Меган Тернер

Вор

Megan Whalen Turner

The Thief

Copyright © 1996, 2017 by Megan Whalen Turner

All rights reserved

Cover art © by Joel Tippie

Cover design by Paul Zakris

© Е. Токарева, перевод на русский язык, 2021

© Издание, оформление. Popcorn Books, 2021

* * *

Волшебник остановился и сказал:

– Вот оно.

– Что? – не понял я.

– Место, где ты заработаешь себе репутацию.

Я окинул взглядом голые скалы, реку, песчаный пляж под ногами. Было видно, что воровать тут нечего. Совсем-совсем нечего.

Посвящается Сэнди Пассарелли

Глава первая

Я сидел в королевской тюрьме. Долго ли? Не знаю. Потерял счет времени. Дни походили один на другой. Единственное различие – с каждым днем я становился еще грязнее. По утрам оранжевое мерцание тусклой лампы за дверью камеры сменялось столь же тусклыми, но ровными лучами солнца, проникавшими в тюремный двор. А вечерами, когда солнечный свет угасал, я говорил себе, что стал на один день ближе к освобождению. Чтобы скоротать время, вызывал в памяти приятные воспоминания, раскладывал их по полочкам и тщательно изучал. Снова и снова пересматривал планы, которые раньше казались такими простыми и понятными, и клялся себе и всем известным богам, что, если выберусь отсюда живым, никогда больше не возьмусь за такое рискованное дело. Безумно рискованное.

За время, прошедшее после ареста, я сильно исхудал. Железный обруч на поясе стал великоват, но все равно застревал на бедрах. Мало кого из заключенных надолго оставляли в цепях, разве что тех, кого король особенно недолюбливал: графов, герцогов да еще, пожалуй, министра финансов, посмевшего сказать его величеству, что в казне не осталось денег на пустые развлечения. Я не был ни тем, ни другим, ни третьим, но не совру, если скажу, что король меня крепко невзлюбил. Вряд ли он помнил мое имя или кто я такой, но, по-видимому, не хотел, чтобы я ускользнул. Поэтому на ногах у меня болтались кандалы, на поясе – обруч, а на руках – наручники, от которых все равно не было никакого толку. Первое время я стягивал их, но иногда приходилось очень быстро надевать обратно, и на руках появились ссадины. Со временем я перестал снимать оковы – старался не бередить болезненные раны.

Чтобы чем-то занять голову, я учился ходить по камере, не звякая цепями. Длина цепи позволяла расхаживать от переднего угла камеры через середину к задней стене. Там, в глубине, находилась кровать – точнее, каменная скамейка с тоненьким мешочком опилок вместо матраца. Рядом стоял ночной горшок. Больше в камере не было ничего – только я, да мои цепи, да дважды в день еда.

Дверь в камеру была решетчатая. Стражники, расхаживая взад-вперед, то и дело поглядывали на меня. Вот она, цена моей репутации. Стремясь к величию, я бесстыдно хвастался своим мастерством в каждом городском трактире. Мне хотелось, чтобы все на свете поняли: я – величайший вор, какого знало человечество со дня творения. Видимо, я приблизился к своей цели. Народ валом валил послушать, как меня судят. Поглазеть на меня заходили все тюремные стражники. Других заключенных хотя бы на время выводили погулять на солнышке в тюремном дворе, я же был неотлучно прикован в камере.

Один из стражников был особенно настырен. Он норовил подловить меня, когда я сидел, обхватив голову руками, и всякий раз со смехом спрашивал:

– Ну что? Еще не удрал?

В ответ я ругал его последними словами. Наверное, это было неразумно, но я, как обычно, не умел держать обиду в себе. И сколько я ни чертыхался, он лишь еще громче хохотал.

Я изнемогал от холода. Когда меня арестовали и волоком вытащили из трактира «Тенистый дуб», стояла ранняя весна. А сейчас за стенами тюрьмы, должно быть, уже полыхает летняя жара, после полудня горожане спасаются от зноя в своих домах, но в здешние камеры солнце не попадает, и в них всегда стоит промозглая сырость. Долгими часами я мечтал о теплом солнышке, представлял себе, как оно пропитывает городские стены, чьи желтые камни остаются горячими еще долго после заката, как солнечные лучи высушивают нечаянно пролитую воду и капли вина, упавшие в пыль за порогом трактиров, когда горожане – правда, все реже – совершают жертвенные возлияния богам.

Иногда я подходил к двери, насколько позволяла цепь, и сквозь прутья, через глубокую галерею, обрамлявшую камеры, с тоской смотрел на яркое солнышко, озарявшее тюремный двор. Камеры располагались в два этажа, я находился на верхнем. Двери камер выходили в галерею, а она отделялась от двора каменными колоннами. Внешняя стена, глухая, без окон, была фута три-четыре в толщину и складывалась из огромных камней, которые не могли бы сдвинуть и десять человек разом. Легенды гласят, что древние боги сложили эту стену всего за один день.

Город взбегал вверх по склону холма, а тюрьма располагалась на самой вершине и поэтому была видна отовсюду. Рядом с ней стояло только одно здание – королевский дом, мегарон. Когда-то здесь же высился и храм древних богов, но его давно разрушили, а базилику новым богам построили ниже, на склоне. В былые времена королевский дом представлял собой истинный мегарон с единственным залом, где стояли трон и очаг, а на месте тюрьмы была агора, рынок, где горожане назначали встречи, а купцы вели торговлю. В нынешних камерах располагались лавки, в которых продавали одежду, вино, свечи, драгоценности, привезенные с островов. Огромные камни, разбросанные по двору, служили трибунами, с которых именитые горожане произносили речи.

Потом пришли захватчики на длинных ладьях и принесли свои порядки. Они вели торговлю на открытых рынках, разбитых рядом с кораблями. В королевском дворце они поселили своего наместника, а в прочном каменном здании агоры устроили тюрьму. Именитых горожан приковали к тем же самым камням, на каких они привыкли стоять.

Прежних захватчиков вытеснили новые, и в конце концов граждане Сауниса восстали и вернули на трон своего короля. Но торговля все равно продолжалась на берегу моря, это вошло в привычку, и в здании агоры новый король оставил тюрьму. Она никогда не пустовала, потому что король не состоял в родстве ни с одной из семей, правивших городом раньше. И к тому времени, как я очутился здесь, история эта почти стерлась из людской памяти. Для горожан тюрьма была всего лишь местом, где держат бедолаг, не заплативших налоги, и прочих преступников.

Наступил вечер. Я растянулся на скамье, обмотавшись цепью, ведущей от обруча на поясе к кольцу в потолке. Время было позднее, солнце давным-давно зашло, и тюрьма освещалась тусклыми лампами. Я прикидывал, чего мне больше хочется – чистой одежды или сытной еды, и не обратил внимания на то, что снаружи застучали шаги. В узком торце здания была железная дверь, ведущая из тюрьмы в караулку. Через нее по многу раз в день входили и выходили стражники. Я давно перестал обращать внимание на хлопанье двери, поэтому вздрогнул от неожиданности, когда в камеру ворвался яркий луч, усиленный линзой. Я быстро выпутал ноги из цепи и сел. Хотелось выглядеть ловким, изящным и даже немного диковатым, однако внезапный свет ослепил глаза, я неуклюже дернулся и чуть не свалился с каменной койки. Удержала меня лишь цепь, в которой запуталась нога.

– Это он? Тот самый?

В голосе звучало удивление. Я выпрямился и зажмурил ослепшие глаза. Стражник заверил гостя, что это, несомненно, и есть тот самый узник.

– Хорошо. Выведите его.

Стражник отпер решетчатую дверь.

– Слушаюсь, волшебник. – Тут я понял, кто же явился ко мне в столь поздний час. Один из самых могущественных советников короля. В былые времена, до нашествия захватчиков, люди искренне полагали, что королевский волшебник и впрямь способен творить чудеса, но нынче в это не верил никто. Волшебник – это просто ученый. Он читал книги и свитки на разных языках, изучил все, что было когда-нибудь написано, и даже то, про что еще никто никогда не писал. Если королю надо было узнать, сколько зерна вырастает на том или ином клочке земли, он обращался к волшебнику. Если король пожелает выяснить, сколько крестьян будут голодать, если он сожжет этот самый клочок земли, волшебник мог сказать и это. Знания, подкрепленные умением убеждать, делали его влиятельной фигурой при дворе. Он присутствовал, когда меня судили. Сидел на галерее за спинами у судей, положив ногу на ногу и скрестив руки на груди.

Наконец я выпутался из цепи, и стражник отомкнул кандалы огромным ключом толщиной с мой палец. Наручники оставили, но ослабили цепь, крепившую их к обручу на поясе. Потом меня подняли на ноги и вытащили из камеры. Волшебник окинул меня взглядом сверху донизу и наморщил нос – видать, запах не понравился.

Он пожелал узнать, как меня зовут.

– Ген, – ответил я. Больше его ничто не заинтересовало.

– Ведите, – бросил он стражникам, повернулся ко мне спиной и зашагал. Я изо всех сил старался сохранять равновесие, но мои движения постоянно приходились не в такт действиям стражников, и меня рывками толкали по галерее с изяществом ошпаренной кошки. Мы миновали караулку, через дверь в наружной стене вышли на крыльцо и спустились во двор, отделявший тюрьму от южного крыла королевского дома. С трех сторон у нас над головами высились четырехэтажные стены мегарона. Под внимательным оком захватчиков крошечная королевская цитадель превратилась в огромный дворец, а с тех пор разрослась еще сильнее. Следуя за фонарем в руке стражника, мы пересекли двор и по другому крыльцу поднялись к двери, ведущей в мегарон.

За дверью тянулся коридор. На белых стенах висели десятки ламп, и внутри было светло как днем. Я поспешно отвернулся, вырвал руку у стражника и прикрыл глаза. Свет вонзился в голову, словно острые копья. Оба стражника остановились, один попытался схватить меня за руку, но я снова вывернулся. Волшебник оглянулся посмотреть, что тут за шум.

– Погодите немного, пусть его глаза привыкнут, – бросил он.

Мне дали всего несколько мгновений, но и они пошли на пользу. Я смахнул слезы, и мы двинулись дальше. Я шел с опущенной головой, почти закрыв глаза, и поэтому сначала мало что разглядел. Пол в коридоре был мраморный, плинтусы крашеные. Кое-где попадался узор из лилий, черепах, птичек на ветках. Мы поднялись по лестнице, где нарисованная свора охотничьих собак загоняла льва за угол к двери, и там остановились.

Волшебник постучал и вошел. Стражники не без труда втиснулись в узкий проем и втолкнули меня. Мне стало интересно, кто наблюдает за моим неуклюжим появлением, и я посмотрел по сторонам. В комнате никого не было.

Я насторожился. Кровь бурлила, как вино в кувшине, но при этом я падал с ног от усталости. Подъем по лестнице ощущался как восхождение на гору. Колени подкашивались. Хорошо еще, что стражники, хоть и без всякой жалости, держали меня под руки. Когда они отступили, я пошатнулся и взмахнул руками, чтобы не упасть. Звякнули цепи.

– Можете идти, – сказал стражникам волшебник. – Заберите его через полчаса.

Всего полчаса? Все мои надежды, едва зародившись, слегка привяли. Стражники ушли, и я огляделся. Комната была небольшая, в ней стояли только стол да несколько удобных кресел. Волшебник остановился у стола. Окна за его спиной, должно быть, выходили в большой двор мегарона, но крохотные стеклышки лишь отражали свет ламп, горевших внутри. Я снова покосился на кресла, выбрал то, что получше, и сел. Волшебник сердито сдвинул брови. Они были темные, хотя волосы сильно поседели.

– Встань, – велел он.

Я развалился еще сильнее, облокотившись на перовые подушки. Эх, сюда бы еще и одежду чистую! Я чувствовал, что не смогу встать, даже если очень захочу. Колени дрожали от слабости, а желудок грозил расстаться даже с той скудной едой, какую мне дали на ужин. Спинка кресла доставала мне как раз до затылка, поэтому я откинул голову и стал смотреть, прикрыв глаза, на волшебника, все еще стоявшего у стола.

Волшебник дал мне еще пару секунд на размышления, потом подошел к креслу. Склонился, чуть не ткнув меня длинным носом. До сих пор я ни разу не видел его лицо так близко. Нос был с горбинкой, как почти у всех жителей города, но глаза не карие, а светло-серые. Лоб покрыт морщинами – от солнца и от сердитого нрава. Видимо, он слишком часто хмурится. Мне подумалось, что, прежде чем углубиться в чтение книг, он, должно быть, много работал на открытом воздухе, но тут он заговорил. Я отбросил мысли о его внешнем облике и снова заглянул в глаза.

– Рано или поздно мы сможем достичь взаимного уважения, – тихо произнес он. «Скорее боги сойдут прогуляться по земле», – подумалось мне. Он продолжил: – А сейчас мне от тебя нужна лишь покорность.

Его способность выразить угрозу в столь немногих словах была поразительна. Я моргнул, и руки, лежавшие на подлокотниках, слегка задрожали. Звенья цепи звякнули одно о другое, но я все равно не сделал попытки встать. Просто не удержался бы на ногах. Волшебник, наверное, понял это, а также понял, что его слова достигли цели. Он шагнул обратно к столу и пренебрежительно отмахнулся:

– Ладно уж. Сиди пока. Потом почистим кресло.

Мои щеки вспыхнули. Я же не виноват, что воняю! Посидел бы он несколько месяцев в королевской тюрьме! Посмотрим, куда девался бы этот его аромат старых книг и душистого мыла.

Он разглядывал меня еще несколько секунд и восторга не выразил.

– Я был на суде, – сказал он наконец.

Я не стал говорить, что тоже его заметил.

– Ты похудел.

Я пожал плечами.

– Скажи, – продолжал он, – тебе не хочется покидать наш гостеприимный кров? На суде ты сказал, что даже стены королевской тюрьмы тебя не удержат, и я предполагал, что тебя уже и след простыл. – Он явно любовался собой.

Я закинул ногу на ногу и устроился поудобнее. Его передернуло.

– Всему свое время, – ответил я.

– Истинная правда, – согласился волшебник. – И какое же время тебе потребуется?

«Еще полчаса», – подумал я, но этого тоже не стал говорить.

– На мой взгляд, времени понадобится немало, – сказал волшебник. – Возможно, вся твоя оставшаяся жизнь. Как-никак, – пошутил он, – после смерти ты недолго пробудешь в королевской тюрьме, верно?

– Пожалуй, да. – Шутка не показалась мне смешной.

– На суде ты много хвастался. Полагаю, впустую.

– Я могу украсть все что угодно.

– Хвались, хвались. Именно эта похвальба и привела тебя в темницу. – Он взял со стола перо и повертел в руках. – Жаль, что такие дарования, как твое, не часто соседствуют с разумом, но, к счастью для тебя, меня интересует не разум твой, а дарование. Если ты и впрямь так хорош, как заявляешь.

– Я могу украсть все что угодно, – повторил я.

– Кроме самого себя из королевской тюрьмы? – На сей раз волшебник приподнял только одну бровь.

Я пожал плечами. Из тюрьмы я бы тоже смог выбраться, но потребуется время. Возможно, долгое. А мне хотелось, чтобы королевский волшебник предложил выход побыстрее.

– Наконец-то ты научился держать язык за зубами, – подытожил волшебник, оторвался от стола и стал расхаживать взад-вперед. Когда он повернулся ко мне спиной, я отбросил волосы с лица и еще раз окинул комнату быстрым взглядом. Я уже понял, что это его кабинет. На полках лежали книги и старинные свитки. Вдоль поцарапанной скамьи громоздились амфоры и другие глиняные сосуды. Были и стеклянные бутыли. В дальнем конце виднелась задернутая шторами ниша, под шторой угадывались ноги в кожаных сапогах. Я резко развернулся, желудок подскочил к горлу.

– Ты мог бы сократить срок заключения, не сокращая свою жизнь, – произнес волшебник.

Я поднял глаза на него. Оказывается, я уже потерял нить беседы. И, вспоминая, о чем речь, вдруг заметил, что он и сам нервничает.

– Продолжайте. – Я развалился в кресле.

– Я попрошу тебя кое-что украсть.

– Королевскую печать? – улыбнулся я. – Запросто.

– Я бы на твоем месте перестал хвастаться, – проскрежетал он.

Моя улыбка стала еще шире. Золотое кольцо с гравированным рубином было отдано ему на хранение. А я его украл. Эта потеря наверняка сильно ухудшила его положение при дворе. Он покосился через мое плечо на зашторенную нишу и вернулся к делу.

– Мне нужно, чтобы ты выкрал одну вещь. Сделаешь – и не вернешься в тюрьму. Не получится – все равно не вернешься в тюрьму. Я об этом позабочусь.

Из тюрьмы то и дело кто-нибудь уходил. Каменщики, плотники, кузнецы, любые умелые ремесленники сокращали себе срок, работая на благо короля. Несколько раз в год собирали необученных работников и отправляли на серебряные шахты к югу от города. Они редко возвращались. А некоторые узники просто исчезали навсегда.

Было ясно, что у волшебника на уме, поэтому я кивнул.

– Что нужно украсть? – Только это меня и волновало.

Волшебник пропустил мой вопрос мимо ушей.

– Подробности узнаешь позже. А сейчас мне надо понять, способен ли ты к делу. – То есть не снедает ли меня хворь, не изголодался ли я до полной непригодности, пока сидел в темнице.

– Еще как способен, – ответил я. – Но мне надо знать, что именно я должен украсть.

– Тебе расскажут. А пока что это не твое дело.

– А если я не справлюсь?

– Мне казалось, ты можешь украсть все что угодно, – поддел он.

– Кроме самого себя из королевской тюрьмы, – подтвердил я.

– Хватит умничать, – покачал головой волшебник. – У тебя плохо получается. – Я открыл было рот и чуть не ляпнул то, чего не следовало, но он продолжал: – Чтобы достичь цели, придется проделать довольно дальний путь. Вот тогда все и узнаешь. Времени будет вдоволь.

Я, радостный и умиротворенный, откинулся на спинку кресла. Главное – уйти из Сауниса, а там уже только меня и видели. Волшебник наверняка прочитал мои мысли и снова склонился надо мной.

– Не считай меня глупцом.

Он не глупец, что верно, то верно. Но у него не было такой, как у меня, мотивации. Он снова облокотился на стол, а я сидел, расслабившись, и думал, что боги наконец-то услышали мои молитвы. Потом сзади меня что-то зашуршало, шторы раздвинулись, и я вспомнил про две ноги в нише. Желудок, слегка было успокоившийся, снова подскочил к горлу.

По комнате протопали сапоги, чья-то сильная рука протянулась из-за спинки кресла и схватила меня за волосы. Владелец руки обошел кресло спереди, приподнял меня и поставил лицом к себе.

– И меня тоже глупцом не считай, – прорычал он.

Он был невысок, весь в отца, и коренаст. Над ушами кудрявились темно-золотистые волосы. У любого другого такая прическа казалась бы женственной. В детстве, наверное, мама умилялась, глядя на него, но сейчас в нем не осталось ничего умилительного. Волосы один за другим покидали мою голову, и я привстал на цыпочки, чтобы ослабить боль. Обхватил его руку обеими своими, потянул вниз и внезапно понял, что ноги оторвались от земли. Я повис в воздухе.

Он разжал пальцы. У меня подкосились ноги, и я рухнул наземь со стуком, пронзившим все тело. Потрогал голову, пытаясь запихнуть волосы обратно в скальп. Поднял глаза и увидел, что король вытирает руку об одежду.

– Встань, – велел он.

Я послушался, потирая макушку.

Король Сауниса не отличался изысканностью. Но не был он и неотесанным медведем, подобным королям из маминых сказок. До изящества он не дотягивал – слишком приземист, немного маслянист и чуть-чуть толстоват. Зато в проницательности ему не откажешь. Он постоянно удваивал налоги и держал большую армию, чтобы население не вздумало бунтовать. Армия кормилась этими налогами. А когда и сама армия стала представлять угрозу, он отправил ее воевать с соседями. Победы наполняли его казну деньгами. Королевство Саунис, сильно пострадавшее от захватчиков, заметно расширилось. Еще не так давно захватчики отрывали от страны кусок за куском и раздавали в награду союзникам, а теперь она почти вернулась к былым размерам. Король вытеснил аттолийцев с их полей по эту сторону Гефестийских гор, и по узким перевалам, ведущим через земли Эддиса, изгнанники вернулись на свои исконные земли по ту сторону хребта. Поговаривали, что он хочет захватить и те земли тоже и что Аттолия готовится к большой войне.

Не удостоив своего волшебника даже взглядом, король подошел к скамейке у стены, взял небольшой ларец и опрокинул на стол. Дождем посыпались тяжелые золотые монеты. За каждую из них можно было купить семейную ферму со всем скотом. Несколько монет упали, звякнув, на каменный пол. Одна подкатилась к моей ноге и осталась лежать, глядя на меня насмешливым желтым глазом.

Я хотел было наклониться и поднять ее, но вовремя остановился и вместо этого сказал:

– Мой дядя держал такой ларчик под кроватью и каждый вечер пересчитывал.

– Врешь, – отрезал король. – Ты никогда в жизни не видел столько золота.

Откуда ему было знать, что однажды ночью я злоупотребил его гостеприимством, прокрался в мегарон и под полом, где тянулись трубы отопительной системы, прополз в сокровищницу. Там в душной темноте я проспал целый день на его окованных сундуках.

Саунис постучал по опрокинутому пустому ларцу:

– Все это золото я предложу в виде награды, если тебе не удастся принести то, за чем я тебя посылаю. Награда будет выдана любому человеку, из этой страны или из другой, кто доставит тебя ко мне. – Он поставил ларец как надо и захлопнул крышку.

У меня засосало под ложечкой. От такой награды никто не откажется. За мной будут охотиться по всему свету, от края до края.

– Ты мне, естественно, будешь нужен живым, – добавил король и стал подробно описывать все гадости, которые произойдут со мной, когда я попаду в плен. После первых же примеров я старался не слушать, но он все говорил и говорил, и я сидел, загипнотизированный, как воробей перед удавом. Волшебник стоял, скрестив руки на груди, и слушал столь же внимательно. От его волнения не осталось и следа. Доволен, наверное, что король принял его план и своими угрозами воодушевляет меня на работу. А у меня внутри делалось все хуже и хуже.

Через обещанные полчаса меня вернули в камеру, и после беседы в личном кабинете волшебника она показалась теплой и уютной. Как только стражники ушли, я плюхнулся на каменную скамью и бесцеремонно выкинул из головы короля с его угрозами. Об этих ужасах лучше не думать. Вместо этого я стал во всех подробностях представлять себе, как выйду из тюрьмы. Устроился, насколько можно, поудобнее и вскоре уснул.

Глава вторая

Наутро за мной пришли двое стражников и снова застали врасплох. Я-то думал, что путешествие, о котором говорил волшебник, начнется не скоро – ведь его надо тщательно спланировать. А королевское одобрение получено не далее как этой ночью. Мои надежды, то взлетавшие, то падавшие, снова поникли – до меня дошло, что волшебник не сказал, далеко ли мы направимся. Может, всего на несколько миль. Но все равно я был рад освободиться от цепей.

На сей раз стражники сняли и наручники, и обруч с пояса, и кандалы с ног. Поэтому, когда мы шли по галерее вдоль длинной вереницы камер, на ходу ничто не звякало. Тишину нарушал лишь громкий топот – стражников, не мой – да скрип кожаных курток, которые они носили под стальными кирасами. Мы прошли через караулку к двери во двор, отделявший тюрьму от мегарона. Едва дверь приоткрылась, я мгновенно понял, что вчерашний свет ночных ламп не идет ни в какое сравнение с сиянием палящего солнца.

Близился полдень, и солнечные лучи отвесно падали прямо во двор. Со всех сторон их отражали бледно-желтые камни. Я взвыл, чертыхнулся, закрыл голову руками и согнулся от боли. Уж лучше бы сгореть на костре.

Забавная штука: со времен захватчиков в Саунисе поклоняются новым богам, но, если нужно хорошенько выругаться, вспоминают богов старых. Я взывал к каждому из них по очереди и повторил все проклятия, какие слыхал в нижнем городе.

– К богам собачьим, к богам собачьим! – завывал я, пока стражники, крепко держа за локти, тащили меня, совершенно ослепшего, вниз по лестнице. Я не мог оторвать ладони от глаз, ноги едва касались каменных ступенек.

Внизу ждал волшебник. Он велел мне взять себя в руки.

– И вас тоже к богам собачьим, – прохрипел я, не разжимая ладоней. Один из стражников тряхнул меня, и я чуть не обругал его тоже, но решил сосредоточиться на боли в глазах. Она угасала очень медленно, однако через несколько минут, отважившись чуть-чуть раздвинуть ладони и посмотреть вниз, я сквозь пелену кое-как различил мостовую. Я шмыгнул носом и утер слезы. Выждав полминуты, раздвинул ладони еще немного и попытался разглядеть, что делается во дворе. Спешить мне некуда.

Стоял дикий гвалт. Лошади громко цокали копытами по камням, волшебник орал на всех подряд. Неподалеку кто-то распаковывал седельные мешки и вытряхивал их содержимое прямо под ноги перепуганной лошади. Та всё норовила бочком-бочком отойти подальше от кучи барахла, а конюх под уздцы тащил ее обратно. Видимо, один из путешественников хватился, не забыл ли чего-нибудь. Волшебник, выругавшись еще крепче, отослал растяпу в замок искать потерю.

– Посмотри на скамье возле муфеля, – крикнул волшебник вслед удаляющейся фигуре. – Оно лежало там, когда я велел тебе упаковать. Болван, – буркнул он себе под нос.

Наконец болван вернулся, держа в руках небольшой кожаный футляр. Он бросил его в седельную сумку, потом стал запихивать обратно все, что недавно вытряхнул. Когда волшебник перестал кричать, а лошади успокоились, во дворе сразу стало тише.

Я все еще взирал на мир сквозь слезы, едва приоткрыв горящие веки. Пересчитал мутные силуэты во дворе. Отряд, похоже, небольшой, всего пять лошадей, зато у каждой позади седла тяжелый вьюк. Видимо, поход грозит затянуться. Вот и хорошо. Стоявший возле меня волшебник посмотрел на небо и сказал, ни к кому не обращаясь:

– А я-то собирался выехать на рассвете. Поль, – крикнул он, – усаживай ребят. А я погружу вора.

Он говорил обо мне словно о вещи, которую надо среди прочих запихнуть во вьючный мешок или, точнее, в седло. Мне это не понравилось. Волшебник подошел к лошади. Я увидел, как он взмахом подзывает меня, но не сдвинулся с места. Терпеть не могу лошадей. Знаю, многие считают их благородными грациозными животными, однако, как бы изящно лошадь ни выглядела издалека, не забывайте, что она при первом же удобном случае охотно наступит вам на ногу.

– Что? – наигранно удивился я.

– Иди садись в седло, бестолочь.

– Я?

– А кто же еще, болван!

Я опять не шелохнулся, и волшебник устал ждать. Он подошел, схватил меня за шиворот и поволок к лошади. Я уперся пятками в землю. Если уж мне и придется карабкаться на зверя в восемь раз меня крупнее, то сначала надо хоть продумать план.

Волшебник оказался очень силен. Он встряхнул меня раз-другой за шкирку, да так, что закружилась голова. Затрещала дешевая ткань. Его пальцы крепче стиснули мне шею.

– Поставь левую ногу в стремя, – велел он. – Я сказал, левую!

Я покорился, и двое конюхов, не дожидаясь, пока я приду в себя, подхватили меня и водрузили в седло. Очутившись наверху, я откинул волосы с глаз и огляделся. Когда сидишь в шести футах над землей, поневоле проникаешься чувством превосходства. Я пожал плечами и скрестил руки на груди, но зверюга подо мной шагнула влево, и пришлось расцепить руки и ухватиться за луку седла. Крепко держась, я ждал, пока усядутся остальные.

Когда все были готовы, волшебник направил своего коня к сводчатому проходу. Моя лошадка покорно двинулась следом, а остальные замыкали шествие. Мы проехали под вереницей дворцовых залов и коридоров, где я был не далее как ночью. Глаза получили недолгую передышку.

Нас никто не провожал. Никто не пришел пожелать нам счастливого пути, не гудели фанфары, не галдели толпы. Оно и к лучшему. Всего один раз я очутился в центре внимания галдящей толпы – когда меня судили. Мне тогда совсем не понравилось.

Мы выехали не через главные ворота мегарона, а через боковую калитку и очутились на узенькой улочке, по которой едва-едва могла пройти лошадь. Колени цеплялись за беленые стены домов по обе стороны переулка. Попетляв по лабиринту узких улочек, мы вышли на Священную дорогу и по ней проследовали к воротам старого города. Они были сложены из огромных камней в ширину больше моего роста. Говорят, их тоже построили древние боги.

Ворота были увенчаны массивной каменной перемычкой с двумя резными львами. Считалось, что они должны зарычать, если под ними проходит враг короля. Правда, за долгие века камень так выветрился, что изваяния уже мало походили на львов. С невысоких колонн друг на друга взирали потертые неразличимые чудища. Когда мы прошли мимо, они даже не пикнули.

Королевский путь был прямым и широким, он еще дважды пересек извилистую Священную дорогу и наконец вышел к порту. Изначально эту дорогу ограждали каменные стены, защищавшие важный для города маршрут. Но впоследствии Длинные стены были разобраны на камни, из которых к королевскому мегарону пристраивали одно крыло за другим, пока скромная однокомнатная цитадель не разрослась в четырехэтажный дворец.

На оживленной улице стук копыт наших лошадей утонул в извечном городском шуме. Близился полдень, и мы попали в самый разгар утренней суеты. Люди спешили закончить свои дела и поскорее удалиться под сень своих домов переждать послеполуденную жару. На дороге было всего несколько лошадей и очень много ослов. Люди передвигались кто пешком, кто в паланкинах на плечах у слуг. Купцы везли свой товар на телегах, а потом на осликах доставляли его по узким переулкам к задним дверям роскошных домов, чтобы там продать овощи кухаркам, полотно горничным или вино дворецким. Все толкались, шумели, кричали, и после неизменной гнетущей тишины я искренне наслаждался этим шумом и гамом.

Мы осторожно пробирались сквозь толпу, притягивая любопытные взгляды. Мои спутники были облачены в крепкую походную одежду. А на мне оставалось то, в чем я был в тюрьме. В те далекие времена, когда я приобрел свою тунику у купца в нижнем городе, она имела жизнерадостный желтый цвет. Мне он казался щегольским. Со временем она полиняла, стала грязно-коричневатой и сильно потерлась на локтях, а у воротника стараниями королевского волшебника зияла свежая прореха. Интересно, в чем я останусь, если он вздумает и дальше рвать в клочья мою одежду.

Мы пересекли сначала верхнюю часть Священной дороги, потом нижнюю, где стояли лучшие в городе магазины. Оглядевшись на перекрестке, я увидел паланкины и роскошные экипажи, ожидавшие своих благородных владельцев, удалившихся за покупками. В одной лавке за углом торговали только сережками, и я проводил ее тоскливым взглядом. Взглянуть бы хоть одним глазом на выставленный в витринах товар! Но мы были слишком далеко, а улицы слишком запружены. Нечего и думать.

Когда мы спустились в нижний город, народу на улицах стало меньше, люди разошлись по домам. Я тщетно высматривал хоть одно знакомое лицо. Хотелось сказать кому-нибудь, что я освободился, но мало кто останется на улице в такой зной. Добравшись до порта, мы повернули и поехали вдоль берега к южным воротам. Миновали сначала торговые корабли, потом причал с личными яхтами для рыбалки и приятных прогулок, потом королевские военные суда. Я считал пушки, привинченные к палубам, и так увлекся, что не сразу заметил Филоникеса.

– Филоникес! – закричал я, изогнувшись в седле. – Эй, Филоникес! – Больше я ничего сказать не успел: волшебник ухватил меня за руку и потащил прочь. Он пришпорил лошадь, и она пошла рысью, а вслед за ней и моя. Я оглянулся и увидел, как Филоникес исчезает за углом. Не знаю, заметил ли он меня. Волшебник еще раз свернул за угол, мы замедлили шаг, и нас догнали остальные четверо.

– Проклятье! – выругался волшебник. – Что ты тут затеял?

Я ткнул пальцем через плечо и изобразил недоумение:

– Фило – мой друг. Хотел поздороваться.

– Думаешь, каждому в городе надо знать, что ты работаешь на короля?

– А почему бы и нет?

– Ты, когда хочешь что-нибудь украсть, заранее объявляешь об этом на весь город? – Он на миг задумался. – Ты – да. А я не собираюсь.

– А почему бы и нет? – снова спросил я.

– Не твое дело. Держи язык за зубами, понял?

– Конечно, – пожал плечами я.

Мы снова тронулись в путь, и сгусток людей и лошадей, уже начавший собираться вокруг нас на узкой улице, рассеялся. Я наклонил голову, чтобы скрыть улыбку. Лошадь послушно трусила вслед за волшебником.

* * *

У южных ворот мы снова нырнули в прохладный туннель, на сей раз гораздо длиннее, чем в мегароне. Он шел под пологим земляным валом и новой городской стеной. Потом опять вынырнули на солнечный свет. Город, конечно, за стенами не кончался. Захватчики, народ деловитый и рассудительный, принесли городу процветание, и он давно выплеснулся за прежние границы. Мы ехали мимо красивых купеческих домов, чьи обитатели предпочли покинуть городскую тесноту. Над стенами, ограждавшими сады, покачивались цитрусы, инжир, миндаль. В тени деревьев прятались веранды. С высоты лошадиных спин мы могли украдкой заглядывать в частную жизнь, обычно скрытую от посторонних глаз. Я бы предпочел залезть на стену и присмотреть себе добычу. Мне не нравилось, что, едва глаз зацепится за что-нибудь интересное, как вся картина исчезает за темно-зеленой листвой апельсинового дерева.

За виллами потянулись фермы. По обе стороны от нас, насколько хватало глаз, раскинулись идеально ровные поля. Похоже, до самого подножия Гефестийских гор, видневшихся вдалеке, мы не встретим ни единого пригорочка. Где-то справа, в той стороне, где море, должна протекать река Сеперкия, но она не была видна даже с лошади. Я привстал в стременах. Вдали зеленела полоска деревьев – должно быть, она окаймляет берега, скрывая водную гладь. Через мгновение колени задрожали, пришлось снова сесть. Лошадь недовольно фыркнула.

– Не тяни за поводья, – посоветовал тот, что ехал справа.

Я поглядел на кожаные полоски, лежавшие в ладонях, и выпустил их совсем. Лошадка, видимо, и без меня знала, куда идти. Мимо нас одно за другим тянулись луковые поля, иногда их сменяли участки поменьше с огурцами или арбузами. Арбузы успели вырасти величиной с мою голову, так что до конца лета, по-видимому, оставалось меньше, чем я предполагал. Долгонько же я выбирался из тюрьмы.

Стояла жара. Пассатные ветра, обычно дующие в конце лета с северо-запада, еще не пришли, и в застывшем пейзаже не колыхалась ни травинка. Солнце палило нещадно, и даже пыль не давала себе труда подняться с земли. Мы проехали мимо крестьянского дома с небольшой оливковой рощицей. Серебристая листва казалась вырезанной из камня.

В городе мне хотелось раскрыть объятия солнечному свету и завернуться в него, как в одеяло. Я вертелся в седле, подставляя кожу под теплые лучи. Поначалу это было приятно, но, когда город почти скрылся за горизонтом, стало казаться, что толстая корка грязи и засохшего пота, покрывавшая тело, усохла размера на два и стала тесна. Я чесался с головы до ног. Следом за мной над дорогой тянулся шлейф тюремной вони, и, по-моему, это не нравилось даже моей лошади.

Я заметил, что всадники, ехавшие по обе стороны от меня, постепенно отстраняются все дальше и дальше.

Я окинул взглядом наш отряд. К волшебнику я уже присмотрелся. Справа от меня ехал солдат, который посоветовал не тянуть за поводья. Его профессия угадывалась сразу, потому что из-под клапана седельной сумки еле заметно торчал меч. Видимо, это и есть тот самый Поль, к которому обращался волшебник во дворе, ведь остальные двое совсем мальчишки. Один чуть помоложе меня, а другой, кажется, на несколько лет старше. Понятия не имею, почему их взяли с нами. У старшего тоже был меч в ножнах, и он, если потренируется, возможно, сумеет перерубить пополам соломенное пугало, но от младшего, похоже, никакого толку не жди. Ребята явно из хороших семей, а не из слуг. Интересно, не братья ли? Как и волшебник, они были одеты в просторные темно-синие туники, развевавшиеся над поясом. У старшего волосы потемнее, а лицо покрасивее. Похоже, он и сам это знал. Он ехал слева от меня и при малейшем ветерке морщил нос, но ни разу не удостоил меня ни единым взглядом. Парень помоложе держался позади меня, и всякий раз, обернувшись к нему, я наталкивался на его внимательный взгляд. На первое время я прозвал их Пустозвон Старший и Пустозвон Младший.

Жара стала невыносимой, и с каждым лошадиным шагом я уставал все сильнее и сильнее. После многих часов в седле я вдруг понял, что, если мы не остановимся, я неизбежно свалюсь.

– Я устал, – проговорил я. – Устал.

Ответа не было. Волшебник даже не повернул головы, поэтому я решил спасаться сам. Соскользнул с лошади вбок, рассчитывая, что оставшаяся наверху нога последует за мной. Так оно и вышло, хотя и не очень изящно: когда я коснулся земли, лошадь не сбавила шагу, и пришлось прыгать на одной ножке, пока вторая не опустилась. Как только обе ноги утвердились на дорожной пыли, я головой вперед ринулся в траву у обочины. Ступил в канаву, выбрался, рухнул на колени, потом на живот и больше уже не шевелился.

Солдат, должно быть, пулей кинулся ко мне. Падая, я почувствовал, как его пальцы хватают меня за рубашку. Все остальные тоже спешились, перешагнули через канаву и выстроились полукругом около меня. Я на миг приоткрыл глаза, взглянул на их сапоги и опять зажмурился.

– Волшебник, что с ним стряслось? – спросил, наверное, тот, что помоложе.

– Боги его разрази. Мы только на полпути к Метане, а я хотел к вечеру добраться до Матинеи. Он устал, только и всего. Выбился из сил. Недокормленный. – Кто-то попытался ткнуть меня сапогом. – Нет, оставь его в покое.

Ох, слава богам, подумал я. Они решили оставить меня в покое. Сейчас мне хотелось только одного – до скончания века лежать на сухой колючей траве ногами в канаве. Из меня получится неплохой верстовой столб, решил я. Доедешь до вора, значит, ты уже на полпути к Метане. Где бы она ни была, эта Метана.

Но они меня не оставили. Расседлали лошадей, достали еду и сели подкрепиться. А я спал.

Когда солнце стало клониться к закату, Поль ногой растолкал меня. Я приоткрыл глаза и долго не мог понять, где нахожусь. Не в постели, это точно. И не дома. В тюрьме мне несколько раз доводилось просыпаться в таком же состоянии, не понимая, где я. Хотелось вскочить и осмотреться, но я старался лежать смирно, чтобы цепи не натирали старые синяки. Вот и сейчас я по привычке подавил этот первый порыв, но потом вспомнил, что цепей на мне уже нет. Я прикрыл лицо рукой и весьма убедительно застонал. Чувствовал я себя на удивление хорошо. Проголодался как собака, но голова работала ясно. Я сел, потер затекшее лицо, на котором остался грубый след от травы.

Под аккомпанемент моих стонов и жалоб Поль одной рукой взгромоздил меня обратно на лошадь, и мы снова тронулись в путь. Волшебник ехал возле меня и попеременно вручал куски сыра и хлеба, на ходу отламывая от буханки. Одной рукой я ел, а другой держался. Лошади – самый кошмарный вид транспорта. Мне хотелось спросить, почему они не взяли повозку, но рот был занят едой.

Мы прибыли в Метану на закате. Это был небольшой городок на перекрестке дорог – всего лишь несколько домиков да постоялый двор. Мы не остановились. Ехали дальше, пока совсем не стемнело. Луна светила тонким полумесяцем, солдат спешился и повел коня под уздцы. Шагал он медленно, чтобы не упасть в придорожную канаву, и остальные лошади следовали за ним.

В ночном воздухе стояла прохлада, и мой чудесный освежающий сон уже развеялся без следа. Я с трудом удерживался на узкой лошадиной спине и мечтал, чтобы седло превратилось в удобное кресло. На каждом шагу я клевал носом, то роняя, то вскидывая голову. У волшебника, должно быть, глаза были как у вора: он велел Полю остановиться, спешился и пошел рядом со мной, положив руку на колено. Если я засыпал, он встряхивал меня, и весьма чувствительно, а время от времени больно щипал.

Наконец мы пришли в Матинею. Она была ненамного больше Метаны, но здесь сходилось сразу несколько дорог. На перекрестке стояла двухэтажная таверна, ворота вели в закрытый двор. Как только мы въехали, подошел конюх забрать лошадей. Мы спешились, Поль тотчас же оказался рядом со мной и крепко взял за плечо. Ему это не составляло труда, потому что мое плечо едва доходило ему до груди. Иногда меня раздражает, что я такой маленький. Вот и тогда я разозлился, попытался стряхнуть его руку, но она не шелохнулась.

Волшебник представился странствующим землевладельцем и заявил, что заранее послал гонца, чтобы тот забронировал нам комнаты. Хозяин был счастлив нас видеть, и мы дружно прошествовали к дверям. Но супруга хозяина при моем приближении наморщила носик, а когда я дошел до дверей, громко запротестовала.

– Вот этот, – ткнула она пальцем, – воняет как свинья! Ни за какие коврижки он не войдет в мою таверну и не ляжет спать на моих чистых простынях.

Ее муж в отчаянии заламывал руки, пытаясь успокоить супругу, но тщетно.

– Только через мой труп! Будь он даже хоть сын вашей светлости. – Она поклонилась волшебнику. – Хотя надеюсь, это не так.

Кровь хлынула мне в лицо, я покраснел до ушей. Под крики протестующего мужа волшебник повел переговоры с трактирщицей. Нет, он не допустит, чтобы я спал в амбаре, но меня можно уложить на полу, предложил он. Дал еще одну серебряную монету и пообещал, что я немедленно вымоюсь. Хозяйка рассказала, где во дворе устроена водокачка, и Поль тотчас же меня увел.

Водокачка стояла посреди внутреннего двора. С двух сторон тянулись конюшни, третью сторону замыкала стена, на четвертую выходила задняя дверь таверны. Место было отнюдь не укромное и плохо подходило для принятия ванны. Мы подошли к водокачке. Поль ухватил мою рубаху за бока и дернул вверх. Я поспешно вытянул руки по швам, чтобы она не снялась через голову. Ткань затрещала в его могучих ладонях. Он снова потянулся ко мне, но я отскочил. Сонливости как не бывало.

– Сам справлюсь, – огрызнулся я.

– Уж постарайся, – буркнул он и налег на рычаг водокачки. Из трубы на уровне моего пояса хлынула вода. Я стянул тунику и бросил на камни. Потом скинул башмаки. Носков под ними не было, так что следом полетели штаны. Вода, хлеставшая на булыжную мостовую и мне на ноги, была ледяная, и под грязью выступила гусиная кожа. Дрожа и чертыхаясь, я нырнул под струю.

Пока я плескался, подошел младший Пустозвон. Он держался поодаль от холодных брызг.

– Положи все это туда, где посуше, – велел Поль, – и принеси из конюшни пару пустых мешков.

Когда Пустозвон вернулся, Поль взял у него один из мешков и сунул мне, а вместе с ним квадратный кусок мыла. Присев на корточки возле водяной струи, я намочил тряпку и потер мылом. Сразу выступила густая пена, и я с удивлением принюхался. Ну и ну! Да ведь это же благовонное мыло самого волшебника. Пустозвон Младший, должно быть, извлек его из седельного вьюка.

Я долго растирался мешковиной, смывая вековые отложения грязи. Соскребал изо всех сил, ополаскивался и снова намыливался. Только бы Поль не прекратил качать! Повозил тряпкой по затылку, по плечам, насколько смог дотянуться, снова и снова стал растирать лицо. Пусть мой нос станет поменьше – ну и ладно, лишь бы был чистый.

Младший Пустозвон стоял и смотрел, не сводя глаз. Интересно, что он обо мне думает. От железного обруча на поясе остались темные синяки, я был с ног до головы искусан блохами и покрыт болячками, но хуже всего было одно запястье. Там, где наручники натирали, остались ссадины, покрытые коростой. Они резко чернели на побледневшей в заточении коже. Избавившись от большей части грязи и прополоскав волосы, я присел перед струей и стал пристраивать израненные руки так, чтобы вода не очень сильно била по ним. Ссадины кое-где воспалились, надо бы их прочистить, но это будет дело болезненное. Я весь дрожал от холода и стиснул зубы, чтобы не слишком громко стучали.

Поль обошел водокачку, склонился надо мной и осмотрел ссадины. Струя воды ослабла.

– Оставь, – велел он. – Я ими потом займусь. – Он дал мне еще кусок мешковины, чтобы вытереться, а потом вручил охапку одежды: штаны, рубаху, тунику, пару крепких рабочих башмаков. Я оглянулся, ища свои шмотки, и увидел, как младший Пустозвон нырнул с ними в конюшню.

– Эй! – заорал я. – А ну верни!

Он неуверенно оглянулся:

– Волшебник велел сжечь это.

– Только не башмаки!

Пустозвон поглядел на кучу тряпья у себя в руках и наморщил нос.

– Ну хорошо, бери, но если волшебник велит сжечь, то отдашь обратно.

– Ладно, ладно. – Я проскакал босиком по мокрым камням и отобрал у него свою обувку. Остальную одежду я без сожаления предам огню, но вот башмаки у меня особые. Сделаны по специальному заказу. Высокие, чуть выше щиколоток, укрепленные в подошве, но все равно необычайно гибкие. В них я мог неслышно двигаться по чужим домам. Я отнес их к Полю, потом стал искать сухое местечко, где встать и одеться. Штаны были из тяжелого хлопка и пузырились на лодыжках, упираясь в голенища. На поясе они пузырились еще сильнее, но там их хотя бы ремнем можно поддержать. Рубаха была тоже хлопковая. До чего же приятно, когда чистая одежда касается чистой кожи. Натягивая через голову тунику, я невольно улыбнулся. Темно-синяя, с коротким рукавом, она доходила мне до бедер и ни капельки не мешала двигать руками. Я проверил на всякий случай.

– Да благословят боги нашего волшебника! Он все продумал, верно? – сказал я Полю. Он что-то хмыкнул и подтолкнул меня к задней двери таверны.

Мы вошли в обеденный зал. Там уже ждали волшебник и оба Пустозвона. На столе стояли большие миски жаркого, но Поль не дал мне приступить к еде, он хотел сначала осмотреть мои руки. Волшебник бросил взгляд через плечо и отослал старшего Пустозвона к себе в комнату за аптечкой. В ней лежали чистые бинты и горшочки со снадобьями.

Поль снял со стены фонарь и поставил на стол. Хозяйка укоризненно поцокала языком, но все же принесла миску теплой воды, тряпки и побольше мыла. Пока я с сожалением косился на остывающий обед, Поль занялся моей правой рукой. Промыл ее мыльной водой, смазал лечебной мазью коросты на двух ссадинах над костяшками запястий. Потом осторожно наложил чистую белую повязку. Работа была такая аккуратная, что потрясла даже меня. Я ослабил бдительность, и он взялся за мою левую руку. Там была всего одна ссадина, но она тянулась через всю тыльную сторону ладони. Ее покрывала не короста, а участки содранной кожи вперемежку с пузырями. Без малейшего предупреждения Поль воткнул нож в один из пузырей и вскрыл.

Я завопил во все горло. Все подскочили, в том числе и Поль. К счастью, его нож был уже далеко от моей руки. Я стал вырываться изо всех сил, тогда он положил мне ладонь пониже локтя и сжал, словно в тисках. Я попытался правой рукой разогнуть его пальцы, но он даже не дрогнул. Пока я орал и дергал его за пальцы, старый солдат, не говоря ни слова, положил нож на стол и потянулся за аптечкой. Вытащил оттуда деревянный кляп, который запихивают человеку между зубами перед тем, как сделать что-нибудь ужасное, например отпилить ногу. Он выразительно поднес кляп к моему лицу и произнес:

– Хватит.

Я хотел было объяснить, что этой ссадине уже много недель. И все это время я, как умел, старался, чтобы наручники не цепляли ее, берег, холил и лелеял, делал все, чтобы она не болела, а он мог бы хоть предупредить, что воткнет в нее этот свой треклятый нож. Но, посмотрев на кляп в его ладони, я предпочел заткнуться. Удовлетворился хотя бы тем, что корчился и всхлипывал. Он деловито вскрывал каждый из воспаленных волдырей, прочищал раны, втирал целебную мазь. А когда наложил повязку, я хмыкнул, вытер нос, повернулся к столу и принялся за еду.

Пустозвон Старший бросил на меня насмешливый взгляд:

– А ты не слишком-то терпелив.

Я сказал ему, куда засунуть его собственный обед, и получил от Поля тычок локтем под ребра. Пережевывая первые несколько кусков мяса, я все еще дулся, но потом заметил, какое же оно вкусное. Уплетая за обе щеки, прислушивался к разговорам и уловил, что старшего Пустозвона зовут Амбиадес, а младшего Софос. Они не были в родстве друг с другом и оба состояли у волшебника в учениках. Я ел и ел, пока от усталости голова сама собой не рухнула на стол, и уснул с последним куском недожеванного мяса во рту.

Глава третья

Проснулся я утром в одной из верхних комнат таверны, лежа на полу. Отсюда, снизу, мне была видна паутина под соседней кроватью, прогнувшейся под могучим весом Поля. Он, должно быть, втащил меня наверх и уложил на коврик, а потом лег спать сам. Я с завистью окинул взглядом его кровать. Хорошо хоть, пол деревянный, а не каменный. Подо мной был коврик, а сверху наброшено одеяло.

Я осторожно приподнял руку и откинул волосы с лица. Обычно я отпускаю их чуть ниже плеч и собираю на затылке в короткую толстую косичку, но в тюрьме они успели сильно отрасти. К тому же за время под арестом я ухитрился потерять шнурок, стягивавший их, и с тех пор волосы сбились в колтуны и висели, закрывая лицо. Вчерашнее полоскание смыло часть грязи, но колтуны никуда не делись. Я хотел было попросить у Поля нож и срезать их совсем, но вовремя отринул эту мысль. Пол все равно не даст мне ножа, подстрижет сам, а это будет больно. Кроме того, мне нравились мои длинные волосы. Когда они были чистые и аккуратно завязаны сзади, это придавало мне, хотелось думать, аристократичный вид, что было весьма полезно. Иногда я прятал в густой косице необходимые мелочи.

Но сейчас мои космы, грязные и спутанные, были далеки от аристократизма. Я до поры до времени откинул их со лба и сел. Едва я шевельнулся, Поль открыл глаза, и я распрощался с мыслью незаметно ускользнуть. Через мгновение я обнаружил, что прикован. Щиколотку обернули чьей-то запасной рубахой и замкнули на ней железный браслет с цепочкой, обмотанной вокруг ножки кровати. Чтобы освободиться, пришлось бы приподнять кровать, на которой лежал Поль. Интересно, кому принадлежала мысль обернуть ногу рубашкой и накрыть меня одеялом. Поль не походил на человека, внимательного к личному комфорту.

Я помылся опять, на этот раз теплой водой в умывальне, в конце коридора. Там уже были волшебник и оба его ученика. Раздевшись до пояса, они с удовольствием плескались. При нашем с Полем появлении они дружно подняли головы, и у всех троих на лицах было написано, что они ждут от меня возмущенного отказа от воды и мыла.

– Я же вчера уже мылся, – напомнил я волшебнику. – Вот, смотрите, руки чистые. И весь я чистый. Зачем мыться еще раз?

Волшебник отошел от тазика с водой для бритья и схватил меня за локоть, постаравшись не задеть чистые белые повязки. Перевернул мне руку ладонью вверх, и я увидел, что в складках кожи еще осталась въевшаяся черная грязь.

– Умывайся, – велел он, и Поль, не дожидаясь протестов, обхватил меня поперек туловища и подтащил к пустому тазику, стоявшему на длинной полке вдоль стены. Держа меня одной рукой за загривок, он взял кувшин и налил в тазик дымящейся горячей воды.

– Я и сам могу умыться, – заспорил я, но тщетно.

Он взял мыло с мочалкой и стал трудиться над моим лицом. Открыв было рот, чтобы заспорить, я тотчас же получил в него щедрую порцию пены. Сколько я ни вырывался, все было впустую. Ручища Поля, лежавшая на затылке, с легкостью обхватывала мне шею с одного боку до другого. Он не проявлял жалости к моим синякам, а я в отместку норовил наступить ему на ногу. Тогда его пальцы сильнее стиснули шею, и пришлось угомониться. Он намылил мне плечи и еще раз нажал сильнее, чтобы я подставил спину. Согнувшись пополам, я увидел в пределах досягаемости его коленки. Я мог бы ухватиться за одну и опрокинуть его на пол, но не стал. Сейчас не время выказывать неожиданные способности. Кроме того, если промахнусь, я только выставлю себя в дурацком виде, а этого мне и так уже с лихвой хватает.

Поль сполоснул меня кувшином воды. Я выпрямился и попытался напустить на себя презрительный вид, но экзекуция была еще не окончена. Под мои возмущенные вопли Поль провел меня через всю умывальню к ванне с водой и окунул туда головой. Потом приподнял и, пока я откашливался, еще раз намылил мне голову, а потом снова окунул.

Когда его хватка наконец ослабла, я вывернулся и, весь в стекающей воде, отскочил к дальней стене умывальни. Оттуда, кашляя и отплевываясь, настороженно следил за ним. Он терпеливо дожидался, пока я отожму волосы. Я буркнул, что мог бы помыться и сам. Он в ответ швырнул мне полотенце и лениво ткнул пальцем в сторону двери.

У него на лице по-прежнему ничего не было написано, но уголки губ слегка дрогнули. Я выдвинул челюсть, чтобы скрыть выражение собственного лица, прошествовал по коридору и взял в комнате, где спал, свою рубаху и тунику.

– Ты мне все штаны промочил, – проворчал я, натягивая рубаху. Пояс был весь мокрый.

Поль не удостоил меня ответом.

Натягивая тунику через голову, я протопал по лестнице в обеденный зал. Там меня ждал завтрак. Все остальные были уже в сборе. Волшебник и его ученики радостно улыбались. Я, не взглянув на них, плюхнулся на край скамьи.

Прикончив миску овсянки, я слегка пригладил волосы пальцами, чтобы хоть чуть-чуть привести их в порядок. Распутав несколько колтунов, разделил лохмы на три пряди и заплел в короткую косицу. Зажав конец в одной руке, пробежался взглядом по залу в поисках вдохновения. За барной стойкой ждала девушка. Улыбнувшись ей, я покрутил пальцем вокруг кончика косы, объясняя, что мне нужно. Она улыбнулась в ответ, махнула рукой – поняла, мол. Тогда я снова обернулся к столу и поймал свирепый взгляд Пустозвона Старшего, которого, насколько я помнил, звали Амбиадес. Понятия не имею, что его так разозлило. Я устремил свой озадаченный взгляд в миску из-под овсянки.

Через несколько минут девушка принесла еще еды для всех и шнурок для моей косы. Уходя, она оглянулась на Пустозвона Старшего и презрительно фыркнула. Вот, значит, что означал его кровожадный взгляд. Друзей в этой компании у меня не было, впрочем, я здесь не за тем, чтобы заводить друзей. К тому же он слишком много ухмылялся. Я уже успел понять, что люди, которые много ухмыляются, чаще всего смеются надо мной.

Волшебник, Поль и младший Пустозвон – Софос – старательно уминали свой завтрак.

– А она, видать, милашка, – бросил я и поймал сердитые взгляды Амбиадеса и его учителя. Вряд ли волшебник получил от ворот поворот от простой служанки, поэтому я заключил, что он не хочет, чтобы я дразнил его ученика. – Очень приветливая девушка, – добавил я напоследок и углубился во вторую миску овсянки. Она была чуть-чуть клейкая, зато с маслом и медом. Рядом стояла миска йогурта – его я тоже уплел. Софос получил миску поменьше, и, когда волшебник отвернулся, я выхватил ее прямо из-под его поднятой ложки и заменил на свою, пустую. Он вздрогнул, Амбиадес презрительно хохотнул, но никто из них не стал жаловаться волшебнику. Посреди стола стояла большая чаша с апельсинами. Я потянулся было к ним, но перехватил на себе сердитый взгляд волшебника.

– Есть хочу, – оправдался я и схватил три штуки. Два сунул в карманы туники, а третий очистил и стал жевать. В этот миг появилась хозяйка.

Она пришла спросить, не упаковать ли нам обед с собой, но, увидев меня, застыла в изумлении.

Я встретил ее самой обаятельной мальчишеской улыбкой:

– Хорошо я помылся, верно?

– Да, – улыбнулась в ответ она. – Где же ты так испачкался?

– В тюрьме, – объяснил я.

– А, – протянула она без всякого удивления. Люди что ни день попадают в тюрьму, дело обычное. – Рад небось, что вышел.

– Да, госпожа, тем более что у вас так хорошо кормят.

Она рассмеялась и снова обернулась к волшебнику. Тот хранил мрачный вид.

– Господин, вам что-нибудь еще понадобится?

– Нет, спасибо, мы остановимся на обед в Эвизе.

Все ушли навьючивать лошадей, остались только волшебник и я. Мы сидели за столом, пока Поль не прислал Софоса с сообщением, что все готово к отъезду. Во дворе стояла колода, так что я смог самостоятельно взгромоздиться на лошадь. Правда, Поль ухватил ее под уздцы, а Софос придерживал мне стремя и помогал советами.

– Не надо вот так ползти на животе, – говорил он. – Никуда она из-под тебя не денется.

– А вдруг, – уныло ответил я.

Едва мы выехали со двора, из парадных дверей таверны вышла хозяйка. В руке она держала узелок, завернутый в платочек. Одной рукой она остановила мою лошадь. Я восхитился смелостью ее поступка, но сама она явно не находила в нем ничего необычного.

– Вот тебе гостинцев на дорожку. До Эвизы путь долгий. – Она протянула мне узелок. – Мой младшенький тоже в тюрьме сидит.

– Ого, – отозвался я без всякого удивления. Небось не смогли дать приличную взятку сборщику налогов. – Не беспокойтесь слишком сильно, – продолжал я, хотя волшебник усердно тянул мою лошадь прочь. – Там не так уж плохо. – Я забылся настолько, что улыбнулся совершенно искренне, но, увидев, как озарилось хозяйкино лицо, тотчас сменил улыбку на дерзкую ухмылку. – Да простят мне боги это бесстыдное вранье, – пробормотал я себе под нос.

Таверна осталась позади. Дорога петляла среди оливковых деревьев. Едва мы скрылись из виду, волшебник остановил и своего коня, и моего тоже.

Он склонился в седле и отвесил мне крепкий подзатыльник, потом отобрал узелок с обедом, который я приспособил к какой-то пряжке на седле.

– Эй! – возмущенно заорал я. – Это дали мне!

– Не хватало только, чтобы ты трепался с каждым трактирщиком отсюда и до самых гор.

– Трактирщику я не сказал ни слова, – обиженно возразил я, потирая шишку на том месте, куда пришлось его увесистое кольцо с печаткой. – Ни единого слова. Только проявил вежливость к хозяйке.

Волшебник снова занес руку, но я ловко увернулся.

– Оставь свою вежливость при себе, – рявкнул он. – И ни с кем не болтай, понял?

– Ладно, ладно. Обед хоть вернете?

Не вернул. Сказал, мы пообедаем позже. Еще целый час я дулся. Вперил взгляд в седло и не обращал внимания на проплывавшие мимо пейзажи – что я, луковых грядок не видел? Наконец мы добрались до поля, где убирали урожай. Сладковатый пряный запах разбудил мне желудок. Я выпрямился, осмотрелся и окликнул волшебника:

– Эй! Есть хочу.

Он меня словно не услышал, но я все равно решил: хватит дуться. Обед от этого не приблизится, да к тому же ссутуленная над седлом шея уже начала побаливать. Я достал из кармана апельсин и стал чистить, бросая корки на дорогу. Первое время за городом я чувствовал себя как букашка посреди скатерти. Теперь же мир стал смыкаться на более уютный манер. Дорога то медленно карабкалась в горку, то спускалась в распадок. Мы постепенно поднимались на холмы, за которыми нас терпеливо поджидали горы. Поля становились меньше, их обрамляли оливковые деревья, способные расти там, где никакого другого урожая не соберешь. Разрозненные рощицы смыкались все теснее, пока не слились в единый лес, мерцавший серебристо-серой листвой. Интересно, как крестьяне различают, где кончаются их владения и начинаются чужие.

* * *

Софос, ехавший слева от меня, спросил:

– Там и правда было не так уж плохо?

– Где?

– В тюрьме.

Я вспомнил, о чем говорил трактирщице, долго внимательно всматривался в Софоса, с удобством восседавшего верхом на своей породистой кобыле.

– Хуже некуда, – с прочувствованной искренностью ответил я. – Ничего ужаснее, чем та тюрьма, не случалось со мной за всю мою жизнь.

В его взгляде читалось: по его мнению, со мной всю жизнь только и случались происшествия одно другого ужаснее.

Он что-то хмыкнул и, слегка пришпорив лошадь, выдвинулся вперед, подальше от меня.

Поль по-прежнему держался рядом со мной. Я украдкой покосился на него через плечо и наткнулся на каменный взгляд. Съел апельсин и стал прислушиваться к разговору волшебника с Софосом и Амбиадесом. Он их о чем-то расспрашивал. Велел Софосу рассказать о характерных признаках эвкалиптовых деревьев. Софос долго рассуждал о том, о сем, вспоминал, плодоносят они или нет. Я почти ничего не уловил из его рассказа, но, видимо, он отвечал правильно, потому что волшебник сообщил, что доволен. Амбиадес с оливковыми деревьями показал себя гораздо хуже, и волшебник остался недоволен. Амбиадес на лошади слегка отстранился от волшебника, и я понял, что тычки по голове увесистой печаткой были здесь делом обычным. Волшебник потребовал правильный ответ у Софоса, и тот его дал, явно стыдясь за старшего приятеля.

– Видишь, Амбиадес? Софос слушал меня гораздо внимательнее. Не хочешь ли высказать догадку, почему видоописание такого рода имеет большое значение?

– Что-то не хочется, – отозвался Амбиадес.

– Все равно попробуй.

– Наверное, для того чтобы знать, где какие деревья сажать.

– Продолжай.

Но Амбиадес больше ничего не смог придумать.

Софос постарался прийти ему на помощь:

– Если увидишь новое дерево и оно будет точь-в-точь похоже на оливу, то сразу поймешь, можно ли есть плоды с него.

– Если оно выглядит точь-в-точь как оливковое дерево, значит, это и есть олива, – огрызнулся Амбиадес. Я привстал на одном стремени и подался вперед, насколько мог. Хотелось посмотреть, зальется ли краской Софос. Так и есть. Покраснел.

– При этом, – указал волшебник, – если ты, Амбиадес, не можешь подробно описать оливковое дерево, то, увидев его, можешь и не узнать. Так?

Я привстал на другом стремени. Теперь покраснел Амбиадес. Да еще и насупился.

– Теперь проделаем то же самое со смоковницами, – продолжил волшебник.

Амбиадес стал наугад блуждать и по этому видоописанию, и я потерял интерес. Усталость одолевала, я съел второй апельсин.

До Эвизы оставалось еще далеко, а я уже выбился из сил. Без конца ныл, говорил, что больше не могу, но никто меня словно не слышал. А еще я проголодался. Сказал волшебнику, что, если мне не дадут поесть, я умру от голода прямо в седле, и он наконец с неохотой развязал выданный мне узелок. Но потребовал, чтобы я разделил его поровну с Амбиадесом и Софосом, не внимая моим заявлениям о том, что они не успели проголодаться столь же сильно, как я.

Амбиадес благородно отдал мне часть своей порции, но сделал это так, что я невольно ощетинился.

Мы пришли в Эвизу ближе к вечеру. Волшебник ворчал, что мы движемся медленнее, чем следовало бы. Он не учел моего виртуозного умения обращаться с лошадьми.

В Эвизе постоялого двора не было, зато была женщина, которая готовила еду для путников, накрывая столы под деревьями на городской площади. Взглянув на снедь – сморщенные маслины и засохший сыр, – Амбиадес и Софос дружно вздрогнули от ужаса, но хлеб оказался мягким и вкусным. В йогурте было столько чеснока, что хватило бы распугать всех вампиров в округе. Но я в конце концов съел почти все, что дали. Когда живешь в нижнем городе Сауниса, трудно стать привередой, а в королевской тюрьме так и вообще невозможно.

– Я же говорил, что они не голодные, – напомнил я волшебнику. – А вы все равно не разрешили мне съесть все мясные пироги.

При этих словах он вырвал у меня из рук миску с пожухшими маслинами:

– Живот заболит.

Я в последний миг выхватил из миски еще несколько маслин, но с остальными расстался без сожаления. Он прав. Если бы я попытался запихнуть в живот еще хоть немного, меня бы вывернуло наизнанку. Я проковылял от стола к клочку травы, улегся и уснул. И, кажется, прошло всего лишь несколько минут, а Поль уже разбудил меня, ткнув ногой под ребра.

– Вставай.

– Сгинь.

– Я тебя сам подниму, – пригрозил он.

– А я не хочу подниматься. Хочу, чтоб ты сгинул.

Он меня все-таки разбудил. Окончательно проснувшись, я пожелал ему, чтобы к нему в постель залезла какая-нибудь ядовитая тварь и цапнула. Я вскарабкался на один из столов и выразительно посмотрел на Амбиадеса, стоявшего с лошадьми.

– Подведи мою сюда, – велел я. – Не потащу же я к ней стол.

Но Амбиадес не намеревался делать ни шагу по приказу какого-то дерзкого никчемного преступника. Он, как я понял, был из тех, кто всегда выстраивает людей на иерархической лестнице, и упорно давал мне понять, что мое место – на самой нижней ступеньке. Но ему полагалось обращаться со мной вежливо, несмотря на мое подчиненное положение, а мне полагалось быть ему за это благодарным.

Я же, в свою очередь, давал понять Амбиадесу, что на моей собственной иерархической лестнице я ни с кем не соседствую. И хоть я и склоняюсь перед превосходящими силами в лице волшебника и Поля, но перед ним склоняться не собираюсь. Ни я, ни он не сдвинулись с места.

Поль с волшебником внимательно осматривали лошадиные ноги, и мы с Амбиадесом остались выяснять отношения с глазу на глаз. Амбиадес вольно или невольно поставил перед собой трудновыполнимую задачу. Он был, конечно, крупнее меня, но не мог не сознавать, что, если он попытается силой усадить меня в седло, я затею жестокую драку, в которой он вряд ли сохранит лицо. Его спас Софос – он взял лошадь под уздцы и подвел к столу.

Амбиадес взирал на эту сцену с презрением. Видимо, он даже не сообразил, что Софос в эту минуту спас его честь и достоинство.

– Почему вы не прихватили повозку? – ворчливо спросил я у волшебника, когда мы тронулись в путь.

– Чего-чего?

– Повозку. Ну, знаете, такой большой деревянный ящик на колесах, его тянут лошади.

– А с какой стати я должен был ее брать? – насмешливо спросил волшебник.

– Чтобы я в ней спал.

– Я планировал эту поездку без мыслей о твоем комфорте, – угрюмо ответил он.

– Да уж, что верно, то верно.

* * *

Еще битый час лошади неторопливым шагом двигались вверх среди холмов. Когда солнце стало клониться к закату, волшебнику внезапно это надоело, и он спросил меня, удержусь ли я верхом, если лошадь пойдет рысью.

– Наверное, нет, – честно ответил я. От усталости у меня уже не было сил на оптимизм.

– Рано или поздно придется научиться. Мы не можем всю дорогу плестись шагом. Амбиадес! – крикнул он. – Иди сюда, покажи ему, как ехать рысью.

Амбиадес, обогнавший нас уже на несколько сотен ярдов, развернулся и потрусил обратно.

– Хорошая посадка. – Поль вдруг очутился рядом, и меня слегка удивило, что он заговорил первый, когда к нему не обращались. Волшебник передал его комплимент Амбиадесу, но тот лишь насупился. Кажется, похвалы сердили его не меньше, чем упреки.

– Теперь ты, Софос, – скомандовал волшебник, и тот повиновался. Даже я видел, что всадник из него куда хуже, чем из Амбиадеса. Я оглянулся на Поля: каково его мнение? Он лишь поморщился.

Волшебник грустно вздохнул:

– Жаль, что нельзя отослать Амбиадеса домой, чтобы стал герцогом, а Софоса оставить у меня в учениках.

– Он должен стать герцогом? – удивился я. Нечасто доводится видеть будущих герцогов у кого-то в ученичестве. Ответа я не ожидал, но тем не менее Амбиадес снизошел:

– Если родной отец его прежде не придушит.

* * *

Преподанный мне урок верховой езды распространился и на Софоса. Мы втроем отстали, а Амбиадес с волшебником ехали впереди.

– Поль считает, ты сидишь в седле, как мешок с камнями, – сказал Амбиадес на прощание Софосу. Тот покраснел, а Поль велел Амбиадесу проваливать. Чуть позже до меня донеслись обрывки лекции о видоописании растений и его важности. Я старался прислушиваться и к волшебнику, и к инструкциям по верховой езде, но в конце концов сдался и стал слушать только Поля.

Он объяснял, что конское плечо поднимается не одновременно с копытом, а тогда, когда копыто идет вниз.

– А теперь, – приказал он, – вытяните руки вот так. – Он развел ладони, словно благословляя окрестные поля. Софос так и сделал, и тогда Поль сильно ударил его по ладони кулаком. Поль велел вытянуть руки опять. Софос послушался, но, когда Поль замахнулся опять, быстро отдернул ладонь, и второй удар пришелся вскользь. Простейший урок, какой преподал мне отец много лет назад. Если ждешь, что тебя ударят, хотя бы попытайся отстраниться. Чтобы я усвоил урок, отец бил мечом, держа его плашмя.

Поль объяснил Софосу, а заодно и мне, что, если приподниматься в тот миг, когда конское плечо идет вверх, оно не ударит по заду так больно, и ехать станет намного удобнее. Мы попытались проехаться рысью, привставая ровно в тот миг, когда лошадь поднимала плечо, и скорость нашего продвижения заметно увеличилась. Очень скоро у меня иссякли силы, я уже не мог привставать в седле вовремя, и до конца дня мозги взбалтывались у меня в голове, как разбитое яйцо.

Время от времени мы пускали лошадей шагом, чтобы дать отдых и им, и мне, но все равно к ночи я был полуживой от усталости и почти ничего не разглядел в городке, где мы остановились. Там был постоялый двор. Мы вошли, я набросился на еду и, даже не успев насытиться, уснул прямо за столом.

Проснулся я опять на полу, рядом с кроватью Поля, но на сей раз Софос и Амбиадес были в этой же комнате, спали на одной кровати по другую сторону от меня. Мне представилось, как несолидно я выглядел, когда меня второй раз подряд тащили наверх на руках. Позор, да и только.

Поль проснулся, едва звякнула моя цепь. Интересно, мог ли я проспать всю ночь, ни разу не шелохнувшись. Очень может быть. Или он то и дело просыпался и проверял, на месте ли я. Увидев, что я проснулся, он скинул ноги с кровати и бесцеремонно отодвинул меня.

– Эй, поднимайтесь, – рыкнул он на двоих в кровати.

Амбиадес выпутался из простыней и сполз с постели. Зевая, пошлепал к стулу, на котором лежала вся одежда. Я, оказывается, спал не раздеваясь. Софос не шелохнулся. Я сел и заглянул через край кровати. Его веки были будто склеенные.

– Слышь? – шепнул ему Амбиадес, но было поздно. Поль протянул руку у меня над головой и растолкал его столь же энергично, как накануне будил меня после обеда. Но Софос, по крайней мере, приземлился на мягкую постель. Когда все проснулись, мы побрели сначала в уборную, потом мыться у водокачки. Солнце только всходило над холмами, небо сияло голубизной, но в низине, где стоял городок, еще царила тьма. Вода была холодная, но жаловался на это один я. Предупредил Поля: пусть только попробует опять меня умывать. Я буду кусаться.

– А ведь он может быть ядовит, – предостерег Амбиадес. Тон, которым он подтрунивал надо мной, был чуть-чуть более снисходительным, чем в издевках над Софосом.

Поль, не говоря ни слова, вручил мне мочалку, и под его присмотром я долго оттирал остатки тюремной грязи с локтей, колен и затылка. Мыло из личных запасов волшебника пахло жимолостью.

В таверне нас уже ждал завтрак – овсянка и йогурт. На сей раз никаких апельсинов.

– Что там за грохот был у вас спозаранку? – поинтересовался волшебник у Поля. Но глядел почему-то на меня.

– Вот этот с кровати свалился. – Поль ткнул ложкой в сторону Софоса. – Пушкой не разбудишь. Когда-нибудь проснется оттого, что его проткнут копьем.

Софос покраснел.

– Чуткий сон – необходимое качество для солдата, – указал ему волшебник. – Да и для всех остальных желательно.

– И кто тут собирается на военную службу? – буркнул Софос с набитым ртом.

– Уж точно не я, – подал я голос. Все с удивлением обернулись ко мне, словно забыли, что я умею говорить.

– А тебя кто спрашивал? – фыркнул Амбиадес.

– Он. – Я ткнул ложкой в Софоса. – А что это у тебя на губах? Молоко не обсохло?

Он непроизвольно вскинул руку, потом опустил.

– Да что понимают в военной службе уличные бродяги?

– Откуда мне знать? Я не уличный бродяга. Но мой отец был солдатом, и это кровавое, неблагодарное, бесполезное ремесло, пригодное только для тех, кому не хватает ума или сноровки найти работу получше. – И хотя со временем мы с отцом стали относиться друг к другу чуть-чуть уважительнее, я все равно не слишком высоко ставил избранное им занятие, но, возможно, не стоило об этом вот так прямо заявлять. Иногда сам удивляюсь собственной тактичности.

За столом наступила полнейшая тишина. Все взгляды устремились на Поля – интересно, как он ответит на это оскорбление его рассудка и манер. Он остался невозмутим, но немного позже волшебник высказал мне, что не следует вмешиваться в беседы, не имеющие ко мне никакого отношения, и потребовал держать рот на замке, если непосредственно ко мне не обращаются. Я сразу припомнил, что для этой компании я всего лишь полезный инструмент и уж никак не человеческое существо.

Я доедал завтрак в полном молчании. Волшебник встал и сказал:

– Пора готовить лошадей.

Но я сидел и глядел в пустую миску из-под овсянки, пока он не отвесил мне подзатыльник.

– Что? – встрепенулся я. – Разве вы обращались непосредственно ко мне? Я думал, мне не следует вмешиваться…

– У меня во вьючной сумке упакован хлыст, – сообщил он. – Хочешь, испробую на тебе? – Он склонился надо мной и говорил очень тихо. Не знаю, слышал ли его кто-нибудь еще, но я прекрасно понял намек. Перекинул ногу через скамейку и встал.

– Ведите.

* * *

Перед выездом к нашему багажу было добавлено еще несколько тюков. Поль с волшебником тщательно укладывали и перекладывали вьюки, чтобы лошади были нагружены равномерно. Мы с Софосом и Амбиадесом стояли и смотрели. Я задумался о Поле. Он не походил на простого пехотинца. Софос и даже Амбиадес относились к нему с большим почтением. Волшебник явно любил и уважал его, не сомневался, что тот донесет до моего сознания адресованные мне приказы. Вероятно, именно Поль пустит в дело хлыст, если я перейду все границы.

Когда мы выехали из городка, стало ясно, почему волшебник не взял повозку. За этим мелким безымянным городишкой дорога заканчивалась. Во всяком случае, дальше не было никакого намека на дорогу в том смысле, какой вкладывает в это понятие человек цивилизованный, привыкший к городским улицам. Проселок, по которому мы следовали от Эвизы, был тщательно ухожен, срединная травяная полоска и обочины коротко ощипаны козами из окрестных деревушек. Выехав из города, мы сначала пересекли наезженную дорогу покрупнее – она шла в глубь страны вдоль подножия холмов. По ту сторону дороги наш проселок не обрывался, но канавы от колес стали глубже, а трава между ними доходила лошадям до колен.

Мы миновали несколько ферм, и проселок наш сузился еще сильнее, превратившись в еле заметную тропинку, заросшую травой. По бокам высились корявые дубы, иногда они подступали так близко, что колючие листья цеплялись за ткань моих штанов.

Местами тропинка круто карабкалась вверх. Лошадям приходилось нелегко. Они вереницей поднимались на холмы под неумолчный перестук мелких камушков. Я как можно крепче сжал коленями лошадиные бока и на каждом подъеме думал: только бы не соскользнуть через заднюю луку седла. Руками я тоже цеплялся изо всех сил, но они были не сильнее ног и к середине утра дрожали от напряжения.

– Эй, мы разве не остановимся пообедать?

Волшебник неприязненно покосился на меня, но, когда мы выехали на очередную поляну, направил свою лошадь в траву, и моя покорно поплелась следом. Я уговаривал ее пойти в тень, но упрямая скотина остановилась возле лошади волшебника и отказалась сделать еще хоть шаг.

– Почему эта чертова кобыла не идет куда мне нужно? – в сердцах спросил я.

– А ты перестань так судорожно дергать за поводья, – посоветовал волшебник. – Никуда она не денется.

– Это я уже и сам понял. – Я соскользнул наземь. – Небось ваша лошадка нравится ей куда больше, чем вы мне.

Софос услышал мои слова и расхохотался.

– Это вьючная лошадь, – объяснил он. – Она приучена останавливаться рядом с вожаком.

– Правда? – Я с удивлением посмотрел на свою лошадку. – Они что, такие умные?

– Да уж поумнее тебя, – вырос возле нас Амбиадес.

– Что-то я не слыхал, чтобы лошадь могла украсть королевскую печать, – самодовольно ухмыльнулся я.

– Вот и я о том же, – подтвердил Амбиадес.

– Типун тебе на язык. – Я побрел туда, где Поль выкладывал еду из вьюка. Поймал на себе удивленный взгляд Софоса. – Чего тебе? – буркнул я.

За него ответил Амбиадес:

– Парню не верится, что у тебя в самом деле хватило ума сначала на спор украсть королевскую печать, а потом хвастаться этим в трактирах направо и налево.

Да, в этом был профессиональный риск, но какой смысл им объяснять? Я повернулся спиной к обоим.

На обед опять были хлеб, маслины и сыр. Я попросил добавки, но волшебник отказал:

– Я не уверен, что на пути к горам мы сумеем достать еще еды.

Я посмотрел на поклажу, навьюченную на лошадей.

– Маловато вы захватили.

– Сегодня вечером постараемся раздобыть еще немного. С голоду не помрешь.

– Не помру, это верно, – ответил я. – Вы ведь можете отдать мне часть порции Амбиадеса.

Волшебник метнул на меня сердитый взгляд.

– Ты получишь свою порцию и ни крошки больше. Я никого не оставлю голодным ради тебя.

– А почему бы и нет? – Я прилег на землю вздремнуть. Под летним солнцем трава пересохла, жесткие стебли кололи руки и шею. – Я же тут гораздо важнее всех остальных, – добавил я, обращаясь к голубому небу в вышине.

Никто не ответил, и через несколько минут я крепко уснул.

Глава четвертая

Мы остановились на привал ранним вечером. Раньше, чем планировал волшебник. Он ворчал, но, увидев, как на крутом подъеме я чуть не съехал назад через лошадиный круп, согласился поискать место для ночлега. Как только подходящая поляна обнаружилась, я спешился и рухнул в колючую траву. Лежал там, пока волшебник командовал разгрузкой лошадей, и слушал, как Амбиадес бережно и снисходительно обучает Софоса искусству разведения походного костра. Я обернулся и стал смотреть.

– Ты что, никогда не ночевал под открытым небом на охоте? – спросил Амбиадес, глядя, как его товарищ беспомощно складывает хворост в бесформенную груду.

Софос смущенно взглянул на Поля.

– В одиночку – никогда.

– Тогда слушай, ваше высочество, – вздохнул Амбиадес. – Если плотно сложить все дрова друг на друга, они не загорятся. Огонь задохнется. Представь, каково бы тебе было, если навалить на тебя все эти деревяшки. Смотри. – Он разворошил груду и выстроил из палок остроконечный шалаш. В его движениях сквозило мастерство, достигнутое долгой практикой. – Построишь дом – и огонь будет в нем жить. Построишь гробницу – огонь умрет. Понятно?

– Да, – смиренно отозвался Софос и шагнул в сторону, подпуская к костру Поля. Тот занялся стряпней. Я не шелохнулся, пока ужин не был готов. Тогда Амбиадес подошел и ткнул меня сапогом.

– Волшебник велел – вставай и поешь, о жалкий уличный бродяга.

– Слышу, слышу. – Я перевернулся и встал на ноги. – Скажи мне, о светоч премудрости, – бросил я через плечо, – ты уже усвоил разницу между смоковницей и оливой?

Он побагровел, и я удовлетворенно принялся за еду.

После ужина – надо сказать, весьма скудного – волшебник указал на скатанное в рулон одеяло и сообщил, что это мне. Солнце стояло еще довольно высоко. Оно опустится за горизонт лишь через несколько часов, но я все равно раскатал постель и улегся. В рулоне лежал тяжелый плащ. Я провел рукой по тонкой шерсти. Снаружи плащ был синий, как у волшебника, изнутри подбит тканью кремово-золотистого цвета, словно ячменное поле перед уборкой урожая. Вышивки не было, но работа аккуратная. Когда дневная жара спадет, он будет очень кстати. Уголком глаза я заметил, что волшебник смотрит, как я ощупываю шерсть. Интересно, на кого я похож? На портного, оценивающего стоимость? Или на уличного бродягу, протянувшего руки куда не следует? Я повернулся к нему спиной – пусть думает что хочет.

Они вчетвером еще долго сидели у костра. Волшебник оставил в покое видоописание растений и стал допрашивать учеников по истории. Под эти разговоры я и уснул.

* * *

Наутро, еще до полудня, мы пришли к обветшалому крестьянскому домику, притулившемуся у конца тропы. Побелка сильно потускнела, штукатурка отваливалась кусками, обнажая бугристые каменные стены. Двор зарос бурьяном. При нашем появлении из дверей вышел какой-то человек.

– Я ждал вас еще вчера ночью, – сказал он.

Волшебник покосился на меня.

– Шли медленней, чем рассчитывали. – И спросил: – Провизию достали?

– Все готово, – кивнул хозяин. – В амбаре корм для лошадей, на две недели хватит. А если не вернетесь этой дорогой, я их отведу в город.

– Хорошо, – сказал волшебник. Открыл седельную сумку, приподнялся на цыпочки и заглянул внутрь. Достал оттуда ножные кандалы, которыми меня приковывали в таверне, потом отослал Амбиадеса и Софоса устраивать лошадей. А мы с Полем прошли вслед за ним в дом. Через пустую гостиную попали в заднюю комнату с окнами по трем стенам. Там стояло несколько узких кроватей.

– Сегодня все равно уже поздно отправляться в горы, – сказал волшебник. – Заночуем здесь и тронемся в путь завтра утром. Можешь отдыхать сколько твоей душе угодно. – Он усадил меня на одну из кроватей и застегнул браслет на щиколотке. Проверил пальцами, не слишком ли тесно. – Забыл захватить что-нибудь на подкладку, – сказал он. – Поживешь так, пока ребята не принесут седельные сумки. – Он обмотал цепь вокруг рамы кровати и проверил, не соскользнет ли браслет через пятку. Потом ушел вместе с Полем. Я сдвинул браслет в более удобное место. Интересно, пройдет ли когда-нибудь борозда, оставшаяся на щиколотке?

В комнате было прохладно, ни одно из окон не выходило на юг, и, когда волшебник вернулся, чтобы замотать мне щиколотку рубахой Поля, я уже крепко спал. Продремал я весь день. Иногда садился, выглядывал в окно над кроватью, за которым сияло жаркое солнце. Как-то раз я увидел, как Поль учит Амбиадеса и Софоса фехтовать на деревянных мечах, но, может, мне это приснилось; при следующем пробуждении их уже не было.

После обеда я лежал и прислушивался к голосам в соседней комнате. Небо потемнело, загорелись звезды. Я снова уснул еще до восхода луны и не шелохнулся, пока Софос не сказал, что завтрак готов. На столе стояла полная до краев миска овсянки, другая миска – с йогуртом, лежали хлеб, сыр, маслины и несколько апельсинов – мелких, твердых, такие трудно чистятся, но сочные и сладкие.

– Угощайся, – сказал волшебник, глядя, с каким удовольствием я уписываю завтрак. – Не скоро доведется поесть столь же хорошо.

Я ел сколько мог и ни на что не жаловался. Когда волшебник попросил не жевать с открытым ртом, как я старательно делал с нашей первой трапезы, я покорился с видимым усилием. Поль занялся моими руками, снял запачкавшиеся бинты, прочистил пузыри, натер лечебной мазью. Я не пытался вырываться и ругался ровно лишь столько, чтобы он понял, что я мог бы пошуметь сильнее, но сдерживаюсь. Ссадины уже стали гораздо лучше, и, когда он решил оставить их на денек открытыми, чтобы подсохли на воздухе, я согласился, хотя видел, что моего согласия никто не спрашивает.

Мне еще повезло, что в тюрьме я не подцепил никакую болезнь. Иначе мне бы не удалось так хорошо восстановить силы после всего трех дней хорошей еды и свежего воздуха. Пока волшебник распределял поклажу по заплечным мешкам, которые предстояло нести всем, кроме меня, я разминал мышцы: наклонялся вперед, касаясь носков, выгибался назад, опираясь на руки, – словом, проверял, вернулись ли ко мне силы после целого дня отдыха, и задавался вопросом, сколько еще осталось прохлаждаться, прежде чем волшебник велит взяться за работу. Потом сел на каменный порог и стал ждать, пока остальные навьючат на себя поклажу.

Впереди горы начинались уже всерьез. Над подножиями стремительно вырастали крутые склоны, испещренные упрямым кустарником, сумевшим найти хоть какую-то опору на откосах, усыпанных сланцевым щебнем. То тут, то там, словно костлявые коленки и локти, торчали выходы твердого известняка и мрамора. Каждому было ясно, что россыпи камней на вершинах крутых склонов делают эти горы практически неприступными. Они представляли идеальную защиту для Эддиса – страны, спрятанной в долинах по ту сторону вершин. Хребты пересекались ущельями, прорезанными водой. Среди горных склонов скрывались каменоломни, но я понятия не имел, где их искать, потому что не знал толком, где нахожусь я сам. Где-то во внутренних районах по эту сторону Сеперкии – вот и все, в чем я был уверен.

Волшебник окликнул меня. Я встал с каменного порога и пошел за ним. Он повел нас вверх к узкой расщелине, рассекавшей горный склон. Тропа, по которой накануне едва могла пройти лошадь, еще сильнее сузилась, и теперь по ней едва мог пройти человек. К тому же она стала еле заметна. Мы шли вдоль старого русла, вероятно, пересыхавшего на большую часть года. За те короткие месяцы, когда его наполняли зимние дожди, ручей успел прорезать себе путь не только сквозь глину и сланец, но и – это было труднее, но столь же неотвратимо – сквозь мрамор и гранит. Там, где текла вода, выросли оливы. По обе стороны от нас высились отвесные каменные склоны, кое-где достигавшие сотен футов в высоту. То тут, то там лохматыми подушками торчал колючий мох, оставлявший на коже сухие царапины.

Временами тропа упиралась в невысокий обрыв, где в дождливый сезон, должно быть, низвергался водопад. Тогда волшебник искал по обе стороны ручья выступающие камни, на которые можно опереться ногами, и всегда находил. Нам не попадалось никаких непреодолимых препятствий, хотя случалось перелезать через упавшие деревья или карабкаться на одних пальцах. Я радовался, что сумел сохранить свои башмаки на мягкой подошве.

Мы устроили привал еще до того, как я выбился из сил, но все равно я был рад отдохнуть. Ясно, что волшебник собирался вести нас вверх по ручью, пока рано или поздно мы не покинем Саунис и не попадем в горную страну Эддис. Может, уже и попали. Я не решался спросить, но, к счастью, вместо меня это сделал Амбиадес.

– Где мы находимся?

– В Эддисе. С прошлого крутого подъема.

– Что нам тут нужно?

Я вскинул брови. Ну и ну! Выходит, волшебник не рассказал своим ученикам, куда мы направляемся. Но уж Полю-то, наверное, сообщил?

Волшебник обернулся к Софосу и задал вопрос:

– Что ты усвоил об Эддисе из рассказов своего учителя?

И за обедом Софос стал пересказывать нам все, что знает. В Эддисе правят королева и кабинет из одиннадцати министров, включая премьер-министра. Главные статьи экспорта – древесина и серебро, добываемое в шахтах. Почти все зерно, маслины и вино ввозятся из-за границы. Узкая по форме страна тянется вдоль горных хребтов на юг и юго-восток от Сауниса.

Это звучало как глава из учебника «Наши соседи» или чего-то еще столь же бесхитростного.

Когда Софос умолк, волшебник повернулся к старшему ученику:

– Расскажи, какие факты об Эддисе ты считаешь самыми важными.

Амбиадес показал себя во всем блеске. Мне даже подумалось, что у него есть склонность к учебе, хотя, кажется, он почему-то считает, что быть учеником – ниже его достоинства. Возможно, его бесит, что Софос – сын герцога, а он нет.

– Эддис контролирует единственный удобный перевал в горах между Саунисом и Аттолией, двумя богатейшими торговыми странами в этой части света. На всем побережье только здесь сохранилась лесная промышленность. Все наши леса давно вырублены. В горах мало природных ресурсов, и благосостояние страны почти полностью достигнуто за счет чужой торговли. Эддис облагает данью караваны, идущие через горы, и продает лес в Аттолию и Саунис, где из него строят торговые суда. Поскольку страна зависит от торговли, она всегда сохраняет нейтралитет и старается поддерживать мир между Аттолией и Саунисом. Изгнав захватчиков, мы могли бы вторгнуться в Аттолию, но эддисийцы не допустили этого.

– Очень хорошо, – похвалил волшебник. Потом обернулся к Софосу и спросил, знает ли он об этом инциденте.

– Это когда они уничтожили мост через Сеперкию? – наугад спросил Софос.

– Да, – подтвердил волшебник. – Он был перекинут через ущелье, а единственный путь, по которому войско может перебраться через перевал в Аттолию, пересекает это ущелье.

– Они трусы! Понимают, что в горах до них никто не доберется, – высокомерно заявил Амбиадес. Он уверенно высказывал точку зрения, которую разделяли почти все жители Сауниса.

– С какой стати они будут пропускать Саунис через свою территорию, если война повредит торговле? – встрял я, забыв, что могу получить взбучку за вмешательство в разговор сильных мира сего.

Даже Софос знал ответ:

– Потому что аттолийцы солгали. Когда нагрянули захватчики, Эддис разрешил аттолийцам провести войско через перевал, потому что они обещали сражаться на нашей стороне. Но на самом деле их армия помогла захватчикам одолеть нас при осаде Солониса.

– И после стольких лет Саунис все еще мечтает об отмщении? – По-моему, несколько столетий – слишком долгий срок, чтобы лелеять обиду.

– Знаешь, Ген, обычно людям неприятно терять свободу, – сухо произнес волшебник. Смысл его слов не дошел до Софоса, но Амбиадес расхохотался.

– Да, – ответил я, – но ведь Эддис никогда не был покорен? Насколько я знаю, захватчикам так и не удалось его завоевать?

– Верно, – сказал волшебник. – В конце концов захватчики покорили и Аттолию, и Саунис, но власть в Эддисе никогда не переходила в чужие руки под давлением внешних сил.

На этой ноте разговор закончился, а вместе с ним и обед. Мы двинулись дальше.

* * *

К счастью, в глубокой лощине, прорезанной ручьем, сумерки наступили рано. Когда стало трудно разглядеть, куда ставишь ногу, наш отряд замедлил ход. Мне всю дорогу помогал Поль, а сейчас пришлось даже опереться на руку Амбиадеса. Наконец мы вышли на ровную площадку, где тропа расширялась. Видимо, это место часто служило привалом для путников. Кто-то соорудил у стены ущелья каменный очаг, и гранит над ним почернел от множества костров.

После ужина, развернув скатанные одеяла, мы расселись у костра, и Амбиадес опять спросил, зачем мы пришли в Эддис. Волшебник откликнулся встречным вопросом, и Амбиадес терпеливо дал ответ. Похоже, он привык к такой реакции на свои просьбы.

– Что ты знаешь о правилах наследования в Эддисе?

– Ну, ими правит королева, как в Аттолии, значит, трон передается не только по мужской линии. Думаю, правление переходит от родителей к детям, как в Саунисе.

– Всегда ли это было так?

– С появления захватчиков, – пожал плечами Амбиадес.

– А как было прежде?

– Вы имеете в виду Дар Гамиатеса? – сразу уловил Амбиадес.

– Да, – подтвердил волшебник и обернулся к Софосу. – Знаешь ли ты о Даре? – Софос покачал головой, и волшебник пустился в объяснения: – Ничего удивительного. Саунис и Аттолия давно перешли в религию захватчиков, мы поклоняемся их богам в городской базилике. Но раньше мы почитали богов горной страны. Их число почти безгранично: у каждой реки и ручья, у каждой горы и леса есть свое божество. Но самые могущественные боги составляли высший пантеон, в котором царствовала Гефестия, повелительница огня и громовых стрел. Ей подчиняются все боги, кроме ее матери Земли и отца Неба. Законы престолонаследования в Эддисе родились из легенды о том, что однажды Гефестия вручила королю по имени Гамиатес чудесный камень, омытый водами бессмертия. Камень делал своего владельца неподвластным смерти, однако в конце своего естественного жизненного пути король передал камень сыну и скончался. Сын точно так же передал его своему сыну, и в конце концов обладание этим камнем стало символом права на престол. Но однажды некий самозванец похитил камень и вскоре после этого расстался с жизнью. Стало ясно, что сила камня сохраняется только в том случае, если владелец добровольно отдаст его следующему обладателю. Поэтому в Эддисе родилась традиция, благодаря которой власть всегда мирно переходила из рук в руки, тогда как в других странах вспыхивали гражданские войны. Кто-нибудь выкрадывал камень и вручал его избранному кандидату на престол, делая его законным королем.

– Но это всего лишь миф, – возразил Амбиадес. Я мысленно согласился с ним.

– Не всегда легко отличить миф от реальности, – сказал волшебник. – Возможно, в незапамятные времена действительно правил король по имени Гамиатес, и, возможно, он положил начало этой традиции. Нам известно, что камень под названием Дар Гамиатеса существовал и что во времена захватчиков люди еще верили в его силу. Верили так истово, что захватчики устроили поход на Эддис, чтобы заполучить камень, а через него – власть над страной. К тому же ходили слухи, что камень этот – сказочная драгоценность. Когда Дар исчез, жители Эддиса отшвырнули захватчиков, и те занялись Саунисом и Аттолией. Покорить эти страны оказалось гораздо легче.

– А что случилось с камнем? – спросил Софос.

– Король Эддиса куда-то спрятал его и отошел в мир иной, так и не передав его своему наследнику и не сообщив, где находится тайник. С тех пор местонахождение камня неизвестно.

– Думаете, его можно найти? – полюбопытствовал Софос.

Волшебник кивнул. На миг наступило молчание.

– Думаете, вы сумеете его найти? – изменил вопрос Амбиадес. Его лицо вспыхнуло – от рвения и, как мне подумалось, от алчности.

Волшебник опять кивнул.

– Вы хотите сказать, – проговорил я, – что мы бродим тут впотьмах и ищем неведомо что из старинной сказки?

Волшебник поглядел на меня. Кажется, он вообще забыл, что я сижу рядом и слушаю лекции, которые он читает ученикам.

– Сохранились надежные документы, составленные еще до прихода завоевателей, – ответил он. – И в них упоминается камень.

– И вы всерьез считаете, что знаете, где он? – уточнил Амбиадес.

– Да.

– И где же? – навострился он, а я покачал головой, не веря своим ушам.

– Если он и вправду существует, – сказал я, – то почему за столько веков его так и не нашли? Почему вы первый вычислили это?

Ответ волшебника удивил меня.

– Я не первый. Если верить запискам, которые я нашел, многие ходили искать этот камень, но те, кто подошел ближе всего к месту, которое я считаю его местонахождением, так и не вернулись. Это наводит меня на мысль, что они плохо снарядились, по крайней мере в одном плане. – Он доброжелательно улыбнулся мне через костер. – Считается, что добыть и принести камень может только необычайно талантливый вор. Потому ты и был приглашен в нашу экспедицию.

– Те заметки, которые вы нашли, – единственные? Больше ничего из тех времен не дожило до наших дней? – Ни за что не поверю в такие древности, пока не увижу их своими глазами.

– Да, – ответил волшебник, обхватив руками колено и самодовольно покачиваясь взад-вперед. – Но их больше нет. Как только я извлек нужную мне информацию, то сразу же уничтожил их, чтобы никто не направился по нашим следам.

Я поморщился. Уж лучше бы вообще никто никогда не находил эти записки. Амбиадес снова спросил, куда мы направляемся.

– Придем – узнаете, – ответил волшебник.

– И, главное, зачем мы туда идем? – насмешливо спросил я. – Вы хотите стать королем Эддиса? Безнадежно отсталой страны, где живут одни лесорубы? – Это было самое уважительное описание эддисийцев, какое я слышал в городе.

– Разумеется, я отдам камень Саунису. И королем станет он. А я буду королевским вором.

Это уязвило мою профессиональную гордость. Воровать буду я, а все почести достанутся ему. Его имя вырежут на каменной стеле перед базиликой, а мое начертают в пыли. Я напомнил ему, что королевским вором должен стать я.

– Или полагаете, что я вручу вам Дар Гамиатеса, а вы на обратном пути воткнете мне нож в спину? Для того и взяли Поля?

Он и глазом не моргнул, а Поль, сидевший по ту сторону костра, даже не шелохнулся. По спине пробежал холодок.

– В этом не будет нужды, – холодно произнес волшебник. – Каждому понятно, что ты, Ген, всего лишь инструмент. Если меч хорошо сделан, кого благодарят – кузнеца или его молот? Неужели ты намного умнее молота, если хвастаешься в трактире доказательствами своих преступлений?

Я залился краской, и он рассмеялся. Если бы я не был так сердит, то его смех не показался бы мне слишком злым.

– Что ты будешь делать, Ген, если станешь королевским вором? Жевать с открытым ртом перед его величеством? Болтать с придворными дамами на своем невнятном простонародном диалекте? Все в тебе до последней капли говорит о низком происхождении. Ты никогда не освоишься при дворе.

– Зато я прославлюсь.

– Да ты и так уже прославился, – с жалостью сказал он.

Я бы поиздевался еще немного, но тут смешок Амбиадеса резнул меня по живому. Я сменил тему:

– И Саунис доверяет вам? Верит, что вы принесете ему камень?

– Конечно, – отрезал волшебник. Значит, я наступил на любимую мозоль. Он уничтожил все записи, чтобы никто другой не смог отыскать камень, и Саунису больше некому доверять, кроме как ему.

– Вы уверены? – повернул кинжал я. – Может, Поль идет с нами именно для этого? Может, нож в спину получу не я, а вы. – Его брови сдвинулись на переносице. Наконец-то он разозлился.

– Не говори глупостей, – рявкнул он.

– А зачем Саунису становиться королем Эддиса? – продолжал я. – У него уже есть одна страна. А у них там, наверху, – я махнул рукой в сторону гор, – ничего толком и нет. Только деревья. Много-премного деревьев. Он что, собирается строить корабли?

– Нет, – объяснил волшебник, вспомнив, что я недостоин даже сердитого взгляда. – Ему нужна королева.

Я разинул рот, словно не верил своим ушам.

– Мы затеяли все это, чтобы он мог…

– …жениться, – закончил волшебник. – Королева Эддис уже отвергала его предложение, но она не сможет и дальше отказывать, если он станет полноправным властителем ее страны. Мы уже предупредили ее, что в следующий раз он сделает предложение, будучи владельцем Дара Гамиатеса.

Значит, мы бредем тут впотьмах, чтобы добыть вещицу, которую он уже пообещал.

– А если никто больше не верит в этот ваш дурацкий Дар Гамиатеса? – спросил я. – Представьте: мы найдем его, принесем, а нам скажут: «Ну и что?»

– Она не настолько прочно держится на троне, чтобы оскорблять богов своего народа. Таково положение любой женщины.

Я долго смотрел в огонь. Все вокруг притихли.

– Не нужна ему никакая королева, – выдал я наконец, не в силах больше сдерживать рвущуюся из груди правду. – И даже страна не нужна. Нужен только путь через горы, чтобы напасть на Аттолию.

Пол и Амбиадес, сидевшие по другую сторону костра, кивнули. Всякому, кто знает Сауниса, это объяснение покажется куда более правдоподобным, чем версия волшебника.

Волшебник пожал плечами:

– Какая разница, для чего ему нужен Дар. Главное – мы его достанем. А теперь пора бы немного отдохнуть.

И я, как хороший инструмент, например как очень благовоспитанный молоток, вытянулся возле костра и уснул.

* * *

В ущелье медленно просачивался рассвет. Я прекрасно отдохнул и выспался, однако вчерашний разговор все еще вспоминался болезненно, и за завтраком я старательно жевал с открытым ртом. Волшебник поморщился и отвел глаза. Мы тронулись в путь. Ущелье стало шире, оливковые деревья исчезли. Вдоль тропы тянулись заросли можжевельника и колючих кустов, багровели подушечки сухого мха, кое-где высились ели. Каменные обрывы сменились крутыми склонами, усыпанными мелким гравием. Наконец к вечеру ущелье раздвинулось еще сильнее, и мы очутились в узкой долине, поросшей деревьями. Тропинка под ногами из твердокаменной стала земляной, потом ее усыпали сосновые иголки. Не издавая ни звука, мы выбрались из долины и очутились в бескрайнем лесу. Он тянулся во все стороны, насколько хватало глаз.

– Я же говорил, нет тут ничего, кроме деревьев, – проворчал я, оглядываясь. В той стороне, откуда мы пришли, виднелось ущелье. А когда тропинка свернула, глазам открылся весь наш путь с далеких равнин. Дорога, по которой мы шли к подножию гор, была не видна, город тоже, зато хорошо различались излучины реки Сеперкии, петлявшей по равнине, а у горизонта поблескивало море. – Может, остановимся уже? – спросил я. – Ноги гудят.

– Нет, – покачал головой волшебник. – Шагай.

Тропа извивалась среди деревьев. Мы шли и шли, по-прежнему не издавая ни звука. Я поднял глаза – ветки над головой полностью закрывали небо. Это были горные ели. Шишки на них уже начали раскрываться, рассыпая семена.

– Скучно, – пожаловался я. – Почему от скуки так сильно устаешь?

Никто не ответил, и я заканючил опять:

– Когда уже остановимся?

Волшебник замедлил ход и бросил взгляд через плечо:

– Умолкни.

– Я только хотел…

Поль, как обычно, шел позади меня. Он чувствительно толкнул меня в спину между лопаток.

* * *

Когда уже почти стемнело, мы вышли на дорогу, вымощенную огромными камнями. Они были уложены вплотную друг к другу с идеальной точностью. Мы подождали в тени деревьев. Волшебник осмотрелся, убедился, что дорога пуста, мы стремглав перебежали ее и скрылись в лесу на другой стороне.

– Куда ведет эта дорога? – спросил Амбиадес у волшебника.

– Из столицы Эддиса к главному перевалу через горы.

– Как ее проложили? – заинтересовался Софос.

Волшебник пожал плечами:

– Слишком давно это было. Ее уложили тогда же, когда возвели старые городские стены. И никто не знает, как это было сделано.

– Полифем, – сказал Амбиадес.

– Что? – не понял Софос.

– Все, наверно, думают, что ее построил Полифем. Гигант с одним глазом. Считается, что он возвел старые городские стены и королевскую тюрьму. Разве ты не слышал эти легенды?

Софос покачал головой:

– Отец считает, что нам следует забыть древних богов. Говорит, что страна, в которой верят в два пантеона богов, это все равно что страна, где правят два короля. Никто не понимает, кому из них хранить верность.

* * *

На другой стороне мощеной дороги тропинка продолжалась. Мы шли по ней, пока солнце не скрылось за горными вершинами. В сумерках разбили лагерь неподалеку от тропы, Поль развел костерок и стал готовить ужин. Сухие сосновые иголки прекрасно горели.

За ужином я снова стал цепляться к волшебнику. Мне нравилось смотреть, как он теряет терпение, а потом снова обретает, вспомнив, что я недостоин его презрения. Когда они с Полем стали прикидывать, как наверстать день, упущенный в крестьянском доме, я заявил, что, если он хотел двигаться быстрее, мог бы в первые дни похода взять повозку. Даже не успев доесть ужин, я запросил добавки и стал ворчать, что мы захватили маловато еды. И говорил все это с набитым ртом.

– Тебе же не приходится ничего нести, – напомнил Амбиадес.

– Да, – согласился волшебник. – Может, завтра сам понесешь свою долю поклажи?

– Нет, нет, только не это, – поспешно отказался я. – Мне и самого-то себя тащить тяжело. – Я улегся на одеяло и долго елозил на спине, пока не пристроил ноги на ствол поваленной ели. – Не могли, что ли, захватить постели помягче?

Волшебник собрался было ответить, но его перебил Софос. Ему хотелось побольше узнать о древних богах Эддиса.

– Вряд ли твой отец будет рад, что ты слушаешь о них, – поддел Амбиадес.

Софос призадумался.

– По-моему, он просто не хочет, чтобы люди в них верили. Он противник суеверий. Не станет возражать против академического интереса.

– Неужели? – рассмеялся Амбиадес. – Мне казалось, как раз против академического интереса он и возражает. Разве он не грозился утопить тебя в реке, привязав к стопке энциклопедий?

Рассмеялись все, даже Поль. Софос зарделся:

– Он говорит, что я не должен проводить столько времени за книгами, но для всех остальных считает это занятие совершенно нормальным.

У костра наступило неловкое молчание, которого я не понял. Судя по лицу Амбиадеса, ему очень хотелось за что-то поквитаться. Чтобы заполнить паузу, волшебник вызвался рассказать Софосу легенды о древних богах. Начал он с сотворения мира и рождения богов, и, надо сказать, получалось у него неплохо. Я устроился поудобнее и стал слушать.

Глава пятая

Сотворение Земли и рождение богов

Земля была одна. Не было у нее спутника. Тогда взяла она частицу изнутри себя и сотворила Солнце, и стало оно первым богом. Но пришло время, и оно покинуло Землю. Обещало всегда посылать ей свой свет в течение дня, но ночами она опять оставалась одна. Тогда взяла она частицу изнутри себя и сотворила Луну, и стала она первой богиней. Но пришло время, и Луна тоже покинула Землю. Обещала посылать ей свой свет в течение ночи, чтобы Земле не было одиноко, но обещания Луны ничего не стоят, иногда она посылала лишь немного своего света, а иногда совсем забывала. И, когда забывала, лунный свет угасал, и Земле опять становилось одиноко.

И тогда дохнула она в небесную твердь и сотворила Небо. Небо окутало землю со всех сторон и стало ей спутником. Обещало, что останется с ней навсегда, и Земля была счастлива. У Земли и Неба родились дети. Первыми из них были горные хребты, и старше всех была Гефестия. Потом появились и другие дети, и были это великие океаны и Срединное море. А младшими детьми были реки Сеперкия и Скандер.

Однажды Небу захотелось узнать, как оно выглядит, и Земля создала тысячи богинь и рассыпала их по всему миру, чтобы они, как зеркала, отражали Небо. И были это озёра. Небо любовалось на себя в зеркала. Было оно то голубым, то белым от облаков, иногда чернело и сияло россыпью звезд, а когда садилось солнце, Небо было прекраснее всего. И оно возгордилось собой. Оно свысока смотрело на Землю, круглую и бесцветную, и презирало ее.

– Я такое прекрасное, – говорило оно Земле, – а ты унылая и скучная. Только и есть в тебе красивого, что озёра. – И он целыми днями смотрелся в воду и не разговаривал с Землей. Тогда Земля собрала пыль с горных вершин и сотворила снег, собрала пыль из долин и сотворила черную плодородную почву, и засеяла почву семенами деревьев и цветов, и покрылась зелеными лесами и яркими красками, и сказала Небу, что теперь она тоже красивая. Но он не сводил глаз с озер, отражавших его славу. Они родили ему детей, и были это небольшие реки и ручьи. Земля приревновала, и окружила озёра деревьями, и скрыла от взоров Неба.

Небо рассердилось. Взяло оно черной почвы из долин Земли, взяло снега с горных вершин, перемешало и рассеяло по всему миру. И из каждой пылинки появился человек. Одни были темные, как почва из долин, другие белые, как снег. Поэтому, хоть мы все происходим из Земли, мы должны благодарить Небо, потому что это оно создало людей. Но Небо было нетерпеливо и не вложило в работу того старания, какое дала бы Земля. Люди получились маленькие и слабые, лишенные дара богов. Небо послало людей расчистить леса по берегам озер, чтобы оно снова могло смотреться в воду, но у людей не хватило сил повалить деревья.

Земля посмотрела, как они пробираются через ее леса, и спросила:

– Зачем ты сотворил их?

И Небу стало стыдно, оно сказало, что хотело увидеть озёра, и Земле стало стыдно, она сказала, что хотела сберечь Небо для себя одной. Небо пообещало, что будет смотреться в озёра лишь изредка, а Земля пообещала, что скроет за деревьями только часть озер. И стали они счастливы.

Но Земля стала смотреть на людей, сотворенных Небом, и ей стало жаль их. Они мерзли и голодали. Тогда она дала им огонь, чтобы согреться, и семена, чтобы посеять. Сотворила животных для еды, но люди все равно не знали благодарности за ее дары. Они благодарили только Небо за то, что оно сотворило их. Тогда Земля рассердилась и задрожала от гнева, и дома, построенные людьми, рассыпались, и животные, прирученные ими, испугались и разбежались, и поняли люди, какую совершили ужасную ошибку. И с тех пор всегда одни благодарили Землю за ее дары, а другие благодарили Небо за то, что оно сотворило их.

* * *

Волшебник умолк, и мы еще долго сидели в молчании вокруг костра. Потом Софос спросил:

– Жители Эддиса всерьез верят во все это?

Я невольно расхохотался, и все взгляды устремились на меня.

– А что, в городе Саунисе кто-то всерьез верит, что Девять богов победили гигантов в битве за Землю? Что Первый бог рассеивал божков направо и налево и что его женой была землеройка и ему всегда удавалось ее перехитрить? – Я подложил руки под голову. – Нет, Софос, никто в это не верит. Это просто религия. Людям нравится ходить по праздникам в храм и делать вид, что какой-то бог радуется никчемным кускам коровьего мяса, которые ему подносят в жертву. А потом люди съедают остальное. Для них это просто повод забить корову.

– Ген, ты говоришь как человек знающий. Что тебе об этом известно? – спросил волшебник.

Я сел, придвинулся к костру и ответил:

– Моя мать была родом из горной страны. Там все точно так же. Люди ходят в храм, всем нравится после ужина слушать старинные легенды, но они не ожидают, что бог вдруг появится у них на пороге и постучится в дверь.

– Да?

– Да, – ответил я, и мой язык окончательно сорвался с привязи. – А вы делаете много ошибок. Даже название страны произносите неправильно. Жители гор называют свою страну Иддис, а не Эддис. И вы забыли рассказать, как Земля плакала из-за того, что Небо не обращает на нее внимания, и океаны стали солеными.

– Неужели?

– Да, я же сказал, мне мама в детстве рассказывала эти легенды. Я их все знаю наизусть и знаю, что жители называют свою страну Иддис.

– Да будет тебе известно, Ген, что Иддис – это старинный вариант, он был в ходу до прихода захватчиков. С тех пор произношение многих слов изменилось, а горцы по-прежнему говорят так, как привыкли за много столетий. «Эддис» сейчас произносится по-другому, хочется этого местным жителям или нет.

– Это их страна, – проворчал я. – Им лучше знать, как она называется.

– Ген, нельзя сказать, что Иддис – неверное название. Это просто старинный способ произносить то же самое слово. Большая часть цивилизованного мира движется вперед. Скажи, какие еще ошибки я допустил.

Я рассказал ему обо всем, что заметил. Большей частью это были пропущенные эпизоды.

Когда я закончил, он ответил:

– Всегда интересно послушать различные версии народных сказаний. Но не думай, Ген, что рассказы твоей матери точь-в-точь соответствуют исходным текстам. Я изучал их много лет и не сомневаюсь, что в моих руках побывали самые точные версии. Иногда переселенцы вроде твоей матери не могут вспомнить некоторые моменты, поэтому они сочиняют новые детали вместо упущенных и забывают, что первоначальная история звучала по-другому. Эти мифы сотворены великими рассказчиками много веков назад, и в руках простого народа они неизбежно портятся.

– Моя мать за всю свою жизнь ничего не испортила, – с жаром возразил я.

– Не обижайся, – сказал волшебник. – Я уверен, она делала это ненамеренно. Просто у нее не было образования. Люди необразованные редко понимают хоть немного в том, о чем они рассуждают каждый день. Она, наверное, даже не знала, что твое имя происходит от более длинного варианта Эвгенидес.

– Знала, – возразил я. – Это вы ничего не понимаете. Вы никогда не знали мою маму и ничего не понимаете о ней.

– Не говори глупостей. Разумеется, я о ней слышал. Она упала из окна четвертого этажа на вилле барона Эруктеса и погибла, когда тебе было десять лет.

В сосновой хвое у меня над головой вздохнул ветер. Я совсем забыл, что все это было указано в моем деле. Там же перечислялись все мои преступные подвиги. Королевские судьи тщательно записали весь жизненный путь карманника мелким почерком на листках бумаги, сшили их и хранили в тюремном архиве.

Волшебник увидел, что ранил меня слишком глубоко, и заговорил опять. Его голос так и сочился снисходительностью:

– Может быть, я ошибаюсь. Может быть, имя Ген передается из поколения в поколение. Титул королевского вора стал в Эддисе наследственным, и, наверное, нынешнего вора зовут Эвгенидес. Возможно, он приходится тебе родственником. Возможно, ты в родстве с высокопоставленным лицом. – Он ухмыльнулся. У меня горели щеки, я чувствовал, что краснею до корней волос.

– Эвгенидес, – я почти заикался, – был богом воров. Нам всем дают имя в его честь. – Я отскочил от костра и протопал к своему одеялу. Ночь была прохладная, я завернулся в шерстяной плащ и признался себе, что в этом споре волшебник одержал верх. С ним, похоже, согласились все.

* * *

Наутро волшебник был доволен собой, как кот. Поль приготовил завтрак, и мы собрались в дорогу, стараясь не оставлять у тропы никаких следов своей стоянки. Софос и Амбиадес набрали опавшей хвои и присыпали кострище. К полудню мы добрались до вершины горного хребта и с ужасом окинули взглядом предстоящий спуск.

– Никуда я не пойду, пока не пообедаю, – заявил я. – Нет желания погибать на пустой желудок. – Я говорил развязно, однако был совершенно серьезен. Волшебник хотел силой подтолкнуть меня, но я уперся. Он огрел меня перстнем по голове, но и это не подействовало. Ни за что не тронусь в путь, не отдохнув. На этом крутом сыпучем склоне понадобится не только вся моя ловкость, но и последние остатки сил, сохранившиеся в ногах после королевской тюрьмы. Я зарылся пятками в землю. Тогда мы все-таки пообедали.

После еды мы начали спуск. Я хотел идти последним, но Поль не дозволил. Тогда я пошел предпоследним, и приходилось увертываться лишь от камней, сыпавшихся из-под ног Поля. Волшебнику, шагавшему первым, доставались не только камни Поля, но и мои, Софоса и Амбиадеса. Я отправил вниз несколько булыжничков специально для него, но, когда один из камней, выбитых ногой Поля, пришелся прямо в затылок Софосу, мне стало стыдно. Никто не остановился посмотреть, сильно ли он ранен. И лишь когда мы дошли до конца осыпи – добрых семьдесят пять футов вниз – и очутились на твердой породе, Поль осмотрел парня.

– Повернись, – велел он.

– Ничего страшного, – ответил Софос, хотя в глазах еще стояли слезы. – Крови же нет. – В подтверждение этому он всмотрелся в свою ладонь. Поль потер шишку, вздувавшуюся на затылке, и подтвердил: жить будет.

– Я не хотел, – сказал он, искренне извиняясь за то, чего не смог предотвратить. – Может, отдохнем?

– Могли бы еще раз пообедать, – вставил я и заработал гневный взгляд волшебника.

Софос сказал, что все хорошо, и мы снова тронулись в путь. Здесь не было никаких сухих русел, по крайней мере поначалу. Мы шли поперек склона по козьей тропе, петлявшей между камней. Я чувствовал себя словно букашка на скатерти. Не следят ли за нами сверху? Меньше всего хотелось, чтобы меня поймали на пути через Эддис в компании главного волшебника королевства Саунис, а здесь мы, пять человек, бредущих по траве не выше колена, были как на ладони. Я спросил у волшебника, к чему была вся утренняя секретность, если сейчас нас может увидеть каждый прохожий.

– Нас может увидеть только тот, кто идет по этой же тропе, – ответил он, – а здесь редко кто-нибудь появляется. Если не будем оставлять никаких долговременных следов, то никто не догадается, что мы тут проходили. Для спуска в Аттолию есть пути получше.

Я посмотрел на оставшуюся наверху осыпь и согласился:

– Надо думать. А из леса нас не увидят?

– Нет, скорее всего, там никого нет.

Я фыркнул:

– Успешный вор не рассчитывает на события, которые произойдут «скорее всего».

– Успешный вор? – переспросил волшебник. – А тебе-то откуда знать?

Я в печали покинул поле боя.

* * *

Через четверть мили мы спустились по особенно крутому склону и очутились на крохотном плато, выложенном каменными плитами. По краям росли старые оливковые деревья. В глубине плато, больше похожего просто на широкий карниз, темнело устье пещеры, уходящей в толщу горы. Пещера скрывалась в тени смоковницы, притулившейся в расщелине. Где-то во тьме из камней пробивался родник, по мощеной канавке вытекала струйка воды. Возле канавки стоял крохотный храм, футов десяти в высоту, выстроенный из мраморных блоков с миниатюрными мраморными колоннами.

– Смотрите, – повел рукой волшебник. – Вот место, где мы должны были обедать. Взгляни, Софос. Это твой первый языческий храм. – Он пояснил, что алтарь посвящен богине ручья, берущего начало в пещере. Возможно, он был построен тысячу лет назад. Волшебник показал, с каким мастерством обработан мрамор: каждый камень идеально прилегает к остальным. – Глядя на такие маленькие храмы, легко понять, как устроены храмы большие. Все дело в масштабе. Если в главном храме речного бога каждая колонна составлена из четырех частей, то и здесь их будет четыре и все стыки будут сделаны одинаково.

Софос был восхищен не меньше волшебника. Они скрылись внутри, чтобы посмотреть на статую богини, и вышли совершенно потрясенные. А Амбиадесу было скучно.

Волшебник заметил его выражение и сказал:

– Пойми, Амбиадес: если ты знаешь религию человека, то легко сможешь им манипулировать. Вот почему отец Софоса считает, что в стране не должно быть больше одного пантеона богов. Я приведу несколько примеров.

Мы двинулись в путь по тропинке, прорезанной водами ручья за многие века. Идти было легко. На крутых участках в камне были даже выбиты ступеньки: за тысячу лет немало почитателей приходили поклониться святыне. На ходу Амбиадес увлеченно слушал волшебника. Было ясно: он проявляет интерес только к тому, что считает для себя полезным. А в естествознании не видит никакого смысла.

Волшебник начал задавать вопросы. Довольно долго Амбиадес отвечал на каждый из них, потом в разговор вступил Софос, и Амбиадес все больше и больше мрачнел. Я пытался вслушиваться, но до меня долетали лишь обрывки. Пару раз Амбиадес рыкнул на Софоса, тогда волшебник отослал младшего ученика в хвост колонны и стал читать лекцию только старшему. Я с удивлением услышал, как у меня за спиной Софос и Поль болтают, точно старые друзья. Полю хотелось узнать, что так разозлило Амбиадеса.

– Описание горных хребтов. Он такие вещи не любит и поэтому слушает невнимательно. Но даже при этом он знает больше меня.

– Ну так догоняй.

– Я бы с удовольствием, если отец разрешит остаться.

– Как это?

– Поль, ты же понимаешь, о чем я. Если он узнает, что я хочу остаться, непременно отзовет.

– А ты хочешь остаться?

– Да, – твердо ответил Софос. – Мне нравится учиться, и волшебник совсем не такой страшный, как мне показалось сначала.

– Правда? Передать ему это?

– Только попробуй. И отцу тоже не говори. Ты же знаешь, отец хочет, чтобы учеба закалила мне характер. А тебе не кажется, что волшебник гораздо добрее, чем выглядит на первый взгляд?

– Трудно сказать, – ответил Поль.

– Ну, ко мне он совсем не так суров, как к Амбиадесу.

– Тут дело скорее в Амбиадесе, – предположил Поль.

– Да я и не возражаю. Амбиадес – парень хороший. Он умен, хотя иногда бывает слишком… как бы сказать…

– С норовом? – подсказал Поль.

– Вспыльчив, – нашелся Софос. – Мне кажется, его что-то беспокоит. – Он переменил тему: – Ты знаешь, куда мы направляемся?

Я навострил уши.

– В Аттолию, – ответил Поль, что, по-моему, было давно уже очевидно.

– И больше ты ничего не знаешь? Тогда почему ты здесь?

– Твой отец послал, присмотреть за тобой. И закалить характер.

– Нет, правда? – рассмеялся Софос.

– В точности так.

– А по-моему, волшебнику был нужен надежный человек, и отец сказал, что без меня он тебя не отпустит.

Наверняка так и было.

Мы подошли к крутому склону, и пришлось двигаться чуть ли не ползком. На спуске Поль отступил назад и пошел за спиной у Софоса, оборвав разговор. Софос приблизился ко мне.

– Тебя правда назвали в честь бога воров?

– Правда.

– Как же родители смогли понять, кем ты вырастешь, когда ты был совсем маленьким?

– А как родители смогли понять, кем станешь ты, когда ты был совсем маленьким?

– Мой отец – герцог.

– А моя мать была воровкой.

– И тебе тоже предстояло стать вором?

– Так считали почти все в семье. Отец хотел, чтобы я пошел в армию, но я его разочаровал.

Позади нас Поль что-то проворчал. Должно быть, не сомневался, что отцовское разочарование имеет под собой почву.

– Твой отец? Правда?

В голосе Софоса звучало такое удивление, что я оглянулся и спросил:

– А что тут такого?

– Ну, я думал… – Софос зарделся, и я подумал: может, у него в голове хранится специальный запас крови для того, чтобы он почаще краснел.

– Что тебя удивляет? – спросил я. – Что мой отец служил в армии? Или что я вообще его знал? Ты думал, я незаконнорожденный?

Софос открыл рот и закрыл, не издав ни звука.

Я сказал ему, что нет, я появился на свет вполне законным путем.

– У меня даже есть братья и сестры, – сообщил я. – От того же самого отца.

Бедный Софос, кажется, был готов провалиться сквозь землю.

– Чем они занимаются? – спросил он наконец.

– Один из братьев служит в армии, а другой – часовщик.

– Правда? А он может сделать мне новые часы, такие, как сейчас носят, – чтобы сзади были не круглые, а плоские? – Казалось, он заинтересовался, и я хотел было сообщить, что Стенидес сделал свои первые плоские часы два года назад, но тут волшебник заметил, что Софос болтает со мной, и отозвал его.

Пока он обгонял меня, я громко сказал:

– Мои сёстры даже вышли замуж и стали честными домохозяйками. – Ну, в общих чертах их можно назвать честными.

Долина, прорезанная ручьем, нигде не углублялась настолько, чтобы зваться ущельем. Ее края постепенно расступались все шире и лишь временами перемежались отвесными скалами. Впереди расстилалась Аттолия, а справа тянулось море. До самого горизонта уходила цепочка островов, продолжавшая горный хребет, который мы только что миновали. На дальней стороне Аттолийскую долину замыкал другой хребет, и оттуда брала начало река Сеперкия. Она петляла по равнине, то приближаясь к Гефестийским горам, то отступая на много миль. Почти дойдя до побережья, река утыкалась в каменистые отроги у подножия гор и снова поворачивала к Гефестийскому хребту. Там горы слагались из мягкого известняка, и река прорезала себе проход к Саунису. Она текла мимо королевского города и наконец впадала в Срединное море.

– Здесь гораздо больше зелени, чем дома, – отметил Софос, ни к кому конкретно не обращаясь.

И верно. Вокруг Сауниса все было коричневым и засушливо-золотистым, а эта страна переливалась всеми оттенками зеленого. Даже оливковые рощи, тянувшиеся по склонам ниже нас, были куда ярче, чем серебристо-серые деревья по ту сторону хребта.

– Восточные ветра, натыкаясь на горы, проливаются здесь дождями, – объяснил волшебник. – В Аттолии каждый год выпадает вдвое больше дождей, чем у нас.

– Отсюда вывозят вино, инжир, маслины и виноград, а также зерно. В Аттолии хватает пастбищных земель для собственного скота, и нет нужды покупать овец в Эддисе, – со знанием дела произнес Амбиадес, и волшебник расхохотался:

– О боги, да ты, оказывается, слушал внимательно!

Мне подумалось, что Амбиадес улыбнется, но он только нахмурился и не произнес ни слова, пока мы не остановились на ночлег. Да и там заговорил лишь для того, чтобы поругать Софоса. Странное поведение, если учесть, каким довольным он казался у костра накануне вечером. Не понимаю, почему Софос так хорошо к нему относится. Чуть ли не боготворит. Осталось только построить миниатюрный храм и водрузить Амбиадеса на алтарь.

Может быть, обычно Амбиадес ведет себя более приязненно. Волшебник, видимо, не любит, когда ученики подолгу дуются, и мне показалось, что он высоко ценит Амбиадеса, хоть иногда и называет его болваном.

* * *

После ужина Софос спросил волшебника, знает ли тот еще какие-нибудь истории о богах. Волшебник начал рассказывать об Эвгенидесе и о громовых стрелах бога Неба, но вдруг прервался.

– Это ведь твой бог-покровитель, – сказал он мне. – Расскажи Софосу о его подвигах.

Не знаю, чего он от меня ждал, но я пересказал легенду, как слышал от матери, и он ни разу не перебил.

Рождение Эвгенидеса, бога – покровителя воров

Много лет прошло с тех пор, как был создан человек. Людей стало много, и они расселились по всему свету. Однажды Земля шла по своим лесам и повстречала лесоруба. Он плакал, и топор лежал рядом с ним.

– О чем ты плачешь? – спросила Земля. – На тебе нет ран.

– О госпожа, – ответил лесоруб. – Рана моя велика, ибо я плачу не о своей боли, а о чужой.

– Что за боль? – спросила Земля, и лесоруб рассказал: они с женой очень хотят детей, но нету их, и оттого жена печалится, целыми днями сидит дома и плачет. А он, лесоруб, как вспомнит о слезах жены, тоже плачет.

Земля утерла слезы на его щеках и сказала:

– Приходи снова в лес через девять дней. Тогда я принесу тебе сына.

Лесоруб пошел домой, и рассказал обо всем жене, и через девять дней снова направился в лес. Богиня спросила:

– Где твоя жена?

Лесоруб объяснил: она не пришла. Легко повстречать в лесу богиню, куда труднее убедить в этом жену. Та решила, что муж лишился рассудка, и стала плакать еще больше.

– Иди, – сказала Земля, – и вели своей жене прийти завтра, иначе не будет у нее ни детей, ни мужа, ни дома. И случится это прежде, чем кончится день.

Лесоруб пошел домой, к жене, и умолял ее пойти в лес. И, чтобы не огорчать его, она согласилась. На следующий день она пришла вместе с мужем, и Земля спросила ее:

– Есть у тебя колыбель?

Женщина сказала – нет. Легко потакать мужу, который вдруг выжил из ума, куда труднее объяснить это соседям. Если она попросит у них колыбель для ребенка, которого пришлет богиня, все поймут, что муж лишился рассудка.

– Иди, – сказала Земля, – добудь колыбель, маленькую одежду и одеяла, иначе завтра к этому времени у тебя не будет ни ребенка, ни мужа, ни дома.

И лесоруб с женой пошли к соседям. Соседи эти были хорошие люди. Они дали лесорубу с женой все, о чем те просили, и не стали задавать вопросов, потому что им было ясно, что их соседи лишились рассудка.

На следующий день в лесу Земля спросила:

– Принесли вы колыбель?

И лесоруб с женой ответили:

– Да.

– А одеяла? А всё, что нужно для младенца? – И когда они сказали «да», Земля показала им младенца, которого держала на руках. Лесоруб с женой подошли ближе, и жена спросила:

– У тебя есть для него имя?

У Земли не было для него имени. Боги знают сами себя и не испытывают нужды в именах. Только люди дают имена всему, даже богам.

– Тогда мы назовем его Эвгенидес, – сказала жена лесоруба. – Это значит «благородный».

Она взяли Эвгенидеса в дом, и он стал им родным сыном. Иногда Земля приходила в облике старухи и приносила ему подарки. Пока он был маленький, то и подарки были маленькие: волчок, который переливался разными цветами, мыльные пузыри, подолгу висевшие над колыбелькой, одеяло из мягчайшего кротового меха, чтобы согревать зимой. Когда малышу исполнилось пять лет, она подарила ему способность понимать языки всех животных вокруг. Когда ему исполнилось десять, она наделила его даром призыва, чтобы он мог беседовать с младшими богами ручьев и озер.

Когда Эвгенидесу исполнилось пятнадцать, Земля хотела подарить ему бессмертие, но ее остановило Небо.

– Куда ты идешь? – спросило оно.

– Повидать моего сына, – ответила Земля.

– Какие у тебя могут быть сыновья, кроме моих? – сказало Небо.

– У меня есть мой сын и лесоруба, – сказала Земля, и Небо рассердилось. Оно пошло к дому Эвгенидеса и обрушило на него громовые стрелы, и рассыпался дом, и Эвгенидес с родителями в страхе убежали в лес. Небо искало их, но лес принадлежал Земле и во имя Земли не выдал их.

Небо рассердилось еще сильней и закричало на Землю:

– Не будет у тебя сыновей, кроме моих! Не будет у тебя народа, кроме моего! – И обрушил свои громовые стрелы на деревни, где люди благодарили Землю за ее дары, но пощадил деревни, где люди благодарили Небо за то, что оно их создало.

И Земля тоже рассердилась, и сказала, что не будет носить на себе его народы, и задрожала от гнева, и разрушила деревни, которые пощадил Небесный бог. И по всему свету деревни народов Земли и деревни народов Неба лежали в руинах, урожай в полях сгорел, животные разбежались, а люди в страхе молили о пощаде, но Земля и Небо, ослепнув от гнева, не слышали их.

Все народы на свете могли тогда погибнуть, но их крики услышала Гефестия. Она была старшей из детей Земли и Неба и почти равнялась им по силе. Она пошла к каждому, заговорила с ними и сказала:

– Почему Земля не может иметь детей, каких хочет? Посмотри, сколько детей у тебя.

И Небо вспомнило своих детей, которыми были ручьи и реки, и увидело, что они задыхаются в огне, зажженном его громовыми стрелами.

Гефестия пошла к Земле и сказала:

– Почему ты не хочешь носить на себе народы Неба? Посмотри, сколько у тебя своих народов.

И Земля посмотрела и увидела, что ее народы дрожат от страха, нет у них ни крова, ни пищи, дома их разрушены, пожитки сгорели. Люди Неба тоже дрожали от страха и молили ее смирить свой гнев и простить, ежели обидели ее. И Земля смирила свой гнев, и Небо тоже смирило свой гнев.

И спросила Гефестия:

– Почему они должны страдать, когда вы гневаетесь друг на друга? Отец, отдай мне свои громовые стрелы. А ты, мать, отдай мне силу колыхать земную твердь. И пусть люди больше не страдают от вашего гнева.

Земля отдала силу колыхать земную твердь, а Небо пообещало отдать свои громовые стрелы. Пообещало оно также не причинять зла Эвгенидесу, но взяло с Земли слово не делать ему больше драгоценных подарков и не наделять бессмертием никого, кроме его, Неба, детей. Земля пообещала, и между нею и Небом воцарился мир.

Люди Земли и люди Неба снова построили себе дома, собрали разбежавшихся животных и засеяли поля, но с тех пор в каждой деревне стали возводить два алтаря: один – чтобы благодарить Небо за то, что создало их, другой – чтобы благодарить Землю за ее дары. И стали все народы почитать обоих богов. А во времена великой нужды они молились не только Земле и Небу, но и Гефестии, прося, чтобы вступилась она за них перед своими родителями.

* * *

– Когда ты рассказываешь, то говоришь совсем не так, как обычно, – заметил Софос.

– Потому что мать рассказывала мне именно так, – ядовито ответил я.

– Мне понравилось.

– На сегодня хватит, – сказал волшебник. – Эвгенидес и Небесный бог подождут до завтра. – А мне добавил: – Похоже, твоя мать услышала легенду и пересказала ее на свой лад.

– Ну конечно, – осклабился Амбиадес. – Она же была воровкой.

Той ночью я впервые после тюрьмы спал некрепко. Проснулся, когда над горами взошел месяц. Перекатился на спину посмотреть на звезды и увидел Амбиадеса. Тот сидел на своем одеяле.

– Чего не спишь? – спросил я.

– Тебя караулю.

Я посмотрел на остальных троих. Все спали.

– Дежурите по очереди?

Амбиадес кивнул.

– И давно вы так?

– С последней таверны.

– Правда? А я от усталости и не замечал. – Я с сожалением покачал головой и снова уснул.

Глава шестая

Утром мы прикончили последнюю еду и допили остатки воды, которую остальные тащили через горы в кожаных мешках. Хлеб зачерствел как камень, и не один я остался голодным после такого завтрака. Волшебник заметил, с каким отвращением я взираю на горбушку, и рассмеялся. Настроение у него было хорошее, и, похоже, он, недавно поставив меня на место, теперь стремился смягчить наши разногласия.

– Понимаю, – сказал он. – Не трать время на жалобы. К обеду достану свежего хлеба.

– А скоро будет обед?

Он смерил взглядом уходящую вдаль тропу. Она круто спускалась в раскинувшуюся внизу долину. Пейзаж был уже не такой просторный, какой распахивался с вершины горы. Река скрылась из виду, море тоже.

– Видишь вон тот просвет среди олив? – спросил волшебник. Я вгляделся и различил крыши нескольких домиков. До них было всего мили три-четыре. – Вот там мы и раздобудем обед.

– Тогда угощу птичек остатками своего завтрака. – Я раскрошил хлеб по камням вокруг костра. Так поступили все, кроме Поля. Солдату, наверное, доводилось питаться и похуже.

Вскоре мы опять вышли на открытое место. Неглубокая канавка, прорезанная ручьем, заканчивалась на краю обрыва, отвесно уходившего вниз. Футах в шестидесяти под нашими ногами шелестели оливы. А между обрывом и деревьями, словно пена, выброшенная волнами на берег, лежали битые камни всевозможных размеров. Обрыв, деревья, нагромождение камней – все это тянулось вправо и влево, насколько хватало глаз. А впереди на много миль плескались серебристые волны. Местами они подымались, но большей частью уходили вниз к скрытой под кронами реке. Переливчатую гладь кое-где нарушали островки блестящей зелени – сухие дубы, одинокими громоотводами высились кипарисы, похожие на мечи рукояткой вниз. И только крыши уютного городка, на который указывал волшебник, напоминали о том, что среди этого древесного моря живут люди.

– Словно море. – Софос будто прочитал мои мысли.

– Это и есть море, – тихо ответил волшебник. – Его называют Оливковым морем. Его посадили в честь одного из древних богов. Так давно, что никто уже не помнит какого. Деревья тянутся от побережья до самого края пустоши.

Амбиадеса интересовали более практические вопросы:

– Как мы спустимся?

Я поискал глазами козью тропу – она должна быть где-то здесь. А найдя, присвистнул.

– Хорошо, что мы ночью отдохнули, – сказал я. – Мы ведь все хорошо выспались?

Никто не заикнулся о трехчасовых вахтах.

– Колебаниями делу не поможешь, – подытожил я.

Тропинка начиналась с расселины, оставшейся там, где крупный камень откололся от утеса и рухнул наземь далеко внизу. Футах в восьми ниже края обрыва тянулся карниз. Я присел и спрыгнул, волшебник даже не успел меня остановить. Вслед за мной прыгнул Поль. Он приземлился так близко, что мы оба чуть не свалились. Я его удержал и окликнул Софоса:

– Ты следующий. Ложись на живот и спусти ноги через край.

Мы с Полем схватили его за щиколотки и осторожно поставили. На карнизе стало очень тесно. Я приступил к следующему этапу спуска, оставив Поля помогать Амбиадесу и волшебнику.

Здесь не было осыпающихся под ногами камней, иначе я не пошел бы первым. Но меня всерьез беспокоило, как бы кто-нибудь из идущих сзади не свалился мне на голову. Поэтому я старался шагать побыстрее, насколько возможно.

Тропинка серпантином вилась по обрыву, поворачивая примерно через каждые десять футов и при каждом повороте спускаясь футов на пять. Шириной она была всего дюймов пятнадцать, где-то и поуже, и больше походила на борозду, процарапанную на склоне. Пару раз спуск был таким крутым, что я садился и съезжал, цепляясь за траву. То и дело я ворчал себе под нос, подражая голосу волшебника:

– «Этой тропой редко пользуются, – сказал он. – Есть дороги получше». Что верно, то верно. – Нога соскользнула, и я громко выругался. Легко восстановил равновесие, но стукнулся рукой о выступающий камень и выругался снова.

Сунув в рот ушибленный палец, я стремглав промчался по нижнему участку тропы и стал пробираться сквозь каменистую россыпь у подножия. Валуны были огромные, выше моей головы, и покоились на грудах камней помельче, захваченных при долгом падении с обрыва. Выбравшись на открытое пространство, я стал ждать остальных. Они запаздывали.

Все четверо ползли по обрыву, цепляясь обеими руками. Заплечные мешки, даже пустые, грозили нарушить равновесие. Не страдал от этого только Поль. Они с волшебником то и дело останавливались и смотрели на меня через плечо. Я тоже бросил взгляд через плечо и хотел было пойти посидеть в тени оливковых деревьев, но волшебник с утра был со мной вежливее обычного, и я решил сохранить ему хорошее настроение. Поэтому остался ждать на ярком солнце, где он меня хорошо видел. День был жаркий, по щекам заструился пот.

Когда все остальные спустились целыми и невредимыми, мы ушли в тень и присели отдохнуть. Под оливами царил прохладный полумрак. Деревья стояли древние, скрученные, густая листва почти не пропускала солнечный свет. Поэтому подлесок был хилый. Вместо можжевельника и шалфея, обычных для таких рощ, здесь пробивалась лишь чахлая трава да кое-где торчали мелкие приземистые кусты.

– Я пойду в город, раздобуду лошадей и куплю еды на обед. – Волшебник встал и отряхнулся. – Туда и обратно идти примерно час, прибавьте время на покупки. Мы до сих пор отстаем от плана на целый день, поэтому есть будем на ходу. – И он исчез среди оливковых деревьев.

Поль сразу приступил к делу.

– Не станем терять время.

Он открыл один из заплечных мешков и достал из внутренних карманов два деревянных меча. Вручил один Софосу, другой Амбиадесу и начал урок фехтования. Мне вспомнилась сцена, которую я увидел из окна горной хижины. Наверное, это все-таки был не сон.

– Мечи вверх, – сказал Поль, и они приступили к упражнениям, с которыми явно были хорошо знакомы.

После нескольких наклонов и поворотов, размяв мускулы, Амбиадес и Софос начали учебный бой. Они фехтовали осторожно, и мне стало интересно. Амбиадес владел мечом гораздо лучше, ведь он был старше года на четыре-пять. Софос еще только разучивал приемы, однако проявлял немалый талант и координацию. С хорошим учителем он станет опасным противником. Но пока что он был слишком мал ростом и не привык к своему оружию, поэтому лишь размахивал им во все стороны, надеясь попасть в цель. В критические моменты он иногда зажмуривался. Когда Амбиадес прорвал его оборону и шмякнул по голове, я невольно вздрогнул.

– Ты цел? – озабоченно спросил Амбиадес, выронив меч. – Я думал, ты сможешь отразить удар.

Он хотел потереть Софосу ушибленную голову, но Поль отстранил его:

– Должен был отразить. Попробуй еще раз.

Амбиадес снова и снова повторял тот же прием, пока Софос не научился защитному движению. При этом Софос еще пару раз получил по голове, хотя Амбиадес старался бить не сильно. Всякий раз он извинялся, и я было подумал, что под заносчивостью и колючками в нем скрывается что-то хорошее. Наконец, когда Амбиадес в седьмой или восьмой раз занес меч над его головой, Софос отступил вбок и отразил атаку оттуда.

– Неплохо, – выдал Поль величайшую свою похвалу и закончил урок.

Софос и Амбиадес рухнули в траву, переводя дыхание, а Поль убрал деревянные мечи. Я проверил все заплечные мешки и убедился, что везде, в том числе и у волшебника, есть внутренние карманы. Вот почему они не стали снимать и бросать вниз свою поклажу перед спуском с обрыва. Не хотели, чтобы их драгоценные короткие мечи упали на камни. Приятно было узнать, что мы отправились в неведомые края хорошо вооруженными, но я сомневался, что от Пустозвонов, и старшего, и младшего, будет много толку, если дело дойдет до боя. А еще мне стало интересно, не припрятано ли у волшебника или у Поля ружье. Поскольку они шли по королевскому поручению, то имели право носить огнестрельное оружие, по крайней мере в Саунисе. Ружья стреляют не так метко, как арбалеты, но их проще носить с собой, и с ними было бы гораздо спокойнее.

Убрав мечи, Поль тоже уселся на траву и выжидательно посмотрел на Софоса.

– Соизмеряй свои слабости с силами противника? – неуверенно произнес Софос.

– А в чем твоя слабость?

– Мой рост?

– А сила Амбиадеса?

– Много лет тренировок, – буркнул я себе под нос, но никто меня не услышал.

Софос дал правильный ответ:

– Его рост.

– Запомни это.

Потом он мягко похвалил Амбиадеса и дал несколько советов. Несколько минут они вели мужской разговор о фехтовании. Поль с вниманием относился к словам Амбиадеса, а тот, кажется, был этим очень доволен. Я и сам посмотрел на него чуть ли не с приязнью.

Волшебник еще не вернулся, поэтому я лег на мягкую землю под оливой и закрыл глаза. Возвратившись, волшебник увидел, что мы все, включая Поля, крепко спим. Я проснулся, услышав конский топот, но не сдвинулся с места. Приятно было лежать и смотреть на переплетенные ветви и густую листву оливковых деревьев. Пыль под кончиками пальцев была мягкая, как пудра. Легкий ветерок шевелил тонкие веточки, и сквозь листву проглядывали кусочки неба, белые от полуденного зноя. Над головой жужжали мухи. Тишину нарушал только стук приближавшихся копыт. До последней минуты мне не приходило в голову, что это может быть не волшебник, а кто-то чужой. Я подскочил как ошпаренный, но оказалось, что тревожился я зря.

– Рад видеть, что хоть кто-то начеку. Хоть и поздновато вы спохватились, – сказал волшебник, шагая среди деревьев. Амбиадес и Софос тоже вскочили и занялись лошадьми, а волшебник заговорил с Полем: – Спустимся к дороге и поедем по ней. До Профактии доберемся только к ночи, не раньше, и обогнем ее по роще. Ночью взойдет луна, и мы сможем допоздна держаться дороги. Наверстаем часть потерянного времени.

Поль кивнул и встал. Помог Пустозвонам сложить принесенную волшебником провизию в седельные сумки. Мы сели верхом и медленно двинулись в путь по оливковой роще, на ходу жуя свежий хлеб, сыр и маслины. Приходилось то и дело пригибаться к конским шеям – животные шли под деревьями, нимало не заботясь, стукнутся всадники головами о ветки или нет. На осликах было бы не так утомительно. Но, с другой стороны, ослов пришлось бы оставить, когда дойдем до дороги.

Двигались мы быстро. Я был еще голоден, но оставил еду в покое. Слишком неудобно одной рукой держаться за лошадь, а другой набивать рот. Зажатый между Полем с одной стороны и Амбиадесом – с другой, я ехал по дороге, подскакивая на каждом шаге, пока не привык к такому ритму. Волшебник предупредил Амбиадеса и Софоса, чтобы при встрече с путниками они не раскрывали рта, потому что произношение выдаст в них представителей саунисской знати.

– А тебе, Ген, беспокоиться не о чем, – снова поддразнил он меня.

– Правда?

– Аттолийский сброд не отличается от саунисского, – сказал он, и я захохотал вместе с остальными. Мне очень нравился мой простонародный выговор с наполовину проглоченными словами.

Как-то раз мы остались на дороге одни и пустили лошадей шагом, чтобы дать отдохнуть. Софос спросил, что случится, если кто-нибудь догадается, что мы не из Аттолии.

– Ничего, – пожал плечами волшебник. – Сюда частенько заходят купцы. Торговля идет всегда, если между государствами нет открытой войны, да и тогда не останавливается.

– А если они узнают, для чего мы пришли? – спросил я.

Волшебник бросил на меня пристальный взгляд.

– Тогда нас, наверное, арестуют и отведут к королеве.

Я понял, что он недоговаривает, но все равно потребовал ответа:

– И что она сделает?

– Отрубит нам головы. При всем честном народе.

Я вздрогнул и потер затылок. Амбиадес позеленел. До конца дня он дулся и щетинился.

* * *

Сгустились сумерки. С приближением к Профактии путников на дороге становилось больше и больше. Мы выждали момент, когда нас никто не видел, нырнули в оливковую рощу и притаились. Через некоторое время Поль и волшебник решили, что все сборщики урожая, должно быть, уже разошлись по домам, и мы снова тронулись в путь. Неслышно ехали среди олив, оставив город в стороне. Я его так и не увидел и слегка огорчился. Все так же незамеченными мы вернулись на дорогу. Взошла луна. В ночном воздухе стояла прохлада, и мы достали из вьюков плащи. Держась в тени деревьев, словно грабители, шли, пока я совсем не выбился из сил. Когда луна стала садиться, волшебник наконец повернул лошадь в чащу и стал искать место для стоянки. Мы съели ужин холодным и легли спать, не разводя костра.

Поль устроил побудку еще до зари, и волшебник повел нас вглубь чащи, прокладывая дорогу по компасу в коричневом кожаном футляре. Примерно через час, когда солнце стало припекать, мы устроили привал на крошечной прогалине, где несколько олив засохли и на их месте ничего не выросло. На завтрак были лишь хлеб и сыр, но Поль вскипятил воды на крохотном костерке и сварил кофе, густой от сахара.

– Поможет взбодриться, – сказал он.

Неподалеку бил родник, и волшебник предложил всем помыться. Софос, волшебник и Поль разделись и стали плескаться в холодной воде глубиной по щиколотку. После недолгих колебаний к ним присоединился и я. Не хотелось создавать у них впечатления, будто мне нравится быть чистым, однако холодная вода прекрасно освежала. Лишь Амбиадес остался на берегу. Сидел, кутаясь в свой плащ, и ждал, пока остынет чашечка кофе. Все утро он был тише воды ниже травы и, вспомнилось, накануне вечером тоже молчал – не поддразнивал меня, не цеплялся к Софосу. Он думал о чем угодно, только не о купании в роднике, и мне стало интересно, какие гнусные мысли бродят у него в голове. Вдруг он подскочил, как ошпаренный кот. Это волшебник исподтишка плеснул на него холодной водой.

– Иди искупайся, – велел волшебник. Амбиадес встал и скинул плащ на берег, туда, где лежала вся остальная одежда. Рядом с плащом Софоса он смотрелся очень бедно. Остальные одевались добротно, но весьма просто. Мне, вероятно, досталось одно из старых одеяний волшебника, слегка укороченное, Поль довольствовался простой военной накидкой, но Софос щеголял роскошью. Его просторный плащ был сшит из дорогой ткани со стильными шелковыми кисточками на подоле. Рядом с ним тесно скроенный наряд Амбиадеса смотрелся броско, но старомодно, от горловины к подолу тянулась цепочка плохо заштопанных дыр – их прогрызла моль, когда одежду убирали на лето.

Амбиадес осторожно попробовал воду ногой и поглядел на волшебника и Софоса, уже выходивших из ручья после недолгого купания. Его глаза прищурились, и у меня волосы встали дыбом. Мне уже доводилось сталкиваться с завистью, и я понимал, насколько она разрушительна. Амбиадес поймал мой взгляд, и зависть сменилась гневным презрением.

– Куда пялишься, тварь помоечная? – рыкнул он.

– На повелителя тряпья и обносков. – Я с кривой улыбкой отвесил изысканный поклон и показал на его рваный плащ.

Миг – и я лежу на спине в холодной воде, в глаза мне светит солнце, а в ушах стоит звон. Амбиадес высится надо мной и орет, что его дедушка был герцогом чего-то там. Он бы пнул меня, но Поль вовремя подскочил, схватил его за плечо и оттащил. А через мгновение надо мной, заслоняя солнце, вырос волшебник.

– В твоем положении, Ген, хорошо бы проявлять хоть немного осмотрительности, – мягко сказал он. – И уж тем более принести извинения.

Да, позиция у меня была так себе, но это легко изменить. Я подтянул колени к груди, перекатился и встал.

– Извиняться? – сказал я волшебнику. – За что?

Я отошел, поглаживая распухшую губу и слизывая кровь из уголка рта. Замешкался на миг, чтобы достать гребень из раскрытой седельной сумки, уселся на пенек и стал распутывать лохмы, заодно отлавливая тюремных вшей. Поль упаковал кофейник, Амбиадес и Софос оседлали лошадей.

Волшебник стоял, глядя на меня. Открыл рот, и я подумал, что он посоветует остричь волосы. Но нет – он резко спросил:

– Где ты взял этот гребень?

Я, словно в недоумении, посмотрел на расческу у себя в руках. Красивая и, должно быть, очень дорогая. Черепаховая, с длинными зубцами, по краям позолоченная.

– Наверно, у Амбиадеса. – На самом деле я вытащил гребень из его сумки.

Амбиадес обернулся так резко, что лошадь, которую он седлал, в испуге попятилась. Он оставил ее недоузданной, в три прыжка пересек поляну и вырвал у меня гребень. Замахнулся, целясь в лицо, но я увернулся, и удар пришелся в плечо. Я опрокинулся с пенька и плюхнулся наземь. Приземлился довольно мягко, но все равно заорал:

– Ой! Рука сломана!

Во второй раз за утро волшебник с озабоченным видом склонился надо мной.

– Та, на которую ты упал? – спросил он.

– Нет, та, по которой он ударил, – ответил я. – Он мне руку сломал! – Это была наглая ложь, и волшебник, раскусив ее, брезгливо отошел.

Громко – так, чтобы слышали все, – он объяснил Амбиадесу, что, упав на руку, я мог растянуть запястье и стал бы бесполезен.

– Мне казалось, минуту назад я донес до тебя эту мысль. – Он отпустил еще несколько замечаний, подчеркнув их ударами печатки по голове. Я лежал, слушал, как Амбиадес вскрикивает, и возмущался. Я для них всего лишь инструмент, пусть даже очень ценный.

Закончив лекцию, волшебник отправил Амбиадеса седлать лошадей, а сам стал упаковывать свое мыло и бритву. Несколько раз я ловил его озадаченный взгляд – не на себе, а на Амбиадесе. Волшебник, видимо, считал, что сумел вколотить в ученика хоть каплю добронравия, но ошибался. Я заметил, с какой злостью Амбиадес смотрит в ответ.

Софос, закончив седлать лошадей для себя и для Поля, одолжил мне свой гребень. Я сказал ему в лицо, что для герцога он слишком добр. Он зарделся и пожал плечами:

– Знаю.

– И его отец тоже знает, – рыкнул Амбиадес, проезжая мимо.

* * *

Начало дня вышло малообещающим. Амбиадес почти все утро дулся, Софос ехал сгорбившись, стараясь не ощущать напряжения, витавшего в воздухе. Я то и дело ощупывал губу – сильно ли распухла.

В один прекрасный миг я пробормотал:

– Каждый день мы чему-то учимся.

– Чему же ты научился сегодня? – спросил Софос.

– Держать рот на замке.

– То есть не хвастать в трактирах, что хочешь похитить королевскую печать?

– Я имел в виду другое, – ответил я, – но можешь не сомневаться, этого я тоже не повторю. Слушай, если дед у Амбиадеса очень важная шишка, то почему у него такой дрянной плащ?

Софос проверил, не слышит ли Амбиадес. Тот ехал далеко впереди.

– Его дедом был барон Эвмен.

Я на миг задумался:

– Тот, что участвовал в заговоре Эвмена? – И прикусил язык. Простым людям не положено громко говорить о заговоре Эвмена.

– Он попытался восстановить олигархию и был казнен, а его семью лишили всех земель и титулов. Кажется, отец Амбиадеса все же унаследовал немного денег, но проигрался. Прошлой зимой Амбиадес написал отцу и попросил новый плащ. Тот прислал ему один из своих старых.

– Ах, – вздохнул я. – Бедный Амбиадес.

Софос покосился на меня.

– Каково ему смотреть со своей аристократической высоты на нас, немытое простонародье, если он сам такой же бедняк и в придачу безземельный? Наверное, просыпается по утрам с этой мыслью и места себе не находит.

* * *

Мы держались подальше от дорог. Пересекли много грунтовых проселков, но все равно тщательно выбирали путь среди деревьев и двигались медленным шагом. Время от времени волшебник смотрел на компас и проверял, не сбились ли мы с курса.

Вечером мы остановились рано, потому что сквозь густую листву не мог пробиться ни один лунный лучик. Но так как до ближайшего города было далеко, волшебник разрешил развести костер побольше, и Поль соорудил жаркое из сушеного мяса. Ужин у костра прошел в полной тишине. После еды молчание стало тягостным. Наконец заговорил волшебник:

– Если Ген позволяет себе вольности в пересказе древних мифов, то мне тоже простительно.

И начал рассказывать Софосу очередную легенду о древних богах.

Эвгенидес и громовые стрелы Небесного бога

После спора со своим супругом Небом Земля отдала дочери Гефестии свою силу колыхать земную твердь. Небо обещало отдать Гефестии громовые стрелы, но всё мешкало. Находились всякие предлоги: то оно отдало их почистить, то одолжило другу, то забыло у ручья на охоте. Наконец Гефестия пошла к матери и спросила, что делать, и Земля послала ее к Эвгенидесу.

Земля обещала, что не будет давать ему иных даров сверх тех, какие она дает всем людям. Поэтому она сказала Эвгенидесу: если он хочет получить то, что принадлежит богу, то должен полагаться только на свой ум. Ум – это дар, которым она наделила всех людей, хотя мало кому досталось столь же щедро, как сыну лесоруба. Она сказала Эвгенидесу, что иногда вечерами Небо возлежит с богиней одного из горных озер, при этом оно кладет громовые стрелы возле себя.

Сначала Эвгенидес пошел домой и попросил у матери одеяло из кротового меха, которым она накрывала его в младенчестве. Он отнес одеяло к портному Ольктеменесу и попросил сшить из него костюм из туники и штанов, и портной Ольктеменес сделал это. Потом Эвгенидес пошел в лес, и попросил у каждого дрозда по одному перышку, и отнес эти перья к ткачихе Ольмии, и попросил сшить шляпу из перьев, и ткачиха Ольмия сделала это. Потом Эвгенидес поднялся к горному озеру, тихо сел под укрытием деревьев и стал ждать бога Неба.

Поздним вечером Небо пришло к озеру, сняло с плеча колчан с громовыми стрелами и положило их на берегу. Когда наступила тишина, Эвгенидес пошел сквозь кусты, не издавая почти ни звука, но озеро услышало его. Оно сказало:

– Что это шевелится там, в кустах?

Посмотрело Небо и увидело плечо Эвгенидесовой туники. И сказало:

– Это всего лишь крот ползет в сумерках.

Эвгенидес пошел еще тише, но озеро все равно услышало его и сказало:

– Что это шевелится там, в кустах?

Посмотрело Небо, но невнимательно, и увидело край Эвгенидесовой шляпы из перьев, и сказало:

– Это всего лишь дрозд устраивается на ночлег среди ветвей.

Эвгенидес пошел еще тише, и ни озеро, ни Небо не услышали ни звука. Он взял громовые стрелы, ускользнул с ними и отнес на вершину горы.

Когда стемнело, Небо стало искать свои громовые стрелы и не смогло найти. Сначала оно подумало, что забыло их где-то, и стало искать на всех горных вершинах, и только днем ему стало ясно, что они пропали.

Оно увидело, как Эвгенидес идет по равнине у подножия горы, остановило его и стало требовать обратно свои стрелы. Эвгенидес сказал, что у него их нет, и видело Небо, что это правда.

– Тогда скажи, где они, – потребовало Небо, но Эвгенидес отказался. – Я сожму тебя в кулаке и сотру в порошок, – пригрозило Небо, но Эвгенидес все равно не послушался. Он знал, что Небо не причинит ему вреда, потому что иначе нарушит слово, данное Земле. Небо грозило, и Эвгенидесу было страшно, но он не сдавался, пока Небо не пообещало, что, если он расскажет, куда спрятал громовые стрелы, оно, Небо, даст ему все, о чем он только ни попросит.

И Эвгенидес попросил глоток воды из источника бессмертия.

Взъярилось Небо, и Эвгенидес дрожал, но не отступал, потому что храбрость была даром, каким Земля наделила всех людей, а Эвгенидесу дала полной мерой.

В конце концов Небо пошло к источнику, и набрало кувшин воды, и вручило Эвгенидесу, но прежде подсыпало в воду толченых корней яснотки.

Эвгенидес сказал ему, куда спрятал стрелы.

– Посмотри на трон моей сестры в ее покоях, когда она восседает на нем и повелевает младшими богами, и ты их увидишь.

Он выпил воду, но почувствовал горечь корней яснотки, и рот его скривился.

– Это вода жизни, – сказало Небо. – Яснотка не причинит тебе вреда. Но она наполнила чашу горечью, и я тоже наполню твою жизнь горечью.

И Небо ушло. Оно направилось в Обитель богов, к трону Гефестии, и нашло там громовые стрелы, и увидело Гефестию. Громовые стрелы лежали у нее на коленях. Гефестия ни слова не сказала об Эвгенидесе, лишь поблагодарила отца за то, что сдержал слово. И Небо не смогло возразить.

Так Небо сделало Эвгенидеса бессмертным и отдало Гефестии силу своих громовых стрел. С этими стрелами и с умением колыхать земную твердь стала Гефестия главной среди всех богов, кроме самых первых.

* * *

– Хорошо рассказано, – заметил я, когда волшебник умолк.

– Рад слышать, Ген, спасибо.

Неужели ему действительно приятна моя похвала?

Глава седьмая

Добрые отношения между мной и волшебником продержались не далее следующего утра, когда Поль обнаружил, что из одного мешка исчезла вся провизия. Он подозвал волшебника, и они стали перешептываться, то и дело искоса посматривая в мою сторону. Волшебник сам заглянул в седельную сумку и выругался. Сказал что-то Полю, оба пересекли поляну и встали передо мной. В руке волшебник держал хлыст. При их приближении я настороженно вскочил.

– Хорошо покушал? – осведомился волшебник.

– Не очень, – отозвался я и только потом сообразил, что лучше было бы выбрать другой ответ.

– Держи его. – Волшебник поднял хлыст. Поль схватил меня за руку. Я метнулся вбок, но было поздно. Уперся обеими ногами и попытался перетянуть его, но в конце концов он зажал мою голову под мышкой. Я схватил его за колено, хотел опрокинуть, но в итоге рухнули мы оба, причем он – на меня. Он пошевелился, налег всей тяжестью мне на голову и пришпилил к земле, а волшебник тем временем охаживал меня хлыстом по спине и по плечам.

Я вопил и ругался – уж сам не помню как, – уткнувшись лицом в траву, вырывался изо всех сил, но Поля было не сдвинуть. Он лишь еще сильнее вжимал меня лицом в землю. Наконец я выбился из сил и не мог больше кричать. Тогда волшебник отвесил еще несколько ударов и остановился. Как только Поль выпустил меня, я уцепился за его рубаху, чтобы встать на ноги. Он мне помог. Поднявшись, я тотчас же врезал ему под дых и, пока он хватал ртом воздух, шагнул к волшебнику. Никогда в жизни я не был так зол. Даже в королевской тюрьме меня так не унижали. Если бы Поль, сам согнутый и задыхающийся, не оттащил меня за руку и не встал между мной и волшебником, уж не знаю, чего бы я мог натворить. Волшебник бросил всего один взгляд на мое лицо и поспешно отступил.

Мы с волшебником смотрели друг на друга, и я не слышал ничего, кроме хриплого дыхания Поля. На языке вертелось много всяких слов, но они так и не сорвались. Оно и к лучшему. Скажешь что-нибудь – и пошло-поехало. Как он смеет так со мной обращаться? Как смеет? В конце концов я плюнул ему в лицо. Он отскочил еще дальше, увертываясь. Я пошел к своим одеялам, бросился лицом вниз и накрыл голову руками. Спрятал лицо в колючей шерсти скомканного плаща и лежал, не шелохнувшись, все время, пока Поль готовил еду, остальные завтракали и сворачивали лагерь.

Поль подошел и осторожно тронул за локоть.

– Вставай, – очень тихо произнес он. Помощи не предложил, и я, поднимаясь, заметил, что он держится на расстоянии вытянутой руки и настороженно следит за мной, привстав на цыпочки.

Софос держал мою лошадь. Подвел ее к пеньку, чтобы мне было легче взобраться, но я отверг его заботу и упрямо отвел лошадь в сторону. Софос подошел и хотел подсадить меня, но это я тоже отверг. Встал одной ногой в стремя и вскочил в седло. Дернул лошадь за поводья, чтобы не уходила вбок, и она удивленно вскинула голову.

Я остановился, глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Чувствовал, что брови сошлись на переносице, а зубы стиснуты так крепко, что заныли челюсти. Я вздохнул еще раз и напомнил себе, что лошадь ни в чем не виновата. Что меня держит возле волшебника? Ничего, кроме собственного честолюбия. Я мог бы, если б захотел, хоть сейчас уйти из этой компании не в меру начитанных авантюристов. И не остановит меня ни Поль, ни королевская награда. Но мне хотелось стать человеком, который возводит королей на трон. Быть первым за многие столетия, кто выкрадет Дар Гамиатеса. Хотелось прославиться. Вот только я не мог выкрасть проклятую штуковину, потому что не знал, где она спрятана, и только волшебник сможет найти ее для меня. Я останусь с ним, пока он не приведет меня к камню, но потом – я дал себе слово – когда-нибудь я воткну острый нож в его высокомерную спину и хорошенько поверну.

* * *

Волшебник и Поль сели верхом.

– Возьмем западнее, выйдем к ручью и будем надеяться, что возле него попадется деревня, так? Ты считаешь, это лучший выход? – спросил волшебник у Поля.

Тот кивнул. Волшебник убрал карту в сумку у седла.

– Тогда идем. – И он повел нас через рощу. Моя лошадь, как всегда, шла по пятам за ним.

На ходу я попытался оценить свой гнев более отстраненно. Я так разозлился, что напугал волшебника, даже при том что между нами встал Поль. Для меня такое было в новинку, и я немного посмаковал эту мысль. А еще я радовался, что удержал язык за зубами. В прошлом почти все мои неприятности случались потому, что я слишком часто говорил то, чего не следует. И если я научусь вовремя прикусывать язык, это, несомненно, пойдет на пользу моему характеру.

– Как ты? – шепнул Софос, ехавший рядом.

Я взглянул на него из-под все еще насупленных бровей.

– Нормально.

Со мной и правда все было нормально. Хлыст был не слишком тяжел и не причинил серьезного вреда. Одежда, выданная волшебником, оказалась довольно толстой и уберегла от открытых ран. Меня не покалечили. Спина болела, но к ночи огонь утихнет, и, куда бы мы ни шли, я буду в силах выполнить свою работу. Волшебник не позволит себе испортить такой полезный инструмент.

Мы вышли к речушке, обрамленной кустарником, и двинулись вверх по течению. Попали на прогалину среди оливковых рощ, засеянную чем-то другим. Волшебник развернул лошадь и опять скрылся под деревьями.

– Где-то неподалеку должен быть город. Мы с Полем пойдем раздобудем еды. Амбиадес, остаешься за главного. Ради богов, не своди глаз с вора. – На меня он даже не посмотрел, а Амбиадес смерил меня презрительным взглядом.

Оказывается, я для них уже не Ген. Меня низвели до неблагонадежного животного вроде коровы, которая того и гляди убредет прочь. Волшебник и Поль оставили на наше попечение лошадей и поклажу, а сами ушли по тропе в город. Всю еду, какая была, они отдали нам и велели поесть. Софос раскрыл мешки, достал хлеб и теплый вспотевший сыр, протянул нам. Дал мне буханку хлеба, чтобы я разделил ее на всех. Я прихватил себе большую часть, остальное протянул Амбиадесу. Тот запротестовал.

– У меня сегодня маковой росинки во рту не было! – ощетинился я, и он попятился. Видимо, мой гнев еще производил впечатление. Амбиадес не стал вспоминать причину, по которой я лишился завтрака.

Подкрепившись хлебом и липким сыром и пожевав сушеного мяса, Софос скорбно произнес:

– А я все равно не наелся.

Я скрестил руки на груди и ничего не сказал. Такая уж им выпала нелегкая судьба.

– Давай попробуем наловить рыбы, – предложил Амбиадес. – У Поля в мешке есть леска и крючки.

Софос обернулся ко мне.

– От меня помощи не ждите, – отрезал я.

– А мы и не ждали, Ген. Но уж рыбки-то отведать наверняка не откажешься, – сказал Амбиадес.

– Давай я буду ловить рыбу, а ты его покараулишь, – предложил Софос. Я заметил, что он тоже держит меня за непослушную скотину.

– Ты не умеешь. Дергаешь за леску и теряешь всю наживку.

– Тогда лови ты, а я посторожу.

Амбиадес фыркнул:

– Если он встанет и захочет уйти, ты его не остановишь. Нет. Давай лучше его свяжем.

– Только попробуйте, – пригрозил я.

– Как? – Софос пропустил мои слова мимо ушей.

– У волшебника в мешке есть веревка. Пойди принеси. – Софос удалился, а я снова запротестовал:

– Только попробуйте меня связать. Волшебник велел за мной присматривать, а не на рыбалку идти.

– Заткнись, – рявкнул Амбиадес. – Сам виноват, что нам нечего есть.

– Все равно вы меня не свяжете!

Я сидел на земле, скрестив ноги. Амбиадес склонился надо мной с веревкой, и я откатился в сторону. Он налег на меня всем весом, прямо на мои больные плечи, и я вскрикнул. Он накинул мне на руки и спину веревочную петлю и затянул сильнее. Веревка врезалась прямо в розовую кожу на почти заживших ссадинах.

– Прекрати! – взвыл я. Схватился за веревку, чтобы не затягивалась туже, постарался выскользнуть из петли, но жесткие волокна царапали нежную кожу. Амбиадес дернул, и я выпустил веревку. Петля затянулась еще плотнее.

– Сиди смирно, а то еще туже затяну, – пригрозил он, и я сдался. Тихо сидел, пока они вязали меня по рукам и ногам, и только без конца ныл.

– Потуже затягивай, – велел Амбиадес Софосу, трудившемуся над щиколотками.

– Руки, – простонал я. – Ты мне руки слишком туго связываешь.

– Заткнись, – оборвал Амбиадес.

– Может, правда туговато? – спросил Софос.

– Ничуть. С ногами закончил?

– Амбиадес… – попытался я в последний раз. – Ты мне руки слишком туго связал. Я пальцев не чувствую. Ослабь.

– Может, и правда ослабить? А, Амбиадес?

– Софос, не говори глупостей. Он просто хнычет. Смотри, с руками все нормально.

– Ничего не нормально! Гляди. – Я протянул руки к Софосу. Розовая кожа по сторонам от веревки уже вспухла, но он посмотрел на пальцы.

– Вроде не посинели.

– Скоро посинеют.

– Ничего с тобой не сделается. Пошли, Софос. – Амбиадес забрал из хозяйского мешка рыбацкое снаряжение и потащил Софоса прочь.

Меня подмывало заорать им вслед: вернитесь! Но я побоялся. В такой близи от аттолийского города меня мог услышать кто-нибудь посторонний. Явится любопытный деревенщина и запрет нас в подвале до прихода королевской стражи. Не хватало только, чтобы мне при всем честном народе отрубили голову. А веревки врезались не так уж тесно, можно еще немного потерпеть. Я старался думать, что вот-вот вернутся волшебник или Пустозвоны. Сидел и смотрел, как руки наливаются синевой.

Амбиадес и Софос вернулись, лишь когда увидели на берегу идущего Поля. Меня они нашли лежащим на боку. Я едва дышал и пытался мысленным усилием протолкнуть кровь из распухших рук через тугие узлы.

– Ого! – ужаснулся Софос.

– Черт бы вас побрал, – прошипел я. – Снимите веревки! Осторожнее!

Амбиадес потрогал за узлы, и я взвыл от боли. Он стал дергать сильнее и затянул узлы еще туже.

– Прекрати! – простонал я. – Оставь их в покое. Лучше просто срежь. – Но он не слушал. Сумел-таки ослабить одну петлю и протолкнул в нее мой кулак, жестоко оцарапав. – Мне же больно! – заорал я, и тут на поляну выбежал Поль. Он оттолкнул Амбиадеса, посмотрел на мои руки и на валявшуюся в пыли позабытую рыбу.

– Идите-ка еще порыбачьте. Оба.

Амбиадес и Софос сначала попятились, а через несколько шагов развернулись и рванули в прибрежные кусты. Когда они скрылись, Поль принялся аккуратно срезать веревочные узлы. У меня уже не было сил даже хныкать. Я тихо лежал и вскрикнул лишь один раз, когда он сорвал с кожи прилипшую веревку.

Потом он принялся разгибать мои скрюченные пальцы.

– Не надо, – сказал я.

– Их нужно размять. Кровь застоялась.

– Я сам, – пообещал я.

Подумав, он кивнул.

– Где волшебник? – спросил я.

– Послал меня вперед с провизией. На твое счастье. – Поль оглянулся на реку. – Незачем ему об этом знать.

– Еще как есть зачем! – заявил я. Больше всего мне хотелось увидеть, как Амбиадеса запорют насмерть.

– Нет, – возразил Поль. – Незачем. – Он присел и заглянул мне в глаза. – Ради этого дурацкого камня волшебник поставил на карту всю свою репутацию и свою жизнь. Он убьет любого, кто помешает ему осуществить задуманное. И этим любым, – он погрозил мне пальцем, – не должен стать Софос.

Я понимал, что невозможно наказать Амбиадеса, не подставив под удар Софоса.

– Его отец послал меня, чтобы присмотреть за ним и постараться, чтобы это путешествие его чему-то научило. А разрушить планы такого человека, как волшебник, дело смертельно опасное. Такие уроки вряд ли пригодятся в жизни. – Я еще ни разу не слыхивал от Поля столь длинных речей. Он схватил меня за грудки и притянул к себе. – У меня приказ беречь и охранять Софоса. И мне плевать, добудем мы эту сказочную штуковину или нет. Понятно?

Я с жаром кивнул, потом замотал головой. Да, понятно, и нет, я ничего не расскажу волшебнику. В конце концов, если вдуматься, против Софоса я ничего не имею, а с Амбиадесом как-нибудь разберусь сам.

Поль извлек из своей поклажи аптечку, достал оттуда бинты, мазь для моих израненных рук и бумажный пакетик с какими-то сушеными ягодами.

– Съешь две штуки, – велел он. – Снимут боль. Скажем волшебнику, что одна из твоих старых ссадин снова воспалилась.

– Поль, сколько у меня еще времени?

– До чего?

– До того как мы придем на место.

– Откуда мне знать?

– Ты же видел, сколько еды купил волшебник.

Он призадумался.

– Пара дней.

* * *

Вскоре вернулся волшебник. Он принес еще еды и без вопросов принял рассказ Поля о моих ссадинах. Его, кажется, волновало только одно – чтобы мои руки оставались в работоспособном состоянии. Поль заверил его в этом. Амбиадес презрительно задирал нос, но у Софоса заметно отлегло от сердца. Когда мы снова тронулись в путь по оливковым рощам, он приблизился ко мне и искренне извинился. Я велел ему заткнуться, и он залился краской. Не знаю, что произошло у реки между ним и Амбиадесом, но старший товарищ явно упал с пьедестала. Возможно, когда-нибудь он заберется обратно, но это случится не скоро. Тем временем Амбиадес держался поближе к волшебнику, а Софос ехал то рядом с Полем, то рядом со мной. Я спросил, откуда у него такой красивый плащ, и он опять зарделся. Краснел он исправно, как по часам.

– Его купила мама, когда узнала, что я поеду в город к новому наставнику.

– К волшебнику?

– Да.

– А где ты жил раньше?

– На одной из отцовских вилл. На реке Эвтоас. Там было хорошо.

– Но?

– Но однажды отец приехал и выяснил, что я слаб в фехтовании, не умею скакать верхом и не люблю охотиться. Зато люблю читать. – Софос вздохнул. – Он выгнал за ворота моего учителя, тренера по фехтованию и тренера по верховой езде. Потом велел Полю обучать меня верховой езде и фехтованию и поселил вместе с ним в городе, чтобы я был у него под присмотром.

– Поль служит твоему отцу? – Я покосился через плечо, встретил взгляд Поля и снова обернулся к Софосу.

– Он капитан отцовской гвардии.

Я неслышно присвистнул. Человек, похоже, высоко ценит своего сына, раз велел капитану собственной гвардии учить его верховой езде и приставил в качестве телохранителя, а сам обходится без охраны.

* * *

Оливковые рощи, по которым мы ехали, постепенно менялись. Исчезли плотные шеренги деревьев, между стволами стали появляться широкие прогалины. Оросительные канавы забивались сорняками и илом и в конце концов исчезли совсем. Сухие дубы встречались все чаще, и мало-помалу оливы вокруг нас вернулись в дикое состояние.

– Разве тут никто не собирает урожай? – спросил Софос, увидев в траве старые сгнившие плоды.

Волшебник услышал его и бросил через плечо:

– Давно уже перестали. После чумного поветрия в Аттолии не хватает народу для ухода за этими рощами. Город, где мы купили провизию, когда-то, наверное, был главным в этой части Оливкового моря, но сейчас там осталось всего пять или шесть семей. У них хватает сил только на ближайшие рощи.

Я слышал о чумном поветрии, оно случилось за тридцать лет до моего рождения. Заразу привезли купеческие корабли, бороздившие Срединное море, оттуда она распространилась по всем равнинам и истребляла людей целыми семьями. В тавернах рассказывали, что в Саунисе вымерла чуть ли не половина города. Вся морская торговля остановилась. Урожай сгнивал в полях, Эддис закрыл границы, пытаясь не впустить чуму. Мой дед, тогда он был совсем молодым, рассказывал, что из страха перед заразой ни один вор не прикасался к добру умерших от чумы. Всё сжигалось.

– А в Саунисе, – спросил Софос, – есть такие места, где не хватает рабочих рук для возделывания плодородной земли?

– Немного, – ответил волшебник. – Саунис всегда был меньше Аттолии, поэтому в нем уже опять образовался избыток населения. Есть несколько заброшенных ферм – например, та, где мы заночевали перед походом в горы. Единственный оставшийся в живых из той семьи уехал в город получать образование.

– Откуда вы знаете? – спросил Софос, всегда упускавший из виду то, что лежит на поверхности.

– Это был я. – Волшебник бросил взгляд на меня. Наши лошади и прежде не могли сильно разогнаться среди деревьев, а теперь совсем остановились. Моя наклонила голову и стала пастись на мягкой траве. Помолчав немного, волшебник сказал: – Удивительно, Ген, но у тебя, кажется, бродят какие-то мысли. Хотелось бы мне их узнать.

В ту минуту я размышлял о своих многочисленных родственниках. Некоторых из них я считал печальным бременем, но были и те, кого я горячо любил. А иначе не очутился бы в королевской тюрьме. И все-таки, наверное, лучше иметь много родственников, чем никого. Наверное, это первая добрая мысль о некоторых моих родичах, которая пришла мне в голову. Я сказал волшебнику:

– Родни у меня полным-полно, и уж не знаю, кому из нас лучше: вам или мне.

– Тебе. – Он пришпорил лошадь.

Через некоторое время Софос снова заговорил. Он не умел долго молчать.

– Если в деревне осталось слишком мало народу, почему сюда не переселятся люди из других мест?

– Из каких? – спросил волшебник.

– Из всей остальной Аттолии, – неуверенно предположил Софос.

– Дурак, там ведь тоже все погибли, – ответил Амбиадес, и волшебник поморщился.

– Чумное поветрие свирепствовало по всей стране, – более дипломатично объяснил он. – Лишнего населения нет нигде. Даже в городах.

– Могли бы прийти из Сауниса.

– Да. Могли бы. – Видимо, это и было на уме у короля Сауниса.

– Это называется вторжением, – напомнил я.

– Ну и что? – заявил Амбиадес.

– Аттолийцам это может не понравиться.

– Послушай, Ген, зачем им эта земля? Они ведь ее даже не используют, – возразил Софос. Интересно, что бы он сказал, если бы дело обстояло наоборот и аттолийцы решили поселиться на землях его народа.

– Все равно им это не понравится, – упрямился я.

– Это не имеет значения, – отрезал волшебник.

– А для аттолийцев имеет, – сказал я своей лошади.

* * *

К концу дня мы добрались до края Оливкового моря. Шли по наезженной дороге, давным-давно заросшей. Когда она повернула на юг, волшебник повел нас прочь от нее, и мы снова очутились в чаще. Еще через четверть мили лес оборвался, словно боги провели по земле черту от обрыва, высившегося слева, к реке, протянувшейся за горизонтом где-то справа. На розово-синем вечернем небе чернели силуэты гор. Они долго скрывались от глаз за деревьями, и приятно было видеть их снова.

Впереди деревьев не осталось, лишь кое-где темнели разномастные кусты. Равнина была изломана, перечеркнута гребнями из скал и камней. От заходящего солнца по темной земле тянулись черные тени.

– Что тут произошло? – спросил Софос.

– Это пустошь, – сказал волшебник. – Здесь мы заночуем. – Пока Поль готовил ужин, он объяснил, что пустошь – это лавовое поле, место, куда тысячи лет назад из Священной горы выплеснулась кипящая порода. Земля здесь богата минералами, но такая твердая, что ни одно растение не может пустить корни. Ее трудно пересечь, а построить дорогу невозможно. Нет на свете другого столь же безжизненного места.

– Конечно, существует миф, объясняющий это. – Волшебник зевнул и пригладил волосы. – Но я так устал, что нет сил даже слушать, как его изложит Ген. Поэтому скажу только, что Эвгенидес попытался пустить в ход громовые стрелы, похищенные у Неба, и вызвал пожар, уничтоживший все эти земли.

– Он убил своего брата, – буркнул я из-под одеяла.

– Что-что?

– У его родителей – не у богини, а у смертных отца и матери – наконец-то появились дети. Случился пожар, и по вине Эвгенидеса его брат случайно погиб в огне. Тогда-то Гамиатес его спас, а Гефестия вручила Гамиатесу в награду свой дар, потому что любила своего брата.

– Теперь мы знаем всё, – уныло буркнул из-под одеяла Амбиадес, и мы легли спать, не сказав больше ни единого слова.

* * *

Той ночью я видел странные сны. Комната с мраморными стенами, женщина в белом… Проснулся, когда луна опускалась за кроны оливковых деревьев. Уснуть никак не удавалось, и я сел. На страже стоял Поль. Если бы на его месте был волшебник, он бы велел мне лечь обратно, а Софос захотел бы поболтать. Но Поль лишь посмотрел на меня поверх углей костра и не сказал ни слова. Я встал, прошелся взад-вперед, сделал несколько упражнений, разминая мышцы спины. После взбучки остались несколько болезненных синяков, но сильнее всего меня беспокоила боль в руках. Я вполголоса выругал Амбиадеса, подошел к костру и присел рядом с Полем.

– Те ягоды, что ты мне дал…

– Грушанка?

– У тебя есть еще?

Он достал из мешка аптечку. Внутри лежал кожаный футляр с ягодами. Он отсыпал горсточку в ладонь и дал мне.

– По две за раз, не больше, – предупредил он.

– Благословенны будь твои дела, – машинально поблагодарил я, сунул ягоды в рот и снова лег. Разминал руки, пока не уснул.

* * *

Наутро волшебник взял судьбу в свои руки и опять оставил меня наедине с Амбиадесом и Софосом. Ему показалось, что ночью за деревьями мерцал отблеск костра, и он хотел убедиться, что никто не увидит, как мы пойдем по пустоши. Поэтому они с Полем отправились на разведку. Перед уходом Поль вручил Амбиадесу и Софосу деревянные мечи и велел тренироваться и больше ничего не делать. Амбиадес притворился, что не понял, а Софос с готовностью кивнул. Они принялись разминаться. Поль с волшебником исчезли из виду.

Едва они скрылись, Амбиадес ткнул Софоса мечом под ребра:

– Давай за дело!

– Я еще не закончил разминку, – возразил Софос.

– Да брось ты, – сказал Амбиадес. – На ходу разомнешься.

Софос взял меч наизготовку, и противники начали кружить. Я смотрел на них, не вставая из-под одеяла и подложив под голову седло. Амбиадес попытался преодолеть защиту Софоса сверху, но тот помнил урок, шагнул в сторону и блокировал удар. Забыл, однако, что после блока надо сделать выпад, а когда вспомнил, брешь в обороне Амбиадеса уже закрылась.

– Хорошая защита, – сказал Амбиадес с плохо скрытым удивлением и снова замахнулся. Софос парировал, но недооценил силу удара и отступил на шаг, чтобы не упасть. В этот миг Амбиадес ринулся вперед и шмякнул его по ребрам. Софос опустил локоть, прикрываясь. Забыл, что рукой можно остановить разве что деревянный меч. Амбиадес, отводя меч назад, ударил его по локтю. Софос вскрикнул, но Амбиадес будто и не слышал.

Он снова кинулся на Софоса и под видом фехтовальной тренировки принялся колотить его до синяков. Я не мог удержаться от совета.

– Смотри, – сказал я Софосу, когда они разошлись по сторонам. – Всякий раз, когда он пытается прорвать твою защиту сверху, он оставляет неприкрытым левый бок. Шагни влево, отрази его атаку и сразу бей по грудной клетке. – Я был не так терпелив, как Поль. Не мог ждать, пока он сообразит это сам.

– Прости, – понуро сказал Софос. Он выронил меч и стоял, ссутулив плечи и потирая локоть. – Мне не хватает скорости. Амбиадес, ты фехтуешь лучше меня.

Амбиадес пожал плечами, словно говоря: «Конечно». Софос залился краской. Я фыркнул:

– Все это говорит только об одном. О том, что Амбиадес на шесть дюймов выше тебя и меч у него длиннее. И рука с мечом тоже длиннее.

Растеряв весь свой самодовольный вид. Амбиадес обернулся ко мне:

– Что ты понимаешь в фехтовании?

– Понимаю, что твоя оборона ужасна. И что любой противник твоих размеров изрубит тебя в куски.

– Ты, что ли?

– Я не твоих размеров.

– Трус!

– Ничего подобного. Если я встану и отлуплю тебя, Поль вернется и отлупит меня. А мне еще работа предстоит. Не люблю работать с синяками.

– Поль ничего не узнает.

– Конечно, конечно.

Амбиадес встал надо мной:

– Увиливаешь? Трус!

И пнул меня в бок. Не очень сильно. Но достаточно, чтобы оставить синяк на мускулах, которые могут понадобиться в любой момент.

– Амбиадес, не надо! – в ужасе воскликнул Софос.

– Только попробуй еще раз, и я расскажу волшебнику, – пригрозил я.

Он склонился надо мной, лицо перекосилось от презрения.

– Шваль помоечная! Не можешь даже постоять сам за себя!

– Нет, – сказал я. – Шваль помоечную забирают в пехоту и отправляют драться за никчемного короля, а бездельники вроде тебя сидят и смотрят.

– Ген! – запротестовал Софос. – Это пахнет государственной изменой!

– А мне-то что?

– Софос, ты удивлен? – В голосе Амбиадеса было столько презрения, что Софоса передернуло. – Такие, как он, могут служить только самим себе.

– Правда? А кому еще служишь ты? – осведомился я у него.

Удар был нанесен наугад, но попал в цель. Лицо Амбиадеса перекосилось, он замахнулся ногой и на сей раз сломал бы мне ребра, не откатись я вбок. Когда он снова занес ногу, я схватил его за пятку и дернул, лишив равновесия, потом крутанулся на земле и зацепил стопой его выпрямленное колено. Он упал. Я вскочил на ноги и присел для прыжка, как вдруг появились волшебник и Поль.

Волшебник приподнял брови. Мы расцепились. Амбиадес встал и принялся отряхивать пыль с меча. Я снова лег, положив голову на седло.

– Надеюсь, никто не в обиде? – осведомился волшебник. Ответа не последовало.

* * *

После очень тихих переговоров волшебника с Полем было решено оставить Амбиадеса с лошадьми. Волшебник намеревался оставить Софоса, но Поль не желал выпускать его из виду и не хотел оставлять с ним Амбиадеса. Было ясно, что отношения Софоса с его кумиром портятся день ото дня.

Итак, волшебник, Поль, Софос и я отправились через пустошь пешком. Я был страшно рад, что Амбиадес остался. Мы шагали весь день, куда укажет волшебник, а он следовал указаниям компаса. Тропинок не было совсем, мы пробирались среди торчащих плит черной пористой породы. Воду несли на себе. По пустоши не протекала ни одна речушка, но глубоко в недрах вода, видимо, была, потому что кое-где пучками росла трава и пробивались кустарники. Вся растительность пересохла как порох, колючки цеплялись за одежду. Шершавые камни разрывали ткань и оставляли ссадины на коже.

Волшебник объяснил Софосу, что, если лаву оросить водой, она превратится в плодородную почву, но эта область расположена выше Оливкового моря, а здесь протекает всего одна река – Арактус.

– Арактус прорезал себе глубокий каньон и почти не влияет на окружающую местность. Позже он спускается на равнины и оставляет там собранные здесь минералы. Те места – самые плодородные в Аттолии.

– А как же Оливковое море? – спросил Софос.

– Туда стекают зимние дожди, выпадающие над пустошью. Когда дожди прекращаются, ручьи быстро пустеют, и земля не приносит урожая. Вот почему ее засадили оливами, а потом покинули.

Пересекая пустошь, я снова почувствовал себя как букашка на ровной скатерти. Давало себя знать воспитание – мне хотелось видеть над собой поменьше открытого неба. Слева тянулись отвесные горы, но их крутизна скорее отталкивала, чем добавляла уюта. В Оливковом море было куда спокойнее.

Вечером мы дошли до Арактуса и повернули вверх по течению, в сторону гор. Я старался выбросить из головы мир, протянувшийся до бесконечности у меня за спиной. Возле реки изредка попадались деревья и кусты – видимо, поток лавы все-таки не выжег землю дотла. Река, большей частью узкая и глубокая, прорезала в скалах извилистое русло. Она то крутилась и билась об отвесные стены, то выскакивала из теснины и разливалась над невысоким водопадом. Временами мы шли над краем пропасти, на дне которой плескалась вода, а иногда ущелье становилось шире и мельче, и тогда мы брели по песчаному берегу реки.

На закате мы обогнули очередную излучину и вышли к высокому водопаду в два или три моих роста. На другом берегу реку замыкали утесы. В скалах виднелись красные и черные прожилки почвы. На нашей стороне берег был почти плоским, река истерла лаву в песок, а за спинами плавно поднимался холм, скрывавший из виду лавовую пустошь, через которую пролегала дорога к Оливковому морю.

Волшебник остановился и сказал:

– Вот оно.

– Что? – не понял я.

– Место, где ты заработаешь себе репутацию.

Я окинул взглядом голые скалы, реку, песчаный пляж под ногами. Было видно, что воровать тут нечего. Совсем-совсем нечего.

Глава восьмая

– Надо подождать до полуночи, – сказал волшебник. – А пока ждем, можно и перекусить.

Поль распаковал мешки и приготовил ужин на костре. Софосу не сразу удалось набрать достаточно хвороста, но он справился. Я не стал помогать. Выкопал себе ямку в песке и лег отдохнуть. Стал разминать пальцы, растирать запястья, чтобы не онемели. Интересно, что задумал волшебник? Что он надеется найти здесь, среди пустоши, у черта на куличках? Но я не стал спрашивать. Мы ведь до сих пор не разговариваем. Пока Поль кашеварил, я вздремнул.

Опять вернулся сон, виденный накануне ночью. Я вхожу по лестнице в небольшую комнату с мраморными стенами. Окон нет, но откуда-то проникает лунный свет. Он обрисовывает белые волосы и платье женщины, ждущей меня там. На ней древний пеплос, ниспадающий мягкими складками, как у каменных фигур на старинных алтарях. Когда я вошел, она кивнула, словно давно ждала меня, а я опаздываю. Я ощутил в ней что-то смутно знакомое, но так и не узнал.

– Кто привел тебя сюда? – спросила она.

– Я сам пришел.

– Ты пришел дать или взять?

– Взять, – шепнул я пересохшими губами.

– Тогда возьми, что ищешь, если сумеешь найти. Но будь осторожен, не оскорби богов. – Она повернулась к высокому столику на трех ножках. На нем лежал раскрытый свиток. Она взяла стилус и что-то написала, добавила внизу мое имя и поставила возле него какой-то значок. Через мгновение я проснулся. У Поля уже был готов ужин.

* * *

Мы поели при лунном свете, в полном молчании, потом стали ждать. Разговор не клеился. Никто, кроме волшебника, не знал, чего мы ждем. Чтобы развеять тишину, он снизошел до меня и попросил рассказать легенду об Эвгенидесе и громовых стрелах. Ему хотелось сравнить ее с версией, которую знал он сам.

Я провел рукой по лбу и зевнул. Честно говоря, рассказывать не было настроения, но еще меньше хотелось до полуночи сидеть в мрачном молчании. Я чуть-чуть сократил историю и начал рассказ.

Эвгенидес и великий пожар

После Эвгенидеса у лесоруба и его жены родились и другие дети. Старшим из них был Лиопидус. Он завидовал Эвгенидесу, потому что у того были дары богов и потому что он был старше. Если бы Земля не отдала лесорубу своего ребенка, Лиопидус был бы старшим из отцовских детей, и он об этом никогда не забывал. За столом Эвгенидес сидел по правую руку от отца, а когда приходили гости, чашу вина им подносил Эвгенидес.

Когда Небесный бог разрушил семейный дом, Лиопидус не сомневался, что в этом виноват Эвгенидес. Ведь это Эвгенидес навлек на себя гнев Неба. Лиопидус хотел, чтобы отец с матерью бросили Эвгенидеса в лесу, но они на это не согласились. А когда Эвгенидес похитил громовые стрелы Небесного бога и обрел бессмертие, зависть Лиопидуса переросла в ненависть.

Эвгенидес знал, как к нему относится брат, и, чтобы избежать встреч с ним, отправился странствовать по свету. Теперь не он, а Лиопидус сидел по правую руку от отца и подносил отцовским гостям чашу вина, но это его не радовало. И когда Небесный бог пришел к нему под видом колесничего и предложил унизить Эвгенидеса, Лиопидус охотно выслушал.

Небесный бог усадил Лиопидуса в колесницу и повез через Срединное море к дому, где жил Эвгенидес. Лиопидус постучал в дверь к Эвгенидесу и сказал:

– Я чужой в этих краях и прошу поднести мне чашу вина.

Эвгенидес подошел к двери, увидел Лиопидуса и сказал:

– Брат, ты для меня не чужой. Почему ты просишь поднести тебе всего лишь чашу вина, если я охотно поделюсь с тобой всем, что имею?

– Эвгенидес, – сказал Лиопидус. – В былые времена я питал к тебе недобрые чувства. Вот почему я назвал себя чужим и хочу, чтобы ты впустил меня в дом словно незнакомца. Принимая меня как гостя, ты поймешь, любишь ли ты меня и сможешь ли назвать своим другом и братом.

Эвгенидес поверил ему, поднес чашу вина и назвал своим гостем. Но Лиопидус был ему не друг и не добрый гость. Он задавал брату много вопросов. Например, удачлив ли он на охоте, как ему живется, купается ли он в роскоши? Есть ли у него самианское зеркало? А янтарное ожерелье? А золотые браслеты? А железный котелок? И всякий раз Эвгенидес отвечал: нет, этого у него нет. Лиопидус сказал:

– Что ж, я не удивлен. Ты же сын Земли.

А Эвгенидес ответил:

– Земля не дает мне даров сверх тех, какими она наделяет всех людей на свете. Вряд ли я могу попросить ее дать горшок каждому человеку, чтобы заиметь свой собственный.

– О, – сказал Лиопидус. – Разве ты не можешь его украсть? Как украл громовые стрелы у Неба? Но нет, – добавил он, забрасывая крючок, – ты, наверное, не в силах повторить столь чудесный подвиг.

– Мог бы, – ответил Эвгенидес, шагнув словно мышь в мышеловку. – Если бы захотел.

– А, – отозвался Лиопидус.

И каждый день Лиопидус все сильнее дергал за крючок, вонзившийся Эвгенидесу в плоть. Каждый день просил и умолял совершить какой-нибудь чудесный подвиг.

– Я мог бы отнести весть об этом домой, нашим родителям, – говорил он. – Они так давно не слышали ничего о тебе.

Эвгенидес долго сопротивлялся этим уговорам, но Лиопидус подогревал его честолюбие, снова и снова восхваляя его ум.

– Ты перехитрил Небесного бога, – говорил он. – А мог бы показать себя еще умнее. Укради, например, громовые стрелы еще раз, просто ради шутки, а потом верни их Гефестии.

Он знал, что Гефестия любит своего сводного брата, получеловека-полубога, и не станет на него сердиться.

Через некоторое время Эвгенидес согласился. Он знал, что Гефестия не будет против, и ему хотелось поразить Лиопидуса, утверждавшего, что хочет быть ему не только братом, но и другом. И вот однажды вечером он взобрался на высокую ель, выросшую в большой долине Гефестийских гор, и стал ждать, когда Гефестия на пути к своему храму, выстроенному на вершине, пройдет мимо него. Дождавшись, Эвгенидес вытащил у нее из колчана громовые стрелы, да так ловко, что она даже не заметила.

Он отнес стрелы домой и показал Лиопидусу, и тот сделал вид, что восхищен.

– Ты не хочешь бросить одну стрелу? – сказал он. – Если это сделаю я, то погибну, но ты ведь наполовину бог.

– Возможно, – сказал Эвгенидес.

– Попробуй, – настаивал Лиопидус. – Самую маленькую.

Он просил и уговаривал, и, чтобы угодить ему, Эвгенидес согласился. Выбрал самую маленькую громовую стрелу и метнул ее в дерево. Она вспыхнула, и огонь охватил весь мир.

Когда все вокруг вспыхнуло, Небо пошло к своей дочери и спросило:

– Где громовые стрелы, которые ты у меня забрала?

– Здесь, отец, у меня за плечами, – ответила Гефестия и обнаружила, что стрелы исчезли.

Гефестия подумала, что, может быть, выронила их в долине, и Небо велело ей пойти и посмотреть. И сказало, что пойдет вместе с ней.

– Раз ты так небрежно с ними обращаешься, – сказало оно, – сомневаюсь, что отдам их тебе, если найду.

Из долины Гефестии не был виден огонь, а между тем мир полыхал все сильнее. Сгорели оливковые деревья, сгорел дом Эвгенидеса. Пожар разрастался, и Лиопидусу стало страшно.

– Ты-то бессмертный, – сказал он брату, – а вот я погибну.

Эвгенидес взял его за руку, и они побежали от пламени. Огонь окружал их со всех сторон. От страха Лиопидус закричал, что это Небо посоветовало ему загнать брата в ловушку, он воззвал к Небу и попросил защитить его, но Небо не ответило. Эвгенидес любил брата, хоть тот этого и не заслуживал, и попытался вынести его из огня, но Лиопидус сгорел у него на руках. В этот миг Гефестия с отцом молча шли среди высоких елей.

В те времена в одной из горных долин властвовал царь Гамиатес. Он посмотрел из своего мегарона, и увидел мир, объятый пламенем, и увидел Эвгенидеса с братом, и догадался обо всем, что произошло. Он вышел из мегарона, переправился через реку и стал искать Великую богиню в ее храме, но храм был пуст. Он вернулся к реке и на берегу встретил речного бога, который был сыном Неба.

– Мир объят огнем, – сказал он реке.

– Я не сгорю, – ответила река. – Я – вода.

– Даже вода страдает от великого пожара, – возразил Гамиатес, вспомнив, как пылало все вокруг, когда Земля и Небо сердились друг на друга.

– Где сейчас пожар?

– Внизу, на равнинах.

– Выше моего течения или ниже?

– Ниже.

– Тогда мне не о чем беспокоиться, – ответила река.

– Но Эвгенидесу будет плохо.

– Эвгенидес – враг моего отца, – сказала река, и Гамиатес понял, что река не придет к нему на помощь, поэтому он остался стоять в молчании и смотрел, как пылает мир, как умер Лиопидус, как горит Эвгенидес, но не умирает.

– Смотри, – сказал Гамиатес, – Эвгенидес несет громовые стрелы твоего отца.

– Они больше не принадлежат моему отцу, – сказала угрюмая река. – Пусть Гефестия сама их отбирает.

– Если их заберешь ты, то сможешь отдать их своему отцу, а не Гефестии, – заметил Гамиатес.

– А, – сказала река и через мгновение попросила: – Скажи мне, где изменить курс, чтобы забрать громовые стрелы.

И Гамиатес сказал:

– Если сейчас ты оставишь свой прежний курс и потечешь со всей силой, то пересечешь равнину и настигнешь Эвгенидеса.

Река сделала, как велел Гамиатес, и потекла через равнину. Она рассекла самое сердце пожара и погасила его, а когда настигла Эвгенидеса, сила потока почти иссякла. Река захлестнула полубога вместе с громовыми стрелами, потому что он не выпускал их из рук, и в своем новом течении вынесла его к большой реке Сеперкии, дочери Земли.

И сказала Сеперкия малой реке:

– Ты устала. Отдай мне громовые стрелы, и я верну их своей сестре.

Пока малая река и Сеперкия боролись за обладание громовыми стрелами, Гамиатес пошел в храм Великой богини Гефестии и стал ждать ее возвращения. А Эвгенидес, забытый обеими реками, подплыл к берегу и вышел из воды, обгоревший дочерна. Вот почему у Эвгенидеса, единственного среди богов, кожа темная, как у нимбийцев, живущих на дальнем берегу Срединного моря.

* * *

Это была не самая любимая моя легенда, и мне не хотелось ее вспоминать сейчас, когда предстояла сложная работа.

– А знаете ли вы, – спросил я волшебника, – что, когда человека считают очень умным, говорят, что у него хватит ловкости украсть Дар Гамиатеса?

Волшебник вскинул голову:

– Нет, не знал. Так говорят только в народе твоей матери?

Я пожал плечами:

– Не знаю. Зато знаю, что происходит, если попытаешься и тебя поймают.

– Этого я тоже не знаю. – Волшебник был потрясен пробелом в своих знаниях. А что мне это известно – его совсем не удивило. Наверное, все воры хорошо разбираются в преступлениях и наказаниях.

– Тебя бросят.

– Наверное, это и случилось с твоей матерью. Может, потому она и покинула Эддис. – Он поддразнивал меня, изо всех сил стараясь поднять мне настроение. Либо справился со своим гневом, либо просто делает вид.

– Нет, бросят – не значит выгонят. – Я описал рукой широкую дугу. – Бросят в пропасть с самой высокой горы.

– Ох, – только и молвил он.

Мы опять замолчали. И через четверть часа услышали звук, которого ждал волшебник. В плеске реки прорезались новые нотки. Волшебник поднялся на ноги и всмотрелся во тьму. Я тоже. В считанные мгновения река исчезла. Поток остановился, несколько раз вяло плеснул через пороги и снова затих. Словно где-то в верховьях боги повернули гигантский водопроводный кран. У нас в ушах, привыкших к журчанию воды, гулко колотилась тишина полного безводья.

Я долго стоял разинув рот и наконец понял, в чем дело. Наверное, где-то вверху есть огромное водохранилище и вода, питающая Арактус, вытекает через шлюз в дамбе. В конце лета, когда воды становится мало, шлюз закрывают, и река иссякает. Я в удивлении покачал головой.

В отвесной скале, с которой только что низвергался водопад, обнаружился скрытый дверной проем. Притолокой служила сама скала, по бокам в нее были врезаны две гранитные колонны. Между колоннами виднелась дверь, прорезанная длинными щелями, пошире у середины, более узкими с концов. Из этих щелей все еще вытекала речная вода. Она падала в круглый водоем, открывшийся в речном дне.

* * *

– Я хотел попасть сюда хотя бы на день раньше, чтобы дать тебе отдохнуть, – сказал волшебник. – Река снова потечет перед рассветом. До тех пор тебе надо выбраться, потому что, думаю, храм наполнится очень быстро. Полагаю, тебе пригодится вот это. – Он протянул мне инструменты моего ремесла, завернутые в мягкую кожу.

Я их узнал.

– Это же мои!

– Да, те самые, которые отобрали у тебя при аресте. Я не вор и не знаю другого способа снарядить тебя как следует.

Сердце заколотилось так, как не билось со дня визита к королю.

– Вы уже тогда знали? – спросил я.

– Да, человек, перед которым ты хвастался в трактире, был не простым информатором, а моим агентом.

От таких поворотов в своей истории я неслышно присвистнул.

– Мне нужен свет, – сказал я.

– У Поля есть лампа.

Я оглянулся. Сзади стоял Поль. Он протянул мне лампу:

– Здесь масла на шесть часов.

– А лапчатый лом у вас есть? – спросил я.

Это единственная важная деталь, которую я не ношу среди своих инструментов, потому что она слишком большая. У Поля и правда нашелся такой лом, он пошел забрать его из своей поклажи. Я подошел к берегу. Вода в прудике еще рябила.

– Если мои расчеты верны, в этом году вода будет уходить четыре ночи подряд, и сейчас наступила вторая. Не утони с первой же попытки, – сказал волшебник.

Поль протянул мне инструмент. Я взял ломик в руку, и с ним стало как-то спокойнее, хоть я и был уверен, что внутри нет никого живого. Невозможно держать сторожевых собак в месте, которое выходит из-под воды всего на несколько ночей в году. Змеи – дело другое, подумалось мне. Змей, может быть, и держат.

Я выждал еще полчаса, пока вода, вытекающая из щелей в двери, не ослабит напор. Потом шагнул в прудик. Очутившись по щиколотку в воде, обернулся и спросил волшебника:

– Не знаете, кто-нибудь уже пытался?

– Насколько мне известно, было сделано несколько попыток, – ответил он.

– И как?

– Никто не вернулся.

– Изнутри?

– Никто из побывавших внутри не вернулся; ни один человек из тех отрядов, где кто-либо проник внутрь, тоже не вернулся. Не знаю, как это происходит, но, если ты потерпишь неудачу, мы погибнем все. – Он улыбнулся и повел рукой, словно благословляя.

Я кивнул и снова повернулся к двери. Интересно, очень ли она древняя? Я провел рукой по гладким гранитным колоннам. От бороздок, когда-то высеченных на камне, остались лишь плавные изгибы. Дверная створка между колоннами тоже была каменной. Дерево давно бы сгнило, а металл проржавел. Я сунул пальцы в одну из щелей, расширенную многолетними потоками воды. На фоне огромной двери она казалась крошечной, однако сквозь нее, даже в узкой части, легко прошла моя рука.

От поверхности пруда до двери было фута три-четыре, и я вскарабкался на каменный порог, стараясь не расплескать масло из лампы. Даже дверные петли были из камня, и поворачивалась она туго, хоть замка и не было. Мне противостоял не только собственный вес двери, но и тяжесть всей воды, скопившейся позади нее. Толкая, я вознес обязательную молитву богу воров. Суеверие моего деда, глубоко засевшее в душе. Помолиться перед началом работы, помолиться, когда закончишь, и раз в месяц приносить дары на алтарь Эвгенидеса. Я любил оставлять там серьги. Дед предпочитал фибулы для плащей.

Дверь повернулась внутрь, и оттуда хлынула вода. Я вошел, и вода сразу захлопнула дверь у меня за спиной. Я промок до пояса, но на лестнице за дверью вода стояла всего дюйма на три-четыре. Однако течение было быстрое, и ступать приходилось очень осторожно. По крутой лестнице я поднялся на верхний этаж и сразу узнал комнату из своих снов.

Гладкие мраморные стены были заляпаны речным илом, на полу стояла вода, вытекавшая из решетки в двери напротив. Лунный свет, который я видел во сне, падал из неправильной формы отверстия в потолке, но никакая женщина в белом пеплосе меня не ждала. Не было ни позолоченного столика, ни свитков на нем.

Я встал под дырой в потолке и поднял глаза. Когда река вернется, она хлынет сначала в эту комнату, а отсюда растечется по всему храму. Постепенно все внутренние помещения заполнятся. Немного воды еще будет вливаться сюда, но основной поток покатится через крышу к водопаду и скроет из виду дверь, вырубленную в скале. Этот храм был творением гения; интересно, насколько он древний. Если его и впрямь соорудили для того, чтобы спрятать Дар Гамиатеса, то, выходит, лет пятьсот.

Я прошел через всю комнату к дальней двери. Вспомнились вопросы женщины в белом. Будь я человеком религиозным, я бы остановился, чтобы искренне помолиться, но мне это и в голову не пришло.

Внутренняя дверь, как и наружная, была из камня, но в нижнюю половину вделана решетка из прутьев, чтобы легче пропускать воду. Замка не имелось, лишь простая щеколда, засов из камня, вставленный в скобу. Сквозь прутья решетки можно было открыть щеколду с другой стороны. Я остановился разжечь лампу, потом потянул дверь и вошел. Она тоже захлопнулась у меня за спиной.

За дверью в обе стороны тянулся коридор, такой узкий, что я задевал плечами стены. Они были сложены из массивного камня. Неровные и мокрые, вверху они изгибались, образуя свод, высшая точка которого терялась во мраке, недосягаемая для лучей моей тусклой лампы. С обеих сторон коридор тянулся футов на десять, потом поворачивал и заканчивался запертой дверью. Здесь поток воды не так силен, поэтому двери были металлические с металлическими замками. И нигде ни следа ржавчины.

Замки оказались сложные, я провозился несколько минут, пока открыл правую дверь. За ней опять обнаружился узкий коридор, он тоже оканчивался дверью наподобие той, которую я открыл. Я вздохнул и стал озираться по сторонам – искал, чем подпереть дверь. Не хотелось снова возиться, когда буду выходить.

На полу не валялось ни одного камня. У меня были только кожаный мешок с инструментами да ломик. Расставаться с ломиком очень не хотелось. В конце концов я решил использовать башмак. Они все равно промокли и стали тяжелыми. Я снял оба башмака, один сунул за пояс – вдруг еще понадобится. А другим заклинил дверь, чтобы она не захлопнулась у меня за спиной. Босиком, осторожно ступая, я двинулся по коридору, на несколько дюймов залитому водой, все еще вытекавшей из храма. На полпути к дальней двери луч выхватил из темноты кое-что интересное. Дверь изнутри была совершенно гладкой. Если она и запиралась на замок, скважины с этой стороны не было.

– О боги, – произнес я вслух. – О боги. – И обернулся к двери, оставшейся позади. В тот же миг водяной поток вытащил из-под нее мой башмак, и дверь стала закрываться.

В четыре громадных прыжка я подскочил к двери, кинулся на пол лицом вперед и успел просунуть пальцы в оставшуюся щель. Металл врезался в пальцы, но я вцепился в косяк и не выпускал, пока не приоткрыл створку обеими руками. Эта дверь, как и другая, изнутри была совершенно гладкой.

Я перевалился через порог и уселся с другой стороны, посасывая прищемленные пальцы. Инструменты у меня остались, но ломик и лампу я выронил. Теперь единственным источником света была луна, пробивавшаяся сквозь решетку каменной двери. Негусто.

Когда сердце перестало колотиться и боль в пальцах поутихла, я встал и прошелся. Нет смысла отпирать двери, если нечем их заклинить, но возвращаться к волшебнику за новой лампой, ломиком и подпорками для дверей не имело смысла. Пустая трата времени. К тому же очень не хотелось рассказывать ему, что я чуть не попался в западню, не успев даже проникнуть внутрь храма. Нет, попавшись, я бы погиб не сразу. Дожил бы до утра, когда вернется река. При одной мысли об этом сердце опять заколотилось. Вор я или не вор, напомнил я себе. Вор, причем достигший немалых высот в своем мастерстве, иначе меня давно бы поймали. Я решил проверить другую дверь и уж потом идти наружу искать подпорки.

Свет мне был не так уж нужен, я вполне мог работать и без него, но поперек двух пальцев на правой руке зияла царапина, и кончики онемели. Поэтому отпереть замок на второй двери оказалось непросто. Открыв ее, я первым делом проверил, есть ли на другой стороне замочная скважина. На всякий случай даже убедился, что скважина, которую я нащупал пальцами, настоящая, а не обманка. Убедившись, что смогу добраться до внутренних механизмов замка, я заклинил дверь оставшимся башмаком – второй потерялся – и переступил через порог. Впереди стояла кромешная тьма. Без масляной лампы я не мог понять, похож ли этот туннель на первый.

Я покопался в карманах синих штанов, выданных волшебником. Один карман зачерпнул воду и промок насквозь, другой остался более или менее сухим. Спички лежали в обоих. Я стянул целую коробку серных спичек в небольшом серебряном футляре еще в первой таверне, где мы ночевали, а на вторую ночь – еще штук пять или шесть. Те, что я взял у Поля, были завернуты в промасленную бумагу. Вода до них не доберется. А еще в сухом кармане лежали ножик со складным лезвием, позаимствованный у человека, однажды сидевшего рядом с нами за обедом, несколько кожаных шнурков, хлопковая бечевка подлиннее и фибула, которой волшебник застегивал плащ. Наивный человек, он думал, что обронил ее перед последним купанием. В мокром кармане обнаружились разнообразные монетки, два намокших куска сушеного мяса и гребень Амбиадеса. Интересно, заметил ли он пропажу.

Я сунул в рот один кусок мяса и стал жевать, размышляя. Можно, конечно, повернуть назад и принести подпорки для дверей и новую лампу, но дело в том, что они мне не очень-то и нужны. Я не сомневался в своих способностях открыть любую дверь, если в ней есть замочная скважина, и привык работать без света. Достал из серебряного футляра одну спичку и зажег. Вдаль уходил коридор, вырубленный в скале, и в конце виднелась еще одна дверь. Как можно плотнее пристроив башмак под дверь, я пошел вперед. Спичка догорела до самых пальцев, я задул ее и продолжил путь в темноте.

Дверь была заперта. Я открыл ее, проверил, есть ли на той стороне замочная скважина, и только тогда закрыл за собой. За дверью начинался еще один коридор, точно такой же. Я зажег спичку и двинулся ощупью вдоль каменных стен. Пол был неровный, я споткнулся и ушиб палец, тогда стал ступать осторожнее. Спешить некуда. С одной стороны пальцы коснулись чего-то холодного, твердого и идеально гладкого. Я остановился, ощупал свою находку тщательнее, потом зажег спичку. Это было гефестийское стекло, обсидиан, он образовался, когда порода, по которой я иду, была расплавлена и растекалась по всем окрестностям. В древние времена из обсидиана делали наконечники стрел и копий, да и сейчас ценят очень высоко. Он идет на ювелирные украшения и лезвия церемониальных ножей. Попавшийся мне кусок был величиной с мою голову. Я бы разбогател, если бы сумел выковырнуть его из стены.

Я пошел дальше. Скользящие по стене пальцы снова и снова натыкались на куски обсидиана. Зажег спичку – оказалось, я попал на перекресток. Так всю ночь я и бродил по коридорам – по целому лабиринту, выдолбленному в каменном утесе. Бродил, пока не заблудился.

В один прекрасный момент я с удивлением обнаружил перед собой ту самую дверь, через которую попал сюда. Я никак не ожидал увидеть ее в конце коридора, поэтому остановился и задумался. Попытался мысленно составить карту тех мест, по которым блуждал в темноте. Дело это сложное, но у меня богатый опыт. Я был уверен, что никак не мог вернуться к той же самой двери. Зажег еще одну спичку, поискал скважину, вскрыл замок инструментами. Открыл дверь, ощупал с другой стороны – отверстия не было. Дверь была как две капли воды похожа на ту, через которую я вошел. Даже неровный камень на стенах казался таким же. Получается, это другой конец той самой западни. Чиркнул еще одной спичкой – осталось всего семь – и увидел на полу свой лапчатый лом, а рядом с ним опрокинутую набок латунную лампу.

Ну конечно, подумал я. Вот сейчас я шагну через порог забрать ломик и лампу, дверь за мной захлопнется, и я останусь тут навсегда. Ну уж нет. Но лампа мне была очень нужна, поэтому я ногой придержал открытую дверь – она была тяжелая и царапала кожу, – снял через голову тунику и очень плотно подпихнул ее под дверь. Потом снял нижнюю рубаху и, скомкав, на всякий случай заклинил дверь у косяка. Полуголый и дрожащий, я юркнул в западню, схватил свои пожитки (башмака не было) и выскочил. Уф. Целый и невредимый.

Из лампы вылилась часть масла, но осталось еще довольно много. Я зажег ее и пошел по коридорам, которые до этого знал лишь на ощупь. Лабиринт оказался невелик, заблудиться в нем сложно. Мне вспомнился храм богини ручья, возле которого мы остановились в горах. Тот храм был небольшой, посвящался мелкому божеству, а этот лабиринт превышал его размерами совсем ненамного – всего лишь раза в два или в три. И на храм он мало похож, по крайней мере, я таких не видывал. В нем не было ни наоса, ни, конечно, пронаоса, ни статуй богов или их молельщиков. И самое важное, не было опистодома, сокровищницы, где хранятся самые ценные подношения. Лишь путаница коридоров, вырубленных в каменной скале.

Я бы решил, что волшебник где-то ошибся, если бы не одна деталь. В самой глубине лабиринта, дальше всего от входных дверей, обнаружился коридор пошире, отделанный тщательнее остальных. Пол в нем был скошенный, и одна сторона представляла собой самую низкую точку лабиринта. Вода там стояла на несколько дюймов, и над поверхностью отчетливо выступали кости. Они копились тут много лет. Когда Арактус отступил, эти кости так и остались непотревоженными.

Вперемешку лежали черепа, истончившиеся как яичная скорлупа, кости подлиннее вроде бедренных и мелкие изогнутые ребра, торчавшие концами из темной воды. Интересно, как долго растворяется кость? Лет пятьдесят? Сто? Давно ли покоятся здесь эти останки и сколько их уже исчезло без следа? Я пошарил пальцами в воде и вздрогнул от холода. Как могло случиться, что столько смельчаков приходили сюда на поиски и нигде не сохранилось никаких сведений о них? Почему Дар Гамиатеса до сих пор остается утерянным, если так много народу знает, что его надо искать именно здесь? Свет моей лампы отражался в воде, то пряча одни кости, то выхватывая из темноты другие. Вот косточки помельче складываются в очертания руки. Я отступил на шаг и оставил водную гладь во тьме. Пошел обратно по коридорам, высматривая, не открывается ли где-нибудь не замеченный раньше боковой ход.

Нет, никаких пропущенных отверстий я не обнаружил, зато при свете понял, как много здесь гефестийского стекла. Наискосок тянулись целые жилы дюйма по три в толщину и двенадцати футов в длину. Лежали куски по два, а то и по три фута в поперечнике. Они были совершенно черные и в то же время переливались разными цветами, отражая лучи лампы. Эти прожилки так походили на окна в каменной стене, что я даже приложил руку к куску такого стекла, отсекая блики, и попытался что-нибудь разглядеть.

В самом длинном коридоре, не считая того, что с водой и костями, нашелся громадный кусок обсидиана, пронизывающий каменную породу. Он начинался чуть выше пола и выпуклой трапецией подымался выше моей головы. Я провел по нему рукой и представил себе, сколько подвесок, сережек, брошей, наконечников для копий можно из него сделать.

Я долго стоял перед этой обсидиановой глыбой, и вдруг нахлынула паника. Стены надвинулись, из них стала просачиваться вода. Огонек в лампе затрепетал, и я вспомнил о времени. Поль сказал, тут масла на шесть часов… Но я долго блуждал при свете спичек… Но часть масла вылилась, когда я уронил лампу… Сколько времени у меня осталось? Сколько масла? Я покачал лампу из стороны в сторону, и ноги сами собой понесли меня к двери из лабиринта. Я взял себя в руки и свернул к настоящему выходу. Невнимательный или перепуганный вор легко перепутает двери и поймет свою ошибку, лишь когда окажется в западне, но меня не проведешь.

Паника нарастала. У первой запертой двери я выронил инструменты из кожаного чехла. Отмычки, шило, стопоры – все рассыпалось по каменному полу, пришлось встать на колени и собрать. Руки дрожали. Я чуть не рассыпал все опять, но справился с замком, шагнул за дверь и ступил в лужу. Когда река уходила, ее тут не было. Первый признак того, что Арактус возвращается.

Я торопливо рванулся к следующей двери и впопыхах забыл лампу. Вернулся за ней, опять повернулся к выходу. За ночь дверь успела закрыться, вытолкнув мой башмак. Сквозь решетку в нижней части двери навстречу мне текла вода. Я лихорадочно взялся за замок. Он щелкнул, дверь распахнулась, чуть не стукнув меня по лицу – еле увернулся, – и вода хлынула мощной струей, отшвырнув меня назад. Я раскинул руки и выронил ломик. Ладно, пусть его. Побрел навстречу потоку к решетчатой каменной двери, отделявшей меня от первой камеры лабиринта, где вода текла с потолка. В крохотной комнатке плескались волны.

Я поднял засов и открыл дверь, бочком пробрался вдоль стены, спустился по лестнице. Вода поднялась всего на пять или шесть дюймов, зато скапливалась внизу, у двери, находя выход только через узкие щели. Ужас придает сил; я одним толчком распахнул дверь, одолев сопротивление воды, и вместе с потоком выскочил через порог. Дверь за спиной захлопнулась с огромной силой, еще чуть-чуть – и мне переломало бы кости.

Приземлился я на четвереньки в прудик за дверью, промокший насквозь, и стал отплевываться. Чувствовал себя дурак дураком. Промок? Ну и что? Я и так всю ночь ходил мокрый. И чего я ударился в панику? Лабиринт наполнится водой лишь через несколько часов. Вряд ли я утонул бы в шести дюймах воды.

Я поплелся к берегу, отчетливо представляя себе, как нелепо выглядит со стороны мое торопливое низвержение в водоем. Солнце еще не взошло, над землей стояли сероватые сумерки. До рассвета еще целый час.

– Достал? – спросил с берега волшебник.

– Нет. – Я, смущенный и угрюмый, побрел к нему. – Не смог найти. Вообще ничего не нашел. – Об огромных кусках обсидиана я предпочел умолчать. – Нет там ни наоса, ни алтаря, ни сокровищницы. – Поднимаясь из воды на песчаный берег, я рассказал ему о лабиринте. – Он не очень большой.

Волшебник протянул мне руку и помог взобраться.

– У нас в запасе еще две ночи, – с оптимизмом сказал он. – Пойди позавтракай.

Мы разбудили Поля, и он приготовил завтрак. У него в мешках оказалось припрятано шесть яиц и немного кофе. Волшебник откопал для меня сухую одежду, и после завтрака я лег спать. Солнце едва поднялось над горизонтом.

Глава девятая

Я проспал весь день. Сквозь опущенные веки просачивались солнечный свет и небесная синева. После холодной ночи в мокром лабиринте теплое солнышко само по себе было блаженством, и я не просыпался до самого заката. Мне снова приснилась та женщина в комнате. Ее волосы были перевязаны ниточкой темно-красных камней в золотой оправе. Лебединым пером она нарисовала возле моего имени еще один значок; кажется, моя судьба тревожила ее. Я хотел было спросить ее, где находится тот храм, где стоит тот алтарь и статуя богини, но тут меня разбудил запах кофе.

Я со стоном проснулся. Не открывая глаз, потянулся, закинул руки за голову. Надо мной кто-то стоял – должно быть, Софос. Он вложил в мою протянутую руку чашечку кофе.

– Да благословят тебя боги, – сказал я ему.

– Не за что, – сухо отозвался волшебник. – Когда вернешься на нашу бренную землю, я тебя кое о чем расспрошу.

Я нахмурился, не спеша выпил кофе. Он был густой и сладкий; жаль, что так быстро кончился.

У волшебника накопилось много вопросов. Однако в первую очередь он попросил рассказать о ночи, проведенной в храме. Я описал ему коридоры, пробитые в скале, изогнутые стены со сводчатыми потолками. Рассказал о западне и о том, как чуть не попал в нее. Умолчал только о передней комнате, привидевшейся во сне. Честно говоря, мне и самому в это не очень-то верилось. Зато с неохотой поведал о глубокой луже с костями.

– Много там костей? – заинтересовался он. Вот упырь.

– Черепа расколоты, я видел остатки четырех или пяти, может, больше. А это важно?

– Должно быть, сюда приходил мой предшественник, – сказал он. – Но, насколько мне известно, он был один. Значит, остальные кости гораздо старше. Хотелось бы мне знать… – прошептал он.

– Что?

– Почему целые экспедиции исчезали, достигнув этой цели.

– А мне хотелось бы знать, – добавил я, – почему кости свалены грудами в глубине лабиринта, а в западне возле входа нет ни одной.

Волшебник поднял голову, всмотрелся в меня, потом приподнял брови:

– Тонко подмечено. Их кто-то переместил?

Я пожал плечами. Откуда мне знать? Может, все воры, какие приходили сюда за пятьсот лет, были такие же умные, как я, но в это слабо верилось. Я окинул взглядом наш лагерь, и мне пришла в голову другая мысль.

– На вашем месте я бы передвинул лагерь.

– Почему?

– Здесь река поворачивает. Мы прямо напротив водопада. Если вода вернется быстрей, чем прошлой ночью, она перескочит через пороги и хлынет прямо вам на головы. Вас с Полем и Софосом смоет с этой песчаной отмели и унесет куда-нибудь вниз по течению. Может быть, вы даже утонете.

Волшебник кивнул:

– Передвинемся. Ужинай.

За едой я попросил у Поля еще веревки или бечевки. Мне нужен был кусок подлиннее, чем в карманах. После ужина я снова переоделся в то, в чем был вчера. Пока я спал, на солнце просохло все, кроме подкладки одного кармана. После полуночи река опять схлынула и исчезла. Во второй раз это смотрелось таким же волшебством, как в первый. Я подождал подольше и, решив, что лабиринт уже достаточно опустел, взял веревку Поля и шагнул в пруд.

Я проскользнул в тяжелую каменную дверь и увидел свой потерянный башмак. Он плавал в лужице, скопившейся за дверью. Второй башмак отступающая вода обронила в уголке передней комнаты. Я надел оба и брезгливо вздрогнул. Холодные. Поднял засов на внутренней двери и шагнул в лабиринт. Справился с замками на второй, металлической двери. К этому времени башмаки на ногах уже согрелись, и я про них забыл.

Замки – штука нехитрая. Все они устроены одинаково: маленькие штырьки встали в одно положение – замок отперт, встали в другое – заперт. Чем больше штырьков, тем дороже замок, но если вор способен вскрыть замок с четырьмя штырьками, он с той же легкостью одолеет и шесть, и восемь, и двенадцать. Нужна только отмычка подлиннее с регулируемыми выступами.

Если хочешь что-нибудь сберечь, лучше нанять сторожа, по крайней мере пока не изобретут замки понадежнее. Или спрятать сокровище там, где его никто не найдет. Так поступают почти все. Для настоящего вора важнее другие умения – отыскать ценности в потайном сундучке за кроватью, пройти по дому так, чтобы никто не услышал. А еще – не бояться высоты. Никто не станет прятать изумрудные сережки в подвале.

Я подпер обе металлические двери булыжниками, прихваченными с берега реки, и пошел по лабиринту к луже с костями. Постоял, глядя на нее при свете лампы, отражавшемся от темной воды. Если где-то в лабиринте и спрятан Дар Гамиатеса, это может быть только здесь. Я несколько раз прошелся вдоль лужи, потом, начиная с одного конца, повел пальцами по холодной воде, баламутя ил и кости. Нашел кольцо, потом еще одно, пуговицы золотые, серебряные, латунные, фибулы, броши. Воры, приходившие сюда, были ребятами не бедными, но никто из них не нашел того, что искал. Броши были украшены лазуритом, обсидианом и другими камнями, но ни одна из них не являлась Даром Гамиатеса. В одном кольце был вставлен большой зеленый изумруд с выгравированным рисунком, которого я в тусклом свете не разобрал. Кольцо было мне великовато, и я надел его на большой палец. Все остальные находки бросил обратно в лужу – это будет подношение богам.

Я вышел из этого коридора и занялся кропотливой работой – стал обмерять лабиринт веревкой, которую дал Поль. На это ушла вся ночь. Когда дело было почти закончено, опять накатила паника. Дрожащими руками я смотал веревку и помчался к выходу. Добравшись до дверей, чуть не врезался в первую. Закрыта. Мой каменный блок не удержался на месте, хотя я уложил его очень тщательно и заклинил посильней, чтобы он устоял против вернувшегося Арактуса. Я покопался в инструментах и отпер дверь. Взялся за вторую, тоже закрытую, и вдруг споткнулся о тот самый булыжник. Дверь, закрываясь, сдвинула его на середину коридора. А другой ногой зацепился за свой собственный ломик, оброненный и забытый прошлой ночью. Получилось больно, но я не остановился. Захромал как можно быстрее к дальней двери и вышел из лабиринта. На этот раз мое появление было чуть более осмысленным, чем накануне, но ненамного. У выхода меня уже ждал волшебник.

– Ну как? – спросил он.

– Никак.

– Проклятье. Чем же ты занимался всю ночь?

– Спотыкался о ломики, – ответил я. – Где мой завтрак?

Подкрепившись, я попросил у волшебника листок бумаги. Я знал, что он ведет дневник и каждый день записывает в него наши похождения.

– Что, хочешь написать письмо своей милашке? – спросил он.

– С чего вы взяли, что моя милашка умеет читать? Не болтайте, дайте листок.

Волшебник рассмеялся, нехотя встал и побрел к своей поклаже. Вырвал одну из последних страниц толстой тетради и торжественно вручил мне.

– Слушаю и повинуюсь, – сказал он. – Хотя от тебя этого дождаться никак не могу.

Я выхватил у него листок и поймал удивленный взгляд Софоса.

– На что смотришь? – спросил я.

– Ни на что.

– Он всего лишь потрясен моим добрым нравом, Ген, – объяснил волшебник. – И тем, с какой готовностью я выполняю твои суровые приказы. – А Софосу сказал: – Я всегда отношусь с глубочайшим уважением к людям, которые хорошо разбираются в своем ремесле, а к Гену это относится в полной мере. Хотя если завтра он не принесет Дар Гамиатеса, то лучше нам всем троим утонуть здесь, чем вернуться и сказать королю, что мы не выполнили его приказ.

– Втроем? – нахмурился я. – А со мной что будет?

– А, – отмахнулся волшебник. – Ты утонешь в лабиринте.

По спине пробежал холодок. Я покрутил листок и взялся за дело. Достал из костра уголек и стал записывать мерки, которые держал в голове. Под моими руками обретал форму лабиринт. Волшебник молча смотрел мне через плечо.

– Что это? – Он ткнул пальцем в темное пятнышко.

– Ошибка, – ответил я. – Не так разложил цифры. Та большая обсидиановая глыба, о которой я говорил, она вот здесь. – Я отметил ее другим пятнышком.

– Если бы я пришел сюда, чтобы разбогатеть, то был бы счастлив. Какой длины твоя веревка? – спросил он после недолгого молчания.

– Футов тридцать, – ответил я.

– Ровно тридцать, – подтвердил Поль.

– Значит, вот это пространство, – он провел пальцем по странице, – примерно шесть футов на восемь?

– Вроде того, – ответил я.

– Думаешь, тут спрятана комната?

– Не знаю. Стены толщиной фута по два-три. Спрятать кладовку можно где угодно. А еще есть наружные стены лабиринта. Потайной ход может вести к туннелю длиной в милю. Откуда мне знать?

– Ты проверял эти стены?

– Дюйм за дюймом, – раздраженно ответил я.

Волшебник крепко стиснул мне плечо:

– Если там есть дверь, Ген, ты должен ее найти.

Я пожал плечами. Мне не верилось, что в неровных стенах лабиринта можно найти что-то спрятанное. Дверей там не было, в этом я уверен.

– Среди костей смотрел? – тихо спросил он. Прошлой ночью он этого не предложил, хотя необходимость была очевидна обоим.

– Да.

– Что-нибудь нашел?

Я показал кольцо на большом пальце левой руки. Он посмотрел и присвистнул. В солнечном свете стало видно, что изумруд с изъяном – молочно-белый с одной стороны. Печать на нем имела вид изогнутой рыбы, может быть, дельфина. А белое пятно превратилось в набегающую волну.

Волшебник снял кольцо с моей руки.

– Надпись на нем в старинном стиле, выполнена еще до прихода захватчиков. У того, кто его носил, оно хранилось в семье много поколений.

– Или он потерял его очень-очень давно.

– Может, и так, – согласился волшебник. – Я уберу его в сумку, чтобы не потерялось.

– Ну уж нет, – отрезал я. Это кольцо не должно лежать в сумке. Его место на руке. На моем пальце.

Волшебник посмотрел на меня сверху вниз, и я привстал. Поль тоже поднялся.

– Если вам нужно кольцо, – сказал я громче, чем намеревался, – пойдите и раздобудьте сами.

– Ладно, ладно, – с улыбкой капитулировал волшебник и протянул мне кольцо. – Расхититель гробниц.

Я рассмеялся:

– Моя задача – ограбить божественный храм, и вы думаете, я побоюсь каких-то покойников? – Я надел кольцо обратно на большой палец и опять лег. Так и уснул, держа в голове схему лабиринта.

И снова увидел сон. В передней комнате женщина в белом окликнула меня по имени. Конечно, я знал, что оно ей известно, ведь до этого она написала его на свитке, но от звука, сорвавшегося с ее губ, стало не по себе. Развеялось уютное чувство неузнанности. Я неуверенно молчал, и она окликнула снова.

– Я здесь, – ответил я.

– Многие заходили в лабиринт дважды и все-таки ушли, – тихо сказала она. – Если зайдешь в третий раз, не выйдешь без того, что искал.

Я кивнул.

– Пойдешь в третий раз?

– Да.

– Если откажешься, в этом не будет позора. – Он помолчала, словно хотела как можно дальше отойти от предписанного ей ритуала. – Кто привел тебя сюда? – спросила она.

– Я пришел сам, – прошептал я.

– Значит, пойдешь?

– Да.

– Будь осторожен. – Она отвернулась и взяла перо. – Не оскорбляй богов.

И нарисовала возле моего имени третий значок. Я проснулся за миг до того, как она подняла глаза.

До заката еще оставалось больше часа. За день песок подо мной напитался приятным теплом. Я остался лежать, закрыв глаза, и стал думать о булыжниках, которыми накануне подпирал двери. Не должны были они сдвинуться. Я их уложил очень тщательно. Значит, кто-то их передвинул? Женщина в белом? Внутренний голос тихо рассмеялся. Еще бы ей не знать моего имени. Ведь она – это сновидение, сотканное моим собственным разумом. Если я знаю свое имя, то и она тоже. Но эти булыжники явно сдвинул не призрак.

Я чуть приоткрыл глаза и покосился на волшебника. Они с Полем сидели у холодного кострища и тихо, чтобы не разбудить меня, переговаривались. Вспоминали какой-то военный поход, в котором вместе участвовали. Поль не стал бы двигать булыжники. Ему безразлично, найду я этот камень или нет, но волшебнику он не враг. Их мог бы сдвинуть сам волшебник, но зачем ему это нужно? Я мог бы представить себе, как он запирает наружную дверь и не выпускает меня, пока не добуду Дар Гамиатеса, но это всего лишь кошмарный сон, а не по-настоящему. Волшебник, конечно, всей душой предан идее завоевать для Сауниса власть над всем миром, но в остальном он кажется человеком честным. Когда я обвинил его в намерении вонзить мне нож в спину, как только я принесу Дар Гамиатеса, он искренне обиделся и разозлился. Он легко захватит целую страну, но не станет убивать мелкого грязного вора. И Поль не станет, разве что ему прикажет волшебник. А Софос тем более не похож на убийцу. Амбиадес, пожалуй, мог бы, но он остался на другом краю пустоши.

Тогда кто же сдвинул булыжники? Никто, рассудил я наконец. Двери оказались тяжелее, чем я рассчитывал, мокрые камни очень скользкие. Надо быть внимательнее, вот и все. Желудок потребовал пропущенного обеда, и я сел.

– А вот и ты, – приветствовал меня волшебник. – Чего ты хочешь на обед: сушеного мяса, сушеного мяса или сушеного мяса?

– О, благодарю вас, я бы предпочел фаршированного голубя в соусе и хорошего вина. Только, пожалуйста, не из дешевых.

Волшебник вручил мне почти опустевший пакет с сушеным мясом и полбуханки хлеба:

– Приятного аппетита.

Хлебу стукнуло уже дня четыре, и жевать его было нелегко. Как, впрочем, и мясо. С трудом справляясь со своей порцией, я слушал, как Поль и волшебник обсуждают тот военный поход. Оглянулся, ища Софоса, но его нигде не было видно.

– Я послал его набрать дров, – пояснил волшебник, оторвавшись от разговора.

Как бы он не свалился в реку, подумал я, от него всего можно ожидать. И вслух спросил:

– Он хоть плавать-то умеет?

Волшебник глянул на Поля, тот пожал плечами. Не сказав ни слова, оба встали, отряхнули песок со штанов и пошли искать Софоса. Едва они скрылись, я нырнул в мешок Поля, выудил еще кусок сушеного мяса и сунул в карман. Волшебник все равно дал бы его мне, если бы я попросил, но после сцены с хлыстом я отказался от мысли просить добавки.

Из-за холма у меня за спиной показался Софос с охапкой хвороста в руках.

– А где все?

– Тебя ищут. Боятся, как бы ты не утонул.

Он сел, насупившись, и молчал еще с полчаса, пока из низовьев реки не вернулся волшебник. Увидев Софоса, он снова скрылся за излучиной и, должно быть, помахал Полю. Через минуту появились оба и сели рядом с нами.

Софос, глядя прямо перед собой, твердо произнес:

– Я хорошо плаваю.

– Ужинать будем? – осведомился я.

Мы перекусили и стали ждать, пока река спадет. Я отошел подальше от костра и сел в темноте. Рядом опустился Софос.

– Ген, – спросил он, – внутри храма слышно, как река возвращается?

Мне вспомнились те панические атаки. Может быть, уши слышали шум, но разум его не воспринимал.

– Не знаю, – ответил я и рассказал ему о своей панике. И о сдвинутых булыжниках тоже рассказал.

– Как ты думаешь, – пролепетал он, – может, в лабиринте, кроме тебя, есть еще… кто… то?

Ему явно хотелось сказать не «кто-то», а «что-то». Мне стало не по себе. Нет, я, конечно, не верил в призраков и прочую нежить, но, когда стоишь в холодном, темном, мокром подземелье, поверить в них легче легкого.

* * *

Третья ночь в лабиринте. Первым делом я подобрал ломик, валявшийся у входа. Потом пошел прямо в центральный коридор. Тщательнейшим образом ощупал внутреннюю стену от края до края, затем пробрался через весь лабиринт к другой стороне той же самой стены и ощупал ее тоже. На это ушла почти вся ночь, но я ничего не нашел. Направился к луже в самой глубине, прошлепал по ней. Старался ступать аккуратно, но все равно под ногами похрустывали кости. Обыскал заднюю стену лабиринта – по-прежнему ничего.

В памяти то и дело всплывали невысказанные слова Софоса: «Может, в лабиринте есть еще что-то?» Каждую минуту оглядывался через плечо и проклинал Софоса за то, что втемяшил мне в голову ненужные мысли.

Вдруг огонек в лампе затрепетал, и нахлынула паника. Я вернулся в центральный коридор и стал ждать, пока отпустит. Страх накатывал волна за волной, толкал к выходу. Я понимал, что еще есть время, лабиринт наполнится не скоро, и не хотел признавать поражение. Уперся ногами в землю и всерьез ухватился за камни. Я твердо вознамерился найти Дар Гамиатеса. А если не сумею или, как я подозревал, его тут вообще нет, то уж лучше останусь и утону. Зачем тогда возвращаться?

Паника отпустила, я всмотрелся в стену перед собой. Из нее выпирали камни, виднелась рябь, застывшая при остывании раскаленной лавы, но ни одной трещинки, ни одной расселинки, за которой могла бы скрываться потайная дверь или неведомый родник. Я осмотрел среднюю часть стены, в сердцах выругался и шарахнул ломиком по камням.

Руку пронзила боль. Лом приземлился на камень у ног, лязгнув, как колокол. Хорошо еще, не отскочил и не угодил мне в лицо. Я сел, привалившись к стене, поглаживая ушибленную руку и утирая слезы. Паника исчезла, но меня все еще подмывало направиться к выходу. Не знаю, смог бы я тогда уйти или нет. Остался я не потому, что попал в западню, а потому, что не хватило ума смыться. Может быть, те, чьи кости валяются на полу, тоже утонули из-за своего упрямства.

Я сидел перед огромной глыбой обсидиана и спрашивал себя, многие ли вот так же сиживали тут до меня. Гефестийское стекло было очень красиво. В нем отражалась лампа, отражалось и мое лицо, искаженное неровностями обсидиана. Я долго смотрел на пляшущий внутри язычок пламени. Опять подумалось: это стекло похоже на окно, выходящее в ночь. В нем отражаются горящие в доме огни, а погруженный во тьму мир по ту сторону стекла остается невидимым. Так похоже на окно… или на дверь.

Я встал, забыв о больной руке. Этот кусок обсидиана, хоть его и пронизывали жилы коренной породы, был величиной с двустворчатую дверь. Я провел пальцами по гладкой черной поверхности, прижался носом, пытаясь заглянуть внутрь. Ничего, только чернота. Я взял ломик и, затаив дыхание, стукнул по стеклу.

Ломик отскочил, отбив небольшой осколок обсидиана. Я отвернул лицо и ударил сильнее. Отлетели осколки побольше. От места удара, словно лучи, побежали длинные трещины, а там, где они пересекались, образовалась крохотная дырочка, не больше пуговицы. Стараясь не порезаться, я просунул в нее кончик пальца. Он нырнул в пустоту с обратной стороны.

Снова отвернувшись, я принялся что есть силы колотить ломиком по стеклянной двери. Наконец что-то отскочило и звякнуло о каменный пол. Я посмотрел. Из двери вывалился кусок стекла величиной с нагрудник кирасы. Он упал на пол и разбился вдребезги. В воздух взметнулась колючая пыль. Я поднял лампу и посветил в дыру. Там не было комнаты, зато открывалось пространство, которое, по моим расчетам, должно было находиться за противоположной стеной коридора. Я осмотрелся. Как я мог ошибиться? Потом снова заглянул в обсидиановую дыру. Там виднелась лестница из двенадцати ступенек, уходившая вверх. В комнату над ней луч моей слабой лампы не пробивался.

Осторожно орудуя ломом между каменными прожилками, я расширил дыру. От обсидиана откалывались пластины величиной с тарелку, и я аккуратно складывал их на землю. Вдруг последний удар справился-таки с дверью. Каменные прожилки рассыпались, вслед за ними выпал и разбился огромный кусок стекла. Острые осколки полетели, как снаряды. Я отскочил и закрыл лицо обеими руками. Когда пыль осела, я огляделся. В обсидиане зияла неровная дыра величиной с двустворчатую дверь, и все пространство за ней занимала лестница. Она была шириной футов восемь, как и предсказывали наши с волшебником расчеты. Но я все равно понятия не имел, как она могла очутиться по эту сторону коридора, где стена была всего пару футов в толщину.

Лампа опять выпала из рук, но осталась гореть. Я подхватил ее, перебрался через груды битого обсидиана и поднялся по лестнице. Лампа была круглая, приземистая, в ширину чуть больше, чем в высоту, немного помятая сбоку, там, где я ее ронял. С одной стороны торчал короткий носик с отверстием для фитиля, но рукоятки не было. Лампа плотно лежала на ладони, и по мере выгорания масла латунь постепенно нагревалась. К этой минуте масла осталось очень мало, и лампа стала совсем легкой. Я поднял ее повыше, освещая себе дорогу ее скупым мерцанием. Препятствий не было. Я стал подниматься, глядя под ноги, и поэтому не сразу заметил самое главное. Лишь добравшись до верхней ступеньки и подняв глаза, я понял, что комната полна народу.

Они неплотной толпой стояли по обе стороны открытого прохода и хранили полное молчание. Никто не бросил ни единого взгляда в мою сторону. Или они не знают о моем появлении? Не может быть. Обсидиан разбивался о пол с таким грохотом, что разбудил бы мертвого. Но никто из них не шелохнулся. Я стоял прямо на виду, но на меня никто не смотрел. Наконец до меня дошло, что во всей комнате шевелятся только тени, отбрасываемые лампой в моей дрожащей руке. Я с облегчением выдохнул. Это всего лишь статуи.

Я пошел среди них, поражаясь неземному совершенству. Кожа была у одних светлее, у других темнее, но всегда без единого пятнышка, лица симметричные, глаза ясные. Ни шрамов, ни кривоватых ног, ни раскосинки в глазах. Захотелось потрогать эту идеальную кожу, но я не посмел. Лишь провел пальцами по ткани одного одеяния. Темно-синяя тога с вытканным узором в виде бегущей воды. Человек, щеголявший в ней, был высок. Выше меня, конечно, и, пожалуй, даже выше волшебника.

В стороне от прохода, ближе к задней части комнаты, я нашел ту самую женщину в белом пеплосе. Я сразу узнал ее, даже без пера и свитка, и приветствовал улыбкой. Ее звали Мойра, она записывала судьбу каждого человека. Не стал спрашивать, как она явилась ко мне в сны. Главное – я нашел ее образ наяву. Подумалось: уж теперь-то все тайны получат объяснение.

Я оставил ее и пошел к алтарю, но, оказалось, ошибся. Алтаря не было. На его месте стоял трон, и на нем восседала статуя Великой богини Гефестии. Она была одета в мягкий бархат, его красный цвет густо темнел в глубине складок и делался светлее по гребням. Откинутые от лица волосы удерживались златотканой лентой с красными рубинами. На коленях у нее стоял небольшой поднос с одним-единственным камнем на зеркальной поверхности. Я подошел ближе. Отсюда я легко мог бы схватить этот камень, но, протянув руку, остановился и замер, вглядываясь в игру света на складках бархата. Мантия еле заметно шевелилась. Богиня дышала. У меня сердце замерло в груди, будто окаменев.

Нет, это была не тщательно выполненная статуя Гефестии в скульптурном саду богов. Это она сама, Великая богиня, среди своих придворных. Моя протянутая рука задрожала. Услышав за спиной шелест одежд, я в испуге зажмурился. Кто это? Бог Океанус в полуночно-синей тоге с водяным узором пришел проверить, не натаскал ли я грязи? Я приоткрыл один глаз и осторожно взглянул на Великую богиню. Она смотрела куда-то вдаль, бесстрастная, далекая. Знала, что я здесь, но ее это не интересовало.

Сзади послышались тихие голоса, но слов я не разобрал. Краем глаза заметил, что одна из фигур шагнула вперед. Я не заметил его раньше, хотя стоило бы присмотреться повнимательнее. Кожа у него была не черная, как у нимбийцев, а глубокого красновато-коричневого оттенка, словно обожженная глина. Такая была у древних людей, оставивших свои портреты в разрушенных домах на островах Срединного моря. Волосы темные, как у его сводной сестры, но в ее локонах золотыми и красноватыми искрами отражается свет, у него же они черны как уголь. Лицо более узкое, нос острее. На одной щеке виден небольшой шрам от ожога, похожий на скругленное перо. Ростом он был меньше других богов и одет в простую серую тунику.

– Ты еще не нанес оскорбления богам, – заговорил наконец Эвгенидес, бог, который когда-то был смертным человеком. – Разве что Арактусу, которому велено не пускать сюда воров. Возьми камень.

Я не шелохнулся.

Покровитель воров подошел ближе. Встал возле сестры и накрыл ладонью ее правую руку.

– Возьми, – повторил он. Манера говорить у него непривычная, однако не сильно отличается от моей. И рядом нет волшебника, который мог бы указать, как она звучит в сравнении с языком цивилизованного мира. Мне не составило труда понять указания бога. Просто я не мог шевельнуться.

Наверное, сдали нервы. Нет, я, конечно, не боялся, что на меня обрушатся карающие молнии. Просто я сам до сих пор не сознавал, как глубоко в меня впиталась религия. С самого детства. Мысль о том, чтобы украсть что-нибудь у Великой богини, была так ужасна, что не укладывалась в голове.

Развернуться и убежать я тоже не мог. Дивясь собственному упрямству, я отчетливо понимал: без Дара я не уйду. На карту поставлено очень и очень многое. Издалека доносилось тихое журчание и перестук мелких камушков – это вода снова потекла по речному ложу. Но я оставался неподвижен, подобно богам, которых я по ошибке принял за статуи. Стоял и только переводил взгляд с маленького серого камня на руку Эвгенидеса, потом на его лицо. А затем я решил, что, раз уж мне все равно суждено помереть, я совершу такое, чего до меня не делал почти никто на свете. Я заглянул в глаза Великой богине, и она ответила на мой взгляд. И этого было достаточно.

Очнувшись от паралича, я подался вперед еще немного и схватил камень с зеркального подноса. Потом развернулся и бросился бежать. Под оглушительный грохот воды я метнулся к лестнице, мимо богов, бесстрастно взиравших на меня. Поднял голову только раз, ища глазами Мойру, но она уже скрылась в толпе.

Добравшись до лестницы, я перескочил через первые две ступеньки и, спотыкаясь, скатился по остальным. Врезался в стену напротив нижней ступени и выронил лампу. Не стал подбирать. После трех ночей в лабиринте она мне была не нужна. Касаясь стен обеими руками – в одной был зажат Дар Гамиатеса, – я помчался дальше. Когда стена слева закончилась, повернул налево, потом направо, опять направо, налево, еще раз налево, к двери, которую я в прошлый раз подпирал камнями и потом нашел закрытой. Наверное, это подстроил Арактус – пустил с обрыва побольше воды, чтобы сдвинуть мой булыжник. Возможно, ему все-таки удастся поймать меня в западню. Через решетчатую дверь уже натекло воды дюймов на шесть. Интересно, много ли воров добрались до этого этапа и все же утонули? Неужели мои косточки тоже закончат свой путь в луже посреди дальнего коридора? Восстановят ли обсидиановую дверь, вернется ли Дар на свой зеркальный поднос?

Где-то здесь я выронил инструменты, значит, они скрылись под водой. Но я не стал искать. Вода за дверью поднялась почти на двенадцать дюймов, а пока я дошел до следующей двери, плескалась уже фута на два над полом. Я вскрыл замок, и поток распахнул створку прямо на меня – я еле успел отскочить. В передней комнате воды было по пояс, и волны от грохочущего водопада, низвергавшегося из дыры в потолке, вздымались мне по грудь. Сквозь водяной поток сверху пробивались блики лунного света, но в комнате было темно, как в лабиринте. Я ступал осторожно, держась поближе к стенам, но на верхней ступеньке лестницы, ведущей к наружной двери, поскользнулся и проехал до самого низа под водой. Там меня, задыхающегося, накрепко прижало к каменной двери.

Я изо всех сил барахтался, стараясь перевернуться, ухватиться за что-нибудь и поднять голову, но река уложила меня на спину, головой вниз, и не отпускала. Я не мог противостоять чудовищной силе потока. Руки шарили по стенам, но не находили опоры. Воздух в груди заканчивался. Меня поглотила тьма чернее самой черной речной воды.

Глава десятая

Когда я очнулся, солнце уже встало, день потеплел. Я лежал на песчаном берегу Арактуса ногами в воде. Река осторожно приподнимала и покачивала их, но вроде бы не собиралась затягивать меня обратно. Она тихо струилась меж берегов, словно хотела помириться. Простила меня за похищение Дара Гамиатеса? Такая мысль посетила меня, едва я приоткрыл глаза. Но через мгновение возникли более осмысленные вопросы. Может быть, накануне ночью я в последний миг застрял в лабиринте и остался под водой, а все остальное – обсидиановая дверь, боги, Гефестия, Дар Гамиатеса – мне просто привиделось?

Мои похождения напоминали весьма складный вымысел, как-то связанный со сновидениями прошлой недели. Интересно, неужели я сам придумал, какова на ощупь материя Океанусовых одежд – сначала прохладная, как атлас, потом бархатисто-теплая? При этом воспоминании я невольно потер пальцами и, опустив глаза, понял, что в руках что-то есть. После целой ночи, проведенной в реке, на ладони до сих пор лежал тусклый серо-белый крапчатый камень – Дар Гамиатеса.

Я накрыл его другой ладонью, зажмурил глаза и вознес благодарность Гефестии, Эвгенидесу, Океанусу, Мойре, Арактусу, всем богам и богиням, каких вспомнил. Потом вытащил ноги из реки, отполз повыше, на сухой песок, и лег поспать еще немного. Там меня и нашли волшебник, Поль и Софос. Они увидели, как каменная дверь скрылась под прозрачной водой, и пошли вниз по течению искать мое утонувшее тело, чтобы достойно похоронить и уйти восвояси. Проснувшись, я увидел их вокруг.

– Гм, – приветствовал меня волшебник. – Ну хоть одна хорошая новость. – Я сел, и он склонился ко мне. – Я рад, что ты не утонул, Ген, это снимает тяжкий груз с моей совести. – Он неловко потрепал меня по плечу. – Мы все живы, ты тоже жив, так что наша экспедиция, в отличие от всех предыдущих, хотя бы не закончилась катастрофой. Ну а если мы не добыли Дар Гамиатеса… Может, его уже нашли до нас, а может, его там никогда и не было.

Я хотел помедлить, помучить его немного, но в голосе волшебника звучало столько грусти, что я, сам того не желая, разжал кулак и показал Дар Гамиатеса.

У него подкосились колени, он плюхнулся рядом со мной, разинув рот. Я самодовольно улыбнулся. И тут – полная неожиданность – он обнял меня за плечи и прижал к себе, как родного сына или еще какого-то близкого родственника.

– Ген, ты чудо. Я вырежу твое имя на стеле перед базиликой.

Я громко рассмеялся.

– Где он был?

Я рассказал ему о двери, о лестнице в тронный зал, но вдруг запнулся. О встрече с богами я умолчал. Казалось неуместным говорить о них при свете дня, с людьми, которые в них не верят и могут посмеяться. Если волшебник что-то и заметил, то промолчал.

– Река обрушилась, как ты и предсказывал, – сообщил он. – И залила то место, где был наш лагерь на нижнем берегу. Так что мы тебе обязаны не только вот этим, – он кивком указал на камень, – но и жизнью.

– А это правда он? – спросил Софос. – Откуда вы знаете?

Волшебник перевернул камень и показал четыре вырезанных символа – древнее имя Гефестии.

– Но на вид это просто серый булыжник, – не отставал Софос.

– У тебя есть сомнения? – спросил я.

– Нет, – признал Софос. – Просто сам не понимаю, откуда у меня такая уверенность.

– В той легенде, которую я рассказывал ночью, – сказал я Софосу, – когда Гефестия вручала Гамиатесу награду, она должна была взять обычный речной камень и окунуть его в воды бессмертия.

– Значит, все-таки булыжник?

– Не совсем, – возразил волшебник. – Внимательно посмотри на солнце.

Он вернул мне камень. Я взвесил его на ладони. Круглый, овальный, как раз подходит, на мой взгляд, чтобы вставить его в пращу. Но, присмотревшись к вырезанным буквам, я заметил на их нижних гранях голубые солнечные блики.

– Это сапфир, – сказал я. – Хотя бы отчасти.

Я заглянул в отверстие, просверленное в камне сверху донизу, потом перевернул и, всмотревшись туда, где вода выгладила поверхность, разглядел голубые искорки скрытого внутри самоцвета.

– В свитках верховных жрецов Эддиса есть подробное описание, – сказал волшебник. – Когда кто-нибудь приносит камень, верховный жрец сравнивает его с этим описанием. Но прочитать его не может никто, кроме жреца, поэтому никому не удавалось сделать приемлемую копию. Наверное, потому что человека столь богатого и могущественного, как верховный жрец Эддиса, трудно подкупить.

– Или он уже подкуплен и не хочет делиться своей властью, – добавил я.

– Но вам известно это описание? – спросил Софос у волшебника.

– Да.

– Откуда? – спросил я.

– Мой предшественник посетил верховного жреца, когда был посланником в Эддисе. Он угостил жреца бутылкой вина, смешанного со снотворным, и, когда тот уснул, покопался в его библиотеке. В то время он не думал, что описание камня имеет какую-то ценность, но после его исчезновения я отыскал эту заметку в его дневниках.

Опоить верховного жреца? От этой мысли я содрогнулся. За такие преступления людей до сих пор сбрасывают с горы.

– Ген, ты весь промок. – Волшебник неправильно истолковал мою дрожь. – Иди переоденься в сухое и поешь. Потом, если у тебя хватит сил, я бы хотел проделать хотя бы половину пути через пустошь. Остальная наша еда осталась у Амбиадеса.

* * *

Я доел последнее сушеное мясо. Хлеб давно кончился. Софос зачерпнул мне чашкой воды из реки и оставил постоять, пока осядет ил. Я опять потерял завязку для волос и попросил у Поля какую-нибудь веревочку. Он предложил два кожаных шнурка, один подлиннее, другой покороче. Я подвязал косичку длинным шнурком, а короткий припрятал на всякий случай. Мы тронулись в путь через пустошь. Дар Гамиатеса висел у волшебника на шее. Мне довелось подержать камень в руках всего несколько часов.

В середине дня, когда солнце стало припекать, мы забились в тень наклонной скалы и вздремнули. К закату добрались до края оливковых рощ, и до лагеря, где ждал Амбиадес, оставалось больше мили. Мы двинулись на юг. Небо было еще светлым, но в рощах уже стемнело. Сквозь тьму пробился огонек Амбиадесова костра.

Волшебник покачал головой:

– Пожарный дозор примчится к нему аж за пятьдесят миль.

Он послал Поля вперед потушить костер или хотя бы сбавить пламя, поэтому, когда на поляне появились мы с волшебником и Софосом, Амбиадес уже оправился от удара – он не ожидал увидеть нас живыми.

– Я думал, вы давно погибли, – промямлил он. Мы заподозрили, что он разжигает костер так ярко, потому что боится наших призраков, бродящих по пустоши, но он наотрез отверг эту мысль. Пока нас не было, он прикончил почти все запасы провизии, но волшебник не стал читать ему нотаций, и мы легли спать. Я ни разу не проснулся и не знаю, сторожили ли меня. Открыл глаза лишь на рассвете и увидел, как Амбиадес ходит по лагерю, наводя порядок. На завтрак не осталось ничего.

Волшебник предложил идти вдоль края Оливкового моря до ближайшего города, там раздобыть еды для нас и корма для лошадей.

– Домой пойдем более прямым путем. Теперь Дар у нас, и чем быстрее доберемся, тем лучше, – сказал он.

Перспектива свежей еды порадовала не только меня, но и, кажется, лошадей. На высохших пастбищах подкормиться было нечем. Мы собрали вещи, углубились в рощу и наткнулись на заросшую дорогу, уходившую к далекой Сеперкии. Она вывела нас к широкому мелководному ручью. Едва лошади ступили в воду, как из-за сухих дубов, увитых ежевикой, выскочил отряд всадников. Я успел разглядеть у них в руках мечи и не стал мешкать.

Мы с волшебником ехали впереди, чуть ли не колено к колену. Дернув за поводья, я повернул лошадь в сторону, и она чуть не врезалась в соседнюю. На короткий миг я столкнулся плечами с волшебником, потом поднял лошадь на дыбы, развернул и, пришпорив, направил к деревьям у берега. Увидев над головой ветку, схватил ее, подтянулся и влез на дерево.

Забравшись повыше, где до меня было не дотянуться, я посмотрел вниз. Поль и волшебник обнажили мечи, и один из нападавших уже рухнул в воду. Волшебник, оказывается, владел мечом не хуже Поля. Вдвоем они легко справлялись с тремя оставшимися противниками. Софос повернулся к схватке спиной и, согнувшись в три погибели, пытался вытащить меч из седельного вьюка. Амбиадес занялся тем же самым, но у него хоть хватило ума сначала выехать на берег, подальше от поля боя. Софос, глядя не в ту сторону, даже не догадывался об опасности.

Я окликнул его, но сквозь крики он меня не услышал. Уже потом мне припомнилось, что громче всех кричали волшебник и Поль – требовали, чтобы Софос оставил меч в покое и скорей спрятался. Один из нападавших схватился с Полем, еще двое наседали на волшебника, а Софос до сих пор не заметил грозящую опасность. У него никак не получалось высвободить портупею, застрявшую в пряжке седельного вьюка.

Чертыхнувшись, я встал на ноги и пошел вдоль ветки. Лег животом на главный сук, придерживаясь за соседние ветви, и сквозь колючую листву опустил руку к Софосу. Сумел дотянуться лишь до волос, крепко ухватился и выдернул его из седла. В тот же миг один из всадников прорвался между волшебником и Полем.

Софос свалился с лошади лицом вниз, чуть не утянув меня за собой. Плюхнулся в грязь, и лошадь загородила его от битвы. Если бы он остался так лежать, ему бы ничего не грозило, но нет – он встал-таки на ноги и взял в руки меч, а проклятая лошадь отошла в сторону. Он так и остался стоять с разинутым ртом, глядя на поднятый меч в руке противника.

Я зажмурился, но, похоже, в последний миг он все же уклонился и отразил удар, нацеленный в голову. Возвращался он в оборонительную стойку очень медленно, и не знаю, что еще он сумел бы сделать в таком неустойчивом положении, но больше ничего и не потребовалось. Когда я открыл глаза, Поль уже вонзил меч чуть ли не по рукоять в грудь нападавшего. Тот захрипел, на миг повис на клинке и соскользнул в воду. У дальнего берега послышался еще один всплеск – это волшебник разделался со своим противником. Я уселся на ветке и подвинулся к стволу.

В илистом потоке метались четыре лошади, оставшиеся без седоков. Когда они прекратили крушить копытами гравий и застыли с растерянным видом, волшебник наконец сумел спросить у Софоса, не пострадал ли тот.

– Нет, я цел.

– Хорошо. Амбиадес?

– Тоже.

– Поль?

– Ничего серьезного. – Он вытирал кровь с царапины чуть ниже локтя.

– Ген? Вижу, ты нашел где спрятаться, пока мы занимались делом.

Я раскрыл было рот, хотел возразить, что у меня ведь не было меча для защиты, хотя даже будь он, я бы все равно залез на дерево. Но вместо этого я в ужасе уставился на него, разинув рот, как перепуганная горгулья, и указал на его рубаху. Он инстинктивно ощупал грудь – нет ли раны – и только потом сообразил. Дар Гамиатеса исчез. На плечах лежал аккуратно перерезанный шнурок. Он провел по нему рукой, не веря своим глазам, и принялся лихорадочно шарить по складкам одежды. Проверил луку седла, седельные сумки, потом соскочил с лошади и, чертыхаясь, пошел бродить по ручью. Поль и Софос двинулись за ним, но вода была еще сильно взбаламучена. Ничего не видно.

– Что случилось? Что случилось? – закричал с берега Амбиадес. Он единственный остался верхом.

– Камень, будь он проклят, – ответил волшебник. – Потерял его в бою. Черт побери, да кто они вообще такие, эти сволочи? – проворчал он, оттаскивая тело с каменистой отмели среди потока.

– Все погибли? – осведомился Амбиадес.

– Да, все. Иди сюда, помоги мне.

Они принялись вытаскивать тела из воды, а я, всеми позабытый, остался сидеть на дереве. Тщательно расплел и снова заплел волосы. Когда все покойники были уложены на берегу, волшебник наконец вспомнил про меня.

– Спустись, помоги искать, – велел он. От растерянности он скорее просил, чем приказывал.

Я неохотно соскользнул с дерева и обошел вокруг лежащих тел. Солдаты аттолийской королевы, один из них лейтенант. Он был молод, а с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, и капельками воды на лице казался совсем мальчишкой. Это он возглавлял отряд всадников, вел их за нами, привел прямо на острие меча.

На его мундире осталось сухое пятнышко, не намокшее ни от воды, ни от крови, меня зацепили его очертания – лист яснотки. Я склонился над ручьем, зачерпнул воды и стал поливать это пятнышко. Промочил насквозь, пока оно не слилось со всем остальным мундиром. Вода была холодная. Она текла у него по шее и скапливалась под ключицей, но он ничего не чувствовал. Негоже ему на пути в загробный мир нести на себе этот лист – символ трусости.

Когда метка исчезла, я выпрямился и поймал на себе взгляд Поля. Пожал плечами, вытер руки о штаны, но штаны были грязные, и руки тоже стали не только мокрыми, но и грязными.

* * *

Мы оставили тела лежать на берегу, и волшебник занялся поисками Дара Гамиатеса. Как только вода стала прозрачной, он выстроил нас поперек потока намного ниже поля боя. Плотной шеренгой мы шли вверх по течению, пока не оказались гораздо выше места, где мог упасть оброненный камень. Течение было медленным, оно не могло унести камень далеко, но дело в том, что Дар почти не отличался от тысяч других камешков на дне ручья. В руках его держали только волшебник и я. Амбиадес вообще его не видел. Мы стояли в воде чуть ли не четверть часа, разглядывая гальку под ногами, и наконец Поль заговорил:

– Волшебник! Прекрати. Сам видишь, он пропал.

Остальные не сводили глаз с речного дна.

– Хватит, – тверже произнес Поль, и на сей раз все подняли головы. Мы с Амбиадесом и Софосом переводили взгляд с волшебника на солдата.

– Да, – после долгого молчания наконец согласился волшебник. – Пора идти. Амбиадес, собери лошадей и приведи их на эту сторону ручья. Софос, посмотри, может, какая-то из чужих лошадей бродит поблизости. Надо их привязать. Если найдешь седельные сумки, загляни, нет ли там еды.

Три лошадки паслись вместе с нашими – вместе веселей, – а четвертая ушла. Наверное, побрела в свой лагерь.

– Нет времени за ней гоняться, – сказал волшебник. – Надо двигаться, да побыстрее. – Он сел в седло и в последний раз заглянул в ручей. – Поверить не могу.

Я смотрел на него, и даже мне стало неловко. Я отвел глаза. Поль, Софос и Амбиадес тоже. Он владел камнем всего один день и потерял. Мне бы радоваться, но… Дней пять назад я бы с восторгом рисовал себе, как его встретят при дворе, когда он явится к королю Саунису и доложит, что задание провалено. Но сейчас мне было совсем не весело. Я уверял себя – это потому, что я промок в ручье. А может, я боялся тех, кто вскорости придет выяснять, куда подевались лейтенант с тремя солдатами.

– Ну ладно, – наконец сказал волшебник. – Ладно. Поехали.

Но он так и не успел отвернуть лошадь от ручья. Вдалеке послышалось ржание. Заблудившаяся лошадь нашлась, однако волшебник все равно стоял на месте, не желая сдаваться. Он окинул взглядом ручей, берега, деревья, словно запоминал ориентиры. Наверное, надеялся, что когда-нибудь вернется сюда и продолжит поиски. Мое напряжение передалось лошади, она нервно переступала и фыркала.

Наконец волшебник тронулся в путь. Мы свернули с тропы и пустили лошадей галопом. Волшебник ехал рядом со мной, и вид у него был подавленный. Не знаю, что думали об этом остальные; я сосредоточился на верховой езде. Не хватало еще отстать или, того хуже, свалиться с лошади.

Отъехав подальше, мы свернули в рощу и замедлили шаг. Через час показалась еще одна тропа.

– Нас выследят. – Софос оглянулся через плечо.

– Надо держаться впереди них, – отозвался волшебник. Я обернулся к нему. Вид у него был довольно бодрый. И голос бодрый. – Толика опасности, Ген, придает жизни остроту, – сообщил он мне.

Столь быстрый переход от отчаяния к радости озадачил меня, и я не смог скрыть удивления.

– Ген, у меня было время подумать. Сам по себе камень не имеет никакого значения. Мы видели его своими глазами, у нас есть описание. Никому на свете не удастся добыть оригинал, зато мы можем сделать точную копию.

Не понимаю, как может человек подержать в руке этот камень, а потом заявить, что он не имеет значения. Казалось, вот-вот небеса разверзнутся и его поразит молния.

– А как же насчет того, что в камне заключена огромная сила? – возмутился я. – Ведь на него только взглянешь – и сразу ясно, что это Дар Гамиатеса. На берегу Арактуса мы все это почувствовали.

Но у волшебника был готов ответ.

– Отметаем все это как суеверия, – уверенно заявил он. – Справимся.

Вот так всю мою работу выбросили на свалку. Справится он. Я скрипнул зубами.

Волшебник заговорил с Полем:

– Эта тропа приведет нас в возделанные рощи. Пересечем их, выйдем на главную дорогу. Если нас не видели, смешаемся с остальными путниками. Если видели, свернем обратно под деревья и пройдем как можно дальше по тропинкам.

– А как же еда? – спросил я. Мой тон уязвил его.

– Попробуем вечером раздобыть чего-нибудь в Пиррее, – неуверенно ответил он.

– Вечером? – Моя злость проткнула пузырь его наигранной радости.

– Прости, – огрызнулся он, – но я не могу ради тебя добыть еду из-под земли.

– И в Пиррее вы ее тоже не добудете, – сказал я. – Что вы собираетесь делать? Постучать в чью-нибудь дверь и сказать: «Извините, там лежат мертвыми четыре королевских стражника, солдаты ищут нас по всем дорогам, не продадите ли нам несколько буханок хлеба и немного сушеного мяса?»

– И что ты предлагаешь, о оракул сточных канав?

– Предлагаю, что вы должны были захватить с собой побольше еды для этого нашего бродячего цирка. Другой вариант – надо было оставить дома Пустозвона Старшего и его младшего братишку!

– Он мне не брат, – обиделся Амбиадес.

– Это просто фигура речи, – буркнул я. – Заткнись-ка. – Он подскочил в седле, как будто получил пощечину. Я обернулся к волшебнику. – Как вы собираетесь раздобыть еды?

Но у волшебника было время на размышления, и ответ напрашивался сам собой.

– Очень просто, – сказал он. – Ты ее украдешь.

Я воздел руки.

* * *

Пиррея оказалась городком старинным. Подобно многим другим таким же поселениям, она давно выплеснулась за древние стены и раскинулась среди полей и крестьянских домов. Я шел через огороды, собирая все, что мог нащупать в темноте. Складывал добычу в мешок, прихваченный в сарае первого же из домов. Как-то раз я подошел слишком близко к скотному двору, и козы встретили меня громким блеянием. Но к ним никто не выглянул. Я зашел и прихватил с полки две банки козьего молока. Мне хотелось не только есть, но и пить; я выпил одну из банок, размышляя, не зайти ли в чью-нибудь кухню за остатками хлеба. Передумал. Не стоит рисковать ради черствого хлеба. Проходя мимо самого большого дома, я заглянул в курятник и свернул головы трем курочкам. Бросил их во второй мешок и ушел из города.

Волшебник с остальными ждали меня под деревьями на дальнем краю лукового поля. Я не очень-то стремился рисковать головой ради них. На пути сюда мы долго переругивались, выясняя, кто полезен, а кто нет. Амбиадесу не понравилось, когда я предложил оставить его дома. А я сказал, что у брода от него не было никакого толку. В ответ он обвинил меня, что я залез на дерево. Я напомнил, что у меня нет меча. Он предложил мне свой – острием вперед.

Когда я оставил их в миндальной роще и направился в город, волшебник предупредил, что дает мне час, а если я к этому времени не вернусь, он выедет на главную городскую площадь и во весь голос закричит: «Держи вора!»

В темноте он не разглядел презрения на моем лице, зато услышал голос:

– А еще не забудьте прокричать: «Убийцы! Убийцы!»

Мне вдогонку долетел его ответ:

– Уж я постараюсь, чтобы мы взошли на эшафот вместе.

* * *

Волшебник заявил, что готовить ужин нет времени, и Поль привязал курочек к седлу. Все проводили их грустным взглядом. Мы направились во тьму, на ходу грызя сырые овощи, от которых на зубах скрипел песок.

– На главной дороге в Каллии есть извозчичий двор, – сказал волшебник. – Украдем оттуда лошадок на смену.

Я чуть не подавился шпинатом.

– Что-что мы сделаем?

– Если подхлестнуть лошадей, доберемся туда через два часа. – Он пропустил мой вопрос мимо ушей. – Найдем у дороги место для привала. Тут ходит много путников, на нас никто не обратит внимания. Поспим пару часов. Поль, ты мог бы поджарить кур. Потом добудем лошадей и двинемся дальше. Свернем с главной дороги, подальше от того перевала, где течет Сеперкия. Пойдем в Эддис другой дорогой.

– А почему бы не вернуться тем же путем? Через главный перевал? – спросил Амбиадес. – Это ведь ближе. А в Эддисе мы будем на нейтральной территории.

– Когда доберемся в Каллию, до главного перевала будет рукой подать, – согласился волшебник. – Но они перекроют все дороги, и вряд ли нам удастся проскользнуть. Вокруг перевала тянутся в основном открытые поля. Они не ожидают, что мы свернем вглубь материка.

– А я все равно думаю, что через перевал было бы лучше, – неуверенно произнес Амбиадес, давая волшебнику последний шанс.

– Думать – не твоя забота, – отрезал волшебник.

Амбиадес вскинул голову. Я ждал, он ответит какой-нибудь резкостью, но нет – промолчал.

– Кстати о лошадях… – вставил я.

– Уж постарайся, Ген, – сказал волшебник. – А если не сумеешь, мы…

– Взойдем на эшафот все вместе, – закончил я. – Вы это уже вчера говорили.

Больше никто не произнес ни слова до самой Каллии. Мы остановились, немного не доезжая до городка. Волшебник был настроен на редкость оптимистично. Поль вообще ко всему относился спокойно, а Софос мало что знал и потому не боялся. Только Амбиадес был как на иголках. Софос уже забыл, что намеревался держаться подальше от своего кумира, и, когда расседлывали лошадей, попытался завязать разговор, но Амбиадес не ответил.

Поль нашел костровой очаг, развел огонь и разделал кур. Очаг представлял собой кольцо из камней, скрепленных известкой. Такие ставят на дорогах возле больших городов примерно через каждые ярдов пятьдесят. Возле них останавливаются на ночлег купцы-караванщики. Вот и сейчас неподалеку от нас заночевали несколько караванов, а также компании поменьше – всего с одной повозкой или вообще без колес. Погода стояла теплая, позволяла спать в палатке или просто под одеялом. Время от времени прохаживались стражники, но на нас они не обращали внимания.

Все, кроме Поля, легли спать. Волшебник разбудил меня раньше, чем остальных, и подробно рассказал, как пройти через город к извозчичьему двору у дальних ворот.

– Приведи оттуда лошадей. Поль будет тебя ждать. А мы все останемся на дороге с седлами. – Он казался беспечным, как Софос, но Софосу это было хотя бы простительно.

– Вы хоть представляете, насколько это невозможно? – спросил я его.

Он рассмеялся:

– Кажется, ты говорил, что можешь украсть все что угодно. – Он подтолкнул меня в плечо и отправил в путь.

– То, что я краду, обычно не шумит, – буркнул я себе под нос, шагая к городу.

Луна стояла еще высоко, и в ее свете я хорошо различал дорогу. Ближе к городским стенам стали видны фонари, горевшие у ворот. Ворота были открыты. Их, должно быть, не закрывали годами, тем не менее под аркой дежурил стражник.

Ему, наверное, полагалось отслеживать подозрительных типов вроде меня. Я так и не смог придумать благовидного предлога, объясняющего, зачем я притащился в город в столь поздний час, поэтому решил проблему очень просто – отошел подальше и перелез через стену там, где стражник не видит. Приземлился в чей-то задний двор, ощупью стал искать дорогу среди построек и выбрался на широкую улицу – надеюсь, ту, какую описывал волшебник.

Я торопливо проходил через совершенно пустые перекрестки, на каждом углу прислушивался, не идет ли стража, но никого не встретил. Улица оказалась верной, и я легко нашел на ней трактир и рядом с ним – извозчичий двор. Конечно, и то и другое было закрыто на ночь. На окнах трактира деревянные ставни, ворота во двор заперты. Я снова прислушался. Ничего не услышав, приподнял одну створку над землей, чтобы колышек не царапал, и приоткрыл. Колышек плотно вошел в щель между камнями на мостовой, теперь ворота не захлопнутся.

Заглянув в конюшню, я увидел конюха. Он спал на стуле у одного конца. Вот и хорошо. Он не только спал, но и, судя по пустой бутылке, напился вусмерть. Я снял с крючка над его головой пять поводьев и проскользнул к стойлам, высматривая спящих лошадей. Выбрал пять, по-моему, кобыл и разбудил их шепотом. Прикрепил поводья к уздечкам и осторожно, чтобы не скрипнули, открыл двери всех стойл, начиная с самого дальнего. Лошади поднялись на ноги. Они не привыкли, чтобы их будили среди ночи, и тихонько пофыркивали в недоумении, однако конюх так и не проснулся.

Открыв двери всех стойл, я вернулся к выбранным пяти лошадям и вывел первую. Проходя мимо следующей, подергал ее за поводья. Кобыла покорно вышла и двинулась по проходу. Точно так же я вывел остальных. Вскоре все пять выстроились вереницей, а те, что остались в стойлах, выглядывали из открытых дверей, не понимая, что произошло.

Я остановился в дверях конюшни и выглянул во двор. На каменных плитах копыта будут грохотать так, что мертвого поднимут. Оглянулся на спящего конюха. Если он напился вдребезги, то его пушкой не разбудишь. Но откуда мне знать, много ли было в бутылке, когда он приступил? Решение напрашивалось само собой, но я вор, а не убийца.

* * *

Я торопливо вознес молитву богу – покровителю воров, прося, чтобы лошади вели себя тихо, а конюх оказался мертвецки пьян. Потом собрал в руке все пять поводьев и вывел лошадей.

Тишина стояла такая глубокая, что я даже оглянулся – идут ли за мной лошади. Мне даже в голову не приходило, что боги, которых я видел в храме молчаливыми и неподвижными, еще питают ко мне какой-то интерес. Я чуть не наткнулся на кобылу, шедшую за мной. Она удивленно вскинула голову, но не издала ни звука. Я отступил на шаг, и она двинулась следом. Железные подковы на копытах неслышно касались камней. За ней вышли и другие лошади. Мне стало страшно – вдруг я оглох? Пятясь, я вышел из двора. За моими лошадьми потянулись и остальные. Они выскальзывали за ворота и, словно призраки, растворялись среди окрестных улиц. Когда конюх проснется, ему придется обыскать весь город, и только тогда он поймет, что пяти лошадей, оставленных на его попечение, не хватает.

У городских ворот меня ждал Поль. Он стоял над телом стражника.

– Ты его убил? – неслышно, одними губами спросил я.

Поль покачал головой. Стражник, как и конюх, крепко спал. Поль взял четырех лошадей, по двое поводьев в руку, а мне оставил только одну. Я повел ее по травянистой обочине, мимо двух домов, потом через поле. Мы нырнули под прикрытие деревьев и отыскали троих наших товарищей.

– Все прошло гладко? – спросил волшебник, и магическая тишина лопнула, как мыльный пузырь.

– Да, – кивнул я. – Без сучка, без задоринки. – Я вдруг понял, что хочу как можно скорее избавиться от божественного внимания.

Софос взял у меня поводья и повел мою лошадь седлать.

– Ты как? – спросил Поль. – Нормально?

Я кивнул.

Он взял меня за локоть и почувствовал, как меня бьет дрожь.

– Точно?

Я опять кивнул. Ну как ему объяснить, что это совершенно нормальная реакция для человека, на чью случайную молитву боги внезапно ответили? Беззвучный стук лошадиных копыт был куда страшнее, чем встреча с богами в их храме. Может, потому, что конюшни принадлежат к моему миру, а храм – нет. Не знаю. Впервые за долгое время Полю пришлось подсаживать меня в седло.

Мы отъехали от Каллии всего на час, и тут меня пронизал холодный сырой ветер. Я остановил лошадь и прислушался. Из города доносился протяжный гул храмового гонга.

Остальные тоже остановились.

– Что это? – спросил Амбиадес.

Наверное, Арактус все еще делает то, что положено, подумал я. А вслух сказал:

– Конюх проснулся. – И ударил пятками по лошадиным бокам.

К утру мы подошли совсем близко к горной тропе. Лошади чуть не падали от изнеможения, а преследователи шли за нами по пятам. Пару раз мы даже видели их через плечо. Должно быть, конюх поднял на ноги городской гарнизон, даже не пересчитав лошадей. Свернув в оливковую рощу, мы потеряли солдат из виду, но все равно знали, что они недалеко. Петляя в полумраке среди деревьев, мы двигались немного быстрее преследователей, но только потому, что мы знали, куда ехать, а они нет.

Вдруг перед нами из Оливкового моря выросла гора. Она уходила вверх так круто, что мы чуть не налетели на нее. Солнечный луч внезапно выхватил из сумрака нагромождение камней у подножия отвесной скалы. Волшебник остановил лошадь и спешился.

– Мало кто знает о тропе. Если поднимемся на склон, пока они нас не заметили, то они и не догадаются, куда мы подевались.

– А разве Эддис начинается не здесь? Мы ведь находимся на нейтральной земле? – спросил Софос.

– Если только на этом будут настаивать очень много эддисийцев, – ответил волшебник и подхлестнул лошадь. Она зашагала по тропе между деревьями и горным склоном, за ней потянулись и остальные. – Шевелитесь, – сказал он нам.

– Ну уж нет. – Я намеревался найти хорошее укрытие и пересидеть там, пока погоня не промчится мимо. Мне давно уже пора было идти собственным путем. Избавившись от погони, волшебник и Поль, возможно, решат, что меня надо вернуть в саунисскую тюрьму, а я уж точно не собирался возвращаться ни за решетку, ни вообще в Саунис.

Волшебник обомлел. Потом рассердился:

– Что значит – нет?

– Я не вернусь ни в тюрьму, ни в серебряные рудники, ни в какую другую дыру. Попытаю счастья в Аттолии.

– Думаешь, я упрячу тебя обратно в тюрьму? – спросил волшебник.

– Думаете, я вам доверяю? – отозвался я. Это было несправедливо. Он не дал мне ни единого повода для недоверия, но все помнили мои замечания о ноже в спину.

– Аттолийцы тебя все равно убьют, – сказал он. – Только мучительнее.

– Они будут заняты погоней за вами.

Волшебник переглянулся с Полем.

– Не теряйте время на уговоры, – напомнил я.

Он вскинул руки и взревел:

– Ну ладно! Иди. Иди прямо под аттолийские мечи. Пусть тебя утопят, четвертуют, повесят, мне все равно. Пусть ты проведешь остаток жизни в аттолийской темнице. Мне-то какая разница?

Я вздохнул. Мне не хотелось его обижать.

– Оставьте мне меч, – сказал я, не думая, – и я постараюсь задержать их. – Я сразу прикусил язык, но волшебник не стал ловить меня на слове. Лишь хмыкнул недоверчиво и отвернулся.

Остальные пошли прочь вслед за ним, но Софос, сделав несколько неуверенных шагов, обернулся. Неуклюже достал из ножен меч и протянул мне рукоятью вперед.

– Мне от него все равно никакого проку, – искренне объяснил он.

Меч был для начинающих, легче обычного, но все-таки лучше, чем ничего. Я взял его за тупую часть клинка чуть выше рукояти и отсалютовал ему. Софос поспешил вслед за волшебником. Тот оглянулся всего один раз, фыркнул презрительно и скрылся среди валунов.

Я выбрал поблизости валун покрупней и вскарабкался на него. Там, наверху, я был выше уровня глаз любого проходящего всадника. Не самое плохое укрытие. Преследователи проскачут мимо, даже не догадавшись, что я здесь. Если, конечно, я сам не соскочу прямо им на головы, размахивая мечом.

Уж не знаю, что за бес в меня вселился, почему я предложил волшебнику задержать погоню. Ведь в королевской тюрьме я клялся всем богам, что не ввяжусь ни в какие сумасбродные планы. Да, конечно, в то время я не очень-то верил в богов, но с какой стати меня должно волновать, что станется с волшебником и его учениками? Битых десять минут я обливался потом на солнцепеке, мысленно перечисляя все, за что я не люблю волшебника со всеми его идеями, и пытался выбросить из головы страшное видение – как им всем отрубают головы.

Зазвенели удила, и в нескольких сотнях ярдов из-за деревьев один за другим вышли аттолийцы. Они остановились, глядя на следы копыт, ведущие к главному перевалу, но, не обращая на них внимания, поскакали прямо к тайной тропе волшебника. Это не был гарнизон из Каллии; солдаты, как и те, кого мы встречали раньше, были одеты в мундиры королевской стражи.

Глядя на них сверху вниз, я еще раз сказал себе, что единственный разумный выход – дождаться, пока они проедут мимо, осторожно спуститься по задней стороне валуна и скрыться среди деревьев. Потом я соскочил прямо на плечи второму спереди всаднику. Остальные лошади скакали слишком быстро и не смогли вовремя остановиться. Я свалился наземь поверх аттолийца и увидел, как конское копыто опустилось на каменистую почву в считанных дюймах от моего носа. Аттолиец попытался опрокинуть меня, и в тот же миг его настигло следующее копыто. Лошадь споткнулась, а я отполз на четвереньках, волоча за собой Софосов меч. Каким-то чудом умудрился не проткнуть ни аттолийца, ни его лошадь, ни самого себя. Вскочил на ноги и бросился бежать.

Очутившись среди олив, я смог двигаться быстрее, чем всадники, а те, кого я опрокинул, остались далеко позади. Я направлялся к куртине сухих дубов, которую видел с вершины утеса десять дней назад. Дубы были низкие, и я рассчитывал спрятаться в их густой листве. Преследователи без собак не смогут стащить меня наземь. Я продержусь в укрытии до ночи, а потом растворюсь в темноте.

За стволами олив уже показалась густая масса зеленых дубов, я замедлил бег, выбирая, где лучше нырнуть в их спасительную листву, и тут мне наперерез выскочил еще один отряд всадников. Путь был отрезан. У меня не хватит сил долго убегать от них. Поэтому я свернул обратно к горам, рассчитывая спрятаться среди камней, где до меня не добраться. Если я сумею взобраться по обрыву, если у них нет при себе арбалетов или, упаси боги, ружей, то я сумею удрать или, по крайней мере, сдамся в плен живым. Я мчался по твердой сухой земле между оливами и какой-то частичкой сознания, где еще сохранились разумные мысли, заметил, что после выхода из королевской тюрьмы ко мне полностью вернулись силы.

Я выскочил на открытую землю, но добраться до скал не успел. Меня нагнали. Одна из лошадей перерезала дорогу, и пришлось свернуть. Лошади были повсюду. И крики. Со всех сторон.

Глава одиннадцатая

Щелкнул ключ. Стражник открыл дверь камеры, и на пороге появился волшебник. Не поворачивая головы, я увидел в дверях его силуэт. Рядом стоял Софос. Как только дверь закрылась и снова щелкнул замок, камера погрузилась во тьму. Я тихо лежал, надеясь, что меня не увидели.

– Волшебник! – шепнул Софос.

– Да, я видел, – ответил волшебник, и мои надежды рухнули. Тихо прошелестели его мелкие, осторожные шаги. Приблизившись ко мне, он присел на корточки и протянул руки. Одна из них коснулась сначала ноги, потом рукава, потом спустилась по руке и мимолетно ощупала пальцы. Он хотел понять, теплые они или холодные. Жив я или мертв. – Живой, – сказал он Софосу, снова взял меня за руку и пожал. Наверное, хотел успокоить. – Ген, ты меня слышишь? – тихо прошептал он.

– Уйдите.

В темноте он нащупал мое лицо, откинул с него волосы. Касания были очень мягкими.

– Ген, я должен извиниться перед тобой. Прости меня.

Я не ответил. Всего лишь совсем недавно я вынырнул из пучины боли, поглотившей меня с головой. Что мне за дело до его извинений.

Возле меня в темноте присел Софос.

– Как ты сюда попал? – шепотом спросил он, как будто стражник снаружи пытается подслушать, о чем говорят пленники.

– На телеге привезли.

Волшебник фыркнул. Его пальцы оставили в покое мое лицо и осторожно потрогали рубашку, жесткую от запекшейся крови.

– Не надо, – проговорил я. Голос мой был прерывист и еле слышен. Я собрался с силами и повторил: – Оставьте меня в покое. Все хорошо. Уходите.

– Ген, кажется, кровь больше не течет. Мне оставили плащ. Попробую укрыть тебя.

– Не надо, – ответил я. – Нет, нет, нет. – Я не осмеливался покачать головой, но искренне хотел, чтобы волшебник не укутывал меня в свой плащ. Не нужен мне его плащ. И не надо просовывать мне руку под голову, приподнимать ее и подкладывать роскошный плащ Софоса. Но он все-таки это сделал. Хорошо еще, не заметил шишку под волосами на затылке. Я перестал спорить. Меня снова захлестнула боль. Последним, что я услышал, был голос волшебника. Он требовал у стражника чистую воду и бинты.

* * *

Когда я снова очнулся, сквозь решетчатое окно в камеру пробивался тусклый свет. Надо мной склонился Софос. Рубашка на мне была расстегнута, грудь перевязана белыми бинтами. Значит, волшебник все-таки добился своего.

Софос увидел, как я, скосив глаза, разглядываю грудь, и сказал:

– Он втолковал стражникам, что прикончить тебя никогда не поздно, но после смерти тебя не сможет допросить никто, кроме богов.

Это утешало.

– Где все? – спросил я.

Он сел рядом со мной, скрестив ноги. Я лежал на его плаще, укрытый плащом волшебника.

– Час назад они пришли и увели волшебника, – ответил он. – Поль и Амбиадес погибли. Солдаты королевы ждали нас на верху обрыва. О тропе им рассказал Амбиадес.

Он помолчал. Мне не шли в голову никакие слова, и тогда он добавил:

– Сверху мы видели всё.

Потому, значит, волшебник и просил прощения.

Капитан королевской гвардии со своими солдатами поджидал на склоне горы. Без сомнения, они поставили охрану и возле Сеперкийского перевала, но капитан был уверен, что волшебник покинет Аттолию тем же путем, каким пришел. Когда Поль с волшебником подсадили Софоса на край обрыва, он увидел солдатские ботинки, но не успел и рта раскрыть. Его схватили и втащили наверх. Волшебнику и Полю ничего не оставалось – они поднялись следом вместе с Амбиадесом. Капитан спросил про меня, и волшебник, все еще злясь, ответил: «Спасает свою шкуру». Я, распростертый поверх валуна, был виден как на ладони.

– Засаду небось задумал. – Один из солдат поднял лук.

– Королева велела доставить его живым, – напомнил ему капитан.

– Тогда не тратьте на него стрелы, – с горечью сказал волшебник. – Он будет прятаться, пока вы не спуститесь за ним.

– Он вооружен, – заметил капитан и сложил руки рупором, чтобы предупредить своих людей внизу, но волшебник презрительным взмахом остановил его:

– Этот меч ему без пользы. Только и умеет, что воровать да продавать.

После этого у них на глазах я превратил упорядоченный боевой отряд в кучу-малу из упавших лошадей и раненых солдат. Волшебник стоял как громом пораженный. Капитан резко обернулся к нему, но, увидев растерянность, изменил тон и язвительно спросил:

– Вы этого не ожидали?

Волшебник покачал головой, глядя, как я бегу в укрытие.

– Мои люди перережут ему дорогу, – заверил капитан, когда я скрылся под оливами.

Всадники снова выгнали меня на открытое пространство.

– Ему конец, – заявил Амбиадес. – И поделом.

– Заткнись, – оборвал его волшебник.

– Им придется спешиться, иначе его не схватить, – сказал капитан.

– Они справятся, – с горечью произнес волшебник. Он не знал, что мой отец всей душой хотел, чтобы я стал воином, а не вором.

* * *

– Никогда не видал, чтобы человек в одиночку одолел стольких противников, – сказал Софос, сидя на холодном каменном полу рядом со мной.

– Да и в этот раз не увидел, – напомнил я. – Расскажи об Амбиадесе. – Мне не хотелось говорить о схватке у подножия горы. Что-то в ней случилось очень нехорошее. Не помню что. И вспоминать не хочу.

Но Софос не сходил с выбранного пути.

– Да, ты их не одолел. Зато ранил двоих, а последнего, кажется, насмерть.

У меня закрылись глаза. Так вот о чем мне не хотелось думать. Я не собирался никого убивать, но, увидев вокруг столько мечей, ударился в панику.

– Мы видели, как ты выбежал на открытое место, – безжалостно продолжал Софос. – Почему тебя не затоптали?

– Слишком много камней, – устало прошептал я. – И лошади у них крестьянские. Такие могут наступить на человека только нечаянно.

Сначала спешились лишь четверо солдат. Одного из них я рубанул по руке, потом выбил меч из рук другого, но мой клинок застрял в его рукояти. Будь он длиннее, я бы не смог его высвободить, но меч Софоса был короткий, и я успел выдернуть его за миг до того, как кто-то напал слева. Во мне проснулись навыки, казалось, давно забытые: я отразил атаку, сделал выпад, пронзил противника – должно быть, насмерть. Это оказалось не сложнее, чем проткнуть манекен на тренировке. Он упал, и я пришел в такой ужас, что выпустил рукоять. Я никогда не хотел быть солдатом. Потому и стал вором, чтобы никого не убивать. И вот куда меня это привело.

Вдруг легкий толчок в спину бросил меня на полшага вперед. Я опустил глаза и увидел, что рубаха на груди топорщится, как шатер, и сквозь прореху торчит полдюйма стального лезвия. Наверное, острие вонзилось где-то около середины спины, но скользнуло вбок и вышло около подмышки. Отчетливо помнилось, что на клинке было всего лишь небольшое пятнышко крови.

– Мы думали, ты погиб, – сообщил Софос.

Я и сам так думал. Колени подкосились. Все вокруг надолго погрузилось в чудовищный мутный туман. Открыв глаза, я обнаружил, что лежу на спине и надо мной простирается безоблачное синее небо. Эта синева – вот и все, что я тогда видел. Должно быть, я лежал на телеге, но бортов не было видно. И оливковых деревьев тоже, и гор. Если бы колеса не подскакивали на дороге, я бы решил, что лежу на облаке. Люди опять что-то кричали, но до них было очень, очень далеко. Люди были важные, что-то кричали про меня. Я услышал короля Сауниса, королеву Эддис, еще кого-то, но не узнал их. Наверное, это были боги. Я хотел им сказать: не суетитесь. Хотел объяснить, что мне все равно осталось недолго, так что не над чем тут суетиться, но в этот миг телега наткнулась на особенно крупную кочку. Синее небо над головой стало красным, потом почернело.

* * *

Из воспоминаний меня выдернул голос Софоса:

– Кто тебя научил так драться?

– Отец.

– Он очень сердился, когда ты стал вором?

Мне вспомнилось, какая разгорелась буря, когда я порвал приказ о зачислении в армию.

– Да. – Однако когда мы обсудили и уладили этот вопрос, то стали гораздо ближе. – Но сейчас он смирился.

– Тебе и впрямь надо было идти в армию, – сказал Софос. – Из тебя боец вышел бы лучше, чем из Амбиадеса. Наверное, потому он и сказал «поделом». А когда Поль… – Он запнулся.

Я открыл глаза и увидел, что он плачет. Он утер лицо рукавом. Мне не хотелось вспоминать о том, что произошло у подножия обрыва, а Софосу явно не хотелось думать о том, что случилось наверху.

Он вытер слезы и, глубоко вздохнув, тихо продолжил:

– Волшебник сказал Амбиадесу, что нечему тут радоваться, а капитан сказал, очень даже есть чему, и Амбиадес сначала вроде бы хмурился, как волшебник, но потом вдруг стал очень доволен собой. И тогда мы поняли, что это он рассказал аттолийцам о горной тропе.

Мне вспомнился дорогой черепаховый гребень Амбиадеса, на него обратил внимание даже волшебник. Наверное, поинтересовался, откуда у Амбиадеса деньги на такую вещицу. Я давно подозревал, что Амбиадес находится у кого-то на жаловании и что время от времени его мучает совесть, но полагал, что ему платит кто-то из недругов волшебника при саунисском дворе. Ни мне, ни волшебнику не приходило в голову, что он предал своего короля и перекинулся к аттолийцам.

– Амбиадес хотел было что-то сказать, но тут донесся твой крик.

Я закричал?

– Из тебя выдернули меч, и мы услышали твой вопль аж на вершине обрыва, – дрожащим голосом пояснил Софос. И тут я вспомнил. Вот оно, самое мутное и ужасное, то, что стерлось из памяти. Мне казалось, что вместе с мечом из меня уходит сама жизнь, но нет – жизнь все-таки осталась. Она протянулась между мной и мечом. Наверное, только воля богов смогла бы удержать меня на этом свете, однако сам факт моего существования был для них страшной обидой. Мне было назначено умереть, но вместо этого меня наказали болью. Уж лучше бы я умер.

Я вздрогнул, и боль вернулась, да так, что перехватило дыхание. Софос держал меня за руку, и постепенно приступ прошел.

– Все смотрели только на тебя, – сказал он. – Потом мы обернулись к Амбиадесу, а ему было все равно. То есть его даже не тронуло, что ты погиб. Думаю, ему уже ни до кого не было дела: ни до меня, ни до волшебника, ни до Поля. А Поль – он просто протянул руку и столкнул Амбиадеса с обрыва. И потом…

Софос умолк, тяжело вздохнул и продолжил:

– Потом он тоже полетел вниз вместе с двумя аттолийцами. Волшебник пытался выхватить меч, но солдаты сбили его с ног.

Софос подтянул колени к груди и стал покачиваться взад-вперед. Он плакал.

Я медленно-медленно дотянулся до его ноги и пожал. Что тут скажешь? Поль мне нравился.

– Я знаю Поля с самого детства, – запинаясь, произнес Софос. – Я не хочу, чтобы он был мертв! – Как будто от его желаний тут что-то зависело. – У него жена и двое детей, – рыдал он. – И теперь мне предстоит им сказать.

Я вздрогнул и опять закрыл глаза. Человек, который погиб от моей руки, даже не догадывался, что имеет дело с опытным противником. Он судил только по тренировочному мечу и малому росту. А я захватил его врасплох и убил. Все равно что в темном переулке ударил ножом в спину. Может быть, у него тоже были жена и двое детей. Кто им расскажет? Боль из груди расползлась по всему телу, заныли даже пальцы, едва касавшиеся шершавого пола.

После долгого молчания Софос шепотом спросил:

– Ген! Не спишь?

– Нет.

– Волшебник сказал, что кровотечение прекратилось и ты, скорее всего, поправишься. Если не начнется лихорадка.

– Рад слышать. – И тогда мне отрубят голову.

* * *

Когда стражники привели волшебника обратно, солнце уже садилось. Последние лучи проникали в крошечное окошко и падали на противоположную стену камеры. Стена была из того же желтого известняка, что и королевский мегарон по ту сторону Эддисских гор. Весь день я то дремал, то просыпался. Кто-то принес мне поесть – я отдал все Софосу.

– Ген, как ты себя чувствуешь? – спросил волшебник.

– О, прекрасно, – ответил я. В груди словно кипел раскаленный цемент, меня бросало то в жар, то в холод, но меня это не волновало. Меня теперь вообще ничего не волновало, так что, можно сказать, я чувствовал себя прекрасно.

Волшебник пощупал мне лоб и озабоченно нахмурился:

– Ты сегодня что-нибудь поел?

Я закатил глаза.

– Да, глупый вопрос, – признал он. – Софос, раздобыл чего-нибудь съестного?

Тот кивнул.

– А мне оставил?

– Нет, простите, – виновато потупился Софос.

– Ничего страшного, – солгал волшебник. – Я перекусил наверху, за разговором с капитаном королевской гвардии. Очевидно, ее величество скоро соизволит выслушать нашу историю сама.

Он уселся на каменный пол и привалился к стене. Там он мне не был виден.

– Положение у нас немного трудноватое, – сказал он, и я опять выпучил глаза. – Боюсь, только Амбиадес сумел бы убедить аттолийцев, что Дар Гамиатеса мы потеряли. Ты знаешь, что случилось с Амбиадесом?

– Софос рассказал. – Нелегко было поддерживать разговор, направленный ко мне сбоку, но повернуться и посмотреть на волшебника не хватало духу.

– Должно быть, у его отца кончились деньги, и он решил, что лучше стать богатым предателем, чем нищим учеником. Аттолия платила ему, и он устроил за нами слежку. Всю дорогу от королевского дворца в Саунисе за нами кто-нибудь шел. Если мы двигались слишком быстро, Амбиадес нарочно нас притормаживал.

Нам обоим вспомнилась пропавшая из мешков еда.

– Я вынужден принести тебе множество извинений, – признался волшебник.

– Они приняты, – ответил я. Все это больше не имело значения.

– Королева, наверное, рассчитывала потихоньку перебить нас и отправить Амбиадеса домой как единственного оставшегося в живых. Она не обрадуется, узнав, что потеряла такого ценного шпиона, и со смертью Амбиадеса, боюсь, нам вряд ли удастся убедить ее, что Дар Гамиатеса утонул в ручье.

Наступило молчание. Каждому живо представились аттолийские методы извлечения нужной информации.

Волшебник сменил тему:

– В храме на пустоши побывали аттолийские солдаты. – Я повернул голову. Он кивнул. То ли хотел подтвердить истинность своих слов, то ли радовался, что я наконец-то подаю признаки жизни. – Храм полностью разрушен. Арактус ворвался через крышу, и поток воды уничтожил почти все стены. Кое-где остались намеки на то, что когда-то здесь было рукотворное строение, вот и все.

– Когда?

– Точно не уверен, но не больше чем через день-два после нашего ухода.

Мне вспомнилось, как близко плескались воды Арактуса над крышей зала, где обитали боги. Я представил себе, как река врывается в зал, затопляет лабиринт, рушит стены, срывает двери. Вспомнились боги в нарядных одеяниях, Гефестия на троне – их больше нет. Я отвернулся обратно к потолку и сморгнул слезинку. Волшебник ощутил мое горе и подошел утешить.

– Ген, храм был очень древний. Рухнувшая главная дверь – это, наверное, первый признак того, что Арактус где-то проложил новое русло и крушит все на своем пути. Через несколько дней вода разрушила храм полностью. Это все равно когда-нибудь случилось бы. Всё, что строит человек, рано или поздно рушится. – Он поймал слезу, катившуюся к моему уху. – Однако мне жаль, что я не вошел туда с тобой. Мне всегда было интересно, что ты там увидел. – Он подождал немного, надеясь, что я отвечу, и наконец спросил: – Не хочешь рассказывать или не можешь?

– Не могу, – признался я и поддразнил: – Да и все равно не стал бы.

Он рассмеялся и опять пощупал мне лоб.

Стражник принес поесть. Волшебник и Софос перекусили. Когда желтый квадрат солнечного света напротив окна потускнел, в коридоре снова послышались шаги. Королева прибыла в замок и пожелала встретиться с волшебником.

– Ген, я сделаю для тебя все, что в моих силах, – пообещал волшебник, вставая. Софоса тоже увели, и я остался в камере один. Интересно, что волшебник намеревается для меня сделать.

* * *

Когда он вернулся, в камере царила кромешная тьма. Стражники принесли фонари, и я зажмурился от яркого света, надеясь, что они скоро уйдут. Но тут кто-то толкнул меня сапогом. Я тихо застонал, отчасти от боли, отчасти от обиды на такое обращение. В ребра ужалил пинок посильнее, и я открыл глаза. Надо мной, между волшебником и гвардейским капитаном, возвышалась королева Аттолии.

Завидев мое удивление, она улыбнулась. Королева стояла на свету, в окружении тьмы, куда не долетали лучи фонарей, и казалось, что ее окутывает божественная аура. Ее черные волосы были собраны златотканой лентой в подражание Гефестии. Платье из вышитого красного бархата ниспадало складками, словно пеплос. Она была высокая, почти как волшебник, и очень красивая. Я никого еще не видел красивее нее. Всё в ней наводило на мысли о древней религии, и я понимал, что такое сходство было намеренным. Королева желала напоминать подданным, что правит Аттолией, как несравненная Гефестия повелевает остальными богами. К несчастью, я своими глазами видел Великую богиню и понимал, как далеко аттолийской королеве до ее величия.

Она заговорила, и голос ее был тих и прелестен:

– Волшебник из Сауниса известил меня, что ты – вор непревзойденного мастерства. – И ласково улыбнулась.

– Верно, – искренне подтвердил я.

– Однако он полагает, что твоя преданность родной стране не слишком крепка.

Я скривился.

– Я не питаю глубокой преданности королю Сауниса, ваше величество.

– Вот и хорошо. Не думаю, что он тебя высоко ценит.

– Да, ваше величество. Совсем не ценит.

Она опять улыбнулась, блеснув идеально ровными зубами.

– Тогда ничто не мешает тебе остаться в Аттолии и перейти на службу ко мне.

Я посмотрел на волшебника. Вот, значит, какую услугу он мне оказал: убедил королеву, что я ценный ресурс и такими разбрасываться нельзя.

– Гм, – протянул я. – Есть только одно препятствие, ваше величество.

От изумления брови королевы выгнулись изящными дугами.

– Какое же?

Надо было срочно что-нибудь придумать. Осторожность не позволяла сказать, что я считаю ее исчадием потустороннего мира и пусть меня затравят горными львами, если я пойду к ней на службу. Выискивая подходящий предлог, я вспомнил разговор с волшебником на берегах Арактуса.

– У меня есть возлюбленная, – с убежденностью сказал я. – Ваше величество, я обещал, что вернусь к ней.

Королева улыбнулась. Волшебник пришел в ужас. Он не понимал, почему я отвергаю шанс на спасение. Естественно, в моем досье из королевской тюрьмы не было никаких записей о любовных приключениях. В этом я был уверен, потому что сам написал то досье. Это был легкий способ превратить горы хвастовства в надежную репутацию, и столь же легко оказалось вложить листки в груду других записей. Тот, кто сумел стащить королевскую печать, запросто справится с замками в архивной библиотеке.

– Ты обручен? – спросила королева, не веря своим ушам.

– Да, ваше величество, – твердо ответил я.

– И не хочешь нарушать свое обещание? – Она грустно покачала головой.

– Не могу, ваше величество.

– И не хочешь отказаться от нее ради служения мне? Разве я плохая госпожа?

– Вы гораздо красивее, ваше величество. – Королева улыбнулась, и я закончил: – Но она добрее.

Вот вам и осторожность. Улыбка исчезла. Наступила такая тишина, что можно было бы услышать, как падает булавка на каменный пол. Ее алебастровые щеки налились кровью. Никто еще не смел обвинить королеву Аттолии в нехватке доброты.

Она опять улыбнулась мне, но уже совсем по-другому, ядовито, и склонила голову, признавая мою победу. Я улыбнулся в ответ и с горечью поздравил себя. Королева повернулась к капитану:

– Отнесите его наверх и позовите лекаря. Дадим ему возможность передумать.

Ее красный пеплос скользнул по тыльной стороне моей руки, и я поморщился. Бархат был мягкий, а вышивка царапалась.

* * *

Меня положили в комнате несколькими этажами выше темницы. Лихорадка нарастала. Я бредил и, словно со стороны, сам понимал, что это бред. У моей постели села Мойра. Она заверила, что я останусь жив. Я сказал ей – лучше б я умер. Потом из темноты вышел Эвгенидес, и Мойра исчезла. Поначалу Эвгенидес был терпелив. Он напомнил, что жизнь, как и любое имущество, может быть украдена. Спросил, хочу ли я умереть. Я сказал, что, пожалуй, да, и он спросил, что тогда станется с моими мечтами о славе и о том, чтобы мое имя высекли в камне. И хочу ли я, чтобы мои товарищи тоже умерли?

Мне не хотелось бы называть волшебника товарищем. Но в таком случае почему я рисковал жизнью ради него? Я вздохнул. И еще надо было побеспокоиться о Софосе. Я сказал, что если бы умер в тот миг, когда из меня вытащили меч, то сейчас меня бы не мучила совесть. Бог хранил молчание, и молчание это растекалось от него, стоявшего у моей постели, по всему замку и, кажется, по всему миру. Мне вспомнилось, что Лиопидус погиб в огне, а Эвгенидес остался жив.

После бесчисленных долгих мгновений Эвгенидес снова заговорил:

– Зимой скончалась его жена. Трое детей живут у тетушки в Эйе.

Наконец я отважился приоткрыть глаза, но он уже исчез. Я снова погрузился в сон и, проснувшись, понял, что голова немного прояснилась. Я понял: если оставлю Софоса и волшебника на верную смерть, совесть не будет меня мучить, даже если я сам вскоре погибну. А еще надо подумать о славе и о богатстве. Я с трудом встал с постели и обвел взглядом комнату.

* * *

Засовы повернулись, и дверь камеры открылась. Лампы в коридоре были потушены, и ни волшебник, ни Софос не видели, кто появился на пороге.

– Это я, – шепнул я, не дожидаясь, пока они раскроют рот и разбудят стражу. Раздался шорох – они пошли на мой голос. Я попятился, чтобы они в меня не врезались. Очутившись в коридоре, спросил у Софоса, осталась ли у него туника.

– А что?

– Дай мне.

– Зачем?

– Потому что из одежды на мне только бинты. Все мои вещи отобрали.

Софос стянул тунику и протянул мне, чуть не ткнув в глаз.

– Башмаки тоже дать?

– Нет, я лучше босиком.

– Ген, – сказал волшебник. – Не надо этого делать.

– Чего? Одеваться?

– Ты понимаешь, о чем я. – Хорошо хоть у него хватило ума говорить шепотом. – Спасибо, что открыл дверь, но сейчас для тебя самое лучшее – забыть о нас. Возвращайся, откуда пришел, и сделай вид, что вообще не вставал с постели.

– И как вы проделаете весь остальной путь отсюда? Через парадные ворота?

– Как-нибудь справимся.

Я фыркнул:

– Не справитесь.

– Если нас поймают, скажем, что подкупили стражника.

Я лишь отмахнулся. Хорошо, что он не видел.

– Пошли скорей. – Я поторапливал их взмахами здоровой руки, и этого он тоже не видел.

– Ген, прошло всего два дня. Со дня ареста – три. Ты не выдержишь.

– Сдается мне, – произнес я, стиснув зубы, – что я скорее ценное имущество, чем объект для заботы.

– Ген, я не об этом. – В темноте он протянул руку, хотел коснуться моего плеча, но я отодвинулся. – Ген, однажды ты уже рискнул жизнью, и мы не имеем права просить об этом еще раз.

– В прошлый раз вы говорили иначе, – напомнил я.

– Я ошибался.

– И сейчас ошибаетесь.

– Ген, королева Аттолии не желает тебе ничего плохого.

Мне вспомнилась ее прощальная улыбка.

– А по-моему, желает.

– Она лишь хочет, чтобы ты дал слово служить ей.

– Не дам. – Я слышал много историй о том, что случалось с людьми, согласившимися служить ей. – Может, прекратим этот разговор? – Я шагнул во тьму, и они последовали за мной. Мои босые ноги ступали осторожно, а больное плечо то и дело давало о себе знать.

– Как ты раздобыл ключи? Где стражники? – Даже в кромешной тьме Софос никак не мог прекратить болтовню. – И почему все лампы погашены?

Я вздохнул.

– Нету никаких ключей. У меня отобрали одежду и, скорее всего, сожгли. А отмычки и все, что было в карманах, сложили на столе в моей комнате. – Пришлось оставить там фибулу от волшебниковского плаща и гребень Амбиадеса. А перочинный ножик я прихватил – вдруг пригодится. Мы дошли до угла. Я ощупью нашел дорогу, свернул, взял Софоса за руку. – Тише, – шепнул я. – И постарайся не дергать меня. – Я нетвердо стоял на ногах и боялся, что он, споткнувшись, потянет меня за собой.

– Все-таки что со стражниками? – не отставал он. – И с фонарями?

Стражники, объяснил я, сидят в конце коридора и охраняют колоду карт, а фонари не горят, потому что я их задул.

– Если услышат, что мы тут щебечем, как воробышки в гнездышке, то не смогут сразу нас найти.

– Но куда мы идем?

– Да заткнись же наконец!

Левой рукой, раненой, я вел по стене и вдруг наткнулся на дверную ручку. От резкой боли я застыл на месте и крепко стиснул ладонь Софоса, чтобы он не наткнулся на меня.

– Стой, – шепнул я и стал возиться с замком. Они терпеливо ждали. К счастью, у меня нашелся похожий ключ, и я сумел повернуть его одной рукой. – Осторожно, тут дверь, – сказал я и приоткрыл ее. Она слегка заскрежетала, но петли не скрипнули. – Головой не стукнитесь, – предупредил я волшебника.

Мы вышли в коридор шириной не больше дверной створки. Сводчатый потолок нависал всего в паре дюймов у меня над головой. В дальнем конце обнаружилась еще одна дверь, каменная, задвинутая всего лишь на засов. Выйдя из нее, мы очутились на узкой каменистой тропе, тянувшейся вдоль стен замка. В тишине было слышно, как где-то внизу плещутся волны. В речной воде плясали призрачные блики факелов, установленных вдоль дозорного пути у нас над головами.

– Что это? – спросил Софос.

– Сеперкия, – ответил волшебник. – Эта крепость стоит посреди реки, и с обоих берегов к ней ведут мосты.

– Нет, я вот об этом. – Софос потопал ногой по каменистой тропе.

– Этот карниз тянется вокруг всего замка, – объяснил я, – чтобы можно было следить за состоянием фундамента. По нему мы пройдем к мосту, ведущему в город. Говорите потише. Кругом стражники.

– А зачем тут дверь?

Ответ на этот вопрос я оставил волшебнику.

– Отсюда выбрасывают в реку мертвые тела.

– Ох.

– Иногда стражники за деньги отдают тело родным, если те подплывают на лодке.

Софос наконец-то умолк, и мы бочком двинулись вокруг замка. Луна еще не взошла. Я не видел дальше своего носа, поэтому держался за стену и ногой нащупывал дорогу. Волшебник занял позицию между мной и Софосом и старался не толкнуть меня невзначай. Мы обогнули один угол, потом другой. На мосту факелы не горели; должно быть, стражники, если они вообще тут были, дежурили на башнях, а не вдоль моста. Мы незамеченными переправились на другую сторону.

Идти по городу оказалось сложней, чем сбежать из крепости. В безлунье приходилось выбирать дорогу очень внимательно, и я с трудом придерживался нужного пути. Огни в домах были давно потушены, в окнах не горела ни одна свечка. Нам вслед лаяли собаки, однако, к счастью, никто не вышел посмотреть, в чем дело. Дорога, по которой мы шли из замка, уводила прочь от реки. Мы свернули с нее, рассчитывая спуститься к воде, и заблудились в лабиринте узких улочек. Дважды я чуть не натыкался на невидимые стены домов, и наконец мы вышли на другую дорогу, тянувшуюся вдоль берега, мимо моста.

– Останемся на этой стороне, – сказал я, и волшебник не стал спорить. Мы очень медленно шли мимо темных домов. Хорошо, что луны нет – не надо прятаться. И при неторопливой ходьбе я мог ступать осторожно, оберегая больное плечо.

– Ген, как ты? – спросил волшебник.

– Ничего, неплохо, – ответил я, сам удивляясь собственной бодрости. Я был слаб, однако голова работала ясно. Плечо болело, но будто бы где-то вдалеке. Только когда я спотыкался, пронзала острая боль, а я старался спотыкаться пореже. Казалось, я плыву над землей на чем-то очень мягком, вроде невидимого облака. Ночь вокруг полнилась обыденными звуками – гудели жуки, плескалась рыба, где-то вдалеке выли собаки, – но нас окутывал загадочный пузырь полной тишины.

Наконец взошла луна, и идти стало легче, однако волшебник не торопил меня. Они с Софосом хранили терпение, но у Софоса язык чесался поболтать. Наверное, ему было страшно, а за разговором становилось легче, но мне-то нужно было направлять всю энергию к ногам. За меня с ним разговаривал волшебник. Так мы шли почти до самого рассвета.

Не успели мы удалиться от города хотя бы на несколько миль, как дорога, по которой мы шли, взбежала на пригорок и круто свернула прочь от берега. Наш путь лежал вдоль реки, поэтому пришлось пробираться по узкой тропинке, петлявшей среди камней. Мы остановились отдохнуть. Я выбрал груду камней поудобнее и опустился наземь. Подложил под спину тунику Софоса – по счастью, она была мне длинновата – и закрыл глаза. Ноги замерзли. Не обращая на них внимания, я немного поспал. А когда открыл глаза, солнце уже пробудило все краски этого мира. Ноги были укутаны туникой волшебника, он сам куда-то исчез.

Я повернул голову, высматривая его, и горько об этом пожалел. Пока я спал, все мышцы задеревенели. Рядом со мной, свернувшись клубочком на земле, спал Софос. Волшебник стоял поодаль, смотрел на реку, бегущую среди камней. Я окликнул его. Он обернулся. Его лицо посерело и осунулось. У меня засосало под ложечкой, в животе стали клевать мелкие птички.

– Что случилось? – спросил я.

– Река течет не в ту сторону.

Стоит впустить в свою жизнь богов, и вера в законы природы сразу улетучивается. Птички перестали клевать и упали замертво. Я решил, что река и впрямь изменила направление и потекла вспять, и застыл с полным животом дохлых птиц. Потом дошло: он хотел сказать, что ночью мы неправильно определили, куда течет река, и пошли не в ту сторону.

Волшебник сел и обхватил голову руками.

– Ночью в городе я потерял чувство направления, – сказал он. – Все это время мы думали, что идем вниз по реке, к перевалу. А на самом деле шли вверх. Дорога поднималась плавно, и я обратил на это внимание только сейчас, когда дошли до крутого подъема. Понятия не имею, где мы находимся.

Я вздохнул от облегчения. К счастью, этого никто не заметил. Софос только сейчас сел, протирая глаза, и спросил:

– Что стряслось?

Волшебник объяснил. Заблудились. Он не знал, где мы находимся, лишь догадывался, что где-то на краю пустоши, на дальней стороне от Оливкового моря. Потому-то и свернула дорога, по которой мы шли. Выше по течению плодородные земли заканчивались. По мере подъема земля будет делаться все более каменистой, идти станет труднее. Насколько знал волшебник, мостов больше не было. В конце концов пустошь упрется в подножие гор, и оттуда мы уже никуда не денемся.

– По дальнему берегу идет торговая тропа, наверняка есть несколько деревень, но с какой стати им строить мост к пустоши?

– А чем плоха та дорога, по которой мы шли? – спросил я, хотя знал ответ.

– Она сужается, – сказал волшебник. – Рано или поздно превратится в тропу и, скорее всего, закончится тупиком на какой-нибудь ферме. Я сходил посмотреть.

– Что же нам делать? – спросил Софос у волшебника.

– Идти дальше, – ответил я. – Если повернем назад, наткнемся на поисковый отряд. – Я опять опустил голову на камень. – Будем держаться ближе к реке и надеяться, что каменистый берег замедлит лошадей. По их представлениям, нам нет смысла бежать в эту сторону, поэтому они, вероятно, сосредоточат поиски на других направлениях.

– Можем на время спрятаться в пустоши, – предложил Софос. – Пересечем ее и вернемся через Оливковое море.

Волшебник покосился на меня:

– Нам не переправиться через Арактус.

– Подождем, пока Гену станет лучше.

– А чем будем питаться?

Я был не голоден и поэтому совсем забыл о пище.

– Ну, хотя бы воды у нас вдосталь, – оптимистично заявил я и попробовал встать. Чувствовал себя поломанными часами, которые иногда чинил брат. Волшебник наклонился и протянул мне руку. Софос тоже стал помогать.

– Ты правда думаешь, что нас станут искать? – спросил он. – Если нас казнят, начнется война. Разве их это не пугает?

Да, казнив высокопоставленных советников вражеской страны, они сильно поднимут свой престиж. Я взвесил это, сравнил со всеми бедами и потерями полномасштабной войны…

– Вас двоих, может, и отпустят, – кивнул я. – Чтобы избежать войны или хотя бы оттянуть ее, пока королева не будет к ней готова.

– А как же ты? – спросил Софос.

– Меня, возможно, тоже отпустят. Но, вероятнее всего, меня схватят, а вам обоим дадут уйти. – Из-за вора-простолюдина никто не станет начинать войну, а если она сумеет поставить меня к себе на службу, то я принесу немало выгоды.

Я вздрогнул, хотел застонать, но с губ сорвался только вздох. Надо держаться ближе к реке. Если почувствую опасность, то брошусь в воду.

Наконец я поднялся на ноги и по инерции качнулся вперед. Мы пошли по козьей тропе, петлявшей среди камней вдоль самого берега реки. Разбитая щебенка обдирала кожу с подошв, но видел я лучше, и мы шли быстрей, чем накануне.

На ходу – а мы шли вереницей – Софос болтал не умолкая.

– Ген! – спросил он. – Если бы ты прямо сейчас мог оказаться где угодно, куда бы ты захотел?

Я вздохнул:

– В кровать. В большую кровать с резным изножьем, в теплой комнате, где много окон. И чтобы простыни были, – добавил я, пройдя несколько шагов и представив, как ласково они касаются моих израненных ног, – красивые, как те, что продаются на Священной дороге. И камин. – Я все глубже погружался в мечты. – И книги.

– Книги? – удивился Софос.

– Книги, – твердо ответил я. Волшебнику это покажется странным? Ну и пусть. – Много книг. А ты бы куда хотел?

– Хотел бы сидеть под абрикосовым деревом в мамином саду на вилле. Смотрел бы, как играют сестренки. А если проголодаюсь, протяну руку и сорву абрикос.

– В это время года они еще не поспели.

– Хорошо, скажем так – в любое место и в любое время. Волшебник, а вы бы где хотели очутиться?

Волшебник долго молчал. Я уж думал, он не ответит.

– В главном храме, – молвил он наконец.

– Гм, – буркнул я. Храмы у меня до сих пор прочно ассоциировались со скукой: люди стоят, распевают гимны, повсюду пахнет ладаном. Моя новообретенная истовая вера в богов не прибавила мне терпимости к пустому бормотанию, которое я всю жизнь только и видел в храмах.

Но волшебник еще не закончил.

– Смотрел бы, как сочетаются браком король Саунис и королева Эддис.

Я скривился:

– И чего вам так далась эта свадьба?

– Королю нужен наследник, и этот наследник должен получить и Эддис, и Саунис.

– Но у него есть племянник, – напомнил Софос.

– Прости, конечно, у него есть племянник, – сказал волшебник. – Но для надежной защиты трона нужен родной сын. А значит, ему нужна жена.

– А почему его наследник получит права на Эддис? – поинтересовался я.

Он решил, что я заслуживаю полного ответа, и это лучше всего показывает, как сильно изменилось его мнение обо мне.

– Он получит права не только на Эддис, но и на Аттолию. Тебе, Ген, неоткуда было это узнать, но все три страны стали свободными только в результате редчайшего стечения обстоятельств. Самые первые захватчики покорили нашу страну, потому что хотели взимать с нас дань. Постепенно их вытеснила Торговая империя, которая мечтала прибрать к рукам нашу торговлю, но мы в конце концов прогнали их. Это удалось нам только потому, что Торговая империя была занята борьбой с самым грозным противником – Медией. Медийцы сотню лет пытаются распространить свою империю вокруг всего Срединного моря. Вскоре они захотят не только прибрать к рукам нашу землю, но и изгнать нас с нее. Много лет они сражаются с остатками Торговой империи, и, пока идет эта война, мы остаемся свободными. Но когда война закончится, Саунис, Эддис и Аттолия должны объединиться для борьбы с победителем, иначе нас покорят. И не будет ни Сауниса, ни Эддиса, ни Аттолии – только Медия.

– Вы уверены, что медийцы победят?

– Уверен.

Тут было о чем подумать на ходу. Дорога уводила нас все выше и выше. Берег становился круче и в конце концов превратился в обрыв высотой футов шесть-восемь, отвесно уходивший в воду. Мы шли по узкой земляной тропке, натоптанной поверх камней. Слева от тропы скалы громоздились еще выше. Река постепенно сужалась и становилась глубже. Вода, бурля, бешено прорывалась сквозь теснину. До противоположного берега было всего несколько сот футов. Как-то раз мы миновали крошечную пустую деревушку. Деревьев не было, и солнце припекало все жарче. При каждом повороте высокие скалы по левую руку загораживали нам обзор.

Когда тропинка поднялась на очередной холм, волшебник помог Софосу вскарабкаться на высокий валун.

– Посмотри ниже по течению. Видишь кого-нибудь? – спросил он.

– Нет, – ответил Софос и стал спускаться.

– Погоди, – остановил я. – А пыль видишь?

– В воздухе, что ли? Да, виднеется облачко.

– Это лошади скачут, – сказал я волшебнику.

Он кивнул и помог Софосу спуститься. Мы старались идти как можно быстрее, но у меня, хоть боль и немного утихла, не хватало сил для торопливой ходьбы. Оглянувшись еще раз, Софос увидел лошадей. Они длинной цепочкой осторожно пробирались по камням. Мы пошли дальше, и тут я споткнулся о камень и полетел лицом вниз. Волшебник шел впереди. Он услышал, как я сбился с дыхания, и обернулся помочь, но не успел. Я уже рухнул. Он попытался поднять меня, но ухватился не за то плечо. От страшной боли я лишь замахал рукой. Дед мог бы мной гордиться. Это он меня научил – вор никогда не издает нечаянных звуков. Я прикусил губу.

– Ген! Ген, не падай в обморок. Мы сойдем с тропы и спрячемся среди скал. Они нас не заметят.

– Нет, – ответил я. Затея была безнадежная, мы оба это понимали. Если они с Софосом меня бросят, то смогут уйти. Однако мне пришла в голову идея получше. Задыхаясь, я проговорил: – Там есть мост.

Выше по течению поток огибал пару каменистых островков. Вокруг этих островков застряли и скопились обломки, унесенные рекой в половодье. Один из древесных стволов перекинулся с нашего берега на груду камней посреди реки.

Волшебник оглянулся через плечо и увидел этот сомнительный мостик.

– Думаешь, сумеем перебраться?

– Да. – К дальнему берегу протянулась запруда из веток. Она была еще более хлипкая, но меня выдержит. Волшебника, наверное, тоже.

Но до этого моста, каким бы жалким он ни был, оставалось еще несколько сот ярдов. А до всадников – всего вдвое дальше. Это походило на гонки черепахи с зайцем, но у черепахи была хорошая фора, а еще был волшебник, способный тащить ее за собой. Мы достигли шаткой переправы чуть ли не перед носом у преследователей. Они давно спешились. Животные не могли идти по изрытой выбоинами тропе, и пешком получалось быстрее.

– Софос, иди первым, – приказал волшебник. – Потом я помогу перебраться Гену.

– Нет, – сказал я.

– Мне идти? – неуверенно спросил Софос.

– Нет! – Я велел ему встать на четвереньки и двигаться ползком. Один неверный шаг – и он упадет в реку и больше не выберется. В самом узком месте река течет быстрее всего, между этими тесными берегами протискивается вся вода Сеперкии. Поверхность была обманчиво гладкой, но у течения хватит сил утянуть человека в мгновение ока. Софос благополучно дополз до островка посередине реки.

– Ген, мы пойдем вместе, – сказал волшебник.

– Нет.

– Ген, я не оставлю тебя во второй раз.

Он оглянулся на преследователей и потянул меня за здоровую руку. Думаю, к этому времени он уже не сомневался, что стражники дадут ему и Софосу ускользнуть.

– Ген…

– Скажите Софосу, что, если ветки под ним начнут проседать, пусть прыгает на берег. Если попытается идти ногами в воде, утонет.

Волшебник поглядел на Софоса. Тот только что ступил на второй, более хлипкий мостик. Он был сплетен из мелких веток, сбитых воедино потоком воды, и удерживали его такие же ветки, застрявшие между камнями. Дерево было хрупкое, и с каждой сломанной веточкой мост опускался все ближе к воде. Волшебник не хуже меня знал закон Архимеда.

– Ген! – обернулся он ко мне.

– Я справлюсь. Честное слово, – пообещал я.

Он нехотя пошел. Полз осторожно, как Софос.

Как только он перебрался на остров, я сполз по берегу к лежащему стволу и перешел. Пешком. Дерево было гладко обкатано водой и приятно успокаивало босые ноги. Будь оно даже вдвое уже, я бы все равно прошел по нему без труда.

Наконец я спустился на камни. Волшебник улыбнулся. Я, как сумел, помог ему сбросить бревно. На другом берегу один из солдат уже ступил на мост, но успел соскочить. Бревно рухнуло в воду, и поток мгновенно унес его. Сквозь шум воды до нас донеслись проклятия и ругань.

Я отправил волшебника на второй мост, и он не стал возражать. Потом двинулся в путь и я. Некоторые ветки, удерживавшие мост, сломались под тяжестью волшебника, и запруда опасно просела почти до самой воды. Если она опустится еще хоть немного, ее унесет течением, но если уж прутья выдержали волшебника, то меня и подавно выдержат. На полпути мой взгляд упал на веревку, запутавшуюся среди ветвей. Я на цыпочках преодолел мост и встал рядом с волшебником, и в тот же миг с другого берега донеслись выстрелы. Я не сильно обеспокоился. Эти новые ружья способны остановить пехотную атаку, но с ними невозможно как следует прицелиться. Арбалеты были бы куда опаснее, но королева Аттолии желала, чтобы ее личные гвардейцы вооружались ружьями, потому что так они выглядят гораздо внушительнее.

Я указал волшебнику на веревку и спросил, сумеет ли он дотянуться. Река грохотала так громко, что я ее еле перекричал.

– Вдруг им удастся найти еще одно бревно. Лучше уничтожить оба моста.

Волшебник кивнул, ухватился за камень и склонился над рекой. Выпутал из ветвей одну прядь растрепанной веревки и дернул. Она порвалась у него в руках. С другого берега опять раздались выстрелы. Волшебник стал действовать осторожнее. Он выбрал из древесной мешанины три или четыре веревочных конца и только тогда потянул. На этот раз они выдержали, весь мост дернулся и изогнулся. Хрупкие ветки поломались, мост укоротился на несколько дюймов, и дальний край рухнул в воду. Течение быстро унесло его прочь.

В этот миг в камень рядом с рукой волшебника ударила пуля. Пальцы соскользнули, он упал в реку левой рукой и плечом. Сумел удержать голову над водой, но все равно Сеперкия чуть не утащила его. Мы с Софосом ухватили его за пояс – Софос обеими руками, я одной. Потянули изо всех сил. Волшебник шарил ногами, ища, на что опереться, нашел наконец и с нашей помощью выкарабкался из воды. Раздался еще один залп. Мы поспешно нырнули в скалы и укрылись от вражеских глаз. Пробираясь по камням, вскарабкались на крутой берег реки. Он поднимался обрывом футов на десять, потом шел более полого. Здесь до нас не могли долететь шальные пули, и мы остановились отдохнуть. Только сейчас я заметил, что на рубашку капает кровь. Осторожно ощупал щеку.

– Должно быть, одна из пуль выбила осколок камня, – сказал волшебник. – Он оцарапал тебе щеку.

– Плакала моя красота, – вздохнул я.

– Может быть, заживет чисто, – утешил волшебник, хоть и видел, что я шучу.

– Вряд ли. – Я ощупал царапину. Похоже, останется белый шрам в форме перышка. Переправа по хлипкому мосту прошла удачно, и бог воров похвалил меня за это. Правда, не всякий распознал бы этот знак его одобрения.

– А если они послали отряд и по этому берегу тоже? – спросил Софос.

Волшебник посмотрел на меня, я пожал одним плечом:

– Посмотрим.

Пустошь осталась позади, на другом берегу реки. А по этому берегу тянулись скалы, но стоило чуть удалиться от реки, и земля становилась ровнее, до самого горизонта раскинулись поля, обрамленные кустарником и перелесками. Между полями и рекой пролегла дорога. Нигде, насколько хватало глаз, не было видно ни одного дома, и на дороге тоже никто не появлялся.

– Кажется, можем надеяться на лучшее, – сказал я. – Но те солдаты могут вернуться вниз по течению, переправиться по мосту и снова догнать нас по этой стороне. Надо двигаться.

– Двигаться куда? – спросил волшебник.

Я опять пожал плечом и неопределенно махнул рукой в сторону верховьев:

– Туда. – Подальше от тех, кто за нами гонится.

Мы спустились к дороге и пошли. Дорога представляла собой истертую в пыль тележную колею. Ногам сразу стало легче, и плечу тоже – меньше резких толчков. Вернулось приятное чувство – словно я плыву над землей на мягком облаке. Поля по правую руку постепенно исчезли, их место заняла сухая земля, когда-то расчищенная, но давно уже не возделываемая. Степные травы перемежались кустарниками, но самыми высокими фигурами в пейзаже были мы. Я чувствовал себя как на блюдечке.

Когда солнце село за далекие холмы и опустилась ночь, мне стало гораздо лучше, но потом наступил холод. Через полчаса после заката в спину подул ледяной ветер. Волшебник и Софос его словно не замечали. Я зашагал побыстрее, чтобы согреться, и старался дышать открытым ртом, потому что зубы стучали. По спине ползли мурашки, я не мог избавиться от гнетущего чувства – что аттолийская королева хочет любой ценой вернуть хотя бы одного из беглецов.

Вдалеке маячили горы, и в ночной тьме мы продолжили путь к ним. По эту сторону они вырастали над Аттолийской равниной очень круто, примерно так же, как над Оливковым морем. Чтобы не сбиться с дороги, шли на ощупь. Если моя босая нога ступала на жесткую стерню, значит, мы отклонились в сторону. И даже с подгонявшим меня ветерком шли мы очень медленно. Усталость брала верх. Из ущелья непрерывно доносился грохот реки, и я мечтал о глотке чистой воды. Когда я начал спотыкаться, волшебник стал поддерживать меня за локоть, но он был слишком высок, и идти оказалось неудобно. На помощь пришел Софос. Он взял меня под руку и повел. Нас подгоняли мысли о всадниках, гнавшихся за нами по пятам.

Наконец, очень нескоро, взошла луна. Сеперкия сначала свернула влево, прочь от дороги, потом изогнулась обратно. Дорога плавно подымалась на холмы, и теперь река шумела на дне ущелья глубиной футов тридцать-сорок. Дальний берег был обрывистым, сразу за ним вздымались горы. Если бы мы не переправились по шаткому древесному мосту, то тропа, по которой мы шли, рано или поздно нырнула бы в реку.

Наша дорога заканчивалась мостом, и мы без раздумий вступили на него. Но за шаг до вершины каменной арки волшебник остановился и огляделся. Будь у него уши как у лошади, он бы их навострил.

– Что слышите? – спросил я.

– Стук копыт.

Мы перешли через мост и попали прямо в объятия поджидавших нас солдат.

Глава двенадцатая

На дальней стороне моста была расчищена широкая площадка. В глубине ее невысокая башенка защищала ворота, закрывавшие расселину в отвесном обрыве. Ворота стояли раскрытыми, перед ними вокруг трех костров отдыхали солдаты: играли в кости, спали, в общем, вели себя как любые солдаты в свободное от караула время. Мост охраняли всего два стражника, они сидели на грудах камней у самого начала. Они заметили нас только в последний момент, когда мы очутились чуть ли не у них под ногами, и сначала лишь выпучили глаза от изумления. Потом пришли в себя, ухмыльнулись и соскочили вниз. Один поставил копье тупым концом вниз у нас за спинами и сразу приобрел суровый воинственный вид. Другой побежал искать капитана. Пока мы ждали, никто не произнес ни слова. Солдаты у костров даже не оторвались от игры в кости.

Наконец прибыл капитан, однако он сказал нам ненамного больше, чем его стражники. Пока он осматривал нас, я опирался на Софоса, а волшебник поддерживал нас обоих.

Капитан покачал головой и сказал волшебнику:

– Добро пожаловать в Эддис. – Потом обернулся к лейтенанту, подошедшему сзади: – Приведи лошадей. И четыре-пять человек, чтобы сопровождать их. Не нашего ума дело решать, как с ними поступить. А вы идите обратно на свои места, – приказал он двоим стражникам, и те послушно вернулись на вершину арочного моста и оттуда стали глядеть на залитую лунным светом равнину. – Вы трое, за мной, – велел он нам.

Несколько человек в лагере заметили, что у моста что-то происходит, и повернули головы. Общий дух расслабленности мгновенно исчез, на нас смотрели профессионалы – ретивые, настороженные. Лейтенант вернулся, приведя пять человек и шесть низкорослых лошадок. В это время до стражников долетел стук копыт, услышанный волшебником на мосту. Они доложили капитану.

– Должно быть, аттолийская гвардия, – произнес волшебник. Ожидал, наверное, что его сразу передадут им из рук в руки.

– Я с ними разберусь, – сказал капитан лейтенанту. – А ты займись этими. – И брезгливо махнул в нашу сторону. Потом, позвав с собой нескольких солдат, ускакал.

Со звоном и топотом лошади были оседланы. Могучий солдат выдернул Софоса у меня из-под мышки, схватил его за локоть и за штаны и одним взмахом водрузил в седло. Кто-то взял за локоть меня, намереваясь проделать то же самое, но при первом же толчке я вывернулся и рухнул на колени.

– Стойте! Прекратите! – заорал Софос ломающимся голосом и попытался спешиться. Могучий солдат крепко прижал его ручищами и велел успокоиться.

Тот, кто держал меня за руку, всмотрелся в мое лицо и попросил принести одеяло. Оно оказалось теплым – лежало у костра. Меня завернули и, осторожно подняв, отдали на руки лейтенанту.

Когда лошади вошли в ворота, я увидел над головой грифонов, а потом, наверное, уснул. Мне снились каменные стены, уплывавшие назад с обеих сторон, и сквозь сон доносился топот копыт по камням. Наши пони шли вверх по расселине, промытой водами Арактуса еще до того, как он сменил русло.

Под утро мы добрались до дворца. Главный двор был залит светом фонарей, но почти все окна оставались темны. Солдаты спешились, двое помогли мне спуститься на землю. Потом началась суета, разговоры, никто не знал, что делать. Софос подошел и подставил плечо под мой здоровый бок. Рядом с нами встал волшебник. Все остальные сгрудились в стороне, словно опасались, что наши беды могут быть заразны.

Наконец двустворчатые двери распахнулись, и мы вошли в вестибюль. Грохот сапог по мраморному полу возвестил о нашем прибытии всем, кто ухитрился не услышать шума во дворе. На верхние площадки двух лестниц высыпали слуги и досужие зеваки. В малом тронном зале еще горели огни, и наш отряд направился туда. Зрители с лестниц потянулись вслед за нами, из темного вестибюля мы всей толпой набились в ярко освещенный тронный зал, и я почувствовал себя словно посреди бродячего цирка. Не хватало только танцующих медведей.

Сначала я разглядел только узоры из летящих горных ласточек под самым потолком. Но когда солдаты, шедшие впереди, стали по лестницам спускаться в зал, мне открылись стены, выкрашенные в темно-красный цвет. По обе стороны от трона улеглись золотые грифоны. Трон был пуст. Перед ним у камина сидели, разговаривая, несколько женщин, две играли в шахматы. Нам навстречу встала самая непривлекательная из них.

У нее были черные волосы, как у Аттолии, и платье из красного бархата, но на этом сходство заканчивалось. Королева Эддис стояла навытяжку, как солдат. Из-за оборок на плечах руки казались длинными, чуть ли не до колен. Нос был когда-то сломан и сросся неправильно; волосы, подстриженные коротко, по-мужски, курчавились так, что простая серебряная корона была еле видна.

Она заметила лейтенанта, который нас привел, и потребовала объяснений. Но вокруг так галдели, что он ее не расслышал и виновато пожал плечами.

Тогда она подняла руку и чуть-чуть шевельнула бровью. Толпа мигом притихла. Солдаты, окружавшие волшебника, Софоса и меня, торопливо разошлись в стороны. Увидев нас, королева опустила руку.

– Ох, – простонала она в сердцах, прекрасно все понимая. – Это ты, Эвгенидес.

Я опустил глаза на свои запыленные ноги. Я неимоверно устал и чувствовал себя легким, как облачко, которое может улететь от малейшего ветерка. Не было сил даже печалиться из-за того, что я опять смутил свою королеву и самую верную защитницу, устроив цирковое представление для всего эддисского двора. Никогда еще я не испытывал такого счастья, услышав собственное имя.

Волшебник, как я заметил, был ничуть не удивлен этим приветствием. Я даже слегка разозлился – уж больно хотелось посмотреть, как у него отвиснет челюсть. Но пришлось довольствоваться удивленным видом Софоса – он разинул рот так, что аж на душе потеплело, – и надеяться, что волшебнику известны не все мои секреты.

– Вниз по лестнице, – шепнул я Софосу на ухо и подтолкнул его. По обе стороны от нас люди расступались, опасаясь, как бы на них не обрушился королевский гнев. Им нечего было бояться. Много месяцев назад я исчез, не получив ее позволения, но и она, и кое-кто из министров наверняка догадывались, почему я так поступил. И теперь если она и злилась, то только потому, что все эти месяцы волновалась за меня.

Я запустил здоровую руку под косичку на затылке и стал развязывать спрятанный там шнурок – более короткий из тех двух, что дал мне Поль на берегу Арактуса. Одной рукой возиться с узлом было неудобно, и на шнурке остались пряди моих собственных темных волос.

Я покосился на волшебника и с восторгом увидел, как он наконец-то разинул рот.

– Ген, – прошептал он. – Ах ты змей.

Над протянутой ладонью королевы я держал Дар Гамиатеса. Я спрятал его в волосах после первой битвы в Оливковом море. С самого начала битвы, едва увидев нападающих всадников, я старался держаться поближе к волшебнику и, улучив момент, разрезал шнурок на его шее перочинным ножиком, утащенным в первый или второй день после освобождения из тюрьмы. В пылу схватки он ничего не почувствовал, а потом, как я и рассчитывал, решил, что шнурок был разрублен ударом меча и Дар упал в ручей.

Дар тихо покачивался на кожаной петельке. С виду – ничем не примечательный речной камень, но ни у кого из присутствующих не возникло и тени сомнений в его подлинности. Аккуратно выгравированные руны Гефестии качнулись сначала ко мне, потом прочь. Блеснул сапфир, скрытый под невзрачной оболочкой, и ярко-голубые резные буквы, казалось, воспарили в воздух.

У меня давно уже была заготовлена речь. Я сочинил ее, спускаясь с гор в Саунис, много раз репетировал в королевской тюрьме, но сейчас не мог вспомнить ни слова. И к тому же выбился из сил. На всем пути из аттолийской крепости к горным вершинам меня поддерживала только мысль о том, что я несу своей королеве Дар Гамиатеса. И стоило выпустить камень из рук, как в тот же миг обрушилась тьма, и я, не сказав ни слова, рухнул на пол.

* * *

Спал я долго, и боги не тревожили меня видениями. Проснулся в своей кровати. Провел рукой по мягким простыням. Они были прекрасны, как всё, что продавалось в Саунисе, потому что лучшее в Саунисе полотно выделывалось в Эддисе. Изножье кровати было украшено резным пейзажем – высокие ели на фоне очертаний священных гор, а повернув голову, я увидел за окном эти священные горы во всей красе. Они высились повсюду, словно брали меня под свою защиту.

Мне вспомнился рассказ о том, как Гефестия сотворила горные долины для своего избранного народа. Интересно, правда ли это? Я видел богов собственными глазами, однако все равно сомневался в услышанных легендах. Правда ли, что боги – это воплощения окружающих нас гор и ручьев? Или они черпают силу в этих источниках? Я не знал. Боги наделены силой, недоступной ни одному смертному. Хватит ли этих сил, чтобы изменить лик Земли? Этого я тоже не знал и не стремился узнать. Надеялся только, что боги услышат мои молитвы, примут подношения и больше не будут являться в мои сны. Дар Гамиатеса – скорее бремя, чем благословение, и я был рад избавиться от него.

Я долго лежал и любовался видом за окном, потом уловил, что в библиотеке, отделенной лишь открытой дверью от моей комнаты, служившей мне и спальней, и кабинетом, идет тихий разговор. Волшебник беседовал с королевой. Он обратился к кому-то «министр», и я решил, что, наверное, имеется в виду военный министр.

– Мы нарочно составили письмо короля к вам как можно более туманным, чтобы Ген предположил, что камень находится у нас, и захотел его раздобыть. Он тайком изучил мои бумаги и не нашел в них никаких упоминаний о камне. И тогда, вероятно, решил сам заработать себе репутацию, стать не просто вором, а саунисским вором. В поддельных судебных протоколах он говорил, что его мать родом из Эддиса – этим он объяснял свою смуглую кожу и легкий акцент, который невозможно скрыть. Потом он, чтобы привлечь мое внимание, на каждом углу хвастался своей способностью совершить невероятный подвиг. Надеялся, что мне в голову придет: для такой задачи нужен виртуозный, но безымянный вор, чье исчезновение из города останется незамеченным. Он не знал, что человек, перед которым он хвалился в трактире, был моим шпионом.

Я этого не знал. А когда он впервые сообщил мне это возле древнего храма, чуть не расхохотался. Должно быть, все это подстроили боги.

– Понятия не имею, как он намеревался выбраться из тюрьмы своими силами, – сказал волшебник. – Видимо, его безрассудный план строился лишь на моем вмешательстве.

Да уж, я мастер строить безрассудные планы. Столько раз этим занимался, что привык считать их профессиональным риском. Рано или поздно моя камера и цепи понадобились бы для более важного заключенного, например министра финансов, и меня перевели бы в другую камеру. Рано или поздно мне бы подвернулся случай убежать, если, конечно, меня прежде не скосила бы какая-нибудь болезнь.

– Он не мог вычислить местонахождение камня по бумагам в моем кабинете, – продолжал волшебник. – Я тщательно уничтожал любые записи. Но он мог бы пойти следом за нами и выкрасть Дар, когда он будет обнаружен.

Военный министр презрительно усмехнулся:

– Если бы он поехал верхом, ничего бы у него не вышло.

Королева засмеялась, а я в одиночестве своей спальни зарделся. Я и правда терпеть не могу лошадей. Это было самым первым признаком того, что я никогда не исполню отцовскую мечту и не стану солдатом.

Должно быть, волшебник издалека прочитал мои мысли.

– У него есть другие поводы для гордости, – сказал он. Мне подумалось: например, украсть Дар Гамиатеса не один раз, а дважды. Кому еще в истории это удавалось? Но волшебник имел в виду битву с королевской гвардией у подножия горы. Однако этими умениями я не особенно горжусь. Если бы я обращался с мечом так же неумело, как с лошадьми, отец оставил бы меня в покое и не запихивал в солдаты так рьяно. Ему хотелось, чтобы титул королевского вора исчез навсегда. Для многих поколений он не имел никакого смысла, и отец мечтал предать его забвению.

Волшебник подробно описал драку со стражниками и постарался выставить меня в самом выгодном свете.

Военный министр лишь фыркнул. Волшебник не расценил это как высокую похвалу и сурово добавил:

– Мне говорили, что отец хотел отправить его в армию. Я был бы счастлив сообщить его отцу, что он может гордиться своим сыном.

В наступившей тишине я и сам чуть не фыркнул. Волшебник, наверное, до сих пор страдает от усталости. Он ведь когда-то знал, но забыл, что военный министр женился на дочери предыдущего королевского вора. И сейчас его собеседником был мой отец. А ведь мог бы и узнать меня сразу, еще в Саунисе. Мы виделись, когда он приезжал в Эддис с брачным предложением от короля, хотя и не были представлены. В тот день я сидел у себя в комнате и дулся.

Волшебник, осознав свою ошибку, принялся извиняться, а отец решил проведать меня.

– Кажется, ты тут хохочешь в рукав, – сказал он.

Одна моя рука была плотно забинтована, и я поднял другую, чтобы показать, что в рукаве ночной сорочки нет ничего, кроме локтя.

– Я еще зайду. – В дверях, уходя, он обернулся и коротко кивнул мне. Я понимал: это будет единственный знак одобрения всех моих тяжких трудов. Отец был немногословен.

Он много лет убеждал меня не тратить время на освоение никому не нужных навыков, а потом однажды ночью пришел ко мне в кабинет и стал рассказывать, почему королева Эддис должна отнестись с вниманием к брачному предложению короля Сауниса и почему все советники, включая его самого, рекомендуют это предложение принять. Потом оставил на столе стопку увесистых монет и ушел.

Через мгновение в дверях появился волшебник, а вслед за ним Софос.

– Выглядишь лучше, – отметил волшебник. – Я рад.

Я покосился на него уголком глаза. Он улыбнулся.

– Назло вам решил не скрежетать зубами, – улыбнулся я.

Он принялся искать глазами, куда сесть.

– Вот это кресло самое удобное. – Я высвободил руку из-под простыни и показал.

Он сел и поставил ноги на стопку книг. Мы оба помнили не такой уж давний разговор.

– Придется, наверное, его сжечь, – поддразнил я.

– Не стоит, – ответил он. – У меня было время помыться. Несколько дней.

– Несколько дней? – изумился я. Софос все еще маячил на заднем плане, и я указал ему на кушетку у окна. – Сдвинь книги и сядь. Неужели и вправду прошло несколько дней?

– Да.

– Что я пропустил?

– Не так уж много, – сказал волшебник. – Посланник от королевы Аттолии, несколько гонцов от Сауниса – строго говоря, четверо.

– Четверо?

Волшебник со скучающим видом пожал плечами.

– Рассказывайте, – велел я. – А не то встану и придушу вас одной рукой. О чем говорилось в посланиях?

– Королева Аттолия шлет королевскому вору наилучшие пожелания и выражает надежду, что когда-нибудь будет иметь честь приютить его у себя на более долгое время.

От мысли об этом меня аж передернуло.

– Она знала, кто ты такой?

– Догадывалась. Мы встречались лишь мимоходом, но она осведомлена о моей репутации лучше вас.

– Она замышляет утонченную месть, – сказал волшебник.

– А вы?

– Замышляю ли я утонченную месть? Нет, не могу придумать ничего достойного.

Я опять рассмеялся.

– Я имел в виду, вы хотя бы догадывались?

Волшебник грустно вздохнул:

– Нет, ничуть. По крайней мере, до той минуты, когда по твоему велению поперек Сеперкии неожиданно возник мост. Тогда я заподозрил, что, наверное, не случайно заблудился в темноте. И затем мне показалось, что стражники на каменном мосту тебя узнали. Они почему-то совсем не удивились твоему появлению. Сомнения развеялись, когда капитан сказал: «Добро пожаловать в Эддис» – сказал так, словно ты вернулся домой и привел меня и Софоса в гости. А тот, первый мост – ты знал, что он будет там?

– Я каждый год после половодья хожу туда и устанавливаю ствол дерева. Так делал еще мой дед, пока был жив. Ему нравилось проникать в Аттолию так, чтобы никто не догадался, что он пришел из Эддиса.

– А Поль давно обо всем догадался, – подал голос от окна Софос.

– Да, – подтвердил волшебник. – Когда мы смотрели, как ты дерешься мечом Софоса, он шепнул, что тебя наверняка обучали в Эддисе. И только недавно я понял, о чем он говорил.

Я так и знал, что Поль давным-давно меня раскусил. Понял, наверное, в тот момент, когда я машинально поблагодарил его за ягоды привычными мне словами. Если бы не наседали аттолийцы, если бы он не был уверен, что Дар упал в ручей, то ни за что не отпустил бы меня, не обыскав.

Но поскольку он не рассказал волшебнику о своем открытии, то, вероятно, ожидал, что в горах я незаметно сбегу, и не собирался мне мешать. У него были два приказа – оберегать Софоса и доставить Дар. Возвращение эддисского королевского вора в его обязанности не входило, и Поль, думаю, не видел причин выходить за рамки своих полномочий. Должно быть, он относился ко мне с той же приязнью, что и я к нему.

– Мне кажется, Амбиадес тоже догадывался, – сказал я. На краю пустоши мы с ним невольно обменялись информацией. Я догадался, что Амбиадес работает не только на волшебника, но и на кого-то еще, а он понял, что рыбак рыбака видит издалека – один мошенник сразу раскусит другого.

Волшебник покачал головой:

– Амбиадес был умен. Жаль, что при этом он оставался таким дураком – только и мечтал о деньгах, о власти, о почете… Он мог бы стать прекрасным волшебником, если бы хоть на миг забыл, что он внук герцога.

На миг мы притихли, погрузившись каждый в свои мысли о честолюбии. Мне вспомнился Поль – кажется, он был полностью лишен этого чувства. Надеюсь, он получил хоть каплю удовлетворения, столкнув Амбиадеса с горы. Честно говоря, я бы и сам с удовольствием его столкнул.

Наконец волшебник произнес:

– Подумать только! Я отлупил хлыстом королевского вора.

Я улыбнулся и поведал ему, что отлупить королевского вора – не такая уж редкая заслуга.

– Неужели? Ты хочешь сказать, что здесь, в горах, все владеют мечом столь же мастерски, как ты?

– Да, но обычно я не дерусь на мечах. – Я объяснил, что не держал меча в руках два года, с тех пор как порвал приказ о зачислении меня в эддисскую гвардию. В пылу спора с отцом я поклялся перед немалым скоплением народа, что не возьму в руки меч, если только моей жизни не будет угрожать опасность.

– Ты устал, – сказал волшебник, помолчав. И не ошибся. – Мы пойдем.

– Погодите, – остановил я его. – Вы еще не рассказали, о чем написал в своих посланиях король Саунис.

Волшебник покачал головой:

– Об этом тебе расскажет королева.

Я проследил его взгляд – оказывается, она уже давно стояла рядом.

На ней было зеленое платье из переливчатого шелка, тесноватое под мышками. В нем она походила на павлиниху, облачившуюся в наряд своего более мелкого супруга. Мой брат Теменус, когда им было по одиннадцать лет, на тренировке по фехтованию сломал ей нос, и получившаяся горбинка придавала ей спокойную невзрачность, более привлекательную, чем вся красота королевы Аттолии, но она об этом не догадывалась и переживала из-за того, что народ, по ее мнению, заслуживал более благовидной королевы. За пять лет правления она завоевала любовь и преданность подданных. Я объяснял, что люди считают ее очаровательной и им все равно, что на ней надето – самое простое платье или те изысканные наряды, в какие пытаются ее втиснуть придворные костюмеры.

Королева шевельнула губой, глядя на меня, словно напоминала, что, раз уж ей не дано быть красавицей, она обязана слепить глаза своей пышностью. Я нахмурился: видно, за время отсутствия все мои добрые советы были забыты.

* * *

Волшебник принес извинения за то, что удалился в разгар беседы, но королева лишь отмахнулась, села на кровать и взяла меня за руку.

– По-моему, тебе надо еще немного отдохнуть, – сказала она.

– Но сначала я должен узнать, о чем говорили посланники Сауниса.

– Эвгенидес, ты устал.

– Вот встану, – пригрозил я, – и найду того, кто расскажет.

Она сдалась. Я так и знал. Иначе не пришла бы и не села рядом.

– Первый принес лишь краткое известие о том, что Саунис отвел своих людей из леса на южных склонах горы Иркес.

– Он пытался тайком провести войско по еловому лесу?

– Да.

Я запрокинул голову и презрительно расхохотался:

– Вот идиот. Видишь, что он творит, когда рядом нет волшебника, чтобы его остановить? Ты подожгла лес?

Королева покачала головой:

– Нет, в этом не было нужды. Я послала с твоим кузеном Кродесом письмо, требуя, чтобы он до заката отвел войска, иначе я спалю лес дотла.

При мысли о том, что целая армия его страны могла погибнуть в огне, волшебник побелел.

– Второй посланник был более вежлив, – продолжала королева, облокотившись на мои подушки. – Король Саунис спрашивал, не владею ли я сведениями о местонахождении и благополучии его волшебника и наследника.

– Наследника волшебника? – не понял я.

– Королевского наследника.

Я перевел взгляд на Софоса:

– Твой отец, герцог, он еще и брат короля?

– А ты не знал? – спросил он.

– Не знал.

Королева рассмеялась:

– Одним удачным ходом ты и защитил мой трон, и привел ко мне наследника вражеской державы. Весь королевский двор восхищен твоим подвигом. – Для многих из них это случается впервые, подумалось мне. Королева продолжила: – Полагаю, я еще добьюсь от Сауниса некоторых уступок, прежде чем отошлю его племянника домой.

Она улыбнулась Софосу, тот вспыхнул и улыбнулся в ответ. Рядом с ней все, не только Софос, чувствовали примерно то же самое. От ее улыбки на душе становилось теплее. Не случайно волшебник хотел сделать ее королевой своей родной страны.

– Ну, а теперь мне пора идти. – Королева встала с подушек, поцеловала меня в лоб и мягко высвободила руку. Я заметил Дар Гамиатеса – он висел, покачиваясь, у нее на шее на крученом золотом ожерелье. Она выпрямилась, и он снова лег ей на грудь чуть ниже ключиц.

* * *

Через два дня, задолго до того как я смог встать на ноги, состоялась официальная церемония возведения моей кузины на престол через обладание Даром Гамиатеса. Очевидно, просто вручить ей камень было недостаточно, надо было соблюсти еще целую кучу напыщенных условностей. Отец прислал своего костюмера, и тот помог мне втиснуться в нарядный костюм. Я простоял всю церемонию как в тумане и после этого еще и символически появился на праздничном банкете. Мои двоюродные братья и сестры, как обычно, отпускали плохо завуалированные шпильки. Тетушки смотрели свысока, а дядья мимоходом замечали, что я – вот удивительно! – проявил себя таким похожим на отца, в противоположность никуда не годной материнской линии.

В ответ я не смог придумать ничего похожего на свои обычные колкие ремарки. Наверное, стал осмотрительнее. На самом деле мне просто было на них начхать, и теперь я понимаю, что это, по большому счету, одно и то же. Я ушел и лег спать.

* * *

Ночью лихорадка усилилась, и на ближайшую неделю-две моими единственными собеседниками стали лекарь и его помощники.

Помнится, однажды ночью пришла королева, предложила мне Дар Гамиатеса, но я сказал, что лучше умру. Я был сыт по горло этим Даром Гамиатеса и его мифической способностью дарить бессмертие. Очутиться взаперти по эту сторону жизни, когда приходит время двигаться дальше, – это, как я успел понять, совсем не радостно, а страшно и очень, очень болезненно. Она кивнула, не сказав ни слова, словно и сама пришла к такой же мысли. А может, все это мне приснилось.

Наконец мне стало лучше, но придворный лекарь все равно не разрешал мне подняться с постели. На церемонию я ходил, преодолев его жесточайшее сопротивление, поэтому он считал себя уязвленным и держался очень властно. Предупредил, что, едва моя нога коснется пола, он ее отпилит. Я возразил, что последователи Асклепия дают клятву никому не причинять вреда. Он сказал, что для меня сделает исключение.

* * *

В конце концов между Саунисом и Эддисом прошли долгие переговоры, был заключен новый договор, казначейство Эддиса выплатило некую компенсацию, и волшебник с королевским наследником засобирались домой. В последний день они на цыпочках пробрались мимо лекаря и зашли попрощаться.

При виде их я сел в постели.

– Волшебник! – кивком приветствовал я его. – Ваше высочество! – кивнул и Софосу. Он зарделся.

– Тебя назвали Эвгенидесом, потому что твоя мать была королевской воровкой?

– Отчасти. Ближе к истине будет сказать, что имя Эвгенидес передается в семье из поколения в поколение и меня назвали в честь деда. Но мама никогда не была королевской воровкой. Она умерла задолго до деда, и я унаследовал титул напрямую от него.

– Но твою маму называли королевской воровкой, – озадаченно спросил Софос. – Я сам слышал.

Я улыбнулся:

– Она была фавориткой при дворе, ее называли королевой воровок, а не королевской воровкой. Говорили, что она легко и просто похищает людские сердца. При этом она украла немало драгоценных камней. Их она оставляла себе или посвящала богам. Ей нравилось забирать вещи, которыми люди сильнее всего гордились. Так что если ты хвастался новыми изумрудами, то рисковал вскоре увидеть их на алтаре Эвгенидеса. А отбирать у богов то, что им принесено, нельзя. Поэтому ее старались не обижать. – А заодно приучились не обижать и меня.

Софос заговорил было:

– Правда ли, что твоя мать… – И прикусил язык.

– Выпала из окна, когда мне было десять лет? Да, но не на вилле барона Эруктеса. Она танцевала на крыше дворца и поскользнулась.

Софос на мгновение притих, подыскивая более безопасную тему для разговора. И наконец выпалил:

– Как ты думаешь, когда ты женишься?

– Очевидно, когда найду на ком жениться, – озадаченно ответил я.

– Ну, ты же понимаешь… – Он опять засмущался.

Я в недоумении уставился на него. Он покраснел до ушей. Я перевел взгляд на волшебника – понимает ли он, на что намекает Софос? Он не понимал. Наконец я спросил:

– Софос, ты о чем?

– Разве ты не женишься на королеве? Ты ведь у нее в любимчиках, и к тому же ты возвел ее на престол.

– Софос, она ко мне очень хорошо относится, но лишь потому, что остальная ее родня – круглые идиоты. Я тоже очень хорошо отношусь к ней по той же самой причине, но вряд ли у меня хватит наглости сначала возвести ее на престол, а потом требовать, чтобы она в знак благодарности вышла за меня замуж. Властелинам не положено сочетаться браком с ворами. Такая возможность предоставляется довольно редко, и к тому же… – я неуверенно перевел взгляд на волшебника, – королевским особам всегда приходится учитывать политические выгоды. – Возможно, Эддис захочет заключить взаимовыгодный союз с Саунисом, хотя наша королева выйдет замуж за тамошнего короля только через мой труп.

– Ген… – Софос хотел задать еще один вопрос, но я его перебил:

– Я больше не Ген. Отныне и навсегда – только Эвгенидес. И пусть больше никто не смеет называть меня Геном.

Волшебник рассмеялся.

– Вам не довелось посидеть в королевской тюрьме, – покачал головой я. – И не приходилось для пользы дела напиваться в сомнительных кабачках города Сауниса. Никакими словами не передать, до чего же мне надоело дешевое вино и собственное грязное тело. До чего надоело разговаривать, едва шевеля губами, и жевать с раскрытым ртом. Ловить вшей в волосах и жить среди людей, считающих, что Архимед – это жонглер из прошлогоднего бродячего цирка, который умел удерживать на носу сразу четыре маслины.

Волшебник окинул взглядом книги, сложенные грудами по всему кабинету.

– Помню я того Архимеда, – сказал он с совершенно серьезным видом. – По-моему, маслин было пять.

– Да хоть двенадцать, – отрезал я.

Волшебник провел рукой по аккуратному переплету второго тома сочинений Архимеда. Он лежал на самом верху стопки рядом с ним.

– Почитал бы ты кого-нибудь из современных писателей, – посоветовал он. – Эддис слишком долго был отрезан от внешнего мира. Пришлю тебе книги со следующей дипломатической почтой.

Я поблагодарил его. Мы оба подумали об угрозе, исходившей от Медии.

– На ком теперь женится Саунис? – спросил я.

– Не знаю, – пожал плечами волшебник.

– Можете попытать счастья в Аттолии, – предложил я.

Он тяжело вздохнул и ушел, забрав с собой Софоса.

После этого я был предоставлен сам себе, нежился в роскошных хлопковых простынях и набирался сил. Уговорил недовольного лекаря принести из библиотеки несколько книг – хотел разобраться, к какой эпохе относятся колонны у входа в лабиринт. Они не походили ни на что запечатленное на рисунках, и я пришел к выводу, что история Дара Гамиатеса началась за сотни поколений до прихода захватчиков. Каждое поколение прячет его в храме, скрытом под водами Арактуса, а потом следующее поколение с разрешения богов забирает его оттуда.

Если хочешь уберечь что-либо от воров, спрячь это получше и выставь надежную стражу.

Отец заходил часто, но ненадолго. В один из визитов он рассказал, что Софос целыми днями бродил по дворцу, объясняя одному кузену за другим, что мое обещание никогда не брать в руки меч отправлено в почетную отставку. Несколько человек и впрямь заглядывали проведать меня, каждый раз утверждая, что я вырос очень похожим на отца, и не все они кривили душой. Может быть, когда-нибудь в будущем мои тетки и дядья закроют глаза на то, что я прочитал слишком много книг и не умею скакать верхом, мелодично петь или поддерживать вежливую беседу. Все эти достоинства должны цениться при дворе гораздо выше, чем ловкое владение мечом, но почему-то не ценятся.

Зашла королева. Сказала, что мое сходство с отцом сводится к тому, что мы, согнувшись пополам в страшных муках, будем утверждать, что нам ничуть не больно. Я попытался заверить ее, что плечо меня совсем не беспокоит, и заявил, что мне пора встать на ноги. Она лишь засмеялась и ушла.

Еще через неделю, когда я наконец встал с постели и отдыхал в кресле, королева опять зашла меня проведать и осталась не на минуту-две, как раньше, а надолго. Вечернее солнце опускалось за вершины Гефестийских гор и наполняло комнату мягким оранжевым сиянием.

– Софос посетил твою фамильную часовню в честь Эвгенидеса, – сообщила она. – Его впечатлили все принесенные богу сережки, особенно изумруды-кабошоны герцогини Алении. – Наверное, кто-то рассказал ему, как злилась герцогиня, когда я стянул эти изумруды буквально у нее из-под носа. Возможно, этим кем-то была королева.

Я признался, что чувствую себя довольно неловко, видя, как он восхищается моими пожертвованиями богу, в которого я и сам раньше не верил.

– Понимаю, – сказала она. Мы оба перевели взгляд на Дар, который она крутила в руках.

– Будешь и дальше носить его? – спросил я.

– Нет. Мне с ним очень тяжело, – ответила она.

– И что ты с ним сделаешь, если снимешь?

Храм разрушен. Вернуть камень туда не получится.

Она долго молчала.

– Отнесу его на вершину священной горы и брошу в пламя Гефестии.

– Уничтожишь? – поразился я.

– Да. Возьму с собой свидетелей из нашей страны, из Сауниса и из Аттолии, и, когда его не станет, престол Эддиса будет переходить по наследству точно так же, как в других странах. – Она подняла глаза на меня. – Мне так велела Мойра.

Я кивнул, вспомнив вестницу богов в длинном белом пеплосе.

– Это не должно продолжаться во веки веков, – тихо произнесла она. – Дар не принадлежит нашему миру.

– Лет через сто никто и не поверит, что он существовал, – сказал я.

– Но ты все равно будешь знаменит.

– Ну, не знаю, – ответил я. В последнее время слава стала значить для меня гораздо меньше.

– Будешь, будешь, – заверила она. – Потому что напишешь обо всем, что с тобой приключилось, и эта книга будет храниться в твоей библиотеке. Но сначала расскажешь все мне, – велела она. – То, о чем не знает волшебник.

И как же хорошо было рассказать ей обо всем. И о тюрьме, и о храме, и о том, как я относился к волшебнику в начале и как стал относиться к нему под конец. И как это нелегко – понимать, что боги обратили на тебя внимание, избрали своим инструментом, призванным изменить облик всего мира. Конечно, я немного прихвастнул – это тоже было очень приятно.

Повествование растянулось на много дней. Она урывками уделяла мне час-другой, выкраивая их между исполнением королевских обязанностей и докладами министров, но хотела выслушать все, и я рассказывал. После этого я записал свои приключения – это заняло еще несколько месяцев. Скоро я покажу ей свои записки и спрошу, что она о них думает. Может быть, отправлю копию волшебнику.

* * *

– Значит, Софос считает, что тебе надо жениться на мне.

– А я считаю, что тебе надо выйти замуж за Софоса.

– Может быть. Посмотрим, каким он станет, когда повзрослеет.

– Мне казалось, твои советники хотят выдать тебя замуж за того кузена Аттолии?

– Нет, они просто считали, что он окажется лучше Сауниса. Теперь мне не надо выходить ни за того, ни за другого. К счастью для нас всех. Все они возненавидели бы Эддис, но Софос… Мне кажется, Софосу было бы здесь хорошо.

– Любой, кому выпадет счастье жениться на тебе, сочтет это блаженством.

– Льстец.

– Отнюдь.

– Эвгенидес…

– Что? Перестань кусать губу и скажи наконец.

– Спасибо тебе, вор.

– Не за что, моя королева.

Персонажи романов о королевском воре

Агапе – младшая дочь эддисского барона Фороса. Двоюродная сестра королевы Эддис и вора Эвгенидеса. Она приветливее, чем ее младшая сестра Эгита.

Аглая – одна из приближенных Аттолии.

Аления – герцогиня Эддиса. Пришла в ярость, когда Эвгенидес украл ее изумрудные сережки.

Амбиадес – один из учеников волшебника. Его дед был казнен за участие в заговоре против короля Сауниса. Ген прозвал его Пустозвоном Старшим.

Анакритус – аттолийский барон, сторонник королевы Аттолии.

Анет – бог неба в медийском пантеоне.

Ансель – свободный слуга Мельсерета, посла Медии в Аттолии.

Арактус – эддисский бог. Его воплощение – река Арактус.

Аристогидон – друг Костиса, солдат аттолийской гвардии. Когда Костису понадобилось вымышленное прозвище, он назвался этим именем.

Артадорус – аттолийский барон, замешанный в интригах барона Эрондитеса. По предложению барона он, чтобы заплатить меньше налогов, солгал о том, какой вид зерна растет на его землях.

Аттолия – Ирена, королева Аттолии.

Аулус – эддисский солдат и младший принц Эддиса, временно приставленный в качестве няньки к королю Аттолии.

* * *

Бенно – стражник, которого нанял Роаманж для охраны своего каравана.

Боагус – эддисский солдат, сиделка при Эвгенидесе.

Бринна – главная повариха аттолийской кухни.

* * *

Военный министр – отец Эвгенидеса.

Волшебник – один из самых могущественных советников короля, ученый.

* * *

Гален – придворный лекарь Эддиса.

Гамиатес – мифический король Эддиса. Получил в награду Дар Гамиатеса, дарующий бессмертие и право на эддисский престол.

Гаснувидас – император Медии. У него обнаружили неизлечимую болезнь, оставляющую язвы на коже, и он в обход родных сыновей назначил наследником племянника.

Геспира – героиня эддисской легенды о Геспире и Горреоне. Богиня Меридита обманом заманила ее в подземный мир, чтобы выдать замуж за своего сына Горреона.

Гефестия – великая богиня. Глава эддисского пантеона. Богиня вулканов. Дочь Земли и Неба. Родители дали ей власть над громовыми стрелами и землетрясениями.

Гиппиас – аттолийский барон. Стал архивариусом после того, как Релиуса арестовали за измену.

Годеккер – беглый раб, тайно живущий в Забоаре. Согласился спрятать Камета и Костиса.

Горреон – эддисский бог, сын богини Меридиты. Кузнец, выковавший магические доспехи в огне Гефестийской горы.

* * *

Девять богов – главный пантеон новых аттолийских богов. Победили гигантов.

Джеффа – бывший секретарь Нахусереша. После его смерти это место занял Камет.

Дионис – один из приближенных Эвгенидеса.

Диурнес – солдат из отряда аттолийской гвардии, в котором служил Костис.

* * *

Земля – богиня-прародительница в эддисских легендах о сотворении мира.

Зеркус – повар на аттолийской кухне.

* * *

Илейя – одна из младших приближенных в свите Аттолии.

Имения – одна из самых старших приближенных в свите Аттолии.

Иммакук – герой медийского эпоса об Иммакуке и Энникаре.

Иоланта – одна из приближенных Аттолии.

Ион – один из приближенных Эвгенидеса.

Ион (другой Ион) – приближенный Софоса, короля Сауниса. Впоследствии изменил своему королю.

* * *

Камет – сетранский раб, личный секретарь Нахусереша.

Касса – владелица медовой пасеки в медийском эпосе об Иммакуке и Энникаре.

Кепет – сетранский работорговец в Медийской империи.

Клеон – один из приближенных Эвгенидеса.

Клеон (другой Клеон) – двоюродный брат Гена и Эддис.

Клетус – аттолийский барон, сторонник королевы.

Королева Ночи – сестра Смерти и мать Унсе-Сека.

Костис – Костис Орментьедес, солдат аттолийской гвардии. Против своей воли оказался вовлечен Эвгенидесом в придворную политику.

Ксанта – самая старшая из приближенных Эддис.

Ксенофон – один из генералов Эддиса.

Кунунигадек Пожиратель – ужасное чудовище, охраняющее врата подземного мира в легендах об Иммакуке и Энникаре.

* * *

Лаэкдомон – вероломный аттолийский гвардеец из отряда Аристогитона, тайный агент барона Эрондитеса.

Ламион – один из приближенных Эвгенидеса.

Легарус – гвардеец из отряда Аристогитона. Очень красив и старается извлекать из этого выгоду.

Лейла – рабыня при дворе Нахусереша, подруга Камета.

Лиопидус – смертный брат бога Эвгенидеса. Завидуя силе брата, попросил Эвгенидеса украсть громовые стрелы и погиб от огня во вспыхнувшем от них лесном пожаре.

Лурия – одна из приближенных Аттолии.

* * *

Марина – одна из танцовщиц Нахусереша. В нее влюблены и Нахусереш, и Камет.

Мельхерет – медийский посол в Аттолии.

Меридита – эддисская богиня, мать оружейника Горреона.

Минос – аттолийский барон. Публично поддерживает королеву.

Мирас – один из новых богов Аттолии, бог света и стрел. Его почитают солдаты.

Мойра – вестница богов в эддисском пантеоне, хранительница летописей. Ее имя означает «судьба».

* * *

Нахусереш – медийский посол в Аттолии. Племянник императора, младший брат императорского наследника. Сватался к королеве Аттолии, чтобы заполучить ее престол, но потерпел неудачу.

Небо (бог) – создан Землей. Второй по значимости бог эддисского пантеона.

Нехеэлед – старший брат Нахусереша, наследник Медийской империи.

Нури – медийский бог реки и наводнения.

Нэ Малия – медийская богиня луны, плодородия и перерождения.

* * *

Ольктеменес – в эддисских легендах о древних богах портной, сшивший из мехового одеяла костюм для бога Эвгенидеса.

Ольмия – в эддисских легендах о древних богах ткачиха, сделавшая для бога Эвгенидеса шляпу из перьев.

Онаркус – управляющий кухней королевы Аттолии.

Онеис – герой эпоса об Онеисе.

Оракул – оракул и верховная жрица в новом храме, построенном Гефестией над дворцом Аттолии.

Орнон – министр при дворе королевы Эддиса. Посол Эддиса в Аттолии. Впоследствии – посол Аттолии в Медийской империи.

* * *

Пеллес – один из приближенных Эвгенидеса.

Петрус – личный лекарь Аттолии на протяжении многих лет.

Пилоксидес – один из генералов Аттолии.

Полифем – один из гигантов. Согласно легенде, построил древние стены саунисской тюрьмы и дороги в Эддисе.

Поль – капитан гвардии отца Софоса, солдат.

Проас – эддисский бог зелени и всего, что растет.

Прокер – медийский бог. Его статую создал скульптор Судеш.

* * *

Релиус – архивариус Аттолии, арестован за измену.

Роаманж – караванщик, нанял Костиса и Камета для охраны каравана.

* * *

Саунис – дядя Софоса, король Сауниса. Собственных детей не имеет. В обмен на поддержку сводного брата назначает наследником своего племянника Софоса.

Седжанус – младший ребенок барона Эрондитеса.

Сенабид – комический персонаж, раб, дурачащий своего хозяина.

Смерть – повелитель Подземного мира, брат королевы Ночи.

Сотис – один из старших приближенных Эвгенидеса.

Софос (Пустозвон Младший) – один из учеников волшебника. Будущий герцог. Племянник и наследник короля. Впоследствии становится королем Сауниса.

Стадикос – один из баронов Аттолии. Его подкупает медийский посол Нахусереш.

Стенидес – брат Эвгенидеса, часовщик.

Суза – один из баронов Аттолии. Хитрый, но не всегда противостоит королеве. Владеет землями, на которых стоит ферма родителей Костиса.

* * *

Талес – автор сочинений об основных элементах вселенной. Эвгенидес снимает копию с его свитка перед тем, как направиться в Аттолию.

Талия – младшая сестра Костиса.

Телеус – капитан личной гвардии королевы Аттолии.

Теменус – брат Гена, солдат.

Темис – дочь одного из баронов при аттолийском дворе. Эрондитес берет Темис на службу и хочет сделать ее любовницей короля, но Эвгенидес танцует только с ее младшей сестрой Хейро.

Тенеп – обычно самая мягкая из богов, но, когда Энникар обокрал ее, обращает свой гнев на весь мир.

Тереспидес – эддисский придворный, известный своим волокитством.

Тимос – двоюродный брат Эвгенидеса и Эддис. Погиб, преграждая дорогу Аттолии через главный перевал в Эддис.

Титус – двоюродный брат Гена, однажды в драке сломал Гену ребро.

* * *

Унсе-Сек – ужасное чудовище, охраняющее перешеек в легендах об Иммакуке и Энникаре, дитя королевы Ночи.

Уркеллская ведьма – в эпосе об Иммакуке и Энникаре любовница Энникара и дочь Нинура.

* * *

Филия – одна из богинь аттолийского пантеона, богиня милосердия.

Филологос – самый молодой, но самый высокопоставленный из приближенных Эвгенидеса.

Форос – барон Эддиса, отец Агапе, Эгиты и еще двух дочерей.

Фрезина – старшая из приближенных Аттолии.

* * *

Хейро – дочь одного из баронов при аттолийском дворе. Эвгенидес танцует с ней, а не с ее старшей сестрой Темис.

Хемке – пастух на соляных равнинах Медийской империи.

* * *

Хиларион – старший из приближенных Эвгенидеса.

Хлоя – младшая из приближенных Аттолии.

* * *

Шесмега – в медийском пантеоне богиня милосердия, прощения и искупления.

Шеф – работорговец из Медийской империи.

* * *

Эвгенидес – эддисиец, служивший королевским вором. Впоследствии стал королем Аттолии. Он же Ген.

Эвгенидес – эддисский бог воров.

Эгита – дочь эддисского барона Фороса, старшая сестра Агапе.

Эддис – Елена, королева Эддиса.

Элия – одна из приближенных королевы Аттолии.

Энкелис – честолюбивый лейтенант аттолийской гвардии, на короткое время произведен королевой Аттолией в капитаны.

Энникар – один из героев медийского эпоса об Иммакуке и Энникаре.

Эрондитес – аттолийский барон, один из самых давних врагов Аттолии. Отец Эрондитеса Младшего и Седжануса.

Эрондитес Младший, он же Дит – сын барона Эрондитеса и один из самых горячих сторонников Аттолии.

Эфкис – аттолийский барон. Из-за интриг Эвгенидеса его заподозрили в предательстве королевы Аттолии.

Эфрата – аттолийский барон.

Поездка в Микены

Рассказ Меган Уэйлин Тернер

Прообразом подводного храма в романе послужила настоящая цистерна в древнем греческом городе Микены.

В 1992 году я впервые поехала в Грецию. В те времена у входа на каждую археологическую достопримечательность стояли вывески, грозившие страшными карами всякому, кто посмеет хоть к чему-нибудь прикоснуться или даже собирать цветы, но при этом вам разрешали бродить где угодно практически без присмотра. Мне там очень понравилось, хотя информации предоставлялось крайне мало и до всего приходилось додумываться самостоятельно. Максимум, что можно было найти, это расставленные повсюду квадратные дощечки с номерами, вроде колышек для палаток. Номера соответствовали статьям в мишленовском «Зеленом путеводителе», а если у вас нет этого путеводителя – сами виноваты. К счастью, он у меня был и сохранился до сих пор. Беру его с собой во все поездки в Грецию.

Информации было мало, зато и ограничений немного. Мы взяли билеты на паром, идущий на остров Делос – сплошную зону археологических раскопок. Нас высадили в крошечном порту, велели не опаздывать к последнему парому обратно в Миконос и сразу отчалили. Мы с мужем целый день бродили по всему острову – осторожно пробирались по развалинам древних зданий, стояли под сводом из массивных камней, образующих потолок усыпальницы. Будь мы в США, кругом тянулись бы тротуары, обрамленные изгородями, и нам бы не разрешали ничего трогать, и самое интересное оказалось бы за много миль от тропы – так со мной случается всегда.

Здешний Департамент древностей не стремился упрятать туристов за заборы, но при этом не особо заботился об их безопасности. На фотографиях это не всегда разглядишь, но, например, Парфенон, самая высокая точка Афинского Акрополя, стоит на самом краю отвесного обрыва. Этот обрыв огорожен цепочкой все тех же палаточных колышков высотой по щиколотку, на сей раз соединенных провисшей веревкой, о которую можно запросто споткнуться и полететь вниз. У меня создалось впечатление, что, если у вас хватит глупости свалиться с Акрополя, то Департамент древностей будет волноваться лишь об одном – чтобы вы, упав, не расколотили какую-нибудь древность.

Вот почему мы, стоя у входа в подземную цистерну возрастом в несколько тысяч лет, одетые в обычную туристскую униформу – шорты цвета хаки, белые футболки, походные ботинки, – самонадеянно размышляли, не спуститься ли вниз, в темноту. Ведь мы находимся в Микенах, которые во времена Елены Троянской были самым крупным городом Пелопоннеса. Не далее как накануне мы побывали в Коринфе и по другой столь же манящей лестнице спустились в древнеримскую цистерну, великолепный зал с длинными рядами колонн, поддерживавших сводчатый потолок. Сквозь проломы в крыше проникали лучи солнца, выхватывая из мрака большие груды битого камня. Там, на мой взгляд, не было ничего опасного.

Вот и сейчас мы с интересом вглядывались в узкий каменный туннель. Он уходил вниз, поворачивал и скрывался под низко нависшей балкой. Именно эта цистерна возвеличила Микены во времена, когда городом правил Агамемнон. Водоем, питавшийся из источника под названием Персея, располагался внутри городских стен и позволял Микенам выдерживать любые осады.

В Соединенных Штатах у входа наверняка висела бы табличка «Опасно. Не входить». Но в Греции у нас была лишь статья в мишленовском путеводителе, гласившая: «Слева вы увидите вход на лестницу, уходящую под землю. Ее 99 ступенек ведут к потайной цистерне, расположенной на глубине 18 м (59 футов)». Нам было интересно выяснить, течет ли сейчас, через две тысячи лет, речка Персея.

Вход был сооружен из огромных камней, обрамлявших узкий туннель с низким сводчатым потолком. На вид он казался довольно крепким, и к тому же у нас был фонарик. Маленький, как авторучка, примерно такой, с каким доктор осматривает вам глаза. Его подарил мне дядюшка, и я решила, что в поездке может пригодиться. Напоминаю, стоял 1992 год. Ни о каких светодиодах еще не было и речи.

Мы стали спускаться. Лестница повернула перед узенькой дверью, потом еще раз – сразу после нее, и тут-то я поняла, что фонарики, какими доктора светят вам в глаза, решительно не способны рассеять кромешную тьму. В этот момент любой разумный человек повернул бы назад. Лестница давно разрушилась, превратившись в длинный склон, усеянный щебенкой. Стены вокруг нас вначале были выложены каменными плитами – а теперь коридор, сохранив ту же форму, шел прямо сквозь каменную скалу, и его ширины едва хватало на то, чтобы два человека стояли плечом к плечу, сцепив руки. Над головой стены сходились остроконечным сводом, вроде верха палатки.

Без фонарика было видно в буквальном смысле не дальше собственного носа. Я поднесла руку к лицу и не смогла ее разглядеть. А фонарик позволял различить только ступеньку под ногами и еще одну, следующую. Я держала фонарик на уровне груди и светила вниз, под ноги. Мы медленно шли, держась за руки, шаг за шагом, и вдруг я спросила:

– А ты считаешь ступеньки?

Как выяснилось, никто из нас ступеньки не считал. И вообще при такой разрухе трудно было понять, где кончается одна ступенька и начинается другая. Интересно, откуда вообще авторы путеводителя узнали, что их ровно девяносто девять. Мы понятия не имели, далеко ли еще до дна цистерны и есть ли там вода, и наконец здравый смысл возобладал. Мы подобрали камень и бросили его в темноту. Он упал с глухим стуком, без малейшего плеска, и мы получили ответ на вопрос, есть ли в микенской цистерне вода. Можно было возвращаться. С той же осторожностью мы побрели вверх, вглядываясь под ноги в тусклом свете фонарика. Миновали первый поворот, протиснулись сквозь узенькую дверь – и нас оглушил долгий пронзительный вопль. Его отголоски долго плясали среди каменных стен.

Мы оба были в обычной туристической одежде – белые футболки, светлые шорты. Я держала тусклый фонарик перед собой, направив вниз. Он выхватывал из темноты наши фигуры от шеи до ног. На верхушке лестницы стояла пара туристов из Германии, и им показалось, что из темноты вышли два безголовых призрака. Неудивительно, что дама завизжала. На миг мне почудилось, что стены вот-вот обрушатся, потом она сказала: «Ой, простите», и мы все расхохотались. Вечером они с супругом подвезли нас в отель.

В тот же вечер я записала эти приключения в путевой дневник. По понятным причинам – глупость плюс ужас – они накрепко засели у меня в памяти. Через два года, работая над романом «Вор», я достала дневник, перечитала подробности и использовала их в описании храма, скрытого под рекой Арактус.

Об авторе

Меган Уэйлин Тернер – лауреат множества наград, автор пяти романов, объединенных в серию о королевском воре. Среди ее достижений – почетный диплом медали Джона Ньюбери, премии журналов The Horn Book и Boston Globe, награда журнала LA Times за лучшую книгу для юношества. Она также удостоилась награды за лучшее мифотворческое произведение в жанре фэнтези для детей и стала финалистом премии имени Андре Нортон. Прежде чем начать писать, она семь лет работала в книготорговле. Ее первой книгой был сборник рассказов «Вместо трех желаний». Меган живет в Шейкер-Хайтс, штат Огайо, США.

Content

Меган Тернер
Вор

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Персонажи романов о королевском воре

Поездка в Микены

Об авторе