Гаррард Конли

Стертый мальчик

BOY ERASED

by Garrard Conley

Печатается с разрешения Jenny Meyer Literary Agency, Inc.

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения правообладателя.

Дизайн обложки: Вера Голосова

© Лилит Базян, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2021

Copyright © 2016 by Garrard Conley

Jacket art: (praying child) adapted from original lithograph, © A. Scheer; (leaf) reproduced from Otto W. Thomé,

Flora von Deutschland, Österreich und der Schweiz (1903)

Jacket design by Rachel Willey

Фото автора на обложке © Colin Boyd Shafer

* * *

Посвящается моим родителям

От автора

Когда я был участником ЛД – «Любви в действии» (Love in Action, LIA), – нам не дозволялось вести дневники, фотографировать и каким-либо иным способом фиксировать события. Потому все случившееся, описание героев и диалоги были воссозданы в меру моих скромных способностей. Наши с мамой воспоминания, справочник экс-гея, который был у каждого участника ЛД, газетные статьи и посты в интернете, а также мои интервью – все это восполнило пробелы, вызванные травмой, когда то, что однажды казалось ясным, превратилось в мутную темень. Как и в большинстве мемуаров, хронология воспроизведена достоверно, кроме некоторых событий, поскольку это было важно для сюжета повествования. Я исключил из истории то, что показалось мне несущественным. Имена и характерные черты ключевых в моей жизни людей, например Хлои, Брендона, Дэвида, Брэда, братьев Стивенс и брата Нильсона, были изменены. Я бы хотел, чтобы ничего из того, что здесь описано, не случалось на самом деле. Но иногда я благодарю Бога за то, что пережил.

И все же она видела по растерянным и изменившимся лицам, что их добродетели сожжены дотла.

Фланнери О’Коннор. Откровение

Я смотрю на стену и говорю: «Она синяя», а кто-то подходит и говорит: «Нет, нет, она золотая». Но мне хочется верить, что стена синяя, синяя, синяя. И тогда приходит Бог и говорит: «Ты прав, Джон, она синяя». Это то, что мне нужно. Бог помогает мне сделать стену синей.

Джон Смид, экс-гей лидер организации «Любовь в действии»

Из интервью газете «Мемфис Флайер»

Хронология движения экс-геев

1973 – Американская психологическая ассоциация исключает гомосексуальность из классификатора психических расстройств.

«Любовь в действии», или ЛД, внеконфессиональная фундаменталистская христианская организация, отвергает решение АПА и открывает двери в Сан-Рафеле, штат Калифорния, обещая, что вылечит ЛГБТ-персон от их «сексуальных зависимостей».

1976 – В Анахайме, штат Калифорния, проходит первая конференция экс-геев, на которой шестьдесят два представителя разных стран организуют компанию под названием «Исход» (Exodus International). Это самая большая зонтичная организация экс-геев в мире. ЛД играет в ней ведущую роль.

1977 – Джек Макинтайр, посещавший ЛД четыре года, совершает самоубийство, после чего Джон Эванс, его друг и один из основателей организации, называет программу опасной. В предсмертной записке Макинтайр пишет: «Постоянно просить у Бога прощения и давать обещания, которые не можешь выполнить, выше моих сил».

1982 – Независимая европейская организация «Исход», работающая с международным «Исходом», проводит первую конференцию экс-геев в Нидерландах. Филиалы этой организации открываются в Австралии, Бразилии и Португалии.

1989 – «Исход» расширяет деятельность на Филиппинах и в Сингапуре. В США эта организация имеет более двухсот филиалов и завоевывает широкое внимание общественности: о ней рассказывают на федеральном телевидении и по радио.

1990 – Джон Смид становится руководителем ЛД.

1993 – Джон Эванс, соучредитель ЛД, пишет статью для «Уолл-стрит джорнал», осуждающую конверсионную терапию: «Они рушат человеческие судьбы. Если ты не следуешь их советам – ты не с Господом, ты отправишься в ад. Они живут в мире иллюзий».

1994 – Джон Смид переносит штаб-квартиру ЛД в Мемфис, штат Теннесси, и закупает там пять акров земли под дома для своей программы.

1998 – Лидер экс-геев Джон Полк вместе с женой, экс-лесбиянкой, появляется на обложке «Ньюсуик». Они учреждают серию ежегодных конференций экс-геев под названием «Любовь побеждает» (Love Won Out).

2000 – Первая латиноамериканская конференция организации «Исход» проходит в Кито – столице Эквадора. Филиалы действуют в Китае, Индии, Индонезии, Малайзии, Мексике, на Шри-Ланке и Тайване.

2003 – ЛД открывает сомнительную программу под названием «Убежище» (Refuge), в которой объединяет подростков и взрослых, страдающих от различных «сексуальных зависимостей».

2004 – Начинается моя конверсионная терапия.

I

Понедельник, 7 июня 2004 года

Джон Смид был высоким широкоплечим мужчиной, с доброжелательностью во взгляде за тонкими стеклами очков в проволочной оправе, в бежевых брюках и полосатой рубашке – именно так одевались верующие по всей стране. Майка под рубашкой плотно прилегала к телу, седеющие волосы были коротко побриты триммером – в то время такую прическу делали в салонах «Спорт Клипс» по всему Югу. Мы сидели перед ним полукругом, одетые согласно инструкции, изложенной в двухсотсемидесятичетырехстраничном справочнике:

Мужчины обязаны всегда носить рубашки, даже во время сна. Футболки, а также майки и безрукавки допускаются лишь в качестве нижнего белья. Бриться полагается каждый день, семь дней в неделю. Волосы должны быть коротко подстрижены.

Женщины обязаны всегда носить бюстгальтеры, за исключением ночного времени. Юбки должны быть ниже колен. Майки разрешается надевать только под блузку. Волосы на ногах и под мышками следует брить два раза в неделю.

– Первое, что вы должны сделать, это понять, как вы стали зависимы от секса, от того, что исходит не от Бога, – сказал Смид.

Мы изучали первый шаг двенадцатишаговой программы «Любви в действии», системы норм, по которым прелюбодеяние, педофилия, скотоложство и гомосексуальность приравнивались к алкоголизму и азартным играм. Принципы ее были схожи с принципами программы Общества анонимных алкоголиков, только лечить у нас собирались «сексуальные отклонения», как называли их наставники.

Часом ранее, сидя в его кабинете, я наблюдал совершенно другого человека – доброго, туповатого Смида, клоуна средних лет, который был готов на все, лишь бы вызвать у меня улыбку. Он обращался со мной как с ребенком, и я с удовольствием играл эту роль, ведь мне было только девятнадцать. Он утверждал, что я правильно сделал, что обратился к ним за помощью, что «Любовь в действии» вылечит меня, вознесет из греха во славу Господню. Кабинет, словно в подтверждение его слов, был светлым; голые стены украшали немногочисленные газетные вырезки в рамках и цитаты из Библии. За окном виднелся клочок земли (редкость в этих каменных джунглях) – неухоженный пустырь, поросший травой и сверкающими одуванчиками, чьи пушистые головки к концу недели замаячат вдоль шоссе.

– Мы используем различные методы лечения, – убеждал меня Смид, поворачиваясь на офисном стуле к окну.

За расплывавшимися вдали белыми домами восходило оранжевое солнце. Я ждал, когда лучи перельются через крыши, но чем дольше смотрел, тем медленнее двигалось солнце. Я подумал, что время здесь течет иначе. Минуты кажутся часами, часы – днями, дни – неделями.

– Став членом группы, вы сделаете первый шаг на пути к выздоровлению, – сказал Смид. – Главное – откройте свое сердце.

Я пришел сюда по собственному желанию, несмотря на растущий скептицизм и ощущение стыда, которое возникло у меня, когда родители узнали, что я гей. Слишком многое вложил я в свою жизнь, чтобы так просто отказаться от нее, слишком многое вложил в свою семью и во все более расплывающийся образ Господа, которого я знал с младенческих лет.

«Господи, – молился я, покинув кабинет и проходя по узкому коридору в главный зал с мерцающими в металлических решетках люминесцентными лампами, – я больше Тебя не знаю, но даруй мне мудрость пережить все это».

Несколько часов спустя я сидел в полукруге, образованном Смидом, и ждал, когда на меня снизойдет Божье благословение.

– Вы не лучше и не хуже других грешников, – вещал Смид, сложив руки за спиной. Его тело так напряглось, словно его привязали к невидимой планке. – Для Бога все грехи едины.

Я кивал вместе с остальными. Со временем подобная терминология экс-геев стала привычной, хотя, зайдя на сайт ЛД, поначалу я испытал шок. Тогда я узнал, что моя гомосексуальность, на которую я всю жизнь старался не обращать внимания, «неконтролируема» и что если я не буду лечиться, то вскоре опущусь до совокупления с собаками. Сейчас, по прошествии времени, все это кажется мне диким абсурдом. Но я был молод и на тот момент имел лишь пару мимолетных связей с мужчинами. До колледжа я встречался только с одним открытым геем – парикмахером моей мамы, грубоватым типом, который вписывался в созданный мной стереотипный образ: хвалил мою внешность, сплетничал о коллегах и планировал гламурную рождественскую пирушку (его ухоженная белая борода очень подходила для роли грязного Санты). А нетерпимости я научился у окружающих: глядя на прихожан, насмешливо взмахивающих запястьем и изображающих преувеличенно женственную походку; слыша фразы, перешедшие из естественной речи в показушный рефрен: «Ой, не стоило, сладкий мой…»; видя церковные петиции, призывающие избавить нашу страну от «извращенцев». Отблеск неоновых лосин, шуршащие боа из перьев, тугая попка, дергающаяся перед камерой, – телевидение тоже предоставляло множество свидетельств того, что быть геем странно и противоестественно.

– Вы должны уяснить одну-единственную вещь, – продолжал Смид; его голос звучал совсем близко, словно у меня в груди. – Сексом вы пытаетесь заменить пустоту в вашей жизни, пустоту, которая должна быть заполнена Богом.

Я пришел туда. Никто не мог обвинить меня в том, что я не пытался.

Небольшой главный зал с раздвижной дверью, выходившей на залитую солнцем бетонную террасу, освещался галогенными лампами. Мы сидели на складных стульях с мягкими сиденьями у входа. Стены позади нас украшали ламинированные плакаты с двенадцатью пунктами программы, обещавшей нескорое, но гарантированное исцеление. На стенах не было больше ничего, даже распятия или иконы с Несением Креста. Здесь подобное считалось идолопоклонством, как и астрология, «Подземелья и драконы», восточные религии, доски для спиритических сеансов, сатанизм и йога.

ЛД занимала крайне враждебную позицию по отношению к светскому миру, более враждебную, чем, например, баптистская церковь, которую я посещал с детства, хотя то, что говорили наставники, звучало знакомо. Одним из направлений баптизма – самого фундаменталистского течения христианства – является миссионерский баптизм, к которому принадлежала моя семья; он запрещает все, что отвлекает душу от чтения Библии и прямого общения с Богом. Более ста или около того деноминаций баптистского толка часто пререкаются на тему того, что дозволено пастве, а что стоит запретить. Некоторые церкви относятся к подобным вопросам очень серьезно. И такие подводные камни на праведном пути, как танцы и нерелигиозная литература, до сих пор вызывают споры. «Гарри Поттер не кто иной, как растлитель детских душ», – объявил однажды баптистский проповедник, посетивший нашу церковь. Я подозревал, что наставники из ЛД тоже не одобрят упоминаний Гарри Поттера, поэтому удовольствие от посещения Хогвартса на страницах книги должно было остаться моей тайной. Вступив в организацию, я заключил серьезный договор с Богом. Он вынуждал меня отказаться от всего, что предшествовало встрече с «Любовью в действии». Перед входом в этот зал меня попросили оставить все, кроме Библии и справочника.

И так как бо́льшая часть клиентов ЛД выросла в подобной атмосфере буквалистского протестантизма и жаждала только исцеления, строгие правила, озвученные наставником, были встречены сдержанными аплодисментами. Невзрачные белые стены казались достойной декорацией: мы словно находились в зале ожидания в надежде, что Господь простит нас. Под запретом была даже классическая музыка. «Бетховен, Бах и им подобные не считаются христианскими композиторами». По утрам во время молитвы в комнате царила оглушающая тишина, создавая атмосферу если не святости, то по крайней мере отрешенности от внешнего мира.

В задней части комнаты находилась зона для индивидуальных занятий: там возвышались книжные полки, уставленные воодушевляющей литературой и изрядным количеством Библий. Тут можно было прочесть множество свидетельств успешно исцелившихся экс-геев.

«Медленно, но верно я выздоравливал, – читал я, скрипя пальцем по глянцевой странице. – Я начал с того, что перестал водить дружбу с мужчинами только для секса. Я постепенно понимал, кто я на самом деле, отбросил прочь фальшивую личность, за которой прятался, чтобы нравиться окружающим».

Последние несколько месяцев я пытался уничтожить «фальшивую личность», поселившуюся во мне. Однажды зимой я вышел из общежития и прыгнул в наполовину замерзшее озеро. Продрогший, я вернулся в комнату, хлюпая ботинками и чувствуя себя заново крещенным. Я стоял под горячей водой, все еще потрясенный ледяным шоком, наблюдал, как капли ползут по насадке для душа, и молился: «Господи, сделай меня непорочным, как эта капля».

Я буду повторять эту молитву в течение всего пребывания в ЛД. Господи, сделай меня непорочным, как эта капля.

Я почти не помню дорогу до «Любви в действии». Я старался смотреть в сторону – не хотел запоминать то, что проносилось за окном машины. Однако какие-то детали невозможно стереть из памяти: мутную, карамельного цвета Миссисипи под стальными балками моста Мемфис-Арканзас (размах американского Нила взбудоражил мой сонный утренний разум); стеклянную пирамиду на окраине города, отражающую горячие лучи на лобовое стекло. Стоял ранний июнь; к полудню все поверхности в городе раскалялись добела, так, что к ним нельзя было притронуться более чем на долю секунды. Отдохнуть от жары удавалось только рано утром, когда солнце дремало на краю горизонта и лишь предвещало хорошую погоду.

– Уверена, они могли найти место получше, – проворчала мама, заезжая на парковку перед одноэтажным торговым комплексом. Будучи частью зажиточного района, это место считалось самым престижным в городе, хотя торговый комплекс выглядел не слишком привлекательно. В нем размещались магазины эконом-класса и небольшие клиники, нашедшие здесь временное пристанище. Выбеленный красный кирпич и стекло. За двойными дверями открывалось белое фойе с искусственными растениями. Над входом красовалась эмблема – перевернутый треугольник с дырой внутри, вырезанной в форме сердца, которое пронзали длинные тонкие полосы. Мы вышли из машины и направились к дверям, мама, как всегда, на шаг впереди.

В фойе администратор с улыбкой попросил меня расписаться в регистрационном журнале. Ему было около двадцати пяти. Одет он был в свободную тенниску, и глаза его лучились яркой и искренней синевой. Я думал, что встречу здесь бледного изможденного призрака, уже поборовшего в себе все самое интересное, однако этот парень выглядел так, словно был готов поиграть со мной в Halo, а потом на ее примере рассказать о том, как ему помог Бог: «Тебе необходимо сражаться с врагом, пришельцем, внедряющимся в твою душу…» Мне доводилось сталкиваться с похожими на него молодыми пасторами, которые вели себя подобным образом.

Не могу вспомнить его имени. Не помню, был ли хоть какой-то намек в том фойе на то, что ждало меня впереди; не помню ни картин на стенах, ни свода правил. Фойе вспоминается мне ослепительно-белой комнатой ожидания – так в Голливуде изображают небеса: пустое белое пространство.

– Могу я здесь все осмотреть? – спросила мама, и что-то в ее вежливом вопросе заставило меня почувствовать себя неуютно, словно она пришла покупать дом.

– К сожалению, мэм, это запрещено, – ответил администратор. – В остальные помещения допускаются только клиенты. Из соображений безопасности.

– Безопасности?

– Да, мэм. Многие из наших клиентов столкнулись с насилием в семье. Поэтому встреча с родителем, пускай даже таким приятным, как вы, – (обезоруживающая улыбка с глубокими ямочками на щеках), – может выбить из колеи. Мы называем это пространство «безопасной зоной». – Он медленно и как-то скованно развел руками. Мне показалось, что раньше его движения были более величавы и лишь совсем недавно он научился сдержанности. – Так как вы записаны на двухнедельную программу, вы сможете видеться с сыном в любое свободное от занятий время.

Занятия длились с девяти утра до пяти вечера. Раннее утро, вечер и ночь нам с мамой предстояло проводить в отеле «Хэмптон» неподалеку; покидать номер мне разрешалось только в случае крайней необходимости, и бо́льшую часть свободного времени я должен был сидеть в комнате и делать домашнее задание к следующему занятию. График, который вручил мне администратор, был довольно прост. В аккуратных клеточках был расписан каждый час моего времени, где слова «время молитвы», «занятие» и «наставничество» выделялись прописными буквами.

Администратор протянул мне толстый справочник клиента «Любви в действии» и папку. Скрипя пластмассовым корешком, я открыл справочник и на первой странице увидел черно-белое приветствие со своим именем, напечатанным крупными буквами. Под именем красовались несколько стихов из Библии и 32-го псалма, написанные современным неформальным языком, отличным от классической версии Библии короля Иакова, к которой я привык с детства:

Я признаю все свои грехи и больше не скрываю их. Я исповедаю их перед Господом, и Господь простит меня! Я больше не виновен.

Я листал страницы; мама заглядывала через плечо. Но едва я увидел опечатки и безвкусный клип-арт, мне захотелось тут же закрыть книгу. Я надеялся, что перед уходом мама составит об этом месте хорошее мнение. Не то чтобы я стремился защитить плохо оформленный справочник, просто хотел поскорее пережить этот момент и избежать ее излишне вежливых вопросов. Если она начнет спрашивать об оформлении и неформальном цитировании Библии, то обязательно затронет вопрос квалификации персонала и того, зачем мы вообще сюда пришли, а это лишь ухудшит положение. Вопросы усугубляют болезненность момента и почти всегда остаются без ответа. Сам я больше не спрашивал себя о том, как здесь очутился, не искал выходов из сложившейся ситуации, не жалел о том, что не родился в другой семье или в другом теле. Каждый раз, когда я осознавал, что выбора у меня нет и не было, я чувствовал себя только хуже. А потому теперь просто сосредоточивался на происходящем.

– Позвони мне, если тебе что-нибудь понадобится, – сказала мама, сжав мое плечо.

Она была блондинкой, использовала густую голубую тушь под цвет глаз и носила неизменную блузу в цветочек – сочное пятно в этом сером месте.

– Простите, мэм, – снова вмешался администратор, – но мы заберем у него телефон на время занятий. – Из соображений безопасности. – Мы свяжемся с вами, если возникнут вопросы.

– Это так необходимо?

Беседа подходила к концу.

– Таковы правила, мэм. Это в его интересах.

Мама попрощалась и сообщила, что идет заселяться в отель. За мной она вернется в пять. Обняв меня напоследок, она пошла прочь, гордо подняв голову и распрямив плечи. Вздохнув пневматическими шарнирами, за ней закрылись стеклянные двери. Я видел ее такой прежде, когда в один год умерли дедушка с бабушкой. Весь тот год она поддерживала меня, усаживала рядом с собой на диване, пока по дому ходили люди с запеканками и корзинками глазированных булочек. Она проводила рукой по моим волосам и шептала, что смерть неизбежна, что дедушка и бабушка прожили счастливую жизнь. Интересно, что она чувствовала сейчас? Считала ли она, что «Любовь в действии» тоже неизбежна, что это необходимость – да, непростая, но все же терпимая, если принять в расчет то, что таков Божий план?

– Давайте вас зарегистрируем, – сказал администратор.

Я прошел за ним в следующую комнату, такую же белую и пустую. Там нас встретил белобрысый парень. Стоя у стола, он попросил меня вывернуть карманы. Парень был не старше меня, на вид лет двадцати, но держался уверенно и властно, отчего я сделал вывод, что он тут уже давно. Он был симпатичным, стройным и высоким, хоть и немного нескладным, – но не в моем вкусе. Честно говоря, я и не знал, какой у меня вкус.

В те ночи, когда я разрешал себе просматривать фотографии мужчин в нижнем белье, я успевал пролистнуть только половину страницы – пиксели, один за другим, прогружались в медленном стриптизе, – как вдруг чувствовал непреодолимое желание поскорее закрыть браузер и забыть о том, что только что увидел; ноутбук обжигал мои колени. У меня, конечно, были кое-какие предпочтения, зарождавшиеся в случайных фантазиях: мощные бицепсы, узкий таз, ямочки на щеках под орлиными носами, но общего образа из всего этого никогда не складывалось.

Блондин ждал, постукивая пальцами по столу. Я порылся в карманах и достал мобильный телефон. Черная «Моторола». Экран внезапно зажегся, и на нем появилась фотография озера из студенческого кампуса – кусочек территории колледжа, где клены сгрудились вокруг прозрачной воды. Блондин поморщился при виде фотографии, как будто углядел что-то непристойное в этой мирной сцене.

– Я должен просмотреть все ваши фотографии, – сказал он, – и сообщения.

– Это стандартная процедура, – пояснил администратор. – «Фотографии изучаются с целью трезвой переоценки прошлой жизни».

Он процитировал фразу из главы под названием «Ложный образ» (ЛО). Эту часть мне потом сказали выучить наизусть.

Каждый клиент, мужского и женского пола, обязан подтвердить свою половую принадлежность. Клиент также должен стремиться к тому, чтобы его/ее поведение и внешний вид соответствовали его/ее полу. Поэтому имущество, личные вещи, одежда, а также действия и шутки, каким-либо образом связанные с непристойным прошлым клиента, находятся под запретом. Все, что мешает обрести себя, мы называем ложным образом. Это поведение, включающее в себя излишнюю мужеподобность (у женщин), любовь к соблазнительной одежде и украшениям (у мужчин), любое «манерное» гомосексуальное/лесбийское поведение и разговоры.

Я взглянул на бежевые брюки, которые мама выгладила для меня сегодня утром: ровные накрахмаленные стрелочки тянулись посередине каждой ноги. Ничто в моей одежде или телефоне не могло рассматриваться как ложный образ. Я позаботился об этом, прежде чем сюда прийти: внимательно рассмотрел свое отражение в зеркале, стер длинные сообщения от друзей, удалив вместе с ними все надежды и страхи, которые делил с близкими людьми. Я чувствовал себя обновленным, словно тем утром сбросил старую кожу, и мое мятое «непристойное прошлое» осталось лежать вместе с другим грязным бельем на полу в спальне.

– Ваш бумажник, пожалуйста.

Я вытащил бумажник. В тот момент он показался мне совсем крошечным – маленький квадратик кожи, прячущий частичку меня: водительские права, карту социального обеспечения и кредитку. Юноша на фотографии с прав не был на меня похож, это был кто-то другой, свободный от проблем: его лицо лучилось в отрыве от реальности. Даже не вспомню, что в транспортной инспекции так меня развеселило.

– Пожалуйста, выложите все из бумажника на стол.

Кровь прилила к лицу. Я вытащил карточки, пачку наличных и клочок линованной бумаги, на котором записал телефон приемной комиссии колледжа, потому что переживал, что меня туда не возьмут.

– Чей это номер? – спросил парень.

– Приемной комиссии колледжа, – ответил я.

– Мне правда ответят из приемной комиссии, если я по нему позвоню?

– Да.

– Вы нигде не спрятали фотографии или телефонные номера бывших бойфрендов?

Меня раздражал его тон, раздражало то, как открыто он говорит о «бойфрендах», самого упоминания которых я старался избегать, потому что чувствовал, что слово это, произнесенное вслух, может пробудить во мне постыдное желание завести себе парня.

– Нет у меня с собой никаких неуместных материалов.

Я сосчитал до десяти, выдыхая через нос, и снова поднял глаза на паренька. Не хотелось выйти из себя в первый же день.

– У вас есть с собой что-нибудь еще?

Его вопросы сводили с ума. Мог ли я невольно принести что-либо непристойное? В тот момент все, связанное со мной, казалось мне непристойным, словно я был слишком грязным для этого места. Блондин говорил так, будто не сомневался: я отчаянно пытаюсь утаить свое бурное греховное прошлое, – но правда заключалась в том, что, хоть я и носил в себе тяжесть греха, в моих вещах и облике не было почти ничего, что бы меня выдавало; более того, я даже не имел в этой области почти никакого жизненного опыта.

– Вы уверены, что выложили все?

У меня, правда, был с собой «Молескин» с рассказами, которые я сочинял, но я надеялся, что его не заберут. И хотя истории могли показаться кустарными, а мое писательство – просто баловством, я с нетерпением ждал свободного от занятий времени, чтобы вернуться к текстам. Я подозревал, что пространные описания природы, на первый взгляд весьма безобидные, могут показаться моим строгим судьям слишком напыщенными и женоподобными (еще один признак моей нравственной слабости). В одном рассказе я даже вел повествование от женского лица, и в этой детали тоже полностью отсутствовало стремление к мужественности.

– Только это, – сказал я, протягивая записную книжку. Не хотелось класть ее на стол рядом с другими вещами. – Всего лишь блокнот.

– Ведение дневника не допускается, – процитировал справочник администратор, – отвлекающий фактор.

Я наблюдал за тем, как блондин взял мою записную книжку, потом положил ее на стол и, нахмурившись, принялся без особого интереса пролистывать. Сейчас уже не вспомню, на какой рассказ он наткнулся, зато помню, как он выдрал страницы, скомкал их в тугой шарик и бездушно произнес: «Ложный образ», – словно это все, что можно было сказать о моих историях.

– Что ж, почти закончили, – заявил администратор, – осталось только обыскать вас.

Он ощупал мои ноги, прошелся пальцами под одной штаниной, потом под другой, поднялся до рук, ощупал рубашку и каждый рукав, потом погладил по плечам, словно пытаясь утешить. Раз-два-три. Все это он проделал, глядя мне прямо в глаза.

– Все будет хорошо, – произнес он, не отводя голубых глаз и не снимая рук с плеч. – Мы все через это прошли. Сначала кажется странным, но потом привыкаешь. Вам здесь понравится – мы одна большая семья.

На моих глазах блондин выбросил рассказ в мусорное ведро. Господи, сделай меня непорочным. Если Господь и ответит на мою молитву, то лишь после того как я стану прозрачным, как капля воды. Скомкаю первую половину моей истории и выкину в ведро. Избавлюсь от отвлекающего фактора.

– Расплата за грех – смерть, – продолжал Смид.

Сквозь раздвижную дверь, перед которой он стоял, просачивалось вечернее солнце. Каждый раз, когда Смид проходил мимо, тень от дверной перекладины скользила по нему, словно медлительный маятник метронома, отмеряя неспешный темп его шагов. Все участники нашей терапевтической группы сидели тихо и дышали, подстраиваясь под ритм шагов наставника. Запеканка, съеденная на ланч, вызывала тяжесть в желудке. В группе нас было семнадцать-восемнадцать человек. Те, кто пробыл здесь довольно долго, знали, что от мяса и плавленого сыра лучше воздержаться; другие приносили ланч с собой, в контейнерах с неоновыми крышками, из которых тянуло тунцом под майонезом. Наблюдая, как едят старшие участники группы, пробывшие в ЛД больше двух-трех лет, я понял, что имел в виду администратор, когда сказал, что мы – большая семья. Большая, но не благополучная. Тосты из хлеба без корочки с ультрамариновым желе: в этой группе терпимо относились к любым предпочтениям в еде. Все понемногу занялись своими делами; напряженный гул поутих, и участники почти перестали искоса друг на друга поглядывать, как бывает, когда большая группа людей вдруг оказывается в интимной обстановке. Один лишь я выглядел чужаком и уныло скоблил макароны с мясом и сыром на своей тарелке, то и дело робко поднимая глаза.

Слева от меня сидела С. – нескладная девушка в принудительной юбке; вскоре она признается, что ее поймали, когда она смазывала влагалище арахисовым маслом для своей собаки.

– Рада познакомиться, – сказала она тем утром до того, как я успел представиться.

С. словно всегда была готова сделать реверанс, нервно теребя края хлопковой юбки. Она уставилась на мои ноги, точнее на плитку под моими ботинками, и на секунду мне показалось, что она разглядывает греховный след, который тянется за мной из внешнего мира.

– Тебе здесь понравится.

Справа от меня сидел парень семнадцати или восемнадцати лет. Обозначим его как Д. Он носил ковбойские джинсы и кривил губы в усмешке, а на его карие глаза опасно спадала длинная челка. Д. постоянно хвастался, что помнит все восемь «разгромных пассажей» из Библии. Разгромными они назывались, потому что осуждали гомосексуальность и отстаивали традиционные гетеросексуальные отношения.

– Я перечитываю их каждый вечер, – признался Д. серьезным и в то же время игривым тоном. Он сжал мою ладонь твердым натренированным рукопожатием. Сотни рукопожатий предшествовали этому, каждое из которых постепенно укрепляло хватку Д. до тех пор, пока он не прошел базовый тест на мужественность. – Помню главы целиком.

Когда наши руки разъединились, я ощутил его пот на своей ладони. «Никаких объятий и физического контакта между клиентами», – припомнил я назидание из справочника. Разрешались только быстрые рукопожатия.

– Знаешь, какой мой любимый? – улыбнулся он. – «Не ложись с мужчиной, как с женщиной, ибо это мерзость». – Позже он поведает мне собственные толкования этих «разгромных пассажей». – Мерзость, – повторил он, медленно откидывая челку полусогнутыми пальцами, на ногтях которых сверкали широкие белые лунки. – Какое безумное слово. На иврите оно звучит как: to’e’va. Евреи употребляли его по отношению к креветкам и к мужеложству. Их очень пугали эти существа с тонкими ножками, которые плавают в море, понимаешь? Они считали их противоестественными.

Еще в нашей группе были неверные муж и жена, бывшие школьные учителя, опозоренные неприличными слухами, и подростки, которых держали здесь против воли. Последние были частью программы «Убежище» – сомнительного мероприятия, рассчитанного на родителей, которые не видели иного выхода, кроме как отправить ребенка в подобное место.

Большинство из нас были с Юга, из той части, где процветал протестантизм, и истории наши звучали до скуки однообразно. Нам всем выставили требование, с которым обычно не сталкиваются в других семьях, где любовь между детьми и родителями безусловна. В какой-то момент прозвучало: «Изменись, или же…» Или же станешь бездомным, нищим, прокаженным, изгоем общества. Мы все были слишком напуганы, чтобы пустить жизнь на самотек; нам рассказывали поучительные истории об одержимости наркотиками и сексом, о людях, умиравших в муках от СПИДа в сточной канаве какого-нибудь занюханного западного городишки. История всегда заканчивалась смертью, и мы верили, что так оно и случится, а в книгах, по телевидению и в кино находили подтверждение своим страхам. В кинотеатрах небольших городов редко можно было увидеть фильм, где освещалась бы тема гомосексуальности, а если и попадалось что-то, то герои фильма обязательно умирали от СПИДа.

Меня записали в «Исток» – двухнедельную экспериментальную программу, которая должна была определить, нужна ли мне длительная терапия. Большинство пациентов проходили трехмесячную терапию, а зачастую и более длительную. Иногда студенты вроде меня выпадали из жизни не меньше чем на год. Это делалось для того, чтобы исключить нездоровое влияние внешнего мира. Многие оставались и дольше. На самом деле бо́льшая часть персонала «Любви в действии» была бывшими пациентами, которые провели в организации два года и решили остаться, не желая возвращаться к прошлой жизни. Такая возможность существовала для всех клиентов ЛД. Бывшие пациенты обязаны были найти работу, заранее получив согласие наставников, быть в состоянии финансово обеспечивать себя, общаться только с теми клиентами, чей характер и статус получили одобрение персонала, держаться подальше от интернета и любых других «светских мест», включая «торговые центры любого типа» и «магазины с нерелигиозной литературой». Так как пациентам дозволялось уходить от офиса ЛД только на ограниченное расстояние, терапевтическая группа становилась для них всем: дорогой, правдой и светом, о которых говорил Иисус в Новом Завете, единственной верной дорогой к Господней любви.

Через две недели персонал ЛД вместе с моими родителями должен был решить, на какой срок меня нужно оторвать от внешнего мира. Название программы говорило само за себя: с «Истока» начинался трудный и долгий путь.

– Расскажи, что ты сделал, Т., – попросил Смид.

Эта часть занятия в группе назывался «обмен опытом».

– Ты должен сознаться, чтобы этого больше не повторилось.

Т. – тучный мужчина среднего возраста, одетый сразу в несколько кардиганов, – встал перед группой и с каменным лицом признался, что пытался покончить с собой. Это была седьмая попытка после начала программы. Таблетки, ножи – он пробовал все, что только мог найти.

– Типичный случай, – прошептал Д., наклонившись ко мне. Его теплое дыхание, отдававшее сигаретами, защекотало мне шею. – Боров жаждет внимания. Комплексы из-за папаши.

Т. утопал в своих черных кардиганах, оттенявших его бледное лицо. То, что опустошило его, осталось далеко в прошлом, но ЛД постарается это раскопать.

– Итак, кто первым бросит камень? – вопросил Смид, повернувшись к группе. – Все мы не без греха, всем нам не хватает милости Божьей.

Казалось, что одним лишь усердием можно обеспечить себе полпобеды в борьбе за образ жизни экс-гея. Ты должен захотеть перемениться, и пока твое желание не станет настолько страстным, что ты скорее умрешь, чем останешься геем, ты не сможешь пройти первый шаг – признать, что был неправ. Причина, по которой у будущего экс-гея вроде Т. не возникало желания меняться, кроется в глубоко зарытой семейной проблеме, отдалявшей его от Бога. Так сказал Смид.

– Самоубийство – не ответ, – говорил наставник. – Ответ – это Бог. Простой и ясный.

– Я совершил ошибку, – заученно произнес Т., пряча иссеченные шрамами руки в карманы кардигана. – С Божьей помощью я почувствую ценность собственной жизни.

Д. закашлялся в кулак, чтобы сдержать смех: «Это навряд ли».

Когда Т. наконец сел, мы хором сказали: «Мы любим тебя, Т.». Это было обязательное требование, правило № 9, зафиксированное в справочнике в разделе «Нормы поведения в группе»: «Когда один из членов группы заканчивает говорить, скажите ему: “Я люблю тебя, __________ ”».

Все Господни дети равны, а потому одно имя легко заменить другим.

– Я люблю тебя, Т., – проговорил Смид.

Тогда я не знал этого, но раньше Смид раздавал совсем иные советы. Он до сих пор разбирается с последствиями того, что посоветовал несколько лет назад одному из первых пациентов программы. Согласно мемфисской газете «Фэмили-энд-френдс», он сказал некоему юноше, что лучше ему умереть, чем остаться геем.

C тех пор блогеры насчитали от двадцати до тридцати самоубийств бывших клиентов «Любви в действии», хотя точное количество подобных инцидентов установить невозможно.

Противоречия на этом не кончаются. В интервью «Дэйли Бист» Петерсон Тоскано, бывший пациент Смида, который посещал ЛД в конце 90-х, упомянул, что одному молодому человеку, «потенциальному отступнику» двадцати лет, считавшему, что он мог бы вести открытую жизнь гея за стенами организации, устроили инсценировку похорон. Члены «Любви в действии» стояли над распростертым телом юноши и вещали: «Как ужасно, что он отдалился от Бога, и посмотрите теперь, что с ним стало; он мертв, потому что перестал бороться». Они читали некрологи, в которых описывалось, что юноша быстро подхватил ВИЧ-инфекцию и заболел СПИДом, и плакали над ним до тех пор, пока не внушили ему, что выхода нет, что греховное поведение приведет его к погибели. Как рассказывал мне потом Тоскано, мальчику удалось сбежать из ЛД, но только через несколько лет, в течение которых он подвергался психологической травле.

Лишь страх стыда и следующий за ним страх перед адом удерживали нас от самоубийства.

Смид замолчал и принялся внимательно всматриваться в наши лица, ожидая, когда на них проступит осознание важности первого шага. Через несколько долгих секунд он резко хлопнул в ладоши и отпустил нас на перерыв. Я встал, потянулся и вышел через стеклянную раздвижную дверь на террасу. Казалось, я могу идти и идти, не останавливаясь, часы, дни, недели. Остальные тоже разбрелись кто куда, скребя ботинками бетон.

Я хотел пообщаться с Д. – он производил довольно приятное впечатление. Он явно не старожил и наверняка помнил свой первый день. Но Д. не встал с места, а я отошел в дальний угол террасы. Сквозь стеклянную дверь я видел С.: она одергивала юбку и застенчиво мне улыбалась. Т. все еще сидел в полукруге, безотрывно глядя вниз, на кусок бетона рядом с моей ногой, где рыжие птички склевывали крошки, рассыпанные кем-то из группы. Он держал руки перед собой так, будто в его ладонях лежали зернышки, которые он собирался раскидать от двери до своего стула.

– А теперь, – произнес Смид и отошел к белой доске, которая висела на противоположной стене, – может кто-нибудь сказать мне, что такое генограмма? – Он хлопнул в ладоши. – Ну, кто-нибудь знает?

Он взял черный маркер с серебристой подставки под доской.

С. расправила плечи и подняла руку; другой рукой она все еще одергивала юбку, натягивая ее на красные бугорки коленей. Мне предстояло выучить важные правила под номерами два, четыре и шесть из раздела «Нормы поведения в группе»: «2) Не сутулиться на стуле, не раскачиваться на задних ножках, не сидеть со скрещенными руками, не закатывать глаза и не изображать отвращение на лице; 4) поднимать руку, прежде чем говорить; 6) клиенты должны сидеть так, чтобы никому не подставить случайно подножку». С. наверняка провела здесь достаточно времени, чтобы укротить бо́льшую часть своих ложных образов.

– Да? – спросил Смид.

– Генограмма – это семейное древо, – сказала С. – Она позволяет составить модель семейной истории. Что-то вроде иллюстрированной генеалогии.

«Или списка персонажей», – подумал я, вспоминая время, которые провел в общежитии, вырисовывая в записной книжке генеалогическое древо семьи из «Грозового перевала». Рядом с каждым персонажем я писал его характеристику вроде «злая Кэти». Интересно, мне вернут блокнот?

– Хороший ответ, – сказал Смид и заглавными буквами размашисто написал вверху доски: «Фамильное древо – генеалогия». – Потом повернулся к нам. – Может, кто-нибудь хочет что-то добавить?

Я заерзал на складном стуле. В таких случаях меня всегда одолевала нервозность и хотелось положить конец напряженному молчанию, которое повисало в классе вслед за вопросом, даже если я не знал правильного ответа. Мне просто необходимо было произвести впечатление на одногруппников; хотелось блеснуть знаниями, показать, что я умный, что оказался здесь случайно и скоро покину это место. Я тут ненадолго и в любой момент могу уйти.

– Хорошая догадка, С., – продолжал Смид.

Он взял из рук блондина пачку постеров и протянул ее Т. Тот взял один и передал дальше.

– Генограмма показывает наследственные модели и греховное поведение наших семей. Она относится не столько к генеалогии, сколько к истории, предшествовавшей нашему нынешнему греховному поведению.

Смид снова отошел к доске и с энтузиазмом открыл маркер. Сперва написал А., что означало «алкоголизм», потом Р., что означало «распущенность». Он заполнил всю доску огромными черными буквами, кодами для наших генограмм. Г – «гомосексуальность»; Н – «наркотики»; $ обозначало «азартные игры»; П – «психическую болезнь»; АБ – «аборт»; Б – «бандитизм»; ПО – «порнографию». Я старался не обращать внимания на то, что пункты в списке разнородные – а это нарушение основного стилистического правила, которое я усвоил еще в школе на уроках английского языка. «Наставник не обязан знать все», – напомнил я себе. Д. взял постер и протянул мне оставшуюся пачку. Я почувствовал, как дрожала его рука, пока он передавал мне бумагу. Свой плакат я положил рядом на бежевый берберский ковер.

Смид повернулся к нам и щелкнул колпачком маркера.

– Травма часто связана с наследственным грехом, – сказал он. – В первую очередь мы должны понять, откуда исходит грех, как он просочился от отца к сыну, от матери к дочери.

Я узнал отрывок из книги «Исход», стих 20: 5, который часто цитировали в нашей церкви.

Я Господь, Бог твой, Бог-ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня.

Блондин выдал каждому из нас по пучку перетянутых резинкой цветных карандашей. Ветераны группы сразу же соскользнули со стульев вниз, чтобы начать знакомую им ежедневную работу. Я последовал их примеру. Мои колени привыкли к твердому полу: мне приходилось часами стоять коленопреклоненным перед алтарем в нашей церкви и просить Господа изменить меня. Я посещал церковь три раза в неделю на протяжении восемнадцати лет, вместе с отцом и другими внимал призывам с алтаря, слушал и старался верить в буквальное толкование Библии.

– Навязчивое поведение родителей служит плохим примером для детей, – продолжал Смид. – В этом часто и кроется ответ, корень греха.

Цветные закодированные генограммы должны были показать, с какого момента наша судьба свернула на ложный путь. Пройди по пути генеалогического древа в обратную сторону, и получишь если не ответ, то указание, поймешь причину своей извращенной сексуальности, выявишь дегенеративную ветвь, отвечающую за грех.

Я подвинул свой листок ближе к Д. С. проследила за мной взглядом, но я притворился, что не заметил.

Д. ткнул мне в ребра красным карандашом, оставив небольшой след на белой рубашке. Мой взгляд упал на его длинную руку, на кисть с фиолетовыми прожилками. Рука чертила на бумаге волнистую красную стрелу насилия, тянущуюся от отца к матери.

– Держу пари, вот корень моего греха, – сказал он.

Д. произнес это так монотонно, безэмоционально, что сложно было понять, шутит он или просто пользуется жаргоном ЛД. Мне вдруг стало интересно: был ли он таким ехидным до того, как попал сюда? И понравился бы он мне больше, если бы мы встретились в другом месте?

– Держу пари, я стал геем из-за домашнего насилия. Или, может, во всем виноваты Н, которые употреблял отец, или АБ, который сделала мать до моего рождения.

Меня поразило, что он так много знает о своей семье. Мои родители отличались скрытностью, и если они упоминали прошлое, виной тому служили случайный всплеск эмоций или очередное нравоучение.

– Не знаю, с чего начать, – сказал я, глазея на пустой лист.

С подобной проблемой я сталкивался каждый раз, когда садился писать. Со временем становилось легче. Я расслаблялся и заходил в собственное сознание через черный ход, садился, скрестив ноги, и изучал символы на бумаге.

– Начни с худшего, – улыбнулся Д., – только если худшее – не ты сам.

Трудно было рисовать генеалогическое древо, опираясь на воспоминания из раннего детства. Жизнь моего отца с того момента, как он почувствовал в себе призвание к служению, заполнила все пробелы нашей семейной истории. Его значимость для города и сообщества перевешивала все, что мы знали о себе. Я был Его Сыном, а мама – Его Женой.

Окружающие и прежде считали отца благочестивым человеком, но в пятьдесят лет он ступил на новый путь; спотыкаясь в проходе, дрожа и плача, он опустился на колени вместе со всей общиной и услышал, как священник объявил, что Господь призвал отца служить Ему.

«Я был потерян, пока не нашел свое призвание», – повторял отец на своих еженедельных проповедях по всему Арканзасу.

Он так часто говорил эти слова, что мы с мамой в конце концов поверили ему и хлопали вместе со всеми.

«Я был ничем, но Господь исцелил меня! Моя жизнь вновь обрела смысл».

Меньше чем через неделю, в середине лечения, мы с мамой должны были уехать к отцу. Его собирались рукополагать как баптистского священника. Нам предстояло подняться на ярко освещенную сцену под взорами двух сотен людей. Поездка была одобрена руководством ЛД и считалась важной частью моего развития и хорошей возможностью проверить мою преданность правому делу. В церкви нам с мамой полагалось держаться за руки, улыбаться и разражаться рыданиями в нужные моменты. Со всех концов Арканзаса туда ринутся члены Американской баптистской миссионерской ассоциации, чтобы открыто поговорить с человеком, который, как считали многие, может стать новым Петром или Павлом и чьи нравственные ориентиры достойны подражания; с тем, кто свято верит в непогрешимость Библии и кто сможет решить сложные проблемы, уже терзавшие церковь, такие как развод, внебрачное сожительство и, конечно же, гомосексуальность.

– Разберись сначала с собой, – сказал Д., добавляя последние штрихи на свою схему. Он так привык к этим упражнениям, что мог нарисовать семейное древо с закрытыми глазами. – А потом углубляйся в историю собственной семьи.

На самом верху листа я написал имена прадедушек и прабабушек, потом – дедушек и бабушек, а после – родителей. К родителям добавил еще тетушек и дядюшек и двоюродных братьев и сестер. В самом низу маленькими буквами я обозначил свое имя. Потом, следуя расшифровке генограммы, приписал не больше двух букв каждому родственнику. У дедушки были проблемы с алкоголем: А. Бабушка развелась с ним из-за проблем с алкоголем: две косые черты. Бабушка и дедушка, которые умерли один за другим: два крестика. Тетя, у которой и первый и второй мужья погибли в авиакатастрофах на пути в Сайгон, которая потом вышла еще раз замуж и развелась: линия и две косые черты. Дядя, который принимал наркотики, пил и играл в азартные игры: Н, А и $ соответственно.

Моя семейная генограмма обретала смысл с каждым закрашенным квадратиком, начертанными стрелами и буквами. Она дарила чувство защищенности: можно было обвинить во всем тех, кто шел до меня, присвоить каждому правильный символ и стереть другие характеристики. Я мог бы написать рядом со своим именем букву Г, и остальные присущие мне черты перестанут иметь значение. Возникни у меня вопрос, почему я сижу здесь среди незнакомцев, я посчитал бы список семейных грехов, пожал плечами и перешел к следующему заданию, не задавая дополнительных вопросов. Все то, о чем я так переживал, – кто я на самом деле и что привело меня сюда, в эту самую минуту, – можно было просто свернуть вместе с моей генограммой, спрятать в папку и засунуть в обширную картотеку ЛД.

– Судя по всему, у тебя много А с обеих сторон, – внимательно рассматривая мою схему, сказал Д. все тем же невыразительным тоном. – Должно быть, это сильно повлияло на твоих родителей. Знаешь, говорят, самый большой грех приходит через поколение. Ты, наверное, тот еще гей.

– Вот отстой, – сказал я, оглядевшись по сторонам, чтобы убедиться, что никто меня не слышал. Любые ругательства, даже самые мягкие, были строго запрещены. – Похоже, мне придется долго лечиться.

Смид подошел к нам и принялся внимательно изучать наши графики.

– Хорошая работа, – произнес он и похлопал меня по спине.

Холодные, тонкие пальцы едва коснулись меня. Позже я вновь почувствую его прикосновение, когда он приподнимет меня за локоть, чтобы выправить мою манерную осанку на нечто более подходящее гетеросексуалу, вроде расслабленной позы а-ля кроманьонец, принятой в южных городках, где я вырос.

– Чтобы я больше не слышал подобных выражений, – добавил он тихо баритоном, истощенным от напряжения. – Здесь говорят только языком Господа.

Я уловил, как С. тихо засмеялась за моей спиной.

– Салага, – прошептала она.

– Охренеть удивила! – ответил я.

Ругань прозвучала как пощечина, но она быстро взяла себя в руки и опять засмеялась. Засмеялась достаточно громко, чтобы вновь привлечь внимание Смида.

Кажется, в тот момент она была рада, что в кои-то веки не она стала предметом насмешек и что внимание людей, считавших себя счастливчиками на ее фоне (ведь она хранила гораздо более позорную тайну), переключилось на кого-то другого. Была рада, что на один миг никто не представлял ее на полу в тесной гостиной трейлера (полбанки арахисового масла темным пятном стоит на кухонной столешнице) и ее родителей, которые обнаружили свою изменившуюся до неузнаваемости дочь.

– Не спеши, – сказал Смид, возвращаясь ко мне. – Со временем все получится.

Я засунул карандаш за ухо и внимательно осмотрел наполовину законченную генограмму, вспоминая грехи своих предков. Так я и просидел до конца занятия, боясь написать то, что не смогу потом стереть.

Прямолинейные люди

Мужчины заходили в салон, скрипя подошвами кожаных ботинок по плитке. Прошлая ночь принесла несколько сантиметров осадков, которые наутро затекли в трещины бетонных подъездных дорог, в резиновые уплотнители машинных дверей и щели деревянных настилов. Казалось, синоптик с заученным среднезападным акцентом ошибся, и дождя на самом деле не было. Дороги высохли, и после второй-третьей чашки кофе мужчины могли ничего и не заметить, если бы не скрип их ботинок, знаменующих, что ночью случилось ненастье.

– Говорю вам, это конец света, – сказал брат Нильсон.

Двое мужчин помогли ему дохромать до черного кожаного дивана в углу автосалона. Увидев свое искаженное отражение в припаркованном в центре зала красном «Мустанге», брат Нильсон улыбнулся, а потом отвернулся.

– Война на Ближнем Востоке! А ради чего? Почему мы их просто не уничтожим ядерной бомбой?

Брат Нильсон заслужил уважение, двадцать лет проработав дьяконом в местной баптистской церкви. Как только его здоровье начало слабеть, а тело – стареть, авторитет дьякона – главной опоры нашей церкви в маленьком арканзасском городке – резко возрос. Правда, в конечном счете путь к респектабельности стоил ему тщеславия.

«Все девушки хотели быть со мной, – говаривал он. – Выстраивались в очередь сотнями, на любой вкус и цвет».

А теперь края его брюк волочились по полу, собирая капли воды, занесенной внутрь другими.

– Почему люди любят все так усложнять? Си-эн-эн пытается внушить нам с экранов телевизоров, что мы не должны были вмешиваться. Они что, не понимают, что Иисус придет со дня на день? – Он со скрипом опустился на кожаный диван. – Я уверен в этом как никто другой.

Многие (в том числе мой отец) повторяли проповедь, в которой говорится, что у Господа есть время только для прямолинейного человека. Свои мысли следует высказывать как можно яснее.

«Нейтралитета не существует, – говорил отец. – Есть только черное и белое, и никакого промежутка между».

Я наблюдал за ними из двери отцовского кабинета. В одной руке я держал Библию короля Иакова в кожаном переплете, другой вцепился в дверной косяк. Спустя пять минут я встану на колени перед диваном и впервые в жизни буду читать Библию перед отцом и его рабочими. После того как несколько лет назад отец переехал в этот город и возглавил салон «Форда», он каждое утро устраивал для служащих чтение Библии. Как и многие верующие, он беспокоился, что в школах и на работе теперь уже совсем не молятся и, несмотря на то что президент страны был протестантом, Христос здесь лишился былого почитания, а под угрозу отмены попали даже такие религиозные оплоты, как клятва верности и празднование Рождества. Мои родители с самого детства посещали церковь, а учитывая, что в городе, в котором они провели бо́льшую часть жизни, была только одна церковь, они всегда оставались баптистскими миссионерами и постоянно беспокоились о том, как привести к Господу других людей. Там, где двое или трое соберутся во имя Мое, там и Я буду среди них. Как и все баптистские миссионеры, папа понимал эту цитату буквально и, как все протестанты, верил, что чем больше душ он приведет к Христу, тем больше людей спасется от вечного адского пламени. Две души – необходимый минимум, три – тоже неплохо, но еще лучше девять или десять.

«Я хочу привести к Господу как минимум тысячу душ, прежде чем умру», – говорил он мне едва ли не каждый день.

Каждое лето я мыл в его автосалоне машины, что в каком-то смысле защищало меня от работы по спасению душ. В свои восемнадцать я еще не совершал богослужений. Отец в этом никогда не признавался, но он специально загружал меня физическим трудом на каникулах, чтобы воспитать из меня нормального здорового мужика-южанина и смягчить задротские и женственные повадки. Моими трудовыми соратниками были герметики, полироли, средства для удаления царапин и очистители покрышек. Я не очень разбирался во всех этих розовых, фиолетовых, желтых жидкостях и различал их скорее по запаху и следам, которые оставались на моей загорелой коже и позже окрашивали пену, стекавшую в душевой слив в конце каждого рабочего дня. Когда отец спрашивал, перед сколькими клиентами я свидетельствовал за день, я улыбался и отвечал: «Не думаю, что у мойки высокого давления есть душа, хоть она и шумит как сумасшедшая». Отец отвечал на это: «Надо ее наконец починить», – и отворачивался.

Но во время утреннего чтения Библии шуткой мне не отделаться. Я должен выступить достойно, иначе опозорю отца перед сотрудниками. Ведь все воспринимают меня как его продолжение. Станешь таким, как твой старик. Интересно, каким даром наградил тебя Господь. Из моих уст должно излиться нечто необычное, как вино в Кане Галилейской[1], когда пустые сосуды внезапно наполнились, свадебный пир возобновился, а ученики поверили в чудо.

Когда мама присоединится к нам за обедом в «Лесном массиве» – единственном приличном ресторане в городе, с залом, перекрытым деревянными балками, с которых свешиваются огромные пилы, чьи ржавые лезвия больше моей головы раза в три, – отец посмотрит по сторонам на жующих людей и прискорбно вздохнет, отчего его голос сделается тихим и глухим: «Как вы думаете, сколько душ из этого зала отправятся прямо в ад?» И перед уходом он устроит целое представление и оплатит всем посетителям обед. Встанет из-за стола, остановит официантку, скользящую на автопилоте мимо засаленных лиц, и прошепчет ей свое пожелание на ухо. Люди будут проходить мимо нас, а мы с мамой замрем у выхода в ожидании отца. Пара посетителей подойдут отказаться от его благотворительности, а он им скажет: «Господь благословил меня. Он благословит и вас, если вы впустите Его в свое сердце». Но бо́льшая часть гостей так и будет сидеть за столиками, пропитанная запахом жареной курицы, а когда придет время платить, станет хмуро щуриться на официантку, как будто она каким-то образом виновата в их неловком положении. В этом маленьком южном городке никто не любит чувствовать себя обязанным, и моему отцу это прекрасно известно.

Слушая размеренные разговоры брата Нельсона с рабочими, я подергивал дверной косяк в кабинете отца, пока чуть его не оторвал. Многие сотрудники автосалона регулярно посещали нашу церковь. Кто-то из них был более набожным, кто-то старался ради отца, но все они оставались братьями – так баптистские миссионеры называют последователей Христа. Братья и сестры, служащие Отцу во имя Сына. Я не мог разобрать, что они говорят, но слышал их до боли возбужденную речь, каждый слог которой звучал как громкое жужжание, торопливый взмах крыльев.

– Утром было еще одно землетрясение, – сказал отец. – Ты готов к Вознесению?

Я слышал, как у меня за спиной он одним пальцем настукивает по клавиатуре, подстраиваясь под ритм полированных хромированных часов, висевших над столом. Отец недавно сменил подключение к интернету через модем на высокоскоростную цифровую абонентскую линию и каждое утро искал в заголовках новостей Yahoo! доказательства грядущего Армагеддона. Землетрясение в Гиндукуше, погубившее сотни жизней, захват заложников в церкви Рождества, вторжение США в Афганистан – все это он связывал с пророчествами из Откровения Иоанна Богослова, руководствуясь простой логикой: если каждое слово в Библии понимать буквально, то бедствия и пожары, о которых свидетельствует Иоанн Богослов, это бедствия и пожары нашего времени. Единственное, на что можно было надеяться перед грядущим Концом Света, – что, прежде чем начнется Вознесение, страна встанет на верный путь и во всеуслышание поклянется в верности Христу, загладив тем самым хотя бы толику своих грехов, которые пока искупает лишь избранием в президенты настоящих, вновь обращенных в веру республиканцев.

– Готов, – ответил я, повернувшись к отцу.

Я представил грядущее землетрясение: игрушечные модели хот-родов[2], заполняющие полки в его кабинете, сыплются на пол, крошечные дверцы скрипят, срываясь с петель. Как человек, который собрал четырнадцать стрит-родов[3] из металлолома и выиграл главный приз в Эвансвилле[4], штат Индиана, благодаря своему аквамариновому «Форду» 1934 года, он был готов – нет, даже жаждал – увидеть, как под звуки небесных труб вся его работа провалится в тартарары. Отец ничего не делал вполсилы. Когда он решил конструировать машины, то собрал не одну, а четырнадцать; когда решил служить Господу, делал это так, чтобы не подвергать опасности материальное благополучие собственной семьи, поэтому объявил свой бизнес богоугодным делом. Его кумиром был Билли Грэм – евангелист, который умело использовал свою публичность и, вооружившись доверием не менее одиннадцати президентов, долгое время формировал политический климат в стране. Еще до того, как отец стал пастором своей церкви, его влияние на прихожан было сравнимо по силе с влиянием Грэма, только в меньшем масштабе. Полицейские нашего городка, те, кто приобретал у отца белые квадратные «форды» «Краун-Виктория», никогда не уходили без его напутствия: наводить порядок в городе и, самое главное, распространять Евангелие среди неверующих.

– Мы должны быть бдительными, – сказал отец, глядя на меня поверх монитора. – Ибо восстанут лжехристы и лжепророки и дадут великие знамения и чудеса.

Он несколько раз кликнул мышкой своей большой рукой – рукой, которая с легкостью могла разобрать карбюратор, но с трудом справлялась с компьютером из-за шрамов и обожженной кожи.

За несколько лет до моего рождения отец остановился на шоссе, пересекавшем наш город, чтобы помочь человеку, у которого сломалась машина. Он заполз под автомобиль, чтобы выяснить причину поломки, а незнакомец в этот момент повернул ключ в зажигании, и бензин, вытекавший из карбюратора, оставил ожоги третьей степени на лице и руках отца. Нервы в его ладонях были повреждены, поэтому теперь он мог держать руку над горящей свечой секунд тридцать и дольше, до тех пор пока мы с мамой криками не просили ее убрать. Когда меня в младенчестве мучили колики, он, устроившись в кресле-качалке, успокаивал меня, близко поднеся к лицу горящую свечу. Свеча горела в стеклянной подставке, а он клал ладонь сверху, пока пламя едва не затухало. И делал так много раз, пока я не уставал и не приникал к его груди, а он пел мне одну из собственных колыбельных:

Он мой старый добрый друг,

Что сказать еще?

Славный парень,

Милый друг,

И на этом все.

В определенные моменты жизни отец наверняка задавался вопросом, почему незнакомец повернул ключ в зажигании. Зачем вообще кому бы то ни было поворачивать ключ в такой ситуации?

«Что бы ты ни делал, – говорил мне отец, осматривая мотор чьей-нибудь машины, – ни в коем случае не поворачивай ключ в зажигании».

Возможно, между ними произошло какое-то недопонимание, что-то, что позволило незнакомцу включить зажигание в тот момент, когда добрый самаритянин заполз под его автомобиль. В любом случае незнакомец не колебался ни минуты.

Мама рассказывала, что, когда покрытый золой отец с обожженным лицом показался в дверях, дрожа как осиновый лист, она не хотела пускать его в дом. В тот момент она пылесосила и решила, что отец с ног до головы в грязи.

«Не заходи, – сказала она, – подожди, пока я закончу».

Спустя время, стоя в больнице у его койки и надеясь, что однажды его рука заживет и она сможет вновь к ней прикоснуться, мама чувствовала не любовь, а жалость и страх. Жалость – потому что он, ни минуты не сомневаясь, рискнул жизнью ради незнакомца; страх перед тем, как переменится жизнь видного двадцатилетнего парня, бывшего квотербека с ямочками на щеках и подбородке, точь-в-точь как у Джона Траволты в «Лихорадке субботнего вечера». Повязки снимут только через несколько недель, и тогда станет ясно, прижилась ли пересаженная кожа и на что теперь похоже его лицо.

– За всеми землетрясениями не уследишь, – сказал отец и, отбросив мышку на стопку бумаги, хрустнул костяшками пальцев. – Но если ты облечен во всеоружие Господа, тебе не нужно убежище. – Он указал на Библию у меня в руках.

– Точно, – согласился я.

Я представил, как саранча штопором пикирует с облаков, как тела неверующих протыкают посеребренные мечи. И где-то в глубине сознания вновь проснулась мысль, которая с недавнего времени начала мучить меня: что, если и я буду среди них?

В свои восемнадцать мне было что скрывать, особенно от своей девушки, которую звали Хлоя и чье пристрастие к французским поцелуям заставляло холодеть все мои внутренности. Неделю назад мы сидели в машине у ее дома, и Хлоя дотронулась до моей ноги. Я отодвинулся и забормотал, крутя рычаг отопления: «Что-то холодновато здесь». Мне хотелось отодвинуться подальше и нажать кнопку катапультирования. В голове в этот момент разворачивался мой личный Армагеддон: зажатая кнопка пульта управления, террорист в капюшоне, который медленно отходит от разлетевшихся во все стороны обломков, лоскуты моей фланелевой рубашки, плывущие по воздуху в язычках пламени, коренастый полицейский с бычьей шеей, который извлекает из обуглившихся после взрыва останков фиолетовую резинку Хлои.

– Кроме того, нам стоит подождать до свадьбы, – сказал я, испугавшись, что за ее жестом последует нечто более интимное.

– Ты прав, – согласилась она и убрала руку.

Мы были вместе уже полтора года, и прихожане нашей церкви хотели, чтобы мы поженились до того, как студенческая жизнь нас изменит. Тем летом мы ездили во Флориду вместе с моими мамой и тетей. Когда мы сели в машину, в водительское окно заглянула мать Хлои и театральным шепотом произнесла маме в ухо: «Знаешь, после поездки все изменится. Вы ведь поселитесь в одном гостиничном номере. Все изменится!»

Но ничего не изменилось. По ночам мы с Хлоей тайком сбегали с бутылочкой охлажденного в ведерке вина и сидели у подсвеченного бассейна, наблюдая за волнистой рябью и прислушиваясь к сердитому прибою, бушевавшему где-то в темноте. Я начал думать, что ничего, кроме дружбы, нам не нужно. Только с Хлоей я чувствовал себя полноценным. Было забавно ходить с ней по школьным коридорам и ловить на себе одобрительные взгляды. Я читал в ее глазах настоящую любовь, на которую когда-нибудь, возможно, смогу ответить. В нашу первую встречу в церкви она улыбнулась мне так искренне, что сразу после службы я пригласил ее на свидание, и вскоре мы погрузились в счастливую повседневность: смотрели вместе кино, слушали музыку, играли в видеоигры, помогали друг другу с домашними заданиями. Как будто и не в чем было признаваться, пока не случился этот интимный момент в машине, после которого между нами возникло напряжение.

Мы с отцом вышли из кабинета и присоединились к работникам, вставшим на колени на холодную плитку у дивана. Над нашими головами красовалась вывеска: «СКВЕРНОСЛОВИЕ НЕ ДОПУСКАЕТСЯ. РАБОТАЕМ С БЛАГОСЛОВЕНИЯ ГОСПОДА».

Брат Хэнк, который стоял слева от меня, так зажмурился, что в уголках его глаз появились белые морщинки. Он был лучшим продавцом в салоне отца и всегда находил что сказать.

– Господь всемогущий, – начал он, – даруй этому мальчику сил донести свою проповедь сегодня.

Тяжелой рукой он приобнял меня за плечи и прижал к своим ребрам. Я почувствовал резкий аромат ментола и запах земли с его фермы, которую я мельком видел, когда гулял в лесу недалеко от дома.

– Даруй ему благодать, – продолжал брат Хэнк, – и милость.

Он на секунду умолк, позволив отдаленному тиканью хромированных часов в кабинете отца настроить всех на серьезный лад. Кто-то одобрительно закряхтел.

– Да, Господи, – сказали все. – Да будет так, да будет так, да будет так, – повторили они.

Брат Хэнк снял руку с моих плеч и вознес ее у меня над головой. Так делал отец, когда шутя разбивал о мою голову воображаемое яйцо и изображал, как желток стекает по моим щекам.

– Сделай его сосудом истины. Да не изольется ложь из благословенного источника. Аминь!

– Аминь! – воскликнули мужчины и, скрипя коленями, поднялись на ноги.

Мы уселись на стулья, поставленные кругом у дивана. Брат Нильсон и мой отец сидели в середине. Брат Хэнк достал стопку Библий из ящика соседнего стола и расправил их веером, как колоду карт. Каждый внимательно выбрал себе по экземпляру и старательно осмотрел его, прежде чем открыть.

– Расскажи мне что-нибудь, прежде чем мы начнем, – попросил брат Нильсон, выудив собственную Библию из-под диванной подушки. На потрескавшейся кожаной обложке золотыми буквами блестело его имя. Потрепанная Библия словно говорила нам: «Перед вами человек, чьи пальцы мнут и листают эти страницы вот уже двадцать лет. Перед вами человек, проливший немало слез над этой книгой и промочивший ими красные слова нашего Спасителя». – Я тут поговорил с парнями, и мне вот что интересно, мальчик, – продолжал брат Нильсон. – Что ты думаешь о ближневосточной проблеме? Правильно ли ведет себя президент?

Я замер. Присутствие Хлои защищало меня от прямых вопросов о сексуальных предпочтениях, но я мог себя выдать, высказав неугодное мнение. Я всегда нервничал, когда приходилось о чем-то высказываться. Одно дело прослыть неженкой, и совсем другое – неженкой, сочувствующей арабам: это могло навести на мысль о моем тайном влечении к мужчинам. А если подобное выйдет наружу, то ничто уже не остановит окружающих от того, чтобы размолоть в пыль каждую крупинку моей личности. Любое высказанное мною мнение превратится в очередной симптом моей гомосексуальности. Я мог похвастаться, что натер до блеска больше автомобилей, чем любой другой работник моего отца; мог тыкать пальцем в мальчишку в школе и смеяться над ним из-за того, что он носит узкие джинсы и зализанную прическу… Но если меня заподозрят в особых склонностях и мыслях, то я перестану быть человеком в глазах этих людей, в глазах моего отца.

– Ну что? – спросил брат Нильсон. Подавшись вперед, он вяло улыбнулся. Казалось, ему нужно приложить немало усилий, чтобы оторвать спину от кожаного дивана. – Язык проглотил?

Я приготовил отрывок про Иова, несчастнейшего из несчастных ветхозаветных героев. Решил, что если буду придерживаться Писания, то смогу увернуться от критики и пристального внимания стеклянных стен салона, похожих на стекла микроскопа, сквозь которые лился желтый свет, обнажая мою затухающую веру и подозрительную манерность. Растерявшись, я не знал, что делать или говорить.

Я кашлянул в кулак и открыл Библию, стараясь не обращать внимания на взгляд брата Нильсона.

– Пример Иова показывает нам, что мы не знаем волю Божью, – начал я. – Почему случается плохое? И почему – с хорошими людьми?

Я бессмысленно глядел в книгу, стараясь успокоить дрожащие руки. Взгляды брата Нильсона и отца прожигали меня насквозь, но я не смотрел в их сторону, а перелистывал страницы в надежде, что смогу собраться с мыслями.

– Продолжай, мальчик, – сказал брат Нильсон. – Пусть Святой Дух говорит через тебя.

Я вглядывался в слова, пока они не превратились в набор бессмысленных символов и не закружились перед глазами. Простые фразы, заученные мной накануне вечером, отказывались вставать рядом с истертыми банальностями, которые прививали мне три раза в неделю в церкви с момента моего рождения.

– Иов был хорошим человеком, – сказал я. – Он не заслужил того, что с ним случилось. Но друзья не слушали его. Они…

То, что я пытался сказать, было невозможно, слишком сложно обратить в слова. Когда в жизни Иова все рухнуло, когда из-за пари между Сатаной и Господом погибли его жена, двое детей и весь домашний скот, друзья спросили, в чем он провинился, чем заслужил наказание Господа. Они только этим могли объяснить случившееся. Плохое случается с плохими людьми. Но как быть, если с плохим человеком случается хорошее и наоборот?

Я поднял глаза как раз в тот момент, когда Хлоя подъехала к салону. Свои длинные волосы она собирала в хвост; брекеты портили ее улыбку. Сколько раз я использовал их как предлог, чтобы прервать поцелуи взасос. На чтение и обсуждение Библии женщин не допускали, но Хлоя была немного бунтарка. Она считала, что женщины, как и мужчины, имеют полное право занимать в церкви важные руководящие должности, правда, сказала мне об этом по секрету. Большинство прихожанок, как и моя мама, твердили, что в Писании четко указана роль женщины и что священнослужителем должен быть мужчина, но попадались и те, кто оспаривал это мнение.

Сегодня, однако, Хлоя осталась в машине и наблюдала за мной издалека, пытаясь понять, обладаю ли я качеством, которое отец и другие мужчины жаждали во мне увидеть, – уверенностью будущего церковного лидера. Крест патриарха должен был перейти от брата Нильсона к моему отцу, а потом и ко мне.

Я почувствовал, как краснею до кончиков ушей; захлопнув книгу, я уставился на свои ботинки.

– Я не…

Плитка под ногами высохла, и в следах, оставленных резиновыми подошвами, светилась занесенная с улицы пыльца. Пол надо было протереть. На улице в ряд стояли машины, которые необходимо было помыть, – прошедший дождь оставил разводы на товаре моего отца.

– Ничего, сынок, – сказал отец, не поднимая глаз от Библии. – Попробуем как-нибудь в другой раз.

У меня пересохло во рту, а язык еле ворочался под тяжестью слов.

– Я потерял мысль, – сказал я и посмотрел в сторону.

Наши силуэты отражались в заднем окне «Мустанга». Растянутые фигуры в выпуклом стекле машины напоминали тонкий длинный ободок золотого кольца, разорванного в области между моей правой ногой и подлокотником дивана.

Брат Нильсон открыл Библию и прочистил горло.

– Ничего, – сказал он. – Не все из нас умеют толковать Писание.

И заговорил о славе небесной и вечной жизни.

Несколько часов спустя, сидя с мамой, папой и Хлоей в «Лесном массиве», я размышлял над словами брата Нильсона. Глядя на огромную пилу над столом, я представлял, как она соскакивает с гвоздя, удерживающего ее на стене; представлял, как она распиливает наш город на две части. Той же ночью мне приснился брат Нильсон; он стоял в хлопающих на ветру боксерах на краю одной половины нашей распиленной гостиной, которая медленно уплывала прочь. Его старое обесиленное тело не могло перепрыгнуть через увеличивающуюся пропасть, так что вскоре он исчез, унесенный материковым дрейфом.

Правда заключалась в том, что друзья Иова ничего не поняли. Ни Элифаз, ни Билдад, ни Цофар. Иов потерял все: скот, жену, двоих красавиц-дочерей. Щелчок пальцами, и все исчезло. Только Елиуй, самый юный из друзей Иова, осознал несправедливость потери, понесенной его другом.

Крепкая семья, дом, машина. Для окружавших меня мужчин, как и для меня в то время, все это было признаком хорошей обеспеченной жизни. Неважно, что теперь мы торгуем машинами, а не скотом и что нам не понять истинных причин войны и не суждено увидеть, как военные «хаммеры» рассекают пустыню. В конце концов, Бог даровал Иову другую жену и детей и даже новый скот. Что бы ни случилось, как бы мы ни страдали, если у нас есть вера, Господь вернет нам все, пересадит кожу, слепит новые тела взамен изможденным.

Грозовые тучи, как и прошлой ночью, двигались на плато Озарк.

«Холодный фронт достигнет своей цели к утру, – сказал метеоролог со среднезападным акцентом, резко обрывая, а не растягивая слова, как делают южане. – Однако вы вряд ли его почувствуете». – Он улыбнулся, и его карие глаза сверкнули в свете студийных ламп.

Я лежал в кровати и перечитывал книгу Иова, надеясь придумать какую-нибудь простую трактовку Писания и успокоить ту часть моего сознания, которая заставила меня запинаться и заикаться этим утром.

Даже обычное созерцание Библии давало мне ощущение причастности. Иногда я открывал ее и распрямлял страницы, делая еще один залом на корешке, чтобы хоть немного приблизиться к отцу.

Я провел пальцем по закладкам с оглавлением, вырубленным на срезе книги, и сжал ее края, пока слова не обрели смысл, который я мог преподнести в доказательство своей веры. Потом закрыл Библию и положил ее на тумбочку рядом с кроватью.

Вибрация телефона вывела меня из полусознательного состояния – пришло сообщение от Хлои.

«Что делаешь?»

«Ничего», – написал я в ответ и засунул телефон под подушку. Мне хотелось придушить его, пока вибрации не стихнут. Хлоя донимала меня вопросом о том, как прошло чтение Библии, с самого своего приезда в салон. Я только бормотал, что все прошло нормально.

Отцовского храпа я не слышал, а потому решил, что ему тоже не спится. И я боялся, что не из-за грозы. Звучные раскаты грома, будившие людей той ночью и заставлявшие оленей бросаться со страху под колеса машин, казались ерундой по сравнению с грозой, которая, должно быть, бушевала в отцовском сознании, терзаемом страхами за сына. Несколько минут я вслушивался в тишину, пытаясь услышать его молитву, и спрашивал себя, видит ли он снова у кровати Иисуса, истекающего кровью на простыни. Отец утверждал, что его часто тяготили подобные видения.

Когда он наконец уснул, его мощный храп едва ли не сотрясал картины в золоченых рамах, висевшие в коридоре рядом с моей спальней. Уже многие годы мама спала в соседней, гостевой комнате; она говорила, что не способна заснуть рядом с отцом, ведь после каждого его вздоха визжат пружины и сотрясается кровать. Когда мне было семь или восемь, я часто просыпался от мучивших меня кошмаров с библейскими сюжетами. Синее пламя лизало мне пятки, а за ним таилась бездна, черноту которой я скорее чувствовал, чем видел. И тогда я шел в спальню отца и вставал у его кровати, надеясь, что он проснется. Мне казалось, что он поймет меня без слов и что связь между нами, столь естественная и прочная, его разбудит. Стоя рядом с зеркальным шкафом, я разглядывал отражение комнаты, озаренной голубым светом телевизора, который отец оставлял включенным. Дрожа и злясь, я боялся возвращаться к своим кошмарам. Спустя несколько часов я шел в мамину спальню и разыгрывал тот же нелепый ритуал. Мама почти сразу чувствовала мое появление и притягивала меня к себе в постель, пододвигаясь и уступая нагретое место.

«Люблю тебя», – говорила она.

«А я тебя», – отвечал я, поворачиваясь к ней спиной и поглаживая теплую простынь до тех пор, пока не чувствовал на ладони запах ее лавандового крема.

Под подушкой снова зажужжал телефон. Вибрация становилась громче и настойчивей, и, наконец сфокусировав размытый взгляд, я уставился на перекладины кровати у меня над головой. На этой двухъярусной кровати я спал даже в старшей школе, потому что иногда по ночам приходила мама и засыпала на верхней койке, свешивая тонкую руку. Теперь я представлял, как трескается дерево, как сыплются на меня доски. После нескольких нескончаемых жужжаний я залез под подушку и щелкнул крышкой телефона.

– Почему ты не отвечаешь на звонки? – спросила Хлоя.

– Просто устал, – солгал я.

Я знал, что только она могла по-настоящему меня утешить, но боялся, что если расскажу о своем провале в салоне, то приоткрою завесу над тайной, которую еще никому не был готов доверить. И дело даже не в том, что я не походил на отца и не мог продолжить его работу; я боялся, что не подхожу ни для какой угодно Господней работы, что из-за определенных побуждений и мыслей я уже играю в другой команде.

– Гроза.

От волнения тон ее голоса всегда повышался на октаву. Хотел бы я быть парнем, готовым ее защитить и успокоить, пусть сейчас и казалось, что я нуждаюсь в ней больше, чем она во мне.

– Все будет хорошо, – сказал я.

Когда я смогу ей открыться? И как скажу об этом? И, если я признаюсь Хлое, что помешает ей сразу же бросить меня ради кого-то более перспективного, кого-то с меньшими проблемами? Я понимал: неправильно думать, что она сразу со мной расстанется. Хлоя так легко не отступит, я никогда не встречал столь оптимистичного человека. Но я не верил, что она останется со мной, что мы будем и дальше встречаться, узнай она о моем изъяне. Едва сознавшись, я тут же перечеркну и без того слабую надежду на нормальную жизнь. Справься я самостоятельно и будь у меня время, я бы сохранил нашу невинность. Если бы мне это удалось, я бы ужился с обманом, считая свои прошлые желания лишь сатанинским искушением. Я бы испытал радость от того, что устоял перед ним, сдержал себя и выбрал жизнь с Хлоей. В то время такой ход мыслей не казался мне эгоистичным.

Теперь мы перешли к молчаливой части нашего разговора. В этой части я обычно злился, потом чувствовал вину, а затем скуку. Однако, несмотря на скуку, меня не оставляло чувство, что Господь хочет, чтобы мы были вместе. Разве могло быть иначе? Разве могла церковь ошибаться? А то, что я чувствовал, было, возможно, побочным проявлением нашей незрелости. Мы должны были перерасти ее, должны были срастись друг с другом, с Господом. Поэтому каждый вечер часами мы молчали в трубку: Хлоя на одном конце, с книжкой или уставившись в телевизор, я на другом с видеоигрой – в ожидании неловких реплик друг друга.

Я отбросил простыни, поднялся и сел посреди спальни, скрестив ноги и зажав телефон между ухом и плечом. Сгоревшие на солнце колени жгло; я чувствовал исходивший от кожи лимонный запах моющих средств. Включив телевизор, взял джойстик от приставки и нажал на кнопку. Зажглось меню, а потом на экране возник высокий мужчина с торчащими в стороны черными волосами. Он стоял посреди леса. На нем была подбитая мехом кожаная куртка; с широкого черного пояса свешивалась длинная цепь. В руках он держал меч, который завораживал меня не столько потому, что был наполовину мечом, наполовину ружьем, сколько потому, что его рукоятка была отделана блестящими серебристыми камнями. Они напоминали мне мамину коллекцию браслетов «Брайтон», которые при любом свете сверкали на ее тонких запястьях и ослепляли своей невероятной красотой.

Смысл игры заключался в передвижении из одного городка в другой в поисках определенных объектов и заданий. Опасности подстерегали на каждом шагу: машин в этом мире почти не было, поэтому приходилось передвигаться пешком, и в самый неожиданный момент экран словно засасывало в воронку, краски леса размывались, и передо мной оказывался враг, обычно какая-нибудь химера, словно соскочившая со страниц средневекового бестиария, некто вроде плюющей зеленой слизью лошади с рычащей львиной головой, ветками вместо рук и собачьими клыками. Победа над врагом приносила не только новое блестящее снаряжение, которое ловко добавлялось на предметную панель, но и полное удовлетворение от достигнутого.

Словно порядок, восстановленный из хаоса. Дух Божий, парящий над водами в «Бытии». Или Творец, пронзающий Левиафана в Книге Иова.

Бывало, я часами неподвижно сидел, уставившись в экран, где в барочном дворце персонаж игры чесал в затылке и стоял в позе контрапост – перенеся вес на одну ногу и чуть задрав бедро; в позе, которую любой сотрудник автосалона счел бы женственной и вызывающей. Я чувствовал, что если шевельнусь, то разрушу чары и снова окажусь в мире, в котором я уже слишком взрослый, чтобы залезать к маме в кровать из страха перед адом.

Когда я достиг половой зрелости и меня все чаще стали одолевать фантазии о мужчинах, я так увлекся видеоиграми, что мог целые выходные провести перед экраном. Несколько раз, когда я больше не мог игнорировать естественные потребности организма, я вставал у изножья кровати и мочился прямо на ковер. Не знаю, входила ли мама в мою комнату, пока я был в школе, но я очень этого хотел. Хотел, чтобы она расшифровала влажные иероглифы, которые я чертил для нее и смысл которых сам не мог понять: иногда я рисовал собственное имя, чаще восьмерку или, в зависимости от угла зрения, знак бесконечности. Чувствуя вину, сразу после школы я пробирался в ванную, доставал чистящие средства и распылял по ковру, чтобы замаскировать запах мочи. Ближе к шестнадцати я перестал так делать, но мне все равно казалось, что я оскверняю наш дом, и иногда я даже фантазировал, будто он горит, а мы стоим снаружи, прижавшись друг к другу, и словно в замедленной съемке наблюдаем, как рушатся стены. Нет, я не считал, что осквернение решит мои проблемы. Просто я хотел донести до родителей что-то, что пожирало меня изнутри, но подобрать слов не мог.

Я отправил персонажа вперед на лесную тропинку. Его шаги звучали так, будто он был в деревянных башмаках. Деревья обступили его, перед ним зияла распахнутая пасть пещеры. Я подвинул героя вперед, к пещере, заставил нагнуться и войти внутрь, совсем позабыв о телефоне, прижатом к плечу. И тут услышал, как Хлоя вздохнула.

– Нужно что-то сделать, – сказала она, – я волнуюсь.

– Гроза скоро закончится, – ответил я.

– Нет, – отрезала она, – я говорю про нас. Мы должны что-то предпринять.

Мы еще не говорили о том, как будем встречаться после того, как уедем в колледж, каким волшебным образом сможем сохранить счастливые отношения на расстоянии. Мы поступили в разные колледжи (правда, в одном штате) и собирались развиваться в совершенно разных направлениях. Это была еще одна проблема, о которой я старался не думать. Хлоя была права. Если мы хотим сохранить отношения, нужно предпринять что-то решительное. Но мы не знали, что именно. Сделать это? Не делать этого? Пожениться? Порвать друг с другом? Вопросы сводили с ума. А еще вставал вопрос с девственностью. Чьей девственностью? Моей? Ее? И если мы собираемся это сделать, то когда?

– Времени на самом деле не существует. Время есть только на земле. На Небесах не будет никакого времени, так что технически мы уже женаты. Технически мы уже занимаемся этим.

– Значит, технически мы уже давно этим занимаемся. В чем тогда проблема?

– В нашей свободной воле. Господь ждет от нас решимости, ждет, что так мы продемонстрируем свою любовь к Нему.

Когда мы только начали встречаться, Хлоя садилась рядом, пока я играл, и радостно тыкала пальцем в каждое новое существо, возникавшее на экране. В день нашего знакомства в церкви несколько лет назад я испытал ощущение, которое редко испытывал в невиртуальном мире, – словно я перешел на следующий уровень, словно оказался достоин, словно окружающие одобрительно мне улыбались. Я больше не прятался в туалете от толпы в столовой во время обеда в школе. С Хлоей было легко дружить: взяв у отца из салона новую машину, мы катались по лесу у нее за домом вместе с ее младшим братом Брендоном, который сидел на заднем сиденье и задавал направление, представляя, что мы на сафари.

– Погнали в Мемфис, – произносил он с уверенностью заправского плейбоя, выкуривая леденец в виде сигареты. – Давайте посмотрим на стеклянную пирамиду, парни.

Брендон разряжал обстановку; пока он сидел рядом с нами, мы сосредотачивали все внимание на нем, а не на себе.

Гроза гремела громче и ближе.

– Окей, – сказал я в трубку, которая прожигала мне ухо, – что-нибудь придумаем.

Вновь повисла тишина. Я встал, подошел к окну и указательным пальцем приподнял одну из алюминиевых жалюзи. Желтые огни фонарей баюкали низко висящие тучи. Сосны качались на ветру, рассыпая иглы по подъездной дорожке. Вдали на шоссе мелькнули фары, скрываясь за плотной стеной дождя, который закончился так же стремительно, как и начался. Грома я больше не слышал.

В отличие от брата Нильсона и моего отца с их грандиозными представлениями о Судном дне, я всегда считал, что Армагеддон будет не громче помех на радио. Как белый шум, когда мир после грома внезапно немеет под проливным дождем. Самой страшной, страшнее ночных кошмаров, была мысль остаться одному в компании навеки уснувших родителей, от которых осталась лишь мирская оболочка. Может, однажды, вернувшись из школы, я обнаружу только кипящую на плите кастрюлю и бубнящее в пустом доме радио.

После того как родители переставили свой старый телевизор ко мне в комнату, я засиживался допоздна, чтобы посмотреть полночные новости, думая о других людях, которые тоже еще не спят, тоже чем-то заняты, и у меня возникала мысль, что Господь не покинет так много людей, какое-то время я чувствовал себя в безопасности. С Хлоей я всегда чувствовал себя в безопасности, по крайней мере, пока она не дотронулась до меня в машине. До того момента мне казалось, что Бог не торопит меня, терпеливо ждет, пока я пытаюсь стать ровней своему отцу. Теперь же я не мог отступить перед ее растущим желанием близости. Не мог ни колебаться, ни заикаться, ни давать ей повода истолковать все это по-другому. Возможно, один грех перекроет другой, более страшный – грех гомосексуальности, – и у нас появится шанс прожить вместе благочестивую жизнь.

– Ты еще там? – спросила Хлоя.

– Да.

Мы договорились посмотреть фильм вечером у Хлои дома. За этим свиданием пряталось еще кое-что, о чем мы не решались сказать друг другу, но что оба прекрасно понимали. Когда настанет время ложиться спать, Хлоя, скорее всего, скажет, что хотела бы приготовить вместе завтрак, и попросит меня переночевать в подвале, где спит Брендон. Ее мать, возможно, пристально на нас взглянет, но в конечном счете уступит: мы ведь ночевали как-то в одном гостиничном номере во Флориде. Шуметь не будем, рисковать тоже. Я куплю презерватив за двадцать пять центов в автомате на бензоколонке в соседнем городке. Родителям скажу, что мне нужно уехать подальше, чтобы проветриться и помолиться. Ночью, если выдастся подходящий момент, я проникну к ней в комнату, а там будь что будет.

Я никогда не задавался вопросами о том, сколько длится секс, какой завтрак готовят наутро или какой фильм стоит посмотреть перед ним. Но самое главное, я никогда не думал, сможет ли секс – не поцелуи, не объятья, не ласки, а сам секс, этот резкий переход к половому акту без прелюдий, – сделать из меня если не гетеросексуала, то хотя бы кого-то, кто способен его изображать. Я никогда не предполагал, что буду готов зайти так далеко, нарушить одно из главных правил церкви. Мечтая о мужчинах, я всякий раз останавливался, прежде чем успевал представить себя рядом с объектом своих фантазий. Передо мной всегда был кто-то другой, и выступал он лишь для меня одного. Интересно, каково это – совершить подобное с кем-то еще, с тем, с кем проведешь остаток жизни, и всегда помнить, что вы сделали в момент отчаяния? Сможем ли мы когда-нибудь замолить грехи перед Богом? А если ничего не получится? Что, если блуд нас погубит и нам останется лишь гнить во грехе?

– У вас дождь там идет? – спросила, зевая, Хлоя. – Здесь идет.

– Нет, – солгал я, прислушиваясь к звуку дождевых капель, стучащих по черепице.

Мне хотелось отделить ее жизнь от своей. Но потом я понял, к чему это приведет, и сказал:

– То есть да.

– Так да или нет? – удивилась она.

– Не знаю. Как-то так. – Я сел на ковер и нажал кнопку на джойстике. – Дождь идет. Не знаю, почему я сказал, что его нет.

Пещера зияла прямо перед героем, и ее нельзя было обойти. Что бы ни пряталось внутри, оно наверняка того стоит.

Именно мамины драгоценности – ее серебряные ожерелья и яркие кольца, их блестящий символизм, тот факт, что они передавались по материнской линии и могли поведать об истории рода и сразу нескольких его поколениях – я жаждал обнаружить, когда заставлял героя открывать очередной сундук с сокровищами и все глубже заходить в пещеру с дрожащими сталактитами.

В девять лет эти драгоценности казались мне настоящими сокровищами и занимали все мои мысли. Однажды мы с семьей стояли на полуразрушенном пирсе; мы отдыхали тогда во Флориде. Пирс сотрясался каждый раз, когда о его обветшалые опоры била волна. Едва вода соприкасалась с соединявшими их ржавыми металлическими стержнями, раздавался жуткий скрежет. Отец взъерошил мне волосы, и я бросил в воду пластиковую бутылку из-под колы, в которую вложил записку:

Дорогой пират.

Как поживаешь? Приятно познакомиться, хотя я и не знаю, кто ты. Но хочу узнать. Пожалуйста, напиши мне письмо в ответ и, если сможешь, пришли немного сокровищ.

Твой друг Гаррард

Вернувшись домой, измученные десятичасовой поездкой на машине, мы увидели желтый клочок бумаги, приклеенный к входной двери. Это оказалась карта нашего двора, где знаком Х было отмечено место, в котором пират Лонзо зарыл сокровища. Мама изобразила страшное изумление и обхватила свое лицо ладонями; когда она опустила руки, на щеках остались красные следы от пальцев.

«Вот это да! – ахнула она. – Ну и дела!»

Вдвоем с папой мы кроссовками вдавили лопату глубоко в утрамбованную глину. На глубине в три фута мы нашли коробку, в основном наполненную фальшивыми драгоценностями, но были среди них и настоящие, которые, как я узнал позже, принадлежали бабушке – она больше их не носила. Бабушка с дедушкой и придумали закопать клад, после того как мама позвонила и рассказала им, что я бросил в море бутылку с запиской.

После того как мы сполоснули коробку из садового шланга, я спрятал сокровище в нижний ящик стола. Временами я доставал блестящие золотые украшения, увешивал ими шею и запястья и довольный вертелся перед зеркалом. Я делал это до тех пор, пока однажды отец не сказал, что мне надо прекратить, что Лонзо рассердится, если узнает, как я играю с его сокровищами.

– Я хочу жить с Лонзо, – сказал я. – Хочу быть пиратом.

– Тебе не понравится, – ответил отец. – Лонзо заставит тебя драить палубу днями напролет. Станешь его рабом, и от постоянной качки тебя будет тошнить.

Холодный фронт сегодняшней ночи принес сильнейший ветер, который сбивал струи воды из мойки высокого давления прямо на ветровые стекла машин, оставляя на них пятна. Вода шипела и испарялась от соприкосновения с раскаленным на солнце металлом. Я вышел из служебного гаража и, прикрыв глаза ладонью, глянул на длинный ряд машин, ветровые стекла которых мне предстояло отчистить «Уиндексом». Сзади меня один из рабочих вдавливал кнопку гидроподъемника, чтобы поднять машину Хлои до уровня плеч и заменить в ней масло. После мне предстояло отогнать машину к Хлое домой, а свою оставить в салоне и осуществить задуманный план.

Сегодня утром после чтения Библии брат Нильсон задержался чуть дольше обычного. Он стоял, опираясь рукой на «Мустанг».

– Мне все-таки интересно, – обратился он ко мне, когда я проходил мимо с большой связкой автомобильных ключей, – ответишь ли ты на мой вопрос?

Я не мог понять, дразнит он меня или действительно интересуется мнением о Ближнем Востоке и хочет понять, готово ли следующее поколение к борьбе с терроризмом.

– Оставьте парня в покое, – сказал брат Хэнк, высунувшись из кабинета. – Ему еще рано думать о политике. Его голова сейчас забита девчонками.

– Девчонками? – улыбнулся брат Нильсон. – Ну что ж, я не против. – Он попробовал выпрямиться, но поморщился от боли. – Только не забывай, что в мире есть вещи поважнее.

Он протянул мне ладонь, и я был вынужден переложить ключи в другую руку, чтобы ответить на рукопожатие. Хватка становилась все крепче, и в какой-то момент мне показалось, что мы сломаем друг другу пальцы. Брат Нильсон смотрел на меня в упор, взглядом, полным какого-то тайного знания, будто одним этим прикосновением смог определить, что́ успело осквернить мою ладонь сегодня утром, до восхода солнца; будто презерватив, который я купил на бензоколонке, нес в себе скрытый аромат, доступный ноздрям лишь истинных праведников.

– Мы живем накануне конца времен, – сказал он мне. – Будь начеку.

Я поставил мойку на пол, взял бутылку «Уиндекса» и бумажные полотенца и отправился на стоянку счищать пятна с ветровых стекол. Вдалеке на холмах я увидел, как на ветру качаются сосны; я был благодарен ему, этому прохладному потоку воздуха, хотя понимал, что опасность сгореть на солнце увеличилась. Мой лосьон от загара и так уже смыло водой, кожа на кончиках пальцев сморщилась.

Я чистил пятое или шестое стекло, когда ко мне подошла женщина.

– Простите, – сказала она, и ее улыбка растворилась в солнечных бликах на лобовом стекле. – Не могли бы вы мне кое-что рассказать об этой машине? Я планирую в скором времени купить авто, но ни черта в них не понимаю.

Я повернулся к гостье. Тени на ее тяжелых веках слегка размазались; она беспокойно возилась с цепочкой сумки, висевшей у нее на плече. Речь шла о самом обычном «Таурусе», одном из многих выставленных во дворе. Я не понял, чем ее заинтересовала конкретно эта машина. Не понял, почему из всех рабочих она выбрала именно меня. Но вспомнил слова отца, которые он иногда проговаривал, пока мы читали Библию: что время от времени Бог предоставляет нам идеальную возможность. Наша задача, как истинных христиан, не упустить такую возможность и вести заблудшие души к Господу.

Позади гостьи стояла помятая, побитая градом «Камри» с приглушенным двигателем и открытой водительской дверью. Я собирался сказать ей: «Мэм, вы выглядите потерянной». Или: «Мэм, нельзя оставаться в стороне». И представил, как обрадуется отец, узнав, что я проповедовал своему первому покупателю. Но я не смог. Ее вопрос был таким прямым, таким простым, что уклониться от него казалось предательством.

– «Таурус» – хорошая модель, – начал я. – Машина надежная, пробег довольно приличный. Почти не изнашивается, если регулярно за ней следить. Но, сами понимаете, это всего лишь «Таурус».

Она положила руку мне на предплечье и улыбнулась.

– Очень мило с вашей стороны, – сказала она. – Но не обязательно быть настолько честным.

Мне захотелось упасть ей на грудь и ощутить ее объятия. Захотелось бросить бумажные полотенца и «Уиндекс», забраться к ней в машину и уехать, исчезнув за холмами, а потом незаметно выкинуть в приоткрытое окно презерватив.

– Так странно. И как только они сделали такие жуткие звуковые эффекты? – сказала Хлоя.

Мы смотрели, как Джанет Ли заходит в душ, напрягая бледные икры. Мы знали, что случится дальше, но все равно смотрели, затаив дыхание. Хлоя нанесла на лицо тональный крем, чтобы скрыть рубцы от прыщей, и распустила волосы. В тот вечер мы оба принарядились. Я надел черную рубашку и тонкий пиджак, который снял сразу же, как вошел в дом. На Хлое было новое платье – раньше я его не видел. Если ее мама и подумала, что мы странно одеты, вслух она об этом не сказала.

Мы сидели на диване в подвале перед экраном телевизора, мерцавшим голубым светом. Время от времени Брендон прокрадывался по лестнице и выскакивал из-за дивана, пытаясь нас напугать. Он схватил Хлою за руку в тот момент, когда на экране убийца резко отдернул шторку в ванной.

– Ты уже слишком большой для таких игр, – сказала Хлоя. – Займись чем-нибудь поинтереснее.

– Сами займитесь чем-нибудь поинтереснее, – ответил Брендон и запрокинул голову, удивительно точно пародируя сестру. – Кто смотрит ужастики на свидании?

Брендон был облачен в воскресный пиджак. К лацкану он приколол яркую красную розу, которую наверняка сорвал в соседском саду. Он обожал одеваться как герои его любимых видеоигр. Когда мы спросили, в кого он нарядился сегодня, он ответил, что в Джеймса Бонда из «Золотого глаза», и сложил руки пистолетом, выставив вперед указательные пальцы. Меня его внезапные появления только радовали, потому что они вынуждали Хлою невольно от меня отодвигаться.

Каждое мгновение, проведенное на ее диване, казалось то победой, то поражением, а зачастую и тем и другим одновременно. Я словно был на войне и каждую секунду оказывался по разные стороны баррикад.

Брендон вынул из кармана леденец-сигаретку и сделал вид, что собирается закурить, но вместо этого откусил кусочек.

– Не забудь, мы сегодня с тобой вместе ночуем, – напомнил он и замахнулся на меня остатком леденца, точно ножом. – Психо II. Новое нападение Бейтса.

Мы смотрели, как камера крупным планом снимает зияющий зрачок Джанет Ли. Хичкоковский кадр намеренно замирал на секунду, чтобы усилить чувство страха, сделать его невыносимым. Хлоя придвинулась ближе.

– Все равно страшно, – сказала она, – даже с дурацкими звуковыми эффектами.

Впервые я узнал о сексе, когда мне было столько же, сколько Брендону, в одну ясную ночь, когда не было слышно отцовского храпа и я знал, что он не спит. Дом как будто расслабился и затаился в укромных углах, и потому я смог бесстрашно пройти сквозь темную гостиную, провести рукой по холодной поверхности стеклянного столика и ощупать острые пластиковые нарциссы в фарфоровых вазах. Я сел в отцовское кожаное кресло и включил телевизор. В гостиной было то же спутниковое соединение, что и в отцовской спальне (мамина спальня не была подключена к этому каналу), поэтому я мог увидеть, что он смотрит в бессонные часы после изнурительной молитвы. Среди помех на экране я различил полунамек на обнаженное бедро и открытый рот с ярко-красными губами, смыкающийся на чем-то длинном и твердом. Я услышал низкий женский стон – искусственный, совершенно не похожий на праведные стоны отца во время молитвы. Экран горел не более минуты-двух – видимо, столько времени потребовалось отцу, чтобы почувствовать вину. И все-таки на следующий день я рассказал матери об отцовском преступлении, чувствуя даже тогда, что, раскрывая его секрет, лучше утаиваю свой, гораздо более страшный.

– Думаю, он просто переключал каналы, – сказала мама примирительным тоном. – Зачем ты за ним шпионишь? – Потом натянуто улыбнулась. – Давай приготовим сегодня крем-брюле. Достанем бабушкино серебро, будет весело.

Уже час я лежал на спальном мешке в темном подвале Хлоиного дома. Я решил, что дождусь, пока Брендон уснет, и только тогда поднимусь по лестнице. Презерватив я спрятал под резинку пижамных штанов, упаковка до боли расцарапала мне кожу. Я понятия не имел, что делать: прокрасться к Хлое в комнату и объявить о своих намерениях? Встать в дверях и ждать, пока она сделает первый шаг?

– Я не сплю, если тебе интересно, – произнес Брендон. Я услышал, как он сбросил простыни с кровати на пол. – Из-за твоего фильма не могу уснуть.

– Прости, – сказал я. – Думал, будет весело: воры, убийство, машины, тонущие в смоляных ямах.

– А знаешь что? – проговорил Брендон, шлепая босиком по бетонному полу к моему спальному мешку. В темноте я разглядел очертания его прилизанной прически и тонких рук, торчащих из рукавов пижамы. – Ты не похож на других ее бойфрендов. Ты намного приятнее.

– Спасибо.

Он стоял у самого края моего спального мешка, пальцами ног касаясь подкладки из тафты.

– Можно спросить?

Когда глаза привыкли к темноте, я увидел, что его лицо искажено от волнения: две морщинки рассекали лоб. Наверху, за пятном на потолке как раз под спальней Хлои, я слышал чьи-то нервные шаги.

– Как ты доходишь до пятидесятого уровня?

Брендон озорно улыбнулся. Что бы он ни собирался сказать, это осталось несказанным.

Он присел на край спального мешка.

– Ты не против? – спросил он и взял джойстик так, чтобы я его видел. Потом включил телевизор, потянулся к игровой приставке и нажал пуск. Ссутулившись, мы уставились в экран. Перед нами появилась зала большого готического замка, освещенная факелами. На полу была расстелена бордовая ковровая дорожка; перед каждой дверью стояли стражи в золотой униформе.

Брендон неотрывно смотрел в экран. Он рассеянно облизал губы.

– Трудный момент. Охрана сразу же бросится ко мне, если я сдвинусь с места.

– Покажи, что у тебя в инвентаре.

Мы пролистали содержимое сумки и выбрали оружие помощнее. Брендон, судя по всему, в нее особо не заглядывал. Эликсиры здоровья он использовал без видимой необходимости, арбалеты просто выбрасывал, вместо того чтобы продавать торговцам. Я не мог не думать о Хлое, которая ждала меня в спальне этажом выше, но старался выкинуть ее из головы. Я даже придумал себе алиби: как я мог пойти к ней, если ее брат меня видел?

После нескольких часов напряженной игры мы оба растянулись на спальном мешке.

Брендон приподнялся на локте, подперев ладонью подбородок.

– Знаешь, что я думаю? – сказал он.

– Не знаю, – ответил я.

– Я думаю, он гей, – сказал Брендон, и его голос дрогнул на последнем слове. Он отвернулся, часто дыша. Только через несколько секунд я понял, что говорит он о персонаже из игры.

– Гей?

– Ага, – сказал Брендон. – У него волосы как будто гелем намазаны.

Когда он вновь взглянул на меня, мы уже всё друг о друге знали.

Мы продолжили играть до тех пор, пока его герой не получил следующий уровень. К тому времени, когда сквозь жалюзи пробились первые лучи оранжевого рассвета и покрыли пол косыми прямоугольниками, Хлоя уже успела приготовить завтрак.

– Сюрприз, – произнесла она, стоя на нижней ступени и не желая ступать на пол; никакого сюрприза я не увидел. Она даже не стала переодевать ночнушку. Мне не хотелось видеть ее боль, поэтому я не отрывал глаз от дутого спального мешка и смотрел себе под ноги.

– Завтрак готов.

Однажды отец написал письмо Богу и, спрятав его в ящике моего стола, велел никогда не открывать этот ящик и ни в коем случае не притрагиваться к письму. В нем было торжественное обещание, которое он дал Господу после того, как взорвалась машина. Отец сложил листок крошечным квадратиком и спрятал его под кучу механических карандашей. Я часто грыз их в отчаянии, когда не получалось правильно записать бухгалтерскую проводку.

В то последнее лето, которое я провел в автосалоне, я был уже достаточно взрослым, а потому любопытство перевесило послушание, и я прочел письмо.

Отец наш небесный,

Спасибо, что спас меня от настоящего адского пламени. Я даю Тебе обещание, которое собираюсь сдержать. С этого момента я и все мои домочадцы – слуги Твои. Обещаю воспитать сына воцерковленным. Обещаю быть богобоязненным человеком и обратить многих в верную Тебе паству. Пожалуйста, избавь моего сына от тех страданий, которые довелось пережить мне, и от всех моих ошибок. Избавь его от заблуждений мира сего. Из уст младенцев и грудных детей Ты устроил хвалу. Да пребудет он во истине и святости Твоей.

Твой слуга

– Почему ты не отвечаешь на мои звонки? – спросила Хлоя.

С той неудачной ночи прошла неделя, а мы так и не объяснились. Я сидел на полу в своей комнате, положив джойстик между скрещенных ног и зажав телефонную трубку на плече.

– Не знаю.

– Как это не знаешь? Ты или отвечаешь, или нет.

После минутного молчания она повесила трубку.

Прошла еще неделя, другая. Я открывал телефон, собираясь нажать кнопку быстрого набора ее номера, но тут же захлопывал его.

– Не знаю, – говорил я, глядя в экран.

Чувствовал я не облегчение; скорее страх перед неизвестным, страх перед самим собой. Кто я теперь?

Прошла еще неделя. Родители забеспокоились. Они хотели знать, почему мы с Хлоей больше не видимся. Звонила ее мать, интересовались люди из церкви, никто не верил, что мы расстались так внезапно, без видимой на то причины. По воскресеньям я притворялся, что болен, чтобы не столкнуться с ней в церкви.

Еще неделя. Я больше не мог притворяться больным и вызывался работать в кабинке с проектором, в задней части храма, подальше от вопросительных взглядов прихожан. Хлоя приходила временами, но мы старались никогда не пересекаться в одной и той же части церкви.

Еще одна неделя. Скоро я уеду в небольшой колледж гуманитарных наук. Мы с мамой съездили в «Уолмарт», купили все, что может пригодиться в общежитии, и вернулись домой с тяжелыми сумками, набитыми пластиковыми контейнерами, с громоздкими пакетами, полными футболок, носков и нижнего белья. А потом поздно ночью отцу позвонила мать Хлои. Она была в истерике. Брендона застали в постели с другим мальчиком, его близким другом. Они экспериментировали. Она не знала, кому еще позвонить; хотела узнать, сможет ли мой отец поговорить с ребятами и вбить им в головы толику разума. Я всю ночь просидел в гостиной, стараясь не трястись, в ожидании отца. Мама сидела рядом на диване.

– Почему вы расстались? – спросила она. – Вы так мило смотрелись вместе.

Я не мог ей ответить, не мог найти простого объяснения, которое не привело бы к страшному признанию. Я знал, что мое молчание ранит маму, ранит нас обоих. Но всего за несколько месяцев я успел разрушить в своей жизни все, и мне не хотелось усугублять ситуацию.

Отец вернулся в четыре утра с красными глазами и взлохмаченными волосами. Он не делился с нами подробностями, только стоял на кухне, покачивая головой. Сказал, что ребята совершили ошибку. Он объяснил мальчикам, что, если они продолжат грешить, Господь отвернется от них и они лишатся Царствия Небесного. Сказал, что Брендон перерастет это, но голос его звучал не слишком уверенно. Было видно, что отец потрясен разговором и, кажется, заподозрил в чем-то и меня, в чем-то, что раньше не приходило ему в голову. Я повернулся, ушел в свою комнату и закрыл дверь.

Еще неделя. Я играл дни напролет и не думал о том, что ждет меня в будущем. Думал только, как вооружить своего героя, чтобы он смог пройти сквозь дикие земли. В те редкие мгновения, когда я не играл, я старался не думать о том, что ссора с Хлоей означает, что и с Брендоном поговорить мне больше не удастся. Старался не думать, что единственный человек, который, кажется, по-настоящему меня знает, больше никогда не будет частью моей жизни. Что бы мы ни решили по поводу своих наклонностей, нам придется разбираться с этим в одиночку.

За месяц до отъезда в колледж я наконец расправился с игровой приставкой. Я вошел в гостиную, где сидели родители, каждый на своем конце дивана, и предложил им пойти со мной в ванную и посмотреть на гибель моей виртуальной жизни.

– Хочу вам кое-что показать, – сказал я.

Я плохо понимал, что делаю. Мне хотелось рассказать им, почему я расстался с Хлоей, хотелось объяснить, что я такой же, как Брендон. Хотелось, но слов я подобрать не мог. Хотелось, чтобы они наконец поняли: что-то не так, и как бы я ни старался игнорировать свою сущность, я больше не могу этого делать. Я собираюсь все исправить.

В ванне лежала игровая приставка, а рядом с ней, словно спящие котята, устроились два джойстика. Родители стояли на пороге, и на их лицах было написано: «Что все это значит?» Отец провел ладонью по густым черным волосам; мама скрестила руки на груди и вздохнула.

Я отдернул прозрачную шторку и повернул ручку крана – на приставку обрушилась струя воды и, закрутившись в водовороте, потекла в канализацию. Я представил, как вода просачивается в материнскую плату, заполняя долины, созданные ее микрочипами. Вода текла, пока я не услышал, как родители за спиной встревоженно переминаются с ноги на ногу. Я задернул шторку.

– С играми покончено, – объявил я.

Что бы ни ждало меня в будущем, я готов встретиться с этим лицом к лицу.

Среда, 9 июня 2004 года

Было только семь утра, но в вестибюле отеля «Хэмптон» кондиционер работал на полную мощность. Согласно расписанию у меня было два часа, чтобы принять душ, одеться и поесть, но мы с мамой тянули время и лениво ковыряли вилками холодные яйца, раскрошенные на тарелках. C помытых волос капала вода; в предплечья врезались острые края лакированного деревянного стола. Мир этим утром казался суровым, будто ночью с него сняли тонкую пленку, мягкий фокус, который я принимал как должное, когда мы раньше приезжали с мамой в Мемфис на выходные ради шопинга или кино. Тогда город под ногами казался живым, сияющим, пульсирующим. Два полных дня в ЛД, и город окончательно потерял свое очарование. Во время поездок из отеля в ЛД и обратно мы любовались только серой полосой дороги, забитой сверкавшим под раскаленным солнцем транспортом, и огромными загородными домами с влажными зелеными языками-лужайками.

Помню, однажды я услышал, как кто-то назвал Мемфис мусорной свалкой, и очень тогда оскорбился, но теперь я понимаю, что это правда. Мемфис – город, где все кажется мимолетным: то это дом головного офиса «Федекса», то город с самыми доступными ночными авиарейсами в стране, то город стальных барж, проплывающих по центру Миссисипи… И при этом все, что здесь скапливается, собирается, врастает, укореняется, придает Мемфису ощущение заброшенности. Если пожить здесь какое-то время, начинаешь замечать, как город окунается в свое небогатое прошлое: закусочные все так же гордо завешивают стены старыми фотографиями Элвиса с автографами, а секс-шопы неизменно обещают незабываемое наслаждение, которое наполняло этот город раньше, во времена джаза и блюза.

– Нам надо идти, – сказала мама, но не сдвинулась с места. Ее маленькие руки, лежавшие на столе, даже не шевельнулись.

Я развернул закатанные рукава рубашки; я замерз, мокрые волосы превратились в ледяной шлем. Лето в Мемфисе – это и холод, и зной, и от внезапных перепадов температуры организм сходит с ума в постоянном ознобе.

– Ладно, – сказал я в ответ, тоже не двигаясь.

Нам и правда следовало отправляться, иначе мы могли опоздать. Я намеренно оставил часы в комнате, чтобы не следить за ними во время занятий, но прекрасно видел другие часы – над стойкой администратора отеля: они показывали без двадцати девять.

Причудливая группа из мамаш с детьми и бизнесменов вывалилась из лифта напротив нашего столика: строгие синие и черные костюмы, узкие облегающие юбки, пижамы с толстовками, сандалии на босу ногу. Легкие шлепки по плитке: стайка детей носилась вокруг сонных родителей. Было странно осознавать, что эти люди шли навстречу ежедневным делам, пили кофе и глазели в лицо наступавшему дню, который ничем не отличался от остальных. В углу бубнила Си-эн-эн. Монотонный поток однообразных слов парил над обеденным залом, словно объединяя это утро со всеми предыдущими. Слова были почти неразличимы из-за звона посуды и столовых приборов: «Любые попытки Конгресса контролировать допросы заключенных будут нарушать Конституцию, согласно которой президент, наделенный полномочиями главнокомандующего…» – но гости все равно каждые несколько секунд отрывали глаза от тарелок и внимательно смотрели в экран.

Я чувствовал себя потерянным, ведь моя повседневная жизнь исчезла всего за пару дней, а потому уже тогда сама мысль, что тюрьма «Гуантанамо», которую показывали по телевизору, вообще существует, что где-то за морем происходят бессмысленные пытки, а дикторы с блестящими глазами обсуждают их конституционность, казалась мне абсурдной. Я сходил с ума. Разве это не очевидно, что пытать людей нельзя? И в то же время я знал, что могу ошибаться. Я ведь ошибался раньше. Может, эта либеральная привычка вечно ставить все под сомнение и привела меня в результате к «Любви в действии»? Если бы я продолжал следовать слову Божьему, возможно, я остался бы с Хлоей и сейчас был бы на пути к нормальной жизни.

Но я позволил грешному миру повлиять на мое мировоззрение. Позавчера один из наставников, Дэнни Косби, попросил каждого из нас честно, внимательно взглянуть на собственное прошлое и нарисовать хронологию грехопадения, приведшего нас к гомосексуальности. И я с ужасом осознал, что сексуальное влечение к мужчинам развивалось у меня бок о бок с растущей любовью к литературе. «Истории школы Вейсайд» – первая влюбленность в парня; «Убить пересмешника» – первый поиск гей-порно в интернете; «Портрет Дориана Грея» – первый поцелуй с парнем. «Неудивительно, что у меня отобрали „Молескин“», – подумал я.

Чтение светской литературы в ЛД не поощрялось, пациенты могли читать только «материалы, одобренные персоналом», как говорилось в справочнике. Предполагались, конечно же, христианские авторы, фундаменталисты. Однако всего несколько дней без книг довели меня до депрессии – по ночам я никак не мог уснуть. В школьные годы я изо всех сил старался уберечь себя от излишней любви к книгам, чтобы они не превратили меня в еретика и не толкнули на греховный путь, по которому следовали мои любимые персонажи. За год в колледже я полностью освободился от этого страха. Чтение там широко поощрялось, и я почти забыл, каково это – бояться, что в книге таится демон. Именно так я подумал, когда впервые прочел «Заводной апельсин». Наэлектризованный язык Бёрджесса бежал сквозь мое тело так стремительно, что, казалось, кожа воспламенилась, зарядилась демонической силой. Смогу ли я когда-нибудь снова читать так свободно, как в колледже? Или буду вынужден посещать ЛД, как все здешние наставники, долгие годы, уживаясь с побочными эффектами собственного греха, прячась от окружающего мира?

«Господи, сделай меня непорочным», – молился я, глядя сквозь стакан воды на размытых дикторов, на размытую надпись «Гуантанамо», которая деформировалась в нечто вроде «Гаргантюа». Мне хотелось погрузиться в забвение, как делали люди вокруг, хотелось смеяться ерунде, листать газету, провести самое обычное утро. Но жаргон ЛД уже полностью завладел моим сознанием, не оставляя пространства для привычных мыслей, которые успокаивали меня, убеждали, что окружающий мир – самое обычное место. Прошлой ночью, пока я лежал на раскладушке в номере и в голове гудели правила из справочника ЛД, больше всего на свете мне хотелось взять джойстик от «Нинтендо 64», подключенной к телевизору, и пройти пару уровней «Марио» – да чего угодно, – лишь бы остановить бесконечный цикл самобичевания. Но игры тоже были под запретом.

Нравственный перечень (НП) – еще одна штука, позаимствованная «Любовью в действии» из практики Общества анонимных алкоголиков, которая теперь заменяла мне чтение и письмо. По вечерам я должен был сосредоточиваться исключительно на собственной греховности и искать в своем прошлом примеры греховного поведения, расписывать их в мельчайших подробностях, делиться написанным на групповой терапии и верить в то, что Бог поможет мне избавиться от грехов.

НП помогал определить наши ЛО (ложные образы), развитие которых мы могли проследить по всем этим А, ПО, $ и другим значкам генограмм, определяющим греховный путь наших семей. Я не особенно делился с мамой тем, что происходило в ЛД, но даже то, о чем я ей рассказал, показалось ей таким сложным, что она не обратила внимания на дорожные знаки на периферии и едва не пропустила нужный поворот, когда мы мчались утром по шоссе.

– А на каком шаге используется НП? – спросила она, резко поворачивая руль.

Торговый комплекс слева, магазины справа, утренний свет просачивается сквозь листья деревьев.

– НП используется на всех двенадцати шагах, – ответил я, глядя на свою домашнюю работу, которая лежала на раскрытом на моих коленях справочнике.

Я наспех перечитывал написанное, пытаясь понять, нет ли в моем тексте чего-то чересчур постыдного. Но, сказать по правде, меня смущало все. Смысл упражнения состоял в том, чтобы осознать, насколько позорны наши воспоминания, и переделать их согласно Божьему замыслу. А терапевтическая группа обеспечит нам необходимую обратную связь и поможет преображению. Это напоминало мне поэтический семинар, который я посещал во втором семестре. Такие же чувства вызывали во мне противоречивые высказывания однокурсников, суть которых заключалась в том, что литература не должна никого оскорблять и должна транслировать лишь общепринятые догмы.

Наверное, только так и можно войти в Царствие Небесное, очистив себя от заранее заложенных установок и реакций, от резких суждений; не создавать себе кумиров, стать пустой оболочкой, сосудом для Господа. Библия ясно излагает требования. Вот что говорится в «Книге притчей Соломоновых» о Божественных заповедях: «Навяжи их навсегда на сердце твое, обвяжи ими шею твою». Если бы это зависело от меня, я бы уже давно вскрыл свои ребра и выгравировал Слово Его на своем бьющемся сердце. Но, похоже, только наши наставники обладали достаточным знанием и опытом, чтобы орудовать скальпелем.

Думаю, я плохо спал по ночам именно потому, что никогда раньше так не выворачивался наизнанку, чтобы отыскать свои грехи. Лишенный записной книжки, книг и видеоигр, я должен был сосредоточенно, не отвлекаясь, обнажить самую уродливую и позорную часть своей личности. Чтобы наполниться Духом Святым, надо было сперва избавиться от духа человеческого. Разглядывая свое позорное прошлое в раскрытом справочнике, лежавшем у меня на коленях, я сомневался, что это вообще возможно.

– Как часто тебе надо будет писать этот НП? – спросила мама.

Ее руки на руле, точно стрелки на циферблате, указывали на десять и два часа. Она всегда так держалась за руль. Мимо с безупречно равными интервалами проносились деревья; высоковольтные провода снижались и снова взлетали ввысь; по обочинам дороги мелькали дорожные знаки одной и той же высоты и ширины; мамины руки не шевелились.

– Каждый вечер.

Несмотря на бессмысленность многих занятий в ЛД, я гордился тем, что разобрался в них с первого дня и раньше других запомнил все шаги. Мне нравилась роль отличника, и маме тоже нравилось, что здесь я учусь не хуже, чем в школе.

– А что, если тебе не о чем больше будет писать?

Кожаное кресло скрипело под ее благоухавшей лосьоном кожей. Мама очень хотела узнать, о чем я пишу, но боялась спросить.

– Что случится, если ты исчерпаешь материал?

НП служил своему составителю напоминанием обо всех его прегрешениях против Господа. В случае с нашей группой грех всегда заключался в сексуальной непристойности, не только в физическом акте, но и в соблазне. Мама и не подозревала, что, будучи геем на Юге, этот материал невозможно исчерпать. Она также не знала, что скрывать свою ориентацию, каждый раз отводить взгляд при виде симпатичного парня, падать на колени, едва в сознание закрадывается непристойная мысль, или жестикулировать чуть более феминно, чем обычно, – все это постоянно вызывает у тебя желание извиняться, каяться, молить о прощении. Невозможно сосчитать, сколько раз я согрешил против Господа. Если бы захотел, я мог бы заполнять нравственный перечень каждый вечер до конца своей жизни.

– Мы подвластны всесильному Господу, который управляет нашей жизнью, – сказал Смид, цитируя страницу справочника, посвященного нравственному перечню, где были изображены два прямоугольника: в верхнем значилось слово «Бог», а в нижнем, на равном расстоянии друг от друга, – «Мир», «Плоть» и «Сатана». Главная мысль заключалась в том, что нами как христианами повелевает Господь, но как люди мы подвержены дьявольским искушениям. Смид подчеркнул этот пункт, заявив: – Мы поражены греховностью мира, и наша грешная плоть постоянно подвергается коварным атакам Сатаны.

Он продолжал читать вслух. Нравственный перечень основывался на наборе постулатов, которые необходимо было проглотить не разжевывая, чтобы излечиться.

1. В жизни мы постоянно сталкиваемся с различными испытаниями.

2. Мы переживаем последствия решений, принятых перед лицом этих испытаний.

3. От Господа мы получаем силу жаждать перемен в жизни и принимать меры для достижения целей.

4. Мы в силах снискать благословение Господне и понять, что благо нашей жизни зиждется на Святом Писании.

Мы сидели полукругом, я – с краю справа, и за моей спиной располагалась кухня. Я слышал, как кто-то моет тарелки: непрерывный поток белого шума, изредка сопровождаемый звоном столовых приборов – стуком металла о металл – и шелестом мусорного пакета. Д. сидел рядом со мной. Каждые пять минут он принимался жевать карандаш с бело-синей эмблемой церкви, к которой принадлежал. Церкви евангельских баптистов «Голгофа» или вроде того. Потом он останавливался и крепко сжимал наполовину разжеванный карандаш в ладони, этот клинышек с лунными кратерами, кусочек далекого, давно исчезнувшего мира, с которым он порвал, но куда пытался вернуться, сидя в полном одиночестве и читая ночами, как он мне рассказывал, отрывки из Библии, «разгромные пассажи», осуждающие гомосексуальность. Его волосы были зализаны назад, но на половину лица спадала челка, закрывавшая один глаз. Я был благодарен за этот защитный экран между нами. Я спрятал под правое бедро сложенный пополам НП, с ужасом ожидая момента, когда мне придется встать перед всеми и поделиться своим бесстыдством. Больше всего меня беспокоило, что о нем услышит Д., который, похоже, всего за несколько дней проникся ко мне большим уважением.

– Думаю, ты ухватил суть, – сказал он как-то в перерыве, шаркая ботинками. – Ты уже понял, как здесь непросто. Недостаточно просто верить в то, что ты изменишься. Необходимо приложить усилия, понимаешь? Если хочешь вылечиться до конца, ты должен дать волю сомнениям.

– Мне кажется, я только это и делаю, – ответил я, – постоянно сомневаюсь.

– Многие из тех, кто впервые попал сюда, не позволяли себе сомневаться, – сказал Д., понизив голос.

Бо́льшая часть группы осталась в зале, поэтому мы могли спокойно поговорить. На скамейке сидел только сгорбившийся Т. с нетронутой упаковкой крекеров с арахисовым маслом. Рукава его кардиганов были спущены, несмотря на жару. Похоже, он не собирался открывать крекеры, а тем более вступать с нами в разговор.

– Здесь поощряется не только сомнение. Просто люди тут слишком отчаянно пытаются найти ответ, но ты и сам это прекрасно знаешь.

Мне нравилось, как он изучает меня, словно я персонаж книги, человек с богатым внутренним миром. Прежде я ходил только на несколько вводных сеансов конверсионной терапии, которую мне назначили до приезда в ЛД, где психолог считал, что прекрасно понимает, что́ со мной не так; эмоции, которые я тогда испытывал, радикально отличались от того, что я чувствовал, читая хорошую книгу. В нашей церкви не поощрялась регулярная психотерапия; пастор верил: чтобы победить психическую и нравственную проблему, достаточно молитвы. Но для Д. терапия была делом привычным. Он считал, что людей нужно принимать целиком, со всеми недостатками. Мне хотелось спросить у него про любимые книги – вдруг он любит то же, что и я, – но разговоры о светской литературе были под запретом.

– Наверное, ты прав насчет сомнений, – сказал я. – Я не хочу вновь ошибиться. Я слишком часто ошибался.

– Нет, – сказал он. – Ты не похож на человека, который натворил делов. У людей, скрывающих свои проступки, особый взгляд.

Мы знали, что в группе есть бывшие педофилы, но открыто об этом никто не заявлял; лишь иногда мы слышали намеки от самых мрачных членов ЛД.

– Не хочу ничем делиться, – признался я. – Это слишком личное.

Не то чтобы я боялся признаваться в своих грехах, просто мне было стыдно рассказывать о нехватке опыта, или, если точнее, о нехватке моего участия в этом опыте. Как я мог раскрыть Д., что мой первый и единственный раз произошел против моей воли?

– Ты должен рассказать, – произнес Д., направляясь к раздвижной стеклянной двери. Он открыл ее, и в руки мне ударил поток холодного воздуха. – Это первый шаг к исцелению.

– А если ничего не получится? Вдруг это только сильнее меня запутает?

– Хороший вопрос, – сказал Д. и, на секунду обернувшись, вернулся в зал, к Смиду и всем остальным.

Смущение, похоже, было ключевым элементом на первом шаге. Благодаря этому смущению мы должны были увидеть, что вышли «из-под контроля», что нам необходимо положиться на Господа и на наставников. Вчера Смид попросил меня вспомнить, как я занимался спортом с отцом. Чувствовал ли я себя неловко? Получил ли достаточно грубых подзатыльников от отца? Искал ли любви, которую он не хотел мне давать? После нескольких вопросов я сам уже толком не помнил, что тогда чувствовал. Я и правда был не силен в спорте. И правда не любил играть в мяч с отцом во дворе. Если я и ловил брошенный мне мяч, то вскоре бросал перчатку на землю, и тот выскальзывал из ее кожаной хватки. Значило ли это, что я не наслаждался ощущением мягкой травы под ногами? Что мне не нравилось чувствовать жар солнца на лице и что голос отца не отдавался теплым трепетом в груди? Я больше не был ни в чем уверен.

В Библии часто говорится о жертве, о том, что, когда ты возьмешь крест и последуешь за Христом, мир тебя не поймет.

«Многие сочтут тебя скучным, – сказал отец в день моего крещения. – Они не поймут той глубокой радости, которая поселится в твоем сердце, решат, что ты сумасшедший».

Значило ли это, что и мы с отцом больше никогда не поймем друг друга? Иисус говорит в Евангелии от Матфея: «Ибо я пришел разделить человека с отцом его». И хотя я читал эти слова десятки раз, я не был уверен, что готов в самом деле отказаться от красоты сложных, запутанных отношений, о которых читал на занятиях по литературе. «Господи, – молился я в те первые несколько дней, – научи меня видеть разницу между красотой и злом».

В ЛД четко различали разницу. Почти на каждой из двухсот семидесяти четырех страниц справочника повторялась одна и та же мысль: чтобы быть непорочными, мы должны стать орудием, которое Господь сможет использовать ради наивысшего блага. Это означало, что для красоты, которую мы когда-то знали, не оставалось места. Любое привычное поведение, делавшее из нас нечто большее, чем просто орудие, рассматривалось как зависимость, развившаяся от вредных влияний из детства. Все это четко излагалось в рабочей тетради, посвященной зависимости.

Зависимость возникает из-за крайне искаженной системы верований. Наше сознание, падшее от рождения, естественно отдаляется от истины. Эта проблема свойственна всем. Однако под обманчивым или враждебным влиянием в детстве мы становимся уязвимы для многочисленных зависимостей.

Далее в рабочей тетради говорилось, что все греховное, сексуальное и аномальное в нашей жизни послано в мир дьяволом. В разделе, озаглавленном «Ты – плод этого мира (то есть самого дьявола)!», рассказывалось, что «Сатана – повелитель этого мира», что он владычествует над всем, что не исходит напрямую от церкви или Библии, что «этот мир устроен не по Божественному промыслу и стоит буквально вверх тормашками», а потому мы должны быть готовы испытать свою веру. Однако речь шла не о том, чтобы просто подвергнуть сомнению свои убеждения, – мы должны были стремиться кардинально изменить собственную жизнь, а людей, которые вредны для нашего развития и тянут нас в прошлое, оставить позади. Мы должны быть готовы отринуть само представление о том, кем мы были до прихода в ЛД: «Помните, что тела ваши суть храм живущего в вас Святого Духа, что ВЫ НЕ СВОИ, ибо вы куплены дорогою ценой, посему прославляйте Бога» (Первое послание к Коринфянам, 6: 19).

Нам следовало отказаться от всех воспоминаний, желаний, мыслей о свободе и прославлять Бога, хозяина нашего. Мы должны были стать Его слугами.

– Мы решаем, просить ли Бога о помощи, – сказал Смид. – Мы решаем, молить ли о прощении.

Глядя на Смида со своего места, я не мог избавиться от ощущения, что он поразительно похож на Джеффа Голдблюма – актера из «Парка Юрского периода», который я часто пересматривал. Тот же узкий нос, широкая улыбка, острый взгляд, который подчеркивали очки. Но когда Смид поворачивал голову под другим углом, его лицо неожиданно становилось плоским и лишалось своей голдблюмности. Секунду назад это был он, а в следующую – нет. Интересно, Смид специально добивался подобного эффекта и нужного ракурса? Так он Джефф Голдблюм, а так – самый обычный старина Смид.

Я старался не улыбаться. Серьезно, Смид до абсурдности походил на Голдблюма. Я боялся, что заплачу, поэтому расслабил мышцы лица и растянул губы в идиотской улыбке. Интересно, гадал я, видит ли Д. это сходство Смида с Голдблюмом? И вообще, разрешали ли ему родители смотреть в детстве «Парк Юрского периода»?

Д. походил на того, кто все детство учился на дому. Его сосредоточенность была слишком глубокой для активной социальной жизни. В Библейском поясе[5] большинство детей на домашнем обучении растут под серьезным надзором родителей-фундаменталистов. Меня интересовало, было ли схожим наше с ним детство, но я не решался спросить. Ни одному участнику программы не разрешалось обсуждать с кем бы то ни было свое прошлое – из страха, что воспоминание о чем-то приятном принесет греховное удовольствие. Так, наверное, чувствуешь себя, встретив на Небесах того, кого знал на земле; все привычное полностью растворялось, оставалась только аура, субстанция. «Смерти больше не будет, – говорится в Библии, – ибо все старое исчезло». Но мы с Д. были далеки от Небес; белые стены лишь имитировали Небеса, и я чувствовал, как тяжесть греха скручивает мне желудок.

– Мы в силах снискать благословение Господне и понять, что милость Божья опирается на Писание, которое отвечает на любой вопрос нашей жизни, – повторил Смид. Он проговорил это так быстро, словно выплюнул завязанную в узлы веревку, которую надо распутать: «Мы-в-силах-снискать-благословение-Господне-и-понять-что-милость-Божья-опирается-на-Писание-которое-отвечает-на-любой-вопрос-нашей-жизни». Это напомнило мне молитву, которой родители учили меня в детстве: слова автоматически выскакивали изо рта в отчаянной спешке, чтобы отправиться к нетерпеливому Господу.

Сегодня мирно спать ложусь,

Сегодня Господу молюсь.

Если проснуться мне не придется,

Пускай-душа-моя-к-Господу-вернется. Аминь.

Я потерял счет времени. Я бессмысленно глядел на бледную полоску от часов на запястье. Слова Смида безостановочно бежали одно за другим, и вскоре косые солнечные лучи заполнили комнату, исполосовав ковер. Смид кружил возле нас, минуя световые линии. Мне вспомнилось, как в детстве мы с друзьями играли после службы: один неверный шаг, и ты мертв, разжижен лавой; одна ошибка, и тебе остается только отойти в сторонку и смотреть, как играют другие. Я подставил ногу под солнечный луч, и пластмассовые концы шнурков на моих ботинках засверкали. Если бы все было так просто.

Справочник давил на колени, а НП словно прожигал дыру в моем бедре. Научусь ли я в конце концов, подобно старожилам, беззаботно говорить о том, что до смерти меня пугает? Возможно, все рассказав, я изменюсь к лучшему. Я прочел пример нравственного перечня в справочнике, и меня поразил язык, которым описывался сексуальный грех, – язык терапевтический, сглаживающий любое утверждение, сводящий его до некой неопределенности, нереальности. Ложный образ говорящего обращается в ничто, стерев все особенности личности; остаются лишь чистое покаяние и духовное исцеление.

Так я чувствовал себя несколько дней назад, когда закончил генограмму. Поднявшись на ноги, я подумал: «А вот и они», – словно передо мной выстроились все мои родственники с единственной целью – обозначить мое место в ЛД. Странно, но впервые в присутствии родни я чувствовал себя как дома. Родственники безобидно глазели на меня с узора на берберском ковре, окруженные пометками грехов и лишенные права голоса. И хотя орфография хромала, образец НП обещал все то же: жизнь с Богом, возвращение в чистую догреховную сущность, «духовное пробуждение», обещанное двенадцатым шагом программы при условии, что мы останемся в ЛД до тех пор, пока суета окружающего мира сначала не потускнеет, а потом не исчезнет. Пример нравственного перечня звучал словно послание из иного мира:

Я специально знакомился с человеком, а потом использовал его и манипулировал им, чтобы он излечил меня от боли. Я фантазировал, чтобы избежать реальности, но, когда фантазия заканчивалась, реальность оказывалась еще болезненней. Я верил, что он предложит мне надежду и свободу, но столкнулся лишь с виной, осуждением и безнадежностью. Я лгал о своих прегрешениях родным и друзьям, пытался скрыться от правды. Страдания мои стали невыносимы, я больше не управлял собственной жизнью. Я поверил лжи, что я бесполезен, безнадежен и что у меня нет будущего. Я отверг людей, которые могли помочь мне, и принял все, что причиняло мне боль.

– Что ж, давайте начнем с вас, – сказал Смид, указывая на С., которая сидела слева с краю. – Но для начала напомню несколько основных правил. Ничего недозволенного. Уважайте слушателей. Не идеализируйте, не обосновывайте и не принижайте то, что с вами случилось и что вы чувствовали. – Перечисляя правила, он медленно разжимал по одному пальцу, пока не раскрыл бледную ладонь целиком.

В кухне позади меня стало тихо, и зал наполнился звуками приглушенного дыхания. Солнечный свет так ярко освещал ковер, что казалось, он вот-вот зашипит.

С. встала и направилась в центр зала. Сегодня она была в джинсовой юбке, ненакрашенная, со стянутыми во вьющийся хвостик волосами и напоминала меннонитку[6], из тех, что продают пирожные и выпечку в небольших лавках по всему Арканзасу.

– Началось это с поцелуя, – сказала она. – Не хочу вдаваться в подробности, но именно так это началось. Я считала поцелуй невинным, но ошиблась.

Краем глаза я посмотрел на Д. В ответ он улыбнулся. «Будь наготове», – говорила его улыбка.

– Я делала… отвратительные вещи, – продолжала С. Смятый листок бумаги, с которого она читала, подрагивал в ее руках. – Мне было очень стыдно. Я знала, что Господь разочаровался во мне… Нет, больше чем разочаровался, ведь я отвернулась от него. Я вступила в греховные отношения с девушкой. Это отвратительно. Оглядываясь в прошлое, я сознаю, насколько отвратительно это было.

С. опустила взгляд на юбку и закрыла глаза.

– Смелее, – сказал Смид.

– Поэтому… поэтому… – Она по-прежнему не открывала глаз. – Думаю, поэтому я дошла до… собаки.

Слово «собака» прозвучало как проклятье, как что-то, что годами кипело у нее внутри.

С. зачитала раздел «Последствия» из своего нравственного перечня, за которым шел абзац под названием «Изменения».

– Я хочу измениться. Я устала чувствовать пустоту внутри.

НП был построен так, чтобы в конечном счете привести автора к искуплению. Дальнейший ее рассказ был незамысловат, со стандартными фразами в каждом разделе. Она произносила эти фразы с гордостью, которой не было несколько минут назад, в начале ее речи.

«Усилия»: «Я учусь полагаться на Господа, верить в его милость».

«Задачи»: «Я хочу читать Библию каждый день, прислушиваться к голосу Господа».

«Благословение»: «Теперь я вижу, сколько любви мне было даровано, каким благословением Господь наградил меня. Я вижу, как неблагодарна была в прошлом».

«Практическое применение»: «К этому опыту и воспоминаниям о нем более всего применим третий шаг. Я решила изменить свою жизнь, обратить ее к Иисусу Христу».

«Писание»: «Из Писания я взяла отрывки Евангелия от Иоанна, Послания к Галатам и Псалмов. Мы не можем доверять самим себе. Каждая капля нашего доверия должна быть обращена к Господу».

Еще трое, четверо, пятеро человек рассказали о себе, их слова слились в одну длинную цепочку покаяний. В комнате стало очень холодно. Я спустил рукава рубашки и застегнул их.

– Один из новых членов группы выступит сегодня впервые, – произнес Смид, направляясь ко мне.

Я чувствовал на себе взгляд Д. Я знал, что он хочет подбодрить меня, но от этого становилось только хуже. Трясущимися руками я вытащил из-под бедра свой нравственный перечень.

– Пожалуйста, начинайте, – попросил Смид. Его голос звучал мягко, вежливо, ободряюще.

Я встал и прошел в центр комнаты. Прокашлялся. Мне хотелось объяснить, что я дрожу не от страха, а от холода.

– Не спешите, – сказал Смид.

«Можно же сбежать», – вдруг подумал я. Можно открыть раздвижную дверь, выскочить на улицу и спрятаться в каком-нибудь парке.

Из кухни донесся лязг металла о металл. Я откашлялся и вступил в многоголосый хор.

Другие парни

Я стоял в дверях общежития, прижимая к груди картонную коробку. Белая лестничная клетка была покрыта паутиной и пылью и пахла не домом: ни белья с цветочным ароматом, ни вычищенной перекисью водорода кухни, ни большой семейной Библии с похрустывающим корешком и застарелым запахом, напоминающим о десятилетиях бережного обращения. Здесь же ощущался душок частичного разложения, апатии и – как я вскоре понял – запах других парней.

– Черт! – выругался я, когда коробка чуть не выскользнула у меня из рук.

Приятно было произнести вслух это проклятие, прорычать раскатистое р-р-р-р-р. Здесь, в мекке гуманитарных наук с легким пресвитерианским уклоном, не принимавшей себя слишком всерьез, можно было спокойно ругаться. Был четверг, и я мог пойти в часовню, если бы захотел; но если бы не пошел – тоже ничего страшного, – примкнул бы к большинству студентов, которые не обращали внимания на ненавязчивый звон колокола, разносившийся над кампусом. Я представил, как услышу его, возвращаясь с занятий, и улыбнусь тому, как обязательное посещение церкви отступает перед прославляемым здесь гуманистическим мировоззрением.

– Черт, – повторил я.

Я вторил себе, словно эхо. В смежном коридоре открылась дверь туалета, и оттуда высунулся черноволосый парень с разинутым ртом. Он окинул меня скучающим взглядом, а затем захлопнул дверь. Похоже, тут никого не интересовало, что я говорю или делаю.

Полчаса назад родители укатили вниз по холму, заросшему соснами. Теперь первокурсник, я стоял в белых кедах на краю тротуара и держал в руках последнюю коробку, полную рамок, в которые я отказался вставить семейные фотографии. На одной из них было написано: «СЕМЬЯ СТОИТ ТЫСЯЧИ СЛОВ». Блик солнечного света вспыхнул в заднем стекле машины, и родители исчезли из виду.

По дороге сюда отец громко присвистнул, увидев колокольню кампуса, замаячившую на вершине холма. Я сразу догадался, что означает этот свист: его всегда впечатляли здания, которые возносились на недосягаемую высоту и демонстрировали свое превосходство. Наша церковь недавно построила белую колокольню с узким окошком, которое на восходе и закате ловило свет солнца, прежде чем отпустить его обратно на небеса. Отец хотел построить такую же или даже больше после того, как его рукоположат в пасторы и он начнет служить в собственной церкви. За месяц до моего отъезда после долгих размышлений и разговоров с Господом он решил подчиниться воле Божьей и стать пастором и теперь постоянно твердил о церкви, которую собирался построить, и о духовно близких богобоязненных людях, которые однажды станут его паствой.

– Черт! – повторил я.

Рамки бились друг о друга и норовили рассыпаться. Несколько минут назад я поднял наверх огромные коробки, чтобы доказать отцу, что я не слабее его. Я поднимался по лестнице, гордый своим превосходством и совсем не вспотевший, и наблюдал, как пот мотыльком расползается по отцовской футболке. Мама управляла нашим восхождением и умоляла нас идти осторожно ради всего святого.

Когда отец уехал, мои пальцы ослабили хватку. Одна из рамок загремела вниз по лестнице – теперь стекло украшала тонкая зигзагообразная трещина.

– Помочь? – услышал вдруг я. Голос донесся откуда-то снизу, подскочив ко мне. Так я это запомнил: голос подскочил. Нет, скорее набросился на меня. Сбил с ног.

Я прижал коробку к правому бедру и сквозь черные металлические перила заметил руки, обнимавшие плотную груду белого мятого белья. Руки придвинулись ближе – две тонкие линии, поразительно похожие на мои.

За лето я похудел на пятьдесят фунтов[7]. До расставания с Хлоей это происходило постепенно, но потом так резко, что друзья перестали узнавать меня во время утренних пробежек по неровным городским улицам. Я отказывался поглощать больше пятисот калорий в сутки и наказывал себя, бегая минимум два часа каждый день. Это была епитимья, которую я наложил на себя из-за провала с Хлоей, но отчасти и вызов окружающим. Мое похудение превращалось в мазохизм, граничащий с анорексией, которая пугала родителей до такой степени, что они ежедневно спрашивали меня, что не так; хотя, возможно, они связывали мое поведение с решением вести более активный образ жизни, противоположный сидячему, геймерскому. Я едва уцелел, но был горд тем, чего добился: я выкопал из себя другого. И этот другой был худой и красивый. Позже на вводном курсе по психологии я узнал, что секрет человеческой красоты – в точно усредненных пропорциях. Таким я и стал.

– Давай сюда, – произнес голос, а рука потянулась к коробке. Пара белых спортивных трусов выпала на пеструю плитку пола. Наши взгляды встретились, и мы поняли, что оба состоим в клубе Точно-Усредненных-Пропорций.

– Ты уверен? – спросил я.

– Господь поможет, – ответил парень.

Значит, и в этом клубе он состоит. Интересно, есть ли у нас еще что-то общее?

У него была закрытая деланая улыбка молодежного пастора. Назову его Дэвидом. Он тоже был первокурсником.

– Я видел, как ты приехал, – сказал Дэвид. Он признался, что увидел меня по дороге из прачечной и специально подождал, пока уедут мои родители. Сказал, что на вид они милые, но, как водится, скучноватые. За болтовней, обмениваясь заученными фразами, мы обнаружили много общего: любим рано просыпаться, бегать по утрам, собираемся всерьез заняться учебой.

Он взял у меня коробку, положил на нее белье, и мы аккуратными шажками торжественной процессии отправились на второй этаж – левой, правой. Когда он поднимался по лестнице, задники его коричневых мокасин блестели в пыльном свете, а над ними то и дело вспыхивали бледные босые пятки, облизывавшие воздух.

Лестничную клетку заполнило эхо большого духового оркестра. Сверкая инструментами на солнце, местный оркестр обходил двор, строем маршируя в парадной форме.

– Тебе здесь нравится? – спросил Дэвид.

– Шумновато, – ответил я, – но мило.

– Администратор сказал, что они часто репетируют.

– Как же тогда делать домашку?

Я посмотрел на трусы, которые по-прежнему лежали на ступеньках, не понимая, хочет ли он, чтоб я поднял их, или нет.

– Что? Ты не любишь музыку?

– Может быть, я не туда поступил, – пошутил я.

Я отвел взгляд от трусов. До сих пор не знаю, вернулся ли он за ними или это была несущественная потеря. Точно банановая кожура, они остались ждать следующего ничего не подозревающего студента – но это сцена из совсем другой пьесы с другими актерами.

– Еще вопрос, – сказал Дэвид, повернувшись к приоткрытой двери в мою комнату и все еще улыбаясь мне, теперь краем губ. – Чтобы узнать друг друга получше…

Мне захотелось вернуться, поднять трусы и померить их, почувствовать, каково это – прикоснуться к чужому телу с точно усредненными пропорциями.

– Какую суперспособность ты бы выбрал? – спросил он. – Способность летать или невидимость?

Оркестр маршировал по двору. Сильный порыв ветра распахнул дверь и захлопнул ее.

«Невидимость», – подумал я в тот же миг. Возможность делать что хочешь, ходить куда хочешь незамеченным. До приезда в колледж я уж точно не чувствовал себя невидимым. После расставания с Хлоей я старался не обращать на нее внимания в церкви, но, похоже, окружающие были уже твердо уверены в том, что я главный злодей в этой истории и повел себя отвратительно, раз такая прекрасная девушка от меня отвернулась. Сжимая мускулистую руку своего нового бойфренда-футболиста, Хлоя скользила по мне взглядом, привлекая в мою сторону внимание других прихожан, так что я начинал заикаться, даже произнося вызубренные молитвы.

«Дорогой Господь… – начинал я, и приглушенное дыхание вокруг становилось громче и требовательнее, – дай мне силы выдержать все это. Что бы ни случилось в будущем…»

А работники салона ждали, когда я исправлю свой промах с книгой Иова, искали в моих глазах ответ на человеческие страдания. Боже, как бы я был счастлив, если бы никто не слушал и не смотрел.

– Невидимость, – ответил я.

– Это многое о тебе говорит, – сказал Дэвид. – Значит, ты интроверт. – Он пинком открыл незапертую дверь моей комнаты. – Тебе здесь понравится.

Позже, после всего, что случилось, я сильно раскаивался, что ответил именно так. Как бы я хотел ответить по-другому! Я повторял второй вариант вновь и вновь, желая позабыть все, что произошло после того, как я вошел в комнату.

«Способность летать, – думал я. – Господи Боже, способность летать».

– Раз твоего соседа еще нет, можешь выбрать кровать, – сказал Дэвид. – Какая нравится больше?

Комнатка была маленькая, тесная. Стоя на пороге, мы разглядывали наше отражение в заляпанном зеркале, которое висело на стене напротив. Я – интроверт, он – экстраверт. Он улыбнулся, я нахмурился. Казалось, его волосы отражали золотистые лучи, проникавшие в окно; моя же темная шевелюра поглощала свет, впитывая его, высасывая из каждого угла комнаты.

– Ну, – повторил он. – Какая тебе нравится?

– Не знаю, – ответил я.

Ольха за окном трясла высохшими сережками. Одна отскочила, со стуком ударилась о стекло и упала.

– Выбирай уже, – не унимался Дэвид, – у меня руки отсохли.

Он поудобнее обхватил коробку.

Я приблизился к деревянным койкам. Остальные коробки с моими вещами лежали позади. Я никогда не думал о том, какую кровать выбрать. Дома я всегда спал на нижней, верхнюю оставлял для мамы.

– Ну же, – сказал Дэвид, – я больше не могу.

– Верхнюю, – ответил я.

Я решил, что так буду меньше мешать соседу.

Дэвид закинул коробку с рамками на голый матрас верхней кровати. Коробка подскочила, угодив на торчащую пружину, которая позже будет больно впиваться мне в спину.

– Где твои родители? – уточнил он. – Уехали?

– Уехали, – сказал я. – Уже уехали.

В тот момент было приятно произнести эти слова.

В первый вечер я провел в ванной общежития больше получаса: боялся надеть боксеры, боялся, что сосед заметит растяжки на коже, пока я взбираюсь в свою койку. Я внимательно изучал себя в зеркале, крутясь то так, то сяк. Вспоминал, как Хлоя прижималась ко мне, чтобы поцеловать, и обнимала за бедра, а я боялся, что ее рука продвинется выше. Может, я начал бегать для того, чтобы стереть с себя все ее прикосновения?

В ванную вошел парень с разинутым ртом, который изучал меня этим утром, и подошел к унитазу. Он выпустил мощную струю мочи, смывая последнее воспоминание о Хлое. Наконец я решил, что ничего не заметно, вернулся в комнату и постарался как можно быстрее подняться по деревянным ступеням, чувствуя, что мой сосед, Сэм, смотрит на мои икры.

– Красивые ноги, – сказал он. – Ты каждый день бегаешь?

– Ага, – ответил я. – Почти каждый.

Мы не успели обменяться с Сэмом и парой слов, когда он приехал в тот вечер. Посмеялись немного, не более того. Как и Дэвид, Сэм был жаворонком и бегуном. Трудолюбивый, но и вполовину не такой обаятельный, как Дэвид.

Я лежал на матрасе, на свежевыстиранном белье, прижимая к груди подушку. На этих хлопковых простынях в своем новом теле я чувствовал себя чистым и целомудренным. Я подумал о папе: как он работает на нашей старой семейной хлопковой фабрике – управляет процессом чистки и прессования хлопка в тюки, которые потом идут на создание простыней. Пользоваться финальным продуктом этого труда было приятно.

Сэм встал и шлепнул по выключателю. Несколько секунд я видел в темноте блеск его голой спины.

Наступила тишина. Меня будили каждый шорох простыни, каждый глубокий вздох, кашель, просто громкий глоток. Я перевернулся на бок. Мне по-прежнему было сложно спать без телевизора, без непрестанного звука живых голосов, спасавших меня от страха перед адом.

Мы пролежали в молчании не больше получаса, и Сэм включил телевизор. Комната выплыла из темноты и наполнилась голубым мерцанием экрана, оставив нетронутыми загадочные тени по углам.

– Не помешает? – спросил сосед.

– Нет, совсем нет, – ответил я. – Но в это время там нет ничего интересного.

– Откуда знаешь?

– Страдаю бессонницей. Правда, сейчас я так взбудоражен, что даже телевизор не поможет. Пойду прогуляюсь.

Я вышел из общежития и обошел двор несколько раз. Я считал трещины на асфальте, когда наткнулся на Дэвида, которому, похоже, тоже не спалось.

Он подошел ко мне.

– Не могу уснуть, – сказал он.

– Новое место, – объяснил я. – Тело должно привыкнуть.

Я недавно прочел статью, в которой эволюционное развитие людей связывали с их циркадными ритмами. Было волнительно читать текст, так открыто выступающий за эволюционную теорию и так небрежно отвергающий идеи креационизма, текст, столь не похожий на то, чему меня учили в школе и в церкви.

«Не настолько же вы идиоты, чтобы думать, что произошли от обезьян?» – частенько говорил наш пастор, и прихожане выражали согласие громким «аминь».

В старших классах учительница биологии опустила главу об эволюции, сказала, что мы можем прочесть ее дома, если захотим. А в тот день, когда мы должны были проходить Дарвина, она пригласила в класс чирлидерш, и те показали нам представление, которое обычно устраивали перед матчами. Завершая его, девушки обычно разворачивали флаг Конфедерации и маршировали по кругу, давая зрителям рассмотреть его со всех сторон. В этот момент большеголовый талисман нашей команды, по имени Бунтарь, одетый как плантатор, выбегал на футбольное поле и танцевал вокруг девушек.

Пропущенная учительницей глава тогда никого не удивила, но я все же решил прочитать об эволюции в интернете и выяснил, что учительница пренебрегает тем, во что верит девяносто семь процентов научного сообщества. Чувствуя себя одновременно и нечестивым, и воодушевленным, я прочел еще несколько статей по этому вопросу. И хотя я все еще верил в Бога, мне не хотелось думать, что Он выступает против науки.

– То, что мы просыпаемся от любого звука, – результат эволюционного развития, – сказал я.

– Ты в это веришь?

– Не знаю, – ответил я. – Интересно думать, что мы, возможно, дети выживших. Что мы здесь, потому что наши прапрапрародители оказались сильнее остальных.

– Не люблю это слово, – сказал Дэвид и смахнул что-то с руки, как будто хотел стереть с кожи мои слова.

– Прародители?

– Нет. Эволюция.

– Я не говорил «эволюция», я сказал «эволюционное развитие».

– Ладно, – отмахнулся он. – Пойдем телик посмотрим.

Мы вернулись в общежитие и направились в гостиную, где стоял телевизор, устроились в креслах, расставленных вдоль стены, и Дэвид начал переключать каналы. Он остановился на выпуске «магазина на диване», посвященном революционному электрогрилю. Мужчина с оранжевым загаром нанизывал четыре сырых цыпленка на вертел. На нем был длинный зеленый фартук. Каждый раз, когда ведущий нанизывал цыпленка, его губы расплывались в широкой улыбке.

«Подходим сюда, – говорит ведущий, и камера приближается к смазанному маслом боку цыпленка. – Кладем цыплят в наш новейший электрогриль и потом… – Камера резко поворачивается в сторону улыбающихся зрителей, бледных семейных пар средних лет. – …что потом, зрители?»

Краем глаза я вижу, как Дэвид елозит в кресле. Свет от телевизора делит комнату на темную и светлую стороны.

«Так что я говорю, зрители?» – повторяет мужчина с оранжевым загаром.

– Положить, – заорал Дэвид с ним в унисон, – И ЗАБЫТЬ!

Все, кто ночью смотрел телевизор в тот год, знали эту коронную фразу. Зрители в студии повторяли ее каждый раз, когда ведущий клал очередную порцию цыплят в электрогриль, требуя от публики, чтобы та кричала громче. «Это так просто, – говорил он. – Невероятно просто». Словно шаманская мантра, вопль этот пронесется по коридорам общежития. Обессиленные студенты будут повторять эту фразу всякий раз, как получат гору домашнего задания. Положить и забыть!

– Ты и правда думаешь, что твоя бабушка была обезьяной или типа того? – спросил Дэвид.

– Да, – ответил я, – если бы хотела, то была бы. Она была способна на все.

Я рассказал ему об игре, в которую мы с ней обычно играли. Я брал ее карманные часы на длинной цепочке и раскачивал их у нее перед лицом со словами: «Ты засыпаешь, тебе очень хочется спать». Ее веки с голубыми прожилками трепетали и плотно закрывались. Я внушал ей то, как она будет вести себя: «Ты будешь вести себя как привидение, пока я не щелкну пальцами три раза. Тебе покажется, что ты русалка и плывешь под водой, и, пока я не крикну: „Бабуля, проснись!“ – ты будешь делать все, что я тебе скажу». На протяжении всего дня часы лежали у меня в кармане, как талисман, а бабушка добросовестно исполняла роль. Однажды во время традиционной игры в бридж, которая проходила в нашем доме раз в месяц, она заползла в столовую на четвереньках и залаяла. Я щелкал пальцами снова и снова, смущенный ее поведением и испуганный преувеличенной реакцией пожилых дам, которая, как я понял позже, тоже была частью бабушкиного розыгрыша. У одной дамы выскользнули из рук карты – красные и черные лица зигзагом упали у ее каблуков, – и когда она попыталась поднять их дрожащей морщинистой рукой, то едва не рухнула на пол.

«Бабуля, проснись!»

Называйте это как хотите, гипноз или самовнушение, но у нас с бабушкой был талант: мы верили, что можем обмануть себя и перевоплотиться в кого угодно. Возможно, талант передался мне генетически.

– Значит, согласно этой эволюционной чепухе, – продолжал Дэвид, – чем дольше ты живешь на одном месте, тем больше ему доверяешь? – Он стукнул по подлокотнику моего кресла, и я почувствовал, как оно дрогнуло. – Тем легче доверяешь окружающим?

– Думаю, подсознательно – да.

Мужчина с оранжевым загаром повернулся к зрителям, сверкнув зубами. «Стоит мне закрыть электрогриль, и все станет проще простого, – произнес он. – Насколько просто, зрители?»

Дэвид выключил телевизор. Гостиная погрузилась во мрак. Я видел силуэт экрана на стене – он напоминал позу одного из жителей Помпеи, захваченных врасплох и погребенных под горячим пеплом Везувия.

Может быть, поэтому люди вставляют в рамки семейные фотографии? Мимолетная вспышка – и твои родные законсервированы в своей невинности, в своем счастье, не успев причинить друг другу вреда. Папа в такое не верил. Он проповедовал, что реальность, запечатленная фотографом, обманчива, что наши греховные тела преобразуются в совершенство лишь после разложения, после вознесения. Верил, что истинные тела мы обретем, только представ перед Господом: ни растяжек, ни грамма жира, ни греховных побуждений. Точно белая гладкая простыня, разделяющая эту жизнь и следующую. Tabula rasa[8] можно стать только раз (да и то если повезет) – пройдя сквозь сверкающие воды крещения, когда пастор поднимает твою голову на поверхность и ты делаешь новый вдох.

Я чувствовал себя в безопасности. Чувствовал себя невидимым в этой новой темноте.

– Положить, – закричал Дэвид, – И ЗАБЫТЬ!

«Помочь?» То, что я принял помощь от Дэвида, позже станет казаться мне зловещей ошибкой. Я еще не раз вспомню поступки, которые совершил в тот год. Как бы неразумно это ни казалось, но иногда я думал, что он не изнасиловал бы меня – не принудил бы опустить голову к ширинке его трусов и отсасывать ему до тех пор, пока я не начал давиться смесью собственной рвоты и его спермы (близость, которой мне так хотелось минутами ранее, обрушилась на меня с избытком), – если бы я сам отнес коробки.

– А в церковь ты ходишь? – спросил Дэвид.

С начала семестра прошло два месяца, а мы по-прежнему едва знали друг друга. После того ночного разговора об эволюции я решил сохранять дистанцию, хотя мы то и дело встречались в общежитии, а иногда даже бегали вместе.

Дэвид сидел на краешке стула в гостиной, его красные спортивные шорты провисали почти до земли. После утренних пробежек он часами сидел и смотрел ток-шоу, пока на его одежде постепенно высыхал пот, а дыхание успокаивалось. Дэвид глотнул воды из бутылки с эмблемой нашего колледжа и вытер рукой губы.

– Хожу, – ответил я, поднимая глаза от «Записок из подполья» Достоевского. – Иногда.

Это была ложь. За два месяца я ни разу не был на службе. Маме по телефону я тоже врал – сочинял сказки о том, как приветливы прихожане в местной баптистской церкви и какой вкусной едой они угощают после воскресной службы: макаронами с сыром и фасолью и цыплятами гриль. Дэвиду о своем вранье я никогда не рассказывал. Каждую ночь, разглядывая «созвездия» на фактурном потолке, я представлял, что Господь следит за мной и не знает, что делать с моими греховными мыслями, с моим желанием прокрасться вниз по лестнице, в комнату Дэвида, свернуться рядом с ним калачиком и погрузить свой затвердевший член в его задницу – перешагнуть черту, после которой назад пути нет.

Я облизнул палец и перевернул страницу, устроившись поудобнее на стуле у окна. Как и человек из подполья Достоевского, я покидал свою комнату или общую гостиную только в случае крайней необходимости. На занятиях я старался не смотреть на однокурсников, уверенный, что даже короткий обмен взглядами предвещает нечто греховное. До моего похудения девушки едва замечали меня; зато теперь они шептались и посматривали искоса, когда я проходил мимо. Хоть я и понимал, что они, скорее всего, просто пытаются привлечь мое внимание, я не мог избавиться от мысли, что они прознали мою тайну и теперь неистово меня обсуждают. Когда меня бесили окружающие, я надевал толстовку «Радиохэд» с принтом их альбома Kid-A с мрачным черно-белым рисунком остроконечной Килиманджаро. И еще старался, чтобы мои глаза под темными полосками бровей никогда не расширялись от радости или удивления. Если не болтать лишнего и не привлекать к себе внимания, можно избежать рыскающего божественного ока Саурона.

Единственным безопасным местом вне общежития были занятия по литературе, где мы обсуждали вымышленные жизни и стечения обстоятельств, создающие вымышленные нравственные системы. С превосходством человека из подполья я видел иронию в том, что преподаватели, с пренебрежением смотревшие на студентов – поклонников видеоигр, – не замечали, что и сами живут в виртуальном мире, чужими жизнями.

Я и сам, еще не осознав этого, перепрыгнул из тела одного вымышленного героя в тело другого. Неспособный больше существовать в религиозной системе ценностей, я находил успокоение только в книгах. Чтобы убедить себя в том, что я не такой страшный грешник, я часто напоминал себе о Фоме Неверующем, который поверил в воскрешение Христа только после того, как увидел доказательства на теле Господа, и еще о Петре, трижды отрекшемся от Иисуса, но распространившем христианство по всей гедонистической Европе. «Я в любой момент могу все изменить», – убеждал я себя. Мне просто нужен толчок. И в то же время совершенно не представлял, что может вдохновить меня на перемены и в каком обличии это вдохновение придет ко мне.

– Заключим пари? – предложил Дэвид, разбрызгивая на майку воду из бутылки.

Вода расползлась по ткани, точно нагрудник. Сидя передо мной во всей своей красоте и юности, он казался неуязвимым.

– Если я тебя обгоню, то ты придешь в мою церковь. Я сегодня уже бегал, так что даю тебе фору.

– Разве спорить не грешно? – спросил я.

– Нет, если на кону стоит чья-то душа.

Даже если вы были знакомы с человеком – особенно если вы были знакомы, – изнасилование (и воспоминание о нем) превращается в слепящую вспышку. Во что-то намного большее, чем ты сам. Иногда пережитый опыт кажется нам Божественной карой, столь сильна наша потребность вытеснить из памяти произошедшее. Так было с дочерьми Лота в Содоме, прекрасными девственницами, предложенными вместо ангелов похотливым содомитам. «Вот у меня, – увещевает Лот, – две дочери, которые не познали мужа; лучше я выведу их к вам, делайте с ними что вам угодно». А затем, возможно, они вспоминали запах городского рынка ранним утром; теплое солнечное прикосновение, пока они переходили от одного прилавка к другому; холодные шарики скользившей между пальцами чечевицы, которую они промывали, помогая матери готовить ужин. Я, как и они, ясно помнил мельчайшие подробности того вечера: скрип деревянной койки Дэвида; звук хлопающих дверей в коридоре, когда первокурсники, один за другим, возвращались с пирушки. Но не мог вспомнить самого происшествия.

Я никогда не позволял себе обдумывать случившееся, а потому не мог увидеть, что же тогда произошло на самом деле. Долгое время я даже не признавал, что это было изнасилование. Как и многие жертвы, я был сбит с толку. Как я допустил нечто подобное? Как может один человек позволить другому сделать с собой такое? Дэвид был не намного сильнее меня. Почему же я оказался таким слабым, таким беспомощным? Я слышал, что насилуют обычно женщин, хотя в Библии рассказывалось и об изнасиловании мужчины мужчиной: жители Содома и Гоморры хотели познать ангелов-мужчин, и поэтому Господь покарал их. Помимо жгучего стыда, который я испытывал, меня мучило то, что я всей душой желал близости с мужчиной, но после случая с Дэвидом не мог не воспринимать гей-секс только как изнасилование. Может, именно об этом меня постоянно предупреждала церковь? И если я пережил такое наказание на земле, то что ждет меня в загробной жизни?

Все, что я мог вспомнить, – незначительные мелочи, сполохи. Если смотреть на яркий свет, то превратишься в соляной столб, как случилось с женой Лота. Еще один наглядный пример необходимости беспрекословного повиновения. И все же я подыскиваю слова. Я подхожу к самому краю неизведанного, выровняв носки белых кроссовок, и пытаюсь вспомнить хоть какие-то детали.

Свежий утренний ветерок на моем лице за день до изнасилования. Мы с Дэвидом мчимся вверх по склону. Прерывистый рев марширующего оркестра в ольшанике. Белые кроссовки, которые я туго зашнуровал, потому что очень хотел выиграть пари. Лес по обочинам дороги, вальсирующие мимо деревья – раз-два-три, раз-два-три, – провода над головой, виднеющиеся сквозь ветви. Вот он я – изо всех сил стараюсь обогнать его, но в результате сгибаюсь пополам, хватаюсь руками за колени и извергаю из себя нечто на усыпанную камешками траву.

– Значит, в церковь, – говорит Дэвид, обгоняя меня. – Я выиграл.

– Тебе понравится, – сказал он.

Мы пришли туда в среду вечером, на следующий день после пробежки. Я сдержал свое слово.

Мы с Дэвидом сидели на складных стульях с мягкими сиденьями в старом здании бывшей почты и ждали начала пятидесятнической службы. Множество старых построек, как и эта, десятилетиями дремали без дела: кирпичная кладка осыпалась, деревянные карнизы отваливались из-за дождей и гниения. Чтобы приукрасить вид этого распада, на кирпичном фасаде церкви вывесили огромную растяжку: «МОЛОДЕЖНАЯ ГРУППА». Когда мы заходили внутрь, грузный мужчина с блестящими глазами сказал мне примерно то же самое – что он молодежный пастор.

– Мы хотим, чтобы вам здесь было хорошо, – сказал он, похлопав меня по спине. – У нас тут все не так строго, как вы думаете.

Я слышал, как отец проповедовал против церквей пятидесятников, против их «расслабленного» поведения. «Мы никогда не молотим руками по воздуху, как они, – говорил он. – Господь не хочет, чтобы мы ползали туда-сюда по проходу и вели себя как дураки».

В ранних проповедях отца мне не нравилось его стремление создать соломенное чучело, придумать себе врага и легкой рукой уничтожать его. Такими врагами оказались для него пятидесятники, которые постоянно несли тарабарщину[9], бились в конвульсиях на полу, плакали, взывая к Иисусу и размахивая руками. Для нас, баптистов, единственно верный путь к Господу лежал через буквальное прочтение Библии, через баптизм, изнурительный, миссионерский труд, через самоотверженность, через перепосвящение. Баптистам путь к Любви Господней давался труднее, чем пятидесятникам, хотя он был сложен для обеих конфессий. Единственное различие заключалось в том, что пятидесятники больше полагались на духовное зрелище, тогда как баптисты ценили праведные дела и скептически относились к личным откровениям, не подтвержденным и не сформулированным Библией.

Мы сели в центре собрания. Дэвид постучал кроссовками по бетонному полу: раз-два-три.

– Когда люди начнут громко кричать, – прошептал он, – не пугайся, хорошо?

– Хорошо, – ответил я.

Я обернулся взглянуть на улыбающиеся лица прихожан. Я узнал многих однокурсников, большинство из которых никогда не обращали на меня внимания, спрятавшись в своем укромном пятидесятническом пузыре. Теперь они приглашали меня внутрь своих улыбок, приглашали присоединиться к ним. Я направил взгляд вверх, к стальным балкам над их головами, проследил за отслаивающейся ржавчиной на потолке, которая вела к грязным серповидным окнам над кафедрой. Закат за ними начинал тускнеть, и вывеска со словом «ПОЧТА» замерцала бледными флуоресцентными лампами.

– В том, что ты пришел, нет ничего дурного, – сказал Дэвид.

– Я знаю, – ответил я.

– Не уверен, что знаешь.

Я достал псалтырь из-под сиденья и полистал его. Молитвы отличались от баптистских: новые, вдохновенные, не несущие на себе бремя столетий. В бесконечных припевах говорилось: «Любимый Иисус! О, Иисус!» И припевы эти повторялись столько, сколько хотели поющие, или пока Святой Дух находился в комнате.

– Вам это не понадобится, – сказал молодежный пастор, наклонившись ко мне из прохода. – У нас новый проектор.

Он прошел к сцене, на которой гитарист настраивал инструмент. Как по команде тот помахал мне свободной рукой. Все здесь старались, чтобы гости чувствовали себя комфортно. Мне вспомнился отец, который таким же образом встречал очередного посетителя в салоне и предлагал устроить ему экскурсию. Он подводил покупателя к автомойке и, указывая на меня, говорил: «Этот мальчик работает лучше всех. Какую бы машину вы ни купили, он вычистит ее так, что она будет сиять ярче, чем когда вышла с завода».

– Разве здесь не классно? – поинтересовался Дэвид.

Заиграла музыка – четыре простеньких аккорда молитвы, что-то об очищающей нас крови Иисусовой. Прихожане встали. Девушка справа от меня повернулась и улыбнулась мне.

– Милый Иисус, – пел Дэвид. – О, Иисус!

Он раскачивался взад-вперед на пятках, тер ладони и дул на них, как будто пытался разжечь огонь. Прихожане поднимали руки к потолку; их пальцы дрожали. Улыбающаяся девушка рядом со мной начала дергаться всем телом.

Я бормотал слова себе под нос, притворяясь, что пою. Мне никогда не нравилось петь хором даже в нашей церкви, но я всегда представлял, что, если запою громче, мой голос прозвучит идеально. Однажды я разомкну губы и изнутри изольется глубокий баритон, которого никто никогда не слышал. Я ждал вдохновения.

Эта жажда вдохновения перешла ко мне по наследству. Мне постоянно рассказывали о двоюродной бабушке Эллен по материнской линии и о ее сумасбродном поиске вдохновения. Родители говорили о ней скорее с благоговением, чем с беспокойством. Никто не знал, что привело эту красивую женщину к безумию, но всю свою жизнь она прожила одна в двухэтажном доме покойной матери и ждала, когда в этих осыпавшихся стенах проявится Божественное вдохновение. Как все мистики и набожные люди, тетя Эллен верила, что Господь предначертал ей особый путь, но, вместо того чтобы обратиться к небу с вопросами, она искала ответа в ограниченном мире вокруг себя. Она завесила все окна простынями, чтобы соседи не обнаружили тайну раньше нее. Вместо тапочек носила газеты десятилетней давности, а лицо покрывала ярко-оранжевым меркурохромом. Она перемещалась по дому в поисках чего-то, что не имело названия. Поселившись в какой-нибудь комнате, засоряла ее так, что там невозможно было находиться: на ковре валялись полные тарелки еды, заплесневелые лотки от фастфуда, открытые банки маринованной бамии – одним словом, все, что ей посылали встревоженные соседи. Видимо, она думала, что у нее есть с десяток комнат, которые она успеет еще загадить, или рассчитывала, что найдет ответ на тайну жизни раньше, чем доберется до последней спальни.

Неудивительно, что моей шестнадцатилетней маме запрещалось навещать тетю Эллен, и она на протяжении многих лет не видела эту женщину, которая больше походила на привидение. На четвертом-пятом свидании отец с матерью ехали по шоссе недалеко от дома тети Эллен. Мама положила голову ему на плечо, и вдруг ее охватила паника, поднимавшаяся из глубины живота. «Не может быть, – подумала она, – неужели он едет к дому тети Эллен?»

«Тут неподалеку любопытный дом с привидениями, ты должна его увидеть», – сказал отец.

«Даже не знаю, – серьезно ответила мама. – Не уверена, что хочу».

По обочинам тянулись хлопковые плантации; их ряды мелькали в полумраке; небо оседало, как керамическая крышка одной из бабушкиных кастрюлек. Меньше чем через год, когда отец женится на матери, он унаследует эти поля, о чем он сам еще не знает. Дед отступит от семейного бизнеса и передаст ему управление фабрикой братьев Коудилл. Мягкая хлопковая кровать поможет ему выбраться из детства, которое он провел, будучи механиком у своего жестокого отца-алкоголика, и обрести новую жизнь и хорошую работу под стать его умелым рукам. Девятнадцать лет отец был никем, а теперь станет важным человеком. Чувство собственной значимости он удержит, сменив три профессии: двадцать пять лет будет возглавлять хлопковую фабрику, пока не уступит конкуренту; на шесть лет станет одним из самых популярных дилеров «Форда» в трех штатах; и, наконец, поддастся последнему зову, зову к священству, жажде стать пастором. Он не сможет проигнорировать это желание, даже когда Господь усложнит его путь, подарив сына-гомосексуала. Даже тогда он не откажется от своего выбора.

«Будет весело, – сказал отец, обняв маму покрепче. – Я защищу тебя».

«Нет, – ответила она. – Мне нужно домой, прямо сейчас».

Именно в ту минуту появилась белая простынь; она лениво воспарила перед лобовым стеклом «Мустанга», завесив его непрозрачным, морщинистым туманом. Туман этот сиял белым светом, ослепляя их: то был свет фар, отраженный от простыни.

«Мы будто плыли в облаке, – вспоминала потом мама. – Нам было одновременно и страшно, и нестрашно».

Отец старался управлять машиной осторожно; он отпустил мамины плечи и вцепился в руль двумя руками. Он не помнил, когда следующий поворот. Только после того как слепящая простынь исчезла, родители встревожились.

Отец резко вжал тормоза в пол.

«Что это было?» – спросила мама.

Простынь исчезла.

Они вылезли из машины. Вокруг – никаких признаков белизны; лишь ритмичное щебетание цикад и случайное мерцание светлячков. Лишь мама, застрявшая каблуками в грязной канаве и не способная понять причину пригрезившегося ей видения.

«Что это было?»

В тот вечер они так и не добрались до тети Эллен. О своей сумасшедшей тетке мама рассказала отцу спустя несколько лет после замужества. К тому времени белая простынь приобрела новое зловещее значение. Лежа в кровати в мемфисской баптистской мемориальной больнице, мама слушала доктора, который объяснял ей, что она потеряла ребенка. Все, что она могла сделать в эту минуту, – схватить простыни, смять их, поднять вверх, чтобы не позволить кровати выскользнуть из-под нее. Мама тут же вспомнила о белой простыни и расценила ее как злое предзнаменование, знак того, что случится нечто ужасное.

Спустя время, уже после того как она решит родить меня, несмотря на предупреждения докторов о слабом сердце и о высоком риске смерти, и после того, как я появлюсь на свет и доктор омоет меня и передаст ей, она увидит в белом цвете и добрый знак – знак того, что грязь можно отмыть, что всем нам дается второй шанс. Она будет ложиться на верхнюю кровать в моей спальне, прижимать к себе простыни и прислушиваться к ровному дыханию живого сына.

И хотя тетя Эллен так и не познала тайну жизни в стенах своего дома, мои родители в ту ночь точно столкнулись с какой-то загадкой. Загадка, что тревожила их, позже начнет тревожить меня: что в конечном счете некая Божественная сила – неважно, ищешь ли ты ее, как тетя Эллен, или хочешь избежать, как мой отец, – настигнет тебя. Сила эта может оказаться хорошей, но чаще приходит к тебе в виде неизбежной кары.

«Не просите Господа о знаке, – проповедовал отец перед прихожанами, потирая почти полностью сгоревшую часть лица. – Вам он может не понравиться».

Я ждал знака от Господа, пока Дэвид притоптывал в церкви. Я тоже начал топать. Раз-два-три. Наши ноги танцевали между собой.

Молодежный пастор расположился за кафедрой.

– Как христиане, мы должны облачиться во всеоружие Божие, – сказал он.

После этих слов эйфорическое пение закончилось. Несколько последних нот, спетых прихожанами, влились в начало проповеди и переплелись со словами из Писания:

– Наконец, братия мои, укрепляйтесь Господом и могуществом силы Его. Облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать против корней диавольских.

Девушка рядом со мной застонала и заговорила языками, ее руки уперлись во что-то невидимое, словно парившее в воздухе, рот извергал непонятные слоги и завывания.

Молодежный пастор на мгновение замолчал; его глаза сверкали, он внимательно всматривался в лицо каждого прихожанина.

– Итак, станьте, препоясав чресла ваши истиною и облекшись в броню праведности.

Облечься в доспехи для пятидесятников было просто – достаточно лишь воздеть руки и получить эти доспехи от Господа. Святой Дух оденет тебя в броню праведности и вденет в руку щит истины, как какой-нибудь средневековый паж. Дэвид словно уже облачился в невидимые доспехи. Он бормотал что-то на непонятном языке, который не смог бы истолковать ни один его враг. «Нам не нужна эволюция, – как будто говорил он. – Господь защитит тебя от врагов, будет охранять твой сон».

В этом вопросе баптисты и пятидесятники были едины. Христиане должны вооружаться против сатанинского наступления на нашу страну. Я недавно слышал, как баптистский пастор Джерри Фалуэлл, используя военную терминологию, осуждал политику нашей страны за излишнюю мягкость, а причинами терроризма, направленного против Америки, называл гомосексуальность и излишнюю вседозволенность нашей культуры. Брат Нильсон своей философией «взорви-их-всех» провозглашал то же самое. По их логике, если бы мы не были такими неженками, иностранцам бы не попало в руки оружие массового уничтожения. Подобное я слышал и в нашей церкви: во время занятий в воскресной школе к нам ворвался какой-то лысый краснолицый человек и попросил подписать петицию против ЛГБТ-парада, который проходил недалеко от нашего города.

«Подпишите, – просил он, – иначе как вы можете называть себя солдатами христианской армии?!»

Петиция переходила от одного к другому, пока не оказалась передо мной и я не почувствовал на себе взгляды одноклассников; замерев с ручкой над листом, я думал, что, если подпишу, то в тот же миг перемещусь в настоящую армию. Наконец я вывел буквы собственного имени, презирая их за то, что они так ровно и легко вписались в пунктирные линии.

Но теперь молодежный пастор говорил мне, что я могу стать сильным, просто приняв дары Божьи. Познав тайный язык Дэвида, я почувствую вкус этих странных звуков в собственном рту, а наши тела объединятся во теле Христовом. В один слепящий миг обещание подобной близости овладело мной. Возможно, именно здесь я найду истинное вдохновение.

На втором году брака, когда мать с отцом еще спали в одной кровати, случилось происшествие, которое подвергло испытанию их веру в Божественную защиту. Родители лежали вместе – телевизор выключен, комната погружена в темноту, дома тихо, – когда в спальню прокрался один из рабочих с хлопковой фабрики с ножом в руке и залез на прохладные простыни. Побуждения этого человека, как и побуждения того, кто повернул ключ в зажигании и сжег лицо и руки отца, остались для нас загадкой. Рабочий придвинулся к моей матери, сжал ее ногу и повел ладонью вверх по бедру, приставив к шее нож, чтобы она не закричала. Он думал, что отец не рядом. По какой-то необъяснимой причине папа припарковал свой пикап не перед домом, а на заднем дворе. Рабочий оказался рассеян, он жаждал поскорее проникнуть в дом. Едва человек приблизился к матери, отец достал из-под кровати ружье и прицелился.

«Я ничего не видела в темноте, – рассказывала позже мама. – Но отчетливо услышала щелчок предохранителя».

Едва холодная, грубая рука мужчины коснулась ее кожи, мама резко села в кровати. Как он не понял, что отец лежит рядом? Этот момент, как и многое другое, остался загадкой. Отец взял ружье и в полном мраке (его глаза не успели привыкнуть к темноте) прицелился туда, где, как ему показалось, он видел силуэт мужчины, – это была мамина голова. Она находилась прямо под дулом ружья. Едва рабочий услышал щелчок предохранителя, он вскочил с кровати, и отец погнался за ним, пока тот не выскользнул через черный ход и не скрылся в хлопковых плантациях.

Отец опознал злоумышленника, но у него не было доказательств для предъявления властям, а потому ему оставалось только уволить этого человека и наложить на него судебный запрет приближаться к нашему дому. Встретив потом этого рабочего в городе, отец сказал ему: «Если подойдешь еще раз к моей жене, я не просто тебя убью – я буду пытать тебя так же, как ты собирался пытать ее».

После этого случая маму начала мучить бессонница. Она винила храп отца и на всю ночь оставляла телевизор включенным. А если она не могла заснуть, то приходила в мою спальню и залезала на верхнюю кровать. Спустя несколько минут я уже слышал ее ровное дыхание. Когда мы спали в одной комнате, мир за дверями отступал прочь вместе с нашими страхами. Мы чувствовали себя в безопасности.

«Сосед по койке», – скажет она.

«Люблю тебя», – отвечу я.

Отец не мог простить себе, что нечаянно прицелился в голову матери. Он привык воспринимать себя защитником семьи, главой дома и чувствовал, что не справился с задачей. Не справился он и с первым ребенком, когда не предвидел осложнений, дремавших в мамином теле. Он обещал себе: если Господь позволит им иметь сына, он защитит свою семью, – но он и подумать не мог, что случится с нами после того, как я уеду из дома.

Через несколько часов после церковной службы я сидел в комнате Дэвида, а он опускал указательный и средний пальцы в бутылку с моторным маслом.

– Мы должны защититься от греха, – сказал он, подошел к окну, встал на стул и смазал маслом металлическую раму. – Мы должны прогнать из комнаты демонов.

Дэвид заговорил языками, которые звучали как странный африканский диалект с протяжными английскими гласными. Он был одет в полюбившуюся мне за эти несколько месяцев одежду.

– Хватит, – сказал я и засмеялся. Я сидел на верхней ступеньке двухъярусной кровати. – Перестань.

Я любил его в этот момент. Мне нравилось, как кудрявились волосы на его ногах, те, что росли от коленей до резинки на нижней части его трусов.

– Может, и не самый лучший способ, – сказал он и спустился со стула, – но помогает.

У молодежного пастора из той церкви кончился елей.

«Можно использовать вот это», – сказал он, когда мы с Дэвидом вышли из здания старой почты и подошли к его машине.

Он открыл багажник и достал оттуда желтую бутылку моторного масла «Пензоил». Пастор попросил нескольких прихожан помолиться над бутылкой, чтобы Господь наделил ее силами миропомазания.

«Спасибо вам огромное за эту жизненно необходимую вещь», – сказал Дэвид.

Дэвид снова опустил пальцы в бутылку. Он скакал по комнате, игриво подергивая головой и пытаясь решить, что помазать следующим.

– Хм-м-м, – промычал он. – Даже не знаю.

– Ты просто смешон, – хохотал я. – Ты же не думаешь, что я верю во всю эту чушь.

Он подошел ко мне и просунул руку сквозь ступеньку, на которой стояли мои босые ноги. Вторую руку, измазанную моторным маслом, он приложил к моему склоненному лбу.

– Не смей, – предупредил я.

– Прочь, дьявол! – закричал он полусерьезно и вскинул руку.

Капля масла упала на застывшую лавину простыней, свалившихся с верхней койки, куда я закинул их некоторое время назад. Дэвид прижал большой палец к моему лбу, втирая масло в кожу.

Все случилось через несколько часов. Поначалу это было похоже на крещение. Я чувствовал, как мое тело опускается и чья-то рука удерживает меня. Как и во время крещения, я волновался о том, что буду чувствовать, что меня попросят сделать, как все будет проходить. Стану ли я другим? Изменюсь ли навсегда, как все говорят?

Я переживал о том, как выглядит мое тело. Переживал о растяжках. Переживал, что делаю что-то не так, даже когда он насильно наклонял мою голову. Даже когда я давился и боролся, дергал его за волоски на икрах, пытался сделать хоть что-то, чтобы остановить, – даже тогда я боялся огорчить его. «Я не этого хотел», – думал я.

Похожая мысль когда-то давно уже приходила мне в голову. Мне тогда было двенадцать, я стоял в баптистерии нашей церкви, теребя крестильную рубашку, которая липла к моим толстым бокам; прихожане смотрели на меня и хлопали. Я был новым человеком в новом месте. Я заново родился во Христе. Члены моей церковной семьи закричали: «Аминь!» Я смотрел на их лица и чувствовал себя так, словно стоял перед ними абсолютно голым и уязвимым. Я больше не был невидимым.

То, что я оказался в ЛД, воспринималось мной как заслуженное наказание. Ночью, после того как изнасиловал меня, Дэвид признался, что надругался над четырнадцатилетним мальчиком из молодежной группы, но не знает и не может объяснить, почему так поступил. Не в силах сдвинуться с кровати, на которую он меня положил, я решил, что Господь наказал меня за мои умозрительные прегрешения. Несмотря на заклинания, демоны каким-то образом проникли в нашу комнату.

– Я хотел стать молодежным пастором, – говорил Дэвид, всхлипывая так громко, что в стену застучали соседи. – Как я могу стать пастором после того, что сделал?

Тогда я еще не успел этого понять, но в мое сознание уже начала проникать логика конверсионной терапии, мысль, что мои греховные побуждения равнозначны побуждениям Дэвида. Естественно, я ведь сидел на той же кровати, что и педофил; согласно Писанию, я был не лучше педофила, или идолопоклонника, или убийцы.

Когда я сказал пресвитерианскому пастору нашего колледжа, что́ Дэвид сделал с четырнадцатилетним мальчиком, она ответила, что мне лучше помалкивать, что у меня нет реальных доказательств; да, это плохо, но сделать ничего нельзя. Я не сомневался в том, что необходимость молчать – заслуженное мною наказание. Я не рассказал ей о том, что Дэвид сделал со мной, потому что подозревал, что в гей-сексе изнасилование и стыд – это норма, а еще стеснялся признать собственное бессилие против его агрессии. Я боялся, что эту слабость она воспримет как признак гомосексуальности.

– Хорошо, – ответил я, разглядывая кожаные переплеты книг, которыми были уставлены полки в ее кабинете. Интересно, умели ли эти богословы так же ловко уклоняться от сложных вопросов? Если жизнь вновь обретет смысл, я не пожалею сил, чтобы найти на них ответы.

Подстрекаемый собственным чувством вины, Дэвид позвонил моей маме через пару недель. Он сказал ей, что ее сын – гомосексуал, гей.

– Он отвратителен, – бросил Дэвид в трубку. – Он – чудовище.

О том, что мама едет в колледж, чтобы забрать меня домой, мне рассказала наша с Дэвидом общая подруга. Я сидел в ее комнате и тихо плакал в плюшевую подушку, а она гладила меня по спине. По словам подруги (сама она узнала все от Дэвида), мама сказала, что отец не будет платить за мое обучение, если я собираюсь быть открытым геем. Я выключил сотовый, как будто это могло спасти меня от неминуемого разговора.

Мама приехала в тот же вечер, попросила меня вернуться домой и поговорить с отцом. Она взяла с собой какую-то женщину из церкви, потому что боялась встречаться со мной наедине. Та женщина осталась в машине и старалась не смотреть в мою сторону, а мы с мамой дошли до скамейки за территорией колледжа. Мама очень тихим, на какой только была способна, голосом спросила у меня, правда ли то, что она слышала.

– Нет, – сначала сказал я. – Дэвид лжет.

Прошла минута. Потом, не в силах больше сдерживаться, я разразился рыданиями и сказал ей, что все правда, что я гей. Едва я произнес это слово вслух, меня затошнило, и я подумал: вдруг то, что Дэвид заставил меня проглотить, каким-то образом разрослось внутри и окончательно сделало меня геем.

Растерянная, мама повела меня к машине. Незнакомая мне женщина не проронила ни слова. Я лежал на заднем сиденье, тихо всхлипывая, смотрел на линии проводов, двигавшихся среди звезд, и думал: «Могло ли быть по-другому?» В тот момент, когда я оставил «Плейстейшн» отмокать в ванной, я вступил в независимую жизнь; но я взял на себя слишком много и подавился своей же свободой.

Тем вечером отец сказал мне: «Ты больше не переступишь порог этого дома, если будешь настаивать на своих чувствах. И никогда не закончишь колледж». И я подумал: «Справедливо».

Я посмотрел на фотографии в позолоченных рамках, покрывавшие стены гостиной, на улыбающиеся лица членов нашей семьи, счастливо глядевших на меня с высоты, на тетю Эллен, такую красивую и рассеянную, и подумал: «Я готов на все, лишь бы стереть эту часть меня».

Пятница, 11 июня 2004 года

Подъем. Душ. Завтрак. Поездка. Прибытие.

На пятый день терапии, на третьем нравственном перечне я раскрыл перед группой свои плотские грехи, хотя так и не рассказал о том, что со мной сделал Дэвид; я боялся, что, раскрыв секрет, навлеку на себя еще больший гнев Господа. Я чувствовал себя вывернутым наизнанку. Я не излечился, но больше не нес в себе тяжесть греха, который так долго скрывал. Однако вместо того чтобы чувствовать облегчение, я чувствовал… Что же я чувствовал? Вина и страх исчезли за пару дней, а вместо них пришло то, что можно описать словом пустота. Пустота вела меня по белым коридорам ЛД. Пустота заставляла подносить вилку ко рту во время обеда. Пустота укрепляла мой голос, когда я читал группе вслух список грехов. И именно пустота отправляла меня в ванну и заставляла глазеть в зеркало на изможденного мальчика со стеклянным взглядом, который за неделю до этого был на грани бессмысленного и страшного поступка. Это было лицо новоиспеченного наркомана, незнакомца, несущего в ломбард свой детский магнитофон, украшенный радужными, завивающимися на краях наклейками Лизы Франк, – но в отличие от замусоленной футболки, которую носят подобные персонажи, я носил белую рубашку, идеально выглаженные бежевые брюки и улыбку, которая, несмотря на отсутствие за ней каких-либо эмоций, была столь же реальна, сколь улыбки всех окружающих людей. В те краткие мгновения, когда пустота покидала меня, я чувствовал над клубком невысказанной боли нечто вроде тщеславия. «Я справлюсь, – думал я, – я справлюсь с этим лучше остальных».

Когда ко мне возвращалось здравомыслие, я спрашивал себя, зачем я потакаю своей гордыне. Вот Д., например, был предан Богу как верный слуга своему господину, как покорный раб хозяину – именно такие рекомендации и прописывались в рабочей тетради по зависимости. Сдав экзамены почти на высший балл, он получил билет в любой университет страны, но разве он воспользовался этим билетом?..

«Я знаю, что Господу пригодятся мои мозги, – сказал он однажды. – Мне только нужно починить сломанные детали, учиться усерднее».

А вот С., которая на протяжении нескольких лет пыталась осознать свою ориентацию, а потом осознала – благодаря одинокому вечеру в своем трейлере, о котором на каждом углу судачили в школе («Слышала про ту извращенку с собакой?»), – и теперь лезла из кожи вон, стараясь соответствовать тому развратному образу, который приписывали ей родители.

И вот еще Т. – человек, чья борьба была самой наглядной, человек, который взял на себя все наши шрамы, как Христос, и почти каждый день страдал от позора, выступая перед нами. Разве я мог сравниться с ним? Они все пребывали в ЛД дольше меня и на собственном опыте знали, что такое настоящая борьба. Они прошли через пустоту и вышли с чем-то, даже если это что-то предполагало борьбу, сражение и отрицание греха. Сам я не был уверен, что сумею выбраться из пучины своих сомнений. Год в колледже сделал из меня того, о ком предупреждали отец и церковь, – скептика и еретика, который ставит под сомнения все свои чувства и взгляды.

– Чем сильнее вы испытываете стыд, тем ближе вы к истоку детской травмы, – сказал Смид этим утром.

Истоку! Смид, конечно же, имел в виду не название программы, в которой я участвовал. Подводное течение этого истока уносило меня в безбрежные воды, где я полностью терялся в бесконечном вопрошании прошлого. Вчера ночью, пока я заполнял рабочую тетрадь по зависимости, меня настолько смутили вопросы, что где-то после полуночи я выскользнул из гостиницы, чтобы пробежать несколько кругов на свежем воздухе; желтые лучи уличных фонарей все глубже увлекали меня в тупики; кроссовки скрипели. К середине пробежки в голову ударили эндорфины, поэтому я постарался сосредоточиться на своем смущении, разобраться в нем. «Опишите тех, кого вы хорошо знаете, и тех, кто знает вас». Знал ли я хоть кого-то по-настоящему? Знал ли кто-нибудь меня? Что вообще это означает?

Мне хотелось добежать до чернильно-черной Миссисипи и осмелиться прыгнуть в нее, сдаться на милость ее течения. Я не был склонен к суициду (как Т.), мне просто нравилось заигрывать со смертью. Эта привлекательная идея со всем покончить не сильно отличалась от сенсуализма, который царил в нашей церкви, предвещавшей неизбежный Конец Света. Было какое-то особое удовольствие в осознании, что конец может наступить в любую минуту, без предупреждения. Живешь обычной жизнью, думаешь, что все хорошо, а потом вдруг… бум! – дамбы прорывает, вода поднимается, и все ненавистное становится сокровищем, которое теперь принадлежит очередной Потерянной Цивилизации, реликвиями, предназначенными для будущих, более просвещенных археологов. Утраченная жизнь обретает особое значение, и бессмысленная боль становится в конце концов осмысленной.

Однако самоубийство – непростительный грех. Я бежал по пригородному шоссе в янтарном свете утреннего тумана и пытался молиться: «Господи, сделай меня непорочным», – но молитва отдавалась в голове пустым эхом. Сейчас Господь, похоже, покинул меня. Как и человек из подполья, я застрял в неподвижности, в пустоте.

Это чувство напомнило мне историю, которую я слышал во время семейного отдыха на озере Норфорк, на краю плато Озарк. Местный житель рассказал, что под водой здесь похоронен целый город. Во времена Великой депрессии началось строительство норфоркской плотины, и фермеров вместе с семьями вынудили переселиться, оставив все: школы, церкви, почту. Тела на старом кладбище выкопали и перезахоронили на место повыше. Возникло множество апокрифических историй: мотоцикл, всплывший из-под воды (предметы больше не имели веса в этом подводном мире, теряли все свои свойства), ныне покоился на стальном мосту. Старые города, такие как Хендерсон, Джордан, Эррон, Рук, все оказались размыты водой, стерты с лица земли во имя прогресса.

«Не бери в голову», – сказала тогда мама, поймав тень страха в моих глазах, когда я шел вброд рядом со взятой напрокат понтонной лодкой.

Я представил, как шпили подводных церквей задевают щиколотки и как рука, протянутая из города Рук, тащит меня вглубь.

«Эти города очень-очень глубоко». – Мама прыскала на веснушчатые руки масло для загара «Надувной банан», растирая его вверх до покрасневших от солнца плеч; в тот миг она показалась мне обитателем суши, сопротивляющимся неизбежному притяжению воды, которая однажды затопит собой все. Это одновременно и пугало меня, и успокаивало. Ничто не имело значения, однако «ничто не имеет значения» – вдвойне пугающая мысль. Хотя, конечно, стоило мне задуматься о том, что говорит Библия о наших коротких жизнях на этой земле, – и все имело значение.

Столпы пламени и песка, пожирающая всех и вся саранча… Библейские истории рассказывают о молниеносных разрушениях, но в конечном счете всегда приводят к удовлетворению. Содом. Гоморра… Однако что, если удовлетворение не наступит? Что, если ты не сумеешь смириться с потерей того, что было тебе так дорого? Идти по воде, как апостол Петр, можно только если не испытываешь сомнений. «Когда-то люди поднимали головы и обращали взоры к месту, по которому ступают сейчас мои ноги, – подумаете вы. – Люди верили, боролись и жили, а теперь все позабыто». Начав сомневаться, быстро плывешь ко дну – если, конечно, тебя не вытянет на поверхность некто вроде Иисуса и не отчитает за отсутствие веры и проницательности.

Вот только где был Иисус, когда я посещал «Любовь в действии»? Где была Его крепкая, пробитая гвоздем рука? Молитвы, которые я произносил каждый вечер, становились все более отчаянными и бессмысленными. «Пожалуйста, сделай меня непорочным. Пожалуйста-сделай-меня-непорочным. Пожалуйстасделайменянепорочным».

Тишина. В ответ я слышал лишь тишину.

Несмотря ни на что я смог вернуться в свой номер после часовой пробежки. Я смог сесть за стол и без особого волнения ответить на вопросы в рабочей тетради по зависимости: «Я никогда никого по-настоящему не знал. Думал, что знаю себя. Но после случая с Дэвидом понял, что все время притворялся. Именно потому, что я не знал себя и притворялся, я не смог понять, кто такой Дэвид. И именно поэтому не смог защититься. Я позволил Сатане убедить себя, что я непобедимый воин Христов, хотя на самом деле жил греховной жизнью. Мне нужна помощь Господа, чтобы стать сильнее, чтобы по-настоящему познать себя и окружающих меня людей».

Я не понимал, что из этого правда, а что ложь; найду ли я ответы на свои вопросы и волнуется ли обо мне Господь. Но, несмотря на то что я уступал своим товарищам в решительности, я все еще мог преуспеть в публичной исповеди.

Обед. Нравственный перечень. Короткий перерыв.

Все утро я таращился на бледный след от часов на левом запястье, страстно желая, чтобы время прыгнуло вперед, изнывая от ожидания, когда же за мной приедет мама. «Господь проживает один день как тысячу лет и тысячу лет как один день». Отец часто цитировал этот стих в своей широко известной проповеди «Одна десятая дня», призывая прихожан задуматься о скоротечности жизни.

«Посчитайте, – проповедовал он, – и поймете, как коротка ваша жизнь».

Я постоянно возвращался к этой мысли, в то время как пустота вела меня от одного занятия к следующему, а наставники призывали нас склонить головы перед большими кусками запеканки и возблагодарить Господа за макароны по-флотски. Если бы две предстоящие недели пролетели как несколько миллисекунд!.. Как только все закончится, как только я освобожусь от толпящихся в голове мыслей, возможно, на той стороне я встречу Господа, готового в очередной раз услышать мои молитвы.

– Важно понимать, чего вам недостает в жизни, – говорил Дэнни Косби, один из наставников, стоя посреди класса. Солнце, проникавшее сквозь стеклянные двери, подсвечивало его черные с проседью волосы. Смида сегодня не было, его место занял Косби, который снова выступал с речью о необходимости спорта. Он утверждал, что недостаток спортивных занятий в детстве способствует женоподобному поведению. А еще утверждал, что легко поможет нам с этим справиться. В прошлом алкоголик, он осознал пользу и важность спорта и был самым явным натуралом среди всех, кого мне доводилось встречать в своей жизни. Он рассказал нам, что благодаря трудолюбию, которому научился в командной игре, он сумел побороть алкоголизм – и еще, конечно, благодаря Богу, ведь это Бог наделил Косби всеми исходными данными, необходимыми для полного выздоровления. Косби никогда не испытывал влечения к собственному полу (ВСП), как это называли сотрудники «Любви в действии». Сам он не проходил программу ЛД, потому что главной его проблемой был алкоголизм, а взяли его наставником, поскольку считали богатый опыт посещения Общества анонимных алкоголиков необходимым условием для лечения любых форм зависимостей. Он никак не мог понять, почему никто из нас не испытывает влечения к противоположному полу, но был готов переубедить нас. Он был так же хорош, как любой продавец в папином салоне (если не лучше), хотя я сомневался в его профессионализме. Как нас мог лечить человек, ни разу не познавший наш грех?

– Парни, я обращаюсь к вам, – произнес он.

У девочек из нашей группы в это время была встреча, посвященная женственности.

– У кого-то из вас не было возможности подружиться со сверстниками.

Тень от центральной перекладины стеклянной раздвижной двери перерезала его, как темная орденская лента.

– Некоторые из вас стали поклоняться мужскому телу, потому что в юности вам не хватало телесного контакта с друзьями. Возможно, вы решили, что спорт не для вас. Возможно, вы решили, что не похожи на других.

В тот день Д. сидел напротив меня. Я силился не смотреть на него при каждом упоминании словосочетания «телесный контакт». Один раз Д. поднял на меня глаза, и взгляд его был так холоден, что я засомневался в его симпатии ко мне. И все же в его взгляде было что-то доверительное, а холодность, которой он обдал меня, говорила о том, что он признаёт это и пытается скрыть.

– Проблема еще кроется в том, что мы слишком легко навешиваем ярлыки, – продолжал Косби. – Вы назвали себя человеком, который не занимается спортом. К сожалению, мы врастаем в наши ярлыки, но их можно перерасти.

Косби меня пугал. Всю сознательную жизнь он имел дело с наркозависимыми и алкоголиками и не видел разницы между гомосексуалом и героиновым наркоманом. Он принимал ЛСД, нюхал бензин. Даже как-то ограбил мини-маркет. Потом прошел все двенадцать шагов по программе Общества анонимных алкоголиков и написал об этом в заявлении, к которому прикрепил фотографию, где он, улыбаясь, сидел на «Харлее», а позади него красовалась надпись от руки «Жизнь преобразилась». Я не представлял, о чем с ним разговаривать. Несмотря на стыд и вину, я все же не мог приравнять себя к наркоману или грабителю. Отец всегда говорил, что человека характеризует то, как он ведет себя с «нижестоящими»: если он отказывается разговаривать с людьми ниже его по положению, он не стоит и цента. И все же я ставил себя выше некоторых и боялся, что Косби почувствует мое высокомерие. Я боялся, что он с легкостью догадается о том, что я перестал молиться.

– Очень важно не терять связь с мужской частью своей личности, – говорил Косби. – Вы слишком долго не вступали с ней в контакт.

Светловолосый администратор вкатил в комнату телевизор на передвижной стойке. Я возненавидел самодовольную улыбочку этого парня, которую видел каждое утро, когда он меня обыскивал в надежде обнаружить в моих вещах ложный образ. Его улыбка словно говорила: «Я через все это прошел, и то, что ты сейчас испытываешь, – малая толика того, что пришлось пережить мне». А еще она говорила «Будет только хуже», только при этом на его лице не проскальзывало ни капли сочувствия, которое я иногда видел у Смида. Паренек буквально на днях закончил программу, буквально на днях получил статус экс-гея, но уже успел заметить меня, увидеть во мне некое упрямство (которое сам сумел преодолеть) и некий упорный рационализм, неуместный в такой организации, как «Любовь в действии».

– Надеюсь, вы пришли сюда с благими намерениями, – сказал он мне утром, пальцами изучая отделения моего бумажника, – а то, если нет…

Все это казалось странным. Глядя, как он катит телевизор к Косби, я внезапно почувствовал острое разочарование. Мне не хватало Смида. Смид, во всяком случае, был терпелив. В его лице не читалось отвращения при взгляде на меня. Выражение, с которым смотрели на меня Косби и блондин, напоминало осуждающие взгляды друзей и знакомых, узнавших от Дэвида, что я гей: «Держись подальше от моего ребенка», «Ты извращенец», «Чудовище!», «Только и ждешь, как бы засадить».

«Эти извращенцы… – сказала однажды соседка сразу после того, как мои родители обо всем узнали, маленькая седая женщина, которая так многозначительно причмокивала губами, что я невольно подумал, будто и она каким-то образом разузнала мою тайну. Она смотрела дискуссию на канале „Фокс Ньюс“, посвященную свадьбе геев, и остановила меня, когда я проходил мимо ее дома. – Им мозги надо проверить. Поставить в головах все на место. Залатать протекающие трубы, если понимаешь, о чем я».

Я все ждал, когда Косби начнет использовать подобные метафоры. Неисправная проводка? Заедающие шестеренки? Ослабленные винты?

– Сегодня мы посмотрим документальный фильм, – произнес Косби и нажал кнопку «пуск» на телевизоре.

По комнате прокатилось пронзительное гудение, которое вскоре стихло, слилось с жужжанием люминесцентных ламп.

Точно не помню, что это был за фильм, что-то о спорте, зато хорошо помню довольную физиономию Косби, который стоял в сторонке, скрестив руки на груди. Я почти завидовал его наркозависимости, мужской природе его болезни. Он скандалил с мужиками в баре, ввязывался в драки. Ему не нужно было смотреть фильм, чтобы стать натуралом. Он уже им был. Сила гудела в нем, наполняя звуком всю комнату. Среди нас он был экзотическим животным, подчиненным инстинкту; ему был неведом присущий нам стыд. Иногда в его взгляде вместо отвращения проскальзывало удивление, словно он не мог понять, как можно иметь столь извращенную психику.

Я же всю жизнь гадал, каково это – иметь здоровую психику, во всяком случае, с тех пор, как обнаружил, что я гей, как осознал в третьем классе, что мой интерес к нашему учителю, мистеру Смиту, сильнее, чем у моих одноклассников. И хотя долгие годы я притворялся, что это не так, мне нравились мужчины, и эта влюбленность не проходила, а болезненная вина, которая глубоко укоренилась в моем теле, разрасталась, и в конце концов я поверил, что жизнь без этого чувства невозможна. В редкие мгновения, когда я позволял себе представить, что мог бы быть счастлив с теми мужчинами, тупое нытье переходило в острую боль.

Пока Косби говорил, я размышлял, каково наблюдать за героями фильма, которые ведут себя так же, как ты; каково иметь семью, друзей, которые постоянно шутят о твоих любовных похождениях; каково жить, когда мир открывается перед тобой во всем своем великолепии? Каково это – не размышлять над каждым своим движением, не анализировать все, что делаешь, не лгать каждый день? Иногда в упрямом состоянии духа (в том состоянии, которое так не любил презиравший меня блондин) я говорил себе, что быть натуралом, наверное, очень скучно. В упрямом состоянии я размышлял: «Мое несчастье делает меня умнее. Мой изъян дарует мне честолюбие. Это то, что вдохновляет меня на писательство».

Однако в этом вопросе справочник был непреклонен. В нем утверждалось, что ощущение превосходства, о котором часто говорят гомосексуалы, – хитрая уловка, предназначенная для того, чтобы скрыть свою неполноценность: «Когда ощущение проходит, люди впадают в глубокую депрессию, и их самооценка сильно снижается. Часто это связано с желанием контролировать мысли других». «Совершенно верно», – подумал я, прочитав эти строки. Окружающие прекрасно понимали, что я запутался, что потерял контроль над своей жизнью и что у меня крайне заниженная самооценка. Я только и думал о том, что разрушаю семью, что на мне закончится наш род – все, тупик. Кроме того, меня не оставляла мысль о деньгах, которые родители потратили на мое лечение: только за двухнедельную терапию они заплатили полторы тысячи долларов. А еще мне невыносимо было представлять, как завтра я буду стоять рядом с отцом во время рукоположения и, излучая лживую улыбку, притворяться перед сотнями людей, которые придут его поздравить.

Но разве плохо думать, что я могу быть лучше этого блондина? Плохо надеяться, что однажды, если я постараюсь изо всех сил, Бог вернется ко мне, услышит мои молитвы? И даже пока я смотрел фильм – улыбаясь при каждом проблеске бледной плоти во время внезапного прыжка игрока на зад своего противника, когда он с небрежной точностью сбивал соперника с ног, – плохо ли было думать, что я сыграл бы лучше, чем все они вместе взятые?

Лютеранская церковь «Живое слово» стояла в скромном пригороде и представляла собой три тесно сгрудившиеся постройки с треугольными крышами и вереницами узких окон. Она походила на цветок лотоса из стекла и бетона, вероятно, вдохновленная брутализмом публичных библиотек и почтовых отделений 1960-х годов. Когда микроавтобус с нашей группой от программы «Исток» подъезжал к церкви, мы все посмотрели в ее сторону.

– Внутри церковь великолепная, – сказал парень позади меня. Прилагательное в его фразе прозвучало вполне искренне. Интересно, слова могут создавать ложный образ? – Мы просто обязаны осмотреть ее.

А определенная интонация?

Во время обеденного перерыва ко мне подошла экс-лесбиянка и цокнула языком при виде моей вызывающей позы: я стоял у дверей, упершись одной рукой в стену, а другой – в бок.

– Докладывать о тебе не буду, – сказала она так, будто я должен быть ей за это благодарен, – но тебе стоит изменить свой ложный образ, пока кто-нибудь еще не заметил.

Мы въехали на стоянку, и мимо замелькала желтая разметка; потом замедлились. Косби открыл дверь и выпустил нас наружу. Мне показалась странной сложная геометрия здания, острые, устремленные ввысь треугольники крыш, яростный блеск окон. Меньше чем через год здесь найдет пристанище новый офис «Любви в действии», и в этом чистом, величественном месте пациенты будут купаться в свете гораздо более священном, льющемся из многочисленных окон. Но пока ЛД снимала тут только несколько комнат для нерегулярных дневных встреч, поскольку тесное здание торгового комплекса не могло вместить и взрослых, и молодых пациентов сразу, а дневные встречи необходимо было проводить по отдельности (ведь и те и другие посещали ЛД по разным причинам). Участникам молодежных программ – «Исток» и «Убежище» – было не больше двадцати; наши дневные семинары проходили совместно, и, так как практически все мы лечились от гомосексуальности, нам было что рассказать друг другу.

– Передохните немного, – сказал Косби, провожая нас внутрь. – Если хотите, можете осмотреться, а потом встретимся в холле.

Мы зашли в церковь. Внутри было тихо, и мягкий ковер поглощал звуки наших шагов. Залитые солнцем деревянные скамьи – всего тридцать в три ряда – с вязаными коробочками для салфеток на концах стояли перед кафедрой. Я почувствовал, что позади нависает что-то темное, и резко обернулся. Это был низкий балкончик; я удивился, потому что никогда прежде не видел в церквях балконы. Я представил, каково идти по проходу, когда сверху за тобой внимательно наблюдают. Во время крещения все глядели на меня снизу, а я смотрел поверх голов в пустой угол на другом конце церкви и обращался к Господу настолько сосредоточенно, насколько позволяла обступившая меня толпа. Но здесь, похоже, нельзя было остаться с Богом наедине. Здесь за тобой всегда будет следить чей-то пристальный взгляд.

Я шел между рядами, мягко ступая по ковру. Сколько раз я видел отца, который шел так же? Сколько раз видел его мокрое от слез лицо, как он дрожит, приближаясь к алтарю? Было странно представлять сейчас себя идущим впереди всех со спокойным, лишенным эмоций лицом. «Ходячий мертвец», – подумал я и расправил плечи. Я ничего не чувствую. И не позволю себе чувствовать. Не позволю другим увидеть свои чувства. Я не буду таким же слабым, как мой отец. И не дам повода экс-лесбиянке снова поучать меня. К концу моего пребывания здесь я буду сам ее наставлять. Буду сильным и докажу, что могу быть сильным, несмотря на последствия, несмотря на то, сколькими чувствами мне придется пожертвовать.

На окнах, к моему удивлению, не было витражей, словно архитектор предоставил право самой природе или Господу украсить храм. Ни разноцветных стеклышек, сквозь которые сочится такой же разноцветный свет, ни изображений библейских сюжетов. Иногда именно то, что остается несказанным или несделанным, изумляет больше всего. Когда пустота подвела меня к алтарю, когда я поднялся на сцену и обернулся к безмолвным скамьям, представив толпу, с которой мне придется столкнуться на следующий день во время отцовского рукоположения, я задумался: таков ли замысел Господень? Специально ли Господь отпускает меня, ослабляет мою связь с Ним, чтобы я мог обрести собственную силу и прямоту? Хоть я и боялся, что Господь перестанет вовсе меня посещать, что наши отношения закончатся раз и навсегда, я понимал, что пути назад нет. Я намеревался стать сильным, хотя и не совсем понимал, что это значит. Смогу ли я стать полноценным гетеросексуалом? И если да, останутся ли мои отношения с Богом прежними? Или то, что я стану сильнее, предполагает, что и жизнь моя полностью изменится? Какой бы ни оказалась эта сила, мне придется принять ее. Я встречу завтрашнюю толпу с холодным блеском в глазах, какой видел сегодня у Д., – взглядом мученика, даже если чувствую совсем иное.

– Сосредоточьтесь на своих чувствах, – сказал Косби. – Мне нужно, чтобы вы сосредоточились.

Мы сидели в одной из комнат при церкви. Света здесь было мало; единственное окно выходило на парковку. Косби стоял перед нами (он напоминал физрука, который заменяет учителя математики) и хмурил брови, словно обдумывая что-то важное, например предстоящую игру или очередное уравнение.

– Откройте раздел под названием «Основные механизмы».

Шуршание страниц. Облизывание пальцев. Я нашел нужную страницу: пять колонок и шесть рядов нарисованных лиц, под каждым лицом – подпись. ДОВОЛЬНЫЙ, ПОДАВЛЕННЫЙ, ИЗМУЧЕННЫЙ, НАПУГАННЫЙ, СЧАСТЛИВЫЙ, БЕСПЕЧНЫЙ, НАИВНЫЙ, ПОЛНЫЙ ОТВРАЩЕНИЯ, ПОТРЯСЕННЫЙ, РАЗЪЯРЕННЫЙ. Каждое лицо упрощенно изображало ту или иную эмоцию.

– Я хочу, чтобы вы подумали о том, что сейчас чувствуете, – сказал Косби. – Можете выбрать несколько эмоций сразу, но выбирайте тщательно.

На столе лежали белые листы бумаги, разноцветные маркеры и карандаши. А еще перья, бисер, шнурки разных цветов – одним словом, все, что можно встретить в пенале у школьника на уроке труда. Косби объяснил, что мы должны сделать маски, символизирующие две стороны нашей личности. Одну, которую мы демонстрируем окружающим, и другую, которая спрятана глубоко внутри. Одна маска на одной стороне постера, вторая – на обороте.

Я провел пальцем по листу, пытаясь подобрать слова к тому, что чувствовал. Мертвый внутри, но преисполненный странной решимости. «Встревоженный» было бы самым подходящим определением. Или, возможно, «не в своей тарелке». Вместе с другими я подошел к столу посреди комнаты, взял лист бумаги, несколько маркеров и ватные шарики. Когда я вернулся к своему месту, Д. опустился рядом со мной. Мы оба стояли на коленях. Я разгладил бумагу на мягком сиденье стула.

– Не передашь красный? – холодно попросил Д.

«Красный, – подумал я, – цвет страсти». Вскоре я увижу, как страсть перевоплотится в каплю крови на его листке – крови Иисуса. Нет, не страсть – самопожертвование.

Я огляделся в поисках идеи. С. начала клеить вату на постер, создавая бледное улыбающееся лицо. Я долго наблюдал за ней, прежде чем вернуться к своему листу. Она наклеила облака, потом раскрасила их темно-синим – получились тучи, сквозь которые проглядывал яркий луч солнца; ни шерсти, ни арахисового масла. Я был рад за нее.

– Выглядит отлично, – отметил Косби и, почтительно кивнув, прошел мимо меня. Говорил он убедительно; говорил он как человек, который много раз практиковался и поднаторел показывать одно-единственное выражение лица.

Я открыл синий маркер и набросал несколько линий, которые превратил в очертания волн; потом наклеил ватные шарики, чтобы изобразить пену. Яростный водоворот. Вихревой хаос, несущийся в неизвестном направлении. На обратной стороне – позабытый всеми, разрушенный город под водой.

Фильмы для заключенных

По дороге в тюрьму мы с отцом молчали. С тех пор как родители узнали, что я гей, прошел месяц; на носу был День благодарения, и всю следующую неделю мне предстояло провести дома, беспрестанно ощущая, что благодарным мне быть особо не за что. Я сидел рядом с отцом на переднем пассажирском сиденье его красного «Форда Лариат» и наблюдал за тем, как приближаются и отступают деревья по краям змеящейся дороги, как над нами нависают горы, указывая путь в центр штата, который, по мнению губернатора, когда-нибудь станет «меккой Озарка».

Я закрыл глаза, но картинка не исчезла: вершины сосен, бурая хвоя и утреннее солнце, похожее на свисающую с неба лампочку.

Моя семья переехала сюда в 1999 году, после того как из-за конкурента потеряла хлопковую фабрику, и задолго до того, как это место заселили пенсионеры из Чикаго и южане-фундаменталисты; они покупали дешевую недвижимость, где можно спокойно хранить и носить оружие и в довесок хвалиться этим. За пять лет родители научились общаться с северянами, говорить с гнусавым акцентом и меньше улыбаться. Люди приезжали сюда, чтобы изменить жизнь к лучшему, сменить темп, однако совсем скоро я понял, что другой ландшафт никогда не изменит такого, как я, и никакой камуфляж не скроет гомосексуальных фантазий, которые преследовали меня с седьмого класса.

– Ты готов? – спросил отец, бросив взгляд на мои нервно сжатые на коленях руки.

– Готов, – ответил я.

Пальцы окоченели, как церковный шпиль. Мне вспомнился стишок, который мы разучивали в библейской школе, куда я ходил на каникулах: «Взгляни, это церкви. Взгляни, это шпили. Откроются двери – людей изобилье».

– С подобным ты раньше никогда не сталкивался, – сказал отец. – В колледже такому не научат.

Отец часто занимался просвещением людей вне церкви. Честолюбие побуждало его свидетельствовать перед постоянно растущим числом клиентов в салоне, побуждало ходить по соседским улицам и стучаться в двери в поисках заблудших душ, и вот теперь перед ним стояла важная задача – свидетельствовать перед забытыми, угнетенными узниками местной окружной тюрьмы. Я впервые сопровождал его во время одной из таких ранних субботних поездок. И хотя отец ездил в тюрьму уже несколько раз, я еще ни разу там не бывал. В тот день я спал на ходу, не успев привыкнуть к распорядку, установленному родителями после истории с Дэвидом. Теперь я вынужден был приезжать из колледжа домой в пятницу вечером и вставать рано утром в субботу, чтобы проводить больше времени с семьей.

После нескольких минут молчания отец нажал кнопку на магнитоле. Тишину нарушила песня группы Creedence Clearwater Revival – веселая и ностальгическая, она повествовала о луизианских болотах, которые никто из участников группы никогда по-настоящему не видел. Со стороны мы казались очередной счастливой семьей, которая едет посмотреть на очередную придорожную достопримечательность.

Я закрыл глаза и прижал ладони к векам, пока картинка не раскололась на куски, точно ледник, тонущий в темных арктических водах.

Образы произошедшего в ночь изнасилования все время стояли у меня перед глазами, проникая в каждую минуту моей жизни: размытый образ мальчика, которого изнасиловал Дэвид; взгляд Дэвида, вздымающегося надо мной и опускающего мою голову. Мгновение я был спокоен, но в следующую минуту видение выплывало из забытого уголка памяти, и меня охватывала неконтролируемая ярость, ярость к себе, к окружающим, желание разрушить все, что вижу.

После того как Дэвид позвонил родителям и все им рассказал, мама увезла меня из колледжа, проскакивая светофоры на желтый, чтобы поскорее доехать до дома. Пока ее тошнило в туалете, отец отвел меня в спальню, закрыл дверь и принялся объяснять, что то, что я чувствую, – неправильно, что я запутался.

– Ты не знаешь, каково это – быть с женщиной, – сказал он. – Нет ничего приятнее отношений между мужчиной и его женой.

Я не знал, как на это ответить. Я водил указательным пальцем по узорам стеганого покрывала, по краю желто-коричневой луковицы нарцисса. Если бы я только мог усмирить собственные руки! Профессор по религиоведению, однажды заметив это мое свойство, пригласил меня в свой кабинет, чтобы научить медитации. «Положи левую руку ладонью вниз. А теперь поверни ладонью вверх. Только не проговаривай: „Повернуть левую руку“. Осознанность – самое главное». Хоть я и несильно преуспел в этой технике, я предпочитал все же занять чем-то руки, а не доводить их до нервной дрожи.

– Быть с женщиной приятно и естественно, – продолжал отец.

Неожиданно я почувствовал позыв присоединиться к матери в туалете. Нас объединяло отвращение, хоть и по разным причинам. Никто из нас не хотел знать подробности сексуальной жизни друг друга, и все же нам пришлось.

Когда мама вернулась в комнату, вытирая рот рукой, отец посадил меня на край кровати и сказал, что они придумают способ меня вылечить. Поговорят со священником, обсудят доступные методы лечения. В церковь как-то приходил приглашенный проповедник и рассказывал о возможной терапии. В общем, варианты найдутся. А я пока буду проводить выходные дома, подальше от греховного влияния колледжа, который довел меня до этого состояния.

Я сидел на краю кровати, не доставая кроссовками до пола, как ребенок. Водя пальцем по покрывалу, я смотрел на маму, которая стирала свою розовую помаду тыльной стороной ладони. Я не мог найти в себе силы рассказать родителям о том, что со мной сделал друг. Дэвид меня опередил: новость о том, что я гомосексуал, шокирует их намного больше, чем тот факт, что меня изнасиловали; или – что еще хуже – убедит, что одно неизменно сопутствует другому, что я сам виноват в произошедшем. В любом случае наша семья была опозорена.

– Ты больше не переступишь порог этого дома, если будешь настаивать на своих чувствах, – говорил отец. – И никогда не закончишь колледж.

В ту ночь я принял молчаливое решение соглашаться со всем, что мне предложат; ярость и стыд, засевшие в груди, заполонившие место, которое я хранил для любви, растеклись под кожей, словно невидимые гематомы. В отличие от мамы я не мог очистить себя, не мог избавиться от греха посредством рвоты. Я мог лишь сложить в молитве руки и дать обещание Господу, что буду стараться изо всех сил, позволяя ковровому ворсу выжигать на коленях пуантилистский узор. Мог лишь стоять в ванной перед зеркалом и тереть острым концом ножниц кадык – туда-сюда, туда-сюда, – пока на горле не появлялись едва заметные порезы, которые потом будет трудно объяснить. Мог лишь быть грешным Нарциссом, о котором прочел в книге Эдит Гамильтон «Мифы и легенды Греции и Рима», лежавшей в моем рюкзаке; я влюбился в собственный образ, отражающийся в телах других мужчин, был одержим тем, что видел в отражениях, и не мог отвернуться. Чтобы не утонуть, как Нарцисс, я решил пойти на уступки родителей. Мне предстояло провести несколько недель под их надзором, после чего они должны были решить, оставят ли меня в колледже или пойдут на крайние меры.

Каждую ночь видения возвращались как по будильнику: Дэвид с мальчиком; Дэвид, вздымающийся надо мной; беззвучно шевелящиеся губы отца; страх, испещряющий лица родителей все более и более тонкими морщинками.

Я вызвался сопровождать отца в его тюремном служении, чтобы положить конец бесконечным видениям, чтобы не думать о самоубийстве, мысль о котором крутилась у меня в голове еженощно, чтобы не думать о ножницах, которых я касался посреди ночи, просовывая неугомонные руки под матрас.

Возможно, если бы я понимал, насколько близок к самоубийству, я бы постарался держаться подальше от сырых тюремных камер, от жизней, сломленных неудачами и неверным выбором, от заключенных, оказавшихся неспособными измениться, когда это было необходимо. И все же я стремился увидеть, как отец совершал невозможное, как он преображал этих людей, давал им надежду, возвращал к Господу. «Нет такого греха, который не простил бы Господь», – говорил отец, цитируя Исход. И я надеялся, что мои грехи тоже будут прощены.

Я вглядывался в просветы между деревьями, мелькавшими за окном, а отец ускорялся на поворотах, и в какой-то момент я представил, как выскакиваю из машины по примеру ковбоев в вестернах, которые так часто смотрел вечерами папа. Но куда мне бежать? Где искать новую жизнь? Все эти лесные тропинки я исходил в свободное от школы время; какие-то из них приводили к белым гранитным скалам, какие-то – мчались вниз к запруде искусственного озера, и все же все они – и это особенно меня поражало, – петляя витиеватыми узорами, в конце концов возвращались в центр города. В «Мифах» я прочел об Ариадне и клубке красных ниток, с помощью которого она вывела Тесея из лабиринта и спасла его от мохнатых лап Минотавра. А в этом городе каждая тропинка приводила к обшарпанному торговому центру. В этом городе Минотавр сумел бы тебя найти.

Я уже знал, что прямых и простых путей из нашего города не существует. В ту ночь, когда меня разоблачили, когда отец выдвинул свой ультиматум, я, напряженно прислушиваясь к шагам родителей в соседней комнате, сидел в интернете. Проверил счет на кредитной карте и выяснил, что на нем почти нет доступных средств. Я спросил на одном форуме, как подать заявку на федеральную помощь студентам, но ответы показались мне чересчур сложными: нужно было заполнить слишком много анкет, поставить слишком много подписей, приложить слишком много усилий. На тот момент родители оплачивали бо́льшую часть моего образования, и я знал: если не смогу измениться, они перестанут платить.

Кроме того, сама мысль о том, чтобы уйти от родителей, присоединиться к гей-френдли-сообществам и вычеркнуть таким образом мать и отца из своей жизни, казалась мне хуже самоубийства. Если я оторвусь от корней, от людей, которых люблю, от меня останется лишь оболочка; я превращусь в автомат, лишенный механизма. Я понимал, что, бросив семью, уничтожу и ту любовь, которая во мне еще оставалась, которую я еще не выкинул для того, чтобы освободить место для стыда.

В прошлом месяце в колледже преподаватели литературы, которые догадывались о моих сложных семейных обстоятельствах, начали приглашать меня на званые обеды, где обсуждали критическую теорию, Фуко, феминизм третьей волны и политику неоконсерваторов, вслепую грабивших страну. Как раз тогда президент Буш, почувствовав призыв Господа, пошел искать оружие массового поражения в Ираке, а потому почти на каждом ужине, на котором мне довелось тогда побывать, все резко критиковали его союзников-фундаменталистов.

Мои новые приятели, Чарльз и Доминик, двое из немногочисленных чернокожих студентов, постоянно дразнили меня по поводу того, что баптисты были рабовладельцами и что в моей родословной наверняка полно белых расистов.

«Твои родственники прикрывались Библией, чтобы принижать мой народ», – говорил Чарльз.

«Наверняка Библией они нас и лупили», – добавляла Доминик.

Мысли о том, что Хлопковый король сотворил с предками Чарльза и Доминик, заставили меня стыдиться своей семьи. Сначала я пришел в ужас, когда представил, как мои предки сидят на небесах и судят меня за гомосексуальность, но потом решил, что сам буду судить их за то, что они творили с чернокожими. Меньше чем через год, оказавшись в ЛД, я удивлялся, почему в генограммах отсутствует обозначение таких грехов, как рабовладение и расизм, и почему такую огромную часть истории выкинули прочь.

В гостях у преподавателей за умными разговорами я чувствовал себя одновременно самозванцем и предателем. В нужные моменты я улыбался, шутил по поводу своего воспитания и высмеивал политические убеждения жителей родного города. Однако, возвращаясь домой, всегда чувствовал, что если и не горжусь традициями своей семьи, то по крайней мере благодарен за то, что они мне так привычны. Дома я мог произнести красивую молитву о Божьей благодати, в нужный момент процитировать Писание, обаятельно улыбнуться. Было приятно скользнуть в привычный мир, бормотать банальности, не напрягая мозг. С каждой поездкой границы между двумя мирами размывались, и я все больше боялся того, что произойдет, если я в конечном счете потеряю почву под ногами.

Каждая из сторон предлагала мне одно эффективное решение – сжечь все мосты. Либо порвать со всем привычным и с родней, либо с новой жизнью и новыми идеями. Я больше склонялся ко второму, хотя понимал, что будет сложно забыть чувство прекрасного, которое я испытывал на уроках европейской литературы, когда мы изучали то, что церковь называла пережитками греховного языческого прошлого. Когда мы обсуждали отрывок из «Одиссеи», в котором Одиссей заткнул уши, чтобы заглушить пение сирен, я выпрямился, вытащил воск из собственных ушей, поднял руку и потребовал отвязать меня от мачты.

– Никогда не надоедают, – сказал отец, после того как машина въехала под сень пожелтевших деревьев. – Божьи творенья!

– Да, – ответил я.

Я приложил руки к стеклу и смотрел, как листья скользят в просветах между пальцами.

– Мы найдем выход, – сказал отец. – Я поговорил с братом Стивенсом. У него есть кое-какие идеи.

Брат Стивенс был в нашей церкви пастором. Когда отец решил стать проповедником, он очень с ним сблизился – все свободное время они проводили в кабинете брата Стивенса, расположившись на стульях с индийским узором. И хотя папа еще не был рукоположен в священники, он часто заменял брата Стивенса, когда тот болел.

Я редко видел брата Стивенса после поступления в колледж и был весьма этому рад. Взгляд его близко посаженных глаз меня нервировал. В старших классах по воскресеньям я подключал для него проектор, и мне казалось, что все свое осуждение он направляет против меня, будто я и был Сатаной, о котором он предупреждал прихожан: вот, устроился в специальной будочке, глядит на людей и насмехается над Господом, всласть фантазируя о близнецах Брюэр в первом ряду. Во время проповедей он неизменно говорил о своей блудной дочери, которая усложняла ему жизнь: частые передозировки, бесконечные бойфренды, постоянное упоминание имени Господа всуе и регулярные аресты. Она была типичным ребенком священника, сошедшим с катушек. Брат Стивенс придерживался политики жесткой любви. Он предоставлял дочери право самой решать свои проблемы, хотя и соглашался иногда оплачивать счет за ее лечение.

Я не сомневался, что пастор даст отцу самый суровый совет. Догадывался, что взять меня с собой на тюремное служение – его идея. В церкви часто пытались вытравить гомосексуальность страхом, например приглашали бывших наркоманов, которые бо́льшую часть службы рассказывали жуткие истории, так что прихожане уходили домой в слезах, правда, счастливые, что сами еще живы. Несмотря на плохое предчувствие, я все же верил, что брат Стивенс может оказаться прав. Возможно, я нуждался именно в таком мрачном и суровом предупреждении.

Мы подъехали к главному шоссе, и отец включил поворотник.

– Есть разница между нормальным и ненормальным, – сказал он, и под нами заскрипели тормоза. – Ты всегда был замечательным христианином, просто немного запутался в этих понятиях. Мы найдем тебе подходящего психолога.

По-настоящему нормальным я не чувствовал себя еще со школы, когда в первый раз увидел симпатичного соседа, выгуливавшего собаку. В тот момент мне самому захотелось оказаться на поводке.

– Я не хочу говорить об этом, – ответил я.

– А твой друг, как его там, похоже, готов об этом говорить часами.

Друг. Слово прозвучало непринужденно, без тени иронии, и самодовольно встряло между щелчками поворотника, точно свершившийся факт. Мне захотелось крутануть руль в другую сторону, вжать педаль газа в пластиковый пол машины и въехать в стену ближайшего здания.

– Он, наверное, уже всему городу разболтал, – продолжал отец.

Именно поэтому я избегал общественных мест. Дэвид жил в соседнем городе и, скорее всего, уже успел сообщить всем нашим друзьям, что я гей, надеясь обелить при этом себя. От одного такого общего друга я узнал, что Дэвид на академическом испытательном сроке, что уже около месяца его не видели в кампусе и что, скорее всего, он переехал обратно к родителям. Кто знает, может, он все переврал и выставил педофилом меня. Может, наплел, что это я принудил его к сексу. (Мой сосед по комнате, Сэм, решил съехать, и теперь я жил с Чарльзом. Внезапный отъезд Сэма, видимо, был связан как раз с этими слухами.) Все, что оставалось, – это прятаться, ждать, пока схлынет волна возмущения, и стараться найти способ лечения.

– Мне все равно, что он там болтает, – буркнул я. – Он не христианин.

– Я думал, он ходит в церковь, – сказал отец, свернув на шоссе. – Ты вроде говорил, он парень хороший.

– Он ходит в пятидесятническую церковь, – объяснил я, вспоминая здание старой почты, ржавые металлические балки, ярко освещенную сцену и моторное масло. – Это не одно и то же.

Слова выскочили сами собой. Эти обвинения, лицемерные по природе, дались мне легко и заняли место между правдой и ложью, подпитываемые почти одной только яростью. Они опирались на чувство глубокой убежденности, собственной важности. Все вокруг вдруг стало резким: двойные желтые полосы на дороге, одноэтажные торговые центры по бокам, лица, глазеющие из грязных окон. Эти обвинения имели тон и логику моих профессоров на ленивых званых обедах, пускай по содержанию были совсем иными.

Месяцы спустя, на первой встрече с наставниками «Любви в действии», я мгновенно распозна́ю в их неоднозначных словах свои собственные, хотя не пойму их силу до тех пор, пока они не будут использованы против меня.

– Там все говорят языками и практикуют миропомазание, – сказал я. – Это отвратительно.

– Не судите, – произнес отец, и поворотник вскочил на место, едва он повернул руль, – да не судимы будете.

– Не произноси ложного свидетельства, – ответил я.

Больше десяти лет учебы в воскресной школе научили меня не только цитировать Писание почти так же хорошо, как отец, но и обосновывать таким образом свое мнение.

– Почитай отца и мать, – выбросил отец главный козырь, на котором обычно заканчивались все наши споры.

Я скрестил руки на груди. «Как раз этим я и занимаюсь, – пронеслось в голове, – потому я и здесь». Хотя кто знает. Я ведь был там еще отчасти потому, что выхода у меня не было.

Отец свернул на проселочную дорогу, вдоль которой с обеих сторон тянулись клены. По крыше автомобиля зашуршали сухие листья, шорох которых перемежался с легким постукиванием ветвей. Правую ладонь вверх. Повернуть. Повторить. Левую ладонь вверх. Повернуть. Я сфокусировал взгляд на стволе дерева вдалеке и не отводил до тех пор, пока мы не проехали мимо, пока узор его коры не расплылся перед глазами, мгновенно забывшись среди лесного массива.

Когда я учился в средней школе, отец повел меня в самое сердце леса поохотиться. Я раздвигал сосновые ветки в тихом утреннем тумане, изо рта шел пар; мое дыхание смешивалось с дыханием отца, и солнце, пронзая облачка пара, слепило нас. Отец похлопал меня по спине, привлекая мое внимание; я вскинул ружье и прицелился в огромную лань, чуть ниже плеча. Один глаз на прицеле, другой зажмурен; казалось, я наблюдал за ланью несколько минут, хотя в действительности прошло не больше пары секунд.

В тот миг мне показалось, что лань – это воплощение самого леса, с его диким изяществом – непринужденным, неизведанным; часть живого мира, не испытывающего нужды сомневаться в себе. Ей будто было все равно, жива она или мертва. Она просто существовала. И в этом осознании была жизнь. Пуля, которую я в конечном счете выпустил, угодила в тропу перед нами, не долетев до цели нескольких футов. Все оставшееся утро отец убеждал меня, что я попал в лань, что вскоре мы увидим кровавый след – тонкую красную нить, пронизывающую лес, – который приведет нас к жертве. Но я понимал – понимал, что он просто пытается меня утешить.

Сейчас я спрашивал себя: повторится ли эта история? Буду ли я целиться в какую-то недосягаемую правду, спрятавшуюся за стеной толстых черных прутьев решетки окружной тюрьмы? И будет ли отец до конца дней убеждать меня в том, что я попал в цель? Чем глубже мы ныряем в этот лабиринт, тем больше теряемся в нем, теряем друг друга. И проследить, когда все началось, станет невозможным; наше прошлое обернется мифом.

– А с хорошими людьми ты подружился? – спросил отец, проезжая на желтый свет.

Я вспомнил Чарльза и Доминик, студентов музыкального факультета, которые любили петь спиричуэлс в гостиной общежития и уговаривали меня посмотреть фильм «Имитация жизни»[10]. «Окно для белых в мир чернокожих» – так они описали его.

«Если не расплачешься после просмотра – с тобой что-то не так, – говорил Чарльз. – Белые всегда плачут, когда смотрят этот фильм».

Мы с Чарльзом и Доминик быстро стали друзьями, но я боялся рассказывать о них отцу. Хоть он и заявлял, что «не против темнокожих», я не хотел упоминать расу, не хотел выставлять их своими чернокожими друзьями «для галочки», не хотел углубляться в историю семейной хлопковой фабрики из страха разбудить в себе еще большее чувство стыда. Да и жизнь в колледже и жизнь дома разительно отличались друг от друга, а после того как Дэвид позвонил родителям, я вообще боялся упоминать ту другую жизнь из страха, что наружу выплывут еще какие-нибудь тайны.

– Хороших людей вообще мало, – ответил я, барабаня по стеклу указательным пальцем. – Нельзя водиться абы с кем.

И я, и отец прекрасно знали, что такое первородный грех.

Я подумал о профессорах, о лекциях по европейской литературе, на которых я страшно оживлялся, когда мы обсуждали идеи и взгляды, будто они не больше чем земля или песок, легко сочащийся сквозь пальцы. Я вспомнил, как идеи, когда-то казавшиеся мне недосягаемыми и недоступными, поблекли перед взором и перестали ассоциироваться со злым и любящим Богом, в которого меня так долго учили верить, и в них обнаружилось зерно других религий, других философий, другого образа жизни.

После нескольких минут молчания отец снова включил Creedence и так выкрутил колесико магнитолы, что в машине задрожали стекла, а у меня чуть не лопнули барабанные перепонки.

«Я вижу землетрясения и молнии, – пели Creedence, – вижу страшные несчастья»[11].

Я ссутулился и закинул ноги на приборную панель. Ремень безопасности натянулся, вжимая меня в сиденье. Оставшуюся часть пути мы не разговаривали. Мы вступили на территорию моего отца, и Библейский пояс сжимал меня крепче, чем ремень безопасности, стягивавший грудь.

В колледже человек из подполья Достоевского время от времени брал надо мной верх, приглашая отступить в тень, слиться с обстановкой и наблюдать. Разница была в том, что после случая с Дэвидом я прятался еще глубже: не выходил из комнаты по нескольку дней и мочился в бутылки из-под воды, а потом, засунув под кровать, о них забывал. Когда позднее, будучи в более адекватном состоянии, я находил эти бутылки, то словно видел впервые, потрясенный их внезапным появлением; в такие минуты я смотрел на себя прежнего как на уродливого самозванца.

«Кто мог сотворить подобное? – думал я. – Насколько отчаялся этот человек?»

Узнав о фрейдистской теории в первом семестре, я забеспокоился еще сильнее. «Наверняка это какие-то нерешенные детские травмы, – рассуждал я, вспоминая мокрые иероглифы на ковре в своей спальне. – Должно быть, они – еще один знак моей испорченности. Нет, – резко переключался я на перспективу Ветхого Завета, – моей греховности».

В психологии, философии и литературе, которую я читал, не существовало теорий, которые нельзя было подогнать, чтобы доказать мою вину. По той же причине, казалось, любая идея, на которую я натыкался, усложняла мое понимание христианства, ставила под сомнение богоданное право моих родителей навязывать мне определенные убеждения. Я решил, что схожу с ума, ведь только сумасшедший так упорно держится за противоположные точки зрения, отказывается отпускать их, позволяет им бороться в его сознании.

Деревья сменились равнинными пастбищами, усеянными коровами, а после – прямоугольными зданиями, служившими административным центром города; между ними виднелся потрескавшийся асфальт с глубокими выбоинами, которые, однако, с легкостью преодолевал пикап отца. Сквозь треснутое стекло я чувствовал резкий запах удобрений, нагретых теплым утренним солнцем, и что-то еще – смесь запахов бензина и ржавого металла, которые можно встретить только в сельскохозяйственных общинах, где технологии промышленного производства так резко скакнули в развитии, что теперь уже не обойтись без крупных участков земли, выделенных под свалки для остовов старых машин, из которых вытащили все ценные детали.

Окружная тюрьма – спрятанная за кучкой домов с белыми крышами и красной бензоколонкой «Коноко», где продавались шины и моторное масло, – находилась на окраине города. Рядом с тюрьмой высилось идентичное ей здание сельского суда с несколькими окнами, выходившими на дорогу, которые явно добавили в последний момент, чтобы внести хоть какое-то разнообразие в стандартный кирпичный фасад.

Я выпрямился, чтобы осмотреться; промокшая от пота футболка с тихим шипением отлепилась от теплого кожаного сиденья. Я рассчитывал увидеть колючую проволоку, вышки, прогуливающихся взад-вперед охранников в голубых мундирах. Рассчитывал, что нам придется проехать через несколько пропускных пунктов, каждый последующий строже предыдущего. Одним словом, ожидал увидеть декорации дорогостоящего голливудского фильма. Но, подъезжая к приземистым зданиям, я понял, что место, которое город силился скрыть больше всего, получало предостаточно внимания: десятки автомобилей свободно въезжали на тюремную стоянку и выезжали с нее.

Отец припарковался в дальнем конце и опустил ладонью ручной тормоз.

– Ну, что скажешь? – спросил он, повернувшись ко мне, и кожа сиденья под ним скрипнула.

«Реки выходят из берегов, – пели Creedence, – и я слышу голос гнева и разрухи».

Отец заглушил мотор, и Creedence смолкли на полуслове.

– Не этого я ожидал, – ответил я и посмотрел на белую металлическую крышу, которая, поймав солнечный луч, неприятно меня ослепила.

Увидев здание, я понял, что люди в этом городе не готовы тратить весь свой заработок на ультрасовременную тюрьму. Налоги они предпочитали отдавать на облагораживание мест красивых – а места уродливые пускай такими остаются, пускай их темный кирпич блекнет на фоне нависших над ними гор.

Теперь я знал, что существует эффект накопленной красоты. Если человеку что-то однажды показалось красивым, то предмет его восхищения и в будущем получит всевозможную похвалу и внимание. «Роза это роза это роза это роза», – острила мой новый любимый поэт Гертруда Стайн. Если называешь что-то красивым, таким оно и становится. Нечто похожее я видел в церкви, превозносящей священный институт брака, и в наклейках на бампер авто «ОДИН МУЖЧИНА + ОДНА ЖЕНЩИНА», какие мой отец раздавал всем клиентам своего автосалона.

То же самое происходит, если назвать что-нибудь уродливым. Звук маминой рвоты в тот день, когда я вернулся из колледжа, объяснил мне это раз и навсегда. Я был геем, геем меня нарекли – и этот факт, едва проглоченный, необходимо было тут же извергнуть наружу.

Несколько секунд мы с отцом просидели в тишине.

– Мы больше не будем говорить о твоей проблеме, – произнес он, – пока не решим, что делать.

Интересно, гадал я, они уже договорились о сеансе психотерапии? Может, собираются сообщить об этом после поездки в тюрьму? Каким бы абсурдным мне это ни казалось (даже в ту минуту), я решил, что затея с тюрьмой – своего рода испытание. Испытание моих убеждений, моего мужества и силы моей любви к семье.

Не теряя ни секунды, отец открыл бардачок и достал оттуда большую пачку арахисового «Эм-энд-Эмс». Этот его жест показался мне волшебством. Мгновение назад нас окружали лишь коричневые кожаные сиденья, черный пластик приборной панели, наша темная одежда – и вдруг ярко вспыхнул желтый пакет, сверкающий на солнце в руках отца.

– Лови. – Он бросил мне пачку.

Я замешкался, и она упала мне на колени под перестук сотен камешков.

– Что это? – спросил я.

– «Эм-энд-Эмс».

Я повертел в руках желтый пакетик.

– Просто интересно, зачем они тебе?

– Значит, так, – сказал отец, открывая водительскую дверь и впуская не по сезону теплый воздух в салон. – Будешь давать горсть конфет каждому заключенному, который процитирует хотя бы два стиха из Библии.

– Мы за этим приехали? – удивился я. – Раздавать конфеты?

– Для тебя пара конфет, может, ничего и не значит, но у заключенных мало поводов для радости. Они любят, когда я приезжаю.

Прихожане нашей церкви часто говорили, что вдохновляются идеями моего отца – и не без причины: его затеи почти всегда были очень необычными и обескураживающими и граничили с абсурдностью ровно настолько, что вызывали легкий холодок в животе, заставляя вас теряться в догадках: что же будет дальше? И хотя я чувствовал, что уже перерос их, все же не мог не признать, что приемам отца свойственна своеобразная гениальность. Он понимал, в чем люди нуждаются больше всего, и на основе этого строил свою миссионерскую деятельность.

Даже не задавая вопросов, я сразу понял отцовскую логику. Дай заключенным то, чего они жаждут, ради чего станут работать всю неделю, а потом приведи их к глубокому пониманию Писания, через тело прокладывая путь к душе. Так поступил Иисус, когда в Вифсаиде умножил семь хлебов и несколько рыбок, чтобы накормить пять тысяч человек. Чудо отца было подобно чуду Иисуса: несколько арахисовых «Эм-энд-Эмс» проникали в животы заключенным как семена в почву и наполняли их чувством счастья от почти позабытого вкуса. Потом и только потом заключенные были готовы принять тело Христа.

Подобная поощрительная система была и у меня, когда я был мальчишкой. В библейской школе, куда я ходил на каникулах, мне приходилось перечислять книги Ветхого Завета: Второзаконие, Книга Иисуса Навина, Книга Судей… Эти странные, тяжеловесные названия вызывали в моем сознании образы пыльных свитков и бородатых стариков на позолоченных тронах. Я выучивал столько названий, сколько мог, зная, что пастор наградит меня конфетой. «Пустите детей…» – говорится в Писании. Я слышал, как отец объяснял, что заключенные во многом похожи на детей, которых поймали за воровством конфет, и что мы все, как малые дети, потеряны, пока не придем к Иисусу. Теперь нам предстояло объяснить заключенным, что только при должной старательности наградой им будет конфета – а в конце концов и рай.

– Сперва стоит обратиться к их низшей природе, – говорил отец, – прежде чем взывать к природе высшей, духовной.

За прошедший год отец убедился, что заключенным можно приносить только покупные гостинцы. Он рассказал мне, как однажды наполнил бутылку для кулера виноградом и льдом, в тюрьме раздал мокрые гроздья заключенным, а позже выяснил, что те попытались сделать из его подарка алкоголь: выжали ягодный сок в полиэтиленовые пакеты, наполнили их кусочками плесневелого хлеба и засунули под койки, чтобы напиток забродил.

Лежа ночью в постели, я представлял, как заключенные стоят вокруг этих пакетиков, нежно бормочут и гладят мозолистыми пальцами прохладный целлофан. Представлял, что они обнимают друг друга за покрытые татуировками плечи, что они тихие и ласковые, пока никто не видит. Представлял, что я – один из них, лежу на койке и, прижимая мешок к животу, потягиваю теплое вино. После, в тот момент, когда чувство вины наводняло мою грудь, а дыхание становилось прерывистым, я прогонял эти мысли и крепко зажмуривался до тех пор, пока глаза не застилали оранжевые пятна. Только тогда образы тускнели и исчезали за стеной кружащихся перед глазами точек, утративших для меня всю свою красоту.

Перед поездкой я не спрашивал отца, что мы будем делать в тюрьме. Знал только, что нужно идти за ним и делать все возможное, что возвысит меня в глазах отца и Господа.

В девять лет, сидя перед телевизором в гостиной, по которому показывали диснеевского «Питера Пена», я замер, когда Питер потерял собственную тень. К этому чувству благоговения я хотел вернуться в свои восемнадцать; хотел стать тенью, пришить себя к отцовским пяткам, чтобы не потеряться и не быть растоптанным. Я так вырос за первый семестр в колледже, через столькое прошел, что мысль вернуться к вечной юности, снова стать ребенком в глазах Господа казалась невозможной. Я улетел в новую страну, но меня, в отличие от Питера, эта страна изменила полностью и сделала чужаком в родном доме.

Я представлял, что именно так чувствовал себя мальчик, которого изнасиловал Дэвид, – чуждым самому себе и окружающим; и я гадал – и надеялся, – что он нашел кого-то, кто вывел его из лабиринта, в котором Дэвид его растерзал и бросил. В моем подсознании незнакомый мальчик каким-то образом превращался в Брендона. Мне снились кошмары, как этот мальчик вставал с кучи грязных простыней и шел по подвалу в доме Хлои к моему спальному мешку – топ-топ, шлепанье босых ног по холодному бетону, – и в голубом свечении телевизора превращался в Брендона, и все спрашивал меня, правда ли я хочу быть геем, а когда я не отвечал, он спрашивал, правда ли я хочу убить себя, а когда я не отвечал и на это, он ложился рядом на спальный мешок и таращился на меня одним глазом, как Джанет Ли в фильме «Психо», до самого моего пробуждения.

Несмотря на сон, я не решался позвонить Брендону и узнать, как он. Я боялся того, что могу услышать, а еще не был готов к тому, что скажет Хлоя, если возьмет трубку. Я не разговаривал с ней с тех самых пор, как мы расстались, и не хотел услышать осуждение в ее голосе в ответ на новости о том, что со мной творится. Как я вообще смогу объяснить ей то, чего, по большому счету, не происходило?

По дороге в тюрьму я на каждом повороте готовился увидеть Дэвида. Я понимал, что мой страх иррационален, что Дэвиду нечего здесь делать, но одно упоминание его имени будто создавало возможность его появления. Я искал его бледное лицо за окном каждой проезжавшей мимо машины, быстро перескакивая с одного пассажира на другого, чтобы случайно не встретиться взглядом. Учитывая сложившуюся ситуацию, окружная тюрьма казалась самым безопасным местом. Я уже давно понял, что наказывать Дэвида за его поступок никто не собирается. Пастор пресвитерианского колледжа, в котором я учился, посоветовала мне опустить голову пониже и не высовываться, чтобы избежать скандала, ведь, помимо обвинений, никаких доказательств у меня не было.

Опускать голову пониже – Дэвид научил меня этому лучше других, но именно люди, которым я признался позднее, твердили не менять осанку. То, что Дэвид сделал со мной и тем мальчиком, осталось невидимым – никто не хотел об этом говорить. И, обретя способность становиться невидимым, я потерял свой голос.

– Не бойся, – сказал отец, поднимая на меня взгляд. – Они такие же люди, как и все остальные, просто их поймали.

Мы вышли из машины. Я крепко сжимал в руках пачку «Эм-энд-Эмс».

– Я не боюсь, – ответил я, неожиданно акнув. Не ба-аюсь.

Отец нажал кнопку на ключе, и машина пикнула, бессмысленно мигнув фарами. Он оделся нарядно, по случаю: бледные джинсы, белые кроссовки, голубая рубашка навыпуск. Его черные с проседью волосы растрепал ветер, сквозивший меж гор у нас за спиной. Поскольку многие из заключенных были бедны и не имели дохода, отец не хотел надевать ничего дорогого и производить ложное впечатление. Он не был Джимом Баккером[12]. Ему не нужны были деньги – он хотел спасти их души.

Я стоял рядом в черной футболке с логотипом игры «Легенда о Зельде», потертых джинсах и шлепанцах. Я нашел эту футболку накануне вечером на дне старого комода, после того как два часа добирался домой из колледжа. И хотя я уже больше года не играл в видеоигры, «Зельда» показалась мне подходящим выбором. Линк, молчаливый протагонист этой игры, ходил по темницам и решал головоломки. Сейчас я нуждался в нем больше, чем когда-либо.

Я пошел за отцом по черному асфальту. Мы вступили в полутень, отбрасываемую зданием тюрьмы; отец повернул на руке серебряные часы, и стеклышко, сверкнув, отбросило на его щеку белый полумесяц.

– Дикарь скоро приедет, – сказал отец, и полумесяц соскользнул в ямочку на его подбородке.

Дикарь – прозвище, которое отец придумал для Джеффа: тот мыл машины в салоне и входил в отцовский молитвенный круг. С тех пор как папа стал управляющим, мы с Джеффом работали вместе каждое лето – это он научил меня приводить в порядок машины. Благодаря ему я начал подмечать незначительные изъяны в подержанных авто: пыль под крышкой спидометра, крошки между передними сиденьями и приборной панелью, липкую внутреннюю обшивку в карманах задних сидений. Он учил меня, что мелочи – самое важное. Людям приятно, когда мы проявляем внимание и не пропускаем ни пылинки.

Когда отец познакомился с Дикарем, у того были длинные, зачесанные назад сальные волосы, как шерсть у грызуна, а его речь сливалась в один долгий звук. Но даже после того, как отец привел Дикаря к Господу, регулярно молясь вместе с ним на коленях у себя в кабинете, прозвище все же осталось как шутка, хотя теперь дикарем его назвать было сложно.

Мы с ним сработались. Когда мы дежурили вместе, он отвечал за автохимию, а я – за мойку. Если нам попадалось невыводимое пятно, мы по очереди терли его тряпкой, помогая друг другу довести дело до совершенства. В отличие от меня, Дикарь с помощью приобретенных навыков сумел укротить свое прошлое и сам словно очистился от пятен. Он нашел выход из темноты – постригся, прикрыл татуированные руки длинными рукавами, научился выговаривать слова – и теперь вел заключенных по пути, который проделал сам.

Дикарь появился спустя несколько минут; его короткие волосы были аккуратно прилизаны набок гелем.

– Простите за опоздание, – сказал он, пытаясь отдышаться; лицо его было в поту. – Пришлось возвращаться за Библией.

Он помахал перед лицом большой черной Библией короля Иакова, без которой никогда не выходил из дома. «Новообращенный христианин всегда жаждет слова Божьего», – объяснял отец. Насколько я мог судить, Дикарь про мою ситуацию ничего не знал. Отец ответил на мои мысли говорящим взглядом: «Да, я привез тебя сюда из-за того, что ты согрешил, но необязательно рассказывать о нашем позоре всем подряд».

– Бог этим утром зря времени не терял, – проговорил Дикарь, задрав голову и поглядев на небо; его кадык ходил ходуном. – Прекрасный выдался денек.

Я проследил за его взглядом. Плот из перистых облаков разлетелся на части над горными вершинами, лениво кувыркаясь в тропосфере. Это был один из тех дней, когда темнота космоса как будто давила на атмосферу и насыщала небо яркими красками, заметными лишь чуткому взгляду.

– Это Господь отдыхает, – сказал отец. – «На седьмой же день Бог отдыхал».

– Но мы отдыхать не будем, – ответил Дикарь, указывая на вход в тюрьму. – Господь сотворил мир, теперь мы должны постараться не разрушить его грехом.

Мы подошли к металлической двери; отец нажал на маленькую красную кнопку на металлической коробке и представился. Потом обернулся к нам и прочистил горло.

– Готовы спасти немного душ? – спросил он.

– Жду с самого утра, – ответил Дикарь.

Где-то над головой зажужжала камера, поворачиваясь в нашу сторону. Мы посмотрели вверх, прямо в оживший объектив. С такого ракурса наши лица образовывали треугольник, вершиной которого был я.

Дверь отворилась с гудением, похожим на звук из какого-то телешоу. Отец толкнул ее. Я прошел в предбанник вслед за ним и Дикарем, где ощутил резкий холод кондиционера и остановился подождать, пока откроется следующая дверь. Мы стояли в металлической коробке, похожей на лифт с маленьким окошком, выходившим в пустую приемную.

– Напомните-ка еще раз, – начал отец, и ему неожиданно вторило эхо. – За какой стих заключенным не полагается конфет?

Я распрямил плечи, прекрасно зная ответ.

– От Иоанна 11: 35.

Этот стих каждый набожный ребенок из баптистской миссионерской церкви «учил» хотя бы раз, потому что в библейской школе на каникулах требовали вызубрить какой-нибудь отрывок из Писания, а этот был самым коротким. Отец не хотел, чтобы заключенные ленились читать Библию и заучивали такой элементарный стих; он хотел, чтобы как можно больше Господних слов осталось у них в памяти. «Иисус прослезился». Эти два простых слова преследовали меня. Я не плакал с того самого вечера, когда мама везла меня из кампуса, с того момента, как я смотрел на высоковольтные провода, нырявшие между бледными звездами (на провода были нанизаны созвездия, названий которых я не знал), и гадал, что скажет отец. Но я не собирался больше плакать. Когда я видел в церкви плачущего человека, мне казалось, что он хочет разорвать кожу на своем лице и показать всем свою иную, секретную сущность. Спустя недели после изнасилования каждый раз, когда мне хотелось заплакать, я сильно щипал себя, чтобы сосредоточиться на боли, а не на слезах. Я не мог больше никому позволить увидеть мою слабость.

Отец обернулся и посмотрел на меня карими глазами, отливавшими зеленым под флуоресцентным освещением. Дверь загудела и открылась, но он не шелохнулся.

– Правильно, – сказал он и поднял руку, чтобы хлопнуть меня по спине. Я невольно вздрогнул, и его рука застыла в воздухе. – Правильно, – повторил он и открыл дверь.

Мы с Дикарем зашли вслед за отцом в приемную. Полицейский с наполовину изжеванной сигаретой, торчавшей из уголка рта, кивнул и открыл еще одну дверь. Тюремщики прекрасно знали отца – все же это была небольшая тюрьма в маленьком озаркском городке, – поэтому никто нас не обыскивал и документы у нас не спрашивал.

– Не подходите к камерам ближе, чем на пять футов, – предупредил отец, – и не обращайте внимания, если они начнут сквернословить и обзываться.

Он предложил мне войти первым. Я кивнул. Я хотел показать, что я такой же смелый, как и он. Хотел доказать, что могу измениться. Откроются двери – людей изобилье.

В коридоре было темно. Хотя, возможно, темным он казался оттого, что мы пришли с яркого солнца.

Неоновые пятна кружились передо мной, образовывая дугу, и лопались на краю тусклых камер. «Фосфены, – так назвала их учительница биологии, когда я заснул на ее уроке. – Ну что, понравилась тебе встреча с фосфенами?» В ту ночь, когда Дэвид заставил меня лечь в его постель, я видел сотни фосфенов: розовые, желтые и оранжевые завитки, как фигуристы, скользили под моими закрытыми веками. «Иногда их называют фильмами для заключенных», – продолжала учительница биологии. Такой феномен возникает, если часами смотреть на пустую стену – я тогда глядел на пустую стену спальни, приставив ножницы к горлу и надеясь, что решение возникнет само собой, что Бог напишет ответ бестелесной рукой, как написал свой ответ перед царем Валтасаром в Ветхом Завете[13].

Я шел близко к стене, то и дело цепляясь плечом о щели между белыми бетонными блоками. Порой за черными металлическими прутьями бледной вспышкой мелькало чье-то улыбающееся лицо. Казалось, все замерли – никто не шевелился, никто не говорил ни слова, кроме редких «Здравствуйте» или «Рад вас видеть». Я прятал руку, в которой держал конфеты, опасаясь, что кто-нибудь набросится на меня, минуя прутья, хотя все вели себя очень вежливо.

Я слышал позади шаги отца, вторившие моим, но не оборачивался, чтобы он не увидел страх в моих глазах. В прошлые выходные, когда я зашел проведать его в салон, он занес кулак, чтобы ударить меня, – то был момент нашего общего страха перед моей сексуальной ориентацией. Я неудачно пошутил при всех – сказал, что отец не хочет выглядеть слабаком перед покупателями, сказал что-то, что мгновенно позабыл, едва он втащил меня в кабинет и замахнулся, сжав кулак. В следующую секунду на его лице отразился ужас, осознание того, что он собирается сделать – поступить так же, как поступал с ним его отец, – и он разжал ладонь и извинился, не поднимая глаз от пола. «Давай же, – думал я. – Ударь и дай мне карт-бланш. Сделай это, и мне больше не придется тебя любить». Но он ничего не сделал. В уголке его глаза блеснула слеза, сбежав по щеке в ямочку у него на подбородке. Не знаю, о чем он всплакнул: о своем сыне-гее или о себе. Я был благодарен отцу, что он не расплакался. «Мы обязательно что-нибудь придумаем, – сказал он дрожащим голосом. – Мы найдем хорошего специалиста».

Я напомнил себе, что отец сознательно не привел бы меня в опасное место (ведь, несмотря ни на что, он все же опустил кулак), и немного расслабился в темноте коридора. Папа был тем самым человеком в толпе, который мгновенно реагировал, случись какое-нибудь происшествие. Когда я был маленьким, он осматривал каждую карусель на деревенской ярмарке, прежде чем разрешить мне прокатиться. Я несся мимо него на вращающихся качелях, задрав ноги так, что летний воздух щекотал под коленками; я видел серьезное лицо отца – неподвижную точку в движущемся мире, – внимательно изучающее болт над моей головой. Отец как будто всегда был рядом и присматривал за мной. Учеба в колледже отдалила меня от него, от его наставлений и от учения церкви, за что я был жестоко наказан. Болт открутился, и я упал так, что Дэвид смог удержать меня силой.

– Минуточку, – сказал жующий сигарету полицейский и прошел мимо меня.

Он выплюнул остатки табака в пенопластовый стаканчик. Вылетая из его губ, они напоминали темные кусочки бумажного конфетти. В руке он держал огромную связку латунных ключей – казалось, их там было не меньше ста. Перебрав несколько, охранник нашел нужный, вставил в замочную скважину двери в конце коридора и с усилием ее отпер.

– Подождите здесь, – сказал отец и вошел вместе с полицейским в помещение, где нас уже ждала большая группа заключенных. Нужно было убедиться, что все готово к службе. На каждой встрече первые десять минут отцу приходилось успокаивать заключенных: уговаривать выключить телевизор и не сквернословить.

Сквозь открытую дверь по другую сторону просторной комнаты я увидел вход в женский тюремный корпус. Когда отец проходил мимо, несколько пожилых женщин отошли от решетки со смущенными лицами; длинные пряди их волос безжизненно лежали на плечах.

– Твой старик когда-то проповедовал и женщинам, – сказал Дикарь, опершись на стену.

Дверь перед нами с грохотом захлопнулась, послышался звук задвигаемого засова.

– А что произошло? Почему он перестал им проповедовать? – спросил я.

– Они стали гадко себя вести, – ответил он. – Предлагали свои услуги, если ты понимаешь, о чем я.

«Ты не знаешь, каково это – быть с женщиной».

– А он?..

– Сам знаешь, каким может быть твой отец, – сказал Дикарь, разглядывая камеру напротив.

Человек в камере, похоже, нас не слушал. Он лежал на спине, лицо было прикрыто рукой. Позже я узнал, что в этом отсеке содержались наиболее опасные преступники.

– Он после этого старался еще сильнее, – продолжал Дикарь. – Проповедовал как в последний раз.

– И как – помогло?

Дикарь покачал головой:

– То, что потом говорили ему эти женщины… Я не посмею повторить их слова.

Интересно, когда отец успел рассказать об этом Дикарю? Обменивались ли они опытом сиюминутного блаженства, пережитого с женщинами, или, наоборот, опытом промахов и неудач? Один-единственный раз, когда отец повел меня в «Хутерс» (я тогда уже достиг половой зрелости), я так заискивал перед официантками, постоянно опуская взгляд на их туфли, что отец наверняка решил, будто я фут-фетишист.

«В женщинах прекрасны все части тела», – проговорил он тогда, как будто мы обсуждали автомобили. Больше мы в «Хутерс» не возвращались.

– В конце концов он сдался, – вздохнул Дикарь. – Некоторые люди неизлечимы.

Спустя пару месяцев отец немало удивил прихожан нашей церкви, когда получил из тюрьмы разрешение поженить двух заключенных, которые знали друг друга еще до того, как оказались за решеткой. Таким образом он доказал, что может в каком-то смысле добраться и до женского сердца, что эта священная церемония способна вывести женщин на верный путь. Он встанет спиной к большому клену и процитирует строки из Первого послания к Коринфянам: «Любовь долготерпит, милосердствует…» Затем заключенным разрешат устроить в камере небольшой праздник и позволят супружеское свидание ночью. «Любовь, освященная Господом, не знает границ» – вот что означало бы это событие. После церемонии его зауважают еще больше, и многие женщины-заключенные встанут на колени на бетонный пол, чтобы впустить Иисуса в свои сердца.

Дикарь засунул руку в задний карман брюк и вытащил несколько разноцветных брошюр. Он протянул мне пачку.

– Мы должны вручить эту пачку женщинам и надеяться, что они извлекут урок из учения Христова.

Я положил «Эм-энд-Эмс» под мышку, взял брошюры, полистал. Со страниц в тусклом освещении коридора блеснул красно-золотой «Комик Санс». Я открыл последнюю страницу, где красовалась акварельная иллюстрация небесного особняка с простиравшейся к нему широкой золотой дорогой. «ЕСТЬ ТОЛЬКО ОДИН ПУТЬ, ПО КОТОРОМУ МОЖНО ДОСТИЧЬ ЦАРСТВИЯ НЕБЕСНОГО, – говорилось в буклете, – ИИСУС».

Эти брошюры заполняли наш дом сверху донизу: я натыкался на них на столах, стульях, кухонной стойке, в креслах. Когда я уезжал в колледж, отец заставлял меня брать их с собой на случай, если я решу обратить какую-нибудь заблудшую душу. Единственное, на что я решился, – оставить несколько листовок на держателе туалетной бумаги в библиотечном туалете. Выходя из кабинки, я представил, как незнакомцы листают брошюры, оставляя свои отпечатки поверх моих. Было нечто волнующее в том, сколь беззащитны они окажутся в этот момент, сидя со спущенными штанами. Как и отец, я не понаслышке знал, что такое искушение. Поэтому лучшим вариантом было оставить брошюры и идти своим путем. Пройдет время, и все случится само собой.

– Знаешь что, – произнес Дикарь, проведя рукой по несуществующей шевелюре. Он постоянно забывал, что его голову больше не покрывает спутанная копна сальных волос. – Надо бы раздать брошюры, пока мы ждем твоего отца.

– Хорошая идея, – ответил я и сунул брошюры в карман. Слова прозвучали глухо, но настроен я был весьма решительно.

– Хорошая, – эхом отозвался Дикарь. – Пойдем в разные стороны, поговорим с парой заключенных и встретимся здесь.

– Ага.

Он отвернулся. Он ни секунды во мне не сомневался, ведь я был сыном своего отца. Путь простирался прямо передо мной к позолоченному трону Господа. Дикарь, должно быть, верил, что я счастливчик, нашедший короткую тропу.

Я смотрел, как он направляется в сторону выхода. Он свернул в соседний коридор, и я остался один.

Я открыл брошюру на первой странице. «Ты заблудился?» – вопрошала она. На картинке посреди плохо освещенной улицы стоял темноволосый мальчик. А в стороне, прислонившись к фонарному столбу, караулил Сатана в черном плаще. Он был нарисован по-мультяшному злодейским: в руках кривая трость, из-под плаща торчит остроконечный красный хвост. Несмотря на угрожающий вид, Сатана, стоявший в темноте, тоже казался одиноким и всеми брошенным.

Только один год в своей жизни я не чувствовал себя одиноко. Мне тогда было двенадцать. Баптисты считают, что в этом возрасте ты рождаешься заново, принимаешь Иисуса Христа как личного спасителя и готовишься стать христианином на всю жизнь. С того момента прошло много времени, и ощущение ослабло, но я по-прежнему помню всеохватывающую любовь Господа, изливавшуюся откуда-то из глубины солнечного сплетения. Впервые такие чувства возникли у меня, когда я лежал на нижнем ярусе кровати и думал, что не заслуживаю жизни. Днем ранее на службе священник прочел пламенную проповедь о том, что мы должны смиряться перед Господом, должны понять, какими мелочными и злыми становимся, когда покидаем материнскую утробу. В ту ночь, в эхо-камере собственного сознания, куда обычно помещались мои ежедневные заботы, я вопросил: «Любим ли я?» Ответом послужил жар, пробежавший по всему телу; мои конечности задрожали. В то мгновение я радовался прикосновению простыни к моей спине, ощущению прохладного ковра, когда встал на ноги. Я любил каждое лицо, которое видел, каждый изъян, каждую морщинку. Я спрятал лицо в ладонях и заплакал от радости. Я попросил любви, и она была мне дарована. Тогда я поверил, что Бог подарил мне способность любить. Когда я стал старше, это ощущение возвращалось ко мне уже не так легко, и я начал спрашивать себя, не привиделось ли мне все. Моя любовь не прошла проверку на прочность. Со временем любовь или расцветает, или чахнет; становится поводом для размышлений или болезненным воспоминанием.

Я поднял глаза и увидел заключенного, сидевшего на койке напротив. Он наблюдал за мной, скорее всего, слышал наш разговор. Он был пожилым, седые волосы спадали ему на уши; морщины тонкими полумесяцами отпечатались на коже под глазами, а длинные руки свисали между коленями, как увядшие лозы.

– Здравствуйте, – сказал я. – Как вас зовут?

Человек кивнул, не отводя глаз. Я старался не следить за тем, куда ведут его руки, старался не смотреть на небольшую выпуклость между ногами. Было нечто очень знакомое в том, как он сидел на нижней койке. В груди вдруг что-то зашевелилось, какой-то запрятанный за пазухой комок ярости, о котором я давно позабыл.

– Вы откуда? – спросил я.

Дурацкий вопрос: все заключенные были местными. Большинство из них родились и выросли в этом городе.

Человек кашлянул и моргнул.

– Что это у тебя там? – спросил он сухим скрежещущим голосом. – Конфеты?

– Да, – кивнул я и показал пачку «Эм-энд-Эмс». Драже перекатились на одну сторону. – А еще у меня вот что.

Я сунул руку в карман, вытащил смятую пачку брошюр и подошел чуть ближе к решетке, чтобы старик мог рассмотреть их. До само́й решетки я не дотрагивался: мне казалось, что она развалится от одного прикосновения.

Заключенный медленно переводил взгляд с моих рук на лицо, как будто пытался понять, что опаснее. Мы испуганно смотрели друг на друга. Пока он разглядывал меня, я думал о дверях, которые держат его взаперти, о дверях, мешающих ему увидеть, как каждое утро над вершинами гор розовыми лентами поднимается туман. Неудивительно, что отцовские брошюры расходились так бодро: яркие иллюстрации воплощали мечту о внешнем мире.

– Я знаю, что это, – произнес наконец мужчина. – Твой отец уже давно пытается всучить мне хоть одну.

– А, – сказал я.

Я отвел взгляд, но опять невольно посмотрел на его койку – не удержался.

– Твой отец так занятно говорит обо всем этом, – продолжил он. Повисла короткая пауза. – Если я возьму брошюру, дашь мне «Эм-энд-Эмс»?

Глаза постепенно привыкли к полумраку; теперь мне удалось разглядеть слабые попытки заключенного украсить камеру: на стенах висели несколько рисунков, сделанных будто детской рукой, потертый календарь, открытый на неправильном месяце, а на углу стола валялась стопка писем. Телевизора тут не было, в отличие от большой камеры, где мы с отцом чуть позже будем раздавать конфеты. Должно быть, он сотворил ужасное – кого-то убил или изнасиловал.

– Если процитируете два стиха из Библии, – сказал я, – дам вам горсть.

Морщины на его лице проступили отчетливее, а глаза глубоко запали под нахмуренными бровями.

– У меня нет Библии, – ответил он.

– Она наверняка есть у папы, он в соседней камере, – сказал я. – Сейчас быстренько вам принесу, и отыщете пару стихов. Это нетрудно.

– А если я читать не умею?

Я бросил взгляд на пачку писем. Их ему кто-то читает вслух или он просто лжет и даже не пытается скрыть вранье?

– Ну, я могу зачитать вам, – сказал я, – а вы повторите.

– А если у меня плохая память?

К горлу подступил ком. Я закрыл глаза. Положи левую руку ладонью вниз. Дыши. А теперь поверни ладонью вверх. Заключенный по-прежнему смотрел на меня. Дыши. Мне оставалось лишь протянуть ему брошюру и уйти. Это единственное, что я мог сделать. Только не проговаривай: «Повернуть левую руку». Осознанность – самое главное.

– Почему бы вам не взять брошюру? – сказал я. – Обсудим ее на следующей неделе.

– Нет, – произнес заключенный.

Слова его прозвучали холоднее разделявшей нас стали. Я решил больше не давить на него.

Я сделал все что мог. Когда через несколько минут отец вернулся, я постарался скрыть неудачу за улыбкой.

Некоторые обрывки той ночи, когда отец выдвинул мне ультиматум, улетучились из памяти. Воспоминания поначалу словно растворялись, но потом возвращались в самые неожиданные моменты. Я уставился в бетонную стену над выходом из тюремного коридора в ожидании отца – брошюры липли к потным рукам – и вспомнил худшие минуты той ночи.

Было уже за полночь. Я шел на кухню за стаканом воды и остановился перед полоской света, падавшей из приоткрытой двери отцовской спальни.

– Может, нужен доктор? – прошептала мама, прикрывая рукой телефонную трубку.

Отец сидел рядом с ней на краю кровати и смотрел в пол. Я совершенно не представлял, кто мог быть на другом конце провода, с кем они говорили обо мне.

– Может, гормоны? – спросила мама.

– Никакие это не гормоны, – ответил отец. – Парню не нужен доктор. Ему нужно чаще читать Библию.

– Откуда ты знаешь? – ответила мама, прикрывая рукой телефон. – Откуда ты знаешь, что ему нужно? Может, необходим как раз доктор.

В этот момент мама подняла голову. Не знаю, увидела ли она меня, но она пересела и пропала из моего поля зрения.

Я пошел на кухню, подошел к окну и уставился на полумесяц, чье отражение скользило по мягкой ряби озера; я не был готов к тому, что ждало меня впереди.

Оставив в покое заключенного-безбожника, я блуждал по коридорам тюрьмы с непочатой пачкой «Эм-энд-Эмс» и размышлял о таинственном докторе, о котором случайно услышал той ночью. Я совершенно не представлял, чем мне поможет доктор, и не спрашивал родителей, назначили ли они уже встречу, но надеялся, что этот экзамен окажется проще предыдущих. Я с нетерпением ждал, когда иголка проткнет кожу и маркированная пробирка наполнится кровью. Анализ должен был объяснить, что со мной не так и почему я не могу выполнить то, что казалось мне тогда совсем несложным: смиренный переход Слова Божия из одной руки в другую, обмен между двумя людьми. Может, мама была права, и виноваты гормоны. Может, именно они мешают мне быть мужчиной. Я провалил тюремный тест, хотя отец так и не спросил про брошюры и никто из нас не имел даже отдаленного представления о том, что именно обеспечит мне проходной балл. Возможно, удачей считался результат Дикаря, вернувшегося с широкой улыбкой на лице, пустыми руками и многочисленными рассказами о заключенных, которые учтиво брали у него брошюры и обещали прочесть все до последнего слова к следующему его приходу. Я же ничего нового не узнал.

Прошла неделя. Пока я был в колледже, родители встретились с братом Стивенсом и обсудили возможное для меня лечение. К моему удивлению, он не так много слышал о «Любви в действии», но считал, что это лучшая организация, которая специализируется на подобных проблемах. О ЛД ему сообщили в зонтичной организации «Исход», а поддержка фундаменталистской христианской группы «Главное – семья» окончательно решила вопрос. «Любовь в действии» была старейшей и крупнейшей в стране организацией, занимающейся «лечением» геев. Если они не сделают из меня натурала, то не сможет никто.

Чтобы подготовиться к конверсионной терапии, по настоянию ЛД я должен был посетить вводные занятия у специально подобранного психолога. Накануне каникул в честь Дня благодарения мама отвезла меня в Мемфис на первую консультацию. Офис психолога примыкал к зданию «Любви в действии», но нам не разрешали туда заходить, пока я не подам заявление, одобрение которого займет несколько месяцев. В кабинете психолога я занимался тем, что – как я выясню позже – называется нравственным перечнем: неопределенно и десексуализированно рассказывал об интересе к людям моего пола и, опустив ситуацию с Дэвидом, признавался во всех сексуальных фантазиях, какие только мог вспомнить. Когда психолог спросил, встречался ли я с кем-нибудь, я рассказал ему о Хлое, о том, что до сих пор чувствую вину, ведь, сам того не желая, обманывал ее.

– Она могла помочь тебе в этой борьбе, – сказал психолог. – Если бы ты ей признался и вы оба исповедались бы перед Господом, у вас могло быть будущее.

Я не знал, что на это ответить. Я хотел рассказать ему о гнете, который ощущал, оттого что мы с Хлоей собирались заняться сексом, как раз чтобы излечить меня, но боялся, что он снова скажет, что я поступил неправильно. Я промолчал, и психолог, воспользовавшись паузой, произнес проповедь о необходимости истинного покаяния. После моего часового сеанса маме захотелось поговорить с врачом наедине. Из кабинета она вышла с красными заплаканными глазами. Я понял: он сказал ей то, что окончательно лишило ее надежды.

Когда мы сели в машину, она произнесла: «Спешить не будем, попробуем все варианты».

Всю дорогу до дома мы молчали.

Под конец каникул, в воскресенье, отец пребывал в непривычном настроении. Было позднее утро, но он, все еще одетый в камуфляжные боксеры и белую футболку с треугольным вырезом на груди, сидел в кожаном кресле, закинув бледную ногу на стеклянный кофейный столик. Его взгляд был прикован к телевизионному экрану, где на фоне пустынного пейзажа Клинт Иствуд, сузив глаза, готовился пуститься навстречу неведомому. Клинт был метким стрелком и никогда не промахивался – это читалось в его взгляде.

Я проскользнул мимо отца, чтобы взять со стола ключи от машины. Несмотря на то что я больше не помогал с проектором, я все равно уезжал пораньше, чтобы проветрить голову перед службой.

– Он ничего не боится, – произнес вдруг отец.

– Что?

– Клинт, – повторил он. – Выходит прямо на линию огня.

Две недели назад отец проповедовал в тюрьме о важности мужества. Он говорил, что настоящий мужчина не боится показать свои чувства. Настоящий мужчина следует за Иисусом. Сидя рядом и передавая через решетку «Эм-энд-Эмс», я подумал: «Иисус прослезился». Отец запретил заключенным запоминать этот стих, хотя он бы хорошо вписался в его проповедь. На первый взгляд стих был простой и лаконичный, но объяснить его оказалось не проще, чем любой другой.

– Мы узнаем по поводу доктора на неделе, – сказал отец, – не беспокойся.

Я направился в кухню и увидел, что мама подметает пол у двери.

– Привет, солнышко, – сказала она. – Поезжай уже, не жди нас.

Я не мог уйти, не спросив ее о докторе.

– Что мы разузнаем к концу этой недели?

Мама подняла голову.

– На рождественских каникулах доктор Джулия возьмет у тебя несколько анализов, – объяснила она. – Проверит уровень тестостерона в крови. Потом посмотрим.

Доктор Джулия была нашим семейным врачом, я ходил к ней последние пять лет. Она всегда умела успокоить, просматривая медицинскую карту и небрежно объясняя длинный перечень причин и следствий. Я с облегчением вздохнул: хорошо, что за этим «по поводу» скрывается именно она.

В то утро я вышел из дома в некотором ступоре. Я едва заметил, как родители пришли в церковь, едва слышал, что говорил брат Стивенс.

И когда в тот же день я возвращался в колледж, объевшись на церковной трапезе жарким и пюре с подливкой, когда плато Озарк сменилось равниной по обеим сторонам дороги, я чуть не сбил рыжего зверя, пробиравшегося к веренице сосен и скользнувшего перед машиной темным пятном. Я не успел среагировать, но удара не последовало. Выскочи лань секундой раньше – она отправила бы меня прямиком в гранитную стену, окаймлявшую дорогу. И все же послеобраз остался: лань, нерешительно поднимающая копытце над безжалостным асфальтом, – случайный гость из дикой природы, – испуганная тем, куда привел ее неизведанный путь.

II

Вне контекста политической войны между верой и разумом можно смело находить более сложные решения.

Дженнифер Майкл Хект. Сомнение

Правила сами по себе пусты, жестоки и незавершенны, они безличностны и могут быть изменены для достижения любой цели. Успеха в истории достигает тот, кто способен воспользоваться этими правилами и сместить тех, кто их использует; тот, кто притворяется, что желает усовершенствовать эти правила, а на деле меняет их смысл и направляет против тех, кто первоначально их навязал.

Мишель Фуко. Язык, контрпамять, практика

Мельчайшие детали

День благодарения закончился, и я вернулся в колледж. Мама весь день мыла тарелки. Почту уже принесли, но она боялась притронуться к стопке писем. Брат Стивенс позвонил в «Любовь в действии» от имени родителей, и те ждали ответа со дня на день. А еще они записали меня к доктору Джулии, чтобы проверить уровень моего тестостерона. Они пытались найти любые способы, чтобы вылечить меня, однако маме казалось, что все происходит слишком стремительно. Пару месяцев назад она даже не подозревала, что что-то не так. А полгода назад думала, что ее единственный сын нашел девушку своей мечты. Если бы только она могла замедлиться, вздохнуть свободнее и все обдумать… Брат Стивенс поднял всех на уши, сказав родителям, что надо спешить, иначе я впаду в еще больший грех, пока буду в колледже.

Мама помахала руками, чтобы быстрее их высушить. Потом глубоко вздохнула, подошла к стопке конвертов и, перебрав несколько писем, нашла нужный – с логотипом «Любви в действии». Она разорвала конверт и вытащила глянцевую брошюру, влажным пальцем прижимая свежевыбритый подбородок мальчика со знакомым лицом. Когда она убрала палец, лицо мальчика исказилось. Цвета размазались. Шея пошла рябью, нос увеличился в два раза, но глаза оставались все такими же призрачно-зелеными.

– Первое, что я заметила, были его глаза, – расскажет мне мама через девять лет после моего лечения в ЛД.

Потребуется девять лет, чтобы каждый из нас нашел в себе силы проанализировать воспоминания и обнаружить в них то, что мы решили оставить в прошлом. Целых девять лет, прежде чем мы сможем поговорить о произошедшем, не окунаясь в пучину вины и сомнений. Мама взглянет на блестящий черный диктофон между нами и скажет, что хочет, чтобы ее поняли, чтобы ее слова были записаны, а я, сидя на другом конце стола и держа руки на коленях, подумаю: «Это самая неловкая ситуация в моей жизни». Я заставлю себя слушать ее версию моей истории и прислушиваться к ее голосу сквозь гул болезненных воспоминаний, которые, как я надеялся, похоронил навсегда.

– У него были такие грустные глаза, – скажет она. – Они будто взывали ко мне.

– Не спеши, – скажу я.

– Я хотела спасти мальчика с той картинки. Хотела спасти тебя, но не знала как.

Много лет назад в день, который должен был быть самым обычным днем, стоя на кухне, она приняла загнанный взгляд мальчика за реальность – будто он и вправду смотрел на нее с брошюры через красную рамку. Глаза были словно отражением его души, как у Дориана Грея – перевертыша, только с каждой секундой они становились добрее, а не злее. За несколько месяцев до отъезда в ЛД мама по моей просьбе прочитала «Портрет Дориана Грея» – именно в притягательном языке Уайльда я впервые увидел оправдание чувственности, которую раскрыл в себе на первом курсе колледжа. Позже я узнал, что этот роман является важной вехой в истории квир-литературы. Так вот, мама представляла, как этот мальчик, Дориан Грей – перевертыш, сквозь влажные отпечатки ее пальцев, сквозь нее саму рассматривает кухню, наполненную знакомыми ему реликвиями полноценного детства: стопку тарелок в белой керамической раковине, открытую пасть посудомоечной машины «Фриджитер», чисто выметенную плитку, прилегающую к дубовому плинтусу, кремовый ковер в смежной гостиной. Она представляла, что мальчик – точь-в-точь как на брошюре, с подстриженными бакенбардами, в рубашке с белым воротничком, чувственно загнутыми ресницами, которые защищают глаза от пристального наблюдения за внешним миром, – обрел бы в этом доме душевное спокойствие. Везде порядок, свежесть; вот ее чистые натруженные руки, вот горячая вода, в которой она мыла их, пока к коже не прилила кровь. «Чего не хватило этому мальчику?» – думала она. Как мог он – выросший в похожем доме – очутиться на обрамленной красным брошюре среди греховно больных, духовно искалеченных, хронически зависимых?

Она подошла к кухонному столу в углу комнаты. Когда она проходила мимо раковины, на поверхности тарелки лопнул мыльный пузырь, в котором секунду назад пряталось дрожащее отражение ее фигуры в цветастой ночной рубашке.

– Помню мыло, – скажет она позже, разглядывая диктофон. – Так странно. Все тогда казалось странным.

– Не спеши, – снова отвечу я.

– Помню мельчайшие детали.

Как стекает капелька воды по ее голой веснушчатой руке. Как под правильным углом падает блестящий золотой луч послеполуденного солнца. Она смахнула с руки пятно прозрачного влажного света. Разгладила страницы брошюры на столе и села. Да, чертами лица мальчик напоминал меня. У нее закружилась голова. Словно в бесконечно змеящемся отражении стоящих друг напротив друга зеркал, она представила, как еще одна женщина вглядывается в изображение юноши и воображает другую, похожую на них мать, которая делает то же самое, и все они в унисон вопрошают: «Чего не хватило этому мальчику?»

Она подождала, пока пройдет головокружение. Подобное случалось с ней и раньше, например, когда в церкви заговаривали о вечной жизни, о бесконечном пребывании на небесах – и она чувствовала усталость от одной этой мысли, махала рукой перед лицом и говорила: «Не могу осознать этого».

Мельчайшие детали. Позднее утреннее солнце освещает половину стола. Пылинки кружатся в свете, напоминающем колонны из песка. За окнами с двойными стеклами покрытая водорослями вода плещется у крутого берега, который отделяет наш участок от озера Тандерберд. Во время туристического сезона мама сядет на балконе и будет смотреть, как катера бесстрашно рассекают подступающие волны, пуская по воде V-образную рябь. Однако зимой в будни, когда на озере пусто и тихо, бо́льшую часть дня мама будет проводить дома.

Она взглянула на другие фотографии, расположенные в шахматном порядке на странице – левая, правая, левая, правая. Одна из девочек напоминала ей подругу детства Дебби – тощую брюнетку, собиравшую кудрявые волосы в хвост, когда они приходили к бассейну, чтобы помочить ножки в мелком месте и поглазеть на мальчиков. На другом фото пожилой мужчина походил на нашего бывшего семейного терапевта, доктора Китона, который всегда согревал металлическую диафрагму стетоскопа, прежде чем прижать его к обнаженной маминой спине. «Что они здесь делают? – думала она. – Где они ошиблись?»

Но, разумеется, на фотографиях были совсем другие люди. Отличие таилось в их улыбках. Испуганные лица улыбались по-другому: уголки их губ были слишком натянуты. В самые радостные моменты жизни, даже в шестнадцать – когда мамины друзья и родственники повернулись на скамьях, чтобы посмотреть, как ее фигурка в кружевной вуали плывет по проходу навстречу моему отцу, – даже тогда никто не улыбался так, как на этих фотографиях. Потом она узнает, что так улыбаются экс-геи. Эта улыбка будет преследовать ее на протяжении девяти лет. Она будет мерещиться ей везде, даже на лицах соседей, с которыми она сталкивается каждую неделю, – будто весь мир без ее ведома жил тайной жизнью. В супермаркете шаткая тележка едва не выскользнет у нее из рук – но холодеющие пальцы стиснут пластиковую ручку, – когда она почувствует, как улыбка проносится мимо, словно дуло пистолета. Такова будет власть этой улыбки над ней, над всеми нами.

Она прочла слова, расположенные под фотографиями:

Господь многое открыл мне здесь, я узнал, что я эгоистичен и труслив и что именно это не дает мне вырваться из замкнутого круга гомосексуальности.

За то время, что я провел здесь, я узнал, что меня любят и принимают, даже если я не в силах преодолеть сексуальную зависимость.

Вступление в «Любовь в действии» подарило мне шанс помириться с родителями.

Все, что говорили эти лица, звучало для нее и чуждо, и знакомо одновременно. Чуждо, потому что ей был непривычен специальный жаргон «Любви в действии», способный исказить восприятие самых сложных человеческих переживаний, поместить их в рамочку и маркировать такими словами, как «эгоизм», «страх» или «зависимость». Знакомо, потому что церковь была задумана как большая семья Господня, Его затерявшееся на земле племя – те немногие, кто достоин Вознесения, – и использовала такие слова, как «любовь» и «принятие», переваривавшиеся вместе с каждой дозой пресного хлеба и каждым пластиковым наперстком виноградного сока.

Она отодвинула от себя брошюру. Остальная часть кухонного стола была засыпана бланками заявки в ЛД – их мама достала из того же конверта. Наверху каждого листа красовался логотип ЛД – перевернутый красный треугольник с вырезанным в центре сердцем.

– Даже тогда я подумала, что логотип какой-то странный, – признается мама позже. – Сердце было вырезано, как будто его собирались забрать.

«Так я себя и чувствовал», – подумаю я, а потом нажму кнопку на диктофоне и отмотаю пленку, чтобы проверить, записались ли мамины слова.

Отрезаешь все, что было тебе когда-то дорого, не обращаешь внимания на то, как саднит гортань, стираешь детали, которые хочешь забыть. Швыряешь первую половину своей истории в мусорку, повторяешь за наставниками. После ЛД я потерял много друзей и долгие годы не общался со старыми бойфрендами потому, что мне легко удавалось забыть про свои чувства к ним. Бессердечность не требовала усилий. После ЛД оказалось так просто стать бессердечным, что я даже не задумывался об этом. Ведь для моего развития необходимо было рвать отношения со всеми из прошлой жизни. Так поздней осенью поджигают поля – я часто видел подобное в детстве из окна гостиной. Оранжевая стена огня подпрыгивает до самых краев поля. Коси и поджигай, чтобы освободить место для нового урожая.

Так я и сделал. Хлоя, Брендон, Дэвид, Чарльз и Доминик из колледжа и Калеб, старшекурсник с факультета искусств, которым я восхищался и с которым поцеловался впервые в жизни.

– Давай прервемся, – скажет мама и встанет из-за стола, придвинув ко мне диктофон.

Она встанет в центр горящего поля и откажется двигаться с места, даже когда огонь подойдет слишком близко, – только бы я заметил ее боль. И там она будет ждать моего отца.

Суббота, 12 июня 2004 года

Это были мармеладные мишки – красные, желтые и зеленые в пластиковом пакетике, покрытом пленкой пыли. Их давно никто не трогал. Я замер в проходе магазина на заправке «Коноко», выбирая между мишками и червячками. Мама ждала в машине. Мы не спешили: у нас было полно времени – целых два часа – до церемонии рукоположения отца. Мы решили остановиться, не сговариваясь, словно это была промежуточная станция между двумя мирами, в которых мы теперь обитали. И сейчас, когда я смотрел на сладости, оказалось, что принять простое решение бесконечно сложно, словно я выбирал еду перед смертной казнью или пилюли из «Матрицы», после которых мы никогда не будем прежними. Я хотел вернуться к машине с правильными конфетами, выбрать что-нибудь нестандартное, чтобы удивить маму, сделать интуитивный прыжок, от которого она бы взвизгнула: «Не помню, когда в последний раз их брала!»

Только я больше не был уверен в том, что знаю маму достаточно хорошо, чтобы удивить.

Я оставил мармеладных мишек висеть на металлических стержнях и пошел дальше по проходу. Боковым зрением я видел стекло холодильника, такое холодное, что оно казалось горячим – внутри сверкали яркие этикетки, а металлические банки излучали жемчужно-белое свечение. Кассир, пожилая женщина с пушащимся хвостиком, была на страже и не сводила с меня глаз с тех пор, как я вошел в магазин. В то утро я выглядел необычно: темно-голубой пиджак, брюки под цвет, белая рубашка с едва заметными манжетами и черные ботинки. Вот он – парнишка из колледжа, который идет субботним утром в воскресную школу, вместо того чтобы валяться на диване и смотреть телевизор или страдать от похмелья.

Над головой женщины висела камера. На мгновение я задумался: на что сгодится отснятый ею материал? Если я умру в ближайшее время или стану соучастником тяжкого преступления, будет ли полицейский просматривать видео, чтобы найти кадр, в котором я ненадолго захожу в магазин, а потом искать следы страха или злобы на моем растерянном лице? Было глупо, если не сказать – излишне мелодраматично, думать о таких вещах, но я ничего не мог с собой поделать. Позади остались пять дней групповой терапии, где мы обсуждали самоубийства и растерзанные жизни, которые сложно будет собрать воедино, и потому я ждал чего-то непредсказуемого. Благодать или ужас – а это, возможно, одно и то же – настигают без предупреждения, и мне казалось, что настал тот миг, когда Бог должен вновь обратиться ко мне. Скрывать свою сексуальную ориентацию, стоя рядом с отцом, пока тот принимает святой обет, казалось, неизбежно значило навлечь на себя Божественный гнев, обратиться в соляной столб у всех на глазах.

Я зашел в туалет и заперся в последней кабинке. Согласно правилам из справочника мне нельзя оставаться одному даже в туалете: «Если вы намереваетесь посетить общественную уборную, вас должны сопровождать два человека, один из которых должен являться участником программы „Исток“ не менее двух месяцев». Я сразу же понял, зачем наставники сочинили это правило. Привычная для общественного туалета надпись соблазнительно взывала ко мне с лакированной двери кабинки. Рядом с предложением красовался телефонный номер и подпись: Марк. Не знаю почему, но я достал мобильный телефон и вбил туда номер, сохранив контакт под именем «Марк Туалет». Я вышел из кабинки не помочившись и поправил куртку перед зеркалом. Потом повернул запачканную грязью ручку крана, сунул ладонь под горячую воду и пригладил мокрой рукой вихор на затылке. Хотел убедиться, что всё в порядке. Теперь, по крайней мере, я могу сойти за Хорошего Сына.

Я повернул кран и прислушался к наступившей тишине. У меня в кармане лежал талисман, защита от всех бед – номер телефона, который можно было набрать. И даже если я не собирался знакомиться с таинственным Марком, номер останется моим секретом – о нем никто не узнает. Такое приятное чувство – вновь обладать тайной, освободиться от блондина и его дотошных пальцев, – как если бы я получил обратно свою записную книжку и погрузился в таинственный, доступный только мне мир фантазии. Номер Марка взбодрил меня, я расправил плечи, выпятил грудь. И как я раньше не понял, что неприятности возникают лишь тогда, когда говоришь правду?

За день до этого, пока мы заполняли рабочие тетради после упражнений с эмоциями, группе предложили две ситуации, чтобы проверить нашу зависимость от однополого секса. У меня не хватало личного опыта, но я все равно должен был покаяться. Первая ситуация была поразительно похожа на ту, с которой я столкнулся в туалете на заправке.

Обе ситуации, представленные Косби, были комически противоположны, и мне приходилось сдерживать смех, пока я читал. Я даже чувствовал пульсирующее вожделение под раскрытым справочником – к бедрам по знакомому руслу двигалась кровь.

Суббота, вам не надо идти на работу, у вас выходной. Вы прочли на стене мужского туалета, что в три часа туда придет мужчина, готовый сексуально обслужить любого. За пять минут вы сможете достичь оргазма. Вы думали об этом всю неделю. Придете ли вы в это место в три часа?

Те же обстоятельства. Суббота, у вас свободный день. Ваш лучший друг приезжает в город и просит вас пойти с ним на пляж. Вы с ним очень близки, вам есть о чем поговорить. Пойдете ли вы с ним на пляж?

– Будьте честны перед собой, – сказал Косби.

Он стоял в центре комнаты, его грубые пальцы механика едва соприкасались друг с другом, словно он медитировал, как герой книги «Дзен и искусство ухода за мотоциклом». Я смотрел в просветы между подушечками его пальцев и думал о том, что люди на самом деле никогда не дотрагиваются друг до друга, даже когда считают, что соприкоснулись; касание производят электроны. Этот факт облегчил чувство вины, вызванное одним серьезным проступком, о котором я написал этим утром в нравственном перечне (поцелуй со студентом факультета искусств по имени Калеб), и в то же время расстроил меня, ведь тогда получается, что мы живем в мире, в котором иллюзия упрямо диктует нам образ нашего взаимодействия с другими людьми. На эту концепцию я наткнулся в один из своих ночных книжных марафонов; она прозвучала резко и приятно, когда я произнес ее одними губами. Osculation[14]: две кривые соприкасаются, но не пересекаются, никогда не пересекаются. От латинского osculationem – поцелуй. Близость как дешевый трюк, как иллюзия. Но к чему еще одна иллюзия, когда, похоже, весь мир пользуется множеством из них? Каждый новый день, проведенный в ЛД, убеждал меня, что стать натуралом – значит просто выбрать правильное освещение и не смотреть на то, чего тебе не хочется видеть.

– Подумайте, как бы вы поступили в такой ситуации, – продолжал Косби. – Запишите свой план действий. Не спешите. Хорошенько поразмышляйте.

«Это как книжки, где сам принимаешь решения», – подумал я. Только в данном случае неверный выбор неизбежно отправит тебя в ад. В тот день я сидел рядом с Д., смотрел на ковер через окошко его скрещенных в лодыжках ног и думал о том, что неправильный выбор отправит меня прямиком в геенну огненную. А что, если лучший друг, который «близок вам» и с которым вы собираетесь провести прекрасный день на пляже, снимет майку и обнажит тело, о котором вы мечтали все то время, пока его не было? Что, если невинный день на пляже перерастет в сложную историю любви вроде той, о которой рассказываешь друзьям спустя десятилетия? Я легко мог представить нас с Д. в уютном пляжном коттедже, где мы лежим на диванах с толстыми русскими романами на коленях (чтобы скрыть эрекцию), бросая друг на друга вожделеющие взгляды, или собираем ракушки на рассвете в подолы маек, чувствуя сырой холод на животе и скрипящий песок под ногами.

В рабочей тетради по зависимости был отчетливо прописан верный ответ: «Тот, кто решит пойти на пляж, взглянет на часы в середине дня, пофантазирует об упущенной возможности, но в конце концов поймет, что сделал правильный выбор». Тогда как тот, кто решит пойти на свидание в туалет, вскоре пожалеет о своем решении, «особенно если в мужском туалете его будет ждать полиция».

Выйдя из туалета на заправке с номером загадочного Марка в телефоне, я ожидал прикосновения холодных наручников к запястьям, даже отчасти хотел этого. По крайней мере в полицейском участке никому бы не пришлось лгать – в особенности себе.

Я вернулся в машину с пустыми руками. Если мама и была разочарована, то виду не подала. Ее густо подведенные глаза уже были прикованы к усеянному соснами Озарку – туда мы и направлялись. Я плюхнулся на сиденье, и мама завела мотор. С приборной панели донесся громкий сигнал.

– Ой, – сказала она, – бензин на исходе.

На бензоколонку мы заезжали только для того, чтобы сходить в туалет и перекусить, а на топливный датчик почему-то не обращали внимания всю дорогу.

– Как думаешь, доедем?

В ее голосе звучала надежда: мы доедем или спасемся тем, что заглохнем на полпути, чем сможем оправдать наше отсутствие? Я пропустил ее надежду мимо ушей. Слишком очевидно, что будет дальше: если сын и жена священника стоят на обочине, то кто-нибудь из проезжающих мимо прихожан обязательно притормозит, чтобы помочь и довезти нас на буксире прямо до церкви. «Пронесло! – скажут люди. – Это козни дьявола!» А мы будем знать, что мы и есть тот дьявол, который стоит на пути отца, и, возможно, всегда им были.

– Бензина не хватит, – сказал я и открыл дверь. – Я наполню.

Мама нажала кнопку бензобака.

– Весь в отца…

Она имела в виду, что ни я, ни отец никогда не рисковали с машинами – этому мы научились в автосалоне. Имела в виду, что мы шли на риски, но не на такие. Но правда заключалась в том, что как раз в этом я не был похож на отца. Я не решался рисковать так, как рисковал в моем возрасте он. В девятнадцать он уже женился и руководил семейной хлопковой фабрикой – изменил свою жизнь на корню. Теперь, в пятьдесят с лишним, он снова делал резкий поворот. Я за ним не поспевал. Мне только предстояло совершить прыжок в гетеросексуальную жизнь, сотворить чудеса своими руками, создать что-то стабильное.

Я вставил заправочный пистолет в бак и нажал на рычаг. Мне всегда нравилось чувствовать под ладонью пульсацию ожившего шланга, нравилось осознание того, как столь простое действие может перемещать нас на огромные расстояния. Как и мои наставники, я цеплялся за миф о прогрессе, о нескончаемом запасе. Я читал, что президент Буш постоянно говорит о том, как важно использовать собственную нефть, избавиться от иностранной зависимости. Почему вера не может работать так же? Разве не может любовь Господа вернуться ко мне в полном ее изобилии, если я поищу ее в правильном месте? Буду ли я исцелен, если копну глубже и продвинусь к источнику своей истинной гетеросексуальности? Или я себя запятнал, когда сохранил телефон Марка и спрятал врага в кармане? «Сделай меня непорочным», – молился я, пока галлоны неэтилированного бензина текли сквозь шланг под моими пальцами, чтобы вскоре превратиться в нечто более ценное. Пожалуйста-сделай-меня-непорочным. Пожалуйстасделайменянепорочным.

Его сын. Его жена. С некоторых пор мы с мамой потерялись в том изобилии, которое воплощал отец в глазах окружающих людей. Мы его не винили, однако он ничего не предпринимал, чтобы это предотвратить. Возможно, он не понимал, что происходит. Для него избыток был естествен, а мы по привычке оставались в стороне, тем более что Библия неустанно советует близким членам семьи держаться подальше от главы семейства и не мешать ему исповедовать свою веру.

Но разве не отец побудил меня стать тем, кем я стал? Разве не он учил меня, как важно быть личностью? Его отец-алкоголик привел его к Богу, рассказал о важности церкви и при этом избивал и его самого, и его сестер и братьев, когда бывал не в духе. По логике папа должен был вырасти таким же злым алкоголиком, но он не пошел на поводу детской травмы, а принял более радикальную веру фундаменталистов. По стандартам «Любви в действии» это папа должен был быть геем, ведь он пережил травму; у меня же детство выдалось относительно спокойным. Жизнь моего отца не вписывалась в нормы ЛД.

Я откинулся на спинку сиденья, сбросил ботинки и закинул ноги в черных носках на вентиляционное отверстие, из которого дул холодный воздух; большие пальцы ног будто погрузились в ледяную воду. Солнце жгло лицо с одной стороны.

– Как ты? – спросила мама.

Ее руки крепко сжимали руль, словно стрелки на циферблате часов, указывая на десять и два. Как всегда бдительна, никогда не рискует, если в этом нет необходимости.

– Все хорошо. – Мы все притворяемся.

– Если хочешь, можем еще раз остановиться.

– Все нормально. – Просто кто-то осознаёт это, а кто-то нет.

Повисла тишина. Пальцем ноги я закрывал и открывал вентиляцию. Зная, что в мой телефон вбит номер Марка, я вдруг понял: то, о чем я думаю, – правда. Если у тебя есть секрет, если ты что-то недоговариваешь, то начинаешь видеть, что и другие тебе лгут. Профессиональный лжец не только лжет сам, но и различает чужую ложь. Поэтому наставники в ЛД видят пациентов насквозь, легко улавливают ложь? Поэтому Смид и тот блондин относятся ко мне с недоверием?

– Ты голоден?

– Нет. – Тебе я расскажу об этом позже, после церемонии. Нужно дождаться подходящего момента.

– Ты уверен?

– А ты голодна? – Только тебе ведь снова станет противно. Тебя вырвет прямо здесь, в машине.

– Немного.

Машина сделала крутой вираж, ручка выпала из подстаканника и со звоном ударилась о металлическую решетку под моими ногами. Я мог поднять ее, открыть и написать свою исповедь прямо здесь и сейчас, как велели правила «Любви в действии».

– Тогда давай остановимся. – Теперь я понял, как все это меня пугает. Все эти навязанные перемены, лишь бы угодить ему, угодить тебе.

– Давай заедем в автокафе. Что тебе взять?

– Картошку фри. – Но я боюсь потерять тебя. Что станет со мной, если я потеряю тебя? Мне кажется, Бога я уже потерял. Господь перестал говорить со мной, что мне теперь без Него делать? Девятнадцать лет я слышал голос Бога в своих ушах двадцать четыре часа в сутки, как я теперь без Него проживу?

– Картошку фри, пожалуйста, и колу.

Голос из динамика, звон невидимых монет.

– И еще бургер.

– А можно мне наггетсы вместо картошки? – Я ведь даже не представляю себе, что значит быть геем. Не могу представить жизнь, в которой не скрывал бы свою ориентацию и друзья и семья не отвернулись бы от меня.

– Дайте наггетсы вместо картошки.

– Хотя, если честно, я не голоден. – У меня получится. Я должен лишь притвориться, что лечусь, прежде чем рискнуть по-крупному, каким бы этот риск ни был.

– Проголодаешься, – сказала мама и нажала кнопку – стекло заскользило вниз и остановилось, глухо стукнувшись о резину. – Церемония будет долгой, так что рано или поздно поесть ты захочешь. Слава Богу, мы не обязаны оставаться на торжественный прием.

Церковь выглядела именно такой, какой я ее помнил. Стены храма были яркими и белыми, как яичная скорлупа; аккуратные ряды скамеек простирались прямо до сцены. Белый экран занимал почти все место на сцене; из-под экрана виднелся низ большого деревянного голубя, позади которого горела специальная подсветка; ее придумал брат Стивенс, возможно, неосознанно подражая великому католическому художнику Джованни Лоренцо Бернини и его бронзовым лучам в «Экстазе святой Терезы». Белый экран был уродливым пятном в убранстве церкви, закрывая самый красивый ее объект, однако брат Стивенс всегда просил того, кто сидел за проектором, нажать кнопку и свернуть экран в самом конце проповеди, в тот самый миг, когда брат Стивенс призывал людей принять Иисуса Христа, признать его своим личным спасителем.

«Поступите ли вы праведно этим утром? Пойдете ли за Иисусом, куда бы он вас ни повел?»

Экран с жужжанием сворачивался, и перед притихшей аудиторией медленно выплывал голубь, пламенея крыльями. Освещавшие его лучи отражались в купели, в которой брат Стивенс крестил новых прихожан «именем Отца, Сына и Святого Духа». Медленное появление голубя завораживало и часто побуждало многих сделать первый шаг от скамьи к купели. Экстравагантная деталь в аскетичной простоте храма.

Позднее я понял, что успех баптистской церкви в этой части страны можно приписать ее элегантной простоте. В отличие от пышно украшенных католических соборов баптистские церкви стремятся поразить чем-то одним, и это ощущение простоты близко многим прихожанам, потому что они из простых семей и излишняя нарядность их обескураживает. Брат Стивенс и мой отец гордились строгостью и спартанской практичностью нашей церкви. Казалось, она подчеркивала жизнь отца, тоже вышедшего из простой семьи. С каким чувством говорили прихожане о земных сокровищах, цитировали отрывки о греховном влиянии денег: «Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богачу войти в Царствие Небесное». Они постоянно шутили о том, как бедны, как унизительны их обстоятельства. Знаком чести считалось, стоя перед кафедрой, прочесть проповедь, в которой будет фигурировать хотя бы одна история о неимущих, когда-то обладавших всем и все потерявших. Такие проповеди, считали они, – основа церкви Христовой, а потому едва ли требуют осовременивания, и такие обстоятельства необходимы для обретения благодати, подобно ветхой конюшне, точно наша церковь, построенной в пустынном поле.

Мне на плечо легла рука, ущипнув за шею.

– Ты, должно быть, счастлив за папу.

Чьи-то пальцы сжали мой локоть и развернули к пожилой даме с глубокими морщинами на лице; на кончике ее носа сидели огромные очки.

– Помнишь меня?

Мужчина средних лет, стоявший сбоку, ткнул меня под ребра.

– Прочитал уже «Код да Винчи»? Богохульная книга, но здорово высмеивает католиков – весь их дурацкий культ Марии.

Эти люди пришли поздравить отца и его семью с новым статусом, с пасторством. Этих людей я любил, доверял им с детства. «И все же мы себя обманываем», – подумал я. Моя рука прилипла к телефону в кармане – нажми я на кнопку, и весь мир исчезнет. Почему мы по-прежнему себя обманываем? Неловко было стоять рядом с людьми, которые любили меня и желали всего самого лучшего, однако я был уверен: узнай они, что́ я сжимаю в руке, тут же кинулись бы к брату Стивенсу и потребовали сместить отца с нового поста. Куда бы я ни повернулся, я натыкался на улыбку, за которой чувствовал вихрь подавленных желаний. Мы ведь в курсе слухов, которые ходят по церкви. Один изменяет жене с десятью другими женщинами. Другая парочка установила скрытую камеру, чтобы следить за ночевкой подростков у себя дома – какая-то девочка заметила красный мигающий огонек среди религиозных книг. Я знал, что мир состоит из подобных людей. Разница заключалась лишь в том, что в храме они старались стать чем-то большим, чем совокупность их частей. Или даже пытались стереть эти свои части, ведь новое, наполненное Христом, очищенное, нематериальное тело не могло впустить, не могло принять их старый образ жизни.

Я почувствовал дрожащую руку на своей спине. На меня смотрело морщинистое лицо брата Нильсона. Брат Хэнк стоял рядом и поддерживал старика за тонкий локоть.

– Ну что, приехал из своего модного колледжа? Научили тебя там чему-нибудь, чему ты не мог научиться здесь?

– Не то чтобы, – ответил я. Я научился тому, что ваша философия «взорви-их-всех» гроша ломаного не стоит. Я пришел туда со знаниями, которые мне дали здесь, и вот теперь стою перед вами, потерянный, смущенный больше, чем прежде.

Я сжал слабую руку брата Нильсона. С нашей последней встречи в салоне он стал таким хрупким, что я решил не делиться с ним своим настоящим мнением. Как, должно быть, легко для него, натурала, прожить такую выдающуюся жизнь, а после любоваться, как расцветают плоды его труда в виде юных дьяконов или священников вроде моего отца, которого он вдохновил непоколебимой верностью и непогрешимой связью с Господом. Ему неведомо чувство, когда с тобой разрывают связь безо всякого предупреждения. Пожалуйстасделайменянепорочным.

– Оставьте парня в покое, – сказал брат Хэнк и улыбнулся, ослепительно сверкнув белыми зубами.

Однажды я услышал, как он хвастался, что пользуется отбеливающими полосками для зубов с тех пор, как стал продавать машины.

«Чистота – залог успеха, парень, – говорил он. – Покупатель не устоит».

«Наверное», – соглашался я. Хотя вряд ли.

Все больше людей подходили и пожимали мне руку. Увидев пустой ряд, я поспешил туда в надежде устроиться там, где посвободнее. Проход между рядами был узким, я постоянно стукался коленями о полированные скамьи и к тому же оказался в неловкой ситуации – повернулся спиной ко входящим в храм. Я макушкой чувствовал их взгляды и снова задался вопросом, поразит ли меня за это молния. Дождется ли Господь момента, когда я начну откровенно лгать со сцены, или Он выберет минуту поспокойней – а именно сейчас, во время затишья перед бурей? Пространство вокруг словно сжималось, свет становился ярче, ослепляя меня.

– Где ты пропадал?

Знакомый голос. Я повернулся и увидел улыбающегося Дикаря, который протягивал мне руку.

– По большей части в колледже.

Я пожал его ладонь в ответ. Интересно, в курсе ли он, где я был на самом деле.

– Всегда подозревал, что ты умнее меня, – сказал Дикарь.

С нашей последней встречи в тюрьме он стал выглядеть еще опрятнее: бачки идеально подстрижены, белая рубашка накрахмалена.

– Защитил уже кандидатскую?

– Пока нет. – Тебе тоже легко, правда? Ты вел разгульную жизнь, пока отец не пришел и не обратил тебя. И вот ты уже сам проповедуешь. Но я ведь никогда не жил греховной жизнью. Я даже не представляю, что это такое, а потому не понимаю, каково это – обратиться от греха к истинной жизни.

– Сейчас вернусь.

Я перешел в другую часть храма, оставив за спиной целую толпу прихожан, жаждущих меня поприветствовать. Я почувствовал, как к горлу подступает волна жалости к самому себе, но ничего не мог поделать, кроме как фальшиво улыбаться в попытке ее спрятать. Телефон жег ладонь, и мне казалось, что я задыхаюсь.

– Сколько лет, сколько зим! – воскликнул кто-то. – Где ты пропадал?

Снова тот же вопрос, еще один знакомый незнакомец. У меня плохая память на имена – этот недостаток порождал во мне панику по мере того, как храм заполнялся людьми. Моего отца знали все, он оказывал слишком много любезностей, а потому все знали и мое имя, молились обо мне, беспокоились о моем будущем, ведь я был Его Сыном. Сколько раз отец сидел у чьей-то постели и молился о чудесном исцелении. Сколько раз он посещал похороны чьего-нибудь дальнего родственника, которого даже не знал, лишь для того, чтобы оказать моральную поддержку друзьям. Не сосчитать всех, кого он поддерживал и кому помогал.

Я направился к своему привычному месту за проектором. Мне нужен был воздух. Я чувствовал, что легкие вот-вот лопнут – воздуха не хватало. По узким ступеням я забрался в пустую будочку и сел перед монитором. Проектор был включен. Вот фотографии нашей счастливой, сияющей семьи в фойе рядом с искусственными растениями. Вот отец держит руку на капоте «форда» 1934 года, машины-призера, которую он собрал сам. На следующем снимке папа стоит перед нашей хлопковой фабрикой – клочки хлопка прилипли к его рубашке. На экране было высвечено: РУКОПОЛОЖЕНИЕ БРАТА КОНЛИ. Я выделил текст и заменил прописные буквы на строчные, так выглядело красивее. Мне надо было что-то сделать, чтобы успокоиться и замедлить дыхание. Позже я узнал, что подобные симптомы – это первые признаки приближающейся панической атаки. В тот день мне казалось, что я умираю.

– Спасибо тебе.

Я повернулся и увидел отца в первый раз после возвращения из ЛД. Он стоял на нижней ступеньке, смотрел на меня, держась рукой за перила, и искренне улыбался; глаза его сияли.

– Пожелай мне удачи.

Между нами – три ступеньки, но между тем, что я хотел сказать и что сказал, была тысяча слов.

– Удачи.

Когда я появился на свет, родители некоторое время держали меня на руках, и, прежде чем отдать медсестре, папа охотничьим ножом осторожно выдавил маленький зигзаг на моей левой стопе – крошечный шрам, – для того чтобы сестры не перепутали меня с другим ребенком. У него была паранойя на этот счет. Он только что видел чудо и не хотел потерять сына, как потерял предыдущего.

Мне было восемь или девять, когда родители рассказали мне об этом, и я внимательно осматривал стопу в поисках зигзага, стараясь определить его среди многочисленных морщинок. Конечно, его не было – он исчез уже через несколько дней. Но мысль, что на мне есть особая метка, хоть я и не могу ее разглядеть, наполняла меня радостью. Я чувствовал ее, как, бывает, сидишь в комнате и чувствуешь чью-то любовь, хотя не понимаешь, откуда именно она исходит. Когда я впервые прочел Гарри Поттера и узнал о его шраме в виде молнии, я подумал: «Ну конечно». Конечно же, любовь действует именно так! Любовь помечает особо любимых. Таинственный знак охраняет тебя, защищает от зла, напоминает, что ты избранный. Все, что нужно, – крошечный символ, и ты в безопасности. Когда я стал старше и полюбил литературу, символы воплотились для меня в буквах, и я записывал их в блокнот и никому не показывал. Так что годы спустя, когда наставники из «Любви в действии» забрали у меня записную книжку, вместе с ней они отобрали мой оберег. Но не до конца. Пустые страницы все еще несут в себе призраки ненаписанных букв.

Пока я шел на сцену к родителям и членам баптистской миссионерской ассоциации, я все раздумывал о тайной метке на ноге, представляя, что именно она ведет меня вперед, оберегает меня. Удар молнии не покарает меня, у меня уже есть отметина на коже. Казалось, один талисман активировал другой: номер Марка показал мне, что существует скрытая любовь, которая свернулась калачиком и ждет в самом неподходящем месте. Что есть сострадание Иисусово, если не великолепное граффити на коридорах истории, приглашение следовать за Ним в самые неподходящие места? Любовь может настигнуть тебя даже в комнате, где иссяк заветный источник.

Экран поднялся, и белый голубь засиял в лучах Бернини. Голубь этот и правда выглядел так же красиво, как я и запомнил. Пастор спросил отца о жизни, о преданности Господу, о том, что привело его на этот путь, а под конец задал в микрофон простой вопрос: «Сделаете ли вы все, чтобы победить в церкви грех гомосексуальности?» По храму прокатился ясный и однозначный ответ. Внутри меня что-то щелкнуло, и по телу разлилось теплое сияние: меня окружала любовь, она пробивала меня насквозь. То же самое я пережил, когда лежал в кровати и просил Иисуса войти в мое тело. Внезапно я осознал, что мне не обязательно соглашаться на предложение Марка – я уже получил другое предложение. Я не понимал, откуда пришло чувство: от Бога, родителей или из другого скрытого внутреннего источника, – но это не имело значения. Я знал, что впереди меня ждет долгая борьба, а еще я понимал, что не сотру номер Марка из своего телефона. Пусть наставники делают со мной что хотят.

– Да, – ответил отец. – Сделаю все что смогу.

Родители зря волновались о невнимательности медсестер. В конце концов, именно они, а не больничный персонал приняли меня за кого-то другого.

Диагноз

Зал кинотеатра был набит битком. Полный аншлаг, как и предсказывали. Когда седой мужчина пробирался по проходу, разговоры смолкали. Стоя спиной к экрану, мужчина откашлялся и подождал, пока не воцарится тишина. В течение следующих двух часов в этом зале не будет слышно ничего, кроме сдавленных рыданий, кашля, всхлипываний и стонов, которые, как саундтрек, будут сопровождать сцены пыток, сыгравшие столь важную роль в успехе фильма 2004 года «Страсти Христовы».

Я сидел в конце зала между Чарльзом, моим новым соседом по комнате, и Доминик. Близнецы всегда ходили вместе и все время пели, хотя в зале, заполненном верующими, они постарались свести свое пение к минимуму. В последнюю неделю февраля я попал на их концерт и был очарован Доминик, которая ходила вдоль рядов в цветастом муумуу[15] и платке и распевала «Summertime» голосом, поразившим меня одновременно красотой и крикливостью. Я был восхищен ее выразительным исполнением, тем, как она изображала то, что ожидали увидеть от чернокожей белые, ведь она выглядела столь полной самосознания, столь политически заряженной – чему я очень завидовал. Чарльз и Доминик получали стипендию за пение, а потому по умолчанию стали изгоями; им было так тяжело в коллективе, что они постоянно устраивали представления, и сложно было сказать, где кончается одно и начинается другое. А еще нам троим трудно давалось академическое письмо – и благодаря этому и тому, что Чарльз и Доминик отказывались подпускать к себе других студентов, мы с ними стали друзьями и ночи напролет проводили в людной гостиной общежития за написанием докладов и разговорами об устройстве окружающего нас мира.

– Как думаете, пойдет снег, пока мы тут? – спросил Чарльз.

Мы спорили об этом с прошлой недели, с тех пор как метеорологи впервые упомянули об осадках. Тогда же я и предложил сходить на «Страсти Христовы».

«Просто так, – сказал я как можно пренебрежительней, – чтобы знать, что это за фильм».

Хотя Чарльз и Доминик не были религиозны, они тоже выросли в баптистской среде, и им было интересно узнать, из-за чего поднялось столько шума. Я же понимал, что мне нельзя пропустить этот фильм, потому что скоро позвонят родители и спросят, видел ли я его. Я решил, что с Чарльзом и Доминик смогу взглянуть на него с другого ракурса, смогу посмеяться над ним вволю и уменьшить давление Иисуса Христа на свою жизнь.

Если все пойдет по плану и «Любовь в действии» примет мое заявление, терапия начнется в июне – через три месяца. Вводные терапевтические сессии, которые проходили в соседнем от ЛД офисе, убедили родителей, что ЛД – лучший для меня вариант. На рождественских каникулах я сходил к психотерапевту еще несколько раз, и он сказал маме, что я делаю успехи и хорошо впишусь в программу, хотя я так и не понял, в чем выражался мой успех. Бо́льшую часть времени я просто слушал его лекции о воздержании и самоограничении, стараясь спрятать дрожащие руки. Пару раз на автомате повторил те термины, которые он употреблял, чтобы не затягивать неловкие паузы. Наверное, он истолковал мое поведение как смирение, как некий вид покаяния. Родители не упоминали «Любовь в действии», но и обычных летних планов не строили – не готовились к поездке во Флориду, – и их молчание красноречивее всего подчеркивало, что мое поступление в ЛД неминуемо. Поход на «Страсти Христовы» либо укрепит мою способность справляться с тем, с чем мне придется столкнуться на конверсионной терапии, либо даст понять, сколько сил мне потребуется в следующие пару месяцев.

– Еще слишком тепло, – сказала Доминик. – Но, держу пари, немного снега обязательно выпадет.

– Конечно, – согласился я.

Мне хотелось положить конец спору. Я устал от постоянной перебранки и почти поверил, что снег обязательно выпадет, особенно если спрятаться от него в кинозале – как бывало в детстве, когда мама брала меня в город посмотреть романтическую комедию и, выходя из кинотеатра, мы видели тонкое покрывало снега под уличными фонарями, а земля под подошвами становилась мягкой. Заснеженные дороги казались ненадежными и скользкими, пока мама везла меня назад, на холм, к нашему дому, всю дорогу хохоча.

«Ну и дела!» – восклицала она.

И правда: ну и дела! Отец в это время возился с машиной или читал дома Писание в блаженном неведении, что его маленькая семья едет домой по снегу и льду. Мы могли справиться с дорогой без него, по крайней мере несколько миль.

– Снег точно выпадет, – сказала Доминик, разглядывая седых зрителей, один за другим проходивших мимо нас.

Их головы скользили мимо, как крошечные островки снега. «Волосы проповедника», – говорила мама об отцовских черных с проседью волосах задолго до того, как отец услышал призыв Божий, до того, как его темные волосы превратились в мягкий хлопок, напоминавший ангельские крылья.

– Ну, лежать на земле он не будет, – заметил Чарльз, – слишком тепло.

– Какая же ты Нытичка Нэнси, – фыркнула Доминик.

– Не называй меня именем белых девчонок.

– Не существует имен специально для белых девчонок.

Я закрываю глаза и не вижу больше этой толпы верующих. Я сижу в кино с близкими друзьями. Сегодня обычный вечер пятницы. Именно этого я и хотел, этого просил – мирского чуда; отец и его предназначение больше не священны, его открыто высмеивают мои новые неверующие друзья, которым на все наплевать, которые готовы петь даже при виде трагедии. Ничто из случившегося за этот кошмарный учебный год не имеет никакого значения: ни долгие сеансы психотерапии, на которые я ходил в рождественские каникулы, ни медленно, но неотвратимо приближающееся лечение, ни крошечный пригород, где, возможно, спрятан ключ от будущего, в котором я больше не гей. Здесь я могу не думать о том, гей я или натурал. Я больше не переживаю, что расстраиваю Христа. Вместо этого я хохочу с Чарльзом и Доминик, наблюдая за Его смертью. Катарсис. Это я выучил на курсе по западной литературе. Снег накроет мир белым покрывалом, и мы выйдем из кинотеатра новыми людьми, непорочными и беззаботными, как обещано в мистических церковных гимнах, – умытые кровью агнца.

Конверсионные терапевтические сессии в соседнем с ЛД офисе начались сразу после того, как я вернулся из поездки в тюрьму, и эти встречи казались мне частью какой-то другой жизни. Мама постоянно откладывала прием у врача; я так и не сходил к доктору Джулии, чтобы проверить уровень тестостерона, однако после первой же сессии уверовал в то, что серьезно – и, скорее всего, неизлечимо – болен. Я ничего не рассказывал Чарльзу и Доминик – не хотел, чтобы и они считали меня больным. Они знали обо мне только, что я вырос среди баптистов и что мой отец собирается стать священником. Я держал две эти стороны своей жизни подальше друг от друга, что придавало моей тайной жизни ощущение вневременности, позволяло мне казаться сложной, развивающейся, образованной личностью и оставаться неизлечимым грешником, обреченным на муки ада. Моя тайная жизнь постоянно давила на студенческую, вечно маяча на задворках сознания. Едва я начинал лучше учиться и заводил новых друзей, как вспоминал о собственной греховности и о том, что она всегда будет частью меня.

В тайной жизни я посещал «Любовь в действии». Воздух там был холоднее, и двери почти каждого дома, мимо которого я проходил, были украшены праздничными венками из остролиста. В тайной жизни, сидя напротив густобрового психолога и глядя на его почти беззвучно движущиеся губы, я мечтал о снеге. Но постепенно едва различимые фонемы сливались в слова, от которых нельзя было спрятаться.

Я оглянулся в поисках окна, надеясь увидеть хотя бы крошечную снежинку – крупицу надежды. Мы с родителями повернулись навстречу этой самой надежде, привычно покорные собственной вере, в тот момент, когда я окончательно запутался, и надежда, затянув в плотные сети конверсионной терапии, привела нас в это место.

– Как вы думаете, не кроется ли за этим нечто более серьезное? – спросил психолог, наклонившись вперед. Он сидел напротив меня, смотрел и ждал. – Может, вся эта гей-история как-то связана с вашими родителями? У вас с матерью близкие отношения?

«Ох, значит, я получал любовь лишь взаймы, – подумал я и заглянул в его темные глаза. – И теперь этот человек собирается взыскать с меня долг». Я выпрямился на стуле, дрожа, кивая, улыбаясь, и сказал:

– Да, у меня были очень близкие отношения с матерью, и я стремился перенести эти отношения на каждого человека, с которым знакомился.

И после этого высказывания экс-гея, пока слова еще витали в воздухе, я отдалился от матери. Связь между нами стала менее волшебной, менее таинственной; она получила точное определение и теперь играла важную роль в возникновении моего греха.

В тайной жизни, когда я во второй раз выходил от психолога с толстой брошюрой в руках и новой встречей в календаре, назначенной на неделю перед Рождеством, на улице не было снега и ничто не смягчало моих шагов. В следующие несколько месяцев снег так и не выпал. Мне сказали, что сразу ничего не получится, нужно набраться терпения. Сидя в кинотеатре рядом с друзьями пару месяцев спустя, я уже чувствовал весну, чувствовал, что она неизбежна.

– Снег должен пойти! – настаивал я.

Чарльз и Доминик с улыбкой повернулись ко мне. В этот момент я хотел сказать: «Да, вы моя настоящая семья – семья, которой у меня никогда не было. Вы мне ее заменили». Но эта моя жизнь не была тайной. Рядом не было психолога, хотя он явно уже успел скопировать свои мысли в ту белую массу, в которую превратился мой мозг.

– Куда вы меня затащили? – спросил Чарльз, роясь в коробке попкорна между нами.

Хороший вопрос. Зал был забит седыми бледными стариками. Тут и там сидели редкие представители местной церковной молодежи, которые грудились яркими пятнами; их одинаковые футболки сверкали под светодиодным освещением, как растянутая елочная гирлянда. Еще несколько седых мужчин, похожих на дьяконов, стояли, повернувшись спиной к стенам, завешанным бордовым занавесом. Они не двигались, скрестив перед собой бледные руки; занавес за их спинами слегка колыхался.

Седой старик вновь прочистил горло, и воцарилась тишина.

– У кого-то из вас возникнут вопросы после просмотра этого мощного фильма, – сказал он. – А кто-то будет тронут.

Чарльз бросил попкорнинку в Доминик. Она пролетела по дуге перед моей грудью и приземлилась его сестре на плечо. Доминик брезгливо взяла ее, как будто это был таракан, и, приложив палец к губам, шикнула на нас. «Ничего смешного», – говорил ее взгляд, хотя блеск в глазах предполагал совсем обратное.

Всего за несколько месяцев «Страсти Христовы» стали одним из самых популярных фильмов на свете – в основном благодаря верующим. Я не рассказывал Чарльзу и Доминик, что, как и седой мужчина, который выступал перед нами, мой отец стоял перед людьми и призывал их к спасению, а потом мне названивала мама и сообщала, скольких людей после каждого киносеанса он приводит к Господу.

«Ты не поверишь, – говорила мама с придыханием, что случалось с ней, когда она благоговела перед умением отца вдохновлять других и сама начинала верить (порой по нескольку недель), что его служение и правда творит чудеса. – Ты бы видел. Люди плакали и преклонялись перед ним».

Я никогда не рассказывал Чарльзу и Доминик, куда уезжаю каждые выходные. Мы никогда не обсуждали мою резкую потерю веса и проблемы с успеваемостью. Самое большее, что они могли сказать: «Какой ты тощий!» Мир за пределами нашего крошечного кружка пугал нас и всегда будет пугать, но юношеская самонадеянность позволяла сбросить проблемы, как старую кожу. Главное, что сейчас мы были вместе; все остальное казалось белым шумом.

Когда в наш студгородок пришла зима и затянула льдом треугольные островки травы между корпусами, мы стали проводить все время вместе: смотрели фильмы в общежитии, устроившись теплой ленивой кучей на кровати – ноги-руки врастопырку, – пока холодный ветер сочился сквозь оконные щели. Мы были неразлучны. Общие друзья употребляли слово «жуть», описывая то, как мы переплетались друг с другом, как заканчивали друг за другом предложения и ходили в кафе, только если все проголодаемся (даже наши желудки работали синхронно). Мы не говорили о родителях, которые, если бы и были знакомы, то отнеслись бы друг к другу настороженно – мои родители никогда, ни на дюйм, не приближались к району, где жили родители Чарльза и Доминик. Но нам было все равно. Мы проводили время под защитой двухъярусной койки и светящегося экрана.

– Если что, вы можете поговорить с нами после просмотра, – сказал седовласый старик, указывая на других мужчин, стоящих в проходах. Его палец вычерчивал невидимые линии – так жестикулирует бортпроводник перед взлетом. – Иисус в силах смыть с вас грехи, одеть вас в белые одежды. Он поможет вам уйти сегодня с чистым сердцем.

Я опустил взгляд на свои ступни, в темноту; мне хотелось соскользнуть туда до того, как закончится фильм.

Я не поднимал головы. Мы с Чарльзом и Доминик умели игнорировать все что угодно. Однажды мы зашли в магазин «Джей Си Пенни», чтобы купить Чарльзу джинсы, – и нас чуть не выгнали оттуда: белые сотрудники магазина злобно на нас поглядывали, преследуя по всему залу, завешенному разноцветными рубашками. «Почему ты с ними?» – вопрошали их взгляды. Мы в спешке покинули магазин, молча вернулись в студгородок и выпили в общежитии полбутылки виски. Потом наблюдали, как одно из трех дурацких студенческих братств декламирует свое дурацкое кредо в дурацком дворе кампуса. Какой ты, блин, тощий. Выпей.

В моей тайной жизни психолог повернулся ко мне и спросил:

– Можете рассказать о своем первом сексуальном опыте? О самом первом.

При других обстоятельствах вопрос прозвучал бы просто неприлично. И все же я не мог избавиться от чувства, что этот человек превышает свои полномочия. «Чушь какая-то эта терапия, – подумал я. – Мне она не нужна. Мне не станет лучше, если я расскажу о своих сексуальных фантазиях какому-то незнакомцу». К тому же этот человек женат – что он может знать о геях? Но психолог продолжил упорно расспрашивать меня о моих фантазиях, самозабвенно кивая и предлагая поделиться подробностями моих мечтаний и сексуальных привычек, а потому я приготовился к долгому разговору. Вникал он не ради личного интереса – он оставался равнодушным профессионалом. Это было заметно по тому, с какой профессиональной небрежностью он кивал, с каким беспокойством хмурил брови. С искренним беспокойством.

– Кажется, мой первый раз был с Брэдом, – сказал я.

– Что за Брэд?

– Парень из старших классов – заядлый спортсмен.

– А вы спортом занимались?

Я помолчал. В его вопросе крылся какой-то подтекст.

– Несколько лет ходил на тхэквондо.

– Расскажите, что у вас было с Брэдом, – предложил психолог. – Без излишних подробностей.

– Без излишних подробностей? Ну, Брэд был моим близким другом. В выходные я, как обычно, приехал к нему в гости. Помню, у них был ремонт. Дом был очень красивый, большой, двухэтажный…

– И что же произошло в этом доме?

– В одной его части ремонт еще не был закончен, и мы пошли посмотреть. Родители Брэда куда-то уехали, мы поднялись по деревянной лестнице, которая вела на чердак, и тут Брэд так странно посмотрел на меня… Мы отодвинули пластиковую занавеску, залезли на чердак и оба… Ну, мы оба…

– Совместная мастурбация?

Я не мог поверить, что он произнес вслух эти слова. Меня словно окатили ледяной водой. Он произнес их, будто это был медицинский термин, но в его интонации звучало легкое отвращение.

– Да.

Я посмотрел в окно на пустырь напротив и, хотя снег еще не выпал и, скорее всего, в этом году уже не выпадет, вспомнил бабушку, которая танцевала со мной на мягком ковре в прихожей и напевала выдуманные индейские гимны, то и дело прикрывая рот морщинистой рукой, и как после этих молитв неделю шел снег – самый долгий снегопад за всю мою жизнь; и теперь я понял, что абсурдная магия веры порой работает. Сила в горчичном зернышке, в крошечной снежинке – об этом была моя терапия.

– Не думайте о нашем разговоре как о терапии, – продолжал психолог. – Мы просто болтаем.

Вместе со словами «зависимость», «ненависть к себе», «скрытность», «эгоизм» история моего детства и сексуального развития обретала новые краски и ассоциации. Психолог предполагал, что за моим стыдом скрывается целая экосистема. Я обязан был разобраться в ней. Едва я загляну внутрь себя, как обнаружу там извивающуюся массу бессознательного. «Дождевые черви, – думал я. – Они нежатся на поверхности влажной почвы. Их не было здесь раньше, но после дождя они появились».

– Вы уже заполнили заявление? – спросил психолог.

– Еще нет, – ответил я.

– Этим и займемся. Не стоит терять время.

Он откинулся на спинку кресла, которое заскрипело под его весом.

Я взглянул на подлокотник кресла, на его древесный узор. Это был срез ствола какого-то мертвого дерева, в котором дождливые и засушливые годы были кольцами уложены друг на друга. И когда топор срубил этот ствол, дерево не догадывалось, что однажды я буду его рассматривать.

* * *

Плетка хлестала Джима Кэвизела[16] по беззащитной окровавленной спине. Кожаная плеть раз за разом рассекала его кожу.

– Бред какой-то, – прошептал Чарльз.

– Не говори так, – сказала Доминик с притворной серьезностью. – Это же Иисус.

– Это не Иисус.

– Тебе откуда знать? – возразила Доминик. – У тебя что, бывают видения? Бог приходит к тебе во сне?

– Я изучаю историю, антропологию и все в таком духе. У Иисуса была кожа почернее.

– Ты изучаешь музыку.

– Не только.

Я оглянулся посмотреть, не мешаем ли мы кому. Женщина справа подпрыгивала при каждом ударе хлыста, прижимая сумку к груди. Она плакала. Люди перед нами сидели на краешках кресел, словно им было неведомо, что случится дальше. Мел Гибсон оказался чародеем – сумел создать саспенс даже из известного евангельского сюжета. Каждый раз, когда плеть опускалась на спину Иисуса, я ожидал, что он умрет, хотя знал, что этого не случится и что многое еще впереди. Фильм смаковал жестокость в деталях, и жестокость эта увлекала; его вселенная была полна бесконечных оттенков красного и розового, которых я никогда прежде не замечал. В первых кадрах внезапного насилия я не уловил никакой изощренности: кровь ничем не отличалась от ярко-красных пятен на иконах с Несением Креста или на металлической табличке с изображением распятого Христа, на котором красным шрифтом значилось: «ХРИСТОС УМЕР ЗА ГРЕХ/ГРЕХИ/ГРЕШНИКОВ» (отец заказал такую для тюремного служения и потом прикрепил на кузов своего пикапа). Бред собачий. Постепенно кровь превратилась во что-то еще. В искусство. Я хотел найти для нее другое название. Я хотел пересмотреть фильм, чтобы разглядеть поллоковские всполохи крови.

Чарльз и Доминик больше не спорили и теперь с недоумением смотрели, как тело Иисуса методично превращается в кровавые клочья. Смысл фильма был ясен: насилие заменило все. Было уже не важно, чернокожий или белый человек на экране. Ужас поражал людей всех рас и вероисповеданий.

– Я не могу больше на это смотреть, – сказал Чарльз, прикрыв глаза ладонями. – Это уже слишком.

– Почти конец, – ответила Доминик, забрасывая в рот новую горсть попкорна. – Сейчас будет хороший момент.

«Отче, прости им, – сказал Иисус сдавленным от сгустка крови голосом. Зубы его стучали, взгляд был устремлен в неведомое всем, кроме него самого, будущее. – Прости им, ибо не ведают, что творят».

Мария с дорожками слез на щеках зарыла руки в землю и схватила две пригоршни грязи. Ее черты были искажены болью и неверием. Критики утверждали, что фильм получился достовернее Библии; Гибсон потратил много времени и средств, чтобы снять сцену распятия как можно правдоподобнее. Но когда я смотрел на окровавленного и ободранного Иисуса, я не мог поверить, что человеческое тело способно вытерпеть такую жестокость. Должен был быть предел, граница, которую римские власти не могли переступить. Но у всех у нас разные представления о границах. Чарльз и Доминик иногда рассказывали о своих предках, которые родились рабами, которых беспричинно били, но, несмотря на все издевательства, они смогли прожить долгую жизнь в неволе. Раны заживали, кожа грубела, а кошмар продолжался по расписанию.

По сравнению со страданиями в фильме мои страдания казались бессмысленными, мелочными. Меня никто не бил, не хлестал плетью; я не страдал за свою добродетель. С момента моего разоблачения какая-то часть меня все еще лежала на заднем сиденье маминой машины, глазела на молочную ленту звезд в небе и ждала кары. Но, даже ожидая эту кару, я понимал, что она не сравнится с тем, что я видел в кинотеатре. Мне не на что жаловаться. Я пройду лечение. Я подам заявление.

Не впервые я принимал решение, опираясь на чувство вины. Первые фантазии о мученичестве посетили меня в день моего шестнадцатилетия. Хлоя подарила мне книгу «Последователи Иисуса. Мученики» в надежде, что та сблизит нас.

– Она изменила мою жизнь, – сказала Хлоя. – Я не боюсь больше следовать за Христом. Я не испугаюсь, даже если к моей голове приставят пистолет.

Я с увлечением читал подробные описания чудовищных смертей от рук безбожников, примеры подлинной преданности Господу, столь необходимой в конце времен. Часами в спальне, за закрытой дверью, я фантазировал, как вооруженный спецназ прорывается сквозь все замки и преграды, чтобы допросить меня. Я представлял, как гордились бы Хлоя и родители, если бы видели, как бесстрашно я смотрю в дуло пулемета и произношу: «Я не отрекусь от Иисуса Христа, Господа моего».

Честно признаться, я искренне волновался о том, что скажу, когда наступит Апокалипсис. Я чувствовал, что глубоко во мне живет зло, в том самом месте, где прятались фантазии о мужчинах постарше: одни работали в папином салоне, кого-то я встречал в церкви. Их внешность не имела значения. Плотно зажатые между страхом и стыдом, их тела и лица скручивались в тревожную массу, угрожающую взбунтоваться и разоблачить меня.

Сосредоточившись на насилии и даже получая удовольствие от воображения всяческих мук, я действительно сблизился с Хлоей. Так мне было легче преодолевать искушения и концентрироваться на правильном, воображать себя будущим мужем доброй и красивой жены-христианки. На протяжении нескольких лет любовь к Христу и мученичеству объединяла нас.

Я погрузился в это состояние во время просмотра «Страстей Христовых». Я пришел сюда высмеять то, над чем не смеялся бы ни один христианин. Мне хотелось убежать, спрятать лицо в расселине скалы, как сделал Моисей, когда перед ним предстал Господь. Когда светодиодные лампы кинотеатра засветились ярче, я отвернулся от седых дьяконов, стоявших на коленях перед экраном, но сначала осторожно осмотрелся.

На улице было холодно. Слабый ветерок сопровождал нас, пока мы шли к «Форду Эксплореру», который мне подарил отец перед поступлением в колледж. Парковка была усеяна редкими машинами, наверняка принадлежавшими тем, кто стоял сейчас в кинотеатре на коленях. Было странно смотреть на эти машины и мою, одиноко ждущую в другом конце парковки, видеть здания и фабрики, благодаря которым мы оказались сейчас здесь, в этой точке мироздания, два тысячелетия спустя после того, что творилось на экране. Туман покрывалом опускался на город, разделяя нас со звездами. «Какой во всем этом смысл, – думал я, – если ничто не долговечно?»

– Ты далеко? – обратился ко мне Чарльз.

Они с Доминик ждали у машины, а я прошел мимо, направляясь неизвестно куда.

Несколько мгновений спустя мы сидели в «Макдоналдсе», единственном хорошо освещенном здании в округе. Я не помнил, как мы туда добрались. С того момента, как мы вышли из кинотеатра, я думал о чем-то своем. Странно, что мы не попали в аварию. В таком состоянии нельзя было садиться за руль – еще одна глупость, которую я совершил в тот вечер.

– Ты как будто привидение увидел, – сказала Доминик, макнув жирную картошку фри в бумажный стаканчик, который она до краев наполнила кетчупом.

Часы над ее головой показывали почти полночь, но мы не спешили. Завтра была суббота, и мы все не могли найти себе места.

– В голове не укладывается, – произнес я, разворачивая бигмак.

С бургерами вечно что-то не так. Я попытался засунуть вторую котлету под булку, но бургер начал разваливаться. Я поскорее откусил кусок.

– Это же кино, – ответила Доминик. – Выдумки все.

Чарльз фыркнул с трубочкой во рту:

– Я видел вещи и пострашней.

– Может, в реальности все было гораздо страшнее, чем в фильме, – сказал я, чувствуя, как кусок бургера медленно скользит по пищеводу. Я откусил слишком много. – Мы бы с ума сошли, если бы увидели настоящее распятие.

– Все возможно, – сказал Чарльз, вставая. – С ума можно сойти от чего угодно.

Доминик хлопнула по столу.

– Например, если увидела, как застрелили соседа.

– А ты такое видела? – спросил я.

Гамбургер застрял в пищеводе. Меня немного подташнивало.

– Нет, – ответила Доминик, – но не сомневаюсь, что увижу, когда вернусь домой. Рано или поздно, но увижу.

– У нас в районе такое постоянно случается, – сказал Чарльз и отправился к стойке наполнить бумажные стаканчики кетчупом. Кетчупа вечно не хватало. Стаканчики как будто специально задумали такими, чтобы посетители каждые пять минут возвращались к стойке за кетчупом. Оттого приправы на нашем столе казались драгоценными камнями, выложенными в ряд, – горстками рубинов, загадочно мерцающими под флуоресцентными лампами.

«Как здесь все фальшиво», – неожиданно подумал я.

Я представил, что приезжаю к Чарльзу и Доминик и вижу, как кто-то стреляет в прохожего; кровь брызжет на белую футболку. Станет ли все менее фальшивым, если я за-гляну в самое сердце насилия?

– Как мы вообще можем есть после этого фильма? – Я бросил бургер на стол; по булочке потек крапчатый соус.

– А по-моему, это естественно. – Чарльз вернулся за стол со стаканчиками. – Мы не можем не есть.

– Послушай, – сказала Доминик, окунув очередной ломтик картошки в кетчуп, – мы пошли только потому, что ты попросил, а теперь ты ведешь себя так, будто мы сделали что-то плохое. Фильм оказался напряженнее, чем мы думали, ну и что? Мы здесь, мы живы и неплохо учимся. Господь хотел бы, чтобы мы это ценили.

– Господь хочет, чтобы мы хорошо учились? – фыркнул Чарльз. – О боже!

– И еще Господь хочет, чтобы ты доел бигмак, – сказала Доминик. – Кстати, доедать будешь? Если нет…

Я подвинул к ней бургер.

– Вы ничего не понимаете, – вздохнул я.

Конечно, они не были ни в чем виноваты. О семье я не рассказывал, и мое поведение наверняка казалось им странным. Еще минуту назад я был совершенно равнодушен к своей вере, а теперь веду себя как ярый фанатик, как отец. Я понимал, что никогда не смогу признаться друзьям в том, что со мной происходит, даже если мы всегда будем вместе; я обречен идти по жизни, волоча за собой мир, который они никогда не увидят, так же как и они одной ногой живут в районе, куда я не смогу попасть.

– Я знаю, что тебе нужно, – произнесла Доминик, притоптывая ногой. – Тебе нужна песня!

Я почувствовал, как кусок бургера наконец бухнулся в желудок. Невероятным усилием я заставил себя не скривиться.

– О нет! – сказал Чарльз, округлив глаза. – Мы только и делаем, что поем.

Кетчуп ярко-красным пятном висел на его нижней губе. Я вспомнил статью о разработке специальной крови для «Страстей Христовых» – тошнотворно приторный красный краситель, маслянистая камедь, которую смешивали с глицерином, чтобы она получилась более вязкой.

Доминик встала, вытерла испачканные солью руки о синюю рубашку и прочистила горло. Потом огляделась. В зале сидели всего несколько человек. За окном мутный оранжевый туман окутывал мир, затемняя дорогу. Несколько снежинок приникли к оконному стеклу и растаяли, оставив после себя мокрый след. На какое-то мгновение мне показалось, что мы внутри странного снежного шара и кто-то взболтал его и повернул ключ музыкальной шкатулки. Доминик схватила Чарльза под мышки и заставила его подняться, чуть не столкнув на стаканчики с кетчупом.

– Summertime, – запела она, невероятно мелодично и невероятно не по сезону.

Люди в зале обернулись. «Почему ты с ними?»

Чарльз присоединился к ней. Я молчал.

– There’s a’nothin can harm you, – пели они, – with your daddy and mammy standing by.

Я бросился в туалет и захлопнул дверь, заглушая их пение. Склонившись над унитазом, я глядел в безмятежную воду и ждал, но ничего не случилось. Только отражение почти незнакомого тощего лица смотрело на меня в ответ.

В тайной жизни конверсионная терапия растет внутри меня, поселяется под складками кожи, захватывает слизистую оболочку желудка. Желудок бурлит от кофе и макмаффина с яйцом, который мама заставила меня съесть по дороге к психологу; желтая обертка шуршит у меня в руках, колеса машины стучат по мосту над Миссисипи. Мама в последнее время часто так делает: заставляет меня есть калорийную пищу, подсовывает тайком майонез в сэндвичи и не позволяет мне осуществить мой план – стать невидимкой.

– Ваши мысли ранят Господа, – говорит психолог. Он не отрывает взгляда от стола со стеклянной столешницей между нами. С этого ракурса его густые брови кажутся двумя большими черными запятыми. Он здесь, чтобы остановить меня. – Они отвратительны, противоестественны. Мерзость!

Я не могу забыть, как он произнес слово «мастурбация». Оно повисло в комнате, не желая исчезать.

– Я знаю, – отвечаю я. – Но я стараюсь.

– Мы с вашей мамой думаем, что вам стоит походить на «Исток», – говорит он, протягивая листок. – Это двухнедельная программа. Короткая, но весьма эффективная.

«Исток». Рассказы, которые я пишу почти ежедневно, также способны скрыть исток моей боли, отгородить меня от моей греховной природы. Когда я сижу не в кабинете психолога, а в своей комнате в общежитии вместе с Чарльзом и Доминик и строчу в блокноте, я забываю о своем горе и чувствую только радость и разочарование перед написанным словом, потому что оно отказывается облекать в плоть и кровь то, что видит воображение. Писательство одновременно и сложнее, и проще. Но убежать от боли нельзя – об этом мне много раз говорил психолог. Нельзя убежать от собственной низменной природы, сколько бы веса ни потерял. Рано или поздно я должен буду вернуться к истоку.

Той ночью в кампусе было тихо, лишь приглушенный звук сабвуферов студенческого братства, бухающих музыкальным ритмом, оживлял замерший вечерний воздух; благодаря мирной вибрации казалось, что темные закоулки учебных корпусов хранят волнующее обещание, укрывают потусторонний мир. Верхний этаж гуманитарного факультета светился вдалеке; на балконе учительской стоял одинокий человек – заучившийся пятничным вечером студент, тощий парень, который, казалось, никогда не покидает стен факультета. Он всегда пробуждал во мне чувство вины, страх, что я не настолько скрупулезно прочитал заданный отрывок из «Королевы фей». Этим студентом мог быть я – внимательным, уверенно стоящим обеими ногами на земле, глядящим в будущее, наполненное книгами, аудиториями с деревянными панелями и ночными кружками кофе. Позднее я буду завидовать таким людям, мысли которых никогда не оборачиваются против них самих, хотя я совершенно не представлял, о чем он думал одинокими вечерами.

Я прошел мимо нескольких корпусов; под ботинками хрустела сухая трава, холодный воздух проникал под тонкий черный свитер.

«Куда это ты собрался в одном свитере?» – спросил тогда Чарльз.

Я не мог сказать ему правду – что встревожен и хочу ощутить ледяной ветер.

Пиная гравий, я дошел до небольшого сада и направился к холодной каменной скамье. Меня окружала высокая живая изгородь, и сквозь голые ветви я легко различал шпиль университетской часовни, щедро освещенный тремя прожекторами. В начале учебного года мы с друзьями залезли на этот шпиль ночью – с нами были Доминик и Чарльз, а еще Дэвид. Мы перелезли через потолочные балки – внизу в преломляющемся лунном свете мерцали медные трубы органа – и, стараясь подавить хохот, поднялись по ржавой лестнице. Прежде чем забраться на самый верх, мы задержались на лестничном пролете, который вел на узкую террасу, окаймлявшую шпиль, и один из старшекурсников, приложив палец к губам, сказал, что хочет открыть нам правду об этом месте. Он рассказал, что в колледже располагался масонский сиротский приют, который сгорел дотла в начале двадцатого века. В пожаре погибли дети. Говорят, что трое из них каждую ночь стоят у шпиля, держась за руки. Трое безымянных малышей, чьи черты стерло пламя.

Страшилка прибавила адреналина, и без того зашкаливавшего, пока мы взбирались вверх по ржавым ступеням и отмахивались от плотной паутины, хватаясь за руки новоиспеченных друзей, которых едва знали, но кому доверяли свою жизнь на этой шаткой конструкции. Мысли о покрытой шрамами плоти и о несчастных загнанных детях, о которых даже некому было скорбеть, смешивались с суевериями, которые лишь кромешная тьма могла породить в скептиках вроде нас. Добравшись до основания шпиля и ощутив теплый летний ветер, мы с изумлением обнаружили вокруг только стертый бетон и пыль. Тогда мы взялись за руки в память о погибших детях; должно быть, остальные чувствовали то же, что чувствовал я, сжимая теплую ладонь Дэвида: что неразрушимая связь, возникшая между нами той ночью, будет существовать вечно.

За пределами сада медленно опускался туман, обволакивая корпуса и прилежного студента с гуманитарного факультета. Каменная скамья, на которой я сидел, превратилась в крошечный островок, дрейфующий среди белых пенистых волн. «Гефсиманский сад», – подумал я, вспомнив «Страсти Христовы». В ночь перед распятием Иисус старался утешить учеников, объяснить, что боль, которая вскоре на них обрушится, того стоит, что насилие претворит в жизнь Его обещания. Я задумался, не было ли так и с сиротами, не утешал ли их кто-то, до того как пламя облизнуло им руки?

Я крепко обхватил себя и почувствовал под ладонями тощие ребра. Это чувство было мне приятно, приятен был холод. Все во благо, если веришь, что во всем есть смысл. Снега тогда еще не было, ощущалось только его легкое преддверие, но он обязательно пойдет, пускай и позднее, чем ожидалось. Снег укроет все, разобьет странные сады из скрытых под ним предметов, слепит из мира нечто новое.

В тайной жизни терапия меня поглощает, переполняет и в конце концов становится воздухом, которым я дышу. С последнего посещения психолога прошла неделя, и впервые за долгое время я не думаю о следующем сеансе. Я дома. Поздний вечер, канун Рождества. В одном углу гостиной трещит огонь, в другом стоит огромная ель; празднично украшенный коридор тянется от меня к окну с видом на полузамерзшее озеро, которое сверкает, отражая рождественские гирлянды соседского дома.

Темный пол коридора зияет под моими ногами. Мама выходит из кухни и становится позади меня. Я чувствую исходящее от нее тепло духовки, к которому примешивается слабый пряничный аромат. На ней кашемировый свитер с огромной рожицей снеговика. Большой пластиковый красный нос-морковка царапает мне плечо, когда она поворачивается в мою сторону.

– Запишемся на новый сеанс? Может, на следующей неделе? – спрашивает она.

Она не может удержаться. В последнее время только и думает, что о приеме у доктора. Никто ничего не хочет с ней обсуждать, особенно отец. Но кто-то ведь должен обо всем позаботиться.

Я смотрю на ее туфли. Блестящие, черные, с прозрачными пластиковыми каблуками, внутри которых стоят мелкие Санта-Клаусы, а возле их крошечных ботинок – маленькие сугробы. При каждом шаге Санту, запертого в каблуке, окутывает миниатюрная буря. Ребята в начальной школе всегда гадали, в каком диковинном наряде она придет забирать меня после занятий в этот раз. Наденет красную ленту? Возьмет смешную сумочку в горошек? Я одновременно и гордился матерью, и стыдился ее, словно какая-то часть меня отражалась в этих броских нарядах.

– Доктор Джулия хочет проверить твой тестостерон.

– Ага, – киваю я. Не знаю, что еще сказать.

– Это быстро. Зато сразу что-то поймем.

– Хорошо, – говорю я.

Близнецы Санта-Клаусы смотрят на меня; возле их сапожек оседает снежок.

– Не забудь сказать преподавателю, что во вторник тебя не будет.

– Хорошо.

– Что такое, милый?

Один Санта приблизился.

– Ничего, – говорю я. – Просто странно как-то.

– Знаю, – говорит она. – Скоро все закончится.

Санта-Клаусы поворачиваются ко мне спиной, затерянные в разыгравшихся вновь бурях. Мама уходит на кухню – ее бледный кашемировый свитер белым огоньком мерцает в полумраке.

Я поворачиваюсь к коридору и к сверкающему в оконной раме озеру, похожему на завернутый в темную бумагу подарок, который так и ждет, чтобы его открыли. Бесценный, изящный, перевязанный мигающими огоньками. Возможно, это во мне говорит низкий уровень тестостерона. Возможно, после того как доктор Джулия приведет мои гормоны в норму, я не смогу больше любоваться этой красотой. Возможно, после приема у доктора Джулии я утрачу самые дорогие мне воспоминания, мгновения необыкновенной красоты. Возможно, такова малая плата за нормальную жизнь. Я стою в коридоре и стараюсь повысить уровень тестостерона силой мысли. Если бы я мог перестать думать… Положи левую руку ладонью вниз. А теперь поверни ладонью вверх. Только не проговаривай: «Повернуть левую руку». Я сжимаю руку в кулак и впиваюсь ногтями в мягкое озеро ладони, пока не начинаю задыхаться. Мне хочется пробить стену, оцарапать костяшки пальцев о древесину, пролить кровь, но я не могу. Я не могу заставить себя почувствовать то, чего не существует. Я могу лишь чувствовать то, чего чувствовать не желаю. Что я буду делать, когда не смогу больше притворяться? Заметят ли люди? Возможно, уровень тестостерона решит все проблемы, захватит мой разум, как не смогли его захватить ни медитация, ни молитва. Возможно, все исходит из тела.

Я вспоминаю вкус пресного хлеба на языке и отзывающиеся эхом слова в храме: «Вот тело Христово. Сие есть тело Мое. Сие творите в Мое воспоминание». Помню вкус виноградного сока, Кровь Христову, и страх, что сок превратится у меня в желудке в кровь – хотя баптисты не верят, что подобное возможно. Помню, как винил себя за то, что залюбовался близнецами Брюэр в переднем ряду, пока пил сок и слушал, как сотни зубов грызут пресный хлеб; а у Брюэров были такие великолепные, идеально вылепленные спины, что я не мог себя сдержать и сразу же после причастия бросился в туалет и заставил себя изрыгнуть Тело и Кровь Христову из страха, что, если я сохраню их внутри, меня настигнет наказание за богохульство. Плавающие кусочки плоти Христовой напомнили мне окровавленную плоть, которую я позже увидел на большом экране. То был знак, теперь я понимаю. Теперь я знаю, что тело управляет духом.

Именно тело Христово воплотило в мир Его мысли, а исчезновение самого тела убедило многих неверующих принять христианство. Из-за тела Дэвида я оказался на терапии. С отсутствия контакта с телом Хлои все и началось. Если бы я мог выстрогать из своего тела острое лезвие, я обуздал бы его власть, ту самую власть, которую я вновь ощутил во время просмотра «Страстей Христовых», ту самую, которую отец так хорошо использовал в своих проповедях. Все, что мне нужно, – это помощь доктора Джулии. Во мне пробуждается надежда. Я ощущаю тепло из кухни кожей, оно придает мне сил, толкает вперед.

Я по-прежнему стою в коридоре и смотрю, как рождественские огни танцуют на замерзшей глади озера. Откуда-то доносится Нэт Кинг Коул. Помню, как Доминик говорила мне, что ненавидит Нэта Кинга Коула: «У него такой безжизненный голос». Но я не согласен.

Я думаю о Чарльзе и Доминик, о том, что они поют праздники напролет где-то там, в доме, совсем не похожем на мой. Однажды Чарльз рассказал мне, как в стену его дома попала шальная пуля, едва не пробив насквозь, – он в эту секунду сидел на диване. Сантиметром дальше, и Чарльз не смог бы рассказать мне эту историю. Я размышляю о его боли, о том, через что ему пришлось пройти и откуда он пришел, и о том, где он теперь – выступает в театре при колледже. И неожиданно я чувствую прилив радости, потому что живу, мне тепло и хорошо с родными, несмотря на возникшую между нами неловкость с тех пор, как они узнали о моем недуге; несмотря на то что они обращаются со мной как с нелюбимым предметом семейного фарфора, они все же часть меня, и по моим венам пульсирует их кровь, пока я иду босиком по коридору и вслушиваюсь в их голоса за спиной – слова неразличимы, но то не слова злости, отвращения, жалости или любви, затаившиеся в глубине их глоток, – и поэтому я иду дальше, медленно переставляя ноги, иду к золотистому свету, мерцающему озеру и готов поклясться, что это слишком прекрасно для одной жизни, я должен расщепиться на несколько сущностей и распробовать оттенки вкуса этого мгновения, потому что, возможно, после приема у доктора никогда больше не испытаю ничего подобного; и я думаю: «Как же отблагодарить за этот дар? Как отблагодарить этих людей и Бога, которому они поклоняются, Бога, которому, кажется, до сих пор поклоняюсь я сам?»

Собака по кличке Дейзи, тяжело дыша, прошмыгивает мимо меня. Она поднимает голову; у нее влажные глаза. Мне трудно смотреть на ее искреннюю преданность. Я отворачиваюсь, благодаря ее за то, что она рядом со мной в темноте, а за нами свет, который словно готов выманить нас к окну и поднять в ночное небо над озером. «Как я откажусь от всего этого? – думаю я. – Сколько людей, которым я доверился, подвели меня к этому мгновению жизни. Возможно, впереди еще более прекрасные мгновения, стоит только вновь им довериться».

Наступает вторник. К доктору я не иду.

– Что-нибудь придумаем, – говорит мама.

И все. Я в замешательстве. Неужели родители больше ни на что не надеются, неужели это конец? Мы с мамой не разговариваем целую неделю. Ее молчание беспокоит меня.

Только спустя месяцы я пойму, какой надежный договор заключил с собой в ту рождественскую ночь, проведенную с семьей. Только спустя месяцы, просидев несколько часов на холодной каменной скамье в саду рядом с гуманитарным факультетом, а перед тем проблуждав в тумане по тропе, ведущей к озеру, и поглядев на собственное отражение на фоне лунного света и квадратного силуэта своей будущей альма-матер в безмятежной воде, я наконец осознал, на что готов пойти. Я возьму свою тощую плоть, и окрещу ее в ледяной воде, и вернусь в мокрой одежде, окоченевший, но всем телом ощутивший жизнь, и подставлю изможденную плоть под жгучие струи душа, и буду следить за каплей, спадающей с душевой насадки, и, клацая зубами, начну бормотать простейшую молитву, обращенную к Великому Целителю: Господи, сделай меня непорочным.

Выйдя из душа, я возьму мобильник и напишу маме, пробудив ее ото сна: «Я готов, – напишу я, – к доктору Джулии».

Спустя несколько дней после похода в кино с Чарльзом и Доминик мы с мамой сидели в приемной доктора Джулии.

– Чуть ли не в каждой клинике вижу подобные картины, – сказала мама. – Эта довольно симпатичная. – Она все говорила и говорила.

– А?

На стене висел репринт знаменитой фотореалистичной картины Роквелла: маленький мальчик стягивает штанишки перед доктором в белом халате; сквозь закрытые жалюзи на заднем плане проникает свет. Жест мальчика кажется простым и искренним и отражает ту беззаботную эпоху, которую столь умело запечатлевал Роквелл: минута страха перед облегчением, особенно трогательная, потому что боль незначительна и мигом забывается, о чем мальчуган узнает после пары визитов к врачу. Страх перед уколом в детстве испытывают многие, а потому он кажется смешным в той мере, в коей взрослых всегда забавляет детство и те его мгновения, которые, подобно пустому страху мальчика, нужно просто перерасти. Быстрый укольчик – и все кончено.

– Интересно, когда придет доктор Джулия? – спросила мама.

– Скоро, – тупо ответил я. – У нее всегда полно работы.

Я не знал, что еще сказать.

Доктор Джулия вечно казалась занятой: то просматривала медкарты, то сверялась с записями, то выписывала лекарства на квадратных белых листках, величественным жестом отрывая их от клейкой полоски в блокноте, – но делала эту часть работы так, словно она не приносила ей столько удовольствия, сколько приносило время, проведенное в обществе пациентов.

– Что ж, давайте сразу к делу, – сказала доктор Джулия, когда наконец вошла в кабинет, словно отмахнувшись от технической стороны своей жизни – дезинфицированной, полной профессионального жаргона, – чтобы, захлопнув дверь и хрустнув костяшками пальцев, засучить рукава, сесть на скрипучий табурет и, наклонившись, заглянуть в глаза людям, которые делали ее работу осмысленной; стать в это мгновение не просто доктором, но маленькой девочкой из Салема, штат Арканзас, которая привыкла рано просыпаться и кормить перед школой кур. Бывали мгновения, когда девочка и доктор появлялись одновременно, хотя случалось это нечасто. Она училась в том же колледже, что и я, и этот факт сыграл существенную роль в то утро, когда я решил соединить две свои жизни: студенческую и домашнюю.

– Что привело вас ко мне сегодня? – спросила доктор, будто ничего не знала, растянув рот в безмятежной улыбке деревенской девчонки, в то время как мама, в кружевах с ног до головы, сидела в противоположном углу кабинета, безуспешно пытаясь унять дрожь, которая охватила ее с того момента, как она узнала о моей сексуальной ориентации.

– Даже не знаю, с чего начать, – сказала мама, прижимая к груди сумочку, хотя прекрасно понимала с чего – с уродливой правды, позорного факта, запятнавшего нашу семью. Я знал, что они с доктором Джулией уже обсуждали мою ориентацию, что они дружат и что доктор хочет спасти маму от тяжелой участи быть матерью сына-гея на Юге, да еще и в строгой религиозной общине. Я понял это по тому, как они разговаривали друг с другом, какой поток сострадания изливался из их уст, заполняя комнату. Опустив голову, я уставился на пеструю плитку под своими болтающимися ногами. Мне казалось, подними я взгляд – и поток сострадания собьет меня с ног, а потому сидел и помалкивал.

– Давайте начнем с очевидного, – сказала доктор Джулия, – вы волнуетесь за сына.

Шорох. Шелест кружев. Тем утром мама зашла ко мне узнать, хорошо ли выглядит. Она стояла на пороге, похожая на снежную королеву в ледяном одеянии, ее грудь украшали несколько слоев выкрашенных желтым брюссельских игольных кружев, которые опускались баской чуть ниже черного пояса с высокой талией. «Нет, – подумал я, – ты похожа на подснежник, галантус, во всей его увядающей красоте». Даже в часы уныния и страха мама одевалась красиво. Любовь к деталям, текстурам и качественным тканям отвлекала ее от проблем. Облачившись в помпезный наряд, она взывала к предкам, дабы те уберегли ее от страданий, которые ей суждено было пережить в ярко освещенном кабинете доктора. Она ничуть не походила на Долли Партон с ее ярким макияжем и вечным оптимизмом южанки, которую не встретишь в повседневной жизни, как, бывало, ошибочно считали северяне; напротив, моя мать, подобно многим южанам, была бесстрашна и решительна, стоит только посмотреть сквозь улыбку и кружева. За последнее десятилетие ей довелось многое пережить: она потеряла родителей, стала женой священника, а теперь обнаружила еще и этот семейный позор, всегда находившийся под ее маленьким, унаследованным от матери носиком. Тем не менее мама была упорна и умела терпеть, стараясь не терять собственного достоинства. Что она может сказать сейчас, сидя перед доктором Джулией, если не смогла признаться самой себе, что слова «гей» или «гомосексуальный» присутствуют теперь в ее жизни.

– Он плохо ест, – в конце концов произнесла она. – За последний месяц похудел на десять фунтов.

Пальцы на левой ноге онемели, и я переменил положение. Под бедрами зашуршала бумага – почему-то я всегда умудрялся ее порвать. Звук рвущейся бумаги в оглушительной тишине казался неловким, каждое движение – излишним (под бумагой вдобавок заскрипел пластиковый стул), словно у пациента специально проверяют способность сидеть неподвижно и сохранять спокойствие, какой бы диагноз ему ни озвучили. Меня не покидало чувство, что каждое мое движение записывается, образуя диаграмму, по которой определят степень моей гомосексуальности.

– Вы и правда исхудали, – проговорила доктор Джулия, поворачиваясь ко мне на скрипучем табурете.

– Я ем, как и раньше, – соврал я, – просто больше бегаю.

Деревья скользят мимо, фонари один за другим манят своими крошечными пятачками света, озеро сверкает под белой луной, вдалеке свистит ветер – все это правда. Я непрерывно бегал с тех пор, как родители сказали, что следует задуматься о терапии. То, что я соврал по поводу еды, было бессмысленно, хотя мне все равно следовало объяснить причину моего резкого похудения, тем более что одежда теперь висит, а свитер касается только плеч, ключицы и длинных исхудавших рук. Я не ел, и всем присутствующим это было очевидно – так невооруженным глазом видны рефлексы, когда молоток бьет по колену, хотя доктор Джулия, как правило, не пользовалась формальными методами обследования, а переходила сразу к проблеме.

– Я очень волнуюсь, старая одежда теперь ему велика, – продолжала мама.

Зачастую маленькой победой для меня становилось осознание того, что я освободился от власти еще одних пут прошлого. Я сам контролировал, как быстро худею, и мне нравилось не только что прошлое уходит из моего тела (жир походил на древесные кольца, только уменьшался и исчезал), но и что люди растерянно на меня глядят, не узнавая с первого раза, удивленно всматриваясь в мое лицо. Я стал другим мальчиком.

– Мне кажется, он специально себя истязает, – сказала мама, повернувшись ко мне.

Ее высокие каблуки постукивали по полу. Я вспомнил плеть, опускавшуюся на искалеченное, окровавленное тело Иисуса. Нет, то, что я делал, нельзя назвать истязанием. Это был самоконтроль. Когда доктор Джулия поможет мне повысить уровень тестостерона, я обрету еще больший самоконтроль.

– Милый, мне кажется, ты истязаешь себя.

– У меня есть свое мнение по поводу того, что происходит, Гаррард.

Доктор Джулия произнесла мое имя так, словно то была очень хрупкая вещица в крепкой хватке ее медлительной деревенской речи. Именно так деликатно и стоило обращаться с моим именем. Оно было частью семейной истории; имя с гордостью передавалось от мужчины к мужчине, от прапрадеда к прадеду, а потом к деду и, наконец, ко мне. И мама, и доктор Джулия, и я понимали, что если я провалю тест на мужественность, то никогда уже не добавлю еще одного тезку в нашу семейную ветвь. Вместо этого с моим именем всегда будет ассоциироваться окончательный распад семьи, огромная дыра под ним в семейном древе.

– Ты слышишь? – спросила доктор Джулия. – Мы думаем, что мне с тобой стоит поговорить наедине.

Мама прошуршала прочь из комнаты. Дверь закрылась. Отражавшийся от плитки свет походил на сияющие небесные тела.

– Ну вот, – сказала доктор Джулия.

Ее голос прозвучал неожиданно громко в опустевшей комнате. Все это для нее тоже было внове. В Арканзасе в большинстве городов не принято разговаривать о сексуальной ориентации, даже, как я подозревал, – нет, в особенности – в медицинских учреждениях. Мысль о том, что грех имеет биологическое начало, шокировала бы бо́льшую часть моей общины, хотя во многих церквях об этом уже догадывались – и начали раскладывать в фойе брошюры «Любви в действии». Брошюры эти никто не читал: многие проходили мимо пластиковых стоек и не удосуживались даже бросить взгляд.

Я поднял голову и увидел, что доктор Джулия стоит совсем рядом; ее лицо выражало подлинное беспокойство.

– Послушай, – начала она, – я знаю, что такое истязать себя. Я сама так делала.

– Я ничем таким не занимаюсь, – солгал я.

– Еще как занимаешься, – продолжала она, скрестив на груди руки. – В этом нет ничего страшного, если это временно. У меня самой были проблемы с весом, пока я не сделала операцию по уменьшению объема желудка. Я страдала от переедания. Но если бы дело было только в весе, можно было бы просто за ним следить. Дело ведь не в весе, правда?

Мне не хотелось отвечать на ее риторический вопрос, поэтому я промолчал.

– Нет, дело в сексуальной ориентации. Твоя мама волнуется, что это отразится на твоем будущем. Ты уже сейчас чахнешь на глазах. Представь, что с тобой будет, когда о твоей ориентации станет известно. Мне теперь важно понять: ты хочешь измениться? Я знаю множество людей, которые приняли себя такими, какие они есть, и зажили счастливой жизнью. Это трудно, но они справились. Да, о них сплетничают, у них шепчутся за спиной, их не берут на работу из-за личной неприязни, но они справляются. Ты хочешь так жить?

– Я хочу измениться, – сказал я. – Я устал от того, что чувствую.

– Есть еще один путь, – сказала доктор. – Можно переехать, например, в большой город.

– Я не хочу убегать. Я люблю свою семью.

Я чувствовал себя глупо, произнося эти слова. Они прозвучали как-то инфантильно, по-детски. Но я ничего не мог поделать, ведь это было правдой.

– Послушай, – сказала доктор Джулия, повернувшись к двери на скрипучем табурете, – я возьму у тебя кровь, чтобы проверить уровень тестостерона и количество лейкоцитов. Не думаю, что будут какие-то отклонения, но этого хочет твоя мама. Она хочет быть уверена, что сделала все что могла.

Доктор немного помолчала, пока я переваривал ее слова. Этим она хотела сказать: давай послушаемся для галочки, даже сделаем анализы, но из чистой формальности, и спустя пару недель выясним, что все в полном порядке и диагноз поставить невозможно.

– Я всегда буду тебе рада, если ты захочешь поговорить.

– Хорошо, – сказал я.

– Подожди здесь, я схожу за медсестрой.

Она вышла из кабинета.

Я выловил вибрирующий телефон из кармана джинсов, и под бедрами порвалась бумага. Это был Чарльз. Мы не общались уже больше недели. Я иногда заходил за вещами в комнату, но почти все свободное время просиживал в библиотеке до полуночи.

«Когда ты вернешься? Всё в порядке? – прочел я сообщение. – Куда ты исчез?»

Я тут же ответил ему, чтобы он не волновался, стараясь не задумываться над тем, что пишу.

«Я призрак, – написал я. – Все отлично».

Тем же утром, выйдя вместе с мамой на улицу уже с марлевой повязкой на локте, я согласился несколько дней погостить дома. Я понимал, что следующие недели, проведенные в ожидании, будут для мамы тяжелее, чем для меня.

– Сходим в кино, – предложила она. – С меня билеты.

Когда мы вышли из кинотеатра после очередной романтической комедии, снега все еще не было. Мне так хотелось, чтобы в эти последние недели зимы пошел снег. Я представлял, как мы вдвоем сваливаемся в сугроб и яростно машем руками, рисуя себе крылья – большие и широкие.

Понедельник, 14 июня 2004 года

Номер в «Хэмптоне», в котором мы с мамой останавливались, когда я ходил в «Любовь в действии», был просторным, но казался маленьким. Мы жили в разных комнатах; гостиную от спальни, где спала мама, отделяла тонкая фанерная дверь. После первой недели терапии многое в номере, на что мы бы даже не обратили внимания при обычных обстоятельствах, стало казаться зловещим. Здесь была только одна лампочка, которая сгущала мрак в противоположной части комнаты. Верхний свет зажигался вместе с вентилятором, и огромные лопасти взбивали воздух, который обрушивался на нас неприятными потоками. Металлическая дверная задвижка в тусклом освещении казалась непрочной – я легко представил себе переламывающие ее кусачки. При других обстоятельствах номер показался бы нам безопасным и комфортным, но не сейчас: каждую ночь мне приходилось подпирать дверь журнальным столиком, чтобы в случае проникновения злоумышленника я сразу услышал скрип ножек по линолеуму. Стоя перед зеркалом в ванной, я представлял себе скрытые камеры, направленные на мое обнаженное тело. Принимая душ, вспоминал Хичкока и сверкнувший в «Психо» нож, вспоминал, как Джанет Ли убегает из города с украденными деньгами, спрятанными в сумке на пассажирском сиденье, и сворачивает к временному убежищу – неприметному отелю.

Забавно, но ни я, ни мама так и не попросили никого из персонала гостиницы разрешить эти незначительные неудобства. Теперь я понимаю, что они утешали и отвлекали меня, вытесняя из моего сознания более опасных злоумышленников, которые, скрючившись, поджидали где-то вне моего поля зрения. Даже в темноте я знал каждый угол нашего номера наизусть. Этот номер… Какая-то вещица, переставленная в другое место, или любое иное незначительное изменение должны были предупредить меня о более важных переменах, происходящих за пределами комнаты. Если перемены возникнут в этом номере, то они смогут продолжаться ad infinitum[17] и за его пределами. Что же тогда остановит меня от немедленного воплощения моего текущего плана?

Воскресная ночь. Я вновь улизнул из гостиницы после полуночи, чтобы пробежаться по улицам пригорода. Я бежал так долго и так быстро, что потерял счет времени, и в этом безвременье смотрел, как луна скользит по ночному небу. Я вдруг представил, каким маленьким кажусь с небес. Бог просто задира, решил я, задумавший подразнить такую мелочь, как мы. Зачем Он так поступил с нами, с нашей семьей?

– Пошел ты, – сказал я луне, в очередной раз ожидая, что сейчас меня поразит взявшаяся из ниоткуда молния.

Но ничего не произошло, и я стал ругаться громче и громче. Мои слова подхватило эхо, прокатившееся по пустым кварталам: «Пошел ты, пошел ты, пошел ты!»

Я вернулся в номер и согнулся пополам возле кровати – меня чуть не вырвало от истощения и страха. Да кто я такой? Кто этот человек, проклинающий Господа? И еще вопрос: кто Бог? Он покинул меня или просто никогда не существовал?

Пока я сидел, пытаясь успокоиться, то решил, что буду притворяться всю следующую неделю: стисну зубы и сделаю вид, что все хорошо. Терапия превращала меня в незнакомца; я хотел выйти отсюда с относительно невредимым сердцем. Логотип «Любви в действии» – вырезанное в треугольнике сердце – глазел на меня каждый день со страниц справочника, угрожая удалением этого самого органа. Но я опасался, что, придя в себя после операции, стану таким же, как Т. с его многочисленными кардиганами.

Одно я знал точно: надо действовать осторожно, чтобы не вызвать подозрения у наставников. Я понимал, что они сразу же проинформируют родителей и вынудят их перевести меня на более длительный курс лечения – от трех месяцев до года, а потом еще два года, пока я сам не превращусь в наставника, постоянно переживающего то прогресс, то регресс, пока окончательно не потеряю себя. В каком-то смысле блондин у административной стойки уже предупредил меня об этом. Листая список номеров в моем телефоне, он бросил на меня взгляд и сказал: «Надеюсь, вы настроены серьезно. Многие считают, что вы относитесь к лечению слишком легкомысленно». Не знаю, заметил ли он номер Марка, который я записал в контактах как «Марк Туалет», и сможет ли он использовать эту информацию позже как улику против меня. Но, похоже, сейчас это не имело никакого значения. Слова его я понял так: важно сохранить видимость, что за прошедшую неделю ничего не изменилось.

И когда Смид провел предобеденное занятие, посвященное теме «Авторитет и доверие», пока рассуждал о зле и заблуждениях самодостаточности и солнце окружало ореолом его седеющие светлые волосы, я кивал вместе со всеми, улыбался, изображал обеспокоенность на лице, будто бы размышлял над словами великого лидера. Когда меня попросили, я открыл страницу тридцать три в рабочей тетради по зависимости и читал про себя слова, которые Смид произносил вслух: «Мы твердо убеждены, что самодостаточность обеспечит нам безопасность и комфорт, к которым мы стремимся. Мы жаждем избежать боли, притупить ее». Я притворился, что согласен, что самодостаточность действительно лишь заведет в тупик, что лучше я доверю собственную жизнь авторитету и опыту наставников, а соответственно, и Богу, который не отвечал на мои молитвы с тех пор, как я сюда приехал. Я притворился, что не доверяю себе, все время повторяя в уме то самое «Пошел ты», особенно когда опасался, что слова Смида заставят меня снова себя ненавидеть, чего я с трудом избежал во время рукоположения отца. Я вел себя как верный последователь, но внутри сопротивлялся всему услышанному. Для вдохновения я вернулся мыслями в детство, но ту ненависть к себе, которую я там обнаружил, я никогда не воспринимал всерьез. Я вспомнил любовь, которая исходила из моей груди, когда я стоял на сцене в храме вместе с родителями.

– Мы учимся манипулировать, – говорил Смид, – мы учимся соблазнять и намеренно, в целях самозащиты, не бываем откровенны в отношениях с близкими.

Я оторвал глаза от тетради. В его устах эти слова не звучали глупо и безвкусно.

Лгать проще, когда веришь в собственную ложь.

– Как здесь душно, – сказала мама в тот вечер, закрывая за собой фанерную дверь.

Она прошла в угол, где стоял раскладной диван, на котором я спал. Я заметил в щелку двери ее смятую постель, что показалось мне странным: мама всегда заправляла кровать, а тут даже не удосужилась натянуть края белой простыни на матрас.

Я сидел в углу номера и изо всех сил старался придумать очередное греховное преступление, чтобы записать его в нравственный перечень. Было поздно, но я хотел закончить домашнюю работу, прежде чем мы закажем ужин; и хотя мне по-прежнему было больно препарировать каждый свой грех, я начал получать удовольствие от самого процесса письма, от простого движения ручки по бумаге. Буквы напоминали восточный орнамент и едва не выходили за поля страниц. Я старался вывести каждую строчку идеально, щурился до тех пор, пока слова не сливались в однотонный серый гобелен. Стандартные для ЛД фразы вроде «Мы страдаем от греховности этого мира, греховности нашей плоти и манипулятивных атак Сатаны…» я превратил в упражнение по чистописанию.

Мама села на диван и сложила руки на коленях, задумчиво кивая невидимому внутреннему собеседнику. Подводка вокруг ее глаз стерлась до тонкой полоски, кудри больше не спадали водопадом, а лежали на плечах инертными прядями. Какое-то время она ходила в солярий, чтобы скоротать часы ожидания, а сейчас перестала, но ее кожа до сих пор сохраняла тот смуглый оттенок, будто она заснула в чистом поле и даже не посмотрелась в зеркало, прежде чем вернуться в цивилизацию. Мама выглядела на десять лет старше, чем в день переезда в Мемфис.

– Папа спрашивал, как у нас дела, – произнесла она.

Только тут я заметил, что в руках она сжимает розовый мобильник. Видимо, только что разговаривала с отцом в гостиной.

– Я сказала, что все хорошо.

– Ага.

– У нас есть еще несколько дней, – произнесла она и взглянула на время в телефоне, дисплей которого загорелся в ее ладони белым светом.

Она не договорила, но я знал вторую часть предложения: «…чтобы вылечить тебя».

Я постучал механическим карандашом по желтым страницам блокнота. Сделал ползадания, но больше в голову ничего не приходило. Потом пытался вызвать в памяти какую-нибудь долгую сексуальную фантазию, которой хватило бы на страницу, но вспоминать было особо нечего. В старших классах я бесчисленное множество раз скользил взглядом снизу вверх по мальчишеской ноге, однако сокрытое под шортами оставалось для меня недоступным. Иногда я заходил в отдел нижнего белья в «Уолмарте» и трогал боксеры на «живом манекене», оттягивал резинку у него на прессе, словно ощупывал материал, проверял плотность, разглядывал фасон. Я готов был с радостью поделиться этой проблемой, поскольку она была почти что лишена греха, но проблемой все же оставалась. Тем утром я поделился с Д., что мне уже особо нечего рассказывать (я часто спрашивал его совета, ведь он провел в ЛД больше времени), и Д. признался, что сейчас бо́льшую часть историй он придумывает.

– Я уже в первую неделю выложил все, что у меня было, – сказал он. Мы стояли одни во внутреннем дворике, и нас никто не слышал. – Вот я и начал выдумывать.

Остальные члены группы сгрудились на кухне у кондиционера. Я чувствовал, как капли пота стекают по лбу; солнце припекало голову.

– Правда?

Я почти всегда отвечал Д. односложно, чувствуя себя дураком по сравнению с ним, его умом и болью. Мне очень хотелось рассказать ему о себе, о том, что при других обстоятельствах я вполне умен, что люблю хорошую литературу и что когда-нибудь стану писателем. Но я не знал, как рассказать так, чтобы это не прозвучало неловко или самоуверенно.

– Может быть, если я раскаюсь в грехе, которого не совершал, Господь подтолкнет меня к пятому шагу, – сказал Д., заправив длинную прядь волос за ухо.

По словам Д., до пятого шага добраться нереально. А от пятого шага до финиша оставалось еще семь ступеней. На четвертой ступени мы должны были «старательно и бесстрашно обнажить все свои грехи», а на пятой – «признать перед Небесным Отцом, перед самим собой и перед другим человеком истинную природу своих ошибок», выстоять перед необъятной бездной и адским огнем. Одно дело признавать некую природу наших ошибок, но истинную?.. Мы едва понимали свои греховные побуждения. Даже если бы я жаждал исцеления, казалось совершенно невозможным, находясь на первой ступени, объяснить кому-то в мельчайших деталях суть моих побуждений. Смид и тот не утверждал, что прошел все ступени без единой запинки.

– Большинство из нас учится прощать себя за рецидивы, – сказал Д. Он оглянулся посмотреть на нашу группу и коснулся моего плеча, но его прикосновение показалось мне толчком, от которого во рту у меня возник металлический привкус. – Все это часть процесса. Мы признаём ошибку, забываем о ней и двигаемся дальше, на следующую ступень.

Я предвидел выражение брезгливости на лицах наставников при фразе «У меня были сексуальные фантазии». Один из них произнесет: «Расскажите без греховных подробностей». А на терапии у Косби будет даже хуже. Он захочет знать подробности о фантазиях, которые привели меня в лапы к Сатане, и о том, как мне тошно о них вспоминать; его лицо исказится от отвращения, а я вынужден буду ему подражать, чтобы убедить, что изменился.

Я перечитал образец нравственного перечня в надежде найти там вдохновение.

Мне не нужен секс, но время от времени я грежу о нем. Мне есть что сказать, и я хочу этим поделиться. У меня есть чувство собственного достоинства. Я умен, остроумен, заботлив и силен. Я мужествен.

В комнате царило молчание, карандаш замер над листком. «Мужествен». Казалось, слово пожирало остальные – оно висело в конце строки, суммируя сказанное. Это ли конечная цель? Мужественный значит сильный. Мужественный значит натурал. Если бы мы поняли значение этого слова, то понять остальное не составило бы труда. Я вырвал исписанную аккуратным почерком страницу, скомкал ее и бросил в мусорное ведро. Слишком женственно. Лучшее, что я мог сейчас сделать, – переписать все заново, набросать текст на скорую руку, чтобы показать себя мужественным и на бумаге, и в жизни. Я снова схватился за карандаш. Предложения стали короче, слова огрубели. В «Молескине», который у меня отобрали, я без особого успеха изображал Фолкнера – теперь же пытался писать как Чехов, Хемингуэй, Карвер. Я писал о своих фантазиях отстраненно и холодно, прежде не подозревая, что способен на это.

Когда я впервые его встретил, он пробудил во мне нечистые мысли. Он был привлекателен – настоящее воплощение мужественности, которую я жаждал и которой был лишен с раннего детства. Я злился на себя за то, что тянусь к нему. Знал, что это плохо. Знал, что должен молить Бога о помощи.

Я понятия не имел, о ком пишу. Это мог быть любой парень, в которого я был когда-то влюблен. Мог быть Д. Я приписал несколько деталей, чтобы никто не подумал на Д. «Он был намного старше меня, у него был пикап, и он курил „Мальборо“».

В то утро я старался дистанцироваться от Д., чтобы никто не заметил, как он мне нравится. Я держался на расстоянии, даже когда мы стояли во внутреннем дворике и солнце жгло нам руки. А потом Д. сказал: «Нам не стоит оставаться вдвоем», – и я, тут же закивав, вернулся в кабинет и закрыл за собой дверь, воздвигая между нами стеклянную преграду. Второе правило: ЕСЛИ СОМНЕВАЕШЬСЯ – НЕ ДЕЛАЙ.

Я поднял глаза. Слова из справочника плавали по темной комнате как красный транспарант. Мамино лицо было наполовину в тени. Прошло несколько секунд, и я прервал молчание. Мне захотелось втянуть и ее в этот терапевтический жаргон, захотелось проверить, какое он произведет на нее впечатление.

– А папа был алкоголиком? – спросил я.

Мы смотрели друг на друга сквозь призрачный мир погасшего телеэкрана, еще больше увеличивавший расстояние между нами.

– Почему ты спрашиваешь? – удивилась мама.

– Это для терапии, – объяснил я. – Генограммы. Нужно перечислить грехи отца. Хочу быть уверенным, что не ошибся.

И вновь вязкое молчание. Мне казалось, что так мы и продолжим дрейфовать в открытом темном мире и больше не скажем друг другу ни слова.

– А грехи матерей нужны? – спросила наконец она.

Мы долго сидели, не двигаясь и глядя друг на друга в погасшем экране телевизора.

– Нужны, наверное.

– Папа выпивал немного в молодости, но настоящим алкоголиком был только твой дед. Однако это было давно.

Я вспомнил деда, отца моего отца, горького пьяницу. В те редкие дни, когда я к нему приезжал, он едва узнавал меня, а когда узнавал, называл вторым именем – Клейтон, Клей, как будто имя, которое я унаследовал от деда по материнской линии, было той моей частью, признавать которую ему не хотелось. Он был небольшого роста, с маленькими руками и маленьким иссушенным лицом – лицом человека, который променял все свои улыбки на последнюю каплю алкоголя. Откуда у него вообще взялись силы поднимать на кого-то руку? Разве мог он внушать страх, с такой-то мускулатурой? Рядом с отцом дед выглядел крохотным, ничуть не мужественным. Интересно, как мой отец с доставшимися ему генами превратился в своего рода идеального южанина? И чего не хватало мне? Где сокрыт мой изъян? Чем больше я об этом думал, тем бессмысленнее мне казалась логика ЛД. Я захотел поговорить об этом с мамой.

– Не понимаю, почему ты задаешь такие вопросы, – сказала она и встала.

Свет лампы грубо озарил ее, обнажая веснушки на лице и руках, точно капли краски, которые задумчивый художник привычным движением стряхнул с мокрой кисти.

– Ну, они хотят знать, откуда взялись мои сексуальные позывы, – ответил я, растягивая слова.

– Ничего не понимаю, – сказала мама. – Зачем им такие подробности о нашей семье? Как наша семья связана с сексуальными позывами?

– Говорят, причиной зачастую служит детская травма.

– Какой это у вас там шаг?

– Все еще первый.

– И сколько времени занимает каждый шаг?

– Не знаю. Месяцы. Годы.

– Годы?

– Некоторые из новых наставников проходили первый шаг больше двух лет. Самые старшие из них – десять.

Мама разгладила мятую блузку; потом посмотрелась в зеркало, висящее на противоположной стене, и поправила прическу. Через несколько секунд она схватила с журнального столика ключи от машины. Я почему-то подумал, что она сейчас поедет в ЛД требовать объяснений.

Прежде чем в комнате вновь повисла тишина, мама сказала:

– Давай прогуляемся. Забудем про правила. Поедим чего-нибудь вкусного.

ЛД требовала соблюдений строгих правил касаемо «безопасной зоны». В организации висела карта, где были обозначены немногочисленные районы без торговых центров, ресторанов, кинотеатров, нецерковных книжных магазинов и секс-шопов. По сути, ходить дозволялось только в те малочисленные заведения города, в названиях которых присутствовало слово «Христос». Наш отель находился точно по центру этой карты, вдалеке от греховных влияний. Идея покинуть его даже ненадолго представлялась чрезвычайно заманчивой. Вот бы что-нибудь кроме несвежего пирожка из KFC, холодного соуса и кучи обглоданных костей в картонной коробке. Вот бы что-нибудь кроме полупустых автостоянок и однотипных одноэтажных торговых центров. Я захлопнул справочник, скрипнув пластиковым корешком; представил, как скрипел ремень деда, пока отец в углу комнаты закрывал лицо рукой.

– А он пытался защищаться? – спросил я. – Он хоть раз сбегал из дому?

Мама прошла мимо меня к двери, провела кончиком цепи по желобку и с глухим хрустом открыла замок.

– Такие вещи я у него не спрашиваю.

На улице было жарко и влажно, но слабый ветерок бодрил, пока мы шли к машине. После целого дня, проведенного в ЛД под искусственным освещением, предвкушение изысканного ужина в хорошем ресторане было сродни предвкушению манны небесной в пустыне. Когда мы выезжали, я боялся, что нас перехватят служащие ЛД и раскинут руки перед нашей машиной, но на парковке было пусто, и мы спокойно выехали на трассу. Мамино лицо вскоре сделалось добродушным – каким бывало, когда мы вместе ездили по магазинам. Чем дальше мы отъезжали от гостиницы, тем больше освобождались от пут настоящего, ускользали в иное будущее, еще несколько минут назад казавшееся невозможным.

Нет, мама не потеряла надежду излечить меня с помощью терапии. В течение всего следующего часа она раз шесть поинтересовалась, считаю ли я, что смогу исцелиться. Мы просто решили ненадолго забыть о проблемах.

– А мы куда? – спросил я, разглядывая в окно грязные шумозащитные экраны по бокам трассы.

Мама включила поворотник.

– Это сюрприз.

Когда мы выехали с шоссе и развернулись, то увидели зеркальный фасад отеля «Адамз Марк» – невероятных размеров бриллиант, сверкающий в центре города. Мама тогда сказала то же, что и всегда при виде него: «Мы с твоим папой раньше отмечали здесь каждый Новый год. Внутри было так красиво! В те времена все казалось красивым».

А после мы проехали мимо – к другому месту, создать новые воспоминания.

Я часто думал о том, как родители жили до моего рождения и какой предсказуемой казалась их жизнь. Папа в школе был квотербеком, мама – чирлидершей. В городе все их поддерживали. В канун каждого Нового года – единственную ночь, когда родители могли позволить себе выпить, – они поднимали бокалы шампанского. Тост за следующий год, и еще один, и еще, до тех пор пока в одну из таких ночей мама, должно быть, не произнесла тост без бокала, стоя перед друзьями на верхнем этаже «Адамз Марк»; тост за малыша, который так никогда и не увидел этот свет. А потом родился я, и на меня они возложили все свои надежды. Нетрудно представить, как сильно меня любили, как легко верили в милость Божью в момент моего быстрого рождения. И как сильно они разочаровались, узнав, что я получился не таким, как они надеялись: пятно на их безупречном союзе.

Как раз в то утро я прочел на обложке справочника свидетельство Смида, в котором говорилось, что однажды мы можем пойти по пути, которому следовали многие из наших родителей. В своей статье «Путешествие из гомосексуальности» Смид писал, что встретил свою вторую жену Вайлин, когда работал в саду. «Как романтично!» – писал он. Я представил ее в широкополой соломенной шляпе, длинном сарафане ниже колен и в сандалиях на босу ногу с ярким педикюром. Она наверняка заметила ямочки на щеках Смида, когда он нагнулся над очередным сорняком или отломанной веткой и улыбнулся смешливой улыбкой, которой очаровал множество мужчин, жаждущих стать экс-геями, а вода из распылителей тем временем шипела и брызгала, рисуя в воздухе радугу. «Она знает, что меня по-прежнему привлекают мужчины, но еще знает, что я действительно люблю ее, выбираю ее любовь каждый день, остаюсь верным нашему браку и не жалею об этом».

Как и мой отец, Смид умел не только мастерски обращать в свою веру, но и оправдывать любое охватывавшее его настроение. В статье он опустил бо́льшую часть своей прошлой жизни и никогда не упоминал о ней на групповых занятиях. Трудно было представить, что он вообще был женат, о стольких мужчинах он вспоминал. Пока не прочел его «Путешествие», я не представлял, каким долгим был его путь. «У меня появилась губительная привычка мастурбировать, и это повлияло на мой брак», – писал Смид. Как и мой отец, который обесценивал все, что происходило с ним до призвания Господом, и считал свою прошлую жизнь подготовительным этапом к великому пути, Смид все неудачи первого брака сваливал на греховные привычки. Преодолев грех, Смид поверил, что его избрали высшие силы, чтобы помочь другим геям избавиться от зависимости и обрести счастливый брак. Он был уверен, что ему это удастся, потому что знал, какие семейные обстоятельства способствуют формированию в ребенке гомосексуальных наклонностей. История моего отца была схожей. Работа с преступниками – или головорезами, как он их называл, – побудила его организовать тюремные служения в нашем арканзасском городке. Почему хорошие люди становятся преступниками? Потому что их детство было таким же жестоким, как и у него: их бил отец-алкоголик.

Интересно, что было стержнем их жизней до обращения, до того, как примитивная логика греха свела всю сложность человеческого существа к простому силлогизму? Во что они верили до того, как принять новую религию? История христианства изобилует новообращенными: Петр отверг неверие, чтобы стать ловцом человеческих душ; Савл превратился в Павла по дороге в Дамаск и отрекся от прошлого, в котором расправа над верными Христу была делом всей его жизни. Однако в Библии нигде не упоминается отрезок жизни до обращения – первую половину истории комкают и выбрасывают, как ненужный мусор. Все остальное – суета.

А кем был я до того, как вступил в «Любовь в действии»? Девятнадцатилетним мальчишкой, чьей второй кожей было сочинительство, третьей – чувство юмора, а четвертой, пятой и шестой – различные формы сарказма и дерзости, которые он заимствовал у профессоров во время редких встреч на первом году обучения в гуманитарном колледже, располагавшемся в двух часах езды от дома. Содрать всю кожу – и мне, как и Т., не спастись от угрозы суицида. Содрать всю кожу – и останется лишь жажда вписаться в родословную отца, в свою семью. Согласно логике ЛД, единственным вариантом спасения было обращение: задушить себя-прошлого в ветвях фамильного древа, а затем восстать, протирая глаза, навстречу солнцу над Дамаском.

Мы с мамой стояли в вестибюле отеля «Пибоди», куда часто заглядывали туристы, потому что там в большом фонтане жила стая крякв. Часть дня утки проводили на крыше, куда ковыляли строем; видимо, там они были и сейчас: фонтан пустовал, а на дне его, в мутной воде, золотом сверкали сотни монеток. Мы с мамой смотрели на водную рябь, пока они не сделались неразличимы.

– Хочешь загадать желание? – спросила мама.

Я представил, как хватаю из фонтана горсть монет и швыряю чужие желания за спину.

– Нет, – ответил я, заметив, что в тусклом свете монетки выглядят одинаково. Желания сбываются редко.

В вестибюле царила тишина, но нам с мамой она нравилась: шепот веселых голосов в тусклом свете люстр, плеск фонтана, отдающий эхом стук дорогущих каблуков по полированному мраморному полу. Дополняя эхо стуком наших скромных ботинок, мы направились к освещенному свечами итальянскому ресторанчику в глубине вестибюля.

– Выглядит симпатично, – сказала мама.

Она устремилась вперед, а я старался не отставать.

Ресторан был практически пуст, за исключением нескольких пар средних лет, которые сидели в кабинках вдоль стены. Мы выбрали ту кабинку, откуда могли рассмотреть зал и посетителей. Официант, улыбаясь, протянул нам два меню и, прежде чем я успел его рассмотреть, исчез за дверью кухни.

Мама бросила взгляд на парочку напротив нас и спросила:

– Как думаешь, кто они друг другу?

Их руки сплелись между ножками бокалов; запонки на рукаве мужчины переливались в свете свечей; тарелки лежали едва тронутые: похоже, еда их мало интересовала. Каждые несколько секунд женщина запрокидывала голову и улыбалась.

– Думаешь, у них роман?

– Не знаю.

Я посмотрел на маму. Она держалась очень прямо и с достоинством – зеркальное отражение фотографии из газетной вырезки, которая висела у нас на холодильнике. На снимке она стояла в отеле «Пибоди» в своем бальном, расшитом пайетками платье на премьере фильма «Фирма» Сидни Поллака. Билеты были подарком отца на двадцать пятую годовщину свадьбы. На подписи под фото маму ошибочно назвали статисткой, чему она всегда радовалась. Это слово казалось мне загадочным: статист всегда стоит чуть в стороне, но есть в нем нечто особенное. Я часто задавался вопросом: может ли быть, что люди, об отношениях которых мы гадаем, точно так же гадают и о наших отношениях? Может, мы статисты в их фильме? Приятно было представлять, что наши проблемы – лишь эпизод в чьей-то постановке.

– Она лет на двадцать моложе его, – сказала мама.

– Скорее на двадцать пять, – возразил я.

– Или тридцать.

Мы открыли меню, и мама, поставив свое вертикально на край стола, пригнулась, чтобы мы, укрытые от любопытных глаз, могли беспрепятственно сплетничать.

– У меня гениальная идея.

– Какая?

– Мы заработаем кучу денег.

– Каким же образом?

Было здорово вновь добавить яркости и драматизма нашему разговору, расцветить сцену меткими словами, почувствовать себя персонажем фильма. После откровенной литургии нашей терапевтической группы о нескольких попытках суицида, ВИЧ-инфекции и неизбежности наказаний, предписываемых Библией, я был рад отвлечься на что-нибудь веселое.

– Ну? – спросил я.

Мама не спешила поделиться своей затеей. Мой взгляд скользил вдоль барной стойки, за которой сидели мужчины в костюмах – их кожаные портфели лежали на полу возле начищенных ботинок. Я подумал о «Фирме». Тюки с хлопком, на которые падал Том Круз во время сцены побега, предоставила наша фабрика, и хотя в титрах наши имена указаны не были, мы все равно чувствовали себя важными и сопричастными, видя на экране, как Круз сваливается на мягкое белое ложе нашего производства. Я почувствовал, как привычная гордость за свою семью теплой волной поднимается в груди.

– Моя… гениальная… идея… – продолжала мама, делая драматичную паузу после каждого слова. – …«Жены священников отрываются».

– Типа «Девчонки отрываются»[18]?

Я представил дюжину женщин средних лет, стягивающих блузки: химзавивка торчит из горловины свитера, бледные груди колыхаются перед камерой.

– По-моему, дивная идея, – сказала мама. – Твой папа будет в восторге.

– Безумие какое-то.

– Не понимаю, почему я не могу заработать на том, что даровал мне Господь.

И это говорит моя мама?! Женщина, которая должна поддерживать отца во всех его начинаниях! О чем она только думает?

– Но это богохульство!

– Правда? Иногда я не вижу разницы между богохульством и весельем.

– О Боже.

– Думаю, и тебе не помешает немного побогохульничать.

К нам подошел официант, и мы заказали первое, что пришло в голову, даже не удосужившись послушать про фирменное блюдо. В какой-то момент мамин взгляд утратил кокетливость: она внимательно следила за тем, как я отреагирую на симпатичного официанта. Я старался не смотреть на него, хотя чувствовал теплоту его улыбки. Я знал, что она заметит мой взгляд.

Когда официант ушел, мы придвинулись ближе друг к другу.

– Мы с твоим отцом женаты уже давно, так что вряд ли он ждет, что я стану такой же, как все эти старухи, жены священников, которые носят уродливые джинсовые юбки, улыбаются всем подряд и стреляют глазками в других женщин.

В свете свечей мама превратилась в красавицу. Ее светлые волосы приобрели золотистый оттенок, а красные прожилки в голубых глазах растворились в теплом освещении.

Я давно не видел маму такой увлеченной. Она казалась мне роднее и ближе, да я и сам словно возвращался к себе настоящему. Мне хотелось остановить и сохранить эту минуту, светский шик и блеск в ее глазах. В ЛД твердили, что потерять себя значит обрести добродетель, которая приведет меня к Богу и к моей истинной небесной сущности. Но на деле оказывалось, что цена этому – ненависть к себе, суицидальные мысли и годы фальстартов, после которых ты чувствуешь себя еще более одиноким и потерянным, чем когда-либо прежде. Очищая душу, ты рискуешь стереть и все те мелочи, которые тебе дороги. Ты становишься полым внутри – всего лишь оболочкой; и вот ты уже не таинственный статист, а заменяющий, который всегда остается за кадром.

Я согласился пойти на терапию, потому что считал, что моя сексуальная ориентация не играет особой роли, однако оказалось, что звенья личности тесно взаимосвязаны. Отрежешь кусок – и разрушишь остальное. Я молился об очищении, но когда почувствовал, как ледяные крещенские воды сжигают все, что я люблю, то пошел на попятную, обратно к любви, к первобытному пламени, которое однажды привело меня к Господу, к моей семье и к остальному миру. Я был важен и не был важен; я был частью огромной тайны, и мама посвятила меня в нее в момент моего рождения.

– Ой, смотри! – сказала мама.

Одной рукой она хлопнула по столу, а другой указала в сторону.

В ресторане приглушили свет, и мы увидели, как кряквы неспешно ковыляют через вестибюль к лифтам и дальше – на крышу, оставляя за собой лужицы хлорированной воды. В тишине их кряканье эхом прокатилось по мраморному залу ресторана к нашей кабинке.

– Утки здесь были, еще когда я была ребенком, – сказала мама, и голос ее потеплел от воспоминаний.

Эти утки были родственниками диких уток, живших где-то в лесах Арканзаса. Но в какой-то момент их приручили, и со временем эти утки забыли, что такое вода без хлорки.

Автопортрет

«Словно кто-то в семье умирает, – пишет Барбара Джонсон в книге „Может ли мать уйти в отставку?“. – Но когда человек умирает, ты хоронишь его и живешь дальше. А с гомосексуальностью боль не проходит никогда».

После Дня благодарения мы с мамой начали читать Джонсон и «Портрет Дориана Грея», но ни одну из книг так и не дочитали. Наступил март, до вступления в ЛД оставалось два месяца, и казалось, что мы ничего не сможем довести до конца, пока не будем уверены, что конверсионная терапия действительно меня вылечит. Мы точно поставили свои жизни на паузу, отложив все недоделанные дела до лета.

Книгу Джонсон, которую называли целительной, много читали в кругу экс-геев, особенно в семьях христиан-фундаменталистов, только что обнаруживших, что их ребенок квир. Джонсон героически бросила вызов сыновьему недугу и не отступала, пока сын не признал, что гомосексуальность – грех. Ни одна мать не должна страдать так, как страдала она, говорилось в книге. Ни одна мать не должна испытывать такую боль.

– Я прочла совсем немного, – призналась мама по телефону.

Я подошел к дивану в углу пустой гостиной общежития и сел, уставившись на облупившуюся белую стену. На этот раз я говорил по стационарному телефону, зажав желтый аппарат между колен. Домашнюю работу я, как обычно, игнорировал. Зачем учиться, если я даже не представляю, что ждет меня в будущем? Возможно, я никогда не найду работу, если не смогу измениться. За мое образование родители платить не будут, а геев, насколько я знаю, на работу никто не нанимает.

– Да, – ответил я, – я тоже.

Повисла пауза. В трубке словно пронесся ветер, наполненный помехами. Я часто представлял виртуальное пространство между нами как огромную пустыню, на блестящем песке которой одинокий черный провод скручивается в бесконечность. К таким мысленным фокусам я прибегал, когда хотел избавиться от страха. Иногда по ночам, пытаясь успокоить непрестанно работающее сознание, я представлял, как лежу на матрасе и, защищенный от удара, стремительно падаю в бездонную лифтовую шахту.

– Надо ответить еще на пару вопросов, – произнесла наконец мама.

Поскольку дополнительные эссе я должен был отправить через интернет, мама решила заполнить заявку в ЛД за меня, а не пересылать ее почтой. В последние месяцы я бывал дома редко, объясняя это кучей домашки, хотя истинной причиной было то, что из-за моего скорого отъезда в ЛД наше общение с родителями стало пустым и неловким. Мы решили, что быстрее будет, если мама поможет мне заполнить анкету. Ей прислали несколько дополнительных вопросов по почте; значит, мы дошли до последнего этапа. Процесс казался бесконечным; теперь от нас требовалось выслать мое недавнее фото и оплатить восемьдесят долларов взноса.

Я зажал желтую трубку плечом. Мама шумно вздохнула.

– Тут спрашивается, вступал ли ты когда-нибудь в телесный контакт с другими людьми?

– Нет, – сказал я быстро.

Был, конечно, Брэд, спортсмен, с которым мы дурачились в средней школе, но я не собирался произносить слова «совместная мастурбация» при матери, а психотерапевт, к которому я ходил на осенних и зимних каникулах, почти не делал заметок во время сессий, из чего я сделал вывод, что о Брэде в ЛД, скорее всего, даже не узнают. Я вспомнил Хлою. Мы только целовались, но поцелуи и те были какими-то неловкими и быстрыми и ни к чему не приводили. Помню приторный вкус ее рта (она всегда держала под языком леденец «Даблминт»), помню дрожь ужаса каждый раз, когда мой язык касался ее брекетов. Почему же то, как я обошелся с этой милой девушкой, не считается грехом?

Хорошо, что мама не спросила, хотел ли я когда-нибудь вступить в телесный контакт с другими людьми. Недавно я попал на выставку одного старшекурсника по имени Калеб, высокого тихого парня в запачканных краской джинсах, которые так великолепно сидели на его заднице, что я не мог отвести от нее взгляда. С бокалом запретного шампанского в руках я наблюдал, как он кружит по галерее, и воображал, чем бы хотел с ним заняться. Подойдя к одной из картин, я представил, как в его ловких пальцах двигается кисть, как он кладет краску мастихином и вытирает его о рваные джинсы, а потом бросает эти джинсы в кучу одежды рядом с кроватью и залезает под испачканные краской простыни. Когда он подошел ко мне, я сказал что-то глупое о сочных тонах.

– Спасибо, – ответил Калеб и улыбнулся. – Хочешь еще шампанского?

– Нет, спасибо.

Мы стояли перед картиной под названием «Эдипов Иисус». На этом полотне (как и на всех остальных) Калеб изобразил себя в виде распятого Иисуса, а в роли Марии выступала двойник Тори Эймос[19], держащая нож у его кровоточащего бока. Я не понимал значения Калебовых картин, но чувствовал, что все они крайне богохульны. Казалось, от одного только любования ими смотрящий может самовоспламениться.

– У меня в комнате есть бутылка шампанского, – сказал Калеб, – можем сходить за ней, если хочешь.

Промолчав, я зашагал к следующей картине и сделал вид, что она чрезвычайно меня заинтересовала, однако все это время гадал об истинной причине его предложения.

– Вопрос: «Как часто вы вступаете или вступали в сексуальный грех с другим человеком?» – прочла мама. Я не ответил, и она прибавила: – Тут есть варианты ответов, рядом с которыми можно поставить галочку: ежедневно, еженедельно, ежемесячно или реже. Если реже, то надо объяснить, что это значит.

– Реже, – сказал я. Я хотел найти хоть какой-то узор на облупившейся стене, но видел только случайные хлопья штукатурки, не несущие в себе никакого смысла. – Это значит никогда.

– Хорошо. – В мамином голосе послышалось облегчение.

Почему здесь не покрасят стены? Как можно оставлять их такими облезлыми? Из-за уродства этих стен в голову проникают уродливые мысли, а уродливые мысли сделают уродливым все, чем бы ты ни планировал здесь заниматься.

– Дальше: «Я участвовал в следующих действиях…» – продолжала мама. – Здесь снова варианты и места для галочек. Прочитать их все?

– Давай.

Трубка жгла мне ухо. Я отодвинул ее подальше, пока мама зачитывала список, и все же отчетливо уловил те резкие слова, которые никогда не слышал и больше никогда не услышу от своей матери:

– Порнография, хроническая мастурбация, вуайеризм, совместная мастурбация, гетеросексуальный секс, гомосексуальный секс… – Каждый слог громко заявлял о себе в маленькой гостиной. Я прикрыл динамик ладонью, опасаясь, что Чарльз или Доминик, которые сидели в моей комнате, их услышат.

– …эксгибиционизм, садомазохизм, скотоложество, проституция, педофилия, мужеподобное поведение, дрэг или кроссдрессинг, секс по телефону, анонимный секс…

Вот, значит, как. Вот доказательство того, что я ничем не отличаюсь от Дэвида, что я тоже могу пристать к ребенку или совокупиться с животным. Было тяжело слышать, как мама произносит эти слова, слышать в ее голосе страх и ожидание, предчувствие страшного разоблачения. В глубине души мы понимали, что этот список – полная чушь, что есть что-то неправильное в подведении всех этих вещей под один знаменатель. Однако бороться мы не могли – мы даже не знали, с чего начать и как распутать этот клубок греха.

Прошел апрель. Вместе с Чарльзом, Доминик и парой друзей мы отпраздновали мой девятнадцатый день рождения в мексиканском кафе, а потом наступил май, учебный год подходил к концу, и до моего отправления в ЛД оставалось меньше месяца.

– Почему Дориан так поступил с Сибил? – спросила мама как-то вечером по телефону. Ее голос звучал немного отстраненно. – Не понимаю.

Я стоял у окна в общежитии с желтым телефоном в руках, шнур которого протянул через всю комнату, и смотрел на свет в окне Калеба. Мой экземпляр «Дориана Грея» лежал на диване позади меня. Мы с мамой бросили попытки дочитать Барбару Джонсон. Предварительная заявка была подана, меня приняли, осталось пройти несколько опросов. Мы с мамой пытались любыми способами избежать разговоров об этом.

– Дориану нравилось только ее творчество, – сказал я. – Как личность она его не интересовала.

– Но она была такой милой.

– Да, наверное. Но кому-то она может показаться скучной.

– Это не важно. Важно то, что она была хорошим человеком.

В тот момент мне показалось, что мы могли бы прожить так всю жизнь: говорить только о литературе или друг о друге. В тот момент мне показалось, что важно просто быть хорошим человеком. Однако любовь всегда подталкивает нас вперед, любовь всегда в действии, и у нас часто не остается выбора, кроме как подчиниться ей и идти следом.

Несколько недель я старался держаться от Калеба подальше, ходил на лекции и возвращался с них обходным путем, через двор, хотя и сталкивался с ним иногда в коридорах (он игриво мне подмигивал). Но одним майским вечером по какой-то непонятной причине меня потянуло к нему в комнату. Думаю, во всем виновато одиночество, которое я тогда испытывал. Я провел слишком много ночей, бесцельно блуждая по пустому «Уолмарту» (магазин работал круглосуточно, и там никто не задавал лишних вопросов), чувствуя себя слишком возбужденным, чтобы возвращаться в общежитие и ложиться спать. Я рассматривал продуктовые полки, пытаясь понять, во что превратилась моя жизнь. Неважно, что привело меня к Калебу, факт оставался фактом: я стоял в его комнате и смотрел на Господа.

– Это набросок, – сказал Калеб. – Я планирую нарисовать серию.

Бог был изображен в красных и розовых пятнах. Калеб хотел склеить шесть больших холстов, которые образовали бы божественный квадрат.

– Всевидящее око Провидения, – сказал я.

– Что?

– «Каждый шаг на земле зрит Господь в небесах, – процитировал я строку из церковного гимна, который мы пели по воскресеньям. – Помни об этом всегда».

– Жуть какая.

Калеб направился к койке, стоявшей в углу комнаты, и взял маленькую стеклянную трубку с мраморным узором, рассыпав пепел по полу. «Наркотики», – понял я, и по моей спине побежали мурашки. Именно об этом меня предупреждали в воскресной школе. Калеб положил трубку на стол, и вдруг все показалось мне намного меньше, чем я себе представлял: вот она, маленькая трубка, робко лежит на куче смятых бумаг, отложенная до момента большого греха, который я, поддавшись искушению, мог совершить в этой комнате. Калеб похлопал по матрасу, и я сел рядом с ним, напоминая себе, что в глазах Господа все грехи равны.

– Тебе совсем затрахали мозги, да? – спросил Калеб.

Он видел, что меня трясет. Казалось, моя кожа сейчас лопнет. «Вот оно», – подумал я. Оболочка, которую я так хотел сбросить, вибрирует в предвкушении. Одно быстрое движение Калеба, и внешнее спадет, а под ним обнажится тот, кто долгие годы дремал в обличии примерного мальчика. Ничто не могло подготовить меня к этому мгновению. Ни Хлоя, ни Дэвид, ни прочитанные мною книги.

– Тебе сказали, что это плохо? – спросил Калеб, наклоняясь ко мне.

Я не мог ему ответить. Как мог я объяснить, насколько греховным считают подобное мои верующие друзья и семья? Его глаза были совсем близко – мерцающая синева. Комната общежития сузилась до пространства между нами, и я смотрел на Калеба одновременно сквозь узкий туннель и вне его, наблюдал, как мы сближаемся. Бог тоже смотрел на нас, но впервые в жизни мне было все равно.

В ту ночь мы с Калебом только целовались. Мы не пошли дальше поверхности наших губ, а просто лежали в темноте, переплетя пальцы, и слушали Pagan Poetry Бьорк снова и снова. Сквозь металлические жалюзи просачивался утренний свет, играя на наших щеках и губах, и вскоре дорогу себе пробил оранжевый восход, который заскользил по соседней стене, рисуя ступени, ведущие неважно куда – мы уже забрались так высоко, как хотели. К утру я знал каждый дюйм его комнаты, каждый листочек бумаги, каждый завалявшийся кусок угля, каждый волнистый мазок на холсте с Господом. Комната словно раскрылась передо мной, показала свою истинную сущность – произведения искусства.

– Надо же, а я и внимания на них не обращал, – произнес Калеб после того, как я с закрытыми глазами перечислил все предметы в комнате. – Ты должен стать поэтом.

– Поэтом не хочу, – сказал я.

Я хотел писать рассказы – хотел сочинять истории, которые, появившись на свет, жили бы своей жизнью. Но в колледже в этом семестре проходил только один творческий семинар – семинар поэзии, и мне пришлось записаться на него. Задания, которые профессор давал каждую неделю, оказались для меня слишком трудны: я часами пялился в пустой экран компьютера, и только порыв отчаяния мог извлечь из меня необходимые тринадцать строк.

– Нет, правда, – возразил Калеб.

Он повернулся на бок, лицом ко мне. В какой-то момент, ночью, он сбросил забрызганные краской джинсы, и теперь белая простыня сползла с его бедра, обнажив гладкий участок кожи, V-образный участок таза, ведущий в темноту, не тронутую утренним солнцем. Если я не отвернусь, то опоздаю на семинар.

– У тебя поэтический склад мышления, – сказал Калеб.

Я чувствовал, как его слова проникают в меня и цепляются за крючки в моей голове. Под их тяжестью внутри черепа что-то пульсировало. Cо мной никто никогда не говорил так искренне и ласково. Мы изобретали собственный язык, и он был лучше языка, который я использовал, сочиняя истории. В тот момент я вспомнил отчаяние, которое столько раз испытывал в своей комнате, когда слова оказывались бессильны и не передавали суть моих мыслей. Переживал ли Калеб нечто подобное, смешивая краски и выписывая ночь за ночью портрет Бога? Художник следует за идеалом, который не может существовать вне этого мгновения, и когда он терпит неудачу – а это неизбежно происходит, – он переходит к следующему полотну, к следующему этапу.

– У меня плохо получается писать, – сказал я, отбросив простыню. Мне в самом деле надо было идти на занятие, а я все еще был в пижаме. – Я все время расстраиваюсь, потому что мне не удается передать словами то, что хочется.

– Главное, продолжай, – сказал Калеб, вставая. – Бейся до последнего. Никогда не соглашайся на поражение.

Он прошел в дальний угол, поднял со стола стеклянную трубку с мраморным узором и кончиками пальцев принялся собирать то, что из нее высыпалось. Оранжевый свет, проникавший сквозь жалюзи, сиял на его бедрах, воспламенял золото его волос. Он поднял левую пятку, и его икра сжалась острым клином. Разве возможно передать даже часть того, что я чувствовал в тот миг? Мне никогда не стать поэтом.

Я смотрел, как он собирает что-то со стола, судя по всему, рассыпавшуюся марихуану. Я не понимал, как действуют наркотики, – они меня пугали. Я отвернулся. Один вопрос не давал мне покоя. Я скрестил ноги и наклонился вперед, опершись локтями на бедра.

– А тебе не кажется, что это лицемерно, – сказал я, – писать Бога и одновременно соблазнять первокурсников?

– В смысле?

Деревянным наконечником кисти Калеб утрамбовал содержимое трубки.

Повисло долгое молчание. Я пытался подобрать слова и объяснить, что имею в виду. Разве Калеб делает не то же самое, что мой отец, – стремится к Господу, которого, по сути, не знает? Относятся они к нему, конечно, по-разному. Калеб ничем не жертвует ради Бога, только вдохновляется им. Казалось несправедливым, что кто-то со столь противоположными мне взглядами на мир даже упоминает знакомого мне гневного Господа. А как же все те жертвы, которые мы с отцом принесли, чтобы очиститься в глазах Бога? А бесчисленные ночи, которые я провел, скорчившись в постели с острыми ножницами в кулаке и пытаясь сторговаться с Ним? Но вот Калеб, и он делает с Богом все что хочет; рисует очи Господни пара за парой, чтобы восхититься ими и перейти к следующей работе. Нет, нельзя приравнивать Бога Калеба к нашему. Впервые за долгое время я почувствовал необходимость встать на защиту отцовского Бога.

– Тебе не кажется, что ты должен стать достойным Господа, чтобы рисовать его? – сказал я. – Ты же гей.

Калеб щелкнул зажигалкой – табачная камера трубки вспыхнула, и в лучах солнца заструился дым.

– Чего тебе там вдолбили? Мол, Бог хочет, чтобы мы сидели кружком и восхваляли Его дни напролет? Да пошел он, если так. Уж лучше гореть в аду с интересными людьми.

– Откуда ты знаешь, что не создаешь Его по своему образу и подобию?

– Знаю.

Он глубоко вздохнул, задержал дыхание – и со стоном наслаждения выпустил дым. Запах был сильный, едкий и напоминал запах в глубине леса позади моего дома, где я бродил часами; запах мускуса.

– То, что я гей, не имеет никакого значения.

Позиция Калеба была опасной, почти такой же, как и та, о которой мне рассказала доктор Джулия, такой же, как и дым, наполнявший комнату и окутывавший меня. У меня и так от недосыпа кружилась голова, а теперь еще казалось, что дым проникает в щели моего мозга и клубится вокруг слов Калеба. Нужно было как-то защититься. Я, как и отец, верил, что ад существует. Я все еще верил, что буду вечность чувствовать, как огонь лижет мне кожу, если сейчас же не сверну с дороги, по которой иду. Я вспомнил о масонских сиротах, которые жили в этом кампусе, вспомнил, что их поглотило пламя, когда они меньше всего этого ждали. Если уж они не смогли избежать пламени, то не избежать и мне. Меня пугал дым марихуаны, словно символизировавший ад, и в ту минуту в исступлении я решил обратить Калеба. Можно ведь еще исправить ошибку, воспользоваться случаем и начать проповедовать. Еще не поздно. Маме больше не придется отмечать варианты ответов.

– А ты уверен, что не найдешь в своем сердце иного решения своих проблем? – спросил я. – Что, если ты ошибаешься?

– О господи, – вздохнул Калеб. – Симпатичные парни всегда сумасшедшие.

– Я просто интересуюсь.

– Мое сердце не существует отдельно от меня. – Он сделал еще одну затяжку. – Я – это просто я. Весь целиком. Понятно?

Я любовался им, всем целиком. Склонившись над столом, он походил на знак вопроса на фоне оранжевого солнца.

– Зачем Господь даровал мне способность чувствовать, если он не хочет, чтобы я чувствовал? Он что, садист?

– Мне пора, – сказал я, поднимаясь.

Слова Калеба гудели у меня в ушах. Я изо всех сил хотел верить ему, но боялся того, что может случиться, если все-таки поверю.

– Ну и что. Опоздай.

Несмотря на дерзость, на которую я решился этой ночью, я все еще оставался прилежным студентом. Меня пугала мысль опоздать на семинар, пугало, что профессор спросит остальных, где я. На семинар поэзии ходило всего десять человек, и мое отсутствие не осталось бы незамеченным.

– Побудь со мной, – сказал Калеб. – Тебя там ничему не научат, а стихотворение можешь написать прямо здесь.

Я подумал, что если не уйду прямо сейчас, то не смогу уйти никогда. Дым словно тянулся ко мне скрюченными пальцами, хватал меня за горло.

– Что? – спросил Калеб, выпуская клубок дыма и качая головой при виде того, как я мучаюсь в собственной коже.

Нет, я был не в силах его обратить. Я обречен.

Среда, 16 июня 2004 года

У меня не осталось фотографий с того дня. Ни с одного из тех дней. Целый год моей жизни утерян, незапечатлен. Мы с мамой шутим, что в тот год нас похитили инопланетяне. Год похитителей тел. Но правда заключалась в том, что мы уже тогда понимали: мы не захотим вспоминать о случившемся.

С фотографиями было бы проще все вспомнить. С фотографиями я бы заполнял пробелы в памяти, увидел бы в своей экс-гей-улыбке боль, которую испытывал. Остались только две фотографии – до и после. На первой стоит пухлощекий парнишка в рубашке «Томми Хилфигер» и джинсах, на вторых – истощенный человек-из-подполья в майке с рисунком «Зельды». Даже не представляю, смог бы я узнать парня на фотографиях между до и после.

На восьмой день в ЛД Смид рассказывал нам, как вернуть вытесненные воспоминания.

– Если вам трудно, начните с небольшого отрезка своей жизни. Постарайтесь связать этот отрезок с жизнью вашего отца. Вспомните момент, когда для вас обоих все изменилось. Порой для этого достаточно лишь секунды.

Мы сидели в общей комнате, как обычно, полукругом. В воздухе витал запах горелого кофе и карандашной стружки, слышалось нервное постукивание ластиков по страницам справочников. Вдалеке тикали часы, чего я раньше не замечал.

– Я хочу, чтобы вы сосредоточились, – сказал Смид. – Вспомните этот важный момент.

Я сидел напротив Д., который не смотрел в мою сторону. Такова была тактика, которую мы применяли, не договариваясь: сохранять в ЛД дистанцию, хотя бы на полдня. Наставники проявляли ко мне все большее недоверие. Тем утром Косби, едва я пришел, затащил меня к себе в кабинет и поинтересовался, не хочу ли я что-нибудь ему рассказать. Он указал на стул возле стола, но я остался стоять и помотал головой, стараясь вести себя непринужденно.

– Нет, – сказал я. – Я понимаю, что перемены требуют времени. Бывают дни хорошие, бывают не очень.

– Вы продолжаете молиться?

Косби сощурился, и в уголках его глаз появились морщинки.

– Постоянно, – соврал я.

Честно говоря, после поездки в «Пибоди» с мамой, когда я осознал, какой могла бы быть моя жизнь, я не молился – даже не пытался – уже два дня.

«Жаль, что нельзя остаться здесь на ночь», – сказал я тогда, глядя, как на мамином покрытом автозагаром лице играет тусклый свет свечей, превращая странный рыжеватый оттенок в золотой. Световая алхимия. Мне хотелось остаться в «Пибоди» навсегда.

«Мне тоже жаль», – ответила мама.

– Хорошо, – сказал Косби.

Он проводил меня до двери и слегка коснулся моей спины между лопаток.

– Соблюдай бдительность. Господь открыл мне тайну: я вижу, что внутри тебя зарождается мятеж. Но, боюсь, ты об этом даже не подозреваешь.

Мой взгляд упал на ковер, на черные блестящие ботинки Косби с крепко завязанными в узел шнурками. Никогда не замечал, какие маленькие у него стопы. Их размер неожиданно придал мне уверенности.

– Я стараюсь изо всех сил, – сказал я, и это не было ложью.

Смид стоял прямо передо мной, крепко сцепив руки.

– Закройте глаза, если хотите, – сказал он. – Дьявол хочет вытеснить эти воспоминания из вашей памяти, хочет запутать вас. Но сегодня мы не позволим Сатане победить.

Я не стал закрывать глаза и видел, как Смид разглядывает других пациентов. Верхняя пуговица его белой рубашки была расстегнута, под ней проглядывала тонкая белая футболка и кусочек бледно-персиковой кожи. В фундаменте ЛД было множество подобных трещин, но, чтобы их обнаружить, требовалась внимательность.

С. опустилась рядом со мной на колени, вцепившись руками в мягкое сиденье. Лицо ее было скрыто длинными волосами. Возможно, она вспоминала о том, как родители обнаружили ее с собакой. Однако тот случай не мог в полной мере объяснить девиантную природу ее сексуальности. Один из постулатов «Любви в действии» гласил, что все мы оказались здесь либо из-за насилия, которому подвергались в прошлом, либо из-за пренебрежения окружающих. «Влияние очевидно», – сообщалось на страницах справочника. Мы оказались здесь, потому что греховное насилие в нашей семье сделало новый виток. «Мысля логически, можно предположить, что тот, кто стал жертвой греха, сам никогда не станет грешником, однако на деле мы видим обратное: насилие переходит из поколения в поколение, пронизывая всю родословную».

Я постарался вспомнить тот момент, когда между мной и родителями все изменилось.

– Кто-нибудь хочет поделиться? – предложил Смид. – Удалось сегодня кому-нибудь осознать произошедшее?

В подростковом возрасте, когда я помогал отцу на хлопковой фабрике, я часто убегал на дальние поля, где рядами лежали пыльные белые прямоугольные тюки спрессованного хлопка – фермеры собирали их с полей большими комбайнами, а я прятался в них от остального мира. Я находил самый длинный тюк в центре поля в десять футов высотой и потрошил его: вытаскивал спрессованный хлопок, погружал пальцы в темные, грязные, колющие внутренности, пока не выскабливал себе достаточно места в середине. Потом залезал внутрь – в нос ударял запах пестицидов и сырой земли, а рот наполнялся горьким привкусом деревни, – вспоминая слова отца, что тюк может обрушиться и тогда я задохнусь внутри, и это воспоминание об отцовской тревоге почему-то успокаивало меня. Так я и лежал – свернувшись калачиком в спрессованном хлопке, но он на меня не обрушивался; я прятался там, где никто не мог меня найти, а хлопок меня не проглатывал. Чувствуя спиной его мягкость, я закрывал глаза и проваливался в сон, время от времени просыпаясь, чтобы взглянуть на затухающий лоскут голубого неба, а когда оно становилось совсем темным, я понимал, что родители уже волнуются.

Отец, естественно, рассердился, когда узнал о моих хлопковых убежищах.

«Ты так себя угробишь!» – возмутился он.

Но на самом деле его больше волновало почему: почему его сын прячется от мира? Почему он рискует жизнью ради чего-то столь бессмысленного?

И тогда он решил простым языком объяснить мне процесс производства хлопка.

«Однажды все это станет твоим, – говорил он. – Однажды ты унаследуешь фабрику».

Он шаг за шагом рассказал мне обо всех ступенях производства, временами проверяя, запоминаю ли я услышанное. Я мало что запоминал; меня совсем не волновал хлопок, но ради папы я притворялся, что знаю ответы на его вопросы. Меня больше интересовало, как все выглядит, а не работает. Мне нравилось смотреть на то, как металлические зубья медленно прессуют хлопок, а поток из семян красиво ниспадает белым водопадом в специальное вместилище, куда их собирают для дальнейшего использования. Посреди царившего шума мягко и изящно падали пушистые хлопковые потоки. Разъясняя каждый этап производства, отец перекрикивал грохот машин и вел меня по фабрике, положив огрубевшую руку мне на плечо. Иногда он просил рабочих что-то объяснить. Я кивал в ответ, притворялся, что слушаю, а сам наблюдал, как в лучах света кружатся пылинки и пушинки и принюхивался к странному опьяняющему аромату поля.

Результатом производства становился чистый белый рулон хлопка, завернутый в мешковину, которую закрепляли металлическими ремнями. Мне это показалось невероятно красивым. Я проводил рукой по теплому, плотно упакованному хлопку и закрывал глаза, чтобы отгородиться от всего внешнего: от грохочущих машин, снующих рабочих, даже от отца. По ночам, лежа в постели, я представлял, что наволочки и простыни сделаны на нашей фабрике. Эта мысль не покидала меня в любой кровати, в которой мне доводилось спать, и помогала расслабиться во время приступов бессонницы.

Отец подарил мне главное: понимание моего одиночества, понимание ремесла и осознание жертвы, на которую окружающие шли ради моего комфорта. Процесс адаптации занимает время. Я не ждал, что папа мгновенно примет все перемены моей жизни, так же как и я – его. И все же я бы никогда не назвал наши размолвки насилием, хоть они и были во многом травмирующими. Но в ЛД к подобным отношениям никогда бы не отнеслись с пониманием.

– Вам есть что сказать? – спросил Смид и посмотрел на меня.

Я отвел взгляд.

В тот день нас посадили перед сценой двумя полукругами в главной аудитории ЛД. Солнечный свет проникал сквозь белые жалюзи, каждый из нас был окутан молчанием. Д. сидел рядом со мной. В тот день я позволил себе сесть ближе. Я чувствовал, что его взгляд вот-вот столкнется с моим.

– Неделя была непростой, – произнес Смид. Он вытащил на середину сцены складной металлический стул. – Нервы у всех на пределе. Однако сейчас не время расслабляться – необходимо продолжать путь, чтобы докопаться до сути нашей зависимости.

Вторая часть утренней встречи была довольно тоскливой: Т. признался, что прошлым вечером его снова преследовали суицидальные мысли. Пока он стоял и исповедовался перед нами, мы хором повторяли: «Мы любим тебя, Т.». Но мое сердце молчало. Я сочувствовал Т. и сказал бы ему об этом, будь у меня возможность. Но я не любил его. Как я мог любить человека, который вел себя так безвольно, требовал сочувствия к каждому своему шраму, к каждому признанию, человека, которого я совсем не знал? Мне казалось жалким и чуточку эгоистичным наносить себе телесные повреждения ради всеобщей любви, считать, что Господь и окружающие люди вдруг признают твою ценность при виде твоих ран и страданий. Такой была валюта «Любви в действии» – в ней шла бойкая торговля настоящими и мифическими шрамами, и от этого мне становилось тошно. Все старались перещеголять друг друга, принести на общий суд наиболее болезненный опыт. Иисуса ведь узнавали по его шрамам, а потому нас призывали поднять Его крест и следовать за Ним. Я чувствовал, как глубокий цинизм проникает в мои мысли.

Смид резко раскрыл складной стул, который гаркнул, как испуганная ворона.

– Сегодня вы встретитесь со своими страхами лицом к лицу. И у вас появится шанс продемонстрировать бесстрашие.

Д. прижал свою ногу к моей.

– Это что-то новенькое, – прошептал он.

Я скользнул взглядом вниз, на его ноги, скрытые от глаз Смида впередистоящим стулом, понаблюдал, как он сдвигает и раздвигает их, и вспомнил Вирсавию, искусительницу царя Давида, которая купалась в ванной в его дворце. Давид видел ее с крыши. Д. казался мне красивее с каждым днем. Он единственный меня понимал. В отличие от Хлои, Калеба и наставников, он ничего не требовал, достаточно было быть таким, какой я есть, с маской растерянности и тревоги на лице. Порой мне хотелось выйти за дверь и раз и навсегда покончить с конверсионной терапией, однако в следующее мгновение я мечтал, чтобы Д. увлек меня на пол и заставил читать «разгромные пассажи» из Библии, вновь и вновь, пока до меня не дойдет их смысл. Его красота наводила меня на мысль, что в этом конверсионном эксперименте есть некая ценность.

Смид поставил второй стул напротив первого. После отряхнул руки, повернулся к нам и улыбнулся улыбкой Джеффа Голдблюма с ямочками на щеках.

– Ну, кто первый? – спросил он.

По полукругу разлилось напряжение; все затаили дыхание. Мы не знали, что нас ждет, но было ясно, что речь пойдет о пережитом в детстве насилии, которое мы обсуждали утром. В расписании это занятие звалось «Стулом лжи». В голове возникали шприц, наполненный сывороткой правды, и детектор лжи с электродами, закрепленными на груди. Я почувствовал, как бедро Д. напряглось, когда он вытянул и прижал ко мне ногу. Я оттолкнул ее так сильно, что ножки его стула скрипнули по плитке и он едва не соскользнул с сиденья.

– Д., – произнес Смид, повернувшись на звук, – вам, кажется, не терпится поучаствовать.

– Конечно, сэр, – ответил тот, протискиваясь мимо меня к сцене.

Я отодвинул ноги в сторону, и его бедро коснулось моего колена. Проходя мимо, он бросил на меня мрачный взгляд.

– Садитесь сюда. – Смид указал на стул. – Представьте, что напротив вас сидит отец. Вы можете сказать ему то, что всегда хотели, но боялись.

Д. широко улыбнулся, уселся на стул и сложил руки на груди. Потом откашлялся и уставился в одну точку, туда, где находился его воображаемый отец. Я оглянулся выяснить, воспринимает ли кто-нибудь всерьез эту игру. С. кусала ногти, а Т. сидел, сунув руки в карманы черного кардигана. В конце аудитории в темно-синих брюках стоял администратор, скрестив руки на груди с выражением учтивости на лице. Заметив, что я на него смотрю, он ответил мне взглядом, говорившим: «Сосредоточься». Я отвернулся. Косби в комнате не было, чему я радовался. Без его пристального взора военного дышалось легче.

– «Если прозвучит признание, произойдет и исцеление», – процитировал Смид фразу из справочника.

То, что признание грехов должно быть публичным, подразумевалось само собой. В «Любви в действии» все работало по принципу «обнажи душу, и будешь спасен». Упражнение «Стул лжи» было совсем не сложным. Смид объяснил: представь перед собой отца и признайся во всех гневных чувствах, которые когда-либо к нему испытывал.

– Не подбирайте слова. Постарайтесь говорить искренне.

Я наблюдал, как Д. поддается чарам. Длинные пряди волос спадали ему на лоб, и он постоянно отбрасывал их назад, словно таким образом призывал в комнату живого отца. Потом он наклонился вперед, оперся локтями о колени и обхватил ладонями подбородок в позе сутулого мальчишки. Я представил, как он сидит в этой позе на диване в гостиной и читает фантастический роман.

– Хотите ему что-нибудь сказать? – спросил Смид.

Д. вновь отбросил волосы со лба и выпрямился. Казалось, он увидел путь, ведущий на следующую ступень; его взгляд смягчился, в глазах заблестели слезы. Он был в центре внимания. Смид стоял рядом, вперившись в «Стул лжи». Казалось, они одновременно увидели жестокого тирана.

– Папа, – начал Д., – я выучил наизусть все восемь «разгромных пассажей». Я изо всех сил старался стать хорошим христианином. Я поплатился за свои грехи и мучил себя, чтобы пройти до конца каждую ступень.

Смид кружил вокруг стульев, беспрерывно кивая, как будто обращался и к отцу, и к сыну одновременно. Самым важным здесь было поверить в вымысел, превратить отца в сосуд, полный боли и страха, вместо живого, сложного, дышащего существа, каким он был в действительности.

– …Человек, которого я хочу поцеловать больше всего на свете… – продолжал Д. В аудитории повисла тишина. Я едва дышал. Каждое новое слово обдавало нас жаром. Я не осмеливался смотреть в его сторону. – …То тепло, которое я чувствую в животе, когда приближаюсь к этому человеку; бесконечные вопросы, которые возникают у меня при чтении Писания. Теперь я понимаю. Все это – искушение, посланное дьяволом, чтобы смутить меня, поймать в сети зависимости.

– Аминь! – заорал Т. – Воистину!

Я слышал, как позади елозит С. Администратор-блондин подошел к правому краю сцены, не отрывая взгляда от невидимой трагедии.

– Азартные игры, алкоголизм, внебрачное сожительство, насилие – все это твои дары, папа. Но мне они больше не нужны. Я не принимаю их. Я бросаю твои дары и топчу их ногами.

И Д. рухнул на пол, захлебываясь от рыданий.

Смид подбежал к нему, положил одну руку ему на спину, а другую поднял в воздух и взмолился Господу, чтобы тот исцелил несчастного юношу. Через несколько секунд он проводил Д. к его месту. Я все еще боялся посмотреть на Д. Боялся, что, если подниму глаза, случится что-то страшное. Он готов был разорвать себя на части у меня на глазах, тогда как я изо всех сил пытался сдержаться и сохранить свою целостность. В следующий миг Смид жестом пригласил меня на сцену.

– Пришло время показать, что у вас на душе, – сказал он.

Он взял меня за локоть и повел к железному стулу. Сиденье было еще теплым. Я старался не смотреть на Д., который стоял на коленях у своего стула и трясся. Трудно было понять, действительно ли он переживает, или это лишь игра; и даже теперь, после того как перегорели предохранители и погас свет, я не верил до конца в его обращение, как и в обращение любого экс-гея.

– Вы видите своего отца? – спросил Смид, стоя позади меня.

Передо мной в лучах света вилась пыль, переливаясь там, где должен был сидеть мой отец. В потоках пыли я попытался вычленить отца, разглядеть его синий деловой костюм, черные с проседью волосы, расчесанные на пробор. Я постарался разбудить в себе ярость.

– Не спешите, – сказал Смид.

Всеобщее молчание давило на меня. Я ждал, что кто-нибудь нарушит его. Я вспомнил, как мы с папой играли в игру: каждый из нас загадывал число от одного до ста, а потом мы хором его называли. Каждый раз это были соседние числа – фокус, казавшийся чудом. Мне хотелось признаться перед всеми, что я никогда до конца не пойму отца, не смогу объяснить ему что-то очень важное, но что я люблю его несмотря ни на что.

Все молчали, и тогда я поднялся.

– Я не чувствую злости, – произнес я. – Почему я должен чувствовать злость?

На сцену выскочил блондин. Его лицо покраснело, руки сжались в кулаки.

– Ты целую неделю скрывал свои чувства, – налетел он. – Ты злишься, но не показываешь этого. Хоть ты и прячешь свою злость, мы все равно видим ее.

– Я не злюсь, – ровно ответил я. Я стоял на сцене, словно перед присяжными. Горячее солнце жгло спину. – Всё намного сложнее.

– Ничего не сложнее, – завелся блондин. Его лицо стало багровым. – Это ты все усложняешь. Ты злишься, потому что отец не принял тебя таким, какой ты есть. Тебе придется смириться с этим. Тебе следует накричать на него и открыть свои истинные чувства.

– Не собираюсь я ни на кого кричать, – сказал я, изо всех сил стараясь не показывать волнения.

– Тебя трясет! – заревел парень. – Всем видно, как ты злишься.

Я не заплачу, они не заставят меня плакать. Я не сводил взгляда с выхода из аудитории и старался не поворачиваться к Д.

– Выпусти то, что у тебя внутри, – сказал Смид – его голос зазвучал совсем близко, прямо позади меня.

К горлу подступили рыдания, но я сдержал их, проглотил. Моргнул несколько раз. Комната расплывалась.

– Не уверен даже, что ты хочешь измениться, – не унимался блондин. – Не уверен, что ты хоть раз сказал нам правду за все это время.

– Вы сумасшедшие, – произнес я, – вы все психи.

Я шагнул вперед и почувствовал, что смогу сделать еще один шаг.

– Я думал, что всё сложнее, – съехидничал блондин.

Я понял, что, если сосредоточусь на шагах, у меня хватит сил добраться до двери.

– Ты должен пройти первую ступень до конца, – сказал Смид. – Другого пути нет.

Я не оборачивался. Не смотрел на других. Только смотрел на красные буквы «ВЫХОД» над дверью.

– Если ты сейчас уйдешь, – сказал Смид, – ты никогда не исцелишься.

Каждый шаг придавал мне все больше сил, пока я наконец не выбежал в коридор и не оказался перед стойкой ресепшена.

– Отдайте мне телефон, – сказал я.

– Я не могу вам его вернуть, – улыбнулся человек за стойкой, – вы же знаете правила.

– Сейчас экстренный случай.

– Что случилось?

– Неважно.

Двери аудитории оставались закрытыми. Никто за мной не погнался. Парень на ресепшене вытащил телефон из общей кучи и протянул мне. Он больше не улыбался.

Я набрал мамин номер – она ответила сразу же.

– Мам, – сказал я, – мне нужна твоя помощь.

По дороге домой мы молчали. Мы не звонили папе; нам было страшно признаться в происшедшем. Мы не знали, как ему объяснить, потому что сами друг другу ничего не объяснили. Но когда горы Озарка вновь нас обступили, я ощутил, как смирительная рубашка привычно сжимает мне грудь, и понял, что если ничего не предприму, то мы так и будем жить во лжи среди непроизнесенных слов.

– Я не хочу туда возвращаться, – признался я.

– Мне сказали, что тебе необходимо лечиться еще несколько месяцев, – произнесла мама, – а может, и целый год.

Я слышал этот разговор с пассажирского сиденья, когда Косби наклонился к треснутому окну автомобиля, чтобы предупредить маму о сумасбродном поведении ее сына.

«Я не уверен, что он хочет вылечиться, – говорил он. – Ему нужно по меньшей мере еще три месяца лечения. Возможно, стоит даже на время уйти из колледжа».

Мама перестроилась в правый ряд. Я смотрел на траву за окном – коричневую от жары и засухи.

– Ты знал, что этот человек по образованию семейный психолог? – спросила мама. – Почему семейный психолог объясняет моему сыну, как стать гетеросексуалом?

Среди высохшей травы вдруг возник клочок земли из сухой красной глины. Красный цвет был ярким, как кровоточащая рана.

– Да пошли они… – вздохнул я.

– Что ты сейчас сказал? – удивилась мама.

Я схватился за пластиковую крышку подушки безопасности, вонзая ногти в щели; я хотел, чтобы подушка раздулась и отбросила меня назад. Я представил, что передо мной грудь отца: его сердце вздувается, взрывается, сдувается. Я жаждал боли Т., позора С. и гнева Д. Я жаждал уничтожить каждый нерв в своем теле.

Мама свернула на обочину, взметнув шлейф пыли. Мимо мчались и сигналили машины, пересекая две желтые сплошные полосы.

– Что случилось?

Я еще глубже вонзил пальцы в щели. В глазах застыли слезы, но я не собирался плакать. Красная глина за окном дразнила меня. Горы были готовы обрушиться на крышу машины. Через несколько минут я оставил попытки, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Мама молчала, прерывисто дыша.

– Господи, – наконец произнесла она, – ты хочешь убить себя?

Такой простой вопрос, вместо ответа на который я издал резкий животный крик. Я обхватил руками колени, поднял их к груди и прижался к пассажирской двери, упершись щекой в оконное стекло.

– Господи, – повторила мама, – больше ты туда не вернешься.

Она приняла мой жест за положительный ответ; ей хватило единственного доказательства, чтобы покончить с ЛД раз и навсегда. Она услышала мое «да», а я получил дар, который никто не мог у меня отобрать. Я остался жив, и теперь я это осознал. Жизнь – это все, в чем я нуждался.

Порой я вспоминаю о тех днях и спрашиваю себя: было ли это все на самом деле? Порой мне кажется, что «Любовь в действии» в конце концов свела меня с ума и что я, наверное, торчу в пустом коридоре и разговариваю сам с собой, как моя двоюродная бабушка Эллен. Если бы не справочник и бывшие наставники, с которыми я связался после ухода, я бы до сих пор сомневался в собственном здравомыслии и правильном восприятии того, что на самом деле произошло. И если бы мой отец настоял на своем, никто из нас никогда бы больше не заговорил об этом опыте. Несмотря на то что, когда я вернулся из «Любви в действии», он не задал ни единого вопроса, несмотря на то что с тех пор все наши разговоры сводились к неловкому молчанию, он молча принял тот факт, что конверсионная терапия не сможет меня изменить. После того как я покинул ЛД, он по-прежнему платил за обучение в колледже, даже не интересуясь тем, что я изучаю.

– Хочешь стать писателем? – повторил он, когда я рассказал ему о своей мечте. – Наверняка это очень увлекательно.

Иногда мне трудно поверить, что я жил в мире, где проповедовали столь крайние идеи, нацеленные на самоуничтожение. Но потом я включаю новости, читаю статьи и понимаю, что, хоть мой опыт и уникален, он вполне закономерен. Меньшинства по-прежнему подвергаются осуждению и манипуляциям как с гнусными, так и с благими целями, а опасные идеи по-прежнему порождают политическое напряжение по всему миру. Я до сих пор не могу понять – и, наверное, никогда не пойму, – как все мы, такие разные, оказались в одной лодке и что нас привело в «Любовь в действии». Фотографий, которые помогли бы мне найти ответ, не существует, поэтому я пофантазирую.

Я представляю Смида, который уходит от первой жены и оставляет позади все, что у него было. Представляю Д., который пытается стать другим в глазах гневного отца. Представляю маму, которая стоит на сцене рядом с мужем, новоиспеченным священником, и вспоминает ребенка, которого потеряла, а может, вспоминает меня.

Я снова и снова вспоминаю «Стул лжи». Я вижу отца и этот стул. Вижу отца ребенком, вижу, как он смотрит на своего отца, пока тот привязывает его мать к стулу в столовой и избивает. Вижу, как он крадется, прячется от него. А спустя десятки лет сидит в больничном кресле у кровати моего деда, чью жизнь подчистую высосал алкоголь, – единственный из всех детей, кто пришел проститься с умирающим стариком.

Я снова и снова представляю отца. Представляю, как он сжимает руку больного, как безмолвно плачет, ждет момента, чтобы сказать «прощай». Я не могу разгадать эту тайну: где-то в прошлом этих мужчин случился конец света, и все, что они друг о друге знали, переменилось; они цепляются за что-то, что, в свою очередь, цепляется за них… Что же это?.. Словно пророки прошлого, я жажду познать истину.

Эпилог

Из темноты выплывает голос Смида, который окутывает меня мягким и мелодичным звуком. Я лежу в кровати в крошечной квартирке в Оберне, штат Алабама. Уже два года я учусь в магистратуре по специальности «Писательское мастерство» и сейчас отдыхаю после того, как всю ночь писал сочинение о драме эпохи Возрождения, слушая передачу Айры Гласс «Эта американская жизнь» – единственное пристанище для свободно мыслящих в этом консервативном штате. Вдруг я чувствую на своем горле леденящую руку прошлого, когда слышу голос Смида, который возвращает меня в ЛД.

«Джон, вы можете изменить свою жизнь», – говорит голос.

Это запись одного из многочисленных выступлений Смида на религиозном телешоу. Он рассказывает, что голос Бога велел ему стать гетеросексуалом и что это случится, только если Смид будет поступать по Его наставлению.

Я на ощупь включаю лампу. В глаза бьет свет. Быть того не может. Его тайный позор стал достоянием общественности. Я вдруг испытываю странную ревность, словно никто, кроме меня, не имеет права слышать его слова. Тон интервью игривый – с расчетом на либеральную аудиторию, привыкшую шутить о «тех христианских организациях, которые утверждают, что гомосексуальность лечится». Тем же тоном говорят мои преподаватели – люди, настолько далекие от консервативных христианских взглядов, что в их речи всегда проскальзывает невольная небрежность; люди, выросшие в дружных семьях, поддерживавших их с пеленок.

Я стою у кровати, перед глазами плывут точки – оранжевые и желтые пятна кружатся на фоне белых стен комнаты. На одной стене зияют следы от гвоздей – я на днях снял фотографии с бывшим: болезненное напоминание о потере в длинной череде увядающих отношений и ухаживаний, сперва принятых, затем отклоненных, едва дело принимало серьезный оборот. Я никого не подпущу близко, и никто не может меня ранить.

И вот теперь снова звучит голос, который я старался забыть, воздвигая многочисленные барьеры, голос правды, опоздавшей лет на десять и уже не способной восстановить разрушенное.

«Подавляющее большинство гомосексуалов не способны изменить сексуальную ориентацию».

Вот так просто! Стоит только признаться в очевидной лжи, которую они втюхивали мне и моей семье, и травма излечена. Как будто это может возместить десятилетия растерянности и неуверенности в себе, последовавшие за крахом моей веры.

Это было его первое из многочисленных публичных извинений. Следующие несколько лет психологи, работавшие в организации, будут признавать свои ошибки, позировать для журналов, охотно давать интервью. «Исход» – зонтичная компания, под эгидой которой работала «Любовь в действии», – будет расформирован; в мире останется несколько подобных учреждений, но ни одно из них не будет таким популярным, как ЛД. И все же несколько упрямцев по-прежнему будут экспортировать мнение о том, что гомосексуальность излечима, в страны вроде Уганды.

История Смида станет типичной историей развития персонажа: тиран оборачивается реформатором. Многие наставники ЛД даже напишут книги. Смид опубликует за свой счет мемуары под названием «Бывший экс» (Ex’d Out) и начнет размахивать ими в каждом интервью. В своей короткой биографии на задней сторонке обложки он напишет слова, которые, пускай их и нельзя назвать ложью, заставляют меня трястись от бешенства.

Работает ли он один на один, ведет ли семейную терапию, выступает ли в церкви или по всему миру, открытые и искренние послания Джона всегда находят отклик в душах тех, кто жаждет быть принятым, любимым и понятым.

Пройдут годы, прежде чем я найду в себе силы дописать собственную историю, прежде чем смогу приступить к воспоминаниям. Время от времени я буду приезжать к родителям, словно чужак, заглянувший на огонек, и каждый раз погружаться в тот ад, в котором они живут с тех пор, как я покинул их, сомневающихся и полных страха, не совершили ли они непростительную ошибку, которую никогда уже не смогут исправить.

– Вам стоит разобраться во всем прямо сейчас, – скажет мама, указав сначала на отца, потом на меня. – Я отказываюсь быть вашим буфером.

Но я не последую ее совету. Не захочу даже взглянуть на отца, с которым после ЛД общаюсь посредством коротких имейлов и односложных фраз. Я выскочу из комнаты, поднимусь в свою спальню и захлопну за собой дверь. Упаду на мягкий матрас и уставлюсь в фактурный потолок, а потом опущу руки и лицо на прохладные простыни, вдыхая запах свежевыстиранной постели, пока родители приглушенными голосами будут обмениваться упреками по ту сторону двери. Взаимные упреки настолько войдут у них в привычку, что для них самих перестанут быть чем-то столь шокирующим, какими будут для меня. Пытаясь заглушить их голоса, я встану и нырну в шкаф в поисках своей коллекции «Книги на все времена», собранной во времена бурного увлечения классикой.

И, прикоснувшись к страницам с золотым обрезом, я наконец пойму, как близок был к тому, чтобы потерять свою страсть… и свою жизнь. После ЛД у меня ушли годы на то, чтобы догнать остальных, научиться жить в мире без ангелов и демонов. Каждый раз, когда я читал книгу или наталкивался на исторический факт, который баптистское воспитание учило меня отвергать, мне приходилось сражаться со смутным подозрением, что меня совращает Сатана. В закрытых группах жертв конверсионной терапии в фейсбуке я прочитаю признания о попытках суицида, и эти признания будут схожи с моими чувствами, отчего на миг мне покажется, что они исходят из моего собственного сознания. Я узнаю, что многие растеряли родных и боятся приближения зимних каникул, потому что остаются в эти периоды совсем одни и не все могут выдержать подобное испытание.

«Когда я думаю о том, с каким трудом мне придется выдержать еще один день, стараясь вести себя как обычный человек, мне просто хочется умереть», – признается одна из жертв конверсионной терапии.

«Я забыл, что значит быть самим собой, – пишет другой мужчина. – Каким я был до конверсионной терапии? Когда я пытаюсь вспомнить, меня не покидает мысль, что, может быть, я ошибаюсь. Вот что они сделали со мной. Они заставили меня усомниться в собственном здравомыслии».

«Я больше не разговариваю с родителями, – пишет женщина, – они по-прежнему считают, что мне нужна терапия. Кажется, они были бы только рады, будь я мертва».

С каждым годом хор голосов будет расти, предавая гласности десятилетия боли, потерь, разрушенных семей и отношений – потому что люди, не столкнувшиеся с подобной терапией, никогда не поймут то, что пришлось пережить нам, пациентам. На сайте Beyond Ex-Gay, посвященном всем выжившим, пользователи в деталях опишут последствия конверсионной терапии.

Сексуальная ориентация должна была быть частью моей жизни, а стала центром. Все вращается вокруг нее и моего страха быть разоблаченным.

Многочисленные попытки самоубийства, две госпитализации в психиатрическую клинику. Диагноз: серьезное биполярное расстройство второго типа и умеренное посттравматическое стрессовое расстройство. Психолог на конверсионной терапии сказал мне, что симптомы этих болезней вызваны «путаницей» в моей сексуальной ориентации.

Спустя одиннадцать лет я по-прежнему чувствую тошноту, когда прикасаюсь к мужчине. Мне сложно (практически невозможно?) поддерживать длительные отношения.

За эти годы я потерял связь с собой, потому что пытался стать кем-то еще. Я запутался во всем на свете: в отношении к Богу, в вере, в том, откуда я и куда мне идти. Я потерял друзей. Я часто испытываю настоящее отчаяние. Но стараюсь вернуть жизнь в нужное русло.

Я открою справочник «Любви в действии», прочту несколько предложений, и меня вновь с головы до ног окатит волна стыда, так что я не смогу больше сосредоточиться. Голос Смида вновь перебьет мой собственный, не дав мне произнести ни слова. Я буду сомневаться и перестану доверять своим воспоминаниям, буду часами воссоздавать сцены прошлого, столь заряженные эмоциями, что я не смогу описать словами то, что пережил. Я позову маму, чтобы расспросить ее, сяду с ней за стол и начну записывать ее слова, и каждый раз кто-нибудь из нас будет плакать. Мама начнет извиняться передо мной снова и снова. Я попытаюсь утешить ее, но у меня не получится, потому что все это было настоящим кошмаром, и мы никогда не сможем его забыть, и никогда не будем прежними. Наша семья никогда не станет такой, какой могла бы стать.

И еще Бог. Я не обращусь к нему ни разу за эти десять лет. Не потому что не хочу, чтобы Бога не было в моей жизни, а потому что больше не слышу Его голоса. То, что случилось со мной, сделало невозможным диалог с Богом, веру в Него без ненависти к себе. Наставники на конверсионной терапии забрали Его у меня; в какую бы церковь я ни зашел, я чувствую только мертвый груз в груди. Я переживаю пустоту там, где мог бы переживать великую любовь. Я продолжу экспериментировать с разными конфессиями, с разными религиями. Я буду искать. И хотя я больше не верю в ад, я по-прежнему боюсь попасть в него. Возможно, однажды я снова услышу Бога. А возможно, и нет. И с этой тоской мне приходится жить каждый день.

Однажды, когда мы решим, что боль уже позади, позвонит мама и скажет, что дьякон из нашей прежней церкви не хочет приглашать отца проповедовать во время службы, потому что какой-то человек встал и заявил, что, если у священника сын – открытый гомосексуал, это свидетельствует о духовном поражении такого священника. Родители попросят меня не писать эту книгу, потому что отец тогда не сможет быть пастором. Грехи отцов! Каждый шаг моего успеха станет напоминанием о конверсионной идеологии. Каждый шаг моего успеха станет непосредственной угрозой моему отцу.

Годы спустя я позвоню ему и скажу, что мне необходимо написать книгу, иначе я не смогу оправиться, иначе я никогда не пойму, кто я такой.

– Я только хочу, чтобы ты был счастлив, – скажет отец, и в его голосе прозвучит все то, от чего он готов был отказаться. – Правда хочу.

И я поверю ему.

Благодарности

Сначала я задумал написать только роман, и если бы не поддержка знакомых писателей из Университета Северной Каролины в Уилмингтоне, на подлинные воспоминания я бы не решился. Огромное спасибо Ане Альварес и сотрудникам издательской лаборатории Университета Северной Каролины в Уилмингтоне, а также всем великим писателям и профессорам, которые помогли мне в работе над первыми двумя главами, особенно Филиппу Джерарду и Нине де Грамон.

На моем пути было много фантастических учителей и наставников: Шантель Асеведо (наставница и близкий друг), Марта Бек, Карен Бендер, Клайд Эджертон, Патриция Фостер, Кристина Гарсия, Дебра Гвартни, Барри Лопес (он первым сказал мне «не останавливайся»), Хелен Роббинс, Террелл Теббеттс (мой первый наставник), Джуди Трой, Вирджиния Рей и многие другие, чьи имена, надеюсь, заполнят мои будущие книги.

История создания этой книги похожа на документальный фильм, только чуть менее правдоподобна. Благодаря моей подруге Кэти Фланн меня пригласили на ужин, где я встретил критика и писательницу Мод Ньютон (экстраординарный наставник). В какой-то момент после моего затянувшегося неловкого молчания Мод повернулась ко мне и спросила, о чем моя книга. «Я тоже пишу о фундаментализме, – сказала она после того, как я путано объяснил ей, что такое конверсионная терапия. – Не хотите сходить на вечеринку? Мой агент сказал, что я могу пригласить кого захочу». За этим последовала немного пьяная вечеринка, в результате которой я оказался в издательстве The Book Group, где рассказывал Уильяму Боггису о своей еще ненаписанной книге. Огромное спасибо Уильяму Боггису и Джули Барер из The Book Group, которые помогли мне подготовить мемуары к публикации, и моему блестящему редактору Лауре Персиасепе из издательства Riverhead, чья редактура всегда безошибочна и чей энтузиазм очень меня поддержал. Спасибо Меган Линч, которая решилась издать книгу, и всей команде Riverhead; спасибо Карен Майер за юридическую правку текста, я был счастлив иметь юриста на своей стороне.

Я хочу лично поблагодарить Элизабет Костову и Фонд имени Элизабет Костовой за поддержку в те времена, когда я был еще не уверен в своих силах. Спасибо всем друзьям за отзывы на мою книгу: Ханне Дела Круз Абрамс, Трею Багвеллу, Джону Бекеру, Эмме Болден, Эшли Кембелл (моему первому читателю и ближайшему наперснику в работе и жизни), Гарту Гринвеллу, Керри Хидли, Эмбер Худ, Кэти Джонс, Гейбу Мозли, Бену Тильмиру, Расти Торнсбургу, Эрику Трану и многим другим.

Спасибо Ивайло Везенкову за то, что готовил мне кофе по утрам, когда я писал, и за то, что поддерживал меня в самые трудные моменты, был рядом со мной, когда мне приходилось зарываться в воспоминания, которые я хотел бы забыть. Спасибо Лорел Змолек-Смит за творческие идеи, которые возникали у нее, когда мы бегали вместе после работы, и за то, что всегда заступалась за меня. Спасибо моим студентам из американского колледжа Софии, моим друзьям, моей семье, которые продолжают меня поддерживать. Особая благодарность моей тете Мэри Уодделл за поддержку в трудные времена.

Но самую большую благодарность я хочу выразить маме и папе, чья любовь все изменила.

Примечания

1

На свадьбе в Кане Галилейской Иисус совершил первое чудо, превратив воду в вино. – Здесь и далее прим. ред.

2

Hot rod (англ.) – американские автомобили с серьезными модификациями, которые создавались специально для гонок.

3

Street rod (англ.) – разновидность хот-родов. В отличие от хот-родов стрит-роды предназначались для повседневного пользования.

4

В Эвансвилле проходит ежегодный фестиваль винтажных автомобилей, в котором участвует около 4000 машин.

5

То есть южных штатах.

6

Меннонитство – одно из течений протестантизма, возникшее в эпоху Реформации в XVI веке.

7

Примерно 22 кг.

8

Чистый лист (лат.).

9

Имеется в виду глоссолалия, умение говорить на «иных языках»; у пятидесятников рассматривается как один из даров Святого Духа.

10

Imitation of Life (англ.) – художественный фильм 1934 года, экранизация одноименного романа Фанни Херст.

11

Здесь и далее строки из песни Creedence Clearwater Revival «Bad Moon Rising».

12

Джим Баккер – телепроповедник, автор и ведущий передачи The PTL Club, в которой он призывал зрителей переводить ему деньги. Позже его обвинили в мошенничестве.

13

Согласно библейской книге пророка Даниила, последний правитель Вавилона Валтасар устроил пир и использовал для еды и напитков священные сосуды. Вскоре из ниоткуда появилась рука и начертила на стене слова, которые расшифровали как предсказание Бога о гибели Валтасара и его царства.

14

Соприкосновение (англ.).

15

Гавайское платье свободного кроя.

16

Американский актер, сыгравший роль Иисуса Христа в фильме «Страсти Христовы».

17

До бесконечности (лат.).

18

Girls Gone Wild (англ.) – рекламные ролики «для взрослых», в которых девушки на спор раздевались перед камерой.

19

Тори Эймос – американская певица.

Content

Гаррард Конли
Стертый мальчик

От автора

Хронология движения экс-геев

I

Понедельник, 7 июня 2004 года

Прямолинейные люди

Среда, 9 июня 2004 года

Другие парни

Пятница, 11 июня 2004 года

Фильмы для заключенных

II

Мельчайшие детали

Суббота, 12 июня 2004 года

Диагноз

Понедельник, 14 июня 2004 года

Автопортрет

Среда, 16 июня 2004 года

Эпилог

Благодарности

Примечания