Джули Мёрфи

Пышечка

© А. Казакова, перевод на русский язык, 2019

© Popcorn Books, издание на русском языке, оформление, 2019

© 2015 by Julie Murphy. All rights reserved. Published by arrangement with Folio Literary Management, LLC

Cover art © 2015 by Daniel Stolle

* * *

Всем девчонкам с толстой попой

Пойми, кто ты есть, и не изменяй себе.

Долли Партон

Один

С песни Долли Партон[1] началось все лучшее в моей жизни. В том числе дружба с Эллен Драйвер.

Песня, скрепившая наш союз, – «Dumb Blonde» из дебютного альбома «Hello, I’m Dolly», вышедшего в шестьдесят седьмом. Летом, перед тем как я пошла в школу, тетя Люси и миссис Драйвер сдружились на почве любви к Долли. Пока они попивали сладкий чай в гостиной, мы с Эллен сидели на диване и смотрели мультики, еще ничего друг о друге не зная. Но однажды из магнитофона миссис Драйвер раздалась та самая песня. Эллен начала притопывать в такт, а я – тихонько подпевать, и не успела Долли добраться до припева, как мы уже носились кругами и горланили что было сил. К счастью, наша любовь – друг к другу и к Долли – не свелась к одной песне.

Я жду Эллен на школьной парковке перед джипом ее парня, и солнце плавит асфальт у меня под ногами. Стараясь не злиться, я наблюдаю, как Эл выскальзывает из здания и спешит ко мне, лавируя между машинами.

Эл – моя полная противоположность: высокая блондинка, дурашливая и в то же время сексуальная – ходячий парадокс, который существует лишь в романтических комедиях. Она всегда была в ладах с собственным телом.

Ее бойфренда Тима не видно, но я знаю наверняка: он идет за ней следом, уткнувшись носом в очередную игру на мобильнике и пытаясь наверстать упущенное за время уроков.

Первое, что бросилось мне в глаза, когда мы познакомились с Тимом, – что он ниже Эл как минимум сантиметров на десять, но ей было плевать на это с высокой колокольни. Когда я упомянула их вертикальные различия, она заулыбалась, покраснела до корней волос и сказала: «Ужасно мило, правда?»

Слегка запыхавшись, Эл останавливается передо мной.

– Ты сегодня работаешь, да?

Я откашливаюсь:

– Ага.

– Никогда не поздно найти работенку на лето в торговом центре, Уилл. – Она прислоняется к джипу и легонько пихает меня локтем. – Со мной.

Я качаю головой.

– Мне нравится в «Харпи».

Огромный пикап с высокой подвеской несется по соседнему ряду к выезду с парковки.

– Тим! – вопит Эллен.

Тим резко останавливается и машет нам рукой, и в ту же секунду машина проносится прямо перед ним; еще пара сантиметров, и его размазало бы по асфальту.

– О господи, – тихо выдыхает Эллен так, что слышу ее только я.

Мне кажется, они созданы друг для друга.

– Спасибо за предупреждение! – кричит он.

Даже на вторжение пришельцев Тим, наверное, выдал бы: «Прикольно», – или типа того.

Вскоре он подходит к нам, засовывает телефон в задний карман и целует Эллен. И это не какой-нибудь слюнявый поцелуй с языком, нет, он будто бы говорит: «Привет-я-скучал-по-тебе-а-ты-все-такая-же-красивая-как-на-первом-свидании».

У меня вырывается тихий вздох. Научись я вовремя отводить глаза от целующихся парочек, уверена, моя жизнь стала бы как минимум на два процента легче.

Не то чтобы я ревную кого-то из них. Тим не отнимает у меня Эллен, и я не хочу встречаться с ним сама… Но кое-чему я все-таки завидую. Я тоже хочу целоваться с кем-то при встрече.

Я отвожу глаза и, сощурившись, разглядываю беговую дорожку вокруг футбольного поля.

– Что там такое делают эти девчонки?

По дорожке бежит стайка девиц в розовых шортах и маечках в тон.

– Тренируются к конкурсу красоты, – отвечает Эллен. – Все лето будут бегать. Одна девчонка с моей работы там занимается.

Я даже не пытаюсь сдерживаться и закатываю глаза. Наш город Кловер ничем не примечателен: футбольная команда изредка выходит в плей-офф, и кто-нибудь из ее игроков то и дело уезжает в большой мир и добивается там признания. Но причина, по которой наш городишко еще отмечают на картах, в другом: здесь проводится старейший в Техасе конкурс красоты. Впервые Юную Мисс Люпин[2] выбрали еще в тридцатых, и с каждым годом действо только набирало масштабы и вместе с тем становилось все смехотворнее. Уж можете мне поверить: моя мама председательствует в комиссии конкурса последние пятнадцать лет.

Эллен выуживает ключи у Тима из переднего кармана шортов и приобнимает меня.

– Хорошего тебе дня на работе. Не обожгись маслом и все такое.

Она обходит машину, чтобы отпереть водительскую дверь, и кричит Тиму по другую сторону:

– Тим, пожелай Уилл хорошего дня.

Он на секунду поднимает голову, и я вижу улыбку, которую так любит Эллен.

– Уилл. – Бо́льшую часть времени Тим торчит в телефоне, но стоит ему заговорить… и сразу становится ясно, почему с ним такая девушка, как Эл. – Надеюсь, тебя ожидает хороший день.

Он отвешивает мне глубокий поклон.

Эл закатывает глаза, устраивается за рулем и закидывает в рот очередную подушечку жевательной резинки.

Я машу им на прощание и на полпути к своей машине вижу, как они проносятся мимо и Эллен опять вопит «Пока!», перекрикивая песню Долли Партон «Why’d You Come Here Looking Like That», гремящую из динамиков.

Я копаюсь в сумке в поисках ключей, когда замечаю, как Милли Михалчук вразвалочку ковыляет по тротуару на другую сторону парковки.

Я мгновенно понимаю, что сейчас произойдет. На минивэн ее родителей облокотился Патрик Томас – пожалуй, величайший мудак нашего времени. У него есть суперспособность придумывать людям прозвища, которые прилипают к ним навсегда. Иногда это крутые прозвища, но чаще всего что-то типа Йииха-ханна – как будто лошадь ржет, – потому что у девушки зубы… ну… лошадиные. Остроумно, знаю.

Стыдно признаться, но Милли – та самая девчонка, на которую я всю жизнь смотрю с мыслью: «Могло быть и хуже». Я, конечно, тоже толстая, но Милли толстая настолько, что ей приходится носить брюки на эластичном поясе, потому что штанов ее размера с пуговицами и молниями просто не шьют. Глаза у нее посажены слишком близко, а нос вздернут, как пятачок. А еще она носит футболки с щенятами и котятами – и нет, не шутки ради.

Патрик загораживает водительскую дверь. Он и его дружки-отморозки уже хрюкают, как свиньи. Милли села за руль всего несколько недель назад и теперь гоняет на своем минивэне с таким видом, будто это «камаро».

Она вот-вот завернет за угол и обнаружит этих придурков, толпящихся у ее машины, и я кричу:

– Милли! Погоди!

Оттянув вниз лямки своего рюкзака, Милли сворачивает с намеченного курса и направляется ко мне, расплывшись в улыбке так, что ее розовые щеки почти касаются век.

– Приветики, Уилл!

Я тоже улыбаюсь.

– Привет. – Вообще-то я не придумала, что скажу, когда она подойдет. – Поздравляю с правами!

– Ой, спасибо! – Она снова улыбается. – Очень мило с твоей стороны.

Из-за ее плеча я наблюдаю за Патриком Томасом: он поднимает пальцем кончик носа, изображая пятачок.

Милли принимается долго и подробно рассказывать, как впервые заправляла машину и настраивала радио под себя после мамы. Патрик переводит взгляд на меня. Он из тех, кому совсем не хочется мозолить глаза, – но будем честны: не мне пытаться стать невидимкой. В комнате слона не утаишь.

Милли щебечет еще минут пять, и Патрик с друзьями наконец сдаются и уходят. Она размахивает руками, указывая на автомобиль у себя за спиной.

– Нет, серьезно, на курсах вождения даже не учат заправляться, но вообще-то…

Я ее перебиваю:

– Слушай. Прости меня, пожалуйста, но я опаздываю на работу.

Она кивает.

– Еще раз поздравляю.

Милли идет к машине, и я провожаю ее взглядом. Прежде чем сдать назад, она поправляет все зеркала, а потом выезжает с почти опустевшей парковки.

•

Я останавливаюсь за «Хот-догами и бургерами у Харпи», прохожу через дорожку автокафе и нажимаю кнопку звонка у служебного входа.

Ответа нет. Я звоню еще раз.

Техасское солнце нещадно печет мне макушку.

Пока я жду, к окну заказов подъезжает странного вида мужчина в рыбацкой шляпе и грязной майке и диктует болезненно подробный заказ, вплоть до точного количества маринованных огурчиков, которое он хотел бы видеть в своем бургере. Голос из динамиков озвучивает стоимость заказа. Мужчина смотрит на меня поверх темных очков в оранжевой оправе и говорит:

– Привет, сладенькая.

Я резко разворачиваюсь, плотно прижав платье к бедрам, и четыре раза вдавливаю звонок. Мне до того не по себе, что сводит желудок.

Я не обязана ходить на работу в платье – можно носить форменные брюки, но их эластичный пояс недостаточно эластичен для моих бедер. Я считаю, виноваты брюки. И размер бедер предпочитаю относить к списку своих достоинств, а не недостатков. Блин, в каком-нибудь семнадцатом веке за девушку с такой фигурой, созданной для легких родов, давали бы стадо коров или типа того.

Дверь приоткрывается, и раздается голос Бо:

– Первые три раза я тебя тоже слышал.

Во всем теле начинает покалывать. Я не вижу его, пока он не открывает дверь пошире, чтобы впустить меня. Полоса уличного света падает ему на лицо: на подбородке и щеках – свежая щетина, словно перца сыпанули. Это символ свободы. Занятия в школе Бо – пафосном католическом заведении со строгим дресс-кодом – закончились в начале этой недели.

Автомобиль у меня за спиной с рычанием газует, и я вбегаю внутрь. Пара секунд – и глаза привыкают к полумраку.

– Извини, что опоздала, Бо, – бормочу я.

Бо. Слово мячиком подпрыгивает у меня в груди, и мне это нравится. Мне нравится завершенность таких коротких имен. Они как бы говорят: «Да, я уверен».

Внутри меня поднимается горячая волна, и жар заливает щеки. Я провожу пальцами по челюсти и чувствую, как обмякают ноги.

Правда такова: я по уши втюрилась в Бо в первую же встречу.

Его непослушные каштановые волосы в идеальном беспорядке топорщатся на макушке. В красно-белой форме он выглядит нелепо, точно медведь в пачке. Рукава синтетической рубашки плотно обтягивают его предплечья, отчего я поневоле задумываюсь, как много общего у его бицепсов и моих бедер. (За исключением способности отжиматься.) Из-под ворота у него выглядывает тонкая серебряная цепочка; губы, как всегда, красные благодаря его нескончаемому запасу леденцов с искусственными красителями.

Он протягивает ко мне руку, будто хочет обнять.

Я делаю глубокий вдох…

…И выдыхаю, когда он тянется ко мне за спину, чтобы защелкнуть дверной замок.

– Рон болеет, поэтому сегодня тут только мы с тобой, Маркус и Лидия. Видимо, ей сегодня перепала двойная смена, так что имей в виду.

– Ага, спасибо. Ну что, со школой покончено?

– Ага, никаких больше занятий.

– Мне нравится, что ты называешь уроки «занятиями». Будто ты уже студент и ходишь только на пару часов в день, а в остальное время дрыхнешь на диванчике или… – Я вовремя спохватываюсь. – Пойду брошу вещи.

Он сжимает губы в тонкую линию и почти улыбается.

– Давай.

Я ухожу в комнату отдыха и запихиваю свою сумочку в шкафчик.

Я, конечно, далеко не из тех, кто умеет хорошо и складно говорить, но то, что извергает мой рот в присутствии Бо Ларсона, не назовешь даже вербальной диареей. Натуральный словесный понос. Какая мерзость.

Мы познакомились в один из его первых рабочих дней. Я протянула руку и представилась:

– Уиллоудин. Кассирша, фанатка Долли Партон, местная толстушка. – Я подождала ответа, но он молчал. – В смысле список моих достоинств этим не ограничивается, но…

– Бо, – сказал он сухо, но губы его при этом растянулись в улыбке. – Меня зовут Бо.

Он сжал мою ладонь, и вереница воспоминаний, никогда не бывших явью, пронеслась у меня в голове. Вот мы сидим в кино и держимся за руки. Вот идем вместе по улице. Вот сидим в машине…

А потом он отпустил мою руку.

Тем вечером я вновь и вновь проигрывала в голове подробности нашего знакомства и поняла, что он не поморщился, когда я назвала себя толстушкой.

И мне это понравилось.

Слово «толстый» вызывает у людей неловкость. Но ведь при встрече первым делом замечают мое тело. Толстое тело. Точно так же я сама обращаю внимание на чьи-нибудь большие сиськи, блестящие волосы или костлявые коленки. И про все это можно говорить, однако, когда произносишь вслух «толстая» (а как еще меня описать?), люди бледнеют и поджимают губы.

Но я такая. Я толстая. Это не ругательство. Не оскорбление. Во всяком случае, я его употребляю в другом смысле. А потому предпочитаю сразу озвучить этот факт и закрыть тему.

Два

Я надраиваю прилавок, когда в «Харпи» входят двое парней и девушка. Работы так мало, что, кажется, скоро я сотру эмаль.

– Что будете заказывать? – Я не поднимаю глаз.

– Бо! Разыгрывающий защитник «Бульдогов „Святого Креста“»! – сложив руки рупором, провозглашает один из парней тоном спортивного комментатора.

Поскольку Бо не появляется, оба парня начинают скандировать его имя:

– Бо! Бо! Бо!

Девушка, стоящая между ними, закатывает глаза.

– Бо! – кричит Маркус. – Выходи уже, а то твои дружки никак не заткнутся.

Бо выходит из кухни, запихивая в задний карман форменный козырек, и скрещивает руки на накачанной груди.

– Привет, Коллин, Рори, – говорит он.

Затем кивает девушке.

– Эмбер.

Он облокачивается на прилавок позади нас, увеличивая расстояние между собой и своими приятелями.

– Как вас занесло в этот район?

– На экскурсию пришли, – отвечает Коллин.

Бо откашливается, но молчит. Воздух между ними потрескивает от напряжения.

Второй парень – судя по всему, Рори – изучает меню на прилавке.

– Эй, – обращается он ко мне, – можно два хот-дога? Только не кладите ничего, кроме горчицы и маринованных овощей.

– Угу. – Я вбиваю заказ в кассу, пытаясь не пялиться на гостей.

– Давненько не виделись, – говорит Эмбер.

Как такое вообще возможно? В выпускных классах школы Святого Креста от силы тридцать учеников.

Коллин приобнимает Эмбер за плечи.

– В зале тебя не хватало. Где ты пропадаешь?

– То тут, то там, – отвечает Бо.

– Что-нибудь из напитков? – спрашиваю я.

– Ага, – говорит Рори и протягивает мне пятидесятидолларовую купюру.

– Сдачу дам максимум с двадцатки. – Я указываю на маленькое, написанное от руки объявление, приклеенное скотчем к кассе.

– Бо, – говорит Коллин, – у меня с собой только карта. Может, сделаешь другу одолжение и поможешь с разменом?

На минуту повисает гробовая тишина.

– Кошелька с собой нет.

Коллин усмехается.

Эмбер, Восхитительная-Девушка-Закатывающая-Глаза, шарит в кармане и выкладывает на прилавок десятку.

Я протягиваю Рори сдачу и говорю:

– Ваш заказ скоро будет готов.

Коллин поворачивается ко мне.

– Как тебя зовут?

Я открываю рот, чтобы ответить, но…

– Уиллоудин. Ее зовут Уиллоудин, – произносит Бо и прибавляет: – Мне нужно работать.

Он направляется на кухню и даже не оборачивается, хотя друзья окликают его и просят вернуться.

– Мне нравится щетина, – говорит Эмбер. – Тебе идет.

Но Бо уже ушел.

Она вопросительно на меня смотрит, и я пожимаю плечами.

•

Подъехав к дому, я направляюсь на задний двор и вхожу внутрь через раздвижные стеклянные двери. Парадную дверь заклинило много лет назад. Мама вечно твердит, что нам нужен мужик, который бы ее починил, но тетя Люси всегда говорила, что это идеальный повод никогда не отвечать на звонки в дверь. И я склонна с ней согласиться.

Мама, по-прежнему облаченная в медицинскую форму, сидит за столом и смотрит новости по портативному телевизору; ее светлые волосы уложены в высокий пучок. Сколько себя помню, она всегда смотрела свои шоу здесь, потому что диван в гостиной почти неизменно занимала Люси. Но прошло уже полгода с похорон Люси, а мама до сих пор смотрит телик на кухне.

Мама качает головой в ответ на слова телеведущего и говорит:

– Привет, Пышечка. Ужин в холодильнике.

Я кидаю сумочку на стол и достаю тарелку, затянутую пищевой пленкой. Последние дни учебы совпадают с началом подготовки к конкурсу красоты, а значит, мама на диете. А когда она на диете – на диете и все окружающие. Вывод: на ужин у нас салат с куриной грудкой.

Могло быть и хуже. Бывало и хуже.

Она цокает языком.

– У тебя на лбу какое-то воспаление. Ты ведь не ешь всю эту жирную пищу, которую вы там продаете, правда?

– Ты же знаешь, я все равно не особо люблю бургеры и хот-доги.

Я не вздыхаю. Хочется, но мама услышит, и неважно, насколько громко включен телевизор. Пройдет еще два года, я уеду учиться в колледж в другом городе, но мама все равно услышит мой вздох за сотню миль от дома, позвонит мне и скажет: «Ну, ну, Пышечка, ты же знаешь, как я не люблю, когда ты вздыхаешь. Нет ничего менее привлекательного, чем недовольная жизнью молоденькая девушка».

К этой мудрости у меня очень много вопросов.

Я сажусь ужинать и щедро выдавливаю салатную заправку в свою тарелку, потому что на восьмой день Бог сотворил соус ранч[3].

Мама скрещивает ноги и вытягивает носочки, разглядывая облезающий педикюр.

– Как работа?

– Нормально. Сегодня какой-то старикан в автокафе ко мне подкатывал. Назвал «сладенькой».

– О-о-о… Ну, если подумать, это в некотором роде комплимент.

– Мам, ты чего? Это мерзко.

Она нажимает на кнопку пульта и выключает телевизор.

– Детка, поверь, круг доступных тебе мужчин сужается по мере того, как ты взрослеешь. И неважно, насколько хорошо ты за собой следишь.

В этом разговоре я участвовать не желаю.

– Рон заболел.

– Несчастный малый, – смеется она. – Знаешь, в старших классах он был по уши в меня влюблен.

С тех пор как я устроилась на работу, мама вспоминает об этом по меньшей мере раз в неделю. Но я помню, как на День благодарения, когда я только отправила в «Харпи» свое резюме, Люси сказала мне, что, по ее мнению, дело было с точностью до наоборот. Однако, если верить маме, по ней сходили с ума все парни города. «Каждому хотелось отведать кусочек лакомой Мисс Люпин города Кловера», – сказала она заплетающимся языком как-то вечером после нескольких бокалов вина.

Конкурс красоты – единственное значимое достижение моей матери. Она все еще влезает в то самое платье, и об этом факте никому не дозволено забывать. Как глава организационного комитета и официальная хозяйка конкурса она считает своим долгом ежегодно втискиваться в платье и раз за разом выходить на бис, к восторгу многочисленных поклонников.

На мои ступни опускается увесистая тушка Буяна, кота Люси. Я шевелю пальцами, и он урчит.

– Видела сегодня, как какие-то девчонки тренируются к конкурсу красоты после школы.

Мама ухмыляется:

– Ну что я могу сказать, с каждым годом конкуренция все жестче.

– А у тебя как дела? Как там в доме?

– Ой, знаешь, тот еще денек. – Она листает чековую книжку, потирая рукой висок. – Сегодня мы потеряли Юнис.

– Ох, блин. Сочувствую, мам.

Раз в году, как у Золушки, мир моей матери наполняется гламуром и блеском. Именно о такой жизни она всегда мечтала, однако все остальное время она работает санитаркой в доме престарелых «Ранчо Буэна Виста». В список ее должностных обязанностей входят столь захватывающие занятия, как ежедневная раздача лекарств, кормление стариков и подтирание им задниц.

Юнис была маминой любимицей. Она путала маму с одной из своих сестер и, когда та наклонялась к ней, помогая встать, нашептывала на ухо свои детские тайны.

– Она съела после обеда свой любимый десерт и закрыла глаза. – Мама качает головой. – Я подождала ее несколько минут – думала, она задремала. – Потом встает и целует меня в макушку. – Пойду спать, Пышечка.

– Споки.

Я дожидаюсь звука закрывшейся двери, прежде чем похоронить ужин в помойном ведре под бесплатной газетой. Потом зачерпываю соленых крендельков, хватаю газировку и взбегаю вверх по лестнице. Проходя мимо запертой двери в комнату Люси, я на секунду останавливаюсь и провожу пальцами по ручке.

Три

– Я решила, что этим летом займусь с Тимом сексом, – говорит Эллен, копаясь в своем обеде и вылавливая кубик сыра, который затем отправляет в рот.

Вот уже год каждую пятницу Эл «решает» заняться с Тимом сексом. Серьезно, перед каждыми выходными мы взвешиваем все «за» и «против» того, чтобы Эллен и Тим наконец сделали это.

– Звучит тупо. – Я не поднимаю глаз от тетрадок.

Я не плохая подруга, просто мы дискутировали на эту тему бессчетное множество раз. Кроме того, сегодня последний день учебы, а у меня впереди еще один экзамен. Я пытаюсь зубрить, а Эл – нет, потому что уже всё сдала.

Набив рот засахаренным пеканом, она спрашивает:

– Почему «тупо»?

– Проверь меня. – Я закидываю в рот несколько виноградин и протягиваю ей таблицу со сравнительным анализом органов государственной власти. – Потому что это тебе не свадьба. Нельзя сказать: «О-о-о, мне нравятся летние цвета. Лучше сделаю это летом и надену белье в оттенках любимого времени года». Нет. Ты должна делать это, когда действительно захочешь.

Она закатывает глаза.

– Но лето – это же вроде как время перемен. Я могла бы вернуться в школу женщиной. – Эллен не жалеет драматизма в интонациях.

В ответ я тоже закатываю глаза. Ненавижу болтовню ради болтовни. Будь у Эл серьезные намерения, я бы уже перебралась к ней через стол и обсудила все нос к носу в мельчайших подробностях. Но она ничего такого не сделает. Не могу понять, как можно столько трепаться о гипотетическом сексе.

Почувствовав, что я не заглотила наживку, она смотрит на листок с таблицей.

– Три ветви государственной власти.

– Исполнительная, законодательная и судебная.

Ладно, теперь я готова чуть-чуть ей подыграть.

– Да и вообще сам по себе секс не делает тебя женщиной. Что за дурацкое клише! Хочешь заняться сексом – вперед. Но зачем придавать ему дополнительные оттенки и смыслы? Ты сама себе готовишь почву для разочарования.

Она хмурится, понурив плечи.

– Сколько в Конгрессе сенаторов и представителей?

– Четыреста тридцать пять и сто.

– Нет, но почти. Ты перепутала цифры местами.

– Точно. – Я повторяю их себе под нос. – И время года совершенно не имеет значения, лишь бы ты чувствовала, что пора. Верно же? Зима, например, – это тоже прикольно, потому что все думают об одном: «О боже, как холодно. Согреем же друг друга!»

– Ну да, да, – смеется она. – Ты права.

Но я не хочу быть права. Не хочу, чтобы у Эл секс случился раньше, чем у меня. Может, это эгоистично, но я не понимаю, как смириться с тем, что у нее появится опыт, которого нет у меня. Наверное, я просто боюсь, что не смогу оставаться ее близкой подругой. Ну правда, секс – штука серьезная, и как мне давать ей советы на этом пути, если я понятия не имею ни о маршруте, ни о месте назначения?

Я хочу сказать, чтобы она не торопилась. Но они с Тимом встречаются уже почти полтора года, а она до сих пор краснеет, когда говорит о нем. Не знаю, возможно ли измерить любовь, но, кажется, это уже неплохой показатель. И потом, как я могу ее отговаривать, если единственный мой аргумент – это мои собственные чувства?

Пока я просматриваю свои записи, мимо между столами проходит Милли с подносом, полным еды. За ней следует ее лучшая подруга Аманда Ламбард. Вместе эта парочка являет собой гигантскую движущуюся мишень с надписью «ПОИЗДЕВАЙСЯ НАД НАМИ».

У Аманды ноги разной длины, поэтому она носит ортопедические ботинки на толстой подошве, которые делают ее похожей на Франкенштейна (во всяком случае, так утверждает Патрик Томас). В детстве Аманда не носила коррекционную обувь и хромала так, что бедра при каждом шаге ходили ходуном вверх-вниз. Ее это, кажется, нисколько не смущало, но народ все равно вечно пялился. Если подумать, прозвище ей дали довольно дурацкое: Франкенштейн ведь был доктором, а не монстром.

Милли машет, и я быстро поднимаю руку в ответ, когда она с нами равняется.

Эл усмехается:

– Новая подружка?

Я пожимаю плечами.

– Иногда мне ее жалко.

– Как по мне, так она вполне довольна жизнью.

Пока мы заканчиваем обедать, Эл задает мне новые вопросы по экзамену.

– Какая система отвечает за то, чтобы никакая ветвь власти не получила избыточного влияния?

– Система сдержек и противовесов.

– Кстати, как там у тебя дела на работе? Как поживает Мальчик-из-частной-школы?

Я натягиваю на палец пружинку, скрепляющую листы тетради.

– Хорошо. – Я опускаю взгляд в тарелку. – Он хороший.

Мне так хочется рассказать про его мерзких друзей и про щетину у него на щеках… Только как это сделать, чтобы у нее не сложилось впечатление, будто я конкретно чокнулась и храню обрезки его ногтей в шкатулке под кроватью? Вчера вечером мне пришлось трижды пересчитывать деньги в кассе, потому что он все время топтался поблизости.

– Мне, конечно, нравится «Свит сикстин»[4], но я немножко завидую, что ты там у себя работаешь с парнями. – Она закидывает недоеденную морковку в пластиковый пакет с молнией и застегивает его. – До сих пор не верится, что мы работаем порознь.

Эл никогда не устанет напоминать, что я нарушила наши планы на летнюю подработку, согласившись на предложение «Харпи». Но если она не догадывается, почему я не хочу работать в магазине одежды, где ни одна вещь на меня не лезет, то сама я не собираюсь ей ничего разжевывать.

– Какое тебе дело до других парней? Разве не ты только что говорила, что хочешь переспать с Тимом?

Она пожимает плечами.

– Да просто было бы прикольно.

После обеда я отправляюсь на экзамен по праву. Вот и все. Десятый класс окончен. С парковки раздаются первобытные вопли и визг шин. Но я ничего не ощущаю – никаких перемен. Наоборот, я будто бы застряла и все жду, когда же начнется моя жизнь.

Четыре

Когда я в последний раз в этом учебном году возвращаюсь из школы домой, на подъездной дорожке стоит мамина машина. Я аккуратно паркуюсь, ставлю свою машину на ручник и откидываю голову на подголовник.

Мне моя тачка нравится: это вишнево-красная «Понтиак Гран При» 1998 года, которую зовут Джолин. Ее мне подарила Люси.

Войдя в дом, я иду наверх – на шум, доносящийся из комнаты Люси. Там маячит мамина бирюзовая задница. Бирюзовая потому, что мама надела дизайнерский спортивный костюм, который шесть лет назад подарил ей бывший. Мама называет костюм «домашним», и в иерархии ее ценного имущества он занимает почетное второе место, уступая только короне Мисс Люпин.

– Я дома, – говорю я и слышу нотки паники в своем голосе. – Что ты здесь делаешь?

Мама выпрямляется и выдыхает, убирая со лба волосы. Она вся раскраснелась и вспотела, а светлые пряди у нее на лбу завились колечками.

– Похоронное бюро наконец-то доставило урну, которую мы заказывали, поэтому я ушла в обед. Решила приехать домой пораньше, чтобы начать тут разбираться.

Я бросаю рюкзак в коридоре и медленно захожу в спальню.

– С чем разбираться?

Мама плюхается на кровать рядом со стопкой накрахмаленных домашних платьев на вешалках, которые Люси украшала чехольчиками из пряжи.

– Ну как – с вещами Люси! Боже, какая же она была барахольщица! Ящики просто не открыть. Представляешь, я нашла бабушкину фату. Я ее целую вечность искала.

Губы у меня сами собой кривятся в ухмылке:

– Да ты что!..

Мама начала претендовать на бабушкино свадебное платье, пока та еще лежала в хосписе. На Люси оно и не налезло бы, поэтому споров не возникло. Но вот фата – у фаты размера нет. Они несколько месяцев спорили из-за нее, но потом у Люси сдали нервы и она уступила. Однако пару лет назад фата пропала. Вообще-то обычно моя мать всегда добивалась своего, не мытьем, так катаньем, но, похоже, в этот раз последнее слово осталось за Люси.

Конечно, так было не всегда. Они с мамой воевали не слишком часто, но в памяти остаются именно такие истории, а не пятничные вечера, когда, возвращаясь домой, я заставала их хохочущими на диване над любимыми старыми фильмами.

– И что ты собираешься делать со всеми этими вещами? – спрашиваю я.

– Ну, наверное, отдам на благотворительность. Сама знаешь, как сложно находить одежду крупным женщинам. А так мы можем кого-нибудь осчастливить.

– А если я захочу оставить что-нибудь себе? Не носить. Просто на память.

– Ох, Пышечка, зачем тебе эти пестрые балахоны? А в ящиках одно только белье, комбинации и газетные вырезки.

Я понимаю, мне пора смириться с тем, что Люси больше нет. Прошло уже шесть месяцев, а мне все еще чудится, что она здесь, сидит на диване с Буяном на коленях или разгадывает кроссворд на кухне. Но ее нет. Она умерла. У нас даже фотографий не осталось – ни одной (она не хотела навеки запечатлевать сам вид своего тела на снимках). И поэтому мне страшно. Как будто теперь, когда я не вижу ее, не слышу ее голоса, я каким-то образом могу ее забыть.

Люси умерла в тридцать шесть лет, веся двести двадцать пять килограммов. Она была одна – сидела на диване и смотрела какое-то шоу, – когда у нее случился тяжелый сердечный приступ. Никто не видел, как она умерла. Впрочем, как она жила, никто за пределами нашего дома тоже не видел. И теперь вспомнить о ней некому. Во всяком случае, так, как ей того хотелось бы. Потому что, когда о Люси думает мама, она вспоминает только ее смерть.

Вот почему мамина затея разобрать комнату Люси, точно передвижную выставку, будит угасшую боль, возвращая ее с новой силой.

Мама открывает ящик тумбочки и принимается раскладывать документы по отдельным стопкам. Я так и вижу, как она мысленно их помечает: «сохранить», «выкинуть», «непонятно». Иногда я задумываюсь: а в какую стопку она положила бы меня?

– Может, не надо? – спрашиваю я. – Это ее комната.

Мама поворачивается ко мне, и на лице ее читается недоумение.

– Пышечка, мы позволяем целой комнате простаивать в пыли. А между тем уже началась подготовка к конкурсу красоты, и мне предстоит работать все лето. Было бы замечательно, если бы у меня была мастерская, где я могла бы шить костюмы и собирать декорации, не захламляя весь дом.

– Мастерская? – Слово горчит у меня на языке. – Ты хочешь превратить комнату Люси в мастерскую?

Мама открывает рот, но я вылетаю в коридор, не дождавшись ответа.

•

В «Харпи» Бо в наушниках работает за грилем. Проходя мимо, я машу ему рукой.

– Поздравляю с началом лета, Уиллоудин, – говорит он громче, чем следует. Губы у него липкие и красные, и меня так и тянет попробовать их на вкус.

Поцеловать Бо. От этой мысли мне становится стыдно. Хочется растечься лужицей, которую смоют в слив на кухонном полу.

Маркус тем временем уже стоит за кассой.

– Ты меня опередил, – говорю я.

– У Тифф тренировки, и теперь она подвозит меня пораньше.

Мы с Маркусом всегда в некотором роде присутствовали в жизни друг друга. Он на год старше, но мы с детства ходили в одну школу. Я знала его так, как знают двоюродного брата лучшей подруги: в лицо и по имени. Устроившись в «Харпи», я обрадовалась, что хоть с кем-то здесь знакома, и теперь, полагаю, нас можно даже назвать друзьями. Он начал встречаться с Тиффани, капитаном команды по софтболу[5], в начале года, и уже через несколько недель их жизни буквально сплавились.

– Как экзамены? – спрашивает Маркус.

Я пожимаю плечами и, оглянувшись, ловлю взгляд Бо. Он стоит под нагревательными лампами и смотрит на нас, не отводя взгляда. От волнения у меня сводит желудок.

– Ну, я их посетила, – отвечаю я Маркусу. – Это уже кое-что. А у тебя как?

– Хорошо. Готовились вместе с Тифф. Она этим летом выбирает колледж.

Я понимаю, что, возможно, мне тоже пора бы задуматься о жизни после школы, но никак не могу представить себя в колледже. А как планировать то, чего не можешь вообразить, я не знаю.

– А ты? Тоже будешь присматривать варианты?

Он сдвигает козырек набок и задумчиво кивает.

– Наверно.

Колокольчик над входной дверью звонко возвещает о приходе нескольких ребят из школы. Мы ждем, пока они изучают меню, и Маркус, рассеянно глядя в окно, говорит:

– Я знаю только одно: моя девушка сваливает из этого города, и я еду с ней.

Кловер – городок, из которого уезжают. Кловер – как любовь, которая либо полностью тебя поглощает, либо отталкивает. Однако лишь немногие уезжают навсегда; оставшиеся пьют, плодятся, ходят в церковь – и, кажется, этого достаточно, чтобы удержаться на плаву.

•

По пятницам и субботам мы закрываемся поздно, поэтому к моему возвращению мама уже спит. Выключив свет и заперев заднюю дверь, я на цыпочках прохожу по коридору верхнего этажа и проверяю, точно ли мама уснула. Вслушиваясь в тихий храп, доносящийся из-под ее двери, я проскальзываю в комнату Люси, осторожно обходя скрипучие половицы, и осматриваю стопки ее вещей.

Здесь полно всякой ерунды вроде кучи газетных вырезок о людях и местах, о которых я теперь никогда не узнаю. Как же меня злят все эти мелочи – повседневные пустяки, о которых я не успела расспросить Люси! Ну вот, например, зачем она хранила заметку о встрече с автором кулинарной книги в местной библиотеке?..

Ее похороны были ужасны. И не только по очевидным причинам. Явилась половина Кловера, потому что им больше нечем было заняться, черт побери. Мне кажется, все рассчитывали увидеть Люси в гробу – эдакое предостережение всем живым. Но печальная правда такова: мы не смогли позволить себе нестандартный, широкий гроб, потому что он стоил слишком дорого. И хотя у мамы случилась настоящая истерика от того, что она не обеспечила старшей сестре «достойные проводы», нам пришлось кремировать Люси.

Не люблю вспоминать похороны. Люблю другие моменты. Например, как она впервые привезла меня на танцы, когда я училась в третьем классе. Купальник едва налез на мой выступающий живот, а бедра терлись друг о друга, как бы я ни уговаривала их этого не делать. Я была слишком толстой. Я была слишком высокой. Я была непохожа на остальных девочек, ожидавших у входа в здание. После того как я наотрез отказалась выходить из машины, Люси перебралась ко мне на заднее сиденье.

«Уилл. – Ее теплый голос обволакивал, как мед. Она заправила непослушный локон мне за ухо и выудила из переднего кармана домашнего платья салфетку. – Я много времени в своей жизни потратила впустую. Без конца тревожилась о том, что скажут или подумают обо мне другие. Иногда – из-за сущих пустяков вроде похода за продуктами или на почту. Но порой я запрещала себе делать что-то по-настоящему важное, и все из-за страха: вдруг кто-нибудь посмотрит на меня и решит, что я недостаточно хороша. Но ты не должна переживать о такой ерунде. Я уже потратила все отведенное на подобные глупости время за нас обеих. Сходи на танцы. Если попробуешь и окажется, что это не твое, я больше тебя сюда не привезу. Но попробовать ты должна, понимаешь?»

Я прозанималась там лишь до конца осени, но, судя по всему, дело было не в танцах.

В ящике, где Люси хранила носки, я обнаружила коробочку с кассетами – сплошная Долли Партон. Выбрав одну, я наугад включаю магнитофон на тумбочке возле кровати. Потом ложусь и слушаю. На минимальной громкости музыка похожа на шепот. Наверное, Долли Люси любила больше всего на свете. И мы с Эллен, кажется, тоже.

Миссис Драйвер, возможно, самый известный двойник Долли Партон в нашей части Техаса: она миниатюрная, и голос у нее очень похожий. Так как Люси до недавнего времени была вице-президентом местного фан-клуба Долли Партон, они частенько пересекались. Теперь мне даже кажется, что наша с Эллен дружба была предначертана нам судьбой задолго до рождения – когда Долли была еще никому не известной бедной девчонкой из Теннесси. Словно Эл – подарок, который Люси давным-давно задумала мне подарить.

Нас притягивала не внешность Долли как таковая, а ее характер: она знает, какой нелепой ее считают люди, но никогда не изменяет себе. И это делает ее… неуязвимой.

Пять

Летние каникулы уже не те, что в детстве. Когда мы с Эл учились в начальной школе, мы ездили с Люси за мороженым в кафе «Снежные рожки», а потом сидели в нашей слабо освещенной гостиной: сироп стекал по пальцам, над головой жужжал вентилятор, а Люси переключала каналы, пока не находила какое-нибудь низкопробное телешоу, которое мама ни за что бы не позволила нам смотреть.

Но первые выходные этого лета пролетают, и ничего особенного не происходит.

Проснувшись с утра в понедельник, я замечаю светящийся экран телефона.

ЭЛЛЕН: ПЛАВАТЬ. ПОШЛИ! ЛЕТО. ЖАРКО. ЖЕСТЬ.

ЭЛЛЕН: СРОЧНО.

ЭЛЛЕН: СРОЧНО!

Читая сообщения, я не могу сдержать улыбку. Эллен живет в открытом коттеджном районе, и у них там есть не очень чистый общественный бассейн, который летом превращается в настоящий оазис.

Бытует мнение, что толстые девчонки терпеть не могут бассейны – мол, у них прямо аллергия на подобные развлечения. Я в курсе, но поплавать люблю. Серьезно, я не дура и прекрасно понимаю, что на меня пялятся, но я же не виновата, что тоже хочу освежиться. И, в конце концов, кому какое дело? Я что, должна извиняться за свои огромные бугристые бедра?

Когда я подъезжаю к дому Эл, она уже сидит на крылечке в бикини, обернув полотенце вокруг талии.

Мы проходим три квартала до бассейна, шлепая сланцами по тротуару, и, хотя сейчас всего десять утра, пот уже стекает с нас ручьями (мама сказала бы, что мы поблескиваем от пота). Мы встаем в очередь на вход.

– О боже, – вздыхает Эл. – Что за чертова уйма людей!

Она скрещивает руки на груди. Я беру ее под локоть:

– Пошли.

Народу столько, что нам удается занять только один шезлонг. Эл разматывает полотенце и несется к бассейну. Я стягиваю платье через голову, скидываю сланцы и поспешно иду на цыпочках к воде.

Эл погрузилась по самые плечи, а я зашла только по пояс, но уже закатываю глаза от прохладного облегчения, которое дарит вода. О-о-о, вот теперь действительно наступило лето.

Мы дрейфуем на спине, как морские звезды, и я вспоминаю, как в детстве мы ныряли, надвинув на глаза очки, и выкрикивали под водой свои секреты. Правда, тайн друг от друга у нас тогда не было, так что по большей части мы делились известными фактами. «ЧЕЙЗ АНДЕРСОН ТАКОЙ КРАСАВЧИК!» – кричала Эллен. «Я УКРАЛА ДЕСЯТЬ ДОЛЛАРОВ ИЗ МАМИНОГО КОШЕЛЬКА!» – вопила я в ответ.

Закрыв глаза, я качаюсь на воде до тех пор, пока не ударяюсь плечом о стенку бассейна и не чувствую нависшую надо мной тень. Приоткрыв глаза, я прищуриваюсь и вижу на бортике мальчика, сидящего на корточках. Губы у него шевелятся – он что-то мне говорит.

Я встаю в воде, и шум заполняет уши, вводя меня в ступор. На долю секунды я крепко зажмуриваюсь. Такое ощущение, что голову обернули пищевой пленкой.

– Что?

С красных плавок мальчика капает вода – под ним уже скопилась целая лужа.

– Думал, ты умерла, – говорит он. – Ты вся красная.

Он встает и без лишних церемоний уходит.

Я ощупываю щеки; вода с пальцев стекает по лицу, словно капли дождя по сухой, растрескавшейся земле. Понятия не имею, сколько я так проплавала.

Я оглядываюсь в поисках Эл: она сидит в шезлонге и болтает с какой-то парочкой. Я неторопливо направляюсь к выходу из бассейна в надежде, что они успеют уйти. Однако, как бы я ни медлила, они явно никуда не торопятся.

Собравшись с духом, я вылезаю из бассейна. Эл сидит на краю нашего шезлонга, незнакомая мне девушка – на другом конце, а парень – у нее за спиной, будто они едут на мотоцикле и она за рулем.

– Привет, – говорю я.

На ту долю секунды, пока Эл молчит, вторая девушка смотрит на меня с характерным выражением «чем-могу-помочь-что-вам-нужно-уходите-пожалуйста».

– Ребята, это моя лучшая подруга Уилл, – повернувшись ко мне, говорит Эл. – А это Кэлли и ее парень… – Она запинается и щелкает пальцами.

– Брайс, – подсказывает Кэлли, и тот кивает у нее из-за спины.

На нем абсолютно кретинские очки, как из «Звездного пути», – такие любят носить спортивные тренеры. Он кладет руки Кэлли на плечи, и я понимаю, что они из тех парочек, что без конца обжимаются.

– Приятно познакомиться, – бормочу я.

Эл сверлит меня взглядом.

Не то чтобы я не любила людей. Просто я в целом не люблю новые знакомства. Наверное, эта моя черта бесит Эл сильнее всего. Сколько себя помню, она всю дорогу пыталась пристроить третье колесо к нашему идеальному велосипеду. Может, я безнадежная брюзга, но мне не нужна еще одна лучшая подруга. И уж точно не нужна особа, которая продолжает пялиться на меня так, будто я не человек, а впечатляющее последствие ДТП или типа того.

Эл пододвигается, освобождая мне место, но я остаюсь стоять как вкопанная.

– Кстати, – говорит она, – Кэлли будет участвовать в конкурсе красоты.

Брайс сжимает плечи Кэлли, и она визгливо хихикает.

– Ага, – кивает она. – Моя сестра несколько лет назад стала вице-мисс. Можно сказать, у меня это в крови.

– Как здорово. – Мой голос звучит хрипло и обиженно, хотя я изо всех сил стараюсь говорить как ни в чем не бывало.

Эл натянуто улыбается:

– Кэлли как раз тренируется с теми девчонками, которых мы видели у школы на прошлой неделе.

Господи, ну какой реакции она от меня ждет? Над нашим разговором мигает огромная неоновая вывеска: «ТУПИК».

– О, Кэлли, – продолжает Эллен. – А ты в курсе, что мама Уилл – организатор конкурса?

На юге обожествляют футболистов. Чирлидеры тоже обладают неплохой репутацией. Но в нашем городе единовластно правят королевы красоты. Правда, к сожалению, статус дочки-толстушки самой обожаемой королевы красоты в Кловере не влияет на мой личный рейтинг.

Закрывшись рукой от солнца, Кэлли поднимает на меня глаза:

– Погоди, она твоя мама?

– Ага.

Если бы можно было изменить в маме одну-единственную вещь, я выбрала бы ее участие в конкурсе красоты. Серьезно, я уверена: исчезни это ежегодное мероприятие из моей биографии, и вся моя жизнь сложилась бы, как удачный пасьянс.

Кэлли смеется.

– Но ты ведь не участвуешь, правда?

Я выжидаю секунду. Две. Три. Четыре. Эллен молчит.

– Почему это?

Очевидно, что я никогда в жизни не соблазнюсь этим парадом тщеславия, но все же. Каким дерьмом должна быть набита голова, чтобы задавать такие вопросы?

– Мне показалось, ты девушка другого типа. Ничего дурного я не имела в виду!

Внезапно я вспоминаю, насколько тесный у меня купальник. Он впивается в бедра, а лямки натирают плечи. Беспокойство оплетает меня, словно цепкая лоза.

– Вообще Бека Коттер – серьезная соперница, – пытается сменить тему Кэлли. – Эта девчонка – классический пример американской красотки.

Ноги у меня так и зудят от желания поскорее уйти.

По закону подлости, Кэлли подстелила мое платье под свою драгоценную попу, как пляжное полотенце, чтобы не прикасаться к горячему пластиковому сиденью.

Я оборачиваюсь к Эллен:

– Добегу до тебя, приму душ.

Нацепив сланцы, я хватаю первое попавшееся полотенце и иду прочь так быстро, как только могу.

– Что-то случилось? – спрашивает Кэлли у меня за спиной. Вопрос звучит как «Да блин, что с ней не так?».

– Но здесь есть душевые! – кричит Эл мне вслед.

Полотенце едва сходится у меня на талии, но мне плевать. Я иду вперед.

Мимо проезжает машина, набитая парнями. Они гудят мне вслед.

– Да пошли вы! – раздается возмущенный возглас Эллен у меня за спиной.

Я оглядываюсь. Она бежит следом в одном купальнике; в руках у нее мои платье и сумка.

– За тобой не угнаться! – выдыхает она.

Я открываю было рот, но вспоминаю, что безумно зла на нее, и продолжаю идти. Мы никогда не ругаемся. Я знаю, считается, что лучшие друзья должны иногда ссориться, но у нас с Эл до этого не доходит. Конечно, бывает, мы спорим по дурацким причинам, из-за телешоу, например, или о том, какой прикид у Долли самый классный. Но о серьезных вещах – никогда. И все же я безумно взбешена тем, что она не заступилась за меня в стычке с этой девицей Кэлли. Что промолчала.

Может, я раздуваю из мухи слона. Может, остальные вообще ничего не заметили. Это как когда у тебя вскакивает прыщик – кажется, что все вокруг только на него и смотрят. Но Кэлли одарила меня таким взглядом… Будто увидела, что-то омерзительное. Честно говоря, я пришла в ярость от собственной растерянности. Почему, черт побери, мне неловко? Почему я должна стыдиться желания прийти в бассейн и ходить в купальнике? Почему я обязана как спринтер добегать до воды и обратно, лишь бы никто не успел разглядеть мои омерзительные бедра?

– Уилл! Подожди, блин! Господи Иисусе!

Не сбавляя шага, я отвечаю:

– Мне нужно домой.

– Ты можешь мне объяснить, что стряслось? Чего ты так завелась? Что случилось?

Я останавливаюсь, потому что мы дошли до дома Эл, и теперь, когда ногам больше некуда идти, мой рот принимает эстафету. Я не могу себя сдержать.

– Что случилось?! – Я просто ору на нее. – Ты бросила меня в бассейне! Ушла от меня! И что это за костлявая сучка? – Как только я произношу последние слова вслух, я тут же испытываю раскаяние. Я всю жизнь слышу комментарии в адрес своей фигуры и один урок в этой шкуре усвоила прочно: не твое тело – не твое дело. Толстая. Тощая. Низкая. Высокая. Неважно.

Но Эл не обращает на это внимания.

– Ты выглядела такой расслабленной! Что, если я вылезла без тебя из бассейна, значит, теперь я хреновая подруга? Серьезно? Тебе шестнадцать, но ты злишься, что я оставила тебя одну в бассейне?

Я была свидетелем не одной ссоры между Эл и Тимом и знаю, что это ее фирменный прием: она так упрощает ситуацию, что собеседник в итоге выглядит полнейшим идиотом. Она из тех, с кем в споре предпочитаешь оказаться по одну сторону баррикад.

Я качаю головой, потому что не хочу озвучивать свои мысли. Не хочу признавать, что разозлилась, потому что осталась без своего прикрытия – без нее; признавать, что хотела, чтобы она за меня заступилась.

– А эта «костлявая сучка», – продолжает Эл, – моя коллега. С ней не обязательно дружить – можно просто быть вежливой.

Я поднимаю руки.

– Проехали. Тема закрыта. Не хочу спорить.

Она бросает мои сумку и платье на багажник моей машины.

– Ну и отлично.

Я надеваю платье через голову и, стянув с пояса полотенце, протягиваю его ей; потом выуживаю из сумочки ключи.

– Поговорим позже. – Я направляюсь к водительской двери, но Эл не двигается с места.

– Погоди. Зайдем ко мне.

Я шумно выдыхаю через нос.

– Да хватит сопеть, – говорит она. – Мне нужна твоя помощь.

•

В комнате Эллен я сажусь на пол и скрещиваю ноги.

– Дай подержать Джейка.

Она запирает дверь спальни и идет к шкафу.

– В другой раз. У него линька.

Как любой адекватный человек, я всегда испытывала здоровый страх перед змеями, но, когда нам было по одиннадцать, родители Эл на время разъехались, и ее конкретно переклинило. Чтобы успокоить дочку, мистер Драйвер пообещал подарить ей домашнего питомца. Он, конечно, понятия не имел, что она попросит змею.

Когда Эл купили Джейка, маисового полоза-альбиноса, он был не длиннее карандаша, но я все равно наотрез отказывалась приходить в гости. Меня воротило от самой мысли, что я окажусь с ним под одной крышей. Но вот настал двенадцатый день рождения Эл, и я не могла его пропустить. Поэтому Люси привела меня в зоомагазин посмотреть на змей и договорилась, чтобы мне дали подержать одну из них. Я струсила, и Люси пришлось самой взять змею. Я видела, как дрожат ее руки, но мне все равно стало спокойнее.

А теперь мы можем часами смотреть кино, пока Джейк переползает от меня к Эл, туда-сюда, будто сшивая нас вместе.

Эллен вытаскивает из глубин кладовки фирменный пакет «Свит сикстин».

– Нужен твой совет с выбором.

Я привстаю на коленях, а она раскладывает по всей кровати кружевные лифчики и трусы.

– Для Тима. – Она плюхается на край матраса. – Хочу выглядеть шикарно.

Я поддеваю одним мизинцем прозрачный фиолетовый комплект.

– Ты все это купила на работе?

– Кэлли помогла мне выбрать, но теперь нам нужно решить, что подойдет лучше всего, а остальное я верну.

– Ох… – Я борюсь с искушением спросить, рассказала ли она Кэлли, что это для первого раза.

Мы тщательно изучаем кипу белья. Розовое, белое, черное, красное. Даже зеленое. Разумеется, рассказала. Я понимаю, что придаю этому слишком большое значение. У меня нет монополии на дискуссии о половой жизни Эллен и Тима, но чувство все равно такое, будто меня предали.

– Ладно, – говорю я. – Белое исключается. Ты девственница, и это круто… То есть это не значит, что не быть девственницей – плохо… Я просто хочу сказать, что тебе не нужно выглядеть невинной, ведь все затевается, чтобы с невинностью распрощаться, верно?

– Ага. – Она решительно сбрасывает с кровати белые лифчики и трусы. – Может, нужно было купить белье в магазине для взрослых?

Я качаю головой.

– Нет, это не наш вариант. Белье как бы должно говорить: я готова заняться сексом – но при этом не слишком давить на Тима.

– Что бы я без тебя делала? Наверное, давно бы уже сдохла.

Я расплываюсь в улыбке.

– Черный – слишком угрожающий. Ну, в смысле это, конечно, суперсекси, но можно отложить и до следующего раза.

Она засовывает черное в нижний ящик тумбочки.

– Мне нравится зеленый, но не то чтобы сильно. – Я откладываю в сторону телесный, красный, фиолетовый и синий. – Вот!

Я смахиваю с кровати все белье, кроме бежево-розового комплекта в полоску:

– Оно утверждает: «Перед вами летняя девственница – но это ненадолго!»

Эллен хлопает меня по руке и тянется к выбранному мной белью. По краям оно украшено кружевом, а маленькие жемчужные пуговки идеально его завершают.

Прижав комплект к груди, Эл сползает ко мне на пол. Я отворачиваюсь от кровати, вытягиваю ноги, и Эл кладет голову мне на плечо.

Мне нравится, как мы пахнем после бассейна. Хлорка и пот. Запах лета.

– Сегодня. Мы сделаем это сегодня, – говорит она.

Шесть

Уезжая от Эллен, я чувствую себя совершенно вымотанной. Принимать заказы в кафе весь оставшийся вечер кажется невыполнимой задачей.

Я устало водружаю на голову форменную кепку «Харпи», продеваю в отверстие сзади хвостик и занимаю место за кассой.

– Привет, Уилл! – кричит Маркус от шкафчика со специями. – Выглядишь слегка поджаренной! Отхватила свою порцию солнца?

– Можно и так сказать.

– Немного опоздала, между прочим.

Я проверяю столбики монет – если их мало, нужно будет сгонять в подсобку за мелочью.

– Слушай, я тут подумываю устроить тотализатор к конкурсу красоты. Как думаешь, ты смогла бы добыть мне инсайдерскую инфу ближе к делу?

Я качаю головой и резко захлопываю кассу.

– Что? – спрашивает Маркус. – Язык проглотила? Или заразилась от нашего Сильного-и-Молчаливого?

Так он называет Бо.

Я делаю глубокий вдох и продолжаю ревизию пакетов для заказов навынос под прилавком.

– У меня был тяжелый день. Просто хочу побыть одна.

Маркус бормочет что-то про ПМС, и, к моему удивлению, из кухни ему отвечает Бо:

– Может, у нее и правда был дерьмовый день. Не обязательно выдумывать собственные идиотские объяснения.

Рон, сидящий в офисе, тихонько присвистывает.

Маркус смеется.

– Нифига себе!

– Может, она увидела твою физиономию, – говорит Бо, – и поняла: дело гиблое, день потерян.

Он подмигивает мне из служебного окошка. Я отворачиваюсь, чтобы скрыть улыбку.

Я стараюсь не расслабляться, когда у нас затишье и нет посетителей, поэтому принимаюсь обновлять запасы и раскладывать салфетки и специи. Бо обычно слушает музыку в наушниках, но сегодня у него заткнуто только одно ухо. Маркус всю ночь не отрывается от телефона – насколько я понимаю, ссорится с Тиффани по эсэмэс.

Входит Бека Коттер в сопровождении огромной толпы друзей. У нее длинные золотистые волосы и безупречная фигура.

Их компашка набирает на всех жареной картошки и газировки и рассаживается за несколькими столиками.

Кэлли права. Бека точно будет участвовать в конкурсе красоты и, скорее всего, победит. Она из тех смазливых девчонок, которых так хочется ненавидеть. И при всем при этом она милая и даже талантливая. Если, конечно, жонглирование жезлом можно назвать талантом.

Сегодня дежурит Бо, и, когда он обходит зал с беспроводным пылесосом, Бека вдруг принимается собирать мусор с соседних столиков. Она что-то говорит ему. Я не слышу, что именно, но Бо улыбается, и от этого чувство у меня такое, будто я проглотила пригоршню камней.

Не понимаю, почему это называют «влюбиться». Говорили бы честно – «убиться».

Звонит колокольчик над дверью, и входят Милли и ее подруга Аманда в своих ортопедических ботинках модели «Франкенштейн». На Милли светло-желтый комплект – шорты и тенниска с воротничком, украшенным маленькими стразами в форме сердечек. Мне бы ужасно хотелось объяснить ей, что она сама усложняет свою и без того несладкую жизнь, и не выглядеть при этом конченой стервой.

Лоб у Милли мокрый от пота, но улыбка так и сияет.

– Ой, привет, Уилл! – здоровается она. – Я и не знала, что ты здесь работаешь.

Аманда кивает, тоже явно впечатленная. На ней спортивные шорты и майка с принтом на груди – фотографией ее младшего брата в форме детской футбольной лиги. Такие футболки надевают родители на важные матчи своих отпрысков.

– Вас небось кормят бесплатно и сколько захотите, – говорит Аманда, а потом тычет большим пальцем в сторону столовой, где стоит Бо, и добавляет: – Да и есть на что поглядеть…

Я качаю головой, стараясь не прыснуть со смеху:

– Э-э, да, мне тут нравится.

Они заказывают еду с собой, но Аманда все копается – очевидно, чтобы как следует рассмотреть Бо, который идет на кухню.

Я ухожу на перерыв после Маркуса и Бо. Открываю шкафчик, чтобы достать бальзам для губ, и вижу там красный леденец. Не обычный, а из тех красивых, что выставляют на деревянной подставке у касс в магазинах. С минуту я кусаю губы, потом засовываю леденец в карман и изо всех сил пытаюсь изобразить абсолютное спокойствие – вдруг Бо откуда-нибудь за мной наблюдает.

В детстве, в школе, мы мастерили из старых обувных коробок почтовые ящики ко Дню святого Валентина и на целый день оставляли их на партах. Мне ужасно не нравилось проверять ящик под чьим-то взглядом. Не то чтобы я боялась остаться без валентинок – их все друг другу слали, такое было правило. Просто я всегда надеялась на нечто большее. Хотела оказаться той девочкой, которая получает необыкновенное послание, подписанное: «Твой Тайный Поклонник».

Может, леденец – это и не записка в обувной коробке, но сердце у меня так и выпрыгивает из груди.

Я снимаю обертку и размышляю, не отправить ли сообщение Эллен, однако в конце концов откладываю телефон экраном вниз, потому что не могу придумать, что написать.

Сажусь на стул, откидываюсь на спинку и смакую леденцовую сладость. Может, прямо сейчас Эл занимается сексом. Может, она уже официально не девственница, а я даже не в курсе. Интересно, говорила ли она с Кэлли после моего ухода. Наверняка. Уж та точно знает, что написать по такому поводу.

Покончив с леденцом, я выкидываю палочку и обертку в мусорное ведро, а телефон засовываю в лифчик. Когда я иду через кухню, грудь начинает жужжать и вибрировать. Остановившись, я проверяю, что там, прежде чем выйти в зал.

ЭЛЛЕН: немного нервничаю. позвоню позже

ЭЛЛЕН: ну, после

Я: ты будешь по-настоящему сексуальным котенком, мяяяяяяяяу

ЭЛЛЕН: ты лучшая. может, приеду к тебе переночевать, обсудим. чмок

Губы у меня сами собой расплываются в липкую леденцовую улыбку. Засунув телефон обратно в лифчик, я поднимаю глаза и замечаю, что Бо буквально пялится на меня. Пару секунд спустя я понимаю, как это нелепо – шарить рукой у себя в груди на глазах у парня, который тебе нравится.

На меня всю жизнь пялятся, поэтому я знаю: если в этот миг посмотреть человеку прямо в глаза, он инстинктивно отведет взгляд. Но Бо продолжает на меня смотреть, будто не испытывая никакого смущения.

Краска заливает мне щеки. Я вытираю губы тыльной стороной ладони и возвращаюсь к работе: пора закрываться.

Рон отпускает Маркуса за несколько минут до конца смены, потому что его ждет Тиффани, которая почему-то злится. Сам Рон возится с бумажками в офисе, Бо моет пол на кухне, а я натираю прилавки.

– Осторожно, – говорит Бо, – у тебя за спиной мокро.

Я делаю аккуратный шаг в сторону, чтобы не поскользнуться, и смываю с рук жир в большой раковине. Я уже освободилась, но продолжаю суетиться, дожидаясь, пока закончит Бо, и набираю для него воды, чтобы он замочил на ночь швабру, как любит это делать Лидия.

– Эй, вы двое, марш домой! – кричит Рон. – До завтра!

Я чуть ли не бегом бросаюсь к шкафчику за вещами, будто боюсь, что Бо уйдет без меня. Потом выхожу за ним со служебного входа – он придерживает дверь, и мне приходится нырнуть у него под рукой. Между прочим, от него даже не пахнет плохо. И как ему это удается – весь вечер переворачивать бургеры и не провонять фастфудом?

Мы молча идем к парковке, и, когда его рука случайно касается моей, я пытаюсь представить, что бы почувствовала, если бы он поймал меня за руку и наши пальцы бы сплелись.

Мы останавливаемся у моей машины, и я оборачиваюсь к нему.

– Спасибо за леденец.

Не глядя на меня, Бо запрокидывает голову к небу.

– Спокойной ночи, Уиллоудин.

Семь

Мне даже не приходится расспрашивать Эл: она сразу же выкладывает все кровавые подробности прощания с девственностью. Они сделали это в спальне Тима, потому что его мама уехала к бабушке, а у отца-полицейского была ночная смена.

Мы выключили свет и лежим нос к носу в моей кровати.

– Как это было? – спрашиваю я. – Не само по себе, а в смысле, что ты чувствовала?

Эл на секунду закрывает глаза.

– Ну… я чувствовала, что у меня все под контролем. – А потом открывает. – И чувствовала себя любимой. Но вообще было даже забавно.

– В смысле?

– Мы занялись взрослым делом – по-настоящему взрослым, но остались собой. Смеялись и шутили. Я думала, что почувствую себя совершенно другим человеком, но я все та же – всего лишь я. И я приняла решение, которое уже не отмотать назад.

Я киваю. Киваю изо всех сил, потому что наконец понимаю, о чем она говорит.

Эллен касается моих щек кончиками пальцев, и только тут я осознаю, что у меня по лицу текут редкие слезинки. Она прижимается своим лбом к моему, и я даже не знаю, кто из нас засыпает раньше.

•

Несмотря на то что реквизит конкурса красоты заполняет весь мой дом, в остальном следующие несколько недель проходят вполне терпимо. Чаще всего я работаю с Роном, иногда – с Лидией. По понедельникам и средам жизнь хороша, а вот в пятницу и субботу хочется сдохнуть. Мы работаем до полуночи, и маму это выбешивает, но что поделать.

Вечером в пятницу, перед закрытием, в столовую входит Рон с несколькими стопками стаканчиков, упакованными в пленку.

– Новые стаканчики, – провозглашает он, опуская их на прилавок.

– А что не так со старыми? – спрашиваю я.

Он снимает пленку с одной стопки и протягивает мне красный стаканчик. На нем наша эмблема, а под ней напечатано курсивом: «Официальный спонсор конкурса красоты „Мисс Люпин г. Кловера“». Иногда этот конкурс напоминает мне Рождество: мы вечно пытаемся начать праздновать его все раньше и раньше, так что он грозит растянуться на весь год.

– Заходила девушка из комитета твоей матери, ну и так как в семьдесят седьмом году победительницей была моя мама… В общем, я не мог упустить возможность поддержать главное событие нашего городка.

Я хмурюсь.

– И что, ты предлагаешь выкинуть наши абсолютно нормальные стаканчики только потому, что теперь у нас есть эти?

Рон пожимает плечами.

– Долей, пожалуйста, соку в кулеры до конца смены, ладно?

Вечно я забываю о чудовищных шести месяцах перед конкурсом красоты. Он потихоньку заполняет весь мой мир – так, что становится трудно дышать.

Мы закрываемся; Маркус и Рон садятся за руль и выезжают с парковки, прежде чем мы с Бо доходим до своих машин.

Я отпираю дверь (позволить себе брелок, открывающий ее дистанционно, я не могу), когда Бо говорит:

– Сегодня будет звездопад. Только маленький.

Я бросаю сумку на пассажирское сиденье.

– Откуда ты знаешь?

– От мачехи. Она спец по звездам и астрологии.

Я почти ничего не знаю об астрологии, только то, что мамина церковь считает ее ведьмовством.

Не успев подумать, я вновь захлопываю дверь.

– Никогда не видела звездопадов.

Бо кивает на кузов своего пикапа.

– Давай дождемся.

На парковке гаснет свет. Я со свистом втягиваю воздух. Так вот оно – то ощущение, когда твоя жизнь набирает обороты.

– У тебя там есть на чем сидеть?

Бо включает радио и вытаскивает из кабины форменную школьную куртку «Святого Креста»:

– Вот, возьми.

Он демонстративно зажмуривается, пока я карабкаюсь в кузов. Надеюсь, он и правда не смотрит, потому что слово «карабкаюсь» и мое полиэстровое рабочее платье, очевидно, не должны встречаться в одном предложении. Он подает руку, и, признаюсь без стеснения, я притворяюсь, что помощь мне нужна.

Я с удивлением отмечаю, насколько мозолистые, натруженные у него руки. Мне нравится, когда они касаются моей кожи. Я уже сижу, но как же сложно его отпустить.

Он слегка морщится, подтягиваясь вверх.

– Ты в порядке?

– Колено болит. – Он садится рядом, выпрямляя ногу.

– Что с ним? Повредил или оно всегда так?

– И то и другое.

– Но все нормально?

Он кашляет в кулак:

– Ага.

На улице гаснут последние фонари. Мы, конечно, живем в городе, но каждую ночь, когда он засыпает, невольно задумываешься о том, насколько мы все-таки отрезаны от остального мира. Наш городок притулился вдалеке от больших трасс и накатанных маршрутов, и, чтобы нас найти, нужно точно знать, где искать.

Бо бросает взгляд на часы в мобильном.

– Уже довольно темно, так что все должно быть видно.

Я легко различаю контуры созвездий.

– Говоришь, твоя мачеха увлекается астрологией?

Он потирает подбородок костяшками пальцев.

– Ага.

– Родители в разводе?

Он качает головой, но не отвечает.

– Прости… Прости, иногда я веду себя как кошка в коробке с пупырчатой пленкой. Мне дико неловко за свои манеры.

– Да нет, – говорит он. – Дело не в тебе. Я не против поболтать. Не извиняйся ни за что, ладно? Просто я не очень разговорчивый, к этому тоже нужно привыкнуть.

Я откидываю голову на заднее стекло кабины и скрещиваю вытянутые ноги.

– Ну а я болтаю так, будто только благодаря моему трепу вращается Земля.

– Мне нравится слушать твою болтовню. – Он смеется. – Это, наверное, как стокгольмский синдром. Сначала слегка ужасает, но потом привыкнешь – и вроде как уже успокаивает. Даже если грянет глобальная катастрофа, я буду знать, что приду на работу – а там ты щебечешь, будто это твоя должностная обязанность.

– Прости, это какой-то хитрый способ сказать, что я захватывающий собеседник?

– Очень тонко.

Я шлепаю его по руке. Он ловит меня за запястье и не отпускает. Радио у нас за спиной хрипло выводит «Creepin’ In» – песню Норы Джонс и Долли Партон. Наш городок погрузился во тьму, но я чувствую, как Бо на меня смотрит.

– Начинается, – шепчет он и наконец отпускает мою руку.

Я шумно выдыхаю – и только теперь понимаю, что не дышала.

– Совсем маленький метеоритный дождь, – объясняет он шепотом. – Извини, если не особо впечатляет.

Я по-прежнему сижу как зачарованная. Далекие полосы света расчерчивают небо и оставляют следы, похожие на ссадины. Я качаю головой.

– Нет. Я никогда ничего подобного не видела, так что этот дождь по-своему особенный, согласен?

Мы сильнее запрокидываем головы. Спустя еще несколько минут он говорит:

– Мой первый метеоритный дождь был просто фантастический. Мне хотелось, чтоб он длился вечно.

– Ну, все хорошее когда-нибудь кончается. Иначе все бы так и сидели, покрываясь мхом.

Бо кивает, и мы еще долго сидим, как будто слушаем по радио какую-то классную песню и никак не можем ее переключить.

Некоторое время мы молчим, а потом я спрашиваю:

– Только у меня такое странное чувство, будто мы единственные на Земле, кто все это видит? – И мне становится страшно, что я все испорчу.

– Не знаю, – тихим рокотом доносится голос Бо. – Моя мама умерла. Пять лет назад. И мне вроде как нравится думать, что, где бы она ни была, на ее небе тоже есть метеоритные дожди.

Каждое слово Бо – как кусочек его обнаженной души; мне хочется собрать все эти крошки воедино и понять его.

Я жду, когда он скажет, что все это глупости, или попросит прощения за нытье, потому что сама бы я обязательно что-нибудь такое выдала. Но Бо не извиняется, и мне это нравится. Нравится, что он не сожалеет о своих словах. Я хочу сказать, что соболезную ему, хочу сказать, что у меня есть Люси и что мне тоже приходят в голову подобные мысли. Но вместо этого отвечаю:

– Мне кажется, небо над нами такое большое, что его хватит на всех.

Восемь

На следующее утро мама спрашивает, во сколько я вернулась домой, и я вру: мол, на работе был бардак еще больше обычного.

Губы у меня весело подергиваются – я вспоминаю, как мы с Бо сидели в кузове его пикапа.

Я знаю, что должна позвонить Эллен и выложить ей все подробности, но пока мне не хочется делиться. Мне нравится хранить части своего мира в разных ящичках, где они никогда не столкнутся.

Вечером в субботу народу тьма-тьмущая. Между половиной одиннадцатого и половиной двенадцатого всегда тихо, но потом, почти перед самым закрытием, всегда жди последней волны.

Рон помогает на кухне, я принимаю заказы, а Маркус весь вечер проводит в автокафе. Наушники едва налезают на его пышную копну. В перерывах между своими заказами он успевает помогать мне раздавать подносы с едой, но в очереди все равно остается человек по десять.

Я уже даже глаза от кассы не поднимаю… И тут слышу:

– О боже, я напрочь забыла! Эллен ведь говорила, что ты здесь работаешь.

Плечи у меня опускаются – я узнаю этот голос.

Кэлли перегибается через прилавок.

– Извини, но эта форма – просто ужас какой-то.

– Добро пожаловать в «Хот-доги и бургеры у Харпи»! Чем могу помочь? – спрашиваю я.

Бойфренд Кэлли – Кэмдон, или Брендон, или как его там, – бросает ей бумажник со словами:

– Пойду отолью.

Они целуются, только я никак не пойму зачем – на случай, если он утонет в сортире? Кэлли оборачивается ко мне с сочувственной улыбкой.

– Так, ладно, можно комбо номер один с «Доктором Пеппером»? Только без помидоров и жареного лука. И картошку фри замени на картофельные шарики. А мне просто бургер. Без сыра. И детскую картошку. – Ее улыбка становится заговорщицкой. – Уже нарушаю свою конкурсную диету. Мальчики так плохо на нас влияют…

– С вас десять долларов семьдесят четыре цента.

– Слушай, прозвучит, наверно, странно, но, может, пригласишь нас с Элль-Белль как-нибудь к себе? Я это… хотела бы поболтать с твоей мамой про конкурс и про тот год, когда она победила. Просто так, в неформальной обстановке.

Я эту девицу вообще не знаю, а она уже вовсю орудует локтями, прокладывая себе путь через мою жизнь, будто у нее есть на это право.

– Мне нужно работать, – говорю я бесстрастно.

Она секунду с прищуром меня разглядывает, а потом улыбается и, порывшись в кошельке своего парня, извлекает двадцатку.

– Черт, кстати! – Она понижает голос. – Я чуть не умерла, когда Эллен рассказала про их с Тимом оральное недоразумение, а ты?

– Что? – Я как знала, что Эллен обсуждает все с Кэлли, а не со мной. Стерев с лица изумленное выражение, я добавляю: – А, да. Полный дурдом. Ваш заказ скоро будет готов.

Я ужасно зла. Так и знала, что это случится. Знала, что секс превратится в пропасть между мной и Эллен. Но хуже всего, что теперь я чувствую себя ущербной.

Рон выходит из кухни и говорит:

– Народ, мы закрываемся. Либо забирайте еду с собой, либо останетесь без нее.

Я запихиваю заказ Кэлли в пакет и вручаю ей как раз в ту секунду, когда ее парень выходит из туалета.

Мы запираем входные двери, закрываем кассу, и я иду в кухню собирать мусор.

– Вынесу все это с черного хода.

– Подожди минуту, – говорит Бо. – Я помогу.

Когда он заканчивает, Маркус выключает свет в автокафе. Бо идет следом за мной к служебному входу; у нас обоих в руках по нескольку пакетов хлюпающего влажного мусора. Дверь за нами вот-вот захлопнется, но Бо вгоняет ногой камень между ней и рамой. Потом опускает мешки на землю, забирает у меня мою ношу и перебрасывает через голову в мусорный бак, а следом проделывает то же самое со своими пакетами.

– Спасибо. – Я разворачиваюсь к дверям.

– Погоди. – Он касается пальцами моего локтя, и я резко втягиваю воздух. – Прошлой ночью… Мне понравилось с тобой тусоваться.

– Я знаю, – говорю я. – В смысле мне тоже.

Я тянусь к дверной ручке.

– Уиллоудин. – Я вздрагиваю от звука его голоса. Он так близко, что я чувствую запах его тела.

Я открываю рот, собираясь что-то ответить, но он наклоняется, на секунду замирает – и все слова теряются в тот же миг, когда встречаются наши губы. Я не успеваю ни о чем подумать, и вот его язык уже у меня во рту, и я отвечаю на поцелуй. Куда девать руки, я не знаю, поэтому они просто висят по бокам, а пальцы сжимаются в кулаки. У Бо вкус вишневого подсластителя и зубной пасты. Мне хочется с ним целоваться, пока не отвалятся губы.

Он отстраняется.

Первый поцелуй. Самая стремительная штука в мире, которая длится вечность.

Полуночный воздух сухой и жаркий, но я все равно обхватываю себя руками. Жду слов – его или своих, – но их нет. По его лицу я понимаю, что он удивлен не меньше меня. Я провожу большим пальцем по нижней губе и возвращаюсь в кафе. Бо меня не останавливает.

•

Мы закрываемся бесконечно долго. В зале дикий бардак, на кухне тоже, но я почти ничего не замечаю – мысли целиком и полностью заняты Бо и моим первым поцелуем. Моим первым поцелуем, случившимся на задворках закусочной «Харпи» рядом с переполненным мусорным баком.

И все же поцелуй был идеальный. У меня ноют все кости, будто я попала в аварию, но осталась цела и теперь случившееся отзывается в каждой клеточке моего тела.

Не успевает Рон запереть все двери, как я уже выезжаю с парковки. Остановившись на светофоре на углу, я тру лицо руками и пытаюсь переварить сегодняшний вечер.

Мне сигналят, и я поднимаю глаза, но свет горит по-прежнему красный. Справа я слышу приглушенный крик.

В соседнем ряду стоит машина Бо: он машет руками и указывает на мое окно. Домой нам совсем не по пути – мы всегда разъезжаемся в разные стороны. Он на восток. Я на запад.

Когда я опускаю стекло, он говорит:

– Прости, я не должен был…

«Целовать тебя» – мысленно заканчиваю я за него.

– …этого делать. Я просто… – Он поднимает глаза и замечает, что на поворот включился желтый. – Поезжай за мной. Пожалуйста.

Я смотрю на часы. Уже половина второго ночи.

Нам сигналят сзади.

– Пожалуйста.

Он трогается с места и перестраивается так, что оказывается прямо передо мной.

Возможно, не стоит среди ночи ехать по неосвещенной дороге за парнем, которого я едва знаю. Он может меня убить, и тогда будет уже не важно, что я толстая или что мой первый поцелуй случился возле мусорного бака, – потому что мне хана.

Вскоре дорога раздваивается – и именно здесь мне следовало бы повернуть направо, но я еду влево – по темной дороге за странным парнем, а небо над нами спит крепким сном.

Девять

Мы приезжаем на окраину города, к сгоревшей начальной школе, которая уже несколько лет стоит заброшенная.

Вероятно, это недобрый знак. Кажется, я пропустила стоп-сигнал от инстинкта самосохранения, потому что разве не так начинаются все поучительные истории?

Мы паркуемся, и я жду, пока он вылезет из машины первым. Будь со мной Эл, она сказала бы хвататься за монтировку или накалить докрасна прикуриватель. Но ее здесь нет. Я шарю по пассажирскому сиденью в поисках оружия, но под руку попадаются только пустая банка из-под арахисового масла, доллар и тридцать два цента мелочью и какие-то рекламные брошюры из почтового ящика, которые я забыла занести домой сто лет назад. Я задумчиво взвешиваю в руке ключи.

Вот оно! Я сжимаю кольцо с тремя ключами (машина, дом, Эл) в кулак – так, чтобы каждый ключ торчал у меня между пальцев. Этот прием я запомнила из спецвыпуска шоу Мори[6], посвященного самообороне. Вот так телевидение спасает жизни.

Это все, конечно, просто курам на смех, ну и пусть.

Бо стоит, облокотившись на свой старый пикап. На боку кузова виднеются следы от надписей – похоже, машина раньше принадлежала какой-то компании.

– Довольно жутковато. – Я указываю в сторону школы рукой без импровизированного кастета.

Здание полностью сгорело, но очертания школы еще просматриваются – за исключением самой середины, от которой ничего не осталось. Хотя и обугленный остов природа тоже не пожалела.

В лунном свете виднеются контуры детской площадки, почти полностью погруженной во тьму. Здесь остался один-единственный фонарь, но мы от него слишком далеко.

– Прости.

Бо уже успел снять рабочую рубашку (я замечаю ее на сиденье в салоне его авто) и теперь стоит в одной майке. Я вижу, что на цепочке, которая вечно выглядывает у него из-под ворота, висит нательная иконка с изображением святого.

– Я здесь учился. До пожара. По-моему, это единственное место в этой части города, куда можно приехать ночью.

– А-а. – Я хочу расспросить его о том, что случилось с его мамой; о том, кто был его любимым учителем; ездил ли он на автобусе, или его подбрасывали каждое утро родители. Но молчу. Просто хочу. Хочу. Хочу.

И вдруг он начинает хохотать. Именно хохотать, а не тихонько посмеиваться. Он буквально задыхается со смеху.

– А ты подготовилась. – Он указывает на мой кулак.

Я поднимаю руку с орудием самообороны в воздух.

– Ну-у-у, ты вообще-то привез меня ночью к заброшенной школе, а это попахивает историей в духе «я прикончу тебя и буду наряжать твое мертвое тело».

Он на секунду перестает смеяться и отвечает:

– Ладно, это разумно. Ты молодец.

Я убираю ключи в карман платья и вскапываю носком гравий.

– Просто не убивай меня.

На его лице снова мелькает улыбка. Потом он говорит:

– Я не должен был целовать тебя просто так. Не спросив разрешения.

– Почему. Тогда. Ты. Это. Сделал? – Каждое слово гулко падает, словно капля в пустое ведро.

– Представь себе, что ты ребенок и день у тебя идет просто отлично. Тебе нравится учительница. У тебя классные друзья. Да и в школе ты не лошок какой-нибудь. А потом ты делаешь что-то эдакое… И даже понимаешь, что сейчас произойдет, но остановиться уже не можешь.

На моем лице написано непонимание, и Бо это видит.

– Ну… Ну представь, что ты вдруг называешь учительницу мамой.

Я стою, не в силах скрыть охвативший меня ужас.

– Э-э-э, что? Прости, ты хочешь сказать, что поцеловать меня – это все равно что назвать училку мамой?

Он хватается за голову и стонет.

– Нет. В смысле да. Но я скорее говорю про ощущения. Я не удержался.

– И теперь тебе стыдно?

– Нет, нет! – Он вытягивает перед собой руки, словно пытаясь отказаться от собственных слов. – Я в том смысле, что не смог остановиться. Мне стыдно только потому, что я не задумался, как ты отреагируешь. Просто сделал, и все. И мне очень жаль, если ты этого не хотела.

– Все в порядке, – говорю я просто потому, что несколько ошарашена красноречием обычно молчаливого Бо.

Он подходит ко мне на шаг.

– Все в порядке в смысле «только не пытайся больше этого повторить» или все действительно в порядке?

Я могу лишь пожать плечами – все мое тело будто парализовано.

Бо делает еще один шаг. Минуту мы молчим. Сейчас я могу отступить и прекратить все это, но самоконтроль ускользает сквозь пальцы.

– Просто мне показалось, что ты поцеловала меня в ответ.

Щеки пылают. Попалась с поличным.

– Было неплохо, хотя и без фейерверков, – вру я.

– То есть посредственно?

Я втягиваю губы в рот и, сделав три шага ему навстречу, встаю рядом. Он вновь облокачивается на пикап и запрокидывает голову. Я повторяю за ним, и некоторое время мы смотрим в небо, пока я не нарушаю молчание:

– То есть ты поцеловал меня под влиянием момента? – Напряжение, сковавшее мышцы, ослабевает, и рядом с Бо я постепенно расслабляюсь. – Но почему?

Однако в голове по-прежнему гудит. Остатки адреналина.

Начинает накрапывать дождь, и воздух мгновенно становится густым и влажным. Бо смотрит в небо, будто прикидывает, как его остановить.

– Пойдем в машину. – Он распахивает для меня пассажирскую дверь, и я запрыгиваю в салон, пока сам он обегает машину спереди.

Едва мы успеваем спрятаться, как начинается настоящий ливень. Капли сердито шлепают по лобовому стеклу. Дождь барабанит так громко, что Бо приходится почти кричать.

– Так сколько бы ты поставила? По десятибалльной шкале.

– Не можешь успокоиться, да?

– Я настоящий эгоманьяк.

А я смелая. Очень смелая.

– Возможно, тебе стоит попробовать снова. Улучшить показатель.

Он откашливается, а я не свожу с него глаз.

– М-м-м, честно говоря, я предпочитаю делать все на «отлично» с первого раза, но как тебе откажешь?

Он тянется ко мне через коробку передач и касается ладонью моей щеки. Потом придвигается еще ближе и, почти касаясь губами моих губ, произносит:

– Уверена?

К своему изумлению, я ничего не отвечаю, а просто целую его. Я целую Бо Ларсона. И когда он приоткрывает рот и отвечает на поцелуй, я ни о чем не думаю. Впервые в жизни я на своем месте. Я там, где должна быть, и в этом нет сомнений.

Он берет мое лицо обеими руками и притягивает его еще ближе.

Если Эл испытывает с Тимом хотя бы десятую долю того, что сейчас испытываю я, то мне непонятно, как она так долго откладывала секс, потому что, когда мы с Бо сливаемся в поцелуе, мир вокруг просто перестает существовать.

Бо проводит рукой по моей шее, по плечам. Эти прикосновения поднимают во мне волну эмоций. Волнение. Ужас. Ликование. Все вместе. Но вот его пальцы скользят вниз по моей спине и останавливаются на талии. Я охаю. Мне будто нож вонзили в спину. Разум предает тело. Он в самом деле касается меня. Касается моей толстой спины и складок на талии. Меня мутит. Я сравниваю себя со всеми девушками, которых он когда-либо обнимал. С их гладкими спинами и тонкими талиями.

Он дышит жарко и прерывисто.

– Прости.

– Нет, – говорю я. – Не надо. Не извиняйся.

Я не из таких девушек. Я не верчусь часами перед зеркалом, размышляя, что бы еще в себе улучшить. Но я так резко отпрянула от Бо, что теперь мне ужасно стыдно, хоть я и не вполне понимаю за что.

Он качает головой.

– Нет, в смысле, не стоило… Наверно… Мне не стоит сейчас ни с кем начинать отношений.

Самое смешное, что, пока он не сказал об этом вслух, такая мысль – и сама возможность, что мы будем парой, – даже не приходила мне в голову.

– А, – звучит как вздох.

– У меня в жизни сейчас какой-то ад, поэтому не стоит. У меня давно уже не было отношений.

Я киваю.

Если бы я услышала от другой девушки, что парень ей такое сказал, то посоветовала бы ей прикрыть лавочку. Притормозить. Потому что это мудацкая отмазка. Но я не могу назвать Бо мудаком, даже в своих мыслях. С другой стороны, наверняка каждая девушка в истории думала так же. Ведь твой случай, конечно же, исключение из правил.

Я открываю дверь машины.

– Мне пора домой.

Дождь льет внутрь салона.

– Уже поздно.

Вот и все. Больше ему сказать нечего.

– Увидимся на работе.

За две с половиной секунды под дождем я успеваю промокнуть до нитки.

Не знаю, где я посеяла свое достоинство.

Я сажусь в машину и жму на газ. Потом включаю радио и выкручиваю громкость на полную в надежде, что оно заглушит все голоса, что звучат сейчас в моей голове. Люси, мама, Эллен, Бо. Кажется, их уменьшенные версии поселились внутри меня и пытаются перекричать друг друга. И только один голос, который сейчас нужен мне больше всего, молчит – мой собственный.

Десять

Сегодня официально слишком жарко для плаванья. Даже для Эллен. Джейк скользит по нашим рукам, а мы смотрим дневное ток-шоу: героиня влюбилась в собственного брата. Она не знала, что это ее брат, так как росли они порознь.

– Они врут, как пить дать, – говорю я.

Эл качает головой.

– Да нет. Они, конечно, странные, но я им верю. К тому же зачем им лгать?

– Ну, затем что они извращенцы и сами это знают. Их небось поймали с поличным, и теперь они пытаются оправдаться.

– Господи, – фыркает Эл. – Какая же ты скептичная! Неужели так сложно поверить, что не все в этом мире коварные свиньи?

Джейк обвивается вокруг моего запястья. Чешуйки у него гладкие – он только-только перелинял.

– Я не всегда скептичная. Но вероятность того, что они говорят правду, ничтожно мала. Ну серьезно, представь, что Тим окажется твоим братом.

Она настолько увлечена шоу, что не отвечает.

Сейчас самое время рассказать ей про Бо.

Мама уже спала, когда я приехала, однако утверждает, что слышала, как я вернулась после двух. А это, как она выразилась, не женские часы. Если это повторится, она обещала позвонить моему начальнику. Меня убило, что у нее даже сомнений не возникло, что задержалась я на работе. Мне хотелось прокричать ей: Я ЦЕЛОВАЛАСЬ С ПАРНЕМ НА ЗАБРОШЕННОЙ СТОЯНКЕ!

Впрочем, едва ли она поверила бы. Мне самой-то верится с трудом. А я там была.

Даже не знаю, как подобрать слова, чтобы рассказать Эл не только о своем первом поцелуе, но и о том, как он превратился в нечто погорячее. Она не на шутку рассвирепеет, когда узнает, что я скрывала от нее свои чувства к Бо. И хотя мы с ним не договаривались хранить произошедшее в тайне, мне кажется, это все равно секрет.

Пусть это прозвучит глупо и Эл никогда бы так не подумала, но случившееся прошлой ночью – полный абсурд. Парень – совершенно потрясный парень, на которого глазеют все девчонки, – поцеловал меня. По-настоящему поцеловал. Это был тот самый поцелуй, от которого сбивается дыхание. Но я не знаю, как рассказать об этом лучшей подруге. Потому что если я начну, то мне придется выложить всё – а именно рассказать, чем закончился вчерашний вечер. Рассказать, как Бо пообещал, что подобное больше не повторится, и поведать, в какой ужас я пришла, когда его руки коснулись моего тела.

Но у меня нет настроения ничего обсуждать. Как бы наивно это ни звучало, я не хочу, чтобы у Эл сложилось о нем дурное мнение, ведь, несмотря на вчера, какая-то часть меня до сих пор надеется, что у нас с Бо еще есть шанс.

Шанс на что? Стать парой? В моем случае это невероятно нелепая мысль. Я вообще не могу представить, как на людях держусь с кем-нибудь за руку.

Дело не в том, что я ощущаю себя недостойной. Нет, я заслуживаю своего хеппи-энда, но что, если для меня Бо – настоящий идеал, а я для него – лишь недоразумение?

Мне нужна Люси.

По экрану бегут титры, и Эл смахивает со щеки пару слезинок.

– О боже, – говорит она. – Боже. Это было так печально. Они так любят друг друга и ничего не могут с этим поделать. Общество никогда их не примет.

– У тебя ПМС, что ли?

– Знаешь, ты иногда такая стерва! – Она встает с Джейком на руках. – Пойду отнесу его. Пообедаем вместе?

Я улыбаюсь.

– Лучше поеду домой. Хочу разобраться с вещами Люси до маминого прихода. Она несколько недель назад начала расчищать ее комнату.

Я следую за Эл в ее комнату, и она опускает Джейка в террариум. Он уютно устраивается под нагревательной лампой. Свет согревает его чешуйки, и он млеет в тепле.

Несколько минут спустя Эл произносит:

– Уилл?

– Да?

– Когда мы были детьми, Люси носила такую пчелиную брошку, помнишь? Она прикалывала ее к зимнему пальто, в котором приходила забирать нас из школы.

У меня во рту вдруг пересыхает. Я киваю. Она носила ее на вороте. Тогда Люси была еще не такая крупная, но уже очень большая. Ее черно-серое пальто не было нарядным – очевидно, она купила его исключительно из прагматических соображений. На такие жертвы приходится идти, когда у тебя большой размер. Но ее брошка – она сияла, словно солнышко, проглядывающее из-за темных туч. Люси называла нас пчелками-с-челками и поила горячим шоколадом в кафе каждый понедельник – мол, уж больно много внимания достается пятницам.

Смешно. Я всегда считала себя именно понедельником, а Эллен себя – пятницей. Но понедельник и пятница – всего лишь отрезки времени длиной в двадцать четыре часа, которым люди дали разные названия.

– Если найдешь эту брошку – и, само собой, если не захочешь оставить ее себе, – отложишь для меня? Она, конечно же, не моя, и у меня нет на нее никаких прав, но она мне всегда так нравилась…

– Конечно. Непременно поищу.

Со дня смерти Люси мне казалось, что я одна стою на страже памяти о ней, и если я не справлюсь, то подведу ее. И теперь осознание того, что воспоминания о ней принадлежат не мне одной, приносит болезненное облегчение.

Одиннадцать

Я не буду целовать Бо Ларсона.

Я не буду думать о Бо Ларсоне.

Я не буду целовать Бо Ларсона.

Я не буду думать о Бо Ларсоне.

Я снова и снова прокручиваю эту мантру в своей голове, а когда оказываюсь одна, даже проговариваю ее вслух.

Сейчас полдень понедельника, и до работы у меня еще несколько часов. Мама просит купить ей лекарство по рецепту: боится, что, когда она освободится, аптека уже закроется.

Я еду в город, в аптеку «Лютер и сыновья» и, поскольку парковка забита, нахожу местечко перед ювелирным «Все, что блестит». Этот магазин – ровесник Кловера и эксклюзивный поставщик корон Мисс Люпин во всем штате Техас.

Пока я запираю дверь машины, духота обступает меня со всех сторон.

– Черт, – выдыхаю я.

Прямо перед местом, где я припарковалась, стоит ведро с бетоном, в которое воткнута табличка «ТОЛЬКО ДЛЯ КЛИЕНТОВ».

Я еще раз оглядываюсь, но парковаться негде, поэтому приходится зайти в магазин.

За пыльным стеклянным прилавком на скрипучем деревянном стуле восседает Донна Лафкин. Лафкины так гордятся своей родословной, что даже консервативные традиции не убедят женщину из рода Лафкин взять фамилию мужа. Впрочем, Донна замуж так и не вышла.

У нее округлая, плотно сбитая фигура. На ней обтрепанные рабочие шорты и резиновые садовые сабо, от которых несет так, будто она и впрямь только вылезла с грядки. В общем, Донна – последний человек, в котором вы заподозрите продавщицу корон для конкурса красоты. Конечно, здесь продаются не только они, но именно благодаря коронам магазинчик и прославился.

– Уиллоудин Диксон. Мы не виделись с… – Она осекается.

– С похорон Люси, – заканчиваю я.

Донна кивает, но улыбнуться не пытается, и я ей за это безмерно благодарна.

– Твоей маме что-то понадобилось? Я как раз получила новые короны.

– Нет, мэм. Просто с парковкой сегодня как-то напряженно, и я подумала: можно я оставлю машину у вас и сбегаю в аптеку?

Она отмахивается.

– Господи, да зачем вообще нужны эти знаки.

– Спасибо! – Я берусь за дверную ручку.

– Хочешь посмотреть?

– На что?

Она ухмыляется.

– На короны, ясное дело.

Казалось бы, ничего особенного, но украшенные фианитами короны охраняются строже, чем банк на соседней улице. Неважно, насколько я презираю этот конкурс, – от таких предложений не отказываются.

Донна запирает входную дверь, и я следом за ней прохожу в коридор за шторкой. Мы минуем пару комнат и заходим в крошечную кладовую, забитую коробками. Все коробки помечены названиями городов нашего штата, но прямо по центру стоят три с надписью «КЛОВЕР».

– Погодите, – говорю я, – а почему три?

Она загибает пальцы:

– Одна – оригинал. Иногда ее выставляют в ратуше. Вторая – та, что вручается победительнице. Третья – запасная, на случай если вторая пропадет.

Донна берет все три коробки и, разложив их на столе, открывает. Корона, которую получает Мисс Люпин, и дубликат почти одинаковые. Но вот оригинал… Он выглядит как драгоценная диковина из бабушкиной шкатулки. С годами искусственные бриллианты помутнели, а металл потускнел, но все равно в этой короне есть нечто величественное. Мне нравится, что она почти не блестит и не такая вычурная, как новенькие, но при всем при этом притягивает взгляд.

Донна замечает, как я разглядываю оригинал.

– Мне она тоже нравится больше всех.

На мгновение я понимаю ценность конкурса красоты, понимаю, почему мама посвятила ему полжизни и почему чуть ли не все девчонки в городе, глядя на звездное небо, мечтают о вечерних платьях и сиянии прожекторов.

– А вы их примеряете?

Щеки Донны слегка розовеют.

– Только между нами и только в этих четырех стенах – да, изредка. – Она с невероятной осторожностью достает из коробки оригинальную корону. – Вот, примерь сама.

– Вы уверены? – Зная, насколько я «везучая», я опасаюсь, что случайно ее сломаю.

Донна смотрит мне прямо в глаза.

– Неужели я похожа на женщину, которая в чем-то сомневается?

Я качаю головой, и Донна подводит меня к дверному зеркалу. Пока она водружает корону мне на голову, я стараюсь не дышать.

Я понимаю, что это просто-напросто декоративная бижутерия, что это не по-настоящему, – и все равно: тяжесть короны кажется мне грузом ответственности. Вот бы Люси, или Эллен, или даже мама видели меня сейчас – в красно-белой форме «Харпи» и с главной драгоценностью Кловера на макушке.

– Честно говоря, я даже не уверена, что твоя мать хоть раз ее примеряла. В общем, никому не рассказывай.

Я говорю «хорошо» одними глазами – кивать мне страшно.

– Но почему вы разрешили мне ее примерить?..

Донна пожимает плечами:

– Может, потому, что вовсе не обязательно выигрывать конкурс красоты, чтобы носить корону.

•

Я не буду целовать Бо Ларсона.

Я не буду думать о Бо Ларсоне.

Маркус позвонил и сказал, что берет больничный, будто почувствовал, какой неловкий вечерок нас ждет сегодня.

Эффект от сияющей короны развеялся: у нас ужасная запара. В конце концов Бо приходится покинуть свое кухонное убежище, чтобы помочь мне на кассе. Кажется, сегодня у него в лексиконе всего две фразы: «Здесь или с собой?» и «С вас [вставить сумму]».

Время от времени мы случайно соприкасаемся руками или задеваем друг друга в суете, и по жилам у меня каждый раз точно пробегает электрический разряд. Однако вскоре Бо начинает пререкаться с покупателем из-за соленых огурчиков, и Рон отправляет его обратно в кухню.

Вечером Рон отпускает нас пораньше. Он обещает приехать завтра до открытия и убрать все так, как того требует инструкция. В другой раз я бы возразила: мама учила меня, что истинная южанка никогда и никому не передоверит уборку, – но я слишком сильно хочу домой.

Я спешу поскорей собраться, чтобы уйти раньше Бо, но он тоже не медлит.

Придется искать другую работу.

И вот я уже тянусь к двери своей машины, чтобы отправиться домой, как вдруг…

– Уиллоудин.

Я оборачиваюсь.

Бо подлетает ко мне так быстро, будто я сама рванула ему навстречу. Наши носы соприкасаются, его губы замирают в миллиметре от моих. Умом я еще не успела осознать и переварить, что Бо здесь, в моем маленьком мирке, и переворачивает с ног на голову все, что, как мне казалось, я о себе знаю. Мое благоразумие. Моя гордость. Где они? Мне словно завязали глаза.

Я целую Бо Ларсона.

Я думаю о Бо Ларсоне.

Впервые в жизни я чувствую себя крошечной. Маленькой. Но не испуганной маленькой овечкой – наоборот. Это чувство – оно придает мне сил.

– Я хочу тебя поцеловать, – говорит он, и при каждом слове его губы касаются моих.

Словно онемев, я запускаю руки ему в волосы и притягиваю его к себе.

ДВА МЕСЯЦА СПУСТЯ

Двенадцать

Я встаю на цыпочки, чтобы дотянуться до верхней полки, и чувствую, как фартук, развязавшись, соскальзывает на пол. Я верчу головой вправо, потом влево и, разумеется, замечаю Бо, который смотрит на меня и ухмыляется.

Он подмигивает мне.

Бо стал лучшей и в то же время худшей частью моего дня.

Если верить часам на моей руке, сейчас две минуты седьмого – время моего законного перерыва. Я поспешно запихиваю последний пакет с булочками на полку (не особо переживая, раскрошу их или нет) и следую за Бо. Ноги сами несут меня, разум, кажется, вообще потерял право голоса. Шум позади стихает, и слышно только слабое эхо рабочего гула. Обрывки заказов. Жалобы клиентов. Посвистывание Маркуса. Шипение мяса на сковородке. Все постепенно исчезает.

В начале этого лета я и помыслить не могла, что так бывает.

Сейчас я схвачу пакет с мусором, оставленный на ящиках у черного хода, и пну дверь, которая и так открыта…

Сейчас брошу влажный пакет возле мусорного бака, а Бо Ларсон всем телом прижмет меня к железной двери и на миллисекунду коснется одними губами, без рук…

А потом, будто вода, прорвавшая плотину, руки вступят в игру и все испортят.

Я вспоминаю, как мне стыдно каждый раз, когда он касается моего рыхлого тела.

Именно в такие секунды, мгновенно, как по таймеру, включается мой разум. Каждое мое движение словно бы отрепетировано, потому что по мере развития наших отношений я всегда пыталась старательно предугадать намерения Бо и теперь знаю всё. Знаю, что, если он подталкивает меня к низенькому мусорному баку с крышкой и обнимает за талию, значит, хочет на него усадить, поэтому всегда отстраняюсь и подтягиваюсь сама. При мысли о том, что он попытается меня поднять и не сможет, меня передергивает. Когда его пальцы скользят по моей груди и дальше вниз, я изо всех сил втягиваю живот. Это, конечно, глупо: на фотографиях никогда не видно никакой разницы, значит, едва ли она есть в жизни.

В такие мгновения я становлюсь тенью самой себя. Той девушки, которую Люси хотела во мне воспитать. И когда он называет меня по имени, я каждый раз этому удивляюсь.

– Уиллоудин, – говорит Бо, и от каждой произнесенной им буквы по телу бегут мурашки.

По вечерам, когда Рон отправляет нас домой, мы идем к машинам и держимся друг от друга поодаль, но потом ныряем в темноту, оставив за спиной красноватое свечение «Харпи». Бо всегда касается кончиков моих пальцев, прежде чем направиться к своему пикапу.

– Езжай за мной.

Я даже не утруждаю себя кивком: я поеду, и он это знает.

Он заводит свою машину, я – свою. Мы словно мчимся по американским горкам. Тормоза, возможно, сломаны, а рельсы в огне, но я не могу заставить себя остановиться.

Тринадцать

О Бо мне теперь многое известно, однако он так и остался для меня загадкой. Вот, например, про красные леденцы я выяснила. В детстве у него бывали приступы ярости, и тогда мама давала ему красный леденец и говорила: «Если дойдешь до палочки и все еще будешь злиться, можешь плакать, лягаться и вопить сколько захочешь». А про иконку у него на шее – нет. Всякий раз, когда она вываливается у него из-под рубашки, он сразу же прячет ее обратно. И сколько бы я о ней ни спрашивала, он пожимает плечами и говорит, что ее ему подарили в школе Святого Креста.

Старая начальная школа теперь вроде как стала «нашим местом». Когда мы впервые туда приехали, я была ошарашена, но теперь это полусгоревшее здание стало нашим убежищем.

Припарковавшись рядом с Бо, я одной рукой вытаскиваю ключ из зажигания, а другой открываю дверь. Бо тянется со своего сидения и распахивает для меня дверь своего пикапа. Я запрыгиваю внутрь. Бо целует меня в нос и, порывшись под сиденьем, достает изрядно помятый красный подарочный пакет, который плюхает на приборную панель перед нами.

– С днем рождения!

День рождения у меня был три дня назад. Никому на работе я не говорила. Не потому, что это какой-то секрет, но просто когда сообщаешь о своем празднике людям (в частности, Бо), то вроде как намекаешь, чтобы они что-то для тебя сделали.

А между нами с Бо все иначе. Никакого дерганья за веревочки. Никаких обязательств.

– Как ты узнал?

Он пожимает плечами.

– Услышал, как тебя поздравляет Рон.

– Можно открыть?

– Нет, – отвечает он. – Это и есть твой подарок. Кроме пакета, ничего не получишь.

Я закатываю глаза и сдергиваю пакет с панели. В животе шипит и извивается комок нервов. Подарок увесистый и приятно давит на колени. Один маленький пакетик, а внутри – история целого лета.

Бо откашливается.

– Я не нашел упаковочной бумаги.

От его взгляда меня бросает в жар. Я закрываю глаза и вытягиваю из пакета первый попавшийся предмет.

– Шар судьбы[7], – комментирует Бо.

Я расплываюсь в улыбке и чувствую себя ужасно глупо.

– Что ж, с муками выбора покончено!

– Продолжай.

Продолжаю. Шагающая пружинка, жвачка для рук и пакетик соленых ирисок.

Бо принимается выдувать пузыри из жвачки для рук, а потом ею же стирает чернила с инструкции к машине; я же тем временем играю с пружинкой, которая скользит из одной моей руки в другую, точно как Джейк.

– Спасибо, – говорю я. – Но вообще совершенно не обязательно было что-то мне дарить.

Он пожимает плечами и оглядывает россыпь подарков между нами.

– Ты кое-что забыла. – Он шарит в пакете. – Закрой глаза.

Я послушно закрываю.

Его руки касаются моих щек – похоже, он надевает мне на нос очки. Волосы цепляются, но Бо сосредоточенно помещает дужки мне за уши.

– Ладно, – говорит он. – Открывай.

Он разворачивает ко мне зеркало заднего вида, и я вижу красные очки со стеклами в форме сердечек. Линзы темные, тонированные, поэтому я даже не сразу себя узнаю. Я освобождаю застрявшую прядь волос.

Он подарил мне их по приколу, я понимаю, но мне они в самом деле нравятся. Они меня преображают: из зеркала на меня смотрит незнакомка.

– Они прекрасны, – говорю я и немедленно чувствую себя идиоткой. Это дешевая безделушка из магазина «Все за доллар». Наверное, он небрежно кинул их в корзину, уже стоя на кассе.

Бо тянется ко мне и приникает к моим губам. Под тяжестью его тела я расслабляюсь.

– Тебе пора домой, – шепчет он между поцелуями.

Я киваю. Мы продолжаем целоваться.

•

Мы с Бо долго сидим на парковке. Слишком долго, но, к счастью, когда я добираюсь-таки до дома, мама уже спит мертвым сном и дверь в ее комнату закрыта. Все лето я изобретаю отмазки, почему мне приходится «задерживаться на работе» после закрытия. Маме все это не сильно по душе, но она не пристает с расспросами. Кроме того, она шьет рекламные перетяжки, собеседует новых членов жюри, ищет спонсоров для конкурса – то есть на ближайшие месяцы, можно сказать, взяла отпуск от родительства.

Дверь в комнату Люси тоже закрыта, как всегда в последние два месяца. Проходя мимо, я касаюсь ручки, но внутрь не захожу. С того дня, как мама принялась разбирать эту комнату и мы повздорили, больше она к этой теме не возвращалась, будто забыла о своих намерениях. А сама я, конечно, разговора не завожу, дабы она не взялась за старое.

Я уже засыпаю, когда жужжит телефон.

ЭЛЛЕН: лгунья

Вот дерьмо! Она все знает. Нет, ну у нее ведь тоже бывали от меня секреты. Каждый раз, когда я слышу ее болтовню о Тиме, то вспоминаю, как Кэлли упомянула их «оральное недоразумение». Понимаю, это мелочь, причем вообще ничего не значащая, но не могу перестать гадать: о чем еще она умалчивает? Теперь я ее подружка-девственница, которой всего этого не понять.

ЭЛЛЕН: ты чертова лгунья. ты обещала зайти к тиму после работы

Хвала Иисусу! Я напрочь забыла про вечеринку у Тима, но это мне Эллен, конечно, простит. А вот если бы она узнала о нас с Бо…

Телефон снова жужжит.

ЭЛЛЕН: ты пропустила настоящую Д-Р-А-М-У

Я переворачиваюсь на бок и пишу короткий ответ – извиняюсь и обещаю позвонить утром, чтобы узнать все подробности. Затем открываю следующее сообщение.

БО: споки

И вздыхаю. Ну да – вздыхаю, и будь что будет.

Четырнадцать

Просыпаюсь я от звонка в дверь. И, прежде чем выползти из постели, проверяю телефон.

ЭЛЛЕН: я снаружи пусти

Натянув старые спортивные шорты, я спускаюсь по лестнице и иду к задней двери. Там я обнаруживаю Эллен, прильнувшую губами к стеклу: она набирает воздух в щеки и резко выдувает его, издавая пукающие звуки.

Все это лето мы с Эл словно исследуем неведомые земли. Мы всегда были противоположностями. Люси любила повторять, что у лучших друзей общее одновременно все – и ничего. «Вы, девчушки, как два пересказа одной и той же истории», – говорила она. Но в последние два месяца нас словно растаскивает в стороны, а замечаю это, по ходу, одна я.

Я отодвигаю дверь, но Эл продолжает прижиматься лицом к стеклу, так что уезжает вместе с ней вбок, а затем вваливается в дом и падает на стул у кухонного стола.

– Боже милосердный, Уилл! Я там чуть не расплавилась!

Я поворачиваюсь к часам на микроволновке.

– Еще так рано, – ворчу я и тоже опускаюсь на стул.

Я помалкиваю о том, что до двух ночи тусовалась с Бо – Мальчиком-из-частной-школы.

– У меня сегодня зарплата, а для зарплаты слишком рано не бывает. – Она встает и принимается заглядывать в шкафы, прочесывая кухню в поисках чего-нибудь съестного. – И вообще уже одиннадцать. Совсем не рано. Твоя мама не на шутку бомбанет, если узнает, до скольки ты дрыхнешь.

– Плевать. – Я скрещиваю руки на столе и прячу в них голову. – Ты какая-то счастливая. Чего ты такая счастливая?

– Не знаю. Я жива. Жизнь не дерьмо. Через неделю начнется школа. – Она захлопывает шкафчик и разворачивается. – Может, в сексе я тоже перестану быть ужасна.

– Да в нем вроде бы ничего особо сложного не должно быть, правда? – Хотя, надо признать, одна мысль об ЭТОМ приводит меня в ужас.

– Однажды ты поймешь. – Эл склоняет голову набок.

«Ну уж нет, – думаю я. – Невинность на всю жизнь. Девственная плева – форева!»

– Одевайся, пора забирать денежки!

– В кладовке есть чипсы, – бросаю я, направляясь к лестнице. – Мне нужно сорок пять минут.

– Тебе повезло, что у вас на телике записаны какие-то отстойные сериалы, – я найду, чем себя занять! – кричит она мне вслед.

Я быстро принимаю душ, подсушиваю волосы полотенцем и закручиваю их в мокрый пучок. Потом заглядываю в свой шкаф и понимаю, что на улице такая жара, что уж лучше остаться в шортах и старой футболке, доставшейся мне после очередного конкурса красоты.

– Готова! – Я сбегаю по лестнице. – Сейчас насыплю Буяну сухого корма…

– Уже, – отвечает Эллен.

Я сворачиваю на кухню, где Эл убирает полупустой пакет с чипсами.

– Мама подумает, что их съела я, – говорю я. Она даже ничего мне не скажет, но это и не нужно. Я и так знаю.

– Мужик нужен твоей маме.

Буян запрыгивает на кухонную стойку, и Эл с наслаждением чешет ему за ухом.

– Я сегодня взяла мамину тачку, но доехала до тебя с полупустым баком. Можем поехать на твоей?

– Да, конечно.

Эл идет за мной к задней двери. Уже запирая за нами решетку, я интересуюсь:

– И как наличие мужика у моей мамы повлияет на ее отношение к чипсам?

Она пожимает плечами и дергает ручку машины, дожидаясь, пока я открою дверь. С тех пор как Эллен потеряла девственность, она заделалась заправским сексологом: по ее мнению, секс решает все проблемы. Меня это просто с ума сводит. Пусть я и девственница, но я не дура.

Отперев машину, я сажусь за руль, и мы обе невольно присвистываем, потому что нас мгновенно окутывает затхлый горячий воздух.

– О боже, – выдыхает Эл, – открой скорее эти гребаные окна!

•

Меня неизменно забавляет, что в магазине «Свит сикстин» в принципе нет одежды размером больше, чем М. Однажды я сказала об этом Эллен, но она, судя по всему, притворилась, что не расслышала.

Когда мы с Эл впервые пришли в «Свит сикстин», я приложила все усилия, чтобы не полить это место дерьмом по той лишь причине, что мне здесь неуютно. Но поскольку теперь мы каждый четверг заходим сюда за зарплатой Эл, я могу с уверенностью сказать, что располагаю достаточным количеством аргументов и могу составить об этом заведении научно обоснованное мнение.

Итак, вот мое Научно Обоснованное Мнение: магазин – отстой, а девицы, которые здесь работают, – никчемные мымры, считающие, что Эл дружит со мной из жалости.

Стены «Свит сикстин» увешаны зеркалами и заставлены костлявыми манекенами в джинсах с заниженной талией и в крошечных футболках с надписями вроде «Слишком красива для домашки».

Я пробираюсь за Эллен сквозь ряды одежды, стараясь не разнести к чертям весь магазин неловким движением бедер.

– Элль-Белль! – визжит Кэлли, которую я назначила своим заклятым врагом. – Мо-мо! – кричит она в другую сторону, сложив руки рупором. – Тут пришла Элли-Слонэлли за своим баблишком! – Она шарит в ящике под кассой и, протянув Эл белоснежный конверт, добавляет: – Привет, Уиллоу! – А потом наклоняется ко мне и говорит: – Божечки мои, лагерь для подготовки к конкурсу – просто чудо! Уже почти кубики видно на прессе! Но, знаешь, чересчур мускулистой я тоже быть не хочу. Это мерзко.

– Я Уиллоудин, – тихо поправляю я, но она не слышит, потому что из комнаты отдыха выплывает Морган – менеджер магазина (слишком взрослая для колледжа, слишком молодая, чтобы годиться нам в матери).

Она высокая, тонкая и гибкая – именно такой будет взрослая Эл.

– Боже мой, привезли новую коллекцию, и она безумно милая! Я чуть не сдохла – от слова совсем! Нет, серьезно, я спустила всю получку! Счета за квартиру? Нет, не слышала!

Эл хохочет, и меня это просто выбешивает. Не понимаю, кого эта чушь может насмешить?!

– Эл. – Она называет мою лучшую подругу моим прозвищем. – Ты просто обязана заглянуть в комнату отдыха и кое-что примерить.

Эл оглядывается на меня.

Переступив через себя, я киваю.

Она хлопает в ладоши.

– Ладно, но только очень быстро! – И снова оборачивается ко мне. – Обещаю, я мигом! Наверняка мне все равно ничего не подойдет.

Я вяло улыбаюсь и иду было за ней в подсобку, но потом останавливаюсь, заметив вскинутые брови Морган.

– Мне очень жаль. – Ее губы растягиваются в улыбке, говорящей «вообще-то совсем не жаль». – Вход только для сотрудников.

– Подождешь меня тут? – Эл смотрит мне в глаза.

– Ага. Только не задерживайся.

Она ныряет в дверь за спиной у Морган, а Кэлли занимает место за прилавком. Она двигает бедрами в такт какой-то попсовой музычке, звучащей из динамиков, и делает вид, что читает отчет о продажах.

Я протискиваюсь между вешалками и представляю, какой ад творится здесь по субботам. Музыка сменяется на агрессивное техно, и Кэлли делает погромче, а я пользуюсь моментом, чтобы забиться в одну из примерочных. Кабинка отделена от других шторами, внутри – только маленькая табуреточка. Единственное зеркало – общее, снаружи. Вот же геморрой – выходить из примерочной каждый раз, когда хочешь посмотреть, как что-то на тебе сидит.

По другую сторону шторы слышен скрежет вешалок.

– Куда ушла подруга Эл? – спрашивает Морган.

– Не знаю, – говорит Кэлли. – Не видела, хотя ее трудно не заметить.

– Не будь злюкой, – отвечает Морган.

И вроде бы она меня защищает, но я слышу смех в ее голосе. Через некоторое время Кэлли спрашивает:

– Элль-Белль что-нибудь подошло?

– Она примеряет платья в комнате отдыха.

Снова скрежет вешалок.

– Это, конечно, ужасно мило, что Эл дружит с этой девчонкой, но она только и делает, что таскается следом как собачка. Ну серьезно, неужели своей жизни нету? Тоска какая-то.

При этих словах я вся цепенею от гнева.

Я отдергиваю длинную штору и, выходя в зал, спотыкаюсь об ее подол. А потом направляюсь к выходу из магазина и чувствую на себе пристальные взгляды внимательных глаз.

Скрючившись на скамейке снаружи, я прячу голову в колени, лишь бы только не видеть этих двоих.

Если бы можно было расстегнуть кожу и выйти из нее прямо сейчас, я бы так и сделала.

На всех витринах торгового центра – вечерние платья для выпускного и конкурса красоты. В магазине «Фриллс», напротив «Свит сикстин», выставлено блестящее светло-голубое платье. На стекле черной краской написано: «У Кловера может быть только одна Мисс Люпин. Пусть ею будешь ты! Заходи и выбери то самое платье!»

Мне самой противно от того, насколько я презираю этот конкурс, – но он реально похож на тяжелый недуг, поразивший весь город.

– Привет.

Я оборачиваюсь и вижу, как на скамью у меня за спиной садится Бо.

– Ты что здесь делаешь? – спрашиваю я почти обвинительным тоном.

– Хожу по магазинам с мачехой и братом. – Он указывает на обувной рядом со «Свит сикстин». – Вот заметил тебя. Мой младший братец уже сорок пять минут примеряет баскетбольные кроссовки. – Он улыбается, прижимая подбородок к груди: – А ты что здесь делаешь, Уиллоудин?

Я хочу прикоснуться к нему. Хочу потянуться и приветственно его поцеловать. Но не делаю этого, потому что мы не прячемся в полумраке на заднем дворе «Харпи», не обнимаемся в салоне его пикапа. Хоть мы ни разу этого и не обсуждали, наши отношения – по-прежнему тайна.

– С подругой пришла. Она зарплату получает.

– С Эллен?

Я киваю. Я рассказывала Бо об Эл – но всегда в прошедшем времени, потому что не знала, как объяснить столь непривычную пропасть, образовавшуюся между нами. Мне было проще говорить об Эл как о Люси – как будто она часть жизни, которая была до него.

На Бо старая футболка с какого-то баскетбольного турнира и шорты.

– Так странно видеть тебя без рабочей формы. Я еле тебя узнала.

– А я тебя узнал сразу. – Он вытягивает ноги вдоль скамейки. Голые ноги… Я никогда не видела его в шортах. – Так где работает твоя подружка?

Я указываю на магазин.

Бо открывает рот, и я решаю, что его мнение об этом магазине определит мое дальнейшее отношение к нему. Но он не успевает ответить.

– Бо! – восклицает высокая худощавая женщина с каскадом блестящих каштановых волос. Слишком молодая для матери, слишком взрослая для сестры.

Бо бросает взгляд через плечо и поворачивается обратно ко мне.

– Моя мачеха, – шепчет он.

У меня вытягивается лицо. Я с ужасом ждала того мгновения, когда наши миры столкнутся.

Позади мачехи стоит его брат. Ростом он с Бо, но, судя по округлости щек, младше по меньшей мере на год.

– Я совсем потеряла счет времени, – вздыхает мачеха. – У Сэмми ведь в час тренировка. Пора бежать.

И тут она замечает на другом конце скамейки меня.

– А это у нас кто?

– Мэм. – Я встаю и протягиваю ей руку, поскольку я южанка и, что бы ни утверждала мама, манеры у меня безупречные.

– Это Уиллоудин. – Ну вот, он опять называет меня полным именем. – Моя коллега.

– Уиллоудин. Язык можно сломать.

Я выдавливаю улыбку и собираюсь поблагодарить ее сама не знаю за что, но тут слышу голос Эл у себя за спиной:

– Можно просто Уилл.

Сглотнув, я киваю.

Мачеха Бо склоняет голову набок, словно увидела нечто совершенно очаровательное.

– А вы?..

– Это Эллен, – отвечаю я за нее. – Моя лучшая подруга. – Я делаю глубокий вдох: – Эллен, это Бо. Мы вместе работаем.

Бо приветственно машет, но Эллен касается его руки и говорит:

– Очень приятно познакомиться.

Его мачеха улыбается.

– Само очарование!

Я знаю, что Эллен любит Тима, но меня пронизывает и парализует ревность. За это лето я придумала массу причин, по которым не стоит рассказывать Эллен о нас с Бо. Однако, как ни крути, я знаю точно: для Эллен молчание – все равно что ложь (если не хуже).

– Вы, наверное, обе учитесь в Старшей школе Кловера?

Мы одновременно киваем.

– Как чудесно! Значит, в первый школьный день Бо не будет одиноко.

– Что? – выпаливаю я.

В наших с Бо отношениях многое оставляет желать лучшего, но кое-что в них идеально: за пределами работы наши миры не пересекаются. И, пока это так, мне легко верить, будто я обычная девчонка и встречаюсь с обычным парнем.

– Да, Бо и Сэмми уходят из «Святого Креста». – Она слегка хмурится. – Но все будет хорошо. Перемены всегда к лучшему, правда, мальчики?

Они молчат. Губы Бо сжаты в тонкую линию, и я понимаю: он знал и молчал все лето.

– Лорейн, – говорит он мачехе, – нам пора, у Сэма тренировка.

Потом забирает пакеты, а мачеха идет вперед, покачивая бедрами. Вот и все. Ни взгляда, ни даже пожатия плечами. Ни единого намека на то, что я получу объяснение.

Во мне закипает ярость – от щек до самых кончиков пальцев.

– Офигеть! – взвизгивает Эллен. – А он симпотней, чем ты рассказывала!

– Пойдем уже.

Я срываюсь с места и иду к парковке.

– А ты заметила, какие у него взъерошенные волосы? Так эротично! А эта его щетина?..

О, я заметила. Конечно, заметила. Но теперь это уже не важно, потому что нашим отношениям придется положить конец.

Мои мечты о романе за пределами школы рассеялись как туман. Я уже нафантазировала, как переживу школьный год: мы будем приходить на работу и оставлять реальность за порогом. Никаких вопросов, лишь мы вдвоем.

Наверняка есть причина, по которой Бо не рассказал, что меняет школу. Причина должна быть. Но даже если ее нет, с этими отношениями все равно нужно покончить: я не могу позволить им проникнуть в мою настоящую жизнь.

Я не хочу быть посмешищем. Не хочу быть той, на кого все пялятся с одной-единственной мыслью: «И что он в ней нашел?»

Пятнадцать

Все свободные вечера этого лета я проводила, уткнувшись в ноутбук в своей комнате, где полки, забитые летним чтением, нависали надо мной немым укором. Но сегодня у мамы идея фикс – вместе смотреть телевизор, пока она мастерит реквизит для танцевального номера, открывающего конкурс.

Поставив ноутбук на подушку, я сижу на диване напротив места, где раньше всегда сидела Люси. Мама подвинула свою корону, прикрытую стеклянным колпаком, с середины каминной полки, освободив место для урны с прахом Люси. Этот маленький жест напоминает мне о том, что мама – больше чем просто победительница конкурса красоты.

Она возит утюгом по вощеной бумаге, приклеивая какие-то украшения к скатерти из грубого хлопка (видимо, для официального обеда).

– Я тут видела на днях рекламу этого спецвыпуска, – говорит она и щелкает по каналам, пока не находит MTV.

Камера следует за девушкой, идущей по заснеженному микрорайону. Девушка довольно крупная, и живот у нее свисает над джинсами. Я мгновенно понимаю, что будет дальше.

Ненавижу, когда в сериалах и фильмах показывают толстых. Потому что мир готов смириться с толстой девушкой на экране только при условии, что она либо бесконечно собой недовольна, либо чья-то лучшая подружка-хохотушка. Так вот я – ни то ни другое.

Тем временем нам демонстрируют совершенно обычную человеческую жизнь: девушка гуляет, ест. За кадром раздается голос диктора:

– Шестнадцатилетняя Присцилла из Бриджпорта, штат Коннектикут, – сластена, но жизнь ее сладкой не назовешь. Присциллу с детства дразнили и высмеивали, и она решила покончить с лишним весом. Она еще не в курсе, но на MTV услышали крик ее души. – Камера наезжает на задницу Присциллы. У нее такой тип фигуры, когда попа как бы сужается книзу, отчего кажется, будто в заднице застряли трусы.

Потом кадр сменяется заставкой – фиолетовый экран с названием, стилизованным под штамп об отказе: «ПРЕОБРАЗИ МЕНЯ: НАДОЕЛО БЫТЬ ТОЛСТОЙ».

Я бросаю взгляд на маму, но она поглощена реквизитом. С одной стороны, мне хочется пойти запереться в комнате, с другой – узнать о дальнейшей судьбе Присциллы Убогой, поэтому я все-таки остаюсь. Если выяснится, что Присцилле приходится еще сложнее, то я по крайней мере уйду с чувством, что мне повезло больше бедняжки.

Нам с мамой это не в новинку: она сажала меня на бесчисленные модные диеты, когда мне еще не было и одиннадцати. Они с Люси из-за этого вечно ссорились. Я подслушивала их долгие споры, доносившиеся с первого этажа, которые то затихали, то разгорались снова (предполагалось, что я давно уже сплю).

– Она еще ребенок! – восклицала Люси.

– Я переживаю за ее здоровье, – парировала мама. – Ты ведь понимаешь, о чем я, Люс? Я не хочу, чтобы она выросла…

– Такой, как я? Говори уж прямо, Рози! Ты не хочешь, чтобы она выросла огромной, как твоя сестренка! Господи помилуй, да она видит меня каждый день; думаю, одно мое существование уже служит ей красноречивым предупреждением.

– Вспомни, как нам доставалось, когда мы были маленькими. Ты ведь не забыла?

Мама никогда не говорит о детстве, точно ее воспоминания начинаются со старших классов. Но она была большой. Как я. И стыдилась этого. Однако летом перед девятым классом она сбросила детский жирок, как змеи сбрасывают кожу. Люси в то время была уже в одиннадцатом, но ей удача не улыбнулась.

Когда я перешла в среднюю школу, мамины диеты постепенно сошли на нет. Не знаю, каким чудом, но без вмешательства Люси тут явно не обошлось.

На экране на Присциллу, пришедшую в школу, из-за угла наскакивает какая-то агрессивная крошечная женщина (как выясняется, ее личная тренерша). Несмотря на то что Присцилла сама подписалась на участие в шоу, она впадает в истерику, запирается в туалете и рыдает до икоты. Наконец тренерше удается войти, и мы видим «доброго полицейского»: она произносит прекрасную мотивирующую речь. Нет, серьезно, я сама испытываю душевный подъем – правда, не понимаю, с чего вдруг.

На маму мне смотреть не нужно, я и так знаю, что у нее глаза на мокром месте. В подобных шоу она больше всего любит моменты в духе «ЭТО ТВОЯ ЖИЗНЬ! ВОЗЬМИ СЕБЯ В РУКИ И ДАЙ СЕБЕ ПОХУДЕТЬ!».

Погрузившись в свои мысли, я вполглаза слежу за экраном, но, когда показывают утреннюю тренировку на школьной беговой дорожке, оторваться невозможно. Тренерша так загоняла девушку по стадиону, что ту начинает тошнить прямо на трибуны – и, естественно, ровно тогда, когда на стадион выходит мужская футбольная команда в полном составе.

После этого тренерша переносит занятия в местный спортзал, но Присцилла отказывается заходить в здание. Тренерша теряет самообладание и кроет ее на чем свет стоит.

– Я чувствую себя изгоем, – всхлипывает Присцилла. – Вы хоть раз бывали в таких местах, где буквально каждый квадратный сантиметр воспевает и славит все то, чем вы НЕ являетесь? Я хочу быть здоровой, но еще я хочу быть счастливой.

В конце концов Присцилла сбрасывает пять килограммов. Тренерша аплодирует ей на финальном взвешивании, но в глазах у Присциллы сквозит разочарование. Бегут титры, и нам сообщают, что спустя шесть месяцев Присцилла по-прежнему правильно питается и тренируется, а еще примирилась с тем фактом, что ей придется бороться со своим весом всю оставшуюся жизнь.

Если бы здесь была Эл, мы бы обсудили, насколько дико и нелепо считать подобные шоу развлекательными.

– Ну что ж, – говорит мама. – Это было вдохновляюще.

Ответить на это мне нечего – по крайней мере из того, что хотела бы услышать мама.

– Пойду наверх. Ты закончила?

Она берет пульт и переключает на вечерние новости:

– Нет-нет. У меня уйма дел к завтрашнему заседанию конкурсного совета.

– Я спать.

– Спокойной ночи, Пышечка.

Наверху я дольше обычного задерживаюсь у двери Люси, а потом захожу к себе. Я снимаю телефон с зарядки и обнаруживаю ноль сообщений от Бо. Потом падаю на кровать, сжимая в обеих руках подаренный им шар судьбы. У меня слишком много вопросов, но приходится ограничиться одним-единственным. Я трижды встряхиваю шар и жду ответа: Перспективы неутешительные.

Жужжит телефон.

ЭЛЛЕН: Только вышла с работы. Все ок? Ты как-то странно себя вела после ТЦ

Я решаю солгать, потому что врала уже столько раз, что сейчас останавливаться поздно.

Я: Все норм. Просто дом захвачен конкурсом красоты. Сиськи вперед, жопу назад! Бесит.

ЭЛЛЕН: Вот отстой. Хочешь, заеду?

Я: Я бы поспала

ЭЛЛЕН: Ну хорошо. Тим купил массажное масло – это пошло?

Я на секунду задумываюсь.

Я: Главное, чтобы оно не пахло сладкой ватой. Ну и мерзкие же вы! Споки.

Шестнадцать

Гнев, бурливший во мне вчера, сегодня превратился в печаль и апатию.

С какой стати я решила, будто Бо вообще мне что-то должен? Поцелуи возле мусорного бака и на парковке у заброшенной школы ничего не значат. Все, что у нас было, – это тайные встречи и пакет с нелепыми подарками, а потому тупо с моей стороны ждать от него чего-то еще.

Такие диалоги я веду сама с собой в машине по дороге на работу.

Закинув барахло в шкафчик, я молниеносно проскакиваю через кухню в зал. Заказы принимаю быстро и деловито, даже не глядя на покупателей.

Бо сверлит меня взглядом, пока собирает бургеры, стоя под нагревательными лампами, украшает упаковки никому не нужными наклейками или делает что-то еще, за что раньше всегда получал от меня одобрительную улыбку. Но сегодня я поглощена работой и смотрю куда угодно, только не на него.

Мне кажется, перемена между нами настолько явная, что ее можно потрогать руками, однако ни Маркус, ни Рон ничего не замечают – со стороны всё будто бы по-прежнему. Мой летний мирок рушится на глазах, и я единственный свидетель катастрофы.

«Вот что происходит, – думаю я, – когда тайна превращается в ложь».

После обеденного наплыва посетителей на кухне чудовищный бардак, точно там произошла нещадная пищевая битва.

Рон ищет добровольца, чтобы пополнить запасы в шкафчике со специями, и я с радостью вызываюсь помочь. Я захожу в кладовку и жду, когда захлопнется дверь, но этого не происходит – и я сразу понимаю почему.

– Привет, – говорит Бо.

Не оборачиваясь, я принимаюсь собирать с полок приправы, которые отнесу в зал.

– Послушай, – начинает он, – я собирался тебе сказать.

Я слышу, как он подходит, и уже чувствую на шее его дыхание. Он накрывает мою руку своей; кожа у него сухая от резиновых перчаток. И вот оно опять – несмотря ни на что, я снова в нем тону.

– Просто было как-то не в тему. – Он утыкается носом мне в затылок, касаясь прядей, выбившихся из хвостика. – Не злись.

– Я… Я не могу сейчас об этом говорить. – И как разговаривать с ним без поцелуев?..

Он целует меня в шею – под самым ухом, где кожа совсем нежная.

– Пожалуйста… Пожалуйста, прекрати. – Я вырываю руку и, прижав к груди пачки салфеток, столовых приборов и специй, протискиваюсь мимо него.

– Уиллоудин…

Я хочу отобрать у него свое имя. Хочу стереть тот самый миг, когда он взял и присвоил его, стереть наш первый поцелуй.

– Перестань. – Говорит он, пожалуй, слишком тихо, будто уже смирился с поражением в битве, которая еще даже не началась.

•

Ближе к закрытию, когда я занята наполнением солонок и перечниц, над дверью звенит колокольчик, и Маркус вызывается принять заказ.

– Эй! – зовет он. – Бо, твой приятель пришел.

Выглянув из-за угла, я вижу Коллина – того самого парня, что заходил к Бо в начале лета.

– Чего надо, чувак? – спрашивает Бо. Под глазами у него темные круги, и выглядит он измотанным.

Коллин ухмыляется.

– Зашел проведать старого друга. В «Святом Кресте» тебя будет не хватать.

– Как-нибудь переживешь, – бормочет Бо.

– Кстати, Эмбер передает привет. Ей уже гораздо лучше. Расставание пошло ей на пользу. – Коллин пожимает плечами. – Да и было на кого отвлечься.

– Рад за нее, – цедит сквозь зубы Бо.

– Заглядывай как-нибудь вечерком на площадку. Хоть на скамейках потусим или типа того.

Что-то щекочет мне руку. Я опускаю взгляд и вижу, что рассыпала соль по всему столу.

– Черт!

Они оба поворачиваются ко мне.

Коллин улыбается.

– А, я тебя помню. Напомни, как тебя?

Я открываю было рот, но Бо меня опережает:

– Уилл. Ее зовут Уилл.

Как же больно, когда он называет меня не Уиллоудин. Оставив соль и перец на прилавке, я иду в кухню за мусором. За спиной слышатся шаги.

– Пожалуйста, поговори со мной. – Это Бо.

Я молча толкаю дверь черного хода и выхожу на улицу. Потом тянусь к высокому баку и пытаюсь откинуть крышку – один раз, второй, третий… Но Бо подходит сзади и открывает ее с первого раза.

– Нужно поговорить. – Он вырывает мешки из моих стиснутых кулаков и закидывает в мусорку.

Я вытираю потные ладони о штаны.

– О чем? Может, поговорим о той девчонке, а? Кстати, кем была я? Летней интрижкой?

Он делает шаг мне навстречу, и я едва сдерживаюсь, чтобы не отступить, пытаясь сохранить дистанцию. Но нет, я не покажу своей слабости.

– Слушай, никакая ты не интрижка, ясно? Все было совсем не так. И сейчас не так. – Он понижает голос. – Но давай признаем, в наших отношениях коммуникация – не самое сильное место.

– Мог хотя бы предупредить, что не вернешься в свою школу.

С минуту он молчит, и я воспринимаю тишину как признание поражения.

– Почему ты мне об этом не сказал, Бо? Что, надеялся, я не замечу?

– Нет, просто…

– Да неважно, – вздыхаю я. – Что здесь обсуждать? Мы обжимаемся за помойкой и на старой парковке. Кажется, это даже не стоит выяснения отношений.

Да и вообще, от одних его прикосновений у меня внутри все умирает. Как будто я недостаточно хороша. Недостаточно красива. Недостаточно худа.

– Раньше я думала, что окружающие тебя просто не понимают. Не видят тебя настоящего. Но я ошибалась. Ты полный мудак, Бо Ларсон. – Я отступаю на шаг, разрывая невидимую нить, соединявшую нас все лето. Господи, как бы я хотела рассказать обо всем этом Эллен. – И мне надоело быть твоей тайной.

Семнадцать

Я едва ли заглядываю в свое расписание до первого дня занятий в школе.

Стоя в коридоре перед вторым уроком, я жду Эл. У нас только один общий предмет в этом семестре. Вскоре звенит звонок – и только я собираюсь войти в кабинет, как вижу Эллен, которая мчится ко мне. За ней бежит Тим.

– Прости, пожалуйста! – выдыхает она.

Тим, поравнявшись с нами, сжимает ее руку и бежит дальше – на свой урок.

– Где тебя носило?

Она многозначительно дергает бровями и пожимает плечами.

Я качаю головой и следом захожу в класс.

Свободны только два места: одно – позади Кэлли, коллеги Эл, которая манит ее рукой, другое – за длинным столом в глубине класса – рядом с Митчем Льюисом.

Эл оборачивается ко мне и шепчет:

– Прости, Уилл. В следующий раз придем пораньше, обещаю.

Я бреду в конец класса и сажусь к Митчу. Он убирает свой рюкзак, освобождая мне место. Митч большой. У него и пузико, и плечи шире дверного проема, но толстым его никто не считает. Про таких говорят «качок». И это логично, потому что он защитник футбольной команды Старшей школы Кловера.

– Привет, – шепчет Митч.

У него сильный южный акцент, какой любят изображать актеры в Голливуде. Это даже мило.

– Уилл, верно?

Я киваю, не отрывая глаз от мистера Криспина, как будто не могу ни на миг отвлечься от его переклички.

– Готов спорить, что в последний раз мы учились вместе в шестом классе.

– У миссис Салисбери. – Я улыбаюсь, приятно удивленная тем, что он помнит.

Она была моей самой любимой учительницей. А Митча я запомнила, потому что он задавал ей дурацкие вопросы в духе: «Почему воздух невидимый?» – и, пока все тихонько хихикали, миссис Салисбери ему отвечала. Причем делала она это так здорово, что всем становилось понятно: вообще-то вопрос не такой уж дурацкий.

В конце урока, когда звенит звонок, мистер Криспин говорит:

– Надеюсь, в будущем ни у кого не возникнет проблем с рассадкой, потому что сидеть весь семестр вы будете так, как сидели сегодня.

Пока все пробираются к двери, Эл идет против толпы – ко мне.

– Прости, пожалуйста, – извиняется она.

– Это наш единственный общий урок, а теперь мы даже сидим не вместе.

Из толпы выскакивает Кэлли и прерывает нас:

– Элль-Белль, ты ведь сейчас в коридор С? – Она оборачивается ко мне. – Привет, Уиллоу.

Я отвечаю ей широченной фальшивой улыбкой.

Эллен сжимает мою руку.

– Я потом тебя поймаю, ладно? – Она отходит на три шага, а потом разворачивается и добавляет: – Слушай, я поговорю с Криспином насчет рассадки.

•

Весь день – ни намека на Бо, за исключением его младшего брата, которого я встречаю в компании девятиклассников. Я испытываю огромное облегчение, хоть нам и предстоит встретиться на работе.

Я отправляюсь на парковку, чтобы отыскать джип Тима.

– Уилл! – Подняв взгляд, я замечаю Митча, на голову возвышающегося над толпой. – Давай пройдемся?

Пока он догоняет меня, я невольно улыбаюсь. Потом, приноровившись к моему шагу, он говорит:

– Так что, чем занимаешься?

Сначала мне хочется рассмеяться, но потом я представляю, как миссис Салисбери маленькой птичкой усаживается мне на плечо, и уточняю:

– Помимо школы?

– Ага.

– Ну-у, работаю там. – Я неуверенно пожимаю плечами. – Телик смотрю.

– А где работаешь?

– В «Харпи», а что?

Он обгоняет меня и открывает передо мной дверь:

– Ну, просто пытаюсь придумать, куда повести тебя на первое свидание, – и вот подумал, что стоит узнать о тебе побольше, прежде чем выбирать место.

– На свидание? – Я жду, пока он придерживает дверь для стайки девятиклассниц.

Манеры. Боже милосердный. У него хорошие манеры.

– Ага. На свидание, на которое я собираюсь тебя пригласить. Так что, окажешь мне честь? Позволишь себя куда-нибудь сводить?

– Я… Но почему?

– Почему я тебя приглашаю?

Я киваю.

– Ну, ты милая. И помнишь, как мы вместе учились в шестом классе.

– Допустим.

Я не то чтобы в восторге от слова «милая», но это куда лучше некоторых других эпитетов, звучавших в мой адрес.

– А раньше звать девушек на свидания тебе доводилось?

– Бывало.

– Кто-нибудь соглашался? – Тут я резко поворачиваюсь к нему и вскидываю руки вверх: – Стоп. Погоди. Знаешь что? – В голове у меня мелькает картинка: Бо в кладовке произносит мое имя. Теперь это воспоминание кажется просто тупиком. – Да. Да, я пойду с тобой на свидание.

Он протягивает мне руку, и я ее пожимаю. Я жду, что его ладонь окажется потной, но нет. Она как третья кроватка в истории про Златовласку и трех медведей – в самый раз.

Митч вбивает мой номер к себе в мобильник и обещает прислать эсэмэску, чтобы я его сохранила, а после направляется к раздевалкам при стадионе.

Теперь мне почему-то кажется, что согласилась я зря, но мне вообще много чего кажется. Я должна позабыть Бо, и свидание – неплохое начало.

– Уилл! – вопит Эл. Она быстро идет мне навстречу по парковке для одиннадцатых классов, и бедра ее качаются вверх-вниз, как при спортивной ходьбе. – Что. Это. Было?

Я пожимаю плечами.

– Ах ты стерва! Ты дала ему свой номер!

Сзади подходит Тим, с запястья которого свисает телефон на ремешке.

– Постой, – говорит он. – Это был Митч Льюис?

Эллен отвечает прежде, чем я успеваю подобрать слова:

– А кто ж еще! И эта маленькая шлюшка оставила ему свой номер.

– Этот парень просто зверь. Я слышал, все футбольные команды за ним охотятся.

Такие слухи ходят о каждом приличном футболисте Кловера, но подтверждаются редко. Единственное явление, сопоставимое по важности с футболом, – конкурс красоты. Только ими наш город и живет – и я сейчас не в плохом смысле. Ради футбола и конкурса наш маленький городок лезет из кожи вон и прыгает выше головы. Потому что, когда на стадионе загораются прожекторы, а на сцене поднимается занавес, мы являем миру улучшенную версию самих себя.

– Да неважно, насколько он хорош, – говорит Эллен. – Он дружит с Патриком Томасом.

– О боже. С этим мудаком? – Я прекрасно помню, как Патрик зыркнул на меня в тот день на парковке, когда я спасла от него Милли.

Тим кивает.

– Это правда. Они дружат с детства.

Мы идем к моей машине, а Тим плетется сзади, вновь уткнувшись в телефон.

– Так что, выходит, не так уж страшно, что у Криспина мы сидим не вместе? – ухмыляется Эл.

Знай она, что случилось между мной и Бо, она бы так не говорила. Она стала бы голосом моей совести и сказала бы, что я тороплюсь; сказала бы, что сначала нужно пережить расставание.

Я открываю передний карман рюкзака, выуживаю оттуда ключи и говорю:

– Возможно, но я все же предпочла бы сидеть с тобой.

– А вы что, – встревает Тим, – сидите не вместе?

– Не-а, – отвечаю я и тыкаю пальцем в Эл. – Спасибо за это кое-кому, из-за кого мы опоздали.

– Ну прости. Я ведь извинилась.

– Ах да, у тебя же есть Кэлли.

– Ой, хватит. Не начинай.

– Нет, зай, реально, – встревает Тим. – Она бесит просто капец.

– Отвалите от меня оба. Она моя подруга, ясно?

– Вообще-то мы твои единственные друзья, – улыбаясь, замечает Тим. – Других у тебя нет. – Он целует Эл в щеку.

– Ага, – поддакиваю я. – Только мы. – И я почти в это верю.

Эл пихает меня плечом:

– Я весь день по тебе скучала.

– Я тоже скучала.

И, хотя Эллен стоит совсем рядом, мне кажется, что она где-то очень далеко. Так далеко, что я ее не вижу.

Восемнадцать

Вечером, пока я на работе, у меня звонит телефон. Оставив Маркуса за кассой, я иду в комнату отдыха и отвечаю:

– Алло?

– Привет-привет, это Митч. – На мгновение на линии повисает тишина. – Решил вот позвонить насчет свидания. – По телефону его голос звучит не так уверенно – это отчасти очаровательно и отчасти похоже на недобросовестную рекламу. Но вообще очень мило, что он не просто кинул эсэмэску.

– А, ну да. Конечно.

– Как насчет субботы? В пятницу у нас первая игра.

– Да, давай.

– Отлично. – Я слышу улыбку в его голосе. – Круто.

– Ладно, значит, в субботу. Но мы до этого еще увидимся в школе, – напоминаю я.

– Да. Точно. В школе. Ведь будет странно, если я попытаюсь избегать тебя всю неделю.

Я смеюсь.

– Да уж, еще как странно.

Нажав отбой, я иду обратно через кухню. Там у плиты стоит Бо, скрестив руки на груди. Он кусает нижнюю губу и не сводит с меня взгляда, пока я не поворачиваю за угол.

Чувствую я себя замечательно. Приятно быть желанной, но недоступной.

После работы я выхожу вместе с Бо и Маркусом, а Рон остается считать выручку. Только мы оказываемся на улице, как Маркус запрыгивает в машину своей девушки и мгновение спустя уезжает прочь.

Бо ничего не произносит – просто ждет, пока я заведу машину и отъеду, освободив ему дорогу.

Моя машина подскакивает на «лежачем полицейском» у выезда с парковки, и свет фар скользит по витрине «Чили Боул» через дорогу. В окне у них висит огромное объявление в рамке: «ИЩЕМ СОТРУДНИКОВ». Чили, конечно, фирменное блюдо южных штатов, но Официальное Мнение Уиллоудин таково: выглядит как собачий корм, пахнет как собачий корм – значит, это собачий корм и есть. Не представляю, что должно произойти, чтобы я пошла туда работать.

Меня обгоняет Бо. Я смотрю прямо перед собой. Вперед и никуда больше.

•

И вот я на собеседовании в «Чили Боул». Это место представляет собой бревенчатый домик, на стенах которого висят несочетающиеся рамки с фотографиями жителей Кловера последних шестидесяти лет. Люди на фото занимаются всякой ерундой: устраивают пикники на парковке перед стадионом, пьют пиво на крыльце дома или лежат на газоне во время парада на День Независимости.

Я сажусь за столик в ожидании менеджера, а на противоположной стороне улицы стоит «Харпи» и будто бы насмехается надо мной.

Во всем виноват Бо. До пятого урока все шло отлично. У меня был замечательный день. Прошлым вечером я даже отработала без проблем – однако, должно быть, слишком расслабилась. Первый учебный день пройден успешно. Первое свидание назначено. Рабочие отношения с Бо условно дружеские.

Но вот сегодня, спустя пятнадцать минут после начала урока всемирной истории, входит Бо со сложенным желтым листочком. Справка о переводе.

– Класс, – обращается к нам мисс Рубио, – познакомьтесь с Бо Ларсоном. С этого дня и до конца года он будет заниматься с нами.

Аманда, лучшая подружка Милли, рядом с которой я сижу, тихонько присвистывает.

Бо садится в соседний ряд, на две парты впереди меня. Устраивается, оборачивается и подмигивает, глядя мне прямо в глаза.

– А это разве не парень с твоей работы? – шепчет Аманда.

– Ага. – В желудке ворочается всепоглощающий ужас; меня мутит.

– Как тебе вообще удается сосредоточиться на работе? Задница у него как персик.

– Что?

– Как половинки персика. Персиковая попка.

Так у меня появилась цель. После уроков, не дожидаясь Эл и Тима, я села в машину, со всей силы дернула рычаг коробки передач и вжала педаль газа в пол. Хорошо хоть никого не сбила по дороге.

И вот я очутилась в «Чили Боул».

– Вы на собеседование? – передо мной плюхается лохматый брюнет не старше двадцати пяти. – Я Алехандро.

Я киваю.

– Ага.

– Платят дерьмово.

– Мне нужна работа.

– Ладно. – Он подается вперед, будто нас кто-то может подслушать, хотя в заведении пусто. Мне кажется, он из тех беспокойных парней, кто специально выбирает для работы местечко потише. – Давай начистоту: проблемы с полицией были?

– Нет.

– С едой раньше работала?

– Вроде того. Я была кассиром в «Харпи».

– Сойдет. И последнее: с прошлой работы тебя уволили?

– Нет.

Он задумчиво шевелит большими пальцами и делает несколько размеренных вздохов.

– Когда готова приступить?

Вот и все собеседование.

Я откидываюсь на спинку дивана. Около «Харпи», на бортике тротуара, сидит Рон – у него перерыв, и он вышел покурить. Я чувствую себя свиньей. Это надо же уйти вот так, никого не предупредив. Но я не могу четыре вечера в неделю работать с Бо.

И говорю:

– Прямо сейчас.

•

Дверь в кабинет Рона приоткрыта. Он сидит за столом в коричневых шортах и фирменном поло фанатов спортивного клуба Старшей школы Кловера.

– Уилл.

– Я… У вас есть минутка?

Я еще немного приоткрываю дверь; поскрипывают петли.

– Что такое, детка?

Я со свистом втягиваю воздух и выдыхаю:

– Я хочу уволиться.

Он поджимает губы и хмурит густые брови. На его лице написано множество вопросов, но вслух он произносит только:

– Что-то случилось?

Я качаю головой.

– Форму верну, как только постираю.

Он кивает.

– Это не к спеху.

И, как недавно с Бо, я ловлю себя на мысли, что разочарована тем, как быстро он сдался.

Мы оба молчим.

– В общем, спасибо, – прерываю молчание я. – Спасибо, что дали мне шанс.

– Что уж, я буду по тебе скучать.

Я еду домой в тишине, опустив окна, и ветер выдувает из моей головы все мысли.

Девятнадцать

В пятницу после школы я иду к Эл. Мы сидим за столом в гостиной и хрустим чипсами, а ее мама напротив распаковывает заготовки для скрапбукинга. Перед нами миссис Драйвер разложила свои фотографии, на которых она являет собой всевозможные воплощения Долли Партон. Вытерев пальцы о джинсы, я беру один из снимков: на миссис Драйвер замшевый пиджак с бахромой на рукавах и длинная облегающая джинсовая юбка. Волосы у нее завиты в крупные локоны и аккуратно уложены, как у Долли в молодости.

– Вот эта мне нравится, – говорю я.

Миссис Драйвер кладет руку мне на плечо.

– Да, мне тоже. Это, пожалуй, мой любимый парик. Его для меня сделал один мой знакомый из Одессы[8], который занимается дрэгом[9]. Он неделю доводил его до совершенства.

Эл выбирает фотографию мамы в красном вечернем платье в пол, расшитом стразами.

– Классная химия, мамуль. Ты тут сама элегантность.

– Эллен Сэди Роуз, ты не узнала бы элегантность, даже цапни она тебя за попу, – говорит миссис Драйвер и щекочет затылок Эл своими длинными ногтями.

Если Эллен высокая и стройная, то ее мама, в свою очередь, миниатюрная и фигуристая. Зато их сходство явно проявляется в том, как они одинаково отбрасывают волосы, прикусывают нижнюю губу и дуют в соломинку перед каждым глотком.

– Вот, – говорит миссис Д., – возьми себе.

Она протягивает мне старый снимок с Люси, на котором они стоят под неоновой вывеской «УБЕЖИЩЕ». Позади них – толпа, окутанная дымом. Похоже, они в каком-то баре или клубе. Однако, что бы это ни было, одна Люси в такое место не пошла бы. На миссис Драйвер узкий комбинезон и красная рубашка в облипку, а на Люси – одно из ее любимых мешковатых платьев. Веки у нее при этом накрашены легкими голубыми тенями. Я никогда не видела, чтобы Люси красилась. Да, миссис Д. умела пробудить в моей тете смелость. Я знаю, как много Люси для нее значила, но для самой Люси миссис Д. была единственной связью с внешним миром.

Я убираю фото в передний карман рюкзака. Оно очень мне нравится, и в то же время смотреть на него больно. Миссис Драйвер – идеальная Долли, а Люси с ее толстыми бледными ногами и уныло висящими волосами на ее фоне выглядит грустно. И эти ее пятнышки голубых теней – безмолвная мольба, обращенная к той женщине, которой она хотела бы быть. Неважно, насколько уверенно держится моя тетя, – я вижу лишь ту, кем она не стала. И чувствую себя предательницей.

– Мам, – говорит Эл, – а как так вышло, что ты не участвовала в конкурсе?

Мне тоже это всегда было интересно. Вся жизнь миссис Д. – как конкурс красоты на стероидах. Она запросто уложила бы соперниц на лопатки.

Она пожимает плечами.

– Я думала об этом, как, наверное, и все девушки нашего города. Но тогда я была другим человеком. Мне не хватило бы духу притвориться, что я настолько довольна собой, что готова участвовать в конкурсе красоты.

Я обдумываю ее слова.

Интересно, не потому ли в этом году конкурс раздражает меня сильнее обычного? Получается, что девушки, которые собираются в нем участвовать, ужасно собой гордятся и готовы заявить всему миру, что достойны этого. При одной мысли о подобной непоколебимой уверенности мне почему-то становится не по себе.

Эллен запихивает в рот горсть чипсов.

– Пошли наверх.

Я беру миску и иду следом. Мы плюхаемся на кровать валетом: она – в ногах, а я – на груду подушек.

– Так ты уволилась из «Харпи»? Ни с того ни с сего? – спрашивает Эл с набитым ртом.

– В «Чили Боул» искали сотрудников.

– В «Чили Боул» всегда ищут сотрудников, – справедливо замечает она.

Я тянусь за чипсами.

– Ну не знаю. Униформа надоела.

Похоже, Эл этот ответ устраивает, потому что она быстро меняет тему на более пикантную:

– Итак, когда у тебя свидание?

– Завтра.

– Нервничаешь?

– Наверно… Хотя и не особо.

– Митч, – ухмыляется она. – Никогда бы не подумала. Тебе он правда нравится?

– Ага. Ну, в смысле мне хотелось какого-то разнообразия. – Я накрываю лицо подушкой, и слова звучат приглушенно. – Да я и не согласилась бы, если бы он мне не нравился.

– Разнообразия? Да ты ведь еще даже ни разу не целовалась. – Она завязывает мои шнурки бантиком. – Не сказала бы, что он твой типаж.

Мои внутренности плавятся от стыда. Но я не могу рассказать ей о Бо теперь. Слишком поздно, и говорить больше не о чем.

– Нет у меня никакого типажа.

– Ну, пока что нет.

Подъехав к дому, я первым делом замечаю светящийся прямоугольник окна Люси.

Мне стоило бы посидеть минуту и подготовиться к тому, что мама делает с ее комнатой (что бы это ни было), но вместо этого я выдираю ключи из зажигания и пулей лечу внутрь через заднюю дверь. Буян трется всем телом о раздвижную стеклянную дверь. Первое, что я слышу, – это ор Оливии Ньютон-Джон[10], доносящийся со второго этажа.

Я бросаю сумку на стол, и Буян взбегает по лестнице, обгоняя меня на несколько шагов.

Не знаю, что я ожидала увидеть, но уж точно не маму, сидящую за карточным столиком в комнате, где вся мебель тети Люси придвинута к стенам.

– Что ты делаешь? – выплевываю я.

Рамки с пластинками Долли Партон, которые, сколько я себя помню, висели на стенах, сложены стопкой на углу комода, а на пастельно-розовом проигрывателе тети Люси лежит мамин айпод.

Это худший из возможных сценариев.

– Видишь ли, – щурится мама, вглядываясь в шов, который отстрачивает швейная машинка, – мне всегда нужна была комната для рукоделия. Мы ведь об этом говорили. В моей спальне ничего уже не помещается.

– В твоей спальне? Да в твоем распоряжении весь дом!

Она поправляет очки на переносице.

– Пышечка, ты расстроена, я знаю. Я тоже. Но мы не можем вечно обходить эту комнату, как могилу. Мы должны жить дальше. Люси меня бы поняла.

А я не понимаю.

– Ты все тут передвинула! Ты что, не можешь работать, не переставляя мебель?! Ты даже пластинки сняла со стен. Зачем?

– Ох, малышка, эти пластинки – такое старье. Нам еще придется и обои менять, потому что от них вон какие квадраты остались.

Схватив столько пластинок, сколько могу унести, я иду в свою комнату в конце коридора. Были бы свободны руки, я бы еще и дверью хлопнула. Сложив пластинки у себя на кровати, я возвращаюсь за остальными.

– Пышечка…

Я резко оборачиваюсь, прижимая пыльные пластинки к груди.

– Ты будто специально пытаешься от нее избавиться.

– Ты же знаешь, что это не так, – бормочет мама с зажатой между зубов иголкой.

– Чем ты вообще занимаешься?

– Декорациями. В этом году тема – «Техас: не правда ли, она великолепна?». – Мама делает пометку карандашом на красном атласе. – А разве ты не должна быть на работе?

– Я уволилась.

– Уволилась? – Голос ее звучит выше обычного.

Она кладет в швейную машинку длинный кусок атласа и расправляет его, занеся ногу над педалью.

Всю жизнь конкурс красоты захватывал каждый миллиметр моей вселенной, но только не эту комнату. Потому что в мире, где жили мы с Люси, всем было плевать на короны и наградные ленты.

– Это неуважение с твоей стороны – сидеть здесь и строчить свои тупые платья. Нет, серьезно, что сложного в костюме, ну, скажем, статуи Свободы? Всего-то перебросить кусок ткани через плечо! – Мой голос дрожит. Я изо всех сил стараюсь не моргать, поскольку боюсь, что из глаз вот-вот хлынут настоящие реки слез.

Швейная машинка ровно стрекочет, не останавливаясь и набирая громкость с каждым стежком. Назойливая игла впивается в мой мозг, будто вознамерилась окончательно меня добить.

– Пышечка! – пропустив мои слова мимо ушей, кричит сквозь этот шум мама. – Почему бы тебе не спуститься вниз за бокалом ледяной воды?

В груди у меня вскипает отчаянье. Я выставлю ее из этой комнаты, чего бы это ни стоило.

Я подхожу к комоду, выдергиваю из него верхний ящик и без колебаний забрасываю в него все, до чего могу дотянуться (главным образом пластинки).

– Уиллоудин Диксон, если ты сломала этот ящик…

– Такое ощущение, что даже ее смерти тебе мало! – выкрикиваю я. – Ты не успокоишься, пока не избавишься от последних следов ее присутствия, пока не заполнишь эту комнату тем, что никак, ни капельки о ней не напоминает!

Швейная машинка наконец замолкает. Мама встает, но ничего не произносит.

Я забираю ящик, захожу в свою комнату и хлопаю дверью. Пыль вьется в воздухе и щекочет мне нос. Я громко чихаю прямо на пластинки.

– Будь здорова, – говорит мама из глубины коридора, и голос ее звучит так тихо, что я едва его слышу.

Двадцать

Я готовлюсь к свиданию с Митчем. В моей спальне развернулось безумное шоу по созданию нового имиджа. Эл заставляет меня примерять все подряд, начиная с платья, которое я надевала на танцы в восьмом классе, и заканчивая бесформенной шифоновой туникой с цветочным рисунком – маминым подарком на Рождество. «Ты выглядишь в ней очень зрелой», – сказала тогда мама. Едва ли это был комплимент.

В конце концов мы останавливаемся на джинсах и черно-белой полосатой рубашке; мои русые волосы распущены и лежат на плечах.

Я попросила Митча забрать меня в пять, потому что до шести у мамы собрание по поводу конкурса, а я вовсе не хочу выслушивать от нее лекцию на тему «Как ведут себя леди» или «Что юношам нужно от девушек». Да и не будем забывать, что я до сих пор в бешенстве после вчерашнего.

Заперев заднюю дверь, я сажусь на бордюр возле почтового ящика.

Слух и обоняние предупреждают меня о появлении Митча прежде, чем он показывается из-за угла. Он водит старый бордовый внедорожник, который, наверное, лет пять не проходил техосмотр. Митч паркуется передо мной и выскакивает из машины в тот же миг, как мотор со стоном умолкает.

– Я опоздал? – Он поднимает меня одной рукой – по-настоящему поднимает.

– Вообще-то нет.

– Просто ты тут сидишь, вот я и подумал… Мне казалось, парни обычно звонят в парадную дверь, когда заезжают за девушками.

– А-а-а, – киваю я и указываю большим пальцем на дом у себя за спиной. – Мы не пользуемся парадной дверью. Она уже несколько лет сломана.

Митч склоняет голову набок.

– Кстати, классно выглядишь.

– Ты тоже.

Это и правда так. На нем рубашка, слишком длинная даже для него, и накрахмаленные джинсы со стрелками или типа того. И сапоги. Не остроносые ковбойские, как в кино, а закругленные практичные полуботинки. Бабуля любила повторять, что человеку в чистых сапогах доверять нельзя.

Передние сиденья в машине у Митча более-менее прибраны, хотя все щели забиты пылью и катышками, однако заднее… Заднее тонет в море одежды цвета хаки, ботинок и упаковок из-под фастфуда.

Митч везет меня в китайский ресторан, который называется «Китайский дворец мистера Чанга». Это популярное заведение располагается в старом торговом центре среди офисов быстрого займа и страховых компаний (здесь, например, есть налоговая контора, где сотрудники ходят в костюмах статуи Свободы).

Нас усаживают в перламутровую кабинку, похожую на гигантскую раковину из «Русалочки», в какой тусовалась Ариэль с сестрами. К моему удивлению, Митч протискивается за стол с моей стороны, а не напротив, и с губ у меня невольно срывается:

– О.

Официантка уточняет, что мы будем пить, и тут Митч спрашивает:

– Слушайте, а знаете, есть такие маленькие хрустящие штучки? Вот бы нам их с апельсиновым соусом.

– М-м-м, ладно.

Я узнаю официантку. Она училась в старших классах, когда я только пришла в школу.

Когда она уходит, Митч поворачивается ко мне.

– Я в детстве ненавидел китайские рестораны, так как там не подают хлеб и не выставляют на стол крекеры, поэтому мама всегда заказывала эти хрустящие штучки…

– Вонтоновые чипсы. – Нужно убрать с лица улыбку. – Так они называются.

– Ага. Ну и вот, они вкуснющие.

Мы молча изучаем меню. Потом приходит официантка с напитками, и Митч, наклонившись, шепчет мне на ухо:

– Заказывай все, что захочешь.

Справившись с искушением ответить, что в меню все стоит примерно одинаково, я его благодарю. Официантка принимает заказ, и Митч протягивает мне чипсину.

– Хочешь?

Я качаю головой.

– Видела вчера, что вы выиграли.

Он кивает.

– Еле-еле, но – да. Победа – она и в Африке победа.

С минуту мы сидим молча: в колонках играет местное радио, и при любом движении наши ноги под столом соприкасаются.

Митч кашляет в кулак.

– Я так понимаю, Эллен Драйвер – твоя лучшая подруга, да?

Я беру стакан воды и несколько раз попадаю соломинкой мимо рта.

– Ага.

Я рассказываю ему немного о Люси и миссис Драйвер и о том, как нас всех связала Долли Партон.

– То есть ты типа хардкорная фанатка Партон? Слушай, но она же совсем старая.

Не знаю, существует ли в мире справочник «Как сходить на первое свидание и не выставить себя полной дурой», но, если таковой имеется, готова поспорить, что в списке рекомендаций нет пункта «Признаться в своей нездоровой одержимости Долли Партон». Однако я настолько верна Долли, что не могу просто молчать.

– Ладно, карты на стол. Да, я на всю голову долбанутая фанатка Долли Партон. Про фанатов Долли Партон нужно знать одну вещь: мы все чокнутые. Но учитывая, что в этом клубе с прибабахом реально все, относительно большинства я вменяема. Есть, например, люди, посвятившие жизнь изготовлению керамических кукол Долли Партон. Есть и те, кто бросает работу и семью, лишь бы быть всегда рядом с ней.

– Хорошо. – Митч хмурит брови, будто в самом деле пытается меня понять. – Ладно, а по шкале от одного до десяти?..

– По шкале от одного до десяти, если принять десять за абсолютную шизанутость, думаю, у нас с Эллен где-то четыре. Ну, может, пять. Миссис Драйвер – восьмерка, это точно, но еще не девятка, потому что до пластического хирурга она пока не дошла. Пока. А Люси, наверное, была в районе семи.

– Была? – спрашивает он.

Воспоминания пронзают меня насквозь и отдаются глубоко в костях.

– Была. Она умерла в декабре.

Он садится ровнее.

– Ох, блин. Слушай, мне ужасно жаль.

– Спасибо, все в порядке. – Я тянусь за чипсиной. – А как насчет тебя? Кто твой лучший друг?

Пожалуйста, пусть это будет не Патрик Томас. Пожалуйста, пусть это будет не Патрик Томас.

Он хрустит всеми пальцами правой руки, потом – левой.

– У меня хорошие отношения со всеми ребятами в команде, иначе сложно. Но мой лучший друг, наверное, Патрик Томас.

Я прикусываю губу и решаю выждать пять секунд, прежде чем что-нибудь ответить. Раз… два… три…

– Ты поморщилась, – говорит он.

– Что? Нет, ничего подобного.

Он смеется.

– Ага. Поморщилась. Да не парься, все нормально.

У меня опускаются плечи.

– Окей. – Я ерзаю на скамье, пытаясь получше его разглядеть. – Ну, просто он такой…

– Мудак.

– Да. Вот именно. А ты нет.

– Мы знакомы всю жизнь. Иногда он кажется мне тем же мальчишкой, что и в детстве, а потом я вспоминаю, что он вообще-то всегда был мудаком.

Я понимаю, о чем он. Когда знаешь кого-то очень долго, то видишь его иначе, чем окружающие. Ведь сдружились те, кем вы были тогда, а не те, кем стали теперь, а потому вам по-прежнему легко нащупать связующую вас нить. И вообще, кто я такая, чтобы критиковать друзей Митча?

– Да, я тебя понимаю.

Он пожимает плечами и начинает барабанить пальцами по столу.

– М-м-м… А какой твой любимый праздник?

– Наверное, четвертое июля?..

Он утирает салфеткой пот со лба.

– Я люблю Хэллоуин.

К нам подходит официантка и ставит на стол по миске яичного супа.

– А я его ненавижу, – говорю я.

И так было всегда.

Эл этот праздник обожает и каждый год таскает меня на вечеринки. Но я еще с детства не могла влезть ни в один нормальный костюм, поэтому мне доставались обноски, найденные в шкафах мамы и Люси. Наверное, магия перевоплощения не срабатывает, если ты не можешь как следует прикрыть даже собственное тело. Я завязала с этим делом после пятого класса. Тогда мама отправила меня в школу наряженной под английскую королеву – в своем старом желтом костюме; она завила мне волосы, уложила в высокую прическу и покрасила белым спреем. Все остальные одноклассницы были принцессами, поп-звездами или ведьмами. Серьезно, у толстых детей и так достаточно проблем с поиском одежды, совершенно ни к чему добавлять еще и Хэллоуин.

– Ты многое теряешь, если не любишь Хэллоуин. Праздник-то крутой.

Мне хочется рассказать Митчу, почему я ненавижу этот маскарад: мне кажется, раз он и сам довольно крупный, то поймет. Но я не могу подобрать нужные слова и в принципе не уверена, готова ли открыть ему эту свою сторону. То, что он большой парень, вовсе не значит, что ему можно доверить все мои Толстушечьи Секреты.

Пока мы молча прихлебываем суп, второй официант приносит основное блюдо. Когда мы всё съедаем и ужин подходит к концу, Митч расплачивается пятидолларовыми купюрами.

Позднее, подъехав к моему дому, он выходит из машины и открывает мне дверь.

– Спасибо за ужин, – говорю я.

– Мне было приятно угостить тебя. – Митч протягивает мне руку, и я с секунду непонимающе на него глазею, прежде чем он крепко сжимает мою ладонь.

– Эм-м… Спокойной ночи.

Итак, вот оно, мое первое свидание. Долли Партон, моя покойная тетя, наши любимые праздники, лучшие друзья и рукопожатие. И теперь мне до конца года придется сидеть рядом с ним.

Я даже не могу заставить себя позвонить Эллен, чтобы разобрать этот вечер по пунктам. Обжимания с Бо у мусорного бака – и те казались романтичнее, чем мое первое свидание. У меня не бог весть какие высокие запросы – во всяком случае, мне хочется в это верить, – но неужели я не вправе рассчитывать хоть на какую-то «химию»? Хотя бы на крошечную искру, чтобы на десять минут поверить, будто в целом мире нет никого, кроме нас?

Дома за кухонным столом сидит мама, разговаривает по телефону и делает заметки в блокноте, усыпанном стразами.

– Ну просто мы не можем заняться хореографией танцевальных номеров до регистрации. – Она замолкает. – Да, я доверяю твоим способностям, но в этом году на конкурсе много новичков, Джудит, и я… Погоди секунду.

Она прикрывает рукой трубку и оборачивается ко мне.

– Кто это тебя подвозил?

– Друг. – Я слышу, что Джудит продолжает тарахтеть в трубке о хореографии на конкурсе, которая всегда выглядела как просто-напросто неторопливая ходьба. – Пойду спать.

Наверху я перебираю стопки пластинок Люси, а после ставлю одну в проигрыватель и наблюдаю, как игла скользит по бороздкам с голосом Долли.

Двадцать один

Вчера я отработала в «Чили Боул» первую смену. Никто, серьезно, никто не ходит в «Чили Боул». Если мой первый вечер можно считать показательным, то мне абсолютно непонятно, как они до сих пор умудряются платить за электричество.

В конце рабочего дня, запирая за нами дверь, Алехандро выдохнул через нос и сказал:

– Просто пока еще не сезон для чили.

Если честно, я понятия не имею, какая этому заведению польза от смены времен года, особенно учитывая, что в Южном Техасе их всего два: «жарко-как-в-аду» и «чуть-прохладнее-чем-в-аду».

Так как на работе мне делать было нечего, кроме как снова и снова вспоминать подробности самого неловкого свидания в мире, я составила список плюсов и минусов моего последнего значимого решения.

Плюсы и минусы работы в «Чили Боул»

ПЛЮСЫ

• Можно носить джинсы. Никаких больше синтетических платьев с молнией спереди.

• Мне не нравится чили, так что нет искушения объедаться на работе.

• Нет Бо.

• Нет пьяных подростков, заказывающих чили за пять минут до закрытия.

• Убираться почти не надо, ведь сюда вообще никто не ходит.

• Здесь тихо.

МИНУСЫ

• Я вся пахну чили.

• Меньше часов = меньше денег.

• Нет Бо.

• Здесь слишком тихо.

В школе Бо повсюду. Как и его вечно красные губы. На пятом уроке его взгляд преследует меня словно тень. Иногда я ловлю себя на том, что бессмысленно брожу по коридорам, не вполне понимая, что делаю, пока краешком глаза не замечу его.

Но и это еще не все. Мой разум восстал против меня. Стоит мне прикрыть глаза, моргнуть, и я вижу все свои недостатки. Я будто в комнате кривых зеркал. Слишком широкие бедра. Слишком огромные ляжки. Слишком маленькая голова, совершенно непропорциональная. До этого лета мне было комфортно в моем теле. Я даже им гордилась.

Но потом появился Бо. С того дня, как он впервые обнял меня у себя в пикапе, что-то во мне дало трещину. Его прикосновения к моей коже пробудили во мне такие страхи, о существовании которых я даже не знала.

Мне казалось, если прикосновения прекратятся, то эти чувства утихнут. Но они никуда не делись, и мне остается лишь отчаянно их игнорировать.

Я отпрашиваюсь у мисс Рубио в туалет. На самом деле мне туда не нужно, просто я должна срочно отсюда выйти. Пятый урок стал для меня филиалом ада: на нем громкость голосов, поселившихся у меня в голове, вывернута на максимум.

Я вдыхаю резкие запахи металла и пота, пока иду по коридорам к ближайшему туалету. Там я принимаюсь умываться, но тут дверь широко распахивается, и я слышу:

– Привет?

– Эм-м, да? – Я отрываю себе бумажное полотенце.

– Уиллоудин? – Бо держит дверь открытой и оглядывается на коридор. – Тут еще кто-нибудь есть?

– Ты прикалываешься? Это женский туалет!

– Мне нужно с тобой поговорить. – Он заходит.

– А если здесь другие девушки?

Он качает головой, встряхивая каштановыми волосами.

– Они бы уже что-нибудь сказали.

– Тебе сюда нельзя.

– Дай мне пять минут.

Я испускаю тяжелый вздох и прислоняюсь к двери, чтобы никто не вошел внутрь.

– Ну что?

– Ты уволилась. – Он стоит, широко расставив ноги и скрестив руки на груди. – Что я сделал не так?

Я распускаю хвостик, чтобы дать кудрям подышать.

– Ты что, хочешь, чтобы я тебя поцеловал?

– Что? Нет. С чего вдруг?

– Тогда собери волосы.

У меня чуть не падает челюсть. Я смотрю на него не отрываясь и ожидая объяснения. Он не сводит с меня глаз:

– Я серьезно.

Я наклоняю голову вперед и собираю волосы в высокий хвост, чтобы он не заметил румянца, ползущего по моим щекам и груди. Зубами я стягиваю резинку для волос с запястья и только теперь поднимаю голову. Надеюсь, краснота спала. Впрочем, теперь можно сделать вид, что это просто кровь прилила к голове.

– Слушай, мы теперь в одной группе по истории, но отношения у нас не сложились. И я больше не в состоянии и работать с тобой, и ходить в одну школу.

– Отношения не сложились? Ты их прекратила. У меня даже выбора не было.

– Был, конечно. Ты делал выбор все лето. – Но ведь и я тоже. – Слушай, я просто не могу, хорошо? Не могу, и все.

Он качает головой, но все равно уходит.

Я мою руки снова и снова, пытаясь как-то утихомирить гул в голове.

Дверь одной из кабинок распахивается, и у меня выпрыгивает сердце. Это большезубая Ханна Перес. Ее армейские ботинки стучат по кафельной плитке, и вот она уже стоит рядом со мной. Она смотрит на меня в зеркало, тянется и закрывает кран.

Стоило бы встревожиться, что Ханна может разболтать всем о нас с Бо, но печальная правда такова, что никто не будет слушать девчонку вроде нее. Хотя я все равно чувствую себя чудовищно уязвимой.

Так и не высушив руки, я выскакиваю из туалета и вытираю их о джинсы. А потом стою в коридоре и глотаю ртом воздух, будто только что чуть не утонула.

Двадцать два

– Нет. Нет. Нет. – Я роняю голову на руль и еще раз пробую зажигание. – Дава-а-а-ай!

Я с размаху бью ладонью по рулю, но в ответ моя милая машинка издает лишь пронзительный всхлип.

Она не заводится. Моей сладкой крошке Джолин крышка. Сейчас утро вторника, и Вселенная ненавидит меня.

Я наблюдаю, как мама проходит мимо своей машины с ланчбоксом и сумочкой в руках, а затем стучит мне в окно твердым акриловым ногтем указательного пальца. Тук-тук-тук.

Я не шевелюсь, и она сама открывает водительскую дверь:

– Поехали. Подброшу тебя в школу.

Я откидываю голову на подголовник кресла и издаю глубокий стон, абсолютно оправданный в нынешних обстоятельствах.

– Что-то ты совсем расклеилась, – бросает мама через плечо. Она уже идет обратно к подъездной дорожке. – Я позвоню Брюсу, попрошу его посмотреть, что с машиной. Но твои мучительные вздохи делу не помогут.

Всю дорогу до школы мама меняет радиостанции: из динамиков звучат то старые хиты, то христианское радио. Мы не слишком религиозны, но посещение церкви – один из ритуалов, без которых мама себя не мыслит. Она даже не пытается ничего из себя строить – просто, как мне кажется, для нее это своего рода выход в свет.

Мама подвозит меня на крытую парковку, где тусуются все первогодки и прочие безмашинные бедняги.

– Эллен подвезет тебя домой? У меня собрание вечером.

– Угу, что-нибудь придумаем.

Я уже на середине пешеходного перехода, когда за спиной у меня раздается:

– Пышечка! Пышечка! Ты забыла телефон!

Я столбенею, будто проглотила стальной прут. Какие-то прыщавые парни смеются. Это мамино прозвище, оно… Да что тут скажешь. Сколько я себя помню, я всегда была Пышечкой. К тому же это прозвище не особо меня раздражает. Но вне дома мама меня никогда так не называла – по очевидным причинам. Серьезно, кому понравится, что его прилюдно зовут куском теста?

Я быстро возвращаюсь к машине, и мама протягивает мне телефон.

– Пожалуйста, не называй меня так вне дома, ладно?

Она улыбается.

– Это всего лишь ласковое прозвище. Кстати, поужинаешь сегодня одна?

Я киваю.

– Конкурс, – добавляет она, как бы все этим объясняя.

Я беру телефон и торопливо шагаю в школу. У выхода со стоянки, облокотившись на колонну, стоит Патрик Томас. Он улыбается, но больше это похоже на ухмылку. Я мечтаю стать невидимкой, но он видит меня. И какое бы решение он ни принял в эту минуту, его уже не изменить.

* * *

После второго урока Митч выходит за мной в коридор.

– Эй, я отправил тебе вчера несколько сообщений. Подумал, может, погуляем в воскресенье. Сходим в кино или еще куда. Круто было бы, конечно, в субботу, но тренер хочет посмотреть вместе фильм перед грядущим матчем.

Я не останавливаюсь. Митч хватает меня за руку.

– Кто твоя подружка, Митч? – кричит какой-то мальчишка из младших классов, сложив руки рупором.

– Мы не встречаемся! – рявкаю я в ответ.

Щеки Митча заливает краска.

Я выдергиваю руку, разворачиваюсь и двигаю в противоположном направлении, чувствуя себя при этом ужасным человеком. Но сегодня не мой день, и у меня не хватает задора подыгрывать ему и притворяться, будто у нас с ним может что-нибудь сложиться.

Впрочем, извиниться потом точно стоит.

– Уилл! – кричит он мне вслед.

Я не оглядываюсь. Заворачиваю за угол и слышу:

– О, привет, Пышечка! – смакуя каждую букву, издалека восклицает Патрик Томас, а потом, ухмыльнувшись, указывает мне за спину. – И Митч. Братишка. Наконец-то нашел себе даму по размеру!

Меня достаточно дразнили в жизни, поэтому я знаю несколько способов реагировать на насмешки. Плакала я всего раз, во втором классе, но сразу поняла, что слезы только раззадоривают обидчиков.

Люси всегда учила меня игнорировать хулиганов. Говорила, что они кормятся вниманием и, лишившись его, теряют интерес. Думаю, в целом это правда, но Патрик Томас из той породы мудаков, которые будут продолжать чесать языком несмотря ни на что, – ему просто нравится слышать звук собственного голоса.

Когда я решительно направляюсь к Патрику, на лице у него явственно читается изумление. А я представляю, как он похрюкивает, опираясь на машину Милли Михалчук. Вспоминаю тот миг, когда он придумал, что Аманда Ламбард похожа на Франкенштейна в своих ортопедических ботинках. Столкнувшись с Патриком Томасом, никто не готов постоять за себя. Даже Ханна Перес, а ведь она кремень. Если этот парень придумывает тебе прозвище, от него уже не избавиться. Но меня он звать Пышечкой не будет. Еще чего.

Патрик оказывается совершенно не готов к удару коленкой по яйцам. Он бледнеет, и выражение его лица меняется на глазах. Его вопли больше похожи на собачье тявканье. Я ошарашенно закрываю рот рукой.

Я в таком же шоке, как и он. Я ведь четко все себе представляла: подхожу к нему, грожу пальцем и высказываю прямо в лицо, что я о нем думаю. Но мое тело перехватило управление – запустился какой-то защитный инстинкт, заявивший: «Нет, мы этого не потерпим!»

Митч хватает меня за плечи и тащит за собой (к месту схватки начинают подтягиваться учителя), уводит в другой конец коридора.

Кажется, я накосячила.

Двадцать три

Мама в ярости. Мама просто убита. Мама еще много чего, но я уже перестала считать. Она так вцепилась в руль, что я не понимаю, почему ее ногти до сих пор не отклеились. Выйдя из кабинета мистера Уилсона, она направилась к гостевой парковке с такой скоростью, будто участвовала в гонке. Мне пришлось бежать, чтобы за ней поспеть.

Мы едем домой в тишине. Мама почти не замедляется, въезжая на дорожку перед домом, и едва не задевает ограду.

Я выскакиваю из машины, не дожидаясь, пока она припаркуется. А дома задвигаю за собой стеклянную дверь, хотя знаю, что мама идет по пятам, и плюхаюсь на диван. Вскоре Буян уже сворачивается клубком у меня на коленях.

– Ты под домашним арестом.

Мама никогда не сажала меня под арест. Никогда в жизни. И не шлепала в детстве. Вообще. Я не ангел, просто не делала ничего по-настоящему заслуживающего наказания.

Я бережно пересаживаю Буяна на подушку, прежде чем встать. Не хочу, чтобы ему досталось из-за нашей перепалки.

– За что?! – Мой голос гремит на весь наш маленький домик. – За то, что дала сдачи парню, который обозвал меня твоей ужасной кличкой?

Она обхватывает себя руками и качает головой. На висках у нее седина – раньше я не замечала.

– Ты раздуваешь из мухи слона.

– Мам, может, ты не поняла, но дело не только в дебильной кличке. Ты никогда не признаешься в этом вслух, но я-то знаю, что ты не можешь смириться с тем, что твоя дочь выглядит вот так! – Я бешено взмахиваю руками.

– О чем ты?

– Не притворяйся дурочкой! Это очевидно! Очевидно, когда ты врубаешь шоу о похудении, или рассказываешь о подруге, сбросившей целую тонну на очередной модной диете, или проводишь после работы ревизию гребаных продуктов, чтобы убедиться, что я не сожрала все наши чертовы запасы!

Подбородок у нее дрожит, но сама мысль о том, что она может сейчас расплакаться, приводит меня в ярость.

– Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

– А я и так счастлива! – Я чеканю каждое слово. Не знаю, сколько в этом правды, но сложно представить, чтобы пять или даже двадцать пять килограммов потерянного веса уменьшили мою тоску по Люси, смятение из-за Бо или растущую пропасть между мной и Эллен.

– Это ты так думаешь, потому что не знаешь другой жизни. Но ты столько упускаешь… – Она подходит ко мне на шаг. – Мальчики, свидания и тому подобное.

Я тру лицо руками.

– Ты что, издеваешься? Мам, у меня для тебя новость: мужчина не решит моих проблем.

– Я просто… – Она замолкает.

– Мам, я хочу ходить на свидания. Хочу встречаться с мальчиками. И я этого достойна, пускай ты и считаешь иначе. – Мне бы очень хотелось и правда испытывать ту уверенность, которая звучит в моем голосе.

Мама возводит руки к небу.

– Ты ведешь себя точь-в-точь как Люси в юности. Цепляешься к словам и переиначиваешь их как тебе заблагорассудится.

– Нет, мам. – Я трясу головой без малейшего сомнения. – Единственное, что делала Люси, – это показывала, насколько твои слова смешны.

– Давай не будем примешивать к этому Люси, ладно? Ее с нами нет, и ее образ жизни сыграл в этом не последнюю роль. Очень жаль, что ты ее так идеализируешь. – В глазах у мамы стоят слезы, но она не плачет. – Знаешь, а она ведь могла быть жива, если бы просто похудела.

Мое тело – мой враг.

Так она его воспринимает. Это тюрьма, в которой заключена лучшая, стройная версия меня. Но мама заблуждается. Тело Люси никогда не мешало ей быть счастливой. При всей моей любви к ней я знаю точно: торчать дома было ее осознанным решением.

– Я тоже была крупной девочкой. И ты это знаешь. Мы с Люси обе были большими.

– Ага, слышала. Уже наизусть знаю, как ты похудела перед старшей школой. Я за тебя рада. Ты приняла участие в местном конкурсе красоты и победила. Это в прямом смысле твое коронное достижение. К черту колледж и к черту поиски работы, на которой не нужно было бы вытирать задницы старикам. Это все неважно. Ты ведь так похудела, что смогла заполучить чертову корону! Тебя, наверно, гордость разбирает!

По маминой щеке стекает слеза.

– Ну, ты ведь и этим похвастаться не можешь. – Она утирает слезу.

– Люси была мне лучшей матерью, чем ты.

Ее губы сжимаются в тонкую линию.

– Никакой работы. Никаких прогулок. Тебя отстранили от уроков, так что сиди дома. Я вернусь в шесть.

Я ухожу наверх, и Буян следует за мной. У себя я калачиком сворачиваюсь на кровати и слышу, как вибрирует телефон на столе. Сообщения сыплются одно за другим. Вероятно, все от Эл. Я беру с тумбочки магический шар и крепко прижимаю его к груди – вместе с ответами на все незаданные вопросы.

Двадцать четыре

Весь день я сижу в своей комнате. Старые трубы извещают меня, что мама вернулась с работы и моет посуду, а половицы – о том, что она поднимается по лестнице. Прежде чем запереться у себя, она тенью замирает у моей спальни, и щель под закрытой дверью темнеет.

Буян потягивается, упираясь мне лапами в грудь, а затем спрыгивает с края кровати и трется о дверь. Я не двигаюсь, и тогда он мяукает, сообщая, что устал мне сочувствовать.

Приоткрыв дверь, я выпускаю его из комнаты и включаю свет. В зеркале отражается унылая, поникшая версия меня. Я хватаю с тумбочки ручку и оставляю у себя на руке напоминалку: позвонить Алехандро и сказать, что в ближайшие пару дней на работе меня не будет. Судя по нескольким первым сменам, мое отсутствие вряд ли станет проблемой.

Изо всех сил стараясь не шуметь, я пробираюсь по темной лестнице вниз и в три глотка осушаю большой стакан воды. Глупо, конечно, но мама приучила меня пить каждый раз, когда я плачу. Это было ее безотказное средство. Успокойся и выпей стакан воды, Пышечка. Словно нужно восстановить запас жидкости в колодце слез, пока я не исчерпаю его до конца.

Магический шар лежит на кровати – там же, где я его и оставила. Телефон вибрирует, и я наконец его проверяю.

ЭЛЛЕН: О боже. Ты в порядке?

ЭЛЛЕН: Я тебе позвонила раз восемь, а ты ведь знаешь, как я ненавижу разговаривать по телефону. ПОЗВОНИ. НАПИШИ. ПОДАЙ ДЫМОВОЙ СИГНАЛ. ОТСТУЧИ МОРЗЯНКОЙ

ЭЛЛЕН: Это правда про Патрика Томаса? Я попросила Тима его убить

ЭЛЛЕН: Он обещал заняться этим после ужина

ЭЛЛЕН: Ладно. Теперь я реально схожу с ума

«Все отлично, – печатаю я. – Просто…»

Я замираю и жму кнопку звонка, потому что сейчас мне, черт возьми, нужна моя лучшая подруга. Гудок даже не успевает раздаться, как она отвечает:

– Боже мой, это просто жесть. Жесть какая-то.

– Привет, – скрипит мой голос на линии.

– Ты как? Что вообще случилось?

Я вздыхаю в трубку – какое же счастье, что меня сейчас не будут за это отчитывать. А потом выкладываю все. Как на парковке мама назвала меня Пышечкой, пока вокруг в ожидании звонка толпились куча первогодок и Патрик Томас. Как мы с ним столкнулись в коридоре. Никогда еще я не чувствовала себя столь ничтожно маленькой из-за того, что я большая. Эл чертыхается, причитает, произносит все, что необходимо. Да, звонок был абсолютно правильным решением.

Потом она выдает тираду насчет «говенных девятиклассников с крошечными членами» и рассказывает, что Патрик столько раз заваливал экзамен по вождению, что очередную попытку сможет сделать только после восемнадцати. В ответ я пересказываю ей нашу с мамой ссору.

– Кстати, меня отстранили от занятий до конца недели. Надеюсь, за это время в школе забудут об инциденте и к моему возвращению все уляжется. – Монотонный гул маминого телевизора резко прекращается. – А еще я под домашним арестом.

– Охренеть! Кажется, хуже дня у тебя еще не было, да? Но в этом есть и свои плюсы: если сегодня хуже некуда, значит, завтра по-любому будет лучше – пусть и чуточку.

Я смеюсь, и на душе становится легче.

– Поживем – увидим, – говорю я и с трудом сдерживаю зевок. – Не знаю почему, но плакать ужасно утомительно.

– Наверно, это из-за адреналина или типа того.

– Точняк.

– Слушай, может, тебе сейчас не до этого, но ты мне ничегошеньки не рассказала о своем первом свидании.

– Ага, ну там особо и рассказывать нечего. Оно было невероятно… заурядным.

– Вот блин! А я возлагала на Митча большие надежды.

– Давай поболтаем утром.

– Знаешь, – говорит она, – я тебя люблю. Послушай Долли. Тебе станет легче.

Двадцать пять

Домашний арест я провожу на диване. После школы, до возвращения мамы, заезжает Эллен и привозит мне домашнюю работу. Мы молча смотрим телик, и несмотря на то, что мне хочется расспросить ее про школу (не слышала ли она, что там про меня говорят?), я этого не делаю. Подбрасывает и забирает Эллен Тим, но в гости он не заходит. Тим мне всегда нравился, но теперь я люблю его еще больше за то, что он не навязывается и на эти несколько часов оставляет Эллен мне.

Сначала мы с мамой живем каждая в своем ритме, и по вечерам кажется, будто кто-то разделил наш дом красной чертой. Когда я выбираюсь из комнаты, мама уступает территорию мне, а когда выходит она, я скрываюсь у себя. Но постепенно наши пути пересекаются, и в субботу утром она говорит:

– У меня сегодня на весь день собрание по конкурсу. Мы готовимся объявить, что открываем регистрацию. В холодильнике салат с тунцом.

Это еще не перемирие, но молчание нарушено.

Митч писал мне несколько раз – извинялся за то, что произошло между нами, и за то, какое Патрик трепло. Я пишу, что предпочла бы об этом не говорить, – но понимаю, что просить прощения вообще-то должна я.

В субботу Эл работает весь день, а потом собирается на вечеринку, и я остаюсь одна. Я так давно торчу дома, что мне уже чудится, будто шевелятся обои.

По телевизору в субботу днем никогда не идет ничего хорошего, и меня это бесит. Такое ощущение, что даже телеканалы пытаются заставить тебя поднять задницу и заняться своей жизнью. Подозреваю, что составители телепрограммы никогда не оказывались в субботу под домашним арестом.

Возможно, дело в скуке, но комната Люси манит меня, как магнит.

Ее кровать идеально заправлена, в изножье сложено лоскутное болотисто-кремовое покрывало, которое сшила моя бабушка, в углу стоит мамин отпариватель.

На тумбочке Люси я вновь нахожу газетные вырезки, но бо́льшая часть из них – о маме. Мама все время мелькает в «Кловер Трибьюн». Кажется, у нее даже был роман с редактором этой газеты, однако он в конце концов женился на какой-то девчонке из химчистки.

В толстой пачке газетных вырезок полно зернистых фотографий мамы в короне и платье. Платье каждый год одно и то же, а юные Мисс Люпин рядом с мамой – всегда разные. Я залезаю в ящик поглубже и выныриваю с видавшей виды сумкой, набитой документами. Всевозможными договорами, инструкциями, счетами. А потом мне попадается совершенно пустая регистрационная анкета с конкурса красоты. Девяносто четвертый год. Мама выиграла конкурс на три года позже, в девяносто седьмом. В девяносто четвертом она была еще слишком юна, чтобы участвовать. Должно быть, это какая-то ошибка. Ведь Люси не воспринимала конкурс красоты всерьез. По крайней мере, мне так всегда казалось.

Моя тетя была не робкого десятка, но я не могу представить ее среди участниц конкурса, даже тогда, когда она была в лучшей своей форме. Эта незаполненная анкета – словно пустое обещание чего-то несбыточного. Я просматриваю ее и мысленно заполняю графы почерком Люси. Вопросы здесь самые обычные: имя, дата рождения, адрес. Но от некоторых меня передергивает: рост, вес, цвет волос, цвет глаз, карьерные амбиции, талант…

Я мысленно пытаюсь решить эту головоломку, но ничего не выходит. Ответа нет.

В ящике осталась только красная бархатная коробочка с рождественским украшением. Белый сияющий шар с узором в виде поцелуев посередине, а рядом – позолоченная подпись Долли. Сувенир из «Долливуда». Люси всегда хотела там побывать.

Однажды мама Эл выиграла пару авиабилетов на работе и немедленно предложила второй билет Люси. Они собирались в «Долливуд» – исполнять мечту. Строили планы, просматривали отели, приценивались к аренде машин. А в день отъезда три часа добирались до ближайшего аэропорта, только чтобы выяснить, что Люси придется выкупить еще одно место в самолете, так как в одном кресле она не поместится. Люси рассказывала, что сотрудники авиакомпании были вежливы, но непоколебимы. В общем, она пришла в абсолютный ужас и решила, что лучше никуда не лететь вообще, чем занимать в самолете два места. Миссис Драйвер привезла для Люси сувенир. Видно, что дорогой: петелька, чтобы подвешивать шар, сделана не из проволоки, а из красной бархатной ленты.

Я плетусь в свою комнату с украшением и пустой анкетой. Изучив ее, я с немалым удивлением обнаруживаю, что требований к участницам только два: возраст от пятнадцати до восемнадцати лет и разрешение от родителей. Я столько требований напридумывала сама, что теперь никак не могу переварить то, насколько же на самом деле просто принять участие в конкурсе и как много девушек могут себе это позволить.

На ум мне приходит шальная мысль, но я поспешно запихиваю анкету в нижний ящик своего комода.

С черного хода заходит мама, и ее голос заполняет дом:

– Не думаю, что она достаточно адекватна, чтобы входить в этот комитет. Мне жаль, но наш город не готов к открывающему номеру под Бейонсе.

Я не могу сдержать смех: мама произносит ее имя как «Бэйонсэй».

– Да-да, даже если это, как она утверждает, одна из приличных песен. А потом на меня спустят всех собак – вот уж нет, спасибо.

Я плюхаюсь на кровать. Снизу прибегает Буян и ластится ко мне, пока я не сдаюсь и не принимаюсь чесать ему подбородок.

– Неважно, готовы или нет, регистрация откроется на этой неделе, – говорит мама.

Я хватаю с тумбочки магический шар и хорошенько его встряхиваю.

Судьба говорит: да.

Двадцать шесть

Утром в воскресенье я переживаю тяжелейшее эмоциональное похмелье. Вчера вечером я приняла абсолютно идиотское решение. Я убеждаю себя, что не обязана воплощать его в жизнь, потому что никто, кроме меня, о нем не знает. Если я струшу – единственным свидетелем останусь я сама.

Так бывает, например, когда кто-то роняет поднос с обедом в школьной столовой, а замечаешь это только ты. И если ты не поможешь, никто об этом не узнает. Ты один будешь в курсе.

Весь день меня качает из стороны в сторону, и я даже не замечаю, что, кажется, наша с мамой холодная война закончилась.

После ужина я запираюсь в комнате, чтобы почитать кое-что по программе, но через некоторое время обнаруживаю у себя в руках анкету для участия в конкурсе. Не думаю, что она сильно изменилась с девяносто четвертого года.

Сама мысль о том, как я уверенно плыву по сцене в пышном вечернем платье, абсурдна.

Люси многого не делала в этой жизни. И не потому что не могла, а потому что говорила себе, что не может, и никто не убедил ее в обратном. Не буду обманываться и утверждать, что в последние несколько лет Люси была иконой здорового образа жизни, но как же чудовищно не позволять себе самых желанных вещей из-за такой ничтожной причины. Не думаю, что ей так уж хотелось участвовать в конкурсе, но, даже если бы безумно хотелось, она бы этого не сделала.

Я беру телефон и жму на вызов.

– Привет! Совсем скоро на свободу, – говорит Эл.

– Мне нужно тебе кое-что сказать.

– Давай.

Еще не поздно отступить и поболтать о чем-то незначительном. Или рассказать ей о Бо и о том, что какая-то часть меня до сих пор не может его отпустить – даже сейчас, когда голова забита совершенно другими проблемами. Но вместо этого я говорю:

– Я буду участвовать в конкурсе «Мисс Люпин города Кловера».

На секунду в трубке повисает тишина. Мне хватило бы времени воспользоваться паузой и сказать: «Шучу!»

– О. Боже. Да!

– Ты не считаешь, что я чокнулась?

– Ну, ты абсолютно безумна, но это будет бесконечно круто.

– Вот уж не уверена.

– Ты сказала маме?

Я потираю лоб.

– Господи. Нет. У меня пока нет плана действий. Я просто знаю, что хочу участвовать. Но скрыть от нее так и так не получится.

– У нее будет истерика.

– Ага. Ну, ей всегда было за меня неловко. Так почему бы не предоставить ей весомый повод?

Даже если Эллен и не согласна, она мне этого не говорит.

– Нам нужно разработать стратегию. Что ты делаешь завтра?

– Работаю, но навряд ли Алехандро будет возражать, если ты зайдешь.

– Заметано. Я. Ты. Завтра вечером.

Я кладу трубку и убираю старую анкету. Теперь, когда я рассказала Эл, она не позволит мне дать заднюю.

Я пытаюсь уснуть, но настолько взвинчена, что меня не может успокоить даже Долли.

Двадцать семь

Утром в школу меня привозят Эллен и Тим, дабы мне не пришлось идти через парковку, ведь для Патрика Томаса я теперь официально враг номер один. Но то ли все выкинули инцидент из головы, то ли он за прошлую неделю утратил остроту, поскольку в школе, за исключением нескольких шепотков, относительно спокойно.

По крайней мере, так мне кажется до обеда. В обед все кучкуются группками, передавая друг другу телефоны. Кто-то смеется, кто-то с отвращением трясет головой. Стоя в очереди за едой, я заглядываю через плечо какой-то девушке. Она оборачивается, и голос у нее дрожит от смеха:

– Ты это видела?

Она вытягивает руку, и экран оказывается в нескольких сантиметрах от моего лица.

Ханна Перес. Коллаж из ее фотки и фотки лошади, ощерившей зубастую пасть с гигантскими деснами. В точности как Ханна. Только у Ханны зубы не такие ровные. А снизу подпись: «Йииха-ханна». Мой мозг тут же услужливо озвучивает ее голосом Патрика-Дерьмо-Вместо-Мозгов-Томаса.

– Это не смешно, – говорю я.

Девушка резко разворачивает телефон, прижимает его к груди и вскидывает брови в недоумении.

– М-м-м. Ясно.

Я почти ничего не знаю про Ханну, кроме того, что она тихая и упрямая.

Как-то в третьем классе на рисовании мы все сидели и раскрашивали индеек ко Дню благодарения. Я за весь год не слышала от Ханны ни слова, но, когда взяла маркер, лежавший передо мной (кажется, она его даже не использовала), она просто выбила его у меня из рук с воплем, что я должна была сперва спросить разрешения. Еще одно воспоминание (и больше мне вспомнить нечего): в пятом классе она огрызнулась на учителя, упрямо называвшего ее афроамериканкой. И вообще-то справедливо, потому что она доминиканка.

Я иду на следующий урок, и из каждого уголка доносится: «Это ужасно», и «Простите, но она и правда уродина», и «Почему она не носит брекеты?»

Последняя реплика никак не выходит у меня из головы, потому что Ханна не обязана ставить брекеты. Может, они ей не по карману, или она их боится. В любом случае, она не должна набивать рот металлом только ради того, чтобы какой-то говнюк оставил ее в покое.

На пятом уроке Бо сидит, плотно скрестив руки на груди. На скуле у него синяк, а уголок губ украшает ссадина. Мне хочется узнать, что случилось. С кем он подрался.

«Но это не твое дело», – напоминаю я себе.

Заметив меня, он хмурится и угрюмо поджимает губы, отчего царапина начинает кровоточить. Он оттягивает рукав толстовки и промокает им рот.

* * *

После уроков мы с Эллен встречаемся на парковке.

– Видела эти шуточки про Ханну?

Я киваю.

– Представляю, как она рассердилась, когда увидела. Известно, кто это сделал?

– Тим говорит, какие-то парни из сборной по гольфу, но у них проблем не будет: ничего не докажешь, да и к тому же делали они это не на территории школы.

– Какой же бред.

Тим и Эл подбрасывают меня до дома и ждут, пока я переоденусь в форменную рубашку «Чили Боул». Потом довозят меня до работы, и Эллен обещает вернуться попозже на маминой машине.

Я собираюсь с духом перед встречей с Алехандро. Он, должно быть, в бешенстве, что я отсутствовала столько дней. Но, когда я вхожу, он просто спрашивает:

– Ты ведь уже не под домашним арестом?

Я качаю головой.

– Хорошо. Потому что я не связываюсь с мамами. Дело принципа. Так что, если врешь, лучше отправляйся домой.

– Не вру, честно. Я свободна как ветер.

К семи часам приходит Эллен.

– Прости, мама согласилась дать машину, только если я с ними поужинаю.

– Как мило.

Эл подтягивается, залезает на прилавок с противоположной стороны и шепчет:

– Здесь воняет луком и потом. Не могу понять, как ты могла уйти из «Харпи» ради этой тошниловки?!

– Платят лучше, – вру я, облокачиваясь, а точнее, почти ложась грудью на прилавок. – Как думаешь, сколько придется потратить на вечернее платье? Конкурс красоты – удовольствие не из дешевых.

Она пожимает плечами.

– Наверно, пару сотен баксов. Можно еще попытать счастья в «Гудвилле»[11].

Над дверью звенит колокольчик. Я встаю, совершенно ошарашенная перспективой встречи с посетителем. Эллен остается сидеть как ни в чем не бывало.

Входит Милли Михалчук и машет рукой нам обеим. Она улыбается мне, и чувство вины за все комментарии, которые я мысленно отпускала в ее адрес, мгновенно придавливает меня своей тяжестью.

Эллен небрежно машет ей в ответ.

– Привет, Милли.

– Что будешь заказывать? – спрашиваю я.

Милли плюхает на прилавок связку ключей. Вообще-то ключа всего два, но зато всевозможных брелоков на кольце штук двадцать шесть, не меньше.

– Миску домашнего чили, – говорит она и добавляет: – И крекеры.

– Сию секунду.

Расплатившись, Милли набирает в охапку пластиковые приборы, а я тем временем зачерпываю половником чили из большой кастрюли.

– Так вот, – продолжает Эллен, – вступительный взнос не может быть больше двухсот баксов, верно?

– Пожалуй. У меня накоплено пятьсот шестьдесят восемь долларов, и, если вся эта затея окажется дороже, мне придется найти вторую работу.

Я плотно закрываю крышку контейнера с чили.

– Готово!

Милли несколько раз переводит взгляд с меня на Эллен и обратно, потом берет свой заказ и уходит. Наблюдая, как она выезжает с парковки, Эллен говорит:

– Странновато она себя вела.

– Ага, – отвечаю я. – Но она сама по себе странноватая.

Мы болтаем весь вечер, а когда из кабинета выходит Алехандро, Эллен соскальзывает с прилавка и пытается притвориться посетителем.

Алехандро снимает вечерний отчет с моей кассы и, уходя обратно в кабинет, кричит через плечо:

– Передай своей подружке, что мы ищем сотрудников!

Двадцать восемь

Я вбегаю в школу, укрывая рюкзаком голову от дождя, и у входа вытираю ноги о коврик.

– Уилл?

Возле шкафчиков стоит Милли. На ней легинсы с цветочным узором и такая же блузка. Увернувшись от толпы учеников, я подхожу к ней.

– Привет, Милли. Как дела?

Она так оттягивает лямки рюкзака, что они впиваются ей в плечи.

– Вчера вечером я слышала ваш с Эллен разговор. Про конкурс.

Она застает меня врасплох.

– Ага, мы…

Она наклоняется ближе и шепчет:

– Ты участвуешь, да?

– Я… Ну да… Участвую.

Она расплывается в широкой улыбке, так что ее щеки взмывают к глазам, и хлопает в ладоши, будто я показала ей какой-то фокус.

– Вот здорово!

Я разворачиваюсь к ней всем телом, спиной к нескончаемому потоку людей.

– Слушай, – говорю я, – это не секрет, но мне не хочется всем об этом трезвонить, понимаешь?

– Ага. Да. Конечно.

Что-то в ее улыбке меня тревожит.

– Хорошо.

Позже, встретившись с Эл, я пересказываю ей наш странный разговор.

Она обнимает меня за плечи и наклоняется ближе.

– Уилл, наверное, ты вдохновляешь ее или типа того!

Я изо всех сил мотаю головой.

– Нет, ничего подобного.

– О боже, да. У тебя теперь свой собственный маленький фан-клуб.

– Да ну тебя!

Однако частичка меня разбухает от гордости.

•

Дождь продолжается, и в поисках чили к нам забредают несколько посетителей.

Это самый насыщенный вечер за все время, что я здесь работаю. Я выношу несколько порций и, не поднимая глаз на очередного гостя, говорю:

– Не желаете ли попробовать наш новый чили с белыми бобами?

– Кхм, ага. Давайте чашку, или миску, или что там у вас.

Этот голос.

Я не поднимаю глаз.

– Зачем ты пришел, Бо?

– Зашел купить чили. Тут ведь готовят чили, верно?

В груди у меня бурлят слова, но подходящих среди них нет. Они не выразят моих истинных желаний, потому что я не знаю, чего хочу.

– Могу я вам еще что-то предложить?

Он прикусывает нижнюю губу, и она исчезает под зубами. Мне нравятся его зубы. Они просто идеальны, кроме двух передних. Эти два выпирают. Самую чуточку. Будто вселенная решила, что он чересчур хорош, и выдала ему крошечный недостаток.

– Нет, – говорит он.

Я смотрю, как он пересекает улицу со стаканом чили, вытаскивает из заднего кармана козырек и, нацепив его на голову, забегает в «Харпи».

* * *

В следующие два дня я по меньшей мере двенадцать раз открываю рот, чтобы сообщить маме о своем решении участвовать в конкурсе красоты. Но не могу. Я просто не в состоянии начать этот разговор. Я словно цепляюсь за какую-то призрачную надежду – надежду, что она расплачется от восторга, когда я заявлюсь на регистрацию. Скажет, что всегда мечтала, чтобы я пошла по ее стопам. Скажет, что не хотела давить на меня. Хотела, чтобы я сама нашла свой путь.

Я грежу наяву и не хочу просыпаться.

Двадцать девять

Я всегда знала, что конкурс красоты – огромная часть маминой жизни, но для меня он был фоновым шумом. В детстве, когда она уходила на собрания и репетиции, я оставалась дома с Люси или шла к Эл. Конкурс и всё к нему прилагающееся принадлежали одной только маме.

Регистрация проходит в Доме культуры, расположенном в самом центре города на живописной площади с беседкой посередине. В этом районе всегда пахнет жареной курицей, спасибо «Грилю у Френчи» – лучшей из кловерских забегаловок.

Мы с Эл сидим на скамейке на площади, и я пересчитываю вступительный взнос.

– Ты так и не подписала у мамы анкету?

– Не-а. – Для участия в конкурсе требуется согласие родителей. И мой величайший страх в этот миг – что мама скажет «нет» у всех на виду.

На другом конце площади низенькая и широкая фигура бешено машет руками над головой.

– Эл. – Я щурюсь. – Глянь, кто это там?

Она поднимает голову, и у нее отвисает челюсть.

– Привет! Ты еще не зарегистрировалась! – вопит Милли. – Я как раз вовремя!

– Она тебя обожает, – говорит Эл. – Втрескалась, точно. – Она привстает, прикрывшись рукой от солнца. – А это… Это с ней Аманда Ламбард?

Я киваю.

– Мы тоже подаем заявку! – восклицает Милли.

– Это долго? – спрашивает Аманда. – Мама убьет меня, если я не успею забрать брата.

Я смотрю на Эллен. Она пожимает плечами.

Милли упирает руки в боки.

– Я понимаю, что ты, Уилл, не хочешь раздувать шумиху. Честно говоря, я даже не знаю, по каким причинам ты решила участвовать. Но то, что ты участвуешь, важно. И я хочу тебя поддержать. Мы обе хотим.

– Она заставила меня прийти, – бормочет Аманда.

Милли закатывает глаза.

– Я попыталась уломать Ханну Перес, но она отказалась.

– Вообще-то, – уточняет Аманда, – она сказала, что ты можешь запихнуть анкету в свою поросячью задницу.

Я ведь говорила Милли, что не хочу привлекать лишнее внимание к своей персоне, но с ними двумя… С тем же успехом можно было бы выкупить рекламную полосу на первой странице «Кловер Трибьюн». Я не собиралась становиться Жанной д’Обиженных Толстушек, ничего такого. Я участвую ради Люси. Ради себя. И намерена вернуть ту девушку, которой я была до встречи с Бо. Я участвую в конкурсе красоты, потому что не вижу ни единой причины этого не делать. Я хочу пересечь линию, отделяющую меня от остального мира, а не превращаться в чью-то спасительницу.

Я качаю головой.

– Это плохая идея.

– Все лучшее в моей жизни начиналось с плохих идей, – отвечает Милли.

– Милли, мир жесток. Я это знаю наверняка. И, уверена, Аманда тоже.

– Хейтеры всегда будут хейтить, – кивает Аманда.

– А участие в этом конкурсе – все равно что надпись «Пни меня» на спине. Мое разрешение вам, конечно, не нужно, но я не хочу нести за вас ответственность.

У Милли опускаются плечи.

Эллен ковыряет землю носком.

– Пусть участвуют, – вдруг говорит она. – Если Милли и Аманда хотят участвовать в конкурсе вместе с тобой – позволь им. Вива ля революсьон и все такое.

– Нет, – говорю я. – Вам обеим следует отправиться домой.

Аманда пожимает плечами и разворачивается, но Милли застыла на месте с выражением молчаливой мольбы.

Эллен берет меня за руку и крепко ее сжимает.

– Ладно, – вздыхаю я. – Регистрация обойдется революционерам в двести баксов.

•

В Доме культуры шумно, как в спортзале на физкультуре у девочек. Высокие пронзительные голоса отражаются от потолка гулким эхом и множатся так, что двадцать человек оглушают, как целая сотня.

Все сидят небольшими группками за круглыми столами, накрытыми белыми скатертями – теми самыми, что мама вчера вечером наглаживала в гостиной. Тут и девушки, продолжающие традицию коронованных мам и сестер; и спортсменки, пытающиеся украсить характеристику перед поступлением в колледж; и целый стол с девчонками из группы поддержки, за которым собрались все, кто заинтересован в футболе, но не пинает мяч собственными ногами. Разумеется, присутствуют и девушки из театрального кружка и хора. И все одеты в платья – такие милые пасхальные платьица в цветочек с жакетом в тон.

А мы одеты в джинсы и футболки.

Я оборачиваюсь к Аманде и Милли и пытаюсь ободряюще улыбнуться (надеюсь, они не видят на моем лице бегущую строку «Понятия-не-имею-что-делать-я-как-будто-голая»).

– Вперед! – снова сжимает мою руку Эллен.

Мы просачиваемся между столами, и по мере нашего продвижения зал постепенно затихает. Вскоре слышится лишь тихое вопросительное гудение.

За регистрационным столом сидят две бывшие королевы красоты – Джудит Клоусон и Мэллори Бакли. Только победительниц приглашают в комитет для подготовки конкурса. Джудит старше Мэллори по меньшей мере лет на двадцать, но у них обеих одинаковые ослепительные улыбки, сияющие точь-в-точь как брошки-короны на их кардиганах.

– Здравствуйте, я хотела бы зарегистрироваться на конкурс.

Обе женщины продолжают улыбаться, но теперь уже сомкнув губы. Джудит что-то шепчет на ухо Мэллори, после чего та встает и произносит:

– Прошу прощения.

Джудит изучает мою заявку.

– К первой неделе ноября вам нужно будет согласовать с комитетом свой номер для шоу талантов.

– Да, конечно.

Она пробегает глазами по строчкам с моим весом и ростом, меряет меня взглядом и возвращается к анкете:

– Мне нужна подпись вашей матери, милая.

– Уиллоудин!

Как по команде из ниоткуда возникает моя мама и хватает меня за локоть. Следом за ней возвращается Мэллори и вновь занимает свое место.

Мама оттаскивает меня в сторону и тянет куда-то через несколько стеклянных дверей. Сквозь них я вижу, как Аманда и Милли подают заявки. Мне очень хочется вернуться к ним и встать рядом и совестно за то, что я бросила их там одних.

Эллен, стоящая за ними, ловит мой взгляд и поднимает вверх два больших пальца.

– Ты что творишь? – хрипло шепчет мама.

Я выпрямляюсь и упираю руки в боки.

– Подаю заявку на участие в конкурсе.

– Это не смешно.

– Разве я смеюсь?

– И что за юные леди пришли вместе с тобой?

– Мои подруги. Они тоже хотят поучаствовать.

– Это что, какой-то хитрый способ привлечь к себе внимание? Или ты пытаешься мне за что-то отомстить? – Ее голос с каждым словом звенит все громче, и я стараюсь смотреть ей прямо в глаза, но затылком чувствую, что за нами наблюдают все собравшиеся в зале регистрации.

– Ого, а ты задаешь эти вопросы всем конкурсанткам? В анкете их не было.

Она тычет мне прямо в лицо своим идеально отполированным, жемчужно-розовым ногтем.

– Не смей. Не смей втягивать каких-то несчастных девушек в наши семейные дела. Этот конкурс не для того создан, чтобы ты прилюдно надо мной издевалась.

– С чего ты взяла, что я издеваюсь? Что за странные выводы, мам? Неужели мое участие в конкурсе красоты может быть вызвано только желанием отомстить или поиздеваться?

Она скрещивает руки на груди и поджимает губы.

– Ты не сможешь участвовать, если я не подпишу анкету.

Я так и знала, что дойдет до этого.

– А почему ты не подпишешь?

Ее голос становится мягче:

– Помимо того что я не уверена в чистоте твоих намерений? – Лизнув большой палец, она оттирает пятнышко над грудью у меня на футболке. – Не хочу, чтобы ты выставляла себя на посмешище. – Я открываю рот, собираясь огрызнуться, но она продолжает: – Кроме того, зачем ты втягиваешь в свою аферу этих девушек? Их же поднимут на смех, Пышечка.

Прозвище буквально вонзается мне в кожу, хотя раньше оно не вызывало у меня таких чувств.

Я многое могла бы сказать, очень многое, но перехожу прямо к сути.

– Мам. – Во рту у меня очень сухо. – Если ты не подпишешь мою анкету, ты признаешь, что я недостаточно хороша. Признаешь, что любая – буквально любая – из девушек, присутствующих в этом зале, симпатичнее и лучше меня. Вот что ты сделаешь.

Между нами надолго повисает тишина.

Мама никогда не склоняла меня к участию в этом конкурсе. Помню лето перед девятым классом: мы сидели на кухне с Эл и расписывали наши одинаковые дневнички, и я побежала наверх за маркерами. А на обратном пути услышала мамин голос и остановилась в тени на лестнице.

– Знаешь, милая, а ты ведь могла бы подумать о конкурсе красоты, когда тебе исполнится пятнадцать.

Эл тогда отмахнулась, не придав ее словам значения, но мне пришлось подождать, пока восстановится пульс, прежде чем вернуться за кухонный стол. В тот день я испытала странное чувство – сродни тому, когда осознаешь, что религия твоих родителей тебе не подходит.

Я смотрю на маму, ожидая, когда она сдастся.

– Ладно, – говорит она после долгой паузы. – Но не смей рассчитывать на поблажки или особое отношение.

Мы по очереди выходим в зал, и Эл наблюдает за нами с широко открытыми глазами. Я вижу немой вопрос у нее на губах.

И киваю.

Мама обгоняет меня, первая подходит к столу и подписывает мою анкету.

Тридцать

Я сажусь за столик к Эллен, Милли и Аманде, и тут мама встает перед одним из столов и хлопает в ладоши, призывая всех к тишине.

– Добро пожаловать, дамы! – Она прочищает горло. – Все вы на пороге пути, который пройден многими до вас и будет пройден столь же многими после. Юная Мисс Люпин города Клове…

Тяжелая дверь в глубине комнаты громко скрипит, и все головы, включая мою собственную, поворачиваются к ней.

– Я опоздала на регистрацию? – безучастным голосом интересуется Ханна Перес.

У меня отвисает челюсть. Как и у всех остальных.

Какая-то девушка из комитета вскакивает и бежит к Ханне с папкой наперевес, после чего быстро просматривает ее заявку и просит присесть.

Ханна садится за свободный столик.

Мама снова откашливается.

– Раз-раз-раз, не вижу ваших глаз! – Секундная пауза. – Итак, я говорила, что конкурс красоты «Юная Мисс Люпин города Кловера» – уважаемая традиция с богатой историей. Среди наших победительниц – нынешние предпринимательницы, врачи, заботливые матери и жены. В наших рядах даже мэр города!

Потом она рассказывает, как возник конкурс и как во время Второй мировой и после убийства Кеннеди традиция временно прерывалась.

Никогда прежде я не видела, чтобы моя мама столь мастерски держала внимание аудитории. Она стоит с прямой спиной, и ее голос легко долетает до всех уголков зала. Она хозяйка.

Но больше всего меня, пожалуй, поражает то, насколько завороженно все ее слушают. И наш стол не исключение. Здесь, в своей стихии, перед нами не моя мама, а Рози Диксон, Юная Мисс Люпин города Кловера – 1997. Здесь она королева. Преклоните колени!

– Так вот, если вы не указали в заявке, что именно представите на шоу талантов, то у вас есть время до первой недели ноября. И не забудьте: комитет будет одобрять ваш номер, поэтому не пытайтесь выехать на своей сексуальности, ясно? Кроме того, ваше вечернее платье, купальник и костюм для шоу талантов также подлежат одобрению; происходить это будет в последнюю среду непосредственно перед началом конкурса.

Она молчит, дожидаясь, пока тут и там ей ответят кивками.

– Чу́дно. А теперь хочу представить вам своих коллег, работающих со мной в этом году. Миссис Джудит Клоусон, Мисс Люпин города Кловера – 1979. – Старшая из дам встает и делает реверанс. – А также миссис Мэллори Бакли, Мисс Люпин города Кловера – 2008.

Мама замолкает, пока звучат редкие аплодисменты.

– «Да» этих дам означает и мое «да», а «нет» равно моему «нет».

Женщины обходят зал и раздают ярко-розовые папки с эмблемой Восемьдесят первого ежегодного конкурса красоты «Юная Мисс Люпин города Кловера», отпечатанной на первой странице золотой фольгой.

– Оглянитесь вокруг. – Мама дает нам время напряженно окинуть друг друга взглядами. – Где-то в этом зале сидит будущая Мисс Люпин. Плохая новость заключается в том, что корону получит лишь одна девушка. Но есть и хорошая новость: победительница уже здесь, среди нас. В этом году наш конкурс проходит в восемьдесят первый раз, и мы подготовили для вас изумительную программу. Открывать конкурс вы будете прекрасным хореографическим номером…

– Про танцы нас никто не предупреждал, – бормочет Аманда.

– …А еще список конкурсанток опубликуют на первой странице «Кловер Трибьюн».

Мэллори (она так молода, что я даже мысленно не могу назвать ее «миссис Бакли») подходит к нашему столу и вручает всем папки. В том числе Эл.

– Ой, – шепчу я. – Она не участвует в конкурсе. Просто морально нас поддерживает.

Мэллори, чьи каштановые волосы вьются упругими кудрями, улыбается, будто я обратилась к ней на иностранном языке, и все равно протягивает Эл папку.

– Эллен, – шепчу я.

Она разворачивается на стуле, одновременно открывая папку, и принимается ее листать.

– Ага?

Мама все еще вещает, поэтому я наклоняюсь ближе к Эл.

– Как-то странно вышло, да?

– Что?

– Ну, только что, с Мэллори.

– А что тут странного? – шепчет она, проглядывая страницы.

Глаза у меня сами собой расширяются.

– Ты участвуешь в конкурсе.

– А мы сюда разве не за этим пришли?

– Благодарю вас, дамы. – Мамин голос звенит колокольчиком. – Хочу заметить, что общение между конкурсантками только приветствуется. И помните: лишь от вас зависит, будет ли соревнование дружеским. В конце зала мы приготовили для вас освежающие напитки, в том числе, разумеется, мой коронный холодный чай.

Аплодисменты отдаются эхом в моей голове.

– Ты не можешь участвовать в конкурсе. Мы о таком не договаривались.

Все вокруг поднимаются со своих мест и направляются к столам с напитками.

– О чем ты? – Эллен перестает шептать. – Мы все время только об этом и говорили.

– Ты что, серьезно?

– Ну да. В чем вообще проблема?

– Ты… Ты реально можешь выиграть. А мы здесь не ради победы. Смысл не в этом. – Я сама слышу, насколько нелепо звучат мои слова.

– Ты что, с дуба рухнула?

Я не знаю, что сказать. Да и говорить в общем-то не о чем.

– Тебе не приходило в голову, что мне здесь так же неуютно, как тебе?

– Ты должна отозвать заявку, Эл. Ради меня. Пожалуйста, уступи мне хоть это.

– Что? Что тебе уступить? Не тебе выбирать, кто участвует в революции. – «Революцию» она закавычивает пальцами.

В ее словах есть логика. Я осознаю ее правоту. Но если Эл будет участвовать, она может в самом деле победить и таким образом все испортит.

Я помню тот вечер два года назад, как мы сидели за кухонным столом и я притворялась, будто не слышала, что мама предложила ей участвовать в конкурсе. Не стоило придавать этому такого значения, но уж как вышло. Я спрятала ту минуту глубоко внутри, но теперь она прокручивается у меня перед глазами как на повторе, затмевая все остальное. Моя родная мать. Мы жили в одном доме, но за все это время ей не пришло в голову пригласить на конкурс красоты меня.

По-моему, я заслуживаю немного эгоизма. Заслуживаю раз в жизни хоть что-то получить.

– У тебя уже все есть, – говорю я.

Идеальные родители. Идеальная работа. Идеальный бойфренд.

– Уступи это мне.

Эл мотает головой.

– Так нечестно. Я тут ни при чем. Знаешь, Уилл, наверное, Кэлли права. Наверное, мы переросли друг друга. Мешаем друг другу двигаться вперед. Я и так из-за тебя от многого отказываюсь. Поверить не могу, что ты просишь меня не участвовать.

Вся горечь, вся грусть последних месяцев сгущаются во мне в огромный ком гнева. Мешаем друг другу?

– Кэлли? Серьезно? А я поверить не могу, что ты обсуждаешь с ней нашу дружбу! Прости, что я не могу быть безмозглой подружкой, которая сидит рядышком и рассказывает, какая ты охренительная. Говори уж как есть: это не мы мешаем друг другу. Это я мешаю тебе, не так ли?

Она не отвечает.

– Я тебе не второстепенный персонаж и не толстушка – подружка главной героини. – Я подхожу к ней на шаг. – Вся эта затея с конкурсом красоты – для меня, Эл. Я делаю это для себя.

От злости Эл заливается краской.

– Ты дерьмовая подруга, Уилл, и я не собираюсь больше тратить на тебя время. Я не отступлю, даже не надейся.

И она уходит.

Тридцать один

В понедельник Эллен меня игнорирует. Я это заслужила. И ожидала. Мы обе очень вспыльчивые, но после ссоры Эллен всегда легко мирится, и я привыкла на это рассчитывать. Однако проходят выходные – и я не получаю от нее ни единого сообщения. Во вторник со мной не здоровается даже Тим, и тогда тугой узел у меня в животе сменяется паникой.

Сегодня я просто обязана с ней поговорить. Не знаю, кто был прав, кто нет, но без нее я не справлюсь. Я ловлю ее в коридоре после второго урока. Все будет хорошо, говорю я себе. Мы как муж с женой, которые вместе сто лет и уже даже не помнят, с чего начался спор.

– Эй, Эллен! Э-э-эй!

Остановившись, она оборачивается и напряженно ссутуливается, будто пытается физически от меня отгородиться.

– Что, черт побери, мне делать на шоу талантов? – спрашиваю я, делая вид, что все как прежде.

Она открывает рот – и сердце бешено колотится у меня в груди, пока я жду ее ответа. Но она просто качает головой и уходит.

Мимо проталкивается Кэлли и, бросив на меня злобный взгляд, убегает следом за моей лучшей подругой.

– Элль-Белль!

Весь оставшийся день в глазах у меня стоят слезы и ждут, когда же можно будет наконец пролиться. После уроков я почти выбегаю на улицу. Мама разрешила мне ездить в школу и обратно на ее машине при условии, что я буду подбрасывать ее по утрам на работу и забирать по вечерам. Выехав с парковки, я даю волю слезам. Они текут по щекам, горькие и неутешные, как сердитые струи дождя на ветровом стекле.

Она должна меня понять. Уж кто-кто, а она – должна. Я торможу на красный свет и на мгновение прикрываю глаза, но вижу лишь тот вечер, когда нам было по четырнадцать. Знаю, это эгоистично и несправедливо, но я не идеальна, и она тоже. Если любишь человека, то принимаешь вместе с недостатками. Идешь на жертвы, чтобы поддержать его в трудную минуту и не дать окончательно слететь с катушек. Не слететь с катушек мне поможет только Эллен. Мне необходимо, чтобы она принесла эту жертву ради меня.

Позади меня сигналит автомобиль, и я вспоминаю, что вообще-то сижу за рулем металлической коробки весом больше тонны.

Я подъезжаю к дому и паркуюсь. Нужно как-то убить два часа, прежде чем ехать за мамой.

Я поворачиваю к себе зеркало заднего вида и промокаю слезы. «Не три, – сказала бы мама. – Аккуратно промокай, иначе глаза вспухнут».

После я вылезаю из машины, но вдруг замираю, все еще держась за ручку двери.

– Ты что тут делаешь?

Ровно на границе между дорогой и подъездной дорожкой, ведущей к дому, стоит Митч. На нем старая засаленная бейсболка и джинсы, кое-как заправленные в ботинки.

– Увидел, что ты плачешь…

Я с силой захлопываю дверь машины.

– И поэтому взялся меня преследовать?

Он краснеет.

– Я просто хотел убедиться, что ты в порядке, а не это… Не сталкерил тебя.

– Ладно. – Я закидываю рюкзак на плечо. – В общем, я в порядке.

А потом вдруг осознаю, что после инцидента в школьном коридоре мы вообще-то не разговаривали (если не считать эту неловкую разборку). И мне, между прочим, следовало бы извиниться.

– Разве ты сейчас не должен быть на тренировке?

Митч пожимает плечами.

– Пошли, – говорю я.

Он идет за мной через задний двор, и я предлагаю ему разместиться в одном из наших ржавых шезлонгов.

– Хочешь холодного персикового чаю?

Стащив бейсболку и демонстрируя нечесаную шевелюру, Митч утирает предплечьем пот со лба.

– Не откажусь.

Я захожу на кухню, швыряю рюкзак на стол и наливаю нам по стакану холодного чая. Сейчас самый странный сезон: за сутки успевают смениться все четыре времени года. Обычно его называют осенью, но здесь, на юге, это безумное сочетание зимы, весны, лета и осени. Однако, как бы там ни было, холодный чай скрасит любую погоду.

Я сажусь напротив Митча и протягиваю ему стакан.

– Чай мамин, – говорю я. – Рецепт бабушкин.

– Спасибо.

Несколько мгновений мы молча пьем.

– Прости за тот случай… в коридоре. Когда нам крикнули, что мы встречаемся.

– Все в порядке, – говорит он, потирая затылок.

Мне кажется, у каждой девушки есть свой фетиш – такое место на теле парня, от которого она тает. Вот для Эллен это руки. А для меня – загривок, где шея переходит в затылок. Мне так нравится ощущение в кончиках пальцев, когда проводишь рукой по ежику волос в этом месте… И когда я говорю «парень», я думаю о Бо: вспоминаю, как выглядывает у него из-под ворота тонкая серебряная цепочка. Потому что для меня он – единственный парень на свете.

Хотя, возможно, я ошибаюсь.

– Не понимаю, почему люди вообще должны ходить на свидания, – говорит Митч. – Если бы мы говорили «пойти потусоваться» или как-то еще, это облегчило бы жизнь. Но «свидание», господи, сразу задает какую-то высокую планку, до которой нужно допрыгнуть.

– Ага, именно.

Если забыть о паршивом первом свидании, то в Митче есть что-то невероятно уютное. Он производит впечатление человека, которого не нужно просить остаться: он и сам тебя никогда не оставит. Я тянусь вниз, вырываю цветок из маминой клумбы и кручу его в пальцах, пока стебель не становится совсем мягким.

– Я подала заявку на конкурс красоты «Юная Мисс Люпин».

– Что ж, если ты вспомнишь, как улыбаться, у тебя есть все шансы на победу.

Я шлепаю его по плечу.

– Тебе это не кажется странным?

– Что ты решила участвовать? – Он едва заметно улыбается. – С чего вдруг?

– Не знаю. Я вроде как не очень-то похожа на королеву красоты.

– Ну, мне кажется, это просто не в твоем духе. Но если хочешь знать мое мнение, то ты для этого конкурса слишком хороша.

Теперь у меня горят щеки.

– Спасибо.

– Я хочу, чтобы мы стали друзьями, – говорит он.

Мне нужен друг. Мне отчаянно нужен друг.

– И я тоже. – Я встаю.

Он допивает чай и, тоже поднявшись, засовывает руки в карманы.

– Мне надо на тренировку.

– В субботу, – говорю я. – У меня выходной в субботу. Давай потусуемся?

– Из-за чего бы ты ни плакала, я очень тебе сочувствую, – говорит он.

Я жду, когда он спросит, что случилось, но он не спрашивает, и мне это нравится.

Тридцать два

Мы с Амандой и Ханной втиснулись на маленькие диванчики в глубине зала в «Гриле у Френчи», а Милли восседает во главе стола на отдельном стуле. Когда нас провели к столику, Милли, окинув диванчик взглядом, немедленно отметила:

– Н-да, будет тесновато.

Официантка недовольно поджала губы, но Милли только повела плечами и попросила принести ей стул. Люси при таком раскладе ушла бы из ресторана, но Милли, кажется, вообще не придала этому значения.

Вскоре мы заказываем еду, и я спрашиваю:

– Вы уже придумали, что будете показывать на шоу талантов?

– Я хочу что-нибудь связанное с футболом, – отвечает Аманда. – Типа всякие финты с мячом.

Она сильно дергает ногами, сотрясая весь стол. Аманда из тех людей, кто не может сидеть спокойно.

– Ты играешь в футбол? – спрашиваю я, а Милли подается вперед, водрузив локти на стол.

Никогда бы не подумала, что человек с разными ногами может так увлекаться спортом, как Аманда.

– Ну, я не в команде, но мы с братьями частенько гоняем мяч, – объясняет она.

Милли ободряюще ей улыбается.

– Ну а почему бы и нет. Помню, несколько лет назад старшая сестра Люси Сандерс демонстрировала навыки оказания первой помощи.

Ханна скрещивает руки на груди и откидывается на сиденье. У нее длинная челка до самых ресниц, из-за которой кажется, что за столом с нами сидит говорящий парик.

– Может, нарядиться лошадью и погарцевать на сцене? – предлагает она.

Милли оборачивается ко мне, и все в ней, кроме улыбки, выдает тревогу:

– Ну а ты, Уилл?

– Не знаю.

Я никогда не увлекалась ни танцами, ни скрипкой, ни каким-либо спортом.

Список моих талантов: просмотр телешоу; дружба с Эллен; вздохи; знание наизусть почти всех песен Долли Партон.

– А еще нам нужно позаботиться о платьях и подготовиться к интервью.

– Я больше ни цента не потрачу на это дерьмо, – говорит Ханна. – Если ничего не найду, пойду в джинсах.

– Может, мы сошьем тебе платье? – предлагает Милли совсем тонким голоском, будто вот-вот сорвется.

Ханна не отвечает. Глядя на нее, я все гадаю, поняла ли она что-нибудь из нашего с Бо разговора в женском туалете. Мы не так много сказали друг другу в тот день, но она стала свидетелем такой огромной тайны, о которой я не рассказывала даже лучшей подруге.

– Итак, начнем с того, что стоит разузнать. – Аманда пожевывает прядь своих волос. – В тот раз все пришли нарядные, а мы выглядели как полные дуры. Любительницы.

– Ну, – говорю я, – главное – платья, номер на шоу талантов и интервью. Но вообще никаких особых требований нет. Просто подняться на сцену, не грохнуться у всех на виду и делать вид, что накладные ресницы не колют тебе глаза. А, и еще купальники – о них тоже нужно подумать.

Милли грызет кожу на большом пальце.

Ханна скрещивает руки и вытягивается всем телом, все больше и больше тесня Аманду на сиденье.

– В какой же мы жопе. Твоя мама заведует всем этим предприятием, и это все, что ты можешь нам рассказать?

– Я не какая-то там фанатка конкурса красоты, ясно? До прошлой недели мне он был по барабану. Мне жаль, если у тебя сложилось ощущение, что ты зря ввязалась в это, но, дорогуша, назад пути нет.

Милли, шумно прихлебывая, допивает газировку.

– Ну, м-м, Уилл… Если ты не возражаешь, я хотела бы кое-что добавить. – Она ставит стакан на стол и выпрямляется. – Конкурсы красоты – это не только платья и таланты. Это еще и то, как подает себя каждая участница. В том числе чувство собственного достоинства. Не случайно зачастую королевы красоты многого добиваются в дальнейшей жизни. Взять, к примеру, хоть мисс Хейзел. – (Это наша местная радиоведущая.) – Или доктора Сантос. Точнее, докторшу. Победительницы должны быть хороши во всем.

И тут меня озаряет: Милли не шутит. Она во все это верит и воспринимает все всерьез.

– Ни одна из нас не идеальная конкурсантка, – продолжает она. – Думаю, с этим согласятся все. Секрет в том, чтобы сыграть на наших сильных сторонах. Не сочтите за хвастовство, но я уверена, что лично у меня интервью в кармане. Ну а когда ты, Аманда, проделываешь свои фокусы с мячом в коррекционных ботинках – это чистый восторг.

Я жду, затаив дыхание (ну практически), когда она дойдет до меня и каким-то образом меня вдохновит.

– Ханна, не пойми меня неправильно, но я видела тебя в купальнике, и ты огонь, детка.

У Ханны дрожат уголки губ. Если Милли удастся заставить ее улыбнуться, это будет чудо господне, никак иначе.

– Так вот, как нам сказали на открытии конкурса, это восемьдесят первая годовщина Мисс Лю…

– Стой, а у меня какая сильная сторона? – перебиваю я.

Милли улыбается:

– Разумеется, уверенность в себе.

Я буквально зависаю. Как она видит то, чего я не ощущаю? И какой смысл изображать уверенность, если на самом деле ее нет? Раньше отражение в зеркале нисколько меня не смущало, но Бо все испортил.

Говорят, если нравишься кому-то, проще понравиться самой себе. Но это вранье. Я могу сколь угодно убеждать себя, что жир и растяжки не имеют значения, но все равно это неправда. Даже если Бо на них плевать, мне – нет.

Впрочем, бывают дни, когда мне все абсолютно по барабану и мое тело полностью меня устраивает. Не понимаю: как во мне разом уживаются два этих совершенно противоречивых состояния?

– Тебе есть что добавить, Уилл? – спрашивает Милли.

Я моргаю. Один раз. Второй.

– Нет. Наверно, нет.

Ханна выбирается из-за стола.

– Я пошла.

Аманда шумно втягивает через трубочку остаток газировки.

Я оборачиваюсь и кричу Ханне вслед:

– Кстати, почему ты передумала? Ведь, когда Милли тебя позвала, сначала ты отказалась.

Она оборачивается.

– Меня называют фриком каждый день. Так почему бы не устроить настоящее фрик-шоу?

– Без осанки и конь корова, – бормочет Аманда, когда Ханна отходит на безопасное расстояние.

Милли пинает Аманду под столом.

– Нехорошо ее так называть.

– Она сама не слишком хорошая, – парирует Аманда.

Тридцать три

В этот раз я соглашаюсь прийти к Митчу в гости. Он предложил посмотреть вместе фильм, и я решила, что его родителей не будет дома.

Но дверь мне открывает женская версия Митча в светло-желтой футболке с котятами, играющими с клубками ниток. У меня нет сомнений в том, что передо мной мама Митча. Она перекидывает через плечо кухонное полотенце и заключает меня в объятия.

– Подумать только! – говорит она. – Митч сказал, что ты красивая, но такую красотку я увидеть не ожидала.

Она на секунду отпускает меня, треплет по щеке, а потом буквально втаскивает в дом. Прихожая здесь – как бутылочное горлышко: тесная и забита всяким хламом. Но мама Митча и не пытается меня пропустить.

– Дай-ка как следует тебя разглядеть! – Она проводит большими пальцами по моим щекам, словно утирая слезы.

– Мам!

Она отстраняется, и я вижу густо покрасневшего Митча у нее за спиной.

– Привет.

– Привет, Уилл. – Митч откашливается. – Мам, э-э, мы пойдем наверх.

– Дверь оставьте открытой, – кивает она.

– Успокойся. – Митч машет мне рукой, приглашая подняться по лестнице.

– Это для Святого духа! – кричит его мать нам вслед.

На перекладине в изголовье кровати Митча висят бутоньерки с хоумкаминга[12] девятого и десятого классов. Ленты с бутоньерками – типично южная фишка, и я одновременно обожаю их и на дух не переношу. Лучшие, конечно же, те, что сделаны своими руками. Огромные искусственные хризантемы крепят на картонное основание, к которому снизу приклеивают охапку гигантских лент. И поскольку готовят такие штуковины к хоумкамингу, то выбирают под цвет школьных флагов. На лентах блестящими буквами что-нибудь пишут – к примеру, ваши с парнем имена или школьный девиз. Раньше девушки прикалывали бутоньерки к блузкам, но (и это очередная чисто техасская фишка) у нас какая-то тяга к гигантомании, поэтому постепенно бутоньерки стали настолько большими, что носить их теперь можно только на шее. Парни же – особенно футболисты вроде Митча – надевают на руку мини-бутоньерки, тоже с ленточками. В общем, все это довольно нелепо, но очень в духе Долли.

На стенах комнаты висят постеры видеоигр, и один полностью захватывает мое внимание. На нем изображена девушка: в руках у нее пулемет, а за спиной – полчища зомби. Поверх ее фигуры, во что бы она ни была изначально одета, приклеено вырезанное из бумажного пакета платье по колено длиной. Я указываю на плакат.

– Что это?

– Ох, это все мама. Это моя любимая игра; точнее, она была любимой, пока не вышло продолжение. А маму этот плакат просто бесит.

Он приподнимает бумажное платье, и под ним обнаруживаются короткий топ с глубоким декольте и болотного цвета шорты. Они настолько крошечные, что вполне сойдут за трусы.

– Она ну никак не могла смириться с тем, что у меня в комнате поселилась полуголая девица. Даже то, что она не трехмерная, ее не успокаивало. Сошлись на таком вот компромиссе. И каждый раз, когда я отклеиваю ее платье, она вырезает новое.

– Почему ты просто не снимешь плакат?

Он садится на край кровати.

– Не знаю. Мне нравится игра. А на обнаженную девчонку мне вообще наплевать.

– Ясно…

Он машет руками, будто пытаясь забрать свои слова назад.

– Не то чтобы мне не нравились обнаженные девчонки! Я в том смысле, что я не ищу их специально. Я… – Он глубоко вдыхает. – Я хотел сказать, что играю в эту игру, потому что главная героиня крутая, а не потому что у нее видно булки.

Последнее слово он произносит шепотом.

– Все в порядке, – отвечаю я тоже шепотом.

Я отодвигаю себе стул, задвинутый под письменный стол, и сажусь на него, потому что сидеть на кровати у парня мне как-то неловко.

– Так что, потусуемся здесь, посмотрим фильм или еще чем займемся? Можем и прогуляться, если хочешь. Но дома вроде как меньше дотошных глаз.

– Фильм звучит круто.

– Хорошо. Классно. Кино можно смотреть прямо здесь, с ноута. Ну, или в гостиной.

– Здесь отлично. И в гостиной, в принципе, тоже.

– Можем оба сесть на кровати, или я на полу, а ты…

Я сажусь к нему на кровать.

– Расслабься. – Вообще-то обычно это я заикающийся лузер, которому необходимо глубоко подышать. В какой-то степени приятно осознавать, что не ты сейчас балансируешь на краю обрыва. – Все в порядке. Я же не забеременею, присев к тебе на кровать.

– Расскажи об этом моей маме.

Я смеюсь.

– Ну, дверь для Святого духа мы оставили открытой.

Митч приглушает свет и ставит ноутбук на гору подушек перед нами.

– Кстати, если интересно, у меня есть кино по той игре. Или можем поискать что-нибудь онлайн.

– Я бы заценила этот зомби-фильм.

Мы устраиваемся поудобнее, и экран ноутбука светится, обволакивая нас уютным мерцанием. Кино точь-в-точь соответствует заявленному на плакате, разве что главная героиня не носит платье из бумажного пакета. Митч явно смотрел этот фильм раз сто: он беззвучно шевелит губами, повторяя вместе с актерами любимые реплики, смеется за долю секунды до того, как прозвучит шутка, и корчит рожи перед страшными моментами. Я не большой любитель ужастиков, а потому благодарна ему за предупреждения.

Концовку я почти пропускаю, потому что не смотрю на экран, а не отрываясь наблюдаю за рукой Митча, которая медленно ползет к моей.

Нужно убрать руку.

Его мизинец касается моего.

Тут ноутбук взрывается.

Ну, то есть на самом-то деле по сюжету взрывается госпиталь с зомби, но я ведь не следила за событиями, поэтому от неожиданности взвизгиваю.

– Боже милосердный, что ты там делаешь со своей гостьей?! – вопит мама Митча.

– Показываю ей «Окончательную смерть три»! – кричит Митч.

– Я в порядке, мэм! – отзываюсь я.

По экрану бегут титры, и комнату окутывает почти кромешная темнота.

– Не хочешь перекусить? – спрашивает Митч.

Я умираю с голоду.

– Можно.

– На улице Доусон есть палатка с тако. Можем прогуляться, пока есть время.

Я иду за Митчем на кухню. Его мама сидит за столом, обложившись чеками и вооружившись древним калькулятором, на котором их печатает.

– Проголодались?

– Мы вообще-то хотим пройтись до «Тако от Таки».

Она снимает очки для чтения, и они повисают на цепочке у нее на шее, слегка покачиваясь на фоне футболки с котятами и клубками шерсти.

– Зачем же вам ходить, когда я только утром накупила всякой еды? Я сделаю вам сэндвичи с салями. Кроме того, в холодильнике еще осталась запеканка с курицей и спагетти. – Она оборачивается ко мне. – Не хочу хвастаться, но моя запеканка – это что-то!

– Мам, мы просто хотим прогуляться. Зачем из этого делать трагедию?

– Пустая трата денег, вот и все. – Она снова надевает очки. – Ну да ладно, все-таки вечер субботы. Возвращайся до полуночи.

•

Палатка с тако располагается на старой парковке. Сквозь трещины в асфальте пробивается сорная трава, как бы напоминая, что мы пришли сюда за тако, а не любоваться пейзажем. Рядом с киоском притулилась заржавевшая детская площадка. Ее словно бы выдернули из городского парка и швырнули на эту парковку. Мы пристраиваемся на лавке в кругу света, льющегося из окна палатки, только садимся с самого краю, как можно дальше от комаров.

Покончив с едой, мы забредаем на площадку. Я сажусь на качели, и Митч следует моему примеру. Цепи протестующе скрипят под его весом.

– Вкусные тако, – говорю я.

Он кивает.

– Тебе понравился фильм?

– Ну-у, кровищи было много. Но да, понравился.

– Так что, ты и правда подала заявку на конкурс красоты?

– Ага, подала. Я сама, конечно, в шоке. Мне нужно придумать номер для шоу талантов, а я ничего не умею. – Я отхожу назад вместе с качелями, отталкиваюсь и лечу вперед. – Не говоря уже об остальных девчонках, которые заявились на конкурс из-за меня. Я вроде как должна помогать им или типа того, но я сама понятия не имею, что делаю. И я, ну, в общем, чувствую за них ответственность.

Митч встает позади меня и мягко подталкивает каждый раз, когда я прилетаю назад.

– Знаешь, если ты не понимаешь, что делать, возможно, сначала стоит помочь другим?

Он раскачивает меня вперед-назад, пока я обдумываю эту мысль.

– Слушай, Митч.

– А?

– Ты ведь классно играешь в футбол, да?

– Говорят, что да.

– Спорю, тебе предложат стипендию в колледже.

Митч не отвечает.

– Что? – спрашиваю я. – Ты так не думаешь?

– Не знаю. Наверное, предложат. – Он прекращает меня раскачивать и снова садится на соседние качели, глядя в другую сторону. – Понимаешь, я не люблю заниматься обязаловкой. Я хорошо играю в футбол, но каждый сезон превращается для меня в испытание, которое нужно пережить.

Я не совсем его понимаю. Не представляю, как можно делать что-то очень хорошо, если ты не получаешь от этого удовольствия…

– От парня в таком городке, как наш, люди ожидают определенных вещей. Нужно играть в футбол, охотиться, рыбачить. Подростком я мало с кем дружил, но у меня был Патрик, и по выходным мы ходили на охоту вместе с нашими отцами.

– Ты охотишься? – спрашиваю я.

Ничего удивительного. У нас куда ни плюнь – сплошные охотники. Отвратительное занятие, но сама-то я не отказываюсь от мяса, так что не мне судить.

– Ну, типа того, – кивает он. – Я с детства охочусь. Мы ходили с отцом в лес, и он давал мне полбанки пива, пока мы ждали очередного зверя. Но когда нужно было стрелять, я всегда мазал. Я корил себя и говорил, что я плохой стрелок, а отец жутко злился. Я всегда бил мимо цели, всегда чуть-чуть промахивался. А потом отец начал понимать, что делаю я это нарочно.

В груди у меня теплеет от сочувствия. Иногда мне кажется, что именно те вещи, о которых мы не хотим говорить, окружающие больше всего и хотят от нас услышать.

– Мы были в седьмом классе. Папа меня тогда замучил. Патрик и его отец были с нами, стоял сезон охоты на оленей. И вдруг я попал. – Он затихает. – Случайно. В большого гордого самца. Помню, отец похлопал меня по спине, а я не мог дышать.

– Сочувствую. – Это слово звучит тупо. Так говорили у Люси на похоронах.

Митч встает и сильно оттягивает мои качели назад. Потом глубоко вздыхает, почти уткнувшись мне в шею.

– Я знаю, что парни не должны плакать, но в ту ночь я просто рыдал. Наверное, именно тогда я решил, что, даже если у тебя что-то очень хорошо получается, это еще не значит, что ты обязан этим заниматься. Легко не значит правильно. – Он отпускает качели, и я взмываю вверх, вытянув ноги прямо к звездам.

•

Ночью мне снится, что я героиня видеоигры Митча, в крошечных шортах и обрезанной майке. Мое тело, впрочем, не выглядит идеально отфотошопленным: широкие бедра покрыты целлюлитом, а живот и бока выпирают над поясом шортов. Золотистые локоны зачесаны пышно, высоко и старомодно, как у Долли. На спине и на бедрах у меня целый арсенал пушек, патронов и ножей, а на плече примостилась базука. Я крутая девчонка. Крутая толстая девчонка.

Я вбегаю в заброшенный Дом культуры, и вращающаяся дверь буксует из-за огромного завала какого-то хлама. Сначала они появляются медленно, но вскоре их уже полно. Зомби – королевы красоты. Они везде.

Я жду, пока они подойдут вплотную, а потом стреляю из базуки. Бабах! В воздух летят брызги и ошметки. Я прячусь в укрытие. Они все мертвы. На этот раз окончательно.

Нет, осталась одна. Одна серая зомби, наряженная, как на парад, в драное красное вечернее платье. Ее корона погнута и поломана, наградная лента затерлась так, что текст нельзя прочесть. Она идет ко мне, с шорохом подволакивая одну ногу по мраморному полу.

Я перезаряжаю базуку.

Тридцать четыре

Принимая решение участвовать в конкурсе красоты, я многому не придавала значения – взять хотя бы номер в купальниках. Однако конкретно я оказалась не готова к групповому танцевальному номеру.

Мы с Милли, Амандой и Ханной сидим рядком у стенки в «Дэнс-Локомотив» – единственной танцевальной студии Кловера. Знаю-знаю, перед нами задачка не из простых, но, скорее всего, нас просто заставят синхронно ходить по кругу, не более того.

Мама стоит перед залом в танцевальной юбке, слишком облегающем купальнике, гиперблестящих колготках телесного цвета и черных балетках. По обеим сторонам от нее стоят миссис Клоусон в бирюзовом спортивном костюме, который шуршит при каждом ее вдохе, и Мэллори Бакли в белых штанах для йоги и пастельно-розовом спортивном лифчике. Мама искоса поглядывает на Мэллори, и в ее взгляде едва уловимо читается презрение. Глядя на это, я испытываю какое-то извращенное удовлетворение.

Все участницы до единой покрыты тональником или загаром, волосы их высветлены, а одеты они в спортивные комплекты. Что до меня – то я пришла в тех же пижамных штанах, в которых сегодня спала. Аманда и Милли подготовились получше: первая – в футбольных шортах, вторая – в трениках и толстовке в тон. Зато Ханна в черных джинсах и черной футболке уравновешивает композицию.

– Для начала, дамы, разогреемся. – Мама садится перед нами, спиной к зеркалу.

Все девушки разминаются по-своему, в том числе миссис Клоусон, которая принимается делать «мельницу». Лицо у нее красное, и она шумно дышит, однако в химзавивке у нее на голове волшебным образом не движется ни единый волосок.

Мама сидит в «лягушке» – подошвы ног сомкнуты, ноги сложены бабочкой.

– Тема конкурса этого года – «Техас: не правда ли, она великолепна?».

– Ага, – бормочет Ханна, – потому что синтаксис – это выдумка вроде Санта-Клауса.

Аманда хохочет, и Милли пинает ее по лодыжке носком своей крошечной ступни, обутой в кед.

Я тянусь вперед в попытке дотронуться до пальцев ног, но между мной и моими ляжками встает непреодолимый заслон в виде живота и сисек.

– В конце репетиции мы распределим между вами достопримечательности нашего штата, и вы сможете начать готовить костюм для открывающего номера. Вам всем нужно будет надеть джинсовые юбки, рубашки в клетку и ковбойские сапоги, а в остальном вы вольны создать любой образ на заданную тему. К примеру, если тема – цветок нашего штата, люпин, то можно придумать головной убор в виде венка из люпинов. Таким образом судьи получат представление о вашей личности и оценят, насколько хорошо вы справились с заданием. Не упустите эту возможность показать себя, дамы.

Эллен сидит в переднем ряду возле Кэлли, которая, как и обещала, участвует в конкурсе. Одеты они обе в одинаковые спортивные костюмы с логотипом «Свит сикстин» на бедре.

Мы не разговариваем уже две недели. В последний раз мы не общались так долго, когда родители Эл арендовали фургон на колесах и увезли ее в путешествие по Западному побережью. Я писала письма каждый день, бросала их к Эл в почтовый ящик и так сходила с ума, что по ее возвращении наши мамы единогласно разрешили ей ночевать у меня несколько ночей подряд – по одной за каждые две в отъезде.

Сейчас все гораздо хуже. Она здесь, на другом конце комнаты, но, если позвать, не ответит. Я тысячу раз готова была извиниться, но постоянно с этим тянула, так что прошло уже слишком много времени. К тому же часть меня до сих пор думает – нет, знает, – что я была права.

Мы встаем: пора разучивать номер. Милли тянется ко мне, привстав на цыпочки.

– Тебе нужно с ней поговорить.

– О чем ты?

Она подворачивает рукава толстовки.

– С Эллен.

– Перекрестный шаг! – Мамин голос хорошо слышно, несмотря на звенящую музыку. – На пять счетов налево. На пять счетов направо. Бека, – зовет она, – подойди сюда, чтобы девушки видели твою технику.

Бека вспыхивает, но мамину просьбу выполняет. Меня раздражает сам ее вид, однако никаких объективных причин для этого у меня нет. Она идеальна во всем. Красивая и скромная.

Следующий час я путаюсь в собственных ногах, пытаясь справиться с бесконечными поворотами и шагами с захлестом, пока мы все хаотично перемещаемся по залу. И в тот самый миг, когда я ловлю в зеркале мамин взгляд, я спотыкаюсь о платформу Амандиных туфель, теряю равновесие и плюхаюсь задницей на паркет. В общем, мама была права, пригласив Беку вперед, – та хотя бы знает, что, черт побери, делает.

К концу репетиции я мокрая в таких местах, о способности потеть которых я даже не подозревала.

– Было круто, – выдыхает Милли. Вид у нее совершенно безумный, а на груди огромное пятно от пота. – Какая достопримечательность досталась тебе?

Я протягиваю ей бумажку, которую вытащила из чаши.

– Ранчо «Кадиллак»[13].

Я видела это место только на фото. Нужно понимать, что Техас просто жесть какой огромный. Я знаю кучу народу, кто вообще ни разу в жизни не выезжал за пределы штата. Помнится, кто-то даже говорил, что можно целый день ехать на машине по Техасу, но так и не добраться до границы штата.

– А у тебя?

Она ухмыляется.

– Сток-ярдс[14] в Форт-Уэрте.

Только в устах Милли скотный рынок может звучать как явление, достойное конкурса красоты. Будь ее оптимизм заразителен, я уже предвкушала бы победу.

Тридцать пять

Говорят, в школах побольше уже не устраивают дискотек. Думаю, это из-за того, что учеников там слишком много. К несчастью для меня, в Старшей школе Кловера дискотеки живут и здравствуют. И, не считая выпускного, самая горячая тусовка в нашем городке – это танцы в день Сэди Хокинс[15]. Причем девушка не может просто взять и позвать парня на танцы как ни в чем не бывало. Нет, она должна изощриться как никогда, чтобы своим приглашением переплюнуть всех остальных девчонок.

Три года назад Мэйси Палмер так извернулась, что позвала своего бойфренда Саймона на танцы, обыграв сюжет песни «Twelve Days of Christmas»[16]. Я не шучу. Каждое утро, когда парнишка приходил в школу, там его ждали «подарки», начиная от куриц и заканчивая барабанщиками, прямо как в песне. А ведь они уже встречались! Вряд ли он считал, что она пригласит кого-нибудь другого. (К слову, они оба благополучно окончили школу. Она – на четвертом месяце беременности, а он – одной ногой за пределами города благодаря стипендии гольф-клуба.)

С тех пор приглашать парня на танцы Сэди Хокинс, просто приготовив для него домашнее печенье или надев футболку с его номером на спине, считается дурным тоном. Теперь нужно не просто набраться храбрости, чтобы кого-то пригласить, а еще и сделать это стильно.

В позапрошлом году все было не так уж плохо, потому что Эллен еще не встречалась с Тимом. В прошлом году я притворилась больной. В этом, учитывая недавние события, я просто старательно игнорирую баннеры и объявления о продаже билетов.

Пять часов я пытаюсь выжить на минном поле, где вместо снарядов – приглашения на танцы Сэди Хокинс, в том числе гимнастическая пирамида от чирлидерш во время обеда. Остался один час. Я сажусь за парту рядом с Амандой.

Она отрывает глаза от телефона.

– Пригласила кого-нибудь?

– Нет. А ты?

Она качает головой.

– Не-а. Лучше подождем и посмотрим, кто останется свободным к завтрашнему дню, а там будь что будет. Я бы вообще не заморачивалась, но нам все равно нужны партнеры на конкурс красоты, так что можно убить сразу двух зайцев.

Я со стоном роняю голову на руки.

Я забыла про спутников.

Мой стол вздрагивает, словно кто-то его пнул. Я резко оборачиваюсь и вижу, как Бо направляется к своей парте на последнем ряду.

В глубине души мне нравится видеть Бо каждый день и оценивать его очередной прикид. Интересно, продумывает ли он свой гардероб или он из тех, кто по утрам собирается в потемках, потому что ненавидит просыпаться. А может, он встает спозаранку и идет на пробежку, или съедает яйцо, или что там еще делают ранние пташки.

«Или, может быть, все это – совершенно не твое дело», – твержу я себе.

– Милли пригласила Малика. Из газеты, – говорит Аманда. – Его можно назвать красавчиком, если не обращать внимания на монобровь. Или если находишь моноброви сексуальными.

Я снова поворачиваюсь к ней, благодарная за возможность отвлечься, но при этом вдруг задумываюсь о том, как именно сижу: может, если немного выпрямиться, жировые складки на спине разгладятся?

– Как она это сделала?

Аманда смеется.

– Спела ему. И сыграла на укулеле.

Внутри меня все сжимается от неловкости. Наверняка все смеялись.

– И что в итоге? – шепчу я.

– Ну, он согласился… – говорит Аманда так, будто это что-то само собой разумеющееся.

– Погоди. Серьезно?

– Он и на конкурс с ней согласился пойти. В общем, все очень мило. А еще он поцеловал ее в щечку. Со мной такого никогда не случалось.

Пока тянется урок, я прикидываю, до какой степени мне следует считать себя свиньей. Ведь я не сомневалась, что Милли ожидает унизительный провал. Если бы она решила перед этим посоветоваться со мной, я бы назвала ее затею очень милой, но приложила бы все усилия, чтобы убедить ее не претворять идею в жизнь. Я не считаю, что она недостойна ходить на танцы с парнем, дело не в этом. Просто я не хочу, чтобы она была объектом насмешек. Никому бы этого не пожелала. Хотя Милли-то знает, что это такое. Над ней не просто смеялись – над ней ржали.

Но вы только поглядите на нее: делает что хочет, и плевать ей на чужое мнение. Мне почти больно смотреть, с какой смелостью она все это проделывает. Я как будто встретила старую подругу, с которой перестала общаться, и вдруг вспомнила, как здорово нам было вместе.

Звенит звонок, и поток учеников выносит меня из дверей.

Я слышу, как Бо обсуждает с Хосе Херрерой математику, а потом – вечеринку.

В коридоре нас останавливает стена девушек. Они стоят, держась за руки, как в игре «Цепочка».

– Простите за задержку, – говорит одна.

– Мы отнимем у вас всего минуту, – добавляет другая.

Позади них стоит Бека Коттер в крошечных джинсовых шортах, золотых балетках и большой белой футболке, завязанной на спине узлом. На футболке написано: «Пойдем со мной на танцы Сэди Хокинс…» Бека крутит в руках жезл, ожидая, пока толпа утихомирится.

Аманда стоит позади меня, подпрыгивая на цыпочках.

– От одного взгляда на ее шорты мне трусы врезаются в попу, – говорит она.

Глубоко вздохнув, Бека вдруг подбрасывает жезл в воздух, перекидывает его через плечо и ловит, причем так быстро и плавно, что за ней не уследишь. Это впечатляет, хотя то, что она вытворяет на футболе, на порядок круче. Ее выступление на шоу талантов сразит жюри наповал.

Она снова подбрасывает жезл в воздух, исполняет какое-то безумное сальто, приземляется спиной к нам, нагибается и ловит жезл у самого пола. Теперь, когда ее попа торчит кверху, всем становится очевидно, кого она приглашает. На карманах ее джинсовых шортов блестящей краской выведены буквы «Б» и «О».

Парни, выходящие с урока всемирной истории, выталкивают Бо вперед. Он ухмыляется, и мне стоит огромного труда не отвести глаз, когда Бека берет его за руку. Бо бросает взгляд в сторону, и я знаю, что он видит меня. Но на решения и размышления нет ни секунды. Он кивает. Теперь они – Бека и Бо. Бо и Бека.

Я протискиваюсь мимо Аманды и иду против потока учеников, спешащих на парковку. Не поднимая головы, я скольжу глазами по морю людских ног и так добредаю до туалета. А там падаю на колени и принимаюсь рыться в рюкзаке, пытаясь что-то найти. Телефон? Гранату?

На дне сумки лежит перманентный маркер. Я снимаю колпачок, разворачиваюсь к зеркалу и – я ведь абсолютно вменяемый человек, не правда ли? – принимаюсь писать у себя на лице.

•

Честно говоря, расписывая себе лицо, я не обдумала логистику: как я доберусь из пункта А в пункт Б? Окинув взглядом отражение, я понимаю, что пути назад нет. Даже если я очень этого захочу. Очевидно, маркер называется перманентным не случайно.

Я стремительно шагаю на парковку, прикрыв лицо волосами, как кузен Итт[17], и сверяя маршрут по тем фрагментам реальности, которые видны сквозь мои болтающиеся пряди. Господи Иисусе, только бы меня не сбила машина.

А вот и он. Идет к своей машине.

– Митч! – кричу я. – Митч!

Это плохая идея. Вообще все мои идеи без исключения можно уверенно назвать плохими.

Он оборачивается.

– Уилл? – На лице его читается глубокая обеспокоенность. – Что-то случилось? Ты в порядке?

В нескольких шагах от него я откидываю волосы назад.

Обеспокоенность Митча превращается в замешательство:

– СникоХ идэС ан медйоП?

– Черт! Я писала, глядя в зеркало.

Он опускает глаза и пытается скрыть улыбку, ковыряя гравий носком кроссовки.

– Ну так что, – спрашиваю я, – пойдем на Сэди Хокинс?

– Не знаю. – Его лицо расплывается в улыбке.

Точь-в-точь мальчишка, у которого отлегло от сердца, что о его дне рождения все-таки не забыли. Господи, я ужасный человек.

– Ты наденешь платье?

– А ты?

Он засовывает руки в карманы.

– Я пойду с тобой. – Он протягивает руку и большим пальцем пробует стереть надпись с моего лба. – Это ведь не смоется, да?

– Никогда, – говорю я.

Его глаза светятся от счастья.

Нужно было добавить «как друзья». Пойдем на Сэди Хокинс как друзья? Но уже поздно. Не буду портить ему настроение. Правда, боюсь, я затеяла все это только ради самой себя.

Тридцать шесть

Вечер пятницы. Я валяюсь на диване и смотрю дневное ток-шоу, которое записала заранее: про троюродных сестер, объявивших себя телепатками.

Мама на кухне – красит скатерть на стол для жюри.

Ведущий шоу всячески проверяет сестер, задавая им вопросы, на которые они должны ответить, пользуясь своими «способностями». Первая отвечает правильно только на половину и объясняет это сменой часового пояса и нарушением биоритмов организма, вызванных перелетом из Луизианы в Нью-Йорк.

Когда начинается реклама, мама садится ко мне на диван и развязывает фартук у себя на шее.

– Уф-ф-ф, – вздыхает она. – Пусть пока пропитается.

Она находит пульт и отключает звук.

– Погоди, – прошу я. – Поставь на паузу. Не хочу случайно увидеть, что будет дальше.

Она некоторое время возится с пультом, потом передает его мне.

– Давай поболтаем минутку.

О конкурсе красоты, конечно, и о моем недостаточно серьезном к нему отношении. Или о ее опасениях, что я себя так или иначе выставлю на посмешище.

– После смерти Люси мы перестали получать ее пособие по инвалидности. – Этого я не ожидала. – И в последние несколько месяцев нас удерживали на плаву выплаты по ее страховке, хоть они и были небольшими.

Я сажусь и с некоторым трудом фокусирую взгляд на маме.

– Мы продаем дом?

– Нет-нет, ничего такого. Через несколько лет мы полностью избавимся от ипотеки, а до этого как-нибудь протянем, не переживай.

– Хорошо…

– Но нам не хватит денег, чтобы починить твою машину.

Так вот в чем дело. У меня падает сердце. Я понимаю, как глупо переживать о чем-то вроде машины, когда надо думать о вещах поважнее, вроде еды и коммунальных услуг. Особенно учитывая, что машина, строго говоря, не предмет первой необходимости. Но маленькая красная машинка – это физическое воплощение моей свободы. Без Джолин Кловер становится еще меньше и еще изолированнее.

– Мне жаль, детка.

– Сколько будет стоить починка?

– Около трех тысяч долларов.

Я киваю. Как минимум год работы в «Чили Боул».

– Может, заведем копилку? Будем, не знаю, складывать туда мелочь, что скопилась за день?

Я ложусь обратно и снова включаю телевизор. Будь я дочерью получше, я ответила бы, что все в порядке и я все понимаю. Может, я не вполне соответствую маминым ожиданиям, но она всегда заботилась о моем достатке.

Сестры снова появляются на экране: их ответы один хуже другого, и зрители тихо посмеиваются.

Мама встает и опять надевает фартук.

•

Перед тем как лечь спать, я сажусь за стол в своей комнате. Буян сворачивается клубком у меня на коленях. Я принимаюсь разбирать почту. Во входящих у меня сплошной спам, но вдруг я откапываю одно письмо, отправленное с адреса Люси.

Открывая его, я чувствую, как внутри у меня все сжимается.

Но это тоже спам. Какая-то ерунда про процентные ставки кредитования.

Я откидываюсь на спинку стула, выдыхаю и обмякаю. Если мне приходит спам от мертвой тети – возможно, он приходит не мне одной. Разлогинившись из своей почты, я с нескольких попыток угадываю пароль Люси. DUMBBLONDE9. Это одна из ее любимых Доллиных песен плюс любимое число.

Сначала я собираюсь просто удалить ее аккаунт, но тут вижу сообщения за многие-многие месяцы. Ящик Люси полон непрочитанных писем. Они – яркое напоминание о том, что мы в этом мире лишь путники и жизнь течет своим чередом.

Я просматриваю кое-какие сообщения. Вплоть до пятой страницы ничто не цепляет мой взгляд, и тут письмо. А в теме сообщения стоит: «ВЕЧЕР ДОЛЛИ ПАРТОН».

Тридцать семь

С балок на потолке свисают картонные звезды и гофрированные ленты, но этого недостаточно, чтобы отвлечься от стойкого запаха пота и забыть, что мы в спортзале. К тому же музыка отражается от стен, намекая, что при строительстве акустику во внимание не принимали.

– Здесь клево! – кричит мне на ухо Митч.

– Ага!

На самом деле нет.

Танцуют от силы человек пятнадцать, а остальные расселись по трибунам. В воздухе буквально бушуют гормоны (раньше я этого не замечала). Возможно, дело в том, что все кругом обжимаются и целуются, а в обычные школьные часы такое поведение строжайше запрещено.

Эллен примостилась на трибуне рядом с Кэлли и ее бойфрендом. Тим тоже здесь: он сидит, обнимая Эл за плечи и так запрокинув голову, точно спит.

Парень Кэлли пытается привлечь к себе внимание и поглаживает ее по бедру, отчего мне становится не по себе. Сама Кэлли без конца оглядывается по сторонам и шепчется о чем-то с Эл. Сто процентов они секретничают.

Я замечаю, что Кэлли указывает в мою сторону, и отворачиваюсь.

– Слушай, я в дамскую комнату.

На губах у Митча застыл вопрос, но он просто кивает.

В туалете я выкручиваю кран и держу руки под горячей водой, пока они не краснеют. Как же невыносимо, что нельзя просто подойти к Эл и рассказать ей, какой дурой я себя выставила, пригласив Митча на танцы. Мы с Эл отдалились много месяцев назад, и я об этом знала. Но, быть может, Эл – нет. Может, лишь тот, кто остается позади, чувствует, как далеко ушел второй. Стоило заткнуться, прикусить язык и ничего не говорить о конкурсе, но решение Эллен в нем участвовать почему-то показалось мне предательством.

– Можно с тобой начистоту?

Я выпрямляюсь, возвращаясь к реальности.

– Привет, Кэлли.

Она смотрит на мое отражение в зеркале.

– Я знаю, Эл с детства была супердобра к тебе или типа того. Так почему ты запретила ей участвовать в конкурсе? Это по-настоящему дерьмовый поступок.

Я чувствую себя голой. А вдруг Эл в приступе гнева выложила ей все мои маленькие тайны и слабости?

– Слушай, Кэлли, я тебя не знаю, но мне этого и не нужно, чтобы понимать, что ты мне не нравишься. Так что отвали и не суй нос не в свои дела.

– Да пожалуйста. – Она разводит руками. – Знаешь, ей без тебя лучше. Теперь ты хотя бы не висишь на ней мертвым грузом.

Она разворачивается, но потом, оглянувшись, добавляет:

– И знаешь что еще? Если ты приложишь немного усилий и займешься собой, ты поразишься, насколько изменится твоя жизнь. И я это даже не в обиду тебе говорю, а честно. – Она запускает руку в вырез платья и поправляет лифчик. – Да, и кстати, что бы вы там с подружками себе ни думали, конкурс красоты – это не кружок, где отличную оценку получают за прилежание.

Кэлли уходит. И слава богу, потому что еще пара секунд – и я сломала бы ей нос.

Дверь за ней захлопывается, и я слышу, как ее каблуки стучат по линолеуму.

Может, она и права. Может, все бы у меня в жизни наладилось, сбрось я килограммов сорок-пятьдесят. Я изо всех сил пытаюсь не расплакаться. Может, во всем виноваты я и мое тело?

Митч послушно ждет меня рядом с диджеем, хотя никакой это не диджей, а менеджер баскетбольной сборной, вооруженный айподом и акустической системой.

Я толкаю Митча локтем.

– Пойдем потанцуем.

Он выходит за мной на танцпол. Милли со своим спутником, Маликом, уже там. И Аманда тоже.

Честно говоря, Аманда начинает мне нравиться. Она резкая, странная и не похожа ни на кого из моих знакомых. Она из тех, кто слишком усердно дрыгает ногами под музыку, а над шутками смеется слишком долго и слишком громко. Вот и сейчас: голова скачет, руки летят во все стороны – прямо человек-оркестр, только без инструментов.

Я представляю Милли и Аманду Митчу, хотя вообще-то мы всю жизнь учимся в одной школе.

Аманда тычет меня в бок и шепчет:

– Неплохо. Но попка не персик.

– А ты как? – спрашиваю я. – Пригласила кого-нибудь?

Она наклоняется ко мне, не переставая подергивать головой.

– Вариантов было немного, поэтому я решила тусить одна.

– Ты не одна! – кричит Милли. – Ты с нами. Правда, Малик?

Малик берет Милли за руку.

– Да, конечно.

Мое сердце сжимается, потому что для меня Малик и Милли – король и королева выпускного, рождественского бала и весенней дискотеки вместе взятых.

Начинается следующая песня – из тех, под которые пары обычно трутся промежностями. Милли, Аманда и Малик (вот ведь злодеи!) бросают нас с Митчем и отправляются к столу с закусками.

Пространство вокруг заполняют озабоченные подростки. Митч, должно быть, видит панику на моем лице. Он берет мои руки и кладет их к себе на шею. Его мощные ладони едва касаются моей талии, но я все равно изо всех сил втягиваю живот. Ничего не могу с собой поделать. И посреди сосущейся и обжимающейся толпы мы начинаем медленный танец.

– Мне нравится танцевать медленно, – говорит Митч.

Он воплощение идеального южного джентльмена в отутюженных светло-коричневых брюках, клетчатой рубашке с перламутровыми заклепками и коричневых ботинках.

Я медленно расслабляюсь в его руках.

Мы танцуем под то ускоряющуюся, то замедляющуюся мелодию, нащупывая собственный ритм.

К нам пробирается Патрик – разумеется, облапывая всех девушек на своем пути.

– Привет, дружище! – здоровается он с Митчем. – Я бы на твоем месте был поосторожней. Агрессивная телка. – А мне он говорит: – Мой член в порядке, если тебе вдруг интересно.

Я качаю головой.

– Боже упаси.

Патрик раскачивается вперед-назад, перекатываясь с пятки на носок и обратно.

– Слышал, ты уговорила подружек участвовать в конкурсе. Уточни у них на всякий, в курсе ли они, что это конкурс красоты, а не выставка домашнего скота.

И он уходит, не дожидаясь ответа.

Митч делает шаг в его сторону, но я сжимаю его руку и тяну назад.

– Ты ведь знаешь, что он мерзкий, правда?

– Я и не спорю.

Бо и Беку я вижу только во время одного из медляков. Они похожи на одну из тех парочек, кто фотографируется в джинсах и белых рубашках или летом ездит отдыхать всей семьей.

И меня это бесит.

Я прижимаюсь щекой к плечу Митча. Бо смотрит на меня, но на этот раз я не отвожу глаз. Здесь, на площадке спортзала, наши взгляды встречаются. И кажется, будто танцуем мы вдвоем, а вокруг – никого, но не потому, что зал пуст, а потому что больше никто для меня не важен.

– Помню, я как-то пошел на танцы в средней школе, – говорит Митч. – Мама меня заставила. Пришлось надеть костюм, в котором я хожу в церковь на Пасху. Я был единственным ребенком, разряженным в пух и прах.

Я не отрываю глаз от Бо, чувствуя пожар, полыхающий у меня в груди.

– А девушка у тебя была? – спрашиваю я рассеянно.

– Тогда никто ни с кем не встречался. Ну, в смысле «парнем» и «девушкой» друг друга называли многие, но дальше этого никогда не шло.

Бека говорит что-то Бо, и в следующий миг мы уже безмолвно прощаемся, и он отводит взгляд. Вскоре они исчезают в толпе.

Я смотрю на пустое место, где только что танцевал Бо.

– Ты с кем-нибудь танцевал?

Митч проводит пальцем по моему позвоночнику. Я знаю, что для него это маленькое прикосновение – огромный шаг.

– Не-а. Весь вечер то сидел на стуле рядом со взрослыми, то тусовался с парнями, которые на другом конце спортзала кидали мяч в кольцо. Но не танцевал.

– Ну… – Я поднимаю голову. – Сейчас ты танцуешь.

Он ухмыляется.

– Ради этого стоило подождать.

Позже мы идем на парковку, и за спиной у нас тают звуки музыки; туфли на низких тонких каблуках теперь болтаются у меня в руке.

И тут Митч протягивает мне руку. В танцах правила не действовали, и можно было опустить голову ему на грудь и позволить обнять меня, потому что это танец, потому что так принято. Но здесь, за пределами танцпола, все иначе. Я не хочу вводить его в заблуждение и давать ложную надежду.

Он улыбается. И я беру его под руку, потому что за последнее время слишком многое испортила и не готова прибавлять к списку еще и сегодняшний вечер.

– Вы с Эллен до сих пор не разговариваете?

– Не-а.

Я не посвящала Митча в подробности нашей ссоры, но сказала, что это серьезно. Вдаваться в детали мне не хотелось, да он и не расспрашивал.

– Слушай, вы ведь всегда были не разлей вода. Помню, как мы в шестом классе проходили «Цветок красного папоротника»[18] и зачитывали вслух свои впечатления о книге.

Я киваю.

– Она всегда плакала, когда речь заходила о собаке.

Эл эту книгу ненавидела. Она не из тех, кто, пустив слезу над прочитанным, после говорит, что это было прекрасно и что она тронута до глубины души. Нет, книги и фильмы, выжимающие слезы, приводили Эллен в ярость. Она считала это своего рода предательством.

– И поэтому ты дочитала за нее отзыв.

– Эллен сто раз отрепетировала выступление перед зеркалом, а потому пришла в бешенство из-за того, что расплакалась.

Я резко поднимаю голову, осознав, что во время разговора положила ее Митчу на плечо.

Он открывает мне дверь машины.

– И сколько, по-твоему, это может тянуться?

Я не сразу понимаю, что говорит он не о нас с ним.

– Она уже завела себе новых друзей, – говорю я, когда он садится за руль. – Куда мне до Кэлли.

– Слушай, конечно, я не в курсе всей истории, но хорошая дружба – штука крепкая. Она для того и создана, чтобы преодолевать ссоры и проблемы взросления.

Тридцать восемь

Аманда Ламбард – ужасный водитель, но сегодня Милли не смогла взять мамин минивэн, поэтому Аманда – единственная, в чью машину мы смогли поместиться вчетвером и чья машина не сломана.

– Как чудесно, что твоя мама согласилась одолжить нам машину, – говорит Милли.

Аманда пожимает плечами, вдавливая педаль газа.

– Она ужасно обрадовалась, что я собираюсь куда-то с друзьями. Пусть даже вечером во вторник.

Я согласно киваю.

Отправляя им сообщение в общий чат, я кое о чем умолчала.

Я: Привет, думаю, все согласны, что перед конкурсом нам нужно еще кое над чем поработать. Завтра вечером в Одессе пройдет что-то типа конкурса красоты, и, я считаю, нам будет полезно его посетить.

ХАННА: Подожди, я загляну в свой ежедневник.

Я: Еще нам нужна машина, потому что моя сломалась.

МИЛЛИ: Мы тут сидим с Амандой – и обе в деле. (Она за рулем.) Жду не дождусь!

ХАННА: Ладно, я с вами.

Я действительно надеялась, что мы узнаем что-нибудь полезное. И отчасти правда в том, что я чувствую за подруг ответственность. (Нет, я, конечно, не строю из себя вожака, просто затеяла все я, и теперь, хочешь не хочешь, мы в одной лодке.)

Однако если быть честной до конца, то мне просто нужна была машина. Знаю, некрасиво так поступать. Но я по крайней мере заплатила за бензин, а заправить машину Амандиной мамы стоит недешево, поэтому свой грех я вроде как искупила.

Мы выехали из города и едем все быстрее и быстрее. Милли с Амандой спорят о каких-то книжках из серии, которую обе читают, а я сижу позади рядом с Ханной и молча их слушаю, сжимая в руке смятый клочок бумаги.

ВЕЧЕР ДОЛЛИ ПАРТОН!

Приезжайте взглянуть, как наши любимые двойники Долли Партон мутузят друг друга ради звания самой приятной шлюшки Техаса[19]. Победительница получит почетный титул и годовой запас помады Avon (спасибо нашей незаменимой Киви Лавендер!).

Бар «Убежище» на пересечении улиц Четвертой и Палмер, Одесса, Техас.

Двери открываются в 20:00! Шоу начинается в 21:00!

Мы въезжаем на парковку, и Милли поворачивается ко мне.

– Ты уверена, что мы приехали куда надо?

Я проверяю названия улиц на перекрестке и указываю на мерцающую ярко-розовую вывеску «УБЕЖИЩЕ». Это то самое место с фотографии, которую миссис Драйвер отдала мне на память о Люси.

– Да, это оно.

– Что за конкурс красоты проводится в баре? Это ведь бар, верно? – спрашивает Милли.

Я прочищаю горло.

– Давайте попробуем оставаться непредвзятыми. К тому же я говорила, что это что-то типа конкурса красоты.

– Будет весело, – смеется Ханна.

Мы выбираемся из машины.

Аманда на минуту останавливается в мерцающем свете вывески и спрашивает:

– С машиной моей мамы тут ведь ничего не случится?

Никто из нас не отвечает.

Перед дверьми выстроилась небольшая очередь из геев. Ну, в смысле, как мне кажется, геев. Я понимаю, что сейчас выставлю себя настоящей провинциалкой, но признаюсь: я еще ни разу в жизни не встречала геев и лесбиянок. Ну, открытых. Не сомневаюсь, и в Кловере они есть, но я слышала о них лишь как о персонажах городских легенд и назидательных историй. У Люси было много ЛГБТ-друзей в интернете, потому что, по ее выражению, Долли Партон – святая покровительница всех гомосексуалов[20].

Иногда мне кажется, что я познала все в этой жизни, засунула нос во все щели, но в такие дни, как сегодня, осознаешь, насколько же мал твой мир.

– Девчонки, мне кажется, это были геи, – шепчет Аманда, когда они заходят внутрь.

Ханна закатывает глаза.

– Да ты просто гребаный Эйнштейн.

Аманду такой ответ ничуть не смущает.

– Что они делают со своими бровями? Они у них просто идеальны!

У дверей стоит крупный, грузный, пузатый вышибала, однако из одежды на нем только джинсы и кожаный жилет.

Трудно представить здесь Люси, но я вспоминаю ее с яркими голубыми тенями на той фотографии – и невозможное кажется возможным.

– Документы, – бурчит вышибала.

– Э-э, зачем? – спрашивает Милли.

– Вход от восемнадцати и старше, – отвечает он.

У меня ухает в животе.

– В рассылке об этом ничего не было сказано, – отвечаю я ему.

– Ну, а я вам говорю, – хмыкает он.

Ханна протискивается между Милли и Амандой.

– Послушайте, мы приехали сюда из Кловера. Вы вообще представляете, где это?

Он ворчит что-то невнятное.

– Вот именно! Конечно, не знаете, потому что это унылый маленький городишко, о котором никто не слыхал. Мы ехали два часа, чтобы выбраться из этой выгребной ямы, а потому вы просто не можете сказать, что все было зря.

Вышибала облизывает губы. Мне на секунду кажется, что она его продавила. Серьезно, только взгляните на нас: на Милли полиэстровый брючный костюм; на Аманде футбольные шорты (вполне возможно, в них же она была вчера) – мы совсем не похожи на девиц, которые выпьют у них весь алкоголь. Хотя нет, Ханна похожа.

Но вышибала отвечает:

– Нет, простите, детки. Ничем не могу помочь.

– Но у меня есть письмо. – Я показываю ему распечатку письма, будто она способна что-то изменить.

Он забирает у меня бумагу, и его взгляд задерживается на верхней строчке. Затем он говорит:

– Это не твой имейл.

Я сглатываю.

– Он тетин. Моей тети Люси.

Вышибала осторожно складывает распечатку и возвращает ее мне. Потом достает четыре неоново-оранжевых браслета из кармана жилетки и надевает их нам на запястья. От удивления у меня отвисает челюсть.

– Только попробуйте посмотреть в сторону бара – вылетите сразу же.

Когда остальные заходят внутрь, вышибала придерживает меня за локоть.

– Люси была очень хорошим человеком, – говорит он.

Я киваю и мысленно благодарю ее за сегодняшнее маленькое чудо.

Оказавшись в зале, мы находим столик сбоку от сцены и очень-очень далеко от бара. Мимо проходит официант, кидает взгляд на наши браслеты и приносит четыре стакана с водой.

Милли пододвигает стул поближе к нам и приглаживает волосы.

– А тут дофига мужчин, вам не кажется?

Ханна окидывает взглядом помещение, и выражение ее лица неуловимо меняется.

– Дай-ка свое письмо.

Я отодвигаюсь от нее.

– Что? Зачем? Не дам.

Она тянется к моему карману и, несмотря на то что я отчаянно от нее отмахиваюсь, вырывает у меня распечатку. Милли и Аманда завороженно глазеют по сторонам и ничего не замечают. Ханна пробегает по письму взглядом.

– Ну ничего себе!

Свет постепенно меркнет.

– Что?

Она качает головой.

– О боже. Ты ничего не понимаешь, да? – Ханна хлопает ладонью по столу и прыскает со смеху. – Милли, – продолжает она, – твоя мамочка заставит тебя вымыть глаза с мылом, когда ты вернешься домой.

Губы Милли вопросительно округляются, но больше я ничего не вижу, потому что в клубе становится совершенно темно, и только у бара горят несколько огоньков.

Из динамиков раздается низкий чувственный голос:

– Распутники и потаскухи, дамы и господа, добро пожаловать в «Убежище» на вечер Долли Партон!

Толпа радостно откликается.

– Первой на сцену сегодня выйдет прекрасная мисс Кэнди Диш! Поприветствуем ее от души!

Прожектор освещает центр сцены, и в его луче появляется высокая женщина в огромном блондинистом парике. На ней бархатное вечернее платье в пол цвета спелого лайма. Макияж чересчур яркий, губы очень пухлые, очевидно нарисованные. Начинается музыка, и с первых же нот я узнаю песню. Это «Higher and Higher».

– Твоя любовь вознесла меня, – поет она, – выше, выше и выше.

Темп нарастает, и, хотя певица худая и плоская, у нее внезапно, как по мановению волшебной палочки, обнаруживаются весьма заметные бедра. Вся сотрясаясь, она поет каждой клеточкой своего тела. Я совершенно поглощена происходящим на сцене. Мне даже не приходит в голову полюбопытствовать, какое впечатление певица произвела на моих подруг. Я подпеваю и, только когда Кэнди Диш заканчивает свое выступление, замечаю, что Ханна, хохоча, бьется в истерике.

Глаза у меня привыкли к темноте, поэтому я вижу, как Милли поворачивается ко мне с тем же изумленным выражением на лице, как и в тот миг, когда погасили свет.

– Уиллоудин, – говорит она, – поправь меня, если я ошибаюсь, но это ведь был мужчина, верно? Очень красивый мужчина.

Я оглядываюсь. Повсюду держащиеся за руки мужчины. Обнимающиеся девушки.

– Это круче, чем реалити-шоу, – шепчет Аманда.

Толпа аплодирует, а Кэнди Диш кланяется и делает реверансы.

– А теперь послушаем божественную Бритни-с-пирса!

Из-за кулис выходит другая женщина, и теперь мне становится очевидно: массивная квадратная челюсть, широкие плечи, едва заметная щетина, проглядывающая из-под макияжа.

Мы попали на дрэг-шоу.

Я выпрямляюсь.

От волнения у меня в животе порхают бабочки. Впервые с той ночи, когда я сидела в кузове вместе с Бо и любовалась метеоритным дождем, ко мне возвращается ощущение, что моя жизнь наконец началась.

– Я почти впечатлена, – хмыкает Ханна.

Мы сидим в маленьком замызганном баре в самом сердце западного Техаса и наблюдаем, как на сцене дрэг-квины всех возможных цветов, пропорций и размеров выкладываются по полной, отдаваясь залу без остатка. На них изысканные сверкающие платья, безумные парики и невероятно высокие каблуки. Каждая при этом по-своему красива. Вскоре на сцену выходит дрэг-дуэт (причем женщина переодета под Кенни Роджерса[21]) и исполняет «Islands in the Stream».

Однако мое сердце безраздельно принадлежит низенькой дрэг-квин азиатской внешности по имени Ли Вэй. На ней светло-голубое платье-мини с длинной бахромой из пайеток, которые с каждым движением превращают силуэт артистки в сияющее пятно.

В тот миг, когда на Ли Вэй падает свет прожектора, начинается музыка и весь бар с первой же ноты приходит в неистовство. Играет песня «Jolene».

Возможно, сейчас я скажу банальность, но, если бы мне всю жизнь пришлось слушать одну песню, я выбрала бы «Jolene». Нравится она всем, но мне хочется верить, что эту песню могут понять и прочувствовать лишь те, кому серьезно разбивали сердце. Только подумать: Долли Партон – сама Долли Партон – обращается к некой загадочной Джолин, которую считает прекраснее и достойнее себя, и умоляет не уводить у нее мужчину. Песня прилипчивая, и все ее знают наизусть, но мне она важна потому, что напоминает: кем бы ты ни была, всегда найдется другая – красивее, умнее, стройнее. А совершенство – лишь призрак, за которым все мы пытаемся угнаться. Если бы я хоть как-то умела петь, то на конкурсе красоты исполнила бы «Jolene».

К концу песни я утираю слезы, хотя даже не замечала, что плачу.

Мы покидаем бар с застывшим на лицах глуповато-удивленным выражением, будто последние несколько часов провели, сидя вплотную перед теликом.

Пока мы идем к минивэну, со стороны служебного входа нас кто-то окликает:

– Эй! Детки!

Я оборачиваюсь: это тот же вышибала, что встретил нас у входа.

– Вы идите, – говорю я Милли, Ханне и Аманде, – я вас догоню.

Здоровяк сидит на табуретке, придерживая спиной открытую дверь.

– Дейл меня звать, – говорит он. – Хорошо провели время?

Я киваю.

– Да. Думаю, не будет преувеличением сказать, что этот вечер оставил во мне след на всю жизнь.

– Мне кажется, так можно сказать почти про любое дрэг-шоу.

Я кивком указываю в сторону машины.

– Моим подружкам тоже понравилось.

– Ли! – кричит он куда-то вглубь, растаптывая ботинком окурок. – Милая!

Из двери выплывает Ли Вэй, дрэг-квин, исполнительница песни «Jolene». Без высоких каблуков она кажется округлее и еще ниже. Она переводит взгляд с меня на вышибалу и улыбается, хотя, очевидно, понятия не имеет, кто я такая.

– Помнишь Люси? – спрашивает Дейл. – Приходила к нам со Сьюз Драйвер.

С мамой Эл. Господи, до чего жаль, что со мной сегодня нет Эл. Это единственное, чего еще можно пожелать в этот вечер.

Ли прижимает руку к груди.

– О, милая Люси! Конечно, помню. – Голос у нее ниже, чем я ожидала.

– Это ее племянница.

Я киваю.

– Уиллоудин.

Не колеблясь ни секунды, Ли берет меня за руку.

– Мне так жаль. Люси была настоящим сокровищем. У нее было доброе, открытое сердце. Мы все скорбим по ней.

– С-спасибо, – отвечаю я и зачем-то вдруг добавляю: – Даже не знаю, как теперь без нее быть. Она была моим компасом или типа того, хоть я об этом и не подозревала.

Ли кивает, а Дейл сжимает губы в тонкую линию.

– Если что, можешь рассчитывать на нас. Пиши на адрес клуба.

Ли делает шаг вперед и целует меня в лоб.

– В смерти нет ничего хорошего, – говорит она, – но, возможно, Люси и не должна была служить тебе компасом всю жизнь. Может, она оставалась с тобой ровно до тех пор, пока ты не научилась сама прокладывать себе путь. – И тут она подмигивает мне. – Вселенная – удивительная штука.

Оставив Дейла и Ли у служебного входа, я запрыгиваю в минивэн.

– Чего они хотели? – спрашивает Аманда.

– Просто сказали не возвращаться, пока не исполнится восемнадцать.

– У тебя помада на лбу, – говорит Ханна.

– Знаю. – Мне хочется оставить ее там навсегда, как благословение. Последнее разрешение, которое мне было необходимо, чтобы начать строить собственную жизнь.

Тридцать девять

Одна неделя перетекает в другую, и в какой-то миг я осознаю, что мы с Митчем не только постоянно обедаем вместе, но и проводим почти все время, свободное от работы и конкурса. Я близка к тому, чтобы рассказать ему про дрэг-шоу в «Убежище», но это все равно что описывать любимый момент из фильма тому, кто его не смотрел, – совсем не то.

У нас уже появилась своя традиция: я регулярно захожу посмотреть, как он играет в видеоигры. Несколько раз я и сама бралась за джойстик. Однажды даже осталась на ужин, но меня не покидало ощущение, что я вторглась на чужую территорию.

Как я поняла, Митч с мамой каждый вечер едят вместе, а отец предпочитает ужинать за складным столиком, откинувшись в мягком кресле. Я много раз видела, как он приходит с работы, открывает пиво и ждет в гостиной, пока ему принесут еду. Мы же втроем сидели за столом в полной тишине, только приборы стучали по тарелкам.

Мне бы хотелось расспросить Митча, почему у них все так устроено, но есть ощущение, что этот секрет не для меня.

Несколько дней спустя за обедом мы обсуждаем, чем хотели бы заняться после окончания школы, и вдруг он сам об этом заговаривает:

– Не знаю, смогу ли оставить маму одну. Ну, в смысле отец не бьет ее, ничего такого, но они не разговаривают. Вообще. Я даже питаю слабую надежду, что проблема во мне и, когда я уеду, у них все наладится.

– Почему они не разводятся? – Я выросла в неполной семье, но Люси более чем компенсировала мне какого-нибудь бестолкового папашу. Мой отец был в городе проездом. Некоторое время потусовался в округе, но так и остался просто заезжим парнем. Живет то ли в Огайо, то ли в Айдахо. Где там картошку выращивают?

Митч несколько вымученно улыбается.

– Мама не верит в разводы. Каждый раз, как я об этом заговариваю, она ужасно расстраивается.

Я собираюсь ответить, но тут мимо нас проходит Тим.

– Погоди секунду. – Эти слова я произношу уже стоя. – Тим!

Я спешу за ним к очереди за едой и оглядываюсь в поисках Эллен.

Потом обгоняю трех ребят из младших классов и втискиваюсь в очередь позади Тима.

– Тим, ну хватит. Поговори со мной.

Он берет поднос, и я следую его примеру.

– Мы с тобой друзья, ты же в курсе, – напоминаю ему я.

Тим берет тарелку макарон с сыром.

– Я знаю, Уилл.

Я еще раз оглядываюсь через плечо, проверяя, не идет ли Эл, хотя на втором уроке я ее не видела.

– Она болеет, – говорит он.

Повариха на раздаче пытается предложить мне котлету в панировке, но я отмахиваюсь.

– Убеди ее со мной поговорить.

Тим качает головой.

– А кому-нибудь когда-нибудь удавалось убедить Эллен хоть в чем-то?

И он прав.

– Да брось, Тим. Что-нибудь придумаем. Я могу случайно столкнуться с вами на парковке, или, например, ты можешь сказать, что хочешь встретить ее после тренировки у спортклуба, а вместо тебя приду я.

– Я не буду обманом вынуждать ее с тобой поговорить. Не втягивай меня в это.

Пока Тим платит за обед, повариха смотрит на мой пустой поднос. Я беру тарелку зеленого желе, протягиваю ей два доллара и иду за Тимом, не дожидаясь сдачи.

– Не будешь же ты спорить, что ей меня не хватает.

– Ну хорошо, я попробую, хотя вообще не представляю, как такое устроить.

Я киваю как бешеная и делаю вид, что не услышала вторую половину фразы.

– Спасибо! Спасибо огромное!

– Я на дух не переношу эту Кэлли.

Я чувствую невероятное облегчение: ничто не может сплотить людей сильнее, чем общий враг. Вскоре я поспешно пробираюсь между столами обратно к Митчу.

– Ужасно извиняюсь, – говорю я ему.

Он остается абсолютно невозмутим.

– Перед желе устоять невозможно.

Я отправляю ложку в рот. Могла бы взять хотя бы красное.

– Слушай, – говорит Митч, – не хочу ставить тебя в неловкое положение, но мама несколько раз предлагала сделать тебе бутоньерку на осенний бал… И я решил уточнить, не против ли ты или типа того.

Я улыбаюсь.

– Нет, я совершенно не против или типа того.

•

Дверной колокольчик «Чили Боул» звенит так редко, что я всякий раз вздрагиваю, когда это случается.

Входит Рон, мой бывший начальник. На нем рубашка в красно-белую полоску и белые брюки, и на фоне интерьера закусочной, оформленного под деревянную хижину и выдержанного в коричневых тонах, он походит на карамельную тросточку в хижине у лесничего.

– Рон, – шепчу я, перегибаясь через прилавок, – что ты здесь делаешь?

– Может, мне захотелось чили, – говорит он, пожалуй, чересчур громко.

Я скрещиваю руки на груди и пытаюсь изобразить самый что ни на есть убедительный взгляд в стиле «не вешай мне лапшу на уши», на который только способна.

– Ладно. – Рон понижает голос. – Слушай, у нас катастрофическое положение: чудовищно не хватает рук. Лидия работает по шестьдесят часов в неделю. Она подхватила твою смену, потому что все, кого мы берем на работу, быстро находят место получше. Теперь она грозит уволиться, а этого я допустить не могу.

Я отрицательно мотаю головой, хотя он еще не договорил.

– Выслушай меня. – Он поднимает руку. – Ты ушла в дикой спешке. Может, я и старый, но все-таки не дурак. Не знаю, что случилось, но обещаю: мальчики будут вести себя как шелковые. Когда ты уволилась, я допросил с пристрастием обоих – и Маркуса, и Бо, – но ничего не выяснил.

Он качает головой, и я замечаю, какое усталое и измученное у него лицо.

– Дай нам второй шанс. Умоляю тебя, Уилл.

Я открываю было рот, чтобы сказать «нет», но не могу ничего произнести. Рон всегда был ко мне безумно добр. Пожалуй, стоит хотя бы притвориться, что мне нужно подумать.

– Дай мне время до конца недели, – говорю я. – Мне нужно подумать.

Рон поднимает руки.

– Справедливо. Справедливо. – Он вытаскивает из заднего кармана кошелек. – Порцию чили, пожалуйста.

•

За вечер к нам заходит всего несколько человек, поэтому времени на размышления у меня более чем достаточно. Сначала я рассуждаю логически.

Ты зарабатываешь заметно меньше, чем в «Харпи», а твоя машина ржавеет в мастерской. У «Харпи» хотя бы много клиентов, и время пролетает незаметно.

Потом вспоминаю, как одиноко мне было в последнее время. Милли, Ханна, Аманда и Митч хорошие, даже отличные. Но они не Эллен. И возвращение в «Харпи» теперь кажется фастфудом для «заедания» стресса. Однако дело не только в Бо. По Маркусу и Рону я тоже скучаю.

Я уволилась из-за Бо. Он – единственная причина, почему я больше не могла там работать. Но теперь гнев, который я сама в себе взрастила, кажется каким-то ненастоящим. Будто я придумала себе чувства. А еще совершенно очевидно, что Бо ко мне остыл. Не знаю наверняка, но народ шепчется о них с Бекой. И если я перестану вспоминать, каково это было – целовать его, то, наверно, даже признаю, что они хорошо смотрятся вместе. Подходят друг другу. Может быть, тогда раскаленные угли у меня в душе (разумеется, угли ревности) вскоре остынут?

Ближе к окончанию смены я протираю все поверхности и пополняю шкафчик со специями, который и так заполнен до отказа. «Я пока думаю, – говорю я себе. – Я еще ничего не решила».

Пожелав Алехандро доброй ночи, я сажусь в мамину машину. Но, вместо того чтобы повернуть налево от «Чили Боул», жму на газ и практически перелетаю через улицу – прямо на парковку «Харпи».

Я пересекла рубеж.

Двери заперты, но я все равно стучу.

Мне открывает Маркус.

– Ого! Привет! Что случилось, Уилл? От тебя несет луком!

Бо смотрит на меня из-за прилавка: изумленные глаза, крепко сжатые зубы.

Я не могу отвести взгляд.

– Рон в офисе? – спрашиваю я Маркуса.

Оторвись Маркус от замка, с которым возится, позвякивая огромной связкой ключей, он бы догадался обо всем, что произошло между мной и Бо, потому что сейчас это ясно как день. Очевидно. Как на ладони. Выставлено на всеобщее обозрение, словно операция на открытом сердце.

– Ага, думаю, да. – Он наконец запирает за мной дверь. – Но ты так и не сказала, что здесь делаешь.

Я не отвечаю. Бабочки в животе несут меня на своих крыльях через комнату отдыха в кабинет Рона. Я стучу по открытой двери.

Перед столом на перевернутом ящике сидит Лидия. Она оборачивается на стук.

– Ох, ну слава богу! Возвращение блудного кассира! – Она встает, забирая со стола свои сигареты. – Оставлю вас вдвоем.

Повернувшись к Рону спиной, она едва заметно мне улыбается, прежде чем прикрыть за собой дверь. Я поворачиваюсь к бывшему начальнику и, продолжая стоять, выпаливаю:

– Хочу прибавку! И мне понадобится пара дней, чтобы… Чтобы уладить всякое.

Рон отвечает без колебаний:

– Могу повысить тебе ставку на семьдесят пять центов. Расписание обсудим, уверен, что нам удастся договориться.

– Хорошо. – Я как-то не ожидала, что все окажется настолько просто. – Ну, тогда договорились.

– Ты снова с нами?

Я киваю.

– Я снова с вами.

– Чили было дрянное. Я попытался его съесть, но Лидию выворачивало каждый раз, как она проходила мимо моего кабинета. Наверно, она так шутила, но все же.

– Знаю, оно ужасное.

Рон посмеивается.

– Я рад, что мне удалось убедить тебя вернуться. – Он встает и идет со мной через кухню к выходу. Мы проходим мимо Бо, который провожает нас взглядом до самой двери. – Удобно тебе начать с понедельника?

– Удобно.

Он протягивает руку, и я пожимаю ее.

Я иду к своей машине, затылком чувствуя, как из бургерной Бо продолжает сверлить меня взглядом. В груди у меня разрастается тепло, которое постепенно заполняет меня всю, словно рассвет.

Сорок

Когда я вручила Алехандро заявление об уходе, в его взгляде читалось удивление в духе «Как ты вообще здесь столько продержалась?».

Он пообещал, что в «Чили Боул» меня всегда будут ждать, и попросил передать Эллен его номер. Я засунула сложенный клочок бумаги в карман и поклялась себе больше о нем не вспоминать.

Излагая Митчу историю своего возвращения в «Харпи», я ужасно нервничала, но он только пожал плечами, не отрываясь от игры. Тогда я подумала, что ему нет никакого резона волноваться, и не стала рассказывать о Бо, хотя и чувствовала себя лгуньей.

Первый вечер у «Харпи» проходит очень тихо. Маркус засыпает меня бесконечными вопросами про «Чили Боул»: «Кто готовит чили?», «Вы там правда не моете кастрюли?» и тому подобное.

Бо почти не выходит из кухни, но наши взгляды затеяли увлекательную игру «Поймай меня, если сможешь». Когда Бо уходит на перерыв, Маркус наклоняется ко мне.

– Через пару недель после твоего ухода он чуть не вылетел, – говорит он.

– Что?

Со слов Рона я сделала вывод, что он просто не может позволить себе никого уволить. Даже не представляю: что же такого ужасного выкинул Бо?..

– Рон поставил Бо за прилавок, а сам занялся кухней. С самого начала это была провальная идея. Пришли ребята из его старой школы, и он отказался их обслуживать. Сказал прямо в лицо, что им здесь не рады. Парни подняли ужасный шум, подключились родители. В общем, у него был один вариант сохранить работу: вернуться на кухню.

– Ничего себе.

– Он просто чокнутый. Думаю, рано или поздно он кого-нибудь пришибет, а может, не знаю, станет кинозвездой. Сто проц ударится в какую-нибудь крайность.

Потому-то Бо мне и нравится. Ты либо с ним, либо против него.

Тут Маркус переключается на подробный рассказ об университетах, которые рассматривает Тиффани. Сам он собирается поступить в университет по соседству с тем, что выберет она (где бы это ни было). Он болтает без остановки, не задавая вопросов и не интересуясь моим мнением. Впрочем, кажется, ему просто хочется с кем-нибудь поболтать, а не выслушивать нотации о том, как неразумно строить жизнь, исходя из планов своей девушки. Даже не знаю. Может, Тиффани и Маркус в самом деле окончат школу, получат образование, поженятся и будут жить долго и счастливо. Я не хочу оказаться стервозной коллегой, которая посеяла в нем сомнения о будущем.

После уборки я забираю из шкафчика свои вещи и обнаруживаю там красный леденец. Пытаясь не улыбаться, я кладу его в сумку.

Бо ничего не говорит, даже не встречается со мной взглядом. Но когда мы все выходим на парковку, я разворачиваю леденец и отправляю его в рот.

Вкус у него вишневый.

•

Вернувшись с работы домой, я обнаруживаю маму на коленях, Лэйси Сэндерс в вечернем платье на табуретке и Беку Коттер на моем диване, увлеченно с кем-то переписывающуюся по телефону.

– Привет, Пышечка, – бормочет мама, потому что в зубах у нее булавки. – Лэйси, милая, как тебе подол? Каблуки выше уже не надевай, слышишь?

Лэйси чавкает жвачкой, выдувая пузыри.

– Вас понял.

В сезон конкурса красоты происходит много всякого, но мама, подшивающая платья посреди нашей гостиной, – это что-то новенькое. К тому же само пребывание Беки в моем доме врубает в моей голове сигнал повышенной боевой готовности, будто, как в какой-нибудь Митчевской игре, над Бекой загорелась красная мерцающая надпись: «ЦЕЛЬ ОБНАРУЖЕНА!»

Мне как-то неловко подниматься к себе, пока все сидят внизу, поэтому я присаживаюсь на диван и легонько цокаю языком до тех пор, пока Буян не выходит из укрытия.

Бека отрывается от телефона и разворачивается ко мне.

– Ой, привет. Ты же работаешь в «Харпи»! Должно быть, ты знаешь Бо?..

Она вообще не видит во мне потенциальную соперницу – да и с чего бы?

Лэйси вертится на табуретке, и я замечаю ужас на мамином лице.

– Лэйси, милая, стой смирно, будь добра.

– Простите, мисс Д. – Она выдувает очередной пузырь.

Я бросаю взгляд на свою униформу.

– Ну да, работала там летом и вот только сегодня снова туда вернулась. А что? – Мой голос звучит резко, но Бека, кажется, ничего не замечает.

– Он чудной, – говорит Лэйси.

– Он будет меня сопровождать, – отвечает Бека, – на конкурсе. Ну, то есть я его еще не спрашивала, но он согласится. Я так думаю.

– Ну, он, конечно, охренеть какой молчун. – Слово «охренеть» Лэйси произносит шепетом. – Но в смокинге будет смотреться отлично. Может, даже позволит тебе покрутить свой жезл?

Меня сейчас вырвет. Прямо ей на туфли.

– Девушки! – взвизгивает мама.

Бека ухмыляется.

– Мы ходили вместе на Сэди Хокинс, – улыбается она, будто это все объясняет.

– Красивое платье, Лэйси, – говорю я и, подхватив на руки сопротивляющегося Буяна, встаю и иду к себе.

Не снимая формы, я плюхаюсь на кровать и набираю сообщения, которые никогда не отправлю Эллен. Потом проверяю, не писал ли мне Тим (вдруг я каким-то образом пропустила его сообщения). Когда мы встречаемся в школе, я каждый раз жду от него многозначительного взгляда, но пока он лишь однажды коротко мне кивнул.

Через некоторое время в дверь стучит мама и входит, не дожидаясь приглашения.

– В этом году я помогаю немного с костюмами. За дополнительную плату. – Она стягивает с волос резинку и пальцами расчесывает волосы.

– Могла хотя бы предупредить.

Бека Коттер. На моем диване. Я не могу расслабиться даже в собственном доме. Но тут под глазами у мамы я замечаю темные круги.

– Извини, – говорю я.

Она кивает.

– Ты разминулась с Эллен. Она приходила с мамой.

– Она была здесь? – Глаза у меня мгновенно наполняются слезами.

– Я ей только подол подрубила. Это же Эллен: возьмет первое попавшееся платье с вешалки, а оно сидит как влитое.

– Ага. – Я даже не знаю, что она наденет на конкурс красоты. Какой придумала номер на шоу талантов. Начала ли готовить реквизит к открывающему номеру…

– Какая кошка между вами пробежала?

– Между мной и Эл? – Я пожимаю плечами. – Можно сказать, мы разошлись во мнениях.

– Вы помиритесь. Мы с Люси всегда мирились.

Она делает еще пару шажков вглубь комнаты и садится в изножье моей кровати. Я пытаюсь припомнить, когда она сидела так в последний раз, но в голову ничего не приходит. Бывают такие воспоминания, которые кажутся нам реальными, но на самом деле ничего подобного никогда не случалось, просто нам очень хочется в них верить.

– Ты уже придумала, что наденешь на конкурс?

– Э-э, нет. Не особо. – Я принимаюсь грызть заусенцы на большом пальце. – Мам, а ты скучаешь по ней?

– По кому?

Господи, ну как она может не понять?

– По Люси.

– Люси. – Она выдыхает ее имя. – Да. Конечно. Всегда.

С минуту мы обе молчим.

– В тот год, когда я стала королевой красоты, она просидела всю ночь, расшивая мое платье пайетками. Я купила его в комиссионке. Помню, как убеждала Люси, что никто не заметит отсутствующих пайеток, но она и слышать ничего не хотела. «Разница между победой и поражением – в мелочах», – сказала она.

Моя память забита их ссорами, и я иногда забываю самое главное: они любили друг друга.

Мама встает.

– Платья от Синди довольно дорогие, а под тебя ей придется что-то специально заказывать. Но, может, мы как-нибудь справимся сами.

Я прислушиваюсь к себе – должна ведь я быть ей благодарна за то, что она способна снять свою корону бывшей Юной Мисс Люпин и побыть моей мамой… Но мне этого все равно недостаточно.

– Иногда, – говорю я, – мне кажется, что тосковать по Люси сильнее просто невозможно. Но потом мы обсуждаем покупку платья, и я осознаю, что всего этого она уже не увидит…

Впервые за очень долгое время мама ничего не отвечает. Я не понимала, как много пробелов в наших отношениях, пока не ушла Люси, заполнявшая эту пустоту. И вот теперь мы вдвоем на ощупь прокладываем путь друг к другу в кромешной тьме.

Сорок один

Сегодня хоумкаминг, а значит, вся школа стоит на ушах. В расписании – осенний бал, выступления болельщиц, конкурсы и встречи с выпускниками. На втором уроке я сажусь на свое место рядом с Митчем и обнаруживаю на парте огромную желто-сине-белую бутоньерку. Длинные блестящие ленты свисают из-под искусственных хризантем, а посередине приклеены два крошечных плюшевых мишки. Один – в футбольной форме, другой – в розовом платье и с диадемой. Бутоньерки – как вкусные ужины: лучше всего те, что готовишь сам.

– О-о-о! – выдыхаю я.

– Не нравится? – спрашивает Митч. У него на плече – уменьшенная копия моей бутоньерки; волосы причесаны, свитер заправлен в джинсы. – Мама иногда впадает в раж, и я, ну…

Я откидываюсь на стул и поясняю:

– Нет, нравится. Очень нравится. Никто и никогда еще не делал для меня бутоньерок. Спасибо. Правда.

– Но?

Я вздыхаю.

– Сегодня вечером я работаю.

Он улыбается, но на лице его отчетливо читается разочарование.

– Отпроситься, наверное, не сможешь, да?

– Я бы с радостью. – И это правда. – Но я только что туда вернулась, а мне еще нужно будет брать отгулы для конкурса красоты.

Митч сжимает мою руку.

– Да ничего. Завтра, между прочим, Хэллоуин.

На секунду я отвлекаюсь на Эллен и Кэлли, которые заходят в класс, посмеиваясь и оживленно обсуждая костюмы к завтрашней вечеринке. Мне ужасно не нравилось наряжаться вместе с Эл. Она всегда пыталась подобрать парные костюмы, которые подошли бы обеим, но как бы она ни старалась, ничего не получалось. Сейчас она даже не смотрит в мою сторону.

Я многого не помню. Периодическую таблицу. День рождения мамы. Код к моему шкафчику на работе.

Но слова, которые мы плюнули друг в друга, мне не забыть никогда.

Наверное, мы переросли друг друга. Мешаем друг другу двигаться вперед. Я и так из-за тебя от многого отказываюсь.

Меня это бесит.

Бесит, что она считает, будто без меня ей лучше! Будто я просто унылая толстуха, наступавшая ей на пятки.

Я знаю, что должна извиниться.

Но, быть может, ей тоже есть за что просить прощения.

Весь день я не снимаю бутоньерку. Она такая огромная, что носить ее можно только на шее. Ханна и Аманда надо мной смеются, а Милли, наоборот, умиляется. Но к концу дня от тяжести искусственных хризантем у меня болит шея и ноют плечи.

•

Рон просит нас нарядиться к Хэллоуину, потому что родительский комитет начальной школы устраивает у нас на парковке вечеринку «Сладость в бардачке».

Как я уже говорила Митчу на Самом-Нелепом-Свидании-в-Мире, Хэллоуин – совершенно не мое. Помимо школьных вечеринок, мама меня на Хэллоуин никуда не водила. Ну, кроме как на церковные «праздники урожая», которые, конечно, служили лишь еще одним прикрытием для Хэллоуина. Туда вообще можно было приходить только в костюмах библейских персонажей.

Если ты парень, это не особо сужает выбор, но девушкам остаются только Ева (как насчет бикини из фиговых листочков?), Эсфирь, дева Мария и вавилонская блудница. Кроме того, в моем костюмном арсенале в принципе есть только один наряд – Бетти, подруга Уилмы Флинтстоун (потому что несколько лет назад мы с Эл оделись Бетти и Уилмой).

Рон нарядился во все черное, как Зорро, и прицепил к бедру пластиковый меч.

– Как я и думал, никто из вас не приготовил костюмы, – говорит он и опускает на прилавок картонную коробку. – Одолжил вот шляпы и всякое такое у театрального кружка при церкви.

Маркус вытаскивает ободок с дьявольскими рожками и придирчиво его изучает.

– Это что, осталось с прошлогоднего «Адского дома»?[22]

Рон забирает у него ободок и кидает обратно в коробку.

– Предлагаю все же выбирать менее противоречивые аксессуары. Да, и сладости – только для детей. Подростков не угощаем.

Он выходит на улицу к автомату для приготовления попкорна, который сегодня будет раздавать детям.

Бо выбирает кондукторскую фуражку в бело-синюю полоску и, перегнувшись мне через плечо, выхватывает леденец из чаши с конфетами. Маркус, несмотря на просьбу Рона, нацепляет рога, а я нахожу себе повязку на голову во флэпперском[23] стиле – с большим белым пером и расшитую пайетками.

За исключением детей, изредка заскакивающих перекусить, сегодня довольно тихо. Мне настолько скучно, что я берусь разбирать холодильник для сотрудников. Закончив, я обнаруживаю перед прилавком Кэлли и ее бойфренда Брайса. На Брайсе джинсы и футболка, обрезанная под тунику Питера Пэна. А Кэлли одета в откровенную голубую ночнушку и, судя по всему, воплощает собой некую извращенную фантазию на тему Венди Дарлинг.

– Что ты здесь делаешь? – Мои слова сочатся ядом.

– Ого! – удивляется Кэлли. – Да ты сама любезность.

Над дверью звенит колокольчик, и положение дел из плохого превращается в чудовищное: появляется Эллен в наряде феи Динь-Динь. И, хотя она одна из самых высоких девушек в моем окружении, Динь из нее идеальная. Тим нарядился в Капитана Крюка, и, в отличие от Брайса, костюм он в самом деле продумал.

Меня это выбешивает. Выбешивают их идиотские сочетающиеся наряды. Выбешивает то, как Эл на меня смотрит: будто я оскорбляю ее уже тем, что дышу одним с ней воздухом.

На долю секунды, пока Эл внимательно рассматривает пол, Тим ловит мой взгляд. У меня перехватывает дыхание. Он это сделал. Он устроил нашу встречу. Я, конечно, предпочла бы, чтобы он не приводил Кэлли и Брайса, но это мой шанс. И я должна им воспользоваться.

Эллен поднимает глаза.

– Я думала, ты здесь уже не работаешь.

Вот и все, что она может мне сказать.

После стольких недель молчания она смогла выдавить из себя только это.

– Я вернулась. – Несмотря на зрителей, разговор кажется откровенным. – Привет, Тим.

Он кивает, не глядя на меня, и не произносит ни слова. Мне хочется назвать его предателем, но он свою сторону выбрал уже давно.

– Пойдемте, – говорит Эл.

– Это все? Мы не общались несколько недель, и это все? – Я чувствую, что теперь за нами следят еще и Маркус с Бо.

Кэлли оборачивается к Эллен.

– Ты ей ничего не должна.

Эл не отрывает от меня глаз.

– Знаешь, я отлично справляюсь без тебя, так что – да, пожалуй, это все.

И, пока они вчетвером уходят, Тим оглядывается и пожимает плечами.

К счастью, Маркус и Бо понимают без слов, что вопросов о случившемся лучше не задавать.

•

Маркус проводит свой перерыв на парковке, переходя от одной группы детей к другой с бумажным пакетом «Харпи», набитым сладостями.

– Классное перо, – говорит Бо из кухни и указывает на мою голову.

Я и забыла, что на мне эта штука. Все мысли сейчас – только об Эллен. Поверить не могу, что случилось то, что случилось. Часть меня цеплялась за надежду, что главное – как-то нарушить затянувшееся молчание и все снова будет хорошо. Но я ошибалась. Я прикасаюсь к перу, и оно щекочет мне пальцы.

– Ага, спасибо.

– Я рад, что ты вернулась.

Я киваю. Я тоже рада. Эта маленькая пропитанная жиром забегаловка – мой уголок нормальности. И Бо тоже. Насчет последнего я скорее сожалею, но уж как есть.

Он снимает фуражку и нацепляет ее заново, чуть ровнее.

– И мне жаль, что тебе пришлось увольняться.

– Все в порядке. – Я складываю стопкой бумажные пакеты для заказов навынос, потом поправляю их и спрашиваю: – Скучаешь по «Святому Кресту»?

Он ухмыляется.

– Честно сказать, только по форме.

– Что? Почему?

– Не знаю. Круто, когда утром не нужно ломать голову над тем, что надеть. – Он проводит большим пальцем по нижней губе. – Думаю, можно уверенно сказать, что я не жаворонок.

Столько слов сразу после двух месяцев молчания – как проливной дождь после засухи.

– И потом, мой братец очень злится.

Пару секунд Бо сосредоточенно кусает кожу на большом пальце, а потом продолжает:

– Это я виноват в том, что нам пришлось уйти из «Креста».

Я хочу спросить почему, но тут возвращается Маркус.

– Слушайте, а эти мамочки весьма серьезно относятся к сладостям!

К моим щекам подступает румянец, будто нас застали за поцелуями.

В конце смены, когда мы выходим с работы, парни смеются над Роновским костюмом Зорро. Бо так и не снял свою кондукторскую фуражку, и, глядя на него, я не могу сдержать глуповатой улыбки.

На улице, облокотясь на мамину машину, меня ждет Митч.

Я ужасный человек, но меня злит, что он приехал. Я из тех, кто никогда не смешивает еду на тарелке. Митч должен был оставаться на своем краю блюда.

– Пока, – говорю я Маркусу и Бо. – Увидимся.

Я поворачиваюсь и иду к Митчу. Это, конечно, физически невозможно, но я прямо чувствую, как взгляд Бо прожигает дырку в моей спине.

– Эм-м, привет, – здороваюсь я. – Отличный костюм.

Митч нарядился Индианой Джонсом: на нем светло-коричневые брюки, кожаная куртка и широкополая шляпа.

– Вечер субботы, – говорит он. – Хэллоуин!

Я смеюсь.

– Что в переводе означает: «Хочу домой»!

Он мотает головой.

– Не-а. Без вариантов. Я покажу тебе, почему Хэллоуин – это круто. Пойдем. Залезай.

– У меня нет костюма.

Он пожимает плечами.

– На тебе костюм кассирши из бургерной. А еще можешь притвориться медсестрой-волонтером[24].

Меня бросает из жара в холод и обратно. Я хочу, чтобы он уехал. Хочу, чтобы остался. Он слишком напорист. Он мог бы быть посмелее. На губах у меня играет улыбка.

– Ладно. Убеди меня.

Сорок два

В машине я достаю телефон, чтобы написать маме и предупредить, что буду позже, но меня ждет сообщение.

БО: рад, что ты вернулась.

Я втягиваю в рот губы, сжимаю их изо всех сил и прячу телефон в подстаканник.

Митч везет нас в Стоунбридж, самый богатый район Кловера. Хотя, вероятно, по меркам других городов не такой уж он и богатый. Его построили в последние лет десять; у него огороженная территория и отдельный въезд. Правда, ворота всегда открыты, но не суть.

Припарковавшись на случайной улице, Митч бросает мне наволочку.

– Погоди. Мы не можем идти клянчить сладости, уже слишком поздно.

– Не слишком.

– Уже за полночь.

– Плевать. – Митч разворачивается. – Кое-что забыл.

Он бежит к своей машине и возвращается с обернутым вокруг кулака коричневым кнутом.

– Ты издеваешься? Будешь расхаживать с этой штукой?

– А что? Так костюм выглядит убедительнее.

Некоторое время мы идем посередине дороги, разыскивая какой-нибудь дом, где еще горит свет. Асфальт здесь светлый и гладкий – не сравнить с улицей, на которой я выросла, где вся дорога в заплатках. Огромные, массивные дома стоят очень близко друг к другу, разделенные лишь узкими полосками сочно-зеленой травы.

Когда район только начинали строить, мама и Люси раз в несколько недель приезжали сюда на машине – со мной на заднем сиденье. Мы наблюдали, как здесь растут дома и появляются новые улицы. Помню благоговейный трепет перед новыми пейзажами: как будто человечество открыло неизведанные земли, а мы делаем по ним первые шаги. Тогда я не понимала, насколько мал Кловер, но мне казалось, что все знаменитости живут в Стоунбридже. Кинозвезды, музыканты, модели. В те времена мама еще казалась мне звездой, а потому я верила, что какой-нибудь чудесный дом дожидается здесь нас троих.

Мы останавливаемся у коттеджа из красного кирпича с огромным эркерным окном[25] и сияющей люстрой, которую видно с улицы. Митч звонит в дверь, а я стою у него за спиной. Уже поздно, и хозяева точно не обрадуются паре подростков на пороге.

Ответа нет. Митч звонит еще раз.

Я начинаю отходить от дома.

– Не отвечают. Пошли.

– Погоди! – зовет Митч.

Дверь приоткрывается, и мы видим женщину в халате. Волосы у нее завернуты в полотенце, по шее стекают струйки воды. На вид она старше моей мамы, но в бабушки еще не годится.

– Чем могу вам помочь?

Митч без колебаний протягивает ей наволочку.

– Сладость или гадость!

У женщины такой вид, будто она перепутала часовые пояса и только что проснулась.

– Ой! – Она смотрит на запястье, видимо, чтобы проверить, который час, но часов на нем нет. – Хорошо.

Она почти полностью закрывает дверь, но несколько мгновений спустя возвращается с вазочкой конфет и решительно высыпает половину в наволочку Митча.

Он толкает меня локтем, и, несмотря на то, что я ужасно глупо себя чувствую, я протягиваю свою наволочку – и получаю остаток конфет.

Очевидно, эта дама решила, что если у двух старшеклассников хватает наглости выпрашивать посреди ночи сладости в самом приличном районе города, значит, эти сладости они заслужили.

Леди-в-халате похлопывает себя по животу:

– Мне в любом случае не следует держать дома столько сладкого.

Митч касается полей шляпы.

– Gracias, señorita[26].

Мы идем по улице дальше, и он шутливо толкает меня плечом.

– Вот видишь, это весело!

Бо́льшая часть людей, к которым мы стучимся, ведут себя так же, как Леди-в-халате, но одни не отвечают, а другие, увидев нас на пороге, даже выключает свет.

В одном из домов нас встречает старик в семейниках. Его лицо покрыто такими глубокими морщинами, что кажется, он вот-вот растает как свеча.

– Убирайтесь, чертовы хулиганы! – кричит он.

Митч пытается перекричать тявканье мелкой собачонки у старика за спиной.

– Сладость или гадость!

– О, я вам устрою гадость! – Он распахивает дверь, и мы видим ружье у него на плече. – Сейчас надеру вам задницы!

Митч хватает меня за руку.

– Бежим, бежим, бежим!

Мы несемся по проезжей части и сворачиваем за угол, а за спиной у нас эхом отдается ехидное старческое гоготанье.

Когда мы оказываемся на безопасном расстоянии, я останавливаюсь, уперевшись руками в колени. Мы оба тяжело дышим.

– Этот. Бешеный. Ублюдок. – Я жадно ловлю воздух. – Мог нас прикончить.

– Не, – говорит Митч. – Он просто хотел нас спугнуть.

Я выпрямляю спину и потягиваюсь.

– И ему это удалось. – Потом взвешиваю мешок с конфетами: он куда тяжелее, чем я рискнула бы предположить в начале вечера. – Думаю, пора завязывать.

Митч поднимает палец и корчит умоляющую гримасу.

– Еще один дом, – просит он. – Ну пожалуйста!

В лунном свете он выглядит непривычно. Почти загадочно. И даже привлекательно. Я тихо смеюсь.

– Ладно, но только один, – говорю я. – Выбирай с умом.

Он выбирает огромный белый дом с длинной подъездной дорожкой, который стоит в тупике. Затем звонит в дверь, и через несколько минут нам открывает замученная женщина в спортивном костюме и ведьминской шляпе.

– Ах ты черт! – восклицает она так быстро, что Митч даже не успевает произнести свое коронное «Сладость или гадость». – Прямо перед вами все закончилось!

– Индиана Джонс! – позади нее подпрыгивает мальчик в пиратском костюме. Костюм у него явно самодельный, но собран очень тщательно и продуман до мелочей. – Как круто!

Митч расплывается в улыбке.

– Все в порядке, – говорю я даме. – Мы просто дурачимся. Нам самим пора домой.

Она желает нам доброй ночи.

Когда мы проходим полдорожки, из-за спины вдруг раздается детский крик:

– Эй! Э-ге-гей! Подождите!

За нами гонится юный пират, и в руках у него болтается пластиковая тыква. Он резко тормозит и протягивает нам по конфете.

– Мне понравился твой костюм, – говорит он Митчу.

– Спасибо, дружище! Твой пиратский наряд тоже классный! – Митч с ним не сюсюкается, потому что для Митча он не какой-нибудь малыш. Для Митча каждый – личность.

Парнишка бежит обратно к дому, где в дверях его ждет мама.

Мы садимся на бордюр, сложив конфеты в ногах. Сегодня ночью я в первый раз ощущаю, что осень в самом деле близко. Каждое дуновение ветерка пробирает меня до моих южных костей.

– Говорил же, Хэллоуин – это офигенно! – восклицает Митч.

Я ложусь на полоску изумрудного газона богатых людей (обычная техасская трава ломкая и коричневая), которая растет между дорогой и тротуаром.

– Было неплохо.

– Когда тот мальчик на меня посмотрел, он увидел Индиану Джонса. Не какого-то там парня, завалившего вчерашний матч. Не чувака, играющего целый день в видеоигры. Для него я был кем-то другим.

Митч ложится рядом со мной.

– А тебе не кажется, что ты как будто прячешься от себя? – Я поворачиваюсь к нему, и трава щекочет мне щеку. – Я понимаю, каково это, когда не хочется быть собой. Но притворяться кем-то другим еще тоскливее, разве нет?

– Не знаю. Мне кажется, нужно притворяться тем, кем ты хотел бы стать, до тех пор пока не поймешь, что стал им. Иногда делать вид, что ты все сможешь, – это уже половина успеха. – Он перекатывается на бок и приподнимается на локте. – Вот, например, когда я впервые с тобой заговорил, я ужасно тебя боялся. Если честно, я до сих пор тебя побаиваюсь. Но чем больше я изображаю невозмутимость, тем меньше во мне страха. – Он замолкает, а потом прибавляет: – Страха перед тобой.

Я его хорошо понимаю, потому что всю жизнь кем-нибудь притворялась. Не помню, когда именно я решила, какой девушкой хочу быть, но это случилось достаточно давно. С тех пор я сверяю с ней (кем бы она ни была) каждый свой шаг. Впрочем, играю я все хуже и уже не уверена, что мне нравится личность, которая прячется под маской. Вот бы было волшебное заклинание, которое помогло бы мне построить мост через пропасть между той, кто я есть, и той, кем хотела бы стать. Потому что этот способ – играть роль, пока роль не станет мной, – для меня не работает.

– Что? – спрашивает Митч.

Я качаю головой и улыбаюсь, прикрыв рот рукой.

– Ты меня боишься?

Мне не по себе от его слов и в то же время приятно, когда не ты робеешь и теряешь дар речи.

Митч отводит мою руку от лица. Ладони у него потные, и я неожиданно осознаю, что он так близко, что я вижу поры у него на носу.

– Мне кажется, все хорошее всегда немного пугает, – говорит он.

Его губы касаются моих. Я не двигаюсь, и он обнимает меня за талию. Мы целуемся без языка, просто приоткрыв губы. В его дрожащих прикосновениях я ощущаю смесь ужаса и восторга.

Но мне самой не страшно. Ничуточки. И тогда я понимаю, что все это не то. Я точно знаю, что должна ощущать.

Сорок три

На следующий день у нас дома точно взрывается атомная бомба. Все начинается с того, что, вернувшись из церкви, мама решает примерить свое конкурсное платье.

– Пышечка? – кричит она из спальни. – Детка, у меня заела молния!

Я плетусь вверх по лестнице. Каждый год с тех пор, как мама победила в конкурсе, ей удавалось влезть в свое старое платье. Даже год, когда родилась я, не стал исключением. Судя по рассказам Люси, тогда наш дом походил на спортзал и мама была близка к провалу, но все-таки справилась.

Я видела это платье (лиф цвета морской волны, расшитый пайетками, и шифоновая юбка) столько раз, что оно уже не кажется мне красивым.

Поскольку дом у нас очень старый, на втором этаже нет большой спальни – только две комнаты с общим туалетом. Мысль о том, что комнаты мамы и Люси – это те самые комнаты, в которых они выросли, кажется мне странной. Представляю, как, будучи подростками, они в разгаре ссоры хлопали дверью друг у друга перед носом или незаметно от родителей пробирались в соседнюю комнату. Я слышала кучу историй из их жизни до моего рождения, но иногда мне становится ужасно интересно, о чем они умалчивали, и пробелы я заполняю собственным воображением.

Пройдя по коридору, я берусь за круглую стеклянную ручку и открываю дверь маминой спальни…

Вот дерьмо…

Уже с порога я вижу, что проблема не в молнии. Платье на спине не сходится на добрых два-три сантиметра.

Мама жестом просит меня подойти поближе; на лбу у нее выступила испарина. Пару минут я изображаю борьбу с молнией, после чего говорю:

– Эм, мам? По-моему, дело не в молнии.

Она резко оборачивается и через плечо глядит на свое отражение в зеркале.

– Черт подери! – вырывается у нее.

Н-да, по-моему мама только дважды в жизни произносила слово «черт», и то прошлый раз я даже не помню.

– Расстегни его.

Молния со вздохом облегчения расстегивается.

Мама садится на край кровати, прижимая платье к груди.

– Ладно, придется мне, видимо, сесть на диету. Еще добавлю велотренажер и пилатес. – Она произносит «пилатес» как «пилатэс», и голос ее становится пронзительно-высоким (верный признак сильного волнения). – Кажется, у Мэрилу будет занятие завтра вечером.

– Но завтра я работаю, – говорю я. – И мне нужна машина.

Мама смотрит на меня, высоко подняв брови и недоумевая, почему я не понимаю всей серьезности ее положения.

– Ну, милая, придется нам как-то выкручиваться. По утрам тебе нужно в школу, так что машина твоя, а я буду брать ее по вечерам. У большинства твоих ровесниц машин вообще нет. Приходится довольствоваться тем, что имеем, ничего не попишешь.

Я даже не пытаюсь с ней спорить.

•

Сидя в комнате отдыха, я грызу яблоко, которое дала мне мама, высаживая меня на парковке. Готова поклясться: пока я выходила из машины, она задержала дыхание. Видимо, боится словить лишние калории, дыша в непосредственной близости от трансжиров.

Вчера я ждала, что Митч со мной свяжется. Хотя бы позвонит поинтересоваться, все ли между нами в порядке после Хэллоуина. Как звонок из службы по работе с клиентами: «Оцените степень вашей удовлетворенности».

Но телефон молчал.

Проснувшись вчера утром, я некоторое время убеждала себя, что поцелуй мне не приснился. Кстати, он был неплохой, просто сердце у меня не замирало, как с Бо.

Однако сегодня Митч ведет себя совершенно обычно. Ни намека на Поцелуй. Мне даже пришла в голову мысль, что той ночью на самом деле он был кем-то другим. Может, нас коснулось хэллоуинское волшебство? Но одолевающие меня вина и сожаление, увы, абсолютно реальны.

И все-таки после уроков, когда мы идем на парковку, он уверенно берет меня за руку. Ощущение у меня такое, словно я что-то пропустила. Я не собираюсь ввязываться в очередные отношения, где недосказанность компенсируется избытком действий. На прощание Митч вручает мне книжку под названием «Магия для юных телом и душой».

– Помню, ты говорила, что тебе нужно придумать номер на шоу талантов. Для конкурса.

Я запихиваю книгу в рюкзак и благодарю его.

– Там внутри записка, – говорит он на прощание. – Прочти ее потом.

•

В дверь комнаты отдыха кто-то стучит, хотя она открыта.

– Привет, – говорит Бо.

Я невольно улыбаюсь.

– Привет.

– Хотел убедиться, что ты тогда нормально добралась домой. – Он теребит пальцы, потом засовывает ладони в задние карманы. – Странно было оставлять тебя с этим парнем, но я вспомнил, что вы с ним ходили на танцы. – Он прочищает горло. – Вы, по ходу, довольно близки, да?

У меня горят щеки.

– А, да. Это был Митч.

Бо кашляет в сгиб локтя.

– Круто.

У меня вырывается невольный смешок.

– Круто.

Он разворачивается на пятках и быстро уходит на кухню.

Я медленно выдыхаю. Только что между нами произошел Самый Сдержанный Диалог в Мире. А я вся будто горю.

После закрытия я первым делом замечаю, что маминой машины на парковке нет. Мы еще не заперли двери, но я уже набираю ее номер.

– Алло? – Голос у нее низкий и сонный.

Черт.

– Мам?

– Ой, Пышечка! – Я слышу, как она хватает ключи и как захлопывается раздвижная стеклянная дверь. – Я уже еду, малыш!

И телефон отключается.

Маркус и Бо смотрят на меня.

– Езжайте, ребята, – говорю я.

Маркус кивает в сторону машины, где его дожидается Тиффани.

– Хочешь, подбросим?

– Спасибо, она уже едет.

Маркус и Бо переглядываются.

– Я подожду с тобой, – говорит Бо.

Маркус с благодарностью ему кивает и уходит.

– Я могу подождать внутри, – отвечаю я. – Рон еще некоторое время будет здесь.

– Все в порядке. – Он достает из кармана ключи. – Давай подождем в пикапе.

Должно быть, он замечает перемену в моем лице.

– Просто посидим, – поясняет он. – Я даже опущу подлокотник.

Мы залезаем внутрь, и Бо, как и обещал, опускает между нами подлокотник.

Некоторое время мы сидим молча, слушая шум машин, проезжающих у нас за спиной. Его запах обволакивает меня: вишневые леденцы и лосьон после бритья. Наверное, летом я привыкла и перестала замечать этот запах, но в его машине я не была уже очень давно. Не понимаю, как что-то может казаться одновременно по-домашнему уютным и совершенно чужим. Странное чувство, похожее на дежавю.

Я тянусь к радио и переключаю станции. Бо никак не комментирует такое самоуправство, но спустя некоторое время говорит:

– Теперь всякий раз, когда я слышу Долли Партон, я думаю о тебе.

Внутри у меня екает, я нервно смеюсь.

– Ну, тебе повезло – по радио ее почти уже не крутят.

Звучит грубее, чем я хотела. На самом деле я рада, что оставила след в его памяти. Только вот сама я не могу слушать Долли, не вспоминая об Эл или Люси. И это как-то несправедливо.

– Почему Долли? – спрашивает он. – Я правда не понимаю. Она ведь такая… искусственная.

– Ее сиськи – само собой, силиконовые. – Я рисую пальцем узоры на подлокотнике, пытаясь подобрать нужные слова. – Она выглядит как женщина, у которой никогда не было паршивых дней. Наверное, она для меня что-то вроде гуру. То есть у нее, конечно, классные песни, но именно она сама, со своими пышными начесами и искусственными сиськами, делает их таковыми. Не знаю никого, кто с таким же успехом, как она, жил бы на полную катушку.

Бо внимательно смотрит на меня, но не перебивает.

– У Долли будто бы каждый день Хэллоуин. – У меня перед глазами возникает Митч в костюме Индианы Джонса. – Но Долли не притворяется и никого из себя не строит. Она в самом деле такая. И свою жизнь задумала именно такой.

Я замолкаю, пока моя речь не стала уж слишком попсовой.

– А-а… – Бо скрещивает руки на груди и сползает пониже на сиденье. – Мне она всегда казалась каким-то мультяшным персонажем. Но, может, я не прав.

Гаснет вывеска «Харпи». Мы замолкаем, и лишь радио заполняет тишину.

– Где твоя машина? – спрашивает он через некоторое время. – Что с ней случилось?

Я откидываю голову на подголовник.

– Она не заводится. Сломалась месяца два назад. – Неужели мне больше нечего сказать? Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как все это произошло и я решила участвовать в конкурсе красоты. С тех пор, как потеряла Эллен… – Так и стоит в мастерской. У нас не хватает денег ее починить.

– Понимаю, – говорит он. – Деньги вроде бы должны облегчать нам жизнь, но выходит ровно наоборот. Жаль, что у нас нет бартерной системы.

Его слова задевают меня. Последние несколько лет Бо учился в частной школе, а это уж точно стоит немалых денег.

– Что такое? – спрашивает он.

Я качаю головой.

– Нет. Колись. Выкладывай давай.

После долгой паузы я говорю:

– Ну слушай, ты ведь учился в «Святом Кресте». Я понимаю, ты просто пытаешься быть вежливым, но все-таки лукавишь, когда рассуждаешь о проблемах с деньгами.

– Ого! – удивляется он. – Весьма смелое предположение.

Свет фар от подъезжающей сзади машины заливает салон автомобиля.

– Да пофиг, – говорю я. – Ты сам спросил. Спокойной ночи. Передавай привет Беке.

Я выскакиваю из пикапа и с силой захлопываю дверь.

Он опускает стекло.

– Просто к сведению, – кричит он мне. – Не все ученики частной школы – богачи. Особенно парнишки из бедных семей, которые просто хорошо играют в баскетбол.

Стекло поднимается вновь и разделяет нас прежде, чем я успеваю хоть что-нибудь ответить.

Щеки у меня горят от стыда. Но даже сильнее стыда меня терзает недоумение. Почему он не сказал, что получал стипендию?[27]

Мама вылезает из машины и бежит к машине Бо. Я стою с другой стороны пикапа и смотрю, как она стучит костяшкой пальца ему в окно, а потом говорит высоким, пронзительным голосом, который у нее предназначен для общения с «родом мужским». Бо что-то отвечает, и лицо мамы озаряет улыбка. Она дотрагивается до его плеча, прижимает руку к груди. Я слышу, как она говорит:

– Храни тебя Господь, Бо. – А потом идет к своей машине.

Я следую за ней.

– Э-э? Мам?

Мы садимся, и она говорит:

– Мне так неловко, Уилл. Я после этого пилатэса была без сил. Едва доехала до дома – и выключилась.

– Ничего страшного, – бормочу я, и мама выезжает на дорогу. – Но что это было, на парковке?

– У тебя очень милый коллега. Кажется, он сказал, его зовут Бо. – Она смеется и говорит, прикрыв рот рукой: – Его челюстью можно стекло резать.

– Мам.

– Я объяснила, что мы крутимся, как можем, с одной машиной на двоих, и поблагодарила за потраченное время. – Она поворачивает, но недостаточно резко, и поворотник продолжает тикать. – А он сказал, что работает с тобой в одну смену и мог бы подвозить тебя до дома.

– Мам! Ты же отказалась, правда?

Меня охватывает паника. Тик-тик-тик. Поворотник по-прежнему тикает.

– С какой стати? Такое щедрое предложение. Кто я такая, чтобы мешать человеку делать добро?

Я вздыхаю. Громко и театрально.

– Хватит вздыхать, Уиллоудин. Лучше подумай, как тебе повезло. – Мы подъезжаем к дому. – Особенно учитывая, какой он красавчик.

– Ненавижу тебя, – говорю я, вылезая из машины.

– Ну и дрянь же ты! – кричит она мне вслед. – Кстати, перед следующей сменой не забудь о расческе! Причесанная голова – на голову выше остальных!

Сорок четыре

Звенит звонок на урок всемирной истории, и едва я успеваю войти в класс, как мисс Рубио захлопывает дверь прямо у меня за спиной.

И тут я замираю как вкопанная: рядом с моим местом, там, где обычно сидит Аманда, я вижу Бо. У меня шумит в голове. Аманда с заднего ряда пожимает плечами и одними губами произносит: «Попка-персик не пустил». Я машу ей рукой, мол, все в порядке. Но на самом деле нет. Что, черт возьми, вообще происходит?

Пересаживаться на всемирной истории разрешено, однако с самого первого дня этого никто не делал, поэтому подразумевалось, что все будут сидеть так, как сидели. Зная Аманду, я могу с уверенностью сказать: увидев Бо на своем месте, она без боя не сдалась – но один из них так или иначе должен был проиграть. И проиграл не Бо.

Когда я сажусь, он едва заметно улыбается и говорит:

– Уиллоудин.

И на этом все. За весь гребаный урок он не произносит больше ни слова.

Со звонком я как можно быстрее вырываюсь в коридор.

Потом встречаюсь с Митчем на парковке. Взглянув на меня, он весь сияет, потому что думает, что идиотская улыбка на моем лице предназначена ему.

«Нет, – хочу сказать я. – Не улыбайся мне так нежно. Я этого не заслуживаю».

На следующий день Бо снова сидит на месте Аманды. Я искоса наблюдаю за тем, как он трет подбородок костяшками пальцев. Я хочу прикоснуться к нему. Кажется, рано или поздно это все-таки случится. Он «минус», я «плюс», и все преграды между нами – лишь вопрос времени.

Как и вчера, в начале урока он называет меня по имени, только в этот раз добавляет:

– Увидимся вечером.

•

В животе у меня гудит пчелиный рой. Я слушаю, как Бо насвистывает что-то на кухне. Он делает это всегда, когда думает, что его никто не слышит. Обычно это не какая-то конкретная мелодия, а просто случайные мотивы, однако сегодня его губы выводят «Jolene» Долли Партон. И от этого колени у меня подгибаются так, что я едва стою.

Рон выходит из своего кабинета и перезаправляет кассовую ленту, подпевая Бо.

В конце смены Маркус рявкает:

– Тебя заело? Других песен не знаешь?

Бо на секунду замолкает, переворачивая котлету. И только мясо начинает шипеть на сковороде, как он вновь принимается свистеть.

После закрытия мы вместе с Бо идем к его пикапу, и Маркус с любопытством смотрит нам вслед.

Я сажусь в машину, и тут у Бо звонит телефон. Он отвечает. Я смотрю на него, пока он молча слушает. На шее у него вздувается вена, он трясет головой. Потом, стиснув зубы, что-то отвечает, нажимает отбой и садится за руль.

– Кто это был?

Прежде чем ответить, он кусает нижнюю губу.

– Брат.

– О.

– Придется заехать за ним после того, как подброшу тебя. – Он смотрит прямо перед собой, на пустырь позади «Харпи». – Мы не очень-то ладим.

У меня нет ни братьев, ни сестер, но я хорошо знаю, каково это – жить под одной крышей с человеком, с которым постоянно сталкиваешься лбами.

– Иногда я ему завидую, – говорит Бо. – Он как-то иначе пережил мамину смерть. Не знаю, насколько я прав, но иногда мне кажется, что я принял удар на себя.

Я киваю. В какой-то степени я знала Люси лучше, чем мама, и потому, конечно, мне кажется, что моя ноша тяжелее.

– Прости меня, – бормочу я. Мы пристегиваемся. – За то, что я сказала. Про тебя, про частную школу… – Все последние дни эти слова крутились у меня в голове, словно я перебрасывала их из руки в руку, как горячую картошку.

Бо берется за руль и оглядывается, сдавая назад.

– Пустяки.

Мы молча ждем, пока светофор загорится зеленым.

– А что случилось? Ты же был на стипендии…

– Ага.

Мне нравится, как он водит машину: одной рукой постоянно сжимая руль, а второй подкручивая его на поворотах, будто у него не пикап, а фура или что-то вроде того.

– Налево на Роулетт, – говорю я.

– Я учился в восьмом классе, когда какой-то папаша из «Святого Креста» увидел, как я играю. Не знаю, правда ли я тогда был хорошим игроком, но похоже на то. Я никогда не придавал этому значения, потому что в этом городе на баскетбол всем глубоко плевать.

– Только не в «Святом Кресте», – хмыкаю я.

«Святой Крест» – слишком маленькая школа для футбольной сборной, но в баскетболе они часто берут первое место в округе, а иногда и в штате.

– Ага, поэтому тамошние папаши собрались и стали уговаривать моего отца отдать меня к ним. Но мы не могли себе этого позволить. Особенно после смерти мамы. Ученикам старших классов не выдают спортивные стипендии. Во всяком случае, это запрещено правилами спортивной ассоциации, в которой состоит «Святой Крест». И потому для меня организовали академическую стипендию. Для нас с братом. Поскольку отец сказал, что одного меня туда не отправит.

– Но ты сказал, из-за тебя вам пришлось уйти? – Я указываю на подъездную дорожку перед нашим домом, которая уже виднеется впереди. – Вон там слева мой дом.

– В конце прошлого сезона я повредил колено. У нас не было страховки, поэтому я вообще не представляю, как мы за все это заплатили. Вероятно, снова помогли богатые папаши. Но быстро вернуться в команду я не мог.

Машина останавливается у меня перед домом. Жаль, дорога до дома такая короткая.

– Но у тебя ведь была академическая стипендия, так? Не могли же они ее отозвать?

Бо скрещивает руки на груди.

– После травмы я подрался с парнем из команды. С Коллином, который ошивался возле «Харпи» летом.

– Из-за чего?

Он качает головой.

– А из-за чего парни ввязываются в драки? Из-за девушки, конечно.

Воздух в салоне сгущается и точно давит на меня с невероятной тяжестью.

– Из-за той, что приходила с ним?

– Эмбер. Мы встречались два года. Но, честно говоря, я был дерьмовым бойфрендом.

Я хочу спросить у него почему, но не знаю, готова ли услышать ответ.

– Я сломал Коллину ключицу. Он мне – нос. Когда на следующий год мы с братом пришли в школу, нам сказали, что у «Креста» проблемы с финансированием. Благотворитель перестал вносить пожертвования. И теперь мой братишка меня ненавидит.

– Скучает по школе?

Бо ухмыляется.

– Ага, этот парень был там королем. Он с седьмого класса встречался с одной и той же девушкой, прикинь?

Он качает головой, все еще улыбаясь, и я понимаю то, чего он не произносит вслух: он безумно любит своего брата и продолжил бы играть с больным коленом, лишь бы только брат был счастлив.

– Он теперь в девятом, и ему переход дался куда тяжелее, чем мне. К тому же ему пятнадцать, а когда тебе пятнадцать, весь мир – полное дерьмо. Кроме того, от него ушла девушка – сказала, что романы на расстоянии не для нее.

– На расстоянии?

– Ага. Они живут в десяти минутах друг от друга.

– Ого. – Я тянусь к дверной ручке.

– Давай я провожу тебя до дверей, – предлагает Бо.

– Нет, спасибо, я дойду.

Он настаивает:

– Я серьезно.

– Мы заходим через заднюю дверь, – улыбаюсь я.

– Почему?

– Парадную дверь заклинило. Уже сто лет как.

– А почему не почините?

– Не знаю. Сначала просто руки не доходили, а теперь мы так привыкли, что уже и не важно.

Бо молчит, но губы у него подергиваются, будто он хочет что-то сказать.

Я вылезаю из машины и на секунду дверь придерживаю, потому что в голову приходит еще один вопрос:

– Почему ты эти дни садился рядом со мной? В школе. Мы ведь можем поболтать на работе.

Он снова потирает подбородок костяшками пальцев.

– Ну, наверно, я просто хочу болтать с тобой везде.

Я прохожу через калитку, сворачиваю на задний двор – и улыбаюсь.

•

Перед сном я вываливаю содержимое рюкзака на кровать в надежде одолеть хоть часть домашней работы. Между учебниками торчит помятый самоучитель для фокусников, который подарил мне Митч. Прижав книгу к груди, я плюхаюсь на пол. В последние несколько дней я напрочь забыла не только о шоу талантов, но и о конкурсе красоты в целом. В мой мир возвращается Бо. И пусть пока это едва заметно, однако я уже настолько увлечена, что в моей голове образовался вакуум, который поглотил все остальные мысли.

Но я этого не хочу. Не должна хотеть.

Я пролистываю страницы и пробегаю глазами описания нескольких фокусов, однако они оставляют меня равнодушной. Тут из книги выпадает записка. Я разворачиваю ее.

Уилл, у меня в детстве был период, когда я хотел стать волшебником и все время ходил в цилиндре и плаще. Подумал вот, может, и тебе пригодится магия.

Митч

Я прячу записку обратно между страницами книги и вздыхаю. Что за глупости? Я – и какие-то дурацкие фокусы? Но что мне еще остается? У меня нет очевидного таланта, как, например, у Беки. И даже в прошлом не было никаких особых увлечений, которые помогли бы мне продемонстрировать свои навыки.

Опершись спиной о кровать и раскрыв на коленях книжку, я начинаю разучивать движения для фокуса со спрятанной монетой. Кажется, все возможности уже упущены, и я просто выбираю меньшее из зол. Хотя, наверное, и в этом нет ничего плохого.

Я пытаюсь нащупать внутри тот живительный импульс, что некогда заставил меня подать заявку на участие в конкурсе. Но магия рассеялась бесследно.

Сорок пять

На следующий день, забирая маму с работы, я замечаю, что через руку у нее переброшен чехол для одежды. Мама садится в машину и, выставив ладони вперед, будто обороняясь, произносит:

– Пока ничего не говори, просто меня послушай.

– Ладно, – говорю я, не в силах скрыть подозрения в своем голосе.

– В обеденный перерыв мы с Дебби заскочили в пару комиссионок. Я знала, что платья у тебя еще нет, а ведь через несколько недель тебе предстоит утвердить наряд у комиссии, так что времени осталось немного… Может, ты еще этого не поняла, но для конкурса недостаточно просто купить платье. Все не так просто.

Я в курсе, что теряю время и платье пора покупать, однако нет более надежного способа пустить все в тартарары, чем доверить маме покупку моей одежды.

Плавали, знаем. Синяки еще не сошли.

– Оно, возможно, чуть простовато, но это лишь означает, что мы сможем сами придать ему индивидуальность. Получится штучная работа.

Я обещаю себе хотя бы примерить его. Дать маме еще один шанс.

Она предлагает мне переодеться у нее в комнате, потому что там есть большое зеркало. За ней закрывается дверь, и я вдруг понимаю, как это чудно́, что она не осталась смотреть. Сама она вечно расхаживает по дому полуголая, когда ищет второй носок или, скажем, гладит свою рабочую форму. К тому же она никогда не пыталась привить мне стыдливость. Но в какой-то момент (мне было лет одиннадцать или двенадцать) мама перестала сидеть со мной в примерочных и чистить зубы в ванной, пока я принимаю душ. Возможно, таким образом она просто пыталась уважать мое личное пространство. Но где-то в глубине души меня терзает мысль, что ей просто не хочется лишний раз смотреть на тело, в котором я живу.

Не знаю, права я или нет, но мне все равно обидно.

Нужно отдать маме должное: платье не ужасно. Оно красное – такого идеального оттенка, каким бывает самый сексуальный лак для ногтей или спортивный автомобиль. Лиф у платья с мягким вырезом, а бретельки специально пошиты так, будто сползают с плеч. Плечи у меня не острые, как у актрис и моделей, а округлые, но платье мне нравится.

Пока я его не застегиваю. Оно застегивается.

Но это не значит, что подходит мне по размеру.

Господи. То, что молния сошлась у меня на бедрах, могло бы стать иллюстрацией к словам «инерция» и «упрямство». Ткань натягивается, и швы грозят разойтись, если я брошу хоть один неосторожный взгляд на стул. А лиф, наоборот, просто огромный. Я даже руки могу в него спрятать (если вдруг замерзну или типа того).

– Я готова, – кричу я маме, – заходи!

Мама встает позади меня, так что я вижу в зеркале нас обеих. Потом окидывает меня взглядом и замечает, как натянута ткань на бедрах. Уголки ее губ опускаются.

Наши глаза встречаются, и мама берет себя в руки. Ее рот растягивается в улыбке:

– Уверена, мы сможем расставить его на несколько сантиметров. А лиф посадим плотнее.

Говорит она слишком натужно, улыбается слишком широко, но мне все равно, потому что сейчас мама в самом деле пытается принять меня такой, какая я есть.

– Что думаешь? – Она стягивает платье у меня на спине и сжимает кулаками лишнюю ткань.

Я почти вижу, как оно будет выглядеть, и… мне нравится.

– Смотрится хорошо. Мне ведь придется провести в нем всего минут двадцать, верно? Наверное, пойдет.

•

Я сижу в третьем ряду школьного актового зала. Рядом со мной – Милли, читает какой-то роман, а за ней – Аманда, болтает ногами и барабанит пальцами по колену.

Сегодня будут одобрять номера на шоу талантов. В моем арсенале всего один фокус, который я выучила по книжке Митча. По правилам конкурса каждая участница должна показать пример из своего выступления, и я надеюсь, что этого фокуса будет достаточно.

Вскоре приходит Ханна и протискивается в наш ряд мимо Аманды и Милли.

– Свалю сразу же, как получу одобрение, – говорит она.

– Тебе не кажется, что из уважения к другим девушкам стоит посмотреть все выступления? – спрашивает Милли.

Ханна плюхается на сиденье рядом со мной, но не удосуживается ответить.

У Милли от выходок Ханны потихоньку тает терпение, и я получаю от этого извращенное удовольствие. Хотела бы я посмотреть, как наша маленькая жизнерадостная Милли окончательно выйдет из себя и надерет Ханне ее ворчливый зад.

Когда все рассаживаются, мама пускается в долгие и нудные объяснения и напоминает, что костюмы для шоу талантов нужно будет утвердить вместе с остальными нарядами.

– А сюрпризы, – подытоживает мама, – прибережем для зрителей.

Первой на сцену поднимается Бека Коттер и – та-да-ам! – жонглирует жезлом, как гребаный сверхчеловек. На этот раз у нее хоть нет имени Бо на заднице. На самом деле несправедливо, что я так сильно ее ненавижу. В общей сложности она сказала мне слов двадцать за всю жизнь, но едва я представляю, как Бо в смокинге сопровождает ее на конкурсе красоты, во мне просыпается другая версия меня, от которой противно мне самой.

Следующие пять девушек подряд исполняют песни из мюзиклов «Отверженные» и «Чикаго». Выступление Карен Альварес с отрывком из «Чикаго» признано слишком сексуальным, и ей дают неделю на замену номера. Она тихонько покидает сцену, прижимая к груди сборник песен. Я вижу: она сгорает со стыда, – но мне даже нравится, что попахивает скандалом.

– Аманда Ламбард? – выкрикивает Мэллори Бакли.

Милли хлопает Аманду по спине, и та ныряет под сидение за спортивной сумкой. Когда Аманда выходит на сцену, я замечаю, что она не надела свои франкенштейновские ортопедические ботинки. У тех, что на ней, один из каблуков толще второго, но они выглядят более спортивными.

– Это, наверное, не совсем традиционно, но я покажу то, что у меня получается лучше всего.

Голос у Аманды слегка дрожит. Она садится на корточки, открывает сумку и вытаскивает мяч, а затем, без дальнейших объяснений, принимается перекидывать его с одного колена на другое. Это в самом деле круто. Потом она подкидывает мяч и даже перебрасывает через голову, но ни разу не роняет на пол. То, что Аманда вытворяет с мячом, мне даже не снилось, хотя у меня ноги одинаковые.

Исполнив еще несколько трюков, она подхватывает мяч под мышку, берет сумку и уходит со сцены.

Мы с Милли хлопаем как сумасшедшие, а все остальные сидят тихо, ожидая решения жюри. Оно совещается в два раза дольше, чем обо всех предыдущих конкурсантках. Наконец выходит моя мама и не слишком впечатленным тоном объявляет:

– Ну что же, это и в самом деле не совсем для нас привычно, но почему бы и нет.

– То есть номер одобрен? – спрашивает Аманда.

Мама кивает. Аманда садится, широко и глуповато улыбаясь от облегчения.

Следующая девушка очень здорово читает монолог из «Много шума из ничего», но на судей не производит никакого впечатления.

– Уиллоудин Диксон?

Я достаю реквизит из рюкзака и иду по проходу между рядами к сцене.

Помню, как стояла на сцене в детстве, во время всяких школьных постановок: из-за слепящих прожекторов зрителей разглядеть было невозможно, а потому я не слишком-то нервничала. Но сегодня в зале горит яркий свет, а сцена едва подсвечена.

– Можно приступать? – спрашиваю я.

Я пытаюсь не считать зрительниц, потому что, если начну, остановиться уже не смогу. Миссис Клоусон, сидящая рядом с мамой, кивает.

Я поднимаю пустую бутылку из-под воды и вынимаю из кармана монетку в двадцать пять центов.

– Я покажу фокус.

Мамино лицо остается бесстрастным.

– Будут и другие, это просто пример.

Я ожидала, что кто-нибудь скажет мне «хорошо» или «не волнуйся», но члены жюри смотрят на меня молча.

Вот очень грубое описание того, как исполняется этот фокус: берем пустую пластиковую бутылку, делаем в ней небольшой разрез сбоку и держим ее так, чтобы зрители его не видели. Потом стучим по бутылке, демонстрируя, что она совершенно обычная, показываем монетку – и, хлопнув по бутылке, сквозь щель просовываем ее внутрь. Крекс, фекс, пекс!

– Итак, в руках у меня самая обычная бутылка. Еще этим утром я запивала из нее свои витамины.

Может, если придать тону больше таинственности, никто не заметит, какая я неумеха?

Я переворачиваю бутылку вверх дном.

– Самая обычная среднестатистическая бутылка.

Я демонстрирую зрителям монетку, и мама, сидящая в первом ряду, щурится. Затем снимаю крышку и показываю, что через горлышко монетку не просунуть. В зале ужасно тихо. Может, поэтому фокусники вечно шутят? Или включают напряженную музыку, которая похожа на звуки лазеров?

Я еще раз показываю залу монетку, а после зажимаю ее между пальцев, как написано в книжке, и, ударив по бутылке, вдавливаю в прорезанную щель.

– Вуаля! – Возможно, это прозвучало бы мило, если бы я не поторопилась.

Я встряхиваю бутылку, но, за исключением нескольких капель, не допитых с утра, она совершено пуста. Я не проверила, с правильной ли стороны вставляю монету.

– На полу! – кричит Кэлли с третьего ряда.

И рядом с ней – Эллен.

Эллен. Она кусает губу.

Эллен среди зрителей, мое дерьмовое выступление, ярко освещенный зал. Я впустую трачу время с конкурсом. Не думаю, что Люси так себе это представляла, когда много лет назад принесла анкету в свою комнату. И виновата в моем провале я одна. К глазам подступают слезы, но я сдерживаю их усилием воли.

Смотрю вниз – а вот и монетка, лежит у моих ног. Я быстро наклоняюсь, поднимаю ее и запихиваю в бутылку с правильной стороны.

Худший фокус всех времен и народов.

Хлопает только Милли. Ну, разумеется.

– Я еще учусь, – говорю я.

Я стою на краю сцены, пока члены жюри – в том числе мама – переговариваются. В итоге мама говорит:

– Одобрено.

Но на ее лице читается нечто иное. Разочарование. Равнодушие.

Я протискиваюсь на свое место мимо Ханны и Милли.

– Жалкое зрелище, – шепчет Ханна.

– Можно подумать, ты подготовила что-то получше, – огрызаюсь я.

– Ханна Перес, – выкрикивает мама.

Ханна в своих подержанных армейских ботинках топает на сцену.

Затем – благодаря парнишке в звуковой рубке – включается музыка. Я знаю эту песню от Люси, она слушала ее на своем проигрывателе: «Send in the Clowns»[28]. Она проникает в самое сердце, и от нее становится ужасно грустно, хотя непонятно почему.

Не могу сказать, что у Ханны изумительный голос, но она поет так, будто сама написала эту песню. Музыка становится все громче, и голос Ханны вместе с ней. И вот я уже не вижу ее вечно кислой мины, огромных зубов и невзрачной черной одежды. Девушка на сцене поет пронзительную песню, потому что она – в отличие от всех нас – понимает ее смысл.

Музыка обрывается, не затихнув до конца. Еще секунду зал молчит, а потом все в зале – все до последнего – начинают аплодировать.

Когда аплодисменты затихают, мама говорит:

– Ханна, это было чудесно.

И в этой фразе я слышу: «Вот как надо. Учись, Пышечка».

Ханна кивает и спускается по лестнице, перескакивая две ступеньки за раз. Она даже спасибо не говорит. Просто хватает рюкзак и уходит.

Я смотрю все выступления до последнего. Кэлли исполняет песню из «Титаника» на языке глухонемых (должна признать, ей удалось меня удивить); Милли играет на ксилофоне «Somewhere Over the Rainbow»[29] (не то чтобы очень впечатляюще, но вполне в ее стиле); а Эллен пляшет под немецкую народную музыку в сабо[30] (она ходила на чечетку до седьмого класса, но танцует так же ужасно, как и прежде).

Я улыбаюсь, и Эл это замечает, но никак не реагирует. Когда она заканчивает, я хлопаю так громко, что на звук оборачивается мама.

Позднее, когда мы подъезжаем к нашему дому, у знака «Стоп» мама делает радио потише и говорит:

– Я утвердила твой номер, однако больше никаких одолжений ты от меня не дождешься. – Она выдыхает сквозь зубы. – Я понимаю, что ты относишься к конкурсу несерьезно, но будь добра, хотя бы сделай вид.

Она права. Это нечестно по отношению к ней, Аманде, Милли и Ханне. Приехав домой, я сразу сажусь за компьютер (Буян сворачивается клубком у моих ног) и пишу письмо. В теме значится: SOS.

Сорок шесть

При свете дня «Убежище» не слишком впечатляет: облупившаяся краска, липкие полы…

Ханна рядом со мной покачивается вперед-назад на десятисантиметровых каблуках.

– Я их на конкурс не надену.

Мы стоим в шпильках на сцене, выстроившись в шеренгу перед Ли Вэй, а Дейл, вышибала (и, как выяснилось, владелец заведения), сидит у бара, потягивая пиво из большой банки. В письме, которое я ему отправила, я выложила все без обиняков: рассказала, как нашла старую анкету в тумбочке у Люси и как ненароком втянула во все это Милли, Аманду и Ханну.

«Я увязла слишком глубоко, – написала я. – И мало того что я выставлю на посмешище себя, так еще и девчонок утяну с собой на дно. Нам нужна помощь. Помощь, которой в Кловере не найти».

Потому что, по правде сказать, мы ничего в этом не понимаем. Не умеем ходить, позировать, подавать себя. А я не хочу оказаться толстушкой, которая, выйдя на сцену, шлепнулась на задницу; не хочу показать себя бездарью, завалившей фокусы на публике. Нет, я не настолько наивна, чтобы надеяться на победу (да она мне и не нужна), – но хочу прийти и доказать, что нет ни единой причины, по которой я не имела бы права или не могла бы участвовать в конкурсе.

По другую сторону от меня стоит на удивление тихая Милли, плотно сжимая колени.

– Ты в порядке? – шепотом спрашиваю я.

Она сосредоточенно разглядывает выключенный прожектор над головой.

– Стараюсь не упасть.

– Согните колени! – кричит Ли.

Ханна тычет пальцем в сторону Аманды.

– Не понимаю, почему ей не нужно надевать это шипастое орудие пытки!

Аманда невинно улыбается.

– Ханна, – говорит Милли, – знаешь…

Ли перебивает ее тоном, не терпящим возражений:

– Потому что жизнь – не река и не все мы плывем в одном направлении.

Ханна закатывает глаза.

– И вот еще, милочка, – добавляет Ли. – Тебе не помешает поработать над характером.

Я попросила Ли и Дейла уделить нам время в пятницу днем, и вот мы здесь – страдаем и постанываем.

– Так, все соберитесь.

– Скорей бы уже с этим покончить, – вздыхает Ханна.

Ли прочищает горло.

– В первую очередь займемся вашей походкой. Именно походка делает вас королевой. Первое впечатление о вас, дамы, складывается еще до того, как вы откроете рты. Все дело в том, – она покачивает бедрами вправо, затем влево, – как вы движетесь в этом океане.

Краем глаза я замечаю, что Милли ожесточенно грызет ногти.

Ли велит нам сесть, пока она будет демонстрировать, что же конкретно имеет в виду, и мы, приземлившись на стулья, дружно вздыхаем от облегчения. Она дефилирует туда-сюда по сцене так, что при каждом шаге каблуки ее отчетливо постукивают.

– Обратите внимание, как одну ногу я ставлю перед другой. Представьте, что проходите тест на трезвость…

– Они школьницы, – бурчит Дейл.

– Уверена, они прекрасно понимают, о чем я, верно, девочки? – (В ответ кивает лишь одна из нас, разумеется, Ханна.) – Хорошо, вообразите, что идете по ограничительной линии. И не семените! Каждый шаг должен быть по меньшей мере длиной с ваше предплечье.

Она делает еще один круг и с каждым движением преображается – в своем шелковом платье и на бесконечно высоких каблуках. Перед нами больше не упитанный невысокий мужчина в женской одежде, а гламурная, уверенная в себе модель. Возможно, я вижу то, что хочу увидеть, но я не могу смотреть на нее иначе.

– Нельзя переносить вес на пятку. Нечестно ожидать от несчастной тоненькой шпильки, что она удержит вас на себе. Распределите нагрузку по всей стопе. Ну что, поехали? Кто будет первой?

Я поднимаю руку. Я справлюсь. Справлюсь.

Дейл присвистывает.

Я осторожно поднимаюсь по ступенькам.

Ли взмахивает рукой, приглашая меня на сцену.

– Включи для девочки музыку, Дейл!

Я делаю глубокий вдох. Песню я не знаю, но она все равно помогает мне отвлечься от того, как скукожены пальцы внутри туфель и как горят пятки. Мои первые несколько шагов – длинные, как и говорила Ли, но медленные и осторожные. Она права: нужно ступать с носка на пятку, выставляя одну ногу перед другой. Тогда бедра сами собой начинают покачиваться, и все тело приходит в движение – будто катишься на велосипеде с горки. Начав двигаться, я уже не могу остановиться. Я разворачиваюсь на другом конце сцены, и Дейл снова свистит. Я иду уверенно, понимая, что, будь в этом зале публика, все взгляды были бы прикованы ко мне.

Ли аплодирует и обнимает меня за талию. Ее голова прижимается к моей груди, и тут я вспоминаю, что она – это он. Хотела бы я, чтобы каждый день моей жизни был столь же невероятным. Хотела бы, чтобы меня видела Люси. Видела, как я проследовала по пунктирной линии ее жизни и оказалась здесь.

Я наблюдаю за Ханной, ковыляющей по сцене. Она падает целых два раза и на обратном пути сдирает с себя туфли и швыряет их в пустой зал. И все это время она хохочет – что, надо признать, совсем на нее не похоже.

Милли идет неторопливо и аккуратно. Ли снова и снова напоминает ей смотреть вперед, а не под ноги. Несколько раз она теряет равновесие и взмахивает руками, но справляется. Что до Аманды, то ей так удобно в собственных туфлях, что ей едва ли нужны советы.

Перед тем как отправиться домой, мы вчетвером садимся в баре, и Дейл смешивает коктейли: для нас – безалкогольные, а для Ли – вполне-себе-алкогольный.

Ли рассказывает нам о сценическом макияже, объясняет, какая одежда позволяет заявить о себе и каким образом, и пьет до тех пор, пока не сползает на барную стойку.

– Жаль, я не была знакома с такими девчонками, как вы, в старшей школе.

– Почему? – спрашивает Ханна. – Любите, когда над вами издеваются?

Ли качает головой.

– Нет. Нет, просто было бы здорово иметь друзей, которые хотят добиться того, чего на первый взгляд добиться не смогут. В этом возрасте я ужасно себя боялась… Боялась, что мои большие мечты так и останутся просто мечтами.

Дейл обходит стойку с другой стороны.

– Я хочу подбросить тебя до дома перед открытием.

Ли выпрямляется.

– И все получилось. Взгляните на меня. Мои мечты сбылись. Я влюблена. Счастлива. Но все это досталось мне со временем. А вы уже сейчас воплощаете свои мечты и не сидите сложа руки.

Некоторое время мы просто потягиваем коктейли. Я молчу, но слова Ли пробуждают во мне нечто, до сих пор дремавшее у меня внутри. Словно я вновь ощущаю мышцу, о существовании которой совсем позабыла.

– Спасибо, что помогли нам сегодня, – говорит Аманда. – Хоть мне и не суждено носить каблуков.

Ли, опершись на Дейла, слезает с барного стула.

– Детка, тебе каблуки не нужны. У тебя в сердце уже горит огонь.

Она подходит к каждой из нас и целует в щеку. Милли тянется ее обнять, и Ли не возражает. Дейл сажает ее в машину, а мы тем временем собираем вещи и загружаемся в минивэн Амандиной мамы.

Домой мы едем в тишине, и даже Ханна не отпускает ехидных замечаний. Милли предлагает остановиться у магазинчика и купить открытку для Дейла и Ли. Внутри мы пишем слова благодарности, а после Милли обещает заскочить на почту.

В нас что-то изменилось, я это чувствую. И дело не в походке и не в советах по макияжу. Произошедшая перемена неуловима, ее нельзя описать словами или сфотографировать, но я ее ощущаю… Ощущаю, как день рождения; как нечто незримое, что чувствуешь одним лишь сердцем.

Сорок семь

– Пышечка! К тебе гость!

Я мчусь вниз по лестнице. Бо обещал подбросить меня, но я специально просила его написать мне, когда он подъедет. Очевидно, он не из тех, кто следует инструкциям.

Вчера вечером, когда я ложилась спать, запищал телефон. Нелепо, но на секунду я решила, что это Эллен.

БО: привет как насчет в эти выхи позаниматься вместе? у нас контрольная по всемирной истории

Я согласилась, не успев даже задуматься, хорошая ли это идея.

И теперь Бо стоит на кухне рядом с моей мамой, потягивающей кофе. Заметив меня, она театрально поворачивается к Бо спиной и многозначительно шевелит бровями.

– Я еду к Бо готовиться к контрольной, мам.

На щеках у мамы такой румянец, будто она как следует выпила.

– Ведите себя прилично.

Бо открывает дверь и отходит, пропуская меня вперед.

– И не забудь уточнить у папы стоимость, милый! – нараспев кричит мама вслед Бо.

Мы огибаем дом и идем к машине.

– Это она о чем? – спрашиваю я.

– А, да. – Он показывает на дом. – Мы говорили о парадной двери. Мой папа – замочный слесарь, но двери он тоже частенько чинит.

Некоторое время мы едем молча. Потом я говорю:

– Мама у меня совершенно чокнутая. Извини.

– Вы с ней внешне очень похожи.

Я пытаюсь сглотнуть, но во рту у меня пересохло. Про нас с мамой такого никогда не говорили. Меня всегда сравнивали с Люси. Ты один в один копия своей тети. Я этого не стыжусь, но мне приятно, что и на маму я похожа.

– В хорошем смысле, – добавляет Бо.

•

Судя по тому, что Бо рассказывал о стипендии, я, конечно, предполагала, что живет он в одном из старых кварталов, но такого я все же не ожидала. Его дом с аккуратно подстриженным газоном стоит на улице оползающих крыш, облезающей краски и нестриженой травы.

Подъездная дорожка, на которую сворачивает Бо, вся в выбоинах.

– Вот тут я живу, – говорит Бо.

Мы идем ко входу.

На двери висит вручную сделанная табличка: «Не стучать и не звонить (если только вы не продаете печенье)!»

Дома у Бо тепло, но не душно. Дом одноэтажный и заметно меньше нашего. Здешней мебели как минимум лет двадцать, но подобрана она со вкусом. Интересно, каково мачехе Бо жить в доме, который обставляла его мама?

Здесь отчетливо пахнет какими-то благовониями, и их аромат совершенно не сочетается с окружающей обстановкой. Интересно, что Бо подумал про наш дом: пахнет ли он чем-то, что напоминает обо мне?

Не знаю, как именно я представляла себе жилище Бо, но определенно иначе.

– Пойдем, я познакомлю тебя с мачехой.

Я следую за ним в кухню, держась чуть позади. Именно отсюда пахнет благовониями, потому что тут горит ароматическая палочка. Мачеха Бо осыпает проклятиями морозильник. У ее ног валяются тающие кусочки льда, возле которых уже собралась небольшая лужица. Сейчас эта женщина кажется мне не такой роскошной, как при первой встрече в торговом центре, однако она обладает той естественной красотой, которой нет у моей мамы. Ей не нужны ни маникюр, ни макияж, ни лак для волос.

– Лорейн, – говорит Бо, – это Уиллоудин.

Женщина разворачивается, непроизвольно взмахивая большим столовым ножом, а потом, рассмеявшись, опускает руку.

– О, девушка со сложным именем! Я тебя помню.

Бо кивает. Лорейн улыбается и обнимает меня свободной от ножа рукой.

Бо прочищает горло.

– Что там с морозильником?

Лорейн вновь поднимает нож, будто в порыве ярости.

– Да весь заледенел. Пытаюсь вот отковырять хоть часть льда, чтобы твоему отцу не пришлось с ним возиться. Во время завтрака его срочно вызвали по работе.

– Мы будем готовиться к контрольной у меня в комнате, – говорит Бо.

Лорейн переводит взгляд с него на меня и обратно. Я так и жду чего-то вроде «Можете позаниматься здесь» или «Оставьте дверь открытой». Но она говорит только:

– Зовите, если что-нибудь понадобится.

Комната у Бо не захламленная, но обжитая. Здесь хранятся свидетельства многих лет его жизни. На стенах плакаты не самых известных музыкальных групп (удивительно, что он вообще о них слышал) и майка «Сан-Антонио Спёрс»[31] в застекленной рамке; на столе баскетбольный мяч с несколькими автографами и миска с красными леденцами всех форм и размеров; в углу с потолка свисает гамак, набитый мягкими игрушками.

Бо закрывает за нами дверь, и мне вдруг кажется, что только в этой комнате остался воздух и, когда он закончится, мы умрем. Я умру в спальне у Бо Ларсона.

Мы усаживаемся на напольные подушки, обложившись учебниками и конспектами, а после обсуждаем вопросы, которые могут попасться на экзамене, но единственное, о чем я думаю, это – БО-БО-БО-КОМНАТА-БО-ОН-ЗДЕСЬ-СПИТ-БО-БО-БО-ЗДЕСЬ-ОН-РАЗДЕВАЕТСЯ.

Позади Бо на дверной ручке висит огромное кольцо с ключами.

– Такая гигантская связка, – замечаю я, – как у уборщиков.

Бо бросает взгляд через плечо.

– А. Это от папы. – Подвинувшись, он облокачивается на кровать, и я следую его примеру. – Я их начал собирать еще в детстве. Папа частенько уговаривал меня помочь ему с мытьем фургончика и взамен разрешал мне забирать все ключи, которые я у него находил. По большей части это были бракованные дубликаты или ненужные ключи от старых замков.

Мы опираемся руками на ковер, и наши пальцы – всего в нескольких сантиметрах друг от друга.

– Ты ему и сейчас помогаешь? – спрашиваю я.

Бо качает головой.

– Все переменилось, когда я поступил в «Святой Крест». Мое время занял баскетбол. Ну, и друзья, наверное. Не знаю. Жизнь вдруг стала слишком серьезной штукой – и мне было уже не до его дурацких ключей. Знаешь, когда начинаешь строить большие планы на жизнь, работа родителей внезапно кажется такой бессмысленной… Если по-честному, то я его стеснялся. Я постоянно лицезрел всех этих папашек из «Святого Креста» в дорогих поло и фланелевых брюках, а потому даже стал уговаривать отца не забирать меня из школы на фургоне. – Он опять качает головой. – В общем, вел себя как мудак. И до сих пор иногда веду.

– Мне кажется, стесняться родителей – такая же часть взросления, как… не знаю… то, что мы становимся выше ростом.

Бо улыбается, не показывая зубов.

– Мне нравилось смотреть, как он вскрывает замки. Как он стоит и слушает замок, будто любимую песню. А потом раздается щелчок…

– Не знаю, имеет ли это для тебя значение, но я тебя мудаком не считаю. Ну, бо́льшую часть времени.

– Да я не столько об отце, – говорит он. – Скорее о бывшей. Эмбер. Я вел себя с ней чудовищно. Она из кожи вон лезла, чтобы меня поддержать. Ходила на все мои игры, даже ездила с нами на матчи в другие города, когда была такая возможность. А в благодарность я водил ее пообжиматься в темные кинотеатры или посмотреть баскет на телике в кабинете ее отца. Я был уверен, что нужен ей чисто для статуса, а потому не придавал нашим отношениям никакого значения и не делал ради нее ничего особенного.

Во рту у меня становится кисло. История кажется слишком знакомой, и я не хочу переживать ее заново.

– А чем занимается Лорейн? – меняю я тему.

Бо заливается краской до корней волос и закрывает лицо руками, так что его почти не видно.

– Она устраивает романтические вечеринки.

– Погоди. – Я изо всех сил сдерживаю смех. – Прости, что ты сказал?

Он откидывает голову на кровать.

– Романтические вечеринки[32].

– Типа… Э-э… С эротическими игрушками?

Румянец Бо приобретает багровый оттенок.

– Моя мама работает в доме престарелых, – говорю я, чтобы избавить его от неловкости, хотя краснеет он бесконечно мило.

Он оборачивается ко мне, и его лицо постепенно возвращает свой обычный оттенок.

– А я думал, она хозяйка конкурса красоты.

– Так и есть. Она хозяйка конкурса красоты, которая каждый день подтирает задницы старикам.

– Ого! Никогда бы не подумал.

Я вздыхаю.

– Такова гламурная жизнь.

– Так ты на самом деле записалась на конкурс?

– Ага, – киваю я. – А что?

Кажется, на этот счет не высказывался только ленивый, и, очевидно, Бо тоже есть что добавить.

– Ну, мне всегда казалось, что конкурсы красоты – это полный идиотизм, но я и про Долли Партон так думал.

Я улыбаюсь.

– Хороший ответ.

– А кем работала твоя тетя? – спрашивает он. – Та, которая умерла?

Я сглатываю.

– Она не работала. Жила на пособие по инвалидности.

– А, значит, ее смерть не стала для вас неожиданностью? В смысле от этого, конечно, не легче, но я это просто к тому…

– Стала, – говорю я тихо, но он меня слышит. – Мы ни о чем не подозревали.

Он ждет, что я скажу дальше.

– Она была большая, не как я. Весила больше двухсот кило. И у нее случился сердечный приступ. Она всегда обо мне заботилась, была второй матерью.

– Жаль, я не могу придумать ничего лучше, чем просто «сочувствую».

Некоторое время мы сидим, рассматривая тени деревьев на пластиковых жалюзи.

– Мне кажется, он был даже рад, когда я потерял стипендию.

– Почему он должен быть этому рад? – спрашиваю я, прекрасно зная, кто такой «он».

Бо скрещивает руки на груди и задевает своей рукой мою. От каждой мелочи – легкого прикосновения и закрывшейся двери – меня обдает жаром.

– Ну, не в том смысле, что он был счастлив, нет. Скорее, испытал облегчение. – Бо снова откидывает голову и разглядывает маленькие баскетбольные мячики, подвешенные на цепочках к вентилятору под потолком.

Я задумываюсь о том, как, должно быть, странно жить в этом святилище, посвященном спорту, которым ты больше не можешь заниматься.

– Мне кажется, это был мой билет в другую жизнь. Я хорошо играл. Настолько хорошо, что меня замечали тренеры из небольших колледжей, и, наверное, отец тоже это видел. Но никто никогда не хотел, чтобы я покинул Кловер. До того как меня взяли в «Святой Крест», подразумевалось, что здесь я буду жить и работать с отцом до самой смерти.

Каждое его слово отзывается у меня в душе. Его правда – и моя правда. У меня в голове есть такая версия моего будущего, в которой я остаюсь здесь навсегда. Живу с мамой, работающей до своего последнего часа, а потом остаюсь одна в доме со сломанной парадной дверью, забитом реквизитом конкурса красоты и пластинками Долли Партон. Знаю, звучит уныло, но есть нечто успокаивающее в четком понимании того, как сложится твоя жизнь. Неожиданности никогда еще не приносили мне ничего хорошего.

– Я не виню его, – продолжает Бо. – Это чувство, когда люди тебя покидают… Оно страшное.

– Ага, я тебя понимаю.

Кажется, мы говорим о разных потерях. Ведь иногда простой билет на самолет может все исправить. А иногда – нет.

В дверь стучат.

– Заходи.

– Привет, сынок. – Отец Бо похож на его уменьшенную версию: крепко сбитый и широкоплечий. Заметив меня, он кивает.

– Пап, это Уиллоудин, – произносит Бо. – Мы вместе учимся. И она тоже работает в «Харпи».

Я встаю.

– Приятно познакомиться, мистер Ларсон.

Он отмахивается.

– Зови меня Билли. – А потом разворачивается к сыну. – Поможешь по-быстренькому поменять шину у фургончика?

– Разумеется. – Бо вскакивает и обещает быстро вернуться.

Некоторое время я не двигаюсь с места. Я в спальне Бо Ларсона. Одна в спальне Бо Ларсона. На столе, рядом с подписанным мячом, стоят три рамки с фото. На первом из них – Бо несколько лет назад. Он одет в форменный свитер «Святого Креста», держит под мышкой баскетбольный мяч и выглядит младше: очень короткая стрижка и нет щетины – зато уже видны очертания хорошо знакомых бицепсов. Фотография – словно обещание: когда-нибудь этот мальчишка станет сегодняшним Бо. Следующий снимок – старый и зернистый, будто бы сделанный на мобильник. На нем Бо, его брат Сэмми и их отец. Бо здесь не больше девяти. Троица запечатлена на каком-то грязном пляже (определенно техасском), а на заднем плане виднеется вода. Бо стоит рядом с отцом, скрестив руки на груди и широко расставив ноги. А мистер Ларсон держит Сэмми над головой, как штангу. В последней рамке – свадебная фотография родителей Бо. Теперь понятно, в кого Бо такой высокий. Миссис Ларсон была по меньшей мере сантиметров на семь выше мужа. На фото ее распущенные волосы лежат на плечах, а облачена она в светло-желтое платье до середины икры и золотистые сандалии. Фото не постановочное – миссис Ларсон смеется, запрокинув голову, а у мистера Ларсона на лице ухмылка, которую я так часто замечаю у Бо.

– Она была красавица. Типичный Скорпион.

Я оборачиваюсь. Лорейн стоит у входа, мягко улыбаясь.

– Извините, – говорю я, хотя сама не знаю за что. – Я жду, пока Бо…

– Тебе не за что извиняться.

Я секунду кусаю губу, потом спрашиваю:

– Вы ее знали?

– Только мимоходом. Но я слышала о ней исключительно хорошее.

Я бросаю еще один взгляд на фото, а Лорейн предлагает:

– Пойдем-ка выпьем холодного чаю.

Почти все южанки безумно гордятся своим холодным чаем и передают рецепт из поколения в поколение. Но Лорейн не из их числа: она просто разводит в воде порошок из банки. По мнению моей мамы, пить чайный порошок – это столь же ужасно, как быть брошенным на земле в судный день.

– Лимон? – спрашивает Лорейн.

– Ага, было бы замечательно. – Я выжимаю в стакан два ломтика лимона и делаю глоток. Восхитительно. Вкусно, как замороженная лазанья. Мама, где бы она ни была, сейчас грохнется в обморок.

Налив стакан и для себя, Лорейн садится передо мной. Она из тех, по кому не угадаешь, сколько им, двадцать пять или сорок пять.

– Какой у тебя знак, Уиллоудин?

– Прошу прощения?

– Знак зодиака. Астрологический.

– А… Честно говоря, я не знаю. – Если верить маме, астрология и одержимость дьяволом – явления одного порядка. – Никогда этим не интересовалась.

Она качает головой и цокает языком.

– Мне не понять, как люди ориентируются в жизни, не зная своего знака. Когда у тебя день рождения?

– Двадцать первого августа.

– А, – говорит она. – Лев, но на исходе.

Я наклоняюсь поближе.

– А что это значит?

Для меня это совершенно новый язык.

– Ты, моя хорошая, – Лев! – Она произносит это весьма драматично, но я не понимаю почему. Потом вздыхает: – Детка, ты царь зверей. Воплощенная уверенность в себе.

Угу, чушь собачья.

Она грозит мне пальцем.

– Не торопись списывать меня со счетов. Итак, ты огненный знак. Любишь по-крупному, но и страдаешь тоже. И часто скрываешь свою боль, потому что не хочешь быть уязвимой. Ты солнце. Ты всегда есть, даже когда тебя не видно.

Она так искренне верит во все, о чем говорит, что трудно не принимать ее слова за чистую монету. И мне нравится сама мысль, что я такая, какая есть, потому что это неким образом предопределено.

– Но. – (Разумеется, всегда есть обратная сторона медали.) – Ты нуждаешься в одобрении окружающих. И это крупный недостаток, серьезное препятствие на твоем пути. Впрочем, важно помнить: несмотря на знаки зодиака, мы сами творим свою судьбу.

С этим утверждением сложно спорить.

– Откуда вы все это знаете?

– У каждого своя религия, верно? – Лорейн пожимает плечами. – Даже если на самом деле к религии это не имеет никакого отношения.

– А вы кто по знаку?

Она широко улыбается:

– Стрелец. Но куда интереснее обсудить Бо и то, как его знак взаимодействует с твоим.

Она поймала меня. С потрохами. И знает это.

– Бо – Водолей, как и его отец. Отстраненный, угрюмый, но с добрым сердцем.

Я не сразу замечаю, что согласно киваю в такт ее словам.

– Если верить звездам, вы отлично сочетаетесь. – Она отпивает чай и подмигивает мне.

Я знаю, что слово «сочетаетесь» может означать что угодно. Отлично сочетаются друзья, соратники, коллеги. Но щеки у меня все равно горят.

Лорейн прикасается к моему колену.

– Милая, с тобой все в порядке?

Я киваю – возможно, чересчур поспешно.

– Вы… Не подскажете, где туалет? – Теперь у меня полыхает все лицо.

Она встревоженно поднимает брови.

– Вторая дверь налево за комнатой Бо.

Я встаю, поворачиваюсь к ней спиной и, уже стоя на пороге между кухней и столовой, говорю:

– Приятно было с вами пообщаться.

И в тот же миг слышу, как открывается дверь гаража.

– Всегда рада поболтать.

В туалете я несколько раз умываюсь водой. Я согласна просыпаться каждое утро и проживать этот день снова и снова, как в старом фильме «День сурка».

Впрочем, теперь, оставшись наедине с собой, я не могу перестать гадать, приводил ли Бо сюда Беку. Или вот еще: так ли хорошо Эмбер поладила с его мачехой, как я?

Бо ждет у себя в комнате. Он сменил рубашку и переложил книги и конспекты на кровать. НА КРОВАТЬ.

Но дверь открыта, и за это я слегка благодарна. Потому что как, черт побери, люди вообще соображают в таких условиях? Как они заправляют машину, оплачивают счета, завязывают шнурки, когда влюблены? Или возможно влюблены. А может, и точно влюблены. Или где-то посередине.

В кармане у меня жужжит телефон.

МИТЧ: что сегодня делаешь? как насчет тако? или кино?

Я закрываю сообщения.

– Кто пишет? – спрашивает Бо.

– Да так. Просто мама.

Несколько часов мы готовимся к контрольной, пока не становится настолько темно, что приходится включить торшер. Мы уже не сидим, а полулежим, откинувшись на подушки и обложившись бумагами.

Когда Бо везет меня домой, я ловлю себя на мысли, что уже успела привыкнуть к тому, насколько с ним уютно. Я целый день была собой. Не дочерью, не племянницей, не талисманом толстушек. Просто Уиллоудин.

Сейчас я понимаю, как мне не хватает Эл. Но мне надоело, что расслабиться и быть собой я могу только благодаря другим людям. Пора научиться быть собой в любых обстоятельствах.

– Мне понравилась Лорейн, – говорю я Бо.

– Она умеет нравиться. Как говорит мой отец: заражает симпатией к себе. Я всерьез пытался ее невзлюбить, но чем усерднее пытался, тем больше она мне нравилась. Она не пытается заменить нам мать. Мне кажется, любая другая на ее месте попыталась бы. А Лорейн для меня стала кем-то другим… Не другом, но и не матерью… Не знаю.

Вот оно: эти несколько фраз совершенно точно описывают мои чувства к Люси. Для наших отношений нельзя подобрать одно емкое слово, и иногда мне кажется, что именно поэтому так трудно смириться с болью от ее потери.

Бо паркуется перед моим домом.

– А как ты обычно проводишь субботы? Как сегодня, делаешь уроки? – Я хочу быть в курсе каждой минуты его жизни.

– Ага, если отцу не нужна помощь.

– А воскресенья?

По воскресеньям «Харпи» не работает, поэтому этот день из жизни Бо окутан для меня тайной.

– Хожу в церковь. На мессу. Хожу на мессу.

– Погоди, ты что, и правда католик?

Он рисует пальцем узоры на руле.

– Не знаю.

– Как это не знаешь?

Свет фонарей отражается от серебряной цепочки, выглядывающей из-под его воротника.

– Тренер требовал, чтобы в течение сезона мы посещали мессу, ну и я вроде как привык.

– Ловко выкрутился.

Он криво улыбается.

– Люблю традиции.

– А твоя семья? Тоже ходит?

Он смеется.

– Нет, без шансов.

Тишина, царящая на моей улице, просачивается сквозь щели в салон автомобиля.

– Мне, наверное, пора, – шепчу я.

Бо наклоняется и смыкает руки у меня на затылке, притягивая меня к себе. Наши губы соприкасаются так легко, что даже щекотно. Это не вполне поцелуй.

– Хочу поцеловать тебя. Хочу поцеловать тебя как можно быстрее. – Я ощущаю губами каждое его слово. – Только в этот раз я не стану все портить.

У меня куча вопросов, но, по-моему, на сегодня достаточно. Он опускает руки и проводит пальцами по моим щекам.

– Пойдем завтра на мессу вместе.

Я прикусываю губу.

– Хорошо.

Сорок восемь

Только я возвращаюсь домой, как на меня обрушивается реальность. Мама подшивает мое платье и смотрит какое-то кино на канале «Лайфтайм», включив громкость на полную.

Больше всего на свете я хочу позвонить Эл и в подробностях изложить ей каждую минуту двух последних дней. Ли Вэй, Дейл, Бо, Лорейн. Рассказать обо всем. Я плюхаюсь на стул за кухонным столом и принимаюсь листать входящие, пока не нахожу нашу переписку с Эл. Последнее сообщение от нее – почти два месяца назад. Я начинаю писать:

Я: Я провела сегодняшний день дома у Бо, Мальчика-из-частной-школы. Я ему очень нравлюсь. Мы болтали обо всем и ни о чем. Он почти поцеловал меня, и это был самый изумительный не-поцелуй в мире. Пытаюсь не думать о Митче. Я весь день не отвечаю на его сообщения. И как так получается: день у меня был невероятный, и при этом я чувствую себя полным дерьмом? Я скучаю по Люси. И жесть как скучаю по тебе. Прости. Прости за все, что я сделала не так. Пожалуйста, прости.

Я смотрю на свои слова, размышляя, что случится, если я нажму «отправить». А потом стираю сообщение, потому что слишком боюсь ее молчания, чтобы рисковать.

* * *

Бо пишет, что подъехал: момент он выбрал идеальный, потому что мама в душе.

– Я ушла! – кричу я ей.

Если она и спросит куда, то за шумом воды я не услышу.

Я не то чтобы скрываю, что ухожу с Бо, просто идем мы в церковь, а мама скорее предпочтет, чтобы я вообще в нее не ходила, нежели шла в католическую. И это мне ничуть не понятно. Католики, протестанты, баптисты… По-моему, все они верят в одно и то же, просто по-разному об этом говорят. Мы, судя по всему, баптисты. В том смысле, что мама посещает Первую баптистскую церковь Кловера, и я тоже хожу туда на каникулах.

Бо, в отутюженных коричневых брюках и черном поло, ждет меня, опершись на пассажирскую дверь. Кажется, я вырядилась уж слишком официально: на мне черное платье, в котором я была на похоронах Люси, – но больше мне не в чем пойти в церковь.

Бо открывает для меня дверь, и мы едем; наши руки лежат так близко, что мизинцы иногда соприкасаются, и тогда между нами словно вспыхивает обжигающая искра.

Я ни разу в жизни не была в католической церкви. Мне казалось, это такие древние здания со шпилями, витражными окнами и скамьями для коленопреклонения, как в кино. Но церковь Святого Креста выглядит поновее, хотя тут есть и скамьи с подушечками для коленей, и витражи. Здесь тише, чем в маминой церкви. Умиротвореннее. Нет ни громогласных зазывал у входа, ни сплетничающих учителей воскресной школы. Мне тут нравится.

По обе стороны от алтаря стоят свечи в красных подсвечниках, но горят не все.

– Для чего они? – шепотом спрашиваю я у Бо, когда мы садимся на одном из средних рядов.

– Можно оставить любое пожертвование в коробке и зажечь свечу о ком-нибудь в память. Ну и, наверное, помолиться, если захочешь.

Начинается служба, и после нескольких приходских объявлений и песнопений по рядам отправляют блюдо для пожертвований. Бо вытаскивает из бумажника мятую десятку и, положив ее на блюдо, передает его дальше. Отец Майк читает проповедь. Я почему-то ожидала, что говорить он будет на латыни, но говорит он на английском, аккуратно подбирая слова. Проповедь чем-то напоминает мне герлскаутскую церемонию перехода из группы «Дейзи» в группу «Брауни»[33].

После службы я следом за Бо подхожу к свечам, возле которых уже стоят несколько человек. Бо кидает монеты в коробку для пожертвований и протягивает мне деревянную палочку, чтобы с помощью нее я подожгла свою свечу от соседней. Мы оба зажигаем по свече. Ни он, ни я не говорим, для кого они, но слова излишни.

Я пытаюсь представить, каково это – приходить сюда каждое воскресенье. Хоть я и не знаю, верю ли во что-то свыше, но приятно быть частью чего-то большего вместе с Бо.

Мы идем на парковку, где оживленно общаются прихожане. Бо кому-то машет. Затем указывает на мужчину в темно-синей спортивной куртке и телесного цвета брюках и поясняет:

– Это мой тренер.

У меня щемит сердце от того, как твердо Бо говорит о нем в настоящем времени, будто этот мужчина до сих пор его тренер.

– Бо!

Я не сразу узнаю кричащего. Это Коллин, тот самый парень, который общался с Бо в бургерной. Он подбегает к нам.

– Привет! – указывая на меня, здоровается он. – Я тебя знаю!

Он мне не нравится.

Бо протягивает руку, и они обмениваются таким крепким рукопожатием, будто меряются силой. Но сейчас от Бо не исходит того давящего напряжения, которое я ощущала в прошлый раз.

– Как жизнь, старина? – спрашивает Коллин.

Бо пожимает плечами.

– Как всегда: работа, школа.

Подходят еще несколько ребят из его команды. Я чувствую себя слоном в посудной лавке, точнее, на парковке. В прямом и переносном смысле слова.

Бо здоровается со всеми за руку. Парни расспрашивают о школе, о колене и о том, будет ли он пытаться восстановиться и вернуться на поле. Я слегка расслабляюсь, и мне уже начинает казаться, что меня никто не замечает. Но вдруг Коллин вновь указывает на меня.

– А с этой что? Твоя новая девушка?

Бо оборачивается ко мне и говорит:

– Это Уиллоудин. – Потом снова поворачивается к своим приятелям: – Я работаю над этим. – И берет меня за руку.

Меня держит за руку Бо. У всех на виду. Я вся сжимаюсь от восторга и ужаса.

Вскоре Бо прощается с приятелями, и, пока мы, держась за руки, идем к его пикапу, несколько парней свистят нам вслед.

Мы сидим в машине, ожидая своей очереди на выезд с парковки.

– Что это было?

Он потирает костяшками подбородок.

– Я ведь уже говорил: в этот раз я не хочу ничего портить. Я не собираюсь держать тебя в секрете. Вообще-то я с самого начала не планировал делать из этого тайну, просто… Не знаю. Иногда что-то хорошее происходит с тобой в абсолютно неподходящее время. А ты, Уиллоудин, – что-то очень хорошее.

– А Бека?

– Что – Бека?

– Разве вы не встречаетесь?

Бо с усмешкой фыркает.

– Едва ли. Пару раз куда-то сходили. – Он замолкает. – Ну ладно, наверное, мы вроде как встречались. Но я просто пытался тебя забыть. Или заставить ревновать. Не знаю… Я и представить себе не мог, что ты начнешь тусоваться с этим качком. И в итоге заревновал сам.

– Митч. Его зовут Митч. Он хороший. Мы дружим.

С минуту Бо молчит.

– Просто дружите?

– Да! – говорю я так, будто меня возмущает его намек. Однако, чувствуя, как Бо на меня пристально смотрит, добавляю: – Не знаю. – О боже. Конечно, мы не просто друзья. Митч-то точно считает иначе. Да и я иногда тоже. – Формально мы не встречаемся. Но он хочет большего.

– А ты? Ты хотела бы с ним встречаться?

– Не знаю… Скорее нет. Но я ему об этом не говорила. – Я накручиваю прядь волос на палец. – А что насчет вас с Бекой?.. – И качаю головой. – Кажется, для нас с тобой время всегда неподходящее.

– Я не говорил Беке, что мы с ней не встречаемся, если ты об этом.

– Ты что, собирался просто держать ее в подвешенном состоянии?

– Так мы же не встречаемся.

– Ну и мы с тобой не встречались, – парирую я.

Бо резко выкручивает руль, сворачивает в какой-то случайный переулок и тормозит.

Расстегнув ремень безопасности, он придвигается ближе.

– Я хочу быть не просто твоим другом. Я хочу быть с тобой. Держаться прилюдно за руки. Отвозить тебя домой с работы и целовать на прощание. Болтать с тобой по телефону, пока не усну.

Я прикусываю нижнюю губу, чтобы она не дрожала. Ничего хорошего из нашего романа не выйдет, и тому есть множество причин. У нас уже есть опыт – наш собственный, неподдельный. Встряхни я свой магический шар, готова поклясться, он предречет: Перспективы неутешительные.

Но Бо непоколебим.

– В прошлом году ты не знала меня, Уиллоудин. И я этому рад. Я был мудаком. Единственное, что меня интересовало, – как свалить из этого города. Знаю, летом я все испортил. Но больше я тебя не упущу. Я поговорю с Бекой и все с ней проясню, так чтобы не осталось недопониманий.

– Нет, все не так просто, Бо. Для тебя – может быть, но не для меня.

Бо сощуривается.

– Я хочу одного: чтобы ты была моей девушкой. Хочу, чтобы это было официально. Хочу, чтобы все знали о моих чувствах к тебе, Уиллоудин. По-моему, в этом нет ничего сложного.

Я знаю, что не должна, но тянусь его поцеловать. Внутри у меня все бушует и покалывает; тело сходит с ума, но точно знает, чего хочет, – и именно этого мне не хватает с Митчем.

Бо отодвигается.

– Сначала ответь.

Я отвожу взгляд и смотрю куда угодно, только не на него. Не знаю, смогу ли я выдержать любопытные взгляды и перешептывания. Даже если я справлюсь с отвращением к самой себе, которое испытываю, когда он ко мне прикасается (по-настоящему прикасается), я не смогу смириться с изумленными вопросами о том, каким чудом я получила такого парня.

Теперь я знаю, как чувствовала себя Люси, когда решила, что не взойдет на борт самолета до «Долливуда». Все эти годы я думала, что она сама отказалась от мечты, а теперь понимаю: у нее не было выбора. Когда нужно выбирать между горем наедине с собой и прилюдным позором – выбора на самом-то деле и нет. Я не могу сесть на этот самолет.

Мама права. В моем теле мне не быть счастливой. По-настоящему счастливой. Я никогда не признаю этого вслух, но она права. Я очень хочу доказать, что она ошибается, и даже почти готова ответить Бо «да». Но я молчу. Грызу заусенец на большом пальце. Потом отвечаю:

– Мне нужно подумать.

Потому что я не в силах произнести «нет». Пока не в силах. Я хочу еще немного пожить в мире, где у нас есть шанс быть вместе. Хотя бы пару дней.

Сорок девять

У меня только однажды было настоящее похмелье. Мы с Эллен пошли на вечеринку с ночевкой, которую устраивали в церкви мамы Тима. И Тим, будучи хорошим бойфрендом, принес с собой винные коктейли, которые стащил для нас у своего папы. Мы с Эллен разлили коктейли в пластиковые стаканчики из «Соника»[34] и пили до самого утра, пока за нами не приехала ее мама. Забравшись на заднее сиденье машины, мы привалились друг к другу и уснули. Продрыхли мы весь день, а когда проснулись, ощущение было такое, будто прошло несколько лет. Все казалось слишком ярким, и хотелось нам только одного – наесться чего-нибудь жирного, прежде чем снова лечь спать.

Но в этот понедельник, после выходных, проведенных с Бо, я снова испытываю самое настоящее похмелье. Все тело как будто ватное, и подняться с постели у меня получается не сразу, а по конечности за раз.

Мы готовились к контрольной по истории часов восемь, но я даже вопросы едва помню, чего уж говорить об ответах. А пятничная поездка в «Убежище» теперь кажется воспоминанием из далекого прошлого.

На втором уроке в класс заходит Митч. Я в это время проглядываю свой конспект, пытаясь восстановить в памяти то, что учила. Мой мозг, похоже, решил стереть часть информации, чтобы освободить место для событий двух последних дней.

Когда огромная фигура Митча появляется в дверях, воспоминание о нем обжигает меня, словно удар плетью. Мы с Митчем зависли в какой-то промежуточной зоне, и, кажется, для меня в ней даже больше неопределенности, чем для него.

– Привет, – говорит он. – Я тебе писал в выходные.

– Ох, да. Прости. Я закопалась со всемирной историей. Знаешь, как оно бывает: ты видишь, что тебе написали, и даешь себе зарок, что сможешь ответить, когда дочитаешь кусок, но потом забываешь… – Я тараторю как сумасшедшая.

Митч стоит расслабленно, но взгляд у него напряженный и сосредоточенный.

– Конкурс красоты уже через две недели, и я подумал… – Тыльной стороной ладони он утирает со лба капли пота. – Подумал, что мог бы сопровождать тебя. Пару лет назад я был на конкурсе и знаю, что у девушек должны быть спутники. Я мог бы, ну, взять смокинг напрокат или типа того. Глупо, да? По-хорошему, наверное, ты сама должна меня об этом попросить, но ты тогда написала у себя на лице про Сэди Хокинс, и теперь я не знаю… Что думаешь?

– Я… Я… Да. Было бы здорово. Отлично. – Я тут же хочу взять свои слова назад.

Это не просто дружеский жест.

Эгоистично, конечно, но мне и правда нужен спутник. А Бо, по сути, своей кандидатуры не предложил. Кроме того, если я не могу представить нас даже просто идущими вместе по коридору, то как я покажусь с ним перед всем городом?

– Ладно, заметано. Мне поискать что-нибудь подходящее под твое платье? Типа как делают на выпускной.

– Думаю, черный – беспроигрышный вариант. Можешь просто надеть костюм. Не обязательно брать напрокат смокинг.

Митч качает головой.

– Мамина идея. Она всеми руками за смокинг.

О боже. Еще и мама.

– Круто!

– Она просто в восторге от того, что ты участвуешь. Говорит, это очень смело.

Я улыбаюсь. Но, честно говоря, мне не хочется, чтобы мой поступок считали смелым. Он должен быть естественным.

•

После уроков на парковке меня находит Милли. Это вообще-то не сложно, потому что я просто стою в самом центре – в надежде, что мимо пройдет Эллен и рядом с ней никого не будет.

Сегодня Милли напоминает мятно-зеленый мячик. У нее даже рюкзак такого цвета. Волосы она собрала в хвостик и затянула бархатной резинкой – тоже мятно-зеленого цвета. Вообще, Милли – единственный человек, который до сих пор носит бархатные резинки для волос.

– Привет! – говорит она. – Знаешь, в пятницу было офигенно.

Я киваю.

– Ага.

Она сцепляет руки и перекатывается с носков на пятки.

– Я… У меня довольно религиозная семья. Если честно, очень религиозная. И мои родители… Ну, они бы не сильно обрадовались, узнав, куда я ездила. И к кому.

Плечи у меня сами собой опускаются.

– И?

– Ну, я тебе это говорю, потому что, знаешь… мне всегда казалось, что такие люди, как Ли и Дейл, – они неправильные. Ну, они вроде как живут во грехе.

Я терпеть не могу подобные фразочки. Эл называет такие выражения «Иисусов лексикон». Их зазубривают в церкви и вколачивают в голову до тех пор, пока они не перестанут резать тебе слух, так что в конце концов ты начинаешь думать, что тебя прекрасно понимают все – даже те, кто в церковь не ходит.

Милли качает головой.

– Я все не то говорю. Просто пытаюсь объяснить, что мне понравились Ли и Дейл и тогда вечером в «Убежище» мне было весело. Я все думаю об этом. Они хорошие люди. Вот бы все это понимали. – Она улыбается. – Просто хотела с тобой поделиться размышлениями.

Меня захлестывает чувство, которое не назовешь иначе, как гордостью. Я кладу руку на плечо Милли.

– Я рада.

– Юные Мисс Хрюшки! – кричат с другого конца парковки, и волшебство мгновения рассеивается. – Хрю! Хрю!

– Да пошли вы в жопу! – рявкаю я. Потом оборачиваюсь к Милли. – Извини.

Она заправляет выбившуюся прядь за ухо и отступает на шаг.

– Да пофиг. Все в порядке.

Я знала, что рано или поздно это обязательно начнется. Теперь, когда до конкурса осталось две недели, внимание всего города сосредоточено на участницах, а это не сулит нам ничего хорошего.

Милли оттягивает лямки рюкзака.

– Я тут подумала пригласить тебя, Аманду и Ханну на пижамную вечеринку. Аманда согласится точно, но, если ты откажешься, Ханна не придет. Поэтому вот… Приглашаю.

Как правило, я не хожу на подобные тусовки, если не считать ночевок у Эл. Меня ничуть не привлекает идея спать на полу у Милли в трусах и майке, учитывая, что каждые несколько часов к нам будут заглядывать с проверкой ее родители…

Однако сейчас мне не хочется ей отказывать.

– Хорошо, я приду, – отвечаю я.

•

Следующим вечером, когда я забираю маму с работы и мы вместе возвращаемся домой, она говорит, что переделала мое платье, и просит примерить его еще раз, после чего вновь отправляет переодеваться в свою комнату.

Не представляю, сколько у нее ушло времени на то, чтобы перешить вытачки, но лиф сидит просто безупречно. Чего не скажешь о юбке. Мама обещала расставить ее насколько возможно, но она все равно очень плотно обтягивает бедра. Впрочем, меня это не смущает, и чувствую я себя в ней нормально. Только мама хмурится.

– Верх классный, – говорю я. – Сидит прямо идеально.

Она касается ладонью моей спины.

– Попробуй встать чуть прямее.

Я пробую.

Мама цокает языком, и звук ее разочарования для меня – как иголки под ногти.

– Мам, все хорошо, слышишь? Мне очень нравится.

– Пышечка, оно обтягивает твои бедра, как смирительная рубашка. – Она проводит пальцем по строчке. – Но больше ткани не выпустишь, шов может разойтись.

– Мам, все хорошо. Я буду в нем всего-то минут десять.

У нее подрагивают губы.

– Что? – Я оборачиваюсь, чтобы смотреть на нее, а не на отражение в зеркале. – Просто скажи это вслух, мам. О чем бы ты ни думала.

Она отмахивается от меня и принимается убирать нитки и булавки в шкатулку на прикроватном столике.

– Я думала… Думала, ты постараешься хоть немного похудеть к конкурсу. – Она снова поворачивается ко мне. – Не пойму, ты вообще воспринимаешь его всерьез? Хоть понимаешь, что это не шутка? Я разрешила тебе участвовать, потому что ожидала какой-то ответственности.

Ее слова – как удар под дых.

– То есть платье мне мало, потому что ты думала, что я похудею? Мам, вот она я! – Я машу руками, показывая на себя. – И это мое тело!

Она качает головой.

– Я так и знала, что ты неправильно меня поймешь. Что бы я ни сказала, ты все воспринимаешь в штыки. Я так больше не могу. Не я тут главный злодей.

– А кто тогда?

Мама молчит, и невысказанные слова висят между нами, как огромные сосульки, грозящие сорваться.

– Оно слишком облегающее, – говорит наконец она. – Я не смогу одобрить его для конкурса. И дело не в том, что ты моя дочь. Я поступила бы так с любой другой участницей. Оно выглядит непристойно.

– Мам, я себя отлично в нем чувствую. – Мой голос звучит спокойно и ровно. – Я и не знала, что могу быть такой, какой чувствую себя в этом платье. Я никогда ничего подобного не носила. Но если при взгляде на это платье – при взгляде на меня – ты думаешь, как жалко, как обидно, что я не сбросила пару кило, – тогда иди ты, мам. Не трать время попусту.

Наступает тишина, и я жду, когда она уйдет. Но потом понимаю, что вообще-то это я у нее в комнате. Я подбираю подол, чтобы не споткнуться, и оставляю ее в одиночестве – в маленькой спальне, где она проведет остаток жизни в обнимку с наградной лентой, короной и бирюзовым платьем.

Пятьдесят

Вечером в пятницу, после работы, меня подвозит Бо (как всегда в последние две недели), только сегодня – не домой. Мы паркуемся у дома Милли. Рон отпустил нас пораньше, чтобы я успела добраться к ней до полуночи.

Я кладу на колени сумку с вещами для ночевки и мысленно готовлюсь узнавать поближе своих новых подруг.

Конкурс красоты отошел для меня на второй план. Мне кажется, изначально я решила в нем участвовать только потому, что хотела что-то кому-то доказать. Не знаю, правда, кому: самой себе, маме или всему свету. Но идут дни, а мне все чаще и чаще приходит в голову мысль, что миру мне сказать нечего.

– Так что будете делать? Готовить реквизит к конкурсу?

Я качаю головой.

– Не совсем. Скорее, как мне кажется, разрабатывать план действий. Нам нужно держаться вместе.

Бо озадаченно хмурится.

– То есть вы все четверо будете участвовать в конкурсе?

Я киваю.

– Я всецело поддерживаю идею, что каждая девушка, если захочет, может участвовать в конкурсе, но зачем вам всем это делать?

Я с улыбкой поворачиваюсь к нему.

– Ну ты ведь продолжаешь ходить на мессу, хоть уже и не учишься в «Святом Кресте», верно? Вы делали это всей командой, но даже если ты не в команде, это не значит, что ты не можешь больше ходить в церковь. Так и в нашем случае: мы не в команде королев красоты, но это не значит, что участвовать мы не должны.

– А это будет слишком слащаво, если я признаюсь, что для меня ты в десять раз красивее и умнее любой королевы красоты?

У меня горят щеки.

– Да, ужасно слащаво.

– Кстати, не знал, что кто-то до сих пор устраивает пижамные вечеринки.

– Ну, похоже, что так. Раньше мы с Эл постоянно ночевали друг у друга, просто не называли это вечеринками.

За последние несколько дней я рассказала Бо обо всей истории наших с Эл отношений и о том, как мы перестали общаться. Ему кажется, что мы помиримся, но я его уверенности не разделяю.

Я открываю пассажирскую дверь.

Бо касается моей руки.

– Уиллоудин… Ты успела подумать о нашем разговоре? Ты ведь понимаешь, что я не шутил, правда?

Я не в силах ответить ничего, кроме «да». Но и признаться вслух, что хочу быть его девушкой, – тоже.

– Мне нужно еще немного времени.

– Хорошо, – кивает он. – Время так время.

Аманда стоит в дверях, и челюсть у нее буквально отвалилась и приросла к груди. Из-за спины у нее вытягивает шею Милли.

– О. Мой. Бог, – выдыхает Аманда. – Попка-персик.

Я шикаю на нее и заталкиваю их обеих в дом. Первое, что бросается в глаза, когда я оказываюсь внутри, – это то, как всё, от искусственных цветов и стен до диванных подушек, гармонично сочетается между собой.

Сегодня Милли – лавандовый колобок в спортивном костюме, носочках и повязке на голову, подобранных в тон. Такое ощущение, что она вбила в поиск «наряды для пижамной вечеринки» и нашла этот прикид, точно слетевший с обложки «Клуба нянек»[35].

Аманда, конечно же, в спортивных шортах и майке, но босиком. Я впервые вижу ее без обуви и не хочу, чтобы она решила, что я бесцеремонно на нее пялюсь, а потому намеренно не свожу глаз с ее лица. Впрочем, кажется, мои усилия довольно очевидны.

– Так, давай колись, – говорит она. – Он подвез тебя. Сюда. Ты была у него в машине. Расскажи нам все.

Милли ведет нас по коридору мимо гостиной, где ее родители смотрят какой-то британский сериал на канале PBS, и из телевизора доносятся приглушенные голоса взволнованной прислуги, обсуждающей, кто будет подавать господину и госпоже охлажденный гороховый суп.

– Погодите, я еще не рассказала про фиаско с платьем для конкурса. Надеюсь, вам всем повезло больше, – говорю я.

Милли трясет головой и тянет меня за руку к двери своей комнаты – о том, что это именно ее спальня, сообщает деревянное сердечко, подписанное: «Милли».

Аманда прикрывает рот, еле сдерживая смех.

– Что такое? – спрашиваю я.

Мы с Милли встречаемся взглядом, и в ее глазах я читаю невиданное прежде отчаяние. Она открывает дверь спальни. Там, на лавандовом кресле-мешке, сидит Ханна, облаченная в черное. Она даже взгляда на нас не поднимает.

Милли берет у меня сумку и кладет к себе на кровать.

– Ладно, присядь.

Я сажусь на пол.

Милли опускается на нелепое плетеное кресло в углу комнаты, похожее на трон. Его как будто привезли из дома престарелых, но оно странным образом ей подходит. Вот бы сейчас сфотографировать, как Милли восседает на нем, в своем идеально продуманном наряде, с вьющимися локонами и вздернутым носиком.

– В присутствии моих родителей о конкурсе не говорим.

– Почему? – спрашиваю я.

– Они не знают, что она участвует, – поясняет Ханна.

Широко улыбаясь, Аманда усаживается на пол перед Милли.

– А как же согласие родителей? – Вопрос скорее риторический, потому что ответ я уже знаю. Не думала, что Милли способна провернуть такой трюк.

Она облизывает губы.

– Я подделала мамину подпись.

Ханна смотрит в телефон, и ее губы плотно сжаты, но она улыбается.

Круглое личико Милли слегка морщится. Щеки у нее розовее обычного.

– Я их спрашивала. Когда только узнала, что ты участвуешь.

Я молча киваю, показывая, что внимательно слушаю.

– Мама думала несколько дней, но потом они с папой сказали «нет». Сказали, что это противоречит их моральным принципам. Что надо мной будут смеяться и что это неподобающий досуг для истинной христианки.

Ханна презрительно фыркает.

Я неодобрительно на нее смотрю, но без толку, потому что она неотрывно глядит в телефон.

– Но что ты будешь делать? Конкурс начнется уже в следующие выходные, а это значит, что скоро твое имя напечатают в газете. И тогда узнают все.

Конечно, над нами уже начали глумиться, но, когда газета уйдет в печать, пути назад не будет. Такие, как Патрик Томас, будут потешаться над нами всю оставшуюся жизнь.

– Я… Я не знаю. – Она грызет заусенец на большом пальце и внимательно рассматривает мое лицо, будто надеется найти то ли ответ, то ли утешение.

Теперь я понимаю. Понимаю, что стоит на кону для Милли и что она хочет всего лишь выбраться из клетки, выкованной для нее родителями.

– Не переживай, – говорю я. – Все будет хорошо.

– Как по мне, так это охрененно, – говорит Аманда. – Вот уж не думала, что ты на такое способна.

– О, я считаю, потенциал у нее гигантский, – бормочет Ханна.

Ну все, с меня хватит.

– Да что с тобой такое? – выпаливаю я. – Зачем ты вообще приперлась? Сиди у себя дома и упивайся ненавистью там.

– Уилл, – встревает Милли.

– А что? Это правда, – продолжаю я. – Милли пригласила тебя к себе домой, но с тех пор как я пришла, ты только и делаешь, что пялишься в телефон и язвишь.

Ханна наконец поднимает на меня глаза, и взгляд у нее насмешливый.

– О, можно подумать, тебе на этих двоих не наплевать. Да ты сама здесь только затем, чтобы самоутвердиться на их фоне. Чешешь им спинку, чтобы они почесали тебе.

От злости у меня раздуваются ноздри.

– И это тоже правда, – добавляет она. – Единственное, почему ты тусуешься с нашим маленьким цирком уродов, – это потому, что поссорилась со своей лучшей подругой и теперь у тебя нет никого, кроме нас.

– Хватит, – снова вмешивается Милли, пытаясь разорвать почти осязаемое напряжение между нами. – Давайте обсудим интервью. Я нашла вопросы за несколько прошлых лет, предлагаю попрактиковаться.

– Не делай вид, будто ты в курсе всей истории, – отвечаю я Ханне. – Ты ничего не знаешь. – Потом оборачиваюсь к Милли: – Здесь можно где-нибудь переодеться?

Милли показывает мне ванную на другом конце коридора. Все до мельчайших деталей здесь фиолетового цвета и идеально сочетается друг с другом – даже полка в форме домика, на которой стоит запасной рулон туалетной бумаги. Как и в комнате Милли, стены тут увешаны рамками с попсовыми вдохновляющими цитатами. Мой фаворит – «Жизнь – словно фотография: получается лучше, если улыбаешься».

Когда я возвращаюсь в комнату Милли, она все еще сидит на своем плетеном троне и говорит:

– Итак, везде сказано, что первое интервью проводят в последний четверг перед конкурсом. Жюри оценит наши ответы, но итоговый балл выставит только после второго интервью, которое пройдет уже непосредственно во время конкурса. Насколько я знаю, там будут задавать всего пару вопросов.

– И вопросы заранее не известны? – спрашивает Аманда.

– Нет, – отвечаю я, воскрешая в памяти воспоминания о времени, проведенном за кулисами в детстве. – Нет, причем именно на этом этапе участниц любят отсеивать.

– За интервью дается абсолютный максимум баллов, поэтому если мы…

Речь Милли прерывает легкий стук в дверь, которая тут же со скрипом приоткрывается. На пороге стоит мама Милли. Прическа у нее такая высокая, точно в ней она прячет семейные тайны, а глаза блестят, будто она вот-вот расплачется.

– Мы уже ложимся.

– Хорошо. – Милли так закусывает губы, что они полностью исчезают у нее во рту.

– А завтра утром, девочки, я приготовлю вам завтрак. Мы безумно рады, что у Милли в гостях подружки.

– А мы рады, что нас пригласили, – бесстрастно отвечает Ханна.

Милли напряженно улыбается.

– Спокойной ночи, мам.

– Споки-ноки, сладкая.

Она закрывает дверь, и мы продолжаем обсуждать, сколько очков можно набрать за каждый этап конкурса. Ну не смешно ли, что конкурс купальников может принести больше баллов, чем шоу талантов?

Уверившись, что ее родители уснули, Милли выводит нас в гостиную, где мы смотрим видеозаписи с прошлых конкурсов, которые я стащила из маминого архива.

Чем дольше мы смотрим на грациозных девушек на экране, тем очевиднее нам становится, насколько мы не вписываемся. Время от времени среди участниц мелькают белые вороны, но нет никого хоть чуточку похожего на нас четверых. Я ощущаю себя крошечным недоразумением в истории маленького конкурса красоты. Что будет в следующем году? И годом позже? Совсем скоро нас позабудут, так зачем тогда все это?

Милли что-то лихорадочно строчит, а Аманда без конца сыплет вопросами: «Что, если на показе купальников трусы вопьются в попу?», «Как думаете, у них случаются казусы с нарядами, типа когда у кого-нибудь просвечивают соски?», «А у нас будут перерывы на туалет?»

Ханна отрывается от телефона и говорит:

– Все это вгоняет меня в депрессию. Только подумайте, мы наблюдаем самый важный момент в жизни этих девушек. Они наверняка уже мамы или даже бабушки, но, вероятнее всего, ничего лучше, чем этот конкурс, с ними так и не случилось.

– Да ну, это несправедливо, – тихо произносит Милли. – Допустим, многие из них и правда остались в Кловере и стали домохозяйками или кассиршами, но это вовсе не значит, что вся их жизнь пошла насмарку.

Ханна не отвечает, но ее губы слегка подрагивают.

– Послушай, Ханна, – продолжает Милли. – Я знаю, что с тобой обходились жестоко, но…

– Я иду спать. – Ханна подхватывает под руку подушку и уходит.

После того как за ней закрывается дверь, я жду, что Милли заговорит о ее ужасном характере, но Милли (что бы она там ни думала) свои мысли оставляет при себе.

Мы втроем еще некоторое время сидим в гостиной. Милли рассказывает, как разбила свинью-копилку, в которой были все ее сбережения с первого класса, чтобы заказать платье у Синди.

– Я попросила добавить рукава, но в последнюю минуту решила сделать их из органзы[36], а не из атласа, поэтому они почти прозрачные. Немного нервничаю, потому что не знаю, как оно получится.

– Уверена, ты будешь выглядеть изумительно, – говорю я.

Милли улыбается и кивает. Мне кажется, что в глазах у нее стоят слезы, но я не вполне в этом уверена, потому что в гостиной темно. Мне хочется разбудить ее родителей и рассказать им, что их дочь будет участвовать в конкурсе красоты – и наверняка победит. По крайней мере победила бы, если бы решение принимала я.

Пятьдесят один

Спать я ложусь на диване в гостиной, чтобы хоть немного побыть одной. Всю ночь я то просыпаюсь, то проваливаюсь обратно в сон, как часто бывает, когда ночуешь не дома. Хотя у Эл мне всегда спалось прекрасно.

Проходит то ли минут тридцать, то ли, не знаю, часа два, и я слышу, как под чьими-то шагами поскрипывает пол. Я переворачиваюсь на бок, чтобы посмотреть, кто это. В полосе лунного света мелькает Ханна, которая направляется на кухню. Не мешкая, я откидываю одеяло и следую за ней.

Ханна стоит перед холодильником, и белое сияние обрисовывает ее силуэт.

Я включаю свет.

Она слегка подпрыгивает и разворачивается, но при виде меня ее плечи расслабляются.

– Ищу воду.

– Тогда зачем тебе пиво? – спрашиваю я, кивнув на банку «Миллера» у нее в руке.

– Нашла в гараже. Подумала, может, здесь есть еще. – Она широко распахивает дверцу холодильника, показывая, что внутри нет ничего, кроме бутылки воды и диетического «Доктора Пеппера». – А вот их наверняка никто не хватится.

Ханна показывает на банки с пивом, стоящие на кухонном столе.

– Не желаешь?

– Угу, – соглашаюсь я неожиданно для самой себя. Держу пари, мама Милли не то чтобы в восторге от пива в своем доме, поэтому чисто технически мы делаем мистеру и миссис Михалчук одолжение. – Давай.

Мы сидим в темноте на диванчике и прихлебываем пиво. В окно светит луна и отбрасывает тени на ковер.

– Что у вас с тем парнем, который тебя подвез? – спрашивает Ханна.

– С каким парнем?

– Слушай, я просто пытаюсь быть милой, ясно?

Это правда. В темноте она кажется не такой враждебной, как обычно. Может, ей самой спокойнее, когда ее никто не видит.

– Я слышала, как перед сном о нем шушукались Аманда и Милли. Попка-персик, значит, да?

– Бо. – Если она готова убрать когти, то я готова стать с ней чуточку откровеннее. – Бо Ларсон. Мы работаем вместе. Мы, э-э, друзья.

– А-а. – Она делает большой глоток пива. – Туалетный Мальчик. Теперь вспомнила. Он ходит со мной на дополнительные. Чувак тянет на восьмерку. Твердую восьмерку. Мне вообще не нравятся парни, но на него хоть смотреть приятно.

Я пытаюсь разглядеть ее в темноте. Ханна что, сейчас совершила передо мной каминг-аут? Я не знаю, что ответить и как отреагировать, но одно знаю точно: мне вообще-то по барабану, мальчики ей нравятся или девочки, – а потому решаю ничего об этом не говорить.

– Да, он слишком аппетитный, – замечаю я.

А про себя думаю: «Десять из десяти. Определенно десять».

– Друзья, м? Когда я видела вас двоих, вы мне друзьями не показались. – По ее голосу я понимаю, что она улыбается. – Друзья в женском туалете…

Я пожимаю плечами. Глупо, конечно, ведь она меня не видит.

– Друзья, которые иногда целуются.

Она присвистывает.

У меня горят щеки и грудь. Надеюсь, это все пиво.

Ханна открывает вторую банку.

– Как же так получилось?

– Не знаю, раньше это случалось время от времени, но сейчас переросло в нечто большее, и он хочет как-то обозначить наши отношения. И это тупо, потому что я, конечно, тоже очень хочу, но…

– Но парни вроде Бо не встречаются с девчонками вроде нас. – Она произносит это таким тоном, что меня не задевают ее слова. Они не звучат грубо. Она констатирует факт.

Я киваю.

– Именно. Я не знаю, почему нравлюсь ему, но нравлюсь, в этом сомнений нет. Просто, мне кажется, никто больше не поймет, что он во мне нашел.

– М-да уж, положение дурацкое, – вздыхает Ханна. – Люди – такое дерьмо. Взять хоть Патрика Томаса. Вот уж ему будет раздолье, если ты начнешь встречаться с кем-нибудь вроде Бо.

Приятно разговаривать с тем, кто тебя понимает. Пускай Ханна и не знает, каково это – всерьез размышлять, поместишься ты в кресло с подлокотниками или нет, и каково это, когда под тобой скрипит пол и все оборачиваются, опасаясь, что ты вот-вот обрушишь здание… Пускай она никогда не входила в торговый центр, заранее понимая, что девяносто процентов одежды на нее не налезет; пускай для нее не была запретной сама мысль о посещении ресторана со шведским столом (ведь толстушка у шведского стола – ходячий анекдот)… Но зато она не гладит меня по головке, не советует «следовать своему сердцу», и от этого становится легче.

– Хотела бы я, чтобы существовала какая-нибудь параллельная плоскость, в которой Бо был бы моим парнем… – Я впервые называю его вслух этим словом, и по телу у меня бегут мурашки. – И чтобы здесь никто об этом не знал.

– Но ведь тогда весь смысл слов «парень» и «девушка» теряется, нет? Они как раз и нужны для того, чтобы окружающим было легче понять, что к чему. – Она прихлебывает пиво. – И это грустно, правда? Все должны расхаживать, обвешавшись ярлыками, чтобы остальным проще жилось. Видимо, жить не так страшно, когда все разложено по полочкам.

Мы молча потягиваем пиво.

Слова Ханны кажутся разумными, но все равно что-то в них не так. Да, ярлыки все упрощают, но мне нравятся надежность и ясность, которую они дают. Это касается и нас с Бо. Именно поэтому я тяну с ответом. Я не в силах сказать ему «нет».

– Ханна, я хочу задать тебе вопрос. Грубый, но я спрашиваю не потому, что хочу тебя задеть. – Да уж, от объяснений лучше не становится.

– Давай, жги.

– Почему ты не носишь брекеты?

– А с какой стати я должна? – немедленно выпаливает она. Но потом ее голос смягчается. – Это дорого. Мама у меня – парикмахер, а папа – механик, да и страховка у нас не супер.

– Да, ты права, – отвечаю я. – С какой стати.

Она откашливается.

– Знаешь, я ведь не нарочно веду себя как сука.

– Все нормально.

Она смеется.

– Да я не извиняюсь. Просто мне сложно не быть все время грубой. У меня, в отличие от тебя, нет друзей. Никто даже не хочет идти рядом со мной по коридору.

– Не глупи, – говорю я, – друзья у тебя есть.

Но закрой я глаза – и сразу увижу одинокую Ханну в школе, с ног до головы облаченную в черное; увижу, как она плотно сжимает губы в надежде, что народ забудет о ее зубах.

– Я хотела подорвать конкурс изнутри. Я только потому и зарегистрировалась. Хотела, чтобы меня запомнили не как девушку с торчащими зубами, а как ту, кто испортила конкурс. – С секунду она молчит. – Но потом узнала мама. Она увидела пакет, который нам подарили при регистрации, и ужасно мной загордилась. Так что теперь…

– …Теперь ты не можешь соскочить.

Все наконец прояснилось. Если бы со мной обращались хоть вполовину так же плохо, как с Ханной, я бы тоже мечтала саботировать конкурс.

– Пойду-ка я спать. Давай свои жестянки, я выкину их дома.

Я допиваю пиво и, когда Ханна протягивает руку, передаю ей две пустые банки. Она встает, и я чувствую, как двигается диван. Я не вижу, где она стоит и смотрит ли на меня, но все равно говорю:

– Не хочу, конечно, сыпать банальностями, но я твоя подруга. И говорю это не потому, что у тебя нет друзей. Просто ты мне нравишься. И мне нравится с тобой общаться.

В комнате повисает такая тишина, словно Ханна уже ушла. А потом она шепотом произносит:

– Ладно.

Я скучаю по Эллен и никогда не перестану по ней скучать. Но какое же облегчение – знать, что у меня появилась подруга, с которой можно поговорить о чем-то, кроме дурацкого конкурса красоты. Даже если откровенничать мы можем только в темноте.

•

Вернувшись домой утром, я обнаруживаю маму на втором этаже, в комнате Люси. Мы обе теперь редко сюда заходим с тех пор, как мама начала переделывать ее в мастерскую. Мама по уши занята конкурсом, а я слишком погружена в себя, поэтому комната Люси, можно сказать, тихо ждала своего часа. Может быть, думаю я, мама тоже иногда сюда заглядывает – просто повидаться с Люси, побыть с ней рядом.

Однако сегодня она напялила свой нелепый спортивный костюм Juicy Couture и одну за другой яростно надписывает коробки: «БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ». Она пришла не чтобы повидаться с Люси, а чтобы избавиться от нее.

Когда мама в дурном настроении, она берется за уборку и сейчас убирает комнату Люси, а это портит настроение мне. Минус на минус плюса не дает. Мы до сих пор не остыли после ссоры с платьем и стараемся друг друга не провоцировать. По правде сказать, если она его не одобрит, мне крышка. Других вариантов у меня не будет. Толстушка не может просто зайти в секонд-хенд и – ТА-ДАМ! – найти себе приличное платье по размеру.

Что меня, собственно, и выбешивает во всей этой истории. Мама руководит конкурсом, а остальные лишь выполняют ее приказы. Она может запросто сказать «да». Казалось бы, она должна пускать фейерверки, ведь ее дочь, которая не способна подобрать для своей задницы даже джинсов, нашла платье, которое не уродует ее, не висит на ней мешком и застегивается. ЗАСТЕГИВАЕТСЯ!

И вот теперь – комната. Мама копается в вещах, переворачивая вверх дном пожитки Люси, и от каждого ее движения, даже самого незначительного, меня пронизывает такая боль, будто я случайно положила руку на раскаленную конфорку.

– Какого черта ты здесь делаешь? – Я говорю слишком громко, слишком резко.

Мама бросает на меня взгляд.

– Не слышала, как ты вошла. – Потом отворачивается. – Это барахло не может лежать здесь вечно. Знаешь, надеюсь, когда я умру, ты не бросишь мои вещи вот так пылиться на долгие месяцы.

– Это вещи Люси, мам. Они принадлежат ей.

– Детка, принадлежали. Они принадлежали ей. В декабре будет год с ее смерти. И я не собираюсь оставлять все это здесь, будто у нас не дом, а святилище какое-то.

Я трясу головой. По щекам у меня катятся слезы. Прошел уже год. Целый год.

– Перестань, – говорю я. – Пожалуйста, перестань.

Теперь она оборачивается ко мне, и на лице у нее читается паника. Кажется, я навсегда запомню то, что она сейчас скажет или сделает. Я никогда не плачу на мамином плече: мы словно танцуем рядом, но никогда не пересекаемся.

Мама делает несколько шагов мне навстречу, и ее тапочки шлепают по полу.

Я подаюсь вперед: кажется, она вот-вот меня обнимет. Не просто обовьет руками за талию, заметив вскользь, что пальцы почти сомкнулись, а по-настоящему обнимет. Так, что я утону, забудусь в ее руках.

– В выходные отвезу все это в приют для бездомных. Если тебе что-то отсюда нужно, самое время порыться и забрать. – Она легонько похлопывает меня по плечу. – Пойду соображу что-нибудь к обеду, пока ты не уехала на работу.

Дверь за ней закрывается, и я падаю на кровать Люси. Воспоминания последних недель накрывают меня с головой.

У меня нет платья. У меня есть не-совсем-парень, и я не могу даже представить, что мы вместе появимся на людях, потому что при одной мысли об этом меня переполняет отвращение к самой себе. Есть Митч, с которым я веду себя просто по-свински. Мама. Эллен. И нет Люси.

Мне нужна Люси. Она должна быть рядом, должна посоветовать, что делать. Подсказать решение, которое мне самой бы и в голову не пришло.

Я думаю о том, что могу изменить.

Платье.

Я могу питаться до конкурса одним салатом, и тогда, возможно, платье сядет так, как хочется маме. Но что дальше? Диеты – это порочный круг; когда я была младше, я уже успела с ними познакомиться. Я похудею, чтобы влезть в платье, но что потом? Как только я начну есть все остальное, а не только салат – вес вернется обратно, да еще и с процентами.

В моей памяти, как в предметном указателе, мелькают все модные диеты, на которых мы с мамой сидели перед конкурсами красоты. Диета на протеиновых батончиках в четвертом классе. Диета «Весонаблюдатели» в пятом. Салатная диета во втором. Не сработало ничего.

Победа остается за ней, за мамой. До сих пор я даже не знала, что мы соревнуемся, но я проигрываю. У меня нет платья. И номер на шоу талантов препаршивый, так что его, можно сказать, тоже нет. Есть только спутник, которому я разбиваю сердце и который об этом даже не догадывается.

Мое участие в конкурсе, безусловно, станет высказыванием. Только вот мне совсем не хочется, чтобы меня запомнили за такое высказывание.

Пятьдесят два

Вечером на работе, сидя в комнате отдыха, я разглядываю в карманное зеркальце зеленый след у себя на шее. Потом захлопываю зеркальце, как ракушку, снимаю ожерелье, сделанное под золото, и кладу на стол. Такие витые золотые цепочки продаются в небольших лавках с бижутерией во всех торговых центрах. На подвеске округлыми буквами написано «Долли».

Дома все закончилось тем, что я запихнула к себе в шкаф столько вещей Люси, сколько смогла. Я изо всех сил старалась не упустить ничего из тетиной Долли-коллекции, в том числе откопала пару усыпанных блестками туфель, в которых Долли выступала на шоу в Вегасе. Подошвы этих туфель украшает ее крупная кучерявая подпись – доказательство их подлинности.

Бо плюхается на стул рядом со мной.

– Это что?

Я натягиваю цепочку у себя на шее, подцепив ее указательным пальцем, и показываю ему.

– Тетино украшение.

Он кивает.

– Мама разбирает ее комнату. Опять. За последние несколько месяцев она делала несколько заходов, но, кажется, на этот раз всерьез взялась за дело.

– Мне жаль. – Он проводит пальцем по цепочке. – Моя мама перед смертью, можно сказать, избавилась от всех своих вещей за нас. Ну, то есть, узнав, что дела ее плохи, она начала приглашать гостей и никого не отпускала с пустыми руками. А когда ее не стало, в комнате остались только несколько ночнушек и какие-то туфли. – Бо внимательно смотрит на цепочку, и его челюсть подрагивает. – Я был ужасно зол на нее, но при этом мне кажется, что сам я все равно бы не справился. А если бы решения принимал отец, мы вообще до сих пор использовали бы ее духи как освежитель воздуха.

С секунду Бо разглядывает меня, а потом, потянув стул за ножку, подвигает меня ближе и обнимает одной рукой. Я расслабляюсь в его объятиях. Дыхание у меня слегка сбивается, но голос в голове, умоляющий не позволять ему ко мне прикасаться, звучит тихо, едва слышно. Бо прижимается губами к моим волосам, и я чувствую спокойствие, которое от него исходит.

– Я мешаю? – В дверях стоит Митч и сжимает в кулаке коричневый бумажный пакет.

Я так быстро поднимаю голову, что Бо получает удар в челюсть.

– Прости. – Я даже не знаю, к кому из них обращаюсь. Паника захлестывает меня с головы до пят, приковывает к месту. – Привет, – говорю я Митчу. – Привет. Что ты здесь делаешь?

Бо встает, потирая то место на подбородке, в которое я врезалась головой.

– Пойду, пожалуй, поработаю. – Голос его звучит бесстрастно.

Воздух между ним и Митчем будто потрескивает от напряжения. Митч не двигается, поэтому Бо протискивается мимо него. Митч долго смотрит ему вслед и только потом входит в комнату.

– Парень в зале сказал, что ты здесь.

Он роняет пакет на стол, и внутри него что-то дребезжит.

– Принес тебе всякие штуки. Для шоу талантов.

Я изо всех сил стараюсь говорить непринужденно:

– Присядь.

Он остается стоять.

– Кто этот парень?

– Бо. Коллега.

Он так хмурится, что его брови сходятся на переносице.

– Он тебе нравится?

– Что? Митч, мы просто разговаривали. – Звучит так, будто я оправдываюсь. В общем-то, так и есть. Ну поцеловались мы с ним один раз. Ну держимся иногда за руки. Но это не значит, что у нас отношения. Или значит? Не то чтобы он застал меня целующейся с Бо или, скажем, раздетой, но все равно я чувствую себя виноватой.

– Так нравится? – снова спрашивает Митч.

Я заправляю волосы за уши и долго молчу, прежде чем ответить:

– Да.

Он качает головой и резко надвигает козырек бейсболки на лицо.

– Удачи с конкурсом, Уилл. – Потом разворачивается на каблуках и выходит через служебную дверь.

Сердце ноет. Я потеряла одного из немногих дорогих мне друзей, и виновата в этом я одна.

•

Вечером мы с Бо едем домой в полной тишине.

Уже подходя к дому, я слышу за спиной хлопок двери и его голос:

– Я хочу, чтобы ты ответила мне сегодня. – Он обходит машину спереди.

– Что? – Я возвращаюсь к нему. – Обязательно выяснять это прямо сейчас?

– Я хочу быть с тобой, но не смогу, если ты не позволишь.

– Зачем? – Я роняю сумку на подъездную дорожку. – Как ты можешь хотеть быть вот с этим?

Я взмахиваю руками, очерчивая свою фигуру, и уже ненавижу себя за этот жест. Единственный человек, которому мое тело не дает спокойно жить, – я сама.

– Потому что ты мне нравишься. И, кажется, даже больше чем просто нравишься, Уиллоудин. Неужели в это так трудно поверить? Я не могу спать по ночам не из-за работы или школы, не из-за Эмбер или Беки. А из-за тебя. Ты сводишь меня с ума.

Я качаю головой, потому что этого не может быть. Так не бывает.

– А ты когда-нибудь представлял, что о нас будут думать? Что будут говорить, когда увидят, как мы держимся за руки?

– Мне всегда казалось, что тебе наплевать на мнение окружающих. – Он замолкает, и губы его подрагивают. Потом, понизив голос, добавляет: – Я хочу везде ходить с тобой. Хочу гордиться тобой. Хочу надеть дешевый костюм и сопровождать тебя на этом идиотском конкурсе.

У меня стучат зубы. Я отчаянно стараюсь не расплакаться. Вот он – стоит лишь протянуть руку. Он нравится мне. Я нравлюсь ему. Но дело не только в нас. Я сама не могу поверить, что это для меня теперь важно, но в обозримом будущем я не похудею, да и не планирую. Меня злит, что я не могу просто броситься в его объятия прямо здесь, на дорожке перед домом.

Но я не хочу ненавидеть его в будущем, когда он окажется еще одной причиной для вездесущих шепотков у меня за спиной.

– Я не могу. Наверное, я трусиха, но… – Слез уже не удержать.

Он подходит ко мне вплотную; из-за наклона дорожки мы оказываемся нос к носу, носки к носкам.

– Уиллоудин Опал Диксон, ты невероятно красивая. А все, кто внушали тебе иное, могут катиться к чертям. – Его грудь тяжело вздымается. – Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу тебя. С тобой я могу поговорить обо всем. У меня такого никогда и ни с кем не было.

«Красивая», – говорит он. «Толстая», – думаю я. Но почему я не могу быть сразу обеими? Я подношу руку к его щеке и чувствую, как уходит напряжение, пульсировавшее у него под кожей. Целую его в губы. Потом на секунду замираю, чтобы запомнить в подробностях то, чем мне обладать не позволено.

– Я не могу, – шепчу я, зная, что говорю не только о нас с ним, но и о гораздо большем.

Развернувшись, я подбираю сумку.

Бо стоит на подъездной дорожке до тех пор, пока я не выключаю свет в спальне, превращая дом в темный силуэт.

Пятьдесят три

В понедельник, когда я собираюсь выйти из класса, Митч ловит меня за локоть. Мистер Криспин уже убежал в учительскую, и кабинет опустел. Остались мы вдвоем.

– Я хотел сказать, что, кажется, мне не стоит сопровождать тебя на конкурсе.

Я поднимаю голову, но он почти сразу отводит глаза.

– Я все равно больше не участвую. – Я впервые произношу это вслух, хотя решение приняла еще в субботу вечером, во время разговора с Бо.

Я почти вижу, как вертятся шестеренки у него в голове. Он хочет переубедить меня. Или как-то приободрить. Но молчит.

– И прости меня, – запоздало извиняюсь я. – Я не хотела делать тебе больно.

– Но он тебе нравится?

Я киваю.

– От «прости» легче не становится, – замечает Митч. – А я был бы хорошим парнем.

– Таким, какого я не заслуживаю.

Мне хочется рассказать, что у него едва не получилось и, не встреть я Бо, мы были бы вместе. Но я встретила Бо и теперь знаю, каково это – когда одно лишь имя другого человека способно выбить тебя из колеи.

Митч засовывает руки в карманы толстовки и выходит из кабинета.

Я даю ему фору в несколько секунд, прежде чем выйти следом и отправиться на следующий урок на другом конце школы.

Я не спешу. Лучше опоздать, чем запыхаться. Пыхтящая и сопящая толстушка – не самое приятное зрелище.

Звенит звонок, и коридор пустеет. И тут из класса справа выскальзывает Эллен.

Она не замечает меня, но я вижу, что она утирает глаза. Плачет. Причина может быть в чем угодно, но, что бы там ни было, я ничего не знаю.

Эл оглядывается и видит, что я плетусь позади. Потом останавливается и даже не пытается смахнуть текущие по щекам слезы. Может, они с Тимом расстались. Может, она поссорилась с новыми друзьями. Или завалила контрольную. Я понятия не имею. Но сейчас самое время подойти к ней, спросить, в чем дело, и попросить прощения.

Однако Эл разворачивается и бежит в туалет. Шанс упущен.

Я решаю прогулять оставшиеся уроки. Сегодня и так случилось слишком много плохого, так что лучше не рисковать.

Приехав домой, я замечаю сообщение от Милли. Она предлагает собраться и порепетировать номера для шоу талантов. Конкурс. Больше он для меня ничего не значит. Когда я подавала заявку, то делала это ради Люси. И тогда бок о бок со мной была Эллен. Но Люси мертва, а Эллен далека как никогда.

Я пишу Милли, Ханне и Аманде:

Я: Я не смогу выступить на конкурсе. Знаю, что предупреждаю в последний момент, но я сливаюсь. А вы заслуживаете участия и будете великолепны. Я приду болеть за вас из зала.

Потом я звоню на работу, сообщаю, что заболела и пропущу смену, а после выключаю телефон с твердым намерением не выходить на связь весь вечер.

Пятьдесят четыре

Во вторник и среду я изображаю тяжелобольного с высокой температурой и сижу в обнимку с пакетом шоколадных капель, пылившимся в кладовке с какого-то праздника. Так-то мы не из тех, у кого всегда есть что-то к чаю (неожиданно, да?), особенно учитывая, что мама сейчас выполняет миссию «Втиснуться в то самое платье».

Когда я сообщаю маме, что приболела, она без дальнейших расспросов прикрывает дверь моей спальни и говорит:

– Прости, милая, мне нельзя рисковать. Не хочу подхватить заразу. А ты отлежись денек.

Для мамы каждая минута, проведенная не на эллиптическом тренажере в ИМКЕ[37] или на работе, – прямая дорога к катастрофе. Наш дом превратился в зону боевых действий: нас осаждают ткани, всевозможный реквизит и блестки, но по непонятным причинам в этом хаосе я нахожу успокоение.

Я хочу – нет, должна – несколько дней просто побыть овощем. Я не мылась с воскресенья, и мне странным образом становится легче от осознания, что снаружи я столь же отвратна, сколь и внутри. Сомневаюсь, что такую картину воображал себе Рон, когда дал мне неделю отгула перед конкурсом.

К вечеру среды ощущение свободы рассеивается, и вот я уже лежу ничком на кровати и слушаю одну из пластинок Люси – которая оказывается по сути худшим альбомом Долли Партон. Честно сказать, я предпочла бы вообще забыть, что у нее есть такие песни, как, скажем, «Me and Little Andy». Серьезно, Долли, какого черта? Песня про маленькую девочку, у которой умирает собака. Кто захочет такое слушать?

Из прихожей доносится звонок в дверь и прерывает мой внутренний монолог. Я улыбаюсь в одеяло. Даже если бы я хотела ее открыть, я не смогла бы.

Снова звонок. Должно быть, мамы нет дома. И снова, и снова.

Я поднимаюсь с кровати и неспешно плетусь вниз по лестнице. Затем, привстав на цыпочки, смотрю в глазок. Вздыхаю. Бьюсь головой о дверь.

– Чего тебе надо? – кричу я.

– Пусти меня, – отвечает Ханна. – Давай уже.

Она снова и снова жмет на звонок. Раз девять или десять.

– Зайди со двора, – наконец кричу я.

Она даже не спрашивает почему.

Я стою у открытой задней двери, и Ханна проносится мимо меня внутрь. Буян с секунду обнюхивает ее, а потом убегает.

– Я звонила тебе раз восемьдесят пять за выходные, – выпаливает она. – А я вообще-то не люблю говорить по телефону.

Она протягивает мне пластиковый контейнер с рагу.

– Мама передала тебе домашний санкочо[38].

– Мама? – Я открываю холодильник и запихиваю контейнер между пакетом молока и кувшином апельсинового сока. – Мы же с ней не знакомы.

– Ну, из-за этого идиотского конкурса красоты ты ее кумир. Надеюсь, ты собой довольна. – Она плюхается за кухонный стол – туда, где обычно сидит мама.

Мне кажется, Ханна – такой человек, которому будет комфортно в гостях у кого угодно. В ней нет чрезмерной деликатности, которую обычно проявляют люди в новом месте. Опершись локтями на стол, она подается вперед.

– Ты не можешь просто взять и бросить кон… Погоди, ты что, слушаешь Долли Партон?

Я пожимаю плечами.

Она окидывает меня взглядом, будто бы оценивая мое состояние.

– Выглядишь кошмарно.

Я наливаю себе остывшего кофе и ставлю чашку в микроволновку.

– Ну, если под «кошмарно» ты подразумеваешь «довольно», то – да.

– Ты когда в последний раз принимала душ?

Микроволновка звякает.

– Душ – штука индивидуальная. – Я пожимаю плечами. – Пошли наверх.

– Только если ты выключишь эту чудовищную музыку.

Когда мы оказываемся в моей комнате, я снимаю иглу с пластинки, а Ханна раскидывается у меня на кровати. Затем берет с тумбочки магический шар, встряхивает его и спрашивает:

– Уилл окончательно слетела с катушек? – После чего читает ответ: – Можете на это рассчитывать.

Я присаживаюсь у нее в ногах и откидываюсь на спину поперек кровати. Может, разговор пойдет легче, если я буду не отрываясь пялиться в потолок.

– Окей, дай угадаю: у вас что-то стряслось с Туалетным Мальчиком.

– С мальчиками. Их двое. Вообще, я сама уже не понимаю, зачем ввязалась в этот конкурс. – Я вытягиваю руки, и они свисают с края кровати. – Наверное, я возомнила, что заслуживаю того же, что и другие девушки. Не знаю… Но я не такая, как они. Может, я и заслуживаю всего того, что есть у них, только это вовсе не значит, что я в самом деле могу это получить. И мое участие в конкурсе лишь подтвердит это.

– Не-а, – говорит Ханна. – Бред собачий. Ты не имеешь права ни на победу, ни даже на участие, пока не постараешься как следует и это право не заработаешь. Может быть, толстушки, хромоножки и девицы с большими зубами не часто выигрывают конкурсы красоты. И, может быть, это неправильно. Но единственный способ исправить положение дел – рискнуть. Мы не можем рассчитывать, что получим все то же, что и остальные девчонки, пока сами этого не потребуем. Потому что никто и ничего не преподнесет нам на блюдечке, Уилл.

– Тебе легко говорить. Я захожу в комнату, и первое, на что все обращают внимание, – это мои гребаные размеры. А тебе-то всего-навсего надо держать рот закрытым.

– Ого! Удар ниже пояса. Да, я могу заткнуться. Пока мне не понадобится что-нибудь сказать. И вообще, ты хоть представляешь, каково это – быть лесбиянкой и наполовину доминиканкой с торчащими зубами в этом захолустном городишке?

Я качаю головой.

– Прости… Я сама не своя…

– …И выпускаешь пар, ага. Только так все равно не пойдет. Если ты не готова участвовать для себя, так сделай это ради Аманды и Милли. – Она закусывает губу и смотрит в зеркало напротив кровати. – А может, и ради меня.

– Вы и без меня справитесь.

– Вообще-то не справимся. Милли не сможет участвовать без тебя.

Я сажусь на кровати.

– Ты о чем?

– Ее родители узнали о конкурсе, – бесстрастно отвечает она. – Милли умоляла их снова и снова. Рассказала, что мероприятие организует твоя мама, и тогда они решили: раз ты участвуешь, значит, можно и ей. – Ханна замолкает для пущего эффекта. – И тут ты берешь и сливаешься.

Чувство вины сдавливает мне грудь. Я облизываю растрескавшиеся губы и медленно осознаю, как мне мерзко после целых выходных без душа.

– Слушай, это, конечно, отстой, но…

– Но что? Пожалуйста, скажи мне, что ты не настолько эгоистична.

Она права. Для Милли это не шутка. Она всю жизнь молилась на конкурсанток, изучала их биографии – и наконец позволила себе стать одной из них.

Я непроизвольно дергаю ногой, напряженно размышляя. Не знаю, улучшится ли моя карма (возможно, я уже безвозвратно ее испортила), но Милли этого заслуживает. Пусть я не смогу сделать шаг вперед и схватить жизнь за яйца, как это делает она, но уж во всяком случае я способна оказать ей маленькую услугу и не чинить препятствия на ее пути.

Ханна удерживает мою ногу, чтобы я перестала дергаться.

Я оборачиваюсь к ней.

– Это будет катастрофа.

Она улыбается, едва приоткрыв рот.

– Именно на это я и рассчитываю.

Пятьдесят пять

Поскольку футболистов всегда отпускают на матчи, наверное, неудивительно, что в пятницу всех конкурсанток освобождают от занятий. В этот день проводятся интервью и первая изматывающая репетиция. Действо сопровождается слезами, мозолями и поисками двустороннего скотча. Это вам не малобюджетный мюзикл в исполнении старшеклассников – это конкурс красоты «Мисс Люпин города Кловера».

Вчера вечером Ханна отвезла меня в здание любительского театра, где мама устанавливала декорации, и там мне одобрили весь конкурсный гардероб. Так как в своем красном вечернем платье я прийти не могла, мне пришлось надеть черное с блестками, в стиле «мать невесты», которое я нашла среди вещей Люси, отложенных мамой на благотворительность. Оно было мятое, но новое и по-прежнему с этикетками. Мама, Мэллори Бакли и миссис Клоусон взяли с меня обещание погладить его к субботе. Что же касается купальника, то выбор у меня был небогатый: черный слитный или раздельный красный в белый горошек, который я купила прошлым летом, но так и не решилась надеть. Я остановилась на красном. Как говорится: играй по-крупному или сиди дома. Кроме того, у черного купальника вся задница в мелких катышках.

А наряд на шоу талантов – вообще отдельная история. Я достала черное платье, оставшееся у меня с похорон Люси, уговорила маму одолжить мне свои черные атласные перчатки (при условии, что верну их до ее выхода в вечернем платье) и, перевернув всю комнату, откопала повязку с пером, которую надевала на Хэллоуин.

В четверг утром мама заглядывает ко мне в комнату – посмотреть, что я надену на интервью.

– Юбка мне нравится, – говорит она. – Но, может, стоит добавить бирюзовый пиджак, который я подарила тебе на день рождения?

Я смотрю в зеркало, обдумывая ее предложение, и киваю.

Мы едем в банкетный зал «Серебряный доллар», где сегодня пройдут интервью и официальный обед.

Кондиционер шумит, заглушая болтовню на радио. День благодарения уже на следующей неделе, а потому на улице прохладно, но мама врубила кондей – говорит, что у нее приливы[39].

Когда мы паркуемся, она натягивает пиджак цвета пыльной розы.

– Пышечка, я люблю тебя и надеюсь, что буду тобой гордиться.

У меня внутри все переворачивается. Я не хочу ее разочаровать. На самом деле не хочу.

– Однако, – добавляет она, – я не могу допустить, чтобы люди думали, что я делаю тебе поблажки. А потому с этой секунды и до окончания конкурса в субботу вечером у нас будут исключительно деловые отношения.

– Ага, – бормочу я. – Исключительно деловые.

•

М-да, обстановка тут и в самом деле настраивает на исключительно деловые отношения. Участницы конкурса выстроились в очередь у дверей зала. Нам запрещено разговаривать друг с другом, хотя смысла в этом никакого: сомневаюсь, что на этом этапе можно сжульничать. Вопросы выбирают наугад из огромного списка, и едва ли они будут повторяться.

После интервью нас ждет обед, а затем участницам разрешат подготовить свои места в гримерках. Начиная с этого момента все будет по-серьезному. На завтра намечен прогон в платьях; в субботу днем – генеральная репетиция, а ровно в семь вечера – сам конкурс.

Вид у нас совершенно нелепый. Будто мы пришли устраиваться на работу, и единственное требование к соискателям – надеть мамин брючный костюм.

Я наблюдаю, как девушек с фамилиями на «А», «Б», «В» и «Г» одну за другой вызывают на интервью. Одни выходят оттуда с улыбками, другие – точно контуженые, а кое-кто – вообще в слезах. Знаю, это прозвучит ужасно, но часть меня видит в плачущих участницах лишь устраненных конкуренток. Я даже не хочу победить, но, видимо, внутри нас есть какой-то инстинкт выживания, который активируется при виде чужих неудач. От этого мне становится невероятно мерзко, и в то же время я отчетливо ощущаю свою человеческую натуру.

Так как выстроили нас в алфавитном порядке, мы с Эллен – Диксон и Драйвер – сидим бок о бок. Каждый раз, когда наши плечи случайно соприкасаются, она отодвигается как можно дальше, будто от удара током.

– Диксон? Уиллоудин Диксон?

Я слегка вздрагиваю и невольно бросаю взгляд на Эл. Наши глаза на секунду встречаются, и я вижу, как ее губы медленно расплываются в улыбке, но потом она спохватывается и отводит взгляд.

Что ж, настал час позора.

Мэллори придерживает для меня дверь.

– Помни, – шепчет она, – первое впечатление можно произвести лишь однажды.

– Спасибо за поддержку, – бормочу я.

Четверо судей – до конкурса их имена держали в секрете – сидят рядком за длинным фуршетным столом. Они по очереди представляются, но я и так их отлично знаю. Табита Херрера – владелица местного салона красоты, вернее, даже двух: «Табита» и «Табита № 2» (чертовски оригинально, правда?). Табита делает все, от мелирования до химической завивки. Есть особый вид парикмахеров, обладающих выраженными телепатическими способностями, и Табита из их числа. Садишься к ней в кресло, чтобы лишь подровнять челку, а уходишь с короткой стрижкой. При этом ее особая магия состоит в том, что ты уверена, будто это была твоя собственная затея. У нее пышные сиськи и такие же волосы. Когда люди на севере страны думают о Техасе, они представляют себе именно Табиту.

Доктор Мендес – я почти ничего о нем не знаю, помимо того, что он единственный ортодонт в Кловере. Он то ли из Филадельфии, то ли из Бостона, то ли еще из какого-то города, где люди все время кричат, и вид у него вечно раздраженный. Хотя, честно говоря, если бы я переехала в нашу дыру из какого-нибудь Филадостона, то, наверное, тоже была бы слегка на взводе.

Бургунди Макколл – и я не шучу, ее на самом деле так зовут. Нет, она не порнозвезда и не примадонна в мыльной опере. Ее родители закончили Техасский аграрно-технический университет (формально говоря, их официальные цвета – темно-красный и белый, но, думаю, «бургунди» показалось им поблагозвучнее), а сама она – королева красоты, ставшая воспитательницей в детском саду. Бургунди дошла до регионального конкурса «Мисс Люпин», где собираются участницы со всего штата, и стала вице-мисс.

Моя мама (участвовавшая только в местном конкурсе, потому что родилась я) никогда открыто не признавалась в своей неприязни, но всегда произносила имя Бургунди так, будто в рот ей попало нечто горячее, что нужно скорее выплюнуть.

Клэй Дули – Клэй Дули Форд – возможно, самый богатый человек в Кловере. Волосы у него идеально уложены, а джинсы сидят самую малость плотнее, чем жгут, которым останавливают кровь. Наверное, пряжка его ремня – огромная, золотая – стоит больше, чем наш с мамой дом.

Клэй Дули – само воплощение Техаса. Именно о таких персонажах предупреждали доктора Мендеса его бостодельфийские родители. Он чрезвычайно богат и позволяет себе тратить время на подобные мероприятия лишь потому, что не должен зарабатывать. За него это делают другие.

Я сажусь перед судьями. За исключением доктора Мендеса, никто на меня не смотрит. Остальные трое перекладывают бумаги и вполголоса обсуждают предыдущую участницу, уклонявшуюся от вопросов.

Наконец Бургунди поднимает на меня глаза – и одна из ее идеально выщипанных бровей ползет вверх. Клэй и Табита реагируют примерно так же, только лучше скрывают свое удивление. И в этот миг я понимаю, что перед ними предстала первая из… Назовем нас «нетипичными подозреваемыми».

Я вспоминаю все хорошие советы, полученные мною в жизни. Бо́льшую часть из них дала мне Люси. Но к этой ситуации ничего не подходит. Я стою с пустыми руками, без единой заготовки, а потому включаю мамин голос в голове. Что бы она сказала, если бы оказалась в этой комнате здесь и сейчас? Что бы посоветовала, если бы не руководила конкурсом, а была бы просто моей мамой?

«Улыбайся, – сказала бы она. – И не смей вздыхать».

Я улыбаюсь – так усердно, что аж щекам больно. И изо всех сил стараюсь не вздыхать.

– Уиллоудин Диксон? – спрашивает Табита.

Я киваю. И улыбаюсь. Не. Прекращаю. Улыбаться.

– Диксон, – говорит Бургунди. – А вы не дочка Рози?

– Да, – отвечаю я и, когда мамин голос в голове восклицает: «Следи за манерами!» – добавляю: – Мэм. Да, мэм.

Клэй откашливается.

– Ладно, приступим. Уиллоудин, – говорит он, показывая мне хрустящую однодолларовую купюру, – если бы я дал вам этот доллар, что бы вы с ним сделали?

Вопрос с подвохом. Я улыбаюсь. Доллар. Что можно сделать с долларом? Ну, можно подать милостыню бездомному. Или купить пончик. Да, сэр, спасибо, я с удовольствием куплю на ваш доллар пончик.

Нет, нет. Нужно мыслить масштабнее. Благотворительность – это слишком очевидно.

– Я пойду в магазин «Все за доллар» и куплю коробку карандашей. А утром перед сдачей итогового экзамена[40] буду обходить коридоры и продавать их оболтусам, которые забыли карандаши, по три бакса за штуку.

Минуту жюри молчит, а потом Клэй принимается оглушительно хохотать.

Бургунди, сидящая рядом с ним, поджимает губы.

– А что вы сделаете с вырученными деньгами?

– Куплю еще карандашей, – отвечаю я. Она что-то чиркает в листе с оценками. – А когда заработаю круглую сумму, отдам ее на благотворительность. Или устрою праздничный ужин для нуждающейся семьи.

Оригинально? Да. Практично? Да. Бескорыстно? Да.

Табита едва заметно улыбается и, кажется, даже подмигивает мне. Когда судьи дописывают комментарии, она поднимает голову.

– У нас для вас еще один вопрос. Дайте определение слову «преданность».

Адреналин со свистом улетучивается, будто я – сдувшийся воздушный шарик. Улыбка сходит с моего лица.

– Преданность. – Я не тороплюсь и проговариваю каждую букву, пытаясь максимально растянуть время, прежде чем вынуждена буду дать ответ. – Преданность – это… Преданность означает, что ты готов за кого-то заступиться. Это бескорыстие. Это значит вставать рядом с кем-то, даже когда не хочешь. – Эллен. Перед глазами у меня одна лишь Эллен. – Потому что ты этого человека любишь.

Той ночью, когда мы валялись в кровати и обсуждали ее первый секс, было особенно трудно. Казалось, желудок мне набили гвоздями, но я оставалась с ней. И слушала, слушала все подробности, потому что так поступают лучшие друзья. Я чую кожей, что она сидит там, в коридоре, и думает обо мне. Как бы она на меня ни злилась, я знаю, сейчас она переживает о моем выступлении перед судьями.

– Преданность не слепа. – Хоть мне и жаль, что это так. – Преданность – это сказать другому, что он не прав, когда остальные молчат.

Мне неловко вспоминать, как я требовала от Эл не участвовать в конкурсе. Как будто, соревнуйся мы бок о бок, я не смогла бы высказать миру свою точку зрения. А ведь на самом-то деле рядом с ней я только сильнее. Рядом с ней я становлюсь лучшей версией себя.

Мне кажется, весь мой мир разбился на осколки, и единственный способ это исправить – подбирать по осколку за раз. И первый осколок для меня – это, разумеется, Эллен.

Пятьдесят шесть

На обед подают жаренное на гриле мясо. Возможно, это секретный этап соревнования, который учитывается при итоговом подсчете баллов, ведь для южанки нет более почетного таланта, чем способность съесть барбекю и встать из-за стола без единого пятнышка на одежде.

После обеда нам приходится выслушать наставления Рут Перкинс, семидесятивосьмилетней Мисс Люпин, которая отказывается говорить в микрофон, потому что от него у нее фонит слуховой аппарат. Пока она почти шепотом вещает, мы дружно улыбаемся и киваем. А потом наступает неловкий момент: миссис Перкинс замолкает, очевидно, в ожидании аплодисментов, но никто из нас не может понять, подошла ли ее речь к концу. Наконец мы начинаем хлопать, а на сцену поднимается миссис Клоусон, которая благодарит миссис Перкинс и вручает ей букет цветов.

– Отлично, дамы, – говорит она в микрофон. – Теперь нам нужно сделать снимки для газеты, а после вы можете быть свободны. Пожалуйста, займите стулья у задней стены в алфавитном порядке – так, как вы сидели с утра. У вас есть пять минут, чтобы обновить макияж.

Я разворачиваюсь к Ханне, сидящей рядом со мной, и оскаливаюсь.

– У меня в зубах ничего не застряло?

Она качает головой.

– А у меня?

– Не-а.

Мы разделяемся и идем к своим стульям, пока остальные ломятся в туалет. Я сажусь и жду, когда Эл займет место рядом со мной. Я не могу сосредоточиться и придумать, что именно ей скажу, но совершенно точно знаю, что заговорю с ней. Я должна.

Она плюхается на стул и, лизнув большой палец, пытается оттереть жирное пятнышко на лацкане пиджака.

– Уверена, они так сфоткают, что пятно не попадет в кадр, – говорю я. – Или его потом зафотошопят.

Она молчит и продолжает усердно тереть ткань, отчего пятно расползается все сильнее.

Нас вызывают по одной, и мы продвигаемся в очереди, пересаживаясь со стула на стул. Когда передо мной остаются всего две девушки, я говорю:

– Я не хочу, чтобы мы продолжали злиться друг на друга.

И жду ответа. Мы снова пересаживаемся.

– Я была неправа. – Еще один стул. – Я была совершенно не права, и я так больше не могу. Я не могу не разговаривать с тобой каждый день. Пожалуйста, не злись на меня.

– Уиллоудин? – выкрикивает Мэллори.

Уже вставая, я оглядываюсь на Эллен. Скоро она сломается. Она должна.

– Уиллоудин?

– Все не так просто. – Голос у Эл скрипучий, будто она не разговаривала несколько дней. – Мы меняемся и становимся другими людьми.

– Но это не значит, что мы больше не подходим друг другу. – Мне кажется, что лучшее, что во мне есть, появилось благодаря Эллен. – Прости за мое упрямство.

Я сажусь на маленькую табуретку перед занавесом. Позади фотографа стоит мама. Она делает движение указательными пальцами, как бы растягивая на лице улыбку.

Я глубоко вздыхаю и умоляю себя улыбнуться. Улыбнись. Улыбнись. Улыбнись.

Эллен сидит у стены, по-прежнему растирая жирное пятно.

Я не улыбаюсь.

•

После фотосессии нам разрешают подготовить себе место за кулисами. Здание любительского театра проектировали в том числе и для конкурса красоты, а потому женская гримерка здесь раза в четыре больше мужской.

Все места подписаны, и свое имя я нахожу на листке бумаги, прикрепленном к зеркалу. Однако поверх моего имени черным маркером значится: «ПЫШЕЧКА». Слово накарябано наспех, будто кто-то вспомнил о нем и не справился с искушением.

Я смотрю направо, потом налево, пытаясь обнаружить виновника.

Эллен бросает свою сумку рядом с моей, и на соседнем зеркале я замечаю ее имя. Мы снова сидим в алфавитном порядке.

В отражении зеркала взгляд Эллен встречается с моим. Она с секунду копается в сумке, а затем, выудив из нее ручку, тянется через столик к бумажке с моим именем и снимает ее. Я смотрю, как на обороте она пишет мое имя, только без «Пышечки». Потом отрывает кусок скотча и заново приклеивает бумажку к зеркалу.

– Спасибо, – говорю я.

Эллен садится на табуретку рядом со мной.

– Это всего лишь слово. И оно ничего не значит, если только ты сама не придашь ему значения. – Она поворачивается ко мне, только в глаза не смотрит. – Но если тебе неприятно, то неприятно и мне.

Все мое тело расслабляется, только подбородок дрожит.

– Прости меня, пожалуйста.

– И ты меня прости, – говорит она.

Я качаю головой.

– Нет. Нет, это я должна извиняться.

И тогда она поднимает взгляд, замечает мой трясущийся подбородок и берет меня за руку. Комната тем временем стремительно заполняется девушками.

– Пойдем, – говорит Эл.

Я иду за ней, и она ведет меня за руку к потрепанному кожаному диванчику в нескольких метрах от режиссерского стола. Мы плюхаемся на диван, и Эл как бы невзначай закидывает свои ноги поверх моих.

– Хорошо. Давай поговорим.

– Хорошо. Я взбесилась, когда ты решила участвовать в конкурсе. А ты взбесилась, что я взбесилась. Потом я злилась на тебя, а ты злилась на меня… – Я качаю головой. – Все это давно назревало. Нас уносило в разные стороны.

Эл кивает.

– Меня это пугает. Я не хочу от тебя отдаляться. Но, может, мы и не должны всегда все делать вместе? Может, нам просто нужно немного личного пространства?

– С этим сложно смириться, – осторожно подбираю слова я, – но я хочу, чтобы ты была счастлива. И заводила новых друзей – даже таких, как Кэлли. А еще я хочу перестать тебе завидовать. – Я впервые произношу это вслух. Кажется, я боялась признаться в этом самой себе, но едва слова срываются с губ, как я понимаю, что это чистая правда. – Не в том смысле, что я, как маньячка, слежу за каждым твоим шагом и упиваюсь завистью. Просто мне иногда кажется, будто наши жизни движутся с разной скоростью и ты вот-вот оставишь меня позади.

Она смеется так, будто икает.

– В ближайшее время обгонять мне тебя не в чем. А если ты про секс, то, знаешь… Я люблю Тима, но мы пока только учимся. – Она пожимает плечами, а потом добавляет: – Между прочим, я тебе тоже иногда завидую. Тебе наплевать на девчонок вроде Кэлли или других моих коллег, а мне нужно им нравиться. Из-за этого я ночами лежу без сна. Я даже не считаю их прикольными, но в моей голове все время щелкает счетчик тех, кому я нравлюсь, и он не дает мне покоя. А мне это надоело.

Я улыбаюсь, и груз у меня на сердце становится легче.

– Ты моя лучшая подруга. И даже два последних месяца ты оставалась ею. В отличие от многих других, ты никогда меня не принижала. Я умею быть собой. Умею сказать: «Я такая. Принимай такой, какая есть, или вали на хрен», – понимаешь? Но… – О господи, я ей столько всего не рассказывала. Что ж, начну с самого начала. – Но летом я познакомилась с парнем на работе. С Бо. С Мальчиком-из-частной-школы. И мы поцеловались.

– И ты мне не сказала? – Она шлепает меня по руке. – Какого черта, Уилл?

Я качаю головой.

– Знаю, прости. Просто потом мы поцеловались снова. И снова. И продолжили целоваться дальше…

– О боже… Ты с ним переспала. Было круто? Никогда не прощу, что ты мне не сказала…

Я смеюсь.

– Нет. Нет. Не спали мы. Но мне с ним было очень хорошо. – Я распутываю клубок нитей в своей голове. – Правда, потом… Ты никогда не испытывала паники от прикосновений Тима? Ну, в самом начале?

Она прижимается головой к моему плечу.

– Черт, а как же? Он обнимал меня за талию или касался прыщика на подбородке или еще чего, а я уходила в себя, как поехавшая.

Мне это так знакомо, что облегчение теплой волной пробегает по телу.

– То же самое происходило и со мной, – признаюсь я. – Когда мы с ним целовались, мне сносило крышу, но потом он касался моих боков или бедер – и я сразу же замыкалась в себе.

– Не могу поверить, что ты все это от меня скрывала, – мягко замечает Эл. – Я должна на тебя злиться.

– Знаю, знаю, прости. Ну и, короче, пока все это происходило, ты сказала, что вы с Тимом собираетесь заняться сексом, и это меня добило. Я не завидовала, просто почувствовала себя юной и неопытной. А еще я не могла – черт, да и сейчас не могу – даже вообразить, что когда-нибудь кому-нибудь так откроюсь.

– Ох, Уилл.

– И это меня бесило. Мне казалось, что я тебя теряю, и в то же время было тошно от самой себя. Я злилась, потому что не хотела стать одной из тех девчонок, которые комплексуют из-за какого-нибудь парня.

Эл выпрямляется, а я, положив голову ей на колени, выкладываю все до мельчайших подробностей, пока она перебирает мои волосы. Я рассказываю о той встрече с Бо в торговом центре, о том, как он умолчал о своем переходе в нашу школу. О Митче. О танцах. О Хэллоуине. О том, как я вернулась в «Харпи». О Бо. О нем я рассказываю все: что он наверняка бы ей понравился и что он хочет со мной встречаться.

– Он хочет, чтобы нас считали парой, – говорю я. – Но проблема в том, что в школе мы не продержимся и одного дня без издевательств. А он этого не понимает.

– Слушай, – прерывает меня Эл. – Люди в большинстве своем – идиоты, ясно? Мне ни к чему тебе врать, взять хотя бы нас с Тимом. Он сильно ниже меня. Думаешь, над нами не смеются? Еще как.

Так и есть, но Эл никогда об этом мне не говорила.

– Но мы не всегда властны над выбором своего сердца. А если даже и были бы, я бы все равно выбрала Тима, несмотря ни на что. Лучше подумай-ка вот о чем: отношения – это то, что касается только двоих. А придурки из школы – просто скучающие зрители. Там, у мусорного бака «Харпи», вами с Бо управляли сердца. Однако стать парой и быть друг другу верными – шаг осознанный. Теперь вами управляет рассудок. И пусть в глубине души ты на все согласна, это не означает, что выбора у тебя нет. Судя по всему, Бо уже все для себя решил.

Как же легко сделать выбор в своих мыслях.

И даже вслух. Однако решиться… Взять его за руку и признать: я этого заслуживаю. Мы этого заслуживаем. Решиться – страшно.

– А я боялась, что вы расстались, – говорю я. – Вы с Тимом. Когда увидела, как ты плачешь в коридоре.

Эл перестает перебирать мои волосы и шмыгает носом.

– Родители опять ссорятся. Папа поехал ночевать к дяде Джареду. Сейчас вернулся, но ничего не понятно. Кажется, это конец.

– Боже, Эл, мне так жаль…

– Я ужасно хотела с тобой поделиться, но упрямилась, как идиотка.

– Нет, я сама должна была тогда к тебе подойти.

– Все в порядке, – говорит она. – У них это уже не в первый раз. Видимо, не все в этой жизни можно исправить. По крайней мере навсегда.

От этой мысли у меня щемит сердце. Я поднимаюсь, и мы еще некоторое время сидим в обнимку, переплетясь, как пара кошек.

Пятьдесят семь

Остаток дня я провожу с Эллен и Тимом. Когда они подбрасывают меня до дома, перед ним я замечаю пикап Бо.

– Эм-м, это тот, о ком я думаю? – спрашивает Эл.

Бо стоит у парадной двери, а у его ног – огромная железная коробка с инструментами.

Тим подъезжает к дому, и Эл выскакивает наружу, чтобы я выбралась с заднего сиденья. Уже идя через двор, я чувствую, как в спину мне дышит Эл. Я оборачиваюсь.

– Ты куда намылилась?

– Хочу это видеть.

– Нет. Не-а. Ты едешь домой.

– Только позвони мне, – говорит она. – НЕ. ЗАБУДЬ.

– Ладно-ладно.

Она обнимает меня, и я удерживаю ее в объятиях чуть дольше, чем следует, надеясь, что часть ее просочится мне под кожу и останется там навсегда.

Потом я жду, пока Тим отъедет, и только тогда подхожу к Бо.

– Это что, незаконное проникновение в жилище?

Он так резко оборачивается, будто не слышал, как парковался и разворачивался Тим. На бедрах у него коричневый кожаный пояс с инструментами.

– Клянусь, все не так крипово, как выглядит.

– Ну, выглядит довольно крипово.

Бо улыбается – уверенно и в то же время взволнованно.

– Я тут помогал отцу по работе, и на заправке мы столкнулись с твоей мамой. Я так понял, в старших классах они пару-тройку раз ходили на свидания.

Я смеюсь.

– Ничего удивительного.

– Она снова пожаловалась на парадную дверь, и отец… Ну, на самом деле я сам вызвался заехать и починить ее. Надеюсь, это не слишком странно.

Я сажусь на крыльцо, и он опускается рядом.

– Ну, скажем так: странновато. – Слова, произнести которые я не могу, камнем давят на грудь. – И как, починил?

– Вообще поломка оказалась ерундовая. Не понимаю, как вы так дотянули.

Я прижимаю колени к груди.

– Просто, когда парадная дверь сломана, ее не нужно открывать.

Бо тянется мне за спину и поворачивает ручку. Дверь широко распахивается.

– Теперь никаких отговорок.

– Ага. – Я указываю на его шею. – Что у тебя за подвеска?

Он вытягивает из-под футболки цепочку с нательной иконкой.

– Святой Антоний, – объясняет он. – Говорят, он помогает найти потерянное.

– И что же ты ищешь?

– Не знаю. – Он прячет подвеску обратно за пазухой. – Может, уже нашел. Хотя иногда кажется, что это меня нашли.

Я киваю. Мысль о том, что для каждого, кто хочет быть найденным, есть в мире человек, который его ищет, наполняет мою душу умиротворением.

– Уиллоудин?

– А?

Он встает и поднимает коробку с инструментами.

– Ты выглядишь как страховой агент.

Пятьдесят восемь

Проснувшись утром, я нахожу под дверью подсунутую мамой газету и, развернув ее, обнаруживаю свое лицо – ровно на сгибе страницы. Вся первая полоса занята нашими портретами, а заголовок гласит: «ЮНЫЕ МИСС ЛЮПИН ГОРОДА КЛОВЕРА: ИМЕНА И ЛИЦА». Под каждым из снимков перечислены имя, возраст, любимое блюдо и слово, которым по заданию нужно было описать наш город.

Сомневаюсь, что мама видела мое фото прежде, чем оно ушло в печать. Но это уже и не важно. Я в газете. А точнее, мое неулыбающееся лицо.

На репетиции мы долго сидим в зале, дожидаясь, пока настроят свет. Миранда Соломон, дар Господа нашего любительскому театру Кловера, разворачивается на сиденье и объясняет мне, Эл, Ханне, Аманде и Милли, что добрую половину генеральной репетиции всегда проводят в ожидании, пока техники настроят все необходимое. Она пожимает плечами.

– Таков шоу-бизнес.

Когда Миранда отлучается в туалет, Эл оборачивается ко мне и, вздернув плечи, тоненько пищит:

– Таков шоу-бизнес.

Кэлли сидит на несколько рядов дальше, с другой девчонкой из «Свит сикстин». Я изо всех сил стараюсь не излучать самодовольство, хотя это ох как непросто.

В остальном все идет подозрительно спокойно.

Конкурсы красоты – идеальная почва для драмы. Ты должна выглядеть как совершенство. Ты должна быть совершенством. А еще ты должна быть совершеннее всех совершенных.

Напряжение можно почти пощупать. Особенно нервничает Милли: она так дергает ногами, что сотрясаюсь даже я, хотя сижу через три кресла от нее.

Эллен поворачивается ко мне.

– Так что, ты и правда будешь показывать фокусы? Я тебя люблю, но номер довольно сомнительный.

– Ну, теперь уже выбора нет.

– Не знаю, не знаю… Наверное, да – если ты боишься дисквалификации.

Мысль выступить с другим номером даже не приходила мне в голову.

– Но я вообще ничего не умею.

С минуту Эллен сидит в глубокой задумчивости и жует прядь волос. Затем с шумом втягивает воздух и принимается шептать мне на ухо. Ей достаточно произнести всего три слова, чтобы убедить меня. Потом она откидывается на спинку кресла и ждет ответа.

Воображение рисует мне картинку, и она идеальна. Победить я не смогу ни при каком раскладе, так почему бы не вспыхнуть перед тем, как навсегда погаснуть?

– Можно даже…

– Милли Ранея Михалчук, – громко каркает сзади чей-то голос.

Содрогания кресла, которые я ощущала последние полчаса, прекращаются, и Милли буквально цепенеет. Вывернув шею, я смотрю, как по проходу между рядами к нам стремительно движется мама Милли, а следом за ней и папа.

Резко обернувшись, я пихаю Ханну в бок и громким шепотом спрашиваю:

– Что происходит?

Милли протискивается мимо нас и предстает перед мамой в проходе. Она стоит, высоко задрав подбородок, и сосредоточенно дышит.

Ханна не сразу понимает, что происходит, но потом…

– Ой-ой, – смеется она в кулак.

– Что – «ой-ой»?

– Я наврала. Я определенно тебе наврала.

Все глаза прикованы к семье Михалчук, и даже техники забыли о работе.

– Ты шутишь? – шиплю я.

– Миллисента, – говорит миссис Михалчук. – Ты нам лгала. Лгала в лицо.

В глазах ее стоят слезы, и вскоре становится совершенно очевидно, что тушь у нее не водостойкая. Отец Милли встает позади жены, скрестив руки на груди.

– Ты самовольничала у нас за спиной, хотя мы отказались подписывать заявку. Почему? Почему ты так поступила?

– Это правда? – Моя мама стоит на сцене, держа под мышкой папку.

Милли оборачивается к ней, сжимая руки в кулаки.

– Я подделала мамину подпись. – Лицо ее на секунду искажает гримаса, словно она вот-вот расплачется. Она оглядывается на родителей. – Но вы были неправы. – Ее голос смягчается: – Я понимаю, вы пытаетесь меня защитить. Понимаю, но… Но иногда вы должны меня просто поддерживать.

– Давайте-ка продолжим разговор в фойе, – хмурится моя мама.

Я наблюдаю за тем, как Милли, по пятам преследуемая моей мамой, идет по проходу, а потом встаю и перелезаю через длинные ноги Эл.

– Ты куда? – спрашивает она.

– Я должна ей помочь.

Я бегу следом и широко распахиваю дверь, так что вся аудитория слышит мамины слова:

– Мне очень жаль, но мы не можем позволить тебе участвовать в конкурсе без согласия родителей.

Дверь за мной захлопывается.

– Милли должна участвовать.

Родители Милли оборачиваются.

– Она вложила в это столько сил, – говорю я им. – И она вовсе не хрупкая. Ни капельки. Вы даже не представляете, какой крепкий стержень у нее внутри. Все присутствующие здесь, даже длинноногие девчонки с шелковистыми волосами, знают, что такое быть объектом насмешек. Знаем и мы с Милли, и Аманда с Ханной, и Эллен. – Я показываю на маму. – И даже моя мама. Но невозможно всю жизнь ходить и бояться. Так ничего не добиться.

– Я на самом деле этого хочу, – произносит Милли, крепко стиснув мою руку. – Сколько себя помню, я всегда мечтала участвовать в этом конкурсе. И в правилах не сказано, что толстушек не берут. – (От «толстушек» ее мама вздрагивает и незаметно утирает слезу.) – Единственное, что стоит между мной и мечтой, – это ты, мам.

Миссис Михалчук переводит взгляд на огромный баннер конкурса над дверями, а потом на мою маму, которая слабо улыбается в ответ. Муж берет ее за руку. Она оборачивается к Милли и кивает.

Бок о бок мы входим обратно в зал, и остальные девчонки даже не пытаются сделать вид, что не подслушивали. Когда мы занимаем свои места, несколько конкурсанток даже ободряюще улыбаются Милли. Эллен берет за руку меня, а потом и Милли, которая в свою очередь переплетает пальцы с Амандой. Я оборачиваюсь в другую сторону и протягиваю руку Ханне, ладонью вверх. Она делает глубокий вздох, прежде чем сжать мою руку.

Нас пятерых связывает сила могущественней, чем любая корона. И впервые с начала конкурса я ощущаю, что у меня есть преимущество.

•

Когда дело наконец доходит до репетиции, все летит к чертям. Мы пропускаем этап с шоу талантов, потому что времени катастрофически не хватает. Кэлли в открывающем номере поскальзывается на рампе. Все советы и указания забыты. Ссоры. Слезы. И даже кровь. В конечном счете всё проходит именно так, как я себе и представляла.

Дома мама валится на диван в обнимку с бутылкой дешевого шампанского (ее ежегодная традиция). Доделывать больше нечего, а если и есть, то уже слишком поздно. Выражаясь мамиными же словами: «Брось в воздух блестки, и пусть они падают там, где им вздумается».

Я сажусь за кухонный стол с огромной картонной коробкой, несколькими тюбиками краски и ножницами. Мне нужно как-то исхитриться и сварганить наряд для открывающего номера.

Я практически не вспоминала о доставшейся мне достопримечательности (ранчо «Кадиллак») с того дня на танцевальной репетиции, когда их распределяли. Я бы не заморачивалась с подготовкой дурацкого задания для конкурса, но вообще-то достопримечательность у меня крутая.

Разумеется, в Техасе есть места и поизвестней, о которых не слышал только ленивый, но есть и тайные сокровища. Например, огни Марфы[41], колодец Иакова[42], Долина динозавров[43] или, скажем, скульптура Prada[44], в паре часов езды от Кловера. Мне кажется, и ранчо «Кадиллак» относится к этой самобытной категории. С одной стороны, оно буквально воплощает собой Техас, с другой – абсолютно не укладывается в рамки стереотипов.

Ранчо «Кадиллак» – это арт-инсталляция возле дороги в Амарилло: старые кадиллаки, стоящие в ряд и вкопанные носом в землю на обочине дороги. Краска на них давно выгорела под солнцем, и все кому не лень развлекаются, разрисовывая их граффити. Только я понятия не имею, что можно такое придумать, чтобы заявить со сцены: «Я – ранчо „Кадиллак“. Это же очевидно!»

У мамы кончился лед, и она заходит на кухню (да, она пьет шампанское со льдом).

– Это для школьного проекта? Тебе нужно сегодня как следует выспаться, чтобы завтра хорошо выглядеть, Пышечка. Сон для красоты.

Она убьет меня за то, что я не подготовилась заранее.

– Это… Э-э-э… Это мой реквизит к открывающему номеру.

Мама опускается рядом.

– Вот это новости!

Я киваю.

– Ладно, – говорит она. – Ладно. Мы справимся.

Потом смотрит на бумажку, выпавшую мне на жеребьевке.

– Ранчо «Кадиллак».

Я наблюдаю, как мама встает, достает из шкафа высокий пластиковый стакан, наливает немного шампанского и протягивает мне. Я беру стакан, но продолжаю молчать, чтобы она вдруг не передумала.

– Сможешь влезть в эту коробку? – спрашивает мама.

Я окидываю коробку взглядом и делаю глоток шампанского. Пузырьки шипят у меня в горле.

– Ага.

– Тогда сбегай-ка в гараж, принеси катушку с той широкой резинкой, клеевой пистолет и мою коробку баллончиков с краской.

Вернувшись с искомым, я застаю маму вовсю трудящейся над коробкой, которую она решительно кромсает канцелярским ножом.

– Пышечка, у тебя будет лучший костюм на открывающем номере!

Я делаю очередной глоток из стакана, и у меня все тело зудит от удовольствия.

Несколько часов и еще одну бутылку шампанского спустя я говорю:

– Мам?

– Да, Пышечка?

– Спасибо, что разрешила Милли участвовать, несмотря на то что она солгала.

Мама опустошает бокал.

– Она славная девочка. Очень милая. И улыбка у нее добрая.

Я жду какого-нибудь комментария по поводу Миллиных размеров и того, как они портят ей жизнь, но мама лишь открывает следующую бутылку.

Мы молча покрываем коробку белой краской, а когда она почти высыхает, мне в лицо брызгает что-то холодное. Я провожу пальцем по щеке. Краска.

– Ах, вот оно как?! – Я стряхиваю краску с пальцев маме на нос.

Мы хохочем. Хохочем до слез. Когда так смеешься, остановиться уже невозможно, и в конце концов начинает болеть живот. Кажется, я пьяна. А мама уж и подавно. Но мне хорошо – да и кому нужен сон для красоты, если есть шампанское?

Когда мы наконец заканчиваем, на часах уже час ночи. Стол мы так и оставляем – заваленным кусками картона и испачканными краской газетами. Буян запрыгивает на него и, принюхавшись, виляет хвостом, задевая маленький картонный «кадиллак», расписанный аэрозольными красками.

Я его примеряю. «Кадиллак» держится у меня на плечах за счет широких резинок и свисает чуть ниже пояса. Получился он до чертиков смешным, но чертовски безупречным.

Перед тем как лечь спать, я открываю парадную дверь. На улице темно и тихо. Стоя здесь, я ощущаю, как весь наш дом словно наполняется новыми возможностями. Мама выключает свет в коридоре у меня за спиной. Я прикрываю дверь и запираю ее на засов.

Вскоре я уже ложусь в постель и пишу Эллен полный список того, что мне понадобится завтра на шоу талантов.

«ВЕЛИКОЛЕПНО», – отвечает она.

Шампанское, по-прежнему искрящееся в крови, меня убаюкивает.

И впрямь великолепно.

Пятьдесят девять

ЭЛЛЕН: Эй, конкурс уже сегодня. СЕГОДНЯ!

Сообщение Эллен – первое, что этим утром вызывает у меня улыбку. Однако я вся в сомнениях: не приснился ли мне вчерашний вечер? А потом смотрю себе на руки и вижу пятнышки засохшей краски.

До выхода остается несколько часов, и я использую их, чтобы как следует оттереться губкой в душе и с помощью шпилек соорудить на голове некое подобие высокой прически с распущенной челкой.

Ногти я аккуратно крашу темно-фиолетовым лаком. Потом заглядываю в шкаф – просто убедиться, что больше мне ничего не нужно.

Впереди, ровно посередине, висит красное платье, которое купила мне мама. Я приподнимаю пластиковый чехол и вытягиваю краешек подола, разглядывая блестящую ткань.

Тут мама со стуком заходит в комнату, и я плотно захлопываю дверцу шкафа.

Она уже накрашена, одета и готова весь день играть гламурную хозяйку конкурса.

– Пора идти, – говорит она. – Я подожду тебя в машине. – Потом поворачивает голову набок. – Отлично смотрится. Твоя прическа. – И закрывает дверь, прежде чем я успеваю сказать спасибо.

Я на секунду присаживаюсь на край кровати, беру магический шар и сильно его встряхиваю.

Определенно да.

И тогда я открываю шкаф.

•

Вся гримерка в тумане из лака для волос. Я серьезно: и рта нельзя раскрыть, чтобы не наглотаться испарений. Все столики завалены декоративной косметикой, цветами, плюшевыми мишками, вазелином и энергетиками.

Участницы репетируют выступления к шоу талантов: напевают себе под нос, подкрашивая губы; повторяют танцевальные связки, поливая волосы лаком; декламируют монологи, покрывая ресницы тушью.

Я даже не успеваю нормально оглядеться, как вдруг в глубине гримерки замечаю Милли. На голове у нее огромная копна волос… Настолько огромная, что у нее наверняка есть своя Солнечная система. Серьезно, Милли стала выше сантиметров на десять, не считая каблуков. Она улыбается и машет.

Перед зеркалом у меня стоят букетик подсолнухов в папиросной бумаге, перетянутой шпагатом, одинокая красная роза и бутылка сидра. Сначала я достаю открытку из букета.

Ни пуха ни пера!

Бо и Лорейн

К стеблю розы прикреплен листочек, на котором значится:

Целую, мама

Конверт, приклеенный скотчем к бутылке, я открываю последним.

Хотела прислать тебе выпивку покрепче, но Дейл не разрешил. Кайфоломщик. Задай им жару!

С любовью, Ли (и Дейл)

Вот бы Люси была здесь. Не для того чтобы смотреть, как я выступаю, а ради этого. Потому что кажется, что это мгновение принадлежит не только мне, но и ей.

Я едва успеваю накраситься, как миссис Клоусон распахивает дверь и кричит:

– Десятиминутная готовность, дамы!

Эллен сидит рядом со мной с телефоном в руке. На ее щеках горят два четко очерченных красных пятна, а слишком яркая помада размазана по передним зубам.

– Тим, – произносит Эл. – Этот козлина траванулся. Теперь у меня нет спутника, Уилл!

Все это время конкурс красоты представлялся мне настолько безнадежным предприятием, что я даже не вспоминала об этой проблеме. Я качаю головой.

– И у меня нет.

Эл дышит слишком быстро. Я уже забыла, как она нервничает из-за подобных пустяков.

– Так, слушай, не переживай насчет спутника, ладно? – говорю я и, понизив голос, добавляю: – Мы можем сопровождать друг друга. Вообще-то так будет даже круче, ведь правда?

Она на секунду закусывает нижнюю губу, потом кивает.

– Пять минут! – кричит миссис Клоусон. – Пора строиться, дамы!

•

Если где-то на небесах есть Богиня, я абсолютно уверена, что она выбрала наши с Эллен эмбрионы среди множества других и произнесла: «Вот эти!»

Диксон. Драйвер.

Согласитесь, идеальней некуда.

Мы стоим за сценой в алфавитном порядке и ждем сигнала на выход. Эл достались «Даллас Ковбойз»[45], поэтому в руках у нее сине-серебряные помпоны, а на голове – ковбойская шляпа в тон. На мне мой «кадиллак». Мы так крепко сцепили руки, что они почти немеют.

Я пытаюсь восстановить в голове танец, который мы репетировали бесчисленное множество раз, но память отказывает, точно в голове у меня лабиринт, а я разыскиваю в нем призрака.

Бека Коттер передает Эл баночку с вазелином.

– Смажьте губы и десны, – говорит она. – Так легче улыбаться.

Мы переглядываемся, пожимаем плечами, окунаем пальцы в вазелин и размазываем его вокруг своих улыбающихся ртов. Вкус у него отвратный.

– Спасибо, – говорю я Беке.

Мэллори, стоящая в наушниках в нескольких метрах перед нами, произносит:

– Вперед! Вперед! Вперед!

Мы проносимся мимо нее, и в тот самый миг, как меня окутывает свет прожектора, память возвращается. Мы двигаемся кругами, так что у каждой есть ровно две с половиной секунды, чтобы назвать свое имя.

Потом песня заканчивается, и свет гаснет, а я пытаюсь понять, как все закончилось так быстро. Кажется, будто жизнь поставили на ускоренную перемотку, где все голоса звучат смешно и пискляво.

Дальше – выход в купальниках. Мне и не приходило в голову, что у меня не будет возможности уединиться для переодевания, однако так и происходит: никакой приватности. Переодеваясь, я стратегически не снимаю юбку и, стоя в ней, натягиваю купальник до пояса. Потом, улучив момент, оглядываю гримерку. Оказывается, я единственная, кто какого-то черта пялится на окружающих. Должна признаться со всей откровенностью: вокруг меня куча сисек, и всем на это наплевать.

Я стискиваю зубы, снимаю рубашку, а после натягиваю верхнюю часть купальника и нацепляю на макушку красные солнечные очки-сердечки, которые подарил мне Бо несколько месяцев назад. Я совсем о них позабыла, а на той неделе обнаружила, когда убиралась в шкафу.

Мы выстраиваемся за кулисами, пока миссис Клоусон бегает туда-сюда вдоль рядов, брызгая нам на задницы профессиональным лаком для волос.

– Совершенно недопустимо, чтобы купальники задирались, – приговаривает она.

Я смотрю, как Эллен выходит на сцену, и знаю, что внутренне она бьется в истерике, однако со стороны – в раздельном зеленом купальнике и эспадрильях – она выглядит невероятно уверенной в себе.

Я знаю, что не должна, но все равно бросаю быстрый взгляд вниз и вижу черные сандалии и красный купальник, подчеркивающий мой круглый живот. Но беспокоит меня не он. Все мы что-нибудь в себе ненавидим, и я могла бы, покривив душой, заявить, что терпеть не могу свое тело целиком, однако больше всего ненавижу бедра. Жирные ляжки. Апельсиновая корка. Галифе. Окорока. Слоновьи уши. Называйте как хотите. Мои ноги и на ноги-то не похожи. Я довольно терпимо отношусь к толстоте, но в те редкие минуты, когда смотрюсь в зеркало без одежды, вижу лишь два целлюлитных столба, которые переставляют меня с места на место, а в процессе еще и трутся друг об друга, что приводит к дичайшей ляжечной ссадине (так толстушки называют чудовищные натертости на внутренней стороне бедра).

Миссис Клоусон трогает меня за плечо, давая понять, что я следующая.

Я глубоко вздыхаю и улыбаюсь. «Улыбайся, Пышечка», – я так и слышу мамин голос. Пусть мне неловко, но я отказываюсь себя стыдиться.

Может, дело в том, что я не вижу зала, а может, в том, что никто не орет, чтобы я свалила со сцены, но в общем, мы с бедрами кое-как переживаем этот миг в свете софитов. Я не сбегаю трусливо за кулисы, как в тот день у бассейна. Никто не свистит и не улюлюкает. Конец света не наступает. И, кажется, даже зрители не слепнут.

В купальниках есть нечто такое, что заставляет думать, будто право их носить нужно заработать. И это неправильно. Нет, правда, критерии ведь очень простые. У тебя есть тело? Так надень на него купальник!

Когда я возвращаюсь за кулисы, там меня уже поджидает Аманда.

– Ты смотрелась просто суперски!

Я сжимаю ее руку.

– Спасибо! Ты уже готова сразить аудиторию футбольными трюками?

Она кивает, и щеки ее слегка розовеют.

– Я вступила в футбольную команду.

– Серьезно?

Аманда ухмыляется.

– Подумала, что если уж переживу конкурс красоты, то и до футбола как-нибудь доковыляю.

– Это так здорово! – говорю я Аманде, и к нам подходит Эллен.

Из-за кулис мы наблюдаем, как на сцену выходит Милли в своем клетчатом купальнике с юбочкой и туфлях на платформе, подобранных в тон. На ней огромные белые солнечные очки и ярко-красная помада, а под мышкой у нее – надувной мяч.

– Господи, – говорит Эллен. – Она была для этого рождена. В этой милой маленькой толстушке живет королева красоты.

Мое лицо расплывается в довольной улыбке.

– Нет, – говорю я. – Эта миленькая маленькая толстушка и есть королева красоты.

Шестьдесят

– Господи Иисусе, Иосиф и дева Мария! – Мои мозги точно пропустили через мясорубку. – Неужели все шапочки для париков так давят на голову?

– Возможно, размер неподходящий, – замечает Эллен. – Не знаю. Я схватила первое, что нашла у мамы в гардеробной.

Чтобы подготовить меня к конкурсу талантов, мы оккупировали единственный туалет, расположенный за кулисами. Сама Эллен заплела волосы в две косички и втиснулась в костюм, в котором танцевала чечетку в седьмом классе (хотя ее маме и пришлось вставить в пояс эластичную ленту).

– Ладно, ладно. – Я вдыхаю через нос, пытаясь хоть чуточку избавиться от давления в своей ужас какой огромной голове, и закрываю глаза. – Надевай парик.

Эллен натягивает на меня блондинистый парик.

– Итак, – говорит она, воткнув последнюю невидимку. – Готово. Взгляни-ка.

Я поднимаю голову. Из зеркала на меня смотрит Долли Партон. Толстая шестнадцатилетняя Долли Партон.

– О боже, – выдыхает Эл. – Мне кажется, ты – мое тотемное животное.

* * *

Я жду за кулисами, пока Эллен танцует на сцене в деревянных башмаках, отставая от музыки на несколько тактов, и все время закатывает глаза. Если бы я не нервничала, то уже умирала бы со смеху.

Перед этим Эллен незаметно привела меня за кулисы – так, чтобы никто не увидел. В особенности мама, миссис Клоусон или Мэллори.

Музыка Эл заканчивается на пару секунд раньше танца, но она все равно дотанцовывает, кланяется и убегает со сцены.

– Ну что, – говорит она. – Теперь твоя очередь.

Мы заплатили парнишке-звукорежиссеру двадцать баксов, чтобы он поставил нашу музыку.

– Круто, – сказал он. – Пивка куплю.

На другой стороне сцены, ближе к зрителям, из-за кулис выходит мама.

– Прекрасный танец, Эллен. Мне кажется, его можно танцевать по утрам вместо зарядки. – Тихий смех волной прокатывается по зрительному залу. – А теперь Уиллоудин Диксон исполнит для нас несколько фокусов.

Ага, натянуть на голову шапочку для парика – тот еще фокус.

Я выхожу на сцену и, цокая сапогами по полу, встаю в кругу света. Одета я в замшевое пончо с бахромой, и моя вытянутая тень падает за пределы круга.

Мама стоит на краю сцены, растерянно опустив руку с микрофоном. Глаза широко открыты, тело напряжено, как пружина.

Звучит музыка. Первые аккорды, которые знакомы каждому в этом зале. Я вижу, как перешептывается жюри за судейским столом, на котором поблескивают лампы. Потом оборачиваюсь к маме и подношу к губам игрушечный микрофон. Долли поет:

– Jolene, Jolene, Jolene, Jolene, I’m begging of you, please, don’t take my man[46].

А я беззвучно повторяю каждое слово.

Закрыв глаза, я вспоминаю, как я бесчисленное множество раз слушала эту песню. Вот мы едем по шоссе с мамой, Люси и бабушкой: окна опущены, а мы подставляем ладони ветру. Вот мы с Люси у нее в комнате, и на проигрывателе крутится пластинка. Вот мы с Эл у нее на кухне – валяемся на прохладной плитке, а ее мама мурлычет эту песню себе под нос и готовит спагетти. Вот я на похоронах у Люси. В пикапе у Бо. В «Убежище» на выступлении Ли. Здесь и сейчас, на сцене.

Я пою «Jolene», и возможно, у меня разыгралось воображение, но мне кажется, что голоса в зале повторяют слова вместе со мной. Это культовая песня, для нее нет границ: ни географии, ни языка, ни религии. Это «Jolene».

Песня заканчивается, и мне аплодируют. На миг мне кажется, что я слышу хрюканье, но оно тут же тонет в хлопках и одобрительных возгласах.

Когда я ухожу за кулисы, мама дергает меня за руку.

– Что это было?

Но я не успеваю ответить, потому что она уже спешит объявить следующую конкурсантку.

– Ну что же, сюрприз так сюрприз, не правда ли?.. – Ее голос звенит как колокольчик.

По дороге в гримерку я сталкиваюсь с Кэлли.

– Ты ведь понимаешь, что тебя дисквалифицируют за исполнение несогласованного номера? – ехидно спрашивает она.

– Оно того стоило, – говорю я, не замедляя шага.

В гримерке я падаю на стул рядом с Эллен. У нас есть немного времени до конца шоу талантов. Направляясь к выходу, Ханна проходит мимо меня и молча поднимает руку ладонью вверх. Я даю ей пять.

Между шоу талантов и выходом в вечерних платьях есть небольшой перерыв. Я помогаю Эллен одеться – она выбрала коралловое платье с лямкой на шее, украшенное стразами. А Эл снова сооружает у меня на голове высокую прическу (шапочка и парик сделали свое черное дело, и волосы у меня теперь в жутком беспорядке).

Миссис Клоусон заглядывает в гримерку.

– Пока все отлично, дамы. Десять минут! Да, и, Уиллоудин, с тобой хочет поговорить мама.

Мои щеки заливаются краской. Когда я иду за миссис Клоусон в мамину личную гримерку, несколько девушек издают дружное «у-у-у».

Я стучу в дверь, но не успеваю даже отнять кулак, как мама широко ее распахивает.

Она качает головой.

– Так я и знала, что ты выкинешь что-нибудь эдакое.

– Нет, мам, я ничего такого не планировала. Ну, во всяком случае, до вчерашнего вечера.

Она прижимает к груди расстегнутое платье Мисс Люпин.

– Ты дисквалифицирована. Мы не можем разрешить тебе участвовать в финале. Это будет несправедливо.

– Но я ведь все равно не выиграю, – замечаю я. – Почему мне нельзя просто пройтись по сцене?

– Ты нарушила правила, а за это я бы дисквалифицировала любую участницу. Прости, но на этом все.

Я понимаю, что это глупо. Это ерунда. Но часть меня никак не может смириться с тем, что я не попаду в финал. Особенно после всего произошедшего и именно сейчас, когда до завершения конкурса осталось меньше часа.

Я не удивлена. Во всяком случае, не должна удивляться. Я знала, что моя выходка грозит дисквалификацией, но почему-то думала, что мама сжалится надо мной.

Она оборачивается.

– Застегнешь меня?

Ткань натягивается не так сильно, как в прошлый раз, но все равно…

– Мам, прости, но на этом все, – говорю я решительно. Остается добрый десяток сантиметров, и я могу тянуть сколько угодно, но «собачка» не двигается, и с этим ничего не поделать.

Мама резко поворачивается и через плечо смотрит в зеркало.

– Это невозможно… Нет, нет… Я примеряла его на этой неделе. Я занималась пилатэсом и на велотренажерах.

Я понимаю, что она в шаге от нервного срыва. А если сорвется мама, весь конкурс полетит в тартарары.

– Так, – говорю я. – Послушай, сейчас мы все исправим.

– Две минуты! – кричит миссис Клоусон за дверью.

Мамины виски покрываются испариной.

– Стой здесь. – Я выбегаю из гримерки, со скоростью кометы пролетаю за сценой и вламываюсь в мастерскую, где готовят декорации.

Пилы. Дрели. Гвозди. Молотки. Сверла. Стремянки. Отвертки. Щипцы. Я набираю полные руки инструментов – сгребаю все, что выглядит хоть сколько-нибудь полезным.

Когда я возвращаюсь в гримерку, мама уже на грани истерики.

– Пышечка, я должна влезть в это платье! Я надеваю его каждый год с тех пор, как стала королевой красоты. Все ждут, что я снова буду в нем. Это традиция!

– Повернись! – Я бросаю все принесенное на столик.

– Будет заметно! – Она вот-вот разрыдается.

– Нет, – говорю я. – Нет. Никаких слез. Ты не влезешь в это платье, ясно? Это невозможно. – (Она тоненько подвывает.) – Но со стороны будет казаться, что влезла.

Я хватаю два огромных металлических зажима: я видела, как техники цепляют их на шорты, как парикмахеры – заколки. Их используют для самых разных целей, например чтобы подхватить провода или скрепить дощечки при поклейке.

– Мам, слушай внимательно. Поворачиваться тебе нельзя, ясно? Ты должна стоять на месте.

Она кивает. С помощью двух зажимов я прикрепляю половинки расстегнутого платья к маминому лифчику без бретелек и слышу, как она дышит ровнее, потому что видит перемену в зеркале.

– Видишь? Выглядит прекрасно.

Она делает глубокий вдох и надевает на идеально уложенные волосы корону.

– Ладно, Пышечка. – Она нерешительно оборачивается ко мне. – Ты ненавидишь это прозвище, правда?

Я улыбаюсь.

– Уже не так, как раньше.

– Я больше не буду…

– Не надо. Мне кажется, я с ним свыклась.

Иногда, чтобы понять, кто ты, нужно осознать, что все мы, как лоскутное одеяло, состоим из кусочков жизненного опыта. Я Пышечка. И Уилл, и Уиллоудин. Я толстая. Я счастливая. Я неуверенная в себе. Я смелая.

– Занавес! – кричит миссис Клоусон.

Мама еще раз поворачивается к зеркалу.

– Спасибо! Спасибо! Спасибо! Я люблю тебя, Уиллоудин! – Она прижимается к моему лбу красными губами. – Моя сладкая Пышечка! – И выскакивает за дверь.

Когда она объявляет первых конкурсанток и их спутников, я уже бегу в гримерку. Под столом лежит моя спортивная сумка, а в ней меня дожидается красное платье, купленное мамой. Я освежаю помаду на губах и натягиваю платье через голову. Потом натягиваю туфли на каблуках и закрепляю ремешки вокруг щиколоток. Пытаясь застегнуть на ходу молнию, я добегаю до очереди за кулисами. Эллен стоит позади Беки Коттер.

– Застегни меня! – выдыхаю я.

Она делает это без лишних вопросов.

– Выглядишь изумительно.

Я улыбаюсь, все еще пытаясь отдышаться.

– Я знаю.

– Эллен, – говорит Мэллори, по второму разу проверяя свой список, – где твой спутник? – А потом оборачивается ко мне. – А ты, Уилл, дисква…

– Я ее спутник.

– Эллен Драйвер! – выкрикивает со сцены мама.

Глаза Мэллори округляются, но Эллен уже берет меня под руку, и мы вместе выходим на сцену.

– А сопровождает ее Тимоти…

Мы дефилируем к самому краю сцены, и я аккуратно выставляю одну ногу перед другой, как учила нас Ли.

У мамы сначала отвисает челюсть, но потом ее губы изгибаются в едва заметной улыбке.

– А сопровождает ее Уиллоудин Диксон.

Я отпускаю руку Эллен, чтобы она сделала круг по краю сцены, а затем мы уходим обратно за кулисы.

После мы вместе наблюдаем, как на сцену по очереди выходят все остальные.

Аманда – со старшим братом (шнурки в ее громоздких туфлях подобраны в тон к платью – разумеется, идея Милли). Милли – с Маликом, который галантно поддерживает ее под руку и уверенно идет по сцене (идеальный спутник). И, конечно же, Ханна. Ханна с Кортни Ганс. Кортни – одно из тех прекрасных имен, которыми называют и девочек, и мальчиков, но в случае Ханны это не мальчик. Ее спутница, Кортни, очевидно, не из нашего городка, потому что я никогда прежде ее не видела. Ее светлые волосы гладко зачесаны и убраны в аккуратный пучок, который отлично сочетается с хорошо сидящим смокингом. Но сама Ханна… Ханна великолепна: она в черном платье-комбинации, армейских ботинках и без макияжа – но при этом не нарушает ни единого правила.

Мы все продефилировали именно так, как учила нас Ли: одна нога перед другой, и мыски ведут за собой бедра, которые плавно покачиваются из стороны в сторону.

Ханна заходит за кулисы и направляется к нам четверым. Кортни целует ее в щеку и говорит:

– Поймаю тебя позже, когда закончишь.

Когда Кортни отходит достаточно далеко, Эллен, заливисто хохоча, хлопает Ханну по спине.

– Ах ты дьяволица!

За кулисами темно, поэтому нельзя утверждать наверняка, но я почти уверена, что Ханна краснеет.

Конкурс я досматриваю из-за кулис.

На этапе вопросов и ответов одни дают на удивление подробные и обстоятельные ответы, а другие путаются и запинаются.

Аманда рассказывает чудовищный анекдот из серии «Тук-тук! Кто там?», однако жюри покатывается со смеху. Милли невероятно обаятельна и мила и смеется тихо и заразительно. Ханна говорит, как всегда, сухо и сдержанно, но оставляет зрителей в глубокой задумчивости.

Сегодня Донна Лафкин оставила свои садовые сабо дома: на ней брючный костюм сливового цвета, и она стоит напротив меня за кулисами, охраняя короны.

Мама по-прежнему на сцене, в круге света; она почти не двигается, словно у нее прихватило шею. Выглядит она прекрасно, причем не только спереди, но и сзади, несмотря на прищепки, которые удерживают платье у нее на спине.

Вот она, истинная сущность моей матери.

Наверное, иногда за совершенством, которое мы видим в других, стоит множество мелких недостатков. Надо просто смириться: в жизни бывают дни, когда чертово платье просто не хочет застегиваться.

Шестьдесят один

Я остаюсь за кулисами до тех пор, пока не объявляют, что Милли – наша крошка Миллисент! – удостоилась титула вице-мисс. Она прижимает к груди букет роз и машет зрителям, как настоящая королева красоты. На коронацию победительницы я уже не остаюсь – в этом нет нужды.

Я выхожу в коридор с бутылкой сидра от Ли и Дейла и вижу Митча в компании других парней из футбольной команды. Они выиграли матч на прошлой неделе, поэтому на День благодарения поедут соревноваться на уровне штата.

Первым меня замечает Патрик Томас.

– Что, тебе мало? – спрашивает он. – Не можешь смириться с тем, что тебя бросили?

Митч обреченно качает головой.

– Это не ее…

Я жестом его останавливаю.

– Патрик, ты что, не понимаешь, что ты не смешной? Над твоими шутками никто не смеется. Даже твои друзья.

Патрик смотрит на меня, нахмурив брови, потом пожимает плечами и отворачивается.

Митч коротко кивает. Прежде чем двинуться дальше, я едва заметно ему улыбаюсь. Потом разворачиваюсь и ухожу, и в этот миг зрительный зал взрывается аплодисментами.

•

Я прохожу три квартала в платье и на каблуках. Мне нравится это платье. Я хочу, чтобы оно висело в моем шкафу, напоминая об этом ноябрьском вечере, когда я решилась стать собой. Ветер обдувает грудь, и платье на мне идет рябью, а я шагаю по улицам своего маленького городка.

Над головой у меня звенит колокольчик, и я открываю дверь «Харпи», внутри которого обнаруживаю всех десятерых жителей Кловера, которые не пошли смотреть конкурс.

– Вау! – выдыхает Маркус, протягивая клиенту чек. – Классный прикид, Уилл.

Услышав мое имя, Бо выглядывает из-за угла. В его липких вишневых губах – неизменный красный леденец.

Я ставлю сидр на прилавок. Бо стаскивает с шеи фартук, оставляя его болтаться на талии, и расплывается в широченной улыбке.

– Уиллоудин, – говорит он.

И я вздыхаю.

Благодарности

Мне невероятно повезло: каждое утро я просыпаюсь и занимаюсь любимым делом. Делом, в которое верю. И вряд ли мне удалось бы к этому прийти без поддержки и наставничества невероятных людей, которые меня окружают.

Алессандра Бэлзер – с такими редакторами, как ты, мечтают работать писатели, и я каждый день благодарю судьбу за то, что мне так с тобой повезло. Спасибо за веру в Уиллоудин. Ты понимала, что я хочу сказать, еще до того, как мне удавалось это сформулировать.

Молли Джаффа – кажется, ради меня ты бы в прямом смысле свернула горы, если бы могла. Благодаря тебе крутятся колеса моей жизни. Спасибо, что помогла мне с этой книгой тогда, когда у меня опускались руки. Ты мой агент и моя подруга, и я благодарна тебе за это.

Кэролайн Сан – ты волшебница за кадром. Спасибо за все, что ты делаешь.

Маркетинговая команда The School & Library (Пэтти Росати и Молли Мотч!), я бесконечно рада, что вы в моей команде.

Аврора Парлагреко и Элисон Доналти – о более прекрасной обложке и мечтать нельзя. Мое восхищение вашим талантом не выразить словами. Руико Токунага – спасибо за то, что эта обложка такая приятная на ощупь.

Я благодарна стольким ребятам из Balzer + Bray / HarperCollins / Epic Reads / HCC Frenzy… Сьюзан Кац, Кейт Джексон, Андреа Паппенхаймер, Кэрри Мойна, Хезер Досс, Донна Брэй, Келси Мерфи, Нелли Куртцман, Буки Виват, Марго Вуд, Алексею Есикоффу, Суман Сиват, Обри Паркс-Фрид, Дженнифер Шеридан, Кейти Фейбр и все, кого я могла забыть (а я наверняка кого-то забыла!), – ваша доброта и вера в то, что я делаю, бесценна. Мне в самом деле повезло, что я работаю с такими увлеченными людьми.

Джессика Тейлор – ты всегда читала то, что я пишу, и позволяла мне быть собой – в самом истинном, а порой и ужасающем воплощении. Чтобы расплатиться за это, мне не хватит никаких капкейков.

Джереми Краатц – спасибо за то, что всегда остаешься моим сообщником, спасибо, что пересек со мной государственную границу, чтобы увидеть Долли Партон (я никогда не забуду этот день).

Натали Паркер – разумеется, я благодарна тебе за честность, за справедливость, но больше всего – за дружбу, за то, что позволяешь мне быть рядом.

Кори Уэйли – спасибо за часы, проведенные за чтением в скайпе, за бесконечные разговоры обо всем и ни о чем.

Тесса Граттон – ты вытащила меня из черной дыры после книги номер два, провела две недели со мной в машине – и до сих пор меня любишь, несмотря ни на что.

Кристин Тревиньо (и все сотрудники Публичной библиотеки Ирвинга!) – вы делаете что-то невероятное, и я ужасно благодарна вам за возможность быть к этому причастной.

Дженни Мартин – дорогая моя землячка. Спасибо за то, что всегда за меня болеешь.

Как пел Джо Кокер, «I get by with a little help from my friends» («Немного дружеской помощи удерживает меня на плаву»). Кейти Котуньо, Адам Сильвера, Бетани Хэген, Дженнифер Матьё, Кристин Рей, Сара Комс, Криста Дезир, Мишель Крис, Эми Тинтера, Кари Олсон, Джен Бигхарт, Кэрон Эрвин, Прити Чиббер, Стеф Хоффман, Кортни Стивенс, Эшли Мередит, Джон Стикни, Хэйли Харрис, Джеффри Комароми и Эшер Ричардсон. Все блогеры, библиотекари, учителя и читатели. Сообщество My Lone Star, OneFour KidLit, #Lufkin6, the Fourteenery и Hanging Garden. Спасибо вам всем.

Мама, папа, Джилл, спасибо, что у меня всегда есть дом. Спасибо за веру в меня и в мои безумные мечты.

Долли Партон – спасибо, что никогда за себя не извиняешься, и за все твои песни. Твоя музыка – это смазка, которая была так необходима этой книге.

Иэн, спасибо за твою любовь.

Толстые дети, тощие дети, высокие, низкие и все остальные: я ужасно рада, что мы все такие разные. А иначе мир был бы безумно скучным!

Сноски

1

Американская кантри-певица и киноактриса, автор более 600 композиций. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Люпин – цветок, символ штата Техас.

3

Соус на основе майонеза с горчицей, чесноком и зеленью.

4

Sweet 16 – американский сетевой магазин одежды.

5

Командная игра с мячом, разновидность бейсбола на площадке меньших размеров.

6

Американское ток-шоу, организованное ведущим Мори Повичем.

7

Magic 8 ball (англ.) – игрушка в форме бильярдного шара, предсказывающая будущее.

8

Город, расположенный в западной части Техаса.

9

Травестийное перевоплощение артистов-мужчин в женщин.

10

Австралийская актриса и певица, четырехкратная обладательница премии «Грэмми».

11

Goodwill – американская сеть секонд-хенд магазинов.

12

Хоумкаминг (англ. homecoming) – в США празднование в честь начала нового учебного года у старшеклассников, на которое приглашают бывших выпускников. В программу хоумкаминга, как правило, входит осенний бал и праздничный парад.

13

Cadillac Ranch – арт-инсталляция в виде десяти кадиллаков, вертикально вкопанных в землю.

14

The Fort Worth Stockyards – исторический квартал города Форт-Уэрт, где располагается крупнейший животноводческий рынок.

15

День Сэди Хокинс – шутливый американский праздник, в честь которого в школах проходят танцы и девушки приглашают танцевать парней.

16

Английская песня, в которой герой рассказывает о подарках, полученных на Рождество от возлюбленной.

17

Персонаж телесериала «Семейка Аддамс», чье лицо всегда спрятано за волосами.

18

Роман американского писателя Уилсона Роулза.

19

Отсылка к фильму «Самый приятный бордель в Техасе» («The Best Little Whorehouse in Texas»), в котором Долли Партон играет главную роль.

20

Фамилия Parton созвучна с patron saint – святой покровитель (англ.).

21

Американский кантри-певец.

22

Hell House (англ.) – представления, устраиваемые протестантскими церквями и рассказывающие об ужасах греховного, по их мнению, поведения.

23

Флэпперы (англ. flappers) – эмансипированные девушки 20-х гг. XX в.

24

Медсестры-волонтеры в США носят форму в красно-белую полоску.

25

Окно, которое выступает из фасада здания, образовывая дополнительное пространство.

26

Спасибо, сеньорита (исп.).

27

В США предусмотрены стипендии для получения среднего образования.

28

Песня американского поэта и композитора Стивена Сондхайма.

29

Песня, написанная композитором Гарольдом Арленом и поэтом Эдгаром Харбургом.

30

Башмаки на деревянной подошве или целиком выдолбленные из дерева.

31

Техасский баскетбольный клуб.

32

Распространенные в США праздничные мероприятия для одного или нескольких человек, на которых презентуют и продают секс-игрушки.

33

Американские герлскауты делятся на несколько групп, среди которых в том числе «Дейзи» (с пяти до восьми лет) и «Брауни» (с восьми до одиннадцати лет).

34

Sonic – американская сеть ресторанов быстрого питания.

35

The Baby-Sitters’ Club (англ.) – серия книг американской писательницы Энн М. Мартин о подружках, организовавших службу нянек в своем городке.

36

Органза – тонкая жесткая прозрачная ткань, сделанная из шелка, полиэстера или вискозы.

37

ИМКА (англ. YMKA) – международная молодежная христианская организация, в филиалах которой есть спортивные секции.

38

Густой суп из мяса и овощей, традиционное блюдо доминиканской кухни.

39

Проявление гормональной перестройки организма женщины во время климакса, которое представляет собой ощущение жара в теле.

40

Scholastic Assessment Test (SAT) – аналог ЕГЭ в США.

41

Редкое природное явление – блуждающие огни, которые можно наблюдать недалеко от города Марфа.

42

Естественное углубление в скалах на дне неглубокой речки, излюбленное дайверами.

43

Заповедный парк, знаменитый своими гейзерами, каньонами и древними отложениями осадочных пород.

44

Арт-инсталляция на обочине дороги, имитирующая магазин Prada.

45

Профессиональный клуб американского футбола.

46

Джолин, Джолин, Джолин, Джолин, прошу, не забирай моего мужчину (англ.).

Content

Джули Мёрфи
Пышечка

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

Двадцать шесть

Двадцать семь

Двадцать восемь

Двадцать девять

Тридцать

Тридцать один

Тридцать два

Тридцать три

Тридцать четыре

Тридцать пять

Тридцать шесть

Тридцать семь

Тридцать восемь

Тридцать девять

Сорок

Сорок один

Сорок два

Сорок три

Сорок четыре

Сорок пять

Сорок шесть

Сорок семь

Сорок восемь

Сорок девять

Пятьдесят

Пятьдесят один

Пятьдесят два

Пятьдесят три

Пятьдесят четыре

Пятьдесят пять

Пятьдесят шесть

Пятьдесят семь

Пятьдесят восемь

Пятьдесят девять

Шестьдесят

Шестьдесят один

Благодарности

Сноски