Андре Асиман

Гарвардская площадь

André Aciman

Harvard Square

Cover photograph © 2013 by Allen Donikowski / Flickr Open / Getty Images

Cover design © 2013 by Rodrigo Corral Design

Copyright © 2012 by André Aciman

© А. Глебовская, перевод на русский язык, 2021

© Издание, оформление. Popcorn Books, 2021

* * *

Моему брату Алану

Пролог

– А можно мы просто уйдем?

Я ни разу не слышал от сына ничего подобного за все те недели, что мы вдвоем колесили по колледжам. Посмотрели три университета на Среднем Западе, заехали в институты свободных искусств в Новой Англии, Пенсильвании и Нью-Йорке. И вот на последнем витке нашего летнего абитуриентского турне перед поступлением, в уголке Массачусетса, который я знал так хорошо, сын то ли полностью выдохся, то ли просто сорвался.

«Мне здесь не нравится», – объявил он. Я ответил, что уйти не вариант. «А вот и вариант», – отозвался сын. Чтобы другие семейства, собравшиеся в помещении приемной комиссии, нас не услышали, я понизил голос и объяснил, что уйти до приветственной речи будет просто неприлично. На мой аргумент он отрывисто и досадливо ответил: «Тогда разделимся». Помещение с деревянными стенными панелями и толстым ковром на полу заполнялось все сильнее. «Сейчас, например», – прошипел он, едва ли не с угрозой заговорить в полный голос.

– Я не понял, – прошептал я. – Лучший университет во всем мире, а ты раз – и бежать. С чего бы?

Спорить было бесполезно. Кроме прочего, просто поглядев на меня, он, видимо, понял, что сопротивляться я не стану. Я, наверное, тоже устал, надоели мне эти организованные экскурсии по колледжам. Сын не стал ждать, пока я сдамся. Встал, подхватил свою объемистую брошюру и бейсболку. Пришлось встать и мне, хотя бы ради того, чтобы размолвка наша не бросилась в глаза окружающим. А потом – я и оглянуться не успел – мы уже осторожно пробирались к выходу из приемной комиссии. На наши места почти мгновенно поместилась другая пара: отец и сын.

В вестибюле, где перед входом собрались еще родители, мы услышали, как какая-то сотрудница объявила с легким панибратским смешком в голосе – видимо, по замыслу голос должен был звучать доброжелательно и ободряюще, – что после короткого вступления она с коллегами проведет нас в такое-то место, потом еще в одно, потом двинемся в третье, там остановимся у памятника такому-то и полюбуемся изумительным видом, который в Гарварде тоже очень любят. Я мгновенно опознал несколько чванливый распев, с которым она оглашала маршрут, наверняка тщательнейшим образом спланированный. При этом она пыталась сделать вид, что нас ждет неожиданное и захватывающее развлечение, а мы не просто собираемся таскаться по очередному кампусу.

Когда мы вышли, в дверь продолжали входить родители с будущими абитуриентами – направлялись к столу с информацией, а оттуда следовали в зал.

Снаружи, в патио, мы вдохнули воздух раннего утра. Я признал зачаточную дымку, возвещающую, что на Бостон надвигается типичный душноватый летний день.

Было видно, что сыну не по себе. В патио он увидел знакомого. Они попытались уклониться друг от друга. Когда не вышло, тот, другой, торопливо буркнул то, что, видимо, между учениками школ-соперниц должно было сойти за сердечное приветствие. По крайней мере, правила игры юноша знает, подумал я. В воздухе так и витали бахвальство и подспудные распри, и всем – как родителям, так и детям – было совершенно ясно: либо подходи к делу всерьез, либо – в сторонку.

Мы вышли из здания и напрямую, через территорию Института Рэдклиффа, двинулись к реке. Я хотел спросить, откуда такая внезапная робость, тяга сбежать. Потом подумал, что пока об этом рано. Напряжение, как подкладка под наше общее молчание, и так было слишком ощутимо и не спадало. Потом, в качестве этакого пояснения, которое одновременно норовило сойти и за извинение, сын, минутку поколебавшись, произнес:

– Это просто вообще совсем не мое.

Я не понял, что именно «это». Имел ли он в виду поездки по университетам, университетские городки, приемные комиссии, университеты в целом? Или речь шла о посетителях, которые подспудно выхвалялись своими отпрысками, одновременно и с легким благоговением, и со скрытой гордостью? Каждый пыжился, чтобы не выказать слишком сильной ревностности, или робости, или легкомыслия – вдруг члены приемной комиссии о нем не так подумают. Или он имел в виду именно Гарвард? Или – и это меня внезапно напугало – взбрыкнул он потому, что от него потребовали любви к этому университету только по той причине, что его любил я?

Мы приехали на день раньше и успели осмотреть многие гарвардские уголки: здания Рэдклиффа, Ривера, – а потом я отвел его на величественную лестницу Библиотеки Уайденера, и мы на цыпочках проследовали в главный читальный зал. Я постоял там чуть-чуть без движения. Я, похоже, скучал по своим здешним аспирантским временам. Пустынный читальный зал в погожий летний день остается одним из чудес света, сказал я, когда мы уже почти уходили. Все, на что его хватило, – это произнести с тоской, но не менее досадливо: «Ну, наверно».

Я показал ему все те места, где жил: Оксфорд-стрит, Уэр-стрит, Лоуэлл-Хаус. Разве Лоуэлл-Хаус не напоминает ему гранд-отель на Ривьере постройки рубежа веков?

– Общежитие как общежитие.

Показывая ему город, я постоянно думал о том, каково это – гулять с отцом, глядеть, как он останавливается в разных местах, которые для тебя ровным счетом ничего не значат. Выслушиваешь разные подробности про его аспирантскую жизнь задолго до встречи с твоей мамой и не можешь, да и не хочешь никак примерить это на себя; возможно, тебе слегка стыдно, что ты не в состоянии даже изобразить интерес, который отец так старательно в тебе пробуждает. Все, что он видит, будто погружено в душную бадью ностальгии, а прошлое, пусть щеки у него и румяные, неизменно издает этакий неприятный затхловатый запашок старых курительных трубок и заплесневелых комнат, которые сто лет как не проветривали. Я попытался рассказать ему про Конкорд-авеню и Прескотт-стрит, на которых жил тоже, но это было все равно что пригласить его вместе со мной подстричься в моей любимой парикмахерской на Данстер-стрит. Он мне потворствовал, но не более. А самому все равно. Попроси я, он бы ответил: «Мне вообще еще рано стричься».

Я сказал, что знаю одно место, где делают отличные бургеры.

– А ты уверен, что оно не закрылось?

В голосе вновь – насмешка и налет иронии. Он уже услышал от меня, что за тридцать лет многое переменилось: не расположение улиц или магазинов, но сами магазины, их навесы и шатры, а может, и само ощущение от этого места. Гарвардская площадь сделалась меньше и казалась тесной, запруженной народом. Построили новые здания, а кинотеатр на площади, как и многих его собратьев по всему миру, выпотрошили и четвертовали. И даже непреклонный «Кооп» – сокращение от «Гарвардское кооперативное общество», – большой универсальный магазин, расположенный прямо на Гарвардской площади, сильно изменился: солидную его часть превратили в магазин для приезжих, торгующий университетской символикой. Я до сих пор помнил свой кооповский номер. Я назвал ему свой кооповский номер.

– Да, знаю, знаю, – поспешно добавил я в торопливой попытке предотвратить очередное бурчание, – магазин как магазин.

Как и многие родители, которые когда-то и сами здесь учились, я очень хотел, чтобы сыну понравился Гарвард, но настаивать не пытался из страха, что он вовсе вычеркнет его из списка. Часть моей души хотела, чтобы он пошел по моим стопам. Его, понятно, это бесило. А может, мне самому хотелось еще раз пройти по собственным стопам, но уже его ногами. Это его взбесит еще сильнее. Идти по папочкиным стопам в качестве папочкиного двойника, чтобы папочка поквитался с прошлым! Я так и слышал его слова: «Только этого мне во время такой поездочки и не хватало».

Мне хотелось разделить с ним и вернуть себе все открыточные моменты своего прошлого: тот день, когда я перешел через мост в снегу, пока друзья бежали через замерзший Чарльз, а я думал: «Какие безбашенные»; мое первое посещение возлюбленной Библиотеки Хаутона: как я ждал, пока библиотекарь выдаст мне первую мою редкую книгу, написанную мадемуазель де Гурне, приемной падчерицей Монтеня; пожилое лицо давно покойного Роберта Фицджеральда, который научил меня столь многому в немногих словах; последний бокал вина в баре «Харвест» – и сжимающее горло нежелание идти на занятия в студеный ноябрьский день, когда больше всего хотелось свернуться где-нибудь с книгой и отпустить мысли на свободу. Я хотел вместе с ним пройти по мощеным переулкам к реке и в один зачарованный миг охватить взором красоту укромного мирка, который обещал мне так много и в итоге даровал гораздо больше. Постройки, дуновение ранней осени, голоса студентов, каждое утро набивающихся в аудитории, – мне страшно хотелось, чтобы он откликнулся на этот зов и встал на этот путь.

Наконец мне хватило духу спросить, как ему увиденное.

– Ничего.

А потом неожиданно он вернул мне подачу и задал тот же вопрос. Нравится мне тут?

Я ответил – да. Очень.

Зная, что говорю о прошлом.

– Гарвард я полюбил потом, а не в процессе.

– Поясни.

– Жизнь тут была нелегкая, – ответил я, – причем я имею в виду вовсе не учебу, хотя учились мы много и требования были высокие. Трудно было жить той жизнью, которую предлагал мне Гарвард, и не думать при этом о том, что это мираж. С деньгами было туго. Выпадали дни, когда грань между поесть или не поесть выглядела не черточкой на песке, а скорее оврагом. Смотришь на вечеринку, даже слышишь ее – а самого тебя не пригласили.

Тяжелее всего, пытался я сказать, помнить о том, что тебя пригласили.

Я был чужаком, молодым человеком из Александрии Египетской, неизменно озадаченным, рьяно стремящимся стать своим в этом странном Новом Свете.

Об остальном я не хотел думать, не хотел вспоминать, а уж тем более рассуждать прямо сейчас. Кроме того, воспоминания о моем гарвардском «в процессе» до сих пор были запрятаны в дальний чулан – нет, вовсе не забыты, а как бы отнесены на ледник дожидаться особого дня из дальнего будущего, когда найдутся силы и досуг до них добраться. Сейчас не время. Сейчас я хотел вытащить на свет волшебство этого ощущения любви задним числом, ибо оно оставалось со мной все эти годы и тянуло меня назад в те времена, о которых я сильно скучал, но про которые твердо знал: проживать их заново мне не хочется вовсе. Возможно, именно это ощущение «любви задним числом» и подтолкнуло меня совершить с сыном эту одиссею по колледжам, потому что меня страшно тянуло вернуться в Кембридж – пусть сын будет моим щитом, моим прикрытием, моим двойником.

Как объяснить все это семнадцатилетнему юноше, не сломав при этом карусель образов, которыми я делился с ним еще в его дошкольные дни? Кембридж в тихие воскресные вечера; Кембридж в дождливые послеполуденные часы, с друзьями, или в метель, когда жизнь продолжала идти своим чередом, а дни казались короче и праздничнее, и хотелось одного: вообразить, что у ворот привязаны в ожидании лошади, которые отвезут тебя в страну Итана Фрома; суета на Площади пятничными вечерами; Гарвард во время библиотечных каникул в середине января: кофе, еще кофе, постоянный перестук пишущих машинок повсюду, или Лоуэлл-Хаус в последние дни библиотечных каникул весной, когда студенты часами валяются на траве, негромко переговариваются, и звуки подступающего лета приглушают их голоса.

– Мне тут очень нравилось, – сказал я наконец. – И сейчас нравится.

А потом мы вошли в «Кооп».

– Только не спрашивай, сохранили ли за тобой твой номер, – умолял сын, который знал, как устроены мои мозги, и не хотел, чтобы я своими ностальгическими вздохами поставил его в неловкое положение перед продавцом, которому нет до них никакого дела.

Я пообещал молчать как рыба. Но потом – мы купили две футболки, одну ему, одну мне – не сдержался.

– 346–408–8, – произнес я.

Сказал продавцу, что номер запомнил, потому что всегда произносил его вслух, когда приходил в «Кооп» за пачкой сигарет. А в те времена я каждый день покупал по пачке, а то и дважды в день.

Продавец заглянул в компьютер и сказал, что меня у них в системе нет.

Так же, полагаю, и бывший мой здешний телефонный номер больше не записан на мое имя.

Так же – если только не выстроить свою жизнь иначе – некоторые из нас приезжают в Кембридж, проводят здесь несколько лет, а потом покидают это место, а после и эту планету, не оставив за собой следа.

«Нет в системе» – вот как это называется. Теперь придется задаться вопросом, был ли вообще когда-то в здешней системе.

Я когда-то был здешним, но было ли это место моим домом? Или было ли оно моим домом, хотя здешним, по сути, я так никогда и не стал? «Нет в системе» покрывало собой оба варианта.

Сын призвал меня не вступать в разговоры с продавцом. Но что-то в моей душе отказывалось мириться с тем, что я больше не в системе, да и никогда в ней не был. Я попросил продавца проверить еще раз и повторил свой номер.

– Прошу прощения, – смущенно произнес юноша. – Номер по-прежнему записан на ваше имя, но вам необходимо его реактивировать.

Значит, в системе я есть, но не активен – этакий крот или шпион, всегда внутри, всегда на закраине. Этим все сказано. Сыну я не желал такого.

Когда мы подошли к Брэттл-стрит, я внезапно осознал, как сильно и при этом как мало изменился этот квартал. Кинотеатру «Брэттл» ничего не сделалось, только построили новый подземный вход. «Касабланке» тоже ничего не сделалось, ее просто выпотрошили и усекли. И, наконец, кафе «Алжир» переехало с нижнего этажа на верхний, хотя зеленая вывеска не переменилась. Я постоял перед старой кофейней, где провел целые годы за чтением и где одним давним летом встретил человека, который едва-едва не изменил весь ход моей жизни – могло получиться, что сегодня я не был бы отцом своего сына.

– В каком смысле не был бы моим отцом? – осведомился сын, раньше не слышавший ничего подобного, поэтому эти мои слова здорово его озадачили.

Отвечать не хотелось, отчасти потому, что я и сам не был уверен, что знаю ответ, отчасти потому, что не хотелось ранить его мыслью, что сущность его и существование во многом зависели от причуд и уловок судьбы.

– То были дни, когда я не был уверен, что хочу жить здесь дальше, – мне тоже хотелось разделиться. – Я хотел, чтобы он услышал, как я повторяю его слово. – Причем речь шла не только о Гарварде, но и о США.

– И?

– У меня тогда даже гражданства не было, и какой-то гранью души – лишь одной гранью – меня страшно тянуло обратно в Средиземноморье. А этот парень тоже был из тех краев, и его тоже туда тянуло. Мы подружились.

Я продолжал рассматривать вывеску кафе «Алжир» и без всякого усилия почти пошел на зов громкого хлопанья фишек для бэкгаммона, которые звали меня к себе через десятилетия. Я, помнится, ошивался тут, чтобы не возвращаться домой, чтобы заполнять вечера светом и дружеством, потому что в те времена больше света и дружества взять было неоткуда.

– А почему ты захотел уехать?

– По многим причинам. Провалил экзамен. Сказали – один раз пересдать можно, а два уже нет. Вот и захотелось уехать, пока меня не выгонят после второго провала.

Все это были просто слова. И вряд ли так уж конструктивно делиться этим всем с человеком, которого уже и сейчас одолевают сомнения по поводу Гарварда.

– Экзамен я сдал, – произнес я наконец. – Гарвард отличался щедростью и даже великодушием.

Но я не мог забыть те дни и вечера в кафе «Алжир», куда я приходил, потому что тогда маленькое подземное кафе было единственным местом по эту сторону Атлантики, которое я худо-бедно мог назвать своим домом. Запах турецкого кофе, французские песни, которые тут звучали, даже болтовня собравшихся здесь женщин и мужчин и просто липкая деревянная сырость моего квадратного столика, рядом с которым висел самодельный плакат: пустой пляж и приморский городок под названием Типаза с бирюзовым морем, влажным и манящим, – все в этой кофейне напоминало мне о Ближнем Востоке, который, как мне казалось, я утратил, оставил в прошлом, чтобы внезапно осознать: я еще не готов его отпустить. По крайней мере пока. Даже ради Гарварда, ради Америки, ради кого бы то ни было – даже ради детей, которых мечтал рано или поздно завести. Я был не таким, как все остальные в Кембридже, не был одним из них, не был в системе – не был там никогда. Это не мой дом, я здесь так и не прижился. Это не мой народ, и это не изменится никогда. Это не моя жизнь, не мое место рождения, это даже не я, это не может быть мной. Было это летом 1977 года.

1

Кембридж превратился в пустыню. Лето выдалось одним из самых жарких на всей моей памяти. К концу июля днем приходилось постоянно прятаться, а ночью невозможно было заснуть. Все мои друзья-аспиранты разъехались. Фрэнк, мой бывший сосед по общежитию, преподавал итальянский во Флоренции, Клод вернулся во Францию и поступил к отцу в консалтинговую фирму, Нора отправилась в Австрию на интенсив по немецкому. Нора писала мне про Фрэнка, Фрэнк – про Нору. «У него почти все волосы выпали, а ему еще и 25 нет». «Она, – писал он, – безмозглая молотилка языком, которой по-хорошему жарить бы гамбургеры». Я пытался сохранять нейтралитет, но обнаружил, что завидую их любви и боюсь ее прекращения – возможно, даже сильнее, чем они сами. Один цитировал мне Леопарди, другая – Донну Саммер. Оба быстро завели за границей новые романы.

Другие мои друзья, поначалу оставшиеся в Гарварде преподавать на летних курсах, теперь тоже разъехались. Ко мне текли открытки: Париж, Берлин, Болонья, Сирмионе и Таормина, даже Прага и Будапешт. Один из моих друзей-аспирантов двинулся по «пути Петрарки» от Арквы до Прованса и писал, что собирается с друзьями-медиевистами, подобно Петрарке, взойти на гору Ванту. На следующий год, добавил он на той же открытке своим мелким убористым почерком, он собирается влезть на гору Сноуден в Уэльсе; нужно и мне с ним поехать – я же люблю Вордсворта. Еще один друг, ярый католик, отправился в паломничество в Сантьяго-де-Компостела. Потом они собирались встретиться в Париже, чтобы прилететь назад на одном самолете и осенью – как и все мы – приступить к преподаванию. Я скучал по друзьям, даже тем, которых не слишком любил. При этом всем им я задолжал денег, так что отсрочка оказалась кстати.

Детишки из летней школы разъехались, разъехались и иностранные студенты, толпами слетавшиеся в Гарвард на летние программы. Лоуэлл-Хаус опустел, ворота его заперли на засов, примотанный цепью. Порой одна только мысль о том, чтобы подойти к нему, встать в главном дворе, обрамленном балюстрадами, сама по себе порождала иллюзию Европы. Можно было постучать в окно и попросить сторожа Тони открыть мне ворота – сказать, мне нужно в мой кабинет. Но я знал, что на все про все уйдет всего-то минутка-другая, так что беспокоить его было неудобно.

Передо мной был другой Кембридж.

Как и каждый год, в середине лета, когда студенты и почти все преподаватели разъезжались, Кембридж приобрел иной, более ласковый, менее выпендрежный характер. Темп жизни замедлился: парикмахер выходил к дверям своего заведения выкурить сигарету, продавцы в «Коопе» болтали с покупателями и между собой, официантка в кафе «Анечка» все пыталась определиться, оставить ли стеклянную дверь открытой или пора уже включить их дребезгливый кондиционер. Кембридж в начале августа.

Я остался здесь на все лето, работая неполный день в одной из гарвардских библиотек. Почасовая оплата была мизерной. Чтобы сводить концы с концами, я преподавал французский. Деньги уходили на жилье. Среди прочих приоритетов значились: еда, сигареты, когда возможно – рюмка спиртного. Когда деньги заканчивались – а это неизменно случалось в конце каждого месяца, – я надевал рубашку, пиджак и галстук и шел обедать в факультетский клуб, где, затесавшись среди почтенных гарвардских профессоров и заезжих знаменитостей, можно было питаться в кредит. В январе я завалил квалификационные экзамены, осталась единственная попытка пересдачи. Ко второй попытке, назначенной на начало нового года, я усердно читал, таская за собой книги повсюду. В глубине души поселилось унылое чувство, что учеба в аспирантуре будет тянуться и тянуться – никакого конца в виду, я и глазом моргнуть не успею, как мне исполнится тридцать, сорок, потом я умру. Либо это, либо я снова опозорюсь на квалификационных экзаменах и преподаватели убедятся в том, о чем, вероятно, уже давно подозревали: что я – пустышка, нет у меня врожденных способностей к преподаванию, а уж к научной работе и подавно, вкладывать в меня деньги с самого начала было дурацкой затеей, я черная овца, подгнившее яблочко, сорное семя, я так и войду в анналы как самозванец, который неведомым образом затесался в Гарвард, но его вовремя отправили на выход. Все эти последние четыре года я только тем и занимался, что прятался от безжалостного мира за университетскими стенами, закапывался в книги и одновременно презирал те самые стены, которые меня защищали и давали возможность прочитывать все больше и больше книг. Я терпеть не мог почти всех сотрудников своего факультета, от декана до секретаря, включая своих собратьев-аспирантов: терпеть не мог их манерную набожность, монашески-истовое отношение к избранному поприщу, елейно-заносчивый внешний вид, нарочно низведенный до некоторой неопрятности. Я презирал их, потому что не хотел быть таким же, а таким же быть не хотел потому, что знал: какая-то часть моей души на это просто не способна, другая же жаждет лишь одного – быть сделанной из того же теста.

В часы, свободные от работы в библиотеке, я поднимался наверх, на террасу на крыше моего дома, и загорал – брал шезлонг, плавки, сигареты, книги и бесконечную череду разбавленных водой «Томов Коллинзов», которые старательно смешивал заново каждые пару часов у себя в квартире, располагавшейся прямо под террасой. Поздней весной, в конце факультетского празднества, я прихватил из зала огромную бутылку «Бифитера» – ее предстояло растянуть еще надолго. Я читал и слушал музыку. Часто рядом со мной устраивалась парочка, они тоже читали и пили. Она – в бикини, любила иногда поболтать. Именно она познакомила меня с Джоном Фаулзом. Я познакомил ее с «Томом Коллинзом». Иногда она приносила печенье или нарезанные фрукты. Там, на террасе над четвертым этажом, с видом на Кембридж, мне только и оставалось, что таращиться в книгу, вдыхать запах лосьона от загара и в тишине будничного утра прямо здесь, на Конкорд-авеню, уноситься мыслями прочь и представлять себе, что я наконец-то лежу на пляже на Средиземном море или в моей давно утраченной Александрии, про которую я знал, что никогда более не ступит туда мой взгляд, разве что во сне.

Иногда я предлагал другой своей соседке, которая тоже готовилась к устным экзаменам, долить при очередном походе вниз воды в ее бутылку со льдом. Она соглашалась, и мы несколько минут разговаривали. Мне нравились ее блестящие от загара плечи и стройные голые ноги. Но завести беседу я не успевал – она снова погружалась в чтение. Не слишком у меня музыка громкая? Не, нормально. Ей точно не мешает? Да нет. Квартиру 42 я явно совсем не интересовал. Квартира 21, которая тоже иногда приходила позагорать, была поразговорчивее, но она жила вместе с сестрой-близняшкой, и иногда до меня доносились звуки их скандалов – в жизни не слышал, чтобы люди так гнусно друг друга оскорбляли. Лучше не встревать – хотя мысль о разом двух близняшках в одной постели меня неизменно возбуждала. Квартира 43, моя непосредственная соседка, уже обзавелась молодым человеком – этим и объяснялось, почему она на поверхностном уровне была столь любезна. По утрам они куда-то выходили вместе: наглядное воплощение самых здоровых отношений на свете. Она сопровождала его до Площади, там он садился на поезд в Бостон, а она разворачивалась и вместе с их колли возвращалась через Кембридж-Коммон. Мы с ними жили на одной лестничной площадке, дверь их кухни была напротив моей. На завтрак они любили жарить блины. Иногда ко мне в кухню вплывал запах их завтрака, особенно когда я открывал свою наружную дверь, а они оставляли открытой свою, чтобы проветрить, – тогда-то я и видел его в трусах, ее – в пижаме. По выходным они жарили бекон и французские тосты. Упоительный был запах. В нем ощущались семья, домашний очаг, дружба, семейное счастье. Люди, которые жарят себе французские тосты, живут с другими людьми, любят других людей, понимают, почему люди нужны друг другу. И трех лет не пройдет, как они обзаведутся детишками. По субботам он иногда уезжал на работу. Попозже она поднималась на террасу в своем бикини, радуясь возможности поболтать, приносила полотенце, лосьон от загара и всегда – книгу какого-нибудь английского автора. Знала ли она, что по ночам мне слышны ее страстные вскрики? Наверняка знала.

Воскресным утром, шагнув на террасу на крыше с шезлонгом в руке, она одаривала улыбкой всех, кто там уже расположился, – довольная, лукавая и застенчивая. Она хотела, чтобы я знал, что она знает, что я знаю. Но на этом все и заканчивалось. Когда, оторвавшись от книг, я предлагал принести ей «Том Коллинз», она с улыбкой отказывалась – как обычно довольная, лукавая и застенчивая. Она знала, о чем я думаю.

В будни мне нравилось смотреть в окно, как они уходят. Жизнь их обладала безупречной круглотой. Моя вся была в приметах проходной неприкаянности. Они уходили, возвращались, я же сидел на одном месте, загар мой делался все смуглее, скука все невыносимее. Делать целыми днями было нечего, только читать. Я не преподавал, уроков давал мало, не писал, у меня даже не было телевизора. С удовольствием бы съездил куда-нибудь покататься. Но ни у одного из моих знакомых не было машины. Кембридж превратился в обнесенную оградой, отгороженную от мира полоску выжженной земли.

Именно там, на террасе на крыше, я решил за полгода перечитать все, что мне нужно для квалификационного экзамена по литературе XVII века. До середины января еще было далеко, но по ночам казалось – это совсем скоро. Закончив очередную книгу, я обнаруживал, как много еще нужно прочитать или перечитать. Я поставил себе цель: две книги в день. Французских прозаиков я за день читал по три. Елизаветинцев, якобитов и прозаиков эпохи Реставрации – ровно по две в день. Но потом пошли малые испанские авторы, итальянские прозаики – эротические повести и пикарески одна за другой, пока не создалось впечатления, что вся история европейской литературы написана П. Г. Вудхаусом, подсевшим на стероиды. Наконец, немецкая и голландская проза. В этой точке было принято простое решение: если я их уже не читал, они не были написаны вовсе. Так же я обошелся и с самыми великими сплетниками французского королевского двора: ничего не запомнил – значит, книга бессмысленная. При этом «Письма португальской монахини» и «Дона Карлоса» я перечитывал неоднократно, неизменно восхищаясь их блеском, придававшим мне надежду. Я прорубал себе путь сквозь книжные джунгли, изворотливо изобретая хитрые способы избегнуть укоров совести всякий раз, когда понимал, что пропустил важное произведение. Не совсем научная работа – но под палящим летним солнцем, вдыхая почти гипнотический запах лосьона для загара и глядя на все эти ляжки, распростертые на рубероидном пляже, я и не мог просить о большем.

Мой научный руководитель профессор Ллойд-Гревиль, доблестный специалист по XVII столетию, принял меня на кафедру с большой надеждой. Он постоянно выискивал для меня какую-то финансовую помощь и когда-то ожидал, что квалификационные экзамены я одолею с доблестью – этакий Гарун-аль-Рашид, перескочивший через живую преграду. При мне он постоянно поминал Гаруна, то ли потому, что Гарун, как и я, был родом с Ближнего Востока, то ли потому, что Гарун был не только великим воином и государственником, он был еще и покровителем наук и искусств – всем тем, к чему стремился и Ллойд-Гревиль. При этом я даже приблизительно не представлял себе, что он думает обо мне или о Гаруне. Ллойд-Гревиль родился, вырос и выучился в Гарварде, был этаким образцовым ученым и по стечению обстоятельств – специалистом по Йейтсу. Я так и воображал себе, как постучу ему в дверь после повторной сдачи экзамена и услышу, как он произнесет, с этой его царственной улыбкой, за коей последует извечное покашливание, посредством которого он прочищал горло, прежде чем выдать одно из своих лапидарных изречений: что, мол, на сей раз я, к величайшему его прискорбию, точно опоздал на судно в Византию. «Даже третьим классом?» – осведомлюсь я. «Даже третьим классом», – подтвердит он. «А как насчет днища трюма, там, где путешествуют бывшие каторжники и безбилетники?» «Даже и днище трюма», – разочарует он меня, нацепит на лицо эту свою «с прискорбием вынуждены заявить» улыбочку и навинтит колпачок на ручку «Монтеграппа», которой только что подписал мне смертный приговор.

Другой мой научный руководитель, профессор Чербакофф, относился ко мне мягче, но он никогда бы не дерзнул поставить мне положительную оценку без санкции Ллойд-Гревиля. Я знал, что он весьма ко мне расположен, при этом его отеческая забота сделалась явственно назойливой. Он тоже был еврейского происхождения, из-за войн и политики семья его лишилась во Франции всего. Вернувшись во Францию студентом после войны, он испытал такой ужас, что возблагодарил судьбу, когда несколько лет спустя нашел место в Штатах и распростился с Францией навеки. Он служил живым отрезвляющим напоминанием о том, что Франция – Франция, о которой я грезил, когда уже не оставалось больше о чем грезить, – либо и вовсе химера, либо никогда не откроет мне свои двери.

Ллойд-Гревиль, напротив, Францию обожал. Ему принадлежало поместье XVI века постройки в Нормандии. Легендарное изображение этого поместья в кожаной раме – предмет пересудов всего факультета – размещалось у него в кабинете: жена, две дочери, горничная, повар, садовник, собака и две-три положенные по статусу коровы, разлегшиеся на холмах вдалеке. «Да, совершенство», – подтвердил он однажды, когда, сидя у него в кабинете и желая его улестить, я долго смотрел на картину, а потом сказал, что и дом, и жизнь его – полное совершенство. Чербакоффу никогда не хватило бы душевной отваги со мной согласиться – по крайней мере, с той же готовностью. Он прекрасно понимал мои нынешние переживания, знал, как сомнения в самом себе подтачивают душу, пока оболочка ее совсем не истончится, став этаким перышком луковой шелухи. Он хотел, чтобы я пошел по его стопам: еще одна причина, по которой я его избегал.

Обычно, досидев на крыше до часу дня, я достаточно заряжался энергией, чтобы почитать этак часик у себя в квартире. Мне нравилось, что внутри темно и попрохладнее. Потом я отправлялся в библиотечку, где работал, – и там читал дальше. После бродил вокруг Гарвардской площади в поисках еще какого-нибудь места, лучше всего – зала в кафе, за ним следовало еще одно место, иногда и еще, а потом я ложился спать.

Прямо сейчас от стихий меня отделял вентилятор в кафе «Алжир» – так же как от моего лишенного кормила лета меня отделяли два тома «Опытов» Монтеня, которые я обещал Ллойд-Гревилю прошерстить, опыт за опытом. А после этого перечитать Паскаля. Что до новелл, вышедших из-под пера самых недалеких лавочников Европы, я решил применить к ним ими же задекларированный метод: как придется.

В кафе «Алжир» можно было проваландаться хоть целый день. То было крошечное тесное полуподвальное заведение на Гарвардской площади, куда вмещалось не больше дюжины колченогих столиков – выглядело оно как миниатюрная касба, что вот-вот прольется на пол. Как они умудрились втиснуть столько узких шатких столиков, стульев, гигантский старомодный автомат для эспрессо плюс кухню в одну десятую необходимого для этого пространства, постигнуть я был не в силах. Видимо, владелец был инженером по образованию, успевшим потрудиться еще и поваром, кассиром, официантом и посудомойкой. Здесь подавали кофе, соки, лепешки с начинкой, пирожные. В хорошую погоду «Алжир» развертывал еще и крошечную зону alfresco, на такой с виду как бы террасе, которая на самом деле была узким проходом между Брэттл-стрит и баром «Касабланка», на пути к Маунт-Оберн-стрит. Люди часто ставили свои машины прямо за баром.

За все выходные я ни словом не перекинулся ни с единой душой. На дворе воскресенье, все закрыто, я блуждал из одной кофейни в другую. Уже давно перевалило за полдень. Еще один такой же знойный уик-энд – и я увяну, и никто меня не хватится, никто и знать-то не будет. Я поймал себя на том, что думаю про парочку из Квартиры 43. Она сказала: к ним придут гости на ужин. Гаспачо, бараньи отбивные и бог ведает что еще – вино, вечное вино. Он любит готовить. Она любит британских прозаиков. После ужина они будут мыть и вытирать посуду на кухне, он игриво толкнет ее бедром в бедро – я однажды уже видел, как он это проделывает внизу: он стоял с ней рядом, а она страшно копалась, опустошая почтовый ящик. Зачем он ее толкнул – в шутку или просто чтобы сказать: «Давай поживее!»? На их почтовом ящике значились две фамилии. Скоро будет одна.

В тот день я читал «Апологию Раймунда Сабундского» Мишеля Монтеня, сидел в относительно тихом уголке кафе «Алжир» и пил кофе со льдом, которое рассчитывал растянуть как минимум на два с половиной часа. Смаковать напиток – это одно. Смотреть, как тают кубики льда и он, разжижаясь, превращается в бесцветный суп, а ты при этом делаешь вид, что у тебя все еще осталось полстакана, – это все равно что пытаться сохранить снег на полярных вершинах с помощью бумажного веера.

И тут я услышал его голос. Он сидел за столиком неподалеку и говорил по-французски. Поправка: не говорил. Он не умел говорить: он строчил из пулемета, выпускал то короткие очереди, то подлиннее. Тра-та-та. Дерганые, прерывистые, безумные, перескакивающие с предмета на предмет – неважно какой, главное – не останавливаться. Тра-та-та, будто блендер перемалывает осколки стекла. Тра-та-та, как отбойный молоток, бензопила, электродрель – каждый слог напитан ядом, яростью, неприятием.

Я понятия не имел, кто он такой, о чем именно говорит, почему говорит все громче, но в этом полуподвальном кафе тихим воскресным днем середины лета это был единственный голос, который было слышно.

– Oui, oui, oui – тра-та-та. Bien sûr, bien sûr – тра-та, тра-та-та. Et pourquoi pas?[1] – тра-та-та-та?

Длинные фразы, произнесенные с точностью выстрелов в цель; вокруг него расположились сигареты, салфетки, спички, дешевая зажигалка, ключи от квартиры, ключи от машины, мелочь, оставшаяся от предыдущей чашки кофе, прежде чем он надумал заказать вторую, а потом и третью, – мусор, беспорядочно раскиданный по столу, точно гильзы, выплюнутые его истерическим автоматом. Тра-та-та, которыми он ниспровергал цивилизации, западную и восточную, без разбора, обе терпеть не могу, капиталистов и коммунистов, либералов и консерваторов, Старый Свет, Новый Свет, Лигу Наций, Арабскую лигу, Лигу женщин-избирательниц, Католическую лигу, Великую китайскую стену, Берлинскую стену – все на снос! Белых, черных, мужчин, женщин, евреев, геев, лесбиянок, богатеев, бедняков, кошек, собак – песчаная буря проклятий на явственно североафриканском французском: так в сонный средиземноморский полдень цикады топят все прочие звуки в шершавом трении своих задних лап.

В данный момент он бушевал по поводу белых американцев – les amerloques, как он их называл. Зажравшимся американцам все подавай в виде эрзаца, говорил он. Ни одна белая американская домохозяйка не устоит, если ей предложат нечто искусственное за половинную цену при условии, что покупаешь в пять раз больше, чем тебе надо. Их континентальный завтрак – эрзац для зажравшихся, их безразмерный стейк на ужин с этими ешь-сколько-влезет салатами – эрзац для зажравшихся, их кофейные кружки – пей-сколько-хочешь, доливай бесплатно, их ополаскиватель для рта из искусственной мяты, к которому бесплатно прилагается несколько зубных щеток, их машины, торговые центры, университеты, даже эти их монструозные телевизоры и выпендрежные широкоэкранные эпосы – все это эрзацы для зажравшихся. Американки с их грудными имплантами, переделанными носами и круглогодичным загаром – зажравшиеся эрзацы. Американки с грудями поменьше, контактными линзами, аэрозолями для рта, аэрозолями для волос, аэрозолями для носа, аэрозолями для ног, аэрозолями-одеколонами, вагинальными аэрозолями – такой же эрзац, что и их зажравшиеся сестры. Американки, у которых вся радость – подыскать мужчину, с которым можно поговорить в переполненном кафе в середине летнего дня в Кембридже, штат Массачусетс, тоже рано или поздно оказываются зажравшимися эрзацами. Их тощие веснушчатые отпрыски-трехлетки, которых кормят пресным, эрзац-безвкусным эрзац-белым хлебом и укутывают в синтетическую, безразмерную, нелиняющую одежду массового, поточного, конвейерного производства, – такой же безвкусный эрзац, как и их дебелые, рослые, откормленные на фастфуде здоровенные мужики-футболисты в огромных ботинках, с увеличенными пенисами и мощными восьмикубиковыми, похожими на стиральную доску брюшными прессами, в которых воплощена сущность всего, что есть зажравшегося и синтетического на этой богом забытой планетке.

Это, как я вскоре убедился, представляло собой его стандартный репертуар во всех случаях, когда ему удавалось заарканить слушателя. Он начинал с Первого мира, добирался до Второго, потом до Третьего, пока не изничтожит всех находящихся в виду голозадых дикарей из тропического леса и не бросит уцелевших на растерзание гуннам, где им, собственно, самое место, или османам, которые уж придумают, как с ними поступить, или, хуже того, иезуитам, которые пропоют молитву, прежде чем сжечь их заживо и превратить их детишек в миссионеров.

Ему вряд ли кто дал бы больше тридцати четырех: на нем была линялая камуфляжная куртка со множеством карманов, и он с магрибским акцентом обращался к бородатому студенту-американцу, явственно пытавшемуся закосить под Хемингуэя. Американец время от времени решался вставить какую-нибудь блеклую банальность на приемлемом французском, пока Рот-Пулемет переводил дух и неспешно отхлебывал из кофейной чашки, которую держал за бортик, ибо ручка на ней отсутствовала.

– Не следует обобщать всех американцев, – заметил Молодой Хемингуэй, – равно как и утверждать, что все женщины такие или вот такие. Каждый человек уникален и самобытен. А еще я не согласен с тем, что вы говорите про Ближний Восток.

Пулемет откинулся на спинку стула, сворачивая дцатую самокрутку, облизал пропитанный клеем край завертки, прежде насыпав в середину табака, и, точно ковбой, только что прокрутивший барабан револьвера, после того как тщательно его зарядил, ткнул в опешившего юного американца вытянутым указательным пальцем, едва не коснувшись его виска: того еще явно никогда не тыкали в голову пальцем, а уж заряженным револьвером и тем более.

– Вы только то и знаете, что несется из ваших газет и вашего сыраного телевизора. А у меня свои источники.

– Какие источники? – понаведался бородатый американец, который начинал напоминать оробевшего пророка, надумавшего пререкаться с Самим Господом Богом.

– Другие источники, – отрубил североафриканец. Возможности переспросить молодому человеку не выпало – снова, будто в первый раз, раздалось хорошо смазанное, пригнанное, заново собранное и заряженное, громче и отчетливее прежнего: тра-та-та-та-та-та-та-та.

Я и раньше не раз слышал его голос в кафе «Алжир», но в это воскресенье, сильно за полдень, отрывистую дробь его речи просто невозможно было игнорировать. Я понял: он сознает, что на него смотрят. Он делал вид, что не замечает, но было ясно, что он тщательно подбирает слова и старательно разыгрывает спектакль, точно человек, который, беседуя с вами, поглядывает через ваше плечо в зеркало у вас за спиной, чтобы удостовериться, что у него волосы не растрепались. Речь его сделалась чуточку слишком старательной, такими же были и жесты, и форсированные раскаты взрывного несдерживаемого смеха. Ему явно льстило, когда окружающие гадали, кто он такой. Я в жизни еще не видел ничего подобного. Примитивный – и при этом полностью цивилизованный. Он в аристократической манере закинул ногу на ногу – при этом вид, одежда, волосы выдавали этакого бандюгана.

Вдруг голос его зазвучал снова. Тра-та-та.

– Американки как прекрасные поместья с прелестными интерьерами и дивными произведениями искусства, но только там свет погашен. Американцы не рождаются, их производят. Форд-эрзац, крайслер-эрзац, бьюик-эрзац. Я всегда знаю заранее, что скажет американец, потому что они мыслят одинаково, говорят одинаково, трахаются одинаково.

Молодой Хемингуэй выслушивал эту тираду, пытаясь тут и там ввернуть словечко, дабы придать диатрибе осмысленность, однако остановить поток инвектив, вылетавших, будто пули из автоматного магазина, представлялось невозможным. Скорострельный автомат Калашникова, Солдат Джо прячется за бруствер, пули свистят над головой, под ногами рвутся закопанные в землю мины, вокруг повсюду – бессмысленные разрывы и очереди. Отволтузив слабый пол, он переключился на человеческую алчность, мормонов, официантов-мексиканцев, которые по причине нищенской зарплаты воруют еду, стоит владельцу заведения отвернуться, потом досталось НАТО, ЮНЕСКО, Набиско, Чаушеску, Табаско, Ламбруско и еще невесть кому – все они бесспорные и бесстыдные признаки того, что мир обезумел и превратился в полный эрзац. В жизни своей не слышал столь оголтелого агитпропа. Американского президента он обозвал le Boy Scout.

– Итальянцы все бессовестные хапуги. Французы готовы продать своих матерей с женами и сестрами в придачу, но первым делом они вам продадут своих дочерей. Что до арабов, нам куда слаще жилось под колонизаторами. Единственный, кто хоть что-то понимал в истории, это Нострадамус.

– Кто?

– Нострадамус. – За именем последовала литания из катренов, предрекающих одну катастрофу за другой. – Нострадамус и миф о вечном возвращении.

– Вы имеете в виду Ницше.

– Я же сказал: Нострадамус.

– А откуда вы знаете про Нострадамуса?

– Откуда я знаю! – возмутился он риторически. – Знаю – и все, oké? Или научить вас всему, что я знаю?

Я так и не понял, что это: дружеское подначивание или комическая перепалка, готовая перерасти в настоящую свару, то ли высокооктановый Макбет, то ли сомнамбулическое бормотание Владимира и Эстрагона.

Настал момент, когда я не выдержал. Встал и подошел к их столику.

– Простите, невольно вас подслушал. Вы здесь учитесь? – спросил я по-французски.

Никакого ответа. Лишь неприветливое качание головой, а сразу следом – этот его зловеще буравящий взгляд, в котором кроется вопрос: «А если и да, оно тебя вообще касается?».

Я хотел пояснить, что уже двое суток не говорил ни с одним человеком, тем более по-французски, а с Квартирами 42, 21 и 43 обменивался лишь взглядами издалека, и, если честно, сидеть каждый день на крыше губительно для души, а есть в одиночестве ничем не лучше, не говоря уж об этой водянистой жиже, которую они тут называют кофе. Но сносить повисшее молчание было тяжело, потому что сопровождалось оно откровенно враждебным взглядом. Я приготовился было извиниться и откланяться, сказав, что не хотел прерывать их разговор, думая про себя, что нужно было соображать, прежде чем кидаться к совершенно незнакомым людям и рассчитывать на непринужденную беседу с бандюганом и его приспешником.

Прежде чем вернуться к своему столику, я неожиданно обронил:

– Простите, что побеспокоил. Просто очень хотелось поговорить с французом.

Еще один взгляд.

– Это я-то француз? Ты чего? Совсем ослеп? Или оглох? С моей-то берберской шкурой? Сюда смотри, – с этими словами он ущипнул себя за предплечье. – Это, друг любезный, не французская шкура. – Можно подумать, я его обидел. Он явно гордился своей берберской кожей. – Это тебе цвет золота и пшеницы.

– Простите, ошибся.

Я твердо решил вернуться к своему столику и взяться за Монтеня, которого оставил лежать корешком кверху.

– А сам-то ты француз? – осведомился он.

Я не сдержался.

– С моим-то носом?

Он со мною явно забавлялся. Я знал, что он не француз, как и он наверняка с первых же слов догадался, что я не француз. Мы оба вроде как давали друг другу возможность подумать, что способны сойти за французов. Невысказанный комплимент, который в обоих случаях достиг цели.

– Ежели не француз, чего же по-французски говоришь?

Ответ на этот вопрос знает каждый человек, родившийся в колониях. Он явно забавлялся.

– По той же причине, по какой вы говорите по-французски, – ответил я.

Он расхохотался. Мы прекрасно друг друга поняли.

– Еще один из наших, – пояснил он Молодому Эрнесту, который все пытался допетрить, в чем может состоять роль Нострадамуса в сложных современных геополитических конфликтах.

– Это вы про что – «один из наших»?

– Il ne comprend rien du tout celui-là, этот тип вообще ни во что не врубается, – заметил он, и в голосе потрескивала привычная насмешливая враждебность.

Мы представились.

– Меня можешь звать Калаж, – сказал он, как будто соглашаясь на общепризнанное прозвище, которое и сам предпочитает собственному имени, однако в голосе его был скрытый намек на то, что Калажем его можно звать «пока» – то есть до того, как он узнает тебя поближе.

Он здесь всего полгода. До того жил в Милане. А теперь дом здесь.

Он швырнул в меня слово по-арабски.

Я швырнул обратно другое.

Мы расхохотались. Мы не испытывали друг друга, скорее прощупывали почву, получится ли перекинуть по ней хлипкий понтонный мостик.

– Выговор безупречный, – прокомментировал он. – Пусть и как у араба-египтянина.

– А ваш определить непросто.

– Я редко говорю по-арабски, – пояснил он, а потом спросил: – Еврей?

– Мусульманин? – откликнулся я.

– Все вы, евреи, такие: вместо ответа – вопрос.

– Все вы, мусульмане, такие: отвечаете на вопрос, но не тот.

Мы оба покатывались со смеху, а Молодой Хемингуэй растерянно на нас таращился, явно ошалев от наших подначек и псевдорелигиозных оскорблений.

– Зачем лавочник-араб купил у еврея пятьдесят пар джинсов?

– Понятия не имею.

– Потому что Исаак пообещал Абдулу купить их обратно за более высокую цену.

Хохот.

– А с какой стати Исааку покупать их обратно?

Ответа на это я тоже не знал.

– Потому что араб согласился продать их за полцены.

– И что, араб потом еще покупал джинсы у еврея? – осведомился я.

– Всю дорогу! Джинсы, видишь ли, были египетского производства и обходились арабу в малую долю того, что еврей заплатил за них изначально.

Мы покатились со смеху.

– Ближний Восток! – заявил он.

– В каком смысле «Ближний Восток»? – поинтересовался сбитый с толку Хемингуэй.

Калаж сделал вид, что не услышал вопроса.

– Ты тут ждал кого? – понаведался он.

– Нет, просто читал.

– Сколько вон уже часов читаешь. Давай, присаживайся к нам, поболтаем. И книги свои тащи.

Выходит, он давным-давно обратил на меня внимание. Рассказал мне про свое такси. Я рассказал про грядущие экзамены. Мы беседовали. Беседа – это то, чем у людей принято заниматься в обществе друг друга, это естественный процесс. По воскресеньям в середине дня люди беседуют, смеются, пьют кофе. Я почти позабыл, как это делается. Я и оглянуться не успел, а он уже заказал нам всем троим по кофе.

– Беседа – дело хорошее, но должен же кто-то заказать кофе, – заметил он.

Этими тремя чашками – а произошло это так быстро, что я и заметить-то не успел, – он, похоже, меня поприветствовал. А это феерическое существо не лишено доброты, подумал я. При этом он лукавый, вздорный и ненормальный. Держись от него подальше.

А я вот совсем не такой. Интерес к другим людям рождался у меня вполне естественным образом, однако окольным путем, с таким количеством поворотов, препятствий, сомнений и отступлений, что на полдороге к дружбе во мне неизменно поселялись растерянность и разочарование, и какая-то часть души попросту говорила: хватит.

Калаж продолжал громить американок. Рассказал неприличный анекдот про араба, которого арестовали и отмутузили в полиции за то, что он взгромоздился на обнаженную блондинку, загоравшую на пустом пляже в Северной Африке. Его заковали в наручники, накостыляли ему еще и обвинили в осквернении трупа: «Ты что, не видел, что она мертвая?» – орет один из полицейских, а араб только тем и может оправдаться, что орет в ответ: «Гражданин начальник, я думал, она американка».

Калаж указывал пальцем на посетительниц кафе. Вон та с ним больше не разговаривает, потому что он отказался предохраняться. Вон та, которая со своим ухажером, однажды его отшила так: «Пожалуй, к вам я недостаточно расположена». Он в жизни еще не слышал подобной эрзац-говорильни и нам эти слова повторил так, будто выпевал какое-то инопланетное ритуальное заклинание: «Пожалуй, к вам я недостаточно расположена». На его зачаточном английском в этой фразе вдруг всплыло то, что она содержит на самом деле: паточная пустота, искусственность, в которой подлинной страсти и эротики – как в куске клеенки или пластмассовой столешнице. Он указал на высокую стройную красотку со сногсшибательной фигурой.

– Она думает, я с ней сейчас заговорю, но я за ней следил: то и дело шастает в сортир. Жить не может, не посещая туалета. Нужна мне такая!

– В каком смысле «нужна мне такая»? – вмешался Молодой Хемингуэй, которого эта беспардонная мизогиния, похоже, ввергла в ярость.

– А в таком, что я бы ее не стал никать даже твоим зебом[2].

Он, как всегда, успел рассмотреть всех женщин в кафе.

– Они тут по одной-единственной причине, и причина эта – мы трое. – Молодой Хемингуэй осведомился, чего ж он ни одну не подсечет, раз так в этом уверен. – Рановато пока.

Такие разговоры я слышал только от рыбаков. Они смотрят на небо, прикидывают, чего там с ветром и облачностью, у них на все есть шестое чувство, а потом, в самый для вас неожиданный момент, они говорят: «Пора!» Стройная красавица как раз бросила взгляд на наш столик. Калаж захихикал в голос, с полной беспардонностью.

– Поглядела!

Мы отметили, что по лицу ее прошла рябь улыбки.

Во Франции существует два вида женолюбивых праздношатающихся: flâneurs и dragueurs. Как делается понятно почти сразу, la drague – перемещение туда-сюда – это не хобби, не наука, не искусство, даже не вопрос везения или невезения. В случае Калажа речь шла о точнейшем совмещении воли с желанием. Женщин он желал с такой напористостью, что ему и в голову не приходило, что кто-то из них может и не испытывать ответного желания. Все испытывают. Спроси его лично – все женщины хотят всех мужчин. И наоборот. Единственной преградой между любым мужчиной и любой женщиной в кафе «Алжир» являются пяток стульев, столик, возможно, дверь – материальная дистанция. Все, что мужчине нужно, – это воля, а главное – умение переждать женские капризы или помочь ей от них отделаться. Как и в игре в пенни-покер, объяснял он, главное тут – очень простая вещь: постоянно повышать ставки на один пенни: на один, не на два; один пенни – безделица, вы ничего даже и не почувствуете. При этом нужно дождаться, когда и она начнет повышать на пенни и ваши ставки, – а тогда ставьте еще пенни, она поставит свой и так далее. Соблазнять – не значит заставлять человека делать то, чего он делать не хочет. Соблазнять – значит подкидывать один пенни за другим. Если они у вас закончились, то вы, точно фокусник, щелкаете пальцем и вытаскиваете следующий из ее левого уха, с элементом комизма, добавляя смеха в общий котел. Однажды утром я лично наблюдал, как на протяжении четверти часа он предложил женщине cinquante-quatre – чашку кофе за пятьдесят четыре цента, включая налоги, – после этого обнимал ее за талию всякий раз, как она прыскала от смеха, а потом ушел с ней вместе.

– Только не поймите меня неправильно. В итоге все равно женщина вас выбирает, а не наоборот, – женщина всегда делает первый шаг.

– А что там про ставки по одному пенни раз за разом? – не сообразил Молодой Хемингуэй.

– А это полная ахинея, – поведал Калаж.

– А Нострадамус?

– Такая же ахинея.

Приятель его встал и направился в уборную, фыркнув:

– Ишь ты, Нострадамус!

Едва он отошел от столика, как Калаж объявил:

– Терпеть не могу этого типа.

– А я думал, вы друзья.

Он снова презрительно фыркнул.

– С его-то мордой? Ты серьезно?

Тут Калаж вдруг надул губы, вгляделся в свою чашку, явно оценивая ее форму, а потом начал медленно крутить ее на блюдечке. Я не сразу сообразил, что он делает. Он передразнивал манеру Молодого Хемингуэя осмыслять каждый изреченный им, Калажем, слог. Я расхохотался. Засмеялся и он.

В кафе «Алжир» его прозвали Че Геварой или el révolutionnaire, но чаще всего называли Калаж – кстати, это было сокращенное от «Калашников». «Калажа видали?» Или: «Калаж поносит мужское братство в “Касабланке”». Имелось в виду, что он ругает политиков в самом популярном кембриджском баре. Или: «Калаж скоро должен прийти, уже почти l’heure du thé, время пить чай», – язвил кто-то из завсегдатаев, насмехаясь над тем, что в этом типе нет ну ничегошеньки от ритуальной цивильности английского файв-о-клока. Иногда было слышно, как он с кем-то препирается еще по дороге в кафе – неизменно громко и задиристо. «Наш солдатик идет», – откликалась на это одна из официанток. Если ему сказать, что не стоит столько скандалить, он немедленно обижался и рявкал: «А я не скандалил».

– А как это называется?

– Я так разговариваю. По-другому не умею, и все. Такой уж я человек.

После чего он начинал изрыгать еще более громогласные возражения: он вам не какой-нибудь долбанутый эрзац-американец, которому вынь да положь его личное пространство. И не слабодушный мямля из разряда «ты занимайся своим делом, я своим, и давайте все жить дружно»: таких в барах и кофейнях на Гарвардской площади пруд пруди. «Я не такой», – повторял он с напором, как будто произнося упрощенный вариант сложного силлогизма, который подцепил много лет назад по ходу краткого курса самоподачи, самовыражения и злословия в каком-нибудь кофеюшнике для работяг на рю Муфтар в Париже, где прозвище твое проставлено у тебя на лбу, на одежде и на пятках. «Все, что я есть, все, что я чувствую, написано у меня на лице. Я – мужик, понял?»

Он был большим мастером на безвкусную экзистенциальную чушь и старомодные клише, которые раздавал, точно бессмысленные листовки, в которых блеска довольно только на то, чтобы воодушевить очередное поколение прожженных вояк с бог ведает какого поля боя: готов на все, чтобы произвести впечатление на женщину, которая в данный момент прислушивается к разговору.

К разговорам его большинство женщин действительно прислушивались. Даже в тот первый день, когда я увидел его в кафе «Алжир», они прислушивались изо всех углов. У меня же ушло много недель на то, чтобы сообразить: все, чем он являлся, что говорил и делал, было направлено на достижение одной цели – возбудить интерес в женщине, в какой – неважно. Это был чистый спектакль, все об этом знали и все ему подыгрывали. Самоподача через представление, спасибо за ваши уроки, кафе «Муфтар». Случалось, для самоподачи хватало одного лишь костюма. А что касается ярости, то она, как и страстность, как и смех, как и самые твердые его убеждения, оставалась в итоге чистым спектаклем.

Иногда.

Иногда, предотвратив едва ли не потасовку между ним и Муму, алжирским завсегдатаем кафе «Алжир», я подсаживался к нему поближе и пытался разрулить ситуацию всякими незамысловатыми фразами вроде: «Он ничего такого не имел в виду». «А я имел в виду все до последнего слова», – отзывался он, возвышая голос, будто чтобы начать препираться и со мною. С ним нужно было проявлять терпение, тут слегка уступил, там слегка урезонил, оставил ему пространство для маневра, чтобы он выпустил пар, потому что пар, газ и дым в нем скапливались в изобилии. Зейнаб, официантка, тоже из Туниса и тоже с тем еще темпераментом, особенно в отношении клиентов, которые скупились на чаевые, или просили слишком часто наполнять им посуду заново, или требовали от скудного местного меню разнообразия за пределами того, что она в состоянии была упомнить, превращалась в саму любезность, когда видела, что он затевает очередную свару с очередным завсегдатаем. «Oui, mon trésor, oui, mon ange, да, мое сокровище, да, мой ангел», – нашептывала она снова и снова, будто приглаживая загривок ощетинившегося кота, только что увидевшего злую собаку. Когда на него находил такой стих, спорить с ним было бессмысленно, оставалось только увещевать и любезничать. «Я понимаю, что ты чувствуешь, прекрасно понимаю, – твердил я, пока не наступал момент, когда уже можно было воззвать к разуму. – Но с чего ты взял, что он имеет в виду то, что говорит?» – нашептывал я. «Знаю, и точка, оке?» «Окей», которое он произносил так: «Оке», означало: «Спор окончен. Больше ни слова. Врубился?» Я не всегда знал, как его укротить. С помощью своего «оке» он порой пресекал то, что могло закончиться потасовкой между нами. «Почему ты так уверен?» – нашептывал я, пытаясь все-таки донести до него свою мысль и показать, что мы-то с ним точно не станем препираться, а одновременно подталкивая его к тому, чтобы взглянуть на вопрос (как это называют во всем остальном мире) «с другой точки зрения» – понятие ему решительно чуждое. В его мире не было, да и не могло быть другой точки зрения. Если нам не удавалось прийти к консенсусу, он отворачивался и говорил: «Брось ты это дело, я сказал». Молчание. Он уходил заказывать пятую чашку кофе. «Брось. Я. Сказал», – повторял он снова.

Дабы подчеркнуть молчание, которое уронил между нами подобно гире, он тихонько брал стоявшую перед ним пустую чашку, извлекал оттуда ложку – ее он всегда оставлял внутри, пока пил кофе, – и аккуратным, просчитанным движением опускал на блюдечко, как бы расставляя все по ранжиру и привнося порядок в свою жизнь. Тем самым он будто бы говорил: «Я пытаюсь взять себя в руки. Не следовало тебе говорить то, что ты сказал». А через миг опять сыпал смехом и шутками. Значит, в кафе вошла женщина.

В кафе «Алжир» Калаж всегда садился на одно и то же место. За центральный столик – не только чтобы его видели, но и чтобы и самому наблюдать, кто входит, а кто выходит. Ему нравилось внутри, он никогда не устраивался снаружи и, как почти все уроженцы Средиземноморья, предпочитал тень солнцу. «Вот тут у нас Калашников занимает позицию, целится и стреляет», – пояснял Муму, который, как и Калаж, был водителем такси и любил его поддразнивать: алжирцы и тунисцы вообще любят подначивать друг друга, пока эти издевки не опустятся до полномасштабной словесной перепалки – а это происходит неизменно, если один, или другой, или оба взбесятся. «Он либо сидит здесь со своим “калашом” между ног и выжидает, пока ты сделаешь неверное движение, и тогда он тебя выкурит, выдворит, а потом, когда ты этого уж вовсе не ждешь, заморочит до полусмерти жалобами на своих женщин, свою визу, свои зубы, свою астму, свою монашескую келью на Арлингтон-стрит, где квартирная хозяйка не позволяет ему приводить женщин наверх, потому что они у него кричат, – я что-то пропустил? “Калашников” с безотказным ночным прицелом. Скажи, куда стрелять, – и он выстрелит». Скандалы между ними разгорались легендарные, эпические, оперные. «У меня глаза как у рыси, память как у слона, чутье как у волка…» – «…и мозги как у тапира», – присовокупляла его алжирская Немезида. «Ты же, напротив, – рявкал в ответ Калаж, – невзрачный и кусачий как скорпион, вот только ты бесхвостый скорпион, нет у тебя ядовитого хвоста: колчан без стрел, скрипка без струн – продолжать или ты усек общую идею?» – этими словами он намекал на всем известную неспособность алжирца добиться эрекции. «Этот скорпион, по крайней мере, способен кого угодно вознести на вершину горы – можешь сам поспрашивать, – а с тобой им только и светит, что перевалить через какую кротовину, взвизгнуть для приличия, чтобы смутить мирный сон квартирной хозяйки, – и по второму разу на то же самое не напрашиваться. Если хочешь, могу продолжить…» – в этих словах алжирца содержался весьма прозрачный намек на брак Калажа, который развалился за пару недель. «Верно, однако в эти несколько мгновений подъема на крошечную кротовину я проделываю вещи, которые ты, вспомни-ка, ни разу не проделывал лет с двенадцати, несмотря на все эти лошадиные пилюли, которые, как я слышал, ты принимаешь четырежды в день, вот только помогают они тебе разве что от натоптышей и никак не влияют на этот самый отросточек, который благой Господь даровал тебе, а ты так и не придумал, что с ним делать, кроме как пихать себе в ухо». «Всем молчать! – прерывал его алжирец, если в кафе было относительно пусто ранним утром и их свара не мешала посетителям. – Месье Калашников затеял хулить мое мужское достоинство – возразите ему, если посмеете, но не забудьте прежде надеть пуленепробиваемый жилет». «А, наш арабский комедиант вылез из своей волшебной лампы пердушницей поперед», – парировал Калаж, опуская на стол вчерашнюю «Монд», которую ежедневно забирал бесплатно из торговавшего иностранными газетами киоска на Гарвардской площади, потому что она была суточной давности и никому уже не требовалась.

Порой, дабы смирить надвигающуюся бурю, владелец заведения, палестинец, ставил альбом арабских песен, как правило – Умм Кульсум. Хватало нескольких секунд, чтобы битва умов стихла и все четыре угла притихшего кафе «Алжир» заполнил заунывный голос арабской дивы. «Поставь погромче, погромче, в этом божественная любовь», – требовал Калаж. Звучала всегда одна и та же песня: «Энта омри», ты моя жизнь. Если в то утро Калаж завтракал с женщиной, он прерывал беседу и слово в слово переводил ей текст на свой кондовый английский: «Твои глаза привели меня обратно в наши давно ушедшие дни, – указывая на свои глаза, потом на ее глаза. – И научили меня жалеть о прошлом и о его ранах», – широко поводя ладонью, он изображал стремительный и мучительный бег времени.

Если мы сходились за кофе с круассаном, он переводил текст и для меня, слово в слово, хотя детство мое прошло в Египте и арабских слов я помнил достаточно, чтобы уловить общий смысл. Если он сидел один и ставили эту песню, он замирал, держа чашку за бортик на весу, и будто под воздействием чар вслух повторял за дивой слова, а потом переводил их самому себе на французский.

После этакой интерлюдии порой непросто оказывалось покинуть наше воображаемое средиземноморское кафе на побережье и возвратиться в Гарвард, располагавшийся по другую сторону улицы. В такие знойные утра, когда солнце слепило глаза, казалось, что он на расстоянии множества световых лет и созвездий.

Я все еще помню утренний запах щелока и хлорки, которыми Зейнаб протирала полы в кафе «Алжир», водрузив перевернутые стулья на крошечные столики. В принципе, кафе было закрыто, но некоторых – завсегдатаев, знавших арабский и французский, – все-таки пускали и позволяли ждать, пока заварится кофе. Один взгляд на плакат с Типазой – и тело начинало ныть, мечтая о морской воде и пляжных затеях, про которые ты раньше и помыслить не мог, что они забудутся. Из кафе «Алжир» я уносился обратно в Александрию, как вот Калаж уносился в Тунис, а алжирец – в Оран. По большому счету, каждый из нас ежедневно заходил в кафе «Алжир», чтобы забрать оттуда человека, которого оставил в Северной Африке, каждый пробирался назад к той точке, где жизнь, видимо, свернула не туда, каждый укладывал время в лубок, чтобы переломы, трещины и смещения заврачевались и кость наконец-то срослась. Укрывшись от утреннего солнца, окутанные крепким запахом кофе и дезинфицирующих жидкостей, все мы отыскивали путь назад к маме.

Впрочем, утра умели творить еще и волшебство второго порядка, потому что напоминали нам всем троим о Париже, срединной точке на пути домой, о французских кафе, так близко нам знакомых на рассвете, когда официанты спешат подготовить зал к рабочему дню, обмениваются любезностями с дворником, продавцом газет, разносчиками, булочником по соседству, и все забегают быстренько выпить кофе по пути на работу. Калаж завел тогда привычку очень ранним утром пить кофе в одном из кафе на улице Муфтар. Забежать, поздороваться с завсегдатаями, поговорить, пальнуть, кольнуть, начать утро с того, чем закончил вечером.

В кафе «Алжир» он по утрам почти всегда приходил первым. Подобно Че Геваре, являлся в берете: остроконечная бородка, висячие усы, самоуверенный вид человека, который только что разложил динамитные шашки по всему Кембриджу, и теперь ему не терпится поджечь фитиль, вот только после кофе с круассаном. По утрам он не бывал разговорчив. Кафе «Алжир» было его первой остановкой, точкой перехода, где он заглядывал в мир, который знал с самого рождения; оттуда он, выпив кофе, выбирался наружу и каждый раз заново учился осмыслять этот непонятный Новый Свет, куда его почему-то занесло. Иногда, еще даже не сняв куртки, он заходил за крошечную стойку, брал блюдце и помещал на него один из свежих, только что доставленных круассанов. Поднимал глаза на Зейнаб, демонстрировал ей круассан на блюдце и кивал, имея в виду: «Я за это заплачу, вот только попробуй не поставить мне в счет». Она в ответ кивала, в том смысле, что: «Видела, поняла, я б с удовольствием, но босс нынче на месте, так что никаких поблажек». Несколькими отрывистыми наклонами головы он сообщал: «Я никогда и не просил поблажек, ни сейчас, ни вообще когда-либо, так что не изображай из себя, знаю я, что босс твой на месте». Она передергивала плечами: «А то меня волнует, что ты там думаешь». Еще один вопросительный кивок со стороны Калажа: «Кофе когда поспеет?» Еще одно пожатие плечами, означающее: «У меня, чтоб ты знал, всего две руки». Его ответный взгляд явно был рассчитан на то, чтобы ее смягчить: «Знаю я, что ты работаешь не покладая рук. Я и сам такой». Пожатие плечами. «Утро не задалось?» – «Совсем не задалось». Для них – в самой что ни на есть обычной ближневосточной манере – ни одно утро никогда не задавалось.

Когда около полудня Калаж возвращался в кафе «Алжир», то возвращался другим человеком. Он снова был в родной среде, заряжен под пробочку и готов открывать огонь – здесь его база, а ночь еще впереди.

Впоследствии я узнал, что у Калажа есть особый дар: способность к круговому обзору. Он всегда знал, что кто-то на него смотрит, или подслушивает, или – как вот я в тот первый раз – попросту недоумевает. Он сидел на своем месте в самом центре – его алжирская Немезида именовала этот столик état major, генеральный штаб, – и мгновенно распознавал всех по звуку шагов. Если, услышав ваши шаги, он не поворачивался поздороваться, значит, не хотел раскрывать, что знает о вашем присутствии. Или был слишком занят разговором с кем-то еще. Или видеть вас больше не желал во веки веков. Оценить ситуацию он умел за долю секунды. Входил в переполненный бар и через пару мгновений объявлял: «Пошли отсюда». «Почему?» – удивлялся я. «Тут женщин нет». «А вон те две, там сидят?» – поправлял его я, указывая на двух красоток, которых он явно не приметил. «Та, что в черном, больная на голову». «Ты как это понял?» «Так и понял, что просто знаю», – повторял он, а голос так и щетинился от нетерпения, раздражения, сарказма. «Я всегда понимаю – оке? Так. Все. Пошли».

Или, не поворачиваясь к двери, он вдруг говорил: «Пока не смотри, но к нам кто-то идет». Когда он успел заметить вошедшего? Как заметил? И как овладевают этаким мастерством? «Сейчас купит мне кофе, потом пирожное, а потом привяжется». Разумеется, услышав от него «не смотри», я немедленно поворачивал голову – кто же это там. «Ты что, не слышал, как я сказал: “Пока не смотри”?» «Да, я слышал, как ты сказал: “Пока не смотри”». «Чего ж тогда смотришь?» Мне только и оставалось, что извиниться, пояснить, что до меня медленно доходит. «Вот прямо настолько медленно?»

Порой являлись женщины, от которых он хотел уклониться. Объятие от всей души, если ему не удалось вовремя сбежать, представления от всей души, чмок-чмок и еще раз чмок-чмок, а потом он сразу же поворачивался ко мне: «Он здесь?» «Кто здесь?» – уточнял я простодушно. «Юрист по эмиграционным вопросам, с которым мы договорились встретиться», – шипел он, навесив на лицо улыбку-стилет, готовый накромсать меня на куски за полное отсутствие мужской солидарности. Сообразить мне удавалось не сразу. «Нет, – ответствовал я, – он сказал, что ждет нас в кафе напротив». «Ждет в кафе напротив, ждет в кафе напротив, – бормотал он себе под нос, пока мы оба торопливо покидали «Алжир». – Тебе сколько времени нужно на то, чтобы сочинить какую-нибудь чушь вроде “ждет в кафе напротив”?» «Почему же чушь?» – возражал я, прекрасно зная, что это чушь полная. «Да потому что она запросто могла за нами увязаться!» Я никогда еще не чувствовал себя такой бездарью и профаном в житейских делах. Этакая вошь, увязавшаяся за титаном.

В один прекрасный день я вошел в кафе «Алжир» и увидел, что за моим обычным угловым столиком сидит девушка и читает книгу. Соседний с ней столик оказался свободным. Я подошел к свободному столику, положил на него свою книгу, сел. Она читала Мелвилла. Я перечитывал Спенсера. Когда она наконец подняла голову, я перехватил ее взгляд и поинтересовался, до какого места в «Моби Дике» она добралась. Она сказала. Я скорчил рожу. Она улыбнулась. Посмотрела на мою книгу и сообщила, что Спенсера изучала в прошлом году. Мы оба читаем книги на совершенно невозможном английском языке, заметил я. «Главное – привыкнуть», – ответила она. Беседа продолжилась. Про преподавателей, про наши книги, про другие книги. У нее оказалось много любимых писателей. Я сомневался, что у меня их так уж много. А потом темы начали иссякать, я позволил ей опять погрузиться в чтение и сам взял книгу. Через некоторое время она поднялась, оставила несколько монет на столике и собралась уходить.

– Вам, наверное, стоит перечитать Мелвилла, – заметила она перед уходом.

– Наверное, – согласился я.

Появилось чувство, что я обзавелся врагом.

– Ты, что ли, не понял, что она хотела продолжить разговор? – осведомился Калаж, подходя к моему столику.

А я и не заметил, что он все это время за мной наблюдал. Он спросил, о чем мы говорили.

– То есть говорили про книги. А дальше что?

Я не знал, что предполагается еще какое-то «дальше что».

– Мог бы сказать что-нибудь про нее – или хотя бы сказать что-нибудь про себя. Или про тех, кто сидит рядом. Или про чайную заварку, болван ты этакий. Про что угодно! Мог задавать вопросы. Помогать ей с ответами. Делать предположения. Рассмешить ее. А ты ей вместо этого про то, что не любишь. Да уж, таких, как ты, еще поискать.

– Просто разговор принял такое направление.

– Это ты его туда направил.

– Это я его туда направил.

– Вот именно. Как ты поступишь в следующий раз, когда заговоришь в кафе с женщиной?

Мое молчание все сказало за меня.

– Ты не понимаешь женщин или просто такой неумеха?

Я глянул на него в растерянности.

– Полагаю, и то и другое, – ответил я в итоге.

И мы оба расхохотались.

Он всегда знал, кто где находится, понимал, как что устроено и почему, никому не доверял и постоянно ждал от каждого человека только самого худшего. Он заранее предвидел, кто что может сказать или сделать, просчитывал даже то, в чем ничегошеньки не смыслил, и умел унюхать подвох или халтуру, о существовании которых большинство смертных не подозревали вовсе. В этом, как и во многом другом, он принадлежал к существам иного биологического рода. Еще не изобрели богов, героев и чудовищ, когда он ворвался в мир на пятый день творения, полностью свинченный, готовый к работе. Человечество появилось гораздо, гораздо позже.

Еще у Калажа была исключительная память на лица. Однажды мы с ним шли, и нам встретился один мой знакомый болгарин, и я сказал: «Он славный малый». «Козел вонючий», – отозвался Калаж и тут же поведал, что несколькими неделями раньше он видел, как этот самый тип поругался со своей подружкой и ударил ее по лицу перед одним ночным клубом в центре Бостона. «На самом деле из всех моих здешних знакомых он единственный, кого я действительно боюсь. Он тебя пырнет ножом не моргнув глазом, отымеет, а потом переедет машиной. Зуб даю, что он шпион».

Тогда я Калажу не поверил, но много лет спустя узнал, что этот самый тип, сперва погрузившийся в недра массачусетской системы исполнения наказаний за нападение, изнасилование и побои, всплыл на Юге в образе почтенного аукциониста благодаря усилиям болгарского посольства.

Был у Калажа еще один дар. Помимо памяти на лица, у него была способность видеть их насквозь. «Этот твой дружок такой-то такой-то, не доверяю я ему. Другой твой дружок такой-то тебя терпеть не может». Список был бесконечный. Такой-то такой-то всегда сидит сбоку, чтобы не смотреть тебе в глаза. Такая-то с виду добренькая, но только потому, что боится сказать в лицо, что тебя недолюбливает. А вон тот тип, он вовсе не умник, просто хитрюга. Вовсе она не счастлива, просто часто смеется. Эта не страстная, а суетливая. Этот не мудрый, а озлобленный. Истерический смех ничего не значит – как болтовня в баре, как откровения по телефону, как слова «я тебя люблю» вместо обычного «до свидания». Терпеть он не может людей, которые произносят «я тебя люблю», прежде чем повесить трубку. Сразу ясно, что не любят. Он с недоверием относился к тем, кто в кино с легкостью ударялся в слезы. Такие люди неспособны чувствовать. Такая-то вечно прикидывается, что у нее закружилась голова, но только чтобы уклониться от необходимости сказать правду. Такой-то утверждает, что у него отличное чувство юмора. При этом никогда не смеется. Это все равно что говорить «я возбудился», а у тебя при этом не встал.

Такой-то так, такая-то сяк. Тра-та-та-та, тра-та-та-та.

Сказать мне, зачем Молодому Хемингуэю борода? – осведомился он однажды.

Зачем?

Скрыть, что у него нет подбородка.

Я в курсе, зачем такая-то прикрывает ладонью рот, когда смеется?

Зачем?

Скрыть, что у нее толстые десны.

А знаю я, почему все говорят, что такой-то большая умница?

Потому что все остальные это говорят.

Сказать мне, почему такой-то вечно канючит, что все вокруг страшно дорого?

Потому что у него папаша богатенький, а он не хочет, чтобы его сочли папенькиным сынком.

А знаю я, почему он же вечно твердит, что хватит уже покупать дорогие шмотки?

Хочет, чтобы ты понял, что у него к ним прирожденный вкус.

И так далее, и тому подобное.

Каждого человека он измерял по шкале Рихтера на предмет подлинности или страстности, чаще и того и другого, потому что первое неизбежно предполагало второе. До его планки не дотягивал никто. В его вселенной кишели люди, которые не являлись теми, за кого себя выдавали. Где он подцепил такой образ мыслей? Есть в этом хоть доля правды? Или все это отпетая чушь, которую он вытягивает из собственной лампы Аладдина, а пламя в ней раздувают ночные кошмары и демоны в деменции? Или просто этот человек, совершенно несчастный, не знает иного способа удержаться на плаву в Новом Свете, разобраться в котором он способен одним-единственным способом: сказать себе, что постиг все его гнусные и скользкие штучки, способен прочитать на лице под маской всю его подноготную, знает, в какую сторону крутится мир, потому что под ним мир провернулся вон уже сколько раз?

В итоге все, что при нем оставалось, это догадки, скорострельный третьемирный треп и паранойя: этакий ясновидящий из пустыни и уличный карманник в одном лице.

– Ты замечал, что всегда переходишь улицу наискосок? – спросил он меня однажды.

– Да, так же короче, – ответил я, имея в виду гипотенузу.

– Верно, только ты не поэтому.

Я раньше об этом не задумывался и теперь решил не вдаваться. Понял другое – он видит меня насквозь: я все делаю с хитрецой, родился этаким обтекаемым, читай – неблагонадежным.

Я сделал вид, что не слышу.

И в этом он, судя по всему, тоже увидел меня насквозь.

Я был уклончив, он прямолинеен. Я никогда не повышал голоса, он орал громче всех на Гарвардской площади. Я был скован, опаслив, застенчив; он – бесшабашен и безжалостен, чистая пороховая бочка. Он все мысли высказывал вслух. Я свои хранил, точно в сейфе. Он всем смотрел в лицо; я дожидался, пока ко мне повернутся спиной. Он ни во что не верил, пленных не брал, волтузил всех без разбору. Я всех терпел и при этом никого не любил. У него вся любовь была напоказ, моя была погребена в недрах, да и там… Он в Штатах оказался недавно, но уже успел поговорить едва ли не со всеми в Кембридже; я четыре года проучился в Гарварде, но тем летом выпадали целые дни, когда мне не с кем было перекинуться словом. Расстроившись или заскучав, он щетинился, ерзал, потом взрывался; я же был сама сдержанность. Он во всем впадал в крайности, а мне имя было компромисс, а прозвище – сдержанность. Если он что-то начал, его уже было не остановить, я же от малейшего дуновения вставал как вкопанный. Он мог бросить любого не задумавшись, я же спешил мириться, а потом дулся про себя. Он умел проявлять жестокость. Я редко проявлял доброту. Ни у него, ни у меня не было денег, но случались дни, когда я был его намного, намного беднее. Он не видел в бедности ничего зазорного, поскольку в бедности родился. Для меня у стыда были глубокие карманы, глубже, чем даже твое «я», поскольку стыд способен забрать и жизнь, и душу, проникнуть во все поры, вывернуть тебя наизнанку, точно старый носок, обнажить твою подлинную окончательную суть – и вот тебе уже нечем похваляться, все в самом себе тебе противно и, дабы это сносить, ты осуждаешь всех остальных. Он гордился знакомством со мной, а мне было неприятно, если нас видели вместе за пределами узкого круга посетителей кафе. Он был таксистом, я учился в престижном университете. Он был арабом, я евреем. В противном случае мы могли бы в любой миг поменяться ролями.

Несмотря на свою гневливость, несмотря на неприкаянную кочевую жизнь, он оставался человеком с этой планеты; я же постоянно сомневался в том, что мне здесь место. Он любил землю, понимал людей. Швыряй его куда хочешь, а он все равно встанет на ноги; я же, даже в состоянии покоя, вечно был не на месте, в глубинах себя. Если и создавалось впечатление, что я к чему-то прилепился, то лишь потому, что я замер на месте. Он вроде не на привязи, а на деле – в постоянном поиске добычи; я – в постоянной неподвижности. Если я и начинал шевелиться, то напоминал неумеху, что стоит, вконец растерявшись, на хлипком плоту посреди порогов; плот движется, вода движется, а я – куда там.

Я ему завидовал. Хотел у него учиться. Он был мужчиной. Я плохо понимал, кто я такой. Он был голосом, отсутствующим звеном цепи, соединяющей меня с прошлым, человеком, в которого я мог бы вырасти, обернись жизнь по-иному. Он остался дикарем, меня укротили, обротали. Но если взять меня и опустить в мощный растворитель, так, чтобы с кожи сошли все привычки, приобретенные в школе, и все уступки, которые я сделал Америке, может, там бы обнаружился не я, а он, и синее Средиземное море хлынуло бы на пляж точно так же, как он выплескивался в пейзаж всякий раз, когда я, набравшись храбрости, подходил к его столику в кафе «Алжир» и прерывал разделявшее нас молчание.

В другой стране, другом городе, в иные времена я никогда бы к нему не повернулся, а он мне даже не ответил бы на вопрос, который час. Не в моих привычках было подходить к незнакомцу, я никогда бы этого и не сделал, не разгляди я в нем частичку себя, нечто приглушенное и позабытое, что я опознавал моментально, стоило этому нечто фанфарой пропеть в его речи. Его вздорные тирады при всем их болезненном бессмысленном несварении что-то мне говорили, возвращали в прошлое – как вот кафе «Алжир» возвращало к чему-то далекому, безымянному, к чему-то, что я проглядел в самом себе.

Как я скоро выяснил, он оказался единственным, кроме меня, человеком во всем Кембридже, который не только не смотрел «Звездные войны», но принципиально от этого отказывался, скорбел, глумился над культом, который в то лето внезапно вырос вокруг. Оби-Ван Кеноби, Дарт Вейдер и Люк Скайуокер были у всех на устах, будто общеизвестные персонажи из шекспировской пьесы, а R2-D2 и C-3PO косили под мелких шутов и подхалимов-придворных. Для Калажа же они были воплощениями зажравшегося эрзаца.

Поначалу меня к Калажу потянула одна вещь, не имевшая ничего общего с его лукавым шестым чувством, его инстинктами выживания или могучими выплесками, которые непостижимым образом обхватывали вас своими ручищами и душили, пока не превратятся в хохот. Не была это и его псевдоколючая задушевность, которая столь многих отталкивала, а мне казалась до боли родной, потому что заставляла вспомнить те мгновенно складывавшиеся дружбы, когда оскорбление в адрес его мамы, а вслед за ним – еще одно, в адрес моей, способно было сблизить двух десятилеток на всю жизнь.

Возможно, он был двойником подлинного меня, моей примитивной ипостасью, которую я потерял из виду и слущил с себя по ходу жизни в Америке. Мое теневое «я», мой портрет Дориана Грея, мой безумный брат с чердака, мой мистер Хайд, мой совсем, совсем грубый набросок. Я – без маски, без цепей, без поводка, без ретуши: я, ничем не стесненный, я в лохмотьях, я в ярости. Я без книг, без лессировок, без грин-карты. Я с «калашниковым».

Если мне и нравилось его слушать, то не потому, что я принимал на веру или хотя бы ценил все то, что он каждый день нес в кафе «Алжир», а потому, что было в тембре и фразировке его речи нечто такое, что как бы перебирало сваленные в кучу древние обломки, напоминая мне о человеке, которым я, может, и родился, но которым не стал. Если я и не принимал всерьез те инвективы, которые он ежедневно обрушивал на Америку, то лишь потому, что на самом деле поносил он вовсе не Америку, а голос его не был голосом озадаченного жителя Ближнего Востока, который пытается оградить себя от беспощадного Запада. Нет, я слышал там хриплый, с присвистом, угрожающий тембр более древнего извода человечества, более древние способы быть человеком, он ярился, ярился против накатывающей волны нового, которая обликом и поведением схожа с людской расой, а на деле ею не является. Речь тут шла не о столкновении цивилизаций, ценностей или культур; дело было в том, который орган, которую камеру сердца, которое из возлюбленных пяти чувств человечество от себя отсечет, дабы влиться в современность.

Именно поэтому он, по его собственным словам, ненавидел нектарины. По-французски brugnons. Людей якобы нектаризируют: сладость без доброты, все чувства правильные, но не от сердца: их выводят искусственным путем, сшивают из лоскутьев, рождают кесаревым сечением, а не естественным способом, вот и выходит голова что слива, жопа что персик, а яйца размером с изюминки. У нектарина в царстве фруктов ни единого живого родича. Он результат скрещивания.

– В смысле, как вот и мы – результаты скрещивания? – спросил я у него как-то в кафе «Алжир», после того как он долго распинался, что у президента Картера, мол, нектариновое лицо, а уж улыбка и подавно. Лицо, согласился я, ну чистый нектарин. Вот только остальные мы разве лучше? Все мы такая же фальшивка, как и прочие, а уж те, кто успел пожить на трех континентах, – чистый результат скрещивания.

– Да, полагаю, вроде нас с тобой, – согласился он. А потом, через миг: – Нет, не как мы с тобой. Нектарин считает себя фруктом. Он понятия не имеет про собственную неестественность и, сколько ты ему это ни доказывай, не согласится. Вот тебе доказательство: он даже способен рожать детей, как вот и роботы смогут рано или поздно рожать детей.

Тут вид у него сделался задумчивый и даже печальный.

– Пока детей не заведешь, вообще не понять, человек ты или нет.

Откуда это у него такие представления?

– А у тебя есть дети? – спросил я.

– Детей у меня нет.

– Ну так? – Я его поддразнивал.

– У меня есть кожа. И только. – И опять, как и в день нашего знакомства, он ущипнул себя за предплечье. – Вот. Вот мое доказательство. Цвет почвы в моей стране, цвет пшеницы. Но, – добавил он, будто по здравом размышлении (он любил дополнять самого себя по здравом размышлении), – я хотел бы завести ребенка.

Все это громким голосом, по-французски, чтобы посильнее заинтриговать женщину, сидевшую за соседним столиком, которая, вероятно, гадала, а она сама-то не нектарин, надеялась, что нет, одновременно пытаясь сообразить, хорош ли этот плут-проповедник в постели в качестве любовника.

В чем, собственно, и заключалась цель всей диатрибы.

При всем при том окончательно и с самого начала нашу дружбу скрепила общая любовь к Франции и французскому языку, а говоря еще точнее – к нашему образу Франции, потому что настоящая Франция нам уже была не больно-то и нужна, равно как и мы ей. Мы лелеяли эту любовь точно постыдную тайну, потому что не могли ее изжить, не доверяли ей, даже не хотели давать ей гордого имени любви. Но она нависала над нашими жизнями, будто краденое и докучное наследство, полученное из детских лет, которые каждый из нас провел в Северной Африке. Возможно, любовь мы испытывали даже не к Франции и не к французской романтике; возможно, Францией мы прозвали отчаянную попытку найти в своей жизни хоть какое-то основание – для нас обоих прошлое оставалось самой надежной подпоркой, а прошлое наше было написано по-французски.

Каждый вечер мы отыскивали друг друга в барах и кофейнях Кембриджа, усаживались вместе и около часа говорили по-французски про Францию, которую оба любили и утратили. Он оказался в Кембридже, потому что скрывался от долгов, от алиментов, от поди пойми каких злополучных затей и беззаконных предприятий, в которые ввязался во Франции. Я оказался в Кембридже, потому что до сих пор не набрался смелости собрать вещи и назвать Францию своим домом. Но с самого того дня, когда мы начали сталкиваться едва ли не каждый вечер, мы стали друг для друга максимальным приближением к Франции. Даже легковесная насыщенность его сбродных понятий, почерпнутых из рабочих кофеен на улице Муфтар и перемещенных в тускло освещенный бар «Касабланка», помогала поддерживать эту иллюзию на плаву. До последнего звонка. С последним звонком все делалось еще насущнее, отчаяннее, потому что, когда включали свет и мы наконец-то выходили из бара на успевшую опустеть Брэттл-стрит, мы заранее предчувствовали, что и в этот вечер, как во всякий другой, не минует нас отрезвляющее понимание того, что это не Франция и никогда Францией не будет, что все неправильно и правильно не будет никогда, что и с самой Францией все не так, потому что нам не так где угодно: и здесь, и во Франции, и в том месте, где каждый из нас появился на свет, – в местах, переставших быть нашей родиной. Мы обижались на Кембридж за то, что он не Париж, как в будущем мне предстояло обижаться на многие места за то, что они не Кембридж, и это все равно что обижаться на человека за то, что он не является кем-то другим или не соответствует требованиям, на которые сам он никогда не подписывался.

Все, что эхом звучало у нас в головах, когда мы прощались и наконец-то отправлялись в жилища, которые ни тот ни другой не мог по совести назвать домом, – это предпринятые за истекший вечер попытки сострить по-французски, на языке, на котором мы говорили с радостью и с горечью в сердце, поскольку говорили с ущербными акцентами, потому что для нас это был первый язык, но не родной. А который нам родной, мы не ведали вовсе.

Калаж, бербер по рождению, вырос в Тунисе и там полюбил Францию, я же с самого детства боготворил Париж, живя в Александрии. Тунис исчерпал для него свою пользу, когда он в семнадцать лет в Марселе взошел на борт военного корабля, как для меня исчерпал свою пользу Египет, изгнавший меня в четырнадцать за мое еврейство. Мы с ним – этим он любил хвастаться, когда сталкивался в баре с женщинами, – являлись оборотными сторонами друг друга.

Ислам вызывал у него такую же досаду, какую у меня – иудаизм. Наше равнодушие к религии, к своему народу, к непрекращающимся конфликтам на Ближнем Востоке, к очень многим вещам, которые с легкостью могли вбить между нами клин, наше презрение к патриотизму, знаменам, любому «правому делу» и всевозможным уютным идеологиям, которые кочуют по Европе с конца шестидесятых, не оставили нам почти ничего, кроме несколько замызганного чувства лояльности – он это называл complicité, приверженностью, – к тем, кто мыслил как мы, кто походил на нас. Вот только других таких, как мы, не было. Я сомневаюсь, что мы вообще знали, что из себя представляет «такой, как мы», поскольку сами были совсем разными. Мы ничего не придерживались, к нам ничто не прилеплялось, ничто даже не «цепляло». Столицей нашей был вымышленный Париж. Родной страной – мы двое. Остальное – хрень. De la merde. Паспорта – хрень. Газеты – хрень. Кембридж – хрень. Мои экзамены – хрень. Книги, которые я читаю, – хрень. Массивный таксомотор компании «Чекер», за руль которого он садился каждый день (его Немезида именовала машину «Титаником»), – хрень, его женщины, заявка на грин-карту, которая, судя по всему, лежит мертвым грузом, его адвокат, «Касабланка», его непрорезавшиеся зубы мудрости, его первая жена, его вторая жена, его брак со второй женой до развода с первой (вторую он возненавидел так же сильно, как и первую, поскольку обе в итоге вышибли его из своей жизни, ведь все всегда вышибают его из своей жизни) – все это хрень. Даже объявления о знакомствах, которые он любил читать в свежем выпуске «Бостон феникс», – хрень, да и его ответы, которые мне приходилось писать за него по-английски, – хрень. Он всем и на все возражал, потому что в возражениях слышал свой собственный голос, однако, услышав его, тут же разворачивался и противоречил самому себе, заявлял, что в нем самом хрени не меньше, чем во всяком другом. Единственное исключение, заявлял он, составляют семья и род. Его самый младший брат, мама и даже сестра, которая сбежала в Париже с алжирцем и с которой он отказывался иметь какие бы то ни было дела и все же время от времени отправлял ей посылки с американскими гостинцами. Возможно, в итоге он и меня включил в свой крошечный клан. За всех нас он отдал бы жизнь не задумываясь. Он, видимо, знал (а я знал это всегда) что я бы ради него не рискнул ничем – видимо, от недостатка мужества и привязанности.

Если я ему и помогал – например, я много часов натаскивал его перед интервью в Иммиграционной службе, – то, видимо, делал это либо просто не задумываясь, либо потому, что не мог придумать веского предлога для отказа. А может быть, для меня это был способ отвлечься от собственной работы, почувствовать, что я делаю что-то полезное, помимо чтения всех этих книг, которые наверняка больше никогда не стану перечитывать. Он пылко меня благодарил и добавлял, что чужая помощь в его жизни такая редкость, что он особенно ценит людей, которым есть что отдавать. Я отнекивался, мямлил, что все это пустяки. Он упорствовал в том, что я не прав, что верный признак хорошего друга – неспособность понять, насколько он хороший друг. Я успел усвоить, что спорить себе дороже. Одолжение это далось мне слишком легко, не несло в себе ни малейшего риска, никаких обязательств, нравственных терзаний, не требовало преодоления трудностей или сомнений. Я знал, что разница между добрым делом и необременительным бескорыстием – это такая мелкая монетка, брошенная на поднос. «Порешим на том, что помочь мне было тебе в радость», – добавил он, пресекая нашу дискуссию, когда в один из дней мы вышли из кафе «Алжир», выпив там пять чашек кофе. Видимо, за своей пылкой благодарностью он пытался скрыть то, что всегда подозревал: что для меня это лишь мимолетное приятельство, при том что я для него давно утраченный брат, о существовании которого он и не подозревал, пока случайно не встретил его в кафе «Алжир». «Когда-нибудь тебе придется мне объяснить, почему ты позволил мне стать твоим другом, – говаривал он, – и тогда я тоже расскажу тебе почему. Но начать придется тебе». Когда он пускался в такие разговоры, я всегда кидал на него лишенный выражения взгляд: «Чего-чего? Ты вообще о чем там?» «Когда-нибудь», – повторял он, тщательно оценив мой намеренно пустой взгляд, ничуть его не обманувший.

Мы так безошибочно считывали друг друга также и потому, что нас связывала еще одна вещь: крайне редкостного рода презрение ко всему и всем. Презрение мы выражали по-разному, однако проистекало оно, по всей видимости, из общего источника самоненавистничества. Мой бил точно кипучий ключ, извергавший желчь и бессловесную досаду; его – фонтанировал яростью. Человек не рождается самоненавистником. Однако сгребите в кучу все свои ошибки, ошибитесь в направлении на достаточном количестве жизненных перекрестков – и вы очень быстро перестанете себя прощать. Куда ни погляди, отовсюду в ответ на тебя таращатся стыд и неудача.

В нем это было. Во мне тоже. Сплошные промахи, каждый из них роковой в своей вероломной малости. Промахи и хрень. Хрень представляла собой наш протест, попытку огрызнуться в ответ. Орать «хрень» и «брейдятина» было для него все равно что поливать спиртом рану в надежде, что хуже не будет. Слово «хрень» ты произносишь, чтобы отразить первый удар. Оставить за собой последнее слово. Показать, что там, откуда ты его почерпнул, остались и еще слова. Проверить заранее, чтобы потом не схлопнуться на глазах у других. Мы и самим себе орали: «хрень». Хрень – последняя подпорка для пошатнувшейся гордости, последняя опора на зыбучем песке под названием «чувство собственного достоинства». После этого – только потоки слез.

Плакал он при мне дважды. В первый раз – когда узнал, что его отца, оставшегося в Тунисе, срочно госпитализировали с перитонитом. После этого из Туниса – ни писем, ни звонков, гробовое молчание. А сам он тут, закопался в нору на краю света, в Кембридже. Подобно персонажу из «Касабланки», он был неприкаянной душой: дожидался транзитных писем, которые никогда не придут, заводил недолговечные знакомства в сомнительных заведениях. Почему он оказался в Касабланке? Да просто – как говорит в фильме Богарт – его дезинформировали. Не следовало ему сюда приезжать. А он здесь, этакий одинокий контрабандист в мире, которому смертельно надоели неприкаянные антигерои-самоненавистники – поскольку сами эти антигерои давно превратились в хлам и хрень.

Плакал он не только по отцу. Еще и по себе, ведь не мог сесть на первый же самолет в Тунис, не мог вернуться домой еще более нищим, чем когда уехал оттуда семнадцать лет назад, потому что, если он уедет сейчас, его никогда больше не впустят в США, потому что он стыдится себя нынешнего. Безвыходное положение. Я до того никогда не видел, чтобы человек молотил себя по голове сразу обоими кулаками. А он молотил, пока я не перехватил эти его кулаки и не сказал:

– Все, хватит, ради бога, бросай ты себя увечить!

Ни он, ни я не верили в Бога. Я обхватил его рукою за плечи. Раньше я такого не делал. Он рыдал, уткнувшись мне в плечо, я ощущал, как вздымается его грудь, а потом он вдруг расхохотался. Через двадцать минут он рассказывал всем посетителям кафе, что разрыдался у меня в объятиях как женщина: прямо как женщина, повторял он.

Я понимал, к чему он клонит.

За этой его яростью, фонтаном выплескивавшейся наружу, и преувеличенными инвективами в адрес всего рода людского скрывался человек, который так и не вырос. Он думал, что вырос, – или прикидывался. Его страшно бесило, когда вы замечали в нем семнадцатилетнего. В этой точке жизнь его замерла. Что было потом – промахи и хрень.

Второй раз я увидел его слезы гораздо позднее.

– Я проголодался. Ты ел чего? – спросил Калаж в кафе «Алжир» в день нашей первой встречи.

– Нет.

– Пошли перекусим на халяву.

Он поднялся, и вид у него оказался такой неопрятный и запущенный, что я вообразил себе нечто вроде благотворительной столовки. Но в жизни все когда-то случается в первый раз, а я в своем аховом финансовом положении часто жертвовал едой ради сигарет. Я готов был признать поражение и протянуть руку за тарелкой бесплатного куриного супа или что там предлагается нищим на прокорм в нынешнее воскресенье.

– В «Цезарионе» нынче щасливый час. – «Щасливый» он произнес на французский манер: подчеркивая гласные и сглатывая шипящие.

Я понятия не имел, что такое счастливый час. Вид у него сделался озадаченный.

– Ну это когда покупаешь бокал дешевого бледно-красного вина за доллар двадцать два, а на закуску берешь столько бутербродиков, сколько сможешь съесть, – пояснил он.

Почему я раньше об этом не знал?

Мы вышли из кафе «Алжир» и по узкой кишке пробрались к крошечной беззаконной парковке у «Харвеста». Там он любил оставлять свою машину.

В «Цезарион» он вошел с достоинством и самоуверенностью давнего друга владельца, метрдотеля, старшего официанта.

– Если честно, острые крылышки меня уже достали, – поведал он, едва увидев здоровенную керамическую миску с жирнющими жареными крылышками в слякотном болоте очень густого соуса для барбекю.

Мы заказали два бокала красного вина. Берешь тарелочку comme ça, вот так, пояснил он, складываешь на нее бутербродики, канапе или крылышки – comme ceci, вот этак.

Довольно скоро на первый этаж «Цезариона» начали забредать некоторые персонажи, которых я до того заметил в «Алжире». Мне это заведение всегда представлялось дорогим. А тут половина кембриджских оборванцев сидят и набивают брюхо крылышками в жире и бутербродиками. Я четыре года прожил в этом городе, а этот красавец шесть месяцев назад приземлился в аэропорту Логана и уже изучил все тонкости того, где здесь можно в воскресенье поесть на халяву. Как и где обзаводятся подобными навыками?

– Видишь вон того типа? – Калаж указал на бородача в большой шляпе с кожаными полями. – Он тут и вчера был. И позавчера тоже. Приходит, как и я: набить брюхо на халяву. – Калаж протиснулся к стойке с сырами. Я последовал за ним. Он указал на женщину с бокалом вина в руке: – Она днем тоже была в «Алжире». – Я бросил на него непонимающий взгляд. – Не помнишь, что ли? Она два часа просидела с тобой рядом.

– Что, правда?

– Franchement, ничего себе… – Воплощенное изумление. – А теперь погляди-ка на того типа.

Я поглядел на того типа. В отличие от Молодого Хемингуэя, он был тщательно и художественно небрит. Не на что там глядеть, объявил я наконец. Разумеется, есть, рявкнул Калаж.

– Глаза разуй, ясно? – он шумно выдохнул. – Он только что заметил в уголке женщину и пытается ее склеить. И всегда мимо кассы.

И действительно, художественно небритый молодой человек подкатился к женщине в летнем платье с восточным узором и, не глядя на нее, что-то забормотал. Она улыбнулась, но не ответила. Он пробормотал еще что-то. Вторая ее улыбка была более сдержанной, едва ли не вымученной. Уже по тому, как она прислонилась к колонне, было ясно, что она не заинтересовалась. «Этому уроки не впрок». Меня же восхищали его мужество и настойчивость, о чем я и сказал.

– Мужества ему не занимать, настойчивости тоже, а вот стыда в нем ни на грош. Желания тоже не занимать. Вот только оно у него в голове, а не здесь. Именно поэтому все и выглядит неубедительно: он и себя-то не до конца убедил. В один прекрасный день, лет этак в пятьдесят, он проснется и сообразит, что женщины ему вообще никогда не нравились.

– Откуда ты все это знаешь?

– Откуда знаю! Тут и знать нечего. Он совершает положенный ритуал, но сразу видно: надеется, что она сама его остановит. Либо так, либо он заранее для себя решил, что дело не выгорит, а не отступается, только чтобы показать, что хотя бы попытался. Кроме того, есть еще одно обстоятельство. – И вот тут, прислонившись к стене, он наконец-то закурил сигарету, которая свисала у него изо рта с того самого момента, как он свернул ее в «Алжире». – Дело в том, что внешне он урод и сам это знает. Щетина для того и предназначена, чтобы выглядеть краше, только не помогает.

Мне сделалось интересно, что он думает про меня. Разгадал уже или нет? Впрочем, знать это хотелось не особо.

Подошел официант, спросил, налить ли нам еще вина.

– Чуть попозже, – ответил Калаж, едва ли не оскорбленный тем, что ресторанное начальство разводит его на вторую порцию. – Вы не видите, что я еще не допил?

Тем временем официантка забрала у нас пустую миску из-под крылышек, но моментально вернулась и принесла другую, до краев наполненную тем же самым.

– Нам еще несколько штучек не повредит, – заметил Калаж.

Вскоре появился и его приятель, которого он бросил в кафе «Алжир».

– Опять он. Пошли отсюда.

А мне «Цезарион» как раз начинал нравиться. Я распробовал бутербродики, да и куриные крылышки были вполне ничего.

– Тут уже ничего больше сегодня не будет.

– В каком смысле?

– Всех женщин разобрали.

– А вон та, которая прислонилась к колонне? – показал я с единственной целью – побыть здесь подольше.

– Она здесь работает.

Никто не заставлял меня уходить с ним вместе, но я все же ушел. Оказавшись на улице, в свете раннего вечера, он пробормотал по-французски:

– Терпеть не могу щасливые часы.

Дело шло к закату. Никогда я не любил закаты на Гарвардской площади, никогда не любил Маунт-Оберн-стрит, особенно по воскресеньям ближе к вечеру, когда ее утомленно-ущербный свет и ее зашторенный, городской новоанглийский облик приводят на ум смесь истаивающего богатства, подспудного ветшания и укромных топотков в тихих домах престарелых, где сразу после ухода воскресных посетителей на стол подается ранний ужин. Маунт-Оберн всегда была символом занюханных задворок Кембриджа, а теперь, с отъездом студентов, ее пустынные тротуары и уродское здание почты выглядели серыми и бессчастными, точно вдовствующая королева без куафюры.

Меня одолевала нервозность, нужно было возвращаться к чтению. Кроме того, Калаж начал хватать меня за пуговицу, а мне это не нравилось.

Внезапно – мы еще были на лестнице и поднимались к выходу – он протянул руку и пожал мою.

– Время пролетело быстрее, чем я думал. Пора мне в такси.

Он, похоже, прочитал мои мысли. Такое отрывистое завершение разговора было вполне в его духе. Потом легче попрощаться.

– Может, еще увидимся. Bonne soirée[3].

Чик!

Домой я пошел не сразу: потянуло обратно вниз, в «Цезарион». Ел я всегда мало, того, что дают на «счастливый час», вполне хватит до конца дня, если слопать еще крылышек. Однако, проведя внизу всего несколько секунд, я отчетливо почувствовал себя не в своей тарелке. Не то общество, не то место. Без Калажа и ненастоящей Франции, которую он проецировал в тот день на все вокруг, я почувствовал себя неловко, неприкаянно. Все тут выглядели завсегдатаями, мне же нужно было, чтобы они видели, как я разговариваю с кем-то – с человеком, который здесь как дома и достаточно прожил в маргинальной зоне, чтобы не чувствовать себя неуютно и даже непорядочно, если его застукают за таким вот крохоборством. Мне было даже не собраться с духом, чтобы съесть еще одно крылышко. Когда бармен принес мне бокал красного, миска с крылышками уже исчезла. Будем надеяться, ее скоро наполнят снова. Однако большое блюдо с бутербродиками тоже унесли. Я не сразу сообразил, что «счастливый час» закончился, а вино, когда я наконец спросил у бармена, сколько с меня, успело подорожать вдвое.

В полном расстройстве я вернулся на Площадь и зашагал к Лоуэлл-Хаусу. Запертые ворота вызвали новый приступ одиночества и ностальгии. Но что, если Калаж сидит в своем такси неподалеку от Площади и заметит, как я бреду к Лоуэлл-Хаусу: хотелось ему показать, что мир, в который я сейчас направляюсь, бесконечно далек от оравы обтерханных стервятников, готовых запихать в глотку все, что им выдадут вместе с дешевым бокалом бледного красного вина за доллар и двадцать два цента. Я злился. Хотелось, чтобы он мне позавидовал, – возможно, мне нужен был чужой взгляд, чтобы самому взглянуть с некоторой снисходительностью на собственную жизнь и не увидеть, что, как и многие из тех, кто остался на август в Кембридже, я тоже докатился до дешевых кабаков. Возможно, хотелось доказать ему – а через него и себе, – что я еще не так низко пал, что, какой бы привилегированной ни была когда-то моя жизнь в Александрии, я нашел способы оставить в прошлом и Ближний Восток, и Европу, и обрел если и не новый дом, то хотя бы новое место в мире, который для любого, кто не слишком в этом разбирается, способен сойти за аристократическую усадьбу. Я не мог себе позволить называть это домом, потому что знал: скудная щепотка привилегий, которую Гарвард отвешивает таким, как я, может быть отобрана в мгновение ока одним росчерком винтажной ручки «Монтеграппа» Ллойд-Гревиля: и тогда в середине января я снова окажусь на улице.

Я шагал по безлюдному, мощенному камнем тротуару, направляясь к запертым воротам Лоуэлл-Хауса, и знал, что на миг позволил себе унестись в уютные детские воспоминания о давних летних месяцах в Египте, где перед самым ужином ты принимал душ, переодевался в чистое после дня, проведенного на пляже, и принимался ждать, чем в этот вечер одарит тебя жизнь. Я смотрел сквозь запертые ворота, передо мной расстилался совершенно пустой травянистый дворик, где несколькими месяцами раньше я сидел и вел занятие, поскольку студенты вымолили разрешение учиться на улице. Теперь студенты и преподаватели проводят летние отпуска в местах, которые совершенно необязательно так уж далеко от Кембриджа, однако я понятия не имею, где именно на Восточном побережье эти места расположены. Я завидовал им с их пляжами, их летними забавами.

Возможно, мы с Калажем действительно во многом похожи. Все в нас преходящее, временное, как будто история еще не закончила ставить на нас свои опыты и пока не придумала, что с нами делать дальше.

Было, впрочем, одно различие: он входил в контрольную группу, я же был подопытным. Ему дали плацебо, мне – настоящее лекарство. Я ощущал воздействие нового препарата, а он не мог понять, почему тот не работает. Оба мы были неприкаянными, но он оставался кочевником; у меня же под ногами была твердая почва. У меня имелась грин-карта, у него – водительские права. Он видел бездну в каждом дне своей жизни; мне никогда не приходилось заглядывать так глубоко. Передо мной всегда стоял забор или изгородь, загораживая вид; он давно устранил все преграды. Впрочем, нас отличала и еще одна вещь: он знал, как не сорваться в эту пропасть, я же поставил его между пропастью и собой. Он был моей защитой, моим ментором, моим голосом. Возможно, его жизнь была именно той, которую мне так отчаянно хотелось попробовать.

2

Через неделю, в воскресенье, я снова пришел в кафе «Алжир», надеясь, что Калаж не появится, хотя чутье предупреждало об обратном. Снова выдался жаркий и душный день конца лета, прохладных мест, кроме кино, почти не осталось, но тратиться на кино не хотелось. Я посмотрел туда, где он сидел на прошлой неделе. Столик занимала пара с ребенком, я нашел себе столик в другой части кафе, сел, вытащил «Мемуары» Ларошфуко. Услышал его голос. Он сидел неподалеку от меня и препирался со своим соперником по нардам.

– Опять ты то же. Больше не смей. Я тебя предупредил.

Мне было не разобрать, что это: обычная словесная перепалка между игроками или серьезное предупреждение. И тут Калаж очень громко хлопнул черной костяной фишкой по доске, едва ли не в исступлении.

– Nique ta mère, ник твою мать!

Еще один хлопок, и соперник, алжирец Муму, рявкнул:

– Nique la tienne, ник твою!

– Чем именно? – осведомился Калаж.

– Играй давай! – откликнулся Муму.

Калаж снова бросил кости – двойное что-то, что именно, я не понял, понял лишь, что двойное, потому что тут же услышал хлоп, хлоп, хлоп, хлоп – четыре раза. Игра завершается, победа за ним. И тут он взорвался.

– Что опять? Да чтоб я с тобой сел еще хоть раз!

– Чего так? – изумился алжирец.

– Никогда, никогда, никогда я с тобой больше не буду играть!

– Я что, жульничаю?

– А я сказал, что ты жульничаешь?

– Чего ж тебе тогда не нравится, и вообще ты о чем?

– А о том, что нельзя каждый раз выбрасывать тройку и единицу.

– Почему?

– Parce que c’est mathématiquement impossible[4].

Калаж потребовал, чтобы Муму еще раз бросил кости – он совершенно убежден, что тот как-то по-мошеннически держит эти самые кости, потому и выскакивают всё тройка и единица. Алжирец рад был ему угодить, однако настоял, чтобы его предыдущие тройка с единицей ему засчитались. Он выбросил пятерку и шестерку.

– Нет, – не отвязывался Калаж, – держи кости так же, как раньше, в этой твоей жульнической манере, чтобы кости ударились об угол коробки. В тебе вообще все жульническое. Как у всех твоих соотечественников.

– В смысле, вот так? – уточнил алжирец, держа кости именно так, как описал Калаж.

– Вот именно.

– Я всегда кости только так и держу.

– Играй давай!

Бедолага бросил кости, выпали тройка и единица.

– Что я тебе говорил? Каждый раз, как ты бросишь, выпадают тройка и единица.

– Ты совсем сбрендил: понятно, что у тебя мозги как у тапира.

– Не сбрендил я.

– Тогда сам попробуй.

Калаж схватил кости, выпали двойка и четверка.

– Просто я по-твоему не умею. Никогда больше с тобой не сяду играть. Bonne journée[5].

Он встал, огляделся, увидел меня, подошел к моему столику. Я знал, что читать дальше не получится. Он пододвинул себе стул, подсел ко мне, от души пожал мне руку, поерошил мои волосы, осмотрел помещение с этой новой точки на случай, если по ходу игры что-то пропустил, и заказал кофе.

– Тут невыносимо жарко, – заявил он. Минут через десять встал, допил кофе и сказал, что знает место, где прохладнее: – Идем давай!

Мы дошагали до небольшой французской кондитерской на Холиоки-стрит. Здесь молодые преподаватели часто пили кофе в обществе студентов, когда хотели продемонстрировать неприятие официоза. Именно здесь можно было поворчать, побрюзжать, излить душу преподавателям, которые, несмотря на самые добрые свои намерения, ничего не могли поменять в системе, ничем не могли помочь. Здесь же они встречались с вами, когда им отказывали в зачислении на постоянную должность, и разражались бесконечной воркотней, которая только напоминала вам о том, что в качестве друга вы такое же пустое место, как и они в те моменты, когда вы оказываетесь в заднице. Однако именно здесь – о чем я поведал Калажу – я дважды в неделю давал уроки французского Хезер по ходу предыдущего весеннего семестра.

– Чего за Хезер? – осведомился он.

Хезер была студенткой и байдарочницей. Я заранее вообразил себе, как он станет потешаться над женщиной, у которой голос намного ниже моего. Я рассказал, как однажды по ходу урока Хезер подняла на меня глаза и как бы ни с того ни с сего осведомилась, не хотел бы я стать тьютором в Лоуэлл-Хаусе. Конечно, хотел бы. А откуда такой вопрос, спросил я, и чем она тут может мне помочь. Ответ оказался лапидарнее некуда. «Тогда – без проблем!» Я не понял, что значит это «без проблем». «Без проблем, в смысле, pas de problème», – пошутила она в меру известного ей французского (навыков разговора она так и не освоит). Мрачно, хмуро, слегка грубовато. Поняв, что не убедила, она добавила: «В смысле, с удовольствием!» – «Вы уверены?» – «Конечно, уверена». Заметив, что у меня остались легкие сомнения по поводу ее всемогущества, она для надежности выпалила: «Это, у меня там блат есть». Кратко, четко и по делу. Именно так – что я понял далеко не сразу – Белые Англосаксы-Протестанты выражали свою чистосердечную приязнь, так они воздействовали на действительность, когда им хотелось на нее воздействовать. В то, что у нее есть какой-то блат, я, естественно, не поверил. Однако через месяц мне предложили подать заявление на должность внештатного тьютора.

По утрам она любила заниматься греблей, любила Джордж Элиот, обожала «Персиваля». Поди во всем этом разберись.

Калаж не удивился. Спросил, довелось ли мне потом с ней переспать.

– Нет, – ответил я. – Тут не о сексе шла речь.

– Разумеется, о сексе, – окоротил он меня, – ты просто из тех, кто не врубается, что речь всегда только о сексе. Всегда-всегда.

Может быть, он и прав, ответил я, призадумавшись о Хезер и внезапно сообразив: а вдруг она пыталась сказать мне что-то, чего я не расслышал.

– Очень была уродливая? – спросил он.

– Нет. Довольно сексуальная, несмотря на голос.

Он заставил меня изобразить, как она говорила, каким голосом, как жестикулировала, а под конец расхохотался, когда я согласился изобразить ее акцент во французском.

– Женщины – они все из другого теста, – заключил он и тут же пустился в обычные назидательные рассуждения о нектаринах.

На две минуты.

«Анечка» в тот вечер была совершенно пуста, широкая стеклянная дверь открыта настежь. Сломался кондиционер. Мы заказали два крок-месье – роскошь в рамках моего бюджета, но ведь каникулы на дворе, хотелось себя побаловать. В приглушенном свете, под гудение старого вентилятора на потолке Калаж рассказал мне про свое детство в Тунисе и про учебу во Франции. Специальность: информатика. Он объяснил в подробностях, что такое байт, единица и ноль. Я ничего не понял. Он объяснил еще раз. Все равно непонятно. Он попробовал по третьему разу. Потом бросил.

– Ты просто бездарь безнадежная.

Поняв, что с информатикой перспектив негусто, он стал организовывать банкеты. Женился на своей помощнице-поварихе – кстати, из рассказа явственно следовало, что дело он открыл именно на ее деньги.

– Она меня предала. Уничтожила. Истребила.

Теперь он женат на американке.

– И где твоя жена?

– Без понятия.

– Она что, много путешествует?

– Я же сказал: без понятия. Ты что, слов моих не понимаешь?

Тра-та-та, на сей раз нацеленное на меня. С какой радости я вообще ужинаю с этим хамлом? Я решил разъяснить суть своего вопроса.

– Ладно, не извиняйся. Плевать я хотел. Ладно, – он явно передумал, – давай объясню.

На пять минут.

Они познакомились в бостонском метро. Он только что пропустил поезд до Парк-Сквер и совершенно бездумно чертыхнулся по-французски. Похоже, вы расстроены, сказала стоявшая на платформе женщина. Да, я расстроен. А она подумала, это он с ней говорит. Нет, ничего подобного. Просто выругался вслух. А там – пошло-поехало. С ним так всегда. Через несколько дней они поженились. Вскоре после свадьбы он подал заявление на грин-карту.

А чего его вообще занесло в Штаты?

– Давай объясню.

На четыре минуты.

И почему он вообще заинтересовался компьютерами?

– Ну, видишь ли…

Еще на четыре минуты.

Все истории сплетались в тугой клубок, распутывать их приходилось долго, однако я слушал, поскольку в них были все составляющие современной пикарески. Когда жена-француженка его бросила – попросту выставила за дверь, – он сдружился с итальянской бизнесвумен, на некоторое время перебравшейся в Париж: она наняла его в качестве личного повара. Из повара он превратился в шофера, потом – в секретаря, ответственного за ее светскую жизнь, а потом его повысили до более внятной должности и пригласили пожить с ней в Милане, пока муж в отъезде. Муж вернулся, услышал все, что ему нужно было слышать, и пригрозил Калажа проучить. Тут Калажа посетила мысль, что пора делать ноги, и с помощью ее связей он оказался не где-нибудь, а на Гарвардской площади, пожить у ее лучшей подруги, итальянки, студентки Гарварда – как выяснилось, я ее неплохо знаю и хорошо к ней отношусь.

– Относись сколько душе угодно, – отреагировал он.

Через две примерно недели студентка и проживавший с ней вместе бойфренд отвели Калажа в сторонку и сообщили, что ему, пожалуй, пора поискать себе другое жилье.

«Пожалуй, тебе пора поискать себе другое жилье», – передразнил он, насмехаясь над их заученным произношением. Съехал он в тот же день. Уж лучше скамейка в парке. Уж лучше замызганный пол в столовке для бедных. Уж лучше общественный туалет. Пространство им нужно! Пространство – понятие, решительно им незнакомое: можно подумать, все люди внезапно превратились в галактических мутантов, которым нужны огромные магнитные щиты. «Это я-то кому-то навязываюсь? Да никогда в жизни!» На самом деле в тот день, когда он пропустил тот самый поезд до Парк-Сквер, его только что выгнали с нового места жительства. Год назад об эту пору, заметил он наконец, он слыхом не слыхивал про Кембридж, а уж про Гарвардскую площадь и подавно. А теперь знает про нее столько, сколько никогда не хотел знать. С амерлокской женой они расстались. На деле она тоже выставила его за дверь. Занимается психоанализом. Звать Шелли. Родители богатющие. Еврейка.

– Наверное, не по душе ей был муж-таксист, да еще и араб, – предположил я.

– Не, не в том дело.

– Она плохо говорила по-французски, а ты – по-английски?

– И не в этом тоже.

– Так в чем?

На американок вылился еще один ушат помоев. А знаю я анекдот про араба-некрофила? Знаю. Он мне его на прошлой неделе рассказывал. Так вот, она такой мертвой теткой с ним в постели и лежала. У него левая рука – и та чувственнее. После секса будто выходишь из номера в мотеле: захлопнул дверь, подсунул ключи под коврик – и в свою машину. Даже телевизор не потрудился выключить.

А теперь она с ним разводится.

– Настал момент, – продолжал он, – когда у меня с ней просто перестало получаться. Одеревенел весь. Как мой дружок-алжирец, у которого кораблик не плавает и стрела не летает, у бедолаги, – ты меня понял? Не хотелось спрашивать, какие он принимает таблетки, но один знакомый мне сказал, что здорово помогает арахисовое масло. Я стрескал столько арахисового масла, что у меня цвет кожи стал меняться. А месье Зеб как дрых, так и дрыхнет. Тут я встревожился. Потому как без него, знаешь ли, я никто, у меня ничего нет. Он – мой золотой запас. А потом встретил одну и… бабах! Я – «Спутник», «калашников», паровоз на Транссибе, в котором лошадиных сил в три раза больше, чем во всей кавалерии на битве при Фридланде, крепче дуба, плотнее мрамора и толще, чем ручка на швабре у Зейнаб. – Он рассмеялся. – Все равно я иногда по ней скучаю. Все-таки она была моей женой. Во, – добавил он, доставая крошечную записную книжку.

Снял с нее резиновое колечко, пристроил его на запястье. Раньше я никогда не видел его почерка. Почерк был полной ему противоположностью: аккуратный, несмелый, застенчивый, рука запуганного ребенка из строгой французской колониальной школы, где учат ненавидеть себя за то, кто ты есть (если ты наполовину француз), за то, что ты не француз (если ты араб) и за желание стать французом (если ты им не станешь никогда). Почерк человека, который так и не вырос, в которого вбили искусство каллиграфии. Меня это удивило.

– Читай, – сказал он.

Комод.

Проигрыватель.

Телевизор.

Голая гладильная доска.

Торшер слева.

Тумбочка справа.

Маленький ночник прицеплен к спинке кровати.

Ночью спит голышом.

На кровать залезает кошка.

Вонь из кошачьего туалета.

Дверь в ванную не запирается.

Вода в сортире спускается дважды.

Починить невозможно. Еще и душ подтекает.

Вижу Чарльз-стрит. И мост Лонгфелло.

Иногда ничего из-за тумана.

Ничего не слышу. Иногда самолет.

Никто не спит в соседней комнате;

Раньше была комната ее матери,

Она умерла во сне.

Шкаф ее так и не разобрали,

Комод и проигрыватель тоже были ее.

Никто не включает музыку в этом доме.

Столько клеймил и поносил свою нынешнюю жену, а потом написал про нее стихотворение в стиле Жака Превера. Он что, пытается мне сказать, что все-таки прилепился к ней душой?

– Тут все правда, – произнес он наконец, забирая у меня записную книжку, надевая на нее резиновое колечко и опуская ее обратно в карман своей куртки.

Подмывало сказать, что и я поверил в то, что это правда.

– А ты ей показывал?

– Совсем сбрендил?

Вид у меня, похоже, сделался страшно озадаченный.

– Просто записал, чтобы ненароком не забыть, как выглядит ее квартира.

«Чтобы ненароком не забыть» – в этом душа и сердце всей поэзии. Хоть один поэт высказывался откровеннее о своем ремесле?

От восторга я лишился дара речи. Водитель такси оказался поэтом-минималистом. Он не только наводил свой неискушенный, но язвительный взгляд на окружающий мир, но умел увидеть самую суть этого мира, попросту перечисляя отдельные предметы. И все это довершалось волшебством двух этих строк: «Никто не спит в соседней комнате» и параллелью к ней – «Никто не включает музыку в этом доме». Нужен выходец из Северной Африки, чтобы так вот уловить сущность безрадостного сурового быта гарвардцев.

– Она утверждает, что я на ней женился ради грин-карты…

– А это так? – осведомился я, ожидая возмущенного, воодушевленного отрицания.

– Понятное дело. Не ради же ее прекрасных глаз.

– Зачем ты тогда пишешь ей стихи?

– Какие стихи?

– Я про эту штуку, где комод, проигрыватель и гладильная доска.

Этим я его вконец озадачил.

– Ты что, совсем тупой? – Смотрим друг на друга в полном недоумении. – Стихи? Я? Мне адвокат дал список вопросов, которые задают в Иммиграционной службе. Они там ребята ушлые, хотят убедиться, что вы действительно живете вместе, по-супружески, что брак ваш не выдумка ради того, чтобы заполучить грин-карту и остаться в этой стране. Просят описать спальню, какую она носит пижаму, где держит свою диафрагму, трахаетесь ли вы на кухне…

Тра-та-та.

– Чтоб я да писал стихи… ей? Ты бы на морду ее поглядел.

И он тут же изобразил ее рот, оттянув нижнюю губу так, чтобы обнажились десны.

– Она как рассмеется с этими своими деснами – твой член тут же пускается наутек. Я ее целу́ю и не могу думать ни о чем, кроме стоматологов. А оральный секс!.. – Он трясет плечами, изображая дрожь. И снова испускает свой громовой хохот. – Она, однако, отобрала у меня единственную крышу, какая была у меня в этой стране. Теперь у меня из всей собственности только мое такси. И мой зеб. Всё. Я, как женщина, сам пришиваю себе пуговицы и, как рыбак, штопаю свои рубашки, причем рыбу я терпеть не могу, и в моем мире мужик, который сам латает себе носки, не мужик.

Нащупывает спусковой крючок. Еще секунда – и из уст потоком польются инвективы.

Однако очень скоро в «Анечку» вошла женщина. Ухоженная, красивая, с дивной кожей.

– Француженка, – определил он. – Француженка и еврейка.

– Ты откуда знаешь? – прошептал я.

– Да уж знаю. Поверь!

Я попросил его потише.

– Она на нас смотрит.

– Тем лучше. Смотрит, потому что хочет с нами заговорить.

После чего он бубнил дальше про свою жену, про ее зубы, свои зубы.

– У тебя зубы тоже очень так себе, – заметил он. Тяжело вздохнул. – В ближайшее время, – добавил он, – придется вернуться и послушать Сабатини, гитариста, который сегодня выступает в «Алжире», потому что я очень люблю гитару.

В том, как он произнес «Сабатини», было нечто натянутое, наигранное и бархатистое. В каждом слоге звучал декламаторский перелив, а голос взмыл на целую октаву. Это – сообразил я – делается ради только что вошедшей женщины. Он расставляет декорации. Сам на нее не смотрит, но мысли его и слова как бы нацелены на нее одну.

Настал момент, когда ему сделалось невмочь терпеть молчание между нашими столиками.

– Вы на нас смотрите, потому что – не сомневаюсь в этом – все понимаете.

– Да, понимаю, – произнесла она по-французски. Щеки ее горели.

– Мы ведь не сказали ненароком ничего оскорбительного, верно?

– Верно.

– Мы поужинать пришли. В других местах слишком жарко. – Она улыбнулась в ответ. – Пожалуй, возьмем сегодня холодный суп и крок-месье.

– Холодный суп – это хорошая мысль, – произнесла она, даже не заглядывая в помятое меню. Подошла официантка, взяла заказ. Других посетителей, кроме нас, в тот вечер не было. Он взглянул на нее, она взглянула в ответ, потом отвернулась.

– Если вы не предпочитаете есть в одиночестве и если у вас нет других планов, может, присоединитесь?

Оказалось, что других планов у нее нет и она присоединится с удовольствием.

Он тут же пересел на дальний край своей стороны столика. Мы и оглянуться не успели, а уже ужинали втроем. Никто ее не предупредил, что в Бостоне летом бывает так жарко. Она скучает по дому. Тулуза, ответила она. Он тоже скучает по дому, только там гораздо жарче, чем здесь, хотя и есть море. Он явно ждал, что она спросит, где его дом. Спросила. Он неохотно назвал городок в Тунисе, Сиди-Бу-Саид, добавив, что это самый красивый из всех средиземноморских городков, где дома с побелкой, к югу от Пантеллерии. Она о нем слышала? Нет, никогда. Тому, что про него почти никто не слышал, есть причина. Какая? – поинтересовалась она. Дело в том, что Комитет по туризму в Тунисе даже тупее, чем Комитет по туризму в Массачусетсе. Она рассмеялась. Почему? Почему? – спросил он риторически. – Потому что у них только и разговоров: Поль Ревир, Джон Хэнкок и Уолден Понд. При этом он до сих пор без понятия, кто такой Уолден Понд и какую роль он сыграл в Американской революции. Я в первый раз заметил, что она смеется не просто из вежливости: она смеялась от души, а Калаж так и таял от счастья.

Лед был сломан. Он назвал ей свое имя, а потом и мое. Может называть его Калажем. Она здесь давно? Полгода. И я ровно столько же! – воскликнул он, как будто совпадение это было многозначительным знаком чего-то настолько весомого, что пренебречь этим нельзя. Она сказала: в Книге Судеб все имеет огромный вес. А ей здесь лучше, чем в Тулузе? Долго рассказывать, ответила она. А вам? – спросила она. Мне уж точно рассказывать еще дольше, чем вам, и в рассказе появятся хорошие люди и не очень хорошие люди. А в вашем рассказе есть хорошие люди? – спросил он: вопрос был явно наводящий. Не знаю, ответила она, пожалуй, хороших людей в нем меньше, чем мне казалось.

– Люди бывают жестокими, но и мы бываем жестокими. Жизнь вынуждает поступать не по совести, не так ли? – произнес он, дабы продемонстрировать, что некоторым людям хватает широты души взять на себя вину и учиться на собственных ошибках. Она передернула плечами: в смысле, мне откуда знать, пока не разобралась, обсуждать не хочу.

– Однако позвольте сказать вам одну вещь, – добавил он и выждал несколько секунд, прежде чем закончить фразу. Она повернулась к нему, дожидаясь продолжения. – Удивительные вещи происходят и в наше время.

– Вот как?

– Возьмем сегодняшний вечер. Я случайно встретился с приятелем, не зная заранее, куда пойду. Сюда мы забрели, потому что в кафе «Алжир» невыносимо жарко. Все же после ужина мы пойдем обратно в «Алжир» послушать, как Сабатини играет на гитаре. Короче, то, другое, третье – а между делом повстречались с вами.

Смысл такой: «Правда ведь, что жизнь полна чудес?» Калаж заказал три бокала вина. Без слов взглянул на меня, спрашивая, ничего, что он заказывает еще вина, имея в виду, что платить мы будем пополам. Я кивнул. Потом вспомнил и переполошился. Тут же подал ему сигнал, по возможности незаметно: «Ссудишь мне десятку?» Он считал его без запинки. «Pas de problème»[6], – тут же просигналил он в ответ. Протянул мне под столом новенькую двадцатку. Я просигналил: «Завтра, обещаю». Он отозвался отчаянно: «Уж пожалуйста!», что означало: «Ладно, не переживай». Всем нам было хорошо. Принесли вино, он стал развивать шутку про Уолден-Понд, тунисский Комитет по туризму и Сиди-Бу-Саид, потом вернулся к Сабатини.

– Скажем честно, – добавил он, – мастерством концертирующего гитариста он не обладает. Но нынче воскресенье, это всего лишь Кембридж, а Кембридж нынешним вечером вымер, а мне всегда нравилось извлекать лучшее из худшего и заканчивать неделю в обществе друзей и в добром настроении. А вам?

– И мне тоже, – согласилась она.

Santé![7]

После чего мы с ним оба отбросили все наши тревоги. Он позабыл о своей грин-карте, я – об экзаменах, диссертации, обо всем. Приятно было забыть о бедах. Благодаря вину их не то чтобы забываешь, но они на какое-то время перестают тебя пугать.

В рекордно короткий срок мы заново изобрели для себя Францию из скудного доступного нам в тот вечер ассортимента. Хлеб, масло, три клинышка бри, крок-месье; ей – тарелка вишисуаз, зеленый салат на всех, еще вино, тусклый свет ламп, смех, французская музыка на заднем плане. А Кембридж – лишь одна из деталей.

Звали ее Леони Леонар. Калаж не сдержался. Это же плеоназм. Совершенно верно, подтвердила она смущенно. Плеони Плеоназм. Смех, смех. Я вставил, что никакой это не плеоназм, он перепутал плеоназм с тавтологией, а еще точнее – с избыточностью. Он взглянул на меня испуганно и спросил: «Умом тронулись, профессор?» После чего все мы вновь покатились со смеху.

Через несколько минут мы уже знали всю ее биографию. Он слушал, задавал наводящие вопросы, слушал, шутил, иногда, особенно когда смеялся, вытягивал руку и трогал ее за локоть, за запястье. От своих знакомых по Кембриджу он нахватался всяких психотерапевтических приемов и понимал, что если женщина обнажила перед тобой свою душу, то с готовностью обнажит и все остальное: говорил, например, что, если женщина тебе сообщила, что ты ей приснился, значит, ей хочется с тобой переспать. Весь вопрос в том, как ее к этому подвести. Он спрашивал, она отвечала, он спрашивал еще, она отвечала, потом спрашивала, оба подначивали друг друга, следя, чтобы собеседник не уходил ни в спешку, ни в скрытность. Не давать ответа на вопрос не дозволялось. Таковы были правила. Полагалось оставаться в игре, за столом, пока все полностью не раскроют карты. Позволить себе заскучать недопустимо, сказал он мне как-то. Я раз или два вклинился в их беседу и оба раза подпортил бы им безупречный моцартовский дуэт, если бы хоть один из них обратил на меня внимание. В жизни не видел, чтобы кто-то превращал la drague в образ жизни. Желал он женщин не сильнее всех прочих, да и красотой от прочих мужчин не отличался. Но без женщин он был ничто. Он сам это говорил, хотя и не понимая собственных слов до конца. Главное – женщины понимали. Женщин он хотел постоянно. Стоило ему увидеть женщину, и глаза вспыхивали. Он оживал, встряхивался, делался любезным и благодарным: ему нужно было дотрагиваться, ласкать, целовать, кусать. Женщины это мгновенно просекали. Само то, как он разглядывал их кожу, колени, ступни, так и кричало: «Если не прикоснусь, считай, я покойник, меня не существует». Он смотрел им прямо в глаза, смотрел беззастенчиво и вот наконец позволял намеку на улыбку дрогнуть на губах. Он первым делом испытывал страсть, много позднее – любовь, а интерес – непрестанно. На то, что их так откровенно и дерзко желают, женщины отвечали ответным желанием, которое еще сильнее подхлестывало его желание. В этом, как и во всем другом, не было двусмысленности, колебаний, стыда, попыток укрыться. Нравственная сторона выглядела проще некуда: если ты желаешь кого-то с должной силой, причем желаешь всем нутром, скорее всего, и тебя желают не меньше. А что на тебе надето, кто ты такой и как выглядишь, не имеет ни малейшего значения.

Он был доступен для всех женщин без исключения, но все, что его выбирали, принадлежали к одному типу. От двадцати пяти до тридцати пяти, изредка – немного за сорок. Либо состоявшие в браке, либо только что выкарабкавшиеся из гнуснейших отношений и явно готовые очертя голову броситься в новые, ничем не лучше. Все они увлекались тем или иным видом рукоделия, что в его глазах означало, что они из богатой семьи, все регулярно посещали психотерапевта. Были среди них медсестры, юристки, флористки, музыкантши, гигиенистки, декораторши, парикмахерши, надомные няньки – попалась даже одна специалистка/консультантша по наведению порядка в шкафах и профессиональная выгуливальщица собак. То, чем они занимались, что говорили, кем являлись, не имело значения. Он охотился за страстью, потому что она у него имелась для раздачи с избытком; за надеждой, потому что ее у него почти не осталось; за сексом, потому что в это он мог играть с остальными на равных, потому что секс был для него кратчайшим путем, пропуском, способом отыскать гуманность в холодном и блеклом мире, последним козырем в руках у бродяги, способным вернуть его в лоно людского рода. Но если спросить его, чего ему в этой жизни хочется всего сильнее, он бы ответил не сморгнув: «Получить грин-карту». Тем самым определялось, кем он был в тот момент, как жил, а в итоге – чего именно хотел добиться любыми способами, в том числе и через постель: la green carte. У меня была green carte. У Зейнаб, работавшей в кафе «Алжир», была green carte, была она и у ее брата Альфреда, тоже таксиста. Калаж просто за всем этим наблюдал, точно Титан, взирающий на проделки мелкотравчатых божеств из-за горных кряжей своей избранности. Что до женщин, готовых сделать все что угодно для мужчины, который, разошедшись, строчил словами, точно из «калашникова», мог вытянуть руку, и дотронуться до их запястья, и разобрать их проблемы ловчее любого психиатра с Гарвардской площади, они, полагаю, этой самой green carte отродясь и в глаза-то не видывали. Они были местной выделки от головы до пяток. Он же, в свою очередь, был месье Пария, необъезженный чистокровка с налетом Франции, знаток нескольких восточных приемчиков, у которого за душой было достаточно смекалки, чтобы напомнить родителям любой вольнодумной непослушной доченьки из пригородов, что она могла бы приволочь домой и типа гораздо, гораздо хуже, тем более если всерьез решила припугнуть соседей.

Из «Анечки» мы все втроем побрели в кафе «Алжир». Она шла посередине, беспечно, дружелюбно. Мы останавливались без всякой причины, болтали, ускоряли шаг, останавливались снова. В какой-то момент она даже застряла перед переходом, когда я пустился объяснять некоторые причуды английской грамматики. Они рассмеялись. Я тоже смеялся. Я предвкушал кофе со льдом, музыку, как мы втроем беседуем обо всем, что подвернется под руку. Но тут Леони вдруг сказала, что ей пора. «Bonne soirée»[8], – произнес Калаж с той же отрывистостью, с какой она возвестила о своем уходе. Этим «bonne soirée» он всегда галантно, с налетом щегольства отправлял человека восвояси. В нем содержался намек на то, что вечер еще отнюдь не окончен, в нем для тебя сокрыто еще множество прекрасных и неожиданных возможностей.

– Видимо, ее жара допекла, – предположил я, пытаясь тем самым показать, что тоже разбираюсь в женщинах.

– Возможно. Мое предположение – она нянька, живущая в семье, и ей пора отпускать родителей. Ладно, не в последний раз.

И он заказал нам два cinquante-quatres.

– Даю ей два-три дня максимум. Потом появится.

– Откуда ты знаешь?

– Да вот знаю.

– Она тебе знак подала? – спросил я, пытаясь этим акцентом свести все к шутке и показать, что его предположения ни на чем не основаны.

– Не было никакого знака. Знаю, и все, – он взглянул на меня. – А ты хоть в Гарварде и учился, в женщинах совсем не разбираешься, правда?

– Да ну? – откликнулся я, добавив еще иронии в голос, чтобы показать, что разбираюсь и как именно.

– Не разбираешься. Слишком стесняешься и в результате либо сидишь тихоней, либо слишком суетишься. Всё на свете, не только женщины, требует умения размерять время: сидеть и ждать, пусть все случится само собой.

Уметь оттянуть нужный момент, помедлить – savoir traîner, как он это называл, – двигаться нога за ногу, пусть то, чего тебе хочется, придет к тебе само. Таким же образом действует и фортуна.

Я промолчал, смутившись. Меня так легко раскусить?

А будущее он тоже умеет предсказывать?

Оказалось, что Сабатини будет играть на гитаре испанские песни, причем немного. Играл он очень медленно. Однако ему аплодировали и даже кричали «браво!». Типичная воскресная публика. Неприкаянная. Я и сам неприкаянный. А потом какой-то подросток, ученик Сабатини, взял у учителя гитару и сыграл короткую вещицу. Ему аплодировали с удвоенным энтузиазмом, и, пока аплодисменты еще не стихли, дитя поехало дальше, выдало снулую версию Andante spianato Шопена. То было трогательное, длительное приношение учителю, и, когда отзвучали аплодисменты, Калаж немедленно подошел к отцу мальчика и произнес: «Вот увидите, в один прекрасный день, причем скоро…» Подобрать нужные слова и закончить фразу он не сумел, но отец принял его реплику с признательностью.

Я видел, что Калаж потрясен. Может, дело было в юных годах исполнителя, или в том, что у Калажа не было сына или он не знал о его существовании, а иметь сына хотелось. А может, это сотворил Шопен.

– Надеюсь, он что-нибудь еще сыграет, – сказал я, стараясь развеять напряжение у Калажа на лице и дать ему возможность остаться, не задавая вопроса, не против ли я.

– Нет. Хватит на один вечер классической музыки.

Я знал, о чем он думает: в тот вечер в кафе «Алжир» не оказалось ни одной женщины.

В итоге попозже мы забрели в «Харвест» на другом конце узкого переулка, соединяющего Брэттл-стрит и Маунт-Оберн-стрит. Только вина, решили мы для себя. Для небогатых. Стоило оно чуть подороже доллара и двадцати двух центов, но ненамного. Калаж крутил самокрутки – он на этом сильно экономил, потому что курил непрестанно. Время от времени я замечал, что одна из женщин наблюдает, как он сворачивает самокрутку. А он все сворачивал и сворачивал, будто бы отключившись от всего вокруг, а потом внезапно – свернул и доволен результатом – подхватывал готовую сигарету, оборачивался и вручал женщине, которая до этого на него таращилась. Такая затравка для разговора. У него все было затравками для разговора или становилось ими. Начинаешь с сущего пустяка, неважно какого – Уолден-Понд, погода, вишисуаз, бог весть что, главное – начать. Если собеседнице интересно – а нет никаких причин для обратного, – она подхватит. После этого тебе только и надо, что подхватить за нею, повышая ставку на пенни за раз, ни в коем случае не больше. Не спешить, не медлить, не сводить с нее глаз, не погружаться в себя. Проявлять жизнерадостность. Все вещи – это он тоже любил повторять – обязательно куда-то ведут, чаще всего в спальню, но пока ты добавляешь по пенни, вещи не перестают заставать тебя врасплох, даже если ты с самого начала знаешь, к чему клонится дело. Однажды в крошечном парижском кафе он долго набавлял эти самые пенни. Она была богатой редакторшей из итальянского журнала. Они говорили о кулинарии – ей нравилась кулинария, ей нужен был повар, он умел готовить… Остальное – ну остальное он уже пересказал в Кембридже всем и каждому.

В данном случае сигарету он предложил той самой модели, нуждавшейся в частых посещениях туалета, которую мы неделю назад видели в кафе «Алжир». Я еще и разглядеть-то ничего не успел, а он уже обвел зал взглядом, приметил ее и нацелился на соседний столик с совершенно снайперской точностью. Завязалась беседа. Ни о чем.

– Понравилась вам сигарета?

– Очень, – ответила она.

Он на это кивнул и выдержал паузу, будто бы оценивая все смысловые глубины ее ответа.

– Но вы наверняка знаете, что голландский табак лучше ординарного из Вирджинии.

Она кивнула.

– При этом лично я больше всего люблю турецкий.

– А, ну конечно, турецкий, – тут же откликнулась она.

Похоже, она турецкий тоже любила, была знатоком табаков. Мне захотелось рассмеяться. Просверк в его глазах, когда он застукал меня на попытке подавить смешок, сказал мне, что и он поймал ее на попытке выпендриться – мол, она неплохо разбирается в сигаретах.

– Турецкий табак я приучился курить у себя на родине.

– А где именно?

– В Сиди-Бу-Саиде, самом красивом из всех средиземноморских городков, где дома с побелкой, к югу от Пантеллерии. Летом на побережье вымывает кусочки пемзы, дети собирают их в большие плетеные корзины и за бесценок продают туристам.

Ее это описание, похоже, зачаровало.

– А Пентеллерия – это где?

– Где находится Пантеллерия? – переспросил он, будто бы это полагалось знать всем. – Изумительный остров в Сицилийском проливе. Вы бывали на Сицилии?

– Нет. А вы? – поинтересовалась она.

Его продуманный, просчитанный кивок говорил о том, что Пантеллерия – это не просто место, это жизненный опыт, который не опишешь никакими словами.

Я понял, к чему клонится дело, и, извинившись, отошел в уборную.

По дороге я заглянул в основной зал и столкнулся с профессором Ллойд-Гревилем. Вот уж кому ни к чему было видеть, что я шляюсь по барам, – с учетом моего положения на факультете. Я от него скрывался с тех пор, как провалил экзамены. Он ужинал с супругой и какой-то ученой парижской четой в более модной и куда более дорогой французской части заведения. Не затруднит меня подойти и поздороваться? Разумеется, нет. Жену его я знал по факультетским мероприятиям. Дело всегда кончалось тем, что мы стояли и болтали о всякой чепухе в – как она это называла – «нашем потайном уголке» в их просторной гостиной с видом на Чарльз-стрит. Для большинства жен ученых факультетские мероприятия – зло и проклятие, она же превратила положение мужа в нескончаемый источник клиентов для агентства недвижимости, которым руководила в режиме нон-стоп, даже когда они уезжали на лето в Нормандию. Родом она была из Германии, но потом жила и училась во Франции, ей нравилось играть роль этакой неприкаянной души, выброшенной на побережье Новой Англии и безгранично сочувствующей другим неприкаянным душам, особенно если они жили в телах юных и неискушенных студентов.

– Как диссертация продвигается? – осведомилась она.

Я нарочито ахнул, имея в виду: «Помилуйте миледи, еще же лето на дворе». Она ласково и чуть-чуть насмешливо надула губки, будто хотела сказать: «И за какими такими безобразиями вы проводите нынешнее лето, что вам даже и работать некогда?» То был не флирт, а всего лишь словесный пинг-понг. Мне страшно хотелось выбить шарик со стола, но вежливость не позволяла прервать партию.

Я рассказал ей про квалификационные экзамены. Она огорчилась, немного подумала, а потом едва ли не подмигнула, имея в виду: «Я этим займусь», и с укором посмотрела на мужа, имея в виду, какой же он скверный мальчишка, думать надо, прежде чем обижать такого приятного молодого человека. Она имела в виду: «Со своей стороны что могу – сделаю». Хотя, возможно, она ничего не имела в виду.

Однажды она застала меня за одиноким обедом в Преподавательском клубе и с тех пор об этом помнила. «Разыгрываете роль нищего студентишки, да? Этим, дорогуша, никого не проймешь». Чтобы ее разубедить, пришлось бы слишком во многом признаться, да и тогда я сделался бы в ее глазах лжецом, а от этого все стало бы только хуже. Так что я оставил ее при убеждении, что вовсе не голодаю. Чтобы сохранить лицо, я всякий раз умудрялся отправить ей новую книгу, которую нам доводилось обсуждать в «нашем потайном уголке» по ходу ежемесячных сборищ у нее в гостиной. Новая книга в твердом переплете мне была не по средствам, но не было ничего проще, чем позвонить издателю в Нью-Йорк и заявить, что я хочу написать рецензию на такое-то произведение: они обычно велись, когда я заверял их, что получил соответствующее задание от некоего невнятного журнала. Я называл это «чтением в кредит», поскольку неизменно просматривал текст, прежде чем завернуть томик в подарочную бумагу и оставить его у Мэри-Лу, секретаря факультета, которая никогда не забывала сообщить миссис Ллойд-Гревиль, что ее дожидается petit surprise[9]. Через несколько дней в мой почтовый ящик опускали маленький, но плотный квадратный конвертик из бумаги жемчужно-серого цвета, с ее именем, вытисненным на лицевой стороне: он содержал приветливую благодарную записку, написанную темно-синими чернилами. Никто не ждал, что вы заметите – хотя и предполагалось, что вы заметите, – бледный, снабженный гербом водяной знак с именем дорогого ювелира. Сейчас, за ужином, профессор и его друг обменивались ничего не значащими любезностями по поводу квалификационных экзаменов и диссертаций, вспоминали весь ужас и унижение этих зрелищ – какими они были в те дни, когда оба учились в Париже.

– Помнишь такого-то и такую-то?

– Ни слова больше, – откликался его гость. – Хочу только сказать, – поворачиваясь ко мне, – что вам, ребята, еще повезло.

– Ну уж не знаю, – вмешалась миссис Ллойд-Гревиль, неприметно гримасничая: кодовое выражение, несущее в себе признаки полной солидарности, сопряженное с очередным подмигиванием. – Вы по-прежнему собираетесь писать о «Принцессе Клевской»? – осведомилась она с заговорщицкой улыбкой, гласившей: «Видите, я все помню».

Я кивнул.

– А, «Принцесса Клевская», давняя история, – высказался гость Ллойд-Гревиля.

– Я ее только что перечитала, – сообщила жена Ллойд-Гревиля.

Пытается заработать очки, да? Все мы пятеро ненадолго погрузились в молчание.

– Выпьете бокал вина? – предложил профессор, почти что привстав, чтобы освободить место для еще одного стула, если мне хватит наглости принять его приглашение. Я поколебался, едва устоял перед искушением обдумать его предложение всерьез, но тут увидел, что миссис Ллойд-Гревиль отрезает кусочек от своего артишока – так, будто совершенно не заметила сделанного мужем жеста и заранее для себя решила, что я откажусь и позволю всем им ужинать и дальше без неуместного общества аспиранта, который явился не ко времени и не сумел по-быстрому слинять. Прежде чем отказаться, я извинился – в баре меня ждут друзья. «Ах, молодость!» – произнесли они все хором. А потом, после пары незавершенных кивков, означавших нечто, что у меня не хватило смекалки разгадать, они вернулись к своим колоссальным закускам. На миг повисло молчание. Тут до меня дошло: я congédié, отправлен восвояси. Маленький клан с завидным добросердечием хлопнул дверью мне в лицо.

Мне и так-то не очень хотелось к ним присоединяться, но тут я внезапно понял, почему люди, застряв в дорожной пробке, впадают в исступление, выхватывают «калашниковы» и косят реальных или воображаемых врагов, каких – неважно, потому что никто тут тебе не друг, тебя вечно обволакивает всякая хрень, куда ни повернись. Их утонченные вкусовые рецепторы – хрень; «Принцесса Клевская» – хрень; их ядовитые мелкие белые клыки, просматривающиеся за выпяченными в улыбке губами, пока они кивают на прощание и смакуют жареные Carciofi alla giudía[10] – остынут ведь, если не сожрать их поскорее, а я стою тут и пытаюсь придумать, как поизящнее удалиться. Зачем мне напоминать о том, что я безнадежный, бестолковый, неопрятный, нежеланный и совершенно неуместный беспризорник на этом гребаном клочке земли под названием Кембридж, штат Массачусетс?

Никогда я их не прощу, не прощу и себя. Зачем подзывать меня к своему столику, чтобы я проторчал там дольше, чем им хочется, почему я не смог верно прочитать их знаки? Вот Калаж наверняка прочитал бы все правильно.

Тут мне пришло в голову, что я ничем не отличаюсь от Калажа. Среди арабов он бербер, среди французов – араб, среди своих – ничто, как вот я был евреем среди арабов, египтянином среди незнакомцев, а теперь – чужак среди белых англосаксов, этакий дворник-невежда, пытающийся играть в поло или лакросс.

Ненавижу все на этой стороне Атлантики.

Хотя, если подумать, на той я тоже все ненавидел.

Ненавидел Америку, ненавидел Европу, ненавидел Северную Африку, а вот прямо сейчас я ненавидел Францию, потому что та Франция, которой поклонялись все в Кембридже, ничем не походила на воображаемую douce[11] Францию, с любовью к которой я вырос в Египте, Францию «Бабара» и Тинтина и старых иллюстрированных книг по истории, в которых все всегда начиналось с жестокой осады Алезии Цезарем, а заканчивалось героическим сражением при Бир-Хакейме между французскими североафриканскими легионерами и германским Рейхом, – той Францией, которая уже стала безразлична даже французам, да они о ней и забыли. Франция – и та превратилась в зажравшийся эрзац, гурманский рай для выпяченных губок и высокородных обжор.

Десять лет назад, подумал я, никого из них не пустили бы и на черную лестницу в доме моих родителей, а теперь они кичатся передо мною едой из гетто: бабушка моя скорее бы умерла, чем подала этакое варево гостям. Артишоки по-еврейски!

Видимо, от этой мысли на лице у меня появилась ухмылка, но меня это не утешило. С тем же успехом можно было обзывать эрзацем для зажравшихся сами эти несчастные артишоки и их дальних родичей нектарины, а потом сграбастать с тарелок всю эту стряпню и засунуть миссис Ллойд-Гревиль в ее пухлый ротик и в гортань под вторым подбородком.

Я понимал, что начинаю напоминать Калажа. Мне нравилось его напоминать, хотелось этого. Нравилось его отношение к миру. Он давал голос моему гневу, ярости, напоминал, что нынешнее оскорбление не было воображаемым, хотя я и знал, что на самом деле никто не собирался меня оскорблять. Я был разобижен до глубины души, при том что никто и мысли не имел меня задевать или высмеивать. И все же мне нравилось подражать его гневу, нравилось носить этот гнев на лице. При всей своей бессмысленности гнев этот наполнял меня силой, делал жизнь проще, придавал мужества, распирал грудь. Напоминал мне о том, кто я здесь. Я так давно перестал понимать, кто я такой, что только полный пария оказался способен напомнить мне, что я не нектарин, что неспособность скреститься с этим обществом имеет свою цену, но не равнозначна провалу.

Захотелось заорать в голос: нектарины-эрзацы, нектарины-эрзацы.

Я пошел в уборную и, едва закрыв дверь, прочитал над писсуаром пророческую надпись: «Я путем, а вы дерьмо».

Все дерьмо. Всё дерьмо. Мир – дерьмо. Калаж – дерьмо. Я дерьмо.

Когда я вернулся к нашему столику, Калаж уже умудрился пригласить за него женщину, ранее сидевшую рядом, – точнее, он пригласил ее переместиться на его место на мягкой банкетке и подвинуться ближе.

– Уж ты меня прости, – прошептал он, указывая на мои книги, сложенные аккуратной стопочкой на дальнем конце его стола, – но пора нам разойтись.

Я явно портил ему всю картину. Может, меня это и задело, но я оценил его честность. Тем самым он подтверждал наше дружество. Он непотопляемый. Эту ночь он проведет не один. Мне он напомнил охотников, что просыпаются на заре и отправляются на поиски добычи с твердым намерением не возвращаться без свежатины, которой потом накормят весь клан. Я был собирателем: ждал, когда пища вырастет, или подвернется под руку, или упадет прямо в ладони. Он шел на поиски и хватал; я оставался на месте. Мы были разными. Как Исав и Иаков.

Впрочем, тут я ошибся: я и ждать-то не умел. В моем ожидании был надрыв вместо надежды. И в этом Калаж видел меня насквозь. И называл это savoir traîner[12].

И все же пришло мне в голову в тот вечер, пока я шагал к дому по Беркли-стрит, где застряли гости какой-то садовой вечеринки, хотя сама вечеринка давно закончилась, что я рад наконец-то избавиться от этого типа, способного отвратить тебя от дела на многие часы: я просто не знал, как от него отделаться, вот и исходил из того, что нет у меня занятия интереснее, чем таскаться за ним и смотреть, как он троллит всех встречных женщин. Развратник и подонок, подумал я. Вот он кто такой. И решил несколько дней не появляться в кафе «Алжир».

Как разительно он отличается от спокойных, довольных жизнью людей науки, которые запросто способны растянуть себе часы досуга, собрав горстку друзей, усевшись на собственной широкой террасе с джином с тоником – и таким вот воскресным вечерком, пока они сидят вместе во тьме, волнует их разве что одно: как бы жуки к ним не слетелись. Я всегда завидовал своим соседям по Беркли-стрит.

По счастью, я не пересекался в его компании ни с кем из гарвардцев. Еще не хватало, чтобы этот тип в один прекрасный день возник со мной рядом и какой-нибудь гримасой, хмыканьем, словечком – я уж не говорю о его одежде и манерах – выдал свою принадлежность к общественному дну, где мы с ним и столкнулись. Я так и представил себе, как профессор Ллойд-Гревиль меряет Калажа оценивающим взглядом, прежде чем повернуться к жене и заявить: «Он еще и с этакой шантрапой спутался».

А потом я вспомнил их артишоки, их сытые рыльца, зарывшиеся в кларет и ученость. Нектарины на бензиновой станции искусства. Мир набит нектарофилами, которые трудятся на своих бессмысленных мелких нектаросклеротических поприщах, шаркают по своей нектаролептической стезе.

Когда б у меня достало мужества сбежать прямо сейчас.

Добравшись до дома, я обнаружил девушку из Квартиры 42 – она сидела на ступеньках крыльца, в одной руке книга, в другой – сигарета. На ней был белый топик, обнаженные загорелые плечи гладко блестели в свете, падавшем из вестибюля.

– Жара достала? – поинтересовался я, решив прибегнуть к банальнейшему приветствию на свете, сдобрив его толикой иронии. У меня возникло подозрение, что у нее другие неприятности, но уж лучше погода, чем молчание.

– Ага. Ужас просто. Ни вентилятора, ни кондея, ни телека, ни сквозняков – ни фига. Решила, что тут лучше, чем внутри.

– А терраса на крыше? – спросил я.

Она покачала головой.

– Не, там в такой час как-то жутковато.

Ну, так тому и быть, подумал я. Больше сказать нечего. Разумеется, можно было произнести любую глупость на выбор, но я не придумал ни одной, которая возвысила бы меня хоть немного. Тем не менее на крыльце застрял.

– На самом деле там ночью довольно красиво, ты хоть раз видела? – спросил я. – Кембридж, какого тебе еще не показывали. А еще там всегда ветерок. Вокруг темнота, только огоньки повсюду поблескивают – мне это напоминает маленькие городки на Средиземном море.

Прежде чем она успела спросить, какие именно городки – тогда пришлось бы на ходу выдумать какое-нибудь название, – на меня что-то нашло, и я ей заявил, что собираюсь прихватить выпивку и посидеть там.

– Вид на самом деле обалденный, вот увидишь.

Я не в первую секунду осознал, что сам ни разу там не был после захода солнца, а уж ночью и подавно, и что она права: там явно будет жутковато.

«Вот увидишь» – это такой словесный эквивалент прикосновения к ее локтю или запястью.

– Лениво мне стул туда тащить.

– Я тебе тоже принесу, – сказал я. – У меня шезлонги, парусиновые, – добавил я, как будто это могло ее убедить; тут мы оба рассмеялись.

Она пошла за мной по лестнице. В здании было пять этажей, мы все жили на последнем, и у нас завелась общая шуточка, помогавшая поддерживать соседские отношения: встречаясь на лестнице, мы всегда посмеивались над тем, зачем в здании такая широкая лестничная клетка – туда же запросто можно было бы запихать лифт. «Зато понятно, почему аренда такая дешевая», – вот как полагалось на это отвечать. «Да», – полагалось говорить в ответ. Мы с ней оба слегка смущались, не хотелось ничего говорить про лестницу, аренду или жару – возможно, из страха показать, что дыхание у нас сбилось вовсе не от подъема. Добравшись до своей квартиры, я открыл дверь, стараясь выглядеть как можно раскрепощеннее, и оставил ее нараспашку – жест, которым хотел показать, что всего лишь прихвачу шезлонги, смешаю два коктейля и отправлюсь с ней на террасу. «Одну секундочку» – такой я подавал сигнал, не будучи уверенным, что мои телодвижения, обозначающие спешку, рассчитаны на то, чтобы нас обоих успокоить. Она зависла в коридоре, скрестила руки на груди и смотрела, как я направляюсь на кухню; потом медленно вошла следом – таков был ее способ показать, что она ждет, когда будут готовы напитки; руки по-прежнему скрещены, плечи по-прежнему блестят, вся поза говорит: «Только не возись там долго». Огляделась. У нее квартирка точь-в-точь как у меня, сказала она, вот только странным образом все здесь, вплоть до дверной ручки, перевернуто слева направо. Моя выходит на запад, ее на восток. Пока она говорила, я вытащил из морозильника банку лаймового сока, облил ее горячей водой, вывалил лед из контейнера в большую миску.

– А это что? – поинтересовалась она, показывая на резиновый пестик, который я вытащил из ящика и положил на столешницу.

– Увидишь. – Я достал рулон бумажных полотенец, оторвал две штуки, всунул между ними несколько кубиков льда. Потом, взяв пестик, раздробил кубики и пересыпал ледяное крошево в стеклянную банку.

– Так и положено? – спросила она.

Я, запыхавшись, смог лишь повторить за ней:

– Так и положено.

Она хочет попробовать? Я передал ей пестик. Чтобы рука у нее не дрогнула, тоже взялся за рукоятку, дал ей разок ударить. Ей понравилось колоть лед. Она ударила снова, потом еще раз. Расколотые кусочки мы переложили в миску. А потом – я как раз открывал бутылку джина, которую достал из морозильника, – меня вдруг как подхватило, и, не дав себе толком подумать, я повернулся, поцеловал ее сперва в плечо, потом в шею. Она, видимо, перепугалась, но вроде не возражала, наверное, даже не удивилась и позволила поцеловать ее еще раз, в то самое место, к которому уже много дней тянулись мои губы. А потом, встав ко мне лицом, она отыскала мои губы и поцеловала, как будто я черт знает сколько возился, прежде чем додумался поцеловать ее туда. До террасы мы в тот вечер так и не добрались.

Впрочем, часа в четыре утра, когда жара в моей квартире сделалась совсем уж невыносимой, мы ненадолго поднялись наверх и, стоя нагишом на темной террасе – а на нас отовсюду смотрели соседние здания, – полюбовались, как мерцает в дымке летней ночи Кембридж перед самым рассветом. Отправиться наверх нагишом предложила она. Мне понравилось. Мы спустились обратно и вновь предались ласкам.

Когда я наутро проснулся, ее уже не было. Я накинул кое-что из одежды, постучал в ее дверь. Нет ответа. Видимо, уже ушла в библиотеку.

На простыне моей остался запах ее тела, на коже тоже. Не хотелось с ним расставаться. Душ приму попозже, не сейчас. Не съев ни кусочка и не выпив кофе, я направился прямиком в кафе «Алжир».

Шагая по Брэттл-стрит, я все гадал, почему так спешу. Я такой ненасытный? Я уже про нее забыл и думаю лишь о том, как расскажу про случившееся Калажу? Почему она ушла исподтишка? Ответов я не знал.

Прежде чем охватить мыслью радость, которую ощущал, я вдруг почувствовал неприятный укол ужаса, расправлявшего свои темные крылья над этим солнечным мигом. Потому ли мы занялись любовью, что в сердце у меня в тот момент бушевал гнев, а секс питается гневом, как питается красотой, любовью, удачей, смехом, досадой, печалью, влечением, отвагой и отчаянием, потому что в сексе все игроки равны, потому что через секс мы протягиваем руку в мир, если больше нам предложить миру нечего? Именно поэтому все и случилось – из-за чванства Ллойд-Гревилей, из-за того, что Калаж резко поставил между нами преграду как раз в тот момент, когда я готов был признать в нем собрата-шантрапу? Или, может, я заразился его похотью, подхватил его похоть, как лихорадку?

И на это нет ответа.

Калаж уже сидел за своим привычным столиком с cinquante-quatre, разложив по столешнице привычные предметы, со все еще мокрыми волосами. Он свертывал самокрутку и просвещал стоявшую рядом Зейнаб, что спаржа действительно очищает почки, как диуретик и детокс. Усиливает мочеотделение, в результате из почек вымываются токсины.

Говорили они всегда по-французски.

– А я-то думала, что запах – это из-за внутренней инфекции, – произнесла она, одною рукой держа свой деревянный поднос.

– Нет, запах – признак того, что тело очищается. Расщепляя спаржу, тело выделяет аминокислоту, которая называется аспарагин – она всегда присутствует в моче людей после того, как они ели спаржу.

Она млела от восторга.

– Калаж, ты все на свете знаешь?

– Я энциклопедия хрени.

Она улыбнулась, услышав, как он себя принижает, – видимо, показала этим, что сочувствует ему, он ведь так скверно о себе думает, и одновременно продемонстрировала, что ее не проведешь ни этим, ни чем-либо еще. Она, наверное, увидела в этом признание в личной слабости, которую он не раскроет перед не столь ему близким человеком.

– Я по сравнению с тобой такая невежда.

– Совершенно верно, Зейнаб, – он сидел неподвижно и начал набирать воздух в легкие. – Но мне ты как сестра, и я убью всякого, кто посмеет к тебе прикоснуться.

– Не сестра я тебе, и не надо ради меня никого убивать, Калаж, я о себе и сама позабочусь.

– Ты ребенок.

– Я не ребенок, могу это тебе доказать в секундочку, и ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, не надо притворяться.

– Не говори так.

К моему крайнему удивлению, он покраснел.

– Да как тебе угодно, Калаж. Я ждать умею, – произнесла она, не обращая внимания на мое присутствие: я так и стоял, застыв между ними. – Только дай знать, и я буду твоей сколько захочешь. Как устанешь – сразу скажешь. Sans obligations[13].

– С ним говори, не со мной, – Калаж ткнул в меня пальцем: таким в тот день было его приветствие.

– С ним? Да он на меня даже не смотрит. А ты хоть смотришь. Как сказала: сколько захочешь и ни минутой дольше.

После этого она ушла за стойку.

– Еще одна, – произнес Калаж, когда она уже не могла слышать. Правой рукой он пододвинул стул с беспечной грацией адвоката, который готовит стул для подзащитного, только что вошедшего в комнату для свиданий.

– Ну, рассказывай.

– Ты первый рассказывай.

Мы обменялись новостями.

Насчет девицы, нуждавшейся в частых посещениях туалета, он оказался прав.

– Она нуждалась в посещении туалета… даже во время оргазма.

Он рассмеялся. Зейнаб, которая за стойкой раскладывала бутербродики на большом блюде, – и та прыснула, услышав его историю.

– Вы, мужики, свиньи, – сказала она. – Для тебя, Калаж, нет ничего святого. И ты хочешь, чтобы я считала себя твоей сестренкой?

Не обращая на нее внимания, он спросил, как прошел мой вечер. Я рассказал про девушку из сорок второй квартиры, как мы стояли голышом на террасе и смотрели на весь Кембридж, скрытый во тьме. Он тут же прозвал ее la quarante-deux, Сорок Вторая.

– Ее зовут Линда, – поведал я.

Ему больше нравилось la quarante-deux.

– Нас, наверное, соседи слышали, особенно та, что живет за стенкой.

– Тем лучше.

Спросил, повторили ли мы на террасе. Я не знал, как ответить, чтобы не выложить всю подноготную.

– Скажем так: мы там начали, – сказал я.

– И ты тоже свинья, – послышался комментарий Зейнаб.

– Кто тебя просил подслушивать? Это мужской разговор.

– Я бы вас, мужиков, такому могла научить… – отозвалась она из кухни.

Калаж любил вдаваться в подробности, поэтому про его ночь я узнал все. Она жила в Уотертауне, но по вечерам любила приезжать в Кембридж. Широкая ухмылка, в смысле: мы-то знаем зачем. Работала в отделе искусства университетской библиотеки, дома красивые картины, живет одна, даже без животных. В постели уходит в отрыв, безбашенный секс. Однако, если подумать, механический секс. Страсть с крепко зажмуренными глазами. Именно поэтому больше он ее видеть не хочет. Одной ночи довольно. Да что с ней не так? – осведомился я. Не в моем духе, ответил он. С ней всяко хватило бы ночей четырех максимум, потом она начала бы просить сперва того, потом сего, потом стала бы пенять, чего это он не делает вот этого, дулась бы еще сильнее: а почему не это?.. Знал он эту песню от начала до конца. Называется «семейственность». Такие женщины вечно в депрессии, потом и вас вгоняют в депрессию и, доведя до настоящей глубокой депрессии, вас же в этом и обвиняют, теряют к вам интерес, ищут нового кандидата на депрессию. Как всегда, сильнее всего он боялся, что, слишком сильно сблизившись с таким человеком, он в итоге в самый глухой ночной час сковырнет и погубит свое ремесленно-домодельное «я» и заместит его эрзац-двойником массового производства. Его это страшно пугало, потому что другой его страх состоял в том, что он может полюбить это состояние эрзаца или, хуже того, позабыть, что когда-то был другим. Даже его месье Зеб превратится в эрзац – и куда ему тогда податься?

Впрочем, была и другая причина, почему он считал, что не стоит с ней крутить дальше.

– Слишком быстро у меня все выгорает, – сказал он мне, и действительно: то, к чему он прикасался, долго не жило.

После секса она захотела сделать с него набросок. Ни в коем случае, отказал он. А почему? – спросил я. «Во, погляди». И как Харпо Маркс достает из-под плаща дымящуюся чашку кофе, он вытащил листок плотной голубой бумаги, сложенный в четыре раза. Развернул, хлопнул на стол и, чтобы придержать, поставил влажное блюдце на один край.

– Это я? – спросил он – в голосе так и булькает ярость. – Вот это я?

Она набросала пастелью его лицо и голые плечи.

– Да, ты, – ответил я. Сделано было весьма мастеровито. – Замечательная вещица, экспрессивная.

– Дерьмо это. Родители чертову кучу денег вбухали в ее образование, а она в свои тридцать только и способна, что никнуть первого встречного араба из занюханного кафе, а потом попросить его посидеть неподвижно, хотя он умирает как спать хочет – и все ради этого? Вот этого?

Он выхватил листок из-под блюдца, попросил Зейнаб подойти сию же минуту и показал ей. Вот этого?

Зейнаб вышла из кухни и вытирая передником руки на ходу, кинулась к нашему столику.

– Чего?

– Вот этого, – повторил он.

– Поглядим. – Она поднесла рисунок к глазам, издала довольный горловой щелчок, а потом и глазом не моргнув поцеловала картинку.

– Tu es beau, – произнесла она нараспев, – tu es vraiment beau, ты просто настоящий красавец.

– Ну и оставь себе. Ты и без того совсем чокнулась.

– Оставлю, уж поверь. Сделай одно одолжение.

– Какое?

– Поставь на нем сегодняшнюю дату. У меня руки мокрые.

Он вытащил из одного из многочисленных карманов своей куртки карандаш, сверху туго обмотанный резиновым колечком – получился такой шарик поверх резинки.

– Зачем тебе резиновое колечко на карандаше? – поинтересовалась она.

– Затем, что, если мне понадобится резиновое колечко, я знаю, где его искать. Что еще тебя интересует?

Он держал карандаш так, как держал бы десятилетний мальчик: пальцы почти касались грифеля. Тупой кончик говорил о том, что затачивали карандаш в последний раз не точилкой, а лезвием. Я опознал неровные зарубки рядом с грифелем, там, где снимали стружку. Эта картина тут же вернула меня в детство, когда я в классе не мог найти точилку и не хотел, чтобы учитель заметил, что я ее потерял. Достаешь перочинный ножик – у нас у всех были перочинные ножики – и в полном молчании под партой обтачиваешь кончик карандаша, пока, точно молодой зуб, пробивающийся из пустоты под десной, не обнажится новый грифель. Возня с ножом придавала этакой бесшабашности: ты становился матросом, который кортиком обтачивает кусок просоленной древесины, потому что именно так он коротает время, когда больше заняться нечем, потому что настоящие мужчины никогда не сидят сложа руки.

– Пиши аккуратно, – предупредила она.

И тут он, будто добросовестный и прилежный ученик, подался вперед, опустил лицо так низко, что можно подумать: зрение у него плоховато, и вывел дату.

Вуаля.

– А теперь можете трепаться дальше, – разрешила Зейнаб.

– Безусловно, – подтвердил он и повернулся ко мне. – Ну, рассказывай про свою la quarante-deux.

Я еще раз поведал все от начала до конца.

Калаж сказал, что наверх она со мной в эту ночь пошла потому, что одно я сделал правильно: задержался, просто задержался, потому что, пока я стоял перед ней, а она сидела и молча курила на ступеньках крыльца, я не двигался, стоял совсем тихо, отчетливо ей показал, что мечтаю о ней и тоскую, что думать в этот ночной час не могу ни о чем, кроме ее плеч, что со мной ей будет весело и интересно и я все сделаю сам, даже раздобуду два шезлонга.

Впрочем, Калаж, как всегда, тут же себя поправил. Наверняка она для себя все решила в тот самый момент, когда увидела, как я иду в ее сторону, а может, еще на крыше много недель назад.

– Теперь расскажи про голышом на террасе.

– Снова?

– Снова.

– В смысле, про то, как она вдруг села голая мне на колени, и я ощутил ее лобковые волосы на своем зебе и сам не поверил, что смогу еще раз так скоро?

– Оке, хватит!

Таким теплым оказался этот утренний миг, что после него я много дней и недель прицельно являлся в кафе «Алжир» совсем незадолго до открытия. Внутри пахло хлоркой и моющим средством, стулья все еще стояли на столах, пол подсыхал, а Зейнаб домывала кухню, сперва убедившись, что кофе варится и звучит запись арабской песни. В хорошем настроении она ставила Жоржа Брассанса или, как я выяснил впоследствии, свою любимицу Барбару, и подпевала «Il n’y a pas d’amour heureux[14]», и, подражая певичкам из кабаре, притискивалась к мужчине, который сидел ближе всех к кухне, и пела ему, ему одному, любимые свои строки из песни Арагона.

На задней стене кафе «Алжир» висела, как всегда, эта фотография Типаза – на случай, если кто из нас, ранних пташек, забудет, чего мы сюда явились. Здесь мы сильнее, чем где бы то ни было, чувствовали себя дома, этот дом стал нам домом сильнее, чем сам дом, потому что ни у кого, по сути, не осталось дома, в который можно вернуться.

Калаж всегда спешил. Вскакивал, не допив кофе, принимался, отхлебнув в последний раз, торопливо собирать со стола свои вещички, зажигал сигарету, которую свернул, пока ел круассан, и выскакивал через парадную дверь – а дальше через небольшой пустырь добирался туда, где обычно стояло его такси.

Стоило ему уйти, я раскрывал очередную книгу и погружался в семнадцатое столетие. Сидел, пока не назревала потребность размять ноги и переместиться в другое место. Если в кафе набивалось слишком много посетителей, уходил – мне мешал шум. Шел в библиотеку, где и читал почти все утро.

Мне по душе был этот ритуал. Мне вообще по душе ритуалы. Ритуал – это дом.

Иногда, выйдя из «Алжира», я старался больше не попадать на Площадь, а поскольку жара так и не спала, шел к себе в квартиру, переодевался и забирался на свое обычное место на террасе: плавки, темные очки, лосьон от загара, книги, все, что нужно, даже маленький радиоприемник. Там я читал, пока не выдыхался полностью, пока сюжеты не начинали сливаться с окружающей обстановкой. Список злодеяний иезуитов навеки вписан для меня не только в дешевое карманное издание «Писем к провинциалу» Паскаля, но и в запах «Коппертона», оттенок моих темных очков, воркование голубей, которые порой залетали на террасу, собирались там, прежде чем отправиться куда-то еще сквозь летний зной. И я неизменно думал про Линду.

Как просто все с ней произошло. Возможно, именно это меня все время и бередило: не только ее красота, но простота всего этого. Часть моей души все пыталась постичь, из чего все выросло и почему. Из того, что она рассмеялась, когда я предложил принести два шезлонга? Из того, что я определенным образом смешал коктейли, что оставил дверь открытой настежь? Или всего лишь из того, что я что-то сказал, хотя мог бы не сказать ничего?

Нет, все потому, что я задержался, считал Калаж.

Мне не терпелось у него спросить, что именно он понимает под «задержаться». В чем суть этого действия? Отказ идти на попятную после того, как тебя обдали молчанием? Упорство, чтобы переждать, пока другой заговорит, пока ситуация обратится в нужную сторону? Или в обнажении собственного желания, просто в силу неспособности представить себе, что другой его не разделяет? Или задержаться – значит всего-то продемонстрировать полную уверенность в собственном теле, в собственной неотразимости?

Нет, задержаться – значит с умом растянуть время, так, иногда за пределы точки разрыва. Не у всех на такое хватает куража. Сидишь и выжидаешь. Выжидаешь и выжидаешь. Вот только учти, что никакая это не пассивность. Что для одного человека – гениальная стратегия, для другого – способ говорить медовые речи и обводить судьбу вокруг пальца, демонстрировать, что ты способен никуда не торопиться, позволить женщине поступать с тобой по-своему – но только некоторое время. Муму слышал весь этот разговор, и философские рассуждения Калажа вывели его из себя. Иногда еще и удача требуется, заявил он. Тебе свезло. Всем, бывает, везет. Иногда.

– Ну, учитывая, сколько ты принимаешь витаминов… – начал Калаж.

– И что тебе мои витамины? Помогают витамины, еще как.

Однажды вечером – я сидел в кафе «Алжир», погрузившись в книгу, – вошел Калаж, вид у него был затуманенный. Он тут же заметил меня, подошел, бросил сумку рядом с пустым стулом возле моего стола и сказал, что у него серьезный разговор.

Я-то собирался поговорить с ним про quarante-deux. Но он меня оборвал.

– Не хочу я говорить про женщин: ни про вчерашнюю, ни про сегодняшнюю, ни про твою, ни про свою.

– Тогда о чем?

– Если подумать, я, наверное, вообще не хочу говорить.

– Понятно, – сказал я, пытаясь не показать, что этот его переход от обычного школярского веселья к откровенной враждебности оказался мне против шерсти. – Тогда оставлю тебя наедине с собой.

Я взял книгу и стал читать дальше, твердо вознамерившись его игнорировать.

– Дурака не валяй, – произнес он наконец. – Ты что, правда решил надуться? Все женщины, каких я знаю, рано или поздно надуваются – а теперь еще и ты? – Я не ответил. – Ну вот. Губу выпятил. Ладно тебе, поговори со мной. Просто у меня настроение хуже некуда.

– А почему оно у тебя хуже некуда?

Он что, заболел? Получил штраф, попал в аварию, его ограбили?

Неожиданный жест – единократный взмах в воздухе расправленной ладонью – означал: не спрашивай.

– L’enfer, – пояснил он. – Ад, вот что это такое.

Дальше он заявил, что через несколько дней у него интервью в Иммиграционной службе. Жена поначалу пообещала, что пойдет с ним, но сегодня ее адвокат заявил Калажу, что она передумала. Схожу я с ним вместо нее? Да, сказал я. Хорошо. Беда в том, что ему нужно отрепетировать, что он будет говорить. Смогу я его натаскать перед интервью, если он даст мне список вопросов и ответов – его адвокат сказал, что задают примерно такие?

– Еще раз?

– Да, еще раз, – подтвердил он, как бы напоминая мне, что дело серьезное, сейчас не до шуток. Снова, как уже бывало, вытащил из одного из многочисленных карманов записную книжку и вырвал оттуда четыре-пять страничек, где записал вопросы, которые ему могут задать. – Ответы нужно выучить наизусть. Как их запоминать самостоятельно, я не знаю, а ты же учитель, вот я и подумал, что с тобой лучше, чем с кем-либо еще, верно?

– Когда встретимся?

– Через несколько дней.

– Где?

– Здесь.

Я заметил, что буду рад, если он придет ко мне домой: там проще сосредоточиться, в кафе «Алжир» вечно шум. А еще дверь я никогда не запираю, добавил я, он может приходить, когда захочется. «Мне шум нравится», – возразил он. Мне сделалось его жалко. Какие демонические чудища ползают по нему в те моменты, когда он остается один, подумал я. Он предпочитал дурную компанию отсутствию всякой компании, препирательства молчанию, перекрученную жизнь, которая обвивала его колючей проволокой, когда он схватывался с очередным оппонентом, долгому певучему гудку сердечного монитора после того, как пациент умер.

Я взял протянутые мне листочки и просмотрел прямо при нем. Ладно, с этим я справлюсь. Похоже на заучивание таблицы умножения: нужно задавать вопросы вразброс, четырежды восемь, шестью девять, семью шесть и так далее. Чтобы немножко его расшевелить, я решил: побомбардирую-ка я его дурацкими вопросами. Когда ты в последний раз трахался, сколько раз, кто первый кончил… Взрыв смеха.

А чего это жена отказывается идти с ним в Иммиграционную службу?

– Потому что она такая, – прозвучал ответ. – Из эгоизма. Из-за своих десен.

Я глянул на него озадаченно.

Он выпятил нижнюю губу, обнажая десны.

– Потому что ненавижу я свою жену! Потому что она хочет со мной развестись. О господи, ты иногда так тупишь – сил нет.

Адвокат только что ему сообщил, что в свете их вероятного развода Иммиграционная служба пока так и не решила, будут ли они вообще проводить интервью, однако подготовиться все равно нужно.

Он начал скручивать сигарету. Был у него такой способ не смотреть мне в лицо. Потом, подняв глаза:

– Мне нужно найти нового адвоката, – сказал он. Есть у меня знакомый адвокат? Нет, нету. – Столько знакомств в Гарварде, и не знаешь ни одного адвоката? Это заведение штампует лучших адвокатов на свете, а ты хочешь, чтобы я поверил, что ты ни единым ни обзавелся?

– Ни единым, – подтвердил я.

– Неправильный ты какой-то еврей. А я уж всяко неправильный араб.

Я рассмеялся. Он рассмеялся.

– Ладно, – сказал я, собирая его листочки, – давай-ка еще раз пройдемся по некоторым вопросам.

Он заказал кофе, откинулся назад, закурил.

– Ты когда-нибудь занимался с женой анальным сексом? – начал я.

Одно это в силу природного добродушия заставило его улыбнуться.

– Такое могут спросить, – заметил я.

– Ты уверен?

– Мне откуда знать?

Потом я спросил снова:

– Так ты занимался анальным сексом с женой?

– Вроде бы нет.

– Да или нет? – осведомился я строго, подражая официальному тону государственного чиновника.

– Да.

Весь тот вечер мы раз за разом репетировали вопросы и ответы. В тот день я узнал о его жизни больше, чем из всех фраз, которые он произносил нарочито громко, чтобы все слышали. Началась его жизнь с дезертирства. Почему? Потому что двое матросов напали на него на военном корабле. Ему только исполнилось семнадцать, на подбородке ни волоска, он по робости не стал отбиваться и никому ничего не сказал. С того момента один только вид крови, чужой или его собственной, наполнял его смесью ужаса и стыда, а потом – яростью. В Марселе он познакомился с очень добрым доктором, тоже тунисцем, тот помог ему найти работу в булочной, потом в ресторане. Один повар случайно порезал себе палец, Калаж на него наорал – куда он смотрит, – и Калажа за это уволили. Даже сейчас, во время бритья, он морщится от вида крови. Где он бреется? Перед зеркалом, где же еще? А жена его бреет ноги? Он без понятия, что она там делает со своими ногами. А подмышки? Бугорок? Что она держит в аптечке? Без понятия. «Нужно знать», – заметил я. Он попытался вспомнить. Аспирин. Что еще? Занимается бегом, пользуется для снятия мышечной боли мазью, которая воняет камфарой, и кожу от нее так жжет, если до жены дотронуться, что зеб сразу скисает. В Марселе, поехал он дальше, он пошел учиться, чтобы получить степень бакалавра, но нужно было работать, и в итоге он бросил. Диплома так и не получил. Потом перебрался в Париж, там тоже работал в булочной, вечные булочные, потом в ресторане, потом еще в одном, и еще, и наконец ему надоело вкалывать на других. Познакомился в Париже с тунисскими евреями, им нужен был человек, чтобы готовил тунисскую еду… но кошерную. А откуда он знает, какая еда кошерная? Да уж знает. Да, но откуда? Знает, и все – оке? Тут он вдруг расхохотался. Это он чего смеется? «Да потому что ты спросил, занимались ли мы с женой анальным сексом».

Я уверен, что не знаю ни одного адвоката?

Я покаянно кивнул.

– И что ты за еврей!

Досадовал он совершенно обоснованно. Я провел в Гарварде четыре года и не завел никаких знакомств в профессиональном мире. У меня не было даже собственного врача, если не считать того, с которым я регулярно встречался в гарвардском медпункте, когда вдруг решал, что умираю от гонореи, и нуждался в заверениях, что ничего подобного. Зубного своего и то не было. А психиатра и подавно.

– Психиатра-то я тебе найду хоть с закрытыми глазами.

Все женщины, с которыми он познакомился в Кембридже, ходили к психиатру как минимум раз в неделю.

– Толку с тебя ноль, – заявил он. А потом, сменив тему, осведомился: – И как там твоя работа?

– Работа? – Я посмотрел на него, улыбнулся и произнес: – Лучше не спрашивай. Скажем так: год спустя меня здесь, скорее всего, уже не будет.

Я поймал себя на том, что уже начал скучать по кафе «Алжир».

– Значит, для тебя тоже l’enfer.

– L’enfer.

В этот миг я впервые понял, каким ужасом, видимо, был для моих родителей последний год жизни в Египте. Ждали высылки, надеялись, что пронесет. Ждали, что конфискуют все их имущество, ждали, что в дверь позвонят со страшными новостями, ждали, что их арестуют по ложному доносу, – ждали, ждали.

Через несколько дней вечером я пришел в «Алжир» позже обычного после лекции и ужина. Я немного выпил, голова не работала. Хотелось общества. Он был на месте, выглядел угрюмее обычного, сидел один, курил, даже не читал вчерашнюю газету. Бросив взгляд на счет у него под блюдцем, я выяснил, что он уже выпил четыре cinquante-quatres. Настроение у него было вздрюченное, сварливое, задиристое – собирающаяся гроза, которая рыскает взглядом в поисках громоотвода, – в противном случае придется обрушить свой гнев на десять-пятнадцать земных обитателей, занятых своими делами в кафе «Алжир». Сегодня, объяснил он, будет опять возить в ночную смену.

Мне бы совсем не понравилось все время ездить по одной дороге, подумал я.

Он надулся окончательно.

Мы молча выпили каждый по чашке кофе. Я сообразил: он старается, чтобы все заметили его угрюмость. Первой оказалась Зейнаб. Даже Муму, направляясь к выходу, опустил руку ему на плечо и осведомился: «Ça ne va pas?» Ответ был краток: «Non, ça ne va pas»[15]. Зейнаб принесла ему супа. За счет заведения, пояснила она. По тунисскому рецепту, который он наверняка узнал. Есть ему не хотелось.

– Я принесла – а ты отказываешься?

Он зачерпнул ложку, медленно проглотил, сказал – очень вкусно. Правда хороший суп. Но ему есть не хочется.

Когда она ушла обратно на кухню, он посмотрел на меня и с кислой улыбкой добавил:

– Какой еще тунисский рецепт? Обычный куриный бульон.

Через секунду он надел куртку.

– Пошли, подброшу тебя домой.

Ладно, давай.

Мы вышли в полном молчании. Добрались до Эш-стрит – вот он, его блистающий светло-желтый «Титан» среди других машин. Можно подумать, он знакомил меня с любовью всей своей жизни.

– В это чудище я вложил все, что у меня было. Сбережения всей жизни с того дня, когда пробрался в Марсель, и до того момента, когда прибыл в Париж, плюс то, что скопил, когда пахал в Париже и Милане. Во, постучи по капоту, – добавил он, явно гордясь своим автомобилем. – Не гладь, стучи костяшками пальцев, настоящая сталь – слышишь? Динь-динь-динь. Прямо колокола собора. А теперь постучи по этой машине. – Он подошел к той, что стояла в ряду следующей. Заметив, что я не спешу ему подыгрывать, он схватил мою руку и заставил стукнуть костяшками по капоту зеленой «тойоты». – Слышишь, какой шлепок – эрзац, мертвечина? Слышишь блеклое шуршание мятой алюминиевой фольги? Слышишь? – Да, слышу, подтвердил я. – Так вот, и я такой же, как моя машина. Ненавижу всех этих сопляков и соплячек, у которых воображение мяклое, точно использованный кондом.

Мы сели в машину. Я – в первый раз. Чистота внутри была безупречная, мне понравился запах старой кожи и стали. Когда две минуты спустя мы остановились у моего дома, мне стало очень его жалко, но я все равно не знал, что сказать и как помочь. Застенчивость мешала предложить ему раскрыться, рассказать, что за мрачная туча застит ему белый свет. Вместо этого я предложил вещь настолько банальную, что даже удивительно, как это она не вывела его из себя сильнее прежнего. Предложил поехать домой и как следует отоспаться – как будто сон способен спасти жертву кораблекрушения с ее острова. Нет, ответил он, ему нужно работать. А кроме того, он даже предвкушает ночное вождение. Нравится ему рассекать по Бостону ночью. Ему нравится джаз, старинный джаз, Джин Аммонс, особенно в исполнении en sourdine, с сильно приглушенным звуком, потому что тенор-саксофон неизменно блокирует все дурные чувства и уносит его в мир романтики, в сладострастие летних ночей, где женщины танцуют с тобой щека к щеке под протяжные лирические ноты саксофона, от которых хочется любви, даже если ты уже отчаялся в том, что она для тебя существует. Ему нравилось слушать музыку на Мемориал-драйв и на Сторроу-драйв, вот он и ездил по этим широким влажным магистралям, глядя, как перемигиваются огоньки на Бикон-Хилл, и в Бэк-Бэй, и по всей Эспланаде.

– Ночью за рулем я чувствую себя американцем, как в этих фильмах нуар, где они только и делают, что курят и ездят, вооружившись «стетсонами» и надвинув шляпу на самые глаза.

Однажды, когда пассажир попросил поставить другую музыку, Калаж сделал вид, что не слышит. Пассажир попросил снова, Калаж ударил по тормозам прямо посреди Роксбери и приказал чисто белому джентльмену выматываться из его машины.

В другой раз чернокожий попросил его выключить запись Умм Кульсум, которую он слушал en sourdine, Калаж снова ударил по тормозам, а когда чернокожий наотрез отказался выходить и даже пригрозил потасовкой, Калаж просто повернулся и рявкнул:

– Мои предки твоих продавали в рабство – катись отсюда, пока я не сделал того же самого.

Калаж, который в жизни ни слова не сказал против евреев, однажды объявил пассажиру-еврею – тот, услышав арабскую музыку, отказался давать ему чаевые, потому что он араб, – какая жалость, что его бабусю и младенца-папочку не отправили прямиком в газовую камеру, потому что лично он с удовольствием растопил бы в ней печь, будь у него такая возможность.

Он знал, где у кого больное место.

Видимо, он знал в точности, где оно у меня. И ни разу до него не дотронулся.

После этого мы с Калажем почти каждый вечер встречались за кофе, иногда по чистой случайности, иногда просто оказавшись в кафе «Алжир» в одно и то же время, иногда потому что ни он, ни я понятия не имели, чем заняться, когда очередной вечер бабьего лета все длился и длился после того, как мы успели наработаться до изнеможения. Я весь день читал, делал вид, что я в другом месте, и всеми доступными мне способами старался не нервничать по поводу того, что до начала учебного года уже рукой подать. Не хотелось мне думать про учебный год со всеми его дополнительными обязанностями и обязательствами: проведение семинаров, индивидуальных занятий, участие в работе таких и этаких комитетов, работа в Лоуэлл-Хаусе, встречи со студентами, интервью, факультетские вечеринки и сборища – не говоря уж о второй попытке сдать квалификационные экзамены в середине января, а если она окажется удачной, сразу за ней последуют экзамены устные. Ллойд-Гревиль советовал всем студентам перечитать на первом курсе все книги из Библиотеки английской литературы. Это он всерьез, спросил я одного студента-четверокурсника. Этот вообще не шутит, ответил студент. И мне было не до шуток. Я знал, что позволяю Калажу отвлекать себя от работы; знал, что скоро заплачу за это дорогой ценой; видимо, даже готов был заплатить эту цену. И все же мысль об утрате Гарварда будила меня по ночам и нагоняла могучую волну паники. Потом уже было не заснуть. Однажды ночью я проснулся, и меня захлестнул такой невыносимый ужас, что хотелось только одного: написать письмо одной женщине, которую я любил много лет назад, а потом пути наши разошлись совершенно. Еще в одну ночь я засел писать вещь, которая, по моему твердому убеждению, должна была принести мне солидный доход: порнографическую повесть про двух разудалых монашек из обители. Но обычно дело ограничивалось тем, что я подогревал себе молока и пытался представить, что подогрел мне его близкий человек, прежде чем отправиться обратно в постель. В итоге я засыпал на кушетке. Иногда смотрел на восход из окна спальни, которое выходило на сплошные крыши, мне вспоминался пляж – и в сердце проникал покой. Если не смотреть наружу, за окно, иллюзия приморского городка не выцветала, и это было хорошо весьма.

Ллойд-Гревиль попросил Мэри-Лу мне позвонить и назначить встречу. Хотел поговорить со мной о Чосере. «О каком рассказе?» – уточнил я у нее. «Обо всем Чосере», – ответила она таким тоном, будто я начисто позабыл, какого рода заведением является Гарвард. Встречу назначили на середину сентября, когда Ллойд-Гревиль вернется из России. Он там преподавал русским русскую литературу. Он – я мог бы и заранее догадаться – прекрасно знал и русский тоже.

Я знал, что долгие часы в кафе «Алжир» сбивают мне график чтения, зато кафе «Алжир» помогало отвязаться от множества призраков, которые теперь преследовали меня и наяву. А еще мне пришло в голову, что, хотя у меня и было в Кембридже сколько-то друзей, я в жизни своей еще ни с кем не общался так близко и задушевно, как с Калажем. Терять это мне не хотелось. У нас образовался свой собственный мирок, этакий карточный домик с карточно-домиковыми кафе и карточно-домиковыми ритуалами, скрепленными нашей карточно-домиковой Францией. Про кафе «Алжир» мы говорили Chez Nous[16], потому что оно явно предназначалось для нам подобных: смесь Северной Африки с подложной Францией плюс место мечтаний для неприкаянных, а еще смесь чего-то с чем-то откуда-то для тех, кто не вполне обосновался здесь и не вполне оказался в другом месте. Мы всегда заказывали cinquante-quatre в кафе «Алжир», а потом – бокал вина и чили в «Анечке», которую ему нравилось называть la soupe populaire, столовкой для бедных. Вино он прозвал un dollar vingt-deux[17]; подружку, которая вскоре стала его подружкой, – mon pléonasme; а Линду, мою соседку, имя которой он запоминать отказывался, la quarante-deux. Еще одна недавняя пассия имени так и не удостоилась: она осталась мисс Частые Посещения Туалета. «Цезарион» – тут мы сходились – был le petit trou, дырочкой, а «Харвест», который произносился «Арвест» с ударением на последний слог, превратился в Chez Maxim’s[18], а порой именовался дырищей – le grand trou. «Касабланку» по неведомой причине так и не перекрестили, она осталась «Касабланкой». По ходу ежедневных прогулок мы, как правило, перемещались из Maxim’s в la soupe populaire, порой по второму разу останавливаясь в Chez Nous. Именно в Chez Nous мы читали, играли в нарды, заводили друзей, а иногда садились в кружок и слушали Сабатини. Случалось, гитарист приводил своего лучшего ученика, который заранее знал, что нужно исполнить Andante spianato, потому что об этом всегда умолял Калаж. Воскресными вечерами, когда уже начался учебный год, мы всегда умудрялись поспеть на авторский фильм в церкви Гарварда-Эпворта, по доллару с носа. Он это называл «сходить к мессе».

Он переиначивал названия всего, что его окружало, чтобы щелкать мир по носу и демонстрировать, что вещи можно видеть и именовать по-другому, что все вещи должны пройти через огонь крещения, дабы очиститься от ханжества и благочестия, прежде чем он даст им войти в свой мир. Тем самым он пересоздавал мир по собственному подобию или по подобию того, каким он хотел этот мир видеть: тем самым он брал в оборот холодный негостеприимный поверхностный эрзац-город и опускал его вниз на несколько ступеней, чтобы в своих глазах сделать добрее, отзывчивее, укромнее, солнечнее – дабы открылся в нем для него тайный проход, дабы он покорился ему с улыбкой: вот если бы, подобно Али-Бабе, он смог отыскать для этого города верное прозвище на этом самом французском языке его собственного изобретения. Он обезличивал мир, применяя к нему импровизированные прозвания, оставляя отпечатки своих пальцев на всем, до чего дотрагивался, в надежде, что мир рано или поздно захочет отыскать руку, оставившую столь глубокие зарубки на его дверях, и втянет его внутрь со словами: «Ты стучал довольно. Входи, твое место здесь».

В этот свой тесный сомнительный мирок он умудрился втиснуть всех обитателей кафе «Алжир», но для одного человека оставил самую лучшую и просторную комнату. Человеком этим был я. Ему нужен был соратник, который одновременно являлся бы и братом по крови.

Не видел он одного: чем шире он открывал другие меры, чем дерзновеннее бросал Кембриджу вызов, чем дальше отталкивал его от меня, чтобы показать: жить и действовать можно и по-другому, тем отчаяннее я цеплялся за мелкие поблажки и невнятные обещания, которые Кембридж мне давал.

3

Однажды вскоре после полудня я вошел в кафе «Алжир» со своими книгами, совсем не ожидая встретить там Калажа так рано, и увидел его за столиком с двумя женщинами.

– Как я рад тебя видеть! – заорал он и тут же заключил меня в объятия. До того мы никогда не обнимались. – Сто лет тебя дожидаюсь. – В приветствии его было нечто преувеличенно-бодрое и велеречивое. Он явно что-то затеял. – Это мой друг из Гарварда, о котором я вам рассказывал.

У меня внезапно возникло подозрение, что он решил воспользоваться моим положением гарвардца, чтобы поднять свой собственный престиж и продемонстрировать, что водит знакомства и за пределами собственного кружка магрибских таксистов и официантов. Знал бы он, насколько непрочной казалась мне на тот момент моя связь с Гарвардом, особенно если учесть, что угроза январской катастрофы застилала все мои утра гниловатым послевкусием непереваренного ужина, проглоченного накануне вечером с дешевым вином.

На самом деле ему нужно было совсем другое. Я стал для него предлогом завести разговор. Никаких возражений. А может, я и не был предлогом завести разговор. Он вроде как просил меня о помощи. А помощь при сложившихся обстоятельствах я мог оказать лишь одну: освободить его от одной из женщин. Весь вопрос заключался в том, от которой.

Пока девушки говорили друг с дружкой, он подал мне именно тот знак, которого я и ждал: «Оторви их друг от друга!» А потом добавил нечто другое: «Ты которую хочешь?» Поскольку я так и так делал ему одолжение, мне было все равно – обе мне были безразличны. А кроме того, пойти на такую уловку: якобы приударить за одной из девушек, чтобы помочь ему заарканить вторую, – мне представлялось несколько пошловатым. Мое откровенное нежелание содействовать его плану его явно озадачило. Глаза взметнулись с явственным непониманием. «Не станешь делать ничего?» Как это оскорбительно для них. И, если честно, для него тоже. Пришлось делать выбор. Этого даже они ждали.

Я выбрал ту, что сидела поближе.

Она была персиянкой, прочла всего Данте по-итальянски, потом по-испански, потом на фарси. Вторая оказалась кудрявой блондинкой по имени Шейла – и была она, как я мог бы и сам догадаться, врачом лечебной физкультуры.

Оказалось, Шейла его не интересует. Что парадоксально, интересовала его мисс Частые Посещения Туалета. После той их первой ночи она исчезла, и теперь она создавала ему трудности, а не наоборот. Я мог бы это предвидеть. Он, впрочем, не слишком переживал. Кембридж меньше Парижа. Рано или поздно они столкнутся нос к носу. А телефон ее он не записал? Потерял. Знает, где она живет? Нет. Темно было, он был пьян, не приметил. Что же до Pléonasme из la soupe populaire – которая действительно объявилась на третий день и оказалась, как он и полагал, француженкой из еврейско-марокканской семьи, – он в итоге переспал с ней в своей комнате, когда квартирная хозяйка, переименованная в миссис Арлингтон с Арлингтон-стрит, уже спала. А потом он скоропалительно – за три-то дня! – по уши влюбился в Остина, мальчишку, при котором она состояла круглосуточной нянькой. Он ломал себе день, чтобы отвезти ее к школе, чтобы она забрала Остина в два часа дня, потом они ехали втроем в Фанейл-Холл, ставили машину и покупали три мороженых. Все это держалось в тайне: нельзя было допустить, чтобы мальчик сообщил родителям, что дружок его няньки – таксист, который забирает их каждый день и катает вокруг Фанейл-Холла, пока не найдет, где запарковаться. Забирать мальчика – порой сам по себе – он продолжал еще долго, даже когда давно выяснил, что, помимо него, нянька спит еще и с отцом мальчика, за спиной у матери.

– Плевать мне, что она спит с кем-то еще. Я тоже сплю с другими. Но хоть какую-то совесть нужно иметь: обманывать человека, который боготворит сына того самого человека, с которым она его обманывает, – это ни в какие ворота! C’est de la perversité![19] Недопустимо. Тра-та-та-та-та-та.

– Мне кажется, ему хотелось остаться с Шейлой, – заметила персиянка, когда в тот день мы тоже остались вдвоем. Говорили мы по-французски – второй раз за лето Калаж открыл передо мною двери, которые, как мне казались, для меня заперты. Мне нравилось говорить с женщиной по-французски. Я будто вернулся домой. Женщине очень многое можно сказать по-французски. Не те вещи, которые невозможно перевести на английский, а те вещи, которые по-английски никому и в голову не придут и которых, соответственно, в англоговорящей голове просто не существует. И душу мне согрели не просто сами эти вещи и не описывающие их слова, а их эмоциональная окраска, подложка, тон голоса, моего голоса, столь многих голосов, которые в детстве говорили со мной по-французски и чьи крылья распростерлись сейчас над каждой моей фразой: они слушали и вторгались в мою речь далеко не нежеланным способом. Там, в кафе «Алжир», Калаж увидел двух женщин: трюк с сигаретой – неприкаянный экспат мечтает о возвращении, экзотический белый город на Средиземном море, к югу от Пантеллерии. С Шейлой она до того не была знакома: она сидела за одним столиком, Шейла за другим, а между ними сидел Калаж. Он в результате сумел rapprocher[20] обеих.

Не зная, что бы еще предпринять, я отвел ее в «Цезарион» на «счастливый час». Дешевому вину она предпочла травяной чай. К крылышкам не притронулась, назвав их конвейерной жрачкой для бедняков.

– Богатая барышня из Ирана? – предположил я.

Она рассмеялась.

– Очень богатая барышня из Ирана.

Ненадолго повисло молчание.

– А у тебя в Кембридже много друзей? – спросила она, явно решив сменить тему разговора.

– Нет, в основном аспиранты, – ответил я.

Она и сама аспирантка, сказала она, хотя легко могла сойти за молодую преподавательницу. Из Ирана она приехала в июле, задолго до начала занятий.

– Впервые в Америке? – поинтересовался я в надежде помочь ей сделать первые шаги по кембриджской территории.

– Нет, бывала тут много-много раз, – ответила она, будто едва ли не помимо воли подчеркивая то, что в первый момент могло показаться брошенным вскользь, самоироничным, – «очень богатая барышня из Ирана».

Фамилия ее была Ансари.

Я процитировал несколько строк персидского поэта, носившего ту же фамилию.

– Угу, все мне цитируют одно и то же, – заявила она, как будто приглашая придумать что получше.

Она, подобно крупье, умудрилась быстрым движением своих грабелек по столу с рулеткой сгрести с него все мои фишки. Я уставился на нее в недоумении. Ее открытый бестрепетный взгляд как бы отвечал: «Фишки кончились, верно?»

– Давай уж поужинаем вместе, – предложила она, когда мы застряли рядом с «Цезарионом». – Вряд ли мы сегодня еще увидим Шейлу или Калажа.

Я предложил перекусить в «Анечке». «Перекусить» на моем языке означало «поесть дешево». Ничего другого оно в обществе Калажа означать и не могло. Для нее же «перекусить» означало едва ли не неприличную спешку.

– А куда ты торопишься? – поинтересовалась она.

Я объяснил: Сервантес – четыре часа. Скаррон – час; Сорель – еще час; Банделло – бог его ведает. Рассказал про экзамены.

– И когда ты собираешься их сдавать? – осведомилась она.

– В середине января.

– Так всего несколько месяцев осталось. – В смысле: «Пора бы и за ум взяться».

«Нашла чем удивить», – хотелось мне ответить.

Меня всегда восхищали женщины, которым хватает остроумия говорить на прямоту. Я ей так и сказал. Ответ оказался не менее остроумный:

– Cher ami[21], я живу hic et nunc, здесь и сейчас, – произнесла она.

Хотелось ответить, что я, напротив, обитаю в iam non и nondum, в «уже нет» и «еще нет», но потом я решил, что оставлю это на потом. Неподходящий момент для Блаженного Августина. Я спросил, есть ли у нее другие предложения насчет места, где поесть. У нее не было. Придется, видимо, и правда просто перекусить, поддела она меня. Единственная из ее фраз по поводу нашего краткого совместного ужина, которая мне запомнилась, была такая: «Должна предупредить тебя касательно одной вещи», – сказала она, подцепляя ногтями большого и указательного пальца совсем тонкие ломтики сыра хаварти со своего бутерброда и откладывая их в сторону. Не любит она сыра в бутерброде, если он лишний, добавила она, пытаясь отделить сыр от салата и одновременно запихать обратно один-два ломтика виргинской ветчины, которые случайно вытянула наружу при попытках избавиться от сыра. Не привыкла она к бутербродам. «И хочу это сделать прямо сейчас». Я сразу понял, что речь идет о каком-то неудобном признании, причем скорее для меня, чем для нее. «Говори», – попросил я. Она вроде как еще немного подумала. «Je suis plus grande que toi, я тебя старше». Я, как мог, попытался ее успокоить. При этом ее безоглядная искренность застала меня врасплох. Мне-то казалось, что я достаточно ловко управляю ситуацией, – но эти ее слова оказались слишком поспешными, слишком в лоб, слишком hic et nunc. А еще сильнее смутил меня тон, которым она, судя по всему, взяла назад предложение – а я-то даже и не знал, что оно уже сделано. Или она уже несколько раз сказала «да», только исподтишка, хотя я ни о чем не спрашивал? Или события развивались совсем стремительно, а я ничего не заметил? А потом я понял, в чем дело. Просто Калаж привел обеих женщин в соответствующее расположение духа. Он сделал всю черновую работу. Как именно, для меня оставалось непостижимым. Но в связи с таким ее расположением духа я ей подходил, как и любой мужчина. Я все гадал, что же он надул за шарик, чтобы склонить ее в такую сторону. Возможно, нужен ей был как раз он, а я оказался лишь заменой. А может, она решила для себя, что я такой же, как он, и на уме у меня лишь одно и ничего более.

Расстались мы через двадцать минут после того, как съели на двоих кусок пеканового торта на скамейке рядом с Холиоке-стрит. Я уже понял, что экономить она не привыкла. Но хотя бы у нас случилось это «здесь и сейчас», заметил я. Она шутку оценила. Я сразу понял, что Калаж прозвал бы ее Hic et nunc.

Я подумал: еще часик будет светло, можно почитать на террасе на крыше. Вот только я все время думал про Линду. Наверняка она уже вернулась из библиотеки. Постучал в ее дверь. Тишина. Попробовал повернуть ручку – вдруг не заперто. Я бы вошел, и, вне зависимости от того, чем она там занимается, мы бы за секунду разделись догола. Ручка не поворачивалась. Я позвонил еще раз. Нет ответа.

В тот вечер я умудрился дочитать Сервантеса до последней страницы.

Около одиннадцати вечера внизу зазвонил домофон. Пришел Калаж.

– Ты один? – Разумеется, я один. Он взлетел по всем четырем лестничным пролетам. – А я думал, с персиянкой.

– Я читаю.

– Ты что, действительно ей отказал? Совсем больной, что ли?

– Я читаю.

– Ради вот этого, ради докторской про бумажки? – Он не понимал. – Ладно, дружище, тогда сиди со своими бумажками. – А потом, по размышлении: – А понравилась тебе персиянка?

– Так, ничего.

– Мне нужно «да» или «нет», а не «вроде того».

– Да, неплохая.

– Почему же она не здесь?

– Потому что не здесь, – ответил я.

– Как-то ты неправильно поступил, – он призадумался. – Если подумать, даже жестоко.

– Если подумать, я собирался, дочитав, постучаться к quarante-deux. В качестве запасного варианта, – добавил я, пытаясь вызвать дух мужской солидарности, который – я это знал – он оценит.

– Ну и ну, ты запасной вариант, она запасной вариант, вся твоя жизнь – один сплошной запасной вариант. Не то чтобы я знаю больше твоего, но единственное, что в твоей жизни есть настоящего, это бумажки, а ведь кто знает, может, эти твои бумажки – еще более хитрый запасной вариант, чем все остальное. Не понимаю и, если уж совсем честно, и понимать не хочу. Bonne soirée.

Тра-та-та.

С этими словами он вышел.

Я не мог сообразить, чего он так на меня разозлился. Возможно, сам то не до конца сознавая, он приблизился к пониманию, что в моем мире и ему уже присвоен потенциальный статус запасного варианта. Запасное дружество в запасном городе, где все проживают запасные жизни.

Через несколько дней выяснилось: он позвонил в домофон и примчался наверх, чтобы пригласить нас с персиянкой прокатиться с ним и с Шейлой в дальний конец города, в Норт-Энд, чтобы выпить кофе с пирожными в маленьком итальянском кафе.

– Поехали бы вчетвером и отлично провели бы время: ты, я, женщины, поездка и саксофон Джина Аммонса.

После этого мы с Нилуфар встречались еще несколько раз. Она рассказала мне про свою семью, про брата, бывшего мужа, сына, мать – кто-то живет в Иране, кто-то в Европе и Южной Америке. Мы сдружились. Данте, ислам, провансальские поэты, связи с Сицилией – обо всем этом она собиралась когда-нибудь написать. А потом, в один прекрасный день – мы сидели вдвоем в кафе «Алжир» и дожидались Калажа, – у нас иссякли темы для разговора. Не осталось слов, чтобы заполнить ими молчание, нечего стало вбрасывать в невысказанное признание, повисшее между нами. Она уставилась на меня, я – на нее. Это было уже не какое-то там «я подниму ставку на одну фишку, если ты тоже поднимешь на одну».

«Это то, что я думаю?» – спросил я себя, пытаясь произвести разбор этого молчания и осмыслить, что происходит. Взгляд ее не прекращался. «Да, это именно то, что я думаю». Я смотрю, ты смотришь, один человек с другим человеком – все остальное, да и вообще все, чему нас успела научить жизнь, может подождать за стенами кафе «Алжир». Мне было двадцать шесть лет, но в этот миг я впервые испытал безоговорочную душевную связь с женщиной, помимо своей мамы. Я подумал, может, они говорили про меня с Калажем. А может, они переспали? Внезапно в глазах ее я увидел слезы.

– Ты плачешь, – произнес я в конце концов, не в силах делать вид, что не замечаю.

– Вот и нет, – ответила она, опустила глаза в стол и закрыла их внутренней стороной ладоней, будто массируя после долгого чтения. А потом и снова со слезами: – Ты не поймешь. Дай платок.

Я вытащил платок из левого кармана. Не спросил, из-за чего она заплакала, но внезапно меня обуяли неуверенность и смятение, как будто грудь сдавило со страшной силой, для которой нет названия, – и не выдохнешь. Часть моей души трепетно просила, чтобы Калаж не появлялся подольше и не прерывал нашей интерлюдии, другая мечтала, чтобы он поскорее меня из нее вызволил. Я уставился ей в глаза, она уставилась на меня, в смысле: «Вот видишь? Теперь-то понял?» Я внезапно осознал, что щеки у меня влажные, что я тоже, сам того не заметив, ударился в слезы.

– Я не понимаю, что это с нами. А ты? – Я качнул головой.

– Просто подержи меня за руку, – предложил я, и она резко выбросила ладонь мне навстречу через стол.

Я предложил съесть чего-нибудь легкого. Но есть нам обоим не хотелось.

– Проводишь меня домой?

– Конечно, – согласился я.

– У тебя все книги, какие нужны, при себе?

– Почти все, – подтвердил я. – А что?

– Потому что ты сегодня будешь спать со мной.

На улице, в узком переулке между Брэттл и Маунт-Оберн, мы поцеловались.

Она жила рядом с Флэг-стрит, возле реки. За ужином – рис с пряным мясом, который мы запивали вином, – мы сидели, поджав под себя ноги, на ковре и говорили о том, что с нами случилось в кафе «Алжир».

– Я не показалась тебе навязчивой?

– Вовсе нет, – ответил я.

– Слишком прямолинейной?

– Меня просто пленил твой шаг. – Я поцеловал ее снова.

Я никогда еще так откровенно не говорил с женщиной об ухаживаниях в процессе собственно ухаживаний. Мы обсуждали Феллини, Ренуара, Висконти. Она сказала, что отказывается покупать телевизор. Через несколько дней я таки заставил ее его купить. Каждый вечер мы пили чай. Потом вино. Потом ели ее пряное мясо с рисом и овощным фаршем. Говорили о моем любимом режиссере, Ромере, моей любимой певице, Каллас. Говорили о великих поэтах. И о не столь великих поэтах. Я радовался, что отцепился от Калажа. Поднимали вопрос о том, чтобы съехаться, шли дни, речь зашла о долгосрочных отношениях. Можно часть года жить в Париже, сказала она, а когда я сдам экзамены, где же, как не в Париже, писать диссертацию по «Принцессе Клевской» – она же будет учиться в Институте арабского мира. Но сначала нужно сходить на ретроспективу Куросавы, которая начинается через неделю. Когда я засомневался насчет ретроспективы, сославшись на то, сколько должен прочитать до середины января, на скорую встречу с Ллойд-Гревилем по поводу всего Чосера, она ответила, что нужно просто найти на это время здесь и сейчас. Мне в ней это очень нравилось. Наша проблема, добавила она, не Чосер, а то, как покурить по ходу этих длинных фильмов без перерывов. Все просто. Будем выходить из зала по очереди, а потом пересказывать друг другу пропущенные куски. Дурацкая мысль. Будем выходить вместе, быстренько курить, нестись обратно. Вуаля! Что ты там такое важное пропустишь за две минуты по ходу фильма в два с лишним часа? А что, если нам обоим просто бросить курить, предложил я. Отличная мысль. Когда? Не сегодня. Завтра. «Боже, дай мне жизнь без табака, только не сейчас». Мы оба рассмеялись над переиначенной цитатой из Блаженного Августина: «Боже, дай мне целомудрие, только не сейчас». Все было будто в раю. Однажды ночью в приливе нежности она повернулась ко мне и сказала: «Если бы ты попросил, я отдала бы тебе свои глаза». Она произнесла это по-французски, но говорила на архаичном языке утраченных миров. И это было будто в раю.

– Ты правда этого хочешь? – спросил меня однажды Калаж, когда я вдруг понял, что хочу поговорить с ним и только с ним, потому что знаю: он все поймет. – Ты правда хочешь жениться?

Я сказал, что не знаю.

– Все нервничают перед тем, как жениться, но рано или поздно понимают, чего хотят.

– Ну а я не понимаю. Так-то. – А он-то сам понимал, прежде чем жениться – сколько там раз?

– Я не был влюблен, – ответил он, игнорируя мой легкий укол. – А ты влюблен?

Этого я тоже не знал.

– Она предлагает вместе съездить в Испанию на Рождество, познакомить меня с родными.

Он призадумался.

– А деньги на билет у тебя есть?

– Нет.

– И кто будет платить?

Этого я не знал.

Я и помыслить не мог, что брак может зависеть от такой грубо утилитарной вещи, как деньги на билет туда и обратно до аэропорта Барахас.

Ответ тем не менее был получен.

Мы решили отложить поездку до начала следующего лета. А тем временем переслушали, потратив целое воскресенье, все поздние квартеты Бетховена. А на следующий день – три исполнения «Искусства фуги», после чего сели смотреть «60 минут». Потом – ужин, всегдашний рис с пряным мясом и по бокалу вина, затем ласки и еще ласки – не зря я готовлю это пряное мясо, шутила она. Хотел я ее постоянно. Я никогда еще так не жил, никогда еще не был с кем-то так счастлив. Иногда мы оба просыпались посреди ночи, вставали у большого окна ее гостиной и смотрели на волшебство огней на Мемориал-драйв. Не отбирай все это, не отбирай…

Недели через три после начала занятий я понял: что-то назревает. Она пожаловалась, что я никогда не готовлю. «Даже учиться не хочет», – услышал я ее слова, будто бы обращенные к кухонной раковине, к полочке с иранскими специями в открытом шкафчике над раковиной, к ее ценнейшему чайнику «Шанталь» и к жестянкам с чаем, которые присылали напрямую из «Марьяж-фрер» во Франции. Мог бы хоть предложить помыть посуду, сказала она, выходя из кухни однажды вечером, после того как мы поужинали. И со стиркой мог бы помочь. И вещи свои не разбрасывать. Плюс, пусть ей об этом и неловко, пора поговорить о том, что расходы здесь нужно как-то делить. Это «здесь» ранило меня в самое сердце – из него так и выплескивалась сдерживаемая досада. Кто знает, сколько у нее накипало, прежде чем вот так прорваться. А еще, добавила она, в постели я уже не тот, что в начале. С ней нужно разговаривать в такой момент. А я стал тихий, как мышка. И еще я ее не дожидаюсь – а мужчина обязан дождаться женщину.

А я просто перестал вкладывать душу – и она это заметила сразу, даже раньше меня.

Потом, примерно через неделю, все наконец случилось. Воскресным утром, за два дня до встречи с Ллойд-Гревилем – я знал, что по ходу ее он будет вкапываться и вкапываться, чтобы убедиться в том, насколько поверхностно я знаком с Чосером, – я проснулся в третьем часу утра, охваченный обычным обездвиживающим страхом перед предстоящей встречей. А потом – одна мысль цеплялась за другую – я наконец понял, что мне до смерти хочется сбежать не только из Гарварда и кабинета Ллойд-Гревиля, но еще и от нее. Я внезапно почувствовал неодолимое желание вылезти из ее постели. Более того – на осознание этого ушло еще несколько минут, – мне сделалось необходимо уйти из ее дома. Я решил, что отложу свой уход: сперва утром мы обсудим все это как взрослые люди. Возможно, к тому времени я очухаюсь и пойму, что на самом деле разнервничался из-за экзаменов. При этом я знал, что само по себе то, что я вылез из постели и пошел посидеть в гостиной, способно вызвать у нее срабатывание тревожной сигнализации. Одно слово о том, что стоило бы немножко замедлить развитие событий, особенно в канун моей встречи с Ллойд-Гревилем, может, даже взять паузу на несколько дней – на пару недель, не больше, обещаю, – и воспоследуют бесконечные слезы, обвинения, после чего я вынужден буду сказать ей слова, которые все говорят в подобных обстоятельствах: дело во мне, не в ней, в моих экзаменах, а не в нас, в том, как сложилась моя жизнь, а не в дарах, которые она в эту жизнь привнесла, – она просто совершенство, я ее не заслуживаю. Где бы я сейчас был без нее? В это «сейчас» я собирался вложить всю полноту утраты и отчаяния. Просто я вынужден так поступить. Пожалуйста, не ругай меня, сказал бы я, я учился и сам себя не ругать. Эта риторика (чего я тогда не сознавал) была почерпнута из «Техники безболезненного разрыва».

К трем утра меня просто распирало. Стоило заснуть, в сон тут же незаметно прокрадывался кошмар, зависал над плечами, потом ввинчивался в левое ухо, будил меня, даже при том, что я знал: это сон, он просто напоминает мне, что я живу во лжи, что так продолжаться не может, я не хочу больше к ней прикасаться, не хочу даже, чтобы ступня ее потиралась о мою под одеялом. К половине четвертого я встал, надел носки, брюки, остался в той же футболке, в которой спал, взял несколько своих книг, снял ее ключи со связки ключей и бесшумно положил на кухонную столешницу. Выйдя из дома и ощутив на лице первое студеное дыхание осени, я понял, что это внезапное высвобождение ближе к экстазу, чем все, что я испытал с тех пор, как к ней переехал.

Я позвонил Калажу. Неловко извинился за то, что разбудил его в такое время, и спросил:

– Заберешь меня?

– J’arrive[22].

Ни единого вопроса. Никаких объяснений. По тону моего голоса он сразу понял, почему я его позвал. Я был не первым и не последним мужчиной, которого нужно было вызволять – срочно.

Я дожидался его в студеную ночь конца сентября, но продрогнуть не успел, потому что довольно скоро увидел желтое такси, которое осторожно пробиралось между двумя рядами припаркованных машин. С того момента, как я проснулся и надел носки, прошло меньше десяти минут.

Извинившись еще раз, я залез в машину. Было видно, что он такое проделывал уже неоднократно. Сказал одно:

– Ты белый как аспирин.

Он рассмеялся, я следом. Это выражение он подцепил у какого-то матроса-грека.

– И все равно поступок трусливый, – заметил он наконец.

– Да, трусливый.

Глядя прямо перед собой, он добавил:

– Когда-нибудь и ты для меня сделаешь то же самое.

Я промолчал. Что-то подсказало, что спорить не стоит.

Чтобы развеять неловкость, я спросил, предчувствовал ли он такую развязку.

Да, он все знал с самого начала, ответил он.

Так чего же молчал?

– А это бы что-то изменило? – спросил он.

– Нет.

– Потому и молчал.

Но я знал: ему ведомо подлинное «потому».

Пока мы ехали по Мемориал-драйв, я думал про нее: что она почувствует, когда проснется, как будет искать меня повсюду и только потом заметит ключи на кухонной столешнице. Сколько у нее уйдет времени на то, чтобы все понять, догадаться, что я ушел насовсем? Он от меня ушел. Я так и слышал, как она бормочет под нос эти слова, ополаскивая бокалы из-под вчерашнего вина, которые мы оставили на чайном столике, прежде чем лечь. Он ушел – горький, досадливый взмыв голоса выдаст, как бы ей хотелось, чтобы я по-прежнему был рядом, хотя бы для того, чтобы выплеснуть на меня накопившийся гнев, а заунывная нота в голосе вобьет гвоздь в крышку гроба нашей короткой любви.

Слезы навернулись мне на глаза, особенно когда я представил себе, как она сидит на своем диване, который стал нашим диваном, или, хуже того, на том самом месте, где мы ели рис с пряным мясом, и понимает, что жизнь ее сошла с орбиты: Париж, Арабский институт, моя диссертация, наша поездка в Испанию – все это клубится вокруг стайкой диких птиц, перепуганных приближением хищника. Хищник – это я. Как я мог так поступить с человеком? Причем то, как именно я все сделал, даже гнуснее самого оскорбления.

Тут мне захотелось вернуться, войти на цыпочках к ней в квартиру, забраться в постель, прижать ее к себе – мы бы обнялись и перешли к иным ласкам, потому что она тоже любила неожиданный секс в полусне, грубоватый, подслеповатый, хищный секс, который делался все нежнее по мере того, как мы просыпались и включались в то, что начали наши тела.

Но, чтобы вернуться, у меня не было ключа, а еще стыдно было просить Калажа отвезти меня обратно.

– Так и почему я это сделал? – спросил я его наконец.

– Потому что не мог все это выносить, потому что задыхался, вот почему. Понятное дело.

Нет, совершенно непонятное. «Задыхаться» – это всего лишь слово, метафора, ничто. Я и сам в ту ночь заметил, как слово это заползает мне под подушку. Это не ответ, не объяснение, но никакого другого под рукой не было, а еще одно это слово выражало все полностью, вне зависимости от моего недоверия к словам. Почему я от нее ушел? Потому что жил чужой, не своей жизнью. Потому что хотел вернуться в свою жизнь, хотя и не понимал, что это такое – «моя жизнь» и какой я хотел ее видеть. Потому что я хотел быть один, или не с ней, а с кем-то другим, или лучше того – ни с кем вовсе. Потому что я пытался отыскать в других частицы себя, только чтобы прийти к выводу, что никто другой никогда не станет таким же, как я, что в итоге всех их придется отстегивать, отбрасывать, отрывать, потому что отчуждение – это тавро на душе, потому что любовь чужда мне по самой своей сути, а на месте ее живут желчность и досада. Зачем я вообще с ней связался? Чтобы быть с кем-то в противоположность ни с кем? Чтобы стать похожим на него? Или я уже стал, или я всегда был похожим на него, вот только в ином облике, благодаря которому мы казались полными противоположностями? Араб и еврей, вспыльчивый и покладистый, непримиримый и снисходительный, этот то, а тот это! И все же нас отлили в одной форме, мы задыхались совершенно одинаково и столь же одинаково давали сдачи, а потом сбегали.

Он выслушивал мои рассуждения, как будто я декламировал стихи. А потом покачал головой и вернулся к любимому своему слову:

– Замес не вышел. Глютен не слипся.

Это в нем говорил бывший пекарь.

В тишине машины, где музыка круглосуточно играла en sourdine, я стал обдумывать его короткие фразы. Они мне понравились. Будто бы любовные истории – это пудинги и суфле: бывает, что замес выйдет, а бывает, и нет, порою они створаживаются – винить некого, поделать ничего нельзя.

Через миг мне пришло в голову, что то же самое можно сказать и обо всем прочем в моей жизни – да и его тоже. Ничего у нас не выходит. Даже наша дружба…

– А тебе нравится жить одному? – спросил он.

– Нет.

Это он тоже понял. Слова не нужны. Он высадил меня возле дома.

Я предложил, если хочет, сварить ему кофе, но он сказал, что поедет уж работать дальше до рассвета. Когда я ему позвонил, он еще не ложился. Он вообще редко спит. Кроме того, раннее воскресное утро, люди выходят из клубов и ночных баров. Воскресным утром можно хорошо заработать.

Когда он уехал, я стал думать о том, что объединяет нас, пожалуй, не только романтическая привязанность к выдуманной Франции. Это всего лишь верхний слой, иллюзия. Скорее, объединяет нас отчаянная неспособность вести обычную жизнь с обычными людьми где бы то ни было: не для нас обычная любовь, обычный дом, обычная работа, обычные телепередачи, обычная еда с обычными друзьями – у нас и нет-то обычных друзей, а появляются – не задерживаются.

Мы – изгои. Неприкасаемые. Этого никто, кроме нас, не знает. Гарвард помог мне скрыть это настолько надежно, что у меня по неделям, а порой и по месяцам и мысли об этом не возникало, – а уж другие ничего не замечали и подавно. Калаж все прятал на полном виду: орал в ухо каждому, с кем встречался.

Открыв дверь в квартиру, я сообразил, что довольно давно не видел своего жилища ночью. Вид у него был незнакомый. У Нилуфар на Флэг-стрит я чувствовал себя больше дома, чем здесь. При этом в обеих квартирах что-то было не так. Неудивительно, что Калаж предпочитает колесить по городу целый день, а потом зависать непонятно где, – все лучше, чем оставаться наедине с собственной спальней. Я уснул прямо в одежде, и запах постели Нилуфар смешался с запахом моей собственной.

Пожалуй, то воскресенье стало худшим днем моей жизни. Еды в доме не было. Я вымотался, а на освоение наследия Чосера перед встречей с Ллойд-Гревилем остались сутки. И помыслить нельзя было о том, чтобы израсходовать целых двадцать минут на поход за едой.

Ближе к полудню начал названивать телефон. Я знал, кто это, и решил не снимать трубку. Звонки я слышал на всем пути на террасу на крыше, где решил провести несколько часов, а потом сползти вниз и отпечатать свои заметки по Чосеру. Встреча с Ллойд-Гревилем была назначена на десять утра следующего дня. Впрочем, я знал, что заодно я наверху еще и прячусь. Жестоко, бессердечно, трусливо. Линда – она в этот безоблачный теплый прелестный день бабьего лета тоже оказалась на крыше, а я ее не видел с тех пор, как более или менее переехал в другое место и сюда стал наведываться лишь от случая к случаю, чтобы забрать или привезти книги и кое-какую одежду, – вычислила, что звонит именно мой телефон. «Ты почему не отвечаешь?» – спросила она в конце концов. А потом догадалась почему. «Она когда успокоится?» В полдень, когда мы у меня на кухне смешивали по второму «Тому Коллинзу», она предложила: «Хочешь, я сниму?» Я не мог так поступить с женщиной, которая была светом моей души. Кончилось тем, что Линда схватила мой телефон, унесла в ванну и плотно закрыла дверь – будто наказала нашкодившего котенка. Я хотел, чтобы она сняла голубой топик и нижнюю часть бикини и без промедлений проследовала ко мне в спальню. Мне нравилось ее тело, нравился безрассудный секс, свирепый, себялюбивый и лишенный смысла. Мне хотелось, чтобы она стерла эту другую женщину из моей жизни; хотелось целовать ее лицо, губы – и похоронить под этим лицом другую, как хоронят танагрскую статуэтку, ставшую невыносимой и не вызывающую ни капли вины, жалости, любви или даже обыденной злобы, а вызывающую лишь одну эту вещь, которая пугала меня только сильнее, потому что ставила под сомнение не ее, а меня: безразличие. Или даже хуже безразличия: бесчувствие, сперва – в сердце, потом – во всем теле. По контрасту ненависть казалась куда, куда безобиднее – и, возможно, во мне уже постепенно разгоралась ненависть, ибо ненависть помогает забыть, прикрывает раны, которые мы оставили на других, с той же скоростью, с какой залечивает те, которые они нанесли нам.

– Не хочешь ее обижать, – подвела итог Линда. – Потому что ты добрый.

Нет, потому что я трус, хотел я ответить. Но не сказал ничего.

В тот же день ко мне заглянул Калаж. Наведывался он частенько: знал, что дверь я не запираю.

– Одного мужчина никогда не должен себе позволять: жалости к женщине. Потом обязательно прилетит рикошетом, – сказал он. – Разрушает и ее, и тебя.

Я вообще с трудом мог думать про Нилуфар. На подготовку к Чосеру остался последний день, я непоправимо отстал от графика.

– Я могу тебе чем-то помочь? – осведомился Калаж.

– Не можешь. – Тут меня вдруг озарило. – Можешь, пожалуй.

Мне эта мысль показалась гениальной.

– Мне нужно два полных собрания Чосера, – сказал я.

– И где я их возьму?

Я написал приблизительные библиотечные шифры и выдал ему свой читательский билет. Сказал, где именно они стоят на полках в Библиотеке Уайденера, и попросил взять и другие книги про Чосера, которые там окажутся.

Он ни разу не был в Библиотеке Уайденера, не знал, где она и кто такой Уайденер.

– За воротами на Масс-авеню, между Плимптон и Линден-стрит, – растолковал я на жаргоне таксистов.

– И все?

Я кивнул.

Он умчался вниз по лестнице.

Я хотел есть, просто умирал с голоду. Можно было постучать к Линде, но она, скорее всего, уже ушла в библиотеку. Странное дело: мне проще было попросить Калажа сбегать за меня в место, где он не бывал ни разу, чем Линду, свою соседку, которая прямо сейчас стояла у тех самых полок, к которым я отправил Калажа.

Вернулся он через полтора часа. Принес пакет из оберточной бумаги, промчался с ним прямо на кухню – пакет того и гляди грозил протечь – и вывалил содержимое в салатницу. Дюжина с лишним куриных крылышек. Красота. Из еще одного кармана он извлек бутылочку пива. Потом – длинную череду бутербродиков.

– Сказал официантке, что ты умираешь с голоду, а прийти не можешь.

– Она же меня не знает.

– Малорослый, еврейский нос, вечно с книжкой под мышкой – прекрасно она тебя знает. С приветом от нее.

– А книги?.. – начал было я, опасаясь худшего.

Тут сердце у меня вдруг упало. Он начисто забыл про книги!

– Да, книги… – начал было он. – Некоторые из тех, которые тебе нужны, я не нашел… вот, взял вместо них эти.

Еще одно подражание Харпо. Из бессчетных карманов выцветшей камуфляжной куртки он вытащил шесть книг.

– Неплохо, – похвалил я, глядя на заглавия. Книги оказались дельные. Потом я глянул на форзац, и сердце упало вновь.

– Ты их не зарегистрировал!

– Ну да, видишь ли, это трудновато оказалось. Очередь была длинная, они задавали очень сложные вопросы, а щасливый час почти закончился, не хотелось опаздывать. Я положил книги в карманы и решил, что пойду. Никто ничего не видел, честное слово.

Я был в ужасе. И в восторге.

– Ладно, а теперь работай. Дашь мне какие книги почитать? Я все не сплю по ночам.

Я дал ему Сада, Мопассана, Бальзака и Стендаля.

– Bonne soirée.

Он исчез.

Я столько времени думал про назначенную на следующее утро встречу с Ллойд-Гревилем, что она утратила контуры реальности, как бы навсегда поселилась в будущем. Я решил отпечатать свои заметки, полагая, что, если перенести на бумагу, что я думаю про Чосера, мысли лучше закрепятся в голове. Вот только для меня стало полным откровением то, что в голове нет ни единой интересной мысли про Чосера. Ллойд-Гревиль захочет говорить про «Троила и Крессиду» или «Рассказ рыцаря», а мне бы куда интереснее было про «Рассказ про сэра Топаса», где Чосер подшучивает над самим собой как над совершенно никчемным болтуном, которого в итоге прерывает трактирщик, велит ему закрыть рот, потому что паломникам до смерти надоели его дурацкие байки. Чосер как антинарратор: не мысль, а золотая жила. К 11 вечера я понял, что ушел в слишком глухую несознанку и полностью перестал понимать, что имею сказать касательно Чосера. Мне так и слышались слова Ллойд-Гревиля: «Каковы вкратце ваши соображения касательно “Книги герцогини”, сэр?» Это галльское «вкратце» Ллойд-Гревиль наверняка подцепил у Генри Джеймса, по которому тоже являлся специалистом. «Я имею сказать… в общем, видите ли, джентльмены…» – и тут я вдруг разглядел всю свою подноготную. Как и нарратор в «Записках из подполья», я был чванливым бестолковым заносчивым параноидальным бессмысленным капризным фатом. Как и он, я непрестанно лицемерил, даже наедине с самим собой, когда никто не слушал, даже когда я нашептывал самому себе вещи правдивее всякой правды – и это было уже и вовсе несносным лицемерием.

Я понятия не имел, какие у меня возникнут соображения по поводу «Книги герцогини», однако чем больше я писал, чем больше идей переносил на бумагу, тем сильнее нуждался в том, чтобы страница сообщала мне, что я пытаюсь сказать. Пытаюсь сказать? Я сам не знал, что я пытаюсь сказать, пока не скажу что-то, что покажется сносным всем Ллойд-Гревилям и Чербакоффам на этой планете. Если им сойдет, и мне сойдет тоже. При этом мысли мои на бумаге выглядели такими же зыбкими и неприкаянными, как я сам в Гарварде, в Кембридже, на этой планете. Я сам и мои мысли были, подобно Калажу, пустой болтовней. А хуже всего то, что я не мог уловить разницы между мыслью и ее злокачественным двойником – пустозвонством.

Около часа дня снова зазвонил телефон. Я снял трубку, даже не подумав.

– Я не прошу тебя ко мне приехать. Можно я сама приеду? – звонила персиянка, ей нужно было со мной поговорить.

– Я не один, – слукавил я.

– Уже кого-то подцепил? Браво, – отчеканила она и тут же разъединилась. Через несколько минут перезвонила: – Просто хотела тебе сказать, что никогда не встречала другого такого гада. А гадов я встречала немало.

– Большое спасибо. – Моя очередь бросать трубку.

Она позвонила опять.

– Я сказала неправду. Я никогда не любила таких прекрасных людей. Вернись, прошу тебя. Или я возьму такси и буду рыдать с мольбой у тебя под дверью.

– Я сейчас не могу говорить.

– А, ну конечно. Готов к завтрашнему утру?

– Пока нет, – ответил я, думая, что она меняет тему разговора, чтобы сохранить хотя бы видимость сдержанности, а еще, видимо, чтобы испортить мне удовольствие, если я в этот момент его испытываю. Я ошибся.

– Выслушай меня, месье Чосер, имеющий «Принцессу Клевскую». Хорошо бы он разорвал тебя на клочки и показал всему свету, какой ты недалекий и бездарный petit con[23], каким ты всегда и был, даже в постели, причем там особенно. Проклинаю тебя и твоих детей, если им, бедолагам, достанется такой отец. Проклинаю тебя – слышал? – проклинаю!

А потом – поток слов на фарси, слезы, всхлипы, за ними – бесконечная череда французских слов, с рыданием вырывавшихся из легких, как будто говорила она не со мной, своим любовником, а со своей матерью: сперва упрашивала, потом вновь проклинала, потом извинялась за проклятия и проклинала по новой. «Проклинаю тебя». Как с ней бывало и раньше на высочайших пиках страсти, она заговорила на языке Старого Света, и если сердце мое неслось вскачь, пока она одно за другим обрушивала проклятия и на меня, и на детей моих детей, то было это лишь потому, что и я тоже был родом из мира, где проклятия, как и благословения, как и клятвы, как любые заверения в вечной любви, служили – даже если ты нес полную околесину – законными платежными средствами, валютой души, потому что, произнеся такие слова, их уже не возьмешь обратно, не обнулишь, не оспоришь. Они тебя выследят, изловят и приведут приговор в исполнение.

В ту ночь я не спал. Не мог. Встреча с Ллойд-Гревилем и проклятия прогнали бы сон от кого угодно. Я пересек черту и очутился в лагере для прокаженных – среди проклятых. Теперь – ни искупления, ни прощения. Придется отмотать срок проклятия сполна. Что до моих квалификационных экзаменов, они были прокляты задолго до моей с ней встречи, еще до Калажа, до того как я подал заявление в Гарвард, – все началось как фантазия, а потом я и глазом не успел моргнуть, а фантазия уже пересекла черту и просочилась в явь – и теперь проживала срок, куда больше ей отведенного.

Я пошел на кухню и решил заварить самый крепкий кофе, какой у меня был. На то, чтобы соорудить большую чашку эспрессо, требовалось десять минут – но я отчаянно нуждался в перерыве. Впереди пять часов: за это время успеть можно. Кофейничек для эспрессо остался грязным с последнего раза, когда я им пользовался. Кажется, было это в мае. Однажды вечером зашел в гости мой друг Фрэнк, посетовать на свою подружку, которая постоянно нудила, что он ничего не делает с тем, что начал лысеть. Клод – он в тот вечер тоже был с нами и никогда не любил выслушивать амурные тирады Фрэнка – прервал его, как прерывал всегда, стоило Фрэнку заговорить про Нору, и объявил, что нам нужно еще куантро, чтобы сдобрить кофе. Мы заварили три чашки, потом еще три. В итоге перешли на вино, а там Фрэнк предложил что-нибудь нам всем состряпать у меня на кухне. У меня были только яйца и томатный соус. А сыра никакого? – осведомился он. Тертый пармезан. «Сейчас сооружу ужин», – заявил он, обнаружив невскрытую упаковку макарон.

Мне было мерзко одному в квартире, но было приятно вновь оказаться в одиночестве. И тут внезапно – и опять же в связи с кофе – я вспомнил тот день прошлой зимы, когда вернулся из Библиотеки Уайденера с несколькими книгами и, войдя в квартиру, обнаружил, что повсюду горит свет, а Фрэнк с Норой накрывают на кухне стол на нас троих. «Ты дверь забыл запереть, вот мы и вошли и принесли поужинать. Ты дверь, что ли, вообще никогда не запираешь?» – осведомилась Нора. «Иногда запираю. Да и что здесь воровать?» – откликнулся я. «И верно», – согласились они. Диван, кровать – по сути, вся моя мебель была собрана с улиц Кембриджа – и все это знали. Даже тарелки, кружки и парусиновые стулья перешли по наследству от друзей моих друзей, уехавших из Кембриджа. Собственного моего здесь ничего не было. За квартиру я платил помесячно, без долгосрочного договора. Ключом пользовался только одним – от почтового ящика. Фрэнк купил в тот вечер готовую лазанью и теперь старательно ее разогревал. В тот вечер я любил их обоих. Впервые такое почувствовал. Вот почему тот вечер, когда я, шагнув в собственную квартиру, обнаружил, что неизвестные зажгли свет в моих комнатах и чувствуют в них себя как дома, стал для меня одним из самых счастливых и памятных в Гарварде. Лампы, друзья, вино, лазанья, кофе.

В это утро кофейник не хотел открываться. Я брякнул им о кухонную столешницу. А потом, чтобы выкинуть слежавшуюся гущу, открыл заднюю дверь, поднял крышку мусорного бака на своей лестничной площадке и легонько постучал по ней металлическим фильтром, раз, другой. Тут же открыла свою дверь соседка.

– Ты стучал? – спросила она.

– Нет, – ответил я и извинился за шум. – Просто вытряхивал кофейную гущу, – добавил я, показывая ей фильтр в доказательство того, что не вру. – С тех пор как я варил в этой штуке кофе, сто лет прошло.

– А, – сказала она. А потом, поскольку я так и стоял: мне неудобно было закрыть свою дверь раньше, чем она закроет свою, – она поинтересовалась, чего это я встал так рано.

– Работаю, – пояснил я. – А ты чего?

Она улыбнулась, что тоже работает.

– Занятное дело, – добавила она. – Я случайно увидела у тебя свет вчера поздней ночью и все думала, что там с тобой.

Это такой способ сообщить мужчине, что она о нем мечтала?

– Что именно думала?

– Так, ничего.

– Хорошее или плохое?

– Да вообще ничего особенного.

Я специально не закрывал дверь, хотя она своей позой показывала, что сейчас закроет свою.

– Скажи, когда мы встретимся в следующий раз.

Я все не подавал сигнала, что сейчас закрою дверь. Просто стоял, держа в каждой руке по фрагменту грязного кофейника.

– Итак, ты обещала.

Она улыбнулась, но ничего не ответила, и по тому, что она не ответила, я сразу понял, что она видела, как я ухожу наверх с Линдой, и что она наверняка откроет дверь своей кухни как минимум дня через три, если только она не подобие принцессы Клевской, то есть вовеки больше не станет ее открывать, оставшись одна на кухне, именно потому что умирает от желания ее распахнуть. А далее – если она действительно подобие принцессы – она расскажет своему дружку не о том, чем тут занималась однажды в середине дня, пока он был на работе, а я постучал и попросил дать мне взаймы, скажем, штопор, а что она намеренно отказалась открывать мне кухонную дверь, поскольку знала, что стучу именно я, и не верила в свое благоразумие.

К десяти утра я отправился на встречу с Ллойд-Гревилем, бодрый и воодушевленный, причем не потому, что чувствовал себя готовым обсуждать Чосера, а из-за того, что случилось в этот день в пять утра. Возможно, именно по причине моего необычайно приподнятого настроения я так или иначе смог убедить Ллойд-Гревиля, что совершенно готов к пересдаче экзаменов в грядущем январе. Когда я выходил из его кабинета, он передал мое личное дело Мэри-Лу и произнес: «Наш друг мог бы, если бы захотел, написать диссертацию о Чосере». Ллойд-Гревиль всегда был скаредно скуп на похвалу: предпочитал комплименты по касательной, передавал их через вторые руки, а сам на вас даже не глядел. Я отправился домой, отключил телефон и нагишом рухнул на свою постель, залитую светом солнца.

4

Бабье лето все не кончалось, хотя сентябрь уже сменился первыми числами октября. Утра стояли студеные, но к полудню воздух согревался, потом раскалялся, а после остывал снова. Эрзац-погода – так высказывался Калаж. И кого это удивляет? Все в этом городишке фальшивое, поддельное, подложное, жульническое, контрафактное. Contrefaçon, произносил он, имея в виду, что в Америке куда ни глянь – везде контрафакт. Мне же нравилась эта затянувшаяся иллюзия весенней погоды, когда предвкушение лета странным образом дотянулось до самого конца, до первых дней осени. Я возвращался мыслями к весенним каникулам, когда до лета еще было много недель. Вспоминал конец учебного года. Я тогда составил списки книг, которые нужно было прочитать или перечитать, и как раз открыл для себя террасу на крыше. Мои друзья Фрэнк и Клод еще никуда не уехали, да и Нора только собиралась в Европу. Нора, если не торчала у Фрэнка, иногда приходила и готовила нам на двоих цыпленка по-корнуолльски – при том что мы оба знали, что на самом деле она явилась поплакаться мне, как тяжело жить с Фрэнком и как ей не терпится ненадолго от него избавиться, – поэтому они и постановили, что на лето станут разъезжаться. Затея с цыпленком по-корнуолльски и полулитровой бутылкой вина всегда завершалась слезами. Однажды вечером мы поехали в Бостон посмотреть «Энни Холл». Она весь фильм смеялась: я никак не мог понять почему и в итоге пришел к выводу, что Фрэнк, видимо, прав, она немножко ку-ку. Мне и в голову не пришло, что я еще просто не понял юмора Вуди Аллена. До Калажа – как я теперь сознавал, воскрешая в памяти те весенние дни, – еще оставалось жить несколько месяцев, он как бы еще не родился. Иными словами, было время, когда Калаж еще не ворвался в мою жизнь и не переиначил ее ритм. Я пытался восстановить этот сбитый ритм, но, похоже, не очень хотел, хотя двигаться дальше по этой дорожке, из кафе в бар, снова в бар и в кафе, казалось мне, как ученому, непредставимым. А теперь непредставимым мне казался Кембридж без Калажа. Тем не менее после часа, проведенного у Ллойд-Гревиля, я начал вновь обретать уверенность в себе, а вместе с уверенностью и былую любовь к науке, к Кембриджу и к той жизни, которую он передо мной открывал.

Получив временное ободрение от Ллойд-Гревиля, я стал чаще возвращаться в Лоуэлл-Хаус. Мне нравилось ходить туда почти ежедневно. Нравилось, что у меня есть свой кабинет, где можно принимать студентов и обсуждать их работы. Нравились и новые студенты. Все магистранты по истории и литературе оказались сверх обычного толковыми и начитанными, большинство говорили как минимум на одном иностранном языке. У студентов завелась привычка дожидаться меня после обеда под дверью кабинета. Мы беседовали о книгах, которые они собирались прочитать, составляли списки, болтали, говорили о жизни, что неизменно означало либо секс, либо отсутствие секса. С одной студенткой я обсуждал тему ее дипломной работы, которую, в принципе, уже выбрали в начале мая, прежде чем она уехала в Европу. Прошло пять месяцев, она сильно загорела, увереннее говорила по-французски и очень хотела поехать в Париж на Рождество. Я не видел парижского Рождества уже лет десять. Иногда я проводил у себя в кабинете консультации или приглашал кого-нибудь на кофе после обеда, и не было ничего лучше, чем ощущать себя снова на одной волне со всеми остальными обитателями Кембриджа, смотреть в окно на главный двор, где, когда переваливало за полдень, студенты и молодые тьюторы торчали часами, развалившись на пляжных полотенцах, читали и учились, будто нет у них иных забот в мире, над ними величественным дозорным взметалась колокольня с синим куполом, за ними заботливым взглядом следило это уютное поместье, райское местечко по имени Лоуэлл-Хаус. Для каждого из них Гарвард на несколько лет поставил заслон от мира и сам сделался миром.

Калажу в этом мире места не было, но я прекрасно знал, что он так или иначе в него вторгнется.

Через несколько дней после встречи с Ллойд-Гревилем я столкнулся с Калажем в кафе. Он сказал, что по-прежнему плохо спит. Вновь он пребывал – в те дни это случалось часто – в скверном настроении, даже сквернее, чем в прошлый раз. Могу я ему сделать одолжение? Разумеется. Нужно, чтобы я сходил с ним к адвокату. Завтра утром? Да, получится, ответил я. А он договорился о встрече? А оно надо?

– К адвокату нельзя являться просто так, нужно записаться заранее.

– Ну и? Позвони прямо сейчас и запишись, – предложил он.

Но шел уже седьмой час, адвокат наверняка закончил работу.

– Все равно позвони, – распорядился он и извлек номер из своей записной книжечки, предварительно сняв с нее резиновое колечко. Мы позвонили – точнее, позвонил я.

Адвокат трубку снял лично.

Я не успел попросить о встрече, потому что Калаж прервал меня по-французски и осведомился, не может ли адвокат принять нас прямо сейчас.

– А сейчас можно приехать?

– Под «сейчас» вы имеете в виду «прямо сейчас»? – уточнил адвокат, и голос его взмыл, демонстрируя, что мысль совершенно бредовая.

– Maintenant? – осведомился я у Калажа в надежде, что он передумает.

– Oui, maintenant, – подтвердил он.

– Сейчас.

Голос на другом конце заколебался.

– Если честно, я собирался домой.

Я шепотом передал это Калажу. Он тут же прижал указательный палец к губам, имея в виду: ничего не говори. Это было эквивалентом музыкального fermata, стратегическое затягивание звука, только на месте звука сейчас оказалось молчание, просчитанное молчание человека, который только что бросил пенни на стол и дожидается, когда вы сделаете то же самое, прежде чем снова поднять ставку. В этом была самая суть задержки. Задали вопрос – и больше ни слова; выложили фишку на стол – не добавляйте еще одну просто потому, что другой игрок заколебался или потому что ваше общее молчание сделалось вам невыносимым.

– Вы когда сможете приехать? – спросил адвокат.

Я вновь прошептал по-французски: сколько, по его мнению, у нас уйдет на дорогу?

– Десять минут.

Я опешил. Обычно на дорогу туда из Кембриджа уходило как минимум в три раза больше.

– Поторопитесь.

Калаж встал, проглотил остатки кофе, оставил мелочь на столе, собрал свои пожитки, и мы вышли. Тут же запрыгнули в его машину, и после нескольких неловких поворотов в узких переулках у реки его огромный таксомотор – танк, «Титаник», БТР, несокрушимая боевая машина – на головокружительной скорости полетел по Мемориал-драйв с колченогой грацией дряхлой вдовствующей императрицы на колесах.

В жизни я не ездил так быстро. Мы просто напрашивались на аварию. Какого черта я сдружился с этим ненормальным?

– Ты где учился водить? – спросил я, тем самым умоляя его ехать помедленнее.

– В автошколе у одного тунисского еврея в Марселе. Именно поэтому из нас получаются лучшие летчики в израильских ВВС – а то не знал? – пошутил он.

Дверь в свою фирму на двадцать шестом этаже нам открыл сам адвокат. «Сюда, джентльмены». Воротник его рубашки в бело-синюю полоску был расстегнут, рукава закатаны выше локтей. Этот человек, просигналил мне Калаж, вовсе не собирался домой.

Мы вошли в кабинет с видом на гавань. С такой высоты Бостон казался волшебным. Мы оба, видимо, ахнули, как ахают нанятые официанты, когда впервые заходят из кухни богатенького поместья в парадную столовую.

Свои реплики мы отрепетировали в машине. Калаж хотел, чтобы я не столько переводил, сколько читал между строк, извлекал смысл, истолковывал, перехватывал в речи адвоката суть того, что он оставляет несказанным. В этом, как и во всем на свете, он желал complicité[24]. Адвокат закинул обе ноги на стол, вытащил свеженький деловой блокнот, зубами снял колпачок с ручки и поместил разлинованный блокнот себе на ляжку, как бы говоря: Итак, я вас слушаю.

– Жена Калажа подала на развод, – сообщил я.

Кивок, опять кивок, в смысле: А это кого-то удивляет? Адвокат закурил гигантскую пенковую трубку.

– Они не живут вместе уже два с лишним месяца. Он ютится в съемной комнатушке в Кембридже. Вопрос такой: повлияет ли это на его шансы получить грин-карту?

Кивок, опять кивок адвоката, в смысле: А вы и правда думали, что не повлияет?

– Если они оба согласятся пройти интервью до того, как будет запущен процесс развода, поможет ли это?

Кивок, опять кивок. Может, и поможет.

– Можно ли как-то ускорить процесс, чтобы успеть до начала процедуры развода?

– Можем попросить назначить интервью пораньше, но торопить сотрудников Иммиграции – дурацкая затея. У них сразу возникают подозрения. И должен вас предупредить, что людей, которых подозревают в двойной игре, депортируют. – Молчание. – А почему она подает на развод? – поинтересовался он, будто бы из чисто личного любопытства.

– Pourquoi veut-elle divorcer? – Калаж понял вопрос, но я решил подчеркнуто его переспросить. Он прошептал несколько слов по-французски.

– Она обвиняет его в неверности.

Кивок, опять кивок. Ни фига ж себе.

– Ну, джентльмены, могу пообещать одно: запрошу, чтобы интервью перенесли на более раннюю дату.

Калаж не попросил о переводе.

– Его отец в Тунисе болеет. Ему необходимо уехать на десять дней из США.

– Не советую.

«Il se fout de notre gueule, ou quoi? Он нам хрень всякую несет или как?» – прошептал Калаж. После чего обратился к адвокату:

– Ну спасибо. Да, кстати, – добавил он, поворачиваясь к ряду портретов в рамках, висевших на стене, – тут все не так.

Адвокат бросил недоверчивый взгляд на свои фотографии чемпионов в тяжелом весе.

– Не Карнера, Баер, Брэддок, Шмелинг, Луис, Чарльз, Марсиано, – сказал Калаж. – Было так… – список он продекламировал наизусть, как любой школьник-француз способен продекламировать басню Лафонтена: – Уиллард, Демпси, Таней, Шмелинг, Шарки, Карнера, Баер, Брэддок, Луис, Чарльз, Уолкот, Марсиано, Паттерсон, Йохансон, Листон, Али.

– Ух ты. Придется проверить. А каталог Кехеля он тоже наизусть помнит? – с иронией в голосе осведомился адвокат, поворачиваясь ко мне.

– Нет, он не любитель Моцарта, но, если вы его спросите, он вам расскажет, почему в воздухе висит совершенно особый запах аспарагина, если вы поели спаржи, а потом пошли писать.

Мне не хватило мужества сказать Калажу, что холодные беспристрастные ответы адвоката крайне красноречивы и ничего хорошего не сулят. Впрочем, это Калаж знал и без меня.

– Я ему заплатил три тысячи долларов, а он только и делает, что курит свою трубку, как у Шерлока Холмса, и кивает, – он в обычной своей манере изобразил гнусавый выговор янки – так их передразнивают по всему миру: – Не советую. Не советую. Не советую.

Калаж знал отличный итальянский ресторанчик в Норт-Энд – можно заехать туда поужинать. Он любил хвастаться тем, что немного знает итальянский: нахватался в Милане. Мы заказали тушеную телятину в густом маслянистом винном соусе. Я уже много месяцев так вкусно не ел. Счет мы обычно делили ровно пополам. На сей раз Калаж настоял, что сам заплатит. Я стал возражать.

– Я за день зарабатываю в пять раз больше, чем ты за месяц, – сказал он.

И он был прав.

Он заказал вторую бутылку вина. На экране маленького телевизора, стоявшего на этаком самодельном баре, в новостях показывали, что президент Египта Садат прилетел в Израиль – израильский военный оркестр играл египетский гимн. Гимн я помнил еще со школы в Египте. Сейчас он мне понравился. Какой прекрасный миг.

Верит он в то, что теперь настанет мир?

Он приподнял левое запястье, посмотрел на часы и сказал:

– Да.

На следующие пять минут.

– Араб с евреем ужинают вместе. Хорошее название для фильма.

– Когда все евреи и все арабы поубивают друг друга, все равно останутся один еврей и один араб, и они будут и дальше пить вместе cinquante-quatres. Остается надеяться, что таких, как мы, много, – высказался он. – А ты как думаешь, много? – Не дожидаясь ответа, добавил: – Ну и дружба. Араб и еврей.

Я ответил: не знаю. Он сказал, что тоже не знает. Мы рассмеялись. В Кембридже таких больше не было.

Официантка и повар переговаривались на диалекте. Калаж сказал: мы больше не в Бостоне, мы в Сиракузах. Неподалеку от Пантеллерии.

– Понравилось тебе в Сиракузах? – спросил я.

– Гнусное местечко.

– Согласен.

Мы рассмеялись.

– Поехали, выпьем cinquante-quatre Chez Nous.

По дороге в Кембридж он сообщил мне, что ему очень понравился Мопассан. Стендаль тоже ничего, а вот Бальзак – просто гений.

– А вот этот ваш Сад – настоящая мразь. Забери назад, пожалуйста, и больше не вспоминай, что давал мне эту книгу.

Кто бы мог подумать, что человека со столь богатым жизненным опытом так легко шокировать. Он искренне расстроился. Был он, если отбросить его образ жизни, закоренелым ханжой.

Когда мы поставили машину у кафе «Алжир», я позволил себе намекнуть, что разговор с адвокатом вызвал у меня сильнейшую тревогу.

– Знаю. Но сейчас не хочу про это думать.

У него через полчаса было назначено свидание с его Pléonasme, и в голове просто не было места для других неприятных мыслей, кроме тех, которые она наверняка туда натолкает нынче вечером. «Уж ты мне поверь», – добавил он. Я пришел к выводу, что в их отношениях настала бурная фаза.

– Тебе пришлось испытать хотя бы десятую часть тех мучений, через которые я прохожу ради этой грин-карты? – поинтересовался он, когда мы заказали кофе.

– Нет. Меня моя более или менее дожидалась, когда я приехал, – спасибо дядюшке из Бронкса.

– И что твой дядюшка из Бронкса для этого предпринял?

– Дядюшка у меня масон. Попросил какого-то масона написать конгрессмену, тоже масону, и так, от масона к масону, кто-то в итоге дал мне разрешение на легальное пребывание в стране.

– Вон оно как.

– Масоны – очень влиятельные люди.

– Прямо как евреи?

– Как евреи.

И десяти дней не прошло, а Калаж уже умудрился получить приглашение стать членом масонской ложи, да еще и понаклеил блестящих стикеров с масонскими циркулем и наугольником по всей машине – на капоте, на торпеде, на переднем и заднем бампере. Два последних он даже неприметно пристроил на подлокотниках, прямо под пепельницами.

Недавно он вез в аэропорт человека, который оказался масоном, а у того оказался друг-масон, который…

– Ты гений, – объявил он мне.

Однажды ночью после обильного ужина в преподавательской столовой в Лоуэлл-Хаусе я проснулся от острой боли в правом боку. Стал ждать, когда пройдет. Не проходило. В памяти тут же всплыло проклятие персиянки. Я принял «Алька-зельцер» и снова лег. Сон не шел. Боль усилилась, становилось все хуже. К пяти утра я решил позвонить Калажу. Он не ответил. Я кое-как оделся и, не обнаружив на Конкорд-авеню такси, вынужден был топать пешком до студенческого медпункта. Если заболею, будет отличный повод отложить подготовку к экзаменам. Потом в голову пришла другая мысль: если я умру, экзамены не придется сдавать вовсе. Похоже, эффект от прививки, которой стала встреча с Ллойд-Гревилем, выветрился полностью.

Когда я попал в медпункте к врачу, боль уже поутихла. Скорее всего, газообразование, определил врач. Что я ел на ужин? Гарвардское дежурное, пояснил я. Тогда чему удивляться, ответил он.

Тут я вспомнил, как несколькими неделями раньше, в сентябре, когда меня во сне укусила оса, боль оказалась настолько невыносимой, что я оделся и побежал в медпункт в твердом убеждении, что отравлен. Они накапали нашатыря на место укуса – и боль мгновенно утихла. До того я никогда не видел Гарвардскую площадь в четыре утра. Она напоминала заброшенную лунную станцию. Пустая, законсервированная.

В обоих случаях, выйдя из медпункта, я почувствовал, как свежий утренний ветерок пролетает по совершенно пустой площади, и внезапно понял, что, в отсутствие людей и привычной суеты, город этот делается мне совершенно чужим, особенно чужим на рассвете, понял, что я здесь живу совершенно чужой, какой-то ошибочной жизнью: это не мой дом, не мои улицы, здания, люди; пустая фраза, произнесенная старшей медсестрой и повторенная дежурным врачом, чтобы поднять мне настроение, прозвучала на языке, который маме моей был бы недоступен абсолютно. Проклятия я понимал. Но «Постарайтесь поправиться, ладно?» и все прочие медоточивые mièvreries[25], как их называл Калаж, будто бы отстраняли меня еще сильнее. Я и так оказался в изоляции. Заболев, ты чувствуешь себя утлой лодчонкой в Мальстреме.

И только подумать: несколько дней назад в бостонском Норт-Энде я потешался над Сицилией, хотя сейчас отдал бы что угодно, лишь бы оказаться там, пройти по отсыревшим уродливым бурым причалам Сиракуз. Гарвард – это не я, даже кафе «Алжир» – не я. Тут абсолютно всё – не я.

Подумал я и про Калажа: он еще более одинок, чем я, у него нет даже иллюзии какого-то важного учреждения за спиной, он и по-английски-то толком не говорит. У него есть только камуфляжная куртка, буйная бравада, его зеб и его боевая колымага, обклеенная дурацкими масонскими стикерами.

После похода в медпункт было не заснуть. Я отправился в единственную в Кембридже круглосуточную кулинарию и заказал полный завтрак, даже с сосисками. Взял со стойки утреннюю газету и начал читать. А потом, выпив знаменитый кембриджский бездонный кофе, я не отправился домой, а зашагал в свой кабинет в Лоуэлл-Хаусе. Хотелось видеть людей. Однако двор оказался пуст совершенно. Во всем Лоуэлл-Хаусе я был единственной живой душой. Если бы на пути в кабинет мне встретился какой студент, он наверняка заподозрил бы, что ночь я провел не один, а теперь украдкой улепетываю до первых лучей зари. Приятно было шагнуть в росистую траву. Вот бы здесь поселиться, подумал я. Страшно хотелось, чтобы все поскорее встали. Но до этого еще много часов, а особенно обидно, что придется еще невесть сколько ждать, прежде чем откроют столовую и подадут завтрак. Как же я люблю начало учебного года, с этим могучим брожением людей, которые носятся по Масс-авеню: город так и гудит голосами студентов, готовых к напряженному дню. Люблю я Гарвардскую площадь осенью.

Ну вот слово и сказано.

Я ее действительно люблю.

Это чувство пройдет. Я это знал. Истает в тот самый миг, когда я задамся вопросом, бывает ли, чтобы у тебя был где-то дом, а ты не чувствовал в нем себя как дома.

К завтраку я в то утро явился первым. Поболтал со студентами – многие только проснулись и брели в столовую, пошатываясь, как спешащие лунатики, с волос капало, потому что они только что вылезли из душа. Заговорили о том, чтобы в выходные прокатиться на машине, посмотреть на листья – многие километры листьев, разноцветным пожаром полыхающих по всей Новой Англии. Хочу я с ними поехать? Листья меня не интересуют. Богатый продюсер организует частный показ «Лихорадки субботнего вечера» в Бостоне – не хочу я сходить? Я сказал, что диско меня тоже не интересует. И через несколько минут понял, что становлюсь очень похож на Калажа. Это я всегда был таким или научился подражать его враждебному отношению ко всему на свете в те моменты, когда чувствовал себя в компании неловко? «Ему вообще ничего не нравится», – сказал кто-то про меня. «Вот и нет, – встала на мою защиту какая-то девушка, – ему многое нравится, но он не говорит об этом вслух». Я не обратил на нее внимания, даже имени ее не узнал. Но понял, что она проникла в самую мою суть.

Я извинился, вернулся в кабинет и закопался там на много часов. Неужели американец действительно способен с такой прозорливостью проникнуть в душу другого человека? Раньше я попросту не задавался этим вопросом. Видимо, я просто считал, что американцы в принципе не способны понять человеческую природу, поскольку сами лишены человеческой природы – в противном случае почему я вообще задаюсь этим вопросом? Тем не менее меня восхитили ее прозорливость и прямолинейный апломб, с которым она говорила.

К полудню меня потянуло сбежать в кафе «Алжир», мой полевой штаб со штаб-квартирой в Лоуэлл-Хаусе. Калаж оказался на месте. Мне было бы там хорошо и одному: угловой столик, сигарета, книга, время от времени поднять глаза, заказать еще чашку, смотреть, как входят и выходят люди. Его присутствие все переменило. Я редко ходил туда в обеденное время и поразился тому, что кафе выглядит совсем иначе, особенно в солнечный будний день. Даже Калаж вроде бы вел себя по-иному, казался не таким вздрюченным, как будто разобрал свой «калашников» и теперь неспешно чистит и смазывает одну деталь за другой. Он тоже рад был меня видеть. Похоже, с Леони у них все сложилось. Да, вот именно. Он спросил, чем я нынче занимаюсь. Я собирался вернуться в свой кабинет в Лоуэлл-Хаусе. А потом в пять у меня Чай с Деканом в Лоуэлл-Хаусе, а после этого коктейль. «Je me fou de ton Lowell House, насрать я хотел на твой Лоуэлл-Хаус», – рявкнул он в итоге. Лоуэлл-Хаус успел стать моим Лоуэлл-Хаусом. «Ты и твой Лоуэлл-Хаус». Он его презирал и заметно морщился всякий раз, как я произносил это слово. Я научился его не произносить.

Калаж так и не спросил, а я не стал объяснять, что такое Чай с Деканом, а на самом деле речь шла о еженедельном рауте, который мне почему-то нравился, так как туда всегда приходили интересные мне люди, с которыми можно было поговорить. Мне пришло в голову, что чай этот выглядит полной противоположностью кафе «Алжир»: весьма церемонно, этак по-английски, но без душняка.

Калаж сказал, что ему нужно убить несколько минут, а потом ехать забирать свою подружку с мальчиком: они собрались на пикник в Уолден-Понд с помощницей по дому – румынкой и ее подопечным. Поеду с ними? Я немного подумал, прежде всего гадая, не холодновато ли будет плавать. С другой стороны, день выдался откровенно солнечный, я и так уже снял пиджак и все равно обливался потом. Калаж был в одной футболке. Он тоже снял свою куртку.

– Поехали, – решил я, – но мне обязательно нужно вернуться в Лоуэлл-Хаус к ужину.

Когда я пояснил, что мне, как тьютору, предоставляют в Лоуэлл-Хаусе бесплатное питание, он едва не упал со стула.

– Бесплатная кормежка круглый год! – изумился он щедрости американских учебных заведений: – А взамен чего?

Да ничего особенного, ответил я, просто сидишь и общаешься со студентами. Сказал, что надеюсь в феврале месяце получить должность штатного тьютора, а значит, что то же самое заведение будет меня не только кормить, но и выдаст мне две комнаты бесплатно – за то, в сущности, что я чешу языком.

– Если они готовы тебя кормить и селить за разговоры с незнакомыми людьми – а давай начистоту, собеседник из тебя так себе, – что бы мог от них получить я? Гарвардскую площадь? Бостон? Весь мир?

Мы остановились забрать Леони с ее подопечным, а еще через несколько кварталов притормозили возле особняка на Хайленд-авеню, где дожидались Екатерина, та самая румынка, и мальчик лет пяти. Женщины прихватили вина, сыра, вообще кучу еды – в сельском французском стиле. Мальчики захотели сидеть на старых откидных сиденьях, но Калаж сказал: они хлипкие, опасные. По дороге я попросил его остановиться у супермаркета и через пять минут вернулся с огромным арбузом – все так и покатились от хохота.

– Как ты собираешься резать этого здоровилу? Будешь его бить ногами, как каратист? – осведомился Калаж.

Я его заверил, что все продумано, и вытащил до смешного дешевый японский нож для мяса, рекламу которого сто раз видел по телевизору. Все страшно обрадовались.

Калаж решил поехать к Уолден-Понд по живописной дороге. В пути мы все никак не могли договориться, какую бы песню спеть хором, потому что каждый заказывал песни, которых больше никто не знал. Общими у всех нас, включая и Екатерину, были французские песни прошлого поколения – она их узнала от родителей в Румынии. С них мы и начали, и вот таксомотор катил к Уолден-Понд, а мы, будто две французские четы с детишками, направлявшиеся в июле на воскресный пикник во французскую провинцию, распевали песни Азнавура, Бреля и Беко, а мелкие за нами подхватывали, как и все мы четверо подхватывали в детстве. Нам все казалось совершенно правильным. Стоял понедельник, не воскресенье, а на дворе октябрь, не июль, мы были в Массачусетсе, не в Провансе. Но эти мелочи ничего не меняли.

Никто из них не знал, чем знаменит Уолден-Понд. Я решил не развеивать чар, разыгрывая роль Господина Ученого Профессора. Однако не удержался и рассказал: были времена, когда инвесторы собирали в Уолден-Понд лед и отправляли его индийцам.

– Ты хочешь сказать, индейцам в Аризону.

– Нет, индийцам на Ганг.

Калажа это ошарашило.

– Это все равно что продавать песок арабам, – заметил он, – или лед эскимосам, или ткань твоим соотечественникам.

Мы все расхохотались.

Добравшись до места, мы поставили машину в сыром узком проулке между двумя рядами деревьев. Вылезли, сняли всю обувь, закатали штаны. Вокруг – ни души. Пруд был в полном нашем распоряжении.

– Ну и что тут положено делать? – осведомился Калаж, которому явно становилось неуютно.

– Плавать. Устраивать пикники. Отдыхать.

Плавать Калаж отказался. Слишком холодно, заявил он. Плюс лень ему переодеваться. Потом огляделся и заметил:

– Высокие кипарисы и водоем для купания. Для меня они вместе не существуют. – Он принялся описывать Сиди-Бу-Саид к югу от Пантеллерии. Вот это воистину райское местечко! – Мы когда-нибудь поедем туда все вместе, ты, я, дети. И все наши друзья.

Впрочем, если подумать, покой тут действительно изумительный. Воздух свежий, добавил он, людей нет, а еще ему нравится ходить по песку босиком. А потом, будто бы опомнившись, Tout ça ne me dit absolument rien, мне все это ни о чем не говорит, добавил он, заметив многочисленные ряды обвислых кустов у кромки воды, причем все деревца выглядели угрюмыми, осенними, скорбными. Пляжа не было.

Он стал играть с детьми. Потом сказал, что сам нарежет арбуз. Тем самым вернулся в те дни, когда работал в ресторанах.

– Вода холодная? – спросил он.

– Нет, можешь, если что, в трусиках поплавать, – предложила его подружка.

– А потом я что надену?

– Чего-нибудь придумаешь. Просто одни брюки. Или плавай голышом.

– Ты что, не знал, какой он у нас скромник? – добавила Леони.

Нянька Екатерина достала большую скатерть, расстелила на столе и попросила Леони последить за обоими мальчиками. У нее – это я понял не сразу – была неловкая мальчишеская походка танцовщицы, враскачку и вперевалку, и смотреть на это было довольно приятно. Потом она подалась вперед, держа спину совершенно прямо, развела ляжки, согнув колени, и принялась раздеваться. К великому моему удивлению, под рубашкой, лифчиком и джинсами купальника у нее не оказалось. Она собиралась раздеться догола. «Я пошла плавать. Присоединишься?» Я согласился и только потом понял, что она имеет в виду: без ничего. Мне понравилось, как она вперевалку заходит в воду, я увидел, что к походке танцовщицы прилагались еще и безупречные танцевальные ноги. Я сбросил все и тоже прыгнул в воду, не сразу сообразив, что она ледяная.

– Самое волшебное место во всем мире, – проговорила Екатерина, пока мы шли по воде в сторону от остальных, – пусть и абсолютно американское.

– Ты начинаешь повторять его слова, – заметил я.

– Зажравшийся эрзац, зажравшийся эрзац, – передразнила она, указывая мокрым указательным пальцем на меня – палец изображал автомат: тра-та-та, тра-та-та. Мы громко рассмеялись. – Вода – эрзац, растения – эрзац, даже рыба – эрзац: нет тут рыбы. Терпеть не могу рыбу. – Мы по очереди подражали его тирадам, в которых он клеймил человечество и проклинал всякого человека, женщину, род, ребенка, рыбу, дерево, овощ, минерал, тра-та-та. Изображая последнюю автоматную очередь, она плеснула мне в лицо, раз, другой, третий.

Мы уплыли дальше, где вода казалась еще более студеной. Потом нырнули, поднялись подышать, вновь ушли на глубину. Голышом я не плавал давненько. В конце концов мы увидели людей на берегу и решили вернуться. «Эй, все отвернулись! – скомандовала она, когда мы выскочили из воды. – И ты, iepurașul meu, мой зайка», – обратилась она к пятилетке, который не в силах был не таращиться, как вот я не в силах был не таращиться на ее ноги, гадая при этом, господь ли сотворил ей такие ляжки или они являются продуктом суровой выучки в какой-нибудь восточноевропейской балетной школе. «И не таращиться», – предупредила она. Даже ее лукавые подначки казались знакомыми, дружескими, роднящими, как будто что-то в ее душе дотронулось до моей руки, обхватило и не выпускает. Я подумал, связано ли это с тем, что мы говорим по-французски, или попросту Калаж, как всегда и сам того не зная, раздул огонь в каждом либидо, и мы все теперь играем по его правилам, согласно которым касания являются вещью простой, естественной, беспрепятственной и насущной. А может, дело просто в том, что нам вчетвером действительно хорошо вместе, мы перестали ощущать себя неприкаянными членами расформированного отряда, безнадежно осевшими в Лотусланде под названием Кембридж. Мы, конечно, никак не можем притязать на этот пруд, но позвольте нам здесь поиграть – так можно залучить себе на денек пустой теннисный корт, пока его владельцы в отлучке. Воспитанные браконьеры, решившие пару часов позагорать, а не разбойники и не сквоттеры. Мы взяли Америку напрокат, а не поселились в ней насовсем. Робость и поспешность, с которыми мы закидывали арбузные корки в полиэтиленовые мешки, чтобы не привлечь пчел и не намусорить, всем говорили о том, что мы хотим по возможности остаться незаметными. Я ничего не сказал, однако понял, что я здесь единственный, у кого есть грин-карта. Леони плюхнулась на песок рядом с Калажем, они обнялись.

Позднее, во время пикника, Екатерина достала кукурузные колечки «Чириос» для детей, и Калаж, который в жизни своей не видел ничего подобного, попросил одно – попробовать. Прежде чем он положил его в рот, она губами изобразила: «Зажравшийся эрзац, зажравшийся эрзац», в смысле: «Гляди, сейчас начнется». Квадратная коробка была огромной, еда – непоправимо искусственной, господь в жизни не создавал таких вкусов, Калаж уже заряжал свой «калашников». А когда Екатерина вытащила мешок с пятью крупными сочными нектаринами, он взорвался.

– Никогда не покупай нектарины. Нектарины – сплошной эрзац…

– Как и мулы, – вставила она.

– Совершенно верно, – подтвердил он, упустив обидную для себя шутку. – И «Улица Сезам» тоже сплошной эрзац. Там людей учат превращаться в эрзац. Ты вслушайся в голоса персонажей. Они у них совершенно нечеловеческие.

– А детям нравится, и дети любят нектарины, да и я люблю нектарины. Хочешь? – спросила она.

– Ну давай, – согласился он.

Две коробочки с печеньем «Твинки» вызвали такое же негодование. Громкое возмущение, за ним – стоическое приятие.

– Ладно, поглядим, что там у вас за «Твинки», – произнес он наконец.

Потом встал, немного прогулялся по берегу, обмакнул пальцы ног в воду, глядя на вершины деревьев вдалеке. Хорошо ему было в Уолден-Понде и даже в Америке.

И вот в этот самый миг я наконец-то понял Калажа. За огульным отрицанием Америки скрывалось отчаянное желание не сдаться в случае, если Америка откажется ему потворствовать. Адвокат упомянул слово «депортация», и мы оба вздрогнули. Калаж предпочитал первым повернуться спиной, в надежде: а вдруг Америка все-таки попросит его взглянуть на нее более благосклонно. Он, сам того не зная, занимался тем же, чем и всегда… флиртовал, но на сей раз с супердержавой. Америка, насколько он это понимал, пока не выложила пенни на стол, он же уже изрядно притомился от игры. Америка старательно складывала свои фишки, он же – это было видно каждому – откровенно блефовал.

Возможно, помимо этого, принижая Америку и обзывая «амерлоками» все несовершенное в этом мире, он как бы создавал для себя воображаемое средиземноморское «я», утраченный средиземноморский рай, нечто, чего, наверное, никогда не существовало, но ему-то требовалось верить, что оно где-то там, на воображаемом ином берегу, потому что в противном случае некуда и не к чему будет ему прибиться в случае, если Америка повернется к нему спиной.

Когда настало время складывать все обратно в машину и выбрасывать мусор в соответствующие бачки, мы посмотрели друг на друга и поняли, что солнца впитали куда больше, чем рассчитывали. От этого у всех поднялось настроение, как будто нам удалось нагнать проскользнувшее мимо лето.

Прежде чем сесть в машину, Калаж попросил всех отряхнуть грязь и песок с обуви, особенно ты там, сзади, – имея в виду меня. После чего сказал, что ему надо пописать. «Так писай», – предложила Леони, уже сидевшая на сиденье с ним рядом. Он смущенно огляделся, явно слегка растерянный, потом вернулся на берег и, повернувшись к нам спиной и глядя на тихую водную гладь, начал писать. Он не спешил, однако сама мысль о том, что кто-то рискнет вот так беспардонно писать в заветный пруд Торо, показалась мне слишком комичной, чтобы не включить ее в соответствующий исторический контекст. А потому, когда он вернулся в машину, я объяснил им всем значение Уолден-Понд для американской литературы. Слушали очень внимательно. «А мне всего-то приспичило», – сказал он в конце концов, поразмыслив некоторое время, а потом прыснул от смеха, раз, другой, мы все присоединились к нему, даже дети – и громко запели по дороге в Кембридж, давая клятвенные обещания, что нужно все это повторить, когда поедем смотреть на листья.

Меня высадили первым, и я едва успел быстренько принять душ, после чего пешком направился в Лоуэлл-Хаус. И пока мы пили коктейли, в голове у меня бродила одна мысль: хочу, чтобы этот день начался заново. А еще хочу, чтобы он никогда не кончался. Если я и не знал, к какому лагерю принадлежу – к Лоуэлл-Хаусу или к Калажу, – я уж всяко не имел ничего против того, чтобы сновать челноком между ними, стоять в каждом одной ногой, потому как принадлежу к обоим, а значит, ни к одному – это как иметь дом, где не чувствуешь себя как дома. Как смотреть в окно на мою круглосуточную кулинарию ранним утром и чувствовать прилив любви, омерзения и желчности.

После коктейля я сбежал с ужина и отправился в кафе «Алжир», потом в «Касабланку», потом в «Харвест». Калажа нигде не было. Я спрашивал официантов – они его не видели. Тут меня вдруг обуяла ярость. Почему я не мог сразу себе признаться в том, что пришел искать его? Мне хочется отыскать их всех троих, его, Леони и Екатерину. А если я их не отыщу, хочется, чтобы Леони мне сказала, где отыскать Екатерину. А если Леони не найдется, пусть Екатерина сидит где-нибудь одна. Надо мне было все-таки сбежать с Чая с Деканом и коктейля после него. Может, речи эти вели два мартини на пустой желудок, может, я перегрелся на солнце, а может, дело в том, что мы с ней по-настоящему не побыли вместе, кроме как когда плавали, и сейчас мне казалось, что уже и не побудем по-настоящему. Тем не менее я был уверен: что-то произошло, пока мы купались вдвоем, – это видно было по тому, как она на меня поглядывала, пока вытиралась, зная, что я не в силах отвести глаза. Я ничего не выдумывал, возможно, именно поэтому мне не отвязаться от этого промелька между нами: мне его толком не осмыслить, не понять, что же именно произошло. А потом меня озарила полная, неприкрытая простота этой ситуации. Я уже тогда мог начать что-то по-настоящему. Или попросить номер ее телефона, когда мы вместе сидели в машине. Калаж бы догадался зачем, ну и ладно. Калажу такая мысль первой приходила в голову относительно каждой женщины на планете. Допустим, Леони знает – и что из того? Я присутствовал при их первой встрече с Калажем, он прямо в моем присутствии попросил ее телефон – такие вещи надо делать не раздумывая. Почему я не попросил – не хотел показаться заинтересованным, не хотел просить с обычной моей застенчивостью, ибо застеснялся бы еще сильнее, если бы она заколебалась?

Я зашел еще в одно место. Там тоже никого не оказалось. Отправился домой по Беркли-стрит, шагал мимо всех этих патрицианских домов, вспоминая как Калаж вонзил зубы в нектарин и сказал, что ему нравится.

Представлял, как Калаж говорит с нею про меня. «Конечно, тебе стоит ему позвонить. А еще лучше сходить к нему домой», – он бы так сказал. «Когда?» – «Когда? Ну и вопрос. Вечером. Сейчас. У него дверь буквально не запирается». Я так и слышал, как он разговаривает, отвозя ее домой, кричит в лобовое стекло: Maintenant, aujourd’hui, ce soir![26] Пошел бы я к дому ее работодателей на Хайленд-авеню, стал бы ждать там?

«У меня инстинкты как новенькие», – сказал он однажды, имея в виду, что мои – хилые, попорченные, никудышные. «Как новенькая», – сказал он мне в тот вечер, когда повел смотреть свою машину и в каком-то порыве заставил постучать по капоту той, что стояла рядом. Инстинкты западного человека что дырявые карманы. Рано или поздно все провалится. «А я будто один из этих побирушек, которые к драным карманам изнутри подшивают лист стали. Одежда у них драная, потасканная, а внутри – настоящий сейф.

Я решил постучать в Квартиру 42.

Линда открыла и тут же ушла обратно на диван, где сидела и смотрела телевизор. Я закрыл дверь.

Экзамены она сдала. Я ее поздравил. До моих оставалось разве что чуть больше трех месяцев.

Она подобрала обе ноги под легкий голубой фланелевый халатик. Стоило мне дернуть за поясок, и узел развязался.

Когда я проснулся на следующее утро, было уже почти одиннадцать. Первая мысль, мелькнувшая в голове: день уже почти прошел, а я не прочитал ни страницы. Столько солнца, столько плаванья, столько мартини, потом бурная ночь в Квартире 42.

В середине ночи я решил от нее уйти. Открыл ее дверь, громко произнес: «Приятных снов, о возлюбленная» на чосеровом языке, потом постарался сделать так, чтобы дверь ее хлопнула как можно громче, а после этого чрезвычайно поспешно и шумно открыл свою дверь и ее тоже захлопнул. Хотелось, чтобы другая моя соседка услышала и догадалась, что к чему. Я решил прозвать ее Принцессой Клевской, потому что часть моей души уже знала, что она уже услышала хлопки двух дверей и совершенно не рада тому, что из этих звуков проистекает. Завтра на заре разыграю по новой сцену с кофейной гущей – посмотрим, куда нас это заведет. Скажу что-нибудь про работу, я все время работаю. Вот и нет, ответит она. Ты о чем? Ты прекрасно знаешь, о чем я.

А потом я сделаю то, что делаю лучше всего на свете: позволю себе покраснеть. Ты покраснел, скажет она. Покраснел, но не из-за того, из-за чего ты думаешь. А почему ты покраснел? Я опущу глаза и скажу: я всегда краснею, когда вижу тебя. И дождусь, когда она что-нибудь ответит, что угодно, пусть такое же ходульное и пошловатое, как то, что только что сказал я. Если она хоть что-то скажет, мне отступать не придется.

Но в ту ночь я так устал, что проспал пять часов, шесть часов, семь, восемь, девять и десять. Сейчас она уже выгуливает их колли на Кембридж-Коммон. Слишком поздно.

5

Со мной происходило нечто совершенно невиданное. Я ощущал, что все жилы, кости, мышцы и клетки моего тела восторгаются тем, что принадлежат именно мне, живут во мне, через меня, для меня. Я знал, что прошлую ночь Екатерина мечтала провести со мной и что, если бы я исхитрился ей позвонить, она встретилась бы со мной где скажу, взяла бы такси, взлетела вверх по лестнице. Говоря по правде, в это странное утро мне было решительно наплевать на мои экзамены: мне было ясно, что всякий, на кого я брошу вот отсюда взгляд, просто изойдет на желание дотронуться до меня, лечь со мной в постель. Откуда родилось это странное и непривычное чувство? А что, разве я не всегда был таким? Что нужно сделать, чтобы этот восторг, этот азарт не угасали? И где они скрывались так долго? Или это и означает жить по-калажевски?

Зачахнет ли это чувство, когда я вернусь к нормальной жизни – к своему прежнему «я», своему прежнему выдохшемуся неприбранному дому, где ни замка, ни пищи, ни жизни, только мои книги, крыша над головой, мои студенты и уголок, где я вечно коротаю часы, думая, что на самом деле двигаюсь вперед, мой Ллойд-Гревиль, мои чаепития и коктейли, – неужели все они вернутся ко мне в тот самый миг, когда мне их совсем не нужно?

И самое важное: чем подпитывать эту лихорадку? Ходить, размахивая «калашниковым»? Как сделать, чтобы пылание воли, изобилия, гордости не угасло никогда? Вспомнилось, что у первобытных людей было принято повсюду носить с собой горящие угли – потому что они еще не умели разводить огонь. У меня угли были в каждом кармане, и карманы были подбиты сталью, и очень мне нравилось это чувство.

Первое, что я сделал в тот день, чтобы не растерять это чувство, – я не стал принимать душ. Хотелось, чтобы от меня исходил запашок секса, дотронься до меня в любом месте и сразу поймешь, где это место побывало, что делало, что с ним творили в прошлую ночь.

Когда я пришел на кафедру, Мэри-Лу как раз выходила из кладовой, примыкавшей к ее кабинету, – она тут же мне напомнила, что ей нужно знать имена двух моих других экзаменаторов. Сообщу, как только с ними встречусь, ответил я. Она уселась за стол, отсканировала список требований к экзамену, потому что, пояснила она, в Гарварде очень замысловатые инструкции касательно квалификационных, а я не всегда отношусь к этому с должным вниманием. Пока я сидел и читал эти инструкции, она заметила, что без бороды мне гораздо лучше. Я ответил, что мне впервые сделали комплимент касательно внешности. Неужели вам редко делают комплименты? – изумилась она. Я не ответил, подумал про Калажа и почти что услышал, как она выкладывает стопочку мелких монет на свою сторону здоровенного стола. Мне теперь только и нужно, что поднимать ставку по пенни, и – кто знает? – может, мы удалимся в кладовку без окон, где она держит запасные жестянки с высушенным при низких температурах кофе, скрепки, тетради и груды канцелярии с логотипом факультета. Вопрос передо мной сейчас стоял так: затаит ли она обиду, если я не поставлю против нее этот пенни? Вид ее мясистого лица и ботеровских икр, превращавшихся в крошечные ступни, всунутые в атласные синие балетки, ввергал меня в тягостное уныние.

Я решил перевести разговор на ужасную летнюю погоду и по ходу дела ввернуть фразочку про свою девушку и дачу ее родителей на Виноградниках: у них там недавно установили кондиционер в комнате, где смотрят телевизор, там-то мы и проводили почти все время, сразу всей семьей. Решил, что это поставит точку.

Перед кабинетишкой для младших преподавателей, от которого у меня имелся ключ и где я держал некоторые книги, стояла студентка и дожидалась своего тьютора. Была она в сандалиях и оранжевом платье, выгодно оттенявшем темный загар и густые светло-каштановые волосы. Постояли вместе, я спросил, какие курсы она слушает, она – какие я преподаю. Обсудили ее магистерский диплом. Пока мы говорили, я не мог отвести глаз от ее глаз. Оказалось, что и она не в силах отвести свои от моих. Мне очень нравилось, как она то и дело отыскивала мой взгляд, а я отыскивал ее, как взгляды наши смыкались, лаская друг друга. Мы предавались любви, не отрицали этого факта, однако старались сохранить это в тайне.

Выяснилось, что мы оба любим Пруста. Она пишет диплом по Прусту. Можем как-нибудь побеседовать? Я обычно встречаюсь со студентами в другом своем кабинете в Лоуэлл-Хаусе. Но так как она не моя студентка, милости прошу на Конкорд-авеню, если ей вздумается. С типичной невыразительностью, означавшей сразу и все, и ничего, девушка в оранжевом платье ответила: «С большим удовольствием». Я так и представил себе, как Калаж передразнивает эту фразу. Звали ее Эллисон. Фамилия оказалась до навязчивости знакомой. Я сказал, что рад был познакомиться. Она отметила, что мы уже встречались. Я, видимо, бросил на нее озадаченный взгляд, потому что она тут же пояснила: «Когда вы сказали, что не хотите смотреть ни на листья, ни “Лихорадку субботнего вечера”».

Девушка, сумевшая примирить меня с Америкой. Почему тогда, за завтраком, я не заметил, насколько она красива?

Да что же такое происходит? Мне очень нравился этот новый я. Вот мы стоим, обсуждаем Марселя Пруста, выстраиваем такие и сякие мосты, а часть моей души все еще в Квартире 42, более того – все еще хранит ее запах. Знали бы Эмерсон, Торо и Джастис Холмс, не говоря уж о Генри Джеймсах, отце и сыне, в какие лужи можно плюхнуться в их возлюбленном и первозданном Массачусетсе.

Пересекая Гарвардскую площадь, я услышал, как кто-то орет мне по-французски:

– Ты всегда сам с собой разговариваешь?

Калаж остановился на светофоре и высунул голову из машины – а я как раз переходил улицу. На заднем сиденье – стройная белокурая дамочка в тщательно отглаженном сиреневом деловом костюме.

– Эрзацнее уже некуда, – фыркнул он, имея в виду пассажирку. – Куда направляешься?

– Кофе выпить и почитать.

– А, праздная жизнь, – подытожил он. – Давай, увидимся.

Дело близилось к полудню. Мне всегда нравился полуденный Кембридж. Самое время сходить на террасу на крыше, пока погода наконец-то не испортилась. Мне сейчас хотелось одного – почитать мемуары кардинала де Реца, жившего в XVII веке: я начал их год назад и дал себе слово закончить при первой возможности. Отложить все в сторонку и провести день с этим человеком, который – единственный на этой планете – больше времени был бравым воякой, придворным, любовником, заключенным и дипломатом, чем священнослужителем.

Я пошел по Беркли-стрит. Что может быть приятнее, чем фланировать мимо этих старых новоанглийских зданий под благожелательную болтовню англо-саксонских домохозяек, которые деятельно сажали луковицы на следующий сезон.

Между моим почтовым ящиком и соседским была всунута каталожная карточка. «Заходила, тебя не застала. Попробую попозже. Екатерина». Телефона она не оставила. Я задумался – наверняка все это подстроил Калаж. Можно было бы повторить на крыше вчерашнюю сцену в Уолден-Понд. Солнце там не жарче, чем было на пляже, у меня еще остался кусок арбуза и непочатая бутылка португальского вина. Как здорово будет выпаривать его из пор под солнцем, пока не станет невмочь и мы вдвоем не отправимся вниз, в мою квартиру.

Я достал карточку, приписал пару слов, потом засунул ее обратно в узкую щель между ящиками в надежде, что соседка увидит, когда пойдет выгуливать собаку. «Жду наверху». Но по пути наверх я столкнулся с Линдой. Что она поделывает? Ничего? Я хочу к ней заглянуть? Ненадолго, ответил я. Зайдя, я вдруг заметил одну вещь, которую не заметил накануне. Ее квартира, в отличие от моей, была приукрашена и выглядела так, будто ее тщательно приводили в порядок скромной, но любящей рукой; во всем был дух долговременного пристанища, тогда как моя была наспех обставлена сбродными вещами, которыми я разжился бесплатно или совсем за бесценок, и они представляли собой разношерстную сбродную компанию без всякого следа хоть какой-то руки, хоть любящей, хоть нет. У меня возникло ощущение, что спальни Калажа, Екатерины и Леони обставлены так же скудно, так же наспех, как и моя: со свирепым неприятием уюта, нетерпеливо, враждебно, временно. Мебель у нас долго не жила.

Я сказал, что надолго остаться не смогу, жду посетителя, и отправился обратно к себе. И правда, через десять минут позвонили в звонок.

– Мне женщина с собакой внизу открыла, – сообщила она, распахивая мою дверь. Новость эта пробрала меня до костей, и приход ее обрадовал меня даже сильнее, чем обрадовал бы сам по себе.

– А ты ей сказала, что ты ко мне?

– Да, сказала.

Она вошла со свежей гроздью винограда «мускатель», аромат которого разом заполнил всю мою гостиную.

– Вот, принесла, знаю, что ты любишь.

Я отнес виноград на кухню. Искал предлога приоткрыть входную дверь, решил, что воспользуюсь необходимостью выбросить бумажный пакет, в котором Екатерина принесла виноград. Переложил гроздь в вазу, пакет смял и выбросил в мусорный бак на площадке перед дверью.

– Так здорово, что ты пришла, – сказал я, оставляя дверь на кухню открытой.

– Согласна.

И поскольку никаких колебаний у меня так и не возникло, я подошел к ней и поцеловал в губы. Мне очень нравился вкус ее дыхания.

– Можем съесть в гостиной, а можем наверху, на террасе, тебе как больше хочется?

– А еще я могу сделать коктейли, – добавил я.

Нет, пить ей нельзя. В два нужно забирать мальчика из детского сада.

– Давай тогда поедим в соседней комнате, – сказал я. Отнес виноград обратно в спальню, мы сели на кровать. – И давай лучше есть раздетыми, – добавил я и, прежде чем она успела ответить, начал снимать одежду. Мне нравилось так себя вести. Нравилось, как выглядели ее ляжки у меня на одеяле.

Дал себе слово, что начну читать сразу после ее ухода.

Однажды в пятницу, дабы отпраздновать нашу новоявленную дружбу, мы решили поужинать вчетвером и пригласить нескольких друзей. Калаж позвал своего друга, я позвал Фрэнка, который вернулся, проведя лето в Ассизи: в качестве бывшего соседа по комнате он не раз выручал меня из беды, особенно по части денег в долг. Мы несколько раз говорили по телефону, а повидаться после его возвращения так и не собрались. Он собирался привести свою новую подружку-армянку, а та обещала изумить нас потрясающей выпечкой из армянской пекарни в Уотертауне. Кроме того, предполагался Клод, недавно вернувшийся из Франции, с каким-то другом, графом как-там-его, доучивавшимся на юриста. Я пригласил бы Линду, если бы первой не пригласил Екатерину. Приводи обеих, посоветовал Калаж. Могу и Нилуфар пригласить, добавил он. «Приготовит отличный рис с пряным мясом», – заметил Калаж и расхохотался, потому что я не раз рассказывал ему о могучем действии ее пряного мяса.

– Нет, ей будет неприятно, а я и так никогда не прощу себя за то, что с ней сделал.

– Тут ты прав, – согласился он.

В ту пятницу мы с Калажем встретились в кафе «Алжир», как только я закончил вести занятия. Было это еще до полудня; оказалось, что напротив него сидит молодой американец, которого я не видел со дня нашего знакомства в начале августа. Молодой Хемингуэй и Калаж опять препирались по поводу политики. Кончилось тем, что Калаж обозвал его анархистом в подгузнике. Американец намекнул, что Калаж – Малькольм Икс manqué[27] и «ему не помешало бы освежить» свои политические взгляды. В ответ на это странное высказывание Калаж вытаращился так, будто перед ним была бродячая собака, подбежавшая к столу откусить от его бутерброда. Он облизал бумажку для самокрутки, а потом, глядя американцу прямо в лицо, объявил:

– Яиц у тебя нету.

Молодой Хемингуэй вздрогнул, поперхнулся и переспросил:

– У меня яиц нету?

– Угу, они у тебя в горле, вот тут. – И голыми кончиками больших пальцев – имея в виду, вот какие они крошечные, – он слегка надавил с двух сторон ему на кадык и начал испускать тоненький писк, в ритме которого звучало: «Не помешало б освежить, не помешало б освежить».

– Если ты хотел мне сказать, что я идиот, так бы и сказал: Kalaj, tu es un idiot[28]. И говорить-то не умеет, а туда же спорить… Ступай обратно на свою свалку металлолома под названием «университет», где таких, как ты, штампуют на конвейере, будто хлипкие зонтики, которых хватает на один дождь.

– Калаж, а я думал, мы друзья.

– Мы никто. Просто пьем кофе вместе. – Он повернулся ко мне и скомандовал: – Пошли!

Мы прыгнули в его машину и отправились на рыночную площадь за овощами. Накануне он уже приобрел за бесценок кусок говядины у повара из «Цезариона» – теперь она мариновалась у меня на кухне в соусе его собственного изобретения.

– А из чего соус? – раз за разом допытывался я.

– Увидишь.

– Но какого рода соус?

– Соус рода «увидишь».

Он еще собирался приготовить мусс, подобного которому мы никогда не пробовали. Кухней он не пользовался уже с полгода, так что случай выдался особый. Мы попросили гостей принести вина. С овощами все оказалось просто, разве что ему нужны были свежие каштаны, а раздобыть их было почти невозможно. В пятницу днем зачищали лотки, так что картофель, лук, зеленые перцы, грибы и сельдерей нам достались бесплатно. У меня сложилось впечатление, что я отвечаю за сыр. С сыром и хлебом я уже разобрался, отрубил Калаж. «Ты в сырах ни черта не понимаешь. С тебя станется решить, что ты купил настоящий французский сыр, а потом подать нам прокисшую гадость из жидкости, которая отродясь не бывала в коровьем вымени». Калаж не признавал маленьких баночек с пряностями: все, от кумина до чабреца и паприки, он закупил большими мешками.

Прийти собирались и другие, например Зейнаб и Шейла. Даже Частые Посещения Туалета неопределенно выдавили: может быть. Калаж ни с кем не порывал окончательно. Люди просто выплывали за пределы его жизни и вплывали обратно – так замки из песка строятся и смываются снова и снова, в той же точке пляжа.

Калаж хотел подыскать мужчину, который оказался бы bien (подходящим) для Зейнаб, и я подумал про Клода. Однако для подстраховки – вдруг у них не сложится – пригласил молодого венгра, который раньше учился в Турции. Был еще и Граф. «Я их прямо так и вижу, – прорицал Калаж, – Зейнаб с Графом обсуждают Бальзака на скамье в парке в шестнадцатом округе, он при зонтике, с теннисной ракеткой между колен, она с метлой и шваброй. Сладкая парочка!»

Начался вечер с утраты. Еще до прихода гостей, когда Калаж старательно готовил мясо с мелко нарезанными овощами, а Екатерина разбиралась с салатами и овощной закуской, мы услышали по радио голос Марии Каллас: она пела одну арию за другой. Дело необычное, но тут диктор объявил то, чего я уже некоторое время боялся. В этот самый день Мария Каллас скончалась в Париже. Это накинуло на наш вечер полог грусти. Мы с подружкой моего бывшего соседа были ее горячими поклонниками. Граф – так его ни с того ни с сего прозвал Калаж, сочтя, что это его имя, хотя сам он представился как Пьеро, – был убит горем, поскольку отца его связывала с Каллас давняя дружба, ее портрет с автографом висел у него в кабинете. Разговор перешел на Каллас, а поскольку у меня было несколько записей, я решил поставить две-три арии и как можно доходчивее попытался объяснить, почему она prima donna assoluta[29]. Сравнение с несколькими ариями в исполнении других сопрано должно было подкрепить мои слова.

Калаж, которому нечего было сказать по этому поводу, был необычайно молчалив для человека, привыкшего при любом случае пускать в ход оружие громогласности. На вопрос Леони, почему он помалкивает, он откликнулся тем, что расплылся в деланой улыбке, явственно подчеркивавшей собственную фальшь. «Лично я слушаю, – ответил он. – Люблю слушать». Однако я-то чувствовал, что внутри он медленно закипает, а поскольку мгновенно дать очередь из «калашникова» возможности нет, он просто утратил дар слова. Возможно, он совсем не так воображал себе эту сцену и, похоже, чувствовал себя чужаком на им же устроенной вечеринке. Екатерина заговорила с ним, пытаясь расшевелить, но он обронил несколько слов и умолк снова. Что-то его явно не устраивало. В итоге Зейнаб обвила его рукой.

– Tu boudes, ты дуешься?

– Я не дуюсь, – ответил он и передернул плечами, чтобы сбросить ее руку. – Оставь меня в покое, ладно?

Мы и оставили его в покое.

Разговор ушел в сторону, кто-то заговорил о недавнем фильме под названием «Кружевница» – про скромную незаметную девушку, которая работает в салоне красоты и становится любовницей молодого интеллектуала, но он быстро от нее устает и ее бросает. Это было Калажу ближе, и вот он уже зарядил и снял с предохранителя свое оружие, приготовившись целиться и палить, и вскоре уже изливался как по поводу женщин, которые вечно стремятся выйти в люди, эксплуатируя мужчин, так и по поводу молодых людей, которые эксплуатируют женщин, которые эксплуатируют их. Пленных не брал, косил всех без разбора.

Калаж с Леони не сошлись во мнениях. Клод – явно гордый тем, что привел настоящего графа, и желавший перед ним отличиться, – заявил, что они спорят по кругу и зашли в тупик. Граф, однако, проявил большую снисходительность и сказал, что истории известно множество подобных эпизодов и принимать чью бы то ни было сторону в наше время непозволительно, но если сторону принять необходимо, то он на стороне женщины. «Почему это женщины, а не мужчины?» Тра-та-та-та. Потому что в итоге мужчине часто дается второй шанс, а женщине – почти никогда. «Вы так вот уверены в том, что мужчине дается второй шанс – так вот уверены?» Тра-та-та-та-та.

– Полагаю, все присутствующие со мной согласятся.

– А как быть с мужчинами, которые вечно дают женщине второй шанс, а самим им никто никакого второго шанса не дает, – с ними-то как?

Тра-та-та-та-та-та-та-та-та.

– Я недостаточно сведущ, чтобы это комментировать, прошу прощения.

– Сведущ, не сведущ, я вам сейчас скажу, почему вы не сведущи. Потому что вам никогда не приходилось никому по-настоящему помогать, ни мужчине, ни женщине. Много вы знаете про бедных деревенских девушек или про иностранок, оказавшихся в чужом незнакомом городе, у которых одно общее последнее прибежище – le trottoir, панель, – что вы вообще про них знаете, кроме как с точки зрения потребителя, хотя это тут при чем, много потребитель знает про эксплуатацию женщин после того, как сам им скажет au revoir et merci[30], да и про эксплуатацию мужчин, потому что – вот представьте себе, господин хороший, – существуют мужчины, которые эксплуатируют мужчин аккурат тем же способом, например есть такие среди марсельских докеров.

– А вы-то откуда знаете? – изумился Граф.

– Да вот оттуда и знаю!

Перепалка могла бы принять совсем неприятный оборот, если бы внимания Калажа не потребовала большая кастрюля с мясом. Через несколько секунд ужин был готов, всем дали указание садиться к столу, за которым, по идее, умещалось человека четыре. Расселись на диване и на полу. Импровизированным стулом послужила стремянка, которую мы подобрали на улице, – на нее села Зейнаб. Мне пришло в голову, что стоит сходить пригласить близняшек из Квартиры 21, но потом я поостерегся. Что до соседей по площадке, я был убежден, что они в курсе нашей вечеринки. Если бы хотели, явились бы и без приглашения. Мы выпили много вина, и, по счастью, Фрэнк наготовил лазаньи на целый полк, потому что в противном случае от мяса с каштанами и овощами мы перешли бы прямиком к хлебу с сыром, без ничего в промежутке. Калаж был в экстазе и чмокнул Фрэнка в блестящую лысину. «За стол садятся не только чтобы поесть. На стол подают и дружбу», – изрек он. Сомневаюсь, что хоть кто-то из нас постиг мудрость этого высказывания, но звучало ловко, а может, мы в тогдашнем своем настроении готовы были принять на веру почти что угодно, лишь бы про друзей и дружество. Граф принес множество лакомств из одного горного района Умбрии, и теперь уже никто не сомневался, что у нас получилось пиршество, во много раз превосходящее изначально замысленный скромный ужин.

В какой-то момент зазвучала песня, которую я уже давно записал на маленькую кассету, Калаж тут же навострил уши и попросил всех не шуметь – он хочет расслышать слова. Добавил, что песню эту не слышал уже очень давно. «Уже очень давно», – повторил он. А потом, уловив нужные слова и губами попав в тон певице – так он однажды уже делал с Умм Кульсум в кафе «Алжир», – он начал совсем тихо скулить, как будто стеснялся того, что его увидят поющим, потому что на самом-то деле он просто бормочет себе под нос, ему нужно услышать, как слова вылетают из его собственных губ, чтобы их прочувствовать. В песне пелось про мужчину, который думает про женщину, которую не видел уже очень давно, но он знает, что пути их пересекутся снова. Пути у них кривые и извилистые: у нее другие мужчины, а у него другие женщины, – но он убежден, что когда-нибудь они встретятся, предадутся любви, поговорят про случайных любовников, которым ссужали свои сердца по дороге.

– Это не обязательно про мужчину и женщину, – заметил Фрэнк. – Может быть, и про мужчину, который сбился с пути и решил назвать женским именем свою родину. Женщина – метафора родного дома.

Калаж слушал внимательно. Если бы такое произнес Граф, в него полетела бы автоматная очередь, исполненная ярости и возмущения, но поскольку слова произнес Фрэнк, они, похоже, задели в Калаже какую-то очень глубинную струнку.

– Женщина – метафора родного дома, – повторил он импровизированную мудрость Фрэнка. – Женщина – метафора родного дома, – произнес он снова.

А потом попросил меня поставить песню еще раз. Но еще до начала второго куплета вдруг вскочил и стремительно зашагал на кухню.

Когда он вернулся – Зейнаб как раз начала подавать на стол армянские десерты, – Леони все еще повествовала о женщине, которая отдала всю себя без конца мужчине, который очень скоро ее перерос.

Леони с Графом сошлись на том, что все тут не так просто. Калаж запротестовал. Было не совсем понятно, зачем они вообще вернулись к этой теме, тем более что только что прозвучавшая песня, похоже, привела его в лирическое настроение. Однако, едва стало ясно, что Граф с Леони заодно, Калаж встал из-за стола, направился в спальню и захлопнул за собой дверь. Может, решил позвонить, может, еда вызвала у него несварение. Зейнаб, похоже, удивилась, но ничего не сказала, а армянка с Фрэнком то и дело обменивались озадаченными взглядами, каждый раз сходясь на том, что лучше уж они полакомятся десертами, чем будут разбираться со вздорным тунисцем. Что-то явно было не так. Совсем скоро я медленно открыл дверь и зашел к себе в спальню. Мало того что он закрыл дверь, он еще и погасил свет и теперь лежал на моей кровати в полной тьме и курил.

У всех у нас есть свои призраки, и в тот день я впервые увидел призрака, который донимал Калажа, потому что ему впервые не удалось отогнать его громкими воплями.

Что-то разбередило ему душу, и сильно. Тосковал ли он по кому-то, вспомнилось ли ему что-то в ином краю, навалились ли на него невзгоды – грин-карта, деньги, одиночество, развод, депортация? «Нет, ничего, ничего», – ответил он. Я шагнул было к дверям, чтобы оставить его наедине с собой – разговаривать он явно не хотел. Но едва я взялся за дверную ручку, он просто попросил меня остаться.

– Что случилось? – спросил я. – Расскажи.

Он на миг задержал дыхание.

– Я такой ужин приготовил для всех, и всем так хорошо, а вот погляди: а я-то что? – Он помолчал секунду. – Et moi?[31] – произнес он. – Et moi?

– Не понимаю, – возразил я. – Это же ты сделал так, чтобы все были довольны. И все тебе благодарны. Никто тебя не игнорирует, никто тебя не обидел ни словом, ни делом.

– Это потому что ты смотришь поверхностно, а не вглубь. А я-то что?

Я все не мог сообразить, к чему он клонит и что его гложет.

– Год спустя меня здесь не будет. Вы все останетесь, а меня среди вас не будет. Я так страшно буду по всему этому тосковать, что даже и думать не хочу ни о чем, кроме нынешней минуты. Теперь понял? Обо мне хоть кто-то подумал?

Я онемел. Только молчанием я мог выразить свое согласие и высказать то, чего мне никогда не хватило бы мужества выложить ему в лицо: «Друг мой, ты совершенно прав, о тебе мы совсем не подумали, мы не увидели твоего ада, ты в этом аду совершенно один, и да – в этом ты, скорее всего, тоже прав: год спустя тебя с нами, вероятно, не будет, и столь же вероятно, что год спустя тебя уже не будет и в наших мыслях».

– Теперь понял? – осведомился он.

– Теперь понял, – ответил я, имея в виду: «И мне нечем, совершенно нечем тебя утешить». Беспомощность. Я чувствовал себя капитаном круизного судна, который кричит: «Человек за бортом… однако, дамы и господа, сделать мы ничего не можем, а ланч уже подан, прошу за стол». Сказать что-то лишь бы сказать вынудило бы меня бормотать пошлые паллиативы, а я слишком много выпил, чтобы убедительно лгать.

И тут, прямо в этой темной спальне, я отчетливо понял одну вещь. Глядя на него, я, по сути, глядел на себя. Он был мерилом того, как близок я к мучительной грани, за которой можно рассыпаться на части и утратить все, что у меня здесь есть. Он – моя участь, но на три шага вперед. Вот провалю экзамены, меня разом выставят в Нью-Йорк, а через год никто здесь уже и не вспомнит про эту вечеринку, а уж обо мне ни у кого даже и мысли не возникнет.

– Понял? Я будто человек, который готовит роскошный пир, зная, что сам умирает, и все едят, пьют и радуются и помнить не помнят, что к концу застолья повара вынесут прочь. Не хочу я быть таким вот умирающим поваром на празднестве. Не хочу уезжать отсюда в другое место. Мне нужна помощь, а помочь некому, некому.

В голосе его я услышал всхлип.

– Так я-то что? – спросил он, будто бы возвращаясь к терзавшему его вопросу, который возник вовсе не нынче вечером, а, похоже, набухал с самого детства, целую вечность, а ответ на него всегда оставался одинаковым: ответа нет. – Et moi? – повторил он, отчаянно себя жалея; я же стоял рядом, не в силах ничего сказать, ничего для него сделать.

И тут впервые за вечер я вдруг понял, что у этой его короткой мантры есть еще один смысл, который попросту ускользал от меня, пока я стоял во тьме и слушал его слова. Смысл был не «Я-то что?» в вопросе звучало обиженное, обреченное «Что со мной теперь будет?».

Он не просил у меня ответа, не взывал к моей помощи, даже не молил бога справедливости и милосердия простить ему все прегрешения в Северной Америке; он попросту шарил руками во тьме, твердя заклинание, которое должно вывести его из пещеры единственным ведомым ему способом: через слезы. Слезы приносили утешение и приятие, прощение и мужество.

В тот вечер я видел его слезы, а его отчаяние и эфемерный эликсир, надежда, казались почти ощутимыми. Когда через несколько секунд он зарыдал в голос, как рыдал в тот день, когда узнал, что в Тунисе заболел его отец, я понял: передо мной самый одинокий человек из всех, кого я когда-либо знал, и весь этот гнев, горе, страх и даже стыд от того, что его застали в слезах, – ничто по сравнению с вихрем одиночества и отчаяния, который овевает его каждую минуту каждого дня.

Часть моей души не хотела, чтобы он подумал, что я в состоянии смотреть на его слезы, поэтому я решил вернуться в гостиную и заняться гостями.

– Не уходи. Посиди еще. Пожалуйста.

Такое говорят больничной сестре, когда страшно оставаться одному, а свет в палате погасили и приглушили освещение в коридоре. Вот только все стулья переместились в гостиную, сесть можно было разве что на кровать, вот я и примостился на краешке, с ним рядом. Он молчал, но и плакать перестал, только дышал и курил.

Когда через пару минут, решив, что он взял себя в руки, я снова попытался уйти, он повторил:

– Не уходи.

Хотелось протянуть к нему руку, дотронуться, утешить, может, даже продемонстрировать сострадание и солидарность, но мы если и прикасались друг к другу раньше, то лишь мимоходом, начинать сейчас было неловко. Вместо этого я стал нашаривать его ладонь, нашел ее тыльную сторону и взял в свою, сперва мягко, потом крепче. Мне это далось нелегко, полагаю, что и ему тоже, потому что он не откликнулся ответным пожатием. Для двух мужчин, провозгласивших себя истинными средиземноморцами, мы вели себя чрезвычайно бесстрастно и скованно. Возможно, обоих нас что-то сдерживало, возможно, он думал в точности то же, что и я; именно поэтому в неожиданном порыве, вместо того чтобы снова встать на ноги, я лег с ним рядом, к нему лицом, и протянул руку ему поперек груди. Только тогда он взял меня за руку, а потом, повернувшись ко мне, перекинул через меня ногу, обнял меня, притиснул к себе – оба мы хранили полное молчание, звучали лишь его сдавленные всхлипы. Больше мы не произнесли ни слова.

Через некоторое время я поднялся и сказал ему:

– Возьми себя в руки, и идем к гостям.

Дверь за собой я затворять не стал.

Вернувшись в гостиную, я все заметил сразу, хотя в первый момент не придал значения, а может, просто попытался проглядеть. Леони сидела на диване, а Граф сидел на полу, шеей прижавшись к ее коленям и положив затылок ей на ляжку. Фрэнк поставил еще одну запись Каллас. Остальные дружно нарезали два десерта, которые принесла Зейнаб.

Перехватив мой взгляд, Граф поднялся и сказал, что сходит за угол купить сигарет. Клод немедленно предложил ему одну из своих. Оказалось, что Граф курит только «Данхилл».

– Мог бы я и догадаться, – заметил Клод, – ты всегда выбираешь все самое лучшее, Пьеро.

– Одна нога здесь – другая там, – пообещал Граф, пытаясь как-то оправдать свою краткую отлучку. Леони подняла глаза и сказала, что проводит его вниз, а заметив, что в комнату вошел Калаж, попросила у него ключи от машины – забрать оттуда свитер.

Ключи он ей дал.

– Вы бы научились делать самокрутки, – посоветовал Калаж Графу.

– Нужды нет, – откликнулся Граф, выпуская Леони из квартиры и аккуратно закрывая за собой дверь.

– Nique ta mère, – пробормотал Калаж сквозь зубы.

Мы нарезали торты на крупные ломти и подали их на бумажных салфетках, а поскольку чистых вилок уже не хватало, есть стали руками. Пекановый торт – лучшее на свете изобретение со времен телефона. Нет, лучшее – чизкейк, возразил кто-то. И чизкейк тоже, подтвердил Калаж. Мы открыли еще бутылку вина, даже зашла речь о том, чтобы прикончить наконец галлон водки, который я в прошлом апреле умыкнул вместе с джином «Бифитер» с факультетской вечеринки. Мы передавали друг другу ледяную водку, все сошлись в том, что штука сногсшибательная, так что выпить по второй – de rigeur[32], и я направился на кухню заняться кофе и тут увидел, как Калаж пулей вылетел из гостиной, распахнул входную дверь и помчался вниз по лестнице.

Остальные явно озадачились, недоумевающе переглянулись.

– Какая его нынче муха укусила? – поинтересовалась Екатерина.

Зейнаб, знавшая его лучше остальных, ответила без затей:

– Он вечно фордыбачит, когда людям хорошо.

Вернулся он через десять минут. Не сказал ни слова. Направился прямиком в темную спальню, снова захлопнул дверь. Мы обменялись ошарашенными взглядами. Зейнаб заметила, что и раньше видала его расстроенным, но настолько – никогда.

Оставшаяся часть вечера тянулась мучительно долго. Мы пытались делать веселую мину, но мысли постоянно обращались к человеку, который заперся в спальне. Ни у кого, даже у меня, не хватало духу пойти и взглянуть на него. Чтобы убить время, мы навели порядок, все убрали, вымыли посуду, упаковали остатки – всем предложили взять еды домой. Мусор я сам вынесу – мысли уже обратились к мусорному баку на площадке черной лестницы. Мне показалось, что Линда и Екатерина, успевшие, кстати, задружиться, теперь подспудно состязаются: кто кого пересидит. Часть моей души мечтала, чтобы они сами с этим разобрались, в другой роилась мысль: хорошо бы обе придумали себе развлечение получше.

Калаж появился только после того, как большинство гостей разошлись. Кто-то уронил на ковер клубничину с торта, а потом раздавил. Пятно не оттиралось. Екатерина сказала: это Граф. Старинный персидский ковер мне одолжил знакомый, потому что гостиная у меня была больше, чем у него. Но рано или поздно он попросит его обратно, причем в первозданном виде.

Калаж сказал, что ковер отчистит. Он умеет выводить пятна. Но я к этому времени уже отскреб клубничину острым ножом и налил на ковер пятновыводителя.

– Надо было ему бензином в морду плеснуть. И ей тоже.

– Что случилось? – поинтересовались мы.

– Что случилось? Что случилось? Вы, что ли, ничего не слышали?

Никто из нас не слышал ни звука.

– Я их избил. Вот что случилось. Теперь вы знаете.

– В каком смысле избил? – переспросил я, не в силах поверить в очевидное.

– Они залезли ко мне в машину. Вдвоем. И никались там.

– Что? – ахнула Екатерина.

– Ну она-то женщина, ее я просто отшлепал. А он мужчина. Ему я дал в морду.

На самом Калаже не было ни царапины.

– А теперь они где?

– Сбежали, оба.

Я посмотрел на него.

– Я ей позвоню, уточню, как она, – вызвалась Екатерина.

– Только попробуй.

Екатерина без промедления сняла трубку и набрала номер подруги.

Та не ответила.

– Знаю я, чем она занята.

– Чем? – спросил я.

– Да я вам уже сказал. Никаются.

– Нельзя же людей бить.

– Нужно было измочалить ее в мясо.

Он снял с вешалки свою армейскую куртку, повернулся к Екатерине и сказал, что отвезет ее домой.

– Я здесь останусь, – отказалась она. – Или пешком дойду. Пока не знаю, посмотрим. А ты поезжай домой.

На это он пробормотал свое обычное «Bonne soirée» и поспешно вышел.

Мы втроем сидели на диване, ошеломленные, застывшие. А когда события этого вечера улеглись у меня в голове, я принял решение никогда больше не иметь с Калажем ничего общего. Хватит, точка.

– Нашей дружбе конец, – объявил я.

– Чтоб я еще с ним хоть раз заговорила, – добавила Екатерина.

Но со своего места на диване никто из нас не двинулся. Возможно, нам хотелось притворяться, что мы ошеломлены сильнее, чем на самом деле. Возможно, мы пытались сберечь это ошеломление, потому что все неплохо понимали, к чему клонятся события вечера, но при этом ни один из нас не потрудился их подтолкнуть или вмешаться по ходу. Я погасил свет, в темноте сходил за большой бутылкой водки и налил нам всем по щедрой порции в три пластиковых стаканчика. Это наше заклятие – неважно какое – нужно было сдобрить спиртным. Я знал, что начну с Линдиного плеча. Хотелось, чтобы Екатерина поцеловала ее в другое плечо.

Утром зазвонил дверной звонок.

Леони. Увидев ее на лестничной площадке, я с трудом поверил своим глазам. Огромный синяк на скуле, красные пятна по всему лицу.

– Это еще ничего, – выговорила она, заметив, как я ошарашен. – Голову потрогай.

Она схватила меня за руку, поднесла к волосам. По всему черепу – шишки и вздутия.

– Волосы мне повыдергивал. И одежду порвал.

Она сказала, что, кроме меня, ей обратиться не к кому. Хозяйка, мама Остина, предложила сообщить в полицию. Леони ответила, что сперва должна повидаться со мной. Почему? – не понял я. Потому что все сложно – был ответ.

Она присела у меня на кухоньке, я поставил чайник.

Первым делом: ей больно? – спросил я. И как там Граф?

– Он тоже хочет заявить в полицию. Калаж сломал ему два зуба, а кроме того, Граф страшно зол на меня. Говорит, я должна была его предупредить о наших с Калажем отношениях. Я ответила, что мы уже довольно давно расстались.

– Я и не знал. Вы с ним так ворковали в Уолден-Понд.

– К тому времени все уже давно кончилось. Мы стали друзьями.

Меня это удивило.

– И что ты собираешься делать? – осведомился я, будто адвокат, который заводит досье на нового клиента. Теперь впору достать деловой блокнот, вставить между расспросами несколько кивков и закурить здоровенную пенковую трубку. – Если ты пойдешь в полицию и подашь жалобу, его депортируют, – сказал я наконец. – Депортируют и если попросишь охранный ордер.

Я совершенно не разбирался в законодательной стороне вопроса, но мне сказанное представлялось логичным.

– Знаю, – ответила она, – но чего ты от меня хочешь? Он же больной на голову. Убьет меня. Я не хочу, чтобы он ко мне приближался. Я вчера так перепугалась, что в итоге позвонила маме во Францию. Почти собралась домой, но я так люблю Остина, а Остин меня, да и в семействе меня любят.

– Пожалуй, даже слишком, – вставил я.

– Так он и это разболтал? Ну еще бы!

– Да. Его это сильно расстроило.

– Его все сильно расстраивает.

– Так что ты собираешься делать? – спросил я, кивая, в смысле: ладно, переходим к делу.

– Если мать Остина сообщит в полицию, Калаж расскажет ей, что я спала с ее мужем. Обязательно расскажет, я его знаю. Если сообщу я, он все равно ей расскажет. И если Граф пойдет в полицию, Калаж тут же все расскажет матери Остина. Будь у меня возможность организовать его депортацию прямо сейчас, так, чтобы он никому не успел позвонить, я бы на это пошла. Он – худшая ошибка всей моей жизни, а я наделала тех еще ошибок, потому и уехала в Штаты. А еще лучше – если бы он растворился где-нибудь на Ближнем Востоке, я была бы совершенно счастлива, потому что меня тогда не мучила бы совесть, что его депортировали из-за меня.

Я всей душой сочувствовал Леони. Однако, сам не зная почему, не хотел допускать, чтобы Калажа депортировали.

Лучшее, что я мог сделать, – сперва убедить ее не заявлять в полицию, а потом как-то их помирить или хотя бы свести для разговора, если захотят, то в моем присутствии. Я такое видел в кино. Все высказали свои разногласия, свои обиды.

– Чистый эрзац, – произнес я в конце концов.

Она рассмеялась. А потом, поймав себя на смехе, вдруг заплакала. Впервые плачу по этому поводу, заметила она. До сих пор сдерживалась. Ее никогда еще не били, даже руки на нее никто не поднимал. А теперь этот тип, этот бандит вздумал ее подмять под себя? Кем он себя мнит?

Главный вопрос заключался в том, чтобы убедить Графа не заявлять в полицию.

– Он мстительный. Сам видел, как он вчера препирался с Калажем. Плюс он, наверное, страдает: его же поколотили, а он даже не дал сдачи, даже меня не попытался защитить. Меня он точно больше видеть не захочет.

Первое, что я сделал после ее ухода, это позвонил Клоду. Клод уже знал, что стряслось с его приятелем – он отказывался звать его Графом, как звали накануне все мы, чтобы подразнить.

– У Пьеро в Италии есть очень влиятельные знакомые. Так что у Калажа могут быть серьезные проблемы. У тебя тоже могут быть неприятности – ты как бы спровоцировал эту драку, да и у меня, я ведь его к тебе привел.

– Плюс у Графа сломаны два зуба, – напомнил я.

– Плюс у Пьеро сломаны два зуба, – поправил он меня.

Нужно было что-то придумать.

Я попросил Клода пока ничего не предпринимать. Я сейчас к нему быстренько приеду, и вдвоем мы сообразим, как отговорить Графа от похода в полицию.

К тому моменту, когда я добрался до Клода – он жил неподалеку, – он уже успел переговорить с Графом.

– Я думал, ты меня дождешься.

– Ну, мне пришла в голову одна мысль, вот я и позвонил.

– Ты боялся, что я буду настаивать на том, чтобы поговорить с ним первым, да? А теперь все в сто раз сложнее, – укорил я Клода.

– Почему это сложнее, если Пьеро говорит, что не собирается идти в полицию?

– Граф не пойдет в полицию? – выпалил я в изумлении.

– Нет, Пьеро считает, что Калаж – несчастный marocchino[33], который и так скоро допрыгается до депортации. Кроме того, он на последнем курсе юридического и хочет полностью забыть о вчерашнем вечере. Он уже записался к знаменитому нью-йоркскому стоматологу, сегодня днем туда полетит, в воскресенье его примут. Потом он вернется, но не хочет иметь ничего общего с твоими друзьями и с моими друзьями – к ним, понятное дело, относитесь ты и эта бедолажка.

– Графу вставят новые зубы, она будет и дальше работать нянькой. Граф был прав: женщинам редко дается второй шанс, – высказался я, пытаясь подчеркнуть ироническую сторону случившегося.

– Твоя-то проблема в том, что ты упустил человека, который мог бы стать ценным другом.

Клоду приспичило занять почетное место в обществе? Никогда раньше не видел в нем таких стремлений.

Я так воодушевился, узнав, что Граф решил не ходить в полицию, что немедленно позвонил Леони и поделился с ней новостью. Она не слишком обрадовалась тому, что Граф слился, но явно почувствовала облегчение. Все вернется в ту точку, где было до Калажа. До меня дошло: похоже, такова его участь. Неважно, сколько времени ты с ним знаком, как сильно он взбаламутил мир тех, кто его окружает, – настает момент, когда он выскальзывает из твоей жизни, и все в ней возвращается на круги своя. Несмотря на его старания перекроить мир по собственному подобию, он проходит незаметно, ничего не меняет, не оставляет следа. По сути, он уже вышел из истории и рода человеческого, задолго до того как это стало ясно ему или кому-то из нас. Он напоминал мне мифологическое животное, извергнутое из недр земли по некоей малоумной прихоти, – оно наносит земным жителям непоправимый вред, опустошает их край, а потом без всякого объяснения земля его глотает вновь. Мертвые позабыты, раны залечены, история катится дальше. Ни следа.

В итоге я все-таки организовал встречу Калажа и Леони. Может быть, и не стоило, потому что из обоих вырвалось по демону, о существовании которых они вряд ли подозревали. Когда через несколько дней они встретились уже на людях, все вроде шло очень хорошо. Калаж снова взял Остина под свое крыло и обращался с мальчиком добрее всякого отца. Однако руки они себе развязали, и однажды вечером он явился в кафе «Алжир» с напрочь исцарапанной шеей. А потом закатал рукава, и я увидел, что правое предплечье у него все в синяках.

– Это еще что такое? – осведомился я.

Он ответил одной лишь улыбкой.

– Вы что, теперь колотите друг дружку? – спросил я, пытаясь сохранять небрежный тон. Не стал бы спрашивать, если бы хоть подозревал истину.

Он не ответил. Потом, через несколько секунд, едва ли не невпопад обронил:

– Случается.

– Случается?

– Нам нравится.

– Чего?

– Кому-то нужны наркотики. Другим – алкоголь. А ей нравится меня шлепать.

– А тебе, что ли, нравится, когда она тебя шлепает?

Я не верил собственным ушам.

Он призадумался, как будто этот вопрос просто не приходил ему в голову. Это каким надо быть идиотом, чтобы задавать подобный вопрос берберу?

– Я не против, – произнес он.

– Вы оба больные.

– Точно.

До какой степени саморазрушения он докатился?

Долго оно так продолжаться не могло. Леони порвала с ним однажды вечером прямо в кафе «Алжир». Влетела через заднюю дверь, подошла к нашему столику, выпалила: «Écoute, c’est fini»[34], выдала ему полиэтиленовый мешок, куда были сложены какие-то его вещи, и вышла.

– Все со мной так, – произнес он. – Либо захлопывают дверь перед носом, либо приносят останки. Как будто мне только и нужно, что останки и исподнее.

И он со всей силой своего остервенения метнул мешок в сторону кухни. Из кухни вышел хозяин кафе, подошел к нашему столику и сказал:

– Если так и дальше пойдет, не будете вы сюда больше приходить.

– Что я тебе говорил? – Калаж повернулся ко мне, даже не взглянув на хозяина. – В итоге все захлопывают дверь.

Меня эта сцена страшно расстроила, потому что я не только вспомнил о том, сколько раз давал себе слово захлопнуть перед ним дверь и не иметь с ним больше ничего общего, но и о том, как Гарвард едва не хлопнул дверью в лицо мне самому.

6

Я стал избегать Калажа. Возможно, меня от него отдалили мои преподавательские обязанности – семестр был в самом разгаре. Возможно, я по своим ощущениям принадлежал Гарварду сильнее, чем сам себе давал это понять. На заседании комиссии по выставлению оценок по истории и литературе я сделал одно предложение, связанное с качеством дипломных работ. Кто-то высказал возражение, я обосновал свою точку зрения, провели голосование, мое предложение приняли. Я был одновременно отмечен и отмщен. Хватило этого леса единодушно поднятых рук, и я внезапно ощутил прилив любви к Гарварду, к возможности жить плечом к плечу с сообществом американцев.

Кроме того, в жизнь мою вроде как вступала новая женщина, Эллисон, хотя я пока плохо понимал, к чему все клонится. Мне не хотелось, чтобы Калаж видел нас вместе, как не хотелось показывать ему, каким я стал, как я себя вел и даже говорил, когда был с ней рядом. Он бы наверняка заклеймил меня за выпендреж и позерство – решил бы, что мне приспичило занять почетное место в обществе, как оно в моих глазах приспичило Клоду, – возможно, так оно и было. Комизм ситуации заключался в том, что среди завсегдатаев кафе «Алжир» я так же позерски выпячивал свою средиземноморскую сущность, как и среди белых англосаксов в Лоуэлл-Хаусе.

Тревожила меня и еще одна вещь, которая сделалась только отчетливее в присутствии Эллисон. Я не только не хотел, чтобы Калаж видел меня с ней; не хотел я и чтобы она видела меня с ним. Она была откровенной, открытой, прямолинейной и свободомыслящей во многих неочевидных смыслах, она готова была пробовать многое из того, что не принадлежало к миру, в котором она выросла. При этом в ней не было ни капли снобизма, хотя про нее и можно было такое подумать, хотя бы даже потому, что она вращалась в кругах, где утонченным было все и не было нужды задумываться о цене, пусть даже порой и случалось притворяться, что вы задумались. Она знала, какие вещи ей нравятся и к каким она привыкла, и, как правило, была не в курсе существования их более простых и дешевых аналогов, которые приобретали все остальные. Семейство ее всегда путешествовало первым классом – ей даже в голову не приходило, что можно согласиться и на экономический. Она в жизни не видела задней части салона самолета и не задумывалась, что можно сидеть в тесноте – там, где летают все остальные. При этом она была неизменно тактична. В жизни не заказывала больше двух напитков, чтобы не запьянеть; я же не заказывал больше двух напитков, потому что тогда у меня не осталось бы денег поужинать. Ей и в голову бы не пришло, что, если бы мне пришлось три дня подряд покупать по четыре порции спиртного нам обоим, я бы разорился вчистую. При этом она была на удивление рассудительна, и, один раз услышав об остальном человечестве и его скудном бюджете, она тут же внесла в свой подход необходимые коррективы с той беспроигрышной легкостью, с какой богатый человек одевается попроще, когда едет на окраину навестить бедных родственников. Помимо прочего, она видела людей насквозь и могла с одного взгляда отличить беспечного бездельника вроде меня от закоренелого бродяги вроде Калажа.

Ко мне в квартиру на Конкорд-авеню Эллисон явилась сразу после полудня в Йом Кипур. Ненамеренно, понятно, да и меня этим не то чтобы как-то побеспокоила, потому что никакого Кипура я не соблюдал отродясь. Просто и в этом нашло свое отражение то, какая пропасть разделяла наши миры. Когда она позвонила в домофон сразу после полудня, я мигом пригласил ее подняться; разобрал, что голос женский, а чей именно – не признал. Когда она вошла в своем оранжевом платье, я страшно удивился. На мне были шорты, футболка – я только что вернулся с пробежки. Весь вспотел. Выглядел, видимо, страх как неопрятно. Попросил ее присесть, пожалуйста, на диван, почитать какую-нибудь книгу, а я буквально за секундочку приму душ и переоденусь.

Ее это ни капельки не смутило. Видимо, в ее представлениях она вовсе не пришла ко мне домой – она заглянула к тьютору из Лоуэлл-Хауса в его берлогу за пределами кампуса. Отсюда эта раскованная заходи-ко-мне-в-любой-момент-как-надумаешь неофициозность ее визита и легкость, с которой она ко всему приноровилась.

– Вот что: вы умеете варить эспрессо? – спросил я из глубин своего смущения и смятения.

Эспрессо она любила, а вот варить не умела.

– Пять минут, – сказал я. – Сооружу нам два потрясающих латте.

Я пытался сделать так, чтобы ситуация не возбудила меня недолжным образом.

Она, видимо, внимательно оглядела мой книжный шкаф: я еще и воду не успел пустить, а она уже крикнула – ну ничего себе, у меня есть полное первое издание «A la recherche du temps perdu»[35]. А она его читала? – крикнул я в ответ из-за закрытой двери, порешив, что, если ее не смущает необходимость перекрикиваться с едва знакомым человеком, пока он принимает душ, так уж не мне жаловаться.

– Да, – ответила она.

– Полностью?

– Да.

Потом – молчание. Может, она разденется и войдет ко мне в душ? Мысль эта отозвалась внезапной дрожью, которую трудно было укротить, – да часть души и не хотела ее стреноживать. Может, выйти из душа голышом? Или окажется, что она уже устроилась в постели, лежит голая у меня под одеялом, разбросав одежду по полу на пути к спальне – в качестве преамбулы к тому, что меня ждет дальше? Мне страшно было еще что-то сказать или крикнуть – чего доброго, голос выдаст мое возбуждение. Знал я одно: согласно правилам Калажа, если я возбудился до такой степени, то и она тоже.

Когда я вышел из душа в халате, она лежала на животе на полу в гостиной и пролистывала мой дневник.

– Что это вы такое делаете? – осведомился я.

– Читаю, – прозвучал ответ, как будто не было в мире ничего естественнее.

– Где вы его нашли?

– В спальне у вас на столе.

Я онемел. Значит, она зашла в спальню, увидела мою совершенно неприбранную кровать, порылась в моих вещах, нашла дневник – и что еще?

– А вы правда, на самом деле против?

Я подумал.

– Нет, на самом-самом деле я не против, – сознался я. – На самом деле оно даже пробирает.

– Пробирает? И как – на самом деле? – повторила она за мной.

Я понятия не имел, к чему клонится разговор – то ли она полная инженю, то ли прекрасно понимает, что творит, – и для этого, собственно, сюда и явилась.

«Они всегда понимают». Я так и слышал голос Калажа.

– Пойду оденусь и сварю кофе.

– Пожалуй, и так тоже можно.

В жизни своей не стал бы произносить: «Пожалуй, и так тоже можно», – если бы хотел сказать «да». Понять бы еще, что означают или подразумевают эти слова в ее мире.

Понятное дело, фильтром от эспрессо я стукнул о мусорный бак как можно громче, дверь, пока кипятилось молоко, оставил открытой, а потом затворил снова.

Эллисон вообще-то пришла поговорить со мной о своей дипломной работе по Прусту – я же сам ей предложил ко мне обратиться. У нее другой тьютор, из Адамс-Хауса, сказала она, но очень уж ее заинтриговал наш короткий разговор под дверями моего кабинета. Кроме того, кто-то упомянул при ней мое имя. Знать бы ей раньше, а то теперь менять тьютора уже поздно, посетовала она. Надо сказать, пока мы стояли вдвоем на кухне и ждали, когда заварится кофе, по ее виду не чувствовалось, что ей хочется говорить о Прусте. Дневник мой она принесла на кухню и продолжала его просматривать, пока мы стояли в молчании возле газовой плиты. Для человека, который читает чужой дневник, не спросив на это разрешения, она выглядела чрезвычайно невозмутимой. А что такое «эрзац»? – поинтересовалась она. Я объяснил. А кто такой К.? Я рассказал, не вдаваясь в неприглядные подробности. А что там с Уолден-Понд? Это вообще пропустите, предложил я. «Тогда расскажите про В. Вы про нее писали меньше трех недель назад».

Тут ставки повышались не по пенни. Она выкладывала на стол увесистые фишки из Монте-Карло.

– Вам правда интересно про В.?

– Ну я же спросила.

– А зачем вам это знать?

Она призадумалась.

– Наверное, пытаюсь вас раскусить.

Она меня восхищала. Мне всегда нравилась в женщинах обезоруживающая откровенность. Или такими словами просто сообщают человеку, с которым только что познакомились: никаких подтекстов, обертонов – вообще никаких ставок?

– Да, но почему? – не отступался я.

То ли я увиливал, то ли настал мой черед сделать ставку повыше привычной, и хотелось мне, собственно, одного: уверенности, что высокие ставки как раз к месту.

– Вы знаете почему, – ответила она. – Прекрасно знаете почему. – И тут же, сменив тему, добавила: – Я хочу, чтобы вы мне прочитали вот этот абзац – чтобы услышать вашим голосом.

– Моим голосом?

– Читайте.

В абзаце говорилось, как однажды в середине дня мы с Нилуфар долго смотрели друг на друга в кафе «Алжир» и без всяких слов, без предупреждения она вдруг заплакала, а я потянулся и взял ее за руку, а потом – одно цеплялось за другое – я и сам не удержался от слез.

У меня перехватило дыхание. Возбуждение зашкаливало. Я понимал, что продолжать так не могу, но и сдаваться не хотел.

Не даст она мне так вот просто сорваться с крючка.

– Ладно, а теперь прочитайте стихотворение.

– Какое стихотворение? – удивился я: не мог припомнить, чтобы записывал в дневник стихи. Мозг постепенно превращал все вокруг в зияющую пустоту. Думать я мог лишь об одном и с трудом удерживался, чтобы до нее не дотронуться.

– Вот это стихотворение, – она указала на запись двухмесячной давности.

Я понял, о чем речь. Чтобы ей потрафить, не смутив, я начал с выражением декламировать:

Комод.

Проигрыватель.

Телевизор.

Голая гладильная доска.

Торшер слева.

Тумбочка справа.

Маленький ночник прицеплен к спинке кровати.

Ночью спит голышом.

А потом, ощутив, что голос срывается, и поняв, что выглядеть в ее глазах негодяем мне не хочется, я сдался и заявил:

– Мне на этом сейчас не сосредоточиться.

Она выждала секунду и откликнулась:

– Если честно, мне тоже.

И поскольку она была сильно меня моложе, а сам я пока еще не разобрался, уместно ли это, я пододвинулся к ней поближе и спросил, можно ли ее поцеловать.

Сильнее всего в тот полдень и во все последующие полуденные часы меня тревожило, что Калаж заявится без предупреждения, как это бывало раньше. Эллисон выглядела человеком без предрассудков, но, если дюжий Че Гевара в псевдопартизанском камуфляже распахнет дверь и ввалится в мою квартиру, пока мы занимаемся любовью на персидском ковре, она наверняка разнервничается. Их встреча представлялась мне чем-то глубоко неправильным. Она понимала слова «нелегальный иммигрант», понимала слова «бедный» и «совсем бедный». А вот чего она не понимала и, если не считать очень поверхностного знакомства с гарвардским наркомиром, никогда на себе не испытывала – это гнусь. В Калаже все было исковеркано, и сильнее всего я боялся, что, узнав его как моего друга, она придет к выводу, что у нас с ним больше общего, чем ей представляется.

Эллисон любила заходить ко мне после занятий. Мы вместе пили латте, иногда готовили ужин. Иногда читали или занимались в разных углах моей гостиной. Иногда вместе слушали музыку. Случалось, что я сам удивлялся, какой внушительный объем страниц способен одолеть в ее присутствии. В десять вечера – для меня совсем рано, для нее нет – мы ложились в постель. В университете старательно скрывали, что знакомство у нас более чем поверхностное. Это было скорее мое решение, чем ее. Ей скрывать было нечего, я же, со своей стороны, не хотел, чтобы факультетское руководство обсуждало мои дружеские отношения со студенткой, чей диплом, по всей видимости, окажется у меня на столе и за чьим именем крылось больше денег и, соответственно, «пользы», чем за дюжиной рядовых Розочек. Она не навязывалась, однако принесла кое-какую одежду и сложила, причем очень аккуратно, в шкаф. Принесла халат, а поскольку мой выглядел обносками, решила купить мне «мужской» вариант того же халата. Полосатый фланелевый халат немецкого производства стоил, как я выяснил, больше, чем я в месяц платил за квартиру. Я позвонил Калажу и попросил ко мне пока не заходить.

– Почему? – поинтересовался он. – Что ли, la quarante-deux решила к тебе переехать?

– Нет, – ответил я. – Другой человек.

– А мне казалось, что между тобой, Екатериной и la quarante-deux возникла дружба. – Я попросил не напоминать мне о том вечере. – А чего?

– Да того, что две женщины друг дружкой заинтересовались больше, чем мной.

Я хотел рассказать про Эллисон и почему она совсем другая, но единственное слово, которое мне пришло в голову, выговорить было нельзя, потому что его он ненавидел сильнее других: она респектабельная. Все в ней респектабельное.

Дошло до того, что однажды в середине дня ближе к концу осени она пригласила меня на встречу со своими родителями за чаем в «Риц-Карлтоне», и единственное, о чем я мог думать, когда мы поставили ее машину и пошли к гостинице: «Господи, сделай так, чтобы Калаж не проезжал сейчас мимо, не дай ему остановиться и заговорить с нами, не дай ему вообще оказаться поблизости, потому что ведь с него станется выскочить из-под земли, как раз когда я в “Риц-Карлтоне” и пытаюсь выглядеть прилично». Я его стыдился. Стыдился себя за то, что стыжусь его. Стыдился своего снобизма. Стыдился показать другим, что общее в нас имеет корни куда более глубокие, чем эта поверхностная вещь, называемая пустотой в карманах. Стыдился, что не позволяю себе признать, как сильно он мне небезразличен, мне проще думать, что единственным связующим звеном между нами остается наш статус неприкаянных нищебродов, склонных заводить дружбы в низкопробных кафе.

Чай в «Риц-Карлтоне» прошел без сучка без задоринки. Отец Эллисон попытался впечатлить меня знанием «Одиссеи»; я поведал ему, что учился с Фицджеральдом; он заговорил о годах, проведенных на Ближнем Востоке; я подкинул ему правильные названия. Он перечислил свои любимые места в Париже; я откликнулся своими. Вышла ничья, но она нас сблизила.

В тот вечер мы ужинали в «Мэзон Робер» – шикарном французском ресторане, который внезапно воскресил для меня мир, где я не бывал уже лет десять. Официанты, вина, блеск, изысканность. Чем нынче можно заняться, защитив диссертацию? – поинтересовался он. Ну, всегда можно писать или преподавать, ответил я. Потом, почувствовав, что не убедил, я добавил, что отец мой смог стать в Египте преуспевающим бизнесменом, хотя хотел всегда одного: сочинять книги. А готов ли я, если что, к смене профессии – и, например, к иной карьере? – поинтересовался он, глядя в стол, поигрывая кончиком ножа на скатерти. Безусловно, ответил я, пытаясь вложить в это слово одновременно и убежденность, и небрежность, и безусловную открытость любым предложениям.

Задаст ли он мне вопрос по поводу своей дочери? Для этого он оказался слишком деликатен. Я тоже не стал поднимать эту тему, однако проницательный читатель «Одиссеи», видимо, и так все понял. Впрочем, так вот запросто меня отпускать он тоже не собирался. Интересовался исподволь: моими планами, будущим, моими хобби, стараясь по мере сил увиливать от шкодливого, пусть и прирученного слова «намерения», которое скакало под столом, точно собачка на привязи, потерявшая кость. Я не стал приходить ему на помощь. Потом принесли крупного леща в каком-то белом маслянистом соусе, к нему – «Монтраше», после этого шатобрианы в соусе, картофель-соте и зеленую стручковую фасоль, а к ним вкуснейший «Помероль», а в самом-самом конце – тарт-татены – каждый с шариком свежих сливок. Завершился ужин кальвадосом.

Громогласный совет, который Калаж повторял каждый раз, когда я в последние несколько дней с ним про нее заговаривал, отдавался у меня в голове. Женись на ней. Стань богатым. Купи мне эскадрон таксомоторов. Я тебя сделаю миллионером. А потом, если детей не заведете и она тебе надоест, можешь ее бросить.

По ходу ужина, пока официанты ходили вокруг нас на цыпочках, я все время воображал себе, что один из них – Калаж, он мне подмигивает, шепчет: «Давай, нечего рассусоливать. Эскадрон такси. Подсчетами потом займемся». Как же мне сейчас хотелось его сейчас увидеть, перехватить заговорщицкую ухмылку, с которой он смотрит на тарт-татен для зажравшихся – его нам принесли прямо из пекарни, а сразу вслед за ним – кальвадос. «Ты им понравился, в противном случае интервью завершилось бы за чаем в “Риц-Карлтоне”».

Отец, мать и дочь проводили меня в такси, которое должно было отвезти меня в Кембридж. «Когда я был в вашем возрасте, отец мне и пенни бы не дал на автобус, не говоря уж про такси», – поведал он, передавая мне двадцать долларов в тот момент, когда пожимал руку.

Меня это застало врасплох, но я честно отказался от отцовских денег. Он стал настаивать. В итоге я сдался. Вспомнил, как одна богатая студентка без возражений приняла от меня схожее предложение, когда оказалась без денег у окошка билетной кассы Театра на Гарвардской площади. Бедняки отказываются, потому что у них чувство собственного достоинства и так изодрано в лохмотья – так какой-нибудь «шестерка» ни за что не берет чаевые: слишком громко они кричат о его нищете. Богатые люди принимают деньги, потому что не видят в этом ни великодушия, ни благотворительности, ни отражения жизненного статуса – видят лишь одолжение, сделанное из дружеских чувств. Бедняк постарается вернуть деньги при первой возможности. Богач попросту позабудет.

Я согласился в надежде, что он примет меня за второго.

Однако, поскольку вторым я не был, такси я остановил через две минуты, вышел и поехал в Кембридж на метро.

В тот вечер в кафе «Алжир» я не стал рассказывать Калажу о своем поступке.

– Я бы на твоем месте взял деньги, вышел из такси и вернулся на поезде.

Я посмотрел на него и ухмыльнулся.

– Ты так и поступил, верно? Именно так ты и поступил – и не хотел мне про это говорить!

Вряд ли я еще когда покупал две рюмки коньяка ХО в «Максиме» с тем же упоением, с каким купил их в тот вечер себе и Калажу.

Образ Калажа в образе ухмыляющегося официанта и меня самого в образе плутократа как появился, так и рассеялся. Бедность меня изменила. Мне было стыдно за эту двадцатку. Я попытался прикрыть свой поступок всевозможными оправданиями, попытался вытряхнуть эту историю из головы с помощью деланого безразличия, но правду было не скрыть. Я надул человека, который угостил меня ужином, при том что я спал с его дочерью.

В ту ночь я дорого заплатил за ужин и выпитое. Боль, мучившая меня несколькими неделями раньше, вернулась – тянуло в области почек, с переходом на всю правую часть грудной клетки. Один из врачей предупредил, чтобы я некоторое время избегал жирной пищи – на случай, если подтвердятся его худшие подозрения. Ну постным это наше пиршество никак нельзя было назвать. Неделю назад у меня взяли анализы, но узнать результаты я не удосужился, поскольку приступ не повторился. Я крутился в постели, думая про свою девушку, которая, возможно, гадала, почему я не попросил ее отвезти меня назад в Кембридж, тем более что было понятно: родителям ее я понравился, они знают, что мы спим вместе. Я же, в свою очередь, только и ждал, когда можно будет сбежать от всех троих – точно Золушка, наряд которой того и гляди превратится в капусту и брюкву, если она вовремя не даст деру в свою лачужку.

Помучившись с час, я решил, что пора отправляться в медпункт. Самое комичное заключалось в том, что денег на такси у меня не осталось, а боль была слишком сильна, чтобы идти на Площадь пешком. Я позвонил Калажу, но он в очередной раз не ответил. У Линды машины не было, поэтому будить ее было бессмысленно. Позвонить Эллисон я не рискнул. Интимность в постели – одно, интимность в деньгах и боли – совсем другое. В жизни не чувствовал себя таким одиноким и беспомощным. Фрэнк и Клод – исключено. И вот в полном отчаянии я решил постучать в заднюю дверь Квартиры 43. Они долго копались, но в итоге парень открыл дверь – на нем были лишь длинные голубые трусы. Я его явно разбудил.

– Простите, я знаю, что уже совсем поздно, но у меня сильные боли. Может, кто-то из вас довезет меня до медпункта на Площади?

Я умолял о помощи – в жизни своей я еще не падал так низко. Если подумать, можно же было вызвать скорую. Но теперь уже поздно.

– Сейчас, секунду, – сказал он.

Я услышал, как он что-то шепчет своей подруге, объясняет, произносит мое имя. Выходит, они знают меня по имени. Даже согнувшись пополам от боли, я задумался, нравится ли ей мое имя, шепчет ли она его, оставшись одна.

В машине пахло их собакой. «Надеюсь, ничего страшного», – произнес он: настоял на том, чтобы высадить меня у входа для тяжелобольных, помочь выйти из машины – сунул мне руку под мышку и доволок до двери.

Приняли меня та же старшая медсестра и тот же врач, что и в прошлый раз. Стоило мне растянуться на носилках, как боль стала утихать. Может, психосоматика? Почти всем становится лучше, как только они сюда зайдут, заметила симпатичная старшая медсестра со своим британским акцентом. Она присела и заговорила со мной – других пациентов в ту ночь не было, – спросила, откуда я родом… мне показалось, всё это ненавязчивая болтовня, чтобы я расслабился. На откуда родом я обычно отвечал: из Франции. Если начинали допытываться, мог добавить: из Парижа. В случае если собеседник хорошо знал французский и был в состоянии опознать мой акцент, я тут же менял тактику и говорил, что на самом деле я из Италии – этого хватало, чтобы сбить со следа и предотвратить дальнейшие расспросы о моем происхождении. Но на сей раз я вдруг решил открыться без всяких экивоков и обратился к самому истоку: из Египта, произнес я.

– Ну надо же! – воскликнула она. Она получила сестринское образование как раз в Египте, во время Второй мировой.

Я спросил, где именно.

– В Александрии.

– А я там родился!

– И вот вам еще совпадение: во время той же войны мама моя обучалась на медсестру добровольческого корпуса именно в английском госпитале.

Я сказал, что скучаю по маме. Мне вдруг захотелось заплакать. Что со мной происходит? Это опасно для жизни? Откуда эта боль? Лежа на носилках, я вспомнил слова Калажа: «Что со мной теперь будет?» Что со мной теперь будет? Я почувствовал, как по обеим щекам побежали слезы.

Медсестра без единого слова потянулась за салфеткой и утерла сперва одну сторону моего лица, потом другую.

Между нами возникло нечто столь непререкаемо искреннее и проникновенное, что я с удовольствием провел бы тут весь остаток ночи, и пусть бы она сидела рядом в тускло освещенной палате приемного покоя. «Нужно, наверное, дать вам отдохнуть», – сказала она. Но с места не двинулась. Возможно, имела в виду, что мне лучше не разговаривать.

К рассвету решено было перевести меня на верхний этаж. Они успели посмотреть результаты моих анализов. Со мной должен был поговорить старший хирург. Он ранняя пташка, так что особенно уютно не устраивайтесь, предупредила моя новая сестричка.

Врач постучал в дверь около семи утра, в руке у него был конверт, из него торчали рентгеновские снимки. Он подсунул их под стекло плавным просчитанным движением человека, который это проделывает по тридцать раз в день, бретерским щелчком выключателя включил подсветку и, немного поразмыслив над сероватыми завитками, именовавшимися моими внутренностями, сказал, что у меня камни в желчном пузыре. Самый еврейский орган, пошутил я. Рослый англосаксонский джентльмен бросил на меня озадаченный взгляд – видимо, то, что я пытаюсь его повеселить, позабавило его сильнее самой шутки.

– Мне казалось, евреев куда больше занимает другая часть мужской анатомии.

Он явно не лишен чувства юмора.

Он сел на мою кровать, закинул ногу на ногу, покачал верхней вверх-вниз – туфля-лофер держалась на самом кончике, полностью был виден добротный черный носок.

– У вас в семье у кого-то были желчные камни?

– У всех.

– С обеих сторон?

– У обоих дедушек и обеих бабушек.

Что я вчера ел на ужин?

Я ответил: «Мэзон Робер», как будто это подходило в качестве объяснения.

Повисло длительное молчание.

– Я правильно подозреваю, что будет дальше? – осведомился я наконец.

Он покусал нижнюю губу и спросил:

– Вы что имеете в виду?

– Резать придется? – осведомился я.

Он оценил мою шутку.

– Ну, мы не употребляем слова «резать». В словаре множество куда менее пугающих слов, но если говорить коротко, то, скорее всего, да.

Срочности в операции не было. Но мне предписывалось соблюдать диету. Избегать жиров, спиртного, кофе. А пока они возьмут еще несколько анализов, а мне нужно лежать в постели и поглощать безвкусную пищу, которую здесь дают бесплатно.

– Можно задать один вопрос? – прервал я наконец молчание.

– Больно не будет, – ответил он. Похоже, все задавали один и тот же вопрос.

– Я не о том хотел спросить.

– Ну?

– Сколько мне после операции нельзя будет заниматься сексом?

Он улыбнулся.

– Вы после операции будете довольно квелым. – Чтобы стало понятнее, он уронил голову на грудь.

Я никому не позвонил. Хотелось побыть одному. Стыдно было за эту стариковскую болячку. Хуже, пожалуй, только лихорадка или подагра. Около двух часов дня в дверь робко постучали. Эллисон. Как, господи, она меня разыскала? У меня телефон не отвечал. Она звонила все утро. Чем мучиться мыслью, что я не хочу ее видеть или провел ночь с кем-то еще, она сразу вообразила себе худшее и позвонила в больницу. Какая невероятная вера в себя, в людей, в силу истины и искренности. Я бы на ее месте прежде всего подумал, что я исчез – или того хлеще: сбежал с двадцаткой ее папаши. Вот бы все люди были такими, как она, думали бы так же – с Земли исчезла бы вся неприятная рябь.

Она села возле кровати, мы поговорили. Она держала мою руку. Кстати, у нее неприятные новости. Какие? Хламидия.

– Не от… – начал было я.

– Нет, от меня, – уточнила она.

– Выходит, теперь и у меня тоже?

Да.

Хорошая новость заключалась в том, что ее родителям я понравился. Показался забавным. Им понравилось, как я сетую, что в «Мэзон Робер» нет ножей для рыбы. С них станется такое подметить.

Ближе к полудню в палату забрела парочка студентов, потом несколько преподавателей, коллег. Заскочил меня поприветствовать профессор Ллойд-Гревиль. Он, знамо, тоже обо всем прослышал. Потом – все мои подопечные со второго курса. В палату набилось человек шестнадцать, пришли больничные сотрудники, сказали, что слишком шумно и курить никому нельзя.

– Я же курю, – возразил я.

– Ну вам можно, а больше никому нельзя. Да и вам, кстати, не следует.

Явилась миссис Ллойд-Гревиль с горшочком вербены из своего сада и коробкой шоколадных конфет. «Не для вас, понятное дело, а для ваших гостей». Коробка была двуслойная, между слоями лежал лист прозрачного пергамента с указанием изысканных ингредиентов столь же изысканного ассортимента. Коробка пошла гулять по набитой комнате – и тут наконец произошло непредставимое. Вошел Калаж с тремя порножурналами. Мне захотелось нырнуть под одеяло. В половине девятого – время для посещения давно закончилось – раздался громкий женский голос. Пришла Зейнаб, до которой новость долетела по сарафанному радио на Гарвардской площади. Через несколько минут – Абдул-Маджиб, старый иракец, посудомойщик с кухни Лоуэлл-Хауса, – тоже, мол, решил ко мне наведаться. Я его не видел с весеннего семестра.

И вот я лежу в постели, беспомощный и обездвиженный, посреди вселенной, где столь хитроумно возведенные мною внутренние перегородки обрушились начисто.

Калаж и Эллисон, мои студенты, заведующий кафедрой, Чербакофф, вошедший на мягких кошачьих лапах, Зейнаб-официантка, мои коллеги – все, карьеристы и подонки, сошлись вместе, точно в фильме Феллини или на пикнике на Кейп-Код.

Я знал, что, за исключением тех из присутствовавших, кому, чтобы оказаться в Америке, пришлось перекроить свои жизни и переиначить свою сущность, очень немногие смогут понять, что человек не является чем-то одним, неизменным, что, подобно луне, каждый из нас так же многолик, как и все окружающие нас люди. Расстроится ли Эллисон, узнав, что человек, которым я становлюсь рядом с Зейнаб, не может быть тем же, кем я становлюсь рядом с ней, и что именно в этом и заключается мое невысказанное стремление не сводить ее с Калажем – потому что ему я показал куда больше этих ликов, чем те один-два, которыми мне было не зазорно поделиться с ней?

Я видел, что Эллисон чувствует себя не в своей тарелке. Она сидела на стуле в углу, молчаливая, отрешенная, и дожидалась, когда все уйдут: не понимала, кем ей следует предстать, моей студенткой или подружкой. Калаж, который, похоже, явился в убеждении, что застанет меня одного, прислонился к одной из стенок в своей камуфляжной куртке, в берете, с разбойничьей ухмылкой и тремя порножурналами, свернутыми в трубочку и похожими на пало-дель-льювию, подобранную по ходу партизанской вылазки в амазонские джунгли. Не зная правды, можно было подумать, что перед вами иностранец, получивший стипендию в какой-то стране третьего мира, который по ночам подрабатывает в столовке для бедных.

Он уже поставил одного из моих студентов на место, заявив, что терпеть не может маркиза де Сада. Другому поведал, что все американские писатели – этакие рок-н-ролльные фигляры, включая и тех, которых он не читал и читать не собирается, а закруглил он свою припозднившуюся sotto voce перестрелку с глушителем, напомнив всем присутствовавшим, в том числе и медсестре, которая пришла забрать у меня пепельницу, что больницы, равно как и суды, – включая сюда врачей и адвокатов – учреждены на этой планете ради того, чтобы выколачивать людям душу, пока она не станет плоской, как туалетная бумага, – а что касается души, дамы и господа, то каждому из нас выдается всего одна штука, и после использования ее полагается вернуть обратно, нетронутой и неповрежденной, дабы мог воспользоваться следующий. Как говорит Нострадамус, – и из него посыпались катрены.

В течение пяти минут после первого мига, когда ему удалось заинтриговать и очаровать всех присутствовавших, он всех дружно отпугнул. «Кто был этот псих?» – спросили у меня много недель спустя.

Все то, чего я опасался с самого начала занятий, начало обращаться в реальность. Из случайного спутника, подобранного в оазисе по ходу одиноких летних кембриджских дней, Калаж превратился в балласт, который не выбросишь за борт. Когда меня выписали из больницы, оказалось, что, куда бы я в Кембридже ни пошел, всюду на него натыкаюсь. Невозможно было с кем-то присесть в общественном месте, он тут же присоединялся или – так оно случалось гораздо чаще – приглашал присоединиться к нему за его столиком, а главное (что было даже хуже), приходилось постоянно измышлять предлоги, почему я прямо сейчас не могу с ним поговорить. В итоге меня вымотали этот постоянный страх встречи и постоянная необходимость изобретать предлоги. Я был по уши набит дежурными предлогами и шитым белыми нитками враньем – так у людей с насморком карманы набиты платками. Я презирал себя и за неспособность его шугануть, и за то, что постоянно об этом переживаю.

Я стал обходить стороной те бары и кофейни, где мог с ним столкнуться. Однажды я сидел с двумя коллегами в «Харвесте», а Калаж пил у барной стойки свой вечный un dollar vingt-deux. Никогда не забуду его глаз. Он, разумеется, меня увидел, как вот я увидел его, но он намеренно придал своим глазам остекленевшее выражение, как будто его отвлекали тревожные далекие мысли: масонство, его таксомотор, перспективы жизни в США, отец, грин-карта, жена. Через пять минут я услышал его взрывной гулкий истерический смех в ответ на шутку бармена. Он посылал мне сообщение. Такое не пропустишь. «Нужен ты мне. Видишь, без тебя даже лучше». В смехе звенела психопатическая нота, напомнившая мне о нашей первой встрече. «Ты стараешься подделываться под этих своих дружков, – будто бы говорил он мне, – а я-то знаю, что ты заныкаешь чаевые, когда все отвернутся».

Никогда не забуду этого его лишенного выражения взгляда. Он не прикидывался, что не видит меня. Он прикидывался, что не видит, что я прикидываюсь, что не вижу его. Снимал меня с собственного крючка.

Через несколько дней он подкараулил меня возле Бойлстон-Холла. Просит о двух одолжениях. «Пройдусь с тобой», – объяснил он.

Его квартирная хозяйка затеяла ремонт, теперь один бог ведает, когда он сможет вернуться в свою комнату. Иными словами, она честно его предупреждает.

Звучало не слишком убедительно. Он случайно не набедокурил, не водил к себе женщин? – спросил я. «Чтоб я марал свои простыни, когда могу пачкать простыни женщин? Да ни за что».

Он хотел, чтобы я прошелся с ним и помог найти другой пансион. Мы раз за разом стучали в двери и добрались уже почти до самой Портер-сквер, но чопорные старушки на улицах Эверетт, Мелен, Уэнделл, Гарфилд, Сакраменто и Гарфилд бросали на него один пристальный взгляд и объявляли, что все занято. «Нельзя у тебя пожить пару дней?» – спросил он меня наконец. Мне такое не приходило в голову, он застал меня врасплох. Я удивился собственному ответу. Разумеется, можно, сказал я. Ему только и нужно, что диван для сна, скоренько принять душ утром – и я его не увижу до ночи. Может, он устроится ночевать у своей нынешней подружки, хотя пока ему не хотелось бы форсировать события. «Обещаю, что на голову тебе не сяду».

Я показал себя этаким добрым малым, выручил приятеля, открыл свои двери человеку, который в противном случае оказался бы на улице. Но, пока я пояснял ему, чтобы он чувствовал себя как дома в любое время, кроме второй половины дня и раннего вечера (Эллисон), мы прошли мимо «Сирса-Робака», и мне в голову немедленно пришла мысль, что пора бы через несколько недель задуматься о том, чтобы вставить замок в двери.

На середине пути обратно с Портер-сквер он купил мне горячий бутерброд с тунцом в греческой забегаловке. Пока мы ели, он поделился следующей новостью: из-за мелкого нарушения у него на месяц отобрали водительские права. У меня столько связей, начал он (типичная его фраза), не помогу ли я ему найти работу.

Я подумал. Я если и знал про какие вакансии, то только в образовании.

– Я раньше преподавал.

– Я имею в виду университетское образование.

– Преподавание – оно и есть преподавание.

Поглядим, что получится. Вместо того чтобы направиться к себе в кабинет, я решил заглянуть к своему завкафедрой.

– А он преподавал в американских учебных заведениях? – осведомился Ллойд-Гревиль, когда я поведал ему про невзгоды Калажа.

– Он почти не знает английского – а вы всегда говорили, что нам нужен именно такой преподаватель французского.

Профессор Ллойд-Гревиль покивал и предложил мне обсудить вопрос с профессором Чербакоффом.

– Он говорит на подлинном, живом французском, как раз таком, какой понадобится студентам, когда они следующим летом приедут во Францию, – пояснил я.

Чербакофф тоже покивал.

У нас, сказал он, как раз есть вакансия для внештатного преподавателя французского. Одной из внештатниц пришлось уйти: сложная беременность, рекомендован постельный режим.

Через десять минут я вернулся в кафе «Алжир» и сказал, чтобы Калаж немедленно шел на разговор к Чербакоффу.

Я заметил, что он нервничает.

– Встреча Калашникова и Чербакоффа, – поддразнил его алжирец, слышавший наш разговор. Все захохотали. Чербакофф, Чертакофф, Чербакофф, Чурбакофф, Чербакофф, Ебакофф. Из кухни полетели и другие вариации, и почти все посетители захлопали в ладоши.

Через пару часов Калаж вернулся в кафе, держа под мышкой объемистую книгу для учителя «Parlons!»[36], методическое пособие, сборник заданий, хрестоматию и список лабораторных работ.

– Завтра в восемь, Ламонт 310.

Вид у него был как никогда озадаченный. Ламонт – это что такое? Так учебный корпус называется, пояснил я. В жизни не слышал. Угол Квинси-стрит и Масс-авеню, если на языке таксистов. Вот это ему совершенно понятно. Я объяснил, что в Ламонте есть газетный зал. После занятий он может сколько душе угодно читать французские газеты и журналы совершенно бесплатно. Ему понравилась мысль читать после занятий газеты и журналы.

А где он будет проводить часы приема?

Он призадумался.

– Здесь, – решил он. – Чтобы поняли, как выглядят французские кафе.

Он добавил, что Чербакофф что-то там сказал об удостоверении личности, но Калаж не стал вдаваться в объяснения. Понадобится – возьмет мое напрокат. Объяснять, какие это нам обоим создаст сложности, было бессмысленно. Пусть берет. Он сказал, что ему нужно подготовиться к завтрашнему занятию.

А они рассказали, как именно он должен преподавать?

– Я сказал, что и сам знаю, – прозвучал ответ.

Это не сулило ничего хорошего. Я внезапно представил себе маленькую сельскую школу в тунисской деревне, где местный учитель с длинным прутом в руке ходит между партами, за которыми сидят запуганные мальчишки в халатах. Чуть-чуть помедлил с ответом – хрясь!

– Кричать нельзя, – предупредил я. – И бить никого тоже.

Он призадумался.

– И как я тогда буду их учить?

– Не кричать, не бить, более того – нельзя делать ничего, что понизит их самооценку.

– Выходит, если попадется полный идиот, мне ему говорить, что он вундеркинд?

Зейнаб – она слышала наш разговор – стала смеяться над Калажем, когда поняла, что история про преподавание в Гарварде не стеб.

– Как он чему-то сможет их научить, если понятия не имеет о согласовании причастия прошедшего времени с прямым дополнением?

– Имею, еще какое.

– Докажи.

– Долго доказывать, а у меня времени нет.

– Докажи.

– Не обязан.

– Значит, точно не знаешь.

– Я знаю одно: ты на все пойдешь, чтобы залезть ко мне в постель, да только ничего не выйдет.

Пара за соседним столом собиралась уходить. Они не притронулись к большому ломтю сыра бри, который заказали.

Молодой человек встал и пошел платить. Девушка уже дожидалась его снаружи.

Калаж схватил сыр и толстым слоем намазал на кусок багета, потом аккуратно разрезал кусок пополам: половину мне, половину себе. Зейнаб бросила на него сердитый взгляд.

– В этой стране все выбрасывают на помойку. Я, Я, Я, Калаж – я не эрзац. И не вор. Еда и есть еда, а за эту уже заплачено.

– Калаж, если ты хочешь поесть, просто попроси у меня, – сказала Зейнаб, которая с радостью отрезала бы правую руку и отдала ему, стоило ему поглядеть на эту руку подольше.

– Ты сперва мне отказываешься говорить, как причастие прошедшего времени согласуется с прямым дополнением, а потом предлагаешь меня накормить?

– Я уже сказала: для тебя я все сделаю.

– Опять пошло-поехало! Оставь меня в покое. Нужно посмотреть, чему я тут должен учить этих эрзацголовых.

Я оставил его, пошел домой, переоделся во что получше. Мне предстояло ехать в Честнат-Хилл, на коктейль в доме у родителей Эллисон. Поначалу я хотел попросить Калажа меня отвезти, потом передумал. Помимо прочего, если я приеду на такси из самого Кембриджа, это будет неверно воспринято. Лучше поездом. «Попробуй найти мне работу у кого-нибудь из этих твоих богатеньких дружков, – вечно твердил он. – Буду им шофером, поваром, телохранителем, сутенером. Кем угодно».

– Ты главное поаккуратнее с причастиями прошедшего времени. Я бы объяснила, если бы ты умел слушать, – сказала Зейнаб.

– Объясняй. Только коротко.

До конца вечера думать я мог лишь об одном: у него теперь полный доступ к моей квартире, моему удостоверению личности, он даже преподает там же, где и я. Никогда я еще не ощущал такого вторжения в свою жизнь, ее захвата. Чувство было гнуснейшее. Будто бы двойник мой начал меня вытеснять. Как я мог проявить такую слабость? И почему я мыслю как прижимистый и сквалыжный еврей? Еврей, которому нужно, чтобы все его вещички лежали на своих местечках, чтобы взятое взаймы немедленно возвращали, а дверь свою он приоткрывает лишь слегка из страха, что заявятся чужаки и уже больше не уйдут; еврей, который не желает, чтобы другие открывали ему свою душу, из страха, что потом придется открыть и свою; который не переступит порога, хотя, видит бог, его не раз приглашали войти, пусть и не в лоб. А может, я просто превратился в американца? Мое пространство, твое пространство, со множеством всяких пространств в промежутке?

Я испытывал отвращение к самому себе и за нежелание пустить его в свою квартиру, и за свою сдачу без всякой борьбы – за безоговорочное согласие пойти на коктейль к родителям Эллисон, за то, что согласился на долгую поездку туда поездом, за свои слова, что, возможно, и не приду, и за неохоту, с которой пошел, за нежелание жениться на Эллисон и за навязанное ей впечатление, что только этого я и хочу, за нежелание изучать литературу, нежелание находиться в Кембридже, в Соединенных Штатах, за следование по накатанной колее, которая мне представлялась – да, пожалуй, с самого начала и была – лучшим, что предлагала жизнь.

Глядя на свое отражение в стеклянных окнах вагона метро, в котором я в тот вечер ехал в Ньютон, я раз за разом задавал себе вопрос: действительно ли это я, действительно это мои черты проступают среди совершенно чуждого мне бостонского пейзажа? Кто я такой? Сколько масок способен носить одновременно? Каким становлюсь, когда сам себя не вижу? Я просто существо, обделенное формой, из которого можно вылепить то, каким все остальные хотят меня видеть? Или, соглашаясь на все подряд с такой легкостью, я просто заранее выписал себе индульгенцию за подлость, которую рано или поздно да совершу в отношении тех, кто поверил в правдивость моего лица?

Я вгляделся в свое лицо на фоне чужого бостонского пейзажа и увидел адвоката, который за обедом дает официанту непомерные чаевые, потому что знает: сегодня в суде он поведет себя особенно подло. Увидел мужа, который покупает жене дорогие драгоценности – не после измены, а перед тем как найти человека, совместно с которым он разрушит свой брак. Увидел священника, дающего отпущение всем без разбору, потому что сам утратил веру и в грош не ставит свое призвание.

В тот вечер Эллисон надумала отвезти меня домой. Я ей позволил, хотя предпочел бы поехать поездом. По ходу приема случился один момент, когда мне захотелось развязать галстук, чтобы открыть свежему воздуху доступ в легкие, а заодно показать, что у меня одинаково много общего как с гостями, так и с официантами: все они были в белых парадных рубашках с расстегнутым воротом. Мне вдруг захотелось остаться одному, посмотреть, как Калаж скручивает самокрутку и высмеивает эту нашу вечеринку с ее зажравшейся гравитацией, свисающей с зажравшихся люстр, зажравшуюся непринужденность выпендрежных гостей с этими их чмок-чмок, привет-привет, с демонстрацией зажравшихся изобилия и беспечности. «Амерлоки, – услышал я его голос. – Возьми хоть эту, – он указывает на женщину в толпе. – Кожа как джут. Три поколения назад она вытягивала репу из пустопорожней земли. А эти две, – ехидная усмешка, – может, и приплыли сюда на яхте, но, если заглянуть поглубже, обнаружишь там всю заскорузлость морских волков и жульничество портовых грузчиков».

Мне хотелось посидеть в пустом вагоне поезда, чтобы гипнотический перестук колес прибил бушевавшее внутри пламя. Все эти богатеи, повязанные своим узким кругом. Их огромные машины. Их огромные особняки. Они пучили глаза, повторяя мое имя, как будто слышали его и раньше. Их якобы любовь к Средиземноморью, сути которого им не постичь и за десять жизней, потому что вместо этого любят они холодную Атлантику и безграничность Тихого океана, ибо Калаж прав, это другой мир, это другой язык, а люди эти – другая разновидность существ, как вот женщины их – женщины плюс еще что-то или, может, минус что-то, и поэтому они отличаются от женщин, которых мы знаем, которые нас вырастили, которых нас выучили боготворить, ибо, помимо прочего, в этих женщинах заключено все то, чем мужчина не является и чем стать не может. Калаж бы понял. При этом, как ни странно, мне сейчас и с ним не хотелось иметь ничего общего, потому что я его стыдился, слишком от него устал, и, хотя он мне казался ближе, чем любой на этом приеме, расстояние между нами было достаточно велико, чтобы напоминать мне, даже когда я по нему скучал, что отстраненность втравлена в меня кислотой и впечатана колючей проволокой. К нему я не ближе, чем к ним.

Мы с Эллисон сидели в машине возле моего дома.

– Скажи, что не так? – произнесла она наконец.

– Ничего, – ответил я.

– Я чувствую: что-то не так, совсем не так; почему ты мне не скажешь?

Я только и надеялся, что она не заплачет и я не начну ее жалеть. Не хотелось презирать себя еще сильнее.

Я увидел свой дом, увидел свое отражение в окне ее машины, подумал про поезд, на котором мог приехать из Честнат-Хилл, – наверное, так бы еще и сидел в нем перед пересадкой на Парк-сквер. Да, очень многое было не так, все было не так, но как хоть примерно объяснить это ей, если я и сам ничего не понимаю? Как сказать другому правду, если сам не знаешь правды? «Дело в том, что ты меня не любишь, или любишь недостаточно сильно, или совсем не?» Как объяснить, что ее-то я люблю, что из всех женщин, каких я знал, она единственная, с которой я хотел бы жить во взаимной любви и растить детей.

– Я не хочу от тебя отказываться, – выговорила она наконец.

В ответ я сумел лишь выдавить: «Мне иногда нужно побыть одному». Я не думал, что это произнесу, пока слова не сорвались с языка.

– Мне казалось, мы счастливы вместе.

– Так и есть.

– Тогда в чем дело?

Этого я не знал. Точно актер, которому вздумалось посидеть в гримерке после того, как погасли огни и все разошлись по домам, мне хотелось не спеша снять грим, парик, вставные зубы, румяна, ресницы, не спеша вернуть себе собственный облик и увидеть лицо, а не маску, не маску вновь, ибо под маской маска. Хотелось поговорить с самим собой по-французски, с природным моим французским акцентом, поговорить так, как научили говорить люди, которые привели меня в этот мир. Я устал от английского, устал от всего, что лишено было запаха морской соли в летний день, душистых рассолов, которые готовили в наших кухнях в бесконечные летние полдни, когда цикады трещали, будто обезумев, а время замедлялось, а море манило, гладкое и недвижное, сквозь окна спален, когда не хотелось дремать днем, но тебя все же убаюкивал голос волн. Я даже устал от своего нарочитого Парижа, от расставленных мною ширм, устал думать, что ношу маску, устал тосковать по собственному лицу, устал думать, что постоянно препираюсь не с маской, а с лицом, – устал бояться, что этого самого лица у меня нет, да и не было вовсе. Устал страшиться, что не способен к любви – ни к кому и ни к чему.

– Я поеду домой. Завтра тебе позвоню. Если ты не сможешь сказать мне правду, мне все станет ясно, и я обещаю больше тебя тогда не беспокоить.

Она сдержала свое обещание. Один звонок на следующий день. И на этом все.

Калаж, когда я пересказал ему слова Эллисон, заявил, что все это типичная эрзац-болтовня. Однако она – и это я знал даже тогда – повела себя с безупречным тактом и достоинством, каких больше я за всю свою жизнь не видел ни у одной женщины. Она с первой и до последней минуты была откровенна и отважна. Она знала, чего мне хочется. А я даже не знал, как хотеть, и уж всяко – чего я хочу. Она вызывала восхищение.

Когда мы в тот вечер попрощались, я поймал себя на желании, чтобы она на следующий день не звонила вообще. Не хотелось мне поминок с глазу на глаз, которые, как я знал, нам предстоят. Если, только чтобы избежать этого звонка, придется принести ее в жертву смертельной аварии на пути обратно к родителям в этот вечер, так тому и быть. Мне было невероятно стыдно. Но стыд – просто метафора, слово, пустышка. В большом обменном пункте души это еще одно слово-банкрот, которое ничем не приближает меня к осмыслению собственных чувств.

Когда я в тот вечер поднимался к себе на четвертый этаж, сердце внезапно екнуло: я вспомнил, что в квартире – Калаж. Поймал себя на том, что и ему желаю того же самого. Вот бы его сегодня депортировали – не придется объяснять, почему мне хочется, чтобы он исчез из моей жизни. А если они с Эллисон устроят совместное лобовое столкновение, тем лучше.

Калажа наверху не оказалось. Мне стало его жалко – я представил, как он нервничает перед первым своим днем на преподавательском поприще. Жалко мне было и Эллисон: плачет, наверное, а может, и нет, пока едет обратно в далекий Ньютон. Что до ее родителей, самодовольных богатеев, мне было жалко и их: их тревожит, что дочка влюбилась в мужчину, который постоянно ускользает и увиливает, обманывает людей, – этакая рыбина, которая трогает наживку губами, но не берет.

7

Я оказался не готов к холодам, которые пришли в Кембридж в конце осени. Обычно мне нравилось это время года: ранние сумерки, силуэты облетевших деревьев на фоне неба, затишье, которое наступало в Кембридже после семи вечера. Вот только конец лета выдался таким насыщенным, что прощаться с ним не хотелось. Калаж, однако, просто влюбился в прохладную погоду. Надел куртку потеплее, обмотал шею серым шарфом и часто ходил, глубоко засунув руки в карманы. Наступала первая его кембриджская зима, и это вызывало у него азарт.

Темнело ко Дню благодарения все раньше, Калаж заходил заглянуть в мои словари и проверить домашние задания, засиживался до двух утра. Ему начинало казаться, что и он тоже студент, что мы с ним соседи по общежитию в какой-то американской Богемии. Чтобы свести концы с концами, он хватался за любую работу. Денег постоянно не хватало. Но мы как-то управлялись, случались даже дни, когда, после череды чудес, нам удавалось отправиться в Норт-Энд, принести еды и устроить камерный ужин для друзей. Когда выяснялось, что женщин придет больше, чем мужчин, а значит, нужен лишний гость, мы непременно говорили в шутку: а не пригласить ли Графа? Заканчивалось дело всегда анекдотом про графа Дракулу с двумя выбитыми зубами.

Однажды воскресным вечером в конце осени мы всей компанией отправились на двухсерийный фильм в церковь Гарварда-Эпворта. Заплатив по доллару с носа, посмотрели старую ленту под названием «Желание». Она никого из нас не тронула. Потом отправились в «Касабланку», выпили по бокалу вина, разошлись по домам. Калаж, если у него не было свидания, возвращался ко мне. Знал, что дома мне нужно читать, поэтому сидел тише мыши.

У нас у обоих были студенты. Случалось сравнить впечатления. Ему это нравилось. Я помог ему составить первую проверочную по грамматике. Потом научил распечатывать и проверять задания. Помогал определить, где ставить А, где В-, а где С+. Ему открылся совершенно новый мир, и было видно: в душе его поселились восторг и благоговение, будто у иммигранта на борту парохода, который рано на рассвете увидел вдалеке смутные очертания Манхэттена. Калажу нравился ритм этой его новой жизни.

Примерно за неделю до Дня благодарения случилось сильнейшее потрясение во всей его жизни. Кто-то из студентов обратился по его поводу в администрацию. Письмо переслали на мой адрес. Его приглашают на ужин в формате «преподаватель – студент» в одном из домов у реки. С чего бы это? Кто-то из студентов на него нажаловался? Нет, это, наоборот, особая честь, пояснил я. Студент приглашает преподавателя на официальный ужин один на один. Он долго думал. «А в таком виде идти можно?» – «Нет, нужно костюм и галстук». Он выслушал, скручивая сигарету, разглядывая табак, не произнося ни слова. Оке, оке. Мне стало его жалко. «Галстук я тебе ссужу, если хочешь, а вот костюмы мои тебе не подойдут».

В назначенный вечер он постучал в мою дверь; на нем были серый двубортный фланелевый костюм, голубая рубашка и темно-синий галстук. Я опознал галстук от «Шарве». Он заметил мое восхищение. «Спасибо комиссионке», – пояснил он. А вот костюм французский. Рубашка тоже. То ли костюм, рубашка и черные ботинки у него уже были, то ли он специально съездил в Бостон и их там купил. Че Гевара в костюмчике на заказ. Калаж сбрил усы, причесался, чуть смазал волосы бриллиантином и помолодел как минимум лет на семь. Мне он напомнил человека, который впервые собрался в оперу.

– Как закончится – позвоню. Хочешь – встретимся выпить в «У Максима». Найдем новых женщин.

Я проводил его взглядом.

Изысканный ужин раскрыл перед ним все чудеса Америки. Свинину он раньше никогда не ел, но сочная ветчина с ломтиками ананаса и гвоздики плюс креветки, крупнее которых он в жизни не видел, сломили последнюю волю к сопротивлению. А больше всего ему понравилось, что каждый раз, как ему начинало казаться, что пора бы подавать десерт, вдруг поступал некий знак, что это только начало. Он попробовал блюда, каких никогда не видел наяву и ни за что не опознал бы по названию, но вкус у них оказался божественный, и всего подали так много, что он невольно оглядывался в поисках пакета, куда можно будет сложить остатки для меня, или для друзей из кафе «Алжир», или хотя бы на память об этом вечере. Американский рай был неисчерпаемым средоточием всего зажравшегося эрзаца на свете. Ему страшно понравилось. «Как будем устраивать вечеринку, обязательно поджарим ветчину с ананасами».

Потом он надолго задумался.

– Должен тебе сказать, что весь вечер думал про одну-единственную вещь.

– Какую?

– Давай-ка женись на Эллисон.

– Зачем?

– Если не ради себя, то ради своих детей, ради тех, кого любишь, и ради меня тоже, потому что эта страна – просто изумительный эрзац.

Попав на крючок, он немедленно обнажил свою слабость. До тех пор он источал ненависть к Америке, облагораживая тем самым свой статус парии. Он взирал на Новый Свет с балкона, где сидел на карантине, приблизиться к нему не мог, дотронуться – тем паче, а потому поливал его проклятиями. Но получив в этот Свет приглашение – пусть даже лишь с правом взглянуть одним глазком по ходу единственного вечера, – он немедленно обратился в новую веру. Я уверен, что в глубине души он только и ждал, когда ему дадут возможность принести клятву верности. Я спросил, что именно его приманило – роскошь, изобилие, самодовольство богачей? «На самом деле, – сказал он, – ветчина. И наверное, еще то, что по сравнению с их красными винами наше паршивое un dollar vingt-deux – полная дрянь».

Он стал приязненнее относиться к своим студентам и ходить на обеды в некоторые дома – туда, где были готовы покормить его бесплатно, если он посидит со студентом и поболтает с ним по-французски. Он открыл для себя очарование гарвардских французских столов: студенты собирались на ужин в небольших обеденных залах, где дозволялось говорить только по-французски, его же каждую неделю просили закупить сыры и вино. В компании студентов он никогда не заговаривал о женщинах или политике. Говорил про компьютерный синтаксис. Они слушали завороженно, и мне это напоминало, как вытаращился на него его адвокат, когда он перечислил всех чемпионов в тяжелом весе. Вот только после того достопамятного ужина, после первого его и единственного футбольного матча, после общения со всеми этими усердными студентами, которые в жизни своей не видели такого человека и робко входили в кафе «Алжир», чтобы пообщаться с ним в приемные часы, и потягивали турецкий кофе вместо того, чтобы спрягать глаголы, – сопротивляемость его начала падать. Даже когда ему опять позволили сесть за руль такси, он все равно продолжал вставать раньше обычного, чтобы в восемь утра провести занятие. Иногда начинал переживать. «Вдруг в пятницу вечером кто-то из моих студентов выйдет попозднее из клуба, остановит такси – а за рулем я. И что я ему скажу?»

– Чистую правду.

– А ты им говоришь правду? – поинтересовался он.

Я собирался ответить, что очень редко. Но вместо этого предложил просто без всяких пояснений сказать студенту, что больше всего на свете он любит слушать джаз en sourdine на Сторроу-драйв.

Гарвард всосал его по ходу осеннего семестра. Апогея он достиг, когда его пригласили сразу на два обеда по случаю Дня благодарения, один в Коннектикуте, другой в Бостоне. «Один и тот же костюм, галстук, ботинки», – пошутил он. Выбрал он Бостон. Хозяйке дома купил розы, за которые заплатил почти полудневную выручку. «Никаких речей, тирад, никаких тут зажрались, там эрзац», – предупредил я его. Зейнаб, присутствовавшая при моем кратком наставлении, добавила: «И никаких разговоров про переднее и заднее причинные места. Бэк-Бэй – это тебе не кафе “Алжир”». Америка приняла его в свое лоно. Он оказался в лоне Америки. Настоящая волшебная сказка.

Как и положено суеверному жителю Ближнего Востока, он постоянно ждал, когда грянет гром. Но он оказался не готов к тому, с какой бесчеловечностью американцы способны захлопывать перед вами двери. К началу декабря, когда он как раз собирался насладиться первым своим американским Рождеством в обществе тех из студентов, кто не уедет домой, он получил письмо от профессора Ллойд-Гревиля, отправленное на мой домашний адрес, с нижайшей благодарностью за готовность предоставить свои услуги, когда нам это требовалось… на данный момент слишком много внештатных преподавателей… Желаем дальнейших профессиональных успехов.

Калаж не удивился.

– В последние дни Ллойд-Гревиль отворачивался всякий раз, когда мы с ним встречались в коридоре. – Знал он, в чем смысл этого взгляда. – Так смотрят пассажиры такси, которые, даже еще не открыв бумажник, уже решили чаевых не давать. Так смотрят люди, которые только что подписали вам смертный приговор и боятся глянуть вам в лицо. Так смотрит жена, которая целует вас, провожая на работу в семь утра, но на десять уже вызвала грузчиков для переезда.

Женщины на него так смотрели много-много раз. Так смотрит предательство, не совершенное, а еще только назревающее.

– Я это не придумываю, – добавил он на случай, если я заподозрю его в паранойе.

Возможно, он также отсылал меня к тому эпизоду в «Харвесте», когда я уклонился от разговора с ним, потому что был с друзьями. Тем не менее письмо Ллойд-Гревиля ввергло его в полное отчаяние. Он просил меня написать Ллойд-Гревилю и напомнить, что Калаж стал для студентов важным человеком, что новый преподаватель, который появится после его неожиданного отъезда, деморализует всю группу, что ему, Калажу, никогда не хватит совести подобное допустить.

Я попытался объяснить, что толку от таких писем ни на грош, а вреда они могут наделать – превратят тебя в назойливого парию, особенно если твоему боссу все равно придется тебя регулярно видеть до следующего января. Он слышать ничего не хотел.

– Речь идет о моем достоинстве, – наконец пояснил он.

Вместо длинного письма, на котором он настаивал, я написал краткий ответ, поблагодарил Ллойд-Гревиля за его письмо… Калаж крайне расстроен тем, что нужда во внештатниках отпала… он приобрел бесценный опыт… будет ценить его до конца жизни. И т. д.

Он считал, что я сдаюсь без боя. «Ручки боишься запачкать, да?» – поинтересовался он.

Руки мои тут были ни при чем. То, чего он хотел, не срабатывало нигде – ни здесь, ни во Франции, ни в Тунисе, ни в каком бы то ни было ином месте.

Он обозвал меня трусом, подхалимом, un réac – реакционером.

Если бы я думал, что трехстраничное письмо, которое, как я знал заранее, никто не станет читать, хоть что-то изменит, я бы его написал. Но письмо не поможет. Протестовать бессмысленно, увещевать бессмысленно, партизанские действия ни к чему не приведут, особенно если кампания уже проиграна.

– Так и что делать? Сдаваться?

– Ты звучишь прямо как Че Гевара с Портер-сквер. Ничего тут не поделаешь.

Ему это не пришлось по душе.

– Тогда я увольняюсь немедленно.

– И думать не смей. Доучишь до конца семестра, а когда потом будешь смотреть на это вспять, тебе не в чем будет себя упрекнуть.

Он выслушал.

– Я могу не сдержаться.

Хотелось сказать ему, что Гарвард не итальянский граф. Никаких угроз, никаких сломанных зубов – даже в шутку!

И тут до меня вдруг дошло: он не сможет смотреть в глаза своему работодателю, не сможет смотреть в глаза студентам, даже не сможет смотреть в глаза посетителям кафе «Алжир», которые видели, как он сидит рядышком с парочкой студентов и повторяет с ними согласование прошедшего условного с совершенным предпрошедшим в контрфактивных придаточных, – он ни разу не повысил голоса, оставался бодрым и доброжелательным, а под конец обязательно заказывал cinquante-quatre, чтобы поднять им самооценку.

Ему хотелось скрыть правду. Не хватило мужества упомянуть про случившееся Леони, которая даже после их разрыва продолжала заходить в «Алжир» выпить с ним cinquante-quatre.

– Вы все еще с ней милуетесь? – поинтересовался я, пытаясь сменить тему.

– Нет, бросили эти глупости сто лет назад. – Потом, подумав: – Я могу еще на одну ночь у тебя остаться?

Разумеется.

Когда стало очень холодно и одеяла у меня иссякли, я объяснил ему, что в Америке некоторые спят под электрическими одеялами.

– В каком смысле?

Я рассказал. Он в жизни о таком не слыхивал. Пришел в ужас.

– Ну еще бы, нация вибраторов и электрических стульев.

На следующее утро я пожарил яичницу и сварил кофе нам обоим. Хотелось, чтобы он ушел сытым. Он отправился проводить занятие.

О том, что произошло, я узнал только к концу дня. Он вошел в аудиторию, раздал домашние задания, которые тщательно проверил накануне вечером, рассказал всем студентам, как его обидели на кафедре, и тут же вышел вон, но не прежде, чем выкинул в мусорное ведро свой «Parlons!» и остальные учебники вместе с методическими рекомендациями. Он знал, что тем самым лишается месячной зарплаты, но все равно остался очень доволен. «У меня есть три вещи: машина, зеб и чувство собственного достоинства. Ценностью они обладают только в полном комплекте». Выходя из здания, он встретил не кого иного, как самого профессора Ллойд-Гревиля, который шел куда-то с приезжими преподавателями, и, сделав соответствующий жест, велел Ллойд-Гревилю защищаться. А потом вмазал ему, причем при всех. В ответ Ллойд-Гревиль посулил, что доложит обо всем декану факультета. «Кому?»

Мы над этим посмеялись. Он решил приготовить нам обоим ужин. А потом, будто бы это только что пришло ему в голову: «Пожалуй, и сегодня я тоже здесь переночую».

Я понял, что так оно теперь и пойдет. Сам того не сознавая, я поймал себя на том, что гадаю: сколько же Ллойд-Гревиль пыхтел, прежде чем написать Калажу это письмо. Когда я сообщу Калажу все новости и тем самым докажу в очередной раз, что весь мир состоит из двуличных людей? Я подумал про его жену, про Леони, про его первую жену во Франции, про американское правительство – всем им приходилось справляться с одной и той же загвоздкой: как сообщить бедняге Калажу, что его не любят, не хотят.

Дело дошло до того, что Ллойд-Гревиль, который всегда изображал из себя благорасположенного ментора, особенно после интерлюдии с Чосером, стал меня подчеркнуто избегать. Черту пересек не Калаж, а я. Он бросал мне торопливое приветствие, явно при этом сильно сердясь и одновременно стыдясь дурных мыслей обо мне, которые постоянно лелеял. Кончилось дело тем, что я понял: нужно восстанавливать разрушенное, а то и меня вышибут как какого-нибудь парию.

– Я понятия не имел о том, на что Калаж способен, – сказал я Ллойд-Гревилю, едва войдя в его кабинет. – Я думал, что он – чрезвычайно образованный человек из колоний, который отбился от своих, и теперь его нужно ненавязчиво протолкнуть обратно в мир науки. Однако не так давно я узнал от его жены, что у него есть очень серьезная проблема.

– Какая именно? – осведомился Ллойд-Гревиль, который явно досадовал на мое присутствие и в глаза мне не смотрел: перекладывал с места на место несколько бумажек в попытке изобразить, что занят наведением порядка на столе. Я посмотрел на него и понизил голос.

– Наркотики.

В этот миг должен был прокричать петух.

Ллойд-Гревиль выпалил, что заявит в полицию.

– Нет, он уже лечится, – сказал я. – Просто это продолжительный процесс. И жена его тоже говорит, что все уже гораздо лучше, чем было в начале.

– Я и не знал, что он женат.

– Женат, и у них очаровательный мальчишка.

Петуху прокричать бы во второй, третий и четвертый раз. Полезно было подкрепить впечатление, что я, мол, тоже, как и все прочие, включая его жену, был введен в заблуждение, при этом на самом-то деле он почтенный семьянин с почтенными жизненными ценностями, твердо вставший на путь исправления – пусть пути такие всегда оказываются долгими и скользкими, как это ни прискорбно.

– Бедолага.

– Воистину бедолага.

Потом, подумав.

– Он надо мной насмехался перед студентами.

«Имел полное право», – хотел я вставить.

Ллойд-Гревиль продолжил:

– Даже если он и женат, я подозреваю, что он выходил за определенные границы, если вы понимаете, что я имею в виду.

Ну еще бы!

Я попытался пошире раскрыть рот и изобразить на лице испуг и недоумение.

Чтобы поправить свою пошатнувшуюся репутацию, я предложил взять курс Калажа, пока на кафедре не найдут замены – это будет в начале весеннего семестра. А если не найдут, я согласен вести его и весной. «До меня доходили слухи, что с грамматикой у него хуже, чем я думал», – добавил я в надежде, что сойду за беспристрастного и трезвого наблюдателя, который не позволит дружеским чувствам заслонить преданность родной кафедре.

Пятый и последний крик петуха.

– Вы чрезвычайно нас обяжете, – произнес Ллойд-Гревиль.

– Все равно история грустная.

– Безусловно.

Он спросил, как продвигается моя подготовка к квалификационным экзаменам. «Неплохо». Я сообщил, что как раз дочитал автора XVII века, Даниэля Дайка.

Ллойд-Гревиль поморщился, а потом все же сознался в том, что, кажется, никогда не слышал про этого Даниэля Дайка.

– Оказал некоторое влияние на мадам де Сабле, – пояснил я, как будто речь шла о самом общеизвестном факте. Это заставило его примолкнуть.

Калажу я лгал меньше, чем Ллойд-Гревилю. Сказал, что по мере возможностей объяснил администрации, как он хочет преподавать и дальше и как его любят студенты, однако существует квота на число аспирантов, которым позволено преподавать, и преимущество всегда отдается тем, кто учится в Гарварде, так что ничего личного.

– И кто будет вести мой курс? – осведомился он.

Я надеялся, что он об этом не спросит.

– Все отказались от такого раннего времени, пришлось мне сказать, что возьму я…

Вот в такой уклончивой форме я сообщил ему, что, сам того не желая, только что поднял свои доходы на тридцать три процента.

Через несколько дней вечером я пригласил его в кафе «ешь сколько хочешь» возле Портер-сквер. После того как ему пришло письмо с кафедры, я делал все, чтобы нас не видели на Гарвардской площади вместе. Мы наелись до отвала, а потом пошли пешком ко мне домой. Ввергнув меня в смятение, он поднялся со мной наверх. Судя по всему, с последней подружкой у него не заладилось. Это ввергло его в еще большую мрачность. Я постарался намекнуть, что возобновил отношения с Эллисон и нам нужна квартира. «Я совсем не буду шуметь, обещаю, пришел поздно вечером, на заре принял душ и снова ушел». У меня не хватило духу ему отказать. Однако я попросил не держать у меня свои вещи. Эллисон не нравится, если; Эллисон расстраивается, когда; Эллисон скорее хотелось бы – я все валил на Эллисон. «Чего она вообще о себе воображает, эта ton Allisson[37]? Она кто, твоя невеста или женщина, с которой ты никаешься каждый день?»

Спасли меня слухи о двух квартирных кражах на нашей улице – слухи, которые я сам запустил как предлог, чтобы наконец поставить на дверь квартиры замок: я собирался сделать это с того самого дня, когда сказал, что буду рад, если он у меня поживет. Мы тогда проходили мимо «Сирса и Робака», и я приценился к замкам. У Калажа хватило такта не заострять на этом внимания, хотя я уверен, что его мое намерение задело. Он никогда не говорил мне, где спит, если не спит у меня на диване. А я не спрашивал. Я перестал ходить в кафе «Алжир» и в бары по соседству с Гарвардской площадью.

Увиделись мы несколько недель спустя. По его инициативе. В том же кафе «ешь сколько хочешь» возле Портер-сквер. Эллисон занята – уехала к родителям, сказал я. Засиделись допоздна. Потом он довез меня до дома, и я проследил глазами, как его таксомотор удаляется в сторону реки, исчезает из виду за Брэттл-стрит. Очередной вечер с его музыкой en sourdine, подумал я. Чувствовал себя полной сволочью.

Прошло несколько недель, он ограничился парой телефонных звонков. Отношения наши явно делались прохладными, да может, так оно и лучше, думал я. Пахал я как проклятый, зная, что до рокового дня осталось немногим больше месяца. Развлекался редко. На домашней вечеринке в начале зимы миссис Ллойд-Гревиль отвела меня в «наш потайной уголок» у себя в гостиной, и мы там обменялись игривыми колкостями. Миссис Чербакофф все спрашивала меня о здоровье родителей – и чтобы выяснить, живы ли они, и чтобы узнать, намерен ли я наконец-то сдать экзамены, чтобы папочка с мамочкой еще немножко подышали. Были обычные студенческие предрождественские вечеринки, на которые по обычаю полагалось приносить либо бутылку красного, либо кусок сыра бри.

После третьей предпраздничной вечеринки я проснулся среди ночи от очередного приступа желчекаменной болезни. На сей раз без всякого предупреждения, и боль была куда сильнее, чем в два предыдущих раза. Я с трудом стоял на ногах, меня тошнило, а дотянувшись до лба, понял, что у меня температура. Я набрал последний известный мне номер Калажа, но женщина, которая сняла трубку, не видела его довольно давно и желала ему поскорее сдохнуть.

– Он мой друг, – пояснил я.

– Был и моим тоже, так его и разэтак. Чтоб и ты сдох.

– Меня нужно отвезти в больницу, – объяснил я.

Она приехала за мной через пятнадцать минут и отвезла в тот же медпункт. Брюнетка, с кудрявыми волосами, изготавливает и продает ювелирные изделия, родители живут в Аппер-Ист-Сайд, и – да, дважды в неделю – в ответ на вопрос, ходит ли она к психотерапевту. Больше я ее никогда не видел.

В приемном покое меня ждали знакомые носилки, ласковая медсестра-англичанка, тот же молодой врач – его вызвали специально ради меня, и он все еще выглядел мокровато после душа в четыре утра. Через два дня меня прооперировали, удалив желчный пузырь. Палата моя – к этому все уже привыкли – постоянно была полна народу. Заходили студенты и преподаватели, в том числе Ллойд-Гревили, муж и жена, и Чербакоффы, муж и жена. Фрэнк с Норой вместе пришли и вместе ушли, пришла и Нилуфар – точно на похороны, с одиноким цветком, который впору бросить на могилу усопшего. Явился без всякого предупреждения Молодой Хемингуэй. Кстати, через полгода мы с ним крепко сдружились. А вот Калаж не пришел, хотя явно про все знал, потому что Зейнаб заходила ежедневно, а то и по два раза на день. Я все боялся, что он заявится, хотя часть души хотела, чтобы он пришел и чтобы ушел последним, чтобы можно было перекинуться шуточками по поводу всех этих нектарно-сиропных сердец, исполненных доброты. Я сильно бы порадовался, если бы он как следует поддел жену Ллойд-Гревиля и сообщил ей, – как, по собственным словам, сообщил женщине, пожаловавшейся, что он не довел ее до оргазма, – что лучше пусть бережет память о своем последнем оргазме, поскольку он, надо думать, случился еще до Французской революции. Впрочем, поставить его плечом к плечу с моим экзаменатором было бы безумием, а уж чего бы сам Калаж точно не хотел, так это встречи со своими бывшими студентами. Собственно, я-то вообще не хотел его встречи ни с кем из моих знакомых. Хотелось восстановить все внутренние перегородки.

Эллисон прослышала про операцию, однако не пришла. Вместо этого прислала букет, явно дорогущий. «Нет нужды говорить это вслух – чувства мои не переменились. Выздоравливай. Э.».

Я хотел было сразу же ей позвонить, попросить прийти ко мне незамедлительно, хотя часы посещений уже закончились. Хотелось, чтобы она всю ночь просидела у моей постели, держала мою руку поверх одеяла, пока морфин не одолеет боль и я не засну. Ради меня она была готова на все – и я знал, что готов на все ради нее. Но я не верил в себя, не верил в свою любовь, в свои собственные обещания, а уж тем более в людей, которые этим обещаниям верят. Лишь память о том, как бесцеремонно она вломилась в мою жизнь, улеглась на мой ковер и принялась, не обращая на меня никакого внимания, читать мой дневник, способна была пробудить нечто похожее на любовь. Вот только это была не любовь, а подобие любви. Во мне что-то увяло, и в ней увяло бы довольно скоро. Я по сей день оставался для нее загадкой, но именно эта загадка и стояла между нами. Ее привлекал налет чужеземности во всем, что я делаю, думаю и говорю. Скоро она разглядела бы синяки под этим налетом. Я винил ее в неспособности разглядеть синяки, дабы не винить себя в особо тщательном их сокрытии.

Когда через десять дней меня наконец выпустили, первым делом я отправился в кафе «Алжир». Мне сообщили, что Калаж там не появлялся уже давно. Не оказалось его ни в «Харвесте», ни в «Касабланке», ни в полуподвальном «Цезарионе». Я попросил номер его телефона и в ответ получил свой собственный. Решил отправиться домой. Но когда добрался до дома, мне там стало невмоготу: все напоминало об одиночестве, которое вроде бы удалось отогнать с появлением Калажа, удалось убедить себя: оно в прошлом. Звонить было некому. Я тосковал по Эллисон. По Екатерине. По Нилуфар. Линда – и та пришлась бы сейчас очень кстати. Все будто лишилось души. К вечеру мне даже не хватало стремительного топотка ног дежурных сестер. Я снова отправился в кафе «Алжир» – десять минут пешком. Калаж заметил меня еще до того, как я вообще поглядел в его сторону. «Ты с ума сошел, совсем спятил? – он действительно растерялся. – Тебе же лежать надо!» Зейнаб, которая сидела с бокалом в руке между Калажем и молодым таксистом-марокканцем, которого я до того видел лишь раз, взглянула на меня и объявила, что мне нужно немедленно сесть. «Ты бледный совсем. Сейчас упадешь». Мне принесли стакан газировки, Калаж заставил меня ее выпить, постоянно брызгая мне в лицо капли с кусочка подтаявшего льда. На миг я ощутил себя раненым Виктором Ласло из «Касабланки», который заходит к Рику в кафе, и суровые целеустремленные партизаны делают ему перевязку.

Калажа я не видел много недель. Он явно изменился.

– У тебя все нормально? – спросил он.

– Нормально. А у тебя?

– Так себе.

Типичные нотки сокрытого страдания, жалости к самому себе.

– У меня отобрали права, бессрочно. ФБР. Пришлось продать машину.

– Нужно сходить к твоему адвокату.

– Ты не хуже моего знаешь, что он жулик. В итоге выйдет дороже, чем машина.

– Нельзя так вот просто взять и отдать машину, нужно хоть попытаться что-то сделать.

У хозяина Леони есть приятель-юрист, которого можно бы попросить о помощи. Вот только Леони опасается, что ее бывший любовник так и не простил Калажа и предпочтет попросту убрать его с глаз долой.

– А масоны? – спросил я.

– Масоны… ну насчет масонов поглядим.

Молчание.

– А если все это не сработает – что ж, все, кто вот сейчас сидит в этом баре – это и к тебе, Зейнаб, относится тоже, – смогут потом сказать, что последний таксомотор-«чекер» в Бостоне водил чистокровный бербер, который очень гордился цветом своей кожи и своими друзьями.

Калаж был в отличной форме.

– Была бы у меня машина, я бы тебя прямо сейчас отвез домой.

– Отвезу, если попросит, – предложил молодой таксист-марокканец.

– Сколько раз тебя учить, – произнес Калаж в назидание таксисту, который был скорее моим ровесником, чем его. – Никогда не произноси «если попросит» с этакой медовой эрзац-интонацией в голосе. Говорить надо так: «Я тебя отвезу. Поехали».

– Ну, – пискнул оробевший марокканец, – так поехали?

Все рассмеялись.

– Мне сказали, что, если захочется, можно выпить, – сообщил я.

– А мне сказали, что тебе нужно домой, – с обычным своим покровительственным видом произнес Калаж.

Я знал, что я ему небезразличен. Но знал и то, что он затаил обиду и все мои ухищрения давно видит насквозь. Между нами повис холодок, и, хотя сам я давно этого хотел, противно было наблюдать, с какой легкостью он образовался, как будто занял именно то самое место, на которое давно уже имел все права.

О главном заговорила Зейнаб, как только Калаж сказал, что ему нужно пойти отлить.

Его депортируют, сообщила она. Даже масоны, не говоря уж об Обществе юридической помощи, ничего не смогли поделать. Решающим обстоятельством оказался его грядущий развод. Собственно, это даже и не развод. Брак аннулирован.

– Все равно мы можем попытаться что-то сделать, – сказал я, внутри ощущая, что сама решимость что-то сделать – уже хоть какое, да дело.

– Боюсь, в этой точке что-то делать уже поздно.

– А если он останется на нелегальном положении, сбежит, скажем, в Орегон или в Вайоминг?

– Вряд ли он согласится. Не хочет быть нелегалом.

– А что делать будет?

– Видимо, вернется обратно. Во Францию ему нельзя. Получается, что только обратно в Тунис.

Но ведь это все равно что перечеркнуть последние семнадцать лет его жизни – половину его жизни, подумал я. Вернуться в родительский дом, войти в спальню, где он раньше спал и где ему придется спать снова вместе с братьями, как и в детстве, вернуться туда, где он мечтал о Франции, которой тогда еще не видел, вернуться и осознать, что он не только увидел Францию, он еще и жил там, и женился, и больше, видимо, его не пустят туда никогда.

– Он же свихнется, – сказал я, внезапно представив, как меня возвращают в Александрию, с которой я распростился навеки. – Это все равно что второе рождение в жизнь, из которой тебе всегда не терпелось сбежать.

– Не второе рождение, – поправил меня марокканец. – Скорее вторая смерть.

– Похоже на то, да?

Вся жизнь Калажа состояла из «вторых смертей», как до, так и после Франции. Он был не из тех, кто полагает, что жизненный опыт неизменно идет на пользу, что в жизни ничего не бывает зря, что все наши встречи и все наши перемещения, включая сюда и самые гнусные и низменные места работы, играют некую роль в формировании наших окончательных сущностей. Все это эрзац-болтовня, а Калаж всегда слишком сурово относился к самому себе, чтобы мыслить в этом направлении. В его книге жизни не было прописано вторых шансов; просто запускаешь руку внутрь себя и отдаешь в заклад то немногое, что осталось от предыдущих смертей. Для него существовали только скверные исходы, жестокие причуды и непоправимые ошибки – а рядом с ними не было возвращения назад, искупления, исцеления, перехода на новый этап. Чтобы уживаться с самим собой, приходилось отрезать нанесшую оскорбление руку, отрезать, кромсать, ошкуривать, соскребать, отдирать от себя по клочку, пока не останутся одни лишь голые кости. Кости тебя и выдадут, кости свои не спрячешь и разглядывать их не прекратишь. И хочется одного: чтобы и других вот так же оголили полностью, до худобы, бестелесности, скелета – чтобы от тебя не ждали откровений и от них не требовали откровений, потому что и ты, и они знаете, просто знаете, как знает мать, знает брат, знает возлюбленная – истинная возлюбленная, что ты вычерпал себя досуха. Тем временем его злопамятный личный Бог более не пользовался посохом или скрижалями. Он выбрал себе иное оружие: гнев и «калашников».

Он думал, что я такой же оголившийся до костей легионер, брошенный возле того же колодца в пустыне с тою же пустой фляжкой и тою же неутолимой жаждой не одной лишь чистой воды. Я не оправдал его ожиданий. Он думал, что я, как и он, – человек до мозга костей, одна голая страсть. Только такой, как он, был в состоянии мне напомнить, что при всей своей досаде на новоанглийскую жизнь, при всей своей тоске по Средиземноморью я успел перекинуться на другую сторону.

Я представил его себе в костюме в тот вечер, когда студент пригласил его на ужин. В тот вечер искушал его Сатана эрзацем, и Калаж не устоял. Как не устоял и я. Никому не устоять.

Вернувшись, Калаж сказал, что поедет с нами в машине. Значит, нам выпадет вместе еще несколько минут.

В первый раз я сидел в его машине, а вел ее другой. Сам того не сознавая, я делал мысленные заметки: скручивание сигарет за рулем, ругательства, обращенные к Бостону и его неудобным узким переулкам, голос едва не срывается на гнев и негодование, потому что улицы здесь – дурацкий эрзац, время от времени – короткий свист, когда кто-то заслуживает одобрения, а ему не хватает английских слов, остается только свистеть. В машине он напомнил мне моего отца после того, как все его имущество, включая и автомобиль, было национализировано египетским правительством, так что он вынужден был ездить в чужих машинах и выглядел при этом скованно и неловко, поскольку перед ним не было руля. Калаж развалился на заднем сиденье собственного такси и до самой Конкорд-авеню показывал, куда ехать и как короче.

Когда мы остановились у моего дома, марокканец припарковался во втором ряду, а Калаж выскочил, чтобы помочь мне выйти. Помочь мне подняться по лестнице?

Не надо. Управлюсь. Однако он, как это принято у арабов, не стал садиться обратно в машину, пока я не скрылся на лестнице, ведущей на площадку первого этажа. Потом я услышал – машина отъехала.

Через два дня после того, как я едва не упал в баре в обморок, я повстречался на лестничной клетке с жилицей из Квартиры 43. У нее в руках были продукты, у меня – легкий полиэтиленовый пакет из «Коопа», я предложил помочь ей с ее мешками.

– Больше вечеринок не устраиваете? – спросила она, и в глазах ее поблескивала всегдашняя ирония.

– В последнее время нет. – Тут я вдруг осознал, что никогда не приглашал ни ее, ни ее сожителя на ужины, которые раньше готовил Калаж. Не хотелось даже прикидываться, что в ближайшее время будут еще вечеринки. Переезжаю в Лоуэлл-Хаус, сообщил я. Вид у нее сделался сокрушенный.

– Почему?

– Жилье бесплатное, ближе к Площади и библиотекам – лучше во всех отношениях.

– Зато никакого уединения, – заметила она.

– Верно, никакого уединения.

Мы изъясняемся иносказаниями? Она открыла свою дверь, впустила меня, я вошел в ее квартиру, потом в ее кухню, поставил ее пакет на столешницу. Ее квартира, как и Линдина, была зеркальным отражением моей. Меня этот факт заинтриговал – меня все в ней интриговало. Мы заговорили о квартирах: ее всегда интересовало, как там оно у меня. Хочет взглянуть? Я только что купил квинтет для кларнета Брамса. Сам себе подарил, добавил я в пояснение. На день рождения? Нет, только что выписался из больницы после операции. Желчный пузырь.

– Надо же! – А она напрочь забыла про ту ночь, когда ее друг отвозил меня в медпункт. – Но вы поправляетесь?

– Вроде как, – ответил я.

Ей нужно разложить продукты, а потом она ко мне заглянет.

– Латте хотите? Я как раз хотел себе сделать в неаполитанской кофеварке.

Она впервые слышала, что бывают неаполитанские кофеварки.

– Вот и посмотрите, – сказал я.

– А вам разрешили пить кофе?

– Спиртное разрешили, значит, кофе тоже не повредит.

– Хорошо, – согласилась она.

Выходить через парадную дверь я не стал, мне показалось интереснее выйти через черный ход, а потом войти через свой и оказаться прямо в кухне – как будто мы открыли ранее неизвестный соединявший нас туннель: он там был всегда, мы просто не обращали внимания. Понравилась мне эта мысль: из задней двери в заднюю дверь, все эти тайные проходы, потайные люки для поспешных ретирад и невозбранного доступа, пока друг ее, скажем, в душе или того и гляди позвонит в звонок. Понравилось мне попадать к себе через чужое жилище.

– Дверь я никогда не запираю, – сообщил я.

Она вошла, когда кофе уже почти сварился, сказала, что ей нравится запах, прикрыла сперва свою дверь, потом мою.

– Я вообще люблю, когда вы готовите кофе.

– А я люблю, когда вы по утрам жарите бекон.

Возможно, тем самым мы поделились знанием, что исподтишка наблюдаем друг за другом в надежде, что другой этого не заметит до того момента, когда обоих обуяет неодолимое желание в этом признаться.

– А мы вас никогда не приглашали, – произнесла она как бы извиняясь, и в тоне ее была толика сожаления.

– А я – вас. – Имея в виду, что мы квиты, ущерба не нанесено, никто не обиделся. – Просто вы там живете своей жизнью, не хотелось мне изображать назойливого соседа.

Она подумала.

– Вы не так про нас думаете, – произнесла она.

Когда вода закипела, я ей показал, как переворачивать кофеварку. Несколько растянул весь процесс – пусть посмотрит на то, чего еще никогда не видела.

– Кофе мягче получается, хотя он довольно крепкий, – пояснил я.

Потом мы слушали Брамса. Пили латте.

– У Брамса такая осенняя музыка.

– Да, – согласилась она, – очень осенняя музыка.

Особенно подходящей для нас обоих в этот предвечерний час в преддверии зимы музыку сделал звук кларнета, срывавшийся в причитание, но пытавшийся сохранить безмятежность.

А я все думал: если я ее поцелую, я переступлю черту?

Что-то сказало мне, что переступлю.

А спорить у меня сил не было.

Динамо-машинка моя остановилась. Калаж назвал бы мою собеседницу la quarante-trois[38].

Как я завидовал семейной жизни Квартиры 43.

Через несколько дней я увидел Калажа в «Харвесте». Я был с другой женщиной. Одной из своих студенток из Гарвардской вечерней школы. Она была меня старше и итальянским у меня занималась перед поездкой в Италию следующим летом. Итальянка в третьем поколении, темноволосая, смуглокожая, с красивыми губами, которые красила слишком густо. Однажды вечером после занятий она дождалась, когда все выйдут из аудитории, и спросила, не соглашусь ли я с ней поужинать. «Почему бы нет», – согласился я, тщательно скрыв удивление.

– Когда вам будет удобно? – спросила она.

– Я сегодня свободен, – ответил я, пытаясь развеять ее скованность: я заметил, что ей несколько неловко.

Сегодня у нас было второе свидание.

«А где же Эллисон?» – осведомился Калаж, попросту приподняв одну бровь. Я пожал плечами, отвечая: «Давай не будем об этом. Не сложилось». Он как можно незаметнее дернул плечом, имея в виду: «Ну ты даешь. Вечно все портишь». Я склонил набок голову, как бы признавая: «Ну чего тут поделаешь? C’est la vie[39]». Пока мы обменивались этими репликами, он пытался очаровать мою новую знакомую. «Нет, не из Саудовской Аравии – с моей-то кожей? Нет, и не из Алжира, не из Марокко, а из городка под названием Сиди-Бу-Саид, самого красивого из всех средиземноморских городков, где дома с побелкой, к югу от Пантеллерии…»

Она была очарована. На миг мне представилось, как все мы ужинаем вместе, как следующей весной ездим к Уолден-Понд, воскресными вечерами слушаем Chez Nous бесплатные гитарные концерты Сабатини, а потом смотрим за доллар кино в церкви Гарварда-Эпворта.

– Очень рад, что довелось с вами познакомиться, – сказал он, – потому что мы, скорее всего, больше никогда не увидимся.

Ошарашенный взгляд. Почему?

– Я уезжаю.

– Надолго? – спросила она.

– Навсегда, – ответил он.

Вопросительное движение моих глаз с вопросом: «Когда?»

– Через неделю.

А потом, как всегда, уходя, он отрывисто пожелал нам bonne soirée и удалился. Решил, что мне нужно побыть с ней наедине.

Я видел, как, выходя из ресторана, он огибает подковообразный бар, как выходит на улицу, останавливается, складывает ладони у губ, закуривает. С сигаретой во рту он зашагал по Брэттл-стрит, двигаясь медленно, задумчиво, неуверенно, будто бы еще не решив, направится ли он в «Касабланку» или задержится тут еще немного, посмотрит вокруг, ведь не исключено, что это последний раз.

– Странный тип, – заметила она.

– Очень странный.

– Ваш друг?

– Вроде того.

Он снова попался мне на глаза, когда обогнул патио – видимо, шел в «Касабланку», а оттуда, наверное, перекочует обратно в «Алжир». По непонятному наитию я запечатлел в памяти, как он пересекает задний двор на пути в «Касабланку». А потом забыл запечатленное. Я уже думал о совсем других вещах, когда мне вдруг пришло в голову, что, наверное, мне удалось избежать слезливых прощаний, объятий, дурацких шуточек, призванных растворить ком в горле. Как будто даешь умирающему другу огромные дозы морфия, тем самым уклоняясь от его скорбного «прощай» в полном сознании.

Почему я сказал «вроде того», если должен был бы уяснить уже давно, что за все эти годы в Гарварде не было у меня человека роднее?

Он позвонил три дня спустя. Я сидел у себя в кабинете со студенткой, мы обсуждали ее работу. Он знал правила.

– Буду задавать вопросы, отвечай «да» или «нет».

– Да, – откликнулся я.

– Можем увидеться совсем скоро?

– Нет.

– Можем увидеться через час?

– Нет. Я на работе.

– Можно я тебя заберу через пару часов?

Вот уж чего мне совсем не хотелось допускать.

– Нет.

– Ладно, тогда вечером позвоню.

Позвонив вечером, он мне сообщил, что днем ему нужен был переводчик для интервью в Иммиграционной службе. Чего ж он прямо-то не сказал? «Сам не помнишь? Ты не мог говорить». Да оно всяко неважно, потому что Зейнаб поехала с ним в центр и все перевела. Вот только с мужчиной, да еще и гарвардцем, ему бы было спокойнее. То, что он пришел с женщиной и тоже арабкой, могло произвести неверное впечатление, особенно в связи с аннуляцией брака и всем прочим. Визит в любом случае оказался коротким. Его дело закрывают.

– Есть время сегодня вечером быстренько выпить в компании друзей? – спросил он.

Судя по всему, намечалось прощальное сборище.

– Сегодня нет. – Я попытался создать впечатление, что не один. Сделать вид, что упустил ненавязчивый намек на расставание.

– Тогда, возможно, мы больше не увидимся. Меня могут завтра отправить. Но пока неясно.

– Тебе билет на самолет дали?

– Иммиграционная служба не турагентство, – он расхохотался над собственной шуткой.

– Эти суки не могли тебе сказать, когда именно тебя отправляют? – Я пытался сделать вид, что мой едва сдерживаемый гнев обращен против гнусных типов из иммиграции, и я должен разобраться с их скандально непредсказуемым поведением прежде, чем перейти к менее насущному – расставанию с другом навеки. На самом деле я просто громко шумел, чтобы не дать ему возможности повторно пригласить меня выпить с друзьями.

Он все понял. В этом он был куда смекалистее моего.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осмыслить ужасающий факт: я любыми средствами хочу избежать слез при прощании. Только бы он не плакал. Только бы не заплакать самому. Никаких объятий. Никаких аффектированных обещаний. Никаких выспренних слов, в которых прозвучит больше печали, чем каждый из нас на деле испытывает. Никаких хлюпающих выражений чувств. Полный разрыв. Я оказался закоренелым и безнадежным эрзацем.

– Завтра позвоню, расскажу, что к чему… Bonne soirée.

Почти весь следующий день я провел в Библиотеке Уайденера, подальше от телефона. Давно пора было приступить к конспектированию того, что потом придется излагать на экзаменах.

Когда я ближе к вечеру вернулся домой, в почтовый ящик мой был засунут вырванный откуда-то листок бумаги. Я подумал – от Екатерины. «Пытались с тобой связаться. Калаж сказал – наверное, ты в библиотеке. Не хотел тебя там беспокоить. Попросил меня попрощаться от его имени. Зейнаб».

Помню, что в тот момент я почувствовал только укол чего-то не имеющего названия: чего-то среднего между невыносимым стыдом и невыносимым горем. Я это сделал. Не кто-то другой. В жизни мне еще не случалось пасть так низко. Я почувствовал себя человеком, который все откладывает визит к умирающему другу. Каждый раз, как умирающий звонит и просит зайти на минутку, этот самый друг – под предлогом того, что больного необходимо подбодрить, – изображает полную беспечность. Завтра попробую. «Завтра может и не быть», – замечает умирающий. «Ну вот, опять начал. Да ты всех нас переживешь».

И вот еще что: стоило мне почувствовать этот прилив невыносимого стыда, как вслед за ним накатило мгновенное облегчение, изумительное чувство легкости, какого я не испытывал с той ночи, когда ушел от Нилуфар, – свобода, радость, простор, как будто некая мучительная докука, которая меня давила, глодала и обездвиживала много месяцев, внезапно исчезла. Я воспарил, легкий, как воздушный змей, пронзающий облака.

Мне страшно захотелось отыскать его и рассказать про это странное чувство легкости – будто я сделал изумительное открытие касательно общего знакомого или проник в истину касательно человеческой природы, и догадкой этой нужно немедленно поделиться, потому что из всех людей на свете только он достаточно сведущ в скрытых пружинах мудреного механизма души.

Но теперь я мог спокойно отправляться на Гарвардскую площадь и не вздрагивать от мысли, что его встречу. Мог заходить в кафе «Алжир» и не переживать, что он окажется там, заглядывать в «Касабланку» и не готовиться заранее к тому, что придется выслушать очередную тираду, что тебя обязательно перебьют, можно было не репетировать заранее очередную литанию оправданий. Вместо этого я волен был сидеть за столиком и ни с кем не разговаривать, как в то августовское воскресенье, когда читал Монтеня. Просто сидеть, заниматься своими делами, погрузившись в себя, накрепко закрыв ту дверь, которую я случайно распахнул в то знойное августовское воскресенье, когда подошел к незнакомому человеку и обнаружил того, кто за вычетом случайных подробностей мог быть мной, – правда, мной без надежды, без опоры, без будущего.

Ощущения мои напоминали ощущения жителей страны, в которой только что умер тиран-правитель. В первый момент город притихает, все скорбят, отчасти из неверия, отчасти потому, что жить, торговать, дружить, любить, есть и пить вроде как невозможно, если всем этим не руководит тиран. В тот миг, когда привычный мир меняется, в нас неизменно что-то умирает, и горе не бывает неискренним. Но вечером дня смерти тирана машины начинают гудеть, люди почему-то кричат «Ура!», и довольно скоро весь город, который утром еще дрожал и пребывал в ступоре, словно оказывается во власти карнавала. Кто-то залезает на крышу автобуса и размахивает запретным знаменем, его поддерживают громкими криками, все умирают от желания его обнять. На площади полно народу. Всеобщее ликование.

Я страшно ему сочувствовал, страшно за него переживал, все думал, как он наверняка оглянулся в аэропорту, чтобы бросить последний долгий томительный взгляд на Бостон, на поражение и предательство, на те вещи, которые внушали ему непреодолимые страх и ненависть и теперь отравляли ему очередной укол изгнанничества. Сколько раз, наверное, возил он пассажиров в аэропорт и думал при этом: «А ведь придет, придет день, когда на их месте окажусь я».

При этом моя жалость к нему все-таки оставалась вымученной. Знал я – когда собрался в тот вечер выйти из кафе «Алжир», уже ощущая нечто вроде счастливой упругости в походке, – что пусть даже я и стану разыскивать его тень и отдавать ей дань уважения – так люди приходят с покаянием к могиле святого, к убиению которого, возможно, причастны, – я буду одновременно следить за тем, так ли сильно по нему тоскую, как следовало бы. Ответ мне был известен. Но все же хотелось убедиться окончательно. Плюс хотелось своими глазами увидеть, что он действительно отбыл и никогда не вернется. Хотелось заранее заглянуть в жизнь без Калажа. Часть души готова была праздновать, вот только не стану я праздновать, не зная наверняка.

И в тот момент, когда я был готов уже смириться с его отбытием, я поймал себя на мысли, что он ведь запросто может вернуться, объявить, что все оказалось ошибкой, его отвезли в аэропорт, но в самый последний момент из канцелярии губернатора пришла отмена ордера. «Я вернулся, Калаж вернулся», – выпалит он, заключая всех посетителей кафе в крепкие медвежьи объятия.

Я знал, что делаю. Я позволил себе в подробностях представить себе его возвращение, которого так страшился, – не только ради того, чтобы воздать должное своим более благородным инстинктам, но и чтобы насладиться моментом, когда я толчком пробуждаюсь от этой мимолетной фантазии к осознанию, что нет, он уже не вернется, он исчез навеки, бесповоротно. Кембридж показался мне вольготнее, спокойнее, и от этого вечера в конце декабря внезапно повеяло стужей, и это пришлось мне по душе. Да, я чувствовал себя свободным – так мир, видимо, ощутил невообразимую свободу, когда последних титанов на совесть отмутузили и отправили восвояси.

Когда я добрался до кафе, место его действительно пустовало. Никто из знавших Калажа завсегдатаев не хотел там сидеть. Тем самым они молча воздавали ему должное. Здесь раньше восседал король, отсюда он произнес последнее «прощайте». «У меня ком вот тут вот», – заявил Сабатини, указывая на свое горло. У Зейнаб тушь кровью растеклась вокруг глаз. «Хорошо, что ты пришел, – сказала она, обняв меня на кухне, куда я отправился ее искать. – Потому что тебе-то он доверял». Я в ответ – ни слова. «Тебе, в отличие от всех нас, никогда и ничего от него не было нужно».

Я не знал, как к этому отнестись, решил не реагировать. Зато знал, что своим молчанием как бы выражаю безусловное согласие. Зейнаб липкой лентой приклеила к стене набросок его лица, сделанный девицей, нуждавшейся в частых посещениях туалета. На нем остались следы сгибов, ведь Калаж держал его в одном из многочисленных карманов своей камуфляжной куртки. Виден был даже круглый кофейный след мокрого блюдца, и этот след вернул меня обратно в то летнее утро, когда он прыскал яростью в адрес женщины, которая взяла его к себе и обошлась с ним по-доброму.

Из «Алжира» я отправился в «Касабланку». Об отъезде Калажа знали даже бармен и некоторые официанты. Знали и бармены из «Харвеста». Я заказал бокал вина, встал у подковообразного бара в «Харвесте», притворился, что дожидаюсь его, что он вот-вот появится. Но на память приходил лишь тот вечер, когда он на моих глазах вышел из бара, а потом вдруг остановился снаружи закурить сигарету, которую при нас сворачивал. На моих глазах он немного помедлил и наконец вошел через заднюю дверь в «Касабланку», от задней двери, надо думать, двинулся и в сам бар, а из него – к заднему входу в кафе «Алжир». Я вспомнил уклончивое трепетание шутливой улыбки у него на губах, когда он уловил мои бессловесные сигналы, и как разговор наш прервало вечное его отрывистое «Bonne soirée», неизменно приправленное дружелюбием, наилучшими пожеланиями, вспышкой задиристого веселья. Отпечатки его пальцев остались по всему Кембриджу.

Второй бокал вина я заказал еще до того, как опустошил первый. Не хотелось, чтобы бармен подумал, будто я собираюсь выпить их залпом, я сделал это ради создания иллюзии, что со мной рядом пьет Калаж. Наверное, все еще хотелось понять, правда ли мне его не хватает. В итоге бокалов я выпил четыре. Вот тут мне стало серьезно его не хватать – однако я отчетливо сознавал, что сам я тут ни при чем, дело в вине.

Перед тем как выйти из «Харвеста», я обернулся и – чтобы проверить, каким вкусом отзовутся эти слова у меня во рту, или чтобы услышать, какое впечатление произведет на меня их звук, пожелал «Bonne soirée» метрдотелю-французу, а потом, в подражанье Калажу, стремительно вышел. Те же слова я повторял, шагая по Брэттл-стрит, не перестал и на Беркли-стрит, пока не понял, что делаю: расстаюсь навеки с кафе «Алжир», со всеми, с кем там подружился, с Зейнаб и Сабатини, алжирским и марокканским таксистами, со всеми, с кем перезнакомился через него, с «Харвестом», «Касабланкой» и воскресными вечерами в церкви Гарварда-Эпворта, с набором наших привычных слов, который начал складываться с первого дня, с душевной близостью, которая из этого набора выросла. Я говорил «Bonne soirée» бесчисленному множеству новых вещей, которые он принес в мою жизнь: ужинам с друзьями, ужинам наедине друг с другом, «счастливому часу», духу единомыслия, которого всегда не хватало в моей жизни и который помогал нам обрести единую почву под ногами в те часы, когда его тревоги по поводу грин-карты и мои тревоги по поводу научной карьеры ввергали нас обоих во мрак, и развеять его могли только женщины, случайно забредавшие в нашу жизнь и приносившие нам особое счастье потом, когда мы обсуждали их уже после. Я говорил «Bonne soirée» нашему крошечному оазису, воображаемому средиземноморскому алькову, уголку Франции, где бары вот-вот закроются на ночь, моему иллюзорному образу самого себя как стоика-одиночки, заброшенного на бескрайнюю холодную безлюдную мглистую равнину, ту, что сделалась моим американским домом. Я стал одним из «них», возможно, был им всегда, был к тому предназначен, вот только сам этого не знал или отказывался это признавать, пока не встретил Калажа и не утратил Калажа.

Рождество я провел в Кембридже, один. За эти три недели прочитал больше, чем с момента встречи с Калажем почти полгода назад. В январе пересдал экзамены. Пересдал успешно, через четыре дня был допущен к устным. И там все прошло хорошо. Первого февраля распрощался с Конкорд-авеню и переехал в Лоуэлл-Хаус.

Некоторое время после отъезда Калажа мне время от времени попадался на улицах его старый таксомотор – за рулем сидел марокканец. При виде его у меня каждый раз екало в груди – отчасти от ужаса, отчасти от радости, затем накатывало чувство вины, завершалось все неизбежным пожатием плечами. Мне случалось столкнуться с марокканцем, поначалу мы здоровались, а потом, когда стало ясно, что сказать нам друг другу нечего, кроме «Не слыхал о нем чего?», за чем следовало торопливое: «И я тоже», мы повадились отворачиваться. По-французски марокканец говорил с другим акцентом, был застенчив и не мог никого задеть, даже если бы и попытался. В кафе «Алжир», где поначалу я видел его довольно часто, он робко, шепотом, точно заговорщик. Я каким-то образом сообразил: алжирец Муму предупредил его, что Калажа наверняка депортируют, и сказал: главное – дождись, когда он вынужден будет продать машину. Меня это злило.

И все же каждый раз, поймав взглядом его таксомотор, я вспоминал то ясное солнечное утро, когда Калаж высунулся из окна – он объезжал Гарвардскую площадь по кругу – и громогласным приветствием вывел меня из ступора и вернул в здесь и сейчас. В тот день меня так воодушевило, что в жизни моей есть такой человек, воодушевило и то, что он застрял в пробке и не сможет ко мне присоединиться. Эти противонаправленные импульсы так и не удалось примирить, они копошились у меня внутри даже после его отъезда: хотелось его поискать, но с надеждой, что не найду. Когда его старый таксомотор ехал по Масс-авеню или стоял на Брэттл-стрит, в душе моей всплывали чувства и вопросы, ломать над которыми голову мне больше не хотелось: стоило им всплыть на поверхность сознания, они тут же отметались – незамеченные и безответные. Я все твердил себе, что надо как-нибудь нанять его машину и прокатиться. Но так и не нанял, отчасти потому, что на такси у меня никогда не было денег, отчасти потому, что я знал – едва открыв дверцу, я обнаружу именно то, что искал: запашок старой растрескавшейся кожаной обивки, которая всегда напоминала мне про обувные магазины; перекошенные откидные сиденья, на которые он не позволил двум мальчикам усесться, остановив машину возле Уолден-Понд; неискоренимый запах сигаретного дыма, который – а ведь тогда я не обращал внимания – как бы окутал его навеки. Нет, нельзя мне было садиться в этот таксомотор: я же никогда не ездил в нем сзади. Когда мы запрыгивали в машину, или он подвозил меня домой, или однажды ночью отвозил в Бруклин, потому что мне страшно хотелось переспать с девушкой, которая там жила, я всегда садился с ним рядом. Я говорил себе, что рано или поздно все-таки остановлю это такси – может, незадолго до отъезда из Кембриджа. Да все забывал. Потом этой машины в городе не стало. Потом не стало и меня.

Эпилог

Когда мы с сыном вышли из приемной комиссии, я предложил прогуляться пешком до моего бывшего дома на Конкорд-авеню, а уж потом вернуться на Площадь. Это рядом с патио и станет последним местом, которое я посещу с сыном вместе. Место это я приберег напоследок.

Парадная дверь была, как всегда, заперта. Но из нее как раз кто-то выходил и с торопливым кивком-приветствием пропустил нас внутрь. Почтовые ящики остались теми же, запах в вестибюле остался тем же, домофон – тем же, лифт так и не установили. Ничего не изменилось.

Я посмотрел на список имен рядом с домофоном. Квартиры 43 уже нет, нет и имени Линды, да и моего имени – казалось бы, чему удивляться, – тоже нет. Мною из Квартиры 45 сделался кто-то другой. Я показал имена сыну, будто все еще пытаясь отыскать собственные следы. Сын, похоже, решил, что я окончательно спятил.

Мне сделалось неловко, будто я донор, который пришел посмотреть, просто посмотреть, продолжает ли орган, когда-то бывший частью его, функционировать в другом теле. Я мог бы позвонить в домофон и подняться наверх, а потом, может, объяснил бы полицейским – когда меня, закованного в наручники, уволокли бы в участок за незаконное вторжение на территорию, на которую я вернулся взглянуть, всего лишь взглянуть, инспектор. Но даже просто взглянуть я был не готов. Трудно сказать, на что я пришел взглянуть, но я это что-то либо уже нашел, либо оно мне не больно и нужно, либо время непоправимо его исковеркало и нет у меня желания смотреть на то, к чему я более нечувствителен.

Совершенно то же самое произошло накануне в кафе «Алжир». Я сперва остановился у входа в «Харвест» и, даже не заходя, увидел, что там все изменилось. Подковообразный бар, где я выпил тот последний бокал в одиночестве и в мыслях о нем, разобрали. Места, где он стоял в тот вечер, когда я делал вид, что его не замечаю, а он все знал, знал – и все, тоже больше не было. Вместо того чтобы зайти, я открыл дверь и попросил у метрдотеля экземпляр сегодняшнего меню. «Voilà», – откликнулся он.

– И что ты с ним будешь делать? – осведомился сын, который постоянно пытался придать нашим блужданиям по закоулкам памяти шутливый оттенок.

Я понятия не имел, что я буду с ним делать. Скорее всего, просто оставлю в гостиничном номере. Или выброшу. Вот только я его не бросил. Оно и по сей день висит в рамке у меня на стене.

Мы дошли до кафе «Алжир» и постояли снаружи, как и накануне, посмотрели на знакомую бело-зеленую виньетку на меню.

– Ты у этих тоже меню попросишь? – поинтересовался сын.

Тут я почувствовал, что колеблюсь, как колебался и накануне. Может, мне вообще не следовало сюда приезжать. Все лучше, чем опознавать вещи, про которые не думал много лет, вспоминать людей, которых не до конца позабыл; хотелось воображать их себе, возвращаться вспять, пока я не разберусь, что у меня внутри, а не что там снаружи. Как будто для того, чтобы заново ощутить нечто, которое принято называть прошлым, мне нужны были дистанция, отрешенность, такт плюс даже толика смеха и скабрезности – ибо память, как и месть, это блюдо, которое лучше подавать холодным.

Эрзац-дребедень, высказался бы Калаж.

Внезапно захотелось представить себе, что он все еще сидит здесь и, как всегда, рад меня видеть, все сворачивает самокрутки, все клеймит мир за то, что это грязная вонючая мерзкая мелкая выгребная яма. Он уже почти дочитал вчерашнюю газету, они с алжирцем уже успели немного поскандалить – слегка, для разминки. А я вроде как шел в библиотеку или на встречу со студентами, времени едва хватит на cinquante-quatre. Теперь cinquante-quatre наверняка стоит в шесть раз дороже, а может, и того больше. Я вообразил себе столик в углу, где любил сидеть и где однажды дал себе слово дочитать мемуары кардинала де Реца – и не дочитал по сей день.

Славные были времена. Но переживать то же самое еще раз мне бы не хотелось. Не хотелось и заходить в зал кафе «Алжир». Хотелось вообразить себе, что его портрет теперь висит в раме рядом с изображением пустынного пляжа в Типазе. Я представил себе, как он возмущенно фыркает по поводу обоих, произносит в рифму: Kalaj à la plage – Калаж, рядом пляж. Во идиоты-то, сказал бы он. А потом собрал бы свои вещички, вечно разбросанные по столу, и повез бы меня на занятия. «Двинули!» Сколько у тебя времени? Пятнадцать минут, ответил бы я. Вот и отлично, немного прокатимся, поговорим, нужен мне твой совет по одному поводу.

Тут мне захотелось, чтобы его старый таксомотор внезапно появился на Брэттл-стрит. Мы с сыном остановили бы его, сказали бы новому таксисту, что нам нужно обратно в приемную комиссию и нельзя ли попроворнее.

– И по Мемориал-драйв, пожалуйста, – уточнил бы я.

– Чушь несете, – запротестовал бы таксист, – мы всего-то в трех кварталах.

– Да, знаю.

В этот момент мы с сыном бы уже, наверное, прыскали в кулак. И я бы радовался мысли, что мы вернемся с этаким опозданием в почти опустевшую приемную комиссию, я подмигивал бы сыну, а потом сказал бы ее сотруднику:

– Сожалею, я просто от всей души сожалею, пропустили мы судно в Византию, да?

Едва сев в машину, я сразу вспомнил бы, какая страшная жара стояла в то лето. Я вернулся бы мыслями к книгам, которые читал изо дня в день, попивая «Том Коллинз» на крыше на Конкорд-авеню, к тем летним дням, которые так пропитались жарой и запахом лосьона для загара, что можно было вообразить себе: ты на средиземноморском пляже, неподалеку от Сиди-бу-Саида к югу от Пантеллерии, где я так и не побывал, да и вовсе выбросил его из мыслей после отъезда Калажа из Кембриджа. Я вернулся бы к французским песням, которые мы пели в машине по пути к Уолден-Понд, к французской песне александрийского еврея про двух друзей, которые вновь сошлись после многих несостоявшихся встреч, к тому, как Калаж, неизменно такой разговорчивый, сидел и слушал меня, когда приехал забрать однажды ночью, потому что мне необходимо было сбежать, – он еще сказал что я белый как аспирин. Я никогда не забуду, как его таксомотор – этакое судно-шпион, что входит во вражеские воды, чтобы помочь пленнику совершить побег, – медленно, бесшумно, вкрадчиво выскользнул на Флэг-стрит, а потом – двигатель не заглушен – Калаж дважды включил и выключил фары, как оно бывает в фильмах про шпионов. Я спросил бы у таксиста, где и как он купил эту машину, у кого, когда, почему. Я бы так вот отвлекал его своими вопросами, а сына своего я попросил бы – мы же оба сидим сзади – поискать, нет ли где масонских стикеров. В тот день после посещения масонской ложи Калаж разжился таким количеством стикеров, что не знал, что делать с двумя последними, и прилепил их на совсем уж неожиданное место: на подлокотники под пепельницами – на случай, если вы курильщик, но очень туго соображаете. Окажись там такой стикер, я бы ловко его отклеил – все без ведома водителя, – убрал бы его окончательно. Стикер стал бы его посланием мне, долетевшим сквозь время: «Вот и славно, что ты меня нашел. Все у меня хорошо. Завел двух дочек. Воспоминания остались добрые. Люблю тебя».

И я тоже тебя люблю.

Примечания

1

Да, да, да… Конечно, конечно… А чего нет-то? (франц.)

2

Зеб – мужской половой член (вульг. араб.). Со вторым словом все ясно по контексту.

3

Хорошего вечера (франц.).

4

Потому что это математически невозможно (франц.).

5

Всего хорошего (франц.).

6

Без вопросов (франц.).

7

Ваше здоровье! (франц.)

8

Приятного вечера (франц.).

9

Сюрпризик (франц.).

10

Артишоки по-еврейски (итал.).

11

Милую (франц.).

12

Умением тянуть <время> (франц.).

13

Без обязательств (франц.).

14

Не бывает несчастной любви (франц.).

15

Дела плохи?.. Да, дела плохи (франц.).

16

У нас (франц.).

17

Доллар двадцать два (франц.).

18

У Максима (франц.).

19

Извращение (франц.).

20

Подцепить (франц.)

21

Милый друг (франц.).

22

Еду (франц.).

23

Мелкий хрен (франц.).

24

Сообщничества (франц.).

25

Слащавости (франц.).

26

Сейчас, сегодня, этим вечером! (франц.)

27

Безголовый (франц.).

28

Калаж, ты идиот (франц.).

29

Неотразимая примадонна (итал.).

30

До свидания, спасибо (франц.).

31

А я? (франц.)

32

Совершенно необходимо (франц.).

33

Марокканец (итал.).

34

Слушай, все кончено (франц.).

35

«В поисках утраченного времени» (франц.).

36

Поговорим! (франц.)

37

Твоя Эллисон (франц.).

38

Сорок третья (франц.).

39

Такова жизнь (франц.).

Content

Андре Асиман
Гарвардская площадь

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

Эпилог

Примечания