого воина своей тысячи. Чингис ввел эту систему, и она хорошо себя зарекомендовала. Джучи добавил лишь изобретение Субудая давать имена каждой тысяче и каждому джагуну из ста человек. Такая практика служила лучшему взаимопониманию в бою, и Джучи был доволен нововведением.

Вернув горшок с маслом своему командиру, китаец спешно удалился. Довольный тем, что боль в ногах успокоилась хотя бы на время, Джучи поднялся с земли.

Когда воины Джучи подводили лошадей к вершине холма, откуда начинался спуск в долину, прибыли еще двое дозорных. Солнце пока не взошло, но к тому времени, когда над холмами забрезжило бледное зарево рассвета, все уже чувствовали, как кровь быстрее побежала по жилам. Заметив на лицах дозорных улыбку, Джучи жестом подозвал их к себе. Эти двое тоже были китайцы, однако обычно невозмутимых воинов явно что-то сильно развеселило.

– В чем дело? – нетерпеливо спросил Джучи.

Дозорные обменялись взглядами.

– Те, которые идут на нас, – монголы, командир.

Джучи недоуменно моргнул. В полумраке их лица были хорошо различимы, но ведь когда они находились в пути, спеша передать ему донесение, то скакали в полной темноте.

– Откуда ты знаешь? – спросил Джучи.

К его удивлению, один из них легонько стукнул себя по носу:

– По запаху, командир. Ветер дует с севера. Ошибиться невозможно. Мусульмане не натираются прогорклым бараньим жиром.

Разведчики ожидали, что Джучи вздохнет с облегчением, когда узнает новость, однако он сощурил глаза и резким жестом отослал их от себя. Монголы, которых видели разведчики, могли быть только из войска Арслана, хотя теперь его туменом командовал новый человек, поставленный отцом. Джучи не имел случая познакомиться с Джебе до того, как Чингис отправил его вперед. В предрассветном полумраке Джучи оскалил зубы. Джебе плохо знал окружающую местность, и Джучи решил встретить его здесь на своих условиях.

Джучи дал новые распоряжения, и войско ускорило шаг. Нужно было спуститься в долину до наступления рассвета. Новость о приближении монгольского тумена слышали все и, так же как Джучи, сгорали от нетерпения показать, на что способны. Даже разгром войск шаха Мухаммеда не доставил бы столько радости, сколько победа над своими.

В лучах восходящего солнца Джебе медленно продвигался вперед. Его воины крадучись окружали долину, где слышались голоса людей и ржание лошадей, разносившиеся далеко по холмам. Боясь обнаружить себя, Джебе оставил сорок кобылиц, готовых к спариванию, далеко позади, чтобы те не начали подзывать жеребцов.

На рассвете Джебе с довольной улыбкой окинул взглядом долину. Темные пятна людей двигались внизу по земле, окруженной со всех сторон склонами холмов и скалистыми утесами. Шаманы рассказывали когда-то предания о громадных камнях, прилетающих с неба. Упав на землю, они и создали долины, такие как эта. Джебе заметил удобный уступ, с которого можно было бы руководить флангами своего войска, и, умело прячась за листвой деревьев, двинулся вперед в направлении примеченного утеса. Джебе не собирался никого убивать. Он хотел только попугать соплеменников, показать, что они в окружении и могут расстаться с жизнью. Они надолго запомнили бы эту сцену с наступающими со всех сторон вооруженными всадниками.

Обладая острым зрением, Джебе с удовлетворением отметил, что люди в долине не подавали признаков беспокойства. Было очевидно, что они упражняются в военном деле, и темник разглядел вдали линию дисков, вероятнее всего соломенных мишеней для лучников. Мужчины скакали шеренгами и пускали стрелы, затем разворачивались для новой попытки. Заслышав далекие звуки монгольских рогов, Джебе умильно улыбнулся.

Вместе с двумя командирами минганов и двумя знаменосцами Джебе привязал коня к сосне и припал к земле, осторожно продвигаясь к краю уступа. Последние метры пришлось ползти на животе, пока зеленая долина наконец не открылась целиком взору Джебе. Из-за большого расстояния узнать, кто темник, не получалось, но Джебе отметил строгость войсковых построений, а также точность и быстроту выполняемых ими маневров. Кем бы ни был их командир, он хорошо обучил своих людей.

Вот на высоком утесе в полумиле от Джебе мелькнула красная вспышка, а значит, левый фланг нашел подходящий спуск и был готов к атаке. Теперь Джебе ждал только сигнала с правого фланга, и, когда вдали показался и тут же исчез синий флажок, сердце полководца забилось быстрее.

Однако что-то не давало ему покоя, мешая сосредоточиться на операции. Где же их дозоры, которые следовало выставить на случай окружения? Эта долина казалась весьма уязвимой для нападения неприятеля, и Джебе не мог представить, чтобы кто-то из военачальников Чингиса был бы настолько беспечен. Джебе дал приказ разоружить дозорных, не позволяя им протрубить сигнал тревоги, однако все шло как-то уж чересчур гладко. Или просто Отец-небо покровительствовал ему и дозорных удалось снять без шума? Джебе недоверчиво покачал головой.

– Где их дозоры? – тихо спросил он.

Ближе всех к командиру оказался Палчук, муж ханской сестры Тэмулун. Джебе надеялся, что Чингис не ошибся в выборе, когда, изменив своим принципам, продвинул этого человека наверх.

– Войско невелико, и вокруг других войск нет, – ответил Палчук, пожимая плечами. – Может быть, они выставили дозоры ниже в долине?

По другую сторону низины блеснул огонек. На таком большом расстоянии флажки были бы незаметны, но тот, кто подавал знак, воспользовался осколком китайского стекла, отражавшего солнечные лучи. Отбросив сомнения, Джебе выпрямился во весь рост. В сотне шагов от военачальника залегли две тысячи воинов вместе с лошадьми. Животные были хорошо обучены и поднялись с земли, не издав ни звука, как только всадники убрали руку с их шеи.

– Луки оставить. Не стрелять! – скомандовал Джебе. – Мы только немного поучим их.

Последовав примеру Джебе, Палчук прищелкнул языком и сел в седло. Отряды Джебе выступали с четырех сторон и должны были сойтись в центре, где темник рассчитывал встретить командира другого тумена. Джебе дал себе слово, что не станет злорадствовать при их встрече.

Джебе поднял руку, но, не успев отдать приказ к началу атаки, заметил красную вспышку слева. На левом фланге кто-то снова подал сигнал.

– Чем они там занимаются? – громко спросил он.

Не успел Палчук дать ответ, как со всех сторон буквально из-под земли возникли вооруженные люди. Неожиданное появление монгольских воинов с луками в руках произвело смятение в войске Джебе. Стало ясно, что они попали в засаду. Воины другого тумена в полной тишине поджидали их с самого рассвета, прячась в неглубоких ямах и мелких овражках под толстым слоем дерна, опавшей листвы и сосновых игл. Ошеломленный Джебе развернул лошадь и мгновенно оказался под прицелом десятков острых стрел.

Увидев Джучи, широким шагом выходящего из-за деревьев, Джебе запрокинул голову и рассмеялся. Ханский сын хранил молчание до тех пор, пока не подошел ближе, и, остановившись возле стремени темника, опустил руку на эфес своего меча.

– Твои люди схвачены, командир, – сказал он. – Никто не уйдет, и ты в моих руках.

Только теперь Джучи улыбнулся, и те, кто находился в его ближайшем окружении, злорадно ухмыльнулись.

– Я чувствовал, что дозоров должно быть больше, – ответил Джебе.

Включаясь в игру, он передал свой меч победителю. Довольный успехом, Джучи принял клинок, но тут же вернул его владельцу. И пока Джебе с удивлением смотрел на Джучи, тот протрубил в рог долгий сигнал, который эхом прокатился по всей долине. Далеко внизу воины прекратили маневры, и ликующие крики поднялись почти до самого неба.

– Добро пожаловать в мой лагерь, командир, – произнес Джучи. – Может, спустишься со мною в долину?

Джебе склонился перед неизбежностью и подождал, пока люди Джучи уберут оружие и подведут коней.

– Как ты узнал, что я буду руководить операцией именно отсюда? – спросил он Джучи.

– Я тоже выбрал бы это место, – ответил ханский сын, пожимая плечами.

– К тому же ты ученик Субудая, – сухо добавил Джебе.

Джучи улыбнулся, решив не упоминать о других четырех местах, где его люди сидели в засаде, устроенной на холмах. Часы ожидания, проведенные в холоде и сырости, все же стоили того, чтобы увидеть изумленное выражение на лице Джебе. Спускаясь по склону в долину, они, казалось, радовались неожиданному знакомству друг с другом.

– Никак не могу придумать имя своему тумену, – вдруг сказал Джучи.

Джебе посмотрел на него, недоуменно изогнув брови:

– Субудай называет своих людей Волчатами. Кажется, это звучит лучше, чем Воины Джучи или Тумен Джебе. Как ты думаешь?

Джебе видел своими глазами поединок этого необычного юноши с тигром. Теперь полосатая шкура свисала из-под седла Джучи, и Джебе смутился из-за зловония бурой медвежьей шкуры, на которой сидел сам. Но Джучи как будто не замечал запаха.

– Может быть, Тигры или что-нибудь в таком роде? – осторожно предложил Джебе.

– О нет. Необязательно, чтобы это были звери, – ответил Джучи, бросив короткий взгляд на шкуру медведя.

Джебе понял, что его щеки наливаются краской, и снова усмехнулся. Ему нравился этот молодой человек, несмотря на слухи, ходившие о нем в лагерях. Не важно, был ли он сыном Чингиса или нет, но Джебе чувствовал себя легко рядом с этим юношей. В нем не было заметно и толики пустого чванства, которым отличался его брат Чагатай, и это импонировало Джебе.

Спустившись в долину, военачальники выехали на поле, где их дожидался тумен Джучи, выстроенный квадратами правильной формы. Отдавая честь его командирам, Джебе поклонился им на виду у всего войска.

– Они смотрятся грозно, – заметил Джебе. – Может, назвать их Железным Копьем?

– Железное Копье, – повторил Джучи, оценивая звучание слов. – Мне нравится слово «железное», но у меня так мало копий, что название вряд ли себя оправдает. Думаю, бессмысленно заставлять людей обучаться владению новым оружием только для того, чтобы соответствовать названию.

– Тогда Железный Конь, – предложил Джебе, увлекшись игрой. – По крайней мере, лошади есть у всех.

Джучи потянул за поводья:

– Мне нравится! У Субудая – Волчата, у меня – Железный Конь. Да, аж кровь в жилах играет.

Джучи улыбнулся, и вдруг оба громко расхохотались, смутив стоящих рядом командиров.

– А как ты догадался, что это мы? – спросил Джебе.

– Почуял запах медвежьей шкуры, – ответил Джучи, и оба снова залились смехом.

Поскольку в здешних местах водилось достаточно дичи, мяса хватило на всех. По примеру своих командиров, сидевших рядом, как старые приятели, оба тумена быстро перемешались, и воины вели себя непринужденно. Лишь дозорные несли караул на вершинах высоких холмов, и на сей раз Джучи выдвинул посты на многие мили, как делал каждый день во время тренировок. Джучи невозможно было застигнуть врасплох в его же долине.

Джебе позволил своим воинам тренироваться вместе с воинами Джучи и провел бо́льшую часть дня в разговорах о тактике и территории, которую он обошел. Джучи предложил ему ночлег в своем временном лагере, и Джебе принял предложение, оставшись лишь до рассвета, поскольку решил отправиться в дальнейший путь на следующий день. Остановка в лагере Джучи стала приятной передышкой после многодневной скачки и скудного дорожного пайка. Джебе хорошо подкрепился, и Джучи снабдил его остатками своих запасов арака для командиров. Джучи, однако, ни разу не напомнил о том, как удивил его умело устроенной западней на холмах, и Джебе понимал, что отныне он в долгу перед ним. Люди будут говорить об этой засаде еще не один месяц.

– Оставляю тебя вместе с твоим Железным Конем, Джучи, – сказал Джебе. – Может быть, когда-нибудь и я тоже придумаю для своего тумена название.

– Я подумаю над этим, – обещал Джучи. На мгновение он вдруг сделался серьезным. – У меня мало друзей, Джебе. Могу ли я называть тебя другом?

Джебе ответил не сразу. Путь старшего ханского сына был тернист и не гладок, и при одной только мысли о том, чтобы оказаться между Чингисом и этим высоким юношей, по коже Джебе пробежал холодок. То ли из чувства долга, то ли потому, что Джучи действительно понравился ему, Джебе согласился. Ведь он всегда действовал импульсивно. Одним быстрым движением Джебе вынул нож, сделал надрез на ладони и протянул ее другу.

Поняв, что происходит, Джучи кивнул, повторил то же самое, и двое молодых людей пожали друг другу руки. Воины, стоявшие вокруг, знали, что это не шутка, и наблюдали за происходящим в молчании.

Ритуал скрепления дружбы был прерван, когда вдали показались два всадника. Судя по скорости, с которой приближались разведчики, военачальники догадались, что те везут важные новости, и Джебе решил задержаться с отъездом, пока не узнает, в чем дело.

Двое разведчиков были людьми Джучи, поэтому Джебе только стоял рядом и слушал, что они говорят.

– Враг на горизонте, командир. В тридцати милях к югу отсюда. Движутся в западном направлении.

– Сколько их? – не удержался и спросил Джебе.

Джучи кивнул, и разведчик ответил:

– Людям и лошадям нет числа, командир. Больше, чем все войско хана. Может быть, в два раза больше. С ними громадные звери, каких я раньше не видел, в золоченых доспехах.

– Шах вышел на войну, – сказал довольный Джучи. – Мой Железный Конь поскачет посмотреть на них. Твоя Медвежья Шкура с нами?

– Медвежья Шкура мне совершенно не нравится, – ответил Джебе.

– Отличное название. Обсудим это по дороге, – предложил Джучи и свистом подозвал коня.

Глава 10

Хотя путь через холмы, хорошо знакомые Джучи, давался легко, почти весь день ушел на то, чтобы добраться до места, откуда разведчики видели войско шаха. В горах порой случалось так, что две армии проходили соседними долинами, ничего не ведая друг о друге. Однако, если расчеты разведчика были верны, такое громадное войско не могло исчезнуть бесследно. К вечеру военачальники приблизились на достаточное расстояние, чтобы заметить впереди повисшую в небе у горизонта красноватую дымку. Теперь Джебе и Джучи предстояло обсудить план первой встречи с армией шаха. И можно было ожидать, что решение о том, кто из них двоих возглавит войска, вызовет разногласия между ними. Джучи был сыном хана, но Джебе начал воевать на семь лет раньше и обладал бóльшим опытом. Однако у обоих на руках еще были незажившие раны, а потому никто из молодых людей не придавал этому особого значения. Они скакали на передовой пост, чтобы договориться о дальнейших действиях и вместе понаблюдать за неприятелем.

Впрочем, от веселого настроения Джебе вскоре не осталось и следа. Ханский сын нравился ему, и Джебе во всем соглашался с ним, пока они ехали рядом во главе двадцати тысяч. Но Джебе не знал, какой из него командир, и понемногу начал раздражаться из-за того, что приходится уступить дорогу кому-то еще.

Двигаясь за облаком пыли, монгольские войска миновали высокий перевал. Впереди расстилалась освещенная предзакатным солнцем земля, и темники направили лошадей на гребень холма, откуда открывался вид на лежащие внизу равнины. Еще раньше Джучи выставил здесь дозор. Пыль висела подобно далеким грозовым облакам, и Джучи лишь молча сглотнул, представив численность вражеского войска, поднявшего в воздух столько песка.

Наконец полководцы остановились и подняли руки, подавая скачущим следом воинам сигнал прекратить движение. Пыль из-под копыт их собственных лошадей подхватывал теплый ветер и уносил высоко в небо. Враги будут знать, что за ними следят, хотя ясным днем движение такого огромного войска все равно не могло бы остаться незамеченным.

Сидя в седлах, Джучи и Джебе наблюдали в хмуром молчании. Всего в миле от них тянулась на запад армия под знаменами неприятеля. Эта бесчисленная армия из пеших и конных воинов и должна была сдержать продвижение монгольских туменов. Плоское дно долины простиралось на несколько миль в ширину, но и оно казалось слишком узким, чтобы вместить такую массу людей. Даже с большого расстояния Джучи разглядел-таки длинные копья, взметнувшиеся вверх, словно сосновый лес. Ряды железных доспехов сверкали в бронзовом блеске заката.

Желая узнать реакцию Джебе, Джучи бросил на него взгляд и заметил, что тот прильнул к шее своего скакуна, зачарованный открывшимся зрелищем.

– Видишь их луки? – спросил Джебе.

Джучи не видел, но кивнул в ответ, сожалея о том, что не может услышать мнение Субудая о силе врага, с которым предстояло столкнуться лицом к лицу.

– С двумя изгибами, как у нас, – продолжил Джебе, как будто он уже докладывал обстановку. – Хорошие щиты, длиннее наших. А верблюдов-то! Никогда не видел столько сразу, да еще на войне. По кочкам будут скакать быстрее наших лошадей. Нельзя допустить, чтобы это преимущество использовали против нас.

В Джебе было нечто такое, что поднимало Джучи настроение.

– Не забудь еще вон тех большущих существ, – добавил Джучи, – не то с рогами, не то с клыками на морде. Наши с ними тоже еще не знакомы.

– Это слоны, – пояснил Джебе. – Джелме рассказывал, что видел такого при корейском дворе. Страшные звери.

Разрезав воздух рукой, Джебе показал на черные фланги шахской армии:

– Кавалерия движется по краям, защищая центр. Там их военачальники.

С высокого утеса расположение шахского войска было видно как на ладони. Небольшая группа всадников ровными рядами двигалась в центре, и, разглядывая ее, Джебе задумчиво обсасывал зубы.

– Видишь будки на спинах вон тех слонов, окруженных всадниками? – наконец сказал он. – В тех будках шахские военачальники. – Джебе замолчал и присвистнул. – Отличные наездники. Смотри, как держат строй.

– Страшные, правда? – ответил Джучи, косясь на вражеское войско.

– Не бойся, Джучи. Я же с тобой, – ухмыльнулся Джебе.

Джучи фыркнул в ответ, хотя действительно опасался. Такая силища могла проглотить армию его отца, и Джучи не видел в темных шеренгах уязвимого места.

Оба понимали, что противник заметил их, как только они появились на вершине холма. Всадники мчались вперед и назад вдоль рядов шахского войска, и монголы с интересом наблюдали за происходящим, подмечая все, что могли охватить взглядом. Многое пока оставалось неясным. Слышать рассказы о слонах – это одно, но видеть этих грозных исполинских животных воочию – совсем другое дело. Реальность выглядела ужасающе. Огромные головы, казалось, были вооружены и бивнями, и блестящим металлом. Джебе пока не знал, как остановить этих зверей, если они вступят в бой.

Едва он успел повернуться к Джучи, чтобы обратить внимание того на оживление в рядах противника, как множество конников отделились от главной колонны шахского войска и начали построение, подняв в воздух ураган пыли. Горны протрубили сигнал остановки, и шахское войско встало, сохраняя строгую дисциплину. Джебе и Джучи обменялись взглядами: внезапно они поняли, что происходит.

– Они будут атаковать нас! – ответил Джебе за двоих. – Ты должен отвести войско, Джучи, и передать весть своему отцу. Все, что мы тут увидели, пригодится в ближайшее время.

Джучи покачал головой. Отец будет недоволен им, если он просто уйдет. Донесение мог бы доставить один-единственный разведчик, к тому же они пришли в земли шаха не для того, чтобы отступать перед его войсками.

Сожаление о том, что Джебе был рядом, впервые закралось в сердце Джучи. Его друг проделал долгий путь, чтобы стать командиром тумена, и Джучи не хотелось теперь подчиняться старшему товарищу.

– По крайней мере, мы на вершине, – заметил Джучи.

Он помнил атаку русской конницы, штурмовавшей склон холма, и понимал свое преимущество. Вдали конница мусульман начала стремительное наступление, и Джучи внезапно растерялся. Он сознавал, что не может вести тумен в лобовую атаку. Не имело смысла терять впустую людей. Джучи обдумал возможность стремительного удара во фланг, что позволило бы увести мусульман на равнину. Он знал, что монголы в хорошей физической форме и не подведут, но сомневался в том, что воины-китайцы выдержат бешеную гонку, не отстанут и не будут разбиты.

Однако Джебе как будто не замечал смятения Джучи.

– На виду у своего шаха им придется наступать прямо на нас, – сказал он. – Им неизвестно, сколько у нас людей за холмом. Думаю, встреча с нами в такой дали от Отрара и хана для них так же неожиданна, как и для нас. Ты сможешь зайти с фланга?

Прежде чем ответить кивком, Джучи оценил расстояние. Джебе улыбался, словно они обсуждали борцовский поединок или условия пари.

– Тогда план будет таков. Я дождусь, когда они выдохнутся, взбираясь по склону, и тогда обрушусь на них сверху, как скала. А ты зайдешь с фланга и вклинишься в центр. Думаю, тебе пригодятся твои копья.

Джучи взглянул вниз на крутой откос.

– Жаль, что мы не сможем скатить на них камни, – заметил он.

Джебе удивленно закивал:

– Отличная идея! Я отдал бы вторую жену за горшки с маслом, чтобы скатить и их вместе с камнями, но посмотрю, что можно придумать.

В одно мгновение оба обменялись напряженными взглядами, в которых не было и следа той легкости, с которой произносились слова.

– Их слишком много, и если они окажутся такими же страшными в бою, как их оружие и броня, то нам их не одолеть, – сказал Джучи. – Я ударю с фланга, а потом отступлю и уведу за собой подальше от главных сил.

– Не Субудая ли голос я слышу? – поинтересовался Джебе.

Джучи даже не улыбнулся.

– Ты слышишь мой голос, Джебе. Я измотаю их и уведу подальше, чтобы к ним не подошло подкрепление.

Джебе поклонился ханскому сыну, не упомянув о том, что почти половину тумена Джучи составляли китайцы. Хотя они и скакали на крепких монгольских лошадях, но не обладали выносливостью рожденных в седле степняков.

– Удачи, командир, – пожелал Джебе и развернул лошадь.

Джучи не ответил, а сразу принялся раздавать приказы своим людям. Десять тысяч из тех двадцати, что оставались за гребнем холма, быстро собрались и двинулись на восток в обход крутого откоса. Разворачивать наступление по подвижному сланцу будет непросто, и, по правде говоря, Джебе теперь и сам не знал, кому из двоих выпала более сложная задача.

Калифа аль-Найан беспокойно направлял коня вверх по крутому склону. Слыша под собой тяжелый храп превосходного мерина, он понял, что животное начало выбиваться из сил, задыхаясь от жара и пыли. Мусульманин вырос в этих горах и знал даже тот самый холм, по которому теперь взбирался наверх, атакуя врага. Шах дал приказ, и Калифа послушно, хотя и против собственной воли, собрал всадников и повел их в бой. Заметив неожиданное появление монгольских разведчиков в сотне миль от того места, где, как казалось, им следовало находиться, шах Мухаммед пришел в ярость, и Калифа знал, что она может бушевать многие дни или даже недели. В таких обстоятельствах предлагать шаху подождать, пока не найдется более подходящего места для битвы, было бы опасно.

Подгоняя коня вперед по ухабистой почве, Калифа смотрел на вершину холма, которая будто парила высоко над головой. Возможно, наверху стоял всего лишь лагерь разведчиков. Вполне вероятно, что они унесут ноги еще до того, как Калифа поднимется на вершину, и тогда шах успокоится. Никто не знал, как удалось этим диким монголам поставить на колени китайского императора, но шах нуждался в быстрых победах, дабы утвердить свою власть.

Выбросив из головы лишние мысли, Калифа снова пришпорил коня. Хотя до настоящего летнего зноя было еще далеко, восхождение все же давалось непросто, и пот уже разъедал глаза. Калифа верил в своих людей, многие из которых происходили из его племени воинов пустыни. Шах не поскупился на их военное снаряжение, и, несмотря на тяжесть новых щитов и доспехов, Калифа не сомневался, что они надежно защитят всадников. Он вел за собой храбрейших воинов, сокрушителей крепостей и армий. Он чувствовал, как бьется о бедро лук, но при восхождении на такой крутой склон никто не смог бы пустить из него стрелу. Калифа еще раз вспомнил о шахе, но снова отбросил ничтожные мысли. Он верил, что победит или падет в бою. Ведь Аллах не видит в этом различий.

У гребня холма Калифа понял, что будет битва. Кони старались изо всех сил, но почва была очень рыхлой, копыта увязали в песке, и животные продвигались мучительно медленно. Чувствуя свою уязвимость, Калифа принес покаяние Всевышнему и обнажил шамшер[3], служивший ему верой и правдой многие годы. Держа щит в левой руке, Калифа прикрылся им и теперь правил конем только с помощью ног в стременах. Как и многие его люди, он втайне ненавидел эти железные подставки для ног, которые мешали спешиваться быстрее. Однако на таком склоне, как этот, они оказались полезны, так как обе руки нужны были, чтобы держать оружие. Пошевелив ногой, Калифа удостоверился, что кинжал в кожаных ножнах по-прежнему в сапоге, и пригнулся навстречу теплому ветерку, дувшему из-за холма.

Во времена мира цивилизованное общество не находило места для мясников, подобных Калифе, и все же оно нуждалось и будет нуждаться в них, пока разорение угрожает златоглавым городам и зеленым садам. Сменив имя и поступив на военную службу, ему удалось избежать суда за два убийства. Но это он умел делать лучше всего. Иногда за его злодеяния платили, иногда за них преследовали – все зависело от обстоятельств. Схватка с врагом была ему по душе, а кровь на клинках его головорезов вознаграждалась золотом из шахской казны и рабынями.

– Держать строй, Али, иначе головой ответишь! – проревел Калифа своим.

О том, что враги не ушли, он догадался по облаку пыли, поднимавшемуся из-за холма. Мелкий песок из-под копыт лошадей и пот слепили глаза, но цель у Калифы теперь была только одна, и мерин сохранил еще достаточно сил.

Внезапно на самом гребне холма, словно вырастая из-под земли, показались огромные камни. Осознав, что происходит, Калифа громко предупредил своих людей, но сделать уже ничего не мог. И только в ужасе беспомощно наблюдал, как валуны катятся вниз, взлетают в воздух и падают с душераздирающим грохотом на людей и коней. Один камень просвистел мимо, и Калифа даже невольно вскрикнул, почувствовав дуновение летящей смерти. Ему показалось, что камень был живым существом, кровожадной бестией, сразившей с чудовищным хрустом соседнего всадника. Хотя Калифа насчитал всего шесть камней, но каждый из них прошелся по плотным рядам его войска, унеся множество жизней и оставив за собой расплющенные доспехи да раздавленные тела. Всадники скакали слишком близко друг к другу, не располагая свободным пространством ни справа, ни слева, а потому избежать столкновения с камнем многие не смогли.

Когда наконец все камни скатились вниз и путь наверх был свободен, раздался ликующий возглас шахских всадников и конница продолжила штурм. Теперь до вершины оставалось не более четырехсот шагов, и Калифа снова пришпорил коня, желая поскорее отомстить тем, кто лишил жизни его людей. Увидев на вершине строй темных лучников, он инстинктивно прикрылся щитом. Калифа был уже довольно близко от них и мог слышать приказы на необычном языке. От злости он стиснул зубы. Шах дал ему сорок тысяч отборного войска, и теперь во всем мире не нашлось бы силы, способной помешать им совершить кровавую расправу над дерзким врагом.

Однако монгольские стрелы, пущенные с вершины холма, летели дальше обычного. Они с глухим звоном бились о щит, и Калифа не смел ни на секунду высунуть голову из укрытия. Сделав это единственный раз, он едва не расстался с жизнью, когда стрела зацепила его тюрбан и размотала его. И чтобы головной убор не мешал, Калифа попросту сбросил его на землю, и тот покатился вниз, подскакивая на кочках холма.

Поначалу щиты защищали от стрел, но, когда до вершины остались последние сто шагов, воздух над всадниками почти почернел от нового залпа и люди гибли десятками. Деревянный щит Калифы, обтянутый кожей гиппопотама, был самым легким и самым лучшим во всем снаряжении шахской армии. И он обеспечивал неплохую защиту от стрел, пока Калифе удавалось держать его, несмотря на сильный ушиб руки. Однако ничто не спасло коня. Внезапно Калифа понял, что животное умирает.

Калифа без труда спрыгнул бы на землю, да только стремена мешали быстро высвободить ноги, и он едва не поддался панике, когда почувствовал, что правая нога застряла в железном капкане под брюхом издыхающего скакуна. Но в этот момент на мерина рухнула другая подбитая лошадь, и Калифа сумел выдернуть ногу из стремени. Он был спасен и благодарил Аллаха за избавление. Оказавшись на песчаной почве, Калифа поднялся и сплюнул кровь. Ярость клокотала в нем как вулкан.

Монгольские лучники положили всю передовую шеренгу Калифы, и образовавшаяся свалка из тел людей и лошадей препятствовала продвижению задних рядов шахской конницы. Те, что остались живы, с жуткими криками выдергивали стрелы из рук и ног, но многие бездыханно распластались на земле, погребенные под трупами животных. Калифа отдал новый приказ, и всадники спешились, чтобы провести лошадей сквозь завал. Расстояние между противниками сокращалось, и Калифа высоко поднял кривую саблю, грозя ею врагу на гребне холма. Еще сотня шагов – и Калифа даст выход своему желанию убивать. Пешком он продвигался как будто быстрее, но каждый шаг по рыхлому грунту по капле высасывал силы. Мусульманин яростно карабкался вверх, держа в руке саблю, готовую нанести первый удар. А сзади за ним наблюдал шах, и Калифа буквально чувствовал взгляд старика у себя на спине.

Высыпав из-за гребня холма, монголы двинулись вниз по склону. Их низкорослые скакуны словно скользили по земле. Упираясь передними ногами, лошади быстро перебирали задними, чтобы удерживать равновесие. Воины пустынь напрягли мышцы, готовясь отразить удар, но, к немалому удивлению Калифы, новая волна стрел сразила их наповал, прежде чем оба войска сошлись. Калифа мог только гадать, каким образом этим монголам удавалось натягивать тетиву, пускать стрелу и при этом управлять лошадью на таком крутом склоне. Но факт оставался фактом, и ряды шахской конницы таяли на глазах. Сотни воинов, тех, что сидели в седлах, и тех, что вели лошадей, погибли. Мало того, на этот раз за градом стрел последовала атака монгольской конницы. Боевой клич монголов слышался все громче, улетал вдаль и, отражаясь от окружавших долину холмов, возвращался многоголосым эхом.

Монголы надвигались, словно разрушительная волна, сметающая все на своем пути. Стоя позади тел двух убитых коней, Калифа лишь изумленно наблюдал за тем, как вокруг разворачивается бой. Выставив вперед копья, монголы острым клином врезались в ряды противника.

Калифа был еще жив, но двигаться дальше не мог. Сотни монгольских всадников заслонили путь. Управляя лошадьми только коленями, они пускали стрелы во все, что подавало признаки жизни. И вот длинное копье уже проткнуло бок самому Калифе, прорвав доспехи, словно бумагу. Бессвязно крича, мусульманин повалился на землю, но в этот самый момент заметил новое войско монголов.

Всадники Джучи атаковали шахскую конницу с фланга ниже по склону. Пробив стрелами брешь в шахских рядах, они ворвались внутрь их войска, кололи копьями и рубили мечами сбивавшихся в кучи людей. Калифа снова поднялся на ноги, чтобы наблюдать за сражением. Страх и горечь сдавили его горло. Стрелы еще свистели над головой, но он больше не уклонялся от них. Оба монгольских войска сошлись в центре, и вся эта объединенная масса погнала шахских воинов к подножию холма. Позади землю усыпали тела мертвых и раненых, потерявшие седоков лошади бешено неслись прочь, в панике выбивая из седел чудом уцелевших всадников.

Оказавшись в тылу монгольской конницы, Калифа заметил лошадь, зацепившуюся поводьями за труп, и побежал к скакуну, невзирая на боль в боку. Калифа вскочил в седло и прикрылся щитом, обрушивая проклятия на летящие стрелы. Вокруг все было наполнено пылью и стонами умирающих братьев, но Калифа снова сидел на коне, по-прежнему держал в руке шамшер и не просил о большем. Быть может, тридцать тысяч воинов пустыни, пытавшихся сдержать натиск удвоенных сил противника у подножия холма, еще были полны энергии и могли выиграть битву. Калифе казалось, что монголы погорячились, введя в бой все войско, и вот он уже мчался стремглав вниз по холму и кричал во все горло, призывая своих. Он считал, что монголов можно остановить и враг еще может быть повержен. И Калифа твердо в это верил.

Присоединившись к своим, он громогласно отдал приказы тем командирам, что оказались ближе. Пара мгновений – и шахские конники, бряцая латами и щитами, уже выстраивались в плотный квадрат. Монголы пытались атаковать его фланги и начали гибнуть от кривых сабель. Для Калифы битва была живым существом, он чувствовал ее пульс и верил, что еще сумеет обратить потери в торжество победы. Его войско организованно отступало на плоскость равнины, увлекая за собой монголов. Калифа увел их со склона, лишив степняков преимущества нападения сверху, и, как только его конь очутился на твердой земле, Калифа перешел в контратаку, приободряя своих воинов словами пророка:

– Пусть лишатся они жизни, пусть будут распяты, пусть им отрубят руки и ноги или же пусть их изгонят с земли! Да будут посрамлены они в этом мире и жестоко наказаны после смерти!

Истые мусульмане, его люди слышали эти слова и распалялись праведным гневом, перейдя в наступление на врага. В то же самое время шах наконец бросил в бой свежую пехоту. Передовые ряды сошлись в яростной схватке, и в небо поднялся ликующий вопль, когда монголы вдруг отступили, опасаясь атаки с тыла. А шахские воины тем временем подходили все ближе.

Оказавшись в меньшинстве, монголы дрогнули, и Калифа направил коня сквозь ряды своих воинов к передовой линии боя. Окрыленный успехом, Калифа по пути даже снес голову молодому монголу, подвернувшемуся под руку. Шахские конники напирали, их клинки багровели от вражеской крови. Дисциплина сплотила мусульманское войско, и Калифа гордился им. Он снова почувствовал неуверенность в рядах противника, и вдруг монголы прекратили атаку и обратились в бегство, оставив позади шахских пехотинцев.

Выдвинув вперед копьеносцев, Калифа ликовал, видя, как они бьют копьями в спины спасавшихся бегством монголов, вышибая всадников из седла.

– Во имя пророка, братья! – неистовствовал он. – Бейте этих собак!

Низко пригнувшись, монголы стремительно мчались через равнину. Калифа взмахнул рукой, и шахские конники, пришпорив своих рысаков, пустились в погоню. Проносясь мимо фланга главного войска шаха, Калифа надеялся, что гневный старик увидит его и щедро вознаградит. Не прекращая погони, Калифа в последний раз бросил взгляд на крутой склон, ведущий к вершине холма. Земля чернела от трупов, и Калифа почувствовал прилив новых сил. Враги осмелились вторгнуться в его страну, но здесь их ждали только жаркий огонь да холодная сталь острых клинков.

Глава 11

После непродолжительной скачки на восток бескрайней долины монголы и их преследователи перешли на медленный галоп, который длился уже многие мили. До захода солнца люди Калифы трижды пытались сократить разрыв, но монгольские всадники, ловко поворачиваясь в седле, пуская стрелы. В отличие от монголов, воины пустыни на полном скаку стреляли неточно. Их кони, превосходные скакуны на короткой дистанции, были вынуждены приноравливаться к долгой погоне. И когда солнце коснулось горизонта на западе, более десяти миль уже отделяло их от главных сил шахской армии. Монголы полностью сконцентрировались на скачке, понимая, что отстать означает погибнуть.

Джучи и Джебе скакали вместе почти в самом центре своего войска. Они не знали, сколько бойцов полегло во время битвы на склоне и у подножия холма. К концу сражения противник имел очевидное преимущество, но оба были довольны достигнутым результатом. Чингису представят подробный доклад о сильных и слабых сторонах неприятеля, и то, что им удалось узнать, очень скоро пригодится их хану. Но вначале надо было выдержать гонку. Они хорошо знали, что преследовать легче, чем убегать. Как у волков и орлов, глаза у человека расположены в передней части головы. Гонка за врагом поддерживала присутствие духа и будоражила кровь, тогда как постоянные крики и голоса врагов за спиной лишь отнимали уверенность у преследуемых. И все же всадники обоих туменов не теряли мужества и прилагали все силы.

– Думаешь, они будут преследовать нас и ночью? – спросил Джучи.

Джебе обернулся на гнавшихся следом за ними всадников. Их было, наверное, тысяч тридцать, но Джебе не знал, надолго ли еще их хватит. Вместе с Джучи они положили на холме столько врагов, что казалось, ярость хорезмийцев заставит их продолжать преследование. Они обратили монголов в беспорядочное бегство и теперь не могли позволить им уйти от погони. Глядя на врагов, Джебе признавал, что те превосходные наездники. Они показали дисциплинированность и храбрость. Два монгольских тумена могли противопоставить им лишь стоическую выносливость, привитую суровыми зимами. И монголы не сдавались. Они были готовы скакать хоть на край света, если бы это потребовалось.

Джебе вновь оглянулся. Солнце уже почти скрылось из виду, расплывшись над горизонтом широкой золотой полосой, и впереди людей и коней стелились по плоской земле косые живые тени. Джебе вспомнил, что оставил вопрос Джучи без ответа.

– Похоже, они настроены решительно и могут развить большую скорость в коротком рывке. На месте их командира я дождался бы, когда совсем стемнеет, и сократил бы расстояние, когда мы не сможем стрелять прицельно.

Джучи скакал осторожно, стараясь беречь силы. Левая рука ныла, ноги онемели, и при каждом движении бедер старые шрамы жалили, точно осы. Невзирая на это, Джучи едва удавалось скрыть чувство гордости за проведенную на склоне холма операцию. Вступление в бой тумена Джучи пошатнуло ряды шахской конницы, но Джебе еще ни разу не упомянул об этом.

– Как только стемнеет, пустим коней во весь опор и оторвемся от них на расстояние, которое им будет трудно преодолеть.

Джебе вздрогнул, подумав, что придется мчаться на полной скорости по неизвестным местам. Полководцы больше всего боялись, что долина вот-вот закончится, быть может даже глухой расщелиной, и хорезмийцы знают об этом. Возможно, монголы скакали навстречу собственной гибели. Джучи напрягал зрение, пытаясь разглядеть, что ждет его впереди, но горы по обе стороны долины, казалось, терялись в бесконечности. Почувствовав, как свело желудок, Джучи вынул из кармана кусок вяленой баранины. В последних лучах догоравшего солнца Джучи заметил чернеющий впереди поворот. Не говоря ни слова, он откусил немного баранины, затем протянул мясо Джебе. Тот не возражал и, молча приняв угощение, оторвал пальцами кусок, а остальное вернул. Друзья с утра ничего не ели и оба умирали от голода.

– Когда отец воевал против Си Ся, – сказал Джучи, пережевывая мясо, – правитель тангутов использовал связки железных гвоздей, чтобы остановить наступление конницы.

– Сейчас гвозди не помешали бы, – согласился Джебе. – Если бы у всех наших было хоть по пригоршне, то мы этим воякам выстелили бы дорогу железным ковром.

– В следующий раз, друг, – ответил Джучи. – Если он у нас будет.

Солнце село за горизонт, серые сумерки быстро опускались в долину, переходя во мрак, но до восхода луны еще оставалось немного времени. Джебе и Джучи отдали приказы, которые едва ли прозвучали громче стука копыт, но монголы постепенно прибавили скорость. Их жизнь зависела теперь от выносливости степных скакунов. На этих лошадях разведчики преодолевали по сто миль за день, и полководцы рассчитывали, что кони выдержат гонку. Как и их всадники, малорослые лошади были крепки, словно старая кожа.

Позади слышался ритмичный топот арабских скакунов, перешедший в быстрый галоп, но монголы уже оторвались. Джучи отдал приказ задним рядам, чтобы каждый боец пустил в противника по три стрелы. Решение было вознаграждено грохотом и воплями, разбежавшимися по холмам гулким эхом. И снова преследователи были отброшены назад, и монголы сбавили скорость, готовые в любой момент вновь перейти на галоп. Их лошади за один день проскакали огромное расстояние, да еще побывали в бою. Многие кони устали и мучились жаждой, но остановиться и дать им передохнуть пока было нельзя.

– Видел шахские знамена? – спросил Джучи.

Джебе кивнул, припоминая целый небосвод полумесяцев над шахским войском. Полководцы догадывались, что новая луна значила для их врагов что-то очень важное – может быть, потому, что символизировала начало и окончание священного месяца. И Джебе надеялся, что полумесяц не был предзнаменованием удачи для тех, кто скакал следом.

Серп новой луны заливал все вокруг бледным светом, серебря мчащихся по долине всадников. Некоторые монголы, пользуясь этим, еще стреляли из лука, пока Джучи не отдал приказ беречь стрелы. В полутьме убить человека, прикрывающегося щитом, сложно, а стрелы были наперечет.

Калифа мчался в грозном молчании во главе конницы хорезмийцев. Никогда еще он не переживал ничего подобного, никогда ни за кем не гнался вот так, при свете луны, но никак не мог отделаться от мысли, что оставил шаха без конного войска на полной опасностей территории. Калифа не раз преследовал врага, но прежде погоня не длилась подолгу. В те короткие мгновения, когда армия неприятеля в панике отступала, преследователи яростно и самозабвенно обагряли клинки вражеской кровью, срубая головы с плеч убегавших людей, или стреляли им в спину до тех пор, пока не опустеет колчан. Со сладостным волнением вспоминал он те минуты после сражений, в которых скакал рядом со смертью.

Теперь же все было иначе, и Калифа никак не мог разгадать замысла монгольских военачальников. Монголы двигались в строгом порядке, и все попытки настигнуть их до заката не имели успеха. Неужели у них до сих пор не сдали нервы? Монголы не поддавались панике. Напротив, они как будто берегли силы своих лошадей, держась от преследователей лишь на расстоянии, чуть превышавшем полет стрелы, не давая противнику возможности использовать луки.

В боку сильно ныло, и Калифа раздраженно скрипел зубами. Шах вел войска через эту долину, поскольку по ней проходил кратчайший путь к Отрару. Коридор между горами тянулся более чем на двести миль и выходил на просторную равнину возле города, где родился Калифа. Каждая миля все дальше уносила его от главных войск, все настойчивее возбуждала в нем подозрения, что монголы умышленно уводят их за собой. И все-таки он не мог прекратить погоню и дать им уйти. Кровь вскипала в нем, взывая к отмщению за тех, кто пал от монгольских стрел и мечей.

Поднималась луна, принося облегчение от утомительных вычислений углов между красной планетой, луной и восточной линией горизонта. Калифа не мог решить, предвещает результат вычислений удачу или несчастье, и напряжение ума утомило его. Возможно ли, чтобы монголы устроили засаду в такой дали от места сражения? Нет, конечно, это невозможно. Но чем выше поднималась луна, тем пристальнее вглядывался Калифа в темную даль, пытаясь заметить какой-нибудь знак, который монголы могли бы подать своим воинам, поджидавшим в засаде.

Калифа не видел впереди ничего, кроме спин уносящихся всадников. Они держались спокойно, будто вовсе и не было никакого преследования и никакой армии у них на хвосте, жаждущей только их смерти. И во мраке долины за каждой тенью мог померещиться враг. Холодало, но в гневе Калифа не чувствовал холода. Глотнув воды, он швырнул бурдюк на землю. Тот с самого начала не был полным, и воды все равно осталось совсем чуть-чуть. Калифа ощущал на себе взгляды своих людей, ожидавших приказа, но не находил для них слов. Ему нечего было сказать. Он не мог возвратиться к шаху и сообщить тому, что врагам удалось уйти.

Джебе и Джучи провели добрую часть ночи за разговорами, и взаимное уважение между двумя молодыми людьми крепло с каждым часом, проведенным в седле. Монголы дремали по очереди, всегда отдавая поводья другу на тот случай, если лошадь начнет отклоняться от курса. Никто не упал, несмотря на понурые головы. Почти все погонщики табунов умели спать в седле, да и лошади обычно в таких случаях шли тихим шагом. Когда луна начала убывать, монголы сбавили темп, и преследователи немедленно улучили момент и погнали коней быстрее, снова сократив расстояние между собой и беглецами. Монголам еще неоднократно приходилось то ускорять, то замедлять бег, и к наступлению рассвета лошади обеих армий перешли на рысь, тяжело дышали и исходили пеной.

Завидев первые проблески зари, Джучи протянул руку и легонько толкнул Джебе. Луна догорала тонкой лучиной над холмами, занимался рассвет. Новая битва казалась вполне вероятной, и монголы протирали глаза от остатков сна и усталости. Ночь, тянувшаяся как будто целую вечность, внезапно рассеялась в один миг. Несмотря на то что враги мчались по следу, она прошла на удивление мирно, и друзья вместе доели остаток вяленого мяса и допили теплую, затхлую воду.

У Джебе пересохло во рту и болело все тело, суставы ныли, словно туда попали пыль и песок. Поясницу ломило, и Джебе лишь дивился настойчивости и упорству врагов, ни на секунду не прекращавших преследования. Когда стало светлее, Джебе заметил, что арабские скакуны устали, гонка измотала их. Седоки тоже поникли, но не сдавались, не позволяя монголам оторваться от них слишком далеко.

Джучи гордился всадниками-китайцами, скакавшими наравне с людьми его племени. Но китайцы страдали сильнее других, и многие тащились в хвосте монгольского войска. И все же не отставали. Менее полумили разделяло две армии, и такое положение оставалось неизменным с наступления ночи.

Когда взошло солнце, Калифа отдал приказ своим командирам наращивать темп. Всю ночь он страдал от холода и усталости. Когда же забрезжил рассвет и впереди показалась широкая равнина, Калифа понял, что проскакал более сотни миль без остановки и отдыха. В молодости такое расстояние его попросту рассмешило бы, но в сорок лет, когда колени и лодыжки начинали болеть при каждом прыжке его скакуна, было уже не до смеха. Люди Калифы тоже выбились из сил, несмотря на природную выносливость народа пустыни. Но, услышав приказ, всадники вскинули головы и прибавили скорость. Это был их последний шанс принудить монголов к битве. Калифа не сомневался, что не упустит его.

Чтобы не привлечь внимания врагов раньше времени, не следовало пытаться догнать их одним резким рывком. Напротив, Калифа подгонял запыхавшегося скакуна постепенно, пока расстояние между ним и монголами не сократилось до четырехсот шагов. Только тогда Калифа высоко поднял руку и объявил во все горло начало атаки.

Хорезмийцы ударили пятками, и измученные лошади, отвечая командам своих седоков, понеслись неуклюжим галопом. Послышалось громкое ржание, и первая лошадь рухнула на землю, выбросив всадника из седла. Но Калифа не понял, что произошло у него за спиной, а потому даже не обернулся. От монголов его отделяло всего каких-то двести шагов, и он быстро вынул из колчана длинную черную стрелу.

Заметив угрозу сзади, монголы помчались быстрее, пуская стрелы в преследователей. Даже на полном скаку монголы стреляли поразительно точно, и Калифа снова увидел, как со всех сторон всадники и кони падали под копыта тех, кто скакал следом. Разочарованно огрызаясь, Калифа натянул тетиву, и перья стрелы пощекотали его щеку. Конь несся на последнем дыхании и вряд ли мог продержаться долго. Монголы вновь ускользали, увеличивая разрыв. Калифа пустил стрелу им вслед и громко возликовал, когда она ударила в спину врага, сбив того наземь. Еще несколько десятков стрел попали в цель, хотя и не все смогли пробить доспехи монголов. Те же, кого подстрелили, летели под копыта вражеских лошадей и вскоре превращались в месиво дробленых костей и раздавленной плоти.

Охрипшим голосом Калифа снова и снова подгонял своих людей, но все было тщетно. Они совершенно выбились из сил, множество лошадей получили увечья и охромели. Кони становились на дыбы и отказывались продолжать бег, и воины без толку лупили их плетью и ножнами.

Калифа подумал было прекратить погоню, да усилий было положено слишком много. Ему все время казалось, что он может протянуть еще чуть-чуть; казалось, что монголы вот-вот загонят до смерти своих лошадей и тогда будут сами истреблены. Воспаленными и покрасневшими от песка глазами Калифа смотрел вслед врагу, которому вновь удалось оторваться от преследователей больше чем на полмили. Разрыв не сократился и не увеличился и тогда, когда солнце поднялось выше. Убрав лук обратно в чехол у правой ноги, Калифа погладил коня по шее.

– Еще немного, могучее сердце, – тихо пробурчал он скакуну.

Калифа знал, что лошади будут загнаны до полусмерти. Эта гонка была выше их сил, и многие погибнут. Сзади снова раздался глухой шум и крик, еще одна лошадь споткнулась и полетела на землю. За ней упадут другие, Калифа понимал это, но арьергард монгольской конницы по-прежнему манил его за собой, и Калифа продолжал преследование, щуря глаза от пыли.

Вырвавшись из тенистого дола на равнину, монголы воспрянули духом. Вдали показался утренний дымок селений, и конница двинулась на восток в сторону проторенной дороги. Но где-то впереди лежали города шаха, в которых преследователи могли найти подкрепление. Ни Джебе, ни Джучи не имели ни малейшего представления о численности шахских войск. Возможно, шах вывел всех мужчин на войну либо, напротив, оставил их защищать города от набегов врагов.

Дорога была широкой, вероятно, оттого, что всего пару дней назад по ней прошла огромная армия шаха. Покинув горы, точно песчаная буря, монголы растянулись узкой колонной по пятьдесят всадников в каждом ряду, чтобы уместиться на твердом грунте дорожного полотна. Когда солнце вошло в зенит, удушливая жара валила с ног лошадей со всех сторон, и люди снова гибли под ударами копыт. Монголы обливались потом, но не было ни воды, ни соли, чтобы подкрепить силы. Джебе и Джучи все чаще оборачивались и в отчаянии смотрели назад.

Арабские скакуны были лучше других лошадей, которых они видели до сих пор на войне, – во всяком случае, те намного превосходили русских и китайских коней. Но зной выкачивал силы даже из них, люди Калифы начали отставать, и, лишь удалившись от преследователей на достаточное расстояние, Джебе скомандовал перейти на медленный бег. Он не хотел потерять их из виду или позволить им передышку и перегруппировку. Джебе рассчитывал, что, возможно, уведет шахских всадников миль за сто пятьдесят или больше, приближаясь к рекордам даже самых закаленных монгольских разведчиков. Низкорослые скакуны исходили пеной, шкура потемнела от пота и свежих ран, натертых седлом поверх старых мозолей.

Далеко за полдень монголы миновали придорожное укрепление, со стен которого удивленные стражники выкрикивали им вслед ругательства. Монголы не отвечали. Каждый из них был погружен в собственный мир и сопротивлялся слабостям плоти.

Джучи болезненно переносил часы зноя. Кожа на бедре истерлась до мяса. Боль успокоилась, лишь когда вновь наступил вечер, принеся благословенное облегчение. Шрамы больше не ныли, но левая рука ослабела, ее точно пронзало каленым железом, как только Джучи тянул за поводья. В рядах монголов давно уже никто ни о чем не говорил. Все держали рот на замке, как их учили, чтобы не терять влагу, когда находишься на пределе своих сил. Время от времени Джучи поглядывал на Джебе, дожидаясь, когда тот решит, что пора остановиться. Но Джебе упрямо скакал вперед, почти не отрывая глаз от линии горизонта. В эти мгновения Джучи казалось, что молодой полководец готов скакать на край света.

– Пора, Джебе, – наконец не выдержал Джучи.

Медленно очнувшись, тот промямлил что-то бессвязное. Ему едва достало сил на то, чтобы сплюнуть слюну, да и та повисла у него на груди.

– Мои китайцы еле плетутся в хвосте, – продолжил Джучи. – Мы можем потерять их. Конница шаха сильно отстала от нас.

Джебе обернулся, с трудом щуря застывшие веки. Монголы оторвались почти на целую милю. Передовые лошади хорезмийцев хромали и спотыкались, и Джебе оживился и кивнул, скривив лицо в усталой улыбке.

– Они пройдут милю не раньше чем через четыреста ударов сердца, – ответил он.

Джучи кивнул. Все утро они занимались расчетом скорости противника. Используя особенности местности в качестве ориентиров, полководцы затем следили за прохождением передовыми шахскими конниками отмеченных точек. Для Джебе и Джучи вычисления не составляли труда, и молодые люди развлекались, высчитывая скорость и время, которые требовались их преследователям, чтобы пройти данное расстояние.

– Тогда скачем быстрее, – предложил Джучи.

Он подхлестнул скакуна и вырвался вперед, уводя за собой оба тумена. Враги сильно отстали, и, когда первые хорезмийцы достигли розоватого камня у дороги после того, как его прошел последний монгольский всадник, полководцы насчитали шестьсот ударов. Молодые люди переглянулись и молча кивнули друг другу. Они проскакали больше любого разведчика. Воины устали и ослабли, но время пришло. Джучи и Джебе передали приказ по рядам, чтобы все были готовы. Люди находились на пределе своих возможностей, но, несмотря ни на что, Джучи и Джебе видели в их воспаленных глазах нечто такое, чем можно было гордиться.

Джучи передал приказы китайскому мингану, один из командиров китайских тысяч, замыкавших ряды монгольских туменов, вырвался вперед, чтобы поговорить с Джучи.

Пыль покрывала китайца таким толстым слоем, что в уголках глаз и на губах она напоминала потрескавшуюся штукатурку. И все же Джучи заметил, что он рассержен.

– Командир, наверно, я неправильно понял твой приказ, – начал он сиплым голосом. – Если мы развернемся лицом к врагу, мои люди окажутся в первых рядах. Ты же не хочешь, чтобы мы отошли назад?

Джучи взглянул на Джебе, но тот повернулся к горизонту и не сводил с него глаз.

– Твои люди устали, Сен Ту, – ответил Джучи.

Китаец не мог этого отрицать, но все-таки покачал головой:

– Мы продержались до сих пор. Моим людям будет обидно, если их переведут с передовой линии в тыл.

Командир-китаец пылал от гордости за своих, и Джучи решил, что будет лучше отменить данный приказ. Многие китайцы погибнут в этом сражении, но ведь и они были его воинами, и Джучи понял, что его попытки уберечь их лишены смысла.

– Хорошо. Встанете во фронт, как только я дам команду остановиться. Я пришлю вам копьеносцев. Докажите, что вы достойны оказанного доверия.

Китаец поклонился в седле и поскакал назад. Джучи больше не взглянул на Джебе, хотя тот одобрительно кивал.

Наконец настало время довести приказ до всех монголов. Усталые, они воспрянул духом, точно получили по глотку арака, и, собравшись с последними силами, приготовили луки, копья и мечи к бою. Прежде чем войско остановилось, Джучи отправил копьеносцев укрепить арьергард и дождался, пока те не заняли позицию.

– Мы проделали долгий путь, Джучи, – произнес Джебе.

Ханский сын кивнул. После ночной гонки ему казалось, что он знаком с Джебе всю свою жизнь.

– Ты готов, старик? – спросил Джучи и попытался изобразить улыбку, несмотря на усталость.

– Я сейчас и впрямь как дряхлый старик, но я готов, – ответил Джебе.

Оба подняли левые руки и сжали их в кулаки. Монгольские тумены тяжело встали, и запыхавшиеся кони развернулись мордой к двигавшемуся прямо на них врагу.

Джебе обнажил клинок и нацелил его на приближающихся в клубах пыли всадников.

– У этих людей больше не осталось сил! – проревел он. – Покажите им, что вы сильнее.

Его конь захрапел, будто тоже чувствовал гнев, и словно на крыльях бросился на врага.

Калифа скакал в полудреме, точно плыл по течению, позабыв об опасностях. Временами он мысленно переносился в маленький виноградник близ Бухары, где впервые увидел свою будущую жену, которая следила за поспевающим урожаем. И сейчас он, несомненно, снова был там, а вся эта погоня – только мучительный ночной кошмар.

Лишь хриплые крики его людей вывели Калифу из дремы, и только тогда он нехотя поднял голову и, щуря глаза, посмотрел вперед. Теперь он видел, что монголы остановились, и на мгновение его иссушенный зноем дух восторжествовал. Калифа заметил ряды поднятых копий, и внезапно разделявшее его с монголами расстояние начало стремительно сокращаться. Он едва не лишился способности говорить, пытался кричать, но из горла вырывался лишь слабый хрип. И когда только вода успела закончиться? Калифа уже не помнил. Он видел приближающихся всадников, и вот уже китайские лица скалили ему зубы. Даже теперь Калифа едва поднял щит.

Краем глаза он все же заметил, что копьеносцы держат левой рукой небольшие щиты. Лучники пользуются двумя руками, когда натягивают луки. Калифа мотал на ус, полагая, что эти сведения будут очень полезны для шаха.

Оба войска сошлись с оглушительным грохотом. Тяжелые деревянные копья ломали щиты и пробивали людей насквозь. На узкой дороге монгольская конница вклинилась в ряды противника и, продвигаясь все глубже и глубже, разрезала его войско надвое.

Стрелы свистели возле ушей, и Калифа почувствовал, как что-то прожгло его живот. Опустив глаза, он увидел стрелу и схватился за древко. Конь захрапел и остановился. Издыхая от разрыва сердца, мерин упал на колени, а затем повалился на землю. Калифа рухнул вместе с ним, правая нога застряла в проклятых стременах, и во время падения тело мусульманина скрючилось, коленные связки порвались. Стрела вошла глубже, и он уже едва дышал. А над его головой монголы пролетали как привидения.

Калифа ничего не слышал, и только ветер гудел в его ушах. Монголы обессилили его войско погоней, и Калифа испугался за судьбу всей шахской армии. Шаха надо предупредить, Калифа должен сообщить ему обо всем, но в этот момент жизнь его оборвалась.

– Не щадить никого! – надрывался Джучи, перекрикивая топот копыт и вопли людей.

Хорезмийцы пытались организовать сопротивление, но обессилевшие руки едва могли поднять меч во второй раз, и монголы косили врагов, как колосья пшеницы. Джебе и Джучи во главе колонны своих всадников прорубались сквозь ряды неприятеля и, казалось, черпали свежие силы из каждого убитого ими человека.

Сражение длилось долго, и несколько часов спустя пыльная дорога покраснела от крови. Оно продолжалось и в сумерках, а завершилось лишь тогда, когда никого из врагов не осталось в живых. Тех, кто пытался бежать, догоняла стрела, или их отлавливали и резали ножом, как заплутавшего козленка. Джебе отправил разведчиков на поиски воды, и в конце концов монголы разбили лагерь на берегу маленького озерца в трех милях пути по дороге. И тогда воинам пришлось не сводить глаз с лошадей, чтобы те не лопнули. Их то и дело больно лупили по носу и гнали от озера, не давая пить слишком много. И, только напоив лошадей, люди сами бросились в озеро, жадно глотали воду, изрыгали ее обратно вместе с пылью и грязью, пока темные воды озера не покраснели от смытой крови. Монголы пили и чествовали своих полководцев, приведших их к такой славной победе. Джучи нашел время, чтобы отметить отвагу Сен Ту и его воинов-китайцев. Они громили врагов с бесподобным бесстрашием и теперь сидели у костров вместе со степняками обоих туменов, гордые за свою часть работы.

Джучи и Джебе послали добровольцев назад к месту битвы, чтобы разделать туши погибших лошадей и принести мясо в лагерь. Мясо требовалось воинам так же, как и вода, чтобы отправиться в обратный путь в ставку Чингиса. Оба понимали, что совершили нечто героическое, но, едва обменявшись ликующим взглядом, погрузились в рутину лагерной жизни. Они уничтожили конницу шаха и дали Чингису шанс на победу.

Глава 12

Жители Отрара укрылись от неприятеля за высокими стенами и крепкими воротами. Сидя в седле, Чингис задумчиво наблюдал с вершины холма за городом, окутанным серым дымом погорелых предместий. Три дня хан исследовал городскую округу, но даже бывалые воины, бравшие многие цзиньские крепости и города, и те не нашли уязвимых мест в укреплениях Отрара. Его высокие стены из светло-серого известняка стояли на мощном фундаменте, сложенном из многотонных гранитных глыб. От железных ворот внутренних городских стен разбегался лабиринт опустевших улиц и рыночных площадей. Как непривычно было ездить по этим глиняным коридорам под высокими стенами и слышать эхо копыт. Правитель города знал, что монголы приходят на долгие месяцы, поэтому жители забрали с собой все ценные вещи, оставив снаружи лишь битые горшки да бездомных собак. Разведчики Чингиса обнаружили немало ловушек, приготовленных горожанами для захватчиков. Один юнец тринадцати лет, открыв ногой дверь, упал замертво, пронзенный стрелой прямо в грудь. После двух других случаев Чингис велел Тэмуге поджечь внешний город, и Отрар до сих пор задыхался от дыма. Посреди развалин и пепелища Волчата Субудая пытались сделать подкоп, чтобы обрушить стену и открыть для хана проход во внутренний город.

Недостатка в нужных сведениях не было. В обмен на золото местные купцы даже выдали расположение колодцев внутри каменных стен. Чингис со своими советниками несколько раз объехал вокруг города, но лишь воочию убедился в надежности каменной кладки.

Уязвимым город казался лишь с северной стороны, где перед ним высился холм. Разведчики нашли там заброшенные сады с пышными цветниками, искусственным водоемом и деревянной беседкой. Два дня назад Чингис отправил людей расчистить вершину холма, велев сохранить древние сосны на склонах. Он решил поставить стенобитные машины на месте деревянной беседки. Высоты холма как раз хватило бы, чтобы забивать камни в глотку наместника.

Взирая на Отрар с высоты, хан не сомневался в том, что тот скоро окажется в его руках. Поставив себя на место правителя города, Чингис подумал, что скорее сровнял бы этот холм с землей, нежели дал бы врагам благоприятный шанс. И все же Чингис не был полностью удовлетворен положением дел. Оставленный на попечение Хасара лагерь в тридцати милях к востоку от города защищали всего два тумена. Почти вся монгольская орда отправилась на завоевание Отрара. До возвращения разведчиков Чингис был уверен, что стены можно разрушить.

В то утро они сообщили, что с юга движется огромная армия, превосходящая восьмидесятитысячное войско хана не менее чем вдвое. Шах приближался, и Чингис понимал, что нельзя допустить, чтобы его зажали между Отраром и шахской армией. На вершине холма двенадцать человек чертили карты и делали на них пометки. Под руководством китайского каменщика Ляна рабочие собирали катапульты и складывали глиняные горшки с зажигательной смесью. До известия о приближении армии шаха мастер Лян тоже не сомневался, что город будет взят. Теперь же все зависело от военных успехов, и каменщик лишь разводил руками, если кто-то из его рабочих спрашивал о том, что готовит им будущее.

– По мне, так этот наместник пусть хоть сгниет в своем городе. Мне было бы все равно, если бы там не стояло двадцать тысяч солдат. Они же ударят нам в спину, как только мы отвернемся, – говорил Чингис.

Его брат Хачиун многозначительно кивал, подводя коня ближе.

– Мы не можем запереть ворота снаружи, брат, – ответил Хачиун. – Они спустят людей на веревках и снимут запоры. Я могу остаться тут, а ты поведешь войско навстречу врагам. Если понадобится подкрепление, пришлешь гонца, и я приду.

Чингис скривился. Тумены Джебе и Джучи ушли за холмы и без вести пропали где-то в долинах. Он не мог оставить лагерь с женщинами и детьми без защиты, как не мог снять осаду с Отрара, где стоял большой гарнизон. Если разведчики не напутали, шести туменам хана противостояло стошестидесятитысячное войско. Никто другой не верил в способности монгольского воинства так сильно, как верил Чингис, но его шпионы и осведомители доносили, что это лишь одна из армий шаха. Чингис должен был не только разгромить ее, но и понести минимальные потери, иначе столкновение с новой армией стало бы для него последним. Впервые с тех пор, как он отправился на запад, Чингис задумался, не совершил ли ошибки. Неудивительно, что правитель Отрара, имея за спиной такую могучую силу, повел себя настолько высокомерно.

– Ты послал людей на поиски Джучи и Джебе? – неожиданно спросил хан.

Хачиун ответил кивком, хотя Чингис в то утро уже дважды задавал этот вопрос.

– Пока никаких вестей. Я разослал разведчиков на сто миль вокруг. Кто-нибудь приведет их.

– Я знал, что Джучи не будет рядом, когда он понадобится, но Джебе! – крикнул Чингис. – Ветераны Арслана сейчас нужны мне как никогда! Выступать против такого войска – все равно что швырять гальку в реку. Да еще слоны! Кто знает, как остановить этих зверей?

– Забери тумены из лагеря, – предложил Хачиун.

Чингис выпучил на брата глаза, но тот только пожал плечами:

– Если проиграем битву, два тумена не защитят лагерь. Шах обрушит на него все свои силы. Ставки слишком высоки. На кону наша жизнь.

Чингис не ответил, наблюдая за тем, как рабочие поднимают плечи катапульты. Имей он в распоряжении один месяц, самое большее два, то проложил бы дорогу в город, но шах не собирался давать отсрочки. Взвешивая шансы, Чингис рассуждал. Вправе ли хан ставить на кон жизнь собственного народа? Риск быть раздавленным между молотом и наковальней был слишком велик.

Чингис молча покачал головой. Хан имел право поступать как вздумается с жизнью тех, кто пошел за ним. Если он проиграет, то лучше погибнуть, чем ходить за стадами овец на родных просторах. Он все еще помнил, каково это – жить в страхе перед каждой тенью на горизонте.

– Когда мы стояли у стен Яньцзина, брат, я послал тебя обескровливать войско цзиньцев. Нам известно, куда направляется шах, и я не собираюсь сидеть сложа руки и дожидаться, пока он нанесет удар первым. Я хочу, чтобы его армию били вплоть до самого Отрара.

Хачиун поднял голову, заметив, что в глазах брата снова заблестел огонек. Взяв из рук слуги карту, Хачиун развернул ее уже на земле. А в следующий миг и Чингис вместе с братом склонился над картой в поисках подходящего места для битвы.

– При таком количестве людей и животных шаху придется разделить свое войско здесь и здесь или вести его через этот широкий перевал одной колонной, – сказал Хачиун.

Местность вокруг Отрара представляла собой всхолмленную равнину, занятую полями крестьян, но чтобы добраться до нее, шах должен был перейти горы, в которых его армия растянулась бы в длинную колонну.

– Когда они доберутся до перевалов? – спросил Чингис.

– Через два дня, не раньше, если будут двигаться медленно, – ответил Хачиун. – Потом они выйдут на равнину, и тогда уже ничто их не остановит.

– Ты не сможешь контролировать сразу три перевала. Кто пойдет с тобой?

– Субудай и Джелме, – без колебаний ответил Хачиун.

Хан взглянул на младшего брата и понял, что в нем разгорается пламя надежды.

– Приказываю тебе, Хачиун, понемногу обескровливать их, но не биться насмерть. Ударить и отступить, потом снова ударить, только не позволяй им заманить себя в ловушку.

Хачиун кивнул, не отрываясь от карты, но Чингис похлопал его по плечу.

– Повтори-ка приказ, братец, – кротко сказал он.

Хачиун ухмыльнулся, но сделал то, что велел Чингис.

– Боишься, что тебе не достанется? – спросил Хачиун.

Чингис не ответил, и Хачиун отвел взгляд и покраснел. Хан встал с земли, следом за ним поднялся и Хачиун. По инерции он низко склонил голову, и Чингис ответил ему кивком. С годами он уяснил, что почитание обходится ценой теплых человеческих отношений, даже с родными братьями. Они смотрели на него в ожидании решения всех военных задач, и хотя это превращало его в недосягаемую величину, с годами его величие перестало быть маской, став неотъемлемой частью его личности.

– Пошли за Субудаем и Джелме, – велел Чингис. – Если задержишь шаха достаточно долго, Джучи и Джебе помогут тебе. Отдаю их в твое распоряжение. С тобой половина моего войска, брат. Буду ждать тебя здесь.

Чингис подумал, что они с Хачиуном давно выросли из юных налетчиков. Десять полководцев будут воевать с шахской армией, и он не знал, все ли вернутся живыми с этой войны.

Чахэ покинула юрту, чтобы выяснить, почему снаружи внезапно поднялся шум. Солнце палило нещадно, и слуги-китайцы заслоняли принцессу от прямых лучей. Прикусив губу, она огляделась по сторонам: повсюду воины в полном боевом снаряжении и с запасом провизии покидали свои жилища.

Чахэ достаточно прожила среди монголов, чтобы понять, что они собираются не в простой разведывательный рейд по окрестным местам. Все мужчины, кроме воинов Хасара и его помощника Самуки, стояли у стен Отрара, и принцесса с досады кусала губы. Хо Са, разумеется, был возле своего командира, но Яо Шу тоже должен был знать, что происходит. Кратким и резким распоряжением она привела в движение слуг, отправившись на поиски буддистского монаха. Охваченный суетой лагерь гудел громче с каждой минутой, отовсюду слышались надрывные женские крики и плач. Процессия проследовала мимо женщины, рыдавшей на плече своего молодого мужа. Взглянув на нее, Чахэ нахмурила брови, ее подозрения усилились.

Принцесса заметила монаха, лишь проходя возле юрты Бортэ и Оэлун. Чахэ ненадолго застыла в растерянности, но ситуация разрешилась сама собой, когда из юрты вышла Бортэ, покрасневшая и сердитая. Ханские жены заметили друг друга сразу и, обменявшись смущенными взглядами, остановились. Обе едва ли были способны скрыть раздражение.

– У вас есть новости? – спросила Чахэ первой, отдавая дань уважения старшей женщине.

Пустячный жест вежливости немного разрядил обстановку, напряженные плечи Бортэ чуть расслабились, и она ответила легким поклоном. Когда Бортэ заговорила, Чахэ поняла, что та очень устала.

– Чингис забирает тумены, – ответила Бортэ. – Хасар и Самука получили приказ выдвигаться в полдень.

Одна из служанок Чахэ вскрикнула от ужаса, но принцесса тут же влепила ей пощечину. Чахэ снова повернулась к Бортэ, но та уже обратила взор к войску, что собиралось на противоположной стороне лагеря.

– А если на нас нападут? – спросила Чахэ.

Бортэ закрыла глаза и покачала головой.

– Сколько раз мне уже задавали этот вопрос с тех пор, как пришел приказ, – ответила она.

Заметив в глазах тангутки неподдельный страх, Бортэ смягчила тон. Чингис получил принцессу в дар от ее побежденного отца. Молоденькой девушкой она видела хаос военных сборов и на своем опыте познала тяготы и лишения, наступавшие вместе с ним.

– Ты боишься остаться без защиты, сестра? – спросила Бортэ.

Чахэ тоже смотрела вдаль, но теплое обращение заставило ее повернуться.

– Разве нам ничто не угрожает? – задала она встречный вопрос. – Что могут сделать женщины и дети против солдат, если те придут?

– Видно, что ты выросла не в степи, Чахэ, – вздохнула Бортэ. – Если на нас нападают, женщины берут ножи и сражаются за свою жизнь. Калеки садятся в седло, если могут, и воюют. Мальчики стреляют из лука. У нас достаточно коней и оружия, чтобы отразить нападение любого врага.

Слушая биение своего сердца, Чахэ молча смотрела прямо перед собой. И как только муж мог оставить ее без защиты? Принцесса знала, почему Бортэ так говорит. Паника могла разорить этот лагерь раньше, чем на горизонте появится враг. Семьи будут разрываться между надеждой на совместную защиту и страхом перед опасностью, которую навлекает на них лагерь. Оставшись с детьми на руках, многие жены и матери предпочтут бежать ночью в горы и там искать себе убежище. Чахэ и сама имела малолетних детей, так что мысль о побеге соблазняла ее, но она не поддавалась. Как и Бортэ, Чахэ была женой хана. И теперь им предстояло взять руководство лагерем в свои руки. Из всех женщин ханские жены были единственными, кто не имел права покидать лагерь.

Бортэ как будто ждала от нее ответа, и Чахэ глубоко задумалась, не зная, что сказать. Дети испугаются, когда увидят, как уходят последние воины. Малышам придется показать, что они в безопасности, хотя все это будет только притворством.

– Мне не слишком поздно браться за лук, сестра? – поинтересовалась Чахэ.

– С такими-то худыми, узкими плечами? Пожалуй, поздновато. Но ты можешь подыскать себе хороший нож, – улыбнулась Бортэ.

Чахэ кивнула, хотя чувство неуверенности все-таки шевельнулось внутри.

– Бортэ, я в жизни не убила ни одного человека.

– Возможно, тебе даже не представится случай. Нож понадобится, чтобы резать солому и вязать соломенные чучела воинов, которых мы посадим на запасных лошадей. При плохом освещении враги не поймут, что наши мужчины ушли.

Бортэ с облегчением подняла глаза, и обе женщины, обменявшись взглядами, разошлись, довольные собой. Между ними не было подлинной дружбы, но обе поняли, что могут рассчитывать друг на друга, и утешились этим.

Когда солнце достигло зенита, Хасар в последний раз обернулся на лагерь. С детьми и женщинами, сновавшими между юртами, он напоминал живой муравейник. Даже лишившись своих защитников, лагерь по-прежнему оставался многолюдным: более ста тысяч человек населяли обширное скопление юрт на берегу реки, вокруг паслись многочисленные стада. Все, что монголы награбили в Китае – от нефрита и золота до шелка и старинного оружия, – все хранилось здесь. Даже собрания книг и манускриптов, которыми так дорожили Тэмуге и Кокэчу, тоже оставались в лагере. Досадуя, что все это добро, брошенное на произвол судьбы, может стать легкой добычей шахских воинов, Хасар прикусил губу. Может быть, в лагере и наберется с тысячу калек да стариков, но он сильно сомневался, что безрукие и безногие дадут достойный отпор решительно настроенному врагу. Если тот нападет, лагерь будет сожжен. Хасар горько вздохнул, но его позвал брат, и ослушаться он не мог. Три жены и одиннадцать ребятишек Хасара остались где-то там, в гуще юрт, и теперь он сожалел, что не простился с семьей.

Ничего не поделаешь. Солнце было уже высоко, и Хасар должен был исполнить приказ. Полководец оглянулся на своего помощника. Самука, конечно, гордился своим повышением до командира тумена, но вместе с тем сожалел о том, что приходилось покидать лагерь. Прищелкнув языком, чтобы привлечь внимание Самуки, Хасар поднял и резко опустил руку. Его воины ударили пятками лошадей и двинулись в путь, оставляя позади все, чем так дорожили.

Джучи пребывал в приподнятом настроении. Вместе с Джебе они снова двигались через долины на запад, ведя за собой два тумена. Джучи потерял почти тысячу человек. Кого-то сразили в битве у холма, но большинство погибло от вражеских стрел либо от полного изнеможения во время незабываемой гонки. Погибшими в основном были китайцы, но те, кто выжил, ехали с высоко поднятой головой, зная, что заслужили право следовать за своим командиром. Джебе потерял не меньше, но тех, кто лишился жизни, он знал еще со времен службы под началом Арслана. Они погибли достойной смертью, однако, невзирая на это, ни один из них не будет удостоен похорон в поднебесье, никто не вознесет их тела на высочайшие пики, чтобы скормить орлам и священным птицам. У живых не было времени воздать почести мертвым. Среди убитых оказался и шурин Чингиса Палчук. Острый клинок хорезмийца раскроил ему лицо. Джебе не знал, как хан воспримет печальную весть, и оба дня, проведенных на отдыхе возле озера, оставался в молчаливой задумчивости.

Джучи и Джебе вполне отдавали себе отчет в том, что хану грозит опасность, но кони были едва живы. Полководцам пришлось ждать, пока лошади восстановят силы, прежде чем двинуться в обратный путь. И даже двух дней не хватило. Многие лошади еще не оправились до конца после утомительной скачки и прихрамывали. Военачальникам стоило большого труда отдать приказ убить раненых коней и разделить мясо между людьми. Десятки воинов везли с собой ребра или окорока, другие сами скакали на уцелевших конях хорезмийцев. Для людей, видящих в лошадях единственно ценный военный трофей, битва в долине стала подлинным триумфом, достойным войти в легенды. Каждый всадник вел на привязи еще двух-трех арабских скакунов. Многие из них хромали и страдали одышкой, но и они могли еще сослужить хорошую службу, а потому монголы не бросили их в степи.

Ведя за собой восемнадцать тысяч всадников, Джучи и Джебе оставили большую долину и решили идти дальше кружным путем. Хотя возвращаться по своим следам было удобно, они выбрали новый маршрут, боясь, что в долине шах мог устроить засаду. Людям требовалась передышка перед новой схваткой с врагом.

По крайней мере, все напились вдоволь. Уходя от погони, монголы опорожняли мочевые пузыри, сидя в седле. По мере надобности струя теплой влаги стекала прямо по запыленной шкуре коней. На обратном пути кишечники были полны, и продвижение войска замедлялось потребностью испражняться. Во время остановок десять-двенадцать человек за один раз быстро спускались на землю, присаживались на корточки, подтирались тряпьем и возвращались в седло, стараясь не задерживать движение. Люди дурно пахли, были грязны и худы, но земля, по которой они так долго странствовали, закалила их тела и души.

Возвращавшихся из-за дальней гряды разведчиков первым заметил Джучи. Так же как и Субудай, Джебе хорошо понимал необходимость знания местности, поэтому полководцы всегда высылали разведчиков на многие мили вокруг. Желая привлечь внимание Джебе, Джучи присвистнул, но тот уже увидел воинов и только недоуменно приподнял брови.

– Кажется, я посылал в том направлении двоих, – заметил Джучи.

Однако теперь их было трое, и даже издалека оба ясно видели, что третий всадник ничем не отличается от остальных. Он скакал налегке, без доспехов, и не имел при себе никакого оружия, кроме меча, и ничего такого, что могло бы замедлить движение. Некоторые разведчики не брали даже мечи, целиком полагаясь на скорость.

Внезапно молодые военачальники ударили пятками лошадей и поскакали вперед, сгорая от нетерпения узнать новости.

Разведчик не был воином их туменов, но выглядел таким же усталым и запыленным. Когда Джучи, Джебе и разведчик встретились, тот немедленно спешился и поклонился, не выпуская поводьев. Джебе поднял руку, и войско тоже остановилось. В присутствии сразу двух полководцев разведчик явно замешкался, не зная, к кому из них обратиться раньше.

Затянувшееся молчание нарушил Джучи.

– Ты нашел нас, – сказал он. – Докладывай.

От волнения, что говорит с ханским сыном, разведчик снова склонил голову.

– Я едва не отправился в обратный путь, когда заметил пыль от твоих коней, командир. Меня послал Субудай. Шах двинул на нас большую армию.

Если разведчик ожидал, что его новость вызовет удивление, то был разочарован.

– И?.. – спросил Джебе.

Растерявшись, тот снова потупил взор и замешкался.

– Меня послали, чтобы привести тебя назад как можно быстрее, командир. Наш хан Чингис собирается дать сражение, но мне больше ничего не известно. Я в одиночку проскакал два дня, разыскивая вас повсюду.

– Мы можем ударить с тыла, если вернемся в долину, – предложил Джучи, не обращая внимания на разведчика.

Джебе обернулся и взглянул на свой тумен. Люди были на грани полного изнеможения. Воины степных племен могли проскакать целый день, но и после этого они оставались в состоянии воевать. Однако силы лошадей имели очевидный предел. Нападение на арьергард шахского войска не даст результата, если противник развернется и всей своей массой раздавит два монгольских тумена в лепешку. Джебе хмуро кивнул Джучи. Ведь Чингис ожидал бы от них активных действий.

– Войско шаха двинется вперед с того места, где мы оставили его, – сказал Джебе. – Наверное, еще миль сто – и потом битва.

Джучи развернул лошадь, готовясь отправиться в обратный путь.

– Тогда нам нужно спешить, командир, – ответил он.

Разведчик беспокойно следил за их разговором, не зная, должен ли говорить что-то еще. Он с завистью смотрел на лошадей – низкорослых монгольских и статных арабских скакунов, что стояли вместе.

– Если у вас найдется для меня свежая лошадь, я поскачу вперед и доложу хану, что вы скоро прибудете.

При этих его словах Джебе и Джучи обменялись веселым взглядом.

– Ты видишь тут свежую лошадь? – спросил Джебе. – Если найдешь, возьми ее себе.

Снова оглядев сбившихся в кучки животных, разведчик на этот раз обратил внимание на то, что кони стояли, едва ступая на поврежденные ноги. Затем он взглянул на покрытых пылью суровых воинов. Лишь теперь разглядел он грязные, окровавленные повязки на руках и ногах многих из них. Готовые исполнить любой приказ своих командиров, они безразлично смотрели на разведчика. Бесконечная гонка через долину показала им, на что они способны. И тот, кто выжил, верил в свои силы, как никогда раньше. Они загнали до смерти тридцать тысяч хорезмийцев, и разве теперь на свете осталась такая задача, с которой они не смогли бы справиться?

Разочарованный разведчик бросил последний взгляд на военачальников и сел в седло. Он был совсем еще мальчишкой, и, заметив его нервозность, Джучи улыбнулся, а затем окинул свежим взглядом свое войско. Эти люди были проверены в деле. Они не подведут. На мгновение Джучи испытал удовольствие, которое получал его отец, ведя солдат на войну. Казалось, во всем белом свете не было ничего лучше этого чувства.

Джучи прищелкнул языком, и разведчик обернулся.

– Передай отцу, что мы выступаем. Если у него будут новые распоряжения, пусть шлет гонцов в большую долину, что к северу отсюда. Ты найдешь нас там.

Разведчик серьезно кивнул и помчался назад, преисполнившись гордости от сознания важности порученной миссии.

Глава 13

Восседая в паланкине на спине слона, шах Ала ад-Дин Мухаммед плавно раскачивался из стороны в сторону, точно на палубе корабля. Горькие раздумья легли тяжелым грузом на сердце шаха. Свою конницу он видел в последний раз несколько дней назад, когда всадники, преследуя врага, умчались на восток. Каждое утро после молитвы шах снова и снова оглядывался на восход в надежде увидеть их возвращение, но надежда таяла с каждым днем. Шах не доверял людям пустыни и был уверен, что Калифа решил отсидеться в каком-нибудь дальнем городе. Его предательство сейчас не заботило шаха. Ала ад-Дин Мухаммед поклялся, что воздаст изменнику по заслугам, как только монголы будут отброшены обратно за горы или уничтожены.

Армия шаха неумолимо продвигалась вперед, приближаясь к горным перевалам, которые выведут ее к Отрару и монгольскому хану. Блеск оружия и доспехов огромного войска всегда утешал стареющее сердце хорезмшаха. По правде сказать, вторжение кочевников пришлось как нельзя кстати. Почти двенадцать лет он приводил к покорности царьков и князей, и, когда те едва не вышли из-под контроля, в северные пределы страны вторглись враги, заставив непокорных вассалов забыть о распрях и мятежах и проявить преданность повелителю.

Под топот движущегося по каменистой земле войска трудно было не думать о Саладине. Великий правитель взял Иерусалим и изгнал крестоносцев. Саладину противостояли враги пострашнее монгольского хана.

Каждую ночь, когда войско вставало лагерем на ночлег, Ала ад-Дин изучал при свете лампы написанную самим Саладином летопись его знаменитых сражений. Прочтя несколько строк перед сном, шах клал рукопись под подушку. Вместе с личным экземпляром Корана летопись составляла бесценное достояние шаха.

Ранним утром в завешенном шторками паланкине было еще прохладно, хотя восходящее солнце обещало палить безжалостно. В нарушение поста Ала ад-Дин Мухаммед начал день с тарелки фиников и кураги, запив все большим глотком холодного йогурта. Слуги принесли вяленую баранину и хлебную лепешку, которая давно зачерствела, но это не имело значения. До Отрара оставалось всего несколько дней пути, и, как только город будет освобожден, недоумок Иналчук попотчует своего двоюродного братца вкуснейшим мясом и лучшими фруктами.

Внезапно за шторками паланкина кашлянул слуга, и Ала ад-Дин Мухаммед вздрогнул.

– Что там еще? – спросил шах.

Шторка отодвинулась, и снаружи показался слуга, который стоял на верхней ступеньке лестницы, закрепленной ремнями на животе слона.

– Остался кофе, господин.

Ала ад-Дин Мухаммед кивнул и протянул руку за чашкой. Войско тронулось в путь почти час назад, и шах был приятно удивлен горячему, еще дымящемуся черному напитку. Поднося чашку к губам, шах наклонял ее осторожно, чтобы не пролить драгоценный напиток себе на бороду.

– Как это он у тебя не остыл? – недоумевал шах.

Видя, что господин доволен, слуга улыбнулся:

– Я поставил горшок в кожаный мешок, господин, вместе с золой, что осталась утром от костра.

Причмокнув, шах Мухаммед сделал глоточек восхитительного горького напитка.

– Молодец, Аббас. Здорово придумал.

Шторка паланкина задернулась, и слуга медленно полез вниз, стуча башмаками по деревянным ступеням под брюхом огромного зверя. Вне всяких сомнений, голову Аббаса уже занимали мысли о том, чем накормить своего господина после полуденной молитвы.

Если бы это было позволено, шах, пожалуй, даровал бы своим воинам освобождение от молитвы, пока войско было на марше. Ежедневно чтение молитв отнимало по три часа драгоценного времени, и постоянные остановки ужасно беспокоили шаха. Но тогда соперники получили бы повод обвинить его в нетвердости веры, и шах в который раз отказался от этой мысли. В конце концов, именно вера делала его людей сильными. Слова пророка убеждали их в необходимости молитвы, и даже шах не в силах был им противиться.

Ала ад-Дин Мухаммед наконец свернул из широкой долины и повел войско на север, к Отрару. Впереди тянулась гряда бурых гор, перевалив через которые армия воинов, закаленных песками южных пустынь, обрушится всей своей мощью на орду диких монголов. Раскачиваясь в паланкине, Ала ад-Дин закрыл глаза и подумал о тех, кого он вел с собой на войну. С потерей конницы Калифы у шаха осталось всего пятьсот всадников – его личная гвардия, составленная исключительно из сыновей знатных семейств. Уже дошло до того, что приходилось использовать их на посылках и отправлять в разведку. Для отпрысков древних родов это было оскорблением, но выбора шах не имел.

Шесть тысяч верблюдов тащили провиант и оружие для всего войска. Верблюды, конечно, не такие быстрые, как лошади, зато могли нести тяжелые грузы. Остальное войско двигалось пешком, лишь командиры ехали верхом. Поэтому теперь шах больше полагался на слонов, которых обожал за их боевую мощь. Каждое животное обладало силой восьмидесяти молодых быков.

Выглядывая из паланкина, шах Мухаммед испытывал гордость за собранное им войско. Такой армией гордился бы сам Саладин. Внизу, на вороном жеребце, скакал старший сын хорезмшаха Джелал ад-Дин. С замиранием сердца смотрел отец на прекрасного юношу, который однажды унаследует трон. Люди любили его, и трудно было удержаться и не помечтать о тех временах, когда его потомки будут править всем мусульманским миром на протяжении столетий.

Снова вспомнился Калифа, и шах едва овладел собой, постаравшись больше не думать о нем, чтобы не портить чудесное утро. Как только окончится битва, Калифу с его людьми разыщут и вырежут всех до одного, как бешеных псов. Шах дал себе клятву воздать изменнику по заслугам, а войско тем временем продвигалось вперед, медленно приближаясь к перевалам в горах.

Разведчики примчались назад, когда Субудай, опустившись на одно колено, выглядывал через край утеса, обозревая раскинутые внизу под холмами равнины. Он наблюдал за растянувшейся на многие мили армией шаха и даже без доклада разведчиков догадался, что войско пройдет через широкий перевал, который он вызвался контролировать. Как только разведчики спешились, Субудай махнул им рукой.

– Знаю! – крикнул он. – Ступайте и доложите остальным темникам. Мы встретим врагов здесь.

Вдалеке показался шахский эскорт. Срезая путь и поднимая клубы пыли, всадники скакали на север по крестьянским полям. Субудай попробовал поставить себя на место шаха, хотя это было непросто. Сам Субудай никогда не повел бы такую армию через перевал. Он вообще повел бы армию в обход гор и не стал бы пытаться защитить Отрар. Чтобы преодолеть такое расстояние, шаху потребовался бы еще месяц, зато монголам пришлось бы вести бой на открытом пространстве, лишившись всех преимуществ.

Шах, напротив, выбрал кратчайший путь, показав тем самым, что дорожит Отраром. Субудай очень внимательно изучал обстановку, примечая все, что могло помочь уничтожить противника. Полководец не хуже других знал, что Чингис прочно обосновался в этой стране. Речь больше не шла о том, чтобы отомстить одному городу. Дело уже касалось выживания их народа. Они разворошили осиное гнездо поопаснее империи Цзинь, и ставки снова были чересчур высоки.

Субудай задумчиво улыбнулся. Кто-то воевал за новые земли, или ради экзотических женщин, или даже ради золота. Но из разговоров с ханом Субудай сделал вывод, что подобные вещи Чингиса, как и его самого, мало интересуют. Отец-небо не дал человеку ничего, кроме жизни. Народ хана бродил по степям, точно одинокий скиталец. Его одиночество было первобытным и диким. Но вот люди сели в седло, и им начали покоряться страны, города и империи. Те, кто шел следом за ханом, возможно, когда-нибудь станут такими же безвольными и кроткими, как жители городов, но для Субудая это не имело значения. Он не был в ответе за выбор внуков и правнуков. Он отвечал лишь за себя. Упираясь коленом в твердую серую гальку и разглядывая облака пыли вдали, Субудай вновь убедился, что во всех своих действиях и поступках руководствуется только одним правилом.

– Бой до последнего вздоха, до последнего шага, – тихо произнес он слова, ставшие талисманом.

Полководец вполне допускал, что шахское войско не остановить и, возможно, монголов будут преследовать вплоть до равнин их далекой родины. Кто знает? Только Отцу-небу ведомо все. Но, как и Чингис, Субудай не успокоится до тех пор, пока не найдется неведомый враг, который нанесет удар первым. Удар настолько сокрушительный, что трудно даже вообразить. Лишь тогда, в последний миг перед смертью, можно будет оглянуться назад с гордостью и без сожалений о прожитом.

Как только примчались гонцы от Хачиуна и Джелме, Субудай отбросил раздумья. За дни, проведенные у перевала, Субудай выучил имена всех всадников и поприветствовал их. Гонцы спешились и отвесили низкий поклон, польщенные тем, что темник помнит такие детали.

– Тумены скоро прибудут, командир, – сообщил один из гонцов.

– Для меня есть приказ? – спросил Субудай.

Гонец покачал головой, и Субудай нахмурил лоб, так как был не в восторге оттого, что поступил под командование Хачиуна, хотя никогда не сомневался в его воинском таланте.

– Передайте своим командирам, что нам нельзя тут ждать. Шах еще может пойти в обход. Нужно заставить его идти так, как надо нам.

Едва Субудай замолчал, как в поле зрения показались Хачиун и Джелме. Примчавшись на лошадях, они одним прыжком соскочили на землю и быстро зашагали к краю утеса. Субудай поднялся на ноги и поклонился Хачиуну.

– Хотел увидеть все своими глазами, – объяснил Хачиун, всматриваясь в лежащую внизу равнину.

Всего несколько миль отделяли их от шахского войска, чьи передовые ряды уже просматривались сквозь густую пыльную дымку. Пыль висела в воздухе, словно крепостная стена, внушительные размеры которой любого привели бы в волнение.

– Я не мог уйти, не дождавшись от тебя приказа, Хачиун, – сказал Субудай.

Хачиун обернулся, буравя Субудая пытливым взглядом. Хачиун знал его еще простым воином, но Чингис возвысил юношу, полагая, что из того выйдет толк. Хачиун не забывал, что Субудай неоднократно оправдывал доверие хана.

– Хочешь сказать, что у тебя появились соображения? – спросил Хачиун.

– Этой огромной армией управляет один человек, – кивнув, начал Субудай. – Шах решил идти через этот перевал, а значит, командование его войском осуществляется не так, как у нас. Почему он не разделил войско и не поручил двум хорошим военачальникам провести его части через другие перевалы? Узнай своего врага – и ты узнаешь, как его победить. Нам это совсем не помешало бы.

Хачиун и Джелме переглянулись. Будучи не менее опытным, чем они сами, Субудай славился умением выходить из боя с минимальными потерями и в этом не имел себе равных. Он говорил не спеша, а тем временем армия шаха приближалась.

Заметив, что Джелме заглядывает ему через плечо, Субудай улыбнулся.

– Это их слабое звено, по которому мы и ударим, – продолжил он. – У нас на троих тридцать минганов, каждый под началом командира, который умеет думать и действовать самостоятельно. В этом наша сила. И еще в скорости. – Тут он снова вспомнил об осином гнезде. – Будем нападать всеми минганами, кроме четырех. Осиным роем. Пусть шах попробует поймать и раздавить их своими неуклюжими лапами. Мы для него слишком юркие.

– И что это за четыре тысячи, которые ты хочешь оставить? – поинтересовался Хачиун.

– Лучшие лучники, – ответил Субудай. – Самые лучшие из тех, что у нас есть. Они встанут вдоль перевала, высоко на скалах. Ты показал мощь наших луков на перевале у Барсучьей Пасти, помнишь? Я не мог бы найти лучший пример.

От лестных слов рот Хачиуна чуть изогнулся в улыбке. Когда-то он стоял с девятью тысячами стрелков против конницы цзиньцев, обстреливая врагов до тех пор, пока те не отступили.

– Если я поставлю своих достаточно низко, чтобы стреляли точнее, – возразил Хачиун, – лучники шаха достанут их своими стрелами. И мы до сих пор не знаем, что будут делать эти слоны.

Субудай безразлично кивнул:

– Не существует идеального плана, командир. Разумеется, ты должен сам решить, куда поставить людей, но ведь при стрельбе вниз дальнобойность больше, чем при стрельбе вверх, разве не так? Я высказал свою идею, как задержать продвижение шаха и его войска. Это мое мнение, но я готов следовать твоим приказам.

Хачиун задумался всего на пару секунд.

– Моли Отца-небо, чтобы ты не ошибся, Субудай. Я поставлю людей.

Неожиданно для Хачиуна и Джелме Субудай ухмыльнулся:

– Я никому не молюсь, командир. Если бы я это сделал, Отец-небо сказал бы мне: «Субудай, у тебя лучшее в мире войско, военачальники прислушиваются к твоим словам, твой враг глуп и неповоротлив, и тебе еще нужна моя помощь?» – Подумав об этом, он снова скроил кривую улыбку. – Нет, я буду полагаться на то, что у нас есть. Мы разобьем их.

Хачиун и Джелме взглянули еще раз на огромную армию, идущую к перевалу. Сто шестьдесят тысяч храбро шагали вперед, только теперь, после слов Субудая, они уже не казались такими страшными.

Чтобы скоротать время, Ала ад-Дин Мухаммед развлекал себя игрой в шахматы и уже битый час обдумывал очередную партию, когда громкий шум и крики отвлекли его от игры. От неожиданности шах подскочил, опрокинув со столика шахматную доску, и фигуры рассыпались на полу паланкина. Изрекая проклятия, шах раздвинул передние шторки и всмотрелся в даль. Слабый зрением, он едва смог разглядеть всадников, мчащихся навстречу его войску. Горны трубили сигнал тревоги, и шах стал испуганно озираться в поисках своего слуги. Но Аббас уже спешил к господину. Проворно взобравшись по деревянной лестнице, он устремил свой взор туда, откуда наступали монголы.

– Что скажешь, Аббас?

Слуга нервно сглотнул слюну.

– Это… странно, господин. Как только они выскочили из-за перевала, то тут же разделились и поскакали в разных направлениях. У них полный хаос.

– Сколько их? – спросил шах, сгорая от нетерпения.

Аббас быстро принялся подсчитывать и нервно зашевелил губами:

– Около двадцати тысяч, господин, но они все время в движении. Не могу сказать точнее.

Ала ад-Дин вздохнул с облегчением. Хан монголов, должно быть, сошел с ума, раз послал против него жалкую кучку людей. Монголы быстро приближались, и теперь шах смог разглядеть их получше. Они выступали каким-то необычным порядком, то бросаясь врассыпную, то снова собираясь отдельными группами, и предугадать, откуда будет нанесен первый удар, было трудно. Поскольку приказов пока не последовало, армия шаха стоически маршировала вперед к перевалу, готовя к бою щиты и широкие сабли. Шах снова подумал о конниках Калифы, но, скорее, лишь для того, чтобы еще раз помянуть их недобрым словом.

Ала ад-Дин Мухаммед подал знак трем родовитым всадникам, что скакали позади слона. Заодно шах взглянул и на Джелал ад-Дина. С пламенем праведной ненависти к врагам юноша скакал подле отца. Когда всадники подъехали ближе, шах Мухаммед поприветствовал их величественным взмахом руки.

– Доставьте мой приказ передовым частям, – объявил он. – Пусть выдвинут фланги широкой линией. Куда бы ни ударили враги, мы возьмем их в кольцо.

– Господин! – взвыл побледневший Аббас. – Они уже атакуют!

– Как? – возмутился шах.

Удивленно прищурив глаза, он будто не верил тому, что монголы подступили так близко. Издали слышались крики людей, пытавшихся укрыться щитами от града летящих стрел.

Колонны монгольских всадников обходили передовые позиции и неслись вдоль беззащитных флангов шахского войска. Ала ад-Дин смотрел, затаив дыхание. Калифа мог бы остановить их, но негодяй предал своего господина. Шах чувствовал на себе буравящий взгляд сына, но пока не мог ввести в бой отряд личной гвардии. Он боялся остаться без защиты, к тому же у него не было других лошадей.

– Передайте командирам, чтобы не останавливались. Пусть двигаются вперед и прикрываются щитами. Если монголы подойдут слишком близко, стрелять, не жалея стрел.

Благородные всадники помчались вперед, а слон, мерно раскачивая паланкин, зашагал дальше, равнодушный к тревогам шаха.

Стоя в стременах и держа в руках натянутый лук, Субудай несся во весь опор вдоль фланга армии хорезмийцев. Стараясь не потерять равновесия, Субудай подчинялся ритму движения. Он чувствовал каждый удар копыт своего скакуна, и, когда конь отрывался от земли всеми четырьмя ногами, наступал момент невесомости. Полет длился не дольше мгновения, но Субудай пользовался кратким мигом, чтобы пустить стрелу. И стрелы метко разили врагов, сбивая их с ног.

Субудай слышал команды шахских военачальников, странные звуки, непонятные слова долетали до него вместе с ветром. Шах был надежно укрыт в самом сердце своего войска. Глядя на столпившихся в центре всадников, Субудай недоуменно покачал головой. Что проку было от этой толпы, запертой со всех сторон и лишенной возможности маневрировать? Слоны тоже находились слишком далеко за рядами пеших воинов и были неуязвимы для стрел. «Возможно, шах дорожит этими зверями сильнее, чем людьми?» – подумал Субудай. Он сделал еще одно наблюдение, которое следовало взять на заметку. Пока Субудай размышлял, тысячи воинов подняли луки и тысячи стрел взмыли в воздух. Следуя инстинкту, Субудай тотчас пригнулся. Усиленные двумя изгибами, луки хорезмийцев стреляли дальше китайских. При первом нападении на фланг Субудай потерял людей, но не мог оставаться вне досягаемости вражеских лучников. Рассчитывать, что на таком расстоянии свои стрелы попадут в цель, было трудно. Поэтому Субудай снова повел колонну в атаку, разя противника на скаку и тут же отступая назад, чтобы уйти от ответного залпа. Этот маневр был сопряжен с риском, но Субудай начинал чувствовать, сколько времени имелось в его распоряжении, чтобы прицелиться. Хорезмийцам приходилось стрелять по цели, которая была в постоянном движении, тогда как лучники Субудая могли просто расстреливать плотные ряды.

Командиры тысяч следовали тактике Субудая. Каждая колонна из тысячи всадников подлетала к противнику, обстреливала его и немедленно уносилась прочь. Армия шаха продолжала движение, и, хотя многие спасались от стрел за щитами, мертвые тела все гуще покрывали путь к горному перевалу.

Уводя свою колонну после третьей атаки по более широкой дуге, чем прежде, Субудай взглянул в сторону перевала. Как только передовые отряды шахского войска доберутся до подножия гор, шанс проскользнуть на перевал и соединиться с Хачиуном будет потерян. Войско шаха закупорит проход в горах, словно пробка бутылку. Времени до того, как перевал будет закрыт, оставалось совсем немного. Не зная, как поступить, Субудай колебался. Если шах продолжит двигаться с такой скоростью, то летучие отряды монголов останутся позади, а войско хорезмийцев прорвется к Отрару. Вряд ли четыре тысячи Хачиуна остановят такую массу. Но Субудаю ничто не мешало продолжить атаковать арьергард шахского войска, и полководец подумал, что это верное решение. Его люди могли еще уничтожить тысячи беззащитных пеших воинов, и шах был бы не в силах помочь им. Затем Субудай проведет минганы по любому из двух оставшихся перевалов в обход армии шаха и успеет под стены Отрара на помощь Чингису.

Одного этого было мало. Несмотря на то что монголы положили тысячи хорезмийских воинов, армия шаха практически не пострадала. Ряды живых смыкались над трупами и продолжали идти вперед. И когда они минуют перевал и достигнут равнины у Отрара, перед Чингисом будет стоять все та же задача, для решения которой и послан был Субудай. Шах нанесет удар хану спереди, а гарнизон Отрара, дождавшись своего часа, ударит в спину.

Субудай вновь повел своих людей в бой, пуская тысячу стрел одним залпом, но внезапно путь преградила другая группа из тысячи всадников. Субудаю даже пришлось осадить коня, чтобы не столкнуться с дурнем, который тоже вел в атаку свою тысячу. Хорезмийцы воспользовались замешательством среди монголов и окатили их градом стрел. На этот раз стрелы попали в цель, и десятки всадников и лошадей упали на землю. Прежде чем обе тысячи смогли разминуться, Субудай выкрикнул командиру мингана пару бранных слов, и на лице того отразился испуг. Субудай понимал, что командир другой тысячи не виноват. Субудай готовил свой тумен к такой атаке, и, хотя его люди были обучены этому, «оплетать» шахское войско без ошибки было не так-то просто. Однако это обстоятельство не спасало незадачливого командира от публичной выволочки, которую намеревался позже устроить ему Субудай.

Армия шаха достигла перевала, и Субудай окончательно лишился возможности проскочить через горы раньше врагов. Он искал Джелме, который тоже где-то атаковал противника, но не находил его. Хвост неприятельского войска втягивался в проход между горами, следуя за своим шахом туда, где, как ему казалось, он был в безопасности. Удары по флангам уходящего войска теперь наносились чаще, поскольку для маневров монгольских конниц оставалось все меньше места. На глазах у Субудая некоторые командиры безрассудно и яростно обрушивались на врага, кромсая его мечами и врезаясь в ряды бегущих. Те громко кричали, пытались отразить нападение, защищаясь что было сил, но с каждым шагом вперед их число сокращалось. Еще немного – и летучие отряды монголов окажутся в большинстве. Тогда Субудай решил полностью отсечь хвост уползавшей в расщелину армии хорезмийцев.

Полководец послал людей передать приказ, но в этом вряд ли уже была необходимость. Монголы согнали остатки шахского войска в плотную массу, у перевала создалась давка, так что движение почти остановилось. И по мере того, как продолжалась жестокая резня, земля у подхода к перевалу пропитывалась кровью и покрывалась слоем разрубленных тел, рук, голов.

Около сорока тысяч воинов застряли у перевала, и внезапно их охватило волнение. Субудай поднял голову, прислушался, и ему показалось, что вдали раздаются крики отчаявшихся людей, разносимые эхом по холмам и ущельям. Хачиун вступил в бой. Колчан Субудая опустел, и полководец, полный решимости довести дело до конца, обнажил меч.

Субудай повел своих воинов в лобовую атаку. Наметив для себя цель возле самого перевала, он с трепетом в груди ударил пятками скакуна и помчался вперед. Внезапно тревожные крики сзади привлекли внимание Субудая. Поначалу он не слышал их, но природное чутье не подвело, и он поднял меч, остановив своих людей перед началом атаки, чтобы выяснить, откуда эти крики доносятся.

Увидев всадников, Субудай тихонько выругался. В следующий миг его посетила жуткая мысль, что шах приготовил сюрприз, оставив конницу в арьергарде своего войска, чтобы нанести главный удар именно теперь. Но опасения исчезли так же быстро, как и появились. Субудай понял, что это свои, и воспрянул духом. Джучи был жив, Джебе скакал рядом с ним.

Оценивая обстановку, Субудай огляделся. Быть может, тысяч тридцать мусульман, атакуемых со всех сторон, пытались еще достичь перевала. Монгольские минганы кружили над неприятелем, будто осы, что и медведя могут закусать до смерти. Помощи Субудая здесь больше не требовалось, однако надо было еще повидаться с Джелме и согласовать с ним дальнейшие планы.

На его поиски, казалось, ушла целая вечность. Джелме был ранен и истекал кровью, но самозабвенно и воодушевленно готовил своих воинов к новой атаке.

– Вырезать, как баранов! – кричал Джелме, когда Субудай подъехал к нему.

Целиком отдавшись битве, Джелме не видел приближения всадников, пока Субудай не обратил на них внимание темника, подав ему знак кивком.

Джелме нахмурил брови и только теперь схватился рукой за длинное древко стрелы, поразившей его в плечо. Стрела пробила доспехи и вонзилась острием в мясо. Джелме отчаянно пытался вытащить ее, но стрела не поддавалась. Другу помог Субудай. Подъехав ближе, он выдернул стрелу, сломал и бросил обломки на землю.

– Спасибо, – поблагодарил Джелме. – Кажется, это наши потерянные полководцы?

– А кто еще мог бы оказаться здесь с двумя туменами? – ответил Субудай. – Думаю, им тут нечего делать. Отправлю их другими путями в обход армии шаха, пусть встречают его, когда он перевалит через горы.

– Не нужно, – возразил Джелме. – Мы с тобой можем сделать это сами. Пусть опоздавшие займут наше место и идут за шахом на перевал. У меня достаточно сил, Субудай. Сегодня меня ждет еще одна битва.

Субудай улыбнулся и потрепал Джелме по плечу. Отправив двоих гонцов с приказом для Джебе и Джучи, Субудай окликнул своих людей и тронулся в путь. До соседнего перевала было чуть больше мили.

Несколько мгновений спустя яростная атака в тылу шахской армии прекратилась, и последние израненные и окровавленные хорезмийцы скрылись в горах. Их лица были мрачны, они в страхе оборачивались, глядя вслед уносящейся неизвестно куда монгольской коннице. Они выжили, но причин для радости не было. Недоброе предчувствие овладело сердцами людей, и, оглядываясь на тела павших, воины шаха видели стремительное приближение еще одной армии, готовой начать новую бойню.

Поднимаясь по склону, Субудай гнал коня по ухабам и кочкам. Второй перевал представлял собой узкий проход через горы, и шах разумно отказался от этого маршрута, учитывая размеры своего войска. Однако этот путь вполне подходил для колонны по десять всадников в ряд. Забираясь все выше, Субудай смотрел вниз на поля и блестящую красную рану, что отметила место кровавого сражения. Местами кровь еще искрилась на солнце, но, быстро высыхая, становилась бурой. И по этому бурому пятну на земле плыли тумены Джучи и Джебе. Даже с огромного расстояния Субудай видел их медленное движение, а также и то, как гонцы передали его приказ и тумены ускорили шаг.

Затем скалы закрыли обзор, и Субудай уже не мог видеть, как тумены Джучи и Джебе помчались на перевал следом за армией шаха. Пусть стрелки Хачиуна истратят на нее весь запас стрел, эта армия едва ли заметит потери, оставаясь по-прежнему слишком опасной для небольшого войска Чингиса, которое он собрал под Отраром. Тем не менее Субудай был доволен проведенной операцией. Он продемонстрировал силу отрядов, действующих самостоятельно, и показал, как надо воевать с медлительным и неповоротливым врагом. Впереди Джелме торопил своих, и, глядя на него, Субудай улыбнулся неиссякаемому энтузиазму и энергии старшего товарища. Все сознавали, что получат еще один шанс наброситься на врага, если успеют пройти через горы раньше, чем шах окажется на открытой равнине. И Субудай понимал, что уже не сможет применить тактику «осиной» атаки. Если он верно рассчитал время, то правый фланг шахского войска первыми встретят лучшие из двадцати тысяч воинов. Стрелы почти закончились, но щиты и мечи довершат то, что было начато в этот день.

Глава 14

В лучах утреннего солнца Чингис резко повернулся, заставив Хасара вздрогнуть. Когда хан увидел младшего брата, выражение его лица смягчилось, хотя напряжение не ослабевало. Последние два дня, пока его люди сражались и гибли по ту сторону гор, Чингис пребывал в смятении и расстройстве. Если бы стены Отрара были хоть чуточку тоньше, хан заставил бы катапульты трудиться денно и нощно. Но сейчас это было лишено смысла, и Чингис выжидал. Наступление шахской армии волновало его сильнее, чем взятие города. Но бездействие изводило хана до мозга костей.

– Хочу услышать добрую весть, – произнес Чингис.

Хасар замялся с ответом, и хан снова нахмурил брови.

– Тогда говори, что есть, – сказал он.

– Дозорные сообщили о сражении у перевала. Полководцы сократили число шахских солдат, но армия осталась почти невредимой. Хачиун выставил лучников на высокие склоны. Они убьют много людей, но, если войска не дрогнут и не побегут, шах перевалит через горы. Ты сам это предвидел, брат.

Чингис сжал левую руку в кулак с такой силой, что та задрожала.

– Скажи, как остановить двадцать тысяч солдат, которые могут ударить нам в спину, и я встану на пути шахского войска, как только оно пройдет перевал, – ответил Чингис.

Хасар перевел взгляд на город, который как будто смеялся над приготовлениями своих врагов. Пять полных туменов, отозванных из лагеря, лишь ожидали приказа, и каждая упущенная минута больно ранила Чингиса. Он полностью сознавал риск, на который пошел. Собирая все силы, хан оставил своих жен и сыновей, Угэдэя и Толуя, без защиты. Когда на другой день взошло солнце, говорить с ханом осмеливался только Хасар, но и тот не предложил брату ни одного решения.

Так же как и Чингис, Хасар понимал, что гарнизон Отрара ударит им в спину, как только завидит знамена шаха. Монголы будут раздавлены. Хасар отдавал себе отчет, что не обладает ни талантами Субудая, ни разумностью Хачиуна. Но Хасар видел только одно решение. Они не могли взять Отрар. Единственное, что они могли сделать, – отступить, уведя за собой свои войска. Все же Хасар выжидал, что скажет Чингис.

Серый дым погорелого городского посада рассеялся за последние несколько дней. Воздух был теперь чист и горяч. Чингис смотрел на свое войско, а неприступный город молчаливо ждал освобождения.

– Наступят другие времена, брат, – теряя терпение, произнес Хасар. – У тебя будут другие сражения.

– Предлагаешь мне отступить, Хасар? – ответил Чингис, снова поворачиваясь к брату.

– Это лучше, чем быть убитым, – пожал плечами Хасар. – Если отведешь тумены на десять миль к северу, шах объединит войско с гарнизоном Отрара, и тогда мы наконец встретимся с одной армией и без всякой угрозы с тыла.

– На десять миль в горы и равнины, которые они знают лучше нас? – презрительно фыркнул Чингис. – Они будут преследовать и убивать нас по пути до самого дома, и даже мои военачальники не смогут остановить их. Но если я подойду к перевалу, у шаха не будет возможности для маневра… Поздновато, брат. Вряд ли теперь успею добраться до перевала раньше захода солнца. Время – наш враг. – Внезапно Чингису пришла в голову мысль, и он замолчал. – А что тот человек, который был твоим помощником? Самука? Он предан нам?

Хасар пытливо сощурил глаза, соображая, что задумал Чингис.

– Разумеется, – ответил Хасар.

Чингис резко кивнул. Он принял решение.

– Дай ему пять тысяч бойцов, и пусть стережет город до моего возвращения. Выигрывать сражение не обязательно. Главное – удержать их здесь и не дать ударить с тыла. Скажи ему, что мне требуется время и он должен добыть его.

Хасар ответ дал не сразу. Тумен Чагатая стоял к городу ближе, чем отряды Самуки, но Хасар понимал, что Чингис не пошлет сына на верную смерть, которую, казалось, готовил Самуке.

– Хорошо. Очень хорошо, брат. Я передам ему.

Но Чингис уже вскочил в седло и разворачивал скакуна, намереваясь занять свое место во главе монгольского войска. Разрезая ряды всадников, Хасар помчался напрямик, чтобы разыскать Самуку.

Когда Хасар нашел его, Самука стоял рядом с Хо Са. Командиры обсуждали боевое построение, но, как только увидели Хасара, замолчали, и лица обоих мгновенно просветлели. С волнением в груди Хасар жестом увел их в сторону от других командиров и заговорил тихим голосом:

– Наш повелитель Чингис приказывает тебе остаться здесь, Самука. Возьмешь пять тысяч лучших лучников и будешь удерживать город до нашего возвращения.

Хо Са онемел, точно его хватил удар. Карие глаза Самуки на мгновение встретились с глазами Хасара. Все трое знали, что Самуке вынесен смертный приговор. Гарнизон Отрара будет сражаться отчаянно, чтобы вырваться на свободу.

– Они приложат все силы, чтобы прорваться, – продолжил Хасар. – Предстоит кровавая работенка.

Смирившись со своей участью, Самука кивнул. Пяти тысяч воинов не хватит, чтобы удерживать двое ворот. Вдруг его посетила мысль, и Самука взглянул на Хо Са.

– Я справлюсь тут сам, командир. Возьми его с собой, – устало улыбнулся Самука. – Все равно он здесь бесполезен.

На мгновение Хо Са почувствовал слабость во всем теле. Он не хотел умирать в чужой стране. Самука дал ему шанс спастись. Хасар отвернулся, чтобы не видеть смятения на лице Хо Са.

– Я остаюсь, – ответил Хо Са.

Самука посмотрел на небо и сделал глубокий выдох.

– Ну и дурак, – сказал Самука. Он повернулся к Хасару, глубоко вдохнул и приободрился. – Как долго мне нужно продержаться?

Хасар не подал виду, что заметил мучения Хо Са.

– Хотя бы день. Я сам тебя сменю.

Принимая приказ к исполнению, Хо Са и Самука поклонились. Поддавшись внезапному порыву, Хасар протянул руку и сжал Хо Са плечо. Этого тангутского командира Хасар знал уже много лет, со времен первых походов на Цзинь.

– Береги себя, брат, – сказал Хасар. – Я приду, как только смогу.

– Буду ждать тебя, – твердо ответил Хо Са. Его лицо не выдало ни малейшего признака страха, который сдавил ему грудь.

Чингис уже стоял во главе армии и молча глядел на трех командиров. Он ждал. Самука дал приказ, и пять тысяч воинов отделились от основного войска. Чингис подождал еще немного, пока Хасар собирал по четыре стрелы от каждого воина из тумена Чагатая, передавая стрелы пучками лучникам Самуки. Им понадобится каждая стрела. Если бы они задержали гарнизон Отрара хотя бы до темноты, возможно, Чингис к тому времени доказал бы, что потеря людей не напрасна.

Когда приказ остаться услышали все пять тысяч, головы многих воинов повернулись к Хасару. Они поняли значение слов. Хасар сидел в седле подобно каменному изваянию. Он был доволен, что приказ не вызвал открытого недовольства. Его люди приучились сохранять дисциплину. Даже предчувствуя смерть.

Чингис ударил пятками и пустил лошадь вскачь. Чагатай и Хасар ехали рядом, двигаясь в сторону коричневатых гор, где полководцы бились с армией шаха. А позади горожане ликовали на стенах Отрара, и только небольшое серое войско во главе с Самукой и Хо Са возвращалось под стены города.

Передовые полки армии шаха покидали перевал. Они выходили на солнечный свет, шумно радуясь жизни. Десятки тысяч стрел сыпались на них со скал ущелья. Щиты были усеяны стрелами, и воины обрезали их древки с помощью ножей, медленно, но верно продвигаясь к Отрару.

Позади еще слышались крики умирающих. Монголы кромсали арьергард шахского войска в расчете на то, что мусульмане дрогнут и в панике разбегутся. Шах Ала ад-Дин Мухаммед лишь печально улыбнулся при этой мысли. Ведь умереть достойно было почетно, а его люди были крепки в своей вере. От кровожадного вражеского меча никто не бежал. По милости Аллаха монголы хотя бы не стреляли им в спину. И в глубине души шах надеялся, что они истратили стрелы на Калифу и его всадников. Для убийцы и вора такой финал был бы лучше предательства.

Переход через горы под дождем стрел занял долгое время. Монголы взгромоздились на скалы, точно стервятники, ни на минуту не прекращая атаки. Солнце клонилось к закату, но шах не знал, ожидать ли от этих монгольских дьяволов продолжения нападений и с наступлением темноты. До Отрара оставалось не больше двадцати миль, и шах намеревался вести свое войско на север до тех пор, пока не увидит стены Отрара. Армия хорезмийцев встанет лагерем так, чтобы его было видно с крепостных стен, и тогда жители города заметят его и поймут, что шах пришел освободить их.

Сзади послышались новые крики. Шах недовольно ворчал. Монголы были повсюду. Его люди сомкнули щиты, но поразить противника трудно, когда не видишь его. Войско шло вперед. Ничто, кроме смерти, не могло остановить его продвижение к городу.

С высоты паланкина на спине боевого слона шах одним из первых заметил тумены Джелме и Субудая. Они перевалили через горы и атаковали правый фланг шахской армии. Изрекая проклятия, шах Мухаммед снова подозвал благородных гонцов. Затем он оглядел свое войско, выбирая, какие силы бросить в бой, и, приняв решение, кивнул всаднику, который подъехал первым:

– Скажи моему сыну, чтобы уничтожил противника на фланге. Пусть возьмет двенадцать слонов и десять тысяч солдат с командиром Фейсалом. Передай, что я буду наблюдать за ним.

Прижав поочередно пальцы к губам и сердцу, всадник умчался с приказом. Проводив его взглядом, Ала ад-Дин отвернулся, едва ли сомневаясь в том, что сын раздавит врагов.

Шах зловеще ухмыльнулся, как только его армия покинула перевал. Ничто не помешает им дойти до Отрара. Где-то впереди мчался Чингис, но он опоздал. Даже если он уже был в пути, гарнизон Иналчука подрежет Чингису крылья. Монголы оказались быстрее и проворнее, чем полагал шах Мухаммед, но его армия все еще численно превосходила их, и мусульмане не дрогнут, не обратятся в бегство, пока он жив.

Битва обещала быть славной, и шах Мухаммед неожиданно для себя обнаружил, что ждет не дождется, когда увидит поражение хана. Шах даже сожалел, что придется убить такого дерзкого смельчака. Нынешний год принес шаху много забот, но усилия окупились сполна. Шах снова вздохнул, припомнив сказку о падишахе, который боялся мрачного уныния почти так же сильно, как и беспредельной самоуверенности. Когда же он попросил своих советников найти решение дилеммы, те изготовили скромное золотое кольцо с незамысловатой надписью: «Все проходит, и это пройдет». За простыми словами скрывалась истина, и шах был доволен. Его слегка потрепанная армия по-прежнему шагала к Отрару.

Спустившись с гор, колонны Субудая выстроились в широкую наступательную линию. Уже показалась голова шахской армии, но Субудай остановил людей, велев передать стрелы передним рядам. Стрел оставалось очень мало. Их хватало только на три молниеносных залпа пятью тысячами луков. Затем в дело пойдут мечи.

Подгоняя коня, Джелме скакал справа от Субудая.

– Джучи и Джебе наступили на хвост этой змеи! – кричал Джелме. – Посмотрим, сумеем ли мы отсечь ей голову!

– Нет ничего невозможного, – ответил через плечо Субудай. – Просто поразительно, что после стольких атак противник сохраняет строй. Следует учесть еще кое-что, командир: у них превосходная дисциплина, не хуже, чем у нас. Даже если ими руководит дурак, сломить их будет непросто.

До противника оставалось промчаться чуть больше мили. Субудай подсчитывал в уме время. При данной скорости еще двести ударов сердца – и завяжется бой.

Несясь на врага, Субудай видел, что довольно большая часть войска отделилась от главных сил противника и начала встречное движение. Вперед выдвигалась шеренга слонов, подгоняемых кнутами погонщиков. Субудай нахмурился. Боясь, что вид этих необычных животных смутит его людей, он решил приободрить их.

– Голова их защищена! Цельтесь в ноги! – громко кричал он. – Мы можем убить все, что движется!

Приказ передавали дальше, и те, кто слышал его, скалили зубы. Лучники готовили луки, натягивая тетиву.

Слоны неуклюже и тяжело шагали вперед, быстро развивая скорость. Подле слонов шли пешие воины. По мере приближения слоны становились все больше, крупнее и ужаснее на вид. Субудай приготовил меч, легонько размахивая им над ухом коня. Рассекая воздух, меч тихо посвистывал на ветру. Заметив приближение с севера монгольских туменов, Субудай догадался, что это Чингис, но полководцу показалось странным, что хан оставил Отрар за спиной.

– Сначала бейте слонов! – велел Субудай своим лучникам.

Они были готовы, и Субудай почувствовал, как сильно стучит сердце в груди и висках. Солнце клонилось к горизонту. День выдался славный, и хотелось еще пожить.

Самука разделил принятые под командование пять тысяч воинов на две части, поставив их с обоих концов города, напротив ворот. Командование второй половиной войска принял Хо Са. Самука оценил хладнокровие, которому тангут научился за годы жизни среди племен. Командиры заняли позиции, и Самука теперь был спокоен. Чтобы укрыться от стрел неприятеля, воины соорудили заграждение, подперев его камнями. Самука вздохнул. Чингис оставил ему только одно преимущество, и оно будет использовано, насколько возможно. Самука теребил пальцами шелковое знамя, наслаждаясь мягким на ощупь материалом. Видя любопытные смуглые лица в бойницах высоких башен Отрара, Самука не сомневался, что ждать осталось недолго.

Чингис едва ли успел отъехать на несколько миль к югу от города, когда за его стенами прогремело громкое эхо голосов отрарских военачальников. Кивнув, Самука еще раз проверил готовность своих командиров. Они были так же серьезны, как он сам. Никто не надеялся выжить в предстоящей схватке с врагом.

Железные ворота в восточной стене медленно открывались. Одновременно тысячи лучников появились на стенах. Самука равнодушно поднял глаза, оценивая число врагов. За предыдущие дни монголы очистили подступы к городским воротам от обломков сгоревших домов. В то время идея казалась здравой, но теперь обитатели города встретят на своем пути меньше препятствий. Самука дал приказ, и бойцы приготовили луки. Для удобства и быстроты стрельбы лучники складывали стрелы у ног. Внезапно одно из наспех сколоченных деревянных заграждений повалилось на землю. Послышались грохот и брань командира, пославшего бойцов поднять загородку и надежнее укрепить ее камнями. Самука нервно улыбнулся. Чингис поставил его сюда, и сдвинуть его с места будет непросто.

Самука не знал, станет ли неприятель прорываться из города только здесь или предпримет попытку прорваться еще и через другие ворота, которые прикрывал Хо Са. Отсюда не было видно. Но это уже не имело значения. Сидя в седле на достаточном расстоянии от стен, Самука следил за открывавшимися воротами. За ними ждали освещенные солнцем отряды хорошо вооруженных всадников на великолепных арабских конях. Самука щурил глаза, чтобы лучше их рассмотреть. Лошадей следовало уничтожить. Для любителей конины это было огорчительно. Но пешее войско не догонит Чингиса.

– Пристрелить коней! – прокричал Самука.

Его слова подхватили голоса командиров, хотя в таком малочисленном войске, вероятно, приказ слышали почти все. Монгольские лошади вряд ли могли понадобиться тем, кто не имел права оставить позицию. Однако сидеть в седле было привычнее, к тому же Самука не желал стоять на земле, когда враги начнут приближаться.

Из города донесся рев голосов, и противник начал вырываться наружу. Ворота сдавили войско врагов, одновременно пропуская только пять всадников в ряд. Выжидая момент, Самука поднял левую руку. Сотня луков тотчас появилась в пустых глазницах на баррикадах. Самука понимал, что лучники должны стрелять по очереди через одного, чтобы не растратить запас стрел раньше времени. Но хотелось, чтобы первый залп привел врагов в ужас.

Самука заметил, что гарнизон хорошо спланировал наступление. Выезжая из ворот, всадники строились широкой колонной, быстро увеличивая свое число в кратчайшее время. Самука невозмутимо ждал, когда они пересекут метку, оставленную в ста шагах от него.

– По лошадям! – прокричал Самука снова и опустил руку.

Звон тетивы заставил сердце биться сильнее. Сотня длинных стрел взвизгнула в воздухе и в считаные мгновения поразила наступающих всадников. Передняя шеренга рухнула, точно опрокинутое ведро с водой, кони и люди распластались на пыльной земле. Самука вновь поднял руку и почти сразу опустил ее, зная, что другая сотня луков уже готова. Ничто не могло устоять перед непрерывной стрельбой. Хотя доспехи и щиты защищали хорезмийцев, они падали вместе с лошадьми. Затем новый залп добивал тех, кто находил силы подняться после падения.

Внезапно воздух над головой наполнился жужжанием стрел. Лучники на стенах открыли стрельбу. Самука инстинктивно пригнулся, хотя заграждения защищали его. Лучники, что стреляли со стен, попадали только в щиты монголов. Воины имели достаточно опыта и ловко подставляли щит под стрелу, выдерживая удар.

Всадники еще покидали город. Залпы следовали один за другим, пока перед Отраром не выросли горы мертвых тел людей и коней. Кое-кого из воинов Самуки тоже сразило стрелой, но таких было мало.

Потом наступило затишье. Под защитой своих деревянных заграждений горожане принялись уносить трупы. Это заняло время, и монголы были рады внезапной передышке, ожидая продолжения кровавой резни. Подсчитав остатки стрел, Самука пришел в отчаяние. Даже если бы каждый выстрел унес жизнь одного врага, в конце концов все равно дошло бы до рукопашной схватки.

Бойня возобновилась. Самука был уверен, что удержит гарнизон, по крайней мере, до темноты, если всадники продолжат бросаться под стрелы. Преисполнившись надежды, Самука все же заметил странное оживление на городских стенах. Он быстро поднял глаза. Возможно, горожане просто меняли лучников или доставили им стрелы. Но, увидев, что происходит, Самука скривился. С городских стен спускались веревки, и воины быстро скользили по ним вниз, обжигая ладони.

Самука произнес несколько крепких слов, хотя и предвидел такую возможность. Его люди ни на минуту не прекращали расстреливать рвущихся из города всадников. А между тем сотни хорезмийцев строились в шеренги под городской стеной, недосягаемые для монгольских стрел. Самука подозвал гонца и отправил его на другой конец города, где стоял Хо Са. Если его воины еще не были задействованы, гонец имел распоряжение взять несколько сот и ликвидировать новую угрозу. Веревки одна за другой свешивались со стен. Все больше и больше хорезмийцев спускалось вниз, пополняя и без того уже плотные ряды пеших воинов на земле. Противник становился увереннее и смелее. Наконец враги бросились в атаку, и хорезмийские щиты и мечи заблестели в лучах вечернего солнца. Самука видел приближение противника. Сердце сжалось. Самука снова взмахнул рукой, снова взвизгнула тетива, и стрелы засвистели в сторону всадников, упрямо гнавших коней навстречу смерти. Самука не мог провести маневр, пока не кончатся стрелы.

Если бы отрарские военачальники решили обойти его с тыла, Самуке пришлось бы преградить врагам путь и отбросить назад. Он пока еще не мог позволить им уйти на помощь армии шаха. Самука не упускал их из виду. Однако разгневанный наместник явно поручил солдатам устранить монголов. Наступая, враги перешли на бег, и Самука отдал приказ стрелять по ним. Когда противник приблизился, отряд из пятисот лучников встретил их залпом. Стрелы достигли цели, но врагов было много. Все больше и больше их спускалось по веревкам со стен. И вот первые шеренги хорезмийцев вступили в схватку с монголами. От злости и отчаяния Самука крепко сжал зубы.

Его люди сражались отважно и яростно, когда четыреста монгольских всадников объехали город и налетели на всем скаку на пеших защитников Отрара. Осыпав врагов градом стрел, монголы обнажили клинки и врезались в ряды противника, жестоко разя врагов направо и налево. Поначалу стремительная атака принесла монголам успех, но на каждого всадника приходилось по три или даже четыре хорезмийца. На глазах у Самуки монголов убивали одного за другим, и вскоре наступление захлебнулось. Осаждаемые со всех сторон, они бились до последнего вздоха, но мусульмане урезали их число до нескольких десятков. Воины яростно защищались, но наконец пали и они. Почти десять тысяч хорезмийцев снова сомкнули ряды, и Самука громко взревел. Осталось последнее средство, хотя и его было недостаточно.

А за железными воротами уже стояли новые шеренги всадников. Они ликовали и поднимали щиты, зная, что победа идет к ним в руки.

В конце концов Самука вынул из-под седла шелковый стяг и поднял над головой. Он взглянул на холм за спиной, и по его лицу пробежала тень. Затем последовал треск. Катапульты вступили в дело.

Огромные и тяжелые глиняные ядра ворвались в городские ворота Отрара. Вынув стрелу, наконечник которой был обмотан промасленной тканью, Самука протянул ее воину, чтобы поджечь от факела. Как только в ворота влетело еще два ядра, Самука хорошенько прицелился и пустил стрелу.

Выстрел был вознагражден всполохом пламени, охватившим ворота и тех, кто пытался в этот момент выскользнуть через них. Китайский огонь являл жуткое зрелище. Жар чувствовался так далеко, что многие монгольские лошади тревожно попятились, и всадникам пришлось успокаивать их. Катапульты на холме продолжали работать. Ядра с зажигательной смесью летели в ворота, добавляя адского пламени, и вскоре раскаленные железные створы сами начали светиться. Самука понял, что может на какое-то время забыть о воротах. Никто не прошел бы сквозь это пламя живым. Самука намеревался присоединиться к Хо Са у ворот с противоположной стороны города, пока с этой бушевал огонь, но планы были разрушены. Слишком много вражеских воинов спустилось со стен.

Монголы направили на них луки, и, когда враги повалились на землю, Самука встряхнул головой, приводя мысли в порядок. Пешие воины не представляют угрозы Чингису, напомнил себе Самука. И резкий звук сигнального рога заставил монголов развернуть коней к командиру.

Указав мечом направление, Самука пустил коня вскачь. Самука пронесся вблизи горящих ворот, чувствуя жар огня на щеке. Невзирая на близость врагов, город продолжал изрыгать новые партии солдат. Они скользили по веревкам вниз, чтобы заменить павших, но теперь никто не препятствовал им.

Странно было оставлять поле сражения. Отрар имел немалые размеры, и, объезжая его вокруг, Самука краем глаза замечал размытые очертания людских фигур, скользящих по стенам. Всадники Самуки мчались за ним. Он слышал топот копыт, запах гари и дыма. Он не знал, надолго ли хватит запасов горючих ядер, и корил себя за то, что не придумал способ удержать оба выхода из города.

Самука услышал голоса людей Хо Са раньше, чем увидел их. Одним порывистым движением правой руки он вынул свой лук из чехла. Стены города летели мимо, голоса становились все громче. Наконец взору Самуки открылась сцена кровавой битвы.

Самука с первого взгляда понял, что Хо Са пытается во что бы то ни стало удержать вторые ворота. Не имея поддержки катапульт, командир и его воины были оттеснены назад мощной волной хорезмийцев, которые дико орали, доходя в своем неистовстве до того, что вырывали стрелы из тела и продолжали идти вперед, оставляя кровавые следы на земле.

Последняя тысяча всадников Самуки ударила в спину врага, рассекая его ряды с таким мощным напором, что монголы едва не соединились с воинами Хо Са. Но вскоре атака захлебнулась, кони гибли или застревали в плотном кольце мертвых врагов. Самука потянулся за стрелой, но колчан оказался пуст. Бросив лук, Самука снова обнажил меч.

Хо Са сражался за каждую пядь земли, но его воинов теснили назад. Самука хрипел и рычал, пытаясь из последних сил прорваться к нему, но враги покидали город и неслись следом. Самуке казалось, что его поглотила темная морская пучина.

Солнце клонилось к западному краю неба. Самука понял, что ведет бой уже несколько часов. И все же недостаточно долго. Вторые ворота стояли в ста шагах от него, но не были охвачены пламенем. Самука видел, что всадники выезжают оттуда, но не вступают в бой, а уносятся прочь беспорядочной массой. Самука громко закричал от гнева и отчаяния. Даже небольшое конное войско, ударив в спину Чингису, могло переломить ход сражения.

Сбросив мертвое тело врага с правой ноги, Самука смахнул кровь, брызнувшую в глаза. Из пяти тысяч бойцов, которых дал ему Хасар, в живых оставалось только несколько сот. Потери противника намного превосходили число павших монголов, но теперь все было кончено. И все-таки Самука почему-то еще верил, что выживет, несмотря ни на что. Даже сейчас он едва ли мог представить себе, что его тело останется остывать на этой каменистой земле.

Пытаясь привлечь внимание Хо Са, Самука выкрикивал его имя, невзирая на столпившихся вокруг врагов, которые хватали Самуку за ноги, стараясь стащить с коня. Самука отбивался от них, пуская в ход и ноги, и меч, наконец Хо Са увидел своего командира. В первый миг Хо Са решил, что тот зовет его на подмогу, но Самука показал мечом на уносящихся прочь вражеских всадников. Хо Са едва успел повернуть голову в том направлении, как вражеский клинок рассек ему шею. Хлынула кровь. Хо Са повалился на землю.

С диким воплем Самука отрубил вцепившиеся в его бедро пальцы хорезмийца. Бородатые лица обступили его так тесно, что конь больше не мог сдвинуться с места. Самукой овладело неожиданное чувство умиротворения и покоя. Хасар не вернулся. Все было напрасно. Его воины умирали.

Крепкие руки ухватили его за ремень и доспехи, и, к собственному ужасу, Самука почувствовал, что начинает съезжать с седла. Самука расправился с врагом последним мощным ударом меча, но потом руку схватили, вырвали из пальцев клинок. Конь зашатался от невидимых ран. Враги подступили так близко, что Самука уже видел их орущие красные глотки. Отбиваясь из последних сил, Самука заскользил вниз. С заходом солнца он упал под ноги беснующейся толпы. Его кололи мечами, били ногами. Он никогда не думал, что боль может быть такой страшной. В последний миг Самука подумал, что сделал все от него зависящее, но смерть все же была напрасной. Гарнизон Отрара получил долгожданную свободу.

Глава 15

Громко стучали копыта коней, но Субудай все равно слышал шуршание перьев у самого уха, когда натягивал тетиву. Привстав в седле, он прицелился в передние ноги слона, надвигавшегося как лавина. Воины с обеих сторон подражали действиям своего командира, и, как только тот отпустил тетиву, черная туча стрел понеслась вдаль. Воины ни на миг не задумывались о том, что им делать. Они усвоили это с тех пор, как в возрасте двух-трех лет их привязывали к спинам баранов и приучали ездить верхом. Еще до того, как первая стрела успевала поразить цель, другая уже была готова к полету. Стальные мускулы правого плеча без устали раздувались, натягивая тетиву.

Слоны ревели, вставали на дыбы, мотали головами. Стрелы больно жалили массивные серые ноги, выбивая из ритма движения. Громадные животные оступались, замедляли ход, но еще продолжали идти вперед. Некоторые высоко поднимали хоботы и грозно выставляли желтоватые бивни. Слоны прибавили шаг, но новая волна стрел заставила этих страшных зверей задрожать от боли. Стрелы, впиваясь им в ноги, наносили глубокие раны.

Субудай потянулся за новой стрелой, но пальцы схватили воздух: колчан опустел. К тому времени до кавалерии шаха осталось совсем чуть-чуть. Субудай вставил лук в тугую складку кожаного седла и занес меч, готовый рубить врагов.

Монголы пустили последние стрелы по линии наступающего противника, и Субудай встал в стременах, видя, как ближайшие к ним слоны, разъяренные болью, поднялись на дыбы. Звери шатались и топтались на месте, отказываясь подчиняться командам. Очумелые погонщики с дикими криками катились вниз. Сердце так и замерло в груди Субудая, когда один из погонщиков сорвался на его глазах с широкой спины и кубарем полетел на землю. Слоны ревели от боли, разворачивались и бежали назад, давя по пути коней и людей.

Субудай ликовал, видя, что огромные туши отступают, круша в бешенстве вражеские ряды. Животные проталкивались сквозь линии наступавших хорезмийцев, разбрасывая бивнями взрослых мужчин, словно косили траву. Ничто не могло остановить разъяренных зверей. Но цепочка передних рядов противника была разорвана бежавшими животными лишь ненадолго. Через пару мгновений уцелевшие мусульмане приходили в себя и стреляли из луков. Стрелы попадали в монгольских всадников и лошадей. Убитые и раненые летели на землю. Но живые лишь скалили зубы и мчались вперед. В последние мгновения перед схваткой Субудай наметил жертву и, подавая команды только коленями, направил коня к хорезмийцу.

Монгольские всадники смешались с передовыми рядами врага, сея хаос. Субудай снес голову хорезмийцу, но затем сам едва не упал с коня, уворачиваясь от удара другого мусульманина. Субудай привстал, выставил клинок, но тут же получил удар в плечо. Невысокий рост и собственный вес позволили ему удержаться в седле, когда еще один хорезмиец упал. Внезапно Субудай понял, что мчится по кровавому коридору, проложенному одним из слонов. Обезумевшие животные по-прежнему бушевали. Ослепленные болью, они уносились прочь, равнодушные к разрушениям, которые оставляли после себя. Подыскивая новую жертву, Субудай в душе все же благодарил чудовищных зверей за помощь.

Буйство слонов привело воинов шаха в замешательство. Мусульманские лучники в страхе разбегались и гибли, попадая под мечи монголов, которые безмолвно рубили врагов. Отменные клинки тупились о неприятельские доспехи, но руки поднимались и опускались без пощады и передышки. Если удар встречал вражеский щит, монголы наносили другой – сверху или снизу, – рассекая ноги и глотки. Монголы действовали быстрее своих противников.

Субудай вступил в поединок с громадным бородачом. Верзила самозабвенно орудовал саблей, но Субудай направил на него своего скакуна и сшиб с ног. Заметив в последний момент, что рукоять его кривой сабли без гарды, Субудай отсек бородачу сразу три пальца, и сабля выпала. Воины шаха были высокими и плечистыми. Может быть, людей в шахскую армию брали за их силу и рост, а не за умение, подумал Субудай между делом. Они неистово молотили саблями, но монголы снова и снова увертывались от клинков, затем наносили ответный удар, если могли, и продвигались вперед. Многие хорезмийцы, получив по три или четыре глубокие раны, истекали кровью и беспомощно валились на землю.

Сотни пехотинцев собрались вокруг всадника на вороном жеребце. Даже на расстоянии было видно, что у этого человека отличный конь. Всадник громко отдавал приказы, и воины выстраивались возле него, образуя клин. Субудай приготовился к контратаке. Но вместо этого мусульмане прикрылись щитами и начали отступление к главному войску.

Монгольскому полководцу не пришлось давать новых приказов. Его командиры минганов действовали самостоятельно. Четверо из них заметили отход вражеского войска и немедленно помчались к нему, организуя атаку. Стрелы сразили бы отступающих, но запасы иссякли. Мусульмане в строгом порядке покидали поле битвы, оставляя за собой горы трупов.

Вдали раздались звуки сигнальных рогов. Услышав их, Субудай поднял голову и увидел тумены Чингиса. Хан наконец-то домчался до места сражения. Субудай вытер пот с глаз, испытывая жуткое наслаждение.

Его люди рассеяли врагов, но Субудай был встревожен. Организованное отступление противника удалось. Монголам не позволили полностью разгромить выдвинутый против них отряд и отсечь голову главного войска шаха. Субудай и несколько сот воинов остановились у передовой, наблюдая за войском противника. Остальные добивали последних хорезмийцев, беспомощно сбившихся в мелкие группы. Субудай думал о том, кем был тот молодой военачальник, предотвративший полный разгром своего отряда. В разгар сражения он смог собрать воинов вокруг себя и сохранить им жизнь. Субудай добавил новое наблюдение к тому, что уже знал о враге. Один толковый военачальник у шаха, кажется, был.

Монгольские минганы начали построение среди разрубленных тел, брошенных доспехов и оружия. Некоторые воины спешились, чтобы вынуть из трупов драгоценные стрелы, но лишь немногие из них можно было использовать снова. Сердце слегка успокоилось, и Субудай окинул взглядом поле боя, ища себе применение. Армия шаха покинула перевал. Ее арьергард жестоко кромсали тумены Джучи и Джебе. Солнце низко повисло над западным краем неба, и Субудай сомневался, что Чингис успеет вступить в сражение до того, как стемнеет.

Субудай задумчиво кивнул. Он видел, что последние из передового отряда присоединились к основному войску шаха и теперь злобно пялились на монголов, выстраивающихся среди разбросанных тел. Почти все слоны скрылись из виду. Несколько огромных туш остались лежать на земле, время от времени дергая ногами в предсмертной агонии. Хорезмийцы добили животных, не позволив им причинить еще больший ущерб своей армии. Субудай чувствовал усталость и боль во всем теле, однако до окончания битвы было еще далеко.

– Встать в строй! – прокричал Субудай, и те, кто слышал его команду, подчинились.

Армия шаха продолжала маршировать как ни в чем не бывало. Субудай едва верил своим глазам, но шахские войска были настроены достигнуть Отрара настолько решительно, что продолжали движение, невзирая на опасность новой атаки.

Субудай покачал головой. Его командиры показали, на что способны отряды, когда действуют на свой страх и риск. Но шахское войско неотступно продвигалось вперед, подчиненное одной воле, что бы ни случилось. И Субудай подумал, что шах, должно быть, так же безжалостен к своим людям, как и Чингис.

Джелме со своими воинами присоединился к минганам Субудая. На лицах шахских солдат был страх. Теперь они хорошо знали, что произойдет, как только монгол даст приказ. Хорезмийцы натягивали луки и готовились отражать нападение.

Субудай потянулся к висевшему на шее сигнальному рогу, но обнаружил, что вражеская сабля рассекла его пополам. Субудай уже не помнил, как это случилось. Он выругался, не обратив внимания на усмешки, вызванные его словами у тех, кто был ближе.

– За мной! – заревел Субудай.

Слева от него всадники Джелме тоже ударили пятками и пустили коней галопом.

Чингис гнал скакуна во весь опор, чтобы добраться до места вовремя. Двадцать миль остались позади. Когда показалось поле битвы, лошадей поменяли. Шахское войско покидало перевал, и ничто не могло этому помешать. Чингис обернулся назад. Следом скакал его сын Чагатай, чуть поодаль мчался Хасар. Они привели все пятьдесят тысяч всадников. За ними тянулся огромный табун запасных лошадей. И все же им по-прежнему противостояла громадная армия, арьергард которой находился так далеко, что уже не хватало глаз. Слева мелькали едва различимые издали стяги Субудая. Он атаковал с фланга. Следом за мусульманами поднимались и клубились в воздухе облака пыли. Чингис почти не сомневался, что Самука и Хо Са уже мертвы, но Отрар остался далеко позади, и его гарнизон сегодня не мог причинить вреда. Чингис сделал все, что было в его силах, а теперь уже как кости лягут. Он пошел на крайние меры, но должен был зажать армию шаха в капкан и нанести ей здесь главный удар. Другого выхода не было.

Чингис велел знаменосцу поднять флаг, и золотое полотнище затрепетало на ветру. Тысячи луков заскрипели вдоль всей линии нападения. Передовые ряды хорезмийцев съежились, готовясь к удару, но их командиры гнали людей вперед. Никому не хотелось встретиться вновь с этими суровыми воинами, но спасения от них не было. Когда золотой стяг взметнулся ввысь, раздался яростный крик и воздух почернел от стрел.

Монголы с ревом налетели на врага подобно лавине, скорость и мощь которой были не менее опасны, чем оружие. Они широкими щупальцами обхватили голову неприятельского войска и мчались вдоль флангов, нанося удар за ударом на всем скаку. Когда оба войска сошлись в бою, солнце уже пряталось за линией горизонта, окутывая землю серыми сумерками. Но вечер выдался ясный, и, круша врага, монголы как будто не желали напрасно терять ни минуты.

Шах Ала ад-Дин Мухаммед ахнул от неожиданности, когда группа монголов едва не прорвалась к нему. Всадники из личной гвардии шаха сразили вражеских воинов. Но шаха окружили со всех сторон, и половина шахской армии долго не могла отбросить противника. Боясь новой опасности, шах лихорадочно оглядывался по сторонам и смотрел во все глаза. Вот-вот должно было стемнеть, но монголы сражались как одержимые. Они не издавали ни звука, даже когда жизнь покидала их. Видя, что происходит вокруг, шах лишь беспомощно качал головой. Монголы будто не чувствовали боли. Его сын Джелал ад-Дин говорил, что они больше похожи на бессловесных тварей, чем на людей, и, видимо, был прав.

Армия все же не останавливала движения, хотя воинам шаха это удавалось с большим трудом. Они из последних сил боролись с желанием отступить и бежать без оглядки от лютого врага. Монголы рубили их на куски с флангов и не прекращали атаковать с тыла, подгоняя вперед.

Все больше и больше гибло воинов хана, пытавшихся пробиться к центру шахского войска. Они еще держали строй, яростно отражая атаки прорывающихся сквозь их ряды всадников. Хорезмийцы уступали монголам в скорости, но щиты хорошо защищали от стрел. Тех, кто проникал внутрь разъяренной массы, били саблями со всех сторон и кромсали на части. Монголов отбрасывали назад снова и снова. Проплывая на слоне мимо изрубленных врагов, шах Мухаммед ликовал.

Опустилась тьма, и все вокруг походило на ад. Отовсюду раздавались крики людей, ведущих бой в бушующем море теней и кинжалов. Будто свирепый джинн окружил войско шаха, и только топот копыт гремел в ушах. Воины вздрагивали и пятились, с ужасом обнаруживая, что кони мчатся прямо на них. В небе сияли звезды. Медленно поднимался серп луны.

Шах полагал, что монголы могут продолжать атаку до самого рассвета, и постоянно молился, прерываясь лишь ненадолго, чтобы отдать новый приказ. Ала ад-Дин надеялся, что доживет до утра. И снова личной гвардии пришлось потрудиться, отбивая прорвавшуюся далеко к центру колонну. Восьмерых или девятерых монголов убили шахские стражники, остальных отбросили назад, где их прикончили сабли мусульман. Ала ад-Дин заметил, что отпрыски древних родов вполне довольны собой. Сверкая зубами, они похвалялись друг перед другом хорошим ударом. Их армию рвали и резали на куски, но сыновей благородных семейств это не трогало. В конце концов, все в руках Аллаха.

Рассвет обещал обнажить окровавленные лохмотья собранной шахом армии. Лишь мысль о том, что враги пострадали не меньше, приносила ему утешение.

Он не заметил, как умолк шум сражения. Шаху казалось, что он прожил под грохот копыт всю свою жизнь. Когда все вокруг начало стихать, шах потребовал к себе сыновей и ждал от них новостей. Его войско продолжало маршировать, и с рассветом до Отрара останется пройти совсем немного.

Наконец доложили, что монгольский хан отступил. Ала ад-Дин благодарил Аллаха за избавление. Он знал, что всадники не будут атаковать ночью. В призрачном свете луны они не смогли бы наносить удары без риска столкнуться друг с другом. Когда явились разведчики, шах выслушал их доклад, оценивая расстояние до Отрара и расспрашивая о позициях монгольского хана.

Ала ад-Дин приготовился разбить лагерь. На рассвете они тронутся в путь, и проклятые монголы снова будут осыпать стрелами его людей. Теперь, когда Отрар показался на горизонте, войска перегруппируют, расширят шеренги и выставят больше воинов, вооруженных саблями, чтобы отражать атаки монголов. За последний час битвы они потеряли убитыми не меньше, чем хорезмийцы. В этом шах был уверен. Но прежде им удалось выпустить кишки его несметному войску. Оглядываясь по сторонам, шах пытался представить, сколько его воинов уцелело после сражения в горах. Однажды он видел, как охотники преследовали раненого льва, волочившего свое тело подальше от их смертоносных копий. Ему проткнули брюхо, и, ползя по земле, зверь оставлял за собой кровавый след в ширину своего тела. Шах невольно сравнивал с раненым львом свою армию в ее нынешнем положении. Ярко-красная жижа осталась лежать на ее пути. Наконец шах дал приказ остановиться, услышав в ответ многоголосый вздох облегчения тысяч людей, которым позволили долгожданный отдых. Шах начал спускаться вниз, но вспыхнувшие далеко на востоке огни задержали его. Он хорошо знал блестящие точки военных костров и, стоя на спине слона, наблюдал, как все новые и новые огни вспыхивали вдали, будто звезды на небе.

И люди шаха принялись разводить костры, принося хворост и кизяк, который везли на верблюдах. Утром будет новая битва. Заслышав голоса, призвавшие правоверных к молитве, Ала ад-Дин резко кивнул. Аллах все еще был на его стороне, и хан монголов тоже будет истекать кровью.

Когда месяц показался на небе, Чингис собрал своих военачальников вокруг костра. В угрюмом настроении они ожидали, что скажет хан. Их тумены лишили жизни многих воинов шаха, но и потери монголов были чудовищны. В течение одного часа перед наступлением темноты погибло четыре тысячи опытных воинов. Они почти подобрались к самому шаху, но хорезмийские клинки обрушивались разом и рубили их.

Джебе и Джучи прибыли в лагерь вместе. Хачиун и Хасар поприветствовали их, однако Чингис только буравил взглядом. Субудай и Джелме даже поднялись, чтобы поздравить молодых полководцев стоя. По всему лагерю уже рассказывали историю об их долгой скачке и битве с врагами.

Чагатай тоже слышал новость. С перекошенным от ненависти лицом наблюдал он за тем, как Джелме похлопывает по спине его старшего брата. Чагатай просто не понимал, чему они все так рады. Он ведь тоже сражался и выполнял приказы отца, вместо того чтобы пропадать бог знает где в течение нескольких дней. Он-то, по крайней мере, был там, где велел ему Чингис. Чагатай рассчитывал, что Джучи и Джебе устроят хорошую взбучку за долгое отсутствие, но даже их запоздалый удар по тылам шахского войска назвали чуть ли не гениальным маневром. Глядя на отца, Чагатай задумчиво обсасывал передние зубы.

Чингис сидел скрестив ноги. Бурдюк арака – на бедре, чашка кислого творога – в ногах. На тыльной стороне левой руки запеклась кровавая корка, на голени правой ноги – тугая повязка, сквозь которую еще сочилась кровь. Чтобы не видеть лица довольного глупой похвалой брата, Чагатай отвернулся. Чингис вычистил чашку, собрав пальцем остатки творога, и сунул их в рот. Тишина наступила, как только хан отставил чашку в сторону и выпрямил спину.

– Самука и Хо Са, должно быть, уже мертвы, – наконец произнес Чингис. – Гарнизон Отрара, возможно, неподалеку от нас, и неизвестно, сколько людей осталось у них в живых.

– Темнота их не остановит, – ответил Хачиун. – Может, они возьмут коней под уздцы и пойдут пешком, но в любом случае доберутся до шаха раньше рассвета.

Хачиун говорил и одновременно вглядывался в темноту в направлении того места, откуда можно было ожидать появления вражеской конницы. Дальше виднелись огни костров шахского лагеря. Даже после стольких потерь костров были сотни. Их огоньки мерцали всего в нескольких милях к западу от монгольского лагеря. Никто не сомневался, что разведчики хорезмийцев уже мчатся навстречу отрарским всадникам, чтобы показать дорогу в лагерь. Ночная мгла служила им надежным прикрытием.

– Я выставил дозоры вокруг лагеря, – продолжил Чингис. – Если посмеют сунуться сюда, то нас не застигнут врасплох.

– Кто станет нападать ночью? – возразил Хасар.

Он все еще думал о Хо Са и Самуке, почти позабыв о полоске вяленой козлятины, которую мял в руках. В бликах красного пламени Чингис посмотрел на брата.

– Мы, – сказал хан.

От неожиданности Хасар чуть не подавился куском мяса, но прежде, чем он успел ответить, Чингис заговорил снова:

– Разве у нас есть выбор? Мы знаем, где враг, а стрелы закончились. Если нападем со всех сторон, то не столкнемся друг с другом.

– Месяц сегодня бледный, брат. Мы не увидим знамен. Каким образом узнаем о том, как идет бой? – хриплым голосом заметил Хасар.

Чингис поднял голову:

– Узнаете об этом, когда они побегут. Или как только начнут убивать вас самих. У нас не осталось выбора. Или хотите, чтобы я дождался, когда войско из двадцати тысяч всадников присоединится к шаху? Двадцать тысяч свежих бойцов, отдыхавших, пока мы воевали.

В свете костра Чингис оглядел военачальников. Многие из них передвигались с трудом. Правое предплечье Джелме перетягивала окровавленная повязка, еще сырая.

– Если я знаю Самуку, то от прежнего войска Отрара не осталось и половины, – пробурчал Хасар, но Чингис не ответил.

Субудай прочистил горло, и Чингис повернулся к молодому полководцу.

– Повелитель, летучие отряды хорошо справлялись, когда у них были стрелы. Ночью любая атака будет встречена сплоченными рядами щитов. Мы можем потерять всех людей. – Чингис фыркнул, но Субудай продолжал. Его тихий голос успокаивал остальных. – Одна колонна может пробиться вглубь рядов противника, но сегодня мы видели, что из этого получалось. Эти мусульмане не бегут от нас. С ними не так-то просто. С каждым нашим шагом вперед сбегается больше воинов, пока они наконец не получают численное превосходство.

– Можешь предложить что-то другое? – огрызнулся Чингис. Хотя голос хана звучал твердо, он все-таки слушал. Чингис уважал Субудая за его острый ум.

– Нам надо обмануть их, повелитель. Это можно сделать с помощью ложной атаки с противоположной стороны. Они пошлют людей туда, а мы ударим с нашей стороны. – Размышляя, Чингис качал головой. Но Субудай продолжал: – Что, если мы отошлем небольшое число людей с табуном на левый фланг шахского лагеря? Пусть возьмут всех свободных лошадей и поднимут как можно больше шума. Как только шах пошлет солдат туда, мы обрушимся на их правый фланг всеми силами, какие у нас есть. Возможно, это имеет смысл.

Пока хан обдумывал предложение, Субудай ждал, затаив дыхание, хотя сам того даже не замечал.

– Хороший план… – начал было хан, но тут в ночи затрубил сигнальный рог, и все напряглись.

Словно отвечая гудению рога, вдали послышался гул. Он подкатывался к лагерю. Пока полководцы говорили и ели, шах сам напал на их лагерь.

Как по команде все вскочили на ноги, намереваясь разойтись по туменам.

– Все проще, Субудай, – сказал Хасар, проходя мимо.

В ответ на его высокомерный тон Субудай лишь показал зубы. Он предвидел такую атаку, и воины были готовы.

Глава 16

Вглядываясь в огни далеких костров, Джелал ад-Дин пустил коня рысью. Воины бежали рядом с обеих сторон. После битвы люди устали, но Джелал ад-Дин уломал отца разрешить ему провести ночную атаку, полагая, что лучше всего напасть на монголов, пока те спят. Мысль о том, что драгоценные телохранители отца до сих пор получили лишь несколько пустяковых царапин, просто бесила. Именно теперь, когда родовитые бездельники могли бы доказать, что недаром едят свой хлеб, шах отказался отправить их вместе с сыном. Помянув недобрым словом отца, а заодно и Калифу за то, что тот угробил всю кавалерию, Джелал ад-Дин подавил-таки злость и постарался сконцентрироваться. Одного хорошего налета на вражеский лагерь могло бы хватить, чтобы наконец сломить противника. Месяц скрылся за облаками, и принц осторожно скакал по неровной земле, ожидая, что вот-вот поднимется шум и суета.

Но все началось раньше, чем предполагалось. Вражеские часовые подали сигнал прежде, чем их успели убить. Джелал ад-Дин обнажил меч и, рискуя сломать себе шею, пустил скакуна быстрее. Оставив позади бегущих воинов, он направил коня на монгольские костры.

После нескольких дней боев хан оборудовал свой лагерь наспех. Слева от Джелала ад-Дина полыхало множество костров, в зареве которых виднелись многочисленные скопления людей. Ночи были холодными, и люди должны были жаться ближе к огню. На правом фланге костры горели на большем расстоянии друг от друга, заканчиваясь всего несколькими удаленными яркими точками на окраине лагеря. Туда-то и повел шахский сын своих людей, горя желанием отомстить за пролитую кровь хорезмийцев.

Уже слышались гневные и дикие вопли монголов, поднявшихся отразить нападение. Джелал ад-Дин выкрикнул громкий вызов врагам, и его воины вторили ему в темноте. Костры становились все ближе, но вот со всех сторон внезапно возникли люди, и оба войска сошлись. Джелал ад-Дин едва успел ахнуть от удивления, как вдруг полетел на землю, когда подбили его коня.

Вместе с Джучи, Джебе и Чагатаем Субудай ждал. Ему и принадлежала идея развести костры, чтобы сбить с толку беспечного врага. Там, где ярко полыхали костры, полководец оставил всего нескольких человек, чтобы поддерживали огонь. Но отряды опытных воинов расположились группами возле своих лошадей вдали от костров и тепла. Людям, рожденным в морозных степях, ночной холод был нипочем. Когда войско мусульман подошло ближе, они обрушились на него с громким яростным криком.

Вскоре после того, как завязался бой, мусульман отбросили назад. Их враги дрались и учились воевать с ранних лет. Правая рука у них не уставала, когда наносила удар за ударом, сбивая противника с ног. Под громкие команды Субудая монголы нажимали, продвигаясь вперед плечом к плечу. Их низкорослые лошади осторожно переступали через мертвые тела.

Месяц снова вышел из-за облаков, но атака быстро захлебнулась, и хорезмийцы были вынуждены спасаться бегством. Унося ноги, они оглядывались назад, боясь, что монгольские лошади и клинки настигнут их. Едва ли половина ратников уцелела, но Джелал ад-Дин был среди них, униженный и без коня. Очумевший от хаоса и страха, он с трудом ковылял назад к отцу. А далеко позади монголы прикончили раненых и ждали рассвета.

Меря шатер шагами, шах Ала ад-Дин наконец повернулся и строго взглянул на старшего сына. Боясь гнева отца, принц нервничал.

– Откуда они узнали, что ты нападешь? – внезапно потребовал ответа шах. – В моей армии нет шпионов. Этого не может быть.

Переживая из-за своей неудачи, Джелал ад-Дин не посмел ничего ответить. В глубине души он догадывался, что монголы попросту предусмотрели возможность нападения, не зная ничего наверняка. Но принц как будто не решался похвалить их перед возмущенным отцом.

– Теперь ты понимаешь, почему я не дал тебе мою личную гвардию?! – негодовал шах.

Джелал ад-Дин сглотнул. Он считал, что монголам не удалось бы разгромить его с такой легкостью, имей он пять сотен всадников, но усилием воли подавил возражение.

– Ты мудр, отец, – ответил он. – Завтра они дадут нам бой.

Принц отступил на шаг, когда отец подлетел к нему так близко, что его колючая борода едва не коснулась лица сына.

– Завтра мы умрем, – огрызнулся шах. – Как только хан узнает, сколько у меня осталось людей, он бросит на нас все силы – и нам конец.

Негромкое покашливание у входа в шатер выручило Джелал ад-Дина. Слуга его отца Аббас стоял в лучах лампы, переводя взгляд с отца на сына, чтобы выяснить обстановку. Джелал ад-Дин нетерпеливо махнул рукой, прогоняя слугу, однако тот не послушал и прошел внутрь шатра, кланяясь шаху. Аббас принес пергамент из телячьей кожи и чернильницу, поэтому Джелал ад-Дин не решился сразу выставить его вон.

Выказывая почтение шаху, Аббас коснулся рукой лба, губ и сердца и только затем поставил письменные принадлежности на маленький столик у стены. Шах кивнул. Гнев долго не сходил с поджатых губ и раскрасневшихся щек старика.

– Что это? – наконец спросил принц.

– Месть за кровь, Джелал ад-Дин. Как только я поставлю свое имя под этим посланием, оно станет приказом ассасинам очистить мои земли от хана.

Принц почувствовал облегчение, но едва сдержал дрожь при одном лишь упоминании их имени. Секта фанатиков-шиитов пользовалась дурной славой, хотя отец поступал мудро, привлекая их на свою сторону.

– Сколько ты им заплатишь? – тихо спросил Джелал ад-Дин.

Отец ответил не сразу. Склонившись над плотным пергаментом, он вычитывал подготовленный Аббасом текст.

– Мне некогда торговаться. Я даю расписку в том, что сто тысяч золотом будут выплачены из моей личной казны. Они не откажутся от такой суммы, даже если речь идет о голове хана.

При мысли о такой куче денег ладони Джелал ад-Дина намокли и похолодели. Этой суммы хватило бы, чтобы купить огромный дворец или заложить крупный город. Но принц хранил молчание. Свой шанс разбить монголов он упустил этой ночью.

Как только шах поставил подпись, Аббас скрутил толстые пергаментные листы и перевязал их кожаной тесьмой, искусно затянув узел. Слуга отвесил шаху низкий поклон и удалился, оставив мужчин наедине.

– Ему можно доверять? – спросил Джелал ад-Дин, как только слуга вышел.

– Кажется, даже больше, чем моим собственным сыновьям, – раздраженно ответил шах. – Аббас знаком с родственниками одного из ассасинов. Он благополучно передаст послание, и тогда уже ничто не спасет этого хана, эту собаку, которая пролила столько крови моих людей.

– А если вдруг хан завтра умрет, деньги вернут? – поинтересовался Джелал ад-Дин, все еще думая о несметном богатстве, с которым его отец расстался одним росчерком пера. Почувствовав, что шах движется к нему, он отвернулся от входа в шатер и посмотрел на отца.

– Завтра он не умрет, Джелал ад-Дин, если только Аллах не покарает его за дерзость. Неужели ты до сих пор не понимаешь? Разве ты не понял, когда прибежал сегодня назад?

Отец говорил с негодованием, причин которого Джелал ад-Дин до конца не понимал, а потому и сказать ему было нечего.

– Не понимаю… Но чего? Я ведь…

– Моей армии конец, – отрезал шах. – После твоего поражения этой ночью у нас едва ли хватит людей, чтобы сдержать утром атаку хотя бы одного из этих поганых военачальников. Их стараниями у нас осталось меньше тридцати тысяч, и даже если сейчас появится гарнизон Отрара, мы все равно проиграли. Теперь ты понимаешь?

От слов отца у Джелал ад-Дина скрутило желудок. Битва растянулась на дни, шло жаркое сражение, но и поле брани было огромным. Он просто не знал, насколько серьезные потери понесла армия хорезмшаха.

– Так много погибло? – наконец спросил он. – Неужели такое возможно?

Отец вскинул руку, и на миг принц подумал, что шах сейчас ударит его. Однако тот только повернулся и взял стопку донесений.

– Хочешь пересчитать заново? – спросил шах. – Шлейф из трупов тянется за нами на сотню миль, а монголы по-прежнему сильны.

Джелал ад-Дин поджал губы, принимая решение.

– Тогда передай командование мне. На завтрашний день. Забирай свою личную гвардию и возвращайся назад в Бухару и Самарканд. Придешь сюда весной с новой армией и отомстишь за меня.

На мгновение грозное выражение шаха смягчилось. Глаза ласково смотрели на старшего сына.

– Я никогда не сомневался в твоей храбрости, Джелал ад-Дин.

Шах протянул руку, обнял сына за шею и заключил его в краткие объятия. Когда отец отпустил сына, тот вздохнул.

– Но я ни за что не отдам твою жизнь. Ты пойдешь со мной, а в следующем году мы приведем войско в четыре раза больше, чем это, и искореним безбожников. Я соберу всех, кто способен держать оружие, и отомщу огнем и кровью. К тому времени ассасины разделаются с их ханом. За такие деньги они будут действовать быстро.

Джелал ад-Дин низко поклонился. Из темноты за стенами шатра доносился лагерный шум и стон раненых.

– Значит, выезжаем сейчас?

Возможно, шах и почувствовал угрызения совести, но виду не подал.

– Собирай своих братьев. Передай командование самому старшему из военачальников, оставшихся в живых. Скажи ему… – Глаза шаха отрешенно скользнули вдаль. – Скажи ему, чтобы воины подороже продали свою жизнь, если хотят попасть в рай. Они испугаются, когда узнают, что меня нет, но должны выстоять.

– Монголы пойдут по нашему следу, отец, – ответил Джелал ад-Дин, уже задумываясь о том, что взять с собой.

Всадников из личной гвардии шаха следовало собрать как можно тише, чтобы не встревожить тех, кого они собирались покинуть. Шах нервно взмахнул рукой:

– Мы двинемся на запад, потом повернем на северо-восток, когда отойдем подальше от Отрара. Земля велика, сынок. О том, что мы ушли, узнают только завтра. Возьми все, что нужно, и возвращайся, когда будешь готов.

– А как же Отрар? – спросил Джелал ад-Дин.

– Отрар уже не вернуть! – отрезал шах. – Мой братец Иналчук сам виноват. Это он навлек на нас это бедствие. Если бы мог, я придушил бы дурака собственными руками.

Склоняя голову, Джелал ад-Дин коснулся лба, губ и сердца. Его мечта возглавить победоносное войско рухнула, но он должен был повиноваться отцу, а с победой можно было пока подождать до лучших времен. Несмотря на унижение и ужас, пережитые во время сражения с монголами, он ни во что не ставил людей, отдавших жизнь за его отца. Ведь они принадлежали шаху, и любой из них умер бы, чтобы защитить своего господина. Как им и надлежало, думал принц.

Он действовал быстро, пока месяц еще плыл над головой. Близился рассвет, и к тому времени, когда станет совсем светло, надо было уйти подальше от поля битвы и монгольских разведчиков.

Чингис ждал. Луна и звезды заливали бледным светом шеренги темных фигур, стоявших за его спиной. Хасар был рядом, но никто из братьев не нарушал молчания. Разведчики доложили, что гарнизон Отрара покинул город. Но и теперь отрарские всадники вряд ли успели бы добраться до лагеря хорезмийцев, чтобы отбить ночную атаку монголов. Оставляя лагерь, Чингис передал командование Субудаю, самому талантливому из своих военачальников. Хан вовсе не надеялся, что до утра удастся хоть немного поспать, но его воины привыкли к этому. Мясо, сыр да жгучий черный арак – вот и все, что им требовалось, чтобы поддержать силы.

В ночной мгле послышался шум, и Чингис поднял голову. Он щелкнул языком, чтобы привлечь внимание тех, кто находится рядом с ним, но они тоже услышали звуки. Чингис сожалел о смерти Хо Са и Самуки, но чувство жалости быстро исчезло. Не пожертвуй он ими, то погубил бы и себя, и других. Чингис посмотрел влево и вправо, прислушиваясь к звукам из темноты.

Пора. Чингис обнажил меч, и тотчас воины передовой шеренги приготовили копья. У воинов не было стрел. Субудай провел добрую половину ночи, наполняя колчаны последними стрелами, но они понадобятся, когда наступит рассвет. Впереди слышался топот шагающих лошадей, и свободной рукой Чингис смахнул усталость с глаз. Иногда ему казалось, что он воюет с темнокожими безумцами всю свою жизнь.

Вместе с Джелме он выбрал удобное место под невысоким холмом, где можно было скрыться от глаз врагов. Даже в свете луны никто не заметил бы его. Лишь разведчики, оставив лошадей позади, все время находились в движении. Перемещаясь под покровом ночи, они приносили сведения и были глазами Чингиса. Когда один из разведчиков появился из темноты и подбежал к нему, Чингис наклонил голову и выслушал тихие слова донесения, довольно бормоча что-то в ответ.

Как только разведчик снова растворился во тьме, Чингис подвинул коня ближе к Хасару.

– У нас больше людей, чем у них, брат! Самука и Хо Са, наверное, дрались как тигры.

Хасар хмуро кивнул:

– Кажется, пора. Я уже замучился скакать вокруг их необъятных армий. Ты готов?

Чингис фыркнул в ответ:

– Этот гарнизон я жду уже целую вечность, братец. Конечно же я готов.

Братья разъехались в стороны, и вскоре монгольское войско поднялось на вершину холма. Впереди остатки отрарского гарнизона двигались на юг, чтобы соединиться с армией шаха. Неожиданное появление монгольских всадников заставило их остановиться, но, когда всадники опустили острые копья, спасения ждать уже было неоткуда.

Эхо разнесло далеко по холмам звон и грохот железа. Услышав знакомые звуки, шах крепче схватился за поводья коня. В свете луны Ала ад-Дин мог видеть размытые очертания вступивших в бой людей, но не мог точно знать, что происходит вдали. Возможно, проклятые монголы вновь взялись за свое и напали.

Вместе с четырьмя сотнями уцелевших всадников шах и его сыновья бросили свое войско и умчались прочь, не теряя даром ни минуты. Обернувшись на восток, шах увидел первые проблески утра. Как он ни старался, но отделаться от сожалений и занять голову мыслями о будущем не получалось. Он привел войско, чтобы сокрушить завоевателей, но вместо этого увидел смерть своих лучших людей. Монголы оказались неутомимыми убийцами. Он явно недооценил их. Лишь надежда на то, что Аббас доставит послание ассасинам, приносила утешение. Эти люди тьмы не ведали неудач, и шах только жалел о том, что не увидит лица ненавистного хана в тот самый миг, когда их черные, как копоть, ножи вонзятся ему прямо в сердце.

В теплом ночном воздухе лагеря Кокэчу чувствовал страх. Шаман видел его в мерцании ламп, подвешенных на столбах, что стояли на всех перекрестках внутри лабиринта юрт. Женщины и дети были напуганы: в темноте враги мерещились им повсюду. Расползавшийся ужас пьянил Кокэчу. Вместе с калеками, братом Чингиса Тэмуге и китайцем Яо Шу шаман был в числе очень немногих мужчин среди тысяч и тысяч напуганных женщин. Не так-то просто было скрывать восторг, в который приводили шамана их взволнованные лица. Сначала он наблюдал за тем, как женщины делают все возможное, чтобы уберечься от нападения. Они резали солому, набивали ею одежду, крепили к ней доспехи воинов и привязывали к лошадям. Потом одна за другой женщины потянулись к шаману. Они приходили к нему каждый день и предлагали все, чем владели, за молитву о благополучном возвращении мужей с войны. И тогда шаману приходилось держать себя в руках, постоянно напоминая себе, что их мужчины вернутся и спросят у жен, чем те занимались, пока их не было дома. Когда молоденькие девушки являлись в его юрту, трогательно выкладывали на пыльный пол подношения и становились перед ним на колени, чтобы произнести монотонные слова заклинаний, шаман иногда клал руку им на волосы и пламенел радостным чувством, направляя женщин в их скорбных молитвах.

Тэмулун, сестра хана, стала самым тяжелым его испытанием. У нее были длинные ноги и гибкое тело, в котором ощущалась сила ее брата. Она приходила трижды, чтобы просить у шамана защиты для Палчука, своего мужа. В третий раз от ее тела пахло потом. Невзирая на предостережения внутреннего голоса, шаман настоял на том, что охранительный узор следует нанести на голое тело. Он уверял, что сила оберега перейдет на всех, кто был любим ею. Вопреки дурному предчувствию, стоило Кокэчу вспомнить об этом, как его охватывало возбуждение. С какой надеждой смотрела она в его глаза. А как сильно верила! Подчинив ее своей воле, он сделался безрассудным. Шаман рассказал ей о самом мощном из всех оберегов, который стал бы надежным заслоном от вражеского клинка. Кокэчу отбросил сомнения, и в конце концов женщина уступила его уговорам и стала умолять о такой защите. С трудом скрывая пылкое чувство, шаман склонился к ее мольбам.

Скинув одежды, обнаженная Тэмулун предстала перед ним, и он принялся читать заклинания. Теперь он вспоминал, как дрожали его пальцы, когда она закрыла глаза, позволив нанести на свое тело рисунок овечьей кровью.

Кокэчу бесцельно бродил, предаваясь воспоминаниям. Внезапно остановился и тихонько выругался. Он понял, что совершил глупость. Вначале Тэмулун стояла исполненная величия и покоя. Она закрыла глаза, а палец шамана чертил красные линии, легонько нажимая на нежную плоть. Шаман выводил кровавый узор, пока линии на ее животе и ногах не скрестились. Желание переполняло шамана, и, возможно, он начал дышать слишком часто и тяжело или Тэмулун просто заметила его похотливый взгляд. Кокэчу вздрогнул при мысли о том, что чувствовала она, когда он, склонившись, прижал палец к ее бедру. Выйдя из транса, она подняла веки и посмотрела на него сквозь курящийся дым. Сомнение вдруг мелькнуло в ее глазах. Вспомнив выражение ее лица, шаман содрогнулся. Его рука подолгу задерживалась на женской груди, оставляя на ней отпечатки блестящей крови, запах которой все еще наполнял его ноздри.

Потом Тэмулун схватила одежду и убежала. Обряд так и остался незавершенным. Шаман возражал, но она не послушала. Он смотрел убегающей женщине вслед, чувствуя, как скрутило желудок от того, что он осмелился сделать. Ее мужа шаман не боялся. Мало кто из мужчин имел дерзость даже говорить с ним, и Кокэчу не сомневался, что мог бы выставить ее мужа за дверь. В конце концов, шаман был духовным наставником самого хана, и именно он, Кокэчу, приносил Чингису одну победу за другой.

Подумав об этом, Кокэчу прикусил губу. Расскажи Тэмулун Чингису о своих подозрениях, о руке, что так неосторожно шарила по ее бедрам и груди, и уже ничто в целом мире не спасло бы его. Шаман пытался убедить себя в том, что она ничего не скажет. Дневной свет охладит ее, и она сама поймет, что ничего не знает об общении с духами. Возможно, следовало разрисовать подобным манером кого-нибудь из калек, и тогда слух о ритуале дошел бы и до нее. Шаман серьезно обдумал новую идею, но потом снова стал клясть свою похоть, понимая, что из-за безрассудной страсти поставил все под удар.

Кокэчу стоял на перекрестке, наблюдая, как две девушки ведут под уздцы низкорослых коней. Проходя мимо, девушки поклонились, и шаман одарил их снисходительным взглядом. Его авторитет непререкаем, подумал он, его тайны не будут раскрыты. Многие женщины в лагере не дождутся мужей с войны. Ему достанутся лучшие, когда он примется утешать их в неизбывном горе.

Глава 17

Рассвет еще не позолотил землю, а те, кто остался в живых из десяти полных туменов, покинули пепелища догоревших костров и собрались вместе. Не было ни одного тумена, который не пострадал бы в боях, а некоторые теперь насчитывали всего по нескольку тысяч бойцов. Воинов, получивших слишком тяжелые ранения, оставили в перевозном лагере залечивать раны или тихо умирать рядом с соратниками. Шаманы, которые могли бы зашить их тела и вылечить их, были сейчас далеко. Многие тяжелораненые просили о быстрой смерти. Им даровали ее одним ударом меча, оказав все положенные почести.

В тишине сумерек свежий ветерок с равнины холодил и вызывал дрожь. Чингису слышались голоса мертвых. Он склонял голову перед именами павших командиров, таких как Самука или Хо Са.

Понадобилось бы немало времени, чтобы перечислить их всех. Монголы потеряли двадцать три тысячи убитыми, искалеченными или пропавшими без вести в сражениях с армией шаха. Ужасная потеря для войска и страшный удар для народа. Медленно закипала злоба в груди, когда Чингис искал взглядом знакомые лица и не находил их в рядах своих воинов. Муж его сестры, Палчук, числился среди мертвых, и Чингис предвидел реки слез по возвращении в лагерь.

Хан внимательно следил за тем, как идет построение. Помимо стяга своего тумена, Чингис видел знамена Хасара и Хачиуна, Джебе и Субудая, Чагатая, Джелме и Джучи. Хан распорядился, чтобы воины неполных туменов заняли места убитых, и восемь новых туменов восстали из пепла. Все, от четырнадцатилетних мальчишек и старше, могли теперь называть себя бывалыми бойцами. Чингис знал, что они не подведут.

Он опустил руку, чтобы пощупать голень, но боль и мокрая повязка на ноге лишь заставили его поморщиться. Наверное, ранили его вчера, но теперь он уже и не помнил, как это произошло. На ногу Чингис встать не мог, поэтому привязал ступню к стремени, чтобы можно было ехать в седле. Некоторые воины потеряли в боях части доспехов, получив взамен глубокие раны, перевязанные теперь полосками грязной ткани. Другие из-за серьезных ранений страдали от жара и обливались холодным потом, который не остужал их даже на утреннем ветру. С хмурой злобой на лицах они сидели в седле, дожидаясь рассвета и появления врагов. Никто не спал в эту ночь, все ужасно устали, но ничто не выдавало ни их боли, ни слабости. Они потеряли родственников и друзей. Дни сражений выжгли в их душах все, кроме холодной жажды мести за павших.

Когда достаточно рассвело, Чингис увидел войско врагов. Вдали горны затрубили сигналы тревоги. Хорезмийцы заметили поджидавшую их огромную армию и почти прекратили движение. Вид монгольского войска лишил их мужества, от порядка в рядах не осталось следа, хорезмийцы сбились в плотную хаотичную массу.

Чингис объявил наступление, и тумены двинулись следом за ним. Две тысячи всадников передней шеренги выставили копья, чувствуя напряжение в усталых, израненных мышцах. Остальные обнажили мечи. Дистанция между противниками сокращалась.

Вскоре Чингис увидел двух хорезмийцев, бежавших к нему с белыми флагами в руках. Он удивился: неужели они хотят сдаться? Однако это уже не имело значения. Не время было просить о милосердии. Чингис лично знал многих из тех, кто пал в боях, и теперь для врагов у него остался только один ответ – тот, которого от него ждали бы души убитых товарищей, если бы смотрели сейчас с неба на землю. Когда парламентеров с белыми флагами растоптали копыта монгольских коней, тихий стон прокатился над остатками шахского войска. Собираясь с последними силами, они готовились к битве.

Сорок слонов вывели вперед, но Субудай снова велел своим лучникам стрелять по ногам животных, и взбешенные слоны бежали назад, сминая все на своем пути. Даже монгольские всадники не смогли бы причинить шахскому войску больший вред.

Копья почти одновременно вонзились в ряды противника, и Чингис приказал трубить в рог. Чагатай начал молниеносную атаку на правом фланге, Джучи одновременно атаковал слева. В лучах восходящего солнца монголы снова принялись рубить и кромсать врага. Удержать их было нельзя. Как невозможно было отбросить назад.

Тумен Чагатая нажимал справа, скорость и напор его воинов несли их к самому центру вражеского войска. В общей суматохе и шуме уже никто не докричался бы до него, чтобы вернуть назад. Конница Джучи растеклась вдоль левого фланга противника, отсекая мечами мертвых от живых. Сквозь битву Джучи видел, как глубоко внедрился Чагатай в массу перепуганных хорезмийцев. Всего несколько сот шагов разделяло братьев, когда волна мусульман как будто поглотила Чагатая. Джучи закричал. Ударил коня пятками и повел своих воинов за собой, врезаясь, словно копье, в корчащееся тело хорезмийского войска.

Колонны Джебе и Субудая сражались с таким упорством, что передние шеренги врагов отошли далеко назад, по колено утопая в крови. Без командира среди хорезмийцев царил полный хаос. Чагатай и Джучи крушили их до тех пор, пока не сошлись. Лишь несколько измученных, запыхавшихся воинов разделяли двух братьев.

Всадники монгольского хана посеяли ужас в сердцах хорезмийцев, и они дрогнули. Тысячи бросали оружие и пытались бежать, но монголы не колебались. Повернувшиеся спиной враги безжалостно получали удар за ударом, и к полудню их войско рассеялось, остались лишь мелкие группы людей, отчаявшихся спасти свою жизнь. Резня продолжалась без передышки. Кое-кто из мусульман падал на колени и, истошно крича, молил о пощаде, пока голову не сносил монгольский клинок. Монголы стали похожи на мясников, но им нравилась эта работа. Они действовали решительно и хладнокровно. В яростной схватке мечи раскалывались на куски, и тогда они подбирали с земли кривые широкие сабли. Точно завороженные, хорезмийцы не смели увернуться ни вправо ни влево, и острые копья пронзали насквозь их тела.

Наконец осталось лишь несколько сотен. Они подняли раскрытые руки вверх, показывая, что безоружны. Чингис прорычал последний приказ, и шеренга всадников с копьями помчалась вперед. Хорезмийцы в ужасе вскрикнули, но быстро умолкли, когда шеренга монголов прокатилась по ним. Монголы вернулись. Спешившись, они рубили мертвые тела на куски, пока не схлынула злоба.

Монголы не праздновали победу. С самого рассвета хорезмийцы едва ли давали противнику достойный отпор. Хотя монголы находили свирепое удовольствие в этой бойне, славы она принесла не больше, чем облавная охота.

Ступая по мягкой от крови земле, монголы рыскали среди трупов ради поживы. Они резали мертвые пальцы, чтобы забрать себе кольца, снимали с трупов хорошие сапоги и теплую одежду. Мухи слетались тучами, так что монголам то и дело приходилось их разгонять, когда назойливые создания садились на глаза и губы. Жужжащие насекомые кишели повсюду. На жаре трупы скоро начали разлагаться.

Чингис созвал своих военачальников. Они подходили один за другим, израненные, с ушибами и царапинами на лице, но с блестящими глазами.

– Где шах? – спрашивал Чингис каждого.

Они нашли верблюдов, груженных шелковыми палатками, а люди Джебе открыли тайник с драгоценными украшениями и уже прибрали к рукам или обменяли половину его содержимого на другие трофеи.

Когда Чингис спросил Субудая, тот многозначительно покачал головой.

– Его всадники исчезли, великий хан, – отвечал он. – Я не видел ни одного.

Чингис выругался и оживился:

– Пошлите разведчиков за ними. Я объявляю охоту на шаха.

Услышав волю хана, разведчики немедленно вскочили обратно в седло и умчались. Чингис оживился сильнее, от усталости не осталось и следа.

– Если шах бежал прошлой ночью, значит он уже день как в пути. Он не должен уйти! Их купцы говорят, что у него есть войско в пять раз больше, чем это. Пошли своих людей вместе с разведчиками. Ничего важнее этого нет, ничего.

Всадники разъехались во всех направлениях, и вскоре двое из тумена Джучи спешно примчались назад. Выслушав их донесение, Чингис побледнел.

– Субудай! Кони скачут на восток, – сказал он.

– Но его города на юге. Он обошел нас. – Субудай замер от удивления, а затем произнес: – Государь, разреши мне встать на защиту нашего лагеря.

Чингис недовольно выругался.

– Нет. Ты со своим туменом отправляйся следом за шахом. Если он доберется до города и получит подкрепление, мы покойники.

В этот момент Джебе стоял рядом с ханом и слышал его приказ. Джебе видел шахскую армию во всем ее блеске и силе. Даже мысль о том, чтобы столкнуться снова с таким многочисленным воинством, была невыносима.

– Если позволит хан, – сказал он Субудаю, – я поеду с тобой.

Чингис махнул рукой, и Субудай кивнул, вонзая пятки в конские бока. Дав приказ ближайшему командиру, Субудай без остановки поехал вперед, а командир помчался собирать тумен Волчат.

Услышав новость, Джучи прискакал к отцу, остановил лошадь и поклонился в седле.

– Лагерь в опасности? – спросил он.

Чингис пристально посмотрел на сына, а затем перевел взгляд на тигровую шкуру у того под седлом. У всех в лагере были семьи, но хан как будто не думал об этом. Это он отдал приказ оставить женщин и детей без защиты. Но выбора у него не было.

– Я отправил Субудая и Джебе в погоню за шахом, – наконец сказал Чингис.

– Они хорошие воины. Лучше их у тебя никого нет, – ответил Джучи. И хотя отец его был мрачен, он неосторожно продолжил, думая о своей матери: – Позволь мне взять тумен и привезти семьи сюда?

С неохотой Чингис поразмыслил о предложении сына. От Отрара до лагеря было менее одного дня пути. Хан не хотел, чтобы о победе женщинам и детям объявил Джучи. Несомненно, молодой человек уже подумал, как там встретят героя. От этой мысли у Чингиса скрутило желудок.

– Ты нужен мне под Отраром, – ответил он. – Передай приказ Чагатаю.

Чингис увидел, что на мгновение в глазах сына вспыхнул гнев. Хан наклонился вперед, опустив руку на рукоять меча. Даже теперь Чингис сожалел о том, что клинок с рукоятью в виде головы волка висит на бедре у Джучи. Взяв себя в руки, Джучи поклонился и ускакал передать распоряжение отца младшему брату.

Чагатая он нашел в центре шумного сборища молодежи. Смеясь над какой-то шуткой, брат заметил Джучи не сразу, но, как только увидел его, немедленно замолчал, принял серьезный вид и застыл. Юные воины последовали его примеру, и Джучи пришлось вести коня под их неприязненными взглядами.

Братья даже не поприветствовали друг друга. Рука Джучи упала на тигровую шкуру возле эфеса, теребя пальцами жесткий мех. Чагатай ждал, пока брат начнет говорить, и приподнял одну бровь, вызвав усмешку на лицах своих собеседников.

– Бери свой тумен и возвращайся в лагерь. Приведешь всех к Отрару, – наконец сказал Джучи, когда эти игры надоели ему.

Чагатай разозлился. Ему не хотелось нянчиться с бабами и детьми в то время, как Отрар будет трепетать от одного вида врагов.

– Чей это приказ? – поинтересовался он. – Кто велел?

Несмотря на дерзкий тон брата, Джучи сдержался.

– Хан велит тебе собираться в дорогу, – ответил он, поворачивая коня.

– Но это твои слова. А кто станет слушать, что там говорит выродок-полукровка?

Чагатай так сказал, зная, что окружен своими людьми. Они всегда ожидали от него подобной дерзости, чтобы потом всласть потрепаться о ней у костра. Джучи застыл в седле. Он понимал, что ему не следует связываться с глупыми зубоскалами, но ничто на свете так не злило его, как пустая надменность младшего брата.

– Может, он просто считает тебя подходящей компанией для баб, после того как ты встал передо мной на колени, – ответил Джучи. – Не знаю, что у него на уме.

Растянув губы в улыбке, он пустил коня шагом. Даже сейчас, когда за спиной были вооруженные люди, Джучи не мог доставить им удовольствия своим поспешным бегством.

Внезапно сзади послышался топот копыт, и Джучи инстинктивно схватился за рукоять меча, но потом отвел руку. На глазах у стольких свидетелей Джучи не мог поднять меч на Чагатая, так как понимал, что это стало бы его концом.

Джучи оглянулся, пытаясь сохранить хладнокровие, насколько это было возможно. Чагатай приближался, быстро сокращая разрыв между ними. Ватага молодчиков мчалась следом. Лицо Чагатая было багровым от злобы. Джучи едва успел раскрыть рот, чтобы заговорить вновь, как Чагатай выпрыгнул из седла и яростно набросился на Джучи, сбив его с лошади.

Братья сцепились, покатились по земле, и Джучи дал волю рукам и молотил кулаками, не помня себя. Разнявшись, братья вскочили на ноги и оба выпучили друг на друга глаза, в которых сверкала жажда убийства. Но оба еще держались старых обычаев и не смели касаться мечей. Выставив кулаки, Чагатай полез на Джучи, но тот со всей силы ударил его ногой в пах.

Корчась от боли, Чагатай рухнул на землю, однако ярость его была настолько сильна, что он, к изумлению Джучи, смог подняться и снова заковылял к нему. К этому времени воины Чагатая спешились и растащили братьев в стороны. Утерев кровь под носом, Джучи презрительно плюнул Чагатаю под ноги. Лишь дождавшись, когда Чагатай немного успокоится, Джучи повернулся к Чингису.

От злости хан побледнел. Как только их взгляды пересеклись, он ударил пятками лошадь и подъехал ближе. В присутствии хана воины онемели, никто не посмел поднять на него глаза. Его гнев вошел в легенды монгольских племен, и молодые люди вдруг осознали, что их жизнь зависит от одного его слова, одного жеста.

Лишь Чагатай, казалось, ничего не боялся. Когда отец подъехал ближе, он шагнул вперед и попытался ударить старшего брата слева по лицу. Джучи машинально увернулся, но Чингис пнул его ногой между лопаток, юноша не удержался и мигом распластался на земле.

Падение Джучи даже Чагатая привело в чувство. Он словно остолбенел, но глумливая усмешка осталась у него на лице. Чингис слезал с лошади медленно. Его кулаки крепко сжимались до тех пор, пока он не выпустил поводья из рук.

Когда хан повернулся лицом к сыновьям, Чагатай понял, что отец в бешенстве, и попятился назад. Чингису этого показалось мало. Положив пятерню на грудь сыну, он толкнул его, и тот шлепнулся на землю рядом с Джучи.

– Еще не вышли из детства? – прорычал Чингис и покачал головой.

Два малолетних дурня осмелились устроить драку на глазах у людей. Взять бы палку побольше да вдолбить им ума. И хан с удовольствием сделал бы это, но, собрав волю в кулак, он сдержался. Отлупи он сейчас мальчишек, и они навсегда утратят уважение своих воинов. Злая молва будет преследовать их до конца жизни.

Ни Джучи, ни Чагатай ничего не ответили. Осознав наконец всю опасность своего положения, они предпочли молчать.

– Как вы можете командовать?..

Хан не произнес унизительных слов вслух: губы шевелились безмолвно. Хачиун примчался на шум, и его появление немного разрядило обстановку.

– Как ты поступил бы с малолетними дураками вроде этих? – спросил Чингис Хачиуна. – Вокруг нас еще полно врагов, смертельная опасность угрожает нашим женам и детям, а эти двое дерутся и ведут себя как мальчишки.

Глаза Чингиса вопрошающе смотрели на Хачиуна в поисках подходящего наказания для сыновей. Если бы зачинщиком ссоры был Джучи, хан предал бы его смерти. Но именно Чагатай стал виновником драки. Он первым набросился на брата и повалил его на землю. Чингис все видел своими глазами.

Лицо Хачиуна оставалось суровым. Он хорошо понимал затруднение брата.

– До Отрара почти двадцать миль, повелитель. Я бы отправил их туда пешком. – Хачиун посмотрел на солнце, чтобы прикинуть время. – Если не прибегут до темноты, то, возможно, они еще недостаточно сильны, чтобы командовать людьми.

Чингис медленно выдохнул. Решение найдено, но чувство облегчения нельзя было показывать на людях. Солнце палило нещадно, и подобная пробежка могла стоить человеку жизни. Но Джучи и Чагатай были молоды и сильны, а такое наказание послужит обоим хорошим уроком.

– Буду ждать вас у Отрара, – сказал он лишившимся дара речи сыновьям.

За предложение Чагатай поблагодарил Хачиуна злобным взглядом, но едва успел раскрыть рот, чтобы возразить, как сильная рука Чингиса схватила его за грудки и одним рывком поставила на ноги. Не разжимая кулака у самого подбородка сына, Чингис заговорил вновь:

– Снимай доспехи и вперед. Если снова увижу, что вы деретесь, сделаю наследником Угэдэя. Ты меня понял?

Оба брата кивнули, и Чингис перевел взгляд на Джучи. Тот сообразил, что слова отца также относятся и к нему, и смотрел возмущенно. Чингис снова вспылил, но именно в этот момент Хачиун объявил сбор войск, приказав готовиться к походу на Отрар, и Чингис отпустил Чагатая.

Чтобы доставить удовольствие тем, кто все слышал и мог пересказывать тысячу раз слова хана, Хачиун заставил себя улыбнуться, когда Джучи с Чагатаем начали бег по ужасной жаре.

– Помнится, в детстве ты как-то выиграл забег.

Чингис раздраженно покачал головой:

– Какое это имеет значение? Это было давно. Пусть Хасар приведет семьи к Отрару. У меня остался там неоплаченный долг.

Шах Ала ад-Дин потянул за поводья, заметив тонкие струйки дыма от очагов монгольского лагеря. С предрассветных сумерек шах медленно скакал на восток, преодолев уже многие мили пути. Когда солнце взошло и иссушило утренний туман, вдали показались грязные юрты кочевников. В первый миг шах испытал жгучее, всепоглощающее желание пройтись по лагерю саблей, рассекая головы женщин и детей. Знай он раньше, что хан оставит их без защиты, то отправил бы сюда двадцать тысяч солдат, чтобы уничтожить в этом лагере всех до последнего человека. Но шах лишь досадливо сжал кулаки, когда стало светлее. На границах лагеря несли дозор монгольские воины. Они сидели в седле, лошади мирно фыркали над пыльной землей в поисках травы. И в кои-то веки часовые проклятых монголов не подали ни одного сигнала тревоги.

Огрызнувшись, шах начал разворачивать коня, чтобы отправиться дальше. Эти монголы расплодились, как вши, а у него было всего-то четыреста воинов. Солнце поднималось все выше, и скоро их могли заметить.

Но кто-то из людей шаха что-то крикнул, и Ала ад-Дин повернулся на крик. Солнечный свет обнажил то, что скрывалось за сумраком раннего утра. Шах ехидно улыбнулся и воспрянул духом. Монгольские стражи оказались вовсе не воинами, а соломенными пугалами, привязанными к лошадям. Шах, как ни щурил глаза, не увидел ни одного вооруженного человека. Новость быстро разлетелась по рядам всадников. Отпрыски благородных родов повеселели, закивали в сторону лагеря, и некоторые уже обнажали сабли. Все эти люди участвовали в карательных рейдах по селам за недоимки. Расправа над мирными жителями хорошо удавалась им, да к тому же велико было и желание отыграться.

Джелал ад-Дин подъехал к отцу. Принц явно не разделял радости остальных.

– Ты хочешь, чтобы мы потеряли тут еще полдня, отец, когда наши враги совсем близко?

В ответ старик обнажил кривую саблю. Шах посмотрел на солнце:

– Этот хан должен дорого заплатить за свою дерзость, Джелал ад-Дин. Убейте детей и подожгите все, что горит.

Глава 18

Медленно, словно исполняя ритуал, Чахэ обернула шелковой лентой руку, привязав к ней рукоять длинного кинжала. Бортэ говорила, что при первом ударе женская рука может дрогнуть или вспотеть и выронить нож. Процесс наматывания шелковой ленты вокруг пальцев и затягивание узла зубами каким-то образом успокаивали Чахэ, пока она посматривала из юрты на всадников шаха. Но затянуть в узел свой страх женщина была не в силах.

Чахэ, Бортэ и Оэлун сделали все, что могли, чтобы защитить лагерь. У них было мало времени, и более хитрые ловушки для неприятеля расставить не успели. Но по крайней мере, у всех было оружие, и Чахэ осталось только прочесть буддистскую предсмертную молитву и подготовить себя духовно. С утра было прохладно, но в воздухе как будто начинала чувствоваться духота, и день снова обещал выдаться жарким. Чахэ постаралась как можно лучше спрятать детей в своей юрте. Точно мышата, они молча лежали под горой одеял. С большим усилием отбросила Чахэ страх, запрятала его подальше, чтобы сохранить ясный ум. Некоторые вещи были предначертаны судьбой, или кармой, как называли ее индийские буддисты. Может быть, все женщины и дети сегодня умрут. Чахэ этого знать не могла. Она желала лишь получить шанс впервые в жизни убить человека, чтобы исполнить долг перед мужем и детьми.

Перевязанная лентой правая рука задрожала, как только Чахэ взялась за клинок, но держать оружие ей нравилось. Она черпала в нем мужество. Чахэ знала, что Чингис отомстит за нее. Если останется жив. Чахэ всеми силами старалась подавить эту мысль, когда та возникала в ее голове. Разве смогли бы мусульмане добраться до лагеря, не переступив через трупы воинов ее народа и ее мужа? Если бы Чингис был жив, он свернул бы горы, чтобы защитить лагерь. Для монгола семья значила все. Но хан до сих пор не появился на горизонте, и Чахэ боролась с отчаянием, тщетно пытаясь обрести душевный покой.

Напоследок она глубоко вздохнула, сердце забилось медленным и тяжелым стуком, руки необычно похолодели, будто в жилах застыла кровь. Всадники подступали все ближе к монгольскому стану. Жизнь казалась лихорадочным кошмаром, лишь мигом перед долгим сном. Чахэ верила, что снова проснется, снова вернется к жизни без мучительных воспоминаний. Это утешало.

Появление шаха и его всадников в лагере всполошило табуны монгольских лошадей. Волнение среди животных и странная тишина вокруг казались шаху недобрым предзнаменованием. Шах огляделся по сторонам, посмотрел на своих воинов. Возможно, и у них появилось дурное предчувствие? Но воины, ослепленные жаждой расправы, как будто ничего такого не замечали и только пригнулись в седле, держа саблю наизготове.

Впереди лениво поднимались струйки дыма. Женщины занимались стряпней. Воздух становился теплее, и ручейки пота уже бежали по спине шаха, когда он достиг первых юрт. Ворвавшись в лабиринт жилищ, всадники рассредоточились, и шах начал нервничать. Монгольские юрты были довольно высоки, за каждой могло скрываться все что угодно. Даже сидя на лошади, человек не видел, что ждет его за следующим домом, и это тревожило.

Лагерь казался покинутым. Если бы не дым очагов, Ала ад-Дин мог бы подумать, что здесь никого нет. Шах планировал прочесать лагерь в один заход, убивая всех, кто попадется на пути. Но улочки и переулки были пусты. Всадники проникали все глубже и глубже к центру, не встречая вокруг ни души. И только высоко в небе кружил орел, выискивая добычу.

Шах недооценил громадные размеры монгольского лагеря. В одном месте стояло тысяч двадцать жилищ, а может, и больше. В глуши поистине возник из пустоты целый город. Монголы обосновались на землях вдоль берегов соседней реки, и на пути шаха часто встречались деревянные рамы, на которых вялилась рыба. Притихли даже мухи. Шах недоумевал, стараясь отбросить мрачные мысли. Кое-кто из его людей начал спешиваться, намереваясь идти по юртам. Чтобы женщины были сговорчивее, вспоминал шах, следовало пригрозить им смертью детей. Он раздраженно вздохнул. Быть может, Джелал ад-Дин был все-таки прав. Если шарить по юртам, можно считать, что утро потеряно. Враги шли по их следу, вероятно, были недалеко, и шаху совсем не хотелось, чтобы его застигли в этом убогом местечке. И он в первый раз пожалел о том, что не прошел мимо лагеря.

На глазах у шаха один из друзей его сына пригнулся, чтобы отворить дверь первой юрты. Вход оказался слишком узок для могучих плеч. Вглядываясь в полумрак жилища, мусульманин просунул бородатое лицо в дверной проем. В следующее мгновение мужчина содрогнулся, ноги судорожно задергались, будто с ним случился припадок. Ала ад-Дин сам оторопел от неожиданности. К его удивлению, воин опустился на колени, затем рухнул внутрь юрты, продолжая дергать ногами.

Едва успев набрать воздуха, чтобы дать команду своим людям, шах заметил уголком глаза движение за спиной и резко махнул саблей назад. К нему кралась женщина, и кончик клинка рассек ей губу и сломал несколько передних зубов. Изо рта хлынула кровь. Женщина подалась было назад, но затем, к ужасу шаха, набросилась на него и вонзила кинжал в бедро. Второй удар сабли снес женщине голову. В тот же миг тишина сменилась оглушительным хаосом.

Юрты изверглись, точно маленькие вулканы, и хорезмийцам пришлось биться за свою жизнь. Невзирая на рану и боль, шах развернул лошадь и повалил ее крупом женщину и мальчишку, которые бежали к нему с криками и большими ножами в руках. Воины шаха были опытными кавалеристами, привыкшими защищать своих лошадей от нападения снизу. Но монголки как будто не страшились смерти. Они подбегали совсем близко и били без разбору, лошадь это или нога человека, затем исчезали за ближайшей юртой. Женщин рубили саблями, но многие из них вместе с предсмертным вздохом вонзали клинки в живую плоть всадников.

Несколько мгновений спустя каждый из четырехсот всадников уже отбивался от двух, четырех, а то и пяти женщин сразу. От полученных ран кони вскакивали на дыбы и мчались прочь, сбрасывая седоков под ноги разъяренной толпы. Других всадников женщины стаскивали сами и нещадно били кинжалами и ножами.

Но хорезмийцы не растерялись. Более половины гвардии шаха окружили его кольцом, остальные выстроились плотным кругом, защищая друг друга от нападения. Ножи и камни летели в них со всех сторон, женщины, подобно привидениям, то возникали, то снова исчезали позади юрт. Шаху казалось, что он в западне, но он не мог уйти просто так, позволив монгольскому хану раструбить на весь мир, что шах бежал от баб и детей. Обезумевший конь внезапно врезался в одну из юрт. Жилище обрушилось, и шах увидел, как опрокинулась железная печь. Он тут же дал Аббасу приказ и принялся с нетерпением наблюдать, как слуга оторвал большой кусок войлока с обшивки юрты и поджег его от выпавших из печи головешек.

Нападение женщин стало отчаяннее, но люди шаха завладели к этому времени положением. Двое из них даже слезли с коней и повалили на землю молоденькую монголку с явным намерением изнасиловать ее. Увидев двух забывшихся дураков, шах яростно подскочил к ним, сбив обоих с ног.

– Вы что, лишились рассудка? – закричал он. – А ну, встать! Я приказал жечь юрты! Немедленно исполнять!

На глазах разгневанного шаха оба схватили сопротивлявшуюся девушку и вспороли ей горло. К этому времени Аббас уже подпалил одну юрту. Всадники, что были ближе, схватили куски горящего войлока и понеслись в разные стороны, чтобы рассеять ужас как можно дальше. Отовсюду повалил густой серый дым. Вдыхая его, Ала ад-Дин давился от кашля, но ликовал при мысли, что хан найдет здесь пепелище да холодные трупы.

Бегущих мальчишек первым заметил Джелал ад-Дин. Они ныряли между юртами у реки, петляли, но быстро приближались. Принц видел сотни дьяволят – грудь нараспашку, волосы развеваются на ветру. Но, заметив, что, так же как их отцы, мальчишки готовят луки, Джелал ад-Дин нервно сглотнул. Он успел предупредить своих, всадники прикрылись щитами и двинулись в сторону новой опасности.

Маленькие монгольские воины не тронулись с места, подпуская врагов ближе. Кто-то из мальчишек скомандовал тонким голосом, луки натянулись, и ветер подхватил стрелы.

Джелал ад-Дин изрек проклятие. Некоторые всадники полетели на землю, но таких было не много. Мальчики стреляли так же точно, как и взрослые монголы, но юным воинам не хватало пока сил пробить доспехи. Насмерть разили лишь те стрелы, что по случайности попали в шею. Когда Джелал ад-Дин подъехал ближе, мальчишки бросились врассыпную и растворились среди юрт. Принц проклинал этот лабиринт: маленьким воинам стоило только свернуть за угол, чтобы исчезнуть из виду. Возможно, монголы рассчитывали как раз на это, когда разбивали лагерь.

Обогнув юрту, Джелал ад-Дин обнаружил там сгрудившихся в кучку трех мальчишек. Двое пустили стрелы сразу, как только увидели его, но промахнулись. Третий чуть задержался и выстрелил в тот самый момент, когда принц наехал на него лошадью. Ребра мальчугана затрещали, и он отлетел в сторону. Почувствовав острую боль, Джелал ад-Дин с недоверием взглянул вниз: стрела пробила бедро, пройдя навылет под самой кожей. Ранение не было опасным, но принц в гневе схватился за саблю и зарубил обоих ошарашенных ребят прежде, чем те смогли убежать. Другая стрела просвистела из-за спины под самым ухом, но когда принц развернул коня, там уже никого не было.

Вдалеке клубились столбы дыма, хорезмийцы поджигали юрты одну за другой. Искры летели на соседние дома, глубоко вгрызаясь в сухие стены жилищ. Джелал ад-Дин остался в одиночестве, хотя и чувствовал чье-то присутствие. Однажды, когда принц был совсем маленьким, он затерялся среди пшеничного поля, один в гуще золотистых колосьев выше его головы. Но повсюду вокруг он слышал шуршание, писклявую возню крыс. И детские страхи снова пробудились. Одиночество в таком жутком месте, где со всех сторон к нему подкрадывалась опасность, было невыносимо, хотя принц давно уже не был мальчиком. Закричав в окружающую пустоту, он пустил коня по ближайшей тропе, туда, где было больше густого дыма. Отец должен был ждать его там.

Люди шаха убили несколько сот женщин, но монголки нападали вновь и умирали. Мало кому из них уже удавалось пустить кровь врагам. Теперь всадники были готовы к их внезапным атакам. Ала ад-Дин дивился отваге монгольских женщин, в которой они не уступали своим мужьям, сокрушившим его армию. Его клинок побагровел от крови, но шах сгорал от желания наказать врагов. В нос попадал едкий дым, шах тяжело дышал, но царившее вокруг разрушение радовало его. Огонь бежал от одной юрты к другой, расползаясь по всему лагерю. Центр был охвачен пожаром, а хорезмийцы уже разработали новую тактику. Они устраивались напротив двери горящей юрты, поджидая, когда ее обитатели начнут выбегать наружу. Иногда женщины и дети покидали жилища, прорезая войлочные стены, но все больше и больше их гибло от клинков кровожадных всадников. Некоторые выбегали на улицу, охваченные огнем, и тогда предпочитали умереть от сабли, чем сгореть заживо.

Босая Чахэ бежала к хорезмийскому всаднику сзади. Арабский скакун казался таким огромным, а человек сидел так высоко над ее головой, что Чахэ и не знала, как достать до него кинжалом. Треск пламени заглушал ее шаги по траве. Перекрикиваясь с другим всадником, хорезмиец не видел ее за спиной, и Чахэ успела разглядеть его кожаную тунику с пластинами из черного металла. Когда Чахэ оказалась возле самого крупа коня, время словно замедлило бег. Мусульманин почувствовал ее приближение и начал поворачиваться назад, двигаясь будто во сне. Заметив полоску голой кожи на его талии, между ремнем и доспехами, Чахэ не колебалась. Она тотчас всадила кинжал острием вверх, как учила Бортэ. От удара руку до самого плеча проняла дрожь. Всадник захрипел, голова запрокинулась, словно он смотрел в небо. Чахэ дернула за рукоять кинжала, но обнаружила, что клинок застрял глубоко в человеческой плоти. Потянув за клинок изо всех сил, она не осмелилась поднять глаза на мусульманина, уже занесшего саблю над ее головой.

Как только кинжал вышел наружу, Чахэ повело назад, и она упала. Рука по локоть была залита кровью. Хорезмиец тяжело повалился следом и грохнулся на землю рядом с Чахэ. На мгновение их взгляды пересеклись. От испуга она снова пырнула его, но враг был уже мертв.

Чахэ встала. Грудь удовлетворенно вздымалась, жена хана наслаждалась местью. Пусть же все враги сдохнут вот так, выпустив кишки наружу! Услышав быстрый топот копыт, Чахэ растерянно подняла глаза. Новая опасность грозила ей: еще немного – и лошадь собьет ее с ног. Чахэ уже не могла убежать, возбуждение уступило место глубокой усталости.

Стоя на пути хорезмийского всадника, она заметила Яо Шу. Буддистский монах пролетел в прыжке перед самой мордой лошади и ударил ее тяжелой палкой по передней ноге. Раздался хруст, и лошадь рухнула на землю. На глазах оторопевшей Чахэ лошадь перевернулась почти у самых ее ног, придавив седока. Словно завороженная, Чахэ смотрела, как лошадь бьет ногами, одна из которых беспомощно повисла. Руки монаха увлекли Чахэ в лабиринт юрт, и потом мир снова бешено завращался вокруг нее, ей стало дурно.

Монах передвигался короткими перебежками, словно птица, озираясь по сторонам в поисках новой опасности. Заметив на себе взгляд Чахэ, он только кивнул ей и в знак приветствия салютовал палкой.

– Благодарю тебя, – сказала ему Чахэ, склоняя голову.

Она дала себе слово отблагодарить своего спасителя, если они переживут этот день. Чингис наградит монаха, когда узнает.

– Идемте со мной, – ответил монах, на мгновение положив руку ей на плечо. Потом он повел ее за собой мимо юрт подальше от огня и дыма.

Взглянув на окровавленную повязку на правой руке, Чахэ с удовлетворением вспомнила о своем первом убийстве. Чингис будет гордиться ею, если выживет.

Вдали раздавались прерывистые грубые звуки. Ала ад-Дин услышал их и повернулся. Он не мог разобрать слов, но понял, что это мужские голоса. При мысли, что хан настиг его здесь, шаху стало дурно. Ала ад-Дин крикнул своим оставить юрты и готовиться к встрече с врагом. Однако большинство его всадников фанатично предавались вакханалии разрушения, и приказ не был исполнен. Шаха слышали лишь подоспевший вовремя Джелал ад-Дин да двое других сыновей. Они-то и довели распоряжение отца до ушей всех остальных, надрывая голос до хрипоты.

Поначалу Ала ад-Дин ничего не видел за густым дымом и не слышал ничего, кроме стука приближающихся копыт. Эхо несло его по всему лагерю. У шаха пересохло во рту. Неужели тысячи врагов мчатся за его головой?

Табун несся быстрым галопом сквозь густой дым. Кони закатили глаза, дико сверкая белками. На спинах коней не было седоков, но в ограниченном пространстве лагеря им некуда было деться, и остановиться кони уже не могли. Шах вместе с Джелал ад-Дином едва успели свернуть за ближайшую юрту, но другие не сумели вовремя среагировать. Лошади промчались по лагерю, точно вышедшая из берегов река, и многие всадники не удержались в седле, оказавшись под копытами.

Следом за монгольскими лошадьми появились калеки. Ала ад-Дин слышал их боевой клич, когда те проносились мимо него с табуном. Среди калек были юноши и старики. У многих не хватало конечностей. Один из них повернулся к шаху, замахиваясь дубинкой в левой руке. Правой у него не было. Сабля Джелал ад-Дина навсегда остудила пыл монгольского воина, но некоторые калеки наставили луки, и шах задергался под музыку стрел. Он слишком часто слышал ее в последний месяц.

Постепенно огонь пожирал все новые и новые жилища. Воздух до того наполнился дымом и запахом крови, что дышать стало невозможно. Ала ад-Дин огляделся. Вся его гвардия сражалась за свою жизнь и как будто не обращала на него внимания. Шах чувствовал себя запертым и беспомощным в этом давящем со всех сторон лабиринте юрт.

– За мной! Шах зовет вас! За мной! – закричал он что было сил, вонзая пятки в бока скакуна.

Шах и до этого едва удерживал лошадь. Теперь же, когда животному дали волю, оно помчалось словно стрела, перескакивая через руины и уносясь подальше от смрада и ужаса.

Джелал ад-Дин повторил приказ отца, выжившие всадники послушно повиновались и с облегчением последовали за своим господином. В бешеной скачке шах привстал в стременах, чтобы увидеть какой-нибудь знак, что он на верном пути. Где же река? Он отдал бы любого из младших своих сыновей за слона, чтобы оглядеть окрестности с высоты его спины. Хотя воины шаха прекратили атаку, отряды детей, мальчишек и девчонок, бежали вдоль юрт с обеих сторон. Во всадников летели стрелы, дети метали ножи, бросали камни, но никто не упал. Шах мчался без остановки, пока не показалась река.

На поиски брода не было времени. Шах влетел в леденящую воду, у него перехватило дыхание, когда холодные брызги окатили его со всех сторон. «Благодарение Аллаху, что река неглубокая!» – подумал он. А его конь уже спешил выбраться на другой берег. Шах едва не упал в воду, когда животное провалилось в мягкие наносы речного ила. Наконец конь встал на твердый грунт, и шах успокоился, отдуваясь и оглядываясь назад, на горящий лагерь.

Кокэчу схоронился от мусульман в тени юрты, и те проехали мимо, не заметив его. Врагов преследовали воины-калеки. Они громко кричали, улюлюкали, но их жутковатый вид, скорее, вызывал жалость. Многим из них Кокэчу залечивал раны. Он ампутировал им руки и ноги, и грозные воины беспомощно визжали, словно малые дети. Но тем, кто выжил, больше нечего было терять. Тот, кто утратил способность ходить, мог еще ездить верхом, и многие теперь охотно отдали бы свою жизнь, зная, что им не представится другого случая сразиться за хана. Кокэчу заметил калеку с отрезанной по колено правой ногой. Он плохо держался в седле, но, когда мусульмане замедлили движение на узких улочках, воин нагнал отставшего от своих хорезмийца и набросился на него, повалив на землю. Монгол крепко вцепился в добычу, стараясь убить врага прежде, чем тот смог бы встать на ноги. Оба подкатились ближе к Кокэчу, и взгляд калеки упал на шамана, отчаянно взывая о помощи.

Кокэчу отступил назад, хотя пальцы нервно сжимали клинок. Вонзив калеке нож под ребро, мусульманин принялся яростно вращать клинок взад и вперед. Монгол стойко держался. Стальные, закаленные многолетними тренировками руки могли еще поднять его собственный вес. Одной рукой он душил врага, – крепко обхватив вокруг шеи, пальцы намертво вцепились в глотку. Задыхаясь и багровея, мусульманин бил ножом из последних сил.

Кокэчу наконец выбежал вперед и распорол мусульманину горло, заодно отрезав и несколько пальцев калеки. Кровь хлестала из ран, оба воина умирали, но шаман уже не мог остановиться. Видя беспомощность врага, он позабыл про свой страх. Не в силах сдержать захлестнувшую его ярость, Кокэчу бессмысленно наносил удар за ударом до тех пор, пока наконец не осознал, что перед ним уже давно лежит мертвое тело.

Запыхавшись, шаман приподнялся. Упираясь руками в колени, он набрал полные легкие теплого воздуха. В полумраке соседней юрты показалась ханская сестра Тэмулун. Заметив на себе ее взгляд, Кокэчу испугался, не зная, что подумала о нем эта женщина, если видела все, что здесь произошло. Но Тэмулун улыбнулась ему, и шаман с облегчением вздохнул. Он был почти уверен, что калеку невозможно было спасти.

Жар от пламени горящих вокруг юрт, казалось, разогрел не только кровь в жилах Кокэчу, но и безумную страсть, дикое безрассудство, которое он почувствовал после убийства. Охваченный возбуждением, он тремя большими шагами подскочил к юрте и ворвался внутрь, плотно затворив за собой дверь. Воспоминания о нежной золотистой коже Тэмулун, о полосках запекшейся крови на ее обнаженном теле сводили с ума. Тэмулун не хватало сил, чтобы сопротивляться ему, когда шаман увлек ее за собой, стягивая одежду и обнажая плечи и грудь. Линии защитного рисунка, написанные кровью на ее теле, все еще не были смыты. Тэмулун сохранила их как доказательство своей веры. И Кокэчу с жадностью начал слизывать красные полосы, наслаждаясь их кисловатым вкусом. Женщина пробовала отбиваться, молотила шамана руками, но он едва замечал удары и не чувствовал боли. Кокэчу казалось, что она испытывает ту же страсть, что и он. Шаман почти убедил себя в этом, когда повалил Тэмулун на низкое ложе, невзирая на ее отчаянные крики о помощи, которые в общей суматохе не слышал никто, кроме шамана. Хотя внутренний голос кричал, что он творит безрассудство, шаман не слушал его. Как только Кокэчу овладел Тэмулун, он совершенно потерял голову и ни о чем уже и не думал.

Субудай и Джебе видели дым издалека, но добрались до лагеря только к вечеру, почти загнав лошадей. Десять тысяч юрт сгорели дотла. Кисловатый запах гари чувствовался на многие мили вокруг. Сотни женщин и детей с кожаными ведрами в руках до сих пор бегали по всему лагерю, поливая речной водой все, что еще тлело.

На земле лежали десятки мертвых тел хорезмийцев, ставших объектами для пинков и плевков пробегавшей мимо них детворы. Субудай случайно обнаружил трупы пяти убитых монгольских девочек. Они лежали рядом на земле между юртами. Субудай спустился с коня, встал перед ними на колени и тихо просил прощения, но они не услышали его мольбы.

Он поднялся с колен, лишь когда подъехал Джебе. Мужчины поняли друг друга без слов. Шаху не уйти от расплаты, куда бы он ни скрылся от них.

Глава 19

Монгольское войско собралось вокруг Отрара, зажав город в кулак. В обычные времена состязание в беге между сыновьями хана стало бы подлинным событием в жизни воинов. Они бились бы об заклад, ставя целое состояние на то, кто из братьев первым коснется городских стен. Однако, когда Джучи наконец доковылял до города, лишь немного опередив Чагатая, появления братьев никто даже и не заметил. Все ждали новостей из лагеря, и каждый надеялся на то, что его родители, жена и дети целы и невредимы. Воины из тумена Джучи не осмеливались поднять глаза на своего командира, когда тот увидел своего скакуна, украшенного тигровой шкурой. Вернее, тем, что от нее осталось. Расплющенная голова зверя исчезла. Ее грубо отрубили мечом в знак того, что Чингис не забыл о драке сыновей на глазах у толпы. Поглаживая пальцами обрез шкуры, Джучи постоял некоторое время в молчании, потом отвернулся.

Когда на следующий день прибыли первые всадники, воины туменов содрогнулись от ужаса. Все, чего они так боялись, сбылось. Поначалу любой из них еще хранил надежду, что его семья, возможно, спаслась, но Хасар вернулся вместе с живыми и мертвыми. Одни воины бежали к подъезжавшим повозкам, осматривая каждую в поисках жен и детей. Другие – только молчаливо стояли, отчаянно вглядываясь в усталые лица проходивших мимо них женщин. Кого-то встречали надрывный, радостный крик и объятия. Но многие так и остались стоять в одиночестве.

Больше месяца ушло на то, чтобы собрать всех воинов, павших в боях на пути армии шаха. Трупы хорезмийцев оставили гнить на земле, но тех, кто воевал за хана, доставили в лагерь с почестями. Сняв доспехи, тела завернули в мягкий белый войлок, погрузили на телеги и отвезли на самые высокие вершины в округе. Там трупы положили на камни и скалы, оставив соколам и орлам. Об убитых женщинах позаботились их сестры и матери. Чахэ, Бортэ и Оэлун помогали соплеменницам в их скорбном труде.

Чингис пришел взглянуть на мертвое лицо сестры, когда привезли ее тело. Ее нашли обнаженной, с перерезанным горлом. Жутко было смотреть на убитого горем Чингиса. На счету шаха стало еще одним преступлением больше. Мать Чингиса за одну ночь совершенно состарилась от страшного известия. Казалось, что Оэлун постоянно пребывает в состоянии сна, так что все время приходилось поддерживать ее под руку, куда бы она ни пошла. Когда-то давно она потеряла сына, и старые раны теперь снова вскрылись, кровоточа и наполняя слезами глаза. Чингис перевел взгляд на Отрар. Те, кто смотрел на него с городских стен, знали, что совсем скоро город обратится в пыль и горячий ветер развеет ее.

Катапульты, что прежде стояли на холме, хорезмийцы разрушили и сожгли, когда гарнизон Отрара покинул город и умчался на встречу с собственной смертью. Возле погорелых остовов машин нашли трупы двенадцати человек. Они защищали свои позиции до последнего. Услышав об этом, Чингис лишь поворчал, потом послал китайских умельцев строить новые машины из корейского леса.

Конец лета выдался спокойным. Монголы остались и постепенно восстанавливали силы, затаив злобу, которая в любой момент грозила обрушиться на врагов. И город ждал, но никто больше не поднимался на стены, по-прежнему черные от сажи и копоти после пожара, устроенного Самукой.

Хо Са и Самуку нашли среди груды трупов и воздали им все полагающиеся почести. Судя по тому количеству врагов, которых командиры захватили с собой, их смерть не стала напрасной. Сказители сложили песню о подвиге двух командиров, но их безжизненные тела без лишних церемоний положили вместе с другими погибшими воинами. Вершины далеких холмов были устланы трупами, и стервятники кружили над ними черными тучами, справляя обильную тризну.

Зима в этих краях была жалким подобием того, к чему монголы привыкли, живя на севере. Чингис не знал, что задумал правитель Отрара, однако с наступлением холодов в городе как будто начались волнения. А тем временем монголы спокойно ждали, пока будут достроены катапульты. Спешить племенам было некуда. Им не требовалось передвигаться на новое место для того, чтобы выжить, им везде было одинаково хорошо. Город был обречен. Но его обитатели упорно оттягивали сдачу, и лишения, выпавшие на их долю, тоже были заслуженны.

Дни становились короче, и Чингис время от времени замечал на городских стенах силуэты людей. Они показывали куда-то руками и о чем-то переговаривались. Быть может, они видели деревянные конструкции, растущие на холме перед городом. Чингис не знал, да ему и не было до этого дела. Иногда он бывал равнодушен почти ко всему. Даже когда катапульты были готовы, он не отдал приказа, предпочитая подолгу просиживать в юрте и напиваться с черной тоски. Чингису невыносимо было видеть укор в глазах тех, кто потерял семью. Это было его решение, и он терзал себя скорбью и тщетными сожалениями, засыпая, лишь напившись до бесчувствия.

Ворота Отрара открылись совершенно неожиданно. Это случилось хмурым осенним днем, когда небо было затянуто облаками и собирался дождь. Монголы встретили это событие громовым лязгом копий, луков и щитов, выражая свою ненависть и презрение. Прежде чем Чингис или кто-либо из оставшихся его приближенных успели отреагировать, небольшая группа людей вышла из города, и ворота быстро закрылись за ними.

В то время, когда послышался шум, Чингис говорил с Хасаром. Хан не спеша подошел к лошади, ловко вскочил в седло и взглянул на Отрар.

Из-под защиты стен вышли двенадцать человек. Чингис видел, что монгольские всадники мчались уже им навстречу с обнаженными мечами в руке. Он мог бы остановить их, но даже не раскрыл рта.

Одного из своих, связанного, хорезмийцы тащили, и его ноги волочились по пыльной земле. Хорезмийцы сбились в кучу, пятясь от круживших возле них всадников, и подняли свободные руки, чтобы показать, что пришли без оружия. Но монголов это подстрекало еще сильнее. Лишь глупец мог появиться перед ними без меча, ножа или лука, распаляя их страсть к убийству.

Чингис безучастно наблюдал за действиями своих воинов, которые на всем скаку окружали хорезмийцев все более тесным кольцом. В конце концов монгольская лошадь задела боком одного хорезмийца, тот крутанулся и повалился на землю.

Кучка испуганных до смерти людей остановилась. Они что-то кричали своему упавшему товарищу, пока тот неловко пытался подняться на ноги, но не успел. Подлетели сразу несколько всадников. Громкими криками, свистом и угрозами они погнали его соплеменников вперед, словно заблудившихся коз или овец. Упавший человек остался лежать в одиночестве, а несколько монголов спешились, чтобы прикончить его.

Предсмертный вопль отразился эхом от стен Отрара. В ужасе оглядываясь, хорезмийцы быстрее продвигались вперед. Следующего прибили рукоятью меча. От сильного удара порвалась кожа, и кровь залила лицо. Мужчина тоже упал, оставшись на растерзание монголам. Глядя на приближавшихся хорезмийцев, Чингис по-прежнему хранил молчание.

Подойдя к группе отрарцев, две монголки вцепились в одного из них и принялись оттаскивать в сторону. Заверещав что-то на своем странном языке, он поднимал руки и растопыривал пальцы, но женщины смеялись и тащили его за собой. Как только его товарищи двинулись дальше, мужчина громко заголосил. На этот раз хорезмиец умирал медленно. Вопли становились все громче и слышались снова и снова.

Когда группа жителей Отрара сократилась до шести человек, Чингис наконец поднял руку. Следившие за его сигналом монголы оставили в покое окровавленные тела и дали хорезмийцам приблизиться к хану, сидевшему спиной к восходящему солнцу. Бледные от того, что им пришлось увидеть и пережить, они продолжили путь. Дойдя до Чингиса, хорезмийцы униженно пали перед ним ниц. Их пленник корчился на пыльной земле, сверкая белками глаз.

Когда один из прибывших осмелился поднять голову и, медленно подбирая слова, заговорил по-китайски, Чингис посмотрел на него пустым и холодным взглядом.

– Мой господин, мы пришли обсудить условия мира! – произнес хорезмиец. Чингис ничего не ответил, а только взглянул на Отрар, на стенах которого снова показались черные силуэты. Поперхнувшись, переговорщик сглотнул пыль и продолжил: – Совет города постановил выдать нашего наместника тебе, господин. Нас принудили к войне помимо нашей воли. Мы ни в чем не повинны. Мы молим тебя пощадить нашу жизнь и взять взамен жизнь наместника Иналчука – виновника всех наших несчастий.

Как только слова были сказаны, человек снова пригнулся к земле. Он никак не мог взять в толк, почему монголы напали на него и его соплеменников. Он даже не был уверен, понял ли его хан. Чингис ничего не отвечал, и молчание затянулось.

Тишину нарушили надрывные стоны наместника. Его не только связали, но и заткнули рот кляпом. Поняв, что он желает что-то сказать, Чингис знаком велел Хасару разрезать кляп. Брат хана не церемонился, и, перерезав тряпку, клинок скользнул по губам. Наместник вскрикнул, сплевывая кровавую слюну.

– Эти люди не властны надо мной! – закричал Иналчук, превозмогая боль. – Позволь мне выкупить свою жизнь, мой господин хан!

Чингис выучил всего несколько местных слов и не понял, что говорит наместник. Хан терпеливо дождался, когда приведут арабского купца, владевшего многими языками. Араб имел такой же встревоженный вид, как и те, что лежали на пыльной земле. Чингис подал знак наместнику, и тот заговорил снова, а хан терпеливо ждал, пока толмач переведет на китайский. При этом Чингис подумал, что было бы неплохо поручить Тэмуге подготовить больше переводчиков, если уж решено надолго задержаться в этой земле. Трудно было заставить себя самого заниматься этим.

Поняв наконец, чего желает Иналчук, Чингис злобно усмехнулся, отгоняя от лица назойливую муху.

– Тебя связали, как овцу на заклание, и доставили твоему врагу, а ты утверждаешь, что эти люди над тобою не властны, – ответил он. – Какая еще есть над тобой власть?

Пока толмач мучился с переводом, Иналчук через силу присел и дотянулся связанными руками до кровоточащей губы, вздрагивая от прикосновения.

– В Отраре нет никакого совета, великий хан. Это простые городские торговцы. Они не могут решать за того, кто назначен самим шахом.

Один из горожан хотел было возразить, но Хасар пнул его, и тот упал навзничь.

– Молчать! – отрезал Хасар, вынимая меч.

Хорезмийцы следили за движением его руки напряженными взглядами. Переводчик не требовался, и человек не отважился заговорить снова.

– Сохрани мне жизнь, и шесть тысяч ук[4] серебра будут доставлены тебе, – заявил Иналчук.

Толмач замешкался с суммой, и Чингис перевел на него свои желтые глаза. Под этим пронзительным взглядом купец задрожал и бросился на землю, присоединяясь к остальным горожанам:

– Великий хан, я не знаю этого слова по-китайски. Этим словом обозначается мера веса, которой пользуются золотых и серебряных дел мастера.

– Несомненно, он предлагает очень большую сумму, – ответил Чингис. – Ведь он назначил цену за свою жизнь.

Купец закивал с земли:

– Это очень большая мера серебра, господин. Столько весят, может быть, сто человек или даже больше.

Обдумывая решение, Чингис смотрел на стены Отрара, все еще возвышавшиеся над монгольским войском. Некоторое время спустя хан рассек воздух рукой.

– Этих – отдать женщинам. Пусть делают с ними что хотят. Наместник пусть пока поживет, – решил он.

Краем глаза Чингис заметил удивление Хасара, но никакой реакции не последовало.

– Тэмуге ко мне! – приказал Чингис. – Они следят за нами со стен Отрара. Так я им кое-что покажу.

Тэмуге быстро явился по требованию брата, почти не обратив внимания ни на окровавленную землю, ни на правителя города, который сидел на ней, переводя взгляд с человека на человека.

– Сколько серебра у нас в лагере, Тэмуге? – спросил Чингис.

– Повозок сто, повелитель, – отвечал брат. – Я пересчитал каждую монету, но надо бы принести записи, если это…

– Принеси мне меру этого металла, равную весу одного человека, – велел Чингис. Почувствовав на себе взгляд Иналчука, он медленно улыбнулся. – И прикати одну из перевозных кузней, захваченных Субудаем. Я хочу, чтобы серебро текло рекой до заката. Ты меня понял?

– Конечно, великий хан, – ответил Тэмуге, хотя не понял ничего. Однако поспешил исполнить волю брата, не задавая лишних вопросов.

Народ Отрара собрался на стенах города, чтобы посмотреть, какая участь постигнет наместника, выданного ими монголам. Битва между гарнизоном Отрара и отрядом Самуки принесла много страданий и горя жителям города. Когда отрарское войско наконец вырвалось на свободу, горожане воспрянули духом. Армия шаха приближалась, и горожане надеялись на скорое спасение. Но вместо этого монголы нежданно вернулись с юга и снова окружили город. Жители Отрара ничего не знали о судьбе шаха, но если он до сих пор был жив, то как мог допустить, чтобы хан снова стоял у городских стен? Прошли месяцы, купцы и ремесленники создали совет и спустя несколько дней тайных переговоров неожиданно ворвались в спальню Иналчука и связали его, чтобы выдать врагам. Ведь это он спровоцировал врага, а с горожанами у монголов не было вражды. Старики и молодежь собрались вместе на стенах, вымаливая у Аллаха спасение.

Перед заходом солнца Чингис велел подвести Иналчука ближе к стенам. Хан рисковал, поскольку расстояние было невелико и хорошо простреливалось из лука. Но Чингис справедливо рассудил, что никто не осмелится пустить стрелу в человека, от которого теперь полностью зависела их жизнь. Всего в сотне шагов от стены Иналчука поставили на колени, заново связав ему руки спереди.

Горожане хорошо видели и дымящую кузницу на колесах. Ее тоже подвезли ближе к стенам Отрара, легкий ветерок наполнял ноздри острым запахом раскаленного металла. Наместник удвоил выкуп за свою жизнь, затем попытался предложить в два раза большую сумму, пока Чингис не заставил переводчика замолчать, пригрозив вырвать тому язык.

Группа людей, одиноко стоявшая под стенами города, выглядела необычно. Трое мускулистых мужчин под присмотром Тэмуге работали у кузнечных мехов. Чингис и Хасар стояли рядом с пленником. Все остальные монголы рядами расположились вдали и наблюдали.

Наконец кузнецы подали знак, что серебряные монеты в чугунном котле расплавлены. Один из них окунул палку в раскаленную жидкость. Палка обуглилась, а шипящие капли расплавленного серебра брызнули вверх. Двое других мужчин просунули длинные деревянные жерди сквозь ручки котла и подняли его над мехами и железной коробкой с раскаленными добела углями.

Видя, как подносят котел с бурлящей жидкостью, над которой плыл воздух, Иналчук в ужасе заскулил.

– Сто тысяч ук серебра, мой господин! – взмолился он, обливаясь потом.

Толмач поднял глаза, но держал язык за зубами, и наместник начал громко молиться. Когда кузнецы поднесли котел, Чингис взглянул на кипящую массу и уверенно кивнул.

– Передай ему эти слова на его языке, – обратился он к переводчику. – Ни серебро, ни золото мне не нужны.

Иналчук в отчаянии поднял глаза, когда переводчик заговорил:

– Что он делает, друг мой? Во имя Аллаха скажи, должен ли я умереть?

Переводчик немного помолчал, печально уставясь на бурлящее серебро. Оно расплескивалось по краям котла и застывало, покрывая их коркой.

– Боюсь, что так, – подтвердил толмач. – По крайней мере, все произойдет быстро, так что приготовь душу для встречи с Аллахом.

Безучастный к их разговору, Чингис продолжил:

– Прими от меня этот дар, наместник Отрара. Возьми столько, сколько сможешь удержать. – Не изменившись в лице, он повернулся к Хасару. – Держи его руки вытянутыми, только смотри не обожгись.

Хасар слегка оглушил наместника кулаком по голове. Потом вытянул свои руки, давая ему понять, что нужно делать. Иналчук выразил протест громким криком. Даже меч, приставленный к его горлу, не мог заставить его поднять руки. Разъяренный Хасар схватил наместника за руку и, приставив ее локтем к своему колену, сломал об него кость, словно палку. Иналчук громко кричал, но по-прежнему сопротивлялся. Чингис одобрительно кивнул, и Хасар обошел вокруг наместника, чтобы сломать другую руку.

– Делай, что они велят, брат! – сорвался толмач. – Может быть, ты останешься жив!

Иналчук услышал его слова сквозь отчаяние и рыдание и послушно протянул связанные руки, поддерживая одной другую. Чингис кивнул кузнецам, и те наклонили котел, выливая серебро через край.

Струя кипящего металла покатилась на ладони наместника, будто он собирал искрящуюся серебряную влагу дождя. Иналчук раскрыл рот, чтобы закричать, но не смог издать ни звука. От жара пальцы спаялись, плоть таяла, словно глина.

Наместник отдернул руки, неосторожно брызнув раскаленным металлом себе на лицо. Изо рта вытекла черная каша, губы превратились в спекшуюся, глиноподобную массу. Когда Чингис встал над ним, глаза наместника были пусты, и хан с интересом рассматривал его руки, ставшие теперь как будто раза в два больше своего естественного размера.

– Из-за тебя я пришел в эти пустынные земли, – сказал Чингис дрожащей фигуре. – Я предлагал тебе мир и торговлю, а ты прислал мне головы моих людей. Теперь я дал тебе твое драгоценное серебро.

Иналчук ничего не сказал, беззвучно шевеля губами.

– Разве у тебя не найдется для меня слов благодарности? – продолжал Чингис. – У тебя пересохло горло? Тогда прими от меня этот напиток и утоли жажду. И может быть, ты услышишь слабое эхо той боли, которую ты причинил мне.

Переводчик онемел от ужаса, но Иналчук все равно ничего не слышал. Кузнецы опрокинули котел и вылили остатки металла наместнику на лицо, но хан уже потерял к нему интерес и перевел взгляд на другой объект. Умасленную бороду наместника спалил огонь, рот до краев наполнила желтоватая жижа, но Чингис по-прежнему смотрел на людей, стоявших на городских стенах. Многие отвернулись, поняв наконец, что смерть уже спешит и за ними.

– Катапульты готовы, Хасар, – сказал Чингис, не сводя глаз со стен. – Завтра с рассвета начинай ломать стены. Я хочу, чтобы не осталось камня на камне. После нашего ухода Отрар никогда не поднимется из руин. Город исчезнет с лица земли со всеми его обитателями.

Полностью разделяя ненависть брата, Хасар поклонился:

– Как прикажешь, мой повелитель.

Напрягая слух, Старец стоял возле крошечной решетки, вмонтированной высоко в стене камеры. Он видел только бледные очертания в темноте, но слышал шорохи юного тела, пробудившегося от наркотического сна. Старец был терпелив и потому ждал. Сколько же раз он руководил юношей, совершая ритуал пробуждения? Своему новобранцу он показывал сад во всем его великолепии, усиленном наркотическим снадобьем, что добавлялось в сладкое, как сироп, вино. Юноше показали рай, но теперь, в полутьме, его взору предстанет ад.

Услышав испуганный возглас внизу, Старец тихо улыбнулся. Ему припомнились и страх, и смятение, которые испытал он сам уже так много лет назад.

В маленькой камере стоял трупный смрад. Тела с обмякшей плотью лежали сверху на юном воине. Старик слышал его шепот и всхлипывания, когда молодой человек выбирался из-под окоченевших конечностей. А ведь казалось, что всего пару секунд назад он еще сидел в удивительном и прекрасном месте. Старец создал совершенный сад и тщательно отобрал женщин, учтя каждую мелочь. Это были изысканные создания, а наркотик воспламенил юношу до того, что даже легкое прикосновение к его коже едва не сводило с ума. Потом он лишь на один короткий миг закрыл глаза, а очнулся среди зловонных трупов.

Старец напряг зрение, вгляделся во мрак. Там было заметно движение: юноша выбирался из-под тел. Его руки наверняка ощущали гнилое мясо и, возможно, даже копошащихся червей. Юноша стонал, его рвало. Смрад был невыносим, и Старец прижал к носу мешочек с ароматными розовыми лепестками. Он ждал. Каждое мгновение будоражило нервы, но он был мастером своего дела.

В этом тесном мирке склизкой смерти юноша был обнажен. Он срывал кусочки блестящей кожи, прилипшие к его телу. Юный рассудок был еще слишком раним для таких испытаний, сердце, должно быть, билось на пределе возможного. Старец знал, что только очень молодые люди могли пережить такой опыт, да и те впоследствии вспоминали его до конца своих дней.

Внезапно осознав, с чем он имеет дело, юноша в ужасе закричал. Представив, что́ тот мог бы сейчас вообразить, Старец улыбнулся и приготовил лампу, которая стояла у него в ногах, чтобы случайные отблески света не испортили урок. Внизу отрок обратился к Аллаху с молитвой об избавлении из зловонной обители ада.

Когда Старец распахнул дверь камеры, свет лампы рассеял мрак и ослепил юношу. Прикрывая глаза руками, тот попятился назад. От страха и неожиданности его мочевой пузырь сжался, и, к удовольствию Старца, послышалось журчание горячей мочи. Он хорошо рассчитал момент. Из-под сжатых ладоней юноши брызнули слезы.

– Я показал тебе рай, – сказал Старец. – И показал тебе ад. Должен ли я оставить тебя здесь на тысячу лет или вернуть в наш мир? Твое будущее зависит от того, насколько преданно ты будешь следовать мне. Иначе говоря, от того, к чему склонится твоя душа. Готов ли ты посвятить свою жизнь мне, чтобы я смог использовать ее так, как сочту нужным?

Юноше уже исполнилось пятнадцать. Когда он опустился на колени и зарыдал, наркотический дурман окончательно покинул его молодое тело, оставив в нем слабость и дрожь.

– Пожалуйста! Все, что прикажешь! Я в твоих руках, – всхлипывая, ответил он.

На всякий случай он все еще прикрывал глаза. А вдруг видение исчезнет и он снова останется в одиночестве?

Старец приставил к губам подростка чашу и дал подышать камедью. Говорили, что она придает храбрости. Юноша жадно глотал, и пурпурное вино текло по его обнаженной груди, плечам и рукам. Старец крякнул от удовольствия, когда молодой человек тяжело повалился на спину. Его мысли сбились, голова закружилась, ощущения притупились.

Очнулся он уже на чистой постели в покоях из голого камня, где-то посреди крепости, служившей Старцу убежищем от внешнего мира. Рядом никого не оказалось, воспоминания о недавно пережитом ужасе вернулись, и юноша всплакнул, не зная о том, что за ним по-прежнему наблюдают. Когда он спустил ноги на пол и попытался встать, то был полон решимости никогда больше не видеть демонов смрадного подземелья. Юноша содрогнулся. Память еще хранила яркие образы оживающих мертвецов. Они вставали, смотрели на него пустыми глазами. И каждое новое воспоминание было страшнее предыдущего. Подросток подумал бы, что сошел с ума, если бы не виды дивного сада, которые тоже были еще свежи в его памяти. Умиротворение и покой, наполнявшие сад, оберегали юношу. Даже в аду.

Деревянная дверь комнаты отворилась, и юноша наконец глубоко вздохнул, очутившись перед могущественным человеком, который вызволил его из того ужасного места. Старец был невысок и коренаст. Свирепые глаза горели на смуглом, красноватом лице. У него была великолепная, умащенная драгоценным маслом борода, но одет он был, как всегда, просто, как и подобало тому, кто отказался от преходящего богатства. Юноша пал ниц перед своим спасителем и распростерся на холодном каменном полу в благодарность за избавление.

– Теперь ты все понимаешь, – тихо сказал Старец. – Я взял тебя за руку и показал славу и падение. Что выберешь ты, когда придет время?

– Я выберу славу, учитель, – дрожа, ответил юноша.

– Твоя жизнь – лишь полет птицы в освещенной комнате. Ты летишь из вечного мрака, чтобы снова исчезнуть в бесконечной ночи. Полет длится совсем недолго. Комната не имеет значения. Твоя жизнь не имеет значения. Важно только то, как ты подготовишься к новой.

– Понимаю, учитель, – произнес юноша.

Дрожь не унималась. Ему до сих пор мерещились склизкие прикосновения мертвецов.

– Горе тем, кто не ведает, что ожидает их после смерти. Среди них ты станешь сильнейшим, потому что ты видел небеса и видел ад. Ты будешь действовать без колебаний. – Глава ордена ассасинов протянул дряхлую руку и помог юноше подняться. – Можешь пойти к своим братьям. Теперь ты один из них. Как и тебе, им тоже было позволено заглянуть сквозь трещину в стенах реального мира. Ты не подведешь их и не разочаруешь меня, принеся прекрасную смерть к ногам Аллаха.

– Я не подведу, учитель, – ответил юноша увереннее, чем когда-либо за свою короткую жизнь. – Скажи, кого я должен убить. Я не подведу.

Старец улыбнулся, тронутый, как всегда, пробуждающейся верой своих юных воинов, которых он отправлял в мир. Он и сам был когда-то одним из них, и время от времени, когда ночи были холодны и темны, он еще страстно стремился вернуться в прекрасный сад, который ему показали. Но когда смерть уже похлопала старика по плечу, он только надеялся, что действительность окажется столь же прекрасной, как и творение его рук. Лишь бы в раю был гашиш, думал Старец. Лишь бы он был так же молод и гибок, как и стоявший перед ним юноша.

– Ты отправишься вместе с братьями в стан монгольского хана, который называет себя Чингисом.

– К неверным, учитель? – удивился юноша, начиная путаться в мыслях.

– Пусть так. Твоя вера придаст тебе сил. Для этого, и только ради этого ты обучался у нас пять лет. Тебя выбрали за твои способности к языкам. С этим даром ты можешь хорошо послужить Аллаху. – Старец положил руку на плечо юноши, и казалось, что от нее исходит тепло. – Сблизишься с ханом и в подходящий момент оборвешь его жизнь одним ударом кинжала в сердце. Осознаешь ли ты цену неудачи?

Юноша мучительно сглотнул. Образ гнилого подземелья снова явился перед глазами.

– Клянусь, учитель. Я не подведу.

Часть вторая

Глава 20

Полуденное летнее солнце нещадно пекло. Воздух был недвижим. Жара прогнала последних прохожих с городских улиц. Альмасхан был небольшим городком – не больше маленькой крепости, – древним и пыльным, хотя рядом и протекала река. В тот день на ее берегах не было ни детей, ни женщин. Ворота Альмасхана накрепко затворили. Город был переполнен людьми и животными из окрестных селений. В воздухе рыночных площадей витали страх и вонь сточных колодцев, доверху заполненных нечистотами. Вывезти их было некуда.

За стенами крепости городские торговцы слышали гул, нарастающий постепенно, словно раскаты далекого грома. Редкие прохожие время от времени лишь поднимали глаза и смотрели на дозорные посты на стенах да молились о спасении. Даже нищие и те прекратили просить подаяния.

– Приготовиться! – крикнул Ибрагим тем, кто стоял внизу у ворот.

С волнением в груди он выглянул за городскую стену. Земли вокруг Альмасхана были бедны и плохо подходили для земледелия. Впрочем, благосостояние города никогда не зависело от урожаев.

Черная полоса всадников стремительно приближалась сквозь марево полуденного зноя. Они-то и стали причиной бегства всего окрестного населения в город, так любимый Ибрагимом. Купцы и торговые караваны укрылись за высокими стенами ради спасения своей жизни. Ибрагим обложил товары купцов непомерной пошлиной, забрав половину добра, которое они хотели уберечь от разграбления, однако никто не возражал и не жаловался. Если бы все вместе они пережили нападение монголов, то Ибрагим стал бы очень богатым. Он почти не сомневался, что так и будет, хотя ни в чем не был уверен.

Его небольшой городок у реки простоял семь столетий. Местные купцы разъезжали от Испании до Китая, привозя назад сокровища и бесценные знания. И все же доходы от торговли не были велики настолько, чтобы пробудить интерес царей и падишахов. Старейшины города годами сколачивали целые состояния, наживаясь на пленниках-иноверцах. За их счет городок отстраивал стены и зернохранилища, став центром работорговли. Земледелие не дало бы Ибрагиму и малой толики того состояния, которым он владел.

Вглядываясь пристальнее в грозную даль, Ибрагим крепко сжимал потемневшие камни, из которых была сложена крепость, такая древняя, что никто уже и не помнил, сколько ей лет. Но еще и задолго до этого на месте города стояло небольшое поселение у реки, в котором торговцы рабами останавливались отдохнуть, чтобы потом продолжить свой путь к большим рынкам на юге и на востоке. Альмасхан вырос из земли и заявил свое право на причитавшуюся ему долю.

Ибрагим тяжко вздохнул. Насколько он слышал, монголы не уважали торговлю. Для них Альмасхан – только вражеский город. Тюрбан Ибрагима впитывал пот, но он все равно обтер лицо рукавом, оставив грязный отпечаток на прохладном белом полотне платья.

Впереди монголов мчался одинокий бедуин, боязливо оглядываясь назад. Ибрагим разглядел прекрасного белого скакуна. Его длинные ноги и скорость позволили всаднику оторваться от преследователей. Барабаня пальцами по твердому камню, Ибрагим думал, стоит ли открывать маленькую деревянную дверь, устроенную в городских воротах. Воин пустыни явно рассчитывал на укрытие, но если бы ворота остались запертыми, то монголы, возможно, и не стали бы нападать. А если позволить бедуину проникнуть внутрь, как долго выдержал бы Альмасхан неминуемый штурм?

Неуверенность терзала Ибрагима, когда он повернулся и посмотрел вниз. На базарах и в лавках до сих пор обсуждали известие о поражении шаха. Ибрагиму очень хотелось услышать свежие новости, но только не ценой своего города. Нет. Ибрагим решил не открывать ворота, обрекая незнакомца на смерть. Разум противился мысли, что неверные убьют мусульманина под самыми стенами города, но сотни семей смотрели на Ибрагима с мольбой о спасении. Быть может, погубив жизнь только одного человека, монголы пройдут мимо. Ибрагим решил, что будет молиться о его душе.

Монголы подошли так близко, что Ибрагим мог уже разглядеть отдельных коней. Он содрогнулся от дикого вида воинов, которые разделались с шахом Ала ад-Дином Мухаммедом и разгромили его великое войско под Отраром. Однако ни катапульт, ни телег, ни прочих примет кочевого народа, спустившегося с восточных хребтов, не было видно. Примерно три тысячи воинов приближались к городу, но люди, вооруженные только мечами, не представляли опасности для Альмасхана. Мощный камень под рукой Ибрагима свидетельствовал о богатстве, нажитом многими веками рабовладения. Стены охраняли и это богатство, и тех, кто им владел.

Сердце сжалось в груди Ибрагима, когда бедуин остановил лошадь перед городскими воротами. Кружась на одном месте, всадник отчаянно размахивал рукой и кричал глядевшим на него стражникам:

– Открывайте! Или вы не видите, кто у меня за спиной?

Ибрагим чувствовал вопрошающий взгляд стражников. Расправив плечи, он покачал головой. Монголы были всего в полумиле от города, уже слышался гулкий топот конских копыт. Альмасхан никогда не знал завоеваний. Ибрагиму не хотелось шутить с чужеземным ханом.

Бедуин в удивлении вытаращил глаза на стражников, покосившись мельком на своих преследователей.

– Во имя Аллаха! – заревел он. – Вы оставите меня на растерзание неверным? У меня новость, которую вы должны знать!

Ибрагим сжал дрожащий кулак. На лошади незнакомца висели седельные сумки. Был ли это гонец? Могло ли его известие представлять особую важность? До появления монголов, этих неверных, под самыми стенами оставались считаные секунды. Ибрагим уже слышал ржание их лошадей и гортанное пощелкивание самих седоков, готовящих луки. С языка сорвалось проклятие, когда он посмотрел вниз. Что значила одна жизнь в сравнении с судьбой целого города? Альмасхан должен остаться целым и невредимым.

Внизу, за спиной Ибрагима, раздались громкие голоса. Он отошел от парапета и глянул вниз на источник шума. К собственному ужасу, он увидел, как его брат с маху ударил стражника по лицу. Солдат повалился на землю, и, несмотря на гневные возражения Ибрагима, его брат поднял засов на воротах. Яркий луч света пробился сквозь тень. Не успел Ибрагим заорать снова, как дверь опять закрылась, и запыхавшийся бедуин был в безопасности. Красный от гнева, Ибрагим помчался вниз по каменным ступеням лестницы, выходившей на улицу.

– Вы, идиоты! – зашумел он. – Что вы наделали?

Стражники не решились поднять на него глаза, но его брат только пожал плечами. Внезапно дверь в воротах громко затряслась, заставив всех вздрогнуть. Дверной засов загремел от напора, и кто-то упал со стены, сраженный стрелой в плечо. Когда снаружи донеслись разочарованные вопли монгольских всадников, Ибрагим сильно разволновался.

– Вы погубили нас всех, – сказал он в бешенстве. Он чувствовал на себе взгляд человека, неожиданно появившегося в Альмасхане, но даже не посмотрел на него. – Выдворите его вон, и тогда нас наверняка оставят в покое.

Брат Ибрагима только пожал плечами.

– Иншаллах, – тихо произнес он.

Их судьбы были в руках Аллаха. Люди – предполагали, Аллах – располагал, и бедуин оказался в их городе. Шум за крепостной стеной усилился, заставив всех облиться холодным потом.

Едва избежав смертельной опасности, посланник тяжело дышал. Он стоял некоторое время, упираясь руками в колени, и Ибрагим заметил, что незнакомец прихватил с собой седельные сумки.

– Мое имя – Юсуф аль-Хани, – выговорил он, отдышавшись и придя в себя. Он не пропустил ни одного слова из разговора между братьями, а потому, холодно посмотрев на Ибрагима, сказал: – Не бойтесь за свой город. Монголы не привезли осадных машин. Ваши стены неприступны для них. Будьте благодарны за то, что не навлекли на себя немилость Аллаха своей трусостью.

– Ради тебя одного мой брат подверг всех нас опасности, – подавив злобу и раздражение, ответил Ибрагим. – У нас торговый город, и только его стены могут защитить нас от смерти. Что же за важная новость у тебя, ради которой ты пришел к нам, рискуя жизнью?

Юсуф улыбнулся, оскалив белоснежные зубы на смуглом лице:

– Моя новость о великой победе, но она не для ваших ушей. Отведите меня к шаху, и я порадую его сердце.

Ибрагим недоуменно захлопал глазами, посмотрел на брата и снова на самоуверенного молодого человека:

– Шаха Мухаммеда нет в Альмасхане, брат. Ты ничего не напутал?

– Бросьте эти игры, друг мой, – нисколько не смутившись, ухмыльнулся Юсуф. – Шах обязательно захочет услышать, что мне известно. Отведите меня к нему, и я не стану рассказывать, как я едва не погиб под стенами города по вашей милости.

– Его на самом деле нет в Альмасхане, – смущенно залопотал Ибрагим. – Разве он направляется сюда? Позволь мне угостить тебя и утолить твою жажду. Скажи, что тебе известно, и я передам ему, как только он будет здесь.

Улыбка медленно исчезала с лица гонца по мере того, как он начинал понимать, и наконец ее место заняло выражение огромного сожаления.

– Я так надеялся застать его здесь, – угрюмо пробормотал Юсуф.

Ибрагим заметил, что молодой человек постукивает пальцами по седельным сумкам, словно их содержимое сильно нагрелось и обжигало.

– Я должен покинуть вас, – сказал вдруг Юсуф. Он поклонился Ибрагиму, хотя это было лишь данью вежливости. – Мои слова предназначены только для ушей самого шаха, и раз его здесь нет, я должен ехать в следующий город. Надеюсь, там меня не заставят ждать до последнего момента и впустят сразу.

Ибрагим хотел было возразить, но шум за воротами стих так же внезапно, как поднялся. Бросив нервный взгляд на своего тупоголового брата, Ибрагим помчался по каменным ступеням на стену. Остальные последовали за ним, и все вместе они выглянули наружу.

Монголы скакали назад. Ибрагим вздохнул с облегчением и возблагодарил Аллаха за спасение. Уж сколько раз ссорился Ибрагим с городским советом, добиваясь от него нужной суммы на ремонт и укрепление ветшающих стен. И он оказался прав. Тысячу раз прав. Монголы не могли взять приступом его дом без своих камнеметных машин, да, пожалуй, и с их помощью. Альмасхан посрамил мечи и луки монголов. Ибрагим с восторгом провожал взглядом удаляющихся врагов. Никто из них ни разу не обернулся.

– Они умны, – сказал Юсуф ему через плечо. – Может статься, что они просто хотят усыпить нашу бдительность. Я такое уже видел. Не верьте им, господин.

Уверенность Ибрагима вернулась, и он хвастливо ответил:

– Они не смогут разрушить наши стены, Юсуф. Ну, теперь-то выпьешь чего-нибудь холодного? Будь моим гостем. Мне не терпится узнать, какую весть ты везешь.

Однако, к его разочарованию, молодой человек покачал головой, не отрывая взгляда от монгольских всадников:

– Я здесь не останусь. Не теперь, когда шах где-то близко. Он должен узнать. Судьба городов куда крупнее, чем ваш, зависит от того, насколько быстро я его найду.

Ибрагим не успел дать ответ, а молодой гонец уже свесился через парапет и глядел вниз.

– Они убили моего коня? – спросил он.

Прочистив горло, в разговор вступил брат Ибрагима.

– Они увели его с собой, – ответил он.

Услышав это, Юсуф помянул монголов недобрым словом.

– У меня есть хорошая лошадь, кобылица, – продолжил брат Ибрагима. – Ты можешь взять ее.

– Я куплю ее у тебя, – заявил Юсуф.

Брат Ибрагима кивнул, предложение пришлось ему по душе.

– Она очень вынослива. Настоящая лошадь для воина шаха. Я уступлю ее тебе по отличной цене, – согласился он.

Ибрагим стоял молча и лишь сжимал кулаки, когда брат распорядился подвести к воротам одну из двух лучших своих лошадей. Молодой человек быстро зашагал вниз по ступеням, и Ибрагиму не оставалось ничего другого, как только последовать за ним. Он снова не удержался, чтобы не взглянуть на набитые до отказа седельные сумки. Ибрагим невольно подумал: возможно ли, чтобы в этих сумках лежало нечто такое, ради чего стоило бы перерезать глотку? Юсуф как будто догадался, о чем думает Ибрагим, и снова улыбнулся.

– В моих мешках нет ничего ценного, – сказал он, потом поднес руку к голове и постучал по ней. – Все сведения – тут.

Ибрагим покраснел, смущаясь оттого, что молодой человек угадал его мысли. Когда привели кобылу, гонец с видом большого знатока осмотрел лошадь. Удовлетворенный осмотром, он заплатил брату Ибрагима даже больше, чем тот запросил. Ибрагим уныло наблюдал за тем, как молодой человек проверяет подбрюшный ремень, удила и поводья. С вершины стены стражник крикнул, что путь чист.

– Я дорого заплатил бы, чтобы послушать твое донесение, – внезапно сказал Ибрагим. К его удивлению, гонец замешкался. – Золотом, – добавил Ибрагим, как только почувствовал в том готовность пойти на уступку.

– Очень хорошо, господин, – ответил Юсуф. – Мне понадобятся средства, чтобы продолжить поиски шаха. Но я не могу долго задерживаться.

Ибрагиму едва ли удалось скрыть свою радость, а гонец передал вожжи стражнику и последовал за Ибрагимом, который направился к ближайшему дому. Войдя внутрь, Ибрагим велел его обитателям покинуть жилище, и те безропотно вышли. Пару мгновений спустя он остался наедине с гонцом и чуть не дрожал от любопытства.

– Вы обещали золото, – тихо напомнил Юсуф.

Взволнованный, Ибрагим без колебаний достал из-под полы одежды кошель, еще теплый и влажный от пота. Молодой человек взвесил кошель в руке, взглянул с кривой улыбкой на содержимое и спрятал у себя под одеждой.

– Говорю только вам, господин, – продолжил Юсуф почти шепотом. – Нужда заставляет меня развязать язык, но больше ни одно ухо не должно услышать об этом.

– Говори смело, – настаивал Ибрагим. – Никто не узнает об этом.

– Бухара пала, но гарнизон Самарканда одержал великую победу. Войско хана рассеяно. До конца этого года монголы будут ослаблены. Если шах вернется и возглавит верные ему города, то получит головы своих врагов. Если вернется, господин. Потому-то я и должен найти его как можно скорее.

– Хвала Аллаху, – прошептал Ибрагим. – Теперь я понимаю, почему ты не можешь задерживаться в пути.

Гонец приложил по старому обычаю руку ко лбу, губам и сердцу:

– Я слуга шаха, господин. Да благословит Аллах вас и ваш гостеприимный дом. Мне пора уходить.

После тайного разговора Ибрагим деловито засуетился, возвращаясь быстрыми, уверенными шагами к воротам. Он чувствовал на себе взгляды своих воинов, и даже его глупый брат пялился на него так, будто понимал важность донесения.

Маленькая дверь снова открылась, впустив солнечный свет в мрачный колодец высоких стен. Бедуин поклонился Ибрагиму и вывел лошадь наружу. Дверь затворилась за его спиной, снова загремел железный засов, и гонец пустил лошадь галопом по пыльной земле.

Лишь на закате Юсуф догнал тумен Субудая и Джебе. Откликаясь на позывные часовых, он приехал во временный лагерь монголов. Девятнадцати лет от роду, Юсуф был вполне доволен собой. Он спешился и поклонился обоим военачальникам. Самоуверенность молодого мусульманина вызвала улыбку даже у Субудая.

– Шах в городе? – спросил Субудай.

– Они сказали бы мне, командир, – покачав головой, ответил Юсуф.

Субудай недовольно поджал губы. Шах и его сыновья были неуловимы, словно горные духи. Монголы преследовали их до самого конца лета, но беглецам по-прежнему удавалось ускользать от них. Субудай надеялся, что шах укроется за неприступными стенами города у реки.

– Этот старик – скользкая рыба, – сказал Джебе. – Но мы его все равно поймаем. Он не сможет уйти на юг, минуя наши дозоры. Кто-нибудь да заметит его, даже если он будет один.

– Хотелось бы в это верить, – хмыкнул Субудай. – У него хватило ума отправить свою свиту по другому пути, чтобы запутать следы и сбить нас с толку. Мы тогда едва не потеряли его, а теперь будет гораздо труднее найти всего нескольких человек. – Он потер руку в том месте, где один из телохранителей шаха неожиданно ранил его. Мусульмане грамотно устроили засаду, но монголы превосходили числом. Хотя это потребовало времени, Субудай и Джебе перебили их всех до последнего человека. Они осмотрели лица каждого убитого хорезмийца, однако все оказались молодыми и крепкими людьми. Вспомнив об этом, Субудай прикусил губу. – Он мог укрыться в какой-нибудь уединенной пещере и замести за собой следы. Возможно, мы прошли мимо него.

– В городе о нем ничего не известно, командир, – начал Юсуф. – Шаха не было в этих краях. Он не приходил сюда за пополнением. Иначе работорговцы услышали бы об этом и сказали мне.

Юсуф ожидал, что его похвалят за проявленную находчивость, хотя идея с гонцом принадлежала Субудаю. Но вместо этого они вернулись к прежнему разговору, будто ничего и не произошло. Юсуф ни словом не обмолвился о мошне золота, которое выторговал в обмен на маленькую ложь. Субудай и Джебе заметили его новую лошадь и, должно быть, посчитали, что это достойная награда за его работу. Монгольским военачальникам не обязательно было знать все.

– Разведчики прочесали десятки поселений и городов к западу отсюда, – ответил Джебе, посмотрев на Юсуфа. – Если он проходил через них, кто-нибудь вспомнил бы про вооруженный отряд и старика. Мы гоним его вперед, все дальше и дальше от его городов. Он не может бегать вечно.

– Ему все же удалось добраться сюда, – огрызнулся Субудай. Он повернулся к Юсуфу, который по-прежнему стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. – Отличная работа, Юсуф. Теперь оставь нас.

Молодой мусульманин низко поклонился. Ему хорошо платили за его работу эти монголы. Вот если бы шаху удалось бегать от них до прихода зимы, тогда Юсуф сделался бы богачом. Проходя через лагерь, он кивал и улыбался тем воинам, с которыми уже познакомился. С наступлением вечера они притихли, как умолкают волки, если вблизи нет добычи. Юсуф наблюдал, как они точат мечи и чинят стрелы, делая свое дело медленно и старательно. Юсуф слегка вздрогнул. Он слышал о нападении на их женщин и детей. И ему не хотелось бы увидеть, что произойдет с шахом и его сыновьями после того, как их поймают.

Злясь на собственное бессилие, Джелал ад-Дин протер глаза. Он не мог позволить трем своим братьям видеть, как в нем умирает вера в победу. Особенно сейчас, когда каждый день они смотрели на него со страхом и надеждой.

В темноте раздавалось хриплое, размеренное похрапывание отца. У него появилась тяжелая одышка, от которой, казалось, ему не избавиться уже никогда. Всякий раз, когда отец затихал, Джелал ад-Дин в отчаянии напрягал слух, не зная, что будет делать, если тишина продлится долго.

Монголы совершенно подорвали здоровье старика. Они словно пробили его своей стрелой. Бегство без передышки через равнины и горы не давало шаху возможности ни отдохнуть, ни восстановить силы. Сырая земля и проливные дожди не сулили ничего, кроме простуды да боли в суставах. И хотя шаху перевалило за шестьдесят, он был еще крепок, как бык, однако сырость просочилась в легкие и подтачивала его силы. Горькие слезы навернулись на глаза принца, и он яростно вытирал их, вдавливая ладони в глазницы так, чтобы боль заглушила отчаяние.

Никогда прежде не доводилось ему уходить от погони. Первый месяц ему казалось, что это игра. Вместе с братьями он смеялся над идущими по их следу монголами, строя нелепые планы, как избавиться от преследователей. С наступлением сезона дождей беглецы пытались пустить их по ложному следу, разделившись на две группы, затем разделились снова. Шах и его старший сын отправляли своих людей на гибель, приказывая устраивать засады, которые едва ли останавливали неутомимых преследователей.

Джелал ад-Дин слышал хриплый кашель отца в темноте. Его легкие наполнились липкой мокротой, и принц знал, что шах скоро проснется от удушья. Потом Джелал ад-Дин будет колотить его по спине до тех пор, пока не покраснеет кожа. Так он делал уже много раз. Только тогда отец сможет проскакать еще один день.

– Чтоб они провалились в ад, – прошептал Джелал ад-Дин.

У монголов, должно быть, имелись особые люди, которые умели отыскать даже след птицы в небе. Четыре раза Джелал ад-Дин сильно рисковал, пытаясь перевезти отца обратно на юг. Но монгольские дозоры все время показывались вдали, преграждая им путь. В последний раз пришлось мчаться до полного измождения, пока наконец шаху и его сыновьям не удалось затеряться в суете городского базара. Принц едва не расстался с жизнью, а два дня спустя у отца начался кашель – результат сна на мокрой земле.

Скрепя сердце братья отослали последних всадников из свиты отца. Слишком легко было выследить группу людей, пусть даже из нескольких десятков всадников, преданно сопровождавших своего господина, которому они присягнули на верность. Теперь оберегать отца и ухаживать за ним могли только Джелал ад-Дин и трое его младших братьев. Они уже успели забыть, сколько раз меняли одежду и лошадей. Осталось немного золота на покупку пищи и самых необходимых вещей, но Джелал ад-Дин даже не представлял, что случится потом, когда деньги закончатся. Он прикоснулся к маленькому мешочку с драгоценными камнями, что был спрятан за пазухой. Глухое постукивание трущихся друг о друга камешков приносило утешение. Но принц не знал, где можно было бы безопасно сбыть хотя бы один из них, кроме как в купеческой лавке большого города. Безысходность выводила его из себя. Ни он, ни его братья не могли жить на своей же земле, которую заняли монголы. А ведь он был рожден, чтобы носить шелка и повелевать прислугой, спешившей исполнить любую его прихоть.

Отец громко раскашлялся в темноте, и Джелал ад-Дин подскочил к нему и помог сесть. Принц не помнил названия местечка, в котором они остановились. И быть может, как раз в этот момент, когда отец силился вздохнуть полной грудью, монголы подъезжали к окрестностям городка.

Джелал ад-Дин в отчаянии покачал головой. Еще одна ночь на земле убила бы отца. Принц в этом не сомневался. Если Аллаху было угодно, чтобы этой ночью их всех схватили, то, по крайней мере, они были в сухой одежде и не страдали от голода. Это лучше, чем если бы волки напали на них, пока они спали в поле, словно ягнята.

– Это ты, сынок? – спросил шах страдальческим голосом.

Прижав руку ко лбу отца, Джелал ад-Дин едва не обжегся от жара. Старика лихорадило, и принц даже не был уверен в том, что отец узнал его.

– Тише, отец. Вы разбудите конюхов. До утра мы в безопасности.

Шах хотел сказать что-то еще, но приступ кашля скомкал слова в бессмысленные звуки. Он перевесился через край постели, чтобы отхаркаться и беспомощно сплюнуть мокроту в ведро. Джелал ад-Дин поморщился от громкого звука. Близился рассвет, а он не спал, не мог спать в то время, когда отец нуждается в нем.

Каспийское море лежало более чем в ста милях к западу от этого убогого городишки, забытого посреди залитых лунным светом полей. Дальше сын шаха никогда не бывал. Он с трудом представлял себе те далекие земли и живущих на них людей, но мог бы раствориться среди них, если бы монгольский отряд продолжил гнать его отца все дальше и дальше от дома. Принц и его братья в отчаянии готовы были пойти на что угодно, лишь бы прорваться сквозь заслоны врагов, но как это можно было сделать? Он даже заставил трех человек из свиты отца схорониться под мокрой листвой, чтобы монголы прошли мимо них. Если бы эти трое выжили, то наверняка привели бы подкрепление уже к зиме. Хотя… Любой шорох в ночной мгле до смерти пугал шаха и его сыновей, с чьих лиц давно исчезли улыбки и смешки по поводу их врагов, которые, казалось, не остановятся никогда. Не остановятся до тех пор, пока не вгонят их в землю.

Шах Ала ад-Дин Мухаммед устало опустился на соломенный тюфяк, который раздобыл для него Джелал ад-Дин. Сам он вместе с братьями спал в грязном стойле, и все же это было лучшее место за долгие месяцы. Услышав, что дыхание отца становится ровнее, Джелал ад-Дин тихонько побранил старика за его болезнь. С каждым днем они преодолевали все меньшее расстояние, и принц сильно сомневался, что их преследователи двигаются так же медленно.

Как только отец уснул, Джелал ад-Дин решил прилечь на земле, к чему уже привык за эти жаркие месяцы. Ему нужны были лошади на случай, если бы представилась возможность прорваться на юг, но, может, стоило животных продать или убить, а затем войти в город под видом путников. Как в таком случае монголы узнали бы, где искать беглецов? Притворившись простыми людьми, они ничем не выдали бы себя, и никакое дьявольское искусство не помогло бы монгольским охотникам. Принц уговорил отца остановиться в древнем городе Альмасхане, но старик и слушать не хотел о том, чтобы они скрывались под видом нищих. Сама мысль об этом, казалось, тяжело ранила шаха. И сыну стоило многих трудов помешать отцу объявить о своем прибытии городским властям, ведь потом пришлось бы отбиваться от монголов у городских стен.

Джелал ад-Дин твердо верил, что остановка была для них равносильна смерти. Полчища врагов, преследовавших его отца, повсюду сеяли ужас и смерть, и только очень немногие города согласились бы пожертвовать своими жителями и богатством во имя спасения шаха и его сыновей. Джелал ад-Дин понимал, что с началом осады любой город выдал бы их монголам ради собственного спасения. Выбор у принца был невелик. Он посмотрел на спящего в темноте человека, который всю свою жизнь отдавал приказы. Как же нелегко было признаться себе в том, что шах стал слишком слабым, чтобы придумать способ, как отделаться от рыскавшего по следу зверя. Хотя Джелал ад-Дин и был старшим сыном, он сомневался в своей готовности пойти против воли отца.

– Мы остановимся, отец, – вдруг прошептал принц. – Мы спрячем коней и спрячемся сами в каком-нибудь городе. У нас хватит денег, чтобы вести простую жизнь, пока ты не восстановишь силы. Они пройдут мимо нас. О Аллах, пусть ослепнут наши враги. Если это в твоей власти, пусть пройдут мимо нас.

В горячечном бреду отец не слышал его слов. Лихорадка все глубже проникала в старое тело, с каждым днем оставляя в легких все меньше места для чистого воздуха.

Глава 21

Чингис, его жены и братья неспешно ехали по предместьям города Нур. Телега, запряженная верблюдами, тащилась впереди них. Зимой дни были короткими, зато легкий ветерок не обжигал холодом. Для тех, кто в детстве познал суровость настоящих зимних морозов и снегов, погода в тот день была почти весенней. Впервые за долгие месяцы разум Чингиса был спокоен и ясен, и хан с удовольствием любовался, как Толуй управляется с животными, подхлестывая их вожжами. Младшему сыну только недавно исполнилось четырнадцать, однако день брачной церемонии уже был назначен. На свадьбе настаивал отец девушки. Двумя годами старше Толуя, она уже кормила одного малыша в своей юрте и снова была беременна. Бортэ пришлось надавить на Чингиса, чтобы свадьба наконец состоялась, пока кто-нибудь из родичей девушки не объявил по обычаю предков кровную месть ханскому сыну.

Как ни старались родители невесты скрыть вторую беременность дочери под просторными платьями, раздувшийся живот сводил все их усилия на нет. Размышляя об этом по пути, Чингис не сомневался, что с первенцем нянчится ее мать. Толуй и Сорхатани, казалось, души друг в друге не чаяли, хотя вели себя не по законам племен. Неслыханно, чтобы девушки по собственной воле беременели до брака, но Сорхатани крепко приворожила Толуя к себе без всякого на то согласия его отца. Она даже приходила к Бортэ просить о том, чтобы Чингис дал имя ее первому сыну. Хан всегда восхищался беззастенчивой смелостью и в конце концов одобрил выбор Толуя. Чингис назвал мальчика Мунке, что значит «вечный», – вполне подходящее имя для того, в ком течет его кровь. Чингис решил объявить законными всех детей, независимо от того, родятся они до или после брака. Он был уверен, что в будущем это позволит избежать проблем.

– В годы моего детства, – заметил Чингис с грустью, – юноше могло потребоваться несколько дней, чтобы добраться до племени своей невесты.

– У меня четыре жены, брат. Если бы мне приходилось проделывать такой путь всякий раз, когда хотелось обзавестись новой женой, я ни за что не женился бы, – фыркнул при этой мысли Хасар.

– Не пойму, как только они уживаются с тобой, – сладко улыбаясь, заметила Бортэ и при этом погрозила пальцем Чахэ, заставив ее захихикать.

Чингис криво ухмыльнулся своей первой жене. Ему нравились ее улыбка, высокий рост, крепкое тело и обнаженные руки, загорелые под ярким солнцем. Даже бледная кожа Чахэ приобрела золотистый оттенок за эти жаркие месяцы, и обе женщины сияли здоровьем. Чингису было приятно, что Бортэ подмигнула ему, заметив на себе его пристальный взгляд. После нападения врагов на монгольский лагерь Чахэ и Бортэ, казалось, нашли взаимопонимание. Во всяком случае, Чингису больше не приходилось следить, чтобы две его жены не подрались как кошка с собакой. Это приносило облегчение.

– Народу нужна ребятня, Бортэ, – добавил Чингис.

Хасар похотливо хохотнул в ответ. Бортэ и Чахэ переглянулись и закатили глаза. Хасар был отцом семнадцати детей, насколько ему это было известно, и справедливо гордился тем, что четырнадцать из них остались живы. За исключением Тэмуге, братья Чингиса внесли свою лепту в увеличение народа, обрюхатив женщин из многих юрт. Тэмуге тоже был женат, но детей у него пока не было. Дни напролет занимался он разбирательством споров между родами и племенами. Чингис взглянул на брата, но тот не обратил внимания на шутку Хасара, наблюдая за тем, как спускается с телеги Толуй. Только теперь Чингис почувствовал симпатию к младшему брату. Тэмуге создал собственную маленькую империю и правил народом с помощью восьмерых мужчин и женщин, работавших на него. Чингис слышал, что брат даже научил их читать и писать. Выстроенная им схема до сих пор казалась жизнеспособной, и Чингис был доволен, что Тэмуге не докучает ему проблемами, с которыми каждый день имел дело. В отличие от братьев-воинов, привыкших мерить землю широкими шагами, Тэмуге не шел, а семенил и носил длинную косичку, как у китайцев. Он чересчур часто мылся, и Чингис чувствовал в дуновении ветерка исходящий от брата запах ароматического масла. Было время, когда Чингис стыдился младшего брата, но Тэмуге, казалось, вполне был доволен собой, и постепенно племена признали его власть.

Родичи невесты разбили небольшой лагерь к западу от Нура, поставив юрты на традиционный манер. На глазах у отца Толуй застыл в нерешительности, когда вооруженные всадники помчались преградить ему путь. Однако синий халат и золотую тунику ханского сына трудно было не разглядеть даже издалека.

Когда родственники невесты начали разыгрывать свой спектакль, Чингис улыбнулся. Они будто бы не подозревали, что засвидетельствовать союз молодых пришли тысячи, и размахивали мечами, словно были по-настоящему оскорблены. Толуй отвесил низкий поклон отцу невесты. Чингиса аж передернуло. Как-никак Толуй был сыном великого хана. Имея на руках дочь, которая уже стала матерью, ее отец вряд ли отослал бы Толуя восвояси за то, что тот не выказал достаточно уважения.

Чингис со вздохом взглянул на Бортэ, уверенный, что она-то его понимает. Толуй был послушным сыном, но ему не хватало огня отца и дядьев. Может быть, потому, что он рос в тени Джучи и Чагатая. Взор Чингиса скользнул вправо, где двое старших его сыновей шли вместе с их братом Угэдэем. Старшие братья еще не решили свой спор, отложив его до поры.

Отец невесты наконец смягчился и пригласил жениха в дом, чтобы тот поприветствовал будущую жену. Пока Чингис со своими женами шел к собиравшейся родне невесты, Кокэчу освящал землю и кропил воздух каплями арака, предназначенного для духов.

– У вас замечательный сын, – сказал Хачиун, похлопывая Бортэ и старшего брата по спине. – Вы должны гордиться им.

– А я и горжусь, – ответил Чингис. – Хотя сомневаюсь, что он может править людьми. Он слишком мягок, чтобы держать их жизни в своем кулаке.

– Он еще молод, – немедленно возразила Бортэ, укоризненно взмахнув рукой. – И он не пережил того, что выпало на долю тебе.

– Видимо, напрасно. Оставь я мальчишек на зиму в наших степях, возможно, из них вышли бы ханы.

Чингис догадался, что и Джучи, и Чагатай слушают его, хотя и притворяются, что не слышат.

– Они еще ими станут, брат, – сказал Хасар. – Вот увидишь. Землям, которые мы завоевали, нужны правители. Дай ему несколько лет, а потом посади шахом одного из этих пустынных царств. Оставь ему тумен, и он сделает все, чтобы ты гордился им. Я в этом не сомневаюсь.

Польщенный похвалой в адрес своего сына, Чингис кивнул. Неожиданно для Чингиса Тэмуге заинтересовали слова Хасара, и он повернулся к хану.

– Хорошая мысль, – сказал Тэмуге. – В Китае нам часто приходилось брать один и тот же город по два раза. А некоторые сопротивлялись даже и после третьего штурма, и тогда мы разрушали их. Мы не можем просто совершать набеги на города и надеяться, что они покорятся нам навечно.

Чингиса слегка покоробило это «мы». Что-то он не припоминал ни одного набега с участием Тэмуге, но в такой день хан пропустил это мимо ушей. А его младший брат бодро продолжил:

– Только прикажи, и я оставлю надежных людей в каждом городе, который мы возьмем у сбежавшего шаха. Они будут править от твоего имени. Через десять-двадцать лет у тебя будет империя не меньше, чем Цзинь и Сун, вместе взятые.

Чингис припомнил старый разговор с тангутским главой цзиньского города Баотоу. Много лет назад тангут предложил нечто подобное. Идея показалась тогда сложной, и Чингис не понял ее до конца. Зачем человеку надо управлять городом, когда в степи столько свободного места? Однако предложение заинтересовало хана, и он уже не смеялся над словами брата.

Семья невесты наверняка не смогла бы приготовить достаточно угощений для такого множества народу, поэтому Тэмуге велел растопить для свадебного торжества все монгольские печи. На земле расстелили огромные войлочные ковры и на них усадили почетных гостей. Чингис сидел вместе с братьями. Приняв бурдюк арака и исходящую паром чашу, он ответил легким поклоном. Повсюду царило веселье и праздничное настроение. Чтобы поддержать общую радость, певцы затянули песни, прославляя семейный союз младшего сына великого хана. Здесь, в окрестностях Нура, который двумя днями ранее сдался монголам, Чингису дышалось легче, чем за все прошедшие месяцы войны. Падение и разрушение Отрара не вытравили злобу, терзавшую его душу. Напротив, она мучила даже сильнее. Он отчаянно громил врагов, но пока шах оставался жив, Чингис опустошал его земли, не видя иного выхода. Нападение на женщин и детей стало последней каплей, и Чингис наказывал народ сбежавшего шаха единственным известным ему способом.

– Мне не нравится твоя идея, Тэмуге, – наконец сказал он. Лицо брата поникло прежде, чем хан продолжил: – Но я этого не запрещаю. Я не хочу, чтобы хорезмийцы возвращались к старому, когда мы уйдем. Если они останутся живы, пусть живут как рабы. – Продолжая говорить, Чингис старался не давать воли гневу. – Возможно, место правителя города будет хорошей наградой старым воинам. Для человека вроде Арслана это наверняка было бы прекрасным поводом тряхнуть стариной.

– Я пошлю гонцов на его поиски, – машинально ответил Тэмуге.

Чингис нахмурил брови. Он не имел в виду лично Арслана. Но старого друга ему действительно не хватало, и хан не стал возражать.

– Хорошо, брат. Но пошли еще за Чен И в Баотоу, если он жив.

– За этим прохвостом?! – завопил Тэмуге. – Я не имел в виду, что надо давать власть кому попало. У него уже есть Баотоу. Знаешь, братец, я хоть сейчас назову тебе с десяток людей, которые куда лучше подходят для этого дела.

Чингис нетерпеливо отмахнулся. Он не хотел ввязываться в спор, но их разговор, похоже, грозил перерасти в бурное обсуждение и испортить весь день.

– Тэмуге, он разбирается в таких вещах, о которых ты говоришь, поэтому он и полезен. Посули ему золото и власть. Но может быть, он откажется, не знаю. Еще раз повторить?

– Не надо, – ответил Тэмуге. – Мы воюем так долго, и трудно думать о том, что должно быть потом, но…

– Это ты-то долго воюешь? – возразил Хасар, пихая брата локтем. – Да ты все это время возишься с бумагами или изображаешь хана, развлекаясь со своими служаночками.

Тэмуге мгновенно покраснел и собрался было ответить, но Чингис поднял руку в знак примирения.

– Не сегодня, – объявил он, и братья притихли, буравя друг друга яростными взглядами.

Неподалеку от города Чингис заметил группу своих воинов. Они очень спешили. Внезапно почуяв неладное, хан немедленно поднялся, как только понял, что трое воинов бегут к нему, проталкиваясь сквозь оживленную толпу. Каким бы важным ни было дело, оно пока еще не нарушило всеобщего веселья. Праздник продолжался, и пировавшие компании громко бранились и осыпали ругательствами трех нахалов, несущихся куда-то, не глядя под ноги. Многие семьи привели на праздник собак, и те, разумеется, лаяли на бегущих.

– Что там еще? – крикнул Чингис.

Если бы кто-то из молодых дураков затеял драку в день свадьбы сына, хан непременно устроил бы наглецу хорошую взбучку.

– Из города выходят люди, повелитель, – ответил воин, готовя лук.

Без лишних слов Чингис, Хачиун и Хасар энергично зашагали сквозь толпу к открытому месту, чтобы взглянуть на город. Хотя они были без лошадей, при них имелось достаточно оружия, как водилось среди мужчин, не привыкших расставаться со своим клинком или луком.

Мужчины и женщины, шедшие из города, как будто не представляли опасности. Чингис смотрел на них с любопытством. Примерно шестьдесят человек, жители Нура, мирно пересекали пространство, оставшееся между городской стеной и обширным участком земли, где проходила свадьба. Они были одеты в яркие одежды, вполне отвечавшие свадебному наряду Толуя, и, судя по всему, не имели при себе оружия.

Пиршественная толпа приутихла. Многие мужчины начали подтягиваться к своему хану, готовые убивать, если возникнет необходимость. К тому времени, когда группа приблизилась, на ее пути уже стояла шеренга закаленных в боях ветеранов Чингиса, которых он почтил приглашением. Вид грозных воинов поколебал хорезмийцев, но один из них крикнул что-то на своем необычном языке, явно стараясь успокоить приближавшихся людей.

Когда процессия подошла достаточно близко, чтобы начать разговор, Чингис узнал старейшин города, с которыми встречался при его сдаче. Хан выдвинул вперед Тэмуге в качестве переводчика.

Выслушав городского главу, тот сначала кивнул.

– Они принесли дары для твоего сына по случаю его свадьбы, – сказал Тэмуге.

Чингис хмыкнул. В первый момент ему хотелось отправить их по домам. Но возможно, из-за недавнего разговора с братом он смягчился. Врагов, конечно, следовало уничтожать, но эти признали его власть и пока не совершили ничего такого, что пробудило бы в нем подозрения. Конечно, военный лагерь, разбитый вокруг города, способствовал тому, что мирные переговоры протекали на удивление гладко, Чингис прекрасно понимал это, но в конце концов он согласно кивнул.

– Скажи им, что они наши гости, но только на сегодняшний день, – ответил он Тэмуге. – Пусть отдадут подарки Толую, когда закончится церемония.

Брат передал его слова, и посланники Нура вздохнули с видимым облегчением. Затем они присоединились к монголам, присаживаясь на войлочные ковры и принимая чай и арак.

Чингис позабыл о новых гостях, едва увидел младшего сына. Тот покинул юрту своего тестя и улыбался всему миру. Толуй встречался за чаем с родичами невесты и был принят ими в качестве законного члена семьи. Он вел под руку Сорхатани. Несмотря на выпиравшее спереди платье девушки, никто не обмолвился об этом ни словом, пока рядом стоял Чингис. Кокэчу немедленно принялся благословлять молодых, посвящая их союз Отцу-небу и Матери-земле. Шаман просил у них для новой семьи благополучия в доме и крепких детей.

Едва Кокэчу начал распевать заклинания, Чахэ вздрогнула и отвернулась. Бортэ как будто поняла ее и взяла за руку.

– Как только вижу его, сразу вспоминаю несчастную Тэмулун, – пробурчала Чахэ.

Услышав имя сестры, Чингис в тот же миг утратил веселость и переменился в лице. Всю свою жизнь он ходил рядом со смертью, но гибель сестры стала для него тяжелым ударом. Их мать не покинула добровольного затворничества даже ради свадьбы внука. Уже за одно это убийство города́ мусульман горько пожалеют о том дне, когда унизили людей хана и вынудили его прийти в эти земли.

– Сегодня день новых начинаний, – печально сказал Чингис. – Так не будем говорить о смерти.

Танцуя и кружась, Кокэчу читал молитвы, его голос далеко разносился ветром, иссушающим пот. Невеста и ее семья стояли неподвижно, склонив головы. Лишь Толуй находился в движении, занятый выполнением своей первой мужской обязанности. Чингис невозмутимо следил за тем, как его сын принялся возводить юрту из ивовых решеток и толстого войлока. Работа была тяжела для того, кто едва стал мужчиной, но Толуй ловко справлялся, и жилище начинало приобретать форму.

– Я отомщу за Тэмулун и всех остальных, – внезапно сказал Чингис сдавленным голосом.

– Это не возродит ее к жизни, – посмотрев на мужа, покачала головой Чахэ.

Чингис лишь пожал плечами:

– Я сделаю это не ради нее. Страдания моих врагов станут праздником для наших духов. Перед смертью я вспомню их слезы, и это утешит мои кости.

Веселое настроение свадебного торжества испарилось. Чингис с нетерпением наблюдал за тем, как отец невесты прошел вперед, чтобы помочь Толую поднять центральный столб юрты, совсем еще новый и белый как снег. Когда все было готово, Толуй отворил крашеную дверь, чтобы ввести Сорхатани в ее новый дом. По обычаю молодых должны были запереть в юрте на ночь, однако все понимали, что особая миссия уже была выполнена. Невольно Чингис подумал, как его сын предъявил бы окровавленную простыню в доказательство того, что его жена лишилась девственности. Отец надеялся, что юноше хватит ума не волноваться об этом.

Отложив в сторону бурдюк арака, Чингис встал и стряхнул крошки с доспехов. Он мог бы проклясть Чахэ за то, что испортила день, но праздник все равно был лишь короткой передышкой перед кровавой работой, что ждала их впереди. Чингис принялся обдумывать планы и стратегию их осуществления, и понемногу его разум настроился на тот холодный ритм, с которым он будет воевать города и вычищать пески от тех, кто посмеет сопротивляться ему.

Окружение Чингиса как будто почувствовало перемену. Он больше не был заботливым отцом. Перед ними снова стоял великий хан, и никто не дерзал смотреть в его холодные глаза.

Чингис огляделся вокруг, окинул взором тех, кто еще лежал на коврах, ел и пил, наслаждаясь теплом и праздничной атмосферой. И почему-то их праздность взбесила хана.

– Хачиун, собирай людей и отправляйся назад в лагерь, – распорядился он. – Пора растрясти зимний жир. Пусть займутся скачками и стрельбой.

Брат ответил быстрым поклоном и поспешил исполнить приказ, лающим голосом отдавая команды мужчинам и женщинам.

Чингис глубоко вдохнул и расправил плечи. После Отрара Бухара пала почти без единого выстрела из лука. Весь ее десятитысячный гарнизон дезертировал и до сих пор скрывался от лютого хана где-то в горах.

Чингис щелкнул языком, чтобы привлечь внимание Джучи.

– Джучи, бери своих людей и скачи в горы. Найди гарнизон и уничтожь.

Как только Джучи ушел, Чингис испытал некоторое облегчение. Субудай и Джебе загнали шаха на далекий запад. Даже если шаху удастся уйти от них и вернуться, его страна обратится в пыль и песок.

– Тэмуге? Твои лазутчики вернулись из Самарканда? Мне нужны все сведения об их укреплениях. Я пойду на город вместе с Чагатаем и Джучи, когда он вернется. Мы рассеем в пыль их драгоценные города.

Джелал ад-Дин стоял спиной к двери комнат, снятых в маленьком городке Худай. Закрытая дверь хотя бы немного защищала от всепроникающего шума и вони. Принц возненавидел этот отвратительный, грязный городишко на границе бескрайних песков, где жили лишь ящерицы да скорпионы. А нищие? Сама мысль о них приводила в дрожь. Разумеется, принцу и раньше доводилось видеть нищих. На улицах Самарканда и Бухары они плодились, как крысы, но ему никогда еще не приходилось ходить среди них или терпеть прикосновения их больных рук, дергавших за полы платья. Принц не останавливался, чтобы положить монетку на их нечистые ладони, и до сих пор болезненно реагировал на их брань. В былые времена он приказал бы сжечь этот город за нанесенное оскорбление, но впервые за всю свою жизнь Джелал ад-Дин, лишившись и власти, и влияния, был одинок. Он едва успел насладиться ими, как все потерял.

Напуганный стуком в дверь прямо у самого уха, Джелал ад-Дин вздрогнул. Он окинул крошечную коморку отчаянным взглядом, но отец лежал в соседней комнате, а братья ушли на базар купить чего-нибудь на ужин. Резко вытерев пот с лица, Джелал ад-Дин широко распахнул дверь.

На пороге стоял владелец дома и подозрительно заглядывал внутрь, как будто Джелал ад-Дин умудрился-таки протащить в тесную коморку еще с полдюжины постояльцев. Джелал ад-Дин встал в дверном проеме, загораживая гостю обзор.

– В чем дело? – спросил он.

Высокомерие молодого человека не понравилось домовладельцу, и он нахмурился:

– Полдень, господин. Я пришел за платой.

Джелал ад-Дин кивнул. Ему казалось, что хозяин не доверяет постояльцам, а потому заставляет вносить плату ежедневно, вместо того чтобы получить сразу всю сумму по истечении месяца. Похоже, городок не знал наплыва путешественников, особенно после прихода монголов. И все же принцу было обидно, что к нему относятся так, будто он способен сбежать среди ночи, не заплатив по счетам.

Поскольку в кошельке монет не оказалось, Джелал ад-Дину пришлось пройти в дальний угол каморки, где стоял шаткий деревянный стол. Там лежала небольшая горстка монет, пересчитанных прошлой ночью. Этих денег хватило бы в лучшем случае на неделю, но отец был еще слишком слаб, чтобы передвигаться самостоятельно. Джелал ад-Дин взял пять медных монет, но действовал недостаточно быстро, чтобы помешать хозяину войти.

– Вот, – сказал принц, вручая деньги.

Он хотел было выпроводить домовладельца, но тот как будто не спешил уходить. Джелал ад-Дин понимал, что человеку, опустившемуся до такого убогого жилища, не стоит демонстрировать свое высокомерие, и постарался принять вежливый вид, однако хозяин дома остался на прежнем месте, перекладывая монеты из руки в руку.

– Ваш батюшка все еще нездоров? – внезапно осведомился домовладелец; Джелал ад-Дин сделал шаг вперед, чтобы помешать любопытному гостю заглянуть в соседнюю комнату. – Я знаю очень хорошего врача. Его услуги стоят недешево, но он учился в Бухаре, до того как вернулся сюда, к своей семье. Если вы в состоянии заплатить…

Джелал ад-Дин снова взглянул на кучку монет. В его потаенном мешочке за пазухой хранился рубин размером с костяшку большого пальца. На него можно было бы приобрести весь этот дом, но превыше всего принц заботился о том, чтобы не привлекать ненужного внимания к своей семье. Ведь от этого зависела их безопасность.

В задней комнате послышалось тяжелое дыхание отца, и принц сдался, кивая:

– Я могу заплатить. Но прежде мне надо найти ювелира, такого, кто готов купить.

– Таких людей много, господин. Позвольте только узнать: драгоценности, которые вы намерены продать, чистые?

Джелал ад-Дин не сразу понял, о чем его спрашивают. Но когда догадался о смысле вопроса, покраснел в гневе:

– Я не вор! Я… получил их в наследство от матери. Мне нужен порядочный человек, который предложит хорошую цену.

Хозяин дома поклонился, смущенный тем, что нанес оскорбление.

– Прошу прощения, господин. Я сам переживал когда-то трудные времена. Рекомендую вам обратиться к Аббуду. У него красная лавка в торговых рядах. Он торгует золотом и ценными вещами всякого рода. Если скажете, что вас прислал его шурин, то он предложит справедливую цену.

– Да, и насчет врача… – продолжал Джелал ад-Дин. – Скажите, чтобы приходил сегодня вечером.

– Я постараюсь, господин. Но таких сведущих людей, как он, в Худае раз-два и обчелся. Он очень занятой человек.

Не привыкший торговаться и давать взятки, Джелал ад-Дин молчал. Пауза затянулась, и домовладельцу пришлось нарочно бросить взгляд на горстку монет, прежде чем наступило прозрение. Принц соскреб со стола деньги и отдал их домовладельцу, постаравшись не морщиться, когда их руки соприкоснулись.

– Я скажу ему, что он оказывает мне услугу, господин, – лучезарно улыбаясь, ответил хозяин дома. – Он придет на закате.

– Хорошо. Теперь уходите, – сказал Джелал ад-Дин, теряя терпение.

Для него этот мир был чужим. Принц почти не знал, как выглядят деньги, пока не повзрослел, да и потом пользовался ими лишь для того, чтобы биться об заклад с придворными своего отца. Джелал ад-Дину казалось, что он запятнал себя торгом, словно связью с женщиной сомнительного поведения. Когда дверь снова закрылась, он вздохнул от отчаяния.

Глава 22

Аббуд, торговец драгоценностями, разглядывал стоящего перед ним человека почти так же внимательно, как рассматривал принесенный им камень. И рубин, и продающий вызывали у ювелира подозрения, несмотря на рекомендацию шурина, который чувствовал выгоду не хуже самого Аббуда.

Человек, который называл себя купеческим сыном, не имел ни малейшего опыта в коммерции, что было совершенно очевидно. То, как он таращил глаза на торговцев, пока добирался да лавки Аббуда, было и в самом деле очень странно. Что же это за человек такой, если он никогда не бывал в торговых рядах? И потом, это высокомерие, от которого у Аббуда вставали волосы на затылке, и купец всем своим нутром чувствовал подвох и опасность. Аббуд имел сорокалетний опыт торговли в трех крупных городах и доверял своим чувствам. Взять хотя бы руки этого человека, выдававшего себя за купца: они были крепкими и сильными. Он скорее походил на воина, чем на торговца, и шагал по базару так, будто считал, что все вокруг должны уступать ему дорогу. Однако люди не спешили отходить в сторону. Аббуд с интересом наблюдал за тем, как молодой человек постоянно натыкался на них и чуть было не сбил с ног двух торговцев птицей. Если бы не сабля на бедре юноши, дело, вероятно, не ограничилось бы руганью и угрозами в его адрес.

Сабля тоже была отличной. Руки Аббуда так и чесались подержать клинок, и купец лишь удивлялся глупости человека, решившего прихватить с собой на рынок подобную вещь. Судя по серебряной инкрустации на ножнах, сабля стоила даже больше, чем рубин, который молодой человек выложил на всеобщее обозрение прямо на стойку прилавка. Аббуд прикрыл камень рукой и кивком пригласил молодого человека пройти внутрь лавки, пока глупец не погубил их обоих. Хотя для этого было бы достаточно и одной его сабли. Человеческая жизнь в Худае стоила дешево, и ради такого клинка юные сорвиголовы, вооруженные ножами, пошли бы на риск. Продав клинок подходящему человеку, они могли бы прокормить свои семьи в течение целого года. Поразмыслив о том, что, может быть, стоило предупредить клиента о возможной опасности, Аббуд вздохнул. Он не удивился бы, если бы до захода солнца кто-то уже предложил ему эту саблю. И возможно, еще со свежими следами крови на ней.

Не выдав свои мысли ни взглядом, ни словом, купец провел Джелал ад-Дина в самую глубь своей лавочки. Там, вдали от любопытных глаз, стоял небольшой стол. Купец молча указал Джелал ад-Дину на стул, а сам уселся за стол и поднес драгоценность к зажженной свече. Рассмотрев игру камня, ювелир взвесил его на маленьких весах с чашечками.

Купец не думал, что камень краденый. Вор не стал бы показывать камень на улице. Вне всяких сомнений, молодой человек владел им законно, но Аббуда все же не покидала тревога. Он знал, что причина его успеха кроется в умении читать отчаяние в глазах тех, кто приходил в его лавку. Купцу сказали, что деньги молодому человеку нужны для оплаты услуг врача. Аббуд был, конечно, не прочь купить этот камень за полцены, но положил его на стол, словно горящую головешку. Слишком много тумана было вокруг рубина и его владельца. Внутренний голос советовал купцу послать загадочного гостя подальше. Возможно, Аббуд так и поступил бы, не будь этот рубин настолько великолепен.

– Я не смогу продать такой камень в Худае, – нехотя заключил купец. – Мне очень жаль.

Джелал ад-Дин недоуменно сощурил глаза. Означало ли это, что старик отказывает ему?

– Не понимаю, – ответил принц.

– Мое ремесло состоит в перепродаже изделий из золота. Худай – бедный город, – развел руками Аббуд. – Вряд ли здесь кто-нибудь способен предложить мне больше, чем я готов дать вам. Я мог бы отправить камень с караваном в Бухару, или Самарканд, или даже в Ашхабад, или в Мешхед на юге. – Купец катал камень пальцем, будто это была какая-то безделушка. – Возможно, в Кабуле найдется покупатель, но затраты на перевозку рубина в такую даль съедят всю мою прибыль. Так что мне очень жаль, но я не могу купить его.

Джелал ад-Дин не знал, что и делать. За всю свою жизнь он ни разу не торговался. Он не был глуп и вполне допускал, что старик водит его за нос, но не имел ни малейшего понятия, что предпринять. В секундном порыве гнева принц хотел было схватить камень и уйти. Лишь мысль о больном отце и визите врача на закате удержала его на месте. Аббуд внимательно наблюдал за ним, скрывая восторг от рвущихся наружу эмоций молодого человека. Купец не мог не подначить клиента и подвинул камень к противоположному краю стола, как бы давая понять, что разговор окончен.

– Могу ли я угостить вас чаем? – спросил Аббуд. – Не люблю выпроваживать человека, не предложив хотя бы чая.

– Я должен продать рубин, – ответил Джелал ад-Дин. – Может, вы знаете кого-то еще, кто мог бы купить его сегодня и предложить хорошую цену?

– Я распоряжусь, чтобы подали чай, – произнес Аббуд, словно вопрос вовсе и не был задан.

Он уже не обращал внимания на предостережения внутреннего голоса, который тревожил его в самом начале. Должен продать? Вот бы Аллах выстроил перед его лавкой целую очередь таких дураков, как этот, тогда глядишь – и купец вскоре перебрался бы во дворец с блаженной прохладой и тенью.

Когда мальчик-слуга принес чай в серебряном чайничке, Аббуд заметил, что клиент взволнованно проверяет время по солнцу. Неопытность молодого человека пьянила купца.

– Вы оказались в нужде, мой дорогой, – сказал Аббуд. – Я бы не хотел, чтобы у вас сложилось впечатление, будто я собираюсь нажиться на вашем горе. Вы меня понимаете? Мое честное имя значит для меня очень много.

– Разумеется, понимаю, – ответил Джелал ад-Дин.

Чай был превосходный, и принц смущенно потягивал его маленькими глотками, не зная, что делать дальше. Старик наклонился вперед и осмелился похлопать принца по руке, словно давнего знакомого.

– Мой шурин сказал мне, что ваш отец болен. Могу ли я отказать достойному сыну? Никогда в жизни. Я заплачу за рубин, и у вас будет достаточно денег, по крайней мере на услуги врача. Я оставлю рубин у себя. Со временем я, наверное, найду покупателя, вы согласны? В моем деле не всегда стоит стремиться к быстрой прибыли. И мне пора подумать о своей душе.

Аббуд звучно вздохнул. Он боялся, что перестарался, произнеся последнюю фразу, однако молодой человек просиял и закивал ему в ответ.

– Вы добрый человек, господин, – сказал принц с нескрываемым облегчением.

– Разве не все мы предстанем перед Великим судом? – напомнил Аббуд о благочестии. – В последнее время со всеми этими разговорами о войне моя лавка приносила мало доходов. – Купец сделал паузу, изучая помрачневшее лицо молодого человека. – У вас кого-то убили, друг мой? Аллах дает и забирает назад. Все, что мы можем, – это лишь смириться со своей участью.

– Нет, ничего такого, – ответил Джелал ад-Дин. – Я слышал о большой битве на востоке.

– О да. Мы живем в трудные времена.

Предчувствие опасности вернулось, и Аббуд снова подумал было выпроводить юношу. Но алый рубин на столе словно магнитом вновь притянул взгляд купца.

– Только ради вас, мой друг. Я дам вам четыре золотые монеты. Это очень маленькая сумма за такой камень, даже не полцены, но она покроет ваши расходы на врача. Я не могу дать больше.

Он поудобнее уселся на стуле, готовясь к переговорам, но, к изумлению купца, Джелал ад-Дин встал из-за стола.

– Очень хорошо. Вы добрый человек, – согласился принц.

Аббуд поднялся следом за принцем и пожал протянутую руку, скрыв тем самым собственную растерянность. Неужели такое возможно? Камень стоил в сорок раз дороже того, что предложил он!

Изо всех сил стараясь не выдать своего восторга, Аббуд молча выложил четыре монеты. Серебряные ножны ярко блестели в полумраке, и купец едва оторвал от них взгляд. Он был в долгу перед глупцом.

– Друг мой, я дам вам кусок полотна обернуть ваш клинок. Мне горько говорить об этом, но на рынке полно воров. Должно быть, они уже заметили ваш приход. Если у вас есть друзья, позвольте, я за ними пошлю, чтобы они проводили вас до дому.

– Вы очень добры, господин. На такое я не смел и надеяться, – неуверенно кивнул Джелал ад-Дин.

– У меня самого есть сыновья. Я буду молиться за быстрое выздоровление вашего отца, – улыбнулся Аббуд.

Слуга Аббуда привел троих юношей, снявших комнаты у его шурина, только к закату. Все они были так же надменны и необычны, как и тот, что принес камень. Глядя на них, Аббуд подумал, что, наверное, стоило бы последить за их жилищем. На случай, если у них остались другие драгоценности, которые надо продать. Купцу не хотелось, чтобы эти люди обратились к его конкурентам. Ведь те обдерут таких простаков до нитки. Всегда неплохо быть осведомленным о том, что кто-то находится в отчаянном положении. А купцу что-то подсказывало, что в отчаянном положении молодые люди окажутся совсем скоро.

Шагая с братьями сквозь толпу, Джелал ад-Дин пребывал в приподнятом настроении. Солнце склонилось к закату, и врач, вероятно, уже был в пути. Принц совершил сделку и возвращался с золотом в кошельке. Он чувствовал пьянящий успех и поначалу не замечал тревоги братьев. Они быстро шли рядом, и сурового выражения на их лицах было достаточно, чтобы отпугнуть парочку тощих юнцов, которые слонялись без дела возле лавки Аббуда, бросая нахальные взгляды на прохожих. Лишь подойдя к дому, где братья снимали жилье, Джелал ад-Дин наконец обратил внимание на их напряженный вид.

– Что-то случилось? – тихо спросил он.

Братья переглянулись.

– Монголы, брат. Мы видели их на рынке. Они уже тут.

Прощупывая внутренности, врач вдавил свои длинные пальцы в живот шаха. Джелал ад-Дин с отвращением смотрел на то, как морщилась и проминалась кожа на теле отца. Она будто отделилась от плоти. Принц не мог припомнить ни одного случая, когда он видел бы отца таким беззащитным и уязвимым. Врач был большим знатоком своего ремесла, но Джелал ад-Дин привык иметь дело только с придворными лекарями. Каждый из них заслужил себе отменную репутацию, прежде чем был допущен к шаху. Принц тихо вздохнул. Ему этот человек казался шарлатаном.

Врач массировал пациента, внимательно осматривал его тело и слушал измученную грудь. Отец находился в сознании, но белки глаз пожелтели, лицо было бледным. Джелал ад-Дин лишь безропотно наблюдал, как лекарь оттягивал нижнее веко отца, ахая да вздыхая себе под нос.

Наконец лекарь пробурчал несколько невнятных распоряжений, и его малолетний слуга принялся кипятить воду, кроша туда сушеные травы. Принц испытывал облегчение оттого, что отец предоставлен заботам другого человека, и впервые за многие месяцы не чувствовал себя совершенно беспомощным.

Закончив осмотр, врач поднялся.

– У него слабая печень, – объявил он. – Я могу дать кое-что для улучшения ее состояния, но вот с легкими все гораздо серьезнее.

Джелал ад-Дин не стал говорить, что любой мог поставить такой диагноз. Принц платил врачу золотом за его работу и внимал каждому слову. Лекарь взял его за руку и подвел к жаровне, где бурлило снадобье из темных листьев.

– Пусть ваши друзья посадят старика и укроют ему голову тканью. Сильный аромат этих трав облегчит дыхание.

Джелал ад-Дин кивнул братьям, и те помогли отцу сесть. Задыхаясь, шах захрипел сильнее.

– Улучшение наступит быстро? – спросил Джелал ад-Дин.

Врач прищурился:

– Вовсе не быстро, молодой человек. Ваш отец действительно очень болен. Он должен сидеть над паром, пока жидкость не остынет. Утром, днем и вечером. Давайте ему мясной бульон, чтобы восстановить силы, и следите за тем, чтобы он пил побольше воды. Через неделю я приду снова и посмотрю, как идут его дела.

Перспектива провести еще неделю в тесной конуре показалась Джелал ад-Дину ужасной. Уйдут ли монголы к тому времени дальше на запад? Наверняка. Как же правильно он поступил, решив укрыться в этом маленьком городке. Если монголы не сровняют Худай с землей, шах и его сыновья смогут чувствовать себя здесь в безопасности.

Сидя на постели, шах склонился над вытянутыми ногами. Несколько скатанных в рулон одеял положили ему под спину для опоры, еще одно одеяло постелили на колени, чтобы не обжечь ноги. Слуга лекаря снял металлическими щипцами горячий горшок с жаровни и поставил перед стариком. Братья Джелал ад-Дина накрыли отца покрывалом, и хриплое дыхание слегка смягчилось. Шах кашлянул пару раз над едким паром, но после приспособился и, казалось, задышал легче.

Врач поднес ухо ближе к старику и кивнул со знанием дела.

– Я дам вам трав, которых хватит на несколько дней. Остальное купите на рынке. – Врач едва заметно улыбнулся. – Спросите пол-полы. Там не знают латинских названий. А для печени – силимарин, молочный чертополох, вполне подойдет. Давайте ему снадобье с капелькой меда.

– Благодарю вас, – ответил Джелал ад-Дин, пытаясь не выдать своего облегчения, но врач как будто все понял.

– Не тревожьтесь слишком за вашего отца. Он стар, но еще крепок. Месяц покоя – и он поправится. Я вижу, у вас нет своей жаровни?

Джелал ад-Дин покачал головой. Братья покупали готовую еду.

– Я пока одолжу свою, но вам придется купить себе другую.

Принц поклонился, а врач собрал инструменты и отсыпал горьких трав, запечатав их в пакетики из навощенной бумаги. Дело осталось за малым. Мальчик-слуга протянул руку за платой, и Джелал ад-Дин даже покраснел, негодуя оттого, что ему напоминают об этом. Он положил четыре золотые монеты на ладонь мальчика, заметив при этом, что, не в пример уличным пострелятам, тот содержал свои руки почти в идеальной чистоте.

Как только деньги сменили владельца, лекарь чуть заметно расслабил спину и плечи.

– Замечательно. Делайте, как я велел, и все будет в порядке. Иншаллах.

Врач вышел на улицу, позолоченную лучами заходящего солнца, оставив сыновей с их отцом.

– У нас больше нет золота, – внезапно сказал самый младший из братьев. – На что мы купим травы и жаровню?

Джелал ад-Дин поморщился от мысли, что придется возвращаться на рынок, но теперь у него там хотя бы был друг. Оставалось еще полдюжины рубинов меньшего размера, однако принц даже не сомневался, что с такими тратами их надолго не хватит. Благо, что он сам и его братья были пока в безопасности. Через месяц монголы обязательно уйдут, и, как только силы вернутся к отцу, можно будет наконец отправиться на восток. Лишь бы добраться до преданного шаху войска, и тогда принц обрушит адский пламень на голову монгольского хана. Далеко на юге оставалось еще достаточно защитников ислама, готовых выступить под его знаменем против неверных. Требовалось только подать им весть. Пока Джелал ад-Дин тихонько молился, его отец задыхался и кряхтел над горячим паром. Кожа на шее шаха раскраснелась от жара и покрылась потом. Ему нанесли множество оскорблений, но за них еще отомстят.

Вечером того же дня Аббуд свернул навес над своим заведением позже обычного. Еще два человека заходили к нему на чашку чая, поэтому с закрытием лавки и походом в городскую мечеть для вечерней молитвы пришлось повременить. С последними лучами солнца звучные призывы муэдзинов к молитве прокатились эхом по улицам города. Расставаясь с последним из поздних гостей, купец вложил в его руки несколько монет в качестве платы за полученную от него информацию. Пора было готовиться к посещению мечети. Полоща руки в небольшом тазу для омовений, Аббуд погрузился в размышления. Обязательный ритуал позволил мозгу купца обдумать то, что стало ему известно. Монголы задавали вопросы. Хорошо, что он приставил мальчишку следить за домом, в котором остановился последний клиент. Купцу оставалось узнать, дорого ли будет стоить его информация.

Рыночная площадь быстро пустела. Некоторые торговцы грузили палатки на спины ослов и верблюдов, другие складывали товары в подземные погреба, крепко запирая их деревянные дверцы до рассвета. Как только последний холщовый навес красной лавки был свернут в рулон, Аббуд кивнул вооруженному сторожу, которого нанял для охраны своего заведения ночью. Тому хорошо платили, чтобы он не ходил на вечернюю молитву в мечеть. Когда сторож расстелил коврик поверх дверцы люка и начал символическое омовение рук, посыпая их пылью, купец ушел.

Внезапное оживление, наступившее на закате, казалось бродившим по городу монголам довольно странным. По мере того как торговцы убирали товар и сворачивали палатки, чужеземцы делались все заметнее. Собравшись в группы из нескольких человек, они стояли среди пустеющих улиц и глядели по сторонам, словно зачарованные дети. Шагая к мечети, Аббуд старался не смотреть чужестранцам в глаза. Его жена, должно быть, уже входила в священное здание с богатым убранством с противоположного входа, и увидеться с ней муж сможет только после молитвы. Жена вряд ли одобрила бы планы купца. Женщины ничего не смыслят в делах мужчин. Аббуд знал это твердо. Они видят лишь опасность и риск, не понимая, что награда ждет только того, кто рискует. И словно в напоминание об этой награде, о бедро ювелира легонько бился рубин – доказательство благословения, ниспосланного Аллахом на его дом.

Краем глаза Аббуд заметил, что рядом с монгольскими воинами стоит высокий человек, судя по всему хорезмиец или араб. Стекавшаяся к мечети толпа как будто не замечала их, скрывая страх под маской презрения. Проходя мимо, Аббуд не удержался, чтобы не взглянуть украдкой на бедуина. Характерная вышивка на его одежде, как и медальон на груди, явно говорила о том, что человек этот родом из пустыни.

Однако внимательный незнакомец поймал краткий взгляд купца и быстро шагнул навстречу, преграждая путь. Аббуд был вынужден остановиться, он потерял бы лицо, если бы обошел незнакомца.

– Чего тебе, сынок? – вспылил Аббуд.

Он еще не успел обдумать, как лучше всего распорядиться купленной сегодня информацией. Большой барыш не терпел спешных решений, и купец планировал обдумать все хорошенько во время молитвы в мечети. Бедуин поклонился, но купец смотрел на него с подозрением. Жителям пустыни никогда нельзя доверять.

– Простите меня, уважаемый. Я знаю, что вы торопитесь на молитву, и не потревожил бы вас, если бы дело не было таким важным.

Мимо проходили другие торговцы, и Аббуд чувствовал на себе их любопытные взгляды. Старик вскинул голову, прислушиваясь к призыву муэдзинов. До начала молитвы осталось совсем немного времени.

– Быстро, дружок, быстро.

Молодой человек поклонился во второй раз:

– Мы разыскиваем пятерых человек. Четырех братьев и их отца. Вы не встречали каких-нибудь приезжих, прибывших в ваш город в последние несколько дней?

Обдумывая ответ, Аббуд проявил образцовую выдержку и хладнокровие.

– Любые сведения можно купить, сынок, если предложить хорошую цену.

На глазах у старика лицо молодого человека просветлело. Он отвернулся и на странном, похожем на лай языке обратился к стоявшим рядом и наблюдавшим за их разговором монголам. Кто у них главный, Аббуд догадался еще до того, как тот заговорил. Купец понял это по почтительным взглядам остальных. Видя этих людей, трудно было поверить, что они катились по миру огненным колесом, оставляя за собой выжженный след. Казалось, что они не были способны на это, хотя при каждом воине имелись и лук, и меч, и кинжал. Они были вооружены так, будто вот-вот ожидают начала войны прямо на рынке.

Выслушав бедуина, монгол пожал плечами. Затем молча отвязал мешочек, висевший у него на ремне. С выражением, близким к презрению, монгол швырнул кошелек ювелиру, и Аббуд жадно схватил его. Одного взгляда на золото внутри было достаточно, чтобы градины пота выступили на лице старика. Чем же закончится для него этот день? Теперь надо нанимать у мечети вооруженную охрану, чтобы просто добраться до дому с такими деньгами. Несомненно, злые глаза уже приметили кошелек, а догадаться о его содержимом было несложно.

– Ждите меня тут. Я приду сразу после молитвы, – сказал он, собираясь продолжить путь.

Бросившись со скоростью пустынной змеи, монгол схватил старика за руку и, удерживая его, зарычал на бедуина.

– Ты не понимаешь, – ответил Юсуф Субудаю. – Старик обязан пойти на молитву. Хоть он и стар, но будет драться, если мы попытаемся удержать его здесь. Отпусти его. Он не сбежит.

Юсуф нарочито кивнул в сторону вооруженного сторожа, который сидел на деревянной двери, ведущей в подземный склад, где Аббуд хранил свой товар. Жест бедуина спас положение, хотя сторож и пальцем не шевельнул, чтобы вступиться за своего хозяина. Купцу от этого стало очень досадно, и он дал себе слово, что вышвырнет остолопа вон. Скверно, когда тебя хватают на людной улице, но видеть бездействие сторожа, мирно коротавшего вечер, было уже чересчур. Такое оскорбление было почти нестерпимо. Почти. Золото в руках купца покрывало все издержки сторицей.

Резким рывком Аббуд высвободил руку. Сердце обиженного старика бешено стучало. Он даже хотел вернуть золото и гордо уйти. Однако Худай действительно был слишком мал, а в этом мешочке лежало богатство, которое ему не заработать и за пять лет. Купец смог бы наконец подумать о достойной старости и передать дела сыну. Воистину Аллах был щедр.

– Мой друг не даст вам уйти вместе с золотом, отец, – сказал Юсуф, краснея. – Он не в состоянии понять оскорбление, которое нанес вам. Я буду ждать вас здесь, если у вас есть что сказать.

Аббуд нехотя вернул мешочек, размышляя при этом, что неплохо было бы сначала пересчитать монеты. Но теперь было поздно, и купец подумал, что если к тому времени, когда он вернется, кошель станет легче, то непременно почувствует это.

– Не говори больше ни с кем, – твердо ответил Аббуд. – Я тот, кто вам нужен.

Бедуин поклонился в третий раз, и купец, проходя между возбужденными воинами, вцепившимися в рукояти своих мечей, заметил на его лице слабый проблеск улыбки.

Когда ювелир удалился, Юсуф оскалил зубы в ухмылке.

– Они здесь, – сказал он Субудаю. – Я оказался прав, разве нет? На сорок миль вокруг нет других городов. Они затаились в норе.

Субудай кивнул. Ему не нравилась зависимость от Юсуфа, но местный язык до сих пор казался ему непонятным набором звуков, больше похожим на щебетание птиц, чем на человеческую речь.

– Нам не придется платить этому человеку, если найдем их сами, – ответил Субудай.

Улицы вокруг них совсем опустели, и гудевший весь день рынок как будто испарился. Протяжные и гулкие призывы муэдзинов стихли, уступив место неясному, приглушенному пению.

– Думаю, что вы, хорезмийцы, не стали бы убивать хороших коней, – сказал Субудай. – Они, должно быть, стоят в конюшне, где-нибудь поблизости. Пока все молятся, мы поищем. Сколько хороших лошадей может быть в этой грязной дыре? Найдем лошадей – и мы найдем шаха.

Глава 23

Джелал ад-Дин не спал. Он лежал в темноте, но сон все не шел. В сознании возникали яркие образы, терзавшие принца. Стараясь изо всех сил не поддаваться унынию, он почесал свежий укус блохи и, чтобы согреться, плотнее укутал плечи тонким одеялом. В темноте, по крайней мере, никто из братьев не смотрел на него, ожидая, что он найдет какой-нибудь выход из положения и скажет, что делать. В ночном мраке можно было хотя бы спрятаться от колючего взгляда отца. Каждый вечер принц ложился спать, как только мог себе это позволить. Он искал во сне утешения и жаждал, чтобы новый день поскорее ушел в небытие. Но сон обходил его стороной. Разум неустанно работал, словно маленькое существо, живущее в голове независимо от него. Когда принц закрывал глаза, его начинали мучить воспоминания. Яркие картины празднеств в отцовских дворцах, освещенных тысячами свечей и ламп, мешали уснуть. Бывало, на этих пирах принц кутил до зари и никогда даже не задумывался о цене свечного сала и масла. Теперь же в их крошечной каморке стояла всего одна свечка, которую приходилось подмазывать вытопленным жиром так же часто, как и покупать пропитание и уголь для жаровни. Ведение хозяйства стало для принца открытием столь же ужасным, как и грязные тесные комнаты домишки в Худае.

В отчаянии Джелал ад-Дин открыл глаза. Лунный свет сочился сквозь щели в крыше. Воздух наполняла густая вонь помоев. В первый же вечер по прибытии в Худай принц выставил помойное ведро за дверь, но к утру оно исчезло, и пришлось покупать новое. Джелал ад-Дин научил братьев давать немного денег мальчишке, чтобы тот выносил помои в общую яму за городом, но младшие братья, как водится, забывали. В Худае все стоило денег. Жизнь оказалась куда сложнее, чем думал принц, и порой ему трудно было представить, как эти ничтожные торговцы вообще могли позволить себе жить.

Раздался шум. Дверь задрожала от стука. Джелал ад-Дин испуганно подскочил на постели. Сердце ушло в пятки, и принц потянулся за саблей.

– Джелал ад-Дин? – встревоженно прозвучал голос одного из младших братьев.

– Будьте готовы, – прошептал принц в ответ, натягивая одежду впотьмах.

Штаны пропахли застарелым потом, а ведро для воды было практически пусто. Воды не хватило бы даже на то, чтобы ополоснуть лицо. В дверь снова постучали, и, обнажая клинок, принц сделал глубокий вдох. Он не хотел умирать во мраке затхлой каморки, но милости от монголов принц не ждал.

Держа саблю наготове, Джелал ад-Дин распахнул дверь. Обнаженная грудь вздымалась от волнения. Луна светила достаточно ярко, чтобы разглядеть мальчика у порога. Принц выдохнул с облегчением.

– Зачем тревожишь наш сон? – потребовал он ответа.

– Мой хозяин Аббуд прислал меня, когда направлялся в мечеть для вечерней молитвы. Он велел передать, что монголам известно, где вы остановились. Вам надо покинуть Худай.

Передав предупреждение хозяина, мальчик развернулся, чтобы уйти. Но принц схватил его за руку, заставив взвизгнуть от страха. Жизнь мальчика в Худае была даже опаснее, чем жизнь самого принца, и малец боязливо скорчился.

– Они направляются сюда? – грубо рявкнул на него Джелал ад-Дин. – Сейчас?

– Да, господин, – ответил мальчишка, пытаясь вывернуть пальцы из руки принца. – Прошу вас, мне надо бежать.

Джелал ад-Дин отпустил ребенка, и тот растворился во тьме. На мгновение принц выглянул на улицу. В тусклом свете луны каждая тень казалась врагом. Прошептав короткую молитву в благодарность за доброту старого ювелира, Джелал ад-Дин повернулся и закрыл за спиной дверь, словно она могла удержать страхи снаружи.

Трое братьев уже были одеты и ждали его распоряжений, готовые идти за ним как за вождем. Взглянув на них, Джелал ад-Дин нахмурился:

– Вы двое зажгите свечу и одевайте отца. А ты, Тамар, беги в конюшню и выводи лошадей.

– У тебя есть несколько монет, брат? – спросил Тамар. – Владелец конюшни потребует платы.

Джелал ад-Дину казалось, что петля затягивается у него на шее. Он достал мешочек с рубинами и вручил брату маленький камень. Пять небольших рубинов – это все, что составляло теперь их богатство.

– Дашь ему вот это и скажешь, что мы преданные последователи пророка. Скажи ему, что тот, кто окажет помощь нашим врагам, обесчестит свое имя и никогда не увидит благости Аллаха.

Младший брат выскочил в темноту улицы, и Джелал ад-Дин принялся помогать братьям одевать отца. От вынужденных телодвижений шах стонал и громко кашлял. От тела старика веяло болезненным жаром, но что мог с этим поделать Джелал ад-Дин? Его отец произносил бессмысленные, невнятные слова, но никто не слушал его.

Наконец шах был одет, свеча зажжена. Пока младшие братья поддерживали старика, Джелал ад-Дин напоследок обвел взглядом тесную каморку, ставшую на время их домом. Как бы убога она ни была, она дала им пристанище. Возвращение к жизни гонимых скитальцев на всех нагоняло тоску. Но Джелал ад-Дин не мог игнорировать предупреждение. Ювелир оказал ему услугу, и принц должен был этим воспользоваться.

Взгляд Джелал ад-Дина упал на маленькую жаровню. Врач оставил ее, поверив им, и принц не мог пойти на воровство в первый раз в своей жизни. И хотя он забрал пакетики с горькими травами, жаровни не коснулся. Необходимость спасаться от преследователей завладела мыслями принца. Он едва ли думал теперь о болезни отца. Несправедливый рок снова принуждал старика к бегству. Надежды Джелал ад-Дина увяли, уступив место отчаянной ярости. Если бы ему даровали хоть один только шанс отомстить монгольскому хану за страдания отца, то он не задумываясь использовал бы его даже ценой собственной жизни. И принц молил небеса дать ему этот шанс.

Выйдя вместе с отцом и братьями на улицу, Джелал ад-Дин плотнее закрыл за собой дверь. Он боялся, что воры украдут жаровню врача, хотя не возражал, если кто-то взял бы ведро. Пусть забирают вместе с помоями.

Был поздний вечер, но улицы еще не опустели. Множество людей возвращались с вечерней молитвы к своим семьям в предвкушении тепла и ужина. Только принца и его братьев ждала еще одна бессонная ночь. Конюшня, где они оставили лошадей, находилась вдали от их дома. Когда принц принимал такое решение, он рассчитывал, что это послужит защитой его семье. Опираясь на сыновей, шах с трудом передвигал ноги и, казалось, вообще не понимал, что происходит. Услышав невнятный вопрос, слетевший с обессилевших губ отца, Джелал ад-Дин тихонько шикнул, чтобы старик замолчал.

– Люди, которых вы разыскиваете, там, – показал Аббуд.

Субудай дал команду, и воины тут же метнулись вперед, вышибли ногами дверь и ворвались внутрь.

Аббуд ждал, обливаясь потом и прислушиваясь к странным звукам. Воины быстро вернулись с пустыми руками, и гневные взгляды монголов обратились на купца. Молодой бедуин взял его за руку, сдавив ее почти до боли:

– Старик, сейчас не время для шуток, ты это понимаешь? Я полночи лазил по конюшням, пока ждал тебя. А теперь ты привел меня к пустому дому. Мне будет трудно уговорить их не убивать тебя.

Аббуд испуганно вздрогнул, но не пытался вырваться.

– Они были здесь! Это дом моего шурина, и он говорил мне о них на рынке. Четверо молодых людей и старик, который был очень болен. Это все, что мне известно, клянусь!

В призрачном свете луны глаза бедуина скрывал полумрак, его лицо казалось холоднее, чем сама ночь. Он отпустил руку купца. Потом обменялся несколькими фразами с Субудаем, смысла которых старик не понял.

Командир монголов, которого Аббуд приметил при первой их встрече, долго смотрел на купца в хмуром молчании, а потом отдал новый приказ. Аббуд беспомощно наблюдал за тем, как монгольские воины врываются в соседние двери. Ночь наполнилась криками перепуганных людей. В доме поблизости завязалась борьба, и купец закричал от ужаса. Юноша пытался защитить свой дом, но монгол обнажил меч и сразил его ударом в самое сердце. Перешагнув через мертвое тело, воин ворвался в дом.

– В этом нет необходимости! – кричал Аббуд. – Их тут нет!

Бедуин повернулся к нему. К удивлению купца, на лице молодого человека как будто промелькнула улыбка.

– Теперь я не смогу их остановить, старик. Они обыщут каждый дом на этой улице, а может быть, и весь город. Потом они сожгут Худай дотла.

Этого ювелир вынести не мог.

– Здесь неподалеку есть конюшня. Они должны быть там.

– Веди меня туда, старик, – ответил ему бедуин. – Если ты прав, возможно, Худай уцелеет.

Джелал ад-Дин вывел коня на поросший редким кустарником гребень холма. В воздухе слышался аромат лимонных листьев, но у принца было тяжело на сердце, когда, обернувшись назад, он в последний раз посмотрел на приютивший его семью город.

Справа от принца Полярная звезда сияла в чистом, прозрачном небе. Далеко на востоке тускло мерцали костры монгольского лагеря. На западе колыхалось Каспийское море – дальше пути не было. Скакать еще сотню миль вдоль его берегов не представлялось возможным. Джелал ад-Дин знал, что монголы легко обнаружат их и переловят, как зайцев. Его сердце отчаянно рвалось на восток, жаждало вновь увидеть знакомые с детства города.

Стояла тихая ночь, и тяжелое дыхание отца больно ранило слух. Джелал ад-Дин с братьями привязали отца к седлу и вели его лошадь. Покинув город, они шли через кустарниковую пустошь, избегая восточной дороги.

Будь монголы уверены, что беглецы в Худае, то окружили бы город. Но вышло так, что, выбираясь из города, братья не встретили на пути ни единой души. Однако благополучное бегство из Худая – это только полдела. Путь на юг был закрыт, и море готовило им западню, заманивая в свои сети, как заманивало наивных рыбешек. Отец сильно закашлялся, задыхаясь, и на мгновение принц вошел в ступор. Он слишком устал, чтобы снова ехать верхом. Сил не хватало даже на то, чтобы сесть в седло.

Услышав беспомощный стон старшего брата, Тамар положил руку ему на плечо.

– Нам надо ехать, Джелал ад-Дин, – сказал он. – Пока мы живы, всегда есть надежда.

Потирая глаза, Джелал ад-Дин кивнул против собственной воли. Вставив ногу в стремя, он перекинул другую через седло и взял поводья отцовской лошади. Направляя коня в ночную мглу, принц вдруг услышал изумленный возглас Тамара, обернулся назад и снова взглянул на Худай.

В ночи город мерцал красноватым заревом. Джелал ад-Дин поначалу не понял, что означает это странное свечение над суетливыми улицами. Вдали засияли новые вспышки, и принц покачал головой, осознав, что монголы жгут город.

– Они насытятся только к рассвету, – сказал второй из его братьев.

Джелал ад-Дин как будто услышал в словах младшего брата нотки восторга, и принцу даже захотелось ударить его за глупость. Переживут ли Аббуд и его юный слуга этот пожар, Джелал ад-Дин не знал, и ему было горько оттого, что его семья навлекла несчастье на город. Казалось, что братья приносили горе и разрушение повсюду, где бы ни появились.

С этим уже ничего нельзя было поделать. Оставалось лишь ехать к берегу моря. Выбора не было. Принцу виделось, что смерть уже забила над ним крылами, но, несмотря на дурное предчувствие, он ударил ногами коня, пуская его вниз по склону.

Прошло четыре дня, прежде чем братья заметили далеко позади мчащихся за ними всадников. Беглецы не могли замести следы на песчаной земле, и Джелал ад-Дин понимал, что их будут преследовать, хотя все еще цеплялся за надежду, что им удастся уйти от погони. Выбиваясь из сил, он скакал ночью и днем, пока не почуял запах соленого моря и не услышал крики чаек. Время от времени свежий воздух придавал ему сил, и тогда принц оглядывался назад и видел там, вдалеке, черное полчище врагов, идущих за ними.

Джелал ад-Дин бросил короткий взгляд на бледное лицо отца. У них не было времени остановиться, чтобы развести огонь и приготовить отвар из лекарственных трав. Шаху с каждым часом становилось все хуже. Принц неоднократно прижимался к губам отца, чтобы убедиться, что тот еще дышит. Джелал ад-Дин не мог оставить старика на растерзание гончих псов хана, но отец задерживал движение.

В какой-то момент принцу захотелось развернуться и закричать от страха и ненависти к тем, кто преследовал его. Но сил едва ли хватило бы даже на это. Джелал ад-Дин устало покачал головой. Он смотрел только вперед, переваливая вместе с братьями через песчаную дюну. За ней уже серебрилась вдали голубая ширь моря. Сгущались сумерки, и братьям оставалось пережить еще одну ночь, прежде чем монголы найдут и убьют их. Не считая нескольких унылых лачуг да рыбачьих лодок, побережье имело пустынный вид. Спрятаться было негде, да и бежать было больше некуда.

От усталости Джелал ад-Дин едва сумел соскочить на землю. Почувствовав легкость, конь зашатался. Непрерывная скачка изнурила его. Животное тяжело дышало, широко раздувая ребра, и принц похлопал его по шее за преданность. Джелал ад-Дин не помнил, когда в последний раз принимал пищу. Ноги заплетались от легкого кружения в голове.

– Значит, мы должны умереть здесь? – жалобно спросил один из его младших братьев.

Джелал ад-Дин только буркнул что-то в ответ. Принц покинул свой дом юным и сильным, но с каждой сменой времени года терял и силы, и друзей, и надежду. Теперь, стоя на берегу, он чувствовал себя стариком. Джелал ад-Дин поднял камень и швырнул его в синюю даль. Кони склонили морды к соленой воде, но принц даже не подумал отогнать их. Так ли уж было страшно, что кони нахлебаются соли, когда вот-вот нагрянут монголы и убьют наследников шаха?

– Я не собираюсь сидеть здесь и ждать, когда они придут за нами! – вдруг закричал Тамар.

Он был следующим по старшинству после Джелал ад-Дина. Брат расхаживал взад и вперед по песку, шныряя глазами в поисках выхода из положения. Со вздохом отчаяния Джелал ад-Дин рухнул на землю и воткнул пальцы в сырой песок.

– Я устал, Тамар, – ответил он. – Слишком устал, чтобы продолжать путь. Пусть все кончится здесь.

– А я не желаю! – отрезал Тамар. Его голос осип из-за пересохшего горла, губы обветрились и растрескались в кровь. Но даже теперь глаза горели в предзакатном солнце. – В море, неподалеку отсюда, есть остров. Разве монголы умеют плавать? Давайте возьмем лодку, а остальные уничтожим. Тогда мы будем в безопасности.

– Как звери, загнанные в клетку, – возразил Джелал ад-Дин. – Лучше останемся здесь и отдохнем, брат.

К изумлению принца, младший брат шагнул к нему и совершенно неожиданно отвесил крепкую пощечину:

– Ты хочешь увидеть, как отца порвут на куски прямо тут? Поднимайся и помоги посадить его в лодку. Или я прикончу тебя своими руками.

Джелал ад-Дин горько рассмеялся в ответ, но поднялся. Почти как во сне. Потом четверо братьев перенесли больного отца на берег. Шагая с трудом по влажному песку, принц наконец почувствовал, что жизнь возвращается в его тело, изгоняя оттуда отчаяние.

– Прости, брат. Ты прав, – сказал он.

Разгневанный Тамар лишь кивнул.

Увидев, что чужеземцы крушат лодки, из убогих хижин выскочили рыбаки. Они громко кричали и размахивали руками. Но грозный вид обнаженных клинков умерил их пыл. Рыбаки сбились в кучку и наблюдали в злобном молчании за тем, как чужаки рубили мачты, пробивали днища и сталкивали остовы лодок в глубокие воды, чтобы пенистая пучина поглотила и унесла их дальше от берега.

С закатом братья оттолкнули от берега последнюю лодку и последовали за ней сквозь холодные волны, чтобы забраться внутрь, перемахнув через борт. Джелал ад-Дин поднял маленький парус и поймал морской бриз, который в тот же миг будто воскресил его дух к новой жизни. Братья оставили лошадей на берегу, и рыбаки недоуменно взяли их за поводья. Эти странные люди все еще слали проклятия вслед чужакам, хотя добрые кони стоили намного дороже их обветшалых лодок. Когда ветер усилился, Джелал ад-Дин сел на корме и опустил в воду руль, отвязав веревку, которая удерживала его в одном положении. В последних лучах догоравшего солнца посреди глади моря показалась белая полоса волн, бьющихся о берег маленького островка. Джелал ад-Дин посмотрел на отца. Теперь, когда земля осталась далеко позади, безмолвное оцепенение понемногу овладевало им. Ему оставалось недолго, и старик по праву заслужил спокойную кончину.

Глава 24

Название города Самарканд означало «город из камня», и, глядя на его мощные стены, Чингис понимал, за что город получил свое имя. Из всех городов, что видывал хан до сих пор, лишь Яньцзин казался более неприступной крепостью. За толстыми стенами Самарканда многочисленные минареты вздымались высоко в небо. Город располагался на заливных равнинах вдоль реки, несущей свои мутные воды меж двух огромных озер, поэтому почва здесь была чрезвычайно богата. С тех пор как Чингис вторгся во владения хорезмшахов, такие плодородные земли он видел впервые. Неудивительно, что этот город был подлинным бриллиантом в ожерелье шаха Ала ад-Дина Мухаммеда. Ни пыли, ни песков. Город стоял на перекрестке торговых путей, давая приют и защиту купцам, везущим свои товары за тысячи миль во все концы света. Их караваны медленно шли по равнинам, привозя в Самарканд китайский шелк, и двигались дальше на запад, груженные самаркандским зерном. Так было в мирные времена. Но теперь в торговле наступило затишье. Чингис нарушил связи, благодаря которым города сообщались друг с другом и богатели. Пали Отрар и Бухара. На северо-востоке Джелме, Хасар и Хачиун громили другие города, приводя их к покорности. Чингис был близок к тому, чтобы окончательно переломить хребет хорезмийской торговли. Без торговли и сообщений города оказались изолированными друг от друга и только терпели нужду и убытки, дожидаясь прихода войск своего шаха. И пока тот оставался в живых, одного развала торговли было слишком мало.

Вдали поднимался в небо белый дымок последнего торгового каравана, пытавшегося достичь Самарканда до появления Чингиса в его окрестностях. Теперь никто не попадет в город до тех пор, пока монголы не покинут эти места. Чингис снова задумался над словами Тэмуге о необходимости постоянного управления завоеванными землями. Идея пришлась по нраву, но пока что оставалась неосуществимой мечтой. Однако Чингис уже был немолод, и, когда по утрам ломило спину, ему начинало казаться, что мир продолжает свой бег уже без него. Народ хана никогда не заботило постоянство. Вместе со смертью наступало и избавление от мирских забот. Быть может, потому, что хан видел разные государства, он мог теперь представить себе империю, существующую дольше, чем его жизнь. Ему нравилось думать о тех, кто и после его смерти еще долго будет править от его имени. Эта мысль исподволь пробуждала в нем нечто такое, чему названия он пока и сам не знал.

В то время как Чингис размышлял, тумены Джучи и Чагатая возвращались от городских стен. Все утро они объезжали город на довольно близком расстоянии, чтобы нагнать страху на его жителей. Монголы установили напротив Самарканда белый шатер, объявив тем самым о начале осады, но ворота оставались закрытыми. Через некоторое время белый шатер заменят красным, затем поставят на его месте черный – в знак того, что все население города будет истреблено.

С исчезновением шаха некому было организовать защиту Хорезма, и каждому городу приходилось сражаться с врагом в одиночку. Такое положение дел весьма устраивало Чингиса. Пока хорезмийские города были разобщены, он бил их по одному. Хватало сил двух-трех туменов, чтобы сломить сопротивление одного города и перейти к следующему, оставив за собой пепелище. Это была война на условиях хана, предпочитавшего осаждать города и разбивать их малочисленные гарнизоны. Переводчики заявили ему, что за стенами Самарканда проживало полмиллиона человек, а теперь, когда опустели все окрестные земли, население города, должно быть, возросло еще больше. Толмачи полагали, что их расчеты сильно впечатлят хана, но он видел Яньцзин, и цифры не смущали его.

Хан и его люди безнаказанно разъезжали по чужой земле, и тем, кто жил за каменной стеной, оставалось только ждать и дрожать от страха. Чингису даже сложно было представить, что он смог бы выбрать такую жизнь, предпочтя ее возможности ездить в седле и двигаться в любом направлении, куда бы ни пожелал. Но мир менялся вокруг него, и каждый день Чингис проводил в борьбе с новыми мыслями. Его войска прошли до холодных безлюдных пустошей на севере и достигли Корё на далеком востоке. Чингис считал покоренными эти страны. Но теперь они остались далеко. Они возродятся и забудут, что обещали монгольскому хану дань и повиновение.

Представив, как жители городов возводят новые стены и предают забвению прошлое, Чингис хмуро поджал губы. Мысль об этом не давала хану покоя. Когда он валил человека на землю, тот оставался лежать, но городу хватало сил, чтобы подняться.

Затем он вспомнил Отрар. Город превратили в безжизненные руины. От некогда крепких стен не оставили камня на камне, и Чингис сомневался, что город отстроится вновь даже спустя сотню лет. Быть может, чтобы умертвить город, нужно глубоко вонзить в него нож, а потом вертеть им во всех направлениях до последнего издыхания врага. Против такой перспективы хан как будто не возражал.

Чингис медленно объезжал Самарканд, когда думы хана прервали глухие звуки сигнального рога. Чингис потянул поводья и закрутил головой, пытаясь лучше расслышать сигнал. Джучи и Чагатай тоже услышали сигнал, – хан это заметил. На полпути между ханом и городом они остановились и стали слушать.

Вдали показались дозорные. Всадники мчались во весь опор. Чингис был почти уверен, что сигнал подавали они. Неужели приближались враги? Такое было возможно.

В тот самый миг, когда его лошадь потянулась губами за пучком сухой травы, Чингис увидел, что ворота Самарканда открылись и наружу выехала колонна всадников. Хан только осклабился, приветствуя самоуверенность своих врагов. В его распоряжении, помимо десяти тысяч ветеранов собственного войска, находился еще и тумен Джебе. С этими силами да с туменами Джучи и Чагатая они могли раздавить любую армию, какую только способен был изрыгнуть Самарканд.

Когда дозорные домчались до хана, их кони совершенно выбились из сил от бешеной скачки.

– Вооруженные люди на востоке, хан, – объявил первый из всадников, опередив двоих других. – Войско хорезмийцев числом с три наших тумена.

Чингис тихо выругался. Один из городов все-таки поддержал Самарканд. Джучи и Чагатай встретят их. Хан принимал решения быстро, чтобы люди видели в его ответах только уверенность.

– Скачите к моим сыновьям, – велел Чингис дозорному, несмотря на то что юноша уже дышал, как загнанная собака на жарком солнце. – Пусть атакуют войско с востока. Я выступлю против самаркандского гарнизона.

Тумены сыновей быстро умчались, оставив Чингиса только с двадцатью тысячами воинов. Шеренги его всадников выстроились неглубоким полумесяцем, двумя флангами по обе стороны от хана, готовые взять врага в клещи.

Все больше и больше всадников и пеших воинов выступало из городских ворот, как будто в Самарканде размещались казармы половины шахского войска. Пуская скакуна медленной рысью и проверяя готовность оружия, Чингис надеялся, что отослал не слишком много воинов на завоевание других городов. Его опасения не были напрасны, но если бы он воевал каждый город по очереди, то на покорение всей страны ему понадобилось бы три жизни. Во владениях Цзинь городов было гораздо больше, чем тут, но хан и его военачальники за один год взяли их девяносто, пока дошли до Яньцзина. На личном счету Чингиса их было двадцать восемь.

Если бы рядом с ним был Субудай, или Джебе, или даже Джелме, или кто-то из братьев, тогда он не волновался бы. Равнина чернела ревущими хорезмийцами, и Чингис громко засмеялся над своей осторожностью, вызывая злую ухмылку у монгольских воинов. Нет, Субудай не был нужен ему. Он не боялся своих врагов, даже если бы у них имелась дюжина таких армий, как эта. Он был ханом моря травы, его враги – всего лишь жители города, изнеженные и ожиревшие, пусть даже и с острыми саблями. Чингис не боялся их.

Джелал ад-Дин сидел, скрестив ноги, на узкой полоске песчаного берега, устремив взгляд через бурлящее море к черному побережью, которое он покинул днем раньше. Там, вдали, виднелись огни пламенеющих рыбацких хижин в окружении подвижных теней. Монголы добрались до побережья, и спасения от них не было никому. Джелал ад-Дин подумал о том, что ему с братьями, возможно, стоило убить рыбаков и их домочадцев. Тогда монголы не узнали бы, куда он увез отца, и, может быть, прекратили бы преследовать их. Злясь на собственное бессилие, принц поморщился. Вне всяких сомнений, рыбаки стали бы защищать свою жизнь. У них имелись только ножи да палки, но рыбаков было раза в три больше, и тогда принцу и его братьям, возможно, пришел бы конец.

Остров лежал всего в миле от материка. Вместе с братьями Джелал ад-Дин затащил барку на берег под прикрытие редких деревьев, хотя это наверняка уже не имело смысла. Рыбаки непременно сказали монголам, куда уплыли беглецы. Джелал ад-Дин горько вздохнул. Он не помнил, чтобы когда-либо уставал так, как сейчас. Даже дни, проведенные в Худае, казались смутным сновидением. Он привез отца на этот заброшенный остров, но привез его умирать и был почти уверен, что смерть придет за ним самим вскоре после кончины шаха. Джелал ад-Дин не знал более непримиримых врагов, чем монголы. Они преследовали его в дождь и снег, подбираясь все ближе и ближе. Ржание их коней принц давно начал слышать во сне. Внезапно сквозь шелест волн раздался шум. Не то пронзительные крики, не то пение на другом берегу. Монголы знали, что охота близится к завершению. Проскакав больше тысячи миль, они подступили к заветной цели. Добыча наконец затаилась в логове, словно лисица, которая укрылась в норе, дожидаясь в беспомощном ужасе, когда собака вытянет ее наружу.

И снова Джелал ад-Дин подумал, умеют ли плавать монголы. Даже если бы и умели, то вряд ли пошли бы в воду с мечами. До него доносились голоса братьев, но едва ли имело смысл снова заставлять их вести себя тише. Монголам уже известно, где они прячутся. Сыновьям шаха теперь оставалось лишь выполнить последний долг перед отцом – быть рядом в момент его кончины и оказать уважение, которое он заслужил.

Джелал ад-Дин тяжело поднялся. Онемевшее тело едва подчинялось ему: с трудом разгибались колени, не гнулась шея. Несмотря на крошечные размеры острова, на нем росли деревья и много пышных кустов. Братьям пришлось прорубаться сквозь густые заросли, чтобы забраться вглубь. Принц шел по проложенному пути, отмахиваясь от тонких веток, цеплявшихся за одежду.

На расчищенной от растительности поляне шах лежал на спине в окружении своих сыновей. Джелал ад-Дин радовался тому, что отец не спит и может видеть звезды, хотя каждый вздох давался ему с трудом и болезненным напряжением груди. В бледном свете луны он посмотрел на старшего сына. Заметив отцовский взгляд, Джелал ад-Дин поклонился, приветствуя старика. Руки отца слегка шевельнулись, и принц подошел ближе, чтобы услышать некогда полного сил и энергии человека, который маленькому Джелал ад-Дину казался бессмертным. Представления далекого детства рушились одно за другим. Принц опустился на колени, чтобы быть ближе к умирающему отцу, но даже теперь, вдали от родного дома, он почему-то надеялся услышать в его голосе былую силу, будто болезнь и немощь могли отступить перед волей и необходимостью. Младшие братья подвинулись ближе, и на время о монголах все позабыли.

– Мне жаль, – произнес шах, задыхаясь. – Не себя. Вас, дети мои.

Он замолчал, чтобы жадно глотнуть свежего воздуха. Лицо налилось кровью, со лба ручьями струился пот.

– Вам нельзя говорить, – тихо запротестовал Джелал ад-Дин.

Губы отца слегка задрожали в кривой улыбке.

– Если не сейчас, то когда?

Его глаза ясно блестели, и Джелал ад-Дину стало больно от сухой старческой шутки.

– Я… горжусь тобой, Джелал ад-Дин, – сказал шах. – Ты молодец.

Внезапно у отца сперло дыхание, и принц немедленно перевернул его на бок и пальцами снял с его губ сгусток склизкой мокроты. Когда Джелал ад-Дин снова положил отца на спину, на глаза принца навернулись слезы. Шах сделал долгий выдох, затем заново наполнил воздухом легкие.

– …когда я умру… – прошептал шах.

Джелал ад-Дин хотел уже возразить, но не смог произнести ни слова.

– Когда я умру, ты отомстишь за меня, – договорил отец.

Джелал ад-Дин кивнул, хотя давно оставил надежду. Пальцы отца вцепились в его платье, и принц крепко сжал их своей рукой.

– Только ты, Джелал ад-Дин. Они пойдут за тобой, – продолжал шах.

Речь отнимала силы, приближая конец, и каждый вздох давался все труднее. Джелал ад-Дину хотелось, чтобы отец обрел покой, но не мог отвести взгляд.

– Отправляйся на юг и объяви священную войну против… хана. Призови правоверных к джихаду. Всех, Джелал ад-Дин, всех.

Шах попытался подняться, но ему не хватало сил. Джелал ад-Дин подал Тамару знак, и братья помогли отцу принять сидячее положение. Пока они усаживали его, шах совершенно лишился дыхания, обессилевшие губы обвисли. От удушья больное тело содрогнулось в руках сыновей, и Джелал ад-Дин беспомощно зарыдал, почувствовав на своей руке колючее прикосновение бороды отца. Шах судорожно откинул голову, но не смог набрать воздуха в грудь. Судороги прекратились. Старик дрогнул еще пару раз, потом застыл, не подавая признаков жизни. Его тело испустило зловонный дух, освобождаясь от внутренних газов; едкая жидкость из мочевого пузыря пролилась на песчаную землю.

Братья осторожно опустили шаха на спину. Джелал ад-Дин разжал безжизненные пальцы, нежно гладя отца по руке. Тамар закрыл ему веки, но затем братья надолго оцепенели, едва веря в то, что отец действительно покинул их навсегда. Грудь шаха не шевелилась, и его сыновья друг за другом медленно поднимались с колен и смотрели на неподвижное тело. Мир вокруг них молчал, а высоко в небе сияли холодные звезды. Джелал ад-Дин считал это несправедливым. Казалось, что уход великого человека должен быть отмечен чем-то неизмеримо большим, нежели монотонный плеск прибрежных волн.

– Все кончено, – произнес Тамар, едва владея собственным голосом.

Джелал ад-Дин кивнул. К своему удивлению и стыду, он чувствовал облегчение, словно гора свалилась с плеч.

– Монгольские собаки в конце концов доберутся сюда, – сказал он, оглядываясь назад в направлении монгольского лагеря. Принц знал, что они там, хотя густая листва закрывала обзор. – Они найдут ста… Найдут нашего отца. Может, этого им будет достаточно.

– Мы не можем оставить его здесь на растерзание этим псам, – ответил Тамар. – У меня есть трутница, брат. Вокруг полно сухих деревьев, и какое теперь имеет значение, заметят нас или нет. Надо сжечь тело. Если нам суждено выжить, мы вернемся и поставим тут храм в его честь.

– Хорошая мысль, брат, – согласился Джелал ад-Дин. – Так и быть. Но как только огонь разгорится, мы покинем остров и отправимся за море. Монголы не моряки. – Принц вспоминал географические карты из отцовской библиотеки в Бухаре. Море, кажется, было невелико. – Пусть попробуют отыскать наши следы на воде.

– Я не знаю, какие земли лежат вокруг этого моря, брат, – ответил Тамар. – Куда мы поплывем?

– На юг, конечно, как и велел отец. Мы поднимем ураган в Афганистане и Индии. Вернемся с войском и раздавим Чингиса. Я клянусь и призываю в свидетели моей клятвы душу отца.

Джучи и Чагатай встретили хорезмийское войско, когда оно начало спуск в долину между холмами к востоку от Самарканда. Дозорные ошиблись в расчетах, и врагов оказалось больше. Пока Джучи совещался со своим младшим братом, он прикинул, что не менее сорока тысяч воинов вышли на защиту изумрудного города шаха. Однако число врагов не пугало его. И в землях Цзиньской державы, и в Хорезме Чингис доказал, что боевые качества войска важнее его численности. Говорили, что Субудай одержал победу над значительно превосходившими его силами противника, разбив наголову двенадцатитысячный городской гарнизон во время обычного разведывательного рейда. У Субудая было тогда всего восемьсот воинов. Да и другие военачальники доказывали не раз свое умение вести бой с численно превосходящим войском противника. Враги всегда превосходили монголов в числе.

Впадина между холмами стала подарком судьбы, и братья, лишь завидев хорезмийское войско, не тянули с атакой. Побывав во многих конных сражениях, они хорошо знали особое преимущество своего положения на вершине холма. Стрелы летели дальше, а лошадей, несущихся вниз на врагов, невозможно было остановить. Отложив на время вражду, Джучи с Чагатаем быстро посовещались. Джучи предложил, что обойдет врагов и нанесет удар по их левому флангу. Чагатай только одобрительно пробурчал, отвечая согласием на его план. В задачу Джучи входила лобовая атака противника у подножия холмов.

Тумен Джучи по его команде выстроился широкой линией, насколько это позволяла местность. Вперед выдвинулись тяжеловооруженные воины, остальные расположились за ними. Шеренги хорезмийцев готовили копья и луки, правда Джучи был немного разочарован тем, что враги не привели слонов. Хорезмийские военачальники, казалось, были одержимы идеей использовать слонов в военных целях. Монголы, со своей стороны, получали немалое удовольствие, доводя стрелами могучих животных до бешенства, а затем восторженно наблюдая, как они топчут свое же войско.

Джучи смотрел вниз на долину, оценивая крутой склон, по которому предстояло спуститься. Косогор был вдоль и поперек изрезан козьими тропами, но там росло достаточно низкой травы. По такой земле спуск не составил бы труда для коней. Джучи осмотрел правый и левый фланги своего войска, заняв позицию в самом центре его передовой линии. Лук Джучи зазвенит с первым залпом, и полководец чувствовал, как вера в собственные силы наполняла сердца его воинов. Войско врагов начало неторопливое восхождение, приближаясь к ним, и монголы были готовы к встрече. Хорезмийцы сопровождали свое наступление гудением горнов и барабанным боем, но всадники на флангах заметно нервничали. Подъем уже уплотнил их ряды, и Джучи подумал, что вражеское войско, должно быть, вел какой-то дурак, поставленный над ним скорее за свою родовитость, чем за талант. Ирония его собственного положения позабавила Джучи, когда он отдал приказ к наступлению. Не много нашлось бы на свете сыновей императоров или ханов, которые командовали бы не по воле, но вопреки воле своих отцов.

Тумен двигался вперед медленной рысью. Джучи постоянно следил за рядами своего войска, отыскивая уязвимые места в строю. Его разведчики находились за много миль от него, как учил Субудай. Тогда можно было не бояться ни засады, ни внезапного появления резервов противника. И кто бы ни вел войска на освобождение Самарканда, он явно недооценивал монголов и должен был поплатиться за свое легкомыслие. Джучи протрубил сигнал в висевший на шее рог, и тяжелые копья были извлечены из седельных чаш. Теперь железные пики поддерживали только крепкие руки и плечи, привыкшие к тяжелому оружию. Пуская скакуна быстрее, Джучи кивнул знаменосцу и проследил за тем, как команда расширить строй прошла по рядам. К этому моменту Джучи готовил своих людей долгими и мучительными тренировками. Ежедневно воины стреляли из лука или били копьями соломенные мишени, пока на ладонях не появлялись кровавые мозоли.

В войске противника раздался приказ, и вражеские лучники пустили стрелы. «Слишком рано», – подумал Джучи. Половина стрел упала на землю, не долетев до цели, тогда как остальные бесполезно забренчали о щиты и шлемы. Никто из монголов не пострадал, и Джучи направил скакуна легким галопом. Теперь он уже не смог бы остановить своих воинов, даже если бы захотел. Он забыл о волнении и отбросил сомнения прочь. Выпустив поводья из рук, Джучи позволил коню контролировать бег, а сам поднялся в стременах и приставил древко стрелы к тетиве.

Все монгольское войско последовало примеру своего командира. Лучники готовили стрелы, копьеносцы опускали наконечники копий, выжидая, когда можно будет начать колоть и убивать.

Джучи пустил стрелу, и в тот же миг шесть сотен стрел полетело следом за ней. Когда лучники потянулись за новыми стрелами, копьеносцы ударили пятками лошадей и сомкнули ряды, подобно острому клину, выступавшему впереди всего войска. Они разили врагов на полном скаку, не останавливаясь ни перед чем. Все, что попадалось им на пути, сметалось, словно лавиной. За ними бешено скакали другие, и Джучи быстро потерял из виду падавших на землю людей. Он снова натягивал лук, а стихия боя влекла его вглубь вражеского войска.

Впереди копьеносцы бросили обломанные древки и обнажили мечи. Лучники позади них произвели новый залп по врагу, расширяя брешь в его рядах. Под натиском монгольских всадников хорезмийцы пятились, как от огня. Джучи не знал лучшего применения копьям и лукам, и разрушения, которые они принесли за считаные секунды, вселяли в него восторг. Задние шеренги тумена Джучи ширили строй и крушили фланги хорезмийского войска. Его тактика была почти полной противоположностью излюбленного обходного маневра Чингиса. Несколько мгновений – и голова вражеской колонны втянулась внутрь, передовые ряды хорезмийцев беспорядочно отступили, сбившись в плотную массу.

Дальнейшее продвижение вперед стало почти невозможно, и Джучи обнажил клинок. Он понял, что сейчас самое подходящее время для атаки с фланга, и поднял глаза на брата. Джучи едва успел бросить короткий взгляд на вершину холма над левым флангом противника. В следующий миг вражеское копье чуть не выбило его из седла, и Джучи пришлось защищаться, яростно отпихивая острие ногой. Джучи вновь посмотрел на брата и не поверил своим глазам. Тумен Чагатая стоял на прежнем месте, не сдвинувшись ни на шаг.

Чагатая Джучи видел отчетливо. Его младший брат спокойно сидел на спине скакуна, опустив руки на луку седла. Братья не договаривались, что Чагатай вступит в бой по сигналу, но Джучи все равно затрубил в рог, требуя помощи. Его люди тоже время от времени поглядывали на соплеменников, дивясь их невозмутимому спокойствию. Кое-кто недоуменно подавал гневные знаки воинам Чагатая, призывая их вступить в сражение, пока не упущен момент.

Изрыгая проклятия, Джучи отпустил бесполезный рог. Его переполняла злоба, так что два следующих удара дались без труда, будто вся его сила собралась в правой руке. С одного маху Джучи распорол доспехи на груди хорезмийца, из глубокой раны хлынула кровь, и воин пал под копыта. В душе Джучи хотел, чтобы на месте врага сейчас оказался Чагатай.

Джучи снова встал в стременах, обдумывая теперь, как уберечь свой тумен от разгрома. Пока передовые ряды противника оставались в тисках лучших воинов, шансы выйти из сражения без больших потерь были еще велики. Если бы их не предали, то они бились бы безупречно, однако монголы растерялись, и это многим стоило жизни. Враги не имели ни малейшего понятия, почему второй монгольский военачальник рассиживает в седле и бездействует, однако не преминули обратить ситуацию в свою пользу.

В отчаянии Джучи давал новые распоряжения, но тяжелая хорезмийская конница обходила его тумен с тыла, всадники поднимались выше по склону, затем на полном скаку обрушивались на монголов. Но даже тогда враги не смели соваться на левый фланг его войска, где стоял Чагатай, наблюдая за битвой в полном бездействии, точно ждал, когда Джучи разорвут на куски. Во время коротких передышек между ударами Джучи замечал, что командиры младшего брата убеждают его начать атаку, но затем битва снова захватывала его внимание.

Да и командиры Джучи то и дело поглядывали на него в надежде услышать приказ к отступлению, но в приступе злости он не замечал их взглядов. Больно ныла рука, на отцовском мече остались зазубрины от вражеских доспехов, но Джучи был одержим неистовой яростью и в каждой новой жертве видел Чагатая или даже самого Чингиса.

Воины тумена Джучи заметили, что старший сын хана больше не смотрит в сторону холмов. Он сражался с бешеным оскалом на лице, с легкостью и проворством наносил удары мечом, постоянно подгоняя коня вперед через трупы врагов. Бесстрашие командира подзадоривало монголов, и они следовали за ним с громкими воплями. Те, кто был ранен, не обращали внимания на раны или попросту не замечали их. И пока в жилах бурлила кровь, воины Джучи тоже продолжали сражаться. Они доверили ему свою жизнь, они загнали до смерти целую армию. Для них не было ничего невозможного.

Воины-китайцы дрались словно одержимые, прорубаясь все дальше вглубь вражеского войска. Когда хорезмийцы прокалывали их копьями, они хватались за древко, стаскивали всадников с лошадей и, прежде чем умереть, яростно добивали врагов уже на земле. Они не увертывались ни от сабель противника, ни от стрел. Все сражались до последнего вздоха. Они больше не думали о смерти.

Под непрестанным напором объятых безумством людей, хватавшихся окровавленными руками за разящие их клинки, хорезмийцы дрогнули и повернули назад, передавая свой страх даже тем, кто еще не вступил в бой. Джучи заметил одного из своих китайских командиров. Держа в руке обломок копья, он перешагнул через умиравшего человека и крепко хватил обломком по лицу хорезмийского всадника, сидевшего на роскошном, дорогом жеребце. Хорезмиец упал, а китаец разразился ликующим криком на своем родном языке, бросая вызов тем, кто еще не понял, с кем имеет дело. Хвастливый тон китайца подзадорил монголов, и с усмешкой на лицах они продолжили схватку, невзирая на свинцовую усталость в руках и кровоточащие раны, медленно лишавшие последних сил.

Больше и больше врагов бежали под яростным натиском. Кровавые брызги на мгновение ослепили глаза Джучи, и он испугался, почувствовав себя в этот момент уязвимым. Но тут над долиной прокатился долгожданный гул горнов Чагатая. С оглушительным громом его тумен наконец двинулся на врага.

Войско Чагатая вступило в битву, когда хорезмийцы совершенно пали духом, потеряв надежду на спасение. Пространство вокруг Джучи стремительно очистилось от врагов, бежавших в панике от монгольских стрел. Тяжело дыша, он еще раз увидел младшего брата, величественно мчавшегося к подножию холма. Но через несколько мгновений Чагатай спустился в долину и растворился среди своих воинов, скрывшись из виду. Джучи сплюнул горячую пену. Рука ныла от желания отвесить Чагатаю хорошую оплеуху. Его люди знали, что произошло, и Джучи будет невероятно трудно побороть свое нежелание удерживать их от драки с теми, кто сидел и смотрел, как они умирают. Джучи понимал, что виновником задержки был Чагатай. Вспоминая, как тот выжидал на вершине холма, Джучи осыпал брата проклятиями, и бранные слова казались ему сладостными, точно топленое сало.

Врагов вокруг Джучи уже не было. Предоставленный самому себе, он провел большим пальцем по кромке лезвия своего клинка, ощупывая оставшиеся на металле зарубки. Мертвые тела окружали его повсюду. Погибли многие из тех, кто скакал вместе с ним через холмы, чтобы обескровить отборную конницу шаха. Те же, кто уцелел, смотрели на него с еще не иссякшей злобой в глазах. А Чагатай тем временем добивал остатки хорезмийского войска, втаптывая вражеские знамена в окровавленную землю копытами своих коней.

Если бы Джучи поступил с Чагатаем так, как тот заслуживал, их тумены дрались бы не на жизнь, а на смерть. Это он понимал. Понимали это и командиры Чагатая. Теперь они не подпустят к нему Джучи и на двадцать шагов, если при нем будет оружие. И хотя они знали причину, их позор не помешал бы им обнажить клинки, и тогда смертельной схватки между туменами не миновать. Джучи едва сдерживал желание помчаться туда, где еще звенело железо, и увидеть, как кромсают на куски его брата. Джучи не хотел искать справедливости у Чингиса. Легко было представить, как отец посмеется над его жалобами. Он скорее указал бы на недостатки в тактике, чем признал бы вину Чагатая. Джучи задыхался от возмущения, жадно глотая воздух, а гул сражения уносился все дальше, оставляя юношу в пустоте. И все-таки, несмотря на предательство, он победил. Он испытывал гордость за своих воинов, смешанную с ненавистью, и бессилие сдавило его.

Не спеша Джучи вытер кровь с лезвия меча, который в честном споре выиграл у Чагатая. В тот день, выйдя на поединок с тигром, Джучи видел смерть, как видел ее сегодня. Он не мог простить то, как с ним обошлись.

Стряхнув на землю кровавые капли, Джучи медленно начал движение туда, где остановил коня его брат. Обменявшись недовольными взглядами, его люди последовали за ним, готовые продолжить бой.

Глава 25

Самарканд очаровывал своими красотами. Низкорослый конь Чингиса вез своего хозяина по широкой улице между рядами домов, цокая неподкованными копытами по неровной брусчатке. Где-то впереди в небе висело облако дыма и слышался грохот сражений, но эта часть города опустела и казалась на удивление мирной.

Воины, ехавшие рядом с ханом, опасались за его жизнь и потому держали луки наизготове, чтобы в нужный момент пресечь даже намек на угрозу. Атаку самаркандского гарнизона отбили, вынудив его отойти внутрь города. Хорезмийцы отступали организованно, чему могли бы позавидовать даже личные тумены Чингиса. Он был удивлен, когда выяснилось, что противник подготовил вторую оборонительную линию внутри самого города. Впрочем, Самарканд был полон неожиданностей. Так же как и во время осады Яньцзина, Чингис планировал уморить голодом жителей Самарканда, но потом, когда появилась освободительная армия, казалось, что хан вообще рискует потерять город. Стремительность атаки и скорость, на которых всегда настаивал Чингис, вновь принесли плоды. Враги в который раз недооценили силу его туменов.

Чингис подозревал, что если монголы останутся в землях шаха, то контакта с местными жителями не избежать и наиболее талантливые хорезмийские военачальники в конце концов найдут способ отражать их атаки. Подумав об этом, хан улыбнулся. К тому времени, когда они что-нибудь придумают, весь Хорезм перейдет под его контроль.

Вдоль улиц росли деревья, пышные, но какие-то уж слишком ухоженные. Проезжая мимо, Чингис подметил бледные круги, оставшиеся на стволах от спиленных веток, и темные пятна на пыльных корнях, где утром на них пролилась вода. Монгольский хан покачал головой, сомневаясь, что полив деревьев стоил труда. Горожане, очевидно, наслаждались их тенью в жаркие летние дни, и Чингис вынужден был признать, что аромат, который источали деревья, был все же довольно приятен на теплом ветру. И наверное, горожанам просто очень хотелось видеть со своих каменных террас их зеленые листья. Чингис встал в стременах, и его взору предстала открытая круглая площадь с ярусами деревянных лавок по кругу. Внутри своих стен Самарканд хранил множество странных вещей. Возможно, горожане собирались на площади, чтобы послушать речи ораторов или даже посмотреть на лошадиные бега. Но монголы вели сюда пленников, и площадь уже почернела от массы сгрудившихся людей. Связанные по рукам и ногам, пленники немели от страха.

Проезжая мимо каменного колодца у перекрестка дорог, Чингис спешился, чтобы осмотреть его. Заглянув через край колодца, хан увидел глубоко внизу чернеющий диск воды. Чингис машинально схватил кожаное ведро и бросил его в колодец. Услышав всплеск, хан вытянул ведро наружу и стал жадно пить, затем передал ведро одному из лучников и снова сел в седло. Самарканд имел выгодное положение. Город стоял в излучине реки и вблизи озер. На таких землях, как здесь, росло все что угодно. Доказательством тому служил опустевший рынок у главных ворот, на прилавках которого осталось лежать множество разных плодов и овощей. Хан задался вопросом: чем же обитатели города занимались дни напролет, если пищи и воды было у них в изобилии? Судя по тому, как отступало их войско, горожане явно не тратили времени на военную подготовку. Монгольские тумены с легкостью просочились в город, неотступно следуя за бежавшим врагом. Они не отпускали его ни на шаг, и закрыть ворота не удалось.

В огромном Самарканде легко можно было запутаться и сбиться с пути. Со всех сторон Чингиса окружали улицы и дома, большие и маленькие. Над всем этим лабиринтом дорог и домов возвышался шахский дворец, однако внимание хана привлекло другое строение. Над западными кварталами города тянулся ввысь стрельчатый минарет. Необычное здание вызывало живой интерес, и хан направил коня к нему. И чем ближе он подъезжал, тем выше казалось это любопытное сооружение.

Минарет стоял на огромной площади, окруженной приземистыми домишками с плотно закрытыми ставнями на маленьких окнах. Чингис едва ли обращал внимание на то, как его командиры вышибали ногами двери и вламывались в жилища, разыскивая врагов. Повсюду слышались стоны и шарканье упиравшихся в землю ног, но монголы знали свое дело, и шум длился недолго. Новых пленников вязали веревками и тащили на ипподром, и кое-кто из них глядел исподлобья на человека, одиноко стоявшего у подножия минарета.

Чингис провел рукой вдоль фундамента здания, ощущая приятное прикосновение узорчатых изразцов. Все они были точно подогнаны друг к другу, и хотелось взять нож, отковырять хотя бы одну из плиток и рассмотреть поближе. Узкая башня сверкала на солнце, и, чтобы увидеть вершину, пришлось запрокинуть голову. Едва Чингис это сделал, как шапка соскочила с его головы и упала к ногам. «Надо же было построить такое», – смущенно улыбаясь, подумал Чингис и наклонился, чтобы подобрать шапку с земли.

Водружая головной убор на прежнее место, хан тихонько хмыкнул. Монгол из его окружения услышал его и подскочил ближе.

– Что-то не так, повелитель? – спросил он в готовности исполнить любой приказ.

– Я просто подумал, что еще ни разу не кланялся никому с тех пор, как пришел в эти земли, – весело ответил Чингис. – Кроме этой башни.

Добродушие хана вызвало у монгола улыбку. Быть может, причиной тому была особенная открытость этого города. В сравнении с ним суетливым китайским городам сильно не хватало пространства, и Чингис даже на миг не мог бы представить, как правил бы любым из них. Здесь же, под жарким солнцем, это было возможно. Горожане имели бы в достатке свежей воды и пищи, чтобы прокормить свои семьи. Каждое утро перед рассветом крестьяне доставляли бы ее на городские рынки, получая плату медными и серебряными монетами. На мгновение Чингис отчетливо представил трудовые будни городских обитателей, купцов и ремесленников, учителей и писцов. Все это каким-то непостижимым образом существовало, хотя он до сих пор не понимал, откуда же берутся все эти монеты. Или где-то поблизости имелись рудники? И если так, то кто же отливал из металла монеты, снабжая ими самаркандскую торговлю? Шах? Все это пока казалось запутанным и сложным, но Чингис повернул лицо к солнцу, наслаждаясь душевным покоем. Хан выиграл утром сражение и послал сыновей против вражеской армии, шедшей на выручку Самарканду. День начинался хорошо.

На площади сильнее повеяло гарью, и Чингис выкинул из головы лишние мысли. Его люди шныряли повсюду, собирая пленников, но городское войско продолжало оказывать сопротивление, и хан снова уселся в седло, чтобы наблюдать за сражением. Вместе с отрядом лучников Чингис направился туда, где над потрясенным городом повисло облако густого дыма. Проезжая снова по улицам, Чингис крепко сжал зубы. К чему все эти колодцы и внутренние дворики жилищ, если ты не можешь их удержать? Всегда найдутся люди, алчущие отнять то, что ты создал. Правитель должен быть просто глупцом, чтобы позволить им проникнуть в его города и забрать, что захочется. Но ведь город можно было бы защитить. Чингис знал это наверняка. В свое время он сокрушил немало стен и потому хорошо представлял лучшие приемы против его катапульт и стенных крючьев. И Чингису теперь хотелось испытать догадку будущей зимой с кем-нибудь из своих военачальников, лучше всего с Субудаем. Любимый полководец хана охотно принял бы вызов. Если бы Субудай удержал город против туменов, так и быть, Чингис, возможно, оставил бы город за собой, передав в управление детям или родичам. В противном случае отдаст город на разграбление своим Волкам.

Свернув на главную улицу, Чингис увидел там распластавшиеся тела, на многих из которых были доспехи, столь любимые самаркандцами. Дверной проем одного из домов был забрызган запекшейся кровью, еще блестевшей на солнце. Перезвон тетивы теперь звучал громче, и, проехав еще пару улиц, хан оказался перед окруженным стеной шахским дворцом. Здесь дым был гуще, хотя огонь, на первый взгляд, охватил всего несколько соседних домов. Вероятно, кто-то опрокинул на пол светильник во время драки или перевернул жаровню, когда вломился в дом. Пламя вырывалось наружу, добавляя жара и без того знойному дню. Внезапно заметив появление хана, монголы заметались вокруг стены дворца, словно разъяренные муравьи.

Чингис остановил коня, чтобы понаблюдать, как его воины осаждают владения шаха Мухаммеда. За стеной поднимался холм, украшенный цветниками, а на его вершине высилась громада дворца. То ли по случайности, то ли по замыслу зодчего стены вокруг дворцового комплекса выходили прямо на улицу. Их непрерывное кольцо разрывали только широкие ворота из толстых железных прутьев. Чингис окинул взглядом бегущую вдоль стены улицу. Дома прятались в густой тени, но выглядели чище, чем он ожидал. Вероятно, жители Самарканда имели под домами выгребные колодцы либо систему сточных канав, по которым нечистоты выводились за пределы города. Когда столько людей живет рядом на ограниченном пространстве, избежать трудностей нелегко, и Чингис начинал понемногу признавать изобретательность самаркандцев.

Из-за нехватки свободного места поставить катапульты возле дворца не представлялось возможным, даже если бы монголы умудрились протащить их сюда сквозь лабиринт узких улиц. Хотя стены едва поднимались на десять футов, самаркандское войско все же заняло выгодную позицию для обороны.

Делая шаг назад, лучшие монгольские лучники пускали стрелу в каждое лицо, что выглядывало из-за стены. Возможно, с другой ее стороны имелась площадка. Скорее всего, решил Чингис. Вооруженные люди в доспехах ныряли под стену, прячась за ней от стрел, пролетавших над их головами. На таком расстоянии не многим удавалось спастись, хотя все они имели тяжелые щиты, сотрясали саблями и пытались стрелять из лука из-за прикрытия. Потом Чингис увидел Кокэчу. Шаман вдохновлял воинов на подвиг. На нем была только набедренная повязка, а темно-синие линии на теле создавали впечатление, будто кожа тоже двигалась во время танца.

В присутствии шамана и самого хана монголы словно одержимые старались изо всех сил. Они били заостренными кольями по верхнему краю стены, пытаясь обрушить ее. Частично им это уже удалось, и в кирпичной кладке образовалась большая трещина. Чингис хотел уже дать воинам приказ прекратить это занятие и подождать, пока подвезут катапульты. Если ближайшие дома сровнять с землей, то освободившегося пространства вполне хватило бы для установки платформы. И тогда дворцовую стену легко разрушили бы. Однако, увидев трещину, хан успокоился и передумал. Стене долго не простоять.

Кокэчу, конечно, заметил хана, Чингис видел, как тот наблюдает за ним уголком глаза. Чингис вспоминал их первую встречу, когда Кокэчу уводил найманского хана за гребень холма, подальше от опасностей битвы. Чингис даровал ему жизнь сроком только на один год, но гораздо больше времени утекло с тех пор. За эти годы шаман приобрел большое влияние, став одним из немногих преданных людей, правивших народом под рукой великого хана. Чингис одобрял неприкрытое честолюбие шамана. Оно помогало ему удерживать воинов в благоговейном страхе перед духами, да и кто бы еще мог сказать, что на хане действительно лежит благословение Отца-неба? Победы следовали одна за другой, и Кокэчу хорошо справлялся с отведенной ему ролью.

Внезапно Чингис переменился в лице: он кое-что вспомнил. Нечто смутное терзало его разум, в голове вертелись слова, но смысл их пока был неясен. Резким взмахом руки он подозвал гонца, готового в любую минуту исполнить его приказ.

– Отправляйся в лагерь, – велел Чингис юноше со свежим лицом. – Найдешь там мою жену Чахэ и спросишь, почему она вспоминает о моей сестре, когда смотрит на Кокэчу. Все понял?

Гонец низко поклонился и повторил приказ слово в слово. Он не знал, почему хан выглядит хмурым в такой славный день, когда монголы взяли новый город, но приказ хана надлежало исполнить, и воин умчался прочь. Он не задал лишних вопросов и даже не обернулся, когда обрушилась дворцовая стена и придавила двоих монголов, не успевших вовремя отойти в сторону. Под холодным взглядом Чингиса шаман подскочил и запрыгал, как полосатый паук, а воины вломились с диким ревом в пробитую брешь.

Чагатай видел, что брат скачет к нему. Большинство воинов разбрелись по полю, где произошла битва, осматривая трупы в поисках добычи, а заодно добивая тех, кто еще подавал признаки жизни. Но небольшая группа воинов и командиров Чагатая осталась возле него, избавив от необходимости обращаться к ним за помощью. Они понимали, зачем едет Джучи, и потихоньку подтягивались ближе к Чагатаю. Многие из тех, кто был постарше, предусмотрительно вложили мечи в ножны. Несмотря на язвительные усмешки и грозный упрек Чагатая, взрослые мужчины предпочли не светить оружием перед полководцем, при котором всегда находился верный ему клинок. Однако самоуверенная молодежь держалась ближе к своему командиру. С надменной гримасой на лицах юные воины подняли оружие так, чтобы его хорошо было видно. Их совершенно не волновало, что Чагатай бросил брата в бою. Их преданность не предназначалась для внебрачного сына. Они хранили верность только законному наследнику, который однажды станет ханом.

Но Джучи ехал не один, и, видя его людей, занервничали даже молодцы Чагатая. Его личные телохранители не принимали участия в битве, но те, кто оберегал жизнь Джучи, с головы до ног пропитались вражеской кровью. От них за версту веяло по́том и смертью, и, когда они подъехали ближе, глумливые ухмылки быстро исчезли с лиц юнцов. Дело принимало крутой оборот. Джучи трясло от переполнявших его эмоций, и он уже убивал в тот день.

Джучи не остановился перед людьми Чагатая. Не сводя с брата глаз, он направил коня прямо на двоих воинов, оказавшихся у него на пути, едва не сбив их. Замешкайся он хоть на мгновение, и воины пришли бы в себя и задержали бы его. Но Джучи не остановился. Он промчался мимо еще двоих всадников, пока один из командиров не развернул своего скакуна поперек пути, встав между Джучи и Чагатаем.

Командир был одним из тех, кто убрал оружие, не желая кровопролития. Очутившись под мечом Джучи, он обливался пóтом, надеясь, что тот не ударит его. Джучи медленно перевел взгляд со смеющейся физиономии брата на человека, преградившего ему путь.

– Уйди с дороги, – сказал ему Джучи.

Командир побледнел, но покачал головой. Джучи слышал смех Чагатая, и его кулак крепче сжался на рукояти с головой волка.

– У тебя трудности, брат? – выкрикнул Чагатай, злобно сверкая глазами. – После такой грандиозной победы? Тут, кажется, слишком много нервных рук. По-моему, тебе лучше вернуться к своим воинам, пока не случилась беда.

Джучи вздохнул, скрывая клокотавшее в нем пламя. Он не хотел погибать в этом месте, но за всю свою жизнь он снес слишком много насмешек. Он очень долго сдерживал гнев и теперь готов был забрать на тот свет своего насмешливого братца вместе с собой.

Джучи ударил пятками, и конь рванулся вперед. Толкнув командира локтем, Джучи вышиб его из седла и поскакал дальше. Сзади тотчас послышался рев ввязавшихся в схватку людей Джучи.

Перед тем как двое других всадников заслонили ему дорогу, Джучи не без удовольствия заглянул в испуганное лицо брата. Окружавшие его воины, изумленные неожиданной стычкой, все же бросились навстречу Джучи. Он не сомневался, что так и случится, но его люди были уже достаточно близко, чтобы пробиться к нему, и в их телах бурно кипела кровь. Они убивали без сожалений и переживали его обиду как свою.

Юные сорвиголовы Чагатая ответили без промедлений. В считаные мгновения завязалась драка, и воины обоих туменов били и колотили друг друга. Почувствовав, что коня выбивают из-под него, Джучи немедленно соскочил на землю, но из-за острой боли в ноге едва не упал. Правая нога была залита бурой кровью от полученной ранее раны. Уворачиваясь от удара, он сделал еще шаг вперед, пытаясь устоять на ногах.

Видя, что раненый брат все еще держится, Чагатай с яростным криком пустил скакуна сквозь ряды своих воинов. Животное растолкало их в стороны, и внезапно Чагатай оказался перед Джучи. Чагатай взмахнул мечом, описав им широкую дугу над землей, и Джучи чуть было не угодил под копыта коня, когда нырнул вниз, пытаясь уйти от клинка. Больная нога вновь подвела. Наплевав на приемы ведения боя, Чагатай лихорадочно рубил мечом. На ханского сына напали на глазах его же людей, и лучшую возможность раз и навсегда избавиться от помехи, какой был его старший брат, трудно было придумать.

Внезапно раздался громкий треск, конь заржал, захрапел. Воин, стоявший рядом с Джучи, разрубил скакуну ногу. Животное стремительно грохнулось наземь, и Чагатай не успел вытащить ноги из стремян. От нестерпимой боли в раздавленной голени Чагатай орал во всю мочь. Он почувствовал, что меч выбили из руки, и, когда поднял глаза, Джучи уже стоял рядом, безумный восторг сверкал на его лице.

Увидев Чагатая лежащим на земле, его воины завыли, как волки. Забыв об осторожности, они бросились на людей Джучи со звериной злобой.

Джучи чувствовал, как бежавшая по ноге кровь забирает и его силы. Глядя Чагатаю в глаза, он тяжело занес меч, затем молча опустил его. Джучи даже не понял, что стрела ударила ему в грудь. Голова закружилась. Потом сильный удар в лицо. Быстро теряя сознание, Джучи уже не мог сказать, убил ли он брата, который так отчаянно пытался убить его самого.

Прогремели команды Чагатая, хотя борьба разгоралась только сильнее, по мере того как все новые воины из тумена Джучи вступали в нее. Бой продолжался. Воины гибли сотнями ради того, чтобы отомстить за своего поруганного военачальника или спасти его. Они и сами точно не знали. Горстка его людей, пробившись сквозь сражающихся, вынесла на руках безжизненное тело Джучи со стрелой в груди. Когда они наконец вырвались на свободу, старшие командиры обоих туменов затрубили враждующим сторонам сигнал разойтись.

Огрызаясь и стеная от ран, воины разошлись в стороны, и между туменами наконец показалась полоска чистой земли. Командиры минганов отвешивали подзатыльники и раздавали пинки своим подчиненным, не раз пуская в ход и рукояти клинков, усмиряя самых неугомонных. Череда угроз и приказов призвала их к порядку, и теперь командиры джагунов и арбанов распекали своих воинов, не жалея глоток.

Тяжело отдуваясь после драки, воины туменов в ужасе смотрели на убитых и едва верили, что все это могло произойти на самом деле. В воздухе слышалось имя Чингиса, произнесенное тихим шепотом, и каждый участник этого сражения боялся даже представить, что будет потом, когда хан обо всем узнает. Пока люди Джучи осматривали его тело, никто не посмел шелохнуться, но вскоре над холмами разлетелось эхо ликующих возгласов. Стрела пробила только доспехи. Джучи был жив. Услышав об этом, Чагатай злобно плюнул на землю, негодуя на удачу, что неотступно следовала за выродком. На поврежденную голень Чагатая наложили шину из обломка копья, и юноша прикусил губу, когда опухшую ногу крепили к куску дерева, перевязывая в трех местах между коленом и лодыжкой. Его люди помогли ему сесть в седло. Радостные крики возвестили о том, что он выжил, но вскоре стихли, отозвавшись страхом в дальних холмах. Битва была выиграна, и теперь обоим туменам предстояло вместе вернуться в лагерь. Но зерна неумолимой вражды были брошены в землю, обещая принести кровавые всходы.

Поздним вечером лошадка Чахэ медленно везла ее по темным улицам в окружении черных всадников. Городской воздух был теплее, чем в лагере, как будто уличные камни накапливали тепло, чтобы потом медленно выдыхать его в темноту. По дороге во дворец на холме, где Чингис дожидался жену, легко было предаваться фантазиям. В городе полно было разных птиц, щебетавших на каждом карнизе, на каждой крыше. Чахэ подумалось: может, их вспугнули передвижения солдат? Или эти пичуги всегда прилетали сюда, чтобы погреться на теплых крышах? Она понимала, что в этом нет ничего необычного, но, слыша порхание крыльев над головой, почему-то чувствовала себя неуютно.

Справа, скрытая темнотой, рыдала какая-то женщина. В тусклом мерцании факелов Чахэ видела, как неженатые воины приходили на ипподром и забирали девушек из рук отцов и мужей, оставляя часть женщин до утра на выбор Чингиса. Подумав об этом, Чахэ содрогнулась. Она болела за тех, кто ждал в темноте прикосновения грубых рук. Она прожила среди монголов уже немало лет и полюбила многие достойные качества этого степного народа. Но монголы по-прежнему забирали женщин у побежденных и не видели в этом ничего предосудительного. Подъезжая к разлому в стене, ведущему в благоухающие цветники, Чахэ горько вздохнула. Охота за женщинами была их проклятием. Их домогались и умыкали ночью из отчего дома повсюду: и в царстве ее отца, и в землях китайцев, и в стране мусульман. Ее муж находил эту практику вполне обычным занятием, заявляя, что рейды за женщинами помогают его мужчинам сохранять бодрость духа. Чахэ даже вздрогнула, словно внезапный холод коснулся ее обнаженных рук.

Сквозь цветочные ароматы дворцовых садов доносился запах смерти. У стены до сих пор лежали огромные кучи трупов, и на жаре тела уже начали разлагаться. Тяжелый, удушливый воздух вокруг дворца разъедал ноздри, и Чахэ дышала с трудом, стараясь не замечать открытых глаз мертвецов. Она знала, что трупный запах опасен. Утром следовало проследить за тем, чтобы Тэмуге убрал и сжег трупы, пока зараза не подкосила ряды ханского войска.

Подъехав к лестнице, ведущей к чернеющему на вершине холма дворцу, Чахэ и ее вооруженные стражи остались сидеть в седле, и кони начали неспешное восхождение по широким ступеням, предназначенным для людей. Поднимаясь к вершине, Чахэ ломала голову над смыслом вопроса, который задал ей муж. Она не понимала, зачем Чингису понадобилось спрашивать ее об этом, и в результате никак не могла отделаться от неприятного сосущего чувства под ложечкой. Она очень надеялась, что во время ее разговора с мужем рядом не будет Кокэчу. Иначе пришлось бы просить Чингиса о встрече с глазу на глаз. При мысли о свирепых глазах шамана, буравящих ее, Чахэ сделалось дурно. Она еще раз вздохнула, размышляя о том, была ли снова беременна, или тошнота накатила оттого, что долгое время она видела так много страданий, горя и ненависти.

Ее друг Яо Шу мало что понимал в медицине, однако знал, как восстановить душевное равновесие. Чахэ решила повидаться с китайцем сразу по возвращении в лагерь. Монголы не искали духовной гармонии, но ей казалось, что длительная концентрация на жестокости и насилии приводит к губительным последствиям. Когда-нибудь нужно думать и о душевном покое, хотя монголы, конечно, не знали ничего об учении Будды.

Ступени привели во внутренний двор шахского замка, и Чахэ спешилась. Всадники перепоручили принцессу воинам, которые дожидались ее прибытия у входа во дворец, и Чахэ последовала за ними по темным коридорам, недоумевая оттого, что никто не побеспокоился зажечь висевшие там светильники. В самом деле, люди ее мужа были странным народом. Снаружи светила луна, проливая тусклый свет в высокие стрельчатые окна дворца, и Чахэ казалось, будто она привидение, движущееся за мертвецами. В застывшем воздухе по-прежнему витал трупный запах, и, страдая от зловония, она старалась сохранять спокойствие.

Чингис восседал на троне в громадном зале под высоким сводчатым потолком. Хотя на ногах Чахэ были туфли из мягкой кожи, гулкое эхо подхватывало шорох ее шагов и разносило по залу. Стражники остались в дверях, а принцесса направилась к мужу, озираясь по сторонам в поисках его шамана.

В тронном зале шахского замка Чингис был один. Сидя на троне, он смотрел вдаль сквозь огромную арку, за которой открывался вид на весь город. При свете луны Самарканд походил на волшебную карту, расстелившуюся до горизонта.

Проследив за взглядом Чингиса, Чахэ некоторое время стояла молча, наслаждаясь дивной картиной. Отец принцессы правил своей страной из такого же дворца, и вид за окном неожиданно навеял яркие воспоминания детства. Она не сомневалась, что ее муж скоро снова двинется в путь и опять ей придется вернуться к кочевой жизни в юрте. Но тут, хотя бы на короткое время, Чахэ вспомнила умиротворенность и красоту просторного дворца, забыв о горах трупов снаружи.

– Муж мой, я пришла, – промолвила наконец Чахэ.

Чингис повернулся к ней, словно очнувшись от грез.

– Ты видела? – спросил он, показывая рукой на окно. – Город очень красивый.

– Он немного напоминает мне мою родину и столицу отца, – улыбнулась Чахэ.

Чингис закивал в ответ, но Чахэ поняла, что он чем-то взволнован и едва ли думал о ее словах.

– Ты послал человека, чтобы задать мне вопрос, – напомнила она.

Чингис вздохнул, отложив в сторону думы о будущем. День так хорошо начался, но завершился дракой Джучи с Чагатаем на глазах у их воинов. В войске хана образовалась брешь, залатать которую будет трудно даже ему. Чингис посмотрел на вторую жену усталым взглядом.

– Да, посылал. Мы тут одни, – ответил он. Чахэ взглянула на стражников, стоявших в разных концах зала, но Чингис продолжал говорить, не обращая на них внимания: – Скажи, почему когда ты глядишь на Кокэчу, то вспоминаешь мою сестру? Что ты хотела этим сказать?

Чахэ подошла ближе и прижала холодные ладони ко лбу мужа. Заключая жену в объятия, Чингис издал тихий стон, позволив холодному прикосновению успокоить его душевную муку.

– Он обнаружил ее, когда закончилась битва. Теперь, когда я вижу Кокэчу, то сразу вспоминаю, как он выходил из ее юрты. У него было такое лицо… перекошенное от горя, и это выражение постоянно преследует меня.

Слушая жену, Чингис замер как изваяние, потом она почувствовала, что муж отстраняется от нее. Он взял ее за руки и осторожно снял их со лба, стараясь не причинить боль своей железной хваткой.

– Он не находил ее, Чахэ. Известие о ее смерти привез мой человек. Он нашел сестру, когда осматривал юрты после бегства шаха.

Пока Чингис обдумывал слова жены, его глаза, отражая лунный свет, казались холодными, как и само ночное светило.

– Ты видела его? – прошептал Чингис.

Чахэ только кивнула в ответ. Ужас застрял комком в горле. Лишь проглотив его, смогла Чахэ выговорить слова:

– Да, когда закончился бой. Я бежала мимо ее юрты и видела, как он вышел оттуда. Когда я узнала, что она убита, то подумала, что тебе об этом сказал шаман.

– Нет, – отрезал Чингис. – Он ничего не сказал мне ни тогда, ни потом.

Хан отпустил руки жены, и Чахэ слегка покачнулась, потрясенная своей догадкой.

– Никому не говори, Чахэ, – велел муж. – Я разберусь с шаманом по-своему. – Тихонько бранясь, он внезапно закинул голову, не скрывая своего горя. – Сегодня был плохой день.

И снова Чахэ прильнула к мужу, касаясь его лица, чтобы заглушить боль:

– Я знаю, муж, знаю. Но теперь он закончился, и ты можешь поспать.

– Не сегодня. Я не усну после того, что узнал, – шепотом ответил Чингис.

Глава 26

Чингис собрал сыновей в тронном зале самаркандского дворца только на третий день после их ссоры. По его приказу вернулись также Хачиун, Хасар и Джелме, оставив за собой лежащие в руинах города.

День выдался жарким, и воздух замкнутого пространства насквозь пропитался запахом гари, едкого пота и сала. Тэмуге тоже велено было присутствовать, как и почти семи сотням военачальников, которые теперь стояли вместе с ним в шумном зале, дожидаясь появления Чингиса. Среди приглашенных был и монах Яо Шу. Пожалуй, из всех собравшихся в тронном зале он был единственным человеком, у кого не было ни одного подчиненного. У подножия трона, вперив пустые глаза в каменный пол, уселся у всех на виду шаман Кокэчу.

Чингис явился с закатом, когда зажгли светильники на стенах. Хан прибыл без фанфар и без свиты. Войдя в зал, он окинул взглядом собравшуюся толпу, сразу приметив лица своих братьев и детей – от старших Джучи, Чагатая, Угэдэя и Толуя до маленькой дочери, которую подарила ему Чахэ. Самые младшие стояли рядом с их матерью и Бортэ, испуганно разглядывая высокий свод потолка. Они раньше не видели городов и казались взволнованными, боясь, что потолок может свалиться им на голову. Один из малышей Чахэ разревелся, но Бортэ взяла мальчика на руки и начала тихонько напевать ему. Жены старших военачальников тоже пришли на встречу. Не было лишь матери хана Оэлун, которая по-прежнему оплакивала погибшую дочь и не появлялась на людях. С тех пор как Оэлун потеряла дочь, она удалилась от дел, и ее жизненной мудрости сильно недоставало Чахэ и Бортэ.

В тот день хан не надел доспехов. Напротив, он облачился в обычное платье своих пастухов. Дээл поверх рубахи и узких штанов и мягкие кожаные сапоги. Лицо и грудь хана блестели чистотой и свежим бараньим жиром. Волосы зачесаны назад и убраны под квадратную шапку с тонкой, едва заметной вышивкой. Поскольку в зале было довольно светло, те, кто стоял ближе к хану, смогли заметить седину на его висках. Чингис старел, но по-прежнему был полон энергии и сил, и одного его появления оказалось достаточно, чтобы оживленная толпа присмирела. На встречу не явились лишь Субудай и Джебе вместе с их командирами тысяч и сотен. Чингис мог бы дождаться их возвращения, но о том, как идет охота на шаха, не было известий, а дела, одно важнее другого, не требовали отлагательств.

Повернувшись к трону спиной, хан заглянул в глаза Джучи и Чагатая, стоявших впереди молчаливой толпы. На обоих еще не зажили следы их недавней драки. Чагатай стоял, обливаясь потом, и опирался на трость, чтобы ослабить давление на перевязанную ногу. Лицо Джучи было в жутких синяках. Он тоже прихрамывал во время ходьбы, а раны едва-едва начали затягиваться тонкой корочкой. Выражение на лице хана ни о чем не говорило его сыновьям. Их отец казался бесстрастным, и даже те, кто хорошо его знал, не могли судить о его настроении и не догадывались, зачем он созвал их. Словно в ответ на взгляд хана, Джучи гордо поднял голову, держась под стать своему отцу. Юноша, во всяком случае, ничего хорошего от этого собрания не ждал, но не показывал страха. Джучи провел три дня в ожидании вызова от отца, и теперь ему дышалось свободнее.

Глядя на подданных, Чингис долго не нарушал тишины. Он знал большинство собравшихся в зале мужчин и женщин. Даже немонголы были частью его народа. Хан знал все их недостатки и слабости как свои, может быть даже лучше. Он привел людей с отчих холмов, взяв в свои руки их судьбы, чтобы связать воедино. Они больше не принадлежали племенам. Они принадлежали только ему, все до последнего ребенка. Когда хан наконец заговорил, его голос оказался на удивление спокойным.

– Сегодня я назову своего наследника, – объявил он.

Завороженные его словами, все замерли и не смели пошевельнуться. Лишь Джучи с Чагатаем обменялись колкими взглядами.

– Я не вечен, – продолжал хан. – И я достаточно стар, чтобы помнить те времена, когда племена враждовали, готовые перебить друг друга. Я не хочу, чтобы эти времена вернулись после моего ухода. Здесь, в этом зале, я собрал всех самых влиятельных мужчин и женщин нашего народа, кроме Субудая и Джебе. Но с ними я поговорю позже, как только они вернутся. Вы все посвятили мне свою жизнь, принеся клятву верности. Вы дадите ее и моему сыну. – Чингис замолчал. Но никто не шелохнулся. В спертом воздухе кто-то тяжело задышал. Кивнув, хан продолжил: – Я приношу благодарность моему брату Хачиуну за то, что все это время он был моим наследником, приняв на себя эту нелегкую ношу, пока не возмужали мои сыновья. – Чингис отыскал глазами в толпе своего брата, и тот ответил ему слабым кивком. – Не твоим детям править народом, Хачиун, – сказал Чингис, зная, что его брат понимает необходимость произнести эти слова вслух. – Возможно, они будут править другими странами и народами, но великого хана выберу я, и он будет только от моего семени. И ты первым принесешь клятву моему сыну. Потом братья Хасар и Тэмуге, потом каждый из собравшихся здесь. – Хан снова посмотрел на пришедших. Его пронзительные желтые глаза как будто раздевали всех донага. – Мы все только клятва, которую даем. Кто из вас не преклонит колено перед моим сыном, может уйти до рассвета, куда пожелает. Это единственный выбор, который я могу позволить. – Чингис замолчал снова, закрыв на мгновение глаза, чтобы не дать боли и гневу вырваться наружу. – Выйди вперед, Угэдэй, мой наследник, – закончил хан.

Все глаза в зале повернулись в этот миг к шестнадцатилетнему воину. За время, проведенное в землях мусульман, он по росту почти догнал отца. Теперь он вовсе не походил на того хрупкого мальчика, который вернулся вместе с Хачиуном из Китая, но младший сын хана казался еще совсем юным и был потрясен словами отца. Глаза Угэдэя, такие же светлые, как у Чингиса, широко раскрылись от удивления. Юноша не мог сдвинуться с места, и Бортэ пришлось подтолкнуть его, чтобы он вышел вперед сквозь расступившуюся толпу. Лишь его мать и Чахэ знали, что так и будет. Все предшествующие дни обе женщины советовали Чингису объявить наследником Угэдэя, и впервые в жизни муж прислушался к ним. Глаза обеих женщин теперь наполнились слезами гордости.

Чингис не обращал внимания на пылающие взоры Джучи и Чагатая, когда развернул своего потрясенного новостью третьего сына лицом к старшим братьям.

– Человек, ведущий народ, не имеет права быть слабым, – сказал Чингис. – Он не должен принимать спешных решений или уступать злобе. Сначала он должен все обдумать. Но как только он начинает движение, оно должно быть стремительным, как прыжок волка, и беспощадным. От него зависят жизни многих людей, и одно неверное решение может погубить все, что создано моими братьями и мною. – Сжимая крепкие кулаки и делая глубокий вдох, Чингис показал всю ярость, клокотавшую в нем. – Я хан моря травы и серебряного народа. Я выбрал наследника. Это мое право. И пусть Отец-небо и Мать-земля покарают любого, кто встанет на пути.

В толпе нервно задвигались головы, и Хачиун вышел вперед, встав перед Чингисом и Угэдэем. Взявшись за рукоять меча, Чингис ждал, что произойдет дальше, но Хачиун просто улыбнулся. Видя волнение Угэдэя, Хачиун подмигнул ему, затем опустился на колено:

– Я с готовностью приношу клятву тебе, Угэдэй, – сыну моего брата и его наследнику. Пусть долгие годы отделят нас от того дня, когда ты унаследуешь своему отцу, но до тех пор я клянусь чтить его выбор. И когда наступит тот день, я дам тебе клятву следовать за тобой с моими юртами, конями, солью и кровью.

Следом за Хачиуном вышел Хасар. Он тоже встал на колено и произнес речь, во время которой его глаза светились от гордости. Никто не мог принести полную присягу на верность хану, пока Чингис оставался жив, но братья клялись чтить юношу как наследника. Когда напряжение спало, Чингис отпустил рукоять меча и положил правую руку на плечо Угэдэя. За Тэмуге вышли вперед Джучи и Чагатай. Для Чингиса было особенно важно, чтобы именно эти двое произнесли свои слова при всех собравшихся в зале, и тогда уже не было бы никаких сомнений. Самые влиятельные мужчины и женщины из народа стали бы свидетелями этого исторического момента.

Опускаясь на колено, Джучи поморщился от боли, но выдавил улыбку для Угэдэя. В глубине души Джучи знал, что наследником ему не бывать. Он пока не был уверен, остановится ли отец на этом или придумает для него еще какое-нибудь наказание за глупую драку с Чагатаем. Но по крайней мере, сейчас Джучи чувствовал себя победителем. Чагатай тоже лишился права наследовать отцу, и Джучи твердо верил, что однажды возглавит народ. Рухнувшие надежды Чагатая согревали душу Джучи, как горячий арак.

Со сломанной ногой Чагатай не мог встать на колено, как другие. Под взглядом отца он колебался, и военачальники с интересом наблюдали возникшее затруднение.

– Китайский поклон, Чагатай, с растяжкой, – холодно подсказал Чингис. – Хоть ты и ранен, но мог бы это сделать.

Лицо Чагатая побагровело, когда он осторожно разлегся на полу и прикоснулся лбом к холодному камню. Нетрудно было сообразить, что отец подвергнет его суровому наказанию, если он попытается уклониться.

Угэдэй как будто был очень доволен тем, что Чагатай лежит перед ним на полу. Юный наследник так и светился, когда Чагатай произносил ритуальные слова. Потом тот схватился за трость и с ее помощью с трудом поднялся на ноги. Стоя среди толпы, Яо Шу тоже не смог сдержать улыбки. Монах подумал, что на белом свете и в самом деле действует закон кармы, раз уж он дожил до того момента, когда у него на глазах глупого мальчишку унизили принародно. Необходимость в отмщении исчезла, и монах почувствовал пустоту в своей оскверненной душе. Яо Шу угрюмо покачал головой. До чего же он докатился, в кого превратился среди монголов? Но у него появился еще один шанс, и монах пообещал самому себе возобновить проповеди и вернуться к просвещению ханских сыновей. Монах весь засиял при мысли о занятиях с Угэдэем. Паренек все схватывал на лету, и, если бы удалось укротить его врожденное жестокосердие, из него вышел бы замечательный хан.

Немало времени ушло на то, чтобы каждый из собравшихся в зале принес клятву верности Угэдэю. Все закончилось только к рассвету, когда небо на востоке стало светлеть. Чингис не позаботился о том, чтобы в зал принесли хотя бы воду. И как только последний военачальник поднялся с колена, по дворцу прокатился гул ликования. Все понимали, что в эту ночь видят рождение новой династии. Под взором великого хана радовались даже командиры Джучи и Чагатая, довольные тем, что не пролилась кровь.

Чингис поднял руку, чтобы успокоить зал:

– Теперь возвращайтесь в свои дома и расскажите всем, что вы видели здесь. Сегодня же устроим пир в Самарканде, чтобы отпраздновать такое событие.

Веселая толпа потянулась к выходу на противоположной стороне тронного зала, но Чингис внезапно принял серьезный вид:

– Хачиун! Вы с Хасаром останьтесь. Ты тоже, Тэмуге. Есть одно незаконченное дело, для которого мне понадобятся мои братья.

Все трое братьев в удивлении остановились, и Чингис повернулся к трону, возле которого все еще сидел Кокэчу:

– Нас ждут кони, шаман. Ты поедешь со мной.

Кокэчу склонил голову, скрывая недоумение:

– Как прикажешь, великий хан.

С восходом солнца Чингис вместе с братьями, шаманом и запасной лошадью не спеша выехали из Самарканда. Тэмуге поначалу задавал вопросы, но, не получая на них ответов, в конце концов замолчал. Никто больше не нарушал тишины, хотя ни один из них не знал, куда едет Чингис и почему в такой радостный день он оставался молчаливым и мрачным.

Монгольский улус располагался в нескольких милях от Самарканда, вдали от тех мест, где гремели сражения. Достигнув внешнего кольца юрт, Чингис не остановился и поехал дальше, мимо просыпавшихся жилищ, коптивших небо ленивыми струйками дыма. Несмотря на ранний час, повсюду уже чувствовалось оживление. Монголы любили пору раннего лета, когда солнце дарит ласковое тепло, не докучая удушливым зноем. Чуть дальше к северу протекала река и лежали озера, поэтому воздух был достаточно влажным, и каждое утро на траву выпадала роса, искрясь и переливаясь на солнце, перед тем как испариться до следующего утра.

Те, кто уже был на ногах, замирали в благоговейном трепете и приветствовали хана и его братьев, склоняя голову перед самыми могущественными людьми среди монголов. Только собаки лаяли что есть мочи, однако Чингис не обращал на них внимания, уверенно продвигаясь вглубь лабиринта улиц. Проехав на широкой повозке мимо собственной просторной юрты, хан наконец остановился и спустился с коня возле маленькой юрты своей матери.

– Нохой-хор! – негромко крикнул Чингис, одновременно и приветствуя, и прося мать о том, чтобы посадила на привязь своего пса, пока тот не набросился на непрошеных гостей.

Чингис никогда не любил собак и не держал их. Подождав немного, он повернулся к приехавшим вместе с ним. Эта группка людей составляла правящую элиту монгольского народа. Только Угэдэй соответствовал им по рангу, да и то лишь с прошлой ночи.

– Подождите здесь, – сказал Чингис и пригнулся, открывая маленькую крашеную дверь жилища.

Внутри еще царил мрак. Мать до сих пор не откинула войлочную занавеску в потолке юрты, чтобы впустить дневной свет. Первые его лучи проникли в дом через открытую дверь, осветив лежавшую на постели сгорбленную фигуру. Пес спал, свернувшись калачиком у ног Оэлун. Заметив вошедшего, он оскалил клыки и тихо зарычал. Чингису пришлось остановиться у входа.

– Выведи пса на улицу, мать. Мне надо поговорить с тобой.

Оэлун нехотя раскрыла глаза, налитые кровью после арака, который помогал ей забыться сном. Один глаз почти сразу закрылся, и Оэлун скривилась от тяжелой головной боли. В юрте пахло мочой и чувствовался крепкий запах немытого тела. Чингису стало стыдно за растрепанные и непокрытые, убеленные сединами волосы матери. Давно следовало отвлечь мать от ее горя. Она выглядела совершенно разбитой, превратилась в древнюю старуху. Пока Чингис рассеивал свою печаль, завоевывая города, заполняя время планами и действиями, мать оставалась наедине со своим несчастьем, и одиночество съедало ее.

Чингис со вздохом снова выглянул на улицу, щурясь от яркого света:

– Хачиун, ты нужен мне. Уведи собаку. А еще надо принести что-нибудь поесть, чая и дров для печки. Ты принесешь, Хасар?

Чингис отступил назад, пропуская Хачиуна, чтобы тот вывел пса. Когда Хачиун подошел ближе к собаке, та подскочила и с лаем накинулась на него. Хачиун просто ударил пса по морде и оттащил от постели, выпроводив пинком за дверь.

– Не тронь собаку! – раздраженно сказала Оэлун.

Усевшись на постели, она поняла, что к ней пришли сыновья, и машинально начала поправлять волосы. Чингис заметил теперь, что за прошедшие месяцы мать ужасно исхудала. Он чувствовал вину за то, что не велел кому-нибудь присматривать за ней. Он был уверен, что Чахэ и Бортэ приносят ей еду и меняют белье.

– В чем дело? – спросила Оэлун, морщась от гудящей в голове боли.

Бросив приглаживать непослушные волосы, Оэлун опустила руки на покрытые одеялом колени, показав пожелтевшие ногти с черной грязью под ними. Женщина обратилась к Хачиуну, но тот лишь пожал плечами и посмотрел на Чингиса.

– Выпей горячего чая с солью, и мы поговорим, – угрюмо ответил Чингис.

В маленькой юрте было слышно, как заурчало в животе Оэлун, и Чингис не удивился, когда его мать откинула засаленное одеяло и поднялась с постели. Женщина молча сунула ноги в мягкие сапоги и направилась к выходу, чтобы дойти до отхожего места по соседству с юртой.

Хачиун смущенно взглянул на брата.

– Ты ради этого привел нас сюда? – спросил он. – Прости, я не знал, что она докатилась до такого.

– Я тоже не знал, – ответил Чингис. – Разве после смерти Тэмулун у меня не было тысячи других дел? – Он выглянул наружу, желая убедиться, что его никто не слышит, и добавил: – Мы все исправим, но не сегодня.

Хасар пришел перед самым возвращением Оэлун, так что она вошла в юрту почти следом за ним. Худоба матери, снова усевшейся на постель, поразила и его. Хасар осторожно обнял Оэлун и, нахмурившись, принялся разводить огонь. Сунув в печку дрова, Хасар с помощью кремня и огнива выбил искру и долго дул на нее, пока под его руками не закраснел маленький язычок пламени.

Чай закипал, казалось, целую вечность, и когда был готов, Чингис собственными руками налил матери первую чашу. Приняв ее, Оэлун выпила пару глоточков, и тепло стало разливаться по ее старому телу, а пустой взгляд становился все более осмысленным.

– Чего ты хочешь, Тэмучжин? – наконец спросила Оэлун, назвав сына его детским именем. Уже давно никто не посмел бы так к нему обратиться.

– Отомстить за сестру, – произнес Чингис почти шепотом.

В полумраке юрты глаза Оэлун были широко раскрыты, и женщина закрыла их, словно слова сына ударили ее под дых.

– Не хочу об этом слышать, – ответила Оэлун. – Приходи завтра, завтра я буду готова.

Но Чингис был неумолим. Взяв из рук матери пустую чашу, он покачал головой:

– Нет, мать. Одевайся, или я пошлю за служанкой. Ты поедешь сегодня со своими сыновьями. У нас дальняя дорога.

– Уходи, Тэмучжин, – произнесла Оэлун голосом более твердым, чем в первый раз. – Забирай своих братьев и уходи. Я готовлюсь к смерти, ты можешь это понять? Я исполнила свой долг перед тобой и твоим народом. Я прошла через все с самого начала, но мне это принесло только горе. Теперь уходи и оставь меня, как ты делал это всегда.

– Я не уйду, мать. Хачиун, скажи Тэмуге, чтобы немного подождал нас. Я сам умою и одену ее, – сказал Чингис почти нежно.

Сдаваясь, Оэлун снова опустилась на постель. Смочив полотенце в ведре с водой, Чингис усадил мать и пригладил ей волосы. Он отыскал на полу костяной гребень и начал аккуратно расчесывать спутанные пряди, стараясь не делать слишком больно.

К тому времени, когда сыновья закончили приводить мать в порядок, солнце уже высоко поднялось над землей. Оэлун все время молчала, хотя радостно встретила своего пса, когда тот вернулся, улучив момент проскользнуть внутрь, и уселся возле ее ног. Сопротивление, казалось, обессилило их мать, и, помогая ей сесть в седло и поставить ноги в стремена, Чингис и Хачиун хранили молчание.

Оэлун неуверенно держалась в седле, поэтому Хасар перекинул ее поводья через голову лошади, привязал их к луке своего седла и повел ее за собой.

Сев в седло, Чингис окинул взором свою семью, которая давным-давно, когда он был ребенком, пряталась от врагов в глубокой расселине. Тогда они ходили рядом со смертью, и от детских воспоминаний по коже пробежал холодок. Он представил, что дух его брата Бектера тоже сейчас вместе с ними. Чингис не сомневался, что брат, которого он убил, гордился бы этим днем. Хан надеялся, что дух его брата видит его. Тэмулун, скитавшейся в те далекие дни вместе с братьями, теперь тоже не было рядом. Шаман ехал вместо нее в угрюмом молчании, поглядывая исподлобья на хана. Покинув границы улуса, Чингис пустил коня легкой рысью. Высоко в небе слышались крики соколов, напоминая ему, как плакала Тэмулун в те далекие дни, когда каждый добытый кусок мяса казался победой, а все битвы были еще впереди.

Чингис вез своих братьев, мать и шамана на юго-восток. Днем было довольно жарко, и, чтобы не умереть от жажды, Чингис прикрепил под каждым седлом бурдюки с водой. Он подготовился к долгой поездке, набив седельные мешки вяленой бараниной и твердым сушеным сыром. После полудня Чингис остановился у подножия холмов, чтобы перекусить. Спустившись с коня, он растолок рукояткой ножа черствые кусочки сыра на плоском камне, потом смешал крошки с теплой водой и передал по кругу вместе с провизией из седельных мешков. Это поддержит силы до вечера, когда будет новый привал, хотя Чингис устраивал их, скорее, для матери, отвыкшей от долгой езды.

Оэлун вышла из утреннего ступора, но еще долго щурила глаза на жаркое солнце. В пути ее один раз стошнило, и пришлось сделать вынужденную остановку, чтобы мать освободила желудок. Ее глаза искали Чингиса, ехавшего впереди, и мать тоже вспоминала те горькие дни, когда против ее семьи восстали все. Пятеро сыновей и дочь были тогда вместе с ней, но теперь детей осталось только четверо. Разве не достаточно отдала она Чингису ради его честолюбивых мечтаний? Впереди высились горы, и ее лошадка осторожно взбиралась туда, где заканчивались даже козьи тропы. Под палящим солнцем земля поднималась все круче, но Оэлун по-прежнему не говорила ни с кем из мужчин.

Кокэчу обливался потом и пил больше, чем Чингис и Хасар, вместе взятые. Шаман тоже не привык к езде по пересеченной местности, но не жаловался, боясь, что тем самым только потеряет уважение хана, ведь даже Оэлун и та не проронила ни слова. Кокэчу не имел ни малейшего представления, зачем хан потащил его за собой. Вверху, на горных вершинах, белели снега, и шаман знал, что духи сильнее там, в своих вышних чертогах. Монголы никогда не любили жаркие страны, где мухи, пот и неизвестная сыпь мучили их тела и светлую кожу. Кокэчу понимал, что высоко в горах, где воздух чист и прохладен, его попутчики, скорее, будут чувствовать себя как дома. И быть может, хан призвал его для того, чтобы шаман попросил за него духов.

Кони взбирались все выше и выше, пока солнце не повисло над западным краем неба. Длинные тени поползли впереди путников, словно они отгоняли от себя тьму. Путь был нелегок, но лошади шли уверенным шагом, следуя за Чингисом на гребень горы. Лишь изредка подъем был настолько крутым, что всадникам приходилось спешиваться и вести лошадей за собой. Хмурое молчание, казалось, слишком глубоко пропитало им глотки, чтобы пересохшие губы вновь смогли заговорить.

Едва путники достигли границы снегов, как хмурое настроение испарилось, во всяком случае у Тэмуге, Хасара и Хачиуна. Они не видели снега с тех пор, как покинули родные холмы, и теперь с наслаждением вдыхали холодный воздух всей грудью.

Но Чингис как будто не замечал ничего вокруг, не слышал, как стук копыт по камням сменился хрустящей поступью по мягкому снегу. Горная вершина по-прежнему маячила впереди. Чингис не сводил с нее глаз и даже не смотрел вниз, не любовался открывавшимся с высоты видом далеких земель.

Долгий, мучительный день подходил к концу, когда хан наконец потянул за поводья и остановился. Солнце наполовину село за горизонт, и золотой свет, слепя, пробивался сквозь скалы, так что всем приходилось щурить глаза. Хасар помог матери спуститься на землю и передал ей бурдюк арака, который старая женщина с благодарностью приняла. Крепкий напиток добавил немного жизни ее усталому лицу, но Оэлун все равно дрожала, недоуменно озираясь по сторонам. С такой высоты можно было разглядеть размытые очертания Самарканда среди крестьянских полей и даже увидеть блестящую линию лежащих далеко на севере озер. Оэлун казалось, что она могла бы разглядеть весь путь до родных степей, и эта мысль наполнила слезами ее глаза.

Чингис обнажил меч, и свистящий звук привлек к нему внимание остальных. Хан тоже радовался снегам. Здесь, на горных вершинах, легче было услышать дыхание Отца-неба и шепот духов. Даже в такой дали от родных мест Чингис чувствовал их дыхание на своей коже. Хотя ощущение дарило покой, оно не могло вытеснить гнев, иссушавший его душу на протяжении многих дней.

– Стань передо мной, Кокэчу, – велел Чингис, пристально наблюдая за приближением шамана.

Кокэчу был явно испуган, струя горячего пота скатилась с высокого лба, но Чингис разглядел в его заискрившихся глазах что-то еще. Братья и мать собрались вокруг Чингиса, и внезапный порыв ветра тотчас осыпал их колючим снегом.

Не сводя глаз с шамана, Чингис обратился к братьям и матери:

– Это он убил Тэмулун. Не шахские воины. Это он.

Кокэчу, возможно, попытался бы отпрыгнуть назад и сбежать, если бы Хасар не стоял за его спиной.

– Это ложь! – закричал шаман. – И ты это знаешь!

– К сожалению, это правда, – ответил Чингис. Он ожидал, что Кокэчу нападет на него или попробует убежать, и был готов к этому, продолжая говорить с напряжением каждого нерва. – Тело моей сестры нашли только вечером. Мой человек сразу доложил мне об этом. Но гораздо раньше видели, как ты выходил из ее юрты.

– Это неправда! Великий хан, кто-то хочет погубить меня. Кое-кто думает, что ты слишком доверяешь мне, поддерживаешь меня слишком открыто. У меня множество врагов, господин мой, умоляю…

Тэмуге внезапно заговорил, и Кокэчу повернулся к нему с отчаянной надеждой в глазах.

– Думаю, он прав, брат, – вступился за него Тэмуге. – Кто мог бы с уверенностью сказать, возле чьей юрты видел его, когда вокруг все горело?

Кокэчу упал на колени. Тонкие, похожие на когти пальцы дрожали, сжимая пригоршни снега.

– Он говорит правду, повелитель. Я отдал тебе все. Юрты, коней, соль и кровь. Все! Это ложь.

– Нет, – тихо произнес Чингис. – Это правда.

Кокэчу в ужасе поднял глаза на занесенный над ним в гневе ханский клинок:

– Ты не можешь пролить кровь шамана, повелитель. Это запрещено!

Шаман не успел вовремя заметить Оэлун и получил от нее пощечину. Удар не был сильным, но Кокэчу вскрикнул и повалился на снег. Шаман упал прямо в ноги Хасару, и тот не раздумывая набросился на него, сильно пнув ногой в ребра.

Опустив меч, Чингис стоял очень спокойно, и вся семья вопрошающе смотрела на него.

– Ты не можешь оставить его в живых, Тэмучжин, – сказала вдруг Оэлун, сверкая глазами.

Никто сегодня еще не видел такого блеска в ее глазах. Какая-то часть ее былой энергии вернулась при виде шамана, скорчившегося на снежном утесе, и она больше как будто не замечала холодного ветра. Чингис вручил ей свой меч, но удержал ее за запястье, подумав, что она может нанести удар.

Чингис быстро размял свободные руки, и Кокэчу скорчился перед ним, оказавшись в окружении семьи, которой служил. Мысли бешено вращались в его голове в поисках нужных слов. Глуповатое лицо Тэмуге переполняли сомнения и нерешительность, ведь даже хан отдал свой меч. Надежда еще оставалась.

– Я ничего не сделал, мой повелитель. Тот, кто сказал тебе это, ошибся, и эта ошибка не должна стоить мне жизни, которая целиком принадлежит тебе. Если я умру здесь, несчастье будет преследовать тебя до конца твоих дней. И тебе известно, что я говорю правду.

Чингис наклонился и мертвой хваткой взял шамана за плечи. На миг Кокэчу подумал, что его поднимают на ноги, и с облегчением глотнул свежего воздуха. Но затем шаман почувствовал, как Чингис взял его за ногу, твердые пальцы обхватили колено, вонзившись в мягкую плоть. Шаман яростно дергался, но Чингис с хрипом оторвал его от земли.

– Умоляю, мой повелитель, я ни в чем не виновен! – заверещал Кокэчу.

Чингис поднял шамана выше, потом резко бросил его себе на колено. Тело Кокэчу упало на выставленное вперед бедро хана. Потом все услышали хруст позвоночника, и шаман беззвучно раскрыл рот. Ноги безвольно повисли, руки скрылись в снегу, освещенном тусклым предзакатным солнцем. Тэмуге отвернулся, почувствовав тошноту, но Хачиун и Хасар продолжали смотреть во все глаза, будто решили запечатлеть в памяти каждую мелочь.

Опустившись на колени возле шамана, Чингис тихо заговорил:

– В этих горах водятся волки. Мои люди охотились тут. Этой ночью волки найдут тебя здесь. Сначала они будут только смотреть. Когда ты ослабеешь от холода, они подойдут ближе и станут обнюхивать твои ноги и руки. Волки разбегутся, когда ты закричишь и начнешь шевелиться, но они обязательно вернутся, полные решимости. И когда, взбудораженные запахом крови, они будут рвать тебя на куски, думай тогда обо мне.

Когда Чингис поднимался с колен, полные слез, обезумевшие глаза Кокэчу следили за каждым его движением. Челюсть шамана беспомощно отвисла, обнажив желтые зубы. Он видел, как Оэлун закинула руку на плечи Чингиса, и они побрели назад к лошадям. Кокэчу не слышал, о чем они говорили. Никогда еще он не испытывал такой страшной боли, и все известные ему заклинания и ритуалы померкли перед пламенем огня, сжигавшего его изнутри.

Вскоре тьма окутала его, и шаман застонал, поняв, что ноги ему больше не повинуются. Он попытался подняться, ему почти удалось присесть, но затем волна нестерпимой боли лишила шамана чувств. Когда он снова пришел в себя, в небе уже висела луна и слышался тихий хруст переступавших по снегу лап.

Глава 27

На исходе лета Чингис оставался в Самарканде, разослав военачальников наводить страх по всей стране. Города Мерв, Нишапур, Балх и Ургенч быстро пали один за другим, их население вырезали либо уводили в рабство. Даже известие о смерти шаха и возвращение Субудая и Джебе не прибавили Чингису бодрости духа. Ему хотелось вернуться домой, на родные равнины, знакомые с детства, но хан гнал от себя эту мысль как проявление слабости. Теперь было необходимо научить Угэдэя править народом, передать ему все свои знания и опыт, накопленные за десятилетия войн. Чингис сторицей воздал за обиду, нанесенную ему шахом, но открывались все новые и новые земли, о существовании которых хан даже не подозревал.

Чингису казалось, будто он волк в овчарне, и он не мог просто взять и увести свой народ домой. Угэдэй станет править его людьми, но были еще и другие престолы. Он без устали мерил шагами дворец и город шаха, стараясь разобраться, каким образом подобное место могло обеспечить существование людей.

Тэмуге приносил все новые карты, перехваченные у врагов или составленные пленниками. И с каждой картой расширялись представления Чингиса о землях вокруг Самарканда, да и о мире в целом. Хану едва ли верилось, что на юге стоят такие высокие горы, что ни один человек не смог бы добраться до их вершин, где смертоносен сам разреженный воздух. Чингис узнал о существовании диковинных зверей и о сказочно богатых индийских князьях, в сравнении с которыми хорезмшах казался наместником провинции.

Большинству жителей Самарканда позволили вернуться домой. Но в прочих городах Чингис разрешил юным воинам отрабатывать удары меча на связанных пленниках. Это был лучший способ показать силу и опасность монгольских клинков, к тому же юноши получали возможность подготовиться к реальным сражениям. Улицы Самарканда задыхались от людских толп, и все же они расходились в стороны, уступая дорогу хану, шагавшему в окружении своих телохранителей и с географическими картами в руках. Его любознательность не знала границ, но, возвращаясь каждый вечер под своды дворца, Чингис испытывал чувство, будто вся эта груда камней давит его до удушья, словно могила. Он отправил разведчика в горы, на то место, где вместе с братьями бросил Кокэчу умирать. Воин вернулся с мешком обглоданных костей, и Чингис сжег их в печи. Но даже это не принесло ему утешения. Каменные стены словно насмехались над его мечтой владеть людьми и лошадьми. Когда Угэдэй станет ханом, будет ли важно, брал его отец города или оставлял их нетронутыми? Чингис проводил ежедневно много времени в упражнениях с мечом, каждое утро тренируясь до седьмого пота с лучшим из своих телохранителей. С годами Чингис утратил былую сноровку, и это обстоятельство угнетало его. Выносливости и упорству хана могла бы еще позавидовать молодежь, но правое колено болело после каждого поединка, и глаза уже не видели так далеко, как прежде.

В то утро, когда на четвертом году пребывания в Хорезме снова почувствовалось первое дыхание зимы, Чингис стоял, упираясь руками в колени, перед двадцатилетним воином, с которым проводил бой.

– Мой старый друг, если он сейчас сделает выпад, ты покойник. Никогда не забывай оставлять немного свободного пространства, если возможно.

Чингис в удивлении поднял глаза и улыбнулся, увидев жилистого старика у края тренировочной площадки. У Арслана был темный загар и тощее, словно палка, тело, но Чингис был ему рад, ведь он уже не чаял вновь увидеть старого товарища.

Хан взглянул на противника. Юноша тяжело дышал, но держал меч наготове.

– Надеюсь застичь этого молодого тигра врасплох, когда он повернется спиной, – сказал Чингис. – Рад тебя видеть. Я думал, тебе понравилось миловаться с женой и пасти коз.

– Коз загрызли волки. Кажется, я все-таки не пастух, – кивнув, заметил Арслан.

Он шагнул на каменную площадку и пожал руку Чингису знакомой хваткой, оценивая, насколько хан изменился за годы разлуки.

Чингис заметил толстый слой пыли на лице старика, который провел в дороге несколько месяцев. Выражая свою радость, хан сильнее сжал руку Арслана:

– Будь сегодня моим гостем. Я хочу услышать все о родных степях.

– Там все по-старому, – пожал плечами Арслан. – От западных границ до восточных. Китайские купцы не смеют сунуться в твои земли, не спросив разрешения на дорожном посту. Повсюду мир, хотя некоторые дураки поговаривают, будто ты не вернешься, будто войско шаха слишком велико даже для тебя.

Арслан улыбнулся, вспомнив тангутского купца и то, как купец смеялся ему в лицо. Убить Чингиса всегда было не так-то просто.

– Я хочу услышать обо всем. Я позову Джелме разделить с нами трапезу, – сказал Чингис.

Услышав имя сына, Арслан просветлел.

– Я хотел бы повидаться с ним, – ответил он. – И я еще не видел внуков.

Чингис слегка вздрогнул. Жена Толуя родила второго ребенка через несколько месяцев после того, как появился на свет первенец Чагатая. Чингис уже трижды стал дедушкой, хотя что-то в нем противилось этой его новой роли.

– Мои сыновья стали отцами, – сказал он. – Даже в доме младшего Толуя двое мальцов.

Арслан улыбнулся, понимая Чингиса даже лучше, чем тот думал:

– Род должен продолжаться, мой дорогой друг. Однажды они тоже станут ханами. Как Толуй назвал своих?

Чингис покачал головой, дивясь отцовскому интересу Арслана:

– Первому я дал имя Мунке. Второго Толуй назвал Хубилаем. У мальчишек мои глаза.

Чингис с каким-то необычным чувством гордости показывал Самарканд его будущему правителю. Система водоснабжения и рынки с их сложной схемой поставок товара через перекупщиков со всех концов света восхитили Арслана. К тому времени Чингис уже обнаружил золотоносные прииски, служившие источником богатства хорезмшахов. Стражников, охранявших прииски, перебили, а сами рудники разграбили задолго до того, как хан осознал их значение, но он нашел новых рабочих, и самые светлые головы из числа его молодых воинов теперь изучали процесс добычи ценных металлов из-под земли. Именно в этом, по мнению хана, и заключалось прежде всего преимущество завоеванного города. В сравнении с нехитрым хозяйством, что монголы вели в степях, золотодобыча обеспечивала существование большему числу людей. А этих людей можно было использовать для постройки новых, возможно, даже более грандиозных сооружений.

– Ты должен увидеть рудник, – говорил Арслану Чингис. – Они прорыли шахту в земле, как сурки, и построили огромные кузницы, чтобы отделять золото и серебро от песка и камней. Больше тысячи человек копают землю, и еще полтысячи измельчают каменные глыбы в порошок. Рудник похож на муравьиное гнездо, но оттуда выходит металл, за счет которого живет город. На этом основано все остальное. Иногда я думаю, что уже почти понимаю, почему он так ценится. Все это основано на лжи и обещаниях, но каким-то образом работает.

Арслан кивал, предпочитая разглядывать Чингиса, вместо того чтобы вникать в то, что было ему безразлично. Он ответил на призыв Чингиса, потому что знал, что хан не вызвал бы его без достаточных на то оснований. Арслану еще предстояло понять, почему города так внезапно начали привлекать его друга. Два дня Чингис водил товарища по Самарканду, много говорил, но тот заметил внутреннее напряжение хана.

Для жены Арслана выделили покои во дворце. Женщина была совершенно поражена огромными ванными, и, кроме того, Чингис прислал ей китайских рабынь. Арслан с интересом заметил, что жены самого хана продолжали жить в своих юртах за пределами города.

На третий день около полудня Чингис остановился возле одного из городских рынков, присев вместе с Арсланом на старую скамью. Возле прилавков суетился народ, торговцы нервничали в присутствии монголов. Однако хан и его друг чувствовали себя непринужденно, отмахиваясь от тех, кто предлагал им фрукты, соленый хлеб или мясо.

– Самарканд – удивительный город, Чингис, – начал Арслан. – Но раньше тебя не интересовали города. Я заметил, как ты смотришь на улус всякий раз, когда мы поднимаемся на стены. Кажется, ты не задержишься здесь надолго. Скажи, почему же тогда я должен остаться?

Чингис спрятал улыбку. С течением лет старый воин не утратил своей проницательности.

– Некоторое время назад я думал, что завоевываю города для моего народа, Арслан. Что это наше будущее. – Чингис покачал головой. – Но это не так. Во всяком случае, не для меня. Да, это место не лишено красоты. Возможно, Самарканд – самое очаровательное крысиное гнездышко, какое я видел. Мне казалось, что если только я пойму, как тут все устроено, то смогу править из города и провести остаток дней спокойно, пока мои сыновья и внуки завоевывают новые земли. – Чингис вздрогнул, словно дуновение холодного ветерка коснулось его кожи. – Я не смогу. Если ты такого же мнения, то возвращайся в степи. Ты получишь мое благословение. А я разрушу Самарканд и отправлюсь дальше.

Арслан огляделся вокруг. Ему не нравилось находиться среди шумной толпы. Люди были повсюду. Их близость казалась враждебной человеку, который бо́льшую часть своей жизни провел на просторных равнинах вместе с сыном или только с женой. Арслан полагал, что Самарканд не годится для воина, но это вполне подходящее место для старика. Он не сомневался, что его жена думает так же. Арслан не был уверен в том, что когда-нибудь сможет привыкнуть к этому месту, но чувствовал, что Чингис стремится к чему-то, и старался его понять.

– Когда-то ты думал только о том, чтобы разрушать города, – наконец произнес Арслан.

– Тогда я был моложе, – ответил Чингис. – Я считал, что мужчина может потратить лучшие годы на войну с врагами и потом умереть, познав и страх, и любовь. – Хан усмехнулся. – Я и сейчас так считаю, но, когда я уйду, города возродятся и мое имя забудется.

Слова великого хана, которого Арслан знал еще ребенком, удивили его.

– Что все это значит? – недоверчиво спросил он. – Ты, должно быть, наслушался Тэмуге. Это он все время болтает о необходимости каких-то хроник для истории.

Чингис рассек воздух взмахом руки, недовольный ходом их беседы:

– Нет, я говорю это от себя. Я воевал всю свою жизнь и буду воевать снова, пока не состарюсь и не одряхлею. Тогда мои сыновья будут править огромными землями, и их сыновья после них. Мы вместе шли этим путем, Арслан, когда Илак правил Волками, а у меня не было ничего, и только ненависть поддерживала мои силы. – Хан видел недопонимание Арслана, а потому, старательно подбирая слова, чтобы озвучить свои пока еще смутные мысли, продолжил: – Жителям этого города не надо охотиться, чтобы прокормить себя, Арслан. Они живут дольше нас, и жизнь у них легче, чем наша, это правда, но в ней самой нет ничего дурного.

Арслан фыркнул, перебив хана. Он как будто забыл, с кем говорит. Уже давно никто, даже ближайшие родственники, не смели прерывать речь Чингиса.

– Пока не приходим мы, чтобы убивать их правителей и шахов и разрушать стены, – заявил Арслан. – Ты же сам показал слабость городов, а теперь готов их защищать? Может, поставишь себе статую вроде тех, что красуются у городских стен? Тогда каждый прохожий сможет посмотреть на каменное лицо и сказать: «Вот таким был Чингис». Ты этого хочешь?

Пока Арслан говорил, хан сидел очень спокойно, молча барабаня пальцами правой руки по деревянной скамье. Старый воин ощущал исходившую от Чингиса опасность, но никого не боялся и никому не позволял себя запугать.

– Все люди смертны, Чингис. Все. Задумайся об этом хотя бы на миг. Никто из нас не помнит больше двух поколений своих предков. – Арслан поднял руку, едва Чингис раскрыл рот, чтобы ему возразить. – О да, я знаю, мы вспоминаем у костра имена великих ханов, и у китайцев есть библиотеки, где хранятся записи за тысячи лет. И что с того? Думаешь, покойникам легче оттого, что кто-то произносит вслух их имена? Им все равно, Чингис. Их больше нет. Единственное, что имеет значение, – это то, что они делали при жизни.

Во время речи Арслана Чингис медленно кивал. Слова старого друга принесли невыразимое облегчение. Чингис на время заблудился в своих мечтаниях о городах. Арслан будто вылил ушат холодной воды, пробудив хана от грез, но ему это было приятно. Слушая голос старого друга, Чингис снова чувствовал себя молодым, когда все в жизни кажется проще.

– Если ты боишься и бездействуешь, это имеет значение, – продолжал Арслан. – Трусость губит мужчин. Как ты воспитываешь сыновей и дочерей, имеет значение. Жена, которая согревает тебя по ночам. Радость, которую ты получаешь от жизни, удовольствие от крепкого питья, беседа с друзьями – все это имеет значение. Но когда ты становишься прахом, другие идут без тебя. Оставь все как есть, Чингис, и обрети покой.

Чингис улыбался дерзкому тону.

– Я так понимаю, мой старый товарищ, что править Самаркандом от моего имени ты не будешь.

– Отчего же, – покачал головой Арслан, – я приму твое предложение, но не для того, чтобы остаться в памяти. Я приму его потому, что эти старые кости устали спать на жесткой земле. Моей жене нравится тут, и я хочу, чтобы она была счастлива. Это веские причины, Чингис. Мужу всегда стоит позаботиться о том, чтобы угодить жене.

– Не пойму, в какую игру ты играешь, – ухмыльнулся Чингис.

– Ни в какую, Чингис, я уже слишком стар для игр. Я уже слишком стар даже для своей жены, но это сегодня не важно.

Хан похлопал его по плечу и поднялся. Он хотел было помочь Арслану встать со скамьи и уже протянул руку, но убрал ее в тот самый момент, когда старый воин был готов принять помощь.

– Я оставлю тебе пять тысяч воинов. Можешь сровнять полгорода с землей, чтобы построить казармы. Только не позволяй людям расслабляться.

Услышав такое предостережение, Арслан скривил отвратительную гримасу, и Чингис улыбнулся.

Чингис скакал через торговые ряды, направляясь к главным воротам Самарканда. Одной мысли о новом походе вместе с племенами и туменами было достаточно, чтобы отбросить прочь давящее чувство, которое угнетало хана внутри городских стен. Зима снова пришла в земли хорезмшахов, хотя еще выпадали и теплые дни. Ведя коня по мощеной дороге, Чингис задумчиво потер больное место на руке. Как здорово будет снова помчаться по тучной траве. Восемь туменов ожидали его за городом, выстроенные в боевом порядке на полях вокруг Самарканда. Мальчики, достигшие четырнадцати лет, встали в строй, заменив тех, кто выбыл, и Чингис нашел пять тысяч добрых воинов для Арслана.

Позади туменов юрты уже уложили на телеги, и люди снова были готовы отправиться в путь. Хотя хан еще не знал сам, куда поведет их. Это не имело значения. Приближаясь к воротам под лучами зимнего солнца, Чингис вспоминал старый принцип кочевников. Чтобы жить, им не нужно было где-то обосновываться. Жизнь племен шла своим чередом, стояли ли они лагерем на солнечном берегу реки, или осаждали вражеский город, или пережидали суровую зиму. Чингис упустил это из виду, пока жил в Самарканде, но Арслан помог ему привести мысли в порядок.

Толпы горожан пятились назад от того, кто мог забрать жизнь у любого из них. Но Чингис едва ли замечал их. Подъезжая к воротам, он смотрел сквозь их просвет на ряды своих воинов.

Совершенно неожиданно лошадь дернулась, и Чингиса резко тряхнуло вперед. Он едва успел заметить, как из толпы выскочил человек и схватил кожаные ремни, прикрепленные к удилам. Одним сильным рывком он развернул морду коня и остановил его. Телохранители хана тотчас обнажили клинки и раскрыли рты, чтобы предупредить его, но Чингис слишком медленно поворачивал голову и не видел, как второй нападавший – безбородый юнец, – пронзительно крича, подскочил к нему с другой стороны. В руках юноши блеснул нож, который он попытался просунуть под доспехи хана.

Чингис инстинктивно ударил со всей силы юношу по лицу. Поскольку хан был в полном снаряжении, его руку закрывали пластины кованого железа, и металл распорол молодому человеку щеку, сбив его с ног. Когда Чингис вынул меч, толпа вокруг него бесновалась. Он увидел ножи, зажатые в кулаках, и ударил того, кто держал его лошадь, всадив стальной клинок ему в грудь. Перед смертью человек, сраженный ханским мечом, схватился за ногу Чингиса и, неистово молотя ножом в другой руке, кромсал хану бедро. Чингис взревел от боли и новым ударом клинка почти снес голову напавшему. Вокруг слышались крики бунтовщиков, но стражи хана уже были рядом. Они не выискивали нападавших в толпе, – им это было не важно. Монголы ринулись на толпу и рубили без разбора мужчин и женщин, и вскоре землю покрыли окровавленные трупы.

Пока Чингис отдувался в седле, юнец с порванной щекой пришел в себя и снова бросился к нему. Монгольский клинок достал юношу со спины, и монгол, нанесший смертельный удар, отправил ногой бездыханное тело к лежащим на земле трупам. Рыночная площадь к тому времени опустела, и только с соседних улиц доносились крики и топот конских копыт. Чингис ощупал раны. Бывало и хуже. Он кивнул своим стражам. Чингис знал: они боятся его гнева, потому что допустили нападение на хана. Фактически он уже принял решение. За их оплошность он всех хотел видеть на виселице, но не стал объявлять свою волю, пока воины стояли на расстоянии удара меча, готовые на убийство.

Чингис дождался Субудая и Хачиуна, подоспевших со своими всадниками. Бросив короткий взгляд в сторону своих телохранителей, хан провел рукой поперек горла, и блеск в их глазах тут же померк, телохранителей стащили с коней. Для них война закончилась навсегда, как только они расстались с оружием.

– Мне следовало этого ожидать, – сказал Чингис, пеняя на себя.

Возможно, городская жизнь притупила в нем бдительность. У человека, который сокрушает империи, враги найдутся всегда. Ему не следовало расслабляться в городе, даже в таком, как Самарканд. Чингис бубнил под нос проклятия, осознав, что на протяжении всех этих месяцев его враги точно знали, где он находится. У жизни кочевников было одно преимущество: еще нужно потрудиться, чтобы отыскать их.

Хачиун спешился, чтобы осмотреть убитых. Воины из охраны хана зарубили почти сорок человек, но некоторые из них еще были живы и истекали кровью. Хачиун не горел желанием искать виновных и невиновных или кого-то жалеть. На его брата напали, и он уже готов был отдать приказ прикончить тех, кто еще подавал признаки жизни, но колебался, держа поднятой руку.

Двое молодых людей, сраженных во время первой атаки, лежали рядом друг с другом. Оба были одеты в платья, какие носят бедуины, чтобы защититься от песчаных бурь в пустыне. Из-под платья выглядывала голая грудь, и Хачиун заметил, что у обоих под горлом имеются одинаковые надписи. Тогда он разорвал одежду на их телах и велел своему воину проделать то же самое с одеждой на остальных трупах. Хачиун нашел еще шестерых мужчин с тем же особым знаком. Все они были мертвы.

Хачиун подозвал молодого бедуина, что стоял рядом с Субудаем:

– Эй, что это означает?

Крепко сжав губы, Юсуф аль-Хани покачал головой.

– Я никогда не видел такого, – ответил он.

Чингис строго посмотрел на бедуина. Тот явно что-то скрывал.

– Написано на твоем языке, – сказал хан. – Читай.

Юсуф наклонился ближе, делая вид, что разбирает надпись. Бедуину не удалось скрыть своего волнения, и Хачиун заметил дрожь в его руках.

– Повелитель, это слово означает «просветленность». Это все, что я знаю.

Чингис кивнул, как будто принимая ответ. Поскольку Юсуф не стал осматривать надписи на других трупах, хан спустился с коня и открыл рот, надсадно крякнув, как только вес его тела надавил на больную ногу.

– Взять его, – скомандовал хан.

Юсуф не успел шевельнуться, а меч Субудая уже прижался острым лезвием к его глотке.

– Ты знал, что остальные надписи будут такими же, мальчик, – сказал Чингис. – Говори, кто может носить такой знак на груди. Говори – и останешься жить.

Даже находясь на волосок от смерти, Юсуф стрелял глазами по опустевшему рынку, словно боясь, что его увидят. Вокруг не было ни души, но бедуин был уверен, что кто-то скрывается поблизости. Юсуф опасался, что его слова дойдут до тех, кто приказал совершить убийство.

– Вы покинете этот город, повелитель? – спросил Юсуф сдавленным голосом. Меч Субудая мешал ему говорить.

Чингис вскинул брови, поражаясь смелости бедуина. Или его безрассудству. А может быть, его страху, хотя чего можно было бояться сильнее приставленного к горлу клинка, Чингис не знал.

– Да, мальчик. Сегодня я уезжаю. Теперь говори.

Юсуф сухо сглотнул.

– Ассасины носят такой знак, то есть это слово, повелитель. Я правда больше ничего не знаю.

Чингис медленно кивнул:

– Тогда их легко будет найти. Убери меч, Субудай. Бедуин нам еще понадобится.

– До сих пор он был мне очень полезен, великий хан, – ответил Субудай. – Если позволишь, я пошлю гонца к Арслану с этим известием. Он проверит всех своих слуг, а может быть, и весь город.

Высказав мысль, Субудай развернулся к Юсуфу и, не давая тому опомниться, содрал с него одежду. Кожа оказалась чистой. Поглядывая исподлобья на полководца, Юсуф надел платье и привел себя в порядок.

– Толковая мысль, – ответил Чингис.

Он посмотрел по сторонам, взглянув напоследок на лежащие вокруг мертвые тела, уже начавшие привлекать мух. Самарканд больше не интересовал его.

– Вздерни этих олухов из моей охраны, Субудай, и догоняй меня. Сегодня они оплошали.

Невзирая на боль в бедре, Чингис вскочил в седло и помчался к своему войску.

Глава 28

Покачивание ханской юрты, установленной на движущейся повозке, рождало у Юсуфа аль-Хани странное ощущение. Юному бедуину довелось увидеть множество необычных вещей с тех пор, как он предложил свои услуги монголам. В течение дня, пока монгольские отряды и семьи воинов медленно продвигались вперед, Юсуф находился в мучительном ожидании нового вызова к хану. Бедуин с интересом наблюдал за тем, как проверяли всех мусульман, отыскивая у них тайный знак. И Юсуф с удивлением отметил для себя, как много смуглолицых людей шло теперь вместе с монголами. За годы, проведенные в Хорезме, они набрали почти тысячу хорезмийцев, как молодых, так и стариков. Большинство из них служили в качестве переводчиков, хотя кое-кто помогал лечить раненых и больных, а некоторые присоединились к китайским мастерам и ремесленникам, состоящим на службе у хана. Чингиса как будто не волновало, что мусульмане время от времени бросали работу и расстилали молитвенные коврики, но объяснялось ли такое отношение хана его уважением к исламским традициям или его безразличием, Юсуф точно не знал. Правда, сам он склонялся к последнему объяснению, судя по большому числу иноверцев в монгольской орде: буддистов, несториан, как и самих мусульман.

Прежде чем начался разговор с ханом, Юсуфу пришлось ждать, пока тот закончит с едой. Чингис даже позволил мясникам-мусульманам резать коз и овец так, как им нравилось, и монголам было как будто все равно, как ели и жили их мусульманские подданные, пока последние повиновались. Юсуф не понимал человека, который сидел напротив него и рассеянно ковырялся в зубах острой щепкой. Когда хан вызвал бедуина к себе, Субудай взял его за руку и велел делать все, что скажут.

Предостережение полководца едва ли требовалось Юсуфу. Чингис уничтожал его народ десятками тысяч. Хотя и шах делал то же самое во время войн и гонений. Юсуф принимал вещи такими, какие они есть. Пока он был жив, ему не было никакой разницы, одержит ли хан победу или достанется падальщикам.

Чингис отставил блюдо в сторону, но длинный нож остался лежать у него на коленях. Грозное предостережение произвело должное впечатление на наблюдавшего за трапезой юношу.

– На рынке мне показалось, что ты напуган, – начал Чингис. – Неужели эти ассасины имеют такое влияние?

Юсуф набрал побольше воздуха в грудь. Бедуину не хотелось даже говорить о них. Не будь он под защитой туменов, то уже давно был бы мертв.

– Говорят, что они могут достать человека где угодно, повелитель. Они отплачивают лютой местью за предательство, убивая родственников и друзей тех, кто не повинуется им. Они вырезают целые деревни.

– Я делал то же самое, – чуть заметно улыбнулся Чингис. – Страх держит людей в оковах, иначе они дрались бы до смерти. Расскажи мне о них.

– Я не знаю, откуда они приходят, – тут же ответил Юсуф. – Этого никто не знает.

– Кто-то должен знать, – произнес Чингис, окидывая бедуина холодным взглядом. – Или они не берут плату за смерть?

– Берут, повелитель, – нервно закивал Юсуф. – Но они охраняют свои тайны, и мне об этом ничего не известно. До меня доходили лишь легенды и слухи.

Чингис молчал, и бедуин поспешил вспомнить что-нибудь, что удовлетворило бы этого старого дьявола, играющего с ножом.

– Говорят, что ими правит Горный Старец, великий хан. Думаю, что это титул, а не имя, потому что так его называют уже несколько поколений. Они обучают юношей убивать, а потом отправляют их на задание в обмен на большие деньги и золото. Они не останавливаются до тех пор, пока не заберут жизнь у своей жертвы.

– Их остановили сегодня утром, – возразил Чингис.

Юсуф замялся с ответом.

– Их сменят другие, повелитель. Они не прекращают попытки, пока не будет выполнен договор.

– Они все носят такой знак на теле? – спросил Чингис.

Он решил, что не мешало бы оградить свою семью от людей, отличающих себя таким способом. Но к разочарованию хана, Юсуф покачал головой:

– Я считал, что все это только предание, повелитель, пока сегодня на рынке не увидел знака. Они грешат против бога, нанося на свои тела подобные метки. Я не ожидал этого увидеть. Думаю, не все будут носить такой знак, особенно теперь, когда он стал известен. Придут молодые, чья кожа будет чиста.

– Такие, как ты, – тихо вымолвил хан.

Юсуф выдавил смешок, хотя тот прозвучал фальшиво:

– Я был предан тебе, господин. Спроси у Субудая и Джебе. – Бедуин при этом ударил себя в грудь. – Я предан тебе одному.

Чингис фыркнул, услышав ложь. Что еще должен был сказать ему этот юноша, даже если бы он был ассасином? Мысль о том, что любой из подданных хану мусульман мог оказаться убийцей, внушала беспокойство. У Чингиса были жены и дети, так же как и у его братьев. Он мог защитить себя от армий, но не от врагов, приходящих под покровом ночи и готовых отдать свою жизнь в обмен на чужую.

Чингис вспомнил цзиньского наемника, посланного из Яньцзина, чтобы убить его. Счастливая случайность спасла его в ту ночь, но он был на волосок от смерти. Столько боли и страданий, сколько принес ему отравленный нож, Чингис не испытывал никогда. Даже от простого воспоминания об этом на лбу выступил пот. Глядя на молодого бедуина, Чингис подумал о том, чтобы держать его подальше от женщин и детей. Через своих людей хан мог бы выведать у него все, что захотел бы узнать.

Под недобрым взглядом Чингиса Юсуф чувствовал себя очень неловко, осознавая, что находится в большой опасности. Ему стоило неимоверных усилий не выскочить в этот миг из юрты и не броситься к своей лошади. Он знал, что монголы способны догнать любое живое существо. Лишь это обстоятельство удержало его на месте. Когда повозка внезапно дрогнула, переезжая через рытвину на земле, бедуин едва не закричал.

– Я буду расспрашивать всех, повелитель. Обещаю. Если кто-нибудь, кто знает, как их найти, встретится мне на пути, я пришлю его к тебе.

Мысленно он был готов пойти на все, лишь бы это помогло сохранить ему жизнь. В сущности, судьба ассасинов не заботила его; уничтожат их орден монголы или нет, ему было все равно. Главное, чтобы Юсуф аль-Хани уцелел во время расправы. В конце концов, исмаилиты были шиитской сектой, даже не настоящими мусульманами. Бедуин не имел перед ними никаких обязательств.

Чингис хмыкнул, поигрывая ножом:

– Вот и хорошо, Юсуф. Расспрашивай народ и докладывай мне обо всем, что услышишь. А я буду искать по-другому.

Юноша услышал в словах хана приказ удалиться и быстро исчез. Оставшись один, Чингис выругался. В порыве злости он метнул нож в центральный столб юрты, лезвие вошло в дерево и осталось там, раскачиваясь из стороны в сторону. Думы Чингиса были печальными. Он мог разрушить города. Мог сокрушить армии и государства. Но одна только мысль о безумном убийце, крадущемся к нему среди ночи, приводила в бешенство. Как защитить семью от таких людей? Как уберечь от них Угэдэя, законного наследника? Был только один способ. Чингис протянул руку и выдернул нож. Нужно найти их и выжечь каленым железом, где бы они ни скрывались. Если они передвигаются с места на место, как и его народ, он найдет их. Если у них есть дом, он разрушит его. Завоевание городов могло пока подождать.

Чингис послал за своими военачальниками, и они собрались в его юрте перед заходом солнца.

– Вот что я решил, – сказал им Чингис. – Я останусь с одним туменом защищать семьи. Если придут за мной сюда, я буду готов встретить их. Вы отправитесь во все концы. Разузнайте все про этих ассасинов и возвращайтесь. Нанять их могут только богачи, так что громите богатые города, чтобы добраться до этих людей. В плен никого не брать, кроме тех, кто скажет, как их найти. Я хочу знать, где они прячутся.

– Весть о хорошем вознаграждении опередит даже наших коней, великий хан, – ответил Субудай. – У нас горы золота, и оно может нам в этом пригодиться. Если позволишь, великий хан, я буду обещать большую награду любому, кто сообщит нам о логове ассасинов. У нас хватит средств даже для того, чтобы соблазнить князей.

Одобряя предложение Субудая, Чингис подал знак рукой:

– Можете предложить городам мир в обмен на нужные сведения, если захотите. Меня не волнует, как вы добудете их, но вы должны это сделать во что бы то ни стало. И заберите отсюда всех мусульман. Я не хочу, чтобы они находились рядом с нашими семьями до тех пор, пока мы не устраним эту новую угрозу. Сейчас для нас нет ничего важнее. Шах мертв, Субудай. Кроме ассасинов, нам больше никто не угрожает.

Джелал ад-Дин чувствовал возбуждение толпы, словно держал в своей руке сердца собравшихся перед ним людей. Они внимали его словам, и новое ощущение опьяняло принца. В войске отца он имел дело с воинами, привыкшими к подчинению. Прежде ему никогда не приходилось вербовать их или склонять на свою сторону. Он понял, что способен на это, что наделен даром убеждения, и новое открытие не только приятно удивило его, но и обрадовало его братьев.

Принц начал с посещения мечетей в афганских городках, небольших местечках, в которых едва набиралось до нескольких сот верующих. Он общался с местными имамами и упивался ужасом в их глазах, когда рассказывал им о злодействах монголов. Тогда он понял, что может воздействовать на людей, и его рассказы становились раз от раза страшнее.

Побывав в первой деревне, принц увел оттуда сорок крепких мужчин из племени патханов. До его появления в этих краях никто и не ведал о том, что неверные вторглись в земли мусульман и убили хорезмшаха. На первых порах праведный гнев людей удивлял Джелал ад-Дина, пока не отозвался раскатистым эхом в каждом селении, в каждом городе, которые принц посещал. Число преданных защитников веры росло, и уже более двух тысяч храбрецов сидели на пыльной земле в ожидании богом данного им вождя, которому они принесли клятву верности.

– Я видел собственными глазами, – говорил принц, – как монголы разрушали мечеть. Святые праведники пытались голыми руками остановить их, но монголы убили их, а мертвые тела бросили гнить на земле.

В толпе, самой многочисленной с тех пор, как принц прибыл на юг, послышался гневный ропот. Среди собравшихся людей преобладала молодежь, и было много совсем еще юношей, чью голову пока не украсил тюрбан зрелых мужчин. Джелал ад-Дин видел, что его слова в первую очередь воспламеняли именно молодых, но затем они приводили с окрестных гор опытных воинов, чтобы те послушали его речи. Был бы отец жив, думал Джелал ад-Дин, то, наверное, попытался бы делать то же самое, что и он. Однако принц понял, что смерть шаха оказалась очень удобным поводом, чтобы побудить мужчин взяться за оружие. Он красноречиво и страстно говорил людям о чужеземцах, которые хулили веру и оскверняли святые места. И люди внимали его речам. Джелал ад-Дин поднял руку, чтобы утихомирить толпу, и она подчинилась ему и замолчала, устремив к нему тысячи глаз, полных напряженного внимания. Он владел ею.

– Я видел, как их воины убивали наших женщин и детей. Женщин, чьи лица прятала паранджа, раздевали и оскверняли прилюдно. В Бухаре они убили имама прямо на ступенях у входа в голубую мечеть. Потом молодые монголы помочились на его тело. Я вырвал бы свои глаза за то, что они видели, если б они не были мне нужны для праведной мести!

Толпа загудела, переполненная гневом и возмущением, и многие вскочили с мест. Воины подняли сабли и стали размахивать ими в воздухе, выкрикивая призывы к священной войне. Посмотрев на братьев, Джелал ад-Дин едва не раскрыл рот от удивления: братья тоже поднялись на ноги и кричали вместе со всеми. Принц не ожидал, что его речь произведет на них такое впечатление. Они тоже обнажили клинки, глаза сверкали ненавистью к врагам. Братья видели то же самое, что видел он, но жара, удушливый воздух, нужда разгорячили им кровь. Даже Тамар начал подпевать воинам ислама, растягивая слова пророка. Сердце Джелал ад-Дина ликовало от безумства толпы. Испытывал ли такое его отец? Принцу казалось, будто он балансирует саблей. Выскользни она из руки – и он потеряет все, но сила веры этих людей могла обратить в реальность его мечты. Его слово, передаваясь из уст в уста, разносилось по окрестным областям, и люди начали приходить к нему. Принц призывал к священной войне против монгольских захватчиков, и его речи и обещания зажгли всю страну. В мечетях, где Джелал ад-Дин никогда не бывал, имамы объявляли его воином Аллаха. Теперь оставалось лишь поддерживать этот огонь, чтобы повернуть его разрушительное пламя на север.

Джелал ад-Дин улыбнулся толпе, собравшейся перед ним в тот вечер. Принц знал, что эти люди пойдут за ним от города к городу. Он войдет в Кабул как духовный лидер своей армии, и город наверняка удвоит ее ряды. Возможно, рука Господа вела его, принц не знал. Он был только бренным сосудом в руках Аллаха, но как еще мог бы Господь творить дела свои, если не через людей? И возможно, принц стал орудием его возмездия. Аллах был воистину милостив, раз дал ему второй шанс.

Монгольские тумены разлетелись, подобно стаям саранчи, во все концы, нападая на всякое место, населенное людьми. Весть о том, что они разыскивают ассасинов, разошлась быстро, а слухи о громадном вознаграждении за сведения, казалось, имели крылья. На десятый день поисков Джебе нашел человека, который говорил, будто знает те горы, где укрываются ассасины. Джелме нашел еще двоих, заявлявших, что они поддерживают связи с семьей, служащей ассасинам в их крепости. В обоих случаях разрушение городов было приостановлено, но потом к монгольским военачальникам приходили другие, предлагая услуги в отчаянной надежде спасти свою жизнь. Дважды монгольские разведчики прочесывали горы, но возвращались ни с чем, не найдя и следа крепости ассасинов. Те, кто направлял монголов по ложному пути, были или глупцами, или лгунами, но все они были убиты, а тумены двигались дальше.

Чагатай скакал на север вместе с Субудаем почти по тому же пути, по которому Субудай гнался за шахом. У подножия крутых и скалистых гор они обнаружили небольшое селение, сожгли его дотла и отправились к следующему. Там их встретила группа старейшин и попросила о личной беседе. Субудай согласился на встречу, после которой один из переговорщиков не вернулся домой. Он поехал вместе с монголами, чтобы рассказать все, что ему известно, самому Чингису. Сельский купец скакал так быстро, как только мог, но к тому времени, когда они прибыли к хану, трое других осведомителей уже требовали обещанную награду. При этом все они указывали разное местоположение ассасинов.

Чингис поприветствовал Субудая с усталым выражением лица.

– Что, Субудай, привез еще одного?

Радостное возбуждение полководца немедленно испарилось.

– Есть другие? – спросил он.

Чингис кивнул в ответ.

– Либо они мошенники, которые думают, будто я заплачу горы золота за их ложь, либо эти ассасины часто меняют укрытие. Если они существуют с таких давних пор, как утверждает твой Юсуф, надеюсь, что это их последнее убежище.

– Со мной человек, который заявляет, что знает, повелитель. Сомневаюсь, что он мошенник или глупец, как другие.

Чингис вскинул брови от любопытства. Он знал, что суждениям Субудая стоит доверять.

– Приведи его ко мне в юрту да обыщи, нет ли при нем оружия, – ответил Чингис.

Субудай привел толмача Юсуфа, с ног до головы покрытого пылью после утомительной скачки. На встрече с ханом сельский купец сильно нервничал и обливался потом. Тесное пространство юрты наполнилось запахом чеснока и экскрементов, и Чингис старался дышать реже.

– Ну? Ты, кажется, говорил, тебе что-то известно, – начал хан, уставший от встреч с людьми, которые приходили к нему, мечтая о золоте.

Чингис с нетерпением ждал, пока Юсуф переведет его слова на тарабарский язык, и чужеземец наконец кивнул, напуганный до смерти тем, что видел по дороге к ханской юрте. Трое мертвецов лежали в яме неподалеку, и Чингис позаботился о том, чтобы старик увидел их перекошенные лица. Отсюда и едкий запах, что шлейфом тянулся за купцом.

– Моя сестра живет в горной деревне, великий хан, примерно в двух днях пути от того места, где я встретил ваших военачальников, – с трудом произнес купец.

Он нервно сглотнул, и, пока Юсуф переводил, Чингис кинул гостю бурдюк арака, чтобы тот промочил горло. Человек сделал глоток, но сразу закашлялся, так как думал, что в бурдюке вода. Он покраснел и смог продолжить речь лишь после того, как бедуин постучал ему по спине.

– Прости, повелитель. Крепкие напитки мне запрещены, – сказал он.

Переводя его слова, Юсуф ухмыльнулся.

– Скажи ему, что это не крепкий напиток, – буркнул Чингис. – И скажи, чтобы говорил поживее, пока я не бросил его в яму и не закопал живьем.

Побледнев, человечек залепетал раньше, чем Юсуф закончил переводить:

– Сестра рассказывала, что в горах живут мужчины. Они покупают в деревне пищу и набирают слуг. Они никому ничего не отвечают, повелитель, но сестра говорит, что иногда они возят на вершину камни из каменоломен.

Слушая перевод Юсуфа, Чингис лишь больше раздражался.

– Спроси его: это все, что он знает? Этого мало.

Хорезмиец побледнел еще сильнее и покачал головой:

– Она рассказывала, что три или четыре года назад двое юношей увязались за их повозками и не вернулись назад, повелитель. Позже родители нашли их мертвыми, с перерезанным горлом.

Дослушав перевод до конца, Чингис уставился на старика. Доказательств у старика не было, но его история казалась правдоподобнее всех тех нелепых сказок, что он до сих пор слышал.

– Похоже на правду, Субудай. Ты правильно сделал, что привез его ко мне. Выдай ему телегу золота и запряги ее парой быков. – На мгновение хан задумался. – Мы с тобой отправимся на север, Субудай. Он пойдет с нами до той деревни, где живет его сестра. Если найдем то, что нам нужно, он получит золото. Если нет – поплатится жизнью.

Выслушав Юсуфа, маленький человек опустился на колени.

– Благодарю вас, повелитель, – запричитал он, когда Чингис уже покидал юрту, занятый мыслями о походе.

Глава 29

Чингис старался быть терпеливым, готовясь к войне с неприятелем. Новый враг не был похож на других, с которыми прежде встречался хан. Он отправил семьи назад к Самарканду, оставив их под защитой Джелме и Хачиуна. Джелме пришел к хану, чтобы лично поблагодарить его за назначение, отчего Чингис растерялся, но мгновенно спрятал недоумение за каменной маской. Ему не пришло в голову, что тому было гораздо приятнее провести время в городе, рядом с отцом, чем охотиться в горах за ассасинами.

Для выполнения задачи Чингис взял свой личный тумен и тумен Субудая. Лучшие из двадцати тысяч воинов служили хану со времен его первых набегов, когда под его рукой стояли отряды всего из нескольких десятков человек. С ними он мог свернуть горы, если потребуется. Даже такое многочисленное войско могло бы проходить за день до восьмидесяти миль, двигаясь налегке, но Чингис не имел представления о том, что ждет его впереди. Ремесленникам Самарканда хан велел строить осадные машины и новые повозки, нагружая их всем, что, по его мнению, могло понадобиться в походе. Хан продумывал планы сражения и готовился к войне с энергией урагана, и никто из его окружения не сомневался в серьезном отношении Чингиса к новой угрозе. Он, как никто другой, понимал, сколь опасны ассасины, и с нетерпением ждал, когда начнется штурм их убежища.

Новые телеги поставили на укрепленные спицами колеса, которые привез Субудай, но и те скрипели и трещали от тяжести. Даже спустя месяц приготовлений Джучи все еще не вернулся в лагерь. Возможно, он по-прежнему добывал сведения об ассасинах, но время не ждало. Чингис отправил двух всадников за ним на восток, затем послал еще двоих за Хасаром. На востоке и юге не было недостатка в богатых городах, и Чингис знал, что Хасар и Джучи будут рады поживиться за их счет, никуда не спеша, пока он разыскивает врагов.

Чагатай упрашивал отца, чтобы тот позволил ему помочь в поисках горной твердыни, но Чингис ответил отказом. Все, что ему было известно об ассасинах, свидетельствовало о том, что их число невелико. Их сила заключалась в секретности, и как только их местоположение станет известно, Чингис планировал вытащить их из норы, как сурков. Чагатай до сих пор оставался у отца в немилости. Чингис не мог смотреть на него без гнева, потому что сын разрушил его надежды. Решение возвысить Угэдэя далось Чингису нелегко. Думы о выборе наследника терзали хана на протяжении месяцев, ведь назначить наследником Чагатая он планировал многие годы. Но Чингис вовсе не сожалел об этом. Решение было принято. Однако он хорошо знал и характер своего сына. И если бы Чагатай хоть в чем-то ослушался, то не исключено, что Чингис убил бы его.

Чтобы этого не случилось, он отправил сына вместе с Джебе разорять южные земли. Чингис наказал своим военачальникам близко не подпускать к себе мусульман, даже тех, кого они хорошо знали и кому доверяли. Всех своих, за исключением нескольких переводчиков, Чингис оставил за стенами Самарканда, настрого запретив им приближаться к улусу монголов. Арслан будет безжалостен к тем, кто нарушит его приказ, и теперь, двигаясь на север, Чингис думал, что сделал все возможное, чтобы обезопасить семьи.

С гружеными повозками они не проходили и тридцати миль за день. Трогаясь в путь на рассвете, они медленно двигались, пока светило солнце. Покидая зеленые поля вокруг Самарканда, обоз перешел вброд северную реку, а впереди лежали пески и пожухлые травы, кряжи и долины.

На четвертый день пути медлительность осточертела Чингису. Он разъезжал взад и вперед вдоль длинной цепочки телег, подгоняя возниц, чтобы ехали побыстрее. То, что в Самарканде казалось ему благоразумным, теперь лишало его уверенности в успехе. Ассасины наверняка уже знали о его приближении. Чингис боялся, что они попросту покинут свое горное логово и он найдет там лишь опустевшую крепость.

Субудай разделял его опасения, хотя молчал, зная, что хороший командир не осуждает хана, даже перед теми, кому доверяет. И все же Субудай находил действия Чингиса неверными. Единственное, что могло принести успех, так это мощный и неожиданный удар. Ассасинов следовало застигнуть врасплох в самом их логове и прежде, чем они узнают о приближении врагов. Но медленный караван из повозок был почти полной противоположностью тому, на что рассчитывал Субудай. Даже когда он возвращался назад в ставку Чингиса от подножия гор, не имея при себе почти ничего, кроме кровяного порошка и молока кобылиц, его путь занял двенадцать дней. Теперь же, когда луна совершила почти полный оборот, Субудай все меньше верил в успех их предприятия.

Караван наконец добрался до того селения, которое Субудай и Джелме сожгли последним по пути в горы. Субудай предчувствовал, что ассасины уже исчезли, и обдумывал дальнейшие действия на тот случай, если его предчувствия оправдаются. На этот раз Чингис не остановился, хотя почерневшие от сажи фигуры копошились среди обгорелых руин в поисках того, что еще можно было спасти. Монгольские воины проезжали мимо, не проявляя интереса к тем, кто скрывался от них среди развалин.

Горы давно виднелись вдали, но минуло несколько дней, прежде чем караван докатился до их подножия. Встревоженный Субудай получил разрешение Чингиса отправиться вперед вместе с разведчиками и изучить обстановку. Проскакав сорок миль, Субудай нашел то селение, где впервые встретился с человеком, которого впоследствии доставил к Чингису. Монгольский обоз остался теперь далеко позади, на расстоянии одного дневного перехода.

Никто больше не жил в этом селении. С замиранием сердца вел Субудай своего скакуна средь останков сожженных домов. Даже мальчишек, обследующих руины в поисках пищи и монет, не было здесь. Селение погибло, но не люди Субудая разрушили его. И если требовалось окончательное доказательство присутствия ассасинов в этих горах, то он нашел его в обугленных трупах убитых сельчан, лежавших повсюду среди руин. Лишь мухи, воронье да бездомные собаки ныне обитали тут. Зловещее безмолвие нарушало только жужжание да хлопанье крыльев вспугнутых лошадьми стай.

Чингис прибыл к руинам сразу после того, как гонцы Субудая доставили ему весть. Хан подъезжал, сохраняя невозмутимый вид. Он вздрогнул единственный раз, когда муха села ему на губу.

– Это предупреждение, – сказал Субудай.

– Предупреждение или наказание. Кто-то видел, как ты говорил с купцом, – ответил Чингис, пожимая плечами.

Вспомнив о человеке, который скоро прибудет сюда с целой телегой золота, Чингис повеселел и злорадно ухмыльнулся. Неожиданное богатство вряд ли пригодилось бы купцу в этом гиблом месте.

– С той деревней в горах, где, по словам купца, живет его сестра, наверное, сделали то же самое.

Чингис кивнул. То, что селения разрушены, мало волновало его. Сожженные дома если и были предостережением, то на всем белом свете нашлось бы совсем немного людей, которые отнеслись бы к этому столь же равнодушно, как он. На своем веку Чингис видел вещи и пострашнее. Подумав об этом, он припомнил то, что мать частенько говорила ему в детстве, и улыбнулся:

– Я родился со сгустком крови в правой руке, Субудай. Всю жизнь хожу рядом со смертью. Они должны знать об этом, если вообще что-нибудь знают. Сожженная деревня – это предостережение не для меня. Оно для тех, кто считает, что может иметь со мной дело. – Чингис насупил брови и постучал пальцами по седлу. – На их месте я сделал бы то же самое.

Субудай только кивнул, понимая, что отвечать не требуется.

– Все-таки надо ехать дальше, чтобы увидеть место, где они спрятались, – продолжал Чингис с кислой миной, – даже если они покинули свое укрытие.

Субудай ответил простым поклоном, потом свистнул своих разведчиков, направляя скакуна в горы. Деревня, где проживала сестра купца, лежала в одном дне пути для всадника, скачущего налегке, но тяжелый караван добрался бы до нее дня за три. В горах враги могли устроить засаду, поэтому путь прежде следовало проверить, и Субудаю пришлось обуздать собственное нетерпение помчаться вперед и увидеть, остались ли еще ассасины в своем логове. За селением горы круто вздымались в небо, а к остроконечным вершинам и глубоким ущельям вела одинокая тропа. Покорение этой гористой области требовало огромных усилий, а вот оборонять ее было легко. Даже звук глох в этих ущельях, пожираемый крутыми склонами скал, и только зловещее эхо конских копыт раздавалось в этой глуши, когда весь мир замирал. Субудай ехал с опаской, рука в любой момент готова была натянуть лук или обнажить меч.

Джучи остановил свой тумен, как только услышал позывные сигналы гонцов. Он скакал уже больше месяца, преодолев огромное расстояние. Он зашел далеко на восток и почти был уверен, что родные просторы лежат всего в тысяче миль к северу от него. За ними был бескрайний мир, не обозначенный даже на картах Субудая.

Джучи догадывался, что отец рано или поздно пришлет за ним. Что-то внутри так и нашептывало ему повернуть на север, пока ханские гонцы не нашли его, но вряд ли это имело бы смысл. Разведчики могли выследить даже одинокого всадника, не говоря уже о семи тысячах воинов, составлявших теперь его тумен. Их следы на земле мог бы обнаружить слепой. Если бы шли дожди, тогда следы от копыт лошадей смыла бы вода. Но к сожалению Джучи, небо всю дорогу оставалось холодным и ясным, над головой не было ни облачка.

В ожидании гонцов с новым приказом воины дали лошадям пощипать сухой травы. До прибытия вестников хана у них было немного времени передохнуть и расслабиться, при этом они задумывались о своем будущем не больше, чем думает о нем стая бродячих собак. Джучи не знал, догадываются ли воины о той борьбе, что кипела у него внутри. Время от времени ему казалось, что они должны заметить ее. В их глазах он как будто находил понимание, но сознавал, что это, возможно, только иллюзия. Когда ханские гонцы подъехали ближе, Джучи собрал вокруг себя всех своих военачальников: от командиров минганов до командиров арбанов. Все они побывали в самаркандском дворце, где присягнули на верность наследнику хана, и слова их клятвы еще не истерлись из памяти. Джучи не знал, как они себя поведут.

По его приказу прибыло более семисот командиров. Джучи лично выдвинул их, доверив им жизни других людей. Дожидаясь прибытия отцовских гонцов, он чувствовал на себе их вопрошающие взгляды. От волнения его руки мелко дрожали, и Джучи крепче вцепился в поводья, чтобы успокоиться.

Гонцами оказались двое молодых людей из личного тумена Чингиса. На них были легкие халаты, потемневшие и засаленные от пота и времени. Гонцы прибыли вместе, спешились и поприветствовали поклоном ханского полководца. Джучи заставил коня стоять смирно, да и на него самого как будто тоже снизошел покой. Джучи полагал, что готов к этой встрече, но ошибался. Момент истины наконец настал для него, и желудок свело от волнения.

– Передай приказ, – велел Джучи, глядя на ближайшего к нему гонца.

Юноша поклонился снова. Несмотря на долгую скачку, он был бодр и легок в движениях.

– Великий хан выступил против ассасинов, командир. У него появились надежные сведения относительно того, где расположена их крепость. Хан освобождает тебя от прежнего поручения и велит возвращаться.

– Вы проскакали весь день, – ответил Джучи. – Добро пожаловать в мой лагерь. Поешьте и отдохните.

Гонцы обменялись взглядами, и первый ответил:

– Мы не устали, господин. Мы можем снова сидеть в седле.

– Не хочу ничего слышать, – отрезал Джучи. – Оставайтесь. Ешьте. Я снова поговорю с вами утром.

Приказ прозвучал ясно, и гонцам оставалось лишь подчиниться. Оба поклонились, затем сели на лошадей и поскакали туда, где воины тумена уже разводили костры. Жадные до свежих известий, воины с радостью приняли ханских посланников.

Подав знак командирам, чтобы следовали за ним, Джучи пустил коня вниз по крутому склону, подальше от ушей рядовых воинов. По дну ущелья небольшая речушка бежала сквозь тень нависших над самой водой старых кривых деревьев. Джучи спешился и отпустил коня испить воды, затем сам склонился к реке, набирая пригоршни холодной влаги.

– Садитесь рядом, – тихо велел он.

Не понимая, что происходит, командиры привязывали лошадей к деревьям и собирались вокруг Джучи, присаживаясь на пыльную землю, заняв почти половину склона. Воины отрядов оставались еще в поле зрения, но были слишком далеко, чтобы слышать его слова. Несмотря на выпитую воду, горло Джучи пересохло, и он нервно глотал слюну. Он знал по именам всех, кто сидел сейчас рядом с ним. Вместе с ними он воевал против конницы мусульман, сражался с армией хорезмшаха, брал города. Именно эти люди пришли на выручку, когда его окружили воины брата. Их связывало с ним нечто большее, чем присяга, но все же Джучи сомневался, что этого будет достаточно. Он тяжко вздохнул.

– Я не вернусь назад, – сказал Джучи.

Командиры, все до одного, замерли от неожиданности. Кто-то не дожевал мясо, кто-то застыл, едва дотянувшись рукой до бурдюка арака, когда доставал его из седельного мешка.

Для Джучи эти слова стали словно прорывом плотины. Он снова жадно вобрал воздух, как будто задыхался от долгого бега. Безжалостно билось сердце, в глотке перехватывало дыхание.

– Я давно так решил. Этого дня я ждал много лет, с тех самых пор, как сразился с тигром и мы отправились в поход в эти земли. Я был верен отцу, моему хану, во всем подчинялся ему. Я отдавал ему свою кровь и жизни тех, кто шел за мной. Я отдал ему сполна. – Джучи оглядел молчаливые лица своих командиров, пытаясь понять, что у них на уме. – Я поверну на север. Я не намерен идти ни в южные земли Китая, ни в Си Ся на востоке. Я хочу снова увидеть родные края, искупаться в ручьях, что десять тысяч лет дарили нам жизнь. Потом я умчусь так далеко и так быстро, что даже ищейки моего отца ни за что не догонят меня. Сотни стран и земель еще неведомы нам. Я видел некоторые из них с Субудаем. Я хорошо знаю его, но и он не сможет разыскать меня. Я поскачу на край света и там найду себе дом, свое царство. Дороги не ведут туда, куда иду я. К тому времени, когда отец узнает, что я не вернусь, для него я буду уже потерян.

Джучи видел глаза многих своих командиров, когда те слушали его, словно потеряв дар речи от удивления.

– Я не стану приказывать вам остаться со мной, – продолжал он. – Я не могу. У меня нет семьи, но у вас есть и жены, и дети, которых вы никогда не увидите вновь. Я не вправе распоряжаться теми, кто связан клятвой с моим отцом и Угэдэем. Вы нарушите клятву, если пойдете со мной, и не будет возврата к родным, не будет мира с моим отцом. Он снарядит погоню и будет искать нас долгие годы. Он не проявит жалости к нам. Я его сын и знаю это лучше других.

Произнося свою речь, он ерошил пальцами жесткую шерсть тигровой шкуры под лукой седла и ощупывал грубую кромку там, где Чингис отрубил голову зверя. Когда один из командиров-китайцев медленно поднялся на ноги, Джучи замолчал, чтобы послушать его.

– Мой господин… командир, – начал китаец. Он заметно волновался и говорил с надрывом. – Зачем ты думаешь об этом?

Джучи улыбнулся, хотя горечь подступила к горлу:

– Потому что я и есть сын своего отца, Сен Ту. Он создал свое племя, сплотив всех вокруг себя. Разве я не способен на это? Неужели я должен ходить под рукой Угэдэя до глубоких седин, когда останется лишь сожалеть о прожитой жизни? Я заявляю вам сейчас, что это не для меня. Младший брат будет ханом всего народа. И когда придет время, он не станет искать меня. А до тех пор я обзаведусь семьей, женами и детьми в таком месте, где о Чингисе никто никогда и не слышал. – Джучи снова окинул взором собрание на берегу реки. Люди смотрели ему в глаза не моргая, будто их поразил гром. – Я буду принадлежать самому себе. Быть может, всего несколько лет, пока меня не настигнут и не убьют. Кто знает, чем все это закончится? Но до тех пор я смогу говорить, что свободен. Вот почему я остановился здесь.

Командир-китаец в задумчивости уселся на прежнее место. Джучи ждал. Его командиры, все как один, сидели с бесстрастными лицами, скрывая друг от друга свои мысли. Всеобщее молчание нарушало только журчание реки. Каждый должен был принять решение самостоятельно.

И вдруг снова заговорил Сен Ту:

– Тебе придется убить гонцов, командир.

Джучи кивнул. Двое молодых людей положили головы в волчью пасть, хотя и не подозревали об этом. Джучи не мог позволить им возвратиться к Чингису и раскрыть его местоположение, даже если бы он повернул на север после их ухода. Сначала он думал отправить их назад с какой-нибудь небылицей для Чингиса, однако убийство надежнее попытки провести таких людей, как Субудай. Джучи не мог недооценивать дерзкий ум этого человека, да и своего отца тоже. Если бы гонцы просто исчезли, хан прождал бы несколько месяцев, прежде чем отправил бы новых. А к тому времени Джучи был бы уже далеко.

Сен Ту находился в глубокой задумчивости, и Джучи внимательно наблюдал за ним. Как и те, кто сидел вокруг, Джучи чувствовал, что китаец будет говорить от имени многих из них. Сен Ту пережил множество перемен, начиная с появления монголов в Цзинь и заканчивая этим собранием на берегу мирной речки. Он сражался в первых рядах против отборной конницы шаха, но Джучи все равно не знал, что скажет китаец.

– В моей юрте осталась жена, господин, и двое сыновей, – сказал Сен Ту, подняв голову. – Если я не вернусь, с ними ничего не случится?

Джучи хотелось солгать, сказать, что отец не тронет женщин и детей. Он некоторое время боролся с собой, не зная, какой дать ответ. Но он обязан был сказать правду этому воину.

– Я не знаю. Не будем обманывать самих себя. Мой отец – мстительный человек. Может, он пощадит их, а может, и нет. Все в его власти.

Сен Ту кивнул. Он видел, сколько страданий принял молодой полководец от своих соплеменников. Сен Ту почитал великого хана, но полюбил Джучи как собственного сына. Он отдал свою жизнь этому юноше, который стоял теперь перед ним, такой беззащитный, ожидая, что его, возможно, отвергнут вновь. Сен Ту закрыл на мгновение глаза, прося у Будды, чтобы тот даровал жизнь его сыновьям и чтобы однажды они, так же как и он сам, встретили человека, за которого можно отдать свою жизнь.

– Я с тобой, командир, куда бы ты ни пошел, – ответил Сен Ту.

Хотя китаец говорил тихо, его слова слышали все. Джучи проглотил стоявший в горле ком:

– Я рад, дружище. Мне бы не хотелось скакать в одиночестве.

Тогда заговорил другой командир:

– Ты не останешься в одиночестве, командир. Я буду с тобой.

Джучи кивнул. Глаза жгло от слез. Его отец тоже знал эту радость. Он тоже слышал клятвенное обещание идти хоть на край света за одним человеком, даже если это значило смерть и потерю всего, что дорого сердцу. Это было ценнее, чем золото и города. Голоса командиров поднимались, нарастая, как шум прибойной волны. Они выкрикивали свои имена и один за другим клялись следовать за своим полководцем. Это был личный выбор каждого из них, но Джучи понял, что завладел их сердцами и владел ими всегда. Наконец многоголосая волна разразилась хриплым боевым кличем, от которого, казалось, дрожала земля.

– Как только гонцы будут убиты, я доведу свое решение до остальных, – сказал Джучи.

– Командир, – вдруг снова выступил Сен Ту. – Если кто-то из них не пойдет с тобой, если они решат возвращаться к хану, то предадут нас.

Джучи посмотрел в черные глаза китайца. Старший сын хана долго обдумывал свои планы. И что-то подсказывало ему, что таких людей нужно убить. Куда безопаснее было сохранить жизнь гонцам, чем позволить своим людям вернуться к Чингису. Если их отпустить, то его шансы остаться в живых сведутся почти к нулю. Джучи знал, что отец примет решение в мгновение ока, но Джучи колебался. Он чувствовал на себе взгляды командиров, ждущих его ответа.

– Я не стану удерживать их, Сен Ту, – наконец сказал Джучи. – Если кто-нибудь пожелает вернуться к семье, я позволю ему уйти.

Сен Ту сощурил глаза:

– Посмотрим, что будет, господин. Если таких наберется немного, я могу приказать лучникам прикончить их.

Улыбнувшись безграничной преданности китайца, Джучи посмотрел на толпу верных ему людей на берегу реки, и сердце его забилось от радости.

– Я убью гонцов, – ответил Джучи, – потом будет видно.

Глава 30

Деревня в горах осталась нетронутой. Монгольское войско, возглавляемое Чингисом и Субудаем, добиралось туда три дня по узкому проходу через горы. Порой ширины дороги едва хватало для трех лошадей, и трудно было даже представить себе, что люди вообще могли выжить в таких местах. Однако на третий день, около полудня, монголы встретили на своем пути тяжелогруженую повозку, запряженную мулом. Поскольку дорога шла по краю глубокой пропасти и требовалось обеспечить безопасность движения туменов, Джебе заставил погонщика распрячь мула, и монголы сбросили телегу в ущелье. Субудай с интересом наблюдал за тем, как она полетела вниз, разбившись в щепки о скалы. Зерно широко рассыпалось по ущелью, растрепавшиеся на ветру рулоны ткани упали на камни.

Убитый горем владелец имущества не посмел возражать, и Субудай швырнул ему мошну золота за проявленную стойкость. От ужаса и горя не осталось следа, как только человек осознал, что стал сказочно богат.

Селение построили из местного камня, и дома вдоль единственной улицы, сложенные из каменных глыб одного цвета с окрестными скалами, словно были частью окружающих гор. Позади жалкой кучки строений с головокружительной высоты бежал горный поток, наполняя воздух мириадами крошечных брызг. Куры беззаботно ковырялись в земле. Люди в ужасе пялились на монгольское войско, затем опускали глаза и разбегались.

Субудай за всем наблюдал с любопытством, хотя беспокойство не покидало его. Отряды и телеги в обозе растянулись на многие мили по горной тропе, и если бы предстоял бой, то сражаться смогли бы лишь те, кто шел впереди длинной колонны. Сложная местность вынудила Субудая нарушить все правила, выработанные за многие годы войн, и, продвигаясь рядом с Чингисом по улице, он все время был в напряжении.

Субудай послал своего человека назад за купцом, чья сестра проживала в этой деревне. Вместе с воином он отправил еще дюжину всадников, чтобы перетащить золото и столкнуть телегу в ущелье. Не сделай он этого, повозка загородила бы путь тем, кто шел следом за ней, разделив войско на две половины. Субудай и так не мог придумать, как доставить вперед то, что везли в конце колонны. Поскольку не было свободного участка для маневра, цепь повозок оставалась позади воинов. Положение монголов представлялось Субудаю рискованным. Гористая местность таила немало опасностей, и он был сильно обеспокоен уязвимостью своего войска, растянутого в длинную цепь.

Не чая увидеть деревню целой и невредимой, купец в умилении смотрел влажными глазами на нетронутые дома. Сестру он отыскал быстро и сразу постарался успокоить ее, видя страх женщины перед монголами. Когда те сгружали мешки с золотыми монетами на порог ее дома, она смотрела на них, растерянно раскрыв рот, но вид несметных богатств ничуть не успокоил несчастную женщину. Скорее, наоборот – она становилась только бледнее с каждым новым мешком, падавшим у ее ног. Как только монголы отошли, женщина крепко ударила брата по щеке и попыталась запереться от него за дверью своего дома.

– Ты же погубил меня, глупец! – кричала она, возясь с ним в дверях.

Удивленный гневом сестры, купец отступил на шаг, после чего дверь с треском захлопнулась, и все услышали за ней громкий плач.

– Очень трогательно, – процедил Чингис Субудаю.

Но тому было не до шуток. Селение со всех сторон окружали высокие скалы, и Субудай не сомневался, что за монголами следят. Рыдавшая женщина наверняка тоже об этом догадывалась. Субудай заметил ее глаза. Перед тем как захлопнуть дверь, женщина на миг обратила взгляд в сторону гор. Полководец огляделся вокруг, осматривая каждую вершину, но ничего не заметил там. Все было спокойно.

– Не нравится мне это место, – сказал Субудай. – Я уверен, эта деревня существует лишь потому, что тут все прислуживают ассасинам. Зачем еще забираться в такую глушь? Откуда еще у них деньги на товары, которые вез тот купец с повозкой зерна?

Подумав об этом, Субудай тихонько подвинул коня ближе к Чингису, как будто предчувствовал, что узкая улочка готовит им западню. Одной меткой стрелы могло бы хватить, чтобы положить конец всей их кампании, если бы жители деревни были настолько безрассудны или достаточно смелы.

– Думаю, нам не стоит задерживаться тут, великий хан, – добавил он. – Отсюда в горы ведут две дороги, и только одна уходит назад. Позволь выслать разведчиков по обеим, чтобы найти путь.

Чингис кивнул, но в тот же миг где-то ударил колокол, звон был глухим, но эхо разнесло его далеко по горам. Прежде чем звон умолк, двери домов распахнулись и вооруженные мужчины и женщины выбежали на улицу. Монголы схватились за луки и обнажили мечи.

В мгновение ока безмолвие и запустение деревни сменилось кровавой бойней. Конь Субудая лягнул подбежавшую сзади женщину, сбив ее с ног. Нападавшие окружили Чингиса, и тот яростно отбивался, уже распоров глотку юноше одним широким взмахом клинка.

К удивлению Субудая, сельчане действовали решительно и безрассудно. Его воины имели опыт усмирения бунтующей толпы, но вид пролившейся крови не остудил воинственного пыла сельчан. На глазах Субудая мужчина с пробитой грудью стащил монгола с лошади. Даже умирая, хорезмиец надрывал глотку из последних сил. Некоторые шли в бой беспрерывно крича, и многоголосый гул сотен голосов отражался громким эхом в горных ущельях, отзываясь болью в ушах. И все же атаковавшие не были воинами. Субудай отбил длинный нож металлическим щитком на руке и ударил в челюсть нападавшего. Жители деревни не имели защитных приспособлений против вооруженных всадников, но безрассудное ожесточение толкало их в бой, и они забывали о смерти. Субудай бился, не помня себя, и рисковал жизнью, защищая Чингиса. Некоторое время им пришлось сражаться вдвоем, пока наконец подоспевшие воины не окружили их железным кольцом клинков и луков. Стрелы безжалостно разили тех, кто пытался пробиться внутрь кольца, мертвые тела десятками валились на землю, железный круг неизбежно расширялся, и вскоре монголы добивали последних бунтовщиков.

Солнце еще не скрылось за вершинами гор, когда схватка закончилась и улицу покрыли трупы. Сестра купца, убитая одной из первых, тоже лежала среди мертвых. Ее уцелевший брат стоял перед ней на коленях и рыдал. Когда один из монголов слез с коня и попытался стянуть с нее платье, купец хотел помешать ему, оказывая яростное сопротивление. Схватка продлилась недолго, монгол отпихнул его, и купец упал на спину. Однако ни на одном из трупов знака принадлежности к ордену ассасинов не оказалось.

Утомленно отдуваясь, Субудай наклонился в седле. Он выжил и должен был испытывать облегчение, но горы по-прежнему внушали тревогу. Чувство, будто чье-то незримое око все еще смотрит оттуда, только усилилось.

– Если это не ассасины, то почему напали на нас с такой яростью? – спросил он одного из командиров минганов, но тот не знал, что ответить на этот вопрос, лишь поклонился и отвел взгляд.

Пока Субудай озирался по сторонам, с трудом веря в то, что произошло, Чингис подъехал к нему поближе.

– Думаю, им приказали преградить нам путь, – равнодушно произнес хан. Он был совершенно спокоен и даже дышал ровно. – С шайкой разбойников они расправились бы в два счета. Требуется настоящая армия, чтобы пройти через эту деревню к логову наших врагов. – Он ухмыльнулся, оглянувшись вокруг. – К счастью, у меня такая есть. Отправляй своих разведчиков, Субудай. Пусть найдут путь через горы.

Под взглядом желтых глаз своего хана Субудай быстро собрался и выслал вперед два арбана. Отрядам из десяти воинов предстояло разведать дальнейший путь. Обе дороги круто сворачивали за скалы, и разведчики скоро скрылись из виду. Оставшимся Субудай велел обыскать каждый дом, так как желал убедиться, что деревушка больше не преподнесет сюрпризов.

– Надеюсь, это означает, что ассасины не покинули крепость, – сказал Субудай.

Подумав над его словами, Чингис как будто немного повеселел.

К закату люди Субудая сложили мертвых в кучу на окраине деревни, возле ледяного горного потока. Стекавшая с вершин вода собиралась там в небольшом водоеме, потом бежала дальше по скалам. Субудай приказал напоить лошадей, процесс оказался длительным и трудоемким, но это было жизненно необходимо. Чтобы обеспечить водой тех, кто шел в арьергарде войска, он велел воинам носить туда воду в ведрах. Многим пришлось расположиться на ночлег на узкой горной дороге, всего в нескольких шагах от обрыва и смерти. Но никто не роптал, – во всяком случае, до ушей военачальника не докатилось ни одной жалобы. Монголы принимали свою судьбу, как и всегда.

На закате, когда солнце село за горы, окрасив вершины золотым светом, вернулся только один отряд из двух, отправленных Субудаем в разведку. Второй исчез без следа, и, глядя на пустую дорогу, Субудай кивнул Чингису. Один разведчик мог бы упасть с лошади, сломать ногу. Но исчезновение в горах сразу десяти воинов означало, что там скрывается некая сила, враждебная и безжалостная.

Путь к гнезду ассасинов был найден. Монголам оставалось лишь скоротать холодную ночь и дождаться рассвета, поддерживая силы вяленым мясом да горной водой.

Субудай поднялся засветло, чтобы выставить на узкую тропу передовой отряд. Он надеялся управиться прежде, чем Чингис пожелает сам возглавить войско. Субудай не сомневался, что авангард перебьют, поэтому поставил вперед тяжеловооруженных лучников, надеясь, что их крепкие латы хоть ненадолго продлят им жизнь. Субудаю не хотелось, чтобы Чингис рисковал собой в этом горном краю, полном невидимых врагов. Да и удерживать скалы, стоящие высокой стеной вдоль дороги, не составляло труда. Вглядываясь в предрассветные сумерки, он понимал, что камни и стрелы – самое меньшее, что ждет их в ущелье. Он надеялся, что ассасины не имеют гранат с зажигательной смесью, но не был в этом уверен. Смысла сожалеть о принятых решениях уже не было, однако в распоряжении ассасинов оказалось много времени, чтобы подготовить ловушки на пути к крепости. И если они избрали войну, то очень непросто будет пройти этим путем, и многие из его воинов уже никогда не спустятся с гор.

Солнце здесь подолгу не появлялось из-за скалистых вершин, и Субудаю подумалось о жизни сельчан в этом сумрачном мире. Даже в летние месяцы их дома находились в холодной тени. Яркий свет и тепло согревали стены, лишь когда солнце стояло в зените. Из своих рассуждений Субудай заключил, что все до одного жители деревни находились на службе у тех, кого он пришел уничтожить. Иного объяснения существования затерянного в горах селения полководец не видел.

Субудай ехал во второй шеренге передового отряда и обернулся назад только раз, когда войско начало движение. Позади огромный неповоротливый хвост растянулся на многие мили, почти до той самой деревни у подножия гор, которую монголы обнаружили разрушенной несколько дней назад. Многие из тех, кто шел в арьергарде, даже и не догадывались о том, что произошло накануне, и медленно продвигались по узкой дороге, ведущей вглубь негостеприимной земли.

За деревней путь сужался сильнее, и монголам пришлось ехать по двое в каждой шеренге. Воздух в горной теснине был холодным и влажным от вечного сумрака. Субудай держал оружие наготове и напрягал зрение в надежде увидеть хоть кого-нибудь из посланного в разведку арбана. Но на земле остались лишь следы от копыт. Воины неотступно следовали за своим командиром. Они боялись засады, но не прекращали движения вперед.

Ощущение замкнутого пространства становилось тем более невыносимым, чем выше поднимались склоны теснины. К неудовольствию Субудая, ущелье снова сузилось, превратившись в тесную расселину, в которой могло поместиться не более одной лошади. Но следы копыт на земле уводили все дальше и дальше. Никогда в жизни Субудай еще не чувствовал себя таким беззащитным, как в этом ущелье; было трудно не поддаться панике. Если на них нападут, то первые убитые блокируют путь тем, кто ехал сзади, превратив людей в легкую мишень. Он боялся, что даже не сможет развернуть лошадь в этой расщелине, и вздрагивал всякий раз, когда нога задевала мшистые камни с обеих сторон.

Субудай вздрогнул снова и настороженно приподнял голову, когда один из его людей тихонько свистнул и лошади внезапно встали. Он выругался, поняв, что даже не сможет проехать вперед и посмотреть, что там. Лучшая в мире армия ужалась в тонкую цепь нервных людей. Неудивительно, что ассасины не покинули свою крепость. Субудай посмотрел на узкую полоску неба высоко над головой. Чтобы сбросить камни, требовалось всего-то несколько человек, и тогда горная расщелина стала бы могилой для его надежд и стремлений. Он затаил дыхание, когда где-то вдали посыпались мелкие камни, но потом снова все стихло.

Воин Субудая спешился и пробрался назад между ногами коней, заставив тех волноваться. Животные, как и люди, нервничали в этом узком каменном коридоре, и Субудай боялся, что в конце концов какая-нибудь лошадь впадет в панику. В таком ограниченном пространстве это привело бы к хаосу.

– Там, впереди, поперек дороги каменная стена, командир, – доложил воин. – В ней есть ворота, но они из железа. Если будут молоты, можно сбить петли, но это займет время.

Субудай кивнул в ответ. Мысль о том, чтобы передавать приказ по цепочке прикованных к одному месту всадников, могла бы показаться смехотворной, если бы не постоянная угроза нападения. Невольно он еще раз поднял глаза к небу и нахмурился:

– Тебе придется пойти самому. Пусть люди передают молоты из рук в руки по цепочке, и скажи кому-нибудь из военачальников, чтобы сняли мантелеты с первой же телеги, на которой они есть.

Большие переносные щиты из дерева, по крайней мере, могли пригодиться. Чингис настоял на том, чтобы в Самарканде изготовили десятки приспособлений для защиты лучников. И теперь решение начинало приносить плоды.

Субудай нетерпеливо ждал, пока гонец проберется сквозь узкий тоннель. Повозки с осадными орудиями находились далеко позади. Время тянулось медленно, и воины переговаривались между собой и ждали. Субудай оглянулся назад. Только Чингис, казалось, был воодушевлен. Он затачивал клинок оселком из седельных мешков, время от времени поднимая меч, чтобы оценить остроту лезвия. Заметив взгляд Субудая, хан рассмеялся. Эхо подхватило его смех, а Чингис продолжил заниматься начатым делом.

В гнетущем безмолвии что-то заставило Субудая поднять глаза в третий раз, и чутье не подвело его. На голубой полосе неба мелькали темные фигурки. Субудай машинально раскрыл рот и выкрикнул громкое предупреждение тем, кто был рядом. Полководец сам едва успел прикрыть голову руками, защищенными доспехами, как первый камень ударил его.

Камни волнами сыпались на монголов, наполняя расселину ворчанием и стонами. Те, у кого имелись щиты, укрылись под ними, но таких было не много. Не имея ни шлемов, ни доспехов, кони страдали сильнее, лягались и вставали на дыбы от страха и боли. Животные получали тяжелые увечья и падали, не в силах устоять на ногах. Субудай от злости сжал кулаки над головой, глядя, как гибнут искалеченные скакуны. Он видел, как слабеют и опускаются руки людей – кости ломались, несмотря на доспехи. А камни все продолжали падать в тесную щель. Единственное, что утешало, так это то, что камни были невелики. Большие глыбы, способные переломить человеку хребет, либо застревали в расселине над самой головой воинов, либо разбивались о скалы, крошась на мелкие осколки. Едва Субудай подумал об этом, как крупный булыжник, успешно проскочивший между скал, проломил череп лошади в нескольких шагах от него, сразив животное наповал. Субудаю вспомнилось, как он вместе с Чингисом пошел на штурм своей первой крепости. Тогда враги расстреливали их из бойниц, и стрелы летели почти вертикально. Выжить удалось лишь благодаря большим деревянным щитам, которые держали над головой. Сердце больно встрепенулось в груди Субудая. Он понял, что забыл о повозках, оставшихся позади. Провезти по расселине их было нельзя, и Субудай уже представил, как целая армия будет блокирована в узком ущелье, где развернуть лошадей невозможно. Увертываясь от камней, люди кричали от боли и отчаяния.

– Где мантелеты?! – заорал Субудай. – Нам нужны мантелеты!

Его голос разносился далеко по ущелью, отражаясь от каменных стен. Воины у выхода из расселины услышали его слова и тут же принялись жестикулировать, передавая приказ дальше. Долго ли ждать, пока распоряжение дойдет до обоза? Но ничего другого не оставалось. И Субудай ждал, извиваясь в седле и прикрывая голову руками.

Ему казалось, что вопли, стоны и собственное неровное дыхание он слышит уже целую вечность. Потом раздался крик за спиной. Субудай рискнул обернуться и посмотреть через плечо. Камни еще стучали по его доспехам. Даже мелкие били больно. Субудай вздохнул с облегчением, когда вдали показались мантелеты. Всадники передавали большие щиты друг другу, держа их над головой. Но тяжелые конструкции невозможно было доставить быстро.

Поезд деревянных щитов внезапно остановился, когда воины, на которых падали камни, начали прикрываться мантелетами, вместо того чтобы передавать их вперед по цепочке. Субудай вынужден был прокричать несколько грубых слов, чтобы щиты двинулись дальше. Камни уже грохотали по деревянным заграждениям, производя шум, который болью отдавался в ушах. Субудай принял первый щит, убедившись, что Чингис уже в безопасности. Полководец не надеялся, что хан отдаст свой мантелет, поэтому Субудаю пришлось сделать над собой усилие, чтобы передать щит вперед. Щиты могли передавать, лишь поворачивая боком. Как только деревянное заграждение опрокидывалось над головой, как створка ракушки, оно упиралось краями в скалы, и его не требовалось поддерживать руками.

Снова оставшись без защиты, Субудай оглянулся на хана. Чингис явно утратил хладнокровие. Заметив, что у его военачальника нет щита, хан нахмурился и пожал плечами, словно для него это сущий пустяк. Чингис снял с каменных уступов свой мантелет и, передав его вперед, потянулся назад за другим. Вокруг хана сыпались камни. Небольшой осколок ударил Чингиса по голове, брякнув о шлем, но новый мантелет прикрыл его. Хан снова был в безопасности, и Субудай вздохнул с облегчением.

Каменный дождь стал стихать, затем прекратился совсем, оставив раненых и умирающих под тяжелыми заграждениями. Если бы не доспехи, камни раздавили бы всех. Заметили ассасины деревянные мантелеты или просто закончились камни, Субудай не знал. Он готов был перевернуть небо и землю, чтобы поквитаться с врагами за ту боль, которую причинило ему бессилие.

Укрывшись большими щитами, воины передавали друг другу тяжелые молоты, и вскоре где-то впереди гулко зазвенело железо. Субудай сильно тревожился из-за того, что не видел авангард своего войска. Стена, которую пытались разрушить, находилась на расстоянии двенадцати лошадей, и ему оставалось только ждать и обливаться потом.

Субудай подумал, что мог бы разделать туши погибших лошадей и передать куски по цепочке назад. Но тут же расстался с этой идеей. Надо было выбираться из каменного тоннеля, а свежевание лошадей потребовало бы времени, даже если нашлось бы место махать топором.

Зато Субудай понял, что погибших людей и животных можно накрыть мантелетами, чтобы задние ряды войска прошли по ним. Это значило бы осквернить тела, но без движения вперед не имело смысла и открывать железные ворота, ведущие в крепость врага.

Громкий грохот и раскатистое эхо оповестили о падении ворот, вызвав среди воинов разрозненные возгласы одобрения. Первые всадники рванулись вперед, но затем послышался их отчаянный крик, что-то невидимое сразило их. Субудай напрягал зрение, но даже тот призрачный свет, что попадал в ущелье, загораживали теперь мантелеты, и разглядеть что-либо было почти невозможно. Прямо впереди него лежала убитая лошадь. Всадника придавило к скале телом животного. Из носа медленно текла кровь, а сам воин был бледен и недвижим. Субудай не знал, жив человек или нет, но отдал приказ без колебаний.

Он передал свой мантелет вперед, чтобы накрыть убитую лошадь и воина. Ближайший к ним всадник, подгоняемый полководцем, ударил пятками коня и направил того на шаткую платформу.

Под весом скакуна мантелет кренился, и перепуганный конь отказывался двигаться дальше, как ни пытались и воин, и Субудай принудить животное с помощью крика и брани. Всадник лупил коня ножнами до тех пор, пока не заставил его сдвинуться с места. Недовольно заржав, тот рванулся вперед. С перекошенным лицом Субудай последовал за ним, стараясь не замечать треска костей под деревянным щитом и убеждая самого себя, что человек уже мертв.

Завидев свободный проход, конь Субудая бросился вперед, и скакуна пришлось придержать. Субудай знал, что опасность, заставившая его людей замолчать навсегда, затаилась и ждет. Только один всадник остался теперь впереди и бешено мчался навстречу судьбе, выкрикивая боевой клич и размахивая мечом.

Когда Субудай проехал сквозь каменный коридор ворот, яркий солнечный свет ударил в глаза, почти ослепив его. Впереди что-то белело. Конь несся туда, к белому пятну, отчаянно пытаясь умчаться от смрадного запаха крови и смерти. Субудай яростно потянул за поводья, уводя коня влево, и несколько стрел просвистели под ухом. Всадник, что скакал впереди, не уворачивался от стрел. Они били ему прямо в грудь, но доспехи еще держали удар, пока вражеская стрела не пронзила его почти в упор у самого горла.

Субудай жадно дышал, щуря глаза от яркого света, а из ворот уже слышался стук копыт. Монголы прибывали. Воины с переломами руки или ключицы больше не могли держать оружие, но мчались под стрелы, защищая своими телами тех, кто был сзади.

Лучники-ассасины были одеты в белые платья, распахнувшиеся на груди и плечах из-за частой стрельбы. Привыкнув к яркому свету, Субудай заметил знакомый знак на теле врагов, и яростная злоба обуяла его. Он направил коня на плотную массу облаченных в белые одеяния людей. Ущелье тянулось и за воротами, и места для маневра не было. Монголам, двигавшимся шеренгами по двое или по трое, оставалось либо пробить вражеский кордон, либо умереть.

Хорошо, что охваченные ужасом лошади мчались во весь опор. Монголы и не пытались остановить их. Конь Субудая налетел прямо на лучника, едва успевшего наложить стрелу на тетиву. Стрела просвистела мимо. Субудай рассек незадачливого стрелка, а конь сбил следующего лучника. Субудай оскалил зубы в презрительной усмешке, когда его воины начали пробиваться сквозь ряды противника. Стрелы били монголов в грудь, но доспехи были крепки, а лучники стреляли неважно. Несмотря на свою славу, ассасины не были воинами. Они не закалялись ежедневными тренировками с того самого момента, когда начинали ходить. Они не умели нанести последний удар по врагу, превозмогая страх и боль. Воины хана были способны на это и поступали так всегда.

Дальше проход в горах оказался достаточно широким, чтобы в нем уместились пять всадников в ряд. Около сотни лучников стояли на галереях, высеченных в скалах подобно ступеням. Но поток монгольских всадников им было не удержать. Массированный удар стрел мог бы сбить передовые шеренги, но Субудай заметил, что ассасины стреляют неорганизованно, каждый сам по себе. Проносясь мимо одного из них, он с маху полоснул его клинком, оставив на теле глубокую рану. Конь Субудая был на пределе сил, две стрелы вонзились глубоко в его грудь. Лишь предсмертная агония еще заставляла животное бежать, но Субудай был готов к тому, что конь вот-вот упадет. Субудай выпрыгнул из седла, приземлившись у ног мусульманина. В тот же миг монгол стремительно повернулся вокруг оси, распоров клинком глотку врага. Лучник упал замертво, но за ним стоял другой. Он лихорадочно пытался зарядить лук новой стрелой и в этот момент оказался беззащитен и совершенно беспомощен. Субудай подлетел к нему двумя большими шагами и пронзил голую грудь в том самом месте, где на коже темнела татуировка. Приметив третьего лучника, готового пустить стрелу, Субудай прикрылся руками и, возможно, получил бы тяжелую рану, если бы не помог всадник, сбивший лучника ударом ноги. Субудай благодарно поднял глаза. Его спасителем оказался Чингис. Он был измазан в крови, но ликовал.

Если бы монголы не имели крепких доспехов, подумалось вдруг Субудаю, то ассасины наверняка одержали бы победу даже над численно превосходящим врагом. Узкий проход в горах служил лучшей защитой, какую только полководец видел на своем веку, и теперь он понимал, почему его враги остались в крепости. Они, несомненно, считали, что смогут отразить любую атаку. Субудай вытер губы, почувствовав что-то липкое и зловонное. Увидев кровь на ладони, он сплюнул красную слюну на землю.

Вокруг него воины добивали последних лучников, и наконец монголы выпустили наружу скопившиеся страх и злобу, обратив их в победные крики. Субудай не присоединился к своим воинам. От полученных ссадин и синяков болело все тело, и он, спихнув ногой труп, уселся на каменные ступени в скале. Субудай тяжело отдувался, жадно глотая воздух, как будто легкие не наполнялись им полностью. Солнце стояло высоко над головой, но до полудня было еще далеко, и, глядя на него, Субудай тихо рассмеялся. Он будто не видел дневное светило уже много лет, проведя их в этом сумрачном мире, и каждый судорожный вздох был попыткой успокоиться.

Субудай обвел взглядом ущелье поверх мертвецов и всадников. Высокую крепость он заметил в самом начале сражения, но лишь теперь она заняла его мысли.

Ассасины выстроили свою твердыню из горного камня, поставив ее поперек ущелья так, чтобы противник не смог обойти ее ни справа, ни слева. Скалы с обеих сторон были слишком гладкими, чтобы по ним можно было взобраться, и Субудай со вздохом уставился на огромные одностворчатые ворота, преградившие путь.

– Молоты сюда! – закричал он. – Молоты и мантелеты!

Глава 31

Катапульты, привезенные Чингисом из Самарканда, невозможно было протащить через расселину даже частями. Пришлось обходиться молотами да стенными крючьями. Сделанную из бронзы и латуни дверь в крепость надежно прикрывали каменные колонны с обеих сторон. Изнурительная работа продвигалась невероятно медленно. Субудай организовал бригады молотобойцев, которые непрерывно трудились под защитой больших деревянных щитов, поддерживаемых над их головами другими воинами. К концу первого дня в колоннах пробили широкие отверстия, через которые пытались сбить железные засовы. Дверь не поддавалась. Сверху время от времени летели стрелы, но лучшие монгольские лучники были всегда начеку и молниеносно отвечали контратакой, не давая ассасинам даже прицелиться. Субудаю все же казалось, что защитников крепости не много. Он предположил, что главные их силы, вероятно, полегли на окровавленных галереях. Ассасины лучше всего действовали под покровом ночи и тайно. Они не имели многочисленного войска, способного противостоять организованной армии, как выразился Чингис. Вся сила ассасинов была в их крепости, надежно скрытой от посторонних глаз.

Доставка припасов по горной расселине – занятие нудное, но Субудай осветил ущелье факелами и обеспечил подвоз провианта. Уставших молотобойцев сменили, и воины со свежими силами продолжили крушить двери. С наступлением ночи вражеским лучникам ничего не оставалось, как только наблюдать за монголами, занятыми работой. Деревянные щиты по-прежнему прикрывали воинов сверху, но если кто-нибудь подходил слишком близко к факелам, то рисковал получить стрелу в грудь или шею. К рассвету семеро воинов Субудая были ранены, один оступился, и молот расплющил ему запястье. Умерли только трое. Других успели стащить к подножию лестницы у ворот, где раненых перевязали и оставили до рассвета.

Утро нового дня не принесло монголам успеха, и дверь стояла на прежнем месте. Чингис велел сровнять с землей каменную деревню, что осталась далеко позади. Командиры минганов поспешили назад с новым приказом, чтобы разрушить каменные дома и сбросить обломки со скал. Расчищенное таким образом место готовили под плацдарм для монгольского войска. Почти двадцать тысяч воинов беспомощно ждали схватки с врагом, и только немногие рисковали жизнью и потели под стенами крепости. Субудай как будто не терял уверенности в успехе, но к исходу второго дня лицо Чингиса превратилось в бесстрастную маску, за которой скрывалось нетерпение.

Горный Старец глядел вниз на потевших под знойным солнцем монголов. Он едва сдерживал переполнявшую его ненависть. Князья и падишахи от Пенджаба в Северной Индии до Каспийского моря склоняли перед ним голову. Он требовал уважения к себе, даже почитания, от тех немногих знавших его людей, независимо от богатства и положения. На его крепость никто не нападал с тех самых пор, как предшественник нашел это ущелье в горах и основал орден, ставший впоследствии самой грозной силой всего мусульманского мира.

Крепко вцепившись в каменный подоконник открытого окна, Старец наблюдал за муравьями, трудившимися не покладая рук, чтобы добраться до него. Старик проклинал и хорезмшаха за то, что тот пытался купить смерть этого хана, и себя самого за то, что принял закладную. Старик не думал, что хорезмийские города, а вместе с ними и золотая казна окажутся в руках завоевателей. Он послал избранных, чтобы забрать жизнь лишь одного, но все обернулось против него самого, и хан пришел сам осквернить их обитель. После провала в Самарканде Старец предполагал, что это случится. Его последователи стали слишком самоуверенными, соблазнившись близостью врага. Они расстались с жизнью достойно, да только их смерть привела этих безумных воителей под самые стены его убежища.

Потери людей как будто не заботили монголов. И за это Старец мог бы восхищаться ими, если бы не считал их недочеловеками. После всего, чего он достиг, судьба готовила ему гибель от рук безбожников. Их вождь был безжалостным, неутомимым врагом, и старый мир разваливался вокруг него на части. Понадобится, по крайней мере, поколение, чтобы возродить орден после сегодняшнего поражения. Старик клялся себе, что ассасины отдадут кровавый долг, но в то же самое время сомневался, испытывая ужас перед человеком, который с таким упорством штурмовал каменную твердыню. Никто из мусульман не решился бы на такое. Они бы знали, что в случае поражения навлекут смерть на три поколения тех, кто им дорог. Сам великий Саладин оставил попытки разделаться с ассасинами после того, как те застигли султана в его же собственном походном шатре.

Услышав шаги за спиной, Старец нехотя отвернулся от окна. В прохладных покоях стоял его сын, одетый в дорожное платье. На сороковом году жизни он знал все секреты тайного ордена. Они понадобятся ему, чтобы все начать сызнова. Последние надежды Горного Старца были связаны с сыном. Они обменялись взглядами, полными горечи и беспощадного гнева, затем сын коснулся лба, губ и сердца и почтительно поклонился.

– Ты не пойдешь со мной? – спросил он в последний раз.

– Хочу увидеть все до конца. Я родился в этой крепости. Никто не выгонит меня отсюда, – покачал головой Старец.

Он подумал о райском саде позади крепости. Старик распорядился умертвить всех женщин. Их напоили отравленным вином, и теперь все спали вечным сном. Последние воины ордена поднялись на стены, и вывезти трупы из сада было попросту некому. Земной рай наполнился удушливым смрадом гниющей плоти. Все же красавицам лучше сгнить, чем попасть в грубые лапы захватчиков. Старцу подумалось вдруг, что он мог бы провести в саду оставшееся у него время и ждать хана там. Райский сад всегда успокаивал смятение в его душе.

– Помни обо мне и возроди орден, сын мой. Если я буду знать, что ты доберешься до этого хана и умертвишь его или его детей, я смогу почить в мире.

Прежде чем поклониться отцу, сын посмотрел на него пламенеющим взором.

– Я не забуду, отец, – сказал он.

Уверенными и сильными шагами ассасин направился к выходу, и Старец смотрел ему вслед. Его сын уйдет по тайной тропе, бегущей позади крепости через горы, а за его спиной скоро останутся только руины. Вместе с ним уйдут еще двое – опытные воины Аллаха, искушенные во всех видах убийства. Но даже их пришлось выпроваживать строгим приказом. Они не боялись смерти и с готовностью отдали бы жизнь, защищая свой дом. Защитников крепости оставалось теперь всего тридцать. Вместе со своим наставником они ждали, когда монголы прорвутся сквозь стену. Ассасины понимали, что будут убиты, но верили, что отправятся в рай, и радость наполняла их души.

Оставшись вновь в одиночестве, Горный Старец отвернулся от заходящего солнца. В последний раз он спускался по мраморным ступеням в сад, с наслаждением вдыхая воздух, напоенный ароматами расцветших растений и запахом смерти.

На другой день около полудня правая колонна ворот раскололась и обрушилась под тяжестью верхних каменных блоков. Хан с нетерпением шагнул вперед посмотреть, что скрывается внутри. Потеряв одну из опор, створка двери отошла. Монголы просунули шесты с крючьями в образовавшуюся щель, уцепились за край двери и потянули ее на себя, прорывая нижним углом глубокую борозду в рыхлой земле.

Чингис, в доспехах, со щитом и мечом в руках, ждал, когда проход будет свободен. Субудай понял намерения хана первым ворваться в крепость и присоединился к воинам у двери, схватив ее голыми руками за край. Полководец не знал, угадал ли Чингис его мысли, но Субудай оказался ближе всех ко входу во двор цитадели. Как только стрелы вновь ударили со звоном о камни, Субудай проскочил внутрь, увертываясь от стрел и одновременно обозревая крепость, которую монголы так долго пытались взять. Ее защитники еще стояли на стенах, но, прорываясь внутрь, Чингис принял стрелы на щит, словно ловя их на лету.

Лучники последовали за ним. Пятясь спиной во внутренний двор крепости, они пускали стрелы вверх по живым мишеням. Внутри крепостных стен ассасины не имели защиты. Фигуры в черных одеждах хорошо выделялись на фоне серого камня, и стрелы легко попадали в цель. Чингис с бесстрастным лицом следил за тем, как защитники цитадели валились один за другим на брусчатку двора. Как только все стихло, он удовлетворенно кивнул. Молотобойцы, краснолицые и потные после усердных трудов, шли следом за Субудаем и ханом. Другие воины взбегали вверх по каменным ступеням на стены, чтобы прикончить тех, кто еще мог остаться в живых, и проверить убитых. Возня послышалась за спиной, потом кто-то с криком грохнулся вниз. Субудай не оборачивался. Он знал, что его люди прочешут все помещения крепости, обследуют каждый ее уголок. Ему незачем контролировать их. Да он и не мог, когда его хан так беспечно шагал в самое логово ассасинов.

Вход в главное здание, поддерживаемое колоннадой, располагался с противоположной стороны двора. Чингис быстро отыскал дверь. На этот раз ждать долго не пришлось: дверь была деревянной, и молотобойцы вышибли ее несколькими ударами. Путь за дверью был как будто чист, но Субудай затаил дыхание, когда Чингис спокойно вошел в полумрак, словно к себе домой. Хан, казалось, так и искал случая взглянуть смерти в глаза, и Субудай знал, что теперь лучше не пытаться удерживать его.

Убежище ассасинов напоминало запутанный лабиринт комнат и коридоров. Там были залы, полные оружия и железных гирь; открытая площадка, где стояли козлы для луков; Субудаю встретился по пути даже пересохший фонтан с водоемом, в котором еще плавали пестрые рыбки. Монголы нашли в замке и отдельные кельи с кроватями, застеленными роскошным бельем, и большие казармы с деревянными лавками вдоль стен. Замок ассасинов был странным местом, и Субудаю казалось, что его обитатели лишь ненадолго вышли, но скоро вернутся, снова наполнив покои шумом и жизнью. Воины, шедшие сзади, перекрикивались между собой. Их голоса звучали приглушенно, люди начинали потихоньку разбредаться по замку в поисках ценностей, которые можно было бы забрать с собой. В одном из помещений, где на окнах стояли решетки, Субудай и Чингис нашли опрокинутый кубок. Когда-то там было вино, но теперь оно почти испарилось. Чингис примечал все, но двигался вперед, нигде не задерживаясь.

В конце просторного зала, завешенного знаменами, еще одна массивная дверь преградила им путь. Субудай кликнул молотобойцев, но, когда он поднял засов, дверь легко отворилась, и за ней показались ступени. Субудай снова опередил Чингиса, влетел в открытую дверь и торопливо побежал вверх по ступеням, держа меч наготове. Воздух наполняли необычные запахи, но зрелище, увиденное наверху, застигло Субудая врасплох, и он внезапно остановился.

Его взору предстал удивительный сад с видом на горы. Хребты тянулись на многие мили и исчезали в голубой дали. Сад поражал изобилием цветов, но даже их благоухание не могло скрыть запаха смерти. Под клумбой с голубыми цветами лежала женщина невиданной красоты. На губах, на щеке и на шее остались красно-бурые пятна вина, очевидно вылившегося изо рта при падении женщины. Субудай легонько толкнул ногой ее тело, забыв на мгновение, что Чингис у него за спиной.

Хан миновал труп, даже не взглянув на него. Удаляясь вглубь цветников, он шагал по траве мимо ухоженных тропинок, словно их и не существовало вовсе. Мертвая женщина не была единственной в этом необычном месте. Нашлись и другие. Все они были мертвы, но удивительно хороши собой. Одежды едва прикрывали их обворожительные, идеально сложенные фигуры. Но даже тому, кто привык видеть смерть, было не по себе, и Субудай поднимал голову, чтобы глотнуть свежего воздуха. Чингис, казалось, не обращал на это внимания. Его взгляд все время был устремлен к заснеженным вершинам далеких гор.

Субудай не сразу заметил человека, сидевшего на деревянной скамье. Облаченная в широкое платье фигура была такой неподвижной, что вполне могла сойти за очередное украшение этого удивительного сада. Чингис подошел почти вплотную к этому изваянию, когда Субудай понял, кто сидит перед ханом, и предупредил его.

Чингис остановился и мгновенно занес клинок для удара. Однако, видя, что человек не причинит ему никакого вреда, хан опустил меч, а Субудай был уже рядом.

– Почему ты остался? – спросил Чингис старика.

Хан говорил по-китайски, и человек поднял голову, устало улыбнулся и ответил на том же языке:

– Здесь мой дом, Тэмучжин.

Чингис напрягся, услышав свое детское имя от незнакомца. Меч машинально дрогнул в руке, но старик поднял и показал раскрытые ладони, затем медленно опустил их.

– Знаешь, я не оставлю здесь камня на камне, – сказал Чингис. – Сброшу обломки со скал, и никто никогда не вспомнит, что в этих горах была крепость.

– Я в этом не сомневаюсь. Разрушение – единственное, что тебе ведомо, – пожал плечами Старец.

Субудай стоял у самой скамьи, возвышаясь над стариком, и был готов убить его при первом же резком движении. Но тот как будто не представлял никакой опасности, несмотря на пронзительные черные глаза под густыми бровями и все еще крепкие плечи. Чингис вложил клинок в ножны, затем присел на скамью, с облегчением выпустив струю воздуха через губы. Теперь Субудай уже ни на секунду не сводил со старика глаз.

– Но я удивлен, что ты не сбежал, – заметил Чингис.

– Когда посвятишь всю свою жизнь тому, чтобы что-то создать, тогда, может быть, ты поймешь, – усмехнулся в ответ Старец, затем немного помолчал и продолжил, но при этом его голос окрасился горечью: – Хотя даже тогда не поймешь.

Чингис улыбнулся, потом разразился смехом и смеялся до слез. А Старец смотрел на него с презрительной гримасой.

– А-ах, не смог удержаться от смеха, – произнес Чингис. – Надо же, сижу в саду, окруженный покойницами, а ассасин говорит мне, что я не создал ничего в своей жизни.

Хан засмеялся снова, и даже Субудай улыбнулся, не теряя при этом бдительности и держа меч наготове.

Горный Старец намеревался посрамить хана перед тем, как проститься с жизнью, не теряя достоинства. Однако грубый хохот заставил старика покраснеть, чувство полного превосходства растаяло без следа.

– Думаешь, ты чего-то достиг? – прошипел Горный Старец. – Думаешь, тебя будут помнить?

Чингис покачал головой, пытаясь совладать с весельем, грозившим захлестнуть его. С ухмылкой на лице он снова поднялся:

– Убей этого старого дурака, Субудай, прошу тебя. Он просто болтун. Пустой мешок.

Горный Старец гневно забормотал что-то в ответ, но клинок Субудая не дал ему договорить, и слова захлебнулись кровью. А Чингис уже выкинул ассасина из головы.

– Они сделали мне предупреждение, разрушив деревню, Субудай. Я хочу ответить им тем же, если кто-нибудь выжил. Чтобы помнили, чего стоит покушение на мою жизнь. Вели людям начинать разбирать крышу, потом пусть скинут камни со скал. Хочу, чтобы здесь не осталось ничего, что могло бы напомнить им о том, что у них когда-то был дом.

– Твоя воля, великий хан, – поклонился Субудай.

На годовщину смерти шаха Джелал ад-Дин воскурил фимиам, думая об отце. Братья принца видели слезы в его глазах, когда он выпрямил спину, тихо произнося слова, которые тут же подхватывал утренний ветерок.

– Кто вдохнет жизнь в кости, обращенные в тлен? Кто даст им жизнь? Тот, кто создал их изначально.

Принц замолчал, наклонился вперед и снова коснулся лбом земли, воздавая почести шаху, ставшему после смерти путеводной звездой для последователей его сына.

С тех пор как Джелал ад-Дин покинул в отчаянии крошечный островок в Каспийском море, прошел ровно год. За это время принц нашел свое призвание, и множество людей, вставших на защиту веры, считали его святым. Их число постоянно росло, они проходили тысячи миль, чтобы последовать за ним на войну против хана-захватчика. Принц вздыхал оттого, что не мог сосредоточиться на молитве в такой важный для него день. Братья стали его помощниками, хотя и они, казалось, почитали его почти как святого. Но как бы ни была сильна вера, кто-то должен был снабжать провизией, шатрами и оружием тех, кто не имел ничего. Ради этого принц и принял приглашение пешаварского князя. Они встречались лишь раз, в Бухаре, когда оба были еще избалованными, пухлыми от сластей детьми. Джелал ад-Дин смутно помнил того мальчишку из своего детства и не имел ни малейшего представления о том, каким тот стал теперь. Однако князь повелевал областью, богатой зерном, и принц отправился дальше на юг, за пределы известного ему мира. Джелал ад-Дин шел, пока не развалились сандалии, потом шел дальше, пока подошвы его ног не сделались такими же жесткими, как были когда-то его сапоги. Дожди утоляли жажду, а горячее солнце иссушило тело. Глаза пылали яростью над густо разросшейся черной бородой.

Пока благовонный дым медленно стелился по ветру, Джелал ад-Дин вспоминал об отце. Шах мог бы гордиться своим сыном, думал он, если бы осознал смысл его нищенского одеяния. Отныне его сын презирал богатства и роскошь, заботясь о нравственной чистоте. Отец вряд ли понял бы это, но, оглядываясь на свою прошлую жизнь без забот, Джелал ад-Дин лишь содрогался от возмущения. Теперь он читал Коран, молился и соблюдал посты, пока все его думы вновь не обращались к отмщению и армии, что собиралась вокруг него. Джелал ад-Дин уже едва ли смог бы снова представить себя тем надменным юношей, каким был прежде. И вороной жеребец, и дорогие шелка, расшитые золотом, и прислуга – все это осталось в прошлом. Их место теперь было занято пламенной верой, способной испепелить всех врагов Аллаха.

Отвернувшись от дымящей курильницы, Джелал ад-Дин посмотрел на братьев, терпеливо склонивших голову. Проходя мимо Тамара, принц опустил руку ему на плечо, потом зашагал дальше и уверенно поднялся по ступеням княжеского дворца. Вооруженные стражники отводили от него взгляд, когда он приближался, и с любопытством смотрели вслед человеку в лохмотьях, который явился повидаться с их господином. Никто не посмел поднять руку, чтобы остановить святого, приведшего в Пешавар армию. Джелал ад-Дин шел твердой поступью до самого приемного зала. Рабы растворили двери, и принц вошел, не кланяясь человеку, который пригласил его в свой дом.

Раджа Пешавара имел сухощавое сложение воина. Шелковая туника была перевязана поясом, ниспадавшим на бедро и чуть прикрывавшим золоченую рукоять сабли. Несмотря на узкую талию, лицо князя было округлым и полным, и уже мало что в этом молодом человеке напоминало Джелал ад-Дину того мальчишку, которого впервые он встретил много лет назад. Когда Джелал ад-Дин подошел ближе, индийский князь отослал прочь двоих советников и спустился с трона, чтобы поприветствовать гостя низким поклоном.

Джелал ад-Дин поднял его одной рукой, но жест обрадовал князя, как царский подарок.

– Разве мы не равные, Наваз? Своим гостеприимством ты оказываешь мне великую честь. Мои воины давно не ели так сытно.

Молодой раджа сиял от радости. Его взгляд скользнул по загорелым ногам Джелал ад-Дина, загрубевшим, покрытым мозолями и грязью. Джелал ад-Дин ухмыльнулся, подумав о том, как он сам принял бы такого оборванца в свою бытность наследным принцем Хорезма.

– Я слышал удивительные вещи, Джелал ад-Дин, – наконец ответил князь. – Люди из моего войска вызвались воевать против чужеземного хана.

– Буду рад их принять, мой дорогой друг, но я больше нуждаюсь в снаряжении, чем в людях. Если предложишь мне лошадей и повозки, то с благодарностью брошусь тебе на шею. А если у тебя найдется пища для моего войска, то расцелую твои золоченые сандалии.

От витиеватого слога князь Наваз раскраснелся сильнее.

– Все это будет у тебя. Прошу лишь об одном: позволь мне отправиться на север вместе с тобой.

Окинув молодого человека взглядом, Джелал ад-Дин увидел в нем отблеск того же огня, что горел в его людях. Все эти юноши – такие же, как и молодой князь, богачи и бедняки, баловни судьбы и те, кто отчаялся найти счастье в жизни, – сгорали от энтузиазма и нетерпения. И жаждали вождя. Джелал ад-Дин открыл великую тайну, узнав, что правильные слова способны разжечь в людях пламя, загасить которое невозможно. Распаленные этим огнем, они готовы были идти наперекор своим племенам, даже своей родне, чтобы следовать за ним. Принц видел, как отцы покидали рыдавших жен и детей и без оглядки приходили к нему. Джелал ад-Дин был уверен, что его отец, если бы нашел правильные слова, мог бы повести армию на край света.

Принц на мгновение закрыл глаза. Он был изможден долгим переходом через горы, и даже вид Инда, питавшего континент, не излечил его от усталости. Поначалу он шел пешком, потому что не имел лошади. Затем шел пешком, потому что это производило впечатление на людей. Но многие мили и горы истощили его силы. Хотелось попросить князя дать ему возможность хотя бы одну ночь провести в прохладной постели, прежде чем он пошлет братьев искать провиант для войска, а сам снова будет шагать по холмам и долинам. Но он подавил желание, понимая, что это унизит его в глазах раджи. Однако стоявший перед Джелал ад-Дином правитель Пешавара не считал себя ровней принцу, несмотря на его одеяние, которому не позавидовал бы даже нищий. Напротив, Наваз видел в нем веру и смиренно склонял перед ней голову.

Внезапно Джелал ад-Дин пришел в себя, поняв, что выдержал слишком долгую паузу, молча покачиваясь на одном месте.

– А если станет возражать твой отец? – наконец спросил он. – Я слышал, что он не отличается сильной верой.

Лицо юного князя исказилось недовольной гримасой.

– Отец не понимает. Его волнуют только усыпальницы да глупые храмы. Да, он запретил мне идти с тобой, но он надо мной не властен! Мои воины верны только мне одному, и отец не отнимет их у меня. Позволь мне называть тебя господином и разделить с тобой путь.

Джелал ад-Дин устало улыбнулся. Воодушевление молодого человека немного успокоило боль в его настрадавшемся теле.

– Очень хорошо, Наваз. Веди своих людей на священную войну против неверных. Ты станешь моей правой рукой, и мы одержим победу.

Часть третья

Глава 32

С умилением и улыбкой смотрел Чингис на внука Мунке. Стоя на берегу озера, малыш резво шлепал ручками по воде. Разведчики обнаружили это озеро за сотни миль к северо-востоку от Самарканда, и Чингис привел свой народ сюда, оставив войска в городах, чтобы держать под контролем земли Хорезма. По дорогам снова побрели торговые караваны из дальних стран Запада и Востока, только теперь купцов встречали монгольские чиновники, подготовленные Тэмуге. Они забирали часть ввозимых товаров, гарантируя безопасность купцам, которые больше не нуждались в личной охране. Многие мили дорог во всех направлениях от Самарканда находились под ханской защитой.

Озеро окружали горы, но широкие равнины, лежащие перед хребтами, давали Чингису ощущение простора. Хан знал, что его воины несут незримую вахту на каждой вершине. Мысль о том, что эти горы будут стоять на своем месте и дальше, когда все, что жило, давно обратится в пыль, почему-то успокаивала его.

Угэдэй привык к своему новому положению наследника. Чингис ставил его во главе туменов, отправляя на боевые задания, чтобы сын лучше узнал тех, кем ему предстояло командовать. Это было вполне понятно, однако Чингис определил его еще и в ведомство Тэмуге, который обучал племянника премудростям снабжения войска, чтобы воины были сыты и одеты. Угэдэй жадно впитывал все знания, какие только мог дать ему кочевой народ, а кроме того, учился языкам и даже письму. Наследника никогда не видели без компании наставников, сопровождавших его повсюду, и Угэдэй, казалось, хорошо усваивал их науки.

Чингис умиротворенно потянулся. Война гремела далеко от этих мест, и хан радовался крикам и смеху плескавшихся в воде мальчишек, которые подставляли свои тела солнцу и учились плавать как рыбы. Кое-кто даже нырял в озеро с высоких камней, исчезая в обильных брызгах под поверхностью воды. Матери звали сыновей и беспокойно вглядывались в глубину, но дети всегда всплывали, фыркая и смеясь над теми, кто волновался за них.

Почувствовав, как кто-то тянет его за штаны, Чингис наклонился и поднял в воздух маленького Хубилая. Малышу исполнилось только три года, но уже с первых месяцев он радовался всякий раз, когда видел деда. Чингис сильно привязался к внуку.

Одним махом хан закинул малыша себе на плечи и побрел к воде, слегка морщась, когда мальчуган слишком крепко хватал его за волосы.

– Я тебя не уроню, малыш, – говорил ему Чингис. Заметив редкую веселость деда, Мунке тоже протянул ручки, просясь наверх, но Чингис покачал головой. – Погоди. Пусть пока Хубилай покатается.

– Расскажи историю! – потребовал Хубилай.

Чингис ненадолго задумался. Мать Хубилая говорила, что рассказы деда слишком жестоки для маленького ребенка, но Хубилаю они, кажется, нравились. Сорхатани сидела чуть дальше по берегу озера, и Чингис заметил, что она наблюдает за ним. В свои девятнадцать она стала небывалой красавицей, и Чингис порой удивлялся, как это Толую удалось заарканить ее.

– Будешь слушать про хана ассасинов?

– Буду. Расскажи! – весело кричал Хубилай.

Чингис улыбался, резко вертясь то вправо, то влево, и малыш хохотал при каждом неожиданном движении.

– Он был большой-большой, – начал Чингис свою историю. – Руки у него были такие сильные, что он мог согнуть железную палку. У него была борода, как черная проволока, длинная-длинная, по самый пояс! Я встретился с ним два года назад в его крепости. Он прыгнул мне на спину, когда я проходил под аркой, и я ничего не мог сделать. Он схватил меня за горло и начал душить. Я думал, у меня глаза лопнут!

Чингис скорчил страшную рожу, а Мунке вышел из воды и посмотрел на деда широко раскрытыми глазами.

– Как же ты его сбросил? – спросил он.

Чингис опустил на него глаза и задумался.

– Я не смог, Мунке. Я хотел его стряхнуть со спины, как сейчас Хубилая, но он был сильнее меня. Он сжал мне шею сильно-сильно, и вдруг я вижу, что мои глаза выскочили и покатились по земле.

– А как же ты их увидел, если они выкатились на землю? – тут же спросил Хубилай.

Чингис рассмеялся и опустил внука.

– Ты умный мальчик, Хубилай. Ты прав. Я не мог их увидеть. Но я видел себя, с дырками вместо глаз, а ассасин все еще висел у меня за спиной. Когда мои глаза катились по земле, я увидел, что во лбу ассасина горит большущий рубин. Я еще не знал, что это его сила, и был в отчаянии. И тогда я протянул руки и вырвал рубин. И ассасин сразу потерял силу, потому что все его могущество было в этом камне. Я подобрал глаза и продал рубин, чтобы купить белого коня. Я остался жив, но до сих пор слежу, чтобы у меня не выкатились глаза, когда чихаю.

– Это неправда, – дерзко заявил Мунке.

– Нет, правда! – возмутился Хубилай, решительно вступившись за деда.

– Да разве вспомнишь теперь все мелочи? Может, и не было у него никакой бороды? – засмеялся хан.

Мунке фыркнул и топнул ножкой, но Чингис сделал вид, что не заметил этого. Когда Хубилай и Мунке подняли глаза, их дед уже смотрел вдаль, откуда двое всадников мчались к нему по галечному берегу озера. Завидев их, хан переменился в лице, а оба мальчика недоуменно глядели на него, не понимая, куда подевалось его веселое настроение.

– Давайте идите-ка к маме. Вечером расскажу вам другую историю, если будет время.

Дед уже не смотрел на внуков, когда те побежали к матери, поднимая босыми ногами песок и мелкую гальку. Встречая гонцов, хан выпрямился в полный рост. Чингис узнал этих всадников. Больше года назад он посылал их из лагеря с приказом для своего пропавшего сына. Их возвращение могло означать либо неудачу, либо то, что Джучи наконец удалось найти. Чингис не мог понять этого по лицам гонцов, когда те спешились и поклонились ему.

– Великий хан… – начал первый из них.

Но Чингис жаждал новостей и не имел времени на вежливые приветствия.

– Вы нашли его? – перешел Чингис сразу к сути.

Воин утвердительно кивнул, стараясь побороть волнение:

– Далеко на севере, повелитель. Мы не стали задерживаться, чтобы проверить, и сразу повернули назад, как только увидели наши юрты и лошадей. Это не мог быть никто другой.

– Юрты? Но он не брал их с собой, – ответил Чингис. – Значит, он обзавелся домом подальше от меня. Его люди видели вас?

Оба гонца уверенно закачали головами, сохраняя молчание. Вряд ли хана мог заинтересовать детальный отчет о том, как они, замерзая от холода, ползли по глубокому снегу, чтобы ближе подобраться к улусу Джучи.

– Хорошо, – ответил Чингис. – Молодцы. В награду возьмете шесть лошадей из моего табуна: двух жеребцов, двух кобылиц и пару молодых меринов. Я сообщу вашему командиру, что вы отлично справились с заданием.

Гонцы снова поклонились и, довольные своим успехом, сели в седла и вдоль берега озера поскакали к лагерю. Мгновение Чингис, оставшись один, молча смотрел на синюю гладь воды. Никогда в жизни ни один из его военачальников не нарушил его приказа и не подумал об измене. Никто не осмеливался, пока не ушел Джучи, уведя с собой семь тысяч драгоценных бойцов. В поисках сына Чингис слал разведчиков во все концы, как в новые, так и в старые земли. Поиски длились около двух лет, и наконец он нашел его. Чингис мрачно покачал головой. Прольется кровь. И это после того, что он воспитал чужого сына как собственного ребенка. Весь народ говорил об исчезнувшей армии, хотя и не в присутствии хана. Джучи не оставил ему выбора.

Чингис окинул взглядом берега озера, занятые юртами на многие мили. Места тут были хорошие, но пастбища – бедные. Отарам коз и овец не хватало корма, и каждый день их приходилось сотнями гнать на убой. Пора было трогаться в путь, подумал Чингис, и мысль пришлась ему по вкусу. Его народ был создан не для того, чтобы засиживаться на одном месте с видом на одни и те же равнины и горы, когда перед тобой расстилается целый мир, предлагая увидеть бесконечную череду дивных вещей. Чингис потянулся и почувствовал неприятный хруст. Вдали, отделившись от скопища юрт, показался еще один всадник, и хан устало вздохнул. Хотя глаза видели уже не так остро, как прежде, Чингис все же понял, что это скачет Хачиун, узнав его по особой манере править лошадью.

Наслаждаясь ветерком с озера, Чингис дожидался брата под безжалостным солнцем. Когда Хачиун поприветствовал Сорхатани и мальчиков, Чингис не обернулся.

– Значит, ты уже знаешь? – спросил Чингис.

Хачиун встал рядом с ним и взглянул туда же, куда смотрел брат:

– Ты о гонцах? Это я отправил их найти тебя, брат. Они разыскали Джучи, но я пришел к тебе не за этим.

Теперь Чингис повернулся, приподнял брови и с интересом заглянул в серьезное лицо брата:

– Не за этим? Я думал, ты хочешь надавать мне кучу советов, как поступить с моим сыном-предателем.

– Что бы я тебе ни сказал, это не изменит твоего решения, Чингис, – фыркнул Хачиун. – Ты хан. Быть может, его пример послужит назиданием для остальных, я не знаю. Решать тебе. У меня другие новости.

Чингис смотрел на брата, разглядывая его лицо, некогда гладкое, а ныне покрытое морщинками вокруг рта и глаз. Улыбка выдавала его возраст еще заметнее, хотя с тех пор, как монголы пришли в земли мусульман, Хачиун улыбался все реже и реже. Чингис не пользовался зеркалами наподобие тех, что изготовляли в Китае, но предполагал, что и его лицо выглядит ничуть не лучше.

– Говори, брат, – сказал он.

– Ты слышал об армии на юге? Мои люди некоторое время наблюдали за ней.

– И Субудай, и Чагатай оба посылали разведчиков, чтобы следить за ними. Об этом сборище крестьян мы знаем даже больше, чем они сами, – пожал плечами Чингис.

– Чингис, они не крестьяне. В любом случае у этих крестьян есть оружие и доспехи. По последним данным, их около шестидесяти тысяч, если, конечно, мои разведчики научились считать до таких величин.

– Я должен бояться каких-то шестидесяти тысяч? Хотя их число растет. Мы следим за ними уже больше года. Они только кричат, молятся и трясут саблями. Или они наконец выступили против нас?

Несмотря на беспечный тон, Чингис чувствовал, как ледяная рука схватила его за кишки. О сборах армии на юге и ее лидере, которого считали святым, Чингис впервые услышал почти через год после возвращения из похода на ассасинов. Его полководцы готовились к войне, но время летело, а военные действия все не начинались. Войско мусульман оставалось на юге, и Чингису порой казалось, что лишь угроза вторжения удерживала его в этой стране, где каждый день ему досаждали жара и мухи.

– Мои люди взяли троих, – ответил Хачиун, прервав мысли Чингиса. – Когда они поняли, кто мы, совершенно обезумели, аж пена пошла изо рта.

– Ты заставил их говорить? – спросил Чингис.

– Нет, и это меня удивило. Выкрикивали проклятия, угрожали и сдохли как собаки. Только последний сказал мне кое-что важное. Он назвал имя человека, который возглавил их.

– Мне надо знать его имя? – спросил хан с сомнением.

– Ты его знаешь. Джелал ад-Дин, чей отец был шахом Хорезма.

Чингис замер, обдумывая информацию.

– А он молодец. Его отец гордился бы им, Хачиун. Шестьдесят тысяч войска? Теперь нам, по крайней мере, известно, что он обязательно пойдет на север. За моей головой. А раз мы знаем, что это Джелал ад-Дин, то о походе в Индию не может быть никаких споров.

– Я слежу за каждым их шагом, брат.

– Если дождемся их, – задумчиво произнес Чингис, – я хотел бы с моими туменами навсегда оборвать их вопли.

Хачиун чуть вздрогнул. Он понимал, что все должно выглядеть очень ненавязчиво, если он хочет направить Чингиса по нужному пути.

– Армия шаха была намного больше, но тогда мы не имели выбора. Наши с тобой тумены – само собой. Волчата Субудая и Медвежьи Шкуры Джебе – еще двадцать тысяч. Чагатай, Хасар и Джелме – еще тридцать. Семь туменов бывалых воинов. Угэдэй еще молодой и неопытный. Я не стал бы брать его людей против такого врага.

– Я дал ему хороших командиров, Хачиун. Они меня не подведут.

Чингис снова перевел взгляд на стоящие вдоль берега юрты. Каждый год у женщин рождались тысячи детей, и многие из них пополняли войска, заменяя убитых и раненых. Сформировать новый тумен для Угэдэя было непросто, но наследник должен был учиться командовать, и другие военачальники не сидели целый год без дела. Чингис пока не объявлял о своих планах набрать еще и девятый тумен для Толуя. Жена младшего сына навела хана на эту мысль несколько месяцев назад. Чингис повернулся и взглянул на нее. Сорхатани беззаботно играла с детьми, бросая их в воду по очереди. Мунке и Хубилай явно не возражали и только весело визжали от удовольствия.

– Хачиун, подыщи хорошего помощника для Угэдэя. Такого, чтоб мог помешать ему наделать глупостей, пока всему не научится.

– Все равно, восемь туменов против шестидесяти тысяч? – ответил Хачиун. – Мы потеряем много хороших воинов.

Хачиун замялся, и Чингис повернулся к нему:

– Раньше потери тебя не волновали, брат. Выкладывай, что у тебя на уме.

Хачиун сделал глубокий вдох:

– Ты привел нас сюда, чтобы отомстить шаху за убитых. Ты отомстил и вернул долг сторицей. Зачем нам оставаться здесь и рисковать своей жизнью? Тебе не нужны эти земли и города. Сколько времени прошло с тех пор, когда ты в последний раз видел родные горы? – Хачиун показал рукой на вершины, окружавшие озеро. – Это не то же самое.

Чингис долго не отвечал. Наконец он заговорил, взвешивая каждое слово:

– Я сплотил племена, чтобы сбросить цзиньский сапог с их шеи. И когда я сбросил его, мы унизили цзиньского императора в его же столице. Это был мой путь, который я выбрал и который прошел. Я хотел гнать цзиньцев и дальше, Хачиун, до самого моря. Я вообще никогда не пришел бы сюда, если бы мусульмане не вынудили меня. Они сами навлекли беду на свою голову.

– Нам незачем завоевывать весь мир, – тихо сказал Хачиун.

– Хачиун, ты стареешь. Ты это понимаешь? Ты думаешь о будущем, о своих женах и детях. Не пори чушь, братец, ты знаешь, что я прав. Ты забыл, для чего мы все это делаем. В Самарканде я некоторое время рассуждал так же, как ты сейчас. Я говорил Арслану, что эти люди живут дольше нас, что их жизнь легче и безопаснее. Это так. И они счастливы, как верблюды и овцы счастливы на степных пастбищах. И мы могли бы жить так же. Только волки рано или поздно пришли бы за нами. Мы кочевники, Хачиун. Нам известно, как в действительности устроен мир, а все остальное – только иллюзия.

Он снова взглянул на внуков. Мать пыталась причесать их, но сыновья крутились и вырывались из рук. У Сорхатани были длинные черные волосы, и Чингис подумал, не взять ли ему новую жену, такую же молодую и горячую, как она, чтобы согревала ночью его постель. Хан был уверен, что новый брак поддержит его силы.

– Знаешь, брат, – продолжил он, – мы можем жить в мире, чтобы и наши дети, и наши внуки тоже жили в мире, но какой в этом смысл? Даже если доживем до восьмидесяти на зеленых просторах, ни разу в жизни не взяв в руки лук или меч, мы даром потратим наши лучшие годы. Ты и сам знаешь, что в моих словах правда. Будут ли наши внуки благодарить нас за мирную жизнь? Только если сами будут бояться взять в руки оружие. Я не пожелал бы спокойной жизни и моим врагам, тем более моей семье. Даже города процветают только тогда, когда у них есть настоящие мужчины, готовые подняться на стены, сражаться и умирать, чтобы всем остальным спалось спокойно. У нашего народа воюют все, от первого крика до последнего вздоха. Это единственный способ гордиться тем, чего мы достигли.

– Я и горжусь! – отрезал Хачиун. – Но это не значит…

Чингис поднял руку:

– Никаких «но», братец. Этот Джелал ад-Дин поведет свое войско на север, и мы могли бы уйти раньше его появления. Могли бы отдать ему города, которые захватили, и он стал бы называть себя шахом, как его отец. И возможно, в следующий раз, когда я отправлю к нему послов, он хорошенько подумает, прежде чем даст ответ. Но если человек угрожает мне и я отвожу глаза, то он забирает у меня нечто важное. Поэтому я пришел в эти земли. Когда я дерусь и умираю, единственное, что он может взять у меня, – моя жизнь. Моя смелость, моя честь остаются со мной. Могу ли я сделать меньше для народа, который создал? Могу ли я требовать для него меньшего уважения, чем требую для себя?

– Да, понимаю, – сказал Хачиун.

– Хорошенько заруби это себе на носу, брат, потому что ты пойдешь вместе со мной против армии Джелал ад-Дина. Мы победим или умрем, третьего не дано. Я не отведу глаз, когда придут враги. Я не склонюсь перед ними, не позволю топтать себя. – Чингис задумался и рассмеялся. – Знаешь, хотел добавить, что никто никогда не скажет, будто я отказался от драки, но Арслан напомнил мне кое о чем в Самарканде. Не важно, что́ будут думать другие о моей жизни. Не имеет значения, войдем ли мы в хроники Тэмуге как тираны или как трусы. Важно только то, что мы делаем сейчас. Мы сами себе судьи, Хачиун. Запомни это. У тех, кто придет после нас, будут свои испытания, свои битвы, свои поводы для волнений.

Хачиун выслушал его, в его глазах светилось понимание. Глядя на брата, Чингис похлопал его по плечу:

– Мы прошли такой длинный путь, Хачиун. Я до сих пор вспоминаю первые дни, когда никого, кроме нас, не было и мы голодали. Вспоминаю, как убил Бектера, и иногда мне хочется, чтобы он тоже был вместе с нами и увидел то, что мы начали создавать. Быть может, плоды наших рук будут существовать тысячу поколений, а может, исчезнут вместе с нами. Я этого не знаю. Да и не хочу знать, брат. Я вырос сильным, чтобы побеждать сильных врагов. И я с радостью встречу эту армию с юга, чтобы стать еще сильнее.

– Ты необыкновенный человек! – воскликнул Хачиун. – Таких, как ты, больше нет. Ты знаешь об этом?

Хачиун ожидал, что брат улыбнется, но Чингис покачал головой:

– Не стоит превозносить мои достоинства слишком высоко, брат. У меня нет никаких особых талантов, за исключением умения подбирать себе правильных людей. Величайшая ложь городов состоит в том, что мы все слишком слабы, чтобы противостоять тем, кто угнетает нас. Я лишь посмотрел сквозь эту ложь. Я всегда дерусь, Хачиун. Цари и шахи зависят от людей, которые считают себя овцами и слишком запуганы, чтобы восстать. Я, напротив, всегда убеждал себя только в том, что могу быть волком.

Хачиун кивнул. Его волнения исчезли под взглядом янтарных глаз брата. Хачиун подвел лошадь, и братья побрели домой, где их ожидали пища и отдых. Пока они с Чингисом шли, Хачиун вдруг вспомнил о прибытии гонцов.

– А Джучи? Ты принял решение?

Услышав это имя, Чингис сжал губы.

– Он забрал семь тысяч моих людей, Хачиун. Этого я ему простить не могу. Если бы он ушел один, может быть, я отпустил бы его искать свой путь. Но как видишь, он украл десятую часть моей армии, и я хочу вернуть ее.

– Ты бы принял их? Честно? – удивился Хачиун.

– Сначала я думал, что всех убью, но у меня было достаточно времени на размышления, пока ждал известий о нем, Хачиун. Они оставили жен и детей и пошли за ним, так же как другие пошли за мной и отдали мне все, что любили и чем дорожили. Уж я-то хорошо знаю, на что способен вождь. Они позволили увести себя, но они нужны мне теперь, когда Джелал ад-Дин готовит бурю. Отправь гонцов к Субудаю, пусть приедет ко мне. Джучи уважал его больше, чем остальных. Субудая он выслушает.

Субудай прибыл с камнем на сердце. Новость о том, что Джучи нашелся, гудела по всему кочевью, но полководец надеялся, что хан не призовет его. Субудай нашел Чингиса на тренировочном поле, где Угэдэй натаскивал молодежь под наблюдением отца. Хан поманил Субудая за собой, и оба отъехали в сторону от собиравшихся туменов, держа лошадей рядом, как старые друзья.

Субудай слушал, чувствуя, как тревожно колотится сердце. Он преклонялся перед Чингисом с того самого дня, когда впервые встретил этого человека, выковавшего нацию из непримиримых племен. Субудай был вместе с ним во время штурма их первой крепости в царстве Си Ся. Вместе захватили они потом все царство. И Субудай без ложной скромности знал, что своим успехом хан во многом был обязан ему. Чингис относился к своему военачальнику с особым уважением, и Субудай отвечал ему почтением, на которое не мог больше рассчитывать никто в целом мире. Тем не менее нынешняя просьба хана причиняла боль и страдания. Субудай взволнованно перевел дух, когда Чингис посмотрел на него, ожидая ответа.

– Повелитель, я не хочу этого делать. Я сделаю для тебя все что угодно, но не проси меня об этом.

Чингис потянул поводья и развернул лошадь, чтобы посмотреть Субудаю прямо в лицо. Этот человек был очень талантлив. В военном деле Чингис не знал ему равных, но покорность хан ставил на первое место, и только растерянность помешала ему ответить грубо.

– Если я пошлю Хасара или Хачиуна, боюсь, Джучи окажет сопротивление. Его люди нарушили клятву, когда пошли за ним. Они без колебаний ввяжутся в драку и помешают его схватить. Субудай, ты единственный, кому он позволит говорить. Ты единственный, кому он позволит приблизиться.

Теряя самообладание, Субудай на мгновение закрыл глаза. Должно быть, Чингис понимал, что Джучи доверял полководцу, иначе выбрал бы для этого задания кого-то другого.

– Великий хан, я не нарушил ни одного твоего приказа, ни одного. Не забывай об этом, когда обращаешься ко мне с такой просьбой.

– Ты воспитывал его, когда он был только дерзким мальчишкой, но я предупреждал тебя, что у него дурная кровь и он может предать нас в любой момент. Разве тогда я был не прав? Я доверил ему людей и власть, а он забрал их и сбежал. Ты, мой полководец, скажи, как еще мне следует поступить с таким человеком?

Субудай крепко сжал поводья. Он не сказал Чингису, что тот сам виноват в том, что случилось. Предпочтение, которое отец открыто оказывал Чагатаю, медленно съедало Джучи, пока в нем не осталось ничего, кроме ненависти. Но все эти доводы не имели никакого значения для хана, который сидел сейчас перед Субудаем. В отчаянии он попробовал другой путь:

– Подожди хотя бы, пока мы не доберемся до наследника шаха, повелитель. Мои люди нужнее там. Если ты отправишь меня сейчас, я вернусь не раньше чем через полгода. Если в это время на нас нападут, я не смогу тебе помочь.

Чингис нахмурил брови, злясь оттого, что Субудай все еще перечит ему:

– У этого принца всего шестьдесят тысяч войска, Субудай. Я могу отправить два-три тумена, чтобы раздавить его на юге. Джучи тревожит меня сильнее. Ты единственный, с кем Джучи станет говорить. Он уважает тебя.

– Я знаю, – спокойно ответил Субудай.

У него было тяжело на душе. Он разрывался между необходимостью подчиниться хану и дружбой с Джучи. Полководец был умен и видел смысл в словах Чингиса. Субудай знал, что может подойти к Джучи ближе, чем кто-либо еще. Положение Субудая было отчаянным. Чингис будто почувствовал его муки и немного смягчился:

– А ты думал, все твои задания будут простыми, Субудай? Что я никогда не попрошу сделать чего-нибудь трудного? Скажи-ка, когда проверяется человек? Когда хан шлет его в битву, давая отважных и опытных воинов? Или теперь, когда поручает дело, которое ему не по душе? Субудай, у тебя самые светлые мозги из всех моих военачальников. И я всегда буду это ценить. Если видишь иной путь, скажи мне сейчас, и я подумаю над этим.

Перед вызовом к хану Субудай уже обдумал и отбросил десятки возможных решений, ни одно из них не стоило озвучивать. В отчаянии он попробовал еще раз убедить хана:

– Тумены собираются в поход, повелитель. Позволь мне остаться с ними, и мы будем сражаться с принцем на юге. Там я буду тебе полезнее. Если отправишь меня на север, то потеряешь и мой тумен именно тогда, когда у тебя на счету каждый воин.

– Субудай, я больше года потратил на то, чтобы разыскать его. Если он заметил моих разведчиков, то давно ушел. Сейчас ты еще можешь пойти по его следу, но удастся ли тебе обнаружить его еще через год? Пока еще есть время взять его тихо. Ты мой военачальник, но я начну войну без тебя, если на нас нападут. Присоединишься ко мне, как только выполнишь задание, или вернешь знаки отличия, которые я тебе дал!

Гнев хана наконец вышел наружу, едва не заставив Субудая вздрогнуть. Доводы Чингиса были слабы, и оба знали об этом. Чингисом владела навязчивая идея наказать Джучи. Эта простая истина слышалась за произнесенными словами. Пока сердце хана полнилось горечью, путь к его разуму был закрыт. И побежденный Субудай склонил голову.

– Я исполню твою волю, – ответил он. – Я поскачу как ветер хоть на край света, повелитель. Если принц приведет свою армию с юга, ищи меня среди холмов.

Глава 33

Чутье не подвело монгольского разведчика. Третьи сутки подряд он шел через горы, преследуя двух человек. Монгол держался на достаточно большом расстоянии, чтобы его не заметили. Путники все дальше уводили его за собой в лабиринт ущелий и гор, окружавших Панджшерскую долину и афганский город Парван с его древней крепостью. Эта суровая земля таила много опасностей, но разведчик был опытный и хорошо знал местность. В сгустившихся сумерках он больше не мог идти по следу путников и подыскал безопасное место для ночлега. Он боялся, что потерял их. Нечто особенное в этих людях с самого начала возбудило в нем любопытство. Издалека, укутанные в покрывала, защищавшие лица от солнца и ветра, они ничем не отличались от афганцев из местных горных племен. Но было в них что-то необычное, заставившее разведчика обратить на них внимание. Ему не давало покоя ощущение, что в ущелье кто-то наблюдает за ним. Неужели засада? Такое нельзя исключать. Ведь горные племена знали местность лучше, чем он. Эти люди передвигались как привидения, если намеревались остаться незамеченными, и разведчику хотелось вернуться назад, а с восходом солнца снова отыскать следы. Монгол неподвижно сидел в нерешительности, прислушиваясь к каждому шороху, нарушавшему монотонный вой ветра в скалах.

Разведчик услышал звон тетивы, но среагировал поздно и не успел пригнуться. Стрела пробила не защищенную доспехами грудь. Он застонал и качнулся назад, едва удержавшись в седле. Руки вцепились в деревянную луку седла, чтобы выровнять тело, и лошадь тихо заржала, почуяв беду. Дернув за поводья, монгол втянул воздух и сплюнул кровь. От боли слезы выступили на глазах, затуманив взор. Ослепленный разведчик развернул кобылу, доверив ей самой искать путь назад.

Из темноты просвистела вторая стрела и пронзила спину, угодив в самое сердце. От удара воин рухнул, повиснув на шее кобылы. Она понесла бы, но к ней подбежали люди и схватили ее за поводья.

– Он мертв, – сказал лучник.

Джелал ад-Дин положил руку ему на плечо:

– Хорошая работа при таком освещении.

Лучник пожал плечами и снял тетиву с лука, аккуратно складывая оружие в чехол. Воин знал, что он превосходный лучник, может быть лучший в войске пешаварского князя. Господин отправил его служить Джелал ад-Дину, однако воин хранил верность только своему князю, а не этому святому в лохмотьях. Правда, Джелал ад-Дин точно вычислил врага. Он смог предугадать передвижения разведчика и заманить его в западню.

Джелал ад-Дин словно читал мысли лучника на его лице, несмотря на сумрак ущелья.

– Вырви у них глаза, и опасность этих монголов уже вполовину меньше, – тихо произнес он. – Аллах направил твою стрелу, мой друг.

Лучник почтительно поклонился, хотя он был искусным стрелком и по праву гордился своим мастерством.

– Мы сможем освободить крепость Парвана, господин? В городе живет мой старый приятель. Мне хотелось бы верить, что мы вызволим его живым.

Джелал ад-Дин улыбнулся во мрак:

– Не сомневайся в этом, друг мой. К утру мы перебьем монгольских шпионов, и монголы лишатся глаз. Мы спустимся с холмов и обрушимся на них как лавина.

На рассвете солнце озарило пустынные земли вокруг Парвана и его крепости. Четыре монгольских мингана стояли под высокой башней замка, с тех пор как начались набеги на прилегающие области. Горожане в спешке побросали свое имущество и укрылись за крепостными стенами, сулившими безопасность хотя бы на какое-то время.

Монголы окружили цитадель плотным кольцом, зная, что воды внутри ее надолго не хватит. В долине протекала река, и монгольские скакуны пили вдоволь, но те, кто засел в крепости, томились от жажды. Пока монголы ожидали падения твердыни, некоторые из них бродили по опустевшему городу. Другие занимались строительством моста через реку, чтобы можно было охотиться на лесистых холмах на другом берегу. Они никуда не спешили. Они знали, что крепость непременно падет и примет нового правителя или будет разрушена до основания. Военачальники в свое удовольствие слонялись без дела, наблюдая, как в предзакатном солнце на пыльную землю ложатся серые тени. Ни город, ни имущество горожан не интересовали их, но город преграждал дорогу на запад, и Чингис дал приказ расчистить путь.

За последние два года после похода на ассасинов такая практика стала обычной. У монголов всегда имелись калеки и старики, которыми укомплектовывали гарнизоны придорожных постов. Дань поступала в виде золота, рабов и коней, и с каждым полугодием афганские земли все сильнее сжимались в монгольских тисках. Всегда находились такие, кто не желал склонять голову перед новыми властями, и если они оказывали сопротивление, то их убивали всех до последнего человека. Древняя башня Парвана отвечала запросам монголов. Защитники крепости потеряли надежду, когда пересох единственный в замке колодец. Они не имели ни малейшего представления о великих сражениях, происходящих вокруг, и только знали, что за крепостной стеной ждут лютые, безжалостные завоеватели.

С восходом солнца Джелал ад-Дин спустился с гор. Слова утренней молитвы были еще свежи на губах. Его проводники знали местность лучше любого монгольского разведчика. За ними вели охоту по долинам и ущельям, пока последнего не убили на глазах Джелал ад-Дина. Главные силы монголов не получили предупреждения о выступлении противника. Джелал ад-Дин с гордостью смотрел на то, как его армия выливается в Панджшерскую долину, где золотилась на солнце река. Монголам едва ли хватило времени добежать до коней перед тем, как враги начали наступление. Принц воззвал к братьям по вере, и они ответили на его призыв и пришли к нему, кто пешком, кто верхом, преодолев расстояние в тысячи миль. Пришли кочевники-туркмены, у которых имелись лучники не хуже монгольских. По левую руку скакали берберы, которые хоть и не были арабами, как Джелал ад-Дин, но исповедовали с ним одну веру. Истинные арабы – бедуины, – персы и даже турки: все это множество соединилось с войском из Пешавара, ставшим костяком армии Джелал ад-Дина.

Приближение противника монголы встречали тучами стрел, но теперь принц знал врага, и все его люди имели длинные щиты из дерева и выделанной кожи. Пользуясь казной пешаварского князя, Джелал ад-Дин придумал такую конструкцию щита, которая хорошо защищала от монгольских стрел, и лишь немногие воины принца пали после первых залпов. Когда расстояние сократилось, Джелал ад-Дин помчался вперед с неистовой храбростью, громко крича, а монголы начали целиться в его драгоценных коней. Тех тоже защищали лучшие доспехи, какие только мог предложить Пешавар: металлическая чешуя закрывала вытянутую морду и грудь. Доспехи замедляли бег, зато не так-то просто было ранить коней стрелой.

С оглушительным грохотом они ударили по монгольским рядам, насмерть вставшим перед ними из хаоса и неразберихи. Монголы успели дать последний залп перед тем, как оба войска сошлись. На расстоянии в несколько шагов воинов Аллаха не спасли ни щиты, ни доспехи. Джелал ад-Дин видел, что многие пали, но в тот миг он был уже среди врагов, занеся саблю над головой. Охваченный жаждой мести, принц не рассчитал первый удар, и сабля скользнула по шлему монгола. Но скорость придала силу удару, и воин вылетел из седла, упав под копыта коней. Армия Джелал ад-Дина устояла при первом столкновении с врагом, и центр монгольского войска отступил в замешательстве.

Джелал ад-Дин видел, что на флангах монголы готовят клещи, но князь Пешавара вовремя отправил своих всадников наперехват, окружив монгольские фланги прежде, чем те успели совершить свой коронный маневр. Монголам еще не доводилось воевать с человеком, который так хорошо знал их приемы и тактику, как Джелал ад-Дин. Ослепленный гневом и радостью, он ликовал, когда монгольские горны протрубили сигнал к отступлению и враги начали отходить назад.

Но даже тогда они продолжали сражаться, и мусульмане получали жесточайший отпор, стоило им подойти слишком близко. Воины держали строй, отступая группами, пока передовые ряды прикрывали их спины. Джелал ад-Дин поднял руку, и воины передней линии натянули луки. Дав монголам отойти на некоторое расстояние, мусульмане пустили стрелы, целясь во вражеских лучников, не защищенных щитами. Десятки были убиты, и армия Джелал ад-Дина перешла в наступление, понемногу отбрасывая врага все дальше от крепости. А жители Парвана собрались на стенах и радостно встречали освободителей.

Когда монголов отогнали от стен, они наконец прекратили сопротивление и помчались к реке. До моста оставалось чуть меньше мили. Джелал ад-Дин со своей конницей догонял врагов, требуя смерти неверных. Он слишком много раз видел триумф монголов, чтобы теперь не насладиться их бегством. Он мчался легко, свежий ветер холодил лицо.

Монголы не остановились перед мостом. Оставшиеся в живых воины мчались через мост на полном скаку, рискуя погибнуть в сутолоке. Они быстро переправились на другой берег, и воины Джелал ад-Дина без колебаний последовали за ними.

Монголы спешивались и принимались рубить веревки и деревянные опоры моста, не обращая внимания на преследователей. Около сотни всадников-мусульман переправились к тому времени на другой берег, и Джелал ад-Дин в ужасе понял, что монголы намерены разделить его войско надвое. И тогда останется лишь беспомощно разводить руками, когда враги, как бешеные псы, набросятся на тех, кто перешел мост. Представшая перед мысленным взором картина вернула опьяненному победой принцу ясность ума, и он остановил коня. Джелал ад-Дин мог бы дать приказ своим людям перебить тех, кто рубил опоры моста. Если бы мост выдержал, то принц уничтожил бы бежавших монголов, всех до последнего человека, но в противном случае погибло бы много мусульман. Принц подумал, что и без того сделано достаточно. Ему удалось нанести серьезную рану противнику, не знавшему поражений. Принц приставил к губам рог, что висел на поясе. Когда-то он принадлежал монгольскому разведчику, но люди принца были готовы к его сигналу.

Всадники, не домчавшиеся до моста, поворачивали назад и выстраивались рядами, празднуя победу. Те, кто был еще на противоположном берегу и сражался с врагами, начали отступление через мост. Джелал ад-Дин с гордостью наблюдал, как послушно воины выполняют его приказы, прикрываясь щитами от стрел, летящих им вслед.

Мост рухнул в воду, подняв гигантские брызги. Человек пятьдесят оставались еще на той стороне, когда Джелал ад-Дин подъехал к краю крутого берега и заглянул вниз. «Вода слишком глубока», – подумал он. Быть может, в обычный день люди и смогли бы доплыть до другого берега, но не сегодня. Монгольские лучники были готовы в любой момент пустить стрелы в спины тех, кто решился бы направить лошадь в воду, рассчитывая на спасение. Джелал ад-Дин поднял клинок, салютуя тем, кто смотрел на него с того берега, – и своим, и чужим.

Его воины ответили ему тем же жестом и, развернув лошадей на монголов, помчались в последний бой. Стрелы и клинки встречали их на пути, но люди не ведали страха и до последнего вздоха убивали, сколько могли.

Две армии стояли друг против друга по разным берегам бурной реки, отдуваясь и обливаясь кровью. Джелал ад-Дин едва ли мог подобрать слова, чтобы выразить восторг, который чувствовал в этот момент. На противоположном берегу монгольский военачальник подъехал ближе к обрыву, и некоторое время принц и монгол смотрели друг на друга. Взглянув на дорогу, выстланную трупами до самого города, монгол содрогнулся. Он тоже поднял меч, салютуя противнику, затем развернул коня и поскакал прочь. Чингис обо всем узнает, и потерпевшему поражение командиру незачем было угрожать от имени хана.

– Новость облетела все города, Чингис, – с печалью говорил Хачиун. – До сих пор они верили, что мы непобедимы. Эта вера подорвана, брат. Если оставим наше поражение без ответа хотя бы на пару месяцев, то они поверят в свои силы и еще больше народа встанет под знамена Джелал ад-Дина.

– Одна победа не делает вождем, Хачиун. Я дождусь, когда вернется Субудай.

Чингис раздраженно посмотрел на равнину, которую нашел в восьмидесяти милях к югу от озера, где учились плавать Хубилай и Мунке. Его народ не мог оставаться на одном месте подолгу. Тучные пастбища были редки в землях Хорезма, но Чингис держал на примете еще две долины, куда можно было двинуться в следующем месяце. Народ жил обычной жизнью, и хан не думал об этом до тех пор, пока не наступало время для быстрых решений. Слова Хачиуна взбесили его и отвлекли от мыслей о Джучи и Субудае. В сражении с армией Джелал ад-Дина монголы действительно потеряли более тысячи человек, и новость об их поражении взбудоражила мусульманские города. Первая дань, причитавшаяся с афганского города Герата, не поступила к сроку, и Чингис не знал, то ли произошла задержка, то ли горожане решили повременить и посмотреть, что он будет делать теперь.

Хачиун ждал, но Чингис не сказал ни слова, и Хачиун заговорил вновь. Голос его звучал твердо.

– Погибли люди из моего тумена, Чингис. Позволь мне хотя бы пойти в ту область и заставить этого принца понервничать. Если не хочешь давать мне войско, позволь пойти туда с малой силой. Я бы устраивал вылазки по ночам и трепал его армию, как мы делали раньше.

– Незачем тебе наводить страх на этих крестьян, братец. Я займусь ими, как только узнаю, что Субудай нашел Джучи.

Хачиун прикусил язык, чтобы не задать вопросов, на которые очень хотел получить ответ. Чингис держал от него в тайне поручение, данное Субудаю, и Хачиун не стал бы унижаться, выспрашивая об этом, хотя и сгорал от любопытства. Хачиуну до сих пор с большим трудом верилось, что Джучи мог забрать своих людей и попытаться скрыться. Небо свидетель, что Джучи к этому подтолкнули, и порой Хачиун украдкой поносил слепоту отца, который довел сына до преступления. Однако предательство ошеломило их всех. Никто и никогда не смел даже ослушаться человека, создавшего нацию. Чингиса почитали, несмотря на его ошибки, и Хачиун едва ли мог представить, какая сила толкнула Джучи отвернуться от всего, что было знакомо ему с пеленок. Чингис упрямо выставил челюсть, гадая, о чем думает брат, а Хачиун снова попытался его убедить:

– Ты основал здесь империю, Чингис, хотя мог превратить всю эту страну в руины. Ты посадил Арслана в Самарканде и Чен И – в Мерве. Они правят от твоего имени, как цари и шахи правили до них этими землями. Но они по-прежнему завоеватели, и всегда найдутся такие, кто хотел бы видеть, как их разорвут на куски. Покажи им хоть чуточку слабости – и завтра восстания вспыхнут по всем захваченным городам. – Хачиун перевел дух, тяжко вздыхая. – Я слишком стар, чтобы все начать заново, брат.

Чингис медленно сощурил глаза. Хачиун сомневался, что брат вообще слушал его. Хана терзало предательство сына, возможно, просто потому, что до него никто так не поступал. Каждый день Чингис вглядывался в горизонт в ожидании Субудая. Но Хачиун понимал, что полководец вернется еще не скоро. Даже если бы Субудай мчался так же, как самые быстрые разведчики, то и теперь вряд ли еще добрался бы до тех северных земель, в которых укрылся Джучи. И снова Хачиуну мучительно захотелось узнать, что было велено Субудаю. Правда, Хачиун как будто догадывался о задании и жалел Субудая. Хачиун знал, что тот относился к Джучи почти как к сыну. Поставить перед человеком такую задачу, чтобы проверить его преданность, было вполне в духе Чингиса. Он был безжалостен к своему окружению, как и к самому себе.

Отчаявшись донести до Чингиса свою мысль, Хачиун приготовился к новой атаке. Он сглотнул, внезапно осознав, что мог бы в крайнем случае сослаться на Субудая. Брат прислушивался к нему и ценил его больше всех остальных, а тот не стал бы дожидаться, пока все, что было создано, дало бы глубокие трещины.

– Им известна наша тактика, Чингис. Они контратаковали наши фланги, не позволив взять себя в клещи. У них щиты лучше тех, что мы видели раньше, а кони покрыты доспехами, которые защищают от наших стрел. Не числа его воинов я боюсь, брат, а того, как этот Джелал ад-Дин использует их. Если ты не пойдешь, то позволь хотя бы мне отбросить их назад. Им не обескуражить мой тумен своей тактикой. Это мы встретим их контратакой и покажем всем, что мы непобедимы.

– Делай как знаешь, Хачиун, – ответил Чингис, решив предоставить брату полную свободу действий. – Возьмешь три тумена: свой и еще два. Только не тумены Угэдэя и Толуя. У тех юнцов еще молоко на губах не обсохло, и я не хочу, чтобы ты брал их с собой.

Хачиун дал ответ сразу:

– Тогда возьму Джелме и Хасара.

Чингис кивнул, продолжая смотреть на север, где мысли хана остались вместе с Субудаем.

– Только мелкие стычки, Хачиун, ты понял? Если они такие страшные, как ты говоришь, то я не хочу, чтобы ты потерял своих людей в горах. Медленно пускай им кровь, как делал раньше под Яньцзином и здесь, когда обескровливал армию шаха.

Хачиун склонил голову с облегчением, которое было не выразить словами.

– Обещаю, брат, – ответил он. Хачиун хотел было удалиться, но вдруг замешкался. – Субудай не подведет. Раньше я думал, что ты сошел с ума, когда возвысил его, но он действительно лучше всех.

– Дело в том, Хачиун, что я и сам не знаю, хочу ли я, чтобы он выполнил задание, или нет, – хмыкнул Чингис.

Хачиун раскрыл рот, намереваясь попросить брата объяснить, что он имеет в виду, но Чингис сердито махнул рукой, отсылая прочь:

– Ступай, братец, ступай. Объясни этим пустынножителям, что значит угрожать мне.

Глава 34

Хачиун стоял между двумя каменными столбами в горах и глядел вниз, рассматривая шатры и коней армии Джелал ад-Дина. День разгорался, уже начало припекать, и Хачиун машинально чесал под мышкой, где закипал от жары скопившийся пот. Возмездие за поражение при Парване не терпело отлагательств, поэтому Хачиун вместе с Джелме и Хасаром примчались в Панджшерскую долину, не жалея коней.

Джелал ад-Дин знал, что монголы пришли. Хачиун видел фигуры дозорных на каждой вершине. Эти ловкие люди, облаченные в балахоны, умело взбирались на самые крутые скалы, занимая наблюдательные посты. Один из дозорных завис прямо над головой Хачиуна, но на такой высоте для стрел он был недосягаем. Хачиун не мог их достать и чувствовал себя неуютно под их молчаливыми взглядами. Наблюдатели не сводили с монголов глаз, а кое-кто подавал флажками сигналы в долину, держа Джелал ад-Дина в курсе событий.

Внизу, в лагере противника, не наблюдалось ни единого признака беспечности. Мусульмане наконец научились чему-то у своего врага. Их лагерь стоял на другом берегу реки, в трех милях от Парвана. Вокруг шатров стелилась широкая равнина, ограниченная сзади горами, растущими из земли подобно стальным лезвиям кинжалов. В таком месте негде было устроить засаду, и обойти лагерь с тыла тоже было нельзя. Противник больше не полагался на стены, однако на подступах к вражескому лагерю стояли каменные глыбы, из земли торчали деревянные колья, что позволяло расстроить атаку врага. Утренний ветер трепал шатры, и, получив сигналы дозорных, мусульмане начали построение. Они верили в неприступность своих позиций и будто специально выставляли свою уверенность напоказ, поддразнивая монголов.

– Нам надо перейти реку, – сказал Джелме, стоя за спиной Хачиуна. – Мы теперь знаем, где они. Надо искать брод.

Тремя туменами командовал Хачиун. Не сводя глаз с долины, он кивнул, и Джелме отправил разведчиков на поиски места, удобного для переправы. Хачиун прикусил губу от расстройства, понимая, что Джелал ад-Дин держит под контролем реку на сотню миль. У монголов просто не было шанса организовать неожиданное нападение, поскольку шахский сын точно знал обо всех их передвижениях. Но на другой берег в любом случае нужно было перебраться. Джелал ад-Дин выбрал место для битвы. Он знал окрестности; у него было большое войско и все прочие преимущества, решающие исход сражений. И снова Хачиун пожалел, что Чингис не дал ему больше людей.

Щурясь от солнца, Хачиун поднял глаза на засевшего высоко над его головой наблюдателя в белых одеждах. До него было не меньше нескольких сот шагов. Карабкаясь по голым камням, он взобрался почти на самую вершину скалы. Глядя на него, Хачиун боролся с желанием послать за ним своих людей. Ловкачу, наверное, понадобилось несколько дней, чтобы забраться на опасный уступ, нависающий над входом в долину. Имея достаточный запас воды и пищи, он мог бы отбиваться от карабкающихся по скале воинов столько, сколько потребуется.

Брат Хачиуна Хасар выехал вперед и тоже недовольно взглянул на примостившегося в вышине наблюдателя.

– Нельзя торчать здесь весь день, брат, – сказал Хасар, остановив коня. – Я мог бы, по крайней мере, спуститься вниз и разобрать этот городишко по камешку. Может, мусульмане раскиснут от горя, когда увидят над городом дым.

Хачиун снова взглянул на долину. Командиры минганов, проигравшие битву, дали самое подробное описание местности, стараясь всячески угодить полководцу после позорного поражения. Город казался пустым, людей нигде не было видно, и Хачиун допустил, что его жители снова укрылись в высящейся над равниной крепости. Если бы он видел хотя бы малейший смысл в штурме городской цитадели, то незамедлительно отправил бы Хасара под ее стены. Хачиун покачал головой:

– Городом больше, городом меньше – сейчас не имеет значения ни для нас, ни для них. Если разобьем эту армию, возьмем крепость, когда захотим.

Хасар в ответ пожал плечами, а Хачиун продолжал говорить, стараясь ясно излагать мысли:

– С тыла принца прикрывает горный хребет, поэтому он уверен в себе, Хасар.

– Тогда он глуп, – не задумываясь, ответил Хасар.

– Не так уж и глуп, брат. Этот принц видел, как мы вырезали армию его отца. Ему известны наша тактика и наши сильные стороны. Впрочем, возможно, и слабые. Видишь, он поставил большие камни так, чтобы разорвать шеренги наших копьеносцев и лучников. Он уверен в себе, и это меня беспокоит.

– Ты слишком много рассуждаешь, Хачиун. Когда Джелме найдет брод, мы пригвоздим принца к тем горам в назидание другим.

Хачиун осторожно кивнул. Чингис не требовал от него скорой победы. Он должен был пустить врагу только первую кровь. И все же главное правило войны не позволяло давать противнику бой на выбранной им территории и на его же условиях. Хрустя костяшками пальцев, Хачиун размял руки, потом помассировал шею. Как же не хватало ему сейчас интуиции Субудая.

Разведчики Джелме вернулись скоро и доложили о броде в пяти милях ниже по течению реки. Хачиун дал войскам приказ двигаться к переправе и не удержался, чтобы не взглянуть напоследок на яркие флажки, которые замелькали на вершинах, передавая сигнал о направлении монголов.

– Они идут, – пробурчал Джелал ад-Дин, читая сигнал по флажкам.

– У них нет выбора, – ответил Наваз.

Джелал ад-Дин взглянул на раджу исподлобья, скрывая насмешку над этим павлином, которого сделал своей правой рукой. Раджа носил под доспехами пурпурно-золотые шелка, голубой тюрбан красовался на его голове. По мнению Джелал ад-Дина, князь имел такой вид, будто его одевала проститутка или актер, однако принц не сомневался в его отваге.

Он снова проверил ряды своих воинов, несмотря на то что инспектировал их уже тысячу раз. Принц не нашел недостатков и был уверен, что его войско в полной готовности. Горы прикрывали с тыла. Впереди, составленные по нескольку штук, стояли плиты из городской стены, которые должны были разорвать шеренги монгольских всадников. Если бы враги чуть раньше подослали к городу своих шпионов, то лазутчики увидели бы, как каменные блоки извлекались из городских стен, а затем переправлялись на плотах через реку. Плоты связали из бревен, ради чего горожане пожертвовали своими домами. Жители городка дорого заплатили за укрепление лагеря, однако никто против таких жертв не возражал, тем более теперь, после славной победы над неверными. Крепость, защищавшая горожан, осталась на другом берегу и была слишком далеко, чтобы Джелал ад-Дин мог разглядеть лица людей, но принц не сомневался, что они с надеждой наблюдают за ним. Во всяком случае, с башен и стен можно будет увидеть, чем закончится предстоящая битва.

– Времени у нас до полудня, если они пойдут через первый брод на реке, – сказал Джелал ад-Дин. – Давай-ка пройдем по рядам. Некоторые воины будут волноваться, и наше спокойствие и уверенность укрепят их.

Принц говорил почти беспечно, но взгляд выдавал внутреннее напряжение, однако Наваз ничего не сказал, а просто кивнул и спустился с коня, следуя за своим военачальником.

– Я ожидал, что их будет больше чем тридцать тысяч, – заметил Наваз, когда они с принцем шли между шатрами. – Они настолько самонадеянны?

– Их самонадеянность не лишена оснований, мой друг, – кивнул Джелал ад-Дин. – Они разбили армию моего отца, хотя она в три раза превосходила численность их войск. Нас ждет лютый бой, несмотря на все принятые мной меры.

Наваз выдул струю воздуха через губы, явно не разделяя опасения принца.

– Я опустошил свою казну, чтобы ты получил щиты и доспехи, какие хотел. Взамен ты разжег сердца людей, – ответил Наваз. Заметив на себе взгляд Джелал ад-Дина, раджа продолжил: – Я не глупец. Никто не знает их лучше тебя, но этим вечером мы будем жечь горы их трупов.

Джелал ад-Дин улыбнулся самоуверенности молодого раджи. Принц действительно хорошо знал, на что способны монголы в бою. Он надеялся на победу, но никто в этой жизни не мог ни в чем дать гарантий.

– Сегодня в полдень люди будут молиться вместе со мной. Если Аллах будет милостив, мы покончим с легендой о непобедимости этого хана, и силы его начнут таять. Победим здесь – и все города, что смотрят на нас и питают надежды, восстанут вместе с нами, чтобы изгнать захватчика из наших земель. Проиграем – и никто больше не бросит ему вызов. Таковы ставки, Наваз.

Раджа сконфуженно потупил взгляд. Он благоговел перед Джелал ад-Дином, уважал его еще до их славной победы, когда принц вынудил монголов к позорному бегству. Больше всего на свете ему хотелось произвести впечатление на этого человека, которого князь знал еще ребенком, всего на год старше его самого. Взгляд раджи пробежал по рядам войска, собранного принцем под одним стягом. Туркмены, берберы, бедуины из далеких пустынь и темнокожие воины Пешавара, выделявшиеся на фоне всех остальных доспехами личной гвардии князя. Были здесь и афганцы – суровые горцы с тяжелыми и кривыми саблями. Никто не седлал коней. Джелал ад-Дин выбрал позицию, которая лишала монгольскую конницу многих преимуществ. Его армия будет сражаться в пешем строю. Она либо выстоит, либо будет разбита.

Принц усердно трудился в предыдущие дни, чтобы подготовить позицию. Он знал, что монголы не станут тянуть с ответным ударом. Наваз со своими людьми переправлял камни из парванской стены через реку. Он работал рука об руку с воинами. Раджа надеялся, что воины заметят, что он умерил свою гордость. Однако неловкость князя лишь рассмешила Джелал ад-Дина. Наваз залился краской, вспоминая, что говорил ему Джелал ад-Дин о гордыне. Но ведь он князь Пешавара! Высокомерие было естественным для него, хотя он и старался проявлять смирение.

Проходя вместе с принцем мимо отхожей канавы, Наваз зажал нос. Люди присыпали канаву землей, сгоняя стаи прожорливых мух. Здесь тоже не обошлось без участия Джелал ад-Дина. Для канавы он выбрал место с таким расчетом, чтобы после ее заполнения она служила бы препятствием на правом фланге. Наваз отводил взгляд от людей, засыпáвших траншею, Джелал ад-Дин же, напротив, обращался к ним по именам и подбадривал их, рассеивая стыдливое смущение воинов от такой нечистой работы. Наваз завистливо наблюдал за принцем, пытаясь научиться у него всему, чему только мог. Он щедро тратил отцовское золото на вооружение армии. Но почему-то ему этого было мало, и князь надеялся доказать, что и он тоже может править людьми и сражаться не хуже других.

Солнце плыло по небосклону, постепенно сдвигая тень. К полудню она исчезнет совсем, но до тех пор воины, истомленные ожиданием боя, могли насладиться прохладой. Монголы спарятся от жары и будут мучиться от жажды к тому времени, когда переправятся через реку и начнут движение в обратную сторону. Джелал ад-Дин все просчитал и одобрительно кивнул подросткам, которые должны были разнести воинам мехи с водой. За лошадей можно было не волноваться. Они стояли на привязи на безопасном расстоянии позади лагеря, где ничто не могло бы их потревожить и вызвать панику. Стрелы, связанные охапками по тысяче штук, лежали высокими стопками по всему лагерю, как и новенькие щиты и клинки.

– Я не ел этим утром, Наваз, – вдруг вспомнил Джелал ад-Дин. – Не составишь мне компанию?

На самом деле есть ему не хотелось. Просто принц знал, что его люди будут улыбаться и кивать, как только заметят, что он спокойно ест, не обращая внимания на приближение грозного врага. Наваз возглавил путь к своему шатру. Тот был больше других и такой же нарядный, как и одежда его владельца. Джелал ад-Дин вновь улыбнулся украдкой, насмехаясь над напыщенностью индийского князя. Оказавшись перед входом в шатер, Джелал ад-Дин еще раз окинул взором равнину, выбранную им для праведной мести за своего отца, хорезмийского шаха. Может быть, принц чего-то все-таки недоглядел? Может, что-то стоит исправить или улучшить? Все было как надо. Оставалось лишь ждать.

– Вели слугам вынести еду сюда, Наваз, – тихо попросил принц. – Пусть люди видят меня вкушающим пищу, словно я один из них. Только пища должна быть простой, как у них.

Раджа Пешавара ответил поклоном и быстро исчез внутри шатра, спеша исполнить волю Джелал ад-Дина.

На переправе грязные брызги окатили монголов с ног до головы, но солнце иссушило влагу на обратном пути к Панджшерской долине. Было далеко за полдень, когда вдали вновь показался враг. Хачиун медленно ехал во главе трех туменов, стараясь беречь силы коня. Хасар и Джелме ехали рядом.

– Бой будет трудным, брат, – сказал Хачиун Хасару. – Действуй по моему приказу и забудь о легкой победе.

Хасар пожал плечами, а впереди открылась долина. Монголы нашли новый выход на центральную равнину, но и тут, на соседней вершине, был установлен наблюдательный пост. Дозорный встал на ноги и поднял флаг, который можно было заметить с расстояния в десятки миль. Тумены свернули от реки и двинулись к лагерю Джелал ад-Дина. Когда подъехали ближе, стало ясно, что противник стоит в пешем строю. Вид шестидесяти тысяч воинов захватывал дух, и монголы скакали в мрачной сосредоточенности, глядя на своих военачальников в ожидании приказов.

Пересекая равнину, Хачиун почувствовал давление полного мочевого пузыря. Во время длительной скачки он попросту пустил бы струю по шкуре своего скакуна. Но в такой близи от врагов Хачиун только поморщился и сдержался, чтобы никто из воинов не подумал, будто он обмочился со страху.

Когда до армии мусульман оставалась примерно миля, Джелме и Хасар развернулись и поскакали назад, чтобы возглавить свои тумены. Оба сопровождали Хачиуна по пути к реке и в долину и хорошо знали, что нужно делать. Хачиун мог на них положиться. Он поднял руку, и тридцать тысяч всадников пустили коней рысью. Передние ряды войска Джелал ад-Дина уже поднимали щиты и клинки. Тяжелые сабли легли на сильные плечи и теперь сверкали на солнце, медленно катившемся к западу.

Хачиун смотрел вперед, обозревая расставленные на земле каменные препятствия. Он допускал, что Джелал ад-Дин велел вырыть ямы на подступах к лагерю, и терзался догадками о том, где эти ямы могли быть. Может, стоило нанести удар только по флангам противника, не трогая его центр? Джелал ад-Дин знал тактику монголов, и мысль об этом не давала покоя. Принц, несомненно, подготовился к монгольским клещам. В таком случае Хачиуну следовало бы направить тумены в центр. Но тогда будут уязвимы его собственные фланги. Приближаясь к врагам, Хачиун чувствовал, как струйки пота стекли под плечи, остужая подмышки. Темники знали план Хачиуна, но были готовы к новым приказам, и он мог бы изменить план перед самым началом атаки.

Джелал ад-Дин видел, как воюет Чингис. Хачиун это знал и допускал, что монголов могли ждать ловушки на любом из флангов, а может, и на обоих. Эта мысль пришла внезапно, когда до противника оставалось только полмили. Сын шаха, видимо, считает себя неуязвимым, раз выбрал позицию, на которой был лишен возможности для маневра. Хачиун решил доказать принцу, что тот заблуждается.

– Атака на правый фланг! – прокричал он, вращая в воздухе поднятой рукой.

Знаменосцы, скакавшие рядом, воздели справа от себя красные флаги, и тумены повернули вправо. Монголы будут атаковать врага только на правом фланге, бросив все свои силы на этот участок позиций Джелал ад-Дина. И пусть остальные дрожат под прикрытием из камней и кольев.

Чтобы развернуть такую массу людей, не нарушая строя, требовалась многолетняя тренировка. Монголы проделали разворот так, словно для них это был пустяк, и шеренги туменов перетекли на дальний фланг противника. Монголы прибавили скорость, равняясь на Хачиуна, и приготовили луки, натянув тетиву. Позади облако густой пыли взмыло высоко в небо, застелив всю долину тенью. Солнце светило у них за спиной, так что тень бежала впереди монгольского войска.

Враги в гневе сотрясали тяжелыми саблями, когда Хачиун проносился мимо заграждений, и вот первая груда каменных плит осталась уже позади, слева от него. На месте Джелал ад-Дина он уже выслал бы воинов вперед, чтобы перекрыть путь армии противника, как бы захлопывая перед нею дверь. Но мусульмане стояли на месте, как им приказали.

Дистанция между армиями сокращалась с бешеной скоростью. Меря расстояние шагами, Хачиун скакал в пятой шеренге. Он должен был остаться цел и командовать войском. Сердце быстро стучало в груди, во рту пересохло. Хачиун заставлял себя дышать через нос, тяжело сопя при каждом вдохе. Три тумена мчались вперед на врага. Шеренги растянулись почти до подножия гор.

Внезапно передовые шеренги монголов оказались в канавах, присыпанных речным илом и рыхлой землей. Кони на полном скаку влетели в жижу, опрокинув сидящих на них воинов. Некоторые всадники покалечили застрявшие в стременах ноги, пытаясь вытянуть их слишком резко. Воины Джелал ад-Дина ликовали, но монголы быстро пришли в себя. Не меньше сотни монгольских всадников упали в грязь, но те, кто выжил после падения, свернулись калачиком и укрылись за телами павших коней, пока другие всадники перелетали через них. Еще несколько воинов упали на землю, неверно рассчитав расстояние до барьера из погибших животных, но монголов едва ли можно было этим остановить. Ни одна другая армия не способна была стрелять из луков с узкой полоски земли между канавами и линиями противника. Монгольские стрелы летели как ветер, сражая врагов наповал. Достигнув передовых линий вражеской армии, некоторые всадники бросили луки, но большинство монголов в одно мгновение повесили их на седельный крючок, одновременно обнажая другой рукой меч. Они не думали о тех, кто остался лежать в канавах, зная только одно: за них отомстят.

Ревущая стена столкнулась с воинами Джелал ад-Дина почти на полном скаку. Вес и мощь лошадей были не менее опасны для пеших воинов, чем клинки. Не щадя коней, монголы вели их на таран пеших рядов противника.

Мусульмане держались стойко, отбиваясь кривыми саблями, от блеска которых слепило глаза. Тумены атаковали лишь малую часть линии противника, а более половины воинов Хачиуна оставались еще позади, не имея возможности вступить в бой. Они только выпускали черные тучи стрел поверх шлемов соратников, обстреливая врагов наугад. Стрелы обрушивались на мусульман, но у тех были отличные щиты и крепкая дисциплина. Хачиуна предупреждали об этом, и теперь он своими глазами видел, как эти щиты поднимались стеной над головами врагов, давая надежное укрытие от стрел.

Воины Джелал ад-Дина сражались яростно. Они не поддались панике, отойдя сначала на один шаг назад, затем еще на один, переступая через трупы братьев по оружию и вере. Монгольская атака замедлилась, наткнувшись на сплоченные ряды противника. Кривые сабли поднимались и опускались в едином ритме. Всадников выбивали из седел, и Хачиун с ужасом взирал на то, как враги оттесняют его людей, отделяя воинов от общей массы и пожирая их, как море поглощает мелкие камни.

Незадействованные части армии Джелал ад-Дина начали окружение. Они покидали безопасные позиции, но двигались организованно, не поддаваясь порыву. Дальний фланг выступил вперед, и бранные слова сорвались с губ Хачиуна. Он потянулся за рожком на груди, чтобы организовать отпор возникшей угрозе. Как только Хачиун протрубил сигнал, Хасар дал распоряжение своим командирам, которые, передавая приказ по цепи, начали отводить тумены. Хасар недоуменно посмотрел на Хачиуна, и тот показал ему на выступавших из лагеря вражеских воинов. Люди Джелал ад-Дина знали, где расположены канавы, и перепрыгивали через них почти без заминки. В считаные мгновения они окружат тумены монголов, и тогда начнется уже настоящая резня.

За спиной каждого лучника Хасара имелся колчан, а в нем – тридцать стрел. Десять тысяч воинов выстраивались линией, растягивая ее как можно шире. Однако на дальнем фланге быстро завязался бой, и всадникам потребовались только мечи. Остальные натянули луки, целясь в приближавшегося врага. Хасар опустил руку, и тысячи стрел пронзили воздух, стуча по доспехам врагов. За первым залпом последовал второй, потом третий.

Хачиун кричал от отчаяния. Ряды мусульман содрогались, сотни валились с ног, но большинство невозмутимо продвигалось вперед, прикрываясь щитами. Хачиун почувствовал опасность и впервые по-настоящему испугался, что может потерпеть поражение.

Он снова взялся за рог и протрубил дважды, дав сигнал к отступлению. Первыми откликнулись те, кто был ближе, но приказ разошелся по туменам словно рябь по воде. Возмущенный Хасар гневно кричал, но и он развернул коня и показал спину врагу.

Мусульмане разразились громким ревом, празднуя победу. Тысячи воинов пытались настичь уносящихся прочь монголов и бежали за ними, потрясая саблями, готовыми для яростного удара. Хачиун придерживал скакуна, стараясь не мчаться чересчур быстро, чтобы преследователи не остались слишком далеко позади, и ждал, пока подтянутся отставшие. Выманить ложным отступлением всадников было бы проще. Они неслись бы поодиночке, обезумевшие в стремлении пролить кровь врага.

Однако, когда над равниной снова протрубил горн, Хачиун затаил дыхание от неожиданности. Сигнал был чужим. К изумлению Хачиуна, мусульмане остановились и повернули назад. Какой-то наглец в царском платье посмел протрубить в рог, и воины в тот же миг прекратили преследование. Хачиун уже приметил точку, в которой он развернул бы коня и разорвал бы их на куски вдали от так ловко устроенных ими укрытий. Но вместо этого мусульмане отошли к прежним позициям, а монголы остались стоять в отчаянии посреди голой равнины, отдуваясь и истекая кровью.

Лишь немногие мусульмане прекратили преследование врага не сразу и были убиты монголами. Остальные плотно сгрудились, выкрикивали оскорбления и потрясали саблями и щитами, словно нарочно поддразнивая монголов. На Хасаре лица не было, когда братья встретились вновь в полумиле от места сражения.

– Джелал ад-Дин, – начал Хасар, задыхаясь, – этот сукин сын слишком хорошо нас знает.

Хачиун сердито кивнул. Принц видел, как монголы проделывали трюк с отступлением во время войны с шахом, и был готов к этому. Монголы, должно быть, выглядели глупо, когда бросились в бегство, и Хачиун едва нашел силы обрести столь необходимое ему хладнокровие.

За время битвы солнце подвинулось к самому горизонту, и предзакатная тень упала на землю, когда Хачиун слез с коня и приложил к губам бурдюк с водой. Оставалось время для новой атаки, но Джелал ад-Дин предугадывал каждый его шаг, и вера Хачиуна в свои силы пошатнулась. Хасар чувствовал замешательство брата и заговорил снова, пытаясь заставить его думать:

– А если занять позицию перед лагерем ночью и обстрелять их? Может, удастся оттеснить их от гор, которые прикрывают их со спины?

– Одними стрелами их не напугаешь, – покачал головой Хачиун. – Они просто укроются щитами. Только стрелы зря истратим.

– И что теперь, брат? Дать им выйти победителями? – возмутился Хасар. Его глаза расширились еще больше, когда Хачиун не ответил. – Ты позволишь этим землекопам выиграть схватку?

– Если только у тебя не появится идея получше, – огрызнулся Хачиун.

Хасар изумленно взглянул на брата, и оба с облегчением подняли глаза на подъехавшего к ним Джелме. Пыль покрывала темника с головы до ног.

– По крайней мере, они отрезаны от реки, – сказал он. – Как бы ни были велики их запасы воды, в конце концов они закончатся. Можно подождать их на берегу.

Хасару идея как будто не понравилась.

– Жаль, с нами нет Субудая, – ответил он. – С ним нам не пришлось бы ждать, пока враги умрут от жажды или состарятся.

Хачиун скривил лицо, хотя был такого же мнения.

– В общем, так, – сказал он. – Никаких уловок и маневров. Остаются только мечи и луки против вдвое превосходящих сил противника.

– Это все, что ты можешь предложить? – недоверчиво спросил Хасар. – Да за такой план Чингис тебе башку оторвет. Мы же потеряем половину наших людей.

– Хасар, мы никогда не сталкивались с таким противником, как этот, но мы должны победить. – Хачиун ненадолго задумался, а двое темников с тревогой уставились на него. – Если они не покинут эту позицию, мы можем приближаться постепенно, одновременно раскрывая все их ловушки. – Хачиун поднял глаза, и Хасар с Джелме увидели, что уверенность вернулась к нему. – Лучников поставим вперед, чтобы не давали им высунуть носа из-за щитов, пока мы выходим на позицию. За лучниками – копьеносцы, готовые к атаке. Без ям и каменных заграждений это обычная армия пеших воинов. Мы их одолеем. – Он посмотрел на солнце, зависшее над гребнями западных гор, и поморщился. – Но не сегодня. Нужно дождаться рассвета. А пока всем отдыхать, ужинать и перевязывать раны. Завтра проверим, на что способны, но мы не можем проиграть здесь.

Когда заговорил Хасар, в его голосе не было привычной усмешки:

– Брат, ты должен отправить людей к Чингису. Пусть приведет подкрепление.

– Хасар, он доберется сюда не раньше чем через полмесяца.

– А мы подождем! Подождем и поглядим, как эти крестьяне будут сохнуть от жажды, пока мы пьем воду из их реки.

Джелме прочистил горло, и оба брата с облегчением вздохнули оттого, что он вновь разрядил возникшее между ними напряжение.

– Наши потери сократятся, если мы будем беречь оставшихся у нас людей.

Хачиун понимал, что это дельный совет, хотя всем своим нутром жаждал возобновления битвы. Он просто не помнил случая, когда оказывался в таком положении, и мучительно переживал, не зная, как поступить. Оттягивая время, Хачиун выругался на трех языках:

– Черт бы их побрал! Ладно, я отправлю гонцов к Чингису.

Хасар знал, что такое решение ущемляло гордость брата, поэтому предпочел не ехидничать, а просто похлопал его по плечу:

– Смысл войны в том, чтобы побеждать, Хачиун. И не важно, как мы это сделаем и сколько времени это займет. Когда приедет Чингис, эти землекопы высохнут без воды, как цыплята на солнце. Вот тогда поглядим, как они запоют.

На другой день, едва солнце начало заливать Панджшерскую долину бледным утренним светом, монголы медленно пробуждались после короткого сна. Накануне они встали лагерем на другом берегу реки, чтобы обезопасить себя от ночной атаки. Хачиун понял не сразу, почему кричали дозорные. Ночь была холодной, и он укрылся халатом поверх доспехов, засунув руки в теплые рукава. Услышав голоса бегущих к нему разведчиков, Хачиун вынул правую руку из рукава и машинально схватился за меч.

– На нас напали? – спросил он, все еще соловея ото сна и немея от холода.

Разведчик выглядел очень взволнованным, явно не зная, как сообщить свою новость.

– Нет, командир. За ночь враги исчезли. На равнине никого нет.

Хачиун тупо вытаращил глаза. За Панджшерской долиной начинался запутанный лабиринт ущелий и перевалов. Проводники Джелал ад-Дина, несомненно, знали их как свои пять пальцев.

Мысли Хачиуна вернулись к гонцам, которых он отправил к Чингису вечером накануне. Хачиун не имел успеха в Панджшерской долине, а теперь придется снова отправить людей, чтобы обо всем доложить Чингису. Хуже того, Джелал ад-Дин ушел в горы, захватив с собой очередную победу, и Хачиун боялся доложить о ней. В этих землях трудно найти след передвигающегося с места на место врага. Перспектива поисков неприятеля в лабиринте скал и ущелий, которые образовывали эту часть мира, могла привести только в бешенство. Не так уж важно, что бо́льшую часть войска удалось сохранить. Враг видел их бегство. У Хачиуна болезненно сжалось горло, когда он осознал, что выпустил из этой долины искорку, которая способна зажечь весь мир. Весть о том, что монголов можно разбить, разойдется по свету. Хотел Хачиун этого или нет, но Чингис должен был об этом узнать.

– Отправь разведчиков по следу, – резко велел он. – Придется их догонять.

Глава 35

Ветер кружил снежные хлопья, но Субудай радовался морозам. Он родился в таких же краях, и природа этих мест соответствовала апатии, в которую он погрузился с тех пор, как согласился исполнить поручение хана. Холод сковал лицо, верхнюю губу облепил тонкий лед, и сколько Субудай ни оттирал его, теплый воздух на выдохе замерзал снова и снова.

Ведя за собой десять тысяч всадников, он даже не пытался остаться незамеченным. Джучи не дурак, и Субудай подозревал, что ему точно известно местонахождение тумена. Субудай не исключал возможности того, что он обнаружит лишь покинутый лагерь, и тогда придется вести охоту за ханским сыном на бескрайних просторах заснеженной, замерзшей земли. Субудай следил за тем, чтобы его стяги – длинные узкие полоски ярко-желтого шелка – были высоко подняты. Тогда их заметят с расстояния в несколько миль. Джучи поймет, что тумен ищет его, но будет знать, что туменом командует Субудай.

Он втянул голову, кутаясь в теплый халат, надетый поверх доспехов, и крепче сжал зубы, чтобы не стучали от холода. Силы, казалось, уже были не те, что в юности, и Субудай подумал, что холод, пришедший на смену жаре, лишил его прежней выносливости. Даже тому, кто родился зимой, требовалось время, чтобы привыкнуть к таким суровым условиям.

Субудай тяготился данным ему поручением на протяжении всего путешествия на север. Позади остались горные перевалы, пустые равнины и заснувшие в серых сумерках города. Завоевания не входили в планы монголов, и они не трогали поселений, нападая лишь на стада коз и овец. Десять тысяч взрослых мужчин должны были получать полноценную пищу, и животных забивали ровно столько, сколько требовалось для пропитания. Низкорослые скакуны монголов словно рождены были для зимы и приспособились к трудным условиям севера быстрее людей. Пробивая копытами лед, лошади добирались до травы повсюду, как только получали возможность передохнуть.

Разведчик, обнаруживший Джучи в первый раз, ехал впереди Субудая. Говорил он мало и все тридцать восемь дней путешествия составлял Субудаю молчаливую компанию. Однако теперь разведчик был настороже и постоянно крутил головой. После того как Субудай покинул Чингиса, он со своими людьми проскакал больше тысячи миль и берег запасных лошадей. Наконец воины добрались до нужного места, и никто не знал, какой будет предстоящая встреча. Впереди монголов могли поджидать как опустевшее поселение, так и звонкая песня стрел, летящих из белой дали. Но тумен продолжал путь, и Субудай ежедневно нагружал свой ум, разрабатывая все новые и новые планы. Время от времени он мучил себя, представляя встречу с молодым человеком, которого наставлял и учил в течение трех лет, проведенных большей частью почти так же далеко на севере, как теперь. Воспоминания о минувших временах были еще свежи, и Субудай ловил себя на том, что ждет встречи с Джучи, как отец ждал бы свидания с сыном. Он прокручивал в мыслях их разговоры, один за другим, но это не приносило покоя.

Когда разведчики привели к нему незнакомца, Субудай вроде бы испытал облегчение оттого, что длительное путешествие подошло к концу, но все внутри у него сжалось. Он не был готов к этой встрече, хотя так долго стремился к ней.

Он не узнал доставленного человека, хотя тот и носил монгольские доспехи и халат, похожий на тот, что был у самого темника. Подъехав в сопровождении двух разведчиков к Субудаю, человек этот не поклонился. Судя по его виду, он был наделен большой властью. Должно быть, это командир мингана, решил Субудай, когда незнакомца разоружили и позволили подъехать ближе. Тумен встал, а ветер как будто только усилился, завывая и выметая из-под ног лошадей рыхлый снег.

– Командир Субудай, – поприветствовал его незнакомец. – Мы видели ваши стяги.

Субудай ничего не ответил. Незнакомец не был уполномочен действовать по своему усмотрению, а потому Субудай просто ждал, что будет дальше.

– Я должен сообщить, что здесь вы нежеланный гость, командир, – продолжил посланец. Воины вокруг Субудая вскинули головы, услышав угрозу в словах незнакомца, однако тот даже не вздрогнул. – Мы не имеем с вами вражды, но из уважения к вам просим развернуть коней и покинуть эти места.

Субудай поджал губы, чувствуя, как хрустит прилипший к ним лед.

– Твой господин сказал больше, чем сказал ты, командир мингана, – ответил Субудай. Командир вздрогнул, и Субудай понял, что верно угадал его ранг. – Что он приказал тебе делать, если я не уйду?

Командир мингана прочистил горло, неожиданно вспомнив, что говорит с самым уважаемым в народе человеком после Чингиса. Несмотря на напряжение, командир кротко улыбнулся:

– Он сказал, что вы не уйдете, что зададите этот вопрос почти слово в слово.

– Что он сказал? – переспросил Субудай, чувствуя лишь пронизывающий холод и сильную усталость. Его разум немел, и хотелось поскорее укрыться от ветра.

– Он велел передать, что исчезнет, когда вы придете. Не пытайтесь искать нас. Даже вы не сможете обнаружить наших следов в снегу, к тому же мы знаем эти земли. Если начнете охоту, то поиски только заведут вас еще дальше от вашего хана, и вы напрасно потратите время. – Под взглядами воинов Субудая посланец нервно сглотнул, но, собрав волю в кулак, продолжил: – Он сказал, что вы хорошо его обучили и, если начнете охоту, вам не вернуться домой живыми.

Субудай поднял руку, чтобы остановить воинов, готовых рвануться вперед и прикончить посланца. Многие, недовольные его тоном, уже обнажили клинки онемелыми пальцами. Момент, которого боялся Субудай, настал, и, хотя слова обожгли сильнее, чем холод, он понял, как можно добраться до Джучи.

– Я пришел не для охоты, командир мингана. Отведи меня туда, где мои люди могли бы разбить лагерь, поесть и отдохнуть. Потом я один поеду с тобой. Ты отведешь меня к нему.

Посланец не смог дать ответ сразу. Воины Субудая стали шуметь, требуя позволить им сопровождать своего темника, чтобы защитить его в лагере врага. Субудай покачал головой, и воины замолчали.

– Он захочет увидеть меня, командир, – продолжил Субудай. – Он говорил об этом? Он говорил, что встретится со мной, если я приеду один? Я учил его. Ему сначала стоило подумать об этом.

Командир мингана поклонился. Его руки дрожали, держась за поводья, но дрожали они не от холода.

– Я покажу вам путь, командир, – ответил посланец.

Лишь через день после их первой встречи командир мингана привел Субудая в лагерь Джучи. Опытный военачальник не мог не отметить удачный выбор места, надежно укрепленного самой природой. Густые чащи и лесистые холмы окружали поселение беглецов. Даже тропинка к нему петляла по свежему снегу между стволами древних деревьев. Субудай проникся большим уважением к разведчику, нашедшему поселение. Он пообещал себе, что обязательно похвалит его, если вернется отсюда живым.

Посреди леса стояло множество юрт. Их стены из толстого войлока защищали от холода куда надежнее, чем камень и дерево. Деревянный частокол прикрывал жилища от лютого ветра. В деревянных загонах под открытым небом Субудай обнаружил коз и овец, сбившихся в белые кучки, но скотины было мало. Субудая не удивили дома из сосновых бревен. Над жилищами поднимались струйки сероватого дыма, и все поселение казалось таким уютным и теплым, что сразу полюбилось Субудаю. Он сам вырос в похожем местечке, где жилища были отделены друг от друга полосами замерзшей земли.

Прибытие Субудая не осталось незамеченным. За ним наблюдали мужчины, лица которых он смутно припоминал. Прекрасная память полководца уже вошла в легенды, однако вдали от туменов имена людей путались в его голове, и вряд ли он смог бы припомнить точно, кого как зовут. Кое-кто упорно продолжал работать, когда Субудай проезжал мимо, но большинство просто стояли и провожали его тоскливым взглядом, вспоминая о другом мире. Готовые дубленые шкуры лежали в кучах, тогда как сырые еще только коротко стриглись либо вымачивались в деревянных лоханях. К своему удивлению, Субудай обнаружил в поселении и бледнокожих женщин, причем некоторые из них были беременны. Они трудились так же усердно, как и мужчины, чтобы наладить жизнь в этом скованном холодом мире, и не поднимали глаз на Субудая. Его имя ничего не значило для них.

Джучи поджидал Субудая у входа в бревенчатый дом. Постройка была приземиста и невелика, но выглядела довольно надежной и крепкой в сравнении с юртами. Джучи стал коренастее и мускулистее с тех пор, как они виделись с Субудаем. Крепкие мышцы, вероятно, результат тяжелой работы по возведению поселения. Сердце Субудая забилось сильнее. Невзирая на обстоятельства встречи с воспитанником, он рад был увидеть того снова. Субудай хотел было пустить скакуна рысью, да командир мингана успел придержать его лошадь, ухватив за поводья. Субудай понял, что ему сделали предупреждение, и осторожно спустился на землю. Все это время Джучи не сводил с него глаз.

Субудай сохранял бесстрастное выражение на лице, пока двое воинов обыскивали и разоружали его. Они очень старались, проверяя со всем тщанием подкладку халата и удаляя все острые детали доспехов, даже если их приходилось срезать ножом. Во время обыска Субудай держался достойно, всего один раз взглянув на тех, кто досматривал его. Воин слишком грубо сорвал металлическую пластину с его доспехов, и Субудай так зыркнул на него, что вогнал воина в краску. Когда с обыском было покончено, на снегу осталась кучка остроконечных пластин, поверх которой лежали меч и два кинжала. Во многих местах под доспехами обнажилось грубое сукно, и Субудай утратил часть былого величия. Лишь теперь Джучи подошел ближе, но его люди по-прежнему стояли рядом с клинками в руках, готовые лишить полководца еще и головы.

– Не следовало тебе приезжать, Субудай, – сказал Джучи.

Его глаза горели, и Субудаю показалось, что на мгновение в них промелькнула радость.

– Ты знал, что я приеду, – ответил Субудай. – Даже если ты покинешь это место после моего ухода.

Джучи огляделся вокруг:

– Надеюсь, твой приезд того стоит, хотя многие из моих людей хотели убить тебя в лесу. – Джучи помолчал и пожал плечами. – У меня есть на примете еще пара мест далеко отсюда. Будем отстраиваться заново. – Затем его лицо стало серьезным. – Ты и так дорого обошелся мне, Субудай. Ты знал, что я позволю тебе приехать сюда.

Субудай сдерживал себя, так как понимал, что любое резкое движение может стоить ему жизни. За спиной стоял воин с мечом, но полководец не сомневался, что лучники тоже держат его на прицеле.

– Тогда убедись, Джучи, что наша встреча не напрасная трата времени. Пригласи меня в дом, и мы поговорим.

Джучи колебался. Перед ним был старый друг, которому он доверял больше всех в мире. Но с появлением этого человека Джучи почуял опасность. Он не мог разгадать замыслы Субудая и не мог игнорировать нараставшее чувство страха.

– Рад видеть тебя, – тихо сказал Субудай.

– Я тоже, старый друг, – кивнул Джучи. – Добро пожаловать в мой лагерь. Выпей со мной соленого чая. И я дам тебе еще немного пожить.

Джучи отпустил воинов, и Субудай поднялся по деревянным ступенькам, на которых оставалась грязь с сапог, и меньше ее попадало в дом. Джучи пропустил Субудая вперед, и тот вошел в тесное пространство внутри маленького деревянного дома.

Когда Джучи закрывал дверь, Субудай заметил собиравшихся на улице вооруженных людей. Намек был достаточно прозрачен, но полководец постарался расслабиться, как только услышал шипение железного котелка на печи. Джучи разлил бледный чай, добавив туда молока и по щепоточке соли из мешка, что висел возле двери. В доме была только одна кровать, и Субудай сидел на полу, потягивая чай маленькими глотками. Горячий напиток приятно согревал ему замерзшую грудь. Джучи, казалось, был сильно взволнован, чаша дрожала в его руках.

– Здорова ли мать? – спросил он.

Субудай кивнул:

– В жарких странах ей гораздо лучше, чем многим из нас. Твои братья мужают с каждым годом. Угэдэй уже командует туменом. У Толуя тоже есть свой, правда у него пока только мальчишки. Не хотел бы увидеть их на войне. Твой отец…

– Мне нет дела до отца, Субудай, – огрызнулся Джучи. – Он прислал тебя, чтобы убить меня?

Субудай вздрогнул, словно обжег себе губы, и осторожно поставил на пол недопитую чашу. Он много раз обдумывал, что будет говорить, однако ничто не помогло ему подготовиться к чувству отчаяния, которое он испытывал, глядя на Джучи. Субудай отдал бы сейчас все что угодно, чтобы оказаться далеко-далеко от этого дома, в лесу, воюя новые земли для хана.

– Чингис дал суровый приказ, Джучи. Я был против.

– И все же ты здесь, как его верный пес, – произнес Джучи, не выбирая выражений. – Тогда скажи, чего ему от меня надо.

Субудай сделал глубокий вдох:

– Джучи, ты увел почти семь тысяч воинов. Им не выстоять против моих. Их судьба зависит от того, что я тебе скажу. – (Джучи сидел как каменное изваяние, позволив Субудаю договорить до конца.) – Если вернешься сам, людей не тронут. Если нет, мне придется убить их.

– Если сможешь, – ответил Джучи, вспыхнув гневом.

– Ты знаешь, что смогу.

– Если я не прикончу тебя прямо здесь, командир. Мне известны эти леса. Люди будут сражаться за свои дома.

– Если нарушите перемирие, – быстро возразил Субудай, – мои станут мстить за меня. Джучи, рассуждай как вождь. Ты привел их сюда, далеко от твоего отца. От тебя зависит их честь и их жизнь. Ты хочешь увидеть, как их убьют?

Джучи вскочил на ноги, опрокинув чашу, и чай пролился на пол.

– Ты думаешь, я вернусь на собственную казнь? Брошу все, что создал здесь? Да ты не в себе.

– Твоему отцу не нужны твои люди, Джучи. Предав его, ты публично нанес ему оскорбление. Да, ты умрешь. Думал, я стану лгать? Тебя казнят в назидание всем остальным, кто вздумал пойти против него. Но твоих людей оставят в покое. Как только они покинут эти места, никто не будет искать их. Никогда, пока я жив.

Субудай тоже встал, чтобы смотреть Джучи прямо в глаза, и выражение его лица стало серьезнее, чем прежде.

– Они оказались тут по твоей вине, Джучи. Их жизнь в твоих руках. Или их убьют, или ты идешь со мной, и они будут жить. Ты должен сделать выбор, и сделать его прямо сейчас.

Видя страдания молодого человека, Субудай сам чувствовал боль в груди. Как и ханский сын, он не имел иного выбора. Внутренняя борьба, бушевавшая в Джучи, вырвалась наружу с медленным выдохом, молодой человек покачнулся назад и присел на постель. Безжизненные глаза тупо уставились в пустоту.

– Мне следовало знать, что отец никогда не отпустит меня, – произнес он почти шепотом. – Я все отдал ему, но ему нужны даже мои следы.

Усталая улыбка Джучи тронула Субудая до глубины души, едва не разбив ему сердце.

– Что значит одна-единственная жизнь, Субудай? Даже моя. – Джучи выпрямил спину и провел рукой по лицу, чтобы полководец не увидел его слезящихся глаз. – Здесь хорошее место, Субудай. Мы даже начали торговать мехами. Продаем их в другие земли. Мои люди добыли себе в походах жен, и скоро тут появятся дети, которые никогда не слышали имени Чингиса. Ты можешь это понять?

– Могу. Ты устроил им хорошую жизнь, но за все надо платить.

Джучи долго смотрел на него в молчании. Наконец он зажмурил глаза.

– Хорошо, командир. Кажется, отец знал, кого присылать, чтобы вернуть меня.

Снова взяв себя в руки, Джучи поднялся и открыл дверь на улицу, впустив в тесную комнату поток холодного ветра.

– Забирай свое оружие, командир, – сказал он, махнув рукой в сторону горки железа в снегу.

Вокруг нее собралось много людей. Когда они увидели Джучи, их лица наполнились светом. Субудай вышел из дома и, невзирая на множество воинов, наклонился, чтобы подобрать меч и кинжалы. Оставив сломанные части доспехов лежать на снегу, он повесил клинок на ремень и сунул оба кинжала себе в сапоги. Субудай не смотрел на Джучи, когда тот говорил со старшим из своих командиров, так как боялся, что не вынесет этого. Его конь, взятый под уздцы незнакомцем, поджидал полководца, чтобы отправиться в обратный путь. Сев в седло, Субудай по привычке кивнул незнакомцу, но тот не взглянул на него.

Субудай обернулся. К нему шел Джучи. Теперь он казался усталым и даже каким-то немощным, словно лишился чего-то важного.

– Возвращайся к своим, Субудай. Я буду у тебя через три дня. Мне нужно тут кое о чем распорядиться.

Субудай склонил голову, снедаемый угрызениями совести.

– Буду ждать тебя, командир, – ответил он.

Услышав обращение, Джучи слегка вздрогнул, но затем кивнул и отвернулся.

Вечером третьего дня, когда опустились сумерки, снег еще шел. Субудай не был уверен, что Джучи придет, как обещал, но не тратил времени даром. Его тумен был готов к нападению и ждал, страдая от холода. Субудай повсюду расставил дозоры, чтобы его не застигли врасплох. Он стоял впереди тумена, наблюдая за тропой, что убегала вдаль, исчезая за белой пеленой снега. Как жаль, что события этих дней не могли навсегда стереться из памяти, вместо того чтобы мучить его угрызениями совести. Субудай еще помнил, что чувствовал он, получая пайцзу от самого Чингиса, когда целый мир лежал перед ними. Он посвятил хану всю свою жизнь, неустанно стараясь доказать, что был достоин оказанной чести. Субудай вздохнул. За ханом он готов был идти на край света, но ему не хотелось бы быть его сыном.

Дозорные опередили Джучи, доложив Субудаю об одиноком всаднике, едущем через лес. На мгновение у Субудая блеснула надежда, что это не Джучи, что тот не пожалеет жизни людей ради собственной свободы. Чингис поступил бы именно так, но Джучи жил по другим правилам, и Субудай слишком хорошо его знал.

Убедившись, что это Джучи, Субудай остался неподвижно сидеть в седле. Даже теперь он надеялся, что Джучи изменит решение, но тот подъезжал все ближе и ближе, пока не встретился с полководцем.

– Вези меня домой, Субудай. Возьми меня, но отпусти их.

Субудай кивнул в ответ, и Джучи направил коня в гущу воинов Субудая. Едва сознавая, что происходит, они только таращили глаза то на ханского сына, то на своего темника. Тумен повернул в обратный путь, а оба командира проехали сквозь ряды всадников в начало колонны.

– Прости, – наконец сказал Субудай.

Джучи недоуменно посмотрел на него и вздохнул.

– Ты лучше, чем мой отец, – ответил он, заметив косой взгляд Субудая на меч с рукоятью в виде головы волка. – Ты же не заберешь его у меня, Субудай? Я выиграл его в честном бою.

– Я должен это сделать, – покачал головой Субудай. – Пусть побудет у меня.

Джучи колебался, но выбора у него не было: его окружали воины Субудая. Внезапно Джучи поморщился, устав от невыносимой борьбы, что тянулась всю его жизнь.

– На, забирай, – ответил он, снимая ремень вместе с ножнами.

Субудай протянул руку, как бы принимая клинок. Джучи еще смотрел на свой меч, когда одним быстрым движением Субудай перерезал горло ханскому сыну. Тот упал замертво, и только алая кровь хлестала на белый снег.

Спускаясь с коня, чтобы осмотреть бездыханное тело, Субудай рыдал и с трудом перехватывал воздух.

– Прости меня, друг, – говорил он. – Я слуга твоего отца.

Опустившись на колени, он долго стоял возле тела, а воины молчали, зная, что теперь лучше не тревожить его.

Наконец Субудай вновь овладел собой и поднялся, глубоко дыша, будто морозный воздух мог смыть кровь с его рук. Он исполнил приказ, но ему не стало от этого легче.

– На рассвете идем в их лагерь, – сказал Субудай. – Теперь, когда он мертв, они пойдут с нами.

– Что делать с телом? – спросил один из командиров, тоже знавший Джучи с детских лет, и Субудай не мог посмотреть ему в глаза.

– Возьмем с собой. Поаккуратнее с ним. Он все-таки был сыном хана.

Глава 36

Чингис остановил коня у спуска в Панджшерскую долину. Ветер с воем гонял в пустоте пыльные вихри, а на другом берегу реки прыгали и бойко кричали стервятники, ссорясь из-за добычи. Хмыкнув, Чингис ударил скакуна пятками и начал спускаться. Джебе ехал рядом с Чингисом во главе войска, включавшего и тумены младших сыновей хана. Если воины Угэдэя уже видели последствия битв и набегов, то воины Толуя были еще юнцами, некоторым не исполнилось и четырнадцати. Они смотрели на все широко раскрытыми глазами, пока старшие не тыкали самых впечатлительных рукоятью меча под ребра.

Сорок тысяч всадников, грязных и отощавших от утомительной скачки, следовали за Чингисом в Панджшерскую долину. Лишь Чагатай со своими нукерами остался для защиты семей и должен был перевести их на новые пастбища. Чингис собрал все остальные имевшиеся в наличии силы, взяв с собой запасных лошадей, по две на каждого воина. Длинный караван, груженный бурдюками с водой, провизией и другими припасами, тащился позади туменов, подгоняемый погонщиками.

Тенистые горы быстро сменились пыльной равниной, где солнце стояло прямо над головой и припекало сильнее. Слева текла река – единственный источник жизни в этом унылом месте. Подъезжая к бранному полю, Чингис видел растоптанные знамена и людей, бегущих вдали, на другом берегу реки. Они спешили покинуть город Парван, чтобы снова укрыться за стенами крепости. Чингис не остановил коня, и войско последовало за ним, разгоняя стаи злобно кричащих ворон и грифов.

На этом берегу реки Чингиса ждали еще двое всадников, неподвижно сидевших в седле, точно каменные истуканы. Хачиун оставил их тут, чтобы проводили Чингиса в горы. Когда хан подъехал ближе, всадники побледнели от страха и как по команде спрыгнули с лошадей и припали к земле, решив, что в их положении Чингиса лучше всего встретить земным поклоном. Чингис развернул коня и направился к ним, а Угэдэй и Толуй последовали за отцом. В отличие от него, сыновья растерянно озирались вокруг, и Толую явно было не по себе, хотя юноша и пытался скрыть свои чувства.

Чингис спешился. Казалось, он сохранял невозмутимое спокойствие, дав волю чувствам лишь один раз, когда ворон подскочил слишком близко. Чингис ударил птицу ногой, заставив ее перевернуться в воздухе и улететь прочь. Большинство падальщиков настолько пресытились, что едва могли взлететь, и только перескакивали от трупа к трупу, раскрывая черные крылья и клювы, словно предостерегая живых.

Чингис не рассматривал останки мертвецов, лишь окинул их беглым взглядом, оценивая потери. Увиденное не обрадовало его. Он стоял над согнувшимися разведчиками и чувствовал, что терпение быстро тает на жаре.

– Встать и доложить! – рявкнул он.

Разведчики вскочили на ноги, но у них был такой жалкий вид, словно они приготовились к экзекуции. Никто не знал, какой будет реакция хана на проигранное сражение.

– Командир Хачиун ушел в горы на поиски врага, повелитель. Он сказал, что будет оставлять людей на пути, чтобы привели тебя к нему, великий хан.

– С ним еще есть связь? – спросил Чингис.

Оба разведчика кивнули. Практика организации связи с отдельными группами войск, несмотря на нехватку людей, существовала давно. Гонцы находились на расстоянии около пяти миль друг от друга, образуя цепочку для передачи донесений на сотню миль в кратчайшие сроки.

– Несколько раз мы шли по ложному следу, повелитель, но тумены проверяют каждое ущелье, – ответил один из связных. – Свежих новостей об их расположении у меня пока нет.

Чингис выругался, и разведчики в страхе потупили взгляд.

– Как можно потерять следы шестидесяти тысяч? – недоумевал хан.

Ни один из разведчиков не был уверен, требовал ли поставленный вопрос ответа, и они беспомощно посмотрели друг на друга. Их облегчение было очевидным, когда к Чингису подъехал Джебе и опытным взглядом окинул поле битвы. От его внимания не укрылись ни каменные блоки, призванные ослабить вражескую атаку, ни траншеи с телами мертвых воинов и лошадей. Связанные вместе деревянные колья были сломаны или выдернуты из земли и отброшены в сторону, но кое-где на них еще виднелись бурые пятна крови. Сотни тел во вражеских одеяниях лежали жалкими кучами, раздираемые вороньем и прочими падальщиками. Но для Чингиса этого было мало. Он с трудом сдерживал негодование. Лишь понимание того, что критиковать вслух действия военачальников нельзя, заставляло его молчать. Джебе мог все понять и сам, поэтому в присутствии Угэдэя и Толуя Чингис предпочел не открывать рта. Армия Джелал ад-Дина заняла позицию, укрепленную почти как крепость или город. Хачиун попытался силой пробиться сквозь линию обороны, вместо того чтобы отойти назад и ждать, пока враги не начнут голодать. Чингис поднял глаза на солнце, жарко припекавшее затылок и шею. Жажда скоро убила бы врагов, как бы хорошо они ни подготовились к войне. Атака такой позиции была безрассудством, хотя Чингис подозревал, что и сам, возможно, поступил бы именно так. И все же его брат явно лишился ума. Чингис скорчил гримасу и повернулся к Джебе, заметив на его смуглом лице соображения того же рода.

– Когда разобьем лагерь, командир, разъясни моим сыновьям недостатки такой стратегии, – распорядился Чингис. – Этого принца следовало остановить здесь. Теперь придется бегать за ним.

Он снова повернулся к разведчикам, которые по-прежнему стояли, нервно глотая слюну.

– Тут не на что больше смотреть, интересного мало. Покажите дорогу к моему брату и следующему связному в цепочке.

Разведчики поклонились, и Чингис поскакал вместе с ними, а следом, сохраняя строй, потянулись тумены. Пройдя долину, монголы свернули в тесную расселину, с трудом различимую в бурых скалах. Ширины ущелья едва хватало, чтобы кони могли свободно пройти по нему.

Хан встретился с братом лишь на восьмой день похода через горы и ущелья. В пути Чингис позволял своим людям останавливаться лишь на короткое время, чтобы поесть на скорую руку, даже если поблизости находили древесину, пригодную для костра. Горы в этих краях казались безжизненными, населенными лишь ящерицами да птицами, вьющими гнезда на высоких скалах. Встречая на пути чахлое дерево, воины рубили его на дрова и грузили на запасных лошадей, чтобы использовать позже.

По пути Чингис сворачивал цепочку оставленных Хачиуном связных, забирая людей с собой, и тумены медленно петляли по лабиринту долин и ущелий. Порой путь пролегал через голые скалы с такими крутыми спусками и подъемами, что трудно было удержаться в седле. Беглецы не оставили никаких следов. Чингис и Джебе начали признавать трудность задачи, выпавшей Хачиуну. Иногда в этих горах сложно было даже сориентироваться и выбрать нужное направление, особенно ночью, но связные знали дорогу, и движение было быстрым. Достигнув тылов войск Хачиуна, Чингис вместе с Джебе и сыновьями проехал к передовой, чтобы найти там брата. Утром восьмого дня хан застал Хачиуна у соленого озера, окруженного высокими горами.

Чингис счел своим долгом обнять брата, показав всем, что не держит зла за их поражение.

– Ты у них на хвосте? – спросил хан, сразу переходя к сути.

Заметив гнев в глазах брата, Хачиун вздрогнул. Он хорошо понимал, что оправдания были бы сейчас не ко времени. Хачиун нисколько не сомневался, что Чингис обязательно обсудит его ошибки в мельчайших подробностях, как только братья останутся наедине.

– Три ложных следа ведут на восток, брат, но главные силы уходят на юг, я в этом уверен, – сообщил Хачиун. Затем он показал Чингису колбаску конского навоза, разделив ее в руках на две части. – Еще влажный, даже на такой жаре. Они должны быть не дальше чем в одном дневном переходе от нас.

– Так что ж мы стоим? – ответил Чингис, вопросительно приподняв брови.

– У нас заканчивается вода, брат. В этом озере вода соленая, и нам от него никакой пользы. Теперь ты здесь, мы можем пополнить запасы и двигаться дальше.

Чингис мгновенно отдал распоряжения, и первые бурдюки с водой быстро принесли. В обозе Чингиса их были тысячи, и лошади пристрастились сосать из них воду, словно никак не могли позабыть о сосках матерей-кобылиц. Каждая задержка в пути только подхлестывала раздражение Чингиса. Ему было трудно удерживаться от того, чтобы не побранить Хачиуна, но вокруг слишком много глаз наблюдало за их разговором. Когда Хасар и Джелме явились поприветствовать хана, он едва уделил им внимание.

– Я велел Субудаю найти нас, когда вернется с задания, – объявил хан. – Прошлого не изменишь. Идите со мной и восстановите свое доброе имя.

Далеко в горах что-то мелькнуло, и, заметив движение, Чингис сощурил глаза от яркого солнца. На одной из окрестных вершин маленькая фигурка размахивала флажком над головой. Разглядев человечка, Чингис вновь повернулся к брату с вопросом:

– Что это там?

– Это враг, – хмуро ответил Хачиун. – За нами все время ведут наблюдение.

– Так пошли шесть хороших скалолазов и убей его, – велел Чингис, силясь сохранить спокойствие.

– Они выбирают такие места, где один человек может долго держать оборону. Мы идем по их следу слишком быстро, чтобы тратить время на поимку их наблюдателей.

– Ты что, перегрелся на солнце, брат? – возмутился Чингис. Он снова приложил все усилия, чтобы сдержаться. – Это глаза Джелал ад-Дина. Отправь больше людей вперед. Пусть расстреливают из луков всех шпионов, если надо. Подумаешь, если несколько воинов погибнут, когда полезут за ними. Если наш враг ослепнет, нам проще будет его найти.

Джелал ад-Дин внимательно всматривался в даль, читая условные знаки. Сигнальный флажок поднялся и опустился четыре раза.

– Хан прибыл, – сказал он.

Внезапно принц почувствовал, как защемило под ложечкой, и вся сила его огромного войска показалась ему в этот миг только иллюзией. Ему противостоял человек, который обратил в бегство слонов, сокрушил армию его отца и выжег дотла прекрасные города. То, что хан придет за ним, Джелал ад-Дин знал, и предвидение принца омрачало его победы. Ханская гордость требовала его присутствия на войне, и Джелал ад-Дин понимал, что этот человек не заставит себя долго ждать.

– Сколько у них людей? – спросил стоявший рядом Наваз, так и не удосужившийся выучить условные знаки, подаваемые флажками, но принц не упрекал его за это. – Четыре тумена, то есть их стало на сорок тысяч больше. Теперь они будут двигаться быстрее.

Двенадцать дней Джелал ад-Дин водил монголов по глухим ущельям. Он нес незначительные потери, но благодаря этим жертвам врагов удавалось направлять по ложному следу в горах. Принц понимал, что затевает рискованную игру, уходя из Панджшерской долины, но знал, что известия о победах мусульман разойдутся едва ли не быстрее, чем движется его армия. Города в сотнях миль от него ждали весточки о поражении ханского войска. Джелал ад-Дин думал о них, глядя на заходящее солнце. Города восстанут, как только узнают. В землях, где монгольские гарнизоны поддерживали мир, вновь начнется война. Каждый день, пока принц оставался жив, ослаблял ханские цепи, сковавшие мусульманские страны. Джелал ад-Дин принес безмолвную клятву, что сбросит ненавистные оковы.

Чтобы распространить весть, принц разослал гонцов во все концы, далеко за пределы горной страны. Он знал, что, если бы ему удалось продержаться хоть пару месяцев, его армия пополнилась бы новобранцами. Все мужское население, способное держать оружие в руках, встало бы под его знамена. Принц разжег бы пламя борьбы по всей стране, получив шанс выдворить завоевателей. Но для этого он должен выжить. Джелал ад-Дин улыбнулся Навазу, стоявшему рядом, словно преданный ему слуга. Принц устал и чувствовал боль в ногах. За день он прошагал большой путь. Но с прибытием хана пришло время садиться в седло и скакать быстро и подальше от гор.

Чингис не обнаружил ошибок в том, как Хачиун вел войска сквозь лабиринт ущелий. Хачиун разослал разведчиков во всех направлениях, и сведения оперативно доставлялись полководцам по линиям обратной связи, опутавшим горы сложной паутиной. Приноровившись к новым условиям, монголы допускали уже гораздо меньше промахов и ошибок. После приезда Чингиса удалось выявить два тупиковых маршрута и распознать один ложный след, пойдя по которому тумены отклонились бы почти на десять миль в сторону от правильного направления. Чингис даже проникся уважением к хорезмийскому принцу, и уважение хана к нему росло день ото дня. Чингис сожалел, что не мог расспросить Субудая о его погоне за принцем к берегу Каспийского моря. Хану пришла в голову мысль о том, что именно Джелал ад-Дину, а не его отцу, как все считали, хватило мозгов увести семью от преследователей.

Просто поразительно, как часто упоминалось имя Субудая в разговорах темников. На все их вопросы Чингис отвечал кратко или вообще молчал, не желая обсуждать с ними задание, которое дал своему любимцу. Некоторые вещи не предназначались для исторических записей, которые вел Тэмуге. По пути Чингис размышлял, что записи Тэмуге, возможно, следовало бы взять под жесткий контроль. Однако что-то подсказывало ему: глупо надзирать за словами, когда можешь диктовать свою волю. Вспоминая слова Арслана, полные презрения к славе, Чингис все-таки соблазнялся идеей самому сотворить себе памятник. Как-то в Самарканде он даже намекал на возможность удвоить число врагов в записях Тэмуге о сражениях. Идея Чингиса вызвала тогда у его брата немалое удивление.

Тумены быстрее двигались через горы, оставив позади самую сложную часть лабиринта. Чингис гнал их без остановки, и под его взглядом люди открывали новые горизонты собственной выносливости. Никто не хотел объявить привал первым. Спали всего по нескольку часов в сутки, и порой воины дремали прямо в седле, пока те, кто еще бодрствовал, вели их лошадей.

За скалистыми склонами и ущельями монголы вышли на верный след, оставленный тысячами людей и лошадей. Сохнущий на солнце конский навоз, как и человеческие экскременты, день ото дня становился свежее, собирая на пир полчища мух. В туменах все понимали, что враг уже близко. В присутствии хана воины жаждали отомстить за поражение при Парване. Они не смогут оплошать снова, когда Чингис будет смотреть на них. В глубине души Чингис верил, что Хачиун провел бы войска через горы и без него, но хан правил народом и не мог переложить выполнение стоящей задачи на кого-то еще.

Преодолевая тысячи миль, новости каждый день приходили по цепочкам связных. Времена, когда войска двигались в одиночку и не поддерживали никакой связи, канули в Лету с завоеванием Хорезма. Редко бывали дни, когда двое или даже четверо покрытых пылью гонцов не доставляли вести из Самарканда, или из Мерва, или из других городов, лежащих еще дальше на запад. Монголы оставили глубокие следы на песчаных землях страны мусульман.

Поток информации одновременно и радовал, и беспокоил Чингиса. Он возмужал в те времена, когда отряд налетчиков мог незаметно перемещаться по земле, никому не давая отчета. Теперь же на него сыпались проблемы, с которыми он ничего не мог поделать, и подчас Чингис сожалел о том, что не взял с собой Тэмуге, чтобы возложить на него подробный разбор донесений и принятие мелких решений. Хан узнал, что афганский город Герат выдворил монгольский гарнизон, сохранив воинам жизнь. Другой город, Балх, закрыл ворота и отказался уплатить годовую дань. Империя хана давала трещины, но он пока не мог этому помешать. Первейшая задача состояла в том, чтобы найти и уничтожить врага, возродившего в однажды завоеванных городах веру в собственные силы. Но придет время, и хан напомнит бунтовщикам об их обязательствах перед ним.

Семь туменов двигались с возрастающей скоростью, подгоняя людей и запасных лошадей. Джебе велел менять лошадей каждые два дня, и с каждой сменой у воинов появлялись новые силы, как только всадники чувствовали под собой отдохнувших, крепких животных. Подростки скакали вместе с обозом позади войска, но Чингису не было до них дела, пока Джебе не привез двух мальчуганов, подъехав прямо к нему. Мальчишки были до того грязны, что Чингис поначалу не признал их. Мальчики всегда сопровождали войско в походах, но эти были уж слишком маленькими. Мальчишки бегали на посылках у воинов, а те, что постарше, могли бить в барабаны, когда войско вступало в битву.

Один из мальчиков улыбнулся, и Чингис замер от неожиданности. Мунке сидел в седле перед Джебе, а Хубилай выглядывал из-за спины темника. Дети были полны неукротимой мальчишеской энергии, тощи, как крысята, и черны от пыли и жгучего солнца. Однако одного недовольного взгляда Чингиса хватило, чтобы улыбка моментально исчезла с их лиц. Затем хан немного смягчился, вспомнив о тех временах, когда весь мир казался ему самому одним большим приключением. Мальчики были еще слишком малы, чтобы отправиться в подобное путешествие, и Чингис подозревал, что их мать Сорхатани спустит шкуру с их задниц, как только дети появятся дома. Интересно, знал ли Толуй, их отец, о том, что сыновья находятся здесь? Чингис сомневался в этом.

– Что прикажешь с ними сделать? – спросил Джебе.

Его глаза светились задорным огоньком, и оба мужчины обменялись веселыми взглядами. Детям не было велено оставаться с их матерью. Никому в голову не пришло дать такое распоряжение двум совсем еще маленьким сорванцам. Они не имели ни малейшего представления о том, какие опасности окружали их деда. Нахмурив брови, Чингис принял серьезный вид.

– Я не видел их, командир, – ответил он.

В глазах Хубилая мелькнул проблеск надежды. Чингис отвернулся, решив не подзадоривать маленькое личико с засохшей соплей между носом и верней губой. Джебе кивнул, чуть улыбнувшись уголком губ.

– Слушаюсь, великий хан, – ответил он и повернул назад, чтобы отвезти мальчишек к табуну запасных лошадей.

Чингис украдкой улыбнулся. В роли деда он как будто был счастливее, чем когда-то в роли отца. Во всяком случае, Чингис так считал, не слишком забивая себе этим голову.

Впереди наконец показалось открытое пространство равнины, и тумены упорно продолжили двигаться вперед. По прикидкам Чингиса, Панджшерская долина осталась всего-то в каких-нибудь двухстах милях от них, хотя монголы прошли значительно больший путь по изгибам и серпантинам ущелий. Чингис не знал, рассчитывал ли Джелал ад-Дин увеличить разрыв между армиями. Ему почти удалось это в первые дни отступления, но тумены настигли его, подходя с каждым днем все ближе и ближе. К тому времени, когда монголы покидали гористую область, навоз вражеских лошадей у подножия хребта еще не успел остыть. Чингис с военачальниками ехали во главе войска и были в числе тех, кто первым почувствовал под собой твердую почву и обильные травы. Из своих карт Чингис знал, что травянистая равнина вела на юг, в Индию. Эта страна была ему неизвестна, но хана это совсем не смущало. Его разведчики скакали вперед, держась на коротком расстоянии друг от друга, и Чингис знал, где находится враг.

Войско Джелал ад-Дина бежало от тех, кто шел по их следу. Чингис вел свою армию дольше месяца. Люди устали и отощали. Скудный рацион из молока и крови едва ли мог поддержать их силы. Впереди несла свои воды река Инд, и воины Джелал ад-Дина стекались к ее берегам, не надеясь избежать бури, которую сами навлекли на свои головы.

Глава 37

Джелал ад-Дин стоял на краю высокого обрыва и глядел вниз. Под ним стремительно нес свои воды могучий Инд – широкая артерия, питавшая материк на тысячи миль к югу и северу. Древние акации и дикие оливы зеленели на холмах вдоль берегов полноводной реки. В воздухе веяло ароматом цветов. Мелкие птички порхали над головой, выводя грустные трели, словно предупреждали о чем-то собиравшееся войско принца. На берегах реки повсюду кипела жизнь, но быстрые и глубокие воды Инда преграждали путь любой армии, как крепостная стена. Область Пешавар лежала уже за рекой, и Джелал ад-Дин гневно повернулся к юному радже, что стоял рядом с ним, недоуменно оглядывая пустынные берега.

– Где лодки, которые ты обещал? – требовал ответа принц.

Наваз беспомощно развел руками. Людей и лошадей загнали до полусмерти, чтобы скорее добраться до реки и переправиться на другой берег. Мощное течение остановило бы монголов на многие месяцы, а может быть, навсегда. Индия была неизвестной страной для монгольского хана, и, осмелься он ступить на ее землю, сто князей вывели бы против него армию небывалых размеров. Джелал ад-Дин рассчитывал забрать свои победы с собой как драгоценные доказательства своей силы, чтобы вернуться с еще большим войском. Принц не удержался и обернулся назад, взглянув на облако пыли, плывущее вдали как недоброе предзнаменование.

Внезапно схватив раджу за шелковую куртку, Джелал ад-Дин хорошенько встряхнул его.

– Где лодки? – кричал принц ему в лицо.

Наваз побледнел от страха, и Джелал ад-Дин отпустил его так быстро, что тот едва не упал.

– Не знаю, – оправдывался раджа, пятясь. – Отец…

– Он оставил бы тебя здесь умирать? – кричал Джелал ад-Дин. – Когда рукой подать до твоей земли?

В припадке гнева принц едва сдержался, чтобы не ударить глупого юного князя, который так много ему обещал.

– Может быть, они еще в пути, – отвечал Наваз.

Джелал ад-Дин хотел сказать ему грубость, но смолчал и кивнул. В мгновение ока принц отправил всадников на юг, вдоль берега реки, на поиски торговцев, которые могли бы перевезти его армию на своих судах. Джелал ад-Дин не посмел обернуться на пыльное облако за спиной, зная, что монголы идут за ним, как волки со стальными клыками, чтобы разорвать его на куски.

Чингис скакал легким галопом, тщетно пытаясь вглядеться в даль. С годами зрение ослабло, и хан уже не мог полагаться на свои глаза. Их заменил ему Угэдэй. Наследник хана громко сообщал ему о том, что видит вдали, давая описание вражеской армии. В голосе ханского сына звучали восторг и волнение.

– Они собрались на берегу. Вижу лошадей, тысяч десять, может больше, на левом фланге, от нас это справа! – кричал Угэдэй, напрягая зрение. – Вижу… шеренги собираются вокруг центра. Они разворачиваются навстречу нам. Пока не вижу, что на другом берегу.

Чингис кивнул. Если бы в распоряжении Джелал ад-Дина оказалось несколько мирных дней, то, возможно, он увел бы свое войско в безопасное место. Но стремительная погоня, организованная Чингисом, принесла результат. Он припер принца к реке, и этого было достаточно. Хан повернулся к ближайшему гонцу:

– Передай Хачиуну вот что. Мы с Джебе и Угэдэем возьмем на себя центр. Хачиун с Хасаром пусть атакуют с правого фланга их конницу. Скажи ему, что он может вернуть долг за поражение в Панджшерской долине и на меньшее я не согласен. Теперь ступай. – Юноша умчался с приказом, а его место занял другой. Он был готов выслушать новый приказ, и Чингис продолжил: – Пусть Джелме с Толуем растянут войска слева от меня. Я хочу, чтобы врага зажали в одном месте у реки. Их задача – пресечь любые попытки противника отступить на север.

Люди Толуя были еще слишком молоды, чтобы бросать их против опытных воинов, а удержание врага в кольце окружения было не менее достойной задачей для не закаленных боями юнцов. Такое задание, конечно, не понравилось бы Джелме, но Чингис знал, что тот подчинится. Туменам предстояло выступить тремя группировками против припертой к реке армии Джелал ад-Дина.

Готовясь к битве, монголы выстраивались в шеренги. Чингис замедлил бег лошади и огляделся по сторонам, убеждаясь, что тумены на правом и левом флангах движутся в одном ритме с ним. Угэдэй по-прежнему докладывал обо всем, что удавалось разглядеть вдалеке, но отец уже не слушал. Предвкушение жаркой битвы завладело всем его существом. Внезапно вспомнив о внуках, увязавшихся за обозом, Чингис отправил еще одного гонца к запасным лошадям проследить за тем, чтобы мальчики были в безопасности.

Чингис медленно спускался в долину, пока его глаза не смогли видеть врага так же отчетливо, как глаза Угэдэя, и тогда хан махнул сыну рукой, чтобы тот замолчал. Для прошлой битвы Джелал ад-Дин сам выбирал место. На этот раз его лишили такой возможности.

Великий хан обнажил меч и поднял его высоко над головой, чтобы его люди видели сигнал к началу атаки. Он знал, что воины на берегу реки не сдадутся живыми. Принц рисковал всем, чего достиг после возвращения с острова в Каспийском море. Теперь бежать было некуда. Тумены Джелме и Толуя выдвигались вперед, готовые отрезать отступление врага на левом фланге. Справа от хана Хачиун и Хасар проводили тот же маневр. Монгольское войско выступало наподобие пустой чаши, с Чингисом у самого ее дна. Монголам противостояло шестьдесят тысяч воинов, фанатично преданных своему вождю, и Чингис уже видел их поднятые сабли, предназначенные для него. Прижатые к реке, мусульмане не сдадут без боя ни пяди земли.

Чингис чуть наклонился вперед и напряженно раздвинул иссохшие губы, показывая зубы врагам. Хан подал знак, и тумены рванулись вперед, пустив лошадей галопом.

Джелал ад-Дин рассматривал шеренги монгольских всадников, тащивших за собой облако пыли от самых гор. Руки затряслись от гнева и отчаяния, когда он снова взглянул на пустынную гладь реки. Другой берег и безопасность были так близко, что мысль о них терзала. Принц мог бы преодолеть реку вплавь, несмотря на бешеное течение, но большинство его приверженцев уже никогда не вышли бы из воды живыми. В минуту отчаяния он думал скинуть доспехи и броситься в реку, уводя людей за собой от приближавшейся смерти. Принц был уверен, что они последуют за ним, надеясь на милость Аллаха. Но в успех этой затеи верилось слабо. Для тех, кто вырос в афганских горах, пустынях и городах, глубокие воды были враждебной стихией. Тысячи воинов погибли бы, едва очутившись в водовороте течений.

Принц видел лица своих людей. Они обращали лица к нему в надежде услышать слова ободрения, в то время как ненавистный враг разворачивал строй. Братья принца тоже были в рядах его воинов, их лица светились безграничной верой. Джелал ад-Дин тщетно боролся с отчаянием.

– Мы доказали, что их можно разбить! – прокричал он собратьям. – Их много, но не настолько, чтобы мы не сумели снова вспороть им глотки. Убейте их хана – и вы познаете рай. Пусть Аллах направляет ваши клинки и пусть каждый покинет поле брани так, чтобы с гордостью предстать пред Аллахом. Это всего лишь люди! – кричал принц. – Пусть приходят. И пусть узнают, что этой земли им не взять!

Те, кто услышал его, вновь повернулись лицом к монгольскому хану, и яркий огонь снова горел в их глазах. Воины подняли щиты и кривые сабли, а земля уже дрожала под их ногами.

На полном скаку Чингис рассек воздух мечом, и через несколько мгновений после того, как тумены получили команду, первая волна стрел накрыла линии врагов. Воины Джелал ад-Дина присели, прикрываясь щитами, поднятыми высоко вверх. Чингис раздраженно буркнул и скомандовал дать новый залп. Большинство мусульман выдержали первый удар, но те, кто поднялся неоправданно рано, был сражен вторым залпом. Стрелы, способные пробивать железные латы, сбили их с ног.

На обоих флангах монгольского войска всадники повесили луки на седельные крючья и обнажили клинки, достигнув передовых шеренг вражеской армии. Чингис видел, что впереди справа тумены Хачиуна и Хасара уже вступили в бой, сминая ряды неприятеля. Впереди слева тумены Толуя и Джелме подошли почти к самому берегу. Оттуда они пускали стрелу за стрелой нескончаемым ливнем. Пытаясь прикрыться щитами спереди, мусульмане гибли, сраженные сбоку.

Чингис гнал скакуна в самый центр войска противника. Уже чувствовалось дыхание реки и запах пота тысяч мужчин, выдававший страх. Хан надеялся, что найдет среди них принца, готового вступить с ним в поединок. Войско Джелал ад-Дина стояло десятью шеренгами в глубину, но малорослые монгольские лошади были обучены штурму таких построений. Чингис без колебаний врезался в ряды врагов. Разя и отбиваясь мечом, он прорубился сквозь три первые шеренги. Пользуясь только коленями, он разворачивал лошадь то вправо, то влево, и животное, лягаясь и вертя крупом, расталкивало людей и продвигалось вперед. Следом за Чингисом шел клин лучших его воинов, яростно защищавших хана от бушующей людской массы.

Заметив всадника в тюрбане и светлом одеянии, Чингис направил лошадь к нему, пока воины Джелал ад-Дина не успели еще преградить хану путь широкой стеной. Но впереди мелькнул вражеский щит, ударив лошадь по морде, и животное повернуло назад. Чингис поквитался с врагом, сразив того мощным ударом меча, но вынужден был отойти еще на один шаг, когда на место убитого встали десятки других, умело отбиваясь щитами.

Лишь немногим удалось подобраться к хану, но их быстро прикончили. Тысяча воинов двигалась вместе с Чингисом – участники многих сражений, числа которым ветераны не помнили сами. Острый клин всадников все глубже вонзался в войско Джелал ад-Дина, пока перед ними не открылась река. Джебе и Угэдэй шли во главе двух других клиньев с обеих сторон от хана, образуя трезубец, разящий армию неприятеля. Острые зубцы поражали всех, кто попадался на их пути, остальных добивали те, кто шел сзади.

Стоял страшный шум; звон и грохот забивал уши. Чингис ощутил слабость в руке и пропустил удар вражеского меча. Клинок скользнул по чешуе ханских доспехов, распоров бедро чуть выше колена. На ноге хана теперь появится новый шрам и одним рубцом станет больше. Но боль лишь добавила скорости движениям Чингиса, и ханский клинок яростно рассек лицо напавшего на него врага.

Воины Джелал ад-Дина не сдавали позиций, быть может, оттого, что бежать было некуда. Поначалу Чингис был доволен совместной атакой трех клиньев, глубоко вспоровших вражеские ряды. Монголы сидели в седле и пользовались преимуществами своего положения над пешими воинами: удары сверху были сильнее, и, кроме того, монголы всегда держали атакующих в поле зрения. И все же Чингис чувствовал себя так, словно находился во вражеском окружении, и знал, что его воины испытывают то же самое. Внезапно хан заметил, что сзади рухнула на колени подбитая лошадь, всадник держался в седле, пока сабля не рассекла ему горло. В монгольском клине образовалась брешь, и враги с ревом бросились в нее, пытаясь пробиться к самому хану. Готовый к встрече с противником, Чингис развернулся, однако его люди были ловки и молоды. Они быстро преградили путь, но и их выбивали из седла и убивали.

Чингис встал в стременах. Тылы войска Джелал ад-Дина бурлили желающими добраться до монгольского хана. Тараща на него безумные глаза, воины неистово проталкивались сквозь ряды соратников. Левый край клина Чингиса теснили яростные удары врагов. Группы из трех или четырех пеших воинов одновременно били лошадей щитами, заставляя тех отступать, натыкаясь на своих же. Все больше и больше врагов вливалось в монгольский клин, подбираясь к Чингису. В последний момент он успел бросить короткий взгляд на Угэдэя, но там натиск противника был гораздо слабее.

Уходя от напористой атаки мусульман, Чингис стремительно отвел лошадь назад. Он подавал ей команды, вдавливая колени в бока животного, и лошадь послушно следовала его приказам, танцуя на месте, чтобы освободить достаточно пространства для размашистых ударов хозяина. Чингис с маху снес голову одному из врагов, дерзнувшему подойти слишком близко, но за ним появился другой и полоснул клинком по передней ноге кобылицы. Лошадь отпрянула, но веса тяжелой заточенной сабли было достаточно, чтобы разрубить кость. Громкое ржание – и Чингис вылетел из седла, правая рука неловко уткнулась в землю, приняв на себя всю тяжесть тела. Чингис почувствовал тупую боль в предплечье, но попытался подняться на ноги, не подозревая, что плечо вывихнуто. Хану казалось, что враги окружили его со всех сторон, и он почти растерялся.

Клин Чингиса перестроился без лишних команд, когда монголы бросились спасать своего хана. Всадники прорывались вперед, чтобы сбить атаку врага. Между тем один из монгольских воинов спешился и, подняв хана с земли, попытался закинуть его на седло своей лошади. Усилия воина увенчались успехом, и хан снова был на коне, хотя его спаситель погиб, сраженный ударом в спину. Хан потерял меч, рука беспомощно висела, и каждая попытка шевельнуть ею причиняла острую боль. Вынув левой рукой кинжал из сапога, Чингис повернул лошадь назад. Его воины с криком врывались в образующуюся за ним пустоту. Собрав в кулак последние силы, они наскакивали на врага, но долгий поход через горы измотал их, всадникам не хватало напора, и многие погибали, как только сбавляли скорость.

Взбешенный из-за повреждения руки, Чингис продвигался назад сквозь ряды своей армии. На мгновение он пожалел, что Кокэчу нет здесь, чтобы вправить ему сустав, но в войске хана имелись и другие умельцы лечить полученные в бою травмы. Заметив одного из своих командиров минганов, Чингис громко позвал его, перекрикивая рокот битвы.

Тысячник едва не лишился головы, когда обернулся к хану. Ответив молниеносным ударом по ногам нападавшего, он резко развернул коня и направился к Чингису, стараясь ехать быстрее, но плотные ряды войска тормозили движение.

– Что прикажешь, повелитель? – спросил он, задыхаясь.

– Вправь мне руку, – ответил Чингис.

Плечо теперь болело невыносимо. Чингис спокойно сидел в седле, а мимо проносились другие всадники, с любопытством засматриваясь на хана. Чингис убрал кинжал обратно в сапог, затем, крепко взявшись за луку седла левой рукой, перекинул ногу через лошадь и спрыгнул на землю. Командир мингана наконец отдышался, лицо его было серьезным.

– Надо лечь на живот, повелитель, – сказал он, убирая меч в ножны.

Чингис, крякнув, лег на землю. Его лицо осталось невозмутимым, когда командир тысячи взял хана за поврежденную руку и ощупал сустав.

– Живее! – гаркнул Чингис.

Командир мингана уперся сапогом в подмышку Чингиса и резко дернул за руку, одновременно выворачивая ее. Новый приступ тупой боли – и на мгновение у Чингиса потемнело в глазах, но потом боль исчезла. Командир помог хану подняться, и Чингис тут же проверил, все ли в порядке с рукой.

– Пока можно наносить только рубящие удары вниз от себя, но нельзя поднимать руку высоко и замахиваться, повелитель, это ясно?

Чингис не слушал его. В руке еще ощущалась слабость, но хан сжал кулак и улыбнулся. Рука могла держать меч.

К тому времени Хачиун и Хасар разделались с конницей Джелал ад-Дина, позволив нескольким десяткам уцелевших всадников унести ноги. Покончив с правым флангом, полководцы обратили мечи и стрелы против центра. Воины Джелал ад-Дина оказались в тисках, но упорно продолжали сражение, очевидно стремясь унести с собой как можно больше своих врагов. Обе враждующие стороны выбивались из сил, и атака монголов уже не была такой стремительной, как в начале битвы. Чингис понял, что к вечеру его войско может понести большие потери. Размяв руку, хан посмотрел вперед, где сражались Угэдэй и Джебе. Их тумены, загоняя врагов все ближе к реке, почти не пострадали. На бескрайней равнине Чингис, вероятно, продолжил бы бой, зная, что неприятель вот-вот побежит. Однако сейчас путь к отступлению преграждала река. Чингис покачал головой и поднял висевший на груди рог.

Он дал два длинных гудка. Сигнал подхватили горнисты других туменов, и монголы услышали приказ. Они потянулись назад, продолжая еще убивать, когда мусульмане пытались атаковать их со спины. Те, кто по-прежнему сидел в седле, оторвались от противника раньше, но тем, кто лишился в бою коня, пришлось защищать каждый свой шаг от напиравших сзади мусульман. С наступлением сумерек кровавая резня наконец завершилась, и между обеими армиями проступила полоса чистой земли.

Чингис огляделся в поисках гонцов, но поблизости не было ни одного. За гонцами послали. Хану показалось, что минула вечность, пока тех нашли. Чингис велел поднять знамя, служившее сигналом сбора для всех военачальников. Затем хан приказал разбить лагерь всего в полумиле от реки, и его люди пошли за ним. В бою их лица утратили холодную бледность, все раскраснелись и оживились. Кто-то из воинов громко смеялся. Другие ехали хмурыми. В тот день они заглянули в глаза собственной смерти.

Позади на земле осталась кривая полоса трупов, среди которых мусульман было намного больше, чем монголов. Армия принца понесла жестокие потери, однако ее воины еще выкрикивали язвительные насмешки осипшими голосами запыхавшихся, усталых людей. Монголы спешились всего в каких-нибудь восьми сотнях шагов от них. Не обращая на мусульман внимания, воины хана привели лошадей, груженных запасами пищи и воды, и начали готовиться к ночлегу.

Джелал ад-Дин был жив, хотя доспехи на нем истрепались и зияли дырами во многих местах. Дыша тяжело, словно загнанный пес под жарким солнцем, он смотрел в спины монголов. В бледных лучах заходящего солнца всадники медленно удалялись, не оборачиваясь назад. Принц был рад передышке, хотя знал, что на рассвете они вернутся и кровавая бойня начнется снова.

– Завтра я умру, – тихо прошептал он.

Никто не слышал его. Воины вокруг принца передавали друг другу бурдюки с речной водой и с жадностью утоляли жажду. Джелал ад-Дин чувствовал на себе их взгляды, когда стоял и смотрел на равнины. И быть может, он еще надеялся найти какой-нибудь выход, чтобы спасти их всех.

Пешаварский раджа шел к нему, пробираясь сквозь ряды воинов. По пути князь останавливался, хлопал их по плечу и говорил какие-нибудь пламенные слова для поднятия духа. Однако все чаще слышались стенания и крики тех, кто получил серьезные раны, и после грохота битвы какофония стонов казалась на удивление громкой. Многие из раненых не доживут до утра. У Джелал ад-Дина осталось немного опиума, но его было достаточно, чтобы притупить чувства и заглушить боль, по крайней мере, до наступления смерти. Это все, что принц мог сделать для них, и в эти минуты его сердце разрывалось от ненависти к монгольскому хану.

Джелал ад-Дин повернулся к радже. Оба знали, что их часы сочтены, и оба боялись взглянуть друг другу в глаза.

– Думаю, отец приказал сжечь наши лодки, – тихо сказал Наваз. – Старый дурак, помешанный на древностях и индийских богах. Он не понимает, почему я пошел за тобой.

Продолжая смотреть на вражеский лагерь, до которого, казалось, можно было достать рукой, Джелал ад-Дин кивнул. Воины хана окружили мусульман широким полукольцом. В ту ночь выскользнуть из окружения было бы невозможно.

– Прости за то, что привел тебя сюда, – ответил принц. – Я так надеялся, мой друг! Но теперь…

Он поперхнулся и сплюнул на землю, а Наваз вздрогнул, услышав в его голосе скорбь.

– Ты ведь в детстве умел плавать, Джелал ад-Дин. Ты мог бы переплыть реку?

– И бросить моих людей здесь? Я не сделаю этого. А ты, кажется, камнем пошел на дно, и я вынужден был тебя тащить на себе.

Наваз улыбнулся, припомнив давнюю историю из детства. Разглядывая монголов сквозь серые сумерки, князь вздохнул:

– Мы показали, что их можно разбить, Джелал ад-Дин. Ты по-прежнему талисман для воинов. Если переправишься через реку, они с радостью отдадут жизнь за тебя. Все не может закончиться здесь. Забирай братьев и живи. – Видя поджатые губы принца, князь, чтобы опередить его возражения, заговорил быстрее: – Джелал ад-Дин, пожалуйста, поручи завтра командование армией мне. Если я буду знать, что тебе удалось спастись, то буду сражаться без сожалений. Я обещал тебе лодки. Ты мой друг. Не дай мне умереть, не искупив своей вины. Для меня это непосильная ноша.

Джелал ад-Дин теперь ласково улыбнулся, позволив наконец усталости дать о себе знать в каждом суставе, в каждой частице тела.

– Твой отец гордился бы тобой, если бы обо всем узнал, – ответил принц. – Я горжусь тобой.

Он протянул руку и похлопал молодого человека по шее.

На рассвете Чингис проснулся в дурном настроении, почувствовав, что плечо будто одеревенело. Приподнявшись с холодной земли, он осторожно пошевелил рукой. Согнутая в локте, она нормально двигалась назад и вперед вдоль тела. Однако, когда Чингис попробовал отвести руку в сторону и поднять вверх, мышцы отказались слушаться и рука бессильно опустилась. Чингис выругался, проклиная скорее слабость в руке, чем боль. Командир мингана приходил к нему прошлым вечером еще раз, чтобы снова осмотреть сустав. После осмотра он сказал, что руке потребуется месяц покоя, а потом еще два на восстановление поврежденных мышц.

Чингис тяжело встал на ноги и принял чашу соленого чая из рук воина, ожидавшего рядом пробуждения хана. Чингис пил по глоточку, с удовольствием ощущая, как тепло изгоняет холод из тела. Накануне Чингис произнес речь перед военачальниками, особо отличив Хачиуна, дабы восстановить добрую репутацию брата, запятнанную поражением. Не забыл похвалить и Угэдэя, ведь отец действительно был вполне доволен своим сыном. Угэдэй словно прибавил в росте после того, как отец сделал его своим наследником. В отличие от Чагатая, Угэдэй никогда не кичился положением ханского сына, и Чингис лишь удивлялся превратностям судьбы. Кто знает, быть может, он сделал единственно правильный выбор, решив передать всю власть Угэдэю.

Солнце поднялось выше, и теперь войско Джелал ад-Дина было хорошо видно. Его воины за ночь унесли бо́льшую часть трупов, и Чингис предположил, что мертвецов сбросили в реку и быстрое течение забрало их. Те, кто остался в живых, больше не представлялись Чингису такими уж грозными. Численность войска сократилась почти вполовину, и хотя Чингис мог бы подумать, что это только игра воображения, ему показалось, что враги покорно ждут своей участи. Они не надеялись на спасение, и хан был этим доволен. Он вспомнил о городах, что так быстро восстали. Они должны услышать об этом дне и понять, что он значит для них. Первыми войска хана увидят Балх и Герат, и на сей раз он не потребует от них ни дани, ни сдачи. Хан проучит бунтовщиков в назидание тем, кто думает, будто над ним можно глумиться и насмехаться.

Швырнув чашу в траву, Чингис подал знак привести новую лошадь. Тумены выстраивались в квадраты, но Чингис едва ли удостоил их взглядом, не сомневаясь, что ночью командиры позаботились о том, чтобы снабдить новыми стрелами и мечами всех, кто нуждался в них. Он уже не был юношей, способным обходиться без отдыха два или три дня кряду. Пока он спал, многие его воины трудились, затачивая клинки или заботясь о лошадях.

Сев в седло, Чингис сразу заметил Мунке и Хубилая. Ханские внуки расположились неподалеку вместе с другими мальчишками, деля с ними кусок вяленой баранины. Чингис недовольно нахмурился и огляделся вокруг в поисках кого-нибудь из командиров, чтобы поручить тому отвезти внуков в безопасное место. Но прежде, чем удалось кого-то найти, армия Джелал ад-Дина издала громкий клич, распугав тысячи мелких птиц, спорхнувших в воздух со всех окрестных деревьев.

Привстав на стременах, Чингис посмотрел в сторону врагов в ожидании атаки. Однако войско Джелал ад-Дина раздвинулось, и, к удивлению Чингиса, в образовавшемся коридоре возникла фигура всадника. Он ехал вперед, на полосу земли, что разделяла два враждующих лагеря.

Хан внимательно рассматривал одинокого всадника. Джелал ад-Дина в лицо он не знал, но это не мог быть кто-то иной. Хубилай и Мунке тоже поднялись с земли, чтобы посмотреть, что же привлекло внимание деда. Словно завороженные, дети наблюдали за тем, как Джелал ад-Дин вынул нож и перерезал шнуровку доспехов. Рассыпаясь на куски, доспехи упали на землю.

Приподняв брови, Чингис подумал, что стал очевидцем какого-нибудь ритуала. В считаные мгновения Джелал ад-Дин остался в одних лохмотьях. Чингис озадаченно огляделся по сторонам, обмениваясь взглядами со своими командирами, которые были удивлены не меньше, чем он. Тем временем принц обнажил саблю и поднял ее вверх, словно хотел поприветствовать их, затем метнул ее в землю, и клинок вошел острием в рыхлый грунт у копыт скакуна. Может, Джелал ад-Дин решил сдаться? Трое молодых людей вышли из строя, и принц о чем-то разговаривал с ними, не обращая внимания на монголов. Рядом с этими молодыми людьми Джелал ад-Дин, казалось, чувствовал себя очень легко и даже смеялся вместе с ними. Чингис с любопытством наблюдал за тем, как трое юношей по очереди прикасались лбами к стремени принца и возвращались на прежнее место в строю.

Хан едва успел раскрыть рот, чтобы отдать приказ к началу атаки, как принц развернул коня и пришпорил его. Проход к реке оставался открытым, и Чингис только теперь догадался, что собирается сделать Джелал ад-Дин. Хан еще накануне видел высоту крутого обрыва и вздрогнул, восхищаясь смелым поступком.

Пустив скакуна галопом, Джелал ад-Дин через несколько секунд очутился на краю высокого берега. Принц не колебался, и конь вместе со своим седоком быстро исчез за краем обрыва. Монголы стояли не так далеко от реки, поэтому тоже слышали громкий всплеск. Как бы подтверждая собственную мысль, Чингис кивнул.

– Хубилай? Мунке? Вы видели? – вдруг закричал он, напугав зачарованных зрелищем внуков.

Хубилай дал ответ первым:

– Я видел. Он умер?

– Кто знает? Берег очень высокий, – пожал плечами Чингис.

Он ненадолго задумался, желая, чтобы внуки по достоинству оценили отчаянный жест презрения. Джелал ад-Дин мог бы спуститься к реке в любой момент в течение ночи, но принц хотел показать хану безрассудную храбрость своей расы. Для прирожденного наездника, каким был Чингис, поступок принца стал самым впечатляющим моментом за всю кампанию. Но детям объяснить это было трудно.

– Запомни имя Джелал ад-Дина, Хубилай. Он был сильным врагом.

– А это хорошо? – недоуменно спросил внук.

– Даже у врага может быть достоинство, – кивнул Чингис. – Его отцу повезло, что у него такой сын. Запомни этот день. Быть может, настанет час, когда и твой отец будет гордиться тобой.

Впереди воины принца сомкнули ряды и обнажили клинки. Трое братьев Джелал ад-Дина выступили вперед со слезами радости на глазах.

Чингис улыбнулся. Не забыв отослать внуков назад, он отдал приказ наступать.

Глава 38

Дожди наконец пришли и в Самарканд, застучав непрерывной дробью по крышам домов. Ливень продолжался уже несколько дней, и казалось, ему не будет конца. Улицы стали похожи на реки, и жителям города осталось лишь смириться и ждать милости от природы. Болезни быстро расползались по городу оттого, что сточные канавы переполнились дождевой водой и нечистоты выливались наружу, отравляя воздух. Даже вода в некоторых колодцах была загрязнена и оказалась непригодной для питья. Но по-прежнему стояла жаркая погода, и Чингис предпочел покинуть дворец хорезмшахов, как только появились первые признаки неизвестной страшной болезни. Она начиналась с поноса и рвоты, убивая сначала детей и стариков. Никто не был в безопасности, и никакой закономерности выявить не удалось. В одном квартале люди вымирали сотнями, тогда как на соседних улицах могло не оказаться ни одного заболевшего. Китайские лекари говорили Чингису, что остановить бедствие невозможно, и оставалось лишь предоставить события их естественному ходу.

Хан уговаривал Арслана покинуть Самарканд, но тот отвечал отказом, на что имел полное право. Город принадлежал ему. Арслан ничего не сказал хану о первых приступах боли в животе, когда провожал Чингиса до городских ворот. После отъезда хана ворота заперли и заколотили гвоздями. Лишь теперь Арслан смог наконец закрыть глаза. Внутренности сгорали от боли, точно их жгли каленым железом. Зная, что хан в безопасности, Арслан медленно побрел во дворец по обезлюдевшим улицам. А через несколько дней Чингис узнал о его смерти.

После кончины старого друга Чингис смотрел на Самарканд со злобой и ненавистью, как будто сам город был виноват в этой смерти. Пока горожане оплакивали мертвых или присоединялись к ним сами, хан и его военачальники укрывались под защитой своих юрт за пределами города. Смерть не взяла никого из стана монголов. Семьи брали воду из озер, что лежали дальше на север, и болезнь обходила племена стороной.

Дозорные заметили приближение Субудая, когда число смертей среди горожан понемногу пошло на убыль. Впервые за долгие месяцы жара спала, и воздух наполнился долгожданной прохладой. Чем ближе подъезжал Субудай, тем напряженнее становилась обстановка в монгольском улусе. Чингис день ото дня делался все раздражительнее, и вскоре никто уже не решался без надобности подходить к нему близко. Смерть Арслана довершила неурядицы и без того неблагополучного года, и хан уже не знал сам, хочет ли он услышать об исходе дела Джучи. За последние четыре дня в городе не умер ни один человек, и Чингис наконец позволил открыть городские ворота, велев первым делом сжечь разлагавшиеся трупы. Среди них было и тело Арслана. Чингис сидел возле погребального костра, пока от старого друга не остались только пепел да кости. Монгольские шаманы сообща провожали торжественным песнопением дух покойного полководца в мир Отца-неба. Но хан едва ли слышал их пение. Гигантское пламя костра опаляло небеса, выжигая остатки смертельной болезни. В каком-то смысле это пламя стало символом новой жизни. Чингис хотел оставить все дурные воспоминания позади, но не мог помешать Субудаю вернуться домой.

В тот день, когда Субудай достиг стен Самарканда, Чингис ожидал того у себя в юрте. Маленькая дверь отворилась, и хан поднял глаза, выйдя из мрачной задумчивости. Даже теперь где-то глубоко в сердце Чингиса теплилась еще призрачная надежда, что Субудай вернулся ни с чем.

Войдя в юрту, Субудай протянул хану знакомый клинок с рукоятью в виде волчьей головы. В глазах темника зияла мрачная пустота. Чингис благоговейно принял клинок и, не вынимая из ножен, положил его себе на колени. Хан медленно выдохнул. Субудай не помнил его таким старым, каким он казался теперь, время и войны заметно истощили его.

– Где тело? – спросил Чингис.

– Я привез бы его, но жара…

Субудай покосился на грубый холщовый мешок на полу, который он привез с собой из далеких земель.

– Здесь голова Джучи, – сказал Субудай.

Услышав это, Чингис содрогнулся.

– Убери ее. Закопай или сожги, – ответил он. – Не желаю ее видеть.

На мгновение глаза Субудая сверкнули злобой. Как же хотелось ему вынуть голову из мешка и показать хану мертвое лицо его сына. Но Субудай быстро подавил в себе мимолетный порыв, зная, что это только плод сильной усталости.

– Его люди сопротивлялись, когда узнали? – спросил Чингис.

Субудай пожал плечами, прежде чем дал ответ:

– Кое-кто из командиров-китайцев предпочел смерть. Остальные пошли со мной, как я и ожидал. Они очень боятся, что ты прикажешь убить их. – Субудай почувствовал, что Чингис хочет что-то сказать, и отбросил в сторону осторожность. – Я дал им слово и не хотел бы, чтобы оно было нарушено, повелитель.

Оба молча смотрели друг другу в глаза, испытывая силу воли. Наконец Чингис кивнул:

– Они будут жить, Субудай. Ведь они снова будут воевать за меня, так?

Чингис ехидно захихикал, смех прозвучал делано и противно. Последовавшее за этим неловкое молчание прервал Субудай:

– Слышал о твоей победе.

Чингис с облегчением отложил меч. Теперь можно поговорить и о других делах.

– Джелал ад-Дин исчез, – ответил хан. – Я посылал за ним разведчиков, но никаких следов. Ты не хочешь заняться поисками?

– Благодарю за доверие, повелитель, но я сыт по горло этой жарой. В моем последнем походе на север не было ничего лучше новой встречи с холодом и снегами. Там все как-то яснее и чище.

Обдумывая ответ, Чингис замешкался. Он чувствовал великое горе Субудая и не знал, как облегчить его страдания. Хан помнил самые тяжелые испытания, выпавшие на его долю, а потому понимал, что слова тут бессильны и только время способно залечить душевную рану. Субудай лишь исполнял волю своего хана, и Чингису хотелось сказать, чтобы он ни в чем не винил себя.

Хан молчал. Погруженный в свои думы полководец принес в юрту едва уловимое ощущение угрозы, и, подбирая слова, Чингис понемногу терял терпение.

– Я поведу народ на запад, к Герату. Один мощный удар собьет спесь с других городов. Потом думаю провести несколько лет в родных степях. Война слишком затянулась, и я устал.

Субудай приподнял голову, и Чингис почувствовал, что начинает выходить из себя. Субудай выполнил его приказ. Джучи мертв. Чего еще он хочет?

– Ты слышал, что умер Арслан? – спросил хан.

– Это был великий человек, – сухо ответил Субудай.

Лаконичность ответа возмутила Чингиса, и он снова нахмурил брови.

– Да, но он умер бесславной смертью, – сказал он.

И снова Субудай ничего не добавил к их натянутому разговору, и раздражение Чингиса в конце концов вышло наружу.

– Чего ты от меня хочешь, Субудай? Прими мою благодарность. Думаешь, я очень рад, что так случилось? – Бросив взгляд на мешок у ног полководца, Чингис уже хотел было протянуть руку, но в последний момент остановился. – Другого выхода не было, командир.

– Я все еще оплакиваю его, – произнес Субудай.

Чингис пристально посмотрел на него и отвел взгляд:

– Это твое право, Субудай. Его будут оплакивать многие. Джебе был его другом. Хачиун тоже. Его мать убита горем. Но все знают, что это был мой приказ.

– Но это я убил ханского сына, – мрачно ответил Субудай.

– Он не был моим сыном, – твердо произнес Чингис. – Выброси это из головы и собирайся ехать со мной в Герат.

– Я там не нужен, – возразил Субудай.

Чингис едва сдержал себя. Он сочувствовал Субудаю, однако оставался неуплаченный долг, и хан понимал, что полководцу непросто вернуться к своему народу.

– Субудай, я снова спрашиваю тебя, – настаивал хан твердым голосом. – Ради твоей безупречной службы. Чего ты от меня хочешь?

Субудай вздохнул. Он надеялся, что обретет покой, когда отдаст хану меч и голову сына. Однако легче не стало.

– Дай мне войско и позволь идти на север, к прозрачному холоду. Я завоюю там города для тебя и смою кровавое пятно с моих рук.

Склонив голову, Субудай уставился в деревянный пол, а Чингис погрузился в раздумья.

Джебе готовил поход на север как раз перед тем, как армия Джелал ад-Дина начала действовать в Панджшерской долине. В обычное время Чингис не задумываясь отправил бы двоих военачальников в дальний поход. Страдания Субудая тревожили Чингиса – отчасти потому, что он и сам страдал, – но он находил в себе силы превозмогать боль. Он отплатил мелким царькам за оскорбления. Шах мертв, как и все его отпрыски, кроме старшего сына. Чингис прошелся огнем и мечом по городам от востока до запада. Он искал удовлетворения в своих победах, но не находил его. Предательство и гибель Джучи словно отравили простые радости жизни.

После долгого молчания Чингис наконец ответил:

– Так и быть, Субудай. Бери Джебе и тумен Джучи. Я все равно отправил бы их подальше, пока не научатся вновь дисциплине и послушанию, которого я требую от своих подданных.

Субудай оторвал глаза от пола: предупреждение хана не осталось без внимания.

– Я предан тебе, повелитель. Я всегда был верен тебе.

– Не сомневаюсь, – ответил Чингис, с усилием смягчив тон. Он знал, что не обладает умением Хачиуна общаться с людьми легко и непринужденно. Чингис редко задумывался над тем, как ему удается властвовать над такими талантливыми людьми, как Субудай. В безмолвии юрты хан ощутил жгучее желание найти слова, чтобы утешить своего командира. – Твое слово крепко как железо, Субудай. Гордись этим.

Субудай встал и нехотя поклонился. Его взгляд задержался на мешке. Подняв его с пола, Субудай взвалил тяжкую ношу себе на плечо.

– Ничего другого мне не остается, повелитель, – ответил он перед уходом.

Герат лежал почти в полутысяче миль юго-западнее Самарканда, отрезанный от него двумя большими реками и десятком помельче. Чингис решил не возвращаться в горы Панджшера, чтобы не делать крюк на запад через лабиринт скал и ущелий. Сложив имущество племен на повозки, хан предпочел вести свой народ напрямик, через реки. Субудай и Джебе отправились на север от Самарканда, забрав с собой тумен Джучи и свое горе. Молва разнесла историю о северном походе и смерти ханского сына по юртам, но при хане никто не смел даже упоминать об этом.

Лишь через два с лишним месяца племена увидели впереди оранжевые камни Герата, города у реки. Он стоял на гранитном щите и казался монголам невероятно древним. В первый раз, когда монголы вторглись в эти земли, Герат сдался без кровопролития, сохранив жизни своих обитателей в обмен на выплату дани и подчинение завоевателям. Хачиун оставил в городе гарнизон всего лишь из восьмидесяти человек, и про город не вспоминали до тех пор, пока горожане, воодушевленные победами Джелал ад-Дина, не выставили монголов за ворота.

Когда Чингис впервые приблизился к городским стенам, он оценил неприступную мощь укреплений. Крепость была выстроена в форме квадрата на вершине скалы, а стены поднимались не меньше чем на сотню шагов от основания из неотесанного камня. В каждом углу и по периметру крепости возвышались огромные круглые башни. Чингис насчитал их двенадцать, и каждая была такой же высокой и мощной, как единственная башня укреплений Парвана. Колоссальное сооружение могло дать приют тысячам людей, бежавших от монгольских туменов. Оглядев крепость, Чингис вздохнул. По собственному опыту он знал, что победа не будет скорой. Так же как это было при взятии Яньцзина и Иньчуаня, придется окружить крепость и ждать, пока голод не вынудит горожан сдаться.

Ворота крепости затворили, но Чингис отправил переговорщиков и переводчиков с требованием сдаться. А монголы тем временем разбивали лагерь. Ответа не последовало, и перед воротами, на расстоянии чуть большем, чем полет стрелы, установили белый шатер. Чингис не знал, известны ли жителям города обычаи монголов, да хана это и не волновало. Белый шатер должен простоять один день, после чего его сменят на красный, а затем появится черный шатер, символизирующий полное истребление всех, кто затворился в крепости.

Прошло еще два дня. Перед стенами Герата уже поставили катапульты, но горожане по-прежнему хранили молчание. Чингис полагал, что они, вероятно, надеются на прочность стен. А может, просто понимали, что он не примет мирную сдачу города во второй раз. И хан с нетерпением ждал, когда в оранжевые стены полетят первые камни, оставляя на них выбоины от ударов.

Наконец на ветру затрепетал черный шатер, и Чингис вздохнул с облегчением, готовясь к долгой осаде, как бывало уже много раз в его жизни. Он меньше всего любил этот способ ведения войны, однако подобные крепости сооружались именно для того, чтобы не дать армии противника войти в город, и быстрого решения не было.

Тем временем в юртах, окружавших Герат, семьи под ритмичный грохот катапульт, не смолкавший ни днем ни ночью, продолжали вести привычную жизнь. Предоставив разрушение города воинам, семьи пасли стада и купали коней в реке. Земля после дождей покрылась сочной травой, хотя местами она уже начала увядать под нещадно палившим солнцем. Такие неудобства были знакомы племенам исстари, и если осада затянется надолго, то стада отгонят на дальние пастбища, оставив ближние напоследок.

Чингис шел на поправку. Раны на руках и ногах зажили, оставив бледные шрамы. О Джучи он не думал, но иногда с облегчением вспоминал, что предательствам положен конец. После отъезда Субудая хан как будто воспрянул духом и был полон желания вести народ на Герат и начать все сызнова. Плечевой сустав восстановился, и Чингис ежедневно укреплял тело верховой ездой, невзирая на старческие недомогания. Он отправил Чагатая и Хачиуна осаждать Балх на востоке, но главные силы народа увел с собой к крепости, и вид монгольского лагеря стал для него источником сил. Жена Бортэ не разговаривала с ним с тех пор, как узнала о судьбе Джучи, но Чингис не придавал этому значения. Мир склонился к его ногам, и хан чувствовал силу, дожидаясь падения Герата.

На исходе четвертого месяца осады Чингис со своими темниками охотился под стенами города. После длительного пребывания в одном месте стольких людей лишь немногим существам из обитавшей поблизости живности удалось избежать монгольских котлов. Осталось всего несколько осторожных кроликов, привыкших уносить лапы, едва заслышав топот конских копыт или голоса людей.

Балх пал двумя месяцами ранее. Население города было вырезано, а каменные стены разрушены до основания. Но Герат пока держался, и Чингис по горло был сыт осадой и южной жарой. С возвращением Хачиуна и Чагатая он надеялся на быстрое взятие, однако крепость Герата была мощнее большинства других крепостей, с которыми хану приходилось когда-либо иметь дело.

За истекшие месяцы Чингис трижды передвигал катапульты, сосредоточивая удар на крепостных стенах. К радости осаждавших, в укреплениях уже появились трещины, однако Чингису порой казалось, что он штурмует гору. Результат был бы тем же. Стены стояли как ни в чем не бывало, лишь выщербленные да поцарапанные во многих местах. К тому времени Чингис уже не сомневался, что голод и жажда вот-вот сразят город, но осадные машины продолжали работать.

– Как только закончим тут, пойдем домой, – пробурчал Чингис, поднимая глаза на стены.

Хачиун и Хасар слышали это от своего брата уже много раз, а потому только переглянулись. Внезапно далеко впереди из укрытия выскочил кролик, и трое братьев ударили пятками и помчались за ним. Сквозь топот копыт Чингис услышал крик где-то над головой и посмотрел вверх. Со стен кто-нибудь всегда наблюдал за лагерем монголов, однако на этот раз человек высунулся слишком далеко. Незадачливый наблюдатель едва удержался и теперь повис на стене, цепляясь только кончиками пальцев за выступающий край. Чингис свистнул братьям, указывая на человека, взывающего о помощи над их головами.

Хасар с Хачиуном вернулись и тоже с интересом подняли глаза.

– Пари? – предложил Хасар. – Две лошади, что он упадет.

– Без меня, братец, – ответил Чингис.

Со стен свесились люди, пытаясь дотянуться до несчастного, но тот только издал истошный крик, чувствуя, что руки слабеют и скользят вниз. Чингис и братья с любопытством следили за падением кричащего и бьющегося о камни тела. Казалось, арочное окно могло бы спасти человека. Он ухватился пальцами за выступ, но не удержался и полетел дальше. Братья аж вздрогнули, когда тело снова ударилось о стену, катясь к основанию крепости. Совершив несколько оборотов, оно плюхнулось недалеко от Чингиса. Но как это ни удивительно, он увидел, что рука несчастного вдруг шевельнулась.

– Он жив! – крикнул Чингис.

– Наверняка протянет недолго, – заметил Хасар. – От такого падения любой помрет.

Чингис с братьями поспешили к лежащему. Лодыжка одной ноги явно была разбита, и вывихнута ступня, а тело представляло собой сплошное кровавое месиво, но человек в страхе и изумлении таращил глаза на монголов, не в силах поверить, что выжил.

Хасар вынул из ножен меч, собираясь прикончить человека, однако Чингис поднял руку и остановил брата:

– Если после такого падения духи не забирают его, то и мы не станем его убивать.

Взглянув с благоговением на высоту, с которой упал человек, хан обратился к нему на ломаном персидском:

– Тебе невероятно повезло.

Человек вскрикнул от боли, попытавшись повернуться и поднять глаза на стены над его головой.

– Я бы не назвал это… везением, – с трудом ответил он.

Чингис ухмыльнулся:

– Отвези его к лекарю, Хасар. Когда ему перевяжут раны, дай ему хорошую кобылицу и все, чего он пожелает.

На стенах показалось больше людей. Наблюдая за тем, что происходит внизу, некоторые из них высовывались почти так же далеко, как и тот, кто теперь лежал у ног Чингиса.

– Когда город падет, ты узнаешь, насколько тебе повезло, – сказал ему хан на его языке.

Человек тупо вытаращил глаза на Чингиса, а Хасар спешился и помог счастливчику забраться в седло.

После шести месяцев осады стены Герата пали. Рухнула одна из башен вместе с участком стены, открыв широкий проход в город. Тумены быстро ворвались внутрь, но сопротивления не встретили. Улицы Герата были наполнены смердящими трупами и умирающими. Оставшихся в живых выводили на равнину, ставили на колени и вязали по рукам и ногам. Лишь одно это занятие растянулось на несколько дней, ведь крепость была буквально до отказа набита мужчинами, женщинами и детьми. Тэмуге поручил своим слугам вести учет пленников на восковых дощечках, и всего пленных насчитали сто шестьдесят три тысячи. Почти треть населения города погибла от жажды и голода во время осады. В страхе и отчаянии живые рыдали и стонали, когда их вязали, готовя к кровавой расправе, и шум их голосов долетал до монгольского лагеря и слышался в каждой юрте. Воины хана прочесывали дом за домом, осматривали каждую комнату и подвал, пока город не превратился в безмолвный склеп, заполненный мертвецами. После осады город ужасно смердел, и даже многие воины дышали с трудом в окружении гниющих трупов.

Тэмуге покончил с подсчетами лишь на закате, и Чингис назначил проведение казни пленных на утро. Хан вернулся к себе, чтобы поесть и выспаться, но дома его ждала Чахэ. Сначала она молчала, и Чингис рад был ее увидеть. Она хлопотала возле печи, готовя чай и разогревая пресные лепешки с бараниной и травами, которые испекла утром. Хан не сразу заметил ее напряжение, но когда Чахэ поднесла блюдо с лепешками, он взял ее за руку и почувствовал в ней нервную дрожь.

– Что-то случилось? – спросил он.

Жена опустила голову. Она знала, что, скорее всего, он уступил бы ее настойчивой просьбе, но сердце Чахэ билось так быстро, что она едва могла дышать. Она встала перед ним на колени, и муж позабыл о еде, удивленный поведением жены.

– Муж, у меня есть просьба к тебе, – начала она.

Чингис взял ее руки в свои ладони.

– Проси, – ответил он.

Чахэ через силу набрала воздуха в грудь.

– Женщины и дети, – произнесла она. – Дай им свободу. Они разнесут весть о падении города. Они…

– Не хочу говорить об этом сегодня, – отрезал Чингис, отпуская руки жены.

– Муж! – взмолилась она снова. – Я слышу, как они плачут.

Он послушал ее, когда она держала ключ к предательству Кокэчу. Он послушал ее, когда она убеждала его назвать наследником Угэдэя. Ее глаза околдовывали его.

Чингис зарычал, гневаясь на жену.

– Ты не понимаешь, Чахэ, – ответил он. Жена подняла голову, и он увидел блеск слез в ее глазах. Против собственной воли он продолжил: – Я делаю это не для удовольствия. Но я должен, потому что весть об этом убийстве распространится дальше, чем я могу доскакать. Молва разлетится отсюда, Чахэ, как быстрая птица. Пусть говорят, что я вырезал всех жителей Герата, что месть моя была страшной. Одно мое имя будет внушать ужас тем, кто вознамерится пойти против меня.

– Только мужчин… – начала вновь Чахэ.

– Мужчины всегда гибнут на войне, – раздраженно фыркнул Чингис. – Это естественно. Те, кто восстает против меня, кладут руку в пасть волку. Я хочу, чтобы они это знали. Они потеряют все и могут не рассчитывать на милосердие. – Чингис снова протянул руку и прикоснулся к лицу жены мозолистой ладонью. – Это хорошо, что тебе жаль их, Чахэ. Ничего иного я и не ожидал бы от своей жены и матери своих детей. Но завтра должна пролиться кровь, чтобы мне не пришлось повторять этого вновь еще сотню раз. Эти мусульмане не платят мне дань, потому что не признают моего права властвовать над ними. Но они склонят головы, потому что, если не сделают этого, познают мой гнев и увидят, как все, что им дорого, обратится в пепел.

Слезы бежали из глаз Чахэ, и Чингис нежно погладил ее по щеке:

– Я хотел бы выполнить твою просьбу, Чахэ. Но если я сделаю это, завтра будет другой город, и еще, и еще. Жизнь сурова в этих краях, и люди привыкли к смерти. Если мне суждено править ими, то они должны знать, что перечить мне – значит быть уничтоженным. Они должны бояться, Чахэ. Это единственное средство.

Жена не отвечала. Ее залитое слезами лицо возбуждало, и Чингиса внезапно охватило желание. Поставив блюдо с едой на пол, Чингис поднял жену и уложил на низкую постель рядом с собой. Когда его губы прикоснулись к устам Чахэ, та содрогнулась. То ли от страсти, то ли от страха – Чингис не знал.

На рассвете Чингис оставил Чахэ в юрте и отправился наблюдать за казнью. Экзекуцию хан поручил туменам Угэдэя и Толуя. Двадцать тысяч воинов долго чистили и натачивали клинки, но даже такое число людей устанет до полусмерти ко времени, когда кровавая работа завершится.

В утренней тени поверженного города пленники сгрудились в огромную единую массу и жались друг к дружке, когда тумены окружали их. Многие молились вслух и, глядя на воинов, тянули к ним руки, пока безжалостный меч не обрушивался на них. Работа продвигалась медленно. Воины пробирались сквозь гущу тел и были вынуждены рубить мечом по нескольку раз, чтобы прикончить корчащихся и пытающихся увернуться от удара пленников. Тела мужчин, женщин, детей смешались, воины насквозь пропитались горячей кровью. Клинки ломались о кости, стальные лезвия покрывались выщерблинами и гнулись. В полдень расправа была еще далека от своего завершения. Застоявшийся воздух наполнился кисловатым запахом крови. Время от времени воины выбирались из месива живых и мертвых тел, чтобы промочить горло теплой водой, затем возвращались назад.

Казнь завершилась далеко за полдень, когда солнце палило нещадно, и над равниной наконец воцарилась тишина. Воины сыновей Чингиса шатались от усталости, будто вернулись с жестокой и продолжительной битвы. Командиры отвели их к реке, чтобы они смыли с себя кровь и вычистили и смазали оружие. Город возвышался над их головами, не подавая признаков жизни.

Человек, что упал со стены во время охоты Чингиса, прорыдал над убитыми добрую половину дня, но слезы быстро высохли под жарким солнцем и иссякли. Его раны перевязали, а потом неизвестный монгольский военачальник дал ему лошадь и денег, выполняя поручение хана. Человек ускакал прочь от Герата, собиравшего стаи мух и птиц. А Чингис смотрел всаднику вслед, зная, что тот сообщит новость каждому, кто имеет уши.

Стоя в тени Герата, Чингис думал о слезах Чахэ. Он не сказал ей, куда поведет народ. Семьи знали о его намерении вернуться домой, но еще одна страна давно прекратила платить дань, и хан собирался сначала наведаться с войском туда, прежде чем вновь увидит родные холмы и реки. Чингис готовил поход на Си Ся – страну, где впервые встретил светлокожую дочь правителя, государство, ставшее ступенькой к имперской столице. Как и старейшины Герата и Балха, отец Чахэ думал, что хан монголов погибнет от рук мусульман.

Отдав приказ снимать лагерь и собираться в дорогу, Чингис с облегчением улыбнулся. Он слишком долго был вдали от цзиньских земель, и Си Ся послужит кровавым примером, чтобы привести их к повиновению.

Глава 39

Племена шли на восток, оставляя за собой пепелища на месте бывших городов мусульман. Войско двигалось впереди, нападая на поселения, уцелевшие после первого знакомства с монгольским ханом. Если жители городов и местечек начали понемногу отстраиваться и налаживать жизнь, тумены приходили снова и превращали дома и постройки в руины.

Взорам тех, кто путешествовал в юртах на телегах, повсюду представала земля, отмеченная столбами черного дыма, которые медленно приближались, вырастая до огромных размеров, и медленно исчезали далеко позади, когда на горизонте уже появлялись новые черные струйки. Обоз тащился по выжженной, обезлюдевшей земле, но зрелище радовало сердце Чингиса. Ему больше не было дела ни до городов мусульман, ни до их обитателей. Разрушения, принесенные им в эти земли, обратили страну в пустыню для одного или двух поколений людей, которые еще долго не отважатся восстать. Лишь Самарканд и Мерв остались нетронутыми, но отныне новые властители правили ими от имени великого хана. По настойчивой просьбе Тэмуге в Самарканде оставили гарнизон для защиты библиотек и дворца. Но хан покидал страну мусульман, и вскоре все до последнего человека знали, что он снова ведет их на войну против Цзинь. Двенадцать лет прошло с тех пор, как пал Яньцзин, и Чингис жаждал увидеть вновь своих заклятых врагов. Монголы стали сильнее, и теперь ничто уже не помешает им придавить своим сапогом глотку Цзинь.

Шесть полных лун взошло к тому времени, когда монголы вступили на окраины великой пустыни. Их родные степи лежали к северу, за горами, и Чингис горел желанием увидеть отчизну, но упорно откладывал встречу с ней. Племена преодолели более двух тысяч миль по холодной зиме, отчего люди, утомленные вечной жарой, лишь посвежели и набрались сил. Царство Си Ся лежало дальше на востоке, но перемены в окружающей местности были приятны Чингису. Заливные поля зеленеющего риса радовали его не меньше, чем родные степные просторы. Добычи прибавлялось с каждым днем. Монголы истребляли на своем пути все, что двигалось, без труда забирая себе стада яков и коз и сжигая деревни на окраинах цзиньских земель.

Однажды теплым вечером, когда солнце садилось за край безоблачного неба, Чахэ снова пришла в ханскую юрту. Чингис рад был ей, и жена чувствовала в нем прилив жизненных сил. На хане была рубаха без рукавов, и Чахэ увидела его голые руки, покрытые паутиной шрамов до самых пальцев.

Жена принесла блюдо с едой, и, принимая его, Чингис улыбнулся. Так приятно было вдохнуть аромат только что приготовленного мяса. Чингис с наслаждением брал пищу руками. Пока муж ел, отдыхая от забот долгого дня, Чахэ хранила молчание. Отовсюду доносился мирный семейный шум. Тысячи воинов тоже вернулись домой, чтобы утолить голод, провести время с женами и детьми и приготовиться к новому дневному переходу.

Чингис покончил с едой и зевнул, щелкнув зубами. Затем он вернул блюдо жене, и та забрала его с поклоном.

– Ты устал, – сказала она.

Чингис ухмыльнулся, похлопывая по постели у него за спиной.

– Не очень, – ответил он.

Хотя принцесса родила ему четверых детей, она сохранила стройную фигуру – наследие своей расы. Вспомнив на мгновение о раздавшейся талии Бортэ, он привлек к себе Чахэ и потянул за пояс на ее халате. Однако Чахэ осторожно отвела его руки.

– Позволь, я сама, – произнесла она.

Ее голос дрогнул, но муж едва ли заметил это, когда халат и платье распахнулись, обнажив белую кожу. Чингис просунул сильные руки под ее одежду, обнимая жену за талию. Чахэ почувствовала, как твердые пальцы мужа сжимают нежную плоть, и тихонько всхлипнула, чтобы доставить ему удовольствие. Их дыхание смешалось, и Чахэ опустилась на колени снять сапоги мужа. Он не заметил, как она вынула из его сапога длинный нож. Она дрожала, но Чингис думал, что дрожь вызывают его прикосновения к ее обнаженной груди. Он видел только ее соски, ставшие упругими от прохладного воздуха юрты, и упоенно вдыхал свежий аромат жасмина, исходящий от ее тела.

Остановив лошадей на окраине лагеря, Хачиун и Хасар наблюдали за бесконечным стадом животных, шедших вместе с обозом. Братья были в приподнятом настроении. Еще один замечательный день близился к концу, и, поболтав ни о чем, братья повернули домой, к своим семьям и ужину.

Первым Чингиса приметил Хачиун. Смеясь над какой-то шуткой Хасара, он увидел, как Чингис сел в седло и взялся за поводья своей любимой кобылы. Заинтересовавшись, что привлекло внимание брата, Хасар повернулся, и оба притихли. Чингис вел лошадь между юртами с очевидным намерением уехать прочь.

Сначала братья оставались на месте, и Хасар закончил историю про одного из своих нукеров, его жену и ее коварный план. Выслушав рассказ, Хачиун вяло улыбнулся, и Хасар снова взглянул на Чингиса. Хан уже достиг окраин лагеря, и лошадь несла его на травянистую равнину.

– Что это он делает? – озвучил Хачиун свои мысли.

Хасар пожал плечами.

– Поедем узнаем, – предложил он. – Из тебя плохой собеседник, брат. Чингис скорее поймет шутку.

Хачиун и Хасар поскакали через обширный лагерь наперерез Чингису. Уже смеркалось, и равнина расстилалась перед ними, залитая золотым солнцем. Воздух был еще теплым. Приближаясь к хану, братья чувствовали себя легко и окликнули его.

Чингис не ответил им, и Хачиун в первый раз нахмурил брови. Он подъехал ближе, но Чингис не взглянул на брата. Лоб хана блестел от пота. Хачиун обменялся взглядом с Хасаром, и оба с двух сторон поравнялись с Чингисом, приноравливаясь к его скорости.

– Чингис? – позвал его Хасар.

Ответа снова не последовало, и Хасар замолчал, решив, что брат все объяснит в свое время. Трое братьев мчались далеко в степь, пока скопище юрт не осталось позади белым приземистым холмиком, а блеяние скота не стихло до едва слышного шума.

Хачиун заметил, что хан весь в поту. Брат был неестественно бледен, и Хачиуну, заподозрившему неладное, стало не по себе.

– Что произошло? – спросил он. – Чингис? Что случилось?

Брат продолжал молча скакать, будто ничего не слышит, и Хачиун по-настоящему встревожился. Он подумал: а что, если преградить путь его лошади и остановить этот побег из лагеря? Хан слабо держал поводья в руках, едва сохраняя контроль над кобылой. Хачиун недоуменно покачал головой.

В последних лучах догоравшего солнца Чингис повалился на бок и упал с лошади. От неожиданности братья на мгновение раскрыли рты, и Хачиун с криком спрыгнул на землю и бросился к брату.

В тусклом свете они не могли разглядеть сразу ни мокрое широкое пятно на халате у талии, ни темные подтеки крови на седле и ребрах кобылы. Лишь когда Чингис упал и его халат распахнулся, увидели братья страшную рану.

Хачиун приподнял тело Чингиса с земли, зажав ладонью рану в тщетной попытке остановить красный поток, уносящий жизнь брата. Хачиун без слов обратил взгляд на Хасара, по-прежнему сидевшего в седле. Тот тоже молчал, словно лишился дара речи от потрясения.

Чингис закрыл глаза. Боль от ушиба, полученного при падении, вывела его из ступора. Дыхание было неровным, и Хачиун прижал брата ближе.

– Кто это сделал, брат? – спросил Хачиун, едва сдерживая рыдания. – Кто это сделал?

Он не отправил Хасара за лекарем. Братья видели слишком много ран за свою жизнь. Хасар отрешенно спустился на землю, ноги, точно ватные, подкосились. Он беспомощно упал на колени рядом с Хачиуном и взял Чингиса за руку. Кровь на коже уже начала холодеть. Теплый ветер дул с равнины, принося с собой запах рисовых полей.

Чингис вздрогнул в объятиях Хачиуна, голова запрокинулась, упав тому на плечо. Лицо почти побелело, но глаза внезапно открылись. В них блеснула искра сознания, и Хачиун обнял брата покрепче, отчаянно пытаясь остановить кровотечение. Когда Чингис заговорил, его голос звучал чуть громче шепота.

– Хорошо, что вы тут, рядом со мной, – произнес он. – Я упал?

– Кто это сделал, брат? – снова спросил его Хачиун, не скрывая навернувшихся слез.

Но Чингис как будто не слышал его.

– За все надо платить, – сказал он.

Его глаза снова закрылись, и Хасар, снедаемый горем, вымолвил что-то бессвязное. Хан шевельнулся в другой раз, и, когда он заговорил, Хачиун прижал ухо к его губам.

– Раздави Си Ся, – прошептал Чингис. – Ради меня, брат, раздави их всех.

Его дыхание резко прервалось, и огонь в желтоватых глазах быстро потух. Хан был мертв.

Хасар поднялся, не осознавая, что делает. Его взгляд был прикован к братьям, внезапно показавшимся ему такими маленькими посреди широкой равнины. Он со злостью вытер слезы, резко хватая ртом воздух, чтобы удержать внутри волну отчаяния, грозившую прорваться наружу. Но горечь подкатила с такой быстротой, что он не смог сдержаться. Раскачиваясь из стороны в сторону, Хасар смотрел вниз, на свои руки, обагренные ханской кровью.

Медленно Хасар обнажил меч. Шуршание ножен привлекло внимание Хачиуна, и он поднял глаза на брата. Его мальчишеское лицо исказилось от злобы, грозившей в любой момент вылиться через край.

– Погоди, Хасар! – крикнул ему Хачиун, но брат оставался глух ко всему, что тот мог бы сказать.

Хасар вернулся к лошади, мирно щипавшей траву. Одним прыжком он оказался в седле и пустил испуганного скакуна галопом назад к юртам лагеря. Хачиун остался один, качая на руках тело брата.

Чахэ сидела на постели, потупив взор на кровавые пятна на одеяле, и гладила их рукой. Принцесса точно находилась в трансе, не в силах поверить в то, что она до сих пор жива. Слезы катились по ее щекам при воспоминании о выражении лица Чингиса. Когда она пырнула мужа ножом, его дыхание сбилось, и он отстранился с ножом глубоко в животе. Чингис смотрел на нее с искренним недоумением, затем выдернул клинок и швырнул его в угол у двери, где нож так и лежал до сих пор.

– За что? – спрашивал он.

Слезы ручьем катились из глаз, когда она вспоминала его слова. Поднявшись, она подошла к ножу и взяла его в руки.

– Си Ся – мой дом, – рыдая, ответила она.

Чингис мог бы убить ее. Чахэ не знала, почему он этого не сделал тогда. Напротив, продолжая смотреть на нее, Чингис поднялся с постели. Он знал, что умрет. Чахэ была уверена в этом. Осознание близкой смерти так явно читалось в его желтых глазах, лицо внезапно покрыла бледность. Потом он поплотнее запахнул халат, крепко прижимая рукой растущее кровавое пятно. Чингис ушел и оставил ее одну, а она так и сидела на постели, оплакивая родного ей человека.

Хасар возвращался в лагерь. Его конь мчался галопом по лабиринту проходов между юртами, но Хасару не было дела до тех, кто оказывался у него на пути. Люди шарахались в сторону и уступали дорогу, догадываясь, что произошло нечто важное. Лишь немногие видели, как хан покидал лагерь, зато многие видели теперь возвращение Хасара с выражением лютой ярости на лице.

Вот и ханская юрта. Казалось, Чингис покинул ее всего пару мгновений назад, но все изменилось с тех пор. Хасар на скаку спрыгнул с коня и, чуть спотыкаясь, взбежал по ступеням и ногой распахнул дверь в полумрак жилища.

Тяжело дыша, он заглянул внутрь. На постели лежала Чахэ. Глаза ее были пусты, как стекло. Хасар подошел ближе и встал над ее неподвижным телом, опустив взгляд на перерезанное горло и окровавленный нож под рукой. Все выглядело так тихо и спокойно, но мирная сцена показалась Хасару оскорбительной.

Закричав нечеловеческим голосом, он схватил Чахэ за руку и дернул так сильно, что тело безвольно скатилось на пол. Обезумев, Хасар ударил мечом в ее грудь и рубил до тех пор, пока сам не покрылся кровавыми брызгами и не сбился с дыхания, а голова Чахэ не отделилась от тела.

Когда Хасар снова появился в дверном проеме, привлеченные шумом телохранители хана уже собрались на улице перед юртой. Они заметили кровь на лице Хасара и дикое безумие в его глазах, и Хасару показалось, что ханские стражи готовы наброситься на него.

– Где хан? – спросил один из них, нацеливая лук в грудь Хасара.

Хасар не мог не считаться с угрозой, но едва ли был способен заставить себя говорить. Он с трудом поднял руку и указал на чернеющую равнину далеко за кольцом костров и факелов, которые уже зажглись в лагере.

– Он мертв, – ответил Хасар. – Он лежит там, в траве. А цзиньская шлюха, которая убила его, лежит за моей спиной. Теперь уйдите с дороги.

Хасар зашагал вниз, и ханские стражи в ужасе и смущении расступились перед ним. Он не заметил, как один из них проскочил в юрту. Надрывный крик стражника застал Хасара уже в седле. Расправа над безжизненным телом не утолила его гнев, и Хасар снова пустил коня вскачь. Юрта Чахэ стояла неподалеку, и полководец теперь искал детей второй ханской жены, намереваясь отплатить за ее поступок.

Домчавшись до юрты, Хасар вбежал внутрь, но уже через пару мгновений выскочил на улицу. Юрта была пуста. Заметив служанку-китаянку, пятившуюся прочь от окровавленного темника, Хасар схватил ее за горло, когда китаянка в ужасе опустилась перед ним на колени.

– Дети Чахэ! – кричал он, безжалостно сжимая пальцы на горле служанки. – Где дети Чахэ?

От удушья женщина багровела, пока Хасар наконец не отпустил ее. Давясь кашлем, служанка лежала на земле, и Хасар занес над ней меч.

– Они с Бортэ, господин. Прошу вас, мне ничего не известно.

Хасар уже был в движении. Его конь, испуганный запахом крови на одежде хозяина, ускакал прочь. И Хасар, держа меч в руке, помчался со всех ног в поисках нужной юрты. Слезы наворачивались на глаза, когда он думал о брате, чье тело остывало теперь на равнине. За все будет расплата.

Вокруг жилища Бортэ собралось много народа. Молва уже разошлась по лагерю, и люди, забыв про еду и сон, покидали дома. Хасар почти не замечал толпы, его взор был занят только поиском нужной юрты. Наконец он увидел ее. Внутри кипела жизнь, слышались звонкие голоса и смех. Хасар без раздумий налетел на дверь всей своей массой, кожаные петли оборвались, и дверь рухнула на пол.

Хасар ввалился внутрь следом за дверью и остановился перед напуганной семьей своего брата. Там были Бортэ и Угэдэй. Прежде чем дядя сумел выпрямиться, Угэдэй вскочил на ноги и встал перед ним, положив руку на рукоять меча. Едва замечая его, Хасар гневно глядел на четверых детей, рожденных Чахэ: двух девочек и двух мальчиков. Они застыли в свете лампы и испуганно разглядывали окровавленную одежду своего дяди.

Занеся меч, Хасар ринулся к детям. Бортэ закричала, и Угэдэй тотчас бросился на дядю, не успев обнажить клинок. Мужчины упали на пол, но Хасара переполняла ярость, и остановить его было не так-то просто. Отшвырнув Угэдэя словно пушинку, он легко вскочил на ноги. Свист извлекаемого из ножен клинка немного отрезвил Хасара, и дядя медленно поднял глаза на племянника. Угэдэй был готов принять бой.

– Поди прочь! – зарычал Хасар.

Сердце забилось чаще. Угэдэй чувствовал, как по телу пробегает мелкая дрожь, но не отступал. Напряжение между мужчинами разрядила Бортэ. В воздухе витала смерть, и хотя Бортэ была ужасно напугана, она старалась говорить как можно спокойнее.

– Хасар, ты пришел, чтобы убить меня? – спросила она. – На глазах у детей?

Хасар вздрогнул, словно очнувшись.

– Не тебя, – возразил он. – Чингис мертв. А это дети его шлюхи.

Бортэ тоже осторожно поднялась со своего места и преградила Хасару путь, двигаясь, как змея перед броском. Она раскинула руки, защищая детей за спиной.

– Тебе придется убить меня, Хасар, – сказала она. – Ты не тронешь детей.

Хасар застыл в нерешительности. Жгучая ярость, что пригнала его назад в лагерь и водила от юрты к юрте, начала угасать, но Хасар еще цеплялся за нее, желая отомстить. Его глаза встретились с глазами Угэдэя. Вместе с печалью и горем в них сверкнуло прозрение. Юноша вытянулся во весь рост перед дядей, мелкая дрожь в руках внезапно исчезла.

– Если мой отец мертв, Хасар, – объявил он, – значит я хан монголов.

Хасар нахмурился. Гнев ушел, и Хасар почувствовал себя разбитым и старым.

– Нет, Угэдэй. Племена еще должны принести тебе клятву. А пока уйди с дороги.

Хасар не мог смотреть в желтые глаза стоявшего перед ним наследника Чингиса. Они напоминали о его отце, и когда Угэдэй заговорил снова, даже в его голосе звучали интонации Чингиса.

– Ты не убьешь моих сестер и братьев, темник, – произнес он. – Ступай и смой кровь с лица. Я поеду с тобой взглянуть на отца. А здесь тебе сегодня больше нечего делать.

Хасар повесил голову. Горе окатило его огромной черной волной. Меч выпал из руки, и Угэдэй едва успел поддержать дядю, когда ноги того подкосились и он начал падать. Угэдэй пошел с ним к выходу и обернулся на мать только раз, а та смотрела ему вслед, дрожа, но облегченно вздыхая.

Эпилог

Все было по-новому. Братья и сыновья Чингиса не оставили хана на холмах чужой страны. Его тело, обернув пропитанными маслом белоснежными простынями, перевозили с места на место, обращая тем временем земли Си Ся в пепел и дым пожарищ. На то была последняя воля хана, и монголы не торопились с ее выполнением. За год опустошений и грабежей все города и деревни превратились в руины. Население страны, все до последнего человека, было истреблено. Земля покрылась гниющими трупами.

Лишь тогда монгольский народ двинулся на холодные равнины севера, везя своего первого хана в Хэнтэйские горы, где он появился на свет. Предание о нем было спето и рассказано уже тысячу раз, и однажды полная повесть о его жизни была прочитана Тэмуге по составленной им исторической хронике. Пергаментные рукописи Тэмуге навечно скрепили слова, и они больше не меняли ни формы, ни содержания, сколько бы раз он ни повторил их.

Ханом стал Угэдэй. Он не собирал племена и не требовал от них принести клятву верности, пока тело отца покоилось в масле и пеленах. И все же вся власть сосредоточилась в руках Угэдэя, и его брат Чагатай, даже если и злился на возвышение Угэдэя, не смел выказывать недовольство открыто. Народ оплакивал хана, и после его ухода не нашлось никого, кто дерзнул бы оспорить право Чингиса на выбор преемника. Теперь, когда Чингис завершил свой жизненный путь, люди до конца осознали, что́ он сделал и значил для них. Его народ процветал, его враги обратились в пыль. Все остальное не имело для них значения.

Хмурым утром дул холодный восточный ветер. Сыновья и братья Чингиса ехали во главе скорбной процессии, оставив народ на кочевьях. Тэмуге позаботился о каждой мелочи, позаимствовав многое из погребальных обрядов чужих племен. Он ехал вместе с Хасаром и Хачиуном позади повозки, запряженной лучшими лошадьми. Животными правил один из командиров минганов, погоняя их длинным шестом. За спиной возницы на повозке стоял обитый железом простой деревянный ящик, который порой казался слишком маленьким для великого человека, лежащего в нем. Накануне все без исключения мужчины, женщины и дети приходили в течение нескольких дней, чтобы возложить руку на теплое дерево.

Почетный эскорт состоял всего из ста всадников, крепких и юных. Вместе с ними ехали сорок девушек. Всю дорогу они причитали и обращались с мольбой к Отцу-небу, оплакивая великого человека, которого провожали в последний путь, чтобы духи услышали их. Великий хан не должен был остаться в горах в одиночестве.

Достигнув места, которое Тэмуге выбрал и подготовил для погребения, братья и сыновья хана скорбно хранили молчание, пока ящик с телом поднимали в просторную камеру, что выдолбили в скале. Никто не проронил ни единого слова и тогда, когда девушки-плакальщицы с готовностью перерезали себе горло и упали замертво, чтобы прислуживать своему хану в мире теней. Лишь воины, следившие за совершением ритуала, вернулись назад, и у многих из них от слез покраснели глаза.

Тэмуге кивнул Угэдэю, и наследник медленно поднял руку и долго не опускал ее, глядя на место упокоения своего отца. Молодой хан стоял, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Глаза Угэдэя остекленели от хмеля, но даже спиртное не могло заглушить его горе. Прежде чем рука наследника опустилась, он прошептал какие-то невнятные слова, но никто их не слышал.

Воины потянули за веревки, поднимавшиеся высоко на холмы. Мускулы юношей напрягались изо всех сил, пока над головой не раздался гулкий грохот. Бревенчатые заграждения поддались, и на мгновение показалось, что половина горы обрушилась и перекрыла доступ в каменную усыпальницу, подняв в небо облако пыли, до того густое, что дышать стало трудно и вокруг ничего не было видно.

Когда пыль рассеялась, Чингис ушел от них навсегда, и братья были довольны. Он появился на свет в тени горы Делиун-Болдах и был погребен под ней. С зеленых склонов горы дух Чингиса будет вечно присматривать за своим народом.

Хачиун удовлетворенно кивнул и вздохнул с большим облегчением, словно сбросив тяжкий груз, о котором как будто и не подозревал. Вместе с братьями он развернул коня и отправился в обратный путь. Он обернулся единственный раз, когда братья проезжали между деревьями, густо растущими на склонах горы. Вырубленные в скалах раны скоро покроются лесом, и со временем Чингис сам станет частью горы. И никто больше не потревожит его покой.

В нескольких милях от улуса Хасар подъехал к командиру мингана и велел ему остановить свой отряд. Все те, кто прошлой ночью собрался в ханской юрте, выехали вперед. Тэмуге, Хасар, Хачиун, Субудай, Джебе, Угэдэй, Толуй, Джелме и Чагатай. Все они были семенами нового народа. Выехав вперед, они выстроились в одну линию.

Вождей новой нации встречал тумен Угэдэя. Наследник остановил коня, и командиры поприветствовали его поклоном. Затем, получив приказ Угэдэя, его люди проехали дальше, чтобы убить всадников почетного эскорта. Чингису понадобятся надежные люди в его новом мире. Когда стрелы засвистели вновь, полководцы не обернулись и не посмотрели назад. Всадники приняли смерть, не издав ни звука.

На окраине улуса Угэдэй обратился к народу, которым ему предстояло править. Жестокие войны и невзгоды закалили людей Угэдэя, и они отвечали взгляду его желтоватых глаз с уверенностью в своих силах и сознанием собственного достоинства. Наследник носил меч с головой волка на рукояти, который прежде принадлежал его отцу и его деду. Дольше всего взгляд Угэдэя задержался на Субудае. Полководец еще послужит новому хану, но Джучи погиб от его руки, и Угэдэй поклялся себе, что день расплаты настанет и убийце придется ответить за то, что он совершил. Но пока Угэдэй принял невозмутимо-холодный вид, которому его научил отец.

– Свершилось, – объявил Угэдэй. – Отец ушел, и я приму клятву верности от моего народа.

Историческая справка

Мы мирно спим в наших постелях лишь потому, что на страже ночного покоя стоят суровые люди, вечно готовые обратить свою ярость на тех, кто намерен причинить нам зло.

Джордж Оруэлл

Говоря о «завоевании» Чингисханом земель, необходимо уточнить значение этого слова. Когда римляне завоевали Испанию и Галлию, они стали развивать в этих странах торговлю, строить города и дороги, возводить мосты и акведуки – в общем, принесли туда все атрибуты цивилизации, как они ее понимали. Чингис не был ни строителем, ни созидателем. Быть завоеванным монгольской ордой означало потерю правителя, его войска и большинства богатых городов. Однако небольшая численность монгольской армии не позволяла им оставлять в тылу крупные контингенты войск. Где бы ни появлялись монгольские воины – будь то торговые китайские города или такие далекие друг от друга страны, как Корея и Афганистан, – в целом, как только сопротивление монголам заканчивалось, участие последних во внутреннем управлении страной едва ли ощущалось. По сути, монгольское завоевание означало прежде всего полное уничтожение местных вооруженных сил. Одного слова о том, что некто выводит вооруженный отряд, было достаточно, чтобы в скором времени на горизонте появились тумены монголов. Их племена брали дань и контролировали страну, но при жизни Чингиса они продолжали жить как кочевники.

Сегодня, по прошествии восьми сотен лет, это трудно понять, однако ужас, наводимый мобильными войсками Чингиса, был, пожалуй, не менее эффективным способом удержания под своей властью захваченных стран, чем постоянное присутствие римлян. В XVII веке мусульманский хронист Абуль-Гази писал:

«Под властью Чингисхана повсюду от Персии до владения турок было так мирно, что с рассвета до темноты путник мог свободно ходить с золотым подносом на голове, не опасаясь за свою жизнь».

Быстрота и сокрушительная мощь стали залогом успеха монголов. Только во время кампании против императора Цзинь армии Чингисхана за один год напали более чем на девяносто городов. В штурме двадцати восьми из них Чингис участвовал лично, получив отпор лишь в четырех городах. В историческом смысле Чингису здорово повезло: в Китае еще не началось эффективное использование пороха в военных целях. Только через шесть лет после падения Яньцзина, в 1221 году, цзиньская армия применила против города Ци-Чжоу в империи Сун взрывчатые железные горшки с эффектом шрапнели (наподобие современных гранат). Лишь последователям Чингиса пришлось противостоять оружию новой эры.

Сцена сражения с русским войском из первой главы происходит во времена V Крестового похода в Святую землю. Для справки: Большой кафедральный собор Святой Софии возвели в начале 1045 года на месте бывшей тринадцатикупольной деревянной церкви, построенной столетием раньше. Средневековая Русь, как и сама Европа, стояла на пороге длительного периода храмового строительства и распространения христианства, что приведет к противостоянию с исламом, длившемуся целых четыре столетия. Описание военного снаряжения и вооружения той эпохи я постарался дать как можно более точно.

В книге я использовал древнее название Кореи – Корё, которое означает «высокая и прекрасная страна». Дойдя до Кореи, монголы изгнали оттуда каракитаев (или кара-киданей) – народ, состоявший в дальнем родстве с самими монголами. Покинув родину, каракитаи обосновались в корейских горах, и все попытки правящей корейской династии искоренить их не увенчались успехом.

Военачальники, такие как брат хана Хасар, Джебе и Субудай, вполне заслуженно получили прозвище «свирепых псов Чингиса». Остановить их было практически невозможно. И все же Чингис направил войска против мусульман Средней Азии, когда завоевание Китая, даже северного, еще не было завершено. Реальный Джебе, Стрела, появляется на страницах истории немного раньше, чем у меня, однако логика развития сюжета порой требует корректировок. Вместе с Субудаем он составляет пару самых известных полководцев своего времени – одинаково талантливых и безжалостных и абсолютно преданных хану.

Чингис завоевывал города не для того, чтобы править ими, это просто не входило в его планы. Цели его войн всегда имели личный характер; задачей хана было уничтожение личных врагов, независимо от размеров армий и числа городов, стоявших на его пути. Чингис собирался вступить в переговоры с цзиньским императором о сдаче Яньцзина, но после бегства императора в Кайфын Чингис сжег столицу и послал войско следом за императором. Несмотря на огромные разрушения, война все же велась между Чингисом и отдельным родом.

Однако впоследствии события побудили Чингиса изменить взгляд на войну как на племенную вражду. Действительно, одна из монгольских дипломатических – точнее, разведывательных – миссий была уничтожена хорезмшахом. По разным источникам, Чингис отправил от ста до четырехсот пятидесяти человек, однако все были схвачены наместником Отрара, родственником хорезмшаха. Даже после этого Чингис отправил трех послов с требованием выдачи наместника и возвращения людей из торговой миссии. Но все пленники были убиты. Именно это событие и привело Чингиса в земли мусульман. В то время Чингис совершенно определенно намеревался довершить завоевание Китая. Хан не имел ни малейшего желания открывать второй фронт и начинать войну с многочисленной армией враждебного государства. Однако Чингис не принадлежал к числу людей, способных оставить без ответа брошенный вызов, открыто ставивший под сомнение его авторитет как правителя. Монгольская армия двинулась на врага, и миллионы погибли в этой войне. Рассказывают, что Чингис в одиночку взошел на вершину горы и обратился оттуда к Отцу-небу: «Не я виновник этих несчастий, но даруй мне сил, чтобы совершить возмездие».

Разозлив Чингиса, наместник Отрара совершил тем самым, возможно, одну из самых страшных военных ошибок в истории. Вероятно, он просто решил, что может безнаказанно оскорбить монгольского хана. Будучи двоюродным братом шаха, наместник рассчитывал на поддержку несметных армий, а потому, похоже, ни во что не ставил реальность монгольской угрозы.

Развалины Отрара ныне погребены под песками. Город так и не возродился после падения. Иналчук был казнен. Расплавленное серебро влили ему в глаза и уши. Хотя я изменил очередность взятия городов, шаху действительно пришлось спасаться бегством, как я это и описал. Субудай и Джебе шли по следам хорезмшаха, однако ему удавалось опережать преследователей на тысячу миль. Путь пролегал по территориям современного Узбекистана и Ирана к побережью Каспийского моря, где шах с сыновьями сели в лодку и отправились на маленький остров[5]. Измученный преследованием, шах скончался на этом острове от воспаления легких, и место отца занял его старший сын Джелал ад-Дин, ставший впоследствии во главе мусульманского войска. В конце концов принц сошелся с Чингисом в сражении у реки Инд. Армия принца была разбита, однако ему самому удалось бежать. Малолетний внук Чингиса, будущий Хубилай-хан, на самом деле присутствовал при этой битве, и говорят, что Чингис счел необходимым отметить перед мальчиком мужественный поступок Джелал ад-Дина как пример того, каким образом мужчине следует жить и умереть.

Название арабского ордена ассасинов обычно связывают с использованием ими наркотических средств, приводивших в состояние исступления. Отсюда арабское «хашашин» – слово, переданное нам Марко Поло как «ашашин». Не исключено, однако, что слово это попросту восходит к арабскому «ассасин», что значит «защитник». Ассасины принадлежали к мусульманам-шиитам, которые имеют немало отличий от последователей основного течения в исламе – суннитов. Практика демонстрации находящимся под наркотическим дурманом новобранцам «рая» и «ада» имела место в действительности. Можно только представить, какое воздействие оказывали такие видения на впечатлительные молодые умы. Безусловно, репутация ассасинов была связана с безграничной преданностью Горному Старцу. Их влияние на общество было огромным, а история об отравленной лепешке, положенной на грудь Саладина во время сна, – тоже правда. Отравленная лепешка стала предостережением, что ассасинов лучше оставить в покое. И хотя крепости ассасинов были разрушены Чингисом и его преемниками, секта вела активную деятельность еще на протяжении многих лет.

Слоны использовались против монголов при Отраре, Самарканде и в других битвах. Бесполезная тактика против воинов, чьим главным оружием были лук и стрелы. Монголы нисколько не испугались чудовищных зверей-убийц, успешно отбивая стрелами их атаки. Всякий раз слоны поворачивали назад и крушили свое же войско. Завладев однажды слонами, Чингис все же предпочел отпустить их на волю, вместо того чтобы использовать в бою столь ненадежных существ.

Ради логики сюжета минарет, которому «поклонился» Чингис, я перенес в Самарканд. На самом же деле этот минарет, около 150 футов (примерно 50 м) высотой, сохранился до наших дней и стоит в Бухаре. Рассказывают, что Чингис обратился к состоятельному купечеству этого города и заявил, что они совершили много грехов, доказательством чему служит его появление в их городе. Действительно ли Чингис считал себя божьей карой, или это было только его фантазией, – теперь уже не скажет никто.

На заметку: в исламе Авраам считается первым мусульманином, подчинившимся единому Богу. Что же касается Моисея и Иисуса, то описание их жизни в Коране существенно расходится с таковым в Библии.

Из всех военачальников Чингиса только его старший сын восстал против него. Джучи забрал своих людей и отказался возвращаться к отцу. Хроники фиксируют события, автору же исторических романов приходится искать объяснения тому, как то или иное могло случиться. Люди Джучи должны были бросить жен и детей, что может показаться довольно странным современному человеку. Или Джучи и в самом деле обладал такой харизмой? Возможно, мой пример покажется неудачным, однако я вспомнил сектантского лидера Дэвида Кореша. Члены его секты погибли вместе с ним во время осады поместья Маунт-Кармел, Техас, в 1993 году. Незадолго до разгрома Дэвид Кореш объявил всех женщин секты, в том числе и замужних, своими женами. Их бывшие мужья не только не возражали, но и охотно уступили жен своему наставнику, обещав, что больше не будут иметь с ними сексуальных отношений. Вот что значит власть харизматичного лидера. Для современного человека, которому подобная преданность чужда, личности вроде Нельсона, Цезаря и Чингиса всегда будут оставаться загадкой. Подробности смерти Джучи неизвестны. Даже если в его гибели и был замешан Чингис, то вряд ли это было бы зафиксировано в источниках. Однако время смерти Джучи бросает тень подозрений именно на его отца. Смерть сына, настигшая его вскоре после предательства, должна была очень устраивать Чингиса. Наверняка мы знаем только одно: Чингис не пользовался услугами ассасинов. Об остальном говорить с уверенностью проблематично.

Имя жены Толуя – Сорхатани – имеет несколько вариантов произношения и написания. Использованная мною форма, возможно, наиболее близка точному произношению слова. В книге Сорхатани отведено скромное место, хотя мать Мунке и Хубилая еще сыграет важную роль в судьбе монгольского народа. Христианка Сорхатани была в числе тех, кто впоследствии оказывал сильное влияние на внуков Чингиса. Вместе с тем Сорхатани позволит буддисту Яо Шу стать наставником Хубилая. Заботами этих людей появится новый хан, способный воспринять китайскую культуру, чего так и не смог сделать Чингис.

После смерти хорезмшаха Джелал ад-Дину, хотя он и был отрезан от своих владений, удалось собрать под своими знаменами приблизительно 60 000 человек. Сомневаться в лидерских качествах этого человека нет оснований. В Панджшерской долине в Афганистане он вынудил монгольское войско отступить за реку. Недооценивая принца, Чингис отправил на подавление восстания всего три тумена. И это единственный раз, когда при жизни Чингиса его армия понесла поражение. Но уже через год аура непобедимости, которую так старательно создавал вокруг себя Джелал ад-Дин, померкла. Чингис собрал все силы в кулак и сам возглавил поход. Его армия продвигалась настолько стремительно, что у воинов не оставалось времени даже на приготовление пищи. Чингис настиг войско Джелал ад-Дина на берегу Инда, в местечке, которое ныне находится в Пакистане. Армия мусульман оказалась прижатой к реке и не смогла вырваться из окружения. В книге я оставил историю Джелал ад-Дина без продолжения, но после бегства с места сражения он прошел через Иран, Грузию, Армению и Курдистан, собирая новых сторонников вплоть до самой своей смерти. В 1231 году принц был убит, но именно его армия после гибели предводителя овладела Иерусалимом. С тех пор город оставался под властью мусульман до 1917 года.

Падение человека с крепостной стены во время осады Герата заслужило особого внимания историков. Заброшенный укрепленный город сохранился до наших дней в основном таким, каким я описал его в книге. Чингис действительно сохранил жизнь упавшему со стены человеку. Хан был поражен, что тому посчастливилось остаться в живых после падения с такой высоты. Довольно часто Чингис-человек совершенно не походил на Чингиса – безжалостного правителя. Как человек Чингис всегда восхищался проявлением мужества, и случай с Джелал ад-Дином, когда тот бросился в реку с высокого берега, наглядный тому пример. Но как правитель Чингис приказал вырезать все население Герата, понимая, что такая жестокая мера послужит ясным сигналом тем, кто полагал, будто восстание Джелал ад-Дина пошатнет его власть. Резня в Герате стала последним крупным деянием хана в Афганистане. Как и в Герате, в китайском царстве Си Ся полагали, что силы монголов слишком растянуты, чтобы защищать дальние рубежи своих владений, поэтому прекратили уплату дани. Их отказ вынудил хана покинуть Среднюю Азию и возобновить завоевание империи Цзинь, начатое более чем за десять лет до того.

В 1227 году, всего через двенадцать лет после падения Яньцзина в 1215 году, Чингисхан умер. Почти восемь из этих двенадцати лет он провел в войнах. Даже в ту пору, когда у монголов не было явных врагов, военачальники Чингиса находились в постоянном движении, доходя до Кореи на востоке и Нижней Волги на западе, куда проник Субудай. Из всех полководцев Чингиса Субудая справедливо считают наиболее одаренным. Я едва ли смог отдать ему должное в этой книге.

Чингис скончался после падения с лошади во время второго похода против Си Ся. Последней волей хана было стереть это царство с лица земли. Однако сохранилась легенда, согласно которой Чингиса убила женщина во время его последнего похода. Чингис намеревался уничтожить Си Ся, поэтому мне показалось логичным допустить, что убийство Чингиса совершила взятая им в жены тангутская принцесса. Поскольку дата рождения Чингиса может быть вычислена только приблизительно, трудно назвать его возраст на момент смерти. Вероятно, ему было тогда где-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью годами. Несмотря на такую короткую жизнь и скромное начало, этот человек оказал огромное влияние на судьбу мира. Нужно отметить, что сыновья Чингиса не разорвали созданную им империю на куски, деля между собой власть. Угэдэй признавался ханом. Междоусобную войну нельзя было бы исключить, если бы Джучи оставался жив, но к тому времени он уже умер.

Войско Чингисхана было организовано по десятичной системе и имело строгую субординацию:

арбан: 10 воинов – их полная экипировка во время похода включала по две-три юрты на каждый арбан;

джагун: 100 воинов;

минган: 1000 воинов;

тумен: 10 000 воинов.

Командиров минганов и туменов называли нойонами или темниками, но в книге я для простоты обычно называл их просто командирами и полководцами. Самые прославленные военачальники, такие как Субудай и Джебе, могли иногда руководить целыми армиями.

Примечательно, что Чингис, недолюбливавший золото, использовал пластины из этого металла, известные как пайцза, в качестве знаков отличия в армии и аппарате управления. Командиры джагунов имели серебряную пайцзу, а командиры минганов и туменов – золотую, весом примерно в 20 унций. Командующие армиями носили золотую пайцзу, вес которой составлял около 50 унций.

В то же время развитие и рост военной организации и вооружений, усложнение систем связи обусловили появление особых должностных лиц, известных как юртчи. В их ведении было планирование диспозиции войск, составление маршрутов кочевий, расположение лагерей, организация связи между отдельными воинскими частями, находящимися на расстоянии тысяч миль друг от друга. В обязанности главного юртчи входила рекогносцировка войск, разведка и обеспечение жизнеспособности ставки Чингиса.

Империя серебра

Посвящается Кэти Эспинер

Династия Чингисхана

Пролог

Мальчик с хмурой сосредоточенностью топал мимо юрт, что теснились, словно грязные раковины, разбросанные по берегу какого-то древнего моря. Вокруг сплошь нищета и убогость, решительно во всем: в грязной желтизне войлока, латаного-перелатаного поколениями кочевников, в блеянии худосочных, с присохшей сенной трухой и навозом козлят и ягнят, бестолково путающихся под ногами, мешая пройти к жилищу. Бату, так звали мальчика, поругиваясь, отпинывал их с дороги, отчего из двух тяжелых ведер, которые он нес, выплескивалась вода. Вблизи жилищ воздух пах мочой – затхлая едкость, особенно заметная после свежего речного ветерка. Бату шел и хмурился, досадуя на то, как сложился день. С утра уйма времени ушла на рытье отхожего места для матери. Он-то думал, что угодит, и не без гордости показал ей результат своего труда, а та лишь пожала плечами: не хватало еще в такую даль отлучаться лишь затем, чтобы оправиться. Мол, места, где можно присесть по нужде, вокруг и так навалом. Сиди сколько вздумается: теперь уж на меня, старую, никто не позарится. Тем более на краю становища.

В свои тридцать шесть мать была уже согбенной старухой, источенной годами и хворями. Ходила, припадая на одну ногу. Зубы, особенно нижние, все как есть выпали, и выглядела она, можно сказать, вдвое старше своих лет. Хотя сил на затрещину сыну ей по-прежнему хватало, особенно когда Бату упоминал об отце. В последний раз – нынче утром, прежде чем он отправился за водой к реке. Ведра паренек со стуком поставил у входа и взялся растирать занемевшие ладони. Слышно было, как мать в юрте заунывным голосом тянет напев – какой-то давний, времен своей молодости. Бату улыбнулся. Отходчивая она все-таки, была и есть.

Матери он не боялся. За прошлый год сил и роста в нем прибавилось настолько, что он мог остановить любой ее удар. Просто делать этого не делал, а сносил их, понимая, что вызваны они горькой обидой. Можно схватить ее за руки, унять, даже прикрикнуть, но не хотелось видеть, как она в ответ расплачется или, хуже того, униженно запричитает, а то, что совсем уж скверно, приложится к бурдюку с араком, чтобы полегчало. Эти моменты, когда мать напивалась, были мальчику ненавистнее всего. Она тогда принималась бессвязно лопотать, что у него-де лицо отца и ей невмочь на него смотреть. Сколько раз он ее потом отмывал; согнувшись, тер смоченной в ведре тряпицей, а она обхватывала его дрожащими руками, прижимаясь к нему отвислыми плоскими грудями. Сам Бату уже раз сто зарекался, что никогда в жизни не притронется к араку. Из-за матери его воротило даже от запаха этого хмельного пойла: кислятина, неразрывно связанная с вонью блевотины, пота и мочи.

Заслышав стук копыт, Бату обернулся: любой повод хоть ненадолго задержаться снаружи казался отрадным. Ого, конники… Пускай и не много – никак не тумен, а голов двадцать, – но все-таки событие, в этот безрадостный день поистине знаменательное для мальчугана, вынужденного обретаться на окраине становища. Все равно что гости из иного, несравненно лучшего мира.

Воины в седле держались нарочито прямо, и со стороны казалось, что они излучают власть и силу. При виде этих грозных нукеров Бату изнывал одновременно и от зависти, и от несбыточного желания оказаться в их числе. Каждому мальчишке из здешних юрт известно, что значат эти черно-красные доспехи. Личная стража самого Угэдэя, лучшие воины туменов. Сказания об их славных битвах звучали в дни празднеств. Из уст в уста передавались и более мрачные истории о кровавых изменах и предательствах. При этой мысли Бату невольно поежился. В некоторых из них упоминался его отец, из-за чего в сторону матери и ее полукровки-сына даже здесь, на отшибе, то и дело бросали косые взгляды.

Бату от досады плюнул себе под ноги. Он ведь еще помнил, что юрта его матери когда-то выделялась белизной и к ее входу чуть ли не каждый день приносили подарки. Мать тогда, видимо, была молодой нежнокожей красавицей, а не морщинистой беззубой каргой, как сейчас. Да, дни тогда были совсем-совсем другие – пока отец не предал хана, за что и был, как баран, зарезан на снегу. Джучи. Одно лишь звучание этого имени заставило сплюнуть повторно. Покорись тогда отец воле великого хана, глядишь, он, Бату, был бы сейчас среди этих красно-черных красавцев-воинов, скакал бы с высоко поднятой головой среди убогих юрт. А теперь он ошивается на отшибе, а мать при одном лишь упоминании сына о несбыточной мечте попасть в тумен начинает плакать.

Почти всех ребят его возраста уже забрали в войско, остались только увечные и калеки с рождения. Таким был его приятель Цан, наполовину чжурчжэнь, с бельмом на глазу. От одноглазых в туменах толку нет – ни из лука прицелиться, ни аркан как следует метнуть, – а потому воины с хохотом выпроводили его под зад коленом: отправляйся, мол, обратно овец пасти. Тогда Бату вместе с Цаном впервые напился арака, после чего два дня болел. А за самим Бату вербовщики так и не наведались: отпрыски изменников в войске не нужны. Видно было, как они ходят-бродят по их части становища, присматривают ребят покрепче да поладней, – но при виде него пожимали плечами и отворачивались. Хотя и силой, и ростом он вышел в отца…

Бату вдруг замер. До него дошло: всадники направляются не куда-то мимо, а, остановившись, выясняют что-то у одного из соседей, седого старика, который, к тревожному изумлению Бату, указал на материну юрту. Мальчик буквально прирос к земле и безмолвно смотрел, как кони рысью приближаются к нему. Не зная, как быть с руками, он дважды успел скрестить их на груди, прежде чем наконец опустил вдоль тела. Из юрты донесся голос матери, но Бату не откликнулся. Попробуй тут отзовись, когда к тебе близится отряд нукеров. Особенно выделялся знатный воин, что скакал впереди.

В бедных юртах никаких изображений не бывало отродясь; лишь самые богатые соплеменники могли похвастаться одной-двумя цзиньскими картинками. Тем не менее брата своего отца Бату однажды видел. Много лет назад на празднике Бату подобрался к стражникам, и между воинами ему удалось разглядеть самого хана. Угэдэй и Джучи стояли рядом с отцом, великим Чингисом, и воспоминание это осталось самым ярким пятном во всей горько-сладкой череде детских лет Бату. Быть может, это был проблеск той жизни, которая могла у него быть, не погуби ее опрометчиво отец из-за какой-то там размолвки, суть которой Бату не уловил.

Угэдэй скакал с непокрытой головой, в глянцевито-черных пластинчатых доспехах. За спиной билась коса, заплетенная на цзиньский манер – тугим узлом на бритом наголо черепе. Бату пожирал всадника глазами, как мясо ртом, а в это время из юрты снова подала голос мать. Сын великого хана смотрел прямо на него – более того, он к нему обращался, – но Бату словно окаменел, а язык отказался повиноваться. Между тем пристальные желтые глаза оказались совсем близко, и Бату понимал, что на него сверху вниз смотрит родной дядя, но не мог при этом вымолвить ни слова.

– Он что, слабоумный? – произнес один из воинов.

Бату хватило только на то, чтобы закрыть рот.

– Мальчик, к тебе обращается мой повелитель Угэдэй. Или ты глухонемой?

Внизу от живота горячо хлынуло вверх, стиснуло горло. Бату тряхнул головой, внезапно разозленный тем, что столько людей прискакали к материнской юрте. Что они подумают? Что скажут о заштопанных стенах, о дурном запахе, о мухах? Бату почувствовал себя униженным, а потому потрясение быстро переросло в гнев. Но он так и не произнес ни слова. Мать рассказывала, что такие же вот красно-черные убили его отца. А жизнь оборванца-сына не стоит в их глазах и медной монетки.

– У тебя что, совсем голоса нет? – задал вопрос Угэдэй. При этом он чему-то улыбался.

– Почему же, есть, – сипло ответил Бату.

Один из нукеров свесился с седла. Удара мальчик не ожидал и лишь слегка покачнулся, когда рука в кольчужной перчатке съездила ему по уху.

– Есть, господин, – с нажимом, хотя и без злобы, сказал воин.

Мальчик, выпрямившись, пожал плечами. Ухо горело, хотя Бату доставалось и покрепче.

– Голос есть, господин, – повторил он, стремясь запомнить лицо обидчика.

Между тем Угэдэй обсуждал Бату так, будто того здесь не было:

– Выходит, это не домыслы. В его лице я вижу черты брата, и ростом он уже не ниже моего отца. Сколько тебе лет, мальчик?

Бату стоял тихо-претихо, пытаясь собраться с мыслями. Какая-то часть его сознания неизменно подвергала сомнению слова матери о таком высоком положении его отца. И теперь так сразу убедиться в ее правоте оказалось выше его сил.

– Пятнадцать, – выговорил он и, видя, как вновь подается в седле тот нукер, поспешно добавил: – Господин.

Нукер с самодовольным кивком принял прежнее положение.

– Вот как? – Угэдэй нахмурился. – В такие годы начинать уже поздновато. Боевая выучка должна начинаться с семи, самое большее с восьми лет. Хорошего воина из тебя не получится. – Заметив смятение Бату, он улыбнулся, довольный произведенным впечатлением. – Ну да ладно, посмотрим, на что ты годен. Завтра доложись темнику Джебе. Его стан в дневном переходе к северу, возле селения под горой. Отыщешь?

– У меня нет лошади, господин, – признался Бату.

Угэдэй поглядел на нукера. Тот, подавив вздох, слез с седла и передал поводья мальчику.

– Ну а ездить верхом ты хотя бы умеешь? – спросил он надменно.

Бату принял поводья и благоговейно погладил лошадь по мускулистой шее. Такого великолепного животного он прежде и не касался.

– Да-да. Ездить верхом я умею.

– Хорошо, если так. Но это не твоя кобылица, ты меня понял? Она домчит тебя до места, а там ты возвратишь ее мне, а себе подыщешь какую-нибудь клячу.

– Я не знаю твоего имени, – сказал Бату.

– Звать меня Алхун. Спроси любого в Каракоруме, меня каждый знает.

– В городе? – переспросил Бату завороженно.

Ему доводилось слышать о каменных чертогах, что возводятся сейчас над землей бесчисленным множеством мастеровых, но он до этих пор даже и не знал, верить тому или не верить.

– Пока еще больше стан, чем город, но это дело времени, – заверил Алхун. – Обратно лошадь пошлешь с нарочными, да смотри предупреди, чтобы обращение с ней было самое бережное. А не то за каждую отметину от плети рассчитаешься собственной шкурой. Ну так что, переросток, милости просим в войско. У моего повелителя Угэдэя на тебя виды. Смотри не разочаруй его.

Часть первая

1230 год

Глава 1

В воздухе клубилась пыль, переливавшаяся в лучах вечернего солнца. Сердце Угэдэя пело. Он ехал верхом по главному проезду, внимая всему, что видел и слышал. Вокруг лихорадочно кипела работа: гремели молоты, хлопотливо постукивали кирки, стучали топоры и зудели пилы, выкрикивались приказы и понукания. За городом стояли в сборе монгольские тумены. Темники, простые воины и толпы народа были созваны сюда посмотреть на то, что было создано здесь за два года каторжного труда: город среди пустыни, с укрощенным по воле хана и изогнутым руслом реки Орхон.

На минуту Угэдэй приостановил коня: захотелось поглядеть, как артель мастеровых разгружает повозку. Нервничая под его взглядом, работники с помощью веревок и блоков, дружно навалившись, стаскивали, а затем водружали глыбы белого мрамора на полозья, на которых камни перевозились затем в мастерские. Каждый молочно-белый блок мрамора с синеватыми прожилками радовал глаз. Угэдэю нынче принадлежали все каменоломни, откуда за многие сотни миль с востока свозились эти глыбы, – и это было лишь одно из тысяч приобретений, сделанных им за последние несколько лет.

Сомнений нет, разбрасываться золотом и серебром так, будто это никчемные песок или глина, может позволить себе отнюдь не каждый. Эта мысль вызвала у Угэдэя улыбку. Интересно, как бы поступил с возведенным в пустыне белым городом отец. К рукотворным людским муравейникам Чингисхан всегда относился с презрением. Но в отличие от вражеских городов, у этого стены не древние, а за стенами нет кишащих народом улиц. Здесь все новое и принадлежит всему народу.

В распоряжении Угэдэя были неслыханные богатства, накопленные государями восточных царств и шахом поверженного Хорезма, да так ими и не потраченные. Получается, стяжали они впустую. А он теперь за счет дани из одного лишь Чжунду[6] может каждый дом облечь в белый мрамор, а то и облицевать яшмой, если того захочет. Своему отцу он воздвиг на этих плоских равнинах памятник, а себе – место, где будет провозглашен ханом. Выстроил дворец с башней, возносящейся над городом подобно белому мечу: пусть все видят, как далеко ушел его народ от убогих юрт и стад.

За его, Угэдэя, золотом сюда стянулось неисчислимое множество людей. Со своим нехитрым инструментом и всего с несколькими головами вьючных животных они пересекали равнины и пустыни, стекаясь из земель Цзинь и великих городов: Самарканда, Бухары, Кабула. На долгое путешествие отважились каменщики и плотники далекой страны Корё, влекомые на запад молвой о новом городе, что возводится на реке из монет. С запасами редких сортов глины прибывали булгары; они же огромными караванами доставляли уголь и твердую древесину из своих лесов. Город быстро рос, наполняясь строителями, всевозможными ремесленниками, торговцами, ну и – не без этого – ворами и всяким отребьем. Крестьяне на своих груженных провизией телегах совершали сюда многодневные переходы в надежде разжиться связками звонких монет. Он же, Угэдэй, не скупясь раздавал им всем серебро и золото, добытое из недр земли и отлитое в монеты надлежащей формы. А они взамен строили ему город – что и говорить, сделка неплохая. Так что на сегодня это место являло собой разноликий и разноголосый людской муравейник, где звучали сотни наречий и тысячи разных блюд готовились с добавлением множества специй. Кому-то из инородцев будет позволено здесь остаться, однако свой город он, Угэдэй, строит не для них.

У стен хан увидел красильщиков с зелеными руками, которые почтительно склонили перед ним красные тюрбаны. Стражники прокладывали путь сыну великого Чингисхана. Угэдэй скакал как во сне. Это он, он преобразил становище юрт, в котором жил отец. Он, сын великого отца, воплотил это чудо в камне.

Кстати, вот что удивительно. Он не платил женщинам, чтобы они приезжали с мастеровыми, но они, гляди-ка, появились, кто с мужем, кто с отцом. Какое-то время Угэдэй раздумывал над тем, как организовать службы, необходимые для процветания города, но все устроилось само собой. Да еще купцы обратились к его советнику за правом снять в городе новые помещения, предлагая в уплату серебро и лошадей. То есть город уже не был просто скоплением домов. Он жил своей жизнью, выходящей из-под его, Угэдэя, догляда и контроля.

Но не совсем. Просчет в планировке породил на юге города сеть узких проулков, и там вскоре осел и стал множиться лихой люд: разбойники, бродяги и воры. Но лишь до тех пор, пока слух об этом не дошел до Угэдэя. Он тут же велел снести там восемьсот домов, а всю эту часть города перепланировать и отстроить заново. Что до массовых казней лиходеев, то за них отвечала его личная стража.

Перед Угэдэем вся улица умолкала. При виде человека, держащего в руке их жизнь, смерть и золото, мастеровые вместе с хозяевами все как один падали ниц. Чуткими ноздрями Угэдэй глубоко втянул воздух, наслаждаясь вкусом пыли на языке. Ему казалось, что он смакует свое творение. Впереди уже проглядывали башни дворца, увенчанного куполом, покрытым золотыми листами более тонкими, чем бумага у его писцов. Купол словно пленил и удерживал в городе солнце. Душа радовалась при виде этого.

Впереди улица, снабженная каменными, гладко отшлифованными водостоками, шла на расширение. Эта ее часть с месяц назад была завершена, а потому шумные толпы работного люда остались позади. Проезжая неспешной рысцой, Угэдэй не мог не поглядеть на внешние стены города, что приводили в недоумение и умудренных архитекторов из Цзинь, и простых работяг. Даже с коня можно было видеть зелень равнин, окружавших город. Да, стены невысоки, это он знал. Но ведь даже мощные стены не уберегли от осады Чжунду. Его стены – это воины, сыновья степных племен, что поставили на колени цзиньского императора и разрушили до основания города хорезмшаха.

Угэдэй уже любил свое творение – от необъятной центральной площади для воинских упражнений до красных черепичных крыш и каменных водостоков, а также храмов всех вер, рынков и тысяч, тысяч домов – пока еще в основном пустых и лишь ждущих своего часа, чтобы наполниться жизнью. На каждом углу ветер равнин упруго трепал синие полотнища – дань Отцу-небу. На юге зеленели равнины, за которыми вдали виднелись громады гор. А здесь теплый воздух был пыльным и радовал сердце Угэдэя, любовно озиравшего свой Каракорум.

Город постепенно облекался мягким сине-фиолетовым вечерним светом, когда Угэдэй, отдав поводья слуге, поднялся по ступеням дворца. Прежде чем зайти внутрь, он еще раз обернулся на город, все еще ждущий своего рождения. Пахло свежевырытой землей, а поверх него в вечернем воздухе плыл аромат съестного: это готовили себе ужин мастеровые. Вообще-то, загонов для скота под стенами при строительстве не предусматривалось, не должно было слышаться и квохтанья-гоготанья домашней птицы, которой здесь приторговывали на углах. Место для торговли шерстью было предусмотрено у западных ворот. Хотя нельзя ожидать, чтобы торговля замерла только из-за того, что город еще не достроен. Не зря же Угэдэй замыслил его на перекрестье древних торговых путей, которые и должны были помочь его городу ожить, наполнить суетой улицы и кварталы, которые пока представляли собой лишь нагромождение бревен, черепицы и камня.

Глядя на заходящее солнце, он улыбнулся кострам на окружающих город равнинах. Там Угэдэя ждут его люди. Тумены по его указанию сейчас кормят сочной бараниной – такой, что жир капает на летнюю траву. Это напомнило Угэдэю о том, что сам он тоже голоден, и он облизнул губы, входя в каменные ворота, ничем не уступавшие цзиньским.

В гулкой зале он помедлил, любуясь на свою причуду: серебряное дерево, грациозно устремленное под самый купол, в центре которого было сделано отверстие, напоминавшее дымник пастушеской юрты. Без малого год ушел у серебряных дел мастеров из Самарканда, чтобы отлить и отполировать дерево, но оно того стоило. Теперь любой вошедший во дворец ахнул бы при виде богатства, которое оно олицетворяло. Кто-то узрел бы в нем символ монгольских племен, ставших ныне единым народом. Ну а наделенный истинной мудростью, безусловно, пришел бы к выводу, что монголы ни во что не ставят драгоценные металлы и отливают из них скульптуры.

Угэдэй задумчиво провел ладонью по стволу дерева, ощущая благородную прохладу. Раскидистые ветви словно были живыми и светились, как березы в залитом лунным светом лесу. Кивнув своим мыслям, он сладко потянулся, а в это время рабы и слуги зажигали вокруг светильники, от которых сумрак снаружи сделался как будто гуще – наверное, из-за длинных черных теней, протянувшихся из углов.

Послышались торопливые шаги, и в зал вошел Барас-агур, старший слуга, глазами ища своего господина. При виде кипы бумаг у слуги под мышкой, а также озабоченного лица Угэдэй невольно поморщился.

– Позже, Барас, – досадливо отмахнулся он. – После ужина. День был долгим.

– Как прикажешь, господин. Но тут посетитель, твой дядя. Мне ему сказать, чтобы ждал, пока ты сам не соблаговолишь позвать его?

Угэдэй ответил не сразу: отстегивал пояс с саблей. Все трое дядьев прибыли на каракорумскую равнину по его приказанию, образовав со своими туменами три обширных стана. Заходить в город он им всем запретил. Интересно, кто же ослушался? Быть может, Хасар, считавший, что все указы и законы не для него?

– Который из них? – спокойно осведомился Угэдэй.

– Почтенный Тэмуге, господин. Я послал к нему слуг, но дожидается он уже долго.

Барас-агур пальцем прочертил движение солнца в небе, и Угэдэй раздраженно поджал губы. В тонкостях гостеприимства брат его отца разбирался, как никто другой. Прибыв в тот момент, когда Угэдэй не мог его принять, он тем самым заставил племянника чувствовать себя обязанным. И похоже, неспроста. Чтобы добиться своего, такой, как Тэмуге, ловко использует малейший повод. Хотя приказ оставаться на равнинах был отдан всем: и военачальникам, и нойонам. Помрачнев, Угэдэй последовал за старшим слугой в первый (и самый роскошный) покой для аудиенций.

– Распорядись сразу же подать мне вина, Барас. И еды – что-нибудь простое, то же, что едят нынче воины на равнине.

– Будет исполнено, господин, – привычно склонил голову слуга, думая между тем о предстоящей встрече.

Звуки шагов отзывались гулким и призрачным эхом в молчаливой анфиладе залов. На росписи стен и потолков, доставляющие ему обычно столько удовольствия, Угэдэй даже не взглянул. А между тем они с Барас-агуром проходили мимо творений лучших художников исламского мира. Лишь приблизившись к покоям, Угэдэй поднял глаза на буйство красок и улыбнулся образу Чингисхана, ведущего войско в сражение у Барсучьей Пасти. Помнится, за год работы художник запросил целое состояние, а Угэдэй, увидев результат, удвоил ему награду. Отец по-прежнему жил на этих стенах, как жил и в памяти своего сына. Известные Угэдэю племена не были знакомы с искусством живописи, поэтому он по-прежнему восхищенно замирал перед изображениями, созданными иноземцами. Впрочем, сейчас не до живописи – его дожидается Тэмуге, – и Угэдэй, прежде чем войти в покой, лишь коротко кивнул отцову образу.

Годы не пощадили брата Чингисхана. В свое время Тэмуге был тучен, как откормленный телец, а затем резко похудел, отчего шея пошла дряблыми складками, а сам он выглядел гораздо старше своих лет. На дядю, чинно поднявшегося для приветствия с обитого шелком стула, Угэдэй поглядел холодно. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы любезно принять родственника, прервавшего его уединение. Но что делать, от судьбы не уйдешь. Народ с нетерпением ждет, и Тэмуге выпало всего-навсего первому нарушить его покой.

– Ты хорошо выглядишь, Угэдэй, – были первые слова Тэмуге.

Он сделал несколько шагов вперед, собираясь заключить племянника в объятия, но вызвал этим лишь раздражение. Угэдэй обернулся к Барасу, а дядя так и остался стоять с приподнятыми руками.

– Вина и еды, – бросил он слуге. – Или ты так и будешь здесь топтаться, как овца?

– Бегу, господин, – с поспешным поклоном отозвался Барас-агур. – И пришлю еще писца, записать вашу беседу.

Он засеменил прочь. Слышно было, как удаляются, постукивая, редкие среди монголов каблуки.

– Я прибыл к тебе не с посольством, Угэдэй, – с тонкой усмешкой сказал Тэмуге. – К чему нам писцы?

– Так ты просто пришел проведать племянника? И тебя ко мне отрядили не племена? И мой ученый родственник здесь не потому, что все старейшины родов выбрали его для разговора со мной?

От точности догадки, а еще больше от тона, которым это было произнесено, щеки Тэмуге зарделись. Похоже, за стенами города лазутчиков у Угэдэя не меньше, чем у него самого (обычай, который молодая монгольская держава быстро переняла у империи Цзинь). Сам Угэдэй сидел с непроницаемым видом, и было сложно определить, что у него на душе. Он даже не предложил родному дяде соленого чая. Пытаясь выяснить, насколько племянник раздражен, Тэмуге сухо сглотнул.

– Ты ведь знаешь, Угэдэй, в войске только о том и разговор.

Чтобы успокоиться, дядя сделал глубокий вдох. Под взглядом тигрино-желтых глаз Угэдэя он не мог отделаться от мысли, что общается не с племянником, а с воплощением самого Чингисхана. Ишь каков: телом хоть и не в великого хана, а посмотришь ему в глаза – и холод по спине. Лоб Тэмуге покрылся испариной.

– Вот уже два года, как ты отстранился от управления владениями своего отца, – начал на свой страх и риск Тэмуге.

– Это ты так решил? – перебил Угэдэй.

– Ну а что еще мне остается думать? – храбро выдерживая его взгляд, продолжил Тэмуге. – Тумены и семьи ты оставил на равнинах, затем принялся строить этот город, а они в это время пасли стада и табуны. Два года, Угэдэй! – Он понизил голос до шепота. – Есть те, кто поговаривает, что ум твой помутился от скорби после смерти отца.

Угэдэй горько улыбнулся. Одно упоминание об отце подобно сдиранию корки с раны, которая только начала затягиваться. Обо всех этих слухах он осведомлен. Более того, некоторые из них пустил сам: пускай враги ломают голову. И тем не менее он избранный наследник великого Чингиса, первого хана державы. Народ боготворит его отца, так что со стороны воинов ему опасаться нечего, разве что слухов. Иное дело – со стороны родичей…

Отворилась боковая дверь, и в покой во главе дюжины цзиньских слуг вплыл Барас-агур. Слуги хлопотливо взялись за дело. Не прошло и минуты, как на расстеленной между собеседниками хрустко-белой скатерти уже стояли бронзовые чаши и блюда с кушаньями. Угэдэй сел на изразцовый пол, скрестив ноги, и жестом предложил дяде присоединиться. С тайной усмешкой он наблюдал, как стареющий родственник медленно, поскрипывая суставами и покряхтывая, усаживается напротив. Услав слуг, Барас собственноручно подал чай Тэмуге, который с явным облегчением взял чашку в правую руку и, прижмурившись с глубокомысленным видом, как в юртах на равнинах, шумно втянул губами глоток солоноватого напитка. Что до Угэдэя, то он увлеченно смотрел, как ему в кубок с журчанием льется красное вино. Кубок он быстро осушил и снова подставил слуге, прежде чем тот успел отойти.

От него не укрылось, как дядя украдкой метнул взгляд на приведенного Барас-агуром писца, который почтительно стоял в сторонке у стены. Как и все, Тэмуге, безусловно, понимал силу начертанного слова. Кто, как не он, собирал и хранил у себя сказания о Чингисе, основателе монгольского ханства. Один из первых списков тех сказаний в переплете из твердой козлиной кожи держал у себя и Угэдэй. Это была одна из самых ценных его вещей. Хотя бывают случаи, когда беседы предпочтительней не записывать.

– У нас разговор с глазу на глаз, Барас, – сказал он слуге. – Кувшин оставь, а писца уведи.

Вышколенный слуга немедля повиновался, и спустя считаные секунды собеседники вновь остались наедине. Угэдэй, осушив чашу, рыгнул.

– Ну так что тебя нынче привело ко мне, дядя? Через месяц ты сможешь совершенно свободно войти в Каракорум вместе со всем своим туменом и народом. Будет пир, будет гулянье – такое, что легенды о нем станут годами переходить из уст в уста.

Тэмуге вдумчиво оглядел своего собеседника. Насколько все-таки молод племянник: лицо еще совсем без морщин. Но уже усталое, суровое, со следами тяжких дум. Действительно, тяжелую и странную ношу взвалил на себя Угэдэй этим строительством. Ведь известно, что большинство воинов в станах не дали бы за этот Каракорум и медной монеты. В глазах же командиров, которые воевали еще под началом Чингисхана, это просто беломраморный памятник тщеславию, да еще на цзиньский манер. Что до Тэмуге, ему хотелось сказать молодому человеку о том, как восхищает его новое творение, да только так, чтобы это не было воспринято как грубая лесть. Ведь он и вправду любил его, этот город. Когда-то Тэмуге и сам мечтал построить такой город с широкими улицами, внутренними дворами и даже библиотекой с тысячами чистых дубовых полок, пустующих в ожидании сокровищ, что когда-то на них лягут.

– Ты ведь не глуп, Угэдэй, – произнес Тэмуге. – Ведь не случайно твой отец из всех твоих братьев, даже старших, избрал именно тебя. – Угэдэй кольнул дядю взглядом, но тот, кивнув, продолжил: – Иногда я думаю, что ты стратег, не уступающий Субудаю. Ведь два года уже народ живет, считай, без вождя, без намеченного пути, а у нас еще нет междоусобной войны, и нойоны не передрались между собой.

– Может, это оттого, – тихо проговорил Угэдэй, – что у них постоянно на виду мой личный тумен, а среди жителей снуют мои писцы и лазутчики? Люди в красно-черном рыщут, словно волки, вынюхивая измену.

Тэмуге лишь фыркнул:

– Не страх их удерживает, а смятение. Они пока не разглядели твоего замысла, поэтому ничего и не предпринимали. Ты наследник своего отца, но к присяге их так и не призвал. Никто не понимает, что к чему, оттого и выжидают, присматриваются. Все по-прежнему ждут от тебя дальнейших действий.

Губы Угэдэя тронуло подобие улыбки.

Вот бы знать, что на уме у племянника, – но кто их нынче разберет, этих молодых? Все как один скрытные.

– Ты выстроил свой город на равнинах, Угэдэй. Армии собрались по твоему призыву. Теперь они здесь, и многие впервые видят это достославное место воочию. Ты думаешь, они просто преклонят колени и присягнут только из-за того, что ты сын своего отца? У него ведь есть и другие уцелевшие сыновья. Ты совсем не берешь их в расчет?

Угэдэй очередной раз улыбнулся, глядя на дядю, который буравил его глазами, словно надеясь выведать таким образом все тайны. Есть среди его секретов такой, который не узнать, сколько ни смотри. Внутри от вина начинало разливаться благостное довольство, убаюкивая боль, словно ласка.

– Если таковым, дядя, и было мое намерение – выиграть себе два года мира и построить город, то, получается, я этого добился, разве нет? Может, это и есть то единственное, чего я хотел.

Тэмуге развел руками.

– Ты мне не доверяешь, – сказал он с явным разочарованием.

– Вернее сказать, доверяю не больше и не меньше, чем остальным, – хохотнул Угэдэй.

– Умный ответ, – обиженно заметил Тэмуге.

– Ну так и ты умный человек, – ответил Угэдэй. – А значит, того заслуживаешь.

Вся непринужденность улетучилась, стоило наклониться к дяде, который тут же безотчетно попытался отодвинуться.

– С новой луной, – отчеканил Угэдэй, – все войско, от десятника до вождя каждого племени, принесет мне клятву верности. Объясняться, думаю, не надо. Они преклонят передо мной колени. Все. Не потому, что я сын своего отца, а потому, что я избранный им наследник, первый во всей державе.

Угэдэй умолк, словно не желая сказать лишнего, и Тэмуге понял, что племянник не даст волю чувствам. Видно, держать себя в руках он научился смолоду.

– Ты не сказал мне, зачем сюда пришел, – неожиданно напомнил дяде Угэдэй.

Тэмуге протяжно вздохнул, понимая, что момент упущен.

– Я пришел удостовериться, что ты осознаёшь опасность, Угэдэй.

– Ты меня пугаешь, – с улыбкой сказал племянник.

– Я не представляю для тебя угрозы, – вспыхнул Тэмуге.

– Так откуда мне в таком случае ждать беды, в моем городе из городов?

– Ты надо мной насмехаешься, хотя я проделал весь этот путь, чтобы помочь тебе, а также увидеть твое творение.

– Оно красиво, не так ли? – спросил Угэдэй.

– Оно прекрасно, – выдохнул Тэмуге с такой искренностью, что Угэдэй невольно поглядел на своего дядю внимательней.

– На самом деле, – сказал он, – мне здесь нужен человек, который заведовал бы библиотекой, собирал со всех концов света рукописи, пока ученые мужи во всем мире не узнают, что такое Каракорум и где он находится. Наивная, быть может, мечта.

Тэмуге в неуверенности молчал. Идея была восхитительной, но и подозрение тоже закрадывалось.

– Ты по-прежнему надо мною подшучиваешь? – мягко поинтересовался он.

– Только когда ты надуваешься, как старая овца, со своими предостережениями, – пожал плечами Угэдэй. – Или ты хочешь предостеречь меня насчет яда, который мне могут подсыпать в пищу или в вино?

На лице у Тэмуге проступили пятна.

– Разве не достойное предложение? – между тем с улыбкой продолжал Угэдэй. – Пасти лошадей и овец у нас здесь может каждый. А вот пасти книгочеев, думается, мог бы только ты. Ты прославишь Каракорум. Я хочу, чтобы молва о нем шла от моря до моря.

– Если уж ты так ценишь мой ум, Угэдэй, – ворчливо заметил Тэмуге, – то мог бы прислушаться к моим словам, хотя бы на этот раз.

Угэдэй обреченно махнул рукой:

– Ладно, дядя, говори, коли считаешь, что это так важно.

– Два года мир тебя ждал. Никто не смел выдвинуть хотя бы одного солдата из страха, что ты обрушишь на непокорных свою кару в назидание остальным. Притихли даже Цзинь и Сун, подобно оленю, чующему, что где-то неподалеку затаился тигр. Так вот, это время подошло к концу. Ты призвал к себе свои армии и уже через месяц, если ты до этого доживешь, быть тебе ханом.

– Если доживу? – переспросил Угэдэй.

– Где сейчас твои верные нукеры, Угэдэй? Ты отозвал их, и никто теперь не рыщет волками по станам в поисках крамолы. И при этом ты думаешь, что расправиться с тобой так трудно? Свались ты нынче ночью с крыши и проломи голову о булыжники своего драгоценного города, кто тогда станет к новолунию ханом?

– Самые большие шансы у моего брата Чагатая, – пренебрежительно бросил Угэдэй. – Если только не оставят в живых Гуюка, моего сына. Есть еще Толуй. У него тоже подрастают сыновья: удалые Мунке и Хубилай, Ариг-Буга и Хулагу. Со временем все они могут стать ханами. – Он улыбнулся, позабавленный чем-то, для Тэмуге не вполне ясным. – Так что, как видишь, Чингисово семя крепко. У всех нас есть сыновья, но все мы при этом оглядываемся на Субудая. На чьей стороне будет непобедимый военачальник моего отца, за тем пойдет и войско, тебе не кажется? А без него начнутся распри, а там – и межплеменная война. Разве облеченные властью когда-то действовали иначе? Я, кстати, еще не упомянул мою бабку. Зубов и глаз у нее уже нет, но дай ей только волю, она на всех страху нагонит.

– Уповаю лишь на то, что на деле ты не так беспечен, как на словах, – неотрывно глядя на племянника, сказал Тэмуге. – По крайней мере, удвой свою личную стражу, Угэдэй.

Хан кивнул. Он не счел нужным упомянуть о том, что расписные стены покоя скрывают за собой зорко стерегущих людей. Непосредственно в эту минуту на Тэмуге были нацелены два арбалета: один – в грудь, другой – в спину. Угэдэю стоило лишь подать знак, чтобы из его дяди вышибли дух.

– Я тебя выслушал и поразмыслю над твоими словами. Пожалуй, поручать тебе заведование моей библиотекой и обителью учености я не стану – во всяком случае, до следующего новолуния. Если меня не будет в живых, мой последователь может утратить интерес к Каракоруму.

Угэдэй увидел, что слова его нашли отклик. Вот и хорошо: хотя бы один из властей предержащих будет прикладывать старания, чтобы он оставался в живых. У всех людей есть своя цена, которая, кстати сказать, далеко не всегда измеряется золотом.

– А теперь, дядя, мне пора спать, – нарочито позевывая, проговорил Угэдэй. – Каждый день мой исполнен трудов и замыслов. – Поднимаясь, он приостановился и довершил свою мысль: – И вот еще что. Все эти годы я не был ни слеп ни глух. Народ моего отца перестал на время покорять новые земли, ну так и что с того? Вскормленный молоком и кровью, он отдохнул, посвежел и теперь с новыми силами готов двигаться дальше. А вот я построил город. Не бойся за меня, дядя. О своих военачальниках и их верности я знаю все, что мне надо.

Угэдэй легко поднялся, а вот беспомощно барахтавшемуся на полу дяде понадобилась его рука.

– Думаю, Угэдэй, твой отец гордился бы тобой, – хрустя коленями и морщась от натуги, прокряхтел при этом Тэмуге.

К его удивлению, племянник покачал головой:

– Сомневаюсь. Я разыскал побочного сына моего брата Джучи, возвысил его, да еще сделал начальником мингана. Думаю продвигать его и дальше, в память о брате. Отец мне этого ни за что не простил бы. – Он улыбнулся такой мысли. – Да и Каракорум наверняка пришелся бы ему не по нраву.

Угэдэй кликнул Барас-агура, чтобы тот вывел Тэмуге из совсем уже темного города на равнину, где в обширных воинских станах сгущалась атмосфера измены и подозрений.

Подняв кувшин, хозяин дворца снова наполнил кубок и, подойдя к каменному балкону, выглянул на улицу, залитую лунным светом. Дул ветерок, приятно охлаждая кожу и блаженно прикрытые веки. Сердце покалывало, и Угэдэй взялся его растирать, делая это все энергичней. Боль, казалось, разливается по всей груди. Пульс участился, и Угэдэя прошиб пот. В висках стучало, ноги подогнулись. Протянув вперед руку, он схватился за каменные перила и стал дышать медленно и глубоко, ожидая, пока пройдет слабость и сердце вновь застучит ровно. Железный обруч вокруг головы как будто разнялся. Сузились до точек помаргивающие дальние огни, породив тени, видимые лишь ему одному. Угэдэй поднял глаза к звездам – на лице его была горечь. Внизу под ногами виднелось еще одно строение, вытесанное из камня. Временами, когда приступы были особенно сильными, оставляя после себя дрожь и слабость, он боялся, что не успеет его закончить. А сам, гляди-ка, успел. Усыпальница уже готова, а он по-прежнему жив. Кубок за кубком Угэдэй опустошал кувшин, пока в голове не помутилось.

– Сколько мне еще осталось? – едва слышно прошептал он. – Годы или уже дни?

Угэдэю представилось, что он беседует с духом отца. Хан говорил, пьяно помахивая кубком и расплескивая вино:

– Я был спокоен, отец. Спокоен, понимаешь? Когда я думал, что дни мои сочтены. Какое мне было дело до твоих военачальников и их грызни? А теперь вот поднялся мой город, и мой народ к нему подошел и увидел, а я все еще здесь. Живой. Так что же мне теперь делать? А?

Он поднял голову, вслушиваясь в темноту. Но ответа не было.

Глава 2

Развалившись на солнышке, Толуй лениво поглаживал влажные волосы жены. Когда он приоткрывал глаза, то видел, как в водах реки Орхон, повизгивая, плещутся четверо его сыновей. Когда прикрывал, красноватая мгла зажмуренных век вызывала приятную расслабленность. Полностью расслабиться мешали лишь стоящие поодаль нукеры. Толуй недовольно поморщился. Воистину нет умиротворения в стане, где каждый с ревнивой опаской прикидывает, является его сосед сторонником Чагатая или Угэдэя, а может, кого-то из военачальников или же их соглядатаем. Иногда прямо-таки досада разбирала: ну что мешает двум старшим братьям встретиться где-нибудь наедине и все меж собой уладить, чтобы он, Толуй, мог спокойно жить и радоваться в такой вот погожий день, когда рядом в объятиях красавица-жена, а неподалеку играют дети, четверо здоровых сорванцов… С утра они упрашивали отца позволить им нырнуть с водопада. Он не разрешил, так они решили пойти в обход родительского запрета (наверняка Хубилай подбил на это Мунке) и сейчас подбирались все ближе к тому месту, где козья тропа утыкалась в ревущую реку. Сквозь прищуренные веки Толуй наблюдал, как двое мальчиков постарше украдкой виновато оглядываются, при этом рассчитывая, что родители задремали на пригреве. А младшие, Ариг-Буга и Хулагу, безусловно посвященные в их задумку, аж подскакивают от радостного нетерпения, как лисята возле норы.

– Ты их видишь? – сонно мурлыкнула Сорхатани.

– Вон они. А знаешь, – с улыбкой признался Толуй, – так и хочется дать им попробовать. Оба плавают как выдры.

Для степных племен, чьи дети учатся стоять, хватаясь за ноги стреноженных лошадей, а верховой ездой овладевают прежде, чем навыками речи, это занятие было все еще из разряда новых. У этих людей реки искони считались источником жизни для табунов и стад или же препятствием, если вдруг, взбухая, превращались в грозные всесокрушающие потоки. Лишь с недавних пор они стали еще и источником забавы и удовольствия, особенно для ребятни.

– Ну да. Не тебе потом смазывать их ссадины да шишки, – сказала Сорхатани, припадая к плечу мужа. – А если еще и кости переломают?

Тем не менее она промолчала, когда голый Мунке все же понесся по тропе. Хубилай снова исподтишка зыркнул на родителей и, чуть помешкав, рванул следом.

Как только мальчики скрылись из виду, Толуй с Сорхатани резко сели, но тут же весело переглянулись, видя, как Ариг-Буга с Хулагу, изогнув тоненькие детские шеи, озадаченно поглядывают вверх на крутой скат, с которого стремительно низвергается молочный от пены поток.

– Не знаю даже, который из них бедовей, Мунке или Хубилай, – сказала Сорхатани, пожевывая кончик сорванной травинки.

– Хубилай, – не сговариваясь, произнесли они разом и рассмеялись.

– А Мунке напоминает мне отца, – с легкой задумчивостью произнес Толуй. – Ничего не боится.

Сорхатани тихонько фыркнула:

– Тогда ты должен помнить, что однажды сказал твой отец, когда выбирал, которого из двоих воинов поставить темником.

– Я при этом присутствовал, – ответил Толуй, поняв намек. – Он сказал, что Уссутай ничего не страшится и не чувствует ни голода, ни жажды. А потому в командиры не годится.

– Твой отец был мудр. Мужчина должен иногда испытывать страх. Хотя бы для того, чтобы гордиться тем, что преодолел его.

Обоих заставил оглянуться дикий вскрик: в пенных бурунах из-под водопада с радостно-взволнованным взвизгиванием показался Мунке, успевший нырнуть и вынырнуть. Скат был небольшим, с десяток локтей, но для одиннадцатилетнего мальчика прыжок поистине геройский. Увидев старшего сына целым и невредимым, Толуй успокоился и разулыбался. Мунке плыл, отфыркиваясь; зубы на буром от загара лице блестели, словно жемчужины. Ариг-Буга с Хулагу радовались за брата. Затем вскрикнули, заметив Хубилая.

Тот показался вверх тормашками. Его несло с такой быстротой, что он, не вписавшись в поток, кувыркнулся со ската по воздуху. Толуй невольно поморщился, глядя, как неуклюже, плашмя грянулся горе-ныряльщик внизу о воду. Остальные сыновья, пересмеиваясь, тыкали в его сторону пальцами. Сорхатани почувствовала, как напряглись мышцы мужа: он собрался вскочить. Но тут Хубилай с криком показался на поверхности. Весь бок у мальчишки раскраснелся. Выплыв, он, прихрамывая, побрел к берегу, но было видно, что он задыхается от восторга.

– Надо будет поучить их уму-разуму, – рассудил Толуй.

– Как скажешь, – пожала плечами жена. – Сейчас их одену и пошлю к тебе.

Толуй кивнул, ловя себя на том, что ждал ее согласия, чтобы наказать ослушников. Провожая мужа взглядом, Сорхатани улыбнулась. Хороший у нее все-таки муж. Пусть он не самый сильный и беспощадный среди отпрысков Чингисхана, но во всем остальном определенно лучший.

Собирая затем раскиданную по всем кустам одежду сорванцов, она отчего-то с теплотой припомнила человека, который при жизни вызывал у нее невольный страх. Вспомнилось, как однажды великий Чингисхан посмотрел на нее как на женщину, а не просто как на жену одного из своих сыновей. Дело было далеко-далеко на чужбине, на берегу какого-то озера. Она заметила, как загорелись глаза хана при виде ее юной красоты, ее женственности. Все это длилось не дольше секунды. А она улыбнулась ему, испытывая страх и благоговение.

– Да, вот это был мужчина, – с задумчивой мечтательностью произнесла Сорхатани, довольно покачав головой.

Хасар стоял на дощатом настиле повозки. Спиной он опирался о белый войлок ханского шатра. Сам шатер был вдвое шире и в полтора раза выше обычных юрт. В свое время Чингисхан собирал здесь на совет своих военачальников. После смерти хана его юрта пустовала многие месяцы. Угэдэй об этом громоздком шатре, который тащила упряжка из шести быков, ни разу не вспомнил, так что Хасар потихоньку прибрал ханскую юрту к рукам. Его право на это никто не оспаривал – не осмеливались.

Хасар почувствовал запах жареных сурков, которых Хачиун притащил на обед.

– Давай поедим на воздухе, – предложил он. – День такой хороший, что нам сидеть в темноте?

Вместе с исходящим паром блюдом Хачиун принес еще и тугой бурдюк арака, который на ходу кинул брату.

– А остальные где? – поинтересовался он, ставя блюдо на краю настила и присаживаясь возле, свесив ноги.

Хасар в ответ пожал плечами:

– Джебе сказал, что будет. Еще я послал за Джелме и Субудаем. Пусть сами решают, приходить или нет.

Хачиун недовольно поцокал языком. Лучше было самому всех оповестить, чтобы братец ничего не забыл, не сболтнул или не напутал. Хотя теперь что толку его отчитывать: сидит себе уписывает мясо, аж за ушами трещит. Хасар все такой же. Иногда это бесило, иногда, наоборот, успокаивало.

– А он этот свой город почти уже достроил, – с ноткой злорадства сообщил Хасар. – Странное такое место: стены совсем низкие, я бы на лошади перемахнул.

– Думаю, он это и хотел всем показать, – поглядел на брата Хачиун, одной рукой беря с соседнего блюда лепешку, а другой подцепляя кусок мяса. Увидев на лице Хасара непонимание, со вздохом пояснил: – Стены – это мы, брат. Он хочет, чтобы все видели: прятаться за стенами, как это делают в Цзинь, ему нет нужды. Понимаешь? Тумены нашего войска и есть его стены.

– Умно, – промычал, жуя, Хасар. – Но стены он в конце концов надстроит, вот увидишь. Дай ему годок-другой – и он начнет класть камни, ряд за рядом. Города, они делают тебя боязливым.

Хачиун пристально смотрел на брата: неужто с годами он сделался мудрецом?

Заметив этот внезапный интерес, Хасар заулыбался:

– Ты же сам это сколько раз видел. Вот у человека появляется золото. И он начинает жить в страхе, как бы его кто-нибудь не отнял. Строит стены. И тут всем становится ясно, где именно это золото лежит, и они приходят и забирают его. Так оно всегда было, брат. Глупцы и золото неразлучны вовек.

– Не знаю, что мне про тебя и думать, – протягивая руку за очередным куском, сказал Хачиун. – То ли ты ребенок, то ли большой мудрец.

«Лучше мудрец», – собирался сказать Хасар, но поперхнулся, так что Хачиуну пришлось поколотить его по спине. Они же такие старые друзья. Прокашлявшись и отдышавшись, Хасар отер непрошеные слезы и как следует приложился к бурдюку с араком.

– Думаю, к новолунию стены ему понадобятся.

Хачиун машинально огляделся, не подслушивает ли кто. Нет, вокруг лишь колыхание травы, которую мирно щиплют их две низкорослые лошадки. А там, дальше на солнышке, упражняются воины, готовясь к обещанным Угэдэем небывалым состязаниям. Главные награды – серые шелкогривые жеребцы, а также доспехи – ждут борцов и лучников, хотя без вознаграждения не останется никто, даже победители в забеге через поле. Куда ни глянь, повсюду сейчас увлеченно тренировались – кто группами, кто поодиночке; в подозрительной близости никто не ошивался.

Хачиун успокоился.

– Ты что-нибудь слышал?

– Ничего. Однако лишь глупец может полагать, что все как один принесут ему клятву в верности. Угэдэй не глуп и не труслив. Он остановил меня, когда я вышел из себя после… – на секунду Хасар умолк, на какое-то мгновение его взгляд сделался холодным и отчужденным, – после того, как не стало Тэмучжина. – Он еще раз глотнул арака. – Если бы Угэдэй потребовал принести клятву тогда, сразу после кончины хана, никто не осмелился бы поднять на него руку. Но теперь?

Хачиун мрачно кивнул:

– Теперь иное. Чагатай сейчас тоже набрал силу, и добрая половина народа подумывает, а отчего бы ханом не стать ему.

– Вот что я скажу тебе, брат, – с решительным видом проговорил Хасар. – Быть крови. Хоть так крути, хоть эдак, но быть. Надеюсь, Угэдэй знает, когда миловать, а когда резать глотки.

– У него есть мы. – Хачиун выдержал многозначительную паузу. – Для того я и хотел здесь встретиться, брат, чтобы сообща обсудить, как благополучно провозгласить его ханом.

– Меня, Хачиун, не для того под эти белые стены звали, чтобы спрашивать моего совета. Я думаю, и твоего тоже не спросят. Ты не знаешь, доверяет ли он нам больше, чем остальным. Спрашивается, с какой стати? Ты и сам мог бы стать ханом, если б захотел. Это ведь ты считался наследником Тэмучжина, пока его сыновья подрастали.

Хасар видел недовольство брата. Стан буквально гудел от всех этих пересудов, которые им обоим надоели.

– В любом случае ты лучше, чем Чагатай. Ты видел, как он нынче разъезжает со свитой своих прихлебаев? Молодой такой, возмужалый.

С высоты повозки он демонстративно сплюнул наземь.

Хачиун улыбнулся:

– Уж не завидуешь ли ты, брат?

– Не ему. Разве что грущу о своей молодости. Все время что-нибудь да болит. Старые раны, старые колени, да еще плечо меня терзает, когда ты не уберег меня от удара.

– Уж лучше оно, чем зависть, – рассудил Хачиун.

Хасар только хмыкнул.

Оглянувшись, он увидел, как к ним через поле приближаются Джебе с Субудаем. Уже по тому, с какой уверенностью военачальники шагали по летней траве, было видно, что они пользуются непререкаемым авторитетом и властью. Хачиун с Хасаром переглянулись, пряча улыбку.

– Чай в чайнике, мясо в котле, – по-свойски приветствовал вновь прибывших Хасар. – А мы тут обсуждаем, как уберечь Угэдэя, чтобы он и впредь нес девятихвостое белое знамя.

Символ объединенных племен по-прежнему трепетал у него над головой. Конские хвосты когда-то пестрели цветами разных племен, пока Чингисхан не велел их выбелить. И никто не смел посягнуть на этот знак власти, равно как и оспорить право Хасара пользоваться повозкой.

Субудай удобно устроился на краю настила, свесив с него ноги, и потянулся за лепешками и мясом. Он знал – Хачиун с Хасаром ждут, что он им скажет. По природе своей немногословный и не любящий лишнего внимания, Субудай неторопливо поел и пару раз хлебнул арака.

В общем молчании Джебе облокотился о войлочную стену и с расстояния озирал город, зыбким белым миражом подрагивающий в переливчатых струях теплого воздуха. Горел золотом купол Угэдэева дворца: казалось, что из города смотрит на них желтый глаз.

– А ко мне подходили, – поделился наконец Джебе.

Субудай перестал жевать. Хасар, скосив глаза, отнял ото рта бурдюк, к которому хотел было приложиться.

– Что вы так смотрите? – повел плечами Джебе. – Можно подумать, вы не знали, что это рано или поздно произойдет. Не со мной, так с кем-нибудь другим из нас. Посланец был незнакомый, без знаков отличия.

– От Чагатая? – уточнил Хачиун.

Джебе кивнул:

– А от кого же еще? Но без имен. Они мне не доверяют. Так, легкая проба, куда я после этого метнусь.

– Вот ты и метнулся, – криво усмехнулся Субудай, – на виду у всех. Нет сомнений, что у них теперь за тобой догляд.

– Ну и что с того? – с вызовом посмотрел Джебе. – Я по-прежнему предан Чингисхану. Или я хоть раз назвался своим родовым именем Зургадай? Нет, я ношу имя, которым меня нарек Чингис, и храню верность его сыну, которого он назвал наследником. Какое мне дело до того, кто и что подумает, видя меня за беседой с его темниками?

Субудай со вздохом отложил недоеденный кусок:

– Мы знаем, кто, вероятнее всего, попытается помешать Угэдэю стать ханом. Только не знаем, как они думают это обставить и сколько народу их поддержит. Подойди ты ко мне тихонько, Джебе, я бы поручил тебе согласиться на все, что они предлагают, и выяснить, что у них на уме.

– Кому хочется красться впотьмах, Субудай? – презрительно спросил Хасар, взглянув при этом на брата с расчетом на поддержку.

Но тот отвел глаза и покачал головой:

– Субудай прав, брат. Дело не только в том, чтобы продемонстрировать нашу позицию Угэдэю и тем достойным людям, которые за нами пойдут. Ты пойми, до Тэмучжина никакого хана у нашего народа не было, а потому нет и законов, по которым переходит ханская власть.

– Законы диктует сам хан, – не моргнув глазом ответил Хасар. – Я не видел никого, кто бы сетовал, когда он велел нам всем присягнуть Угэдэю как своему наследнику. Чагатай, помнится, и тот преклонил колени.

– Потому что выбор у него был пасть ниц или умереть, – сказал Субудай. – А теперь, с кончиной Чингисхана, вокруг Чагатая собрались те, кто нашептывает ему в оба уха. А нашептывают они одно: что единственная причина, по которой он не стал наследником, – это его вражда с братом Джучи. А теперь получается, что Джучи нет в живых и дорога свободна.

Он на секунду умолк, вспоминая снег, окрасившийся кровью. При этом лицо его было абсолютно непроницаемым и бесстрастным.

– У нас еще не сложилась традиция передачи власти, – устало продолжал Субудай. – Да, Чингисхан избрал своего наследника, но ум его при этом был затуманен гневом на Джучи. А ведь незадолго до того он открыто благоволил именно Чагатаю и ставил его выше остальных своих сыновей. Разговоры об этом так и бурлят. Мне иногда кажется, заяви Чагатай о своих притязаниях в открытую и пойди на Угэдэя с мечом – добрая половина войска не станет ему препятствовать.

– Зато другая разорвет в клочья, – упрямо вздернул подбородок Хасар.

– И в одно мгновение у нас вспыхнет междоусобица, да такая, что держава расколется надвое. И все, что построил Чингисхан, сгорит почем зря в этом губительном пламени. Думаете, пройдет много времени, прежде чем на нас двинутся арабы или цзиньцы?.. Вот и я о том же. Так что, если нас ждет такое будущее, я лучше отдам девятихвостое знамя Чагатаю нынче же. – Видя недоуменно-рассерженные взгляды собеседников, он поднял руку. – Только не подумайте, что это речь изменника. Разве я не выполнял приказы Чингиса даже тогда, когда все во мне криком кричало о его неправоте? И память его я не предам. Ханом я хочу видеть Угэдэя – таково мое слово.

Субудаю снова, в который раз, подумалось о молодом еще человеке, поверившем его словам о том, что он даст его людям уйти. Да, его, Субудая, слово ничего не стоит, а некогда и впрямь было из железа. Это была старая рана, но она вновь начинала кровоточить.

– Ты заставил меня поволноваться, – сказал Хасар.

Субудай посмотрел без улыбки. Он был моложе обоих братьев, но они терпеливо ждали, что он скажет. Да, он и вправду слыл великим военачальником, стратегом, способным продумать и осуществить атаку на любой местности и вырвать победу. Они знали, что с ним у Угэдэя есть шанс.

– Субудай, – настороженно хмурясь, сказал Хачиун, – тебе тоже надо себя беречь. Ты слишком ценен, чтобы тебя потерять.

– Надо же… – Субудай вздохнул, – слышать такие слова, и где? Возле юрты моего хана! Ты прав, мне следует соблюдать осторожность. Я – помеха для того, кого мы все опасаемся. Надо быть уверенным, что твои стражи – именно те люди, которым можно доверить свою жизнь, что они не поддадутся ни на подкуп, ни на угрозы и обо всем сообщат тебе. Если у твоего телохранителя вдруг пропадают жена и дети, можешь ли ты по-прежнему доверять ему свой сон?

– Какая жуткая мысль, – помрачнел Джебе. – Неужто ты и в самом деле полагаешь, что мы дошли до этого? В такой день мне не хочется думать о ножах, таящихся в каждом темном углу.

– Если Угэдэй станет ханом, – вместо ответа продолжил Субудай, – он может убить Чагатая либо же просто править, хорошо или плохо, следующие лет сорок. Но Чагатай этот срок пережидать не будет, Джебе. Он устроит что угодно: покушение, засаду, прямую попытку переворота. Зная его, я просто не могу представить, чтобы он сидел сложа руки, в то время как его кипучей энергией и самой жизнью станут распоряжаться другие. Не такой он человек.

Солнечный свет, казалось, потускнел от таких холодных слов.

– А где Джелме? – словно опомнился Джебе. – Он сказал мне, что будет здесь.

Субудай потер шею и с хрустом повращал ею в обе стороны. Он уже много недель кряду не высыпался, хотя и не говорил об этом вслух.

– Джелме – человек верный, – произнес Субудай. – Насчет него не волнуйтесь.

Эти слова заставили его собеседников нахмуриться.

– Верный? – усмехнулся Джебе. – Но кому? Которому из сыновей Чингисхана? Это до конца не ясно. Если же мы не узнаем этого наверняка, держава может расколоться надвое.

– Значит, нам надо убить Чагатая, – сказал Хасар. Остальные замерли, и он улыбнулся. – Что, слов моих испугались? Стар я, чтобы держать их на привязи. С какой это стати Чагатай поступает, как ему заблагорассудится, а мы перед ним трясемся? Почему я должен проверять и перепроверять своих нукеров, не настроил ли их кто против меня? Этому можно положить конец уже сегодня, и тогда Угэдэй в новолуние станет ханом, и никакая война нам угрожать не будет. – Видя каменные лица собеседников, он с досады снова плюнул. – Я не склонюсь перед вашим неодобрением, так что не ждите! Если вам по нраву еще целый месяц шарахаться от всех углов и тайком шушукаться, то дело ваше, как быть дальше. А по мне, так лучше взять быка за рога и ударить стремительно, разом положив всему конец. Что, по-вашему, сказал бы Чингисхан, будь он сейчас здесь, среди нас? А? Да он бы просто взял и одним ударом рассек Чагатаю глотку!

– Скорее всего, – согласился Субудай, знавший беспощадность хана, как никто другой. – Будь Чагатай глупцом, я бы с тобой согласился. И если бы он ничего подобного не ожидал, это могло бы сработать. Я бы сам попросил тебя проверить, да только это верная смерть. Чагатай к такому выпаду готов, уж поверь мне. Любая группа вооруженных людей уже на подступах к его тумену наткнется на частокол из обнаженных клинков и готовых к атаке воинов. Мысль об убийстве он вынашивает каждый день, поэтому и сам опасается того же.

– В нашем распоряжении людей достаточно, чтобы до него дотянуться, – заметил Хасар, хотя уже не так уверенно.

– Возможно. Если бы перед нами встали только его десять тысяч, мы бы, пожалуй, и впрямь могли до него дотянуться. Но я думаю, что это число теперь значительно возросло. В какую бы игру ни играл Угэдэй, он дал своему брату два года на нашептывания и раздачу обещаний. Без грозной тени хана мы все были вынуждены править подвластными нам землями, действуя так, словно все зависит только от нашей воли. И что же? Лично я поймал себя на мысли, что мне это нравится. А вы разве не ощутили то же самое? – Субудай оглядел своих собеседников. – Нет, – покачав головой, усмехнулся он, – нападать на Чагатая мы не будем. Держава разваливается, но теперь не на племена, а на тумены, объединенные не кровным родством, но своими командирами. И моей целью является предотвратить междоусобную войну, а не стать искрой, от которой она разгорится.

Хасар уже растерял свой пыл и теперь лишь недовольно кривился.

– Тогда мы опять возвращаемся к тому, как нам оберечь Угэдэя, – высказался он.

– Более того, – продолжил его мысль Субудай, – мы возвращаемся к тому, как сберечь для него достаточно народу, которым он сможет править. Надеюсь, Хасар, ты не ожидаешь от меня на этот счет мгновенного ответа. Ведь можно победить и увидеть Угэдэя с девятихвостым знаменем, но при этом Чагатай уведет с собой половину войска и половину державы. Сколько, по-вашему, времени пройдет, прежде чем уже два хана со своими армиями сойдутся друг с другом на поле сражения?

– Ты все ясно изобразил, Субудай, – откликнулся Хачиун. – Но мы не можем просто сидеть и ждать непоправимого.

– Не можем, – кивнул Субудай. – Ладно. Знаю я тебя достаточно, а потому скажу. Джелме сейчас ведет разговор с двумя военачальниками, которые могут оказаться преданы Чагатаю. Я буду знать больше, когда обменяюсь с ним посланиями. Встречаться с ним в открытую я не могу, – это, Хасар, как раз о той игре с шушуканьем, которую ты презираешь. Нельзя сделать ни одного опрометчивого шага, настолько высоки ставки.

– Может, ты и прав, – промолвил Хасар задумчиво.

Субудай проницательно поглядел на родича хана:

– Хасар, мне надо заручиться также твоим словом.

– Насчет чего?

– Насчет того, что ты не будешь действовать по собственному почину. Да, это так: Чагатай что ни день совершает поездки, но он никогда не отдаляется от своих воинов. Можно, как ты говоришь, попробовать поставить лучников и застрелить его из укрытия, но, если эта затея сорвется, рухнет все, что созидал твой брат и за что отдали жизни столь многие из твоих друзей. Пламенем будет охвачена вся держава, Хасар.

Хасар поглядел на полководца, который словно читал его мысли. И как он ни пытался сохранять хладнокровие, виноватое выражение лица увидели все. Не успел он ответить, как Субудай заговорил снова:

– Слово, Хасар. Все мы желаем одного и того же, но я не могу ничего рассчитать наверняка, пока не буду знать, как поведешь себя ты.

– Я даю его тебе, – мрачно потупился Хасар.

Субудай кивнул с таким видом, будто речь шла о чем-то второстепенном.

– Я буду держать вас всех в курсе дел. Видеться часто мы не сможем: в стане полно соглядатаев, поэтому сообщения будут посылаться с надежными нарочными. Ничего не записывайте и с сегодняшнего дня не упоминайте больше имени Чагатая. Зовите его Сломанным Копьем. Знайте, что сообщения так или иначе дойдут.

Субудай легко поднялся на ноги и поблагодарил Хачиуна за гостеприимство.

– Мне пора. Надо узнать, что они там посулили Джелме за его поддержку.

Чуть склонив голову, он упругой походкой сошел со ступеней, невольно заставив Хасара с Хачиуном ощутить свой возраст.

– Благодарение Отцу-небу хотя бы за это, – тихо произнес Хачиун, глядя ему вслед. – Если б ханом захотел стать сам Субудай, нам бы пришлось совсем туго.

Глава 3

Угэдэй стоял в тени у основания пандуса, ведущего наверх, к воздуху и свету. Большая арена была наконец завершена и пахла деревом, краской и лаком. Легко представить себе атлетов из народа, выходящих сюда под приветственный рев тридцатитысячной толпы. Все это Угэдэй видел своим мысленным взором, сознавая, что впервые за много дней чувствует себя вполне сносно, даже бодро. Цзиньский лекарь все уши ему прожужжал о вреде порошка из наперстянки, но снадобье облегчало несмолкающую тупую боль в груди. Двумя днями раньше ее пронзительный укол уронил его на колени прямо в опочивальне. Угэдэй болезненно поморщился, вспоминая тяжесть, которая сдавливала, как чугунный обруч, и не давала вздохнуть. Щепотка же темного порошка, смешанная с красным вином, приносила желанное облегчение: в груди словно лопались путы. Смерть шла за ним по пятам – Угэдэй был в этом уверен, – но все-таки отставая на пару шагов.

С места состязаний сейчас тысячами выходили строители, но Угэдэй даже не взглянул на текущую мимо нескончаемую реку изможденных лиц. Он знал, что в угоду ему они трудились всю ночь напролет, – а как же иначе. Интересно, как они воспринимали то, что их император преклонял колени перед его отцом? Если бы столь жестокому унижению подвергся Чингисхан, то он вряд ли снес бы его так спокойно и безропотно. Отец как-то сказал, что у цзиньцев нет такого понятия, как единый народ. Их правящая верхушка вела пространные рассуждения об империях, императорах и династиях, но простые крестьяне такие немыслимые высоты вряд ли прозревали. Они были накрепко привязаны к своим городам, деревням и наделам, каждый в своей местности. Угэдэй кивнул сам себе. Не так уж давно такой уклад жизни был и у племен, образовавших ныне монгольский народ. Его отец силком втащил их в новую эпоху, и многие из них так и не постигли широту его замысла.

Люди брели, потупив взор, боясь невзначай привлечь к себе внимание. Неожиданно сердце Угэдэя отрывисто заколотилось: некоторые из тех, кто приближался, вели себя иначе. Его безотчетно потянуло выйти из тени на свет – настолько, что он был вынужден себя приструнить. В груди засаднило, но, как ни странно, без привычной вязкой усталости, которая преследовала его независимо от того, насколько хорошо он выспался. Вместо этого все чувства вдруг ожили. Обострились обоняние и слух: он ощущал запах сдобренной чесноком еды мастеровых и слышал любое перешептывание.

Казалось, мир вокруг, взбухнув, лопнул, да так, что его почти оглушило. К Угэдэю приближались люди, они таращились на него, а затем намеренно отвернулись, но это действие выдало их, словно каждый из них размахивал бунчуком. Условного знака Угэдэй не видел, но зато углядел, как они исподтишка выпростали из-под одежды короткие широкие тесаки вроде тех, какими обтесывают шесты. Доселе спокойный людской поток начал вскипать по мере того, как до людей стало доходить, что происходит вблизи них. Послышались заполошные крики. Угэдэй стоял, застыв в центре поднимающейся бури. Глазами он сцепился с человеком, который, воздев клинок, сейчас торопливо проталкивался вперед остальных.

С холодной ясностью Угэдэй следил за его приближением, плавно разведя руки в стороны, незримо стопоря продвижение толпы. Нападавший выкрикнул что-то, не слышное в тревожном многоголосом рокоте. Обнажив зубы в мстительной улыбке, Угэдэй наблюдал, как несостоявшийся убийца получил удар в бок и вооруженный телохранитель отбросил труп.

Мгновенно подоспевшие нукеры рубили остальных в полутемном проходе. Угэдэй, так же плавно опустив руки, хладнокровно смотрел. По его приказу в живых оставили двоих, предварительно измесив им тела и лица ножнами сабель. Остальных забили, как скот.

Очень скоро к Угэдэю подскочил взволнованный телохранитель, перемазанный чужой кровью.

– Повелитель, ты цел? – даже не отдышавшись, спросил он.

Угэдэй отвел глаза от нукеров, исступленно кромсающих мертвые тела тех, кто посмел поднять руку на их господина.

– А ты, Гуран, думал, что нет? Да, я невредим. Ты справился со своей работой.

Гуран с поклоном хотел было отвернуться, но вместо этого, решившись, заговорил:

– Мой повелитель, подобного можно было избежать: за этими нечестивцами мы следим вот уже два дня. Я лично обыскал их жилище и вообще не спускал с них глаз все то время, что они находились в Каракоруме. Мы могли устранить их без всякого риска для тебя.

Стражник явно пытался подыскать нужные слова, но Угэдэй – возможно, в силу благодушного настроения – избавил его от этой необходимости:

– Говори то, что хочешь сказать. Я на тебя не обижусь.

Телохранитель заметно расслабился, скованность исчезла.

– Вся моя жизнь и заботы, повелитель, направлены на то, чтобы защищать тебя, – сказал он. – И в тот день, когда тебя не станет, умру и я. Я себе в этом поклялся. Но я не могу тебя защитить, покуда ты… влюблен в свою смерть, повелитель, и сам ее ищешь.

Под взглядом Угэдэя воин осекся и смолк.

– Оставь свои страхи, Гуран. Ты служишь мне еще с той поры, когда я был мальчишкой. Я ведь и тогда, помнится, лез на рожон, как любой юнец, по легкомыслию своему думающий, что будет жить вечно.

Гуран кивнул:

– Что было, то было. Но ты не стоял вот так, с разведенными руками, когда на тебя мчался убийца. Я видел это, господин, но не могу понять.

Угэдэй улыбнулся, словно наставляя дитя. Как раз в такие моменты, пожалуй, речь и идет о близости к вечности. Когда стоишь вот так, а сердце сладко обмирает.

– Смерти, Гуран, я не хочу, можешь быть уверен. Но я ее и не страшусь. Совсем. В ту минуту я раскинул руки потому, что мне не было до нее дела. Ты это понимаешь?

– Нет, повелитель, – потупился стражник.

Угэдэй вздохнул, морща нос от запаха крови и экскрементов в проходе.

– Воздух здесь нечист, – сказал он вслух. – Давай выйдем отсюда.

Он обогнул наваленные изувеченные тела. Многие в общей сутолоке оказались убиты по случайности. Когда все прояснится, надо будет выдать семьям этих работяг какую-нибудь мзду.

Гуран все это время шел рядом. Снаружи, под ярким солнцем, Угэдэй еще раз обвел взглядом достроенную арену, и сердце его взыграло при виде ярусов бесчисленных скамей. Тысячи и тысячи их. После резни на входе место очистилось с ошеломительной быстротой, так что теперь в отдалении слышался беспечный щебет птицы, ласкающий слух. Тридцать тысяч соплеменников будут сидеть здесь и смотреть на скачки, борьбу и состязания лучников. Вот это будет праздник так праздник.

Зачесалась щека. Угэдэй потер в этом месте и, посмотрев на свой палец, увидел, что тот красный. Чья-то кровь.

– Вот здесь, Гуран, я стану ханом. И буду принимать от своего народа клятву верности.

Гуран склонил голову, а Угэдэй улыбнулся своему безоглядно преданному телохранителю. Упоминать о сердечной слабости, которая в любой момент может отнять у него жизнь, он не стал. Не сказал он и о том, что каждое утро испытывает неимоверное облегчение при мысли, что ночь пережита и взору предстал еще один рассвет; а также о том, что спать он ложится все позднее и позднее: а ну как этот день на земле окажется для него последним? Вино и порошок наперстянки приносили облегчение, но вместе с тем каждый день, каждый вдох были сущим благословением. Так что ему ли бояться убийцы, когда смерть и без того неотступно накрывает его своей зловещей тенью? Просто забавно. Угэдэй хохотнул, и тут его снова кольнула боль. Надо, пожалуй, сыпануть щепоть порошка под язык. Задавать вопросы телохранитель все равно не осмелится.

– До новолуния остается три дня. Все это время, Гуран, ты исправно меня оберегал. Много ли покушений ты предотвратил?

– Семь, повелитель, – тихо произнес Гуран.

Угэдэй пристально на него посмотрел:

– Мне известно только о пяти, включая сегодняшнее. Откуда ты насчитал семь?

– Нынче утром, повелитель, мой человек на кухне пресек попытку подсыпать в еду яд, а еще троих воинов вашего брата прикончили в драке.

– Ты уверен, что их сюда послали для того, чтобы убить меня?

– Нет, повелитель, не уверен, – признался Гуран.

Одного из них он оставил в живых и часть утра с пристрастием допрашивал, не получив, правда, за свое усердие ничего, кроме воплей и ругательств.

– Ты поторопился, – без тени сожаления сказал Угэдэй. – А ведь мы все эти нападения предусматривали. Еду мою предварительно пробуют, слуги отбираются тщательнейшим образом. Мой город буквально осаждают соглядатаи и воины, переодетые в каменщиков и красильщиков. Тем не менее Каракорум я открыл, и люди сюда все прибывают. Уже три цзиньских вельможи гостят в моем дворце, да еще два христианских монаха. Странные они: дали обет бедности и живут в конюшнях, спят на соломе… Принесение клятвы верности, похоже, будет интересным событием и запомнится всем. – Угэдэй только вздохнул, перехватив угрюмо-обеспокоенный взгляд телохранителя. – Если все, что мы на данный момент предприняли, окажется недостаточным, что ж, возможно, остаться в живых мне просто не суждено. Отец-небо любит удивлять, Гуран. И не исключено, что, несмотря на все твои старания, меня у тебя все-таки отнимут. А?

– Пока я жив, повелитель, этого не случится. И я назову тебя ханом во что бы то ни стало.

Сказано это было с такой убежденностью, что Угэдэй улыбнулся и хлопнул воина по плечу:

– Ну тогда проводи меня обратно во дворец. Пора возвращаться к делам. А то Субудай Багатур меня, наверное, уже заждался.

Доспехи Субудай оставил в выделенных для него дворцовых покоях. Каждому воину в племенах известно, что однажды Чингисхан подошел к врагу без оружия и рассек ему горло пластиной доспеха. Помимо штанов и туфель на Субудае сейчас был долгополый халат. Вся одежда лучшего шитья, чистая и новая, ждала его в опочивальне. Какая все-таки здесь всюду роскошь! Угэдэй заимствовал и смешивал стили культур всех покоренных народов. Видеть это Субудаю было неловко, хотя, если бы его спросили, в чем именно дело, описать странное чувство словами он бы не смог. Однако еще хуже – суета и многолюдство в лабиринте коридоров, а также сонмы слуг, летящих по поручениям и занятых работой, старому воину совершенно непонятной. На каждом углу и у каждой двери бдели стражи. Вообще, смешение людей и лиц такое, что в глазах рябит, а голова идет кругом. Словом, Субудай чувствовал себя не в своей тарелке. Он привык к открытым пространствам.

День перевалил уже за половину, когда Субудай схватил за рукав семенящего мимо слугу, ойкнувшего от неожиданности. Как сообщил слуга, Угэдэй чем-то занят в городе, но о том, что его ждет Субудай, знает. Значит, уйти, нанеся этим оскорбление, нельзя, и Субудай обосновался в зале аудиенций. Но по мере того, как текли часы, он все больше терял терпение.

Зал был пуст, однако стоящий у окна Субудай ощущал на себе пристальные взгляды. Сверху он озирал новый город, за которым на равнине расположились тумены. Садилось солнце, расчертив длинными полосами золота и тени земли и улицы внизу. Что и говорить, место для города Угэдэй выбрал удачно: с юга – горы, рядом – широко и привольно течет река. Субудай успел уже проскакать вдоль участка канала, построенного с расчетом завести воду в город. Это казалось поразительным, если не знать, что для осуществления этого замысла без малого два года неустанно трудился почти миллион человек. При наличии соответствующего количества золота и серебра все становится возможным. Интересно, уцелеет ли Угэдэй, чтобы насладиться всем этим?

Субудай утратил ощущение времени и опомнился, лишь когда заслышал приближение голосов. Он внимательно наблюдал, как в зал вошли стражники Угэдэя и рассредоточились по местам. Он ощущал обращенные на него взгляды: он тут был единственной возможной угрозой. Угэдэй зашел последним. Его лицо стало гораздо бледнее и одутловатее со времени их прошлой встречи. А при виде этих желтых глаз сразу же вспоминался Чингисхан, и Субудай низко поклонился.

Угэдэй ответил поклоном на поклон, после чего сел на деревянную скамью под окном. Озирая Каракорум, он нежно водил ладонями по позолоченной отполированной поверхности. В ту минуту, когда заходящее солнце окрасило напоследок охристым светом своды зала, Угэдэй прикрыл глаза.

Субудая он не любил, хоть и нуждался в нем. Если бы темник отказался выполнить самый жестокий приказ Чингисхана, старший брат Угэдэя Джучи давно бы уже был ханом. Останови Субудай занесенную руку отца, ослушайся его всего лишь раз – и не было бы сейчас трагической распри между двумя братьями – раздора, угрожающего погубить их всех.

– Спасибо, что дождался, – сказал наконец Угэдэй. – Надеюсь, мои слуги исправно тебе угождали?

Услышав такой вопрос, Субудай нахмурился. Он ожидал, что ему окажут гостеприимство, как это принято в юртах, но Угэдэй был явно изнурен.

– Разумеется, повелитель. Потребности мои невелики. – Он умолк, заслышав за дверями шаги.

Угэдэй между тем поднялся навстречу вошедшим в зал стражникам, за которыми следовали Толуй и его жена Сорхатани.

– Рад видеть тебя в моем доме, брат, – чуть растерянно приветствовал Угэдэй. – Признаться, не ожидал, что ты приведешь с собой красавицу-жену. – Он церемонно повернулся к Сорхатани. – Здоровы ли дети?

– Здоровы, мой повелитель. Я привела только Мунке с Хубилаем. Не сомневаюсь, что они как раз сейчас досаждают твоим нукерам.

Угэдэй слегка нахмурился. Перебраться Толуя во дворец он попросил ради его же безопасности. Он знал по меньшей мере о двух заговорах против младшего брата, но сообщить ему об этом Угэдэй рассчитывал наедине. Он поглядел на Толуя, и тот сразу опустил глаза. Да, Сорхатани явно из тех женщин, которым не откажешь.

– А что остальные ваши сыновья? – спросил Угэдэй брата. – Они разве не с вами?

– Я отправил их к двоюродному брату. Он сейчас откочевал на запад, будет несколько месяцев ловить рыбу. Так что торжественное событие они пропустят, но потом, по возвращении, принесут клятву верности как подобает.

– Вон оно что. – Угэдэй сразу же все понял. Что бы ни произошло, двое сыновей Толуя уцелеют. Возможно, это Сорхатани надоумила мужа, как обойти приказ прибыть во дворец всей семьей. Что ж, может статься, такая предусмотрительность вполне уместна в столь смутные времена.

– У меня нет сомнений, брат, что наш славный Субудай прибыл с целым ворохом новостей и предостережений, – слегка разрядил обстановку Угэдэй. – Ты, Сорхатани, можешь возвращаться в отведенные вам покои. Спасибо, что нашла время повидаться со мной.

Ослушаться было нельзя, и гостья чопорно откланялась. Между тем от Угэдэя не укрылся яростный взгляд, который она бросила на мужа. Створки дверей снова качнулись, и мужчины остались втроем с безмолвно застывшими у стен восьмерыми стражниками.

Угэдэй жестом пригласил гостей к столу. Те расселись, настороженно притихнув. Теряя от всего этого терпение, Угэдэй со стуком сдвинул три чары и, разом наполнив их, подтолкнул к собеседникам. Все трое одновременно потянулись за ними, понимая, что нерешительность подразумевает недоверие: а вдруг вино отравлено? Времени на промедление Угэдэй им не дал: подняв свою чару, осушил ее в три быстрых глотка.

– Вам двоим я доверяю, – заговорил он без паузы, отерев губы рукавом. – Толуй, недавно я предотвратил покушение на тебя или на твоих сыновей. – (Тот напряженно прищурился, весь обратившись в слух.) – Мои лазутчики внимательно за всем следят, но я пока не знаю, кто именно за этим стоял, да сейчас уже и не время это выяснять. С теми, кто замышляет против меня, я могу совладать сам, но тебя я вынужден просить оставаться пока во дворце. Иначе защитить тебя я не смогу – во всяком случае, пока не стану ханом.

– Неужели все настолько плохо? – в горьком недоумении спросил брат.

Он знал, что в стане неспокойно, но открытое нападение – это совсем иное… Жалко, что всего этого не слышит сейчас Сорхатани. Надо будет потом слово в слово ей все повторить.

Угэдэй повернулся к Субудаю. Военачальник сидел в простой одежде, но все равно излучал властность. Всякий, кто знал, чего и как он добился в жизни, поневоле смотрел на него с благоговением. Своими победами войско обязано ему не меньше, чем самому Чингисхану. И все же Угэдэю сложно было смотреть на Субудая без затаенной ненависти. Вот уже два года Угэдэй прятал в себе это чувство: в старом военачальнике он все еще нуждался.

– Субудай, ты тоже мне верен, – сказал он вкрадчиво. – По крайней мере, воле моего отца. С твоей легкой руки сведения об этом самом Сломанном Копье я получаю каждый день.

Угэдэй запнулся, пытаясь успокоиться. Будь его воля, он бы не раздумывая оставил командира где-нибудь за стенами Каракорума, среди равнин. Но не воспользоваться способностями стратега, которого выше всех ценил отец, было бы откровенной и непростительной глупостью. Кстати сказать, Субудай ни разу не подтвердил, что тайные гонцы являются во дворец именно от него, хотя как пить дать так оно и есть.

– Я служу тебе, повелитель, – произнес Субудай. – И принес тебе клятву верности как наследнику. В этом я непоколебим.

В душе Угэдэя белой искрой полыхнул гнев. Этот человек, разглагольствующий здесь о верности, перерезал Джучи глотку на снегу. Угэдэй сделал глубокий вдох. И все-таки Субудай слишком ценен, чтобы его потерять. Надо научиться им управлять, выбивая из-под него опору, лишая равновесия.

– Интересно, а мой брат Джучи тоже верил твоим обещаниям? – спросил он и со злорадным удовлетворением отметил, что Субудай побледнел.

Субудаю помнилась каждая минута, каждая деталь их встречи с Джучи в северных снегах. Сын Чингисхана тогда отдал жизнь в обмен на жизни своих людей и их семей. Джучи знал, что его ждет смерть, но рассчитывал на возможность поговорить с отцом. Субудай же тогда не стал вдаваться в тонкости и выяснять, кто прав, кто виноват. Но и в ту пору, и сейчас все это ощущалось как предательство. Он отрывисто кивнул:

– Я убил его, повелитель. Это было неправильно, и теперь я с этим живу.

– Получается, ты нарушил слово, Субудай? – нажал Угэдэй, подаваясь через стол.

Его чаша с металлическим стуком упала, и Субудай, потянувшись, поставил ее. Вины с себя он не снимал ни в коей мере: не мог.

– Я это сделал, – еще раз повторил Субудай, полыхая взглядом, полным не то гнева, не то стыда.

– Ну так искупи вину, защити свою честь! – рявкнул Угэдэй, грохнув по столешнице обоими кулаками.

Теперь опрокинулись уже все три чаши. Кровавой струйкой потекло вино. Стражники повыхватывали сабли, а Субудай рывком вскочил, ожидая, что на него сейчас набросятся. Его взгляд упал на Угэдэя, который по-прежнему сидел. И тогда темник опустился на колени так же внезапно, как встал.

Угэдэй не знал, насколько сильно терзала Субудая гибель брата. Все это осталось между ним и Чингисом. Для Угэдэя это было откровение, и требовалось время, чтобы все обдумать. Он заговорил по наитию, используя цепи, сковывавшие Субудая, для того, чтобы еще сильнее его скрутить.

– Будь верен своему слову, темник. Оберегай жизнь другого сына Чингиса вплоть до того дня, когда он станет ханом. Дух моего брата не хотел бы видеть свою семью растерзанной и покинутой. Дух моего отца тоже не желал бы этого. Исполни свой долг, Субудай, и обрети мир. Что будет дальше, мне все равно, но клятву верности ты мне дашь одним из первых. Это будет справедливо.

В груди у Угэдэя саднило, холодный липкий пот смачивал подмышки и орошал лоб. Все его существо охватила мучительная слабость. Сердце билось все медленней, пока в голове не поплыло. Он уже несколько недель кряду толком не спал, а постоянная угроза смерти день за днем превращала Угэдэя в тень, пока от него не осталась одна лишь воля. Приступы внезапного гнева пугали окружающих, но он порой просто не владел собой. Он слишком долго нес это бремя и порой уже не мог сохранять спокойствие. Ханом он непременно будет, пусть даже всего один день. Когда Угэдэй заговорил, язык у него заплетался, как у пьяного. И Субудай, и Толуй смотрели на него с беспокойством.

– Оставайтесь нынче здесь, оба, – распорядился Угэдэй. – Безопасней места нет ни на равнинах, ни в городе.

Уже побывавший в отведенных ему покоях Толуй поспешно кивнул. Субудай пребывал в неуверенности, он не понимал, чем руководствуется сын Чингиса. В Угэдэе угадывались скрытая тоска и одиночество, хотя он и был окружен множеством людей. Субудай знал, что его место на равнине, где от него куда больше проку. Ибо истинная угроза будет исходить как раз оттуда, от тумена Чагатая. Тем не менее он склонил голову перед человеком, который завтра на закате станет ханом.

Угэдэй потер глаза, отчего в голове слегка прояснилось. Он не мог сказать собеседникам, что после себя ханом видит Чагатая. Лишь духам ведомо, сколько ему, Угэдэю, осталось, – но он построил этот город. Оставил на равнинах веху, и он должен стать ханом.

Проснулся Угэдэй в темноте. В душной ночи тело было мокрым от пота. Повернувшись на ложе, он почувствовал, как рядом шевельнулась жена. Уже снова опуская налитые сном веки, Угэдэй расслышал в отдалении частый стук бегущих шагов. Он тотчас напрягся и какое-то время, подняв голову, прислушивался, пока не занемела шея. Кто это там бегает в такой час – кто-нибудь из слуг? Он снова закрыл глаза, и тут во внешнюю дверь покоев негромко постучали. Угэдэй тихо ругнулся и потряс за плечо жену:

– Дорегене! Ну-ка, одевайся, что-то случилось.

С недавних пор у его покоев, прислонившись спиной к внешней двери, спал Гуран. Он не стал бы беспокоить своего хозяина без веской причины, да еще среди ночи.

Стук послышался снова, и Угэдэй резким движением подпоясал халат. Жену оставил за закрытыми дверями, а сам поспешил во внешнюю комнату, шлепая босиком мимо цзиньских столиков и резных кушеток. Луны не было, в комнатах сгустилась тьма. Легко представить себе, как по углам прячутся наемные убийцы. На всякий случай Угэдэй снял со стены один из мечей. В душной напряженной тишине он вынул оружие из ножен и прислушался к тому, что происходит за дверями.

Где-то вдалеке послышался приглушенный вопль. Угэдэй отпрянул.

– Гуран? – позвал он.

К своему облегчению, из-за тяжелых дубовых створок донесся голос телохранителя:

– Можно открывать, мой повелитель.

Угэдэй отодвинул массивный засов и поднял железную поперечину, удерживающую дверные створки вместе. Он был слишком взволнован, чтобы заметить, что сквозь дверные щели из коридора не пробивается свет. Здесь было еще темнее, чем в покоях, где через окна хотя бы струилось тусклое свечение звезд.

Гуран вошел быстрым шагом и, пройдя мимо Угэдэя, взялся проверять комнаты. Следом за ним неожиданно зашел Толуй, а затем – еще и Сорхатани с сыновьями, запахнутыми в легкие халаты поверх ночной одежды.

– Что здесь происходит? – прошипел Угэдэй, пряча за сердитым тоном растущую панику.

– От наших дверей ушли стражники, – мрачно сообщил Толуй. – Вот так взяли и ушли. Хорошо, что я услышал, а иначе и не знаю, что стряслось бы.

Угэдэй крепче схватился за меч, его тяжесть придавала уверенность. В эту секунду из опочивальни выплыл кружок света, и в дверном проеме очертился силуэт жены со светильником.

– Оставайся там, Дорегене, – приказал Угэдэй. – Я сам во всем разберусь.

К его вящему раздражению, супруга все равно вышла, кутаясь в халат.

– Я был у ближайшей караульной, – продолжал Толуй. Умолкнув, он обернулся на своих сыновей, взволнованно застывших с полуоткрытыми ртами. – Так вот, брат: там все мертвы.

Гуран с гримасой глянул в оба конца непроницаемо темного коридора:

– Очень сожалею, мой повелитель, но придется нам тут запереться. Это самая крепкая дверь во всем дворце. Здесь вам в такую ночь будет безопаснее.

Угэдэй разрывался между яростью и необходимостью проявлять осторожность. В этом громадном здании он знал каждый камень. Лично наблюдал, как их вытесывают, придают им форму, шлифуют и укладывают на нужное место. Но сейчас, когда дверь закроется, размеры его чертога, а вместе с ним и вся его сила и власть сожмутся до нескольких комнат.

– Оставь ее открытой, пока возможно, – сказал Угэдэй.

Безусловно, его стражники уже спешат на помощь. Как может столь дерзкая выходка остаться незамеченной? Как это вообще могло произойти?

Где-то в недрах дворца слышался быстрый тяжелый топот; эхо вторило ему со всех сторон. Гуран придвинулся плечом к двери. Внезапно из мрака вынырнула черная фигура, которую Гуран рубанул саблей, но лезвие соскользнуло по пластинчатому доспеху.

– Перестань, Гуран, – сказал невозмутимый голос.

– Субудай! – облегченно выдохнул Угэдэй. – Что там такое происходит?

Темник не ответил. Вместо этого он положил на каменный пол саблю и помог Гурану запереть дверь, после чего снова взял оружие.

– Коридоры полны людей, – сказал он. – Обшаривают каждую комнату. Хорошо, что они не знакомы с расположением покоев, а иначе уже были бы здесь.

– Ты-то как сюда пробрался? – поинтересовался Гуран.

Субудай нахмурился, припоминая:

– Некоторые из них меня узнали, но, похоже, приказа убить меня еще не поступало. Думают, что я тоже участвую в заговоре.

Оглядев группку, сбежавшуюся к нему в покои, Угэдэй поник.

– А где мой сын Гуюк? – осведомился он. – Мои дочери?

– Их я не видел, повелитель, – покачал головой Субудай, – но, по всей видимости, они в безопасности. Нынче цель заговорщиков – ты.

Услышав эти слова, Толуй поморщился.

– Выходит, я привел тебя и наших сыновей в самое опасное место, – проговорил он, оборачиваясь к жене.

Сорхатани, потянувшись, коснулась его щеки.

– Нынче безопасных мест нет, – тихо сказала она.

Коридоры уже заполнились людьми, топот спешащих ног становился все ближе. А снаружи, за стенами города, спокойно спали тумены, не подозревая об угрозе.

Глава 4

Хачиун вел свою лошадь по измятой, вытоптанной копытами траве стана, прислушиваясь к людскому шуму вокруг. Несмотря на ночную пору, путь он держал не один. Вместе с ним ехали три десятка личных телохранителей, готовых в случае чего дать бой. Никто теперь не разъезжал по станам в одиночку, ведь до новолуния рукой подать. Светильники и факелы, треща бараньим жиром, метали тревожные отсветы на каждом пересечении проездов, и за Хачиуном сейчас пристально следили темные группы воинов.

Просто удивительно, как сгустилась в воинских станах атмосфера подозрительности, став почти осязаемой. На пути к шатру брата Хачиуна уже трижды останавливали для объяснений. Наконец впереди показалась знакомая повозка. На входе в шатер два светильника бросали дрожащие, неровные клинья рыжеватого света, колеблемые ночным ветерком. Хачиун заметил наведенные на него из темноты луки. Тут на дощатый настил, позевывая, вышел Хасар.

– Поговорить надо, брат, – сказал Хачиун.

– Прямо сейчас, среди ночи? – потягиваясь, простонал Хасар.

– Да, именно сейчас, – сердито подчеркнул Хачиун.

Говорить что-либо еще при таком количестве ушей он не намеревался. Хасар тут же уловил настроение брата и уже без пререканий кивнул. Стоило ему тихонько свистнуть, как из темноты на условный сигнал тут же появились воины в полном боевом снаряжении, придерживая на ходу ножны сабель. Хачиуна они проигнорировали и подошли к своему командиру, молча обступив его кольцом, готовые внимать приказам. Хасар приглушенно что-то им говорил.

Хачиун терпеливо дожидался. Затем воины, склонив головы, разошлись. Вскоре один из них подвел Хасару коня – норовистого вороного жеребца, который то и дело недовольно взбрыкивал и всхрапывал, пока его седлали.

– Возьми с собой своих людей, – посоветовал Хачиун.

Прищурившись, Хасар в неверном свете огней разглядел тревогу на лице брата. Пожав плечами, он махнул рукой ближним нукерам. Из темноты тут же высыпали с четыре десятка воинов, сон которых давно уже был прерван прибытием вооруженных людей, остановившихся вблизи командира. Похоже, даже Хасар предпочитал не рисковать в эти ночи тревожного ожидания новолуния.

До рассвета было еще далеко, но при общем неспокойствии в стане перемещение такого количества всадников будило всех, мимо кого они проезжали. Отовсюду слышались голоса, где-то зашелся плачем ребенок. Хачиун с мрачным видом ехал возле брата – оба в молчании направлялись к Каракоруму.

В эту ночь ворота освещались тусклым золотом факелов. Стены в темноте казались серой тенью. На их фоне поблескивали западные ворота; дубовые, окованные железом, они были явно заперты. Хасар, подавшись в седле, напряженно вгляделся.

– Прежде я их закрытыми не видел, – бросил он через плечо.

Не раздумывая, он дал жеребцу пятками по бокам, пустив его вскачь. Остальные воины примкнули к нему так слаженно, будто действие происходило на тренировочном круге. Шум стана, перекличка голосов – все утонуло в глухом стуке копыт, всхрапывании коней, позвякивании металла и доспехов. Впереди постепенно вырастали западные ворота Каракорума. Теперь там можно было разглядеть ряды вооруженных людей: они стояли к конникам лицом, словно вызывая их на бой.

– Вот потому я тебя и разбудил, – сказал Хачиун.

Оба, и Хасар, и Хачиун, приходились великому хану братьями, и дядьями – его сыновьям. Сами они были именитыми военачальниками, известными в народе и уж тем более в войске. При их приближении к воротам подернутые сумраком ряды людей ощутимо всколыхнулись. Конные воины, обступив своих командиров, взялись за рукояти мечей. Воины с обеих сторон были напряжены, как натянутая тетива. Хачиун с Хасаром, переглянувшись, неторопливо спешились.

Они стояли на пыльной земле, долыса вытертой идущими через ворота повозками. На себе они чувствовали мрачные взгляды выстроившихся впереди всадников. У этих людей не было ни знаков отличия, ни стягов и бунчуков. Все равно что разношерстное воинство прежних времен, когда Хачиун с Хасаром были еще молоды, а не единый народ.

– Вы все меня знаете! – внезапно рявкнул Хасар поверх их голов. – Кто смеет стоять у меня на пути?

От звука этого голоса, что, бывало, властно раскатывался над полями сражений, люди нервозно дернулись, но не отозвались и не потеснились.

– Что-то я не вижу у вас ни знаков туменов, ни бунчуков с указанием рода и звания. Или вы просто бродяги, безродные псы без хозяев? – Сделав паузу, воин окинул ряды гневным взором. – Ну а я, коли вы меня еще не узнали, темник Хасар из рода Борджигинов, или Волков, из народа, который подчиняется одному хану. Смотрите, нынче вы мне за все ответите!

В зыбком свете светильников кое-кто из людей нервно переминался с ноги на ногу, но в целом строй не нарушился. Блокировать ворота могли послать от силы сотни три. Несомненно, то же самое происходило сейчас и у остальных четырех стен Каракорума. Хищно ощерившиеся за спиной Хасара воины были в явном меньшинстве, но вместе с тем это лучшие рубаки и лучники, каких только можно пожелать. По одному слову любого из братьев они готовы ринуться в бой.

Хасар еще раз поглядел на Хачиуна. Тот еле сдерживал гнев, взирая на это тупое и вместе с тем дерзкое противостояние со стороны неизвестного воинства. Рука его взялась за рукоять меча, подавая однозначный сигнал. Как раз в тот момент, когда воины с обеих сторон уже напряглись, готовясь двинуться на врага, Хачиун перехватил взгляд брата и едва заметно покачал головой. Хасар нахмурился, оскалившись от досады. Он наклонился к самому ближнему из стоящих перед воротами и жарко дохнул ему в лицо:

– Говорю вам – вы бродяги без роду без племени, с песьей кровью. Стойте здесь и не расходитесь, пока я не отъеду. В город я войду по вашим трупам.

От начальственного рыка воина прошиб пот, он лишь быстро моргнул.

Хасар вскочил на лошадь. В сопровождении своих телохранителей братья помчались прочь от утлого озерца света и от верной погибели. Когда отъехали на достаточное расстояние, Хачиун подскакал на своей кобылице ближе и хлопнул брата по плечу:

– Это наверняка Сломанное Копье. Угэдэй в городе, и кому-то ужасно не хочется, чтобы мы нынче ночью подоспели к нему на помощь.

Хасар кивнул. Сердце его все еще ухало молотом. Такого вызывающего неповиновения со стороны воинов и соплеменников он не встречал уже давно. Его сотрясал гнев, лицо рдело.

– Ничего, мой тумен заставит их ответить за такое оскорбление, – зловеще проговорил он. – Где Субудай?

– С той поры как он сегодня отправился к Угэдэю, я его не видел, – ответил Хачиун.

– Пошли скороходов в его тумен и еще к Джебе. С ними ли, без них – я войду в город, Хачиун.

Расставшись на этом, братья со своими воинами поскакали разными тропами, которые должны будут привести к воротам Каракорума сорок тысяч человек.

На какое-то время шум по ту сторону двери почти стих. Обменявшись жестами, Субудай с Толуем подняли кушетку, крякнув от ее тяжести. Чтобы поставить ее поперек входа, понадобилось совместное усилие.

– Сюда еще можно как-то проникнуть? – задал вопрос Субудай.

Угэдэй покачал головой, а затем задумался:

– Вообще-то, в моей опочивальне есть окна, но стена там отвесная.

Субудай вполголоса ругнулся. Первое правило: верно выбери позицию. Второе: знай ее в подробностях. И того и другого он сейчас лишен. Темник оглядел своих смутно различимых спутников, оценил их настрой. Мунке с Хубилаем – всего лишь мальчики с блестящими от возбуждения глазами, взбудораженные неожиданным приключением. Ни тот ни другой даже не осознают опасности, которая им угрожает. Сорхатани смотрит твердо. Под пристальным взором женщины Субудай вынул из-за голенища длинный нож и подал ей.

– Этой ночью стена их не остановит, – приникая ухом к двери, сказал он Угэдэю.

Все затихли, давая ему вслушаться. И тут от мощного, с треском, удара в дверь Субудай невольно отскочил. С потолка струйкой посыпалась штукатурка, при виде которой Угэдэй недовольно покачал головой.

– Коридор снаружи узкий, – пробормотал он как будто самому себе. – Таранить с разбега у них не получится – нет места.

– Хорошо, что хоть так. А оружие здесь есть? – осведомился Субудай.

Угэдэй кивнул: все-таки он сын своего отца.

– Я покажу, – поманил он рукой.

Обернувшись к Гурану, Субудай увидел, что тот с мечом наготове стоит у двери. Еще один мощный удар, а за ним шум сердитых голосов снаружи.

– Зажгите светильник, – распорядился темник. – Темнота нам уже не в помощь.

Этим занялась Сорхатани, а Субудай вслед за Угэдэем прошел во внутренний покой, где церемонно поклонился Дорегене, жене Угэдэя. Вид у нее был уже не заспанный, она даже успела пригладить волосы водой из чаши, приготовленной для утреннего туалета. Отрадно было видеть, что ни она, ни Сорхатани не поддаются панике.

– Сюда, – указал идущий впереди Угэдэй.

Субудай вошел в опочивальню и одобрительно кивнул. Тут по-прежнему горела небольшая масляная лампа, в свете которой со стены над ложем мягко поблескивал меч Чингисхана с рукоятью в виде волчьей головы. На противоположной стене красовался роговыми накладками мощный лук.

– А стрелы к нему есть? – спросил Субудай, бережно снимая оружие с крючков и пробуя тетиву.

К явному удовольствию военачальника, Угэдэй улыбнулся.

– А ты думал, темник, он здесь просто для красоты? – сказал он в ответ. – Конечно стрелы есть.

Из сундука был извлечен колчан на тридцать стрел, изготовленных главным оружейником. Они все еще поблескивали маслом. Колчан Угэдэй перебросил Субудаю.

Снаружи в дверь с треском продолжали ломиться. Осаждающие притащили с собой молоты, и теперь даже пол дрожал от тяжелых ударов. Субудай прошел к окнам, расположенным высоко в наружной стене. Как и окна внешнего покоя, они были забраны железными решетками. Субудай машинально прикинул, как бы действовал он сам, если бы сейчас хотел попасть внутрь. Решетки, хотя и крепкие на вид, на серьезный штурм не рассчитаны. Изначально представлялось немыслимым, чтобы враги сумели подобраться так близко, а даже если бы исхитрились, у них не осталось бы времени высадить решетки прежде, чем стража Угэдэя порубила бы их самих на куски.

– Погасите на минуту светильник, – сказал Субудай. – Не хочу, чтобы меня снаружи разглядел лучник.

К окну он подтащил деревянный сундук. Взобравшись на него, на мгновение припал к решетке и тут же отпрянул:

– Снаружи никого, повелитель, но сама стена во внутренний двор едва составит два человеческих роста. Так что они сюда нагрянут, стоит им это выяснить.

– Но сначала они попытаются осилить дверь, – мрачно заметил Угэдэй.

Субудай кивнул:

– Наверное, стоит попросить твою жену покараулить у этого окна: вдруг здесь начнется какое-то движение.

Субудай говорил почтительно, понимая, кто здесь главный, но его нетерпение возрастало с каждым новым ударом снаружи.

– Хорошо, командир.

Угэдэй разрывался между страхом и гневом, взбухающими в нем одинаково сильно. Не для того он строил этот город, чтобы сейчас, когда все уже, считай, готово, вдруг оказаться вырванным из этой жизни. Он так долго ходил рядом со смертью, что неожиданно с изумлением понял, как ему хочется жить и мстить. Спрашивать Субудая, удастся ли им удержать покои, он не осмеливался, боясь прочесть ответ в глазах темника.

– Тебе не кажется странным присутствовать при гибели еще одного из сыновей Чингисхана? – язвительно спросил он.

Субудай, напрягшись, обернулся. В его темном взоре не было ни следа слабости.

– Повелитель, я совершил множество грехов, – вымолвил он. – Но сейчас не время поминать старые. Если мы уцелеем, спросишь все, что тебе будет угодно.

Угэдэй, чувствуя в себе растущую волну горечи, хотел что-то сказать, но в это мгновение грянул новый звук, от которого они оба повернулись и побежали. Не выдержала железная петля; дерево внешней двери расщепилось, и створка частично провалилась внутрь. В темный коридор упал клин неяркого света из комнаты, осветив оскаленные потные лица в открывшейся бреши. В проеме Гуран не мешкая рубанул мечом, свалив как минимум одного, с воплем упавшего назад.

Звезды уже прошли половину пути по ночному небу, когда Хасар поднял свой тумен. Он скакал впереди в полном боевом снаряжении, держа внизу, у правого бедра, обнаженный меч. Сзади в построении двигалось десять групп по тысяче воинов, каждая с командиром мингана во главе. Тысячи, в свою очередь, делились на джагуны по сто воинов; каждый сотник имел при себе серебряную пайцзу. Сотни тоже делились – на десять десятков, с оснасткой, позволяющей им собрать юрту, а также с запасом провизии и инструментов, позволяющих выживать среди степей и успешно сражаться. Эту стройную систему создали Чингисхан с Субудаем, а Хасар лишь воспользовался плодами их трудов, всего-навсего отдав приказ своему распорядителю. Тумен из десяти тысяч построился на равнине. Вначале люди, разбежавшись за своими лошадьми, хаотично закопошились, но вскоре на просторе равнины образовались стройные ряды единого войска. Тумен был готов к выступлению. Впереди лежал Каракорум.

Верховые Хасара оповестили о выдвижении все тумены, стоящие вокруг походными лагерями. Никто уже не спал. Все от мала до велика знали, что настала та самая роковая ночь, сама мысль о которой вызывала ужас.

В составе тумена на верблюдах ехали невооруженные мальчишки-барабанщики, в задачу которых входило единственно отбивать четкий ритм, нагоняя на врага страх. Где-то спереди и слева барабанный бой подхватывали другие тумены, одни воспринимали эти звуки как предупреждение, другие как вызов. Высматривая впереди людей Хачиуна, Хасар сглотнул пересохшим горлом. Ощущение было такое, что события выходят из-под контроля, но поделать уже ничего нельзя. Стезя его определилась, когда те собаки у ворот осмелились воспротивиться ему, одному из верховных военачальников. Он знал, что это люди Чагатая, но заносчивый ханский родич послал их в ночи на грязное дело без своих опознавательных знаков, как наемных убийц. Такого Хасар спустить не мог, иначе это стало бы первым шагом к падению его авторитета перед всеми сверху донизу, вплоть до самого мелкого чина в иерархии тумена – мальчишки-барабанщика на спине горбатого зверя. Он не осмеливался думать о своем племяннике Угэдэе, запертом сейчас в собственном городе. Оставалось лишь срочно принять меры и спешить на помощь в надежде, что еще будет кого спасать.

К Хасару примкнул Хачиун с туменом Джебе и десятью тысячами Субудая. Завидев плывущие впереди, среди нескончаемого потока лошадей, дружественные бунчуки и стяги, Хасар вздохнул с облегчением. Воины Субудая знали, что их предводитель находится в городе, и право Хачиуна распоряжаться от его имени не подвергли сомнению.

Словно медленно сходящая лавина, стекались четыре тумена к западным воротам Каракорума. Хасар с Хачиуном поскакали вперед, пряча свое нетерпение. Необходимости в кровопролитии не было даже сейчас.

Воины у ворот, держа оружие наготове, стояли по-прежнему недвижимо. Каков бы ни был данный им приказ, эти люди понимали, что обнажить клинок – значит погибнуть. Начинать первым не хотел никто.

Немая сцена все длилась, нарушаемая разве что коротким ржанием лошадей да трепетом знамен. И тут из темноты вынырнула новая группа конных, освещенная мятущимися факелами, которые держали знаменосцы. Все поняли, что это прибыл Чагатай.

Хачиун мог приказать Хасару загородить ему дорогу, а свои тумены завести в город, – если надо, то и пробив Чагатаев заслон. Бремя ответственности давило. Под неистовое биение сердца уходило время. Вообще, человек он решительный, но он не на войне. Это же не пустыня Хорезма или стены цзиньского города. В итоге момент был упущен, а Хачиун все хватался за него, чуть не поплатившись за это жизнью.

В квадрате своих телохранителей Чагатай скакал, как хан. Несущиеся во весь опор лошади расшвыряли людей у ворот, но он на них даже не обернулся. Его взор неподвижно вперился в двух пожилых военачальников, братьев его отца – единственных, чье слово и действие в стане этой ночью что-то решало. И он, и его конь были в доспехах. Клубы пара исходили в прохладном воздухе и от человека, и от животного. На Чагатае был железный шлем с плюмажем из конского волоса, который колыхался на скаку. Это уже не тот мальчик, которого они когда-то знали, и оба брата напряглись под его пристальным взглядом.

Хасар втянул воздух сквозь зубы, давая понять брату, что разгневан. Они знали: Чагатай здесь для того, чтобы не дать им въехать в Каракорум. Как далеко он зайдет в этом своем намерении, пока неясно.

– Что-то поздновато ты вывел своих людей на учения, Чагатай! – выкрикнул Хасар.

Их разделяло меньше полусотни шагов – на такое расстояние он не позволял приближаться к себе тем, кому не верил, особенно в последний месяц. Руки сами тянулись взяться за лук – но доспехи наверняка защитят смутьяна, а затем из-за этого начнется резня, да такая, какой тут не помнили со времен расправы над тангутами. Чагатай, надменно подбоченясь, с холодной уверенностью усмехнулся:

– А у меня здесь, дядя, не учения. Я скачу посмотреть, кто это тут в темноте угрожает покою всего лагеря. И к удивлению, вижу моих собственных дядьев, двигающих под покровом ночи целые тумены. Что же мне со всем этим делать, а?

Он рассмеялся, и воины вокруг него оскалились, хотя руки их не выпускали луки, мечи и копья.

– Будь осторожен, Чагатай, – предупредил Хасар.

Выражение лица молодого человека стало жестким.

– Нет, дядя. Осторожным я не буду, особенно когда по моей земле скачут армии. Возвращайтесь оба в свои юрты, к своим женам и детям. И людям своим скажите разойтись. Пускай укладываются спать: здесь вам нынче делать нечего.

Хасар набрал в грудь воздуха, чтобы выкрикнуть приказ, и Хачиун едва успел пресечь команду, которая привела бы в движение тумены:

– Нет у тебя, Чагатай, над нами власти! Твои люди в меньшинстве, но кровь нам проливать ни к чему. В город мы войдем, и сделаем это прямо сейчас. Посторонись, и схватки между нами удастся избежать.

Конь Чагатая почувствовал нервозность хозяина, и тому пришлось изо всех сил натянуть удила, чтобы удержать скакуна на месте. На своих дядьев Чагатай посмотрел со скрытым торжеством. Те невольно ощутили испуг при мысли о том, что сейчас происходит в городе с Угэдэем.

– Вы меня, видимо, не так поняли! – крикнул Чагатай с расчетом, что его услышат как можно больше ушей. – Это вы пытаетесь ворваться в Каракорум! Насколько мне известно, вы задумали в городе злодейское убийство, а с ним и переворот, награда за который – голова моего брата. И потому я пришел, чтобы не пропустить вас в город и сохранить таким образом мир.

На их изумление он скривился в глумливой усмешке, одновременно напрягшись в ожидании, что вот-вот полетят стрелы.

Заслышав справа движение, Хачиун дернулся в седле и тогда увидел, что на него надвигаются, уже выстраиваясь в боевой порядок, широкие шеренги воинов, во главе которых с факелами идут командиры. Точное количество в свете звезд определить было сложно, но сердце Хачиуна упало, когда над рядами стало видно колыхание бунчуков союзников Чагатая. Обе враждующие стороны, примерно равные числом, поедом ели друг друга глазами, но Чагатай свое дело сделал – это было ясно и ему, и братьям. Начать междоусобную войну под сенью стен Каракорума Хачиун с Хасаром не могли. Хачиун глянул на восток, скоро ли рассвет, но небо там было по-прежнему темным, а Угэдэй все так же оставался один, без подмоги.

Глава 5

– Гуран, ложись! – выкрикнул Субудай.

На бегу он накладывал на лук стрелу. Гуран распластался под брешью в двери, и темник послал стрелу во внешнюю темень, где кто-то поперхнулся криком. Субудай уже снова натягивал тетиву. Расстояние было с десяток шагов, не больше; любой воин степей попал бы в такую мишень без промаха, даже при подобной сумятице. Едва сделав второй выстрел, Субудай рухнул на колено и катнулся в сторону. Он еще не остановился, как в помещение, незримая от скорости, жужжа, влетела из коридора встречная стрела и упруго задрожала, вонзившись в деревянный пол позади Субудая.

Гуран припал к двери спиной, при этом повернув голову в сторону бреши. Это принесло свои плоды: в дыру просунулась рука, растопыренными пальцами нащупывая внизу засов, и стражник взмахом меча перерубил ее, чуть не всадив клинок в дверь. Рука вместе с частью предплечья культей шлепнулась на пол, а из-за двери раздался вопль, который, впрочем, вскоре оборвался. Те, что снаружи, или увели раненого, чтобы оказать помощь, или же попросту сами его добили.

Субудай, встретившись глазами с Гураном, кивнул. Несмотря на разницу в званиях, в этой комнате они сейчас были самыми умелыми воинами, способными сохранять спокойствие и думать, невзирая на густой запах крови.

– Нам нужен второй рубеж, повелитель, – обернулся темник к Угэдэю.

Человек, который должен был стать ханом, стоял с отцовским мечом с рукоятью в форме волчьей головы. Дыхание Угэдэя было учащенным, а лицо – еще бледнее, чем час назад. Не услышав ответа, Субудай тревожно нахмурился. Он заговорил громче, чтобы выдернуть человека из ступора:

– Если дверь не выдержит, повелитель, они набросятся на нас. Это ясно? Нам нужен второй рубеж, куда можно будет отступить. Мы с Гураном останемся у первой двери, вы же с братом должны отвести детей и женщин во внутренние покои и загородить там дверь всем, чем только возможно.

Угэдэй медленным поворотом головы отвел глаза от темной бреши, откуда внутрь, как рвота, текла ненависть:

– Ты ждешь, чтобы я забился куда-нибудь в щель ради того, чтобы еще на несколько вздохов продлить себе жизнь? Чтобы затем моих детей, как зверят, отлавливали по всему дворцу? Нет, лучше я встречу смерть здесь, с мечом в руке и лицом к врагу.

Он говорил со всей решимостью. Но, поглядев в следующую секунду на Сорхатани с ее двумя сыновьями и встретившись глазами с младшим братом Толуем, потупил взор:

– Ладно, Субудай. Будь по-твоему. Но я сюда вернусь. Толуй, веди за собой свою жену и сыновей и помоги мне загородить внутреннюю дверь.

– Возьми лук, – окликнул его Субудай, стягивая с плеча колчан и перебрасывая вместе с луком Угэдэю.

Пятерка осмотрительно, с оглядкой тронулась назад, не забывая о том, что представляет собой цель для пристроившегося в коридоре лучника. Они знали, он караулит где-то снаружи, в темноте, и знали, что терпения не занимать тому, кто привык охотиться в степях на сурков. Поле зрения лучника образовывало конус в центре комнаты.

Угэдэй без предупреждения метнулся через это пространство, а Сорхатани катнулась следом, поднявшись в противоположном углу на ноги с грациозностью танцовщицы. Теперь, на этом пятачке безопасности, их не могла задеть ни одна стрела.

Толуй стоял на противоположной стороне. Вместе со своими сыновьями он отыскал убежище за стенным выступом. На лице младшего брата Угэдэя была написана тревога за детей.

– Я пойду последним, вы меня поняли? – обратился он к ним.

Мунке тотчас кивнул, но Хубилай упрямо тряхнул головой.

– Ты у нас самый большой и неповоротливый, – сказал он дрожащим от волнения голосом. – Лучше я пойду последним.

Толуй прикинул. Если лучник выжидает с натянутой тетивой, то стрелу он может пустить в мгновение ока, почти не целясь. Все те, кто за дверью, только на него и смотрят. Между тем стук снаружи прекратился, как будто люди там чего-то ждали. Может, так оно и было. Краем глаза Толуй заметил, что Дорегене, жена Угэдэя, жестом подзывает его к себе.

До нее через комнату всего несколько шагов, но сейчас это расстояние казалось пропастью. Толуй медленно, глубоко вдохнул, успокаивая себя и думая об отце. Чингисхан, помнится, рассказывал ему о дыхании, о том, как люди задерживают его, когда напуганы, или делают резкий вдох перед тем, как ринуться в атаку. То есть это знак, когда нужно остерегаться врага. Ну а если вдох делаешь ты сам, то это способ укротить свой страх. Он еще раз медленно вдохнул, и бешеный стук сердца в груди слегка унялся. Толуй улыбнулся взвинченному непокорству Хубилая:

– Делай что говорю. Я проворней, чем ты думаешь. – Он положил руки на плечи обоих сыновей и шепнул: – Бегите вместе. Готовы? Ну же!

Мальчики метнулись через мирное на вид пространство. Стрела мелькнула, едва не чиркнув Хубилая по спине. Он упал плашмя, и Сорхатани тут же подтащила его к себе, обняв с неимоверным облегчением. Вместе с сыновьями она обернулась к Толую, который ободрительно им кивнул, отирая выступивший на лбу пот. Вот это женщина! Он женился на пленительной красавице, а теперь улыбался, глядя на яростное выражение ее лица: ни дать ни взять волчица с волчатами. Лучник, безусловно, был готов, и мальчикам просто повезло. Себя Толуй проклинал за то, что не кинулся за ними сразу же, пока враг не успел изготовиться к новому выстрелу. Момент упущен, а с ним, возможно, и жизнь. Толуй огляделся в поисках хоть какого-нибудь щита – стола или даже толстой ткани, способной сбить стрелка с толку. В коридоре по-прежнему было тихо: молотобойцы давали лучнику сделать свою работу. Толуй еще раз медленно вдохнул, напрягая мышцы перед прыжком и страшась мысли о стреле, вонзающейся в него и сбивающей с ног на глазах у семьи.

– Субудай! – окликнула Сорхатани.

Темник обернулся, ловя ее вопрошающий взгляд, и все понял. Прикрыть на необходимое им время брешь было нечем. Взгляд его упал на единственный светильник. Снова погружать комнату во тьму нежелательно, но ничего иного не оставалось. Одним махом воин швырнул фыркнувший горящий светильник в дверную дыру. Фонтаном посыпались искры, и в тот же миг Толуй благополучно перепрыгнул к своим, а Субудай услышал, как в брешь уже со стороны комнаты прилетела стрела и достигла цели. Мунке с Хубилаем радостно запрыгали.

Какое-то время, недолго, комната прерывисто освещалась пламенеющим маслом со стороны коридора, но вот огонь там затоптали, и все снова погрузилось во мрак, еще более густой, чем прежде. Рассвет все не наступал. Грохот молотов возобновился. С треском летели щепки, дверь натужно стонала.

Толуй не мешкая взялся действовать на входе во внутренний покой. Дверь здесь была не в пример слабее наружной. Чтобы справиться с ней, нападающим окажется достаточно и минуты. Поэтому Толуй сам сбил ее с петель и начал сооружать заграждение. Работая, он успел нежно обнять за плечи своих сыновей, после чего послал их в опочивальню Угэдэя стаскивать сюда все, что они смогут поднять. Там ими руководила Дорегене, и они, почувствовав облегчение, стали выполнять ее указания. Оба мальчика привыкли слушаться мать, а жена Угэдэя, рослая, энергичная женщина, хорошо управлялась с детьми.

В опочивальне была еще одна небольшая лампа. Дорегене отдала ее Сорхатани, которая поместила лампу так, чтобы свет доходил до Субудая. При этом по комнате заскользили и заплясали тени, по сравнению с которыми люди казались карликами.

Все делали свое дело с угрюмой сосредоточенностью. Субудай с Гураном понимали, что, когда внешнюю дверь выбьют, на отступление у них останутся считаные секунды. Придвинутая кушетка составит для штурмующих лишь мелкое неудобство. За спиной молча, в лихорадочной поспешности сооружали заграждение Сорхатани и Толуй, взвинченные от страха и недосыпа. Мальчики подносили куски деревянной облицовки, разную утварь, подтянули даже тяжеленный пьедестал, оставивший на полу длинную царапину. Но это не остановит штурмующих. Это понимал даже юный Хубилай – во всяком случае, видел по понурым лицам родителей. Когда у двери выросло это жалкое нагромождение предметов, Толуй и его семья вместе с Угэдэем и Дорегене встали за него и, отдуваясь, принялись ждать.

Сорхатани одной рукой придерживала за плечо Хубилая, а в другой – сжимала длинный нож Субудая. Хоть бы еще немного света. Ведь это ужасно – погибнуть во мраке, упасть среди сражающихся окровавленных тел. А потерять Хубилая и Мунке? Об этом и помыслить невозможно. Все равно что стоять на краю утеса, перед тем как сделать шаг вперед и прыгнуть вниз. Женщина слышала размеренное глубокое дыхание мужа и попробовала так же вдыхать через нос. А что, действительно немножко легче.

Наружная дверь в темноте внезапно треснула по всей длине, и штурмующие снаружи, крякнув, завыли в предвкушении.

Все это время Субудай с Гураном не забывали о лучнике по ту сторону двери. Они каждый раз определяли, когда молотобойцы загораживают укрытого стрелка, и тогда впотьмах наносили удары по туловищам, конечностям и лицам. Снаружи напирали, зная, что конец близок. Уже не один противник, вскрикнув, упал, пораженный клинком, острым как жало, и втягивающимся назад прежде, чем лучник успевал сквозь своих разглядеть цель. Вот и сейчас невдалеке кто-то выл, расставаясь с жизнью. Гуран тяжко отдувался. Перед сражающимся рядом военачальником он испытывал благоговение. На лице Субудая не дрогнул ни один мускул, словно темник находился на учениях.

Все же дверь им не удержать. Оба напряглись, когда разлетелась в щепу нижняя панель. Оставалась лишь половина двери, шаткая и треснутая. А снизу уже подлезали под засов и поперечину враги, за что и получили уколы клинков в обнаженные шеи. Обоих защитников обдало кровью. Тем временем лучник переместился и пустил стрелу, зацепившую Гурана сбоку.

Он понял, что сломаны ребра. Каждый вдох доставлял мучение, легкие словно шоркали об осколки стекла. Но у телохранителя даже не было возможности осмотреть рану и проверить, спасли ли его доспехи. В дверь между тем лупили ногами все больше людей, отчего расшатывались штыри в стенах. Когда они наконец не выдержат, поток штурмующих поглотит обоих.

Гуран, задыхаясь и хватая ртом неутоляющий воздух, продолжал наносить удары, целясь в оголенные шеи и руки. Вот чужие клинки ткнули уже его, удары посыпались по плечам и ногам. Во рту чувствовался привкус железа, руки при замахах становились все слабее, а от каждого вдоха горело в груди, горле и ноздрях.

Затем Гуран упал, поскользнувшись, кажется, на чьей-то крови. У него на глазах отлетела железная поперечина. В комнате сделалось как будто светлее, рассеялась темнота. Неужто рассвет? Гляди-ка, дотянули. Гуран тихо охнул, когда ему, переламывая кости, наступили на вытянутую руку. Впрочем, мучился он недолго. Он умер до того, как Субудай обернулся к воющим и вопящим врагам, врывавшимся сейчас в комнату, охваченным жаждой довершить начатое.

Тупиковый расклад у ворот стал для Чагатая победным. Он упивался испуганно-растерянным выражением лиц своих дядьев, в то время как Джелме успел привести на подмогу свой тумен. Ему противостоял тумен Толуя, воины которого буквально рвались с привязи, осознавая, что их повелитель с семьей заперт в городе и его, быть может, уже нет в живых.

Один за другим под стены города приводили своих людей все монгольские военачальники, так что к исходу ночи воинство растянулось, насколько хватало глаз. Более сотни тысяч воинов стояли, готовые сражаться, хотя боевого пыла в их сердцах не было, а их командиры сидели в седлах, холодно глядя друг на друга.

Сын Джучи Бату выступил на стороне Хачиуна и Хасара. Ему едва исполнилось семнадцать, но его тысяча преданно шла за ним следом, а сам он ехал с высоко поднятой головой. Несмотря на молодость и незавидную участь своего отца, он был потомком Чингисхана. Угэдэй понимал это и возвысил юношу, чего никогда не стал бы делать Чингис. И Бату решился выступить против одного из самых могущественных предводителей своего народа. Хачиун даже послал гонца, чтобы поблагодарить юного родственника за дружественный жест.

В отсутствие Субудая ум Хачиуна работал быстрее, чем можно было предположить по его спокойному лицу. Хачиун считал, что Джелме по-прежнему хранит верность Угэдэю, хотя его и назвал союзником Чагатай. Шестая часть армии, готовая обратиться против него в самый решительный момент, – это, конечно, не мелочь. И тем не менее силы почти равны. Хачиун представил сходящиеся в сражении армии, из которых в итоге останутся лишь сотни, а из них – десятки, а там и вообще один или два вконец изможденных воина. А как же великая мечта, которую дал им всем Чингисхан? Он бы никогда не одобрил столь никчемной траты жизней и сил – во всяком случае, среди своего народа.

На востоке посветлело, землю окутали серые сумерки, предвещающие восход солнца. Свет разлился над войском, собравшимся у стен Каракорума, лица военачальников и их воинов уже можно было различить без факелов. Но даже теперь тумены не пришли в движение, а Чагатай сидел в седле, непринужденно, с развязным хохотком болтал со своими приближенными в предвкушении нарождающегося дня и всего, что тот им готовит.

Едва первые лучи солнца позолотили восток, как помощник Чагатая хлопнул своего командира по плечу, а его приближенные шумно возрадовались. Шум быстро подхватили остальные верные ему тумены. Те, что пришли с Хасаром и Хачиуном, сидели в угрюмом задумчивом молчании. Не надо слыть Субудаем, чтобы истолковать приподнятое настроение Чагатая. Хачиун с прищуром наблюдал, как люди Чагатая начинают спешиваться, собираясь преклонить колени перед новым ханом. Он в нарастающем гневе поджал губы. Эту волну необходимо остановить, пока она не пошла по всем туменам и Чагатай не оказался ханом, в то время как судьба Угэдэя до сих пор еще даже неясна.

Хачиун тронул свою лошадь, поднятием руки велев остановиться тем, кто собирался за ним последовать. Вперед выехал и Хасар, и вдвоем через ряды воинов они двинулись к Чагатаю.

Их племянник изготовился, едва они сделали первый шаг в его направлении, он ждал этого всю ночь. Он обнажил меч, недвусмысленно угрожая своим дядьям, но продолжал улыбаться и жестом велел своим стражникам пропустить их. Взошедшее солнце озарило лучами скопище воинов. Их доспехи поблескивали, словно море, полное хищных рыб, сверкающих железной чешуей.

– Вот и новый день, Чагатай, – сказал племяннику Хачиун. – Время наведаться к твоему брату Угэдэю. Я отправлюсь в город, а ты велишь открыть ворота.

Чагатай, еще раз поглядев на посветлевшее небо, кивнул будто сам себе:

– Я свой долг исполнил, дядя. Защитил город от тех, кто мог поднять здесь мятеж накануне принесения клятвы. Так поехали же вместе к дворцу моего брата. Я должен быть уверен, что Угэдэй жив и здоров.

При этих последних словах он осклабился, а Хачиун предпочел отвернуться. Ворота начали плавно открываться, являя взору пустые улицы Каракорума.

Субудай был уже немолод, но его защищали доспехи, а в войске он прослужил дольше, чем большинство из атакующих прожили на свете. Когда в покой ворвался вихрь из конечностей и клинков, он отскочил от двери на шесть шагов, а затем без предупреждения метнулся и рассек глотку тому, кто оказался ближе всех. Двое, что бежали рядом, дико замахиваясь, обрушили клинки на его пластинчатые доспехи, оставляя на их матовой поверхности блестящие зарубки. Ум Субудая был абсолютно ясен и оказался проворнее их движений. Он рассчитывал не мешкая отступить, однако поспешные удары врагов свидетельствовали об их усталости и отчаянии. Субудай ударил еще раз, потом занес меч и рассек лоб очередному нападавшему; брызнувшая кровь временно ослепила темника. Это было ошибкой. Двое ухватили Субудая за правую руку, еще один сделал ему подножку, и он упал плашмя.

На полу он взорвался неистовством, извиваясь и нанося удары во всех направлениях, используя доспехи в качестве оружия. При этом беспрестанно двигался, не давая в себя попасть. Металлические пластины на ноге вспороли кому-то бедро. И тут в помещение с воем ворвались еще люди, стало не развернуться. Субудай отчаянно боролся, но уже понимал, что проиграл – и что проиграл Угэдэй. Ханом станет Чагатай. Субудай сглатывал собственную кровь, горечью и соленостью не уступающую его гневу.

За заграждением плечом к плечу стояли Угэдэй с Толуем. Сорхатани держала лук, но, пока был жив и сражался Субудай, стрелять не осмеливалась. Когда тот упал, она одну за другой послала две стрелы, пролетевшие между мужем и его братом. Женщине не хватило сил, чтобы до конца натянуть тетиву, но тем не менее одна из стрел угодила в цель, а вторая отрикошетила в потолок. Пока она дрожащими пальцами накладывала третью стрелу, Угэдэй вышел вперед. За заграждением царила ужасающая неразбериха мелькающих рук, клинков, окровавленных лиц. Было невозможно разглядеть, что происходит. Сорхатани содрогнулась, когда во внешний покой с криком ворвались еще какие-то люди. Штурмующие, что уже вступили в схватку с Угэдэем и Толуем, обернулись на рев и подались назад. Сорхатани увидела, как из горла обращенной к ней физиономии высунулось острие меча, словно выросший вдруг длинный кровавый язык. Человек дернулся и упал, а в помещении неожиданно стало просторно.

Угэдэй с Толуем переводили дух, будто загнанные псы. Во внешнем покое с нападавшими быстрыми точными ударами расправлялись воины в доспехах. Дело здесь шло к концу.

Посреди покоя стоял Джебе. Поначалу он не обращал внимания на уцелевших, даже на Угэдэя. Увидев на полу Субудая, он опустился рядом, помогая воину подняться на колени. Субудай тряхнул головой, оглушенный и израненный, но живой.

Тогда Джебе, встав, взмахом меча приветствовал Угэдэя.

– Рад видеть тебя целым и невредимым, повелитель! – с улыбкой сказал он.

– Как ты здесь очутился? – спросил запыхавшийся Угэдэй, кровь которого все еще кипела гремучей смесью ярости и страха.

– Ваши дядья, повелитель, отправили меня сюда во главе сорока воинов. Нам пришлось многих убить.

Толуй радостно хлопнул по спине своего брата, после чего повернулся и в порыве нежности обнял Сорхатани. Хубилай с Мунке толкнули друг друга и на радостях завозились, пока голова Хубилая не оказалась зажата под мышкой у Мунке.

– Субудай! – окликнул военачальника Угэдэй. – Темник!

Глаза Субудая постепенно прояснялись. Один из воинов протянул руку, чтобы помочь ему подняться, но тот сердито ее оттолкнул, все еще потрясенный тем, как близок он был к смерти под ногами врагов. Когда Субудай, кряхтя, поднялся на ноги, Джебе изложил обстановку:

– Сломанное Копье закрыл ворота города. Все тумены собраны снаружи на равнине. Дело все еще может дойти до войны.

– Тогда как вы попали в город? – потребовал объяснений Угэдэй. Он поискал глазами Гурана и тут с горечью вспомнил, что верный телохранитель отдал жизнь возле первой двери.

– Мы перелезли через стены, – ответил Джебе. – Хачиун отправил нас перед тем, как сделал попытку прорваться в город. – Заметив на лице Угэдэя озадаченность, он пояснил: – Стены-то не слишком высокие, повелитель.

В покоях сделалось светлее. В Каракорум пришел рассвет, и день обещал быть погожим. Вздрогнув, Угэдэй вдруг вспомнил, что это день принесения клятвы. Он моргнул, пытаясь привести в порядок мысли, понять, как действовать дальше после такой ночи. В какие-то секунды ему уже казалось, что никакого «после» не будет. Угэдэй чувствовал себя оглушенным, захваченным водоворотом событий, над которыми был не властен.

В коридоре снаружи послышался топот бегущих ног. Ворвавшийся в покои гонец растерянно замер при виде груды мертвых тел и нацеленных на него клинков. В замкнутом пространстве смердело от вспоротых кишок и мочи.

– Говори, – с ходу велел Джебе, узнав гонца.

Молодой скороход, опомнившись, торопливо заговорил:

– Ворота снова открыты, господин. Я всю дорогу бежал бегом, но следом идут вооруженные люди.

– Ну а как же, – произнес Субудай. Его грудной голос заставил всех вздрогнуть, а Угэдэй испытал прилив облегчения от его присутствия. – Все стоявшие прошлой ночью за стенами явятся сюда, чтобы воочию увидеть, кто здесь выжил. Повелитель, – обратился он к Угэдэю, – времени в обрез. Тебе нужно умыться и переодеться к тому моменту, когда сюда придут. А эти покои нужно наглухо закрыть – во всяком случае, на сегодня.

Угэдэй благодарно кивнул, и Субудай принялся четко и быстро отдавать распоряжения. Первым заспешил прочь Джебе, оставив шесть воинов охранять будущего хана. За ним последовали Угэдэй с Дорегене, затем Толуй со своей семьей. Спеша по длинному коридору, Угэдэй заметил, как его брат поглаживает то жену, то сыновей, словно все еще до конца не веря, что они в безопасности.

– Дети, Угэдэй, – произнесла Дорегене.

Он посмотрел на нее и увидел, что лицо ее бледно, а в глазах застыла тревога. Тогда он обнял жену за плечи, и обоим стало спокойнее. Глядя поверх ее головы, Угэдэй подумал о том, что, пожалуй, никто из этих людей не ориентируется во дворце. Кстати, где Барас-агур, его слуга?

– Командир! – окликнул Угэдэй Джебе, который шел впереди. – Я должен выяснить, пережил ли эту ночь мой сын Гуюк. И мои дочери. Пускай один из твоих людей отыщет их, слуга покажет, где их комнаты. Новости сообщить мне как можно скорее. Найди также моего советника, Яо Шу, и Барас-агура. Пускай поторапливаются. Посмотри, кто еще жив.

– Слушаю, повелитель, – с поспешным поклоном сказал Джебе.

Угэдэя охватило возбуждение, трудно было угадать его настроение. Даже после боя, когда кровь в жилах течет вдвое быстрее, обычно человек взвинчен не так сильно.

Угэдэй почти бежал, так что жена и стража с трудом теперь за ним поспевали. Откуда-то спереди донеслись звуки шагов множества людей. Угэдэй предусмотрительно нырнул в другой коридор. Ему необходимо переодеться и умыться. Надо счистить с себя грязь и чужую кровь. А еще требовалось время поразмыслить.

Скача по улицам в сторону дворца, Хачиун холодел от дурного предчувствия. Тела, казалось, лежали вповалку всюду, лужи темной крови пятнали гладкие каменные желоба водостоков. Не на всех трупах были отличительные знаки тумена Угэдэя. На некоторых были темные дээлы и черные доспехи, казавшиеся блеклыми и грязными в утреннем свете. Ночь выдалась кровавой, и Хачиун внутренне обмирал при мысли о том, какое зрелище может ждать его во дворце.

Чагатай скакал легко, чуть покачивая головой, глядя на следы побоища. При этом у Хачиуна зрело непроизвольное желание перерезать ему горло, навсегда стерев самодовольство с его лица. Впрочем, взяться за меч не давало присутствие троих приближенных Чагатая. На мертвецов они не смотрели, целиком сосредоточившись на двоих всадниках, скачущих с их господином, который к концу дня должен стать ханом.

На улицах было тихо. Если кто из мастеровых и рискнул покинуть свое жилище после звона клинков и воплей минувшей ночи, то вид такого количества тел, несомненно, заставил их юркнуть обратно и запереть двери на все засовы. Шестеро всадников держали путь к ступеням, ведущим к воротам дворца. Здесь на бледном мраморе тоже раскинулись мертвецы, и их кровь лужами стыла на прожилках благородного камня.

Спешиваться Чагатай не стал, а лишь дернул поводья своего коня, и тот стал всходить по ступеням, осторожно ступая между трупами. Главная дверь в первый двор была открыта, и никто не помешал ему въехать внутрь. Вокруг мало-помалу собиралось воронье, а в вышине кружили стервятники, привлеченные запахом смерти, витающим в утреннем ветерке. Хачиун с Хасаром, въезжая по темному клину тени во двор, переглянулись в мрачном предчувствии. Здесь их, озаренное рассветными лучами, встречало серебряное дерево, прекрасное и безжизненное.

Письмена смерти военачальники читать умели. Боя в строгом смысле этого слова, с рядами сражающихся, тут не было. Тела валялись вразброс, сраженные со спины или издалека стрелами, которых даже не увидели. Почти физически ощущалось удивление защитников, испытанное ими в тот момент, когда из тени на них набрасывались и убивали прежде, чем можно было организовать оборону. Чагатай наконец молча спешился. Его лошадь нервничала от запаха крови, и он покрепче привязал ее к коновязи.

– Я начинаю опасаться за своего брата, – промолвил Чагатай.

Хасар напрягся, но один из Чагатаевых приближенных поднял руку, давая понять, что он на страже. Его тонкие губы растянулись в улыбке. Безусловно, ему нравилось представление, разыгранное хозяином.

– Опасаться нечего, – раздался голос, от которого все подскочили.

Чагатай крутнулся, мгновенно выхватывая из ножен меч. Его телохранители оказались почти столь же проворны.

Под резной аркой из песчаника стоял Субудай. Доспехов на нем не было, а утренний ветерок еще не высушил пятен пота на его шелковой рубахе. Левое предплечье полководца было перевязано, на ткани проступала кровь. Лицо его было усталым, но решительным, а глаза, взирающие на виновника царивших вокруг разрушений, были страшны.

Чагатай приоткрыл рот – должно быть, намереваясь потребовать разъяснений, – но Субудай не дал ему ничего сказать:

– Мой повелитель Угэдэй ждет всех в зале для аудиенций. Он милостиво приглашает вас в свой дом и заверяет, что здесь вы в безопасности. – Последние слова будто застряли у него в горле.

Гнев военачальника заставил Чагатая отвести взгляд. На секунду плечи его поникли: он понял, что проиграл. Он все поставил на одну решающую ночь. И вероятно, просчитался. Он не сразу поднял голову, услышав сверху шум шагов. Весь балкон заняли лучники. Чагатай закусил губу и задумчиво кивнул. Все-таки он был сыном своего отца. Расправив плечи, Чагатай торжественно вложил меч в ножны. Когда он улыбнулся Субудаю, на его лице не было ни следа потрясения или разочарования.

– Благодарение духам, он остался цел! – воскликнул Чагатай. – Веди меня к нему, темник.

Глава 6

Приближенные Чагатая остались во внутреннем дворе. По приказу хозяина они готовы были обнажить клинки, но он только хлопнул одного из них по плечу и зашагал по галерее вслед за Субудаем. Чагатай не оглянулся, когда его людей обступили воины Угэдэя и сбили с ног. Один из них вскрикнул, и Чагатай сжал зубы, раздосадованный тем, что воин не сумел умереть молча, к чести своего господина.

Хасар с Хачиуном шли в молчании, следя за тем, как Чагатай приноравливается к шагу Субудая; они не удостоили друг друга и взглядом. У входа в зал аудиенций плотным строем стояли стражники, которым Чагатай, пожав плечами, отдал меч.

Двустворчатая дверь, обитая полированной медью, в утреннем свете отливала красным золотом. Чагатай ожидал, что его пригласят войти, но вместо этого старший кешиктен постучал по его доспеху и выжидающе отступил на шаг. Чагатай недовольно поморщился, но все же взялся стягивать с себя кольчужные рукавицы и наплечники, затем – пластинчатый панцирь с набедренниками. Вскоре он уже стоял в одной рубахе, штанах и сапогах. Кто-нибудь другой после такой процедуры раздевания уменьшился бы в размерах, но не он. До этого решающего часа Чагатай многие месяцы упражнял свое тело борьбой и бегом, а также ежедневно выпускал свыше сотни стрел. Так что был он в прекрасной форме, и многие из тех, кто стоял с ним рядом, показались меньше и слабее, чем были на самом деле.

Только не Субудай. Никто из стражников не отваживался приблизиться к этому человеку, ждущему, не посмеет ли Чагатай возроптать. Хотя Субудай молчал, это было молчание змеи.

Наконец Чагатай, приподняв бровь, смерил стражника вопросительным взглядом. Он стерпел, когда его сверху донизу тщательно обхлопали ладонями. Оружия при нем не оказалось, и тогда по кивку начальника стражи громоздкие двери медленно отворились. Вошел Чагатай – один. Когда двери закрывались, за спиной у себя он расслышал негодующий голос Хасара: тот рвался следом, но наткнулся на неожиданный заслон. Вот и хорошо, что все будет происходить не на глазах у дядьев и Субудая. Его, Чагатая, игра проиграна, но в этом нет ни стыда, ни позора. Просто Угэдэй собрал вокруг себя преданных людей, которые оказались расторопней и сообразительней. После минувшей ночи одному из двух братьев предстоит стать ханом. Одному… ну а второму? Завидев на том конце зала Угэдэя, восседающего на белокаменном с золочеными пластинами троне, Чагатай улыбнулся. Впечатляющее зрелище (на что, собственно, и делался расчет).

По мере приближения он разглядел, что волосы Угэдэя влажны и распущены по плечам. Единственным зримым свидетельством минувшей ночи стала лиловая отметина на щеке. По контрасту с великолепием трона одежда брата была самой простой – серый дээл, наброшенный поверх штанов и рубахи, – так мог выглядеть простой пастух с равнин.

– Рад видеть тебя в добром здравии, брат, – произнес Чагатай.

Угэдэй напрягся, когда Чагатай плавно двинулся к нему и эхо его шагов разнеслось по залу.

– Давай прекратим эти игры, – ответил он. – Я выжил после твоих нападений. И сегодня на исходе дня стану ханом.

Чагатай, по-прежнему улыбаясь, кивнул:

– Пусть так. Но знаешь, как ни странно, я сказал правду. Часть меня содрогалась от мысли, что я найду тебя убитым. Нелепо, верно? – Он насмешливо хмыкнул, позабавленный сумятицей собственных чувств. Удивительная все-таки штука – кровные узы. – Тем не менее я делал то, что считал нужным. И ни о чем не сожалею, и не собираюсь просить прощения. Думаю, отец оценил бы смелые шаги, которые я предпринял. А ты, – он склонил голову, – простишь меня, если я не поздравлю тебя с победой.

Волнение Угэдэя слегка улеглось. Долгие годы он считал Чагатая заносчивым болваном. Он даже сам не смог бы сказать, в какой момент его брат превратился в мужчину, целеустремленного и сильного. Когда Чагатай приблизился к трону, старшие телохранители вышли вперед и приказали ему опуститься на колени. Тот проигнорировал приказ и продолжал стоять, с интересом оглядывая зал. Для воина, привыкшего к юртам среди равнин, размеры поистине огромны. Утренний свет лился в окно, выходившее в город.

Один из телохранителей вопросительно обернулся к Угэдэю, и Чагатай едва заметно улыбнулся. Любого другого пленного стражник силой поверг бы на колени – если надо, то и рубанув ему подколенные сухожилия. Эта заминка лишь подчеркивала силу Чагатая, даже когда его хотели заставить покориться.

Что до Угэдэя, то он почти восторгался безрассудной отвагой брата. Даже невзирая на события этой ночи. Тень Чингисхана нависала над обоими и, может статься, будет довлеть над ними всегда. Ни они, ни Толуй никогда не сравнятся со своим отцом. Они во всем уступали ему с самого рождения. И тем не менее им надо жить, стремиться к зрелости, набираться опыта в державных делах. И расти, возвышаться под этой сенью, иначе она поглотит их.

Никто не понимал Угэдэя так, как Чагатай, даже их брат Толуй. У Угэдэя все еще не было уверенности, правильно ли он сейчас поступает, но и тут нужно было быть сильным. Ясно одно: можно всю жизнь растратить на тревоги и метания. Иногда приходится просто делать выбор, а потом, глядя, как все обернулось, остается лишь пожимать плечами, ведь иначе ты поступить не мог.

Глядя на брата, Угэдэй снова мучительно пожалел о том, что не знает, сколько ему отпущено. От этого зависело все. Его сын не обладал железной волей, необходимой наследнику. Умри Угэдэй нынче же, Гуюк не продолжит линию Чингисхана. Власть перейдет к тому, кто идет перед ним. Угэдэй пытался быть спокойным, но сердце не слушалось, колотилось в груди, наполняясь болью, которая становилась все острей, словно клинок, сунутый между ребер. Угэдэй понимал, что рискует упасть без чувств, разбираясь этим утром с Чагатаем. Перед встречей он, правда, успел осушить кувшин красного вина и принять щепоть порошка наперстянки. От снадобья на языке все еще чувствовалась горечь, а голову медленно сдавливало обручем.

Может статься, он и ханом-то пробудет всего несколько дней, а там сердце не выдержит. Если при этом умертвить Чагатая, вспыхнет междоусобная война. Толуй недостаточно силен, чтобы удержать народ. Ни ему, ни Гуюку не удастся сплотить вокруг себя верных военачальников, которые уберегут их в этом бушующем пламени. Сила восторжествует на крови.

Вот этот человек, что сейчас стоит перед троном, скрывая волнение, и есть, вероятно, надежда империи. Более того, именно Чагатая отец сделал бы наследником, если бы их старший брат Джучи не родился на свет. Мокрая голова нестерпимо чесалась, и Угэдэй машинально поскреб ее ногтями. Стражники вопросительно поглядывали на него, но силой поставить Чагатая на колени он им не позволит, во всяком случае сегодня, хотя какая-то его часть томилась этим соблазном.

– Тебе ничто не угрожает, брат, – произнес Угэдэй. – Я дал слово.

– А твое слово – железо, – пробормотал Чагатай, едва ли сознавая, что говорит.

Обоим вспомнились убеждения отца, которые они искренне чтили. Что ни говори, а тень великого хана окутывала их словно плащом. Общие воспоминания заставили Чагатая поднять голову и нахмуриться; его вдруг охватила растерянность. Он ждал, что его убьют, но Угэдэй казался скорее встревоженным, чем торжествующим или даже мстительным. Чагатай с интересом наблюдал, как Угэдэй обратился к начальнику стражи:

– Выйдите все. Я должен поговорить с братом наедине. – Тот хотел было исполнить приказание, но Угэдэй взмахом руки остановил его. – Стой. Вначале приведи сюда темника Субудая.

– Слушаюсь, повелитель, – ответил стражник с глубоким поклоном.

Телохранители у стен, дружно повернувшись, один за другим зашагали к медным дверям. Пришел вызванный начальником стражи Субудай. Слышно было, как снаружи все еще препирается со стражей Хасар, но тут створки дверей сомкнулись, и в гулком пространстве зала остались лишь трое.

Встав с трона, Угэдэй спустился со ступенек, оказавшись вровень с Чагатаем. На угловом столике стоял кувшин, из которого он налил себе арака. Выпил и поморщился – напиток обжег ему желудок.

Под лютым взглядом военачальника Чагатай моргнул и отвел глаза.

Угэдэй сделал глубокий вдох. Голос его дрожал от напряжения, когда он произносил то, что так долго держал в себе:

– Я наследник нашего отца, Чагатай. Не ты, не Толуй с Хачиуном, ни сын Джучи и ни один из военачальников. Сегодня на заходе солнца народ принесет мне клятву.

Он сделал паузу, на протяжении которой Чагатай с Субудаем молчали. Из высокого окна Угэдэй любовался видом города, пусть притихшего и испуганного после жуткой ночи.

– Там, за окном, – тихо продолжил Угэдэй, – простирается мир, нами пока не изведанный. С народами и их верой, ремеслами и армиями, которые о нас покуда и не слышали. Да, и с городами более славными, чем Чжунду и наш Каракорум. Чтобы выжить и расти, мы должны быть сильными. Мы должны покорять новые земли, чтобы войско наше было всегда сыто и безостановочно двигалось. Остановка равносильна гибели, Чагатай.

– Понимаю, – кивнул тот. – Не болван.

– Я знаю, что ты не болван, – устало улыбнулся Угэдэй. – Иначе я велел бы убить тебя прямо там, во внутреннем дворе, вместе с твоими телохранителями.

– Так почему я все еще жив? – спросил Чагатай. Он старался говорить спокойно, но на самом деле этот вопрос жег его с того самого момента, как он увидел Субудая.

– А вот почему, – дал наконец ответ Угэдэй. – Потому что я, может статься, до расцвета нашей державы не доживу. Да-да, Чагатай. Ибо сердце мое слабо и я могу умереть в любую минуту.

Оба, и Чагатай, и Субудай, изумленно в него вперились. Но ждать их расспросов у Угэдэя недоставало терпения, слова полились потоком:

– Я жив лишь благодаря горьким цзиньским снадобьям, но пребываю в полном неведении, сколько мне еще осталось. Мне хотелось лишь увидеть достроенным мой город и стать ханом. И вот я все еще жив, смотрю на плоды своих трудов, хотя и живу в мучениях.

– Но почему я слышу об этом впервые? – медленно произнес Чагатай, пораженный тем, что из всего этого следует. Впрочем, ответ он уже знал и, слушая брата, лишь кивал.

– А ты дал бы мне еще два года на то, чтобы достроить город, довершить мою гробницу? Нет, ты бы накинулся на меня, едва прознав об этом. А так я достроил Каракорум и теперь еще побуду ханом. Думаю, брат, отец оценил бы и мои смелые шаги.

Чагатай молча покачивал головой. Все, о чем ему пока приходилось лишь гадать, начинало складываться в целостную картину.

– Тогда почему… – начал он.

– Ты же сказал, что не болван, Чагатай. Подумай как следует, как это уже тысячу раз проделал я. Я наследник моего отца, но сердце мое слабо и в любое мгновение может не выдержать. Кто тогда поведет народ?

– Я, – одними губами вымолвил Чагатай.

И это была правда, причем правда суровая, так как сыну Угэдэя в таком случае ханской власти уже не видать. Тем не менее братья не отвели друг от друга глаз. А Чагатай по-иному оценил то, что за годы, минувшие со смерти отца, совершил Угэдэй.

– И как давно ты страдаешь от своего недуга? – спросил он.

– Давно, – махнул рукой Угэдэй. – Приступы случались с тех пор, как я себя помню. Только вот боли в последние годы усилились. Если бы не цзиньские порошки, не думаю, что я бы долго протянул.

– Постой, – нахмурился Чагатай. – Так ты говоришь, мне ничто не грозит? Ты вот так меня с этими сведениями и отпустишь? Не понимаю.

За Угэдэя ответил Субудай, он тоже смотрел на будущего хана так, словно впервые его видел.

– Если бы тебя зарубили, Чагатай, – чего ты, безусловно, заслуживаешь за свое вчерашнее вероломство, – то кто сохранил бы империю, если бы та вдруг осталась без хана? – Лицо его скривилось в горькой усмешке. – Получается, ты за свое отступничество еще и награду получишь.

– Вот почему, Субудай, тебе нужно было это услышать, – сказал Угэдэй. – Ты должен оставить свой гнев. Ханом после меня станет мой брат, а ты при нем будешь первым военачальником. Он ведь тоже сын Чингисхана, которому ты давал клятву верности, а значит, обязан служить и ему.

Чагатай с минуту напряженно думал.

– То есть ты полагаешь, что я буду тихо и спокойно дожидаться твоей смерти. А откуда мне знать, что это не уловка и не хитрость, придуманная тем же Субудаем?

– Откуда? – желчно переспросил Угэдэй, терпение которого явно иссякало. – Я мог бы уже убить тебя. И до сих пор могу. Зачем еще я стал бы предлагать тебе жизнь после этой ночи? Я говорю с тобой как победитель, а не как побежденный. Вот так и расценивай мои слова.

Чагатай неохотно кивнул. Ему нужно было время, чтобы все обдумать, но такой роскоши ему никто не позволит.

– Но ведь я связан обещаниями с теми, кто меня поддерживал, – сказал он. – Не могу же я просто ждать да коз пасти. Такая жизнь хуже смерти и недостойна воина. – Он замолчал, быстро прикидывая что-то в уме. – Если только ты не объявишь меня своим наследником прилюдно. Тогда мои военачальники будут уважать меня.

– А вот этого я не сделаю, – тотчас ответил Угэдэй. – Если я умру через месяц-другой, ты станешь ханом вне зависимости от того, объявил я тебя наследником или нет. Но если я на этом свете задержусь, то не могу лишить шансов своего сына. Тогда уж вы с ним сами потягаетесь за власть.

– Получается, ты мне ничего и не предлагаешь! – вспылил Чагатай, возвысив голос чуть ли не до крика. – Что это за сделка такая, основанная на пустых обещаниях? Зачем вообще было говорить об этом? Если ты скоро умрешь, то быть мне ханом. А что, если я всю жизнь прожду гонца, который так и не явится? Никто на такое не пошел бы.

– После твоего давешнего вероломства я должен был сказать тебе это. Если бы я простил тебя и позволил уйти к твоему тумену, ты увидел бы в моем поступке лишь слабость. И спрашивается, как долго мне тогда пришлось бы ждать очередного выпада от тебя или от кого-то еще? Я же, Чагатай, отпускаю тебя не с пустыми руками. Вовсе нет. Моя задача – расширить покоренные нами земли, на которых империя станет расти и процветать. Во владение брату Толую я предложу наши родные края, за собой оставлю только Каракорум. – Видя в глазах брата искры нетерпения и жадности, Угэдэй сделал глубокий вдох. – Ты заберешь Хорезм, сделав его центром своих владений, с городами Самарканд, Бухара и Кабул. Иными словами, ты получаешь ханство протяженностью свыше двух тысяч миль, от вод Амударьи до гор Алтая. Ты и твои потомки будут править там, хотя ты будешь платить дань мне и моим потомкам.

– Мой повелитель… – подал встревоженный голос Субудай.

– Пускай договорит, командир! – насмешливо произнес Чагатай. – Это дела семейные и тебя не касаются.

Угэдэй покачал головой:

– Эти мысли, Субудай, я вынашивал без малого два года. Как видишь, я стремлюсь смирить гнев, снедающий меня после нападения на мою семью, и сделать правильный выбор, несмотря ни на что. – Угэдэй смерил брата тяжелым взглядом. – Сын мой и дочери выжили, ты знаешь об этом? Если бы твои воины их умертвили, я сейчас смотрел бы, как тебя медленно поджаривают, и наслаждался бы твоими воплями. Некоторые вещи я не смог бы стерпеть, даже ради империи моего отца, его мечты.

Он сделал паузу. Чагатай промолчал. Угэдэй кивнул, довольный тем, что понят.

– Ты находишься в сильной позиции брат, – сказал он. – У тебя есть преданные нойоны, а у меня – обширнейшая империя, управлять которой должны способные люди. С сегодняшнего дня я становлюсь гурханом, предводителем всего народа. Ты принесешь мне клятву верности, а я возвышу тебя и твоих потомков. Империя Цзинь научила нас, как править многими землями, чтобы в столицу стекалась дань.

– А ты не забыл, что случилось с той самой столицей? – ехидно спросил Чагатай.

Глаза Угэдэя опасно блеснули.

– Не забыл. Так что не думай, что когда-нибудь ты приведешь к Каракоруму свое войско. Кровь отца течет в моих жилах точно так же, как и в твоих. И если ты явишься ко мне с мечом, это будет деяние против хана, на защиту которого встанет вся держава. И тогда я уничтожу тебя вместе со всеми твоими женами и детьми, прислугой и приспешниками. Не забывай, Чагатай, что в эту ночь я выстоял. Со мной удача моего отца. Его дух хранит меня. И тем не менее я предлагаю тебе земли, равных которым нет за пределами Цзинь.

– Где я и сгнию, – горько подытожил Чагатай. – Ведь ты запрешь меня там в роскошном дворце, в окружении женщин и золота… – он попытался подыскать еще какие-нибудь слова, в равной степени удручающие, – тронов и яств.

Ужас, в который привела брата такая будущность, вызвал у Угэдэя улыбку.

– Вовсе нет, – сказал он. – Ты создашь там армию, которая может мне потребоваться. Армию Запада, точно так же как Толуй соберет армию Центра, а я – армию Востока. Для одной армии мир стал чересчур велик, брат мой. Ты отправишься в поход туда, куда укажу тебе я, и будешь покорять земли, которые я велю тебе покорить. Мир ляжет к твоим ногам, если ты найдешь в себе силы отвергнуть ту низменную часть себя, которая нашептывает тебе всем владеть и править единолично. Этого я не допущу. Ну а теперь я жду твоего ответа и твоей клятвы. Я знаю, брат, что твое слово – железо, и приму его на веру. Или же я просто убью тебя, сейчас же.

Чагатай кивнул, унылую обреченность вдруг вытеснили новые надежды (а с ними и сомнения).

– Ну, так какой же клятвы ты от меня ждешь? – спросил он наконец, и Угэдэй понял, что одержал верх.

Вместо ответа он протянул меч Чингисхана с рукоятью в виде волчьей головы:

– Поклянись, положив руку на этот меч. Клянись духом нашего с тобой отца и своей честью, что никогда в гневе не пойдешь на меня с оружием. Что признаешь меня как своего гурхана и будешь моим верноподданным и ханом собственных земель и народов, моим оком и карающей дланью. Что бы ни случилось в будущем, на то воля Отца-неба, но в этом ты можешь мне поклясться. Присягать сегодня, Чагатай, мне будут многие. Так стань же первым.

Повсюду уже разнеслась весть о том, что Чагатай пытался взять Каракорум, сделав ставку на своих людей, но проиграл. Это окончательно подтвердилось, когда Угэдэй утром, демонстрируя на чьей стороне сила, проскакал со своими стражниками по городу. Хотя Чагатай тоже ехал с гордо поднятой головой, когда возвращался к своему расположенному за городскими стенами тумену. Оттуда он послал воинов убрать трупы и отвезти их за Каракорум, подальше от глаз. Вскоре о ночных событиях напоминали лишь ржавые пятна на улицах, а мертвецы были скрыты, так же как планы и военные хитрости сильных мира сего. Воины всех туменов, недоуменно пожав плечами, продолжили подготовку к празднествам и небывалым состязаниям, начало которых было назначено на этот день.

Для Хачиуна с Хасаром пока оказалось достаточно и того, что Угэдэй уцелел. Начнутся игры, Угэдэй станет ханом, и еще будет время подумать о будущем. Тумены, которые только накануне были готовы сражаться друг с другом, отрядили команды лучников на стрельбище под Каракорумом. Битвы и распри правителей были для этих воинов чем-то заоблачным. Они радовались, что остались целы их командиры, а еще больше тому, что не отменены игры.

Десятки тысяч собрались на первые сегодняшние состязания. Пропустить их не хотел никто, ведь самое интересное – концовку – увидят всего тридцать тысяч счастливцев в круге, расположенном в центре города. Тэмуге уже позаботился о бумажных знаках, дающих право попасть на арену. Заранее были приготовлены награды: жеребцы, серебро и золото. В то время как Угэдэй боролся за свою жизнь, старики, женщины и дети тихо сидели в темноте, заняв места, откуда можно будет наблюдать за захватывающим дух мастерством соплеменников. По сравнению с этим даже борьба за власть отходила на второй план.

Над восточными воротами Каракорума возвышалась стена стрельбища, сверкая в лучах рассветного солнца. Ее воздвигли в предыдущие дни – массивное сооружение из дерева и железа, на котором разместили свыше сотни мишеней, каждая не больше человеческой головы. А за станом усердно дымили сотни железных жаровен, на которых готовилось угощение для зрителей. Над лагерем витал запах жареной баранины и дикого лука, и даже сознание, что не далее как ночью едва не вспыхнула междоусобная война, не испортило людям аппетит и не приглушило смеха борцов, разминавшихся с друзьями на сухой траве. День выдался погожий, и спины людей, собравшихся чествовать нового хана, приятно припекало солнышко.

Глава 7

Вместе с девятью лучшими лучниками тумена Хасар стоял, ожидая своей очереди. Нужно было успокоиться, но это давалось непросто, и он дышал глубоко и размеренно, взвешивая в руке каждую из четырех выданных ему стрел. Казалось бы, все они одинаковы, изделия искусного мастера, специально выбранного среди оружейников. Но все равно первые три предложенные стрелы Хасар отверг. Понятное дело: нервы и недосып усложняли и без того трудный день, постоянно давая о себе знать. Его то и дело бросало в пот, а тело ныло и болело. Утешало лишь то, что остальные лучники тоже не спали. Хотя молодым, похоже, все нипочем: радостно скалятся, да еще злорадствуют, видя землистую бледность на лицах тех, кто постарше. Для молодежи это день больших возможностей. Те, кому повезет, могут рассчитывать на признание, а также на ценные награды Тэмуге – кружки́ из золота, серебра и бронзы, на каждом из которых лицо Угэдэя. Ожидая своей очереди, Хасар стал прикидывать, как поступил бы Чагатай, если бы его план удался. Увесистые кружки, несомненно, были бы потихоньку изъяты и «утеряны». Хасар тряхнул головой. Чагатай не таков, чтобы не найти им применения. А подобная мелочь его не остановила бы.

Празднество продлится три дня, хотя ханом Угэдэй станет уже на закате первого. Хасар видел, что Тэмуге совсем замотался, стараясь организовать состязания так, чтобы все, кто способен в них участвовать, смогли испытать свои силы и удачу. Он еще жаловался Хасару на сложности – что-то насчет лучников, участвующих также в скачках, и бегунов, участвующих в борьбе. Хасар выслушивать все эти подробности не стал и попросту отмахнулся. Понятное дело: кому-то надо организовывать состязания, только эта работа не для воина. Ну а его книгочею-братцу, который и лук толком держать не умеет, в самый раз.

– Тумен Медвежья Шкура, на рубеж, – скомандовал судья.

Хасар отвлекся от своих мыслей и стал следить за состязающимися. Разумеется, одним из самых искусных лучников был Джебе. Его имя означало «стрела» и было дано ему, когда он подстрелил лошадь самого Чингисхана. Поговаривали, что его люди выйдут в заключительный этап первенства. На Джебе треволнения ночи почти не сказались, хотя ему пришлось сражаться, чтобы спасти Угэдэя. Хасар почувствовал укол зависти, вспомнив времена, когда он сам мог скакать всю ночь напролет, а на следующий день биться без сна, отдыха и пищи, не считая нескольких глотков арака, крови и молока. Впрочем, то славное время он прожил не впустую. Вместе с Тэмучжином они покоряли народы, поставили на колени цзиньского императора. Этим он гордился больше всего, однако сейчас он пожелал бы себе еще несколько лет молодого здоровья – без болезненного похрустывания в бедре, ноющего колена или твердых шишек под правым плечом, где годы назад застряло острие вражьего копья. Сейчас Хасар рассеянно потирал это место, в то время как десятка Джебе выстроилась вдоль черты в сотне шагов от стены стрельбища. На таком расстоянии мишени казались крохотными.

Джебе чему-то рассмеялся и хлопнул одного из своих людей по спине. На глазах у Хасара военачальник нагнулся и несколько раз натянул и отпустил тетиву, разминая плечи. Вокруг тысячи воинов, женщин и детей, собравшихся на стрельбы, умолкли в ожидании, когда стихнет ветерок.

Вот ветер утих, отчего солнце стало припекать гораздо сильней. Стена стрельбища размещалась так, что стрелки отбрасывали длинные тени, но солнце не било в глаза и не мешало целиться. Тэмуге учел все мелочи.

– Готов, – не поворачивая головы, сообщил Джебе.

Его люди стояли с обеих сторон: одна стрела – на тетиве, еще три – на земле. Манера стрельбы не оценивалась, только меткость, но Хасар знал: Джебе будет стрелять с шелковистой плавностью, это вопрос гордости.

– Начали! – скомандовал судья.

Хасар внимательно следил за тем, как стрелки дружно выдохнули, одновременно натягивая луки и пуская стрелы, перед тем как сделать следующий вдох. Десять метнувшихся черточек взвились грациозной дугой и через какое-то время ударили в стену. Туда сразу же побежали судьи, поднятыми флагами сигнализируя о попаданиях.

– Уухай! – доносились их голоса в безмолвном воздухе, сообщая о попадании в центр мишени.

Начало получилось удачным: взметнулись все десять флагов. Джебе улыбнулся своим стрелкам, и, как только судьи отошли, десятка выпустила еще по стреле. Для того чтобы пройти в следующий круг соревнований, было достаточно поразить сорока стрелами тридцать три щитка. Задачу лучники выполнили с демонстративной легкостью: тридцать стрел попали в самый центр, промаха было только два, и общий счет, таким образом, составил тридцать восемь очков. Толпа ликовала, а Хасар ревниво покосился на Джебе, проходящего назад между другими соревнующимися. Солнце уже припекало вовсю, а они, гляди-ка, живы и беспечно веселы.

Хасар не понимал, зачем Угэдэй оставил Чагатая в живых. Он был не согласен с этим решением, однако он уже не входил в ближайшее окружение хана, как раньше при Чингисе. Размышляя об этом, Хасар только пожал плечами. Должно быть, об этом знают Субудай или Хачиун. Им-то всегда все известно… Ладно, кто-нибудь да скажет.

Чагатая Хасар увидел непосредственно перед тем, как шагнуть к своим лучникам. Статный, молодой, тот стоял, прислонясь к балке коновязи, и наблюдал, как борцы, готовясь к состязанию, упражняются с кем-то из его телохранителей. Ни на лице, ни в позе Чагатая не было заметно напряженности, и Хасар начал понемногу успокаиваться. Похоже, Угэдэю удалось каким-то образом заключить с братом мир, по крайней мере на время. Хасар по старой привычке выкинул тревожные мысли из головы. Так или иначе, день обещал быть славным.

Возле невысоких белых стен Каракорума ждали сигнала к заезду сорок всадников. Перед праздником за лошадьми ухаживали особым образом: их шерсть лоснилась, а копыта блестели от масла. У каждого из наездников был свой, передаваемый из поколения в поколение секрет, как кормить лошадь, чтобы обеспечить выносливость на длительное время.

Бату то и дело запускал пальцы в гриву своего коня, прочесывая жесткие пряди, – привычка, неизменно дававшая о себе знать в минуты волнения. Заезд наверняка будет смотреть сам Угэдэй, – в этом юноша был почти уверен. До этого дядя бдительно следил за тем, чтобы племянник прошел все этапы выучки в туменах. Своим нукерам он наказал не давать новобранцу никаких поблажек: гонять до седьмого пота, а между воинскими упражнениями велел затвердить расклад каждой битвы в истории своего народа. Два с лишним года тело юноши немилосердно ныло почти постоянно. Результат был заметен по раздавшимся плечам, наработанным мускулам и по темным кругам под глазами. Так что все это было не напрасно. Лишь после того, как Бату справлялся с очередной задачей, он по приказу Угэдэя продвигался выше.

Сегодняшние скачки казались своего рода передышкой в череде тренировок. Волосы Бату собрал на затылке в тугой пучок, чтобы во время заезда не мешали и не хлестали по лицу. Шанс у него сегодня определенно был. Он старше других юношей, уже, считай, мужчина, при этом худощав и поджар, как отец. Лишний вес – помеха на дистанции, но лошадь у него по-настоящему сильная. Свою скорость и выносливость она показала, будучи еще жеребенком; сейчас же эта двухлетка была полна энергии и так же рвалась в бой, как и ее наездник.

Бату поглядел туда, где на своей приземистой каурой кобылке гарцевал его товарищ по команде. Встретившись на мгновение глазами, оба, не сговариваясь, кивнули. Слепой глаз Цана, казалось, тоже сверкал от волнения. С Цаном они дружили еще с тех пор, когда на мать Бату только обрушился позор, которым было покрыто имя его отца. Цан тоже рос, окруженный неприязнью: его дразнили и лупили мальчишки за золотистый цвет кожи и тонкие цзиньские черты. Бату почитал его чуть ли не за брата – худющего и злющего, с запасом ненависти, которого хватало на двоих.

Некоторые тумены выставили целые команды всадников. Оставалось надеяться, что Цан не подкачает. Если судьба отца чему-то и научила Бату, так это побеждать любой ценой. Пусть даже кто-то при этом получит увечье или погибнет. Если ты победил, тебе простится все. Тебя могут забрать из смрадной юрты и неожиданно возвысить; а в один прекрасный день вдруг окажется, что ты во главе тысячи и вся эта тысяча выполняет твои команды так, будто они исходят от самого хана. Кровь и способности. На этом зиждется вся держава.

В тот момент, когда судья уже подступил к черте, какой-то всадник будто бы случайно оттер Бату своей лошадью. Тот тут же подался вперед и с силой отпихнул мальчишку. Разумеется, это был Сеттан, урянхаец. Родное племя Субудая было занозой в боку Бату – во всяком случае, с той поры, как славный темник возвратился к Чингисхану с мешком, в котором лежала голова Джучи. На молчаливую неприязнь урянхайцев Бату натыкался уже сотни раз после того, как Угэдэй взял его под свою опеку. Не то чтобы они презирали его открыто или явно демонстрировали приверженность кровным узам. Выковывая свой новый единый народ, прежние родовые связи Чингисхан объявил вне закона, хотя такая самонадеянность деда вызывала у Бату усмешку. Что могло быть сильнее кровного родства. Как видно, именно это не учел Джучи, когда восстал, тем самым лишив Бату того, что принадлежало ему по праву рождения.

Была некая ирония в том, что урянхайцы до сих пор возлагали на сына вину за грехи отца. Джучи не мог знать, что в результате его мимолетной связи с девицей на свет появится мальчик. Будучи незамужней, никаких претензий к Джучи мать Бату предъявить не могла. Вся родня ее оплевала, высмеяла и выставила вон, вынудив жить на окраине становища. Она злорадствовала, когда Джучи сделался изгоем, а затем был пойман и убит. Но позже она узнала, что великий хан велел признать всех внебрачных детей. Бату все еще помнил тот вечер, когда мать, поняв, чего она лишилась, напилась до беспамятства, а потом полоснула по запястьям ножом. Он сам тогда промыл и перевязал ей раны.

Никто на свете не испытывал к памяти Джучи такой ненависти, как его сын. По сравнению с ее буйным белым пламенем урянхайцы были всего-навсего мотыльками, которых оно губит.

Краем глаза Бату следил, как судья медленно разворачивает длинный флаг желтого шелка. Воины его отца оставили в лагере Чингиса своих жен и детей. Цан был как раз одним из тех брошенных ребятишек. Кое-кто из людей возвратился потом с Субудаем, а вот отец Цана сгинул где-то на чужбине. Это была еще одна причина, по которой Бату не мог простить отца. Сейчас он кивнул собственным мыслям. Хорошо, что в группе всадников у него есть враги. Он питается их неприязнью; накручивая себя, он всасывает силу из их насмешек и колкостей, ударов исподтишка и подвохов. Ему снова вспомнился кусок дерьма, который он на рассвете обнаружил в своей сумке со съестным. В его крови словно вскипел черный арак. Вот почему он выиграет на этих скачках. В его жилах кипит ненависть, дающая силу, которая им и не снилась.

Судья поднял флаг. Чувствовалось, как дернулся круп лошади, готовой ринуться вперед. Флаг метнулся книзу золотым зигзагом на утреннем солнце. Бату пришпорил лошадь и сразу пустил ее в галоп. Но не стал вырываться вперед, хотя был почти уверен, что мог бы на протяжении всего заезда заставлять всех глядеть себе в спину. Вместо этого юноша взял ровный темп посередине группы. Шесть раз вокруг Каракорума – это сорок восемь миль: состязание не столько на скорость, сколько на выносливость. Лошади выращивались именно для этого и дистанцию одолеть вполне могли. Все зависело от искусства наездников: мужчин и юношей, что сейчас сидели в седлах. Бату чувствовал, как его буквально распирает от радостной уверенности. Он командир мингана, ему семнадцать лет, и скакать он может весь день.

Тысяча двадцать четыре избранника подняли правую руку в знак приветствия, на что толпа откликнулась громовым ревом. Предстоял первый, самый массовый круг борцовских состязаний. В первый день должны были отсеяться те, кто постарше, травмированные и просто невезучие. Права на вторую попытку никому не давалось, а при десяти кругах, которые предстояло выстоять, остальные два дня частично зависели от тех борцов, кому удастся пройти первый этап с наименьшими потерями.

У зрителей из числа воинов были свои любимцы. Все эти дни они бродили по разминочным площадкам, оценивая силу и выявляя слабости и недостатки участников, чтобы определиться, на кого можно поставить, а кто не выдержит сурового испытания.

Из военачальников в этих состязаниях никто не участвовал. Они не собирались ронять свое достоинство, позволяя себя заламывать и швырять молодежи. Но все же первый этап отложили, чтобы Хасар и Джебе смогли поучаствовать в соревновании лучников. Хасар был большой любитель борьбы и поставил на человека, встретиться с которым в первом круге не желал ни один из воинов. Баабгай – Медведь – был родом из империи Цзинь, хотя кряжистым сложением напоминал, скорее, монгольского борца. Сейчас он склабился беззубой улыбкой, повернувшись к толпе, а та многоголосо скандировала его имя. На Баабгая были поставлены целые табуны отборных лошадей, однако десять кругов борьбы или случайная травма вполне могли его сломать. Ведь, как известно, даже камень трескается под большим количеством ударов.

Хасар и Джебе, отстрелявшись в первом круге, вместе со своими командами затрусили туда, где на залитом солнцем поле терпеливо дожидались начала поединков борцы. Воздух отдавал металлом, пахло маслом и потом. Стычки и кровопролитие вчерашней ночи были намеренно забыты.

Стрелки опустились на подстилки из белого войлока, уложив рядом свои драгоценные луки, уже со снятой тетивой и бережно завернутые в шерсть и кожу.

– Хо-хо-о, Баабгай! – ревом приветствовал Хасар своего любимца, которого в свое время сам нашел и тренировал.

Баабгай обладал бездумной силой быка, а боли как будто не чувствовал вовсе. Во всех предыдущих поединках он ни разу не выказывал слабости, и эта его стойкость устрашала соперников более всего. Они просто терялись в догадках, как совладать с этим дураком. Хасар знал, что некоторые борцы насмешливо зовут его Колодой, намекая на недостаток ума, однако сам Баабгай на это прозвище ничуть не обижался, а просто ухватывал такого острослова и с неизменной улыбочкой клал наземь.

Хасар терпеливо пережидал песнопение, знаменующее начало. Борцы, призывая в свидетели землю и небо, обещали, что будут стоять твердо, бороться честно, а затем останутся друзьями вне зависимости от того, кто из них выиграл, а кто проиграл. Впереди еще другие круги и другие песни. Хасар толком не слушал, глядя на равнины.

Угэдэй сейчас в Каракоруме, умащенный благовониями и в роскошных одеждах. Народ уже пустился в загул. Если бы не участие в состязании лучников, Хасар, несомненно, находился бы там, среди гуляющих.

Он смотрел, как Баабгай делает первый захват. Великан был не особенно расторопен, но едва соперник оказывался в пределах досягаемости, а руки смыкались на его теле, дело, считай, было сделано. Пальцы у Баабгая короткие и мясистые, руки как будто распухшие, но, зная его силищу, можно смело делать на него ставку.

Первый поединок Баабгая завершился, как только он вывернул сопернику плечо, схватив его за запястье, а затем навалившись всем весом. Толпа взревела, победно забили барабаны, и ударил медный гонг. Баабгай расплылся в беззубой улыбке, словно дитя. Довольный такой чистой и быстрой победой, Хасар, не сдержавшись, одобрительно крякнул. День складывался как надо.

Бату не вскрикнул, когда щеку ему ожег хлыст. Чувствовалось, как рубец взбухает, а кожа горит, словно сжигающая его злость. Заезд начался довольно удачно, и ко второму кругу Бату уже удалось пробиться в первую шестерку. Земля оказалась жестче и суше, чем он ожидал, что дало некоторым лошадям преимущество по сравнению с остальными. Когда пошел третий виток, белесая пыль покрывала всадников толстым слоем, а слюна в пересохшем рту загустела. На солнце жажда становилась нестерпимой. Те, кто послабее, ловили ртом воздух.

Когда кожаная промасленная змейка хлыста мелькнула снова, Бату успел пригнуться. Вот он, его обидчик, справа, один из урянхайцев. Совсем еще мальчишка, маленький и легкий на мощном жеребце. Прищурив саднящие от песка глаза, Бату увидел, что он со злобным наслаждением уже заводит руку для очередного удара. Даже сквозь дробный грохот копыт слух улавливал, как товарищи смешливо его подначивают. От полыхнувшей ярости у Бату перехватило дыхание. Он командует людьми, а эти? И вообще, какое ему дело до крови урянхайца, разве что посмотреть, как она впитается в пыль. Он мельком глянул на Цана, скачущего в паре шагов позади. Тот с алчным оскалом уже рвался на подмогу, но Бату мотнул ему головой – дескать, сам справлюсь, – не спуская теперь с урянхайца взгляда.

Когда хлыст взвился снова, Бату попросту вскинул руку, так что ремешок обмотался вокруг запястья. Урянхаец выпучил глаза, но было уже поздно. Всем корпусом подавшись вперед, Бату резко дернул, одновременно пришпорив лошадь.

Стремена чуть было не спасли обидчика. Еще мгновение одна нога у него держалась, но вот он сорвался и упал в клубах пыли прямо под копыта мчащейся следом кавалькады, а его жеребец с отрывистым ржанием взвился на дыбы, чуть не выбив при этом из седла еще одного наездника, сердито гикнувшего. Бату не оборачивался. Хорошо бы, если бы гаденыша задавили насмерть. Смех и подначивание тут же смолкли.

В скачке лошадей-двухлеток участвовали пятеро урянхайских всадников. И хотя они были из разных туменов, но все равно держались вместе. Каким-то образом Бату сплотил их своей надменностью и неприязнью. Вожаком у них был Сеттан – рослый и гибкий, с мягкими, слезящимися на ветру глазами и собранными в хвост волосами на затылке. Минуя западные ворота Каракорума в четвертый раз, он переглянулся со своими друзьями. Оставалось еще шестнадцать миль. Кони храпели, роняя с губ пену, темные шкуры лоснились от пота. Бату с Цаном рванулись вперед, стремясь выйти в лидеры.

Видно было, как урянхайские наездники взволнованно оглядываются. Бату, настигая соперников, постарался придать лицу холодную невозмутимость. Вот они уже ближе, еще ближе. А позади передней группы длинным хвостом вытянулись остальные тридцать наездников, теперь уже явно отстающих.

Возвращаясь на стрельбище, где его уже нетерпеливо дожидались судьи и многочисленные зрители, Хасар все еще улыбался. Укоризненные взгляды ему нипочем: будучи братом Чингисхана и одним из основателей государства, он плевать хотел на то, что его задержка раздражает присутствующую здесь знать. Нет ему дела и до того, насколько промедление ломает весь распорядок игр, продуманный Тэмуге.

Десятка Джебе во втором круге уже отстрелялась и сделала это очень неплохо, а потому их начальник стоял спокойно, излучая уверенность. Хасар хмуро глянул на Джебе, но тот только ухмыльнулся в ответ. Хасар одернул себя, понимая, что подобный настрой может передаться его лучникам. Среди стрелков не было ни слабаков, ни мазил. Ни один из них не сомневался, что при удачном раскладе может победить. А элемент везения есть всегда: то ветер в момент выстрела не так дунет, то мышцу вдруг сведет, хотя основное испытание – это, конечно, нервы. Сам Хасар видел это множество раз. Воины, бестрепетно встречавшие лавину визжащих хорезмийцев, вдруг начинали ощущать неизъяснимую тревогу, идя на молчащий строй. Волнение буквально снедало их, не давая вздохнуть: грудь словно разбухала, закупоривая горло.

Зная о том, что это помогает совладать со страхом, Хасар сделал несколько долгих медленных вдохов, совершенно не обращая внимания на толпу и давая своим людям возможность настроиться и успокоиться. От этого сорок мишеней на стене как будто чуточку увеличились в размере (обман зрения, явление уже знакомое). Хасар оглядел своих стрелков: напряжены, но спокойны.

– Помните, ребята, – напутствовал он, кивая на мишени, – каждая из них – прекрасная девственница, красивая и сладострастная…

Кто-то из стрелков сдержанно рассмеялся, разминая шею, чтобы снять остатки напряжения, способного испортить выстрел.

Хасар про себя ухмыльнулся. Пусть усталый и старый, но потягаться с Джебе ему еще по силам, он это чувствовал.

– Готовы, – сказал он судьям, глядя туда, где на высоком шесте возле стены трепетал стяг.

Ветер, дувший с северо-запада, окреп. Пришлось слегка изменить положение. Сто шагов. Выстрел, который он делал уже тысячи раз – да что там, сотни тысяч. Еще один длинный, медленный вдох.

– Начали, – отрывисто бросил судья.

Хасар возложил на тетиву первую стрелу и по дуге послал ее в ряд щитков, которые выбрал своими мишенями. Дождавшись, когда судья отметит попадание, он обернулся и, приподняв бровь, посмотрел на Джебе. Тот лишь рассмеялся такому вызову и отвернулся.

Подобно бусинам на нитке, растянулись потные лошади на милю вокруг стен Каракорума. Впереди по-прежнему скакали трое урянхайцев во главе с Сеттаном, которых уже настигали двое коренастых молодцов, – и чем ближе к конечной линии заезда, тем сильнее сокращался зазор. Бату с Цаном до них было уже рукой подать. А сзади с безнадежным отставанием тянулись остальные. Судьба первенства решалась внутри этой пятерки: лошади неслись, тяжко всхрапывая, брызжа слизью из ноздрей и пенным потом. Сверху на стенах теснились зрители: в основном воины, а еще тысячи цзиньских мастеровых. Для них этот день тоже стал праздником: как-никак завершен двухлетний труд, а под одеждой позвякивают связки монет.

Внимания на зрителей Бату не обращал – он был сосредоточен на Сеттане и двух его товарищах. Над сухой землей поднимались клубы пыли, и разглядеть, что он сейчас собирается сделать, было почти невозможно. Между тем в кармане юноша нащупал три плоских камешка-голыша, удобно помещавшиеся в ладони. До этого они с Цаном обсуждали, что́ лучше в случае чего пустить в ход – ножи или плетку с шипами, – но отказались и от того, и от другого: такие раны слишком уж заметны. У кого-то из судей явно возникнет подозрение. Тогда Цан предложил просто взять и вспороть Сеттану шею: этого долговязого урянхайца, превозносившего победы Субудая, он терпеть не мог. Но Бату воспротивился: не хватало еще потерять друга из-за обычной мести. А вот камень… Камень во время скачки всегда может вылететь из-под копыт. Даже если Сеттан увидит, что вытворяют соперники, то пожаловаться не посмеет. Очень похоже на стоны проигравшего, воины поднимут на смех.

С началом последнего витка Бату вынул камни и сжал в ладони. В отдалении за ездовым кругом яркими пятнами виднелись на траве борцы, за ними возвышалась стена стрельбища. Его народ веселился на равнинах, и он был среди них, мчался изо всех сил. Это было приятное чувство.

Юноша в который раз ударил свою лошадь коленями, и та прибавила скорость, хотя и без того неслась на пределе, надрывно всхрапывая. Бату еще сократил дистанцию, а за ним и Цан. Но урянхайцы не дремали: моментально перестроились, отрезая его от лошади Сеттана. Бату улыбнулся самому ближнему из них и пошевелил губами, как будто что-то крича. Все это время он подводил лошадь все ближе.

Паренек-наездник уставился на него, а Бату ухмыльнулся, резким движением указал куда-то вперед. К его радости, паренек чуть сблизился с ним, чтобы услышать, что пытается сказать ему соперник, перекрикивая ветер. Бату с силой метнул камень, попав ему в висок. Парнишка рухнул под копыта и стремительно покатился по земле пыльным коконом.

Бату занял его место, ударом хлыста отогнав в сторону теряющую ход лошадь без седока. Сеттан, оглянувшись, изумленно вытаращился, увидев своего главного соперника в такой близи. Оба покрылись коркой пыли, у обоих волосы торчали седыми колтунами, но глаза урянхайца блестели от страха. Бату смотрел в эти глаза, питая свою силу.

Другой урянхаец вклинился между ними, умело выставленной ногой чуть не выбив Бату из седла. Какие-то безумные, стуком сердца измеряемые мгновения юноша был вынужден вцепляться своей лошади в гриву, поскольку ноги его выскочили из стремян, а на него и его лошадь обрушились неистовые удары плетью. Не раздумывая Бату выставил ногу и попал урянхайцу в грудь. Это дало ему возможность выровняться в седле. Один камень он израсходовал, но второй оставался. Когда урянхаец повернулся к нему лицом, Бату с надсадным воплем швырнул голыш и угодил тому прямо в нос, отчего соперник качнулся, заливая кровью бледную пыль. Урянхаец отстал, и Бату с Цаном остались с Сеттаном наедине, в двух милях от заветной черты.

Едва осмыслив, что произошло, Сеттан с удвоенной силой погнал коня, стремясь увеличить дистанцию. Для него это был единственный шанс. Силы лошадей были на исходе. Первым с криком ярости стал отставать Цан; ему не оставалось ничего иного, кроме как с дикой силой пульнуть камни, один из которых ударил по крупу лошадь Сеттана, а второй просто исчез в пыли.

Бату тихо выругался. Допустить, чтобы Сеттан оторвался, ни в коем случае нельзя. Он нахлестывал и бил ногами свою лошадь, пока та не поравнялась со скакуном противника, а затем и не вышла на полкорпуса вперед. Бату ощущал в себе неукротимую силу, хотя легкие были полны пыли, которую он потом будет мучительно выкашливать несколько дней кряду.

Впереди виднелся последний поворот. Бату чувствовал, что может одержать верх. Но он изначально знал, что просто победы ему мало. Там, на стенах, наверняка стоит Субудай и, видя, как близок к победной черте его соплеменник-урянхаец, подбадривает Сеттана. Бату отер веки от слипшейся пыли. То, что отца Бату не любил, не ослабляло его ненависти к дедову военачальнику, который перерезал Джучи глотку. Быть может, на стенах сейчас находился и Угэдэй, глядя на молодого человека, которого он опекал.

В ту секунду, когда они оба метнулись к углу, Бату позволил Сеттану себя поджать. Угол стены здесь был украшен мраморным столбом с резным изображением волка. Все заранее рассчитав, Бату подпустил противника ближе, так что к заветной черте они мчались бок о бок. Он видел, как ухмыляется Сеттан в предвкушении победы.

Уже на углу Бату резко дернул поводья вправо и на всем скаку впечатал Сеттана в мраморный столб. Удар получился неимоверной силы. И лошадь, и ездок встали как вкопанные. Ногу урянхайца раздробило, и он зашелся криком.

Сам Бату с мстительной улыбкой поскакал дальше, без оглядки на замерший позади стон.

Пересекая под восторженные крики линию, он жалел лишь о том, что его не видит отец, который, наверное, гордился бы им. Рукой юноша тер глаза, мокрые от жгучих слез, и яростно моргал, внушая себе, что это все от пыли и ветра.

Глава 8

Когда солнце начало снижаться к горизонту, Угэдэй, набрав полную грудь воздуха, медленно выдохнул. Временами ему казалось, что он не доживет до той поры, когда будет вот так стоять в своем городе, да еще в такой день. Его волосы, смазанные маслом, тугим жгутом лежали на шее. На нем был простой темно-синий дээл без вышивки и украшений. На ногах мягкие пастушьи сапоги с ремешками. А на поясе – отцов меч. Угэдэй коснулся его волкоглавой рукояти, ощущая спокойствие.

И в то же время он почувствовал укол раздражения: отец поставил его перед трудным выбором. Если бы ханом стал Джучи, это утвердило бы право первородства. Но великим ханом Чингис сделал Угэдэя, третьего из четверых своих сыновей. Вряд ли после него, Угэдэя, народ так уж просто примет его старшего сына Гуюка. Кровь Чингисхана течет в жилах более двух десятков человек, и Чагатай лишь один из наиболее опасных. Угэдэй боялся за сына в этой тернистой чащобе, полной острых клыков. Тем не менее Гуюк уцелел. Возможно, это знак благосклонности к нему Отца-неба. Угэдэй еще раз вздохнул.

– Я готов, Барас-агур, – не оборачиваясь, сказал он старшему слуге. – Отойди.

Угэдэй величаво вышел на дубовый балкон, погрузившись в бушующую пучину шума. Появление Угэдэя было встречено громом барабанов, а воины его отборного тумена с победным ревом заколотили в свои щиты. Грозный гул заполнил город. Угэдэй улыбнулся, приветственно кивая толпе, и воссел на высокий стул, с которого открывался вид на огромную арену. Дорегене села рядом; возле супруги своего господина, оправляя складки ее цзиньского платья, пригнувшись, суетился Барас-агур. Незаметно для зрительских толп внизу Угэдэй протянул руку, которую схватила и сжала жена. Вместе они пережили два года интриг, отравлений, покушений на их жизнь и, наконец, открытый мятеж. После всего пережитого тело Угэдэя было напряжено, на лице застыла маска, но он был цел и невредим.

Пока собравшийся народ терпеливо ждал, борцы, что выстояли первые два круга состязаний, стали занимать места по центру участка, находившегося непосредственно внизу и возле балкона. Двести пятьдесят шесть человек, разбитых на пары, готовились к своему последнему на сегодня поединку. По рядам скамей спешно делались ставки, в ход шло все: от деревянных жетонов до бумажных цзиньских денег. Можно было ставить на любую часть состязаний, и весь народ от мала до велика самозабвенно следил за соревнованиями. Те, кто послабей или постарей, не так везуч или получил повреждение, уже успели выбыть. Оставались самые сильные и ловкие представители народа, превыше всего ценившего боевые искусства. Это была нация его отца, его творение, его представление о том, каким должен быть народ: лошадь и воин, лук и меч, спаянные воедино.

Угэдэй слегка повернулся на стуле, когда на балкон вышел Гуюк. Сердце отца защемило от гордости и печали, которые неизменно овладевали Угэдэем при виде юноши. Гуюк был высок и пригож, в мирное время он вполне мог командовать тысячей и даже туменом. Но не было в нем той тонкой прозорливости, которая отличает истинного военачальника, как не было и нерушимо крепкой связи с людьми, готовыми пойти за ним в огонь и в воду. Так, средней руки командир. Да и с выбором жены все еще не определился, словно продолжение ханского рода ничего не значило для него. Оттого что лицом и глазами он напоминал Чингисхана, отцу было еще горше сознавать его слабости. Бывали случаи, когда Угэдэй своего сына не понимал совершенно.

Грациозно поклонившись родителям, Гуюк занял место на своем стуле – чуть в стороне и более низком – и стал с удивлением смотреть на толпу. О ночной битве во дворце он знал мало. Да, он с двумя друзьями и кое с кем из слуг заперся в своих покоях, но в ту часть дворца никто так и не пришел. Видимо, они напились допьяна. Угэдэй, хоть и почувствовал облегчение, увидев сына невредимым, со скрытой досадой подумал, что никто даже не счел нужным лишить его жизни.

Сзади мимо балкона пронесся Тэмуге, едва различимый среди роя своих писцов и посыльных. Слышно было, как он на ходу осипшим голосом выкрикивает приказания. Непроизвольно вспомнилась беседа, что была у них с дядей пару недель назад. Несмотря на страхи старого дурака, Угэдэй все-таки победил. Надо будет, как закончится празднование, снова предложить Тэмуге заведование каракорумской библиотекой.

Летний день над гигантской ареной постепенно угасал, сгущался сумрак. Поскольку городские стены были низкими, ристалище было видно и со стороны зеленого моря вокруг. Скоро загорится тысяча факелов, и этот свет увидит весь народ на равнинах. Угэдэй ждал этого момента, возвещающего подданным, что он стал ханом. Означало это и то, что Каракорум наконец достроен, вот только кровавые пятна ждали дождя.

Внизу в отдалении Тэмуге дал знак судьям. После короткой песни, посвященной Матери-земле, они протрубили в рог, и состязание началось. Борцы сошлись, замелькали руки и ноги. Для кого-то поединок закончился, едва начавшись, как у соперника Баабгая. Для других он превратился в испытание на выносливость. Блестящие от пота борцы напряженно приподнимали и роняли друг друга, на коже от захватов проступали красные отметины.

Угэдэй сверху взирал на площадку, где боролись атлеты. Он знал, что Тэмуге продумал все детали. Угэдэй с вялым интересом размышлял: «Неужто у дяди все празднество пройдет вот так, без сучка и задоринки? Весь его народ – от ребенка до старика, от первого мужчины до последней женщины – это воины и пастухи. Но не овцы, ни в коем случае не овцы…»

Что ни говори, а смотреть все-таки занятно. Вот, нелепо дрыгая ногами, под хохот и улюлюканье толпы опрокинулась последняя пара. Победителями вышли сто двадцать восемь человек. Сейчас они, раскрасневшиеся и довольные, кланялись зрителям. Прежде всего поклонились Угэдэю, сидевшему на балконе, он встал и в знак своего благоволения поднял руку, сжимавшую меч.

Раздалось хриплое пение цзиньских медных и бронзовых труб, огласившее окрестность. Борцы трусцой ретировались с арены, растворились массивные ворота, открывая вид на главную улицу. Угэдэй с прищуром вгляделся, и в ту же сторону повернулись и все тридцать тысяч зрителей.

Вдали показалась группа измученных бегунов, полуголых на летней жаре. Сделав вокруг города три круга – около двадцати четырех миль, – они через западные ворота направлялись к центральной арене. Чтобы разглядеть бегущих, Угэдэй подался вперед. Вместе с ним вытянул шею и Гуюк, с волнением наблюдая, кто придет первым (похоже, поставил изрядную сумму денег).

Бегуны на длинные дистанции из монголов в целом не ахти. Во всяком случае, так объяснял Тэмуге: выносливость есть, но сложение не то. Многие из тех, кто осилил дистанцию и не выбыл до срока, уже заметно прихрамывали, но свою слабость старались скрыть, оказавшись перед приветственно шумящей толпой.

Увидев, что впереди бежит Чагатай, Угэдэй одобрительно кивнул. Брат бежал ровно, к тому же он был на голову выше остальных мужчин. Да, Угэдэй его в самом деле страшился, а за заносчивость так прямо ненавидел, но тем не менее, видя его сейчас бегущим по пыльной дорожке в сторону ристалища, в душе им гордился. В конце Чагатай даже, кажется, пошел в отрыв, но тут от общей массы отделился низкорослый жилистый воин и стал нагонять его на последних метрах.

Вот они поравнялись. Сердце Угэдэя встревоженно билось, участился пульс.

– Ну же, ну же, брат, – произнес он вполголоса.

Рядом, сжимая дубовое перильце балкона, хмурилась Дорегене. Она бы не стала переживать за человека, который нынче чуть не убил ее мужа. Да пусть бы его сердце лопнуло хоть сейчас, прямо на глазах у всей этой толпы! Однако волнение Угэдэя передалось и ей, а его она любила больше всех на свете.

Последние метры Чагатай одолел одним броском, на каких-то полтуловища опередив своего соперника. Оба готовы были рухнуть наземь. Чагатай, как рыба, хватал ртом воздух, грудь его вздымалась и опадала. Но в отличие от своего соперника, нагибаться и упирать руки в колени он не стал. Откуда-то из времен детства в памяти Угэдэя всплыли слова отца: «Если твой противник видит, как ты стоишь, упершись в колени, он сразу сочтет тебя проигравшим». Вот они с братом и живут все годы, слыша за спиной этот суровый голос.

Гуюк из чувства приличия не стал выкрикивать имя дяди, хотя на лбу у него выступила испарина. Угэдэй улыбнулся, видя сыновний задор. Отец надеялся, что он хотя бы сорвал куш.

Угэдэй не садился, все это время выжидая повторного звука труб. И вот они зазвучали, своим утробным гласом призывая тридцать тысяч человек внимать. На секунду Угэдэй смежил веки, медленно переводя дыхание.

Воцарилась тишина.

Голову Угэдэй поднял, когда над ристалищем наконец разнесся могучий голос глашатая:

– Вы здесь, чтобы наречь Угэдэя, сына Тэмучжина – верховного нашего правителя Чингисхана, – ханом державы! Вот он стоит перед вами как наследник, избранный великим ханом! Есть ли кто-то, кто оспорит его право повелевать?

Если до этого над ристалищем стояла тишина, то теперь она сделалась мертвой: все мужчины и женщины замерли, в напряженном ожидании не осмеливаясь даже дышать. Осторожно отошел назад Гуюк, поднявший было руку, чтобы коснуться плеча отца, но опустивший ее так, что тот и не заметил.

Тысячи глаз устремились на потного, запыхавшегося Чагатая, стоящего сейчас внизу на пыльной дорожке. Он тоже смотрел снизу вверх на Угэдэя, стоявшего на дубовом балконе, и глаза его, как ни странно, светились гордостью.

Через несколько мгновений раздался общий выдох, подобный дуновению летнего ветерка. Люди смеялись над тем, как сами же замерли с напряженными лицами.

Угэдэй сделал шаг вперед, так, чтобы его было видно – видно всем. Вновь наступило молчание. Ристалище, возведенное по рисункам христианских монахов, прибывших в Каракорум из Рима, имело вид европейского амфитеатра. Как и обещали христиане, оно каким-то образом усиливало звук: слова долетали до каждого уха. Вынув отцовский волкоглавый меч, Угэдэй высоко его воздел:

– Обещаю вам, что я, как хан, буду защищать мой народ, чтобы держава наша росла и крепла. Слишком много лет мы живем в мире. Так пусть же свет теперь устрашится наших грядущих деяний!

Слова Угэдэя утонули в восторженном реве. А в чаше арены звук усилился настолько, что Угэдэя чуть не отбросило назад. Угэдэй снова поднял меч, и толпа неохотно и не сразу утихла. Ему показалось, что брат внизу на арене кивнул. Вот уж действительно странная это штука – родство.

– А теперь я возьму клятву с вас! – прокричал Угэдэй своему народу.

Глашатай выкликнул девиз:

– Единый народ под рукой одного хана!

Слова подхватило гулкое тысячеголосое эхо.

Громовой отзвук окатил Угэдэя. Он крепче сжал рукоять меча и, чувствуя словно чье-то прикосновение к лицу, подумал, не дух ли это отца. Удары сердца раздавались все реже и реже, с диковинными перебоями.

Для завершения церемонии глашатай воззвал еще раз, и ристалище откликнулось:

– Отдаем тебе наши юрты и лошадей, наши соль и кровь! Честь тебе!

Угэдэй закрыл глаза. Его грудь содрогалась, голова раскалывалась, сознание плыло. От резкой боли он едва не пошатнулся, а правая рука, внезапно ослабев, согнулась. На мгновение ему показалось, что это конец.

Открыв глаза, он понял, что все еще жив. Более того, он был теперь ханом, преемником Чингиса. В глазах постепенно прояснялось. Угэдэй глубоко вдохнул летний воздух, чувствуя мелкую дрожь. Он видел повернутые к нему тридцать тысяч лиц. Когда силы вновь вернулись к нему, он радостно воздел руки.

Последовавший гул его едва не оглушил. Это гремел голос народа, ожидавшего за пределами города. Завидев огни, зажженные в честь нового хана, там услышали приветственный крик и подхватили его.

Той ночью Угэдэй прогуливался по коридорам своего дворца бок о бок с Гуюком. После всех треволнений дня обоим не спалось. Сына Угэдэй застал с телохранителями за игрой в кости и позвал пройтись – со стороны отца жест довольно редкий, но в ту ночь Угэдэй был в ладу с собой и со всем миром. Удивительно, что усталость его не брала, хотя хан даже не помнил, сколько уже не спал. Кровоподтек на лице пошел всеми цветами радуги. Перед церемонией его специально припудрили, но потом Угэдэй, сам не зная об этом, снова открыл его, почесав лицо.

Коридоры вели к аркадам, окружавшим дворцовые сады, сейчас тихие и спокойные. Луна проглядывала сквозь дымку, и освещенные ею дорожки тянулись в темноте белыми нитями.

– Я бы предпочел отправиться с тобой, отец, в цзиньские земли, – признался в разговоре Гуюк.

– Этот мир стар, сын мой. Завоевание тех земель началось еще до того, как ты появился на свет. И посылаю я тебя с Субудаем, бывалым воином. С ним ты увидишь и покоришь новые земли. И я буду тобой гордиться, – в этом у меня сомнений нет.

– А сейчас ты мной не гордишься? – спросил Гуюк.

Проронил как бы невзначай, но ему так редко выпадало бывать с отцом один на один, что он просто высказывал мысли вслух, без утайки. К его неудовольствию, отец ответил не сразу.

– Ну почему. Конечно горжусь, но это отцовская гордость. Если ты намереваешься стать ханом после меня, то ты должен вести воинов в сражение. Должен добиться того, чтобы они видели, что ты не такой, как они… Понимаешь меня?

– Не совсем, – ответил Гуюк. – Я ведь и так делал все, чего ты от меня хотел. Вот уже несколько лет я исправно командую туменом. Ты же сам видел медвежью шкуру, которую мы привезли. Я внес ее в город на копье, и даже мастеровые всё побросали и приветствовали меня.

Эту историю Угэдэй знал во всех подробностях. Он попытался вспомнить что-нибудь из того, что на этот счет говорил его отец.

– Послушай меня, сын. Вести за собой шайку молодых повес, пускай даже на медведя, еще не значит одерживать великие победы. Я же видел твоих друзей, они при тебе как… щенки.

– Ты ведь сам сказал мне выбирать командиров и самому взращивать их, – ответил Гуюк.

В его голосе звучала обида, и Угэдэй почувствовал, что начинает злиться. Он видел отобранных Гуюком молодых людей – все красавчики как на подбор. Не хотелось обижать сына, но его товарищи Угэдэя не впечатляли.

– Сын… Распевая песни и бражничая, народ за собой не поведешь.

Гуюк внезапно остановился, и Угэдэй повернулся к нему лицом.

– Ты выговариваешь мне за попойки? – спросил Гуюк. – А разве не ты мне когда-то сказал, что военачальник должен пить со своими людьми на равных, а если надо, то и заставить себя войти во вкус!

Угэдэй поморщился, вспоминая те слова:

– Я не знал тогда, что пирушки у тебя будут длиться сутками, в ущерб учениям, от которых ты сам отвлекаешь своих людей. Я пытался сделать из тебя воина, а не ветреного гуляку.

– Что ж, – фыркнул Гуюк, – получается, тебе это не удалось.

Он ушел бы, но Угэдэй удержал его за руку:

– Мне удалось. Разве я ругал тебя? Посетовал я хоть однажды, что ты не дал мне наследника? Нет. Я молчал. Пойми, сын, ты живой образ моего отца. Великого человека. Разве удивительно, что я ищу в тебе его искру?

Гуюк выдернул руку, и в темноте было слышно, что дыхание его стало резким, прерывистым.

– Я – это я, – выдохнул наконец Гуюк. – Не какой-то там слабый отросток Чингисовой ветви или твоей. Ты ищешь во мне своего отца? Перестань. Напрасный труд.

– Гуюк… – снова начал Угэдэй.

– Я отправлюсь с Субудаем, – отрезал сын. – Потому что он уходит из Каракорума дальше всех. И может, когда я вернусь, ты отыщешь во мне хоть что-то достойное любви.

С этими словами молодой человек развернулся и зашагал по залитым серебристым светом тропкам, в то время как Угэдэй боролся со своим гневом. Вот так, хотел дать небольшой совет, а беседа возьми да и выйди из-под контроля. В такую ночь это было горькое лекарство на сон грядущий.

После двух дней праздничных гуляний Угэдэй наконец призвал к себе во дворец старших военачальников. Они сидели с красными глазами, на лицах испарина от обилия мясной пищи, которую они не скупясь запивали араком и рисовым вином. Оглядывая собравшихся, Угэдэй решил, что они напоминают цзиньских вельмож, правивших тамошними землями. И все же последнее слово всегда должно оставаться за ханом. Иначе и быть не может.

Через стол, за которым сидели Чагатай, Субудай и дядья, он поглядел на Бату, победителя скачек. Тот все еще сиял от известия, что возглавит первый в своей жизни тумен. Угэдэй улыбнулся и кивнул ему. В новый тумен он назначил достойных людей – опытных воинов, способных, где надо, подсказать, а то и поучить. Угэдэй сделал все, что мог, чтобы почтить память своего старшего брата, искупая тем самым грехи Чингисхана и Субудая. Лицом и жестами юноша походил на молодого Джучи. Глядя на него, Угэдэй порой забывал, что Джучи уже много лет как нет в живых. И каждый раз при этом его охватывала печаль.

Напротив Бату сидел Гуюк, мрачно уставившись перед собой. Угэдэй так и не пробился через холодную отчужденность, которая возникла между ними после того разговора в саду. Даже сейчас, сидя за этим столом, Угэдэй жалел, что нет в Гуюке и половины того огня, который горел в сыне Джучи. Быть может, Бату чувствовал, что обязан себя показать, но держался он как настоящий монгольский воин: молчаливый, внимательный, исполненный достоинства и уверенности. Угэдэй видел, что он не тушуется в обществе таких прославленных военачальников, как Чагатай, Субудай, Джебе или Джелме. Во многих здесь течет Чингисова кровь, и в сыновьях их, и в дочерях. Род сильный, плодовитый. Ничего, и его сын еще станет мужчиной, ведь им с Субудаем предстоит долгое путешествие. Это хорошее начало.

– Мы переросли племена, которые знал мой отец, переросли становище, кочевавшее по степям. – Угэдэй, сделав паузу, улыбнулся. – Нас стало слишком много, чтобы пастись на одном месте.

Он использовал слова, которые тысячелетиями произносили вожди племен, когда приходило время трогаться в путь. Кто-то машинально кивнул, а Чагатай в знак одобрения стукнул кулаком по столу.

– Мечты моего отца сбылись не все. А ведь он мечтал об орлах. Он одобрил бы, что брат мой Чагатай будет править в Хорезме.

Угэдэй продолжил бы дальше, но тут Джелме протянул руку и похлопал Чагатая по спине, и сына Чингиса поддержали одобрительными возгласами. Субудай молча потупил взор, но и возражать не стал. Когда шум утих, Угэдэй продолжил:

– Одобрил бы он и то, что священные для нас родные земли будут находиться в руках брата моего Толуя.

Теперь уже Субудай сжал плечо младшего сына Чингисхана, выражая явное одобрение. Толуй просиял. Он, хотя и знал о том, что его ждет, обрадовался, когда ожидания стали реальностью. Ему отходили предгорья, по которым тысячи лет кочевали их общие предки, и равнины с сочной травой, где родился их дед Есугэй. Сорхатани с сыновьями будет счастлива. Здесь они в безопасности, и дети вырастут сильными.

– Ну а ты, брат? – спросил Чагатай. – Где ты приклонишь свою голову?

– Здесь, в Каракоруме, – с легкостью ответил Угэдэй. – Это моя столица, здесь я и останусь. Два года я посылал людей – и мужчин, и женщин – смотреть на мир и учиться. Я пригласил сюда ученых мужей – магометан и христианских священников. Знаю я теперь и о городах, где невольницы ходят с нагой грудью, а золото ценится не выше, чем глина.

Хан улыбнулся своим мыслям и картинам, встающим перед его мысленным взором, но затем лицо его сделалось суровым. Глазами он отыскал Гуюка и следующие слова произносил, неотрывно глядя на него:

– Те, кто не находит в себе силы покорять, должны преклонить колени. Они должны взрастить в себе твердость или же служить тем, у кого она есть. Вы мои военачальники. И я посылаю вас как моих охотничьих псов, моих волков с железными зубами. Города, что в страхе закроют перед вами ворота, да будут уничтожены. Дороги и стены их, что построены, – срыты и разобраны по камню, нивы их – сожжены и вытоптаны. Человек, что дерзнет поднять на ваших людей меч и копье, да будет предан лютой смерти. А верша это, держите в уме Каракорум. Белый город – сердце державы нашей; вы же ее карающая десница, клеймо огненное. Отыщите мне новые земли, проложите мне новые дороги. Пусть женщины их прольют море слез – я выпью его до дна.

Часть вторая

1232 год

Кто правит срединными землями, тот правит миром.

Глава 9

Дворцовые сады Каракорума были еще молоды. Цзиньские садовники трудились не покладая рук, но некоторым растениям и деревьям требовались целые десятилетия, чтобы вырасти.

Несмотря на свою молодость, место это было изысканно красивым. Яо Шу вслушивался в мирное журчание бегущей по камешкам воды и улыбался сам себе, вновь и вновь дивясь невероятной сложности человеческой души. Сын Чингисхана – и устроить такой сад! Настоящее чудо. Просто не верится. Какое буйство красок, как восхитительно тонка игра цветов, какое разнообразие оттенков – уму непостижимо! И вместе с тем это так. Стоит только подумать, будто ты знаешь того или иного человека, как окажется, что ты заблуждаешься. Лентяй урабатывается до смерти, добрый человек оказывается жестокосердным, злодей искупает свои прегрешения, спасая чью-то жизнь. Каждый день отличается от всех, что были прежде; каждый человек отличен не только от остальных, но даже от обломков самого себя, влекущихся куда-то в прошлое, подобно битой черепице. А женщины! Яо Шу остановился посмотреть сквозь заросли на поющего жаворонка. От мысли, как сложно устроены женщины, советник хана невольно рассмеялся. Пичуга тут же сорвалась с ветки и исчезла, порывистым щебетом выдавая свой испуг.

Здесь женщины, пожалуй, еще и превосходят мужчин. В тонкостях людской натуры Яо Шу разбирался, как никто другой. Иначе разве наделил бы его Угэдэй в свое отсутствие властными полномочиями? Говорить с такой женщиной, как Сорхатани, все равно что заглядывать в бездну. Никогда не знаешь, кто посмотрит на тебя оттуда. Иногда она похожа на игривого и ласкового котенка. А иной раз это прямо-таки разъяренная тигрица – сплошь клыки и когти, того и гляди растерзает. И еще жена Толуя совершенно не знает страха. Ну а уж если удается ее развеселить, то смеется, как девочка, – заразительно, озорно.

Яо Шу задумчиво нахмурился. Сорхатани доверила ему обучать своих сыновей чтению и письму; не возражала даже, чтобы он делился с ними своими буддистскими воззрениями, хотя сама была христианкой. Несмотря на различия в вере, подготовку своих сыновей к взрослой жизни она рассматривала сугубо практически.

Покачивая головой в такт своим мыслям, советник поднимался на смотровую площадку в саду. Здесь архитектор позволил себе причуду: насыпал холм, достаточно высокий, чтобы поверх стен взору открывалась панорама Каракорума. Правда, мысли Яо Шу были сейчас далеко от города. Внешне он выглядел как погруженный в себя ученый муж, рассеянно бродящий по дорожкам сада. На самом же деле он прислушивался к каждому шороху, а от глаз его не укрылось бы и мимолетное движение.

Двоих сыновей Сорхатани он уже заметил. Хулагу – справа, среди листвы молодого дерева гинкго; очевидно, не догадывается, что веерообразные листья чуть колышутся от его дыхания. Ариг-Буге не следовало носить красное в саду, где багряных соцветий не так уж много. Его Яо Шу обнаружил почти сразу. А потому советник хана двигался через сад как бы посередке между двумя юными охотниками, следя за их осторожным передвижением. Они же, надеясь остаться незамеченными, старались не терять из виду Яо Шу. Монах с бо́льшим удовольствием играл бы в эту игру, если бы удалось обнаружить Хубилая, чтобы замкнуть этот треугольник. Именно он представлял главную угрозу.

Яо Шу, как всегда, ступал легко и одновременно твердо, словно чувствуя землю сквозь подошвы своих сандалий. Расслабленно опущенные руки готовы были перехватить все, что только двинется, дернется или полетит в его сторону. Быть может, быстрота реакции и не главное достоинство истинного буддиста, но Яо Шу знал, что для мальчиков это будет уроком, напоминанием о том, что знают и умеют они пока отнюдь не все. Если бы только еще удалось вычислить Хубилая – он единственный из мальчишек с луком.

В саду, которому еще не было и пяти лет, больших деревьев было не много, в основном быстрорастущие ивы и тополя – один из них рос непосредственно впереди, возле тропинки. Опасностью повеяло именно оттуда, еще на расстоянии. Не потому, что это место было подходящим для засады, просто вокруг него подозрительно сгустилась тишина: никакого движения, бабочки и те не летают. Яо Шу улыбнулся. Мальчики, когда он предложил им сыграть в эту рискованную игру, вначале настороженно встрепенулись, а затем решили, что выиграть ничего не стоит. Однако для победы надо было еще, не обнаруживая себя, приладить стрелу и натянуть тетиву. А чтобы подобраться к жертве на расстояние выстрела, следовало напасть из засады. Так что перехитрить юных сыновей Толуя в целом не составляло труда.

Хубилай выскочил из куста, правую руку отведя в классической позе лучника. Яо Шу в мгновение ока упал и откатился с тропы. Но сразу почуял: что-то здесь не то. Не было слышно теньканья тетивы и звука пущенной стрелы. И Яо Шу, вместо того чтобы встать, как он хотел поначалу, оттолкнулся от земли плечом и откатился к исходной позиции. Хубилай был по-прежнему виден: с улыбкой от уха до уха, он стоял, наполовину скрытый листвой. Никакого лука в руках у него не было.

Советник едва открыл рот, чтобы заговорить, и тут позади себя заслышал тихий свист. Другой бы на его месте обернулся, но он снова упал и кувыркнулся в сторону, а затем бросился к источнику звука.

Накладывая стрелу, единственную выданную Яо Шу этим погожим утром, ему хитро улыбался Хулагу. Монах резко остановился. Он знал, что у этого мальчика проворные руки, может даже слишком проворные. Но миг все еще оставался.

– Умно, – похвалил Яо Шу.

Улыбка Хулагу стала шире, глаза насмешливо сощурились. Яо Шу подскочил к нему одним плавным прыжком и сдернул стрелу с уже натянутой тетивы. При этом Хулагу тетиву машинально отпустил. Все произошло в какую-нибудь долю секунды. Рука Яо Шу дернулась, словно он получил удар копытом: тетива из сухожилий полоснула по костяшкам так, что стрелу чуть не выбило из кулака. Пальцы нестерпимо засаднило (хорошо, если они все остались целы). Тем не менее Яо Шу не показал боли и протянул стрелу обратно потрясенному Хулагу. Все произошло молниеносно, и мальчик даже не сумел взять в толк, когда и как наставник успел сдернуть готовую упорхнуть стрелу.

– Хитро придумано, – кивнул Яо Шу, – заставить Хубилая отдать лук тебе.

– Это он придумал, – ответил Хулагу, словно оправдываясь. – Он сказал, ты будешь высматривать его зеленый дээл, а про мой синий забудешь.

Стрелу Хулагу держал с осторожностью, словно не веря тому, что он только что видел своими глазами. Подошел Хубилай и с опаской коснулся стрелы.

– Вот это да! – выдохнул он с благоговением. – Ты ж ее прямо на лету с натянутого лука сдернул! Это невозможно.

Яо Шу нахмурился такой недалекости и сцепил руки за спиной. Для мальчиков он сейчас был образцом спокойствия. Между тем боль в правой кисти не унималась. Теперь уже ясно, что один палец сломан, а в кости, должно быть, трещина. Честно говоря, этого движения делать не стоило. Имелась сотня других способов устранить угрозу со стороны Хулагу. Достаточно было просто надавить на болевую точку на локтевом сгибе, и лук сам выпал бы у него из рук. Яо Шу подавил вздох. Тщеславие всегда было его слабостью.

– Скорость – это еще не все, – заметил он вслух. – Нужно неустанно упражняться – вначале медленно, пока вы не научитесь владеть телом настолько, что будете реагировать, не задумываясь. Но когда тетива спущена, нужно двигаться максимально быстро. Это придает вам силу. Ваше движение уже нельзя блокировать, оно почти неуловимо для глаза. Скорость помогает победить даже самого сильного врага, а вы молоды, гибки и хорошо сложены. Дед ваш до самой смерти не утратил быстроты жалящей змеи. Это есть и в вас, надо лишь усердно тренироваться.

Хулагу с Хубилаем молча переглянулись. В эту минуту к ним подошел Ариг-Буга, румяный, жизнерадостный. Он не видел, как ханский советник схватил стрелу прямо с натянутого лука.

– Возвращайтесь к вашим занятиям, мои юные тайджи, – сказал Яо Шу. – Я вас покидаю. Мне нужно выслушать донесения об успехах хана и вашего отца.

– И Мунке, – вставил Хулагу. – Он мне сказал, что разгромит наших врагов.

– И Мунке, – с улыбкой согласился Яо Шу. Ему отрадно было видеть мелькнувшую в глазах мальчиков досаду, вызванную тем, что время, проведенное с любимым наставником, истекло.

Яо Шу исподволь вгляделся в Хубилая. Своими внуками Чингисхан мог бы гордиться. Мунке вырос сильным, избежав тяжелых недугов и травм. Вот из кого выйдет воин, в которого поверят, военачальник, за которым пойдут. А учителей больше всех впечатлял Хубилай, ум которого набрасывался на задачу и мгновенно разделывался с ней. Понятное дело, именно Хубилаю и пришло в голову перебросить лук из рук в руки. Уловка простая, но почти сработала.

Яо Шу поклонился мальчикам, повернулся и пошел, слушая с улыбкой восторженное перешептывание у себя за спиной: Хубилай с Хулагу взахлеб рассказывали о том, что они сейчас видели. Яо Шу почувствовал, что рука начала распухать. Надо будет сделать примочку и перевязать.

Дойдя до границы сада, Яо Шу подавил стон: там его уже дожидалась чуть ли не дюжина писцов и посыльных, угодливо выгнувших перед ним шеи. Это были старшие чиновники. Они, в свою очередь, командовали множеством других, чином пониже; получалась целая чернильно-бумажная армия. Яо Шу с улыбкой думал о них как о своих командирах минганов. В их ведении находилась громоздкая и все растущая машина управления: от податей до разрешения на ввоз товаров и даже общественные работы, например строительство новых платных мостов. На пост советника нацеливался дядя Угэдэя Тэмуге, но хан доверил эту должность буддистскому монаху, что сопровождал Чингисхана почти во всех его победоносных походах, а также учил уму-разуму – с разной степенью успеха – его братьев и сыновей. Тэмуге хан отдал библиотеки Каракорума, и довольно скоро обнаружилось, что издержки на них неуклонно растут. Яо Шу знал, что как раз сегодня Тэмуге попытается к нему пробиться. Чтобы попасть к советнику, проситель должен был пройти шесть инстанций, но брат самого Чингисхана умел нагнать страху на чиновников.

Яо Шу приблизился к группе ожидавших и принялся отвечать на вопросы, быстро принимая решения (качество, за которое Угэдэй его на эту должность и назначил). Ни в записях, ни в писцах он не нуждался, полагаясь на свою память. Он обнаружил, что способен удерживать в голове огромное количество самых разных сведений и по необходимости складывать из них разные комбинации. Его усилиями обустраивались монгольские земли, хотя он и привлек цзиньских ученых на должности чиновников. Так, медленно, но верно, монгольский двор становился все более цивилизованным. Чингисхан наверняка отнесся бы к этому отрицательно, но он, если на то пошло, не потерпел бы и мысли о строительстве Каракорума. Когда вопросов больше не осталось, а чиновники засеменили выполнять поручения, Яо Шу улыбнулся. Чингисхан завоевывал земли, сидя в седле, а вот хану управлять, сидя в седле, нельзя. Похоже, Угэдэй, в отличие от своего отца, понимал это.

Во дворец Яо Шу вошел один, направляясь к своему кабинету. Здесь его ждали более серьезные вопросы. Из казенных средств три армии снабжались оружием, доспехами, продовольствием и одеждой. С такими тратами даже завоеванных Чингисханом несметных богатств хватит не на века, а еще на год-два, после чего запас серебра и золота истощится. Поэтому надо увеличить подати, да так, чтобы в казну они текли не хилыми ручейками, а полноводной рекой.

В сопровождении двух служанок появилась Сорхатани, и Яо Шу успел окинуть ее взглядом до того, как она его заметила. У нее была величественная походка, выступала она словно царица. От этого Сорхатани казалась выше ростом, чем была на самом деле. Родила четверых сыновей, а двигается все так же легко, умащенная маслами кожа лучится здоровьем. О чем-то беседовавшие на ходу женщины рассмеялись, и их звонкие голоса переливчато поплыли под сенью прохладных сводов. Муж и старший сын Сорхатани сейчас в походе с ханом, в тысячах миль к востоку. По поступающим сведениям, дела у них идут исправно. Яо Шу подумалось о сообщении, которое он прочел нынче утром, – с похвальбой о том, что груды вражьих тел навалены, как гнилые бревна. Эта мысль заставила его вздохнуть. Монголы в донесениях не были склонны преуменьшать свои заслуги.

Сорхатани увидела Яо Шу, и он низко поклонился, а затем стерпел, когда она взяла его ладони в свои, что всякий раз настойчиво делала при встрече. Жар в сломанном пальце Сорхатани не заметила.

– Ну как, – обратилась она, – радуют ли тебя прилежанием мои мальчики?

Женщина отпустила его руки, а Яо Шу сдержанно улыбнулся. Он был еще не настолько стар, чтобы не чувствовать силу ее красоты, и старался совладать с собой.

– Мальчики ведут себя исправно, моя госпожа, – вежливо ответил он. – Сегодня мы занимались с ними в саду. А ты, я так понимаю, собираешься покинуть город?

– Я должна объехать владения моего мужа. У меня остались о них лишь детские воспоминания. – Она рассеянно улыбнулась, погрузившись в свои мысли. – Хотелось бы посмотреть места, где Чингисхан и его братья бегали мальчишками.

– Места там красивые, – произнес Яо Шу, – хотя и суровые. Ты, наверное, уже забыла тамошние зимы.

Сорхатани зябко повела плечами:

– Да как сказать… Именно холод я и помню. Помолись о теплой погоде, советник. Как там мой муж, мой сын? Есть от них известия?

На невинно звучащий вопрос Яо Шу ответил с осторожностью:

– Никаких неприятных известий, моя госпожа, до меня не доходило. Тумены хана заняли обширные территории на юге, почти до границ царства Сун. Думаю, через год или два войско возвратится.

– Отрадно слышать, Яо Шу. Я молюсь о благополучии хана.

– Его благополучие, моя госпожа, не зависит от наших молитв. Уверен, тебе это известно, – ответил Яо Шу, зная, что ее забавляют их религиозные диспуты.

– Вот как? – воскликнула та в шутливом изумлении. – Значит, ты не молишься?

Яо Шу вздохнул. Когда Сорхатани бывала в таком настроении, он отчего-то чувствовал себя старым.

– Я ничего не прошу, госпожа, разве что вразумления. Во время медитаций я лишь слушаю.

– И что же говорит тебе бог?

– У Будды сказано: «Охваченные страхом люди идут в священные горы и священные рощи, к священным деревьям и усыпальницам». Смерти, моя госпожа, я не боюсь. Мне не нужен бог, чтобы рассеивать мои страхи.

– Тогда, советник, молиться за тебя буду я, чтобы ты обрел мир.

Яо Шу поднял взгляд, но снова поклонился, краем глаза подмечая, что за их разговором со смешливым интересом следят служанки.

– Ты очень добра, – промолвил он.

В глазах Сорхатани сверкали пленительные искорки.

День Яо Шу был наполнен тысячами дел, больших и малых. Надо снабжать армию хана в цзиньских землях, а с ней еще и армию Чагатая в Хорезме, а также третью, что под началом Субудая готовилась выступить в поход к далеким северным и западным землям, до которых империя монголов прежде не дотягивалась. И все же он знал, что бо́льшую часть дня будет раздумывать над десятками вещей, которые хотел бы сказать Сорхатани. И это приводило его в ярость.

Брать Сучжоу Угэдэй не стал. Этот город находился уже в пределах царства Сун, на берегу реки Янцзы. К тому же это место было так необычайно красиво, что у хана не поднималась рука его разрушить. Поэтому Угэдэй, оставив под стенами города два тумена, взял с собой лишь джагун из сотни воинов.

Прогуливаясь в сопровождении двух стражников среди прудов и деревьев, он ощутил умиротворение. Сравнятся ли когда-нибудь сады Каракорума с прелестью этого искусно разбитого заросшего парка? Свою невольную зависть Угэдэй предпочел скрыть – во всяком случае, от назойливо семенящего рядом сунского управляющего.

Каракорум Угэдэй задумал как образец нового миропорядка, но по сравнению с Сучжоу, с его старинными улицами и зданиями, расположенными возле величавого озера, монгольская столица казалась слишком новой, не овеянной дыханием веков. Угэдэй улыбнулся при мысли о том, как бы на такую обидную несправедливость отреагировал отец. Скорее всего, он просто велел бы взять этот город и оставить на его месте пепелище, показав таким образом свое отношение к человеческому тщеславию.

А Яо Шу, интересно, не из таких мест, как Сучжоу? Сам Угэдэй об этом монаха никогда не спрашивал, но вполне мог представить людей, подобных его советнику, гуляющими по безукоризненно чистым улочкам. Толуй с Мунке отправились на рыночную площадь купить что-нибудь в подарок Сорхатани. С собой они взяли всего дюжину воинов, поскольку угрозы от города не исходило. Своим людям Угэдэй велел не учинять здесь ни грабежей, ни погромов. Кара за ослушание была заранее известна, так что Сучжоу остался целым и невредимым, хотя и замер от страха.

Утро хана было наполнено чудесами – от городского хранилища взрывчатого черного порошка, именуемого порохом (все работники здесь носили мягкие легкие туфли), до удивительной водяной мельницы и огромных ткацких станков, на которых изготовлялась материя. Но не для того Угэдэй завел свои тумены в границы царства Сун. Небольшой, в сущности, город располагал хранилищами шелка, а у монголов каждый воин носил рубашку из этого материала. То была единственная ткань, которую не пробивала впившаяся в плоть стрела. В некотором смысле она была еще ценнее доспеха. Угэдэй понятия не имел, сколько жизней она спасла. Жаль только, что, сознавая ценность шелковых рубах, люди Угэдэя редко снимали их, чтобы постирать. И к вони, сопутствующей туменам, примешивался еще и запах изопревшего шелка, а сама ткань, напитываясь соленым потом, утрачивала эластичность. Угэдэю нужен был весь шелк, который производился в Сучжоу и в других подобных местах. А если уничтожить древние посадки белых тутовых деревьев, на которых кормились личинки шелковичных червей, производству шелка пришел бы конец. Чингисхан, возможно, и предал бы эти насаждения огню. Но у Угэдэя рука не поднялась. Часть утра он провел, завороженно наблюдая за чанами, где варились в своих коконах личинки, перед тем как разматывались шелковые нити. Ну не чудо ли! Работники же там, невзирая на присутствие грозного гостя, трудились без передышки, останавливаясь лишь затем, чтобы раскусить для пробы очередной кокон. Судя по всему, на шелкопрядильнях Сучжоу голодным не оставался никто.

Узнать имя семенящего рядом человечка Угэдэй не потрудился. Потея от усердия, тот приноравливался к шагу хана, осматривавшего пруды. Отвечая на вопросы, сунский управляющий щебетал испуганной пташкой. Но по крайней мере, они могли общаться. Благодарить за это хан должен был Яо Шу, что годами заставлял его учить язык.

Долго задерживаться в этих садах нельзя: в туменах от такой роскоши зреют волнения. Несмотря на строгие приказы, длительное пребывание возле города может спровоцировать беспорядки. Угэдэй уже обратил внимание, что жителям Сучжоу хватило ума убрать с глаз своих женщин, но соблазн оставался.

– Одна тысяча мер шелка в год, – сказал Угэдэй. – Это, я полагаю, Сучжоу произвести может.

– Да, господин. Материал добротный, с хорошим цветом, отливом и искрой. Хороший прокрас, без пятен и разводов.

Говоря это, управляющий часто кивал. Выглядел он жалко. При любом раскладе он был обречен. С уходом монгольского войска сюда неизбежно нагрянут солдаты императора и спросят, почему это он заключил торговую сделку с врагом своего властелина. Так что удары палками по пяткам обеспечены. Управляющему ничего сейчас так не хотелось, как, уединившись в тиши садов, дописать свое последнее стихотворение и отворить себе вены.

Заметив остекленевший взгляд собеседника, Угэдэй решил, что это от страха. Тогда он взмахом руки подозвал одного из своих стражников – тот подошел и взял управляющего за горло. Взгляд вновь стал осмысленным, а Угэдэй продолжил как ни в чем не бывало.

– Отпусти его, – велел Угэдэй. – Теперь ты меня слушаешь? Хозяева твои и император пусть тебя не волнуют: север контролирую я, так что рано или поздно они все равно поведут со мной торговлю.

В груди опять покалывало, поэтому в руке хан держал чашу с вином, которую то и дело наполняли. Наперстянка снимала боль, но и остальные чувства притуплялись. Хан в очередной раз протянул чашу, куда второй стражник тотчас плеснул вина из худеющего бурдюка. На ходу темная струя запятнала рукав, и Угэдэй выругался.

– Значит, так, – взглянул он на управляющего. – Нынче к тебе придут от меня писцы. – Слова он выговаривал нарочито медленно и тщательно, поскольку язык уже чуть заплетался, хотя человечек этого все равно не замечал. – С ними обсудишь все подробности. Плачу серебром и цену даю немалую. Ты меня понял? Нынче же. К полудню. Не завтра и не через неделю.

Управляющий торопливо кивнул. К полудню его уже все равно не будет в живых, так что какая разница, о чем намерен договариваться этот странный человек с варварским выговором и манерами. От одного лишь запаха монголов у благовоспитанного сунца перехватывало дыхание. Тут дело не только в истлевшем шелке и бараньем жире: у себя на севере, где воздух холоден и сух, эти люди никогда не омывают кожу. А здесь, на юге, они потеют и смердят. Неудивительно, что этому хану так нравятся здешние сады. С прудами и широким ручьем – это одно из самых прохладных мест в Сучжоу.

Что-то в поведении управляющего заставило Угэдэя насторожиться, и он остановился на каменном мостике через речку. На ее поверхности безмятежно плавали лилии, стеблями уходя глубоко в черную воду.

– С цзиньскими правителями и торговцами я веду дела уже много лет, – сказал Угэдэй. Чашу он выставил над водой и сейчас задумчиво разглядывал отражение. Оттуда на него смотрела его зеркальная душа, родственница души, живущей в его тени, что сопровождает каждый его шаг, когда светит солнце. Лицо внизу было одутловатым, с мешками под глазами, но он все равно осушил чашу и протянул ее вновь движением, которое стало столь же естественным, как дыхание. Боль улеглась, и Угэдэй медленно потер грудь. – Ты меня понял? Они лгут и изворачиваются, плодят ворохи бумаг – и все затягивают, затягивают, а до дела у них так и не доходит. Затягивать они умеют. А я умею добиваться того, что мне надо. Пояснить тебе, что произойдет, если сделки сегодня не будут заключены?

– Я понимаю, господин, – отозвался управляющий.

И опять в этих глазах мелькнуло что-то, заставившее Угэдэя усомниться. Человечек каким-то образом выскользнул из оков страха. Глаза его потемнели, словно ему теперь было все нипочем. Угэдэй на своем веку встречал и такое, а потому стал медленно заносить ладонь, чтобы оплеухой привести спесивца в чувство. В последнее мгновение управляющий все-таки съежился, а Угэдэй расхохотался, снова расплескав вино, так что кровавые капли упали в воду.

– От меня не укрыться даже в смерти. – Язык теперь заплетался, и он это знал, но чувствовал себя хорошо, только сердце тяжело ухало в груди. – Если ты вздумаешь до заключения сделки лишить себя жизни, я разрушу Сучжоу. Сначала не оставлю камня на камне, а затем предам огню. Все сгорит, кроме воды, – слышишь меня? Все сгорит, кроме воды.

Мятежная искра в глазах человечка погасла, сменившись тоскливой обреченностью. Угэдэй одобрительно кивнул. Трудно править народом, хладнокровно выбирающим смерть назло завоевателям. Воистину одна из многих его черт, достойных восхищения, но сегодня он был нетерпелив. Прошлый опыт научил хана: эти люди должны знать о бедах, которые повлечет их решение покончить с собой, тогда у них не остается выбора и они живут и безропотно служат ему.

– А теперь поторопись домой, чтобы все подготовить. Ну а я поблаженствую здесь еще немного.

Угэдэй проводил взглядом управляющего, который засеменил прочь готовить бумаги. Тем временем стражники удерживали то и дело прибывающих гонцов, не допуская их к хану – во всяком случае, до той поры, пока он не решит тронуться в путь. Каменные перила моста приятно холодили оголенные предплечья. Угэдэй допил очередную чашу, уже едва удерживая ее в пальцах.

Далеко за полдень близ Сучжоу усаживались в седла двадцать тысяч воинов, которых вели Угэдэй и Толуй. Половину воинства Угэдэя составляла личная стража – отборные воины с мечами и луками. Семь тысяч ездили исключительно на вороных жеребцах, а доспехи у них были черные с красным. Многие из них – именитые, поседевшие в походах воины, которые служили еще Чингисхану и славились своей безжалостностью. Остальные три тысячи – дневная и ночная стража, лошади у них были гнедые или пегие и доспехи попроще. Среди них был и славный борец Баабгай – личный подарок Хасара своему хану. За исключением героя ристалищ, избирались эти люди не только за свою силу, но еще и за сметку. В свое время Чингисхан завел правило: те, кто ведет в бой хотя бы тысячу, должны предварительно отслужить в ханской страже. Впрочем, по своему усмотрению он мог поставить во главе мингана любого из них. Туменами командовали представители знатных семейств, но ханские стражники были профессионалами, благодаря которым работала военная машина.

Вид этих воинов неизменно радовал Угэдэя. Сила, которой он обладал благодаря им, пьянила. Тумен Хасара находился на севере, сообщаясь с туменом хана цепочкой гонцов. Узнать его местоположение не составит труда, да и в целом тем, как складывалось утро, Угэдэй был доволен.

Вместе с воинами в цзиньские земли он привел армию писцов и чиновников для составления подробной описи всего, что захвачено. Нового хана многому научили завоевательные походы его отца. Чтобы народ жил в мире, надо надеть на его шею ярмо. Поборы и законы, регулирующие каждую мелочь, держат его в повиновении – даже, как ни странно, умиротворяют. Теперь для продвижения вперед уже недостаточно просто разбить вражеские армии. Быть может, шпора монгольской империи – это Каракорум, но в каждом цзиньском городе он ставил своих людей, которые правили от его имени.

В тот день по дороге Угэдэй «приговорил» не один бурдюк вина и арака – во всяком случае, больше, чем мог упомнить. Держа путь на север, он чувствовал, что сильно пьян. Но ему не было до этого дела. За пазухой договоры на шелк с печатью местного правителя, которого для засвидетельствования сделки, перепуганного, волоком приволокли из дому. А императору остается или соблюдать эти договоры, или же дать Угэдэю повод для вторжения в свои земли.

От сидения день-деньской в деревянном седле на ягодицах появлялись ссадины, из кожи сочилась бледная жидкость, а штаны припекались к ранам так, что не отдерешь. Угэдэй уже не мог раздеться, предварительно не посидев в чане с теплой водой, но все эти трудности были преодолимы. Он прожил дольше, чем надеялся, и радовался каждому дню.

Вскоре после непродолжительной скачки, от которой содралась корка на вновь засочившихся ранах, впереди показались клубы пыли. Сунские земли остались в десяти милях за спиной. Угэдэй знал, что его не ждут с юга, и улыбнулся при мысли о том, какую панику вызовет появление его туменов. Впереди Хасар вступил в бой с последней из оставшихся цзиньских армий. Уступая на открытой местности числом, Хасар сейчас мог только сдерживать натиск, зная при этом, что тумены Угэдэя с Толуем где-то на подходе. Бой обещал быть кровавым, и Угэдэй на радостях затянул песню.

Глава 10

На горизонте зоркие глаза Хасара разглядели колыхание стягов Угэдэй-хана. Местность вокруг для боя явно была неподходящая. Кочковатая равнина, куда пастухи уже много лет не выгоняли скот, а потому все здесь успело порасти молодыми деревцами и кустарником. Хасар привстал в стременах, а его лошадь, улучив минутку, начала щипать траву.

– Ай, молодец Угэдэй, – пробурчал воин.

Хасар выбрал место на невысоком холме – стрелы туда не долетали, но до врага было достаточно близко, чтобы руководить боем. За последние дни монгольским всадникам удалось изрядно потрепать армию императора. Тем не менее полки цзиньцев были дисциплинированны и стойки, что Хасар уже испытал на себе. Снова и снова они выставляли против его всадников частокол копий и тяжелых пик. Рельеф местности не давал монгольской коннице применить копья, так что оставалось обрушивать на врага лавины стрел. На протяжении утра лучники Хасара убивали цзиньцев чуть ли не сотнями, но, несмотря на это, императорским солдатам удавалось неуклонно пробиваться на юг, и монгольский тумен двигался вместе с ними. Сейчас Хасар видел, как головы цзиньцев устало повернулись, заметив на горизонте новую угрозу – напружиненные ветром оранжевые стяги монгольского хана.

Где-то в поблескивающих цзиньских рядах, глядя на приближающуюся армию монголов, особенно злится один молодой человек, подумалось Хасару. Еще ребенком император Сюань был вынужден преклонить колени перед Чингисом, когда великий хан предал огню его столицу. Этого юношу Хасар лично загнал в город Кайфын, но тогда его отозвали на родину. Сейчас внутри у монгольского военачальника словно вскипала горячая кровь с молоком, цзиньский император был снова в игре, и жизнь его Хасар держал в своих руках. Вот она, долгожданная развязка.

Тем не менее император едва не достиг южного царства, где, отгородившись от остального мира, правила его родня. Проживи Чингис хотя бы на несколько лет дольше, он бы вошел в те земли, – Хасар был в этом уверен. О сложностях и политических трениях в отношениях между двумя государствами Хасар ничего не знал. Ему было известно лишь, что царство Сун имело огромную армию. Достаточно мощную, чтобы расправиться с государем севера. Или сойтись в сражении с туменом Хасара. Жалко лишь, Чингисхан до этого дня не дожил.

Погрузившись в воспоминания, Хасар повернулся вполоборота, собираясь отдать приказ Хо Са и Самуке, и тут вспомнил, что обоих его товарищей нет в живых, причем уже давно. Он зябко поежился на ветру. Сколько же друзей полегло с той поры, когда они с братьями прятались от врагов в преддверии зимы! И вот из тех испуганных голодных детей выросла новая сила, заставившая считаться с собой весь мир. Но уцелеть удалось лишь Хачиуну, Тэмуге и ему, Хасару. Что и говорить, цена велика, хотя Хасар не сомневался: Чингисхан, даже зная обо всем наперед, заплатил бы ее не скупясь.

– Лучшие из нас, – чуть слышно прошептал Хасар при виде черно-красных Угэдэевых молодцов, которые неуклонно приближались.

Увидев все, что нужно, он снова сел в седло и пронзительно свистнул. К нему стремительно подскакали двое покрытых пылью гонцов, для пущей быстроты и легкости оба они были без оружия, в одних штанах и шелковых рубахах.

– Минганам с первого по четвертый нажать на их западное крыло, – бросил Хасар одному из прибывших. – И не давать врагу рассеяться перед туменом хана.

Гонец, горя молодым задором, поскакал, пересекая поле битвы. Второй терпеливо дожидался, пока Хасар следил за людскими приливами и отливами, словно зоркий сокол, высматривающий добычу в поле. Вот из какой-то укромной норы выскочили зайцы, которых тут же подстрелили из луков довольные телохранители, покинув седла, чтобы подобрать добычу. Еще один признак того, что земля здесь неровная и полна ловушек. Атаковать гораздо опаснее, когда лошадь может невзначай угодить копытом в нору и сломать себе ногу, а при падении погубить седока.

От такой мысли Хасар поморщился. Нет, не видать сейчас легкой победы, не сегодня. Его тумен цзиньская армия превосходила раз в шесть. Даже с приходом Угэдэя и Толуя расклад будет два к одному. Хасар торопился и нагнал цзиньцев по пути на юг, но никак не мог вынудить императора остановиться и принять бой на условиях монголов. Сам Угэдэй предложил взять их в большое кольцо, замкнув его с юга. И вот уже три дня прошли в тягостном промедлении, пока не начало казаться, что император сумеет проскользнуть к границе и быть в безопасности до возвращения Угэдэя.

Хасар вдруг осознал, как ему хотелось бы, чтобы с юга пришел Чингис. Стоило такое представить, как сердце зашлось от радости. Он тряхнул головой, чтобы развеять стариковские грезы. Надо было делать дело, а не мечтать.

– Передай приказ Юсепу, – сказал Хасар посыльному. – Охватить их правое крыло, чтобы оно вытянулось по направлению к хану. Для этого, если надо, можете израсходовать все стрелы. Поручаю Юсепу команду минганами с пятого по восьмой. Две тысячи остаются у меня в запасе. Ну-ка, повтори.

Выслушав гонца, Хасар нетерпеливо кивнул: скачи, да побыстрее.

Глядя на открытое пространство, он прикидывал: цзиньский император, должно быть, уже вырос. Теперь это не гордый маленький мальчик, а мужчина в расцвете сил, правда оставшийся без своих владений. Его бывшими землями правят теперь монголы. А громадные армии его отца сокрушены. Осталась только эта. Знать, потому она так упорно и дерется. Для императора это последняя надежда, и его солдаты это понимают. Граница царства Сун так мучительно близка, а они все еще сильны, и их много, словно ярких ос.

Хасар поскакал обратно к своему резерву. Воины непринужденно сидели и наблюдали за врагом, положив руки на рожки седел. При виде своего военачальника все выпрямились, зная, что он подмечает решительно все.

Было видно, как цзиньские ряды, поблескивая копьями и пиками, перестраиваются, готовясь противостоять новой угрозе. Как Хасар и ожидал, они начали отклоняться от южного направления. Угэдэй мог там и вовсе не появляться. Цзиньский император хотел добраться до сунской границы. Если гнать его вдоль этой границы, императорские солдаты в конце концов выдохнутся, и тогда монгольские тумены сумеют как следует потрепать вражеские фланги. До заката еще оставалось время, и пехотинцы императора устанут раньше монгольских всадников. Первой мишенью Хасара стала цзиньская кавалерия, за дни обстрелов и кровопролитных стычек оторванная от тех, кого должна была защищать. Те, кто уцелел, сейчас жались к центру, посрамленные и сломленные.

Когда Угэдэй доберется до цзиньцев, они окажутся стиснуты между двумя врагами. Хасар пожевал губами, смакуя предполагаемую развязку событий. Ничто так не подтачивает боевой дух, как страх нападения с тыла.

Он смотрел, как первые четыре тысячи воинов медленно движутся сквозь рой стрел, пригибаясь в седле и уповая на крепость своих доспехов. Некоторые на скаку валились наземь, но остальные неуклонно приближались. По их лицам и по лошадям хлестали молодые деревца; кое-где лошади спотыкались. Вот одна упала на колени, но всадник резко дернул поводья и заставил подняться. Хасар смотрел, а у самого сжимающие узду кулаки побелели от напряжения.

В полусотне шагов воздух гудел от стрел. Ближние ряды цзиньцев метнули копья, которые в основном не долетели или запутались в высокой траве. Неровность рельефа сказывалась на стройности конных рядов, но луки поднялись как один. Императорские солдаты подались назад, несмотря на гневный рев своих офицеров. Цзиньцы уже многократно видели такие атаки и приходили в отчаяние. На быстро сокращающейся дистанции монгольские луки могли пробить почти любую защиту. На плечах воинов бугрились мышцы, когда они натягивали тетиву, которую удерживали с помощью специального костяного кольца на большом пальце. Нигде больше не было луков такой убойной силы и таких воинов, способных из них стрелять.

Звонкое теньканье долетало до того места, с которого за боем наблюдал Хасар. Град стрел проделывал во вражеских рядах обширные бреши, отбрасывая солдат, чьи копья и арбалеты уже не могли нанести ответного удара. Хасар азартно кивнул. Кстати, на тех состязаниях ни он, ни Джебе главного приза не взяли. Победа досталась лучникам Субудая. Пусть так, но Хасар тоже знал толк в этом деле.

Тела падали, утыканные стрелами; ветер подхватывал и разносил истошные вопли. Хасар улыбался. Кожа вражеской армии прорвана. Так и хотелось отдать приказ взяться за топоры и копья, чтобы глубже врезаться в ряды неприятеля. Иной раз так удавалось искромсать целые армии, невзирая на всю их силу, бой барабанов и цветастые знамена.

У монголов была безупречная дисциплина, закаленная в битвах по всему свету. Его люди пускали стрелу за стрелой, выбирая цель среди тех, кто пытался увернуться или спрятаться за бесполезным щитом. Передние ряды противников скрестили мечи, многие пали с обеих сторон, пока командиры минганов условным свистом не отозвали охваченных эйфорией людей назад.

Нестройные радостные возгласы пронеслись над уцелевшими цзиньскими рядами, находившимися ближе к центру, но тут люди Хасара, повернувшись в седлах, обдали раскрывшегося врага еще одним дружным залпом стрел. Крики оборвались, а минганы с залихватским гиканьем стали бойко разворачиваться, готовясь к новому броску. На протяжении полумили движение цзиньской армии замедлилось; сзади и по бокам остались груды стонущих и корчащихся раненых.

– А вот и они, – пробормотал Хасар. – Хан прибыл.

Было видно, как по кочковатой земле скачут знаменосцы Угэдэя. Цзиньцы спешно перестроили ряды, выставив над опущенными щитами тяжелые пики, способные пропороть скачущего на них коня. Когда расстояние сократилось до двух сотен шагов, в небо начали подниматься черные волны монгольских стрел. Тысячи и тысячи их стучали хлестким дождем – звук, привычно ласкающий Хасару слух. Цзиньцы у них в руках, внезапно осознал он. Похоже, путь к безопасности императору нынче заказан.

И тут слуха достиг звук, враз перекрывший знакомое с детства пение стрел. Грохот прокатился по полю, словно удар грома. Сзади по рядам воинов поползло тревожное перешептывание. Вдали поднялось облако дыма, частично застлав поле там, где схлестнулись между собой ряды монгольского и цзиньского воинств.

– Что это? – потребовал ответа Хасар.

– Порох, – откликнулся кто-то из телохранителей. – У них есть зажигательные снаряды.

– Как?! – изумился Хасар. – В открытом поле?

Он громко выругался. Он видел, как такое оружие применяют защитники на городских стенах. Железные горшки с черным порошком взрывались осколками раскаленного металла прямо в гуще наступающих воинов. При этом горшки надо было метать подальше, чтобы не пострадали свои же. Представить сложно, как цзиньцы ухитрялись использовать их без потерь среди собственных солдат.

Не успел Хасар собрать мятущиеся мысли, как грянул еще один трескучий раскат. Расстояние приглушило звук, зато он видел, как взрывом разметало людей и лошадей, изувеченные тела которых падали на траву. А следом донесся запах, горелый и удушливо-кислый. За спиной кто-то из людей закашлялся. Цзиньцы снова воспрянули духом, а лицо Хасара стало свирепым.

Все в нем изнывало, стонало от желания галопом лететь на врага, пока тот не успел воспользоваться своим внезапным преимуществом. Натиск Угэдэя не захлебнулся, но потерял напор; дрались лишь охвостья обеих армий, издали напоминая копошение муравьев. Хасар взял себя в руки. Это вам не набег на какое-нибудь пастушье племя. У цзиньцев достаточно солдат и упорства: только ради того, чтобы уничтожить монгольского хана, они готовы положить хоть половину своих людей. Отцу-небу известно, как хочет этого цзиньский император. Между тем воины смотрели на Хасара в ожидании начальственного слова. Стиснув челюсти, он скрежетнул зубами.

– Стоим, – буркнул он, не спуская глаз с поля битвы. – Ждем.

Две его тысячи могут стать тем драгоценным перевесом, который означает победу или поражение. А могут попросту раствориться в общей массе. И выбор, и решение сейчас зависят от него.

Грома, подобного этому, Угэдэй прежде не слышал. В момент столкновения двух армий он находился ближе к тылу своих рядов. Одобрительным ревом он встретил залп стрел – а были их тысячи, и волны их взвивались одна за другой. Наконец воины вынули мечи и пришпорили лошадей. Те, кто скакал с боков, понеслись вперед, каждый в намерении выказать всю свою храбрость, чтобы удостоиться ханской похвалы. В самом деле, не часто рядовому воину выпадает шанс сразиться на глазах у того, кто правит всей державой. Такую возможность нельзя упускать, и потому все готовились биться люто, безумно, презрев усталость и боль.

И вот, когда всадники ринулись вперед, их вдруг расшвырял трескучий раскат грома, от которого Угэдэю заложило уши. Весь в грязи от осыпавшей его земли, он оторопело соображал, что произошло. Вот человек растерянно стоит без лошади, а лицо ему заливает кровь. А вот куча безжизненных тел, а рядом лежат раненые – кто корчится, а кто вытаскивает из себя железные осколки. Тех, кто поближе, взрыв оглушил и ошарашил. Среди тех, кто продолжил рваться вперед, Угэдэй увидел одного безлошадного воина: он шел спотыкаясь и угодил под копыта скачущего всадника.

Стремясь избавиться от звона и свиста в ушах, Угэдэй отчаянно тряхнул головой. Сердце ухало, а череп словно сдавило широким обручем. Вспомнился человек, которого при Угэдэе однажды пытали: голову обмотали кожаным ремнем и стали затягивать палкой. Устройство нехитрое, но боль ужасающая – череп тогда не выдержал и лопнул. Что-то похожее испытывал сейчас и Угэдэй.

Земля тяжко содрогнулась еще от одного взрыва. Шало поводя глазами, с пронзительным ржанием вставали на дыбы лошади, которых воины смиряли лишь бешеным нахлестыванием. Со стороны цзиньских войск в небо рвались какие-то черные пятнышки, и неизвестно было, что это и как этому противостоять. С внезапной ясностью Угэдэй осознал, что на этой каменистой, поросшей травой равнине он может умереть. А уцелеть здесь поможет не храбрость и даже не выносливость, а обыкновенное везение. Он еще раз тряхнул головой, и глаза его заблестели. Пусть он чувствует слабость в теле и боль в сердце, но у него есть главное – удача.

По полю громыхнул еще один раскат, за ним еще два. Люди Угэдэя застыли от потрясения. Справа в бой рвались воины Толуя, но и их ошеломили мощные и частые взрывы, нещадно разящие людей с обеих сторон.

Одним движением выдернув из ножен отцов меч, Угэдэй с ревом поднял его. При виде такой смелости у воинов взыграла кровь. Пришпорив коней, они устремились вперед, скаля зубы от лихости своего хана, бесстрашно ведущего их на врага. Люди это были в основном молодые, а скакать рядом с Угэдэем, возлюбленным сыном небожителя Чингиса, ханом всего монгольского народа, им за великую честь. Их жизни стоят несравненно дешевле, и пожертвовать собой за своего повелителя они готовы с такой же легкостью, как швырнуть под ноги порванную уздечку.

Взрывы гремели все чаще, по мере того как все больше черных шаров с лету грохалось оземь под ноги монголов. В горячечном порыве Угэдэй видел, как один из его воинов, безлошадный, приподнял один такой шар. Хан предостерегающе крикнул, но человека уже разорвало в кровавое месиво. Внезапно воздух словно наполнился гудящими пчелами – точнее, раскаленными железными шершнями, налетающими со всех сторон. Лошади и люди вскрикивали под их жалящими смертоносными укусами.

В общей сумятице воины бросились к Угэдэю, закрывая его собой. Наклоненные пики цзиньцев останавливали на скаку коней, однако теперь все больше воинов спешивались и убивали копейщиков мечами и ножами, расчищая дорогу для напирающих сзади разгоряченных, покрытых пеной лошадей. Один из черных шаров упал чуть ли не под ноги Угэдэева коня, и тогда кто-то из воинов бросился на него сверху. Звук разрыва приглушило, а в спине у человека возникла кровавая дыра, откуда почти на высоту человеческого роста выстрелил кусок кости. Едущие вокруг Угэдэя невольно пригнулись, но тут же распрямились, устыдившись: ведь их страх мог заметить хан.

Он понял, как противодействовать этому оружию. Угэдэй напряг голос, чтобы слышали по рядам:

– Кидайтесь на них, когда они падают!

Призыв был подхвачен и разнесся по тумену. А в это время из-за вражеских рядов с высоты пало не то пять, не то шесть летучих ядер, каждое с коротким шипящим запалом. Угэдэй с гордостью подмечал, как его воины бесстрашно на них набрасываются, уменьшая угрозу для тех, кто идет следом. Он вновь повернулся к врагу. Лица цзиньцев искажены страхом, его же лицо – только яростью и жаждой мести.

– Луки! – рявкнул хан. – Расчистить дорогу и действовать копьями. Копья сюда!

В глазах Угэдэя стояли слезы, но не по тем, кто отдал свои жизни, а от острой, саднящей радости – жить, просыпаться поутру, вдыхать грудью воздух. Сейчас этот воздух странно горек, и от него першит в горле. С глубоким вдохом обруч вокруг головы как будто разъялся, а люди вовсю прорывали бреши в цзиньских рядах.

С одобрением следя за маневрами Угэдэя, Хасар машинально пристукивал себя кулаком по ляжке. От неожиданных взрывов оба монгольских тумена поначалу оторопели и даже попятились от всего этого грохота и вспышек света. Но потом стало видно, как ханские кешиктены преодолели свое замешательство и вскрыли-таки ряды цзиньцев. Звук разрывов словно стал приглушаться, и не было больше видно камней и земли, что ранее фонтаном взметывались в тех местах, куда падали разрывные шары. Впечатление такое, будто монгольское войско попросту их проглатывало, стоило им попасть в гущу рядов, как болото проглатывает брошенный камень. Такому сравнению Хасар непроизвольно улыбнулся.

– Эти железные шары хан, по-видимому, съедает, – поделился он наблюдением. – Смотрите-ка, он все еще голоден. Просит еще, чтобы набить живот.

Хасар прятал свой испуг, вызванный бесстрашием Угэдэева броска. Если хану сегодня суждено погибнуть, бразды правления державой возьмет в свои руки Чагатай, и тогда все, за что они боролись, пойдет прахом.

Трусцой направляя лошадь к югу, Хасар еще раз опытным взглядом окинул поле битвы. По крайней мере в одном цзиньский правитель оставался непоколебим. Его люди, перешагивая через убитых и раненых, двигались со всей возможной быстротой. Остановить такую армию, вдвое превосходящую тебя числом, – задача не из простых. Здесь все зависит от тактики, и попробуй-ка подбери верное решение. Если дать приказ растянуть ряды наподобие сети, цзиньцы копейным ударом могут через них прорваться. Ну а если сохранять глубину строя, то могут обойти с флангов, и тогда император продолжит двигаться к спасительной границе. Для него это, видимо, сущая мука – быть к ней так близко и в то же время ползти черепашьим шагом, кипя во вражеском котле.

Собственные Хасаровы минганы теперь нападали на врага с тыла, усеивая притоптанную траву вражьими телами. Жажда цзиньцев дотянуть до границы была столь велика, что они даже не выстроили тыловую оборону – так и шли не оборачиваясь. Двигаясь рысцой следом, на юг, Хасар невзначай заметил цзиньского солдата, полулежащего за колючим кустиком. Солдат был ранен. Едва он заметил монгольского всадника, лицо его дернулось, а мутные глаза посмотрели с безмолвной мукой. Хасар подъехал и чиркнул ему кончиком меча по горлу – не из жалости, а просто в этот день он еще никого не убил: надо же хоть так поучаствовать в сражении.

Это действие словно лишило его части самообладания. Повернувшись, он выкрикнул двум своим минганам приказ:

– А ну, вперед, за мной! Негоже нам торчать здесь, когда хан воюет в поле!

Скача легким галопом, Хасар высматривал наиболее подходящее место для возможного удара. В сотне шагов от врага он привстал в седле, вглядываясь во вражеское построение в надежде увидеть там знаменосцев с императорским вымпелом. По всей видимости, это где-то в середине тех плотных рядов – преграды из людей, коней и металла, позволяющей обеспечить безопасность всего-то одному отчаявшемуся правителю. Свой меч Хасар вытер дочиста тряпицей и сунул обратно в ножны. Между тем воины наметили себе мишени и пустили в цзиньских солдат стрелы с безжалостной точностью. Сложно было сохранять самообладание в такой манящей близости от цели. Почти невозможно.

Воины Угэдэя вклинились во внешние ряды цзиньцев, вооруженных тяжелыми пиками. Цзиньские полки были дисциплинированны, но одной дисциплиной взять верх нельзя. Боевые порядки сломлены не были, но оказались обескровлены беспрестанными атаками всадников. Ряды бойцов растянулись, где-то подались назад или сжались до разрозненных очагов сопротивления, которые вздеть на копья или добить стрелами ничего не стоило.

В цзиньских рядах зазвучали рога, и около десяти тысяч мечников, обнажив по команде оружие, с криками бросились отражать натиск. Но бежали они под нескончаемым градом стрел, пущенных с близкого расстояния, поэтому передние ряды были измолоты и истоптаны. Общая масса вскоре оказалась раздроблена на группы из двух, трех, в лучшем случае десяти человек, которых встречали мечи всадников. При виде резни, что творилась впереди, задние ряды цзиньцев в неуверенности замерли, в то время как монголы строем двинулись вперед. Секунда-другая – и лошади уже неслись галопом, разя уцелевших встречных неудержимо, с безжалостной точностью. Ряды цзиньцев, редея, подавались назад.

Толуй видел, как брат вклинился вглубь вражеского войска, разя вместе со своими телохранителями неприятеля так, будто задумал прорвать цзиньское построение из конца в конец. Толуя охватили страх и благоговение. Такого безрассудства от брата он не ожидал, но того было уже не удержать, да и его воинов тоже. Угэдэй рвался напролом так, будто был бессмертен и неуязвим, хотя сам воздух вокруг наполнился дымом и смертью.

Дым на поле боя Толуй видел впервые. Это было что-то совершенно новое, и его люди с беспокойством взирали на ползущий в их сторону шлейф. К странному запаху Толуй привык, но громовой треск, сполохи и тяжкое сотрясание под ногами вселяли невольный, ни с чем не сравнимый ужас. Он просто не мог себя сдерживать, особенно при виде того, как Угэдэй ринулся в самую гущу. Отчаяние оттого, что они не в силах сдержать продвижение противника на юг, охватило всех. Битва грозила превратиться в хаос, в котором монгольское преимущество в скорости и меткости будет принесено в жертву слепой ярости.

Своих темников Толуй направил на помощь хану, с распоряжением расширить Угэдэевы фланги и клин, которым он врезается в цзиньскую армию. Толуй ощутил прилив гордости, когда его сын Мунке прокричал приказ своему мингану, воины которого последовали за командиром беспрекословно. Чингисхан не часто воевал плечом к плечу с сыновьями. Толуй опасался за жизнь Мунке, но все же улыбался от удовольствия, видя, каким храбрым и сильным тот вырос. Сорхатани, когда он ей расскажет, будет гордиться сыном.

Клубы дыма снова рассеялись, и Толуй замер в ожидании очередного раската. К этому моменту армия цзиньцев стала ближе и теперь спиралью оплетала его людей, продвигаясь к югу, все время к югу. Толуй выругался, когда цзиньский солдат, не желая нарушать строй, упрямо пролез чуть ли не под самой мордой лошади. Толуй убил его ударом в шею, в том месте, где заканчивается доспех.

Толуй поднял глаза и увидел, как сотни вражеских воинов быстро шагают по направлению к его позиции. Доспехи на них как на обычных солдатах, а вот оружием служат какие-то странного вида черные железные трубы. Было видно, как солдаты сгибаются под их весом, но действовали они с отчаянной целеустремленностью. Вот вражеские командиры пролаяли команду заряжать и изготовиться. Толуй нутром почуял, что времени на это им давать нельзя.

Уже изрядно осипшим голосом он выкрикнул распоряжения. Один минган развернулся, чтобы уничтожить новую угрозу, выбыв таким образом из состава тумена, идущего на помощь Угэдэю. Остальные следовали за своим военачальником без колебаний, взмахивая мечами и пуская стрелы во все, что только встречалось на пути.

Цзиньских солдат рубили за возней с железными трубами. Кого-то затаптывали копытами, другие гибли, запихивая шипящие запалы в свое оружие. Немало труб попадало наземь, и монгольские воины отдергивали от них своих лошадей, а то и бросались, крепко зажмурясь, прямо на их отверстые жерла.

Сладить вовремя со всеми трубами все же не удалось. Сухо и часто затрещали раскаты, и ряды атакующих дрогнули. Вот скачущего воина вышибло из седла прежде, чем он успел вскрикнуть. Невдалеке рухнула на колени лошадь с алой от крови грудью. Треск оглушал, а следом сизоватым облаком накатил густой дым, слепя глаза. Толуй, ничего не видя, рубил дым мечом, пока тот, к его изумлению, не лопнул прямо в руке, осталась одна рукоять. Перед ним что-то с размаху упало – то ли враг, то ли кто-то из своих. В эту секунду Толуй почувствовал, как из его лошади стремительно уходит жизнь, и едва успел высвободить ноги из стремян, чтобы кобылица не придавила его. Из-за голенища сапога он выхватил длинный нож и, выставив его перед собой, захромал по щербатой земле сквозь дымовую завесу. Вновь раздался треск, и трубы изрыгнули свою начинку из камней и железа. Многие из тех стволов бессмысленно содрогались на земле, поскольку обладатели их уже лежали бездыханные.

Сколько длился бой, сложно было сказать. В густой пелене дыма страх накатывал с неимоверной силой. Чтобы заставить ум работать посреди всего этого шума и хаоса, Толуй занялся подсчетами. Достичь границы цзиньской армии удастся примерно к закату. До нее оставалось всего несколько миль, хотя каждый шаг цзиньцам давался ценой страданий и смертей. Когда дым начал рассеиваться, Толуй устремил взгляд на солнечный диск, который, словно воспользовавшись дымовой завесой, успел опуститься к горизонту ниже, чем должен был. Толуй едва мог в это поверить, он почти машинально схватил поводья оставшейся без седока лошади и стал искать на земле подходящий меч. Трава внизу была скользкой от крови. Желудок выворачивало от смрада вспоротых кишок, смерти и горелого запаха пороха – горько-едкая смесь, вдыхать которую он не хотел больше никогда.

Сын Неба Сюань скакал, не участвуя в кровопролитии, хотя вонь пороха в вечернем воздухе была поистине невыносимой. Вокруг на его благородное воинство со звоном и скрежетом обрушивались тумены монголов, впиваясь своими железными зубами и когтями. Взгляд императора, смотрящего на юг поверх голов, был холоден. Вон уже и сунские земли, хотя вряд ли монголы уймутся, когда его армия минует тот простенький каменный храм, что символизирует границу между двумя государствами. Неведомо как цзиньская армия вернулась обратно на главную дорогу. Каменное строение вдали белело пятнышком, очажком мира в окружении двух стягивающихся к нему армий.

Сюань обливался потом в своих доспехах, устыдившись мысли, что мог бы ускакать по этой дороге один на своем прекрасном жеребце. Глупцом Сюань не был. Он не мог прибыть в Сун как нищий. Его солдаты защищали не только его персону, но и остатки богатства Цзиньской империи, которое везли в тысяче мешков. С ним ехали и его жены и дети, скрытые стеной из железа и верных людей. Он не оставит их на милость монгольского хана.

При своем богатстве Сюань может быть благосклонно принят двоюродным братом. При своей армии он может рассчитывать на уважение сунского императора. Ему отыщется достойное место среди знати, держащей совет насчет того, как отвоевать захваченные монголами земли предков.

Тут Сюань досадливо поморщился. При сунском дворе его генеалогическую ветвь недолюбливают. Император Ли-цзун, правитель поколения его отца, земли царства Цзинь считает чуть ли не своей вотчиной, ну а то, что они все еще не под ним, – досадной исторической ошибкой. Поэтому не исключено, что, отдавая себя во власть сунских правителей, Сюань тем самым сует руку в крысиную нору. Но выбирать не приходится. Эти монгольские пастухи разгуливают по его землям как у себя дома, разоряют их, лезут в каждое хранилище, облагают каждую деревеньку данью, которую даже не знают куда и как потратить. Ужасный позор, но Сюань никогда и не знал мира. Он уже привык к унижениям, видя, как его царство кусок за куском пожиралось стаей ненасытной саранчи, спалившей столицу его отца. Безусловно, его сунский родственник угрозу со стороны монголов воспринимает серьезно. Но завоеватели бывали и прежде – все те же племенные вожди, которые приходили с войском, а затем гибли. Царства их всегда распадались из-за заносчивости тех, кто слабее и недостойней. Император Ли-цзун, скорее всего, предпочтет проигнорировать этих кочевников и подождать еще лет этак сто или двести…

Сюань вытер со лба пот, моргая от жгучей струйки, которая угодила в глаза. Время в этом мире излечивает многие недуги, только вот никак не может совладать с этими проклятыми скотоводами. Они потеряли своего главного завоевателя в зените его могущества, но все не уймутся, как будто потеря одного человека для них ничто. Неизвестно, придаст ли им новый правитель хоть сколько-то цивилизованности, или же они так и останутся стаей хищных волков, у которых всего-навсего сменился вожак.

Заслышав сухую трескотню выстрелов, он сжал кулаки от злорадства. Пускай такого оружия у него не много, но оно чудодейственное, наводящее ужас. Это он тоже привезет в Сун: знание врага и способ, как его уничтожить. Волк не одолеет человека, держащего горящую головню. Сюань был уверен, что смог бы стать таким орудием, будь у него достаточно времени и места, чтобы развернуться.

От размышлений Сюаня отвлекли крики его офицеров. Они указывали на юг, и он, загородив рукой глаза от заходящего солнца, поглядел в том направлении.

У границы, до которой было всего две мили, появилась армия. Через холмы ходко перекатывались большие прямоугольники воинства. Сунские полки реагировали на угрозу, словно осы. Или же они готовились сбить спесь с монгольского хана, дерзнувшего вплотную приблизиться к их землям. Напряженно вглядевшись, Сюань понял, что сила эта отнюдь не маленькая, не гарнизон какого-нибудь наместника. Сам император из-за какой-то ерундовой приграничной стычки не стал бы покидать столицу. Скорее всего, это кто-то из его сыновей, а то и наследник. Никого другого во главе такого большого войска не поставят. Словно подвижные заплаты, покрывали землю прямоугольники, в каждом из которых никак не меньше пяти тысяч человек, свежих, обученных и хорошо вооруженных. Сюань пробовал было их сосчитать, но мешали пыль и расстояние. Солдаты вокруг уже радовались, однако император задумчиво прищурился, заодно оглядывая монгольские тумены, все еще наступавшие ему на пятки.

Если двоюродный брат думает закрыть границу, то Сюаню не выжить. Молодой император с ожесточением почесал вспотевший лоб, оставив на нем красный след от ногтей. Но не будет же его родич стоять и равнодушно смотреть, как его убивают? Хотя откуда он мог это знать. От напряжения к горлу непрошеным комком поднялась желчь. Между тем конь, ступая в спокойном центре бурлящего водоворота, влек хозяина все ближе к границе.

С глубоким вздохом Сюань созвал своих полководцев и начал резким тоном отдавать приказания, которые расходились по рядам, как круги по воде, и края армии укрепились. Позицию спешно заняли солдаты с тяжелыми щитами, создав прочную линию обороны, которая выдержит натиск монголов до подхода к границе. Для императора это был последний отчаянный план, направленный единственно на то, чтобы уцелеть, но на этом этапе сберегающий и жизни многих солдат. Вот уже несколько дней кряду цзиньцы оборонялись. Если граница на замке, то армию придется развернуть и направить главный удар на хана. Численное превосходство все еще на их стороне, а солдаты горят желанием поквитаться с врагом за каждый нанесенный удар.

От такой мысли приятно плыло в голове, и Сюань прикидывал, не атаковать ли даже в том случае, если их пропустят. Все, чего ему хотелось, – это оказаться в безопасности с войском достаточно большим, чтобы иметь веское слово на будущих военных советах. А монгольский хан окажется в вопиющем меньшинстве. Грубому кочевнику-скотоводу останется лишь растерянно остановиться при виде этих свежих и столь многочисленных полков.

Первые ряды сунцев, достигнув границы, остановились – сплошь безукоризненные ряды в разноцветных доспехах, под развевающимися сунскими знаменами. Откуда-то из переднего ряда построения вылетело дымное облачко, и с громовым перекатом выстрела над травой прошелестело каменное ядро. Из цзиньцев оно никого не задело, так что, судя по всему, послание предназначалось не им. Сунский принц выкатил в поле пушки – огромные металлические трубы на колесах, способные единым выстрелом опрокидывать целый конный строй. Пускай-ка хан обдумает эту небольшую деталь.

Армия Сюаня продолжала маршировать; сердце императора билось как птица, пока они приближались к темным рядам.

Глава 11

Хасар не мог поверить своим глазам, оценив размер армии, вышедшей к сунской границе; прямоугольники ее полков тянулись до самого горизонта. Своего сражения у Барсучьей Пасти южная империя, в отличие от северной, явно не проиграла. Ее император не посылал на убой свои армии и не видел их измятыми, растерзанными, разгромленными. Его солдаты еще никогда не бежали в ужасе от монгольских всадников. Хасар ненавидел их за великолепие и вновь жалел, что нет сейчас здесь Чингисхана – хотя бы затем, чтобы видеть, как в его глазах разгорается гнев от такого зрелища.

Боевые порядки сунцев растягивались на мили, оттеняя незначительность своих цзиньских сородичей, приближавшихся к границе. Темп их продвижения заметно замедлился. Так и непонятно, знал цзиньский император, что ему позволят пересечь границу, или, наоборот, готовился получить от ворот поворот. Последнее вселяло некоторую надежду – единственное маленькое утешение в противовес ярости и возмущению Хасара. Ведь битву выиграл он! Цзиньские полки целыми днями пытались сдерживать его натиск, но лишь один раз сами пошли в контратаку, тогда как его люди пронзали их ряды. Его тумен напоил землю их кровью, перенес взрывы и град раскаленного металла. Сколько его воинов получили ожогов и увечий, сколько их оказалось изрезано и изломано! Они заслужили победу – и тут вдруг у них ее вырывают из-под носа…

Его двухтысячный резерв был по-прежнему свеж. Хасар велел подать флагом знак погонщикам верблюдов, что двигались примерно тем же темпом. К верблюжьим горбам с обеих сторон были приторочены барабаны наккара. По всей протяженности рядов мальчишки-погонщики тут же подняли гром, молотя по барабанам обеими руками и слева и справа. По условному сигналу вперед бросились лошади в доспехах, а воины на них стали медленно опускать тяжелые пики, непринужденно ими поигрывая, демонстрируя силу и опытность. Стена всадников вторила барабанному бою кровожадным воплем, наводящим на врага ужас.

Два мингана Хасара бросились на врага на всей скорости; от потрясенных цзиньцев их отделяли каких-нибудь двадцать шагов. Командир видел, как некоторые солдаты втыкают длинные щиты в землю, но такую атаку могла остановить разве что сплошная стена из щитов. Имеющие хорошую выучку офицеры попытались бы сдержать врага, выстроив стену из щитов и копейщиков. Но люди императора, замирая от ужаса, продолжали маршировать.

Морды и грудь монгольских лошадей прикрывала легкая броня. Сами воины, вооруженные пиками и мечами, были в пластинчатых панцирях и шлемах. В их седельных сумках лежало то, что могло пригодиться в бою. На цзиньскую армию они накатили, будто горная лавина.

Видно было, как передние ряды смялись, продавленные пиками и копытами. Некоторые лошади, противясь, с отчаянным ржанием косили шалыми глазами, и тогда всадники рвали им удилами губы и с сердитыми криками разворачивали для нового броска. Остальные неслись прямиком на цзиньцев. От силы удара пики и тех и других ломались в щепу. Отбросив сломанные древки, монгольские воины хватались за мечи руками, натренированными двадцатью годами натягивания лука, без устали рубя наотмашь, все время наотмашь, по оскаленным лицам врага.

Хасара обдала теплая морось алых капель: под ним убило лошадь, и он предусмотрительно спрыгнул. На губах он почувствовал чью-то кровь и с отвращением сплюнул, не обращая при этом внимания на протянутую руку кого-то из телохранителей, спешащего подсадить своего командира в седло. Ярость оттого, что потрепанная императорская армия уходит, мутила рассудок. Хасар двинулся на вражеских солдат, не поднимая меча, пока на него не напали. Встречные его удары были коварны и точны, и по мере того, как он со своими продвигался вперед, цзиньцы, вместо того чтобы нападать, по большей части пятились.

Хасар ловил на себе мрачные взгляды императорских солдат, которые, отступая, молча взирали на него. Почувствовав, что его меч застрял во вражеском щите, он выпустил его из рук, нанес цзиньцу удар слева и подобрал другой меч с земли. Только после этого Хасар влез на лошадь за спиной у всадника и оглядел окрестности.

В отдалении передовые ряды цзиньской армии уже дошли до рядов сунцев.

– Найди мне лошадь! – крикнул он телохранителю.

Тот развернул своего жеребца, и они вместе выехали из прорубленного ими круга, который тут же за ними сомкнулся створками вновь поднятых побитых щитов.

Хасар оглянулся на Угэдэя и внутренне похолодел, осознав нависшую над ними угрозу. То, что положение безнадежно, ясно и ребенку. При такой силище, что стоит напротив, туменам остается только показать спину. Если полки сунцев двинутся в бой, придется попросту уносить ноги. Единственное, из чего можно выбирать, – это отступить организованно или дать деру, как от стаи волков. Хасар от досады скрежетнул зубами. Ничего поделать было нельзя.

Сюань, гордо выпрямившись, неторопливо правил коня к сунским боевым порядкам. Со спины и боков его окружали три полководца в нарядных доспехах и плащах. Все они были пропыленные и усталые, и тем не менее Сюань ехал с таким видом, словно дать ему от ворот поворот не смел никто. Разумеется, ему надлежало стоять во главе войска. Простых солдат сунцы к себе во владения не пустили бы. Свою волю диктовать мог лишь он, единовластный правитель. Ведь он Сын Неба. Правда, он был правителем без подданных, императором без городов, но, подъезжая к передовым рядам, он держался с достоинством.

Сунцы стояли недвижимо, и Сюань, чтобы чем-то себя занять, взялся отряхивать приставшую к перчаткам пыль. Глядя поверх голов сунской армии, он не выказывал тревоги. Слышно было, как сзади его армию нещадно треплют монголы, но цзиньский император даже не обернулся. Была вероятность, что его двоюродный брат Ли-цзун специально выждет, пока цзиньское воинство будет уничтожено. От этой мысли Сюаня передернуло, но поделать он все равно ничего не мог. В земли царства Сун он прибыл просителем. Если сунский император решил таким образом изничтожить его силу, то Сюаню нечего было этому противопоставить. Это был сильный ход, впору поаплодировать. Пускай, мол, поверженный государь царства Цзинь войдет, но его армия вначале ужмется до считаной горстки людей. Пускай вползет на коленях, моля о высочайшей милости.

Все ходы Сюаня, все его планы и стратегия теперь сводились к одному. К рядам сунцев он подскакал почти вплотную. Если они разомкнутся и его пропустят, он будет в безопасности вместе с теми, кто уцелеет из его воинства. Сюань старался не думать о том, что может произойти, если его аспиды-родственники решат окончательно сбросить его со счетов. С них станется: всё выжидают, выжидают, выжидают… Можно вот так просидеть перед ними на коне вплоть до той минуты, когда монголы, расправившись с его армией, возьмутся и за него самого. Есть вероятность, что Ли-цзун и тогда для его спасения и пальцем не пошевелит.

Лицо Сюаня было совершенно бесстрастным, когда он неспешно обводил глазами ряды сунских солдат. В конце концов, чему быть, того не миновать. Внутри ярость раскалила его добела, но на лице не отражалось ничего. Как можно непринужденнее он обернулся к одному из своих генералов и спросил что-то насчет использованной сунцами пушки.

Генерал весь покрылся нервной испариной, но ответил так, словно они находились на воинском смотре:

– Орудие, ваше императорское величество, сухопутное, из разряда тех, которые мы применяем на городских стенах. Для их изготовления бронза отливается в формах, а затем вытачивается и шлифуется. Порох в них вспыхивает с большой силой, посылая ядро, сеющее ужас среди неприятеля.

Сюань кивнул, словно был удовлетворен. Именем предков, сколько еще можно вот так ждать?

– Столь большая пушка, верно, очень тяжела, – спокойно произнес он. – Тащить ее по неровной местности, должно быть, весьма затруднительно.

Генерал кивнул, польщенный тем, что повелитель соизволил беседовать с ним, прекрасно понимая при этом, насколько высоки ставки.

– Орудие, государь, крепится на деревянном лафете. Он снабжен колесами, но вы совершенно правы: для того чтобы выкатить его на позицию, требуется много людей и быков. А еще – на то, чтобы перемещать каменные ядра, мешки с порохом, запалы и банники. Возможно, у вас будет случай взглянуть на них поближе, когда мы ступим на сунскую территорию.

Сюань посмотрел на полководца, взглядом укоряя за несдержанность:

– Все может быть, все может быть. Расскажи-ка мне о сунских полках, что-то я некоторые из тех знамен не признаю.

Генерал – безусловно, специалист в своем деле – взялся приводить имена и истории. Сюань, наклонив голову, делал вид, что слушает его заунывный рассказ, а сам неотрывно следил за рядами сунцев. И когда те на секунду разомкнулись, пропуская к границе офицера на величавом жеребце, сердце у него едва не выскочило из груди, хотя он и не подал виду.

Дослушивать длинный список приводимых военачальником имен и названий было невмочь, но Сюань волевым усилием заставил себя не прерывать рассказ, вынуждая таким образом сунского офицера дожидаться. Его драгоценную последнюю армию в данную минуту безжалостно кромсали, а он невозмутимо кивал нудным, ничего не значащим деталям, причем с заинтересованным выражением лица.

Генералу наконец хватило благоразумия умолкнуть, и Сюань, чопорно его поблагодарив, будто впервые заметил присутствие сунского посланца. Как только их глаза встретились, офицер спешился и, неожиданно простершись на пыльной земле, коснулся затем лбом генеральского стремени.

– У меня послание для Сына Неба, – сообщил он, избегая даже глядеть на Сюаня.

– Изложи свое послание мне, солдат, – позволил генерал. – Я передам.

Офицер снова простерся, а затем встал:

– Его императорское величество милостиво просит Сына Неба пожаловать в его земли. Да живет он десять раз по десять тысяч лет.

До ответа какому-то солдату Сюань не снизошел. Послание, несомненно, должен был доставить кто-нибудь из вельмож высокого ранга. И император стал размышлять, как расценить это скрытое оскорбление. Церемонные ответы генерала он слушал уже вполуха. Направляя своего коня шагом, он даже не оглянулся. По спине и под мышками обильно тек пот. Рубаха под доспехами промокла насквозь.

Перед скакуном Сюаня сунские ряды раздались в стороны – по рядам на расстоянии полумили прошла рябь. Таким образом последней цзиньской армии открывалась возможность пройти меж сунских построений, в то время как для общего врага обоих государств граница оставалась закрытой. Сюань со своими генералами пересек невидимую черту первым, на пытливые взгляды встречающих реагируя полной невозмутимостью. Следом потянулись ряды его воинства, напоминая уходящий в кожу нарыв.

Угэдэй в ярости смотрел, не веря своим глазам. Там, в глубине сунских позиций, воздвигались шатры – большущие кубы шелка с персиковым отливом. Ветер развевал стяги, обозначающие расположения лучников, копейщиков, мечников. Но только когда он увидел свежую кавалерию, Угэдэя оставила одержимость, обуявшая его во время битвы. Полки всадников озирали изрытую равнину, покрытую трупами. Удержатся ли сунцы от того, чтобы не нанести внезапный удар, когда цзиньский император будет в безопасности? Правда, садящееся солнце должно остановить их, а может, и нет. Монгольские лошади скакали без отдыха много дней. Они измотаны так же, как их седоки, да и, если на то пошло, сам их хан. Все выложились на поле до предела, сражаясь в явном меньшинстве и не имея никаких преимуществ. Угэдэй покачал головой. Он видел тот клуб дыма, что выдал наличие у врага тяжелых орудий. Надо всерьез поразмыслить над этим в будущем. А пока даже неясно, как вообще волочь с собой такие махины в походе. Для войска, чья главная сила – в скорости и маневренности, эти штуковины непозволительно медлительны и чересчур громоздки.

Видно было, как в отдалении через сунские ряды движется небольшая группа конных. Туда же направлялись еще около десяти тысяч человек, но цзиньский император ушел из клещей.

Воинственный запал сменила накатившая волной усталость. Даже собственное бесстрашие казалось теперь Угэдэю безрассудством. Он как безумный сквозь взрывы летел на врага, сражался с ним лицом к лицу – а на теле ни царапины. На какой-то миг Угэдэй ощутил гордость.

Но при всем этом он проиграл. Вновь стал стягиваться вокруг головы знакомый обруч. На каждом встревоженном лице хану теперь мнилась скрытая усмешка. Ему казалось, что он слышит перешептывание солдат. Чингис бы не проиграл. Каким-нибудь непостижимым образом он бы изловчился обратить поражение в победу.

Угэдэй отдал новые приказы, и три тумена, перестав преследовать утратившие стройность ряды цзиньцев, возвратились назад. При этом как ни в чем не бывало люди ждали команды, а минганы, быстро и легко перестраиваясь в конные квадраты, вставали лицом к сунской границе.

От внезапной тишины зазвенело в ушах. Угэдэй, потный, с пылающим лицом, медленно тронулся вдоль рядов своих воинов. Пожелай сунские генералы действительно учинить над ним расправу, они бы даже не стали дожидаться, пока оставшиеся цзиньцы перейдут границу. Для успешной атаки хватило бы и половины их армии. Угэдэй сглотнул, поводя языком по рту, пересохшему настолько, что дыхание застревало в горле. Нетерпеливым жестом он велел гонцу доставить бурдюк с вином, а когда дождался, судорожно припал к его кожаному сосцу и безостановочно пил большими глотками. Боль в голове все не проходила, а в глазах как будто начинало мутиться. Вначале подумалось, что это пот, но, сколько он не тер глаза, зрение не возвращалось.

Монгольские тумены завершили перестроение, при этом сотни воинов все еще не могли отдышаться, а многие перевязывали себе кровоточащие раны. Угэдэй увидел Толуя, который ехал к нему на своей кобылице по изрытой земле. Братья обменялись полными досады взглядами, и Толуй развернул коня, чтобы посмотреть вслед императору, которому снова удалось ускользнуть.

– Ишь, везучий какой, – тихо заметил он. – Ну да ничего. У нас теперь его земли, его города. Армии его истреблены, остались только эти недобитки.

– Хватит, – оборвал Угэдэй, потирая виски. – Это горькое снадобье не подсластить. Мне теперь остается одно: вести войско в сунские земли. Они дали прибежище моим врагам и знают, что с рук им это не сойдет. – Поморщившись, он снова припал к бурдюку и сделал глоток. – За мертвых мы еще отомстим. Построй людей, и трогаемся на север, да поскорее. Но так, чтобы спешки не было заметно, ты меня понял?

Толуй улыбнулся: кому из командиров нравится отступать на глазах у врага? Хотя люди понимают гораздо больше, чем кажется Угэдэю. Сплошную стену из сунских солдат они видят ничуть не хуже, чем он. И ни один из воинов сейчас не хотел бы ринуться на нее первым.

Толуй собирался повернуть лошадь, когда в отдалении неожиданно бахнул одинокий пушечный выстрел. Было видно, как со ствола одного из выстроенных в ряд сунских орудий сорвалось округлое облачко дыма. А из пушечного жерла – это видели оба, и хан, и его брат, – вылетел какой-то предмет и, покувыркавшись в воздухе, брякнулся среди поля в паре сотен шагов. Секунду-другую оба брата сидели не шевелясь, после чего Толуй, пожав плечами, поскакал взглянуть, что это. В седле он держался прямо, зная, что на него сейчас устремлено больше взглядов, чем на участников состязаний в Каракоруме.

К тому моменту, как Толуй возвратился с каким-то холщовым мешком, поглядеть на происходящее через тумены прискакал и Хасар. Кивнув племянникам, он потянулся было к мешку, но Толуй, качнув головой, протянул свою ношу Угэдэю.

Хан продолжал моргать, перед глазами у него двоилось. Какое-то время Толуй тщетно дожидался приказа, а затем сам перерезал на мешке веревку и, вынув оттуда содержимое, фыркнул и чуть не выронил от отвращения. Оказывается, он держал за волосы покрытую трупными пятнами голову с закатившимися глазами.

Хасар и Толуй тупо смотрели на то, как она медленно покачивается. Угэдэй мрачно сощурился, узнав лицо управляющего из города, где побывал утром; кстати, когда – сегодня или вчера? Уму непостижимо. Ведь сунская армия к городу тогда еще не подошла – хотя, видимо, и следовала по пятам. Послание было столь же недвусмысленным, как и безмолвные ряды сунских солдат, стоящие на границе и не отступавшие ни на шаг. В земли царства Сун ему не войти ни под каким предлогом.

Угэдэй приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но тут голову ему пронзила боль, какой прежде еще не бывало. Угэдэй лишь беспомощно захрипел. Толуй, видя, как у брата помутнели глаза, бросил кровавую ношу наземь и, подведя лошадь вплотную, подхватил Угэдэя под локоть.

– Тебе нехорошо? – спросил он вполголоса.

Брат покачнулся в седле, и Толуй испугался, как бы он не упал перед туменами. После такого предзнаменования, особенно на глазах у врага, хану уже не оправиться. Прижав свою лошадь к лошади брата, Толуй обнял Угэдэя за плечи, чтобы поддержать. С другого бока его подхватил Хасар, от волнения растерявший всю свою ловкость. Шаг за шагом, с трудом одолевая расстояние, они завели лошадь хана в конные ряды и там под настороженными взглядами воинов спешились.

Угэдэй держался, мертвой хваткой вцепившись в рожок седла. Лицо его странным образом перекосилось, левый глаз безостановочно слезился, а в расширенном правом застыла мука. Пальцы хана Толую пришлось разгибать силой, после чего Угэдэй, обмякнув, словно спящий ребенок, соскользнул в руки брата.

Толуй стоял, ошеломленно озирая подернутое бледностью лицо хана, а когда посмотрел на Хасара, увидел на его лице такое же, как у него самого, встревоженное выражение.

– В стане у меня есть хороший шаман, – сказал Толуй. – Пришли мне еще и твоего, и лучших из цзиньских и магометанских лекарей.

В кои-то веки Хасар не стал с ним спорить. Он не сводил глаз со своего племянника, все понимая, но чувствуя себя совершенно беспомощным. Такая судьба заставила его содрогнуться.

– Все сделаю, – кивнул он. – Только вначале нужно отъехать подальше от того войска, пока им не вздумалось испытать нашу силу.

– Дай команду туменам, дядя. А я займусь братом.

Повинуясь жесту Толуя, Хасар помог поднять Угэдэя на лошадь племянника, жалобно заржавшую под двойным весом. Брата Толуй перехватил поперек груди, иначе тот свалился бы. Лошадь пустил рысцой. Ноги хана безвольно болтались, голова моталась из стороны в сторону.

С наступлением сумерек ханские воины все еще продвигались к своему стану, до которого по щербатой равнине было больше сотни миль. А позади отступающих монголов зажгла факелы сунская армия, и этот искусственный горизонт они могли видеть на протяжении многих миль.

На вершине холма Чагатай натянул поводья и, чуть наклонясь, одной рукой похлопал свою кобылицу по боку, а другой потрепал ей гриву. Сзади в терпеливом ожидании остановились два тумена, вместе с которыми ехали также его жены и сыновья. Возвышенность для остановки Чагатай выбрал намеренно, поскольку желал оглядеть с нее ханство, которое завоевал отец, а во владение Чагатаю отдал брат Угэдэй. Вид отсюда открывался привольный, и дух захватывало от одного лишь простора земель, которыми он отныне правил. Вот оно, подлинное богатство.

Много лет прошло с тех пор, как по этим краям пронеслись армии Чингисхана. Следы, оставленные тем буйным вихрем, не исчезнут еще не одно поколение. Мысль об этом вызвала у Чагатая улыбку. Отец его был человеком обстоятельным. Некоторые из городов так и останутся навсегда в руинах, и по их пыльным, продуваемым ветрами пустым улицам будут разгуливать разве что призраки. Тем не менее дар Угэдэя вовсе не был пустячным. Жители Самарканда и Бухары отстроили свои стены и базары заново. Они крепко усвоили, что тень хана длинна, а месть неминуема и безжалостна. Так что под оберегающей сенью его крыла они приумножились, сделав ставку на мир.

Прищурясь на садящееся солнце, Чагатай разглядел вдали черные линии – караваны повозок, быков и верблюдов, протянувшиеся на восток и на запад. Они держат путь в Самарканд, о чем свидетельствует зависшая вдоль горизонта белесая ниточка пыли. До торговцев Чагатаю дела не было, но он знал, что дороги поддерживают жизнь в городах и те крепнут и процветают. Угэдэй дал брату угодья с хорошей землей, реками и пастбищами, где пасутся несметные стада. Уже один вид, расстилающийся перед глазами, утолял любое, самое алчное честолюбие. Разве не достаточно какому угодно властителю править такой благодатной землей, где реки полноводны, а травы сладки и обильны? Чагатай улыбнулся. Нет. Для сына и наследника Чингисхана этого недостаточно.

Жарко горел закат, и горячий ветер обдувал холм. Чагатай прикрыл веки, с наслаждением ощущая на лице его густое дыхание, треплющее его длинные черные волосы. На берегу реки он возведет себе дворец. На холмах будет охотиться с луком и соколами. На своих новых землях он, безусловно, освоится, но спать и грезить отнюдь не станет. В станах всех власть имущих – Угэдэя, Субудая и иже с ними – у него действуют лазутчики и осведомители. Настанет время, когда это свое медово-молочное ханство он оставит и вновь протянет руку к тому, что ему предначертано. Быть ханом у него в крови, и он уже не тот глупый юнец. В этих своих владениях он будет ждать сигнала.

Чагатай подумал о женщинах, что рождаются в городах. С такой нежной плотью, источающие благоухание. Молодость и красота не высасываются из них жизнью в степях. Возможно, в этом и состоит предназначение городов: чтобы женщины были нежными и мягкими, а не суровыми и мускулистыми. Одной этой причины достаточно, чтобы не разрушать их.

Готовясь продолжить путь, Чагатай усмехнулся, подумав о волке, забравшемся в овчарню. Нет, огонь и разрушение он с собой не несет. Разве может пастух пугать своих милых овечек?

Глава 12

Дух в юрте стоял тяжелый, скверный. Толуй с Хасаром сидели в углу на походных топчанах, исподлобья наблюдая, как Угэдэев шаман колдует над конечностями хана. Морол был человеком мощного сложения, приземистый и широкий, с седой бородой клином. Хасар избегал смотреть на правую руку шамана, с рождения отметившую в нем человека, не пригодного ни для охоты, ни для рыбалки. Шаманом Морола сделал шестой палец, бурый и изогнутый.

Положение шаманов некогда сильно пошатнулось из-за измены Чингисхану одного из них, чье имя больше не произносилось вслух. Тем не менее с лекарями в долгополых одеждах и другими шаманами Морол переговорил совсем коротко, после чего властным жестом услал их из юрты. Как видно, ханский шаман все же сохранил некоторую власть, во всяком случае над собратьями по ремеслу.

На двоих зрителей внимания Морол не обращал. Каждую из конечностей Угэдэя он поочередно согнул и разогнул (они упали бесчувственно, как деревяшки), после чего большими пальцами начал, бормоча себе под нос, разминать суставы. Особое внимание он уделил голове и шее. Пока военачальники ждали, Морол уселся на топчан, скрестив ноги, а голову и плечи Угэдэя положил себе на колени. Все это время хан незряче таращился в потолок. Тонкие пальцы шамана пробовали, надавливали и сноровисто массировали ему виски и свод черепа; сам Морол при этом глядел куда-то отсутствующим взором. Хасар с Толуем могли только беспомощно смотреть на кивающего и прищелкивающего языком шамана.

Тело хана лоснилось от пота. Со времени обморока на сунской границе два дня назад Угэдэй не произнес ни единого слова. Ран на теле не было, но дыхание наполняло юрту гнилостно-сладким запахом, от которого к горлу подкатывали рвотные спазмы. Цзиньские лекари зажгли ароматические свечи, утверждая, что дым их целебен. Морол им в этом не препятствовал, хотя всем своим видом выразил пренебрежение.

Шаман трудился весь день. Он опускал тело хана в ледяную воду и растирал его грубой тканью так, что на коже оставались кровоподтеки. И все это время глаза хана бездумно смотрели куда-то вдаль, иногда они двигались, но в сознание Угэдэй все не приходил. При повороте на бок пускал из обмякших губ длинные нити слюны.

Хасар с отчаянием понял: в таком состоянии хан долго не проживет. Воду и даже теплую кровь с молоком вливали в желудок через тонкую бамбуковую трубку, хотя та царапала глотку, отчего Угэдэй давился и горлом у него шла кровь. Если за ним ухаживать, как за грудным младенцем, поддерживать в теле жизнь можно довольно долго. Но при этом народ все равно остается без хана, а умертвить беспомощного человека есть сотни разных способов.

Покидать пределы стана Хасар строго-настрого запретил. Всех прибывающих гонцов немедленно спешивали и помещали под стражу. Какое-то непродолжительное время положение дел удастся скрывать, так что Чагатай вряд ли скоро начнет готовить свое воинство к победному возвращению в Каракорум. Но в туменах наверняка найдутся тщеславные молодчики, знающие, как примет их с такой новостью Чагатай. Он одарит их золотом, чинами, скакунами и вообще всем, что душе угодно. Рано или поздно у кого-то одного, а то и у нескольких возникнет соблазн ускользнуть отсюда ночью. И если до этого момента ничего не предпринять, то дни ханства Угэдэя сочтены, даже если он останется жив. От этой мысли Хасар поморщился, прикидывая, сколько ему еще томиться в ханской юрте. Толку от него здесь все равно никакого, разве что ерзать по топчану да наживать геморрой.

Лицо Угэдэя за это время стало еще более одутловатым, как будто влага самопроизвольно накапливалась под кожей. Вместе с тем на ощупь он был горяч, – видимо, тело сжигало все свои резервы. Время в юрте тянулось медленно, а снаружи солнце успело взойти и миновать зенит. На глазах у Толуя и Хасара Морол, взяв поочередно обе руки Угэдэя, проткнул их возле локтевого сгиба, пустив в медные чаши кровь. Шаман пристально наблюдал за ее цветом, неодобрительно поджимая губы. Отвлекшись от чаш, он принялся заунывно распевать над ханом заклинания и вдруг плашмя ударил его по груди раскрытой ладонью. Это ни к чему не привело. Угэдэй все так же таращился, лишь изредка равнодушно помаргивая. Неизвестно даже, слышал ли он их.

Наконец шаман смолк, ожесточенно пощипывая себя за бороду, словно хотел ее выдрать. Голову Угэдэя он положил на груду грубых одеял, а сам встал. Неслышно подошел его слуга и с почтительным поклоном взялся перевязывать сделанные хозяином надрезы, в молчаливом благоговении оттого, что врачует раны самому хану монгольской державы.

Привыкший к безусловному повиновению, Морол взмахом руки велел двоим наблюдателям следовать за ним на чистый воздух. Они безропотно подчинились, глубокими вдохами прочищая на ветерке легкие от гнилостной приторности. Вокруг в ожидании хороших новостей стояли воины хана, на их лицах читалась надежда. Шаман покачал головой, и многие из них отвернулись.

– От этого у меня снадобий нет, – сказал он. – Кровь у него течет не так уж плохо, пусть и темна, что указывает на отсутствие духа жизни. Не думаю, что это сердце, хотя мне говорили, что оно слабо. Он ведь использовал цзиньские настои. – Морол с негодованием продемонстрировал пустую синюю склянку. – Как он мог рисковать, доверяясь их мерзким зельям! Ведь их врачеватели не гнушаются ничем – от нерожденных детей до полового члена тигра! Я сам, своими глазами видел.

– Мне до этого нет дела, – отрезал Хасар. – Если ты ничего не можешь сделать, я найду кого-нибудь более искусного.

Морол буквально взбухал от гнева, на что Хасар придвинулся и угрожающе навис сверху, поскольку был выше ростом.

– Так что поберегись, знахарь, – процедил он вполголоса. – На твоем месте я бы ох как постарался быть полезным.

– Споря об этом здесь, вы Угэдэю не помогаете, – вмешался Толуй. – Теперь уже не имеет значения, какие зелья и порошки хан принимал раньше. Ты можешь помочь ему сейчас?

Прежде чем ответить, Морол еще раз сердито зыркнул на Хасара.

– Тело его здорово. Ослаблен дух, кем-то или им самим. Не знаю, проклял ли его кто, или враг навел порчу, а может, он сам над собой что-то учинил… – Шаман раздраженно фыркнул. – Иногда люди вот так берут и умирают. Ни с того ни с сего. Отец-небо призывает их, и тогда даже ханы повинуются ему. Так что не всегда можно найти ответ.

Хасар молниеносным движением схватил шамана за одежду и притянул к себе. Морол сопротивлялся, пока инстинкт самосохранения не подсказал ему, что стоит опустить руки. Власть здесь принадлежала Хасару, а жизнь Морола висела на волоске, полностью завися от расположения этого человека. Шаман подавил свой гнев.

– Есть еще темное колдовство, – прорычал Хасар. – Я сам видел, испытывал на себе. Съел сердце человека и ощутил в теле пламень, который словно озарил меня изнутри. Так что не рассказывай, будто сделать ничего нельзя. Если духи требуют крови, я для хана пролью ее реки. Озера.

Морол залопотал что-то невнятное, но затем голос его окреп:

– Будет по слову твоему, повелитель. Нынче вечером я принесу в жертву дюжину кобылиц. Возможно, этого будет достаточно.

Хасар отпустил шамана, и тот едва не потерял равновесие.

– Ты понял, что от этого зависит твоя жизнь? Все ваши увертки и увещевания мне знакомы, равно как и лживая двусмысленность. Если он умрет, вместе с ним небесное погребение ждет и тебя – на колу на вершине холма, пищей коршунам и лисам.

– Я понял тебя, – сдавленно произнес Морол. – А теперь я должен подготовить животных к жертвоприношению. Умертвить их надлежит особым образом; их кровь – за его.

Место, где раскинулся Цзянькан, было обжитым вот уже около двух тысяч лет. Вскормленный Янцзы – великой рекой, животворной артерией обеих империй, – он был цитаделью и столицей древних государств и династий, сказочно разбогатевших на торговле красками и шелком. Здесь не смолкал шум ткацких станков, стук и клацанье которых раздавались денно и нощно, поставляя сунским вельможам роскошную одежду, обувь и ковры. В воздухе витал густой запах готовившихся личинок, которыми изо дня в день кормились мастеровые, обжаривая их до золотистой корочки и смешивая с травами, рыбой и маслом.

По сравнению с небольшим городком Сучжоу на севере или рыбацкими деревушками, кое-как кормящими своих обитателей, Цзянькан был настоящим оплотом мощи и богатства. Это было видно по солдатам в разноцветной форме, стоящим на каждом углу, по роскошным дворцам и улицам, кишащим работным людом, жизнь которого вращалась вокруг личинок тутового шелкопряда, созидающих коконы из такой безупречной нити, что ее можно было размотать и превратить в ткань сказочной красоты.

Поначалу Сюань, удалившийся от северной границы на безопасное расстояние, был встречен весьма любезно. Жен его и детей разместили во дворцах – правда, отдельно от него. Солдат отвели на юг, где они якобы будут в безопасности. При этом о местоположении их казарм ему не сообщили. Сунские чиновники изъявляли все признаки почтения, полагающиеся по дворцовому этикету его царственной особе. Посетить его соизволил сам сын императора, речи которого при встрече источали медвяную сладость. Сейчас при воспоминании о той аудиенции Сюань с трудом сдерживал себя, сжимая от злости кулаки. Он лишился всего, и ему указывали на его положение, нанося утонченные оскорбления. Лишь человек, во всем привыкший к совершенству, мог уловить, что подаваемый ему чай не так свеж, а приставленные к нему слуги лишены лоска и угодливой расторопности – даже, можно сказать, неуклюжи. Непонятно, то ли его таким образом имел намерение унизить сам император, то ли этот его изнеженный надушенный сынок попросту болван. Впрочем, не важно. Сюань уже понял, что окружен отнюдь не друзьями. Если бы не полная безвыходность положения, ноги бы его не было в сунских землях.

Поначалу живейший интерес вызвало его вооружение, пока сунские солдаты заботливо вносили в опись все его снаряжение и неизрасходованный боезапас. Хитрые усмешки сунцев ужасно раздражали Сюаня. Затем дело дошло и до его казны. Всё – деньги, утварь, драгоценности – было разложено на огромном внутреннем дворе, где остатки сокровищ его отца казались сущей мелочью. Сюань уже в тот момент не был уверен, что когда-нибудь снова увидит свое богатство. Сундуки и ларцы с золотом и серебром канули в какую-то скрытую от глаз сокровищницу, может даже и не в этом городе. Взамен Сюаню выдали лишь ворох бумаг с печатями дюжины чинуш. Теперь он полностью находился во власти людей, считающих его в лучшем случае слабым союзником, а в худшем – досадной помехой в том, чтобы прибрать к рукам земли, которые сунцы издавна называли своими исконными владениями.

Озирая величавую панораму Цзянькана, Сюань в молчании стискивал зубы – только это выдавало в нем напряжение. Его огненные горшки и ручные пушечки здесь подвергли осмеянию. У них, видите ли, у самих этого добра навалом, да еще куда новее и мощнее. Себя они, понятное дело, считают неуязвимыми. Их армии сильны и хорошо вооружены, их города богаты. В глубине души Сюань с горькой язвительностью подумывал о том, что монголам не мешало бы развеять эту глупую самонадеянность. Нутро переворачивалось, когда сунские офицеры, бросая на Сюаня взгляды, перешептывались, что он-де просто отдал цзиньские земли ордам скотоводов. С особым смаком он представлял, как монгольский хан въезжает со своими воинами в Цзянькан, а хваленые сунские полки в страхе и смятении разбегаются.

От этой мысли Сюань улыбнулся. Солнце уже взошло, и вновь громко застрекотали ткацкие станки, как сверчки в трухлявом пне. День, как обычно, пройдет в бесконечном совещании со старшими советниками, где и он, и они будут старательно делать вид, что их разговор имеет какое-то значение, хотя сами лишь покорно ждут, когда сунский император вспомнит об их существовании.

В то время как Сюань оглядывал крыши Цзянькана, где-то неподалеку зазвонил колокол – их здесь было множество, с разными голосами, и звонили они много раз на дню. Одни отмеряли время, другие возвещали начало и конец рабочей смены, третьи звали чиновников в ведомства, четвертые – детей в школу… Как-то на закате в памяти Сюаня всплыло стихотворение из его детства; ожило ласковым воспоминанием, и губы сами собой зашептали строки:

Солнце туманится, в сумраке тонет.

Люди приходят домой, тает свет горных вершин.

Дикие гуси летят, манит их белый тростник.

В грезах моих врата в городе северном вижу.

Колокол бьет, но уже я меж явью и сном разделен.

На глаза сами собой навернулись слезы. Вспомнилась доброта отца, его нежность к нему, тогда еще робкому худенькому мальчику. Слезы Сюань сморгнул: не ровен час, кто-нибудь заметит и донесет о его слабости.

Из кобылиц Морол отбирал молодых, способных жеребиться. Их он подыскивал в запасном табуне, что следовал за туменами. Полдня прошло в дотошном, тщательном осмотре: имели значение и масть, и стать, и шкура должна была быть безукоризненной. Один из табунщиков стоял в немом отчаянии: еще бы, шаман выбрал двух лучших белых кобылиц, результат тщательного выведения и отбора на протяжении нескольких поколений. А уж сколько сил ушло на то, чтобы их вырастить! Из них еще ни одна не выносила жеребенка, так что их родословные прервутся. Но имя Угэдэя решало все, и почти священная привязанность пастухов к своим любимым животным не могла изменить их участи.

Прежде на равнинах такого не видывали. Нукеры так скучились вокруг юрты, где лежал Угэдэй, что Морол был вынужден просить их разойтись. Тогда они, спешившись, явились сюда со своими женами и детьми, изнывая от желания видеть чародейство с великим жертвоприношением. Ни одна жизнь не ценилась так высоко, как эта. Зачарованно, со страхом люди наблюдали за тем, как шаман точит и благословляет свои мясницкие ножи.

Хасар сидел вблизи того места, где на покрытом шелком ложе под закатным солнцем лежал Угэдэй. Хан был облачен в сверкающие доспехи. Рот хана то и дело открывался и закрывался, словно он просил пить. Глядеть на его побледневшую кожу было невыносимо: сразу шли в голову мысли о Чингисхане на смертном одре. От старого горя, помноженного на новое, у Хасара ныло сердце. Он старался не смотреть, когда двое сильных воинов вывели вперед белую кобылицу, придерживая ей голову. Остальных лошадей предусмотрительно отвели подальше, чтобы они не видели того, что происходит, но Хасар знал, что животные все равно учуют кровь.

Молодая кобылица уже нервничала, чуя в воздухе угрозу. Она взбрыкивала, скользя, садилась на задние ноги и как могла противилась сильным пальцам, вцепившимся ей в гриву. Светлая шкура была безупречна, без малейших шрамов, следов плети или язв от укусов насекомых. Морол выбрал лучших животных, и некоторые воины следили за действом с мрачным огоньком в глазах.

Перед ханской юртой Морол разжег костер выше своего роста, от которого запалил ветвь кедра, сбив огонь так, что от дерева пошел шлейф пахучего белого дыма. Вот шаман приблизился к Угэдэю и дымящей ветвью провел у него над грудью, очищая воздух и благословляя хана перед предстоящим ритуалом. Медленным шагом обошел неподвижно лежащую на спине фигуру, бормоча заклинание, от которого у Хасара встали дыбом волоски на шее. Его племянник Толуй – это было видно – внимал шаману зачарованно, самозабвенно. Он еще молод и не понимает того, что говорит шаман, а вот Хасар однажды слышал, как Чингисхан со свежей вражьей кровью на губах выговаривал слова на древнем языке.

Тьма, казалось, сгустилась быстрее, заглянув в пламя Моролова костра. Тысячи воинов сидели тихо, а тех, кто был тяжело ранен в бою, загодя отнесли подальше, чтобы их стоны не мешали проводить ритуал. Тишина стояла такая, что Хасару показалось, будто он все равно слышит их крики, далекие и пронзительные, словно птичьи трели.

С большим тщанием передние и задние ноги лошади связали. Животное с жалобным ржанием все еще упиралось, когда воины, стали заваливать его на бок. Лишенная возможности сделать шаг, кобылица неловко пала на землю и лежала, подняв голову. Один из воинов обеими руками обхватил ее мускулистую шею, удерживая на месте. Еще двое навалились на задние ноги, и все напряженно посмотрели на Морола.

Шаман, однако, не спешил. Он творил молитвы, произнося их то нараспев, то шепотом. Жизнь кобылицы он посвящал Матери-земле, которая примет ее кровь. А еще вновь и вновь испрашивал жизни для хана, чтобы духи его пощадили.

Посреди ритуала Морол приблизился к кобылице. При нем было два ножа, которые он, не прерывая молитвенного песнопения, должен был вонзить в то место, где заканчивалась шея и начиналась грудь. Трое воинов напряглись.

Проворным движением Морол всадил нож по самую рукоять. Фонтаном хлестнула кровь, жаркая и темная, обдав ему ладони. Кобылица содрогнулась и отчаянно заржала, всхрапывая и силясь подняться. Воины всем весом навалились на ее круп, в то время как кровь толчками выплескивалась с каждым биением сердца, обагряя воинов, изо всех сил удерживавших скользкую, судорожно бьющуюся плоть.

Морол положил лошади на шею ладонь, чувствуя, как шкура постепенно холодеет. Кобылица все еще билась, но уже слабее. Оттянув ей губы, при виде бледных десен шаман кивнул. Громким голосом он в очередной раз воззвал к духам земли и занес свой второй нож – с острым концом и тяжелой рукоятью, длинный, почти как меч. Дождавшись, когда кровоток достаточно ослабнет, Морол взялся пилящими движениями взрезать кобылице шею. Лезвие исчезло в плоти. Кровь брызнула с новой силой, а зрачки у лошади расширились и сделались бездонно-темными.

Когда Морол подходил к хану, руки его были обагрены кровью. Не осознавая того, что ради него делается, Угэдэй лежал недвижимо, бледный как смерть. Морол чуть заметно покачал головой и провел пальцем по щекам хана, оставляя на них красные полоски.

Все это время никто не осмеливался произнести ни слова. Люди сознавали магическую силу жертвоприношения. В тот момент, когда Морол смахнул с лица кровососущее насекомое, многие сотворили знак, оберегающий от злых сил. Еще бы, сейчас сюда, как мухи на падаль, слетались всевозможные духи.

Морол не терял надежды. Он кивнул своим помощникам, чтобы те уволокли погибшее животное и привели следующее. Он знал, что кобылицы, почуяв запах крови, будут строптивиться, но их, по крайней мере, можно избавить от вида мертвой лошади.

По окончании заклания жертвы он снова затянул песню. Оглядевшись, Хасар заметил, что многие воины предпочли разбрестись, чем своими глазами наблюдать, как клинок уничтожает такое сокровище.

Вторая кобылица оказалась более покладистой, не такой горячей. Она спокойно дала себя завести, но затем что-то учуяла. Вмиг ее охватила паника; она тревожно заржала и изо всех сил дернулась в попытке вырвать удила. Когда двое силачей напряглись, удерживая ее, натянутая струной узда лопнула, и животное вырвалось на свободу. В темноте оно метнулось в сторону Толуя и сбило его с ног.

Но далеко кобылица не ушла. Воины расставили руки и удержали ее, после чего проворно накинули новый недоуздок и привели назад.

Отделавшийся легкими ушибами Толуй, отряхиваясь, встал. Морол смотрел на него как-то странно, на что брат хана молча пожал плечами. Песнопение возобновилось, и вторую кобылицу быстро стреножили для того, чтобы отправить под нож. Ночь обещала быть длинной, а в воздухе все крепчал железистый запах крови.

Глава 13

Земля вокруг хана набрякла краснотой. Кровь дюжины кобылиц впитывалась в землю, но та уже не в силах была принять ее, и тогда кровь стала скапливаться лужей, над которой жужжали жирные черные мухи, одуревшие от запаха. Морол потемнел от крови, его дээл вымок. Догорали факелы, вставало солнце. Голос шамана был осипшим, лицо – грязным. В теплом сыром воздухе монотонно зудели тучи комаров. Шаман выбился из сил, но хан на своем ложе лежал все так же неподвижно, и его запавшие глаза были подобны темным дырам.

Воины в ожидании известий спали на траве. Использовать жертвенных кобылиц на мясо было нельзя, и их трупы лежали в общей куче; из разбухших от газов животов торчали растопыренные тонкие ноги. Никто не знал, будет ли жертвоприношение обесценено, если мясо пойдет в пищу, и потому животных оставят здесь гнить после того, как становище снимется с места. Многие, не дождавшись конца ритуального убийства, разошлись по своим юртам, не в силах больше смотреть, как такие прекрасные животные гибнут под ножом.

На рассвете Морол опустился на колени, ушедшие во влажную землю. После заклания двенадцати лошадей он ощущал свинцовую тяжесть, на него словно давил груз смерти. Показывать свое отчаяние перед ханом, беспомощно лежащим с засохшими полосками крови на щеках, он не стал. Голова у него кружилась, но он стоял на коленях и сорванным голосом шептал древние заклинания, произнося их нараспев снова и снова, пока слова окончательно не растворились в потоке звуков.

– Хан в оковах, – хрипел он, – потерян и одинок в узилище плоти. Покажите мне, как разорвать его путы. Покажите, что я должен сделать, чтобы привести его домой. Хан в оковах…

На сомкнутых веках Морол ощущал слабый свет зари. Шамана переполняло отчаяние, и вместе с тем ему казалось, что вокруг неподвижной фигуры Угэдэя он слышит нашептывание духов. Ночью Морол брал хана за запястье и проверял пульс, который едва угадывался. И тем не менее временами неподвижно лежащий хан неожиданно подергивался или шевелился, приоткрывал и закрывал рот, а один раз у него даже ненадолго прояснился взгляд. Так что ответ определенно был – знать бы только, какой именно.

– Тенгри, небесный дух, и ты, Эрлик, властелин подземного мира и хозяин теней, покажите мне, как порвать эти оковы, – натужно сипел Морол. – Пускай он увидит свою зеркальную душу в воде, дайте ему узреть свою теневую душу на солнечном свету. Я дал вам реку крови, дал вам испить жизни прекрасных кобылиц, истекшие в землю. Я дал кровь девяноста девяти богам белого и черного. Покажите мне цепи, и я его освобожу. Сделайте меня сокрушающим молотом. Именем девяноста девяти, именем трех душ, явите мне путь. – Он поднял к солнцу правую руку, расставив пальцы, свое знамение и призыв. – Духовные владыки подлунных царств, это ваша древняя земля. Если вы слышите мой голос, дайте мне знать. Явите свое благоволение. Нашепчите наставления ваши в мои уши. Дайте мне узреть оковы.

На своем одре застонал Угэдэй, бессильно уронив голову набок. В ту же секунду Морол очутился рядом, не переставая творить заклинания. После такой ночи с еще сероватым, не набравшим силу рассветом и росой, не высохшей на красной траве, кружение духов вокруг хана он буквально осязал; слышал их дыхание. Во рту было сухо от горькой, дочерна спекшейся на губах коросты. С этим ощущением шаман взмыл в темноту, но ответов там не было, как не было вспышки света и понимания.

– Что возьмете вы за то, чтобы его отпустить? Чего вы хотите? Эта плоть – узилище для хана державы. В вашей власти взять все, что вы только пожелаете. – Морол судорожно вдохнул, близкий к обмороку. – Хотите жизнь мою? Я ее отдам. Скажите лишь, как мне разорвать цепи. Кобылиц оказалось мало? Я могу привести еще тысячу, чтобы их кровью сделать отметину на его коже. Я могу соткать вокруг него сеть из крови, кокон из темных нитей и темных чар. – Шаман задышал чаще, прерывистей, нагнетая в себе жар, способный породить более мощные видения. – Хотите, приведу сюда девственниц? Приведу рабов или врагов? – Голос шамана стал тише, чтобы никто не услышал. – Или мне привести детей, которые приняли бы за хана смерть? Они бы отдали свои жизни с радостью. Только дайте узреть оковы, которые я смогу снять. Сделайте меня молотом. Или для этого нужен кровный родственник? Его родичи отдадут за него жизнь не колеблясь.

Угэдэй зашевелился. Более того, он часто заморгал и на глазах у оторопевшего Морола начал усаживаться, но из-за затекшей руки завалился назад. Шаман поспешно его подхватил и, закинув голову, от избытка чувств завыл волком.

– Сына его вам? – держа хана и не в силах остановиться, продолжал Морол. – Дочерей его? Дядьев и друзей? Дайте мне знак, пусть оковы спадут!

От воя шамана всюду рывком поднимали головы заспанные люди. Сотнями сбегались они со всех сторон. Весть о чуде пронеслась искрой, и, услышав ее, все становище – и мужчины, и женщины – вскидывало руки, выражая свое ликование. Воины стучали мечами, женщины – горшками. Среди всего этого шума сидел и, морщась, недоумевал Угэдэй.

– Воды мне, – слабым голосом произнес он. – Что происходит?

Теперь он, расширив глаза, осматривал залитое кровью поле и труп последней кобылы, темный в свете зари. Угэдэй решительно не мог взять в толк, что творится вокруг, и лишь потирал отчаянно зачесавшееся вдруг лицо. У себя на ладонях он с удивлением обнаружил следы засохшей крови.

– Поставьте хану новый шатер, – распорядился Морол голосом вконец обессиленным, но теперь уже крепнущим от победной радости. – Пусть в нем будет сухо и чисто. Принесите пищи и воды.

Вокруг хана, сидевшего самостоятельно, уже возводилась юрта. Слабость в руке постепенно проходила. К той поре, как раннее утреннее солнце оказалось заслонено войлоком и деревом, Угэдэй уже пил воду и спрашивал вина, о чем Морол, впрочем, и слышать не желал. От успеха авторитет шамана возрос, что было сейчас заметно по той суровости, с какой он помыкал ханскими слугами. На короткое время Морол стал чуть ли не важнее своего хана и вновь держался с большим достоинством и нескрываемой гордостью.

В новый шатер Угэдэя пришли Хасар с Толуем как самые старшие по положению. Хан был все еще бледен, но на их беспокойство реагировал слабой улыбкой. Окаймленные темными кругами глаза его запали, а рука, в которой держал чашу соленого чая, поданного Моролом, подрагивала. Угэдэй насупился и с мыслью о вине облизнул губы, но протестовать не стал. Близость смерти его пугала, как бы он ни внушал себе, что готов к ней.

– Были минуты, когда я вроде как все слышал, но ответить не мог, – вспоминал Угэдэй. Голос его звучал надтреснуто, как у старика. – Я тогда полагал, что мертв и в уши мне вещают духи. Это было… – Хан отпил из чаши. Глаза его потемнели от того тошнотного ужаса, что он пережил, запертый в своем теле, погружаясь в беспамятство и приходя в себя. Отец наказывал ему никогда не распространяться о своих страхах. «Люди глупы, – говорил Чингисхан. – Они полагают, что другие сильнее, быстрее и меньше поддаются страху». Даже в минуту слабости Угэдэй помнил об этом. Ужас той темноты не отпускал, но все же он оставался ханом.

Окровавленную землю вокруг слуги застелили войлоком. Толстые грубые подстилки тут же напитались кровью, став тяжелыми и красными. Тогда на нижние отсыревшие слои были наброшены новые, пока сухим войлоком не оказался застелен весь пол шатра. Морол опустился рядом с Угэдэем на колени и осмотрел хану глаза и десны.

– Молодец, Морол, – похвалил его Угэдэй. – Я уж и не чаял, что вернусь обратно.

Шаман нахмурился:

– Не все еще довершено, мой повелитель. Жертвоприношения кобылиц было недостаточно. – С тягостным вздохом он умолк, подгрызая на пальце ноготь. На языке чувствовался вкус запекшихся катышков крови. – Духи этой земли полны желчи и ненависти. Мертвую хватку, которой держали твою душу, они ослабили лишь тогда, когда я заговорил с верховными их владыками.

Направленный на шамана взгляд Угэдэя был затуманен страхом, который он тщетно пытался скрыть.

– Что ты имеешь в виду? У меня сейчас голова кругом – так и гудит, так и звенит. Говори со мной яснее, как с малым ребенком. Тогда я тебя пойму.

– За твое возвращение, повелитель, назначена цена. И неизвестно, сколько пройдет времени, прежде чем они позовут тебя обратно во тьму. Может, день, а может, всего несколько вдохов – сказать не берусь.

Угэдэй напряженно застыл:

– Снова через такое я пройти не смогу – ты понимаешь меня, шаман? Я буквально не мог дышать. – Глаза защипало, и хан яростно потер веки. Его тело было немощным сосудом. – Вели подать мне вина, шаман.

– Пока не могу, повелитель. У нас очень мало времени, и надо, чтобы ум у тебя был ясен.

– Тогда делай, что надлежит, Морол. Я дам любую цену. – Угэдэй уже видел убитых лошадей и лишь устало покачал головой, сквозь стену шатра глядя туда, где они, как он знал, сейчас лежали. – У тебя в распоряжении и мои стада, и мои забойщики – всё, что тебе нужно.

– Мне жаль, повелитель. Но лошадей недостаточно. Ты нам возвращен…

– Говори! – нажал хан. – Кто знает, сколько времени мне еще отпущено!

Шаман стал выдавливать слова, противные его собственному слуху:

– Нужна еще одна жертва, повелитель. Кто-то хочет, чтобы она была одной с тобой крови. Таково было условие сделки, благодаря которой ты возвращен земле. В этом причина.

Морол был настолько сосредоточен, ожидая ответа Угэдэя, что не услышал, как к нему со спины придвинулся Хасар. В следующую секунду шаман оказался повернут к нему лицом.

– Ах ты, выродок, – протянул дядя хана, плотоядно оскалившись, и плюнул Моролу в лицо; он тряхнул шамана, как пес крысу. – Эти ваши игры мне хорошо известны. Одному такому, помнится, мы сломали хребет и бросили на корм волкам. Ты думаешь, что можешь запугать мою родню? Мою родню? Потребовать крови за твои невнятные заговоры и причеты? Так вот, шаман: только после тебя. Вначале околеешь ты, а там посмотрим.

Произнося это, Хасар снял с пояса короткий нож и, держа его в опущенной руке, ткнул Морола в пах, да так быстро, что никто и глазом моргнуть не успел. Шаман ахнул и опрокинулся на спину, а Хасар неторопливо отер нож, но из руки не выпускал, в то время как Морол извивался, прижав к ране ладони.

Угэдэй медленно поднялся с ложа. Он был худ и слаб, но глаза его светились гневом. Хасар холодно поглядел на него, не желая смиряться.

– Ты ранил моего шамана, дядя, и это в моем-то стане? – прорычал Угэдэй. – Ты, должно быть, забыл, где находишься. И кто такой я.

Хасар дерзко выпятил подбородок, хотя нож убрал:

– Я вижу его насквозь, Угэдэй, мой хан и повелитель. Этот колдун хочет моей смерти, поэтому и шепчет, чтобы в жертву принесли кого-нибудь из твоей родни. Все они по колено погрязли в заговорах и причинили немало боли моей – твоей – семье. Тебе не следует принимать на веру ни единого его слова. Давай несколько дней повременим и увидим, как ты пойдешь на поправку. Силы к тебе вернутся, ставлю на это моих кобылиц.

Морол поднялся на колени. Его прижатая к паху рука была красной от свежей крови; от боли он чувствовал себя слабым и немощным.

– Имя мне пока неизвестно, – зло глядя на Хасара, сказал он. – Это не мой выбор. А жаль.

– Шаман, – тихо произнес Угэдэй. – Моего сына ты не заберешь, даже если от этого будет зависеть моя жизнь. И жену я тебе не отдам.

– Твоя жена, повелитель, не твоей крови. Позволь мне еще раз провести обряд и выяснить имя.

Опускаясь на ложе, Угэдэй кивнул. Даже это небольшое усилие довело его чуть ли не до обморока.

Морол, по-стариковски кряхтя, поднялся на ноги, сгибаясь от боли. Хасар зловеще улыбнулся ему. Из пятна между ногами шамана сочилась кровь, которую тут же впитал войлок.

– Тогда давай пошевеливайся, – поторопил Хасар. – А то у меня к таким, как ты, терпения нет, в особенности нынче.

Морол предпочел отвернуться от человека, которому чинить насилие так же легко, как дышать. Под взглядом Хасара он не мог распахнуть халат и осмотреть свою рану. А между тем она пульсировала и жгла. Морол тряхнул головой, чтобы прояснились мысли. В конце концов, он ханский шаман, и обряд необходимо провести по всем правилам. Морол подумал, что случилось бы, если бы духи назвали ему имя Хасара. Долго после этого он бы не прожил.

Под презрительным взглядом Хасара Морол послал своих слуг за благовонными свечами. Вскоре от дыма в шатре стало не продохнуть, а Морол добавил в курильницу еще и своих трав, вдыхая мятную прохладу, от которой боль в паху успокаивалась. Через какое-то время она и вовсе прошла.

Вначале Угэдэй закашлялся от пахучего дыма. Один из слуг все-таки дерзнул ослушаться шамана, и возле ног хана появилась чаша с вином, к которой тот припал, словно умирающий от жажды. На щеки его наконец возвратился румянец. Он со страхом смотрел, словно завороженный, как Морол готовится раскинуть кости, посвящая их четырем ветрам и призывая духов направлять его руку.

Одновременно шаман взял горшок с зернистой черной смесью и втер немного себе в язык. Выпускать свой дух повторно через такой краткий промежуток времени опасно, но он напрягся, невзирая на то что сердце готово было выскочить из груди. От горечи выступили слезы, и глаза шамана будто загорелись в темноте. Когда Морол закрыл рот, зрачки у него сделались огромными, как у умирающих лошадей.

Наслоения войлока постепенно пропитывались кровью, и в воздухе начинало ощущаться зловоние. В дурманящем аромате свечей измученные люди едва не теряли сознание, а Морол, наоборот, будто набирался сил: зернистая смесь укрепляла его плоть. Голос шамана извергался в песнопении, а сам он двигал мешок с костями к северу, востоку, югу и западу – снова и снова, моля духов рода направить его.

Наконец он резким движением бросил кости, так что их желтоватые куски разлетелись по войлоку. Крылся ли ответ в том, как они подскочили и разлетелись по сторонам? С уст Морола сорвалось проклятие, а Хасар язвительно ухмыльнулся попытке шамана истолковать то, как они упали.

– Десять… одиннадцать… Где же последняя? – спросил Морол, не обращаясь ни к кому.

Лицо Толуя стало бледным почти как лицо хана. Шаман не заметил, как желтая лодыжечная кость уткнулась в мягкую кожу Толуева сапога.

Толуй это увидел. С тех пор как шаман сказал, что в жертву должен быть принесен кто-то из Угэдэевых кровных родственников, Толуй ощущал вязкий страх. С этого момента он пребывал в тисках беспомощности, покорности перед судьбой, которой не избежать. Это его сшибла с ног жертвенная кобылица. Смысл этого происшествия должен был дойти до него уже тогда. Хотелось незаметно наступить на кость и втоптать ее в войлок, укрыть под стопой, но усилием воли Толуй этого не сделал. Угэдэй был ханом державы – человеком, которого избрал на ханство отец. Ничья жизнь не важна так, как его.

– Она здесь, – одними губами вымолвил Толуй и, когда его никто не расслышал, повторил еще раз.

Морол поднял на него глаза, в них сверкнуло внезапное осознание.

– Кобылица, которая тебя сбила, – произнес шаман шепотом. На его лице читалось что-то вроде сострадания.

Толуй молча кивнул.

– Что? – вклинился Угэдэй, бросив на Морола пронзительный взгляд. – Даже не думай об этом, шаман. Толуй здесь ни при чем.

Голос его был тверд, но страх могилы по-прежнему довлел над ним, и чаша вина в руках дрожала. Толуй это заметил.

– Ты мой старший брат, Угэдэй, – сказал он. – Более того, ты хан, которого избрал наш отец. – Он улыбнулся и провел рукой по лицу с почти мальчишеской наивностью. – Он как-то сказал мне, чтобы я напоминал тебе о вещах, которые ты упускаешь из виду. Чтобы я поддерживал тебя как хана и был твоей правой рукой.

– Это… безумие! – воскликнул Хасар голосом, в котором вибрировал гнев. – Давайте я еще пущу кровь этому горе-гадателю!

– Давай же! – с внезапной решимостью бросил Морол. Он шагнул навстречу Хасару и встал, раскинув руки. – Я заплачу эту цену. Нынче поутру ты уже пролил мою кровь. Если желаешь, можешь пролить ту, что еще осталась в моих жилах. Предначертания это не изменит. Как и того, что надлежит сделать.

Хасар коснулся места, где у него за поясом под грубыми складками одежды находился нож, но Морол не пошевелился и не отвел глаз. Принятое зелье сделало его бесстрашным и проницательным, он увидел любовь Хасара к Угэдэю и Толую вкупе с отчаянием. Старый военачальник всегда смело смотрел в лицо врагу, но перед столь роковым решением растерялся и опешил. Морол опустил руки и так терпеливо стоял, ожидая, когда Хасар смирится с неизбежным.

В конце концов тишину прервал голос Толуя:

– Мне многое предстоит сделать, дядя. Сейчас оставь меня. Мне же нужно увидеть сына и написать жене.

Хасар посмотрел на племянника. Его лицо ожесточилось от боли, но голос был твердым.

– Твой отец не сдался бы, – хрипло выговорил Хасар. – Поверь мне, знавшему его лучше, чем другие.

Впрочем, полной уверенности у него не было. Иногда Тэмучжин швырялся своей жизнью бездумно, словно рисуясь. А случалось наоборот – боролся до последнего вздоха, какой бы отчаянной ни была ситуация. Хасар всем сердцем сейчас желал, чтобы рядом был Хачиун. У него бы нашелся ответ, причем такой, что обходил бы любые рогатки. Как неудачно сложилось, что Хачиун сейчас с Субудаем и Бату скакал на север. А Хасар остался один.

Хасар чувствовал на себе напряженные взгляды племянников, смотревших на него в надежде, что он одним ударом разрубит узел. Но в голову не приходило ничего – разве что убить шамана. Что, в общем, тоже бесполезно. Морол верил в то, что говорил, и, насколько Хасар мог судить, это была правда. Хасар зажмурился и попытался расслышать голос Хачиуна. Что бы он сказал? Кто-то должен за Угэдэя принять смерть. Хасар, подняв голову, открыл глаза:

– Твоей жертвой стану я, шаман. Возьми за хана мою жизнь. Я готов поступиться собой ради памяти моего брата и сына моего брата.

– Нет, – ответил, оборачиваясь, Морол. – Ты не тот, кто нужен нынче. Предначертания ясны. Выбор столь же прост, сколь и жесток.

Толуй слабо улыбнулся. Он подошел к Хасару, и они на глазах у Угэдэя и шамана крепко обнялись.

– На закате, Морол. – Толуй посмотрел на шамана. – Дай мне день, чтобы приготовиться.

– Мой господин, ответ получен. Мы не знаем, сколько хану отпущено времени.

Угэдэй под взглядом Толуя ничего не сказал. Младший брат сжал челюсти, борясь с собой.

– Я не сбегу, брат, – прошептал он наконец. – Но я не готов идти под нож… прямо сейчас. Дай мне всего один день, и я буду оберегать тебя из того мира.

Угэдэй едва кивнул, лицо его исказила мука. Хотелось что-то сказать, выкрикнуть, услать Морола – и будь что будет, пускай за ним явятся кровожадные духи. Но он не мог. Вновь всплыло воспоминание о давешней беспомощности. Больше он такого не вынесет.

– На закате, брат, – наконец вымолвил он.

Не говоря больше ни слова, Толуй через низкую дверь вышел из шатра на чистый воздух и солнце.

Вокруг жил своей жизнью обширный стан. Люди куда-то спешили, занимались повседневными делами. Ржали лошади, перекликались женщины, дети и воины. От такой привычной мирной картины у него тоскливо сжалось сердце. С пронзительным отчаянием Толуй понял, что этот день для него последний. Больше восхода солнца он не увидит. Какое-то время он просто стоял и смотрел – смотрел, держа руку над бровями, чтобы заслониться от яркого света.

Глава 14

Толуй во главе десятка всадников отправился к реке, что текла возле стана. Справа от отца ехал Мунке, с бледным от тревоги лицом. Возле стремян Толуя бежали две рабыни. На берегу он спешился, а рабыни помогли ему освободиться от доспехов и исподней одежды. В холодную воду он вошел нагим, чувствуя, как ступни вязнут в илистом дне. Здесь брат хана неторопливо приступил к омовению, с помощью ила оттирая кожу от жира, а затем, ополаскиваясь, ушел под воду с головой.

Рабыни тоже разделись, чтобы вслед за своим господином войти в реку. Вычищая ему грязь под ногтями с помощью костяных инструментов, они знобко дрожали. Молодые женщины стояли по пояс в воде, и их упругие груди покрылись гусиной кожей. Вид их нагих тел Толуя сейчас не возбуждал, а женщины не веселили его смехом и игривым повизгиванием, играя на мелководье.

С осторожностью и сосредоточенностью Толуй принял сосуд с прозрачным маслом и втер его себе в волосы. Самая пригожая из рабынь завязала их в тугой хвост на затылке. Кожа у основания шеи, там, где волосы защищали ее от солнца, была белая-пребелая.

Мунке стоял и молча взирал на отца. Остальные минганы в тумене возглавляли опытные воины, повидавшие сотни, если не тысячи боев, больших и малых. Рядом с ними он чувствовал себя неоперившимся юнцом, однако теперь они не смели поднять на него глаз. Из уважения к Толую все хранили молчание, а Мунке понимал, что, блюдя честь своего отца, он и сам должен сохранять хладнокровие. Не хватало еще, чтобы сын знатного военачальника посрамил его своими слезами. И Мунке застыл, словно изваяние с каменным лицом. Тем не менее отвести от отца глаз он не мог. Толуй объявил воинам о своем решении, и все они были подавлены своей беспомощностью.

Завидев Хасара, скачущего с другой стороны лагеря, один из воинов негромко свистнул. Дядя Толуя пользовался у них заслуженным уважением, но все равно на подступе к реке они хотели его удержать. В такой день им не было дела, что это брат самого Чингисхана.

Толуй, пока ему завязывали волосы, стоял с отсутствующим взором. Из отрешенности его вывел свист, и он кивнул сыну, чтобы тот пропустил Хасара. Дядя спешился и приблизился к воде.

– Тебе понадобится помощь друга, – сказал он.

Взгляд Мунке скользнул по затылку старика.

Толуй в молчании смотрел из реки, после чего склонил голову в знак согласия и зашагал к берегу. Рабыни тронулись следом, и он терпеливо ждал, пока они его разотрут. Под ласковым теплом солнца напряжение частично прошло. Толуй бросил взгляд на ждущие его доспехи – груда железа и кожи. Доспехи он носил всю свою взрослую жизнь, а теперь вдруг посмотрел на них как на что-то чуждое, ненужное. Да еще и цзиньского образца, совсем уж не ко двору.

– Доспехи я надевать не стану, – сказал он сыну, который стоял в ожидании приказаний. – Собери все это. Может, когда-нибудь доносишь за меня.

Склонившись, чтобы поднять доспехи, Мунке боролся со своим горем. Хасар смотрел с одобрением, подмечая, с каким достоинством держит себя внучатый племянник. В глазах Хасара светилась гордость, хотя сам Мунке отвернулся, ничего не заметив.

Толуй смотрел, как женщины натягивали на себя одежду, чтобы прикрыть наготу. Одну из босоногих рабынь он послал принести из юрты его дээл, штаны и новые сапоги. Бегуньей она оказалась проворной, и многие воины провожали взглядом ее ноги, мелькающие на солнце.

– Все пытаюсь свыкнуться с мыслью, что это происходит наяву, – негромко признался Толуй; Хасар, поглядев на племянника, протянул руку и в молчаливой поддержке сжал его обнаженное плечо. – Когда я увидел тебя, меня охватила надежда. Думаю, какая-та часть меня так и будет до последнего момента дожидаться отмены приговора… Странно это все – то, как мы изводим себя.

– Твой отец гордился бы тобой, я это знаю, – ответил Хасар, чувствуя свою никчемность и неспособность подыскать нужные слова.

Как ни странно, из неловкого положения помог ему выйти сам Толуй.

– Думаю, дядя, сейчас мне лучше побыть одному, – мягко сказал он. – Со мной рядом сын, который меня утешит. Он же доставит домой печальную весть. Ты же понадобишься мне позднее, на закате. – Он вздохнул. – Тогда ты, несомненно, будешь нужен рядом. Ну а сейчас надо кое-что написать, кое о чем распорядиться…

– Хорошо, Толуй. Я вернусь с закатом солнца. И одно тебе скажу: когда все закончится, я прикончу этого шамана.

– Ничего другого, дядя, я от тебя и не ожидал, – усмехнулся племянник. – В самом деле, мне в том мире нужен будет слуга. Этот вполне подойдет.

Молодая рабыня возвратилась с охапкой чистой шерстяной одежды. Толуй натянул штаны из грубой шерсти, спрятав свое мужское достоинство. Пока он, раскинув руки, стоял и смотрел куда-то вдаль, одна из рабынь обматывала его поясом. Тут женщины ударились в слезы, и ни один из мужчин их за это не укорил. Толую самому было приятно, что его оплакивают красивые женщины. О том, как весть о его смерти встретит Сорхатани, он не отваживался и думать. Взглядом он проводил притихшего от горя Хасара, который вскочил на лошадь и, подняв правую руку, отъехал в лагерь.

Толуй сел на траву, а рабыни опустились рядом с ним на колени. Сапоги были совсем новые, из мягкой кожи. Вначале женщины обернули ему ноги шерстяной материей, а уже затем быстро и аккуратно натянули сапоги. Наконец Толуй поднялся.

Дээл на нем был из самых простых – ткань с легким подбоем и почти без украшений, если не считать пуговиц в форме крохотных колокольчиков. Вещь эта старая и когда-то принадлежала Чингисхану; с вышитым узором племени Волков. Проведя руками по грубоватой, немного шершавой материи, Толуй словно успокоился. Этот дээл носил отец, и, может статься, материя сохранила частичку его былой силы.

– Мунке, – призвал Толуй сына, – давай немного пройдемся. Надо, чтобы ты кое-что усвоил.

Солнце клонилось к закату, и в холодной предвечерней ясности день постепенно терял свои краски, отчего зелень равнин тускнела, делаясь серой. Сидя со скрещенными ногами на траве, Толуй смотрел, как солнечный диск садится, уже касаясь западных холмов. День прошел хорошо. Часть его Толуй провел со своими рабынями, на время забывшись в плотских утехах. Затем призвал второго командира и побеседовал с ним, поставив во главе тумена. Лакота – человек верный, надежный. Такой памяти своего начальника не посрамит; ну а со временем, когда Мунке наберется опыта, уступит ему место.

Среди дня появился Угэдэй и сказал, что сделает Сорхатани главой семьи брата, со всеми правами, которыми обладал ее муж. За ней останутся нажитое им богатство и власть над сыновьями. Мунке по возвращении домой достанутся остальные Толуевы жены и рабы, которыми он будет владеть, а также оберегать от притязаний тех, кто на них посягнет. Его родня будет благоденствовать под сенью великого хана. Это было самое малое из того, что мог предложить Угэдэй, но после этих слов Толую стало легче и не так страшно. Вот только хотелось напоследок увидеться с Сорхатани и с остальными сыновьями. Надиктовать писцам письма – это одно, и совсем другое – пусть хотя бы разок, ненадолго, вновь обнять свою жену, припасть к ней, сжать до хруста, ощутить благоухание ее волос.

Брат хана исподволь вздохнул. Как все-таки непросто сохранять мир в душе при виде заходящего солнца… Он старался удержать каждое мгновение, цеплялся за каждую минуту, но разум подводил: Хасар то уносился куда-то мыслями, то вновь возвращался к холодной реальности. Время утекало сквозь пальцы, как вода, струилось, как песок, и не удавалось удержать ни крупицы.

Вот уже тумены выстроились рядами перед жертвоприношением. Перед ними на траве встали Угэдэй с Хасаром и Морол. Мунке стоял чуть поодаль. Лишь ему хватало духа смотреть на отца, не отводя глаз, полных безмолвного ужаса и неверия, что все это происходит на самом деле.

Толуй сделал глубокий вдох, наслаждаясь напоследок запахом лошадей и овец, что доносил вечерний ветерок. Хорошо, что он выбрал простую одежду скотовода. Доспехи душили бы его, стягивая железом. А он сейчас стоит с нестесненной грудью, спокойный и чистый.

Он приблизился к небольшой группе людей. Мунке стоял, подобно оглушенному олененку. Отец, потянувшись, обнял его. Получилось неловко и коротко, но иначе – Толуй чувствовал по мучительным содроганиям плеч и груди Мунке – сын бы разрыдался.

– Я готов, – сказал он.

Угэдэй, скрестив ноги, сел на траву слева от него, Хасар – справа. Мунке после некоторого колебания тоже опустился на землю.

С враждебностью, которую невозможно было скрыть, они смотрели, как Морол крепит к медным котлам благовонные свечи. И едва над равниной змейками поползли струйки дыма, шаман затянул песнопение.

Грудь Морола была обнажена, кожа испещрена красными и темно-синими полосками. Глаза светились сквозь прорези маски, лишь отдаленно напоминающей человеческое лицо. Все повернулись на запад, и в то время, как шаман пел шесть песнопений смерти, все четверо неотрывно смотрели на садящееся солнце, медленно снедаемое горизонтом, до тех пор пока от него не осталась лишь золотая полоска.

Закончив посвящение Матери-земле, Морол затопал. Вспорол воздух жертвенным ножом, взывая к Отцу-небу. Голос шамана все креп, хрипло извергаясь горловым пением, – это был один из первых звуков, которые помнил Толуй. Слушал он отстраненно, не в силах отвести взора от золотистой нити, еще связующей его с жизнью.

Когда закончилось посвящение четырем ветрам, Морол сунул в сведенные руки Толуя нож. В меркнущем свете тот воззрился на иссиня-черное лезвие. Нужное спокойствие он обрел. Все вокруг сейчас стало предельно резким, обрело невиданную четкость. Он с глубоким вздохом приставил острие к своей груди.

Угэдэй, потянувшись, сжал ему левое плечо, Хасар – правое. Толуй чувствовал их силу, их скорбь, и от этого страх окончательно прошел.

Толуй поглядел на Мунке, на глаза которого навернулись слезы. В этом не было ничего постыдного.

– Позаботься о своей матери, сын, – выговорил Толуй, после чего стал, переводя дыхание, смотреть вниз, на острие ножа. – Время пришло, – сказал он. – Я – достойный выкуп за хана. Я высок, силен и молод. Я займу место моего брата.

Солнце на западе скрылось, и Толуй ткнул ножом себе в грудь, отыскивая сердце. Весь воздух вышел из легких одним долгим сиплым выдохом. Оказалось, что нет сил дышать и сложно побороть растущую панику. Как и какие именно делать движения, он знал: Морол объяснил ритуал до тонкостей. На него сейчас смотрел сын, так что надо было найти в себе силы.

Тело Толуя сделалось твердым. Каждый мускул напрягся, когда он попытался втянуть воздух и вонзить лезвие себе меж ребер, достав сердце. Боль обожгла, словно раскаленное клеймо, но он выдернул нож и в изумлении увидел струю хлестнувшей наружу крови. Силы покидали его, и Толуй стал заваливаться на Хасара, который ухватил руку племянника пальцами, поражающими своей силой. Толуй поднял на него благодарный взгляд; говорить он уже не мог. Хасар повлек его руку выше, сжав кисть, чтобы он не выронил нож.

Толуй осел, и тогда дядя помог ему провести лезвием по горлу. Он застыл, словно ледяная статуя, в то время как его горячая кровь фонтаном окатила траву. Он уже не видел, как шаман поднес к его горлу чашу. Голова беспомощно поникла, Хасар удержал ее сзади за шею. Последнее, что Толуй ощутил перед смертью, – это тепло прикосновения.

Наполненную до краев чашу Морол протянул Угэдэю. Хан с опущенной головой стоял на коленях, уставясь в полутьму. Тело Толуя он не отпускал, так что оно все еще держалось вертикально, зажатое между двумя родственниками.

– Повелитель, – воззвал Морол, – ты должен это выпить, пока я заканчиваю.

Угэдэй расслышал и, приняв чашу левой рукой, накренил. Теплой кровью своего брата он поперхнулся, часть ее пролилась по подбородку и по шее. Хан напрягся, подавляя позыв к рвоте. Морол ничего на это не сказал. Когда чаша была осушена, Угэдэй отшвырнул ее куда-то в сумрак. Морол вновь затянул шесть песнопений с самого начала, призывая духов в свидетели совершившемуся жертвоприношению.

Он не пропел и половины, когда услышал, что хана за его спиной рвет. Но уже стемнело, и шаман не обратил внимания на эти звуки.

Сорхатани скакала верхом, гиканьем подгоняя кобылу; скакала, не разбирая дороги, по бурым от засухи степям. Ее сыновья неслись следом. Вместе с запасными и вьючными лошадьми их кавалькада вздымала за собой рыжие клубы пыли, которые еще долго стелились следом. Под знойным солнцем Сорхатани летела налегке, в рубахе из желтого шелка, кожаных штанах и мягких сапожках.

Травы в этих краях высохли, долины жаждали дождя. Засуха высушила все реки, кроме самых полноводных. Чтобы наполнить бурдюки водой, приходилось копать речную глину, пока в яме не начинала скапливаться вода, солоноватая и мутная. И здесь вновь доказывал свою ценность шелк: с его помощью удавалось отцеживать драгоценную влагу от глинистой жижи и кишащих в ней насекомых.

За время скачки на глаза не раз попадались выбеленные кости овец и быков, разгрызенные на осколки волками и лисами. Кому-то такая засушливая земля, данная во владение ее мужу, показалась бы не бог весть какой наградой, но Сорхатани знала: жизнь тут испокон веков была несладкой, но это лишь закаляло мужчин и тем более женщин. Ее сыновья уже научились растягивать запасы воды, а не выпивать ее залпом зараз, как будто в часе езды их ждал источник или колодец. Зима здесь – суровая, и лето – знойное. Но в этой необъятности была свобода, а уж дожди прольются снова. Сорхатани с детства помнила складки холмов, что тянутся во все стороны до самого горизонта, переливаясь, подобно зеленому шелку. Земля в этих краях всегда терпеливо сносила лютые засухи и холода, но неизменно возрождалась.

Вдали сквозь легкую дымку проступала Делиун-Болдах – волшебная гора из преданий племен. Где-то рядом с этими местами родился Чингисхан. Здесь с земляками скакал Есугэй, защищая в месяцы зимних стуж свои стада от набегов.

Сорхатани, впрочем, больше смотрела на другую вершину – красную гору, на которую Чингисхан лазил с братьями в ту пору, когда мир был еще мал, а здешние племена вгрызались друг другу в глотки. Трое ее сыновей не отставали, и та красная гора постепенно близилась, росла в размерах. Там Чингисхан с Хачиуном однажды нашли орлиное гнездо и спустились вниз с двумя замечательными орлятами, желая показать их своему отцу. Сорхатани могла представить себе их волнение и даже разглядеть их лица в чертах своих сыновей.

Жаль только, что с ними сейчас нет Мунке, а впрочем, это так, материнская прихоть. Мунке должен научиться вести за собой людей, участвовать в походе вместе с отцом и дядьями. Воины не будут уважать командира, который не смыслит в тактике или не умеет выбрать позицию.

Интересно, любила ли Бектера мать Чингиса так же, как она своего первенца? В преданиях говорится, что Бектер был по характеру тверд, сдержан и немногословен, как и Мунке. Старший сын Сорхатани тоже не смешлив и не так проницателен и общителен, как Хубилай.

Она оглянулась посмотреть на едущего сзади Хубилая, цзиньская коса которого так и взлетала на скаку. Такой же стройный и жилистый, как его отец и дед. Сейчас мальчики неслись в пыли наперегонки, и она, как мать, невольно любовалась их юностью и удалью, которая была присуща и ей.

Толуй с Мунке в походе вот уже много месяцев. Ей было нелегко оставить обжитой Каракорум, но ведь надо подготовить лагерь для мужа да еще осмотреть земли. Сорхатани должна была поставить юрты в тени Делиун-Болдах и найти хорошие пастбища для табунов и стад, что будут пастись в речных поймах. Тысячи людей готовы отправиться за ней на родину, но сейчас они терпеливо ждут ее возвращения. А она вот не отказала себе в удовольствии наведаться к красной горе.

Быть может, когда-нибудь Мунке возглавит армию, как Субудай, или займет важный пост при своем дяде Чагатае. Легко мечтать об этом в такой день, когда от радостного упругого ветра волосы вразлет.

Сорхатани на скаку обернулась проверить, не отстали ли нукеры ее мужа. Двое воинов, самые свирепые, держались чуть позади. Сейчас они воинственно озирали окрестность, высматривая малейшие признаки опасности. Сорхатани улыбнулась. Перед отбытием Толуй отдал строгий приказ, чтобы с головы его жены и сыновей не упал и волос. Быть может, среди этих молчаливых холмов и степей их родины и родов-то кочует всего ничего, но муж все равно позаботился об их безопасности. Какой он все-таки замечательный. Будь в нем чуточку честолюбия его отца, он бы далеко пошел. Хотя эта мысль не вызывала у Сорхатани никаких сожалений. Судьба ее мужа – это его судьба, и нечего коробить ее жене в угоду. Он всегда был и остается младшим сыном Чингисхана и с детских лет уяснил, что во главе рода и всей державы встанут его братья, а он будет следовать за ними.

Иное дело – ее сыновья. Даже младший из них, Ариг-Буга, воспитывался как воин и ученый уже с той поры, как начал ходить. Все умеют читать и писать, владеют цзиньским письмом. И пускай она, их мать, молится Христу, ее мальчики воспитаны в религии Цзинь и Сун, ибо истинное могущество там. Как бы ни сложилась их будущее, они подготовлены к нему наилучшим образом, и это ее заслуга.

Они спешились у подножия красной горы, и Сорхатани восторженно вскрикнула, завидев в вышине пятнышки плавно кружащих орлов. Честно сказать, она думала, что все эти истории – не более чем вымысел пастухов, чтящих таким образом память Чингисхана. А они, гляди-ка, водятся здесь на самом деле, так что где-то наверху, в расселинах, должно быть и их гнездо.

Подъехали нукеры ее мужа и почтительно склонились, ожидая дальнейших приказаний.

– Мои сыновья полезут наверх, к гнезду, – произнесла она взволнованно, словно девчонка. – Разведайте, где здесь вода, только слишком не отдаляйтесь.

Воины в секунду вскочили в седла и пришпорили коней. Они усвоили, что госпожа требует такого же беспрекословного подчинения, как и ее муж. Сорхатани выросла среди людей, наделенных властью, а замуж за ханского сына вышла совсем юной и знала, что люди в основном предпочитают подчиняться, а чтобы повелевать, требуется сила воли. У нее эта сила была.

Хубилай с Хулагу были уже у подножия горы и теперь, загородив руками глаза от солнца, высматривали наверху гнездо. Время года для этого не самое подходящее. Если орлята еще там, то они подросли и окрепли – вероятно, даже самостоятельно покидают гнездо. Так что ребят может ждать и разочарование, хотя это не важно. Мать приобщила их к истории жизни Чингисхана, и им теперь никогда не забыть этого восхождения, даже если они не принесут орленка. У них будет воспоминание, которым они когда-нибудь будут с гордостью делиться со своими детьми.

Мальчики сняли с себя оружие и стали проворно одолевать пологий отрог горы, а Сорхатани тем временем сняла с седла мешок с сушеным сыром. Она сама раскрошила сыр на кусочки помельче и размочила в воде. Получилась густая желтая масса, горьковатая и освежающая. Сорхатани почитала ее за лакомство. Причмокнув, сунула в нее пятерню, а затем дочиста облизала пальцы.

На то, чтобы принести с вьючных лошадей бурдюки и напоить животных из кожаного ведра, времени ушло немного. Управившись с этой необременительной работой, Сорхатани снова взялась рыться в своих седельных сумках, пока не отыскала сушеные финики. Прежде чем сунуть один из них в рот, она виновато оглянулась на гору, зная, как ее сыновья любят эту редкую сласть. Хотя им сейчас не до нее – вон они, карабкаются все выше и выше на своих худых и сильных ногах. Возвратятся не раньше чем к закату, а пока она предоставлена самой себе. Стреножив своего жеребца куском веревки, чтобы не убрел далеко, Сорхатани села на расстеленный поверх сухой травы потник.

Вторую половину дня она по большей части дремала, наслаждаясь мирным одиночеством. Время от времени бралась за дээл Хубилая, на котором делала вышивку золотой нитью. Узор по окончании обещал быть изящным, тонким. Женщина вышивала, склонив голову, перекусывая нить крепкими белыми зубами. На припеке Сорхатани разморило, и она поклевывала носом над вышивкой, а там и вовсе заснула. Пробудившись, она обнаружила, что день клонится к закату и на смену теплу приходит прохлада. Тогда Сорхатани встала и, позевывая, потянулась. Какой хороший край, здесь чувствуешь себя как дома. Ей приснился Чингисхан, совсем еще молодой. Щеки Сорхатани вспыхнули румянцем: пересказывать этот сон сыновьям она бы не решилась.

Краем глаза вдалеке она уловила движение: всадник. Сработал природный дар, унаследованный от поколений степных кочевников, для которых вовремя заметить опасность – значит выжить. Нахмурясь, Сорхатани сделала руку козырьком, а затем сложила ладони в трубку, что как будто немного приближало увиденное. Но даже с этим старым фокусом темная фигура представляла собой не более чем подвижную точку.

Нукеры мужа не дремали и уже скакали с двух сторон верховому наперехват. Умиротворенное настроение Сорхатани рассеялась окончательно, когда нукеры достигли всадника и далекая точка сделалась узелком покрупнее.

– Кто это? – пробормотала она себе под нос.

Тут всякий почувствовал бы укол беспокойства. Одинокий всадник мог быть лишь ямчи – гонцом, доставляющим вести, ради которых по поручению хана и его военачальников он покрывает тысячи миль. Со свежими лошадьми один такой гонец способен проскакать в день по сто миль, а то и больше, если это вопрос жизни и смерти. По меркам таких людей силы хана в цзиньском государстве находятся отсюда всего в десятке дней пути. Сорхатани увидела, что всадники втроем скачут к красной горе, и все внутри у нее тревожно сжалось.

Где-то за спиной уже слышались голоса ее сыновей, возвращавшихся после своего восхождения, – легкие, беспечно веселые, хотя и без победных возгласов. Значит, оперившиеся птенцы или уже покинули гнезда, или упорхнули от ловцов. Сорхатани начала собирать свои вещи – укладывать драгоценные иглы и мотки ниток, с машинальной четкостью завязывая узелки. Лучше хоть чем-то заниматься, нежели беспомощно стоять в ожидании. Поэтому она завозилась с переметными сумами и с укладкой порожних бурдюков.

Когда Сорхатани обернулась, рука ее подлетела ко рту: она узнала одинокого всадника, по бокам которого ехали нукеры. Они еще были довольно далеко, и ей хотелось криком поторопить их. Третьим был Мунке, чуть живой от усталости, еле держащийся в седле. На нем коркой запеклась пыль, а ходящие ходуном бока лошади покрывали нечистоты, – судя по всему, нужду сын справлял, не слезая с седла. Известно, что гонцы делают это, только когда известие надо доставить максимально быстро. И сердце Сорхатани содрогнулось от темного предчувствия. Она молчала, когда ее старший сын спешивался, чуть не упав оттого, что у него подкосились ноги. Сильной правой рукой он ухватился за рожок седла, растирая затекшие мышцы. Вот глаза их встретились, и необходимость в словах отпала.

Сорхатани не разрыдалась. Хотя какая-то часть ее знала, что мужа больше нет, женщина стояла прямо, удерживая мятущиеся мысли. Теперь нужно было сделать так много.

– Сын мой, будь гостем в моем лагере, – произнесла она наконец.

Словно в тумане, Сорхатани обернулась к нукерам и велела развести костер и приготовить соленый чай. Остальные ее сыновья сбились кучкой, в молчаливом смятении наблюдая за происходящим.

– Сядь рядом со мной, Мунке, – тихо обратилась она.

Сын кивнул, его глаза покраснели от усталости и горя. Он занял возле матери место на траве и молча кивнул севшим вокруг них Хубилаю, Хулагу и Ариг-Буге. Когда подали соленый чай, первую чашку Мунке, обжигаясь, опорожнил в несколько судорожных глотков, чтобы пробить ком пыли, застрявший в горле. А между тем надо было что-то говорить. Сорхатани чуть ли не выкриком попыталась его остановить, чувства ее кружили в безумном вихре. Пока Мунке молчал, все это было еще не до конца правдой. А если слова вырвутся наружу, то ее жизнь и жизнь ее сыновей изменится, а ее любимый будет потерян навсегда.

– Отец мертв, – выговорил Мунке.

На минуту мать закрыла глаза. Ее лишили последней надежды. Затем она вздохнула – протяжно, тягостно.

– Он был хорошим мужем, – сорвался с ее губ прерывистый шепот. – Воином, возглавлявшим тумен. Я любила его больше, чем это можете понять даже вы. – От слез ее глаза сделались большими, а голос – более грубым: горе стискивало горло. – Расскажи мне, Мунке, что случилось. Не скрывай ничего.

Глава 15

Субудай, натянув поводья у края горной кручи, слез с седла и оглядел раскинувшуюся внизу долину. Он целый день плутал по тропам, чтобы добраться сюда, зато теперь с такой высоты местность просматривалась миль на двадцать, со всеми холмами и лугами, городками и селениями, речушками и перелесками. К западу величаво несла свои воды Волга, но она серьезного препятствия собой не представляла. Субудай уже посылал своих лазутчиков через ее песчаные отмели, чтобы разведать острова и дальние берега. Много лет назад он наведывался в эти земли. Русские тогда и предположить не могли, что кому-то по силам вынести их зиму. Они ошиблись. Тогда Субудай отошел лишь по приказу Чингисхана. Великий правитель отозвал его домой. Но больше такого не повторится: Угэдэй дал ему полную волю. На востоке цзиньские границы под контролем хана. Если удастся сокрушить земли к западу, держава монголов займет все срединные владения от моря до моря – империя столь обширная, что трудно вообразить. Субудаю не терпелось увидеть земли, раскинувшиеся за русскими лесами, а еще дотянуться до сказочных холодных морей и народов, бледных словно призраки, что живут, не ведая солнца.

При виде этого раздолья легко было представить нити власти, тянувшиеся к Субудаю. Он находился в центре паутины из посыльных и лазутчиков. За многие сотни миль от того места, где стоял старый воин, у него на каждом торжище, в каждом селении, городке и в каждой крепости имелись свои люди. Многие из них понятия не имели о том, что монеты, которые идут им в уплату, притекают от монгольских армий. Некоторые из Субудаевых наушников и осведомителей происходили из тюркских племен, разрезом глаз не похожих на монголов. Других Субудай и Бату либо нанимали за плату, либо принуждали силой. Эти бедняги брели с руин и пепелищ поверженных городишек, бездомные и отчаявшиеся, готовые в обмен на жизнь исполнить все, что велят завоеватели. Ханское серебро потоком текло через Субудаевы руки, и он скупал сведения, словно конину или соль, давая за них свою цену.

Военачальник повернул голову в тот момент, когда из-за последнего поворота на верхушке гребня показался Бату. Подъехав, юноша спешился и взглянул на простертые внизу долы со скучливым презрением. Субудай исподволь нахмурился. Прошлое он изменить не мог, равно как и оспорить право Угэдэй-хана вверить этому угрюмому, замкнутому юноше целый тумен войска. Этакий скороспелка с армией может, не ровен час, наломать дров. Но Субудай тем не менее продолжал его пестовать, своими руками превращая в рьяного разрушителя. Одно лишь время способно дать Бату прозорливость и мудрость – качества, которых ему пока недоставало.

Молчали они довольно долго, пока терпение Бату, как верно предугадал Субудай, не иссякло. Этому молодому воину не было присуще ни хладнокровие, ни спокойствие. Он в любую минуту был готов вскипеть гневом, и все вокруг это чувствовали.

– Ну что, Субудай Багатур, я прибыл. – Почетное звание военачальника – «храбрый» – Бату произнес со скрытой насмешкой. – Что же там такое доступно лишь твоему взору?

Субудай ответил с невозмутимостью, способной разозлить юношу:

– А вот что. Когда мы двинемся, Бату, твои люди не смогут просматривать местность. И в итоге, может статься, заблудятся или напорются на какое-нибудь препятствие. Видишь вон там невысокие холмы?

Бату вгляделся туда, куда указал ему Субудай.

– Отсюда заметно, как близко они сходятся, оставляя посередине зазор… в милю или две. Четыре-пять ли по цзиньским меркам. Мы могли бы устроить там засаду, спрятав с каждой стороны по мингану. Завязав с русскими бой чуть дальше этих холмов, мы затем ложным отступлением затянем их в этот зазор, и обратно из ловушки они уже не выйдут.

– Ну и что здесь нового? – усмехнулся Бату. – О ложных отступлениях мне и так известно. Я-то думал, ты сообщишь что-то более интересное, из-за чего мне стоило тащить лошадь на эту горищу.

Секунду-другую Субудай сверлил Бату холодным взглядом, но тот выдержал его с дерзкой надменностью.

– Да, орлок Субудай? Ты желаешь о чем-то мне сказать?

– О важности правильно выбрать место, – ответил тот. – А еще о том, что его следует хорошенько разведать: нет ли там скрытых препятствий.

Бату, спесиво фыркнув, снова посмотрел вниз. Невзирая на заносчивость юноши, Субудаю было ясно, что он вбирает в себя все подробности рельефа, пытливо вглядываясь в них и запоминая. Учеником он был на редкость строптивым, но сметкой не уступал никому. Иногда, глядя на Бату, Субудай вспоминал его отца, и это вмиг остужало его раздражение.

– Расскажи, о чем говорит тебе построение наших туменов, – сменил тему Субудай.

Бату пожал плечами. С высоты ему было видно пять огромных колонн, медленно текущих внизу. Одного взгляда на них юноше хватило для уяснения маневра.

– Идем пятерней. Движемся порознь, атакуем вместе. Пять пальцев охватывают как можно больше земли. Гонцы поддерживают меж ними связь, позволяющую быстро реагировать на любое действие врага. Все это ввел в обиход, кажется, мой дед. И с тех пор такой подход всегда себя оправдывал.

Отвернувшись от военачальника, Бату улыбнулся. Он знал, что такое построение ввел как раз Субудай, но приятно было лишний раз ему досадить. А между тем строй действительно что надо: небольшая армия прокатывалась по обширнейшей территории, разоряя на своем пути города и поселки, так что сзади оставались лишь пепелища. А сходились колонны, лишь когда появлялись основные силы врага: гонцы стремглав сводили тумены воедино, в кулак, способный разбить сопротивление до того, как войско противника начнет атаку.

– Глаза твои зорки, Бату. Расскажи, что тебе еще известно о порядке построения наших войск.

Спокойный голос Субудая выводил из себя, и Бату на это клюнул, решив показать старому вояке, что в его уроках не нуждается. Он заговорил быстро и отрывисто, рубя ладонью воздух:

– Перед каждой колонной скачут разведчики – группами по десять человек. В поисках врага они могут вырываться вперед хоть на восемьдесят миль. В центре перемещаются повозки с семьями, со всем скарбом и юртами, быки, верблюды с барабанщиками, а также шатры в разобранном виде, счет которых может идти на тысячи. Есть еще передвижные кузницы на кованых колесах, с запасом железа. Это, кажется, придумал ты. С ними шагают мальчишки и пехотинцы – наши последние защитники, если вдруг воинов удастся одолеть. А вокруг них передвигаются стада овец и коз, ну и, само собой, табуны запасных лошадей, по три и более на одного воина. – Юноша говорил все увлеченнее, радуясь возможности показать свою осведомленность. – Далее идут минганы тяжелой конницы туменов. А за ней – заслон из легкой конницы, которая первой осыпает врага стрелами. Ну а совсем уж в конце плетутся замыкающие, мечтая быть поближе к первым рядам, а не топтаться по дерьму всех впереди идущих. Что еще? Перечислить имена командиров? Орлок, возглавляющий все войско, – это ты; во всяком случае, мне так сказали. В плане родословной тебе похвастаться нечем, поэтому я тот самый родич Чингисхана, чье имя значится в приказах. Вообще, устроено как-то странно, но это мы, пожалуй, обсудим как-нибудь в другой раз. Тумены возглавляем я, а также Хачиун, Джебе, Чулгатай и Гуюк. Тысячники у нас, если по старшинству…

– Этого достаточно, Бату, – сухо произнес Субудай.

– Илугей, Мукали, Дегей, Толон, Онггур, Борокул…

– Я сказал, хватит! – оборвал его Субудай. – Их имена мне известны.

– Ясно, – поднимая бровь, ехидно усмехнулся Бату. – Тогда я не понимаю, чему ты собирался учить меня, полдня таская за собой по этим горам. Если я допустил какие-то ошибки, ты должен их исправить. Я в чем-то был не прав? Вызвал чем-то твое недовольство? Так объясни мне, чтобы я мог исправить свою оплошность.

Глазами он сверлил Субудая, позволяя горечи излиться наружу. Субудай в очередной раз подавил гнев, предпочитая не осаживать молодого человека за его озлобленность и заносчивость. Очень уж он походил на своего отца Джучи, а потому Субудай хорошо понимал причины такого поведения.

– Ты не упомянул вспомогательные части, – сказал наконец Субудай, все так же невозмутимо.

Бату в ответ желчно хмыкнул:

– Не упомянул и не буду. Этот сброд годится лишь на то, чтобы подставляться под стрелы и камни наших врагов. Я, пожалуй, поеду к своему тумену, командир.

Он начал было разворачивать лошадь, но тут Субудай, протянув руку, ухватил поводья. Бату мрачно на него воззрился, но ему хватило благоразумия не взяться за висящий на поясе меч.

– Разрешения уходить я тебе еще не давал, – заметил Субудай.

Лицо его оставалось бесстрастным, но голос посуровел, взгляд стал ледяным. Бату улыбался, и чувствовалось, что с губ его вот-вот сорвется дерзость, которая безвозвратно испортит их и без того натянутые отношения. Поэтому-то Субудай и предпочитал иметь дело с людьми более зрелыми, имеющими представление о последствиях, а потому не рискующими погубить свою жизнь в момент отчаянного безрассудства. И Субудай заговорил быстро и твердо, чтобы опередить Бату:

– Если у меня возникнет хотя бы малейшее сомнение в твоей способности подчиняться моим приказам, я отошлю тебя назад в Каракорум. – Юноша с перекошенным лицом набрал в грудь воздуха, но Субудай с беспощадной решительностью продолжил: – Там ты сможешь пожаловаться на меня своему дяде, но поход на этом для тебя закончится. Если я прикажу тебе взять высоту, то ты положишь весь свой тумен, но меня не ослушаешься. Если велю скакать во весь опор на позицию, то ты загонишь всех своих коней, но прибудешь вовремя. Я ясно изъясняюсь? Если ты подведешь меня хоть в чем-то, шанса исправиться у тебя не будет. Это не игра, командир, и мне совершенно нет дела, как ты ко мне относишься и что про меня думаешь. Никакого дела, ты понял? А теперь, если хочешь что-то мне сказать, говори.

За пару лет, истекших с его победы на скачках в Каракоруме, Бату сильно возмужал. Свою горячность он унял с поразительной быстротой, обуздав гнев и скрыв чувства так, что они даже не читались в его глазах. Субудай удивился, увидев перед собой не мальчика, но мужа, что делало Бату еще опаснее.

– Ты можешь во всем на меня положиться, Субудай Багатур, – сдержанно, без вызова или насмешки в голосе, сказал Бату. – А теперь, с твоего позволения, я вернусь в свою колонну.

Субудай медленно кивнул, и Бату тронул коня по тропке вниз, к подножию. Какое-то время он пристально глядел юноше вслед, после чего досадливо нахмурился. Надо было все-таки отослать его обратно в Каракорум. С любым другим командиром он бы поступил проще: высек и привязал к седлу, чтобы в таком виде с позором прогнать домой. Только память об отце Бату и о его великом деде удерживала руку Субудая. За такими вождями идут люди. Может, и Бату со временем уподобится им, если, конечно, не будет убит. Ему необходимо пройти через испытания, обрести твердость духа, которая достигается лишь знанием и опытностью, а не пустой спесью. Оглядывая необъятные просторы, Субудай кивнул своим мыслям. У юноши будет еще много возможностей закалить себя в горниле битв.

Русские земли были открыты для вторжения, тактика которого у Субудая была доведена до совершенства. Народ, включая знать, жил здесь в домах и городках, которые защищал от силы деревянный частокол. Кое-где такие укрепления продержались десятки, а то и сотни лет, но военная машина монголов сокрушала в цзиньских землях гораздо более мощные стены. Монгольские стенобитные орудия размалывали замшелые бревна подчас вместе со стоящими за ними защитниками. Понятно, что Субудаевым лучникам приходилось теперь иметь дело с куда более густыми лесами, чем те, что им встречались до сих пор. Иногда леса тянулись на тысячи миль и могли скрывать в себе большие группы конников. Истекшее лето выдалось жарким и дождливым, а значит, земля была зачастую чересчур мягкая для того, чтобы развивать нужную скорость. Больше всего Субудай не любил болота, но постепенно он приходил к выводу, что, если бы не они, Чингисхану в свое время следовало двигаться как раз сюда, а не на восток. Земли к западу богаты и плодородны, и до сих пор Субудай не видел силы, способной остановить его тумены. Постепенно монголы продвинулись на многие сотни миль к северу, а зима принесла желанное избавление от гнуса, дождей и болезней.

Первый год Субудай держался восточного берега Волги, предпочитая вначале сокрушить любую возможную угрозу, которая способна возникнуть в его будущем тылу, а следовательно, стать препятствием на пути снабжения и сообщения с Каракорумом. Расстояния здесь огромные, но по ним уже безостановочной вереницей следовали всадники. За туменами возникали первые почтовые станции – ямы, – как и всё в русских землях, они были хорошо укреплены. Строения Субудая не волновали, но там хранилось зерно, седла и стояли лошади для быстрого и беспрепятственного продвижения гонцов.

И вот однажды весенним утром Субудай собрал тысячников и темников на лугу возле озера, изобилующего птицей. Все утро следопыты ловили без счета птиц в сети или сбивали их для забавы влет. Женщины в станах ощипывали тушки для вечерней трапезы, отчего на траве, порхая поземкой, образовались целые сугробы из пуха и перьев.

Бату с тщательно скрываемым любопытством наблюдал, как Субудай выводит вперед одного из своих самых сильных воинов, лицо которого скрывал блестящий железный шлем. Все его доспехи были добыты к западу от здешних мест. Конь воина и тот казался чудищем – черный, будто ночь, и в полтора раза крупнее монгольских лошадок. Как и воин, он был покрыт броней от пластин вокруг глаз до юбки из толстой кожи и металла, защищающей круп от стрел.

Кое-кто из собравшихся поглядывал на скакуна с завистью, но у Бату этот зверь вызывал лишь усмешку. При всем своем размере, с эдакой массой доспехов он наверняка медлителен и неповоротлив – по крайней мере, в атаке и в сумятице битвы.

– Вот с чем мы столкнемся, когда двинемся на запад, – объявил Субудай. – Воины в таких железных клетках – самая грозная сила на поле боя. По словам христианских монахов в Каракоруме, остановить их невозможно, а вес металла и кожи сокрушает все на своем пути.

Командиры тревожно заерзали, не зная, верить ли такому нелепому заявлению. Под их зачарованными взглядами Субудай подвел свою лошадь поближе к грозному чудищу. Рядом с воином и тем конем он смотрелся карликом. Вот Субудай, держа свою лошадь за поводья, повел ее по кругу мимо коня.

– Поднимай руку, когда меня видишь, Тангут, – сказал он.

Вскоре смысл его слов дошел до всех. Воин в шлеме видел лишь узкую полоску спереди.

– Даже с поднятым забралом ему ничего не видно ни сбоку, ни сзади, – пояснил Субудай. – А все это железо затрудняет движения.

Субудай потянулся и постучал воина кулаком по нагруднику. Тот загудел, как колокол.

– Грудь его хорошо защищена. Под доспехом находится рубашка, сделанная из железных колец. Примерно такой же цели служат наши рубахи из шелка, только эта предназначена для защиты скорее от мечей и топоров, чем от стрел.

Субудай махнул юноше, который держал длинное копье. Юноша тотчас подбежал к воину в доспехах и, топнув ногой, чтобы привлечь его внимание, вручил копье.

– Вот как они используются, – сказал Субудай. – Как и наша тяжелая конница, они мчатся во весь опор на врага. Во время атаки их доспехи неуязвимы.

Он кивнул Тангуту, и тот, позвякивая своим неуклюжим металлическим панцирем, на глазах у всех тронул коня мелкой рысью.

В паре сотен шагов всадник развернул своего тяжелого коня, и зверь, встав на дыбы, прижал уши. Тангут дал шпоры, и тогда конь ринулся вперед, топоча здоровенными копытами. Было видно, что при наклоне конской головы доспех грудной и головной части сходится вместе, образуя непробиваемый щит. Острие низко опущенного копья зловеще крутилось в воздухе, целя Субудаю в грудь.

Бату поймал себя на том, что затаил дыхание, и мысленно себя упрекнул: надо же, подпал под чары Субудая. Теперь он хладнокровно наблюдал за тем, как воин пускает коня в полный галоп и как покачивается смертоносное тяжелое копье. Копыта гремели, и Бату вдруг представилось, как по полю боя несется строй таких всадников. От этой мысли он нервно сглотнул.

Субудай на своей лошадке метнулся вбок. Всадник попытался повернуть, но из-за громоздких доспехов не успел и на всем скаку пролетел мимо.

А Субудай тем временем проворно поднял лук и прицелился. Грудь и голова коня были защищены так же хорошо, как и всадник. Гребень доспеха покрывал даже гриву, но в нижней части конская шея была открыта.

В конскую плоть вонзилась стрела Субудая, и животное пронзительно заржало, роняя из ноздрей яркие кровяные брызги.

– Для хорошего лучника с боков они не защищены! – прокричал сквозь шум Субудай.

Гордости в его голосе не было: такой выстрел вполне по плечу любому из присутствующих. Воины заулыбались: столь мощный враг, а все же бессилен перед быстротой и стрелами.

Все слышали надсадное страдальческое ржание: конь в муке мотал головой туда-сюда. Вот он медленно пал на колени, и воин сошел с него. Копье он бросил, а вместо него вынул длинный меч и стал приближаться с ним к Субудаю.

– Чтобы одолеть этих латников, мы должны вначале убивать их лошадей, – продолжал Субудай. – Их доспехи приспособлены для натиска и прекрасно отражают стрелы, пущенные спереди. Все в них создано для атаки, но, спешенные, эти воины подобны черепахам – такие же медлительные и неповоротливые.

В подтверждение своих слов Багатур взял толстую стрелу с длинным стальным острием – вещь довольно жуткая, гладкая и отполированная, без замедляющих скорость зазубрин.

Завидев эти телодвижения, приближающийся воин слегка замешкался. Он не знал, как далеко Субудай готов зайти с этим своим показом, но военачальник мог быть равно безжалостен и с тем, кто перед ним спасует. Так что после момента нерешительности воин пошел вперед. Стараясь быстрее двигать своими закованными в доспехи руками и ногами, он замахнулся мечом.

Субудай ткнул коленями лошадь, и та отступила, так что всадник оказался недосягаемым для меча. Он снова прицелился; натягивая тетиву – сильно, до самого уха, – он ощущал тугую мощь своего лука. Буквально в нескольких шагах от противника Субудай отпустил тетиву, внимательно проследив, как та пробила боковую пластину.

Воин рухнул с металлическим лязгом. Стрела засела глубоко в доспехе, снаружи торчало лишь оперение.

– Сила у них в одном – в строю лицом к врагу, – с улыбкой заключил Субудай. – Если мы дадим им эту силу использовать, они сметут нас, как серп сметает колосья. А вот если мы рассеемся и заманим их в засаду, будем делать обманные маневры и окружать с боков, то они станут перед нами беззащитны, как дети.

Двое Субудаевых слуг потащили умирающего воина прочь, пыхтя и сгибаясь под такой непомерной ношей. В сторонке они сняли с него доспехи, обнажив пронзенное стрелой тело в кольчуге. Чтобы высвободить пластину и отнести ее Субудаю, стрелу пришлось сломать.

– По словам хвастливых христиан, желавших нас напугать, эти латники вот уже сотню лет не имеют себе равных на поле боя. – Он поднял доспех, и всем стала видна аккуратная дырочка, через которую пробивался солнечный свет. – Мы не можем оставлять позади себя или сбоку крупные силы врага или города, однако если это лучшее, чем они располагают, то, я думаю, мы их удивим.

Тут все подняли свои мечи и луки и начали в ликовании выкрикивать имя Субудая. Это делал и Бату, стараясь не стоять особняком. Он перехватил скользнувший по нему взгляд военачальника. Приметив, что молодой темник кричит наряду с остальными, он удовлетворенно улыбнулся. Ладно, пускай радуется. Войско монголов сильно, и Субудай им нужен, чтобы вести их за собой против огромных конных армий – все дальше на запад, в сторону тех закованных в железо всадников. По мнению Бату, люди, подобные Субудаю, свое отжили, их время подходило к концу. Так что его пора скоро придет; торопить события нет ни нужды, ни смысла.

Чагатай построил летний дворец на берегу Амударьи, которая была западной границей империи, к югу простиравшейся до самого Кабула. Ради открывавшегося вида он выбрал высокий гребень над рекой, где всегда, даже в самые жаркие месяцы, дул прохладный ветерок. Местное солнце пропекло его досуха и дотемна, словно выпарив из тела всю влагу, сделав его крепким, как старая береза. Чагатай ныне правил Бухарой, Самаркандом и Кабулом, со всеми их богатствами. Люди здесь уже давно научились уживаться с летним зноем, потягивая прохладные напитки и самые жаркие дневные часы проводя в дремоте. В этих городах Чагатай завел себе почти сотню новых жен, из которых многие уже успели родить ему сыновей и дочерей. Приказ Угэдэя о взращивании новой армии он истолковал буквально и теперь наслаждался звуками младенческого плача из детских комнат собственного сераля. Для своей коллекции красивых женщин он даже выучил новое слово, которого не было в его родном языке.

И все же временами на Чагатая накатывала тоска по морозным просторам его родины. Здесь, в новых владениях, зима была быстротечной, обещая скорое возвращение зелени и тепла. И пусть в этот короткий период новым подданным Чагатая приходилось несладко, они все равно не имели понятия о тех бесконечных всепроникающих лютых холодах, которые, в сущности, выпестовали и выковали монгольский народ, о диких заброшенных предгорьях, где за каждый кусок приходилось в буквальном смысле слова биться, а ставкой была жизнь или скоропостижная смерть. В здешних краях в изобилии произрастали и фиги, и всевозможные фрукты. Покатые холмы омывались реками, которые раз в несколько лет взбухали паводками, но никогда не пересыхали – такого здесь не было на памяти даже у стариков.

Летний дворец был возведен по образу и подобию Угэдэева чертога в Каракоруме, но при этом предусмотрительно ужат в пропорциях. Чагатай был не настолько глуп, как на то, вероятно, рассчитывали его недоброжелатели. Вряд ли великий хан пришел бы в восторг, прознав, что кто-то воздвиг дворец, пышностью и великолепием соперничающий с его собственным. Все-таки Чагатай предпочитал значиться в числе сторонников хана, нежели его противников.

Он услышал, как его слуга шагает по мраморному коридору к комнате аудиенций, выходящей окнами на реку. С учетом климата Чагатай дал Сунтаю единственное послабление – разрешение носить сандалии с подбитыми гвоздями подошвами, звонкое клацанье которых было слышно задолго до того, как появлялся сам слуга. Чагатай стоял на балконе, увлеченно наблюдая за утками, что укрывались сейчас в прибрежных камышах. А над ними в полной неподвижности завис одинокий орлан-белохвост, бесшумный и смертоносный.

Как только Сунтай появился, Чагатай молча указал ему на бутыль арака, стоявшую на столе. И хозяин, и слуга пристрастились к анисовому вкусу этого напитка, который был популярен среди персов. Чагатай отвернулся обратно к реке, а Сунтай, сдвинув две чаши, наполнил их и добавил немного воды, отчего напиток побелел, уподобившись по цвету кобыльему молоку.

Чагатай принял чашу, не сводя глаз с висящего над рекой орлана. Щурясь на закатное солнце, он наблюдал, как хищник со сложенными крыльями камнем упал в воду и взмыл обратно со слитком живого серебра – извивающейся у него в когтях рыбиной. С заполошным кряканьем взлетели утки, и Чагатай улыбнулся. Когда в воздухе вечерами веяло прохладой, новый дом начинал ему нравиться. Подходящая земля для его потомков. Угэдэй, можно сказать, проявил щедрость.

– Ты слышал новости, – сказал Чагатай скорее утвердительно, нежели вопросительно. Любое послание, достигающее летнего дворца, так или иначе проходило через руки Сунтая.

Слуга кивнул, неторопливо выжидая, когда хозяин договорит. Для тех, кто Сунтая не знал, он смотрелся как обычный воин, только со сплошь покрытыми шрамами щеками и подбородком, что избавляло его от необходимости бриться во время походов. Вид у него был нарочито неряшливый, а от сальных волос несло прогорклым жиром. Привычку персов к мытью Сунтай презирал, за что сильнее других страдал от гнойников и сыпей. Темноглазый и худощавый, выглядел он как матерый убийца. По сути, ум Сунтая своей зловещей остротой ничуть не уступал ножам, которые он носил под одеждой.

– Не ожидал я, что еще один мой брат уйдет так скоро, – негромко сказал Чагатай. Опорожнив чашу, он звучно рыгнул. – Получается, двое со счета. Остаемся только я и он.

– Хозяин, нам не следует вести подобные разговоры, стоя у окна. Здесь всюду уши.

Чагатай, пожав плечами, взмахнул пустой чашей: мол, идем. Сунтай двинулся за хозяином, попутно прихватив со столика бутыль с араком. Они разместились за резным, с золотой инкрустацией столом из черного дерева, некогда принадлежавшим персидскому государю. То, что стол стоял в самом центре комнаты, вовсе не было случайностью. Просто Сунтай знал, что так их не подслушает даже самый искусный шпион, припадающий ухом к стенам. У Угэдэя в этом новом дворце наверняка имелись свои соглядатаи, так же как и у Сунтая, заславшего своих в станы Субудая и Угэдэя, Хасара и Хачиуна – словом, всех влиятельных лиц, до которых только дотягивались руки. Верность – сложная игра, но она ему нравилась.

– У меня есть известие о том, что хану стало плохо и он был при смерти, – сообщил Сунтай. – Чтобы узнать, насколько близко оказался он от царства духов, нужно было бы расспросить лечившего его шамана, но это, к сожалению, не в моей власти.

– И тем не менее я должен быть готов выдвинуться сразу, едва ко мне прискачет первый же гонец. – Несмотря на расположение стола, Чагатай невольно огляделся, не слышит ли кто, после чего подался вперед и заговорил почти шепотом: – Сорок девять дней прошло, Сунтай, прежде чем эта новость дошла до меня. Если я действительно хочу сделаться великим ханом, вести должны долетать ко мне быстрее и быть подробнее. Когда Угэдэй свалится в следующий раз, мне нужно оказаться на месте прежде, чем тело его остынет, ты меня понял?

В знак покорности и почтения Сунтай на арабский манер коснулся кончиками пальцев своего лба, уст и сердца:

– Твое слово для меня закон, повелитель. Одного из моих вернейших слуг во время охоты убил вепрь. Понадобилось время, чтобы найти ему достойную замену в ханской свите. Тем не менее у меня есть двое других осведомителей, которые вот-вот окажутся в кругу его приближенных. Уже через несколько месяцев они войдут к нему в полное доверие.

– Долго. Ну да ладно, Сунтай, быть по сему. Это единственный способ перехватить бразды правления. Я не хочу, чтобы это прежде меня сделал его слабак-сын. Служи мне верой и правдой, и ты возвысишься вместе со мной. Народ моего отца слишком силен для человека, который не властен даже над своим телом.

Сунтай натянуто улыбнулся, потирая безобразные рубцы у себя на щеках. Выработанная за годы осмотрительность не позволяла ему выдавать свое участие в заговоре даже кивком. Слишком долго он прожил среди шпионов и осведомителей, чтобы ставить свою жизнь на кон одним неосторожным словом. К этим его многозначительным паузам Чагатай уже привык и лишь вновь наполнил чаши, плеснув туда немного воды, чтобы смягчить горечь.

– Выпьем за моего брата Толуя, – произнес он.

Сунтай пристально на него посмотрел и увидел, что скорбь в глазах хозяина искренняя. Тогда слуга-шпион поднял чашу и опустил взгляд.

– Такой жертвой мой отец мог бы гордиться, – продолжил Чагатай. – Поступок, что и говорить, безумный, но, клянусь Отцом-небом, то было безумство храбреца.

Сунтай отхлебнул, замечая, что его повелитель, похоже, совершал возлияния бо́льшую часть дня: вон уже и глаза налиты кровью, и движения угловаты. Слуга же, напротив, напиток лишь пригубил. Он чуть не поперхнулся, когда Чагатай с развязным хохотом хватил его по плечу так, что белая жидкость расплескалась по лакированной глади стола.

– Родня – это всё, Сунтай. Не думай, что я об этом забываю. – Он умолк, погрузившись в воспоминания. – Но после себя отец хотел видеть на ханстве меня. Было время, когда предначертание это было выбито в камне, и выбито глубоко. Ну а теперь… Теперь я сам должен позаботиться, чтобы оно сбылось. Но лишь для того, чтобы воплотить мечты старика.

– Я понимаю, повелитель, – кивнул Сунтай, вновь наполняя чашу Чагатая. – Это достойная цель.

Глава 16

Субудаю оставалось лишь надеяться, что такой ливень не продлится долго. Та сила, с какой он хлестал по его туменам, казалась поистине невероятной. Небо покрылось сплошной завесой черных туч, через неравные промежутки времени сверкали молнии, озаряя поле битвы. Сам Субудай в такой день сражаться ни за что бы не стал, но враг в темноте уже выдвинулся на позиции – шаг, что и говорить, дерзкий, хотя русские конники вооружены почти так же, как и его собственные воины.

Волга осталась позади. Целый год – второй после выдвижения из Каракорума – ушел на то, чтобы закрепиться на землях по ту сторону реки. Субудай решил быть последовательным: не давать этим великанам покоя, атаковать их обнесенные деревянными стенами малые и большие города широким фронтом, пока против него не сплотится их главная сила. Тогда его тумены смогут наконец уничтожить их всех скопом, а не тратить год за годом, охотясь за каждым удельным князем, воеводой, или как они там себя именуют. Из месяца в месяц Субудай наблюдал, как с холмов за продвижением его колонн следят чужие воины, но сразу же исчезают в мшистой глубине леса, стоит летучим отрядам монголов устремиться за ними в погоню. Похоже, их хозяева друг другу не подчинялись, а потому какое-то время у Субудая ушло на то, чтобы бить их поодиночке. Но этого явно было недостаточно. Покоряя намеченные им обширные территории, он не мог рискнуть оставить у себя в тылу сколько-нибудь крупные силы врага или нетронутый город. Местность здесь была сложной, доставлять сведения от месяца к месяцу было все трудней. Острие его клина за счет расширения все больше притуплялось, а запасы подходили к концу. Ему нужно было больше воинов.

Посыльные Субудая, по обыкновению, обеспечивали между туменами связь. И вдруг в последние несколько дней они стали без причины пропадать – иными словами, уезжали и не являлись. Заподозрив неладное, Субудай приготовился к нападению еще за два дня до того, как показался неприятель.

В темноте, которая так и не рассеялась, в хлещущих струях промозглого дождя прозвучали звуки рога, и от человека к человеку прокатились команды. Колонны монголов, одолевая милю за милей, стягивались воедино, образуя общую массу лошадей и воинов. Для тех, кто не мог сражаться, отдельного лагеря не было. Их всех, от детей до старух на повозках, Субудай предпочел перевести под защиту основной армии. Легкая конница образовала оцепление; каждый нукер как мог берег свой лук, тревожась из-за проливного дождя. У всех с собой были дополнительные тетивы, но они быстро отсыревали и теряли упругость.

Серое мглистое утро едва обозначилось, а земля уже успела раскиснуть. Повозки теперь увязнут. Субудай приказал соорудить загон позади боевого построения. И все это время он продолжал собирать сведения. Многие из посланных разведчиков не возвратились, но те, что прорвались назад, прибывали с вестями. Некоторые были ранены, у одного между лопатками торчала стрела. Еще не развиднелось, а у Субудая уже было представление о численности врага. Русские быстро продвигались навстречу, рискуя жизнью и лошадьми ради внезапной атаки. В их намерения наверняка входило застичь монголов врасплох.

Он улыбнулся этой мысли. Надо же, нашли дикого кочевника, который позволит взять себя сонным. Слаженности в действиях русских было не больше, чем у муравьев, бездумно спешащих остановить вторжение в свой муравейник.

Тумены двигались быстро и слаженно, сохраняя боевой порядок, один джагун за другим, перекликаясь с впереди и сзади идущими, чтобы не нарушать строя. Пятеро темников поочередно переговорили с Субудаем и получили от него четкие указания. Их они на скаку пустили по своим заместителям, от тысячника и по цепочке вниз.

У Субудая входило в правило допрашивать пленников, добывая сведения если не золотом, то пыткой. Впереди лежала Москва, центр власти среди местных княжеств. Пленные знали ее местоположение на Москве-реке. Теперь его знал и Субудай. Русские известны своей заносчивостью, считают себя хозяевами центральных равнин. Этой мысли Субудай тоже улыбнулся.

Ливень начался уже после того, как вражеские конники двинулись в атаку, но назад они не повернули. Что ж, раскисшая и скользкая земля будет мешать им не меньше, чем его воинам. Тумены Субудая в меньшинстве, но так, собственно, было всегда. Вспомогательные отряды, о которых столь презрительно отзывался Бату, вполне годились для того, чтобы оборонять фланги и не допустить окружения. Субудай расставил среди них своих лучших воинов, неустанно тренировал и отрабатывал систему передачи команд. Это был уже не оборванный крестьянский сброд, и разбрасываться ими попусту недопустимо. Наметанным глазом военачальник видел, что по слаженности действий пешие построения уступают туменам, но зато их много, стоящих в грязи со своими топорами, мечами и щитами наготове.

Нужные приказы Субудай отдал, остальное теперь зависело от командиров, что поведут строй. Людям известно, что планы могут меняться в мгновение ока, при любом новом раскладе. Тогда вновь посыплются указания, и воины перестроятся быстрее, чем враг успеет что-либо предпринять.

Просвета в тучах все не намечалось. Более того, ливень хлынул еще сильнее, хотя раскаты грома стали звучать глуше. К этому времени Субудай уже различал на склоне холма движущееся пятно. Вражеские всадники. Сам он скакал рядом со своими туменами, проверяя все детали, пока гонцы мчались через поле. Если бы не дождь, он разделил бы свои силы и послал Бату, чтобы обойти неприятеля с фланга или взять в кольцо. Ну а в этих условиях стоило создать у врага впечатление медлительности и неповоротливости, скача на него вслепую единой массой. Вероятно, этого русские обычно и ожидали от закованных в латы рыцарей.

Субудай посмотрел туда, где скакал со своим туменом Бату. Место темника в третьем ряду обозначали намокшие стяги, хотя самого молодого командира там сейчас не было и быть не могло. В этом и состояла хитрость. Атакуя, воины обычно направляют град стрел на военачальников и царственных особ неприятеля. Эти места в строю Субудай приказывал обозначать флагами, в то время как на самом деле военачальники скакали в рядах сбоку. Знаменосцы же держали тяжелые щиты, а их боевой дух поддерживала мысль, что так они обводят врага вокруг пальца.

В щеку Субудая ударил кусок холодной грязи из-под копыта; он машинально утерся. Русские находились уже не больше чем в миле, и в ту минуту, как оба воинства сближались, военачальник напряженно размышлял. Что еще можно было сделать? Тут он нахмурился. Многое в замысле зависит от действий Бату, однако, если юный командир вдруг не справится или ослушается, Субудай готов и к этому. Второго шанса он Бату не даст, кем бы ни были его отец и достославный дед.

Дождь неожиданно прекратился, и утро тотчас наполнилось топотом копыт и перекрикиванием людей. Команды, прежде приглушенные, внезапно зазвучали звонко и резко. При виде монгольского построения русский князь расширил линию атаки, готовясь к окружению. Один из флангов по раскисшей земле не мог угнаться за остальными и заметно отставал – слабость, заметив которую Субудай тут же послал гонцов к своим военачальникам, чтобы те обратили на это внимание.

Оставалось не более восьмисот шагов, но Субудай удерживал колонны вместе. Для стрел еще слишком далеко, а пушка давно бы увязла в грязи. Русские воины вооружены копьями и луками. Здоровенных коней с железными рыцарями среди них не наблюдалось. Видимо, у русских дружин, как и у нукеров Субудая, в чести легкие доспехи и скорость в противовес силе. Если враг действительно в полной мере использует эти качества, то прижать его будет трудно, но русские, как видно, об этом не раздумывали. Они просто увидели перед собой меньшее по численности войско, идущее единым блоком. И тот, кто вел русских, принял самое простое решение: ударить в лоб и смять орду этих неотесанных скотоводов.

В четырехстах шагах взмыли первые стрелы, посланные молодыми неопытными дуралеями с обеих сторон. От русских ни одна из стрел не долетела до цели; монгольские же воины предпочитали беречь тетиву и до последнего держали свои луки укрытыми. Те, кто знает толк в стрельбе, ни за что не станет рисковать тетивой. Оружие для монголов – настоящее сокровище, иногда единственная ценная вещь из их пожитков, помимо лошади и седла.

Субудай разглядел и русского князя, что возглавлял войско. Как и Бату (если бы тот был на месте), он ехал в окружении стягов и дружины. Начальственность его положения выдавал рослый конь по центру войска, а сам всадник был облачен в доспех, отливающий серебром. Князь скакал с непокрытой головой, и зоркий Субудай уже на расстоянии различил его светло-русую бороду. Он отрядил к Бату еще одного гонца с наказом обратить на этого всадника внимание, но едва гонец ускакал, Субудай увидел, как Бату сам указал в том направлении рукой и, судя по всему, дал указания своим тысячникам.

В вышине над головой снова загрохотал гром, и на секунду Субудаю стали видны тысячи вскинутых лиц в сужающихся остроконечных шлемах: русские витязи смотрели вверх. В основном они были бородаты. По сравнению с монголами, у которых почти не было растительности на лице, русские походили на косматых медведей. Вот первый залп из тысяч стрел, которые послала ввысь легкая конница. Для первых выстрелов каждый десятый воин использовал свистящий наконечник с особым желобком, благодаря которому стрела при полете издавала пронзительный свист. По поражающей силе эти наконечники уступали стальным, но зато звук от них небывалый, вселяющий ужас. Прежде, случалось, целые армии рассеивались и бежали от одного лишь такого залпа. Заслышав, что где-то на фоне уплывающих на восток раскатов грома небесного гремят еще и боевые барабаны монголов, Субудай осклабился.

Стрелы дугой взлетали вверх и резко, отвесно падали. От внимания Субудая не укрывалось то, как русские загораживают щитами своего вождя, рискуя собственной жизнью. Многие из тех, кто скакал рядом с князем, упали с лошадей, но общий темп наступления лишь возрос, и расстояние меж двумя воинствами стало сокращаться быстрее прежнего. Легкая конница монголов вновь осыпала русских градом стрел, после чего в последний момент раздалась, пропуская всадников с копьями. Это был момент, когда Бату мог дать волю своему неистовству, в точности как и приказывал Субудай. Внук Чингисхана вызовет светловолосого князя на бой. Закованный в железо витязь должен был предугадать подобный вызов.

С новой силой зарокотали барабаны наккара: мальчишки на верблюдах ожесточенно лупасили по притороченным к горбам инструментам. Когда минганы Бату перестраивались в клин, перед тем как пойти в атаку, воины издали тысячегласый рев, от которого волосы становились дыбом.

Теперь стрелы посыпались со стороны русских всадников. Особенно тяжко приходилось знаменосцам в третьем ряду построения, над которым висели тяжелые от воды стяги. Но знаменосцы, подняв щиты над головой, держались. Впереди них Бату с тремя тысячами всадников бросился в самую гущу русского войска.

Субудай с холодным удовлетворением подмечал, что молодому военачальнику для выполнения задачи достает и выдержки, и храбрости. Клин должен был послужить одной цели. Субудай наблюдал, как всадники стрелами пробивают в рядах русских брешь, а затем копейщики раздирают и углубляют ее. Светловолосый князь мечом указывал на них, что-то крича своим дружинникам, а тем временем нукеры Бату, побросав обломанные пики, уже выхватывали мечи из добротной стали. Лошади и люди безжалостно срубались, но натиск монголов не ослабевал. Прежде чем потерять Бату из виду в общей дерущейся орущей массе, Субудай увидел его погоняющим коня на самом кончике этого обагренного кровью острия.

Бату, вскипая азартом, полоснул мечом по орущему бородатому лицу, отделив челюсть от головы. Рука, державшая меч, болела, но кровь зажглась лихостью, – кажется, вот так бы и сражался без устали весь день. Со стороны на него сейчас наверняка смотрит Субудай – безжалостный расчетливый стратег; орлок Багатур, которому поступиться людьми ничего не стоит. Что ж, пускай старик поглядит, как сражаются истинные воины.

Ударные минганы Бату врезались в русское войско, продираясь к князю, что красовался среди длинных стягов. Этот светловолосый витязь в серебристых доспехах иногда мелькал в поле зрения. Он знал, что монголы своим отчаянным усилием пытаются до него дотянуться, ударить по горлу, но гордость призывала его ответить натиском на натиск. Как раз на это и рассчитывал Субудай.

Бату был посвящен в его планы. Незадолго перед этим броском Субудай сам изложил ему свой замысел. Бату должен был рваться вперед до тех пор, пока не начнет сказываться численное превосходство русских. Только тогда, и никак не раньше, ему надлежало начать пробиваться назад. Юноша горько усмехнулся. В этот момент изобразить панику и вправду не составит труда. А дальше – ложное отступление сминает монгольский центр, который обращается в якобы беспорядочное бегство. Стремящаяся вдогонку конница неприятеля начнет втягиваться вглубь между флангов, состоящих из пехотинцев, все больше растягиваясь. А затем челюсти сомкнутся. Если кто-то вырвется из ловушки, их с обеих сторон встретит резерв Хачиуна, сейчас спрятанный в густом лесу в двух милях отсюда. Замысел, надо признать, хороший, при условии, что пехотинцы сумеют удержать фланги. И если он, Бату, среди всего этого уцелеет.

Ударом слева, отсекая кровавый кусок лошадиной морды, Бату вспомнил пристально-строгий, с вызовом взгляд Субудая, когда тот отдавал приказ. Бату тогда не выказал клокочущего внутри гнева. Разумеется, для этой задачи Субудай выбрал именно его. Кто еще все эти долгие месяцы был у военачальника неизменной занозой под ногтем? Выслушивая затем задание, тысячники Бату негодующе переглядывались меж собой, но все как один пошли за своим темником по доброй воле. Биться бок о бок с внуком Чингисхана – что может быть почетнее?

Бату вновь охватила ярость при мысли об их преданности, что растрачивалась впустую. Как далеко они продвинулись вглубь рядов противника – на двести шагов, на триста, больше? Враги кишмя кишели вокруг: мелькали булатные мечи, щиты отражали его удары. Мимо лица свистели стрелы. Доспехи на дружинниках были в основном из кожи, и остроты клинка Бату хватало, чтобы прорубать их ударом наотмашь или даже пронзать на скаку, краем глаза удовлетворенно замечая, как враг корчится, хватаясь за окровавленные ребра. Бату уже перестал понимать, как долго минганы прорываются сквозь плотные ряды конников, все дальше и дальше от безопасности, от своих туменов. А ведь еще надо выбрать единственно верный миг. Если отступить слишком скоро, русские могут почувствовать подвох и просто сомкнут сзади свои ряды. Небольшое промедление – и порядком измятых воинов для изображения ложного отступления останется уже недостаточно. Люди решились пойти за ним в пасть зверю – не из-за Субудая, а из-за него самого, потомка великого Чингисхана.

Чувствовалось, что натиск замедляется, что воины вязнут. С каждым шагом русских витязей с боков становилось все больше, а линия наступающих все сужалась, застревая, как иголка в теле. В сердце змеиным жалом уже трепетал страх. Схватив щит из кожи и дерева, Бату левой рукой дернул его к себе, а правой через открывшийся зазор рубанул того, кто им прикрывался. Клинок он обрушил со всей злостью, а затем еще наддал рукоятью, так что враг вылетел из седла с кровавой кашей вместо лица.

В одном ряду с Бату держались три воина, а сам он еще на четыре шага продвинул свою лошадь вперед, убив кого-то, чтобы расчистить себе место. И тут один из троих кувыркнулся из седла со стрелой в горле, а его лошадь с испуганным ржанием взвилась на дыбы. Может, время? Да, пожалуй. Или все-таки нет? Бату огляделся. Достаточно ли сделано? Не окажется ли, что он вернулся слишком рано, и, главное, не ждет ли его суровый взгляд Субудая? Уж лучше смерть, чем его немилость: мол, не справился, проявил слабость.

Как все же непросто смотреть в глаза человека, знавшего Чингиса. Как стать достойным памяти великого хана? Дед, покоритель и создатель державы, о Бату ничего не знал. Отец, что державу предал, был убит на снегу, как собака. Время пришло.

По защищенному рукаву Бату вскользь ударил меч. Вреда он не причинил, а юноша в ответ отсек обидчику руку; запекшейся крови на пластинах панциря стало теперь еще больше. Всюду раздавались вопли. Лица русских покрывала бледность – не то от гнева, не то от страха. Их тяжелые щиты были утыканы монгольскими стрелами. Думая начать отход, Бату стал поворачивать лошадь и в эту секунду через неприятельские ряды углядел того самого князя, который невозмутимо смотрел на него, держа наготове поперек седла огромный меч.

Сам Субудай явно не ожидал, что острие вонзится так глубоко. Между тем люди Бату уже приготовились к отступлению. На темнике хотя и не было никаких знаков отличия, которые делали бы его мишенью для каждого русского лучника, воины смотрели на него, с риском для жизни поворачивая в его сторону головы. Сейчас русские не сводили глаз со сражавшихся туменов; кое-кто уже готов был с победным воем погнаться за отступающими, как только монголы обратятся в бегство. Но Бату рассчитывал, что его люди прорвутся, бросившись назад. Кто бы мог подумать, что острие замрет возле самого русского князя?

– Не отступать! – набрав полную грудь воздуха, рявкнул Бату своим.

От удара каблуками в бока лошадь под ним встала на дыбы и передними копытами вышибла щит из сломанных пальцев дружинника. Бату, неистово размахивая мечом, рванулся в образовавшуюся брешь. Что-то ударило его в бок, он качнулся в седле, внезапно почувствовав боль, о которой он, впрочем, тут же позабыл, даже не взглянув, серьезен ли удар. Он сейчас видел лишь то, как светловолосый витязь поднимает щит и меч, а рослый конь под ним грызет удила. Как видно, при столь явном вызове у князя взыграла кровь и он решил не ждать. Оттеснив конем своих щитоносцев, витязь рванул навстречу.

От возбуждения Бату издал яростный вопль. Он не был уверен, что ему удастся прорваться сквозь плотные ряды заслона, но князь сам протиснулся вперед, чтобы лично остановить дерзкого конника. Свой меч князь занес над плечом. Лошади сошлись вплотную. Правда, кобылица Бату устала и уже получила немало ударов, прорываясь сквозь неприятельский боевой порядок.

Бату, памятуя о словах Субудая насчет слабостей латников, тоже занес меч. Светловолосый бородач оказался настоящим великаном, неудержимым и закованным в сталь. Но при этом на нем не было шлема, а Бату был молод и проворен. В тот момент, когда русский булат рубанул сверху вниз с силой, способной развалить пополам всадника вместе с конем, Бату дернул свою лошадь вправо, увернувшись от убийственного меча. При этом он, потянувшись, вжикнул плашмя, намереваясь почесать князю бороду, а если точнее, то погладить под нею горло.

Но клинок лишь чиркнул по металлу. Бату ругнулся. Отлетел клок бороды, но сам князь оказался невредим, хотя и потрясенно взревел. В общей толчее лошадей прибило друг к другу так, что не было возможности разъехаться, при этом оба всадника оказались друг к другу боком – левым, наиболее уязвимым. Князь снова занес меч, но в сравнении со своим легковесным противником бородач оказался чересчур медлителен и тяжел. Не успел он нанести удар, как Бату трижды ударил его по лицу, поранив щеки и частично отрубив челюсть. Князь ахнул, накренившись в седле, а Бату рубанул его по доспеху, сделав в нагрудных пластинах вмятину.

Окровавленное лицо князя было изувечено: зубы выбиты, челюсть повисла. Такая жестокая рана была смертельна, но взгляд князя был ясным, и он замахнулся левой рукой, как палицей. Кулак в железной рукавице огрел Бату по груди и едва не сшиб с лошади. От падения его спасли высокие деревянные рожки седла. Бату накренился под неимоверным углом, а меч неведомо как выпал из руки. Тогда он, злобно скалясь, из ножен на лодыжке выхватил нож и, выпрямившись пружиной, вонзил его в багряное месиво висевшей челюсти. И пилящим движением стал водить по густой бороде, сделавшейся ярко-красной.

Князь повалился с коня, и его щитоносцы и дружинники взвыли от ужаса. Бату же победно вскинул руки, громким воплем выражая восторг оттого, что он жив и одержал верх. Что сейчас делает и что думает про него Субудай, он не знал, да и не придавал этому значения. Он в поединке сразил не кого-нибудь, а самого русского князя. Повержен сильный и грозный противник, и Бату пока нет дела даже до того, убьют его русские или нет. Для юноши это была, безусловно, минута славы, и он ею упивался.

Поначалу он не разглядел, как по русскому войску словно пошла рябь: это разносилась весть. У доброй половины рати все происходило за спиной, и известие о гибели князя передавалось криками от полка к полку, от дружины к дружине. Не успел еще Бату опустить руки, как те из удельных князей и воевод, что ближе к краю, стали поворачивать коней и покидать поле битвы, уводя с собой тысячи свежих, не побывавших еще в бою всадников. Те, кто продолжал сражаться, при виде такого отхода сердито кричали им вслед, трубили в рог. Но князь был мертв, а его рать – потрясена дурным предзнаменованием. Грядущий день, а с ним и победа были явно не за ними. Известие об утрате превратило русских из уверенных бойцов в испуганных людей, и они в нерешительности пятились от Субудаевых туменов, ожидая либо неминуемой гибели, либо того, кто смелым возгласом и деянием возьмет командование на себя. Но такого человека не нашлось.

Субудай приказал минганам скакать вдоль флангов, из-под копыт жилистых лошадей летели комья грязи. На русское войско вновь посыпались стрелы, а затем, отделившись от общей массы, понеслась тяжелая монгольская конница, норовя врезаться во вражеские ряды клиньями вроде того, который недавно вел Бату. В потерявшие стройность ряды русских ратников впивались три отдельных острия. И даже теперь, когда вопрос шел об их жизни и смерти, защитники бились как-то вяло, скованно, вполсилы. У них на глазах поле боя покидали соплеменники – знать со своими полками и дружинами. А оставаться здесь одним и биться насмерть – ну уж увольте. Так что принять на себя главный удар монголов и дать им отпор было просто некому. Все больше русских откалывалось от основного ядра товарищей, которым все еще хватало стойкости или безрассудства сражаться и гибнуть. Все, отвоевались. Князь убит, они свой долг выполнили.

Субудай невозмутимо наблюдал за тем, как раскалывается, рассыпается русское войско. Интересно, а как при таком же раскладе весть о его кончине встретили бы монгольские тумены? Впрочем, ответ ему ясен. Они бы продолжили сражаться. И бились до последнего. Стояли насмерть. В туменах многие воины едва ли вообще знали Субудая и своих главных военачальников в лицо. Они знали своих десятников, которых сами меж собой выбирали. Знали сотника, иногда видели тысячника. И это они были для своих воинов полновластным начальством, а не какой-нибудь там темник или совсем уж недосягаемый военачальник. Субудай был уверен: если бы он погиб, то его воины выполнили бы задачу и поставили во главе войска кого-нибудь другого, достойного. Холодный расчет? Пожалуй. Но иначе – гибель всей армии и державы из-за смерти одного-единственного человека.

Субудай отправил к своим темникам гонцов – поздравить их, а заодно отдать новые приказы. А вот интересно: те из русских, что все еще на поле, рассчитывают, что он их отпустит? Характер иноземных ратников Субудай понимал не всегда, хотя и перенимал от них все, что того стоило. Сейчас некоторые из них, наверное, рассчитывают возвратиться по своим домам. Но ведь это глупо. Зачем оставлять в живых тех, кто когда-нибудь может вновь выступить против тебя с оружием? В таком случае это игра, а не война. На самом же деле предстоит долгая охота – дни, а может, и месяцы, – пока его люди не добьют из них последних. Он не собирался указывать им на их глупость – нет, только перебить всех до единого и тогда отправляться дальше. Субудай потер глаза; на него вдруг навалилась усталость. Надо будет еще увидеться с Бату, если мальчишка жив. Он все-таки ослушался приказа. Вопрос сейчас лишь в том, наказывать ли командира после того, как он принес тебе такую победу.

Субудай поглядел туда, где в отдалении уже шумно праздновали радостное событие воины. При виде по центру их Бату он раздраженно поджал губы. Надо же. Половина русского войска все еще на поле, а тысячники этого выскочки уже вовсю перебрасываются бурдюками с хмельным и радуются как дети.

Субудай повернул лошадь и направил ее рысцой в сторону празднества. Те, мимо кого он проезжал, тут же замолкали: оказывается, орлок здесь, на поле. Знаменосцы развернули длинные шелковые стяги, которые на ветру трепетали и хлопали.

Бату приближение Субудая скорее почувствовал или услышал. Сам он уже начинал ощущать болезненные последствия боя. Один глаз у него заплыл, щека распухла, отчего лицо слегка перекосило. Он заскоруз от грязи и крови, провонял своим и лошадиным потом. Пластины доспеха топорщились, бляхи помялись. И еще этот красный рубец, уходящий от самого уха под рубаху… Но тем не менее настроение у юноши было приподнятое, и его не испортила даже кислая мина Субудая.

– Темник, – ледяным тоном произнес военачальник, – утро проводишь в пустых забавах.

Те, кто шумно радовался вокруг Бату, поперхнулись и смолкли. В наступившей тишине Субудай приказал:

– Продолжать преследование врага. Чтобы ни один не ушел. Завладеть их обозом и лагерем и не допустить разграбления.

Притихший Бату молча смотрел на него.

– Тебе что-то неясно? – холодно осведомился Субудай. – Или ты хочешь снова встретить врага завтра, когда нынешнее преимущество будет твоими стараниями упущено? Ты позволишь им благополучно добраться до Москвы или Киева? Или ты настигнешь их сейчас, с остальными туменами под моим началом?

Воины вокруг Бату стали разворачиваться с виноватой поспешностью, как нашкодившие и пойманные взрослым мальчишки. На Субудая они глядеть избегали; взгляд его выдерживал один лишь Бату. Субудай готовился услышать какое-нибудь возражение, но, похоже, он недооценивал этого строптивца.

Через позиции галопом приближалась еще одна группа всадников. Между тем начиналось избиение неприятеля, которого копейщики и лучники настигали и убивали, чуть ли не забавляясь. Субудай увидел, что во главе всадников скачет ханов сын Гуюк, глядя исключительно на Бату. Субудая он как будто не замечал.

– Бату Багатур! – взволнованно приветствовал темника Гуюк, останавливая рядом с ним лошадь. – Ай да молодец, брат! Я все видел, все. Клянусь Отцом-небом, я уж думал, ты оттуда не выберешься, а ты вон взял и добрался аж до главного их полководца! – Не находя слов, ханский сын восторженно хлопнул Бату по спине. – Я обо всем напишу отцу. Это было нечто!

Бату покосился на Субудая узнать, как тот воспринимает столь щедрую похвалу. Гуюк заметил это и развернулся в седле.

– Поздравляю с такой превосходной победой, командир, – сказал он веселым голосом, очевидно не понимая, что своим появлением прервал довольно напряженную паузу. – Какой прорыв, какой удар! Ты видел? Мне аж горло перехватило, когда на брата выехал сам князь.

Субудай склонил голову, нехотя соглашаясь.

– Однако нельзя допустить, чтобы русские перестроились. Сейчас время преследовать их, настигать, гнать до самой Москвы. Твой тумен, темник, тоже будет в этом участвовать.

– Гнать так гнать, – пожал плечами Гуюк. – А денек-то выдался славный. Эх!

С бездумной радостью он еще раз хватил Бату по спине и помчался со своей кавалькадой, бойко выкрикивая приказ еще одной группе присоединиться и скакать следом. С его отъездом опять воцарилась тишина. Бату, ухмыляясь, ждал. Субудай молчал, и тогда молодой темник, кивнув сам себе, повернул лошадь и помчался к своим тысячникам. Оставив Субудая смотреть ему вслед.

Глава 17

Сорхатани вылетела из-за угла во всем своем боевом великолепии, с сыновьями и слугами за спиной. Знайте все: по мужу она доводится хану родней! Ну а сам хан, казалось, решил застрять в цзиньских землях навечно. Его армия увязла там на годы, не подавая никаких вестей о своем возвращении. Когда же он наконец объявился, то ни разу не встретился с ней и вообще словно забыл про Сорхатани. А когда она сама пыталась о себе напомнить, то его надменные крючкотворы сразу начинали чинить всяческие препоны. Все ее слуги неизменно отсылались ими восвояси, без всякого объяснения причин. Так что настало время явиться в Каракорум самой.

И что же? Вместо того чтобы встретиться с ханом, вместе погоревать о постигшей их утрате, Сорхатани вдруг натыкается на цзиньского чинушу с тройным подбородком и мягкими ухоженными руками! О чем Угэдэй вообще думает, держа в своем дворце этакий птичник из надушенных хитроглазых придворных! Разве создаст это впечатление грозной силы у тех, кто не столь благодушен и покладист, как Сорхатани?

Вперед выступил очередной придворный, но сейчас с ней были все четверо ее сыновей. Сегодня она окажется у Угэдэя! Если у него горе, она способна его разделить. Да, хан потерял брата, но она потеряла мужа и отца своих сыновей. И если выпадает случай в чем-то Угэдэя убедить, что-то у него выпросить, так именно сегодня. Эта мысль влекла, пьянила.

А тем временем человек, обладающий властью Чингисхана, лежал у себя в покоях, как надломленный тростник. По дворцу уже разнеслись слухи, что он едва шевелит языком и не принимает пищу. Любой прорвавшийся сейчас к нему наверняка добился бы всего, чего хотел, но хан отгородился от посетителей. Что ж, Сорхатани выскажет ему прямо в глаза, какую жестокую обиду он ей нанес, и переговоры начнет именно с этого. Впереди, в лабиринте дворцовых коридоров, оставался еще один, последний поворот. Сорхатани прошла мимо стенных росписей, даже не взглянув на них: ее мысли были сосредоточены на более важных вещах.

Последний коридор оказался длинным, и его каменные своды вторили шагам звонким эхом. Перед блестящими медными дверями стояли два стражника и кто-то из слуг, но Сорхатани не замедлила шага, и сыновья были вынуждены за ней поспевать. Хан – ее нареченный брат, он болен и в печали. Как смеет, какой-то цзиньский евнух препятствовать ей повидаться с ним!

Приближаясь, она тщетно искала взглядом яркие шелка того чинуши. И чуть не сбилась с шага, когда заметила на его месте Яо Шу. А того расфуфыренного толстяка, с которым она препиралась нынче утром, и след простыл. Между тем Яо Шу обернулся. Настроен он явно был решительно. Сорхатани пришлось на ходу перестраивать планы, с каждым мгновением скидывая с себя гнев, подобно тому как змея скидывает свою кожу.

К блестящей кованой двери она приблизилась уже неторопливо, обворожительно улыбаясь ханскому советнику. Хотя застать перед дверями еще одного цзиньца, особенно с такими полномочиями, было для нее неприятным сюрпризом. Такого, как Яо Шу, не проймешь ни лестью, ни угрозами. К тому же Сорхатани, даже не глядя на своих сыновей, могла сказать, что перед учителем они испытывают благоговейный страх. За разные проступки от него доставалось каждому из четверых, особенно жестокую трепку он задал Хубилаю, подложившему советнику в туфлю скорпиона. И вот теперь этот самый человек стоял перед вдовой Толуя с лицом столь же непреклонным, как и у бдящих по бокам от него стражников.

– Сегодня, госпожа, хан посетителей не принимает. Я сожалею, что тебе пришлось впустую проделать путь через весь город. Хотя нынче на рассвете я отправлял гонца с сообщением, что лучше остаться дома.

Свое раздражение Сорхатани скрыла за улыбкой. Решение поселить ее на другом конце города было еще одним явным отзвуком чьих-то посторонних голосов. Знай Угэдэй о ее прибытии, он наверняка предоставил бы ей покои во дворце.

В бесстрастном лице Яо Шу Сорхатани увидела вызов.

– Что у вас тут стряслось, советник? – злобно прошипела она. – Уж не заговор ли? Вы что, умертвили хана? Отчего по дворцовым коридорам Каракорума в последнее время разгуливают одни цзиньцы?

Потрясенный Яо Шу только вдохнул, чтобы что-то сказать, но Сорхатани, не сводя с него глаз, демонстративно обратилась к сыновьям:

– А ну, Мунке, Хубилай, приготовьте мечи. Я больше этому человеку не доверяю. Он заявляет, что хан отказывается принять жену своего любимого брата.

Она с облегчением услышала, как у нее за спиной лязгнул металл, но что еще важней, заметила внезапное сомнение на лицах стражников.

– Вокруг хана вьется целый рой из слуг, писцов, наложниц и жен, – с нажимом сказала Сорхатани. – И тем не менее где его старшая жена Дорегене? Почему она не помогает мужу бороться с болезнью? Как так получается, что я ни от кого не могу добиться ответа на вопрос, когда его видели живым – сколько дней, а то и недель назад?

От женщины не укрылось, что нарочитая уверенность Яо Шу под тяжестью таких обвинений как будто дала трещину.

– Хан очень болен, как ты сама говорила, – ответил он. – И он распорядился, чтобы во дворце была тишина. Я его советник, Сорхатани. Я не уполномочен сообщать, куда отправилась его семья, тем более обсуждать это в коридоре.

Цзинец и вправду был несвободен в своих действиях, а потому Сорхатани продолжала давить на слабое место, которое нащупала, – на его природное добросердечие.

– Так ты говоришь, Яо Шу, его семья уехала? Гуюк сейчас с Субудаем, – это мне известно. Про дочерей Угэдэя я не знаю, так же как и про детей от других его жен. Выходит, Дорегене здесь нет?

Услышав этот простой вопрос, советник лишь сверкнул глазами.

– Понятно, – продолжила Сорхатани. – Видимо, она в летнем дворце на реке Орхон. Да, именно туда я бы ее услала, если бы вздумала захватить власть в этом городе. Если бы намеревалась умертвить хана на его ложе и заменить его… кем? Его братом Чагатаем? А? Он не заставит себя долго ждать, да, Яо Шу? Такова ваша задумка? Так что лежит за этой дверью, советник? Что вы здесь натворили?

Голос женщины становился все громче и пронзительней. Яо Шу болезненно морщился от резкости ее тона и определенно не знал, что делать. Велеть стражникам ее утихомирить он не мог: рядом стояли готовые вступиться сыновья. Понятно, что любой, кто тронет ее хоть пальцем, вмиг лишится руки. Особенно грозно смотрелся Мунке, давно уже не тот замкнутый задумчивый мальчик, каким когда-то был. Яо Шу намеренно смотрел на Сорхатани, но чувствовал на себе холодный взгляд Мунке.

– Госпожа, я должен следовать распоряжениям, которые мне даны, – начал он снова. – Входить в эту дверь запрещено решительно всем. Хан никого не принимает. Он не обязан отчитываться ни перед тобой, ни передо мной. Прошу тебя, проведи этот день в городе. Отдохни, подкрепись. Быть может, он примет тебя завтра.

Сорхатани напряглась так, словно собиралась наброситься на советника. И все же дворцовая служба не превратила Яо Шу в слабака. Сыновья, помнится, рассказывали ей, как он однажды в саду выхватил стрелу прямо с натянутой тетивы. Казалось, вечность минула с тех пор, когда был еще жив ее муж… На глаза сами собой навернулись слезы, которые женщина сморгнула. Сейчас время для гнева, а не для сожаления. Если, не дай бог, расплачется, в эту дверь она сегодня не войдет.

И Сорхатани сделала глубокий вдох.

– Убийство! – закричала она. – Хан в опасности! Сюда, быстрее!

– Да нет никакой опасности! – сердито ответил Яо Шу.

Сумасшедшая, одно слово. Чего она пытается добиться, вопя, словно ошпаренная кошка? А по коридору уже раздавался топот быстро бегущих ног. Вот досада… Та ночь, после которой Угэдэй стал ханом, все еще была болезненно памятна дворцовой страже. При малейшем признаке опасности стражники сбегались всем скопом.

Секунда-другая – и коридор с обеих сторон перегородили примчавшиеся воины, во главе которых стояли тысячники в черных с красным лакированных доспехах и с обнаженными мечами в руках. Яо Шу поднял обе руки, показывая ладони.

– Налицо недоразумение… – начал он.

– Никакого недоразумения здесь нет, – осекла его Сорхатани. – Алхун, – обратилась она к старшему из стражников.

Яо Шу мысленно застонал. Разумеется, она знает здесь всех по именам. Какая удивительная память на такие подробности. Хотя, может, это была часть ее замысла – выведать и запомнить имена заступивших на стражу. Мысли заметались в поиске слов, которые бы спасли положение.

– У госпожи горячка, – бросил он.

Его слова стражник пропустил мимо ушей.

– Что за шум? – спросил он Сорхатани напрямую.

Женщина потупила голову. К досаде Яо Шу, на ее глазах сверкали слезы.

– Этот цзиньский чиновник не может объяснить, куда делся хан, которого уже много дней никто не видел. И говорит он путано. Его слова, Алхун, вызывают у меня подозрение. Я ему не верю.

Алхун кивнул – человек быстро соображающий и быстро действующий, как и подобает воину его ранга.

– Советник, тебе придется посторониться, – повернулся он к Яо Шу. – Мне необходимо проверить, что с ханом.

– Он приказал… – начал было Яо Шу, но стражник лишь пожал плечами:

– Вот и поглядим. Отойди в сторону, сейчас же.

Двое стояли, вызверившись друг на друга и явно позабыв о том, что они в коридоре не одни. Ханский советник держался твердо. Еще немного – и того гляди прольется кровь. Напряженную паузу прервала Сорхатани:

– Яо Шу, ты, безусловно, будешь нас сопровождать.

Советник раздраженно дернул головой, но тем не менее Сорхатани предложила ему выход, и он за это ухватился.

– Что ж, очень хорошо, – бросил он и, обращаясь к Алхуну, добавил: – Твоя бдительность делает тебе честь. Однако этих четверых с мечами к хану ты допустить не можешь. И всех вначале обыскать на наличие оружия.

Сорхатани хотела воспротивиться, но тут Яо Шу восстановил равновесие сил.

– Будет как я сказал, – настоял он.

– Они останутся здесь, – поспешно кивнула Сорхатани, чтобы не упустить момент. На самом деле это ее вполне устраивало. Сыновья сделали свое дело, обеспечив ей поддержку возле двери. А присутствовать при разговоре им незачем.

Нахмурившись, Яо Шу поднял небольшой медный засов – резной, в форме свернувшегося дракона. («Вот вам еще один признак цзиньского влияния на хана», – мимолетно подумала Сорхатани.) В дверях на всех дохнуло холодным ветром.

Светильники были погашены, мутноватый свет сочился лишь из открытого окна. Ставни распахнуты с такой силой, что одну из них наполовину сорвало: лопнула петля. Змеисто вились шелковые занавеси, шурша и упруго похлопывая при каждом порыве ветра.

В комнате оказалось очень холодно – настолько, что изо рта при дыхании шел парок. Наружная дверь захлопнулась, и сердце Сорхатани тревожно екнуло при виде неподвижной фигуры, распростертой на кушетке посреди комнаты. Как мог Угэдэй терпеть такой холод, лежа в одной лишь шелковой рубахе и исподних штанах? Он лежал на спине, уставясь в потолок. В глаза бросались его синюшные ступни.

При виде вошедших хан не шевельнулся, и на секунду Яо Шу стало еще холодней от мысли, что перед ними не хан, а его безжизненное тело. Но затем советник заметил исходящий от безмолвной фигуры бледный парок и вздохнул с облегчением.

На какое-то время все замешкались, не зная, как быть. Алхун убедился, что хан жив, так что его задача была выполнена, но теперь следовало перед уходом извиниться за вторжение. Помалкивал и Яо Шу, чувствуя себя виноватым в том, что нарушил указание никого не впускать. Получается, Сорхатани обвела их всех вокруг пальца.

Разумеется, ей и надлежало заговорить первой.

– Мой повелитель, – произнесла она. – Мой хан. – Последнее прозвучало чуть громче, перекрывая шум ветра, но Угэдэй все ее слова встретил одинаково безучастно. – Я пришла к тебе в моем горе.

В ответ все то же молчание. Яо Шу со злорадным интересом наблюдал, как вдова Толуя сжала челюсти, явно сдерживая раздражение. Советник подал знак увести ее. Стражник поднял руку, намереваясь взять Сорхатани за локоть, но она отмахнулась.

– Мой муж пожертвовал ради тебя своей жизнью, повелитель. Как же ты думаешь распорядиться этим даром? Лежа посреди холодной комнаты в ожидании смерти?

– Всё, хватит, – в ужасе шикнул Яо Шу.

Он сам крепко ухватил Сорхатани за руку и властно повлек ее обратно к двери. Все трое замерли, когда позади явственно послышался скрип. Хан приподнялся на кушетке. Ладони его слегка тряслись, лицо было желтовато-землистым, глаза налились кровью.

Под его тяжелым взглядом начальник стражи опустился на колени и склонил голову до самого пола.

– Встань, Алхун, – проскрежетал Угэдэй. – Зачем ты здесь? Или я не говорил, чтобы меня не тревожили?

– Прошу простить, повелитель. Меня ввели в заблуждение, что ты болен или даже при смерти.

К общему удивлению, Угэдэй на это лишь невесело усмехнулся:

– И то и другое, Алхун… Ну что ж, ты меня увидел. А теперь ступай вон.

Начальник стражи не ушел, а буквально испарился. Угэдэй воззрился на своего советника. На Сорхатани он пока не глядел, хотя и поднялся на звук ее голоса.

– Яо Шу, оставь меня, – молвил он.

Советник согнулся в глубоком поклоне, после чего с еще большей силой ухватил Сорхатани и потащил к дверям.

– Хан, повелитель мой! – выкрикнула она.

– Хватит! – шикнул Яо Шу, дергая ее за собой.

Если бы он ослабил хватку, Сорхатани упала бы, а так она крутнулась назад, разъяренная и беспомощная.

– Руки убери! – прошипела женщина в ответ. – Угэдэй! Как можешь ты видеть такое со мной обращение и ничего не предпринимать? Не я ли стояла с тобой в этом самом дворце в ночь ножей? Мой муж ответил бы на такое оскорбление. Но где он сейчас? Угэдэй!

Она была уже почти в дверях, когда хан снова подал голос:

– Яо Шу, выйди. Пускай она подойдет.

– Мой повелитель, – начал тот в ответ, – она…

– Пускай подойдет.

Сорхатани ужалила советника взглядом ядовитой змеи и, потирая руку, выпрямилась. Яо Шу снова поклонился и, не оглядываясь, вышел с непроницаемым лицом. Дверь за ним с тихим щелчком закрылась. Сорхатани, с прыгающим от восторга сердцем стояла, медленно переводя дыхание. Она все же попала сюда. Все чуть было не сорвалось, причем непоправимо, но она таки пробилась к хану и осталась с ним один на один.

Угэдэй смотрел, как она подходит. Он чувствовал себя виноватым, но глаз не отводил. Не успела Сорхатани заговорить, как послышалось шарканье шагов и звяканье стекла и металла. Оказывается, это в комнату с подносом вошел слуга хана Барас-агур. Вошел очень некстати.

– Барас, я не один, – прокряхтел Угэдэй. – У меня посетитель.

Слуга поглядел на Сорхатани с неприкрытой враждебностью:

– Хану нехорошо. Приходи в другой раз.

Сказал с твердостью доверенного лица – мол, я допущен в покои хана, а значит, всем и заправляю. Сорхатани улыбнулась ему. Небось за время болезни Угэдэя успел стать незаменимым. Вид у суетящегося вокруг хана слуги был определенно довольный.

Женщина не тронулась с места. Барас-агур поджал губы и поставил поднос возле своего хозяина, демонстративно звякнув.

– Хан болен, а потому ему нынче не до просителей, – произнес он чуть громче, чем было необходимо.

Видя его растущее раздражение, Сорхатани повысила голос:

– Спасибо за чай, Барас-агур. Хану я буду прислуживать сама. А ты, надеюсь, знаешь свое место.

Слуга вспыхнул и поглядел на Угэдэя, но, не дождавшись поддержки, с ледяной неприязнью поклонился и вышел. Сорхатани положила в исходящую паром золотистую жидкость драгоценные крупицы буроватой соли и добавила из серебряного кувшинчика молоко. Пальцы ее были сноровисты и проворны.

– Подай мне, – проговорил Угэдэй.

Сорхатани грациозно опустилась перед ним на колени и с наклоном головы протянула чашку:

– Я вся во власти моего повелителя хана.

От прикосновения его рук она вздрогнула. В этой продуваемой всеми ветрами комнате хан был холоден как лед. Сквозь полуопущенные ресницы она могла видеть его лицо – темное, в крапину, как будто где-то внутри у него синяки. Вблизи стало заметно, что ноги у него все в прожилках, как мрамор. С кровяными прожилками были и бледно-желтые глаза. Прихлебывая чай, от которого по ветру ветвилась струйка пара, хан молча взирал на свою гостью.

Сорхатани пристроилась у Угэдэя в ногах.

– Спасибо, что ты послал ко мне моего сына, – глядя на него снизу вверх, сказала она. – Для меня было утешением услышать наихудшее от него.

Угэдэй отвернулся. Чашку он переместил из одной руки в другую: горячий фарфор обжигал замерзшие пальцы. Знает ли эта коленопреклоненная женщина, насколько она красива, как пряма и горделива ее осанка, как шелковисты ее волосы, которые треплет налетающий ветер? Она была полна жизни, и он молча зачарованно смотрел на нее. С самого своего возвращения в Каракорум о смерти Толуя он ни с кем не говорил. Угэдэй чувствовал, что Сорхатани клонит именно к этому, и хан буквально отпрянул от нее на своей низкой кушетке, обхватив пальцами чашку – единственный источник тепла в этой комнате. Неизъяснимые истома и слабость владели им все это время. Месяц летел за месяцем, а державные дела пребывали в небрежении. Угэдэй все никак не мог отрешиться от сумрачных дымно-холодных рассветов и закатов. Он ждал смерти, а та все медлила, и он ее за это проклинал.

Сорхатани с трудом верилось, что перед ней тот, прежний Угэдэй, – настолько он изменился. Из Каракорума хан выехал полным жизни, веселым, вечно пьяным. Вдохновленный своей победой в борьбе за ханский престол, он со своими отборными туменами отправился укрепить границы с Цзинь; все тяготы похода были ему нипочем. Вспоминать те дни – все равно что оглядываться на юность. Возвратился же Угэдэй состарившимся, с глубокими морщинами на лбу, вокруг глаз и у рта. Пристальные мутные стариковские глаза уже не напоминали Чингисхана. В них не было искры, они больше не повергали в ужас. А это никуда не годится.

– Мой муж был в добром здравии, – заговорила Сорхатани с внезапным жаром. – Он прожил бы еще много лет, увидел бы, как из его сыновей вырастают настоящие мужчины, мужья. Быть может, у него были бы еще и другие дети, от других жен, помоложе. Со временем он стал бы дедом. Мне нравится размышлять о радости, которую Толуй испытывал бы в свои зрелые годы.

Угэдэй отшатнулся так, будто она на него набросилась, но Сорхатани продолжала без колебаний, а голос ее был тверд и чист, так что отчетливо звучало каждое слово:

– Чувство долга у него было такое, мой великий хан, какое нынче редко у кого встретишь. Свой народ он ставил выше своего здоровья и благополучия, выше самой своей жизни. Он верил во что-то более великое, чем он сам, чем мое счастье, чем благополучие его сыновей. Пожалуй, он видел жизнь глазами твоего отца; верил, что народ державы, поднявшейся из степных племен, сможет найти себе достойное место в мире. Что он заслуживает такого места.

– Я… – начал Угэдэй. – Я говорил, что…

Сорхатани перебила его, отчего глаза хана на мгновение вспыхнули от гнева, но затем вновь потускнели.

– Он бросил свое будущее на ветер, но не только ради тебя, мой повелитель. Он любил тебя, но дело здесь не только в любви, но еще в воле и в мечтах его отца. Понимаешь ли ты это?

– Конечно понимаю, – устало ответил Угэдэй.

Сорхатани кивнула и вновь заговорила:

– Он дал тебе жизнь, став тебе вторым отцом. Но не только тебе. А и тем, кто придет после тебя по линии твоего отца, чтобы жила и крепла держава. Воинам, которые сегодня еще дети; детям, которые еще только родятся.

В попытке ее прервать Угэдэй вяло махнул рукой:

– Я сейчас устал, Сорхатани. Наверное, лучше будет, если…

– И как же ты воспользовался этим драгоценнейшим даром? – шепотом спросила вдова Толуя. – Ты услал свою жену, ты оставил своего советника бродить по пустому дворцу. Твои стражники без тебя чинят в городе произвол и беззаконие. Двоих из них вчера казнили, ты знаешь об этом? Они убили мясника, позарившись в лавке на говяжью ляжку. Где же дыхание грозного хана на их шеях? Где чувство, что все они – один народ? Неужели только в этой комнате, на этом леденящем ветру, пока ты сидишь здесь в одиночестве?

– Сорхатани…

– Здесь ты умрешь. Тебя найдут холодным, окоченелым. А дар Толуя окажется просто выброшенным. Тогда скажи, как оправдать то, что он для тебя сделал?

Лицо Угэдэя исказилось, и Сорхатани в замешательстве увидела, что хан едва сдерживает себя, чтобы не расплакаться. Перед ней был сломленный человек.

– Я не должен был принимать его жертвы, – выдавил Угэдэй. – Сколько мне еще осталось? Месяцы, дни? Мне не дано знать.

– Что за глупости! – сердито воскликнула Сорхатани, забывая, что перед ней хан. – Ты будешь жить и здравствовать еще сорок лет, и вся огромная держава будет тебя почитать и бояться. Тысяча тысяч детей родятся и будут названы в твою честь, если ты только оставишь это свое узилище, а вместе с ним – и свою слабость.

– Ты не понимаешь, – поник Угэдэй. Лишь два человека знали о его роковой слабости. А если он поведает о ней Сорхатани, то молва вскоре докатится до всех станов и туменов. Тем не менее они сейчас одни, а она стоит перед ним на коленях, и ее глаза в полумраке сияют так мягко… А он совсем один, совсем измучился… Нет сил терпеть. – Сердце мое слабо, – на одном выдохе признался хан. – Я в самом деле не знаю, сколько мне отпущено. Я не должен был допустить, чтобы он принес ради меня такую жертву. Но я… – Голос его оборвался на полуслове.

– О, муж мой, – произнесла Сорхатани, наконец поняв. От нахлынувшего горя у нее перехватило дыхание. – Любовь моя. – Она посмотрела на хана глазами, сияющими от слез. – Он это знал? Толуй знал об этом?

– Да, наверное. – Угэдэй отвел взгляд.

Уверен хан в этом не был. Шаман вроде бы обсуждал телесную слабость хана с его родичами – братом и дядей. Но самого Толуя Угэдэй не расспрашивал. Вынырнув тогда из темной реки забвения, хан, задыхаясь, хватался за жизнь и готов был уцепиться за любую возможность. В ту минуту он отдал бы что угодно, лишь бы прожить еще один день, еще разок увидеть солнце. Теперь ту мучительную жажду жизни даже представить было сложно, как будто ее испытывал кто-то другой. Холодная комната с напружиненными ветром шелковыми шторами внезапно наполнилась воспоминаниями. Угэдэй огляделся, моргая, словно спросонья.

– Если он знал, то это делает его жертву еще более великой, – рассудила Сорхатани. – И только подтверждает, что тебе негоже тратить отпущенные дни впустую. Если он тебя сейчас видит, Угэдэй, то наверняка думает: «Ну вот, стоило ли мне отдавать за это жизнь?» Не стыдно ли ему за своего брата?

При этих ее словах Угэдэй почувствовал укол гнева.

– Да как смеешь ты так со мной разговаривать! – вскинулся он.

Моргать, подобно невинному ягненку, он перестал. Во взгляде появилось что-то от прежнего хана. Сорхатани это обрадовало, хотя от услышанного голова все еще шла кругом. Если Угэдэй умрет, кто возглавит державу? Ответ напрашивался сам собой. Чагатай. Он будет в Каракоруме в считаные дни, въедет в город с триумфом, покоряясь благодетельной воле Отца-неба. Одна мысль о его торжестве вызывала зубовный скрежет.

– Вставай, – сказала она. – Вставай, мой господин. Даже если ты не проживешь долго, сделать предстоит многое. Нельзя терять ни дня, ни даже этого утра! Возьми свою жизнь в кулак, сожми обеими руками и удерживай изо всех сил. Другой у тебя в этом мире все равно не будет.

Хан начал что-то говорить, но Сорхатани, потянувшись, привлекла его голову к себе и крепко припала губами к губам. Дыхание и губы Угэдэя были прохладны и пахли чаем с какими-то травами. Когда она его отпустила, хан отшатнулся, а затем вскочил, изумленно на нее глядя.

– Что это такое, Сорхатани? – спросил он. – Или у меня мало своих жен?

– Мало или нет, а мне надо было убедиться, что ты живой, мой повелитель. Мой муж отдал жизнь за эти драгоценные дни, уж сколько их там у тебя наберется. Спрашиваю тебя его именем: ты мне веришь?

Ум Угэдэя все еще блуждал – это было очевидно. Какую-то его часть Сорхатани пробудила, но туман отчаяния, вызванный, быть может, цзиньскими снадобьями, все еще висел перед ним пеленой, притупляя разум и волю. Однако, когда он увидел ее стоящей перед ним на коленях, в глазах его явно мелькнул интерес. Воля Угэдэя была похожа на палку, которую несет бурный поток: вот ее видно, а вот уже утянуло на глубину.

– Нет, Сорхатани, я тебе не верю.

– Иного я и не ждала, мой повелитель, – улыбнулась она. – Но ты убедишься, что я на твоей стороне.

Встав с колен, она закрыла окна, прервав наконец завывание ветра.

– Сейчас, повелитель, я позову твоих слуг. Ты почувствуешь себя лучше, когда как следует поешь.

Угэдэй не успел опомниться, как Сорхатани уже подозвала Барас-агура и вывалила на него ворох указаний. Слуга покосился на хана, но тот лишь пожал плечами и махнул рукой – делай, что велят. Вообще-то, хорошо, когда рядом есть кто-то, кто знает, что тебе нужно. Одна быстрая мысль вызвала к жизни другую.

– Надо бы, наверное, вызвать сюда мою жену и дочерей. Они сейчас в летнем дворце на Орхоне.

Сорхатани на минуту призадумалась:

– Знаешь, повелитель, ты еще не до конца здоров. Подождем несколько дней, а уж там вернем сюда и семью твою, и прислугу. Не всё сразу.

Какое-то время, пускай и недолгое, она будет с ханом бок о бок, ухо к уху. С его печатью можно будет послать Мунке в поход к Субудаю, где сейчас решается будущее державы. Она не была готова так скоро отказаться от влияния, которое приобрела.

Угэдэй кивнул, не в силах противиться Сорхатани.

Глава 18

Землю уже сковывали осенние заморозки, и лошади пускали из ноздрей клубы пара, когда Мунке встретил еще двух разведчиков Субудая. Перед этим военачальником он благоговел, но не был готов к тому, что ему придется вести целый тумен через разоренные войной места. Между тем за Волгой, на сотни миль к западу, разграбленные селения и небольшие города лежали в запустении. Мунке проехал по полям трех крупных сражений: над ними все еще вились птицы, а всякое мелкое зверье потеряло страх от обилия гниющего мяса. Этот тлетворный запах, казалось, пропитал его насквозь, ощущаясь в каждом дуновении ветерка.

Мунке замечал, что по пути его следования на протяжении дня скачут разведчики, и вот сейчас он наконец увидел основную монгольскую армию. Лето она провела в укрепленном становище, равном по величине Каракоруму, когда тот еще не был обнесен стенами. Сейчас это были сплошь белые юрты, с мирно горящими утренними кострами и большими табунами у горизонта. Мунке, подъезжая рысью, удивленно покачивал головой.

Его стяги, безусловно, узнали, но все равно Субудай отрядил минган, чтобы встретить тумен на порядочном расстоянии от лагеря. С молчаливым присутствием людей орлока Мунке уже свыкся. Сейчас он узнал их командира и увидел, как тот кивнул сам себе. Субудай наверняка послал человека, который мог узнать Мунке в лицо. Он зачарованно следил за тем, как командир подал знак нукеру и тот поднес к губам длинную медную трубу. Раздался хрипловатый звук, и Мунке удивленно услышал, как ей отозвались невидимые глазу трубы слева и справа, а затем с обеих сторон на расстоянии, не превышающем и мили, показались конники. Воинство Субудая, оказывается, обступило его с флангов и укрылось среди деревьев, а также за небольшой возвышенностью. Это некоторым образом объясняло, как командиру изо льда удалось продвинуться с боями так далеко от дома.

К тому времени, как тумен Мунке добрался до становища, пространство – обширное поле с выходом к небольшой реке – было уже расчищено. Мунке отчего-то занервничал.

«Сделай каменное лицо», – велел он самому себе.

Когда его тумен достиг расположения лагеря и сноровисто занялся установкой юрт, Мунке спешился. Его десяти тысячам, а также приведенным лошадям нужна была территория размером с немалый городок. Видно, Субудай приготовился к их прибытию.

Мунке повернулся на радостный окрик и увидел, как к нему по истоптанной траве направляется его дядя Хачиун. Со времени их последней встречи тот порядком состарился и к тому же сильно припадал на ногу. Мунке смотрел на дядю с некоторой настороженностью, но протянутую руку тем не менее пожал.

– Сколько уж дней тебя дожидаюсь, – сообщил Хачиун. – Субудай нынче вечером будет выслушивать от тебя новости из дому. Ты приглашен к нему в юрту. Заодно узнаешь свежие сведения. – Он улыбнулся, с отрадой глядя, как возмужал его племянник. – Я так понимаю, твоя мать располагает источниками, нашим разведчикам недоступными.

Мунке пытался скрыть смятение. Каракорум находится в трех тысячах миль к востоку. Для того чтобы добраться до Субудая, Мунке понадобилось четыре месяца. Прежде случалось, Субудай двигался так быстро, что Мунке в тихом отчаянии не мог за ним угнаться. Если бы военачальник не решил остановиться на зиму, чтобы дать отдых табунам и людям, Мунке все еще его догонял бы. Вместе с тем Хачиун говорил так, будто Каракорум располагался в соседней долине.

– Ты хорошо осведомлен, дядя, – сказал Мунке после паузы. – Я в самом деле везу письма из дому.

– Мне что-нибудь есть?

– Да, дядя. Письма от двух твоих жен, а также от хана.

– Отлично. Я тогда возьму их прямо сейчас.

Хачиун в предвкушении азартно потер ладони, а Мунке сдержал улыбку: вот отчего, видно, дядя так радостно с ним поздоровался. Может, они здесь не настолько заняты, раз охотятся за свежими новостями из дому. Он подошел к своей лошади, жующей прихваченную инеем траву, и, открыв седельную сумку, вытащил оттуда стопку засаленных желтых свитков с печатями.

Пока Мунке их сортировал, Хачиун исподтишка огляделся.

– Тумен своего отца ты привел не ради одних лишь писем, Мунке. Ты, видимо, остаешься?

Мунке вспомнились усилия, предпринятые матерью ради того, чтобы Угэдэй отправил его к Субудаю. Она полагала, что будущность державы зависит от успехов на этом направлении. А тот, кто возвратится из похода на запад, сумеет схватить удила самой судьбы. Возможно, она была права.

– С позволения орлока Субудая – да, – ответил юноша, вручая письма, предназначенные дяде.

Хачиун, беря их, улыбнулся и хлопнул племянника по плечу:

– Я вижу, ты запылился и устал. Пока ставится твоя юрта, отдохни и поешь. Встретимся вечером.

Внезапно оба – и Мунке, и Хачиун – заметили, что к ним со стороны лагеря приближался еще один всадник.

Взгляд охватывал всю отлогую низину становища с дымящими кострами, что тянулись до самого горизонта. Поскольку для жизни постоянно необходима вода, пища, дерево, отхожие места и тысяча прочих важных вещей, становище было местом, где всегда царят движение и суета. Со звонкими криками и с бесконечными играми в войну носилась ребятня. На них снисходительно поглядывали женщины, занятые множеством разных дел. Тренировались или просто стояли в карауле воины.

Сейчас через становище, устремив взгляд на Мунке, размашистой рысцой ехал Субудай. На нем были новые пластинчатые доспехи, чистые и хорошо смазанные, отчего движения его казались непринужденными и легкими. Лошадь под ним была каурая, в солнечном свете почти красная. На пути орлок не смотрел ни влево ни вправо.

Выдержать его взгляд Мунке стоило труда. Он видел, что Субудай слегка хмурится. Затем военачальник ударил лошадь коленями, подгоняя ее так, что та, доскакав, встала, поводя боками и роя копытом землю.

– Добро пожаловать в мой стан, темник, – приветствовал Субудай, твердым голосом подтверждая звание Мунке.

Юноша невозмутимо поклонился. Он осознавал, что своим рангом во многом обязан хлопотам матери, имеющей влияние на хана. Однако жертва его отца возвышала и сына, поэтому получалось, что звание это он получил заслуженно. Мунке недавно вернулся из похода на Цзинь. И под руководством Субудая сумеет себя проявить, в этом он уверен.

Словно в ответ на эти мысли, Субудай оглядел прибывший из Каракорума тумен.

– Я с сожалением узнал о смерти твоего отца, – сказал он. – Человек он был замечательный. А ты нам здесь пригодишься.

Орлок явно обрадовался прибытию пополнения. Число его туменов таким образом возрастало до шести, не считая вспомогательного войска, примерно равного по численности. Отец-небо явно благоволил к этому походу.

– Прежде чем мы выдвинемся, у тебя есть еще месяц-другой, – продолжал Субудай. – Надо дождаться, когда окончательно замерзнут реки. Тогда пойдем на Москву.

– Зимой? – невольно переспросил Мунке.

К его облегчению, Субудай лишь хмыкнул:

– Зима – это наше время. Русские на холодные месяцы запираются в своих городах. Лошадей они ставят в конюшни, а сами сидят и греются вокруг больших очагов в громадных домах из камня. Когда тебе нужна медвежья шкура, как ты поступаешь? Нападаешь на зверя летом, когда он силен и быстр, или режешь ему глотку, пока он в спячке? Так и мы, Мунке. Холода нам нипочем. Рязань и Коломну я брал зимой. Твои люди присоединятся к караулам и учениям незамедлительно. Это их займет.

Субудай кивнул поклонившемуся Хачиуну, цокнул языком и погнал свою каурую кобылу дальше.

– А он… впечатляет, – произнес Мунке. – Похоже, я там, где надо.

– Само собой, – усмехнулся Хачиун. – Просто невероятно, Мунке. Кроме него, только у твоего деда было такое ви́дение похода. Иногда я думаю, что этот человек одержим духом войны. Он знает, как поведет себя неприятель. В прошлом месяце Субудай послал меня невесть куда стоять в засаде. День стою, два стою – и вдруг вижу: через холм скачет крупный отряд, тысячи в три латников, на помощь Новгороду. – Он улыбнулся, припоминая. – Кто бы мог подумать! А тебе более подходящего места и не сыскать. Не дома же торчать? Молодец, что приехал к нам сюда. Чтобы привести мир в смятение, Мунке, нам дается один-единственный шанс. Если мы сделаем это, нас ждут сотни лет спокойной жизни. Если нет, то все, что построил твой дед, обратится в прах за какое-нибудь поколение. Таковы ставки, племянник. На этот раз мы не остановимся, пока не дойдем до моря. А там, бьюсь об заклад, Субудай изыщет способ погрузить лошадей на корабли, и тогда весь свет наш!

Чагатай со своим старшим сыном Байдаром скакали верхом вдоль скал Бамиана. Красно-бурые отроги гор к северо-западу от Кабула уже не относились к землям, дарованным Чагатаю Угэдэем, но для сына великого хана признанных границ не существовало. Чагатай улыбнулся этой мысли, довольный, что скачет по уже спадающей жаре, в тени сумрачных вершин. Городок Бамиан был древним, а дома в нем выстроены из того же серо-коричневого камня, что и сам горный склон. Армии завоевателей прокатывались здесь и прежде, а с местными селянами Чагатай предпочитал не ссориться. Он со своими людьми доглядывал за землями вдоль берегов Амударьи, но сеять разрушения среди этих деревень и городишек ему не было смысла.

Под грозной сенью монгольского хана они, можно сказать, процветали. Тысячи переселенцев начали осваивать земли вокруг ханских владений, зная, что никто не осмелится двинуть армию на Самарканд или Кабул. За первые два года правления авторитет Чагатая вырос. Первым делом он взялся за промышляющие в этих краях разбойничьи шайки и воинственные местные племена. Бо́льшая часть их была уничтожена, а остальные разогнаны, как стадо диких коз, чтобы разнесли подальше весть. Шаг оказался верным: среди горожан пошел слух, что в эти края якобы вернулся сам Чингисхан. Люди Чагатая это заблуждение развеивать не спешили.

Байдар был уже высок ростом, с бледно-желтыми глазами (верный знак принадлежности к роду великого хана), внушающими благоговейный ужас тем, кто знал Чингиса. Направляя свою кобылицу по бездорожью, Чагатай внимательно наблюдал за сыном. «Другой мир, иная жизнь», – с легкой печалью размышлял Чагатай. В возрасте Байдара он был захвачен борьбой со старшим братом Джучи, поскольку не желал отказываться от надежды стать великим ханом после отца. Это были горько-сладкие воспоминания. Чагатаю навсегда врезался в память миг, когда отец отринул их обоих и сделал наследником Угэдэя.

Весь день неимоверно пекло, но с заходом солнца воздух стал прохладнее, и Чагатай мог расслабиться и в полной мере насладиться вечерними звуками и открывавшимися вокруг видами. Его нынешние земельные владения были огромны, еще обширнее просторов родины. Все эти земли завоевал Чингисхан, но дар своего брата Чагатай не отверг. Полнеба охватил закат. Скалы нависали уже ближе, и скачущий впереди Байдар оглянулся, спрашивая взглядом, куда следовать дальше.

– К подножию скал, – указал Чагатай. – Я хочу, чтобы ты увидел чудо.

Байдар улыбнулся, а Чагатай ощутил прилив любви и гордости. Интересно, были ли знакомы эти чувства его отцу? Чагатай не знал. На секунду он почти пожалел, что рядом нет Джучи и не с кем поделиться, насколько все изменилось, как увеличился мир в сравнении с тем маленьким наследством, которое они с братом все никак не могли меж собой поделить. Теперь-то ясно, что горизонтов с лихвой хватало на всех, но мудрость, приходящая с возрастом, особенно горька, когда те, с кем ты соперничал, ушли в небытие. Годы юности не вернуть и не прожить заново с бо́льшим пониманием. Каким нетерпеливым, подчас глупым он когда-то был! Сколько раз давал себе зарок, что уж со своими-то сыновьями подобных ошибок не допустит. Но им придется отыскать в жизни свои пути. Чагатаю подумалось еще об одном своем сыне, убитом в ходе набега каких-то полудиких оборванцев. По несчастливой случайности сын оказался вблизи их стойбища. За его смерть эти негодяи потом жестоко поплатились.

Горе накрыло его, но тут же рассеялось, как мимолетная тень от облаков. Смерть присутствовала в жизни Чагатая всегда. И тем не менее он как-то выживал там, где другие – может статься, что и лучше его самого, – гибли. Такой уж он, видно, везучий.

У подножия скал виднелись сотни темных пятен. Из своих прежних поездок Чагатай уяснил, что это пещеры. Некоторые из них естественного происхождения, но в большинстве своем они высечены из камня теми, кто кирпичному дому на равнине предпочитает прохладные убежища в горах. Разбойники, которых Чагатай сегодня разыскивал, обретались как раз в одной из таких пещер. Некоторые из них довольно глубоки, но, в сущности, дело пустяковое. Скачущий сзади тумен вез с собой достаточно дров, чтобы обложить ими вход в каждую пещеру и выкурить их обитателей наружу, словно диких пчел.

Среди черных, формой напоминающих ногти отверстий темнели, словно два перста, огромные, выбитые в камне ниши. Острые глаза Байдара разглядели их за милю; теперь он взволнованно на них указывал. Чагатай в ответ улыбнулся и пожал плечами, хотя прекрасно знал, что это такое. Впереди по мере приближения росли их темные очертания. В конце концов Байдар натянул поводья своей кобылицы у подножия наибольшей из этих двух ниш. Измерив взглядом величину силуэта внутри скалы, юноша пораженно замер.

Это было исполинское изваяние, самое большое из всего когда-либо созданного людьми. В буром камне выбиты складки долгополого одеяния. Одна рука поднята с раскрытой ладонью, другая – вытянута, словно что-то предлагая. Собрат этой статуи был лишь немногим меньше. Две гигантские фигуры с неуловимо-загадочными улыбками смотрели на заходящее солнце.

– Кто их сделал? – изумленно спросил Байдар.

Он захотел подойти ближе, но его, цокнув языком, остановил Чагатай. Глаза, а также стрелы пещерных жителей весьма остры. Не стоит искушать их, тем более рискуя сыном.

– Это статуи Будды, некоего божества из царства Цзинь, – пояснил он.

– Как! – изумился Байдар. – Но ведь Цзинь отсюда далеко?

Ладони его нетерпеливо смыкались и размыкались; ему явно хотелось подойти и притронуться к этим небывалым фигурам.

– Людские верования, мой сын, не знают границ, – сказал Чагатай. – У нас в Каракоруме, если на то пошло, есть и христиане, и магометане. А личный советник хана как раз из поклонников Будды.

– Представить не могу, как их могли сюда переместить, – недоумевал юноша. – Да нет же, они были созданы здесь, просто вокруг них обили камень!

Чагатай кивнул, довольный сообразительностью сына. Изваяния были высечены из самих гор, явлены из них тяжелым, кропотливым трудом.

– По рассказам местных жителей, они стоят здесь с незапамятных времен – может статься, уже тысячи лет. Там, в горах, есть еще одна огромная фигура как будто прилегшего человека.

Чагатай ощущал странную гордость, словно он сам был неким образом причастен к этим творениям. Бесхитростная радость сына доставляла ему удовольствие.

– Но для чего ты показал их мне? – спросил Байдар. – Я благодарен тебе. Они несравненны, но… почему я здесь?

Чагатай, собираясь с мыслями, погладил свою кобылицу по мягкой морде.

– Потому что мой отец не верил в то, что будущее можно созидать, – ответил он наконец. – Он говорил, что для человека нет жизненного поприща лучше, чем война с врагами. Трофеи, земли, золото, которые ты до сих пор видел, – все это, по его мнению, оказалось в наших руках почти случайно. Отец никогда не считал, что они имеют ценность сами по себе. Однако вот оно, Байдар, наглядное тому доказательство. То, что мы созидаем, может быть долговременным и не стираться из памяти тысячи грядущих поколений.

– Я понимаю, – тихо вымолвил сын.

Чагатай кивнул.

– Сегодня мы выкурим наружу злодеев и разбойников, что обитают в этих пещерах. Я мог бы разбить эти скалы метательными орудиями. Через месяцы или годы они бы превратились в груду обломков, но я решил не делать этого как раз из-за этих статуй. Они напоминают мне: то, что мы делаем, может нас пережить.

Пока садилось солнце, отец с сыном стояли и смотрели, как по лицам гигантских каменных изваяний проходят подвижные тени. За спиной в отдалении покрикивали и посвистывали тысячники и сотники, возводился ханский шатер, разжигались для приготовления вечерней трапезы костры. Жителям пещер отводилась лишь одна ночь. Кто-то из них наверняка попытается в темноте сбежать, но у Чагатая с той стороны уже караулили в засаде воины, поджидая любого, кто на это решится.

Когда садились есть, Чагатай молча смотрел, как Байдар скрещивает ноги, берет в правую руку чашку с соленым чаем, а левую машинально кладет на сгиб локтя. Прекрасный юный воин как раз входит в пору своего расцвета.

Чагатаю подали чай и блюдо с пресными лепешками и ломтями ароматной, щедро сдобренной специями и травами баранины.

– Надеюсь, сын, теперь ты понимаешь, почему я должен тебя отослать, – проговорил он.

Байдар перестал жевать и поднял глаза.

– Это красивая земля. Изобильная, богатая. Скачи хоть весь день – не объедешь. Но это не то место, где народ и держава могут созидать свою историю. Здесь нет борьбы – так, кое-где конокрады да мелкое отребье, что смеет временами поднимать голову. А будущее, Байдар, ждет нас в походе на запад. И ты должен к нему присоединиться.

Сын не ответил; в сумраке взгляд его темных глаз был непроницаем. Чагатай кивнул, довольный тем, что он не расходует понапрасну слов. Из-под полы дээла отец вынул свиток.

– Моему брату, хану, я направил письмо с просьбой, чтобы ты присоединился к Субудаю. Хан свое соизволение дал. Так что возьмешь мой первый тумен, поедешь на запад и научишься у Субудая всему, чему сможешь. Мы с ним не всегда воевали на одной стороне, но лучшего учителя на свете просто нет. В свое время уже то, что ты был лично знаком с орлоком, будет стоить в глазах людей многого.

Байдар, склонив голову, кое-как дожевал и проглотил кусок. До еды ли тут. Ведь это было его самое большое, самое сокровенное желание… И как только отец догадался? Здесь, в отцовых владениях, его удерживали лишь послушание и верность; сердце же его пребывало в великом походе, в тысячах миль к северу и западу. От благодарности у юноши защипало в носу и горле.

– Отец, – сипло выдавил он. – Для меня это большая… огромная честь.

Чагатай с хохотком взъерошил ему волосы:

– Так что скачи быстро, сынок. Субудай, насколько я его знаю, на месте долго не стоит и ждать никого не будет.

– Я, честно говоря, думал, что ты пошлешь меня в Каракорум, – признался Байдар.

Отец с неожиданной горечью покачал головой:

– Там будущего нет, уж поверь мне. Это стоячее болото, где нет ни движения, ни жизни. Нет, сын. Будущность – на западе.

Глава 19

Ветер выл и что-то нашептывал, словно живое существо, кусал и впивался в легкие при каждом вдохе. Снег шел постоянно, но тропу было все-таки видно. Субудай со своим воинством вел лошадей прямо по замерзшей Москве-реке. Лед был подобен кости, такой же мертвый и мутно-белый в густо-синем сумраке. Сам город лежал как на ладони, на темном фоне проглядывали маковки его соборов и церквей. В сумраке через деревянные ставни в стенах сочился желтоватый свет: тысячи свеч восславляли рождение Христа. В самой сердцевине зимы жители в основном сидели по домам: страшная стужа забирала немощных и стариков.

Монголы, пригнувшись под ветром, упорно шли цепью. Река, по которой они двигались, делила город пополам. Сейчас она естественным образом представляла собой слабое место: слишком широка для того, чтобы ее охранять или перегородить. Многие воины, проходя под мостом из дерева и камня, запрокидывали головы, оглядывая дугообразные своды пролетов и квадратные колонны опор. С самого моста не доносилось ни окриков, ни возгласов. Защитники города не предполагали, что кому-то хватит безумства и дерзости идти по льду прямо посреди Москвы.

По реке в город вошли только два тумена. Бату с Мунке отдалились на юг, разоряя попутно городки и следя, чтобы никакая сила не встала на пути монгольских армий. Гуюк с Хачиуном находились на севере, чтобы в случае необходимости перехватить войска, которые могли спешить на выручку московитам. Хотя это было маловероятно. Тумены, похоже, были единственной силой, изъявляющей готовность передвигаться в самые холодные зимние месяцы. Морозы стояли лютые. От стужи немели лица, не слушались руки и ноги. И тем не менее люди держались. Многие поверх доспехов надевали дээлы или плащи. Открытые участки кожи смазывали бараньим жиром, заворачивались в шелк и войлок. Ноги мерзли, несмотря на засунутую в сапоги овечью шерсть, да так, что некоторые лишались пальцев. Губы трескались в кровь и смерзались. Но все же люди выживали. Когда с провизией становилось совсем туго, воины пили конскую кровь, наполняя рты горячей животворной жидкостью. Лошади вконец отощали, но они знали, как, разрыв копытами снег, добыть замерзшую траву, – они ведь тоже выросли в суровых краях.

Субудаевы разведчики шли впереди основного войска, рискуя на льду своими лошадьми и еще сильнее рискуя принести назад весть о слаженной обороне. В городе стояла зловещая тишина. Снег настолько приглушил все звуки, что Субудай мог расслышать церковные песнопения. Языка русских Субудай не понимал, но казалось, что далекие голоса под стать здешним холодам. Он тряхнул головой. В лунном свете ледяная дорога, на которую ложились тени, казалась до странности красивой. Впрочем, ему было не до красот. Сейчас цель – сокрушить любого, кто выйдет с оружием навстречу. Только тогда, убедившись, что фланги и тыл в безопасности, можно будет двинуться дальше.

Сам город был невелик. Его храмы стояли над рекой, а вокруг теснились дома священнослужителей и знати. В лунном свете они сползали к берегу, в путаницу улиц и проулков с домишками поменьше. Всех здесь кормила река, всегда дававшая жизнь, а теперь несшая смерть. Голова Субудая дернулась, когда где-то в отдалении раздался крик, высокий, надсадный. В нем слышался испуг. Их наконец заметили – удивительно лишь, что так не скоро. Голос вопил и вопил, пока так же резко не оборвался: кто-то из разведчиков выехал на крик. Снег окропился багряной кровью, первой за эту ночь. Тем не менее часового наверняка услышали. Скоро окрестность огласит трезвон колоколов, предупреждая о таящейся в темноте опасности.

В соборе воздух был тяжел от ладана, белым дымом поднимавшегося из кадила. Великий князь Ярослав со своей семьей стоял на особом княжеском месте у амвона и, склонив голову, слушал, как торжественно льются слова молитвы, написанные восемь веков назад: «Если не был Он плотию, кто возлежал в яслях? И если не Бог Он, кого славили Ангелы, сшедшие с неба?»[7]

Князю было неспокойно, как ни старался он отложить мирские заботы и найти утешение в молитве. Кто знает, куда эти проклятые монголы ударят в следующий раз? Движутся они с невероятной скоростью, обводя посланные им дружины вокруг пальца, как малых детей. В начале зимы он потерял три тысячи отборных ратников: уехали разведать местоположение монголов, не вступая с ними в бой, а обратно не вернулись. До него лишь дошли слухи о кровавых, уже припорошенных снегом следах среди полей.

Князь Ярослав сложил вместе ладони и вдохнул густой от ладана воздух.

«Если не был Он плотию, кого крестил Иоанн?» – вопрошал с амвона отец Дмитрий голосом высоким и звучным, звонким эхом разносящимся под церковными сводами.

Народу на службе было много, и дело не в одном лишь праздновании Рождества. Сколькие здесь слышали о волке с алой пастью, что рыщет по заснеженным полям? Собор был островком света и безопасности, хотя холод здесь царил такой, что без шубы службу и не выстоишь. И все равно – куда еще прийти в такую ночь, как не сюда?

«И если не Бог Он, Кому Отец говорил: Сей есть Сын Мой возлюбленный, о Нем же благоволих?»

Святые слова утешали, навеивали образ младенца Христа. В такую ночь думать бы о рождестве и воскресении, но мысли почему-то сосредоточились на распятии, на боли и страданиях в Гефсиманском саду тысячу с лишним лет назад.

К руке князя притронулась теплая ладонь жены, и он понял, что стоит с закрытыми глазами, да еще и покачивается, словно молящаяся старуха. Негоже. Надо сохранять спокойствие, когда на него устремлено столько глаз. На него смотрят с надеждой, а он стоит тут беспомощный, потерянный. Зима монгольские полчища не остановила. Если бы ему доверяли братья, он мог бы выставить в поле силу, способную обратить захватчика вспять, а они все думают, что он пытается захватить власть, и всем его гонцам дают от ворот поворот, а на письма не отвечают. Быть окруженным такими глупцами! Как тут обрести мир, даже в такую ночь.

«Если не был Он плотию, кто зван был на брак в Кане Галилейской? И если не Бог Он, кто превратил воду в вино?»

Напевный монотонный голос священника успокаивал. В ночь Господня рождества и псалмы надлежит читать светлые, праздничные. Эх, знать бы, что у монголов на уме… Не думают ли они напасть на его Владимир и на Москву? А может, и до Киева дойдут? Да не может быть. Сколько уж лет минуло с той поры, как они так глубоко врезались в русские леса и степи, сея смерть по своей прихоти, а затем исчезли без следа. Столько потом легенд ходило об этих душегубах. Татары. В прошлый раз они и впрямь нагнали ужаса. Пронеслись вихрем, а затем будто испарились.

И удержу на них нет. Ярослав снова начал размашисто креститься и класть поклоны, молясь всем сердцем, чтобы город его и семью миновало это лихо. Господь, как известно, милостив. А вот монголы – нет.

Где-то вдалеке послышались крики. Князь поднял глаза. Жена в смятении смотрела на него. Ярослав обернулся на топот бегущих ног: ну что еще там? Неужто воеводы хотя бы на одну ночь не могут оставить его в покое, дать ему утешиться в церковных стенах? С улицы уже неслись люди, и не сюда, внутрь, а к лестнице, что ведет на колокольню. Желудок Ярославу внезапно скрутило от ужаса. Нет, только не сегодня. Не в эту ночь.

Над головой ударил колокол. Половина молящихся уставилась наверх, словно могла видеть через деревянные стропила. К Ярославу с тревогой в глазах пробирался отец Дмитрий. Не дожидаясь, пока он подойдет, князь нагнулся и зашептал на ухо жене:

– Бери детей и на санях – к гриднице, да побыстрей. Разыщешь Константина, он там, с моими конями. Мчите из города прочь. Я нагоню, когда смогу.

Княгиня побелела от безмолвного ужаса, но тут же не мешкая заторопила к выходу своих дочек и сыновей, как мать-гусыня – сонных гусят. Князь Ярослав уже покидал свое место у амвона, решительно направляясь к выходу. Все взоры были устремлены на него, когда отец Дмитрий, нагнав, осмелился прикоснуться к рукаву его шубы.

– Это что, набег? – допытывался он свистящим шепотом. – Неужто татаре? Удержится ли город?

Князь Ярослав остановился настолько резко, что отец Дмитрий в него врезался. В иную какую ночь он бы этого попа велел высечь за такую дерзость. Но лгать в присутствии новорожденного Христа не стал.

– Если пойдут на приступ, удержать я их не смогу. Ты давай, отче, смотри за своей паствой. А я должен спасать семью.

Отец Дмитрий застыл с открытым от страха ртом. А над головами все гудел колокол, оглашая отчаянным звоном город и снежные просторы.

Уже полубегом спускаясь с соборного крыльца (сапоги на обледенелых камнях немилосердно скользили), Ярослав расслышал крики. Княжеские сани тронулись – их черный силуэт мелькал в темноте, которую звонко простегивал кнут возчика. Напоследок донесся высокий голосок сынишки: он был совсем ребенком и опасности не сознавал.

Снова пошел снег, и князь, несмотря на шубу, знобко поежился, пытаясь разобраться в сумятице мыслей. Уже несколько месяцев кряду он слышал о зверствах, которые творят монголы. От той же Рязани остались лишь дымящиеся обломки, а на улицах драло трупы дикое зверье. Он туда и сам наведался с дружинниками, из которых двое от увиденного разблевались в снег. Воины они закаленные, привычные к смертям, но то, с чем они столкнулись, не походило ни на что. Эти нелюди не имели никакого понятия о чести, а города разрушали исключительно для того, чтобы сокрушить волю противника. Князь подошел к фыркающему на морозе коню своего телохранителя – вороному норовистому жеребцу.

– Слезай. До гридницы доберешься пешком.

– Как повелишь, – повиновался ратник, перебрасывая ногу через седло и спрыгивая на снег.

Скинув с плеч шубу, князь вскочил в еще теплое седло и, не глядя на приветственно поднявшего руку ратника, дал взвившемуся коню шпоры, на ходу его разворачивая. Копыта застучали по льдистой, гладкой, как камень, дороге. Скакать галопом опасно – можно ненароком загубить жеребца и убиться самому. Где-то в темноте послышались крики, а затем раздался один-единственный удар стали о сталь – хлесткий и особенно звонкий в морозном ночном воздухе. Бог знает, где произошла стычка.

Спящий город вокруг быстро пробуждался. В окнах замелькали где лучины, где светильники; жители высовывались наружу и перекрикивались: что стряслось? Никто ничего толком не знал. Несколько раз на пути князя люди, пытаясь увернуться от скачущего коня и его седока, поскальзывались и, охая, летели в снег.

Княжеский двор с гридницей, где располагалась дружина, был не так чтобы далеко. Впереди себя Ярослав рассчитывал увидеть сани с семьей. Возница мог гнать лошадей довольно быстро, тяжелые сани с седоками были вполне устойчивы. По дороге Ярослав вполголоса молился Пресвятой Богородице, упрашивая ее защитить его детей. Кровожадным волкам, явившимся из снежных полей, противостоять он не мог. Оставалось единственно спасаться бегством. Себе князь внушал, что это верное тактическое решение, но при этом лицо горело от стыда даже на холоде.

На многоголосую сумятицу сзади он внимания не обращал. Понятно, уцелеют немногие, особенно теперь, среди зимы. Кто же мог предугадать… Свое главное войско Ярослав собрал под Киевом в расчете подготовить его к весне. Сейчас полки сидели в зимнем лагере за мощным деревянным палисадом, в полтысяче верст к юго-западу. В Москве у него всего несколько тысяч человек, причем войско отнюдь не отборное. Многие до этого были ранены и сейчас зимовали в сравнительном уюте города, а не в лагере средь чиста поля, где к тому же постоянно гуляют какие-нибудь пагубные хвори, от которых человек исходит нутром. Что ж, чему быть, того не миновать. Сражаться им придется – во всяком случае, для того, чтобы дать князю время покинуть город. Надежда лишь на то, что монгольское войско перекрыло из Москвы не все дороги. Одна из них должна быть еще свободна для его семьи.

Когда Ярослав въехал на деревянный мост над замерзшей Москвой-рекой, луна сквозь снежную пелену озарила окрестность. Под звонкий цокот копыт по деревянному настилу князь глянул вниз и замер в седле: его взгляду открылась белая подо льдом река, по которой двигались люди и лошади, растекавшиеся по берегам, словно черная в ночи кровь. Слышались сдавленные крики: близ реки неприятель уже врывался в дома. Князь Ярослав опустил голову и поскакал быстрее, пододвинув ближе к бедру свой меч с серебряной насечкой. В ужасе он смотрел, как на деревянные перила моста вскарабкиваются темные фигуры – две… нет, уже четыре. Видимо, они расслышали стук копыт. Как раз когда князь их заметил, мимо его лица прожужжало что-то неуловимо быстрое (он даже не успел отшатнуться). В надежде, что черного коня не так-то легко заметить в ночи, князь снова дал шпоры, теперь уже не заботясь о жеребце. Один из тех четверых навис по ходу с правого бока, и Ярослав пнул его острым носком сапога так, что хрустнуло в колене. Человек молча отлетел с пробитой грудной клеткой. Роковой мост князь благополучно пересек, и впереди открылась белая дорога.

Конь под Ярославом содрогнулся: в него вонзилась стрела. Животное заржало от боли, с каждым шагом всхрапывая все сильней. Галоп замедлился. Ярослав наддавал коню по бокам коленями, низко согнувшись и выжимая из последнего рывка все возможное. Руками, привычными к поводьям с малолетства, он буквально чувствовал, как жизнь из жеребца на скаку уходит, хотя тот все еще рвался вперед, гонимый страхом и долгом. У поворота мост скрылся за спиной, но большое сердце животного уже не выдерживало. В какой-то момент жеребец со всего маха рухнул на подогнувшихся передних ногах. Ярослав кувыркнулся вперед, изо всех сил пытаясь смягчить удар: несмотря на слой снега, он получился как о железо. Какое-то время князь лежал наполовину оглушенный, тщетно понукая себя встать: ведь сзади наверняка спешит погоня. С кружащейся головой, беспомощный, он шатаясь поднялся на ноги, морщась от боли в предательски подгибающемся колене. Кричать нельзя: за углом уже возбужденно перекликались чужие гортанные голоса.

Князь захромал прочь, скорее из безотчетного упрямства, чем с ясной целью. Колено горело, а когда он, нагнувшись, прикоснулся к нему, то закусил губу, иначе бы вырвался крик. Уже вспухает, проклятое. Далеко ли еще до гридницы? Каждый шаг был сущей мукой. В глазах стыли непрошеные слезы. Но идти надо, и Ярослав брел, кренясь и припадая на здоровую ногу всем своим весом, превозмогая шаг за шагом. Колено рвало так, что впору умереть в снегу. Сколько же еще терпеть эту пытку? Князь дотянул до следующего угла и тут услышал, что голоса позади сделались громче. Супостаты нашли коня.

На улицах разрушенной Рязани князь видел сожженных мертвецов. Он заставил себя идти быстрее, но сделал лишь несколько шагов, и нога подкосилась. Падение вышло жестким. К тому же князь прикусил язык – рот наполнился солоноватой кровью.

Оглушенный, с кружащейся головой, он обернулся и сплюнул. Встать на колени, поесть снега и отдышаться князь не мог. К колену невозможно было даже прикоснуться. Вместо этого он припал к какому-то тыну и стал вдоль него пробираться при помощи рук. В любой момент сзади могли нагрянуть звери-монголы, чующие, должно быть, запах крови. Ярослав повернул туда голову: бежать все равно не удастся.

Из глубокой тени возле дома он видел стайку монголов, ведущих своих лошадей в поводу. Четверо, идут по следу. От досады он застонал. Снег продолжал падать, но следы на нем будут видны еще с час, если не дольше. Самого князя преследователи пока не обнаружили, ну да это теперь сумеет и ребенок: иди по стежке, не ошибешься. Князь в отчаянии огляделся, ища какую-нибудь щель. А его дружинники небось все еще у себя в гриднице. Семья, должно быть, уже в дороге, мчится на юго-запад, к Киеву. Константин свое дело знает. Этот суровый седой вояка наверняка отрядил с ними сотню лучших конников, да еще и коней на смену.

Неизвестно, выйдут ли на бой остальные или попросту истают в темноте, бросив горожан на произвол судьбы. В воздухе пахло дымом, но князю сейчас было не до этого: он не сводил глаз с охотящихся за ним людей. Он-то в полубессознательном состоянии решил, что отошел изрядно, но они, гляди-ка, отстали от него всего на каких-то полсотни шагов и уже тычут пальцами в его направлении.

По дороге со стороны моста на рысях прискакал всадник. Видно было, как при виде него хищно пригнувшиеся фигуры застыли и выпрямились – вроде как собачья свора перед вожаком. Всадник что-то строго им крикнул, и трое из четверых тотчас махнули в седла и поскакали к мосту. Последний, однако, все еще всматривался в тень, явно различая притаившегося там князя. Ярослав затаил дыхание так, что в голове поплыло. Наконец и последний с мрачным кивком влез на лошадь, а прежде чем отъехать, смачно плюнул.

Князь, переводя дух, смотрел им вслед. Даже не верилось, что он остался жив. Одновременно он сделал для себя вывод: оказывается, монголы – это не какое-то там дикое полчище. У них есть дисциплина, подчинение и строгий порядок действий. Кто-то выше рангом приказал им занять и удерживать мост. Погоня ненадолго их отвлекла, но один из войска это заметил и вернул преследователей назад. Таким образом князь уцелел, но теперь ему предстояло встретиться с ними в поле, и грядущие задачи становились не в пример сложней.

При попытке двинуться боль стрельнула так, что Ярослав вполголоса выругался. Судя по всему, это улица ткачей. Значит, гридница уже недалеко. Оставалось лишь молиться, чтобы из молодцов там кто-то его еще ждал.

Субудай стоял один в каменной башне, с высоты озирая замерзший город. Чтобы пробраться к окошку, он был вынужден протиснуться мимо массивного медного колокола, древнего, темно-зеленого. А вот и город. Кое-где над ним взметнулось зарево, золотые и мерцающие желтым островки пламени. Субудай постучал костяшками пальцев по бронзовой поверхности колокола, вслушиваясь в его глубокое, долго не смолкавшее гудение.

Место для обзора оказалось на редкость удачным. В отсветах дальнего пламени уже видно было, к чему привел внезапный бросок по ледяной дороге. Внизу буйствовали хмельные от победы воины. Слышался хохот, с которым они срывали со стен парчовые ткани и со звоном швыряли на каменные плиты пола древние чаши и кубки. Наряду с хохотом оттуда доносились и вопли.

Сопротивление было незначительным. Всех здешних воинов, рассыпавшись по улицам, быстро порубили. Вообще, захват города, любого, – дело кровавое. Никакого жалованья золотом или серебром монголы от Субудая и темников не получали. Город просто отдавался им на разграбление: бери что хочешь, угоняй в рабство кого хочешь. Оттого воины поглядывали на всякий город голодными глазами, а когда врывались, то командиры просто отходили в сторону.

Тут уж минганам удержу не было. Их право – гоняться по улицам за женщинами, рубить мужчин, хмелея от вина и насилия. Сказать по правде, Субудая уязвляло то, что его воины опускаются до такого скотского состояния. Как главный военачальник, он всегда держал несколько минганов трезвыми: вдруг враг опомнится и нанесет ответный удар или к нему поутру неожиданно подойдет подкрепление. А потому тумены заранее бросали жребий, определяя тех невезучих, кому придется всю ночь, дрожа на морозе, топтаться в строю, тоскливо слушая ор и вопли развеселого кутежа, изнемогая от желания к нему присоединиться.

Субудай раздраженно поджал губы. Город горит – и пускай горит, здесь возражений нет. Участь горожан орлока ни в коей мере не занимала: это же не его соплеменники. И тем не менее было в этом что-то… зряшное, недостойное. Это оскорбляло его чувство порядка. В самом деле: не успели занять город, как уже пьют и грабят. Случайная мысль о том, как бы отреагировали тумены, предложи он им вместо грабежа помесячное жалованье деньгами и солью, вызвала у Багатура усталую ухмылку. Чингисхан как-то сказал ему, что никогда не отдаст приказа, которому воины не подчинились бы. Он никогда не допускал, чтобы они видели границы его власти. Правда в том, что его они бы послушались и отошли от города. Побросали бы всё; трезвые или пьяные, но вышли б за стены и построились в боевой порядок. Во всяком случае, один раз. Один, но вряд ли больше.

Откуда-то снизу до Субудая донесся развязный пьяный смех и женское всхлипыванье. Багатур досадливо вздохнул, голоса приближались. Вскоре на звоннице показались двое воинов. С собой они волокли молодую женщину, явно с намерением с ней уединиться. Первый, ввалившись и завидев возле окна звонницы орлока, застыл на месте. Воин был сильно пьян, но взгляд Субудая имел свойство пронизывать любую хмарь. Пойманный врасплох, монгол попытался поклониться, но запнулся о ступеньку. Его товарищ сзади загоготал и выругался.

– Мир тебе, орлок, мы уходим, – заплетающимся языком произнес воин.

Его товарищ умолк. Но женщина продолжала сопротивляться.

Субудай обратил на нее свой взгляд и нахмурился. Одежда на ней добротная, даже богатая. Наверное, дочь какого-нибудь знатного семейства, где всех, возможно, уже перебили. Ее темные волосы, перехваченные серебряным обручем, растрепались, и длинные пряди болтались, пока она вырывалась из рук воинов. Женщина посмотрела на Субудая полными ужаса глазами. Он уже собрался было отвернуться: пускай проваливают и делают с ней все, что захотят. Но сами воины были не настолько пьяны, чтобы осмелиться уйти без его разрешения. У Субудая сыновей в живых не осталось, а дочерей не было вовсе.

– Оставьте ее, – скомандовал он, дивясь собственным словам. Он был командиром изо льда, человеком без эмоций. Чужие слабости он понимал, но не разделял их. А этот собор ему чем-то приглянулся – может, своими высокими сводами. Он убеждал себя, что его сердце тронула красота строения, а не животный страх девчонки.

Воины тут же ее отпустили и ринулись вниз по лестнице, радуясь, что ушли от наказания, а то и кое-чего похуже. Когда смолк торопливый перестук их шагов, Субудай обернулся и вновь оглядел город. Москва теперь горела ярче и дружнее. К утру бо́льшая часть города превратится в пепел, а камни так разогреются, что сложенные из них стены треснут и полопаются.

У себя за спиной он расслышал всхлип и негромкий шорох: женщина осела по стене.

– Ты меня понимаешь? – поворачиваясь, спросил он на цзиньском.

Она смотрела безучастно, и он вздохнул. Русский язык не походил ни на один из языков, на которых он мог изъясняться. Кое-какие слова Субудай выучил, но явно не те, чтобы дать ей понять: она в безопасности. А между тем она по-детски пристально продолжала на него глядеть. Что бы сейчас почувствовал отец? Девушка понимала, что обратный путь вниз по лестнице ей заказан. Около церкви и по прилегающим улицам бродят лихие люди – буйные, кровожадные, пьяные. Далеко ей не уйти. Уж лучше оставаться на звоннице: здесь хотя бы тихо. Когда несчастная, подтянув к груди колени, тихо и горько заплакала, Субудай тягостно вздохнул.

– А ну, замолчи! – бросил он, внезапно разозлившись оттого, что она нарушила этот краткий миг покоя.

Он обратил внимание, что она босая: то ли потеряла сапоги, то ли их сняли. Ее босые ступни были исцарапаны.

От тона Субудая она умолкла, а он какое-то время смотрел на нее, пока она сама не подняла на него глаза. Тогда он протянул раскрытые ладони, показывая, что не вооружен.

– Мень-я зовут Тсобу-дай, – медленно, по слогам выговорил он, указывая себе на грудь. Ее имени он спросить не мог, поскольку не знал как.

Он терпеливо ждал, и она немного осмелела.

– Анна, – произнесла она, а затем последовал поток слов, Субудаю совершенно непонятных. Свой словарный запас на русском он уже исчерпал.

– Оставайся здесь, – сказал он, жестом обводя звонницу. – Здесь ты в безопасности. А я теперь пойду.

Багатур двинулся мимо нее. Вначале Анна испуганно вздрогнула и отпрянула, а когда поняла, что он собирается спуститься, то вскрикнула и заговорила вновь, широко раскрыв глаза.

Субудай подавленно вздохнул:

– Ладно, ладно. Субудай остается. Но только до восхода солнца, ты меня поняла? Потом я уйду. И воины уйдут со мной. А ты тогда отыщешь свою семью.

Увидев, как он поворачивает обратно к окну, Анна решительно двинулась вглубь звонницы и, по-детски шмыгнув носом, уселась у него в ногах.

– Чингисхан, – сказал Субудай. – Слышала это имя?

Увидев, как ее глаза расширились, Субудай горько усмехнулся:

– Еще бы! О нем будут говорить еще тысячи лет, Анна. Даже больше. А вот про Субудая – нет. Его и не вспомнят – человека, что одерживал для него победы, служил ему верой и правдой. Имя Субудая – лишь дым на ветру.

Анна не понимала, но голос воина успокаивал, и она, подтянув ступни к груди, свернулась у его ног калачиком.

– Теперь его нет, девочка. А вот я остался в одиночестве за мои грехи. Вам, христианам, думаю, это понятно.

Она смотрела все так же безучастно, и ее непонимание заставило Субудая выговорить слова, давно лежавшие на дне души.

– Жизнь моя мне более не принадлежит, – тихо сказал он ей. – И слово мое не имеет цены. Но долг остается, Анна, покуда я дышу. Таков мой удел.

Было заметно, что на холодном воздухе она дрожит. Тогда, со вздохом сняв с себя подбитый мехом плащ, Субудай укутал ее так, что осталось одно лицо. Без теплой ткани на плечах Субудая вскоре начал покалывать морозец, но это неудобство его нисколько не тяготило, скорее наоборот. Дух его пребывал в смятении, сердце снедала печаль. Положив руки на каменный подоконник, он ждал рассвета.

Глава 20

При виде Сорхатани Яо Шу вскипал от злости. Воздух во дворце и тот теперь был не таким, как прежде: он тонко благоухал ее ароматом. В свое новое положение при дворе Сорхатани облеклась, как в дорогой наряд, упиваясь количеством приставленных к ней слуг. Угэдэй даровал ей все титулы ее мужа. Благодаря одному ловкому ходу в ее власти оказалась сердцевина монгольских степей – земли, где родился и вырос Чингисхан. Сам собой напрашивался вопрос: а предвидел ли хан все последствия, когда давал Толую подобные обещания?

Другая бы на месте Сорхатани потихоньку передала земли и титулы сыновьям. Угэдэй, разумеется, рассчитывал именно на это. Но Сорхатани стремилась к большему. Только нынешним утром Яо Шу был вынужден поставить свою подпись на указе о выделении ей из ханской казны денежных средств. На бумагах стояла личная печать Толуя, и Яо Шу не мог отказать его вдове. Под его кисло-скорбным взглядом целые груды золота и серебра упаковали в деревянные лари и передали телохранителям Сорхатани. Оставалось лишь гадать, на что она пустит драгоценный металл, которого хватило бы на строительство дворца, или поселения, или даже мощеной дороги посреди пустыни.

Сидя сейчас перед Сорхатани, Яо Шу беспрестанно повторял в уме буддистскую мантру, стараясь мысленно успокоиться. Эта женщина принимала его словно подчиненного, прекрасно осознавая, что подобное обращение коробит ханского сановника. От него не укрылось, что чай им подавали слуги самого Угэдэя. Безусловно, Сорхатани намеренно выбрала тех из них, которых Яо Шу знал лично, и все для того, чтобы продемонстрировать свою власть.

Принимая пиалу, Яо Шу хранил молчание. Чай он пригубил, отметив про себя качество цзиньского листа. Должно быть, из личных запасов хана – невероятно дорогой, доставленный с плантаций Гуанчжоу. Ставя пиалу, советник хмуро подумал: «Надо же, всего за несколько месяцев эта женщина сделалась для хана незаменимой». Ее энергия потрясает, но еще больше впечатляет то, как искусно она угадывает нужды и желания Угэдэя. Особенно уязвляло, что он скрупулезно выполнял все приказы хана, не нарушал покоя и уединения повелителя. Советник служил Угэдэю верой и правдой, ничего против него не замышлял, и вдруг эта особа с шумом ворвалась во дворец и в одночасье присвоила себе власть над слугами, да так, будто имела на них право с рождения. Помнится, не прошло и дня, как она проветрила и обставила себе покои рядом с покоями Угэдэя. Слуги восприняли это как должное, поскольку так якобы распорядился хан. Хотя Яо Шу подозревал, что она стократ преувеличила слова хана, Сорхатани впилась в придворную жизнь, словно клещ в кожу. Сейчас он внимательно следил за тем, как она пьет свой чай. Его внимательные глаза подмечали, что платье на ней драгоценного зеленого шелка, волосы уложены и закреплены серебряными брошами, а лицо припудрено так густо, что кажется фарфоровым, такое же прохладное и совершенное. Выглядеть и держаться она старалась как цзиньская дама благородных кровей, и только на его взгляд отвечала со спокойной прямотой своих соплеменников. Взгляд ее сам по себе был Яо Шу вызовом, и он изо всех сил старался на него не отвечать.

– Хорош ли чай, советник? – спросила она.

Он учтиво склонил голову:

– Благодарю, чай очень хорош. Только я хотел бы спросить…

– Удобно ли тебе? Может, приказать слугам принести валик для спины?

Прежде чем ответить, Яо Шу потер мочку уха.

– Валики мне не нужны, Сорхатани. Но мне нужно разъяснение приказов, которые были доставлены прошлым вечером в мои покои.

– Приказов, советник? Я так полагаю, подобные вещи решаются между тобой и ханом, разве нет? Понятно, что это не моего ума дело.

Глаза собеседницы были простодушно распахнуты, и Яо Шу скрыл свое раздражение, велев слуге налить еще чая. Он отпил ароматную, слегка терпкую жидкость и лишь после этого предпринял следующую попытку:

– Насколько тебе известно, Сорхатани, стражники хана не позволяют мне с ним общаться.

Признание, что и говорить, унизительное, и Яо Шу, произнося его, зарделся, одновременно недоумевая, как ей так ловко удалось встать между Угэдэем и остальным миром. Все в окружении хана спешили исполнить его желания. Сорхатани же их игнорировала, с Угэдэем обращалась как с неразумным дитятей. По дворцу шел слушок, что она носится с ним как наседка с цыпленком, а он, вместо того чтобы вспылить, находит облегчение в том, что его так опекают. Надежда была, пожалуй, лишь на то, что хан скоро выздоровеет, выдворит эту лисицу из дворца и возьмет бразды правления в свои руки.

– Если желаешь, советник, я могу задать хану вопрос о тех приказах, которые ты получил. Но надо учитывать, что хан сейчас нездоров телесно и душевно. И ответа от него нельзя требовать до тех пор, пока он снова не окрепнет.

– Я это понимаю, Сорхатани, – кивнул Яо Шу, сжав зубы с такой силой, что у него вздулись желваки. – Тем не менее, мне кажется, налицо какое-то недоразумение. Я не думаю, что хан желает, чтобы я оставил Каракорум ради какого-то никчемного сбора податей в северных цзиньских городках. Ведь мне придется покинуть город на многие месяцы.

– Таковы приказы, – пожала она плечами. – Что нам остается, Яо Шу? Только выполнять их.

Подозрения советника крепли, хотя он все еще поражался, как эта женщина могла измыслить приказ услать его с глаз долой. Тем более крепла в нем решимость остаться и не допустить, чтобы хан по своей слабости оказался в полной ее власти.

– Я, пожалуй, пошлю туда своего помощника. А сам я нужен здесь, в Каракоруме.

Сорхатани изящно нахмурилась:

– Ты подвергаешь себя опасности, советник. Я бы не рискнула своим непослушанием прогневать хана в его нынешнем состоянии.

– У меня ведь есть и другие обязанности – например, доставить жену хана из летнего дворца, где она томится все эти долгие месяцы.

Теперь смутилась Сорхатани.

– Дорегене он не вызывал, – заметила она.

– Она ему не служанка, – деликатно напомнил Яо Шу. – И твоя забота о ее муже очень живо ее заинтересовала. Мне сообщили, что, когда супруга хана услышала о ваших теплых отношениях, она пожелала возвратиться и лично тебя отблагодарить.

Смотрящие в упор глаза Сорхатани были холодны, а вежливость едва прикрывала взаимную неприязнь собеседников.

– Ты общался с Дорегене?

– Посредством писем, разумеется. Она, полагаю, должна прибыть со дня на день. – В порыве вдохновения Яо Шу слегка приукрасил правду в свою пользу, поведя собственную игру. – И она просила, чтобы я встретил ее во дворце и сообщил последние городские новости. Теперь ты видишь, почему уехать в такое время я никак не могу.

Сорхатани чуть наклонила голову, принимая его доводы.

– Ты весьма… усердно исполняешь свой служебный долг, советник, – сказала она. – Для встречи Дорегене в самом деле многое предстоит сделать. Я должна поблагодарить тебя за то, что ты вовремя поставил меня в известность.

На лбу у Сорхатани запульсировала вена – верный признак большого внутреннего напряжения. Яо Шу наблюдал за этим с удовольствием, зная, что Сорхатани его взгляд перехватила. Ну что, надо бы еще добавить жару…

– Со своей стороны, я хотел бы обсудить разрешение отправиться к Субудаю, которое Угэдэй дал племяннику.

– Что? – переспросила Сорхатани, отвлекаясь от своих раздумий. – Мунке не будет сторонним наблюдателем будущего, советник. Он будет помогать его строить. Да, мой сын действительно вместе с Субудаем участвует в покорении западных земель. Или, по-твоему, вся слава за расширение наших границ должна достаться одному Субудаю?

– Прошу прощения, Сорхатани. Я не имел в виду твоего сына. Я имел в виду Байдара, сына Чагатая. Он тоже направляется сейчас к Субудаю. Я-то думал, ты знаешь…

Говоря это, советник едва сдержал улыбку. Несмотря на все свои связи в городе, эта женщина не обладала такой разветвленной, тянущейся во все стороны на тысячи миль сетью шпионов и соглядатаев, как у него, во всяком случае пока. Он видел, как она совладала со своим удивлением и справилась с эмоциями. Это впечатляло, и ему пришлось напомнить себе, что ее красота скрывает ум более острый, чем у многих мужчин.

Яо Шу участливо склонился вперед, чтобы слугам вокруг было не так-то просто его подслушать:

– Если ты в самом деле печешься о будущем, меня удивляет, как ты проглядела Байдара, думающего примкнуть к великому походу на запад. А ведь его отец, между прочим, следующий претендент на ханский престол.

– После Угэдэева сына Гуюка, – ощерилась Сорхатани.

Яо Шу кивнул:

– Все бы хорошо, да только не так много лет назад эти коридоры, помнится, уже видели толпы вооруженных людей, оспаривавших права наследника. Пусть это никогда не повторится. А ведь наследники собираются сейчас вместе и все как один под крылом Субудая. Если ты хочешь, чтобы твои сыновья доросли когда-нибудь до ханской власти, надо иметь в виду, что ставки здесь чрезвычайно высоки. Гуюк, Бату и Байдар имеют на нее такие же права, как и твои сыновья. Тебе так не кажется?

Сорхатани воззрилась на советника так, словно он поднял на нее руку. А он улыбнулся и встал, первым подводя черту под разговором:

– Ну что, оставляю тебя наслаждаться чаем и сластями, Сорхатани. Я считаю, что вся эта роскошь преходяща, но пользуйся ею, пока есть такая возможность.

Оставляя ее сидящей в задумчивости, Яо Шу пообещал себе, что непременно будет свидетелем возвращения жены хана в Каракорум. В таком удовольствии он себе не откажет, после стольких месяцев напряжения.

Ратники, дрожа от холода, топтались в тени мощных ворот. Как и частокол вокруг, ворота были сделаны из древних черных бревен, скрепленных меж собой ломкими от мороза веревками. На частоколе дежурили люди, ежедневным заданием которых было обходить заграждение снаружи по карнизу и осматривать крепления, что они и делали, осторожно ступая по узкому, в ладонь шириной, выступу и закоченевшими на морозе руками проверяя каждую задубелую веревку. На это уходила изрядная часть дня: частокол окружал территорию, по площади равную скорее небольшому городу, чем лагерю, где внутри теснилась не одна тысяча людей.

Двор перед воротами, по мнению Павла, был местом вполне безопасным. Здесь он оказался потому, что накануне ночью подошел в числе последних. А ратники, что сейчас топали ногами, чтобы согреться, дышали в ладони и засовывали руки себе под мышки, чувствовали себя увереннее под защитой надежных деревянных укреплений. О моменте, когда натужно сопящие быки отворят тяжелые ворота и рать выйдет к алчущим крови волкам, они старались не думать.

От тех, кто стоял у самых ворот, Павел держался на расстоянии. Он то и дело нервно ощупывал меч, все пытался лишний раз его вынуть и поглядеть. Дед говорил, что крайне важно за клинком все время следить, натачивать его. А вот как быть, если выданный клинок старше тебя самого, да еще весь в зазубринах и царапинах, он не сказал. Павел видел, как кое-кто из настоящих ратников шлифует свои мечи точилом, но попросить у них взаймы ему не хватало смелости. Они не походили на людей, привыкших что-то одалживать, тем более щуплому пареньку вроде него. Великого князя Павел покамест не видел, хотя привставал на цыпочки и как мог вытягивал шею. Будет о чем рассказать деду по возвращении домой. Его дедушка, например, до сих пор помнил Краков и, выпив чарку-другую, бахвалился, что видел-де там по молодости короля, – хотя, может, и привирал.

Павлу хотелось взглянуть на вольнонаемных ратных людей, услуги которых князь купил не иначе как за уйму золота. Где-то в глубине души у Павла таилась надежда, что среди них может быть и его отец. Он ведь замечал в глазах деда печаль, когда тот рассказывал о храбром молодце, подавшемся в конники. Да и мать, он видел, иной раз втихомолку плакала, когда думала, что ее никто не слышит. Возможно, отец их просто бросил – так делали многие, когда зимы становились чересчур суровы. Отец всегда был бродягой. Из Кракова они уехали в надежде обзавестись собственной землей, но выяснилось, что пахотным трудом сыт не будешь, а, наоборот, будешь перебиваться впроголодь и сама жизнь будет считай что беспросветной. К тому же доля земледельца на Руси на поверку оказалась еще незавидней той, от которой они ушли.

Работный люд в Киев и Москву влекло всегда. Перед отъездом с насиженных мест люди обещали, что будут через нарочных слать своим семьям деньги, а то и, заработав, приедут обратно сами, но и первое, и тем более второе редко сбывалось. Павел покачал головой. Он все же не дитя малое, чтобы ушат лжи надеяться подсластить щепотью правды. У него в руках меч, и за князя он будет сражаться возле тех свирепых, матерых всадников. Паренек улыбнулся, подбадривая сам себя. Среди них он все же будет высматривать лицо отца, каким он его помнил: усталое, в морщинах от тяжкого труда, с коротко остриженными, чтобы не завшиветь, волосами. Может, Павел его и в самом деле узнает, даже спустя все эти годы. Вольнонаемные ратники находились где-то снаружи за частоколом, ездили по снегу на своих конях.

В морозной стуже взошло солнце; внутри двора истоптанный людьми и конями снег превратился в наледь. Павел зябко потер ладони и громко ругнулся, когда его кто-то пихнул в спину. Сквернословить ему нравилось. Народ вокруг бранился так затейливо, что иной раз диву приходилось даваться, вот и Павел старался не отставать – и сейчас рыкнул на своего невидимого обидчика. Но им оказался всего-навсего мальчишка-разносчик с мясными пирожками. Пока мальчуган бежал мимо, Павел с кошачьим проворством ухватил с лотка два исходящих паром пирожка. Разносчик обругал его, но Павлу было все нипочем: пока никто не заметил, он запихнул один горячий пирожок в рот, а второй спрятал. Вкус был несравненный, мясной и луковый сок, холодея, стекал по подбородку и затекал под кольчужку, полученную этим утром. Натягивая ее, Павел почувствовал себя мужчиной: вес-то как на воине. Первоначально он думал, что будет боязно, но ведь внутри частокола тысячи ратников, да еще конница снаружи – чего тут бояться. Ратники вроде как и не страшились, просто многие лица были суровы и спокойны. С теми из них, кто носил бороду или длинные висячие усы, Павел даже не заговаривал. Он тайком и сам пытался отрастить себе на лице что-нибудь подобное, да пока безуспешно. Павел пристыженно вспомнил об отцовой бритве, что дома в амбаре. Примерно с месяц он вечерами исправно скреб ею по щекам. Ребята в селе говорили, что от этого быстрее начинает расти борода, но она едва проклюнулась.

Где-то в отдалении протрубили рога, и пошло шевеление, начали выкрикиваться приказы. Проглотить второй пирожок возможности не было, и Павел сунул его под кольчужку, чувствуя на коже тепло. Видел бы его сейчас дед. Старика как раз не было дома: он в нескольких верстах собирал хворост, чтобы в зимние холода всегда был запас валежника. Мать, когда Павел подвел к двери вербовщика, понятно, расплакалась, но на глазах у княжьего человека отказать не посмела, на что сын и рассчитывал. И он с гордо расправленными плечами пошел за вербовщиком, ловя на себе тревожно-взволнованные взгляды стоящих у дороги односельчан. Из пополнения некоторые были старше Павла, у одного уже и вовсе борода веником. Вообще, Павел не рассчитывал, что из деревенских мальчишек он здесь окажется один, и это его печалило. Остальные от вербовщиков просто дали деру. Некоторые, он слышал, укрылись на сеновале, а иные попрятались в хлеву вместе со скотиной, лишь бы не идти в войско. Одно слово, не рубаки – ни они, ни отцы их. Уходя, на родное село Павел и не оглянулся. Вернее, оглянулся всего раз – и увидел, как мать стоит у околицы и машет ему. Хоть бы дед стал им гордиться, узнав о его поступке. А то непонятно, как он на это посмотрит. Но уж сечь внучка, по крайней мере, не доведется. Стоит небось сейчас, старый черт, среди двора, а вожжами отстегать и некого, кроме разве что кур.

Между тем что-то явно происходило. Павел видел, как мимо прошагал его сотник – единственный начальник, которого он знал. Вид у сотника был усталый, и своего подчиненного он не заметил, но юный ратник машинально пристроился следом. При выходе из лагеря его место в сотне – так ему было сказано. Остальных, кто шел рядом, Павел не знал. Сотник, во всяком случае, шагал целеустремленно. Вместе они прошли к воротам, и командир наконец обратил на Павла внимание.

– А, ты один из моих, – признал он и, не дожидаясь ответа, указал на группу жалкого вида воинов.

Павел и еще шестеро подошли, неуверенно улыбаясь друг другу. Смотрелись они так же нескладно, как и он: мечи торчат как попало, кольчуги висят до колен, вконец озябшие красно-синие руки приходится все время растирать. Сотник отлучился еще за несколькими подчиненными.

Опять рявкнули рога, на этот раз с частокола, да так резко, что Павел подскочил. На это обидно рассмеялся один из близстоящих, обнажив бурые пеньки зубов. У Павла вспыхнули щеки. Он-то рассчитывал на воинское братство, которое описывал его дед, но ничего похожего, по всей видимости, не было на этом замерзшем дворе с желтыми потеками мочи, как не было и дружелюбия на худых, прихваченных морозом лицах. С белесого неба вновь мягко повалил снег, который многие встретили бранью, зная по себе, что это осложнит и без того нелегкий день.

Мимо погнали медлительных бурых быков, примотав к ярму толстенные веревки от ворот. Как, уже на выход? А сотника так и нет: будто сквозь землю провалился, ничего толком не разъяснив. Створы ворот с подобным стону скрипом стали подаваться внутрь, открывая путь дневному свету. Тех, кто стоял впереди, криками отгоняли вглубь начальники, отчего толпа колыхнулась, словно делая глубокий вдох. Кто-то из воинства смотрел на ширящийся зазор, и тут где-то сзади послышалось новое движение, заставив всех повернуть головы. Всколыхнулся гневный ропот, пронизанный криками. Павел выгнул шею в попытке разглядеть, что там такое, но ответ получил от того насмешника.

– Ишь чего, брат: кнуты в ход пошли, – язвительно усмехнулся он. – Вот так нас в бой сейчас и погонят, как скот. Так у князевых воевод заведено.

Нехорошие, надо сказать, речи – уже тем, что порочат самого князя. Павел досадливо отвернулся, а затем сделал несколько неровных шагов вперед: сзади неожиданно стали напирать, выдавливая прочь со двора. Ворота открылись, словно рот в зевке, и после долгого пребывания в тени белизна снега снаружи буквально ослепила.

Морозный воздух саднил горло и легкие. Холод был такой, что у Бату перехватывало дыхание. Всадники его тумена, на скаку увязая в снегу, держались кучно: на подходе к русской коннице надо было сомкнуть ряды. К восходу солнца от бесконечных перестроений и люди, и лошади были в поту. Но замедляться нельзя, а остановка, даже кратковременная, приведет к тому, что пот застынет ледяной коркой и все начнут медленно умирать, даже не чувствуя, как коченеет тело.

Едва рассвело, Субудай выслал вперед свое правое крыло с Бату во главе. Ополчение и новобранцы, которых князь собрал за своим крепким частоколом, опасения не вызывали: с ними сладят стрелы. А вот конница врага – это действительно серьезная угроза, и Бату чувствовал гордость оттого, что схлестнется с ней первым. На рассвете монголы сделали обманный маневр, устремившись влево, вынудив русских уплотнить там свои ряды. Когда князь выдернул людей с другого фланга, Бату дождался от Субудая знака и бросил свой тумен вперед. А впереди уже была видна многочисленная конница, по приказу рванувшаяся навстречу. Что и говорить, силу для защиты Киева князь собрал нешуточную, но вот только она не готовилась сражаться среди зимы в лютый холод.

Бату на скаку опробовал тетиву, натянув и ослабив лук, отчего натруженные мышцы плеч тоже напряглись и расслабились. На спине побрякивал увесистый колчан со стрелами, оперение которых на морозном ветру слегка шуршало.

Князь заметил опасность: его местонахождение можно было определить по перемещению флагов. Властно протрубили рога, но Субудай уже послал вперед Мунке с левой стороны, и теперь перед основной силой монголов выдвигались два крыла. По центру вместе с орлоком стояли Джебе с Хачиуном – тяжелая конница, вооруженная длинными толстыми копьями. Тот, кто выйдет из-за частокола, встретится с поджидающими их плотными черными рядами.

Бату кивнул своему знаменосцу, и на морозном воздухе, качаясь из стороны в сторону, затрепетал видный всем рядам длинный лоскут оранжевого шелка. Туго заскрипели, сгибаясь, тысячи луков, и над передними рядами взвились четыре тысячи стрел. Секунда – и с детства привычные к стрельбе на скаку лучники дружно потянулись к колчанам за второй стрелой. Перед выстрелом они слегка приподнимались над седлом, для равновесия упираясь коленями в подпругу. На таком расстоянии целиться не было смысла. Стрелы взмывали ввысь и оттуда темной тучей отвесно обрушивались на вражьих всадников, оставляя после себя чистое небо и мертвую тишину.

Под врагом начали валиться лошади. Те из всадников, у кого были луки, стреляли в ответ, но их нельзя было сравнить с монгольскими, и стрелы падали, не долетев. Бату предпочел замедлить ход, дабы воспользоваться этим преимуществом. По его сигналу галоп перешел в рысь, а рысь в шаг, но стрелы продолжали вылетать через каждые шесть ударов сердца, словно удары молота о наковальню.

Русские всадники, вслепую пришпоривая, гнали своих коней через эту гибельную завесу, высоко держа над собой щиты и пригибаясь в седле как можно ниже. Два крыла долины должны были сомкнуться вокруг обнесенного частоколом лагеря, и Бату протиснулся в передний ряд. С той поры, как он в неистовом броске сразил русского князя, его люди ждали именно этого, а кровь в его жилах при виде врага вскипала быстрее и жарче.

Между залпами стрел не было ни перерыва, ни зазоров. Теперь монгольские лучники пускали их не столь высокой дугой, а потом и вовсе перешли на прицельную стрельбу. У русских в сталь была закована лишь княжеская дружина – ее на себя в центре должен был взять Субудай. Конники князя продолжали падать: град стрел не оставлял свободного пространства ни коням, ни людям.

Обнаружив, что колчан у него пуст, Бату с недовольной гримасой повесил лук на седельный крючок и вынул меч – движение, повторившееся по всей линии. Русское крыло сильно смялось, сотни человек остались лежать позади. Оставшиеся продолжали наступать, но многие из них были ранены, едва держались в седле, кое у кого от засевших стрел горлом шла кровь. Тем не менее они все еще пытались сражаться, а монголы, проносясь, сбивали их защищенными доспехами кулаками и предплечьями, рубили мечами.

Тумен Бату смял остатки русского крыла и пролетел мимо к стенам частокола. Видно было, как там распахиваются здоровенные ворота, но вот они оказались уже позади, а Бату, свесившись с седла, преследовал спешащего укрыться неприятеля. Воины с лихим гиканьем скакали, указывая друг другу на сподручные мишени. Чувствовалось, с какой гордостью и удовольствием они на скаку кивают своему командиру. Воистину нет слаще минут, чем когда враг разбит, а ты преследуешь его, как стадо оленей.

Когда ворота распахнулись, Павла выпихнули на яркий утренний свет, где снег слепил глаза своей белизной. От смятения и страха паренек на секунду зажмурился. Как много криков вокруг… Ничего не разобрать. Павел вынул меч и зашагал вперед, но шедший перед ним ополченец остановился как вкопанный.

– Давай, чего ты! – прикрикнул Павел.

А сзади уже напирали. Тот, что с щербатым ртом, не сводя глаз с надвигающихся полчищ монголов, кашлянул и плюнул. Блестели острия наставленных на них копий.

– Спаси и сохрани, – пробормотал давешний смехач, но Павел не понял, то ли это молитва, то ли проклятие.

Раздался боевой клич, но звучал он на ветру как-то жидко, нестройно, и руки у Павла вдруг ослабли, а живот свело.

Монгольское войско приближалось; слышно было, как гудит под конскими копытами земля. Это почувствовали все, кто впереди, и стали оборачиваться друг на друга. Орали начальники: багровея лицом, указывали на надвигающуюся вражью силу. Колонна еще двигалась, в основном из-за тех, кто наседал сзади. Павел попробовал замедлить шаг, да куда там одному против всех…

– За князя-а! – крикнул кто-то из воевод.

Кое-кто подхватил, но голоса были неуверенные и вскоре смолкли. Близился, вселяя ужас, темный, сметающий все на своем пути монгольский тумен.

Глава 21

Хачиун еще не дошел до места, а уже слышал раскаты смеха. Он болезненно поморщился: давала о себе знать больная нога. Старая рана в бедре гноилась, и по совету лекаря-магометанина он дважды в день ее прочищал. Все равно не помогало. Рана беспокоила его вот уже несколько месяцев, то и дело воспаляясь. Ковыляя к юрте молодых командиров, он чувствовал себя глубоким стариком. Да он им и был. Хромай не хромай, а молодежь все равно заставит почувствовать возраст.

Слышно было, как, перекрывая остальные голоса, Гуюк рассказывает что-то об очередных подвигах Бату. Проходя мимо юрты, где шла пирушка, Хачиун протяжно вздохнул. На секунду шум смолк: старого воина заметил Гуюк. Остальные обернулись посмотреть, что там привлекло внимание ханского сына.

– Выпей с нами чая, командир! – весело позвал тот. – Или чего покрепче, коли пожелаешь.

Все расхохотались так, словно это была необыкновенно остроумная шутка. Свое раздражение Хачиун скрыл. Когда-то и он был молодым.

Четверо темников разлеглись, как молодые львы. Хачиун, подсаживаясь в их круг, крякнул, осторожно вытягивая перед собой ногу. Бату сразу обратил внимание на распухшее бедро. От этого ничего не ускользнет.

– Как нога, командир?

– Гниет, собака, – отмахнулся Хачиун.

От его досадливого тона лицо Бату как будто застыло, сделавшись непроницаемым. Хачиун тайком себя обругал. Ну подумаешь, побаливает, в пот бросает – что уж сразу гавкать на ребят, словно старый шелудивый пес. Он оглядел их небольшую группку, кивнув попутно Байдару, который, судя по всему, с трудом сдерживал восторг оттого, что участвует в походе. Глаза у него блестели, словно он опьянел от возбуждения. Сыну Чагатая, безусловно, льстило, что его здесь приняли как равного. «Знает ли кто-нибудь из них о коварных интригах своих отцов? – подумал Хачиун. – А если да, то есть ли им до этого дело?»

Пиалу с чаем Хачиун взял в правую руку и, отхлебнув, попытался расслабиться. В его присутствии разговор возобновился не сразу. Он знал их отцов, да и, коли на то пошло, самого Чингисхана. От этой мысли бремя прожитых лет словно стало давить сильнее. В Мунке Хачиун видел Толуя, и от этого память туманилась печалью. Волевые черты Чагатая угадывались в лице Байдара, особенно выступающий подбородок. Время покажет, унаследовал ли он отцовскую упрямую силу. В грядущем походе паренек наверняка себя проявит, хотя вожаком в этой стае ему однозначно не быть.

Это переключило его внимание на Бату. Невзначай на него глянув, Хачиун увидел, что молодой человек смотрит на него с подобием улыбки, словно читает мысли. Все остальные здесь признают его за старшего – это очевидно. Однако выдержит ли их нынешняя дружба испытание временем, превратности лет? Когда они начнут соперничать меж собой за ханства, то уже вряд ли будут столь беспечны в присутствии друг друга. Так думал, прихлебывая чай, Хачиун.

Гуюк улыбался непринужденно, как человек, рассчитывающий на наследство. Не было у него такого отца, как Чингисхан, который закалил бы его и заставил понять, насколько опасна такая вот легкая дружба. Быть может, Угэдэй был с ним излишне мягок, или же этот молодой человек – просто обычный вояка, без той беспощадности, которая особняком ставит людей, подобных Чингисхану.

«И подобных мне», – подумал Хачиун с тайной улыбкой, припоминая свои мечты и былые подвиги. Прозревать будущее, глядя на непринужденно отдыхающих племянников, было для Хачиуна и сладостно и горько. Они вроде бы относились к нему с почтением, но вместе с тем вряд ли осознавали, чем в действительности ему обязаны. Чай во рту казался кисловатым, что неудивительно: зубы гниют и все теперь кажется затхлым.

– Ты ведь не просто так пришел к нам по холоду в такую рань? – неожиданно спросил Бату.

– Ну да. Я пришел поздороваться с Байдаром, – ответил Хачиун, – поприветствовать его. А то, когда он привел тумен своего отца, меня здесь не было.

– Свой собственный тумен, командир, – тут же поправил Гуюк. – Мы все сыновья своих отцов.

Он не заметил, как напрягся при этих словах Бату. Его отец, Джучи, ничего для него не сделал. И тем не менее он, его сын, сидел сейчас со своими знатными родичами, такой же – если не более – сильный и закаленный. От Хачиуна не укрылся сполох чувств, мелькнувший на лице юноши. Он кивнул своим мыслям, молча желая всем этим молодым людям удачи.

– Ну что, – засобирался Хачиун, – засиделся я тут у вас, а утро между тем идет. Лекарь велит мне разминать ногу, разгонять в ней дурную кровь.

Он не без труда поднялся, игнорируя предусмотрительно протянутую руку Гуюка. Подлая гнилушка опять начинала досаждать, заодно с сердцем. Сейчас снова идти к лекарю, терпеть ковыряние в своей плоти ножа, выпускающего из бедра мерзкую желто-бурую жижу. Подумав о предстоящей процедуре, Хачиун невольно нахмурился, после чего склонил перед всеми голову и заковылял прочь.

– Н-да… – задумчиво промолвил Гуюк, глядя ему вслед. – Вот ведь выпало человеку в жизни. Многое повидал.

– Старик, только и всего, – пожал плечами Бату. – Мы повидаем больше. – Он со значением подмигнул Гуюку. – Скажем, для начала донце хотя бы одного бурдюка арака. А ну-ка, Гуюк, тащи сюда свой запас. Не думай, что я не слышал: отец тебе кое-что прислал.

Гуюк зарделся, оказавшись в центре внимания, а остальные взялись над ним подтрунивать: тащи, мол, не жадничай. Он, разумеется, поспешил наружу за бурдюком для друзей.

– Субудай сказал, чтобы мы ему сегодня на закате доложились, – обеспокоенно заметил Байдар.

Бату небрежно махнул рукой:

– Ну так и доложимся. Он же не сказал, чтобы мы при этом были трезвыми. Не волнуйся, брат, разыграем старого злыдня как надо. Пожалуй, настало время ему понять: это мы родичи отца державы. А он – так, ремесленник, которого привлекают, как того же маляра или каменщика, по мере надобности. Только на это, Байдар, он и годится.

Вид у Байдара был смущенный. К армии он присоединился уже после сражений под Киевом и понимал, что ему еще только предстоит себя проявить. Бату поприветствовал его первым, но невооруженным глазом было видно, сколько в этом парне, который немного старше его, озлобленности. Из всей их компании он самый скрытный и подозрительный, хотя все они здесь меж собой родственники и кровные родичи отца державы. Но об этом Байдар предпочел умолчать, а Бату, расслабившись, опять улегся на мешках с зерном. Вскоре возвратился Гуюк, таща на плече бурдюк с араком.

Готовя встречу Сорхатани с Дорегене, Яо Шу расстарался. Летний дворец на Орхоне находился в каком-нибудь дне езды для гонца или разведчика, но жена хана с такой быстротой никогда не перемещалась. Да, она спешила, но при этом вместе со всей поклажей и свитой у нее уходило на переезд недели три. Яо Шу млел от удовольствия, исподтишка наблюдая за тем, как день ото дня растет напряжение Сорхатани. Она не находила себе места; все дни проводила, отдавая распоряжения во дворце и разъезжая по городу; подсчитывала казну, старательно проверяла тысячи всевозможных мелочей, которые могли бы вызвать упрек Дорегене.

В это время посредством всего нескольких писем и нарочных советник отвоевал себе свободу действий. Сорхатани больше не донимала его своими придирками: где был, куда направил средства. Никто не вызывал в любое время дня и ночи для разъяснения тонкостей политики или вопросов, связанных с титулами и привилегиями, что достались ей в наследство от мужа. Вот оно, идеальное применение силы, решил он: минимальный нажим, но при этом максимальный результат.

Последние два дня коридоры дворца драила целая армия цзиньских слуг. Все, что сделано из ткани, отсылалось на внутренний двор и выбивалось от пыли, после чего тщательно вешалось на место. В подземные кухни закатывались бочки с фруктами во льду, а свежесрезанные цветы доставлялись в таком изобилии, что в их тяжелом аромате тонул, казалось, весь дворец. Жена хана по возвращении домой не должна быть разочарована.

Яо Шу прогуливался по просторному коридору, за окнами которого в холодной голубизне неба висело туманное солнце. Настроение было приподнятым: никто теперь не посмеет оспаривать право ханского советника находиться во дворце в момент прибытия Дорегене. Это, можно сказать, его долг – поприветствовать первую госпожу; Сорхатани здесь ничего не могла возразить.

Заслышав раздавшийся на подступах к городу трубный звук рога, Яо Шу улыбнулся сам себе: вдали наконец показался караван с поклажей. Времени оставалось, как раз чтобы переодеться для церемонии встречи. Дээл на Яо Шу был заношенный, и он машинально смахнул с него пылинки, пока спешил к себе в рабочие покои. На дежурившего у дверей слугу он, пробегая, не обратил внимания. Чистая одежда у советника хранилась в сундуке. Может статься, она там малость залежалась, хотя кедровое дерево – хорошее средство против моли. Быстрым шагом Яо Шу пересек комнату и нагнулся над сундуком, когда дверь у него за спиной незаметно закрылась. Обернувшись, он лишь с удивлением услышал, как в замке повернулся ключ.

О сундуке Яо Шу забыл. Он подошел к двери и потянул за ручку, которая, конечно, не поддалась. Оставалось лишь улыбнуться наглости этой женщины: взять и запереть его в собственных покоях. Еще больше злило то, что это он велел поставить на дворцовые двери замки – по крайней мере, на те, за которыми хранились ценности. Урок той долгой ночи, когда Чагатай послал во дворец ораву наймитов сеять ужас и разрушение. Лишь надежные двери спасли тогда хана. Яо Шу с шелестом провел по створке заскорузлой ладонью и, словно вторя этому звуку, выпустил сквозь зубы воздух.

– Неужто Сорхатани? – произнес он вслух.

Дергать ручку или звать на помощь бессмысленно: весь дворец сейчас как улей. Где-нибудь снаружи наверняка снуют слуги, но ронять свое достоинство, прося вызволить его из собственных комнат, он не стал.

Яо Шу для пробы постучал по дверному полотну ладонью. С детства он приучил свое тело к жесткости. Многие годы советник каждый день начинал с того, что наносил себе по предплечьям тысячу ударов. Кости покрывались крохотными трещинками, заполняясь и уплотняясь так, чтобы он впоследствии мог нанести удар со всей силы, не рискуя при этом сломать запястье. Однако дверное полотно было удручающе толстым, а Яо Шу – уже не падким до испытаний на прочность юношей. Так что пробу сил придется отставить.

Вместо этого его пытливые руки переместились к дверным петлям – простым штырям, продетым в железные кольца. Однако дверь вставлялась туда, будучи открытой, а в закрытом виде поднять ее, само собой, не давала притолока. Яо Шу оглядел комнату в поисках какого-нибудь подручного инструмента, но откуда ему здесь взяться. Сундук, чтобы протаранить им дверь, слишком тяжел, а остальные предметы – письменный прибор, перья, кисти и свитки – чересчур легки для такого дела. Советник вполголоса ругнулся. Окна забраны решетками, к тому же они очень малы: чтобы не впускать в рабочее помещение зимнюю стужу.

В нем снова взбухал гнев, беря верх над доводами рассудка. Придется опираться на силу, иного выхода нет. Яо Шу потер два крупных задубелых нароста на правой руке. Годы изнурительных упражнений привели к образованию в этом месте костной мозоли, под которой кости были теперь подобны мрамору, с прожилками затянувшихся трещин и воистину каменные.

Разувшись, Яо Шу немного поразмял ступни – они у него тоже были натренированы. Через минуту станет ясно, удастся ли взломать дверь без всяких инструментов.

Он выбрал самое податливое место там, где дверное полотно смыкается с рамой. Теперь глубокий вдох и сосредоточиться.

Сорхатани дожидалась у главных ворот Каракорума. Какое-то время она мучительно раздумывала, где именно встречать ханскую жену. Не воспримет ли она как вызов то, что перед встречей ей придется через полгорода проделать путь до дворца? Сорхатани не знала Дорегене достаточно хорошо, и это подтачивало ее уверенность. Она запомнилась ей как степенная дородная женщина, мать семейства, сохранявшая присутствие духа всю ту долгую ночь, что Угэдэй укрывался у себя в покоях от беснующихся врагов. Себе Сорхатани внушала, что не сделала ничего дурного и за ханом она ухаживала безупречно. Но ведь женщина, которая ее старше, непременно будет руководствоваться сердцем, а не умом. Так что встреча, как бы она ни прошла, обещала быть, мягко говоря, деликатной. К ней Сорхатани подготовилась как могла. Остальное теперь зависело от Отца-неба и Матери-земли. Ну и понятно, от самой Дорегене.

Свита, что и говорить, смотрелась внушительно: верховые и повозки растянулись вдоль дороги почти на милю. Из боязни уязвить супругу хана Сорхатани велела открыть городские ворота и вместе с тем опасалась, что та просто проедет мимо своей в некотором смысле соперницы как мимо пустого места. Она нервно наблюдала, как в ворота прошли первые ряды сопровождающих всадников и показалась самая большая повозка, которую тянули шесть быков. Повозка двигалась медленно, с визгливым скрипом, отчетливо слышным на расстоянии. Жена хана восседала под шелковым балдахином, державшимся на четырех резных столбиках. Бока повозки были открыты, и Сорхатани, в волнении сцепив перед собой руки, завидела Дорегене, вплывающую обратно в Каракорум к своему мужу. Вид ее не обнадеживал. Сорхатани почувствовала, что глаза этой женщины уже издали выискивают ее – а затем впились цепко, неотрывно. Казалось, они сверкнули, завороженно разглядывая стройную красивую женщину в цзиньском платье зеленого шелка, с замысловатой прической, увенчанной серебряными брошами с кулак величиной.

Глядя, как повозка в считаных шагах от нее замедляется, Сорхатани приходила во все большее смятение. Причиной, безусловно, была неопределенность ее положения при дворе, которое она за предыдущие дни даже сама для себя не могла уяснить. Понятно, что Дорегене – супруга хана. Еще в прошлую их встречу было ясно, что ее статус выше, чем статус Сорхатани. Но за истекшее время Сорхатани получила все звания и привилегии мужа. Такого в короткой истории монгольской державы еще не случалось. Ведь ни одна другая женщина не могла, скажем, при желании возглавлять тумен. Это была дань уважения хана к той жертве, которую принес Толуй ради его дальнейшего правления.

С медленным глубоким вдохом она смотрела, как Дорегене подходит к краю повозки и величаво простирает руку, чтобы ей помогли сойти. Эта женщина – уже с проседью, весьма зрелого возраста – по правилам должна была поклониться Толую, если бы он здесь стоял. Она же первой должна была и заговорить. Не зная, как Дорегене отреагирует на нее, Сорхатани не желала лишаться своего, по сути, единственного преимущества. Ее нынешнее положение давало ей право требовать к себе почтения, но в то же время ей не хотелось превращаться для этой женщины во врага.

На решение у нее были считаные секунды, но тут ее внимание отвлек топот бегущих ног. Сорхатани повернулась вместе с Дорегене и увидела, что через ворота бежит Яо Шу. Его лицо искажал гнев, взгляд полыхал: он видел, что происходит у него на глазах. Сорхатани заметила, что костяшки пальцев у него окровавлены. Перехватив ее взгляд, советник тут же спрятал руки за спиной и церемонно поклонился ханской супруге.

Вероятно, этим он подал пример, и Сорхатани тоже поступилась своим новым положением. Когда Дорегене повернулась к ней лицом, она согнулась в глубоком поклоне.

– Твое возвращение для нас большая радость, госпожа, – проговорила она, выпрямляясь. – Хан идет на поправку, и ты ему теперь нужна как никогда.

Лицо Дорегене слегка смягчилось. Естественнее стала и поза. Под осторожно-выжидательным взглядом Яо Шу ее губы тронула улыбка. И что окончательно выводило из себя, Сорхатани улыбнулась в ответ.

– Уверена, что ты поведаешь мне все, достойное внимания, – вполне приветливым голосом сказала Дорегене. – Весть о твоем супруге повергла меня в печаль. Он был храбрым человеком. Мы даже не догадывались насколько.

Сорхатани зарделась, испытывая неимоверное облегчение оттого, что жена хана ее не унизила, не выказала враждебности. Она вновь изящно поклонилась.

– Милости прошу ко мне в повозку, – пригласила Дорегене, давая знак, чтобы им обеим помогли взойти на помост. – Дорогу во дворец мы можем скрасить беседой. А там, случайно, не Яо Шу?

– Моя госпожа. – Ханский советник поспешно согнулся еще раз.

– Мне нужны будут отчеты, советник. Принесите их мне в покои хана на закате.

– Не премину, госпожа, – ответил цзинец.

Что же это за хитрость такая? Он-то рассчитывал, что женщины из-за Угэдэя набросятся друг на друга, как две разъяренные кошки, а они вместо этого, словно признав, оценив и что-то почувствовав друг в друге с первого взгляда, уже прониклись дружелюбием. Воистину женщины – самая непостижимая загадка на свете; поди-ка их пойми. Руки Яо Шу саднило от молотьбы по двери. Его внезапно охватила усталость. Ужасно захотелось одного: поскорее возвратиться к себе и выпить чего-нибудь горячего. В глухом отчаянии он смотрел, как Сорхатани вместе с Дорегене взошли на повозку и сели рядом, уже щебеча, словно пташки. Под крики погонщиков и воинов колонна сдвинулась с места. Прошло еще немного времени, и Яо Шу уже стоял на пыльной дороге совсем один. А ведь отчеты, кроме него, составить некому. И до заката не так уж много времени: надо подналечь, и лишь потом можно будет передохнуть.

На пути следования повозок и всадников улицы Каракорума наводнил люд. Для оцепления и осаживания ликующей толпы и просто зевак, желающих поглазеть на Дорегене, из войскового стана пришлось в срочном порядке вызывать личную охрану Угэдэя. Супруга хана считалась матерью народа, так что телохранителям приходилось усердствовать. На пути следования к золотому куполу и башням ханского дворца Дорегене одаривала своих подданных благосклонной улыбкой.

– Я и забыла, что здесь столько народу, – призналась она, удивленно качая головой.

В тщетной надежде на ее благословляющее прикосновение люди снизу протягивали к ней детей. Другие выкрикивали ее имя и здравицы в честь хана и его семьи. Стражники стояли, сцепившись руками, с трудом сдерживая людской наплыв.

Когда Дорегене заговорила снова, Сорхатани заметила у нее на щеках легкий румянец.

– Я так понимаю, Угэдэй все это время весьма к тебе благоволил.

Скрывая раздражение, Сорхатани на миг прикрыла глаза. Что тут сказать: Яо Шу.

– Забота о хане помогла мне отвлечься от собственного горя, – сказала она.

Вины в глазах Сорхатани не было, и Дорегене поглядела на нее с интересом. Она никогда не была так красива, даже в молодости.

– Ты, кажется, нанесла обиду советнику моего мужа. Это кое-что о тебе говорит.

Сорхатани ответила с улыбкой:

– Яо Шу считает, что надо было во всем потакать желаниям хана. А я… я не потакала. Думаю, этим я досадила Угэдэю настолько, что он наконец снова взял в руки бразды правления. Полностью он, госпожа, еще не поправился, но ты, пожалуй, заметишь в нем перемену.

Супруга хана похлопала ее по колену, слова Сорхатани ее подбодрили. Духи неба, эта женщина сумела сохранить все титулы своего мужа, просто пощекотав хана перышком! И словно этого было мало, она поставила хана на ноги, когда он уже отказывался видеть жену и не допускал к себе собственного советника. В глубине души Дорегене понимала, что Угэдэй тогда хотел одиноко скончаться во дворце. Супругу он услал прочь с холодной решимостью, противостоять которой было выше ее сил. Ей тогда отчего-то подумалось, что воспротивиться – значит увидеть его сломленным окончательно. Он не готов был разделить с ней свое горе. От этого ей до сих пор было горько.

Сорхатани сделала то, чего не получилось у самой Дорегене, и за это она ее молчаливо благодарила, и не важно, как та этого добилась. Яо Шу и тот был вынужден признать, что Угэдэй чувствует себя бодрей. Отрадно, что Сорхатани присущ этот молодой, чуть ли не девичий задор. Так она меньше настораживает.

Сорхатани потихоньку присматривалась к этой сидящей возле нее солидной женщине. Как давно ей никто так открыто не выражал столь теплой приязни, на которую хотелось отвечать взаимностью! Трудно выразить то облегчение, с каким Сорхатани поняла: вражды между ними нет. Вообще, Дорегене отнюдь не глупа, чтобы врываться в дом этакой всевластной хозяйкой. И если бы Угэдэю было присуще чувство самосохранения, то он должен был довериться ей уже в тот момент, когда вернулся из похода. В ее объятиях он бы исцелился. Хан же вместо этого решил дожидаться смерти в ледяной комнате. Он считал, что так он проявляет твердость духа перед лицом смерти. Прошлые грехи и ошибки тяготили его настолько, что он уже не в силах был шевельнуться даже ради собственного спасения.

– Я рада, Сорхатани, что ты все это время была рядом с ним, – сказала Дорегене.

Румянец на ее щеках сделался ярче, и Сорхатани приготовилась к вопросу, который должен был неизбежно прозвучать.

– Я не юная девушка, – начала Дорегене, – не краснеющая девственница. У моего мужа много жен… Служанок, рабынь, наложниц, готовых исполнить любую его прихоть. Меня это не уязвит, но я хочу знать: ты его утешала?

– На ложе – нет, – все так же с улыбкой ответила Сорхатани. – Он как-то пытался меня обнять, когда я его купала, но получил щеткой для ног.

– Вот так с ними и надо, дорогая моя, – одобрительно хохотнула Дорегене, – когда жар бьет им в голову. А ты, надо признать, очень красива. Если б сказала «да», я бы, наверное, приревновала.

Они улыбнулись друг другу, понимая, что их дружеское чувство взаимно. И обе прикидывали, насколько это открытие ценит та, что сидит сейчас рядом.

Глава 22

Всю следующую весну и лето Субудай неуклонно продвигался на запад. Русские княжества остались позади, и он уже приближался к концу той карты, которой располагал. Впереди туменов на большие расстояния выдвигались разведчики, иной раз они месяцами разъезжали по неизведанным землям, нанося на карту долины, город и озера, что лежали впереди, пока не складывалась целостная картина. Те, кто умел читать и писать, делали заметки насчет армий, которые им попадались, или о колоннах бредущих впереди беженцев. Те, кто был неграмотен, связывали пучки палочек; десяток таких палочек обозначал тысячу. Орлок предпочитал передвигаться летом, а сражаться зимой, делая ставку на выносливость своих людей. Властителей и знать этих новых земель такой подход к войне застигал врасплох, и они ничего не могли ему противопоставить. Во всяком случае, пока еще никто не смог остановить всесильную Субудаеву конницу.

Была вероятность, что в конце концов монгольская армия окажется перед лицом противника, численностью равного войскам цзиньского императора. В какой-то момент иноземные владыки неминуемо сплотят против броска на запад свои силы. До Субудая доносились слухи об армиях, числом подобных тучам саранчи, но он точно не знал, правда это или преувеличение. Если же вожди здешних народов не сплотятся, то их можно будет разить одного за другим и идти беспрерывно, безостановочно, вперед и вперед, пока взору не откроется море.

Субудай подъехал к первым рядам колонны двух ближайших туменов, с тем чтобы проверить скот, который после удачного набега обещал прислать Мунке. Такая прорва живой силы – и животных, и людей – вынуждала монголов пребывать в постоянном движении. Лошадям нужны обширные пастбища с сочной травой. Кроме того, с каждым днем все обременительней становилось растущее число плохо вооруженных пехотинцев из пленных. Годны они были только на убой. Субудай посылал их перед туменами, вынуждая врага растрачивать свои стрелы и снаряды прежде, чем в бой вступали основные силы монголов. Тогда эти пехотинцы себя оправдывали, а так он лишь зря переводил на них провизию, для пополнения запасов которой устраивались облавные охоты. Во время такой охоты убивалось все, что живет и движется и чем можно кормить войско. То есть не только стада скота, но и дичь: олени, волки, лисы, зайцы, лесные птицы – все, что можно найти и подстрелить. Охотники из туменов действовали беспощадно, не оставляя за собой почти ничего живого. Если вдуматься, то уничтожение деревень было благом. Лучше быстрая смерть, чем голод без зерна и мяса, да еще в канун зимних холодов. Время от времени Субудаевым туменам попадались брошенные поселения, где бродили разве что призраки тех лет, когда мор и голод вынуждали людей сниматься с места и уходить. Неудивительно, что оравы этих скитальцев тянулись к большим городам. В таких местах можно было обманываться мнимой безопасностью, укрывшись среди людских толп за высокими стенами. Но здесь еще не знали, что эти стены не устоят против туменов. Субудай уничтожил Яньцзин, твердыню цзиньского императора, а ни один из городов здесь, на западе, и сравниться не мог по мощности укреплений с той каменной твердыней.

Субудай сжал челюсти, когда снова, уже не в первый раз, завидел Бату в компании Гуюка. Мунке с Байдаром находились сейчас в сотне миль отсюда, а то бы они тоже были здесь. Четверо молодых командиров сдружились меж собой, что было бы полезно, если бы только верховодил не Бату. Быть может, как самый старший или же потому, что под ним ходил Гуюк, но Бату явно задавал тут тон. Когда к нему обращался Субудай, он выслушивал орлока с глубочайшим почтением, но на его губах всегда играла презрительная полуулыбка. Не явно, не так, чтобы на это можно было отреагировать как на оскорбление, но неизменно. Прямо как заноза в спине, до которой не дотянуться.

Подъезжая к голове колонны, Субудай натянул поводья. Позади, рядом с туменом Гуюка, шел тумен Бату. Между воинами двух разных туменов не чувствовалось обычного духа молчаливого соперничества; они как будто следовали примеру своих темников, мирно едущих впереди. Ряды всадников были четкие, здесь командиров ни в чем не упрекнешь. Задевало то, что Бату с Гуюком болтали с таким беспечным видом, будто ехали куда-нибудь на свадьбу, а не по вражеской территории.

Субудай был разгорячен. Сегодня он еще не ел, а с рассвета за проверкой воинского построения проделал верхом уже около двадцати миль. Свое раздражение он подавил, когда Бату с седла чинно ему поклонился.

– Будут новые приказы, орлок? – поинтересовался он.

Гуюк тоже перевел взгляд на Субудая, который подогнал лошадь ближе и поехал рядом с ними. Отвечать на бессмысленный вопрос Субудай не стал.

– Пригнали ли стадо рогатого скота от Мунке? – спросил Субудай. Он заранее знал ответ, но ему надо было затронуть эту тему.

Гуюк незамедлительно кивнул:

– Как раз перед рассветом. Две сотни голов крупного скота. Двадцать быков мы забили, остальные идут сзади в общем стаде.

– Надо послать шестьдесят быков Хачиуну, – натянуто сказал Субудай, не любивший выступать в роли просителя. – У него уже ничего не осталось.

– Возможно, это оттого, что Хачиун сидит в повозке, – вскользь заметил Бату, – вместо того чтобы ездить и добывать пропитание самому.

В попытке сдержать смех Гуюк чуть не поперхнулся. Субудай одарил обоих темников холодным взглядом. Мало того что приходится смирять дерзость Бату, так еще и сын Угэдэя корчит из себя дурака. Ну да ладно, когда-нибудь сын Джучи доиграется и переступит черту, за которой его будет ждать наказание по заслугам. При таком честолюбии и строптивости роковая оплошность – дело времени.

Откуда-то сбоку прискакал с сообщением разведчик, и Субудай машинально к нему обернулся, но тот проскакал мимо него, прямо к Бату. Лишь почувствовав на себе мрачный взгляд орлока, он размашисто поклонился.

– Деревня уже видна, военачальник, – доложил он своему темнику. – Было приказано сообщить, когда станем приближаться.

– Ну а река? – спросил Бату.

Он знал, что Субудай уже несколько дней назад разведал на ней броды и мосты. Понимая, что орлок слышит каждое его слово, юноша слегка улыбался.

– На нашем пути два брода. Лучше тот, что к северу.

– Очень хорошо. К нему и направимся. Покажешь моим людям, где деревня, а потом поведешь нас.

– Будет исполнено, – отозвался разведчик.

Он поклонился Бату, затем Субудаю и, ткнув каблуками в бока лошади, рысью пустился вдоль строя воинов.

– У тебя к нам что-то еще, орлок? – с невинным видом спросил Бату. – А то меня ждут дела…

– Как только переправитесь, разбить на берегу лагерь, и на закате оба ко мне.

Прежде чем отвернуться, Субудай краем глаза заметил, как молодые люди переглянулись меж собой, готовые прыснуть со смеху. Отъезжая, Субудай скрежетнул зубами. Разведчики донесли ему, что за горами впереди находятся два города, наводненные спасающимися от монгольских туменов беженцами. А он, вместо того чтобы готовить штурм Буды и Пешта, вынужден возиться со своими темниками, которые ведут себя как дети. По-хорошему надо бы отвести Гуюка в сторонку и пристыдить его, воззвав к чувству долга и воинской чести. На скаку Багатур молча кивнул себе. С той самой поры, как Бату отличился во время броска в сердцевину русского войска, он начал подкапываться под его авторитет. Если так пойдет и дальше, это может обернуться жертвами, а то и вовсе станет причиной крушения. Не мешает уже схватить назревшую проблему за горло вместе с создавшим ее человеком. В боевом походе авторитет военачальника не оспаривается, даже сыновьями и внуками ханов.

На закате все военачальники собрались у Субудая. Вокруг бескрайним морем смутно белеющих в сумраке юрт расположились на ночлег тумены. А посередине стана темным островком ютились воины из инородцев. Большинство из них составляли русские – либо те, кто попал в плен после уничтожения своих городов и весей, либо (в гораздо меньшем количестве) те, кто в расчете на военную добычу сами по долинам и по взгорьям добрались до монгольской армии и предложили свои силу и оружие. Этих, как правило, ставили начальниками над остальными, так как они могли хотя бы отличить один конец меча от другого. Из доспехов на них было то, что им удалось раздобыть. Питались они скудно, поскольку все лучшее доставалось туменам, а эти бедолаги всегда были полуголодными.

Среди них оказался и Павел, худой, как волк, в ссадинах и полуживой от изнурительных тренировок. То, что от него требовали, он понимал с грехом пополам, но так или иначе выполнял. Что ни утро, бегал за расположением туменов, иной раз по десять-пятнадцать верст. Свой ржавый меч он потерял в той единственной в своей жизни сече, заодно чуть не лишившись и жизни. Поваливший его удар вырвал ему клок кожи с волосами на макушке; паренек упал оглушенный. Когда он наконец очнулся, то частокол горел огнем, а в самом лагере уже свирепствовали неприятельские конники. Воины лежали там, где их застигла смерть; с некоторых уже были содраны одежда и обувь. Лицо Павла заскорузло от собственной крови, натекшей из-под волос к подбородку. Притрагиваться к ней он не смел, хотя она залила ему весь правый глаз и застыла.

Он тогда, наверное, тихо скрылся бы, если б не тот насмешник с гнилыми зубами, который как раз пробирался мимо с мехом какой-то нестерпимо горькой жидкости. От нее Павла стошнило, а человек тот, как всегда, обидно рассмеялся и сказал, что звать его Алешкой и что держаться им теперь надо вместе. Алешка проводил его через лагерь, где сейчас валялись монголы – кто пьяный, кто спящий. Павла весельчак отвел к какому-то человеку в таких рубцах, что страшно и смотреть.

– Польских, что ли, кровей, – представил Павла Алешка. – Из села мальчишка, но, гляди-ка, не сбежал.

Тот, что в рубцах, хмыкнул и заговорил на русском. Он сказал, что можно взять другое какое-нибудь оружие. Куда делся его заржавленный меч, Павел понятия не имел; к тому же все вокруг плыло. Он только помнил, что человек сказал: мол, у парня череп, должно быть, треснул, и на этом Павел отключился.

Новая его жизнь была тяжелой. Кормили плохо, хотя дали новый меч, без зазубрин и ржавчины. Ну и гоняли, гоняли немилосердно. Паренек бегал за туменами и все терпел, пока грудь не начинало жечь и сердце не принималось гореть огнем. О своем селе, где остались мать с дедом, Павел старался не вспоминать. Сейчас они там управляются без него, смотрят, как зреет урожай к жатве. В этот год он им не помощник. Так-то.

Паренек еще не спал, когда на конях к большой юрте в центре лагеря подъехали трое. Один из них, с жестоким лицом, – Бату, внук самого Чингисхана. Павел старался запоминать все имена – это для него была единственная возможность продеть ниточки сквозь неразбериху нынешней жизни. Как зовут второго, что дурацки склабился рядом с Бату, паренек не знал. В сумраке он сжал рукоять меча: эх, сейчас бы силы, так вот взял бы, подбежал и зарубил супостатов. Как погиб князь, Павел не видел, а на его расспросы остальные русичи покачивали головой и отводили глаза. Им, похоже, до этого дела было меньше, чем ему.

Никем не замеченный, Павел подобрался поближе к той юрте. Он знал имя их главного полководца, хотя произносить его было трудно, непривычно. Звали его богатырь Субудай, и это он пожег Москву. Павел, всматриваясь, изогнул шею, да вот досада: когда трое военачальников спешились, их кони загородили все, что происходило в юрте. Павел тягостно вздохнул. Сейчас бегал он отлично, еще несколько месяцев назад и не поверил бы, что такое возможно. Так и подмывало какой-нибудь темной ночью дать отсюда деру, но он видел, что сталось с теми, кто на это отважился. Обратно их привезли порубленными на куски, а те покидали другим в назидание. Павел точно не знал, но вполне может статься, что его товарищи те куски съели. На что только не пойдешь от голода.

От юрты разносился аромат жареной ягнятины и еще какой-то снеди, отчего рот наполнялся голодной слюной. Павел не наедался досыта с тех пор, как покинул дом. Что-нибудь съестное ему теперь перепадет только к утру, и то лишь когда отбегает и до онемения рук и плеч нагрузит повозки. Паренек рассеянно почесал спину и почувствовал бугорок мышцы, которой еще недавно там, казалось, не было. Сложения Павел был не крупного, но жилистого – а как же иначе, при такой-то работе. В темноте он тихо решил, что к следующему новолунию попробует сбежать. Ежели поймают, то он, по крайней мере, не сможет упрекнуть себя в бездействии. А чтобы его догнать, надо еще постараться.

Бату поднырнул головой под низкую притолоку и вошел в шатер, распрямляясь и попутно приветствуя тех, кто внутри. С собой он привел Гуюка с Байдаром. Мунке, оказывается, уже был здесь. Бату ему приветливо кивнул, но Мунке, жадно поглощавший горячую баранину, едва на него глянул. Бату напомнил себе, что Мунке тоже лишился отца. Пожалуй, будет неплохо разделить с ним его горе. То, что к своему отцу Бату не чувствовал ничего, кроме ненависти, было не важно. Главное здесь – действовать с умом и осторожностью. Они все родичи, связанные кровными узами с Чингисханом, – узами, на которые Субудай претендовать даже и не смеет. Эта мысль вызывала у Бату что-то похожее на блаженство, чувство заслуженной принадлежности к группе избранных. А впрочем, это не он принадлежит к их группе, а они – к его. Поскольку он у них за вожака. Он из четверых самый старший, хотя у Мунке сложение и непреклонный вид закаленного человека – ишь как стоит, гордый, сильный. На него влиять будет, пожалуй, сложнее всего. Гуюк с Байдаром в сравнении с ним мальчишки – юные, увлекающиеся, впору веревки из них вить. Представлять, как ты правишь с ними империей, было легко.

Прежде чем сесть, Бату учтиво поклонился находящимся здесь Хачиуну, Джебе и Чулгатаю. Все старичье. Заметно было, что бедро Хачиуна разнесло еще сильнее. Он сидел на чурбаке, вытянув распухшую ногу перед собой. Одного взгляда на лицо Хачиуна было достаточно, чтобы увидеть, какие у него усталые глаза. Кожа от недуга пожелтела и обвисла. Эту зиму его родич, похоже, уже не осилит. Ну что поделаешь. Старые умирают для того, чтобы уступать дорогу молодым. Не век же ему вековать на этом свете.

Субудай, холодно взирая, ждал, с чего начнет Бату. А тот нарочито широко улыбнулся и объявил:

– У меня прекрасные известия, орлок. Люди докладывают, что пастбища здесь самые лучшие из всех, что мы встречали после того, как покинули дом. Лошади уже откормились так, что любо-дорого.

– Садись, Бату, – коротко указал Субудай. – Устраивайся поудобней. Гуюк, Байдар, чай в чайнике. Слуг здесь нынче нет, так что наливайте себе сами.

Молодые люди со смешками и прибаутками принялись разливать кипящий чай из здоровенного железного чайника, что был подвешен на огне под дымником юрты. Субудай наблюдал, как Байдар вручает пиалу с исходящей паром соленой жидкостью Бату – жест вполне естественный, но именно такие мелочи становятся особенно значимы, когда речь идет о власти. За довольно короткое время Бату обзавелся еще одним почитателем. Дар лидерства – черта сама по себе ценная и достойная похвалы, если бы только Бату не стал соперничать с Субудаем, который командовал войском. Такой же талант был и у его отца Джучи. Субудай слышал и то, как Бату стал называть монгольскую армию. Мимо ушей это не могло пройти никак. И за годы похода название Золотая Орда закрепилось. Чуть ли не половина народа здесь считала, что армию на деле возглавляет Бату, а тот вовсе не собирался развеивать это заблуждение. При этой мысли Субудай упрямо поджал губы.

Угэдэй почтил незаконного сына своего брата званиями и привилегиями, да еще демонстративно, наперекор возражениям Субудая. И надо признать, Бату себя не посрамил. Совсем наоборот: порядок в его тумене царил идеальный, все командиры были тщательно подобраны. Одни люди могут внушать верность, а другие – только требовать ее. Видеть, что Бату относится к первым, Субудаю, как ни странно, было неприятно. Такие люди всегда опасны. Трудно ими командовать, направлять их энергию, переламывать их норов. Иногда пытаться сделать это уже слишком поздно.

– Венгры – отменные всадники, – начал Субудай голосом намеренно тихим, чтобы все были вынуждены к нему прислушаться. – У них огромные табуны, и свои центральные равнины они используют примерно так же, как и мы. Вместе с тем они не кочевники. На берегах реки Дунай они построили два города, Буду и Пешт. Укреплены они так себе, хотя Буда стоит на холмах. А Пешт – на равнине.

Он сделал паузу в ожидании вопросов.

– Укрепления? – тут же отреагировал Бату. – Стены? Оружие? Пути снабжения?

– У Пешта стен нет. Разведчики сообщают о каменном дворце близ Буды, на одном из холмов. Возможно, это резиденция их короля. Его имя…

– Да не важно, – вклинился Бату. – Похоже, взять эти города не составляет труда. Так зачем нам вообще ждать зимы?

– …Бела Четвертый, – продолжал Субудай. Глаза его потемнели от гнева. – А зимы мы ждем, чтобы реку можно было перейти по льду. Как и в Москве, она станет для нас дорогой между двумя городами, и мы попадем прямо в их сердце.

Гуюк, чувствуя растущее между орлоком и темником напряжение, осторожно положил руку на плечо Бату. Тот раздраженно стряхнул ее.

– Мой тумен готов выступить хоть сегодня, орлок, – вызывающим тоном проговорил он. – Мои разведчики сообщают, что горы на западе можно одолеть до наступления холодов. Так что в этих городах есть шанс оказаться прежде, чем выпадет первый снег. Ты сам когда-то говорил, что все зависит от скорости. Или у тебя теперь на первое место вышла осторожность?

– Умерь свою спесь, парень! – не выдержал Джебе. – Держи-ка ее в себе.

Бату метнул яростный взгляд в сторону пожилого воина, который еще вместе с Чингисханом скакал по афганским нагорьям. Прожитые годы и опыт прочертили на лице этого смуглого поджарого темника глубокие борозды. Бату презрительно фыркнул.

– Нет смысла оставлять главные цели до зимы, – рубанул он ладонью воздух. – И орлок это знает. Кое-кому из нас хотелось бы закончить поход до того, как мы успеем состариться. Хотя для кого-то, понятно, это уже не имеет значения.

Джебе грозно поднялся, но Субудай упреждающе вскинул руку, и тот не тронулся с места. Бату хмыкнул.

– Я выполнял все приказы Субудая, – сказал он, поворачиваясь лицом к друзьям. – Брал города большие и малые только потому, что наш великий стратег говорил «иди туда, а теперь сюда». Не прекословил ни единой его команде.

Он умолк, и в шатре повисла тишина. Никто не отваживался сказать слова вперед Субудая, а тот сейчас молчал. Бату пожал плечами, словно стряхивая с себя этот заведенный обычай, и продолжил:

– И тем не менее я помню, что меня возвысил сам хан, а не орлок. И я принадлежу хану, как и все мы здесь. Более того, в моих жилах течет кровь Чингисхана, так же как у Гуюка, Байдара и Мунке. Пора перестать слепо повиноваться, лишь надеясь, что наш орлок прав. Мы – это и есть те, кто идет во главе и кому следует обдумывать приказы, которые мы получаем, разве не так, орлок Субудай?

– Нет, – невозмутимо ответил Субудай. – Не так. Вы подчиняетесь приказам потому, что если не будете этого делать, то не сможете ожидать этого и от своих людей. Вы – всего лишь часть волка, а не весь волк. Я-то думал, ты усвоил это, когда был еще мальчиком, но вижу, что ошибся. У волка, темник, может быть только одна голова. А если голов будет больше, они меж собой перегрызутся.

Он глубоко вздохнул, тщательно оценивая ситуацию. Для своего выпада Бату выбрал неправильный момент – это очевидно. Старики его дерзостью потрясены, а молодые командиры не готовы подвинуть Субудая Багатура – во всяком случае, не теперь. Со скрытым удовлетворением он снова заговорил:

– Ты вызвал мое неудовольствие, Бату. Оставь нас. Приказы от меня ты получишь завтра.

Бату в поисках поддержки глянул на Гуюка. Сердце его упало, когда сын Угэдэя отвел глаза. Тогда Бату поморщился и нехотя кивнул:

– Хорошо, орлок.

Уходил молодой темник в тишине. Субудай подлил себе горячего чая и сделал глоток.

– Горы, что впереди, – не просто хребет с несколькими вершинами, – заговорил он. – Разведчики доложили, что нам предстоит одолеть шестьдесят или семьдесят миль перевалов и ущелий. Мои следопыты через них перебрались, но без проводников из местных мы не разузнаем, где находятся основные перевалы. Чтобы составить карты, можно послать вперед несколько минганов – налегке, без обозов, с провизией на несколько недель. Остальное же – осадные орудия, кибитки, раненых и домочадцев – переправлять таким образом немыслимо. Чтобы благополучно перевалить через горы и уцелеть, необходимо знать местность. Вероятно, придется строить мосты и настилы. Но и при этом нужно будет перемещаться с должной быстротой, или мы многих потеряем с приходом зимы. Нельзя, чтобы она застала нас в горах. Там нет пастбищ.

Субудай неторопливо оглядел своих военачальников. Из них ему предстояло облечь своим доверием одного, отделив его при этом от остальных. И это не должен быть Бату.

– Гуюк, ты пойдешь первым. Выйдешь утром с двумя минганами. С собой возьмете инструменты для прокладки дороги, строительный лес – все, что нужно. Сделайте проход, годный для тяжелых повозок. Связь с нами будете поддерживать через разведчиков. А затем поведете остальных.

То, как Субудай осадил Бату, возымело действие: Гуюк не колебался.

– Будет сделано, орлок, – сказал он, склоняя голову.

Он был польщен оказанным ему доверием: еще бы, от него теперь зависит жизнь тех, кто пойдет за ним. В то же время предстоит несказанно тяжелая работа, а каждый тупик и ложный поворот будут вменяться в вину именно ему.

– Разведчики говорят, что по ту сторону гор, покуда хватает глаз, лежат зеленые равнины и им нет конца. Тамошние народы мы заставим встретиться с нами в открытом поле. Ради нашего хана мы захватим их города, полоним их женщин и их земли. Такова наша великая цель, наш следующий рывок. И нас не остановить.

Джебе удовлетворенно крякнул и, подняв бурдюк с араком, по традиции бросил его Субудаю, который сделал из него большой глоток. Шатер ожил. Пахло влажной шерстью и бараниной – запах, знакомый каждому монгольскому воину и любимый им. Гуюк с Байдаром переглянулись: таким оживленным, таким уверенным своего орлока они не видели давно. Мунке наблюдал за происходящим с непроницаемым лицом.

Павел бежал, несся так, как еще никогда в своей жизни. Уже истаяли на горизонте огни монгольского становища. Несколько раз он падал. В темноте паренек обо что-то ушиб голову, но боль была мелочью в сравнении с тем, что с ним сделают монголы, если поймают.

В ночи он был один. Вокруг ни топота настигающих лошадей, ни дыхания кого-нибудь из товарищей. За годы войны много кто лишился крова. Кто-то иной жизни уже и не помнил, но Павел памяти не утратил. Где-то на севере, он надеялся, дед с матерью по-прежнему управляются со своим незамысловатым хозяйством. Главное сейчас – добраться до них, а там он будет в безопасности, больше он от них никогда не уйдет. На бегу Павел воображал, как другие ребята посматривают на него с завистью: еще бы, так отличиться, столько повидать… Будут заглядываться и девчонки на селе: а как же, закаленный в боях воин, не то что эти олухи-мальчишки с улицы. О наваленных снопами мертвых телах он ни за что не расскажет, равно как и о том, что, не помня себя от страха, потерял свой меч. Об этом им знать незачем. Новый меч был тяжел и болтался, замедляя ход, но бросить его Павел все не решался. Ведь хочется гордо войти с оружием во двор к матери, а та, конечно, ударится в слезы: сын-герой вернулся с войны… Нет, надо дотянуть до дому. В эту секунду он споткнулся о ножны, а когда упал, меч отлетел сам собой. Павел замешкался: брать, не брать? Без него оно в самом деле легче.

Глава 23

Чувствуя, что взмок, Бату в сердцах себя обругал. Пот под одеждой способен застывать так, что человек становится безучастным, вялым, а в итоге ложится и умирает на снегу. Эта мысль заставила его фыркнуть. Быть может, хотя бы неизбывный, медленно кипящий гнев спасет его от этой участи. О том, что потеть не следует, хорошо знали все, но только попробуй от этого уберегись, когда ты еще с восемью воинами управляешься вручную с тяжеленной повозкой, толкая и покачивая ее, пока та, упрямая, не соизволит сдвинуться еще на локоть-другой. От повозки веревки тянулись к группе тягловых людей – мрачных молчаливых русских, которые тащили, не оглядываясь. Чтобы привлечь их внимание, приходилось ожигать их кнутом или чем-нибудь в них кидать. Работа была сумасшедшая, и, что еще муторней, ее приходилось повторять снова и снова, когда повозка накренялась и из нее высыпалось содержимое. В первый раз, когда одна из повозок, сорвавшись, стремглав покатилась вниз к подножию горы, Бату чуть не рассмеялся. Но затем он увидел, как один воин схватился за окровавленное лицо, по которому хлестанула лопнувшая веревка, а другой стал нянчить сломанное запястье. С каждым днем повреждений и увечий становилось все больше, а на холоде даже сравнительно небольшая рана вытягивала силы так, что назавтра с трудом удавалось подняться. Все ходили избитые и изрезанные, нервы были на пределе, но Субудай со своими драгоценными военачальниками поторапливал, подгонял, и что ни день, то приходилось взбираться все выше.

На низком белесом небе колыхалась призрачная дымка, угрожая повторным снегопадом. Когда снова повалил снег, многие отчаянно застонали. Повозки и по твердой-то почве двигались с трудом, а сейчас, на рыхлом снегу, люди поскальзывались и падали на каждом шагу, задышливо хватая ртом воздух и зная, что на смену им сюда никто не придет. В работе были задействованы все, и Бату недоумевал, как и когда они успели нагрузить такой вес на повозки. Со своим туменом он вышел почти налегке. А тут временами казалось, что со всеми инструментами и оснасткой, которую они волокли, можно построить целый город в пустыне. Субудай притащил с собой в горы даже строевой лес – груз, нести который приходилось многим сотням человек. Понятно, им теперь есть чем обогреваться ночами, когда жечь больше нечего, но горный ветер это скромное тепло безжалостно расхищал или же остужал тебе один бок, пока другой поджаривался. Бату бурно негодовал оттого, что его сюда упекли, но не меньше – оттого, что Гуюк не замолвил за него перед орлоком словечко. Единственная провинность Бату состояла, пожалуй, в том, что он поставил под вопрос абсолютную власть Субудая, но ведь он не ослушался его приказов. Этим впору было гордиться, однако наказание Бату получил как за ослушание.

Молодой темник снова согнул спину, вместе с другими подставляя плечо под жердину, которой надлежало поддеть застрявшую на ухабе повозку.

– Оди-ин… два-а… тр-ри!

Все взревели от натуги. Субудай не смог воспрепятствовать его людям спешиться и отправиться своему темнику на подмогу. Быть может, поначалу людьми двигала верность своему военачальнику, но после долгих дней изнурительного труда они уже небось ненавидели орлока так же, как и сам Бату.

– Оди-ин… два-а… три-и! – прорычал он опять.

Повозка словно нехотя приподнялась и выехала из ухаба. Земля ушла из-под ног, и Бату, чтобы сохранить равновесие, ухватился за днище повозки. Руки были обернуты в шерсть и овчину, но все равно немилосердно щипали, ободранные до мяса. В свободные минуты он яростно разминал их, чтобы кровь доходила до кончиков пальцев, – а то отморозишь, и тогда пиши пропало. Вон сколько людей вокруг с белыми пятнами на носу и на щеках. Это объясняет и затянувшиеся рубцы у воинов постарше, что уже проходили через подобное.

Субудай имел право отправить его на любое задание, но Бату считал, что полномочия орлока вполне могут быть оспорены. Его право командовать исходит от хана, но даже в походе не все действия носят сугубо военный характер. Неизбежны моменты, когда надо принимать политические решения, а это привилегия правителей, а не воинов. Заручившись поддержкой Гуюка, орлока можно будет потеснить, а то и вовсе сместить. Это как пить дать. Надо лишь дождаться подходящего момента, когда авторитет Субудая пошатнется. Бату снова ухватился за повозку: проклятая теперь накренилась и чуть не опрокинулась. Сейчас бы малость отдохнуть, отдышаться, но верх брала запальчивость, которая росла в Бату день ото дня. Субудай не ханской крови. Будущее за ними, а не за каким-то там старым разбитым воякой, которому давно пора на покой, коз пасти. В своей злости Бату черпал силы. Повозку он приподнял чуть ли не самостоятельно и стал яростно толкать ее вперед и вверх.

На лошадь Угэдэй усаживался медленно, чувствуя, как стонут бедра. И когда он успел сделаться таким неповоротливым? Мышцы ног и поясница невероятно ослабли. Едва привстав в стременах, хан ощутил, что ноги дрожат, как лошадь, стряхивающая мух. Он заметил, что Сорхатани намеренно на него не смотрит, а вместо этого вьется вокруг сыновей. Хубилай проверял у своей лошади подпругу, а Ариг-Буга с Хулагу в присутствии хана просто молчали. Ее младших сыновей Угэдэй знал только внешне, но Сорхатани взяла за правило приводить вечерами Хубилая коротать время за разговором. Вначале Угэдэй шел на это только ради нее, но постепенно и сам полюбил беседовать с юношей. Он был сообразителен и мог без конца слушать истории о былых сражениях, особенно о тех, в которых принимал участие Чингисхан. Угэдэй поймал себя на том, что, беседуя с Хубилаем, как будто сам заново переживает славное прошлое державы, и ежедневно продумывал, о чем будет рассказывать одаренному юноше нынче вечером.

Хан украдкой попробовал еще раз приподняться в стременах, испытывая ноги, после чего оглянулся на посмеивавшуюся Дорегене. Свою лошадь он развернул к ней. Хан знал, что сильно исхудал и поблек за время, проведенное во дворце. Ныли суставы, а сам Угэдэй жаждал вина, да так, что при мысли о нем пересыхало во рту. Жене он обещал, что будет выпивать только несколько чаш в день; более того, она заставила его в этом поклясться. Он уж не стал ей говорить, какого нешуточного размера чаши сейчас обжигаются для него в печах. Слово хана подобно железу, но вино для него – одна из немногих оставшихся радостей жизни.

– Если чувствуешь, что устаешь, то лучше не упорствуй, – посоветовала Дорегене. – Командиры твои, если надо, подождут еще денек-другой. А ты должен без спешки восстановить силы.

Угэдэй улыбнулся. Неужто все жены с какого-то момента становятся для своих мужей матерями? Подумав об этом, он не удержался и поглядел на Сорхатани, все такую же тонкую и сильную, как юноша-пастух. Вот уж кто не должен мерзнуть в холодной постели. Признаться, он уже не помнил, когда наяву, а не во сне испытывал нормальную мужскую потребность. Тело казалось выжатым, увядшим и старым. Но осеннее небо было солнечно-синим, и, пожалуй, сегодня можно проехаться вдоль канала, посмотреть, как там идут работы. А то и искупаться в питающей канал реке, если хватит духу залезть в ледяную воду.

– Смотри не спали город, пока я в отлучке, – строго сказал хан.

– Не обещаю, но постараюсь, – ответила Дорегене, улыбнувшись его суровому тону.

Потянувшись, она взяла его продетую в стремя ногу так, что Угэдэй почувствовал нажатие. Говорить о своей любви к жене нет смысла; хан лишь нагнулся и притронулся к ее щеке, после чего дал шпоры лошади, которая зацокала копытами к воротам.

С ним отправились сыновья Сорхатани. Хубилай вел в поводу трех лошадей, навьюченных всяческой снедью. Угэдэй наблюдал за юношей, таким полным жизни, что даже смотреть больно. Своими воспоминаниями о смерти Толуя хан с Хубилаем не делился. К такому повествованию он еще не готов, у самого душа болела вплоть до этого холодного утра.

С полдня ушло на то, чтобы добраться до реки. После стольких месяцев, проведенных без движения, мышцы живота ныли. К тому моменту, когда настала пора спешиться, руки-ноги хана были словно налиты свинцом, а бедра сводило судорогой так, что впору закричать. А через долину уже доносилось знакомое потрескивание, и завеса дыма вдали белела, словно утренний туман. В воздухе припахивало едкой горечью, памятной Угэдэю еще с сунской границы. Удивительно, но сейчас этот щекочущий ноздри запах казался даже приятным.

Сорхатани с сыновьями разбили лагерь, установив возле берега, где посуше, небольшую юрту. На костре уже кипела вода. Пока заваривался чай, Угэдэй снова влез на лошадь. Он цокнул языком, привлекая внимание Хубилая, который тут же вскочил в седло, готовый следовать за ханом. Глаза юноши блестели, щеки румянились от волнения.

Вместе они поскакали по залитому солнцем полю туда, где к смотру подготовил свои пушки Хасар. Угэдэй уже на расстоянии заметил, как старого военачальника распирает от гордости за свои новые, невиданные прежде орудия. Он ведь тоже был на сунской границе и видел их разрушительную мощь. Угэдэй ехал не торопясь. Действительно, куда и зачем спешить. Взгляд, брошенный в бездну великой ночи, изменил его представления о будущем. Тем труднее теперь заниматься мелкими повседневными делами. Лишь присутствие Хубилая напоминало ему, что не всем это понимание доступно. От вида надраенных бронзовых орудий мальчишку буквально бросило в пот.

Угэдэй тем временем отвечал отказом на церемонные предложения своего дяди: вначале чай, затем угощение. Наконец он просто жестом указал пушкарям: начинайте.

– Тебе, мой повелитель хан, наверное, имело бы смысл спешиться и попридержать свою лошадь, – сказал Хасар.

Вид у него был осунувшийся и усталый, но глаза горели энтузиазмом. Угэдэю настроение дяди не передалось. Ноги были слабы, и он не хотел спотыкаться на виду у всех этих людей. Он напомнил себе, что на него вновь смотрит весь народ. Одна-единственная оплошность, и слух о его слабости достигнет каждого уха.

– Ты, верно, забыл, что моя лошадь была на сунской границе, – ответил он. – Она не понесет. Хубилай, а ты делай, как он говорит.

– Слушаюсь, мой повелитель.

Хасар, сцепив за спиной руки, кивнул своим орудийным расчетам. Те разбились на четверки, каждая с мешками черного порошка и какими-то странного вида приспособлениями. Хубилай зачарованно наблюдал за происходящим.

– Действуйте, – распорядился Угэдэй.

Хасар отрывисто выкрикнул приказы. Угэдэй с седла наблюдал, как первый расчет вначале проверил, удерживаются ли массивные, в заклепках колеса специальными блоками. Один из пушкарей поместил в запальное отверстие тростину, а затем поджег ее. Побежала искра, а через секунду раздался грохот, от которого пушка дернулась назад. Блоки с трудом удержали подпрыгнувшее орудие на месте. Как вылетело ядро, Угэдэй не заметил, но кивнул с нарочитым спокойствием. Его лошадь навострила уши, а затем принялась пощипывать траву. Хубилаю пришлось ударить своего мерина по морде, чтобы тот не запаниковал, – не хватало еще такого позора, чтобы лошадь вырвалась и промчалась перед ханом. Хотя втайне он был рад, что выстрел застал его не в седле.

– Остальные – разом, – потребовал Угэдэй.

Хасар гордо кивнул, и еще восемь расчетов вставили в запалы тростины и подожгли.

– По моей команде, пушкари. Готовы? Пли!

Грохнуло так, что тяжко содрогнулась земля и будто раскололось небо. Расчеты упражнялись за городом уже несколько недель и как следует пристрелялись, поэтому пушки ударили почти одновременно. На этот раз Угэдэй разглядел медленно расходящиеся над долиной ветвистые султаны пыли, а в двух местах ядра мячиками отскочили от камней. Хан улыбнулся при мысли о гуще всадников или пехоты на пути этих ядер.

– Прекрасно, – сказал он сам себе.

Хасар расслышал и довольно хмыкнул, все еще в восторге оттого, что повелевает громом.

Взгляд Угэдэя прошелся по рядам тяжелых катапульт, размещенных за орудиями. Они были способны метать бочки с порохом на расстояние в сотни локтей. Этому искусству его оружейники научились у цзиньцев, но улучшили качество пороха, и теперь он горел быстрее и неистовей. Как именно это происходит, Угэдэй не знал, да ему это и ни к чему. Главное, что эти орудия действовали.

Возле катапульт тоже навытяжку стояли расчеты. До Угэдэя вдруг дошло, что усталость куда-то исчезла. Взрывы и горький дым придавали сил. И возможно, поэтому-то он заметил, как поникли плечи у Хасара. Было очевидно, что старик болен.

– Дядя, тебе нездоровится? – спросил хан.

Хасар с усталой улыбкой повел головой:

– Да вот, шишки образовались в плечах. Теперь руками шевелить трудновато, а так ничего. – По нездоровому оттенку кожи было видно, что он говорит неправду. Хан нахмурился, а дядя продолжил: – Шаманы твердят, что те шишки надо вырезать, ну а я этих мясников к себе не подпускаю. Пока, по крайней мере. Половина народа, которого они режут, уже не выкарабкивается. А то и больше.

– А тебе надо, – тихо сказал Угэдэй. – Мне тебя терять пока еще не хочется.

Хасар фыркнул:

– Да я сам как те вон горы – что мне шишка-другая.

– Надеюсь, это так, – улыбнулся Угэдэй. – Ну что, дядя, показывай дальше.

Когда Угэдэй с Хубилаем возвратились в небольшой лагерь у реки, день уже клонился к вечеру, а чай давно перестоял, так что пить его было нельзя. Сзади между тем продолжалась канонада: нужно было, не жалея пороха, обучать людей, которым предстояло в будущих битвах играть решающую роль. Вдоль рядов орудий туда-сюда расхаживал Хасар.

Сорхатани обратила внимание, что раскрасневшееся лицо сына перемазано сажей. От обоих – и от хана, и от Хубилая – несло терпким запахом дыма. Ариг-Буга с Хулагу, судя по глазам, умирали от зависти. Их Сорхатани заняла тем, что велела заварить свежий чай, а сама пошла туда, где спешился Угэдэй.

Он стоял над рекой и смотрел вдаль, ладонью прикрыв глаза от солнца. Шум водопада заглушал шаги, и к хану Сорхатани подошла незамеченной.

– Хубилай заливается соловьем, – сказала она. – Я так понимаю, испытания прошли на славу?

Угэдэй оглянулся:

– Лучше, чем я ожидал. Хасар убежден, что с новой пороховой смесью наши орудия стреляют на то же расстояние, что у сунцев. – При этих словах кулаки хана сжались, а лицо сделалось злым. – Так что дело двинулось, Сорхатани. Когда-нибудь мы их удивим. Вот бы несколько таких орудий Субудаю… Но пока такую тяжесть к нему дотащишь, пройдут годы.

– А я вижу, ты стал крепче, – заметила она с улыбкой.

– Это все вино, – отмахнулся хан.

Сорхатани рассмеялась:

– Да не вино, пьянчуга ты этакий, а утренние поездки вроде этой и упражнения с луком каждый день. Ты уже совсем не похож на того человека, которого я нашла в холодной комнате. – Наклонив голову, она с улыбкой оглядела собеседника. – И мясца вон поднагулял. Хорошо все-таки, что Дорегене за тебя взялась.

Улыбнулся и Угэдэй. Однако волнение, вызванное видом и грохотом здоровенных пушек, понемногу улеглось, а сердце по-прежнему было не на месте. Иногда собственные страхи казались ему темным покрывалом, что окутывает его и душит. В тот свой поход он умер, и, хотя солнце по-прежнему светило, а сердце билось в груди, продолжать жить день ото дня становилось все трудней. Сил на это уходило все больше. Он думал, что жертва Толуя даст ему новую цель, но она оказалась бременем, слишком тяжелым, чтобы его нести. А темное покрывало никуда не делось, несмотря на все старания Сорхатани. Трудно объяснить, но отчего-то хотелось, чтобы эта женщина ушла, оставила его в покое, чтобы можно было все осмыслить и найти собственный путь.

Под внимательным взглядом Сорхатани Угэдэй сидел в кругу ее семьи, пил чай со взятыми в дорогу лакомствами. Вина ему никто не поднес, так что пришлось самому рыться в поклаже, отыскивая заветный бурдюк, к которому Угэдэй жадно припал. А когда Сорхатани, завидев у него на лице румянец, строго на него посмотрела (не взгляд, а кремень), хан отвел глаза и попытался ее отвлечь.

– Мунке делает успехи, – сказал он. – Субудай в своих донесениях хорошо о нем отзывается.

Остальные сыновья Толуя тут же оживились и затихли в ожидании продолжения, но Угэдэй лишь отер губы, чувствуя на них вкус вина. Сегодня оно отчего-то не то горчило, не то кислило, – в общем, что-то с ним было не то. Неожиданно подал голос Хубилай.

– Мой повелитель, – почтительно спросил он, – а Киев уже взят?

– Киев взяли. И твой брат участвовал в сражении за этот город.

Хубилая явно одолевало нетерпение.

– Значит, наша армия вскоре дойдет и до Карпатских гор? Может, уже дошла? Они будут через них переходить или остановятся на зимовку?

– Ты утомляешь хана своей болтовней, – сделала сыну замечание Сорхатани, хотя, судя по вопросительному взгляду, тоже ждала ответа.

– По последним сведениям, они попытаются перевалить через горы до следующего года, – сказал Угэдэй.

– Вообще-то, хребет там высокий, – озадаченно пробормотал Хубилай.

Угэдэй подивился. Откуда этот юноша, в сущности еще отрок, может знать о горах, что находятся в четырех тысячах миль отсюда? Да, мир с поры Угэдэева детства очень изменился. С длинной цепью разведчиков, посыльных и ямов знания нынче текут в Каракорум рекой. В ханской библиотеке уже есть тома на греческом и латыни, и они полны невероятных чудес. Дядя Тэмуге к заведованию книгохранилищем относился серьезно и не скупясь выкладывал целые состояния за редчайшие книги, пергаменты и свитки. Для их перевода на доступные языки понадобятся десятилетия, но уже сидят, скрипя перьями, христианские монахи, которых Тэмуге привечает у себя десятками, трудятся они кропотливо и упорно. Угэдэй стряхнул задумчивость, вызванную замечанием Хубилая. Должно быть, он волнуется за брата.

– С приходом Байдара у Субудая теперь семь туменов да еще сорок тысяч вспомогательного войска, – сказал Угэдэй. – Так что горы им не преграда.

– А то, что за горами, повелитель? – Хубилай сглотнул, чувствуя, что, вероятно, сказал лишнее: нельзя раздражать самого могучего во всей державе человека. – Хотя Мунке говорит, что они будут затем скакать до самого моря.

У младших братьев при этих словах заблестели глаза, а Угэдэй вздохнул. Рассказы о далеких битвах для них куда увлекательнее, чем скучная учеба в спокойном Каракоруме. В этом каменном гнезде орлята Сорхатани, похоже, надолго не задержатся.

– Я приказал двигаться на запад и закрепиться там, чтобы к нам оттуда не могли нахлынуть враги. Как это устроить, Субудай решает сам. Может, через год-другой я отправлю к нему и тебя. Тебе бы этого хотелось?

– Конечно, – с серьезным видом кивнул Хубилай. – Мунке ведь мой брат. Да и мир хотелось бы узнать не по одним лишь картинкам в книгах.

Угэдэй усмехнулся. Вот так и ему когда-то мир казался бескрайним, и тянуло весь его объехать, все повидать. А затем этот голод как-то сам собой унялся, – может, Каракорум высосал это некогда безудержное желание. Видимо, в этом и состоит проклятие городов: они приковывают народы к одному месту, делают их незрячими. Неприятная мысль.

– А я бы хотел перемолвиться словом с твоей матерью, – сказал он вслух, понимая, что более удобного случая сегодня не представится.

Хубилай тут же сорвался с места и кинулся вместе с братьями к лошадям (явно сговорились меж собой заранее). Секунда – и они уже во весь опор неслись туда, где под полуденным солнцем все еще практиковались орудийные расчеты Хасара.

Сорхатани присела на войлочную подстилку. Лицо ее выражало любопытство.

– Если ты собираешься признаться в любви, – предупредила она, – то Дорегене сказала мне, как тебе ответить.

К ее удовольствию, хан расхохотался:

– Да уж догадываюсь. А потому скажу сразу: успокойся, с моей стороны тебе ничто не угрожает.

Чувствуя в собеседнике некоторую нерешительность, Сорхатани подсела ближе, чуть ли не вплотную, с удивлением видя, что щеки Угэдэя розовеют от волнения.

– Ты все еще молодая женщина, Сорхатани, – начал он.

Вместо ответа она сомкнула губы, хотя глаза ее искрились. Угэдэй дважды хотел что-то сказать, но всякий раз осекался.

– В этом мы единодушны, – усмехнулась она.

– У тебя титулы твоего мужа, – продолжил он.

Веселое настроение Сорхатани улетучилось. Единственный на всем свете человек, способный наделить ее небывалыми привилегиями, а также лишить их, сейчас нервозно и безуспешно пытался сообщить, что у него на уме. Когда Сорхатани заговорила, голос ее звучал жестко:

– Заслуженные его жертвой, кровью и смертью, мой повелитель. Да, заслуженные, а не данные просто так.

Угэдэй непонимающе моргнул, а затем тряхнул головой.

– Да я не об этом, – сердито отмахнулся он. – Их никто не тронет, Сорхатани. Мое слово – железо, а получены эти титулы тобой от меня. И обратно я их не заберу.

– Тогда что застревает у тебя в горле так, что ты и выдавить не можешь?

Угэдэй порывисто вздохнул.

– Тебе следует снова выйти замуж, – произнес он наконец.

– Всевластный мой хан, Дорегене советовала тебе напомнить…

– Не за меня, женщина! Об этом я тебе уже говорил. А… за моего сына. За Гуюка.

Потрясенная Сорхатани молча смотрела на него. Гуюк – наследник ханства. Угэдэя она знала слишком хорошо: не обдумав все заранее, он такое предложение сделать не мог. Голова у Сорхатани шла кругом: как это понимать? Что на самом деле за этим стоит? Дорегене наверняка знает об этом предложении. Без ее ведома Угэдэй бы на подобное не отважился.

Хан отвернулся, давая ей возможность немного прийти в себя. Глядя перед собой немигающим взглядом, Сорхатани вдруг цинично подумала: а не попытка ли это вернуть дарованные ей владения мужа? Ведь, по сути, ее брак с Гуюком отменяет все опрометчиво данные Толую обещания. Последствия этого необычного решения вырисовывались одно за другим так, что не видно конца. Прежде всего родовые земли Чингисхана уходили от хозяйки, которая еще и во владение ими толком не вступила.

Она подумала о своих сыновьях. Гуюк старше Мунке, хотя всего на несколько лет. Смогут ли ее сыновья быть наследниками или из-за такого семейного союза они лишатся своих прав? Сорхатани невольно передернула плечами (хорошо, если Угэдэй этого не заметил). Он хан и может выдать ее замуж против воли, точно так же как передал ей звания мужа. Его власть над ней, по сути, безгранична. Не поворачивая головы, Сорхатани смотрела на человека, которого выхаживала, вытаскивая из его приступов и темноты такой вязкой, что казалось, он погрязнет там безвозвратно. Жизнь его хрупка, как фарфор, но тем не менее он правитель, а его слово – железо.

Чувствовалось, что хан теряет терпение. На его шее нервно пульсировала жилка, и Сорхатани неотрывно смотрела на нее, подыскивая слова.

– Своим предложением ты делаешь мне большую честь, Угэдэй. Твой сын и наследник…

– Так ты согласна? – отрывисто спросил он и, уже заранее зная ответ, раздраженно мотнул головой.

– Нет, – мягко ответила Сорхатани. – Я все еще горюю по Толую. И снова замуж я не выйду, мой хан. Жизнь для меня теперь – это мои сыновья. Большего я просто не хочу.

Угэдэй нахмурился, и между ними повисла тишина. Сорхатани боялась, что он велит ей подчиниться. И тогда ничего другого ей не останется. Противиться – значит рисковать будущим. Будущим ее сыновей, которых лишат титулов и властных полномочий прежде, чем они смогут ими воспользоваться. А ведь это она мыла хана, когда он, сам того не ведая, ходил под себя. Кормила его из рук, когда он, стеная, просил покинуть его наедине со смертью. И все-таки он остается сыном своего отца. Что для него судьба одной женщины, чьей-то там вдовы? Да ничего. И что он скажет, неизвестно. Сорхатани молча ждала со склоненной головой, и между ними гулял ветер.

Прошла, казалось, целая вечность, но хан наконец кивнул:

– Хорошо, Сорхатани. Дарую тебе свободу, коли таково твое желание. И послушания от тебя требовать не буду. Гуюку я ничего не говорил. Знает только Дорегене и лишь о том, что у меня были такие мысли.

Сорхатани ощутила облегчение, такое неимоверное, что она безотчетно простерлась на траве у ног хана.

– Да поднимись ты, – грустно усмехнулся он. – Тоже мне, покорная рабыня. Можно подумать, я тебя не знаю.

Глава 24

Хачиун умер в горах, на границе снегов, где на погребальные церемонии не было ни времени, ни сил. Плоть военачальника разбухла от ядовитых газов из-за нагноения ноги. Последние дни прошли в забытье и нестерпимом жаре. Он хрипло, с трудом дышал, а руки и лицо покрылись пятнами. Уходил он тяжело.

А через несколько дней ударили морозы с воющими в горах метелями. В слепом белесом небе клубилась мутная пурга, и довольно скоро узкие проходы на равнины, разведанные Гуюком, оказались завалены тяжелым снегом. Единственным плюсом похолодания было то, что оно не давало разлагаться трупам. Тело Хачиуна Субудай велел зашить в ткань и привязать к повозке. Брат Чингисхана пожелал, чтобы его после смерти предали огню, а не бросили на съедение хищным зверям и птицам. Все более распространенным у монголов становился цзиньский обычай погребального сожжения. Для тех в народе, кто принял христианство, даже рыли могилы, хотя в землю усопшие все же предпочитали уходить с сердцем врага в руках или со слугами для новой жизни. Ни Субудай, ни Угэдэй подобных обычаев не запрещали. Люди сами решали, к традициям какой веры прибегнуть; главное, чтобы не во вред соплеменникам.

Карпаты представляли собой не одну вершину, а десятки лощин и хребтов, которые необходимо было преодолеть. Поначалу навстречу не попадалось никого, кроме горных птиц, а затем на высоте, где уже начинает кружиться голова и саднит легкие, монголы наткнулись на замерзшее тело – как вскоре выяснилось, всего лишь первое по счету. Оно лежало отдельно, с руками и лицом, иссушенными ветром до черноты, напоминая головешку. Труп был запорошен снегом. Один из тысячников дал своим воинам задание раскопать похожие бугорки по соседству. Там тоже обнаружились тела. Лица были как тюркские, так и славянские, многие с бородой. Мужчины лежали с женщинами, а между ними были втиснуты такие же замерзшие дети. На высоте они сохранились. Тела были иссохшие, а плоть навсегда обратилась в камень.

Их насчитали целые сотни. Оставалось лишь гадать, кто это такие и что заставило их добровольно избрать смерть в горах. Судя по всему, эти люди были не старыми, хотя кто его знает… Может, они пролежали здесь уже целые века или, наоборот, умерли от голода за месяц-другой до того, как сюда добрались воины-монголы.

Зимние ветры и снега словно распахнули двери в новый мир. Первый же снегопад засыпал звериные тропы, а вскоре начали расти сугробы, которые приходилось разгребать для каждого нового шага. От беды спасали лишь цепочки разведчиков на перевалах вкупе с многочисленностью и дисциплиной самих туменов. Тех, кто впереди прокладывал путь лопатами и руками, Субудай менял местами с теми, кто шел в задних рядах. Люди и повозки тянулись по широкой колее из бурой слякоти, протоптанной десятками тысяч ног и копыт. Остановить продвижение монголов снег не мог: они зашли уже слишком далеко.

С наступлением настоящих холодов раненые и слабые начали умирать. Тумены проходили мимо все большего числа сидящих на обочине фигур с поникшими головами. За годы вне родных земель на чужбине родились дети. Их маленькие тела замерзали быстро, и ветер ерошил их волосы. Мертвых навсегда оставляли в снегах. На пищу живым шли лишь палые лошади, тощие от измождения. И все это время тумены безостановочно двигались вперед, пока вдали не увидели перед собой равнины, означавшие конец мытарствам в снежном плену. Переход через горы занял на два с лишним месяца больше, чем планировал Субудай.

По другую сторону Карпатских гор тумены собрались, чтобы проводить своего военачальника, одного из основателей монгольской державы. В мрачном молчании сидели не понимающие происходящего воины-инородцы, глядя и слушая, как поют монгольские шаманы, повествуя об усопшем. История жизни и деяний такого человека, как Хачиун, заняла день, ночь и еще один день. Воины на своих местах ели и, поминая брата Чингисхана, пили кумыс и арак, предварительно разогретый из ледяной каши, в которую он превратился в бурдюках. На закате второго дня Субудай сам зажег пламя погребального костра и отошел в сторону, глядя на поднявшийся столб тяжелого черного дыма. При этом Багатур не мог не думать, что тем самым подает сигнал врагам. Для любого зрячего дым означал, что монголы перебрались через горы и достигли равнин. Орлок задумчиво покачал головой, припоминая белый, красный и черный шатры, что некогда возводил перед городами Чингисхан. Первый был просто предложением быстро сдаться. Второй возводился, когда враг сдаваться отказывался, и тогда монголы обещали перебить всех мужчин, способных носить оружие. Ну и наконец, черный шатер означал, что пощады не будет никому, а на месте города останется лишь черная обугленная земля. Быть может, сейчас этот масляно-черный дым, пронизанный жгучими искорками, служил для тех, кто его видит, дурным предзнаменованием. Пусть ужаснутся: пришел Субудай со своим войском. Он усмехнулся собственному тщеславию: его люди измождены, ослаблены непосильным трудом. Но уже скачут вперед разведчики, которые отыщут место, где они смогут отдохнуть, а те из них, кто отморозил пальцы рук и ног, успеют восстановиться.

Пламя с треском взбегало по уложенным высоким штабелем бревнам, и налетающий ветер швырял клубы дыма в лица людей, стоящих вокруг. На костер пошла древесина, перевезенная Субудаем через горы и уложенная в два человеческих роста. Вместе с дымом ноздри улавливали приторный запах горелого мяса; некоторые из молодых, у кого послабее нутро, едва подавляли рвотные позывы. Сквозь потрескивание слышалось, как звонко корежится разогретый металл доспехов Хачиуна. Был момент, когда где-то в недрах костра гукнуло что-то похожее на человеческий голос. Субудай тряхнул головой, отгоняя дурацкие мысли, и тут почувствовал на себе взгляд Бату. Этот строптивец стоял вместе с остальными родичами хана: Гуюком, Байдаром и Мунке. Вся четверка держалась обособленно, и Бату, несомненно, ею верховодил. Субудай в ответ сурово посмотрел на него – и смотрел до тех пор, пока тот, чуть улыбаясь, не отвел глаза.

Субудай мрачно подумал о том, что смерть Хачиуна для него – личная потеря. Старый военачальник поддерживал его и на совете, и на поле боя, безоговорочно доверяя его умению и чутью. Эта слепая вера умерла вместе с ним, и Субудай понимал, что фланг у него теперь обнажился. Может, назначить туда Мунке? Для темника это означало повышение, переход в верховное командование. Из четырех молодых командиров он, пожалуй, наименее подвержен влиянию Бату. Но если Субудай на этот счет заблуждается, то это чревато тем, что Бату приобретет еще большее влияние. Под очередным порывом ветра дым костра выстелился низко, а Субудай шепотом ругнулся. Будь проклято коварство придворных интриг, расцветшее буйным цветом со смертью Чингисхана. Орлок должен решать боевые задачи, руководить ходом битвы, а не забивать себе голову всякой чушью. Что ни говори, а Каракорум наплодил ее много, и теперь уже шагу не ступишь без оглядки назад: не притаился ли за твоей спиной изменник с ножом. Нет больше людей простых и открытых, которым можно доверить свою жизнь.

Он сердито провел по глазам, а когда отнял от них рукавицу, со вздохом заметил на ней пятнышко влаги. Хачиун был другом. А его смерть – неопровержимым свидетельством того, что и он, Субудай, тоже стареет.

– Это мой последний поход, – пробормотал он полыхающему на кострище огненному кокону, вокруг которого ярко закручивались прозрачные желто-фиолетовые языки. – Когда все закончится, мой старый товарищ, твой пепел я привезу домой.

– То был великий человек, – раздался за плечом голос Бату.

Субудай от неожиданности вздрогнул: его приближения он не расслышал из-за треска бревна, обломившегося в костре жаркими угольями. Точно так же жарко полыхнул гнев в душе Субудая: надо же, лезет со своей строптивостью даже на похоронах друга! Он уже хотел ответить, но его опередил Бату:

– Слова мои искренни, орлок. Я не знал о жизни Хачиуна и половины, пока не услышал все от шаманов.

Субудай сдержался. Прежде чем перевести взгляд обратно на костер, он какое-то время смотрел Бату в глаза. А тот снова заговорил голосом тихим от благоговения:

– Вместе с Чингисханом и другими детьми он прятался от своих врагов. Терпел голод и страх, которые его закалили. От этой семьи, от этих братьев происходим все мы. Я понимаю это, орлок. И ты тоже был частью всего этого. Ты видел рождение нашего народа и державы. Мне такое даже представить сложно. – Бату со вздохом потер переносицу, отгоняя усталость. – Надеюсь, что, когда лечь на костер настанет мой черед, про меня тоже будет что рассказать.

Субудай посмотрел на него, но Бату уже повернулся и по глубокому снегу побрел прочь. Воздух был прозрачным и холодным, обещая новый снегопад.

Часть третья

1240 год

Глава 25

Танцовщицы остановились. Тела их лоснились от пота, умолкли бубенцы на лодыжках и запястьях. В воздухе стоял аромат благовоний, из курильниц у подножия мраморной лестницы поднимался белый дым. Все во дворце указывало на влияние античности: от мраморных колонн и бюстов короля Белы и его предков до откровенных костюмов танцовщиц, которые сейчас выжидательно замерли, склонив головы. Золотая фольга для украшения стен была привезена из далекого Египта, синий лазурит для дворцового свода – из Афганских предгорий. Величавый купол дворца виднелся издалека, главенствуя над всем Эстергомом – городом, что раскинулся на берегу Дуная. Стенная и потолочная роспись дворца восславляла воскресшего Христа, а также, разумеется, и славного короля Венгрии.

Весь плиточный пол устелили своими одеяниями придворные и просители, что простерлись ниц. Вдоль стен остались стоять лишь высшие военные чины, поглядывающие друг на друга с плохо скрываемым раздражением. Среди них находился и Йозеф Ландау, магистр Ливонских братьев. Он исподтишка посматривал на своего собрата-рыцаря, у которого формально с некоторых пор оказался в подчинении. Конрад Тюрингский был человеком могучим во всех отношениях: его сложение позволяло ему свободно орудовать огромным двуручным мечом, который он носил не снимая. Проседь в черной бороде не умаляла впечатления грозной силы. Конрад был Великим магистром рыцарей-тевтонцев – ордена, созданного в Акре, близ Галилеи. В соответствии со статусом он склонял голову только перед высшим духовенством. Что значил блеск и помпезность двора короля Белы для человека, который делил трапезу с императором Священной Римской империи, и не только с ним, а даже с самим папой Григорием?

Перед своим предводителем Йозеф испытывал благоговение. Если бы тевтонские рыцари не согласились объединиться, Ливонский орден после потерь в войне пришлось бы распустить. А сейчас такой же черный двуглавый орел, что и у Йозефа Ландау, красовался на груди Конрада. Земельные владения двух орденов почти равнялись владениям короля, а монарх заставлял доблестных рыцарей ждать, словно каких-нибудь вассалов. Они здесь ради служения высшей цели, а это промедление изрядно действует на нервы.

Наконец появился королевский сенешаль и взялся перечислять титулы своего монарха. От Йозефа не укрылось, что тевтонский магистр при этом утомленно закатил глаза. У императора Священной Римской империи владений сотни, от Италии до самого Иерусалима. Венгерский король не может с ним сравниться. Йозефу Ландау импонировало, что людское тщеславие вызывает у Великого магистра раздражение. Действительно, мирская слава бренна, в то время как взор Тевтонского ордена устремлен к небесам, поверх земного величия, граничащего с греховной гордыней. Йозеф притронулся к своему черному с золотом нагрудному кресту, гордый тем, что Ливонские братья слились со столь благородным орденом. Если бы этого не произошло, Йозеф, наверное, отложил бы свои доспехи и меч, став странствующим монахом, служа Христу рубищем и кружкой для подаяний. Во времена, когда политическая вонь заглушает фимиам, такая жизнь становится особенно отрадной.

Сенешаль закончил перечисление титулов, и толпа в дворцовой зале зашевелилась, предвкушая прибытие своего сюзерена. Йозеф с улыбкой отметил, как Конрад скучливо почесывает бледный шрам на подбородке. По городу разнесся басовитый звук рога, возвещая о прибытии короля. А вот интересно, не полагается ли сейчас пасть ниц еще и крестьянам на рынке? От такой мысли губы ливонца насмешливо дернулись, но он вовремя сдержался: в залу размашистым шагом наконец вошел король Бела. Поднявшись по тронной лестнице, он сделался выше всех ростом.

У короля были волосы до плеч и белокурая борода. Из-под охватывавшей лоб короны взирали светло-голубые глаза. Поймав на себе его взгляд, Йозеф Ландау и Конрад Тюрингский сдержанно поклонились под тщательно выверенным углом. На их приветствие король Бела едва отреагировал и занял место на троне из золота и лазурита в тон стенам. Эти цвета переливались у него за спиной, в то время как он сам принял от слуг церемониальные регалии монаршей власти, включая массивный золотой скипетр. На глазах у рыцарей король трижды мерно поднял его и стукнул об пол. Сенешаль отступил назад, и вперед к толпе вышел какой-то другой слуга, разодетый почти с такой же роскошью.

– Судебные тяжбы на сегодня отменяются! – возгласил он. – Так сказал король! Пусть те, кто пришел по подобным делам, уйдут прочь! Пускай в полдень обратятся к судебному распорядителю.

На лицах многих из тех, кто поднялся из коленопреклоненных поз, Йозеф заметил гнев и разочарование. Имея благоразумие не показывать королю свое неудовольствие, они предпочитали смотреть себе под ноги. Можно представить, как эти люди ждали той минуты, когда попадут в тронную залу, как надеялись, прибегали к разного рода хитростям и подкупу, – и тут им вдруг велят уходить, а об их делах и чаяниях не произнесено ни слова. Увидев, как одна молодая женщина смахивает слезы, Йозеф нахмурился. Тронная зала быстро пустела. Наконец в ней осталась лишь дюжина человек, все больше вельможи или рыцари.

– Половецкий хан Котян! – объявил сенешаль.

Некоторые из дворян посмотрели друг на друга искоса, но Конрад вроде как вздохнул свободнее. Встретившись глазами с ливонцем, магистр чуть заметно пожал плечами – единственное, что он мог сделать под внимательным взором короля.

Двери отворились, и в залу вошел приземистый человек, во многом представлявший собой противоположность королю. Кожа Котяна была темна, почти как у иерусалимских мавров. Лицо осунувшееся, а тело жилистое, как у аскета, который ест ровно столько, чтобы поддерживать в себе жизнь, что редко встречалось при дворе. Недобро сверкнув глазами, перед монархом он склонил голову лишь чуть ниже, чем это сделали Ландау с Конрадом.

Король Бела поднялся с трона и впервые за все время произнес:

– Господа почтенные рыцари и свободные дворяне! Должен вам сообщить, что татары перевалили через горы.

Свою речь он, демонстрируя ученость, повторил на русском и на латыни.

Конрад с Йозефом при этих словах перекрестились, а тевтонец еще и поцеловал свой массивный перстень, который носил на левой руке. Йозеф знал, что в нем хранится частица Святого креста с Голгофы (вот бы ему такой могущественный талисман, чтобы сохранять спокойствие).

Котян в ответ лишь дернул головой и яростно плюнул себе под ноги. От такого поступка король с придворными застыли. У Белы на лице проступил гневливый румянец. Но прежде, чем он успел что-либо сказать (например, велеть наглецу слизать с пола свой плевок), Котян заговорил:

– Государь, это не татары, а монгольские воины. Передвигаются они быстро и уничтожают на своем пути все живое. Если у тебя есть друзья, то немедля призови их на помощь. Скажу без преувеличения: они понадобятся тебе все.

Король холодным взглядом обвел залу:

– Здесь, в моих землях, я дал твоим людям пристанище, Котян. Двести тысяч твоих соплеменников расположились в моей стране. Ты прошел через горы, чтобы укрыться от этих… монголов, как ты их называешь. Тогда, Котян, вы были одеты не как сейчас. Вы были в лохмотьях и умирали от голода, разве нет? И тем не менее я тебя приютил. Дал пастбища и пищу из моих рук.

– В обмен на тело и кровь, государь, – уточнил Котян. – Я крестился в твою… в нашу веру.

– Это тебе дар от Бога, Котян. Мирскую же цену еще только предстоит заплатить.

Половецкий хан выжидательно заложил руки за спину. Йозеф заинтересованно смотрел. Он слышал о массовом исходе из русских земель – люди уходили, предпочитая смерть от холода в горах, чем от рук врага. По слухам, эта монгольская Золотая Орда представляла собой самостоятельное кочевое войско, беспрерывно движущееся со всем своим скарбом и табунами. Половина Венгрии тряслась от страха перед этой напастью; более того, прошел слух о черном дыме, который здесь якобы видели в предгорьях. Свидетельством искренности Котяна можно было считать побелевшие костяшки его смуглых кулаков. Между тем король Бела продолжал:

– Если мы с тобой друзья, то мне понадобится каждый воин под твоей командой. Я снабжу их всем необходимым оружием, дам наваристую похлебку, чтобы поддержать силы, дрова для костров, чтобы согреться, корм для лошадей, соль для их пищи. Я принял твою клятву верности, Котян. Как твой сюзерен, приказываю тебе выставить войско и встать рядом со мной лицом к врагу. За своих людей не страшись. Это моя земля. Врага я не пущу.

Он сделал паузу, которую Котян некоторое время не нарушал. Наконец плечи его обреченно поникли, словно от усталости.

– А твои союзники пришлют свои армии? Папа? Император Священной Римской империи?

Теперь уже Бела молчал в напряжении. Папа Григорий и император Фридрих погрязли в своих междоусобицах. Он и сам вымаливал у них помощь людьми и оружием уже больше года – с той самой поры, как из русских земель стали прибывать беженцы. Правда, император Фридрих прислал тевтонских рыцарей: одну тысячу сто девяносто человек, ровно по году основания их ордена, и число это никогда не превышалось. Все как один – замечательные воины, но против дикарской Золотой Орды это все равно что делянка пшеницы перед тучей саранчи: сметут и не заметят. Тем не менее перед людьми, поддержкой которых хочешь заручиться, надо проявлять непоколебимую уверенность.

– Войском мне обещали помочь король Болеслав из Кракова, а также герцог Генрих Силезский и король Богемии Венцеслав. Так что к весне свежее подкрепление у нас обязательно будет. Ну а пока я вполне могу положиться на своих мадьяр: шестьдесят тысяч отборного войска, где каждый так и жаждет расправиться с полчищами этих дикарей. И у нас же есть рыцари – вот кто встанет несокрушимой стеной! А с твоими конниками я смогу выставить на поле войско числом в сто тысяч! – От таких невероятных цифр на губах Белы заиграла улыбка. – Мы выдержим любой натиск, а затем обратим этих варваров в бегство и ответным ударом в начале весны выдворим обратно в дикие степи. И у нас воцарится вечный мир.

Котян тягостно вздохнул:

– Ладно. Могу привести на эту пляску сорок тысяч, мой король. Стоять так стоять. – Он пожал плечами. – Бежать все равно некуда: зимой они везде нас настигнут.

Конрад Тюрингский кашлянул. Король через залу милостиво кивнул ему. Великий магистр Тевтонского ордена степенно почесал бороду, попутно раздавив там не то блоху, не то вошь.

– Ваше величество и хан Котян. Император Фридрих не посылал нас к вам. Власть его – над землей, но не над душами людскими. Мы явились сюда ради наших братьев-христиан на Руси, что недавно обратились в истинную веру и ныне претерпевают гонения от нехристей. Мы встанем перед семьями страждущих и оградим их от напасти. Ибо таков наш долг.

Зала пришла в движение. То одни, то другие благородные вельможи и рыцари выступали перед троном и заявляли о готовности прийти королю на помощь в благом деле. Йозеф подождал, пока выскажутся самые ретивые, и тоже заявил о том, что выставит восемьсот ливонских рыцарей. От него не укрылось, что хан Котян воспринял его слова скептически. Будучи одним из тех самых «новообращенных», упомянутых Конрадом, половец пока представления не имел, что значит сила закованных в сталь воинов, воюющих во имя Христа. Несмотря на малочисленность, каждый из рыцарей в совершенстве владел разным оружием и на поле брани был так же истов и крепок, как в своей вере в Бога. Репутация братьев была такова, что монгольская орда непременно разобьется о них, как волна о скалы.

– Вот такие люди и должны следовать за каждым государем, – благосклонно молвил Бела, довольный столь открытой поддержкой. Еще бы, вот так, без унизительного торга, уговоров, посулов и уступок своим вассалам, отчего бы не воевать. – Неприятель стоит в отрогах Карпат. Это не более чем в трехстах милях отсюда. Естественными преградами на пути врага служат Дунай и Шайо. У нас есть месяц, от силы два, чтобы подготовиться к их приходу. До весны монголам сюда не добраться.

– Государь, – снова подал голос Котян. – Их передвижение я наблюдал не раз. Да, все их становище доберется не раньше чем к этому сроку, но тумены – их главная ударная сила – могут покрыть такое расстояние за восемь дней. Если бы они не отдыхали летом, то были бы здесь уже давным-давно. Они рыщут, словно волки зимой, пока все вокруг спит. Нам надо быть готовыми уже сейчас. Во всяком случае, насколько возможно.

Король Бела нахмурился. Стоя на ступенях тронной лестницы, он нервно вертел пальцами резной перстень – жест, выдающий волнение, которое не укрылось ни от Котяна, ни от вельможных персон. На трон Бела взошел всего шесть лет назад, унаследовав его от своего почившего отца. Так что к грядущей войне, к тому же обещающей быть столь необычной, он был не готов уже в силу своей неопытности.

– Очень хорошо, – кивнул наконец правитель. – Магистр Конрад, ты сегодня же отбываешь в Буду и Пешт, начнешь приготовления. Чтобы приход врага не застал нас врасплох.

Король простер руку, в которую его сенешаль торжественно вложил обнаженный меч. Перед всем собранием Бела провел оружием по своему предплечью, которое тут же окрасилось в алый цвет. С невозмутимым видом монарх ждал, когда кровь зальет серебро клинка своим багрянцем.

– Доблестные рыцари, вы видите королевскую кровь Венгрии. Обагрите же и вы клинки своей кровью и разошлите их по городам и деревням. Держите их высоко. Народ откликнется на зов своего дворянства, на призыв короля к оружию. Пусть это будет знаком.

Субудай, закутанный в меха, протягивал руки к огню. Жарко потрескивали дрова, а взгляд словно сам собой следовал за дымом, уходящим вверх, к ветхим балкам амбарных стропил. Хозяева – какие-нибудь земледельцы – давно уже это место покинули, так что часть крыши просела и обрушилась. Пахло лошадьми и соломой, и было довольно сухо, во всяком случае в одном из углов. Место для начала покорения страны не самое удачное, но, кроме него, здесь, среди необозримого простора замерзших полей, больше ничего и не было. Субудай с минуту хмуро наблюдал, как капает над открытой дверью сосулька, – видимо, до нее доходит тепло костра. И все же это новая земля. О временах года в этих краях орлок ничего не знал; не знал он и как долго продлится зима.

Семеро его темников молчали, с шумным сопением и чавканьем поедая ломти хлеба и мяса. Кочевал из рук в руки тугой бурдюк с араком, помогавшим согреться.

Тумен Хачиуна возглавил его старший тысячник Илугей. Со временем по указанию хана будет назначен новый темник, но в условиях похода Субудай поставил его. Кстати, Илугея он присмотрел неспроста: седовлас, под сорок, состоял в свое время в личной охране у самого Чингисхана. Хватит уже в начальниках молодых львов, которых собрал вокруг себя Бату. Конечно, хорошо бы сюда Хасара, но он сейчас в пяти тысячах миль отсюда, в Каракоруме. А между тем, чтобы вывести армию к морю, нужны проверенные люди, на которых можно положиться.

– Имейте в виду… – без всякого вступления начал Субудай. Он сделал секундную паузу, давая возможность военачальникам перестать жевать и сосредоточиться. – Чем дальше мы продвигаемся на запад, тем большая опасность исходит с флангов. Это как удар копьем в центр армии. Вытягиваясь, мы с каждым шагом все сильнее рискуем.

На Бату он не глядел, но уже чувствовал, как тот улыбается. Субудай прервался, чтобы сделать глоток арака, от которого внутри разлилось приятное тепло.

– Армию я разделяю на три части. Байдар с Илугеем двинутся на север. Разведчики мне сообщили, что там, возле города, зовущегося Краковом, стоит войско. Вам я приказываю его уничтожить, а город сжечь. Нельзя допустить, чтобы всякие мелкие правители стали у нас занозой в боку. Илугей, – посмотрел он в глаза своему назначенцу. – Ты в этих делах опытней Байдара, который с подобным заданием еще не сталкивался. – (Молодой темник тотчас напрягся: еще бы, самолюбие задето, к тому же в присутствии остальных.) – Ты согласен быть под его командованием?

– Да, орлок, – склонив голову, ответил Илугей.

Байдар облегченно перевел дух. Казалось бы, мелочь, но Субудай отделил от Бату одного из сторонников, да еще и почтил его своим доверием.

– Гуюк и Мунке. Земли, что южнее, должны быть обращены в пустыню. Вы поведете свои тумены к югу от нас. Опустошить и сровнять с землей все, что только способно укрывать воинов и лошадей. Когда управитесь и предадите все огню, возвратитесь мне на подмогу.

– А я, орлок? – тихо спросил Бату. То, что Гуюка посылают на юг, подальше от него, было обидно. – Где ты поставишь меня?

– Рядом с собой, конечно, – ответил Субудай с улыбкой. – Мы с тобой ударим на запад вместе с Джебе, Чулгатаем и нашими пехотинцами. Тремя туменами мы совладаем с Венгрией, а наши братья тем временем зачистят фланги.

Расходились без церемоний. Субудай видел, как Бату на прощание ободряюще похлопывает по спине Гуюка, но лица у обоих были напряжены: каждый думал о своем. До этого они скакали и дрались под присмотром Субудая и остальных туменов, готовых в случае чего ринуться на помощь. Ответственности они не боялись. Каждый был рад возможности наконец проявить себя. Потому они и искали задачу себе по плечу, и получили такое задание здесь, в отрогах Карпат. Причем от самого Субудая. Наконец возле амбара остались только трое: Бату, Джебе и Чулгатай. В задумчивом молчании они смотрели вслед остальным темникам, которые разбегались по своим туменам трусцой.

– Ну что, вперед наперегонки? – пошутил Джебе.

– Лично мне торопиться некуда, – холодно посмотрел Бату. – Я как был со своей нянькой, так и остаюсь. Да еще с тобой в придачу.

Джебе, присев пару раз для разминки, рассмеялся:

– Эх, Бату, Бату… Что-то ты уж очень много думаешь. Надо ли?

И все так же с улыбкой пошагал к себе.

Сидя на каменной скамейке в садах Каракорума, Угэдэй созерцал закат. Здесь он ощущал умиротворенность, и этого он никогда не смог бы объяснить отцу. Он усмехнулся. Сами мысли о Чингисхане подобны облачкам, что, проплывая, образуют на земле меж деревьями округлые сумрачные тени. Свои сады Угэдэй любил летней порой, но и зимой они были красивы, хотя совсем по-другому. Деревья стояли голые, вытянув ветви в молчаливом ожидании зеленой жизни. То была пора темноты и тоски, теплых юрт и подогретого арака, студеных ветров, от которых кутаешься в меха. В своем каракорумском дворце Угэдэй скучал по жизни в юрте. Думал даже поставить ее на внутреннем дворе, да вовремя одумался: глупо. Возврата к простой жизни не было: он сам от нее ушел. Это всего-навсего тоска по детству, по тем дням, когда еще были живы мать и отец. Бабушка Оэлун прожила на свете долго – так долго, что успела выжить из ума и потерять память. Воспоминания о ее последних днях заставляли поежиться. Первая мать державы на исходе дней сделалась беспамятным младенцем, не способным даже самостоятельно оправляться. Такой участи и врагу не пожелаешь, не то что любимому и близкому человеку.

Угэдэй потянулся, разминая спину, затекшую после долгих дневных разговоров. Вообще, в городе только и занятий, что разговоры. Если б из слов делать кирпичи, то, глядишь городские стены высились бы уже до неба. Угэдэй улыбнулся, невзначай подумав о том, сколько сегодня у него было встреч. Чингисхана, наверное, хватил бы удар от всех этих обсуждений и согласований насчет сливных труб и водостоков.

Угэдэй прикрыл ладонью глаза, когда охристые лучи заходящего солнца осветили Каракорум. Все очертания города, все линии проступили с необычайной четкостью. Глаза Угэдэя были уже не так остры, как прежде, и ему нравилось смотреть на город, залитый вечерним светом. Это он, он создал Каракорум, не кто иной, и уж точно не отец. Через весь город, возникший в пустыне, в этот час пролегала исполинская тень от дворцовой башни. Он еще молод, этот город, но со временем станет подлинным сердцем империи, средоточием ханской власти. Вот бы знать, как его, Угэдэя, будут через века вспоминать потомки.

Поднялся знобкий вечерний ветер – пришлось плотней запахнуться в дээл. Хотя зачем? Угэдэй отпустил полы. Какой была бы его жизнь без этой изнурительной слабости? Он медленно вздохнул, чувствуя в груди неровное биение. Уже и ждать невмоготу. Он бросился в битву, чтобы обуздать свой ужас; мчался на вражье воинство так, словно страх – это змея, которую нужно попрать, растоптать каблуком. А та змея в ответ вонзила свое жало в пяту и низвергла его во тьму. Временами ощущение было такое, будто он так и не выкарабкался из той бездны.

Угэдэй встряхнулся, стараясь не вспоминать, как повел себя тогда Толуй и что для него сделал. Храбрец способен побороть страх – это теперь понятно, – но, похоже, только на время. Вот что неведомо молодым: то, как он изгрызает человека, как с каждым разом возвращается все более сильным, пока ты наконец не остаешься один на один с собой, борясь за каждый вздох.

Угэдэй тогда поддался отчаянию, дал ему собой овладеть, сдался. Сорхатани выволокла его из этого омута и вселила новую надежду, хотя ей невдомек, насколько это мучительно – надеяться. Как жить рядом со смертью, которая повисает за его плечами, хватает сзади за горло, тянет книзу. Он стоял перед нею. Собрал все свое мужество и поднял голову, но смерть не отвела взгляда. Никто из людей не может быть сильным и днем и ночью. Это разрушает, обращает в прах.

Угэдэй положил руки на колени, развернув их ладонями кверху. Уже начали образовываться мозоли, волдыри появились впервые за многие годы. Кое-где ладони все еще сочатся жидкостью уже после часа упражнения с мечом и луком. Силы возвращаются, но чересчур медленно. В молодости тело повиновалось ему безотказно, хотя сердце уже тогда было слабовато. Хан поднес руку к шее и сунул пальцы под шелковую рубаху, туда, где бился тоненький, как ниточка, пульс. Что-то хрупкое, словно птица.

От внезапной боли Угэдэй вздрогнул. Удар был такой, что помутилось в глазах. Он изумленно обернулся посмотреть: что это? Рука машинально ощупывала голову – нет ли крови? Собственные руки возле глаз казались непомерно большими. Да нет, ладони чистые. Второй удар заставил его судорожно согнуться, впившись пальцами в колени, словно нажатием можно было сдавить боль. Шумно втянул воздух и стал задыхаться. В ушах ритмично грохотало, словно внутри стучал молот.

– Перестань, – злясь, велел хан самому себе.

Тело – враг, сердце – изменник. Ничего, он ему сейчас задаст. Будет слушаться как миленькое. Согнувшись в три погибели, левую половину груди Угэдэй стиснул в кулаке. Снова удар, еще сильнее прежнего. Хан со стоном откинул голову, вперясь в меркнущее небо. Ничего, он ведь выдюживал прежде. Перетерпит и сейчас.

То, как он боком упал со скамьи, почему-то не почувствовалось, лишь пристали к щеке камешки дорожки. Он слышал громкие медленные удары сердца, а затем ничего, только жуткая в своей нескончаемости тишина. Кажется, откуда-то донесся голос отца. Очень хотелось расплакаться, но слез не осталось, а были лишь мрак и холод.

Глава 26

Из сна Сорхатани вытянул дверной скрип. Возле кровати стоял Хубилай. Вид у него был угрюмый, глаза припухли и покраснели. Она вдруг испугалась тех слов, которые сын мог произнести. Прошли уже годы, а память о смерти Толуя была по-прежнему садняще свежа. Откидывая одеяла, Сорхатани резко села.

– Что? – только и спросила она.

– Видно, мама, это проклятие твоих сыновей – приносить дурные вести.

Хубилай отвернулся, пока она переодевалась во вчерашнее платье.

– Говори, – велела она, торопливо застегивая пуговицы.

– Хан умер. Угэдэй мертв, – глядя за окно на спящий в ночи город, проговорил Хубилай. – Телохранители нашли его в саду. Я случайно услышал.

– Кто-нибудь еще знает? – вмиг проснувшись, осведомилась Сорхатани.

Хубилай пожал плечами:

– Послали кого-то сообщить Дорегене. Во дворце тихо, во всяком случае пока. Стража спохватилась: что-то он долго не идет. Вот и нашли, возле скамейки. Никаких наружных повреждений.

– И то хорошо, хвала Господу. Сердце у него было слабое, Хубилай. Те немногие из нас, кто знал, давно уже боялись, что этот день наступит. Ну и вот… Ты сам тело видел?

Юноша болезненно поморщился – и от вопроса, и от воспоминания о тягостном зрелище.

– Видел. И сразу пошел к тебе сказать.

– Правильно сделал. А теперь слушай меня. Нам надо не мешкая кое-что предпринять, пока новость не начала расползаться. Иначе ты еще до лета увидишь, как твой дядя Чагатай въедет в Каракорум, чтобы стать ханом.

Сын недоуменно смотрел, не понимая причины внезапной холодности матери.

– Как же мы его теперь остановим? – спросил он. – Как его вообще кто-то остановит?

Сорхатани уже спешила к двери.

– Он не наследник, Хубилай. Перед ним стоит Гуюк. Нам нужно срочно отправить в армию Субудая гонца. Гуюк теперь в опасности – вплоть до того момента, пока всенародное собрание не провозгласит его ханом, как в свое время – его отца.

Хубилай недоуменно уставился на мать:

– Ты вообще понимаешь, как далеко он сейчас?

Держа руку на дверной ручке, она остановилась:

– Хоть на другом конце света, сын мой. Ему необходимо сообщить. Ямской почтой. Или для сообщения между нами и Субудаем не хватает лошадей?

– Мама, ты не понимаешь. Это же… четыре тысячи миль. А то и все пять. На это месяцы уйдут, в один конец.

– И что? Сейчас же напиши о случившемся. Или ты писать разучился? А затем надо срочно послать гонца с запечатанным посланием лично Гуюку. Могут гонцы доставить личное письмо?

– Ну да, – заражаясь волнением матери, рассудил Хубилай. – Да, конечно!

– Ну так беги, чего ты стоишь! Давай срочно к Яо Шу и составь письмо. И пусть новость летит к тому, кому она предназначена. Держи. – Сорхатани сняла с пальца перстень и торопливо сунула сыну в ладонь. – Вот тебе печать твоего отца. Сделаешь оттиск на воске, и пусть первый гонец отправляется в путь. И внуши ему, что важнее сообщения он еще никогда не доставлял. Если вообще когда-то стоило создавать почту, так это именно для такого случая. Все, лети!

Хубилай кинулся по коридорам бегом. Сорхатани, прикусив губу, проводила его взглядом, после чего заторопилась в другую сторону, к покоям Дорегене. Где-то там уже слышались возбужденные голоса. В городе весть надолго не задержится. Уже с утра новость разлетится из Каракорума во всех направлениях. При мысли об Угэдэе сердце пронзила печаль, но Сорхатани, сжав кулаки, ее подавила. Горевать некогда. С этого дня мир стал иным, а все остальное ушло безвозвратно.

За то, что Хубилай так быстро добрался до письменного стола Яо Шу, он должен был сказать спасибо своей матери. Дверь в рабочие покои ханского советника плотники уже заменили, но замок вставить не успели, подготовили только место для врезки. А потому дверь под легким нажимом отворилась, выпустив волну зимнего холода. Хубилай, зябко просеменив к столу, отыскал на нем цзиньское огниво и принялся кремнем высекать искру, пока не запалил кусочек трута. Лампа была маленькой, и он прикрыл ее, но во дворце уже начали раздаваться взволнованные голоса, послышался шум шагов. Воды, чтобы развести чернила, Хубилай не нашел, поэтому просто поплевал на чернильный камень и, марая пальцы, взялся разводить пасту для туши. Кисти из барсучьей шерсти Яо Шу содержал в безукоризненном порядке, и Хубилай, выбрав самую тоненькую, принялся с кропотливым усердием выводить на пергаменте цзиньские иероглифы.

Хубилай только закончил писать и присыпал иероглифы песком из песочницы, когда дверь в покои с легким скрипом отворилась. Нервно подняв голову, он увидел на пороге Яо Шу в ночном халате.

– Объясняться нет времени, – отрывисто сказал Хубилай, вставая и сворачивая в свиток мягкий и гладкий как шелк пергамент. Таким образом судьбоносные для державы строки оказались скрыты от глаз цзиньца. Пролив из лампы немного расплавленного воска, юноша приложил к посланию отцову печать, оставив глубокий оттиск, и смерил ханского советника суровым взглядом.

Яо Шу попеременно взирал то на свиток, то на поблескивавшую восковую печать, которую Хубилай сейчас подсушивал помахиванием. Советник не мог взять в толк, чем вызвано напряжение, сквозящее в облике бывшего ученика.

– Я увидел свет, – сказал он. – У меня ощущение, что полдворца не спит. Ты не знаешь, что происходит?

При этом он как будто невзначай остановился в дверях, загораживая проход.

– Не я должен сообщать тебе об этом, – ответил Хубилай. – Я спешу по поручению хана.

В глаза Яо Шу он смотрел безбоязненно, не давая себя запугать.

– Боюсь, мне придется настоять на объяснении по поводу этого… вторжения, – произнес советник. – Прежде чем отпустить тебя.

– Настаивать нет смысла, поскольку это дело семейное.

Хвататься за висящий у бедра меч Хубилай себе не позволил. Да и незачем: советника клинком не испугаешь. Какое-то время наставник с учеником неотрывно смотрели друг на друга. Хубилай молча ждал.

Наконец Яо Шу с досадливым вздохом посторонился, давая пройти. При этом его взгляд упал на столешницу, где рядом с еще влажным чернильным камнем были в беспорядке разбросаны письменные принадлежности. Он открыл рот для очередного вопроса, но Хубилая уже и след простыл; издали доносился лишь топот бегущих ног.

Путь от дворца до яма занял мало времени. Это был как раз центральный узел, связывавший Каракорум со всеми, даже самыми отдаленными уголками империи, от царства Цзинь на востоке до бог весть каких краев на западе. Хубилай во весь дух несся вначале через крыло дворца, затем по внутреннему двору и вдоль крытой галереи – вокруг сада, где гулял холодный ветер. В саду мелькали факелы, освещая то место, где телохранители обнаружили тело хана. Скоро советник узнает об ужасном событии.

Выскочив из дворца, юноша побежал по серой в предрассветных сумерках улице. Он поскользнулся на булыжной мостовой, заворачивая за угол, увидел огни яма. Там постоянно, в любой час дня и ночи, кто-нибудь дежурил. Он позвонил, проходя под каменной аркой в просторный внутренний двор. По обе стороны двора тянулись конюшни, где всегда были готовы в дорогу ямские лошади. Хубилай стоял, переводя дух. Слышно было, как в ближнем стойле фыркает и бьет копытом в дверь лошадь. Кто знает, может, его нетерпение передалось и ей.

Почти сразу во дворе показалась кряжистая фигура. Пожилому однорукому воину нынешняя должность наверняка досталась за прежние заслуги, в том числе за потерянную в бою конечность. На жалкий обрубок Хубилай предпочел из вежливости не смотреть.

– Говорю с тобой от имени Сорхатани и Дорегене, жены Угэдэй-хана! Это послание надо срочно доставить в армию Субудая – не просто срочно, а срочно, как никогда. Загоняй лошадей, не щади гонцов, но передай это наследнику хана Гуюку. Ему, и никому иному. Лично в руки. Ты понял меня?

Старый воин пристально смотрел.

– А почему такая спешка? – осведомился он.

Судя по всему, новость еще не получила распространения. Хубилай решился. Надо, чтобы гонец поскакал сию же минуту, без всяких проволочек.

– Хан умер, – произнес он ровным голосом. – Необходимо известить его наследника. А теперь гони – или лишишься места!

Человек не мешкая кликнул ночного дежурного. Хубилай наблюдал, как навстречу торопится хмурого вида молодой нарочный. Заслышав приказ не щадить ни себя, ни лошадь, он вначале напрягся, а затем с пониманием кивнул. Послание легло в кожаную суму, которую гонец перекинул через плечо. Ямские слуги в это время уже спешно седлали лошадь. Тонко позвякивали бубенцы на сбруе.

Почтовая лошадь, почуяв знакомый звук, прядала ушами и раздувала ноздри. Звон седельных бубенцов для нее означал бег во весь опор на далекое расстояние. Вот гонец дал ей шпоры и, в секунду проскочив под аркой, галопом помчался по еще сонному городу. Хубилай потер шею, которая отчего-то занемела. Ну что ж, свое дело он сделал.

Когда прибыла Сорхатани, Дорегене рыдала в своих покоях. Стражники у дверей впустили посетительницу, едва взглянув на выражение ее лица.

– Ты уже слышала? – спросила Дорегене.

Сорхатани без слов раскрыла объятия, и Дорегене почти упала в них. Сама она была крупнее Сорхатани и обвила ее руками полностью. Какое-то время обе стояли, скорбно прильнув друг к другу.

– Я пойду в сад, – выдавила Дорегене. От горя ее трясло, она едва держалась на ногах. – Там с ним сейчас стража. Он ждет… меня.

– Дорегене, – сказала Сорхатани, – вначале я должна с тобой поговорить.

Та в ответ безутешно покачала головой:

– После. Я не могу оставлять его там одного.

Взвесив шансы ее остановить и поняв, что это бесполезно, Сорхатани уступила.

– Позволь мне пойти с тобой, – сказала она.

Обе двинулись вдоль коридора, ведущего в сад. Сзади шлейфом потянулись стражники и слуги Дорегене. На ходу Сорхатани слышала сдавленные рыдания Дорегене, закрывавшей лицо руками. Это лишало Сорхатани самообладания. Она ведь тоже потеряла мужа, и рана до сих пор была свежа, и весть о кончине хана снова разбередила ее. Сорхатани не покидало ощущение, что нити событий ускользают из рук. Сколько времени пройдет, прежде чем Чагатаю донесут, что его брат наконец умер? Как быстро после этого он явится в Каракорум и заявит свои претензии на ханский престол? Если он станет действовать стремительно, то его армия прибудет сюда раньше Гуюка.

Поворотам, углам и переходам не было конца. Наконец в лицо дохнул свежий ветер, и впереди за крытой галереей распахнулось пространство сада. Злополучное место у скамейки по-прежнему освещали факелы, хотя уже рассвело. Дорегене с криком пустилась бегом. Понимая, что ее не остановить, Сорхатани просто молча шла следом.

На подходе к скамье она встала как вкопанная, давая Дорегене одной проделать последние шаги до мужа. Стражники стояли в беспомощном гневе, ощущая бремя вины: не уберегли, не доглядели.

Тот, кто обнаружил Угэдэя первым, повернул его лицом к небу. Глаза хана были закрыты, и лежал он в глухом, отрешенном безмолвии смерти, с лицом белым как мел. Сорхатани вытирала слезы. Дорегене тем временем опустилась рядом с мужем на колени и ласковым движением отвела ему со лба волосы. Она не причитала, не плакала, просто сидела и неотрывно, с печальной кротостью смотрела на него. Под задувающим ветром шуршали ветви деревьев. Где-то невдалеке щебетнула птица, но Дорегене не подняла глаз и не сдвинулась с места.

Среди общего молчания прибыл Яо Шу – как был, в ночном халате. В лице, как и у почившего хана, ни кровинки. Казалось, за какой-то час он постарел, поник. Ханский советник молчал вместе со всеми. В своем горе он стоял сумрачной тенью, подобно безмолвным деревьям в саду. Из-за горизонта медленно всходило солнце. Сейчас многие обернулись на дневное светило с негодованием, как будто его свет и жизнь были чем-то оскорбительным.

Когда утро залило город красноватым золотом, Сорхатани наконец приблизилась к Дорегене и нежно взяла ее за руку.

– Пойдем, – тихо попросила она. – Дай им унести его отсюда.

Вдова покачала головой, и тогда Сорхатани, склонившись, зашептала ей на ухо:

– Отложи свою скорбь, хотя бы на сегодня. Подумай о своем сыне, Гуюке. Слышишь меня, Дорегене? Ты должна быть сильной. Слезы по Угэдэю будем лить тогда, когда твой сын окажется в безопасности.

Дорегене медленно моргнула и, не слушая, повела головой из стороны в сторону – раз-другой. Слезы текли из-под опущенных век. Она снова наклонилась и поцеловала Угэдэя в губы, вздрогнув под рукой Сорхатани: он оказался таким холодным. Никогда ей больше не чувствовать его тепла, не бывать в его объятиях… Вдова потянулась к ладоням хана, провела пальцами по свежим мозолям. Они тоже теперь не заживут. Затем все-таки поднялась.

– Пойдем, пойдем со мной, – с мягкой настойчивостью, как испуганному животному, сказала ей Сорхатани. – Я приготовлю тебе чая и что-нибудь поесть. Ты должна оставаться сильной, Дорегене.

Та кивнула, и тогда Сорхатани по крытой галерее повела ее обратно, в свои покои. Чуть ли не на каждом шагу Дорегене оглядывалась, пока сад, а с ним и ее Угэдэй не скрылись из виду. Мимо, обгоняя, быстро просеменили слуги: им надо было к приходу женщин успеть приготовить чай.

Когда они приблизились к покоям, в караул как раз заступили дневные стражники. Глядя на стоящих у дверей воинов, Сорхатани по их лицам поняла, что они в смятении. Смерть хана нарушила установившийся порядок, и все пребывали в неуверенности, словно не зная, что теперь делать.

– Слушайте приказ! – внезапно скомандовала Сорхатани; воины мгновенно встали навытяжку. – Пошлите скорохода к своему начальнику Алхуну. Пусть немедленно явится в эти покои. Выполняйте.

– Да, госпожа, – поклонился один из стражников и тут же отправился выполнять поручение.

Своим слугам Сорхатани велела удалиться. Вода уже закипала, а им с женой хана надо было остаться наедине.

Закрывая двери, она увидела, что Дорегене сидит, уставившись перед собой пустым взглядом, оглушенная свалившимся несчастьем. Сорхатани стала расхаживать по своей трапезной, намеренно громко стуча утварью и чашками. Чай еще не настоялся, ну да придется довольствоваться и этим. Ей не хотелось мешать чужому горю, но выхода не было. Ум Сорхатани судорожно работал с той минуты, как ее разбудил Хубилай. Слова складывались сами собой:

– Дорегене, дорогая моя. Я отправила гонца к Гуюку. Ты меня слушаешь? Знала бы ты, как я скорблю о случившемся. Угэдэй…

Сорхатани сама чуть не расплакалась. Она ведь тоже любила хана. Но скорбь приходилось подавлять, заталкивать вглубь, иначе разговор не продолжить.

– Угэдэй был славным, добрым человеком. Мой сын Хубилай отправил к Гуюку гонца с письмом. Но оно дойдет до него лишь через месяцы. Поэтому я не думаю, что Гуюк скоро прибудет.

Дорегене внезапно подняла глаза. В них был ужас.

– Почему же он не вернется ко мне? – прошептала она растерянно.

– Потому что к той поре ему, скорее всего, станет известно, что его дядя Чагатай уже расположился в Каракоруме со своими туменами. До Чагатая известие дойдет быстрее, а он гораздо ближе к нам, чем Субудаевы армии. К тому времени, как Гуюк вернется, Чагатай успеет стать ханом. И тогда за жизнь твоего сына, Дорегене, я не дам и медной монетки. Таковы ставки в этой жестокой игре. Поэтому отложи пока свою скорбь и послушай, что я тебе скажу.

Обе умолкли, заслышав стук сапог по каменному полу коридора. В покои вошел Алхун, старший тысячник ханских кешиктенов. В полном вооружении. Женщинам он дежурно поклонился, явно раздраженный тем, что его отвлекли от дел. Сорхатани смерила его холодным взглядом. Быть может, Алхун пока еще не вполне представлял, как изменилась с рассветом расстановка сил во дворце; но она-то это понимала.

– Я не хочу мешать вам в этот скорбный час, – начал с порога Алхун, – вы, должно быть, понимаете, что мое место с туменом кешиктенов, на страже порядка. Кто знает, как и чем отзовется в городе эта печальная новость. Возможны бунты. Так что, с вашего позволения…

– Замолчи! – властно прервала его Сорхатани; Алхун изумленно застыл. – Ты и к хану вошел бы вот так, без стука? Так почему ты не оказываешь такой же чести нам? Да как ты смеешь так вламываться?!

– Так меня же… вызвали, – вспыхнув, промямлил Алхун. Уже очень давно на него никто не повышал голоса. От удивления он замер в нерешительности.

Сорхатани заговорила медленно, с непоколебимой уверенностью:

– Тебе известно, тысячник, что я правлю исконными землями наших предков? Так вот. С кончиной хана во всей державе выше меня стоит только один человек. И она, эта женщина, сидит сейчас здесь. – Видя, что Дорегене вконец опешила, Сорхатани тем не менее продолжила: – А потому до возвращения Гуюка в Каракорум правительницей здесь является его мать. И если это хоть кому-то непонятно, я с этого момента объявляю об этом во всеуслышание.

– Я… – начал было Алхун и умолк, осмысливая сказанное.

Сорхатани между тем разливала чай: ей очень нужна была пауза. А еще она надеялась, что никто не заметит, как от предательского дрожания ее рук чашки побрякивают друг о друга.

– Конечно же это так, – почти с облегчением произнес Алхун. – Прошу прощения, госпожа, что побеспокоил.

Он снова поклонился Дорегене, только теперь гораздо глубже.

– Так что смотри у меня, Алхун, – сделав глоток чая, опять заговорила Сорхатани. – Если снова вызовешь мое неудовольствие, я тебя обезглавлю. Ну а пока обеспечивай порядок в городе, как ты сказал. Потом, когда все обдумаю, я сообщу тебе подробности насчет похорон.

– Да, госпожа, – отозвался Алхун.

Мир прекратил свое дикое вращение, по крайней мере в этих покоях. Вернется ли ощущение хаоса, когда он окажется снаружи, начальник стражи пока не знал.

– На закате в зал аудиенций приведешь всех девятерых тысячников: вы все получите от меня дальнейшие указания. Я почти не сомневаюсь, Алхун, что Чагатай-хан замыслит напасть на Каракорум. Так вот, чтобы в городе даже ноги его не было, это понятно?

– Понятно, – кивнул Алхун.

– А теперь оставь нас, – повелела Сорхатани, взмахом руки отпуская начальника стражи.

Алхун аккуратно прикрыл за собой дверь, а Сорхатани выдохнула с неимоверным облегчением. Дорегене сидела, безмолвно глядя на нее распахнутыми глазами.

– Вот бы все наши битвы были такими легкими, – невесело усмехнулась Сорхатани.

На север Байдар скакал с яростной гордостью в сердце. Субудай с Бату остались позади, впереди – полная свобода действий. Правда, Илугей наверняка будет сообщать орлоку о каждом шаге, ну и пусть: догляда он не боится. Отец обучил его всем военным тонкостям и способам ведения боя – а ведь Чагатай ни много ни мало сын самого Чингисхана. Так что в неизведанные края Байдар отправлялся вполне подготовленным. Он надеялся, что ему представится случай использовать кое-что из того, что он погрузил на вьючных лошадей. Субудай разрешил не брать с собой повозки. Огромный табун, кочующий вместе с туменом, мог перевозить на себе все, кроме разве что громоздких частей от тяжелых катапульт.

Сложно было совладать с распирающей грудь радостью, скача во главе двух туменов через земли, которые и во сне не могли присниться. За день, по примерным подсчетам, войско покрывало шестьдесят миль. Скорость важна – это ясно дал понять Субудай, – но оставлять у себя в тылу вражеские армии нельзя. Поэтому от Карпатских гор Байдар взял курс почти строго на север. Дойдя до нужной точки, он готовился повернуть свои тумены на запад и двинуться одновременно с Субудаем, круша все, что стоит на пути. Зачищать землю его люди начали, когда Краков оказался на западе, а город Люблин – впереди.

Натянув поводья, Байдар с кривой ухмылкой оглядывал стены Люблина. Зимой природа спала, поля вокруг были черные, голые. Он спешился, чтобы попробовать землю, помять в руке влажный липкий ком и уже потом ехать дальше. Почва хорошая, жирная. Только плодородная земля и лошади пробуждали в нем жадность. Золото и дворцы – пустой звук, – так его учил еще отец. Название Краков он впервые услышал от Субудая. Но молодой темник жаждал завоевать польские воеводства для хана. Может, успешного военачальника Угэдэй даже наградит земельными владениями, позволив основать свое ханство. В жизни и не такое бывает.

Перед отъездом Субудай дал Байдару пергаментные свитки со всем, что известно об этих землях, но ознакомиться с ними было пока недосуг. Кто бы ни вышел навстречу, все равно падет, как колос, скошенный безжалостным серпом.

Байдар снова сел на лошадь и подъехал к городу. До заката оставалось уже недолго, и ворота были закрыты. Приблизившись, он разглядел, что городские стены ветхие, латаные-перелатаные многими поколениями каменщиков. Местами бреши заложены даже не камнем, а деревом. Монгол улыбнулся. Субудай рассчитывал, что он будет действовать быстро и беспощадно.

Байдар обернулся к Илугею, невозмутимо сидевшему в седле:

– Дождемся темноты. Один джагун людей поднимется на стены с одного бока, отвлекая на себя их караульных. А другой – полезет вон в те бреши и откроет ворота изнутри. Надо, чтобы к восходу все полыхало как костер.

– Будет сделано, – сдержанно кивнул Илугей и поскакал передавать приказ молодого военачальника.

Глава 27

Байдар с Илугеем продвигались по польским просторам с головокружительной скоростью. Не успел пасть Люблин, как Байдар уже торопил свои тумены к Сандомиру и Кракову. Монголы на лету громили колонны врага, идущие освобождать города, что уже были взяты. Байдар вновь и вновь поражал местную шляхту: его двадцать тысяч обращали в бегство меньшие по численности польские отряды, после чего истребляли их по частям. Именно такая тактика была в чести у деда Байдара, а затем ее повторил и его отец Чагатай. Враг был вял и слишком медлителен, чтобы отвечать на стремительные, как удары копья, атаки монголов. Байдар знал, что в случае поражения пощады ему не будет ни от своих, ни тем более от чужих. При удачном для себя раскладе поляки сотрут его тумены в порошок. Сражаться на их условиях или выступать против их объединенных сил он избегал. Подкрепления у него не было, а потому своих людей Байдар берег, понимая, что иногда лучше воздержаться от схватки, чтобы сохранить воинов.

Имени воеводы, что вывел под стены Кракова полки рыцарей в сверкающих латах и пехотинцев, он не знал. Разведчики доложили о войске в пятьдесят тысяч, на что Байдар лишь досадливо ругнулся. Задачи, поставленные Субудаем для северного крыла, ясны, но самоубийство в них не входит. Между тем польский воевода не отступил за толстые стены, провоцируя врага на штурм. Как и Москва, Краков был по большей части открытым, а потому сложным для защиты городом. Его сила состояла в многочисленной армии, что встала лагерем в ожидании атаки монгольских туменов.

Со своим передовым минганом Байдар подъехал на опасно близкое расстояние к городу, осматривая войсковые построения и характер местности. Неизвестно, представляли ли поляки угрозу для Субудая, но сейчас речь шла о задаче, поставленной Байдару, ради выполнения которой он и был послан сюда, на север. Он не должен допустить, чтобы эта армия соединилась с венграми. Но и просто удерживать ее здесь, возле Кракова, недостаточно. Орлок велел пронестись по этим землям огненным вихрем, вымести их дочиста, чтобы уже никакая вражья сила не двинулась отсюда на юг, словно волк, рыщущий среди его людей. А если этих указаний ослушаться, то Субудаю об этом враз донесут: уши у него наверняка тут есть.

Байдар поднялся на небольшой холм и отсюда оглядывал открывшееся взору море людей и лошадей. С расстояния было видно, что его присутствие обнаружили: сюда уже скакали во весь опор польские дозорные, угрожающе потрясая оружием. По флангам запрыгивали в седла конники, готовясь отразить атаку. Как бы на его месте поступил отец? Нет-нет, что бы предпринял дед? Как бы совладал с таким множеством?

– Видно, этот город богат, коли собрал на защиту такую силу, – молвил за плечом Илугей.

Решение пришло быстро – настолько, что Байдар улыбнулся. У него с собой почти шестьдесят тысяч лошадей. Табун так велик, что на одном месте может оставаться не дольше дня: лошади вытаптывают и поедают траву, как саранча, а сами тумены поедают все, что движется. Вместе с тем каждая навьюченная лошадь несет луки и стрелы, горшки, провизию, инструменты и еще сотни необходимых в походе вещей, вплоть до разобранных юрт. По крайней мере, на оснастку Субудай не поскупился.

– Думаю, ты прав, Илугей, – откликнулся Байдар, взвешивая шансы. – Свой драгоценный город они намерены защитить, потому и собрались возле него плотной толпой. – Он усмехнулся. – Если они соблаговолят постоять на одном месте, то наши стрелы скажут все за нас.

Молодой военачальник развернул лошадь и поскакал прочь, игнорируя вражеских разведчиков, подобравшихся к нему, пока он осматривал окрестности. Когда один из них выехал вперед, Байдар на скаку ловко вынул стрелу, приладил к луку и плавно отпустил тетиву. Выстрел получился точным: всадник кувыркнулся с коня. Оставалось надеяться, что это добрый знак.

Крики и гиканье дозорных остались позади: оторваться далеко от своих они все равно не решатся. Мысли сейчас были заняты другим, а именно стрелами. Вместе с навьюченным на лошадей запасом их почти два миллиона – в связках по тридцать и шестьдесят штук, прямых березовых, с остро заточенными наконечниками. Но и при этом изобилии Байдар предусмотрительно забирал с поля боя и чинил все, что можно снова пустить в ход. После лошадей это, возможно, его самый драгоценный запас. Байдар посмотрел на солнце и кивнул. Время еще раннее, он не станет терять понапрасну день.

Король Болеслав, правитель Кракова, постукивал латной рукавицей по луке седла. Он напряженно глядел туда, где сейчас взбухала туча пыли, указывая на приближение монгольской орды. Болеслав восседал на мощном сером жеребце такой породы, что запряги его в плуг – будет пахать весь день без устали. Одиннадцать тысяч латников стояли в готовности покончить с захватчиком раз и навсегда. Слева в надетых поверх доспехов красно-белых сюркотах расположились французские рыцари-тамплиеры. Слышно было, как они возносят молитвы. Выстроились на изготовку тысячи лучников, но что еще важнее, у Болеслава имелись копьеносцы – вот они, способные своими тяжелыми пиками остановить атаку конницы. С такой армией вполне можно быть уверенным в успехе. На то рядом и гонцы, которых он готовился отрядить с вестью о победе своему кузену в Легнице. Быть может, когда он своим доблестным деянием спасет страну, собственная родня наконец признает его полновластным правителем Польши.

Разумеется, станет чинить препоны святая церковь. Ей, как всегда, выгодно, чтобы польская шляхта расходовала силы на междоусобицы, грызню и тайные убийства, а она тем временем будет жиреть и богатеть. Всего месяц назад его кузен Генрих пожертвовал круглую сумму серебром на монастырь для нового ордена доминиканцев. Болеслав поморщился от ревнивой мысли о барышах и бенефициях, которые теперь ему причитаются. Это не считая индульгенций. В семье только о том и разговору.

Болеслав мысленно вознес свою молитву: «Господь Вседержитель! Если я нынче выйду победителем, то построю в своем городе женский монастырь. Поставлю там на алтарь золотой потир и реликвию найду такую, что паломники будут стекаться со всего христианского мира. А по тем, кто погибнет, отслужу мессу. Клянусь Тебе в моей верности. Даруй мне победу, и вознесется Тебе над Краковом песнопение благодарственное».

Болеслав кашлянул и потянулся к фляге с водой, притороченной к седлу. Ожидание было мучительным, да еще сообщения дозорных вселяли страх. Понятно, что они склонны преувеличивать, но уже не один из них по возвращении докладывал о конной орде вдвое большей, чем его полсотни тысяч, – прямо-таки неоглядное море коней и страшных захватчиков с луками и копьями, что торчат как лес густой. Понемногу начинал напоминать о себе мочевой пузырь, заставив Болеслава еще раз поморщиться. Ну да ладно, пусть поганые псы только сунутся. Господь скажет свое слово, и они изведают мощь Его карающей десницы.

Вдали уже обозначилась темная масса вражьих полчищ. Они все ближе, разливаются по земле великим множеством, хотя не таким уж неисчислимым, как сообщали дозорные. Однако кто знает, сколько их еще там. Из Московии о враге Болеславу поступило всего одно донесение, но из него следовало, что монголы честному бою предпочитают всяческие хитрости: засады и фланговые удары. Но подозрения Болеслава развеялись, когда копейщики заняли свои позиции. Монгольская конница неслась прямо на них, словно рассчитывая промчаться сквозь их ряды. Болеслава прошиб пот от мысли, что он что-то упустил, планируя сражение. Было видно, как готовятся отразить атаку рыцари-тамплиеры, пока еще стоя в безопасности за незыблемыми рядами копейщиков. Вот накренились тяжелые пики, толстыми задними концами упершись в землю. Нет, эти остановят кого угодно; вспорют любого, невзирая на быстроту и неистовость натиска.

Монголы наступали широким фронтом, глубиной не более полусотни человек. Приблизившись, они дружно вскинули луки и дали залп. Тысячи стрел взметнулись в воздух над построением копейщиков. Болеслава охватил ужас: щиты у солдат были, но они их побросали ради того, чтобы встретить неприятеля пиками.

По полю пронесся свист летящих стрел, а за ним раздались людские вопли. Попадали сотни, а стрелы все летели.

Между каждой тучей пущенных стрел можно было насчитать двенадцать ударов сердца; а впрочем, сердце колотилось бешено, и Болеслав не мог его унять. На вражеский шквал его лучники ответили залпом, и Болеслав замер в ожидании, а затем разочарованно увидел, что стрелы до монголов не долетают. Как им удается стрелять на такое расстояние? Его лучники бьют исправно, в этом сомнений нет, но если они не могут дотянуться до врага, то какой от них толк?

По рядам разрозненно понеслись приказы. Многие из копейщиков бросали громоздкое оружие и подхватывали щиты, в то время как другие пытались как-то удерживать их с копьями одновременно, что вовсе не давало никакого результата. С растерянным проклятием Болеслав обернулся на предводителя тамплиеров, который рвался вперед, как пес с цепи. Рыцари готовы были ринуться в атаку, но путь им преграждали прикрывавшиеся щитами копейщики. Из-за путавшихся под ногами пехотинцев строй сохранить было невозможно. Повсюду лежали груды тел, пики торчали, словно шипы, а оставшиеся в живых прятались под щитами от града стрел.

Болеслав хрипло выругался. Вскинули головы гонцы, но он обращался не к ним. Всю свою жизнь Болеслав воевал. Битвам и одержанным победам он был обязан своим нынешним положением. Но то, что король видел сейчас, было насмешкой над всем, что он знал. Монголами как будто никто не руководил. Не было четкого центра, который направляет все движения. Именно на него и можно было направить всю мощь рыцарского удара. И в то же время это не сброд, где каждый в общей сутолоке рубится сам по себе. Вовсе нет, монголы двигались и атаковали так, будто ими руководят множество направляющих рук: каждая небольшая группа совершенно независима. Казалось бы, безумие, но они налетали и жалили, словно осиный рой, совместно отражая любую угрозу.

На одном из флангов тысяча монгольских воинов пристегнула свои луки к седлам и, схватив копья, развернулась, чтобы атаковать поднявших щиты копейщиков. Офицеры Болеслава не успели глазом моргнуть, как монголы уже отскочили назад и снова взялись за луки. Копейщики в ярости взревели и подняли свои пики, а в ответ в них издевательски полетели стрелы.

Болеслав в безмолвном ужасе видел, что такая же картина наблюдается на всем протяжении копейного строя. Сердце его встрепенулось, когда за позицию копейщиков дружней стали прорываться тамплиеры, криком требуя расступиться и перескакивая через убитых и раненых. Вот эти превратят хаос в порядок, это их миссия.

Сколько сотен пехотинцев у него убито, Болеслав не знал. На беду, враг атаковал безостановочно, не давая возможности перестроиться и оценить тактику неприятеля. Пока король над этим раздумывал, последовали еще два залпа стрел, теперь уже прицельные, с близкого расстояния, в тех, кто пренебрег щитом и предпочел пику. Число вопящих раненых стремительно росло, но уже набирали медленный, уверенный, безостановочно грозный ход тамплиеры, вселяя во врагов страх перед Божьей карой. Болеслав, сжав кулаки, завороженно смотрел, как рыцари, оставив позади сбитых с толку копейщиков, направляют на врага своих тяжелых коней, выравнивая строй на скаку. Таких не остановит ничто на свете.

Лобовой удар рыцарей поверг монголов в трепет. Их лошадки отлетали в стороны под напором тяжелой конницы. Монгольские всадники соскакивали, но их зарубали двуручными мечами и топтали копытами. Под восторженно-пристальным взглядом Болеслава враг начал прогибаться, а затем и отходить. Дружный до этих пор натиск начал пробуксовывать, стопориться, построение теряло свою стройность, а атака – напор. Монголы торопливо пускали стрелы, но от стали доспехов они отскакивали. Чувствовалось, что это переломило ход сражения. Болеслав криком подбадривал славных рыцарей.

Тамплиеры крушили монголов с победным ревом. За плечами у этих железных людей были битвы с сарацинами от Иерусалима до Кипра. Враг впереди должен быть разбит и опрокинут; с этой целью они пришпоривали своих могучих коней и рвались вперед, в галоп. Их атака по мощи напоминала неостановимый удар молота, разбивающий армию неприятеля пополам, открывая путь к центру, на горе и погибель вражьему королю-полководцу. Монголы под натиском проминались. Сотни их разворачивались и пускались наутек, едва успевая оторваться от смертоносного двуручного меча или тяжелой пики. Так тамплиеры скакали с полмили, гоня перед собой все, что только можно.

Байдар поднял руку. Право выбирать для этого момент принадлежало ему, командиры минганов ждали сигнала. Вдоль строя тотчас полетели приказы. Двадцать знаменосцев подняли желтые стяги и прокричали команды джагунам. Приказы прошли по десяткам. Слова разлетались, как огонь по соломе, в считаные секунды. Хаос в мгновение ока сменился порядком. Джагуны откатывались на фланги, чтобы рыцари летели вперед, не встречая сопротивления. Кое-кто впереди все еще скакал, маня тамплиеров за собой, но фланги быстро уплотнялись, и воины там брались за луки.

От пехотинцев с их зловещими пиками рыцари оторвались далеко. В атаку их поскакало примерно десять тысяч – могучее войско, привыкшее побеждать. В монгольские тумены они вклинились глубоко, и вперед их вела вера в Бога и в свои силы. Сквозь прорези в забралах рыцари-французы видели хаос неприятельского отступления и исправно крушили мечами все, до чего можно было дотянуться. Скачущие впереди лошади шарахались куда-то вбок, влево и вправо, но рыцари продолжали лететь вперед в намерении пробиться сквозь неприятельские ряды и добраться до вожака, кем бы он ни был.

С обеих сторон монгольские лучники прекратили свою испуганную трескотню и положили стрелы на тетиву. Они со спокойной решимостью намечали себе цель, цепко следя за шеями мчащихся боевых коней. Спереди животные защищены броней. С боку же их шеи или голы, или прикрыты тканью, которая на бегу топорщилась складками.

Байдар рубанул рукой по воздуху. Все желтые флаги одновременным движением качнулись. Звякнули тетивы, посылая жужжащие стрелы в цель – несущуюся мимо массу лошадей. Вблизи попасть в них было совсем не трудно, и уже с первыми выстрелами кони с диким ржанием повалились с пронзенными глотками. Из ноздрей пенными толчками хлестала кровь. Лучники поморщились, но вынули вторую стрелу и снова пустили ее в цель.

Рыцари издали боевой клич. Всаживая шпоры в бока лошадей, они стремились вырваться из-под накрывшей их тучи стрел, сыплющихся с обеих сторон. У раненых коней, проседающих под тяжкой ношей, подкашивались ноги. Сотни их внезапно заваливались на скаку, топча или придавливая своих седаков. Рыцари, оглушенные падением, пытались подняться на ноги.

Какое-то время тамплиеры, невзирая на потери, продолжали атаку. Развернуть тяжелую кавалерию было не так-то просто, но, когда положение сделалось отчаянным, Байдар расслышал, как кто-то из вражеских латников отдает приказы. Этот командир моментально сделался для лучников главной мишенью. Лошадь его пала, утыканная стрелами, а сам всадник покатился по земле с торчащим из шлема оперением. Помятое забрало заклинило, и он фактически ослеп. Видно было, как рыцарь отчаянно, но тщетно силится стащить с себя шлем.

Неожиданно тамплиеры повернули своих коней влево и вправо, погнав их прямо на стреляющих с седла лучников. Число двинувшихся на фланги было примерно равным: каждый следующий всадник поворачивал в противоположную сторону от скачущего впереди – великолепный маневр, словно на смотре, такого монголы прежде не видели. Байдар был впечатлен. Скачка перерастала в рукопашный бой рыцарей с теми, кто их одурачил – единственный шанс уцелеть в бойне, в которую превратилась атака. Скорость тамплиеры утратили, но доспехи их были крепки, а сами рыцари еще не измотаны боем. Своими пиками они крушили врагам ребра, а затем в ход пошли длинные мечи, поднимавшиеся и опускавшиеся, словно топор дровосека.

Монгольские всадники гарцевали вокруг на своих лошадках, не таких рослых и мощных, но несравненно более прытких, чем у этих латников, в которых к тому же можно бить прицельно. Поворотив коня от пыхтящего в железном шлеме рыцаря, монгольский воин накладывал стрелу и выстреливал в любую щель или незащищенное место. А двуручный меч вхолостую опускался там, где еще мгновение назад крутился всадник.

Слышно было, как воины посмеиваются: верный признак облегчения. Рыцари-великаны на огромных конях вызывали невольный страх. От взмахов их мечей кожу обдавало леденящим ветерком. Когда латники попадали, удар был ужасающий, раны – смертельными. Байдар видел, как один из рыцарей в рваном красно-белом табарде рубанул с такой силой, что отсек монгольскому всаднику ногу вместе с бедром, а заодно пробил и седло. Но, умирая, монгол схватил рыцаря и в падении совлек его с коня.

Залпы с флангов постепенно превратились в рукопашную схватку вопящих людей и ржущих лошадей, раздробленную на тысячи отдельных поединков. Байдар разъезжал взад и вперед, следя за боем. Вон один из латников поднялся на ноги и скинул помятый шлем, обнажив голову со слипшимися от пота темными волосами. Байдар подъехал и на всем скаку нанес удар, чувствуя отдачу в плечо.

Натянув поводья, он вернулся назад, стараясь следить за ходом сражения. Он не мог присоединиться к атакующим. Если его убьют, бремя командования ляжет на одного Илугея. Байдар привстал в стременах, озирая картину, которой ему не забыть никогда. По всему простору поля с его туменами сражались латники в серебристых доспехах. Их щиты, помятые и пробитые, валялись там же, где падали сраженные. Счет убитых шел уже на тысячи. Держались рыцари стойко, отступать не думали, но не менее славно бились и монголы, норовя клинками попасть в забрало. Внизу сражались те, кто остался без лошади, криками подбадривая своих. Страха рыцари не знали, а напрасно. Потому что устрашиться было самое время. Неудивительно, что тыл атаки уже сворачивался, превращаясь в хаотичную массу; еще немного, и она повернет, ринется назад к своим пехотинцам возле Кракова. Байдар отдал новые приказы, и за ним двинулись восемь минганов, пуская стрелы в рыцарей, погоняющих своих усталых коней. На безопасный островок позади копейщиков из них возвратятся не многие.

Болеслав в отчаянии смотрел, как цвет благородного сословия гибнет у него на глазах. Он не мог поверить, что такое происходит с рыцарями-тамплиерами. А эти стрелы! Их сила и точность просто потрясали. На поле сражения он никогда не видел ничего подобного. Ни он, да и никто в Польше.

Надежда вспыхнула вновь, когда задняя часть колонны стала возвращаться к городу. Масштаба потерь он еще не понимал, а потому у него отвисла челюсть, когда он увидел, как выкошены их ряды, как они оборваны и измяты в сравнении с той блистательной силой, что до этого выезжала на бой. Монголы теперь наседали сзади, пуская свои адские стрелы так, будто рыцари были просто мишени, которые следовало поразить.

Чтобы прикрыть свое отступление, Болеслав выслал на подмогу полк, вынудив монголов остановиться. Пропыленные, потрепанные остатки тамплиеров рысцой въехали внутрь. Почти все получили ранения. В тех местах, где к ранам прилегала вогнутая ударами броня, тело неимоверно саднило. Обернувшись, Болеслав с ужасом увидел приближающиеся тумены. Теперь они используют копья, подумал он. Щита из кавалерии больше нет, и неприятель прорвется в Краков. Копейщикам он выкрикнул команду поднять пики, однако атаки не последовало. Вместо этого опять посыпались стрелы, как будто рыцари и не скакали на врага и как будто у монголов для расправы был впереди целый день.

За холмами и синей полосой дальнего леса уже садилось солнце. Секунда – и в серого коня короля впилась стрела, от которой тот взбрыкнул. Еще одна угодила в щит, с такой силой, что тот больно стукнул по груди. Болеслав ощутил тошнотворный страх. Краков ему не спасти. От рыцарей осталась лишь тень, в его распоряжении только крестьяне-пехотинцы. Надо спасать собственную жизнь. По сигналу Болеслава герольды на поле боя протрубили отход.

Свет мерк, а монголы все стреляли и стреляли по отступающим копейщикам. Измученные тамплиеры выстроились позади воинства тонкой линией, принимая стрелы на свои доспехи, чтобы отступление не превратилось в беспорядочное бегство.

Болеслав понесся галопом. Рядом, потупив взор, ехали гонцы. Поражение угнетало всех – поражение и страх. Вместо того чтобы слать победные реляции, король теперь сам должен направиться к своему кузену Генриху с униженной просьбой явить милость и снисхождение. Скакал Болеслав молча, наблюдая перед собой игру длинных теней. Доблестных французских тамплиеров монголы уничтожили, а ведь это была самая грозная сила из всех, какие ему известны. Кто мог остановить захватчиков, как не военно-рыцарские ордена? А ведь эти рыцари сражались в Святой земле с полчищами еретиков-магометан, отвоевывали у них Иерусалим… То, что их перебили за один день, потрясло Болеслава до глубины души.

Позади лютыми волками завывали монголы. Целые сотни их стремительными бросками налетали сзади и убивали тех, кто хотел одного: отступить и укрыться. Стрелы продолжали падать, даже когда начал сгущаться сумрак. Людей, наскакивая, выволакивали из седел сзади и, схватив, убивали под глумливый хохот. Да еще, перед тем как убить, норовили пнуть или отвесить тумака.

Когда стемнело окончательно, Байдар с Илугеем наконец отозвали свое воинство назад. Город Краков лежал впереди нагой и беззащитный, и монголы с восходом луны повели к нему коней неторопливо, шагом.

Было холодно. В ясном небе ярко светила луна. Ямской гонец во весь опор гнал по пыльному большаку. Он устал. Глаза слипались, а поясницу то и дело простреливала резкая боль. На миг его охватил внезапный страх: он забыл, сколько станций проскакал за сегодня – две или три? Каракорум остался далеко позади, но гонец помнил, что сумку с ее драгоценным содержимым должен передать в целости и сохранности. Что в ней, посланец не знал, пояснили только, что эта вещь дороже его жизни. Человек в Каракоруме, прибывший из темноты, подал ее и непререкаемым тоном отдал приказ. Он еще не успел договорить, как гонец уже отправился в путь.

Внезапно дернувшись, гонец понял, что сейчас чуть не соскользнул с седла. Тепло лошади, дробная ритмичность копыт, звяканье бубенцов – все это убаюкивало. Это уже вторая ночь без сна, в компании только дороги да этой вот лошади. Посыльный молча прикинул. Он миновал уже шесть ямских станций, на каждой из них меняя лошадь. На следующей надо будет передать сумку с рук на руки, или есть риск упасть прямо на тракте.

Вдалеке показались огни. Колокольчики там, конечно, услышали. Уже ждут его со свежей лошадью, сменным гонцом, бурдюком арака и медом, чтобы восстановить силы. Да, потребуется свежий всадник. С усталостью бороться он больше не мог.

Въезжая на каменный двор среди бог весть какой глуши (вот сколь велики сила и могущество хана), посланец замедлил галоп до рыси. В окружении работников яма он перебросил ногу через седло и устало кивнул своему сменщику, совсем еще мальчишке. Помимо сумки надлежало передать еще и устное указание. Как там ему говорили? А, вспомнил.

– Скачи, не щадя ни себя, ни лошадей, – передал он приказ. – В руки лично Гуюку, и только ему. Повтори.

Гонец выслушал наказ, который новый ездок повторил взволнованным голосом. Сумка перешла из рук в руки – вверенный им священный предмет, открыть который до прибытия на место назначения было немыслимо. На дворе стоял какой-то камень, очевидно подпорка, чтобы садиться в седло. На него посланец с благодарностью опустился, провожая своего сменщика сонным взглядом из-под полузакрытых век. Так быстро и далеко в своей жизни он еще не ездил. «Что же там такого важного?» – подумалось ему.

Глава 28

Погребальный костер хана был сооружением грандиозным, высотой в половину стоящей позади дворцовой башни. Возвели его споро, из огромных запасов кедрового дерева, что хранились в подвалах дворца. Обнаружили их там, когда прочли указания Угэдэя. К смерти хан готовился загодя и каждый этап церемонии расписал во всех подробностях. В запечатанном пакете, который Яо Шу передал Дорегене, были и другие письма. Одно из них, личного характера, заставило ее расплакаться. Его Угэдэй написал перед тем, как отправиться в цзиньский поход, и вдове нестерпимо было читать пронизанные воодушевлением строки. К смерти он готовился, но кому дано понять, как мир будет вращаться уже без нас, а близкие доживать без нашего голоса, запаха, прикосновения. Все, что осталось, – это письма Угэдэя и воспоминания Дорегене. Могилой хана должен был стать сам Каракорум, а пепел Угэдэя предстояло поместить в усыпальницу под дворцом, где он и останется навек. Тэмуге стоял на зеленой траве в одеянии золотистого шелка с синим подбоем. Боль в спине мучила постоянно, и ему приходилось напрягаться, чтобы увидеть вершину погребального костра. По сыну своего брата он не убивался, а когда побежали первые языки пламя, обугливая бревна, и в воздух поднялся ароматный дым кедрового дерева, разносящийся на множество миль, он сцепил за спиной руки и глубоко задумался.

Пока Тэмуге стоял, исполняя свой долг, под взглядами тысяч глаз, мысли его унеслись в прошлое. Бурное изъявление горя было не в традициях его народа, хотя в толпе работного люда, сошедшегося сюда со всего Каракорума, у многих были заплаканные глаза. Город опустел, как будто жизни в нем никогда и не было.

На этом костре лежал сын Чингисхана – сын брата, которого Тэмуге любил и боялся, ненавидел и боготворил. Он уж толком и не помнил, как им в детстве приходилось скрываться от своих преследователей. Это было давно, хотя до сих пор иногда во сне он ощущал тогдашнюю стужу и неутолимый, грызущий голод. Мысли старика частенько возвращались в юность, но утешения он в этих воспоминаниях не находил. Тогда у него было четверо братьев. Тэмучжин, что тщеславно назвался Чингисханом; Хачиун, Хасар и Бектер. Тэмуге пытался припомнить лицо Бектера, но все никак не получалось. Была еще сестра Тэмулун, но и ее образ стерся из памяти.

Тэмуге подумал о доставленном по ямской почте письме, которое утром показал ему Яо Шу. Оно извещало о смерти Хачиуна, и Тэмуге попытался заглянуть внутрь себя, измерить глубину своего горя. Но горя там не было. Они уже много лет жили порознь, житейские трудности и обиды замутнили некогда чистые отношения. Теперь лишь они с Хасаром остались живыми свидетелями невзгод, окружавших тех семерых совсем еще детей, что прятались в тесном убежище. Только они и могли сказать, что там было с самого начала. Теперь они оба старики, у Тэмуге вон все кости ломит каждый день.

Он поглядел мимо набирающего силу и яркость огненного столпа и увидел Хасара, стоящего с поникшей головой. Когда-то в молодости они вместе перешли границу Цзиньского царства и повстречали Яо Шу. Тот был всего лишь странствующим монахом, ждущим предначертанной ему будущности. Теперь уж и представить сложно, как они тогда были сильны и полны жизни. Тэмуге отметил, что Хасар сильно сдал. Голова его казалась чересчур большой из-за обвисших складок кожи. И вид явно нездоровый. Сам не зная почему, Тэмуге пошел к брату, и они кивнули друг другу, два старика, задержавшиеся на этом свете.

– Никак не ожидал, что он уйдет прежде меня, – пробормотал Хасар.

Тэмуге поглядел на него с грустным пониманием, и Хасар под его взглядом пожал плечами:

– Стар я, а те шишки в плече у меня все растут. Не ожидал, что он, молодой еще, уйдет раньше, чем наступит мой черед. Только и всего.

– Надо тебе их вырезать, брат, – заметил Тэмуге.

Хасар поморщился. Он уже больше не мог носить доспехи, прилегающие к больным местам. Каждую ночь эти наросты, казалось, все взбухают под кожей, как гроздь винограда. Про те из них, что под мышкой, он уж и не говорил. К ним лучше и не притрагиваться, чтобы не завыть волком. Хотя мысль о кромсающем плоть ноже была еще невыносимей. «И дело здесь не в трусости», – внушал он себе. Просто со временем это все должно или пройти, или окончательно доконать, третьего не дано.

– Прискорбно, прискорбно мне было услышать о Хачиуне, – сказал Тэмуге.

Хасар прикрыл глаза, превозмогая боль.

– Стар брат уже был для похода, – признался он. – Я ему это говорил. Только от собственной правоты ничуть не легче… Бог знает, как я по нему тоскую!

Тэмуге с пытливым интересом посмотрел на него:

– Ты не христианство ли, часом, принял на старости лет?

Хасар грустно улыбнулся:

– Для меня уже поздно. Просто слушаю иногда их россказни. Слишком много грозятся, как я заметил. А рай у них, по рассказам, какой-то скучный. Я как-то спросил одного из монахов, есть ли в раю лошади, а он знаешь мне что ответил? Их, говорит, тебе там самому не захочется. Нет, ты представляешь? Мне там что, на их ангелах верхом ездить, что ли?

Тэмуге видел, что брат говорит, чтобы как-то заглушить свою тоску по Хачиуну. Он еще раз прислушался к себе, но опять обнаружил лишь пустоту. Это настораживало.

– Я тут как раз думал о том урочище в холмах, где мы все прятались, – поделился Тэмуге.

Хасар покачал головой:

– Трудные то были времена. Но мы выжили и всё преодолели. – Он оглядел город за рыжими космами огня, скрывающими тело хана. – Если б не наша семья, этого дворца не было бы и в помине. – Старый воин вздохнул. – Странно и вспоминать: ведь были времена, когда не было ни державы, ни единого народа. Для жизни одного человека это, пожалуй, многовато. Все-таки видали мы, брат, и славные дни, несмотря на наши расхождения.

Тэмуге предпочел отвернуться, чтобы не ворошить не вполне безоблачное прошлое. В пору своей молодости он был преданным сторонником того, кто принес родне великую боль и чье имя больше не упоминалось. В те годы Хасар был ему чуть ли не врагом, но теперь это все схлынуло, позабылось.

– Тебе бы надо все это записать, – неожиданно сказал Хасар, кивнув в сторону погребального костра. – Как жизнь Тэмучжина. Взять и изложить все, для памяти.

– Сделаю, брат, – сказал Тэмуге. Он снова поглядел на Хасара и ясно увидел, как тот сдал. – Ты выглядишь больным, брат. Я бы на твоем месте их вырезал.

– Да? – хмыкнул Хасар. – А ты-то что в этом смыслишь?

– Я знаю, что лекари могут усыпить тебя черным зельем и ты не будешь чувствовать боли.

– Я боли не боюсь, – сердито отмахнулся Хасар. Но при этом в его взгляде сквозило любопытство, и он даже повел здоровым плечом. – Может, так и поступлю. А то бывают дни, когда у меня правая рука вообще не шевелится.

– Если Чагатай нагрянет сюда, в Каракорум, она тебе понадобится, – усмехнулся Тэмуге.

Хасар кивнул, потирая левое плечо.

– Вот кого я хотел бы видеть со сломанной шеей, – проговорил он. – А ведь я присутствовал при том, как Толуй расстался с жизнью. И что мы за это получили? Всего несколько жалких лет. Лучше мне умереть во сне, чем увидеть, как Чагатай с победным видом въедет в эти ворота.

– Он будет здесь раньше, чем Гуюк и Субудай, – кисло заметил Тэмуге. – Это единственное, что нам известно наверняка.

Он тоже не пылал любовью к этому выпестованному братом невеже. Уж при ком, а при Чагатае библиотек здесь не будет, равно как книгочеев на улицах и духа учености. Такому город спалить – сущий пустяк, только бы себя показать. В этом отношении Чагатай был сыном своего отца. Тэмуге зябко поежился, внушая себе, что это от ветра. Пора бы всерьез задуматься над тем, как до приезда Чагатая вывезти наиболее ценные свитки и книги, пока не будет уверенности, что они в безопасности и с ними будут обращаться бережно. Сама мысль о Чагатае бросала в пот. Нет, второй Чингисхан миру не нужен. Он едва оправился от первого.

Половецкий хан Котян переправлялся через Дунай на небольшом ялике, на веслах которого сидел угрюмого вида лодочник. Ялик несся, едва касаясь темной воды. От холодного сумрака половец плотнее кутался в плащ и все думал, думал. Похоже, от судьбы и впрямь не уйдешь. Требовать у Котяна людей король имел все основания. Венгрия дала ему убежище, и хан какое-то время думал, что и вправду спас свой народ. Когда горы остались позади, он решил, что монгольские тумены так далеко на запад не пойдут. Прежде они этого действительно не делали. И вдруг Золотая Орда с ревом перекатывается через Карпаты, а от мирного пристанища не остается камня на камне…

Котян недовольно смотрел на приближающийся берег: сейчас ступать с лодки в чавкающую жижу, черпая полные сапоги. Он спрыгнул в прибрежное мелководье; ноги, само собой, тут же увязли. Лодочник буркнул что-то неразборчивое и взыскательно изучил поданную монету, намеренно демонстрируя свое неуважение. Котян непроизвольно потянулся к ножу: сейчас взять и чиркнуть по этой роже, чтобы знал, как и с кем разговаривать. Но затем рука его неохотно опустилась. Лодочник погреб прочь, поглядывая с надменно скривленным ртом. С безопасного расстояния он что-то выкрикнул, хотя что именно, Котян не разобрал.

И в Буде, и в Пеште все было одинаково. Половецкий народ пришел сюда с надеждой, принял по требованию своего сюзерена крещение и все усилия прилагал к тому, чтобы эту новую веру сделать своей, хотя бы ради выживания. Как народ половцы понимали: ради того чтобы остаться в живых, и не на такое пойдешь – и к своему хану отнеслись с доверием. Никто из христианских служителей здесь не счел странным, что вот так целый народ вдруг в одночасье загорелся желанием принять сердцем Христову веру.

Тем не менее этого для обитателей городов короля Белы оказалось недостаточно. Уже с первых дней поползли слухи и пересуды, что эти пришельцы тащат за собой одни несчастья. У кого-то из селян издохла свинья, а виной тому, понятно, одна из темноволосых смуглых женщин, что навела на нее порчу. Перепрыгивая по камням вдоль берега, Котян презрительно сплюнул. Или вот с месяц назад местная девушка-венгерка обвинила двоих половецких парней в том, что они поймали ее и обесчестили. Поднялся шум, за ним бунт, который со всей безжалостностью подавили солдаты короля Белы, но ненависть так и осталась кипеть под покровом. Мало кто полагал, что та девица врет. В конце концов, ничего иного от этих гнусных кочевников люди в своей оседлой среде и не ожидали. Ведь у них, половцев, нет корней, и верить им нельзя: только и умеют, что воровать, убивать да еще загрязнять чистую реку.

Приютивших его хозяев Котян ненавидел почти так же, как те ненавидели его и его соплеменников. Оглядывая сейчас становище из шатров и лачуг, жмущихся к реке, он желчно подумал, что занять меньшее по площади место у них все равно не получилось бы. Король обещал, что выстроит новый город или, может, расширит два или три уже существующих. Он что-то говорил об особом поселении для половцев, где они смогут спокойно жить сами по себе, не мешаясь с местным населением. Быть может, Бела и сдержал бы свое обещание, но тут, как назло, нагрянули тумены монголов. А впрочем, Котян уже начинал сомневаться в искренности слов короля.

Угроза со стороны монголов лишь усилила напряжение между венграми и народом Котяна. Нынче его соплеменники и по улице не могли пройти без того, чтобы им не плюнули под ноги или не толкнули кого-нибудь из их женщин. Что ни ночь, где-нибудь в канаве находили труп с перерезанным горлом, а то и не один. Если убитый оказывался половцем, от наказания преступники как-то уходили, но если это был венгр, то соплеменников Котяна местные власти вешали без суда в назидание остальным. Плохая награда для двухсот тысяч новообращенных христиан. Иной раз Котян просто недоумевал: что же это за вера, которая исповедует добро, а на деле столь жестока?

На загаженном берегу вонь действительно стояла такая, что не продохнуть. У зажиточных горожан Буды была система канализации. Даже в бедных кварталах Пешта на углах стояли полубочки, которые ночами вывозили золотари. У половцев с их шатрами не было ничего, кроме реки. Они старались поддерживать чистоту, но участок, на котором их поселили, был слишком мал. Среди соплеменников уже расползались болезни: целые семьи мерли от красной сыпи на коже (в родных краях такого недуга не встречалось отродясь). Вообще, жизнь тут – как в неприятельской осаде. Но король попросил помочь армией, а это дело чести, Котян ведь дал свое ханское слово. Тут король Бела рассудил правильно. Однако, подумал Котян, пнув камень, и у его ханской чести есть границы. Отправлять ли ему свой народ под вражеские стрелы ради столь сомнительной награды? За всю жизнь он не нарушил данное слово ни разу. Временами, когда хан мучился от голода или болезни, это было единственное, чем он мог подпитывать свою гордость.

Котян направлялся в город Пешт. Сапоги были тяжелы от налипшей глины и нечистот. Жене он обещал, что на обратном пути купит мяса, хотя торговцы наверняка вздуют цены при виде половецкого хана. Котян пошел быстрее, придерживая рукоять меча. В такой день задевать его самолюбие было опасно. Завтра наверняка все будет иначе, но пока он впустит в душу немного гнева: это согревает.

При подъеме на грязный взвоз, на котором расположились купеческие лавки, образующие улицу, Котян услышал, как недалеко о землю что-то грохнуло. В ушах гудел ветер, и он с зоркой настороженностью поднял голову, прислушиваясь. Перед мясной лавкой коптил фонарь, но деревянные ставни уже закрывались. Котян выругался и перешел с шага на бег.

– Эй, погодите! – выкрикнул он.

Хан не сразу заметил двоих дерущихся мужчин, пока те не упали ему буквально под ноги. Котян машинально выхватил меч, но мужчины сейчас сосредоточенно тузили друг друга. У одного был нож, а другой удерживал противника за руку. Что именно здесь происходит, понять было нельзя. Котян вскинул голову, когда невдалеке послышались еще какие-то крики. Голоса были злые, и в Котяне тоже всколыхнулся гнев. Кто знает, что здесь стряслось в его отсутствие? Еще одно изнасилование или там просто поносят кого-то из его соплеменников? Пока он колебался, мясник наконец окончательно замкнул ставни, накинув с внутренней стороны засов. Котян загрохотал по ставням кулаком, но безуспешно.

В ярости хан повернул за угол. Там он увидел цепочку людей – точнее, небольшую толпу, шагавшую по слякотной улице в его сторону. В два быстрых шага он вернулся обратно за угол, но его заметили на фоне вечернего неба. При виде испуганно юркнувшей за угол фигуры толпа тут же разразилась воплями и улюлюканьем.

Котян двигался с максимальной скоростью. По опыту он знал, что опасность вовсе нешуточная. Что бы там ни свело этих людей в стаю, для него все может закончиться проломленной головой или перебитыми ребрами. На бегу к темной реке хан явственно слышал возбужденный гомон. Ноги преследователей стучали по деревянному уличному настилу, звук шагов неуклонно приближался.

Поскользнувшись на мокрой земле, Котян выронил меч, упавший и исчезнувший в мягкой грязи совершенно бесшумно. Встать ему помешал сильный обжигающий удар. На беглеца с тяжким сопением навалилась толпа. Подозрительный незнакомец, доказавший свою вину уже тем, что пустился наутек, заслуживает того, чтобы его как следует проучили. Котян как мог сопротивлялся, но под пинками и ударами коротких ножей, уже бездыханный, все глубже погружался в грязь, пока почти не ушел в нее, и его темная кровь слилась с чернотой.

Люди, переводя дух и постепенно остывая, отошли от изувеченного тела на берегу реки. Некоторые залихватски хлопали друг друга по спине: мол, бока чужаку намяли. Имени убитого бедолаги они не знали. На расстоянии уже слышались голоса королевских стражников; пора было исчезать в тенях купеческого квартала. Кочевники услышат об этом происшествии и будут напуганы. Пройдет еще много, ох как много лет, прежде чем по улицам городов приютившей их страны они начнут ходить без страха. У многих участников нападения были семьи и дети, и теперь они расходились по своим домам, пробираясь глухими проулками, чтобы не попасться стражникам.

Армия, что собралась возле Пешта, была огромна. В последние дни королем владело возбуждение, охватывавшее его всякий раз, когда он думал о том, что привело сюда такое множество людей. Солдат не может таскать с собой запас провизии больше чем на несколько дней, иначе это отнимет у него силы, необходимые для боя. Поэтому на обозы ушли все телеги и тягловый скот, какие только были в стране, и в итоге обоз растянулся почти на такое же расстояние, что и плотные ряды воинства, стоявшего возле Дуная. Сердце короля Белы буквально рвалось из груди от гордости, которую он испытывал, оглядывая свое войско. Свыше ста тысяч ратников, рыцарей и пехотинцев откликнулись на призыв с разосланными по всей Венгрии окровавленными мечами. По его приблизительной оценке, монгольская армия была меньше, чем он ожидал. Король сглотнул некстати подступившую к горлу желчь. Похоже, ему предстоит сойтись в сражении всего с половиной Золотой Орды. Однако в донесениях, пришедших с севера, сообщалось о разрушениях, в которые верилось с трудом. Помощи от Болеслава или Генриха ждать теперь не приходилось. Они сами едва сдерживали чудовищный натиск монгольских туменов. Люблин пал, а из Кракова пришло всего одно сообщение о том, что он разделил эту печальную участь и был сожжен, хотя уму непостижимо, как такое могло произойти. Оставалось лишь уповать, что это преувеличение: у страха глаза велики. Со своими военачальниками и союзниками Бела этими сведениями, разумеется, не поделился.

С этой мыслью он поглядел на тевтонских рыцарей справа от себя – две тысячи во всем своем боевом великолепии. Их кони не были запачканы грязью, которую поднимала за собой пехота. Они блестели в бледных лучах утренней зари и, топоча копытами, пускали из ноздрей бледные султаны пара. Бела очень любил боевых коней, а у тевтонцев, как известно, они самого благородного происхождения, все как один с безупречной родословной.

Его горделивое настроение слегка омрачал лишь левый фланг. Половцы, хотя и хорошие конники, еще скорбели по своему хану, неизвестно как и кем убитому в непонятной заварухе у реки. Ропщут так, будто в этом личная вина короля. Несносный народ. Когда монголы убегут обратно за горы, надо будет как следует подумать, стоит ли терпеть у себя такое множество половцев. Может, дать им денег, чтобы подыскали новую родину поприветливей, – это, пожалуй, будет не так обременительно для королевской казны.

Бела вполголоса выругался, увидев, что конница половцев покидает отведенное ей в построении место. Через поле он послал к ним гонца с приказом оставаться на месте. За передвижением посланца король наблюдал, задумчиво почесывая подбородок. Было видно, как половцы вдалеке скопились вокруг какого-то человека – видимо, предводителя, – но останавливаться не думали. Бела гневно опустил руку и, повернувшись в седле, обратился к ближайшему из рыцарей:

– Скачи к половцам и напомни им о данной мне клятве. Пусть остаются на позиции и ждут приказов.

Рыцарь в знак почтения опустил копье и величаво поскакал вслед за первым посланцем. К этому времени половцы окончательно нарушили аккуратную симметрию рядов, а их кони хаотично рассеивались по полю. Беда с этими кочевниками: дисциплина им неизвестна. Бела попытался вспомнить имя Котянова сына, который вроде как должен ими командовать, но оно упорно не шло на ум.

Прибытие рыцаря половцев тоже не остановило, хотя теперь они настолько приблизились к Беле, что видели его расставленные руки! С таким же успехом он мог пытаться остановить прилив, они просто обтекали его, двигаясь без всякой видимой спешки. Бела выругался вслух: половцы, судя по всему, едут непосредственно в его расположение. Явно хотят подправить свою клятву или выклянчить провиант и оружие получше. До чего же гнусный народец: пытаться выторговать себе преимущества, как будто он не король, а какой-нибудь грязный купец. Только и знают что свою меновую торговлю. Дочерей своих и тех готовы продать за горсть монет.

Король Бела гневно смотрел, как половецкие всадники медленно двигаются вдоль общего строя. Как раз сейчас к нему с сообщением насчет монголов прибыли посыльные, и он намеренно их подле себя удерживал, тем самым выказывая половцам свое пренебрежение. Когда один из его ординарцев громко кашлянул, король наконец поднял глаза: на него пристально смотрел сын Котяна. (как его все-таки звать? Совершенно вылетело из головы. Столько дел все последние дни, где уж тут все упомнить.)

– Что за срочное дело, ради которого ты нарушил все построение? – напустился на него Бела, краснея от едва сдерживаемого раздражения.

Сын Котяна нагнул голову так резко, словно хотел боднуть.

– Король Бела, – сказал он, – нас связывала клятва моего отца. Отца теперь нет, а я ею не связан.

– О чем ты говоришь? – возмутился Бела. – Сейчас не время и не место обсуждать это. Возвращайся на свою позицию. Придешь ко мне вечером, когда переправимся через Дунай. Тогда и поговорим.

Король Бела намеренно отвернулся к гонцам и взялся читать очередное донесение. Через минуту он удивленно поднял голову: молодой человек заговорил снова, как будто и не получал никакого приказа.

– Это не наша война, король Бела. Мы это поняли. Желаю тебе одержать победу, а моя задача сейчас – увести мой народ от Золотой Орды.

Щеки Белы сделались пунцовыми, на бледной коже выступили набрякшие жилы.

– А ну, марш обратно в строй! – рявкнул он.

Сын Котяна качнул головой:

– Прощай, твое величество. Да хранит тебя Господь во всех твоих трудах.

Бела набрал в грудь воздуха, но выдохнуть даже забыл. До него сейчас дошло, что половецкие всадники все как один смотрят на него. Их руки лежали на мечах и луках, лица были угрюмы. Мысли закружились. Как-никак их здесь сорок тысяч. Если приказать убить этого наглеца, то они вполне могут наброситься на королевских гвардейцев. Такой расклад на руку только монголам. Голубые глаза короля метали молнии.

– Покинуть войско? – взревел он. – На глазах у врага? Да вы клятвопреступники! Я считаю вас трусами и еретиками!

Это проклятие король выкрикивал уже в спину сыну Котяна, уезжавшему прочь. О господи, да как же его все-таки зовут? Хотя что толку окликать. Только пускать слова на ветер. Король кипел от злости, пока половцы уезжали вслед за своим вождем. По тропе в обход огромного венгерского войска они возвращались к своему поселению.

– Ваше величество, этим пастухам в наших рядах не место, – презрительно произнес Йозеф Ландау.

Братья-рыцари громко его поддержали. Изменники-половцы все еще ехали мимо безмолвно застывшего войска. Король Бела подавил клокочущую ярость и заставил себя улыбнуться.

– Ты прав, брат Йозеф, – откликнулся он. – Нас здесь сотня тысяч, даже без тех… пастухов. Но после того как мы одержим победу, за такое предательство с ними надо будет поквитаться.

– С удовольствием преподам им урок, ваше величество, – глядя вслед уходящей коннице, брезгливо улыбнулся Йозеф Ландау.

Король тоже улыбнулся в ответ на эти слова:

– Вот и замечательно. Разошлите сообщение, брат Йозеф, что это я отослал половцев. Не хочу, чтобы мои люди задумывались над этим предательством. Передайте, что я буду драться плечом к плечу только с теми, в чьих жилах течет венгерская кровь. Это поднимет боевой дух. Что же до этих бродяг-кочевников, то вы покажете им, какова цена их предательства. Уверен, они понимают только такое обращение. – Чтобы успокоиться, Бела сделал еще один вдох. – Ну да ладно, я уже утомился топтаться на месте и слушать нытье трусов. Давайте приказ выступать.

Глава 29

За армией венгерского короля Субудай наблюдал с возвышенности из-за реки. Переправа внизу шла полным ходом: мосты почернели от воинов и лошадей. Вместе с орлоком за неприятельским войском следили Бату и Джебе, оценивая противника, с которым предстоит сразиться. Под ними, помахивая хвостами, мирно щипали траву лошади. На здешние равнины уже пришла весна. Сквозь оплывшие шапки последнего снега вовсю пробивалась зелень. Воздух еще не прогрелся, но небо было бледно-голубым, и мир готовился разродиться новой жизнью.

– Они хорошие всадники, – вслух заметил Джебе.

Бату пожал плечами, но Субудай решил ответить:

– Их слишком много. И через эту реку слишком много мостов, которые надо бы заставить на нас поработать.

Бату поднял голову, уверенный, что эти двое понимают друг друга с полуслова, а его намеренно вынуждают дожидаться объяснений. Это бесило. Молодой человек отвернулся, зная, что спутники видят его насквозь.

Бату вынужден был пробиваться в жизни, прикладывая огромные усилия. Затем его возвысил Угэдэй, в память об отце сделав темником. Бату занял высокое положение, но теперь привычная ненависть к миру сменилась борьбой, едва ли не более жестокой, чем прежде. Ему приходилось постоянно доказывать, что он способен быть первым и командовать, что у него есть необходимые навыки и дисциплина. Пожалуй, в стремлении себя проявить никто так не старался и не добился большего, чем Бату. Он молод, его пыл и энергия в сравнении со стариковским темпераментом казались поистине неиссякаемыми.

При взгляде на орлока Бату словно разрывался. Какая-то маленькая, слабая его часть отдала бы что угодно за то, чтобы Субудай хотя бы раз похлопал его по плечу, похвалил, оценив его способность вести за собой людей. Остальное же его существо ненавидело эту слабость так страстно, что ненависть переполняла Бату, делая его в глазах окружающих желчным и злобным. Сомнений нет, что отец когда-то уважал Субудая, смотрел на него чуть ли не снизу вверх. И конечно, доверял.

Бату отдавал себе отчет, что ему необходимо избавиться от этой постыдной слабости. Доверия Субудая ему никогда не удостоиться. И одобрения не заслужить. Остается лишь возвыситься в глазах всего народа, чтобы, когда Багатур одряхлеет и лишится зубов, он оглянулся и вдруг увидел, как ошибался, как недооценивал юного военачальника, отданного под его опеку. И тогда он поймет, что не разглядел того единственного, кто мог принять наследие Чингисхана и заставить его сиять, словно золото.

Бату мысленно вздохнул. Он ведь не дурак. Даже мечта о том, что Субудай в старости сполна поймет свое непростительное заблуждение, – из разряда мальчишеских грез. За годы юноша накрепко усвоил одно: ему должно быть наплевать, что там думают про него другие, даже те, кого он уважает. В конечном счете это его жизнь, со всеми ее горькими оплошностями и победами. И не нужно болезненно прислушиваться к тому, как другие тебя оценивают. Для этого он еще слишком молод.

– Пропустим через Дунай примерно половину, – сказал Субудай Джебе. – Их там… сколько? Тысяч восемьдесят?

– Я думаю, больше. Если б они не двигались, можно было бы сказать точней.

– Всадников у них вдвое больше, – с неудовольствием заметил Субудай.

– Так их же половина ускакала, – язвительно напомнил Бату.

Субудай с некоторым раздражением покачал головой. Он тоже удивился, с чего это вдруг десятки тысяч конников перед самым маршем вдруг взяли и откололись от армии короля Белы. Похоже на хитрость, а Багатур хитростей противника не любил.

– Не знаю. Это может быть резерв, засада или часть еще какой-нибудь задумки. Мне не нравится то, что столько воинов оказываются вне нашего поля зрения. Я пошлю пару человек посмотреть, что у них там. Пускай ниже по течению перейдут реку вброд и разведают.

– Думаешь, это у них какой-то резерв? – спросил Бату, довольный, что тоже участвует в разговоре.

Субудай скептически пожал плечами:

– Мне нет дела, кто они, лишь бы не переходили через реку.

А впереди по широким каменным мостам переправлялась через Дунай армия короля Венгрии. Четкое построение сразу позволяло судить о ее структуре и наступательной способности. Поэтому-то Субудай и наблюдал за ней с таким интересом. Сходя на берег, обособленные группы тут же смыкались и образовывали защищенный участок на случай вражеского броска. При виде этих построений Субудай чуть заметно покачал головой. У короля Белы по меньшей мере втрое больше обученного войска, чем у него. Правда, у монголов есть еще вспомогательные части, состоящие из оборванцев-инородцев. Так что для победы трех туменов над этакой силищей нужны удача, опыт и годы боевой выучки. Орлок задумчиво улыбнулся. Этих качеств его армии не занимать. И что не менее важно, он почти месяц потратил на разведку земель вокруг Буды и Пешта – все затем, чтобы найти наиболее выгодную позицию для сражения. Берега Дуная для этого не годятся: линия битвы слишком растянута и разнородна; контролировать ее невозможно. Чтобы лишить врага преимущества, которое дает такое численное превосходство, необходимо не дать Беле маневрировать. Самая крупная армия на свете, затиснутая в узком проходе или на мосту, превращается просто в горстку людей.

Трое военачальников в мрачной сосредоточенности смотрели, как венгерская армия на противоположном берегу собирается воедино. Переправа шла медленно, и Субудай подмечал все подробности, довольный тем, что дисциплина у венгров не лучше, чем в других армиях, которые ему доводилось встречать. Сообщения от Байдара с Илугеем поступали отрадные. Еще одно войско с севера не подойдет. На юге Гуюк с Мунке зачистили полосу земли шириной с саму Венгрию, разгромив и отбросив всех, кто мог представлять какую-либо угрозу. Фланги в безопасности, как Субудай и рассчитывал. Так что теперь можно двигаться через центральные равнины на их короля. Когда-нибудь соплеменники будут скакать по травянистым пастбищам Венгрии, даже не догадываясь, что он стоял здесь в те далекие времена, когда их будущее еще не было определено. Если захотят, могут, выпивая, плеснуть за него на землю несколько капель арака. Разве может человек желать большего, чем остаться в памяти потомков, которые нет-нет да и помянут бесплотный дух того, кто лежит в этой земле.

Видно было, как вдоль рядов едет король Бела, что-то говоря своим людям. До слуха доносился звук сотен труб, а над головами латников ветер рвал с шестов длинные текучие стяги. Картина, что и говорить, впечатляющая даже для тех, кто видел войска цзиньского императора.

Бату взирал в глухом отчаянии. Быть может, Субудай в какой-то момент и посвятит его в свои планы – скажем, когда настанет черед рисковать жизнью, атакуя это бессчетное множество людей и лошадей. Задавать вопросы молодому военачальнику мешала гордость, а Субудай все молчал и ничего ему не объяснял, день за днем осмотрительно маневрируя и засылая разведчиков. Тумены и вспомогательные войска дожидались с Чулгатаем всего в двух милях от реки.

Венгерские разведчики заметили кучку монгольских всадников, что наблюдали сверху, облокотясь на луки седел. В их сторону уже указывали пальцами; туда же направлялись неприятельские верховые.

– Ну ладно, достаточно, – подытожил Субудай. – Все, что хотел, я увидел. – Он повернулся к Бату. – Туменам отходить. Медленный отход. Между собой и ими оставляем зазор в… две мили. Наши пехотинцы будет держаться вблизи лошадей. Пускай поспевают бегом. Скажи им, что могут в случае чего держаться за стремена, а если начнут отставать, то вскакивать на свободных лошадей. У короля есть пехота. Но она не сможет повлиять на исход битвы.

– Отходить? – с невозмутимым лицом переспросил Бату. – А целиком ты свой замысел мне не раскроешь?

– Конечно раскрою, – усмехнулся орлок. – Но не сегодня. Сегодня отступаем от превосходящих сил противника. Нашим людям тоже не мешает научиться сдержанности.

С восходом солнца Сорхатани стояла на стенах Каракорума, оглядывая их очертания. Насколько хватало глаз, стены надстраивали артели цзиньских мастеровых и воинов. Глыбы известняка укладывались ряд за рядом, едва подсыхал раствор. Нехватки в рабочей силе не было. Начинали спозаранку, работали безостановочно, а заканчивали уже затемно. Все в городе понимали, что Чагатай явится непременно. Внутрь его не пустят, и тогда сомнений нет, что за этим последует. Его тумены пойдут на приступ столицы своего народа.

Утренний ветерок дышал прохладой. Сорхатани вздохнула. Стены Чагатая не остановят. С той поры, как Чингисхан стал штурмовать города, стенобитные орудия в туменах безостановочно совершенствовались, а теперь у них в распоряжении еще и зернистый черный порошок невероятной разрушительной силы. Неизвестно, тем же путем или нет шли оружейники Чагатая, но вполне вероятно, что ему известна каждая деталь новоизобретенных пушек и огнеметательных орудий. Слева сейчас возводилась платформа для полевого орудия – приземистая башня, способная выдержать вес и силу отдачи мощной пушки.

Когда он явится, никто не упадет здесь к его ногам, уж об этом Сорхатани позаботится. Город изрыгнет на него огонь, и, быть может, язык праведного пламени покончит с угрозой до того, как в ход пойдут катапульты и мятежник войдет в город.

Почти по привычке Сорхатани отсчитала дни, истекшие со смерти хана. Двенадцать. Ямскую станцию в городе она закрыла сразу же, как только Гуюку ушло ее послание, но в системе имелись изъяны. На запад из Каракорума тянулась еще одна цепь ямских станций, как раз в ханство Чагатая. Отсюда до него пятнадцать сотен миль или больше. Вестнику из города достаточно проскакать всего лишь первый отрезок пути, и тогда сами собой задействуются все остальные звенья этой драгоценной цепочки, по которой к Чагатаю полетит известие о смерти брата. Сорхатани в очередной раз прикинула расстояния. Если гонцы поскачут с максимальной скоростью, то он получит весть примерно через шесть дней. Числа они прикинули совместно с Яо Шу, когда начали укреплять город. Даже если Чагатай сорвется с места в секунду и рванет со всех ног к лошади, крича своим готовым в дорогу туменам прыгать в седла, то все равно он появится под этими стенами не раньше чем через месяц, а то и два. И путь его ляжет вдоль ямской дороги по краю пустыни Такла-макан.

По наиболее реалистичным подсчетам, Чагатай объявится где-то в середине лета. Сорхатани приставила ко лбу руку козырьком, наблюдая, как продвигаются работы на стенах, где копошились мастеровые с лицами и руками, серыми от известковой пыли. К лету Каракорум ощетинится пушками, а толщина стен позволит выдержать приступ.

Сорхатани протянула руку и растерла кусочек ноздреватого камня в порошок, после чего хлопком отряхнула ладони. А ведь надо еще сделать уйму дел. Их с Дорегене власть держится на честном слове. Пока Гуюк не приведет домой тумены и не будет провозглашен ханом, пока народ не принесет ему клятву верности, Каракорум остается уязвимым. Удерживать стены предстоит два, если не все три месяца. Сорхатани передернуло от мысли, что перед воротами столицы она увидит красный, а то и черный шатер.

То, что город приобрел такую значимость, было, как это ни странно, победой Угэдэя. Чингисхан для клятвы мог бы просто созвать народ средь чиста поля, вдалеке от белых стен. Раздумывая над этим, Сорхатани на секунду застыла. Нет, Чагатаю недостает воображения своего отца, да и Каракорум успел стать символом величия ханской власти. Это уже преемственность. Кто бы в дальнейшем ни занял ханский престол, он должен вначале получить власть над этим городом. Она кивнула своим мыслям. Чагатай явится непременно. Просто обязан.

Легкой походкой Сорхатани стала спускаться по ступеням с внутренней стороны стены. Попутно она обратила внимание на зубцы, высота которых позволяла укрываться целому строю лучников и сквозь специальные прорези стрелять в штурмующих. В промежутках новые деревянные навесы укрывали хранилища для стрел, воды и даже глиняных и железных горшков с черным порошком. Кешиктены со всей возможной быстротой пополняли запас продовольствия, ежедневно покрывая во всех направлениях многие сотни миль, чтобы забрать у селян урожай. Рынки и загоны в городе давно опустели: живность из них забрали, выдав взамен лишь бумажки с оттиском печати Тэмуге – дескать, деньги получат потом. Настроение в городе было тревожное, и никто не посмел роптать. Не секрет, что по дорогам к востоку текли беженцы и колыхались повозки с целыми семьями – в основном чужестранцы, надеющиеся спастись от печальной участи. В моменты уныния Сорхатани готова была поддаться этим настроениям. Взять, к примеру, Чжунду: держался под натиском хана целый год, но его стены были не чета каракорумским: их возводили целые поколения. Каракорум строился не для того, чтобы выдерживать осады. Не об этом думал Угэдэй, возводя белый город среди безлюдных равнин, на берегу реки.

Внизу, у стены, Сорхатани увидела Дорегене в компании Яо Шу и Алхуна. Они стояли и выжидательно смотрели на нее. Ничто в городе не проходило мимо их глаз, рук и ушей. На миг сердце упало при мысли о сотне всевозможных нерешенных задач и забот. Но она наслаждалась своим новым положением. Вот оказывается, каково это! Ее мужу было знакомо это ощущение, когда другие смотрят на тебя, и только на тебя. Тут она хихикнула: ей представилось, как бы на нее смотрел сейчас Чингисхан, узнав, что делами державы заправляют две женщины. Вспомнились слова Чингиса о том, что в будущем его народ будет носить изысканную одежду и есть пряные кушанья, забыв, чем обязан ему. Подходя к Яо Шу и Дорегене, Сорхатани сделала серьезное лицо. Она еще не забыла этого свирепого старого демона с желтыми глазами. Хотя сейчас важно было другое: Каракоруму грозила опасность. Вряд ли ее право на владение исконными землями державы продлится долго, если на ханский престол сядет Чагатай. А ее сыновья точно будут убиты, когда новый правитель устроит чистку: он будет радеть исключительно о себе, а на ответственные места в армии и в системе правления поставит своих людей, устранив тех, кто ему неугоден.

Залог их будущего в том, чтобы не дать Чагатаю взять верх, пока домой не возвратится Гуюк. Иной надежды нет, и далекоидущих замыслов тоже. Сорхатани улыбнулась тем, кто ее ждал, видя на их лицах тревогу. Утренний ветер растрепал ей волосы, пришлось пригладить их рукой.

– Ну что, за работу? – задорно спросила она. – С чего начнем сегодня?

Кисрут на бешеном скаку клял Отца-небо, одной рукой ощупывая на шее жгучую царапину. Дорожные воры обнаглели, но чтобы до такой степени – это просто уму непостижимо. Он все еще не мог в себя прийти от потрясения. На тракт из-за дерева выскочил какой-то человек и ухватил сумку, что висела за плечами у гонца. Кисрут покрутил шеей, чувствуя, как она занемела. Надо же, он был всего в шаге от того, чтобы попасться. Ну да ничего, нужно только сказать старому Гурбану – ох, он за них возьмется! Ямским гонцам не смеет угрожать никто.

Уже показалась юрта, отмечавшая дистанцию в двадцать пять миль, и юноша по привычке взялся представлять себе сказочной красоты ямские станции Каракорума. Он ведь слышал истории от проезжих гонцов, хотя, признаться, подумывал, что они преувеличивают, видя, что он ловит каждое их слово. Отдельный стол с кушаньями, для нарочных. Лампы в любое время дня и ночи. А конюшни, конюшни!.. Стойла из полированного дерева, где ряд за рядом стоят отборные скакуны, готовые в любую минуту рвануть через просторы империи. Когда-нибудь Кисрут обязательно дослужится до того, чтобы оказаться там. Об этом он грезил всякий раз, когда проделывал путь между двумя захудалыми станциями, маленькими и убогими – всего несколько юрт и загон. Городские гонцы словно бы привозили с собой столичный шик.

Ничего такого не было на станции, где он жил. Гурбан и еще пара воинов-калек со своими женами управлялись здесь и вполне довольствовались тем малым, что имели. А Кисрут грезил о важных посланиях, и потому слова измученного гонца до сих пор звучали в ушах: «Скачи, не щадя ни себя, ни лошадей, но доберись до Гуюка, ханского наследника. Передай ему в руки, и только ему!» Что это за послание, Кисрут не знал, но это могло быть только что-то чрезвычайно важное. Он весь горел предвкушением того, как вручит его своему брату и повторит волнующие слова.

Не передать, как гонец был раздосадован, когда на последнем отрезке пути его никто не встретил. Гурбан сейчас как пить дать дрыхнет, напившись арака, который его жена сделала неделю назад. Вот же старый пьяница: тут самое, можно сказать, важное послание всей их жизни, а он и его готов проспать. Кисрут, спешившись, еще раз звякнул бубенцами, теперь уже тенькнув по ним рукой, но в юртах по-прежнему стояла тишина, и лишь над одной из них сонно вился дымок. На затекших ногах Кисрут зашел в открытый двор и позвал брата. Рыбачить, что ли, все ушли? Кисрут и сам вот только уехал отсюда три дня назад со стопкой каких-то пустяковых писем.

Пнув с досады дверь юрты, он даже не стал заходить внутрь. Отчего-то послание придавало ему уверенности.

– Ну кого там несет? – наконец раздался скрипучий голос брата. – Кисрут, ты, что ли?

– Я, кто ж еще тут надрывается, выкрикивая твое имя? – сердито бросил Кисрут. – Письмо из Каракорума везу, срочное. И где я тебя нахожу?

Дверь отворилась, и вышел брат, протирая глаза. Лицо его было помятое, заспанное. Кисрут с трудом подавил злость.

– Да здесь я, здесь, – потягиваясь, сказал брат.

Кисрут укоризненно покачал головой:

– Знаешь что, я, пожалуй, сам его доставлю. А ты скажи Гурбану, что на дороге к востоку орудует шайка воров. Чуть с лошади меня не стянули.

Глаза брата мгновенно прояснели. Ямских никто и пальцем трогать не смеет.

– Скажу, ты не волнуйся, – успокоил он. – Ну хочешь, я с сумкой поскачу? Коли письмо такое важное.

Но Кисрут уже все решил. Хотелось узнать, чем же все это приключение закончится. Тут на одном волнении доскакать можно.

– Ложись уж, отсыпайся. Я довезу.

Он сам, не давая брату, вывел лошадь во двор. Хотелось поскорей уехать: вдруг тот, чего доброго, одумается?

– Ты только не забудь, скажи Гурбану про воров, – напомнил он через плечо и погнал лошадь галопом. К следующему яму он прискачет уже к темноте, но там народ надежный; встречать выйдут, едва заслышав бубенцы.

Брат сзади что-то прокричал, но Кисрут уже скакал без оглядки.

Глава 30

День за днем тумены Субудая оставались недосягаемыми для вражеской конницы. Бату потерял счет попыткам венгерского короля навязать сражение. И ту и другую сторону удерживала пехота, а потому в первый же день после перехода через Дунай король Бела бросил вдогонку монголам двадцать тысяч своих всадников. Субудай бесстрастно взирал, как они настигают задние ряды его пехоты, и наконец, в самый последний момент, – с редкостным, по мнению Бату, хладнокровием – велел дать остерегающий залп. Под прикрытием стрел пешие воины вскочили на лошадей, и их быстро перевезли на три мили, снова образовав между двумя армиями выгодный для монголов разрыв. Когда венгерские конники поставили себе целью схлестнуться с неприятелем, их встретил черный вихрь из стрел – прицельный, бьющий с дьявольской точностью. Монгольские тумены отличала дисциплина, для их противника попросту невиданная: они обладали способностью налетать в самый неожиданный момент, давали два быстрых убийственных залпа и тут же на скорости возвращались к своим основным силам.

Первый день выдался самым сложным, с часто повторяющимися бросками и атаками, которые приходилось отбивать. Субудай тщательно следил, чтобы две армии на марше не сближались, пока не скроются из виду Буда и Пешт. Когда в первый вечер зашло солнце, орлок с улыбкой оглядел лагерь венгерского войска, огромный, как город. Посреди поля венгры возвели квадрат из мешков с песком, сделав из них стену в человеческий рост. Эту тяжесть они тащили с собой от самого Дуная. Потому-то они и не могли догнать монголов. Подтверждалась и догадка Субудая насчет того, что за стенами из мешков надежно укрылся только король со своими командирами. Остальное же войско расположилось на открытой местности: их за людей не считали, как любых слуг.

Вероятно, венгерский король полагал, что в своем командном шатре он будет спокойно есть и спать, но Субудай взял за правило каждую ночь подсылать к неприятельскому лагерю людей с трубами и цзиньскими хлопушками, чтобы не давать венгерскому войску сомкнуть глаз. Орлоку было нужно, чтобы король Бела пребывал в состоянии утомленном и взвинченном; сам же Субудай спал и храпел так, что его личная охрана возле шатра лишь посмеивалась.

Следующие несколько дней были уже менее напряженными. Король Бела смирился с тем, что заставить врага сойтись в поле лицом к лицу у него не получится. Броски все так же продолжались, но, скорее, для поддержания боевого духа: рыцари, потрясая мечами, кричали врагу что-то оскорбительное, а затем победной рысцой возвращались в свое расположение.

Тумены по-прежнему скакали, медленно оставляя за собой милю за милей. На изрытой колеями земле некоторые лошади хромели, и их быстро закалывали. Освежевать животных, чтобы употребить в пищу, не было времени. Бегущие возле седел пехотинцы были закаленными, но часть их тоже выбилась из сил. Тогда Субудай отдал приказ: тех, кто отстает, оставлять в поле с одним лишь мечом. Однако воины из туменов, прошедшие с пехотинцами долгий боевой путь, предпочитали их не бросать и подхватывали, сажая позади себя на лошадей или же пристраивали на запасных. Орлок закрывал на это глаза.

К середине пятого дня они уже покрыли расстояние почти в двести миль, а Субудай уяснил для себя все необходимое о своем противнике. Впереди растянулась река Шайо, и он все утро отдавал распоряжения насчет переправы через ее единственный мост. Быть прижатыми к реке для туменов рискованно. Неудивительно, что венгры воспользовались их затруднительным положением и с утра усилили натиск. Свои земли они, разумеется, знали хорошо.

Когда солнце миновало зенит, Субудай призвал к себе Бату, Джебе и Чулгатая.

– Джебе, – сказал он, – нужно, чтобы твой тумен без промедления перешел эту реку.

Военачальник нахмурился:

– На месте венгерского короля, орлок, я бы ударил по нам сейчас, когда нашим маневрам мешает река. Он наверняка знает, что мост здесь всего один.

Субудай, повернувшись в седле, пристально смотрел на полосу воды, блестевшую всего в нескольких милях. Там уже теснился прижатый к реке тумен Чулгатая. Оставаться на берегу нельзя, а река здесь глубокая.

– Этот король победоносно гонит нас пятый день кряду. Его офицеры уже поздравляют себя и его с победой. Им движет уверенность, что мы отсюда побежим в горы и он нас за них вытолкнет. Думаю, он даст нам уйти, но, если он этого не сделает, у меня по-прежнему есть двадцать тысяч воинов, готовых указать ему на ошибку. Действуй скорее.

– Твое слово, орлок, – ответил Джебе и, кивнув, поскакал передавать приказ своему тумену.

Бату прочистил горло, внезапно стушевавшись перед Субудаем.

– Может быть, орлок, настало время раскрыть твой замысел подчиненным? – спросил он с улыбкой, чтобы вопрос не показался очередной дерзостью.

– Ключ – это река, – посмотрел на него Субудай. – Пока мы всё уходили и уходили. Удара они от нас не ждут, а сейчас в особенности. Когда мы начнем переправу, они усилят натиск, но мы удержим их стрелами. Нужно, чтобы к ночи они остались по эту сторону реки, а наши тумены перебрались на ту. Именно этого их король ждет от врага, которого он пока так легко гонит. – Субудай улыбнулся сам себе. – Когда мы перейдем через Шайо, надо будет, чтобы последний минган удерживал мост. В моем плане это единственное слабое место. Если нашу тысячу быстро опрокинут, мост потеряет свое значение.

Бату подумал о мосте, который он пересекал, когда тумены скакали на Буду и Пешт. Хороший широкий проезд из камня, по которому в ряд может скакать десяток лошадей. Можно хоть весь день держать его против латников, но венгерские лучники, обступив мост с берегов, будут осыпать их оттуда градом стрел. И тем, кто на мосту, не укрыться щитами: рано или поздно все равно подстрелят. Он тихо вздохнул:

– Эту задачу ты поручаешь мне, орлок? Еще одно самоубийственное задание, в котором мне уж точно не уцелеть? Я просто хочу убедиться, что понял твой приказ.

К его удивлению, Субудай рассмеялся:

– Нет, не тебе. Ты мне понадобишься завтра перед рассветом. Сам решай, кого пошлешь стоять на мосту. Но учти, Бату, отступать им ни в коем случае нельзя. Убедись, что они тебя верно поняли. Венгерский король должен поверить, что мы намерены уйти окончательно, бесповоротно и не развернемся против его войска в поле. Удерживая мост до последнего, мы его в этом убедим.

Бату кивнул, утаивая невольное облегчение. На расстоянии тумен Джебе пришел в движение: конники во весь дух неслись по перекинутой через реку жердочке моста. Закаленный военачальник промедлений не допускал, и на том берегу уже росло пятно из людей и лошадей. Позади послышалось пение труб, и Бату, оглянувшись, закусил губу: венгры стремительно сокращали дистанцию.

– Крови будет много, Субудай, – тихо заметил он.

Орлок окинул молодого воина оценивающим холодным взглядом:

– За свои потери мы с них взыщем. Даю слово. А теперь ступай и выбери людей. И обязательно осветите мост, когда начнет темнеть. Ошибок быть не должно. Ночь впереди хлопотная.

Тэмуге безостановочно мерил шагами коридор возле комнаты лекаря. От доносящихся оттуда приглушенных воплей ему было не по себе, но войти обратно он не решался. Из первого же надреза на плече Хасара потекла беловатая жидкость, воняющая так, что содержимое желудка запросилось наружу. Хасар тогда еще молчал, но содрогнулся, когда нож лекаря стал врезаться все глубже и глубже. Язык его еще был черен от зелья, и Тэмуге показалось, что у брата начинаются галлюцинации, когда он стал звать Чингиса. Тут Тэмуге вышел, прижав рукав к носу и рту.

За окном постепенно вечерело, но в эти дни город не утихал окончательно. Шум стоял даже в дворцовых покоях. Туда-сюда поодиночке и стайками сновали слуги, таскали все подряд, от съестного до утвари и строительных материалов. В один из моментов Тэмуге пришлось посторониться: довольно большая орава зачем-то протащила мимо здоровенную дубовую балку. Эта женщина, Сорхатани, жена его младшего племянника, взялась готовиться к осаде чуть ли не на следующий день после смерти Угэдэя. Вот бы сейчас вызвать с того света Чингисхана, чтобы вразумил сумасбродку хорошей оплеухой. Ведь и глупцу понятно, что город не удержать. Последняя надежда – это послать к Чагатаю гонца и начать переговоры. Не такой уж он безумец, единственный оставшийся в живых сын Чингисхана, чтобы на него не подействовало слово. Тэмуге сам подал идею о переговорах, но Сорхатани на это лишь улыбнулась, поблагодарила и отправила его, старика, с глаз долой. Тэмуге при этой мысли снова осерчал. Подумать только: именно сейчас, когда его мудрость и жизненный опыт так нужны державе, ему приходится иметь дело со вздорной бабой, которая в подобных вопросах ничего не смыслит. Он снова рассерженно зашагал, еще сильнее морщась от выкриков Хасара, которые становились все громче.

На это время городу нужен сильный правитель – никак не вдова Угэдэя, которая все еще оглушена горем и во всем полагается на Сорхатани. Тэмуге снова подумалось, что не мешало бы принять волевое решение. Сколько раз он оказывался в двух шагах от власти? Тогда духи, видимо, были против этого, но теперь… Теперь Тэмуге чувствовал себя так, будто сами его кости брошены по ветру. Город охвачен ужасом, страх витает в воздухе. Похоже, настало время для того, чтобы сильный человек, брат самого Чингисхана, перехватил бразды правления. Разве нет? Тэмуге вполголоса ругнулся, подумав о начальнике стражи Алхуне. Тэмуге хотел склонить его в нужную сторону, указав на то, что две женщины во главе Каракорума – это смешно. Тэмуге очень рассчитывал на его здравомыслие. А этот мужлан, вы только подумайте, покачал головой! А когда Тэмуге начал рассуждать более предметно, так и вовсе, спешно пробурчав какую-то отговорку, взял и ушел. И он, пожилой человек, остался в коридоре смотреть ему вслед.

Мысли его оказались прерваны появлением цзиньца-лекаря, который вышел в коридор, вытирая перепачканные кровью и гноем руки о фартук. В глазах Тэмуге засветилась надежда, но цзинец молча покачал головой:

– Очень сожалею. Гнойники были слишком глубоки и многочисленны. Военачальник в любом случае долго не прожил бы. К тому же он потерял много крови. Удержать его в этом мире мне не удалось.

– Что?! – Побелев от внезапного гнева, Тэмуге сжал кулаки. – Что ты такое говоришь? Он что, мертв?

Лекарь печально посмотрел на него:

– Он знал, что риск велик. Мне очень жаль, господин.

Тэмуге оттолкнул его и влетел в комнату, где смрад стоял такой несносный, что снова пришлось притиснуть к носу рукав. Хасар лежал, бездумно вперясь в потолок остекленелыми глазами. Голая грудь представляла собой сплошную чересполосицу шрамов – побелевшие зарубцевавшиеся следы тысяч битв, а руки были покрыты рубцами так густо, что почти не походили на человеческую плоть. Сейчас особенно бросалось в глаза, насколько Хасар исхудал, как туго кожа обтягивает проступающие кости. Хорошо хоть, что лекарь повернул его вверх лицом: ужас как не хотелось снова видеть те пурпурные раны с их липким тлетворным запахом. Превозмогая тошноту, Тэмуге приблизился к телу брата и все-таки сумел закрыть ему глаза, надавив на веки так, чтобы они больше не открылись.

– Кто же теперь за мной присмотрит? – горестно, по-стариковски пробормотал Тэмуге. – Я же из нас всех последний, брат. Что я такого сделал, чтобы заслужить это?

К его собственному изумлению, из глаз безудержно потекли слезы, оставляя на щеках жаркие следы.

– Встань же, глупый, – взывал он к неподвижному телу. – Встань и попросту скажи мне, что слезы мои от слабости. Ну поднимись же, прошу тебя.

Чувствуя в дверях присутствие лекаря, он рассерженно к нему обернулся.

– Мой повелитель, ты хочешь… – начал тот.

– Прочь отсюда! – беспомощно, со слезами выкрикнул Тэмуге. – Нечего тебе здесь делать!

Лекарь с поклоном исчез, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Тэмуге вновь обернулся к лежащей на каменной плите фигуре. Тягостный запах почему-то перестал его беспокоить.

– Я из нас последний, Хасар. Бектер. Великий наш Тэмучжин и наша Тэмулун, затем Хачиун… А теперь вот ты – взял и ушел. Никого у меня не осталось. – Эта мысль вызвала новый приступ горя и поток слез. Тэмуге без сил опустился на скамью. – Один я теперь, в городе, ждущем своей погибели, – прошептал он.

На мгновение глаза его зажглись горьким гневом. Это он, он имеет право унаследовать ханство по линии брата, а не какой-то там выродок-сын, с которым отцу было одно мучение. Имей Тэмуге под своим началом преданный тумен, Чагатаю не видать бы Каракорума как своих ушей. Этот неуч сожжет все книги городской библиотеки, даже не понимая, что это за сокровище… Тэмуге проглотил свое горе и принялся размышлять и взвешивать возможности. Сорхатани понятия не имеет о том, как велики ставки. Возможно, город устоял бы, если бы во главе был мужчина, понимающий его ценность, а не женщина, нежданно-негаданно унаследовавшая земли и титулы. Тем более что ее премудростям управления никто не обучал. Скоро весть должна дойти до Субудая, а он Чагатая презирает. Вся армия ринется на восток, чтобы защитить столицу. Тэмуге сосредоточился еще больше, прикидывая что и как. Пожалуй, если город выстоит, то Гуюк будет ему благодарен.

Словно вся жизнь готовила его, Тэмуге, к этому судьбоносному решению. Родни вокруг больше нет, и без нее он чувствовал странную свободу. А с уходом последнего свидетеля все давние неудачи сгинули, обратились в прах.

Властью Сорхатани довольны не все. Взять хотя бы Яо Шу – он явно не из числа ее сторонников. Надо будет сговориться с этим сановником, а уж он наверняка найдет других. И сделать все это следует до прихода Чагатая. Бывают случаи, когда власть переходит из рук в руки быстрее, чем наносится удар ножом. Тэмуге поднялся и в последний раз посмотрел на тело Хасара:

– Он сожжет наши книги, брат. Разве я могу такое допустить? С какой стати? Я был в том урочище с самого начала, когда все мы находились на волоске от смерти. Обещаю тебе, что не струшу, тем более теперь, когда твой дух смотрит на меня. Я был рожден для власти, брат. Из всех нас я последний. Так что теперь мой черед.

Король Бела смотрел, как вокруг возводится лагерь, начинаясь от его шатра – величавого, с хорошо просмоленными шестами и плотной, непродуваемой тканью. Пахло жареным мясом: это слуги уже готовили что-то на вертеле. Весьма кстати. Стоя в центре лагеря, король ощущал прилив гордости. Чтобы безостановочно и вполне успешно гнать монголов, помощь этих презренных половцев ему не понадобилась. Добрая венгерская сталь и отвага – вот и все, что оказалось нужно. Право, забавно: орды этих монгольских кочевников он гонит так, как они, должно быть, гонят у себя по степям свои стада. Немного жаль, что он не нанес им удара на берегу Шайо, но кто мог знать, что они дадут такого стрекача, без оглядки улепетывая через мост… Прикрыв рукой глаза от заходящего солнца, Бела мог видеть вражеские палатки – какие-то странные, круглые, пятнышками белеющие за рекой. У этих варваров никакой аккуратности и порядка, присущего его лагерю. Он с удовольствием предвкушал предстоящую погоню. В его жилах течет кровь королей, и сейчас он чувствовал, как предки взывают к нему: отбрось захватчика назад, сломи его; пускай, окровавленный, уползает к себе обратно через горы, откуда явился.

Бела обернулся на стук копыт: к нему подъезжал один из рыцарей Конрада Тюрингского. Англичанин среди тевтонцев редкость, однако Генри Брэйбрук, этот бывалый именитый рыцарь, вполне заслуживал своего доблестного статуса.

– Сэр Генри, – приветствовал его король Бела.

Рыцарь спешился и неторопливо поклонился. Меж собой они говорили на французском, поскольку оба хорошо знали этот благородный язык.

– Милорд, они пытаются удержать мост. Сотен восемь, а может, около тысячи, сейчас повернули от их арьергарда и устремились на нас.

– Вот как? – с сарказмом переспросил король Бела. – Они бы предпочли, чтобы мы не переправлялись? Что ж, немудрено. Чувствуя все эти дни у себя за спиной наше дыхание, они, должно быть, только и думают, как унести ноги.

– Может быть, милорд. Но это единственный мост на сотню миль, если не больше. Нам нужно вытеснить их за сегодняшний вечер или за утро.

Бела ненадолго задумался. Настроение у него было хорошее.

– Когда я был мальчиком, сэр Генри, то на камнях возле озера Балатон собирал улиток. Они цеплялись за камни, но я своим ножичком отковыривал их и складывал в горшочек. Вы улавливаете намек?

Сам Бела рассмеялся своей остроте, но англичанин слегка нахмурился. Судя по всему, он ждал приказа. Король вздохнул: скучноваты все-таки эти упрямые духовники с оружием. Рыцари вообще народ мрачный – христиане, но уж больно непреклонные. Между тем в воздухе разносился аромат жареной свинины, и король Бела, со смаком хлопнув в ладоши, определился с решением:

– Пошлите лучников, сэр Генри. Пусть развлекутся, посостязаются в стрельбе по мишеням, а то ведь скоро стемнеет. Стрел не жалеть, неприятеля отогнать за реку. Теперь мой приказ ясен?

Рыцарь снова поклонился. Сэра Генри Брэйбрука донимал фурункул на ноге, который надо было проткнуть, да еще натертая ступня сочилась гноем, несмотря на все мази и припарки. Из еды его ждали разве что похлебка да черствый хлеб с глотком кислого вина, чтобы пропихнуть кусок в сухую глотку. На лошадь Генри влез осмотрительно, чтобы не задеть своих болячек. Резни он не любил, хотя эти безбожники-монголы заслуживали того, чтобы их стерли с лица земли. А приказ короля надлежало выполнять из-за обета послушания, который приносили братья-рыцари.

Королевский приказ Генри Брэйбрук исправно передал полку лучников – четырем тысячам стрелков под командованием венгерского принца, который ему не нравился и не вызывал уважения. Лишь дождавшись, когда стрелки пешим строем двинутся к мосту, рыцарь с урчащим животом отправился в свое расположение за миской похлебки и сухарем.

Чагатай взглянул на яркое солнце. В руке он держал кусок желтоватой бумаги, проделавший с гонцами путь длиной больше тысячи миль. От дорожных превратностей бумага покрылась пятнами и замаслилась, но скупые строки заставляли сердце бешено стучать. Доставивший письмо ямской гонец все так и стоял на коленях, напрочь забытый с того самого момента, как Чагатай начал вчитываться в поспешно накарябанные цзиньские иероглифы, которые складывались в слова настолько вожделенные, что от них даже пробирал озноб. Он ждал их все эти годы. Угэдэй наконец-то умер.

Это меняло все. Чагатай остался последним из уцелевших сыновей несравненного Чингисхана; последним прямым потомком отца державы, хана из ханов. Чагатай, можно сказать, слышал в голове голос отца, думая о том, что ему предстоит. Время быть безжалостным, зубами вырвать власть, некогда обещанную и принадлежащую ему по праву. Глаза обожгли слезы, частично от воспоминаний об ушедшей юности. Он наконец-то мог стать тем, кем прочил ему отец. Бумажный лист Чагатай машинально скомкал в руке.

Против наверняка выступит Субудай – во всяком случае, на стороне Гуюка. Чагатая орлок не поддерживал никогда. Придется его тихо умертвить, иного выхода нет. Простое решение, открывающее все прочие пути в грядущее. Чагатай кивнул своим мыслям. Вместе с Угэдэем и Субудаем он стоял во дворце Каракорума и слышал, как брат рассуждает о преданности орлока, хотя сам Чагатай знал, что не доверится ему. Слишком много всего накопилось между ними, и в суровых глазах Субудая ему не виделось ничего, кроме обещания смерти.

Ключ к замку – это, конечно, Каракорум. Традиции прямого перехода власти на сегодня нет, во всяком случае среди племен, составляющих монгольский народ. Хан всегда избирался из лучших воинов, которые могли стать вождями и повести за собой. Ну и что, что Гуюк – старший сын, которого Угэдэй назвал своим наследником? Коли на то пошло, Угэдэй тоже не самый старший из братьев. У народа любимцев нет – примет всякого, кто возглавит город. Пойдет за тем, у кого есть сила и воля завладеть столицей. Чагатай задумчиво улыбнулся. Сыновей у него много – хватит, чтобы заполнить все комнаты дворца и продолжить род Чингисхана хоть до скончания времен. Воображение рисовало потрясающие картины: империю от страны Корё на востоке до самых западных морей, и всё под одной сильной рукой. Цзиньцам подобное и не снилось. А вообще, владения настолько обширные, что так и тянет попробовать удержать их.

Сзади послышались шаги. В комнату вошел слуга Сунтай. На этот раз известие Чагатай получил раньше своего главного осведомителя. Раскрасневшееся уродливое лицо Сунтая вызывало улыбку: не иначе как от бега запыхался.

– Время, Сунтай, – произнес Чагатай с глазами, блестевшими от слез. – Хана больше нет, и я должен собирать в дорогу свои тумены.

Взгляд слуги упал на застывшего в согбенной позе ямского гонца, и, мгновенно сориентировавшись, он тоже встал на колени. Только голову склонил еще ниже.

– Твое слово, мой повелитель хан.

Глава 31

Гуюк, галопом скачущий по лесной тропинке, подался в седле, держа на весу копье. Впереди среди листвы, в пестрых пятнах солнца, мелькала спина сербского конника, рискующего на такой скорости расстаться не только с конечностями, задевающими острые сучья, но и с головой. От тяжести поднятого для удара копья мышцы руки горели. Гуюк на скаку привстал в стременах, чтобы не так ныли бедра, чуть сменив положение корпуса. Сражение вот уже несколько дней как закончилось, но они с Мунке все еще гонялись со своими туменами по лесам за недобитыми врагами, чтобы в живых их осталось как можно меньше и они не смогли бы прийти на помощь венгерскому королю. Гуюк снова подумал о численности этнических венгров, что попадались по обе стороны здешнего приграничья. Субудай, конечно же, был прав, направив сына Угэдэя на юг, где столько деревень могло откликнуться на призыв Белы. Теперь они этого не сделают: их с Мунке бросок по этим землям не оставил им шанса.

Заслышав дальний звук рога, Гуюк ругнулся. Он уже приблизился к сербу настолько, что видел, как тот то и дело в ужасе озирается. Но уговор есть уговор. Подхватив брошенные на деревянный седельный рог поводья, он плавно их натянул. Лошадь послушно перешла с галопа на рысь, а перепуганный серб исчез за деревьями. Гуюк напоследок насмешливо отсалютовал ему копьем, подбросив, ухватил оружие за середину и сунул в притороченный сбоку чехол. Рог зазвучал снова, а затем в третий раз. Гуюк нахмурился: что там у Мунке такого срочного?

Он поехал обратно по тропе, видя, как тут и там из-под зеленой сени деревьев выезжают воины и весело перекликаются, хвастаясь своими подвигами. Один с гордостью потрясал зажатыми в кулаке золотыми цепочками: на лице его при этом была такая понятная, простодушная радость, что Гуюк невольно улыбнулся.

Когда Субудай послал его сюда, Гуюк опасался, что это своего рода наказание. Было ясно, что орлок таким образом удаляет от Бату ближайших друзей. Поход на юг славы не сулил. Но если сейчас он услышит приказ возвращаться к Субудаю, то эти проведенные в самостоятельном походе недели будут вспоминаться с большим удовольствием. Даже жалко, что все закончилось так скоро. С Мунке они взаимодействовали хорошо, оба научились помогать и доверять друг другу. Конечно же, Гуюк быстро проникся к Мунке заслуженным уважением. Тот был неутомим, принимал быстрые и правильные решения, и пусть в нем не было блеска, свойственного Бату, зато он всегда оказывался там, где нужно. Каким для Гуюка стало облегчением, когда несколько дней назад Мунке обратил в бегство большой отряд сербов, устроивших в предгорье засаду на два Гуюковых мингана.

Лес заканчивался, начиналась каменистая возвышенность, и из зарослей Гуюк выбирался по неровному, поросшему травой и подлеском склону. Уже было видно, как на расстоянии строится тумен Мунке, а со всех сторон появляются воины Гуюка. Его конь легким галопом поскакал к месту сбора.

Уже на расстоянии Гуюк заслышал позвякивание бубенцов, – оказывается, к ним прибыл ямской гонец. Сердце взволнованно забилось: видимо, есть какие-то новости. А то, находясь в отрыве от остальной армии, живешь как на отшибе, варишься в своем походном мирке. Направляя лошадь, Гуюк заставлял себя успокоиться. Должно быть, это Субудай призывает их назад для окончательного броска на запад. Отец-небо их поход явно благословил; за все проведенные здесь месяцы Гуюк ни разу не пожалел, что проделал далекий путь из родного края. Гуюк был еще молод, но уже представлял себе грядущие годы, когда все, кто участвовал в этом великом завоевании, образуют некое боевое товарищество. Сам он уже чувствовал, что у них появилась и взаимовыручка в опасных ситуациях, и даже что-то вроде братства. Что бы там ни замышлял Субудай, а своих военачальников, во всяком случае молодых, он меж собой сплотил.

Подъезжая к Мунке, Гуюк вдруг заметил, что лицо у того красное и злое. Вот те раз. Гуюк вопросительно поднял брови, на что Мунке ответил раздраженным пожатием плеч.

– Этот человек утверждает, что будет разговаривать только с тобой, – указал он на молодого ямского гонца.

Гуюк посмотрел с удивлением. Паренек был заляпан грязью и припорошен пылью, что, в общем-то, естественно. Шелковая рубаха на нем насквозь пропотела. Оружия не было, а только кожаная сумка на спине, с которой он сейчас возился, снимая.

– Мне строго-настрого велено, господин, передать послание лично в руки Гуюку. У меня и в мыслях не было нанести кому-нибудь оскорбление. – Последнее он адресовал Мунке, который буравил его сердитым взглядом.

– Наверное, у орлока Субудая какие-то свои соображения, – рассудил Гуюк, принимая сумку и расстегивая ее.

Вид у юного гонца был измотанный, а еще ему было явно неловко перед такими высокопоставленными людьми. Однако важность поручения перевешивала, и он пояснил:

– Мой господин, орлока Субудая я не видел. Сообщение ямской почтой пришло из Каракорума.

Вынув из сумки единственный пергаментный свиток, Гуюк застыл. Когда он оглядывал печать, те, кто находился рядом, заметили, как молодой военачальник побледнел. Быстрым движением он сломал воск и развернул письмо, проделавшее путь почти в пять тысяч миль.

Читая, он прикусил губу, а глаза несколько раз подряд возвращались к началу: он все еще не мог уяснить смысл послания. Наконец Мунке не вынес напряженной тишины.

– Что там, Гуюк? – спросил он тревожно.

Тот медленно повернулся.

– Умер мой отец, – выговорил он непослушными губами. – Хан умер.

Мунке, оглушенный известием, какое-то время сидел на лошади, но затем спешился и опустился на колени, склонив голову. Вслед за ним стали опускаться другие. Весть быстро разлеталась по строю, и вот уже коленопреклоненными стояли оба тумена. Гуюк посмотрел поверх опущенных голов, по-прежнему не в силах до конца все осознать.

– Встань, темник, – сказал он. – Я этого не забуду. Но теперь я должен срочно возвращаться домой, в Каракорум.

Мунке с бесстрастным лицом поднялся и, прежде чем Гуюк успел его остановить, припал лбом к продетому в стремя сапогу ханского сына.

– Позволь мне принести тебе клятву верности, – сказал он. – Окажи мне такую честь.

Гуюк посмотрел на него сверху вниз пристально, со светящейся в глазах гордостью.

– Будь по-твоему, темник, – тихо произнес он.

– Хан мертв, – откликнулся Мунке и произнес слова присяги: – Отдаю тебе свои юрты и лошадей, свои соль и кровь. Я пойду за тобой, мой повелитель хан. Даю тебе слово, а слово мое – железо.

Гуюк чуть заметно вздрогнул, когда эти слова раскатистым эхом повторили те, кто стоял вокруг на коленях. Это сделали все. В затянувшемся молчании Гуюк оглядел тумены, а еще город за горизонтом, который видел только он один.

– Свершилось, мой повелитель, – сказал Мунке. – Мы принадлежим тебе одному.

Одним движением он вскочил в седло и с ходу начал отдавать приказы ближайшим от него тысячникам.

Гуюк по-прежнему держал пергамент в вытянутой руке, словно боялся об него обжечься. Слышно было, как Мунке командует туменам отправляться на север, на соединение с Субудаем.

– Нет, Мунке, я должен ехать нынче же, – выговорил сын Угэдэя. Глаза его как будто остекленели, а кожа на солнце приобрела восковой оттенок. Он едва почувствовал, как Мунке подъехал к нему на лошади вплотную, как легла ему на плечо его рука.

– Теперь, мой друг, тебе понадобятся и остальные тумены, – сказал он. – Причем все.

Субудай понуро брел в темноте. Рядом слышался сонный плеск воды. Пахло людьми и лошадьми: отсыревшей одеждой, потом, бараньим жиром и навозом; все эти запахи мешались в промозглом ночном воздухе. Настроение у Багатура было скверное: на его глазах медленно порубили в куски целый минган воинов, которые пытались по его приказу удержать мост. Со своей задачей они справились, и основные силы венгров переправляться не стали. Король Бела послал на тот берег лишь тысячу тяжелых всадников, чтобы закрепить плацдарм к утру. С огнями монгольского становища вокруг спать они не будут. И все-таки жертва монголов была не напрасной. Король Бела оказался вынужден ждать до утра, прежде чем его войска хлынут через мост, чтобы продолжить преследование монгольской армии.

Субудай устало повращал шеей, чувствуя, как хрустят позвонки. Воодушевлять людей речью или отдавать новые приказы не было смысла. Они ведь тоже наблюдали, как стоял до последнего минган. Слышали крики раненых, видели тяжелые всплески, с которыми умирающие падали в воду. Полноводная Шайо текла быстро, и так же быстро шли ко дну воины в доспехах, будучи не в силах подняться на поверхность.

Прибывающая луна заливала все вокруг своим светом. Река блестела, словно серебряная цепочка, уходя в далекую мутную мглу, в которой сейчас с тихим плеском пробирались через брод тумены. Двигались они скрытно. Этот брод, разведанный еще при первом пересечении реки после того, как монголы спустились с гор, и был ключом к замыслу Субудая. Все, что видел Бела, заставляло его думать, будто монголы бегут. А отчаянная оборона моста доказывала, что он им нужен. Потом Субудай использовал ночные часы и свет месяца, взошедшего над рекой и прилегающими к ней равнинами. Замысел, что и говорить, был рисковый, но орлок так же, как и его люди, устал отступать.

За рекой остались лишь пехотинцы. Они сидели вокруг тысяч ночных костров – вернее, не сидели, а передвигались от одного к другому, создавая видимость огромного становища. Сам же Субудай повел тумены через брод в трех милях к северу. Лошадей вели пешком, в поводу, чтобы враг передвижения не видел и не слышал. В резерве Багатур не оставил ни одного тумена. Если план провалится, то венгерский король, ворвавшись с рассветом на тот берег, сотрет пехотный заслон с лица земли.

Вдоль строя Субудай шепотом послал приказ: шагать быстрей. Чтобы перевести через реку столько людей, требуются часы, особенно если при этом еще и стараться соблюдать тишину. Вновь и вновь он посматривал вверх, где месяц своим перемещением по небосводу указывал время, оставшееся до рассвета. Войско короля Белы огромно. Понадобится целый день, чтобы как следует посчитаться за понесенные потери.

Тумены выстраивались по ту сторону реки. Лошади ржали и всхрапывали, и воины своими загрубелыми ладонями прикрывали им пасти и ноздри, стараясь заглушить эти звуки. Люди в темноте перешептывались и тихо пересмеивались: то-то будет потеха, когда они набросятся на преследовавшее их войско. Для венгров это точно станет неожиданностью. Пять дней монголы только и делали, что отступали. И вот наконец пришла пора покончить с этим и нанести ответный удар.

В сумраке Субудай различил, как улыбается Бату, подъехал рысцой, чтобы получить приказ. У самого орлока лицо было строгое.

– Твой тумен ударит по передовой части лагеря, там, где расположился их король. Застаньте их сонными и уничтожьте. Если сможете добраться до стен из мешков, раскидайте их: будет хорошо, если удастся прорваться внутрь. Приближаться как можно тише, а затем пусть за вас кричат ваши стрелы и клинки.

– Твое слово, орлок, – ответил Бату. Кажется, впервые звание Субудая он произнес без издевки.

– Я поскачу с туменами Джебе и Чулгатая, чтобы одновременно напасть с тыла. Они знают, где мы расположились, и потому в гости нас нынче не ждут. Их стены не только бессмысленны, но и вредны, поскольку враг чувствует себя там в безопасности. Мне нужно, чтобы они запаниковали, Бату. Все зависит от того, сумеем ли мы быстро их рассеять. Не забывай, они по-прежнему превосходят нас числом. Если у них хорошие командиры, то они смогут быстро собраться и перестроиться. Тогда нам придется биться до последнего, и наши потери будут огромны. И смотри не вздумай попусту разбрасываться моими воинами. Ты меня понял, Бату?

– Буду беречь их так, словно это мои сыновья, – заверил юноша.

Субудай фыркнул:

– Тогда скачи. Скоро рассвет, а тебе еще надо выйти на позицию.

Багатур наблюдал, как Бату бесшумно исчез в темноте. Сигнальные рога и барабаны молчали: враг близко и не должен ничего заподозрить. Тумен Бату построился деловито, без суеты, и на рысях пустился к венгерскому лагерю. Все свои повозки, юрты и раненых монголы оставили за заслоном пехоты: пускай обороняются как могут. Тумены скакали налегке, а потому двигались быстро и наносили удары внезапно, как и следовало.

Субудай резко кивнул самому себе. Скакать ему дальше, чем Бату, а времени в обрез. Он ловко взобрался в седло, чувствуя, что сердце в груди колотится сильнее обычного. Вообще, волнение он испытывал нечасто, и оно никак не отразилось на его лице, когда он повел на запад два последних тумена.

Король Бела проснулся от доносившегося снаружи грохота. Он вскочил, покрытый потом, и стал протирать глаза, прогоняя остатки дурного сна. Мысли путались. Ночь снаружи взрывалась голосами и звуками битвы. Бела моргнул, осознавая: это явь, а не сон. Охваченный внезапным испугом, он высунул голову из командирского шатра. Было все еще темно, но мимо, не замечая короля, уже пронесся на коне в доспехах и с оружием магистр тевтонцев Конрад Тюрингский, выкрикивая приказы, которые Бела в суматохе не разобрал. Во всех направлениях стремглав бежали люди, а откуда-то из-за стены мешков доносился тревожный звук рога. Бела сухо сглотнул, оторопело вслушиваясь в тысяченогий дробный топот, еще отдаленный, но с каждой секундой становящийся все ближе.

Проклятье! Он кинулся обратно в шатер, ощупью нашаривая в темноте одежду. Слуг, как назло, не было, да еще под ноги предательски подвернулся стул, о который король запнулся и пребольно ударился. Бела в спешке схватил со спинки упавшего стула и натянул плотные штаны. На все это уходило драгоценное время. Жупан с вышивкой он набрасывал, уже выбегая в тревожную ночь. К королю подвели коня; он влез на него. С высоты седла можно было хоть что-то разглядеть.

В этот момент стало светать, на востоке уже появилась бледная полоса. Белу охватил ужас: его ряды кипели в полном хаосе. Стены из мешков с песком осыпались наземь, и теперь проку от них не было никакого. Сквозь дыры в них вливалось венгерское воинство, беспомощное под натиском свирепых всадников и градом их смертоносных стрел, от которых негде было укрыться. Конрад Тюрингский выкрикивал приказы своим рыцарям, скачущим заткнуть здесь брешь в обороне. Хоть какая-то надежда.

Грохот барабанов прокатился снова, и король машинально пришпорил своего скакуна. Монголы каким-то образом оказались сзади, за спиной. Но ведь это немыслимо! И тем не менее барабанный бой это подтверждал.

Сбитый с толку, Бела скакал через лагерь, молчанию и бездействию предпочитая бездумный порыв. Королевское войско втекало в собственный лагерь в двух местах, привлеченное мнимой безопасностью огороженного пространства. Оставалось лишь гадать о потерях, которые оно понесло, раз ретировалось вот так, слепо, без попытки оказать сопротивление.

На его глазах бреши росли, ширились и все больше людей набивалось внутрь. А снаружи ошалевших от ужаса венгров вовсю рвали монголы, сражая и рассеивая стрелами и копьями. В набиравшем силу свете их войско казалось огромным, и Бела с изумлением подумал, что они где-то прятали свою основную армию до этих пор.

Король изо всех сил пытался сохранять спокойствие. Он понимал, что необходимо организовать оборону, отстоять лагерь и правильно расставить людей в его пределах. Тогда можно будет примерно оценить потери, а то и начать контратаку. Бела прорычал приказы гонцам, и те помчались в людскую сутолоку, надрывно крича всем, кто мог услышать: «Залатать бреши! Держать стены!» Если это сделать, то еще можно будет уберечься от поражения. Его командиры из хаоса восстановят порядок, и тумены удастся отбросить назад.

Рыцари под командованием Йозефа Ландау его услышали – построились плотными рядами и двинулись на врага. Монголы уже влезли на стены, и на территорию градом сыпались жужжащие стрелы. В этой давке даже не было нужды целиться. Беле с трудом верилось, что он потерял столько людей, но рыцари рубились как одержимые, зная не хуже его, что стены для них – единственное спасение. Вместе с сотней своих тяжелых рыцарей рубился гигант Конрад Тюрингский, выделявшийся за счет роста, бороды и огромного двуручного меча.

Железные латники доказали свою полезность, когда Ландау с Конрадом Тюрингским взяли ворвавшихся в лагерь монголов в клещи и постепенно оттеснили обратно к брешам в стенах. Бились они с праведным гневом, и теперь уже у монголов не было места, чтобы увертываться от их мечей. Бела завороженно смотрел, как тевтонцы загораживают одну из брешей своими конями, прикрывшись от стрел щитами. Но вот Йозеф Ландау получил удар. Его голова склонилась на грудь, а конь прянул в сторону. С минуту ливонец еще держался, но затем, раскинув руки, упал вниз, в утоптанную грязь. Из-под шейных пластин доспеха струилась кровь, хотя раны видно не было. Судя по всему, он медленно задыхался в своей броне, а его тело уже огибали и переступали бегущие.

Пешие воины подхватывали и, поднатужившись, укладывали упавшие мешки, отстраивая стены заново со всей возможной быстротой. Монголы, видимо получив очередной приказ, снова накатили волной, подъезжая на своих лошадях вплотную к стенам и перепрыгивая через них. Стоило им приземлиться, и их тут же приканчивали лучники, которые давеча обстреливали мост. Бела вздохнул свободнее: угроза неминуемого разгрома отступала. Стены худо-бедно подлатали, враги теперь бесновались снаружи. Они тоже понесли существенные потери, хотя и несопоставимые с потерями короля. Хвала Господу, что лагерь выстроен обширный и в нем может укрыться бо́льшая часть войска.

Король Бела озирал груды мертвых тел и лошадей, что образовали внутри лагеря чуть ли не вторую стену. Все они были утыканы стрелами, кое-где еще было заметно шевеление. Солнце успело взойти высоко. Это сколько же времени миновало с начала вражеского приступа? Представить сложно.

С высоты своего коня Бела видел, что монголы все еще теснятся возле стен. Между тем в лагере имелись всего одни ворота, и король на случай очередной вражеской атаки незамедлительно послал туда лучников. Он смотрел, как Конрад Тюрингский выстраивает там в колонну рыцарей. Вон они уже опустили забрала и приготовили копья. По крику магистра ворота распахнулись. Почти шесть сотен железных всадников дали шпоры своим коням и вихрем понеслись наружу. Бела подумал, что назад они не вернутся.

Беле достало прозорливости выставить на все стены лучников с полными колчанами. По всему периметру защелкали луки. От утробных воплей снаружи сердце взволнованно билось. Тевтонцы свое дело знали: сквозь ряды монгольской конницы они прорывались с напором и скоростью, с криками и воплями рубя врагов за стенами лагеря. Бела едва сдерживал страх. Внутри лагеря царил хаос: оказалось, что изрядную часть королевского войска уничтожили еще во сне.

Едва Конрад Тюрингский атаковал противника, как крики и гиканье монголов мгновенно смолкли. По спине Белы пробежал холодок. Отсюда ему не уйти. Он здесь заперт и погибнет вместе со всеми.

Минула, казалось, вечность, прежде чем тевтонский магистр влетел сквозь ворота обратно. От сверкающей колонны из шестисот рыцарей осталось восемьдесят, в лучшем случае сто воинов. Те, кто возвратился, были окровавлены и измяты. Некоторые едва держались в седле, а из их доспехов торчали стрелы. Венгерские конники смотрели на тевтонцев с благоговением. Многие спешивались, чтобы помочь рыцарям слезть с седла. Бородища Конрада Тюрингского стала ржавой от крови. Он походил на некое темное божество, его голубые глаза смотрели на короля венгров с яростью.

Беле нужен был совет, что делать дальше, и на тевтонского льва он взирал словно беспомощный олень. Тесня толпу конем, Конрад Тюрингский мрачно проехал мимо.

Бату, отдуваясь, скакал к Субудаю. Орлок стоял возле своей лошади и с невысокого гребня, что тянулся через поле боя, наблюдал за битвой, начатой по его приказу. Бату ожидал, что Субудай будет разъярен тем, как прошла атака, но тот неожиданно встретил его улыбкой. Темник отколупнул от щеки присохший комочек глины и неуверенно улыбнулся в ответ.

– Те рыцари производят впечатление, – промолвил он.

Субудай кивнул. Он видел, как бородатый великан отбросил его конников. Из-за близости к стене монгольские воины оказались чересчур скучены и во время атаки латников не могли маневрировать. Внезапный бросок противника, сражавшегося яростно и слаженно, ошеломил монголов. Латники прорубали в гуще воинов проход, как неутомимые мясники, мгновенно смыкая свои ряды в тех местах, где кого-то из них вырывала из строя монгольская стрела. Каждый из их павших унес с собой двух-трех монгольских конников. Кое-кто из латников сопротивлялся даже лежа, пока его не удавалось убить.

– Теперь их уже не так много, – отметил Субудай, хотя атака несколько поколебала его уверенность.

Угрозы со стороны латников он и без того не отметал, но, возможно, недооценил их силу, проявленную в нужное время и в нужном месте. Тот бородатый безумец определенно удачно выбрал момент, внезапно набросившись на Субудаев тумен как раз тогда, когда там уже праздновали победу. Хотя обратно тех рыцарей вернулось не много. Едва со стен вражеского лагеря дружно полетели стрелы, Субудай отдал приказ отойти на безопасное расстояние. Его воины начали отвечать, но потери были несопоставимыми, поскольку лучники венгров сейчас стреляли из укрытия. Орлок подумал еще об одном броске, который сокрушил бы стены, но цена была бы слишком высока. Враг находится за стенами куда менее прочными, чем любая из цзиньских крепостей. Да и воды для такого количества людей в лагере явно недостаточно.

Орлок пристально оглядел равнины, на которых высились груды тел. Некоторые раненые еще двигались. Атаки монголов сокрушили венгерское войско, сбили с их короля спесь. Впору бы радоваться, но Субудай закусил губу в размышлении, как закончить начатое.

– Сколько они еще продержатся? – спросил вдруг Бату, вторя мыслям Субудая, так что тот посмотрел на него с удивлением.

– Еще несколько дней, пока не закончится вода, – ответил он. – Не более. Однако до этой поры они ждать не будут. Вопрос в том, сколько у них годных к сражению людей и лошадей, сколько осталось стрел и копий. Да еще этих проклятых латников.

Четкого ответа не было. Поля усеяны трупами, однако неизвестно, сколько воинов уцелели и пробрались к своему королю. Субудай на минуту прикрыл глаза, представляя образ этой земли с высоты полета. Его пехотинцы по-прежнему находились за рекой, зловеще поглядывая на небольшой конный отряд венгров, перешедший с вечера удерживать тот берег. Королевский лагерь раскинулся между Субудаем и рекой, наглухо обложенный и пригвожденный к одному месту.

И вновь Бату словно прочел его мысли.

– Позволь мне послать гонца, чтобы призвать на этот берег пехоту, – сказал он.

Субудай промолчал. Неизвестно, сколько монгольских воинов этим утром были убиты или ранены. Даже если король уберег всего половину своего войска, они будут биться на равных. И эту битву удастся выиграть, лишь кинув в ее горнило все свои силы. Драгоценное войско, которое он вел в этом великом походе, источится, побьется о врага, равного по силе и воле. Так дело не пойдет. Багатур напряженно думал, затем открыл глаза и еще раз оглядел землю вокруг лагеря. Затем он медленно растянул губы в улыбке. На этот раз Бату его мыслей не угадал.

– Ну так что, орлок? – был вынужден напомнить о себе молодой темник. – Мне слать гонца через брод?

– Да, Бату. Скажи им, чтобы расправились с королевскими ратниками на том берегу. Мы должны снова занять этот мост. Я не хочу, чтобы король мог посылать своих людей к реке за водой. – Он притопнул ногой. – Когда это будет сделано, я отведу свои тумены подальше, еще на милю отсюда. Жажда решит все за них.

Бату лишь в смятении смотрел, как Субудай, оскалившись, щерит зубы.

Глава 32

Тэмуге обильно потел, хотя воздух во дворе дворца был холоден. Под долгополым одеянием чувствовался нож. Созванных сегодня утром никто не обыскивал, но все равно Тэмуге на всякий случай спрятал клинок так, что тот скреб в паху, отчего приходилось идти вразвалку.

На расстоянии слышался стук молотов – звук, в последнее время сопровождавший Тэмуге решительно всюду и ставший неотвязным, как головная боль. Работы по укреплению Каракорума велись день и ночь, и так должно было продолжаться вплоть до той минуты, когда на горизонте покажутся стяги Чагатая. Если Сорхатани с Дорегене удержат город до возвращения Гуюка, то их будут превозносить над всеми женщинами. Мужчины станут в красках расписывать, как они готовились к обороне Каракорума, всем своим детям и внукам. Лишь имя Тэмуге, хранителя ханских библиотек, пребудет в безвестности.

Он холодно смотрел, как Сорхатани обращается к небольшой группе собравшихся. Алхун, старший тысячник ханских кешиктенов, тоже присутствовал здесь. Чувствовалось, как он подозрительно на него косится, и Тэмуге предпочитал не отвечать на его взгляд. Глубоко вдыхая холодный воздух, он думал, просчитывал, решал. Как-то его брат Чингисхан – давно, еще в молодости, – зашел в юрту одного из влиятельных вождей и перерезал ему глотку. Казалось бы, тут брату и конец, но нет: своими увещеваниями и угрозами он утихомирил то племя. А вот интересно, кто-нибудь из этих людей остановился бы и прислушался к нему, к Тэмуге?

Под одеждой он тайком нащупал рукоять ножа. Похоже, предопределения не существует, есть только то, что человек сам берет и отстаивает. В свое время Тэмуге явился свидетелем кровавого зарождения державы. Понимают они или нет, но этим городом они обязаны ему – всем своим добром, самой своей жизнью. Если бы не Чингисхан, мужчины и женщины, собравшиеся на этом дворе, сейчас пасли бы на степных просторах скот, мерзли в убогих юртах и, как когда-то, враждовали между собой до смертоубийства; один род впивался бы в горло другому. А теперь люди даже жили дольше, чем те, кого Тэмуге знал в детстве. Цзиньские и магометанские врачеватели нынче спасают от недугов, которые раньше считались смертельными.

Несмотря на клокотавшую в нем ярость, какая-то часть Тэмуге пребывала в ужасе от задуманного. Он вновь и вновь устало опускал руки, твердя себе, что шанс упущен: его шанс сыграть в истории заметную роль. Но затем всплывала память о братьях, и он чувствовал, как они исподволь смотрят и посмеиваются над его нерешительностью. Всего одна смерть, и ничего более; неужто у него не хватит духу? Чувствуя, как по шее струйкой стекает пот, хранитель библиотек машинально отер ее рукой, привлекая этим движением внимание Яо Шу. Их глаза встретились, и Тэмуге снова ощутил, что не одинок. Ханский советник ничего от него не утаил. Он ненавидел Сорхатани лютой ненавистью, и это побудило и Тэмуге разоткровенничаться о своих мечтах и замыслах.

Сорхатани тем временем распределила дневные задания, отпустила ответственных должностных лиц, а сама повернулась уходить. С ней тронулась и Дорегене, уже что-то по пути обсуждая.

– Одну минутку, моя госпожа, – подал голос Тэмуге.

Слова вырвались из уст как бы сами собой. Сорхатани спешила, а потому в ответ лишь махнула ему – мол, ступай следом – и по лестнице сошла в уединенный переход, ведущий в дворцовые покои. Именно этот ее мимолетный жест и вызвал у Тэмуге вспышку гнева, а вместе с тем и решимости. Терпеть с собой обращение как с каким-нибудь просителем со стороны этой женщины просто недопустимо. И хранитель библиотек бросился вдогонку, черпая силы в присутствии Яо Шу, который тоже подстраивался под его шаг. Воровато оглядевшись на выходе со двора, Тэмуге слегка нахмурился, заметив там по-прежнему бдящего Алхуна.

Сорхатани между тем допустила ошибку: в затененном коридоре она позволила Тэмуге подойти к себе слишком близко. Он попытался ухватить ее со спины за руку, но женщина выдернула пальцы из его потной ладони.

– Что ты хотел, Тэмуге? – бросила Сорхатани. – У меня еще уйма дел утром.

Для слов сейчас вряд ли подходящее время, но Тэмуге, чтобы улучить момент, все же заговорил, одновременно под полой нашаривая нож. Рука отчаянно дрожала.

– Мой брат Чингисхан не захотел бы, чтобы его землями повелевала женщина, – пробормотал он.

В тот момент, когда он вынул нож, Сорхатани напряглась. Дорегене тихонько ахнула и в страхе отступила на шаг. Глаза Сорхатани потрясенно распахнулись. Тэмуге ухватил ее левой рукой, а правую занес, целя в грудь.

И тут запястье ему перехватило с такой силой, что он пошатнулся и ойкнул. Оказывается, его удерживал Яо Шу, взгляд которого был полон ледяного презрения. Тэмуге дернулся, но куда там: стискивает как железной клешней. Сердце от охватившей паники затрепыхалось испуганной птицей.

– Презренная самозванка! – взвизгнул Тэмуге. В углах рта пузырьками вскипала слюна. Он сейчас вряд ли что-то соображал.

– Что ж, Яо Шу, – холодно произнесла Сорхатани. – Получается, ты был прав. – На Тэмуге она даже не взглянула, как будто его здесь и не было. – Извини, что я усомнилась в твоих словах. Но я действительно не думала, что он настолько глуп.

Яо Шу сдавил запястье сильнее, и нож со звоном упал на каменный пол.

– Этот человек всегда был слаб, – сказал советник, встряхнув Тэмуге так, что тот вскрикнул. – Как прикажете с ним поступить?

Сорхатани озадаченно смолкла, и тогда Тэмуге вроде бы опомнился.

– Я последний брат Чингисхана! – зачастил он. – А вы, вы? Кто вы такие, чтобы судить меня? Цзиньский монах и две женщины… У вас и права такого нет!

– Угрозы он не представляет, – продолжал Яо Шу, как будто Тэмуге ничего и не сказал. – Можно отправить его в изгнание, как обычного странника.

– Да, лучше будет его отослать, – дрожащим голосом промолвила Дорегене. Видно было, как ее трясет.

Тэмуге, чувствуя на себе взгляд этих женщин, тяжко вздохнул: его жизнь сейчас всецело в их руках.

– Нет, Дорегене, – рассудила наконец Сорхатани. – Его следует наказать. Он бы к нам снисхождения не проявил.

Она подождала, пока Тэмуге, со сдавленной руганью повозившись в руках советника, утих. Тогда она обернулась к Дорегене, оставляя решение за ней. Но вдова хана лишь качнула головой и ушла с глазами, полными слез.

Тогда Сорхатани повернулась к Яо Шу.

– Отдай его Алхуну, – распорядилась она.

Тэмуге, охваченный внезапным отчаянием, снова задергался, но в железной хватке советника был беспомощен, как ребенок.

– Разве не мы нашли тебя тогда в лесу, монах! – в отчаянии крикнул он. – Я же сам там был! Это же я привез тебя к Чингисхану! Да как ты можешь кланяться этой шлюхе моего племянника!

– Скажи Алхуну, пусть все сделает быстро, – добавила Сорхатани. – Это единственное, на что я могу пойти.

Яо Шу понимающе кивнул, и женщина ушла, оставив их вдвоем. При звуке тяжелых шагов Тэмуге как-то разом поник. Из яркого прямоугольника дверного проема в затененный переход шагнул Алхун.

– Ты слышал? – спросил его Яо Шу.

В полумраке глаза тысячника свирепо блеснули. Одной рукой он ухватил Тэмуге за плечи, чувствуя сквозь ткань хрупкие стариковские кости.

– Слышал, – ответил он. В руке у него был длинный нож.

– Будьте вы оба прокляты, – произнес Тэмуге.

Когда Алхун поволок его обратно на солнце, он заплакал.

На второй день после ночной атаки воины Белы отстроили стены из мешков, дополнительно подперев их сломанными возами и седлами павших лошадей. Лучники теперь стояли на стенах бессменно, но от постоянной жажды люди буквально задыхались. Воды всем хватало лишь на два глотка: один – утром, другой – вечером. Мучились и лошади. Оперев подбородок на грубую холстину мешка, Бела пристально смотрел на монгольскую армию, становище которой расположилось напротив. Уж у врага-то воды вволю: доступ к реке за ним, пей не хочу.

Оглядывая ухабистые просторы, Бела изнывал от отчаяния. Прежние сообщения с севера уже не казались преувеличением. Численность армии у монгольского полководца намного меньше, но она сумела посечь венгров и нагнать ужаса на превосходящую ее силу, явив такую маневренность и такие приемы ведения боя, что Бела сгорал от бессильного гнева и стыда. До самого конца того ужасного дня он с замиранием сердца ждал от врага последнего решительного штурма, но тот почему-то не последовал. А теперь вот Бела оказался в западне, стиснутый в такой массе людей и коней, что не повернуться. Непонятно, почему враг бездействует. Наверное, злорадно созерцает, как медленно, но верно гибнет от жажды венгерский король. Отодвинувшись за пределы полета стрел, монголы не угрожали даже для виду. Такое расстояние до врага вселяло ощущение мнимой безопасности. Хотя из донесений, да и из собственного горького опыта Бела знал, что при желании монголы могут двигаться с немыслимой быстротой.

Краем глаза король заметил, как к нему, прервав разговор со своими рыцарями, направляется Конрад Тюрингский. Тевтонец был без своего стального нагрудника, а потому в глаза отчетливо бросались руки в шрамах и стеганая поддева, засаленная и в грязных пятнах. От рыцаря по-прежнему исходил запах пота и крови. Взор магистра был суров, и Бела, когда тевтонец, подойдя, сдержанно поклонился, не смог заставить себя взглянуть ему в глаза.

– Один из моих людей полагает, что нашел выход из этого положения, – сообщил магистр.

Король недоуменно моргнул. О спасении он, разумеется, истово молился, но не думал, что ответ на свои мольбы услышит из уст бородатого великана, перепачканного запекшейся вражеской кровью.

– И… какой же? – спросил Бела, вставая и под пристальным взглядом рыцаря распрямляя плечи.

– Проще показать наглядно, ваше величество, – ответил Конрад Тюрингский.

Он без слов повернулся и зашагал, проталкиваясь через скопище людей и коней. Беле оставалось лишь идти следом, раздраженно надув щеки.

Расстояние прошли небольшое (дольше было проталкиваться; в одном месте короля чуть не сбила пятящаяся кобыла). Остановились у другой части стены. Магистр указал куда-то рукой.

– Вон там, видите, трое моих людей? – сдержанно спросил он.

Бела поглядел через стену и увидел троих рыцарей без доспехов, но в черно-желтых сюркотах своего ордена. Их было прекрасно видно со стены лагеря, но от глаз врага их прикрывал гребень, идущий отсюда на запад. При виде этого в сердце робко затеплилась надежда. А что, чем черт не шутит…

– Рисковать при дневном свете я бы не стал, но в темноте под прикрытием этого гребня можно проехать даже конным строем. Если повезет и если держать голову пониже, то монголы поутру застанут лишь пустой лагерь.

Бела закусил губу. Покидать пусть и ненадежное укрытие стало вдруг страшно.

– А другого выхода нет? – спросил он.

Магистр сдвинул брови так, что они превратились в сплошную линию:

– Нет. Особенно без воды, а также без большего по размеру лагеря и строительных материалов для возведения стен. Здесь мы набились так тесно, что в случае повторного нападения будем мешать сами себе. Слава Всевышнему, ваше величество, что они еще не поняли нашу уязвимость в полной мере. Господь указывает нам путь, но двинуться мы можем лишь по вашему повелению.

– А если нам тоже пойти на них приступом? В поле мы сможем развернуться?

Тевтонец медленным вздохом смирил свой гнев. Не он осуществлял разведку окрестностей вокруг Шайо. Его люди не могли предвидеть, что всего в паре миль вниз по течению есть брод. Вина за чудовищные потери лежит целиком на короле, а не на рыцарях. Единственное, что мог сейчас сделать магистр, – это сохранять спокойствие.

– Ваше величество, мои рыцари готовы биться за вас до гробовой доски. Остальное же войско, вы сами это видите, – просто напуганные люди. Используйте этот шанс, данный нам Богом, и уйдем из этого проклятого лагеря. Я найду другое место, откуда можно будет нанести скотоводам решительный удар и отомстить. Про ту резню забудьте. Одна неудача еще не означает поражения в войне.

Король Бела стоял, безостановочно крутя на пальце перстень. Конрад Тюрингский нетерпеливо ждал, и наконец король кивнул:

– Хорошо. Как только стемнеет, мы выходим.

Магистр зашагал прочь, отдавая приказы тем, кто вокруг. Подготовку к отступлению он брал на себя, надеясь лишь, что никто из монгольских лазутчиков не подберется в эту ночь к ним чересчур близко.

Как только сумерки сгустились, Конрад Тюрингский приказал покинуть лагерь. Последние часы прошли в обматывании конских копыт тряпьем, хотя земля и без того была достаточно мягкая. Рыцари-тевтонцы наблюдали за теми, кто первым выберется во тьму и поведет под прикрытием возвышенности коней, с замиранием сердца ожидая окрика врага. Но окриков не было, а значит, следовало двигаться, и двигаться быстро. При свете луны рыцари последними покинули опустевший лагерь.

Вдалеке мерцали костры монголов, и Конрад Тюрингский устало улыбнулся, представив, как они увидят утром, что лагерь опустел. Королю магистр сказал правду. Потери удручающие, но не все так безнадежно. Если в результате они найдут подходящее поле для битвы, даже это будет лучше, чем умирать от жажды за стенкой из мешков.

На глазах у магистра ночной мрак поглощал массу людей, что прошла вперед. Первые мили они двигались в мучительном ожидании, но, когда лагерь оказался далеко позади, общий строй растянулся в бесконечную унылую цепь. Те, кто попроворнее, обгоняли раненых, больных и медлительных. Даже рыцари испытывали пламенное желание уйти от монголов как можно дальше.

Об ударах, полученных тевтонским магистром во время боя, тело напоминало тупой болью. От попавших в доспехи стрел по коже расплылись цветастые пятна синяков. Кровь уже была и в моче. Конрад Тюрингский раздумывал над тем, что довелось увидеть, и выводы напрашивались самые неутешительные. Была еще одна причина сохранить венгерское войско для новой битвы. Если сообщения с севера соответствуют действительности, то это, в сущности, последняя армия между Венгрией и Францией, у которой есть шанс остановить монгольское нашествие. Сама эта мысль ужасала. Магистр и не думал, что когда-нибудь столкнется с подобной угрозой. Порвать монголов в клочья должны были уже русские князья, однако им этого не удалось, а города их оказались сожжены.

Надо будет все описать в реляции французскому королю Людовику, с горечью подумал магистр. Более того, убедить папу и императора Священной Римской империи отложить свою междоусобицу хотя бы временно: пока не разбит общий враг, ни один из них не может чувствовать себя в безопасности. Конрад Тюрингский, покачав головой, тряхнул поводьями, подгоняя коня. Где-то впереди скакал со своими гвардейцами король Венгрии. В такую годину нужен более сильный монарх, но судьба распорядилась иначе. После первой проигранной битвы раскисать нельзя. Тевтонский магистр и раньше терпел поражения, но всегда возвращался, чтобы послать души своих обидчиков прямиком в ад.

Начинало светать. Какое расстояние войско покрыло за ночь, можно было лишь гадать. Магистр смертельно устал. Запас воды давно иссяк, в горле першило от сухости. Как только развиднеется, надо найти реку или хотя бы ручей, чтобы напоить людей и лошадей. Наклонив голову, магистр ласково похлопал своего коня по шее, бормоча что-то утешительное. Если Бог даст, монголы спохватятся не раньше, чем утро перерастет в день. Он улыбнулся, представляя, как они в напрасной уверенности ждут, что жажда доконает венгров. Ждать им придется долго.

В голове крутились мысли о том, что необходимо сделать, а свет зари тем временем из серебристого сделался бледно-золотым. Самое насущное сейчас – найти источник воды и всем утолить жажду. Стоило об этом подумать, как губы непроизвольно чмокнули, и магистр сплюнул загустевшую слюну.

Солнце осветило землю, когда Конрад Тюрингский по правую руку от себя различил темную линию. Вначале показалось, что это деревья или что-то вроде горной гряды. Но через секунду-другую туманные очертания обрели четкость, и тевтонец, натянув поводья, застыл.

Вдоль тропы с луками на изготовку выстроились монгольские всадники. Магистр хотел было сглотнуть, но от сухости лишь поперхнулся. Взгляд прошелся по растянувшейся цепочке людей. О боже, нет даже герольда, который протрубил бы в рог! Лишь несколько ехавших рядом рыцарей остановились, понимающе глядя на своего предводителя.

На минуту мир, казалось, замер. Конрад Тюрингский прочел про себя молитву, внутренне приготовился и принес покаяние. Он в последний раз поцеловал свой перстень с частицей святой реликвии. Пришпоривая коня, он вынул меч – и, словно по этому сигналу, взмыла туча стрел, воющих, словно волки. Монголы галопом устремились на тонкую изломанную цепь отступающих солдат, и началась кровавая потеха.

Возвратившись в Венгрию, Байдар с Илугеем застали Субудаевы тумены за отдыхом. Лица всех воинов светились победным торжеством, а возвращение своих они встретили барабанным боем и ревом рогов. В стане Субудая было известно, какую лепту внес Байдар в общую победу, и в расположенном на берегу Дуная стане его чествовали как героя.

Несколько дней, как водится, ушло на неспешное, тщательное разграбление и разорение Буды и Пешта, благо города эти были богатые, бери что душе угодно. Байдар из любопытства проехался по полусожженным улицам, где раскаленные стены строений лопались, превращаясь в каменные завалы. Король Бела хоть и спасся бегством, но его войско разгромлено наголову, а потери не поддаются счету. Субудай послал специальных учетчиков, которые привезли мешки с отрезанными ушами. Говорят, убитыми насчитали тысяч шестьдесят, если не больше. Дальше на запад в заведенном порядке уже отправились разведчики, ну а пока на лето тумены могли сделать в великом походе перерыв: восстановить силы, вдоволь наесться жирного мяса, запивая его захваченным на здешних виноградниках вином.

К Гуюку и Мунке Субудай отрядил гонцов. Фланговые броски можно было закончить и снова собраться воедино, чтобы затем сообща продолжить победный рывок к морю.

Бату сам смотрел, как отъезжают нарочные, а потому удивился, когда вскоре один из его людей доставил весть, что два тумена уже близятся с юга. Для того чтобы приказ орлока достиг братьев, еще рановато. Странно. Бату позвал Байдара, и они вместе выехали из стана встречать героев.

Стяги Гуюкова тумена они заметили одними из первых. Бату рассмеялся и пришпорил лошадь, устремляясь галопом через травянистый дол. Столько историй им предстояло рассказать, столько всего вспомнить на совместных пирушках – просто дух захватывает! Поначалу ни он, ни Байдар не обратили внимания на то, что лица подъехавших воинов мрачны. Духа веселья и радости в туменах Гуюка и Мунке почему-то не было. Особенно мрачным выглядел Гуюк: Бату его таким и не видел.

– В чем дело, брат? – спросил он. Улыбка сошла с его лица.

Гуюк повернул голову, и стало видно, что глаза у него красные, а веки набрякли.

– Хан умер, – ответил сын Угэдэя.

– Твой отец? – изумленно переспросил Бату. – Но как? Он же еще такой молодой…

Гуюк посмотрел исподлобья, а затем выдавил:

– Сердце. Мне нужно к Субудаю.

Бату с Байдаром поехали рядом. Байдар всю дорогу был бледен и задумчив. Своего отца он знал лучше других и теперь боялся, что бок о бок с ним скачут не родичи и друзья, а уже, может статься, враги.

Глава 33

Все вместе они въехали в Буду и по разоренным улицам направились к королевскому дворцу, где расположился Субудай. Командиры минганов должны были позаботиться о размещении и пропитании вновь прибывших. Четверо темников спешились у главных ворот. Мимо караульных они прошли без остановки. Телохранители орлока посмотрели на них лишь мельком и предпочли осторожность буквальному следованию приказу.

Сейчас Гуюк шествовал чуть впереди остальных, а Бату шагал за его правым плечом. Субудай находился в пустой танцевальной зале. Сюда притащили огромный трапезный стол, на котором сейчас была расстелена карта и лежали какие-то бумаги. Орлок увлеченно беседовал с Джебе, Чулгатаем и Илугеем. Военачальники вдумчивыми кивками сопровождали движения Субудая: орлок клал монеты в те места, где, видимо, должны на местности располагаться тумены. Бату окинул сцену беглым взглядом и про себя улыбнулся. Вот она, встреча молодости и старости, и впервые Бату мог уверенно предсказать ее исход.

Субудай поднял глаза на четверых военачальников, с гулким эхом идущих по залу. Заметив суровое выражение их лиц, он нахмурился и сделал от стола шаг в их сторону.

– Я вас еще не вызывал. – По обыкновению, Субудай смотрел на Бату, но, когда голос неожиданно подал ханов сын, Субудай удивленно перевел взгляд на Гуюка.

– Орлок, – сказал Гуюк. – Отец мой мертв.

Субудай прикрыл глаза и стоял какое-то время с окаменевшим лицом. Затем он кивнул, медленно и молча.

– Прошу садиться, – сказал он после паузы.

Непререкаемость авторитета орлока сидела во всех так глубоко, что четверо военачальников как по команде выдвинули из-за стола стулья. Один лишь Бату намеренно не спешил, желая удержать тот напор, с каким они сюда явились. И снова первым заговорил Субудай.

– Это было… сердце? – задал он вопрос.

Гуюк вздохнул:

– Так ты знал? Да, сердце.

– Я присутствовал, когда он говорил об этом своему брату Чагатаю, – ответил Субудай и посмотрел на Байдара, к которому сейчас обернулся и Гуюк.

– Я ничего не знал, – холодно сказал Байдар.

Тогда Гуюк поглядел на Субудая, но тот продолжал смотреть на Байдара, пока молодой темник не заерзал от неловкости.

Сотни мыслей и слов рвались у Субудая с языка, но он усилием воли себя сдержал.

– Что теперь ты собираешься делать? – спросил он Гуюка, с интересом ожидая ответа.

Все, что еще оставалось в нем от юноши, исчезло в одночасье. Перед орлоком сидел ханский наследник, понимавший свое предназначение. Хочет того сам Гуюк или нет, но на его плечах теперь лежит новое бремя.

– Я наследник своего отца, – молвил Гуюк. – И должен возвратиться в Каракорум.

Субудай снова взглянул на Байдара. Как бы ни хотелось промолчать, но задать этот вопрос он обязан.

– Ты осознаешь угрозу, исходящую от твоего дяди? Ведь он тоже претендует на ханство.

На зардевшегося Байдара никто из присутствующих не посмотрел.

Гуюк, задумавшись, слегка наклонил голову. Субудаю нравилось, что прежде, чем дать ответ, он взвешивает свои слова. Это не тот прежний, простоватый молодой человек, уже нет.

– Сообщение ямской гонец доставил мне месяц назад, – сказал Гуюк. – У меня было время поразмыслить. Я потребую, чтобы тумены принесли мне клятву прямо здесь.

– С этим, пожалуй, придется повременить, – рассудил Субудай. – Когда управимся здесь с делами, ты созовешь весь народ, как это сделал твой отец.

Байдар снова заерзал, но его проигнорировали. Положение его было таким, что не позавидуешь, но ему отчаянно хотелось вставить свое слово.

– Я могу отдать тебе четыре тумена, себе оставлю только три, – сказал Субудай. – Чтобы удержать ханство за собой, ты должен располагать силой. На поле Чагатай сможет выставить не больше двух, от силы трех туменов. – Холодным взглядом он смерил Байдара. – Сына Чагатая я тебе настоятельно советую оставить здесь, со мной, чтобы он не метался между своим двоюродным братом и отцом. – Он горько улыбнулся. – Так ведь, Байдар? Ты уж меня извини.

Тот открыл было рот, но не нашелся что сказать. Тогда вместо него заговорил Бату. Глаза Субудая прищурились, а челюсти сжались, выдавая напряжение.

– Чагатай-хана ты знаешь лучше всех нас, за исключением его сына Байдара, – начал Бату. – Как, по-твоему, он поступит, когда новость дойдет до него?

Отвечая, Субудай не сводил глаз с Гуюка. Каждое слово он из себя словно выдавливал:

– Если у него достанет безрассудства, он поведет свои тумены на Каракорум.

– Если достанет, то понятно, – кивнул Бату, явно довольный вызванным замешательством. – А что произойдет, когда Гуюк-хан возвратится домой?

– Чагатай или начнет переговоры, или будет драться. Что у него на уме, не знает никто. – Сцепив на столешнице руки, он доверительно подался к Гуюку. – Поверь мне, Чагатай-хан не так грозен, как может казаться.

Он как будто хотел сказать что-то еще, но поджал губы и стал ждать. Решение сейчас обсуждалось не военное. Бату едва сдерживал злорадную ухмылку, глядя на растерянность орлока.

Среди общего гнетущего молчания Гуюк покачал головой:

– Если ты предлагаешь мне положиться на одно лишь твое заверение, орлок, то я лучше поведу тумены домой. Все тумены. – Он оглянулся на Джебе и Чулгатая, но оба пожилых воина в обсуждении не участвовали. Во всем, что касалось войны, авторитет Субудая был непререкаемым. Но это был не военный вопрос.

Субудай тяжело вздохнул:

– У меня на столе новые карты с землями, о которых раньше у нас не слагали даже легенд. А теперь они вот, уже в двух шагах. До города Вена остается пройти всего сто миль на запад. Дальше лежит родина тамплиеров. К югу – страна Италия. Там, в горах, у меня уже действуют разведчики, намечают направления следующего броска. Это ведь дело всей моей жизни, Гуюк. – Он предпочел умолкнуть, чем униженно просить, когда наткнулся на жесткий взгляд Гуюка.

– Мне понадобятся все тумены, орлок Субудай. Все.

– Хорошо. Но оборванная пехота тебе ни к чему. Оставь мне хотя бы ее с двумя туменами, и я продолжу путь.

Гуюк протянул руку и положил ее Субудаю на плечо. Жест еще месяц назад просто немыслимый.

– Ну подумай, Субудай, как я могу тебя оставить? Тебя, главного военачальника самого Чингисхана? Да еще когда ты мне так нужен? Нет, ты идешь со мной. Ты ведь знаешь, позволить тебе остаться я не могу. А сюда ты вернешься через год, когда наступит мир.

Субудай вновь взглянул на Байдара, на этот раз с тоской и болью. Тот предпочел смотреть куда-то в сторону. При взгляде на Бату глаза орлока блеснули.

– Я действительно стар, – промолвил Субудай. – А ведь стоял я у самого истока, когда еще сам Чингисхан был молод. Сюда я больше не вернусь. Я разговаривал с пленниками. От океана нас уже ничто не отделяет. Ничто, Гуюк, ты понимаешь это? Мы почти дошли. Мы видели их хваленых рыцарей. Перед нами они бессильны. Если продвинемся еще чуть-чуть, эта земля будет наша на все времена, от моря до моря. Ты сознаешь это? На века, на десять тысяч лет! Ты можешь такое хотя бы представить?

– Это не важно, – тихо ответил Гуюк. – Родина – там, где все началось. И за здешние земли те, свои, я потерять не могу. Не вправе. – Руку он убрал, а голос его оставался незыблем. – Я буду ханом, орлок Субудай. И подле меня должен быть ты.

Субудай поник на своем стуле, совершенно опустошенный. Даже Бату неловко было смотреть на него. Орлока как будто подменили.

– Твое слово. Буду готовиться к возвращению.

Чагатай стоял, наблюдая восход солнца над рекой. Комната была уже пустая, без мебели; опустел и сам дворец, лишь кое-где слуги заканчивали уборку покоев. Чагатай не знал, вернется ли когда-нибудь сюда снова, и при мысли об этом ощутил боль утраты. В эту минуту послышались шаги. Обернувшись, он увидел покрытую шрамами физиономию своего верного Сунтая.

– Время, мой повелитель хан, – сказал Сунтай.

Взгляд слуги упал на скомканный клочок пергамента, зажатый у хозяина в руке и со дня вручения читаный-перечитаный сотни раз.

– Да, время, – кивнул Чагатай.

Напоследок он еще раз полюбовался на знакомый вид: в лучах восходящего солнца с речной глади взлетали гуси. Он смотрел на золотой шар над горизонтом, почти не жмурясь.

– В Каракоруме я окажусь за месяцы до него, – задумчиво рассудил Чагатай. – Народ принесет мне клятву верности, ну а когда он вернется, войны не миновать. Если только мне не уподобиться любимому брату Угэдэю. Как думаешь, Сунтай, Гуюк в обмен на жизнь примет мое ханство? Ну посоветуй же что-нибудь своему господину.

– Почему бы и не принять, мой повелитель. Ты же так поступил.

Чагатай улыбнулся. Впервые за долгие годы он ощущал себя в ладу со всем миром.

– Может статься, я таким образом готовлю беду в будущем – себе или Байдару. Ведь я сейчас вынужден думать и о его жизни. Клянусь Небом, если бы Гуюк умер во сне, путь передо мной был бы чист! А я вот, увы, по собственной воле отправил к нему сына в заложники…

Сунтай хорошо знал своего хозяина. Продолжая угодливо улыбаться, он подошел к нему со спины:

– Может, Гуюк так и считает, а с ним и орлок Субудай, но останется ли этот самый заложник твоей верной рукой? Ведь мир изменчив.

Чагатай пожал плечами:

– У меня есть и другие сыновья. Награда слишком велика, чтобы поступаться ей ради кого-то одного. Байдару придется выбираться самому. В конце концов, Сунтай, я дал для его тумена своих лучших воинов. Таких, равных которым нет во всей державе. Если с ним случится непоправимое, я буду по нему скорбеть, но судьба человека в его руках.

Чагатай не обратил внимания, что вместо обычных сандалий на Сунтае сегодня мягкие цзиньские туфли. Последнего шага своего слуги он не расслышал. А лишь почувствовал, как шею что-то ужалило, и, поперхнувшись, в изумлении протянул руку к горлу. Что-то было не так. Когда Чагатай оторопело отвел ладонь, та оказалась в крови. Хотел что-то сказать, но вместо голоса из багряной полоски на шее вырвался лишь булькающий хрип.

– Говорят, клинок кирпана так остер, что смерть от него почти безболезненна, – сказал за спиной Сунтай. – Возможности спросить, так ли это, мне никогда не выпадало. Не зря, видимо, название ножа переводится как «рука милосердия».

Слуга подался ближе. Губы Чагатая шевелились, но единственным звуком было все то же тихое бульканье. Тогда Сунтай отстранился, давая хозяину беспрепятственно упасть на колени, по-прежнему хватаясь за горло.

– Рана смертельна, мой повелитель. Ты уж наберись терпения. Смерть не заставит себя ждать.

Голова Чагатая бессильно упала на грудь. Окровавленная правая рука легла на рукоять висевшего на бедре меча, но вынуть его уже не было сил. Обнажился лишь мягко поблескивающий краешек.

– Мне было велено при возможности кое-что передать, мой повелитель. Слова я запомнил. Ты меня еще слышишь?

Чагатай упал на пол. Где-то в коридоре раздался тревожный крик. Сунтай нахмурился при мысли о том, что сейчас последует.

– Послание от Угэдэй-хана, – торопливо заговорил он. – И передать его надлежит в момент твоей смерти: «Это не месть, Чагатай. Это ради моего сына. Я более не тот, кто позволяет тебе жить. Моя рука, разящая из недосягаемой дали, не даст тебе стать ханом». Ну вот. – Сунтай вздохнул. – Твоим слугой, мой повелитель, я на самом деле никогда не был, хотя хозяин из тебя очень даже неплохой. Покойся с миром.

В эту секунду в комнату с шумом ворвались телохранители, на ходу выхватывая мечи. Рядом со своим господином они застали его слугу Сунтая, который, стоя на коленях, что-то шептал ему на ухо. Он так и стоял до последнего мгновения, и под занесенными мечами лицо его оставалось спокойным.

Ясным холодным утром Субудай сел на лошадь и огляделся. На синем небе не было ни облачка. Семь туменов из лучших в народе воинов ждали команды выступать. За ними на многие мили тянулся тяжело груженный обоз. Рядом за спиной гарцевали в седлах военачальники – некоторые совсем еще молодые, но орлок уже сумел показать им их силу. Гуюк, несмотря на свои недостатки, станет ханом, пожалуй, более славным, чем его отец, ведь он кое-чему научился во время похода. Понявший многое Байдар будет определенно лучше своего отца. Толуй мог бы гордиться Мунке. Субудай вздохнул. Он знал, что такую армию ему больше никогда не возглавить, не повести за собой в поход. Уже подкрадывалась старость, и усталость брала свое. Он-то все думал, что будет вечно вот так скакать рядом с молодыми, ан нет. Соблазн дойти до моря занес его в такую даль от дома, что трудно представить. А когда Гуюк повелел остановиться, в ушах прошелестел шепоток смерти: «Все, конец». Субудай смотрел по сторонам, представляя себе города с парящими золотыми шпилями. Он знал их по именам, но увидеть так и не увидел: Вена, Париж, Рим.

Дело сделано, жребий брошен. Багатур знал, что станет драться, если Чагатай дерзнет покуситься на Угэдэево ханство. Быть может, это и будет та самая последняя битва, которую увидят его глаза. Вместе с наследником во всем своем грозном великолепии он выедет на поле, и Чагатай поймет, отчего Субудая Багатура главным своим военачальником назначил сам Чингисхан.

Мысль об этом на миг окрылила, а вместе с тем поднялась и опустилась рука Субудая. Тотчас у него за спиной пришли в движение тумены, отправляясь в путь длиной в пять тысяч миль, – путь, что наконец приведет их домой.

Эпилог

Прогуливаясь по длинной крытой галерее, Сюань поглядывал в окна. Изо всех окон открывался примерно один и тот же вид на Ханчжоу со змеящейся к бухте рекой. С той поры, как Сюань попал в сунские земли, его довольно часто перевозили с места на место, словно не зная, как с ним поступить. Иногда, хотя и редко, ему разрешали поплавать под парусом по реке, а дважды в год он виделся со своими женами и детьми – все время в неспокойных людных местах, с доглядывающими со всех сторон сунскими должностными лицами.

Галерея шла вдоль очередного ведомственного здания. Сюань развлекался тем, что соразмерял свои шаги так, чтобы левой ногой всякий раз попадать в пятнышко света на каменном полу. Особых ожиданий на предстоящую встречу он не возлагал. За истекшие годы цзинец понял, что сунским чиновникам нравится демонстрировать свою власть над ним. Уже бессчетное количество раз его вдруг ни с того ни с сего в срочном порядке вызывали в какое-нибудь присутственное место, а по прибытии оказывалось, что столоначальник здесь никоим боком не связан с двором. В двух случаях, помнится, сунские крючкотворы приводили с собой своих любовниц или детей, чтобы те видели, как они деловито суетятся с какими-то разрешениями на выдачу Сюаню скромного денежного содержания, – этакие пупы земли. На самом же деле находиться там ему вовсе было незачем: им просто хотелось показать разинувшим рты подчиненным или домочадцам самого Сына Неба, цзиньского императора.

А потому Сюань немало удивился, когда сопровождающая его стайка чиновников не увязла, как обычно, в разветвлениях коридоров. Впереди лежали кабинеты более высокого начальства, и Сюань ощутил первую искорку волнения, когда они, не сбавляя шага, начали углубляться все дальше и дальше. Открывалось все больше дверей, где за столами корпели писцы и чиновники всех мастей (но рангом явно повыше), чутким ухом и взглядом провожая нежданную процессию. В душе Сюаня затеплилась надежда. Сколько раз она его уже обманывала! Все его послания оставались без ответа, но он все равно продолжал писать их каждый день.

Несмотря на напускное спокойствие, сердце Сюаня учащенно забилось, когда двое слуг с поклоном открыли двери в приемную сановника, ведавшего назначением чуть ли не на все чиновные должности в Ханчжоу. Имя Сун Кима совпадало с названием правящей династии, хотя из своих источников Сюань знал, что человек он незнатный. Будучи лицом, отвечавшим за выдачу Сюаню денежных сумм на содержание скромного двора, Сун Ким за годы получил от Сына Неба гору писем и прошений. И ни на одно из них не ответил.

Слуги объявили о появлении цзиньского государя и, расступившись, почтительно замерли с опущенными головами. Сюань зашел в приемную, приятно удивленный, что перед ним наконец распахнулись ее двери. Сун Ким, можно сказать, окружил себя роскошью, скульптуры и картины здесь отвечали весьма взыскательному вкусу. Сюань улыбнулся невзначай мелькнувшей мысли: а не похвалить ли что-нибудь из коллекции Сун Кима? Глядишь, гнусный щелкопер подарит ему понравившуюся вещь. Хотя об этом стыдно и думать. Воспитание не позволяло Сыну Неба опуститься до такого, несмотря на обстоятельства, в которых он оказался.

Пока секретари засеменили докладывать о его прибытии, Сюань взялся неторопливо переходить от одной картины к другой, намеренно не задерживаясь на одном месте подолгу. Чего-чего, а времени у него было в избытке, а Сун Ким наверняка заставит себя ждать.

К его удивлению, Сун Ким вышел из кабинета почти тотчас. Сюань чуть склонил голову и удостоился столь же скупого кивка со стороны сановника. С обычной своей сдержанностью Сын Неба сказал пару вежливых фраз, не выдавая растущего нетерпения.

Наконец Сюаня провели во внутреннее помещение, куда тут же подали чай. Сюань сел поудобнее и стал ждать.

– Сын Неба, у меня для вас необычайные новости, – сообщил Сун Ким. Человек он был очень старый, седой, с морщинистой кожей, но скрыть своего волнения не сумел. Сюань приподнял бровь с таким видом, словно сердце с каждой секундой не колотилось все сильней. Надо было разыгрывать спокойствие.

– Сын Неба, монгольский хан мертв, – выговорил Сун Ким.

Сюань улыбнулся, затем усмехнулся, смутив старика.

– И это всё? – спросил он с горечью.

– Я, признаться, думал… Вынужден перед вами извиниться, Сын Неба, но я полагал, что новость вызовет у вас великую радость. Раве она не означает конец вашим мытарствам? – Сун Ким недоуменно пожал плечами и сделал еще одну попытку: – Ваш враг мертв, государь. Хана больше нет.

– Я не хотел вас оскорбить, досточтимый Сун Ким. Я пережил уже двоих монгольских ханов, и новость эта в самом деле отрадна.

– Тогда… я не понимаю. Разве это не переполняет ваше сердце счастьем?

Сюань пригубил чай, который действительно был превосходным.

– Счастьем? – вежливо переспросил он. – Вы не знаете их так, как я. Своего правителя монголы долго не оплакивают. Они тут же провозгласят ханом кого-нибудь из его сыновей и станут искать новых врагов. Когда-нибудь, досточтимый Сун Ким, они придут и сюда, в этот город. К той поре я, вероятно, по-прежнему буду томиться у вас в плену. И смотреть из этих самых коридоров, как их полчища прибывают под ваши городские стены.

– Помилуйте, Сын Неба! Вы императорский гость, а ни в коем случае не пленник. Вы не должны говорить такое.

Сюань нахмурился и аккуратно поставил пиалу.

– Гость может гулять там, где ему вздумается. Гость может ездить верхом без надзора караульных. Будем честны друг с другом, досточтимый Сун Ким.

– Прошу прощения, государь. Я надеялся обрадовать вас, а не опечалить.

– Будьте уверены, вы вызвали в моем сердце и радость и печаль. А теперь, если только вы не желаете обсудить со мной мои прошения, я бы хотел возвратиться в свои покои.

Сановник склонил голову:

– К моему великому сожалению, удовлетворить ходатайство о встрече с вашими солдатами я не могу. Подобные просьбы превосходят мои скромные полномочия.

Сюань поднялся с горестно-надменной улыбкой:

– Что ж, ладно. Но когда сюда явится новый хан, солдаты вам понадобятся, сильные и годные к сражению. Понадобятся все до единого.

Теперь улыбнулся уже Сун Ким. Город Ханчжоу был древним и прекрасно укрепленным. От бывших цзиньских земель он лежал вдалеке. Сама мысль об армии, появившейся у его стен, вызывала разве что усмешку.

Историческая справка

Третий сын Чингисхана пробыл великим ханом всего двенадцать лет, с 1229 по 1241 год. В ту пору, когда монголы, покорив восток Европы, уже готовы были захлестнуть Запад, смерть Угэдэя стала одной из главных поворотных точек истории. Западная Европа не выстояла бы против завоевателей. Средневековые замки пугали их не больше, чем обнесенные стенами цзиньские города, а на поле боя монголы, наносившие стремительные удары, были практически непобедимы. Не будет преувеличением сказать, что будущее Запада изменилось в тот момент, когда остановилось сердце Угэдэя.

Известно, что Угэдэй был сравнительно молод и пережил своего отца всего на четырнадцать лет. Мы не знаем, для чего построил Каракорум сын Чингисхана, не только презиравшего города, но и всю свою жизнь демонстрировавшего, сколь ненадежны их укрепления. Тем не менее Угэдэй возвел столицу империи. До нас дошли описания Каракорума – например, свидетельства христианского монаха Гийома де Рубрука. Серебряное дерево действительно существовало, как и языческие храмы, мусульманские мечети и по крайней мере одна несторианская церковь.

Сложно понять, зачем Угэдэй вообще затеял это строительство. При сопоставлении фактов напрашивается одно из возможных объяснений: по натуре он был чем-то схож с Сесилом Родсом – человеком, страдавшим сердечным недугом с шестнадцати лет. Прежде чем скончаться от сердечного приступа в свои сорок восемь, Родс построил целую империю в Африке. Он был одержим желанием оставить в этой жизни след, понимая, что времени ему на это отпущено немного. Видимо, Угэдэю была присуща такая же одержимость целью, которую необходимо достигнуть во что бы то ни стало, причем в сжатые сроки.

Второй вопрос: почему он по структуре и даже внешне уподобил свою столицу цзиньским городам, которые на его глазах не раз сжигались дотла? Здесь, вероятно, сказывается влияние Яо Шу. Советник с таким именем у Угэдэя действительно был, хотя герой моей книги соединил черты двух китайских монахов-буддистов той поры (повествование о нем еще не закончено). А вот и еще один исторический факт: обеспокоенный пристрастием хана к вину Яо Шу однажды показал Угэдэю, как вино способно разъесть изнутри железную бутыль. Правда и то, что Угэдэй согласился вдвое уменьшить количество ежедневно выпиваемых чаш, распорядившись при этом изготовить чаши вдвое большего размера. Буддистские советники постепенно приобщили монгольский двор к китайской культуре, оказывая влияние на каждого из ханов. В результате цзиньские города, которые Чингисхану сопротивлялись до последнего, со временем открыли свои ворота перед его внуком Хубилаем.

«Три мужских игры» (Наадам) в Монголии – это борьба, скачки и стрельба из лука. На самом деле такие состязания возникли гораздо раньше времен Чингисхана, хотя тогда вместе с состязаниями устраивались ярмарки, где не только торговали, но и сватали невест, проводили гадания и играли в азартные игры. Теперь Наадам – это популярный фестиваль. В стрельбе из лука и скачках участвуют также и женщины (борьба – единственный вид троеборья, оставшийся исключительно за мужчинами). Описание соревнований по стрельбе соответствует действительности. Дистанция до мишени составляет примерно сто шагов, а лучники соревнуются десятками, или арбанами (самое мелкое подразделение армии Чингисхана). Каждому лучнику выдается по четыре стрелы, а оценивается не число индивидуальных попаданий, а количество пораженных мишеней. Примечательно, что во главу угла здесь ставится «работа в команде», то есть этот вид спорта восходит к боевому мастерству, имевшему жизненно важное значение в армиях Чингисхана.

Скачки на фестивале, длящемся три с лишним дня, – это состязание на выносливость. Именно выносливость делала ханские армии такими мобильными. Это же качество больше всего ценилось и в лошадях, а вовсе не скорость, для которой требуется особое сложение и тренировка.

Я взял на себя смелость включить в программу описываемых мной состязаний бег на длинную дистанцию. О нем в исторических источниках не упоминается, но такое состязание вполне могло иметь место. Отдельные виды спорта и сейчас исчезают из программы игр – как, например, в современные Олимпийские игры с 1900 по 1920 год входили состязания по перетягиванию каната, в которых Британия, между прочим, дважды побеждала.

Есть мнение, хотя и довольно спорное, что Чингисхан оставил завещание. Во всяком случае, документ до нас не дошел. Если завещание было устным, то неизвестно, произнес ли его Чингисхан на смертном одре или заблаговременно. Одни источники утверждают, что Чингисхан умер почти мгновенно, другие – что он угасал постепенно, на протяжении дней, после падения или раны. Перед смертью он вполне мог разделить свои владения между сыновьями. Считается, что Чингисхан пожелал отдать обширное ханство Чагатаю, Толуй получил во владение исконные земли монголов, Угэдэю, как главному наследнику, достались северные цзиньские территории, а также все, что в будущем завоюет он сам. Этот раздел я отдал в руки Угэдэя, отчасти потому, что вне зависимости от воли отца его выбор был окончательным. Если бы Угэдэй казнил Чагатая, генеалогическая линия правителей той части империи была бы совершенно другой.

Чагатай умер в 1242 году, пережив Угэдэя всего на несколько месяцев. Как именно он ушел из жизни, неизвестно, хотя скоропостижность его кончины дает основания предполагать, что он был убит.

Самый ранний рецепт приготовления пороха принадлежит китайцам и датируется примерно 1044 годом. В период правления хана Угэдэя он уже применялся при осаде крепостей. Ручные пушки из разряда тех, что описываю я, относятся к временам Хубилая – это установленный исторический факт. Одно из самых ранних письменных свидетельств применения такого оружия приводится в описании монгольского похода на Ближний Восток в 1260 году, хотя это оружие наверняка применялось и раньше.

На тот момент это была вершина развития военных технологий: мощное и эффективное ручное оружие, стреляющее камнями или металлическими ядрами. Железные емкости с порохом, поджигавшиеся с помощью запала, могли представлять собой вполне эффективные осколочные гранаты. Известно, что монголы впервые столкнулись с ними в ходе войны с государствами Цзинь и Сун, быстро переняв это устрашающее оружие. Позднее именно на территориях, контролировавшихся монгольскими армиями, эти виды оружия и получили самое широкое распространение и развитие.

Кстати, установлено, что в составе китайского пороха было недостаточно селитры. Это сказывалось на его взрывной мощи. Основной упор делался на скорость воспламенения, сам же по себе состав пороха значительно варьировался в разных регионах и в разные эпохи.

Чрезвычайное происшествие, приведшее к смерти Толуя, взято из «Сокровенного сказания». Во время своего единственного похода в Северный Китай Угэдэй заболел, и у него «отнялись рот и язык» – вследствие обширного инфаркта или серьезного эпилептического припадка.

Монгольские шаманы и прорицатели провели гадание, предположив, что хана одолевают цзиньские демоны. Шаманы попросили указать на соразмерное жертвоприношение, на что Угэдэй пошел судорогами и забился в конвульсиях. Истолковав это как ответ, они спросили, необходимо ли, чтобы в жертву был принесен кто-то из родственников хана. Тут Угэдэй внезапно пришел в себя и стал пить воду, спрашивая, что случилось.

Его брата Толуя упрашивать не пришлось. Отец Хубилая и Мунке, которые со временем стали ханами, охотно отдал жизнь ради спасения брата.

Сведения о ритуальном заклании лошадей я почерпнул из бесед с забойщиками скота, которые за годы забили много сотен старых лошадей. В подготовке кошерного и халяльного мяса в животном необходимо поддерживать жизнь, пока сердце не выкачает кровь. Сначала делается надрез на шее. Человек, с которым беседовал я, первый удар предпочитал наносить в сердце, а уже потом надрезать горло, чтобы животное умирало быстрее. Известно, что у лошади кровь составляет от шести до десяти процентов массы тела. У сравнительно небольшой монгольской лошади это, соответственно, около двадцати литров.

Согласно «Сокровенному сказанию», Толуй смерти от клинка предпочел яд, но я изменил эту деталь. Кровавое жертвоприношение животных было частью попытки спасти Угэдэя, и эти два события в повествовании объединены. Сын Толуя Мунке при этом присутствовал, однако о диалоге сына с отцом нигде не упоминается.

Небольшая справка насчет расстояний. Ко времени Угэдэя сеть ямских станций покрывала все подвластные монголам территории. Расположенные вдоль больших дорог на расстоянии двадцати пяти миль друг от друга, они были хорошо оснащены всем необходимым. Меняя лошадей, гонец со срочным сообщением мог проскакать до ста миль в день. У гонцов были специальные пояса с бубенцами, так что на ямских станциях их приближение слышали заранее и к их приезду были уже готовы вода, еда и свежая оседланная лошадь. Тысяча миль за десять дней – в ту пору даже не достижение, а скорее норма. Такие линии связи делали ханские тумены невероятно мобильными, и в этом плане с ними не могла соперничать ни одна из армий той эпохи.

Шаман Морол – герой вымышленный, хотя у хана имелись свои прорицатели и врачеватели. В Монголии до сих пор верят, что ребенок с шестым пальцем «избран» быть шаманом. Такие дети не должны ни охотиться, ни удить рыбу – их берут на содержание общины; дети же становятся шаманами или целителями, а также хранителями местной истории и традиций. Эти люди и сегодня пользуются большим авторитетом.

Древние бамианские Будды в Афганистане существовали на самом деле. Одна статуя в высоту была тридцать семь, другая – пятьдесят пять метров. Обе статуи в 2001 году взорвали талибы. Ходят легенды, что в горах есть еще и третий, «спящий» Будда.

Западный поход Субудая длился примерно с 1232 по 1241 год. За это время Багатур покорил земли русских, болгар и венгров, взял Буду и Пешт, атаковал Польшу и нынешнюю Сербию, а его разведчики успели дойти до Северной Италии. Всего за одну зиму на протяжении двух месяцев его тумены взяли двенадцать обнесенных стенами русских городов. При штурмах монголы применяли тараны, баллисты и даже катапульты, которые освоили в ходе войны с Северным Китаем. Русь оказалась бессильна перед военной машиной монголов.

Субудай действительно предпочитал вести боевые действия зимой, передвигаясь по замерзшим рекам. Как до него Чингисхан, Субудай и его военачальники к поверженным врагам были безжалостны и уничтожали население покоренных стран. Субудаю важно было не растягивать излишне линию фронта, чтобы не дать неприятелю возможность нанести удар с флангов или зайти с тыла. Время от времени он делал боковые броски на территорию Польши, Венгрии и Болгарии, чтобы произвести зачистку и не дать противнику объединить силы.

Легендарные французские рыцари-тамплиеры утверждали, что в то время между Субудаем и Францией не было армии, способной остановить монгольское нашествие. Даже смерть Угэдэя едва ли воспрепятствовала бы дальнейшему продвижению Субудая, если бы рядом с ним не оказались ханские родичи. В походе участвовал сын Джучи Бату, а также сын Угэдэя Гуюк. С ними находился и внук Угэдэя Кайду. Это он вместе с Байдаром напал на Польшу и сражался в масштабной битве под Лигницем, не дав польским армиям ударить с фланга во время завоевания Венгрии. Кайду в качестве персонажа я в свое повествование не ввел, опасаясь «синдрома русского романа», где через каждую страницу появляются новые герои, пока вконец запутавшийся читатель не теряет нить повествования. Мунке действительно участвовал в походе, во всяком случае до Киева. Хубилай в это время находился в Каракоруме, где изучал буддизм и насаждал китайскую культуру, приверженцем которой останется на всю жизнь.

Джебе в той кампании тоже не участвовал, хотя я и сделал его второстепенным персонажем. К сожалению, о его последних днях «Сокровенное сказание монголов» умалчивает. Как и Хачиун с Хасаром, некогда могущественный военачальник исчезает со страниц истории без следа. Внезапная смерть в ту эпоху была обычным делом, и эти люди наверняка умерли вследствие болезни или ранения – настолько обыденно, что летописцы не обратили на их уход внимания.

А вот Тэмуге отличился. Вскоре после смерти Угэдэя он совершил попытку захватить власть, но потерпел неудачу и был казнен.

Примечательно, что Сорхатани действительно достались права и титулы ее мужа. Поэтому она мгновенно сделалась самой влиятельной женщиной во всем ханстве, а может, и во всем тогдашнем мире. Благодаря ее положению и наставлениям трое из четверых сыновей Толуя со временем стали ханами. Сама же она во всем поддерживала Угэдэя, а он давал ей советы и разъяснял принципы управления империей. Правда, в одном Сорхатани его все-таки ослушалась – отказалась связать себя брачными узами с его сыном Гуюком. Предложение хана она отвергла, предпочитая сосредоточить свою недюжинную энергию на сыновьях. История доказывает, что в этом вопросе вдова Толуя проявила мудрость и прозорливость.

Когда тумены Субудая через Карпатские горы вошли в Венгрию, их встретили армии венгерского короля Белы IV. До этого монарх предоставил убежище в своей стране двумстам тысячам половцев. Этот тюркский народ, во многом схожий с монголами, был вынужден бежать от завоевателей. За это половцы согласились принять христианство. Их хан Котян крестился, а свою дочь, чтобы скрепить союз, отдал замуж за сына короля Белы. Последний, со своей стороны, мог рассчитывать на конное войско кочевников и в случае необходимости выставить его против врага. Помимо этого, он ожидал помощи от императора Священной Римской империи Фридриха II, во владения которого входили нынешние Германия, Италия, Сицилия, Кипр и Иерусалим, а также, возможно, рассчитывал на поддержку папы Григория IX.

У самого Фридриха с папой Григорием шла в это время жестокая борьба; понтифик даже объявил императора антихристом. В результате король Венгрии остался с монголами фактически один на один. Правда, ему прислал войско эрцгерцог Австрийский, но оно ушло сразу же после гибели Котяна. Покинули Венгрию и половцы.

То, что король Бела разослал по городам и весям своего королевства окровавленные мечи, – чистая правда. И народ действительно поднялся. Бату направил королю послание, в котором содержалось суровое требование выдать половцев и их хана Котяна монголам. Звучало оно так: «Слово до меня дошло, что ты взял к себе под защиту половцев, слуг наших. Откажи им в убежище, а не то стану я из-за них тебе врагом. Им, у которых нет домов и которые живут в поле, уйти будет легко. А вы, живущие в домах и городах со стенами, – куда вы от меня уйдете?»

Буда и Пешт находились в четырех с половиной тысячах миль к западу от Каракорума. Субудай без преувеличения великим походом провел свои тумены через нынешние Казахстан, Россию и Украину (были взяты Москва и Киев), Румынию, Венгрию, Польшу, Литву, Чехию и Хорватию. Они уже вторглись в пределы Австрии, когда внезапно умер Угэдэй. Между прочим, «тартарами» монголов первым назвал французский король Людовик IX. Собираясь на войну, он сказал жене, что его солдаты непременно пошлют «тартаров» в ад или же «тартары» пошлют их в рай. Он намеренно исказил латинское название ада, Tartarus, и в итоге искаженное прозвище «тартары» (или «татары») пристало к монголам на века.

Я не включил в повествование детальное описание битвы при Легнице, ставшей кульминацией броска Байдара через Польшу, во время которого было множество сражений с различными противниками, но даже в романе о монгольском нашествии невозможно описать их все. Битва при Легнице – одно из немногих сражений монгольской армии, подробно описанное в разных источниках, и опускать его – все равно что писать об адмирале Нельсоне, не упоминая битву на Ниле. Но ради динамичности сюжета на такую жертву пришлось пойти, думаю, мое решение было оправданно. Под Легницем Байдар использовал тактику ложного отступления, но к ней он добавил новшество – бочки с горящей смолой, дым от которых застилал поле. В результате этой незамысловатой хитрости половина польского войска лишилась возможности видеть, что происходит с другой его частью. Это легко могло стать кульминацией данной книги, но ведь была и еще одна примечательная битва – в Венгрии, на реке Шайо, – обернувшаяся полной победой Субудая.

Последняя из описанных в хрониках битв прославленного военачальника сочетала не только ночную атаку, фланговый маневр, знание особенностей местности, позволившее использовать в своих целях реку, но и кажущуюся нам теперь древней как мир хитрость – оставить врагу путь к отступлению, воспользовавшись которым тот попадает в смертельную ловушку. Субудай тогда провел три тумена бродом южнее лагеря венгров, к рассвету послав Бату на их левый фланг, а сам зашел в тыл противника. В результате король Бела IV был вынужден искать убежища в своем ночном лагере, в то время как монголы сеяли хаос, взрывая пороховые заряды, жгли бочки со смолой и осыпали лагерь стрелами. Из добычи монголы сами сделались охотниками, и у них это в полной мере получилось.

Посреди всей этой неразберихи люди короля Белы заметили идущий на запад отлогий холм, следуя вдоль которого можно было незаметно отступить. Маршрут для отхода Бела проверил, послав по нему небольшой отряд. Убедившись, что их никто не видит, он вывел из лагеря всю свою армию, которая, спешно отступая, за ночь растянулась на много миль да к тому же потеряла строй. В этот момент Субудай и напал на венгерскую колонну. Местность он предварительно как следует разведал и намеренно оставил дверь в мышеловку открытой. В исторических источниках приводятся разные цифры, но монгольские тумены тогда уничтожили от сорока до шестидесяти пяти тысяч воинов, исключив Венгрию на поколение вперед из числа ведущих европейских государств. Гибели король Бела избежал, укрывшись в Австрии. Когда монголы ушли, он возвратился и поднимал Венгрию из руин. На родине его по-прежнему чтят как одного из величайших королей, несмотря на чудовищное поражение в войне с Субудаем.

Во многом это было достойное завершение военной карьеры великого Багатура, хотя он, конечно же, представлял его не таким. Венгрия лежала в руинах, когда в стан монголов пришло известие о смерти Угэдэя, изменившее все.

Великолепные тактические маневры под Легницем и на реке Шайо оказались безрезультатны, поскольку монголы отступили. О тех сражениях знают разве что специалисты по военной истории, отчасти потому, что плодами своих побед завоеватели не воспользовались. В планы Субудая вмешалась политика. А если бы этого не произошло, то мог измениться весь ход мировой истории. Не так уж много в ней насчитывается моментов, когда смерть одного-единственного человека меняет судьбы всего мира. Смерть Угэдэя была как раз одним из них. Проживи он дольше, не было бы ни Елизаветинской эпохи, ни Британской империи, ни Ренессанса, а может, и промышленной революции. Ну а если так, то, глядишь, и эта книга оказалась бы написана на монгольском или китайском языке.

Примечания

1

Корё – государство на Корейском полуострове, просуществовавшее с 935 по 1392 год. Современное слово «Корея» происходит от «Корё». – Примеч. ред.

2

Кын – старинная корейская мера веса, равная примерно 600 г. – Здесь и далее примеч. перев.

3

Шамшер – кривая сабля, основное оружие на Ближнем Востоке в Средневековье.

4

Ука – арабская мера веса, равная примерно 800 г.

5

В XIII веке уровень Каспийского моря был другим, и в море имелось множество островов, ныне исчезнувших.

6

Ныне Пекин.

7

Здесь и далее: Псалтирь Ефрема Сирина (4: 23).

Content

Конн Иггульден
Кости холмов; Империя серебра

Кости холмов

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Империя серебра

Часть первая 1230 год

Часть вторая 1232 год

Часть третья 1240 год

Примечания