Шарлотта Бронте

Шерли

© Школа перевода В. Баканова, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

Глава 1. Кураты

В последние годы кураты[1] так и хлынули на север Англии: они густо населили горы, и в каждом приходе непременно найдется один, а то больше. Кураты достаточно молоды, чтобы проявлять недюжинную активность, и вроде бы творят добро. Однако речь пойдет вовсе не о недавнем времени, мы обратимся к началу века. Нынешние годы засушливы, выжжены солнцем, жарой, бесплодны, поэтому зенита мы будем избегать и погрузимся в полуденный отдых, проведем середину дня в дреме, мечтая о рассвете.

Читатель, если данная прелюдия наводит тебя на мысли о романтических историях, то ты ошибаешься. Предвкушаешь сантименты, поэзию и грезы? Ожидаешь любовных страстей, экзальтации и мелодрам? Умерь свой пыл, спустись с небес на землю. Тебя ждет история подлинная, чинная и обстоятельная, столь же неромантичная, как утро понедельника, когда всякий труженик просыпается и вздыхает, что пора вставать и отправляться на работу. Вряд ли можно сказать наверняка, что мне не удастся раздразнить твой аппетит, по крайней мере к середине или к концу трапезы, однако первое блюдо будет таким, которое добрый католик вкушает в Великую пятницу на Страстной неделе: холодная чечевица с уксусом, без масла; к ней подадут опресноки с горькими травами, и никакой тебе жареной баранины.

В последние годы, как уже сказано выше, на север Англии кураты хлынули настоящим ливнем, но в 1812 году до этого изобилия было еще далеко. Лица духовного звания встречались крайне редко: тогда ведь не существовало ни Общества помощи пастырям, ни Общества вспоможения куратам, чтобы протянуть руку помощи измученным заботами старым приходским священникам, снабдив их необходимыми средствами для содержания энергичных молодых коллег из Оксфорда или Кембриджа. В то время нынешних питомцев профессора Пьюзи[2] и орудия пропаганды заботливо укачивали в люльках либо омывали в купелях. При взгляде на них никому бы и в голову не пришло, что отутюженные оборки накрахмаленных чепчиков обрамляют личики тех, кому на роду написано стать непогрешимыми преемниками святого Павла, святого Петра или святого Иоанна. В складках ночных рубашонок ты вряд ли смог бы разглядеть белые стихари тех, кто в будущем начнет вбивать Слово Божье в души прихожан и ставить в тупик старых священников, яростно жестикулируя над кафедрой в одеянии, которое прежде лишь робко мелькало за аналоем.

Тем не менее даже в те скудные времена кураты кое-где встречались. На благодатных нивах Уэст-Райдинга, что в Йоркшире, в радиусе двадцати миль произрастали целых три бесценных отпрыска Аарона. Сейчас ты их увидишь, читатель. Входи в уютный домик посреди сада на окраине Уиннбери, затем в гостиную. Они обедают. Позволь их тебе представить: мистер Донн, курат прихода Уиннбери; мистер Мэлоун, курат Брайрфилда; мистер Свитинг, курат Наннели. Мистер Донн любезно пригласил собратьев откушать с ним. Заглянем на огонек, посмотрим и послушаем. Впрочем, сейчас они просто едят, а мы отойдем пока в сторонку и поговорим.

Все трое джентльменов – в расцвете лет, им свойственна типичная для их возраста кипучая энергия, которую престарелые главы приходов тщатся направить в благое русло, однако юных левитов мало привлекают духовные обязанности вроде исправного надзора за приходскими школами и частых визитов к недужным. Они находят эти обязанностями скучными, предпочитая расточать энергию на занятие более приятное для них, хотя в глазах прочих оно и кажется не в пример тягостнее и однообразнее, вроде рутинной работы ткача за станком. Им же подобный досуг служит неиссякаемым источником удовольствия.

Я говорю про беготню в гости друг к другу. Эти джентльмены носятся взад-вперед, однако их маршрут представляет собой вовсе не круг, скорее он имеет форму треугольника, по которому они снуют день и ночь, будь то зима, весна, лето или осень. Время года и погодные условия совершенно неважны: с необъяснимым рвением наши кураты бросают вызов метели и граду, дождю и ветру, слякоти и пыли, желая пообедать, попить чаю или отужинать вместе. Сложно сказать, что именно привлекает их в подобных встречах: вряд ли дружба, поскольку они постоянно ссорятся, и вряд ли религия – о ней они даже не упоминают. Теологические диспуты между ними случаются, но о благочестии речь не идет никогда. Вряд ли их привлекает еда и питье: кусок мяса и пудинг они могут съесть и дома, чай там ничуть не менее крепкий, гренки не менее сочные, чем подают их собратьям. Миссис Гейл, миссис Хог и миссис Уипп – соответственно, их квартирные хозяйки – утверждают, будто они делают это, лишь бы досадить ближнему. Очевидно, под «ближним» эти добрые женщины подразумевают самих себя, поскольку данная система взаимных набегов оборачивается для хозяек сплошной нервотрепкой.

Мистер Донн и его гости, как я уже сказала, обедают. Миссис Гейл им прислуживает, и в глазах ее сверкают отблески жаркого кухонного огня. Она полагает, что в последнее время жилец чересчур часто пользуется привилегией приглашать друга откушать (без дополнительной платы, поскольку жилье она сдает именно на таких условиях). Сейчас только четверг, тем не менее в понедельник на завтрак заглянул мистер Мэлоун, курат Брайрфилда, и остался обедать. Во вторник мистер Мэлоун и Свитинг зашли на чай, потом задержались на ужин, заняли свободную кровать и почтили хозяйку своим обществом за завтраком в среду. Теперь четверг, и вот они оба обедают, да еще наверняка останутся на ночь. Владей хозяйка французским, она выразилась бы так: C’en est trop[3].

Мистер Свитинг крошит на мелкие кусочки свой ростбиф и жалуется, что тот жестковат; мистер Донн утверждает, будто пиво выдохлось. В том-то и беда: веди они себя приличнее, миссис Гейл так не возмущалась бы; довольствуйся они тем, что им дают, она не возражала бы против частых посещений, однако «юные кураты кичливы и на всех взирают свысока. Обращаются с ней бесцеремонно лишь из-за того, что она не держит служанку и выполняет работу по дому сама, как делала ее мать; и всегда-то они бранят Йоркшир и его обитателей». Поэтому миссис Гейл не считает их джентльменами. «Старый приходской священник стоит целого гурта огольцов из колледжа – он-то знает, что такое хорошие манеры, он добр к людям всякого звания».

– Хле-ба! – кричит Мэлоун.

Даже по двум слогам в нем можно распознать уроженца родины клевера и картофеля. Миссис Гейл не выносит Мэлоуна больше двух других куратов, однако побаивается его из-за высокого роста и крепкого телосложения. У него мощные конечности и типично ирландская физиономия – не исконно ирландская, вроде Дэниела О’Коннела[4], а лицо североамериканского индейца, что свидетельствует о принадлежности к определенному типу ирландских джентри. Вид у него надменный и спесивый, больше подходящий рабовладельцу, нежели помещику над свободными крестьянами. Отец Мэлоуна считал себя джентльменом: он был беден и вечно в долгах, с огромным гонором; сын весь пошел в него.

Миссис Гейл принесла еще хлеба.

– Порежь, женщина! – велел гость, и «женщина» порезала, хотя первым ее побуждением было порезать самого курата – свободолюбивая йоркширская душа отчаянно бунтовала против его командного тона.

Аппетитом кураты всегда отличались отменным, и «жестковатое» мясо поглощали с большим успехом. «Выдохшееся» пиво тоже легко проскочило, в то время как йоркширский пудинг и две миски овощей были проглочены мгновенно, будто листва под натиском саранчи. Сыр также удостоился заслуженного внимания. Кекс с пряностями, поданный на десерт, исчез без следа. Его горько оплакал в кухне Абрахам, сын и наследник миссис Гейл, мальчик шести лет. Он надеялся отведать кусочек, и когда мать внесла пустое блюдо, зарыдал в голос.

Кураты без особого удовольствия потягивали довольно посредственное винцо. Мэлоун предпочел бы, разумеется, виски, но Донн, будучи англичанином, подобных напитков не держал. За вином они спорили, только вовсе не о политике, философии или литературе. Эти темы их совершенно не интересовали, впрочем, как и богословие – ни практическое, ни теоретическое. Они с упоением препирались из-за теологических нюансов, которые все остальные сочли бы пустыми, словно мыльные пузыри. Мэлоун угостился двумя бокалами вина, в то время как его собратья выпили по одному, и понемногу разошелся в свойственной ему манере, то есть начал дерзить, говорить грубости менторским тоном и шумно хохотать над своими же шутками.

Мэлоун поочередно насмехался над каждым из собеседников. У него имелся запас шуточек, которые он регулярно пускал в дело во время попоек вроде этой и редко уклонялся от привычного набора острот, поскольку не видел в том необходимости: не считал их однообразными и ничуть не заботился о мнении окружающих. Донну вечно доставалось за худобу, курносый нос и потертый сюртук шоколадного цвета, в который сей джентльмен облачался в дождливую погоду или при малейших признаках надвигающегося ненастья, а также за набор фраз из лексикона кокни и «прононс», коими он весьма гордился и считал, что они придают его речи некое изящество и выразительность.

Над Свитингом он подтрунивал из-за телосложения (тот был маленького роста и хрупок; по сравнению с Мэлоуном – совершенно мальчишка) и потешался над его музыкальными достижениями, поскольку тот играл на флейте и распевал гимны точно серафим, как считали юные леди в приходе. Глумился над тем, что он любимец женщин; дразнил матушкой и сестрами, к которым бедный Свитинг питал трепетные чувства и о каких имел глупость частенько упоминать в присутствии преподобного Пэдди, начисто лишенного родственных чувств.

Жертвы относились к наскокам Мэлоуна по-разному: Донн – с напыщенным самодовольством и хладнокровием, что помогало ему сохранять пошатнувшееся достоинство; Свитинг – с легкомысленным равнодушием, свойственным людям покладистого нрава, которые не претендуют ни на какое «достоинство».

Когда насмешки Мэлоуна стали чересчур оскорбительными, что произошло весьма скоро, они объединили усилия и набросились на противника с его же оружием. Для начала спросили, сколько мальчишек в тот день прокричали ему вслед «ирландский Петр» (Мэлоун был тезкой апостола, полное имя – преподобный Питер Огаст Мэлоун), когда он шагал по дороге. Осведомились, действительно ли в Ирландии среди духовенства принято носить в карманах заряженные пистолеты и дубинки в руках, отправляясь с визитами. И еще они поинтересовались об особом значении некоторых слов вроде «флер-р-р», «твер-р-рдый», «штур-р-рвал», «бур-р-ря» (так Мэлоун всегда произносил слова «флер», «твердый», «штурвал», «буря»), а также нанесли и прочие подобные контрудары, изощряясь кто во что горазд.

Такого ирландец, разумеется, не вынес. Поскольку Мэлоун не отличался ни добродушием, ни выдержкой, он впал в неистовство: выкрикивал ругательства, размахивал руками – Донн со Свитингом лишь смеялись. Он костерил их во всю силу могучей кельтской глотки, именуя саксами и снобами; они же дразнили его уроженцем завоеванных земель. Мэлоун угрожал им мятежом от имени своей «стр-р-раны», изрыгая лютую ненависть к господству англичан, они же попрекали его родину нищетой и эпидемиями. Гвалт в маленькой гостиной поднялся немыслимый: после столь ожесточенных нападок можно было ожидать, по меньшей мере дуэли, – однако мистер и миссис Гейл почему-то не встревожились и посылать за констеблем не стали. К подобным представлениям они давно привыкли и знали, что кураты никогда не обедают или не пьют чай без легкой разминки. Хозяева относились спокойно к последствиям этих невинных, хотя и шумных, ссор, понимая, что, в каких бы отношениях кураты ни расстались вечером, утром они вновь встретятся лучшими друзьями.

Достопочтенная супружеская чета сидела у кухонного очага, слушая звучный стук кулака Мэлоуна по столешнице красного дерева и последующий звон графинов и стаканов, насмешливый хохот объединивших усилия англичан и запинающийся от негодования голос ирландца, оставшегося в меньшинстве. Вдруг на крыльце загремели шаги и настойчиво застучал дверной молоток. Мистер Гейл пошел открывать.

– Кто там у вас наверху? – раздался голос в высшей степени выдающийся – гундосый и отрывистый.

– Ох! Это вы, мистер Хелстоун? Как теперь быстро темнеет! Я едва могу вас разглядеть. Пройдете, сэр?

– Сначала хочу узнать, надо ли мне входить. Кто там у вас наверху?

– Кураты, сэр.

– Что? Все трое?

– Да, сэр.

– Обедают?

– Да, сэр.

– Ясно.

Порог перешагнул мужчина в летах, весь в черном. Он прошел через кухню к внутренней двери, открыл ее, сунул голову в щель и прислушался. Шум наверху тем временем достиг апогея.

– Ого! – воскликнул он и повернулся к мистеру Гейлу. – И часто у вас так весело?

Будучи церковным старостой, мистер Гейл относился к куратам весьма снисходительно.

– Видите ли, сэр, они еще так молоды, – смиренно заметил он.

– Молоды? Палка по ним плачет! Негодные мальчишки! Даже будь вы протестантом, Джон Гейл, а не добрым сыном англиканской церкви, потакать подобному поведению все равно было бы недопустимо! Я не позволю…

Не закончив фразы, мужчина проследовал внутрь дома, закрыл за собой дверь и бросился вверх по лестнице. На пороге гостиной помедлил и прислушался, потом вошел без стука и предстал перед куратами.

Они остолбенели и притихли, нежданный гость тоже молчал. Невысокий, зато с прямой осанкой и широкоплечий, благодаря зоркому цепкому взгляду и крючковатому носу он напоминал коршуна. Шляпу с широкими загнутыми полями гость ни снять, ни хотя бы приподнять не потрудился и теперь стоял, скрестив руки на груди, и не спеша оглядывал своих так называемых юных друзей.

– Ну надо же! – начал он, уже не гнусавя, голосом глубоким и даже нарочито глухим, отчетливо выговаривая каждое слово. – Неужели чудо первой Пятидесятницы повторилось? Все снова заговорили на разных языках и перестали друг друга понимать? Где же они? Только что во всем доме стоял гам. Я слышал сразу семнадцать наречий: парфян и мидян, и эламитов, жителей Месопотамии, Иудеи и Каппадокии, Понта и Асии, Фригии и Памфилии, Египта и тех частей Ливии, что возле Киринеи, выходцев из Рима, иудеев и прозелитов, критян и аравийцев, – наверное, пару минут назад эта комната вмещала представителей всех перечисленных мною народов!

– Прошу прощения, мистер Хелстоун, – произнес Донн, – умоляю вас, присядьте! Не угодно ли бокальчик вина?

Его любезность осталась без внимания. Коршун в черном облачении продолжил:

– К чему я толкую о даре речи? Вот уж дар так дар! Я ошибся главой, книгой и заветом – принял Моисеев закон за благую весть, книгу Бытия за Деяния апостолов, долину Сеннаар за град Иерусалим. Оглушивший меня гам – вовсе не дар, а вавилонское столпотворение! Вы – апостолы? Это вы-то? Разумеется, нет! Вы трое зарвавшихся вавилонских каменщиков!

– Уверяю вас, сэр, мы просто болтали за бокалом вина после дружеского обеда. И тут принялись распекать протестантов…

– Ах так! Значит, протестантов распекали? Вот чем занимался Мэлоун? А по мне, так он разносил в пух и прах собратьев-апостолов. Вы пререкались друг с другом, подняв втроем гвалта не меньше, чем Моисей Барраклау, портной-проповедник, и его паства в секте методистов, когда впадут в религиозный экстаз. Знаю я, кто во всем виноват. Это ты, Мэлоун!

– Почему сразу я, сэр?

– Кто же еще! До твоего появления Донн и Свитинг вели себя тихо, и без тебя буянить перестали бы. Свои ирландские привычки тебе следовало оставить по ту сторону пролива. Дублинские студенческие нравы священнику не к лицу. Может, среди диких болот и гор Коннахта подобные художества и сходят с рук, однако в благоприличном английском приходе они бросают тень на того, кто их совершает, или, что гораздо хуже, на святую церковь, чьими смиренными служителями вы являетесь.

Пожилой священник читал юношам мораль не без высокопарности, держался чопорно, глядя на них коршуном; вопреки шляпе, черному сюртуку и гетрам, он больше смахивал на боевого офицера, распекающего подчиненных, чем на почтенного священника, наставляющего духовных сынов на путь истинный. От сурового загорелого лица не веяло ни евангельской кротостью, ни апостольским добросердечием; напротив, на нем прочертили глубокие борозды проницательность и твердость духа.

– Я видел Сапплхью, – продолжил он, – бредущего по грязи этим дождливым вечером читать проповедь в Милдин. Как я уже говорил, во время службы в сектантской молельне Барраклау ревет, словно рехнувшийся бык, а вы, джентльмены, расселись тут за полпинтой мутного портвейна и бранитесь будто сварливые старухи. Неудивительно, что недели две назад Сапплхью сумел обратить шестнадцать душ за день. Понятно теперь, как Барраклау, хотя он мерзавец и притворщик, удается собирать полную молельню разрядившихся в ленты и цветы девушек-ткачих, чтобы они могли убедиться, насколько костяшки его рук крепче краев деревянной купели. Понятно, что вы, будучи предоставлены сами себе, когда я, Холл и Боултби не прикрываем вас, частенько проводите службы в пустых стенах и читаете свою сухую проповедь лишь псаломщику, органисту да церковному сторожу. Но довольно об этом! Я пришел повидаться с Мэлоуном. У меня слово до тебя, военачальник[5].

– В чем дело? – недовольно осведомился Мэлоун. – Для похорон вроде уже поздновато.

– Ты во всеоружии?

– Ну да, руки есть, ноги есть. – И он поднял свои могучие конечности.

– Ишь какой прыткий! Я спрашиваю про настоящее оружие.

– Есть пистолеты, которые вы мне дали. Я не расстаюсь с ними. Ночью кладу заряженными на стул возле кровати. Еще есть трость-дубинка.

– Прекрасно. Сходи-ка ты на фабрику в лощине.

– А что там затевается?

– Пока ничего. Может, и обойдется, но Мур остался совсем один. Рабочих послал в Стилбро, в доме только он и две женщины. Самое время для его «почитателей» нанести визит, если они проведают, как легко это сделать.

– Ну, сэр, уж я-то к его «почитателям» не отношусь. Мне до него дела нет.

– Ха! Духу не хватает, Мэлоун?

– Вовсе нет. Если бы намечалась буза, я непременно пошел бы. Мур странный и нелюдимый, я никогда не понимал его, так что и шага не сделаю ради сомнительного удовольствия побыть в его компании.

– Буза вполне вероятна; может, даже бунт случится. Хотя шансов и маловато, спокойной ночь точно не будет. Мур заказал новые машины и вечером ждет доставки из Стилбро двух подвод ткацких и стригальных станков. Старший мастер Скотт с несколькими лучшими работниками отправились их забирать.

– Сэр, они наверняка доставят все в целости и сохранности.

– Мур говорит то же самое и никого не желает в помощь. И все же свидетель ему не помешает – так, на всякий случай. Что за беспечность! Сидит себе в конторе с открытыми ставнями, после наступления темноты разгуливает по лощине, по дороге в Филдхед и вдоль окрестных полей, будто он всеобщий любимец или же заговоренный… Злоключения Пирсона и Армитеджа – в обоих стреляли: в одного в собственном доме, в другого – на пустоши – ничему его не научили.

– Муру следует поостеречься и принять меры, сэр! – подхватил Свитинг. – Думаю, доведись ему услышать то, что слышал на днях я, он непременно бы так и поступил.

– И что ты слышал, Дэви?

– Вы ведь знаете Майка Хартли, сэр?

– Ткача-антиномийца?[6] Да.

– Когда Майк пьет несколько недель подряд, он, как правило, заканчивает тем, что приходит в дом священника в Наннели, чтобы высказать мистеру Холлу свои соображения по поводу его проповедей, изобличить тенденциозность учения о добрых делах и предупредить о том, что и он, и все прихожане блуждают в кромешной тьме.

– При чем здесь Мур?

– Сэр, помимо того, что Майк антиномиец, он вдобавок и страстный якобинец и левеллер[7].

– Знаю. Напившись, всегда бредит убийством монарха. Майк немного знаком с историей, поэтому частенько вспоминает тиранов, которых умертвили «мстители за кровь»[8]. Этот малый буквально помешан на убийствах венценосных особ и любых других лиц по причинам политическим. Мне доводилось слышать, будто к Муру он питает прямо-таки нездоровую тягу. Ты имеешь в виду это, Свитинг?

– Вы выразились как нельзя точнее, сэр. Мистер Холл считает, что Майк не испытывает к Муру личной вражды. Майку даже нравится с ним потолковать, и он к нему привязан, однако вбил себе в голову, что пример Мура должен послужить для острастки прочих. Недавно он расхваливал Мура перед мистером Холлом, назвав его самым башковитым мануфактурщиком в Йоркшире, и объявил, что по этой причине Мур должен стать искупительной жертвой… Как думаете, сэр, Майк в своем уме? – спросил Свитинг.

– Сложно сказать, Дэви. Он может быть безумен, себе на уме или же и то и другое сразу.

– Сэр, у него якобы бывают видения.

– По части видений он почище Иезекииля или Даниила. Явился ко мне в прошлую пятницу, когда я уже ложился, и сообщил, будто в тот день ему было видение.

– Рассказывайте, сэр! Что ему привиделось?

– Дэви, твой орган любопытства чрезвычайно развит. У Мэлоуна он отсутствует вовсе. Его не интересуют ни убийства, ни видения. Взгляни-ка на этого здоровущего, равнодушного ко всему Сафа!

– Какого-такого Сафа, сэр?

– Так я и думал, что ты не знаешь. Это из Ветхого Завета, почитай на досуге. Мне известно лишь его имя и племя, но с младых ногтей я привык считать его добродетельным здоровяком, нескладным и невезучим. Саф погиб в Гобе от руки Сивхая…

– Сэр, так что там за видение?

– Подожди, Дэви, сейчас услышишь. Донн кусает ногти, Мэлоун зевает, так что я расскажу тебе одному. К сожалению, Майк остался без работы, как и многие другие. Недавно его нанял мистер Грейм, дворецкий сэра Филиппа Наннелийского, для выполнения кое-каких работ. Если верить Майку, после обеда он ставил изгородь и вдруг услышал вдали оркестр – горны, флейты и трубу. Звуки доносились из леса, и он принялся гадать, откуда там взяться музыке. Майк всмотрелся. Среди деревьев двигалось нечто красное, как маки, и белое, как цветы боярышника. В лесу таких пятен виднелось много, потом они хлынули в парк. Майк решил, что это солдаты – тысячи и даже десятки тысяч, однако шуму от них было не больше, чем от мошкары теплым летним вечером. Майк утверждал, что они построились и промаршировали по парку полк за полком. Он последовал за ними на выгон, вдалеке все так же играла музыка. На выгоне они устроили маневры. В центре стоял человек в алом и отдавал приказы. Майк прикинул, что они растянулись акров на пятьдесят. Он наблюдал за ними полчаса, потом они молча промаршировали прочь. За все это время он не слышал ни голоса, ни поступи – лишь музыканты играли торжественный марш.

– Куда они пошли, сэр?

– В направлении Брайрфилда. Майк последовал за ними. Когда они проходили мимо Филдхеда, откуда ни возьмись появился столб дыма, какой мог бы изрыгнуть целый дивизион артиллерии, бесшумно растекся над полями, над дорогой, над выгоном и подкатился к самым его ногам синей дымкой. Облако рассеялось, и Майк огляделся в поисках солдат, однако они исчезли… Он поступил как мудрый Даниил: не только описал видение, но и дал свое толкование. Заявил, что оно предрекает кровавую бойню и гражданскую войну.

– Вы ему верите, сэр?

– А ты, Дэви? Мэлоун, почему ты еще здесь?

– Сэр, странно, что вы сами не остались с Муром. Вам ведь нравятся подобные приключения…

– Мне следовало бы остаться, но, увы, я договорился поужинать с Боултби, когда он вернется с собрания Библейского общества в Наннели. Я обещал прислать в качестве своего заместителя тебя, чему Мур, кстати, вовсе не обрадовался, поскольку предпочел бы меня. Питер, будь угроза реальна, я непременно отправился бы с тобой. В случае нужды ударь в фабричный колокол. Ты давай иди, если только… – пастор повернулся к Свитингу и Донну, – если только Дэви Свитинг или Джозеф Донн не захотят тебя подменить. Что скажете, джентльмены? Поручение весьма почетное, не без привкуса опасности, ведь в стране нынче неспокойно, а Мур и его мануфактура раздражают многих. Не сомневаюсь, что под вашими жилетами бьются отважные рыцарские сердца. Пожалуй, я чересчур благоволю своему любимцу Питеру. В качестве паладина мне следовало выбрать малютку Давида или непогрешимого Иосифа! Мэлоун – большой неуклюжий Саул и годится лишь для того, чтобы передать свое оружие вам. Доставай же пистолеты, давай сюда свою дубинку!

Многозначительно усмехнувшись, Мэлоун вынул пистолеты и протянул собратьям. Энтузиазма они не проявили. С изящной скромностью оба джентльмена попятились от предложенного оружия.

– Я к ним даже не прикоснусь! – заявил Донн. – Сроду оружия в руках не держал.

– С мистером Муром я едва знаком, – пробормотал Свитинг.

– Если ты в руки не брал пистолетов, попробуй же, каковы они на ощупь, великий сатрап Египта! Что же до тебя, малыш менестрель, ты наверняка предпочитаешь сражаться с филистимлянами при помощи своей флейты. Передай им шляпы, Питер. Пусть идут оба!

– Нет-нет-нет, сэр! Моей матушке это не понравится, мистер Хелстоун!

– А у меня есть правило: никогда не встревать в подобные дела, – сообщил Донн.

Хелстоун сардонически ухмыльнулся, а Мэлоун, заржав как лошадь, убрал пистолеты, взял шляпу и дубинку, потом заметил, что настроен хорошенько побузить и надеется, что шайка грязных ткачей не преминет нагрянуть нынче к Муру. С этими словами он удалился, перепрыгивая через две ступеньки, и хлопнул входной дверью так, что весь дом содрогнулся.

Глава 2. Фургоны

Тьма была непроглядная, звезды и луну затянули тяжелые серые тучи. Точнее, серыми они выглядели бы при свете дня, вечером же казались густо-черными. Мэлоун не питал склонности к наблюдениям над природой, по большей части он вообще не замечал происходящих в ней перемен. Мэлоун мог прошагать много миль прелестным апрельским днем и даже не увидать извечных забав земли и небес – как солнечный луч целует зеленые холмы, и они светлеют, улыбаясь, или как над ними проливает слезы дождь, укрывая вершины растрепанными локонами облаков. Он не замечал разницы между сегодняшним небом – расплывчатым протекающим сводом, черным везде, кроме полоски на востоке, где плавильные печи металлургических заводов Стилбро отбрасывают на горизонт дрожащие огненные всполохи, – и тем же небом в безоблачную морозную ночь. Он не задавался вопросом, куда исчезли созвездия и планеты, и не сожалел об иссиня-черной безмятежности воздушного океана, который прежде пронзали эти белые островки, теперь поглощенные другим океаном, гораздо более буйным и густым. Он упорно несся своим путем, чуть склонившись вперед и сдвинув шляпу на затылок в типично ирландской манере.

«Топ-топ», – прогремел Мэлоун по мощеному участку, где дорога могла похвастать подобными усовершенствованиями. «Плюх-плюх», – пронесся он по заполненной водой колее, где щебень сменила мягкая грязь. Он обращал внимание лишь на надежные ориентиры: шпиль церкви в Брайрфилде, огни «Редхауса». Это был трактир, и, проходя мимо, Мэлоун так засмотрелся на свет, лившийся из окон с короткими занавесками, стаканы на круглом столе и гуляк на длинной дубовой скамье, что едва не свернул с пути. Он с тоской подумал о виски с содовой. В другом месте курат непременно осуществил бы заветную мечту, однако за столом собрались прихожане мистера Хелстоуна, прекрасно его знавшие. Мэлоун вздохнул и отправился дальше.

С большой дороги пришлось свернуть, поскольку расстояние до фабрики можно было изрядно сократить, пройдя полями, сейчас пустыми и унылыми. Мэлоун зашагал напрямик, перепрыгивая через живые изгороди и каменные ограды. Он миновал всего одно строение – похожее на помещичий дом, хотя и неправильной формы. Высокий фронтон, длинный фасад, затем фронтон пониже и густой ряд дымовых труб. Позади дома росли несколько деревьев. В темном здании не горело ни одно окошко. Царила полная тишина, которую нарушал только звук льющейся с крыш воды и завывание ветра среди дымоходов и ветвей.

Мэлоун миновал особняк, ровные прежде поля резко пошли под уклон. Внизу лежала лощина, из которой доносился шум воды. Во тьме мерцал огонек. На свет этого маяка он и устремился.

В густой темноте проступили очертания маленького белого домика. Мэлоун приблизился и постучал. Открыла молоденькая служанка. Свеча в ее руках осветила узкий коридорчик и лестницу. Двойные двери, обитые алым сукном, и ковер того же цвета удачно контрастировали со светлыми стенами и белым полом, придавая убранству ощущение чистоты и свежести.

– Полагаю, мистер Мур дома?

– Да сэр, но он вышел.

– Куда?

– В контору.

И тут открылась одна из алых дверей.

– Сара, фургоны приехали? – раздался женский голос, и выглянула его обладательница.

Не богиня, о чем недвусмысленно свидетельствовали папильотки в волосах, но и не горгона, хотя Мэлоун склонялся ко второму варианту. Несмотря на свой внушительный рост, он съежился, сконфуженно попятился обратно под дождь, бормоча: «Схожу-ка я к нему», – и поспешно ринулся по дорожке через темный двор к огромной черной фабрике.

Рабочий день закончился, люди разошлись по домам. Станки бездействовали, все было заперто. Мэлоун обогнул здание. Сбоку в чернильной темноте светился еще один огонек. Курат оглушительно забарабанил в другую дверь, воспользовавшись толстым концом дубинки. В замке повернулся ключ, и дверь открылась.

– Джо Скотт, это ты? Что там с фургонами?

– Нет, это я. Меня послал мистер Хелстоун.

– А, мистер Мэлоун… – В голосе прозвучало едва уловимое разочарование. Немного помолчав, Мур подчеркнуто вежливо продолжил: – Прошу вас, входите. Я чрезвычайно сожалею, что мистер Хелстоун решил вас озадачить в столь поздний час. Я ведь говорил ему: в такой ненастный вечер в том нет ни малейшей необходимости… Прошу, входите.

Мэлоун последовал за ним через темное помещение, в котором ничего было не разглядеть, в освещенную комнату, показавшуюся ему особенно яркой и светлой после часа скитаний во тьме и тумане. Несмотря на пылающий камин и изящную лампу на столе, обстановка была самая простая: дощатый пол, три-четыре выкрашенных зеленой краской стула с жесткими спинками, вероятно, позаимствованных с кухни фермерского дома, крепкий добротный стол, на серых стенах – планы зданий и озеленения территории, чертежи станков.

Впрочем, Мэлоуна обстановка вполне устроила. Он снял промокшие сюртук и шляпу, повесил сушиться, пододвинул колченогий стул к камину и сел, едва не касаясь коленями раскаленной решетки.

– Удобно же вы устроились, мистер Мур. Тут весьма уютно.

– Моя сестра будет рада принять вас в доме, если пожелаете.

– Ох, нет! Лучше оставим дам в покое. Я никогда не искал их общества. Мистер Мур, вы же не путаете меня с моим другом Свитингом?

– А кто из них Свитинг? Джентльмен в коричневом пальто или мелкорослый джентльмен?

– Тот, что помельче, из Наннели: кавалер мисс Сайкс, влюбленный во всех шестерых сестер! Ха-ха!

– Думаю, в данном случае лучше влюбиться в шестерых сразу, чем в одну.

– Одна мисс Сайкс нравится ему особенно. Когда мы с Донном принудили его наконец определиться с избранницей, что за пташку в этой прелестной стайке он назвал – как вы думаете?

– Разумеется, Дору или Гарриет, – со странной улыбкой ответил Мур.

– Ха-ха! Угадали. Но почему именно эти две?

– Они самые статные и красивые, а Дора обладает пышными формами. Поскольку ваш друг Свитинг мелкий и тощий, я заключил, что он выберет свою противоположность, следуя общеизвестной истине.

– Вы правы, это Дора. Только шансов у него никаких, не так ли, Мур?

– Что есть у Свитинга, кроме сана?

Вопрос невероятно развеселил Мэлоуна. Он хохотал минуты три, прежде чем ответить.

– Что есть у Свитинга? Ну, у Дэвида есть арфа…точнее, флейта, что почти одно и то же. Еще часы дутого золота, кольцо и монокль – вот и все его богатство.

– Как же он собирается наскрести хотя бы на наряды для мисс Сайкс?

– Ха-ха! Отлично сказано! Обязательно спрошу у него при встрече. Я вдоволь над ним покуражусь! Свитинг наверняка рассчитывает, что старик Сайкс расщедрится. Ведь он же богат? Они живут в большом доме.

– Кристофер Сайкс – крупный делец.

– Значит, богат.

– Ему есть куда вложить средства. В наши тревожные времена Сайксу тратить капитал на приданое дочерям все равно что мне снести свой домик и построить на его руинах особняк размером с Филдхед.

– Знаете, что я недавно слышал, Мур?

– Нет. Вероятно, что я собираюсь предпринять нечто подобное. Ваши брайрфилдские сплетники способны и не на такие домыслы.

– Что вы собираетесь взять в аренду Филдхед (проходя сегодня мимо, я подумал: что за мрачное местечко!) и привести туда мисс Сайкс в качестве хозяйки. Короче говоря, жениться на ней! Ха-ха! И на ком же – разумеется, на Доре! Вы ведь сами сказали, что она красивее своих сестер.

– Хотел бы я знать, сколько раз молва едва меня не женила с тех пор, как я перебрался в Брайрфилд. Мне по очереди прочили буквально каждую девицу на выданье в округе. Сначала двух мисс Уинн – сначала брюнетку, потом блондинку, затем рыжеволосую мисс Армитедж и перезрелую Анну Пирсон. И вот вы взваливаете мне на плечи все племя девиц Сайкс! Бог знает, на чем основываются эти сплетни. В гости я не хожу, женского общества избегаю не менее усердно, чем вы, Мэлоун. Если я и бываю в Уиннбери, то лишь затем, чтобы наведаться в контору к Сайксу или к Пирсону, и разговариваем мы вовсе не о брачных союзах; мысли наши заняты отнюдь не матримониальными планами и приданым. Сердца наши полны забот о тканях, каких нам никак не продать, о рабочих, кого мы не можем нанять, о фабриках, которые простаивают, и прочих превратностях жизни. Посему в них не остается места глупостям вроде ухаживаний.

– Я с вами совершенно согласен, Мур. Мне ненавистна сама идея брака – я имею в виду обычный, заурядный брак из сентиментальных побуждений – двое нищих дуралеев решают создать союз, скрепив его узами бредовых чувств. Что за чушь! Однако выгодная партия, которая основывается на взаимном уважении и стабильном доходе, вовсе не так уж плоха, верно?

– Да, – рассеянно кивнул Мур, словно предмет беседы его нисколько не интересовал. Он сидел у камина, глядя на огонь с озабоченным видом, и вдруг насторожился: – Что это? Вы слышите стук колес?

Поднявшись, Мур распахнул окно, прислушался и снова прикрыл створки.

– Ветер усиливается, – заметил он, – да и воды в ручье прибавилось, вот он и шумит, струясь по лощине. Я ждал фургоны к шести часам, а сейчас почти девять.

– Неужели вы всерьез считаете, что установка новых машин поставит вас под удар? – спросил Мэлоун. – Похоже, Хелстоун в этом уверен.

– Лишь бы только станки прибыли благополучно и оказались в стенах фабрики! Тогда разрушители машин будут мне не страшны. Пусть попробуют сунуться! Моя фабрика – моя крепость!

– Незачем бояться этих жалких проходимцев, – глубокомысленно заметил Мэлоун. – Вот если бы они заявились сегодня, я бы им показал! Увы, по дороге я вообще никого не встретил. Просто тишь да гладь.

– Вы шли мимо «Редхауса»?

– Да.

– Оттуда нам ничто не грозит. Опасность может прийти со стороны Стилбро.

– Думаете, угроза есть?

– Если эти парни нападали на других, то и ко мне могут заявиться. Разница вот в чем: во время нападений большинство мануфактурщиков буквально цепенеют от страха. Взять, к примеру, Сайкса: когда подожгли и спалили дотла его цех, а ткани посрывали с сушилок, разорвали в клочья и расшвыряли по округе, злоумышленников он даже искать не стал. Опустил лапки, будто кролик в пасти у хорька! Уж я-то им спуску не дам – буду защищать свое дело, фабрику и станки!

– Хелстоун говорит, что они – ваши божества, королевские указы[9] вы считаете семью смертными грехами, политик Каслри для вас – антихрист, а партия войны – его легионы.

– Да, я их ненавижу, потому что они несут мне разорение. Они стоят у меня на пути. Из-за них я не могу претворить свои планы в жизнь. Они мешают мне на каждом шагу!

– Мур, вы же вроде богаты и успешны?

– Я весьма богат сукном, которое мне не продать. Загляните на склад, и увидите, что он под крышу забит рулонами. Роукс и Пирсон находятся в тех же обстоятельствах. Раньше они отправляли ткань в Америку, но королевские указы лишили их рынка сбыта.

Мэлоун не был готов поддерживать подобный разговор, поэтому он начал постукивать каблуком о каблук и зевать.

– А тем временем, – продолжил Мур, увлекшись течением собственных мыслей и не замечая признаков скуки, которые стал проявлять его гость, – в Уиннбери и Брайрфилде обо мне распускают нелепые сплетни и за глаза сватают одну девицу за другой! Будто в жизни человеку и заняться нечем, кроме как поухаживать за какой-нибудь юной леди, потом отправиться с ней в церковь и в свадебное путешествие, по возвращении нанести визиты всей родне и, наконец, «зажить семейной жизнью». Oh, que le diable emporte![10] – Он оборвал свою страстную речь и уже спокойно добавил: – Похоже, ни о чем, кроме брака, женщины не говорят, да и думают только об этом; неудивительно, что того же они ждут от мужчин.

– Конечно-конечно, – закивал Мэлоун, – только нужно ли из-за этого переживать?

И он засвистел, нетерпеливо оглядываясь, словно чего-то ждал. На сей раз Мур намек понял.

– Мистер Мэлоун, после прогулки под дождем вам наверняка требуется подкрепиться. Я совершенно забыл про гостеприимство!

– Ничего страшного, – заверил священник, однако вид у него стал такой, будто хозяин угодил в самую точку.

Мур поднялся, открыл шкаф и произнес:

– Я люблю, когда под рукой есть все необходимое и мне не приходится полагаться на милость женщин и обращаться в коттедж за каждым куском или глотком. Я часто провожу здесь вечера, ужинаю и ночую на фабрике с Джо Скоттом. Иногда даже заменяю сторожа. Сна мне требуется немного, вдобавок люблю побродить ясной ночью часок-другой по округе с мушкетом. Мистер Мэлоун, вы сумеете пожарить баранью котлету?

– Давайте попробуем. В колледже я жарил их сотнями.

– Тогда вот вам котлеты, вот рашпер. Переворачивайте их пошустрее. Вы же знаете секрет приготовления сочных котлет?

– Доверьтесь мне, и увидите! Давайте нож и вилку, Мур.

Курат засучил рукава и энергично принялся за стряпню. Фабрикант поставил на стол тарелки, хлеб, бутылку темного стекла и два стакана. Затем извлек из своих тайных запасов медный чайничек, наполнил его водой из большого глиняного кувшина в углу, повесил над огнем возле шипящего рашпера, достал лимоны, сахар и небольшую фарфоровую чашу для пунша. Мур принялся смешивать пунш, и вдруг его отвлек стук в дверь.

– Это ты, Сара?

– Да, сэр. Вы придете ужинать?

– Нет, сегодня останусь ночевать на фабрике. Запри двери и передай хозяйке, чтобы ложилась спать. – Мур вернулся к пуншу.

– У вас в хозяйстве полный порядок, – одобрительно заметил раскрасневшийся Мэлоун, переворачивая котлеты над огнем. – Вы-то не подкаблучник в отличие от бедняги Свитинга, который… Ух! Как сильно брызжет жир! Руку обжег… Удел которого – находиться под властью женщин. Уж мы-то с вами, Мур – эта поджаристая и сочная котлетка для вас, – мы-то точно будем хозяевами в своем доме!

– Не знаю, никогда об этом не задумывался. Если хозяйка будет красивая и кроткая, то почему бы и нет?

– Котлеты готовы. Как там пунш?

– Уже налил. Попробуйте. Когда вернется Джон Скотт со своими подручными, налью им тоже, если только станки прибудут в целости.

За ужином Мэлоун совсем разошелся: громко хохотал над пустяками, плоско шутил и сам себе аплодировал. Мур неизменно сохранял спокойствие. Настало время, читатель, познакомиться с ним поближе. Пока Мур сидит за столом, я нарисую его портрет.

Поначалу Мур производит довольно странное впечатление. Худощавый, смуглый, лицо землистого цвета, темные волосы свободно падают на лоб – все в нем выдает иностранца. Похоже, на туалет он тратит совсем мало времени, иначе одевался бы с бо́льшим вкусом. Видимо, он не догадывается, что красив: черты у него изящные, с присущей южанину симметричностью, четкостью и правильностью линий. Наблюдатель этого не заметит, пока не вглядится пристальнее, поскольку выражение тревоги на осунувшемся лице скрадывает его красоту. Глаза у Мура большие и серьезные, взгляд сосредоточенный и задумчивый, скорее пытливый, чем приветливый. Когда он складывает губы в улыбку, лицо его преображается – не то чтобы оно становится открытым или веселым, однако на нем проступает сдержанное обаяние, свидетельствующее о чуткой, возможно даже – доброй, душе и о чувствах, которые он проявляет к своим близким: терпении, снисходительности и преданности. Мур еще молодой, лет тридцати, высокий и стройный. Говорит с несуразным акцентом, и хотя пытается сгладить его нарочитой небрежностью произношения, это режет слух британца, особенно йоркширца.

И в самом деле Мур британец лишь наполовину. Он родился и вырос на чужой земле. Смешанная кровь отражается и на его симпатиях (взять, к примеру, патриотизм) Мур не способен примкнуть ни к партии, ни к религиозному течению, ни даже приспособиться к климату или к обычаям страны, поэтому стремится отмежеваться от любой компании, в которой оказывается, и неизменно руководствуется собственными интересами Роберта Жерара Мура, не считаясь с филантропическими соображениями общественного блага, с коим упомянутый не желает иметь ничего общего.

Наследственное призвание Мура – торговля: антверпенские Жерары занимались коммерцией на протяжении двух столетий. Некогда они были богаты, потом пустились в сомнительные сделки и запутанные махинации, катастрофические последствия которых и подорвали их кредит. С дюжину лет торговый дом балансировал на шатком фундаменте, и в конце концов окончательно рухнул, не пережив потрясений Французской революции. За собой он потянул английскую и йоркширскую фирмы Муров, напрямую зависевших от антверпенского торгового дома. Один из партнеров, проживавший в Антверпене Роберт Мур, женился на Гортензии Жерар в надежде, что невеста унаследует долю акций своего отца, Константина Жерара. Как видим, она унаследовала лишь долговые обязательства фирмы, и эти же обязательства, хотя и надлежащим образом оговоренные с кредиторами, в свою очередь получил по наследству ее сын Роберт, который, по слухам, мечтал когда-нибудь все выплатить и возродить рухнувший торговый дом Жерара и Мура в прежнем величии. Видимо, он принял прошлые неудачи фирмы слишком близко к сердцу, и детство, проведенное под боком унылой матери в предчувствии грядущего краха, а затем юность, смятая безжалостной бурей, отпечатались в его памяти отнюдь не золотыми буквами.

Однако если Мур и намеревался возродить былое величие торгового дома, то вложить в дело значительные средства оказался не в силах. Пришлось довольствоваться малым. Прибыв в Йоркшир, он – чьи предки владели многочисленными складами в порту и фабриками в городе, особняком и поместьем – смог лишь арендовать фабрику по производству сукна в самой глуши, поселиться в домике по соседству и добавить к своим владениям несколько акров прилегающей земли на обрывистом склоне лощины, где журчал фабричный ручей. Там Мур выпасал лошадь и установил сушильни. За это он вносил немалую арендную плату (во время войны все обходится недешево) опекунам наследницы поместья Филдхед.

К моменту начала нашей истории Мур прожил в округе всего пару лет, однако успел показать себя арендатором деятельным. Обшарпанный домик превратился в опрятное, со вкусом обставленное жилище. На прилегающем участке Мур разбил огородик, который возделывал с истинно фламандским усердием и аккуратностью. Что касается фабрики, то здание было обветшалое, станки давно устарели, поэтому Мур с самого начала испытывал величайшее презрение к организации производства и способу ведения дел. Он нацелился на радикальные преобразования, однако этому препятствовало отсутствие достаточных средств, что чрезвычайно угнетало его. Мур всегда рвался вперед – таков был его девиз, – но нищета неизменно обуздывала эти порывы. Образно выражаясь, с удил Мура даже пена летела, когда они натягивались слишком сильно.

От человека в подобном состоянии не следует ожидать размышлений о том, не причинит ли он своими действиями вреда другим. Не будучи уроженцем или хотя бы старожилом здешних мест, Мур не особо заботился, что его нововведения оставят многих местных без работы. Не задавался вопросом, где станут находить хлеб насущный те, кому он перестал платить зарплату, и в своем небрежении мало чем отличался от тысяч других фабрикантов, которым нужды голодающей бедноты Йоркшира были ничуть не ближе.

Описываемый мной период британской истории выдался мрачным, особенно для жителей северных провинций. Война была в разгаре, и в ней участвовала вся Европа. Длительное сопротивление если и не изнурило, то порядком вымотало Англию и половину ее жителей, и они жаждали мира на любых условиях. Гордость нации превратилась в пустой звук и обесценилась в глазах многих, чьи взоры затуманил голод, за кусочек мяса они готовы были продать свое право первородства.

Королевские указы, спровоцированные миланским и берлинским декретами Наполеона, запрещали нейтральным государствам торговать с Францией и тем самым оскорбили Америку, отрезав от рынка сбыта йоркширских производителей сукна, что поставило их на грань разорения. Более мелкие зарубежные рынки быстро переполнились, на пару лет вперед оказались забиты даже рынки Бразилии, Португалии и Сицилии. В это непростое время на мануфактурах севера страны стали внедряться усовершенствования, которые помогли значительно сократить количество рабочих рук, необходимых для управления станками, в результате чего тысячи людей потеряли работу и остались без средств к существованию. Вдобавок год выдался неурожайный, и бедствия достигли апогея. Терпение народа переполнилось, стали вспыхивать мятежи. Гористые северные графства содрогались от гула недовольства, предвещавшего грядущие катастрофы.

Увы, как и всегда в подобных случаях, мало кто обратил внимание на тревожные знаки: голодный бунт в фабричном городе, сожженный дотла цех, нападение на дом фабриканта с выбрасыванием мебели из окон и отчаянным бегством членов семьи. Местные власти реагировали вяло – порой зачинщика находили (хотя часто ему удавалось ускользнуть), газеты писали о происшествии, и на этом все завершалось. Страданиям несчастных, чьим единственным наследием был труд, которого они лишились и не могли получить ни работы, ни денег, ни хлеба, не виделось конца. Технический прогресс и победоносное шествие науки продолжались, война была в разгаре, и облегчение не наступало. Помощи ждать было неоткуда, поэтому безработным пришлось покориться судьбе и сесть на голодный паек.

Нужда порождает ненависть. Несчастные возненавидели станки, которые якобы забрали у них хлеб, здания, где они стоят, и фабрикантов, владеющих этими зданиями. В приходе Брайрфилд, где мы сейчас находимся, самым ненавистным местом стала фабрика Мура, самым ненавистным человеком – Жерар Мур, одновременно иностранец и ярый сторонник прогресса. Всеобщая ненависть вполне согласовывалась с его характером, особенно учитывая, что он верил в свою правоту, надеялся на выгоду и был настроен весьма воинственно, сидя вечером в конторе в ожидании груженных станками фургонов. Похоже, приход Мэлоуна и его общество изрядно тяготили Мура. Он предпочел бы остаться в одиночестве, поскольку ему нравилось ощущение мрачного, безмолвного предвкушения опасности. Муру вполне хватило бы компании мушкета, и журчание ручья по дну лощины было ему приятнее пустой болтовни.

Минут десять фабрикант косо поглядывал на ирландского курата, налегавшего на пунш, потом выражение серых глаз внезапно изменилось, будто между ним и Мэлоуном возникло виде́ние. Мур поднял руку.

– Тише, вы! – прицыкнул он на французский манер, стоило ирландцу звякнуть стаканом. Мур прислушался, встал, надел шляпу и вышел из конторы.

Вечер выдался тихий, темный и унылый, лишь вдалеке шумел ручей, в полной тишине наводивший на мысли о паводке. Однако чуткий слух Мура уловил еще один звук, прерывистый и резкий – стук тяжелых колес по каменистой дороге. Он вернулся в контору, зажег фонарь и направился открывать ворота. Показались большие фургоны, огромные копыта ломовых лошадей расплескивали грязь и воду.

– Эй, Джо Скотт! Все в порядке? – окликнул Мур.

На приветствие никто не ответил. Вероятно, из-за расстояния Джо Скотт не расслышал.

– Я спрашиваю, все в порядке? – снова крикнул Мур, когда массивный нос головной лошади едва не коснулся его носа.

Из передней повозки на дорогу кто-то выпрыгнул и воскликнул:

– Еще как, дьявол проклятущий! Мы их все расколошматили!

Послышался топот. Фургоны стояли недвижно.

– Джо Скотт! Мергатройд! Пигхиллз! Сайкс!

Мур поднял фонарь и заглянул в фургоны. Ни людей, ни станков – внутри пусто. Понятно, что Мур души не чаял в этих станках. Он рискнул остатками капитала, вложившись в новое оборудование. С его помощью Мур рассчитывал существенно поправить свои дела. Так куда же делись машины?

В его ушах звенело слово «расколошматили». Как сказалась на нашем герое эта беда? Он не дрогнул. Фонарь осветил улыбку на лице Мура – улыбку твердого духом человека на распутье, которому требуется собрать все силы и мужество, чтобы выдержать удар судьбы. Он молча стоял, не зная, что сказать и сделать. Поставив фонарь на землю, Мур скрестил руки на груди и вперил взгляд в землю.

Одна из лошадей нетерпеливо топнула копытом, и Мур поднял голову. Он заметил, что к упряжи прикреплено что-то белое. При свете фонаря увидел сложенную бумагу – записку. Не было ни адреса, ни адресата, зато внутри имелась надпись: «Диаволу с фабрики в лощине».

Мы не станем воспроизводить весьма своеобразную манеру письма автора, приведем лишь суть послания. Оно гласило:

«Твои адские машины разбиты вдребезги и валяются на вересковой пустоши под Стилбро, твои люди связаны по рукам и ногам и лежат в придорожной канаве. Это тебе предупреждение от мужчин, которые голодают! Сделав свое дело, они вернутся домой, где их ждут голодные жены и дети. Если купишь новые машины или будешь продолжать в том же духе, мы снова дадим о себе знать. Берегись!»

– Снова дадите о себе знать? Ну погодите, я тоже дам о себе знать! Причем лично. Прямо сейчас и отправлюсь на пустошь под Стилбро!

Заведя фургоны во двор, Мур поспешил к домику. Открыв дверь, переговорил с двумя женщинами, встретившими его у порога. Успокоив сестру смягченной версией произошедшего, он велел второй: «Сара, вот тебе ключ, беги на фабрику и звони в колокол изо всех сил. После возьми фонарь и помоги мне зажечь везде свет».

Вернувшись к лошадям, Мур быстро и аккуратно распряг их, задал им корму и отвел в конюшню, прислушиваясь к ударам колокола. Тот гудел сбивчиво, зато громко и тревожно. Торопливый взволнованный перезвон звучал более настойчиво, чем размеренные удары опытного звонаря. В поздний час той тихой ночью его было слышно издалека. Посетители трактира всполошились и решили: на фабрике в лощине творится что-то не то, – схватили фонари и поспешили туда. Едва они высыпали на освещенный двор, как раздался цокот копыт и вперед проворно выехал низкорослый человек в шляпе с загнутыми полями, сидевший очень прямо на коренастой лохматой лошадке, вслед за ним – его помощник на лошади покрупнее.

Тем временем Мур оседлал свою лошадь и с помощью Сары зажег фонари на всей фабрике, чей длинный фасад теперь светился вовсю, давая достаточно света, чтобы покончить с неразберихой во дворе. Послышался гул голосов. Мэлоун наконец покинул контору, предварительно обдав голову и лицо водой из глиняного кувшина, и эта мера предосторожности, вместе с внезапным переполохом, отчасти помогла ему стряхнуть истому, навеянную пуншем. Он стоял, сдвинув шляпу на затылок, с дубинкой в правой руке, и кое-как отвечал на вопросы прибывшего из трактира отряда. Подошел Мур, и к нему сразу устремился человек в круглой шляпе, восседавший на лохматой лошадке.

– Ну, Мур, к чему вы нас созвали? Я так и думал, что сегодня мы вам понадобимся – я и мой командир, – он похлопал лошадку по шее, – и Том со своим конем. Услышав колокол, я не смог усидеть на месте и оставил Боултби завершать ужин в одиночестве. Где же враг? Не вижу ни масок, ни вымазанных углем лиц, да и окна не побиты. На вас уже напали или вы только ожидаете этого?

– Нет, об этом и речь не идет, – невозмутимо ответил Мур. – Я приказал бить в колокол, потому что хотел оставить пару-тройку соседей здесь, в лощине, пока я с парой добровольцев съезжу на пустошь под Стилбро.

– На пустошь под Стилбро? Зачем? Встретить фургоны?

– Фургоны прибыли час назад.

– Тогда все в порядке. Чего же вам еще нужно?

– Фургоны пустые, а Джо Скотт с парнями валяются связанные на пустоши, станки там же. Прочитайте послание, что эти мерзавцы накорябали!

Хелстоун внимательно изучил текст, содержание которого мы привели выше.

– Они обошлись с вами так же, как с остальными. Впрочем, бедолаги в канаве наверняка с нетерпением ожидают помощи. Ночь сегодня промозглая. Мы с Томом отправимся с вами. Мэлоун останется и присмотрит за фабрикой. Кстати, что это с ним? Глаза того и гляди вылезут из орбит.

– Съел баранью котлету.

– Оно и видно. Питер Огаст, будь начеку! Хватит с тебя котлет на сегодня. Будешь тут за старшего. Заметь, должность почетная!

– Со мной кто-нибудь останется?

– Сейчас решим. Ребята, кто побудет здесь, а кто желает немного прогуляться со мной и Муром до дороги на Стилбро, чтобы выручить бедолаг, на которых напали разрушители станков?

Идти на выручку изъявили желание всего трое, прочие предпочли остаться. Пока Мур взнуздывал лошадь, приходской священник тихо осведомился, надежно ли он спрятал котлеты, чтобы Питер Огаст не смог до них добраться. Фабрикант утвердительно кивнул, и отряд спасателей пустился в путь.

Глава 3. Мистер Йорк

Похоже, настроение зависит целиком и полностью от состояния дел как внутри, так и снаружи нас. Я делаю это банальное замечание, потому что знаю: преподобный Хелстоун и Мур пустились рысью от ворот фабрики во главе своего маленького отряда в самом приподнятом расположении духа. У каждого из трех всадников было по фонарю. Когда свет падал на смуглое лицо Мура, в глазах его вспыхивали задорные искорки, внезапное оживление преображало облик. Когда же освещалось лицо Хелстоуна, суровые черты священника сияли от восторга. По идее ни ненастная ночь, ни довольно рискованная вылазка не должны были радовать тех, кто сейчас ехал под дождем навстречу опасностям. Попадись отряд на глаза шайке, орудовавшей на пустоши под Стилбро, по нему наверняка начали бы стрелять, однако у обоих мужчин были стальные нервы и храбрые сердца, и опасность их лишь пьянила.

Поверь, читатель, я знаю, что воинственность священнослужителю совсем не к лицу, и понимаю, что он должен быть человеком миролюбивым. Я отчасти представляю, какова миссия священника, и помню, чьим слугой он является, чье слово несет нам, чьему примеру должен следовать, однако если ты ярый ненавистник духовенства, то не жди, что я вступлю вслед за тобой на путь скользкий и христианину неподобающий. Не жди, что я подхвачу твои проклятия, примитивные и огульные, разделю отвратительную злобу, лютую и нелепую, что ты питаешь к духовенству. Не надейся, что я воздену руки к небу подобно Сапплхью или взреву во всю мощь легких вместе с Барраклау, срывая личину с этого дьявольского отродья, священника прихода Брайрфилд.

Ничего дьявольского в нем нет. Увы, в свое время преподобный Хелстоун ошибся с призванием – так уж сложились обстоятельства. Ему следовало стать воином, а не священником. Он добросовестно относится к своему делу, суров, храбр, непреклонен и надежен, практически лишен сострадания, предвзят и косен. При этом верен принципам, мыслит здраво, прямодушен и искренен. Порой бывает сложно подогнать человека под профессию, и не стоит клясть его за то, что профессия ему не очень-то подходит. Поэтому я не стану клеймить Хелстоуна за то, что он был воинствующим священником. Проклинали его многие, в том числе собственные прихожане, однако и любили тоже многие, что свойственно людям, которые к друзьям снисходительны, а к врагам нетерпимы, и которые в равной степени держатся как за свои убеждения, так и за предрассудки.

Хелстоун и Мур, пребывая в превосходном расположении духа и объединившись ради общего дела, вроде бы должны в пути беседовать по-дружески. Вот уж нет! Нрав у обоих суровый и желчный, поэтому при редких встречах они неизменно портят друг другу настроение. В настоящее время камень их преткновения – война. Хелстоун придерживается консервативных взглядов, Мур – убежденный либерал, во всяком случае, в том, что касается войны, поскольку тут страдают его личные интересы; остальные аспекты британской политики ему совершенно безразличны. Муру нравится раздражать Хелстоуна, заявляя о непобедимости Бонапарта, насмехаться над Англией и Европой, которые не в силах ему противостоять, и спокойно утверждать, что рано или поздно им придется покориться, ведь Наполеон сокрушит всех своих противников и станет властвовать безраздельно.

Вынести подобное кощунство Хелстоун не может. Единственное, что смиряет его желание отлупить наглеца тростью и заставляет выслушивать такие сентенции, это осознание, что тот изгой и чужак, в жилах которого британская кровь отравлена примесью иностранной. Кроме того, раздражение священника несколько смягчают сочувствие и уважение к тому, кто так упорно идет к своей цели, несмотря на все невзгоды.

Когда отряд свернул на дорогу в Стилбро, подул ветер и захлестал дождь. Прежде Мур лишь слегка подкалывал своего собеседника, но под действием ударивших в лицо порывов ветра и острых капель совсем разошелся и начал уже откровенно издеваться над ним.

– Вас все еще радуют новости с Пиренеев? – осведомился Мур.

– В каком смысле? – хмуро уточнил священник.

– Вы до сих пор веруете в своего Ваала – в лорда Веллингтона[11]?

– Я вас не вполне понимаю.

– Вы все еще верите, что этот кумир Англии с деревянным лицом и каменным сердцем в силах призвать огонь с небес и сжечь французов дотла?

– Я верю, что Веллингтон загонит маршалов Бонапарта в море, стоит ему шевельнуть пальцем.

– Вряд ли вы серьезно, глубокоуважаемый сэр! Маршалы Бонапарта – великие мужи, действующие под руководством всемогущего гения войны. Ваш Веллингтон – заурядный солдафон, а наше невежественное правительство сковывает его неспешные механические передвижения.

– Веллингтон – душа Англии! Веллингтон – лучший выбор в борьбе за правое дело, он достоин представлять могучий, решительный, разумный и добродетельный народ.

– Правое дело, насколько я понимаю, заключается в том, чтобы восстановить поганого слабака Фердинанда[12] на троне, который он опозорил. Ваш достойный представитель добродетельного народа – тупоголовый погонщик скота на службе у такого же тупоголового фермера, а противостоит им победоносный гений, не знающий поражения!

– На законную власть посягает узурпатор; скромный, прямодушный, добродетельный и отважный народ борется за правое дело, сражаясь с лживым, двуличным, корыстным и коварным захватчиком. Бог да поможет победить правому!

– Чаще он помогает сильному.

– Что? Значит, кучка иудеев, перешедших Красное море, не замочив ног, была сильнее войска египтян, выстроившегося на африканском берегу? Или их было больше? Или они были лучше вооружены? Они были более могущественными? Не отвечайте, Мур, иначе солжете. Они были жалкими перепуганными рабами, тираны угнетали их четыре сотни лет, их хилые ряды составляли в основном несчастные женщины и дети. Холеные военачальники-эфиопы, сильные и яростные, словно ливийские львы, гнали солдат вслед за ними в разверзшиеся морские воды. Египтяне прекрасно вооружились, ехали верхом и на колесницах, а бедные еврейские скитальцы брели пешком. Вряд ли кто-либо из них владел оружием, не считая пастушеских посохов или орудий каменотесов. Смиренный и великий предводитель евреев и сам держал в руках лишь посох. Однако дело их было правое – задумайтесь об этом, Роберт Мур! – и бог войны встал на их сторону. Войсками фараона правили окаянство и падший ангел, и кто же одержал победу? Мы это прекрасно знаем! «И избавил Господь в день тот Израильтян из рук Египтян, и увидели Израилевы Египтян мертвыми на берегу моря» да, сын мой, и «Пучины покрыли их: они пошли в глубину, как камень»[13]. Десница Господня прославилась силою, десница Господня сокрушила врагов!

– Вы совершенно правы, но на самом деле параллель иная: Франция – иудей, Наполеон – Моисей. Европа с ее зажравшимися империями и прогнившими династиями – развращенный Египет, доблестная Франция – двенадцать колен Израилевых, а ее воинственный завоеватель – пастырь с горы Синай!

– Я даже отвечать вам не стану!

Мур ответил себе сам, по крайней мере, приобщил к уже сказанному еще одно наблюдение.

– В Италии Наполеон проявил себя не хуже Моисея, – произнес он. – Там-то он сделал то, что нужно: встал во главе войск и принял меры для возрождения народов! Меня изумляет, как победитель сражения при Лоди дошел до того, чтобы сделаться императором – как он мог унизиться до такого гнусного вздора? Еще больше меня удивляет, как быстро народ, некогда провозгласивший республику, снова вверг себя чуть ли не в рабство. За это я Францию презираю! Если бы Англия смогла настолько продвинуться в развитии, как Франция, вряд ли бы она отступилась от своих прав столь же бесстыдно.

– Неужели вы хотите сказать, что в случае Франции опьяненная победами империя хуже кровавой республики? – воскликнул Хелстоун.

– Говорить ничего такого я не собираюсь, однако думать могу все, что мне заблагорассудится, мистер Хелстоун, и о Франции, и об Англии, а также о революциях, убийствах суверенов и реставрации монархий, как, впрочем, и о правах помазанников Божиих, которые вы так часто отстаиваете в своих проповедях, о непротивлении злу, о разумности войны…

Мура прервала на полуслове громыхающая двуколка, внезапно остановившаяся посреди дороги. Они слишком увлеклись дискуссией, чтобы заметить ее приближение.

– Ну что, хозяин, фургоны уже дома? – раздался голос из двуколки.

– Неужто ты, Джо Скотт?

– Еще бы! – откликнулся второй голос. При свете лампы выяснилось, что в двуколке сидят двое, вдалеке виднелись люди с фонарями. Они немного отстали, точнее, ездоки опередили тех, кто шел пешком. – Да, мистер Мур, это Джо Скотт. Правда, он в весьма плачевном состоянии. Нашел его на пустоши вместе с тремя остальными. Чего мне полагается за возвращение вашей пропажи?

– Скажу вам спасибо, ведь разве я смогу обойтись без такого работника? Судя по голосу, это вы, мистер Йорк?

– Да, я. Возвращался себе с ветерком с рынка в Стилбро (времена нынче неспокойные, будь неладно наше правительство!), и в аккурат на середине пустоши услыхал стоны. Подъехал. Может, кто другой бросился бы оттуда во всю прыть, но я-то никого не боюсь! Вряд ли в наших краях кто сунется ко мне – во всяком случае, постоять за себя сумею. Спрашиваю: «Случилось что?» – а мне отвечают: «Еще как случилось» – и голос будто из земли доносится. «Что там у вас? Не тяни, говори скорее», – прошу я. «Да так, лежим себе в канаве. Нас четверо», – тихо-тихо отвечает Джо. Я велел им не позориться и вылезать поскорее, не то задам кнута – думал, пьяные. «Мы бы, – говорит, – уже час как выбрались, да веревка не дает». Спустился к ним и перерезал путы ножом. Потом Скотт поехал со мной, чтобы рассказать все по дороге, остальные побрели следом.

– Что ж, я вам чрезвычайно обязан, мистер Йорк.

– Неужели? Не стоит благодарностей. А вот и остальные подходят. Теперь, именем Господа, у нас есть отряд, спрятавший факелы в кувшины, как маленькая армия Гидеона, и поскольку священник с нами – добрый вечер, мистер Хелстоун, – все будет в порядке.

Хелстоун ответил на приветствие весьма сухо. Человек в двуколке продолжил:

– Тут теперь одиннадцать крепких мужчин, у нас есть и лошади, и колесницы. И попадись нам те голодные оборванцы, так называемые разрушители станков, мы одержали бы великую победу! Каждый стал бы Веллингтоном – думаю, вам бы это понравилось, мистер Хелстоун, – и только представьте, что бы о нас написали в газетах! Брайрфилд бы прославился. Пожалуй, мы и так уже заслужили в «Курьере Стилбро» столбца полтора, не менее!

– Ручаюсь вам, мистер Йорк, полтора столбца вы точно получите, поскольку статью напишу я сам, – заверил священник.

– Ну еще бы! И не забудьте написать, что они разломали станки на мелкие части и связали Джо Скотта, и их повесить надо без отпущения грехов! За подобное преступление нужно непременно вешать!

– Если бы их судил я, то не стал бы медлить с приговором! – вскричал Мур. – Однако на сей раз ничего предпринимать не стану: дам им уйти, пусть лучше сами свернут себе шею.

– Вы позволите им уйти, Мур? Вы обещаете?

– Вот еще! Я имел в виду, что не стану утруждаться их поимкой, разве что они сами попадутся мне на пути.

– Разумеется, тогда вы на них накинетесь. Вы ждете, пока они натворят чего-нибудь похуже, и наконец сведете с ними счеты. Ладно, хватит об этом. Мы у дверей моего дома, джентльмены, и я надеюсь, что вы ко мне заглянете. Немного подкрепиться никому не помешает.

Мур и Хелстоун принялись возражать, однако хозяин настаивал весьма любезно, вдобавок ночь выдалась столь ненастная, а свет из окон, завешенных муслиновыми занавесками, лился так приветливо, что все согласились. Йорк выбрался из двуколки, отдал поводья слуге и повел гостей в дом.

Следует отметить, что слог мистера Йорка отличается разнообразием. То он разговаривает на йоркширском диалекте, то выражается на чистом английском. Так же разнятся и его манеры. Он может держаться любезно и учтиво, а может быть грубым и бесцеремонным. Поэтому определить его статус по речи и манере поведения сложно. Посмотрим, не поспособствует ли нам в этом убранство дома мистера Йорка.

Работников он отправил в кухню и сказал, что «распорядится насчет перекусить». Джентльменов провел через главный вход в устланный коврами холл, где картины висели чуть ли не до самого потолка, в просторную гостиную с ярко пылающим камином. На первый взгляд комната производит весьма приятное впечатление, при ближайшем рассмотрении оно лишь усиливается. Ее нельзя назвать роскошной, зато везде чувствуется вкус, причем довольно необычный – вкус путешественника, ученого и джентльмена. Стены украшают пасторальные итальянские пейзажи – все истинные произведения искусства, подлинники, и весьма ценные. Выбрать их мог лишь настоящий знаток. Даже в полумраке комнаты глаз радуют безоблачные голубые небеса, мягкие линии горизонта, туманные очертания гор в синей дымке, сочная зелень, игра теней и солнечных бликов. На диване лежат гитара и ноты, повсюду камеи и прекрасные миниатюры, на каминной полке стоят несколько греческих ваз, в двух изящных книжных шкафах аккуратно расставлены книги.

Йорк предложил гостям садиться и позвонил в колокольчик. Слуга принес вино, и хозяин распорядился позаботиться о работниках. Священник остался стоять и к вину не притронулся – видимо, жилище Йорка ему не понравилось.

– Как вам угодно, – пожал плечами тот. – Похоже, мистер Хелстоун, вы вспомнили восточные обычаи и поэтому отказываетесь есть или пить в моем доме, чтобы не пришлось водить со мной дружбу. Не волнуйтесь, я выше подобных предрассудков. Можете потягивать содержимое моего графинчика, можете прислать мне лучшего вина из своих запасов, и все равно я не перестану противостоять вам при первом удобном случае – будь то в церкви или в суде.

– Иного я от вас и не жду, мистер Йорк.

– Неужели вам по душе, мистер Хелстоун, гоняться за мятежниками верхом, да еще в такую промозглую ночь?

– Мне по душе все, что велит долг, и в данном случае исполнять долг – сплошное удовольствие. Поимка вредителей – занятие благородное, достойное самого архиепископа.

– Вас-то оно точно достойно. А где же ваш курат? Наверняка отправился к какому-нибудь бедняге, прикованному к постели, или же отлавливает вредителей в другом месте.

– Он несет гарнизонную службу на фабрике.

– Надеюсь, Боб, ты оставил ему глоток вина для храбрости? – Йорк не стал дожидаться ответа Мура, который тем временем сел в старомодное кресло у камина. – А ну-ка вставай, сынок! Это мое место. Садись на диван или на любое из трех кресел, только не на это. Оно мое, и только мое!

– Почему вы так привередливы, Йорк? – поинтересовался Мур, нехотя освобождая хозяйское кресло.

– Прежде его любил мой отец, и этим все сказано. Довод ничуть не хуже причин, которые мистер Хелстоун приводит в оправдание своих взглядов.

– Мур, вы уже готовы идти? – спросил священник.

– Нет, Роберт не готов, точнее, это я не готов с ним расстаться. Он парень дурной, и без моих наставлений не обойдется.

– Почему я дурной, сэр? Что я такого сделал?

– Нажил себе врагов.

– Мне-то что с того? Какая разница, любят меня йоркширские деревенщины или ненавидят?

– В том-то и беда. Этот парень – чужак среди нас. Его отец ни в жизнь бы такого не сказал! Вот и езжай себе в Антверпен, где ты родился и вырос, mauvaise tête![14]

– Mauvaise tête vous-même; je ne fais que mon devoir; quant à vos lourdauds de paysans, je m’en moque![15]

– En ravanche, mon garçon, nos lourdauds de paysans se moqueront de toi; sois en certain[16], – ответил Йорк почти с таким же чистым французским прононсом, как у Жерара Мура.

– Comme tu voudras[17].

– Твои друзья? Да где они, твои друзья?

– Вот и я говорю, где те друзья? Мне даже приятно, что вместо них откликается только эхо. К черту друзей! Я еще помню времена, когда мой отец и дядья Жерары звали своих друзей на помощь, и один Бог знает, поспешили они им на помощь или нет! Послушайте, мистер Йорк, слово «друг», меня раздражает, слышать его не хочу!

– Как тебе угодно.

Пока Йорк сидит, откинувшись на треугольную спинку любимого резного дубового кресла, я воспользуюсь возможностью набросать портрет этого джентльмена, прекрасно говорящего по-фран-цузски.

Глава 4. Мистер Йорк

(продолжение)

Мистер Йорк – джентльмен с головы до пят. Лет ему около пятидесяти пяти, выглядит свежим и бодрым, из-за седых волос кажется старше. Лоб широкий и невысокий, в чертах проглядывает северная суровость, слышная также и в голосе; по всем признакам он типичный англосакс, без малейшей примеси норманнской крови; лицо его нельзя назвать ни изящным, ни классическим, ни аристократичным. Люди благородных кровей сочли бы его физиономию плебейской, разумные нарекли бы ее типической, практичные восхитились бы внутренней силой и остротой ума, его грубой, но яркой индивидуальностью, проглядывающей в каждом контуре, прячущейся в каждой морщинке. Однако вместе с тем это лицо человека непокорного, презрительного и насмешливого, которым трудно командовать и которого невозможно принуждать. Он высокий, крепкий и жилистый, осанка горделивая – одним словом, в нем нет ни единого намека на чудинку.

Описывать облик мистера Йорка непросто, еще сложнее показать склад его ума. Читатель, если ты ожидаешь увидеть верх совершенства или хотя бы эдакого добродушного пожилого филантропа, то напрасно. В разговоре с Муром он выказал немало здравого смысла и симпатии, однако из этого вовсе не следует, что со своими собеседниками он всегда объективен и доброжелателен.

Начнем с того, что мистер Йорк начисто лишен способности испытывать почтение к кому-либо, – ужасный недостаток, из-за которого он частенько попадает в неприятные ситуации. Мистер Йорк лишен способности сравнивать и проводить аналогии и не испытывает ни к кому ни малейшего сочувствия. Ему почти не свойственна терпимость и склонность видеть в людях лучшее, благодаря чему деликатность характера и великодушие также обошли его стороной; впрочем, и сам он вовсе не склонен ценить эти качества в других.

Неспособность испытывать почтение сделала мистера Йорка нетерпимым по отношению к властям предержащим – королям, знати и священникам, династиям, парламентам и прочим учреждениям, со всеми их деяниями, с большей частью их законов, формальностей, требований, – все это вызывает у него лишь отвращение. Он не находит в них ни необходимости, ни удовольствия и считает, что человечество выиграет, если троны рухнут, а сильные мира сего падут. Эта неспособность также лишила душу Йорка волнительного наслаждения, которое дарует восхищение всем, что достойно восхищения, – она лишила его тысячи источников истинной радости; убила всякую прелесть тысячи упоительных развлечений. Религии он не чуждается, хотя не принадлежит ни к одной из концессий, и все же вера у него своеобразная: он верит в Бога и в Царствие Небесное, однако при этом остается человеком без священного трепета, воображения и экзальтации.

Неспособность сравнивать и проводить аналогии сделала Йорка личностью противоречивой: исповедуя возвышенные принципы взаимопонимания и взаимотерпимости, к определенным классам он относится заведомо предвзято и неприязненно. О служителях церкви и знати отзывается резко, порой даже пренебрежительно, и неприятно наблюдать, насколько несправедливо! Йорк не может поставить себя на место тех, кого честит, соотнести их ошибки со стремлениями, пороки со слабостями, понять влияния сходных обстоятельств на него самого, и часто высказывает самые беспощадные и деспотичные пожелания в адрес тех, кто, по его мнению, действует беспощадно и деспотично. Сам же мистер Йорк готов применять суровые, даже жестокие меры, продвигая идеи свободы и равенства. Равенство! Да, мистер Йорк говорит о нем, однако в душе он гордец: относится с большой добротой к своим рабочим, очень хорошо обращается со всеми, кто ниже его, и покорно мирится с этим; с теми же, кто стоит выше его, держится надменно, как Вельзевул, поскольку ничьего превосходства не признает. Бунтарство у Йорка в крови – он не желает подчиняться никому и ничему; такими же в свое время были его отец и дед, такими же выросли и дети.

Отсутствие терпимости делает Йорка непримиримым по отношению к скудоумию и всем недостаткам, которые неимоверно раздражают его сильную, проницательную натуру; от едкого сарказма спасения нет никому. Поскольку милосердия Йорк не знает, порой он наносит собеседнику раны снова и снова, даже не замечая, насколько сильно или глубоко тот уязвлен.

Что до скудости воображения, то вряд ли это можно считать серьезным недостатком: тонкий музыкальный слух, острый глаз, способный улавливать особенности цвета и формы, наделили Йорка хорошим вкусом. Кому нужно воображение – свойство опасное и несуразное, сродни слабости и даже легкому безумию, скорее болезнь, чем талант?

Наверное, так думают все, кроме тех, кто обладает воображением или считает, что обладает. Послушать их, так поневоле поверишь, что без этого живительного эликсира их сердца бы заиндевели, без этого очистительного пламени их взоры бы затуманились, и жилось бы им очень одиноко, если бы этот странный спутник их покинул. Надо полагать, что воображение придает радостные надежды весне, теплое очарование лету, безмятежную отраду осени и некое утешение зиме, однако всем прочим людям подобные чувства недоступны. Разумеется, это лишь иллюзия, однако фанатики отчаянно цепляются за свою грезу и не променяют ее даже на золото.

Мистер Йорк не обладает ни поэтическим даром, ни силой воображения и считает их самыми никчемными из людских качеств. Художников и музыкантов еще терпит, даже одобряет, поскольку в результатах их творчества находит удовольствие и может оценить хорошую картину или порадоваться приятной музыке, однако тихий поэт – какие бы чувства и страсти ни кипели в его груди, – неспособный стать клерком или торговцем шерстью, мог бы всю жизнь прозябать и даже помереть с голоду прямо на глазах у Хайрама Йорка.

А поскольку Хайрамов Йорков на свете немало, то хорошо, что истинный поэт часто скрывает свой мятежный дух и проницательность под внешней смиренностью и спокойствием, ведь он способен оценить по достоинству тех, кто смотрит на него сверху вниз, верно определить бремя и цену отвергаемых им честолюбивых стремлений, чем вызывает презрение таких вот Йорков. К счастью, поэту доступно иное блаженство – круг близких друзей и лоно природы; он далек от тех, кто не любит его и кого не любит он сам. Хотя мир и обстоятельства часто поворачиваются к поэту темной, холодной стороной (собственно, он первый демонстрирует им свою темную, холодную сторону), в сердце поэта – свет и огонь, которые согревают и освещают его путь, в то время как остальным его существование представляется полюсом холода, где никогда не проглядывает солнце. Истинного поэта вовсе не следует жалеть – он еще и посмеется тайком над теми бестолковыми утешителями, кто будет иметь глупость пустить слезу над его невзгодами. Даже когда приверженцы утилитаризма провозглашают поэзию и его самого бесполезными для блага общества, он выслушивает приговор несчастных фарисеев с таким явным, глубоким, всеобъемлющим и безжалостным презрением, что заслуживает скорее упрека, чем сочувствия. Впрочем, мистер Йорк об этом даже не задумывается, а мы сейчас говорим именно о нем.

Тебе, читатель, уже известны недостатки нашего персонажа, что же касается достоинств, то он один из самых уважаемых и толковых жителей Йоркшира, его вынуждены уважать даже те, кому он не нравится. Мистера Йорка очень любит беднота, потому что к ней он всегда по-отечески добр. К своим работникам внимателен и радушен. Когда приходится кого-нибудь уволить, он старается найти ему иное занятие или помогает перебраться с семьей туда, где работу найти легче. Йорк, как и многие из тех, кто ненавидит подчиняться, вполне способен подчинить другого, и если порой кто-нибудь из его работников выказывает неповиновение, то он душит начинающийся мятеж в зародыше, выпалывая как сорняк, поэтому в его владениях беспорядки никогда широко не распространяются. Дела Йорка обстоят наилучшим образом, и он считает себя вправе отчитывать своих менее удачливых соседей со всей строгостью, приписывая неудачи им самим, становясь на сторону работников, а не провинившихся хозяев.

Род Йорков – один из старейших в приходе, и хотя мистер Йорк не самый богатый в округе, зато пользуется всеобщим уважением. Образование он получил хорошее. В юности, до Французской революции, много путешествовал по континенту, в совершенстве овладел французским и итальянским языками. Во время двухлетнего пребывания в Италии Йорк приобрел множество прекрасных картин и антикварных вещиц, которыми украсил свой дом. При желании держится как настоящий джентльмен старой закалки, ведет интересные и оригинальные беседы. Если же вместо изысканного светского языка он выражается на родном йоркширском диалекте, то лишь потому, что ему так хочется. «Картавость йоркширца, – говаривает он, – намного приятнее шепелявости лондонца из низов, как рев быка приятнее крысиного писка».

Мистер Йорк знает всех и вся и известен всем на мили вокруг, однако близких друзей у него не много. Будучи оригиналом, он не терпит посредственности: характер колоритный, пусть и грубый, независимо от происхождения, им всегда приветствуется, а пресная серость, пусть и со светскими манерами и высоким статусом, вызывает отвращение. Йорк может проговорить битый час с собственным ушлым работником или с чудаковатой, но мудрой старушкой из своих арендаторов, и в то же время поскупиться на беседу с ничем не примечательным джентльменом или с элегантной и легкомысленной леди. Свои предпочтения в подобных вопросах доводит до крайности, забывая, что среди тех, кому не предназначено быть оригиналом, вполне могут обнаружиться натуры приятные и даже достойные восхищения.

Впрочем, иногда Йорк делает исключения. Странно, но особенно ему нравятся люди простые, бесхитростные, не отличающиеся тонкостью вкуса, не обремененные интеллектом и не умеющие отдать должного его блестящему уму; в то же время им никогда не претит его грубость, их не ранит сарказм, они не разбирают по косточкам его слова, поступки или взгляды. Среди подобных личностей он чувствует себя легко и непринужденно. Подчиняясь влиянию мистера Йорка безоговорочно, они ни за что не признали бы его превосходства, потому что не отдают себе в нем отчета; таким образом, их податливость ничуть не грозит обернуться угодливостью, а бездумная, безыскусная индифферентность вполне устраивает Йорка, как и кресло, в каком он любит сидеть, или земля, по которой ходит.

Читатель, наверное, уже заметил, что к Муру мистер Йорк проявляет определенное участие. И тому есть две или три причины. Первая из них – иностранный акцент Мура, с которым он говорит по-английски, в то время как по-французски изъясняется очень чисто; к тому же смуглое худощавое лицо Мура с тонкими изящными чертами выглядит совершенно не по-британски и тем более не по-йоркширски. Вроде бы незначительные детали, которые едва ли могут повлиять на человека, подобного Йорку, однако они будят в нем давние, наверняка приятные, воспоминания – о путешествиях, о юности. В итальянских городах ему случалось видеть лица как у Мура, в парижских кафе и театрах он слышал голоса как у Мура. Тогда мистер Йорк был молод, теперь же, глядя на иностранца и слыша его речь, он вновь чувствует себя юным.

Йорк знавал отца Мура и вел с ним торговые дела. Эти узы более крепкие, хотя и не такие приятные, поскольку его предприятие в определенной степени пострадало от банкротства Муров.

Сам Роберт – ловкий делец. Йорк понимает, что в конце концов Роберт разбогатеет, уважает в нем твердость намерений и остроту ума, а также, вероятно, стойкость.

Мистер Йорк является одним из опекунов поместья, к которому принадлежит фабрика в лощине, соответственно Муру приходится часто обсуждать с ним свои многочисленные перестройки и усовершенствования.

Что же касается второго гостя, мистера Хелстоуна, то между ним и хозяином существует взаимная неприязнь, причем вызванная не только разницей их характеров, но и жизненными обстоятельствами. Вольнодумец ненавидит догматика, приверженец свободы презирает сторонника авторитарной власти; вдобавок, по слухам, некогда оба они добивались руки и сердца одной юной леди.

В юности мистер Йорк, следуя общему правилу, предпочитал женщин веселых и задорных: эффектных, остроумных, бойких на язык. Впрочем, никому из этих блистательных красоток он так и не сделал предложения – напротив, внезапно всерьез увлекся и начал усердно ухаживать за той, которая представляла собой полную им противоположность: девушкой с лицом Мадонны, прекрасной, как мраморная статуя, и такой же безмятежной. Йорка не смущало, что на все его фразы она отвечала односложно, не замечала тяжких вздохов, не возвращала ему пылких взглядов, не разделяла убеждений, редко улыбалась шуткам, не уважала его и не обращала на него никакого внимания. Не имело ни малейшего значения, что ей не было присуще ни одно из тех качеств, которые прежде так восхищали его в женщинах. Для мистера Йорка Мэри Кейв казалась верхом совершенства, и он ее полюбил.

Мистер Хелстоун, в те времена еще только курат прихода Брайрфилд, тоже любил Мэри или, по крайней мере, ухаживал за ней. Ею восхищались многие, потому что она была прекрасна, словно изваяние ангела на кладбище, однако девушка предпочла именно Хелстоуна благодаря тем перспективам, какие открывались перед молодым священником. Видимо, прельстившись саном будущего мужа, мисс Кейв отвергла прочих кавалеров – юных перекупщиков шерсти. Хелстоун никогда не питал к Мэри ни всепоглощающей страсти, которую испытывал Йорк, ни благоговейного трепета, отличавшего большинство ее поклонников. Хелстоун видел ее истинную суть, что другим было не дано, вследствие чего с легкостью добился благосклонности. Она с радостью приняла его предложение, и они поженились.

По своей природе мистер Хелстоун никогда бы не стал хорошим мужем, особенно для женщины кроткой и бессловесной. Он считал, что если жена молчит, то ее все устраивает. Если она не жалуется на одиночество, каким бы продолжительным оно ни было, значит, ей оно не в тягость. Если жена не лезет в разговор и не мозолит глаза, не выказывает склонности или отвращения к чему-либо, значит, не имеет вообще никаких склонностей, и ее мнение можно не принимать в расчет. Понять женщин Хелстоун даже не пытался и не сравнивал их с мужчинами. Женщины виделись ему иными существами, вероятно, низшего порядка. Жена не может быть мужу ни другом, ни советчиком, ни тем более опорой. После года-двух супружеской жизни Мэри не значила для него практически ничего, и когда совершенно неожиданно – по крайней мере, он едва ли заметил ее постепенное угасание в отличие от всех остальных, – она покинула и его, и земную жизнь, Хелстоун изумленно взирал на лежавшую на супружеском ложе неподвижную, но еще прекрасную бренную оболочку, белую и холодную как статуя. Кто знает, насколько глубоко он переживал свою утрату. Со стороны судить трудно, ведь Хелстоун был не тем мужчиной, который способен рыдать от горя.

Его сдержанная скорбь возмутила старуху экономку и сиделку, ухаживавшую за миссис Хелстоун. Наверняка за это время она имела возможность узнать о характере покойной, ее способности чувствовать и любить куда больше, чем муж за два года совместной жизни. Сидя у гроба, старухи перемыли все косточки обоим супругам, обменялись наблюдениями, дополнили подробностями ее затяжной недуг и его вероятную причину. Короче говоря, они дружно ополчились на сурового маленького человечка, который сидел за бумагами в соседней комнате, не подозревая, какому поруганию подвергается.

Не успела миссис Хелстоун упокоиться в могиле, как поползли слухи, будто она умерла от разбитого сердца. Стали поговаривать о грубом обращении со стороны мужа, потом и до рукоприкладства додумались, и эта явная клевета вскоре захватила многих. Мистер Йорк слышал все, чему-то даже верил. Хотя он и сам успел жениться, выбрав полную противоположность Мэри Кейв во всех отношениях, однако позабыть величайшего разочарования своей жизни был не в силах. Он и прежде не питал добрых чувств к счастливому сопернику, а когда прознал, что тот не проявлял к его ненаглядной должного внимания и заботы и, возможно, даже поднимал на нее руку, то в нем вспыхнула глубокая ожесточенная вражда.

Сам мистер Хелстоун не вполне сознавал природу и силу этой неприязни. Он понятия не имел, как сильно Йорк любил Мэри Кейв, что испытал, утратив ее, да и клевета о жестоком обращении молодого священника с женой была на слуху у всех, кроме него самого. Хелстоун считал, что их с Йорком разделяют исключительно политические и религиозные разногласия. Если бы он сообразил, в чем истинная причина, едва ли поддался бы на уговоры и переступил порог дома своего бывшего соперника.

С наставлениями Роберту Муру было покончено, и разговор перешел на общие темы, хотя сварливый тон остался. Неспокойная обстановка в стране, всевозможные бесчинства, которым подвергаются владельцы мануфактур, служили предметом яростных споров, тем более что взгляды троих присутствующих джентльменов на текущие события сильно разнились. Хелстоун считал, что хозяева страдают незаслуженно, а работники ведут себя безрассудно. Он осуждал недовольство властями и растущее день ото дня нежелание мириться с неизбежным, на его взгляд, злом. В качестве лекарства прописывал решительные правительственные меры, суровые судебные приговоры, незамедлительное вмешательство армии.

Мистер Йорк поинтересовался, смогут ли эти крутые меры накормить тех, кто голодает, и обеспечить работой тех, кто остался без нее и кого никто не хочет нанимать. Идею неизбежности зла он с презрением отверг. Считал, что народное терпение – верблюд, на чью спину уже возложена последняя соломинка, и нет теперь иного выхода, кроме сопротивления. Повсеместное недовольство действиями властей Йорк полагал самой прогрессивной приметой времени. Он допускал, что владельцы мануфактур и действительно терпят убытки, однако основной вред им наносит прогнившее, подлое и кровожадное правительство (именно так он и выразился). Государственные деятели вроде Питта, Каслри и Персиваля – проклятие для страны, губители ее торговли. Их сумасбродное упорство в неправомерной, безнадежной и разорительной войне довело нацию до нынешнего критического положения. Чудовищные налоги, позорные королевские указы повесили Англии мельничный жернов на шею, и они заслуживают суда и виселицы больше, чем кто бы то ни было из британских общественных чиновников!

– Что проку в разговорах? – воскликнул Йорк. – Разве голос разума будет услышан в стране, где правят король, духовенство и пэры? В стране, которую номинально возглавляет помешанный, а на деле над ней стоит беспринципный распутник[18]; где терпят такое издевательство над здравым смыслом, как наследственных законодателей и епископов-законодателей – вы только вдумайтесь в этот бред! – где терпят и даже почитают разжиревшую, душащую свободу мысли церковь; где регулярная армия и толпа лентяев клириков с их нищими домочадцами пользуются всеми благами земными!

Хелстоун вскочил, надел шляпу и заметил, что за свою жизнь пару раз встречал людей с подобными умонастроениями, которые придерживались их, пока были здоровы, сильны и богаты. Однако для всех наступит время, когда «задрожат стерегущие дом и согнутся мужи силы; и высоты будут им страшны, и на дороге ужас»[19], и оно станет испытанием для поборников анархии и бунта, врагов религии и порядка. Однажды его позвали читать молитвы, которые церковь предназначила для здравия болящих, к постели умирающего – одного из самых непримиримых врагов веры, и того терзали страшные муки совести, он жаждал покаяния и не мог отыскать этот путь, хотя слезно к нему стремился… И долг его – предостеречь мистера Йорка, что возводить хулу на Бога и короля – смертный грех, и что грядет судный день.

Мистер Йорк вовсе не отрицал, что судный день наступит. Будь оно иначе, трудно и представить, что без воздаяния остались бы негодяи, которые безнаказанно разбивают невинные сердца, злоупотребляют незаслуженными привилегиями, позорят благородное призвание, вырывают кусок хлеба у бедноты, нагоняют смертный страх на безответных, раболепствуют перед богатыми и знатными. Однако, добавил хозяин, стоит ему впасть в уныние от подобной несправедливости, царящей на этом куске навоза, что мы зовем своей планетой, как он берет в руки вон ту книгу (он указал на Библию в книжном шкафу), открывает наугад и натыкается на стих, сияющий синим серным огнем, и тогда успокаивается. Уж он-то знает, куда кое-кто попадет после смерти, будто к нему на порог явился ангел с огромными белыми крыльями и возвестил это.

– Сэр, – возразил Хелстоун со всем достоинством, на какое еще был способен, – человек должен познавать себя и учитывать пределы своих возможностей!

– Ну да, ну да. Вспомните, мистер Хелстоун, как двое ангелов связали Невежду по рукам и ногам, подняли и понесли по воздуху до двери на склоне горы, которая вела прямо в ад, и бросили его вон во тьму кромешную![20]

– А еще я помню, мистер Йорк, что Самоуверенный, не видя перед собой дороги, продвигался на ощупь, упал в глубокую яму, специально для этого вырытую владельцем тех мест для самонадеянных и самоуверенных безумцев, и разбился насмерть!

– Послушайте, – вмешался Мур, до этого момента лишь молчаливый, но благодарный слушатель их словесной баталии. Вследствие безразличия к политике своего времени и местным сплетням он сохранял полную безучастность, что делало его вполне непредвзятым арбитром. – Вы достаточно избичевали друг друга и выказали самую искреннюю неприязнь и презрение. Что касается меня, то я ненавижу тех, кто разломал мои станки, и тратить силы на споры с друзьями или на обсуждение абстрактных вопросов вроде веры или политики правительства не намерен. Джентльмены, вы оба выставили себя в весьма невыгодном свете – оказались хуже, чем я о вас думал. Вряд ли я теперь отважусь оставаться под крышей бунтаря и богохульника вроде вас, мистер Йорк, да и возвращаться домой в компании столь жестокого и деспотичного пастыря как мистер Хелстоун мне тоже представляется рискованным.

– Мур, я действительно ухожу, – сурово заявил священник. – Со мной вы или нет – воля ваша.

– Ну нет, пусть уж отправляется с вами, – заметил Йорк. – Время за полночь, и я не потерплю в своем доме никого ни минутой дольше! Вам пора. – Он позвонил в колокольчик. – Деб, – велел Йорк служанке, – выведи ребят из кухни, запри двери и ложись спать. Джентльмены, вам сюда, – обратился он к гостям и, посветив в холле, выпроводил их через парадный вход.

Тем временем с черного хода гурьбой вывалились работники, которых тоже поспешно выставили. Лошади ждали их у ворот, негодующий Хелстоун и посмеивающийся Мур сели верхом и уехали.

Глава 5. Дом у лощины

Бодрость духа не покинула Мура и на следующее утро. Вместе с Джо Скоттом он заночевал в конторе на фабрике, воспользовавшись спальными принадлежностями, извлеченными из разных укромных уголков. Хозяин всегда был ранней пташкой, но в то утро встал раньше обыкновения. Он разбудил Джо французской песенкой, которую напевал, приводя себя в порядок.

– Так вы не унываете, хозяин? – воскликнул Джо.

– Ни на грош, mon garcon, что значит «мой друг»! Поднимайся, и давай пройдемся по фабрике, пока не пришли рабочие, – хочу поделиться с тобой планами на будущее. Станки мы все равно раздобудем, Джо! Слышал когда-нибудь о Брюсе?

– Вы про ту легенду, где паук научил короля не сдаваться? Еще бы. Читал я историю Шотландии, и знаю ее не хуже вашего. Значит, мы тоже проявим упорство?

– Еще бы!

– И много таких упорных на вашей родине?

– Вот как! И что у меня за родина, по-твоему?

– Конечно же, Франция – или нет?

– Разумеется, нет! Факт, что французы захватили Антверпен, где я родился, вовсе не делает меня французом.

– Тогда Голландия?

– Я не голландец. Теперь ты путаешь Антверпен с Амстердамом.

– Фландрия?

– Джо, что за инсинуации? Я фламандец? Разве у меня лицо фламандца – несуразный нос торчком, узкий лоб с залысинами, водянистые глазки à fleur de tête?[21] Или у меня короткие ноги и длинное тело, как у фламандца? Ты даже не знаешь, как выглядят жители Нидерландов, Джо! Я уроженец Антверпена. Там родилась моя мать, а в роду у нее были французы, поэтому я и говорю по-французски.

– Отец ваш из Йоркшира, вы и сами немного йоркширец. Сразу видно, что вы нам не чужой, потому как ловко зашибаете деньгу и ломитесь напролом.

– Джо, ты наглый пес, но к хамству мне не привыкать! Так называемый classe ouvrière – то есть трудовой люд в Бельгии – настоящие дикари, и со своими работодателями они держатся – как это будет по-английски? В общем, brutalement – можно перевести как «необузданно».

– В этой стране мы всегда говорим то, что думаем, и потому юные кураты да всякие знатные господа из Лондона шарахаются от нашей, так сказать, сиволапости. А нам просто нравится их оглоушивать и глядеть, как они закатывают глаза, вскидывают руками, будто с них живьем шкуру сдирают, да еще повторяют как заведенные: «Ах, ох! Что за дикари! Что за манеры!»

– Так вы и есть дикари, Джо. Неужели ты считаешь себя цивилизованным человеком?

– Я-то? Нет, хозяин, я середнячок. Полагаю, фабричные парни на севере смышленее, нежели трудяги земледельцы на юге. Ремесло развивает ум, на механике волей-неволей поумнеешь, как я. Знаете, следя за машинами, я дошел до того, что гляжу на результат и мгновенно вижу его причину, и сразу за нее хватаюсь. Вдобавок люблю почитать, и меня занимает, что там для нас поделывает наше правительство или что оно вытворяет с нами. А ведь есть парни и поумнее меня – среди перепачканных машинной смазкой ребят или среди красильщиков с сине-черными руками попадаются головастые, которые в законах разбираются не хуже, чем вы или старый Йорк, и гораздо лучше, чем простофиля Кристофер Сайкс из Уиннбери или хамло вроде Питера-ирландца, курата Хелстоуна.

– Похоже, ты и себя считаешь парнем смышленым, Скотт.

– Ха! Я-то уж смогу отличить творог от мела и прекрасно знаю, что не зарыл свои таланты в землю, как бы ни задирали нос те, кто мнит себя повыше меня. Да только у нас в Йоркшире тысячи парней ничуть не хуже, и две трети таких, что поумнее меня будут.

– Да уж, человек ты выдающийся и достоинств в тебе хоть отбавляй, но при этом самодовольный зануда и спесивый дурень! Не думай, что, нахватавшись по верхам прикладной арифметики в конторе и отыскав пару скудных азов химии на дне красильного чана, ты стал гениальным ученым. Торговля не всегда идет гладко, и поэтому такие, как ты, порой сидят без работы и без куска хлеба, только вам не следует считать себя мучениками под игом никудышного правительства. Скажу более: даже не предполагай, будто добродетели навсегда покинули крытые черепицей особняки и поселились под соломенными крышами. Смею тебя заверить, подобного вздора я терпеть не могу, поскольку прекрасно знаю, что человеческая природа везде остается себе верна, будь то под черепицей или под соломой, и в каждом ее представителе, который еще дышит, есть и пороки, и добродетели, пусть и в разных пропорциях, ведь зависит это вовсе не от места проживания. Видел я злодеев богатых, бедных, а также тех, кто ни богат, ни беден, потому как претворяет в жизнь желание Агари и живет в скромном достатке. Часы вот-вот пробьют шесть. Хватит болтать, Джо, пора звонить в фабричный колокол!

Была середина февраля, и к шести часам забрезжил рассвет, касаясь бледным лучом бурого мрака зимней ночи и придавая густым теням прозрачности. В то утро луч был особенно блеклым: на востоке не появилось ни отсвета, краски ничуть не потеплели. День медленно поднял тяжелые веки, бросил тусклый взгляд на окрестные холмы, будто ливень прошлой ночи совсем погасил огонь солнца. Дыхание утра оказалось таким же неприветливым, как и его вид: сырой ветер развеял ночные тучи и явил миру бесцветное, отливающее серебром кольцо по всему горизонту и гряды палевых слоистых облаков вдалеке. Дождь прекратился, но земля была еще сырая, всюду стояли лужи, ручьи набухли от воды.

В окнах фабрики горел свет, колокол громко звонил, и детишки торопливо спешили к зданию. Будем надеяться, что они не слишком замерзли, и утро показалось им даже приветливым, ведь порой бедняжкам случается идти на работу в метель, в проливной дождь или в мороз.

Мистер Мур стоял на входе, наблюдал и считал проходивших мимо детей. Тех, кто припозднился, ругал за опоздание; затем на них накидывался Джо Скотт, уже на рабочем месте. Ни хозяин, ни мастер не лютовали. Они вовсе не были людьми жестокими, хотя, пожалуй, казались суровыми, потому что оштрафовали правонарушителя, явившегося позднее всех. Мур взыскал с него пенни и пригрозил, что в следующий раз опоздание обойдется ему в два пенса.

В подобных случаях правила, несомненно, необходимы, а грубые и жестокие хозяева принимают грубые и жестокие меры, которые во времена, о коих мы тут рассказываем, применялись весьма деспотично. Однако, хоть я и описываю персонажей неидеальных (каждый персонаж в этой книге несовершенен в той или иной степени, поскольку мое перо отказывается выводить образцовые линии), я не стану иметь дело с личностями, вконец опустившимися или совсем скверными. Мучителей детей, рабовладельцев и погонщиков рабов я отдаю в руки правосудия. Романисту вполне можно простить нежелание пачкать свои страницы их гнусными выходками.

Вместо того чтобы терзать душу читателя и поражать его сердце эффектными описаниями порки и прочих телесных наказаний, я с радостью сообщаю, что ни мистер Мур, ни его мастер не ударили ни единого ребенка на своей фабрике. Конечно, однажды Джо высек родного сына за вранье и запирательство, однако, как и его работодатель, будучи человеком невозмутимым и спокойным, а вдобавок и разумным, прибегал к телесным наказаниям лишь в исключительных случаях.

Мур метался по своей фабрике, по двору, по красильне и складу, пока рассвет наконец не перешел в день. Даже солнце изволило встать – в небе возник абсолютно бесцветный диск, похожий на кусок льда. Он заглянул за вершину темного холма, посеребрил краешек свинцового облака над ней и мрачно обозрел ущелье, точнее, узкую долину, в которой мы сейчас находимся. Пробило восемь, огни на фабрике потушили. Начали звонить к завтраку, и дети, на полчаса освобожденные от тяжкого труда, потянулись к жестянкам с кофе и корзиночкам с хлебом. Давайте надеяться, что еды у них вдоволь, иначе нам будет их очень жаль.

Наконец Мур покинул фабричный двор и направился к своему жилищу. От фабрики оно находится совсем недалеко, зато живая изгородь и насыпи по обе стороны ведущей к нему дороги создают ощущение уединенности. Это небольшой беленый домик с зеленым крыльцом и навесом над дверью, возле нее и под окнами из земли торчат редкие коричневые стебли, сейчас – голые и безжизненные, летом же они наверняка покроются бутонами и цветами. Перед коттеджем – лужайка, окаймленная клумбами. Пока на них нет ничего, кроме голой земли, лишь кое-где проглядывают изумрудно-зеленые всходы подснежников и крокусов. Весна запаздывает, зима выдалась долгая и суровая. Последний снег растаял незадолго до вчерашнего дождя, остатки до сих пор белеют в оврагах и на вершинах холмов. Лужайка еще не зазеленела, трава на берегу ручья и под изгородью тоже пожухлая. Позади коттеджа – три стройных деревца. Не особо раскидистые, но поскольку растут на просторе, то смотрятся неплохо и даже внушительно. Таково жилище Мура – уютное гнездышко для отдыха и размышлений, в котором человек деятельный и целеустремленный не может долго сидеть сложа руки.

Похоже, дух скромного уюта ничуть не привлек владельца домика. Вместо того чтобы войти внутрь, он взял из сарайчика лопату и принялся работать в саду. С четверть часа он непрерывно копал, потом открылось окно и Мура окликнул женский голос:

– Eh, bien! Tu ne déjeûnes pas ce matin?[22]

Вся последующая беседа велась на французском, но поскольку это английская книга, я переведу ее для тебя, читатель.

– Завтрак готов, Гортензия?

– Конечно, уже полчаса как.

– Тогда я тоже готов. Я голоден как волк!

Мур отбросил лопату и вошел в дом. Узкий коридорчик привел его в небольшую гостиную, где стол уже был накрыт к завтраку: кофе, хлеб, масло и вдобавок нетипичные для английской кухни тушеные груши. Над этими яствами возвышалась леди, которая разговаривала с Муром через окно. Прежде чем продолжить повествование, непременно должна описать ее.

Она кажется немного старше, чем Мур, – вероятно, ей лет тридцать пять. Высокая и крепкая с хорошей фигурой, волосы темные, в данный момент накрученные на папильотки, щеки румяные, носик маленький, глазки черные. Нижняя часть лица несколько великовата по сравнению с верхней, лобик узкий, в морщинках. Физиономия капризная, но не злобная, и впечатление Гортензия производит своеобразное: глядя на нее, не знаешь, то ли сердиться, то ли смеяться. Самое курьезное в ее облике – наряд из шерстяной нижней юбки и полосатой кофточки. Юбка короткая, обнажающая не особо стройные лодыжки.

Не думай, читатель, будто я описываю чудовищную неряху. Вовсе нет! Гортензия Мур, сестра мистера Мура, – особа весьма опрятная и хозяйственная. Нижняя юбка, полосатая кофточка и папильотки – утренний наряд, в котором она с утра и до полудня привыкла хлопотать по дому у себя на родине. Гортензия не переняла местных обычаев лишь потому, что живет в Англии; напротив, она с удовольствием придерживается старых бельгийских привычек и даже видит в этом особую заслугу.

Мадемуазель о себе прекрасного мнения, и это отчасти заслуженно, поскольку она действительно обладает некоторыми достоинствами, кои, впрочем, изрядно переоценивает в количестве и качестве и при этом совершенно упускает из виду всевозможные мелкие изъяны, их сопровождающие. Гортензию не убедить в том, что она пристрастна и подвержена многим предрассудкам, слишком носится с собственным достоинством и важностью, склонна обижаться из-за мелочей. Однако это так. Впрочем, когда ее претензии на исключительность не подвергаются сомнению, а предрассудки не оспариваются, она умеет быть доброй и дружелюбной. Гортензия весьма привязана к своим двум братьям (кроме Роберта есть и еще один Жерар Мур). В качестве последних представителей семейства Мур оба для нее окружены чуть ли не священным ореолом.

Между тем Луи она знает меньше, чем Роберта. Его отослали в Англию еще в детстве, и выучился он в английской школе. К торговле Луи не годился, потому как не имел ни соответствующего образования, ни склонности, и после окончательного упадка семейного дела ему пришлось заняться собственной карьерой, избрав весьма тягостную и при этом весьма скромную ниву учительства. Сначала он устроился младшим учителем в школу, потом стал гувернером в одном семействе. Гортензия, упоминая Луи, отзывается о нем как о человеке способном, но при этом медлительном и мягком.

Ее похвалы Роберту выражаются в ином ключе и менее сдержанны: Гортензия им очень гордится, считая его величайшим деятелем Европы; все, что он говорит и делает, представляется ей значительным, и того же отношения к нему она ожидает от других. Для нее ничего нет безрассуднее, чудовищнее и постыднее, чем ставить палки в колеса Роберту, разве что мешать ей самой.

Соответственно, едва Роберт сел завтракать, сестра вручила ему порцию тушеных груш, сделала внушительных размеров бутерброд по-бельгийски и сразу разразилась потоками негодования, недобрым словом поминая события прошлой ночи.

– Quelle idée! Уничтожать станки… Quelle action honteuse! On voyait bien que les ouvriers de ce pays étaient à la fois betes et méchants. C’était absolument comme les domestiques anglais, les servantes surtout: rien d’insupportable comme cette Sara, par exemple![23]

– Она кажется мне опрятной и трудолюбивой, – заметил Мур.

– Не знаю, кем она кажется, и не стану утверждать, будто она грязнуля или лентяйка, mais elle est d’une insolence![24] Вчера спорила со мной четверть часа о том, как готовить говядину, и заявила, что я развариваю ее в лоскуты; что англичане не стали бы есть наш bouilli, и что бульон – лишь жирная теплая вода, а что до choucroute[25], то она к ней даже не прикоснулась бы! Тот бочонок, что стоит у нас в подвале – я весьма удачно заквасила его, – она обозвала помоями, то есть кормом для свиней! Эта девчонка меня изводит, и все же расстаться с ней я не могу, потому что другая будет еще хуже. Представляю, как ты мучишься со своими рабочими, pauvre cher frère![26]

– По-моему, ты не очень-то счастлива в Англии, Гортензия.

– Мой долг – быть там, где находишься ты, брат. Однако я действительно имею тысячу причин тосковать по нашему родному городу. Здесь буквально весь свет кажется мне дурно воспитанным. Мои привычки тут считаются несуразными. Если девушка с фабрики заглянет к нам в кухню и увидит, как я готовлю обед в этих юбочке и кофточке (ты ведь знаешь, что я не могу доверить Саре ни одного блюда), то она станет надо мной насмехаться. Если я принимаю приглашение на чай, что случалось раз или два, то ощущаю, как меня задвигают на задний план; я вовсе не получаю того внимания, которого достойна. Подумать только, из каких славных родов мы с тобой происходим, – взять хоть Жераров, хоть Муров! Мы имеем право требовать определенного уважения и чувствовать себя уязвленными, когда нам в нем отказывают. В Антверпене со мной всегда обращались с почетом, а здесь, стоит мне открыть рот, как все полагают, будто я разговариваю по-английски с нелепым акцентом, в чем я лично сомневаюсь – ведь я произношу звуки идеально!

– Гортензия, в Антверпене мы были богачами, в Англии нас считают за бедняков.

– Да! Люди здесь корыстные. Опять же, дорогой брат, в прошлое воскресенье, как ты помнишь, было очень сыро, поэтому я отправилась в церковь в своих опрятных черных сабо – в большом городе такие, конечно, не наденешь, но ходить по деревенской грязи обуви лучше нет. И вот, пока я шла по проходу между скамьями, вся такая сдержанная и умиротворенная, как обычно, четыре леди и столько же джентльменов засмеялись и закрыли лица молитвенниками!

– Ну надо же! Не носи больше свои сабо. Я ведь говорил, что они не вполне годятся для этой страны.

– Роберт, это же не обычные сабо, какие носят крестьянки! Говорю тебе, брат, это sabots noirs, très propres, très convenables![27] В Монсе и Лёзе – городах, расположенных не так уж далеко от элегантного Брюсселя – люди почтенные редко носят зимой иную обувь. Пусть бы кто попробовал пробираться по грязи фламандских chausses[28] в парижских ботиночках, on m’en dirait des nouvelles![29]

– Забудь про Монс с Лёзом и фламандские chausses! Знаешь, как говорят: когда ты в Риме, поступай как римляне. Кстати, насчет нижней юбки и полосатой кофточки я тоже не уверен. Прежде мне не доводилось видеть английскую леди в подобном наряде. Спроси у Каролины Хелстоун.

– У Каролины? Мне – спрашивать у Каролины? Советоваться с ней насчет платья?! Да это ей надо со мной советоваться по каждому поводу! Она лишь дитя.

– Ей лет семнадцать-восемнадцать, так что она уже должна разбираться в платьях, юбках и обуви.

– Умоляю тебя, брат, не порти мне Каролину! Не то с твоей подачи она заважничает. Сейчас она скромна и непритязательна, такой пусть и остается.

– Всем сердцем с тобой согласен! Она придет сегодня?

– Да, в десять часов утра у нее, как всегда, урок французского.

– Тебе ведь не кажется, что Каролина над тобой насмехается?

– Отнюдь. Она ценит меня больше, чем кто-либо здесь. Впрочем, Каролина ведь и знает меня лучше других. Видит, что у меня есть образование, ум, манеры, принципы – короче говоря, все то, что отличает благовоспитанную женщину из хорошей семьи.

– Ты ее хотя бы немного любишь?

– «Любишь» – слишком громко сказано. Я не из тех, кто предается неистовым страстям, поэтому на мою дружбу действительно можно положиться. Я отношусь к ней как к родственнице и сочувствую ее обстоятельствам. Поведение Каролины на уроках скорее способствует приязни, которая проистекает из вышеназванных причин, нежели ее уменьшает.

– Значит, на уроках она ведет себя хорошо?

– На мой взгляд – да, но ведь ты знаешь, брат, что у меня есть обыкновение пресекать любую фамильярность, добиваться почтения и внушать уважение. Тем не менее, будучи женщиной проницательной, я вижу, что Каролине свойственны недостатки, с которыми нужно усиленно бороться.

– Налей мне еще кофе напоследок и позабавь рассказом о ее прегрешениях!

– Дорогой брат, приятно видеть, что после утомительной ночи ты кушаешь с удовольствием. Так вот, Каролина – девушка испорченная, однако под влиянием моего авторитета и почти материнской заботы она еще может исправиться. Есть в ней порой некая скрытность, которая мне не по душе, потому что в результате ей не достает девичьей кротости. Вдобавок Каролине свойственны пылкие порывы, и это выводит меня из себя. Впрочем, по большей части она молчалива, грустна и погружена в размышления. Не сомневаюсь, что со временем мне удастся сделать из нее степенную и благовоспитанную леди, искоренив ее непонятную задумчивость. Не одобряю я этой невнятицы!

– Гортензия, я не понял ни слова! Что ты имеешь в виду под «пылкими порывами»?

– Пожалуй, лучше объяснить на примере. Как ты знаешь, иногда для отработки произношения я задаю ей учить французскую поэзию. За время своего обучения она прочитала много Корнеля и Расина, причем весьма ровным, рассудительным тоном, что я вполне одобряю. Однако порой Каролина проявляет вялость и неуважение к этим прославленным авторам, сдержанность уступает место равнодушию, а вынести его в своих учениках я не в силах, к тому же оно совершенно неуместно в изучении классиков! Недавно я вручила ей томик коротких стихотворений-однодневок и послала ее к окну выучить что-нибудь из них наизусть. И что ты думаешь? Вскоре она принялась судорожно перелистывать странички, кривя губы с явным пренебрежением. Я сделала ей замечание. «Ma cousine, – ответила она, – tout cela m’ennuie à la mort»[30]. Я сказала ей, что леди так выражаться не подобает. «Dieu! – воскликнула она, – il n’y a donc pas deux lignes de poësie dans toute la littérature française?»[31] Я потребовала объяснить, что она имеет в виду. Тогда Каролина с надлежащей покорностью извинилась и вскоре снова пришла в себя. Я видела, как она улыбается над книгой. Прилежно принялась что-то учить и через полчаса подошла, сложила руки, как я того требую, и начала декламировать стишок Шенье – «La Jeune Captive»[32]. Если бы ты слышал, в какой манере она это проделала и как прошептала пару сбивчивых замечаний после, ты бы понял, что я имею в виду под «пылкими порывами»! Можно подумать, что Шенье трогает за душу больше, чем Корнель и Расин вместе взятые. Будучи человеком острого ума, брат, ты распознал бы в этом несуразном предпочтении сумасбродность ума. Впрочем, Каролине повезло с наставницей: я дам ей систему, научу думать и снабжу набором мнений, которые позволят обрести полный контроль над своими чувствами!

– Ничуть не сомневаюсь, Гортензия. А вот и Каролина! Я видел, как за окном мелькнула ее тень.

– Ах! Верно. Она пришла слишком рано – занятие только через полчаса. Дитя мое, что привело тебя сюда до того, как я успела позавтракать?

Вопрос был обращен к вошедшей девушке, укутанной в зимнюю накидку, полы которой изящно облегали стройную фигурку.

– Я так спешила узнать, как ваши дела, Гортензия, да и о Роберте тоже волновалась! Ведь наверняка вы оба горюете из-за вчерашнего. Я услышала только сегодня утром. Дядя рассказал за завтраком.

– Ах, это чудовищно! Ты нам сочувствуешь? Твой дядя тоже?

– Мой дядя ужасно зол! Неужели он ездил вместе с Робертом на пустошь под Стилбро?

– Да, Каролина, мы выехали как настоящий боевой отряд, однако пленники, которых мы отправились освобождать, встретили нас на полпути.

– Надеюсь, никто не пострадал?

– Нет, только у Джо Скотта ссадины на запястьях из-за того, что его скрутили слишком крепко.

– Тебя там не было? Тебя ведь не было возле фургонов, когда на них напали?

– Нет. Редко бывает, что удается присутствовать при событиях, в которых желаешь принять участие.

– Куда ты собираешься сегодня? Я видела, что Мергатройд седлает твою лошадь.

– В Уиннбери, на рынок.

– Мистер Йорк тоже поедет. Я встретила сейчас его двуколку. Возвращайся с ним вместе, Роберт!

– Почему?

– Вдвоем лучше, чем одному, а мистера Йорка все любят – по крайней мере, беднота уважает.

– Значит, он послужит защитой мне, которого все ненавидят?

– Скорее недопонимают. Пожалуй, так будет вернее. Ты задержишься? Он часто задерживается, кузина Гортензия?

– Наверняка задержится. У Роберта нередко бывает много дел в Уиннбери. Ты захватила свою тетрадку, дитя мое?

– Да. Во сколько ты вернешься, Роберт?

– Обычно я приезжаю к семи часам. Хочешь, чтобы сегодня я приехал пораньше?

– Попробуй успеть к шести – теперь в это время не очень темно. К семи дневной свет гаснет совсем.

– Какая же опасность нависнет надо мной, Каролина, когда дневной свет угаснет? Что за угрозы таятся в темноте?

– Вряд ли я смогу облечь свои страхи в слова, но в данный момент мы все тревожимся о своих друзьях. Мой дядя называет эти времена опасными. И еще он говорит, что владельцев фабрик сейчас не любят.

– По-твоему, меня не любят больше прочих? Это известно всем. Ты не хочешь говорить прямо, зато в душе убеждена, что мне грозит участь Пирсона, которого подстрелили, причем не где-нибудь из-за изгороди, а в собственном доме, когда он поднимался по лестнице, собираясь лечь спать.

– Анна Пирсон показывала мне пулю, застрявшую в двери спальни, – мрачно произнесла Каролина, складывая накидку и пристраивая ее с муфтой на пристенный столик. – Между прочим, вдоль дороги в Уиннбери тянется живая изгородь, да еще нужно проехать через рощу возле Филдхеда. Ты же вернешься к шести?

– Непременно, – кивнула Гортензия. – Теперь, дитя мое, повтори заученный отрывок, пока я схожу замочить горох для пюре на обед.

Отдав распоряжение, она покинула гостиную.

– Значит, Каролина, ты считаешь, что у меня много врагов, и уверена, что друзьями я обделен?

– Не то чтобы обделен, Роберт. У тебя есть сестра и брат Луи, которого я никогда не видела, еще есть мистер Йорк и мой дядя – ну и, конечно, многие другие.

– Вряд ли ты смогла бы назвать еще хоть кого-нибудь, – улыбнулся Роберт. – Покажи мне свою тетрадь. До чего аккуратный почерк! Похоже, моя сестра весьма дотошный учитель. Она хочет вылепить из тебя настоящую фламандскую школьницу. Что за жизнь тебя ждет, Каролина? Что ты будешь делать со своим французским, рисованием и другими навыками, когда овладеешь ими?

– В том-то и дело! Когда Гортензия взялась меня учить, я не умела практически ничего. Что же касается моей судьбы, то ответа у меня нет. Думаю, буду жить с дядей и вести домашнее хозяйство, пока…

– «Пока» что? Пока он не умрет?

– Нет! Не надо так говорить! Я никогда не думаю о его смерти. Дяде всего пятьдесят пять лет. Я имела в виду иное – пока мне не придется заняться чем-нибудь другим.

– Туманная перспектива! Неужели она тебя устраивает?

– Раньше устраивала. Дети не особо склонны к размышлениям, точнее – их мысли крутятся вокруг вещей менее приземленных. Впрочем, в иные моменты меня далеко не все устраивает.

– Почему же?

– Я не работаю, точнее – ничего не зарабатываю.

– Так вот в чем дело, Лина. Значит, ты тоже хочешь зарабатывать деньги?

– Да. Мне нужно найти себе какое-нибудь занятие. Будь я мальчиком, было бы гораздо проще. Я бы с легкостью и удовольствием научилась настоящему делу и далеко пошла!

– И в каком же направлении?

– Я смогла бы обучиться деловым премудростям у тебя – мы же родственники, хотя и дальние. Начала бы работать у тебя в конторе, вела бухгалтерию и писала письма, пока ты ездишь на рынок. Я знаю, ты хочешь разбогатеть, чтобы выплатить отцовские долги. Может, я сумела бы помочь тебе этого добиться.

– Помочь мне? Ты должна подумать и о себе.

– Про себя-то я не забываю, но разве можно думать только о себе?

– О ком же еще нам думать? Бедняки не имеют права на лишние привязанности, их долг – сосредоточиться на главном.

– Нет, Роберт!

– Да, Каролина. Бедность обязывает быть эгоистичным, пресмыкаться и тревожиться по пустякам. Порой сердце бедняка озарят некие лучи, оно отогреется и почувствует в себе силы, чтобы распуститься подобно весенней листве или даже покрыться цветами, однако он обязан подавить этот порыв и воззвать к благоразумию, которое обдаст его ледяным дыханием, будто северный ветер.

– И тогда никому не будет счастья!

– Говоря о бедности, я имею в виду не естественную, привычную бедность рабочего, а постыдное положение человека, обремененного долгами. Я измученный заботами негоциант, вечно пытающийся найти выход из практически безвыходной ситуации.

– Ты должен лелеять надежду, а не тревогу! Хватит постоянно думать о своих бедах! Не хочу досаждать тебе советами, только порой мне кажется, будто в твоих представлениях о счастье есть некий изъян, как и в твоей манере.

– Я весь внимание, Каролина.

– В твоей манере… – «Мужайся, Каролина, ты должна сказать правду!» – Так вот, в твоей манере, всего лишь в манере обращения с простыми йоркширцами.

– Похоже, тебе часто хотелось мне это сказать.

– Да, очень!

– Полагаю, изъян проистекает вовсе не из моих душевных качеств. Гордость тут ни при чем. Разве человеку в моем положении есть чем гордиться? Я всего лишь скуп на слова, невозмутим и невесел.

– Ты обращаешься с рабочими так, будто они машины! Дома ведешь себя совсем по-другому.

– Для своих домашних я вовсе не чужой в отличие от этих английских деревенщин. Я мог бы изображать доброхота, только в фиглярстве не силен. Я считаю их безмозглыми и порочными; они чинят мне всяческие препятствия. Подобным обращением я воздаю им должное!

– Ты ведь не ждешь, что за это тебя будут любить?

– Вот еще!

– Ах! – воскликнула юная нравоучительница, качая головой и вздыхая. Этим возгласом она дала понять, что какой-то болтик внутри Роберта раскрутился, и она не в состоянии устранить неполадку.

– Пожалуй, я не очень привязчив. Мне вполне хватает узкого ближнего круга.

Каролина склонилась над грамматикой и отыскала нужное правило с упражнениями.

– Роберт, ты не мог бы починить мне пару перьев?

– Сначала позволь разлиновать твою тетрадь, Каролина, а то у тебя строки вечно получаются косые… Ну вот. Теперь перья. Любишь поострее?

– Сделай так, как всегда чинишь Гортензии и мне, а не с широкими концами, как для себя.

– Будь я похож на Луи, остался бы дома и посвятил это утро тебе и твоим занятиям, однако мне нужно отправляться к Сайксу, на склад шерсти.

– Ты заработаешь деньги.

– Скорее потеряю.

Когда Мур закончил чинить перья, к садовой калитке подали оседланную и взнузданную лошадь.

– Ну вот, Фред уже ждет, пора ехать, но сначала схожу поглядеть, что там творится на южной границе участка.

Мур вышел из комнаты и отправился в сад позади фабрики. У освещенной жаркими лучами солнца стены вовсю пробивалась первая травка, распускались цветы – подснежники, крокусы и примулы. Мур собрал маленький букетик, окружил его листочками, вернулся в гостиную, достал из корзинки для рукоделия сестры шелковую нить, затем перевязал его и положил на письменный стол перед Каролиной.

– Хорошего тебе дня!

– Спасибо, Роберт. Чудесный букетик! Смотрю на него, и будто солнышко сверкает и ясное небо проглядывает. Тебе тоже хорошего дня!

Мур замер на пороге, словно хотел что-то добавить, но промолчал и вышел. У калитки он вскочил в седло, потом внезапно спешился, бросил поводья Мергатройду и вернулся в дом.

– Забыл перчатки, – пояснил он, беря что-то с пристенного столика, и как бы между прочим поинтересовался: – Каролина, тебя не ждут дома неотложные дела?

– У меня их не бывает. Миссис Рэмсден велела связать детские носочки для «еврейской корзинки», но это может подождать.

– Далась вам эта «еврейская корзинка»! И название выдумали удачное: баснословные цены при самом скромном содержимом вполне ему соответствуют. В уголках рта ты прячешь улыбку – значит, понимаешь все не хуже меня. Забудь про «корзинку» и погости денек у нас! Дядюшка ведь не станет предаваться грусти в твое отсутствие?

– Нет, – улыбнулась Каролина.

– Так я и думал. Тогда оставайся и пообедай с Гортензией, она будет рада, если ты составишь ей компанию. А вечером немного почитаем вслух. Луна появится примерно в половине девятого, я провожу тебя до дому часов в девять. Согласна?

Она радостно кивнула. Мур промедлил немного. Он склонился над столом Каролины и заглянул в ее грамматику, попробовал пальцем перо, повертел в руках букетик. Лошадь нетерпеливо била землю копытом, Фред Мергатройд многозначительно покашливал у калитки, недоумевая, почему хозяин не идет.

Мур еще раз пожелал кузине хорошего дня и наконец удалился.

Гортензия вернулась в гостиную минут через десять и с удивлением обнаружила, что к упражнениям Каролина даже не приступила.

Глава 6. Кориолан

В то утро мадемуазель Мур досталась весьма рассеянная ученица. Каролина постоянно пропускала мимо ушей объяснения наставницы. Несмотря на суровые упреки в невнимательности, настроение у нее оставалось безоблачным. Она сидела у окна, и казалось, будто впитывает не только весеннее тепло, но и ласковое воздействие солнечного света, благодаря которому становится счастливой и красивой. Сегодня Каролина выглядит хорошенькой, как никогда, и смотреть на нее одно удовольствие.

Надо заметить, что она не лишена дара красоты. Каролина невероятно хороша собой и нравится всем с первого взгляда. Девичьи формы вполне соответствуют ее возрасту – стройная, гибкая, ладно сложенная, все при ней: выразительное и нежное лицо, прелестные губы, а дивные большие глаза порой озаряются сиянием, способным проникнуть прямо в душу и расположить к себе. Прекрасная кожа, роскошные каштановые волосы, которые она умеет изящно завивать в прическу; лежащие на плечах локоны ей к лицу. Одевается Каролина со вкусом: несмотря на скромный фасон и недорогую материю, ее наряды по цвету и крою ей очень идут, подчеркивая достоинства фигуры. Сегодня она в коричневом платье из мериносовой шерсти того же мягкого оттенка, что и ее локоны, маленький воротничок оживляет розовая ленточка, впереди повязанная бантом. Других украшений девушка не носит.

Ну вот и все о внешности Каролины. Что касается характера и ума, если таковые у нее имеются, то в положенное время они сами себя проявят.

Ее историю можно изложить в двух словах. Родители не сошлись характерами и расстались вскоре после рождения ребенка. Мать Каролины – сводная сестра отца мистера Мура, поэтому, хотя по крови они не родные, в каком-то смысле ее можно считать дальней кузиной Роберта, Луи и Гортензии. Отец Каролины – брат мистера Хелстоуна – обладал тяжелым характером, и родственники предпочитают его не вспоминать, поскольку смерть сводит все счета. Жена была с ним несчастна. Слухи о его семейной жизни, весьма достоверные, придали правдоподобия и слухам о его брате, который отличается гораздо более твердыми моральными устоями.

Матери Каролина не видела почти с рождения, отец умер в сравнительно молодом возрасте, и единственным ее опекуном стал дядя, приходской священник. Как мы уже знаем, ни по характеру, ни по образу жизни мистер Хелстоун не слишком годится для воспитания юной девицы. Он мало заботится об ее образовании – пожалуй, ему вообще не пришло бы в голову им заняться, если бы Каролина сама не поняла, что ей не уделяют должного внимания, и не стала напоминать о себе и своих скромных нуждах, стремясь получить хотя бы минимальный запас знаний. И все же она с огорчением чувствовала ущербность и понимала, что девушки ее возраста и положения обладают большими знаниями и навыками, поэтому с восторгом откликнулась на любезное предложение кузины Гортензии, сделанное вскоре по прибытии той в дом у лощины, обучать ее французскому языку и рукоделию. Мадемуазель Мур в свою очередь тоже обрадовалась, потому что эти занятия придали ей значимости: ей понравилось иметь в подчинении столь способную ученицу. На первых порах она сочла Каролину совершенно невежественной, и когда девушка начала делать успехи, сразу приписала их вовсе не ее таланту и стараниям, а своей превосходной методике преподавания. Обнаружив, что неопытная в бытовых делах ученица обладает разнообразными, хотя и отрывочными знаниями в самых различных областях, Гортензия ничуть не удивилась и сочла, что кладезем этих сокровищ стало общение с наставницей. Разубедить ее не могло даже то, что Каролина многое знала о предметах, от которых сама Гортензия была совсем далека. При всей нелогичности идея эта крепко засела в голове мадемуазель Мур.

Гортензия гордилась тем, что обладает un esprit positif[33], и любому развлечению предпочитала сухую цифирь, поэтому держалась с ученицей строго. Она без устали гоняла ее по грамматике французского языка, заставляя заниматься нескончаемыми analyses logiques[34] – самым эффективным упражнением, которое смогла изобрести. Эти analyses ни в коей мере не служили Каролине источником удовольствия; она полагала, что вполне освоила бы французский и без них, и очень жалела времени, убитого на propositions, principales и incidents[35], на определение incidente determinative или incidente applicative[36] и на разграничение предложений на pleine, elliptique или implicite[37]. Порой впадала в полную растерянность и тогда, воспользовавшись отсутствием Гортензии (та частенько перетряхивала и перекладывала содержимое платяных шкафов наверху, предаваясь этому занятию бóльшую часть дня), шла с учебником к Роберту в контору и с его помощью постигала нелегкую науку.

Мур обладал ясным и спокойным складом ума. Стоило ему лишь взглянуть на незначительные затруднения Каролины, как они сразу исчезли. Решение головоломки он выдавал буквально в двух словах. Если бы Гортензия могла учить с той же легкостью, насколько быстрее продвигалось бы обучение Каролины! Одарив кузена восхищенной и благодарной улыбкой, брошенной скорее к его ногам, чем в лицо, она неохотно возвращалась в дом и садилась за упражнение или задачу (мадемуазель Мур учила Каролину также и арифметике) и вздыхала, что природа не создала ее мальчиком, ведь тогда бы она попросилась клерком к Роберту и работала рядом с ним в конторе, вместо того чтобы сидеть с Гортензией в гостиной.

Иногда, хотя и редко, Каролина оставалась в доме у лощины на весь вечер. Бывало, во время этих визитов Мур уезжал на рынок, к мистеру Йорку или сидел с посетителем в другой комнате. А порой он не занимался ничем и мог поговорить с Каролиной. И в такие вечера во всей Англии не нашлось бы гостиной приятнее той, где собрались эти трое. Когда Гортензия не изображала строгую наставницу, не стряпала и не устраивала разнос прислуге, нрав ее смягчался. Под вечер она расслаблялась и бывала весьма добра к своей юной кузине англичанке. Если же попросить ее сыграть на гитаре и что-нибудь спеть, она приходила в совсем уж прекрасное расположение духа. Поскольку музицировала Гортензия искусно, а голос у нее был хорошо поставлен, слушать ее можно было не без удовольствия, а если бы не церемонность и напыщенность, которые неизменно отражались на манере исполнения и проступали в выражении лица, слушать ее было бы сплошным удовольствием.

Сбросив бремя дневных забот, Мур если и не оживлялся сам, то весьма благосклонно наблюдал за своей оживленной кузиной, слушал внимательно и с готовностью отвечал на вопросы. Каролине нравилось сидеть рядом с ним, что-нибудь рассказывать или просто на него смотреть. Иногда он и сам приходил в почти веселое настроение и становился ласковым и дружелюбным.

Увы, на следующее утро Мур снова превращался в ледышку. Как бы ни были приятны ему эти тихие совместные вечера, он никогда не настаивал на их повторении. Данное обстоятельство озадачивало его наивную кузину. «Если бы у меня имелась возможность счастливо провести время, я пользовалась бы ею вовсю. И уж точно не дала бы ей пылиться и ржаветь в углу неделями!»

Тем не менее Каролина отнюдь не спешила претворять свою теорию в жизнь. Как бы ей ни нравились совместные вечера, она не являлась без приглашения. Довольно часто отвечала отказом на предложение Гортензии, если Роберт к ней не присоединялся или делал это без достаточного энтузиазма. В то утро он впервые пригласил ее сам, а потом был к ней так добр, что хорошего настроения Каролине хватило на целый день.

Утро прошло как обычно. Мадемуазель словно угорелая носилась из кухни в гостиную, то распекая Сару, то проверяя упражнения Каролины или слушая, как она рассказывает урок. Невзирая на безупречность выполнения заданий, до одобрения она не снисходила никогда, поскольку считала, что похвала совершенно несовместима с высоким званием учителя, а вот порицание – неотъемлемая часть обучения. Верила, будто непрерывные нотации разной степени тяжести поддерживают авторитет учителя, и если урок Каролина отвечала без единой ошибки, то сразу получала выговор за неправильную осанку или выражение лица, за манеры или платье.

За обедом повторилась привычная сцена. Внеся блюдо в гостиную, Сара чуть не грохнула его об стол с таким выражением, будто хотела сообщить: «Подобной дряни мне подавать не доводилось, даже собаки на это не позарятся!» Несмотря на брезгливость Сары, еда оказалась довольно вкусной. Гороховый суп-пюре мадемуазель готовила сама, горько сетуя, что в дикой Англии нормального гороха не отыскать днем с огнем. Потом подали мясо: происхождения неизвестного – предположительно смесь разных сортов, – мелко порубленное, перемешанное с хлебными крошками и как следует приправленное, затем запеченное в форме – блюдо хотя и непривычное, но съедобное. К нему полагались овощи с зеленью, нарезанные весьма странным образом. Обед завершил пирог с фруктами, приготовленный по рецепту, который мадемуазель Жерар Мур унаследовала от своей grand’mère[38]. Судя по вкусу, вместо сахара туда клали mélasse[39].

Каролина не возражала против бельгийской кухни, поскольку та вносила в привычное меню некое разнообразие. И очень кстати: прояви она хоть малейшее отвращение, навек впала бы в немилость к мадемуазель, которая не простила бы ей пренебрежения к своим национальным блюдам.

Вскоре после обеда Каролина уговорила кузину-наставницу подняться наверх, чтобы переодеться. Этот маневр требовал определенной сноровки. Ни в коем случае нельзя было даже намекнуть на то, что короткая юбочка, исподняя рубашка и папильотки неуместны для женщины ее положения, иначе мадемуазель наверняка заупрямилась бы и гордо носила их до самой ночи. Осторожно лавируя между подводными скалами и зыбучими песками, ученица под предлогом перемены обстановки увлекла свою учительницу на второй этаж, а уже в ее комнате заметила, что переодеться можно и сейчас, чтобы больше к этому не возвращаться. Пока та читала нотацию о тщетности погони за модой и превозносила свои заслуги в пренебрежении к нарядам, Каролина быстренько стянула с нее нижнюю рубашку, помогла надеть приличное платье, прикрепила воротничок, привела в порядок прическу и придала своей кузине вполне презентабельный вид. Увы, о финальных штрихах Гортензия позаботилась сама: туго обвязала горло шейным платком и напялила длинный черный фартук, как у прислуги. Без fichu[40] даме появляться неприлично, а фартук отличает хорошую хозяйку от неряхи. Видимо, она была уверена, что с помощью этих двух предметов помогает брату сохранить значительную часть его доходов. Гортензия собственноручно пошила два подобных приспособления и для Каролины, и это стало причиной единственной ссоры между кузинами, которая оставила в душе старшей из них горький осадок, потому как младшая наотрез отказалась от этих выгодных и элегантных подарков.

– У меня платье под горло и воротничок, – пояснила Каролина, – в платке я буду задыхаться. Короткие переднички тоже вполне меня устраивают. Я предпочла бы ничего не менять.

Настырная Гортензия наверняка заставила бы ее поменять наряд, но тут вмешался Мур и заявил, что переднички Каролины вполне годятся, к тому же, насколько он может судить, она еще не взрослая и обойдется без фишю, учитывая, что локоны у нее длинные и закрывают шею. Против мнения Роберта было не поспорить, поэтому сестре пришлось уступить, однако она крайне осуждала утонченные наряды Каролины, подчеркивающие ее женственность. Добротную и невзрачную одежду Гортензия считала beaucoup plus convenable[41].

Вторую половину дня кузины занимались рукоделием. Мадемуазель, как и большинство бельгиек, иголкой владела весьма искусно. Она ничуть не считала пустой тратой времени посвящать бесконечные часы вышивке, портить глаза плетением кружев или вывязыванием узоров на спицах, но превыше всего ценила штопку. Гортензия могла спокойно потратить целый день на пару дырочек в дырявом чулке и с гордостью полагать, что достойно выполнила свой женский долг. После французской грамматики это была вторая горесть, омрачавшая жизнь Каролины, которой приходилось осваивать и нелегкую иностранную науку, требовавшую скрупулезно класть стежок за стежком, искусно подражая оригинальному плетению нитей. Изнурительное занятие, почитаемое Гортензией Жерар и многими поколениями ее предшественниц наипервейшим долгом женщины! Когда сама она еще носила детский чепчик на маленькой черноволосой головке, мать тоже вручила ей иголку, нитку и пугающе драный чулок; свидетельство ее hauts faits[42] стало достоянием публики прежде, чем Гортензии исполнилось шесть лет. Обнаружив, что Каролина абсолютно несведуща в важнейшем из искусств, ее кузина едва не заплакала от жалости при виде столь запущенного случая.

Она отыскала пару чулок без малейших признаков пяток и усадила невежественную англичанку за работу. Миновало несколько лет, а чулки по-прежнему обитали в корзинке для рукоделия Каролины. Она делала пару стежков каждый день – в виде наказания за грехи. Починка жутких обносков была тяжким бременем, и она с радостью бросила бы их в камин. Однажды Мур увидел, как кузина сидит и вздыхает, и предложил устроить тайную кремацию у себя в конторе. Каролина хорошо знала, что соглашаться неразумно: в результате она получит очередную пару чулок – вероятно, в еще худшем состоянии. Она решила из двух зол выбрать более знакомое и привычное.

После обеда леди сидели и шили до тех пор, пока не устали глаза и пальцы, а одна из них окончательно не пала духом. Небо потемнело и снова разразилось проливным дождем. В сердце Каролины начал закрадываться страх, что Сайксу или Йорку удастся убедить Роберта задержаться в Уиннбери, чтобы переждать непогоду, которой, казалось, конца не будет. Пробило пять, из туч лило как из ведра. В стропилах гулко шумел ветер, наступал вечер. В сгустившихся сумерках огонь в камине пылал ярко-красным.

– Распогодится не раньше, чем луна взойдет, – изрекла мадемуазель Мур, – поэтому я убеждена, что брат задержится. Было бы досадно, вздумай он поступить иначе. Выпьем же кофе и не станем дожидаться Роберта понапрасну.

– Я устала. Можно мне отложить работу, кузина?

– Да, при таком свете от нее все равно толку мало. Сложи и убери шитье в сумочку, потом иди в кухню и прикажи Саре накрывать к goûter, или к чаю, как вы его называете.

– До шести время есть! Он еще может приехать.

– Говорю тебе: нет. Я слишком хорошо знаю своего брата и умею предвидеть любые его перемещения.

Все мы знаем, как утомительно ожидание и каким горьким бывает разочарование. Каролина послушно поплелась в кухню. На столе Сара кроила себе платье.

– Тебя просят принести кофе, – тихо произнесла юная леди, облокотившись о каминную полку и опустив голову.

– Вы совсем сникли, мисс! И все из-за того, что кузина заставляет вас столько работать. Как же ей не стыдно!

– Ну что ты, Сара, дело не в этом, – возразила Каролина.

– Еще как в этом! Вы чуть не плачете, и все из-за того, что просидели сиднем целый день. Даже котенок загрустит, если не пускать его на улицу.

– Сара, твой хозяин часто возвращается с рынка пораньше, если идет дождь?

– Никогда такого не было, сегодня – другое дело!

– То есть?

– Он уже вернулся. Я сама видела минут пять назад Мергатройда с хозяйской лошадью в поводу, когда бегала за водой на задний двор. Думаю, мистер Мур сейчас в конторе с Джо Скоттом.

– Ты ошибаешься!

– Уж я-то хозяйскую лошадь знаю.

– Но самого хозяина не видела?

– Зато слышала. Он объяснил Джо Скотту про новые станки, насчет которых договорился на следующую неделю, и про четырех солдат из Стилбро для надежности.

– Сара, ты платье кроишь?

– Да. Красивое, правда?

– Чудесное! Приготовь кофе, а я помогу тебе выкроить рукав и дам чего-нибудь для отделки. У меня есть узкая атласная ленточка, которая подойдет сюда по цвету.

– Вы очень добры, мисс!

– Будь умницей, поторопись! И поскорее поставь хозяйские туфли к огню, чтобы ему сразу переобуться в теплое. Вот и он идет!

– Мисс, вы не там режете!

– Ой, и правда! Ну да ничего, не успела испортить.

Дверь открылась, вошел Мур – промокший и замерзший. Каролина на мгновение отвлеклась от кройки, потом снова опустила голову. Она тщетно пыталась успокоиться и придать лицу бесстрастное выражение. Наконец встретившись с Муром взглядом, Каролина радостно просияла:

– Мы тебя и ждать перестали! Все уверяли, будто ты не приедешь.

– Я же обещал, что вернусь скоро. Ты-то надеялась?

– Нет, Роберт, не в такую непогоду. Ты промок и замерз! Иди переодеваться. Если ты простудишься, я… то есть мы с твоей сестрой не простим себе этого!

– Плащ у меня непромокаемый, так что нужно только переобуться в сухое. До чего приятно постоять у огня после ветра с дождем!

Мур стоял у очага рядом с Каролиной, наслаждался теплом и рассматривал начищенную медную посуду. Затем Мур увидел взволнованное личико Каролины, обрамленное шелковистыми локонами, и сияющие от счастья ясные глаза. Сара ушла с подносом в гостиную и задержалась, выслушивая отповедь хозяйки. Мур обнял юную кузину за плечи, склонился и поцеловал в лоб.

– Ах! – воскликнула она, будто поцелуй вернул ей дар речи. – Я так боялась, что ты не приедешь! Зато теперь я счастлива! А ты счастлив, Роберт? Тебе нравится возвращаться домой?

– Да. По крайней мере, сегодня.

– Ты уж не переживаешь из-за своих станков, дел и войны?

– Сейчас нет.

– Дом у лощины больше не кажется тебе слишком тесным и унылым?

– Уже – нет.

– Тебе больше не досадно, что богатые и сильные мира сего про тебя позабыли?

– Довольно! Зря ты думаешь, что мне есть до них дело. Я лишь хочу заработать денег и добиться положения в обществе.

– С твоими способностями и добродетелями это будет несложно! Ты рожден, чтобы стать сильным мира сего, и ты им станешь!

– Если ты говоришь от чистого сердца, то как, по-твоему, мне добиться успеха? Впрочем, я прекрасно знаю, что ты посоветуешь. Вот только сработает ли? Эх, Лина, ты совсем не знаешь жизни!

– Зато я хорошо знаю тебя.

– Вот уж нет!

– Ты лучше, чем я думаю?

– Гораздо хуже!

– Нет, лучше! Я знаю, что ты хороший.

– С чего ты взяла?

– Я вижу, что ты хороший, и чувствую это.

– Чувствуешь?

– Да, всем сердцем!

– Лина, ты судишь меня сердцем, а нужно – рассудком.

– И рассудком тоже, поэтому я тобой очень горжусь. Роберт, ты даже не догадываешься, сколько я о тебе думаю!

Смуглое лицо Мура залилось краской, крепко сжатые губы сложились в улыбку. В глазах заплясали искорки, однако он изогнул бровь с самым серьезным видом.

– Напрасно ты придерживаешься столь лестного мнения, Лина, – заявил Мур. – Мужчины вообще-то те еще мерзавцы. Причем ты даже не представляешь насколько! Мне ни к чему претендовать на то, что я лучше собратьев.

– Иначе я не питала бы к тебе столько уважения! Благодаря скромности я и считаю тебя человеком наидостойнейшим.

– Пытаешься мне льстить? – резко обернулся он, пристально вглядываясь ей в лицо.

– Нет, – мягко ответила Каролина, посмеиваясь над его внезапным порывом. Оправдываться далее она не сочла нужным.

– Тебе безразлично, что я думаю?

– Да.

– Ты так тверда в своих намерениях?

– Видимо, да.

– И в чем же они заключаются, Каролина?

– Я лишь хочу высказать то, что думаю, и сделать так, чтобы ты ценил себя больше.

– Уверив меня, что моя кузина – мой самый искренний друг?

– Вот именно. Роберт, я твой искренний друг!

– А я… Впрочем, поживем – увидим, Лина.

– Надеюсь, хотя бы не враг?

В кухню ворвались Сара со своей хозяйкой, и Роберт не ответил. Женщины заспорили из-за café au lait[43], который Сара обозвала полным бредом и переводом даров Всевышнего, «поскольку кофе надо варить в воде», на что мадемуазель возразила, что это un breuvage royal[44] и что Сара из-за своей невежественности не способна оценить его.

Прежние обитатели кухни потихоньку выскользнули в гостиную. До того, как Гортензия к ним присоединилась, Каролина успела лишь повторить свой вопрос: «Надеюсь, хотя бы не враг?» – на что Роберт с дрожью в голосе воскликнул: «Разве я смог бы?» Затем он расположился у стола и усадил ее рядом.

Каролина едва заметила бурное негодование мадемуазель, когда та к ним присоединилась; ее длинная тирада на тему conduite indigne de cette méchante créature[45] прозвучала ничуть не более вразумительно, чем звяканье фарфоровой посуды. Роберт немного посмеялся над бедами Гортензии – впрочем, весьма сдержанно, – потом вежливо попросил ее успокоиться и предложил в качестве утешения выбрать себе в служанки любую девушку с его фабрики. Однако выразил сомнение, что сестру устроит подобный выбор, поскольку большинство из них не имеют ни малейшего понятия о работе по дому, и дерзкая своенравная Сара, при всех ее недостатках, ничуть не хуже прочих представительниц своего класса.

Мадемуазель признала справедливость этого довода: по ее словам, ces paysannes anglaises étaient tout insupportables[46]. Что она только не отдала бы за bonne cuisinière anversoise[47] – в высоком чепце, короткой юбочке и скромных sabots, приличествующих ее классу, – куда как лучше, чем дерзкая вертихвостка в платье с оборками и с непокрытой головой! Видимо, Сара не разделяла мнения святого Павла, что женщине ходить с непокрытой головой неприлично, и придерживалась противоположной точки зрения, наотрез отказываясь заключать в льняной или муслиновый чепец роскошные золотистые волосы, которые любила закалывать гребнем на затылке, а по воскресеньям завивала в кудри.

– Может, поищем для тебя девушку из Антверпена? – предложил Мур, который на людях держался строго, к своим же домашним был очень добр.

– Merci du cadeau![48] – раздалось в ответ. – Девушка из Антверпена не протянет здесь и десяти дней, ведь над ней станут насмехаться все твои фабричные coquinas[49]. – Гортензия немного смягчилась. – Ты очень добр, дорогой брат! Прости, что вышла из себя. Мои житейские испытания действительно суровы – видимо, так уж суждено. Помню, как мучилась наша покойная матушка, хотя к ее услугам были лучшие девушки Антверпена. Похоже, прислуга везде испорченная и расхлябанная!

Мур также помнил о мучениях матушки с прислугой. Матерью она была хорошей, и он чтил ее память, однако прислуге в Антверпене она частенько задавала жару, как и его преданная сестрица в Англии. Поэтому он промолчал и, когда со стола убрали, решил потешить Гортензию, достав ноты и гитару. Вручив инструмент сестре и перекинув ей ленту через шею с самой нежнейшей заботой, Мур попросил ее исполнить любимые песенки их матушки. Это нехитрое средство неизменно приводило Гортензию в прекрасное настроение.

Ничто не облагораживает нас так, как любовь. Семейный разлад уродует душу, семейное единение – возвышает. Довольная и благодарная Гортензия преобразилась, едва коснувшись струн гитары, сделавшись почти грациозной и красивой. От привычной раздражительности не осталось и следа, на смену ей пришла sourire plein de bonté[50]. Она пела с глубоким чувством, ведь эти песни напоминали ей и о матери, к которой испытывала глубокую привязанность, и об ушедшей юности. Гортензия заметила, что Каролина слушает с интересом, и это прибавило ей благодушия, а восклицание: «Хотела бы я петь и играть, как Гортензия!» – окончательно решило дело и растопило ее сердце на весь вечер.

Разумеется, без небольшой нотации о тщете желаний и необходимости упорного труда не обошлось. Гортензия напомнила кузине, что как Рим строился не за один день, так и свое образование мадемуазель Жерар Мур получила вовсе не за неделю и не только благодаря одному желанию стать умной. Это выдающееся достижение стоило ей огромных усилий. Она всегда отличалась упорством и трудолюбием, учителя неизменно восхищались ею и сходились в одном: редко можно встретить талант такой силы в сочетании с прилежностью, и так далее и тому подобное. Говорить о своих заслугах мадемуазель могла часами.

Наконец Гортензия достигла состояния блаженного самодовольства, утихла и взялась за вязание. Опущенные шторы, ярко пылающий камин, мягкий свет лампы придали маленькой гостиной особое вечернее очарование. Вполне вероятно, что его ощущают все трое присутствующих. Вид у них счастливый.

– Чем займемся теперь, Каролина? – спросил Мур, снова сев рядом с кузиной.

– И чем же, Роберт? – задорно воскликнула она. – Выбирай!

– В шахматы играть не будем?

– Нет.

– В шарады и триктрак тоже?

– Нет-нет! Мы оба терпеть не можем тихие игры, в которые играют лишь бы занять руки!

– Пожалуй. Тогда, может, посплетничаем?

– О ком же? Вряд ли нам интересен кто-нибудь настолько, чтобы разбирать его по косточкам.

– Тонко подмечено. Я вынужден отказаться по той же причине.

– Вот именно! Странно, что нам вовсе не нужен третий… то есть четвертый, – поспешно добавила она, оглянувшись на Гортензию, – мы столь самодостаточны в своем счастье и не желаем делить его ни с кем из ныне живущих, однако приятно было бы обратиться к прошлому, услышать голоса тех, кто уже много поколений спит в могилах, давно ставших садами и полями, поговорить с ними, узнать их мысли и чувства.

– Кому же мы станем внимать? На каком языке? На французском?

– Роберт, твоим французским предкам несвойственно вещать ни столь благозвучно, ни столь возвышенно и в то же время метко, как твоим английским прародителям. Сегодня ты станешь чистокровным англичанином! Ты будешь читать английскую книгу.

– Старинного английского автора?

– Да, и ты его очень любишь. А я выберу произведение, которое тебе созвучно. Оно пробудит твою натуру, искусной рукой коснется струн сердца и заставит их зазвенеть. Роберт, твое сердце подобно лире, однако твое бремя – плохой менестрель, и струны слишком часто молчат! Пусть Шекспир пробудит их ото сна! Увидишь, как он всколыхнет дремлющую в твоем сердце силу и заставит его зазвучать по-английски!

– Я должен читать Шекспира?

– Ты должен воскресить его дух, услышать голос в своем сердце, обрести частичку его души!

– С расчетом на то, чтобы я стал лучше? Вроде как после проповеди?

– Он тебя взбудоражит, подарит новые ощущения. Благодаря Шекспиру ты почувствуешь себя живым, откроешь в своем сердце не только достоинства, но и пороки и душевные изъяны!

– Dieu! que dit-elle?[51] – воскликнула Гортензия, которая сосредоточенно считала петли, не обращая внимания на разговор. Однако последние слова оскорбили ее слух.

– Не обращай внимания, сестра. Сегодня пусть говорит все, что хочет. Каролина порой любит накидываться на твоего брата. Меня это забавляет.

Каролина, взобравшись на стул, шарила на верхних полках шкафа. Наконец она вернулась с книгой.

– Вот Шекспир, а вот «Кориолан». Теперь читай, и сразу узнаешь, насколько ты ничтожен и насколько велик!

– Тогда садись со мной рядом и поправляй, если ошибусь.

– Значит, я буду учителем, а ты учеником?

– Ainsi, soit-il![52]

– Шекспир станет нашей наукой?

– Наверное.

– И ты обещаешь не вести себя как француз, не быть скептичным и не насмехаться? Перестанешь воображать, будто отказ восхищаться Шекспиром – проявление мудрости?

– Не знаю.

– Если так, я заберу у тебя книгу, обижусь, надену шляпку и уйду домой!

– Садись, я начинаю.

– Будь добр, подожди минутку, брат, – вмешалась мадемуазель. – Когда джентльмен читает в кругу семьи, леди всегда рукодельничают. Каролина, дитя мое, берись за вышивание. Может, ты успеешь вышить целых три веточки за вечер.

Каролина ужаснулась:

– При свете лампы ничего не видно, глаза устали, и я не могу делать две вещи одновременно! Если буду вышивать, то ничего не услышу, а если буду слушать, то не смогу рукодельничать.

– Fi, donc! Quel enfantillage![53] – воскликнула Гортензия.

Мур, как всегда учтиво, вмешался:

– Позволь Каролине забыть про вышивку сегодня. Мне потребуется все ее внимание, чтобы она следила за моим произношением, а для этого она должна смотреть в книгу.

Томик Шекспира он положил между собой и кузиной, руку закинул на спинку ее стула и начал читать.

Первая же сцена «Кориолана» доставила Муру истинное наслаждение, и он быстро вошел во вкус. Кичливую речь Кая Марция голодающим гражданам Мур прочитал с выражением, и хотя не одобрил вслух его безрассудной гордыни, явно был с ним солидарен. Каролина с улыбкой посмотрела на Роберта.

– Вот тебе и первый изъян, – заметила она. – Ты сочувствуешь горделивому патрицию, который презирает своих голодных сограждан и оскорбляет их. Читай дальше.

Мур продолжил чтение. Военные сцены его не вдохновили, он заявил, что они давно устарели и проникнуты духом варварства, однако бой Кориолана с Туллом Авфидием восхитил его. Увлекшись, Мур позабыл про критику: он явно оценил мощь и жизненность трагедии Барда; вырвавшись из узкой колеи личных предрассудков, он принялся упиваться масштабным изображением человеческой природы и подмечать, как оживают персонажи, говорящие с ним со страниц книги.

Комические сцены давались ему не очень хорошо, и Каролина прочитала их сама. В ее исполнении они наполнились смыслом, и Муру понравилось. Каролина вкладывала в них душу, в эти минуты ее было просто не узнать – будто в ней внезапно открылся дар декламатора. Следует отметить, что в тот вечер ее речи, будь они серьезные или шутливые, печальные или веселые, звучали непринужденно и порывисто, им была присуща неуловимая прелесть, которая проглядывает в проблеске метеора на темном небе, в сверкании росы, в расцветке или в очертаниях облаков на закате, в мерцании игристой ряби бегущего ручейка.

Кориолан в блеске славы, Кориолан в пору невзгод, Кориолан в изгнании – образы следовали один за другим подобно грандиозным теням. Похоже, изгнание Кориолана потрясло Мура до глубины души. Он словно перенесся к очагу в пиршественном зале Авфидия и увидел перед собой воочию легендарного патриция, в своем унижении еще более великого, чем в дни былой славы. Мур воображал его «грозный облик», мрачное лицо, на котором «читается привычка к власти», ему был виден из-под «изодранных снастей корабль могучий». Месть Кая Марция нашла у Мура горячее сочувствие и не вызвала ни малейшего возмущения. Каролина прошептала: «И снова я вижу изъян двух родственных душ».

Поход на Рим, мольбы матери, длительное сопротивление, окончательная победа над темными страстями, присущая личности благородной, ярость Авфидия на то, что он счел слабостью своего союзника, смерть Кориолана, печаль его великого врага – все сцены были написаны с такой поэтической мощью и жизненностью, что всецело увлекали ум и сердце и чтеца, и слушателя.

– Ну как, прочувствовал Шекспира? – спросила Каролина, после того как Мур закрыл книгу.

– Похоже на то.

– Узнал в себе какие-нибудь черты Кориолана?

– Возможно.

– Он ведь обладал и достоинствами, и изъянами!

Мур кивнул.

– И в чем же его вина? Почему Кориолана возненавидели сограждане? Что заставило их отправить его в изгнание?

– А как думаешь ты?

– Спрашиваю снова:

Быть может, в том была повинна гордость,

Которая нас портит в дни успеха,

Иль вспыльчивость, которая мешает

Использовать разумно цепь удач,

Иль то, что от рождения ему

Присущи непреклонность и упорство,

Из-за которых на скамьях сената

Он шлема не снимал и оставался

В дни мира столь же грозен, как в бою…[54]

– Я послушаю твой ответ, сфинкс.

– В этом и суть! Ты не должен кичиться перед своими рабочими, тебе нужно проявлять к ним внимание и заботу, и еще не должен быть с ними таким суровым, ведь ты любую просьбу превращаешь в приказ!

– Вот, значит, какую мораль ты вывела из пьесы. Откуда в твоей головке берутся подобные мысли?

– Их диктует мне забота о твоем благе и безопасности, дорогой Роберт, а также страх. В последнее время многие считают, что ты попадешь в беду.

– Кто именно?

– К примеру, мой дядя. Он восхищается твоей твердостью духа, целеустремленностью, презрением к недругам и отказом «угождать толпе».

– А ты полагаешь, что я должен ей угождать?

– Нет, ни за что на свете! Я не хочу, чтобы ты унижался, и в то же время мне кажется несправедливым мешать всех бедных рабочих в одну кучу, обзывать толпой и относиться к ним свысока.

– Каролина, а ты демократка! Что бы на это сказал твой дядя, доведись ему узнать?

– С дядей я разговариваю редко и вовсе не на такие темы. Все, что не касается шитья и кухни, он считает выше женского понимания.

– Думаешь, ты достаточно разбираешься в этих темах, чтобы давать мне советы?

– Я разбираюсь во всем, что касается тебя. Было бы гораздо лучше, если бы рабочие тебя любили, чем ненавидели, и я точно знаю, что доброта покорит их сердца скорее, чем гордость. Если бы ты держался гордо и холодно с Гортензией и со мной, разве бы мы любили тебя? Порой ты бываешь со мной холоден, и разве я рискую быть ласковой в ответ?

– Ладно, Лина, я получил урок и по языку, и по этике с налетом политики, теперь твоя очередь. Гортензия говорит, что тебя впечатлило какое-то стихотворение, которое ты учила наизусть – вроде бы бедного Андре Шенье, – «La Jeune Captive»[55]. Ты еще его не забыла?

– Едва ли.

– Тогда рассказывай. Не торопись и следи за произношением!

Каролина начала декламировать тихим, чуть дрожащим голоском, но постепенно обрела уверенность. Последние строфы Шенье она передала особенно хорошо:

Прекрасный путь начав едва,

Сойду с дороги, где листва

Зеленых вязов вдаль манит.

На жизни пир сейчас попала

И чуть коснулась я бокала,

А смерть уж сердце леденит.

Хочу я увидеть не только весну,

Во всякую пору я солнце люблю,

Свой год хочу прожить до конца.

Застала лишь первый проблеск зари,

Сверкнул он росой на бутонах моих,

Свой день хочу прожить до конца!

Мур слушал, опустив голову, а потом украдкой взглянул на кузину. Он откинулся на спинку кресла и стал незаметно наблюдать за Каролиной. Щеки ее раскраснелись, глаза заблестели, на лице появилось такое выражение, которое придало бы прелести даже невзрачным чертам. Впрочем, в ее случае об этом изъяне не могло быть и речи. Солнце роняло лучи вовсе не на бесплодную почву – оно ласкало цветущую юность. Все ее контуры преобразились, смотреть на девушку было одно удовольствие. В данный момент оживленную и растроганную прекрасными строками Каролину, пожалуй, можно было даже назвать красивой. Подобное лицо привлекает к себе не только спокойные чувства вроде уважения и некоторого восхищения, но и более нежные, теплые и глубокие – дружбу, симпатию и даже влечение. Закончив декламировать, Каролина повернулась к Муру.

– Ну как, хорошо я рассказывала? – спросила она, улыбаясь словно счастливый послушный ребенок.

– Даже не знаю.

– Как это – не знаешь? Разве ты не слушал?

– И слушал, и смотрел. Значит, ты – любительница поэзии, Лина?

– Если мне попадается истинная поэзия, я не успокоюсь, пока не выучу стихотворение наизусть и оно не станет частью меня!

Мур долго хранил молчание. Пробило девять. Вошла Сара и сообщила, что за Каролиной явилась служанка мистера Хелстоуна.

– Вот и завершился наш вечер, – вздохнула Каролина. – Пройдет немало времени, прежде чем нам удастся повторить его.

Гортензия давно дремала над вязаньем и ничего не ответила.

– Ты не против бывать здесь почаще?

– Я люблю к вам приходить, но не хочу навязываться. Пойми меня правильно, Роберт, я вовсе не набиваюсь на приглашение!

– Прекрасно тебя понимаю, девочка. Порой ты читаешь мне морали за то, что я хочу разбогатеть, однако, будь я богат, мой дом стал бы твоим, где бы я ни жил.

– Это было бы чудесно, а если бы ты был беден – еще беднее, чем сейчас, – еще чудеснее! Доброй ночи, Роберт.

– Я обещал тебя проводить.

– Знаю, только я думала, что ты забудешь, и не решалась напомнить. Захочется ли тебе выходить из дому в такой холодный вечер? Фанни уже здесь, так что не стоит утруждаться.

– Вот твоя муфта. Тише, не разбуди Гортензию! Пойдем.

Полмили до дома приходского священника они преодолели быстро. Расстались в саду без поцелуя, едва пожав друг другу руки, и все же после ухода Роберта его кузина пребывала в радостном возбуждении. В тот день он был так добр к ней, причем не на словах, а на деле: доброта сквозила в его взгляде, в ласковом и дружелюбном поведении.

Что касается самого Мура, то он вернулся домой мрачным и приунывшим. Постоял в лунном свете, прислонившись к садовой калитке, посмотрел на опустевшую, темную фабрику, оглядел окруженную холмами лощину и отрывисто воскликнул:

– Так не пойдет! Моя слабость все погубит! Впрочем, – проговорил он тише, – помешательство скоро отступит. Я прекрасно это знаю, так бывало и раньше. Завтра все закончится.

Глава 7. Кураты за чаем

Каролине Хелстоун восемнадцать лет, и в этом возрасте повесть жизни еще только начинается. До восемнадцати мы внимаем чудесной сказке – порой восхитительной, временами печальной и почти всегда бесконечно далекой от реальности. Наш зачарованный мир населен сказочными героями – полубогами и полудемонами, цветы пахнут слаще, фрукты неудержимо манят, пейзажи иллюзорны. Леса слишком дремучи, горы чересчур высоки, небеса несоизмеримо ярче, моря и реки гораздо опаснее, пустыни засушливее, просторы залиты более ярким солнцем, чем бывает в природе. Что за луна нам светит! Как трепещут наши сердца при виде ее неописуемой красоты! Что же до нашего солнца, то оно – пылающие небеса, где обитают боги.

В восемнадцать лет к границам страны грез, нашей волшебной страны, подступают берега реальности. Они еще неблизко и так мягко, нежно голубеют вдали, что манят нас с неодолимой силой. При солнечном свете в лазури проглядывает зелень весенних лугов, поблескивают серебром воды бегущих рек. Нам кажется, будто – стоит достичь той земли – не придется больше испытывать ни жажды, ни голода, хотя, прежде чем вкусить истинного блаженства, предстоит встретить на пути опасные дебри, гибельные омуты и реки печали, ледяные и черные как сама смерть. Радостей жизни приходится добиваться, о чем знает лишь тот, кто долго боролся за счастье. Красной испариной выступает на челе кровь сердца, прежде чем над ним зашелестит лавровый венок победителя.

В восемнадцать лет все это неведомо. Когда надежда улыбается и обещает счастье прямо завтра, мы верим ей безоговорочно. Когда любовь стучится в дверь, словно заблудший ангел, мы стремимся ее приветить и обласкать. Колчан мы пока не замечаем; если ее стрелы и проникают в наше сердце, то лишь будят в нем предвкушение новой жизни. Мы не боимся ни яда, ни зазубрин в ранах, которых не исцелить никакому лекарю. И эта пагубная страсть, что в иные моменты превращается в муку, для кого-то даже в бесконечную пытку, безоговорочно считается нами благом. В общем, в восемнадцать лет школу опыта только предстоит пройти и усвоить ее сокрушительно-тягостные, но при этом очищающие и закаляющие душу уроки.

Увы, опыт! Наставник с изможденным, застывшим ликом, в одеждах черных и с розгой в руках, с какой суровостью ты заставляешь новичка усваивать уроки, направляя его железным перстом. Лишь благодаря твоим урокам люди отыскивают верный путь в жизненных дебрях, а если их нет, то бредут наугад, постоянно сбиваясь с дороги. В какие проклятые земли они вторгаются, в какие глубокие пропасти срываются…

Расставшись с Робертом, Каролина не испытывала ни малейшего желания провести остаток вечера с дядюшкой. Комната, где он сейчас сидел, считалась его святая святых, и она редко осмеливалась туда вторгаться. Каролина тихонько ушла к себе и спустилась лишь после того, как позвонили к молитве. В доме мистера Хелстоуна неизменно проводилась вечерняя служба. Он монотонно читал требник, громко и четко выговаривая слова. После окончания обряда племянница по обыкновению подошла к нему пожелать доброй ночи.

– Где же ты болталась целый день – и в гости ходила, и обедала не дома?

– Я была у Муров.

– Уроки сделала?

– Да.

– А рубашку пошила?

– Почти.

– Что ж, и то хорошо. Почаще держи в руках иголку, учись шить рубашки и платья, печь пироги, и когда-нибудь станешь хорошей хозяйкой. Теперь иди спать. Мне нужно еще поработать над одной брошюрой.

Каролина ушла в свою спаленку, заперла дверь на ключ, надела белый домашний халат и распустила волосы. Утомившись расчесывать локоны, она подперла подбородок рукой и задумчиво уставилась в пол, поглощенная теми чудными видениями, которые оживают перед нашим мысленным взором в восемнадцать лет.

Каролина с улыбкой прислушивается к этим видениям и даже отвечает им. Погруженная в приятные размышления, она сейчас особенно хороша, и еще прекраснее витающий в комнате дух юной надежды. Если верить этой сладкоголосой пророчице, то больше Каролине не придется испытывать холода разочарований, поскольку она вошла в пору летнего рассвета – для нее забрезжила не тусклая ложная заря, а истинное пробуждение солнца ее жизни, – и это солнце поднимается быстро. У нее и мысли нет, что ожидания могут оказаться ложными, ведь они покоятся на столь прочном фундаменте.

«Когда люди влюбляются, они непременно женятся, – рассуждает Каролина. – Я люблю Роберта и чувствую, что он любит меня! Раньше я об этом только догадывалась, сегодня же поняла окончательно. Прочитав стихотворение Шенье, я посмотрела ему в лицо (о, какие у Роберта красивые глаза!), и мне открылись его истинные чувства. Порой мне даже заговорить с ним боязно, ведь я боюсь разоткровенничаться и показаться навязчивой – о, сколько раз я сожалела о поспешности и опасалась, что скажу больше, чем следует, и он сочтет меня нескромной! Сегодня Роберт держался ужасно мило, и я могла говорить о чем угодно! Как он был добр, провожая меня до дому! Не льстил, не болтал глупостей. Его ухаживания – то есть проявления дружеских чувств, ведь я пока не считаю Роберта своим поклонником, хотя и надеюсь, что когда-нибудь он им станет, – ничуть не похоже на то, о чем я читала в книгах, оно несравнимо лучше и гораздо оригинальнее, в них ощущается спокойствие, мужественность, искренность. Роберт мне очень нравится, и если мы поженимся, то я стану прекрасной женой: буду указывать ему на недостатки (ведь у него их немало!) и при этом окружу заботой и нежностью, постараюсь сделать его счастливым. Я уверена, что завтра Роберт не будет холоден и наверняка либо придет сюда, либо пригласит меня к себе».

Каролина снова принялась расчесывать длинные волосы. Повернув голову, она посмотрелась в зеркало. Людей невзрачных собственное отражение отрезвляет: не видя в нем ни малейшего очарования, они понимают, что и на других оно не произведет никакого впечатления. Люди красивые приходят к иному выводу: лицо в зеркале очаровательно и, значит, должно очаровывать. Каролина рассмотрела свою фигурку, радостное личико и прикинула, что если написать портрет, то выйдет просто прелестно. Она получила лишнее подтверждение надеждам и легла спать в самом радостном расположении духа.

На следующее утро Каролина проснулась все в том же хорошем настроении. Войдя в утреннюю столовую дядюшки, она столь весело пожелала ему доброго утра, что даже этот суровый, словно вылитый из бронзы человечек заметил, что племянница становится «девушкой видной». Как правило, по утрам Каролина держалась тихо и робко, почти не поддерживая беседы, однако сегодня, вопреки обыкновению, ей хотелось поговорить о многом. Между собой дядя с племянницей касались только общих тем, потому как с женщиной – тем более с девушкой – мистер Хелстоун иначе не мог. Каролина успела прогуляться по саду и сообщила, какие цветы начинают всходить, осведомилась, когда придет садовник и приведет в порядок дорожки, рассказала про скворцов, что надумали вить гнезда на колокольне (церковь в Брайрфилде расположена рядом с домом приходского священника), и спросила, не отпугнет ли их колокольный звон.

Мистер Хелстоун полагал, что скворцов ничуть это не смутит, как и любых других дураков, которые быстро перестают замечать внешние неудобства, найдя себе пару. Благодаря радостному расположению духа Каролина расхрабрилась и позволила себе замечание, какое при иных обстоятельствах вряд ли отважилась бы высказать перед своим преподобным родичем.

– Дядя, почему-то вы всегда отзываетесь о браке с презрением. Не считаете ли вы, что жениться вообще не следует?

– Самое разумное – оставаться одиноким, особенно женщинам. Тут и говорить нечего!

– Неужели все браки неудачны?

– Почти все, только мало кто в этом признается.

– Вы неизменно досадуете, когда вам приходится венчать. Почему же?

– Брак – безумие чистой воды, и мне глубоко противно быть к этому причастным.

Судя по готовности отвечать на любые вопросы, мистер Хелстоун явно обрадовался случаю прочитать нравоучение юной племяннице. Ободренная видимой безнаказанностью, Каролина решила зайти еще чуточку дальше.

– Неужели обязательно безумие? Если двое любят друг друга, почему бы им не вступить в брак и не жить вместе?

– Совместная жизнь прискучит уже через месяц. Супружество – ярмо, а не веселый пикник!

На следующее замечание Каролину вдохновила вовсе не наивность, а чувство противоречия и желание возразить тому, кто придерживается настолько неприятных взглядов.

– Можно подумать, что вы никогда не были женаты, дядя. Рассуждаете, словно старый холостяк!

– На деле так оно и есть.

– Но ведь у вас была жена! Зачем же тогда вы вступили в брак?

– Наверное, нашло затмение. С кем не бывает!

– Значит, вам прискучила моя тетушка, вы прискучили ей, и вместе вы страдали?

Мистер Хелстоун цинично выпятил губу, нахмурился и усмехнулся.

– Она вам не подошла? У нее оказался тяжелый характер? Вы не приноровились друг к другу? Разве вам было не жаль, когда она умерла?

– Послушай, Каролина, – произнес мистер Хелстоун, медленно поднял руку и резко хлопнул по столу, – путать общее с частным – проявление дурного вкуса и ребячество! В каждом случае есть правило и есть исключение. Твои расспросы глупы и наивны. Если ты уже позавтракала, позвони служанке – пусть убирает со стола.

Покончив с завтраком, дядюшка и племянница обычно проводили время врозь и до обеда не встречались, но сегодня Каролина осталась в комнате и села в нише у окна. Мистер Хелстоун недоуменно покосился на нее пару раз, будто тяготился ее присутствием, однако она смотрела в окно и не обращала на него внимания. Он продолжил читать утреннюю газету, сегодня особенно интересную благодаря новостям с Пиренейского полуострова: новые продвижения войск и пространные донесения генерала Веллингтона. Вряд ли дядя догадывается, что за мысли бродят в голове племянницы, – мысли, которые утренняя беседа пробудила к жизни, хотя отнюдь не была причиной их возникновения. Сейчас они гудят, словно пчелы в растревоженном улье, однако зародились в ее сознании они уже много лет назад.

Каролина пытается осмыслить натуру дядюшки в свете его воззрений на брак. Она задумывалась об этом и прежде, поражаясь, насколько они отличаются от ее собственных взглядов, и всегда на краю разделяющей их пропасти ей видится зловещий призрак, маячащий позади него, – призрак ее отца, Джеймса Хелстоуна, брата Мэтьюсона Хэлстоуна.

До нее доходили слухи о нраве отца, в том числе намеки старых слуг, и она знала по себе, что он не был хорошим человеком и обращался с ней плохо. Каролина помнила пару недель, проведенных в каком-то большом городе, – что за мрачные воспоминания! Никто о ней не заботился, она сидела взаперти на чердаке, в комнатке с голым полом и почти без мебели, на кровати без полога; отец уходил рано утром и часто забывал покормить ее в течение дня, возвращался ночью и вел себя то как буйный безумец, то как безучастный недоумок, что пугало еще сильнее. Потом Каролина заболела, и однажды он ворвался в ее комнатку и завопил, что убьет ее, ведь она для него обуза. На крики сбежались люди, и после своего спасения Каролина увидела отца лишь раз, уже в гробу.

Таким был ее отец. Мать у нее тоже была, однако мистер Хелстоун никогда о ней не заговаривал, и сама Каролина ее не помнила, хотя знала, что та жива. Итак, она вышла замуж за пьяницу. Каким же был этот брак? Каролина отвела взгляд от скворцов в саду и тихо промолвила:

– Наверное, вы считаете брак несчастьем, потому что видели, как жили вместе мои родители. Если моей матери довелось вынести от отца то же, что и мне, то жизнь у нее была ужасная!

Мистер Хелстоун резко повернулся и потрясенно уставился на племянницу поверх очков. Ее родители! С чего это ей взбрело в голову вспоминать родителей, о которых за последние двенадцать лет жизни в его доме она не слышала ни разу? Мистер Хелстоун представить не мог, что мысль эта появились у Каролины не внезапно, что она вообще о них помнит или думает.

– Твои родители? Кто тебе говорил о них?

– Никто, просто я вспомнила папу, и мне стало жаль маму. Где она сейчас?

Этот вопрос готов был сорваться с губ Каролины сотни раз, однако прежде она не осмеливалась задать его.

– Откуда мне знать, – пожал плечами мистер Хелстоун, – мы были едва знакомы, и я не слышал о ней много лет. Где бы она сейчас ни находилась, до тебя ей дела нет: она никогда не пыталась о тебе разузнать. Вряд ли она вообще захочет с тобой увидеться… Разве кузина тебя не заждалась? Уже пробило десять.

Вероятно, Каролина спросила бы еще что-нибудь, но тут вошла Фанни и сообщила мистеру Хелстоуну, что пришли церковные старосты. Он поспешил к ним, а племянница отправилась на урок.

Дорога от дома приходского священника к дому у лощины тянулась под гору, и Каролина преодолела почти весь путь бегом. Прогулка на свежем воздухе, предвкушение встречи с Робертом или хотя бы возможность побыть в его доме быстро разогнали мрачные мысли. Завидев беленые стены и услышав фабричный грохот и шум воды, она сразу заметила у садовой калитки самого Мура. Он стоял в подпоясанной полотняной куртке и легком кепи в тон, и эта повседневная одежда ему очень шла. Мур смотрел на дорогу, только вовсе не в ту сторону, откуда спешила его кузина. Каролина остановилась, отступила за иву и принялась его разглядывать.

«Нет ему равных, – размышляла она. – Он красив так же, как и умен. И до чего проницателен! Какое у него одухотворенное лицо – худощавое, серьезное и при этом изящное! Мне нравится в нем все. Роберт лучше этих пронырливых куратов, да и прочих мужчин вместе взятых! Ах, мой милый Роберт!»

И она бросилась к «милому Роберту» со всех ног, однако, завидев кузину, тот смутился. Будь он призраком, непременно уклонился бы от встречи. Увы, будучи человеком из плоти и крови, причем роста немаленького, ускользнуть Мур не смог. Он приветствовал ее сухо: как кузен, как брат, как друг – только не как возлюбленный. Очарование прошлого вечера не оставило на нем и следа: перед Каролиной предстал совсем другой человек, точнее – человек с другим сердцем. Какое жестокое разочарование! Сначала пылкая Каролина просто обомлела. Как трудно выпустить его руку, не дождавшись хотя бы легкого дружеского пожатия, как тяжело отвести от него взгляд, не приметив в глазах чего-то большего, чем простая вежливость…

Испытав подобное крушение надежд, влюбленный мужчина требует объяснений, влюбленная женщина не способна и слова сказать, иначе стыд ей и позор за несдержанность, за измену своей природе. Расплата последует неминуемо: рано или поздно презрение к себе пронзит ее словно молния. Женщина должна принять все как есть: ни вопросов, ни возражений, – это самое мудрое решение. Ты ждала хлеба, а получаешь камень… Так сломай же о него зубы и не кричи от боли! Переваришь и это, как страус переваривает проглоченный камень. Ты протянула руку за яйцом, судьба же вложила в нее скорпиона. Не выказывай испуга: сомкни пальцы вокруг ее дара, пусть скорпион жалит. Не обращай внимания: со временем, хотя ладонь и рука опухнут и задрожат от невыносимой пытки, смятая тварь умрет, и ты усвоишь великий урок, научишься страдать без слез. Всю оставшуюся жизнь (если, конечно, выживешь) будешь сильнее, мудрее и менее восприимчивее. Сейчас ты этого не понимаешь и не в силах набраться мужества во имя надежды на будущее. Впрочем, в подобных случаях природа – твой лучший друг, ведь она налагает на твои уста печать молчания, требуя изображать безмятежность, поначалу носить веселую и беззаботную маску, на смену которой приходят печаль и бледность, а после остается лишь твердость духа с привкусом горечи.

Привкус горечи! Разве это правильно? Да, так и должно быть: горечь придает сил и вдобавок ожесточает. Страдание вовсе не делает человека ласковым и мягким – на это нечего надеяться! Порой он впадает в равнодушие и апатию. Если энергия и остается, то он становится опасен и особенно беспощаден, когда сталкивается с несправедливостью.

Кто-нибудь слышал старинную шотландскую балладу о бедняжке Мэри Ли, написанную бог знает в какие времена и бог знает кем? С Мэри обошлись жестоко, возлюбленный ее обманул. Она не жалуется, лишь сидит одна-одинешенька посреди метели и размышляет. Мысли у нее вовсе не типичные для идеальной героини в подобных обстоятельствах, ведь она простая крестьянская девушка, предающаяся горю и вспоминающая обиды. Гнетущая тоска погнала ее прочь из теплого родного дома в засыпанные снегом, скованные льдом холмы. Мэри припала к земле под холодным сугробом и представляет самые страшные ужасы: желтобрюхую саламандру, косматого аспида, пса, воющего на ущербную луну, кислые сливы, жабье молоко. Их она ненавидит, но пуще всего ей ненавистен Робин Ри:

Счастливо жила на цветущем лугу,

Ни горя, ни бед не зная.

Теперь же рыдаю в холодном снегу,

Робина Ри проклиная.

Мороз пробирает меня до костей,

В кронах корявых воют ветра,

В снегу задохнуться хочу поскорей,

Чтоб солнце забыло меня навсегда.

О, пусть никогда не растают сугробы,

Что станут мне скоро могилой!

И спрячут меня от насмешек и злобы

Злодеев как Робин постылый!

Впрочем, эта баллада никак не связана ни с чувствами Каролины Хелстоун, ни с ее отношением к Роберту Муру. Роберт не сделал ей ничего плохого, не сказал ни слова лжи; виновата лишь она сама, если вообще стоит искать виноватого. Всю горечь разочарования ей придется излить на свою голову. Ее незваная любовь осталась без ответа, что порой случается, и привела к страданиям.

Порой Каролине казалось, будто Роберт влюблен в нее, однако теперь она поняла, что виной тому было ее обаяние, которому он поддавался вопреки доводам рассудка. И вот Роберт захотел прервать их тесное общение, опасаясь увязнуть в запутанных любовных отношениях или, того хуже, в невыгодном для себя браке. Как же быть ей? Дать волю чувствам или одержать над ними верх? Если она слаба духом, то выберет первое и в результате утратит его уважение и вызовет лишь неприязнь. Если поведет себя разумно, то подчинит и обуздает свои смятенные чувства. Научится смотреть на жизнь здраво, усвоит ее суровые уроки и станет выходить из сложных ситуаций без малейшего ущерба.

Похоже, немного здравого смысла у Каролины нашлось, потому что она рассталась с Робертом без жалоб или расспросов, лицо ее не дрогнуло, глаза остались сухими. Позанимавшись с Гортензией до обеда, она отправилась домой.

Пообедав, Каролина покинула дядюшку в столовой за бокалом портвейна и, очутившись в одиночестве в гостиной, задумалась, как же ей пережить этот тягостный день. Прежде она надеялась провести его так же, как и вчерашний – в приятном обществе Роберта, – утром осознала свою ошибку, однако утешиться не смогла, поскольку теперь считала, что больше никогда не пойдет в гости в дом у лощины и лишится общества Мура.

Вечерами он иногда заглядывал на часок к дядюшке. Неожиданно звенел колокольчик, в коридоре слышался знакомый голос, и входил кузен Роберт. Пару раз ему случалось зайти после того, как накануне он держался чрезвычайно холодно. И хотя в присутствии дядюшки Роберт заговаривал с Каролиной редко, он усаживался напротив ее рабочего столика, постоянно бросал проникновенные взгляды и на прощание с большой теплотой желал ей доброй ночи. «Возможно, Роберт придет и сегодня», – подала голос ложная надежда. Каролина почти не верила ее шепоту, однако прислушивалась.

Она пыталась читать, но не могла сосредоточиться; хотела заняться шитьем – каждый стежок навевал невыносимую скуку; принялась за сочинение по французскому – и наделала ошибок в каждой строчке.

Вдруг раздался пронзительный звонок, и сердце Каролины подпрыгнуло. Она бросилась к двери в гостиную, тихо отворила ее и выглянула в щелочку. Фанни впускала гостя – высокого джентльмена ростом примерно с Роберта. На мгновение Каролина возликовала, потом горько разочаровалась – спросивший мистера Хелстоуна голос принадлежал не Роберту. Ирландский акцент – значит, это курат Мэлоун. Его проводили в гостиную, где он, несомненно, тут же помог хозяину опустошить графин.

Следует отметить, что, в какой бы дом в Брайрфилде, Уиннбери или Наннели ни заглянул перекусить, пообедать или попить чаю один курат, следом за ним появлялся второй, а чаще всего и третий. Нет, они не назначали друг другу встречи заранее, скорее отправлялись с визитами в одно и то же время, и когда Донн, к примеру, не заставал Мэлоуна дома, то выспрашивал у квартирной хозяйки, куда тот пошел, и несся за ним. Аналогичным образом происходило и со Свитингом. Так и получилось, что после обеда слух Каролины трижды терзали звонки в дверь и незваные гости: за Мэлоуном явился Донн, вслед за Донном – Свитинг. Служанка металась между погребом и столовой. Мистер Хелстоун не приветствовал, когда кураты бражничали у себя на квартирах, однако за своим столом он любил на правах старшего угостить их вином из лучших запасов. Сквозь закрытые двери раздавались взрывы хохота и беззаботная болтовня. Каролина боялась, что они останутся на чай, и не имела ни малейшего желания обслуживать эту троицу. Какими разными бывают люди! Все трое молоды, образованны, как и Мур, однако насколько разительно от него отличаются! Общество куратов навевало на Каролину неимоверную скуку, общество же Мура дарило наслаждение.

Сегодня Каролине суждено «насладиться» не только обществом куратов: судьбе угодно наградить ее еще четырьмя гостями – точнее, гостьями. Со стороны Уиннбери к дому священника с изрядной натугой катит фаэтон, в котором восседает солидная леди с тремя пышнотелыми дочерьми, пожелавшими по-дружески навестить Каролину, как это принято между соседями в Йоркшире. Колокольчик звякает в четвертый раз! Фанни входит в гостиную и торжественно объявляет:

– Миссис Сайкс и три мисс Сайкс!

Принимая гостей, Каролина обычно нервно сжимала руки, краснела и поспешно выбегала навстречу, мечтая очутиться где-нибудь на другом краю света. К сожалению, в такие кризисные моменты ей отчаянно не хватало светских манер, хотя она и провела целый год в школе-пансионате. Соответственно, на сей раз Каролина снова растерялась и стояла, нервно потирая маленькие белые ладошки, в ожидании семейства Сайкс.

В комнату с гордым видом прошествовала высокая, желчного вида особа, славящаяся своим неуемным благочестием, не вполне, кстати, напускным, и радушным гостеприимством по отношению к куратам. Следом вплыли три ее дочери – все статные и более-менее приятной наружности.

Проживающим в английской глубинке дамам присуща одна общая черта. Независимо от возраста, степени привлекательности и темперамента они неизменно носят на лице такое выражение, будто хотят сказать: «Я-то себе цену знаю, я – пример того, какой должна быть леди, и пусть все вокруг глядят в оба. Если они отличаются от меня в одежде, манерах, взглядах, принципах или поступках, то глубоко неправы!»

Миссис и мисс Сайкс вовсе не представляют собой исключения из этого правила, скорее напротив: яркая к нему иллюстрация. Мисс Мэри – хорошенькая, благонравная и добродушная девушка – несет свое самодовольство не без грации, хотя и выказывает его с изрядной непринужденностью. Мисс Гарриет – красавица – сгибается под его бременем, выглядит надменной и холодной. Мисс Ханна – особа спесивая и напористая – пестует свое самодовольство сознательно и неприкрыто. Их мать несет его со сноровкой, вполне соответствующей ее возрасту и благочестивой репутации.

Как всегда, Каролина с трудом справлялась с приемом гостей. Она пробормотала, что рада их видеть (явная выдумка), выразила надежду, что они здоровы и кашель не так мучает миссис Сайкс (надо заметить, что кашель не проходит у миссис Сайкс уже лет двадцать), что здоровы также и другие мисс Сайкс, оставшиеся дома. На это три юных леди, усевшись на стульях напротив вращающегося табурета, на который после колебаний опустилась Каролина, не знавшая, куда усадить миссис Сайкс, пока та не избавила ее от тягостных раздумий, расположившись в большом кресле, ответствовали дружным кивком, исполненным величавости. Возникла пауза. После такого важного кивка молчать следует минут пять, что, собственно, и произошло. Затем миссис Сайкс осведомилась о мистере Хелстоуне: не разыгрался ли у него ревматизм, не слишком ли утомляют его две воскресные проповеди и способен ли он еще проводить церковные службы в полном объеме, на что Каролина ответила, что вполне способен, и четыре гостьи хором выразили мнение, что для своих лет он удивительно здоров и крепок.

Последовала вторая пауза.

Пытаясь поддержать беседу, Мэри поинтересовалась, присутствовала ли Каролина на собрании Библейского общества в Наннели в прошлый четверг. Правдивость натуры Каролины вынудила ее дать отрицательный ответ (тот вечер она просидела дома за чтением романа, которым ее снабдил Роберт), и раздался дружный возглас удивления из уст четырех леди.

– Мы все там были, – заявила мисс Мэри, – и мама, и даже папа! Ханна настояла. Впрочем, он клевал носом и уснул, слушая мистера Лангвайлига, немецкого священника из Моравской церкви. Мне сделалось за него так стыдно!

– И еще там был доктор Бродбент! – вскричала Ханна. – Прекрасный оратор! По виду и не скажешь – прямо чистый дикарь.

– Зато такой душка! – заметила Мэри.

– И добрый христианин, – добавила ее матушка.

– Слишком уж он смахивает на мясника, – усмехнулась горделивая красавица Мэри. – Смотреть на него невыносимо, поэтому я слушала с закрытыми глазами.

Каролина ощутила себя невежей. Не зная доктора Бродбента, она не могла высказать своего мнения. Наступила третья пауза, во время которой Каролина в полной мере прочувствовала, что вела себя как мечтательная дурочка, понятия не имеет о реальной жизни и совершенно неспособна жить в обществе. Теперь она осознала, что всецело сосредоточила свои помыслы на доме у лощины, сделав одного из его обитателей центром Вселенной. Каролине хватило здравого смысла заметить свою ошибку и сообразить, что рано или поздно ей придется измениться. Вряд ли она решила уподобиться этим леди, однако захотела стать лучше, чтобы больше не робеть в присутствии столь важных особ.

Единственным средством оживить заглохшую беседу, которое пришло Каролине в голову, было пригласить леди на чай, что она и сделала скрепя сердце. Миссис Сайкс принялась отказываться, но тут в гостиную снова заглянула Фанни.

– Джентльмены решили задержаться, мэм, – передала она послание от мистера Хелстоуна.

– Какие джентльмены? – оживилась миссис Сайкс.

Услышав имена, она обменялась с дочерьми многозначительными взглядами. В отличие от Каролины к куратам они относились с большой теплотой и энтузиазмом. Мистер Свитинг был всеобщим любимцем, да и Мэлоуна они ценили – ведь он являлся служителем церкви.

– Как мило, что у вас собралось столь достойное общество! Думаю, мы тоже останемся. Что может быть лучше вечера в приятной компании?

И тогда Каролине пришлось отправиться с гостьями наверх, чтобы они смогли привести себя в порядок, снять шали и поправить прически; затем препроводить их обратно в гостиную, раздать им книги с гравюрами и безделушки из «еврейской корзинки». Покупать вещички ей тоже приходилось, однако неприятнее всего было вносить посильный вклад в ее наполнение. Будь у бедняжки Каролины много денег, она скорее скупила бы все сразу, чем сшила хотя бы одну игольницу для этого кошмара наяву.

Для тех, кто не слишком сведущ в таинствах «еврейской корзинки» и «миссионерской корзинки», поясню: сей предмет обихода плетется из ивовых прутьев, по размеру достигает бельевой корзины на большую семью и предназначен для того, чтобы переносить из дома в дом громадную коллекцию игольниц, булавочниц, чехольчиков для карт, сумочек для рукоделия, чепчиков и пинеток для младенцев и тому подобных поделок, изготовленных добровольно или нехотя праведными прихожанками, чтобы в принудительном порядке продавать варварам-мужчинам за неприлично большие деньги. Вырученные таким образом средства идут на обращение в христианство евреев, на поиски десяти исчезнувших колен Израилевых либо на духовное возрождение наиболее занятных народов небелой расы по всему миру. Каждая участница хранит у себя «корзинку» в течение месяца, пополняет сшитыми собственноручно предметами и пытается сбагрить ее содержимое всячески отлынивающим от покупок мужчинам. В этом-то и заключается самое увлекательное! Женщинам энергичным и деловитым нравится заставлять суровых ткачей с натруженными руками раскошелиться, приобретя с накруткой в четыреста или пятьсот процентов вещи совершенно для них бесполезные; другим же предпочтительнее узреть на своем пороге князя тьмы во плоти, чем обнаружить там утром «корзинку» «с наилучшими пожеланиями от миссис Роуз, ведь теперь ваша очередь, мэм».

Исполнив обязанности хозяйки скорее с волнением, нежели с радостью, Каролина поспешила в кухню, чтобы держать тайный совет с Фанни и Элизой насчет угощения к чаю.

– До чего же их много! – воскликнула Элиза, кухарка. – А я-то решила ничего сегодня не печь, потому что хлеба вполне хватило бы до утра. И что теперь делать?

– Кексы есть? – спросила юная хозяйка.

– Осталось три и булка хлеба. Лучше бы эти дамы и джентльмены сидели по домам и ждали приглашения, а я бы спокойно украсила свою шляпку!

– Тогда пусть Фанни сбегает в Брайрфилд, – предложила Каролина, ощутив в критической ситуации внезапный прилив сил, – и купит булочек, лепешек и печенья. Не сердись, Элиза, по-другому не получится.

– Какой сервиз прикажете доставать?

– Пожалуй, самый лучший. Я пока возьму серебро. – Она помчалась наверх, к шкафу, с посудой и принесла заварочный чайник, сливочник и сахарницу.

– Воду греть?

– Конечно, и побыстрее, потому что чем быстрее мы подадим чай, тем скорее они нас покинут, – по крайней мере, я на это надеюсь!

Эх, вот бы они ушли, – вздохнула Каролина, возвращаясь в гостиную, и, помедлив у двери, подумала: – Вот бы пришел Роберт! Насколько легче мне было бы развлекать этих гостей! Он говорит умные вещи (хотя в компании чаще молчит, чем говорит), да и я бы не смущалась. До чего же скучно слушать эти пустые разговоры или участвовать в них самой! Войдут кураты, и дамы начнут трещать без умолку. До чего утомительно! Впрочем, я веду себя как эгоистичная дурочка. К дядюшке наведались уважаемые люди, и мне следует гордиться их расположением. Я вовсе не думаю, что они хуже меня – ничего подобного! – просто другие».

Каролина вернулась в гостиную.

В те дни йоркширцы любили пить чай не спеша, удобно устроившись за столом красного дерева. Необходимым считалось уставить всю его поверхность тарелками со всевозможными видами хлеба и масла. В центре этого изобилия водружалась стеклянная вазочка с джемом. Среди кушаний непременно должны были находиться творожные кексы и сладкие пирожки. Тем лучше, если подавалась также и тарелка с тонко нарезанной розовой ветчиной, украшенная веточкой петрушки.

К счастью, Элиза, кухарка священника, знала свое дело. Увидев столько незваных гостей, она осерчала, но потом взяла себя в руки и обрела привычную жизнерадостность, благодаря чему к чаю накрыли вовремя и на красиво сервированном столе появились и ветчина, и пирожки, и мармелад.

Приглашенные к сей обильной трапезе кураты радостно ринулись в столовую, однако, завидев леди, о чьем присутствии их не известили, замерли на пороге. Мэлоун, возглавлявший шествие, остановился и попятился, едва не сбив с ног следовавшего за ним Донна. Тот в свою очередь сделал три шага назад и толкнул малютку Свитинга в объятия старика Хелстоуна. Кураты заспорили, захихикали. Мэлоуна попросили не метаться и не задерживать остальных, и наконец он двинулся вперед, залившись сизо-лиловым румянцем. Хелстоун отодвинул застенчивых куратов в сторонку и радушно поприветствовал прекрасных гостий, пожимая им руки и обмениваясь шутками. В итоге он уютно расположился между красавицей Гарриет и бойкой Ханной, а мисс Мэри попросил сесть напротив, чтобы он мог ее видеть, если уж нет возможности сидеть с ней рядом. С юными леди хозяин обращался совершенно непринужденно и любезно, благодаря чему пользовался у них большим успехом; в глубине же души прекрасный пол он ничуть не любил и нисколько не уважал, а те представительницы, которым довелось узнать его близко, питали к нему скорее страх, нежели любовь.

Куратов бросили на произвол судьбы. Свитинг, как наименее застенчивый из них троих, нашел себе прибежище подле миссис Сайкс, которая любила его почти как родного сына. Донн, отвесив развязный поклон присутствующим дамам, назойливо проверещал: «Как поживаете, мисс Хелстоун?» – и плюхнулся на стул рядом с Каролиной, к ее нескрываемому раздражению, поскольку был ей особенно несимпатичен по причине незыблемого чванства и неизлечимой узости ума. По ее другую руку расположился бессмысленно улыбающийся Мэлоун. Таким образом, Каролина очутилась в обществе сразу двух кавалеров, ни один из которых не годился абсолютно ни на что: ни поддержать беседу, ни передать чашку или блюдце. Малютка Свитинг, несмотря на малый рост и ребячливость, стоил пары десятков таких, как они.

Мэлоун, трещавший без умолку в мужском обществе, в присутствии женщин терялся. Однако у него имелся свой набор готовых фраз:

Первая: «Вы уже гуляли сегодня, мисс Хелстоун?»

Вторая: «Вы давно виделись с кузеном Муром?»

Третья: «Как проходят ваши занятия в воскресной школе?»

После того как Мэлоун выдал свои вопросы и получил на них ответы, между ним и Каролиной повисло тягостное молчание.

От назойливого и несносного Донна так просто избавиться не удалось. В запасе у него имелся целый ряд тем для разговора, все, как одна, банальные и вздорные: нападки на жителей Брайрфилда и хула на всех йоркширцев как таковых, сетования на нехватку светского общества и отсталость провинции, ропот на непочтительное обращение простолюдинов-северян с джентльменами и насмешки над местным образом жизни, повальное отсутствие вкуса и элегантности. Создавалось впечатление, будто сам Донн привык вращаться исключительно среди аристократов, о чем отнюдь не свидетельствовали ни его грубые манеры, ни неряшливый внешний вид. Подобное критиканство, видимо, имело целью поднять его в глазах мисс Хелстоун и прочих барышень, однако Каролину, и саму выросшую в Йоркшире, оно возмущало до глубины души и вызывало неимоверное презрение к жалкому болтуну. Она долго терпела, потом не выдерживала и резко возражала, что отнюдь не добавляло ей привлекательности в его глазах. Заявляла, что обвинять в вульгарности других – признак дурного тона, и добрый пастырь не должен постоянно охаивать свою паству. Каролина вопрошала, зачем он вообще стал служителем церкви, если вечно жалуется, что приходится часто посещать убогие хижины и проповедовать беднякам, – неужели принял духовный сан лишь затем, чтобы рядиться в пышные одежды и восседать во дворцах? Подобные вопросы все трое куратов считали дерзкими и нечестивыми.

Чай пили долго и обстоятельно, гости болтали без умолку, как и опасалась Каролина. Мистер Хелстоун пребывал в превосходном настроении, да и как могло быть иначе в обществе прекрасных дам? Мрачное молчание он хранил лишь в узком семейном кругу, а вот с сидящими по обе стороны от него гостьями блистал красноречием и остроумием, не обходя вниманием также и мисс Мэри, хотя из трех сестер она была наиболее здравомыслящей и кокетничала меньше всех, из-за чего пожилой вдовец не особо к ней благоволил. В глубине души он терпеть не мог умных женщин. То ли дело пустоголовые глупышки, тщеславные и ветреные. Над ними можно потешаться сколь душе угодно и обращаться как с существами низшими, с куклами, с которыми в свободное время играешь, а потом забрасываешь куда подальше.

Ханна была его любимицей. Гарриет, несмотря на красоту, самомнение и самодовольство, привлекала Хелстоуна меньше. За облаком ложной гордости в ней проглядывали лучи неподдельного самоуважения, и хотя уста ее не изрекали непреложных истин, детский лепет ей тоже не был свойствен. Она не позволяла обращаться с собой как с куклой, ребенком, игрушкой – требовала, чтобы ей поклонялись словно королеве.

Ханна, напротив, жаждала не преклонения, а комплиментов. Стоило поклонникам назвать ее ангелом, она позволяла обращаться с собой как с полной дурочкой. Ханна была так доверчива и легкомысленна, так глупела от повышенного внимания, стоило лишь как следует польстить ей и повосхищаться ею, что порой мистер Хелстоун соблазнялся идеей нового брака и на полном серьезе рассматривал кандидатуру второй подруги жизни. К счастью, спасительное воспоминание о тяготах совместного существования, во время которого у него словно жернов висел на шее, служили серьезным препятствием для нежных чувств, подавляли готовый сорваться с губ вздох, распиравший его железные легкие, и удерживали мистера Хелстоуна от нашептывания Ханне предложения руки и сердца.

Вероятно, что она и вышла бы за него замуж, если бы он предложил; ее родители наверняка одобрили бы этот союз. Для них не представляли препятствий ни его преклонные годы, ни загрубелость сердца, и поскольку он служил приходским священником, жил в хорошем доме и якобы владел собственностью (хотя тут все ошибались: каждый пенни из пяти тысяч фунтов наследства, доставшегося от отца, мистер Хелстоун потратил на постройку и материальное обеспечение новой церкви в родной деревушке в Ланкашире, поскольку был натурой широкой и, если результат его устраивал, никогда не сомневался в необходимости великодушной жертвы), родители с удовольствием поручили бы Ханну его нежным заботам и щедрым милостям без малейшего колебания. И тогда уже вторая миссис Хелстоун повторила бы в обратном порядке тот же цикл жизни насекомых: весь медовый месяц порхала бы восхитительно яркой бабочкой, а остаток своих дней ползала бы убогой раздавленной гусеницей.

Малютка Свитинг расположился напротив блюда с пирожками, между миссис Сайкс и мисс Мэри, которые наперебой подкладывали ему то джем, то сдобные лепешки. Он чувствовал себя на седьмом небе и казался счастливее короля. Свитингу нравились все мисс Сайкс сразу, и они все любили его. Он считал их бесподобными девицами, достойными составить счастье порядочному джентльмену. Благостный момент омрачало лишь одно: мисс Дора сегодня отсутствовала, а ведь именно ее он втайне надеялся когда-нибудь назвать «миссис Свитинг» и мечтал отправляться с молодой супругой на чинные прогулки, ведя ее по деревушке Наннели словно королеву. Если принимать во внимание только размеры, то пышнотелую Дору вполне можно было считать королевой: со спины она выглядела как упитанная леди лет сорока, – зато личико имела доброе и миловидное.

Чаепитие близилось к завершению. Оно закончилось бы гораздо раньше, если бы Донн не продолжал упрямо сидеть над остывшим чаем, в то время как остальные давно все допили и доели, да и сам он успел отдать должное угощению. Гости нарочито вздыхали, выражая нетерпение, отодвигали стулья от стола, беседа начала иссякать и вскоре прекратилась. Тщетно Каролина переспрашивала, не хочет ли Донн горячего чая, ведь его напиток давно остыл: он и не допивал его, и не желал оставлять. Вероятно, ему казалось, будто таким образом он придает себе важности, что быть последним – почетно, а заставлять других ждать может лишь важная персона. Поэтому Донн тянул, пока разговор не стих совсем. Под конец не выдержал даже сам хозяин, до сих пор слишком увлеченный приятной беседой с Ханной, и нетерпеливо воскликнул:

– Кого же мы ждем?

– Наверное, меня, – беспечно заметил Донн, довольный тем, что столько человек зависят от его прихотей.

– Еще чего не хватало! – вскричал Хелстоун, поднялся и объявил: – Давайте же возблагодарим Господа!

Все покинули стол, однако Донн ничуть не смутился и просидел еще минут десять, хотя мистер Хелстоун позвонил служанке, чтобы прибрала. Курату пришлось опорожнить чашку и поступиться ролью, которая придавала ему столько отрадной значимости и привлекала внимание окружающих.

И вот теперь, как и следовало ожидать (Каролина знала, что так и будет, поэтому заранее открыла фортепиано и достала ноты), гостям захотелось музыки. Настал черед Свитинга показать себя во всей красе, к чему он с радостью и приступил. Свитинг взял на себя непростую задачу уговорить юных леди развлечь компанию дивной мелодией – точнее, песней. Он принялся с нежностью убеждать, умолять, отметать отказы, сводить на нет мнимые трудности и, наконец, преуспел: мисс Гарриет позволила отвести себя к инструменту. Свитинг извлек из кармана разобранную флейту, которую вечно носил с собой завернутой в носовой платок, и скрутил. Тем временем Мэлоун и Донн перешептывались и посмеивались, однако малютка Свитинг и бровью не повел, лишь покосился на них через плечо. Он был убежден, что их сарказм проистекает исключительно из зависти. В отличие от него они не умели ухаживать за леди, и он уже предвкушал свое торжество.

И торжество началось. Мэлоун, опечаленный превосходной игрой Свитинга, тоже захотел отличиться хоть чем-нибудь и внезапно решил изобразить влюбленного пастушка (в предыдущие раз или два, когда это пришло ему в голову, его усилия, как ни странно, вовсе не оценили по достоинству), направился к дивану, уселся рядом с мисс Хелстоун и принялся развлекать ее беседой, сопровождая свои слова совершенно неописуемыми ухмылками и ужимками. Пытаясь произвести впечатление, Мэлоун разжился двумя длинными подушками и одной квадратной; покрутив их в руках неизвестно зачем, он умудрился воздвигнуть барьер между собой и объектом своего внимания. Воспользовавшись первым же удобным предлогом, Каролина прошла в противоположный конец комнаты, устроилась около миссис Сайкс и спросила у сей уважаемой леди совета, как вязать новый модный узор. Та с удовольствием принялась объяснять, и Питер Огаст остался ни с чем.

Сидя в одиночестве на огромном диване с тремя подушками в руках, он помрачнел как туча. Дело в том, что Мэлоун серьезно настроился на близкое знакомство с мисс Хелстоун, поскольку наряду со всеми прочими считал, что у ее дядюшки водятся деньги, а раз детей у него нет, то, вероятно, со временем капитал перейдет к его племяннице. Жерар Мур на сей счет не заблуждался: он видел симпатичную церковку, обязанную своим появлением фанатизму и щедрости приходского священника, и не раз проклинал в глубине души расточительную блажь старика, из-за которой ему пришлось поступиться своими надеждами.

Кое-кому из присутствующих вечер казался очень долгим. Каролина откладывала вязанье, закрывала глаза, опускала голову и погружалась в дрему – так убаюкивало ее бессмысленное гудение, в которое сливались нестройные аккорды фортепиано, визгливые и одышливые звуки флейты, радостный смех дядюшки, Ханны и Мэри, непонятно чему радующихся, ведь беседа не была ни забавной, ни веселой, и, наконец, льющаяся нескончаемым потоком прямо ей в ухо болтовня миссис Сайкс, касавшаяся четырех тем: собственного здоровья и самочувствия многочисленных членов ее семьи, «миссионерской» и «еврейской корзинки» и их содержимого, предыдущего собрания Библейского общества в Наннели и собрания на следующей неделе, уже в Уиннбери.

Утомившись до предела, Каролина дождалась, пока мистер Свитинг подойдет к миссис Сайкс поговорить, и тихонько выскользнула из комнаты, чтобы побыть в одиночестве. Она отправилась в столовую. Камин почти догорел, со стола давно убрали, стулья расставили по местам. Присев в дядюшкино кресло, Каролина смежила веки и дала себе отдых – по крайней мере, своему телу, чувствам, слуху, зрению, утомленным скучной болтовней и пустыми людьми. Мысленно она перенеслась в лощину. Каролина представила себя на пороге гостиной в беленом домике, потом метнулась в контору, гадая, какое из этих мест освящено присутствием Роберта. Но Роберта не было ни там, ни там: он находится в миле от обоих мест и гораздо ближе к Каролине, чем могут предположить ее блуждающие где-то далеко мысли. Он как раз идет по церковному двору, приближаясь к дому, – конечно, вовсе не для того, чтобы увидеть свою кузину: ему нужно кое-что сообщить приходскому священнику.

Да, Каролина, ты снова слышишь звон дверного колокольчика, в пятый раз за сегодняшний день. Вздрагиваешь и теперь точно знаешь, что это именно тот, о ком ты грезила. Откуда же такая уверенность? Причин для нее нет, ты просто знаешь, и все. Ты подаешься вперед, внимательно прислушиваясь к тому, как Фанни отворяет дверь. Действительно он! Тот самый голос – низкий, с легким акцентом, но такой дорогой сердцу! Ты привстала. «Фанни скажет ему, что мистер Хелстоун занимается гостями, и тогда Роберт уйдет». О нет! Нельзя дать ему уйти просто так! Наперекор себе и доводам рассудка Каролина крадется к дверям, готовая выбежать, если заслышит, что шаги его удаляются, однако он проходит в дом. «Раз уж хозяин занят, проводи меня в гостиную. Принеси перо и чернила. Я напишу ему записку».

Услышав его слова и приближающиеся шаги, Каролина жалеет, что в гостиной нет второй двери, через которую можно выскользнуть незамеченной. Она чувствует себя в ловушке и опасается, что ее неожиданное присутствие рассердит Роберта. Мгновением раньше ей хотелось броситься ему навстречу, однако порыв быстро миновал и теперь она мечтает удрать. Только вот бежать некуда. В гостиной одна дверь, через которую входит кузен. На лице его появляется выражение удивления (иного Каролина и не ждет), и тут он берет себя в руки. Каролина лепечет слова оправдания:

– Я просто вышла на минутку из гостиной, чтобы побыть в тишине.

Оправдание звучит столь робко и удрученно, что печальную перемену заметил бы любой: веселый нрав Каролины угас. Вероятно, Мур помнит, как радостно, пылко и доверчиво спешила кузина навстречу ему прежде. Теперь он понимает, что утренняя проверка сработала. Сейчас ему представилась прекрасная возможность опробовать новую линию поведения и довести ее до совершенства. Похоже, при дневном свете, во дворе своей фабрики, посреди многочисленных забот практиковаться легче, чем в тихой гостиной, в часы вечернего досуга… Фанни зажигает свечи на столе, приносит письменные принадлежности и покидает комнату. Каролина собирается последовать за ней. Согласно принятому накануне решению Муру нужно позволить ей уйти. Он стоит в дверях, преграждая путь. Он не просит Каролину остаться, но и уйти не дает.

– Надо ли мне сообщить дядюшке о твоем приходе? – тихо спрашивает Каролина.

– Нет, я могу сказать все, что нужно, тебе. Будешь моей вестницей?

– Да, Роберт.

– Тогда передай ему, что я выследил по крайней мере одного из тех, кто разломал мои станки. Он принадлежит к той же шайке, которая напала на склады Сайкса и Пирсона, и я надеюсь, что завтра смогу взять его под стражу. Запомнила?

– Да! – печально восклицает Каролина, удрученно качает головой и вздыхает. – Ты отдашь его под суд?

– Несомненно.

– Не надо, Роберт!

– Почему?

– Потому что это окончательно настроит против тебя всю округу.

– Должен ведь я исполнить долг и защитить свою собственность! Этот малый еще тот негодяй, его необходимо обезвредить, пока он не натворил чего похуже.

– Но ведь его сообщники будут тебе мстить! Ты не представляешь, насколько злопамятны жители этой страны! Многие хвастаются тем, что могут носить камень в кармане семь лет, потом перевернуть его, подождать еще семь лет и, наконец, нанести удар.

Мур расхохотался:

– Громкое заявление, которое как нельзя лучше характеризует твоих любезных йоркширских друзей! Не бойся за меня, Лина. С нашими простодушными соотечественниками я постоянно настороже. Тревожиться обо мне не следует.

– Чем же я могу тебе помочь? Ведь ты мой кузен, и если что-нибудь случится…

– Лина, ничего не произойдет. Говоря твоими словами, на все воля Божья. Разве нет?

– Верно, дорогой мой Роберт. Да хранит тебя Господь!

– И если от молитв есть толк, то твои мне точно помогут. Ты ведь молишься за меня хотя бы иногда?

– Разумеется, Роберт! Я постоянно поминаю в своих молитвах и тебя, и Луи, и Гортензию.

– Так я и думал. Когда я ложусь в постель, усталый и сердитый, словно безбожник, другая душа просит прощения за мои грехи и молит даровать мне спокойный сон. Вряд ли подобное заступничество сильно поможет, но ведь мольбы исходят из уст невинных и искренних. Несомненно, они должны сработать, как и жертва Авеля, особенно если предмет их заслуживает прощения.

– Отбрось сомнения! Ты напрасно на себя наговариваешь.

– Если человека растили единственно для заработка денег, и живет он только ради этого и ни для чего более, и дышит лишь воздухом фабрик и рынков, то немного странно шептать имя его в молитвах или поминать суетные помыслы среди благочестивых дум. Удивительно, что о нем преданно заботится доброе, чистое сердце! Если бы я мог направлять это великодушное сердце, то повелел бы ему исторгнуть того, у кого нет более высокой цели в жизни, чем залатать бесчисленные дыры в траченном молью капитале и стереть со своего мещанского щита позорное пятно банкротства.

Намек, хотя и был сделан мягко и сдержанно, как показалось Каролине, поразил ее в самое сердце.

– Я думаю… или буду думать о тебе как кузина, – промолвила она. – Роберт, теперь я знаю жизнь лучше, чем когда ты только приехал в Англию, гораздо лучше, чем на прошлой неделе или даже вчера. Ты пытаешься достичь успеха и не можешь позволить себе никакой романтики. Однако не пойми меня превратно в будущем – я лишь пытаюсь проявлять дружелюбие. Ведь сегодня утром ты понял меня превратно, не так ли?

– Что заставляет тебя так считать?

– Твой взгляд, твое поведение.

– Ну же, посмотри на меня…

– О, теперь ты ведешь себя по-другому. Я даже осмеливаюсь с тобой разговаривать.

– И все же я прежний, разве что Мур-делец остался на фабрике. Сейчас перед тобой стоит твой родственник.

– Да, мой кузен Роберт, а не мистер Мур.

– Вот именно. Каролина…

В соседней комнате послышался шум – гости двинулись к выходу. Дверь открылась: приказали подать экипаж, дамам понадобились их шали и шляпки. Мистер Хелстоун позвал племянницу.

– Роберт, мне нужно идти.

– Да, тебе лучше отправиться к ним, или же они войдут сюда. Чтобы не встречаться с этой компанией в коридоре, я покину дом через окно. К счастью, оно открывается как дверь. Погаси свечу, и доброй тебе ночи, Каролина. Я целую тебя, потому что мы родня и между кузенами поцелуи вполне допустимы. Доброй ночи!

Глава 8. Ной и Моисей

На следующий день Мур поднялся до рассвета и успел съездить в Уиннбери прежде, чем его сестра сварила кофе на молоке и нарезала бутерброды к завтраку. Подробностями поездки он делиться не стал, а Гортензия и не допытывалась, поскольку не имела обыкновения вмешиваться в дела брата или спрашивать отчета о его перемещениях. Свои коммерческие операции, довольно сложные и подчас малоприятные, он хранил в тайне, надежно укрыв в сердце, разве что иной раз пугал ими Джо Скотта или заграничного собеседника по переписке. Видимо, торгашеская привычка к скрытности в важных вопросах была у Мура в крови.

Позавтракав, он отправился в контору. Генри, сынишка Джо Скотта, принес почту. Мур сел за стол, распечатал конверты и просмотрел письма. Все они были короткими и, вероятно, не очень приятными – скорее досадными, поскольку, дочитав последнее, он воинственно раздул ноздри и усмехнулся. Вслух Мур не сказал ничего, но глаза у него вспыхнули так, что того и гляди сам дьявол явится из преисподней и утащит с собой всех причастных к этому делу. Выбрав перо и яростно сорвав с него опушку, Мур настрочил несколько писем, запечатал их и вышел пройтись по фабрике, а вернувшись, принялся за чтение газеты.

Газета его не особо заинтересовала, он не раз клал ее на колено и посматривал на часы – похоже, что-то обдумывал. Вероятно, Мур размышлял о погоде, которая в то утро выдалась на удивление ясная и теплая, и мечтал погулять по полям. Дверь конторы стояла распахнутая настежь, внутрь проникали ветерок и солнечный свет, однако первый из этих залетных гостей приносил на своих крылышках вовсе не весенние ароматы, а запах гари от черного дыма, клубившегося над высокой фабричной трубой.

На пороге возник темно-синий призрак (Джо Скотт только что покинул красильню), объявил о приходе посетителя и исчез. Мур поднял голову от газеты. В контору вошел крупный широкоплечий мужчина в костюме из бумазеи и серых шерстяных гетрах. Хозяин кивнул и предложил ему сесть, гость так и сделал, потом снял шляпу (весьма поношенную) и сунул под стул, вытер лоб носовым платком и заметил, что для февраля жарковато. Мур буркнул в ответ нечто невразумительное. Посетитель аккуратно поставил в угол явно казенную дубинку и посвистел, видимо, желая показать, что чувствует себя вполне свободно.

– Надеюсь, вы захватили с собой все необходимое? – спросил Мур.

– Еще бы!

Он снова принялся посвистывать, а Мур вернулся к газете. Читать стало интереснее. Вскоре Мур потянулся к буфету и спокойно достал бутылку темного стекла (ту же самую, из которой угощал Мэлоуна), стакан и графин, разместил их на столе и обратился к гостю:

– Вот, угощайтесь, вода – в кувшине в углу.

– Кто бы мог подумать, что с утра так в горле пересохнет, – произнес джентльмен, смешивая себе напиток. – Сами-то будете? – спросил он, отхлебнув из стакана и с довольным видом откинувшись на спинку стула.

Скупой на слова Мур покачал головой.

– Это вы зря, – продолжил посетитель, – уж больно хорошо восстанавливает силы. Отменный джин! Наверное, заграничный?

– Угу.

– Последуйте моему совету и попробуйте стаканчик. Как парни придут, так начнутся разговоры-переговоры. Подкрепиться не помешает.

– Вы видели Сайкса сегодня? – спросил Мур.

– Да, минут пятнадцать назад. Он сказал, что собирается сюда, и я подумал, не пожалует ли и сам старик Хелстоун. Проезжая мимо его дома, я видел, как он седлает свою коняжку.

Посетитель словно в воду глядел: минут через пять зацокали подковы, и раздался знакомый гнусавый голос, велевший мальчишке (вероятно, Гарри Скотту) отвести лошадь в конюшню. Хелстоун вошел строевым шагом, как всегда прямой, проворный и загорелый. Вид у него был энергичный и оживленный.

– Прекрасное утро, Мур! Как дела, мой мальчик? Ага! И кто тут у нас? – Священник повернулся к посетителю с дубинкой. – Сагден! Неужели? Решили взяться за дело? Честное слово, времени не теряете. А я пришел за объяснениями. Послание получил, и хочу спросить: вы уверены, что взяли верный след? Какие собираетесь предпринять шаги? Ордер на арест уже есть?

– Да, Сагден принес.

– Тогда нужно отправляться на поиски. Я с вами!

– Сэр, не стоит утруждаться – он придет сам. Сижу вот и жду.

– Кто же он? Один из моих прихожан?

Джо Скотт вошел незамеченным, и теперь стоял, облокотившись о стол, словно устрашающий призрак, поскольку перепачкался краской индиго с головы до ног. Мур молча улыбнулся, и тогда Джо с лукавым видом тихо произнес:

– Мистер Хелстоун, это ваш приятель – джентльмен, о котором вы часто упоминаете.

– Неужели? Джо, как его имя? Ну и видок у тебя сегодня.

– Преподобный Моисей Барраклау, вы еще называете его любителем вещать с бочки.

– А! – воскликнул священник, вынимая табакерку и насыпая себе хорошую понюшку. – Кто бы мог подумать! Сей богоугодник никогда на вас не работал, Мур. По профессии он портной.

– Тем хуже для него – не люблю, когда вмешиваются в мои дела и настраивают против меня моих же бывших рабочих.

– Неужели Моисей присутствовал при битве под Стилбро лично? Он же калека с деревянной ногой!

– Ну да, сэр, – отозвался Джо, – поехал верхом, чтобы ногу никто не заметил. Был во главе отряда и закрыл лицо маской. Остальные просто вымазались сажей.

– Как же вы его вычислили?

– Сейчас расскажу. Хозяин не очень-то любит болтать, зато я не прочь языком потрепать. Моисей ухаживал за Сарой, служанкой мистера Мура, но что-то у них пошло не так – то ли деревянная нога ее не устраивала, то ли распознала в нем притворщика. Прежде-то она его поощряла (женщины – народ странный, скажу я вам, раз уж мы тут в чисто мужской компании), невзирая на ногу и лживость, просто, чтобы время скоротать. Многие так поступают, и красавицы и скромницы – видел я юных созданий, свеженьких, опрятных и невинных, что твоя ромашка, а потом выясняется, что жалят не хуже крапивы.

– Джо у нас парень разумный, – заметил Хелстоун.

– В общем, имелся у Сары и запасной вариантец: глянулась она Фреду Мергатройду, одному из наших парней. Женщины судят мужчин по лицу, у Фреда же оно вполне сносное в отличие от страшилы Моисея, вот Сара и закрутила с ним. Месяца два или три назад, в воскресенье, Мергатройд и Моисей вздумали явиться к ней сразу оба – хотели пригласить барышню на прогулку. Сначала поссорились, потом подрались, и нашему Фреду не повезло: сам-то он молодой да мелкий, а Барраклау, хоть и с одной ногой, почти так же силен, как присутствующий здесь Сагден. Послушать, как он ревет быком на своих службах, так сразу поймешь – никакой он не слабак.

– Джо, ты невыносим! – вмешался Мур. – Нудишь почище, чем Моисей в своих проповедях. Короче говоря, Мергатройд приревновал к Барраклау, и прошлой ночью, укрываясь с приятелем от дождя в каком-то сарае, он видел Моисея в компании сообщников. По их разговору стало понятно, что он возглавлял шайку не только на пустоши под Стилбро, но и при нападении на собственность Сайкса. Более того, они собирались наведаться сегодня утром сюда и самым что ни на есть мирным и благочестивым образом убедить меня выкинуть проклятые машины. Я съездил в Уиннбери, разыскал констебля, раздобыл ордер, и вот теперь собираюсь оказать заслуженный прием моему другу портному. Смотрите-ка, уже и Сайкс пожаловал. Мистер Хелстоун, вам придется подбодрить его. Уж очень он робеет при мысли, что дело нужно довести до суда.

Во дворе загремела двуколка. Вошел Сайкс – тучный мужчина лет пятидесяти, с приятной внешностью, только характером слабоват. Вид у него был встревоженный.

– Они уже приходили? Вы его арестовали? Все закончилось?

– Пока нет, – бесстрастно ответил Мур. – Как раз ожидаем.

– Никто не придет – уже почти полдень! Не надо с ними связываться! Последствия могут быть ужасными – мы восстановим против себя всю округу.

– Оставайтесь в тени. Я встречу их во дворе, вы побудете здесь.

– Но на суде же всплывет и мое имя! У меня ведь семья, мистер Мур, ради жены и детишек я обязан быть осторожным!

Мур брезгливо поморщился:

– Как угодно. Я и сам управлюсь. Только учтите: если вы покоритесь, это ничуть не поможет. Ваш партнер Пирсон проявил покорность и отказался действовать – и что же? Его все равно едва не застрелили в собственном доме!

– Дорогой мой, выпейте немного вина с водой, – предложил мистер Хелстоун.

Вместо вина в бутылке оказался джин, как выяснил мистер Сайкс, смешав напиток и опрокинув стаканчик. Преображение заняло всего пару минут: он разрумянился и обрел храбрость, по крайней мере на словах. Сайкс объявил, что не позволит черни и дальше помыкать им, больше не потерпит наглости рабочих; все обдумал и решил идти до конца. Сколько бы не потребовалось денег и силы духа на подавление мятежа – он готов! Мистер Мур может действовать как ему угодно, но он-то – Кристофер Сайкс – потратится до последнего пенни на суды, если потребуется, и непременно усмирит эту шайку.

– Выпейте еще стаканчик, – кивнул Мур.

Сайкс не возражал. Утро выдалось холодное (Сагден, наоборот, счел его слишком теплым), в это время года следует поберечься от сырости, а то у него кашель (в подтверждение сего факта он покашлял); подобное лекарство (он потряс бутылку) подходит как нельзя лучше (он щедро плеснул себе джина), и хотя принимать по утрам не в его обыкновении, иногда разумная предосторожность не помешает.

– Еще как разумная, угощайтесь на здоровье, – кивнул Мур.

Теперь Сайкс обратился к Хелстоуну, который стоял у камина, не сняв широкополой шляпы, и многозначительно смотрел на него.

– Вы, сэр, как священнослужитель, наверное, считаете неуместным присутствовать при подобных событиях – суетных, тревожных и, я бы даже сказал, опасных. Вряд ли ваши нервы достаточно для них крепки. Вы – человек миролюбивый, сэр, но мы, фабриканты, живем в миру, где царит вечный хаос, и потому поневоле должны быть воинственными. Сама мысль об опасности будоражит кровь и заставляет сердце биться чаще! Миссис Сайкс каждую ночь боится, что в наш дом вломятся и все разгромят, зато я прямо-таки впадаю в азарт. Словами мои чувства не описать, сэр. Действительно, если кто-нибудь отважится к нам сунуться – ну, воры или еще кто похуже, – я только обрадуюсь этому маленькому приключению, такой уж я человек!

Священник издал короткий смешок, ничуть, впрочем, не оскорбительный. Мур настоял бы и на третьем стаканчике для героического владельца фабрики, однако священник, который никогда не злоупотреблял сам и другим не позволял преступать границ благочестия в своем присутствии, остановил его.

– Хорошего понемножку. Верно, мистер Сайкс? – произнес он.

Тот поддакнул, с усмешкой сел и с сожалением проводил глазами бутылку, которую Джо Скотт убрал по знаку Хелстоуна. Мур развлекался от души. Что сказала бы Каролина, доведись ей увидеть своего любимого, дорогого, замечательного кузена, ее Кориолана, теперь? Смогла бы она признать в этом насмешливом саркастичном обличье того, на кого вчера смотрела с любовью и кто льнул к ней с такой нежностью? Неужели это тот же человек, который мирно провел вечер в кругу семьи, был обходителен с сестрой и ласков с кузиной, читал вслух Шекспира и внимал лирике Шенье?

Да, это был тот же человек, только в другом ракурсе – еще неизвестном Каролине, хотя она и обладала достаточной проницательностью, чтобы догадаться о его существовании. Несомненно, у нее тоже имелась оборотная сторона, как и у любого человека. Значит, и сама она тоже весьма несовершенна и наверняка простила бы Муру его слабости. Любовь способна простить все, кроме подлости. Подлость убивает любовь и ослабляет родственные чувства; без уважения истинной любви не бывает. Несмотря на свои слабости, Мур заслуживает уважения, потому что в нем нет ни душевного изъяна, ни неисправимой скверны – к примеру, склонности ко лжи, – да и рабом своих страстей его назвать нельзя. Деятельная жизнь, для которой он был рожден и выпестован, вовсе не превратила его в ничтожного охотника за легкими удовольствиями. Мур – ярый приверженец разума, а не чувств. То же самое можно сказать и о Хелстоуне. Ни один из них не опустился бы до лжи, ни один из них не питает ни малейшей склонности к содержимому бутылки темного стекла, которую только что убрали. Оба могли бы с гордостью назвать себя венцом творения, поскольку над ними не властны низменные страсти; на таких, как бедняга Сайкс, оба имеют полное право взирать сверху вниз.

Со двора донеслись возня и шарканье шагов, потом все затихло. Мур подкрался к окну, Хелстоун – за ним. Высокий Мур встал позади низенького священника, чтобы тому тоже было видно. Они посмотрели наружу, обменялись понимающими взглядами и скептично усмехнулись.

Кто-то принялся красноречиво раскашливаться, наверное, готовясь произнести речь, загудели голоса, потом кто-то прицыкнул, требуя тишины. Мур приоткрыл створку, чтобы лучше слышать.

– Джо Скотт, – обратился гундосый голос к Скотту, стоявшему на часах у двери конторы, – мы хотим узнать, на месте ли ваш хозяин и можно ли с ним поговорить.

– На месте, – невозмутимо отозвался Джо.

– Не будете ли вы тогда столь любезны передать, что его ожидают двенадцать джентльменов?

– А с какой целью? Говорите сразу, чтобы два раза не ходить.

– С благой целью.

Джо вошел.

– Сэр, там двенадцать джентльменов желают вас видеть «с благой целью».

– Спасибо, Джо. Я к их услугам… Сагден, появитесь, как только я свистну.

Мур вышел и приблизился к делегации, держа одну руку в кармане, другую заложив за жилет, кепи надвинул на презрительно поблескивающие глаза. Посреди двора стояли двенадцать рабочих в простых рубахах и синих фартуках. В авангарде маячили две подозрительные фигуры: франтоватый курносый коротышка, исполненный собственной важности, и широкоплечий крепыш – личность весьма приметная не столько из-за чопорного лица и лисьего взгляда, сколько из-за деревянной ноги и прочного костыля. На губах его замерла ухмылка: он словно над кем-то или над чем-то тайком посмеивался.

– Доброе утро, мистер Барраклау, – вежливо обратился к нему Мур.

– Да будет мир вам! – прозвучало в ответ, и Барраклау сузил свои и без того прищуренные глазки.

– Премного обязан. Мир – штука великолепная, больше мне и желать нечего. Впрочем, вряд ли вы явились сюда просто пожелать мне мира. Подозреваю, ваша «благая цель» заключается не только в этом?

– Что касается нашей цели, – начал Барраклау, – то ушам вроде ваших она может показаться странной и даже нелепой, поскольку «сыны века сего догадливее сынов света в своем роде»[56].

– Будьте добры, ближе к делу. Выкладывайте, что там у вас.

– Сейчас выложим, сэр. Если я сам не справлюсь, эти одиннадцать ребят мне помогут. Цель у нас всеблагая, и, – тут он перешел от ерничанья к нытью, – цель эта – самого Го-о-оспода нашего!

– Собираете средства на новую молельню, мистер Барраклау? Иначе к чему тут ваше присутствие?

Тот сорвал с головы шляпу и протянул ее нарочито просительным жестом, при этом нагло ухмыльнувшись.

– Если я дам шестипенсовик, вы его непременно пропьете.

Барраклау заполошно всплеснул руками и притворно закатил глаза.

– Ну вы даете, – сухо заметил Мур. – Ничуть не боитесь, что я сочту вас гнусным притворщиком и аферистом. Думаете позабавить меня своей клоунадой, а сами тем временем предаете тех, с кем явились сюда.

Моисей погрустнел: понял, что зашел слишком далеко. Пока он собирался с ответом, вперед выступил второй вожак, которому надоело оставаться на заднем плане. Вероломством от него и не пахло, хотя держался он чересчур самоуверенно и кичливо.

– Мистер Мур, – произнес он зычным гнусавым голосом, тщательно выговаривая каждое слово, будто давая слушателям сполна насладиться высоким слогом, – вероятно, целью нашей было не столько пожелать вам мира, сколько воззвать к вашему здравому смыслу. Если же вы не последуете мирным увещеваниям, то мой долг – предупредить вас, весьма строго и доходчиво, что мы будем вынуждены принять меры… Нам придется положить конец вашему неблагоразумию – да что там, глупости! – которая, видимо, и заставляет вас вести коммерческие дела в промышленной части нашей страны. Сэр, осмелюсь напомнить, что поскольку вы иностранец, то есть родом из дальних стран, с другого полушария, можно сказать, выброшенный на славные берега – на скалы Альбиона, то ровно ничего не понимаете, как у нас тут все устроено и что способствует благу рабочего класса, а что идет ему во вред. Если поточнее, то покиньте эту фабрику поскорее и отправляйтесь туда, откуда явились! Так будет лучше всем… Что скажете, парни? – повернулся он к остальным членам делегации, и те дружно воскликнули:

– Твоя правда!

– Браво, Ной О’Тимз! – воскликнул Джо Скотт, стоявший позади Мура. – Моисею до тебя далеко. Скалы Альбиона и другое полушарие! Ну конечно! Хозяин, вы что – из Антарктиды к нам прибыли? Моисеева карта теперь бита!

Сдаваться так просто Моисей не собирался, поэтому еще раз решил попробовать свои силы. Бросив негодующий взгляд на Ноя, он тоже разразился тирадой и на сей раз взял серьезный тон, отказавшись от сарказма, которого никто не оценил.

– Пока вы не раскинули свой шатер среди нас, мистер Мур, мы жили в мире и тишине – да, можно сказать, прямо-таки в дружбе и любви. Я еще не старик, зато помню, как лет двадцать назад ручной труд ценился и был глубоко уважаем, и ни один смутьян не осмеливался внедрять тут свои вредоносные станки. Сам-то я не ткач, а портной. Однако сердце у меня не каменное: человек я чуткий, и если вижу, что братьев моих притесняют, как было во времена моего великого тезки пророка, то встаю на их сторону. Об этом я и пришел сегодня поговорить лично, и теперь советую вам немедленно расстаться с дьявольскими станками и нанять побольше рабочих!

– Что будет, если я не последую вашему совету, мистер Барраклау?

– Госпо-о-одь да простит вас! Госпо-о-одь да смягчит ваше сердце!

– Вы вроде бы принадлежите к методистской церкви, мистер Барраклау?

– Хвала Всевышнему! Да святится имя его!

– Что ни в коей мере не мешает вам быть пьяницей и прохиндеем. На прошлой неделе я видел вас мертвецки пьяным в придорожной канаве, когда возвращался с рынка в Стилбро. И пока вы тут на словах проповедуете мир, на деле сеете раздоры. Терпящим нужду беднякам вы сочувствуете ничуть не больше, чем мне. Заставляете бунтовать их ради собственных нечистых целей, и то же самое делает так называемый Ной О’Тимз. Вы оба – неприкаянные баламуты и бессовестные прохвосты, и руководствуетесь лишь корыстными мотивами! Позади вас стоят честные, хотя и запутавшиеся рабочие, а вот вы – отпетые негодяи!

Барраклау попытался возразить.

– Тихо! Вы свое сказали, теперь моя очередь. Что касается ваших требований, то я ни за что не подчинюсь ни Джеку, ни Джиму, ни Джонатану! Вы хотите, чтобы я покинул страну, требуете, чтобы я избавился от своих станков. В противном случае угрожаете мне силой. Я не отступлюсь! Я остаюсь, от фабрики отказываться не собираюсь и снабжу ее лучшими станками, которые способны создать изобретатели. Самое большее, на что способны вы – а на это вы вряд ли отважитесь, – сжечь мою фабрику, разгромить ее и пристрелить меня. И что дальше? Представим, что здание лежит в руинах, я мертв – и что тогда будет с вами, с рабочими, попавшими на крючок к двум прохвостам? Полагаете, это остановит изобретателей и убьет науку? Ничуть! На руинах старой фабрики возведут новую и лучшую, вместо меня явится еще более оборотистый делец. Послушайте! Я буду изготавливать сукно так, как хочу, и сделаю все в меру своих возможностей. На свою фабрику я буду нанимать столько рабочих, сколько понадобится. Сунетесь в мои дела – придется отвечать по закону. И вот наглядное подтверждение тому, что я настроен серьезно!

Мур громко и пронзительно свистнул. Настал черед Сагдена появиться с дубинкой и ордером.

Фабрикант резко повернулся к Барраклау.

– Вы орудовали под Стилбро, – заявил он, – и у меня есть тому доказательства. Вы были на болоте в маске, ударили одного из моих людей – вы, проповедник Слова Божьего! Сагден, арестуйте его!

Моисея схватили. Он завопил и попытался вырваться; Мур вынул из кармана правую руку и достал спрятанный пистолет.

– Оба ствола заряжены, – предупредил он. – Я настроен серьезно! Ни с места!

Мур попятился, не спуская глаз с врага, и препроводил того в контору. Он приказал Джо Скотту зайти вместе с Сагденом и арестованным и запереть дверь изнутри. Сам же принялся расхаживать вдоль фасада фабрики, задумчиво глядя в землю и небрежно держа в опущенной руке пистолет. Одиннадцать оставшихся посовещались шепотом, затем один из них подошел к Муру. Он сильно отличался от двух прежних делегатов: черты лица у него были грубые, но честные и мужественные.

– Я не очень-то верю Моисею Барраклау, – произнес он, – и кое-что скажу вам от себя лично, мистер Мур. Я пришел не со злым умыслом, просто хочу разобраться, ведь дела обстоят совсем неважно. Нам приходится очень туго – семьи наши голодают. Из-за этих станков мы остались без работы и никуда не можем устроиться. Как нам быть? Стерпеть обиду, лечь и помереть? Нет уж, хоть я говорить красиво не приучен, мистер Мур, только я нутром чую: негоже христианину опускать руки и помирать с голоду как тупому барану! Я так не могу. И кровь проливать тоже не хочу: не буду ни убивать, ни калечить людей, да и фабрики жечь и станки ломать не стану, потому как вы правы – такими средствами прогресс не остановить… Все, что я могу, – поднять шум, и уж тут-то я молчать не стану. Наверное, прогресс – это хорошо, да только беднякам приходится голодать. Пусть правительство подумает, как нам помочь, примет новые указы. Вы скажете: это не так просто. Значит, чем громче мы будем шуметь, тем быстрее бездельники в парламенте возьмутся за дело!

– Шумите себе на здоровье, – пожал плечами Мур, – только учтите: приставать к владельцам фабрик – бессмысленно, и лично я этого не потерплю.

– Жестокий вы человек! – воскликнул рабочий. – Неужели вы не можете дать нам хотя бы немного времени? Неужели нельзя подождать с этими станками?

– Разве я в ответе за всех фабрикантов Йоркшира?

– Нет…

– Я отвечаю лишь за себя. И если остановлюсь на мгновение, то другие фабриканты сразу ринутся вперед и растопчут меня. Сделай я, как вы хотите – обанкрочусь за месяц. Разве мое банкротство накормит ваших голодных детей? Уильям Фаррен, я не подчинюсь ни вам, ни кому-либо другому. Хватит уже разговоров! Я поступлю так, как мне угодно. Завтра прибудут новые станки. Если вы их сломаете, я закажу еще. Я не сдамся никогда!

Фабричный колокол пробил полдень. Настало время обеда. Мур отвернулся от делегации и ушел в контору.

Его последние слова оставили неприятное впечатление: увы, Мур не воспользовался шансом, который сам плыл ему в руки. Если бы он поговорил по-доброму с Фарреном – человеком честным, не завистливым и не озлобившимся в отношении тех, кому повезло в жизни больше, чем ему, и вовсе не считавшим зазорным добывать пропитание трудом, готовым довольствоваться малым, лишь бы работа имелась, – то приобрел бы друга. Совершенно непонятно, как он мог отвернуться от такого человека, не выразив ему ни сочувствия, ни дружелюбия! Вид у бедняги был изможденный, словно он прожил в страшной нужде уже много недель и даже месяцев, однако не выказал ни злобы, ни ярости, держался спокойно, несмотря на подавленность и уныние. Как смог Мур отвернуться от него со словами: «Я не сдамся никогда!» – вместо того, чтобы проявить расположение, обнадежить или предложить помощь?

Об этом и размышлял Фаррен по дороге к своему домику, знававшему лучшие времена, и все же чистому и опрятному, хотя и очень теперь тоскливому, потому что в нем поселилась нужда. Он пришел к выводу, что иностранец-фабрикант – человек своекорыстный и черствый, а вдобавок еще и дурак. При таком хозяине только и оставалось, что собрать вещи и уехать куда подальше, но средств на переезд у него не было. Фаррен совсем пал духом.

Дома жена подала ему и детям скудный ужин – немного пустой овсянки. Некоторые из младших, быстро управившись со своими порциями, запросили добавки, что встревожило Уильяма. Пока жена их успокаивала, он встал из-за стола и направился к двери. Фаррен принялся насвистывать веселый мотивчик, что вовсе не помешало паре капель (больше похожих на первые капли дождя, чем на те, что сочатся из раны гладиатора) собраться в уголках глаз и упасть на крыльцо. Он утер лицо рукавом, и на смену слабости пришло ожесточение.

Фаррен все еще стоял, погруженный в тягостные размышления, и тут появился джентльмен в черном – по виду священник, только это не был ни Хелстоун, ни Мэлоун, ни Донн, ни Свитинг. Лет сорока, ничем не примечательный, смуглый и рано поседевший. Во время ходьбы он слегка сутулился. Вид у него был задумчивый и мрачный, но едва он подошел к Фаррену и поднял голову, как серьезное и озабоченное лицо его засветилось добротой.

– Ты ли это, Уильям? Как поживаешь? – спросил он.

– С серединки на половинку, мистер Холл. А вы как? Зайдете к нам передохнуть?

Мистер Холл служил священником в приходе Наннели, где раньше проживал Фаррен и откуда уехал три года назад, чтобы поселиться в Брайрфилде – поближе к фабрике Мура, на которой получил тогда работу. Войдя в домик и поприветствовав хозяйку и детишек, священник принялся бодро рассказывать о переменах, произошедших в приходе за время их отсутствия, ответил на несколько вопросов о своей сестре Маргарет, затем стал задавать вопросы сам, торопливо оглядывая голую комнату сквозь очки – да, мистер Холл был близорук и носил очки – и с тревогой рассматривая голодные, исхудалые лица детишек, стоявших позади отца с матерью. Потом внезапно спросил:

– Ну, как вы тут? Справляетесь?

Следует отметить, что мистер Холл, хотя и человек ученый, разговаривает с сильным северным акцентом и порой свободно переходит на местный диалект.

– Плохо, – ответил Уильям, – остались мы без работы. Продали все, что могли, как видите, и не известно, как жить дальше.

– Мистер Мур тебя уволил?

– Еще как уволил, а потом показал себя во всей красе – теперь я не вернусь к нему, даже если позовет!

– Это на тебя не похоже, Уильям.

– Сам себя не узнаю. Ладно бы, не жена и детки, но они до того исхудали…

– Ты тоже исхудал. Тяжелые настали времена, куда ни глянь – повсюду нужда. Присядь, Уильям, и ты тоже, Грейс. Давайте поговорим.

Чтобы поговорить спокойно, мистер Холл усадил к себе на колено самого младшего из Фарренов и положил руку на головку ребенка постарше. Детишки принялись радостно галдеть, и он строго на них прицыкнул, потом внимательно посмотрел на очаг, в котором дотлевали последние угольки.

– Тяжкие настали времена, и теперь это надолго. На все воля Божья. Он испытывает нас до последнего… – Священник помолчал. – Значит, денег у вас нет и продать больше нечего?

– Нет. Я продал и буфет, и часы, и этажерку из красного дерева, и красивый чайный поднос жены, и сервиз, который купили к свадьбе.

– А если кто даст тебе фунт или два в долг, ты сможешь использовать их с умом? Не хочешь ли ты заняться каким-нибудь делом?

Фаррен не ответил, а жена его быстро закивала:

– Ну конечно, конечно, он сможет, сэр! Наш Уильям способный парень. Если у него будет фунт или два, он сумеет заняться торговлей.

– Правда, Уильям?

– Бог даст, – уверенно произнес Уильям, – накуплю бакалеи, всякой тесьмы, ниток и прочих нужных вещей и буду торговать.

– Знаете, сэр, – продолжила Грейс, – Уильям не станет ни пить, ни бездельничать, ни транжирить деньги! Он мой муж, и я не могу его не хвалить, только скажу вам вот что: во всей Англии не сыскать такого трезвого и честного человека!

– Я поговорю с друзьями и наверняка одолжу фунтов пять – разумеется, в виде займа, не просто так. Уильяму нужно будет эти деньги вернуть.

– Понимаю, сэр.

– Вот тебе несколько шиллингов, Грейс, чтобы продержаться до тех пор, пока торговля не наладится. А вы, детишки, становитесь в ряд и рассказывайте катехизис. Мать тем временем пусть сбегает за едой в лавку, потому что сегодня вы вряд ли ели досыта, как я погляжу. Начинай ты, мой мальчик. Как тебя зовут?

Мистер Холл дождался прихода Грейс и поспешно ушел, пожав руки Фаррену и его жене. На пороге он обратился к ним с кратким наставлением и искренним утешением. Они тепло расстались, обменявшись фразами «Да хранит вас Бог, сэр!» и «Да хранит вас Бог, друзья мои!»

Глава 9. БрайрмЕнс

Спровадив рабочих, Мур вернулся в контору. Хелстоун и Сайкс принялись шутить и превозносить его мужество и твердость. Он был хмур словно туча и выслушал похвалы с таким мрачным видом, что священник, посмотрев ему в лицо, взял менее догадливого, чем он, Сайкса за локоть и произнес:

– Пойдемте, сэр, нам по пути. Не лучше ли проделать его вместе? Пожелаем Муру доброго утра и оставим предаваться приятным размышлениям, в которые он так погружен.

– Где Сагден? – спросил Мур, поднимая голову.

– Ха! – радостно воскликнул Хелстоун. – Пока вы были заняты, я тоже не бездельничал! Решил вам немного помочь и славно потрудился. Подумал, что время терять не стоит, и, пока вы вели переговоры с тем удрученным человеком – вроде бы его зовут Фаррен, – отворил заднее окошко, позвал Мергатройда, который ждал на конюшне, и велел подогнать двуколку Сайкса. Потом тайком выпихнул Сагдена с братом Моисеем в проем и проследил, как они усядутся в повозку (разумеется, не без разрешения нашего доброго друга Сайкса). Сагден взялся за вожжи – он заправский возница, – и уже через четверть часа Барраклау прибудет в каталажку Стилбро.

– Отлично, благодарю вас и желаю хорошего дня, джентльмены, – промолвил Мур, вежливо проводил их до дверей и проследил, как они покинули фабрику.

Остаток дня Мур был молчалив и серьезен, даже в шутливую перепалку с Джо Скоттом не вступал. Джо, в свою очередь, говорил только по делу, искоса поглядывая на хозяина, заходил помешать угли в камине и по окончании короткого дня (из-за затишья в торговле фабрика работала вполсилы), явившись запирать контору, заметил, что вечер прекрасный и не худо бы мистеру Муру прогуляться по лощине.

На это замечание тот усмехнулся и поинтересовался, к чему такая забота и не принимают ли его за женщину или неразумное дитя, выхватил у Джо ключи и вытолкал взашей. Однако не успел тот дойти до ворот, как Мур его окликнул.

– Джо, ты знаешь этих Фарренов? Полагаю, с деньгами у них неважно?

– Откуда у них деньги, если Уильям уж месяца три без работы? Сами видели, как он исхудал. Они с женой продали почти все.

– Он хороший работник?

– Лу чшего у вас не бывало, сэр.

– А как насчет его семейства – порядочные ли они люди?

– Порядочные! Жена у него умница и чистюля, с полу в доме хоть кашу ешь. Они ужасно нуждаются! Вот бы Уильяму удалось устроиться садовником – он в этом хорошо смыслит. Говорят, жил у одного шотландца, и тот его научил всем премудростям.

– Ладно, можешь идти, Джо. Нечего тут стоять и глаза пялить.

– Значит, приказов больше не будет?

– Только один: дуй отсюда поскорее.

Что Джо и сделал.

Весенние вечера часто бывают холодными и сырыми, и, хотя денек выдался солнечный и теплый, после заката посвежело, землю сковал морозец, коварно прихватив молодую траву и распускающиеся почки. Он выбелил дорогу перед Брайрменсом (особняком мистера Йорка), нанес серьезный урон нежным росткам в саду и зазеленевшей лужайке. Что же касается огромного дерева с толстым стволом и раскидистой кроной, растущего у ближней к дороге стены, то оно проигнорировало мороз всеми своими голыми ветвями, как и безлистая рощица грецких орехов позади дома.

В безлунной, но звездной ночи окна светятся ярко. Дом не выглядит ни темным, ни одиноким. Брайрменс находится возле дороги. Построен он давно, еще до того, как ее проложили: в те времена к нему вела лишь узкая тропа, вьющаяся по полям. Поместье Брайрфилд лежит всего в какой-нибудь миле; оттуда доносится шум и виден свет. Невдалеке возвышается методистская молельня – большое новое, неотделанное здание; даже в сей поздний час в ней проходит служба, из окон на дорогу падают широкие полосы света и по окрестностям эхом разносится гимн такого содержания, что любой квакер, услышав его, сразу пустился бы в пляс, движимый Святым Духом. Отдельные фразы слышны вполне отчетливо. Вот тебе, читатель, пара цитат для примера, поскольку поющие радостно, легко и непринужденно переходят от гимна к гимну, от мелодии к мелодии:

Зачем на нас пали

Страданья и боль?

За что мы попали

В скорби юдоль?

Чума, война, цунами,

Потоп и недород –

Все Иисуса славит

Божественный приход!

На каждую битву –

С огнем и мечом,

Грянем молитву –

И враг побежден.

Воина радость –

Бойня и кровь,

Веры мы благость

Несем и любовь.

Сделаем перерыв на шумную молитву, во время которой раздавались пугающие стоны. Громкий голос возопил: «Я обрел свободу!» – к нему присоединились другие прихожане: «Доуд О’Билл обрел свободу!» – и следом грянул еще один гимн:

О, какая благодать –

Мне во мраке не блуждать,

В паству Божью войти

И с народом Твоим

Стать целым одним,

И блаженство навек обрести!

Милость Божья велика:

Я спасусь наверняка!

Поднял Он презренный прах,

Чтобы знамя мог я несть

И с улыбкой на устах

Объявлять Благую Весть.

О, безмерная любовь!

Одарил меня Господь

И направил Весть нести

С посохом под небосклон

Через горы и ручьи.

Глядь, а нас уж легион!

Кто, спрошу я изумленно,

Породил те легионы?

И откуда ни возьмись

Голос тут раздался:

Подними же очи ввысь,

Славь Отца и Агнца!

В затянувшемся промежутке между гимнами раздались крики, восклицания, исступленные вопли, неистовые стоны, и последний гимн паства проревела с особенным пылом:

Спали мы в плену грехов,

В логове среди волков.

Ад раскинул свою пасть,

А Господь Христос нас спас!

С ним не будет нам вреда,

Плоть мертва, душа жива.

Через море вброд пойдем

Вслед за Господом Христом!

Ужасный, режущий уши вопль прорезал ночную тишь, и последний куплет уже не пели, а кричали:

Пуще пламя, громче песнь –

Нам пришла Благая Весть!

Мы очистимся в огне,

И воскреснем во Христе!

Странно, но крыша молельни не слетела от воплей, что свидетельствует о ее превосходном качестве.

Впрочем, оживленно в этот вечер не только в молельне, но и в особняке Брайрменс, хотя его обитатели ведут себя не в пример тише. Светятся окна нижнего этажа, выходящие на лужайку, створки открыты настежь; шторы наполовину задернуты, заслоняя убранство комнат и горящие свечи, однако они не вполне приглушают голоса и смех. Нам с тобой, читатель, выпала честь войти через парадную дверь и проникнуть в святая святых этого дома.

В жилище мистера Йорка так весело вовсе не из-за гостей – в доме находятся только он и члены его семьи, заняв дальнюю комнату справа, малую гостиную, предназначенную для домашнего пользования.

Семья собирается здесь каждый вечер. При дневном свете читатель увидел бы, что в окна вставлены великолепные витражи цвета пурпура и янтаря, сверкающие вокруг темных медальонов по центру каждого; в одном – изящный профиль Шекспира, в другом – благостный профиль Мильтона. На стенах висят живописные пейзажи Канады – зеленые леса и синие озера, среди них – ночной вид извержения Везувия, чьи огненные потоки резко контрастируют с прохладной лазурью водопадов и сумраком лесных чащ.

Если ты южанин, читатель, вряд ли тебе часто доводится видеть камины, столь ярко пылающие. Хозяин топит жарко в любую погоду, даже летом. Он расположился у огня с книгой в руках, у локтя стоит свеча на небольшой круглой подставке, но он не читает – мистер Йорк наблюдает за своими детьми. Напротив него сидит супруга, описывать которую я не имею ни малейшего желания. Отмечу лишь, что это крупная особа чрезвычайной серьезности, согбенная лежащим на ее плечах грузом забот, причем забот не то чтобы непосильных или неизбежных – нет, мелкие повседневные хлопоты она исполняет по большей части добровольно и даже охотно, однако с такой мрачной миной, словно видит в этом свой долг. Увы, миссис Йорк неизменно мрачна и днем, и ночью, и горе тем злополучным беднягам, особенно женского пола, которые осмеливаются в ее присутствии выказывать жизнерадостность. Веселье и бодрость духа она считает проявлениями легкомысленности и вульгарности, не делая исключений ни для кого. При этом умудряется быть хорошей женой и заботливой матерью, постоянно пекущейся о детях и искренне привязанной к мужу, однако, будь ее воля, миссис Йорк не дала бы своему супругу общаться вообще ни с кем на свете, кроме себя самой. Всех его друзей-приятелей и родню она считает личностями несносными и держит их на почтительном расстоянии.

Мистер Йорк и супруга прекрасно ладят, хотя по своей природе он человек общительный и радушный, ратующий за единство семьи, а в молодости, как уже было сказано, предпочитал женщин исключительно веселых и жизнерадостных. Почему он выбрал ее, как умудрились они ужиться друг с другом – поистине загадка, хотя и не такая уж неразрешимая, если вникнуть в подробности. Достаточно сказать, что у Йорка наряду со светлой стороной характера есть и темная; вот она-то и обрела взаимное понимание и родство с неизменно мрачной натурой супруги. В остальном же миссис Йорк вполне здравомыслящая женщина, чуждая слабостям и банальностям, взглядов на общественный порядок придерживается строгих и демократических, зато на человеческую природу смотрит скептично: считает себя верхом правильности и благоразумия, в то время как остальной свет в корне не прав. Главный ее недостаток – угрюмое и упорное недоверие к людям, вероучениям и политическим партиям, которое неизменно застилает туманом взор и навязывает ей ложные ориентиры.

Можно предположить, что у такой пары и дети вряд ли будут обычными и ничем не примечательными, и это действительно так. Читатель, перед тобой шестеро ребятишек. Самый младший – младенец на руках у матери. Пока он совершенно беспомощен, миссис Йорк еще не начала в нем сомневаться, подозревать во всех грехах и осуждать, ведь дитя зависит от нее целиком и полностью, льнет к ней и любит ее больше всего на свете. В этом она вполне уверена, ведь дитя при ней, иначе и быть не может, поэтому она тоже его любит.

Далее по возрасту идут две девочки, Роза и Джесси; сейчас обе стоят около отца; к матери почти не подходят, если в том нет особой нужды. Розе, старшей, двенадцать лет, и она очень похожа на отца – больше остальных детей, – однако благодаря мягкости черт и красок ее можно назвать копией, вырезанной из слоновой кости, в отличие от высеченного из гранита сурового отцовского профиля. Впрочем, красотой Роза не блещет – у нее милое простое личико с румяными щечками, а вот взгляд серых глаз далеко не детский, и в нем светится духовная сила большой мощи; если тело будет жить, то она еще и разовьется, и тогда по силе духа превзойдет и отца, и мать. Унаследовав черты обоих, однажды Роза станет лучше их, гораздо чище и целеустремленнее. В данный момент она девочка спокойная и немного упрямая. Мать хочет сделать из нее вторую себя – женщину мрачную, живущую исполнением своего тяжкого долга; у Розы же формируется особый склад ума с множеством убеждений, о которых мать понятия не имеет. Видеть, как часто ими пренебрегают и не придают им значения, для нее тяжело. Роза еще ни разу не шла наперекор родителям, но если они станут слишком на нее давить, она взбунтуется, и тогда уже выйдет из повиновения навсегда. Отца Роза обожает: он не держит ее в ежовых рукавицах и обращается с ней мягко. Порой он боится, что дочь уйдет из жизни рано – так ярко сияет в глазах ее острый ум, так отточены и разумны слова, – поэтому часто в обращении с ней проскальзывает нежная отцовская грусть.

Он и не подозревает, что умрет рано не Роза, а веселая шалунья и затейница Джесси, которая сейчас радостно щебечет. Джесси вспыхивает, если ее задеть, и отзывчива на ласку, временами бывает тиха, временами балуется. Она то смирная, то шумная, неизменно требовательная и щедрая, вдобавок бесстрашная – к примеру, ничуть не боится матери, чьи до абсурда строгие правила Джесси частенько игнорирует и при этом доверчиво тянется к любому, кто ей поможет. Благодаря озорному личику, способности легко вступать в разговор и приятным манерам, Джесси просто создана быть всеобщей любимицей, и действительно у отца ходит в любимицах. Даже удивительно, до чего эта милая куколка похожа на мать – до мельчайших черточек, как Роза похожа на отца; при этом выражение лица Джесси совершенно иное.

Дорогой мистер Йорк, если бы вам показали в волшебном зеркале ваших дочерей через двадцать лет, что бы вы подумали? Зеркало – перед вами, посмотрите и узнайте их судьбы. Давайте начнем с вашей любимой малютки, Джесси.

Знакомо ли вам это место? Нет, вы никогда не бывали тут прежде, но кроны деревьев узнаете сразу – кипарис, ива и тис. Каменные кресты с потускневшими венками из бессмертника вы тоже узнаете. Вот и мраморное надгробие на зеленом дерне. Под ним спит Джесси. Она прожила весну своей жизни, любящая и всеми любимая. За свою краткую жизнь Джесси часто проливала слезы – на ее долю выпали многие печали; улыбалась она тоже немало, радуя тех, кто ее знал. Она умерла тихо и счастливо в объятиях Розы, которая была ее опорой и защитой во всех невзгодах; обе девушки встретили тот час одни на чужбине, и чужая земля стала для Джесси могилой.

Теперь давайте посмотрим на Розу через пару лет. Хотя кресты и венки смотрелись странно, горы и леса этой местности выглядят еще необычнее. Незнакомые берега, поросшие буйной растительностью, так далеки от Англии. Перед нами девственная природа – порхают неизвестные птицы, несет свои воды незнакомая европейцу река, на берегу которой сидит погруженная в раздумья Роза. Тихая йоркширская девушка теперь одинокая иммигрантка где-то в Южном полушарии. Вернется ли она когда-нибудь домой?

Трое старших детей мальчики – Мэтью, Марк и Мартин. Они сидят в углу и заняты какой-то игрой. Посмотрите на их склоненные головы: на первый взгляд все трое кажутся одинаковыми, но при ближайшем рассмотрении понимаешь, как резко они отличаются друг от друга. Темноволосые, черноглазые, румяные, черты мелкие, что типично для англичан, и сходные с родительскими, зато выражение лица у каждого свое, неповторимое.

Я не стану много говорить о Мэтью, первенце Йорков, хотя лицо его неизменно приковывает взгляд и заставляет гадать, что за душевные качества оно скрывает или, наоборот, показывает. Внешность у Мэтью небезынтересная: черные как смоль волосы, белый лоб, румяные щеки, живые темные глаза – в общем, внешних достоинств у него хватает. Как ни странно, сколько ни глядите, в гостиной есть лишь один предмет, который навевает мысли о сходстве с этим мальчиком: картина извергающегося ночью Везувия. Пламя и мрак кажутся неотъемлемой частью его души, в ней нет места ни яркому солнечному свету, ни даже тусклому лунному. С виду Мэтью типичный англичанин, однако по духу совсем иной – я сравнила бы его с итальянским стилетом в британских ножнах. В игре ему не везет – посмотрите, как он хмурится. Мистер Йорк это тоже замечает, и что же он делает? Тихо взывает к младшим сыновьям: «Марк и Мартин, не злите брата!» Таким голосом с детьми разговаривают оба родителя. В принципе они осуждают любую пристрастность и ни за что бы не потерпели в своем доме права первородства, однако никому не дозволяется противоречить Мэтью: родители стремятся оградить его от провокаций со стороны других детей, как оберегали бы от огня бочонок с порохом. «Уступать и примирять» – вот их девиз в отношении старшего сына. Республиканцы быстро взращивают тирана из своей плоти и крови. Младшие отпрыски всё замечают и внутренне бунтуют против подобной несправедливости. Родительских побуждений им не понять, они видят лишь разницу в обращении. Зубы дракона уже посеяны между юными оливами мистера Йорка, и когда-нибудь он пожнет семейный разлад.

Марк – настоящий красавчик, среди всех Йорков у него самые правильные черты. Он чересчур невозмутим, на губах играет злобная улыбка, и самые язвительные колкости Марк говорит равнодушным тоном. Несмотря на внешнее спокойствие мальчика, выдающийся лоб свидетельствует о гневливости и напоминает о том, что в тихой воде омуты глубоки. Кроме того, Марк слишком безучастен и флегматичен, чтобы быть счастливым. Жизнь не принесет ему радостей. К двадцати пяти годам он уже будет удивляться, как люди вообще способны смеяться, и станет считать всех весельчаков глупцами. Марк не сумеет оценить красоту поэзии ни в литературе, ни в жизни; ее лучшие строки будут звучать для него пустым вздором и тарабарщиной. Ни к чему на свете он не испытает неподдельного восхищения, а к энтузиастам своего дела станет относиться с презрением. Марк лишен юности: несмотря на цветущий вид, в свои четырнадцать лет в душе он степенный тридцатилетний мужчина.

Мартин, самый младший из братьев, обладает иной натурой. Неизвестно, сколько суждено ему прожить, но ясно одно: жизнь его будет блистательной. Он станет обольщаться ее иллюзиями, насладится ими сполна и затем отринет. Этот мальчик некрасив – по крайней мере, по сравнению с братьями. На вид Мартин довольно обычен и носит невидимый панцирь, который сбросит ближе к двадцати годам. Вот тогда он расцветет в полную силу и избавится от своих по-мальчишески грубоватых манер как от непритязательного домашнего халата – из кокона выпорхнет бабочка, надо лишь дождаться подходящего момента. Сначала Мартин обратится в тщеславного юнца, жаждущего удовольствий и всеобщего восхищения, хотя с неменьшей готовностью будет стремиться и к знаниям. Захочет получить от этой жизни все, что она сможет ему предложить, и станет пить из ее чаши жадными глотками. Что будет, когда он удовлетворит свою жажду? Не знаю. Из Мартина вполне получилась бы личность выдающаяся. Провидица не может с уверенностью сказать, произойдет это или нет: будущее Мартина от нее пока скрыто.

Если рассматривать семейство мистера Йорка в совокупности, то на шесть юных голов приходится столько оригинальности, жизненной силы и интеллектуальной мощи, что ее с успехом можно было бы разделить между дюжиной заурядных детей, и даже тогда каждому достанется больше среднего умственных и иных способностей. Мистер Йорк это знает и гордится отпрысками. Посреди холмов и пустошей Йоркшира порой встречаются подобные семейства – колоритные, хороших кровей, недюжинного ума, полные кипучей энергии, непокорные благодаря осознанию своей природной силы; манерам их не помешает немного лоску и предупредительности, зато они – личности цельные, горячие и благородные, как орел на утесе, как вольная лошадь в степи.

В дверь гостиной негромко стучат. Мальчики так расшумелись, а Джесси так сладко поет отцу шотландскую песенку – мистер Йорк обожает шотландские и итальянские песни, лучшим из которых и научил свою музыкальную дочь, – что дверного звонка никто не слышал.

– Войдите, – произносит миссис Йорк по обыкновению натянутым и торжественным голосом, который она вечно сводит к похоронной мрачности независимо от того, отдает ли распоряжения насчет пудинга в кухне, велит сыновьям повесить шляпы в холле или зовет дочерей заняться шитьем.

И в гостиную входит Роберт Мур.

Всегдашняя серьезность Мура, как и его воздержанность (во время вечерних визитов этого гостя графины со спиртными напитками не подаются никогда), настолько расположили миссис Йорк в его пользу, что она ни разу не попрекнула мужа этим знакомством. Также пока не обнаружила тайной любовной связи, препятствующей его браку, и не узнала доподлинно, что он волк в овечьей шкуре. Подобные открытия о друзьях холостяках мистера Йорка она сделала в самом начале своего супружества и отказала им всем от дома. Кстати, подобная твердость характера порой приносит не только вред, но и пользу.

– Кого же я вижу? – восклицает хозяйка, когда Мур подходит и протягивает руку. – Почему вы бродите в сей поздний час? В такое время нужно сидеть дома.

– Мадам, разве у холостяка может быть дом?

– Вздор! – усмехается миссис Йорк, презирающая светские условности не меньше мужа и всегда говорящая то, что думает, благодаря чему у иных вызывает восхищение, хотя чаще страх. – При желании уютный дом может обрести всякий. Скажите, разве сестра не создает вам семейный уют?

– Вряд ли, – вступает в беседу мистер Йорк. – Гортензия – женщина добродетельная, однако когда я был в возрасте Роберта и жил с пятью или шестью сестрами, не менее достойными и славными, чем она, это вовсе не мешало мне присматривать себе невесту.

– И тем сильнее было разочарование после женитьбы на мне, – добавляет миссис Йорк, любящая подшучивать над брачными узами, даже в ущерб себе. – Он до того раскаялся в своем решении, что надел власяницу и посыпал голову пеплом, и поверить в это несложно, стоит лишь взглянуть на постигшее его наказание. – Она указала на своих детей. – Кто в здравом уме станет обременять себя таким выводком шалопаев? Ведь их нужно не только произвести на свет, хотя это тоже непросто, их еще надо прокормить, приодеть, воспитать и пристроить в жизни. Молодой человек, если вы прельститесь идеей брака, вспомните наших четверых сыновей и двух дочерей и дважды подумайте, прежде чем совать голову в петлю.

– Идея брака меня совсем не прельщает. Вряд ли нынешние времена подходят для женитьбы.

Это скорбное умонастроение, разумеется, получило горячее одобрение миссис Йорк. Она кивнула и со вздохом согласилась, однако вскоре добавила:

– Вряд ли следует доверять эдакой соломоновой мудрости в ваши-то годы – ее сведет на нет первая же влюбленность. А пока нечего стоять столбом. Полагаю, разговаривать вы можете и сидя?

Такова свойственная ей манера пригласить гостя сесть. Мур подчинился ей не раньше, чем малютка Джесси спрыгнула с отцовского колена и помчалась прямо к нему, с готовностью вытянувшему руки в объятия.

– Ты вот говоришь тут о женитьбе, – с негодованием обратилась она к матери, поудобнее усаживаясь на коленях гостя, – а он ведь уже женат, точнее, – почти женат. Прошлым летом, увидев меня в белом платье с синим пояском, мистер Мур пообещал, что я стану его суженой! Помнишь, отец? (Дети Йорков не привыкли называть родителей «мама» и «папа», поскольку их мать терпеть не может сюсюканья.)

– Да, моя девочка, еще как обещал, и я тому свидетель. Ну-ка попроси его повторить свое обещание, а то знаю я этих лживых мальчишек.

– Никакой он не лживый! Он красавчик, а значит, хороший, – заявила Джесси, глядя на своего милого снизу вверх и ничуть не сомневаясь в его преданности.

– Красавчик! – вскричал мистер Йорк. – Вот потому-то он прохвост!

– У него слишком скорбный вид, чтобы быть лживым, – раздался из-за хозяйского кресла тихий голосок. – Если бы он всегда смеялся, то забывал бы свои обещания слишком скоро, а мистер Мур не смеется.

– Ваш сентиментальный красавчик – первый плут из всех, Роза, – заметил мистер Йорк.

– Ничуть он не сентиментальный, – возразила девочка.

Удивленный Мур обернулся к ней с улыбкой:

– Откуда ты знаешь, что я не сентиментален, Роза?

– Я слышала, как одна леди сказала это про вас.

– Voilà, qui devient intéressant![57] – воскликнул мистер Йорк, подвигая кресло ближе к огню. – Леди! Тут за милю веет романтикой. Интересно, кто бы это мог быть? Роза, шепни отцу на ушко, чтобы Роберт не слышал.

– Роза, тебе следует быть скромнее, – вмешалась миссис Йорк в своей обычной брюзгливой манере, – да и Джесси тоже. В присутствии взрослых дети должны помалкивать, особенно это касается девочек.

– Зачем нам тогда вообще нужны языки? – задорно воскликнула Джесси, а Роза посмотрела на мать с таким видом, будто хотела сказать, что запомнит эту истину и поразмыслит над ней на досуге.

Через пару минут напряженных раздумий Роза спросила:

– Почему же это особенно касается девочек?

– Во-первых, потому что я так сказала; во-вторых, потому что для девушки благоразумие и сдержанность – лучшие добродетели.

– Дорогая мадам, – заметил Мур, – то, что вы говорите, просто превосходно и напоминает мне соображения моей дражайшей сестры, однако вряд ли применимо к этим малюткам. Пусть Роза и Джесси разговаривают со мной, как всегда, непринужденно, иначе пропадет главное удовольствие моих визитов к вам. Я люблю, как они щебечут, и отдыхаю с ними душой.

– Ну вот видите! – воскликнула Джесси. – С нами вам гораздо лучше, чем с этими грубыми мальчишками! Наша мама и сама их так называет.

– Да, mignonne[58], в тысячу раз лучше! Грубых мальчишек мне хватает в течение дня, poulet[59].

– Многие люди, – продолжила девочка, – замечают только мальчишек. Все дядюшки и тетушки считают племянников лучше племянниц, и когда к нам в гости приходит какой-нибудь джентльмен, то разговаривает лишь с Мэтью, Марком и Мартином, а нас с Розой даже не замечает. Мистер Мур – наш друг, и мы никому его не отдадим! Помни, Роза, что мне он больше друг, чем тебе. Он мой близкий друг! – И она предостерегающе подняла ручку.

Роза привыкла к ее предупреждениям. Она с готовностью покоряется импульсивной малютке Джесси. Та распоряжается сестрой буквально на каждом шагу. В случаях, когда можно показать себя во всей красе и развлечься, заправляет Джесси, а Роза тихо отступает на задний план, в то время как в пору неприятностей, житейских забот и лишений Роза машинально берется за дело, взваливая на свои плечи еще и ношу сестры. Джесси давно решила, что выйдет замуж, как только достаточно подрастет, Роза же должна остаться старой девой и жить с ней, приглядывая за детьми и занимаясь хозяйством. Подобные отношения не редкость между сестрами, из которых одна невзрачная, другая – красавица, но в нашем случае если и есть разница во внешних данных, то преимущество – у Розы, поскольку личико у нее более симпатичное, чем у озорной малютки Джесси. Впрочем, наряду с живостью ума и ярким темпераментом Джесси наделена обаянием, силой очаровывать всех на своем пути. Хотя Роза обладает прекрасной, благородной душой, пытливым и развитым умом, верным и преданным сердцем, она не умеет нравиться.

– Ну же, Роза, скажи мне имя той леди, которая не считает меня сентиментальным, – попросил мистер Мур.

Другая непременно воспользовалась бы случаем и подразнила беднягу, однако простодушная Роза ответила сразу:

– Не могу. Я не знаю, как ее зовут.

– Опиши эту леди! Как она выглядит? Где ты ее видела?

– Когда Кейт и Сьюзен Пирсон вернулись домой из школы, миссис Пирсон устроила у себя званый вечер, и мы с Джесси поехали на день в Уиннбери, и там какие-то взрослые дамы сидели в углу гостиной и разговаривали про вас.

– Ты знаешь кого-нибудь из них?

– Ханну, Гарриет, Дору и Мэри Сайкс.

– Отлично. Они говорили обо мне плохие вещи, Рози?

– Некоторые – да. Сказали, что вы мизантроп. Я запомнила слово и посмотрела его в словаре, когда вернулась домой. Так называют того, кто ненавидит людей.

– А еще что?

– Ханна Сайкс сказала, что вы напыщенный хлыщ.

– Уже лучше! – со смехом вскричал мистер Йорк. – Превосходно! Ханна – это которая с рыжими волосами? Красивая девушка, только умом не блещет.

– Похоже, на сей раз ей удалось блеснуть, – заметил Мур. – Надо же, напыщенный хлыщ! Роза, продолжай.

– Мисс Пирсон заявила, что вы любите обращать на себя внимание, а черные волосы и бледное лицо делают вас похожим на сентиментального сумасброда.

Мистер Йорк снова расхохотался. Даже миссис Йорк улыбнулась.

– Вот видите, как вас воспринимают в действительности, – назидательно произнесла она, – и все же мне думается, что мисс Пирсон не прочь заловить вас в свои сети. Несмотря на юный возраст, она сразу положила на вас глаз.

– Кто же ей возразил, Рози? – спросил Мур.

– Леди, которую я не знаю, потому что у нас она никогда не бывает, хотя в церковь ходит каждое воскресенье. Она сидит на скамье возле кафедры, и всякий раз я смотрю на нее, а не в молитвенник, потому что она похожа на картину в нашей столовой – на женщину с голубем в руке, – по крайней мере, у нее такие же глаза и нос тоже, такой прямой, что лицо от этого кажется вроде как ясным.

– Как ты можешь ее не знать! – удивленно воскликнула Джесси. – В этом вся наша Роза. Мистер Мур, я часто недоумеваю, в каком именно мире живет моя сестра. Уж точно не в нашем! Постоянно выясняется, что она совершенно не разбирается в том, что известно всем. Ходит в церковь каждое воскресенье, целую службу смотрит на одну и ту же леди и при этом не удосужилась выяснить, как ее зовут! Она имеет в виду Каролину Хелстоун, племянницу священника. Теперь и я вспомнила! Мисс Хелстоун сильно разозлилась тогда на Анну Пирсон и заявила: «Роберт Мур вовсе не любит обращать на себя внимание, и он не сентиментальный! Вы заблуждаетесь насчет его характера, точнее – понятия о нем не имеете». Рассказать вам теперь, какая она, эта Каролина? Я описываю людей и во что они одеваются получше, чем Роза.

– Что ж, послушаем.

– Она хорошенькая, даже красивая, шея тонкая и белая, локоны длинные и шелковистые, свободно падают на плечи, приятного каштанового цвета. Говорит тихо, четко выговаривая слова; никогда не суетится. Платья носит из серого шелка, вся чистенькая и аккуратная – одежда, обувь и перчатки сидят на ней превосходно. Настоящая леди. Когда я вырасту, то хочу быть как она. Вам ведь нравятся такие девушки? Тогда вы на мне женитесь?

Мур погладил Джесси по голове и хотел было притянуть ее к себе, но передумал и слегка отстранил.

– Ах! Вы не согласны? Почему вы меня отталкиваете?

– Джесси, тебе и самой до меня нет дела. Почему ты не навещаешь меня в лощине?

– Потому что вы не приглашаете!

Мистер Мур тут же пригласил обеих девочек к себе в гости, пообещав, что привезет им завтра из Стилбро подарки. Какие именно, не сказал, пусть придут и узнают сами. Джесси не успела ответить, как вмешался один из мальчиков:

– Знаю я эту мисс Хелстоун, о которой вы тут болтаете. Она гадкая! Терпеть ее не могу, как и всех женщин. На что они вообще нужны?

– Мартин! – возмущенно воскликнул отец. Циничный парнишка посмотрел на него с вызывающим видом. – Мартин, пока ты лишь дерзкий щенок, но когда-нибудь вырастешь в наглого и самонадеянного юнца. Запомни свои слова – нет, лучше давай я их запишу. – Старший Йорк достал блокнот в сафьяновой коже и увековечил изречение сына. – Через десять лет, Мартин, если мы оба доживем, я напомню тебе об этом разговоре.

– И тогда я скажу то же самое. Всегда буду ненавидеть женщин! Они только и делают, что наряжаются в пух и прах и расхаживают с важным видом, чтобы все ими восхищались. Никогда не женюсь! Останусь холостяком.

– Стой на своем, мой мальчик, стой на своем! Эстер, в его возрасте я был убежденным женоненавистником, и вдруг к двадцати трем годам (я тогда путешествовал по Франции, Италии и еще бог знает где!) уже каждый вечер завивал волосы и носил серьгу в ухе – да что там, я и в нос продел бы кольцо, если бы того требовала мода, – и все ради того, чтобы понравиться дамам! Мартин кончит тем же.

– Я? Никогда! У меня-то мозгов побольше. Отец, представляю, каким ты был нелепым! Что касается одежды, то я ничего менять не намерен. Мистер Мур, я одеваюсь в синее с головы до ног, а в школе надо мной смеются и называют морячком. Сами-то разодеты как сороки и попугаи: сюртуки одного цвета, жилеты другого, брюки – третьего. Я всегда ношу синее и ничего, кроме синего. Разноцветные вещи унижают человеческое достоинство!

– Через десять лет, Мартин, в пестроте тканей тебе не сможет угодить ни один портной, и ни одна парфюмерная лавка не утолит твоих прихотливых заскоков.

Мартин посмотрел на него свысока, но от ответа удержался. Тем временем Марк, рывшийся в груде книг на боковом столике, заговорил нарочито медленным, тихим голосом с непередаваемо ироничным выражением лица:

– Мистер Мур, напрасно вы думаете, будто мисс Хелстоун сделала вам комплимент, сказав, что вы вовсе не сентиментальны. Когда мои сестры передали ее слова, вы пришли в смущение, словно они вам польстили. Вы покраснели, совсем как один тщеславный парнишка в моем классе, считающий своим долгом заливаться краской всякий раз, когда его похвалит учитель. Ради вашего же блага, мистер Мур, я посмотрел слово «сентиментальный» в словаре и выяснил, что оно означает «подверженный сантиментам». Дальнейшие изыскания выявили, что «сантименты» – это чувства, мысли, идеи. Таким образом, сентиментальный человек тот, кто обладает чувствами, мыслями, идеями; несентиментальный, напротив, их лишен.

Марк не стал улыбаться и ждать всеобщего восхищения. Он сказал свое веское слово и замолчал!

– Ma foi! Mon ami, – обратился мистер Мур к Йорку, – ce sont vraiment des enfants terribles, que les vôtres![60]

Роза внимательно выслушала выступление Марка и заметила:

– Чувства, мысли и идеи бывают разными – хорошими и плохими. Слово «сентиментальный», наверное, относилось к плохим, либо же мисс Хелстоун употребила его в этом значении, потому что она вовсе не обвиняла мистера Мура, а защищала.

– Вот кто моя добрая маленькая защитница! – воскликнул Мур, беря Розу за руку.

– Она за него вступилась, – повторила Роза. – На ее месте я бы сделала так же, потому что остальные леди ехидничали.

– Леди часто ехидничают, – кивнул Мартин. – Такова женская сущность.

Наконец заговорил Мэтью, впервые за вечер:

– Что за дурачок наш Мартин – вечно болтает о том, чего не понимает!

– Как человек свободный, я имею право рассуждать о чем угодно!

– Своим правом ты пользуешься – точнее, злоупотребляешь – до такой степени, что доказываешь: тебе следовало бы родиться рабом.

– Рабом? Сказать такое Йорку! Да как у тебя язык повернулся? Этот субъект, – добавил Мартин, вставая во весь рост и тыча пальцем в Мэтью, – забыл факт, известный каждому земледельцу в Брайрфилде: у всех Йорков такой высокий подъем стопы, что под ним свободно протекает вода, – лучшее доказательство, что в нашем роду не было рабов лет триста!

– Фигляр! – бросил Мэтью.

– Ребята, тихо! – воскликнул мистер Йорк. – Мартин, ты задира. Все ссоры – из-за тебя.

– Вот уж точно! Кто из нас начал – я или Мэтью? Разве я с ним разговаривал, когда он сказал, что я болтаю как дурачок?

– Да, дурачок, к тому же зазнайка! – повторил Мэтью.

Тут уже не выдержала миссис Йорк и принялась раскачиваться – зловещий признак, предвещавший истерику, особенно если кто-нибудь задевал Мэтью.

– Почему это, интересно, я должен терпеть оскорбления от Мэтью Йорка, и какое он имеет право меня обзывать? – усмехнулся Мартин.

– Такого права у него нет, тем не менее ты должен простить брату до семидесяти семи раз, – добродушно напомнил мистер Йорк.

– Всегда одно и то же, вечно у вас слова с делом расходятся! – пробурчал Мартин и ринулся к двери.

– Куда собрался, сын мой? – поинтересовался Йорк.

– Туда, где некому меня будет оскорблять, если в этом доме вообще есть такое место!

Мэтью нахально рассмеялся. Мартин бросил на него недобрый взгляд и задрожал всем телом, однако взял себя в руки.

– Полагаю, никто не возражал против моего ухода? – спросил он.

– Нет. Иди, друг мой, и не вздумай затаить злобу.

Мартин ушел, Мэтью опять нахально рассмеялся ему вслед. Роза подняла светловолосую головку с плеча Мура, внимательно посмотрела на брата и промолвила:

– Мэтью огорчен, а ты радуешься… Только я бы лучше оказалась на его месте, чем на твоем. Подлая у тебя натура!

Миссис Йорк многообещающе всхлипнула, и Мур, не желая стать свидетелем еще одной сцены, ссадил Джесси с колена, поднялся, поцеловал обеих девочек и напомнил им про обещание непременно прийти в гости завтра после полудня. Попрощавшись с хозяйкой, он попросил мистера Йорка уделить ему минутку и покинул гостиную. Краткий разговор состоялся в холле.

– Найдется ли у вас занятие для хорошего работника? – спросил Мур.

– Пустой вопрос в наши трудные времена, когда у любого хозяина многие хорошие работники сидят почти без дела.

– Вы меня очень этим обяжете.

– Милый мой, я не смогу нанять больше никого, даже если обяжу этим саму Англию!

– Бросьте, сэр, я должен куда-нибудь пристроить его!

– Как его зовут?

– Уильям Фаррен.

– Знаю-знаю. Уильям – честный малый.

– Он уже три месяца без работы, семья большая, без его заработков им не продержаться. Уильям приходил с делегацией ткачей, которые явились ко мне сегодня утром жаловаться на жизнь и угрожать. В отличие от них не угрожал, лишь просил дать им больше времени и внедрять новшества чуть помедленнее. Как вы понимаете, на это я пойти не могу: обстоятельства у меня крайне стесненные, поэтому я вынужден спешить. Разводить говорильню мне показалось бесполезным, поэтому я отослал его прочь, арестовав зачинщика – того самого, что иногда проповедует в методистской молельне неподалеку от вас. Надеюсь, мне удастся отправить его на каторгу.

– Неужели Моисея Барраклау?

– Да.

– Ага! Значит, он арестован? Отлично! Теперь благодаря тебе из прохвоста он станет мучеником. Мудро же ты распорядился.

– Короче, я ищу для Фаррена место и рассчитываю на вас.

– Каков наглец! – восхитился мистер Йорк. – Какое право ты имеешь рассчитывать на меня, если сам же его уволил? Что мне за дело до твоих Уильямов Фарренов? Знаю, человек он честный, да разве я должен поддерживать всех честных людей в Йоркшире? Скажешь, невелика забота? Велика она или нет, я тут вообще ни при чем.

– Ну же, мистер Йорк, найдите ему какое-нибудь занятие.

– Я? Не заставляй меня выражаться грубо, я этого терпеть не могу. Ступай-ка ты домой. Дверь там!

Мур опустился на стул.

– Не можете взять его на фабрику – ладно, но у вас же есть угодья. Найдите ему какое-нибудь занятие на земле, мистер Йорк.

– Не думал, что тебе есть дело до наших lourdauds de paysans[61]. Тебя, Роберт, не поймешь.

– Тут все просто. Этот малый говорил со мной начистоту и здраво. Я ответил ему так же грубо, как и остальным, которые несли полную околесицу. В то время я не делал между ними различий. Его потрепанный вид красноречивее любых слов, так к чему лишние разговоры? Дайте ему работу.

– Сам дай! Если уж ты настроен всерьез, пойди на уступки.

– Если бы я мог пойти на уступки, то разве просил бы вас? Утром я получил несколько писем, из которых стало ясно: я уже на краю разорения. Внешний рынок переполнен, и пока не замаячит перспектива мира, пока королевские указы действуют и путь на Запад закрыт, даже не знаю, как мне крутиться. Вокруг – кромешный мрак, словно я замурован в скале, и в подобных обстоятельствах делать вид, будто я могу обеспечить человека хлебом насущным, просто непорядочно!

– Пойдем, прогуляемся вдоль фасада. Ночь выдалась звездная, – произнес Йорк.

Они вышли из дома, прикрыв входную дверь, и стали прохаживаться по покрытой инеем дорожке.

– Решите вопрос с Фарреном поскорее, – настаивал Мур. – В Йорк-Миллз у вас большие сады. Дайте ему работу – он хороший садовник!

– Ладно, пошлю за ним завтра, и посмотрим, что получится. А теперь, мой милый, расскажи-ка мне о своих делах.

– Эх, роду Муров грозит второе банкротство – я попытаюсь его отсрочить, однако предотвратить уже никак не смогу. Ведь вы знаете, чего я хотел: рассчитаться с долгами и возродить семейное дело.

– Нужен лишь капитал!

– Да, с тем же успехом можно сказать, что покойнику необходим лишь глоток воздуха…

– Знаю-знаю, капитал не сваливается по первому требованию, однако будь ты человеком женатым и вдобавок с детьми, как я, ситуация действительно была бы безнадежна. Не все так плохо: ты молод и свободен. Постоянно ходят слухи, что ты вот-вот женишься, только я им верить не склонен.

– Вы правы. Не в том я сейчас положении, чтобы размышлять о женитьбе. Терпеть не могу этого слова! Я давно для себя понял, что любовь и женитьба – непозволительная роскошь, доступная лишь богачам, живущим в свое удовольствие и не думающим о завтрашнем дне. Либо это прибежище тех бедняг, которым не остается иных радостей, потому что из нищеты им не выбиться никогда.

– На твоем месте я считал бы иначе и подыскал себе жену с неплохим приданым в несколько тысяч фунтов.

– Где ее найти?

– Если бы такая возможность представилась, ты бы ею воспользовался?

– Смотря на каких условиях.

– Ты женился бы на старухе?

– Уж лучше щебень дробить!

– А на уродине?

– Фу! Я ненавижу уродство и преклоняюсь перед красотой. Мои глаза и сердце, Йорк, порадует лишь юное прелестное личико. Мрачная морщинистая образина будет мне отвратительна! Меня привлекает мягкость линий и нежность красок. Костлявость форм и блеклость не для меня! На старой уродине я не женюсь!

– Даже если она будет богата?

– Даже если она будет увешана драгоценностями с головы до ног! Я не смогу ее ни любить, ни даже на дух выносить! Жена должна быть в моем вкусе, иначе отвращение перерастет в деспотизм или в полное равнодушие.

– Роберт, если ты женишься на девушке порядочной, благонравной и богатой, хотя и не очень привлекательной, разве не смиришься с широкими скулами, большим ртом и рыжими волосами?

– Даже пробовать не стану! Мне нужно изящество форм, юность, стройность и, конечно же, красота!

– А также нищета и полная детская отпрысков, которых ты не сможешь ни одеть, ни прокормить. Под грузом забот их мать быстро утратит свою красоту, ты – разоришься, и тогда впереди тебя будут ждать сплошные страдания и невзгоды.

– Перестаньте, Йорк!

– Если ты такой романтик, Роберт, и вдобавок влюблен, то и говорить не о чем.

– Ничего подобного! Я не более романтичен, чем эти сушильни для сукна в поле.

– Что ж, если ты хозяин и сердцу, и голове, то нет причин отказываться от выгодной сделки. Во всяком случае, поживем – увидим.

– Йорк, вы прямо оракул!

– Не буду тебе ни советовать, ни обещать ничего конкретного. Просто не падай духом и действуй по обстоятельствам.

– Даже мой тезка Мур из астрологического альманаха не смог бы выразиться более осторожно!

– Пока мне до тебя дела нет, Роберт Мур: ты мне не родня, и мне безразлично, потеряешь ты свое состояние или нет. Ступай домой. Пробило десять, и Гортензия, наверное, недоумевает, куда ты пропал.

Глава 10. Старые девы

Время шло своим чередом, весна набирала ход. Внешне Англия преобразилась: поля и холмы зазеленели, сады зацвели, – однако на сердце у нее отнюдь не полегчало. Бедняки так же нуждались, владельцы фабрик подвергались нападкам. В некоторых областях торговля пребывала в полном застое, потому что война продолжалась, лилась кровь Англии, уровень жизни неуклонно понижался, и все это непонятно ради каких целей. Порой с Пиренейского полуострова доходили известия об успехе английских войск, но это случалось редко, зато Бонапарт постоянно занимался наглым самовосхвалением, разнося по миру вести о своих нескончаемых триумфах. Те, кто страдал от последствий войны, полагали, будто эта длительная и безнадежная кампания, предпринятая против силы, казавшейся им несокрушимой, обречена. Они требовали мира на любых условиях. Фабриканты вроде Йорка и Мура (таких были тысячи, война столкнула их на грань банкротства) настаивали на этом с энергией отчаяния. Они проводили собрания, выступали с речами, составляли петиции, ничуть не заботясь о том, какую цену придется уплатить за подобный мир.

Поодиночке все люди в той или иной мере эгоистичны, если же брать их в общей массе, то степень эгоизма резко возрастает. Британские негоцианты не исключение: слишком они озабочены погоней за выручкой, и национальное благосостояние интересует их лишь применительно к расширению внешнего рынка. Великодушие, бескорыстие, чувство собственного достоинства для них – пустой звук. Управляемая лавочниками страна неминуемо скатывается в унизительную покорность, причем вовсе не из тех соображений, которые проповедует Христос, а скорее из тех, что диктует Мамона. Во время войны английские коммерсанты готовы были терпеть пощечины от французов, подставляя поочередно то правую, то левую щеку. Они сняли бы с себя плащи и отдали Наполеону, потом заботливо предложили бы ему и свои сюртуки, да и жилетов бы не пожалели. Они готовы раздеться буквально донага, лишь бы он не трогал их кошельки. Эта публика не выкажет ни проблеска мужества, ни признака сопротивления, пока корсиканский бандит не схватит их кошельки. Вот тогда, вероятно, они обратятся в британских бульдогов, вцепятся грабителю в горло и будут отважно висеть на нем, сжимая зубы все крепче, пока не вернут свое сокровище. Высказываясь против войны, негоцианты всегда клеймят ее как кровавое и варварское явление. Слушая их разглагольствования, невольно подумаешь, что люди они цивилизованные, гуманные и добрые к ближнему. Увы, это совсем не так. Многие из них узколобы и жестокосердны, не испытывают особой приязни ни к одному сословию, кроме собственного, с остальными держатся отстраненно и даже враждебно, считая людьми никчемными и ставя под сомнение само их право на существование. Готовы попрекать их даже глотком воздуха и глубоко убеждены, будто низшие классы не заслуживают ни хорошей еды, ни питья, ни проживания в достойных условиях. Они понятия не имеют о том, что иные люди помогают друг другу, развлекают или учат народ, и ничуть этим не интересуются. Якобы все, кто не имеют отношения к торговле, даром едят свой хлеб и влачат бессмысленное существование. Не приведи Господь, чтобы Англия превратилась в страну лавочников!

Мы уже упоминали, что Мур вовсе не самоотверженный патриот, и объясняли, что обстоятельства вынуждают его направлять свое внимание и усилия исключительно на продвижение личных интересов; соответственно, вновь очутившись на грани банкротства, он принялся с удвоенным рвением бороться с теми факторами, которые толкали его к краю. Мур поддерживал на севере брожение умов, недовольных войной, и старался привлечь тех, чьи деньги и связи превышали его скромные возможности. Впрочем, порой он осознавал, что вряд ли его партии удастся оказать на правительство ощутимое воздействие. Услышав, что Бонапарт угрожает всей Европе и та берется за оружие, увидев, что нападению подверглась Россия и сразу поднялась в едином порыве защищать скованные морозом земли и глухие провинции, населенные крепостными крестьянами, свой дремучий деспотизм от чужеземного триумфатора, Мур понял, что Англия, страна свободная, не пойдет на переговоры, не станет предлагать уступок и заключать перемирие с неправым и алчным предводителем французов. Порой приходили известия о передвижениях человека, представлявшего Англию на Пиренейском полуострове, о его успехах – осторожных и неторопливых, зато стабильных и неустанных. Читая в газетах донесения самого лорда Веллингтона, написанные скромностью под диктовку истины, Мур в глубине души сознавал, что на стороне британских войск – подлинная, а не показная сила, и, в конце концов, они одержат победу. В конце концов! До этого еще так далеко, пока же суд да дело, лично он, Роберт Мур, окончательно разорится, и его надежды обратятся в прах. Ему нужно заботиться только о себе и стремиться к исполнению своих целей.

И он взялся за дело столь рьяно, что в дружбе его со старым тори Хелстоуном наступил разлад. Они поссорились на общественном собрании, потом обменялись язвительными письмами в газетах. Хелстоун обозвал Мура якобинцем, прекратил с ним видеться и даже здороваться при встрече перестал. Также он недвусмысленно дал понять племяннице, чтобы ноги ее не было в доме у лощины, и ни о каких уроках французского не может быть и речи. Ни к чему ей этот скверный и безнравственный язык, да и написанные на нем хваленые книги в высшей степени губительны для юных, неокрепших умов. Также заметил, что вообще непонятно, кому хватило ума ввести моду обучать женщин французскому. Ничего менее подходящего и придумать нельзя. Это все равно что кормить мелом и кашкой на воде рахитичного ребенка. Каролине следует забыть и о французском, и о своих родственниках: люди они неблагонадежные.

Мистер Хелстоун ожидал возражений и даже слез. Он не интересовался тем, где бывает Каролина, но тут ему пришло в голову, что племянница полюбила наведываться в дом у лощины, и редкие визиты Роберта Мура ей весьма приятны. Он подметил, что, стоило Мэлоуну заглянуть в гости вечерком и поразвлечь хозяев дружеским общением, подергать за уши черную кошку, сидевшую у ног мисс Хелстоун, или же позаимствовать у священника дробовик и попалить по сарайчику для садовых инструментов, оставив двери нараспашку, чтобы постоянно вбегать и выбегать, с шумливой бесцеремонностью оповещая всех о своих промахах и попаданиях, – так вот, при подобных обстоятельствах Каролина сразу исчезала, бесшумно прокрадывалась наверх в свою комнату и оставалась там до тех пор, пока ее не звали к ужину. С другой стороны, если в гости наведывался Роберт Мур, хотя и не проявлял живого интереса к кошке, только порой сажал к себе на колени и позволял ей мурлыкать, забираться к нему на плечо и тереться о щеку, Каролина непременно сидела в гостиной, вдруг обнаруживая несомненное удовольствие в шитье игольниц для «еврейской корзинки» и в вязании чулок для «миссионерской».

Она сидела смирно, и Роберт проявлял к кузине мало внимания, лишь иногда вовлекая ее в беседу, но мистер Хелстоун не принадлежал к тем пожилым дядюшкам, которых легко провести – напротив, в подобных случаях он неизменно бывал настороже, – и видел, как они желают друг другу спокойной ночи. Заметил он и как встретились их глаза однажды. Другие на его месте скорее порадовались бы, чем удивились, поскольку взгляд был вполне невинен и не свидетельствовал о взаимных чувствах или о тайном сговоре любовников. Нет, между этими двумя не существовало любовной интриги. Просто Мур, посмотрев Каролине в лицо, оценил ясность и кротость ее взгляда, а та оценила его мужественность и проницательность. Каждый из них отреагировал на обаяние другого по-своему: Мур чуть улыбнулся, Каролина слегка покраснела. Мистер Хелстоун едва не накинулся на обоих. Они его возмутили. Почему? Сложно сказать. Если бы вы спросили, чего заслуживает Мур, он буркнул бы: «Хлыста!» – если бы поинтересовались, какой награды достойна Каролина, он отвесил бы ей хорошую затрещину; если бы потребовали дальнейших объяснений такому странному поведению, преподобный взвился бы до небес, порицая кокетство и любовные игры, и крикнул, что не потерпит под своим кровом подобного разврата.

Именно из личных соображений вкупе с соображениями политического толка мистер Хелстоун и принял решение разделить кузенов, а объявил об этом однажды вечером, когда Каролина сидела у окна в гостиной за рукоделием. Лицо девушка обратила к дяде, свет падал на нее. Чуть раньше он заметил, как она бледна и необычайно тиха. Также от него не укрылось, что имя Роберта Мура не слетает с ее губ вот уже несколько недель, да и сам кузен давно не заглядывает в дом священника. Не встречаются ли они тайком? Мистер Хелстоун подозревал женщин всегда и во всем, поскольку был о них невысокого мнения и считал, что за ними нужен постоянный надзор. Многозначительно-сухим тоном он велел прекратить ежедневные посещения дома у лощины, ожидая, что племянница вздрогнет и бросит на него негодующий взгляд. Каролина действительно вздрогнула, но головы не подняла.

– Ты меня слышала?

– Да, дядя.

– И намерена поступить именно так, как я сказал?

– Разумеется.

– И не вздумай переписываться со своей кузиной Гортензией – я запрещаю всякое с ней общение! Мне претят моральные устои этого семейства – оба они якобиты!

– Ладно, – промолвила Каролина, не покраснев и не проронив ни слезинки.

Мрачная задумчивость, в которую она погрузилась еще до того, как мистер Хелстоун заговорил, осталась при ней. Она подчинилась дядюшкиной воле. Ну и прекрасно, потому что наказ вполне совпал с ее собственным, принятым ранее решением, – ведь теперь посещения дома у лощины стали для нее мучительны, принося сплошные разочарования. Надежда и любовь покинули ту скромную обитель – Роберт явно избегал появляться в присутствии Каролины. Когда бы она про него ни спрашивала (хотя она решалась на это редко, поскольку от одного упоминания его имени бедняжка заливалась краской), в ответ слышала, что он в отъезде или всецело поглощен делами. Гортензия опасалась, что работа его убьет: брат теперь редко обедал дома и буквально жил в своей конторе при фабрике.

И лишь в церкви доводилось ей видеть Роберта, да и то Каролина поглядывала в его сторону редко. Смотреть на него было слишком мучительно и в то же время приятно – это вызывало бурю чувств, которые, как она теперь поняла, обречены.

Однажды, в темное и дождливое воскресенье, когда прихожан в церковь пришло совсем мало, стрых язычков Каролина боялась, она позволила себе посмотреть на скамью Роберта. Он пребывал в одиночестве: Гортензия осталась дома, боясь испортить новую весеннюю шляпку. Во время службы Роберт сидел, скрестив руки на груди и опустив голову, с видом невеселым и рассеянным. В минуты уныния лицо его казалось еще смуглее, чем когда он улыбался, – вот и сегодня щеки и лоб приобрели тусклый оттенок. Всматриваясь в это хмурое лицо, Каролина поняла, что мысли Роберта бродят вовсе не по известным ей или приятным дорогам, а, напротив они находятся далеко не только от нее, но и от всего, что знакомо и близко ее сердцу. Мур отгородился от мира своими собственными интересами и обязательствами, разделить которые она никак не могла.

Каролина размышляла на эту тему, обдумывала его чувства, опасения, жизнь, судьбу; размышляла о тайнах коммерции, пыталась уяснить себе то, в чем понимала не много: платежи, финансовые обязательства, пошлины, налоговые сборы; силилась постигнуть душевное состояние коммерсанта, проникнуть в него, прочувствовать то, что ощущает он, подняться до его высот. Каролина усердно стремилась воспринимать действительность не в романтическом ключе, а такой, какая она есть. Ценой больших усилий ей порой удавалось поймать лучик света то здесь, то там, и она надеялась с их помощью найти верный путь.

«В самом деле, – размышляла она, – душевное состояние Роберта отличается от моего. Я думаю лишь о нем, не успевая задуматься о себе. В течение двух лет чувство под названием «любовь» захватило мое существо почти без остатка – любовь в моем сердце всегда, она не дремлет и не отдыхает. Однако Роберта занимают иные чувства, они же и руководят его поступками. Вот он встает: служба окончена, пора покинуть церковь. Повернет ли он голову к моей скамье? Увы. Как тяжело! Ласковый взгляд осчастливил бы меня на целый день. Роберт уходит, даже не взглянув. Странно, что меня душит тоска, потому что кто-то на меня не посмотрел».

Воскресный вечер Мэлоун, как всегда, решил провести со своим патроном, и после чая Каролина ушла к себе. Зная ее привычки, Фанни разожгла в камине огонь, поскольку погода была ветреная и холодная. Удалившись от всех, чем было заняться Каролине, кроме как размышлять в тишине? Она бесшумно расхаживала по застеленному ковром полу, опустив голову и сплетя пальцы в замок. Усидеть на месте Каролина не могла, мысли метались беспорядочно – сегодня она пребывала в нервном возбуждении.

Тишина стояла в комнате, тихо было и в доме. Двойные двери кабинета приглушали голоса джентльменов. Слуги сидели в кухне, занятые книгами, которые юная хозяйка раздала им «для воскресного чтения». У нее самой на столе тоже лежала подобная книга, но читать она не могла. Сегодня богословие не шло ей в голову – слишком занимали ее скитания по чужой душе.

Перед мысленным взором Каролины мелькали воспоминания о встречах с Робертом: зимние вечерние посиделки у камина, летние прогулки жарким днем в лесу Наннели, чудесные моменты на фоне цветущей весны или золотой осени, когда они сидели бок о бок в рощице у лощины, слушая песню майской кукушки или вкушая дары сентября: орехи и спелую ежевику – десерт, приготовленный самой природой. Каролина с утра собирала их в корзиночку и прикрывала зелеными листьями и цветами, чтобы днем угощать Мура, кладя ему в рот ягодку за ягодкой и орешек за орешком, как птичка кормит своего птенца.

Роберт будто стоял перед ней во плоти: она слышала его голос, ощущала ласковые прикосновения. Однако эти несбыточные мечты быстро разбились о реальность. Картинка потускнела, голос затих, видение улетучилось, и на лбу, где минуту назад горел отпечаток его губ, теперь чувствовался холод, будто на него упала капля дождя со снегом. Каролина вернулась с небес на землю: вместо леса в Наннели июньским днем она увидела свою тесную комнатку, вместо пения птиц в рощах услышала стук капель по стеклу, вместо дуновения южного ветерка раздался стон заунывного восточного ветра; вместо общества Мура осталась лишь ее собственная тусклая тень на стене. Отвернувшись от бледного призрака с поникшей головой и бесцветными локонами, Каролина присела – беспокойную ходьбу сменило бездействие, вполне созвучное упавшему настроению, – и сказала себе: «Вероятно, я проживу лет до семидесяти. Судя по всему, здоровье у меня хорошее и впереди полвека земного существования. Чем же занять эти годы? Что мне делать, чтобы заполнить все то время, которое простирается между днем сегодняшним и могилой?»

Каролина задумалась. «Похоже, замуж я не выйду. Полагаю, если Роберту я не нужна, то у меня не будет ни любимого мужа, ни маленьких деток. До недавнего времени я твердо рассчитывала исполнять обязанности жены и матери, которыми и заняла бы свое существование. Что ни говори, я принимала как должное факт, что судьба меня ждет вполне заурядная, и иной не искала, теперь же отчетливо вижу, что заблуждалась. Наверное, я буду старой девой. Роберт женится на богатой даме, я же останусь одна. Зачем я вообще явилась в этот мир? Где в нем мое место? Все ясно! Над этим вопросом мучаются старые девы. Остальные люди давно решили его за них: делай добро ближнему, заботься о тех, кто в этом нуждается. Теория отчасти правильная и очень удобная, но мне кажется, что некоторые принимают жертвенность и полную самоотверженность других как должное, и в благодарность лишь восхваляют их за бескорыстие и добродетельность. Достаточно ли этого мне? Разве это – жизнь? Разве нет в таком существовании страшной пустоты, горькой насмешки, гнетущей тоски по тому, что есть у других, страстного желания получить хоть что-нибудь для себя? Полагаю, так оно и есть. Разве жертвовать собой – добродетель? Ни за что не поверю! Чрезмерная покорность ведет к тирании, а уступчивость порождает эгоизм. Римско-католическая церковь делает упор на полное самоотречение и покорность, а ведь больше нигде не найдется столько алчных тиранов, как в рядах их духовенства! Каждому человеку полагаются некие права. Насколько счастливее и благополучнее жили бы люди, доведись им знать свои права и отстаивать их так же упорно, как мученик отстаивает свою веру! Странные меня посещают сегодня мысли. Правильно ли я рассуждаю? Не уверена.

В любом случае жизнь коротка: семьдесят лет развеются, как туман, как сон; все людские пути заканчиваются одинаково – могилой, маленьким углублением на поверхности огромного земного шара, бороздкой, в которую великий сеятель бросает извлеченное из спелого колоса семя. Оно падает, умирает и снова прорастает, когда мир обернется вокруг своей оси еще несколько раз. То же самое происходит и с телом. Душа тем временем возносится на небо, складывает крылышки на краю моря огня и стекла, смотрит вниз через очистительное пламя и видит в нем отраженный образ христианской троицы: Вседержителя-Отца, Сына – посредника между Богом и людьми, и животворящего Духа. По крайней мере, такими словами описывают невыразимое – то, что не поддается никакому описанию. Кто его знает, что ждет нас после смерти на самом деле…»

Дрова в камине прогорели, Мэлоун удалился, прозвонил к вечерней молитве колокол.

Следующий день Каролина провела в одиночестве, поскольку дядюшка уехал обедать к своему другу доктору Боултби, главе прихода Уиннбери. Все это время она непрестанно размышляла о том, как жить дальше. Хлопотавшая по дому Фанни неизменно заставала юную хозяйку на одном и том же месте усердно корпевшей над рукоделием. Против своего обыкновения она даже головы ни разу не подняла и не заговорила с Фанни, и когда та заметила, что денек выдался погожий и неплохо бы ей прогуляться, ответила:

– Слишком холодно.

– Вы чересчур усердствуете с шитьем, мисс Каролина, – продолжила Фанни, подходя к столику хозяйки.

– Как я устала!

– Тогда отложите! Почитайте или займитесь чем-нибудь другим.

– Жить в этом доме совсем не весело, Фанни. Не находишь?

– Я так не думаю, мисс. Мы с Элизой друг с другом не скучаем, а вот вы совсем засиделись. Вам нужно чаще где-нибудь бывать. Идите вы наверх, принарядитесь и отправляйтесь попить чаю и поболтать к мисс Манн или к мисс Эйнли. Я уверена, что любая из этих дам вам будет рада.

– Они живут совсем безотрадно, ведь обе – старые девы! Я убеждена, что все старые девы очень несчастливы.

– Только не эти две, мисс! Как они могут быть несчастливы, если заботятся лишь о себе? Они те еще эгоистки.

– Мисс Эйнли вовсе не эгоистка, Фанни. Она всегда делает добро. Как преданно она ухаживала за своей старенькой мачехой, пока та была жива! Теперь мисс Эйнли осталась одна, у нее нет ни братьев, ни сестер – совсем никого, кто бы о ней позаботился. Еще она помогает бедным, насколько позволяют скромные средства. И при этом мало кто ее ценит или навещает, да еще джентльмены вечно над ней насмехаются!

– Зря они так, мисс. Похоже, она хорошая женщина. А джентльменов заботит только внешность леди!

– Я схожу и навещу ее! – воскликнула Каролина вставая. – И даже останусь на чай, если она предложит. Нельзя пренебрегать людьми, даже если они некрасивы, немолоды и невеселы! И к мисс Манн наведаюсь тоже. Может, она порой не очень-то любезна, но что сделало ее такой? Разве жизнь была к ней добра?

Фанни помогла мисс Хелстоун убрать рукоделие и переодеться.

– Вы-то уж не останетесь старой девой, мисс Каролина, – заявила она, приглаживая ее мягкие густые локоны и завязывая пояс коричневого шелкового платья, – потому что ничуть на них не похожи.

Каролина всмотрелась в зеркальце и подумала, что определенное сходство все же имеется. За последний месяц она сильно изменилась: румянец поблек, под глазами залегли темные круги, вид у нее стал подавленный – в общем, она больше не выглядела ни хорошенькой, ни свеженькой как прежде. Каролина намекнула об этом Фанни, от которой прямого ответа не добилась. Та лишь заметила, что в ее-то годы небольшая худоба еще ничего не значит, скоро она поправится и будет такой же упитанной и цветущей, как всегда. Успокоив хозяйку, Фанни с необычайным усердием принялась кутать ее в теплые шали и платки, пока Каролина едва не задохнулась под их весом и не воспротивилась дальнейшим попыткам уберечь ее от холода.

Каролина нанесла визиты обеим женщинам, причем начала с мисс Манн, поскольку эта задача представлялась ей исключительно непростой. Дело в том, что мисс Манн была особой малосимпатичной. До сего дня Каролина неизменно утверждала, что терпеть ее не может, и не раз присоединялась к своему кузену Роберту, насмехавшемуся над ее странностями. Мур не часто ударялся в сарказм, особенно если речь заходила о ком-то ниже или слабее его, но раз или два присутствовал при визитах мисс Манн к его сестре и вынес из них массу впечатлений. Нередко, выходя в сад, где кузина возилась с его любимыми цветами, Мур стоял рядом и наблюдал за ней, забавы ради сравнивая юную девушку, изящную и привлекательную, с увядшей старухой, озлобленной и одинокой, иногда принимался шутливо передразнивать язвительные рассуждения старой девы. Однажды Каролина не выдержала, подняла голову от буйно разросшегося плюща, который привязывала к опоре, и воскликнула:

– Ах, Роберт, до чего же ты не любишь старых дев! Ведь я тоже могла бы попасть тебе на зубок, будь я старой девой.

– Ты – старая дева?! Интересное замечание, особенно для столь ярких и прелестно очерченных губ. Впрочем, я могу представить тебя лет в сорок, скромно одетую, бледную и увядшую, но все с тем же гордым профилем, белоснежным лбом и ласковыми глазами. Думаю, голосок тоже останется прежним, ведь у тебя совсем иной тембр, чем у мисс Манн – обладательницы голоса грубого и зычного. Мужайся! Даже в пятьдесят ты будешь весьма хороша.

– Роберт, мисс Манн не дано было выбирать ни голос, ни внешность.

– Природа создала ее в том же настроении, в каком придумала шиповник и боярышник, хотя для некоторых женщин она приберегает майские утренние часы, когда одаривает светом и росой хрупкую примулу или нежную лилию на зеленом лугу.

Войдя в маленькую гостиную мисс Манн, Каролина обнаружила хозяйку, как и всегда, в идеальной чистоте и уюте (кстати, едва ли старым девам можно поставить в заслугу то, что в их жилищах неизменно царит полный порядок) – пыли нет ни на полированной мебели, ни на ковре, в вазе на столике – свежие цветы, в камине горит огонь. Сама хозяйка сидит с натянутым видом, чопорно поджав губы, и вяжет – ее любимое занятие, поскольку не требует особых усилий. На вошедшую Каролину она едва глядит, ведь избегать проявления эмоций – едва ли не главная цель жизни мисс Манн. Она настраивала себя на подобный лад с самого утра и уже почти достигла состояния апатичной безмятежности, когда раздался стук в дверь и свел на нет ее усилия. Поэтому Каролине она вовсе не обрадовалась и приняла ее сдержанно, даже немного сурово, и как только гостья присела, вперила в нее пристальный взгляд.

Не каждый выдержит подобное испытание с честью. Однажды Роберт Мур ему подвергся, и с тех пор всякий раз вспоминал с содроганием, сравнивая взгляд мисс Манн со взглядом горгоны Медузы. С тех пор, утверждал Роберт, плоть его уже не та – в ее тканях явно присутствует камень. Подвергнувшись пристальному вниманию старой девы, он поспешно ретировался, после чего поспешил в дом приходского священника и поразил кузину странным видом и просьбой поскорее расцеловать его по-родственному, чтобы компенсировать нанесенный ущерб.

Несомненно, для представительницы слабого пола мисс Манн обладает грозным взглядом. Глаза с огромными белками у нее навыкате и смотрят не мигая, словно к черепу припаяны два стальных шарика. Когда она начинает говорить сухим, монотонным голосом, лишенным малейших модуляций, кажется, будто к вам обращается каменный истукан. Но это лишь плод воображения, видимость. Зловещий облик мисс Манн ничуть не более отражает ее душу, чем мнимая ангельская доброта сотен красавиц. Женщина она честная и добродетельная, свой тяжкий долг, от которого с испуганным отвращением шарахнулись бы прекрасные и сладкоречивые дамы, исполняет безропотно. На одинокую долю ее выпало наблюдать за картинами человеческих страданий, жертвовать собой целиком и полностью, не жалея ни времени, ни средств, ни здоровья ради тех, кто отплатил ей черной неблагодарностью, и теперь ее главная – и практически единственная – вина заключается в том, что она слишком критично настроена по отношению к роду людскому.

Действительно, мисс Манн имела склонность осуждать людские слабости. Каролина не просидела и пяти минут, прикованная к месту взглядом горгоны Медузы, как та начала беспощадно критиковать семейства, живущие по соседству. Хозяйка приступила к делу совершенно хладнокровно и решительно, словно хирург, рассекающий скальпелем безжизненный труп. Она не проводила различий между своими знакомыми, и доставалось всем: хороших качеств мисс Манн не видела почти ни в ком. Если ее слушательница осмеливалась вставлять робкие замечания, то она отметала их с презрением. Однако, несмотря на безжалостное препарирование людских слабостей, мисс Манн вовсе не любила сплетни и никогда не распространяла сведений, губительных для чьей-либо репутации. На подобные критические разборы ее толкал скверный характер, а сердце-то у нее было доброе.

Сделав такое открытие, Каролина пожалела, что прежде позволяла себе судить старую деву несправедливо, и принялась разговаривать с ней ласково, только сочувствие ее выражалось не в словах, а в голосе. Одиночество хозяйки заставило гостью взглянуть в новом свете и на ее характер, и на уродство – бледное увядшее лицо без единой кровинки, исхудавшее тело. Каролина пожалела женщину, на долю которой выпало столько невзгод, и в ее взгляде отразилось сочувствие. Сострадательная нежность делает красивое лицо еще прекраснее, и мисс Манн не могла этого не заметить. Привыкнув сталкиваться с холодностью и насмешками в свой адрес, она сразу оценила неподдельный интерес гостьи и откликнулась на него всем сердцем. Говорить о своих делах мисс Манн не привыкла, ведь это никого не интересовало, но сегодня она изменила своему принципу и растрогала юную гостью до слез, поскольку ее жизненная повесть заключала в себе сплошные страдания, болезни и невзгоды. Неудивительно, что она напоминала ходячий труп, выглядела непреклонной и никогда не улыбалась, старалась избегать волнений, сохранять выдержку и самообладание. Узнав печальные подробности, Каролина поняла, что мисс Манн скорее достойна восхищения, чем осуждения.

Читатель! Прежде чем обвинять кого-нибудь в мрачности и необщительности, причины которых тебе неизвестны, подумай о том, что наверняка в этом повинна глубокая рана, тщательно скрываемая и оттого весьма болезненная.

Мисс Манн почувствовала, что ее отчасти понимают, и пожелала объясниться до конца, ведь какими бы старыми, невзрачными, робкими, несчастными, страдающими мы ни были, пока в наших сердцах теплится хотя бы искра жизни, они сохраняют бледный, едва тлеющий уголек надежды на то, что нас оценят и полюбят. Бывает, что страдальцам долгое время не выпадает ни крохи людского милосердия, но Провидение их помнит и, когда они едва живы от голода и жажды, когда человечество давно позабыло умирающего обитателя ветхого жилища, оно обращает поток манны небесной на ссохшиеся губы, которым земная пища уже не годна. Евангельские обетования, коим мы внимаем в дни благоденствия равнодушно, на одре болезни становятся для нас утешением, и мы чувствуем, что милосердный Господь заботится обо всех покинутых. Мы взываем к любящему состраданию Иисуса и получаем его; гаснущий взор, зрящий за пределы времени, находит в вечности и друга, и прибежище.

Мисс Манн, поощряемая безмолвным вниманием слушательницы, продолжала вспоминать обстоятельства своего прошлого. Она говорила правдиво, просто и сдержанно: не имела склонности ни хвастаться, ни преувеличивать. Каролина узнала, что старая дева когда-то была преданной дочерью и сестрой, без устали ухаживала за близкими на их смертном ложе, а впоследствии переключилась и на других страждущих, что сильно сказалось на ее собственном здоровье. Для одного своего несчастного родственника она стала единственной опорой в его грешной жизни, и только ей удавалось не дать ему окончательно скатиться в пропасть…

Мисс Хелстоун осталась на весь вечер, решив отложить второй визит на другой день, и когда наконец покинула мисс Манн, то пообещала себе прощать ей любые недостатки, не оставлять одну надолго и непременно приходить раз в неделю, от всего сердца даруя ей хотя бы немного привязанности и уважения. В тот момент она искренне верила, что способна и на то, и на другое.

Вернувшись домой Каролина объявила Фанни, что очень рада прогулке и чувствует себя гораздо лучше. На следующий день она не преминула навестить мисс Эйнли. Жизненные обстоятельства и жилище этой леди были стесненнее и скромнее, чем у мисс Манн, однако чистоту пожилая леди поддерживала исключительную, причем обходилась без служанки, не считая редкой помощи жившей по соседству девушки.

Мисс Эйнли была и беднее, и невзрачнее, чем другая старая дева. Вероятно, в юности она слыла дурнушкой, ведь теперь, к пятидесяти годам, стала совсем отталкивающей. При первом знакомстве с ней лишь исключительно благонравные люди способны были побороть в себе отвращение и не отвернуться от нее, не дав волю предрассудкам. К тому же мисс Эйнли держалась чопорно и одевалась как типичная старая дева.

Каролину она встретила церемонно, хотя и приветливо, и мисс Хелстоун сразу простила ее. Она-то знала, что под крахмальным платком в груди бьется щедрое и доброе сердце, что не являлась тайной для всей округи – по крайней мере, ее женской половины. Никто не смел и слова дурного о ней сказать за исключением озорных юных джентльменов или циничных старых, потешавшихся над ее уродством.

Вскоре Каролина вполне освоилась в крошечной гостиной. Радушная хозяйка забрала у нее шаль и шляпку, усадила в самое удобное кресло, поближе к камину. Юная дева и пожилая женщина сразу увлеклись дружеской беседой, и Каролина неожиданно ощутила живительное влияние благостного, бескорыстного и чуткого ума хозяйки. Мисс Эйнли никогда не говорила о себе, только о других. Их недостатки она обходила молчанием, сосредоточиваясь на нуждах, какие пыталась удовлетворить, и на страданиях, которые пыталась уменьшить. Она была женщиной глубоко религиозной – иные называют таких святыми и частенько цитировала Священное Писание, за что насмешники, не умеющие судить о других по делам их и не пытающиеся вникнуть в смысл сказанного, нещадно ее передразнивали. Напрасно они и им подобные так утруждаются. Искренность не бывает несуразной, она заслуживает уважения. Истина, религиозная или нравственная, высказанная красноречиво, тщательно подобранными словами или нет, должна быть воспринята с надлежащей почтительностью. Пусть же те, кто не способен отличить лицемерие от искренности, не смеются вообще никогда, иначе рискуют угодить в скверную ситуацию, развеселившись в неподобающем месте, и впасть в нечестивость, думая, будто блистают остроумием!

О добрых делах мисс Эйнли Каролина слышала вовсе не из ее собственных уст – о них говорила вся округа. Бедняки Брайрфилда часто обсуждали ее благодеяния. Мисс Эйнли не подавала им милостыню – для этого она была слишком бедна (хотя и стесняла себя во всем, чтобы вносить необходимую лепту), – а помогала делами, как истинная сестра милосердия; задача более трудная, чем у дам-благотворительниц, жертвующих денежные средства. Мисс Эйнли ухаживала за хворыми и не боялась никаких недугов. Нянчилась с больными, от которых отказывались даже сиделки. Всегда держалась спокойно и уравновешенно, с неизменной скромностью и добротой.

За свою душевную щедрость мисс Эйнли не получала никакого воздаяния в этой жизни. Многие бедняки настолько привыкли к ее услугам, что даже не утруждали себя благодарностью. Богачи же, слыша о них, стыдливо умолкали, потому что прекрасно понимали разницу между ее жертвой и их собственной. Впрочем, ее глубоко уважали многие дамы, но свою дружбу ей дарил только один джентльмен – мистер Холл, приходской священник Наннели. Он утверждал, и весьма справедливо, что из всех людей, каких ему доводилось встречать, именно мисс Эйнли жила строго по евангельским заповедям. Читатель не считает, будто я приукрашиваю характер мисс Эйнли и даю волю воображению! Нет. Оригинал моего портрета взят из реальной жизни.

Мисс Хелстоун пристально изучала открывшиеся ей ум и сердце. Особого интеллекта в своей хозяйке она не обнаружила – старая дева отличалась лишь здравомыслием, – зато нашла в ней столько доброты, практичности, кротости, спокойствия, правдивости, что невольно преклонилась перед ее достоинствами. Что значит любовь к природе, чувство прекрасного, душевная пылкость и прочие нелепости по сравнению со способностью к сопереживанию и деятельной помощи этой милосердной женщины? Не более чем красивые проявления эгоистичных радостей; Каролина тут же ощутила их никчемность.

И в то же время она с огорчением осознала, что жизнь, которая принесла счастье мисс Эйнли, ее саму не устроит. Какой бы ни была эта жизнь целомудренной и деятельной, в глубине души Каролина понимала, что она ужасна – ведь в ней нет места любви, лишь сплошное одиночество! Несомненно, ко всему нужна привычка – практичности и умению угождать можно научиться. Пестовать свои тайные горести, предаваться пустым воспоминаниям, растрачивать юность в мучительных томлениях и апатии – недостойно, как, впрочем, и стариться, изнывая от безделья.

«Я возьмусь за себя и постараюсь быть мудрой, если быть хорошей у меня не получается», – решила Каролина.

Она принялась расспрашивать мисс Эйнли, чем ей помочь. Та обрадовалась и назвала несколько бедных семей в Брайрфилде, которые неплохо бы навестить, и еще дала поручения подсобить с рукоделием многодетным матерям, не слишком умелым в шитье.

Каролина отправилась домой, составила план и решила неукоснительно его придерживаться. Часть времени она выделила на учебу, часть – на добрые дела под руководством мисс Эйнли. Оставшиеся часы она намеревалась посвятить физическим упражнениям, чтобы не осталось ни минутки на лихорадочные раздумья, погубившие ее воскресный вечер.

Справедливости ради следует отметить, что свой план Каролина исполняла добросовестно и упорно. Сначала ей пришлось непросто, потом тоже легче не стало, зато план помог ей справиться с душевной болью, заставил не бездельничать и не предаваться печали. Порой унылая жизнь Каролины озарялась вспышками радости, когда добрые дела и помощь другим людям затмевали собственные страдания.

И все же я должна сказать правду. Эти усилия не принесли ни здоровья телу, ни покоя духу Каролины. Она растрачивала себя по пустякам, становилась грустнее и бледнее, а память неустанно повторяла имя Роберта Мура; плач о минувшем звенел в ее ушах, порой переходя в тоскливый вопль; разбитое сердце ныло в груди – в общем, она чахла и чувствовала себя совершенно беспомощной. Зима теснила цветущую весну юности Каролины, земли души ее овевали ледяные ветры, сковывая холодом и погружая в пучину безвременья сокровища духа.

Глава 11. Филдхед

Однако Каролина не собиралась сдаваться. В сердце ее дремала врожденная сила, которую она не преминула призвать. Одиночество, отсутствие свидетелей, советчиков и утешителей заставляет людей бороться до последнего, не рассчитывая ни на поддержку, ни на жалость других.

Именно в подобных обстоятельствах и очутилась мисс Хелстоун. Страдания были ее единственным стимулом, ощутимым и острым, пробуждавшим в ней моральные силы. Настроившись на победу над душевной болью, она постаралась сделать все от себя зависящее, чтобы одолеть ее. Никогда прежде Каролина не развивала столь кипучую деятельность ни в работе, ни в учебе. Она часами гуляла при любой погоде, в одиночестве преодолевая большие расстояния. День за днем возвращалась домой вечером бледная и измученная, и все же недостаточно уставшая: едва сбросив шаль и шляпку, вместо отдыха принималась метаться по своей комнатке. Иногда Каролина не садилась до тех пор, пока буквально не падала с ног. Все это делалось для того, чтобы спокойно спать по ночам, однако, увы, не помогало: она ворочалась в постели или сидела у изголовья кровати в темноте, словно позабыв о необходимости отдыха. Часто бедняжка плакала от нестерпимой безысходности, не в силах бороться дальше и становясь беспомощной как дитя.

В такие моменты Каролину терзали искусы. Измученное сердце внушало ей написать Роберту и рассказать, как она несчастна из-за разлуки с ним и Гортензией, как ей страшно, что он лишит ее своей дружбы (не любви) и совсем позабудет свою кузину, и слезно молить, чтобы он вспоминал о ней хотя бы иногда и писал ей письма. Пару подобных посланий Каролина даже записала, но так и не отправила из чувства стыда и благодаря остаткам здравого смысла.

Вскоре Каролина поняла, что продолжаться так больше не может и нужно менять свою жизнь, иначе сердце и разум не выдержат. Ей отчаянно хотелось покинуть Брайрфилд и уехать куда-нибудь подальше. И еще в глубине души она надеялась найти свою мать, хотя отчасти и страшилась этого: вдруг та не сможет ее полюбить, когда узнает поближе? Достойный повод для колебаний и опасений. Дядюшка отзывался о невестке со скрытой неприязнью. Старая служанка, недолго жившая при миссис Джеймс Хелстоун в начале ее замужества, всегда говорила о бывшей хозяйке весьма сдержанно, порой называя странной и добавляя, что никогда ее не понимала. На сердце дочери эти суждения действовали как ледяной душ и заставляли усомниться в том, что она сможет полюбить такую мать.

У Каролины имелся еще один план, чье исполнение наверняка принесло бы облегчение: стать гувернанткой, если уж больше она ни на что не способна. К этому ее подвел один случай, придавший ей смелости для разговора с дядюшкой.

Длинные поздние прогулки Каролины проходили, как я уже заметила, в местах уединенных, но где бы ни бродила – будь то пустошь под Стилбро или солнечные луга Наннели, – домой она неизменно возвращалась через лощину. Вниз спускалась редко, зато наведывалась в сумерках к краю ущелья с тем же постоянством, с каким над вершинами холмов появлялись звезды. Каролина усаживалась на приступок возле изгороди под кустом старого боярышника и смотрела на дом у лощины, на фабрику, на свежую зелень сада, на спокойные глубокие воды пруда у плотины. Также отсюда было видно знакомое окно в конторе, в котором в определенный час вспыхивал неожиданно яркий свет. Ради этого света Каролина и приходила сюда в любую погоду: в ясные ночи лампа горела ярко, в дождливые – едва мерцала в пелене дождя.

Иной раз окно оставалось темным, и тогда Каролина знала, что Роберт в отъезде, и уходила печальная вдвойне; горящая же лампа поднимала ей настроение, будто ее свет дарил ей некую надежду. Если в окне мелькала тень, сердце Каролины замирало от восторга. Ведь это был Роберт! Она возвращалась домой умиротворенная, бережно храня в памяти милый образ: голос кузена звучал в ее ушах громче, улыбка его сияла ярче; все эти воспоминания служили приятным доказательством того, что, если им доведется встретиться, Роберт непременно обрадуется и заключит ее в объятия, как поступал всегда при их прежних встречах. Хотя в такие ночи Каролина все так же заливалась слезами, они казались уже не столь горькими, и подушка, на которую они падали, была чуть мягче, и голова, прижатая к подушке, болела меньше.

Кратчайший путь от лощины к дому священника лежал мимо уже знакомого нам особняка – того самого, под чьими покинутыми стенами проходил Мэлоун однажды ночью, описанной в первой главе этой книги, – старого нежилого поместья Филдхед. Хозяева покинули его лет десять назад, но он не развалился и был вполне пригоден для проживания благодаря мистеру Йорку, следившему за домом, и садовнику с женой, которые жили там и присматривали за парком.

Даже если оставить в стороне архитектурные достоинства здания, Филдхед представлял собой поместье весьма живописное: поросший мхом серый камень, старинные решетчатые окна, большое крыльцо, стены, крыша, трубы дымоходов выдержаны в пастельных тонах и перемежаются пятнами сепии, создаваемыми игрой света и тени. Прекрасные раскидистые деревья позади дома, величественный кедр на лужайке перед ним, гранитные вазы на стене вокруг парка, резная арка ворот – все здесь удовлетворило бы самый тонкий художественный вкус.

Однажды теплым майским вечером, проходя мимо поместья незадолго до восхода луны, Каролина размышляла о том, что, несмотря на усталость, ей вовсе не хочется домой, где ждет лишь тернистое ложе и тоскливая ночь. Присев на бархатную лужайку возле ворот, она задумчиво смотрела сквозь раскидистый кедр на стоявший неподалеку особняк. Ночь выдалась спокойная, росистая, безоблачная; обращенные на запад фронтоны крыш играли янтарными отблесками заката, за домом чернели дубы, кедр казался еще чернее. Из-под густых ветвей пробивался проблеск темно-синего неба невероятной чистоты. Полная луна печально и кротко взирала на сидевшую под сумрачной кроной девушку.

Вечер был столь же печально-прекрасен, как и виды Каролины на будущее. Ей хотелось счастья, покоя, и она задавалась вопросом: неужели Провидение не сжалится над ней и не дарует ей помощь или хотя бы утешение. Вспомнились счастливые встречи влюбленных, воспетые в старинных балладах, и она подумала, каким блаженством обернулась бы неожиданная встреча с Робертом. Каролина гадала, где он может находиться сейчас. Не в лощине – за весь вечер лампа так и не зажглась. Она спрашивала себя, суждено ли им с Робертом когда-нибудь снова увидеться и поговорить. Внезапно дверь над каменным крыльцом отворилась, и вышли два джентльмена: один пожилой и седовласый, другой помоложе, темноволосый и высокий. Они пересекли лужайку и покинули парк через калитку в стене. Каролина смотрела им вслед, пока они не скрылись в полях, перейдя дорогу и воспользовавшись перелазом через изгородь. Это был Роберт Мур со своим другом мистером Йорком. Никто из них не заметил Каролину.

Видение длилось миг, и все же сердце Каролины забилось быстрее, душа пришла в смятение. Прежде она пребывала в унынии, теперь же погрузилась в полное отчаяние.

– О, если бы только Роберт был один! Если бы он меня увидел! – вскричала Каролина. – Он бы непременно сказал мне хоть что-нибудь! Ведь он любит меня, хотя бы чуточку! В его глазах я могла бы прочитать утешение, а теперь все пропало! Ни ветер, ни тень облака не проскользнули бы мимо столь же безмолвно и бесплодно, как он. Небеса надо мной жестоко посмеялись!

Так она и отправилась домой, изнемогая от тоски и разочарования.

На следующее утро, спустившись к завтраку бледная и несчастная, будто ей довелось повстречаться с призраком, Каролина спросила у дядюшки:

– Вы не будете возражать, дядя, если я стану искать места гувернантки?

Мистер Хелстоун имел о прошлых и нынешних злоключениях племянницы не больше представлений, чем стол, на котором сейчас стояла его чашка кофе, и потому просто ушам не поверил.

– Что за блажь? – возмутился он. – Ты стала жертвой злых чар?

– Мне плохо, и я нуждаюсь в переменах, – ответила Каролина.

Он пристально осмотрел ее и убедился, что племянница сильно изменилась. Незаметно для него цветущая роза скукожилась и поблекла до скромного подснежника: лицо утратило румянец, плоть усохла, и теперь племянница сидела перед ним поникшая, бледная и худая. Если бы не ласковые карие глаза, изящные черты лица и густые каштановые волосы, ее больше нельзя было бы назвать даже хорошенькой.

– В чем дело? – воскликнул мистер Хелстоун. – Что с тобой случилось? Ты захворала?

Каролина промолчала, лишь глаза наполнились слезами, и дрогнули бледные губы.

– Искать места гувернантки? Какая из тебя гувернантка? Что ты с собой сотворила? Выглядишь плохо.

– Мне станет хорошо, если уеду подальше.

– Женщин не понять! Вечно от них одни сюрпризы, и все неприятные. Сегодня она здоровая, веселая, румяная как вишенка и круглая как яблочко, а завтра похожа на сухую былинку, бледную и надломленную. В чем же причина? Она хорошо питается, гуляет, живет в прекрасном доме, наряжается. Казалось бы, чего еще для счастья нужно? Так нет же, вместо того чтобы цвести и пахнуть, сидит перед тобой худая и несчастная бедняжка с глазами на мокром месте. И возникает вопрос: что с ней делать? Похоже, придется послать за доктором.

– Не нужен мне доктор, дядя. Он не поможет. Я просто хочу сменить обстановку.

– Что ж, если это каприз, я готов удовлетворить его. Надо отправить тебя на воды! Расходы меня не волнуют, и пусть с тобой поедет Фанни.

– Дядя, в будущем мне все равно придется заняться делом, ведь приданого-то у меня нет. Лучше начать прямо сейчас!

– Каролина, ты не станешь гувернанткой, пока я жив! Я не потерплю, чтобы люди судачили у меня за спиной.

– Чем позднее начинаешь, дядя, тем сложнее и мучительнее бывает потом. Я хочу приучить себя к зависимому положению, прежде чем привыкну к свободе и праздности.

– Перестань меня мучить, Каролина! Я намерен обеспечить твое будущее и давно собирался это сделать. Я куплю тебе ренту. Господи! Мне всего пятьдесят пять, и здоровье у меня отменное! У нас достаточно времени, чтобы накопить денег и принять надлежащие меры. Перестань изводить себя! Ты поэтому такая встревоженная?

– Нет, дядя, просто мне необходимы перемены.

Мистер Хелстоун расхохотался:

– Вот они, женщины! Перемены! Перемены! Вечно у вас причуды да прихоти! Что ж, типично для слабого пола.

– Это вовсе не прихоть и не причуда, дядя.

– Что же тогда?

– С каждым днем я становлюсь все слабее. Думаю, нужно больше работать.

– Замечательно! Она слабеет, и поэтому ей нужно заняться тяжким трудом – clair comme le jour[62], как сказал бы твой Мур, будь он неладен! Вот тебе пара гиней, отправляйся в Клифбридж и купи себе новое платье. Ну же, не тревожься. Разве нет бальзама в Галааде?[63]

– Дядя, лучше бы ты был не таким щедрым, а более…

– Каким?

Каролина едва не сказала «душевным», но вовремя спохватилась. Дядюшка был не сторонник подобных нежностей и только посмеялся бы над ней. Не дождавшись ответа, он усмехнулся:

– Вот видишь, ты сама не знаешь, чего хочешь!

– Я хочу стать гувернанткой.

– Чушь! Слышать не желаю! Хватит с меня женских прихотей. Завтракать я закончил, звони служанке. Выбрось эти фантазии из головы и беги погуляй, развлекись как-нибудь.

«Как же? В куклы, что ли, поиграть?» – пробормотала себе под нос Каролина, покинув столовую.

Прошла неделя или две; ни физическое, ни душевное самочувствие Каролины ничуть не изменились. Если бы ее организм был склонен к чахотке или брюшному тифу, при подобном настрое эти заболевания непременно развились бы и раньше времени свели ее в могилу. От неразделенной любви или горя никто не умирает, однако порой этому весьма способствует наследственная предрасположенность в сочетании с сильными страстями. Люди, от природы крепкие, от них страдают, сокрушаются, теряют бодрость и красоту, но выживают. Глядя на их бледность и худобу, иные думают, что скоро те слягут и безвременно уйдут из мира здоровых и счастливых. Они ошибаются. Страдальцы продолжают жить и, хотя не могут потом вернуть ни свою молодость, ни веселость, рано или поздно вновь обретают силу и душевное равновесие. Прихваченный мартовским ветром яблоневый цвет увянет, зато к ноябрю превратится в чуть пожухлое яблочко: пережив последние весенние заморозки, выдержит и первый зимний морозец.

Перемены в облике мисс Хелстоун заметили все, и многие опасались, что она скоро умрет. Сама Каролина так не думала. Она вовсе не чувствовала, что находится при смерти, у нее ничего не болело. Аппетит снизился, и причина была ей известна: слишком много плакала по ночам. Силы пришли в упадок, и объяснение тому имелось: ее мучила бессонница и тревожные, кошмарные сны. Каролина верила, что в далеком будущем страданиям непременно наступит конец, и тогда она снова станет спокойной, хотя счастливой вряд ли.

Тем временем дядюшка настаивал на том, чтобы племянница чаще ходила в гости, принимая приглашения соседей. Каролина от них постоянно уклонялась, поскольку не чувствовала себя в силах веселиться на публике, к тому же знала, что на нее смотрят скорее с любопытством, чем с сочувствием. Пожилые дамы раздавали ей непрошеные советы, рекомендуя всевозможные патентованные средства, молодые смотрели с пониманием, которого она страшилась. Их взгляды свидетельствовали о том, что они знают о ее «разочаровании», как это принято называть, только не вполне уверены, кто именно был предметом ее надежд.

Заурядные молодые леди бывают столь же безжалостными, как и заурядные молодые джентльмены, – они ничуть не менее суетны и эгоистичны, и тому, кто страдает сердцем, лучше их избегать. Они презирают тоску и несчастье, относясь к ним как к каре Божьей. Любовь для них означает лишь удачно выстроенную интригу и, как следствие, хорошую партию, разочарование – крушение надежды на выгодный брак. Они уверены, что остальные думают и чувствуют так же, и привыкли судить всех по себе.

Все это знала Каролина благодаря природному чутью и наблюдениям. Из-за своей бледности и худобы она теперь старалась как можно реже попадаться этим людям на глаза. Живя практически в полном уединении, она совсем перестала получать вести о том, что происходит по соседству.

Однажды утром, когда Каролина сидела и без всякого удовольствия выписывала маслом букетик полевых цветов, собранных у изгороди на склоне лощины, в гостиную вошел дядюшка и произнес:

– Милая моя, вечно ты сидишь с палитрой, книгой или вышивкой! Кстати, не прикладываешь ли ты кисточку к губам, когда рисуешь?

– Бывает, дядя.

– Вот в чем причина твоей хвори! Краски ядовиты, в них содержится и белый, и красный свинец, и медь, и гуммигут, и еще штук двадцать прочих ядов! Убирай их поскорее и надевай шляпку. Мы с тобой идем в гости!

– Мы?

В голосе Каролины прозвучало удивление. Она не привыкла бывать в гостях вдвоем с дядюшкой. Она ни разу никуда с ним не ездила и не ходила.

– Поторапливайся! Ты ведь знаешь, сколько у меня дел. Не будем терять времени.

Каролина поспешно убрала краски и кисти, поинтересовавшись, куда они пойдут.

– В Филдхед.

– В Филдхед? Зачем? Навестить старого Джеймса Бута, садовника? Неужели он заболел?

– Мы навестим мисс Шерли Килдар.

– Мисс Килдар! Она возвращается в Йоркшир? Она уже в Филдхеде?

– Да. Она здесь уже неделю. Я встретил ее вчера вечером в гостях, куда ты не пошла, хотя я тебя звал. Мисс Килдар мне понравилась, и я решил, что вы должны познакомиться. Тебе это пойдет на пользу.

– Я полагаю, она уже достигла совершеннолетия?

– Да, и теперь собирается пожить у себя в поместье. Я провел с ней беседу на эту тему и объяснил, в чем заключается долг хозяйки. Мисс Килдар вовсе не своевольная. Она хорошая девушка, и, надеюсь, научит тебя радоваться жизни. Уныние ей не свойственно.

– Вряд ли она захочет со мной знакомиться. Какой в этом прок? Разве ей будет со мной интересно?

– Тьфу ты! Надевай шляпку!

– Дядя, она гордячка?

– Откуда мне знать? Вряд ли такая девчонка станет держаться неподобающе со священником своего прихода, как бы ни была богата.

– Верно. А как она ведет себя с другими людьми?

– Не обращал внимания. Голову держит гордо и при случае бывает довольно бойкой. Иначе она не была бы женщиной. Бегом за шляпкой!

Будучи от природы робкой, да еще вдобавок почти утратив в последнее время крепость тела и духа, Каролина едва владела собой и вовсе не жаждала общения с чужими людьми, поэтому полновалась, шагая вслед за дядюшкой по широкой мощеной дорожке, ведущей от ворот Филдхеда к крыльцу особняка. В мрачный холл она вошла скрепя сердце.

Холл действительно был очень мрачный: длинный, просторный, темный, всего с одним решетчатым окном, света из которого не хватало. Огонь в широком старинном камине не горел, потому что погода стояла теплая; вместо дров его заполнили ивовыми ветвями. Расположенная прямо напротив входа галерея едва виднелась, теряясь в сумраке. Со стен смотрели нелепые резные оленьи головы с настоящими рогами. Ни внутри, ни снаружи старинное поместье не отличалось особой грандиозностью или благоустроенностью, совсем напротив: оно было неудобным, постройки располагались хаотично. Прилегающий участок земли приносил в год тысячу фунтов дохода; теперь, за неимением наследников мужского пола, и земля, и доход перешли к женщине. В округе имелись семейства раза в два богаче, но Килдары, благодаря древности рода и наследному поместью, считались выше их по общественному положению.

Мистера и мисс Хелстоун провели в гостиную. Разумеется, как и следовало ожидать от старинного готического сооружения, гостиная оказалась обшита дубом: темные, отливающие тусклым блеском панели смотрелись мрачно и горделиво. Несомненно, выглядит подобная комната роскошно – насыщенный теплый цвет, ровные гладкие поверхности, – если не знать, что такое весенняя уборка, занятие гнусное и бесчеловечное. Имея хоть каплю милосердия, невозможно без содрогания взирать на то, как в ясный майский денек слуги скребут и натирают эти панели пчелиным воском, и посему следует признать панели несносными и неприемлемыми; я не могу тайком не аплодировать великодушному варвару, который покрасил стены в другой гостиной, куда большей по размеру, ранее также облицованной дубом, в бледно-розовый цвет, тем самым заслужив прозвище вандала; зато это придало чрезвычайную жизнерадостность угрюмым стенам и спасло горничных будущих и нынешних поколений от непосильного труда.

Гостиная с коричневыми панелями была уставлена старинной мебелью. По обе стороны высокого камина располагались два дубовых антикварных кресла, массивные как троны, и на одном восседала леди. Но если это мисс Килдар, то она достигла совершеннолетия лет двадцать назад! Женщина эта отличается полнотой и солидностью, и хотя не носит капора поверх золотисто-каштановых волос, обрамляющих сравнительно правильное и моложавое лицо, она вовсе не выглядит молодой, да и вряд ли к этому стремится. Одеваться она могла бы и с бóльшим вкусом. В удачно скроенном и хорошо пошитом платье она смотрелась бы вполне привлекательно. Странно видеть, как уродуют дорогую материю ее наряда куцые складки и старомодный фасон. Обладательницу платья можно с первого же взгляда причислить к особам по меньшей мере чудаковатым.

Леди приняла гостей церемонно-застенчиво, как истинная англичанка. Ни одна другая степенная матрона не способна выказывать подобную неуверенность в себе, в своих достоинствах, в умении угодить гостям и в то же время желание соблюсти все возможные приличия и понравиться. Впрочем, данная леди проявила куда больше смущения, чем подобает даже самой скромной англичанке. Мисс Хелстоун это поняла и посочувствовала незнакомке, поскольку знала, как непросто бывает застенчивым людям знакомиться; тихонько присев с нею рядом, она начала тихую непринужденную беседу, временно отбросив собственную робость в присутствии той, у кого ее оказалось гораздо больше.

Если бы Каролина и эта женщина остались вдвоем, они быстро нашли бы общий язык. Голос у нее был необычайно звонкий и мелодичный, что большая редкость для сорокалетних дам, хотя склонность к полноте весьма тому способствует. Каролине он сразу понравился, потому что вполне искупал ее излишне церемонную манеру изъясняться и слишком четкое произношение. Леди в свою очередь вскоре тоже оценила бы Каролину по достоинству, и минут через десять они бы уже подружились. Однако посреди гостиной стоял мистер Хелстоун и пристально разглядывал обеих женщин, особенно странную леди, на чопорность которой он взирал с явной насмешкой и в то же время досадовал на ее зажатость. Его тяжелый взгляд и скрипучий голос смущали бедняжку все сильнее. Она попыталась заговорить сперва о погоде, потом о природе, но неподатливый мистер Хелстоун внезапно сделался глуховат. Увы, все искусно выстроенные фразы ей приходилось повторять по меньшей мере дважды. Вскоре она утомилась и приуныла. Стремясь выйти из неловкой ситуации, странная леди вскочила, нервно сжимая руки и бормоча, что понятия не имеет, куда запропастилась мисс Килдар и надо бы ее поискать, как вдруг через застекленную дверь из сада вошла сама мисс Килдар. По крайней мере, имелись все основания предполагать, что появившаяся на пороге девушка и есть хозяйка дома.

Непринужденность манер действует располагающе, и старик Хелстоун ощутил это на себе, едва к нему приблизилась стройная изящная девушка, удерживавшая левой рукой шелковый фартучек, полный цветов, и подала ему правую, приветливо проговорив:

– Я так и знала, что вы непременно зайдете, хотя и считаете, что благодаря мистеру Йорку я сделалась якобиткой. Доброе утро!

– Мы не позволим вам оставаться якобиткой, – возразил священник, – ни за что на свете, мисс Шерли! Я никому не дам похитить лучший цветок моего прихода. Теперь, когда вы среди нас, вы станете моей ученицей и в политике, и в религии – я привью вам здравые взгляды.

– Миссис Прайер вас опередила, – сказала Шерли, обернувшись к пожилой леди. – Миссис Прайер, как вы знаете, была моей гувернанткой и осталась моим другом. Она могла бы дать фору самым непреклонным и несговорчивым тори, и среди ваших самых непоколебимых в вере прихожанок она уж точно будет первой!

Священник тут же низко поклонился миссис Прайер и выразил глубочайшее почтение.

Бывшая гувернантка опровергла свою искушенность в политических и в религиозных вопросах, объявив, что подобные материи мало годятся для женских умов, однако признала себя защитницей порядка и закона, всем сердцем преданной англиканской церкви. Добавила, что отвергает любые перемены, и едва слышно завершила фразу сентенцией о том, что излишняя открытость новым идеям бывает крайне опасна.

– Надеюсь, мадам, мисс Килдар придерживается аналогичных взглядов.

– Разница в возрасте и темпераменте приводит к разнице в убеждениях, – откликнулась миссис Прайер. – Едва ли можно ожидать, что пылкая юность будет придерживаться тех же взглядов, что и холодная степенная зрелость.

– Смотрите, какие мы независимые и самостоятельные в суждениях! – воскликнул мистер Хелстоун. – Мисс Килдар, вы действительно юная вольнодумствующая якобитка! Ну-ка немедленно прочитайте мне Символ веры.

Он взял наследницу поместья за руки, заставив выронить лежавшие в переднике цветы, и усадил рядом с собой на диван.

– Читайте, – велел священник.

– Апостольский Символ веры?

– Да.

Шерли прочитала послушно, как дитя.

– Теперь Афанасиев Символ веры. Это проверка!

– Позвольте мне сначала поднять с пола цветы, иначе Варвар их растопчет.

Варвар был довольно крупным, сильным и свирепым псом, причем весьма уродливым, потому как представлял собой помесь мастифа и бульдога. Он вошел в стеклянную дверь и сразу кинулся к ковру, усыпанному свежими цветами. Сообразив, что в пищу они не годятся, пес, видимо, счел бархатистые лепестки недурной подстилкой и принялся устраивать свой рыжевато-коричневый зад поудобнее, но тут мисс Хелстоун и мисс Килдар не сговариваясь бросились спасать цветы.

– Благодарю, – сказала наследница, подставляя Каролине свой фартучек, чтобы положить туда цветы. – Мистер Хелстоун, это ваша дочь?

– Нет, моя племянница, Каролина.

Мисс Килдар обменялась с ней рукопожатием и подняла голову. Каролина тоже посмотрела на юную хозяйку.

Шерли Килдар (да, именно так ее назвали родители, мечтавшие о сыне столь страстно, что, когда после восьми лет брака Провидение наконец даровало им дочь, перенесли все семейные чаяния на нее, а также нарекли давно припасенным мужским именем) вовсе нельзя было назвать дурнушкой. Напротив, наследница Брайрфилда радовала глаз. Ростом и статью она походила на мисс Хелстоун, разве что переросла ее на дюйм или два. Природа наградила ее точеной фигуркой, изящными чертами и врожденным обаянием. В отличие от неброской Каролины она сочетала в себе игру света и тени: кожа бледная, волосы темно-каштановые, глаза графитно-серые, без единого проблеска зелени на радужке. Лицом обладала поистине выдающимся, и при этом я вовсе не имею в виду высокие скулы, тяжелый подбородок и огромный римский нос – напротив, черты ее были мелкими и изящно вылепленными, как говорят французы, fins, gracieux, spirituals[64] – лицо подвижное и выразительное, однако мало кому удавалось прочитать и верно интерпретировать изменчивость отражавшихся на нем чувств.

Шерли принялась внимательно и задумчиво рассматривать Каролину, чуть склонив голову набок.

– Как видите, она еще совсем дитя, – заметил мистер Хелстоун.

– Она выглядит моложе меня. Сколько тебе лет? – сразу перешла на «ты» Шерли, ничуть не покоробив Каролину, потому что вопрос прозвучал просто и в то же время серьезно.

– Восемнадцать с половиной.

– А мне – двадцать один.

Больше хозяйка не сказала ничего. Положив цветы на стол, она принялась их разбирать.

– Как же насчет Афанасиева символа веры? – напомнил священник. – Вы ведь верите в то, о чем в нем говорится?

– Верю, но наизусть прочитать не смогу. Я хочу подарить вам букетик, мистер Хелстоун, только сначала соберу такой же для вашей племянницы.

Шерли соорудила маленький букетик из одного яркого цветка и двух-трех цветочков поскромнее, добавила пучок темно-зеленой травы, обвязала шелковой нитью из своей шкатулки для рукоделия и положила его на колени Каролины. Убрав руки за спину, она чуть склонилась к гостье и стала разглядывать ее с видом серьезным и в то же время любезным, напоминая при этом юного кавалера. Сходство усугубляла и ее прическа: косой пробор разделял волосы надвое у виска, струящиеся локоны свободно обрамляли лицо.

– Прогулка тебя не утомила? – спросила она.

– Нет, ничуть. Расстояние небольшое – всего миля.

– Ты бледная. Она всегда такая? – обратилась Шерли к священнику.

– Раньше была краснощекой, что ваши розы.

– Почему же она так изменилась? Болела?

– Говорит, ей нужна перемена обстановки.

– Значит, так и есть. Вам нужно отправить ее куда-нибудь – к примеру, на побережье.

– Непременно отправлю, еще до конца лета. А пока я хочу, чтобы она подружилась с вами, если не возражаете.

– Вряд ли мисс Килдар станет возражать, – заметила миссис Прайер. – Возьму на себя смелость заверить вас в том, что частые визиты мисс Хелстоун в Филдхед будут восприняты нами как одолжение.

– Я придерживаюсь такого же мнения, мадам, – произнесла Шерли, – и спасибо, что опередили меня. Каролина, ты тоже должна быть благодарна моей гувернантке, – обернулась она к гостье. – Редко кого она встречает столь радушно. Ты и сама не знаешь всех своих достоинств! Сегодня же, как только вы нас покинете, я попрошу миссис Прайер высказать свое мнение на твой счет. Я склонна полагаться на ее суждения о людях, потому как ошибается она чрезвычайно редко. И чутье мне подсказывает, что отзыв будет самым благоприятным. Разве я не права, миссис Прайер?

– Милая моя, вы ведь только что сказали, что дождетесь ухода мисс Хелстоун. Вряд ли я стану высказывать свое мнение в ее присутствии.

– Не станете, да еще, пожалуй, потянете подольше. Увы, мистер Хелстоун, чрезмерная осторожность миссис Прайер порой заставляет меня потомиться. Ее суждения неизменно справедливы, но запаздывают, как приговоры Верховного суда. О некоторых личностях мне так и не удается услышать ровным счетом ничего, как бы я ни настаивала.

Миссис Прайер улыбнулась.

– Да, – кивнула ее ученица, – эту улыбку я знаю хорошо. Вы сейчас вспомнили одного джентльмена, моего арендатора. Вы ведь знакомы с мистером Муром из лощины? – спросила она у мистера Хелстоуна.

– Еще бы. Значит, он ваш арендатор. Несомненно, видитесь вы с ним теперь частенько?

– Приходится. Мы обсуждаем дела. Подумать только! Слово «дела» напоминает мне, что я уже не девочка, а женщина и даже нечто большее! Ведь теперь я эсквайр! Шерли Килдар, эсквайр – мой титул. Меня нарекли мужским именем, я занимаю место мужчины: этого довольно, чтобы наделить меня ощущением мужественности, – и когда я вижу перед собой кого-нибудь вроде того статного англобельгийца, Жерара Мура, серьезно беседующего со мной о делах, то действительно чувствую себя по-джентльменски. Мистер Хелстоун, вам надо назначить меня церковным старостой! Пусть меня выберут в судьи или прикомандируют к йоменским полкам! Мать Тони Лампкина была полковником, а тетя – мировым судьей. Чем я хуже?

– Я-то согласен, мисс Килдар. Если решитесь выдвинуть свою кандидатуру, я отдам за вас голос первым. Вроде бы вы говорили о Муре?

– Ах да. Я не вполне понимаю мистера Мура и пока не уверена, нравится он мне или нет. На первый взгляд таким арендатором мог бы гордиться любой собственник, и я им горжусь. Но вот что он представляет собой в качестве соседа? Я снова и снова вопрошаю миссис Прайер, однако она избегает прямого ответа. Надеюсь, вы будете не столь загадочны и выскажетесь напрямик. Мур вам нравится?

– Вовсе не нравится, особенно теперь. Он полностью утратил мою благосклонность.

– Почему? Что он натворил?

– Мой дядя и мистер Мур разошлись в политических взглядах, – тихо промолвила Каролина. Она сделала это совершенно напрасно, поскольку прежде в беседе не участвовала. Едва заговорив, тут же осознала свою ошибку и залилась краской до корней волос.

– Какие же политические взгляды у Мура? – поинтересовалась Шерли.

– Как у торгаша, – заявил священник, – он узколоб, эгоистичен и лишен патриотизма! Мур пишет в газеты и открыто заявляет о необходимости прекращения войны.

– Война вредит его торговле. Помню, вчера он об этом тоже говорил. А какие еще у вас к нему претензии?

– Этого вполне достаточно.

– По-моему, Мур выглядит настоящим джентльменом, – заявила Шерли, – и мне приятно думать, что он действительно такой.

Каролина расправила темно-красные лепестки на лучшем цветке в своем букетике и порывисто воскликнула:

– Конечно же, он джентльмен!

Шерли, услышав эти смелые слова, смерила ее внимательным взглядом.

– Значит, ты его преданный друг, – заметила она. – Вступаешься за него даже в его отсутствие.

– Я ему и друг, и родственница, – пояснила Каролина. – Роберт Мур – мой кузен.

– Тогда ты знаешь о нем все! Пожалуйста, обрисуй мне его натуру.

Каролина смутилась. Неловкую паузу поспешила загладить миссис Прайер, принявшись расспрашивать мистера Хелстоуна о семействах, живущих по соседству, с чьими друзьями она познакомилась на юге. Шерли вскоре отвела взгляд от мисс Хелстоун. Возобновлять расспросы она не стала и занялась цветами. При расставании преподнесла священнику бутоньерку, и в благодарность тот учтиво поцеловал ей руку.

– Непременно носите ее в память обо мне, – сказала она.

– Обязательно, причем у самого сердца, – пообещал Хелстоун. – Миссис Прайер, позаботьтесь о нашем будущем мировом судье, церковном старосте и капитане йоменов – в общем, об этом юном сквайре Брайрфилда. Не позволяйте ему слишком перетруждаться и хорошенько следите, чтобы он не свернул себе шею на охоте, особенно на том крутом склоне возле лощины.

– Мне нравится этот спуск, – призналась Шерли. – Люблю нестись во весь опор, особенно по склонам нашей романтичной лощины!

– Романтичной, несмотря на фабрику?

– Именно так! Старая фабрика и белый домик по-своему прекрасны.

– А как насчет конторы, мисс Килдар?

– Контора прекраснее, чем моя нежно-розовая гостиная! Обожаю контору!

– И торговлю? Сукно, немытую шерсть, красильные чаны с ядовитыми испарениями?

– Торговля заслуживает моего глубокого уважения.

– Выходит, и торгаш для вас – герой?

– Рада слышать это от вас. Я всегда думала, что в торгашах есть нечто героическое.

Шерли светилась весельем и лукавством, шутливо пикируясь со старым священником, которому озорная перепалка нравилась ничуть не меньше.

– Капитан Килдар, в вас явно есть торгашеская жилка! Почему вам так нравится торговля?

– Потому что я владелица фабрики! От нее я получаю половину своего дохода.

– Главное – не вздумайте становиться компаньоном своего арендатора!

– Вы подали мне отличную идею! – воскликнула наследница. – Я как следует над ней поразмыслю! Благодарю вас.

Помахав на прощание белоснежной ручкой, изящной как у феи, Шерли направилась в дом, а священник с племянницей зашагали к резной арке ворот.

Глава 12. Шерли и Каролина

Заверив Каролину в том, что будет рада ее обществу, Шерли не покривила душой: если бы не ее настойчивость, то вряд ли она дождалась бы ответного шага робкой мисс Хелстоун. Ее неизменно удерживало опасение, что люди не захотят с ней общаться, им будет скучно; вот и блистательная, веселая и довольная жизнью наследница Филдхеда, как ей казалось, вряд ли нуждается в обществе особы настолько неинтересной, как Каролина.

При всей своей блистательности и довольстве жизнью Шерли не могла обойтись без дружеской компании, и хотя за месяц перезнакомилась со многими семействами в округе, поладила чуть ли не со всеми сразу мисс Сайкс, мисс Пирсон и даже с двумя знаменитыми мисс Уинн из Уолден-Холла, подруги среди них так и не нашла. Выражаясь ее собственными словами, сблизиться тут решительно не с кем. Если бы она была мистером Шерли Килдар, эсквайром, хозяином поместья Брайрфилд, то ни в этом приходе, ни в двух соседних не отыскалось бы ни одной девицы, достойной стать миссис Килдар, женой владельца поместья. Так она и заявила миссис Прайер, которая выслушала это сдержанно, как и бо́льшую часть бесцеремонных речей своей ученицы, и ответила:

– Дорогая моя, подобные повадки неуместны! Юной девушке не пристало отождествлять себя с джентльменом. Те, кто вас плохо знает, могут подумать, будто вы действительно стремитесь перенять мужские манеры.

Шерли никогда не смеялась над своей бывшей гувернанткой, поскольку в ее глазах даже педантизм и безвредные причуды этой дамы заслуживали уважения. Будь иначе, она сразу показала бы себя личностью слабой, потому что только слабые способны насмехаться над недостатками людей достойных. Увещевания Шерли выслушала молча. Стоя возле окна, она наблюдала за птичкой на нижних ветвях огромного кедра, росшего посреди лужайки. Вскоре Шерли принялась насвистывать, потом звуки приобрели осмысленность и сложились в мелодию, нежную и искусно исполненную.

– Дорогая моя! – негодующе воскликнула миссис Прайер.

– Я опять свистела? – Прошу прощения, мадам, я забылась. Я ведь решила не делать этого в вашем присутствии!

– Где же вы научились свистеть, мисс Килдар? Наверное, переняли эту дурную привычку уже здесь, в Йоркшире.

– Нет, свистеть я умею давно.

– Кто же вас научил?

– Никто. Сначала переняла на слух, потом надолго забросила. И вот вчера вечером, прогуливаясь вдоль изгороди, встретила джентльмена, насвистывавшего эту мелодию, и вспомнила.

– Какого джентльмена?

– Мадам, у нас в округе только один джентльмен, и это мистер Мур – по крайней мере, он единственный не седой джентльмен. Разумеется, мои любимцы – преподобный мистер Хелстоун и мистер Йорк – достойные кавалеры, причем гораздо лучше любого глупого юнца!

Миссис Прайер промолчала.

– Вам не нравится мистер Хелстоун, мадам?

– Дорогая моя, сан мистера Хелстоуна делает его выше любой критики.

– При его появлении вы обычно покидаете гостиную.

– Вы собираетесь сегодня прогуляться?

– Да, схожу в дом приходского священника, поищу Каролину и выведу ее на свежий воздух. Устроим с ней веселую прогулку по вересковой пустоши в Наннели.

– Если вы отправляетесь на пустошь, будьте так добры напомнить мисс Хелстоун одеться потеплее, потому что там ветрено. Лучше ей сейчас поберечься.

– Непременно, миссис Прайер. Разве вы не составите нам компанию?

– Нет, милая, я буду вас стеснять. При моей полноте мне за вами не угнаться.

Шерли убедила Каролину погулять, и когда они выбрались на безлюдную дорогу посреди широкого простора пустоши, с легкостью втянула ее в разговор. Справившись с робостью, Каролина вскоре уже с удовольствием беседовала с мисс Килдар. Самого первого обмена наблюдениями над природой хватило, чтобы обе составили друг о друге некоторое представление. Шерли заметила, что любит этот зеленый пустырь, особенно вереск по краям, потому что вереск напоминает ей болота на границе с Шотландией. Особое впечатление на нее произвел участок дороги, по которой они ехали с обеда до самого заката. День был жаркий и влажный, небо хмурилось, вокруг расстилалось бескрайнее море высокого вереска, за которым не было видно ничего, кроме овец, и не слышно ничего, кроме птичьих трелей.

– Я знаю, как в такую погоду выглядит вереск, – откликнулась Каролина, – он кажется фиолетово-черным, на тон темнее, чем синевато-багровое предгрозовое небо.

– Вот именно: небо тогда было синевато-багровое, а по краям хмурых туч вспыхивали белые проблески, да такие зловещие, что того и гляди превратятся в слепящую молнию!

– Гром гремел?

– Грохотало вдали, но гроза разразилась только вечером, после того как мы добрались до гостиницы – одиноко стоящего домика у подножия горной гряды.

– Ты видела, как облака спускаются с гор?

– Да! Я целый час простояла у окна, наблюдая за ними. Горы окутала тусклая мгла, и когда хлынул дождь, они исчезли за его блеклой стеной, словно их смыло напрочь.

– Я наблюдала подобные грозы в горных районах Йоркшира, и во время безудержного разгула стихии, когда с неба лились каскады воды, заливая всю землю, вспоминала Всемирный потоп.

– После бури приятно снова ощутить покой и увидеть в просвете облаков утешительный проблеск, нежно напоминающий о том, что солнце не погасло!

– Шерли, остановись на минутку и взгляни на лежащую внизу долину и лес.

Девушки замерли на краю склона над глубокой долиной, набросившей майский наряд, над многочисленными лугами, пестреющими ромашками и лютиками. Сегодня вся эта юная зелень улыбалась солнышку и сверкала прозрачными изумрудными и янтарными бликами. Наннелийский лес, единственный уцелевший от старинных английских лесов островок, чьи низовья некогда представляли собой девственную чащу, а верховья покрывал вереск высотой по грудь, дремал в тени облака. На дальних холмах лежали пятна света и тени, горизонт таился в перламутровой дымке: серебристо-синие, нежно-лиловые, прозрачно-зеленые и розоватые оттенки сливались с белоснежными облачками, дразня воображение преддверием райских кущ. Дующий девушкам в лицо ветерок был нежен и сладок.

– Наша милая Англия – красивый остров, – заметила Шерли, – а Йоркшир – один из ее самых живописных уголков.

– Значит, ты тоже йоркширская девушка?

– Я йоркширка и по крови, и по рождению. Под приделами брайрфилдской церкви спят пять поколений моих предков! Свой первый глоток воздуха я сделала под сенью старого мрачного поместья позади нас.

Каролина протянула ей руку и крепко пожала:

– Значит, мы с тобой землячки!

– Да, – кивнула Шерли. – А вон там – знаменитый наннелийский лес?

– Именно.

– Ты бывала там?

– Много раз.

– В самой чаще?

– Да.

– И каково там?

– Похоже на лагерь лесных великанов, сынов Енака[65]. Деревья огромные и очень старые. Когда стоишь внизу, кажется, будто они врастают прямо в небо. Стволы неподвижные и гладкие как колонны, ветви качаются от малейшего ветерка. В самой чаще шум листвы не смолкает, а в бурю над тобой будто море бушует.

– Вроде бы здесь было убежище Робин Гуда?

– Да, и многое в этом лесу напоминает о нем до сих пор. Войти в наннелийскую чащу, Шерли, все равно что проникнуть в глубокую старину минувших дней. Видишь вон тот прогал, примерно в середине леса?

– Да.

– Там находится глубокая лощина в форме чаши, поросшая травой такой же зеленой и мягкой, как и этот луг. По краям растут самые древние деревья – могучие, покрытые наростами дубы, на дне лежит в руинах монастырь.

– Каролина, мы с тобой непременно туда отправимся как-нибудь ранним летним утром и проведем в лесу целый день. Захватим карандаши и альбомы для набросков, интересные книги и, конечно же, еду для пикника! У меня есть две корзинки, в которые миссис Джилл, моя экономка, уложит нашу провизию, и каждая понесет свою. Такая прогулка тебя не слишком утомит?

– Нет, особенно если весь день мы будем отдыхать в лесу. Я знаю столько приятных мест, где можно набрать орехов, где растет земляника. Я знаю уединенные полянки, покрытые странным мхом: и желтым, словно золото, и светло-серым, и даже изумрудно-зеленым. Мне известно, где растут самые красивые деревья, радующие глаз своими живописными сочетаниями, – корявый дуб, изящная береза и покрытый глянцевыми листочками бук. Я знаю, где стоят одинокие ясени, величавые словно Саул; и мертвые престарелые лесные великаны, увитые сверху донизу плющом. Шерли, я могу показать тебе все!

– Ты не заскучаешь, если мы отправимся только вдвоем?

– Ни в коем случае! Думаю, вдвоем нам будет хорошо, ведь разве найдется тот третий, кто не испортит нам удовольствия?

– Вот именно, я не знаю никого из наших сверстников, по крайней мере ни одной леди, а что до джентльменов…

– Прогулка будет совсем не та, если к нам присоединятся джентльмены, – заметила Каролина.

– Согласна.

– Мы просто сходим посмотреть на старые деревья и древние руины – погрузимся в глубокое прошлое, насладимся тишиной и покоем.

– Ты права, присутствие джентльменов развеет очарование старины. Если они вроде твоего Мэлоуна, юных Сайксов и Уиннов, вместо умиротворенности мы почувствуем досаду; если же джентльмены правильные, все равно мы не получим того удовольствия, на какое рассчитывали, – что-то неуловимо изменится, что-то мы потеряем.

– Мы утратим связь с природой!

– Природа отвернется от нас, скроется за густой вуалью и лишит наши сердца той безмятежной отрады, на которую мы можем рассчитывать лишь в том случае, если придем поклониться ей в одиночестве.

– Что даст она нам взамен?

– Восторг бурный и тревожный, благодаря которому время пролетит незаметно и суетно.

– Я считаю, что способность быть счастливым заключена в самом человеке, – глубокомысленно заметила Каролина. – Я ходила в наннелийский лес с большой компанией – трое куратов, молодые люди и девушки со всей округи, – и мне было скучно и неловко. Еще я гуляла там одна или в сопровождении Фанни, которая сидела в домике дровосека и шила или разговаривала с его женой, пока я бродила по окрестностям и делала наброски или читала. Во втором случае я целый день чувствовала себя безмятежно-счастливой. Впрочем, тогда я была моложе – года два назад.

– Ты ходила туда со своим кузеном, Робертом Муром?

– Да, один раз…

– И что он за спутник в подобных прогулках?

– Кузен в любом случае человек не чужой.

– Знаю, только некоторые кузены, если глупы, ведут себя гораздо несноснее, чем чужаки, потому что слишком назойливы. Хотя твой кузен вроде бы не глуп?

– Нет, но…

– Что?

– Если компания глупцов раздражает, как ты говоришь, то в обществе умников тоже есть свои неудобства. Когда добродетели или таланты друга не вызывают сомнений и даже превышают твои собственные, неизбежно возникает вопрос: достоин ли его ты сам.

– Тут я с тобой не соглашусь! Подобных фантазий мне не понять. Я вовсе не считаю себя недостойной общения с лучшими из них – я имею в виду джентльменов, – хотя это громко сказано. Думаю, если они истинные джентльмены, то и говорить не о чем! Взять, к примеру, твоего пожилого дядюшку. Мне всегда приятно видеть это смуглое и проницательное лицо, будь то в его собственном доме или у меня в гостях. Ты к нему привязана? Он к тебе добр? Ну же, скажи правду!

– Дядюшка вырастил меня, заботился обо мне как о родной дочери. Это ли не доброта? Впрочем, я к нему не очень-то привязана. Его обществу я предпочитаю одиночество.

– Странно, ведь он умеет быть любезным.

– Да, в обществе любезен, а дома строг и молчалив. Оставляя в холле трость и шляпу, дядя также убирает в шкаф или в ящик письменного стола и свою веселость: у камина он делается хмур и немногословен, экономя улыбки, шутки и остроумные реплики для выходов в свет.

– Он домашний тиран?

– Ни в коей мере! Ни тиран, ни лицемер. Просто человек, который скорее щедр, чем добродушен, скорее умен, чем добр, скорее совершенно беспристрастен, чем действительно справедлив, – если ты, конечно, различаешь подобные нюансы.

– О да! Добродушие подразумевает снисходительность, которой у него нет; доброта неизбежно влечет за собой сердечность, какой он не обладает; истинная справедливость рождается из сочувствия и участия к ближнему, которые, как я погляжу, моему бронзоволицему старому другу несвойственны вовсе.

– Знаешь, Шерли, я часто задаюсь вопросом, насколько остальные мужчины похожи в быту на моего дядюшку: действительно ли им необходима новизна впечатлений, чтобы они тебя любили и ценили, и насколько они вообще способны испытывать интерес и привязанность к той, кого видят каждый день.

– Развеять твои сомнения я не смогу – меня и саму порой посещают подобные мысли. Открою секрет: будь я убеждена, что мужчины и вправду так непохожи на нас, ветрены в своих увлечениях и лишены склонности к постоянству, сочувствию и поддержке, я никогда не вышла бы замуж! Не хотелось бы вдруг обнаружить, что моя любовь утратила всякую взаимность, мужу я прискучила, и какие бы усилия ни прилагала, впредь будет хуже, поскольку подобные перемены и охлаждение заложены в мужской природе. Сделав это открытие, куда было бы мне деваться? Только и оставалось бы освободить от своего общества того, кто в нем не нуждается.

– Когда ты выйдешь замуж, это будет уже невозможно.

– Вот именно. Я перестану быть сама себе хозяйкой! Страшно подумать – сделаться для кого-то постоянной обузой! При мысли об этом мне становится нечем дышать! В присутствии неприятной и слишком обременительной компании я укрываюсь независимостью словно плащом, отгораживаюсь от мира вуалью гордости и замыкаюсь в одиночестве. Если я выйду замуж, так уже не сделаешь.

– Мне порой думается, что лучше остаться старой девой, – заметила Каролина. – Прислушаться к голосу рассудка следовало бы. Мой дядюшка всегда отзывается о браке как о тяжелой ноше и считает глупцом всякого, кто ее на себя взвалит.

– Каролина, не все ведь мужчины такие, как твой дядюшка! По крайней мере, я на это надеюсь.

– Полагаю, каждая из нас найдет счастливое исключение в том, кого полюбит.

– Я тоже так считаю. И это счастливое исключение будет образчиком лучших качеств! Мы мечтаем о том, что он полюбит нас, и между нами установится полная гармония. Голос его обличит нежное, преданное сердце, которое никогда не ожесточится против нас; в его глазах мы прочитаем истинную любовь! Каролина, я вовсе не верю, что страстное влечение – ее непременный признак! Страсть подобна костру из сухих веток – вспыхивает быстро, прогорает мгновенно. Наблюдая за любимым человеком, мы видим, как добр он к животным, к маленьким детям, к беднякам. И так же добр он с нами, заботлив и внимателен. Женщинам он не льстит, проявляет к ним терпение, чувствует себя в их компании легко и непринужденно. Они нравятся ему не в силу причин нескромных и корыстных, а просто потому, что они ему приятны. Мы замечаем, что он справедлив, говорит только правду, человек совестливый. Когда он приходит, мы чувствуем радость и умиротворение, когда уходит – печаль и тревогу. Мы узнаем, что этот человек – преданный сын и брат. Разве кто посмеет усомниться, что он станет хорошим мужем?

– Мой дядюшка! Он заявит: ты наскучишь ему уже через месяц.

– Миссис Прайер сказала бы то же самое.

– Миссис Йорк и мисс Манн были бы с ним солидарны.

– Если уж они такие провидцы, то лучше никогда ни в кого не влюбляться.

– Прекрасно, попробуй!

– Боюсь, твои слова свидетельствуют о том, что ты уже влюбилась.

– Только не я! Даже если бы я влюбилась, то у кого бы мне следовало искать сочувствия?

– И у кого же?

– Ни у мужчины, ни у женщины, ни у старых, ни у молодых, а у босоногого мальчишки-ирландца, пришедшего к моим дверям за милостыней, у мышки, что живет в щели за деревянной панелью, у птички за моим окном, что прилетает за крошками в мороз и снег, у пса, что лижет мне руки и сидит у моих ног.

– Тебе случалось встретить хоть одного человека, который был бы добр к этим существам?

– А тебе случалось встретить хоть одного человека, к которому они бы льнули?

– У нас живут черная кошка и старый пес. Я знаю того, на чьих коленях кошка любит сидеть, на чье плечо любит залезать и мурлыкать песенки. Старый пес выбирается из конуры, машет хвостом и радостно поскуливает, когда он проходит мимо.

– И что этот человек делает?

– Поглаживает кошку и разрешает ей лежать у него на коленях, а если ему нужно встать, осторожно опускает ее на пол и никогда не стряхивает с себя. Псу он всегда свистит и ласково треплет его.

– Неужели? Этот человек, случайно, не Роберт?

– Конечно, Роберт!

– Красивый мужчина! – воскликнула Шерли, сверкнув глазами.

– Он действительно красив! У него ясные глаза и правильные, благородные черты!

– Все это так, Каролина. Он хорош собой, и человек прекрасный.

– Я знала, что ты его оценишь! Едва встретив тебя, я сразу это поняла.

– Еще до знакомства с Робертом я была расположена в его пользу. При первой встрече он мне понравился, теперь же я им восхищаюсь. Красоте присуще некое обаяние, Каролина; если же она сочетается с благородством души, то сила обаяния возрастает многократно.

– Добавь к этому еще и ум, Шерли!

– Кто в силах противиться такому обаянию?

– Вспомни моего дядюшку, мадам Прайер, миссис Йорк и мисс Манн!

– Вспомни еще про кваканье лягушек в Египте! Роберт – человек благородный. Говорю тебе: если мужчина благороден духом, то он повелитель мироздания, сын Бога. Мужчины созданы по образу и подобию Божьему, и даже искорка Духа Его возвышает их над всеми смертными! Бесспорно, великий, добрый, красивый мужчина – венец творения!

– То есть он стоит выше нас, женщин?

– Оспаривать у мужчин господство над миром я считаю ниже своего достоинства! Разве моя левая рука станет бороться за первенство с правой? Разве мои жилы должны завидовать крови, которая по ним течет?

– Шерли, отчего же тогда так ужасно ссорятся мужчины и женщины, мужья и жены?

– Бедняги! Ничтожные, грешные, опустившиеся создания! Ведь Бог сотворил их для иной доли, иных чувств.

– Так равны женщины мужчинам или нет?

– Ничто не может сравниться с тем удовольствием, которое я получаю при встрече с мужчиной, превосходящим меня во всех отношениях!

– Тебе такие уже попадались?

– Надеюсь, когда-нибудь это произойдет. Чем выше, тем лучше! Глядя на человека сверху вниз, и сам опускаешься до его уровня, поэтому смотреть нужно снизу вверх. Тревожит меня вот что: всякий раз, когда готова преклоняться с благоговением, я обнаруживаю перед собой ложного бога, недостойного моего почитания. Быть язычницей я не собираюсь!

– Шерли, может, зайдешь? Мы уже у ворот моего дома.

– Не сегодня. Я зайду за тобой завтра, и мы отправимся ко мне на весь вечер. Каролина Хелстоун, если ты действительно та, кем кажешься, то мы поладим! Мне в жизни не доводилось беседовать ни с одной девушкой так, как мы разговаривали с тобой сегодня утром. Поцелуй же меня на прощание!

Похоже, миссис Прайер также намеревалась поддерживать знакомство с Каролиной. Обычно она не выходила никуда, однако вскоре сама наведалась в дом священника с визитом. Хозяина дома не было; день выдался душный, от прогулки под жарким солнцем гостья раскраснелась, вдобавок ее изрядно взволновала незнакомая обстановка – видимо, она привыкла к уединению и узкому кругу общения. Мисс Хелстоун обнаружила ее в столовой на диване, дрожащую от волнения и нервно обмахивающуюся платком; судя по виду гостьи, она была на грани истерики.

Каролина поразилась как отсутствию выдержки у дамы не столь уж юных лет, так и ее неожиданной немощи в сочетании с цветущим видом, поскольку миссис Прайер поспешно списала свое временное недомогание на усталость от прогулки, полуденный зной и прочие мелкие неудобства. Гостья как заведенная снова и снова бормотала оправдания, пока Каролина помогала ей освободиться от шали и шляпки. Подобных знаков внимания миссис Прайер не потерпела бы почти ни от кого. Как правило, она избегала чужих прикосновений и старалась никого к себе не подпускать, смущенно-негодующе шарахаясь от любых посягательств, что отнюдь не льстило тем, кто пытался оказать ей любезность. Однако кротким ручкам мисс Хелстоун покорилась сразу и даже не смягчилась. Вскоре гостья перестала дрожать и успокоилась.

Вновь обретя присутствие духа, миссис Прайер заговорила на общие темы. В многочисленной компании она редко открывала рот, а если ее вынуждали ответить, делала это сдержанно и неловко, зато в общении вдвоем становилась прекрасной собеседницей. Речь ее, хотя и немного церемонная, отличалась удачностью формулировок, суждения были справедливы, сведения разнообразны и точны. Каролина слушала гостью с удовольствием.

На стене напротив дивана, на котором расположились женщины, висело три картины: в центре, над камином – женский портрет, по бокам – мужские.

– Красивое лицо, – заметила миссис Прайер после короткой паузы, завершившей почти часовую увлеченную беседу. – Черты можно назвать идеальными; ни один скульптор не смог бы их улучшить. Полагаю, писано с натуры?

– Это портрет миссис Хелстоун.

– Миссис Мэтьюсон Хелстоун? Жены вашего дядюшки?

– Да, и говорят, что художнику хорошо удалось передать сходство. До замужества она считалась первой красавицей в округе.

– Она заслужила эту славу. Поразительно правильные черты! Однако лицо выглядит неживым. Вряд ли ее можно назвать яркой личностью.

– Насколько я знаю, она была женщиной тихой и молчаливой.

– Кто бы мог подумать, что ваш дядюшка выберет в супруги женщину подобного склада! Неужели он не любит развлечься приятной беседой?

– В гостях – да, дома же предпочитает тишину. Если бы его жена была разговорчивой, он не знал бы, куда от нее деваться. Как говорит дядюшка, в свет мы выходим, чтобы поболтать, домой возвращаемся, чтобы почитать и поразмыслить.

– Насколько мне известно, миссис Мэтьюсон умерла вскоре после свадьбы?

– Лет через пять.

– Что ж, моя дорогая, – произнесла миссис Прайер, собираясь уходить, – полагаю, вы понимаете, что теперь станете бывать в Филдхеде часто. Я на это надеюсь! Наверное, вдвоем с дядюшкой вам живется одиноко и много времени вы проводите в уединении.

– Я привыкла к этому с малых лет. Помочь вам надеть шаль?

Миссис Прайер кивнула.

– Если понадобится помощь в учебе, можете на меня рассчитывать.

Каролина выразила свою глубокую благодарность.

– Хотелось бы беседовать с вами почаще. Надеюсь, мое общество пойдет вам на пользу.

Каролина подумала, какое доброе сердце скрывается за кажущейся холодностью гостьи. Проходя мимо камина, миссис Прайер снова с интересом окинула взглядом портреты, и Каролина объяснила:

– Возле окна висит портрет дядюшки, написанный двадцать лет назад. Другой, справа от камина, его брата Джеймса, моего отца.

– Они похожи, и все же по очертаниям лба и губ можно судить о различии характеров.

– О каком различии? – спросила Каролина, провожая гостью к двери. – Джеймс Хелстоун, мой отец, всегда считался более привлекательным. Люди часто говорили: «Какой красавец!» А вы находите его привлекательным, миссис Прайер?

– Черты лица у него более правильные, чем у вашего дядюшки.

– В чем же проявляется различие характеров, о котором вы говорили?

– Дорогая моя, ваш дядюшка – человек принципиальный. Лоб и губы свидетельствуют о твердости духа, взгляд выражает спокойствие и уверенность.

– Ну а другой брат? Не бойтесь меня оскорбить: я всегда предпочитаю знать правду.

– Вы любите правду? Тем лучше. Придерживайтесь тех же убеждений на протяжении всей жизни. Другой брат, если он еще жив, наверняка сделал мало для своей дочери. Впрочем, посадка головы у него изящная – видимо, в юности он был хорош собой… Дорогая моя, – резко отвернулась от портретов миссис Прайер, – понимаете ли вы, насколько важны для человека моральные принципы?

– Я уверена, что без них человек не стоит ничего.

– Ваша уверенность идет от сердца? Вы размышляли об этом прежде?

– Да, часто. В силу обстоятельств мне пришлось об этом задуматься довольно давно.

– Что ж, тогда урок не прошел для вас даром. Полагаю, почва, на которую упало это зерно, не слишком рыхла и камениста, иначе бы оно не принесло плода. Дорогая моя, не стойте на сквозняке – простудитесь. Доброго вам дня!

Новое знакомство мисс Хелстоун вскоре оценила по достоинству и стала им дорожить. Она поняла, что стало бы большой ошибкой упустить столь удачный шанс разнообразить свою жизнь. Теперь ее мысли частично обратились в иное русло и слегка замедлили стремительный бег, хотя бы немного уменьшив давление на одну-единственную точку, которая до недавнего времени подвергалась их непрестанному натиску.

Вскоре она стала проводить в поместье дни напролет, поочередно общаясь то с Шерли, то с миссис Прайер. Пожилая леди держалась ничуть не навязчиво, однако при этом была внимательна, заботлива и предупредительна. Я уже отмечала, что женщина она эксцентричная, и особенно ярко это проявлялось в ее увлеченности Каролиной. Она следила за каждым ее движением, пыталась оберегать на каждом шагу. Она так искренне радовалась, если Каролина обращалась к ней за помощью или советом, что вскоре та с удовольствием стала полагаться на нее почти во всем.

Сначала Каролину удивляло безусловное послушание Шерли Килдар, с каким та подчинялась миссис Прайер, как, впрочем, и то привилегированное положение, которое бывшая гувернантка занимала в доме своей юной ученицы, несмотря на скромность ее прежней должности, потом же она поняла, что для разрешения загадки необходимо как следует узнать обеих дам. Сойдясь с миссис Прайер поближе, разве можно ее не любить и не ценить? Неважно, что она упорно носит старомодные платья, разговаривает чопорно и держится холодно: ей можно простить даже маленькие слабости, – при всем при этом она умеет поддержать в трудную минуту, дать хороший совет и быть таким добрым другом, что, по мнению Каролины, никто в здравом уме, привыкший к ее обществу, не расстался бы с ним добровольно.

Что касается зависимости или унизительности положения миссис Прайер, то при общении с Шерли Каролина этого не ощущала, так почему же оно должно заботить миссис Прайер? Наследница была богата, очень богата по сравнению со своей новой подругой: одна имела тысячу фунтов в год, другая не имела ни пенни, – и все же в ее обществе чувствовалось бесспорное равенство, столь чуждое мелкопоместному дворянству Брайрфилда и Уиннбери.

Причина в том, что Шерли мыслила вовсе не категориями денег и титулов. Ей нравилась независимость, которую дает состояние, порой она даже приходила в восторг от того, что является владелицей поместья и прилегающих земель, что у нее есть арендаторы. Особенно ее забавляло, когда ей напоминали о собственности в лощине, «включая прекрасную суконную фабрику, красильню, склад, а также жилой дом с хозяйственными постройками, земельным участком и садом», однако ее неприкрытый восторг вовсе не выглядел оскорбительным, к тому же свои серьезные помыслы она направляла совсем на другое. Шерли преклонялась перед величием души, глубоко уважала доброту и радовалась всему веселому и приятному, отдаваясь этим переживаниям в гораздо большей степени, чем размышлениям о своем высоком положении в обществе.

Сначала Каролина заинтересовала мисс Килдар кротостью и тягой к уединению, хрупким видом и тем, что явно нуждалась в заботе. Неожиданно обнаружив, что новая знакомая прекрасно понимает ее и придерживается сходных убеждений, наследница воспылала энтузиазмом. Мисс Хелстоун, обладательница хорошенького личика, нежного голоса и мягких манер, также оказалась девушкой незаурядного ума и прочих достоинств, что Шерли вскоре заметила. Пару раз, в ответ на излишне смелую остроту, в глазах Каролины сверкало лукавое понимание; в разговорах неожиданно всплывала ее всесторонняя осведомленность и независимость суждений, доселе скрывавших себя в невинной кудрявой головке. Да и вкусы обеих девушек во многом совпадали, особенно книжные предпочтения. Также они разделяли и нелюбовь к некоторым книгам, с большим удовольствиям высмеивая романы приторно-сентиментальные или напыщенно-претенциозные.

По мнению Шерли, вкус к хорошей поэзии свойствен немногим – мало кто способен отличить истинное искусство от рифмоплетства. Ей не раз доводилось слышать, как люди превозносят какого-нибудь поэта, на первый взгляд вполне достойного восхищения, однако при прочтении его виршей сердце ее отказывалось воспринимать их иначе как праздное нытье, увешанное мишурой пышных словес, либо же, в лучшем случае, скрупулезное пустозвонство, чуть сдобренное проблесками фантазии. Прискорбно, но с поэзией истинной они разнились, как богато изукрашенная мозаичная чаша разнится с кубком из чистого золота, или же, если вы любите сравнения, как букетик искусственных цветов на шляпке – со свежесорванной полевой лилией.

Как выяснилось, Каролина знала цену подлинных сокровищ поэзии и не прельщалась обманчивым блеском мишуры. Сердца обеих девушек были настроены на один лад и часто звучали в унисон.

Однажды вечером они сидели вдвоем в дубовой гостиной. Долгий дождливый день Шерли и Каролина провели весело и ничуть не скучали друг с другом. Сгущались сумерки, свечи еще не внесли, и обе девушки погрузились в размышления. За стеной ревел западный ветер, неся со стороны далекого океана косматые тучи и ливень; за решетчатыми переплетами бушевала непогода, внутри царил безмятежный покой. Шерли сидела возле окна, наблюдая за ненастными небесами, за укутанным мглой парком, прислушиваясь к вою ветра, порой стонущего словно целый сонм неприкаянных призраков. Будь она не столь юной, веселой и здоровой, нервы ее могли бы не выдержать под натиском подобного знамения, предвещающего иным безвременную гибель. Она же находилась сейчас в поре расцвета юности и красоты, поэтому разгул стихии лишь навеял на нее легкую задумчивость. Ей вспоминались обрывки любимых баллад, время от времени она их напевала, подстраиваясь под порывы ветра, то выводя рулады в полную силу, то стихая до шепота. Каролина отошла в самый дальний и темный угол и стала почти не видна на фоне рубинового сияния углей в камине, вышагивая взад-вперед и бормоча под нос отрывки своих любимых стихов. Несмотря на то что она декламировала очень тихо, Шерли все прекрасно слышала. Вот это стихотворение:

Затянуто небо туманною мглой,

Атлантика ревет и гонит валы,

Матрос никогда не вернется домой,

Как я, за борт смыт ударом волны,

Утратил надежду, друзей и уют,

Навеки покинув плавучий приют…

Каролина замолчала, потому что песня Шерли, ранее звучавшая в полную силу, постепенно затихла.

– Продолжай, – попросила она.

– Тогда и ты продолжай. Я лишь повторяла «Отверженного».

– Знаю. Если уж помнишь, читай до конца.

Поскольку почти стемнело, да и мисс Килдар вовсе не была взыскательной слушательницей, Каролина решилась дочитать стихотворение до конца и продолжила как ни в чем не бывало. Бушующее море, тонущий матрос, борющийся со стихией корабль словно живые вставали перед глазами девушек; еще ярче перед ними рисовался образ поэта, который не оплакивал Отверженного, а в порыве безысходной тоски подмечал сходство между своими страданиями и мукой брошенного на произвол судьбы моряка, и, наконец, возопил из глубины отчаяния:

Ни гласа с небес успокоить шторм,

Ни лучика света развеять мрак,

Матрос тот рыбам пошел на корм,

Меня много больший ужас ждал!

Утратил я Бога, любовь и надежду,

До срока сойдя в безмолвную бездну.

– Надеюсь, душа поэта Уильяма Купера обрела покой на небесах, – промолвила Каролина.

– Ты жалеешь его из-за страданий, выпавших ему в земной жизни? – спросила мисс Килдар.

– Это стихотворение он писал с разбитым сердцем, и когда я его читаю, у меня тоже сердце разрывается! Однако поэту дано обрести утешение и избавиться от гнетущих страстей в стихах – дар поистине божественный! Шерли, мне кажется, нельзя писать стихи для того, чтобы блеснуть умом или знаниями. Такие стихи не нужны никому! Разве есть нам дело до эрудиции поэта? Главное – чувства, настоящие, подлинные чувства, как бы просто и незамысловато они ни были выражены.

– Вижу, тебя волнуют исключительно чувства. Действительно, слыша это стихотворение, понимаешь, что Купера подхватил порыв столь же мощный, как ветер, влекущий корабль. Останавливаться на полпути, отделывая отдельные строфы, ему никак не удалось бы – он написал все сразу от начала и до конца с непревзойденным совершенством. Странно, Каролина, но ты умудрилась прочитать его твердым голосом.

– Голос Купера не дрожал, когда он писал эти строки. Почему бы и мне не прочитать их так же твердо? Будь уверена, Шерли, на рукопись «Отверженного» не упала ни одна слеза. В нем слышится лишь горестный всхлип, вопль отчаяния, но после того, как он вырвался из глубин сердца поэта, тому полегчало – он смог дать волю слезам и утешился.

Шерли допела свою балладу, помолчала и произнесла:

– Думаю, я могла бы полюбить Купера хотя бы ради того, чтобы облегчить его душевные муки.

– Ни в коем случае! – живо возразила Каролина. – И ни одна женщина не смогла бы.

– Что ты имеешь в виду?

– В мире есть люди – натуры благородные и возвышенные, – к которым любовь не приходит никогда. Ты могла бы от всего сердца попытаться полюбить его, однако при ближайшем рассмотрении пожалела бы и покинула, осознав невозможность и несбыточность надежд на спасение, как это поняла команда корабля, отброшенного от тонущего товарища «свирепой стихией».

– Пожалуй, ты права. Кто тебе это сказал?

– Все, что я говорю о Купере, я могла бы сказать и о Руссо. Был ли он любим? Сам Руссо любил страстно, но разве ему отвечали взаимностью? Вряд ли. И если бы существовали женщины, подобные Куперу и Руссо, их участь наверняка была бы сходной.

– Я спрашиваю: кто тебе это сказал? Неужели Мур?

– Почему ты думаешь, что я не в силах этого понять? Я и сама способна чувствовать и проводить аналогии! Мы с Муром никогда не обсуждали ни Купера, ни Руссо, ни любовь. Все, что мне нужно знать, мне поведал тот голос, который мы слышим в одиночестве.

– Тебе нравятся личности вроде Руссо, Каролина?

– Вовсе нет! Я им глубоко сочувствую и ценю их качества. Меня завораживает божественная искра в их глазах – она согревает и мою душу. В остальном же я их знать не желаю! Они – золотые колоссы на глиняных ногах, создания хрупкие и противоестественные, не вызывающие у меня ничего, кроме опаски и отвращения.

– Пожалуй, тебе следует быть более терпимой к Руссо. Сама ты кроткая и задумчивая, мужчины тебе нравятся серьезные и прагматичные. Кстати: наверное, ты скучаешь по своему кузену Роберту, ведь вы так давно не виделись.

– Да.

– А он по тебе?

– Вряд ли.

– Поверить не могу, – продолжила Шерли, которая в последнее время постоянно упоминала в разговоре Мура, – что ты ему безразлична, ведь он уделял тебе столько внимания, беседовал с тобой, учил тебя!

– Ему никогда до меня не было дела. Роберт приложил все усилия, чтобы доказать: он меня просто терпит.

Каролина давно решила не заблуждаться на счет отношения к ней кузена и теперь старалась вспоминать и говорить о нем пореже. У нее имелись причины сомневаться в удачном исходе своих надежд на будущее и поменьше оглядываться на счастливое прошлое.

– Тогда, конечно, – заметила мисс Килдар, – ты тоже его просто терпела?

– Шерли, мужчины и женщины – такие разные, они находятся в разных условиях! Женщины мало о чем заботятся в отличие от мужчин. Ты можешь считать его своим другом, в то время как почти ему безразлична. Многое из того, что наполняет твою жизнь радостью, зависит от него, в то время как ты ему ничуть не нравишься и даже не интересна. Роберт часто ездил в Лондон на неделю или на две. Пока он отсутствовал, мне его не хватало. В душе была пустота, Брайрфилд становился уже не тот. Разумеется, я продолжала заниматься своими делами и все же очень по нему скучала. Сидя в одиночестве по вечерам, испытывала странную уверенность, что, предложи мне какой-нибудь волшебник или дух подзорную трубу принца Али (помнишь принца Али из арабских сказок?), с помощью которой я смогла бы увидеть Роберта, узнать, где он находится и чем занят, с изумлением обнаружила бы, насколько широка пропасть между нами и какие мы разные. В то время как мои помыслы открыты ему всегда, свои мысли он тщательно от меня скрывает.

– Каролина, неужели тебе не хочется заняться каким-нибудь настоящим делом?

– Я мечтаю об этом постоянно! Размышляю о том, зачем пришла в этот мир. Мне не терпится найти дело, которому я смогу отдаться.

– Разве человек может быть счастлив одним трудом?

– Нет, но он причиняет нам массу страданий, которые помогают забыть о боли, терзающей сердце. Кроме того, успешный труд сам по себе награда, в то время как бессмысленное одинокое существование совершенно безотрадно.

– Говорят, тяжкий труд и ученые занятия делают женщину грубой и мужеподобной.

– Какая разница, красивы ли незамужние и те, кому не суждено выйти замуж никогда, есть ли у них вкус или нет? Вполне достаточно, если они выглядят прилично и одеваются аккуратно. Самое большее, чего можно требовать от старых дев, – не оскорблять взглядов мужчин, мимо которых они проходят на улице. Что же до их мрачности и затрапезного вида, то это никого не касается!

– Каролина, ты так рьяно их защищаешь, будто сама собираешься стать старой девой!

– Не исключено. Такова моя судьба. Я никогда не выйду ни за Мэлоуна, ни за Сайкса, а больше мне никто и не предложит!

Повисла долгая пауза. Ее нарушила Шерли, вновь произнеся имя того, кем была, казалось, буквально околдована.

– Лина… Кстати, Мур ведь называл тебя Линой?

– Да. На его родине это уменьшительное от Каролины.

– Так вот, Лина, ты помнишь, как я однажды заметила, что с одной стороны твои локоны короче, чем с другой, и ты сказала, что виноват в этом Роберт, срезавший у тебя прядь волос?

– Да.

– Если уж он к тебе совершенно равнодушен, как ты утверждаешь, зачем ему твоя прядка?

– Ну, не знаю… точнее, я сама виновата. Подобная чепуха в моем духе. Однажды он собрался надолго уехать в Лондон, и накануне отъезда я нашла в шкатулке для рукоделия его сестры прядь черных волос – короткий завиток. Гортензия объяснила, что это локон ее брата, на память. Роберт сидел возле стола. Я посмотрела на его густые волосы, вьющиеся на висках, и подумала, что от него не убудет. Мне захотелось иметь его локон, и я попросила. Он согласился при условии, что тоже получит прядь моих волос. Его подарок я храню, но сомневаюсь, что Роберт сохранил мой… Глупость, конечно, совершенная под влиянием порыва, о которой и вспоминать-то неприятно, – подобные моменты для чувства собственного достоинства как острый нож: сидишь потом в одиночестве и сама себе удивляешься.

– Каролина!

– Я отчасти считаю себя дурочкой, Шерли, и презираю за слабость! Впрочем, как я уже говорила, исповедоваться тебе я вовсе не собираюсь, потому что ответить тем же ты не сможешь – слабость тебе несвойственна. Как пристально ты на меня смотришь! Отведи в сторону этот ясный, тяжелый, зоркий взгляд – не мучай меня!

– Любопытная ты личность, Каролина: конечно, слабая, только вовсе не в том смысле, какой вкладываешь в него ты! Войдите, – ответила Шерли на стук в дверь.

Она стояла возле дверей, а Каролина находилась в противоположном конце комнаты. Мисс Килдар взяла записку, переданную ей со словами: «От мистера Мура, мэм».

– Несите свечи, – распорядилась она.

Каролина замерла в ожидании.

– Это по делу, – сказала мисс Килдар, однако не стала ни открывать, ни читать письмо при подруге.

Служанка объявила о приходе Фанни, и племянница священника отправилась домой.

Глава 13. Общение продолжается

Шерли была склонна к легкой праздности. Иногда ей нравилось отдыхать и не делать совершенно ничего; в подобные моменты собственные мысли, сам факт своего существования, мир вокруг и небеса над головой наполняли ее таким безграничным счастьем, что она бы и пальцем не пошевелила, чтобы усилить эту радость. Часто, проведя утро в делах, весь день напролет она могла проваляться на травке под сенью деревьев, никуда не спеша. Для общения ей вполне хватало Каролины, если та не была занята; лучшим зрелищем для нее являлось синее небо и плывущие по нему облачка; лучшими звуками – жужжание пчелы и шелест листвы; лучшими книгами в эти часы для нее становилась поблекшая летопись памяти или же тайные страницы предвидения, на которые падал лучезарный свет юных глаз и которые отражались в игравшей на губах загадочной улыбке. Судьба всегда благоволила к счастливой мечтательнице и обещала порадовать ее еще не раз. Прошлое Шерли светилось приятными моментами, будущее расцветало радужными надеждами.

Однажды, когда Шерли пролежала на траве слишком долго, Каролина склонилась над ней, чтобы разбудить, и увидела на щеках мокрые дорожки; прекрасные глаза ее влажно поблескивали.

– Шерли, отчего ты плачешь? – воскликнула она, невольно выделив слово «ты».

Мисс Килдар улыбнулась и повернула изящную головку к подруге.

– Мне иногда нравится поплакать, – призналась она. – Сердце переполняют и печаль, и радость. Почему бы и тебе, милое и несчастное дитя, не поплакать со мной вместе? Мои слезы – от восторга, и скоро высохнут без следа; твои же слезы отдают горечью.

– Почему горечью?

– Ты бедная, одинокая птичка!

– А разве ты тоже не одинока, Шерли?

– Только не сердцем!

– И кто же свил там гнездышко?

Шерли лишь беззаботно рассмеялась и проворно вскочила.

– Мне снился чудесный сон, – промолвила она, – чудесный, но несбыточный!

Мисс Хелстоун уже избавилась от иллюзий: на будущее она смотрела мрачно и считала, что знает наверняка, какая судьба ожидает ее и к какому исходу стремятся некоторые ее знакомые. И все же прежние привычки и воспоминания прошлого порой давали о себе знать, поэтому она до сих пор прогуливалась вечерами по окрестностям и сидела под старым боярышником на склоне лощины.

Вечером того дня, когда Шерли получила записку от Мура, Каролина находилась на своем боевом посту, надеясь увидеть знакомый «маяк», но тщетно: свет в конторе не горел. Она ждала, пока на небе не зажглись звезды, оповещая о позднем часе. Проходя мимо Филдхеда на обратном пути, Каролина замерла, пораженная красотой парка при лунном свете. Кедр на лужайке и старинный особняк возвышались под ночным небом, залитые перламутровым сиянием, вокруг них сгущалась мягкая коричневая тьма, позади дома вставали темно-зеленые тени переплетенных ветвями дубов. Широкая дорожка белела и чуть мерцала, словно некое заклинание обратило суровый гранит в искрящийся паросский фарфор, и на серебристом фоне чернели тени, отбрасываемые двумя безмолвными и неподвижными человеческими фигурами. Вскоре они двинулись с места и тихо заговорили. За ними пристально наблюдала Каролина, укрывшаяся за стволом кедра. «Видимо, миссис Прайер и Шерли…»

Конечно, это Шерли. У кого еще такой стройный и грациозный силуэт, кто еще двигается так горделиво? У кого еще может быть такое выражение лица – беззаботное и мечтательное, задумчивое и радостное, насмешливое и нежное? Ничуть не боясь росы, она вышла с непокрытой головой – локоны обрамляют шею и свободно падают на плечи. Из-под палантина, небрежно укрывающего грудь, сверкает золотое ожерелье, на белоснежной руке поблескивает крупный драгоценный камень. Да, это Шерли! Тогда ее сопровождает, несомненно, миссис Прайер? Да, если только миссис Прайер выросла до шести футов и сменила скромный вдовий наряд на мужское платье. Рядом с мисс Килдар вышагивает мужчина – высокий, молодой, статный. Это ее арендатор, Роберт Мур.

Парочка тихо беседует, слов не разобрать. Задержаться на минутку вовсе не значит подслушивать, успокаивает себя Каролина, и луна светит так ярко, и лица их видны так отчетливо – кто смог бы устоять? Похоже, Каролина не в силах противиться любопытству, и она остается.

Было время, когда летними вечерами Мур имел обыкновение гулять с Каролиной, как сейчас прогуливается с наследницей Филдхеда. После заката они поднимались по лощине и дышали свежим воздухом, стоя на узком, покрытом душистыми травами уступе на краю глубокого ущелья и прислушиваясь к шуму ручья, одиноко бегущего по мокрым камням между заросшими ольхой берегами.

«Мы с ним держались гораздо проще, – подумала Каролина. – Ему не нужно было выказывать мне почтение, только теплое отношение. Роберт брал меня за руку, а ее ладони даже не касается. И все же в любви Шерли ничуть не заносчива. Нет в ней высокомерия, разве что осанка все такая же горделивая, но это врожденное и остается при ней всегда. Наверно, Роберт думает, как и я, что сейчас она особенно прекрасна, и воспринимает ее по-иному – как мужчина. Глаза Шерли сверкают так ярко и в то же время так мягко! Она улыбается – почему улыбка у нее такая ласковая? Роберт ощутил эту прелесть и наверняка прочувствовал всем своим мужским существом, не то что я, с моим отвлеченным женским восприятием… Они словно восхитительные и счастливые духи. Серебристая дорожка напоминает мне о том светлом береге, который ждет нас за пределами земной жизни. Они достигли этого берега, и теперь гуляют по нему вдвоем. А я прячусь в тени, и на душе у меня гораздо темнее, чем в моем тайном укрытии. Кто же я? Нет, вовсе не дух. Я – злосчастная смертная, которая страдает в безысходном мраке, тщетно силясь понять, для чего явилась в этот мир и зачем живет на белом свете; чем закончится ее земной путь, и кто поддержит ее в смертный час?

Это худший момент в моей жизни, однако я к нему вполне готова. Я отказалась от Роберта и уступила его Шерли в день ее приезда, в то же мгновение, как ее увидела – богатую, юную и прелестную. Теперь Роберт принадлежит ей. Он ее возлюбленный. И когда они поженятся, он полюбит ее еще сильнее. Чем больше Роберт узнаёт Шерли, тем больше к ней привязывается. Они будут счастливы вдвоем, и я их за это не виню. Но до чего же больно их видеть вместе! Не стоило вообще рождаться на свет; жаль, что меня не придушили в колыбели!»

Шерли отошла в сторону, чтобы сорвать покрытый росой цветок, потом вместе со спутником свернула на дорожку. До Каролины стали долетать отголоски беседы, и она поспешила уйти. Каролина тихо двигалась прочь, и лунный свет играл на стене, на которую падала размытая тень ее силуэта. Читатель волен остаться и послушать, о чем разговаривают наши герои.

– Странно, что природа не наградила вас головой бульдога, потому что хватка у вас поистине бульдожья, – заметила Шерли.

– Невысокого же вы мнения обо мне. Неужели я веду себя настолько низменно?

– Еще вам свойственна та же бесшумность, с какой этот этот зверь нападает. Вы действуете без предупреждения: подкрадывайтесь сзади, быстро хватаете жертву и вцепляетесь намертво.

– Пустые домыслы! В деле вы не видели меня ни разу. В вашем присутствии я не веду себя как бульдог.

– Вас выдает молчание! Говорите вы не много, зато планы строите основательно. Вы прозорливы и расчетливы.

– Эту публику я хорошо изучил и собрал кое-какие сведения об их замыслах. Прошлой ночью я написал вам о том, что судебный процесс над Барраклау завершился обвинительным приговором и каторгой. Его подельники захотят отомстить. Я должен нанести контрудар или хотя бы приготовиться к их удару – вот и все! Теперь, разъяснив вам происходящее, могу ли я надеяться на ваше одобрение?

– Пока вы не делаете попыток перейти в наступление, я на вашей стороне.

– Отлично! Если бы вы меня не поддержали, я намеревался действовать в том же ключе, только в ином настроении. Теперь я доволен. В общем и целом, нынешнее положение меня устраивает.

– Еще бы! Вы им прямо-таки упиваетесь. Предстоящая работа радует вас больше, чем, к примеру, крупный заказ от правительства на сукно для военной формы.

– Борьба близка мне по духу.

– Как и старику Хелстоуну. Впрочем, мотивы ваши разнятся – пожалуй, даже слишком. Следует ли мне уведомить преподобного?

– Поступайте так, как считаете нужным, мисс Килдар. Я мог бы положиться на вас и в более непростой ситуации, однако должен предупредить, что в данный момент мистер Хелстоун относится ко мне предвзято.

– Знаю, мне доводилось слышать о ваших разногласиях. Будьте уверены, скоро он смягчится. При создавшихся обстоятельствах старик не устоит перед соблазном заключить с вами союз.

– Я был бы рад – он настоящий кремень.

– Я тоже так думаю.

– Старой закалки человек, да и нрава крутого.

– Значит, он к вам присоединится, мистер Мур. Надеюсь, мне удастся его убедить.

– Разве найдется тот, кого вы убедить не в силах?

– К примеру, наш приходской священник, но я постараюсь.

– Чего стараться-то? Одна улыбка, пара ласковых слов – и он ваш.

– Ничего подобного! Это будет стоить мне нескольких чашек чая, тостов и кексов, а также уговоров, увещеваний и убеждений… Становится прохладно.

– Вы дрожите. Надо было захватить шаль. Не напрасно ли я вас задерживаю? Впрочем, вечер тихий и теплый, к тому же мне редко случается бывать в обществе столь приятной особы.

– Я могу пробыть с вами и дольше, позабыв о времени, что расстроит миссис Прайер. В Филдхеде мы ведем размеренный образ жизни, мистер Мур, да и ваша сестра наверняка живет так же.

– Да, но мы Гортензией давно договорились, что каждый поступает так, как ему угодно.

– И как же угодно вам?

– Трижды в неделю я ночую на фабрике (отдыха мне требуется совсем немного), а теплыми лунными ночами брожу по лощине до рассвета.

– Когда я была маленькой девочкой, мистер Мур, няня рассказывала мне сказки про фей, которых видели в лощине. До того как отец построил фабрику, место там было совсем глухое и безлюдное. Берегитесь волшебных чар!

– Боюсь, я уже зачарован, – тихо произнес Мур.

– Там встречаются существа куда худшие, чем феи, – продолжила мисс Килдар.

– И гораздо более опасные, – кивнул он.

– Вот именно! К примеру, как вам понравится встреча с Майком Хартли, безумным кальвинистом и ткачом-якобитом? Говорят, он частенько браконьерствует и бродит по ночам с ружьем.

– Мне уже посчастливилось с ним повстречаться. Однажды мы спорили почти до утра. Этот маленький эпизод меня изрядно позабавил.

– Позабавил?! Ваше чувство юмора меня восхищает. Майк совершенно не в себе. Где вы его повстречали?

– В самом темном и глубоком отроге лощины, где ручей разливается среди зарослей кустарника. Мы сидели возле дощатого мостика. Светила луна, но небо было облачное и дул сильный ветер. Мы славно потолковали.

– О политике?

– И о религии. Наверное, из-за полнолуния Майк был абсолютно невменяем. Он нес странную богопротивную чушь на свой антиномистский манер.

– Вы уж меня простите, только сидеть там и слушать его бредни может лишь тот, кто и сам нездоров!

– Прелюбопытные у него бредни! Если бы не его одержимость и распутство, он мог бы стать поэтом или даже пророком. Майк торжественно заявил, что в аду мне уготовано теплое местечко, на моем лбу он углядел печать зверя, с самого начала я стал изгоем. Месть Господня, сказал он, готова свершиться, и заверил, что было ему видение, в котором открылся способ и орудие отмщения. Я захотел узнать подробности, но он покинул меня со словами: «Это еще не конец».

– Позднее вы с ним встречались?

– Месяц спустя, возвращаясь из Стилбро, я повстречал его и Моисея Барраклау в стадии глубокого опьянения. Они исступленно молились на обочине. Обозвали меня сатаной, кричали «изыди!» и умоляли Господа избавить их от искушения. В третий раз, пару дней назад, Майк заявился ко мне в контору с непокрытой головой, в одной рубахе – как выяснилось, куртку и шапку он оставил в залог в таверне – и соизволил уведомить, что я должен привести свои дела в порядок, поскольку скоро душа моя предстанет перед Всевышним.

– Вам не кажется, что вы недооцениваете опасности?

– Бедняга пьет уже несколько недель запоем и находится на грани белой горячки.

– Тем более вероятно, что он попытается претворить в жизнь собственные пророчества!

– Я не позволю подобным инцидентам действовать мне на нервы.

– Мистер Мур, отправляйтесь домой!

– Так скоро?

– Только шагайте напрямик и ни в коем случае не через рощу!

– Еще рано.

– Уже поздно! Что касается меня, то я иду в дом. Пообещайте не бродить сегодня по лощине!

– Как вам угодно.

– Еще как угодно! Неужели вы настолько не цените свою жизнь?

– Напротив, в последнее время я считаю свою жизнь поистине бесценной.

– В последнее время?

– Теперь мое существование вовсе не бесцельно и не безнадежно, как месяца три назад. Тогда я буквально тонул и мечтал о скором конце. И вдруг мне протянули руку помощи, и эта ручка оказалась такой хрупкой, что я едва рискнул ей довериться; впрочем, ее сила спасла меня от разорения.

– И вы действительно спасены?

– На какое-то время – да. Ваша помощь дала мне еще один шанс.

– Так воспользуйтесь им в полной мере! Не становитесь мишенью для гнева Майка Хартли, и доброй вам ночи!

Мисс Хелстоун дала обещание провести вечер следующего дня в Филдхеде, и ей пришлось его сдержать. Перед этим она предавалась мрачным мыслям. Затворившись в комнатке, выходила лишь для того, чтобы присоединиться к дядюшке в столовой; расспросов Фанни избегала, ссылаясь на то, что шьет платье, а наверху ей никто не мешает.

Каролина действительно занялась шитьем. Игла мелькала без остановки, мысли же поспевали быстрее, чем пальцы. Как никогда прежде, ей хотелось целиком и полностью посвятить себя любому делу, пусть даже тяжкому и утомительному. Дядюшку снова придется упрашивать, но сначала она посоветуется с миссис Прайер. Голова ее трудилась над замыслами не менее усердно, чем руки над кройкой и шитьем платья из тонкого муслина, расстеленного на кушетке. Время от времени в глазах у Каролины появлялись слезы и падали на раскроенное платье. Вскоре она успокаивалась и брала себя в руки. Вдев новую нитку в иголку, Каролина расправляла складки и возвращалась к работе.

Ближе к вечеру она переоделась и пошла в Филдхед. Каролина успела как раз к чаю, накрытому в дубовой гостиной. Шерли спросила, почему она задержалась.

– Занималась шитьем, – ответила Каролина. – В такие прекрасные солнечные деньки в зимнем платье становится жарковато, вот я и решила привести в порядок свой летний наряд.

– В котором ты выглядишь именно так, как я люблю! – воскликнула Шерли. – Малютка Каролина, ты – истинная леди! Не правда ли, миссис Прайер?

Миссис Прайер никому не отпускала комплиментов и редко позволяла себе делать замечания о внешнем виде людей. Она убрала локоны с лица усевшейся рядом гостьи, погладила ее по щеке и проговорила:

– Вы похудели, моя дорогая, и стали еще бледнее. Хорошо ли вы спите? Глаза у вас уставшие.

– Иногда мне снятся грустные сны, – призналась Каролина, – и если я лежу в постели и не могу уснуть час или два, то постоянно размышляю о том, как мрачен старый дом, в котором мы с дядюшкой живем. Вы ведь знаете, церковный погост совсем рядом; говорят, кухонные постройки стоят прямо на древних могилах. Как бы мне хотелось отсюда уехать!

– Дорогая моя, неужели вы суеверны?

– Нет, миссис Прайер, просто это действует мне на нервы. Раньше я видела мир в более радужных тонах, теперь же испытываю безотчетный страх – я боюсь вовсе не призраков, а дурных примет и ударов судьбы. Чего бы я только не отдала, чтобы избавиться от своих тревог, только все тщетно!

– Странно! – вскричала Шерли. – Я никогда ничего подобного не испытываю.

Миссис Прайер промолчала.

– Меня не радуют ни прекрасная погода, ни приятные пейзажи, – продолжила Каролина. – Спокойные вечера не умиротворяют. Лунный свет, который я привыкла считать мягким, теперь кажется скорбным. Миссис Прайер, что во мне за душевный изъян? Ничего не могу с собой поделать! Пытаюсь бороться с этой тяжестью, однако никакие доводы рассудка не помогают.

– Вам следует больше гулять.

– Куда еще больше?! Я гуляю до тех пор, пока не валюсь с ног от усталости.

– Дорогая моя, вам следует почаще проводить время вне дома.

– Миссис Прайер, я бы с удовольствием, только бесцельные поездки или визиты тут не помогут. Я хочу стать гувернанткой, как вы знаете. И буду чрезвычайно благодарна, если вы поговорите на эту тему с моим дядюшкой.

– Вздор! – восклинула Шерли. – Дурацкая идея! Стать гувернанткой? Лучше уж сразу в рабство. Что за нужда?

– Дорогая моя, – произнесла миссис Прайер, – вы слишком юны и к тому же недостаточно здоровы. Обязанности гувернантки порой бывают очень тяжелы.

– А я полагаю, что мне нужен именно тяжкий труд!

– Тяжкий труд! – вскричала Шерли. – Можно подумать, ты мало трудишься. Никогда не доводилось мне видеть девушки более прилежной, чем ты! Присядь рядом, выпей чашечку чая и подкрепись хорошенько. Хочешь меня покинуть? Тебе больше не нужна моя дружба?

– Нужна! Шерли, я вовсе не хочу тебя покинуть – такой близкой подруги мне в целом свете не найти!

Мисс Килдар порывисто пожала Каролины руку и посмотрела на нее с любовью.

– Если ты действительно так думаешь, то должна ценить меня больше и не убегать! Терпеть не могу расставаться с теми, к кому привязалась. Миссис Прайер порой заводит разговор об отъезде и говорит, что я могу найти себе в компаньонки кого-нибудь получше. Да ведь это все равно что обменять старомодную матушку на стильную модницу! Что же касается тебя, то я уже начала льстить себе надеждой, что мы стали настоящими подругами. Я тебя люблю, причем от всего сердца! Надеюсь, это чувство взаимно.

– Я тебя тоже, и с каждым днем все больше и больше. Только это не делает меня ни сильнее, ни счастливее…

– Чтобы стать сильнее и счастливее, нужно пожить у чужих людей? Вряд ли. Даже пробовать не стоит! Одинокая жизнь гувернантки не пойдет тебе на пользу – ты от нее заболеешь и сляжешь. И слышать не желаю!

Вынеся свой решительный вердикт, мисс Килдар помолчала, а потом продолжила с тем же негодованием:

– Каждый день я с нетерпением жду, когда на дорожке между деревьями мелькнет шляпка и шелковый шарф, – значит, возвращается моя тихая, проницательная, задумчивая подруга. Скоро она будет сидеть со мной рядом, разговаривать или молчать, если нам с ней так угодно. Может, мной и движут эгоистичные побуждения, зато идут они от чистого сердца!

– Шерли, я буду тебе писать.

– Это уже pis aller[66]. Выпей чаю, Каролина. Съешь что-нибудь – ты ничего не ешь! Смейся, радуйся и никуда не уезжай.

Мисс Хелстоун покачала головой и вздохнула, поняв, что в необходимости перемен в ее жизни придется убеждать всех, иначе ей никто не поможет и ничего не разрешит. Если бы она полагалась лишь на здравый смысл, то непременно нашла бы пусть горькое, зато эффективное лекарство от душевных страданий. Однако Каролина не могла открыть своих побуждений никому, особенно Шерли, поэтому в глазах окружающих ее объяснение звучало невнятным капризом и встречалось соответственно.

Никакой нужды покидать удобный дом и «искать места» у нее не было и быть не могло, тем более что дядюшка наверняка намерен позаботиться о ее будущем. Так видели создавшееся положение окружающие и всячески отговаривали Каролину от принятого решения; к тому же они понятия не имели о сердечных страданиях, которые она так стремилась прекратить или хотя бы сбежать от них, и даже не подозревали о ее бессонных ночах и унылых днях. Объясниться Каролина не могла, поэтому оставалось лишь ждать и терпеть. Многие из тех, у кого нет ни еды, ни крова, живут более весело и смотрят в будущее с надеждой в отличие от отчаявшейся Каролины; многим нищета доставляет меньше страданий.

– Ну, твое сердечко успокоилось? – спросила Шерли. – Ты согласна остаться дома?

– Я никуда не уеду без одобрения моих друзей, но надеюсь, что когда-нибудь им придется со мной согласиться.

Во время этого разговора миссис Прайер места себе не находила. Сдержанность редко позволяла ей выражать свое мнение или соваться с расспросами. Мысленно она формулировала самые различные вопросы и раздавала советы, которых никогда не произнесла бы вслух. Останься она с Каролиной наедине, могла бы и высказаться начистоту, однако присутствие мисс Килдар, каким бы привычным оно ни было, налагало на ее уста печать молчания. Сейчас, как и всегда в подобных ситуациях, миссис Прайер удерживали моральные принципы. Свою заботу о мисс Хелстоун она высказывала в завуалированной форме: осведомлялась, не слишком ли ей жарко у камина, ставила экран между креслом и решеткой, закрывала окно, часто смотрела на гостью с тревогой.

– Думаю, мне удалось расстроить твой план, – продолжила Шерли, – и теперь я могу предложить свой собственный! Каждое лето я отправляюсь путешествовать. В этом году я собираюсь провести пару месяцев либо на шотландских озерах, либо на английских. Надеюсь, ты согласишься сопровождать меня. Если откажешься, я не сдвинусь с места!

– Шерли, ты так добра!

– Я буду добра, если ты мне позволишь. Я вообще склонна совершать хорошие поступки. Знаю, мой недостаток в том, что в первую очередь я думаю о себе, но разве это не свойственно всем нам? Тем не менее, если капитан Килдар доволен жизнью и получает все, о чем пожелает, включая свою рассудительную веселую подругу, то с огромным удовольствием готов осчастливить и эту подругу тоже! Каролина, только подумай, разве мы не будем с тобой счастливы в горах Шотландии? Туда мы и поедем! Впрочем, если ты нормально переносишь морскую качку, можем отправиться куда-нибудь на острова – Гебридские, Шетландские или Оклендские. Как тебе такая идея? Вижу, что нравится. Миссис Прайер, призываю вас в свидетели! При мысли об этом Каролина вся так и светится!

– Мне бы это понравилось, – ответила Каролина, для которой идея подобной поездки была привлекательна.

Шерли потерла руки.

– Поедем, я приглашаю! – воскликнула она. – Я достаточно богата. Моя тысяча фунтов в год не просто кучка грязных банкнот и желтых гиней (не стоит отзываться о деньгах презрительно, я их обожаю!), а еще и здоровье для хворых, сила для слабых, утешение для павших духом. Я намерена найти им лучшее применение, чем просто жить в прекрасном старинном доме и наряжаться в шелковые платья; уважения богатых и благодарности бедных мне мало. Вот с чего следует начать! Нынешним летом Каролина, миссис Прайер и я отправимся путешествовать по северной Атлантике, посетим Шетландские и Фарерские острова. Посмотрим на тюленей в Сюдере и, конечно же, на русалок на Строме! Миссис Прайер, Каролина смеется. Мне удалось развеселить ее!

– Я с удовольствием поеду, Шерли, – произнесла мисс Хелстоун. – Мне хочется услышать шум волн – океанских волн! – и увидеть – ведь я столько раз представляла их в фантазиях! – бурные валы зеленого света, увенчанные шапками белоснежной пены, которая то появляется, то исчезает. Я мечтаю полюбоваться каменистыми утесами и островками, где спокойно гнездятся и выводят птенцов морские птицы. Мы двинемся по курсу, каким шли древние викинги! Пройдем совсем близко от берегов Норвегии… Знаешь, твое предложение заставило меня испытать некий смутный восторг, но это определенно восторг!

– Теперь, лежа по ночам без сна, вместо могил под кухонным полом ты будешь думать про Фитфул-Хэд, про кричащих вокруг чаек и накатывающие на него волны?

– Попробую. Вместо обрывков савана и обломков гробов, человеческих костей и праха я буду представлять тюленей на солнышке или пустынные берега, куда не ступает ни рыбак, ни охотник; скалистые расщелины, полные перламутровых яиц в гнездах из морских водорослей; непуганых птиц, скучающих по белому песку счастливыми стайками.

– А как насчет навалившейся на тебя тяжести?

– Попытаюсь забыть о ней, размышляя о том, как огромная масса воды качается над стадом китов, мчащихся из полярной зоны сквозь синевато-серую жидкую бездну; их по меньшей мере сотня, они барахтаются, мелькают, перекатываются позади патриарха морских глубин – настолько огромного, что он наверняка родился еще до Великого Потопа; такое создание и имел в виду поэт Кристофер Смарт, когда писал:

Силен в морских глубинах кит,

Что борется с волнами.

– Надеюсь, наш барк не встретится с косяком или, как ты его называешь, стадом китов, Каролина. Похоже, морские исполины видятся тебе этакими коровами, пасущимися у подножия гор и поедающими бог знает какой корм на просторных долинах, по которым перекатываются огромные волны. Не хотелось бы потерпеть кораблекрушение из-за такого вот кита-патриарха.

– По-твоему, мы встретим русалок, Шерли?

– По крайней мере, одну – точно! На меньшее я не согласна, и вдобавок она должна появиться вот при каких обстоятельствах: поздним августовским вечером я буду прогуливаться по палубе и любоваться полной луной, а она – мною. На морской глади что-то забелеет, сверкнет и исчезнет, потом появится снова. Я услышу вопль – кто-то закричит человеческим голосом – и сразу позову тебя из каюты, покажу белую словно алебастр, фигуру, поднимающуюся из темных волн. Мы обе увидим длинные волосы, белую, как морская пена, руку и в ней – овальное зеркало, сверкающее будто звезда. Она подплывет ближе, и станет отчетливо видно человеческое лицо (похожее на твое, Каролина), чьи правильные невинные (прости мне это слово, но оно сюда подходит!) черты бледность ничуть не портит. Оно смотрит на нас, только взгляд совсем не похож на твой. Он коварен, манит и завораживает! Будь мы мужчинами, мигом ринулись бы в холодные воды, презрев опасность ради объятий еще более холодной обольстительницы. Однако мы женщины и стоим на месте. Русалка видит равнодушные взгляды и чувствует свое бессилие; лицо ее искажает злоба: она не способна очаровать, зато может напугать; и вот она поднимается выше и скользит по гребню волны, являя себя во всей красе. Дева-искусительница, кошмар наяву, чудовищное подобие нас самих!.. Разве ты не рада, Каролина, когда, издав дикий визг, она уходит на глубину?

– Шерли, русалки совсем не такие, как мы! Мы ведь с тобой не искусительницы, не чудовища!

– Про некоторых из нас вполне можно сказать и то, и другое. Иные мужчины часто приписывают женщинам подобные качества.

– Дорогие мои, – вмешалась миссис Прайер, – вам не кажется, что за последние десять минут беседа ушла слишком далеко от реальной жизни?

– В наших фантазиях нет ничего зазорного, мадам!

– Вы прекрасно знаете, что русалок не бывает. Зачем же говорить о них так, словно они действительно существуют? Какой смысл рассуждать о том, чего нет?

– Не знаю, – ответила Шерли.

– Дорогая моя, по-моему, к нам гость. Я слышала шаги на дорожке, и вроде калитка скрипнула.

Шерли подошла к окну.

– Да, там кто-то есть, – тихо проговорила она, отвернувшись, и снова села на свое место. Лицо ее раскраснелось, она коснулась подбородка и опустила голову.

Слуга объявил о приходе мистера Мура, и Шерли обернулась, встречая гостя. По сравнению с тремя женщинами, которые не могли похвастаться ростом выше среднего, он казался очень высоким. Сегодня Мур выглядел лучше, чем на протяжении последних двенадцати месяцев: словно помолодел и посвежел, в глазах светилась надежда. Выражение лица по-прежнему оставалось решительным и серьезным, но уже не таким суровым.

– Я только что из Стилбро, – пояснил он мисс Килдар, поприветствовав ее, – и заехал к вам сообщить, как обстоят дела.

– Вы поступили правильно, не оставив меня в неведении, – и прибыли как раз вовремя. Мы пьем чай. Вы уже привыкли к английским обычаям или по-прежнему остаетесь поклонником кофе?

Мур согласился на чай.

– Я учусь быть англичанином, и иностранные привычки покидают меня одна за другой.

Мур с надлежащей скромностью засвидетельствовал глубокое почтение миссис Прайер и посмотрел на Каролину, причем уже не в первый раз. Он склонился к ней, пожал руку и спросил, как она поживает. Мисс Хелстоун сидела спиной к окну, и лицо ее оставалось в тени. Спокойный, хотя и чуть приглушенный голос, неподвижная поза и мягкие сумерки надежно скрыли предательское волнение. Никто и не заметил, что она задрожала или покраснела, что сердце ее дрогнуло или у нее взыграли нервы, – в сдержанном приветствии Каролины не читалось ни следа душевного смятения. Мур занял свободное кресло рядом с ней, напротив мисс Килдар. Он расположился весьма удачно: близкое соседство избавило Каролину от пристального внимания, благодаря приглушенному свету она вскоре успокоилась, хотя сначала из-за неожиданного прихода Роберта едва не лишилась чувств.

Мур заговорил с мисс Килдар:

– Я посетил казармы и побеседовал с полковником Райдом. Он одобрил мои замыслы и пообещал помочь. К тому же предложил гораздо более значительное подкрепление, чем требуется, – мне хватило бы и полдюжины солдат. Слишком много красных мундиров ни к чему, ведь они нужны скорее для виду. В основном я полагаюсь на поддержку лиц гражданских.

– И на их капитана! – напомнила Шерли.

– Неужели на капитана Килдара? – улыбнулся Мур, не поднимая головы. Впрочем, насмешка прозвучала сдержанно и почтительно.

– Нет, на капитана Жерара Мура, который, по-моему, слишком полагается на доблесть своей правой руки.

– К тому же вооруженную конторской линейкой, – шутливо добавил Мур и продолжил серьезным тоном: – Вечерней почтой я получил ответ из министерства внутренних дел. Видимо, они также обеспокоены происходящим на севере страны, особо же осуждают малодушие и трусость владельцев фабрик. И тоже говорят, что при создавшихся обстоятельствах бездействие – преступно, а трусость – жестока, поскольку лишь подталкивают к беспорядкам и, в конце концов, приведут к мятежу и кровопролитию. Вот письма – я хочу, чтобы вы их прочитали, – вот подборка газет с новыми сообщениями о происшествиях в Ноттингеме, Манчестере и других местах.

Пока мисс Килдар просматривала письма и газеты, Мур молча пил чай, однако это вовсе не означало, что он отдыхал. Взгляд его внимательно изучал обеих юных леди. Мисс Килдар, сидевшую напротив, Мур рассматривал без особых усилий – стоило лишь поднять голову. В лучах заходящего солнца ее фигурка была прекрасно видна на фоне дубовых панелей. На щеках Шерли играл легкий румянец, темные ресницы, прикрывающие обращенные к газете глаза, изящные брови, почти черные локоны оттеняли прелестное личико, делая его похожим на алый полевой цветок. В позе сквозила прирожденная грация, пышные яркие складки шелкового платья были весьма изысканны: невзирая на простой фасон, наряд был великолепен благодаря переливчатой ткани, игравшей всеми оттенками синего и зеленого, как шейка фазана. Сверкающий золотой браслет подчеркивал матовую белизну кожи. Шерли смотрелась чрезвычайно эффектно! Похоже, Мур думал так же, поскольку долго не мог оторвать от нее глаз, хотя при этом лицо его не выражало никаких эмоций. По темпераменту он был скорее флегматиком и в обществе держался холодно, только вовсе не от грубости, а от чрезмерной серьезности.

Каролина сидела около него, поэтому ее разглядывать было неудобно. Чтобы она попала в поле зрения, Муру пришлось предпринять некоторые маневры: он откинулся на спинку кресла и посмотрел на кузину сверху вниз. Про мисс Хелстоун никто бы не сказал, что ей свойственна эффектность. Она сидела в тени, где даже карие глаза и каштановые волосы казались бесцветными, без украшений или цветов на скромном белом муслиновом платье с узкой голубой каймой, с бледным бесстрастным лицом и рядом с наследницей Филдхеда выглядела как изящный карандашный набросок около яркой картины. Со времени последней встречи с Робертом Каролина изменилась. Заметил ли он это, мы не знаем. по крайней мере, вслух ничего не произнес.

– Как поживает Гортензия? – тихо спросила Каролина.

– Прекрасно, только теперь осталась без дела и скучает по своей ученице.

– Скажи ей, что я тоже соскучилась, и пишу и читаю по-французски каждый день.

– Она спросит, передавала ли ты привет, – для нее это важно. Ты ведь знаешь, как Гортензия любит внимание.

– Самый горячий привет! И добавь: если у нее будет время черкнуть пару строк, меня это очень порадует.

– Вдруг я забуду? Я не самый надежный разносчик любезностей.

– Нет, пожалуйста, не забывай! Это не простая любезность – я говорю от чистого сердца.

– Значит, твое послание следует передать в точности.

– Будь так добр.

– Гортензия наверняка растрогается. К своей ученице она питает весьма нежные чувства и тем не менее корит тебя за столь неукоснительное подчинение дядюшкиным запретам. Привязанность, как и любовь, порой бывает несправедлива.

Каролина ничего не ответила, потому что на сердце у нее было тревожно, глаза наполнились слезами, которые она не решилась утереть платком. Если бы набралась смелости, то призналась бы, что ей до́роги даже цветы в саду Роберта и Гортензии, их маленькая гостиная представляется ей земным раем, и она мечтает вернуться туда, как и первая женщина, грустившая в своем изгнании об Эдеме. Не решившись в этом признаться, Каролина молча сидела рядом с Робертом, ожидая, не скажет ли он ей еще что-нибудь. Они давно не были так близки, не разговаривали друг с другом; если бы в самых смелых мечтах она заподозрила, что их встреча будет ему так приятна, то достигла бы вершин блаженства. Впрочем, несмотря на сомнения и страх рассердить его, Каролина ликовала ничуть не меньше, чем птичка в клетке радуется солнечному лучу. Вопреки доводам рассудка, она была совершенно счастлива, ведь находиться рядом с Робертом означало для нее возвращение к жизни.

Мисс Килдар отложила газеты.

– Эти тревожные вести вас радуют или огорчают? – спросила она у своего арендатора.

– Ни то ни другое, зато теперь я по крайней мере в курсе дел и понимаю, что необходимо проявить твердость. Лучшее средство предотвратить кровопролитие – своевременная подготовка и решительный настрой.

Потом Мур спросил, обратила ли она внимание на один абзац, на что Шерли ответила отрицательно, и он поднялся, чтобы указать нужное место, и продолжал разговор, стоя перед ней. Судя по дальнейшей беседе, оба ожидали беспорядков в Брайрфилде, хотя и не предполагали, во что именно выльется народное возмущение. Ни Каролина, ни миссис Прайер вопросов не задавали: ситуация сохранялась неопределенная, поэтому они не тревожили своим любопытством ни хозяйку поместья, ни ее арендатора и не пытались узнать подробности дела.

В беседе с Муром мисс Килдар взяла тон одновременно бойкий и чинный, доверительный и величавый. Вскоре принесли свечи, угли в камине помешали, и при ярком свете стало видно, с каким живым интересом и серьезностью хозяйка участвует в обсуждении. В ее манерах не проскальзывало кокетство, и какое бы чувство она ни питала к Муру, оно было глубоким. Впрочем, столь же глубоки и тверды были его чувства и намерения, поскольку он не прилагал ни малейших усилий, чтобы очаровать или покорить наследницу. Мур старался разговаривать помягче, однако в голосе его порой звучали командные нотки, выдавая твердость и властность характера, невольно подчиняя чуткую, хотя и гордую натуру Шерли. Общаясь с Муром, мисс Килдар буквально светилась от счастья и радовалась вдвойне: и прошлым воспоминаниям, и надеждам на будущее.

Все вышесказанное – мысли Каролины, глядевшей на счастливую пару. Именно так она и воспринимает происходящее между ними. Старается не переживать и все же мучительно страдает. Только что ее изголодавшаяся душа получила каплю воды и крошку пищи; будь они дарованы в достаточном количестве, несчастная снова воспряла бы к жизни, однако щедрое угощение буквально вырвали у нее из рук и отдали другой, оставив наблюдать за чужим пиром.

Часы пробили девять, настало время Каролине возвращаться домой. Она собрала рукоделие, уложила вышивку, ножницы и наперсток в сумочку. Пожелав миссис Прайер спокойной ночи, в ответ получила более сердечное рукопожатие, чем обычно. Каролина подошла к мисс Килдар.

– Доброй ночи, Шерли!

Та вздрогнула.

– Уже уходишь? Почему так рано?

– Пробило девять.

– Я не слышала часов! Завтра приходи снова, ведь сегодня был такой счастливый вечер! И помни про наши планы.

– Хорошо, – кивнула Каролина, – я не забуду.

У нее возникли серьезные опасения, что ни их планы, ни что иное не поможет ей вновь обрести утраченное спокойствие. Она повернулась к Роберту, стоявшему совсем рядом. Он поднял голову и увидел ее лицо при ярком свете. Хотя от внимательного взгляда Мура не ускользнула ни бледность, ни худоба, ни несчастный вид кузины, он сделал вид, будто ничего не заметил.

– Доброй ночи, – промолвила она, дрожа как осиновый лист и протягивая тонкую руку, чтобы поскорее уйти.

– Ты уходишь домой? – спросил он, не касаясь ее руки.

– Да.

– Фанни уже здесь?

– Да.

– Я пройдусь с тобой немного, только до самого дома провожать не буду, не то старина Хелстоун пальнет в меня прямо из окошка.

Роберт рассмеялся и взял шляпу. Каролина пробормотала, что незачем так утруждаться, но он велел ей надеть шляпку и шаль. Она поспешно собралась, и они вышли на свежий воздух. Мур по обыкновению взял ее под руку, как делал прежде, когда был к ней так добр.

– Беги-ка вперед, Фанни, – велел он горничной, – мы тебя нагоним.

Девушка ушла. Мур взял в руки ладонь Каролины и сказал, что рад видеть ее частым гостем в Филдхеде. Он надеялся, что их дружба с мисс Килдар продолжится, ведь ее общество и приятно, и полезно. Каролина ответила, что Шерли ей нравится.

– Не сомневаюсь, что это чувство взаимно, – произнес Мур. – Если уж она предлагает дружбу, то от всего сердца. Шерли не способна притворяться, она не выносит лицемерия. Кстати, Каролина, неужели ты никогда не придешь в гости в дом у лощины?

– Увы, если только дядюшка не передумает.

– Наверное, теперь ты много времени проводишь в одиночестве?

– Да. Мне мало с кем интересно, кроме мисс Килдар.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Вполне.

– Тебе следует больше гулять. Я заметил, что ты изменилась: похудела, побледнела. Дядюшка с тобой добр?

– Да, как всегда.

– И, как всегда, не особо заботлив и внимателен. Что же тебя гнетет, Лина?

– Ничего, Роберт. – Голос ее предательски дрогнул.

– То есть ничего такого, о чем можно было бы рассказать. Ты мне больше не доверяешь. Разлука сделала нас чужими?

– Не знаю. Иногда я боюсь, что так и есть.

– Так быть не должно! «Забыть ли старую любовь и дружбу прежних дней?»[67]

– Роберт, я ничего не забыла.

– Каролина, ты не была у нас в гостях месяца два!

– У вас… да.

– Ты проходила мимо хотя бы раз?

– Иногда вечером я прохожу по склону и смотрю вниз. Однажды заметила в саду Гортензию, поливавшую цветы. Я знаю, в котором часу ты зажигаешь лампу в конторе. Порой я жду, когда она загорится, и вижу тебя на фоне окна. Я знаю, что это ты, и могу различить твой силуэт.

– Странно, что я ни разу тебя не встретил. Я иногда гуляю по краю лощины после заката.

– Однажды ты находился так близко, что я едва с тобой не заговорила.

– Неужели? Я прошел мимо тебя и не заметил! Наверное, я был один?

– Я видела тебя два раза, и ты был не один.

– С кем же я гулял? Наверняка с Джо Скоттом или собственной тенью при лунном свете.

– Нет, Роберт, ни с Джо Скоттом, ни с тенью. Первый раз – с мистером Йорком, а во второй у твоей тени была белоснежная кожа, темные локоны и сверкающее ожерелье на шее… Я вас только видела, беседы с прелестной тенью слышно не было.

– Похоже, ты умеешь гулять незамеченной. Вечером на твоей руке блеснуло колечко – уж не кольцо ли это Гига, дарующее невидимость? Впредь, оставаясь в конторе на ночь один, я позволю себе представлять, что Каролина читает из-за моего плеча ту же книгу, что и я, или сидит рядом со мной, занятая рукоделием, и поднимает незримый взгляд, чтобы узнать мои мысли.

– Подобного вторжения можешь не бояться. Я не подхожу слишком близко, просто стою в отдалении и наблюдаю за твоей жизнью.

– Теперь, прогуливаясь вдоль изгородей после закрытия фабрики либо ночью заступая вместо сторожа, мне почудишься ты и в трепете птички в гнезде, и в шуршании листвы; тени деревьев примут твои очертания, белеющие в темноте веточки боярышника напомнят тебя. Лина, отныне ты станешь преследовать меня повсюду!

– Меня никогда не будет там, где ты не хочешь меня видеть, и сама я не замечу и не услышу то, что мне не предназначено.

– Я стану видеть тебя на своей фабрике среди бела дня. Знаешь, как-то раз я действительно видел тебя там! Неделю назад я стоял в мастерской и наблюдал за работницами, и вдруг среди полудюжины снующих туда-сюда девушек заметил фигурку, похожую на твою. То ли игра света и тени, то ли солнечные лучи так преломились. Я подошел ближе, но то, что искал, уже ускользнуло, и передо мной остались лишь две пышнотелые деревенские девушки в рабочих фартуках.

– На фабрику я за тобой не последую, Роберт, если только ты сам меня не позовешь.

– Воображение порой играло со мной шутки. Вечером, вернувшись затемно из Стилбро, я вошел в гостиную, думая найти там Гортензию, а вместо нее увидел тебя. Свеча не горела – сестра забрала ее наверх. Шторы не были задернуты, внутрь струился лунный свет. Ты стояла у окна, Лина, немного склоняясь в сторону в свойственной тебе манере. Вся в белом, как на званом вечере. Мгновение твое свежее, живое личико смотрело на меня; я собирался подойти к тебе и взять за руку, пожурить за долгое отсутствие и радостно поприветствовать. Пара шагов – и чары рассеялись. Платье изменило контур, краски на лице поблекли и потеряли очертания. Приблизившись, я обнаружил лишь белую кисейную занавеску и усеянный цветами бальзамин в горшке.

– Значит, это не был мой призрак? Я почти поверила…

– Нет, кисея, глиняный горшок и розовый цветок – вот тебе пример земных иллюзий.

– Удивительно, как ты находишь для них время, при твоей-то занятости.

– Во мне, Лина, живут две натуры: одна для мира коммерции, другая – для дома и досуга. Жерар Мур шутить не любит, он рожден для фабрики и рынка. Твой кузен Роберт – отчасти мечтатель, обитающий за пределами биржи и конторы.

– Эти две натуры органично уживаются в тебе. Ты выглядишь бодрым и довольным. Похоже, тревога последних месяцев тебя покинула, и я очень рада!

– Ты заметила? Мне удалось преодолеть некоторые трудности. Миновав подводные камни, я иду в открытое море!

– При попутном ветре твое путешествие может закончиться успехом?

– Надеюсь, что да, но надежда весьма призрачная. Ветра и волны нам не подвластны и часто сбивают моряка с пути, поэтому всегда следует ожидать шторма.

– Ты уже поймал бриз, моряк ты искусный, капитан опытный. Роберт, ты прекрасный лоцман и справишься со штормом!

– Хотя моя кузина думает обо мне слишком хорошо, я приму ее слова за счастливое предзнаменование. Сегодняшнюю встречу я буду считать птицей, чье появление предвещает моряку удачу.

– Какая из меня предвестница удачи? Увы, я слишком слаба и ни на что не способна. Не буду говорить о том, что хочу быть всячески тебе полезной, потому как на деле доказать этого не смогу. Роберт, желаю тебе большого богатства и настоящего счастья!

– Разве ты когда-нибудь желала мне иного? Чего там Фанни застряла? Я же велел ей идти вперед. Ах да, вот уже и церковное кладбище. Полагаю, тут мы и расстанемся. Можно было бы посидеть на крылечке, если бы не служанка. Ночь чудная, по-летнему приятная и спокойная, и мне не хочется возвращаться в лощину!

– Роберт, нам же нельзя сидеть на крыльце именно сейчас!

Каролина сказала это потому, что Мур уже вел ее туда.

– Пожалуй, ты права. Вели Фанни идти в дом. Пусть скажет, что ты скоро придешь.

Часы пробили десять.

– Дядюшка сейчас спустится, чтобы сделать вечерний обход, – он всегда осматривает церковь и кладбище!

– Ну и ладно! Кроме Фанни, никто не знает, что я тут, а я с удовольствием спрячусь где-нибудь, чтобы избежать с ним встречи. Когда он выйдет на крыльцо, мы отправимся к восточному окну; когда он дойдет до северной стороны, мы перебежим к южной, а в крайнем случае, притаимся среди надгробий. Вон тот высокий памятник Уиннов даст нам вполне надежное убежище.

– Роберт, в каком ты сегодня прекрасном настроении. Уходи, беги скорее! – поспешно добавила Каролина. – Я слышу, как скрипит дверь…

– Не желаю уходить – наоборот, хочу остаться!

– Ты ведь знаешь, как рассердится дядюшка! Он запретил мне встречаться с тобой, потому что ты якобинец.

– Что за чушь!

– Иди же, Роберт, он уже близко! Я слышу кашель.

– Черт бы его побрал вместе с кашлем! До чего же мне хочется остаться!

– Ты ведь помнишь, что он устроил… – начала Каролина и поперхнулась словами «возлюбленному Фанни». Выговорить их она не могла, ведь это прозвучало бы так, будто она на что-то намекает, – мысль опасная и тревожная.

Мур отнесся к этому проще.

– Ее возлюбленному? Насколько я помню, он задал ему холодный душ из насоса. Полагаю, со мной обойдется так же, причем с огромным удовольствием. Я бы подразнил старого упрямца – разумеется, не в ущерб тебе. Как думаешь, он понимает различие между возлюбленным и кузеном?

– Ну что ты, ни в чем таком дядя тебя даже не заподозрит, да и ваша ссора произошла по причинам политическим. Тем не менее я не хочу, чтобы ваш разрыв усугубился, а нравом дядюшка крут… Он уже подходит к садовой калитке! Ради своего и моего блага, Роберт, уходи!

Словесную мольбу Каролина сопроводила не менее умоляющим жестом и взглядом. Мур обхватил ее стиснутые руки ладонями, пристально посмотрел на нее сверху вниз, сказал пожелал доброй ночи! и ушел.

Каролина кинулась к задней двери, догнав Фанни. На залитую лунным светом могилу легла тень широкополой шляпы. Из своего садика чинно вышел священник, заложив руки за спину, и зашагал по кладбищу. Мур едва не попался. В конце концов, ему пришлось и прятаться, и кружить вокруг церкви, и сгибаться в три погибели позади монумента Уиннов. Там он был вынужден выжидать десять минут, оперевшись коленом о землю и сняв шляпу. Темные глаза его сверкали, на губах играла усмешка. Священник тем временем стоял, любуясь звездами, и нюхал табак в трех футах от него.

У мистера Хелстоуна не возникло ни малейших подозрений. Обычно он мало что знал о перемещениях племянницы, поскольку не считал нужным их отслеживать, и даже не ведал, что ее не было дома весь день, воображая, будто она сидит над книгой или занимается рукоделием у себя в комнате, – где, собственно, Каролина сейчас и находится, хотя вовсе не придается своему мирному занятию, как полагает дядюшка, а стоит у окошка с учащенно бьющимся сердцем и ждет, когда он вернется и ее кузен сможет уйти. Наконец так и происходит: мистер Хелстоун возвращается в дом, Роберт размашисто шагает между могилами и перемахивает через ограду. Каролина сходит вниз к вечерней молитве.

Когда Каролина вернулась в свою комнатку, там ее ждали воспоминания о Роберте. Сон не шел, и она долго сидела у окна, глядя на старый сад и старинную церковь, на серые надгробия, залитые лунным светом. Каролина следила за шествием ночи по звездному пути, поэтому засиделась гораздо позднее того часа, когда «наполнив мир тревогой, часы пробили полночь строго»[68]. Душой она все еще находилась с Муром – сидела рядом, слышала его голос, ее ладонь покоилась в его горячей руке.

Когда били часы на церкви, раздавался посторонний шум, знакомая мышка (на этого незваного гостя Каролина ни за что не разрешала Фанни ставить мышеловку) гремела цепочкой медальона, колечком или другими безделушками на туалетном столике, пробравшись туда в поисках заботливо припасенного кусочка печенья, Каролина поднимала голову, на мгновение очнувшись от грез. В такие моменты она говорила вполголоса, словно оправдываясь перед невидимым наблюдателем: «Я вовсе не питаю любовных надежд, просто сижу и думаю, потому что мне не спится. И так ясно, что он женится на Шерли».

Колокола смолкали, наступала тишина, маленькая неприрученная protégé[69] убегала, а Каролина все грезила и льнула к своему видению – слушала его, разговаривала с ним. Наконец оно стало меркнуть. Занимавшийся рассвет погасил звезды и фантазии, песни пробудившихся птиц прогнали отзвуки голоса. Прекрасная, полная жизни сказка развеялась, превратившись в невнятный шепот. Образ, который при лунном свете жил и двигался, дышал здоровьем и свежестью юности, в лучах алой зари стал холодным и призрачным. Наконец он растаял, и Каролина осталась одна. Озябшая и опечаленная, она тихонько легла в постель.

Глава 14. Шерли ищет спасения в добрых делах

«Конечно же, я знаю: он женится на Шерли, – сразу подумала Каролина тем утром. – И он должен на ней жениться! Шерли сумеет ему помочь. И тогда они оба меня позабудут. Увы, им придется это сделать. Как же я буду жить, когда окончательно потеряю Роберта? Ах, милый Роберт! Жаль, что я не могу назвать его своим милым, ведь я бедна и беспомощна, а Шерли – богата и деятельна. И еще она красавица, этого у нее не отнять. Чувства ее глубоки, и Роберт ей нравится, причем вовсе не из корыстных мотивов. Она его любит или вскоре полюбит. Никаких возражений тут нет и быть не может. Значит, пусть женятся. И после свадьбы я стану для него никем… Я могла бы быть для него сестрой, подругой – нет, сама мысль об этом мне отвратительна! Для такого мужчины, как Роберт, я хочу быть всем или никем, без малодушных колебаний и вероломного притворства! Едва они соединятся узами брака, я их, конечно, покину. Не опущусь до лицемерия и не стану изображать дружеское участие, в то время как душа моя полна совсем иными чувствами! Я им не друг, но и не враг; встать между ними я не смогу; пренебрегать близкими людьми тоже не по мне… Роберт – великолепный мужчина! Я любила его, люблю и буду любить всегда! Если бы могла, я стала бы ему женой, но поскольку не могу, мы должны расстаться навеки. Вариантов лишь два: либо слиться с ним воедино, либо разойтись, как Северный полюс с Южным. Так разлучи же нас, Провидение, поскорее!»

Подобным размышлениям Каролина предавалась до самого вечера, и вдруг за окном гостиной мелькнула одна из двух персон, которыми были заняты ее мысли. Мисс Килдар шла медленно, всем видом выражая типичную для нее смесь задумчивости и небрежности; в приподнятом же настроении небрежность ее исчезала без следа, задумчивость сменялась веселостью, приправленной улыбкой и смехом, во взгляде появлялась неповторимая нежность – смех Шерли ни в коей мере не напоминал «треск горящего хвороста под котлом»[70].

– Почему же ты не пришла сегодня после полудня, как обещала? – обратилась она к Каролине, войдя в комнату.

– Я не в настроении для визитов, – ответила та, ничуть не покривив душой.

Шерли пристально посмотрела на подругу:

– Да, я вижу, что ты не в настроении дружить со мной. Ты сейчас в таком расположении духа, что мир кажется тусклым и жестоким, и тебе никто не нужен! Подобные состояния для тебя не редкость.

– Ты надолго?

– Да. Я пришла выпить чаю, и без этого никуда не уйду, поэтому сниму шляпку, не дожидаясь приглашения.

Так Шерли и сделала, потом встала посреди комнаты, сложив руки за спиной.

– Ну и лицо у тебя сегодня, – продолжила она, внимательно и в то же время сочувственно глядя на Каролину. – Никто тебе не нужен, никого ты не хочешь видеть, мой бедный раненый олененок! Неужели боишься, что Шерли станет тебе досаждать, если узнает, что сердечко твое болит и истекает кровью?

– Я не боюсь Шерли.

– Однако порой не любишь и даже избегаешь ее. Шерли чувствует, когда ею пренебрегают или сторонятся! Если бы не твой вчерашний провожатый, сегодня ты была бы совсем другой! Во сколько ты вернулась домой?

– Ближе к десяти.

– Расстояние в милю вы одолели за три четверти часа! Кто из вас мешкал – ты или Мур?

– Шерли, что за вздор!

– Ничуть не сомневаюсь, что вздор нес он. Либо же изображал невесть что, и это стократ хуже! Я вижу в твоих глазах отражение его взгляда. Мне следовало бы вызвать его на дуэль, да только где найти надежного секунданта? Я сердита, причем со вчерашнего вечера! Ты не спрашиваешь почему, маленькая молчунья и скромница, и, значит, не заслуживаешь, чтобы я вывалила тебе свои секреты одним махом! Честное слово, вчера я едва не последовала за Муром с самым что ни на есть зловещим умыслом! Кстати, у меня имеются пистолеты, и я знаю, как ими пользоваться.

– Брось, Шерли! Кого бы ты пристрелила – меня или Роберта?

– Думаю, никого. Скорее всего пальнула бы либо в себя, либо в дерево или летучую мышь. Твой кузен – фат, эдакий молчаливый, солидный, осмотрительный и честолюбивый фат! Так и вижу его перед собой: говорит непреклонно и в то же время вежливо, пытается склонить меня к выгодному для него решению (о, я это прекрасно понимаю!) своей несгибаемой силой воли, и… и тогда у меня кончается терпение!

Мисс Килдар заметалась по комнате, энергично повторяя, что терпения ее не хватает на всех этих мужчин, в особенности на пресловутого арендатора.

– Ты ошибаешься, – заметила Каролина. – Роберт вовсе не фат и не любитель пофлиртовать! Я готова за него поручиться.

– Еще бы! Думаешь, в данном случае твоему слову можно доверять? Твое поручительство я отклонила бы в первую очередь. Ради благополучия Мура ты готова отдать правую руку!

– Да, но лгать ради него я бы не стала. И поскольку я говорю лишь правду, уверяю тебя, вчера он вел себя вполне по-джентльменски.

– Я видела из окна, как Мур взял тебя за руку, едва вы вышли из ворот!

– Ну и что? Мы не чужие. Мы знакомы давно, вдобавок он мой кузен.

– Короче говоря, я негодую! – воскликнула мисс Килдар. – Благодаря его маневрам закончилось мое раздолье. Мур постоянно встает между нами! Без него мы были бы добрыми подругами, но эти шесть футов фатовства непрестанно омрачают нашу дружбу! Снова и снова затмевает он диск светила, которое мне хочется видеть ясным; превращает меня в твоих глазах в зануду и обузу!

– Нет, Шерли, нет!

– Да! Сегодня ты в моей компании вовсе не нуждаешься, и я это чувствую. По своей природе ты немного замкнутая, я же – создание общительное, не переношу одиночества. Если бы нам никто не мешал, мы были бы неразлучны, и твое общество не наскучило бы мне никогда! Вряд ли в отношении меня ты можешь сказать то же самое.

– Шерли, я люблю тебя! Шерли, я готова сказать все, что тебе угодно!

– Ну да, Лина, а потом пожелать, чтобы я убралась на край света.

– Вовсе нет! С каждым днем я привыкаю к тебе и привязываюсь. Как истинная англичанка, я не способна завязать горячую дружбу с первого же дня знакомства. Ты намного лучше прочих девушек, я очень ценю тебя и ни в коем случае не считаю обузой! Веришь?

– Отчасти, – улыбнулась мисс Килдар. – До чего же ты странная! При всей своей скромности обладаешь внутренней силой и массой достоинств, которые на первый взгляд не видны. По этой причине ты, разумеется, несчастлива.

– А несчастливые люди редко бывают хорошими. Ты ведь к этому ведешь?

– Ничего подобного! Я имею в виду другое: несчастливые люди часто поглощены собственными мыслями и вряд ли нуждаются в обществе таких, как я. Более того, неудовлетворенность жизнью не только приводит в уныние – она еще и разъедает душу, и я боюсь, что это именно твой случай. Поможет ли тебе мое сочувствие, Лина? Если да, бери – Шерли предлагает от всей души и заверяет тебя, что оно самое что ни на есть подлинное!

– Шерли, хотя ни у тебя, ни у меня никогда не было сестры, в подобные моменты мне становится ясно, что́ испытывают сестры по отношению друг к другу: глубокую привязанность, сплетающую их жизни воедино, и никакие потрясения искоренить ее не в силах, мелкие размолвки для нее не страшны – они лишь приминают ее, словно зеленые побеги, которые растут пышнее и гуще, когда гнет исчезает. Никакая любовная страсть не может с ней соперничать, потому что уступает сестринской привязанности и в силе, и в верности. Любовь способна ранить, Шерли. Любовь способна мучить и истязать, в ее пламени наши силы сгорают. В привязанности нет ни боли, ни огня – лишь поддержка и утешение. В твоем присутствии мне сразу становится легче, Шерли. Теперь ты мне веришь?

– Я всегда готова поверить тому, что меня радует. Значит, мы действительно друзья, Лина, и затмение миновало?

– Да, – ответила Каролина, притягивая Шерли к себе и усаживая рядом, – что бы ни случилось!

– Тогда давай поговорим кое о чем другом помимо нашего нарушителя спокойствия.

Неожиданно вошел священник, и мисс Килдар пришлось отложить беседу. Уходя, она помедлила в дверях и произнесла:

– Каролина, совесть моя нечиста, будто я совершила или собираюсь совершить преступление. Говорю сейчас о себе не как о частном лице – как о владелице поместья и прилегающих земель. Я угодила в лапы орла с железными когтями, попала под чужое влияние, которое одобряю лишь отчасти, но противиться ему не в силах. Действовать нужно незамедлительно, и я немало этого страшусь. Чтобы облегчить совесть и предотвратить возможный ущерб, я намереваюсь совершить несколько добрых дел. Поэтому не удивляйся, если увидишь, как я внезапно ударюсь в благотворительность. Понятия не имею, с чего начать, и мне понадобится твой совет. Завтра мы обсудим это подробнее и заодно пригласим в Филдхед ту замечательную старушку, мисс Эйнли. Я попрошу ее быть моей наставницей. В моем лице она получит превосходную ученицу. Намекни ей как-нибудь, Лина, что я желаю творить добро, однако мне очень не хватает знаний и опыта, и тогда она не будет так шокирована моим невежеством в делах помощи нуждающимся вроде сбора одежды и тому подобного.

Утром Каролина обнаружила Шерли за письменным столом над счетной книгой, рядом лежала груда банкнот и туго набитый кошелек. Вид у нее был серьезный, хотя и немного недоуменный. Наследница пояснила, что просматривала недельные расходы на хозяйство, пытаясь найти, где бы сэкономить; она только что пообщалась с миссис Джилл, поварихой, и отослала ее прочь, потому как та совершенно вывела ее из себя.

– Я прочитала ей нотацию о том, как важно быть бережливой, чем немало ее удивила. Я и сама удивилась своему красноречию, когда речь зашла об экономии, ведь для меня это тоже внове. До недавнего времени я ни о чем таком даже не помышляла! Увы, едва дошло до дела, как стало ясно, что урезать расходы не получится. Мне не хватило твердости вычеркнуть хотя бы фунт сливочного масла, выяснить судьбу смальца, сала, хлеба, мяса и прочей снеди тоже не удалось. Вроде бы в Филдхеде мы не устраиваем праздничных иллюминаций, так куда же деваются свечи в столь непомерных количествах? Прачечную мы пока не открыли, так к чему же нам столько мыла и отбеливающего порошка, которого хватило бы на нужды целого прихода? Ни я, ни миссис Прайер, ни сама миссис Джилл вовсе не плотоядные животные, однако, увидев счета от мясника, я закашлялась и вытаращила глаза – счета вполне подтверждают сей факт, точнее, факт подлога… Каролина, смейся сколько угодно, но меня не переделать! В некоторых делах я безнадежная трусиха. Каюсь, порой я проявляю преступное малодушие. Я покраснела и опустила голову перед миссис Джилл, хотя это она должна была оправдываться передо мной. Мне не хватило смелости даже намекнуть, не то что заявить в открытую, что она меня обманывает. Нет во мне ни самообладания, ни твердости характера…

– Шерли, зачем ты на себя наговариваешь? Мой дядюшка, который редко отзывается о женщинах хорошо, утверждает, что во всей Англии не найдется и десяти тысяч мужчин столь же храбрых, как ты!

– Реальной опасности я не боюсь. К примеру, я не испугалась, когда огромный рыжий бык мистера Уинна внезапно возник передо мной посреди луга, где я собирала первоцветы, взревел, нагнул свирепую, перепачканную землей голову и кинулся на меня. Но вот поймать миссис Джилл на воровстве и пристыдить мне действительно страшно. Каролина, в определенных делах у тебя в десять раз больше силы духа, чем у меня! Никакие уговоры не заставят тебя пройти мимо быка, каким бы смирным он ни казался, зато на моем месте ты бы твердо указала экономке на неправоту, потом мягко вразумила ее и, пожалуй, простила бы, прояви она раскаяние. Я на такое не способна. Впрочем, несмотря на непомерные расходы, лишнего мы не тратим. Деньги у меня есть, и я хочу пустить их на добрые дела! Бедняки Брайрфилда очень нуждаются – значит, им нужно помочь. Как думаешь, Лина, что можно для них сделать? Не лучше ли просто раздать деньги?

– Нет, Шерли, самой тебе не справиться. Ты полагаешь, что, раздавая направо и налево шиллинги и полукроны, сотворишь добро, однако в результате нанесешь непоправимый вред. Тебе нужен советчик, иначе ты будешь постоянно попадать в неприятные ситуации. Ты сама предложила пригласить мисс Эйнли, и тут я с тобой полностью согласна. Пока же пообещай сохранять спокойствие и не разбрасываться деньгами. Как же их у тебя много! Наверное, ты ощущаешь себя очень богатой?

– Да, время от времени. Сумма не баснословная, и все же я чувствую ответственность, причем в гораздо большей степени, чем ожидала. Говорят, в Брайрфилде некоторые семьи едва не умирают с голоду, да и многие мои арендаторы находятся в весьма стесненных обстоятельствах. Я должна им помочь – и помогу!

– Многие считают, что не следует раздавать милостыню бедным.

– Глупости! Сытым легко разглагольствовать о вреде милостыни, они не задумываются о быстротечности жизни и о том, насколько нищета бывает тяжкой. Никто из нас не будет жить долго. Так давайте же в годину нужды и невзгод помогать друг другу как можем, не прислушиваясь к мнению праздных мудрецов!

– Ты и так всем помогаешь, Шерли!

– Недостаточно. Я должна отдавать больше, иначе когда-нибудь кровь моего брата возопит к небесам! Однако, если ко мне нагрянут мятежники и поджигатели, я стану защищать свою собственность как тигрица. Уж лучше прислушаться к голосу милосердия сейчас, когда оно взывает ко мне. В крике дебоширов этот голос утонет, и мне останется лишь отбиваться и крушить врагов. Стоит бедноте собраться в толпу, и я наброшусь на них как аристократка; если они нападут, мне придется защищаться – и я буду защищаться!

– Ты говоришь как Роберт.

– И чувства мои те же, только еще более яростные! Пусть попробуют связаться с Робертом, или с его фабрикой, или с его интересами – и я их возненавижу! В данный момент я вовсе не патриций и не считаю бедняков плебеями, но стоит им напасть на меня или на моих близких, начать диктовать нам условия, как я забуду про сострадание и уважение к бедности и обрушу свой гнев на невежественных и наглых мятежников!

– Шерли, глаза у тебя так и сверкают!

– Потому что душа моя горит! Неужели ты не бросишься на помощь Роберту, если на него накинется толпа?

– Будь у меня твои возможности, я бы тоже поступила именно так. Если бы я могла быть для Роберта столь же надежным другом, как ты, поддерживала бы его непременно!

– Смотри-ка, Лина, хотя твои глаза не горят, они светятся. Ты опустила веки, но я успела разглядеть! Впрочем, до боевых действий пока далеко. Я хочу предотвратить беду. Ни днем, ни ночью не забываю о том, что озлобленность бедноты происходит от людских страданий. Чтобы ее уменьшить, нужно отдать избыток того, что у меня есть, причем отдать щедрой рукой, а чтобы пожертвование пошло впрок, его надо сделать по-умному. Для этого понадобится трезвый и практичный взгляд на вещи, так что пойди и пригласи к нам мисс Эйнли!

Каролина надела шляпку и вышла. Вероятно, читателю покажется странным, что ни она, ни Шерли не подумали посоветоваться с миссис Прайер, но они поступили так не зря: предчувствовали, что обратиться к ней за советом – значит поставить ее в неловкое положение. Несмотря на то что она была гораздо образованнее, начитаннее и вдумчивее мисс Эйнли, ей не хватало деловой жилки и способности руководить. Миссис Прайер с готовностью внесла бы скромную лепту в общее дело – к примеру, сделала бы тайное пожертвование, – однако принимать участие в открытую, на глазах у всех ей было бы не по силам. Шерли это понимала, потому не стала тревожить миссис Прайер понапрасну, чтобы лишний раз не напоминать о ее недостатках.

Для мисс Эйнли это был светлый день: ее пригласили в Филдхед, чтобы обсудить дела, столь близкие ей по духу, с почетом усадили за стол, выдали бумагу, перо, чернила, банкноты и – самое главное – попросили составить надлежащий план по оказанию помощи приходу Брайрфилд. Она прекрасно знала всех бедняков, изучила их проблемы, досконально продумала, как именно им помочь, если выдастся возможность, и с радостью приняла на себя руководство. Ее доброе кроткое сердце ликовало, поскольку она могла толково и быстро ответить на пылкие вопросы обеих девушек, касающиеся нелегкого положения собратьев.

Шерли выдала в ее распоряжение триста фунтов, и при виде денег глаза мисс Эйнли наполнились слезами радости. Она сразу представила: голодные – накормлены, нагие – одеты, больные – выздоравливают. Тут же родился простой и разумный план освоения средств, благодаря которому, как заверила девушек мисс Эйнли, вскоре наступят лучшие времена, ведь примеру хозяйки Филдхеда наверняка последуют и другие состоятельные люди. Для этого она предложила организовать сбор пожертвований и создать фонд, однако сначала следовало непременно посоветоваться со священниками. Помимо Брайрфилда в помощи нуждались и остальные приходы – Уиннбери и Наннели. Мисс Эйнли заверила, что без одобрения духовенства не следует предпринимать ни единого шага.

В глазах мисс Эйнли духовенство окружал священный ореол – неважно, насколько ничтожен служитель церкви, принадлежность к клиру уже делает его святым. Наши три курата, известные своим чванством, вряд ли заслуживали чести завязывать ей шнурки, носить зонтик или помогать ей накинуть теплую шаль, и тем не менее мисс Эйнли, полная чистого, праведного восторга, готова была причислить этих юнцов к лику святых. Как бы недвусмысленно ей ни указывали на их мелкие слабости и неимоверную глупость, мисс Эйнли на все закрывала глаза: пороков духовенства для нее просто не существовало, белый стихарь надежно скрывал всевозможные грехи.

Шерли знала об этом невинном увлечении своего нового советника, поэтому заявила, что при распределении денег кураты не получат права голоса, их загребущие ручонки ни в коем случае не должны лезть в общую копилку. Разумеется, главы приходов будут на первом месте, ведь им доверять можно: у них есть и опыт, и мудрость, а у мистера Холла вдобавок к тому имеется доброе сердце и сострадание к ближнему. Что же касается вверенных им куратов, то их следует оставить в стороне, и вообще лучше держать этих юнцов в строгости и наконец растолковать им важность смирения и почтения к старшим.

Мисс Эйнли ее заявление ужаснуло. Каролине удалось сгладить впечатление хорошими словами, произнесенными о мистере Свитинге. Он нравился почтенной старой деве больше двух других куратов. К преподобным Мэлоуну и Донну она пыталась относиться с уважением, однако лучшие кусочки пирога и стаканчик-другой настойки на первоцвете приберегала именно для Свитинга, вручая их ему с поистине материнской заботой, когда он порой наведывался в ее маленький домик. Однажды мисс Эйнли предложила это скромное угощение Мэлоуну, но тот взглянул на него с неприкрытым презрением, и больше на подобные вольности бедная старушка не отваживалась. Донн встречал угощение с неизменным энтузиазмом, о чем недвусмысленно свидетельствовал факт, что пирога он съедал сразу два куска, а третий запихивал в карман.

В стремлении творить добрые дела мисс Эйнли не знала устали и готова была сию же минуту отправиться за десять миль, чтобы оповестить трех приходских священников о своем плане и скромно испросить их одобрения. Мисс Килдар этому воспротивилась и предложила поступить наоборот: собрать всех троих вечером в Филдхеде и обсудить тему в узком кругу. Мисс Эйнли тоже будет присутствовать на этом тайном совете и представит свой план лично.

Таким образом, Шерли удалось собрать у себя старшее духовенство и к приходу старой девы привести их в наилучшее расположение духа, развлекая приятной беседой. На себя она взяла доктора Боултби и мистера Хелстоуна. Первый, упрямый валлиец, хотя был вспыльчив, высокомерен и строптив, при этом делал людям много добра, о чем не стеснялся рассказывать направо и налево. Второй священник читателю уже известен. Шерли испытывала дружеские чувства к обоим старикам, особенно к Хелстоуну, и ее ничуть не затрудняло развлекать их. Она прогулялась с ними по саду, нарвала цветов и вела себя как примерная дочь. Мистера Холла она оставила Каролине, или, скорее, мистер Холл сам предоставил себя заботам Каролины.

Как правило, он отыскивал Каролину в любой компании, где им обоим случалось бывать. Мистера Холла никто не назвал бы дамским угодником, хотя женщины его любили. Он был книжным червем, близоруким, носившим очки и довольно рассеянным. К пожилым леди относился с сыновней почтительностью, к джентльменам – с уважением. Простота обхождения, искренность и прямодушие, благородство души и честность, истинное благочестие помогали ему обрести друзей в любом кругу. Его причетник и пономарь не могли на него нарадоваться, владелец поместья, на чьей земле находился приход, высоко его ценил. А вот с юными, красивыми, модно одетыми и элегантными дамами Холл немного терялся. Будучи человеком простым – и во взглядах, и в манерах, и в речи, – он побаивался их бойкости, грации и спеси. Мисс Хелстоун не отличалась ни бойкостью, ни спесью; ее прирожденная грация совсем иного порядка – скромная, как красота полевого цветка. Собеседником мистер Холл был приятным и веселым, поэтому Каролина любила общаться с ним наедине. Ей нравилось, когда мистер Холл садился с ней рядом и тем самым избавлял ее от Питера Огаста Мэлоуна, Джозефа Донна или Джона Сайкса. Сам же мистер Холл никогда не отказывал себе в этом удовольствии. При обычных обстоятельствах подобное внимание одинокого джентльмена к незамужней леди непременно породило бы массу сплетен и домыслов, однако Сирилу Холлу уже исполнилось сорок пять, он был седоват и слегка плешив, поэтому никому не пришло бы в голову, что он собирается жениться на мисс Хелстоун. Да и сам он об этом даже не думал. Холл уже был женат – на книгах и своем приходе. Его добрая сестра Маргарет, такая же ученая и близорукая, как и он сам, вполне смогла скрасить его одинокую жизнь, и менять что-либо было поздно. Кроме того, мистер Холл знал Каролину с детства. Она часто сиживала у него на коленях, он дарил ей игрушки и книги. Ее дружеское чувство отчасти напоминало дочернюю привязанность, и он не собирался придавать ему другой оттенок, поскольку вполне довольствовался возможностью любоваться ее прелестным личиком, не омрачая его отражением глубин своей светлой, чистой души.

Мисс Эйнли ожидал теплый прием со стороны всех присутствующих. Миссис Прайер и Маргарет Холл подвинулись и усадили ее на диван, и когда леди устроились, то явили собой картину, которую беспечные весельчаки не преминули бы высмеять: пожилая вдова и две увядшие старые девы в очках, все трое никчемные и невзрачные, и все же каждая из них по-своему прекрасна, как и любой человек, видевший в жизни много страданий и познавший горечь одиночества.

Шерли открыла совещание и продемонстрировала составленный план.

– Узнаю́ руку, которая его составила, – заметил мистер Холл, бросив взгляд на мисс Эйнли и ласково улыбнувшись.

Он поддержал намеченный план сразу, Боултби слушал нахмурившись и выпятив нижнюю губу. Его одобрение было слишком ценным, чтобы высказывать сразу. Хелстоун бдительно оглядел присутствующих, словно подозревал некую уловку со стороны женщин, пытающихся заполучить чересчур много влияния и придать себе значимости. Шерли сразу поняла, о чем он думает.

– Наш план никого ни к чему не обязывает, – беззаботно промолвила она. – Мы лишь набросали пару-тройку предложений. Просим вас, джентльмены, указать нам, как именно следует действовать.

Шерли открыла ящик для письменных принадлежностей и лукаво улыбнулась, склонившись над столом. Она достала лист бумаги и новое перо, пододвинула поближе кресло и протянула руку старику Хелстоуну, чтобы помочь ему пересесть. Он заметно напрягся, наморщив бронзово-смуглый лоб, наконец пробормотал:

– Поскольку мне вы ни жена и ни дочь, я позволю себе пойти на поводу у вас, но помните – я прекрасно это осознаю. Вам не провести меня своими женскими штучками!

– Что вы! – воскликнула Шерли, макая перо в чернила и кладя ему в руку. – Сегодня перед вами вовсе не Шерли, а капитан Килдар. Так что можете считать это чисто мужским делом, преподобный. Присутствующие леди просто наши помощницы, и без разрешения они даже заговорить не посмеют.

Хелстоун сухо улыбнулся и начал писать. Вскоре он принялся задавать вопросы собратьям, надменно минуя взглядом две кудрявые девичьи головки и капоры трех пожилых леди и адресуясь поблескивающим стеклам и седым макушкам священников. В последовавшей дискуссии все трое джентльменов, к их чести, показали доскональную осведомленность о положении бедноты в своих приходах, причем им были известны даже самые мелкие подробности. Каждый священник точно знал, кому нужнее одежда, кому необходимее еда, а где можно обойтись деньгами, которые будут использованы вполне рационально. Если память подводила преподобных, мисс Эйнли или мисс Холл приходили им на помощь, однако обе леди ни в коем случае не вмешивались в обсуждение. Они вовсе не желали навязываться, лишь искренне хотели помочь, что священники им благосклонно и позволяли ко всеобщему удовольствию.

Шерли стояла позади глав приходов, разглядывала список нуждающихся, слушала все, о чем говорили, и лукаво улыбалась, только не от злого умысла, а с осознанием собственной важности – слишком многозначительно, чтобы считать эту улыбку любезной. Мужчинам редко нравится, если кто-нибудь видит их подлинную сущность, поэтому женщинам следует развивать в себе легкую слепоту, чтобы не вторгаться в суть вещей и принимать видимость как данность. Тысячи женщин об этом знают и почти никогда не поднимают век, только время от времени украдкой бросают взгляд на внешний мир. Помню, однажды мне довелось увидеть пару небесно-голубых глаз – вечно сонных, с поволокой, – тайком смотревших в оба, и по их выражению, от которого у меня кровь застыла в жилах, я поняла, что передо мной знаток людских душ. Их обладательницу весь свет называл bonne petite femme[71] – она была не англичанка. Вскоре я разгадала ее характер, точнее – прочувствовала и изучила во всех его потаенных и сокровенных проявлениях. Она оказалась самой искусной и непревзойденной интриганкой в Европе.

Когда, по мнению мисс Килдар, все окончательно устроилось, и священники настолько вдохновились ее планом, что возглавили список пожертвований, даровав по пятьдесят фунтов каждый, она приказала подать ужин, предварительно наказав миссис Джилл проявить свои кулинарные таланты в полной мере. Мистер Холл был человек умеренный и к роскоши не склонный, зато Боултби и Хелстоун весьма ценили хорошую кухню. Изысканный ужин привел их в прекрасное настроение. Впрочем, они отдали ему должное с приличествующей случаю учтивостью, на которую тот же мистер Донн был совершенно неспособен. Они также с удовольствием отведали по бокалу превосходного вина, насладившись его тонким вкусом. Капитан Килдар удостоился всяческих похвал и чувствовал себя весьма довольным, поскольку ему удалось как нельзя лучше угодить гостям в сутанах. Своей цели он добился, и теперь сиял от радости.

Глава 15. Выдворение мистера Донна

На следующий день Шерли поделилась с Каролиной впечатлениями об удачно проведенном вечере.

– Мне приятно принимать у себя джентльменов определенного круга, – призналась она. – Забавно наблюдать, как они приходят в восторг от вкусного угощения. В то время как для нас, женщин, тонкие вина и изысканные блюда особой важности не представляют, мужчины в отношении еды подобны малым детям, поэтому их так приятно радовать, – разумеется, если речь идет о персонах столь славных и достойных, как наши почтенные священники. Порой я наблюдаю за Муром, пытаясь понять, как бы ему угодить, однако детская непосредственность Роберту несвойственна. Ты знаешь его лучше, чем я, Каролина. К чему он неравнодушен?

– Уж точно не к еде, как мой дядюшка и доктор Боултби, – с улыбкой ответила Каролина, с удовольствием возвращаясь к излюбленной теме. Если бы не Шерли, она вряд ли затронула бы ее в беседе, но стоило подруге заговорить о том, кто постоянно царил в ее мыслях, и Каролина не смогла удержаться от искушения. – Впрочем, о его пристрастиях говорить трудно, потому что мне так и не удалось за ним понаблюдать: стоит поднять взгляд, как Роберт его перехватывает и сам наблюдает за тобой, что сбивает с толку.

– Вот именно! – воскликнула Шерли. – Едва ты посмотришь на него, как он сверкает глазами. Вечно он настороже! Врасплох его не застанешь. Даже если Мур на тебя не смотрит, то его мысли будто мешаются в твои, отслеживая мотивы слов и поступков, истолковывая их на нужный ему лад. Знаю я таких личностей! До чего же они меня возмущают! А тебя?

Этот неожиданный вопрос был вполне в духе Шерли. Сначала Каролина приходила в замешательство, потом научилась парировать удары.

– Возмущают? Каким же образом? – спросила она.

– Ага! – вскричала Шерли, подбегая к окну. – Вот и развлечение! На одном из приемов, на которые тебя не вытащишь, мне удалось одержать грандиозную победу, причем она далась без малейших усилий, уж поверь. Звонят – какая удача! Вдобавок сразу двое. Похоже, в одиночку они не охотятся, только парами. Выбирай любого, Лина. Мне не жаль! Послушай, как надрывается Варвар!

Рыжий пес с черной мордой, о котором мы уже упоминали в главе, где представляли читателю хозяйку поместья, зашелся лаем в холле, и звук громко разнесся по просторному помещению. Следом раздался страшный рык, похожий на раскат грома и ничуть не менее грозный.

– Слушай! – со смехом воскликнула Шерли. – Можно подумать, это прелюдия к кровавой бойне! Представляю, как они перепугаются, ведь они не знают старину Варвара, как знаю я. Чужие люди понятия не имеют, что его сердитый рык – пустая угроза, кидаться в бой он не станет.

Послышались звуки возни.

– Пошла! Пошла! – проверещал высокий чванливый голос, и раздался треск хлыста или трости. Тут же последовал вопль, копошение и отчетливо различимый топот.

– О, Мэлоун, Мэлоун!

– Пошла! Пошла! Пошла! – кричал визгливый голос.

– Пес их напугал! – радостно сообщила Шерли. – Они его ударили, а Варвар к подобному обращению не привык и спуску теперь никому не даст.

Она бросилась в холл. Один джентльмен несся вверх по дубовой лестнице, стремясь укрыться в галерее или в комнатах; второй быстро пятился к ступенькам, неистово размахивая сучковатой дубинкой, как заведенный повторяя: «Пошла!»; пес кидался вперед с лаем и подвывал; у дверей кухни столпились испуганные слуги. Варвар прыгнул, второй джентльмен бросился наутек вслед за своим приятелем. Тот уже укрылся в спальне и захлопнул дверь прямо у него перед носом – страх начисто лишает нас милосердия к ближнему. Второй беглец не сдавался и отчаянно дергал за ручку.

– Джентльмены, – произнесла Шерли мелодичным голоском, добавив в него стальных ноток, – будьте так любезны, пощадите мои двери. Успокойтесь! Идите-ка сюда. Посмотрите на Варвара – он ведь и котенка не обидит!

Она принялась ласкать пса. Он улегся у ног хозяйки и вытянул лапы, однако хвост все еще угрожающе дергался, ноздри раздувались, в бульдожьих глазках пылал тусклый огонь. Это был обычный пес – флегматичный, глуповатый, упрямый и верный, любящий свою хозяйку и Джона, слугу, который его кормит. К остальному миру Варвар относился равнодушно, зато удар палкой мгновенно пробудил в нем демона.

– Мистер Мэлоун, здравствуйте! – продолжила Шерли, обращая искрящееся весельем личико к галерее. – Вы ошиблись: это вовсе не гостиная, а спальня миссис Прайер. Передайте своему другу мистеру Донну, чтобы поскорее выходил. Я с удовольствием приму вас этажом ниже.

– Ха-ха! – гулко расхохотался Мэлоун, покинув дверь и облокотившись о массивные перила. – Этой животине удалось перепугать Донна. Он у нас парень немного робкий, – пояснил ирландец и вальяжно двинулся к лестничной площадке. – Вот я и решил подняться вслед за ним, чтобы успокоить беднягу.

– Так я и подумала. Что ж, спускайтесь, если вам угодно. Джон, – обратилась она к слуге, – сходите наверх и вызволите мистера Донна. Осторожнее, мистер Мэлоун, ступеньки скользкие.

Еще бы они не были скользкими – из полированного-то дуба! Предупреждение слегка запоздало: во время своего горделивого спуска Мэлоун поскользнулся и не скатился вниз лишь потому, что успел уцепиться за балясины, благодаря чему лестница протяжно заскрипела.

Наверное, Варвар вообразил, что гость позволяет себе лишнего, и снова зарычал. Однако Мэлоун оказался не робкого десятка. Прежде псу удалось застать его врасплох, но теперь курат прошел мимо него скорее с едва сдерживаемым гневом, чем со страхом. Если бы взглядом можно было придушить, в этой жизни Варвар не сделал бы больше ни вздоха. Позабыв про всякую вежливость, разъяренный Мэлоун ввалился в гостиную, опередив мисс Килдар. Покосившись на мисс Хелстоун, он едва нашел в себе силы отвесить ей поклон. Он постоянно переводил взгляд с Каролины на Шерли, и будь одна из них его женой, Мэлоун, несомненно, устроил бы скандал. Он сжимал и разжимал кулаки с таким видом, будто намеревался схватить любую из девушек за горло и придушить.

Шерли решила проявить милосердие и сдержала смех; Каролина, как истинная леди, даже не улыбнулась при виде его унижения. Варвара прогнали, Питера Огаста утешили. Ласковым взглядом или словом Шерли могла бы усмирить даже быка. Мэлоун понимал, что, поскольку выразить возмущение хозяйке пса не удастся, лучше бы ему успокоиться. Его усилия должным образом оценили, и он действительно успокоился и вновь обрел присутствие духа. Мэлоун явился с определенной целью: обаять и покорить хозяйку Филдхеда. Сначала его ждало суровое испытание, но после можно было вернуться к задуманному. Подобно марту, он явился грозным, как лев, уйти же собирался кротким, как ягненок. Мэлоун уселся на стул поближе к двери в сад – то ли хотел подышать свежим воздухом, то ли на случай неожиданной новой угрозы, хотя мисс Килдар предлагала ему разместиться на диване, и Каролина дружеским жестом звала его поближе к камину. Гнев и брюзгливость сменили привычные курату зажатость и смущение. Он лихорадочно сыпал банальностями, многозначительно вздыхая после каждой фразы и перед началом новой. Наконец, решив добавить изящной непринужденности в арсенал своих чар, Курат извлек из кармана огромный шелковый носовой платок и принялся им поигрывать, не зная, куда девать руки. Этому занятию Мэлоун отдался с энтузиазмом. Он складывал красно-желтую ткань по диагонали, расправлял ее элегантным взмахом, потом снова сворачивал в несколько раз и даже искусно скручивал в жгут. Для чего же он это делал? Собирался ли обернуть платок вокруг шеи или повязать им голову? Хотел ли сделать себе теплое кашне или тюрбан? Ни то ни другое. Питер Огаст был куда более затейлив и оригинален. Он готовился продемонстрировать юным леди один приемчик, обладавший непреодолимой прелестью новизны. Ирландец скрестил мускулистые ноги, обвил их повязкой и надежно закрепил узлом. Сам он явно пришел в восторг от собственной изобретательности и принялся исполнять сие действо на бис. Пронаблюдав за процессом во второй раз, Шерли поспешно отправилась к окну, не в силах сдержать смех, Каролина же отвернула голову, чтобы длинные локоны упали на лицо и скрыли невольную улыбку. Впрочем, мисс Хелстоун веселилась не только над нелепым поведением Питера. Дело было еще и в том, что он оставил попытки ухаживания за ней, презрев пять тысяч фунтов, которые она якобы должна была когда-нибудь унаследовать, и молниеносно переключился на мисс Килдар, позарившись на поместье и особняк. Скрывать свои расчеты и маневры Мэлоун не собирался. Никаких плавных переходов изображать не стал – сразу взял с места в карьер, нацелившись на состояние гораздо более крупное. Каким образом он надеялся его заполучить – совершенно непонятно, уж точно не умелыми ухаживаниями.

Судя по всему, Джону долго не удавалось убедить мистера Донна спуститься. Наконец этот джентльмен появился в дверях гостиной, ничуть не смущенный своим неловким положением. Донн принадлежал к тем невозмутимым, непоколебимо самодовольным и в высшей степени самоуверенным натурам, которым стыд неведом. Он никогда не краснел, поскольку железные нервы делали его совершенно бесчувственным и не давали краске прилить к щекам, зато и унижение было ему неведомо. У него не имелось ни огня в крови, ни скромности в душе. В общем, Донн являлся типичным обывателем – самовлюбленный, ничем не примечательный, вдобавок еще беспардонный и заносчивый. Кстати, ему также взбрело в голову приударить за мисс Килдар! Он понятия не имел, что во время ухаживания нужно прикладывать какие-то усилия, угождать тонкому вкусу избранницы, вызывать в ней симпатию к себе и завоевывать ее сердце. По его мнению, вполне достаточно нанести пару визитов и после можно писать письмо с предложением. Далее счастливице следует принять его ради выгод, которые дает сан жениха, и сразу обвенчаться с ним, и тогда он станет хозяином Филдхеда, заживет на широкую ногу, командуя слугами направо и налево, будет вкусно есть-пить и сделается важным человеком. Вряд ли читатель заподозрил бы планы столь далекоидущие, когда Донн развязно обратился к предполагаемой невесте и брюзгливо протянул:

– Опасная у вас собака, мисс Килдар. Ума не приложу, к чему вам ее держать!

– Неужели, мистер Донн? Надо вам сказать, что я весьма привязана к своему песику.

– Полагаю, вы шутите. Не представляю, как можно любить эдакую зверюгу – уродливую дворнягу, что пристала скорее извозчику, чем леди. Не лучше ли приказать ее удавить?

– Удавить того, кого я люблю?

– Купите вместо него мопса или пуделька – что-нибудь более подходящее прекрасному полу. Как правило, дамы предпочитают комнатных собачек.

– Пожалуй, я исключение из правил.

– Да бросьте! В подобных вопросах все женщины думают одинаково.

– Варвар ужасно вас напугал, мистер Донн. Надеюсь, вы не пострадали.

– Еще как пострадал! Он накинулся на меня с такой прытью, что я едва в обморок не свалился!

– Полагаю, так и вышло: вы слишком долго пробыли в спальне.

– Еще чего, я просто дверь держал. Решил получше отгородиться от врага и не впускать никого.

– А если бы пострадал ваш друг, мистер Мэлоун?

– Мэлоун должен заботиться о себе сам. Ваш слуга убедил меня выйти, заверив, что пса посадили на цепь. Иначе я просидел бы в спальне целый день. И что я вижу? Меня обманули! Собака опять здесь!

Действительно, сквозь стеклянные двери из сада зашел все тот же рыжий пес с черной мордой. Он явно был не в духе, поскольку вновь принялся рычать и приглушенно посвистывать – особенность, которую он унаследовал от предка-бульдога.

– К нам снова гости, – заметила Шерли с вызывающим спокойствием, присущим всем владельцам устрашающего вида собак, когда те заходятся лаем.

Варвар грозно рявкнул и ринулся по дорожке к воротам. Хозяйка не спеша открыла стеклянную дверь и свистнула. Впрочем, пес уже и сам успокоился, поднял крупную голову и ткнулся мордой в колени гостя, чтобы его погладили.

– Ах, Варвар, Варвар! – раздался жизнерадостный мальчишеский голос. – Неужели ты нас не узнал? С добрым утром, старина!

И малютка Свитинг, чье неизменное добродушие помогало ему не ведать страха ни перед мужчиной, ни перед женщиной, ни перед ребенком или зверем, вошел и обласкал четвероногого сторожа. Вслед за ним показался приходской священник, мистер Холл, который тоже не боялся Варвара, а тот в свою очередь не испытывал неприязни к нему. Пес обнюхал обоих джентльменов, заключил, что они совершенно безвредны и могут быть допущены в дом, и удалился к залитому солнцем уголку сада. Мистер Свитинг последовал за ним, желая поиграть, но Варвар проигнорировал его. Он признавал лишь руку хозяйки, ко всем прочим оставаясь совершенно безучастным.

Шерли встретила преподобных Холла и Свитинга радушно и обоим пожала руки. Они пришли поделиться с ней успехами в сборе пожертвований нуждающимся. Глаза мистера Холла радостно блестели за стеклами очков, светящаяся в них доброта придавала его грубоватым чертам благородство. Увидев, кто к ним пожаловал, Каролина подбежала и крепко его обняла; священник посмотрел на нее ласковым благостным взглядом – точь-в-точь улыбающийся Меланхтон[72].

Вместо того чтобы сидеть в доме, леди повели гостей прогуляться по саду, следуя по обе стороны от мистера Холла. День выдался солнечный, приятный ветерок освежал лица и легонько трепал локоны девушек; обе они сейчас выглядели прелестно, а одна из них была к тому же и весела. Мистер Холл постоянно обращался к своей радостной спутнице, но чаще посматривал на тихую. Мисс Килдар нарвала целую охапку благоухающих цветов и поделилась с Каролиной, велев ей сделать бутоньерку для мистера Холла. Каролина присела на ступени беседки и стала перебирать нежные бутоны. Священник стоял рядом, оперевшись на трость.

Шерли пришлось проявить вежливость и позвать в сад позабытую в гостиной парочку. Она провела Донна мимо его грозного врага Варвара, громко храпевшего в лучах полуденного солнца, положив голову на передние лапы. Донн не испытывал ни малейшей благодарности, поскольку доброту и внимание привык воспринимать как должное, однако мерами предосторожности остался доволен. Стараясь выказать радушие, мисс Килдар предложила куратам цветы, чем изрядно их сконфузила. Особенно застеснялся Мэлоун, в одной руке державший дубинку, а в другую получивший бутоньерку. Стоило услышать, каким напыщенным тоном Донн брякнул «благодарствую» – словно наследница наконец оценила его по достоинству и пытается сим скромным подношением снискать его драгоценное расположение. Только Свитинг принял бутоньерку как подобает джентльмену и вставил в петлицу.

В награду за хорошее поведение мисс Килдар подозвала Свитинга и дала какое-то поручение; он просиял и помчался на кухню. Указывать направление ему не требовалось – малютка курат везде чувствовал себя как дома. Он быстро вернулся, неся круглый столик, поставил его под кедром, собрал со всего сада шесть стульев и расположил их по кругу. Вскоре с накрытым салфеткой подносом появилась горничная (лакеев мисс Килдар не держала). Проворные пальцы Свитинга помогли ей расставить бокалы и тарелки, разложить ножи и вилки для легкого завтрака из холодного цыпленка, ветчины и пирогов.

Шерли обожала угощать неожиданно нагрянувших дорогих гостей, особенно если к ее услугам оказывался расторопный и любезный друг вроде малютки Свитинга, который готов бегать взад-вперед, радостно принимать и живо исполнять поручения радушной хозяйки. Они с Дэвидом прекрасно ладили, причем его преданность была совершенно бескорыстна, поскольку не имела ничего общего с той глубочайшей привязанностью, что он испытывал к бесподобной Доре Сайкс.

Пикник в саду удался на славу. Донн и Мэлоун не привнесли во всеобщее веселье почти ничего, действуя лишь ножом и вилкой да прикладываясь к бокалу с вином. Зато остальные четверо в лице мистера Холла, Дэвида Свитинга, Шерли и Каролины расположились на зеленой лужайке, залитой летнем солнцем и окруженной благоухающими цветами, и наслаждались обществом друг друга, ведь в присутствии близких друзей не бывает места скуке.

Мистер Холл напомнил леди, что приближается Троица, во время которой проводится грандиозное чаепитие учеников воскресной школы и праздничное шествие приходов Брайрфилд, Уиннбери и Наннели. Каролина непременно должна участвовать на правах учительницы, и хорошо бы Шерли также последовать ее примеру – пусть это будет ее первый выход в свет. Шерли вряд ли пропустила бы подобное событие: она обожала веселые праздники, незамысловатые развлечения, нарядную толпу, счастливые лица и ликующие сердца. Шерли заверила мистера Холла, что он вполне может на нее рассчитывать и располагать ею как ему угодно.

– Мистер Холл, вы обещаете сидеть со мной рядом за праздничным столом? – спросила Каролина.

– Я не подведу вас, Deo volente[73]. Во время наших эпохальных чаепитий последние шесть лет я всегда сижу по правую руку от нее, – пояснил священник для Шерли. – Каролина стала учительницей в воскресной школе, когда ей было всего двенадцать лет. По натуре она не слишком уверена в себе, как вы знаете, и на своем первом мероприятии, исполняя обязанности хозяйки стола, дрожала и краснела. Я заметил ее безмолвную панику, трясущийся в маленьких ручках поднос, переполненный кипятком чайник и пришел на помощь: сел рядом, вытер поднос, разлил чай. В общем, сделал за нее почти все, как добрая старушка.

– Я была так вам благодарна! – воскликнула Каролина.

– Еще бы. О чем вы и сообщили с таким искренним воодушевлением, что вполне вознаградили меня за хлопоты в отличие от большинства юных леди двенадцати лет, которые принимают помощь и заботу как должное, да еще с такой невозмутимостью, будто они сделаны из дерева и воска, а не из плоти и крови. Остаток вечера, мисс Килдар, она держалась около меня, гуляла со мной по площадкам, где играли дети, а когда всех стали созывать на службу, последовала в ризницу и наверняка вышла бы вместе со мной на кафедру, если бы я не проявил предусмотрительность и не усадил ее на скамью для священников.

– С тех пор он мой друг, – улыбнулась Каролина.

– И всегда сижу за ее столом, возле подноса с чаем, и раздаю чашки – вот как далеко простираются мои обязанности. Более того, предчувствую, что в один прекрасный день мне придется самолично обвенчать ее с каким-нибудь куратом или фабрикантом… Имейте в виду, Каролина, я непременно наведу справки о вашем женихе, и если он не будет джентльменом, способным осчастливить ту, которая маленькой девочкой прогуливалась со мной за руку по лугу в Наннели, обряд не состоится! Будьте осторожны в выборе!

– Мистер Холл, ваше предупреждение излишне: я не собираюсь замуж. Буду старой девой, как ваша сестра Маргарет.

– Вот и прекрасно! Маргарет вполне счастлива. Для развлечения у нее есть книги, для заботы – родной брат, и этого ей довольно. Если когда-нибудь вам придется покинуть Брайрфилд и вы останетесь без крова, приходите в дом священника в Наннели. Если старая дева и ее брат-холостяк будут еще живы, то примут вас с радостью.

– Вот ваши цветы, – промолвила Каролина, протягивая ему букетик, – и если бутоньерка вам не нужна, то передайте их Маргарет. Прошу лишь об одном: побудьте сентиментальным хотя бы раз в жизни и сохраните на память обо мне вот эту незабудку – полевой цветок, который я нашла в траве, а я тоже предамся сентиментальности и возьму в память о вас два-три голубеньких цветочка.

Она достала блокнотик в инкрустированном эмалью переплете и с серебряным замочком, открыла и положила цветы между страницами, написав карандашиком: «Хранить в память о преподобном Сириле Холле, моем друге. Май, 18.».

Преподобный Сирил Холл, в свою очередь, аккуратно вложил незабудку между страниц карманного Евангелия и написал на полях «Каролина».

– Ну вот, – улыбнулся священник, – надеюсь, вы довольны. Мисс Килдар, – продолжил он, покосившись в сторону куратов, настолько увлеченных собственной болтовней и шутками, что не замечали, происходящего на другом конце стола, – вы, наверное, посмеиваетесь над экзальтированностью седого священника, но дело в том, что я привык исполнять просьбы вашей юной подруги, что решительно ни в чем не способен ей отказать. Вообще-то мне не свойственно обмениваться незабудками на память, однако я могу позволить себе побыть сентиментальным, если так велит Каролина.

– Мистер Холл весьма сентиментален, – заметила Каролина. – Так говорит Маргарет, и теперь я знаю, что ему это нравится.

– Мне нравится видеть вас довольной и счастливой. Да ниспошлет вам Господь подольше сохранять душевный покой и чистоту! Разумеется, я говорю о чистоте относительной, ведь для него все мы грешны. То, что человеческому восприятию кажется безупречным и ангельски-чистым, для него – немощь, очистить которую может лишь кровь Сына его, а укрепить – сила Духа его. Так давайте же все мы преисполнимся скромности – и я, и вы, мои юные друзья, заглянем в свои сердца и увидим в них соблазны, противоречия, наклонности, кои заставят нас устыдиться. В глазах Господа человека красит не юность, не внешняя красота, не манеры, не обаяние – для него это вовсе не добродетели. Юные леди, глядя в зеркало или слушая мужскую лесть, помните о том, что в глазах Создателя Мэри Энн Эйнли – женщина, которую никогда не восхваляло ни зеркало, ни человеческие уста, – гораздо краше и лучше вас! Воистину, – добавил священник, помолчав, – она прекрасна. Вы, юные создания, поглощенные самими собой и надеждами земными, не живете так, как жил Христос. Пожалуй, на это вы еще не способны, ведь ваше земное существование так прекрасно и безоблачно. Зато мисс Эйнли, смиренная сердцем и исполненная благоговейного трепета перед Господом, следует по стопам Спасителя…

Тихую речь мистера Холла перебил резкий голос Донна.

– Кхе-кхе! – начал он, нарочито прочищая горло перед тем, как высказать нечто важное. – Кхе! Мисс Килдар, минуточку внимания!

– В чем дело? – небрежно откликнулась Шерли.

– Надеюсь, кроме внимания у вас еще осталась рука, – заявил Донн в своей бесцеремонной и развязной манере, – да и кошелек никуда не делся. Я взываю именно к вашей руке и кошельку. Сегодня утром я пришел сюда с целью…

– Вам следует обратиться к миссис Джилл – раздачей милостыни ведает она.

– С целью просить у вас пожертвования на нужды школы. Мы с доктором Боултби собираемся воздвигнуть ее в Эклфиге, что в приходе Уиннбери. Сейчас деревушка захвачена баптистами: у них там молитвенный дом, а мы хотим их изгнать.

– Увы, я не имею никакого отношения к Эклфигу. Вся моя собственность находится в другом приходе.

– И что с того? Церковная вы активистка или нет?

– Он просто неподражаем. Что за манеры. Что за слог. Я в восторге, – едва слышно пробормотала Шерли, потом громко сказала: – Разумеется, я принимаю активное участие в жизни прихода.

– Тогда вы не откажетесь от участия в этом деле! Жители Эклфига – сборище дикарей, и мы хотим их окультурить.

– Кто же выступит в роли миссионера?

– Полагаю, я сам.

– При такой любви к пастве ваш ждет несомненный успех.

– Надеюсь, хотя главное – деньги! Вот подписной лист на сбор средств – попрошу выделить кругленькую сумму.

Шерли всегда жертвовала на благотворительность не скупясь, однако после отданных трехсот фунтов и многочисленных мелких сумм, разошедшихся на нужды бедняков, более пяти фунтов она дать не могла. Донн придирчиво изучил запись, объявил пожертвование «мизерным» и громогласно потребовал еще. Шерли вспыхнула от негодования и удивления:

– На сегодня достаточно!

– Достаточно? А я-то рассчитывал, что вы возглавите список по крайней мере сотней фунтов! С вашим-то богатством давать меньше просто неприлично.

Шерли промолчала.

– На юге, – продолжил разглагольствовать Донн, – леди с тысячей годового дохода постеснялась бы давать на общественные нужды всего пять фунтов.

Обычно Шерли умела держать себя в руках, но сейчас не выдержала. Ее изящные черты исказились надменной гримасой.

– Странное замечание, – проговорила она, – и довольно опрометчивое! Упрек в благодарность за щедрость вряд ли уместен.

– Щедрость! Вы называете щедростью жалкие пять фунтов?

– Да. Если бы я не пожертвовала их на нужды школы, которую хочет открыть доктор Боултби, что я весьма одобряю – кстати, не могу сказать того же о его курате, поскольку он действует опрометчиво, собирая, точнее – вымогая, взносы, – так вот, если бы не эти соображения, я немедленно потребовала бы возврата денег.

Донн отличался толстокожестью, поэтому не обратил внимания ни на голос, ни на вид, ни на взгляд Шерли.

– Ну и дыра этот ваш Йоркшир, – заявил он. – Ни за что бы не поверил, не увидев собственными глазами. А что за людишки тут живут – взять хоть богатых, хоть бедных! На юге они стали бы посмешищем.

Шерли сжала пальцы и подалась вперед, ноздри ее затрепетали.

– Богатые, – опрометчиво продолжал ничего не замечающий Донн, – кучка сквалыг, которые не умеют жить так, как подобает людям с их доходами! Едфа ли, – читателю следует простить мистеру Донну его прононс – весьма изысканный, как ему кажется, и аристократический; на самом же деле южный акцент, коим курат так гордится, звучит невнятно, и некоторые слова северяне разбирают не без труда, – едфа ли найдется семья, где держат прафильный экипаж или дфорецкого. А бедные! Вы только посмотрите, как они сбегаются к церкви во время свадеб или похорон, стуча деревянными башмаками: мужчины все в рубахах с короткими рукавами и в рабочих фартуках, женщины – в домашних чепцах и ночных сорочках. На эту чернь стоило бы спустить бешеную корову, чтобы она разметала их всех! Хе-хе! А что, это идея!

– Ну все, с меня хватит! – тихо промолвила Шерли и яростно сверкнула глазами. – Вы зашли слишком далеко, и в своем доме я этого не потерплю! – пылко добавила она, поднялась, направилась к садовой калитке и распахнула ее настежь.

– Убирайтесь вон, – строго велела она, – да поскорее, и чтобы ноги вашей здесь не было!

Донн буквально остолбенел. Все это время он искренне полагал, что показывает себя в наилучшем свете, как благородный аристократ, и производит сногсшибательное впечатление. Разве он не выразил презрения ко всему в этом жалком Йоркшире? Какие еще требуются доказательства того, что он на голову выше любого из местных? Тем не менее его вот-вот вышвырнут из йоркширского сада словно пса! И где же тут «взаимная связь явлений жизни»?!

– Избавьте меня от своего присутствия – немедленно! – процедила Шерли, заметив его нерешительность.

– Мадам, я же лицо духовного звания! Как можно выгонять меня?

– Вон отсюда! Будь вы хоть архиепископом, вы не джентльмен и должны уйти. Живо!

Шерли приняла окончательное решение, и спорить с ней было бесполезно. Вдобавок Варвар услышал шум и немедленно решил присоединиться к веселью. Донну ничего не оставалось, как спастись бегством. Наследница Филдхеда затворила за ним калитку и присела в глубоком реверансе.

– Как смеет этот спесивый пастырь оскорблять свою паству? Как смеет этот шепелявый кокни порочить Йоркшир? – негодующе воскликнула она, вернувшись к столу.

Вскоре гости разошлись: хмурый вид, поджатые губы и яростно сверкающий взгляд мисс Килдар к дальнейшему общению не располагали.

Глава 16. Праздник Троицы

Фонд сбора пожертвований процветал. Благодаря примеру мисс Килдар, энергичным усилиям трех приходских священников и деятельному, хотя и незаметному участию их верных помощниц Мэри Энн Эйнли и Маргарет Холл, удалось собрать кругленькую сумму, которую распределили между нуждающимися и облегчили тяготы жизни потерявших работу бедняков. Напряжение ослабевало, за последние две недели ни в одном из трех приходов никто уже не громил фабрики, не нападал на особняки. Шерли почти поверила, что опасность миновала и грозная буря обходит их стороной. С наступлением лета торговля должна пойти на лад – так бывает всегда; кроме того, не может ведь война длиться вечно, рано или поздно непременно наступит мир. И вот тогда торговля развернется в полную силу!

Примерно так рассуждала Шерли всякий раз, встречаясь со своим арендатором Жераром Муром, и тот спокойно выслушивал ее соображения – слишком спокойно, чтобы это могло ее устроить. Шерли бросала на него нетерпеливый взгляд, побуждая Мура к объяснениям, однако он лишь улыбался; глаза же его оставались серьезными, и он отвечал, что и сам верит в окончание войны, поскольку на этом и базируются его надежды и планы.

– Вы ведь знаете, – продолжил Мур, – что фабрика у лощины работает лишь с расчетом на будущее. Я не продаю ничего – рынка сбыта для моих товаров сейчас просто нет. Я готовлюсь ухватиться за первую же возможность, которая представится. Три месяца назад это казалось нереальным: я истощил и свой кредит, и свои накопления. Вы прекрасно знаете, кто пришел мне на помощь, из чьих рук я получил спасительный заем. Благодаря этому я могу продолжить рискованную игру, в которую, как мне казалось, больше не сыграю. За проигрышем последует полное разорение, и все же я полон надежд. Нельзя предаваться унынию, пока у меня есть силы, пока я могу бороться, и у меня не связаны руки! Через год – нет, уже через полгода – после окончания войны я буду в безопасности, поскольку, как вы верно подметили, с наступлением мира торговля развернется. В этом вы правы, однако я сомневаюсь, что ваш благотворительный фонд обеспечит нам покой надолго. Даровой помощью рабочий класс не утихомирить: благодарность ему неведома, что вполне типично для человеческой натуры. Полагаю, будь наше общество устроено справедливо, никакие постыдные подачки и не понадобились бы, и люди это чувствуют. Кстати, кому они должны быть благодарны? Вам, возможно, духовенству, но только не нам, владельцам фабрик. Они возненавидят нас еще сильнее. Учтите, что недовольные наших приходов переписываются с недовольными из других мест. У них есть штаб-квартиры во всех крупных городах: в Ноттингеме, Манчестере, Бирмингеме – и очень хорошая дисциплина: каждый их удар тщательно продуман. Душным летом небо, затянутое тучами, порой проясняется, однако опасность вовсе не исчезает, лишь отдаляется. Гроза собирается долго, и рано или поздно непременно разразится. То же самое происходит и в общественных отношениях.

– Что ж, мистер Мур, – как всегда по окончании подобных бесед говорила Шерли, – берегите себя. Если вы хоть сколько-нибудь благодарны мне за все, что я для вас сделала, то пообещайте быть осторожным!

– Непременно буду следить в оба. Умирать я не собираюсь. Будущее расстилается предо мной подобно Эдемскому саду, и все же, когда я вглядываюсь в тени райских кущ, вдали мелькает видение гораздо более прекрасное, чем серафим или херувим.

– Неужели? И что же это за видение?

– Я вижу…

В гостиную вошла горничная и принялась накрывать к чаю.

В начале мая дни стояли ясные, потом пошли дожди, но в последнюю неделю месяца, в новолуние, снова прояснилось. Свежий ветерок разогнал серебристо-белые тучи, сдвинул их к восточному краю горизонта, где они повисели и вскоре пропали; чистый синий небосвод приготовился к приходу летнего солнца. На Троицу оно взошло во всем блеске, и сбор трех воскресных школ обещал пройти при чудесной погоде.

К празднику готовились с размахом: два больших класса в Брайрфилде, построенные нынешним главой прихода в основном за свой счет, отмыли, побелили и украсили цветами и еловыми ветками, часть которых собрали в саду священника. Щедрая хозяйка Филдхеда прислала целых две телеги даров Флоры, более прижимистые владельцы Уолден-Холла, резиденции Уиннов, ограничились одной тачкой. В классах разместили двадцать столов на двадцать гостей каждый, принесли скамьи, постелили белые скатерти. Под потолком развесили не менее двадцати клеток с канарейками, как велел местный обычай, который ревностно соблюдался причетником мистера Хелстоуна, любителем пронзительных трелей этих птичек, способных перекричать любое, даже самое шумное сборище. Понятно, что столы накрыли вовсе не для учеников воскресных школ, а для их учителей и попечителей. Детей предполагалось разместить на свежем воздухе. В час дня отряды должны были собраться, в два – построиться, и до четырех часов маршировать по территории прихода, затем следовало чаепитие, в конце – праздничная служба с музыкой и речами.

Следует пояснить, почему для места сбора – арены для fête[74] – выбрали именно Брайрфилд. Этот приход не мог похвастаться ни размерами, ни многолюдьем, как Уиннбери; по возрасту он не превосходил древнюю церковь в Наннели с низкими сводами и поросшим мхом домом приходского священника, вокруг которого росли вековые дубы. Дело в том, что так захотел мистер Хелстоун, а его воля была сильнее, чем Боултби или Холла: первый не мог, второй не стал бы оспаривать первенства своего решительного и властного собрата. Поэтому они позволяли ему руководить ими.

Каролина всегда ждала приближения Троицы с содроганием, ведь каждый год ей приходилось появляться на публике и встречаться с самыми богатыми, уважаемыми и влиятельными лицами округи. У нее не было ни матери, ни тетушки, ни компаньонки, и если бы не дружеская поддержка мистера Холла, Каролине пришлось бы справляться со всем в одиночку: целый день находиться на виду, возглавлять процессию на правах племянницы мистера Хелстоуна и учительницы первого класса, заваривать и разливать чай за первым столом, где восседали самые важные леди и джентльмены прихода. Вдобавок она отличалась робким нравом и слабыми нервами и до смерти боялась внимания света, так что неудивительно, каким тяжелым был для нее этот праздник.

Но в этом году у нее появилась Шерли, и это совершенно все изменило: праздник Троицы из мытарств превратился в сплошное удовольствие! Мисс Килдар в одиночку сделала то, что не удалось бы целой толпе обычных подружек. Ее самообладание, бойкость и в то же время непринужденность, сознание важности высокого положения, которым она вовсе не кичилась, – достаточно было только взглянуть на нее, как Каролина преисполнялась мужества. Единственное, чего следовало бояться, – наследница не явится в назначенный час к месту встречи. Порой она относилась ко времени слишком беспечно, а Каролина прекрасно знала, что дядюшка никого не станет ждать и секунды. Едва часы пробьют два, зазвонят колокола, и шествие начнется. Значит, за Шерли придется зайти, иначе подруга ее подведет.

В день праздника Каролина встала с первыми лучами солнца. Все утро она вместе с Фанни и Элизой готовилась к приему гостей, наводила порядок и расставляла в столовой легкую закуску и напитки – вино, фрукты, кексы и пироги. Затем нарядилась в восхитительное платье из белого муслина, которое как нельзя лучше годилось для события, поскольку было и праздничным, и скромным. Фанни ловко завязала вокруг талии хозяйки новый пояс, подаренный ей ко дню рождения Маргарет Холл (Каролина полагала, что его купил сам Сирил, и в ответ поднесла ему комплект батистовых воротничков в красивой коробке). Свою простенькую шляпку Каролина обшила в тон поясу, на плечи набросила элегантный, хотя и недорогой шарф из белого крепа. Вряд ли ее можно назвать писаной красавицей и сказать, что выглядела она умопомрачительно, зато смотреть на нее было приятно, как на хорошенькую картинку, где мягкость нежных оттенков и изящность линий вполне искупают отсутствие ярких красок и четких контуров. Ласковые карие глаза и свежесть лица Каролины прекрасно сочетались с нарядом, подчеркивая скромность, доброту и мечтательность натуры. Подобной девушки не испугался бы ни агнец, ни голубка: они признали бы в ней родственную душу, столь же бесхитростную и незлобивую, как и они сами, или же какими их принято считать.

В конце концов, Каролина лишь слабое, грешное человеческое существо, хотя и довольно привлекательное с виду, но, как справедливо заметил преподобный Сирил Холл, ни в коей мере не сравнимое в добродетели с увядшей мисс Эйнли, в данный момент надевавшей в узкой спаленке черное платье, унылую серую шаль и шляпу.

И Каролина отправилась в Филдхед, выбирая самые заросшие тропки и луга, чтобы никого по пути не встретить. Она быстро шагала под зелеными кронами по мягкой траве. Ни пыль, ни роса не могли бы испачкать подол ее безупречно чистого платья или намочить изящные туфельки, потому что ни пыли, ни росы не было! Недавние дожди смыли всю грязь, а ослепительно яркое солнышко высушило влагу. Каролина бесстрашно ступала и на ромашки, и на траву, и даже в густые заросли. Добравшись до особняка, она направилась в будуар мисс Килдар.

И правильно сделала, иначе Шерли непременно бы опоздала. Вместо того чтобы быстро собираться, она растянулась на тахте с книгой в руках. Миссис Прайер тщетно пыталась убедить ее, что пора вставать. Каролина не стала тратить слов понапрасну: забрала у подруги книгу и собственноручно принялась ее переодевать. Разомлевшей от жары юной проказнице Шерли хотелось болтать, смеяться и ничего не делать, но настойчивая Каролина решила успеть во что бы то ни стало и продолжила торопливо завязывать шнурки и закалывать булавки. Наконец она застегнула последний крючочек и строго пожурила Шерли, заметив, что негоже леди быть такой беспечной, и она прямо-таки олицетворяет собой преступную нерадивость. Впрочем, следует признать, что это было прелестное олицетворение столь досадного качества.

Шерли составляла противоположность Каролине. Элегантность проглядывала в каждой складке ее платья, в каждом изгибе фигурки. Роскошный шелк подходил ей больше, чем более скромный материал, палантин с богатой вышивкой, небрежно брошенный на плечи, был ей очень к лицу. Украшенную цветами шляпку она носила словно корону. Шерли следила за модой, и со вкусом подобранные детали туалета оттеняли ее искренний и открытый взгляд, лукавую улыбку, прямую осанку и легкую грациозную походку. Закончив одевать подругу, Каролина взяла ее за руку и увлекла вниз по лестнице, а потом и в парк. Летя сломя голову по цветущим лугам и смеясь, девушки напоминали белоснежную голубку и радужную райскую птицу, которые спешат на светский раут.

Благодаря расторопности мисс Хелстоун они успели вовремя. Хотя церковь заслоняли деревья, девушки услышали размеренные удары колокола, созывавшего участников шествия. Также до них донесся гомон толпы и шарканье ног. На дороге показался отряд школы Уиннбери, насчитывавший пять сотен душ. Во главе него шли священник и курат – Боултби и Донн, причем первый вышагивал важно, как и подобает духовному лицу его ранга, в широкополой шляпе, в просторном черном сюртуке, опираясь на внушительную трость с золотым набалдашником. При ходьбе доктор Боултби помахивал тростью и кивал своему помощнику. Донн, несмотря на явную худосочность по сравнению со своим упитанным патроном, умудрялся выглядеть типичным куратом. Все в нем свидетельствовало о высокомерности и самомнении – от вздернутого носа и гордо задранного подбородка до черных гетр, коротковатых панталон без штрипок и туфель с квадратными носами.

Шагайте себе, мистер Донн! Вы уже показали, каковы на самом деле. Вы уверены, что выглядите превосходно. Считают ли так же девушки в белом и лиловом платьях, наблюдающие за вами с пригорка, уже другой вопрос.

Дождавшись, пока пройдет отряд, девушки побежали к церкви. Во дворе собралось множество детей и учителей, разодевшихся к празднику в свои лучшие платья; несмотря на тяжелые времена и предгрозовые настроения в округе, они постарались на славу. Британская любовь к приличиям творит чудеса. Нищета заставляет ирландскую девушку облачиться в лохмотья, однако не в силах принудить англичанку расстаться со скромной изящной одеждой, без которой она сама себя перестанет уважать. Кроме того, владелица поместья – а именно Шерли, глядящая сейчас с удовольствием на принаряженную и радостную толпу, – действительно сделала много добра жителям своего прихода. Ее щедрость помогла беднякам подготовиться к празднику, и многие детишки получили новое платьице или шляпку. Она это знает и радуется, что ее деньги, пример и авторитет существенно улучшили положение людей вокруг нее. Пусть Шерли и не склонна к беззаветной жертвенности мисс Эйнли, зато отыскала другой способ проявить заботу по мере своих сил и возможностей.

Каролина тоже довольна, потому что и она сделала доброе дело – рассталась с несколькими платьями, лентами и воротничками из собственного гардероба, чтобы принарядить девушек. Поскольку деньгами Каролина помочь не могла, то последовала примеру мисс Эйнли и посвятила детям свое время и усердие.

Людно не только на церковном дворе, но и в саду. Между лилиями и цветущими желтыми гроздьями золотым дождем прогуливаются парочки и целые компании леди и джентльменов. Дом также не пустует: у широко открытых окон стоят веселые гости – попечители и учителя, которые примкнут к шествию. Позади дома разминаются оркестры трех приходов. Фанни и Элиза нарядились в лучшие платья и капоры, надели белоснежные фартуки и расхаживают среди гостей, обнося их крепким вкусным элем, сваренным по приказу главы прихода и под его чутким руководством. За что бы он ни брался, все получается наилучшим образом. Мистер Хелстоун терпеть не может небрежности в любых ее проявлениях и все делает на совесть, начиная с постройки церкви, школы или здания суда и заканчивая приготовлением обеда. В этом отношении мисс Килдар с ним сходна, и они признают заслуги друг друга.

Каролина и Шерли вскоре очутились в самой гуще народа, причем первая освоилась очень быстро. Вместо того чтобы тихо сидеть в дальнем углу, она расхаживала по комнатам, разговаривала с гостями и улыбалась; дважды даже заговорила первой, не дожидаясь, пока к ней обратятся, – в общем, совершенно преобразилась. Подобной перемене она была обязана присутствию Шерли и ее уверенным манерам. Мисс Килдар ничуть не робела на людях и не избегала общения с ними. Любые человеческие существа, будь то мужчины, женщины или дети, которые не проявляли неучтивости и грубости по отношению к ней, удостаивались теплого приема – кто-то в большей, кто-то в меньшей степени, – но в целом можно заметить, что, пока человек не доказывал обратного, Шерли считала его хорошим и ценным знакомством и вела себя соответственно. Благодаря подобному убеждению она стала всеобщей любимицей, ведь оно лишало ее шутки язвительности и делало приятной собеседницей, ничуть, впрочем, не умаляя ценности истинной дружбы, связывающей Шерли с теми, кто был ей действительно близок. Настоящей подругой ей стала мисс Хелстоун, которую она выбрала умом и сердцем, а всяким мисс Пирсон, Сайкс, Уинн и прочим доставались лишь ее добродушие и любезное обхождение.

Шерли сидела на диване в окружении многочисленных гостей, и тут в комнату вошел Донн. Она уже успела забыть, как сильно он вывел ее из себя на днях, поэтому кивнула и добродушно улыбнулась. И тогда он показал характер. Донн не знал ни как отклонить приветствие с достоинством оскорбленной гордости, ни как принять его с искренностью того, кто готов забыть и простить. Суровая отповедь наследницы не заставила его устыдиться, и он вовсе не испытывал этого чувства при встрече со своей обидчицей. Донн не настолько погряз во грехе, чтобы открыто проявлять враждебность, поэтому просто проследовал мимо с глупым видом, сердито насупившись. О примирении не могло идти и речи, а пыл негодования был чужд его ленивой натуре, которую не растормошило бы и большее унижение.

– Не следовало устраивать ему сцену, – шепнула Шерли Каролине. – Я сваляла дурака. Отчитывать бедняжку Донна за его глупенькие нападки на Йоркшир все равно что гонять комарика, пытающегося прокусить шкуру носорога. Будь я джентльменом, наверняка помогла бы ему покинуть мой кров, прибегнув к физической силе. Теперь я рада, что ограничилась отповедью. Пусть ко мне даже не суется! Терпеть его не могу. Даже потешаться над ним скучно. Вот Мэлоун интереснее!

Похоже, Мэлоун решил подтвердить оказанное ему предпочтение: едва Шерли успела закончить фразу, к ним подошел Питер Огаст при полном параде, в перчатках, надушенный и напомаженный, с огромным букетом распустившихся махровых роз. Он вручил их наследнице с таким изяществом, что ни один карандаш не способен запечатлеть его должным образом. И кто бы теперь посмел утверждать, будто Питер не умеет ухаживать за дамами? Он собственноручно собрал цветы и вручил их, возложил на алтарь любви, точнее Мамоны, свои нежные чувства. Геркулес за прялкой лишь бледное подобие Питера с букетом! Вероятно, он так и думал, потому что откровенно удивлялся сам себе. Мэлоун отступил без единого слова и пошел прочь, самодовольно усмехаясь, потом внезапно замер и обернулся, словно желая убедиться в реальности происходящего. Да, на лиловом шелку действительно лежат шесть пышных красных розанов, а белоснежная ручка, унизанная золотыми кольцами, небрежно придерживает подношение, склонив и пряча смеющееся личико в длинных локонах. Питер заметил смех, он не мог ошибиться! Над ним жестоко посмеялись, его галантность, рыцарский подвиг стали поводом для острот девицы даже двух девиц – ведь мисс Хелстоун тоже заулыбалась. Более того, он понял, что ловкий маневр разгадан, и помрачнел как туча. Когда Шерли подняла голову, то встретилась с его свирепым взглядом. Что ж, по крайней мере у Мэлоуна хватило пороху ненавидеть.

– О, Питер действительно стоит того, чтобы закатить ему сцену, и когда-нибудь он непременно ее получит, – шепнула Шерли подруге.

И вот в дверях столовой торжественно появились три священника в мрачных черных одеяниях, но с сияющими лицами. До сего времени они занимались делами духовными, теперь же решили вкусить пищи телесной. Большое глубокое кресло, обитое сафьяном, ждало доктора Боултби, куда его с почетом и препроводили. Каролина, которой Шерли намекнула, что самое время приступить к обязанностям хозяйки, поспешила подать этому весьма крупному, уважаемому и в общем-то достойному другу своего дядюшки бокал вина и миндальное печенье. Церковные старосты Боултби, они же попечители воскресной школы, уже стояли около него. Миссис Сайкс и прочие леди окружили его со всех сторон и выразили надежду, что он не слишком утомился и жара не тревожит главу их прихода. Миссис Боултби, твердо убежденная в том, что, когда ее господин погружается в дрему после сытного обеда, лицо его уподобляется ангельскому лику, склонилась над мужем и нежно утерла со лба испарину, настоящую или мнимую. Короче, Боултби буквально упивался вниманием и участием, бормоча слова благодарности своим voix de poitrine[75] и заверяя, что чувствует себя вполне сносно. На Каролину он не обратил ни малейшего внимания, лишь принял поданное ею угощение. Он и прежде ее не замечал и едва ли знал, что она вообще живет на свете, однако печенье очень даже приметил, поскольку любил сладости, и взял с тарелки целую пригоршню. Вино миссис Боултби тут же развела горячей водой и добавила сахару с мускатным орехом.

Мистер Холл стоял возле открытого окна, вдыхая свежий воздух и ароматы цветов, и дружелюбно беседовал с мисс Эйнли. Вот кому Каролина была рада угодить! Что ему принести? Мистер Холл не должен идти за угощением сам, она с удовольствием за ним поухаживает. Каролина взяла маленький поднос, чтобы предложить ему самых разных закусок. Маргарет Холл и Шерли тоже приблизились. Четыре дамы окружили любимого священника и пребывали в полной уверенности, что смотрят на ангела во плоти. Сирил Холл представлялся им непогрешимым, словно папа римский, как и доктор Томас Боултби – своим почитателям. Глава прихода Брайрфилд также собрал вокруг себя толпу человек в двадцать или даже более; ни один другой из трех священников не смотрелся столь впечатляюще в кругу почитателей, как Хелстоун. Кураты, по обыкновению сбились в кучку и образовали созвездие из трех звезд меньшей величины, чем их патроны. Многие юные леди поглядывали на них издалека, однако приближаться не решались.

Мистер Хелстоун вынул часы.

– Без десяти два, – громко объявил он. – Пора строиться. Идемте!

Он взял широкополую шляпу и вышел пружинящим шагом. Все поднялись и последовали за ним.

Двенадцать сотен детей построились в три отряда по четыреста душ, во главе каждого расположился оркестр. Учителям Хелстоун велел встать парами между группами по двадцать учеников и зычно призвал следующих лиц:

– Грейс Боултби и Мэри Сайкс, выводите Уиннбери. Маргарет Холл и Мэри Энн Эйнли, за вами Наннели. Каролина Хелстоун и Шерли Килдар, возглавьте Брайрфилд. – Потом он скомандовал снова: – Мистер Донн, идите к Уиннбери, мистер Свитинг – к Наннели, мистер Мэлоун – к Брайрфилду.

И все эти джентльмены поступили в распоряжение леди-генералов.

Священники отправились на передовую, причетники – в самый тыл. Хелстоун поднял шляпу. В то же мгновение зазвонили восемь колоколов на звоннице, вступили оркестры: запела флейта, откликнулся рожок, загремели барабаны, – и шествие началось.

Впереди расстилалась широкая белая дорога, на безоблачном небе сияло солнце, ветер трепал кроны деревьев, и тысяча двести детей в сопровождении ста сорока взрослых с веселыми лицами и радостью на душе все, как один, зашагали вперед. Отрадное то было зрелище и вдобавок богоугодное. Настоящий праздник и для богатых, и для бедных – результат Промысла Божьего и неустанного труда клириков. Английскому духовенству следует воздать должное. Оно далеко не безгрешно, поскольку состоит из плоти и крови, как и все мы, однако без него стране пришлось бы туго. Если церковь падет, Британия понесет невосполнимую утрату. Боже, храни нашу церковь! И вдохни в нее новые силы, Боже!

Глава 17. Школьный праздник

Возглавляемая священниками и женщинами процессия шла вовсе не на битву или на поиски врагов, и все же оркестр играл боевые марши, пробуждавшие в некоторых, к примеру в мисс Килдар, если и не боевой задор, то страстный порыв мятущейся души. Старик Хелстоун, обернувшись, всмотрелся в лицо наследницы и засмеялся. Шерли тоже расхохоталась.

– Битвы не предвидится, – заверил священник. – Этого нашей стране от нас не требуется. Свободе Британии не угрожают ни враги, ни тираны. Мы просто идем на прогулку. Крепче держите бразды, капитан, и умерьте свой воинственный пыл. К сожалению, сейчас он ни к чему.

– Вам также не мешало бы последовать собственному совету, преподобный, – отозвалась Шерли и прошептала Каролине: – Позаимствую-ка я у воображения то, чего не дает действительность. Сейчас мы не вояки, жаждущие крови, нет, мы воины Креста. Перенесемся на сотни лет назад и отправимся в паломничество в Палестину! Впрочем, это слишком аллегорично. Мне нужна миссия посущественнее. Пусть мы будем жителями юга Шотландии, следующими за командиром-ковенантером[76], который ведет нас в горы, чтобы укрыться от карательных отрядов! Мы знаем, что за молитвой последует сражение, и верим, что даже при наихудшем раскладе наградой нам станет рай. Мы готовы и хотим обагрить своей кровью болотный мох. Играет музыка, наш боевой дух возрастает, сердца бьются учащенно – не как от быстрой ходьбы, нет, они трепещут в предвкушении битвы… Знаешь, я почти мечтаю об опасности – хочу защищать веру, землю или хотя бы возлюбленного!

– Смотри, Шерли! – воскликнула Каролина. – Что там за красное пятнышко над грядой Стилбро? У тебя зрение получше, чем у меня. Обрати туда свой орлиный взор!

Мисс Килдар вгляделась вдаль.

– Вижу, – промолвила она, – красную линию. Это же солдаты – кавалеристы! Движутся быстро. Их шестеро. Скоро они проедут мимо нас. Нет, поворачивают вправо. Они увидели процессию и свернули в сторону. Куда они собрались?

– Наверное, просто объезжают лошадей.

– Вероятно. Теперь их уже не видно.

– Мы пройдем по Ройд-лейн, чтобы добраться до Наннели кратчайшим путем, – распорядился мистер Хелстоун.

И шествие направилось к Ройд-лейн. Дорога здесь была такой узкой, что без риска свалиться в глубокие канавы, пролегавшие по обе стороны, пройти по ней могли только двое. Неожиданно на середине пути в рядах духовенства возникло заметное оживление: Боултби энергично закивал, сверкая стеклами очков, кураты принялась подталкивать друг друга локтями. Мистер Холл посмотрел на леди и улыбнулся.

– В чем дело? – поинтересовались девушки.

Священник указал тростью в дальний конец дороги. Вот чудеса! Навстречу им двигалась другая процессия, также возглавляемая людьми в черном и сопровождаемая звуками музыки.

– Это наши двойники? – спросила Шерли. – Или многочисленные призраки?

– Ты хотела сражения, ты его получишь, – прошептала Каролина, посмеиваясь. – По крайней мере, похоже на то.

– Они не пройдут! – завопили кураты. – Мы их не пропустим!

– Пропустим? – возмущенно воскликнул Хелстоун, оборачиваясь. – Кто сказал – пропустим? Мальчики, будьте внимательны! Леди, как я знаю, не отступят. Они уж точно готовы постоять за честь англиканской церкви и не дрогнут перед этими людишками! Что скажет мисс Килдар?

– Она спросит, кто эти люди.

– Отступники – баптисты, методисты, индепенденты[77] – объединились в нечестивый союз и намеренно пошли этой дорогой, чтобы помешать нашему шествию и повернуть нас обратно.

– Что за дурные манеры! – воскликнула Шерли. – Надо их проучить!

– Дадим-ка им урок хороших манер, – предложил мистер Холл, который всегда предпочитал мирное решение. – Опускаться до их уровня вовсе ни к чему.

Старик Хелстоун ускорил шаг, вырвался вперед и почти поравнялся с одним из вожаков противника – крупным неряшливым мужчиной в черном, с темными зализанными волосами, – как тот скомандовал своим людям остановиться. Недруги замерли. Их предводитель извлек сборник псалмов, выбрал подходящий, напел мелодию, и все они подхватили неимоверно заунывный мотив.

Хелстоун подал знак своим музыкантам, и те грянули «Правь, Британия!» во всю медно-духовую мощь. Священник приказал детям петь, что они и сделали с воодушевлением. Подобного напора враг не выдержал и дрогнул, его псалом заглушили звуки гимна.

– А теперь – за мной! – скомандовал Хелстоун. – Не бежать, идем решительным бодрым шагом. Подтянитесь, женщины и дети! Держимся вместе. Если нужно, возьмитесь за руки.

Он двинулся вперед решительным и размеренным шагом, следом потянулись ученики и учителя, точно подчиняясь его указаниям: не бежали и не спотыкались, а маршировали с невозмутимым видом в едином порыве. Куратам пришлось последовать их примеру, поскольку они очутились между двух огней – мистером Хелстоуном и мисс Килдар, зорко наблюдавшими за ними и готовыми в любое мгновение подавить малейшее сопротивление один – тростью, другая – зонтиком. Сектанты замерли в удивлении, потом встревожились и дрогнули, наконец они поджали хвосты и спешно покинули Ройд-лейн.

Боултби нелегко дался столь стремительный натиск, от быстрой ходьбы он запыхался, и Хелстоуну с Мэлоуном пришлось подхватить его под руки и буквально тащить.

Толстый предводитель сектантов, который выбирал гимн, остался сидеть в канаве. В миру он был виноторговцем и, как говорили, в тот день наглотался воды больше, чем за весь предыдущий год.

Мистер Холл заботился о Каролине, она – о нем. После инцидента они с мисс Эйнли негромко обсудили произошедшее; мисс Килдар и мистер Хелстоун сердечно пожали друг другу руки, благополучно доведя свой отряд до большой дороги. Кураты принялись злорадствовать над поверженными врагами, но мистер Хелстоун осадил их, заметив, что они вечно говорят невпопад, поэтому лучше пусть придержат языки и молчат, тем более что в удачном завершении конфликта нет ни малейшей их заслуги.

Примерно в половине четвертого процессия повернула обратно и в четыре часа пополудни вернулась к отправной точке. На свежескошенном лугу возле школы уже стояли длинные скамьи. На них усадили детей и вынесли большие корзины, прикрытые белыми салфетками, и огромные жестяные чайники с кипятком. Перед трапезой мистер Холл произнес краткую благодарственную молитву, а дети ее пропели. Под открытым небом нежные детские голоса звучали мелодично и трогательно. Затем щедро раздали пышные булочки с изюмом и горячий подслащенный чай. В этот праздничный день никто не экономил, поскольку на каждого ученика полагалось еды раза в два больше, чем он мог съесть, а излишки можно было забрать домой для стариков, больных или тех, кто не смог прийти. Музыкантам и певчим подали булочки и пиво. После чаепития скамьи убрали, и луг превратился в место для игр, где дети могли порезвиться в свое удовольствие.

Колокол созвал учителей и попечителей в класс. Мисс Килдар, мисс Хелстоун и многие другие дамы их уже ждали, оглядывая накрытые столы и подносы с чаем. Прислуживать гостям в этот день привлекли служанок прихода вместе с причетниками, певчими и женами музыкантов. Каждая стремилась затмить остальных изяществом наряда, среди девушек многие были миловидны и прекрасно сложены. Одни резали хлеб и намазывали масло, другие разносили кипяток, черпая его из медных котлов в кухне мистера Хелстоуна. Украшенные цветами и еловыми ветвями свежевыбеленные стены, блеск серебряных чайников и ослепительная белизна фарфора на столах, снующие туда-сюда энергичные девушки, радостные лица, нарядные платья – все создавало презанятное и красочное зрелище. Люди разговаривали негромко и весело, в высоко подвешенных клетках заливались трелями канарейки.

Каролина, на правах племянницы главы прихода, заняла место за одним из трех первых столов, миссис Боултби и Маргарет Холл священнодействовали за двумя другими. Здесь собралась местная элита, поскольку в Брайрфилде равенство было в чести не больше, чем в иных приходах. Мисс Хелстоун сняла шляпку и шарф, чтобы не так страдать от жары. Длинные, ниже плеч локоны, почти заменяли ей вуаль, что же касается ее наряда, то закрытое муслиновое платье было пошито скромно, словно ряса монахини, поэтому она вполне могла обойтись без шарфа.

Гости прибывали. Мистер Холл занял пост около Каролины, которая тихо пересказала ему события дня, расставляя перед собой чашки и ложки. Из-за происшествия на Ройд-лейн он огорчился, и Каролина попыталась его немного развеселить. Мисс Килдар сидела рядом, как ни странно, не болтая и не смеясь по обыкновению, напротив, была серьезна и пристально разглядывала присутствующих. Она явно опасалась, что место возле нее займет кто-нибудь посторонний. Время от времени она расправляла по скамье свое шелковое платье, клала рядом перчатки или вышитый палантин. Каролина наконец заметила ее маневр и спросила, кого она ждет. Шерли склонилась к подруге, почти касаясь ее уха губами, и прошептала с той мелодичной нежностью, которая всегда появлялась в ее голосе, когда она заговаривала о сокровенном:

– Я ожидаю мистера Мура! Прошлым вечером он обещал, что придет с сестрой и сядет за наш стол. Вряд ли он меня подведет, но боюсь, что они явятся слишком поздно и сесть рядом с нами не получится. Смотри, идут новые гости, и теперь они займут все места. Досадно!

Действительно, в помещение вошел мистер Уинн, мировой судья, с женой, сыном и двумя дочерьми. Они были представителями местной аристократии, и, конечно же, им полагалось сидеть за первым столом, где они и разместились. И будто бы в утешение мисс Килдар рядом с ней плюхнулся Сэм Уинн, причем прямо на платье, перчатки и палантин. Мистера Сэма Шерли терпеть не могла, потому что он недвусмысленно вознамерился добиться ее руки. Старик Уинн тоже не раз объявлял во всеуслышание, что поместья Филдхед и Уолден-Холл так и норовят слиться воедино, о чем молва не преминула донести Шерли.

В ушах Каролины еще долго раздавался взволнованный шепот подруги: «Я ожидаю мистера Мура», сердце ее билось учащенно, щеки заливала краска. Вскоре заиграл орган, и шум начал стихать. Доктор Боултби, мистер Хелстоун и мистер Холл поднялись, паства последовала их примеру, и под музыкальный аккомпанемент все пропели молитву, после чего можно было приступать к чаепитию. Каролина слишком увлеклась своими обязанностями, чтобы смотреть по сторонам, и лишь наполнив последнюю чашку беспокойно оглядела комнату. Нескольким леди и джентльменам не хватило места за столами, и они стояли возле стены. Среди них Каролина узнала свою недавнюю знакомую, мисс Манн, которая соблазнилась ясной погодой или же поддалась на уговоры подруги и покинула тоскливое уединение ради пары часов светского общения. Мисс Манн устала, и дама в желтой шляпке принесла ей стул. Каролина сразу узнала и желтую атласную шляпку, и темные кудряшки, и доброе, хотя и немного своенравное лицо, черное шелковое платье и даже шаль из серого льна – словом, она узнала Гортензию Мур и захотела кинуться к ней, расцеловать и заключить в объятья: один раз ради нее самой, и два – ради ее брата. Каролина привстала, едва сдерживая ликующий возглас, и, вероятно, даже бросилась бы к кузине через весь зал, но тут на плечо ей опустилась рука и знакомый голос прошептал:

– Подожди, пока закончится чаепитие, Лина, и тогда я приведу ее к тебе.

Справившись с волнением, Каролина подняла голову и увидела Роберта собственной персоной. Он стоял сзади, улыбаясь, и выглядел прекрасно. Пристрастному взгляду Каролины он показался таким красивым, что она не отважилась посмотреть на него еще раз: образ Роберта сиял перед ее внутренним взором ослепительно ярко и запечатлелся в памяти отчетливо, словно был начертан огненным пером.

Мур прошел мимо и заговорил с мисс Килдар. Благодаря совершенно нежелательному вниманию Сэма Уинна и факту, что он все еще сидел на ее перчатках и палантине, а также, вероятно, неспособности Мура прийти вовремя, Шерли пребывала в отвратительном расположении духа. Она небрежно пожала плечами в ответ на приветствие, потом бросила пару резких слов о его несносной медлительности. Мур не стал ни извиняться, ни оправдываться: просто стоял рядом и ждал, пока она успокоится, что и произошло минуты через три. Шерли подала ему руку, Мур принял ее с улыбкой – то ли с укоризненной, то ли с признательной. В пользу первой версии свидетельствовало легкое покачивание головой, в пользу второй – ласковое рукопожатие.

– Теперь садитесь где найдете, мистер Мур, – произнесла Шерли. – Увы, здесь все занято, зато я вижу местечко за столом миссис Боултби, между мисс Армитедж и мисс Бертуистл. Идите! Джон Сайкс будет вашим vis-à-vis, а к нам вы сядете спиной.

Мур предпочел не садиться. Он прохаживался по длинной классной комнате, обмениваясь приветствиями со знакомыми джентльменами, однако неизменно возвращался к Шерли, притягивавшей его как магнит, и нашептывал ей на ухо свои наблюдения.

Между тем бедняга Сэм Уинн чувствовал себя чрезвычайно неловко. Его прекрасная соседка вела себя неугомонно и капризно, и двух секунд не могла посидеть спокойно. То ей было жарко, и она обмахивалась веером, то сетовала на духоту и восклицала, что нечем дышать, и жаловалась на тесноту. Потом Шерли заявила, что нечего просиживать за столом, когда чай уже выпит, и если подобное положение вещей не изменится, то она непременно лишится чувств. Мистер Сэм предложил проводить ее на свежий воздух, на что она ответила, что он желает заморозить ее до смерти. В общем, положение незадачливого кавалера стало критическим, и он счел за лучшее проглотить свой чай залпом и быстро ретироваться.

Мур, которому следовало бы в это время находиться поблизости, оказался в противоположном конце зала, глубоко увлеченный беседой с Кристофером Сайксом. Неподалеку находился изрядно уставший стоять крупный торговец зерном Тимоти Рэмсден, эсквайр, – он тут же и ринулся к свободному месту. Шерли не растерялась: взмахнув палантином, опрокинула чашку, залив скамью и подол собственного платья. Разумеется, пришлось позвать служанку, чтобы устранить беспорядок. Мистер Рэмсден, упитанный обрюзгший джентльмен, обладатель толстого брюшка и не менее толстой мошны, благоразумно предпочел держаться подальше от суматохи. Обычно Шерли относилась к мелким неприятностям вроде пятна на платье с почти преступным равнодушием, однако на сей раз закатила сцену, достойную самой нервной и изнеженной представительницы своего пола. Мистер Рэмсден изумленно открыл рот и медленно попятился, а услышав, что мисс Килдар вот-вот лишится чувств, резко развернулся на каблуках и с топотом умчался.

Наконец Мур вернулся, спокойно обозрел царившую суету, насмешливо покосился на разошедшуюся Шерли и заметил, что в этом конце комнаты действительно жарковато и такая атмосфера годится лишь хладнокровным людям вроде него самого, после чего отодвинул в сторону служанок, салфетки, шелковый подол и уселся там, где ему и было изначально предназначено сесть. Шерли притихла, черты ее лица разгладились, возмущенно поднятые брови опустились, капризно изогнутые губы приняли обычное выражение. Своенравность и проказливость уступили место иным чувствам, неловкие порывистые движения, которыми она изводила беднягу Сэма Уинна, сменились плавными и грациозными. Однако благосклонного взгляда Мур так и не удостоился, напротив: Шерли обвинила во всех неприятностях именно его и посетовала, что лишилась уважения мистер Рэмсдена и бесценной дружбы мистера Сэмюела Уинна.

– Сама бы я не обидела ни одного из этих джентльменов! – заявила она. – Я всегда относилась к ним обоим с огромным уважением, а теперь, из-за вас, посмотрите, как с ними обошлись! Не буду знать покоя, пока не заглажу свою вину. С соседями надо дружить! Завтра мне придется отправиться на мельницу в Ройд, утешить мельника и повосхищаться зерном, послезавтра непременно наведаюсь в Уолден-Холл, которого терпеть не могу, и принесу в ридикюле половинку овсяной лепешки для ненаглядных пойнтеров мистера Сэма.

– Несомненно, вы знаете кратчайший путь к сердцу своих обожателей, – тихо промолвил Мур.

Вид у Роберта был довольный, только он вовсе не спешил выразить благодарность за отвоеванное для него место и даже не извинился за доставленные неприятности. Невозмутимость ему удивительно шла. Умение владеть собой делало его еще красивее и приятнее в общении. Глядя на Мура, вы бы и не подумали, что перед вами несчастный, балансирующий на грани полного разорения. Рядом с богатой наследницей он смотрелся как равный, и чувство равенства делало его спокойным – может, даже чересчур спокойным. Замечая, как он смотрит на мисс Килдар сверху вниз, обращаясь к ней с репликами, вы могли бы вообразить, будто Мур превосходит ее не только ростом, но и положением в свете. Лицо Мура еще сильнее посуровело, взгляд стал почти жестким. Они оживленно что-то обсуждали, стараясь говорить потише, и Шерли забрасывала его вопросами, а он явно отказывался удовлетворить ее любопытство. Один раз она посмотрела ему в лицо, мягко и в то же время настойчиво требуя более определенного ответа. Мур заулыбался и промолчал. Шерли вспыхнула и отвернулась, однако через две минуты он снова завладел ее вниманием. Похоже, взамен нужных ей сведений Мур надавал каких-то обещаний.

Судя по всему, мисс Хелстоун было плохо от жары – она становилась все бледнее. Чаепитие шло своим чередом, наконец прочитали благодарственную молитву, и Каролина поспешила вслед за Гортензией, которая уже вышла с мисс Манн на свежий воздух. Роберт Мур тоже поднялся – наверное, хотел побеседовать с кузиной, только прежде ему пришлось раскланяться с мисс Килдар. Тем временем Каролина скрылась из виду.

Гортензия приняла бывшую ученицу скорее с достоинством, чем с теплотой. Ее глубоко оскорбило распоряжение мистера Хелстоуна, к тому же она считала, что Каролина соблюдает его слишком неукоснительно.

– Ты ведешь себя с нами как чужая, – строго проговорила Гортензия, в то время как ученица сердечно пожимала ей руку.

Ученица слишком хорошо знала свою наставницу, чтобы возражать или упрекать в холодности. Она ждала, пока та отдаст дань своей церемонности, будучи уверена, что вскоре присущая ей bonté (я использую это французское слово потому, что оно означает то, что я имею в виду: не доброту как таковую и не добродушие, а нечто среднее) возьмет верх. Так и случилось. Гортензия вскоре пристально рассмотрела личико Каролины, заметила предательскую худобу и бледность и смягчилась. Расцеловав ученицу в обе щеки, она с тревогой осведомилась о ее здоровье. Каролина радостно ответила, что все хорошо, но если бы не мисс Манн, отвлекшая внимание Гортензии, ей пришлось бы подвергнуться подробным расспросам и выслушать бесконечную лекцию. Бедная старушка совсем утомилась и попросила проводить ее домой. От усталости она сделалась сердитой и даже не заговорила с Каролиной, к тому же ее белое платье и прелестный вид пришлись мисс Манн не по нраву. Одинокая старая дева предпочитала видеть ее грустной и в будничном коричневом шерстяном или сером хлопчатобумажном одеянии; сегодня она едва признала свою юную знакомую и приветствовала ее кивком. Гортензия заранее обещала проводить мисс Манн, поэтому дамы ушли вместе.

Каролина оглянулась в поисках Шерли. Посреди скопления юных леди, которых она всегда пыталась избегать, мелькнул радужный палантин и лиловое платье. В иные моменты Каролина испытывала смущение, вот и сейчас никак не находила в себе сил присоединиться к веселью. Впрочем, нельзя же стоять в стороне, когда остальные разбились на парочки или компании, и она приблизилась к группе своих учениц – прекрасных девушек, точнее, – молодых женщин. Те стояли и наблюдали за сотнями детей, игравших в жмурки.

Хотя мисс Хелстоун знала, что эти девушки любят ее, ей было неловко встречаться с ними вне школы. Трудно сказать, кто робел больше: она или ее ученицы. И сейчас она подошла к ним скорее для того, чтобы найти защиту, чем оказать им покровительство. Они поняли ее слабость и отнеслись к ней с присущей им деликатностью. На уроках они ценили ее знания и доброту, и теперь, за стенами классной комнаты, любезно закрыли глаза на ее застенчивость и не стали извлекать для себя выгоды. Хотя это были простые крестьянки, типично английская душевная чуткость не позволила им совершить столь грубую ошибку. Окружив Каролину, они спокойно улыбались, дружелюбно отвечая на ее сбивчивые попытки завязать беседу, как и полагается воспитанным английским девушкам. Вскоре она избавилась от смущения и почувствовала себя вполне непринужденно.

Сэм Уинн настоял, чтобы старшие девушки присоединились к игре с младшими, и Каролина снова осталась одна. Пока она размышляла, не скрыться ли в доме, подбежала Шерли, углядевшая подругу издалека.

– Давай пройдемся по лугу, – предложила мисс Килдар. – Я ведь знаю, как ты не любишь массовые гуляния.

– Не хочу лишать тебя удовольствия, Шерли, и уводить от нарядной веселой публики, которая добивается твоего внимания. Ты прекрасно со всеми ладишь, причем без малейшего усилия!

– Вообще-то я и сама устала. Разговаривать и смеяться со сливками местного общества – скучный и неблагодарный труд, Каролина. Я уже минут десять выискиваю в толпе твое белое платье. Мне нравится наблюдать за теми, кого люблю, среди других людей и сравнивать. Вот и тебя я рассматривала и поняла: ты, Лина, не похожа ни на кого. Есть личики и красивее твоего – к примеру, Гарриет Сайкс, рядом с ней ты померкнешь, – однако выглядишь милой, задумчивой и, я бы сказала, интересной.

– Прекрати, Шерли! Ты мне льстишь.

– Неудивительно, что тебя любят твои ученицы.

– Что за вздор, Шерли! Давай сменим тему.

– Тогда давай говорить о Муре, а заодно за ним понаблюдаем. Я его вижу!

– Где? – воскликнула Каролина, посмотрев в лицо мисс Килдар, как делала всякий раз, когда та упоминала любой предмет, находящийся далеко. Зрение у Шерли было лучше, чем у ее подруги, и Каролине казалось, будто секрет его орлиной остроты можно прочитать прямо на радужке серых глаз, либо же она просто пыталась угадать направление в ее ярком и проницательном взгляде.

– Вон там, – ответила Шерли, указывая на противоположную часть луга, на котором играла куча ребятишек, и прохаживалось множество взрослых. – Разве можно не заметить мужчину такого роста? Он возвышается среди прочих, будто Элиав[78] посреди простых пастухов или Саул[79] на военном совете… Кстати, это и есть военный совет, если не ошибаюсь.

– С чего ты взяла, Шерли? – спросила Каролина, наконец разглядев того, кого искала. – Роберт разговаривает с моим дядюшкой и пожимает ему руку. Значит, они помирились.

– И не без веской причины, будь уверена! Они объединяются против общего врага. Почему, ты думаешь, джентльмены Уинн и Сайкс, Армитедж и Рэмсден окружили их так плотно? Обрати внимание, они и Мэлоуна позвали. А там, где Мэлоун, может потребоваться крепкая рука.

Наблюдая за ними, Шерли встревожилась, глаза ее засверкали.

– Мне они не доверяют! Так всегда и бывает, когда доходит до настоящего дела.

– Ты о чем?

– Не понимаешь? Тут кроется тайна, они чего-то ждут и наверняка к чему-то готовятся. Я все поняла по виду мистера Мура: он взбудоражен и в то же время грозен.

– Неужели он ведет себя так с тобой, Шерли?

– Мур всегда со мной грозен. Хотя мы редко общаемся tête-à-tête, он недвусмысленно дает понять, что характер у него не сахар.

– Мне казалось, будто с тобой он довольно мил.

– Неужели? Да, ему свойствен мягкий тон и внешнее спокойствие. При этом человек он властный и скрытный.

– Действительно, Роберт бывает скрытным.

– Вряд ли он имеет право хранить секреты от меня, особенно учитывая, что доверял мне с самого начала. Я ничем не заслужила подобного отношения. Наверное, он считает Шерли слишком малодушной, чтобы доверять ей в серьезном деле.

– Уверена, Роберт боится причинить тебе неудобства.

– И совершенно напрасно! Я девушка стойкая, так просто меня не сломить. И ему это известно, только Роберт – человек гордый. Что ни говори, Лина, у него есть недостатки! Обрати внимание, как наши джентльмены увлечены беседой. Они и не знают, что мы за ними наблюдаем.

– Если будем смотреть в оба, то отыщем разгадку.

– Тут явно что-то затевается, причем в ближайшее время – может, даже сегодня. Меня так просто не проведешь! Мистер Мур, я за вами приглядываю. Лина, ты тоже будь начеку!

– Конечно. Роберт уходит. По-моему, он нас заметил. Мужчины пожимают руки.

– Да, причем с такими лицами, – добавила Шерли, – будто скрепляют подписью договор.

Роберт покинул своих союзников, вышел из ворот и скрылся из виду.

– Он даже не попрощался с нами, – пробормотала Каролина.

Едва слова сорвались с ее губ, как она попыталась улыбнуться, чтобы скрыть разочарование. Каролина залилась румянцем, глаза ее заблестели.

– О, этому горю помочь легко! – воскликнула Шерли. – Мы заставим его попрощаться!

– Заставим?

– Будет так, как захотим мы!

– Роберт уже ушел, нам его не догнать.

– Я знаю короткую дорогу. Перехватим его по пути!

– Шерли, я не стала бы этого делать…

Не успела Каролина договорить, как мисс Килдар схватила ее за руку и потащила за собой. Спорить было бесполезно. Если Шерли вобьет себе что-нибудь в голову… Подруги покинули место гуляния и очутились на узкой тропинке, вьющейся между зарослей боярышника. Каролина не замечала ни лучей закатного солнца на траве, ни душистой прохлады деревьев и трав. Единственное, о чем она могла думать, это скрип калитки и приближающиеся шаги Роберта. Густые ветви надежно скрывали девушек, и они заметили его первыми. Похоже, напускную веселость он оставил на праздничном лугу возле школы. Вид у него снова стал мрачный, сдержанный и деловитый. Как и говорила Шерли, Мур был взбудоражен и вместе с тем выглядел грозным. Увы, для своей выходки она выбрала неудачное время. Если бы Мур был настроен шутить и веселиться, то другое дело, а так…

– Говорила же тебе, что не надо! – горько упрекнула подругу Каролина, смутившись до глубины души.

Ей ужасно не хотелось сваливаться Роберту как снег на голову, к тому же он очень спешил. Зато мисс Килдар это нисколько не заботило: шагнув вперед она смело загородила своему арендатору дорогу.

– Вы сбежали, не попрощавшись с нами, – заявила она.

– Сбежал? Откуда вы взялись? Вы что – феи? Всего минуту назад я видел двух девушек, похожих на вас, одну в белом, другую в лиловом платье, на вершине холма за четыре луга отсюда!

– Вы бросили нас там, а нашли здесь. Мы за вами наблюдаем, мистер Мур. Когда-нибудь спросим у вас отчета, только не сейчас. Все, что от вас требуется в данную минуту, пожелать нам доброй ночи и идти своей дорогой.

Мур бесцеремонно разглядывал девушек.

– Да уж, праздники имеют свою прелесть, как и дни невзгод, – заметил он.

– Хватит нравоучений! Пожелайте нам доброй ночи и идите, – поторопила Шерли.

– Я должен пожелать вам доброй ночи, мисс Килдар?

– Да, и Каролине тоже. Надеюсь, вы помните, как это делается. Вы ведь и раньше желали нам доброй ночи.

Мур взял одной рукой ее руку, а другой накрыл сверху своей и смотрел серьезно, ласково и в то же время властно. Наследнице так и не удалось покорить этого мужчину. В его взгляде не было ни подобострастия, ни даже почтения, зато светился интерес и симпатия, подогретые каким-то другим чувством, – судя по тону и словам, благодарностью.

– Ваш должник желает вам доброй ночи. Отдыхайте спокойно и безмятежно до самого утра.

– Мистер Мур, а чем займетесь вы? О чем вы договаривались с мистером Хелстоуном, когда жали друг другу руки? Почему те джентльмены столпились вокруг вас? Хоть раз будьте откровенны! Давайте начистоту!

– Разве можно вам отказать? Завтра, если будет о чем говорить, я расскажу все.

– К чему откладывать? Рассказывайте сейчас, – настаивала Шерли.

– Пока и говорить не о чем. К тому же время поджимает, нельзя терять ни минуты. Потом я непременно заглажу вину откровенным рассказом.

– Но сейчас вы направляетесь домой?

– Да.

– И уже не покинете его этой ночью?

– Разумеется, нет. Ну все, доброй вам ночи, леди.

Мур хотел взять руку Каролины, чтобы присоединить ее к руке Шерли, которую все еще сжимал, однако Каролина поспешно отступила. В ответ на его пожелание она лишь кивнула и улыбнулась. Мур решил не навязываться, и повторив «прощайте», покинул обеих.

– Ну, вот и все, – произнесла Шерли, когда Мур ушел. – Мы заставили Роберта попрощаться и в то же время не утратили его уважения. Что думаешь, Лина?

– Пожалуй.

– До чего же ты застенчивая и зажатая! – заметила мисс Килдар. – Почему ты не подала Муру руки? Он ведь твой кузен, ты его любишь. Неужели стыдишься показать ему свою привязанность?

– Он замечает все, что его интересует. Ни к чему выставлять чувства напоказ.

– Ты довольно лаконична, настоящий стоик. Каролина, неужели любовь для тебя – преступление?

– Скажешь тоже! Нет, любовь – божественный дар. Зачем трепать это слово попусту? К нашему разговору оно не имеет никакого отношения.

– Вот и отлично! – заявила Шерли.

Девушки шли по зеленой дорожке в молчании. Каролина прервала его первой.

– Назойливость и бесцеремонность преступны, вдобавок отвратительны, но любовь – нет! Даже чистейший ангел не должен перед ней краснеть. И если я вижу или слышу, как мужчины или женщины связывают любовь и стыд воедино, то понимаю, что эти люди грубы и испорчены. Многие из тех, кто считает себя леди и джентльменами и с чьих уст не сходит слово «вульгарность», не могут произнести слово «любовь», не выдав врожденной тупости и ограниченности. По их мнению, это низменное чувство, связанное с низменными проявлениями человеческой природы!

– Каролина, ты описала три четверти людей!

– Шерли, они холодны, трусливы и не понимают, о чем говорят! Они никогда не любили и не были любимы.

– Ты права, Лина. И в своем полнейшем невежестве они хулят живительный огонь, божественный дар, принесенный серафимом с небес.

– Они путают его с искрами, летящими из геенны…

Их беседу прервал внезапный и радостный звон колоколов, созывавший всех на праздничную службу.

Глава 18. Читатель может пропустить ее из-за незначительности представленных в ней персонажей

Ясный и теплый вечер обещал перейти в душную ночь. Облака вокруг заходящего на горизонте солнца пылали багряными летними оттенками, присущими скорее Индии, нежели Англии, а розовый отсвет падал на холмы, фасады домов, стволы деревьев, волнистые пастбища и бегущую между ними извилистую дорогу, по которой со стороны полей неторопливо шли две девушки. Когда они достигли церковного двора, колокольный звон уже стих, паства собралась в церкви, и вокруг не было ни души.

– Как здесь тихо и хорошо, – промолвила Каролина.

– Зато в церкви, наверное, духота, – отозвалась Шерли. – А какой ужасающе длинной и скучной речью разразится преподобный Боултби, да еще потом и младшие священники начнут бубнить свои заученные проповеди! По мне, так лучше туда вообще не ходить.

– Дядя рассердится, если заметит, что нас нет.

– Ничего, не съест же он меня! Жаль, конечно, что пропущу его колкую речь, в которой он будет восхвалять истинную церковь и гневно поносить отступников. Вероятно, и про битву при Ройд-лейн упомянет. Прости, что лишаю тебя удовольствия послушать искренние и дружеские наставления мистера Холла с его колоритными йоркширскими словечками, но я отсюда не сдвинусь! Серая церковь и серые надгробья выглядят божественно в алых отблесках заката. Сама природа сейчас творит вечернюю молитву и опустилась на колени перед багряными холмами. Я вижу, как она распростерлась на громадных ступенях своего алтаря и молится о тихой, спокойной ночи для моряков в морях, странников в пустынях, овечек на вересковых пустошах и для неоперившихся птенцов в лесах. Я вижу ее, Каролина, и расскажу тебе о ней! Она словно Ева в те времена, когда на земле не было никого, кроме них с Адамом.

– И она, конечно, совсем не похожа на Еву Мильтона[80].

– Что? Еву Мильтона? Ну уж нет, клянусь Пречистой Матерью Божьей, совсем непохожа! Кэрри, мы здесь одни и можем говорить то, что думаем. Да, Мильтон был великим человеком, но добрым ли? Он обладал острым умом, но как насчет его сердца? Он видел рай и заглядывал в глубины ада. Лицезрел Сатану и его дочь Скверну, видел Смерть – их ужасное порождение. Сонмы ангелов предстали перед ним стройными рядами, и все неописуемое великолепие небес отражалось в нескончаемых линиях их алмазных щитов и вспыхивало в его незрячих очах. Он узрел легионы бесов; их потускневшие, развенчанные темные войска прошли перед ним. Мильтон попытался разглядеть и первую женщину, но не увидел.

– Что ты такое говоришь, Шерли!

Я говорю лишь то, во что верю. Мильтон видел свою кухарку. Или мою миссис Джилл, какой ее видела я жарким летним днем, когда она взбивала заварной крем в прохладе молочной за решетчатым окном со штамбовыми розами и настурциями, готовила для священников холодные закуски – всякие соленья, варенья и «лакомые сливки» – и прикидывала:

Что из лучших яств избрать,

В каком порядке подавать,

Сообразуя вкусы их, дабы не спорили между собой, –

Напротив, друг друга возвышали чередой»[81].

– Хватит, Шерли, уймись!

– Я бы осмелилась напомнить Мильтону, что первыми мужчинами на земле были титаны, а Ева приходилась им матерью. От нее появились Сатурн, Гиперион, Океан, и она же выносила Прометея.

– Да ты настоящая язычница! Что все это значит?

– В те времена землю населяли великаны, которые стремились сравняться с небесами. Грудь первой женщины, распираемая жизнью, подарила миру дерзновение, что почти могло сравниться со всемогуществом; силу, которая вынесла тысячи лет рабства в оковах; жизнеспособность, которая бесчисленные века кормила собой хищницу – смерть; неистощимую жизнь и незапятнанное совершенство, сестер бессмертия, которое после тысячелетий злодейств, борьбы и невзгод сумело зачать и родить Мессию. Первая женщина родилась на небесах; ее щедрое сердце напитало кровью жилы всех народов, и высоко несла она свою голову, увенчанную короной царицы мироздания.

– Она возжелала яблоко, и змей обманул ее. Впрочем, в твоей голове такая мешанина из Писания и мифологии, что тебя не поймешь. Ты так и не сказала мне, кто опустился на колени перед холмами.

– Я увидела – да и сейчас вижу! – женщину-исполина. Ее одеяние из небесной лазури ниспадает на вересковую пустошь вон там, где пасется стадо. Белое, как снежная лавина, покрывало окутывает ее с головы до пят, и края его украшены огненными узорами молний. Ее стан под грудью обвивает пояс, пурпурный, как закат на горизонте, и сквозь него сияет вечерняя звезда. Мне трудно описать спокойные глаза этой женщины. Они ясные и глубокие, как озера; их благоговейный взгляд устремлен к небесам, и его переполняют нежная любовь и молитвенный трепет. Лоб похож на облако, бледнее ранней луны, взошедшей до того, как сгустились сумерки. Она склонилась над Стилбро, сложила молитвенно могучие руки. Преклонив колени, она беседует с Богом лицом к лицу. Это Ева, дочь Иеговы, так же как Адам был его сыном.

– Какая-то она у тебя туманная и ненастоящая! Ну же, Шерли, мы должны зайти в церковь!

– Нет, Каролина, я не пойду. Останусь здесь со своей матерью Евой, которую теперь называют природой. Как я люблю ее, бессмертную и великую! И пусть свет небес больше не озаряет ее чело с тех пор, как ее изгнали из рая; здесь, на земле, она по-прежнему сияет во всем своем великолепии. Она прижимает меня к груди и открывает мне свое сердце. Ни слова больше, Каролина! Ты тоже почувствуешь ее и услышишь, если мы помолчим.

– Я исполню твою прихоть, да ведь ты сама заговоришь, не пройдет и десяти минут.

Мисс Килдар, поддавшись очарованию теплого летнего вечера, оперлась на высокое надгробие, устремила взор на полыхающий закат и погрузилась в приятное забытье. Каролина отошла в сторону и, расхаживая у стены сада перед домом священника, тоже размечталась. Шерли упомянула слово «мать», но для Каролины это слово означало не загадочную могучую великаншу из видений Шерли, а ласковый и заботливый человеческий образ – тот самый, в котором Каролина представляла свою собственную мать, незнакомую, нелюбимую и все же такую желанную.

«О, если бы она однажды вспомнила о своем дитя! Мне бы только встретиться с ней и, узнав поближе, полюбить!»

Так мечтала Каролина. Страстное желание детских лет вновь наполнило ее душу. В детстве эта мечта не давала Каролине спокойно уснуть, затем с годами поблекла и почти исчезла, но теперь вдруг вспыхнула ярким светом и затеплилась в сердце. Кто знает, может, действительно наступит тот счастливый день, когда мать придет, окинет ее любящим взглядом и ласково скажет: «Каролина, дитя мое, теперь у тебя есть дом, ты будешь жить со мной! Я сберегла для тебя свою любовь, в которой ты так нуждалась с младенчества, и теперь она будет холить тебя и лелеять».

Шум с дороги прервал мечты Каролины и видения Шерли. Девушки прислушались и узнали топот копыт; пригляделись – и заметили за деревьями металлический блеск. Сквозь просветы в листве мелькнули алые мундиры, сверкнули каски, качнулись плюмажи. Шестеро молчаливых солдат не спеша проехали мимо.

– Мы их уже видели днем, – прошептала Шерли. – Наверное, отдыхали где-нибудь неподалеку. Похоже, они стараются не привлекать внимания, и потому выбрали этот тихий час, когда все в церкви. Неспроста! А я ведь говорила: вскоре мы увидим нечто необычное!

Едва солдаты скрылись, а стук копыт затих, как в вечерней тиши вновь послышались звуки: нетерпеливый детский плач. Из церкви вышел мужчина с ребенком на руках – румяным двухлетним крепышом, вопившим изо всех сил. Наверное, мальчуган заснул в церкви и только что пробудился. Впрочем, свежий воздух и несколько сорванных с могилы цветков быстро успокоили его. Мужчина сел, ласково, почти как мать, покачивая малыша на колене. Две девочки лет девяти-десяти, которые вышли вслед за отцом, устроились по бокам.

– Добрый вечер, Уильям, – произнесла Шерли.

Тот уже заметил ее, сразу снял шляпу и радостно улыбнулся. С взлохмаченной шевелюрой и грубоватыми чертами лица, он еще не достиг преклонного возраста, но жизнь, похоже, его изрядно потрепала. Одет он был прилично и аккуратно, а одежда детей сияла чистотой. Это был наш старый знакомый Фаррен. Девушки подошли к нему.

– Разве вы не идете в церковь? – поинтересовался он, окинув их почтительным и робким взглядом.

Впрочем, смущало Фаррена не высокое положение девушек – он преклонялся перед их молодостью и красотой. С джентльменами, например с Муром или Хелстоуном, он часто спорил; с гордыми и надменными дамами тоже становился просто невыносимым, а порой откровенно грубым, зато ценил доброе отношение и приветливость и отвечал на них сговорчивостью. Из-за упрямого нрава Фаррен не выносил упрямства в других, и потому всегда недолюбливал своего бывшего хозяина Мура. Не зная, что тот относится к нему доброжелательно и даже оказал тайком большую услугу, когда устроил его садовником к мистеру Йорку, укрепив тем самым репутацию Уильяма среди остальных семейств, Фаррен никак не желал примириться с непреклонностью Мура и испытывал к нему неприязнь. Последнее время он часто работал в Филдхеде и был очарован искренностью и приветливым отношением мисс Килдар. Каролину же Фаррен знал еще ребенком и, сам того не подозревая, считал идеалом настоящей леди. Ее изысканные манеры, поступь, жесты, изящество в одежде и во всем облике затрагивали какие-то артистические струнки его грубоватой крестьянской души. Он любовался Каролиной, как восхищался бы редкими цветами или прекрасным пейзажем.

Обеим девушкам тоже нравился Уильям: они с удовольствием давали ему читать книги и снабжали саженцами, а также предпочитали беседовать с ним, нежели со многими черствыми и напыщенными типами, которые по своему положению стояли неизмеримо выше его.

– Кто там говорил, когда вы выходили, Уильям? – спросила Шерли.

– Джентльмен, который вам не по душе, мисс Шерли, – мистер Донн.

– Все-то вам известно. Откуда вы знаете, как я отношусь к мистеру Донну?

– Ох, мисс Шерли, вы иногда как сверкнете глазами, так все и понятно! А порой, когда мистер Донн неподалеку, вид у вас насмешливый…

– А вам самому он нравится?

– Мне? На дух не выношу этих молодых священников, да и моя жена тоже. Задирают носы. Разговаривают с бедняками, словно те ниже их. И к тому же кичатся своим саном, жаль, что сан их совсем не красит! Впрочем, таких, как они, ничего не украсит. Ненавижу гордыню!

– Но ведь ты и сам по-своему горд, – вмешалась Каролина. – И гордость тебе не чужда: ты любишь свой дом и хочешь, чтобы у тебя все было не хуже, чем у других. А иногда держишься так, словно для тебя унизительно получать деньги за свой труд. Когда ты остался без работы, то из гордости ничего не брал в долг. Если бы не дети, ты бы скорее умер, чем пошел в лавку без денег. А когда я хотела помочь тебе, как же трудно было тебя уговорить взять хотя бы что-нибудь!

– Ваша правда, мисс Каролина: по мне, так лучше давать, чем брать, особенно у такой, как вы. Вы только посмотрите, насколько мы разные. Вы маленькая хрупкая девочка, а я – здоровый и крепкий мужчина, да еще раза в два старше вас. Значит, негоже мне брать у вас и, как говорят, не мне быть вам обязанным. А в тот день, когда вы пришли к нам, подозвали меня к двери и хотели дать пять шиллингов, которые для вас совсем не лишние – ведь вы-то сами далеко не богачка! – тогда я действительно стал бунтовщиком, повстанцем и радикалом – и только из-за вас! Думал: позорище какое – я, человек, который может и хочет работать, и вдруг докатился до того, что молоденькая девчушка, почти ровесница моей дочери, принесла мне свои последние деньги!

– Ты, наверное, сильно на меня рассердился, Уильям?

– Да, но ненадолго, вы же хотели как лучше! Согласен, я гордый, да и вы тоже, но наша гордость – правильная, или, как говорят у нас в Йоркшире, «чистая». Мистер Донн и мистер Мэлоун о подобной и не слышали. Их гордость грязная! И я буду учить своих дочерей, чтобы они были такими гордыми, как мисс Шерли, а сыновей научу своей гордости. И пусть только попробуют походить на этих священников! Даже малыш Майк получит взбучку, если переймет у них хоть какую-нибудь малость!

– Но в чем разница, Уильям?

– Вам-то не знать, в чем разница! Мистер Донн и мистер Мэлоун слишком горды, чтобы сделать что-либо для себя, а мы слишком горды, чтобы позволить другим делать что-либо для нас. Эти священники и слова доброго не скажут тому, кого считают ниже, а мы не потерпим невежливости от тех, кто ставит себя выше нас.

– Хорошо, Уильям, а сейчас отбросьте гордость и честно расскажите, как вам живется. Надеюсь, дела ваши пошли на лад?

– Да, мисс Шерли! С тех пор, как благодаря мистеру Йорку я стал садовником, и с тех пор, как мистер Холл (еще один добрый человек!) помог жене открыть лавку, жаловаться не на что. Моя семья теперь и сыта, и одета, да еще из той же гордости я откладываю фунт-другой на черный день, поскольку лучше помереть, чем просить милостыню у прихода. В общем, мы с семьей довольны, а вот соседи… Один беднее другого. Столько вокруг горя!

– И по причине того в округе существует недовольство, так ведь? – произнесла мисс Килдар.

– Как можно быть довольным или спокойным, когда люди мрут от голода? Тревожно у нас сейчас, вот что я вам скажу!

– Но что делать? Что, например, могу я сделать?

– Вы? Почти ничего! Вы дали беднякам денег, и это был хороший поступок. Только было бы лучше, если бы вы отправили своего арендатора мистера Мура куда подальше, да хоть в Ботани-Бей, к каторжникам! Его все ненавидят.

– Как тебе не стыдно, Уильям! – возмутилась Каролина. – Если люди его ненавидят, то это их вина, а не его. Сам мистер Мур ни к кому не испытывает ненависти – всего лишь хочет выполнить свой долг и отстоять права. Разве можно такое говорить!

– Я говорю что думаю. У вашего Мура сердце холодное и жестокое.

– Ладно, – вмешалась Шерли, – допустим, мистера Мура вышлют из страны, а его фабрику сровняют с землей. И что, у людей станет больше работы?

– Нет, работы будет меньше, я это знаю, и они тоже знают. А уж сколько честных людей дошло до отчаяния: ведь куда не повернись, только хуже! А еще полно бесчестных, и они тащат остальных прямо в лапы дьявола. Эти мошенники называют себя друзьями народа, а сами-то про народ ничего и не знают, лишь лицемерят, как Люцифер. Я пятый десяток уже разменял и более чем уверен: не будет у народа никаких настоящих друзей, разве что из своих, да, может, найдутся еще два-три добрых человека из других сословий, те, кто со всем миром готовы водить дружбу. Такова человеческая натура – все лишь о себе заботятся. Есть редкие исключения вроде вас двоих и меня, но нас мало. Мы вот хотя и разные по положению, а все-таки понимаем друг друга и можем общаться без раболепия с одной стороны и гордыни – с другой. А тем, кто провозглашает себя друзьями низших классов, ища политической выгоды, верить нельзя, они так и норовят нас одурачить и использовать в своих целях. Лично я обойдусь и без покровителей, и без обманщиков, да и на поводу ни у кого не пойду. Мне тут недавно кое-что предлагали, только я понял, что хотят обмануть, вот и высказал им все прямо в лицо.

– А что именно вам предлагали?

– Какая разница? Каждый сам должен соображать, что и как.

– Верно, мы соображаем, что и как, – раздался чей-то голос.

Перед ними стоял Джо Скотт, который вышел из церкви, чтобы подышать свежим воздухом.

– Ты-то соображаешь, Джо, не сомневаюсь, – с улыбкой заметил Уильям.

– А я не сомневаюсь в своем хозяине, – ответил Джо, а затем обратился к девушкам, приняв начальственный вид: – Шли бы вы лучше домой.

– С какой стати? – осведомилась Шерли, хорошо знакомая с чересчур самоуверенной манерой фабричного мастера, с которым часто спорила.

Джо презирал женщин и в глубине души не мог смириться с тем, что его хозяин вместе со своей фабрикой в какой-то мере вынужден подчиняться женщине, и каждый приезд наследницы в контору был ему неприятен.

– С такой, что дела, о которых здесь идет речь, вас не касаются.

– Неужели? В этой церкви молятся и проповедуют, и нас это не касается?

– Если я не ошибаюсь, вас не было ни на молитве, ни на проповеди. А я имею в виду политику. Уильям Фаррен говорил здесь о политике, так ведь?

– И что? Нас интересует политика, Джо! К вашему сведению, я каждый день получаю газету, а по воскресеньям даже две!

– Полагаю, мисс, вы читаете там про свадьбы, несчастные случаи и убийства.

– Я читаю все передовые статьи, Джо, сообщения из-за границы, просматриваю рыночные цены. Короче, читаю то же, что и мужчины.

У Джо был такой вид, словно перед ним трещала сорока. Он презрительно промолчал.

– Кстати, Джо, – продолжила мисс Килдар, – я никак не пойму, кто вы – виги или тори? Прошу, скажите: какую партию вы удостоили своей поддержкой?

– Трудно объяснить, когда точно знаешь, что тебя не поймут, – надменно произнес Джо. – Впрочем, я бы скорее предпочел стать старухой либо молоденькой девушкой (а молодухи еще глупее), нежели тори, – ведь именно они ведут войну и мешают торговле. А если бы состоял в какой-либо партии – хотя все политические партии – несусветная глупость! – то уж лучше в той, которая поддерживает мир и, следовательно, наши торговые интересы.

– Я тоже, Джо! – отозвалась Шерли. Ей нравилось поддразнивать фабричного мастера, и она рассуждала о политике, хотя, будучи женщиной, не имела права, по мнению Джо, касаться столь важных тем. – По крайней мере, до известной степени. И сельское хозяйство меня тоже интересует. Оно и понятно: я вовсе не хочу, чтобы Англия попала в зависимость от Франции. Разумеется, часть доходов я получаю от фабрики Мура, но еще бо́льшую часть мне приносят земельные угодья вокруг нее. И потому я выступлю против всего, что может навредить фермерам. А вы что думаете, Джо?

– Вечерняя роса в этот час неполезна для женского пола, – заметил тот.

– Если вы печетесь о моем здоровье, то хочу вас заверить: простуда мне не страшна. Как-нибудь летней ночью я могла бы посторожить фабрику, вооружившись вашим мушкетом.

Подбородок Джо Скотта и без того выдавался вперед, но при этих словах выдвинулся еще дальше обычного.

– Кстати, я не только занимаюсь сельским хозяйством, но и владею ткацкой фабрикой, и потому не могу избавиться от мысли, что мы все, фабриканты и деловые люди, порой бываем немного эгоистичны и близоруки в своих суждениях, а еще в погоне за выгодой становимся бессердечными и равнодушными к людским страданиям. Вы согласны со мной, Джо?

– Я никогда не спорю, если знаю, что меня не поймут.

– Странный вы человек! А вот ваш хозяин порой со мной спорит; он не такой неприступный, как вы, Джо.

– Вероятно. Каждый поступает по-своему.

– Джо, неужели вы считаете, что вся мудрость мира скрыта в головах одних мужчин?

– Я думаю, что женщины – вздорные и своевольные существа, и с величайшим почтением отношусь к тому, что написано во второй главе первого Послания к Тимофею святого апостола Павла.

– О чем же там говорится?

– «Жена да учится в безмолвии, со всякою покорностью; а учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем, но быть в безмолвии. Ибо прежде создан Адам, а потом Ева…»

– Но какое отношение к делам имеют эти разглагольствования о праве первородства? – воскликнула Шерли. – Обязательно расскажу о них мистеру Йорку, как только он начнет поносить это самое право.

– «И не Адам прельщен, – продолжил Джо Скотт, – но жена, прельстившись, впала в преступление».

– Тем хуже для Адама! Он-то грешил с открытыми глазами! По правде говоря, Джо, я никогда не понимала эту главу. Она меня озадачивает.

– Да тут все просто, мисс!

– Но ведь каждый может истолковать ее по-своему, – вступила в разговор Каролина. – Полагаю, Джо, вы признаете, что у человека есть право на собственное суждение?

– Конечно! Каждую строку Священного Писания можно и нужно толковать!

– И женщинам тоже?

– Э, нет! Они должны принимать мнения своих мужей и в политике, и в религии. Женщинам это только на пользу.

– О! – в один голос воскликнули Шерли и Каролина.

– Да, именно так, даже не сомневайтесь! – настаивал упрямый Джо Скотт.

– Считайте, что вас освистали и зашикали, – заявила мисс Килдар. – Вы еще скажите, что мужчины должны без рассуждений соглашаться со всем, что говорят священники. Во что же тогда превратится вера? В слепое, бессмысленное суеверие!

– А как бы вы истолковали эти слова святого Павла, мисс Хелстоун?

– Наверное, апостол написал эту главу для некоей общины христиан при каких-то особенных обстоятельствах. Кроме того, если бы у меня была возможность прочитать греческий оригинал, вероятно, выяснилось бы, что многие слова либо переведены неправильно, либо не так поняты. Не сомневаюсь, что при известной смекалке можно было бы придать этому месту иной смысл, и тогда бы оно звучало так: «Жена да не безмолвствует, когда ей есть что сказать… Жене позволено учить и властвовать во всей полноте… Муж тем временем должен хранить безмолвие». И так далее.

– Не бывать тому, мисс!

– Отчего же? Мое истолкование красочнее вашего, Джо! Впрочем, мистер Скотт, вы догматик и всегда им были. Уильям нравится мне намного больше!

– Джо хорош у себя дома, – сказала Шерли. – Там он смирный, как ягненок, я сама видела. Во всем Брайрфилде не сыщешь более доброго и любящего мужа. Своей жене Джо не читает нотаций.

– Моя жена скромная и работящая женщина; время и невзгоды выбили из нее самонадеянность. Вы, юные мисс, дело совсем другое. Думаете, что много знаете, а я вот считаю, что вы нахватались по верхам, только и всего. Зато тщеславия хоть отбавляй. Помню, год назад мисс Каролина пришла к нам в контору. Я тогда что-то упаковывал позади большого стола, и она меня не заметила. Принесла моему хозяину грифельную доску с задачей. Задача-то проще некуда, мой Гарри решил бы за пару минут, а она не смогла. Пришлось мистеру Муру ей объяснять. Он и объяснил, да только мисс Каролина все равно ничего не поняла.

– Что за ерунда, Джо!

– А вот и нет! И мисс Шерли тоже считает, что она все слышит и понимает, когда хозяин говорит с ней о делах, все-то ей ясно, как в зеркале. А сама посматривает в окошко, не беспокоится ли ее кобыла, а потом то бросит взгляд на пятнышко грязи на своей юбке, то на конторскую пыль да паутину, а сама небось думает: что за неряхи эти мужчины, и как хорошо сейчас пуститься вскачь по лугам Наннели! И ничегошеньки-то она не понимает, как если бы мистер Мур говорил с ней по-древнееврейски.

– Ох и клеветник же вы, Джо! Я бы вам ответила, да люди уже из церкви выходят, нам пора. Прощайте, пленник предрассудков! До встречи, Уильям! А вы, девочки, приходите завтра в Филдхед: выберете в кладовой миссис Джилл все, что вам понравится.

Глава 19. Летняя ночь

Наступили сумерки. В ясном небе зажглись ранние звезды.

– Как раз успею дойти до дома, пока еще светло, – заметила мисс Килдар, прощаясь с Каролиной у садовой калитки.

– Не ходила бы ты одна, Шерли! Пусть Фанни тебя проводит.

– Ну уж нет. Чего мне бояться в своем приходе? Я любой ясной ночью пройду от Филдхеда до церкви, чтобы полюбоваться на звезды или, если повезет, поглядеть на эльфов.

– Тогда подожди, пока народ разойдется.

– Ладно. Вон идут все пять мисс Армитедж, вон фаэтон миссис Сайкс, за ним карета мистера Уинна, а вон и коляска миссис Бертуисл. До чего же не хочется прощаться с каждым по отдельности! Давай лучше зайдем в сад и переждем минуту-другую среди ракитника.

Из церкви вышли священники со своими помощниками и церковными старостами. Поднялась обычная суета: прощальные рукопожатия, поздравления с удачной проповедью, советы беречься от ночной прохлады и прочее. Вскоре толпа разошлась, экипажи разъехались. Едва мисс Килдар покинула свое цветущее убежище, как в сад вошел мистер Хилстоун.

– Вы-то мне, нужны! – воскликнул он, увидев Шерли. – А я боялся, что вы уже ушли. Каролина, иди сюда!

Каролина, как и Шерли, ждала сурового внушения за то, что они отсутствовали в церкви, однако мысли священника были заняты другим.

– Сегодня я не ночую дома, – объявил он. – Встретил тут своего старого друга и пообещал проводить его. Вернусь завтра, примерно около полудня. Обычно, когда меня нет дома, у нас ночует Томас, причетник, но он тоже будет занят. Поэтому…

– Поэтому, – перебила его Шерли, – вы хотите, чтобы я, как джентльмен – точнее, как первый джентльмен в Брайрфилде, – заменила вас, став на время хозяином дома и защитником вашей племянницы и служанок?

– Совершенно верно, капитан! Я подумал, что вы вполне годитесь на эту роль. Так вы окажете Каролине любезность и переночуете у нас?

– А как же миссис Прайер? Она меня ждет.

– Я пошлю кого-нибудь предупредить ее. Соглашайтесь. Уже поздно, выпала роса, и я уверен, что вы с Каролиной прекрасно проведете время.

– Хорошо, тогда я останусь, – ответила Шерли. – Вы правы, скучать мы точно не будем. А теперь идите к своему старому другу и ни о чем не тревожьтесь.

– Скажите, капитан, а что вы предпримете, если ночью случится что-нибудь непредвиденное? Вдруг вы услышите, как кто-то взламывает замок или вырезает оконное стекло, а потом бродит по дому? Я знаю, под вашим девичьим нарядом скрывается отважное сердце, и говорю откровенно: сейчас подобные неприятности весьма вероятны. Как вы поступите?

– Понятия не имею. Возможно, упаду в обморок, и придется меня приводить в чувство. Но, ваше преподобие, если уж вы доверили мне столь почетную обязанность, то должны и вооружить. Каким оружием располагает ваша цитадель?

– Шпага подойдет?

– Вряд ли, я лучше владею разделочным ножом.

– В буфете найдется то, что вам нужно: дамский нож, удобный, легкий и острый, словно кинжал.

– В самый раз для Каролины. А мне бы пару пистолетов. Я знаю, у вас они есть.

– Да, две пары; одну пару пистолетов оставлю вам. Они висят в чехлах над камином в моем кабинете.

– Пистолеты заряжены?

– Да, только курки не взведены. Взведите их перед тем, как ляжете спать. Кстати, капитан, я оказываю вам честь, оставляя свои пистолеты: необученному новобранцу я бы их не доверил.

– Буду обращаться с ними осторожно, мистер Хелстоун.

– Как мило, что он одолжил мне свои пистолеты! – заметила Шерли, когда священник вышел из сада. – Давай, Лина, зайдем в дом и поужинаем. За чаем я так рассердилась на мистера Сэма Уинна, который сидел рядом со мной, что почти ничего не ела, и теперь умираю от голода.

Девушки вошли в дом и направились в темную столовую. Сквозь открытые окна в комнату проникал вечерний воздух, напоенный ароматом цветов из сада, с дороги доносились звуки удаляющихся шагов и приглушенный неясный ропот. Стоя у окна, Каролина пояснила:

– Это журчит ручей в лощине.

Она велела Фанни принести свечу, а еще хлеба и молока – обычный для них с Шерли ужин. Служанка принесла поднос и собралась закрыть окна и ставни, но ее попросили повременить: тихие благоуханные сумерки были слишком хороши, чтобы от них отгораживаться. Девушки ужинали молча. Один раз Каролина встала, чтобы переставить с буфета на подоконник вазу с цветами: в душной комнате их запах ощущался чересчур резко, – а на обратном пути выдвинула ящик буфета и что-то достала – это ярко сверкнуло в ее руке.

– Значит, вот тот самый нож, который ты предназначила мне, Шерли? Блестящий и хорошо наточенный, а острие-то какое! Опасное оружие. Даже представить не могу, что использую его против человека. В жизни не испытывала подобного желания. Наверное, тут нужны особые обстоятельства.

– Мне это тоже не по нраву, – призналась Шерли. – Но если бы понадобилось, я наверняка пустила бы его в ход.

И мисс Килдар спокойно допила свой стакан парного молока. Она была задумчива и бледна, впрочем, как обычно. Шерли никогда не могла похвастаться ярким румянцем.

Когда молоко выпили, хлеб съели, Каролина позвала Фанни и велела им с Элизой идти спать. Служанки охотно послушались, ведь обе ужасно устали: весь день то резали булочки с изюмом, то заваривали чай, то бегали туда-сюда с тяжелыми подносами. Услышав, как дверь в комнату служанок захлопнулась, Каролина взяла свечу и неторопливо обошла весь дом, желая убедиться, что окна закрыты, а двери заперты на засов. Проверив напоследок темный закуток за кухней и мрачный, похожий на подземелье погреб, она вернулась в столовую.

– Посторонних в доме нет, только свои, – сообщила Каролина. – Уже почти одиннадцать, давно пора спать, но я еще посижу, Шерли, если не возражаешь. Смотри, я принесла пистолеты из дядиного кабинета. Можешь проверить их.

Она положила пистолеты перед подругой.

– А почему ты не хочешь идти спать? – поинтересовалась мисс Килдар, взяла пистолеты, осмотрела и положила обратно.

– У меня странное предчувствие. Мне тревожно.

– Я тоже волнуюсь.

– С чего бы взяться бессоннице и тревоге? Неужели воздух чем-то наэлектризован?

– Вряд ли, небо чистое и усеяно звездами. Ночь сегодня ясная.

– Но очень тихая. Слышно, как ручей журчит по каменному руслу, словно он не в лощине, а здесь, неподалеку, за церковной оградой.

– А я рада, что ночь тихая. Вой ветра или шум дождя меня бы сейчас разозлили.

– Почему, Шерли?

– Мешали бы слушать.

– Ты пытаешься услышать, что творится в лощине?

– Да, только оттуда могут доноситься какие-то звуки.

Девушки облокотились о подоконник и выглянули в открытое окно. Их лица были хорошо различимы в сиянии звезд и тусклом сумеречном свете июньской ночи, который не угасает на западе до тех пор, пока на востоке не займется заря.

– Мистер Хелстоун считает, что мы не знаем ни куда он поехал, ни с какой целью, ни о его приготовлениях, – пробормотала Шерли, – однако я о многом догадываюсь. А ты?

– Кое о чем.

– Все эти джентльмены, включая твоего кузена Мура, считают, будто мы сейчас мирно спим в своих постелях и ничего не подозреваем…

– Не думаем о них, не надеемся и не тревожимся, – добавила Каролина.

Целых полчаса девушки молчали, и ночь молчала вместе с ними, лишь часы на колокольне отбивали каждую четверть, отмечая ход времени. Стало прохладнее. Подруги перекинулись парой слов, завернулись поплотнее в шали, надели снятые чуть ранее шляпки и снова выглянули в окно.

Около полуночи их безмолвное бдение прервал тревожный собачий лай. Каролина встала и тихо прошла по темным коридорам в кухню, чтобы успокоить пса. Когда с помощью куска хлеба ей это удалось, она вернулась в столовую и обнаружила, что там тоже темно: Шерли загасила свечу. Склоненный силуэт мисс Килдар отчетливо вырисовывался на фоне открытого окна. Не задавая вопросов, мисс Хелстоун встала рядом с подругой. Собака вновь яростно залаяла, потом вдруг умолкла, будто прислушиваясь. Девушки в столовой тоже вслушались, но уже не в бормотание ручья у мельницы – шум раздавался гораздо ближе. С дороги у церковной ограды доносились неясные звуки, глухие и ритмичные: тяжелый топот многочисленных ног.

Шаги приближались. Те, кто их слышал, постепенно поняли: идут не двое и не дюжина, а несколько сотен человек. Девушки ничего не видели: высокие и густые кусты в саду полностью заслоняли дорогу. Одного слуха было мало, и Каролина и Шерли могли лишь догадываться, что толпа уже у дома священника и теперь проходит мимо. Догадка подтвердилась, когда ночную тишину нарушил голос, хотя он и произнес одно-единственное слово:

– Стоять!

Отряд остановился. Похоже, незваные гости что-то обсуждали, но так тихо, что из столовой нельзя было разобрать ни слова.

– Мы должны узнать, о чем они говорят, – прошептала Шерли.

Она обернулась, взяла со стола пистолеты и бесшумно выскользнула в сад через стеклянную дверь. Прокравшись по дорожке, Шерли замерла под кустом сирени у ограды сада и прислушалась. Каролина ни за что не вышла бы из дому, будь она одна, но с Шерли отправилась бы куда угодно. Она посмотрела на свое оружие, однако не взяла его. Девушки не осмелились заглянуть через ограду, опасаясь, что их заметят.

– Какой старый и несуразный дом! Кто еще здесь живет, кроме проклятого священника?

– Только три женщины: его племянница и две служанки.

– Знаешь, где они спят?

– Прислуга в задних комнатах, у племянницы спальня в передней части дома.

– А где спит Хелстоун?

– Вон его комната. Обычно у него горит свет, но сейчас там темно.

– Как туда пробраться?

– Если мне прикажут – а он этого заслуживает! – залезу в то высокое окно, а оттуда проберусь наверх. Я знаю, где его комната.

– А что ты будешь делать с женщинами?

– Ничего, если только не поднимут шум. А уж если заорут, я их быстренько утихомирю. Надеюсь, старикан спит. Если проснется, то пиши пропало.

– У него есть оружие?

– Да, пистолеты, он их всегда заряженными держит.

– Ну и болван же ты! Зачем ты нас здесь остановил? Один выстрел, и тут такая шумиха поднимется! Мы и оглянуться не успеем, как Мур будет здесь. До главной цели нам тогда не добраться!

– Вот я и говорю: идите дальше! С Хелстоуном я один справлюсь!

Все замолчали. Кто-то выронил оружие, и оно со звоном покатилось по камням. Пес в доме снова яростно залаял.

– Ну вот, дождались! – раздался голос. – Наверняка он проснулся: такой шум и мертвого поднимет! Ты не сказал, что у него есть собака! Ладно, идем отсюда!

Они двинулись вперед неровным строем, зашагали вразнобой, и постепенно тяжелый топот стих вдали. Шерли выпрямилась, взглянула на дорогу и сообщила:

– Все ушли!

Какое-то время она стояла и молчала, а потом произнесла:

– Слава богу!

Каролина повторила ее слова дрожащим голосом. Ее сердце бешено колотилось, лицо похолодело, а лоб покрылся испариной.

– Нас-то Бог уберег, – произнесла она, – но что будет с другими? Они не тронули нас только потому, что хотят расправиться с остальными.

– И хорошо, что прошли мимо, – ответила Шерли, сохраняя спокойствие. – Остальные за себя постоят: у них хватит сил, и они готовы к нападению. А вот нам бы пришлось туго. Я держала палец на спусковом крючке пистолета и была готова оказать этому мерзавцу такой прием, на который он вряд ли рассчитывал, но за ним бы последовали еще три сотни негодяев, а у меня не триста рук и не триста пистолетов. Я бы не смогла защитить ни тебя, ни себя, ни двух бедняжек, что спят под крышей этого дома. И потому еще раз искренне благодарю Бога за то, что избавил нас от смертельной опасности. – Она помолчала и продолжила: – А что дальше? Что велят мне мой долг и разум? Стоять в бездействии я точно не буду – значит, нужно идти на фабрику!

– На фабрику?

– Да! Ты пойдешь со мной?

– Туда же направились эти люди!

– Они двинулись по дороге, и нам лучше с ними не встречаться. А вот тропинка через поля безопасна, тиха и безлюдна, как по воздуху пролетим! Так ты идешь?

– Да.

Каролина ответила не задумываясь, и не потому, что действительно хотела или была готова пойти с подругой – от одной лишь мысли об этом ей стало страшно, – но отпустить Шерли одну она не могла.

– Тогда нужно закрыть окна и запереть двери: дом должен быть в безопасности после нашего ухода. Ты знаешь, зачем мы туда идем?

– Да… то есть нет… Ты этого хочешь.

– И все? Ты такая послушная, что готова исполнить любой мой каприз? Представляю, как обрадуется суровый муж столь покорной жене! Ты сейчас бледнее луны, дрожишь как осиновый лист и тем не менее, растерянная и напуганная, беззаветно преданная и кроткая, собираешься следовать за мной в самое пекло! Что ж, сейчас я дам тебе повод для преданности: мы поспешим на фабрику ради Мура, чтобы помочь ему или хотя бы предупредить.

– Ну конечно! Я просто слабая глупая дурочка! До чего же ты умна, Шерли, как быстро соображаешь! Я пойду с тобой, с радостью пойду!

– Я и не сомневалась. Ради меня ты готова пойти на смерть слепо и не раздумывая, но ради Мура умрешь сознательно и с радостью. Хотя, если честно, этой ночью ни о какой смерти речь не идет, мы ничем не рискуем.

Каролина торопливо закрыла ставни.

– Не бойся, Шерли, у меня хватит дыхания бежать наравне с тобой. Дай мне руку, и поспешим прямо через поле.

– Но разве ты сможешь перелезать через ограды?

– Сегодня смогу.

– А как насчет живых изгородей и ручья? Они тебя не страшат?

– Вот уж нет, я преодолею любые препятствия.

И они побежали. Никакие ограды, сколь многочисленными бы они ни были, не могли их остановить. Подвижная Шерли ступала легко и уверенно и, если нужно, прыгала точно лань. Более робкая и не такая ловкая Каролина пару раз упала и ушиблась, однако сразу вскочила, уверяя, что с ней все в порядке. Последнее поле окружала колючая живая изгородь, и девушкам пришлось задержаться, чтобы отыскать проход. Они нашли лазейку, но она оказалась слишком узкой. Подруги пролезли сквозь нее, не жалея ни муслина и шелка платьев, ни длинных волос, ни нежной кожи. Им было жаль только потерянного времени. На противоположном конце поля, в глубоком овраге бежал ручей. Мостиком через него служила узкая доска. Шерли не раз бесстрашно переходила по ней на другую сторону, но Каролина никогда не осмеливалась повторить подвиг подруги.

– Я тебя перенесу, – предложила мисс Килдар. – Ты легонькая, а сил у меня хватает. Давай попробуем.

– Если я упаду, ты меня вытащишь, – ответила Каролина, благодарно сжав руку Шерли.

Не останавливаясь, она прошла по хлипкой доске, словно та была продолжением твердой земли. Сама Шерли, следовавшая за подругой, не смогла бы сделать это смелее и увереннее. В своем нынешнем возбужденном состоянии они обе легко преодолели бы даже бурный пенящийся поток. Их вела цель, и над ними не были властны ни огонь, ни вода; даже если бы загорелась пустошь Стилбро или Калдер и Эйр вышли из берегов, девушки упорно стремились бы вперед.

И все же один звук их остановил. Едва они ступили на противоположный берег, как с севера донесся выстрел. Через секунду такой же выстрел прогремел на юге. Не прошло и трех минут, как грохнуло на западе и на востоке.

– После первого выстрела я решила, что все кончено, мы убиты, – заметила Шерли, глубоко вздохнув. – Пуля пробила мне висок, а тебе, наверное, попала в сердце. Но, судя по остальным выстрелам, это нечто вроде сигнала. Похоже, вот-вот начнется атака. Жаль, что у нас нет крыльев: наши ноги оказались недостаточно быстры.

Подругам оставалось лишь пересечь рощу, и когда они вышли из нее, прямо перед ними внизу, как на ладони, лежала фабрика. Они отчетливо видели все строения, двор и дорогу. Шерли хватило одного взгляда, чтобы убедиться в своей правоте: они опоздали. Чтобы преодолеть все преграды, коими изобиловал короткий путь через поля, потребовалось больше времени, чем они предполагали.

Дорогу, которая обычно белела в темноте, сейчас покрывала черная шевелящаяся масса. Бунтовщики собрались перед запертыми воротами. За ними, на фабричном дворе, виднелась одинокая фигура: кто-то пытался успокоить толпу. Сама фабрика словно вымерла: стояла, тихая и безмолвная, и вокруг не было ни огонька, ни звука, ни движения.

– Наверняка Мур подготовился к нападению, – прошептала Шерли. – Это ведь не он стоит там один-одинешенек и разговаривает с ними?

– Это он… Мы должны пойти к нему. Я пойду туда!

– Ни в коем случае!

– Тогда зачем я здесь? Я пришла ради него. Я присоединюсь к нему.

– К счастью, это не в твоих силах. Во двор уже не пройти.

– Там есть маленькая дверца сзади, напротив ворот. Она заперта на потайную защелку, но я знаю, как ее открыть. Я попробую!

– Я тебя не пущу. – Мисс Килдар обеими руками обхватила Каролину за талию и оттащила назад. – Дальше ни шагу! – велела она. – Если Мур увидит сейчас тебя или меня, то возмутится и рассердится. Когда мужчине грозит настоящая опасность, он предпочитает, чтобы рядом не было женщин.

– Я помогу ему!

– Интересно чем? Вдохновишь на подвиг? Глупости! Времена рыцарства давно миновали, и мы с тобой не на турнире: здесь битва за деньги, кусок хлеба и саму жизнь.

– Я должна находиться рядом с ним!

– В качестве кого? Его возлюбленной? Пойми, он любит только свою фабрику! Когда она вместе со всеми станками стоит за его спиной, ему не нужно другой вдохновительницы. И сражаться Мур будет не во имя любви или красоты, а ради сукна и бухгалтерской книги. Не будь сентиментальной, Роберту это не присуще!

– Я могу ему помочь, я хочу быть рядом!

– Ну что ж, я тебя не держу… ступай к своему Муру. Хотя вряд ли ты его найдешь.

Шерли отпустила Каролину, и та рванулась вперед словно стрела, выпущенная из лука, но замерла, когда сзади донесся иронический смех.

– Смотри получше, не то ошибешься! – крикнула ей вслед Шерли.

Похоже, произошла ошибка. Каролина увидела, как человек у ворот внезапно повернулся и побежал через двор к фабрике.

– Давай, Лина, быстрее! – подначивала Шерли. – Догони его, пока он не забежал внутрь!

Каролина медленно побрела назад.

– Это не Роберт, – проговорила она. – И рост другой, и фигура.

– Я увидела, что это не Роберт, и отпустила тебя. Неужели ты приняла его за Мура? Это какой-то невзрачный солдатик, которого поставили охранять ворота. Он уже в безопасности: дверь фабрики открылась, и его впустили. Да, сейчас я немного успокоилась. Роберт ждал нападения, так что наше предупреждение было бы лишним. Хорошо, что мы опоздали. Глупая бы вышла сцена! Ты только представь, как мы вбегаем toute éperdue[82] в контору, а там мистер Армитедж с мистером Рэмсденом спокойно покуривают, мистер Мэлоун расхаживает с важным видом, твой дядя ехидничает, мистер Сайкс потягивает сладкую настойку, а сам Мур со своим обычным деловитым хладнокровием… О, я рада, что этого не случилось!

– Как ты думаешь, Шерли, сколько их там, на фабрике?

– Вполне достаточно, чтобы защитить ее. Солдаты, которых мы видели сегодня дважды, наверняка направлялись туда, и все те, кто находился на лугу с твоим кузеном, сейчас тоже на фабрике.

– Что там происходит, Шерли? Что за шум?

– Бунтовщики выбивают ворота ломами и топорами. Тебе страшно?

– Нет, только сердце колотится и ноги не держат… Пожалуй, я сяду. Неужели ты совсем не волнуешься?

– Отчего же, волнуюсь, но я рада, что мы пришли. Увидим все собственными глазами, ведь мы здесь, в гуще событий, и никто этого не знает. Вместо того чтобы позабавить священника, суконщика и торговца зерном романтической сценой, мы остались наедине с подругой-ночью и ее молчаливыми звездами, стоим под сенью шепчущих деревьев, которые не выдадут нас нашим друзьям.

– Шерли, Шерли, ворота упали! Да с таким треском, будто свалили огромное дерево! Люди уже ворвались во двор! Они выбьют дверь фабрики, как выломали ворота! Разве Роберт выстоит против такой толпы? Господи, если бы я была там, слышала бы его голос, говорила бы с ним! Как же я хочу помочь! Мое желание так велико, что я не обременила бы Роберта, хоть как-то, да пригодилась бы…

– Они рвутся все дальше и дальше! – воскликнула Шерли. – Как упрямо они шагают! В их рядах есть дисциплина. Не скажу, что ими движет мужество: сто человек против десяти еще не храбрость, – однако… – Она понизила голос. – На долю этих несчастных выпало немало страданий и отчаяния, и это толкает их вперед.

– Толкает против Роберта, они его ненавидят! Шерли, неужели они победят?

– Мур и Хелстоун не растяпы и не трусы, так просто не сдадутся…

Треск, грохот и скрежет прервали их шепот. На широкий фасад фабрики обрушился град камней, да такой сильный, что из всех переплетов разом вылетели стекла, рассыпались осколками. И сразу раздался боевой клич северной Англии, Йоркшира, Уэст-Райдингского округа, известного своим сукном, – клич взбунтовавшихся ткачей.

Тебе не доводилось слышать этот клич, любезный читатель? Это и к лучшему для твоих ушей, а может, и для сердца, поскольку если он сотрясает воздух ненавистью к тебе самому, или к людям, близким тебе по духу, или направлен против взглядов и идей, которые ты одобряешь, то гнев вскипает от этого злобного рева. Лев, рыча, потрясает гривой и поднимается на вой гиены, сословие яростно восстает против сословия, оскорбленный и негодующий средний класс обрушивается с беспощадным презрением на изголодавшийся и разъяренный класс трудящихся. В подобные минуты трудно быть снисходительным и справедливым.

Каролина встала, Шерли обняла подругу, и они замерли, как два стройных деревца. Клич звучал долго, и когда он стих, ночь все еще наполнял ропот взбудораженной толпы.

«Что будет дальше?» – пронеслось в мыслях у обеих девушек, однако ничего не произошло. Фабрика стояла безмолвная, словно склеп.

– Только бы он был там не один, – прошептала Каролина.

– Готова биться об заклад на все свое имущество, что он там не один и ничуть не встревожен, – отозвалась Шерли.

Мятежники начали стрелять. Ждали ли обороняющиеся этого сигнала? Похоже, да. До сих пор безжизненная фабрика пробудилась: из черных оконных проемов вырвались сполохи огня, и над лощиной прогремел залп мушкетов.

– Наконец-то Мур заговорил! – воскликнула Шерли. – Похоже, он отлично владеет речью – это тебе не робкий одинокий голос.

– Долго же он сдерживался, – произнесла Каролина. – В чем в чем, а в поспешности его не упрекнешь. Они начали первыми. Разбили ворота и окна фабрики, стреляли в его людей, и только потом Мур ответил.

Что же творилось во дворе фабрики? Из-за темноты было не разглядеть, но там явно происходило нечто ужасное – суматоха, яростные атаки и беспорядочные отступления. Двор и сама фабрика превратились в поле битвы. Стреляли почти без перерыва, а в коротких промежутках между выстрелами слышались стоны, крики, топот и звуки борьбы. Нападающие явно пытались ворваться в здание фабрики, а те, кто держал оборону, отчаянно отбивались. Главарь мятежников громко крикнул:

– Парни, заходите сзади!

Чей-то голос ответил:

– Давайте-давайте, мы вас встретим!

– Вперед, к конторе! – раздался приказ.

– Добро пожаловать! Мы вас и там ждем!

Действительно, едва толпа мятежников двинулась к конторе, как выстрелы загрохотали еще громче и дружнее, чем прежде. Голос, который отвечал толпе, принадлежал Муру. По тону стало ясно, что его охватил боевой задор. В душе каждого сражающегося пробудился разъяренный зверь и на время одолел разумную человеческую сущность.

У девушек пылали лица и стучали сердца, обе понимали, что, если вмешаются в сражение, ничем хорошим это не закончится. Им не хотелось наносить удары, а тем более получать их, но ни Каролина, ни Шерли просто не могли убежать или упасть в обморок. Не могли они и отвести взгляд от клубов дыма, вспышек выстрелов и от этого мрачного, жуткого зрелища.

«Когда это прекратится? Кто победит? – мелькали в их головах тревожные мысли. – Неужели мы не сумели помочь?» Обе с нетерпением ждали этого. Хотя Шерли, обычно высмеивавшая излишнюю горячность в себе и других, уверяла Каролину, что даже успей вовремя, все равно не смогли бы ничего сделать, сама была полна готовности отдать свою лучшую ферму, лишь бы помочь Муру и его товарищам.

Однако ждали девушки напрасно: желанный шанс так и не представился. Впрочем, ничего удивительного. Мур уже много дней, а может, и недель, ожидал нападения и тщательно подготовился. Он укрепил здание фабрики, которое и само по себе было достаточно прочным, собрал и вооружил людей, а теперь, будучи человеком мужественным и хладнокровным, защищался с несгибаемой твердостью, вдохновляя соратников, и они следовали его примеру.

Мятежников еще нигде так не принимали. На других фабриках они почти не встречали сопротивления, и решительная, хорошо организованная оборона стала для них полнейшей неожиданностью. Когда главари увидели, как вокруг падают раненые сообщники, а стрельба из фабрики не прекращается, почувствовали хладнокровную решимость Мура и услышали его презрительный голос, грозивший смертью, им стало ясно – надо отступать. Торопливо собрав людей, они отвели их подальше от фабрики и устроили перекличку, но не по именам, а по номерам. Затем толпа рассеялась по полю, оставив за собой тишину и разрушения. Битва длилась менее часа.

Близился рассвет. На западе было еще темно, но на востоке небо начало розоветь. Казалось бы, девушки, с тревогой наблюдавшие за побоищем, должны со всех ног броситься к победителям, за которых искренне переживали и волновались, однако вместо этого подруги осторожно приблизились к изуродованному зданию, а когда большие двери фабрики внезапно распахнулись и во двор хлынули те, кто ее оборонял, поспешно укрылись в сарае, где обычно хранились бревна и металлический лом.

Представшее взору зрелище не радовало. Фабрика вместе со двором казалась уродливым пятном на светлом фоне летнего рассвета. Рощицы были в утреннем тумане и росе, вокруг зеленели холмы, и только здесь, в самом центре лощины, вражда под покровом ночи вырвалась на свободу, взрыла копытами землю, оставив ее опустошенной и разоренной. Здание зияло выбитыми окнами, двор был густо усеян обломками кирпича и камнями, а у самых стен блестели осколки разбитых стекол. Повсюду валялись мушкеты и другое оружие, на камнях багровели кровавые пятна, у самых ворот лежало чье-то тело, и еще пять-шесть раненых стонали и корчились в пыли, залитой кровью.

Настроение мисс Килдар мгновенно переменилось: гнев и возбуждение исчезли при виде страданий и смерти, уступили место горькому послевкусию битвы. Так остается черное выжженное пятно там, где полыхал огонь, когда жар остынет, а пламя угаснет.

– Вот это я и хотела предотвратить, – промолвила Шерли, и ее голос дрогнул, выдавая душевную боль.

– Ничего бы не получилось. Ты сделала все, что могла, но от тебя ничего не зависело, – заметила Каролина. – Прошу тебя, Шерли, не горюй.

– Мне жаль этих бедняг, – ответила подруга, и в ее глазах блеснули слезы. – Может, на фабрике тоже есть раненые? Взгляни, не твой ли это дядя?

– Да, он, а с ним мистер Мэлоун и… Ох, Шерли, там Роберт!

– Хорошо. – К Шерли вернулся ее обычный тон. – И незачем так вцепляться в мою руку, я его вижу. Не пойму, что тебя удивляет. Мы же знали, что он-то наверняка здесь.

– Шерли, он идет к нам!

– Вообще-то не к нам, а к колодцу, наверное, хочет умыться. По-моему, у него на лбу царапина.

– У него течет кровь, Шерли! Не держи меня, я пойду к нему!

– Ни шагу!

– Роберт ранен!

– Глупости!

– Я должна подойти к нему, я хочу быть с ним рядом! Я больше не выдержу, пусти меня!

– Зачем?

– Мне нужно поговорить с ним, узнать, как он себя чувствует и чем я могу помочь…

– Разозлить своей докучливостью, выставить себя, а заодно и его, посмешищем перед солдатами, мистером Мэлоуном, твоим дядюшкой и всеми остальными? Думаешь, Муру это понравится? Сама-то ты захочешь вспомнить об этом через неделю?

– Неужели ты так и будешь всегда меня одергивать и сдерживать?

– Да, ради него, а еще больше – ради твоей же пользы. Послушай, если ты сейчас покажешься, то уже через час будешь жалеть. И Роберт тоже.

– Считаешь, ему это не понравится?

– Конечно, даже более, чем в тот раз, когда мы остановили его, чтобы пожелать спокойной ночи. Ты тогда еще так волновалась!

– Да, но мы ведь шутили, и тогда Роберт был в безопасности.

– А сейчас у него серьезное дело, ему нельзя мешать.

– Пойми, я хочу быть рядом с ним только потому, что он мой кузен!

– Да. Но лучше взгляни на него. Мур умылся, и рана на лбу больше не кровоточит. Я же говорила, у него лишь царапина, даже отсюда видно. А теперь он занялся ранеными.

Действительно, Мур и Хелстоун ходили по двору, осматривая распростертые тела, а потом велели перенести раненых в здание фабрики. Когда с этим было покончено, Джо Скотту приказали оседлать коней мистера Мура и мистера Хелстоуна, и вскоре оба джентльмена поскакали галопом в разные стороны, чтобы найти врача.

Каролина все не успокаивалась.

– Ах, Шерли, я так хотела перемолвиться с ним хотя бы одним словом, пока он не уехал, – пробормотала она, и в ее глазах блеснули слезы.

– Почему ты плачешь, Лина? Радоваться надо, а не печалиться! Роберт почти не пострадал. Он одержал победу, а в бою вел себя мужественно и хладнокровно и теперь торжествует. Разве это повод для слез? Нет, сейчас не время плакать.

– Ты не знаешь, что творится в моей душе, – жалобно промолвила Каролина. – Какая боль, какое смятение! И ты не знаешь, отчего мне так больно! Я понимаю, величие и благородство Роберта тебя восхищают. Меня тоже, но в то же время я чувствую себя несчастной! Мы теперь так далеки друг от друга, а когда-то я находилась рядом с ним. Оставь меня, Шерли, дай выплакаться, и мне полегчает.

Заметив, что подруга дрожит, мисс Килдар вышла из сарая, чтобы та поплакала в одиночестве. Через несколько минут Каролина успокоилась и присоединилась к ней.

– Пойдем домой, Шерли, – произнесла она. – Обещаю, что не буду пытаться увидеть Роберта, пока он сам этого не захочет. Я не стану ему докучать. Спасибо, что ты меня удержала.

– Я сделала это исключительно из добрых побуждений, – ответила мисс Килдар. – А теперь, милая Лина, давай подставим лица прохладному утреннему ветерку и побредем домой. Войдем туда так же незаметно, как и вышли. Никто не узнает, где мы были этой ночью и что видели, и потому никакие насмешки и пересуды нам не страшны. Завтра мы увидим Роберта и будем радоваться жизни. Все, больше я ничего не скажу, иначе сама расплачусь. Может показаться, будто я слишком с тобой жестока, но это не так.

Глава 20. На следующий день

Не встретив никого на обратном пути, девушки незаметно вошли в дом и бесшумно прокрались наверх. Наступило утро, и уже рассвело. Шерли сразу отправилась спать, и успела едва опустить голову на подушку, как глубокий освежающий сон смежил ей веки и успокоил ее чувства. Ни то, что она ночевала здесь впервые и комната была ей незнакома, ни страшные и опасные события минувшей ночи не помешали ей заснуть.

Крепкое здоровье было одним из самых завидных качеств Шерли – отзывчивая, с горячим сердцем и отнюдь не слабонервная. Самые сильные эмоции могли подниматься и клокотать в ее сердце, не изнуряя душу. Любая буря тревожила и потрясала ее только пока бушевала, неизменно оставляя Шерли свежей и цветущей, как прежде. Если день приносил мисс Килдар бодрящие волнения, ночь дарила ей успокоительный сон. Сейчас Каролина смотрела на спящую подругу, любуясь прекрасным лицом, которое отражало безмятежность души.

Каролине же не спалось – у нее был совсем другой характер. Самое пустячное волнение за чаем или на школьном празднике могло лишить ее сна на всю ночь, а тут перед ней развернулась ужасная драма, которую она теперь долго не забудет. Даже не стоит пытаться уснуть, решила девушка. Она села рядом с Шерли и принялась считать бесконечные минуты, пока в небе поднималось июньское солнце.

В подобных бдениях жизнь быстро растрачивается, а за последнее время на долю Каролины их выпало слишком много. В эти часы разум, не имея достойной пищи – манны надежд и сладкого меда радостных воспоминаний, – довольствуется жалкими крохами мечты, не находя в них ни отрады, ни поддержки. Осознавая, что страстное желание вот-вот погубит его, он обращается к философии, решимости и самоотречению, взывает к этим богам, но тщетно – они не слышат его, не поддерживают, и разум слабеет и изнемогает.

Будучи христианкой, Каролина часто молилась в тяжелые минуты, искренне прося Бога облегчить ее страдания и ниспослать терпение и силу. Но, как мы знаем, наш мир – юдоль страданий и печали: мольбы Каролины не приводили к желанному результату, и порой ей казалось, будто Бог не слышит их и не принимает, а может, вообще отвернулся от нее. В подобные минуты она погружалась в пучину религиозного отчаяния и видела над своей головой мрачные тучи неминуемого возмездия.

У многих из нас случаются дни, когда все кажется тщетным, когда ждешь и надеешься, хотя надеяться уже не на что. Страшен тот час, однако тьма сгущается перед рассветом, – так на переломе года студеный январский ветер воет над опустелой землей, отпевая зиму и приветствуя грядущую весну. Но как погибающие птицы не способны понять сути этого ледяного порыва, от которого они замерзают, так и страдающая душа не может распознать в самом разгаре боли начало освобождения. Пусть же укрепятся страждущие в любви и вере! Бог никогда не предаст их и не оставит. «Ибо кого любит Господь, того и наказывает»[83]. Истинны эти слова, и следует всегда их помнить.

Вскоре дом начал пробуждаться. Служанки открыли внизу ставни. Каролина поднялась с кровати, которая была для нее тернистым ложем, чувствуя то особое оживление, что возникает с началом хлопотного дня у всех, кроме самых отчаявшихся и умирающих. Она оделась, как обычно, тщательно, чтобы ни платье, ни прическа не выдали ее душевных терзаний. Выглядела такой же свежей, как и Шерли, когда та привела себя в порядок, только у мисс Килдар глаза оживленно блестели, а у мисс Хелстоун, наоборот, поблекли.

– Сегодня я многое скажу Муру, – произнесла Шерли. По ее лицу было видно, что жизнь для нее снова полна радостных ожиданий и интересных занятий. – Сегодня ему придется пройти через допрос с пристрастием. Он наверняка думает, будто ему удалось перехитрить меня. Мужчины всегда так обращаются с женщинами: скрывают от них опасность, считая, что тем самым избавляют их от страданий. Они уверены, что мы не знаем, где они находились этой ночью, но нам-то известно: они даже не догадываются, где были мы. Похоже, женщины в представлении мужчин почти не отличаются умом от детей. Так вот: это ошибка.

Шерли говорила, стоя перед зеркалом и накручивая на пальцы волосы, чтобы уложить их локонами. Она вновь вернулась к этой теме минут через пять, когда Каролина застегивала ей платье и затягивала пояс.

– Если бы мужчины увидели нас такими, какие мы есть, удивились бы. Однако даже самые умные и проницательные мужчины заблуждаются насчет женщин: видят их в превратном свете и неправильно оценивают их качества, как хорошие, так и дурные. Хорошая в их понимании женщина – некое странное существо, наполовину кукла, наполовину ангел, а плохая почти всегда ведьма. Стоит только послушать, как они восхищаются творениями друг друга – например, какой-нибудь героиней поэмы, романа или пьесы! Как они превозносят ее, называют прекрасной, божественной… Может, она и вправду прекрасная и божественная, только вот эти героини такие же фальшивые, как искусственные розы на моей лучшей шляпке. Если бы я сказала все, что думаю по этому поводу, если бы выразила свое мнение о лучших женских образах в лучших произведениях, представляешь, что бы со мной стало? Да меня бы забросали камнями, и через полчаса я бы погибла.

– Шерли, ты постоянно болтаешь, и я не могу застегнуть платье. Не вертись! Если уж на то пошло, героини писателей ничуть не достовернее героев, созданных писательницами.

– А вот и нет! Женщины разбираются в мужчинах намного лучше, чем мужчины в женщинах! Однажды, когда у меня будет время, я докажу это на страницах журнала, вот только вряд ли мой опус напечатают. Сообщат, что «весьма благодарны за рукопись, но вынуждены ее отклонить», и будет она лежать у издателя, пока я ее не заберу.

– Конечно. Тебе не удастся написать что-нибудь действительно умное: ты ведь многого не знаешь. Ученость не твоя стихия, Шерли!

– Бог свидетель, я с тобой не спорю. Я невежественна как бревно. Одно меня утешает: ты не намного умнее!

Они спустились к завтраку.

– Интересно, как провели эту ночь миссис Прайер и Гортензия Мур? – произнесла Каролина, взявшись за приготовление кофе. – Все-таки я законченная эгоистка: только сейчас о них вспомнила! Они наверняка слышали шум и крики: от дома Муров до Филдхеда рукой подать, а Гортензия боится подобного, да и миссис Прайер тоже.

– Уж поверь моему слову, Лина, Мур позаботился о том, чтобы сестры не было дома. Она ушла вместе с мисс Манн. Думаю, Мур уговорил Гортензию остаться у нее на ночь. А что до миссис Прайер, я за нее волнуюсь, но через полчаса мы с ней увидимся.

Слухи о том, что произошло в лощине, уже разнеслись по всей округе. Фанни, которая пошла в Филдхед за молоком, прибежала назад с известием, что ночью на фабрике мистера Мура устроили настоящие побоище и одних убитых там якобы не менее двух десятков. Но еще до того, как Фанни вернулась, мальчишка мясника рассказал Элизе, что фабрику разрушили и сожгли дотла. Обе служанки поспешили в гостиную, чтобы сообщить дамам ужасную новость, и закончили свой точный и правдивый рассказ уверениями, что хозяин тоже там находился. Наверняка он вместе с причетником Томасом прошлой ночью присоединился к Муру и солдатам. Мистера Мэлоуна тоже не видели со вчерашнего вечера, а жена и все семейство Джона Скотта понятия не имеют, куда он подевался, и очень волнуются.

Не успели служанки поделиться новостями, как в кухонную дверь постучали: из Филдхеда прибежал запыхавшийся мальчик-рассыльный нацарапанной второпях запиской от миссис Прайер. Она просила мисс Килдар поскорее вернуться, потому что в доме и, похоже, во всей округе царит переполох, и нужно срочно отдать распоряжения, а это может сделать только хозяйка. В постскриптуме миссис Прайер написала, что ни в коем случае нельзя оставлять мисс Хелстоун одну в доме священника и умоляла мисс Килдар взять ее с собой.

– Я полностью с ней согласна, – заявила Шерли и, завязав под подбородком ленты своей шляпки, побежала за шляпкой Каролины.

– А как же Фанни и Элиза? И что будет, если вернется дядя?

– Он вернется еще не скоро, у него есть дела и поважнее. Он теперь будет целый день скакать между Стилбро и Брайрфилдом, тормошить мировых судей и офицеров в казармах. А Фанни и Элиза пусть позовут для компании жену Джона Скотта и жену причетника. Кроме того, угроза, в сущности, миновала, бунтовщики долго не оправятся, и пройдет немало недель, прежде чем они посмеют снова поднять мятеж. Я не сомневаюсь, что Мур и мистер Хелстоун не упустят возможности извлечь наибольшую выгоду из ночной стычки и окончательно разгонят мятежников. Перепугают власти в Стилбро и заставят их принять решительные меры. Я только надеюсь, что они не будут жестоки и не начнут безжалостно преследовать побежденных.

– Роберт не станет – в нем нет жестокости. Мы наблюдали это вчера ночью, – заметила Каролина.

– Но он будет строг и непреклонен, – возразила Шерли. – И твой дядя тоже.

По тропинке, ведущей через луг и рощу, они поспешили в Филдхед и еще издали заметили необычайное оживление на большой дороге: поток конных и пеших двигался в сторону обычно уединенной лощины. Добравшись до поместья, девушки увидели, что задние ворота открыты, в кухне и на дворе толпятся взбудораженные мужчины, женщины и дети, которые пришли за молоком, а экономка, мисс Джилл, уговаривает их забрать свои бидоны и идти по домам. Нужно сказать, что на севере Англии существовал, а кое-где до сих пор сохранился обычай, по которому деревенские сквайры раздают батракам молоко и масло из своих кладовых, для чего держат особое стадо коров, снабжающее молочными продуктами всю округу. Такое стадо имелось и у мисс Килдар – все, как одна, коровы крайвенской породы, тучные и ухоженные, вскормленные сочной травой благословенного Эрдейла и вспоенные его кристально чистой водой. Шерли очень гордилась лоснящимися боками и высокими надоями своих любимиц. Увидев происходящее, Шерли поняла, что нужно поскорее выпроводить посторонних, и направилась в самую гущу людей. Она тепло и искренне поздоровалась со всеми: с простыми людьми мисс Килдар всегда общалась в подобной манере; с равными себе держалась холоднее, а с теми, кто занимал более высокое положение, разговаривала гордо и надменно. Пожелав доброго утра, Шерли поинтересовалась, всем ли хватило молока, и, услышав утвердительный ответ, спросила, чего же они ждут.

– Да мы тут толковали о стычке на вашей фабрике, хозяйка, – ответил кто-то из мужчин.

– Толковали! Вполне в вашем духе! – воскликнула она. – Удивительно, до чего же люди любят поговорить! И неважно, что случилось – умер ли кто, вспыхнул ли пожар или разорился фабрикант, – вы все болтаете и болтаете!

Простым людям по нраву, когда им добродушно пеняют за их оплошность. Они презирают лесть, а над злобной руганью посмеиваются. Они называют это откровенным разговором и наслаждаются бранью, даже если ругают их самих. Однако по-домашнему ворчливый упрек мисс Килдар сразу нашел отклик у толпы.

– Мы болтаем не более тех, кто повыше нас! – заметил с усмешкой один из собравшихся.

– Но и не менее! Вы должны подавать пример трудолюбия, а вместо этого сплетничаете словно последние бездельники! Можно еще найти какое-то оправдание богатеям, которым нечем заняться, вот они и тратят время впустую, но вам, кому положено в поте лица зарабатывать хлеб насущный, нет извинения!

– Странное дело, хозяйка: раз мы так тяжело работаем, нам и отдых не положен?

– Конечно, нет! – решительно ответила мисс Килдар с улыбкой, которая смягчила суровость ее слов. – До тех пор, пока не научитесь тратить его на нечто более полезное, чем сплетни о ближних за чаем с ромом, если вы женщины, и за кружкой пива – если мужчины. А теперь, друзья, – добавила она, перейдя от строгого тона к вежливому, – я буду вам признательна, если возьмете свои бидоны и разойдетесь. У меня сегодня гости, а из-за вас к дому ни пройти, ни проехать.

Йоркширцы упрямы, их трудно заставить что-либо сделать, зато можно уговорить. Через пять минут двор опустел.

– Благодарю вас, друзья, и до встречи, – сказала им вслед Шерли, запирая ворота.

Пусть попробует какой-нибудь кокни высмеять манеры йоркширцев! По сути своей большинство этих парней и девушек из Уэст-Райдинга – джентльмены и леди до мозга костей. Лишь претенциозность и тщеславие так называемых аристократов могут превратить их в бунтовщиков.

Шерли и Каролина прошли через черный ход в кухню, а оттуда в просторный холл. Навстречу им по дубовой лестнице почти бегом спустилась мисс Прайер. Она была чрезвычайно взволнована, обычно румяное лицо побледнело, взгляд всегда спокойных голубых глаз растерянно блуждал. Тем не менее она сдержала бессвязные восклицания и не пустилась в путаный торопливый рассказ о том, что случилось. Ночью, да и сейчас, утром, мисс Прайер испытывала главным образом недовольство собой за то, что не смогла держаться достаточно хладнокровно и твердо, как того требовали обстоятельства.

– Знаете, – начала она дрожащим голосом, стараясь, однако, избежать преувеличений, – нынешней ночью толпа мятежников напала на фабрику мистера Мура. Мы отсюда ясно слышали выстрелы и шум, никто не сомкнул глаз. Ужасная ночь! С утра поднялась суматоха, люди приходят и уходят, слуги ждут приказов, а я и не знаю, что им сказать. Мистер Мур прислал за едой и питьем для солдат и других защитников фабрики, а еще просил передать что-нибудь для раненых, однако я не осмелилась взять на себя ответственность и дать распоряжения. Боюсь, что промедление нежелательно, но это не мой дом и я ничего не могла сделать, ведь вас, дорогая мисс Килдар, не было.

– Значит, им не послали ни еды, ни питья? – спросила Шерли. Выражение ее лица, до этой минуты благожелательное и спокойное, даже когда она разговаривала с собравшимися на дворе людьми, изменилось и стало вдруг грозным.

– Нет, мисс Килдар.

– Даже раненым? Ни вина, ни простыней, ни матрацев?

– Нет. Не знаю, правда, что сделала мисс Джилл, но я не посмела распорядиться вашей собственностью и послать провизию солдатам. Представляю, сколько нужно еды, чтобы накормить целую роту! Я не спросила, сколько их всего, но разве могла я позволить им опустошить дом? Я хотела сделать как лучше, однако, признаю, не все толком поняла.

– Что ж тут непонятного? Солдаты рисковали жизнью, защищая мою собственность. Полагаю, они имеют право на мою благодарность. А раненые – такие же люди, как мы с вами, и мы должны им помочь. – Шерли повернулась и громко закричала: – Миссис Джи-и-ил!

Пронзительный вопль проник через толстые дубовые двери холла и кухни и оказался намного действеннее любого звонка. Миссис Джилл, которая в это время замешивала хлеб, примчалась в ту же минуту, не посмев задержаться, даже чтобы соскоблить с рук тесто или стряхнуть с передника муку. Хозяйка никогда не звала слуг подобным тоном, разве только однажды, когда увидела, как ее любимец Варвар сцепился с двумя здоровенными дворнягами, каждая из которых была с него ростом и почти такая же свирепая. Возчики, их хозяева, стояли рядом, науськивая своих собак на Варвара. Тогда-то Шерли и позвала Джона, да таким зычным и пронзительным криком, словно настал день Страшного суда, а потом, не дожидаясь, когда Джон явится, выскочила из дому, даже не надев шляпки. Сообщив возчикам, что в них человеческого не больше, чем в сцепившихся и катавшихся в пыли собаках, а может, и еще меньше, Шерли обхватила за толстую шею самого большого пса, который вонзил клыки в морду Варвара, едва не вырвав тому глаз, и принялась оттаскивать от залитого кровью любимца. На помощь прибежали еще пять или шесть человек, но Шерли никого не поблагодарила.

– Будь они хорошими людьми, давно бы примчались! – заметила она и больше не проронила ни слова.

Шерли просидела тогда до самого вечера перед камином в гостиной, ухаживая за Варваром, который, весь израненный, лежал на подстилке у ее ног. Она украдкой плакала над ним, шепча самые ласковые утешения, и старый, покрытый шрамами пес отзывался на ее нежный голос, прекращал зализывать кровоточащие ссадины, и его язык благодарно проходился по руке или туфле хозяйки. Что же касается Джона, то он надолго попал в немилость к Шерли.

Помня об этом случае, миссис Джил примчалась, по ее словам, «вся дрожа». Мисс Килдар принялась расспрашивать ее и коротко отдавать приказы. Ей претила мысль, что в такую минуту ее, владелицу Филдхеда, могут упрекнуть в бессердечности и скупости. Сердце Шерли стучало, грудь под покровом шелка и кружев бурно вздымалась.

– Когда приходил человек с фабрики?

– Менее часа назад, – ответила экономка, пытаясь успокоить хозяйку.

– Вы бы еще сказали, что и суток не прошло! Наверняка они уже обратились к кому-нибудь другому! Сейчас же пошлите человека на фабрику: пусть передаст, что все мое имущество к услугам мистера Мура, мистера Хелстоуна и солдат. Не медлите!

Пока экономка выполняла распоряжение, Шерли стояла у окна, молчаливая и неприступная. Явилась миссис Джилл, и только тогда Шерли повернулась. От мучительного беспокойства на ее бледных щеках проступили красные пятна, темные глаза гневно пылали.

– Велите погрузить на телеги то, что есть в кладовой и винном погребе, и отправьте в лощину. Если не хватит мяса или хлеба, сходите к мяснику и булочнику и попросите прислать все, что у них есть. Впрочем, я сама этим займусь.

Она вышла.

– Все будет хорошо, через час она остынет, – шепнула Каролина миссис Прайер. – Ступайте к себе наверх и постарайтесь успокоиться, – добавила она. – Уже к вечеру Шерли будет винить во всем только себя.

Добрые слова мисс Хелстоун немного утешили расстроенную пожилую даму. Каролина проводила миссис Прайер до ее комнаты и пообещала зайти, когда все уладится, а потом пошла узнать, не нужно ли где помочь. Оказалось, что помощь нужна, да еще как! Слуг в Филдхеде было мало, и хозяйка нашла дело для всех, включая себя. Каролина принялась помогать экономке и служанкам, напуганным суровостью Шерли, и вскоре мягкое добродушие и расторопность мисс Хелстоун принесли плоды: успокоили хозяйку и приободрили ее помощниц. Поймав случайный взгляд и улыбку Каролины, Шерли не удержалась и улыбнулась в ответ. Каролина в это время поднималась с тяжелой корзиной из погреба.

– Как тебе не стыдно! – воскликнула Шерли, бросаясь к подруге. – Ты надорвешься!

Она отобрала у Каролины корзину и сама вынесла во двор. Когда Шерли вернулась, облако ее гнева растаяло, а молнии в глазах погасли. Она вновь стала веселой и приветливой, и держалась даже чуть мягче обычного – видимо, стыдилась за недавнюю вспышку несправедливой злости.

Шерли внимательно следила за погрузкой провизии на телегу, когда во двор вошел некий джентльмен. Он приблизился, и только тогда Шерли наконец его заметила.

– Надеюсь, мисс Килдар сегодня в добром здравии? – осведомился он, всматриваясь в ее все еще пылающее лицо.

Бросив на гостя взгляд, Шерли не ответила и вновь занялась своим делом, скрывая мелькнувшую на губах довольную улыбку. Джентльмен повторил свое приветствие, слегка наклонившись вперед, чтобы его услышали.

– Вполне, насколько это возможно, – ответила Шерли. – И я вижу, что мистер Мур тоже чувствует себя неплохо. По правде говоря, я не слишком за него волновалась, небольшая неприятность слегка его проучила бы. Его поведение было… странным, пока у меня нет времени подобрать более точное определение. Кстати, могу ли я спросить, что привело его сюда?

– Ваш человек только что передал нам с мистером Хелстоуном, что вы отдаете в наше распоряжение все съестное Филдхеда. Нас поразила столь безграничная щедрость, и мы решили, что вы взяли на себя слишком много хлопот. Как я вижу, наше предположение небеспочвенно. Нас там не целый полк, а лишь шестеро солдат и столько же штатских. Поэтому позвольте мне слегка урезать эти слишком обильные запасы провизии.

Мисс Килдар покраснела, смеясь над своей чрезмерной щедростью и ошибкой в расчетах. Мур тоже рассмеялся, правда, тихо, и стал негромко распоряжаться. Корзину за корзиной сгружали с телеги, бутылку за бутылкой отправляли обратно в погреб.

– Непременно расскажу об этом мистеру Хелстоуну, – произнес он. – Отличная тема для проповеди! Из вас, мисс Килдар, получился бы отменный поставщик для армии! Все как я предполагал!

– Вы должны меня благодарить, а не высмеивать! – воскликнула она. – А что я, по-вашему, должна была делать? Откуда мне знать, сколько вас там и сильно ли проголодались? Я думала, что нужно снабдить едой человек пятьдесят, не меньше. Вы же мне ничего не сказали, а когда речь идет о провианте для солдат, вполне естественно предположить, что его потребуется довольно много.

– Согласен, – кивнул Мур, бросив на смущенную Шерли пристальный взгляд. – А теперь, – обратился он к возчику, – отвези то, что осталось, в лощину. Груз теперь легче, чем тот, что приготовила для тебя мисс Килдар.

Когда телега с грохотом выехала со двора, Шерли, набравшись духу, спросила, что стало с ранеными.

– Из наших никто не пострадал, – ответил Мур.

– Вы сами ранены, у виска, – раздался торопливый, тихий голос Каролины, которая до сей минуты пряталась от Мура за дверью, в тени массивной фигуры миссис Джилл. – Вам очень больно?

– Почти нет, не больнее укола иголкой при шитье.

– Дайте взглянуть, откиньте волосы.

Сняв шляпу, Мур выполнил ее просьбу. Лишь узкая полоска ткани пересекала его лоб. Каролина кивнула, показывая, что удовлетворена осмотром, и снова укрылась в тени.

– Откуда она узнала, что меня ранили? – поинтересовался Мур.

– По слухам, не иначе, – ответила Шерли. – Не стоило бы ей о вас беспокоиться, только очень уж она добра! А что до меня, так я думала о ваших жертвах, когда спрашивала о раненых. Ваши противники сильно пострадали?

– Убит один из мятежников или «жертв», как вы их называете, а еще шестеро ранены.

– Что вы с ними сделали?

– То, что вы наверняка одобрите: оказали им врачебную помощь и хотим отвезти в Стилбро, как только найдем пару фургонов и чистую солому.

– Солому! Вам нужны тюфяки и простыни! Я немедленно отправлю свою карету со всем необходимым, и уверена, что мистер Йорк сделает то же самое.

– Вы угадали, он уже пообещал. Миссис Йорк, которая, как и вы, похоже, считает бунтовщиков мучениками, а меня и особенно мистера Хелстоуна – убийцами, сейчас наверняка укладывает в карету перины, подушки, одеяла и прочее. «Жертвы» не останутся без присмотра, обещаю. Мистер Холл, ваш любимый пастырь, сидит с ними с шести часов утра, подбадривает, молится и даже ухаживает за ними, как заправская сиделка. А добрая приятельница Каролины мисс Эйнли, эта неприметная старая дева, прислала нам почти столько же полотна и корпии, сколько другая леди собиралась прислать вина и мяса.

– Прекрасно! А где ваша сестра?

– В полной безопасности: я заранее отправил ее к мисс Манн. Сегодня утром они обе уехали на воды в Уормвуд-Уэллс, и пробудут там несколько недель.

– Точно так же мистер Хелстоун отправил меня к себе домой, чтобы я осталась с Каролиной! И конечно, вы, джентльмены, считаете себя большими умниками, с чем вас и поздравляю. Надеюсь, эта мысль доставит вам истинное наслаждение. Вы так проницательны, так дальновидны, но, увы, не всеведущи. У вас под носом происходит нечто, о чем вы не имеете ни малейшего понятия. Впрочем, так и должно быть, иначе мы, женщины, лишимся изысканного удовольствия дурачить вас. Да, мой друг, можете сколько угодно вглядываться в мое лицо, но так и не узнаете, о чем я думаю.

Судя по виду Мура, он ничего не понимал.

– Вы ведь считаете меня опасной представительницей слабого пола, не так ли?

– По крайней мере, необычной.

– А Каролина – она тоже особенная?

– Да, по-своему.

– Что значит «по-своему»?

– Вы знаете ее не хуже меня.

– Да, и могу с уверенностью сказать, что в ней нет ни капли эксцентричности, ее легко подчинить своей воле. Вы согласны со мной?

– Это зависит…

– Во всяком случае, она-то уж воплощенная женственность, правда?

– Почему именно Каролина? Или вы считаете себя в этом отношении полной ее противоположностью?

– Похоже, так считаете вы, но дело не в этом. В Каролине нет ничего мужского, да и к числу так называемых «женщин с норовом» она не относится.

– Тем не менее я видел, что и она порой горячится.

– Разве это настоящее пламя? Так, трепетный огонек, который чуть вспыхнет и тут же погаснет…

– А Каролина остается, напуганная собственной дерзостью. Впрочем, ваше описание подойдет не только ей.

– Я хочу лишь сказать, что даже Каролина, какой бы мягкой, послушной и наивной ни была, вполне способна противостоять самому мистеру Муру.

– Так, что это вы с ней делали? – внезапно спросил он.

– Вы уже завтракали?

– У вас появились секреты?

– Если вы проголодались, миссис Джилл вас накормит. Идите в дубовую гостиную и позвоните: вас обслужат не хуже, чем на постоялом дворе. Или, если хотите, возвращайтесь к себе.

– К сожалению, у меня нет выбора: я должен вернуться. До свидания! Увидимся, как только я освобожусь.

Глава 21. Миссис Прайер

Пока Шерли беседовала с Муром, Каролина поднялась к миссис Прайер и нашла пожилую даму в расстроенных чувствах. Миссис Прайер ни за что бы не признала, что ее оскорбили резкие слова мисс Килдар, но было видно, как она страдает. Казалось, ей безразлична ласковая внимательность, с которой Каролина старалась ее успокоить, однако девушка хорошо знала миссис Прайер и понимала, что та чувствует заботу, ценит и находит в ней утешение.

– Мне недостает уверенности в себе и решительности, – наконец произнесла миссис Прайер. – И всегда не хватало этих качеств. Однако я полагала, что мисс Килдар уже достаточно хорошо знает мой характер и понимает, как я стараюсь принять правильное решение, устроить все наилучшим образом. Такое необычное требование озадачило меня, тем более после беспокойной ночи. Я не осмелилась действовать от имени мисс Килдар. Надеюсь, моя нерешительность не принесла вреда.

В полуоткрытую дверь осторожно постучали.

– Каролина, иди сюда! – позвал тихий голос.

Мисс Хелстоун вышла. За дверью на галерее ждала Шерли. Она стояла с пристыженным и сокрушенным видом, как раскаивающийся ребенок.

– Как миссис Прайер? – спросила она.

– В подавленном настроении, – ответила Каролина.

– Я вела себя ужасно! Мне так стыдно, что я была с ней резка и несправедлива! – призналась Шерли. – Набросилась на нее, хотя бедняжку не в чем упрекнуть, разве что в излишней добросовестности. Скажи ей, что я искренне сожалею и прошу прощения!

Каролина с удовольствием выполнила эту просьбу. Миссис Прайер встала и подошла к двери. Как и все скромные люди, компаньонка не любила сцен, они внушали ей ужас. Дрогнувшим голосом она позвала:

– Входите, дорогая!

Шерли стремительно вбежала в комнату, бросилась на шею миссис Прайер и, горячо ее целуя, воскликнула:

– Вы непременно должны меня простить! Я не вынесу, если мы поссоримся!

– Мне нечего прощать, – ответила миссис Прайер. – Считайте, что все забыто. Я просто окончательно убедилась, что не могу принимать серьезных решений.

Как Шерли и Каролина ни старались убедить пожилую даму в обратном, она осталась с этим тяжелым чувством. Миссис Прайер могла простить своей воспитаннице что угодно, себе же не прощала ничего.

В тот день у мисс Килдар не оставалось ни минуты покоя, вот и теперь ее позвали вниз. Первым приехал мистер Хелстоун. Шерли встретила священника весьма радушно, однако тут же осыпала упреками. Он ожидал и того и другого, но, будучи в превосходном расположении духа, принял все благосклонно.

Мистер Хелстоун пробыл у мисс Килдар недолго и ни разу не вспомнил о племяннице: бунтовщики, фабрика, мировые судьи и сама мисс Килдар полностью заняли его мысли, не оставив места для родственных связей. Священник упомянул о том, какую роль в защите фабрики сыграл он сам и его помощник.

– Весь гнев фарисеев падет на наши головы за участие в этом деле, – заявил Хелстоун, – но я не страшусь наветов. Я находился там, чтобы поддержать закон и выполнить долг мужчины и британца, который в моем понимании совпадает с долгом священнослужителя в его наивысшем значении. Ваш арендатор Мур заслужил мое одобрение, – продолжил он. – Трудно найти более хладнокровного и целеустремленного командира. Кроме того, Мур показал себя человеком здравомыслящим и предусмотрительным: он не только тщательно подготовился к нападению, но и сумел воспользоваться победой, не злоупотребляя своей силой и властью. Некоторые из мировых судей сейчас до смерти напуганы и, подобно всем трусам, склоняются к жестокости, однако Мур сдерживает их с поразительным благоразумием. До сих пор в округе его сильно недолюбливали, но, помяните мое слово, теперь общественное мнение изменится в его пользу. Люди поймут, что ошибались, и поспешат загладить свою вину, а сам Мур увидит, что его оценили по достоинству, и станет еще любезнее, чем прежде.

Мистер Хелстоун хотел закончить полушутливым, полусерьезным предупреждением о том, что ходят слухи о пристрастном отношении мисс Килдар к талантливому арендатору, но его речь прервал звонок у дверей, возвестивший о прибытии нового гостя. Едва седовласый пожилой джентльмен со свирепым выражением лица и презрительным взором вошел в комнату, как священник схватил шляпу, наспех попрощался с мисс Килдар и немедленно удалился, удостоив посетителя лишь суровым кивком.

Мистер Йорк пребывал в дурном настроении и говорил о событиях минувшей ночи, не стесняясь в выражениях, на чем свет стоит ругал Мура, судей, солдат и главарей бунтовщиков, в общем, досталось всем. Однако самые выразительные эпитеты – несомненно, подлинные жемчужины йоркширского диалекта! – он приберег для священников, посмевших вступить в сражение, этих «кровожадных порождений дьявола», то есть Хелстоуна и его помощника. По словам мистера Йорка, чаша преступлений церковников уже переполнилась.

– Теперь им не отвертеться! – заявил он. – До чего дошло: священнослужители снюхались с солдатами, берутся за пули и порох и убивают людей, которые намного лучше их самих!

– А что бы стало с Муром, если бы никто ему не помог? – спросила Шерли.

– Он сам заварил эту кашу, сам бы и расхлебывал!

– То есть вы оставили бы его одного сражаться с целой толпой? Мур, конечно, не из робких, но что сможет сделать один человек, пусть даже отчаянной храбрости, против двух сотен?

– У него были солдаты, эти несчастные рабы, которые всегда готовы за деньги пролить свою и чужую кровь.

– Вы оскорбляете военных так же, как и священников. Для вас все, кто носит красные мундиры, – позор нации, а те, кто облачен в черные одежды, – отпетые мошенники. По-вашему, мистер Мур поступил дурно, позвав солдат, и еще хуже, когда принял помощь других. Неужели вы считаете, что ему следовало отдать свою фабрику и собственную жизнь в руки разъяренных безумцев, а мистер Хелстоун и остальные джентльмены нашего прихода тем временем должны были спокойно смотреть, как рушат фабрику и убивают ее владельца?

– Если бы с самого начала Мур вел себя с рабочими так, как полагается доброму хозяину, они бы его не возненавидели.

– Вам легко говорить! – воскликнула Шерли, желая защитить своего арендатора. – Ваш род живет в Брайрменсе очень давний, вас самого люди знают уже пятьдесят лет, да и вы изучили их обычаи, предрассудки и предпочтения. У вас нет затруднений с тем, чтобы всем угодить и никого не обидеть! А мистер Мур приехал в наши края недавно, у него нет друзей, он беден и может рассчитывать лишь на собственные силы, талант, честность и трудолюбие. Его вина в том, что, сдержанный от природы, он молчалив и не может держаться свободно и шутливо с малознакомыми крестьянами, как это делаете вы со своими земляками. Тоже мне преступление! Или Мур совершил непростительную оплошность, когда ввел усовершенствования на фабрике сразу, никого не спросив, а не постепенно, как мог бы себе позволить богатый предприниматель? Неужели за эти промахи его нужно отдать на растерзание толпе? Неужели у него нет права защищаться? И неужели тех, у кого в груди бьется сердце настоящего мужчины – а у мистера Хелстоуна, что бы вы о нем ни говорили, именно такое сердце! – следует объявить злодеями только за то, что они поддержали Мура, осмелились помочь одному человеку против двухсот?

– Ладно, ладно, успокойтесь, – промолвил мистер Йорк, улыбаясь запальчивости, с которой мисс Килдар сыпала вопросами.

– Успокоиться? Неужели я должна выслушивать откровенный вздор, да к тому же опасный? Ну уж нет. Знаете, мистер Йорк, вы мне нравитесь, но ваши взгляды просто отвратительны! Эта болтовня – извините, но я повторю эти слова, – эта болтовня о солдатах и священнослужителях оскорбляет мой слух. Смехотворные, бессмысленные вопли любого сословия, будь то аристократия или простой народ, направленные против другого сословия, неважно, духовенства или армии, любая несправедливость по отношению к любому человеку, будь то монарх или нищий, мне глубоко противны. Терпеть не могу распри, ненависть между партиями и тиранство, притворяющиеся либерализмом. Я отрекаюсь от всего этого. Вы считаете себя филантропом, поборником справедливости и защитником свободы, но вот что я вам скажу: мистер Холл, священник из Наннели, делает для людей и для свободы гораздо больше, чем Хайрам Йорк, реформатор из Брайрфилда.

Ни одному мужчине мистер Йорк не позволил бы разговаривать с ним в подобном тоне, да и далеко не всем женщинам тоже, но Шерли была искренна и хороша собой, а ее непритворный гнев казался ему забавным. Кроме того, в глубине души ему было приятно слышать, как она защищает своего арендатора, – мы уже упоминали, что мистер Йорк принимал заботы Роберта Мура близко к сердцу. А еще он знал, что может легко поквитаться с Шерли за упреки, если только захочет: достаточно одного слова, и ее гнев исчезнет, нежные щеки и лоб зардеются смущенным румянцем, а сверкающие глаза скроет тень опущенных век и ресниц.

– Ну, что еще скажете? – осведомился мистер Йорк, воспользовавшись мгновением, когда Шерли замолчала, чтобы перевести дух.

Похоже, она еще не остыла и данная тема по-прежнему владела ее мыслями.

– Да, мистер Йорк, я скажу! – ответила Шерли, меряя шагами дубовую гостиную. – Ваши взгляды, как и взгляды политиков, выступающих за крайние меры, допустимы лишь для тех, кто не занимает ответственных постов. Это не больше, чем оппозиционность, повод для разговоров, болтовня, какой не суждено воплотиться в действие! Если бы завтра вы стали премьер-министром Англии, то сразу бы отказались от подобных воззрений. Вот вы осуждаете Мура за то, что он защищал свою фабрику, но разве на его месте вы, руководствуясь совестью и здравым смыслом, не поступили бы так же? Вы порицаете мистера Хелстоуна за все, что он делает. Да, у него есть недостатки, порой он ошибается, но чаще всего поступает правильно. Будь вы священником Брайрфилда, то сами бы убедились, насколько трудно поддерживать и направлять любую деятельность на пользу прихода и прихожан, как это делал ваш предшественник. Вот интересно, почему люди не могут справедливо относиться к самим себе и к ближним? Когда я слышу, как мистер Мэлоун и мистер Донн рассуждают об авторитете церкви, о достоинстве и правах духовенства, о почтении, которое им следует оказывать только потому, что они служители церкви, слышу их мелочные и злобные выпады против диссентеров[84], когда наблюдаю их глупую завистливость и предвзятость, когда их болтовня о порядках, традициях и суевериях звучит в моих ушах, когда я вижу, с каким презрением они относятся к беднякам и как пресмыкаются перед богачами, тогда я думаю, что не все ладно у нашей церкви, и она сама, и ее сыны одинаково нуждаются в обновлении. Я отворачиваюсь от башен величественных соборов и шпилей деревенских церквушек с огорчением – да, оно похоже на то, что испытывает церковный староста, когда ему надо бы побелить свой храм, а денег на известь не хватает, – и вспоминаю ваши жестокие насмешки над «жирными епископами», «изнеженными священниками», «старушкой церковью» и так далее. Вспоминаю вашу нетерпимость к отличающимся от вас, то, как вы огульно осуждаете людей и сословия в целом, не делая скидки ни на соблазны, ни на жизненные обстоятельства, и тогда, мистер Йорк, меня охватывает сомнение: неужели нет людей, настолько милосердных, разумных и справедливых, что им можно было бы доверить нелегкую задачу по преобразованию и улучшению? Вы-то уж точно к ним не относитесь.

– У вас неверное представление обо мне, мисс Шерли. Вы никогда не высказывались так откровенно!

– Не представлялось возможности. Но я сидела на табурете Джесс возле вашего кресла в Брайрменсе и долгими вечерами в волнении слушала ваши речи, то восхищаясь ими, то негодуя. По моему мнению, сэр, вы замечательный старый йоркширец, и я горжусь, что родилась с вами в одном графстве и в одном приходе. Вы правдивы, прямолинейны и независимы, как подводная скала, но вместе с тем суровы, грубы, узколобы и безжалостны.

– Только не с бедняками, девочка, и не с кроткими духом, а лишь с надменными гордецами.

– А разве у вас есть право, сэр, делать подобные различия? Нет на свете более гордого или надменного человека, чем вы сами! Вы запросто говорите с теми, кто ниже вас по положению, но завидуете тем, кто выше, и держитесь с ними заносчиво и горделиво, не соблюдая обычной вежливости. Да что говорить, вы все одинаковы! Хелстоун такой же гордец, обремененный предрассудками. Мур, хотя он справедливее и учтивее вас обоих, тоже высокомерен, суров и, в общепринятом понимании, эгоист. Как хорошо, что еще встречаются люди вроде мистера Холла – с широкой и доброй душой, способные любить все человечество и прощать других, тех, кто богаче, успешнее или обладают большей властью, чем они сами. Может, этим людям не достает оригинальности, у них нет такой силы воли, как у вас, зато они всегда готовы поддержать своих близких.

– Так когда ждать этого события? – поинтересовался мистер Йорк вставая.

– Какого события?

– Свадьбы.

– Чьей?

– Конечно, Роберта Жерара Мура, эсквайра, владельца дома в лощине, и мисс Килдар, дочери и наследницы покойного мистера Чарлза Кейва Килдара из поместья Филдхед.

Покраснев, Шерли уставилась на мистера Йорка: впрочем, пламя в ее глазах не погасло, а, наоборот, запылало еще ярче.

– Так вот как вы мне решили отомстить, – медленно произнесла она, а затем спросила: – Неужели это неподходящая партия для дочери покойного Чарлза Кейва Килдара?

– Девочка моя, Мур – настоящий джентльмен, его род такой же старинный и благородный, как мой или ваш.

– Неужели для нас с вами так важна древность рода? И есть ли у нас фамильная гордость, если по крайней мере одного из нас считают республиканцем?

Йорк поклонился и не проронил ни слова, но в его глазах мелькнуло сомнение. Да, у него есть фамильная гордость.

– Мур, несомненно, джентльмен, – повторила Шерли, грациозно вскидывая голову.

Слова так и рвались с языка мисс Килдар, однако она сдержалась, не желая давать им воли. Впрочем, ее взгляд был едва ли не выразительнее любых слов, но как Йорк ни старался, не смог его прочитать. Он видел в глазах мисс Килдар пылкую поэму к сожалению, непереводимую. Ясно было одно: это не обычный рассказ или внезапный всплеск чувств и уж точно не заурядное признание в любви; нет, здесь таилось нечто иное, более глубокое и сложное. Но что именно? Мистер Йорк понял, что его маленькая месть не удалась и Шерли торжествует. Ей удалось озадачить его, и теперь она наслаждалась создавшимся положением, а не он.

– Если Мур – джентльмен, а вы – леди, значит…

– Значит, в нашем союзе нет неравенства?

– Нет.

– Благодарю за одобрение. Вы же согласитесь стать моим посаженным отцом, когда я соберусь поменять фамилию Килдар на фамилию Мур?

Мистер Йорк промолчал, с недоумением глядя на Шерли и не понимая, шутит она или говорит всерьез. У нее явно имелась какая-то цель: за подвижными чертами ее лица скрывалось добродушное поддразнивание вперемешку с ироничной насмешкой.

– Я вас не понимаю, – произнес мистер Йорк отворачиваясь.

Шерли рассмеялась:

– Сэр, вы не одиноки! Впрочем, вполне достаточно, если меня поймет мистер Мур, не так ли?

– Отныне дела Мура меня не интересуют, я не хочу ничего о них знать или слышать.

Внезапно Шерли осенило. Лицо ее изменилось, как по волшебству, глаза вдруг потемнели, а черты застыли и посуровели.

– Признавайтесь, вас просили поговорить со мной? – воскликнула она. – Вы расспрашиваете меня как чье-то доверенное лицо?

– Боже упаси! Если кто-нибудь решит взять вас в жены, пусть сам о себе позаботится! Приберегите свои вопросы для Роберта, я больше не буду отвечать. До встречи, девочка!

День был хороший, по крайней мере ясный: пушистые облака слегка закрывали солнце, холмы затянуло легкой голубоватой дымкой, непохожей, однако, на холодный сырой туман. Пока Шерли принимала посетителей, Каролина уговорила миссис Прайер надеть шляпку и накинуть летнюю шаль, после чего обе дамы отправились на прогулку к дальнему концу лощины.

Здесь склоны долины сближались, образуя заросший кустами и чахлыми дубками овраг, по дну которого бежал ручей, извиваясь между крутыми берегами, плескаясь по камням, продираясь сквозь узловатые корни деревьев, журча, пенясь и словно что-то бормоча. В этом месте, в полумиле от фабрики, царило глубокое уединение. Оно ощущалось во всем: в тени нетронутых деревьев, в щебете птиц, которые нашли приют в их кронах. Здесь не отыщешь исхоженных троп; судя по свежести лесных цветов и трав, тут почти не ступала нога человека. Густые кусты шиповника выглядели так, будто они расцветали и увядали в уединении под бдительным присмотром, как в гареме восточного владыки. Кое-где виднелась нежная лазурь колокольчиков, а жемчужно-белые головки каких-то других цветов рассыпались в траве скромным подобием небесных созвездий.

Миссис Прайер любила тихие прогулки и всегда избегала оживленных дорог, ища окольные и уединенные тропы. В полном одиночестве гулять ей не нравилось, поскульку ее пугала возможная встреча с кем-то, кто своей надоедливостью испортит удовольствие от одиноких блужданий, но с Каролиной она ничего не боялась. Когда, оставив позади шум и суету людского жилища, она вместе со своей единственной спутницей входила в спокойные чертоги природы, в душе пожилой компаньонки происходила чудесная перемена, отражавшаяся во всем ее облике. С Каролиной – и только с ней одной! – миссис Прайер словно освобождалась от некоего бремени, лицо светлело, а мысли избавлялись от оков. Лишь с Каролиной она бывала весела, а порой даже нежна, охотно делилась своими знаниями и опытом, и тогда можно было понять, какую жизнь ей довелось прожить, какое образование она получила, насколько развит ее ум и как ранима душа.

В тот день, к примеру, во время прогулки миссис Прайер рассказывала своей юной спутнице о птицах, певших на деревьях, объясняла, к какому виду относится та или иная щебетунья, описывала их привычки и особенности. Похоже, она хорошо знала растительный и животный мир Англии: все цветы вдоль тропы были ей знакомы. Каждая былинка, пробивающаяся среди камней или выглядывающая из трещин старых оград, растения, которые Каролина прежде не замечала, вдруг обрели собственное название и определение. Чувствовалось, что миссис Прайер досконально изучила природу английских полей и лесов.

Дойдя до верхнего конца оврага, дамы уселись на серый замшелый камень у подножия крутого зеленого холма. Миссис Прайер заговорила об окрестностях, о том, как они выглядели много лет назад, вспомнила о происшедших здесь переменах, сравнила это место с другими частями Англии, неосознанно проявляя в своем безыскусном описании чувство прекрасного и умение ценить как изысканное, так и обыденное. Благодаря способности миссис Прайер сравнивать дикую природу с возделанными полями, а великое с малым, повествование напоминало прелестный рисунок, скромный, но тем не менее очаровательный.

Каролине нравилось слушать свою спутницу, и это почтительное внимание, восторженное, но ненавязчивое, нашло отклик в душе миссис Прайер, оживило черты пожилой дамы. Наверное, она, некрасивая и малообщительная, редко встречала в тех, кого могла бы полюбить, такую искреннюю симпатию и обожание. Вне всякого сомнения, ее радовало то, что юная девушка, к которой она сама, судя по оживленному выражению лица и глаз, испытывала нежное расположение, относится к ней как к наставнице и другу.

Миссис Прайер наклонилась к Каролине, отвела с ее лба светло-каштановый завиток, выбившийся из прически, и произнесла с чуть большей участливостью, чем обычно себе позволяла:

– Надеюсь, этот ласковый ветерок с холмов пойдет вам на пользу, Каролина. Мне бы хотелось увидеть румянец на ваших щеках, но, может, вы всегда так бледны?

– Раньше у меня были румяные щеки, – с улыбкой ответила мисс Хелстоун. – Помню, пару лет назад на меня из зеркала смотрело совсем другое лицо, круглое и розовое. Впрочем, в юности, – добавила эта восемнадцатилетняя девушка, – все мы легкомысленны и считаем, будто жизнь полна радости.

– Неужели в вашем возрасте вы уже тревожитесь о будущем? – удивилась миссис Прайер, с трудом преодолевая мучительную застенчивость, которая даже сейчас не позволяла ей открыто интересоваться чужими тайнами. – Не надо! Пусть завтрашний день сам позаботится о себе.

– Истинная правда, дорогая миссис Прайер, будущее меня совсем не волнует. Порой печали дня нынешнего столь тяжелы, что я мечтаю от них избавиться.

– Эти… печали дня нынешнего… ваш дядя, возможно, не… вам трудно понять… он не ценит…

Миссис Прайер не закончила свою бессвязную речь: у нее не хватило духу спросить, не слишком ли строг мистер Хелстоун к своей племяннице, однако Каролина все поняла.

– Дело вовсе не в этом! – восклинула она. – Мы с дядей прекрасно ладим и никогда не ссоримся, да и слишком строгим его не назовешь: он меня не ругает. Порой мне хочется, чтобы хоть одна живая душа любила меня, но не могу сказать, что страдаю от дядиной холодности. В детстве мне не хватало внимания, лишь слуги были добры со мной, однако к равнодушию людей со временем привыкаешь и начинаешь относиться к ним безразлично. Дядя не слишком жалует женский пол и любезен только с теми дамами, которых встречает в обществе. Он не изменится, да я и не хочу, чтобы дядя менялся. Если бы он вдруг стал со мной ласков, я бы удивилась и испугалась. Но знаете, миссис Прайер, дома я не живу, а прозябаю. Проходят дни и часы, я постоянно занята, только разве это жизнь? Я просто влачу безрадостное существование. С тех пор как вы с мисс Килдар приехали сюда, я стала… я чуть было не сказала «счастливее», но это не так.

Каролина замолчала.

– Отчего же? Разве вы не любите мисс Килдар?

– Очень люблю. Я люблю Шерли и восхищаюсь ею, но нынешние обстоятельства крайне мучительны для меня. Не могу объяснить причину, но я бы с радостью отсюда уехала и все забыла.

– Когда-то вы говорили мне, что хотите стать гувернанткой, и, если помните, я не одобрила вашу идею. Почти всю свою жизнь я прослужила гувернанткой и считаю, что мне повезло встретить мисс Килдар. Я легко справлялась со своими обязанностями благодаря ее талантам и доброму нраву, однако в молодости, до того как вышла замуж, мне довелось перенести немало тяжких испытаний. Я бы не хотела, чтобы на вашу долю выпало нечто подобное. Мне пришлось работать в семье с высокими претензиями. Все члены того семейства считали, что они, будучи аристократами, умом превосходят остальных людей и являются «кладезем христианских добродетелей», и что они духовно преобразились, а их разум необыкновенно дисциплинирован. Мне сразу дали понять, что я им «не ровня», и нечего рассчитывать на их «благорасположение». Они считали меня «обузой и помехой», и даже не скрывали этого. Вскоре я обнаружила, что мужчины относятся ко мне как к «падшей женщине», кому «не следует оказывать знаки внимания как дамам из общества», и которой «хватает наглости вечно путаться под ногами». Женщины, в свою очередь, считали меня «занудой», а слуги открыто презирали, хотя я до сих пор не знаю, за что. Мне говорили, что «как бы ни любили меня мои подопечные и какую бы глубокую привязанность к ним ни испытывала я, мы никогда не станем друзьями». Мне намекали, что я «должна жить одна и никогда не пересекать невидимую, но определенную грань между мной и моими нанимателями». В их доме я вела замкнутую и тяжелую жизнь, лишенную радости. Ужасная подавленность и всепоглощающее чувство одиночества и бесприютности, вызванное подобным отношением, не могли не сказаться на моем здоровье, и я заболела. Хозяйка дома лишь холодно заметила, что я просто «жертва уязвленного тщеславия». Намекнула, что если я не попытаюсь усмирить «богопротивное недовольство», не перестану «роптать против божественного предназначения» и не научусь принимать свое положение с должным смирением, мой разум «разобьется о скалу болезненного самомнения», и я скорее всего умру в лечебнице для душевнобольных. Я ничего не ответила миссис Хардман – возражения ни к чему бы не привели, – но однажды высказала свои мысли ее старшей дочери, и та признала, что в положении гувернантки есть свои трудности. «Конечно, гувернанткам приходится порой нелегко, но так и должно быть!» – заявила она с таким важным видом, что я до сих пор вспоминаю об этом с усмешкой. По мнению мисс Хардман, гувернантки всегда должны держаться изолированно, и она не видит причины и не имеет желания что-либо менять, поскольку это противоречит английским привычкам и традициям. «Это единственное средство сохранять дистанцию, как того требуют порядки и устои приличного английского дома», – добавила она.

Помню, я только вздохнула, когда мисс Хардман поднялась, чтобы выйти, однако она услышала мой вздох, повернулась и сурово добавила: «Мисс Грей, вы в полной мере унаследовали худший грех падшей души – грех гордыни. Вы горды и неблагодарны. Мама платит вам хорошее жалованье, и будь у вас хоть капля здравого смысла, вы бы с благодарностью смирились со своими обязанностями, какими бы скучными и утомительными они ни являлись, ведь за них вам щедро платят».

Моя милая мисс Хардман была необычайно здравомыслящей юной леди выдающихся способностей. Знаете, аристократы действительно принадлежат к высшему классу, который значительно превосходит все остальные в физическом, умственном и моральном отношении. Как истинная тори, я готова это признать. Не могу передать, каким тоном и с каким достоинством мисс Хардман высказала мне свое мнение, однако она была довольно-таки эгоистичной особой. Не хочется говорить плохо о тех, чье положение выше моего, но мисс Хардман была эгоисткой.

Миссис Прайер помолчала и продолжила:

– Помню еще одно высказывание мисс Хардман, которое она произносила с высокомерным видом. «Нам нужно, чтобы наши отцы совершали экстравагантные, ошибочные и безрассудные поступки, даже в некотором роде преступные, дабы засеять поле, с какого мы собираем урожай гувернанток. Даже хорошо образованным дочерям торговцев и ремесленников всегда не хватает породы и воспитания, и потому они не достойны жить в наших домах или приглядывать за нашими детьми. Мы предпочитаем поручить заботу о своем потомстве тем, чье рождение и тонкость воспитания хотя бы немного соотносятся с нашими собственными».

– Вероятно, эта мисс Хардман ставила себя выше остальных людей, раз считала, что для ее удобства необходимы их беды и даже преступления, – заметила Каролина. – Вы говорите, что она была набожной. Ее вера похожа на веру того фарисея, который благодарил Бога за то, что он не таков, как прочие люди, а тем паче мытари.

– Милая моя Каролина, не будем об этом. Меньше всего мне хочется пробудить в вашей душе недовольство своей судьбой или зависть и презрение к тем, кто выше вас. Безоговорочное повиновение властям, глубокое почтение к тем, кто лучше нас – а к ним я отношу и людей из высших сословий, – совершенно необходимы для блага любого общества. Я лишь хотела сказать, что вам, дорогая, лучше не пытаться стать гувернанткой. Трудности подобной службы будут слишком обременительны для вашего здоровья. Я бы не произнесла ни одного неуважительного слова о миссис или мисс Хардман, однако, вспоминая собственный опыт, хорошо понимаю, что вам придется несладко, попади вы в услужение к таким людям. Поначалу вы будете мужественно выносить тяготы судьбы, но вскоре затоскуете, ослабеете и не сможете справляться с работой. Вы вернетесь домой – если к тому времени у вас еще останется дом! – совершенно сломленной. А потом годы потянутся тоскливой чередой, и только сама страдалица да ее друзья будут знать, как тяжело и мучительно их бремя. Закончится все чахоткой или старческой немощью, которая и завершит последнюю главу этой печальной повести. Такова история многих жизней, и мне не хотелось бы, чтобы вы ее повторили. А теперь, дорогая, если не возражаете, давайте пойдем дальше.

Они встали и побрели по заросшему травой уступу над краем оврага.

– Дорогая моя, – произнесла миссис Прайер. Она явно смущалась и потому говорила отрывисто и бессвязно. – Девушки, особенно те, кого природа не обделила… обычно… часто… мечтают… надеются… выйти… стремятся к замужеству… конечной цели своих мечтаний…

Миссис Прайер замолчала. Каролина поспешила ей на помощь, выказав больше самообладания и мужества, чем должна была при упоминании столь деликатной темы.

– Конечно, и это вполне естественно, – сказала она с уверенностью, которая весьма удивила миссис Прайер. – Девушки мечтают о замужестве с любимым человеком как о самой прекрасной участи, которую только может уготовит судьба. Неужели они заблуждаются?

– Ах, моя дорогая! – воскликнула миссис Прайер, стискивая руки.

Каролина внимательно взглянула в лицо своей спутнице: на нем отражалось волнение.

– Милая моя, – пробормотала миссис Прайер. – Жизнь так обманчива!

– Но не любовь! Любовь существует, это самое настоящее, прочное, сладостное и одновременно самое горькое из всего, что мы знаем.

– Да, милая, любовь горька. Говорят, что она сильна, как смерть! Большинство наших заблуждений сильны. Что же до ее сладости, то нет ничего более мимолетного и преходящего, чем сладость любви. Она длится лишь мгновение: моргнешь, и нет ее! Зато горечь остается навсегда. Она может исчезнуть с наступлением вечности, но будет мучить и терзать тебя, пока длится время, погрузив твою жизнь в беспросветный мрак.

– Да, эти терзания непрерывны, – согласилась Каролина. – Если только любовь не взаимна.

– Взаимная любовь! Дорогая, на вас пагубно влияют романы. Надеюсь, вы их не читаете?

– Иногда, если попадаются под руку. Однако сочинители романов, похоже, ничего не знают о любви, если судить по тому, как они о ней пишут.

– Вообще ничего! – горячо подхватила миссис Прайер. – Ни о любви, ни о семейной жизни! То, что они изображают в своих произведениях, не имеет ничего общего с реальностью и заслуживает сурового порицания. Они показывают лишь соблазнительно-зеленую поверхность болота и ни единым правдивым словом не упоминают о таящейся под ней трясине.

– Но любовь не всегда трясина! – возразила мисс Хелстоун. – Есть ведь и счастливые браки! Когда люди испытывают искреннюю приязнь друг к другу, когда их взгляды и чувства гармонично сочетаются, брак должен быть счастливым!

– Он никогда не бывает полностью счастливым. Двое людей не могут слиться в единое целое. Наверное, при определенных, весьма редких, обстоятельствах нечто подобное и может произойти, но лучше не рисковать, чтобы не совершить роковой ошибки. Довольствуйтесь тем, что имеете, дорогая. Пусть каждый одинокий человек удовлетворится своей свободой.

– Вы повторяете слова моего дяди! Говорите как миссис Йорк в самые мрачные минуты своей жизни или как мисс Манн, когда на нее находит беспросветная хандра. Это ужасно!

– Нет, это правда. Дитя мое, сейчас вы переживаете прекрасное утро жизни; изнурительный знойный полдень, печальный вечер и темная ночь для вас пока не наступили. Вы сказали, что мистер Хелстоун говорит так же, как и я, но что бы сказала миссис Мэтьюсон Хелстоун, будь она жива? Она умерла! Увы, она умерла!

– А мои отец и мать! – воскликнула Каролина, потрясенная печальными воспоминаниями.

– Что с ними случилось?

– Разве я не говорила вам, что они расстались?

– Я слышала об этом.

– Похоже, они были очень несчастны.

– Видите, все факты подтверждают мои слова.

– В таком случае брак вообще не должен существовать.

– Должен, моя милая, хотя бы для того, чтобы доказать: наша жизнь полна испытаний, и в ней нет ни отдыха, ни вознаграждения.

– А как же ваш брак, миссис Прайер?

Она вздрогнула и сжалась, словно кто-то грубой рукой задел ее обнаженные нервы. Каролина поняла, что затронула нечто такое, о чем вообще не следовало упоминать.

– Мое замужество было несчастливым, – произнесла наконец миссис Прайер. – И все же…

– И все же оно оказалось не столь ужасным?

– По крайней мере, не его последствия. Бог добавляет бальзам милосердия даже в чашу, полную жгучей скорби. Он может так повернуть ход событий, что необдуманный и поспешный поступок, отравивший половину вашей жизни, вдруг станет ее благословением. Знаю, характер у меня своеобразный, не покладистый, не гибкий и порой взбалмошный. Мне не следовало выходить замуж. Таким, как я, сложно найти родственную душу, а еще труднее приспособиться к несхожей. Я сознавала, что не создана для семейной жизни, и никогда бы не вышла замуж, не будь я столь несчастной, пока служила гувернанткой. Кроме того…

Взгляд Каролины просил миссис Прайер продолжать, умолял развеять густое облако отчаяния, которым окутали жизнь ее предыдущие слова.

– Кроме того, мистер… то есть джентльмен, за которого я вышла замуж, был не обычным человеком, а скорее исключением из правил. Во всяком случае, я надеюсь, что мало кому довелось перенести столько тяжких страданий, сколько выпало на мою долю. Эти страдания едва не свели меня с ума. Надежды на избавление не было, и я думала, что больше никогда не стану такой, как прежде. Впрочем, моя дорогая, у меня нет желания вас разочаровывать, я хочу лишь предупредить вас и доказать, что одиноким людям не следует настойчиво стремиться изменить свою жизнь, поскольку она может измениться к худшему.

– Благодарю вас за добрые намерения, но мне не грозит совершить ошибку, о которой вы упомянули. У меня нет мыслей о замужестве, потому-то я и хочу поступить на службу, чтобы обеспечить свое существование.

– Выслушайте меня, моя дорогая. Я хорошо обдумала то, что собираюсь вам сказать. Собственно, я постоянно возвращалась в мыслях к этой теме с тех пор, как вы сообщили, что желаете найти место гувернантки. Как вы знаете, сейчас я живу в доме мисс Килдар на правах компаньонки. Если она выйдет замуж – а это непременно случится, и, судя по всему, довольно скоро, – компаньонка ей будет не нужна. У меня есть небольшой капитал, сложившийся частично из моих собственных сбережений, а частично из наследства, какое я получила несколько лет назад. Когда я покину Филдхед, то буду жить в собственном доме, однако мне совершенно не хочется жить одной. У меня нет родственников, с кем я могла бы разделить одиночество, а мои привычки и вкусы, как я уже упоминала, весьма своеобразны. Стоит ли говорить, моя милая, что я привязалась к вам и рядом с вами чувствую себя счастливее, чем с кем бы то ни было?

Последние слова миссис Прайер произнесла с необыкновенным воодушевлением и продолжила:

– Ваше общество мне чрезвычайно дорого, оно дарит мне неоценимую радость и покой. Вы должны переехать ко мне, Каролина. Вы ведь не откажетесь? Смею ли я надеяться, что полюбите меня?

Задав эти два коротких вопроса, миссис Прайер замолчала.

– Я очень люблю вас, – произнесла Каролина. – И мне хотелось бы жить с вами, но вы слишком добры…

– Я оставлю вам все, что у меня есть. Вы будете обеспечены. Но больше никогда не говорите, что я слишком добра. Вы разрываете мне сердце, дитя мое!

– Но, дорогая мадам, такая щедрость… у меня нет права…

– Невыносимо слышать подобные слова! Поздно начинать с чистого листа, но, может, я еще проживу несколько лет. Стереть прошлое не удастся, но, вероятно, мое недолгое будущее сложится по-иному!

Казалось, миссис Прайер взволнована до глубины души. Крупные слезы дрожали в ее глазах и скатывались по щекам. Каролина ласково поцеловала ее и тихо промолвила:

– Я нежно люблю вас. Прошу, не плачьте.

Однако силы оставили миссис Прайер. Она села, низко опустила голову и разрыдалась. Ничто не могло ее успокоить, пока эта буря чувств не улеглась сама по себе.

– Бедняжка, – пробормотала миссис Прайер, целуя Каролину. – Бедный одинокий ягненочек! Но довольно! – добавила она резко. – Идемте, нам пора возвращаться.

Сначала миссис Прайер шла очень быстро, затем постепенно успокоилась и вернулась к своей привычной манере и характерной походке, довольно своеобразной, как и все ее движения. К тому времени как Каролина и миссис Прайер добрались до Филдхеда, пожилая дама вновь обрела сдержанный и застенчивый вид.

Глава 22. Две жизни

Решительность и непреклонность деятельного характера Мура лишь наполовину открылись во время защиты фабрики, вторая же половина (и довольно страшная!) проявилась в неутомимом упорстве, с которым он преследовал зачинателей бунта. Остальных мятежников, простую толпу, что следовала за главарями, он оставил в покое. Возможно, врожденное чувство справедливости подсказала ему, что не стоит мстить жалким, сбитым с толку лживыми советами беднягам, ожесточенным нуждой и лишениями, а тот, кто обрушивает гнев на склоненные головы страдающих, заслуживает звания тирана, но никак не судьи. Во всяком случае, хотя под конец схватки, уже на рассвете, Мур многих разглядел, теперь, встречая их на улице или дороге, никому не угрожал и вообще не показывал вида, что они ему знакомы.

Однако главарей Мур не знал. Все они были не из здешних мест, приехали из крупных городов. Большинство даже не принадлежали к трудящимся. В основном это были так называемые подонки общества, банкроты, вечные должники и зачастую пьяницы – люди, которым нечего терять, зато приобрести надо бы многое, включая характер, деньги и обыкновенную порядочность. Подобных типов Мур выслеживал, как гончая, и даже получал удовольствие от данного занятия. Охотничий азарт был приятнее, чем изготовление сукна.

Конь Мура, вероятно, возненавидел те дни: никогда еще его не гоняли так часто и подолгу. Вся жизнь Мура протекала в разъездах, он полной грудью вдыхал свежий воздух и с энтузиазмом предавался полицейской слежке, считая, что это гораздо приятнее духоты красилен. Местные чиновники, медлительные и робкие, трепетали перед ним, а Муру нравилось пугать их и подгонять. Из-за страха за свою жизнь чиновники действовали непоследовательно и принимали расплывчатые решения. Боялись не только они: фабриканты и видные люди округи опасались, что их убьют. Только Хелстоун никого не боялся. Старый вояка прекрасно понимал, что его могут пристрелить, однако сознательно шел на риск. Хелстоуна не пугала подобная смерть, более того: будь у него выбор, он предпочел бы умереть именно так.

Мур тоже осознавал опасность, но в результате стал еще сильнее презирать тех, от кого могла бы исходить угроза. Он знал, что охотится за убийцами, и эта мысль действовала на него как шпоры на коня. А что касается страха, то Мур был слишком горд, жесток и флегматичен, чтобы бояться. Много раз, припозднившись, проезжал он через пустошь при свете луны или в кромешной тьме и при этом чувствовал себя гораздо лучше и бодрее, чем в безопасной и затхлой конторе.

В бунте оказались замешаны четыре главаря. Двоих выследили и поймали неподалеку от Стилбро, оставшихся нужно было искать дальше. Предполагалось, что они прячутся в окрестностях Бирмингема.

Мур не забывал и свою пострадавшую фабрику. Большого ремонта она не требовала: понадобились лишь плотники и стекольщики. Бунтовщики не смогли ворваться внутрь, и все станки, железные любимцы Мура, уцелели.

Трудно сказать, находил ли Мур в это нелегкое время, когда все его мысли занимали неотложные дела и жестокое правосудие, минутку-другую, чтобы поддержать огонь более светлый и яркий, нежели пламя, полыхающее в храме богини мести Немезиды. Он редко заезжал в Филдхед, а если и появлялся там, то ненадолго. В дом Хелстоуна Мур приходил только за тем, чтобы поговорить с хозяином в его кабинете, и никогда не нарушал заведенного хода событий.

А год все тянулся и тянулся, по-прежнему полный тревог. Гроза войны гремела над Европой, опустошая ее, и не было ни малейшей надежды, что она стихнет и клубы пыли и дыма над полем брани развеются. Не было ни одного утра, чтобы выпала чистая роса, столь благодатная для олив, лишь непрерывный кровавый дождь поливал зловещие в своем великолепии лавры. Куда бы Мур ни шел пешком или ехал верхом на лошади, где бы ни находился – расхаживал по своей конторе или скакал по мрачному Рашеджу, – повсюду слышал гулкое эхо пустоты и чувствовал, как дрожит под ногами земля.

Так проходило лето для Мура, но чем занимались Шерли и Каролина? Давайте вначале посетим наследницу и владелицу Филдхеда. Как она выглядит? Как влюбленная дева, что чахнет и тоскует по пренебрегшему ею кавалеру? Может, сидит день-деньской, склонившись над работой, или не выпускает из рук книги, или что-нибудь шьет, молча и не отводя взгляда от своего занятия, а в ее голове теснятся печальные мысли?

Ничего подобного! Шерли пребывает в прекрасном настроении. На лице, как всегда, мечтательное выражение, а улыбка по-прежнему беззаботная. Шерли озаряет своим присутствием старое и темное поместье. Звонкое эхо ее голоса заполняет галерею и выходящие на нее комнаты, полутемный холл с единственным окном привычно радуется шороху шелкового платья, когда его владелица переходит из комнаты в комнату, то занести букет в ярко-розовую гостиную, то распахнуть окна в столовой и впустить внутрь аромат шиповника и резеды, то переставить цветочные горшки с лестничного окна на крыльцо, поближе к солнцу.

Да, порой Шерли принимается за шитье, но, похоже, ей не суждено просидеть за ним дольше пяти минут. Едва она возьмет наперсток и вденет нитку в иглу, как внезапная мысль вновь зовет ее наверх. Вероятно, она поднимается по лестнице за старым игольником в виде книжицы с обложкой из слоновой кости, о котором только что вспомнила, или за еще более старой фарфоровой шкатулкой для рукоделия, какая ей совершенно не нужна, но в это мгновение кажется необходимой. Наверное, ей надо поправить прическу либо навести порядок в ящике комода, в котором еще утром все удивительным образом перемешалось, а может, просто захотелось взглянуть из окна на какой-нибудь приятный вид, например на Брайрфилдскую церковь и дом священника среди деревьев. Едва Шерли вернется в гостиную и возьмет в руки кусок батиста или квадрат наполовину вышитой канвы, как за дверью слышится громкое царапанье и приглушенное поскуливание Варвара, и ей приходится срываться с места, чтобы впустить собаку. День жаркий, пес входит, тяжело дыша, – значит, нужно отвести его в кухню и убедиться, что в его миске есть вода. Сквозь открытую кухонную дверь виден весь двор: веселый и залитый солнцем. Там полно птицы: индюшки с индюшатами, павы со своим потомством, жемчужно-крапчатые цесарки и великое множество голубей – белых, и с красными шейками, и сизых, и с коричневыми хохолками. Разве тут удержишься? Шерли спешит в кладовую за булочкой, а потом стоит на пороге и разбрасывает крошки, глядя, как весело суетятся ее раскормленные пернатые вассалы. Джон возится на конюшне, и с ним тоже следует поговорить, а еще взглянуть на свою лошадь. Пока Шерли похлопывает и оглаживает кобылу, возвращаются коровы для дойки. Это очень важно! Рачительная хозяйка должна остаться и сама за всем присмотреть. А вдруг какого-нибудь теленка-сосунка или новорожденного ягненка мамаша не подпускает к вымени – так ведь бывает, когда рождаются двойни! Джон должен показать их мисс Килдар, которая просто обязана покормить малышей из собственных рук – разумеется, под его заботливым присмотром. Джон задает разные вопросы о том, что делать с такой-то «полоской», таким-то «лужком» или с таким-то «островком». Хозяйке приходится сходить за широкополой соломенной шляпкой и следовать за своим помощником к перелазу в ограде, а потом вдоль живой изгороди, чтобы решить вопрос с «полоской», «лужком» или «островком» прямо на месте. Жаркий день сменяется теплым вечером; Шерли возвращается домой к позднему чаю, а после чая она никогда не шьет.

Затем Шерли читает, и над книгой становится почти такой же усидчивой, как была непоседлива, когда занималась рукоделием. Она усаживается на скамеечку для ног или просто на ковер возле кресла миссис Прайер: Шерли так учила уроки в детстве, а старые привычки остаются у нее надолго. Рядом с ней устраивается рыжевато-коричневый, похожий на льва Варвар, положив морду на вытянутые передние лапы, сильные и мускулистые, как у альпийского волка. Одна ладонь Шерли обычно покоится на мощной голове преданного раба, потому что сто́ит хозяйке убрать руку, как пес начинает недовольно ворчать. Шерли так увлечена чтением, что не поднимает головы, не шевелится и не произносит ни слова, разве что вежливо отвечает миссис Прайер, которая время от времени укоризненно обращается к своей воспитаннице.

– Дорогая, не позволяйте этому огромному псу ложиться так близко, он мнет край вашего платья.

– Да это простой муслин, завтра я могу надеть чистое.

– Дорогая моя, мне бы хотелось, чтобы вы читали, сидя за столом.

– Надо попробовать как-нибудь, однако намного удобнее делать то, к чему привык!

– Дорогая, прошу, отложите книгу. Вы только утомляете глаза, читая при свете камина.

– Ничего подобного, миссис Прайер! У меня глаза никогда не устают.

Наконец на страницы падает свет через окно. Это взошла луна. Шерли поднимает голову, смотрит в окно, потом закрывает томик и выходит из комнаты. Наверное, книга попалась хорошая, она освежила ум и согрела душу Шерли, взбудоражила мысли, наполнив воображение новыми образами. Тихая гостиная, чистый камин, распахнутое окно, за которым виднеется сумеречное небо с «прекрасной царицей ночи», взошедшей на трон, – этого достаточно, чтобы земля показалась Шерли райским садом, а жизнь – прекрасной поэмой. Спокойная, глубокая радость наполняет Шерли, и людям не дано постичь ее или отнять, поскольку дарована она не людьми, это чистый дар Создателя своему творению, дар матушки-природы своей дочери. Подобная радость приобщает ее к царству духов. Бодро и легко поднимается Шерли по изумрудным ступеням и холмам, зеленым и залитым светом, на высоту, откуда ангелы смотрели на спящего Иакова, и там ее глаза обретают зоркость, а душа вдруг видит жизнь такой, как ей хочется. Нет, даже не такой, Шерли не успевает ничего пожелать. Чудесное сияние, стремительное и пылающее, вдруг озаряет все вокруг; оно множит свое великолепие быстрее, чем мысль, которая не поспевает за ним, и обгоняет желание, прежде чем то облачилось в слова. Шерли ничего не говорит в подобные минуты, она замирает в экстазе, а если миссис Прайер пытается ей что-либо сказать, просто выходит из комнаты и поднимается на полутемную галерею.

Если бы Шерли не была таким ленивым, безрассудным и невежественным существом, то взялась бы за перо в подобные минуты или поспешила это сделать, пока воспоминания еще свежи в памяти. Она бы уловила свои видения, закрепила, а потом истолковала. Будь Шерли немного восприимчивее, если бы чуть больше любила собственность, то взяла бы лист бумаги и описала своим неровным, но четким и разборчивым почерком все, что здесь рассказали, эту пропетую ей песню, и таким образом завладела бы тем, что создала. Но она ленива и безрассудна, а еще невежественна, поскольку не понимает, что ее мечтания редки, а чувства особенны. Шерли не знала, не знает и умрет, так и не узнав подлинной ценности свежего и светлого родника, что бьет в ее душе, не давая ей увянуть.

Шерли воспринимает жизнь легко, и это можно прочитать в ее глазах. Разве не наполняются они томной нежностью, когда у нее хорошее настроение, и разве не сверкает в них огонь во время недолгих вспышек гнева? Вся ее натура отражается в огромных серых глазах. Чаще всего они смотрят с ленивой безмятежностью, насмешливым лукавством, однако стоит Шерли рассердиться, как в прозрачной росе ее глаз вспыхивают красные искры, которые мгновенно превращаются в пламя.

В конце июля мисс Килдар вместе с Каролиной собиралась отправиться в путешествие к Северному морю и наверняка бы поехала, если бы в это время Филдхед не подвергся нашествию. Банда грабителей благородного происхождения осадила Шерли в ее доме и заставила сдаться на милость победителей. Целое семейство – дядя, тетушка и две кузины, мистер, миссис и две мисс Симпсон, из поместья Симпсон-Гроув – торжественно приехало навестить мисс Килдар. Законы гостеприимства обязывали ее сдаться, что она и сделала с легкостью, немало удивившей Каролину, которая знала, как быстро и изобретательно умеет действовать Шерли, когда ей что-либо нужно. Мисс Хелстоун даже спросила у подруги, почему та с готовностью смирилась с нашествием. Шерли ответила, что поддалась воспоминаниям: ребенком она целых два года провела в поместье Симпсонов. Каролина поинтересовалась, нравятся ли ей родственники. Шерли сказала, что не имеет с ними ничего общего. Правда, когда-то она любила маленького Генри, единственного сына Симпсонов, который сильно отличался от своих сестер, но он не приехал в Йоркшир, во всяком случае пока.

В следующее воскресенье на скамье мисс Килдар в брайрфилдской церкви появился аккуратный, чопорный и вертлявый пожилой джентльмен, который постоянно поправлял очки и ерзал на месте, а рядом с ним восседала терпеливая и благодушная пожилая дама в коричневом шелковом платье а две примерные юные леди образцового поведения и в образцовых же нарядах. Среди них Шерли выглядела то ли черным лебедем, то ли белой вороной, и, похоже, чувствовала себя несчастной. А теперь оставим ее в этом респектабельном обществе и взглянем на жизнь мисс Хелстоун.

Она отдалилась от мисс Килдар, не решаясь встречаться с ней в присутствии утонченных родственников, а суматоха, вызванная их приездом, отпугнула ее от Филдхеда, и теперь Каролина вновь осталась одна в унылом сером доме при церкви. Утром она гуляла по уединенным тропам, длинные скучные дни проводила в тихой гостиной, куда солнце не заглядывало уже после полудня, или шла в беседку, где оно светило ярко, но печально на спеющие ягоды красной смородины, перевесившейся через шпалеры, и на бледные китайские розы, что обвивали решетку. Солнечные лучи проникали сквозь листву и ложились пестрым узором на белое платье Каролины, которая сидела неподвижно, точно мраморная статуя. В беседке мисс Хелстоун читала старые книги из библиотеки дяди. Греческого и латинского она не знала, а легкое чтиво располагалось в основном на полке, которая когда-то принадлежала ее тетушке Мэри. Там стояли несколько старых дамских журналов, в свое время совершивших вместе со своей владелицей морской вояж, перенесших шторм и потому со следами брызг соленой воды; несколько совершенно безумных методистских сборников, чьи страницы заполняли всякие чудеса, видения, зловещие сны и оголтелый фанатизм; такие же сумасшедшие «Письма миссис Элизабет Роу от мертвых к живым» и чуть-чуть старой английской классики. Из этих увядших цветов Каролина выпила весь мед еще в детстве, и теперь они казались ей безвкусными. Порой для разнообразия, а также ради благого дела, она шила одежду для бедных по просьбе мисс Эйнли. Когда Каролина грустила и ее слезы медленно капали на скроенное и сметанное этой добродетельной женщиной платье, она спрашивала себя: как хватает мисс Эйнли сил всегда оставаться безмятежной и спокойной в своем одиночестве?

«Мне не доводилось видеть мисс Эйнли удрученной или в отчаянии, – думала Каролина, – хотя ее дом так мал и убог, а у нее самой нет ни светлой надежды, ни близкого друга в этом мире. Правда, помню, однажды она сказала, что приучила свои мысли обращаться только к Небесам. Мисс Эйнли признала, что у нее нет и почти не было радостей в этой жизни, и, наверное, она ждет блаженства в ином мире. Так же думают монахини в прямых, как саван, одеяниях, запертые в тесной келье с железным светильником и узким, похожим на гроб ложем. Мисс Эйнли часто говорит, что не боится смерти, могила ее не страшит, как не страшила Симеона Столпника[85], когда тот стоял на вершине своего столпа посреди ужасной пустыни, и как не страшит индийского отшельника, который укладывается на постель, утыканную острыми железными шипами. Они оба совершили насилие над природой, извратив собственные понятия приятного и неприятного, и приблизились к смерти. А вот я боюсь смерти, наверное потому, что еще молода. Будь у бедняжки мисс Эйнли чуть больше радостей, она тоже бы цеплялась за жизнь. Все-таки Бог создал нас и подарил нам жизнь не для того, чтобы мы жаждали смерти! Я верю всем сердцем, что мы должны ценить жизнь и наслаждаться ею, пока живы. Жизнь не должна быть бесполезным, унылым и бледным существованием, которое влачат многие и каким она становится для меня».

«Я знаю, никто не виноват, что мир так устроен, – размышляла Каролина. – И сколько бы я не думала, как изменить его к лучшему, ничего не идет в голову. Я только чувствую: где-то что-то неправильно! Я верю, что у одиноких женщин должно быть больше возможностей найти себе занятия интереснее и полезнее, чем то, что они находят сейчас. Уверена, Бог не сердится на меня за подобные мысли, ведь я не святотатствую, не ропщу, не богохульствую и не выказываю нетерпения. Я утешаю себя тем, что Бог внимает многим жалобам и стенаниям и сострадает им, тогда как человек не хочет их слышать и только хмурится в бессильном презрении. Я говорю в «бессильном», поскольку не раз видела, как общество под страхом всеобщего презрения запрещает упоминать о своих язвах, которые не может исцелить, однако это презрение – лишь украшенный блестящей мишурой покров, скрывающий отвратительное уродство. Люди не любят, когда им напоминают о болезнях, которые они не хотят или не могут излечить сами. Подобное напоминание заставляет их ощущать собственную беспомощность или, что еще хуже, вынуждает предпринимать неприятные усилия, нарушает мирное течение жизни и порождает недовольство собой.

Бедные старые девы, как и бездомные, безработные бедняки, не должны просить для себя какого-то места или занятия в этом мире – такие просьбы тревожат богатых и счастливых, волнуют родителей. Взгляните на девушек из многочисленных семейств по соседству, всех этих Армитеджей, Бертуислов, Сайксов и прочих. Братья этих девиц заняты делами или служат, у каждого есть какое-либо занятие. А что же сестры? Им нечем заняться, кроме как работой по дому или шитьем, из всех земных удовольствий у них только бесполезные визиты, и нет никакой надежды, что дальнейшая жизнь будет лучше. Эта беспросветность подрывает их здоровье. Они всегда прихварывают, а их кругозор поразительно узок и ограничен. Самое заветное желание, единственная цель в жизни каждой из них – выйти замуж, но большинству из них не суждено пойти под венец, и они умрут так же, как живут. Все они плетут интриги, соперничают, наряжаются, стараясь заполучить подходящего жениха, а мужчины смеются на ними, отворачиваются от них и совсем не ценят. Джентльмены считают – я сама много раз слышала, как они говорят это с глумливой насмешкой, – что рынок невест переполнен. Отцы повторяют то же самое, злятся, видя уловки своих дочерей, и велят тем сидеть дома. А что им делать дома? Спросите отцов, и они ответят: шить и стряпать. Дочери должны заниматься только этим и ничем более, каждый день и без единой жалобы, как будто у них никаких задатков и способностей к чему-либо иному. Однако придерживаться подобных принципов так же неразумно, как утверждать, будто сами отцы способны лишь на то, чтобы поглощать приготовленную дочерьми еду и носить сшитую ими одежду. Неужели сами мужчины смогли бы так существовать? Разве не было бы им тоскливо? Да они бы обезумели, особенно если бы не видели надежды избавиться от этой тоски, а за малейшее проявление недовольства слышали одни упреки!

Мужчины называют нас слабым полом и часто ставят нам в пример Лукрецию, которая до полуночи пряла вместе со своими служанками, или «добродетельную жену» из Притчей Соломоновых. Ну, не знаю. Лукреция, конечно, была достойнейшей из женщин, вроде моей кузины, Гортензии Мур, но не давала житья своим служанкам. Не хотела бы я быть одной из них! Будь ее воля, Гортензия тоже бы заставляла меня и Сару работать до полуночи, но мы бы, наверное, этого не выдержали.

«Добродетельная жена» вставала еще затемно и, как говорит миссис Сайкс, завтракала в час ночи, но она не только пряла и раздавала пищу в доме своем, но и владела мастерской – делала покрывала и продавала их; была помещицей – покупала угодья и сама насаждала виноградники. Эта особа умела управлять хозяйством, или, как говорят здешние матроны, была умной женщиной. В целом она гораздо приятнее Лукреции, и я уверена, что ни мистер Армитедж, ни мистер Сайкс не смогли бы превзойти ее в торговле. Да, она мне нравится. «Крепость и красота – одежда ее… Уверено в ней сердце мужа ее… Уста свои открывает с мудростью и кроткое наставление на языке ее… Встают дети и ублажают ее, встает муж и хвалит ее»[86].

О, царь Израиля, твой образец женщины достоин подражания! Но разве в наши дни мы можем быть похожими на нее? Мужчины Йоркшира, разве ваши дочери достигли таких царственных высот? Разве это вообще возможно и способны ли вы помочь в этом? Способны ли дать им поле деятельности, где они могли бы развивать и совершенствовать свои таланты? Мужчины Англии! Взгляните на своих бедных дочерей: многие угасают рядом с вами, снедаемые скоротечной чахоткой, либо, что еще хуже, становятся озлобленными старыми девами, завистливыми, злоязычными и никчемными, поскольку жизнь их – пустыня; либо, что хуже всего, унижаются до непристойного кокетства и всяческих уловок, чтобы выйти замуж и достичь того положения в обществе, коего лишена одинокая женщина. Отцы! Неужели вы не можете ничего изменить? Не все сразу, но подумайте над этим как следует, посмотрите этот вопрос как достойный самого серьезного размышления, не отмахивайтесь от него с насмешкой или малодушными оскорблениями. Вы хотите гордиться своими дочерьми, а не краснеть за них, так найдите им интересное и полезное занятие, которое вознесло бы их над кокетством, интригами и злословием. А если вы будете по-прежнему ограничивать разум ваших дочерей, то они останутся вашей обузой, а иногда и вашим позором. Просвещайте их, давайте им свободу и полезное занятие, и они станут вашими самыми веселыми друзьями во здравии, самыми заботливыми сиделками в болезни и самой верной опорой в старости».

Глава 23. Вечер в гостях

Однажды летним днем, который Каролина провела в полном одиночестве (дядя уехал в Уиннбери), – часы этого дня, ясные, безмолвные, безоблачные и безветренные, тянулись бесконечно от самого рассвета и казались невозможно тоскливыми, словно она погибала среди безлюдных и бескрайних песков Сахары, где нет ни клочка тени, а не сидела в цветущем саду английского дома с шитьем на коленях, без устали двигая иглой, внимательно следя за работой и размышляя о самых разных вещах, – так вот, в этот день Фанни подошла к дверям, взглянула на лужайку, на цветущие клумбы и, не обнаружив хозяйки, позвала:

– Мисс Каролина!

– Да, Фанни! – послышался тихий голосок.

Он донесся из беседки, и Фанни поспешила туда. В руке у нее была записка, которую она вложила в пальцы Каролины, такие слабые, что, казалось, они не в силах удержать послание. Мисс Хелстоун не спросила, от кого оно, и, даже не взглянув, уронила в складки своего шитья.

– Это принес Гарри, сын Джо Скотта, – сообщила Фанни.

Девушка не была волшебницей и не знала заклинаний, однако ее слова произвели на молодую хозяйку почти магическое действие: она оживилась, подняла голову и устремила на Фанни совсем не грустный, а бодрый вопрошающий взгляд.

– Гарри Скотт! Кто же его прислал?

– Он пришел из лощины.

Оброненное письмецо тут же подняли, печать сломали, и Каролина прочитала его за две секунды. В милейшем послании Гортензия Мур сообщала своей юной кузине, что вернулась из Уормвуд-Уэллса, и сегодня совсем одна, так как Роберт уехал на рынок в Уиннбери, и что будет чрезвычайно рада, если Каролина заглянет к ней на чашку чая. Добрая леди выражала уверенность, что подобная перемена окажется весьма полезна для Каролины, которая, вероятно, страдает без надежного совета и благотворного влияния с тех пор, как размолвка Роберта с мистером Хелстоуном отдалила ее от meilleure amie[87] Гортензии Жерар Мур. В постскриптуме просила Каролину срочно надеть шляпку и поспешить к ней.

Впрочем, Каролину торопить не пришлось: она с радостью отложила коричневый полотняный детский передничек для благотворительной корзинки, который обшивала тесьмой, торопливо поднялась наверх, спрятала локоны под соломенную шляпку и накинула на плечи шелковый черный шарф. Простая, но изящная драпировка выгодно подчеркивала ее фигуру, а темный цвет оттенял белизну платья и бледность лица. Каролина была счастлива хотя бы на несколько часов сбежать от печального одиночества, этого кошмара ее жизни, спуститься по зеленому склону в лощину, вдохнуть аромат простых полевых цветов, более сладкий, чем запах лилий или махровых роз. Конечно, она знала, что Роберта не застанет, но для нее уже счастье оказаться там, откуда он недавно ушел. Каролина так долго пребывала с ним в разлуке, что теперь, даже если она просто увидит его дом, войдет в комнату, где он сидел еще утром, уже почти встреча. Одна мысль об этом придала мисс Хелстоун сил и, став иллюзией, последовала за ней точно добрая фея. Незримые взмахи крыльев нежно ласкали щеки Каролины, ветерок с голубого летнего неба доносил шепот: «Роберт может вернуться, пока ты будешь в его доме, и тогда ты хотя бы увидишь его лицо, подашь ему руку, а может, даже посидишь минутку-другую с ним рядом».

«Тише!» – строго отвечала Каролина, а сама с восторгом внимала ободряющим словам.

Мисс Мур заметила из окна, как среди садовых кустов мелькнуло белое развевающееся платье Каролины, и вышла из дому, чтобы встретить девушку. Гортензия, как всегда прямая и невозмутимая, шагала спокойно и уверенно. Никакое волнение или спешка не могли нарушить величавости движений мисс Мур, однако она улыбнулась, заметив радость своей ученицы, которая тепло обняла ее и поцеловала. Польщенная и введенная в заблуждение, Гортензия нежно повела Каролину в дом.

Именно введенная в заблуждение! Если бы не оно, мисс Мур скорее всего выставила бы девушку вон и захлопнула за ней калитку! Если бы Гортензия Мур знала, в чем причина детской радости Каролины, то, наверное, рассердилась бы и оскорбилась. Сестры терпеть не могут юных девушек, которые влюбляются в их братьев: считают, что это какая-то нелепая ошибка, недоразумение, если не наглость или глупость. Ведь сами они не испытывают к своим братьям такой любви, какой бы нежной ни была сестринская привязанность, и потому, когда в них влюбляется какая-нибудь другая девушка, сестрам кажется, будто это отталкивающий романтический фарс. Первое чувство, что возникает у них в подобных случаях – как и у большинства родителей, вдруг узнавших, что их дети влюблены, – пренебрежительная неприязнь. Если это разумные люди, то со временем им удается подавить столь несправедливое чувство, в противном же случае оно остается навсегда, и сестры до конца дней своих недолюбливают невестку.

– Ты, наверное, ожидала, что я буду одна, когда прочитала мое послание, – заметила мисс Мур, провожая Каролину в гостиную. – Но я писала утром, а после обеда явились гости.

Она открыла дверь, и перед взором Каролины предстал каскад красных юбок, почти скрывших кресло возле камина, а над юбками торжественно возвышался чепец, более грозный и величественный, чем корона. Этот чепец принесли в большой сумке, вернее – в шаре из черного шелка с распорками из китового уса. Пышные оборки окружали голову его владелицы ореолом шириной в четверть ярда. Головной убор был весьма щедро отделан бантами и розетками из узких атласных лент и красовался на голове миссис Йорк.

Сия великолепная особа по-дружески заглянула к мисс Мур на чай. Редкая и неслыханная милость с ее стороны, подобная тому, как если бы сама королева зашла без приглашения к какой-нибудь своей подданной, желая разделить с ней трапезу. Высшая честь, которую только могла оказать миссис Йорк, ведь она не любила визиты и чаепития и презирала окрестных замужних и незамужних дам, считая их сплетницами.

Тем не менее здесь она появилась не случайно: Гортензия была ее любимицей. Миссис Йорк неоднократно выказывала ей свое расположение: останавливалась поболтать с ней на церковном дворе по воскресеньям, почти искренне приглашала ее в гости в Брайрменс, и вот сегодня снизошла до дружеского визита. Свое предпочтение миссис Йорк объясняла тем, что мисс Мур – женщина степенная и благонравная, не болтливая и отнюдь не легкомысленная, к тому же – иностранка, а значит, ей необходима дружеская поддержка. К этому миссис Йорк могла бы добавить, что неказистая внешность мисс Мур, ее простые строгие платья и флегматичная, непривлекательная манера поведения служили ей дополнительной рекомендацией. Во всяком случае, дамы с противоположными качествами – красивые, веселые и изящно одетые – редко удостаивались ее одобрения. Миссис Йорк порицала в женщинах все, что приводит в восторг мужчин, и одобряла то, к чему они относятся с пренебрежением или вовсе не замечают.

Каролина приблизилась к величественной матроне со смущением. Она почти не знала миссис Йорк и сомневалась, что та окажет теплый прием племяннице священника. Действительно, миссис Йорк отнеслась к ней весьма холодно. Каролина была рада отвернуться, чтобы снять шляпку и таким образом скрыть неловкость. Но зато ее приятно удивило, когда маленькая фигурка в голубом платьице с голубым поясом внезапно, будто фея, возникла у кресла величественной дамы, где до этой минуты сидела на скамеечке для ног, скрытая от взоров складками пышного красного платья, и, подбежав к мисс Хелстоун, запросто обняла ее за шею и подставила щечку для поцелуя.

– Мама неучтива с вами, – с улыбкой проговорила девочка, целуя в ответ Каролину. – А Роза вас не замечает. Они всегда такие! Если бы вместо вас вошел светлый ангел в венце из звезд, мама бы надменно кивнула, а Роза даже не подняла бы головы. Но я буду вашим другом, вы мне всегда нравились.

– Джесси, придержи язык и уйми свою прыть! – велела миссис Йорк.

– Но, мама, вы такая суровая! – возразила та. – Мисс Хелстоун не сделала вам ничего плохого, неужели вы не можете быть к ней добрее? Сидите, такая непреклонная, смотрите холодно, говорите неприветливо – почему? Точно так же вы обращаетесь с мисс Шерли Килдар, да и с остальными девушками, что бывают у нас дома. А Роза ведет себя как авт… аут… забыла слово! В общем, как машина, которая выглядит как человек. Дай вам обеим волю, в Брайрфилде не осталось бы ни единой живой души, вы бы всех выгнали! Мартин часто это говорит!

– Значит, я автомат? Тогда оставь меня в покое! – отозвалась Роза из угла, где сидела на ковре возле книжного шкафа, держа на коленях открытый томик. – Здравствуйте, мисс Хелстоун! – добавила она, бросив взгляд удивительных серых глаз на Каролину, и тут же вернулась к своей книге.

Мисс Хелстоун украдкой посмотрела на Розу, отметив, что девочка целиком погружена в чтение, и лишь ее губы шевелятся, повторяя написанные строки, – эта особенность отличала мисс Йорк. Каролина была тактична и обладала тонким чутьем: понимала, что Роза не обычный ребенок, а в своем роде уникальный, и умела с ней обращаться. Мисс Хелстоун неслышно подошла к девочке, села рядом на ковер и через хрупкое плечико заглянула в книгу. Это был «Итальянец», роман Анны Радклиф.

Каролина молча читала вместе с Розой, и вскоре та удостоила ее своим вниманием, спросив, прежде чем перевернуть страницу:

– Вы дочитали?

Каролина кивнула.

– Вам нравится? – поинтересовалась Роза.

– Давным-давно, в детстве, когда я читала этот роман впервые, он меня необычайно увлек.

– Почему?

– Его начало весьма многообещающе, я предвкушала удивительную и чудесную историю.

– А когда читаешь его, кажется, будто ты где-то далеко от Англии. Словно в Италии, где даже небо совсем другое: то самое синее южное небо, которое описывают путешественники.

– Тебе это нравится, Роза?

– После подобных описаний очень хочется путешествовать, мисс Хелстоун.

– Вероятно, твое желание исполнится, когда вырастешь.

– Если мне не помогут его осуществить, я сама что-нибудь придумаю. И, конечно же, не буду всю жизнь сидеть в Брайрфилде. Земля не так велика по сравнению с замыслом Творца, и мне хочется поездить хотя бы по нашей круглой планете.

– Где же ты собираешься побывать?

– Мечтаю сначала объехать наше полушарие, потом другое. Я решила, что буду жить настоящей жизнью. Не стану влачить жалкое существование, словно жаба под мраморной плитой, и не собираюсь долго и медленно чахнуть, как вы в своем домике у церкви.

– Как я? Что ты хочешь сказать, дитя мое?

– А разве не все равно, умирать ли от скуки или вечно сидеть взаперти в доме пастора? Всякий раз, когда я прохожу мимо, он напоминает мне склеп с окнами. Никого не видно и не слышно, даже кажется, что и дым из трубы никогда не идет! Что вы там делаете?

– Читаю, шью, занимаюсь…

– Вы счастливы?

– Неужели я буду счастливее, странствуя по чужим краям, как мечтаешь ты?

– Разумеется, и намного счастливее, даже если будете только путешествовать. Учтите, я-то стану ездить с определенной целью, но даже если вы будете постоянно в пути, как заколдованная принцесса из сказки, то все равно станете счастливее, чем сейчас. За один только день путешествия вы увидите множество холмов, лесов и ручьев, и все они будут выглядеть по-разному в зависимости от того, светит ли солнце или небо затянуто тучами, идет ли дождь или ясно, темно или светло. А у вас дома ничего не меняется: та же штукатурка на потолке, те же обои на стенах, те же шторы, ковры, кресла.

– Разве перемены необходимы для счастья?

– Да.

– Может, перемены и есть счастье?

– Не знаю, только чувствую, что рутина и смерть почти одно и то же.

В разговор вступила Джесси:

– Разве моя сестра не сумасшедшая?

– Но, Роза, – продолжила Каролина, – я боюсь, что бродячая жизнь, по крайней мере для меня, завершится так же, как в твоей книге: разочарованием, суетой и томлением духа.

– Неужели «Итальянец» заканчивается именно так?

– Да.

– Лучше перепробовать все и ничем не увлечься, чем ничего не испытать и прожить пустую жизнь. Поступить так все равно что уподобиться тому презренному лентяю, который зарыл свой талант в землю.

– Роза, настоящее удовлетворение получаешь лишь от осознания исполненного долга, – заметила миссис Йорк.

– Конечно, мама! И если Создатель дал мне десять талантов, мой долг употребить их в дело и приумножить. Не нужно хранить деньги в пыльном комоде! Я не стану класть свои таланты в надтреснутый чайник и запирать их в чулане с чайной посудой. Не стану я прятать их в ваш столик для рукоделия, чтобы они не задыхались там под грудой шерстяных чулок. Не положу я их и в бельевой шкаф, где простыни станут им саваном, и уж точно, мама… – Роза поднялась с ковра и продолжила: – Я никогда не спрячу их в супницу с холодным картофелем, чтобы они не томились в кладовой среди хлеба, масла, пирогов и окороков. Мама, Господь, который дал нам всем таланты, когда-нибудь вернется и от каждого потребует отчета. И тогда чайник, старый чулок, льняная тряпка и узорчатая супница предъявят скудные сбережения во многих домах. Позвольте хотя бы вашим дочерям пустить свои таланты в оборот, чтобы, когда придет время, они могли бы с лихвой вернуть долг Создателю.

– Роза, ты принесла образчик для вышивания, который я велела тебе взять с собой?

– Да, мама.

– Садись и вышивай метки для белья.

Роза тотчас же села и послушно принялась за работу. Через минут десять миссис Йорк спросила:

– Ты по-прежнему считаешь себя угнетенной жертвой?

– Нет, мама.

– Однако, насколько я поняла из твоей тирады, тебя возмущает любая женская работа по хозяйству.

– Вы неправильно поняли, мама. Мне было бы жаль, если бы я не умела шить. И правильно, что вы учите меня и заставляете работать.

– Даже когда прошу заштопать носки твоих братьев или подшить простыни?

– Да.

– Тогда к чему все твои разглагольствования?

– Неужели я должна заниматься только этим? Разумеется, я все сделаю, только я хочу большего. Я все сказала, мама. Мне сейчас двенадцать лет, и пока не исполнится шестнадцати, я не буду заговаривать о талантах. Четыре года буду покорной и трудолюбивой и освою все, чему вы сможете меня научить.

– Вы только посмотрите на моих дочерей, мисс Хелстоун! – воскликнула миссис Йорк. – Какая самоуверенность в столь юные годы! Джесси повторяет как заведенная: «Мне хочется», «Я предпочитаю», – а Роза вообще дерзит: «Я буду», «Я не буду»!

– Но ведь у меня есть причина, мама; кроме того, эти «дерзости» вам приходится выслушивать раз в год, когда подходит мой день рождения. Тогда я собираюсь с духом и говорю все, что думаю о жизни и своем предназначении. Я говорю, мама, а уж вам решать, слушать меня или нет.

– Я бы посоветовала всем девушкам, пока они не вышли замуж и не обзавелись собственными чадами, – продолжила миссис Йорк, – внимательно изучать характеры детей, которые им попадаются. Полагаю, тогда юные леди поймут, какая это ответственность – опекать беспечных, какой тяжкий труд – наставлять строптивых, и какое нелегкое бремя – воспитывать даже самых лучших!

– Но если любишь детей, это, наверное, не так уж и трудно, – возразила Каролина. – А матери любят своих детей даже больше, чем самих себя!

– Красивые слова, сентиментальные. Видимо, леди, вы еще не знакомы с грубой, практической стороной жизни.

– Но, миссис Йорк, когда я беру на руки малыша – к примеру, ребенка какой-нибудь бедной женщины, – то чувствую, что искренне люблю это маленькое беспомощное существо, хотя я и не его мать. Я бы охотно сделала все, что угодно, если бы мне пришлось о нем заботиться и он находился бы на моем попечении.

– Вы чувствуете! Ну, конечно! Вы руководствуетесь лишь эмоциями и считаете себя утонченной натурой. Но известно ли вам, что со всеми своими романтическими идеями вы дошли до того, что даже выражение лица у вас такое мечтательное, что больше подходит героине какого-нибудь романа, а не разумной женщине, которой предстоит самой пробивать себе дорогу в реальном мире?

– Нет, миссис Йорк, я этого не замечала.

– Тогда посмотрите в зеркало позади вас. Сравните свое лицо с лицом какой-нибудь работницы с молочной фермы, которая встает чуть свет и трудится допоздна!

– У меня бледное лицо, но совсем не сентиментальное, и хотя большинство крестьянок румянее и крепче меня, они, как правило, глупее и вряд ли способны лучше меня пробить себе дорогу в жизни. Я соображаю быстрее какой-нибудь молочницы; следовательно, в тех случаях, когда нужно подумать, они будут действовать наобум, а я поступлю правильно.

– Вот уж нет! Вам будет мешать ваша чувствительность. Вы всегда будете следовать порывам души, а не доводам рассудка.

– Разумеется, я буду часто руководствоваться чувствами, на то Господь и дал их людям. Кого мои чувства прикажут мне полюбить, того и полюблю. Надеюсь, если у меня когда-нибудь будут муж и дети, мое сердце научит меня любить их. И уверена, мои душевные порывы будут достаточно сильны, чтобы пробудить эту любовь.

Каролина горячо отстаивала свою точку зрения, радовалась, что у нее хватило смелости высказать все это миссис Йорк, и ее совершенно не заботили несправедливые и обидные слова, которые суровая матрона может произнести в ответ. Поэтому Каролина только вспыхнула, однако не от смущения, а от гнева, когда миссис Йорк холодно проговорила:

– Не тратьте попусту свой драматический талант. Прекрасные слова, только кто их услышал? Одна пожилая замужняя женщина да старая дева. Здесь явно не хватало неженатого джентльмена. Скажите, мисс Мур, уж не прячется ли за портьерами мистер Роберт?

Гортензия выходила в кухню, чтобы проследить за тем, как готовят чай, и потому, пропустив часть беседы, не поняла ее сути. С озадаченным видом мисс Мур ответила, что Роберт сейчас в Уиннбери. Миссис Йорк рассмеялась:

– Прямодушная мисс Мур! Только вы могли понять мой вопрос так буквально и ответить на него так просто. Ничего-то вы не смыслите в интригах! Вокруг вас могут происходить самые странные вещи, и вы ничего не заметите. Да уж, вы не из тех, кого считают проницательными.

Этот довольно двусмысленный комплимент не понравился Гортензии. Она выпрямилась и нахмурила черные брови:

– Мне с детства говорили, что я отличаюсь проницательностью и рассудительностью.

– Уверена, вы-то никогда не плели интриги, чтобы найти себе мужа, – заявила миссис Йорк. – У вас нет опыта, и потому вы не видите, когда подобными делами занимаются другие.

Каролина почувствовала, что слова благожелательницы поразили ее в самое сердце, чего, собственно, та и добивалась. Она не нашлась что сказать, была совершенно беззащитна, ведь любой ответ означал бы, что удар попал в цель. Миссис Йорк взглянула на Каролину, которая, вся дрожа, смущенно опустила голову и сидела с пылающими щеками, а ее лицо выражало боль и унижение. Почтенная дама решила, что перед ней легкая добыча: эта странная женщина питала врожденную неприязнь ко всем чувствительным и застенчивым леди, особенно если те были юны, нежны и хороши собой. Ей не часто доводилось встречать эти возмутительные качества в одном человеке, и еще реже такой человек оказывался в ее власти, чтобы она могла над ним поиздеваться. В тот день миссис Йорк пребывала в желчном и брюзгливом настроении и рвалась в бой, словно злобная бодливая корова. Она наклонила голову и вновь атаковала Каролину.

– Ваша кузина Гортензия – превосходная сестра, мисс Хелстоун. Те девицы, что пытаются найти здесь свое счастье, вполне способны при помощи небольших женских уловок очаровать хозяйку дома, а потом вести свою игру, не так ли? Да, если не ошибаюсь, вам ведь нравится общество ваших родственников?

– Кого же?

– Я имею в виду мисс Мур.

– Гортензия всегда была ко мне добра.

– Всех сестер, у которых есть брат-холостяк, их незамужние подруги считают очень добрыми!

– Миссис Йорк, – произнесла Каролина, медленно поднимая холодноватый синий взгляд, из которого исчезло смущение. Стыдливый румянец сошел с ее лица, оно побледнело и стало решительным. – Миссис Йорк, что вы хотите этим сказать?

– Я хочу преподать вам урок: может, поймете, чем отличается истинная честность от лукавства и наигранной сентиментальности.

– Вы полагаете, я нуждаюсь в этом уроке?

– Большинство юных особ в наше время нуждаются. А вы вполне современная девушка: меланхоличная, субтильная, склонная к уединению, – а это свидетельствует о том, что вы считаете обыденную жизнь недостойной вашего внимания. Но обыденная жизнь – обычные честные люди – гораздо лучше, чем вы думаете. Они-то намного достойнее какой-нибудь романтичной девчонки, которая знает мир только по книгам и даже носа не кажет из-за калитки дядюшкиного дома.

– И это также значит, что вам самим о ней ничего неизвестно! Простите, – впрочем, какая разница, простите вы меня или нет! – вы набросились на меня без всякого повода, и я буду защищаться, не прося извинений. Вы ничего не знаете о моих отношениях с этой семьей. В порыве досады вы попытались отравить их нелепыми и оскорбительными подозрениями, в которых намного больше лукавства и фальши, чем во всем, что я делаю. Да, порой я выгляжу бледной, кажусь застенчивой, но вас это не касается. А еще меньше вас касается то, что я люблю читать и не склонна к сплетням. Вы считаете меня романтичной девочкой, знающей мир только по книгам, но это лишь ваши предположения. Я не делилась своими переживаниями ни с вами, ни с вашими знакомыми. Да, я племянница священника, и это не преступление, хотя вы настолько ограниченны, что думаете иначе. Я вам не нравлюсь, но у вас нет причин меня недолюбливать, а потому лучше держите свою неприязнь при себе. А если вы еще хоть раз решитесь выразить ее в столь оскорбительной манере, я вам отвечу и далеко не так вежливо, как сейчас.

Каролина замолчала и, все еще бледная, села, кипя от возмущения. Она говорила медленно и отчетливо, ни разу не повысив голоса, однако его холодный тон приводил в трепет. Внешне же мисс Хелстоун оставалась совершенно спокойной, хотя кровь в ее жилах пульсировала быстрее, чем обычно.

Миссис Йорк даже не оскорбилась – с такой суровой простотой и спокойной гордостью ей дали отпор. Нисколько не смутившись, она повернулась к мисс Мур и заметила:

– А у нее, оказывается, есть характер! – Миссис Йорк посмотрела на Каролину и добавила: – Всегда говорите так честно, как сейчас, и у вас все получится!

– Я отклоняю столь оскорбительный совет, – промолвила мисс Хелстоун, по-прежнему глядя в лицо обидчице. – Мне противны советы, отравленные измышлениями. У меня есть право говорить так, как считаю нужным, и ничто не заставит меня подчиняться вашей воле. Раньше я никогда так не говорила, и впредь буду прибегать к столь суровому тону и резким словам лишь в ответ на незаслуженные оскорбления.

– Мама, вы нашли достойного противника! – провозгласила маленькая Джесси, которая нашла вышеописанную сцену весьма поучительной.

Роза слушала разговор с невозмутимым видом, но теперь не выдержала и вмешалась:

– Нет, мисс Хелстоун долго не продержится: она принимает все близко к сердцу, и через пару недель мама доконает ее. А вот Шерли Килдар – твердый орешек! Мама еще ни разу не смогла задеть ее за живое. У мисс Килдар под шелковым платьем такая броня, что словами не пробить.

Мисс Йорк часто жаловалась на строптивость своих детей. Странно, но при всей ее строгости, при «волевом настрое» у нее не было над ними никакой власти – один взгляд отца значил для них куда больше, чем ее нотации.

Мисс Мур, которая не любила быть на вторых ролях, и потому ей претило положение безмолвной свидетельницы в этой перепалке, собралась наконец с духом и начала долгую речь, объясняя, что обе стороны не правы и им обеим должно быть стыдно, ведь в подобных случаях следует не упрекать друг друга, а обратиться к высшему авторитету. К счастью для слушательниц мисс Мур, не прошло и десяти минут, как ее прервали: вошла Сара с чайным подносом, и внимание хозяйки переключилось на нее. Мисс Мур отчитала служанку за позолоченный гребень в прическе и красные бусы на шее, а потом принялась разливать чай. После чаепития к этому разговору больше не возвращались: Роза вернула Гортензии хорошее настроение, принеся гитару и попросив что-нибудь спеть, а затем стала с интересом расспрашивать об игре на гитаре и о музыке в целом.

Джесси обратила свой взор на Каролину. Сидя на скамеечке у ее ног, она заговорила сначала о религии, а потом о политике. Дома Джесси впитывала каждое слово отца, а потом легко и остроумно пересказывала его мнение, хотя и не всегда понимала точно, и таким образом отражала взгляды мистера Йорка и его отношение к людям, как дружелюбное, так и неприязненное. Она укорила Каролину за то, что та принадлежит к англиканской церкви, и попрекнула дядей-священником. Джесси не преминула сообщить, что мисс Хелстоун живет за счет общества и на доходы от церковной десятины, в то время как ей следовало бы честно зарабатывать себе на жизнь, а не пребывать в лености и питаться «хлебом безделья». Затем девочка перешла к обзору тогдашнего кабинета министров и каждому воздала по заслугам. Она привычно упомянула лорда Каслри и мистера Персиваля, отозвавшись об обоих так, что подобная характеристика вполне подошла бы Молоху или Велиалу. Назвав войну массовой бойней, Джесси объявила лорда Веллингтона наемным мясником.

Каролина слушала ее с неподдельным интересом. Джесси обладала врожденным чувством юмора, и смешно было слушать, как она с горячностью повторяет отцовские обличения со всеми особенностями его северного диалекта, словно настоящий якобинец, только в муслиновом платьице с кушаком. Незлобная по натуре, она выражалась не язвительно и грубо, а скорее простонародно, сопровождая речь гримасками, которые придавали каждой фразе очаровательную пикантность.

Каролина пожурила девочку, когда та принялась ругать лорда Веллингтона, однако с удовольствием выслушала следующую тираду, направленную против принца-регента. По вспыхнувшим в глазах слушательницы искоркам и по смешливым морщинкам вокруг ее губ Джесси поняла, что наконец попала в точку. Она часто слышала, как за завтраком отец говорил о «толстом пятидесятилетнем Адонисе», и теперь охотно повторила замечания мистера Йорка на эту тему, подобно ему пересыпая речь йоркширскими словечками.

Прости, Джесси, но больше я не буду писать о тебе! За окном сейчас сырой и непогожий осенний вечер. В небе всего одна туча, но она распростерлась от одного полюса до другого. Неугомонный ветер рыдает, мечется, не зная устали, среди холмов, мрачные силуэты которых чернеют в туманных сумерках. Весь день дождь хлестал по колокольне, что темной громадой высится над каменным забором кладбища. Там все – и крапива, и высокая трава, и сами могилы – промокло насквозь. Сегодняшний вечер слишком напоминает мне другой, такой же осенний, мрачный и дождливый, но только несколько лет назад. Тогда те, кто посетил ненастным днем могилу на чужом кладбище чужой страны, собрались в сумерках у пылающего очага. Они оживленно беседовали и даже веселились, однако чувствовали, что в их кругу образовалась брешь, и ее никто никогда не заполнит. Понимали, что их потеря незаменима и что будут жалеть о ней до конца своей жизни. Каждый думал о том, что проливной дождь мочит сейчас влажную землю, в которой покоится дорогой и близкий человек, а ветер стонет и плачет над его могилой. Огонь согревал их, жизнь и дружба еще дарили им свое благословение, но Джесси лежала в гробу, холодная и одинокая, и только сырая земля укрывала ее от бури.

Миссис Йорк сложила свое вязанье, решительно прервала урок музыки и лекцию о политике и распрощалась, чтобы вернуться в Брайрменс засветло, прежде чем в небе угаснет последний луч заката и тропинка через поля отсыреет от вечерней росы.

После того как почтенная дама и ее дочери удалились, Каролина почувствовала, что ей тоже пора накинуть шарф, поцеловать кузину и отправиться домой. Если она задержится, то совсем стемнеет и Фанни придется идти за ней, а Каролина помнила, что как раз сегодня у них пекут хлеб и гладят выстиранное белье, – значит, у служанки и без того полно забот. И все же никак не могла заставить себя подняться с кресла у окна гостиной: из него открывался великолепный вид. По бокам окошко заросло жасмином, но сейчас, в восьмом часу вечера, белые звездочки цветов и зеленые листья казались серыми карандашными набросками, прелестными по очертаниям, но бесцветными по сравнению с золотисто-багряным закатом, пламенеющим на фоне синевы огастовского неба.

Каролина глядела на калитку, по бокам которой тянулись ввысь мальвы, на густую живую изгородь из бирючины и гардении, окружавшую сад, однако глаза ее искали в этом замкнутом пространстве совсем другое. Ей хотелось увидеть, как знакомая фигура появляется из-за кустов и входит через калитку в сад. И Каролина действительно увидела человеческую фигуру, нет, даже две. Сначала прошел Фредерик Мергатройд с ведром воды, а следом прошествовал Джо Скотт, позвякивая связкой ключей на пальце. Мужчины собирались запереть на ночь конюшни и фабрику, а потом разойтись по домам.

«Пора и мне, – подумала Каролина, со вздохом привстав с кресла. – Я только обманываю себя, мучаюсь понапрасну. Даже если останусь здесь дотемна, он все равно не придет, я сердцем чувствую; на странице вечности уже написано самой судьбой, что не видать мне сегодня столь желанной радости! А даже если он и придет, мое присутствие его огорчит, а при мысли об этом у меня леденеет кровь. Если я подам ему руку, его ладонь, наверное, будет холодной и вялой, а взгляд омрачится, когда я загляну ему в лицо. Мне хочется, чтобы в них светилась сердечная теплота, как прежде, когда мое лицо, или речь, или поступки нравились ему, а что увижу я сегодня? Скорее всего непроглядную тьму. Пойду-ка я лучше домой».

Каролина взяла со стола шляпку и уже принялась завязывать ленты, когда Гортензия привлекла ее внимание к роскошному букету, который стоял в вазе. Упомянув, что цветы прислала этим утром мисс Килдар, Гортензия пустилась в рассуждения о родственниках, гостивших в имении Шерли, и о суетной жизни, какую та ведет в последнее время. Высказавшись весьма неодобрительно, мисс Мур добавила, что просто не понимает, почему хозяйка Филдхеда, всегда поступавшая как ей вздумается, до сих пор не избавилась от этих надоедливых родственников.

– Правда, поговаривают, будто она сама не отпускает мистера Симпсона и его семью, – добавила Гортензия. – Они-то собирались уехать к себе на юг еще на прошлой неделе: их единственный сын возвращается из путешествия, и нужно подготовиться к встрече, – однако мисс Шерли хочет, чтобы Генри приехал погостить к ней в Йоркшир. Думаю, она делает это отчасти из-за нас с Робертом, чтобы нам угодить.

– Угодить вам? Зачем? – удивилась Каролина.

– До чего же ты несообразительна, дитя мое! Разве ты не знаешь, что…

– Простите, – произнесла Сара, открывая дверь. – Варенье, что вы велели варить на патоке, или, как вы называете, конфитер, весь пригорел!

– Les confitures! Elles sont brûlées? Ah, quelle négligence coupable! Coquine de cuisinière, fille insupportable![88]

Мадемуазель Мур торопливо вытащила из комода широкий полотняный фартук, повязала его поверх своего черного передника и éperdue[89] бросилась в кухню, откуда доносился сильный запах жженого сахара, по правде говоря, не столько приятный, сколько резкий.

Хозяйка и служанка целый день спорили, как лучше варить варенье из черной вишни, твердой как камень и кислой, как терн. Сара считала, что единственным необходимым и общепризнанным ингредиентом для варки служит сахар, а Гортензия утверждала, ссылаясь на опыт своей матери, бабушки и прабабушки, что патока, mélasse, подходит лучше. Мисс Мур поступила опрометчиво, велев Саре присматривать за вареньем: та отнеслась к заданию с возмутительным пренебрежением, поскольку рецепт хозяйки пришелся ей не по вкусу, и в результате получилась темная пригоревшая масса.

Из кухни донесся шум, гневные упреки, затем всхлипывания, скорее нарочито громкие, нежели искренние.

Каролина повернулась к небольшому зеркальцу, убрала с щек локоны и спрятала под шляпку, понимая, что оставаться дольше уже не только бесполезно, но и неприятно. Внезапно задняя дверь открылась, и голоса в кухне сразу стихли. Похоже, хозяйка и служанка одновременно закрыли рты и прикусили языки. «Неужели это… это Роберт?» – мелькнуло в голове у Каролины. Он часто, почти всегда, входил через кухню, возвращаясь с рынка. Увы, это оказался лишь Джо Скотт. Он трижды многозначительно хмыкнул – в каждом хмыканье слышался презрительный упрек в адрес склочного женского пола – и сказал:

– Тут вроде как шумели?

Никто не ответил, и он деловито продолжил:

– Поскольку хозяин вернулся и сейчас войдет через эту дверь, я подумал, надо бы вас известить. Когда в доме одни женщины, негоже входить без предупреждения. А вот и он. Входите, сэр. Они тут цапались, но я их угомонил.

Судя по шороху шагов, в дом кто-то вошел, однако Джо Скотт никак не унимался.

– И чего это вы сидите впотьмах? Сара, экая ты распустеха, даже свечу зажечь не можешь! Солнце уже час как село! Хозяин все ноги обобьет о ваши горшки, столы и прочую утварь! Осторожно, сэр, они тут выставили горячий таз, прям как нарочно!

За репликой Джо последовало смущенное молчание, и Каролина, как ни прислушивалась, не могла понять, что оно означает. Пауза была недолгой: раздался удивленный возглас, бессвязные восклицания и звуки поцелуев. Каролина с трудом разобрала слова Гортензии:

– Mon Dieu! Mon Dieu! Est-ce que je m’y attendais?[90]

– Et tu te portes toujours bien, bonno soeur?[91] – откликнулся второй голос, принадлежащий Роберту.

Каролина была озадачена. Она подчинилась порыву, нисколько не думая, разумно ли поступает, и, выскользнув из маленькой гостиной, торопливо поднялась по лестнице на верхнюю площадку, откуда могла наблюдать за происходящим, оставаясь незамеченной. Солнце давно зашло, сумерки окутали коридор, но Каролина все же различила в полумраке фигуры Роберта и Гортензии.

– Каролина! Каролина! – позвала мисс Мур. – Venez voir mon frère![92]

«Странно! – подумала мисс Хелстоун. – С чего бы все это волнение по поводу такого будничного события, как возвращение с рынка? Может, Гортензия не в себе? Неужели она сошла с ума из-за подгоревшей патоки?»

Подавляя трепет, Каролина спустилась в гостиную, но не смогла сдержать дрожь, когда Гортензия схватила ее за руку и подвела к Роберту, чья высокая фигура темнела на фоне еще светлого окна. Взволнованно и торжественно мисс Мур представила Каролину брату, словно те никогда не видели друг друга раньше и встретились впервые в жизни. Молодой мужчина неловко кивнул и смущенно отвернулся. Когда свет из окна упал на его лицо, Каролина увидела, что это вроде Роберт, но в то же время и не совсем он.

– В чем дело? – воскликнула Каролина. – Я не верю своим глазам! Неужели это мой кузен?

– Конечно, он! – подтвердила Гортензия.

Тогда кто же это шагает по коридору и входит в комнату? Каролина оглянулась и увидела еще одного Роберта, на сей раз настоящего, как подсказало ей сердце.

– Ну, – улыбнулся он, глядя на удивленное лицо мисс Хелстоун. – Кто из нас кто?

– Ах вот ты где! – воскликнула Каролина.

Он рассмеялся:

– Да, это я. А знаешь, кто он? Ты никогда его не видела, но не раз о нем слышала.

Каролина собралась с мыслями.

– Это может быть только один человек – ведь он так похож на тебя! Это твой брат и мой второй кузен, Луи!

– Ты – мудрый маленький Эдип, даже Сфинксу не удалось бы сбить тебя с толку! А теперь погляди на нас обоих. Давай, Луи, поменяемся местами. Еще раз, и еще, чтобы ее запутать! Ну, Лина, где теперь твой старый друг?

– Разве могу я ошибиться, когда слышу твой голос? Надо было сказать Гортензии, чтобы она спросила. Хотя вы с братом не так уж и похожи, только рост и фигура одинаковые, да еще кое-какие черты.

– А ведь Роберт – это я! Разве нет? – спросил незнакомец, пытаясь преодолеть застенчивость, похоже врожденную.

Каролина покачала головой. Нежный взгляд ее глаз словно луч упал на настоящего Роберта и выразил больше, чем любые слова. Ей не дали сразу уйти домой, сам Роберт уговорил ее остаться. Счастливая, по крайней мере тем вечером, естественная и общительная, Каролина пребывала в превосходном настроении, став таким приятным дополнением к семейному кругу Муров, что никто не хотел с ней расставаться. Луи казался человеком довольно сдержанным, спокойным и замкнутым, но Каролине, которая вела себя легко и непринужденно – что, как известно читателю, было ей несвойственно, – удалось преодолеть его замкнутость и растопить суровость. Он сел рядом с ней и заговорил. Каролина уже слышала, что Луи служит гувернером, а теперь узнала, что он несколько лет состоит при сыне мистера Симпсона и повсюду его сопровождает, вот и сюда с ним приехал. Она поинтересовалась, нравится ли ему работа, но он не ответил, лишь посмотрел на нее так, что Каролина больше не стала расспрашивать. Этот взгляд пробудил в ее душе искреннюю симпатию. Тень глубокой печали промелькнула по выразительному лицу Луи. Да, у него выразительное лицо, хотя и не такое красивое, как у Роберта, решила она. Каролина обернулась, чтобы сравнить братьев. Роберт стоял чуть позади нее, прислонившись к стене, перелистывал альбом с гравюрами и, возможно, прислушивался к разговору.

«С чего я взяла, что они похожи? – подумала она. – Теперь-то видно, что Луи больше похож на Гортензию, а не на Роберта!»

Отчасти она оказалась права. Нос Луи был короче, а верхняя губа – длиннее, совсем как у сестры, в то время как лицо молодого фабриканта гораздо тоньше и выразительнее. Подбородком и ртом Луи тоже походил на сестру, да и в целом его чертам, довольно решительным и умным, недоставало энергичности и проницательности, но, сидя рядом и глядя на него, каждый чувствовал, что от младшего Мура, более медлительного и доброго от природы, исходит глубокое спокойствие.

Роберт отложил альбом и сел рядом с Каролиной. Она по-прежнему беседовала с Луи, но ее мысли были далеко. Всем сердцем Каролина рвалась к тому, на кого сейчас не смотрела. Она признавала, что Луи скромнее, человечнее и добрее брата, однако склонялась перед загадочной силой Роберта. Одно то, что он рядом, ощущение его присутствия завораживало Каролину, хотя он молчал и не касался даже бахромы ее шарфа или краешка белого платья. Если бы ей пришлось говорить только с ним, она бы смутилась, но теперь, когда можно было обращаться к другому, словно расцвела. Речь Каролины лилась легко, она говорила весело, игриво и остроумно. Мягкий взгляд и добродушные манеры собеседника ободряли ее; его искренняя довольная улыбка помогала ей показать себя во всем блеске. Мисс Хелстоун чувствовала, что этим вечером она неотразима, и особое удовольствие доставляло ей то, что это видит Роберт. Если бы он сейчас ушел, она сразу бы сникла.

Впрочем, ее оживление и радость продлились недолго: на безоблачное небо набежала туча.

Гортензия, которая до сих пор отдавала распоряжения насчет ужина, теперь принялась освобождать небольшой столик от книг и прочих вещей, чтобы поставить на него поднос, и, конечно, отвлекла внимание Роберта, показав ему вазу с великолепными цветами. И правда, багряные, белоснежные и золотые лепестки так и сияли в отблесках свечей.

– Прислали из Филдхеда, – заметила Гортензия. – И, конечно же, для тебя. Уж мне-то известно, кто там любимчик, – точно не я!

Гортензия пошутила – чудо, не иначе! Похоже, сегодня она пребывала в отличном настроении.

– Значит, там особенно любят Роберта? – спросил Луи.

– Ах, дорогой мой, – Robert, c’est tout се qu’il y a de plus précieux au monde; à côté de lui, le reste du genre humain n’est que du rebut. – Мисс Мур повернулась к Каролине и добавила: – N’ai-je pas raison, mon enfant?[93]

– Несомненно, – пришлось ответить Каролине, и свет в ее душе померк. Радость исчезла.

– Et toi, Robert?[94] – осведомился Луи.

– Спроси сам при случае, – спокойно ответил брат.

Каролина не видела, покраснел он или побледнел. Она вдруг вспомнила, что уже поздно и ей давно пора домой. Туда она и отправилась, и даже Роберт не смог ее удержать.

Глава 24. Долина смертной тени[95]

Порой будущее шлет нам предупреждение о грядущих событиях, словно тихо вздыхает о печалях, что ждут нас. Так дуновение ветра, отблески далеких молний и причудливые облака предвещают бурю, которая разобьет корабли и усеет море их обломками; или предрекают, что вскоре желтоватый, вредоносный туман накроет западные острова ядовитыми азиатскими испарениями и дохнет в окна английских домов индийской чумой. Впрочем, чаще невзгоды обрушиваются на нас внезапно, словно разверзлась скала, открыв могилу, и оттуда восстал мертвец. Вы и опомниться не успели, а нежданная беда уже явилась перед вами, как новый Лазарь, закутанный в саван.

Каролина Хелстоун вернулась домой из гостей в добром здравии – во всяком случае, так она думала. Однако уже на следующее утро ее охватила необычная слабость. За завтраком и целый день у Каролины совершенно не было аппетита, ей казалось, будто вся еда на вкус как опилки или зола.

«Неужто я захворала?» – спросила она себя и подошла к зеркалу. Глаза с расширившимися зрачками блестели, щеки порозовели и были круглее, чем обычно. «Выгляжу я вполне здоровой, так почему мне не хочется есть?»

Каролина чувствовала, как кровь пульсирует в висках, а мозг необычайно взбудоражен – в нем проносилось множество мыслей, ярких и тут же обрывающихся, словно окрашенных заревом пожара, отблески уже упали на лицо.

За днем последовала бессонная ночь, Каролина провела ее, мучаясь от жара и жажды. Под утро ей удалось заснуть, но страшный кошмар терзал ее словно свирепый тигр. Пробудившись, она поняла, что больна. Каролина не знала, где подхватила эту лихорадку, поскольку это была именно лихорадка. Наверное, когда она возвращалась домой поздно вечером, какой-нибудь легкий отравленный ветерок, наполненный запахами медвяной росы и ядовитых испарений, проник через легкие в кровь, уже разгоряченную душевными муками и волнениями, ослабленную долгой печалью, раздул искру и улетел, оставив за собой бушующее пламя.

Впрочем, это пламя полыхало не слишком сильно. Два дня у Каролины не спадал жар, и две ночи она почти не спала, но других особо тревожных симптомов не наблюдалось, и потому все – и дядя, и Фанни, и доктор, и заглянувшая в гости мисс Килдар – не беспокоились, решив, что через пару дней это пройдет.

Миновало несколько дней, но Каролине не становилось лучше, хотя все по-прежнему ждали, что она вот-вот поправится.

Миссис Прайер навещала ее каждый день и однажды утром, – а Каролина болела уже две недели, – пристально вгляделась в нее, взяла за руку и пощупала пульс. Затем тихо вышла из комнаты и направилась в кабинет мистера Хелстоуна. Они разговаривали очень долго. Вернувшись к своей захворавшей юной подруге, миссис Прайер сняла шаль и шляпку и приблизилась к постели больной. Постояв какое-то время в своей обычной позе, сложив руки и тихо покачиваясь, миссис Прайер сказала:

– Я послала Фанни в Филдхед за своими вещами, которые могут понадобиться, пока я здесь. Я решила побыть с вами несколько дней, пока вы не пойдете на поправку. Ваш дядя любезно согласился. А вы, Каролина, не возражаете?

– Простите, что из-за меня вам приходится взваливать на себя лишние хлопоты! Не так уж я и больна, хотя, признаюсь, не могу отказаться от вашего предложения. Меня радует, что вы поживете у нас и иногда будете заходить ко мне. И не тревожьтесь, Фанни хорошо обо мне заботится.

Миссис Прайер склонилась над бледной юной страдалицей, убрала под чепчик выбившиеся волосы и осторожно приподняла подушку. Улыбаясь, Каролина смотрела на миссис Прайер, а потом потянулась, чтобы поцеловать ее.

– У вас ничего не болит? Вам удобно? – негромко и встревоженно спросила добровольная сиделка, подставляя щеку.

– Я почти счастлива.

– Хотите пить? У вас пересохли губы.

Она поднесла ко рту больной стакан с освежающим питьем.

– Вы что-нибудь ели сегодня, Каролина?

– Не хочется.

– Ничего, скоро к вам обязательно вернется аппетит, я молю Бога.

Укладывая Каролину обратно на подушки, миссис Прайер обняла ее и прижала к груди.

– Я бы предпочла вообще не выздоравливать, лишь бы только быть с вами! – воскликнула Каролина.

Мисс Прайер не улыбнулась при этих словах. По ее лицу пробежала тень, и несколько минут она молчала.

– Вы больше привыкли к Фанни, – наконец промолвила она. – Наверное, мои заботы кажутся вам странными и назойливыми?

– Нет! Вы ласковая и внимательная! Вероятно, привыкли ухаживать за больными. Двигаетесь почти неслышно, голос у вас спокойный, а руки нежные!

– Просто я внимательна к мелочам. Меня можно упрекнуть в неловкости, но только не в небрежности.

И правда, она трепетно относилась к своим обязанностям. С того часа присутствие Фанни и Элизы стало лишним в комнате больной, миссис Прайер взяла все в свои руки. Она окружила Каролину заботой и не отходила от нее ни днем, ни ночью. Вначале Каролина пыталась протестовать, но довольно слабо и вскоре уступила. Одиночество и печаль были изгнаны, и вместо них у постели больной воцарились забота и сочувствие.

Между Каролиной и ее сиделкой возникло поистине удивительное согласие. Обычно Каролина чувствовала себя неловко, когда ей уделяли слишком много внимания, да и миссис Прайер особо не преуспела в искусстве оказания мелких услуг, но теперь все происходило так легко и непринужденно, словно больная наслаждалась заботой сиделки, а для той не было ничего приятнее, чем присматривать за своей подопечной. Миссис Прайер не выказывала ни малейшей усталости, и Каролина ни о чем не тревожилась. Впрочем, обязанности миссис Прайер были не так уж и тяжелы, хотя наемная сиделка нашла бы их утомительными.

Странно, но даже столь заботливый уход не помог больной выздороветь. Каролина таяла, точно снег под жарким солнцем, увядала, как цветок в засуху. Шерли, которую редко посещали мысли об опасности или смерти, сначала вообще не беспокоилась за подругу, однако видя при каждом посещении, как та меняется и чахнет, встревожилась. Она отправилась к мистеру Хелстоуну и, проявив недюжинную настойчивость, заставила почтенного джентльмена признать, что у его племянницы не просто мигрень. Поэтому, когда к нему подошла миссис Прайер и тихо попросила послать за доктором, он ответил, что она вольна вызвать хоть двух, если уж ей так приспичило.

Приехал лишь один, зато этот врач повел себя как оракул: произнес запутанную речь, смысл которой должен был проясниться лишь со временем, выписал несколько рецептов, раздал указания – и все это с самым важным видом! – положил в карман причитающуюся плату и уехал. Наверное, он хорошо понимал, что ничем не может помочь, однако не желал в этом признаваться.

Никто из соседей даже не предполагал, насколько серьезна болезнь. В доме Муров думали, будто Каролина простудилась: она сама так написала в письме, адресованном Гортензии. Та же ограничилась тем, что прислала больной сочувственную записку, приложив к ней две банки смородинного варенья и рецепт полоскания.

Миссис Йорк тоже сообщили о визите врача, но она лишь язвительно прошлась по страдающим от ипохондрии богатым бездельникам, заметив, что те думают только о себе, оттого и посылают за доктором всякий раз, как поцарапают пальчик.

Тем временем «богатая бездельница», то есть Каролина, впала в состояние полнейшего равнодушия и стала терять силы с такой быстротой, что все были крайне озадачены, – все, кроме миссис Прайер. Она одна понимала, что физические силы быстро иссякают, когда изранена душа.

У больных часто возникают причуды, непонятные здоровым людям; у Каролины тоже была такая причуда, которую вначале никто, даже преданная сиделка, не мог объяснить. В определенный день недели и определенный час больная, как бы плохо себя ни чувствовала, просила поднять ее, одеть и усадить в кресло у окна. Там она оставалась до полудня, и никакие уговоры не могли заставить ее покинуть свой пост до тех пор, пока церковный колокол не отбивал положенные двенадцать ударов. Заслышав их, Каролина успокаивалась и покорно позволяла уложить себя в постель. Она зарывалась лицом в подушку и с головой укутывалась в одеяло, словно пряталась от света и всего мира, который безмерно тяготил ее. Не раз в такие минуты постель больной содрогалась от сдержанных рыданий, а в тишине слышались приглушенные всхлипывания. Все это не могло укрыться от внимательного взора миссис Прайер.

Однажды во вторник утром Каролина, как обычно, попросила разрешения встать и уселась в глубокое мягкое кресло. Прильнув к окну, она стала терпеливо всматриваться в даль. Миссис Прайер сидела чуть поодаль и делала вид, будто вяжет, хотя внимательно наблюдала за своей подопечной. Внезапно мертвенно-бледное лицо Каролины оживилось, потускневшие глаза заблестели, как прежде, и она привстала, жадно всматриваясь в окно. Миссис Прайер осторожно приблизилась к креслу и выглянула из-за плеча Каролины. За окном виднелись кладбище и дорога, по которой галопом скакал всадник. Расстояние было не слишком велико, и дальнозоркая миссис Прайер легко узнала Роберта Мура. Едва он скрылся за холмом, часы пробили двенадцать.

– Можно я снова лягу? – спросила Каролина.

Миссис Прайер довела ее до кровати. Уложив девушку в постель, она задернула полог и встала рядом, прислушиваясь. Легкое ложе сотрясалось, и до миссис Прайер донеслись сдавленные рыдания. Ее лицо исказилось от боли: она заломила руки, и с губ сорвался тихий стон. Теперь она вспомнила: вторник был базарным днем в Уиннбери. В этот день мистер Мур обычно проезжал мимо дома священника незадолго до полудня.

Каролина носила на груди медальон на тонком шелковом шнурке. Миссис Прайер давно обратила внимание на блестящую золотую вещицу, но никак не могла ее разглядеть. Больная никогда не расставалась с медальоном: будучи одетой, она прятала его на груди под платьем, а в постели крепко сжимала в руке. В тот вторник после обеда Каролина погрузилась в сон, больше похожий на летаргию: порой он помогал ей коротать бесконечные дни. Погода была жаркая, больная беспокойно ворочалась, и одеяло чуть сбилось. Миссис Прайер наклонилась, чтобы поправить его. Маленькая слабая ладонь Каролины безжизненно покоилась на груди, прикрывая свое сокровище. Тоненькие, полупрозрачные пальчики разжались во сне. Миссис Прайер осторожно потянула за шнурок, вытащила крошечный медальон и откинула крышечку. Медальон был совсем маленький, тонкий и вполне соответствовал своему содержимому: прядке черных волос, таких коротких и жестких, что их явно срезали не с женской головы.

Неловкое движение натянуло шелковый шнурок. Каролина вздрогнула и проснулась. Последнее время она долго собиралась с мыслями, когда просыпалась, ее взгляд слегка туманился. Каролина приподнялась, словно от ужаса, и воскликнула:

– Не забирай его у меня, Роберт! Пожалуйста! Это мое единственное утешение, позволь мне сохранить его. Я никому не говорила, чьи это волосы, никому не показывала…

Миссис Прайер уже скрылась за пологом. Сев в глубокое кресло у постели, она вжалась в него, чтобы ее не заметили. Каролина оглядела комнату и подумала, что в ней никого нет. Спутанные мысли постепенно прояснялись, возвращались на берег разума усталыми птицами и складывали ослабевшие крылья. В комнате царила тишина, и Каролина подумала будто она одна. Она еще не пришла в себя: наверное, самообладание и сила воли покинули ее, а может, тот мир, где живут сильные и успешные, уже ускользал от нее навсегда. Так, по крайней мере, ей часто казалось в последнее время. Каролина никогда не размышляла вслух, пока не заболела, но теперь слова невольно срывались с ее губ:

«Ах, если бы еще хоть раз увидеть его до того, как все закончится! Кто знает – вдруг Небеса ответят на мою мольбу? Господь, пошли мне это последнее утешение перед смертью! Но он не узнает, что я больна, пока не умру, и придет только тогда, когда я уже буду лежать в гробу, застывшая, бесчувственная и неподвижная. Что ощутит моя душа, покинувшая тело? Увидит ли она, узнает ли, что случится с ее былым пристанищем? Могут ли духи как-то общаться с людьми из плоти крови? Могут ли мертвые навещать тех, кого покинули? Может ли дух воплотиться в стихии? Помогут ли мне ветер, вода или огонь вновь вернуться к Муру? Прошлой ночью я слушала песнь ветра, в которой почти различала слова, – неужели она ничего не значит? Или он, рыдая, стучится в окно, словно предвещая беду? Неужели его ничто не мучает, неужели в ветре нет души? Той ночью я расслышала его печальные слова, и могла бы записать их, да только испугалась и не посмела в тусклом свете ночника встать за карандашом и бумагой.

А что это за пресловутое электричество, от изменений в котором мы заболеваем или выздоравливаем, чахнем, если его слишком мало или слишком много, и оживаем, когда его токи находятся в равновесии? Что это носится над нами в воздухе и играет на наших нервах как на струнах, пробуждая в душе то сладостную радость, то печаль, а порой радостный восторг, который сразу сменяет тоска?

Где же, где этот иной мир? Что представляет собой другая жизнь? Почему я это спрашиваю? Разве у меня нет причин думать, что уже близок тот час, когда предо мной разорвется завеса и я покину мир живых? Неужели я не понимаю, что Великая Тайна откроется мне слишком скоро? Дух великий, в чью благость я верю, Отче святый, к кому я денно и нощно обращала мольбы с самого детства, прошу тебя, помоги слабому созданию своему! Проведи меня через неизбежное испытание, которого я так страшусь. Ниспошли мне силы! Дай терпения! Даруй мне, даруй мне веру!»

Каролина откинулась на подушку. Миссис Прайер украдкой выскользнула из комнаты и вскоре вновь вошла, сделав вид, будто не слышала ни слова из этого странного монолога.

На следующий день мисс Хелстоун навестили несколько человек: разнесся слух, что ей стало хуже. Пришел мистер Холл со своей сестрой Маргарет. Посидев у ложа больной, они покинули ее в слезах: им и в голову не приходило, что ей так худо. Явилась Гортензия Мур, и в ее присутствии Каролина сразу оживилась. Улыбаясь, она тихо, но весело утверждала, что в ее болезни нет ничего опасного. От волнения щеки Карлины порозовели, и она выглядела намного лучше.

– Как дела у мистера Роберта? – поинтересовалась миссис Прайер, когда Гортензия уже собиралась уходить.

– Перед отъездом он пребывал в добром здравии.

– Перед отъездом? Разве он уехал?

Последовало объяснение, что у полиции появились какие-то новые сведения о бунтовщиках, которых разыскивал Роберт, и потому сегодня утром он уехал в Бирмингем, где пробудет недели две.

– Ему известно, что мисс Хелстоун тяжело больна?

– Нет! Он, как и я, думал, что она лишь простудилась.

После ухода Гортензии миссис Прайер около часа не решалась подойти к постели Каролины: слышала, как та плачет, и не могла смотреть на ее слезы.

Вечером она принесла Каролине чаю. Девушка открыла глаза после недолгого сна и окинула свою сиделку отстраненным взглядом.

– Этим летним утром пахло жимолостью, – произнесла она. – Я почувствовала запах, когда стояла у окна конторы.

Такие странные слова, что срываются с бледных губ, пронзают любящее сердце подобно стальному клинку. Возможно, в книгах они звучат романтично, но в жизни причиняют боль.

– Милая, вы меня не узнаете? – спросила миссис Прайер.

– Я звала Роберта завтракать. Мы находились с ним в саду, и он велел мне уйти… Обильная роса освежила цветы… Персики зреют…

– Дорогая моя! Милая!

– Я думала, день уже в разгаре – солнце давно взошло… Как темно! Разве луна уже скрылась?

Полная луна, которая лишь недавно взошла в безоблачном небе, глядела в окно, заливая комнату мягким голубым светом.

– Значит, сейчас не утро? Разве я не в доме Муров? Кто здесь? Я вижу тень у своей постели!

– Это я – ваш друг, ваша сиделка, ваша… Положите голову на мое плечо, придите в себя! Господи, сжалься над нами! Даруй ей жизнь, а мне – силы! Дай мне мужества, подскажи нужные слова!

Несколько минут они молчали. Больная покорно и безмолвно лежала в объятиях сиделки, которая поддерживала ее дрожащими руками.

– Мне уже лучше, – наконец прошептала Каролина. – Я знаю, где нахожусь. А со мною рядом миссис Прайер. Я задремала, а когда проснулась, что-то говорила… Больные люди часто бредят. Как сильно бьется ваше сердце! Не бойтесь…

– Я не боюсь, дитя мое, просто немного взволнована; сейчас все пройдет. Я принесла вам чаю, Кэрри. Ваш дядя сам его заварил. Вы же знаете: он говорит, что ни одна хозяйка не приготовит чай лучше него. Попробуйте! Дядя встревожен, что вы почти ничего не едите. Порадуйте его, скушайте хоть что-нибудь!

– У меня во рту пересохло, дайте мне попить.

Каролина с жадностью выпила чай.

– Который час? – спросила она.

– Начало десятого.

– Всего-то? Ох, меня ждет долгая ночь! Но чай меня подкрепил. Я хочу сесть.

Миссис Прайер приподняла ее и устроила на взбитых подушках.

– Слава богу, я не все время такая жалкая и беспомощная. Днем, после ухода Гортензии, я почувствовала себя плохо; надеюсь, теперь мне станет легче. Ночь, должно быть, ясная, да? Луна так ярко светит…

– Да, ясная. Чудесная летняя ночь. Старая колокольня сияет словно серебряная.

– А на кладбище все так же тихо и мирно?

– Да, и в саду тоже. На листьях блестит роса.

– А могилы поросли бурьяном и крапивой или там зеленая мягкая трава, усеянная цветами?

– На некоторых могилах я вижу закрывшиеся белые маргаритки – сверкают как жемчужины. Томас выполол сорняки и все расчистил.

– Хорошо. Я всегда радуюсь, когда на кладбище все в порядке, от этого становится спокойнее на душе. А в церкви луна сейчас светит так же ярко, как в моей комнате, и мягкий свет падает сквозь восточное окно прямо на могильный камень, под которым покоится мой бедный отец. Едва я закрою глаза, как вижу надгробную надпись, черные буквы на белом мраморе. А под ней еще много места для других эпитафий.

– Утром приходил Уильям Фаррен, ухаживал за вашими цветами. Он боится, что за ними некому приглядывать, пока вы болеете. А два ваших самых любимых цветка в горшках он даже забрал домой, пока вы не поправитесь.

– Если бы я писала завещание, то оставила бы Уильяму все свои цветы, Шерли – безделушки, кроме медальона (пусть его не снимают с моей шеи), а вам – книги. – Каролина помолчала и добавила: – Миссис Прайер, я так хочу вас кое о чем попросить!

– О чем же?

– Вы знаете, как мне нравится, когда вы поете. Спойте мне псалом! Тот самый, который начинается словами «Господь надежду нам дарит…».

Миссис Прайер сразу согласилась и запела.

Неудивительно, что Каролине так нравилось ее пение. Нежный голос миссис Прайер всегда звенел как серебряный колокольчик, а уж если она заводила песню, то казался просто божественным. Никакая флейта или арфа не звучали так приятно и чисто. Но даже прекрасный голос не мог сравниться с выразительностью пения миссис Прайер: оно обнажало ее трепетную и любящую душу.

Служанки в кухне побросали все дела и собрались у ведущей наверх лестницы, едва заслышав пение. Даже старик Хелстоун, который гулял в саду, размышляя о хрупком и слабом здоровье женщин, замер, чтобы получше расслышать печальную мелодию. Он не мог сказать, почему вдруг на ум пришла давно умершая и забытая жена или отчего ему стало невыносимо больно при мысли от безвременно угасающей юности Каролины. Он с облегчением вспомнил, что обещал зайти сегодня вечером к Уинну, мировому судье. Старый священник ненавидел уныние и печальные мысли, и когда на него нападала хандра, старался отогнать ее как можно скорее. Однако псалом словно преследовал его, пока он шел через поля, и потому Хелстоун заметно ускорил и без того быстрый шаг, чтобы отвязаться от звучавших вслед строк:

Господь надежду нам дарит,

Хранит из года в год.

Спаситель наш, от бедствий щит,

Приют от всех невзгод.

Из праха создан род людской

По слову твоему.

И снова возвратиться в прах

Прикажешь ты ему.

Тысячелетий бег незрим

Для взора твоего,

Как день вчерашний промелькнул,

И больше ничего.

Уносит времени река

Сынов твоих, как сон.

В забвенье каждый пропадет,

Будто и не был рожден.

Как луг зеленый по утрам

Все нации цветут,

Но к вечеру увянет цвет,

А зелень всю сожнут.

Надежду нам дари, Господь,

Опора прошлых дней,

Обереги от тяжких бед

И сделай нас сильней.

– А теперь исполните шотландскую песенку! – попросила Каролина, когда миссис Прайер закончила петь псалом. – Про холмы и долины прекрасного Дуна.

И снова миссис Прайер запела, вернее – попыталась запеть. Не успела она добраться до конца первого куплета, как ее голос дрогнул, переполненное горем сердце не выдержало, и женщина расплакалась.

– Это грустная мелодия довела вас до слез, – сочувственно промолвила Каролина. – Идите ко мне, я вас успокою.

Миссис Прайер приблизилась, села на краешек постели и позволила больной обнять себя исхудалыми руками.

– Вы часто меня утешали, позвольте теперь мне вас утешить, – прошептала Каролина, целуя миссис Прайер в щеку, и добавила: – Надеюсь, вы плачете не из-за меня?

Ответа не последовало.

– Думаете, мне уже не станет лучше? Я не чувствую, что очень больна, просто ослабла.

– Но ваш разум, Каролина, сокрушен! Ваш дух сломлен, а сердце почти разбито. Вы столько страдали, столько вынесли унижений и отчаяния! Вас отвергли!

– Мне кажется, горе было и есть мой самый тяжкий недуг. Порой я думаю, появись у меня хоть немного радости, я сразу бы выздоровела.

– Вам хочется жить?

– У меня нет цели в жизни.

– Вы любите меня, Каролина?

– Очень, преданно и верно, даже выразить не могу, как сильно. Я чувствую, будто наши сердца слились воедино.

– Я сейчас вернусь, – сказала миссис Прайер, укладывая Каролину поудобнее.

Оставив больную, она скользнула к двери, осторожно повернула ключ в замке и, убедившись, что дверь заперта, подошла обратно к постели. Наклонившись над ней, миссис Прайер раздвинула полог, чтобы он не мешал лунному свету, и внимательно посмотрела на Каролину.

– В таком случае, если вы меня действительно любите, если чувствуете, говоря вашими же словами, что наши сердца слились воедино, то мои слова не огорчат вас и не причинят вам боли. Знайте же: мое сердце подарило жизнь вашему, в ваших жилах течет моя кровь, а вы – моя дочь, мое родное дитя!

– Миссис Прайер…

– Дитя мое!

– Неужели… вы хотите удочерить меня?

– Это значит, что, хоть я не дала тебе ничего иного, зато подарила жизнь, выносила тебя и выкормила, я – твоя настоящая мать. Ни одна женщина не отнимет у меня право называться твоей матерью!

– Но разве моя мать не миссис Джеймс Хелстоун, жена моего отца, которую я даже не помню?

– Да, так и есть. Джеймс Хелстоун был моим мужем. Говорю тебе: ты моя дочь, и я в этом убедилась. Я думала, что ты, возможно, уродилась в него и в тебе нет ничего моего, – для меня это было бы жестоким ударом. Но теперь я вижу, что это не так. Слава богу, у моей дочери моя душа, она принадлежит только мне одной, и по праву! А вот внешность, черты лица ты унаследовала от Джеймса. В юности он был очень хорош собой, пока пороки не обезобразили его лицо. Отец дал тебе, дорогая, эти голубые глаза и мягкие каштановые волосы; подарил тебе красивый овал лица и правильные черты. Красотой ты пошла в него, но сердце и разум у тебя мои. Это я посеяла в твоей душе семена добра, они взошли и принесли превосходные плоды. Я уважаю свою дочь так же глубоко, как люблю.

– Неужели это правда? Может, я сплю и вижу сон?

– Такая же правда, как то, что твои щечки должны вскоре округлиться и порозоветь.

– Родная мать! Смогу ли я полюбить ее так, как люблю вас? Мне говорили, что многим она не нравилась…

– Тебе так говорили? А теперь послушай, что скажет мать: она не обладает даром угождать людям, и ей безразлично их мнение. Все ее мысли обращены только к дочери. Примет ли ее дочь или оттолкнет?

– Но если вы действительно моя мама, весь мир для меня изменился! Наверное, я буду жить! Хотела бы я поправиться…

– Ты непременно поправишься. Ты пила из моей груди жизнь и силы, когда была крошечным прелестным младенцем. Я глядела в твои голубые глаза и плакала, потому что видела в твоей красоте знакомые черты, знакомые качества, что жгло мое сердце каленым железом, пронзало душу словно клинок. Доченька моя! Мы так долго были в разлуке! Теперь я вернулась, чтобы вновь холить тебя и лелеять.

Она прижала Каролину к груди, обняла и стала ласково покачивать, словно убаюкивала маленького ребенка.

– Мама! Моя родная мама!

Дочь прильнула к матери, и та, чувствуя всепоглощающую нежность и отвечая на призыв, прижала ее к себе еще крепче. Она осыпала Каролину беззвучными поцелуями, шептала ей ласковые слова, ворковала над ней, словно голубка над птенцом.

В комнате надолго воцарилось молчание.

– А дядя знает?

– Да, знает. Я сказала ему в тот же день, когда пришла сюда.

– Ты узнала меня, когда мы впервые встретились в Филдхеде?

– Как же я могла тебя не узнать? Когда доложили, что пришли мистер и мисс Хелстоун, я приготовилась увидеть свое дитя.

– Так вот, значит, почему ты волновалась! Я сразу заметила.

– Ничего ты не заметила, Каролина, я умею скрывать свои эмоции. Ты даже не представляешь, какое странное чувство я испытывала в ту минуту, когда ты появилась в гостиной. Как меня потряс твой вид, твои черты, походка…

– Почему? Я тебя разочаровала?

– «Какая она?» – спрашивала я себя, а когда увидела, то чуть не упала в обморок.

– Но почему, мама? Я ведь не сказала и не сделала ничего примечательного, просто оробела перед незнакомыми людьми, только и всего.

– Я вскоре заметила, что ты робеешь, и немного успокоилась. Я была бы довольна, если бы ты оказалась простушкой, смешной и неуклюжей…

– Я ничего не понимаю…

– У меня есть причины страшиться привлекательной внешности, не доверять обаянию, трепетать перед оригинальностью, изяществом и любезностью. Красота и обходительность вошли в мою жизнь, когда я была замкнутой и несчастной, юной и доверчивой, – в общем, измученной гувернанткой, медленно угасавшей от тяжкого труда и беспросветного существования. Тогда, Каролина, я решила, что это подарок Небес. Я поверила обольстителю, пошла за ним и отдала ему без остатка всю себя, свою жизнь и надежды на будущее счастье. Увы, мне суждено было увидеть, как преобразился он у домашнего очага: белая ангельская маска спала, яркий маскарадный костюм – сброшен, и передо мной предстал… О господи, как же я страдала! – Миссис Прайер уткнулась лицом в подушку. – Я ужасно страдала! Никто этого не видел, и никто ничего не знал. Неоткуда было ждать сочувствия, и я не надеялась на спасение.

– Успокойся, мама, все уже миновало.

– Да, но не бесследно. Я училась терпению у Бога, а он поддержал меня в дни тягот. Я содрогалась от ужаса, меня терзали сомнения, но Господь провел меня через все испытания и даровал спасение. Бог избавил меня от мучительного страха и дал в утешение иную, совершенную любовь. Но, Каролина…

– Да, мама?

– Прошу, когда в следующий раз увидишь могилу своего отца, смотри с уважением на высеченное на камне имя. Тебе он не сделал ничего плохого. Он оставил тебе сокровища своей красоты и ни единого недостатка. Все, что ты унаследовала от него, – совершенно, и ты должна быть ему благодарна. Не думай о том, что произошло между ним и мной, и не суди нас. Пусть нас рассудит Бог. А людские законы никогда нас не касались, никогда! Они были неспособны защитить меня, были бессильны, как гнилой камыш, а его не смогли удержать, как не удержал бы лепет безумца. Как ты сказала, все миновало, между нами легла могила. Он спит вечным сном в этой церкви. И этой ночью я скажу ему то, чего раньше никогда не говорила: «Покойся с миром, Джеймс! Смотри! Твой ужасный долг оплачен! Взгляни! Своей рукой я стираю длинный список черных обид. Джеймс, твое дитя искупило все. Твое живое подобие, существо, которое унаследовало от тебя совершенство черт, единственный дорогой подарок, что ты мне сделал. Сегодня она прильнула к моей груди и ласково назвала меня мамой. Муж мой, я прощаю тебя».

– Матушка, милая, как хорошо! Слышит ли нас отец? Наверное, он бы порадовался, узнав, что мы его любим.

– Я не упоминала о любви, я говорила о прощении. И не скажу даже на пороге вечности, если вдруг нам доведется встретиться на том свете!

– Ох, мама, как же ты страдала!

– Дитя мое, человеческое сердце может многое вынести. В океане нет столько воды, сколько слез оно может вместить. Мы даже не знаем, насколько оно глубоко и всеобъемлюще, пока несчастье не затянет его темными тучами горя и не заполнит непроницаемым мраком.

– Мамочка, забудь об этом!

– Забыть? – Миссис Прайер странно усмехнулась. – Скорее Северный полюс переместится на юг, а Европа окажется у берегов Австралии, чем я забуду.

– Хватит об этом, мама! Отдохни! Успокойся…

И дочь принялась утешать мать, как мать только что утешала ее саму. Наконец миссис Прайер заплакала, потом успокоилась и возобновила нежные заботы о Каролине. Она устроила дочь поудобнее, разгладила подушку, расправила простыню. Мягкие локоны Каролины растрепались, и миссис Прайер заново причесала их и уложила, а затем освежила влажный лоб дочери прохладной ароматной эссенцией.

– Матушка, вели принести свечи, а то я тебя не вижу. И попроси дядю, чтобы зашел ко мне: хочу услышать от него, что я – твоя дочь. И еще, мама: поужинай здесь. Не оставляй меня сегодня ни на минуту!

– Каролина, как хорошо, что ты ласкова со мной! Если прогонишь меня, я уйду; велишь вернуться, и я вернусь, попросишь что-либо сделать, и я все сделаю. Ты унаследовала от отца не только его внешность, но и обходительные манеры. Из твоих уст всегда будет звучать «матушка» перед приказом, хоть и произнесенным, слава богу, с нежностью.

«Впрочем, – мысленно добавила она, – он тоже говорил мягко и ласково, и его голос звучал как нежный напев флейты, зато потом, когда мы оставались наедине, в нем прорезались такие неблагозвучные, ужасные ноты, что кровь стыла в жилах, нервы не выдерживали и можно было сойти с ума!»

– Ах, мама, кого же мне еще просить об услуге, как не тебя? Я не хочу, чтобы кто-нибудь другой находился рядом со мной или что-то делал для меня. Но не позволяй мне докучать тебе, одергивай, если я стану чересчур назойливой.

– Не надейся, что я буду тебя останавливать, ты должна сама следить за собой. У меня мало твердости духа, мне ее всегда недоставало, и в этом мое несчастье. Из-за него я потеряла свое дитя на долгие десять лет, что минули со дня смерти Джеймса. Я могла бы предъявить права на свою дочь, однако у меня не хватило мужества, и я позволила вырвать из своих объятий малютку, с которой могла бы не расставаться.

– Как это произошло, мама?

– Я отдала тебя еще совсем маленькой, потому что ты была прехорошенькой, а я боялась твоей красоты, она казалась мне клеймом порока. Мне прислали твой портрет, который сделали, когда тебе исполнилось восемь лет, и он подтвердил мои опасения. Если бы на нем была загорелая деревенская девчушка – обычный неуклюжий ребенок с грубоватыми чертами лица, – я бы немедленно потребовала, чтобы тебя вернули. Но тогда под посеребренной бумагой я увидела изящный, полный аристократизма цветок. «Я – маленькая леди», – словно говорила каждая твоя черточка. Совсем недавно я была рабыней некоего джентльмена и вырвалась из рабства раздавленной, сломленной, умирающей от боли и обид, и не решилась впустить в свою жизнь еще более прелестное и утонченное существо, в котором текла его кровь. Маленькая очаровательная леди ввергла меня в ужас, от ее врожденного изящества у меня застыла кровь. За всю жизнь мне не довелось встретить человека, в котором красота сочеталась бы с правдивостью, скромностью и благонравием. «Такое совершенное и прекрасное тело, – рассуждала я, – наверняка скрывает порочную и жестокую душу». Я почти не верила, что воспитание сумеет исправить врожденную порочность и злобу; вернее, осознавала, что я ничего не смогу с этим сделать. Ах, Каролина, тогда у меня не хватило смелости забрать тебя к себе, и я оставила тебя у твоего дяди. Мистер Мэтьюсон Хелстоун, как я знала, был человеком суровым, однако справедливым. Он вместе со всем осудил мое странное, не свойственное любящей матери решение, но я того заслуживала.

– Мама, а почему ты назвалась миссис Прайер?

– Это девичья фамилия моей матери. Я взяла ее, чтобы жить спокойно и без боязни. Имя мужа слишком живо напоминало мне о семейной жизни, я не могла этого вынести. Кроме того, мне угрожали, что насильно вернут в прежнее рабство, хотя я скорее легла бы в гроб, чем на супружеское ложе, и предпочла бы могилу дому твоего отца. Новое имя спрятало меня. Под его защитой я вернулась к своему прежнему учительскому занятию. Сначала оно едва давало мне средства к существованию, но каким же сладким был голод, когда я обрела покой! Какой надежной казалась темная и холодная лачуга с незажженным очагом, ведь зловещие отблески страха не отбрасывали багряные тени на ее стены! Каким безмятежным было мое одиночество, когда я больше не боялась ни жестокости, ни порока!

– Но, мама, ты же бывала в этих местах! Почему тебя никто не узнал, когда ты вернулась сюда вместе с мисс Килдар?

– Я ненадолго заезжала сюда перед свадьбой лет двадцать назад, но выглядела тогда совсем по-другому. Я была стройной, почти такой же стройной, как моя дочь сейчас. Но все во мне изменилось – осанка, черты лица, прическа, одежда. Вряд ли ты сможешь представить меня тоненькой юной девушкой в легком платье из белого муслина, с обнаженными руками в браслетах, с бусами на шее и с прической в греческом стиле.

– Да, ты, наверное, сильно изменилась. Мама, внизу стукнула входная дверь! Если это дядя, пусть поднимется сюда: я хочу услышать от него, что не сплю и все это правда, а не сновидение или горячечный бред.

Мистер Хелстоун уже поднимался по лестнице. Миссис Прайер позвала его в комнату Каролины.

– Надеюсь, ей не стало хуже? – поспешно осведомился он.

– Думаю, ей лучше. Она хочет поговорить с вами и выглядит не такой слабой.

– Хорошо, – кивнул священник и торопливо вошел в комнату. – Ну, Каролина, как ты? Выпила чай, который я тебе приготовил?

– Выпила все до капельки, дядя. Этот чай меня сразу приободрил. Мне хочется, чтобы вокруг находились люди, вот я и попросила миссис Прайер позвать вас.

Почтенный священнослужитель явно обрадовался и в то же время смутился. Он охотно бы составил компанию своей больной племяннице минут на десять, раз уж она так захотела, однако о чем с ней говорить – совершенно не представлял. Хелстоун усмехнулся и переступил с ноги на ногу.

– Ничего, ты у нас скоро поправишься, – заметил он, чтобы хоть что-то сказать. – Это лишь легкое недомогание, и скоро пройдет. Тебе надо будет попить портвейну – да хоть целую бочку, если сможешь, – и кушать дичь и устрицы. Я для тебя что угодно достану! Вот увидишь, после такого лечения ты станешь сильнее самого Самсона!

– Скажите, дядя, кто эта дама, что стоит рядом с вами около постели?

– Господь всемогущий! – воскликнул мистер Хелстоун. – Неужели она бредит?

Миссис Прайер улыбнулась.

– Да, мне привиделось, будто я попала в чудесный мир, – тихо ответила Каролина, – и я хочу, чтобы вы, дядюшка, сказали мне, реален ли этот мир или лишь моя фантазия.

– Нужно снова послать за доктором Райлом, а еще лучше за Мактурком, он хоть не такой шарлатан. Пусть Томас срочно седлает лошадь и едет за ним!

– Нет, не надо доктора! Матушка будет моим единственным целителем. Теперь вы понимаете, дядя?

Мистер Хелстоун сдвинул очки с переносицы на лоб, достал табакерку и взял понюшку табаку.

– Теперь мне все ясно, – произнес он. – Значит, вы ей рассказали?

– Это правда? – требовательно спросила Каролина, поднимая голову с подушки. – Она действительно моя мать?

– А ты не станешь плакать, не устроишь сцену и не забьешься в истерике, если я отвечу «да»?

– Плакать? Я бы разрыдалась, если бы вы ответили «нет». Это бы стало для меня ужасным разочарованием. Но, молю, скажите мне ее имя! Как ее зовут?

– Эту полную даму в старомодном черном платье, хотя она выглядит достаточно молодо, чтобы носить одежду понаряднее, зовут Агнесса Хелстоун. Она была замужем за моим братом Джеймсом, а сейчас его вдова.

– Она моя мать?

– Вот ведь недоверчивая девица! Посмотрите на ее личико, миссис Прайер! Чуть больше моей ладони, а сколько в нем серьезности и внимания! Во всяком случае, она произвела тебя на свет. Ты уж отблагодари ее: выздоравливай поскорее, и пусть твои щечки вновь нальются румянцем! Надо же, а ведь какая она была пухленькая! Хоть убей, никак в толк не возьму: и куда все подевалось?

– Если одного желания выздороветь достаточно, то совсем скоро я пойду на поправку. Просто еще утром у меня не было ни сил, ни причин желать выздоровления.

В дверь постучала Фанни и сообщила, что ужин готов.

– Дядя, если можно, велите, чтобы мне принесли что-нибудь к ужину, совсем немного. Это ведь разумнее, чем закатить истерику, не так ли?

– Мудрые слова! Вот увидишь, уж я-то тебя накормлю как следует! Когда женщины ведут себя разумно, а главное, понятно, я спокоен. Но какие-нибудь бессмысленные, чрезмерно утонченные настроения и слишком абстрактные идеи всегда меня обескураживают. Если женщина просит чего-нибудь из еды или одежды – да хоть яйца птицы Рухх и золотой нагрудник Аарона[96] либо кожаный пояс с его чресл и акриды с диким медом, которыми питался Иоанн Креститель, – я по крайней мере могу понять, что ей нужно. Но когда дамочки сами не знают, чего хотят: симпатии, чувств, еще чего-нибудь из этих неопределенных абстракций, – я ничего не могу им дать, я не знаю, что им нужно, у меня этого нет! – Он повернулся к миссис Прайер. – Позвольте предложить вам руку!

Миссис Прайер сказала, что этим вечером ей нужно быть рядом с дочерью, и мистер Хелстоун оставил их. Вскоре он вернулся с тарелкой в руках.

– Это цыпленок, – пояснил он. – А завтра будет куропатка. Поднимите Каролину и закутайте в шаль, – обратился он к миссис Прайер. – Поверьте, уж я-то знаю, как ухаживать за больными! А ты, Каролина, возьми вилку. Ту самую серебряную вилку, которой ты ела, когда впервые попала в мой дом. Мне вдруг пришло в голову, что это удачная мысль, или, как там говорят, нежная забота. Давай, съешь все до крошки!

Каролина старалась изо всех сил. Мистер Хелстоун нахмурился, увидев, как она ослабела, но подумал, что вскоре все наладится. Каролина съела самую малость, нахваливая еду, и благодарно улыбнулась дяде, а тот склонился над ней, поцеловал и произнес сбивающимся хриплым тоном:

– Спокойной ночи, дорогая! Да хранит тебя Господь!

Каролине было так хорошо и спокойно в объятиях матери, что она уснула на ее груди. Правда, ночью она несколько раз просыпалась в лихорадочном бреду, но всякий раз к ней возвращалось такое счастливое и довольное состояние, что она тотчас же успокаивалась и вновь засыпала.

Что же до матери, то она провела ночь как Иаков в Пенуэле[97]: до самого рассвета боролась она с Богом, взывая к нему в страстной мольбе.

Глава 25. Дуновение западного ветра

Не всегда побеждают те, кто посмел вступить в спор с Богом. Ночь за ночью предсмертная испарина проступает на челе страждущего. И тщетно молельщица взывает о милосердии тем беззвучным голосом, коим душа обращается к Незримому. «Пощади моего любимого! – упрашивает она. – Сохрани жизнь моей жизни! Не отнимай у меня того, любовь к которому пропитала мою сущность! Отец небесный, снизойди, услышь меня, смилуйся!»

После ночи борьбы и молений встает солнце, а больному нет облегчения. Раньше утро приветствовало его легким дыханием ветерка и трелями жаворонков, а теперь с поблекших и холодных милых уст срывается лишь тихий стон:

– Ох, какой тяжелой была ночь! Мне стало хуже. Я хочу подняться и не могу. Непривычные, кошмарные сны измучили меня!

Сиделка подходит к больному, видит новую страшную перемену в знакомых чертах и внезапно понимает, что невыносимый миг расставания уже близок, и что Всевышнему угодно разбить идола, которого она боготворила. И тогда бессильно склоняет она голову, а душа покоряется неотвратимому приговору, что невозможно вынести.

Счастливица миссис Прайер! Она еще молилась, не замечая, что солнце уже взошло над холмами, когда дочь тихо проснулась в ее объятиях. Каролина пробудилась, не издав ни единого жалобного стона, которые терзают нашу душу так сильно, что – как ни клялись бы мы сохранять твердость духа, – потоки слез невольно льются из наших глаз, смывая все клятвы. Каролина проснулась, и в ней не было глубокого безразличия к происходящему. С самых первых ее слов стало ясно, что это не речь той, что навсегда покидает земную юдоль и перед ней уже открыты миры, недоступные живым. Каролина прекрасно помнила все, что произошло накануне.

– Ах, мамочка, как же славно я спала! – воскликнула она. – Лишь два раза мне снились кошмары, и я просыпалась.

Миссис Прайер вздрогнула и поспешно встала, чтобы Каролина не заметила радостных слез, навернувшихся на глаза матери при ласковом слове «мамочка» и последовавшей за ним доброй вестью.

Впрочем, еще много дней мать сдерживала радость. Возвращение дочери к жизни казалось ей мерцанием догорающего светильника: пламя то ярко вспыхивало, то тускнело и сникало; за минутой радостного возбуждения следовали часы полного упадка сил.

Больная трогательно старалась делать вид, будто поправляется, однако была еще слишком слаба, чтобы эти старания выглядели убедительно. Ее попытки есть и говорить весело часто не удавались, и прошло много часов, на протяжении которых миссис Прайер боялась, что струны жизни уже никогда не натянутся, хотя мгновение, когда они лопнут, несколько отдалилось.

Все это время казалось, что мать и дочь остались одни на свете. Был конец августа, погода стояла ясная, точнее – сухая и пыльная, потому что весь месяц с востока дул иссушающий ветер. В небе – ни облачка, но в воздухе висела белесая дымка, которая словно отнимала у неба голубизну, у зелени – свежесть, а у солнечного цвета – сияние. Почти все жители Брайрфилда разъехались. Мисс Килдар с родственниками направилась к морю; там же отдыхало семейство миссис Йорк. Мистер Холл и Луи Мур, быстро нашедшие общий язык, чему, видимо, способствовало сходство во взглядах и характерах, двинулись пешком на север, к Озерам. Даже Гортензии, которая охотно бы осталась дома, чтобы помочь миссис Прайер выхаживать Каролину, пришлось уступить просьбам мисс Манн и поехать с ней в Уормвуд-Уэллс, где та надеялась получить облегчение своих недугов, которые усилились от нездоровой погоды. Не в характере Гортензии было отказывать в просьбе, когда обращались к ее доброте и одновременно льстили самолюбию, признавая, что без присутствия мисс Мур никак не обойтись. Что же касается Роберта, то из Бирмингема он выехал в Лондон и до сих пор не вернулся.

Пока дыхание азиатских пустынь иссушало губы и горячило кровь Каролины, ее телесное исцеление не поспевало за быстро возвращавшимся душевным спокойствием, и все же настал день, когда ветер перестал с рыданиями биться в восточную стену дома и стучать в церковные окна. На западе возникло крохотное, размером с ладонь, облачко; вихрь погнал его дальше, растянул по всему небу, и несколько дней подряд грохотали грозы и шли проливные дожди. Когда они закончились, выглянуло радостное солнце, небо вновь стало лазурным, а земля зазеленела. Синюшный болезненный оттенок исчез с лица природы, и холмы, освобожденные от белесой малярийной дымки, четко высились на полукруге горизонта.

Наконец-то юность Каролины и заботы ее матери взяли свое. Благодаря им и благословенному чистому западному ветру, который ласково дышал в постоянно открытое окошко, еще недавно угасавшие силы больной пробудились. В конце концов миссис Прайер поняла, что теперь можно надеяться: началось настоящее выздоровление. И дело было не только в том, что улыбка Каролины стала ярче, а настроение значительно улучшилось. Главное – с лица, из глаз исчезло особенное, ужасное и неизъяснимое выражение, которое знакомо любому, кто дежурил у постели тяжелобольного. Задолго до того, как заострившееся личико Каролины стало округляться, а щечки и губы вновь зарумянились, в ней произошла другая, едва заметная перемена: она словно смягчилась и оттаяла. Вместо мраморной маски и остекленевшего взгляда миссис Прайер видела на подушке лицо пусть бледное и исхудалое, зато совсем не страшное, поскольку теперь это было лицо живой, хотя и больной девушки.

Кроме того, Каролина уже не просила постоянно воды. Слова «мне так хочется пить» перестали срываться с ее губ. Иногда она даже съедала что-нибудь и говорила, что еда ее подкрепляет. Исчезли отвращение и безразличие к пище, и порой Каролина сама просила подать то или иное блюдо. С каким трепетным удовольствием и с какой заботой мать готовила для дочери и как радовалась, когда та пробовала хотя бы кусочек!

С едой к Каролине возвращались силы. Вскоре она уже могла садиться. Потом ей захотелось вдохнуть свежего воздуха, увидеть свои цветы, посмотреть, как зреют плоды. Дядя, как всегда, был щедр: купил для нее кресло на колесиках, сам относил Каролину в сад и усаживал, а Уильям Фаррен катал ее по дорожкам, показывая, что сделал с цветами, и спрашивал, как ухаживать за ними дальше.

У Каролины с Уильямом нашлось немало общих тем для разговора, которые показались бы совершенно неинтересными всем остальным. Оба увлекались животными, растениями, птицами и насекомыми и придерживались одинаковых взглядов на обязанности человека по отношению к более низким созданиям, обоим нравилось наблюдать за живыми существами. Земляные осы, поселившиеся под старой вишней, гнездышко лесных завирушек, жемчужные яички и крошечные птенчики – все это живо интересовало и Каролину, и Уильяма.

Если бы тогда уже выходил «Журнал Чамберса», то непременно стал бы любимым журналом и мисс Хелстоун, и Фаррена. Она бы подписалась на него, своевременно передавала каждый номер Уильяму, и они бы зачитывались чудесными историями о сообразительности животных, свято веря каждому слову.

Этого отступления вполне достаточно, чтобы объяснить, почему Каролина только Уильяму позволяла вывозить ее на прогулку и почему ей нравилось его общество и разговоры, пока он катал ее по саду.

Миссис Прайер следовала за ними и удивлялась, что ее дочь может столь непринужденно общаться с Уильямом. Сама она говорила с ним сдержанно и сухо. Полагала, что между их сословиями лежит огромная пропасть; пересечь ее или снизойти до общения с простым крестьянином казалось ей настоящим унижением. Однажды она ласково спросила Каролину:

– А ты не боишься, милая, так свободно разговаривать с этим человеком? Он ведь может вообразить невесть что, забыться и повести себя развязно!

– Вообразить невесть что? Ты просто его не знаешь, мама! Уильям никогда не позволит лишнего: он слишком горд для этого. У него возвышенная душа.

Миссис Прайер недоверчиво улыбнулась: надо же, грубый лохматый, бедно одетый деревенщина с мозолистыми руками и вдруг – «возвышенная душа»!

Фаррен, в свою очередь, лишь хмурился, глядя на миссис Прайер: чувствовал, когда к нему относились несправедливо, и был готов дать отпор.

Вечера Каролина целиком посвящала матери, и миссис Прайер их полюбила, поскольку в это время оставалась наедине со своей дочерью и никто, даже тень человека, не стояла между ними. Днем миссис Прайер по привычке держалась чопорно, а порой холодно. Между ней и мистером Хелстоуном установились отношения весьма почтительные, но в то же время официальные. Любая фамильярность задела бы и его, и ее, они оба держались с неукоснительной вежливостью и строго блюли дистанцию, и потому вполне поладили.

С прислугой миссис Прайер обращалась не то чтобы неучтиво, но слишком сдержанно, холодно и недоверчиво. Вероятно, виной была робость, а не гордость, и миссис Прайер вовсе не хотела казаться высокомерной, но как и следовало ожидать, Фанни и Элиза не смогли в этом разобраться, а потому не любили ее. Миссис Прайер это чувствовала и сердилась на себя из-за того, что ничего не может с этим поделать, однако по-прежнему держалась замкнуто и отрешенно.

Только в присутствии Каролины она расцветала. Беспомощность дочери, ее нежная любовь согревали ей душу, она сразу веселела, становилась мягче и уступчивее, а холодность и суровость исчезали. Каролина не говорила ей о любви, да слова бы и не тронули миссис Прайер, она сочла бы их признаком неискренности, но дочь склонялась перед ней так просто и искренне, признавая ее превосходство, так доверчиво и безбоязненно вверяла себя ее заботам, что сердце матери таяло.

Ей нравилось слышать, как дочь просит: «Сделай это, мама», «Пожалуйста, принеси мне то, мама», «Почитай мне, мама», «Спой что-нибудь, мама».

Никто на свете – ни одно живое существо! – не нуждалось до такой степени в ее услугах и помощи. Другие люди всегда обращались с ней более или менее сдержанно и сухо, впрочем, как и она с ними; они ясно давали понять, что видят ее недостатки и злятся на нее. У Каролины же подобной ранящей проницательности и укоризненной чувствительности было не больше, чем у грудного младенца.

И все же Каролина тоже замечала недостатки. Она не обращала внимания на врожденные и потому неисправимые изъяны, но не желала закрывать глаза на то, что еще можно было исправить. Порой она бесхитростно делала матери замечания, и та, вместо того чтобы рассердиться, радовалась: ведь если дочь осмеливается ее критиковать, значит, привыкла к ней!

– Мама, я решила, что ты больше не будешь носить это старое платье. Оно давно вышло из моды: юбка чересчур прямая. Днем надевай то черное, шелковое: оно тебе очень идет! А воскресное платье мы сошьем тебе из черного атласа, настоящего атласа, а не из сатинета или какой-нибудь подделки. И, мама, когда у тебя будет новое платье, пожалуйста, носи его!

– Милая, я подумала, что могу еще долго надевать черное шелковое платье по воскресеньям. Я хочу купить кое-что для тебя.

– Ну что ты, мама, дядя дает мне достаточно денег на все, что нужно. Ты ведь знаешь, какой он щедрый! А я так хочу увидеть тебя в черном атласном платье! Купи поскорее материю, и пусть его шьет моя портниха. И фасон я сама выберу, а то ты вечно одеваешься как бабушка! Будто хочешь убедить всех, что ты старая и некрасивая. Вовсе нет! Наоборот, когда нарядишься и развеселишься, ты чудо как хороша! У тебя приятная улыбка, белые зубы и волосы до сих пор сохранили чудесный светлый оттенок! Говоришь ты совсем как юная девушка – голос у тебя чистый и звонкий, а поешь лучше молодых. Зачем же ты до сих пор надеваешь такие платья и шляпки, каких уже никто не носит?

– Тебя это огорчает, Каролина?

– Очень, а иногда даже злит. Люди говорят, что ты скупа, но ведь это неправда: я-то знаю, как щедро ты помогаешь бедным и церкви. Только ты делаешь это так тихо и скромно, что об этом почти никто не знает. Ничего, я сама стану твоей горничной, вот только немного окрепну и займусь тобой, мама, а ты будешь слушаться и делать все, что я велю!

И Каролина, сидя рядом с матерью, поправляла ей муслиновую косынку и причесывала волосы.

– Мамочка, родная! – говорила она, словно одна мысль об их родстве доставляла ей огромную радость. – Ты – моя, а я принадлежу только тебе! Теперь я богата, у меня есть кого любить, и я могу любить, ничего не опасаясь. Мамочка, кто подарил тебе эту маленькую брошку? Позволь мне взглянуть на нее поближе.

Миссис Прайер, которая обычно избегала прикосновений чужих рук, охотно разрешила дочери отстегнуть брошь.

– Это папа подарил?

– Нет, это подарок моей единственной сестры. Ах если бы твоя тетя была жива и могла сейчас видеть свою племянницу!

– Неужели у тебя не осталось ничего папиного, ни одной безделушки, никакого подарка?

– Одна вещь у меня осталась.

– Она тебе дорога?

– Да.

– Ценная и красивая?

– Для меня она бесценная и горячо любимая.

– Покажи мне ее, мамочка! Она здесь или в Филдхеде?

– Она сейчас говорит со мной, прижимается ко мне, и руки ее обнимают меня.

– Ах, мама, ты имеешь в виду свою надоедливую дочь? Она никогда не оставит тебя одну, тотчас бежит следом, стоит тебе уйти к себе в комнату, и ходит за тобой вверх и вниз по лестнице точно собачка!

– И при взгляде на которую я до сих пор испытываю странный трепет. Я еще чего-то боюсь, когда вижу твое прекрасное лицо.

– Не надо, мама, не говори так! Жаль, что папа не был добрым человеком. Как бы мне хотелось, чтобы он был хорошим! Порочность отравляет и портит все самое лучшее. Она убивает любовь. Если бы мы считали друг друга плохими, то не смогли бы любить, правда?

– А если бы мы не смогли верить друг другу?

– Какими несчастными мы бы тогда стали! Ах, мама, пока я тебя не узнала, мне казалось, будто ты недобрая, что я не смогу относится к тебе с почтением. Я тебя побаивалась, и этот страх подавлял мое желание увидеть тебя. А теперь мое сердце ликует, ведь я считаю тебя идеальной, ну, почти идеальной: доброй, умной, милой. Единственный твой недостаток в том, что ты старомодна, но я это исправлю. Мамочка, отложи рукоделие и почитай мне! Мне нравится твой южный выговор: он чистый и мягкий! Ты не картавишь и не говоришь в нос, как большинство наших северян. Дядя и мистер Холл считают, что ты превосходно читаешь. Мистер Холл заметил, что никогда не слышал, чтобы женщина читала так красиво и выразительно.

– Хотела бы я вернуть ему комплимент, но, откровенно говоря, когда впервые услышала, как твой замечательный друг мистер Холл читает или произносит проповеди, я не поняла ни слова из-за его резкого северного акцента.

– А меня ты понимаешь, мама? Неужели я говорю так же грубо?

– Нет, но мне бы отчасти хотелось, чтобы твоя речь была грубой, а сама ты выглядела неуклюжей и невоспитанной. Твой отец, Каролина, изъяснялся очень хорошо в отличие от твоего почтенного дядюшки – правильно, изящно, гладко. От него ты и унаследовала дар слова.

– Бедный папа! Обладая столькими достоинствами, почему же он был таким недобрым?

– К счастью для тебя, милая, ты никогда не поймешь, каким он был, а я никогда не смогу объяснить, почему он был таким. Это непостижимая тайна. Ключ от нее в руках Создателя, и пусть там и останется.

– Мама, а ты все шьешь и шьешь! Отложи шитье, я его терпеть не могу! Оно громоздится у тебя на коленях, а я хочу положить на них голову; шитье привлекает твой взор, а я хочу, чтобы ты обратила его к книге. Вот тебе твой любимый Купер.

Эти настойчивые просьбы радовали мать, и если она не сразу на них откликалась, то лишь затем, чтобы услышать их еще раз и насладиться полушутливой, полусерьезной ласковой требовательностью своей дочери. А потом, когда она наконец уступала, Каролина лукаво говорила:

– Ох, мама, ты меня избалуешь! Я всегда думала: как, наверное, хорошо, когда тебя холят и лелеют, – и мне это очень нравится!

И миссис Прайер это тоже было по вкусу.

Глава 26. Старые тетради

Когда Шерли и ее родственники вернулись домой в Филдхед, Каролина почти поправилась. Мисс Килдар, которая узнала о выздоровлении подруги из писем, не могла ждать дольше и поспешила к ней сразу после приезда.

Мелкий, но частый дождик поливал последние осенние цветы и красновато-коричневую листву кустарника, когда садовая калитка со скрипом распахнулась настежь и мимо окна промелькнула знакомая фигура Шерли. Мисс Килдар вошла с присущей ей сдержанностью. В минуты тяжелого горя или большой радости Шерли никогда не становилась болтливой, сильные чувства редко развязывали ей язык, и она осмеливалась выказывать их лишь взглядом, да и то украдкой. Даже сейчас она просто обняла Каролину, поцеловала и заметила:

– Тебе гораздо лучше. – И добавила: – Вижу, что опасность миновала, однако будь осторожна. Дай Бог, чтобы твое здоровье больше не подвергалось новым испытаниям!

Затем Шерли принялась живо и весело рассказывать о своем путешествии, но даже посреди самых красочных описаний не сводила сверкающих глаз с Каролины. В этом взгляде отражалось и глубокое сочувствие, и тревога, и даже изумление. «Может, ей и лучше, – словно говорили глаза Шерли, – но до чего же она слаба! Через какие испытания ей довелось пройти!»

Внезапно взгляд Шерли упал на миссис Прайер и будто пронзил ее насквозь.

– Когда же моя гувернантка вернется ко мне? – поинтересовалась мисс Килдар.

– Можно, я расскажу ей? – спросила Каролина у матери.

Та согласно кивнула, и Каролина сообщила подруге обо всем, что произошло в ее отсутствие.

– Отлично, – спокойно произнесла Шерли. – Очень хорошо! Только для меня это не новость.

– Как? Неужели ты знала?

– Я давно об этом догадывалась. Слышала кое-что о миссис Прайер, конечно, не от нее самой, а от других. Со всеми подробностями жизни и характера мистера Джеймса Хелстоуна я тоже знакома. Однажды вечером мы с мисс Манн долго беседовали, и она многое мне рассказала. Кроме того, это имя не сходит с языка у миссис Йорк: она пугает им молоденьких девушек, предостерегая их от замужества. Поначалу мне казалось, что не следует верить описанию, исходящему от пристрастных особ: обе дамы испытывают какое-то мрачное удовольствие, обсуждая самые темные стороны жизни. Но вскоре я расспросила мистера Йорка, и он мне ответил: «Шерли, дорогуша, если уж вы так хотите узнать о Джеймсе Хелстоуне, скажу вам одно: это был тигр в человеческом образе. Красив и распутен, мягок и коварен, учтив и жесток…» Не плачь, Каролина, не будем больше говорить об этом.

– Я не плачу, Шерли, а если и плачу, то ничего страшного, продолжай! Если ты моя подруга, то не скрывай от меня правды. Я ненавижу фальшивые измышления, они калечат истину.

– К счастью, я уже сказала почти все, что хотела. Добавлю лишь, что и твой дядя подтвердил слова мистера Йорка. Мистер Хелстоун тоже не терпит лжи и не признает никаких уловок и условностей, которые хуже, чем сама ложь.

– Но ведь папа умер, могли бы оставить его в покое!

– Они могли бы, а мы – оставим. Поплачь, дорогая, тебе станет легче. Не нужно сдерживать слезы, если они сами льются. А еще я предпочитаю тешить себя той же мыслью, что светится в глазах твоей матери, когда она смотрит на тебя: каждая слезинка смывает грех с его души. Плачь, поскольку в реках Дамасских нет такой благодати, как в твоих слезах. Подобно водам Иордана они исцеляют проказу памяти.

Мадам, – продолжила Шерли, обращаясь к миссис Прайер, – неужели вы думали, что я ни о чем не догадывалась, видя вас и вашу дочь каждый день? Я заметила и ваше поразительное сходство во многих отношениях, и как вы волнуетесь в присутствии Каролины, а еще сильнее – когда ее нет рядом. Я сделала выводы, и они оказались весьма точными. Теперь я буду считать себя проницательной.

– И ты мне ничего не сообщила! – упрекнула подругу Каролина.

– У меня не было на это права. Это не мое дело, и я не хотела вмешиваться.

– Ты разгадала такую большую тайну и даже намеком никому не обмолвилась?

– Неужели это так трудно?

– Не похоже на тебя.

– С чего ты взяла?

– Ты ведь не скрытная, а очень общительная!

– Может, я и откровенная, однако знаю, когда надо остановиться. Выставляя напоказ свои сокровища, я прячу ото всех одну-две драгоценности – чудесный бесценный камень с резьбой, амулет, на таинственный блеск которого я даже себе позволяю взглянуть лишь изредка. А теперь – до свидания.

Так Каролина вдруг увидела Шерли совсем с другой стороны, познала совершенно новую сторону характера подруги. И вскоре эта новая сторона характера Шерли раскрылась перед ней полностью.

Едва Каролина достаточно окрепла, чтобы сменить обстановку и выходить в общество, хотя бы и небольшое, как мисс Килдар взяла в привычку каждый день приглашать ее к себе в Филдхед. Трудно сказать, наскучили ли ей благородные родственники: сама она об этом ничего не говорила, – однако с такой настойчивостью приглашала и удерживала подругу, что стало ясно: мисс Хелстоун совсем не лишняя в столь почтенной компании.

Симпсоны были людьми набожными. Конечно, они приняли племянницу священника весьма учтиво. Мистер Симпсон оказался человеком безупречной репутации, с беспокойным характером, благочестивыми принципами и светскими взглядами, супруга его – женщиной доброй, терпеливой и благовоспитанной. Правда, в основе ее воспитания лежала довольно узкая система взглядов: несколько предрассудков – жалкая горстка горьких трав, – несколько склонностей, таких унылых, что в них не осталось ни естественного аромата, ни вкуса. К этой постной пище не полагалось никаких приправ, разве что с полдюжины превосходных ханжеских принципов, зачерствелых корок, совершенно непригодных для еды. Впрочем, миссис Симпсон была слишком покорна и неприхотлива, чтобы жаловаться на скудную пищу или просить добавки.

Дочери у этой пары представляли собой образец для подражания: высокие, с римскими носами, безукоризненно воспитанные. Все, за что бы они ни брались, получалось у них хорошо. Ум их развился благодаря истории и самым серьезным книгам, мнения и взгляды они высказывали безупречные. Вряд ли можно было найти кого-либо, кто вел бы более упорядоченную жизнь или обладал более приличными склонностями, привычками и манерами. Они знали наизусть некий школьный кодекс для юных девушек, который определял их речь, поведение и все прочее, ни на шаг не отступали от его нелепых догматичных предписаний и втайне ужасались, когда этот кодекс нарушал кто-нибудь другой. Они не выносили того, что прочие называют оригинальностью. Они сразу обнаруживали признаки сего зла, и где бы ни встречали его следы – во взгляде, в словах или делах, в свежем, энергичном слоге новой книги или в интересном, чистом выразительном языке разговора, – тотчас вздрагивали и съеживались. Опасность нависала над их головами, смертельная угроза подстерегала их на каждом шагу! Что это еще за странность? Если вещь непонятна, значит, плоха. Надо ее немедленно разоблачить и заковать в цепи.

Генри Симпсону, единственному сыну и самому младшему в семье, было пятнадцать лет. Обычно он держался около своего гувернера, а если и отходил от него, то лишь для того, чтобы подойти к кузине Шерли. Мальчик сильно отличался от сестер: невысокий, хромой и бледный, большие, глубоко посаженные глаза болезненно мерцали. Обычно они казались словно затуманенными, но порой вспыхивали и тогда не просто сверкали, а пылали огнем. Душевные переживания окрашивали его бледные щеки румянцем, а неверные движения искалеченного тела вдруг приобретали решительность и целеустремленность.

Мать любила Генри и верила, что его особенности – знаки Божьего избранника. Она видела, что он не похож на других детей, и считала его новым Самуилом, от рождения посвященным Богу. Мальчик должен был стать священником. Отец и сестры не понимали Генри и почти не обращали на него внимания. Шерли привечала его, и вскоре он стал ее любимцем и товарищем по играм.

В этом семейном кругу, вернее, за его пределами, вращался гувернер – близкий и одновременно чужой, как спутник планеты. Да, Луи Мур оставался чужим в семействе Симпсон: он был связан с ними, но независим, всегда рядом, но как бы в отдалении. Члены этой примерной семьи обращались к нему с должной учтивостью. Отец был сдержанно любезен, хотя порой раздражителен; мать по доброте своей относилась к нему внимательно, однако без душевной теплоты; дочери воспринимали его как абстракцию, а не как живого человека. Судя по их поведению, воспитатель брата для них просто не существовал. Девушки были образованны; он тоже, но не для них. Они обладали самыми разнообразными достоинствами; Луи Мур также имел таланты, но они этого словно не видели. Самый вдохновенный рисунок, набросанный рукой гувернера, в их глазах оставался чистым листом бумаги, самое его оригинальное мнение пролетало мимо их ушей. Ничто не могло заставить их нарушить правила благопристойности!

Следовало добавить, что благовоспитанность семейства Симпсон была воистину неповторимой, однако припоминается одна подробность, сильно удивившая Каролину Хелстоун. Она заметила, что у кузена нет ни одного доброго друга в Филдхеде, ни одной симпатизирующей души; даже мисс Килдар, подобно благовоспитанным мисс Симпсон, воспринимала его не как живого человека с благородными чувствами, а лишь лишь как учителя.

Что же случилось с Шерли? Почему, при всей ее душевной доброте и сердечности, она оставалась безразлична к ужасному положению своего ближнего, который чувствовал себя таким одиноким в ее доме? Возможно, она и не обращалась с ним свысока, скорее всего просто не замечала, будто не видела. Луи Мур приходил и уходил, разговаривал или молчал – она почти не вспоминала о его существовании.

Сам же Луи Мур, казалось, привык к подобной жизни и решил временно с ней смириться. Его чувства были словно замурованы глубоко в душе и не спешили проявляться. Он никогда не смеялся, даже улыбался редко, ни на что не жаловался и добросовестно выполнял свои обязанности. Ученик любил его, а от остальных Луи Мур не требовал ничего, кроме вежливости. Казалось, он бы и не принял большего, по крайней мере в этом доме. Когда Каролина стала оказывать ему ненавязчивые знаки дружеского внимания, он не только не обрадовался, но и стал ее избегать. Только к одному существу в доме, кроме бледного калеки-ученика, испытывал Луи Мур искреннюю привязанность – к свирепому Варвару. Угрюмый и злобный с другими, пес воспылал к Луи нежной любовью, настолько необъяснимой, что порой, когда тот выходил к обеду и, как незваный гость, присаживался к столу, Варвар вставал со своего места у ног Шерли и спешил к молчаливому гувернеру. Однажды Шерли заметила, что пес уходит, протянула к нему белую руку и ласково попыталась вернуть. Варвар посмотрел на хозяйку, лизнул ее ладонь, вздохнул, однако не остался, а подошел к Луи Муру и невозмутимо уселся рядом с ним. Тот притянул большую черную морду пса к себе на колени, погладил и слегка улыбнулся.

Зоркий наблюдатель в тот вечер мог бы заметить, что, когда Варвар вернулся к Шерли и улегся возле ее скамеечки для ног, дерзкий гувернер одним словом, одним жестом вновь привлек его внимание. Услышав слово, пес навострил уши, а увидев жест, встал, подошел к Луи Муру и трогательно наклонил голову, ожидая ласки. Луи Мур погладил собаку, и на его лице промелькнула многозначительная улыбка.

– Шерли, ты знала, что мой кузен Луи служит гувернером в семье твоего дяди, еще до того как Симпсоны приехали погостить? – спросила Каролина, когда они вдвоем сидели в беседке.

Подруга помедлила с ответом, что было для нее необычно, а потом сказала:

– Да, конечно.

– Я так и думала.

– И что же?

– Странно, что ты мне ничего не сказала. Я удивлена.

– Чему?

– Мне это кажется необъяснимым. Ты любишь поговорить и всегда откровенна, почему же никогда не затрагивала эту тему?

– Да как-то к слову не приходилось, – улыбнулась Шерли.

– Удивительное ты все же существо! – заметила подруга. – Я полагала, что хорошо тебя знаю, но теперь вижу – Я ошибалась. Ты молчала про миссис Прайер, а теперь – новая тайна. Почему ты решила все утаить, мне непонятно.

– Я никогда не делала из этого тайны. Зачем? Если бы ты спросила, кто учит Генри, я бы тебе ответила, но я думала, что ты и так знаешь.

– Для меня тут многое загадка. Тебе не нравится бедняжка Луи. Почему? Тебя смущает, что он, как бы ты выразилась, «в услужении»? Ты бы хотела, чтобы брат Роберта занимал более высокое положение?

– «Брат Роберта», надо же! – воскликнула Шерли насмешливым тоном. Гордым и нетерпеливым жестом она сорвала розу с ветки, проникшей в беседку через решетку.

– Да-да, – мягко, но настойчиво повторила Каролина, – он брат Роберта. Ближайший родственник Роберта Жерара Мура, и, хотя природа не наделила его такой же красотой и благородством черт, в его жилах течет та же кровь, и он стал бы не менее достойным джентльменом, будь свободен и независим.

– Мудрая, кроткая, набожная Каролина! Услышьте ее, люди и ангелы! Не следует презирать человека за то, что у него заурядная внешность, или за то, что он трудится на скромной, честной должности. Взгляни, вон он, герой твоей хвалебной речи, прогуливается по саду!

Она махнула рукой на просвет среди густых побегов плюща, и в этом просвете показался Луи Мур, который медленно брел по дорожке.

– Он вовсе не безобразен, – промолвила Каролина. – У него благородное лицо. Он просто печален, а молчание скрывает его ум. Но я верю, что Луи умен, и если бы в нем не было никаких достоинств, мистер Холл не искал бы его общества!

Шерли рассмеялась:

– Ну ладно, ладно! Раз уж он приходится другом мистеру Холлу и братом Роберту Муру, мы тоже примиримся с его существованием. Значит, ты считаешь его умным? То есть не совсем идиотом? Хорошо. Говоришь, он обладает определенными достоинствами? Допустим. Твое ручательство для меня важно, и чтобы доказать это, я заговорю с ним, если он пойдет по этой дорожке.

Луи Мур приблизился к беседке и, не догадываясь, что в ней кто-то есть, он присел на ступеньку. Варвар, который с недавних пор повсюду следовал за ним, улегся у его ног.

– Эй, старина! – позвал пса Луи, ласково теребя его рыжее ухо – вернее, изуродованный и разодранный в многочисленных драках огрызок. – Видишь, осеннее солнышко светит нам так же приветливо, как самым красивым богатым в этом мире. Этот сад не наш, но мы наслаждаемся его зеленью и ароматом, не так ли?

Он замолчал, по-прежнему поглаживая пса, который вздыхал и тихо поскуливал от переполнявших его нежных чувств. Из крон соседних деревьев послышалось негромкое чириканье, и что-то легко слетело вниз, как опадающая листва: маленькие птички приземлились на траву на безопасном расстоянии и суетливо запрыгали, словно ожидая чего-то.

– Маленькие коричневые эльфы, наверное, вспомнили, что я кормил их вчера, – произнес Луи Мур. – Они хотят печенья. Увы, сегодня я забыл оставить для них кусочек. Бедные птахи, у меня нет для вас ни крошки. – Он сунул руку в карман, вытащил и показал, что она пуста.

– Ну, эта беда поправима, – прошептала мисс Килдар, которая все слышала.

Она достала кусочек кекса из своей сумочки, где всегда лежало угощение для цыплят, утят и воробьев, раскрошила и, наклонившись через плечо Мура, высыпала крошки в его ладонь.

– Вот, держите, – сказала Шерли. – Провидение заботится о беззаботных!

– Какой приятный сентябрьский денек! – заметил Луи Мур без тени смущения и спокойно разбросал крошки по лужайке.

– Даже для вас?

– Для меня он не хуже, чем для любого монарха.

– Похоже, вы сурово и одиноко торжествуете, наслаждаясь непогодой и обществом низших существ.

– Может, и одиноко, но не сурово. Среди животных я чувствую себя сыном Адама, наследником того, кому даровали владычество над «землей и всеми живыми тварями». Ваш пес любит меня и сопровождает повсюду. Голуби из вашей голубятни слетаются к моим ногам, когда я выхожу во двор, а ваша лошадь знает меня так же, как вас, а слушается даже лучше…

– И мои розы благоухают для вас, и мои деревья дарят вам свою тень…

– И ничья прихоть не может лишить меня этих радостей, – продолжил Луи Мур. – Они мои!

Он поднялся, пошел прочь, и Варвар последовал за ним. Шерли осталась стоять на ступенях беседки, провожая грубияна воспитателя взглядом. Когда она посмотрела на подругу, лицо той было бледно, будто ее гордости нанесли удар.

– Видишь ли, – заметила Каролина извиняющимся тоном, – его чувства так часто ранили, что он поневоле озлобился.

– Видишь ли, – сердито ответила Шерли, – если мы будем часто говорить о нем, то наверняка поссоримся, так что давай оставим эту тему!

«Похоже, он и раньше вел себя подобным образом, – подумала Каролина. – Потому-то Шерли и держится с ним так отстраненно. Но почему она не желает понять характер человека и обстоятельства его жизни? Почему не замечает его всегдашней скромности, мужества и природной прямоты? Она редко бывает такой невнимательной и раздражительной».

Впрочем, лестные отзывы двух других друзей о кузене Каролины подтвердили, что она в нем не ошибалась.

Уильям Фаррен, в чей дом брат Роберта однажды заглянул вместе с мистером Холлом, объявил, что «Луи Мур – истинный джентльмен. Второго такого во всей округе не сыскать», – утверждал он, и говорил, что готов на все ради этого человека.

– А уж как к нему детишки тянутся! – заметил Уильям. – И жене он сразу понравился. Стоит ему войти, ребятня так на нем и виснет, а дети лучше разбираются в людях, чем взрослые!

Когда же мисс Хелстоун поинтересовалась у мистера Холла, что он думает о Луи Муре, тот ответил, что не встречал никого лучше с тех пор, как окончил Кембридж.

– Но он же мрачный, суровый! – возразила Каролина.

– Мрачный? Да он лучший собеседник на свете! В нем столько спокойного и неповторимого юмора! Помню наш поход к Озерам – лучшее путешествие в моей жизни! У Мура превосходный ум и вкус, общаться с ним одно удовольствие! А что касается его души и характера, то я бы назвал их утонченными.

– В Филдхеде он всегда такой угрюмый, что выглядит настоящим мизантропом.

– Мур чувствует себя там не в своей тарелке, в каком-то ложном положении. Симпсоны, конечно, люди достойные, но им его не понять. Они слишком много внимания уделяют всяческим формальностям и церемониям, а Луи от этого далек.

– Мисс Килдар он тоже не нравится.

– Она его просто не знает, совсем не знает! Иначе ей хватило бы ума и вкуса, чтобы оценить достоинства Мура по справедливости.

«Да уж, совсем не знает», – подумала Каролина, решив, что только этим можно объяснить странное поведение подруги.

Однако Каролина недолго радовалась столь простому решению задачи. Вскоре пришлось от него отказаться, и причина неприязни мисс Килдар к Луи Муру так и осталась невыясненной.

Однажды Каролина оказалась в классной комнате с Генри Симпсоном, который благодаря дружелюбному и кроткому нраву давно завоевал ее симпатию. Мальчик корпел над каким-то механическим устройством: из-за своей хромоты он предпочитал подвижным играм сидячие занятия. Ему понадобился кусок воска или бечевка, и он принялся искать их в столе учителя. Луи в это время не было – как позднее выяснилось, мистер Холл позвал его прогуляться. Генри никак не мог найти нужную вещь: перетряхивал ящик за ящиком, пока наконец не добрался до самого дальнего, однако вместо куска воска или мотка бечевки там оказалась перевязанная ленточкой тонкая пачка небольших тетрадей в обложках мраморной расцветки.

– Какой же мусор хранит мистер Мур у себя в столе! – заметил Генри. – Надеюсь, мои упражнения он не станет беречь столь заботливо!

– Что это? – поинтересовалась Каролина.

– Старые тетради.

Генри бросил пачку Каролине. Тетрадки были такими аккуратными, что ей немедленно захотелось в них заглянуть.

– Раз это просто ученические тетради, наверное, можно их посмотреть?

– Конечно, если хотите! Половина стола мистера Мура моя – он позволил мне хранить здесь всякие вещи.

В тетрадях оказались сочинения на французском языке, написанные своеобразным – мелким, но необычайно аккуратным и четким – почерком. Каролина его сразу узнала, ей даже не пришлось заглядывать в конец сочинений, где значилось имя. Впрочем, подпись ее удивила: «Шерли Килдар, Симпсон-Гроув, «такое-то графство». Графство было из южных, а дата свидетельствовала, что сочинения написали четыре года назад.

Каролина сложила тетради, вновь перевязала лентой и, держа пачку в руках, задумалась. У нее возникло смутное ощущение, что, заглянув в тетради, она подсмотрела чью-то тайну.

– Тетрадки Шерли, – беспечно заметил Генри.

– Это ты отдал их мистеру Муру? Наверное, она писала сочинения с миссис Прайер?

– Нет, она писала их в моей классной комнате в Симпсон-Гроуве, когда жила с нами. Мистер Мур учил ее французскому, ведь это его родной язык.

– Скажи, Генри, прилежно ли она училась?

– Шерли? Она была шалуньей и хохотушкой, но всегда очень милой. Мне нравилось с ней учиться. Она все схватывала на лету – даже не поймешь, когда успевала. Французский давался ей легко, и говорила она на нем свободно: быстро-быстро, не хуже самого мистера Мура.

– Она была послушной? Наверное, озорничала?

– Ни минуты не посидит спокойно, вечно вертится, но мне она нравилась. Да я и сейчас без ума от Шерли!

– «Без ума», надо же! Глупый ты мальчишка! Ты сам не понимаешь, что говоришь.

– Я действительно без ума от нее. Она свет моих очей, я так и сказал мистеру Муру вчера вечером.

– А он, наверное, попенял тебе за подобное преувеличение.

– Нет! Он никогда не отчитывает меня и не ворчит, как гувернантка моих сестер. Мистер Мур читал и лишь улыбнулся, не отрывая взгляда от книги, а потом сказал, что если мисс Килдар свет моих очей, значит, она не та, за кого он ее принимает. Наверное, это потому, что я близорукий юнец с тусклыми глазами. Какой же я несчастный, мисс Хелстоун! Я ведь калека…

– Это ничего не значит, Генри, ты очень милый мальчик, и если Бог не дал тебе сил и здоровья, то наградил тебя дружелюбным характером, добрым сердцем и острым умом.

– Меня всегда будут презирать. Порой мне кажется, что даже вы с Шерли презираете меня.

– Послушай, Генри, я вообще не люблю мальчишек, я их боюсь. Они настоящие маленькие разбойники, которые испытывают противоестественное удовольствие, убивая и мучая птичек, насекомых и котят – всех, кто слабее их самих. Но ты совсем другой, и потому мне нравишься. Ты почти так же рассудителен, как взрослый мужчина. – «Даже рассудительнее многих, Бог свидетель», – мысленно добавила она. – Ты любишь читать и разумно говоришь о прочитанных книгах.

– Это правда, я люблю читать и многое чувствую и понимаю.

В комнату вошла мисс Килдар.

– Генри, – сказала она, – я принесла твой завтрак. Сейчас я сама все тебе приготовлю.

Она поставила на стол стакан парного молока, тарелку с чем-то напоминающим кожаную подошву и положила рядом приспособление, похожее на вилку, на которой поджаривают хлеб.

– А что это вы делаете вдвоем? – поинтересовалась Шерли. – Обыскиваете стол мистера Мура?

– Смотрим твои старые тетради, – ответила Каролина.

– Что?

– Тетради с упражнениями на французском. Их бережно хранят – наверное, кому-то они очень дороги.

Каролина показала тетрадки. Шерли выхватила у нее всю пачку.

– Вот не знала, что хотя бы одна из них уцелеет! – заметила она. – Думала, они давно сгорели в кухонной плите или пошли на папильотки служанкам в Симпсон-Гроуве. Генри, зачем ты их хранишь?

– Это не я. Мне бы и в голову не пришло, что старые тетради имеют какую-то ценность. Это мистер Мур спрятал их в дальнем ящике стола, и, похоже, забыл о них.

– C’est cela[98], он просто забыл, – кивнула Шерли. – Взгляните, как красиво написано! – добавила она с гордостью.

– Какой же непоседой ты тогда была, Шерли! Я тебя прекрасно помню: высокая, но такая худенькая и легкая, что даже я мог бы тебя поднять. Вижу твои длинные густые локоны, рассыпавшиеся по плечам, и пояс, концы которого развевались у тебя за спиной. Помню, вначале ты забавляла мистера Мура, а потом ужасно огорчала.

Шерли перелистывала густо исписанные страницы и ничего не ответила.

– Это я написала зимой, – заметила она. – Нужно было описать зимний пейзаж.

– Я помню, – произнес Генри. – Мистер Мур прочитал и воскликнул: «Voilà le Français gagné!»[99] Сказал, что у тебя отлично получилось. А ты уговорила его нарисовать сепией тот пейзаж, который описала.

– Значит, ты ничего не забыл, Генри?

– Нет. В тот день нам всем влетело за то, что мы не сошли вниз к чаю, когда нас позвали. Помню, учитель сидит за мольбертом, а ты стоишь сзади, держишь свечу и смотришь, как он рисует заснеженную скалу, сосну, оленя, который прилег под ней, и месяц в небе.

– Генри, а где рисунки мистера Мура? Каролина должна их увидеть.

– У него в портфеле, но он заперт, а ключ у мистера Мура.

– Когда он придет, попроси у него ключ.

– Сама попроси, Шерли, а то в последнее время ты его сторонишься, я-то вижу. Стала взрослой леди и загордилась.

– Шерли, ты для меня настоящая загадка, – прошептала на ухо ей Каролина. – Какие странные открытия я делаю каждый день! А мне казалось, ты мне доверяешь! Непостижимое ты создание! Даже этот мальчик тебя осуждает.

– Видишь ли, Генри, я позабыла старую дружбу, – сказала мисс Килдар юному Симпсону, словно не замечая Каролины.

– Это неправильно. Если у тебя такая короткая память, ты недостойна быть утренней звездой человека.

– «Утренней звездой человека», подумать только! А под «человеком» ты подразумеваешь собственную глубокоуважаемую персону, не так ли? Лучше иди сюда и выпей молоко, пока оно еще теплое.

Генри встал и проковылял к камину за костылем, который оставил там.

– Бедный мой, милый хромоножка, – еле слышно промолвила Шерли, поддерживая мальчика.

– Шерли, кто тебе больше нравится, Сэм Уинн или я? – спросил Генри, когда она усадила его в кресло.

– Ох, Генри, я не выношу этого Сэма Уинна, а ты – мой любимчик.

– А кто тебе больше по душе, я или мистер Мэлоун?

– Ты.

– Но ведь они оба такие представительные мужчины: с бакенбардами и в каждом шесть футов росту.

– Да, а ты навсегда останешься маленьким хилым хромоножкой.

– Знаю.

– Не стоит печалиться, Генри. Разве я не рассказывала тебе о человеке, который был таким же маленьким и болезненным, но смог стать могучим, как великан, и храбрым, как лев? Знаешь его?

– Адмирал Горацио?

– Да, адмирал Горацио, виконт Нельсон, он же герцог Бронте. Он имел сердце титана, галантность и мужество рыцаря старых добрых времен. Вся мощь Англии находилась в его власти, ему подчинялся флот, по воле этого человека грохот пушек раздавался над морями и океанами.

– Великий человек! Но ведь я, Шерли, совсем не воинственный, и все же моя душа не находит покоя ни днем, ни ночью. Я весь горю, к чему-то стремлюсь, чего-то хочу, а чего – и сам не знаю: жить… действовать… может, даже страдать…

– Генри, твой разум сильнее и старше твоего тела, и потому не дает тебе покоя! Он, словно узник, томится в оковах плоти. Но он еще обретет свободу! А пока учись, и не только по книгам, – изучай жизнь. Ты любишь природу, так люби ее без страха. Будь терпелив, и твое время обязательно настанет. Ты не станешь солдатом или моряком, но если будешь жив, Генри, из тебя получится писатель или поэт. Это я тебе предсказываю.

– Писатель? О, это для меня как луч света во тьме! Я обязательно стану писателем! Сочиню книгу и посвящу ее тебе.

– Ты напишешь ее, чтобы излить свою душу. Господи! О чем это я? Болтаю о том, чего сама толком не понимаю, да и вообще, что-то разговорилась. Ладно, Генри, вот тебе поджаренная овсяная лепешка, ешь на здоровье.

– С удовольствием! – раздался за окном чей-то голос. – Чую знакомый хлебный запах! Мисс Килдар, можно мне войти и разделить с вами трапезу?

– Мистер Холл?

Действительно, это был мистер Холл, а с ним Луи Мур – оба только что вернулись с прогулки.

– В столовой готов приличный завтрак, и приличные люди уже сидят за столом. Можете к ним присоединиться, но если у вас дурной вкус и вы предпочитаете дурное общество, идите сюда и поешьте с нами.

– Мне нравится запах, и потому пусть меня ведет мой нос! – ответил мистер Холл, который вместе с Луи Муром вошел в комнату.

Учитель сразу заметил выдвинутые ящики.

– Ах вы, разбойники! Генри, за такое бьют линейкой по пальцам!

– Вот и накажите Шерли и Каролину, это они сделали! – ответил мальчик, несколько погрешив против истины: его больше интересовало, как поведет себя Луи.

– Предатель! Обманщик! – воскликнули девушки. – Мы ничего не трогали, разве что из похвальной любознательности…

– Вот именно, – кивнул Мур. – Что же вы разузнали благодаря своей «похвальной любознательности»? – Он заметил, что внутренний ящик стола тоже открыт. – Здесь ничего нет! Кто взял…

– Вот, вот они! – торопливо сказала Каролина, возвращая на место пачку тетрадей.

Луи Мур задвинул ящик и закрыл его маленьким ключиком, который висел у него на цепочке, потом аккуратно сложил остальные бумаги, задвинул все ящики и сел.

– А я-то думал, вы их отчитаете! – разочарованно произнес Генри. – Эти девицы заслуживают наказания!

– Пусть их накажет собственная совесть.

– Совесть обвиняет их в умышленно совершенном преступлении, сэр. Если бы не я, они бы поступили с вашим портфелем так же, как со столом, но я сказал им, что портфель заперт.

– Позавтракаете с нами? – обратилась Шерли к Муру. Похоже, ей не терпелось сменить тему разговора.

– С удовольствием, если позволите.

– Но вам придется ограничиться парным молоком и йоркширскими овсяными лепешками.

– Va, pour le lait frais![100] – согласился Луи. – Но вот овсяные лепешки…

Он скорчил гримасу.

– Мистер Мур их не ест, – сообщил Генри. – Он считает, что это просто отруби на дрожжевой закваске.

– Ладно, в виде исключения дадим ему сухариков, но больше он ничего не получит.

Хозяйка дома позвонила и велела служанке принести скудное угощение, что и было тотчас же выполнено. Шерли сама разлила молоко и раздала лепешки и сухари гостям, которые собрались тесным кружком у маленького камина, где ярко горел огонь. Затем она опустилась на колени на коврик перед камином и, вооружившись вилкой, принялась умело подрумянивать лепешки.

Мистеру Холлу всегда нравились любые новшества, даже самые непритязательные, и он, казалось, пребывал в превосходном настроении, вкушая жесткие овсяные лепешки так, словно это была манна небесная. Весело смеялся и без умолку говорил то с Каролиной, которую усадил рядом с собой, то с Шерли, то с Луи Муром. Мур тоже повеселел. Правда, смеялся редко, зато с невозмутимым видом выдавал остроумнейшие фразы. Серьезные слова, сдобренные неожиданными оборотами и свежими, меткими наблюдениями, легко слетали с его губ. Мистер Холл был прав: Мур действительно оказался превосходным собеседником. Каролина слушала и поражалась, и не столько его чувству юмора, сколько самообладанию и уверенности. Казалось, Мура ничто не смущало, и он не опасался, что кто-нибудь из присутствующих одернет его, оскорбит или обидит. А ведь сама мисс Килдар, холодная и горделивая, стояла перед камином на коленях, почти у самых ног мистера Мура!

Впрочем, Шерли утратила холодность и заносчивость, по крайней мере на время. Она не обращала внимания на унизительность своей позы, а если и обращала, то, похоже, находила некое удовольствие в смирении. Гордость мисс Килдар нисколько не пострадала от того, что в кругу гостей, перед которыми она взяла на себя роль прислуги, находится учитель ее кузена. Она оделила молоком и хлебом всех присутствующих и без тени смущения или неприязни предложила угощение гувернеру. Мур принял свою порцию из рук Шерли так же спокойно, как если бы они с ней были равны.

– Вы перегрелись у огня, – заметил он. – Позвольте, я вас заменю.

Луи забрал у Шерли вилку, и та подчинилась, не возразив ни слова и не поблагодарив.

– Я бы хотела взглянуть на ваши рисунки, Луи, – попросила Каролина, когда пиршество закончилось. – А вы, мистер Холл?

– Пожалуй, но только ради вас. Лично мне его художества изрядно надоели. С меня хватило того, что он вытворял в Камберленде и Уэстморленде. Сколько раз мы промокали в горах только из-за того, что Мур сидел на своем походном стуле и рисовал дождевые тучи, густеющий туман, лучи солнца, пробивающиеся сквозь мглу, и все прочее!

– Вот ваш портфель, – промолвил Генри, держа в одной руке портфель, а другой опираясь на костыль.

Луи Мур взял портфель, однако не стал открывать, словно ждал чьей-то просьбы. Казалось, он не шелохнется, пока сама гордячка Шерли не проявит интерес к его рисункам.

– Он нарочно заставляет нас ждать, чтобы возбудить наше любопытство, – заявила мисс Килдар.

– Вы знаете, как его открывать, – произнес Луи Мур и протянул ей ключик. – Однажды вы уже сломали мне замок, попробуйте еще раз!

Он держал портфель, пока Шерли его открывала. Она сразу завладела всеми рисунками и принялась их рассматривать. Мисс Килдар наслаждалась ими – если, конечно, это можно было назвать наслаждением, – в полном молчании. Мур стоял за ее стулом и заглядывал ей через плечо, а когда Шерли передала рисунки остальным, покинул свое место и начал расхаживать по комнате.

За окном послышался шум подъезжающего экипажа, зазвонил колокольчик. Шерли вздрогнула.

– Наверное, гости, – сказала она. – Надо их встретить. Хорошенький же у меня вид, прямо-таки для приема гостей! Мы с Генри утром собирали фрукты в саду, и больше всего мне бы сейчас хотелось отдохнуть под сенью виноградных лоз или в тени смоковницы! Как же я завидую жене-рабыне какого-нибудь индейского вождя: ей не нужно принимать гостей, она может спокойно сидеть, плести циновки, нанизывать бусы или неспешно расчесывать волосы своего малыша в укромном уголке вигвама! Нет, я все-таки сбегу в Америку, в западные леса!

Луи Мур рассмеялся:

– И выйдете там замуж за Белое Облако или Большого Бизона, а после свадьбы займетесь приятной работой вроде обработки маисового поля своего супруга и властелина, покуда тот курит трубку или пьет огненную воду.

Шерли хотела ему ответить, когда дверь отворилась и в комнату вошел мистер Симпсон. Увидев собравшуюся вокруг камина компанию, он изумленно застыл.

– Я думал, вы здесь одна, мисс Килдар, – сказал он. – А тут целое общество!

Было заметно, что мистер Симпсон потрясен и возмущен, и не будь среди присутствующих священнослужителя, наверняка бы разразился обличительной речью по поводу экстравагантных привычек племянницы; удержало его лишь уважение к сану мистера Холла.

– Собственно, я просто хотел сообщить, – холодно продолжил мистер Симпсон, – что в гостиной вас ожидают гости из Уолден-Холла: супруги Уинн с дочерьми и мистер Сэм Уинн.

Мистер Симпсон откланялся и вышел.

– Гости из Уолден-Холла! Вот ведь напасть! – пробормотала Шерли.

Она сидела с упрямым и недовольным видом. Ей явно не хотелось никуда идти. Лицо разрумянилось от жара камина, темные волосы еще утром растрепал ветер, да и одета она была совсем просто: легкое муслиновое платье свободного покроя и палантин, который накинула на плечи, перед тем как выйти в сад. Ленивая, своенравная и в то же время удивительно обаятельная и милая, Шерли была в тот момент необычайно красивой, словно некий душевный порыв, вызванный непонятно чем, придал ее чертам совершенно новое выражение.

– Шерли, тебе нужно идти к гостям! – прошептала Каролина.

– С чего бы это?

Шерли подняла голову и увидела в зеркале над камином, что мистер Холл и Луи Мур серьезно смотрят на нее. Она покорно улыбнулась и сказала:

– Если большинство собравшихся решат, что мне надо из вежливости развлекать гостей из Уолден-Холла, то я принесу себя в жертву долгу. Кто за это, поднимите руку!

В том же зеркале она увидела, что решение принято единогласно.

– Вы должны пойти, – проговорил мистер Холл. – И должны вести себя вежливо и учтиво, как полагается хозяйке дома. Общество накладывает на вас определенные обязательства. Не всегда можно делать только то, что хочется.

Луи Мур поддержал его тихим «слушайте, слушайте!». Каролина приблизилась к подруге, поправила волнистые локоны, разгладила платье, придавая ему менее живописный, зато более приличный вид, и Шерли наконец выпроводили, несмотря на недовольный вид и надутые губы.

– Все-таки есть в ней какое-то странное очарование, – заметил мистер Холл, когда Шерли ушла. – А теперь мне пора идти. Свитинг уехал повидаться с матерью, а у нас сегодня похороны, причем дважды.

– Генри, принеси учебники: время уроков, – велел Луи Мур, садясь к столу.

– Действительно, странное очарование! – промолвил мальчик, когда они с учителем остались вдвоем. – Может, она добрая фея?

– О ком ты говоришь?

– О кузине Шерли.

– Не задавай лишних вопросов, учи молча.

Мистер Мур произнес это строго и с самым суровым видом. Этот тон был знаком Генри, и, хотя учитель прибегал к нему редко, мальчик понимал – в подобных случаях лучше не перечить. Он взялся за книгу.

Глава 27. Первый «синий чулок»

Характеры у мисс Килдар и ее дяди так сильно разнились, что они никогда не могли прийти к согласию. Мистер Симпсон был человеком желчным, а Шерли отличалась горячностью, он был деспотичным, а она – свободолюбивой. Он был приземленным и заурядным, а она скорее романтичной.

Мистер Симпсон приехал в Йоркшир не просто так: у него имелась определенная задача, и он намеревался решить ее со всем усердием и добросовестностью. Ему хотелось выдать племянницу замуж, то есть, найдя подходящую партию, вверить Шерли заботам достойного мужа и умыть руки. К сожалению, слова «подходящий» и «достойный» дядя и племянница с самого ее детства понимали по-разному. Шерли никогда с ним не соглашалась, и было сомнительно, что она примет его точку зрения сейчас, когда ей предстояло сделать самый важный шаг в своей жизни.

И столкновение не заставило себя ждать.

Мистер Уинн со всеми подобающими церемониями попросил руки Шерли для своего сына Сэмюела Фоутропа Уинна.

– Прекрасная партия! Весьма достойный жених! – провозгласил мистер Симпсон. – Поместье не заложено, хороший доход и отличные связи – не вижу никаких препятствий!

Он послал за племянницей, заперся с ней в дубовой гостиной, сообщил о предложении, высказал свое одобрение и потребовал от Шерли согласия. Она отказала.

– Нет! Я не выйду замуж за Сэмюела Фоутропа Уинна.

– Почему? В чем причина? Он во всех отношениях подходящая партия.

Шерли стояла спиной к камину, бледная точно мрамор. Глаза пылали гневом, зрачки расширились, во взгляде – ни тени улыбки.

– Позвольте спросить, с какой стати он подходящая мне партия?

– У него вдвое больше денег и вдвое больше здравого смысла, а по родовитости и связям он не уступает вам!

– Да будь Уинн хоть в десятки раз богаче, я его не полюблю!

– Какие у вас возражения?

– Он отвратительный пошляк и распутник. Вот вам и первая причина для отказа.

– Мисс Килдар, вы меня поражаете!

– Одно только это ставит его гораздо ниже меня. Его разум настолько скуден, что не поддается оценке, и это второй камень преткновения. Взгляды узки, чувства низменны, вкусы грубы, а манеры вульгарны!

– Уинн весьма уважаемый и богатый человек. Не слишком ли вы самонадеянны, отказывая ему?

– Я отказываю ему без тени сомнения. И прошу вас больше не возвращаться к этой теме.

– Вы что, вообще не собираетесь замуж? Хотите остаться старой девой?

– Вы не имеете права задавать мне подобные вопросы.

– Тогда позвольте спросить, кого вы ждете – знатного лорда или, может, принца?

– Вряд ли найдется принц, за которого я бы согласилась выйти замуж.

– Вы только подумайте! Если бы у вас в роду были сумасшедшие, я бы решил, что вы не в себе! Ваши капризы и спесивость граничат с безумием!

– Возможно, и если бы вы позволили мне договорить, то у вас бы не осталось сомнений.

– А я и не ждал ничего другого! Упрямая, безрассудная девчонка! Подумайте, о чем вы говорите! Надеюсь, вы не опозорите наше имя мезальянсом!

– Наше имя? Разве мое имя Симпсон?

– Слава богу, нет! Но берегитесь, со мной шутки плохи!

– А что, во имя закона и здравого смысла, вы сделаете, если мой выбор придется вам не по вкусу?

– Одумайтесь! Поостерегитесь! – твердил мистер Симпсон дрожащим голосом, грозя Шерли пальцем.

– С какой стати? Вы надо мной не властны. Чего мне бояться?

– Поберегитесь, мисс!

– Не премину, мистер Симпсон! Я выйду замуж только за того, кто достоин уважения, восхищения и любви!

– Ерунда! Женщинам не пристало говорить подобные вещи.

– Да, любви! Сначала я полюблю всем сердцем. Знаю, я говорю на незнакомом для вас языке, но мне безразлично, поймете вы меня или нет.

– А если вы влюбитесь в нищего попрошайку?

– Попрошайку я не полюблю. Нищенство не заслуживает уважения.

– А если это будет какой-нибудь ничтожный клерк, актеришка, сочинитель пьесок или…

– Смелее, мистер Симпсон! Или кто?

– Какой-нибудь жалкий писака или вечно ноющий оборванец художник?

– Нытики и жалкие оборванцы не в моем вкусе. А вот литераторы и художники мне очень нравятся. И тут я еще больше не понимаю, что общего может быть у меня и Сэма Уинна! Он не способен написать и пары строк без ошибок, читает лишь спортивные газеты – да большего олуха школа Стилбро еще не видала!

– И это говорит женщина! Господи, до чего она дойдет? – воскликнул мистер Симпсон, возведя глаза и руки к небу.

– Уж точно не до алтаря об руку с Сэмом Уинном!

– До чего еще она докатится? Почему у нас нет более суровых законов, чтобы я мог заставить ее услышать голос разума?!

– Успокойтесь, дядя. Даже если бы в Англии существовало крепостное право, а вы были царем, вам бы все равно не удалось заставить меня согласиться на этот брак. Я сама напишу мистеру Уинну, и можете больше не беспокоиться об этом деле.

Говорят, судьба изменчива, а порой капризна, и тогда по ее прихоти события повторяются снова и снова. Оказалось, что будущее мисс Килдар – или ее состояния – взволновало к тому времени всю округу и даже тех людей, от кого Шерли не ожидала ничего подобного. Вслед за предложением мистера Уинна последовало не менее трех новых, и все более или менее достойные. Каждый раз мистер Симпсон убеждал Шерли сделать выбор, и каждый раз она отказывала претендентам на ее руку и сердце. Эти джентльмены были весьма уважаемые люди и обладали приличным состоянием. Теперь уже не только дядя, но и многие другие спрашивали Шерли, что ей, собственно, нужно, какого принца она хочет заполучить и откуда взялась такая разборчивость.

В конце концов сплетники решили, что нашли ключ к странному поведению Шерли, и дядя сразу поверил слухам. Более того, это открытие показало ему племянницу в новом свете, и его отношение к ней полностью изменилось.

С некоторых пор они с трудом уживались под одной крышей: даже угодливая тетушка не могла их примирить, а сестры Симпсон цепенели при виде очередной ссоры. Гертруда и Изабелла часами шептались у себя в гардеробной, а случись им остаться лицом к лицу со своей дерзкой кузиной, обе холодели от страха. Однако вскоре, как уже было сказано, произошла перемена: мистер Симпсон угомонился, и его семейство тоже обрело покой.

Ранее мы уже упоминали о деревушке Наннели, о ее старой церкви и развалинах монастыря в лесу. Неподалеку располагался дом, носивший название «Прайори», или «Аббатство», – поместье куда более внушительное, старое и благородное, чем Брайрфилд или Уиннбери. Более того, ни одно из них не могло похвастаться тем, что принадлежит человеку родовитому, а хозяином поместья в Наннели был настоящий баронет – впрочем, только юридически. Дело в том, что этот самый хозяин уже много лет жил в отдаленном графстве, и в йоркширском поместье его попросту не знали.

Мисс Килдар познакомилась с сэром Филиппом Наннели, когда с друзьями и родственниками отдыхала на водах в Клифбридже. Волей случая они часто встречались – то на песчаном берегу, то на прибрежных скалах, а иногда на местных балах. Филипп Наннели производил впечатление человека одинокого и обращался с людьми так сдержанно, что мог показаться нелюбезным, тем не менее был он скорее застенчивым, чем гордым. Он не снисходил к Шерли и ее компании, а всякий раз искренне радовался встрече.

С людьми безыскусными Шерли легко находила общий язык и быстро завязывала дружбу. С сэром Филиппом они прогуливались, беседовали, а порой, прихватив миссис Симпсон с дочерьми, катались на его яхте. Скромный и добрый, он нравился Шерли, и ей было приятно осознавать, что она в любую минуту может его развеселить.

Лишь одна мелочь омрачала их дружбу: но разве бывает дружба без изъяна? – сэр Филипп имел склонность к литературе и писал стихи – сонеты, стансы и баллады. Мисс Килдар считала, что он, пожалуй, слишком любит читать и декламировать свои сочинения. Возможно, ей просто хотелось, чтобы рифмы в его стихах были точнее, размер – музыкальнее, а метафоры не такие избитые. По ее мнению, стихам баронета недоставало вдохновения и огня. В общем, когда сэр Филипп заговаривал о своих стихах, Шерли морщилась и старалась перевести разговор в другое русло.

А он, похоже, приглашал ее прогуляться по мосту при лунном свете лишь для того, чтобы заставить выслушать длиннейшую из своих баллад. Уводил Шерли в укромное место, к высоким скалам, куда почти не доносился прибой на песчаном берегу, а когда они оставались наедине в благоухающей тени садов, глядя на расстилающуюся перед ними гладь моря, извлекал пачку последних сонетов и читал их дрожащим от волнения голосом. Сэр Филипп, казалось, и не догадывался, что в его рифмованных строках нет ни капли поэзии. Зато Шерли, судя по опущенной голове и недовольному лицу, прекрасно это понимала и искренне сожалела о единственной слабости у такого приятного и дружелюбного человека.

Она не раз пыталась как можно деликатнее отвлечь его от фанатичного поклонения музе, однако для сэра Филиппа оно стало своего рода манией. В остальном он был вполне рассудителен и мыслил весьма здраво, и Шерли с удовольствием говорила с ним на разные темы. Иногда он расспрашивал ее о своем поместье в Наннели, и она с радостью отвечала на его вопросы, подробно описывая старый монастырь, заросший, одичавший парк, ветхую церковь и маленькую деревушку. Каждый раз мисс Килдар советовала ему съездить туда и собрать наконец своих арендаторов.

К удивлению Шерли, сэр Филипп последовал ее совету и в конце сентября приехал в свое поместье.

Почти сразу он посетил Филдхед, и первый его визит стал отнюдь не последним. Сэр Филипп объехал соседей и заявил, что ни под одной кровлей не чувствует себя так хорошо, как под массивными дубовыми балками серого брайрфилдского дома. По сравнению с его собственными хоромами это было довольно скромное и убогое жилище, но баронету оно нравилось.

Впрочем, вскоре сэра Филиппа перестали удовлетворять беседы с Шерли в ее отделанной дубовыми панелями гостиной, всегда полной гостей, и ему лишь изредка удавалось найти свободную минуту, чтобы показать хозяйке последнее произведение своей плодовитой музы. Ему хотелось побыть с мисс Килдар наедине среди живописных лугов или увлечь ее на берега тихих вод, но Шерли остерегалась подобных прогулок вдвоем, и тогда сэр Филипп стал приглашать ее в свои владения, в свой знаменитый лес, где имелось немало укромных уголков, – и в лесной чаще, разделенной быстрым потоком Уорфа, и в долинах, орошаемых спокойным Эйром.

Подобное настойчивое внимание к мисс Килдар не осталось незамеченным. Пророческая душа ее дядюшки предвкушала блестящее будущее. Он уже представлял, как вскоре сможет сидеть, небрежно закинув ногу за ногу, и со смелой фамильярностью будто вскользь упоминать о «своем племяннике-баронете». Из «сумасбродной девчонки» Шерли сразу превратилась в «разумнейшую женщину». В беседах с глазу на глаз со своей супругой мистер Симпсон теперь называл племянницу не иначе как «исключительной особой, с причудами, зато очень умной». Он стал обращаться с ней с преувеличенным вниманием: почтительно вставал, чтобы открыть или закрыть для нее дверь, наклонялся, чтобы подобрать носовой платок, перчатку или какую-нибудь другую вещицу, небрежно оброненную Шерли. Сам же при этом багровел от усилий и порой страдал головными болями, посколько нагибаться приходилось часто. Иногда мистер Симпсон отпускал многозначительные шуточки о превосходстве женской хитрости над мужской мудростью или долго и путано извинялся за какую-нибудь нелепую ошибку в оценке тактического искусства «некоей персоны, что живет не в дальних краях, а здесь, поблизости».

Племянница видела маневры мистера Симпсона, однако принимала его намеки равнодушно. Похоже, она не понимала, к чему он клонит. Когда же мисс Килдар напрямую говорили о предпочтении, которое выказывает баронет, она отвечала, что, видимо, нравится ему, как, впрочем, и он ей; она даже не подозревала, что такой родовитый человек – единственный сын гордой любящей матери, единственный брат обожающих сестер – может быть настолько добр и благоразумен.

Время показало, что сэр Филипп действительно увлечен Шерли. Наверное, он почувствовал в ней то самое «странное очарование», которое заметил и мистер Холл. Сэр Филипп все чаще искал общества Шерли, ясно показывая, что оно сделалось для него необходимостью. К тому времени над Филдхедом повисла необычная атмосфера: в комнатах витали самые смелые надежды и изматывающие тревожные опасения. Обитатели этих комнат беспокойно бродили по тихим полям вокруг поместья, чего-то ждали, отчего нервы у всех натянулись до предела.

Одно было ясно: сэр Филипп не из тех, кем можно пренебрегать. Он отличался любезностью и если не обладал блестящим умом, то, по крайней мере, глупцом не являлся. Это о Сэме Уинне мисс Килдар могла с презрительной горечью сказать, что его чувства низменны, вкусы грубы, а манеры вульгарны; баронет же был иным. Он обладал чувствительной душой, искренне любил искусство, хотя и не очень хорошо в нем разбирался, а кроме того, был во всех отношениях настоящим английским джентльменом. А что касается знатности и состояния, то лучшего Шерли не могла и желать.

Поначалу она посмеивалась и беззлобно подшучивала над неказистой внешностью сэра Филиппа. Он походил на мальчишку – невысокий, тщедушный, с невыразительным лицом и рыжеватыми волосами. Впрочем, вскоре она оставила свои насмешки и даже сердилась, если кто-нибудь нелестно отзывался о его виде. Шерли утверждала, что у сэра Филиппа «весьма приятная наружность» и «его душа намного ценнее, чем римский профиль кудри библейского Авессалома или стать Саула». Правда, она еще поддразнивала его за увлечение поэзией, но подобные шутки позволяла только себе и больше никому.

В общем, положение дел достигло той точки, когда, похоже, полностью оправдывалось мнение мистера Йорка, высказанное однажды Луи Муру:

– Ваш брат Роберт либо дурак, либо просто сумасшедший. Пару месяцев назад я бы побился об заклад, что у него на руках все козыри, а он вдруг начинает колесить по округе, а потом застревает в Лондоне на столько дней! Вот вернется и увидит, что все пропало, игра закончена. Вы же знаете, Луи, «В делах людей прилив есть и отлив, с приливом достигаем мы успеха; но если вдруг упустишь миг, вовек он не вернется»[101]. Я бы на вашем месте написал Роберту и напомнил ему об этом.

– У Роберта имелись виды на мисс Килдар? – спросил Луи, словно эта мысль впервые пришла ему в голову.

– Я сам подсказал ему эти виды, и он вполне мог бы их осуществить, потому что Шерли он по душе.

– Как сосед?

– Не только. Я видел, как она меняется в лице и краснеет, стоит только упомянуть его имя. Говорю вам: напишите Роберту и велите скорее возвращаться. Как ни крути, он-то получше этого баронетика!

– А не считаете ли вы, мистер Йорк, что домогаться руки богатой женщины слишком самонадеянно и недостойно для почти нищего выскочки?

– Ох, простите! Если у вас такие высокие понятия и чрезмерно утонченные чувства, то я замолкаю! Сам я человек простой, практичный, а если Роберту угодно отдать бесценный клад сопернику, какому-то жалкому аристократишке, мне-то какое дело? В его годы, на его месте и с его возможностями я бы вел себя по-другому. Никто – ни баронет, ни герцог, ни даже принц – не увел бы у меня любимую без боя! Но вы, гувернеры, всегда такие важные и серьезные, с вами советоваться все равно что со священниками.

Ни лесть, ни подобострастие не испортили Шерли – все лучшее, что было в ее характере, осталось при ней. Людская молва уже не связывала ее имя с именем Роберта Мура, и то, что Шерли, похоже, подзабыла отсутствующего, подтверждало это мнение. Впрочем, она не выбросила его из памяти и продолжала относиться к нему если не с любовью, то по крайней мере с интересом, – об этом свидетельствовало хотя бы усиленное внимание, которое Шерли оказала брату Роберта, гувернеру Луи, когда тот внезапно заболел.

Обычно в его присутствии поведение Шерли странно менялось: она то держалась с ним сдержанно и холодно, то смотрела на него с почтительной покорностью. Сегодня мимо Луи величаво проплывала богатая наследница и будущая леди Наннели, а на другой день она приходила к нему как послушная ученица к строгому учителю. Когда их взгляды встречались, Шерли порой гордо выгибала изящную, словно выточенную из слоновой кости шейку и презрительно кривила карминовые губки, однако уже через минуту покорно опускала голову под его суровым взором, и вид у нее делался такой смущенный, будто учитель мог за что-нибудь наказать ее.

Наверное, Луи Мур подхватил лихорадку в одном из бедных домов, куда обычно наведывался вместе со своим хромым учеником и мистером Холлом. Он заболел, пару суток держался, но потом все-таки слег и уже несколько дней не выходил из своей комнаты.

Однажды вечером Луи беспокойно ворочался на неудобной постели. За ним заботливо ухаживал Генри, который ни на шаг не отходил от учителя. Вдруг кто-то постучал так тихо и осторожно, что это явно была не служанка и не миссис Джилл. Генри приблизился к двери.

– Как себя чувствует мистер Мур? – послышался тихий голос из темного коридора.

– Заходи, и увидишь сама.

– Он спит?

– Если бы он мог заснуть! Входи, Шерли, поговори с ним!

– Боюсь, ему это не понравится.

Тем не менее мисс Килдар шагнула в комнату. Увидев, что она замешкалась на пороге, Генри взял ее за руку и подвел к постели больного.

В приглушенном свете Луи с трудом разглядел Шерли, однако обратил внимание на ее изящный наряд. Внизу собрались гости, среди которых был и Филипп Наннели, дамы сидели в гостиной, и все же хозяйка сбежала от них, чтобы навестить учителя своего кузена Генри. Ее белое платье, прекрасные обнаженные руки и шея, золотая цепочка, подрагивающая на груди, – все это странно мерцало в мрачной комнате больного. Шерли держалась робко.

– Как вы себя чувствуете, мистер Мур? – участливо спросила она.

– Моя болезнь не опасна, мне уже лучше.

– Я слышала, как вы просили пить. Я принесла вам виноград. Попробуете?

– Нет, но спасибо, что вспомнили обо мне.

– Хотя бы одну!

Шерли достала из корзинки тяжелую гроздь, отщипнула виноградину и поднесла к губам Луи. Тот покачал головой и, вспыхнув, отвернулся.

– Что же вам принести? Фруктов вы не хотите, а я ведь вижу, как у вас запеклись губы. Какое питье вы предпочитаете?

– Миссис Джилл дает мне хлебную воду. По-моему, лучшего и не надо.

На несколько минут в комнате воцарилось молчание.

– Вы страдаете? Вам больно?

– Чуть-чуть.

– Из-за чего вы заболели?

Он не ответил.

– Откуда у вас лихорадка, как вы считаете?

– Болотные испарения, вероятно – малярия. Сейчас осень, самое время для лихорадки.

– Я слышала, что вы с мистером Холлом часто навещаете больных в Брайрфилде и в Наннели. Вам надо беречься, а вы слишком безрассудны.

– Спасибо, что напомнили, мисс Килдар. Вам тоже не следовало бы входить в комнату к больному и приближаться к его постели. Не думаю, что вы заразитесь, – добавил Мур с легкой усмешкой, – но зачем подвергать себя даже малейшему риску? Оставьте меня!

– Потерпите, я скоро уйду. Но мне так хочется перед этим что-нибудь для вас сделать! Хоть чем-то вам услужить…

– Вас ждут внизу.

– Мужчины еще не вышли из-за стола.

– Они там ненадолго. Сэр Филипп Наннели не большой любитель вина, и я уже слышу, как он идет из столовой в гостиную.

– Это слуга.

– Это сэр Филипп, я узнаю́ его походку.

– У вас хороший слух.

– Да, сколько себя помню, а сейчас он еще и обострился. Сэр Филипп приезжал вчера к чаю. Я слышал, как вы пели ему какой-то романс, который он вам привез. В одиннадцать часов он уехал, а перед этим звал вас во двор полюбоваться на вечернюю звезду.

– Вы слишком чувствительны – очевидно, из-за нервов.

– Я слышал, как он поцеловал вам руку.

– Не может быть!

– Почему бы и нет? Моя комната как раз над залом, а окно – над парадной дверью. Его приоткрыли, потому что меня лихорадило. Вы простояли с ним на ступеньках минут десять, и я слышал ваш разговор до последнего слова, слышал, как вы распрощались. Генри, подай мне воды!

– Позвольте, я сама вам подам!

Но Луи отклонил ее услугу и приподнялся на постели, чтобы взять стакан из рук юного Симпсона.

– А что же я могу для вас сделать?

– Ничего. Вы не можете дать мне спокойного сна ночью, а это единственное, чего бы мне сейчас хотелось.

– Вы плохо спите?

– Сон покинул меня.

– И вы настаиваете, что ваша болезнь не опасна?

– У меня часто бывает бессонница, даже когда я совершенно здоров.

– Будь моя воля, я бы погрузила вас в самый глубокий и спокойный сон без единого сновидения!

– Полное забытье? Я этого не прошу.

– Тогда пусть вам приснится то, о чем вы мечтаете.

– Пагубное наваждение! Такой сон будет горячечным бредом, а пробуждение – смертью.

– Вряд ли ваши мечты столь несбыточны, вы ведь не пустой мечтатель.

– Мисс Килдар, полагаю, вы именно так обо мне и думаете, но ведь мой характер отнюдь не страница из модного романа, где все ясно и понятно.

– Возможно… А сон… мне бы так хотелось призвать его к вашему изголовью, вернуть вам его милость. Давайте я возьму книгу, сяду рядом с вами и почитаю вслух? Я могу остаться на полчаса.

– Благодарю, я не хочу вас задерживать.

– Я буду читать тихо.

– Не нужно. Меня сейчас лихорадит, и тихое воркование над ухом будет меня только раздражать. Лучше оставьте меня.

– Хорошо, я уйду.

– И не пожелаете мне доброй ночи?

– Как же, сэр! Спокойной ночи, мистер Мур!

Шерли вышла.

– Генри, мальчик мой, отправляйся-ка ты спать. Пора тебе отдохнуть.

– Сэр, я бы с радостью провел всю ночь рядом с вами.

– В этом нет нужды, мне гораздо лучше.

– Благословите меня, сэр!

– Благослови тебя Бог, мой лучший ученик.

– Вы никогда не называете меня самым любимым учеником!

– Нет, и никогда не назову.

Вероятно, мисс Килдар обиделась на то, что бывший учитель отверг ее любезность; во всяком случае, своих услуг больше не предлагала. В течение дня легкая поступь Шерли часто слышалась в коридоре, но ни разу шаги не замирали перед дверью Луи Мура, и «тихое воркование» не нарушало тишины в комнате больного. Впрочем, вскоре его крепкий организм справился с болезнью. Через несколько дней Луи Мур совершенно выздоровел и вернулся к обязанностям учителя.

«Старая дружба» по-прежнему сохраняла некую власть и над наставником, и над ученицей. Это было заметно по тому, с какой легкостью Луи преодолевал расстояние, которое Шерли пыталась сохранить между ними, а еще по тому, как уверенно и спокойно он смирял ее гордый нрав.

Однажды после полудня семейство Симпсон решило подышать свежим воздухом и отправилось в экипаже на прогулку. Шерли, которая никогда не упускала возможности избавиться от общества родственников, с радостью осталась дома под предлогом неотложных дел. С делами – всего-то и требовалось написать парочку писем – Шерли справилась, едва экипаж выехал из ворот, а затем вышла в сад.

Был тихий осенний день. Позолота бабьего лета расплескалась по лугам во всю ширь; красновато-коричневые леса уже готовились сбросить листву, но пока стояли во всей красе; пожухлый, но еще не увядший вереск лиловел на холмах. Ручей торопливо нес свои воды через безмолвные поля к лощине, и ни одно дуновение ветерка не следовало за ним и не шелестело в кронах деревьев на его берегах. Печать благородного увядания легла на сады Филдхеда. На подметенные с утра дорожки вновь слетели желтые листья. Время цветов и плодов миновало, хотя последние яблоки еще висели на деревьях, а кое-где из-под опавших листьев выглядывали бледные, чахлые цветочки.

Прогуливаясь между клумбами, Шерли собрала эти запоздалые цветы. Она уже прикалывала к поясу платья блеклый и без всякого запаха букетик, когда из дома вышел, прихрамывая, Генри Симпсон.

– Шерли, мистер Мур зовет тебя в классную комнату: хочет, чтобы ты почитала ему по-французски, если, конечно, ты не очень занята.

– Мистер Мур так сказал?

– Конечно, а почему бы нет? Пойдем посидим все вместе, как когда-то в Симпсон-Гроуве. Как приятно проходили наши уроки!

Возможно, мисс Килдар и подумала, что с тех пор многое изменилось, только вслух ничего не сказала. Чуть помедлив, она молча последовала за Генри.

Войдя в классную комнату, Шерли, как в былые времена, скромно и послушно склонила перед учителем голову, сняла шляпку и повесила ее рядом с фуражкой Генри. Луи Мур сидел за столом, перелистывая книгу и делая пометки карандашом. В ответ на поклон учитель кивнул, однако с места не встал.

– Несколько дней назад вы хотели почитать мне, – произнес он. – Тогда я не мог вас послушать, но сегодня я к вашим услугам. Небольшая практика во французском языке пойдет вам на пользу: я заметил, что ваше произношение начинает портиться.

– Что мне читать?

– Вот посмертное издание Сен-Пьера. Прочитайте несколько страниц из «Амазонки».

Шерли села в кресло, которое Луи Мур заранее поставил рядом со своим. Теперь молодых людей не разделяло ничего, кроме книги на столе. Длинные локоны Шерли касались страниц, словно она хотела закрыть их от учителя.

– Уберите волосы назад, – велел он.

На мгновение Шерли засомневалась, надо ли послушаться или нет. Она украдкой бросила взгляд на учителя. Если бы он смотрел на нее строго или с робостью, если хотя бы тень нерешительности мелькнула на его лице, Шерли наверняка бы взбунтовалась, и на этом урок бы закончился. Но Луи просто ждал, что она выполнит просьбу, спокойный и холодный точно мраморное изваяние. Шерли послушно убрала локон за ушко. Хорошо, что у юного ее лица был такой нежный овал и упругие, гладкие щечки, иначе оно, без смягчающей тени локонов, могло бы утратить свою прелесть. Впрочем, в нынешнем ее обществе это не имело значения. Ни Калипсо, ни Эвхариса не стремились очаровать Ментора[102].

Шерли принялась читать. Она отвыкла от французского языка и постоянно сбивалась. Плавный поток французской речи прерывало торопливое дыхание, в словах слышалась английская интонация. Шерли остановилась.

– Не могу! Мистер Мур, почитайте мне сами, пожалуйста!

Он начал читать, Шерли повторяла за ним, и уже через три минуты переняла его произношение.

– Très bien![103] – похвалил учитель, когда она закончила чтение.

– C’est presque le Français rattrapé, n’est ce pas?[104] – спросила Шерли.

– Полагаю вы уже не сумеете писать по-французски как в былые времена?

– Конечно, нет! Я сразу запутаюсь в согласовании времен.

– И вы не смогли бы написать такое сочинение, как тогда, «La premiére femme savante»?[105]

– Неужели вы до сих пор помните этот вздор?

– Каждую строчку.

– Сомневаюсь.

– Я повторю все слово в слово.

– Запнетесь на первой же строке.

– Давайте проверим.

– Хорошо!

Луи стал читать сочинение Шерли наизусть. Он говорил по-французски, но мы даем его в переводе, чтобы не затруднять некоторых читателей.

«Когда люди начали умножаться на земле и родились у них дочери, тогда сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал[106].

Случилось это на заре времен, когда утренние звезды не встали на постоянное место, но уже пели с небес.

Эпоха эта столь далека, что туман и росистая дымка предрассветных сумерек скрывают во мраке обычаи, не давая ни различить местности, ни узнать подробностей. Достаточно сказать, что мир в те времена уже существовал и люди населяли его: и человеческая натура со всеми своими страстями, симпатиями, страданиями и наслаждениями уже заявила о себе на Земле и вдохнула в нее душу.

Одно из человеческих племен поселилось в некоей стране. Что это было за племя – неведомо, что за местность – неизвестно. Когда вспоминают о делах тех минувших лет, обычно говорят о востоке, но кто поручится, что запад, юг и север были безлюдны и пусты? Кто докажет, что это племя расположилось под сенью азиатских пальм, а не кочевало в дубравах какого-нибудь острова наших европейских морей?

Перед моим мысленным взором предстает не песчаная пустыня и не маленький оазис. Я вижу лесистую долину, укрывшуюся среди скал, над которой деревья плотно смыкают кроны и где царит глубокий сумрак. Вот оно, пристанище человеческих существ! Но их здесь так мало, а тенистые аллеи так густы, что под плотным шатром ветвей и листьев людей не видно и не слышно. Можно ли их назвать дикарями? Несомненно. Из всех орудий у них есть только пастушеский посох и лук; эти люди наполовину пастухи, а наполовину охотники, и стада их почти так же дики и свободны, как звери в лесу. Счастливы ли они? Нет; во всяком случае, не счастливее нас с вами. Добры ли? Нет. Они ничем не лучше нас, поскольку их природа такая же, как наша – человеческая. И одно существо в этом племени несчастнее всех: маленькая девочка, круглая сирота. Никто не заботится о малышке; иногда ее кормят, но чаще забывают. Ей редко доводится укрыться под крышей чьей-нибудь хижины; старое дупло или холодная пещера – вот ее дом. Всеми покинутая, никому не нужная бродяжка больше времени проводит среди зверей и птиц, нежели среди людей. Голод и холод стали ее постоянными спутниками, печаль витает над нею, а одиночество окружает ее. Беззащитная и беспомощная, она должна была погибнуть, но она живет и растет. Зеленая дикая чаща оберегает ее как родная мать и питает то сочными ягодами, то сладкими кореньями и орехами.

Есть нечто животворящее в воздухе этого места, что-то особенное в его душистой росе, обладающей целительной силой. Времена года отличаются мягкостью и не вызывают бурных страстей или помрачения чувств. Тут не бывает ни холодно, ни жарко, все стремится к гармонии, и теплый ветерок навевает такие чистые мысли, словно приносит их с небес. В очертаниях скал и растений нет причудливых форм, в окраске цветов и птиц нет ярких тонов. В этих величественных лесах царит покой, в их свежести таится сдержанная мягкость и доброта.

Тихое очарование цветов и деревьев, зверей и птиц – все это было доступно и человеческому дитяти. В полном одиночестве маленькая сиротка выросла стройной и грациозной. Природа наделила ее тонкими чертами; с течением времени они сохранили свою чистоту и прелесть, их не коснулись ни голод, ни лишения. Сухие свирепые вихри не исхлестали ее тело, палящие лучи солнца не иссушили и не обесцветили волосы. Золотисто-белая кожа сверкает среди листвы, длинные густые локоны ниспадают блестящим водопадом. Глаза, не знающие яркого полуденного света и пламени костров, сияют в тени леса, широко распахнутые и полные влаги, а над ними, когда ветерок растреплет кудри, сверкает высокий ясный лоб – нетронутая страница, на которой мудрость, возможно, еще напишет золотые строки.

В этой одинокой юной дикарке нет ничего порочного или бессмысленного. В невинности своей бродит она по лесам размышляя… Впрочем, трудно сказать, о чем может размышлять столь несведущее создание.

Все это случилось давным-давно, еще до Потопа. Юная дикарка осталась совсем одна: ее племя откочевало куда-то очень далекоа. Однажды летним вечером она поднялась из долины на холм, чтобы проводить уходящий день и встретить грядущую ночь. Излюбленным местом девушки был утес, на вершине которого стоял раскидистый дуб, чьи поросшие мхом и травой корни служили ей сиденьем, а развесистая крона дерева с густой листвой – надежным пологом.

День уходил медленно и величаво в пурпурных отблесках заката, а провожал его нестройный затихающий хор, доносящийся из чащи леса. Но вот на смену дню спустилась ночь, безмолвная как смерть; даже ветер стих и умолкли птицы. Счастливые птичьи пары устроились в гнездах и уснули, олень и лань блаженно задремали в своих убежищах.

Девушка сидела и ждала. Тело словно застыло, но душа бодрствовала; мыслей не было – только чувства, надежд тоже не было – одни желания; она ничего не планировала, а только предвкушала. Она ощущала безграничное могущество Земли, неба и ночи. Ей казалось, будто она находится в самом сердце мира, позабытая всеми частица жизни, одухотворенная искра, что нечаянно оторвалась от великого костра мироздания и теперь одиноко мерцает, прежде чем исчезнуть в черной бездне.

«Неужели мне суждено догореть и погибнуть? – спрашивала она себя. – Неужели мой живой огонек никого не согреет, не осветит путь и никому не понадобится? Неужели так и останется единственной звездочкой на еще пустом небосводе? Не станет путеводной звездой для странника или пастуха и не явит пророческий знак для провидца или жреца? Неужели я угасну без цели?»

Так вопрошала она, озаренная внезапным светом мысли, и ее переполняла могучая, деятельная жизнь. Что-то внутри бурлило и рвалось наружу, божественные силы рвались на свободу, но к чему их приложить?

Она подняла голову к ночи и небесам – ночь и небеса ответили на ее взгляд. Она нашла берег, холм, струившуюся в тумане реку – все отзывалось, говорило с ней вещими голосами. Она слышала, трепетала, но не могла понять. И тогда воздела сложенные руки и вскричала:

– Утешение, назидание, помощь – придите!

Никто не ответил.

Упав на колени, девушка смиренно ждала, устремив взор ввысь. Небо над ней безмолвствовало, торжественно сияли звезды, далекие и чужие. Но вот в ее измученной душе словно лопнула натянутая струна: ей показалось, будто Некто в небесной выси смягчился и ответил. Бесконечно далекий, он приблизился, и она услышала, как Безмолвие заговорило. Заговорило без слов, лишь один-единственный звук раздался во тьме. Этот прекрасный, глубокий и мягкий звук повторился вновь, похожий на рокот далекой грозы, и сумерки дрогнули.

Еще раз – гармоничные раскаты прозвучали отчетливее, глубже и ближе.

Еще! И наконец ясный голос донесся с небес:

– Ева!

Да, ее звали Евой, и у нее не было другого имени. Она поднялась с колен.

– Я здесь.

– Ева!

– О, ночь! – Кто еще, кроме ночи, мог говорить с ней? – Я перед тобой!

Голос спускался все ближе к Земле.

– Ева!

– Господи! – вскричала она. – Взгляни на рабу свою!

Она верила, ведь все племена поклонялись каким-либо богам.

– Я иду к тебе, Я – Утешитель!

– Иди скорее, Повелитель!

Ночь озарилась надеждой, воздух затрепетал, полная луна поднялась в небо и засияла, но в ее свете девушка никого не увидела.

– Склонись ко мне, Ева! Пади в мои объятия, отдохни у меня на груди!

– Я склоняюсь, Незримый, но Ощутимый! Кто ты?

– Ева, я принес тебе живительный напиток с небес. Испей же из моей чаши, дочь человека!

– Я пью. Словно сладчайшая роса вливается в мои уста. Она оживляет иссохшую душу и утоляет печали. Мои муки и сомнения вдруг исчезли. Даже ночь стала иной! Лес, холм, луна и бескрайнее небо – все изменилось!

– Да, и теперь навсегда. Я снял с твоих глаз пелену и рассеял мрак. Освободил тебя из оков! Очистил твой путь, убрал с него камни. Я наполнил собой пустоту. Сделал своей затерянную крупицу жизни. Забрал забытый огонь души, теперь он мой!

– О, бери меня! Возьми и душу и тело! Это Бог!

– Это сын Бога – тот, кто чувствует божественную искру в переполняющей тебя жизни. Потому он и хочет соединиться с тобой, взлелеять эту искру, чтобы она не угасла безвозвратно.

– Сын Бога! Неужели я твоя избранница?

– Ты одна на этой земле. Я увидел, как ты прекрасна, и понял, что ты предназначена мне. Ты моя, и только мне дано спасти тебя, поддерживать и оберегать. Узнай: я – Серафим, которого на земле зовут Разум.

– Мой славный жених! Свет дня, посланный с небес! Наконец-то у меня есть все, чего только могла я желать. На меня снизошло откровение: невнятный шепот, который слышался мне с самого детства, смутные предчувствия сегодня стали понятными. Ты тот, кого я ждала. Возьми же свою невесту, рожденный Богом!

– Непокоренный – я сам беру то, что принадлежит мне. Не я ли похитил с алтаря пламя, что осветило все твое существо, Ева? Приди же вновь на Небеса, откуда тебя изгнали!

Незримая, но могучая сила подхватила ее, как овечку в загоне, голос нежный, но всеохватывающий проник в ее сердце, словно музыка. Ева никого не видела, но ее душу и разум заполнило ощущение безмятежности чистого неба, мощи царственных морей, величия звездных миров, энергии противоборствующих стихий, вековечности несокрушимых гор. И над всем этим победно воссияла героическая Красота, перед которой, как перед божественным солнцем, отступали ночные тени.

Так человечество соединилось с Разумом.

Кто знает, что было потом? Кто опишет их союз, поведает о всех радостях и горестях? Кто расскажет о том, как Он, когда Бог посеял вражду между Ним и женщиной, затаил злобу и замыслил порвать священные узы и опорочить их? Кто знает о долгой борьбе Серафима и Змия? О том, как Отец Лжи сумел смешать добро со злом, добавить тщеславие к мудрости, боль – к наслаждению, низость – к величию, отравить страсть? Как сопротивлялся ему «отважный Ангел»[107], не поддаваясь врагу и отражая его атаки? Сколько раз снова и снова пытался он отмыть оскверненную чашу, возвысить приниженные чувства, облагородить извращенные порывы, отыскать скрытую отраву, отвести непонятные соблазны – и очищал, оправдывал, отстаивал и сберегал свою жену? Кто поведает о том, как верный Серафим благодаря терпению, силе и непревзойденному совершенству, полученному от Бога, Творца своего, сражался за человечество в течение многих веков, а когда наконец настал последний час и Смерть костлявой рукой преградила Еве путь к вечности, Разум не выпустил из объятий свою умирающую жену, помог ей пройти через предсмертную агонию и, торжествуя, вознес ее в свой родной дом на Небесах? О том, как вернул Еву ее Творцу, Иегове, и как ангелы и архангелы увенчали ее короной бессмертия? Кто сумеет все это описать?»

– Я так и не исправила это сочинение, – промолвила Шерли, когда Луи Мур замолчал. – Вы исчеркали его вдоль и поперек, но что означают эти неодобрительные линии, я до сих пор не понимаю.

Она взяла с письменного стола учителя карандаш и стала рассеянно рисовать на полях книги листочки, фрагменты колонн и крестики.

– Вижу, что, может, вы и подзабыли французский, но привычки французских уроков остались, – заметил Луи Мур. – Когда вы здесь, моим книгам по-прежнему угрожает опасность. Скоро мой заново переплетенный Сен-Пьер станет похожим на моего Расина: мисс Килдар изрисует все страницы.

Шерли выронила карандаш, словно он обжег ей пальцы.

– Скажите, почему вам не понравилось мое сочинение? – спросила она. – Там были грамматические ошибки, или вас смутило содержание?

– Я никогда не говорил, что подчеркивал ваши ошибки. Это вы так решили, а я не стал с вами спорить.

– Что же означают эти линии?

– Теперь уже не важно.

– Мистер Мур! – воскликнул Генри. – Пусть Шерли прочитает нам какое-нибудь стихотворение из тех, что когда-то так хорошо читала наизусть!

– Ну что же, если просить, то я бы выбрал «Le Cheval dompté»[108], – произнес Мур, затачивая перочинным ножом карандаш, грифель которого мисс Килдар совсем затупила.

Шерли отвернулась; было видно, как вспыхнули ее шея и нежное лицо, не прикрытые вуалью длинных локонов.

– Смотрите, сэр, она не забыла то происшествие! – весело заметил Генри. – До сих пор помнит, что тогда натворила!

Улыбка промелькнула на губах Шерли. Чтобы не рассмеяться, она наклонила голову, прикрыла рот ладонями, и от этого движения локоны вновь рассыпались, скрывая ее лицо.

– Да уж, я в тот день взбунтовалась, – пробормотала она.

– Точно! – подхватил Генри. – Устроила ужасный скандал моему отцу, не хотела слышать ни его, ни маму, ни миссис Прайер, ни кого-нибудь еще, только говорила, что отец тебя оскорбил…

– Он действительно меня обидел!

– …И хотела тотчас покинуть Симпсон-Гроув. Ты уложила свои вещи в дорожный сундук, а папа их оттуда выкинул. Мама плачет, миссис Прайер плачет, обе стоят над тобой, заламывая руки, и просят тебя успокоиться, а ты сидишь на коленях на полу среди разбросанных вещей, сундук перевернут, и вид у тебя такой, как когда ты сильно сердишься. В подобные минуты твое лицо словно застывает, черты неподвижны, но какая же ты красивая! По тебе не скажешь, что ты рассержена: кажется, будто ты просто спешишь и настроена весьма решительно, – однако чувствуется, что, если кто-нибудь посмеет встать на твоем пути, испепелишь одним взглядом. Папа испугался и позвал мистера Мура.

– Хватит, Генри!

– Не знаю уж, как мистеру Муру удалось все уладить. Помню, он предупредил отца, что от излишних волнений у того может разыграться подагра, потом успокоил дам и выпроводил прочь, а после сказал тебе, Шерли, что разговоры и упреки сейчас бесполезны, но в классной комнате уже накрыли стол к чаю и было бы хорошо, если бы ты отложила сборы и угостила нас с ним чашкой чая, ведь ему очень хочется пить. Ты пришла и поначалу не говорила ни слова, однако скоро смягчилась и повеселела. Мистер Мур начал рассказывать про Европу, про войну, про Бонапарта – про то, что нам всегда было интересно. После чая мистер Мур велел нам остаться с ним на весь вечер: опасался, что мы опять набедокурим, и потому решил приглядеть за нами. Мы сидели рядом с ним и были счастливы. Лучший вечер в моей жизни! А на следующий день мистер Мур отчитывал тебя целый час и в наказание заставил выучить наизусть отрывок из Боссюэ[109]. И ты его учила, вместо того чтобы укладывать вещи. Больше ты ни разу не говорила об отъезде. Мистер Мур целый год подшучивал над тобой из-за этого происшествия.

– Зато сколько воодушевления было в ее голосе, когда она декламировала этот отрывок! – поддержал ученика Луи Мур. – Впервые в жизни я имел удовольствие слышать, как английская девушка говорит на моем родном языке без акцента.

– Она целый месяц ходила кроткая и послушная как ягненок, – добавил Генри. – После хорошей пылкой ссоры крутой нрав Шерли смягчается.

– Вы говорите так, словно меня здесь нет, – заметила мисс Килдар, по-прежнему не поднимая головы.

– А вы уверены, что вы тут? – спросил Луи Мур. – С тех пор как я сюда приехал, мне часто хочется спросить у владелицы Филдхеда, что стало с моей бывшей ученицей.

– Она перед вами.

– Да уж, вижу, и выглядит скромницей из скромниц. Однако я бы не посоветовал ни Генри, ни кому-либо еще слепо верить в смиренность этой тихони, которая сейчас прячет раскрасневшееся лицо словно благонравная девочка, а через мгновение вскинет голову и будет надменна и бледна, как мраморная Юнона.

– Говорят, в старину один человек вдохнул жизнь в изваянную им статую. Наверное, другие обладают даром превращать живых существ в камень.

Луи Мур помолчал, прежде чем ответить. В его озадаченном взгляде читалось: «Какая странная фраза! Что она означает?» Он обдумывал слова Шерли неторопливо и детально, подобно какому-нибудь немцу, размышляющему над метафизической проблемой.

– Вы имеете в виду, – наконец произнес он, – что некоторые люди внушают такое отвращение, что от него леденеют нежные сердца?

– Остроумно! – усмехнулась Шерли. – Что ж, если вам нравится подобное объяснение, воля ваша! Мне это безразлично.

Мисс Килдар надменно вскинула голову, словно высеченную из мрамора, – в точности как ее описал Луи Мур.

– Взгляните, какая метаморфоза! – воскликнул он. – Едва я это сказал, как скромная нимфа на наших глазах превратилась в неприступную богиню. Но не разочаровывайте Генри, он ждет вашего чтения, прекрасная Юнона! Давайте начнем!

– Я забыла даже первую строчку.

– Зато я помню. Я медленно запоминаю, но помню долго, потому что стараюсь уловить и смысл, и чувство. Знания остаются в мозге, а эмоции укореняются в сердце. Это уже не пророщенный побег без корней, который быстро зеленеет, быстро цветет и почти сразу увядает. Внимание, Генри! Мисс Килдар согласилась порадовать тебя. А вот и первая строка: «Voyez се cheval ardent et impétueux…»[110]

Мисс Килдар продолжила, но тотчас запнулась.

– Я не смогу повторить, пока не услышу весь отрывок, – сказала она.

– А ведь выучили так быстро! Как в поговорке: «Легко пришло, легко и ушло», – наставительно заметил учитель.

Он медленно и с выражением прочитал весь отрывок. Шерли слушала внимательно. Сначала она сидела, опустив голову, потом повернулась к учителю. Когда же Мур замолчал, Шерли начала читать все слово в слово, точно таким же тоном и с аналогичным акцентом, идеально копируя ритм, манеру воспроизведения и даже мимику учителя.

Затем настала очередь мисс Килдар просить об услуге:

– А теперь прочитайте нам «Le songe d’Athalie»[111].

Он выполнил ее просьбу, и Шерли вновь повторила за ним каждое слово. Похоже, декламация на родном языке Луи Мура доставляла ей живейшее удовольствие. Она попросила его продолжить, и по мере того, как в памяти оживали забытые тексты, Шерли вспоминала старые добрые времена, когда сама была ученицей.

Луи Мур прочитал несколько лучших отрывков из Корнеля и Расина, и сразу услышал эхо своего глубокого голоса в строках, которые Шерли повторила за ним, точно копируя его интонацию. Затем настал черед «Le Chêne et le Roseau»[112] – прелестнейшей басни Лафонтена. Учитель превосходно прочитал басню наизусть, ученица тоже расстаралась. У них обоих одновременно возникло чувство, что пламя их восторга уже невозможно поддерживать легким горючим французской поэзии, и настало время бросить в пожирающий огонь рождественское полено крепкого английского дуба.

– Пожалуй, хватит, – сказал Мур. – Это лучшие французские стихи; вряд ли найдется что-нибудь более естественное, волнующее и утонченное.

Он улыбнулся и замолчал. Казалось, все его существо охвачено безмятежным спокойствием. Мур стоял у камина, облокотившись на каминную доску, размышлял и выглядел почти счастливым.

Наступающие сумерки завершали короткий осенний день. Окна классной комнаты, затененные вьющимися растениями, с которых даже порывистому октябрьскому ветру не удалось сорвать пожухлую листву, почти не пропускали догорающие лучи заката, но огонь камина давал достаточно света, чтобы продолжать беседу. Теперь Луи Мур обратился к своей ученице по-французски. Поначалу она отвечала неуверенно, запиналась и сама посмеивалась над своими ошибками. Учитель поправлял ее и ободрял. Генри тоже присоединился к уроку. Оба ученика сидели напротив учителя, обняв друг друга за талию. Варвар, давно скуливший под дверью, которого наконец впустили в комнату, уселся на ковер и с глубокомысленным видом уставился на языки пламени, пляшущие над раскаленными угольками. Все четверо были счастливы, однако…

Но счастье – точно маков цвет:

Сорвешь цветок – его уж нет[113].

Внезапно с вымощенного камнем двора донесся приглушенный грохот колес.

– Экипаж вернулся! – воскликнула Шерли. – И обед, наверное, уже готов, а я еще не одета.

Вошла служанка со свечой и чаем для мистера Мура: учитель и его ученик обычно обедали рано, когда другие только приступали ко второму завтраку.

– Мистер Симпсон и дамы вернулись, – сообщила она, – а с ними сэр Филипп Наннели.

– Как ты испугалась, Шерли, и рука у тебя задрожала, – произнес Генри, когда служанка закрыла ставни и вышла. – Я знаю причину, а вы, мистер Мур? Мне известно, чего хочет отец. Этот сэр Филипп – уродливый карлик! Лучше бы он вообще не приезжал! Жаль, что мои сестрицы не остались со всей компанией обедать в Уолден-Холле! Тогда Шерли налила бы нам, как когда-то, чаю, и мы бы провели счастливый вечер втроем. Правда, мистер Мур?

Мур запер свой стол и отложил в сторону томик Сен-Пьера.

– Тебе ведь этого хотелось, мой мальчик?

– А разве вы меня не поддерживаете?

– Я не одобряю никаких утопий. Смело гляди жизни прямо в ее железное лицо, и никакая жестокая реальность тебя не смутит. Разливай чай, Генри, я сейчас вернусь.

Он вышел, и Шерли тоже, но только через другую дверь.

Глава 28. Феба

Вероятно, Шерли провела с сэром Филиппом весьма приятный вечер, потому что на следующее утро сошла вниз в прекраснейшем расположении духа.

– Кто хочет погулять со мной? – спросила она после завтрака. – Изабелла, Гертруда, вы пойдете?

Подобное приглашение было большой редкостью, и кузины мисс Килдар не сразу нашлись что ответить. Только после благосклонного кивка матери девицы Симпсон сбегали за шляпками, и вся троица отправилось на прогулку.

Честно говоря, этим трем молодым особам не следовало проводить слишком много времени вместе. Мисс Килдар недолюбливала дамское общество; только в присутствии миссис Прайер и Каролины Хелстоун она испытывала искреннюю радость. Со своими кузинами Шерли держалась вежливо и радушно, но вот общих тем для беседы у них обычно не было. Однако этим утром на нее нашло такое солнечное настроение, что она была готова поболтать даже с сестрами Симпсон. Не отступая от заведенного ею правила говорить с ними только о самом обыденном, Шерли сегодня обсуждала это с необычайным интересом.

Но что же ее так радовало? Возможно, причина крылась в ней самой. Было пасмурно, стоял блеклый и скучный осенний день. Тропинки в лесу размокли, воздух, казалось, сгустился, не давая дышать, небо хмурилось, и все же Шерли выглядела так, словно в душе у нее сияли солнце и лазурь Италии, а их отблески вспыхивали в ее смеющихся серых глазах.

На обратном пути к Филдхеду ей понадобилось дать кое-какие указания управляющему Джону, и она отстала от кузин. С этого момента и до ее возвращения домой прошло минут двадцать, не более. За это время Шерли поговорила с Джоном, затем приблизилась к калитке, однако вошла не сразу, помедлила. Когда ее позвали к ленчу, она извинилась и поднялась к себе наверх.

– Наверное, Шерли не выйдет к ленчу? – спросила Изабелла. – Она почему-то сказала, что не голодна.

Через час Шерли еще оставалась у себя, и тогда одна из кузин направилась к ней в комнату. Шерли сидела на кровати, подперев голову рукой, – бледная, задумчивая и печальная.

– Уж не больны ли вы? – спросила кузина.

– Мне слегка нездоровится, – ответила мисс Килдар.

Однако по сравнению с тем, как выглядела Шерли лишь пару часов назад, сказать, что она слегка изменилась, было нельзя.

Эта разительная перемена, о которой она упомянула и не захотела ее объяснить, произошла за десять минут и вскоре исчезла, как летнее облачко. Шерли вышла к обеду и разговаривала со всеми как обычно. Она провела с гостями целый вечер. Когда кто-нибудь в очередной раз справлялся о ее здоровье, отвечала, что все прошло и она прекрасно себя чувствует. Ей лишь немного нездоровилось, просто накатила минутная слабость, о которой и думать нечего. Тем не менее чувствовалось, что с мисс Килдар что-то произошло.

Прошел день, за ним неделя, потом еще одна, но лицо и облик Шерли по-прежнему омрачала какая-то новая, незнакомая тень. Во взгляде Шерли, в голосе, в жестах появилась странная сосредоточенность и задумчивость. Перемены не бросались в глаза и уж точно не давали повода беспокоиться или засыпать девушку вопросами о здоровье, но все же они были. Над Шерли словно нависла туча, которую никакой ветер не мог ни прогнать, ни рассеять. Вскоре окружающие поняли, что Шерли неприятно, когда замечают ее состояние. Сначала она уклонялась от разговоров на эту тему, но если расспросы становились слишком настойчивыми, со свойственной ей надменностью решительно отвечала:

– Нет, я не больна!

Когда же спрашивали, что ее гложет, и почему она пребывает в расстроенных чувствах, следовал резкий и насмешливый ответ:

– Что вы подразумеваете под чувствами? У меня нет никаких чувств и расстраиваться совершенно нечему.

– Но вы так сильно изменились! Наверное, что-то произошло…

Шерли заявляла, что у нее есть право меняться, как ей вздумается. Да, она знает, что подурнела, но если ей хочется побыть дурнушкой, то почему это должно волновать других?

– И все же в чем причина?

На этом терпение Шерли заканчивалось, и она решительно просила оставить ее в покое.

Тем не менее она пыталась выглядеть довольной жизнью, и, похоже, искренне корила себя за то, что это ей никак не удается. Жестокие, полные презрения слова срывались с ее уст, когда она оставалась одна.

«Дурочка! Жалкая трусиха! – ругала она себя. – Если не можешь унять дрожь, дрожи, когда никого рядом нет! Печалься там, где тебя никто не видит! Как ты смеешь проявлять слабость, выказывать глупую тревогу? Приди в себя, встряхнись! Будь выше этого! А если не можешь, спрячь боль».

И Шерли старательно скрывала свои переживания. На людях она вновь стала веселой и общительной, а утомившись от усилий, искала уединения, но не у себя в комнате, поскольку ей надоело изнывать в четырех стенах. Ее манило уединение дикой природы, и Шерли гналась за ним на своей любимой кобыле Зои. Порой уезжала на полдня. Ее дядюшка этого не одобрял, однако возражать не осмеливался. Даже когда она пребывала в добром здравии и хорошем настроении, противостоять ее гневу было непросто, а теперь, когда лицо Шерли осунулось, а большие глаза ввалились, это вызывало одновременно сострадание и тревогу.

Людям малознакомым, которые, не чувствуя внутренней перемены в Шерли, спрашивали, отчего она так изменилась внешне, девушка отвечала:

– Я совершенно здорова, и меня ничего не беспокоит.

Здоровье у нее действительно было отменное: в любую погоду Шерли отправлялась на верховую прогулку. В ненастье или ясным днем, в безветрие или в бурю она скакала по пустоши в окрестностях Стилбро, а Варвар неутомимым волчьим галопом бежал рядом с лошадью.

Пару раз досужие сплетницы – от чьих взоров нигде не укрыться, будь то потаенная каморка или вершина горы, – заметили, что, вместо того чтобы свернуть к Рашеджу, верхнему краю пустоши, мисс Килдар направляется дальше, к городу. Нашлись и те, кто выяснил, зачем она туда ездила. Они видели, как Шерли спешилась у дверей дома некоего мистера Пирсона Холла, родственника викария из Наннели. Этот джентльмен и его предки вели дела многих поколений семьи Килдар. Так появился повод для предположений: одни утверждали, будто мисс Килдар потеряла много денег на спекуляциях, связанных с фабрикой в лощине, и теперь вынуждена закладывать свои земли, другие предполагали, что она собирается замуж и готовит необходимые бумаги.

Мистер Мур и Генри Симпсон сидели в классной комнате. Учитель ждал, когда ученик выполнит урок, который до сих пор не сделал.

– Поторопись, Генри! Скоро полдень.

– Неужели, сэр?

– Конечно. Ты скоро закончишь?

– Нет, сэр.

– Много тебе осталось?

– Я еще не написал ни строчки.

Мистер Мур поднял голову: в голосе ученика прозвучало что-то странное.

– Задание довольно легкое, Генри. Но если тебе трудно, иди сюда, разберемся вместе.

– Мистер Мур, я не могу ничего делать.

– Мальчик мой, ты, наверное, заболел.

– Нет, сэр, я чувствую себя не хуже, чем обычно, но у меня тяжело на душе.

– Закрой книгу и иди сюда, Генри. Присаживайся у огня.

Генри похромал к камину, и учитель усадил его в кресло. Губы мальчика дрожали, глаза наполнились слезами. Он положил костыль на пол, склонил голову и заплакал.

– Ты говоришь, что не испытываешь физических страданий, Генри? Значит, у тебя горе. Расскажи мне, в чем дело.

– Сэр, у меня такое горе, какого никогда раньше не было! Если бы только я мог хоть что-нибудь сделать! Мне его не вынести…

– Давай поговорим: может, что-нибудь и придумаем. Что случилось? Из-за кого ты так встревожился?

– Из-за Шерли, сэр, все дело в ней!

– Неужели? Думаешь, она изменилась?

– Все, кто ее знает, уверены в этом, да и вы тоже, мистер Мур.

– Вряд ли это всерьез. Месяц-другой, и она вновь станет прежней. Кроме того, Шерли утверждает, будто совершенно здорова, а ее слова чего-нибудь да стоят.

– В том-то и проблема, сэр, я тоже ей верил, пока она говорила, что с ней все в порядке. Я, бывало, грустил в одиночестве, но как только Шерли появлялась, на душе сразу светлело. А теперь…

– Что, Генри? Она тебе что-нибудь сказала? Сегодня утром вы целых два часа провели вместе в саду; я видел, как она что-то говорила, а ты слушал. Мой дорогой Генри, если мисс Килдар призналась тебе, что больна, и попросила держать это в секрете, не слушай ее! Расскажи мне ради ее жизни! Давай же, Генри, говори!

– Чтобы Шерли призналась, что больна? Да она и перед смертью будет улыбаться и твердить, что здорова!

– Что же ты узнал? Есть новые обстоятельства?

– Я узнал, что недавно она составила завещание.

– Завещание?

Учитель и ученик замолчали.

– Она сама тебе это сообщила? – наконец спросил Мур.

– Да, причем так весело, словно это вовсе не страшно. Шерли сказала, что, кроме мистера Пирсона Холла, ее адвоката, а также мистера Хелстоуна и мистера Йорка, я единственный, кто будет знать о завещании, и добавила, что хочет сама объяснить мне подробности.

– Продолжай, Генри.

– «Потому что», – сказала она и посмотрела на меня своими прекрасными глазами… Ах, мистер Мур, они действительно прекрасны! Я так люблю их, так люблю ее! Шерли – моя звезда! Небеса не должны отнимать ее у меня! Она восхитительна и создана для этого мира. Шерли не ангел, она женщина, и должна жить среди людей. Серафимы ее не получат! Мистер Мур, если один из этих «сыновей Божьих» с огромными и яркими, словно лазурное небо, крыльями, что шумят подобно морю, увидит, как она прекрасна, и спустится за ней, ему не удастся забрать ее! Я буду сражаться с ним и не уступлю, пусть я лишь маленький калека!

– Генри Симпсон, я велел вам продолжать.

– «Потому что, – сказала Шерли, – если я не сделаю завещания и умру раньше тебя, Генри, мое состояние достанется тебе одному, а мне бы этого не хотелось, хотя твой отец был бы очень доволен. Но ведь ты, – продолжила она, – и так получишь отцовское поместье, а оно очень велико, больше Филдхеда. Сестрам же твоим ничего не достанется, вот я и завещала им немного денег, хотя люблю их меньше, чем тебя. Обе они и пряди твоих волос не стоят». Она так сказала, назвала меня милым и разрешила ее поцеловать. Потом добавила, что еще отписала некоторую сумму Каролине Хелстоун, а мне завещала этот дом со всей обстановкой и книгами, потому что не хочет, чтобы старое фамильное поместье досталось чужакам. Остальное свое состояние, около двенадцати тысяч фунтов за исключением денег, причитающихся моим сестрам и мисс Хелстоун, Шерли оставила не мне, потому что я и так вполне обеспечен, а одному хорошему человеку, который сумеет распорядиться наследством лучшим образом. Шерли объяснила, что этот человек добр и смел, силен и благороден, и, хотя не отличается религиозностью, в сердце своем глубоко и искренне верует в Бога, и ей это известно. Он несет дух любви и умиротворения, утешает сирот и вдов, и душа его чиста от мирских искушений. Затем Шерли спросила: «Ты одобряешь мое решение, Генри?» Я ничего не ответил, потому что меня душили слезы, вот как сейчас…

Мистер Мур дал ученику несколько минут, чтобы тот совладал с эмоциями, а потом спросил:

– Что еще она сказала?

– После того как я дал понять, что полностью согласен с ее распоряжениями, Шерли назвала меня великодушным мальчиком и сказала, что гордится мной. «Теперь, – добавила она, – если со мной что-нибудь случится, ты знаешь, как ответить людской злобе, когда она начнет нашептывать, будто Шерли обошлась с тобой несправедливо, что она тебя не любила. Теперь ты знаешь, Генри, что я люблю тебя, люблю больше, чем родные сестры, ты мое сокровище!» Ах, мистер Мур, когда я вспоминаю ее голос, взгляд, мое сердце стучит так, словно вот-вот разорвется. Может, Шерли и попадет на небеса раньше меня – если так будет угодно Богу, ей придется покориться, – но я последую за ней, и вся моя жизнь (а она будет недолгой, и сейчас меня это радует) станет прямой и быстрой дорогой к смерти. Я-то считал, что упокоюсь в склепе Килдаров раньше Шерли, но если случится иначе – положите меня рядом с ней!

Мур ответил ему взвешенно и спокойно, и его слова странно контрастировали со взволнованной речью мальчика:

– Вы оба не правы, и только вредите друг другу. Когда тени мрачного ужаса падают на юность, той кажется, будто солнце никогда больше не засияет, и первое горе продлится всю жизнь. Что еще сказала Шерли?

– Мы уладили кое-какие семейные дела.

– Я бы хотел знать, какие именно.

– Но, мистер Мур, вы улыбаетесь! Я бы не смог улыбаться, видя, в каком состоянии Шерли…

– Мальчик мой, я не так романтичен, чувствителен или неопытен, как ты. Я вижу суть вещей, а ты пока нет. Давай расскажи мне о ваших семейных делах.

– Шерли спросила меня, кем я себя считаю, Симпсоном или Килдаром. Я ответил, что я Килдар до мозга костей и до последней капли крови. Она была очень довольна, потому что, кроме нас с ней, в Англии больше не осталось Килдаров. И тогда мы кое о чем договорились.

– О чем же?

– Если я доживу до того, что унаследую поместье отца и ее дом, то приму имя Килдар и поселюсь в Филдхеде. Я пообещал, сэр, что стану Генри Шерли Килдаром, и сдержу слово. Ее имя и поместье существуют не один век, а Симпсоны и Симпсон-Гроув появились только вчера.

– Ну, хватит! Никто из вас пока не отправляется на Небеса. Я всей душой надеюсь, что вас обоих с вашими высокими стремлениями ждет лучшее будущее, ведь вы еще неоперившиеся орлята! А теперь скажи мне, что ты сам об этом думаешь.

– Шерли считает, что скоро умрет.

– Она упоминала о своем здоровье?

– Ни разу! Но, уверяю вас, Шерли чахнет с каждым днем: руки у нее стали совсем тоненькие, и щеки ввалились.

– Может, она жаловалась на здоровье твоей матери и сестрам?

– Никогда! И всякий раз, когда они ее спрашивают, она лишь смеется. Мистер Мур, Шерли – странное создание, вся прелестная и женственная, в ней нет ничего от мужеподобных амазонок, и все же она гордо отвергает любую помощь или участие.

– Ты знаешь, где она сейчас, Генри? Дома или опять отправилась на конную прогулку?

– Наверняка дома, сэр, ведь сейчас дождь льет как из ведра.

– Наверное, ты прав. Впрочем, возможно, что она сейчас скачет где-нибудь за Рашеджем, в последнее время никакое ненастье ей не помеха.

– Это точно! Помните, мистер Мур, какой ливень и ветер были в прошлую среду? Такая поднялась буря, что Шерли не позволила оседлать Зои. Но если для лошади погода слишком плоха, то самой Шерли любое ненастье нипочем: в тот день она дошла пешком почти до Наннели. А когда вернулась, я спросил, не боится ли она простуды. «Нисколько, – ответила Шерли. – Для меня стало бы счастьем простудиться. Знаешь, Генри, лучше бы я слегла со старой доброй простудой и умерла в жару и бреду, как другие христиане». Вот видите, сэр, насколько она безрассудна!

– Действительно безрассудна! Пойди узнай, где она сейчас, и если тебе удастся переговорить с ней с глазу на глаз, попроси ее зайти сюда на пару минут.

– Хорошо, сэр.

Парнишка поднял костыль и хотел идти, однако Мур его окликнул:

– Генри, подожди!

Тот обернулся.

– Не говори с ней так, словно я велю, чтобы она пришла, лучше просто позови в классную комнату, как обычно зовешь.

– Понимаю, сэр. Так она скорее послушается.

– И еще, Генри…

– Да, сэр?

– Я тебя позову, когда будет нужно. А пока ты освобожден от уроков.

Мальчик ушел. Оставшись один, Мур поднялся из-за стола. «Мне легко держаться строго и покровительственно с Генри, – думал он. – Я могу делать вид, будто его тревоги беспочвенны, и взирать на его юношескую пылкость du haut de ma grandeur[114]. С ним я могу говорить так, словно в моих глазах они оба еще дети. Но сумею ли я выдержать этот тон с ней? Случались моменты, когда я, казалось, забывал о нем, и тогда смущение и покорность были готовы сокрушить меня и отдать на милость тирану. Мой собственный язык не слушался, и я едва не выдал себя, едва не предстал перед ней не в обличье строгого учителя, а совсем в другом виде. Впрочем, я верю, что не натворю глупостей. Пусть сэр Филипп Наннели краснеет, когда встречается с Шерли взглядом: он может позволить себе снизойти до покорности, даже не стыдиться того, что его рука дрожит от ее прикосновений. Но если бы кто-либо из фермеров попробовал так откровенно демонстрировать свою влюбленность, на него надели бы смирительную рубашку, не иначе! До сих пор я держался с Шерли безупречно. Она сидела рядом со мной, а я был спокоен. Встречал ее взгляды и улыбки как… как учитель, соб кем, ственно, и являюсь. Я так ни разу и не коснулся руки Шерли, не прошел через это испытание. Я не фермер, не лакей и никогда не был ее рабом или слугой. Но я беден, и это обязывает меня заботиться о чувстве собственного достоинства, чтобы ничем его не унизить. Что она имела в виду, намекнув на людей, превращающих живую плоть в камень? Мне это понравилось, сам не знаю почему, однако я не решился спросить. Наверное, я никогда не позволю себе вникать в ее слова или поступки, потому что иначе позабуду о здравом смысле и поверю в романтику. Порой меня переполняет некий странный и таинственный восторг, однако я никогда не осмелюсь… и не буду о нем вспоминать! Я решил как можно дольше сохранять за собой право повторять слова апостола Павла: «Я не безумствую, но говорю слова истины и здравого смысла»[115].

Луи Мур прислушался.

«Придет она или нет? – спросил он себя. – Как примет мою просьбу? Простодушно или с презрением? Как дитя или как королева? Ведь в ней есть и то и другое. Если Шерли придет, что я ей скажу? Чем объяснить дерзость своей просьбы? Извиниться перед ней? Я готов униженно просить о прощении, но поможет ли мне извинение занять позицию, необходимую для разговора? Я должен играть роль наставника, иначе… О, кажется, скрипнула дверь…»

Он ждал. Минута бежала за минутой.

«Нет, Шерли не захочет прийти. Наверное, Генри уговаривает ее, а она отказывается. Моя просьба выглядит в ее глазах дерзостью, но пусть только придет, и я докажу ей обратное. Пусть даже упрямится, это меня укрепит. Меня вполне устраивает, когда Шерли облачена в броню гордости и вооружена стрелами насмешек. Презрительные слова, слетающие с ее губ, высокомерные взгляды ободряют меня, вливают новые силы… Кажется, кто-то идет, и это не Генри».

Дверь отворилась, и в комнату вошла мисс Килдар. Очевидно, ей передали приглашение, когда она занималась рукоделием, и она прихватила свою работу с собой. В тот день Шерли никуда не поехала, и, похоже, проводила время в тишине и покое. На ней было простое домашнее платье с шелковым передником. Сейчас она нисколько не походила на Фалестрис, царицу амазонок, а выглядела как скромная домохозяйка, хранительница семейного очага. Мистер Мур смутился. Ему следовало бы заговорить с ней сдержанно и сурово, да он бы так и сделал, если бы она смотрела на него свысока или дерзила, однако Шерли никогда не выглядела такой послушной и робкой. Она застенчиво опустила голову, а щеки зарделись от смущения. Учитель молчал, не зная, что сказать.

Шерли остановилась между дверью и письменным столом.

– Вы хотели меня видеть, сэр? – спросила она.

– Я осмелился послать за вами, мисс Килдар. Не уделите ли мне несколько минут?

Она подождала, продолжая шить, потом спросила, не поднимая головы:

– Я вас слушаю, сэр. О чем вы хотите поговорить?

– Сначала сядьте, наша беседа может затянуться. Наверное, у меня нет права касаться этой темы, и мне придется извиняться, а может, извинений будет недостаточно. Я взял на себя смелость послать за вами после разговора с Генри. Мальчик очень встревожен из-за вашего здоровья, да и ваши друзья тоже. Я хотел бы поговорить о вашем самочувствии.

– Я вполне здорова.

– Тем не менее вы изменились.

– Это никого не касается. Все мы меняемся.

– Пожалуйста, сядьте. Прежде вы считались с моим мнением, мисс Килдар, выслушаете ли меня сейчас? Могу ли я надеяться, что вы не воспримете мои слова как бесцеремонность?

– Позвольте, я вам лучше почитаю по-французски, мистер Мур, я даже согласна заняться латинской грамматикой, только давайте не будем обсуждать ничье здоровье!

– Нет, настало время поговорить и о здоровье.

– Хорошо, говорите, только не о моем, потому что я совершенно здорова.

– А вам не кажется, что нехорошо раз за разом повторять заведомую ложь?

– Я здорова! У меня нет ни кашля, ни жара, и ничего не болит.

– Вы точно не уклоняетесь от истины? Это правда?

– Абсолютная.

Луи Мур внимательно посмотрел на Шерли.

– Я тоже не вижу у вас никаких симптомов болезни, – признался он. – Но почему вы так изменились?

– Неужели я изменилась?

– Что ж, давайте найдем доказательства.

– Как же вы их найдете?

– Ответьте: вы спите по-прежнему хорошо?

– Нет, но не потому, что я больна.

– У вас, как всегда, хороший аппетит?

– Нет, но не потому, что я больна.

– Помните то маленькое колечко, которое я ношу на часовой цепочке? Это кольцо моей матери, и я не могу надеть его даже на мизинец. Вы его часто примеряли, и оно влезало вам на указательный палец. Попробуйте его надеть!

Шерли примерила кольцо. Оно легко соскользнуло с хрупкой, исхудавшей руки. Мур подобрал его и снова прикрепил к цепочке. От смущения его лицо залилось румянцем.

– Это не потому, что я больна, – промолвила Шерли.

– Вы не только похудели, перестали спать и потеряли аппетит, – продолжил Мур. – Хуже всего то, что вы явно не находите места от тревоги, у вас беспокойный взгляд, а движения суетливые. Все это вам несвойственно.

– Довольно, мистер Мур, давайте оставим этот разговор. Да, вы правы, я действительно тревожусь. А теперь сменим тему. Какая ужасная погода! Льет как из ведра.

– Вы тревожитесь? Гм… если уж мисс Килдар тревожится, значит у нее есть на то причина. Доверьтесь мне. Позвольте разобраться. Видимо, дело не в физическом недуге, и я это подозревал. Все случилось внезапно. Я даже знаю, когда именно. Я сразу заметил, как вы изменились. Вас терзают душевные муки.

– Ничего подобного! Все это пустяки, просто нервы разыгрались. Прошу вас, давайте поговорим о чем-нибудь другом!

– Только после того, как разберемся с этим делом. Душевную тревогу следует разделить с кем-то, и тогда она развеется. Жаль, что у меня нет дара убеждения, я бы уговорил вас все мне рассказать. Уверен, что в этом случае откровенное признание помогло бы вам выздороветь.

– Нет, – возразила Шерли. – Хотела бы я, чтобы так и было, но, к сожалению, ничего не получится.

Она перестала шить, и теперь сидела в кресле, облокотившись на стол и подперев голову рукой. Мур почувствовал, что наконец-то дело сдвинулось с места, хотя путь предстоял долгий и трудный. Шерли говорила серьезно, и в ее словах слышалось важное признание, после которого она уже не могла заявлять, будто совершенно здорова.

Он подождал несколько минут, пока Шерли соберется с мыслями, потом хотел продолжить расспросы, однако, едва открыв рот, передумал и не произнес ни слова. Шерли посмотрела на него. Если бы в это мгновение Мур выказал неуместное волнение, она бы вновь упрямо замолчала, но он выглядел спокойным, сильным и надежным.

– Лучше я расскажу вам, чем моей тетушке, кузинам или дяде, – произнесла Шерли. – Они поднимут ужасный шум, а меня больше всего страшат крики и суматоха. Ненавижу находиться в центре всеобщего внимания. Вы ведь перенесете небольшое потрясение?

– Если нужно, перенесу и большое.

Ни один мускул не дрогнул на лице Луи Мура, но его доброе сердце забилось сильнее в широкой груди. Что она собирается рассказать? Неужели случилась непоправимая беда?

– Будь у меня право обратиться прямо к вам, я бы ни минуты не стала ничего скрывать, – продолжила Шерли. – Я бы все вам рассказала и попросила совета.

– А почему вы решили, что не вправе поговорить со мной?

– Наверное, так и надо было поступить, однако я не могла. Решила, что не следует вас беспокоить, ведь несчастье касается только меня. Я хотела скрыть его ото всех, но меня никак не оставят в покое. Повторяю еще раз: я ненавижу быть объектом всеобщего внимания или темой для деревенских пересудов. Тем более, кто знает, может, все еще и обойдется.

Мур, которого терзало страшное предчувствие, ничем не выдал своего нетерпения и не пустился в расспросы. Его невозмутимость успокоила Шерли, а уверенность ободрила.

– Какой-нибудь пустяк может привести к самым ужасным последствиям, – произнесла Шерли, снимая с руки браслет. Затем она расстегнула и чуть отвернула рукав. – Взгляните, мистер Мур!

Она показала белую руку, на которой темнела довольно глубокая, но уже поджившая рана, нечто среднее между между порезом и ожогом.

– Во всем Брайрфилде нет ни одного человека, кроме вас, которому я бы показала этот рубец, потому что только вы можете отнестись к этому спокойно.

– В этой маленькой отметине вроде нет ничего страшного. Объясните, в чем дело.

– Пусть она и невелика, но из-за нее я не могу спать, исхудала и потеряла покой. Из-за этой раны я вынуждена думать о кошмаре, который случится в ближайшем будущем…

Шерли застегнула рукав и надела браслет.

– Вы понимаете, что мучаете меня? – с улыбкой заметил Луи. – Я человек терпеливый, но у меня участился пульс.

– Мистер Мур, вы же будете моим другом, что бы ни случилось? Поддержите меня своим самообладанием и не оставите на растерзание испуганным трусам?

– Пока ничего не обещаю. Сначала расскажите, что произошло, а потом уже просите что угодно.

– Мой рассказ будет коротким. Примерно три недели назад я пошла погулять с Гертрудой и Изабеллой. Они вернулись домой раньше, потому что я остановилась поговорить с Джоном. Затем я немного постояла на дороге – наслаждалась спокойным ясным днем. Болтовня этих девиц мне изрядно надоела, и я не спешила присоединится к ним. Я стояла, опершись о калитку, размышляла о своем будущем, которое в то утро виделось мне счастливым и безоблачным, поскольку события наконец-то стали складываться так, как мне давно хотелось…

«Вот оно что! – подумал Луи. – Накануне она целый вечер провела с Филиппом Наннели».

– Неожиданно я услышала тяжелое дыхание и увидела собаку, бежавшую по дороге. Я знаю почти всех окрестных псов: то была Феба, одна из легавых Сэма Уинна. Бедное животное бежало, опустив голову и высунув язык, словно его жестоко избили. Я позвала ее, хотела заманить в дом, чтобы накормить и напоить. Решила, что с собакой плохо обошлись: мистер Сэм часто охаживает свою свору плетью и нисколько их не жалеет. Однако собака была так испугана, что не узнала меня, а когда я хотела погладить ее по голове, вцепилась мне в руку. Укусила глубоко, до крови, и сразу убежала, тяжело дыша. Почти сразу на дорогу вышел лесничий мистера Уинна с ружьем в руках. Он спросил, не видела ли я собаку. Я ответила, что видела Фебу. «Вы бы посадили Варвара на цепь, мэм, – посоветовал он, – а еще предупредите своих людей, чтобы никто не выходил из дому. Я ищу Фебу, чтобы пристрелить ее, а конюх ищет на другой дороге. Феба взбесилась».

Луи Мур откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Мисс Килдар вновь взяла квадратик шелковой канвы и продолжила вышивать букетик пармских фиалок.

– Вы никому ничего не сказали, не искали ни помощи, ни лекарства? И даже ко мне не пришли?

– Я добралась до дверей классной комнаты, однако у меня не хватило мужества. Я решила, что лучше промолчать.

– Но почему? Больше всего на свете мне хочется быть хоть чем-то вам полезным.

– Я не вправе что-либо требовать от вас.

– Чудовищно! Неужели вы так ничего и не предприняли?

– Почему же, предприняла, – возразила Шерли. – Я сразу направилась в прачечную: там теперь почти всю неделю стирают и гладят, ведь в доме полно гостей. Служанка оказалась занята, а я тем временем сняла с огня гофрировочный утюг и приложила раскаленный докрасна носик к руке. Прижала посильнее и выжгла рану. Потом поднялась к себе.

– И вы даже не застонали?

– Я ужасно испугалась, от уверенности не осталось и следа. Меня охватила тревога…

– Однако выглядели очень спокойной. Помню, в тот день за завтраком я все прислушивался, не ходите ли вы по комнате, но у вас наверху царила тишина.

– Я сидела на кровати и думала, как было бы хорошо, если бы Феба меня не укусила!

– Вы любите одиночество и презираете сочувствие.

– Неужели, мистер Мур?

– С вашим независимым и сильным характером, вы, вероятно, считаете, что легко обойдетесь без советов, помощи или общества.

– Пусть так и будет, если вам это нравится.

Шерли улыбнулась, продолжая вышивать. Пальцы с иглой порхали быстро и точно, но ресницы дрогнули, глаза наполнились влагой и по щеке скатилась слеза.

Луи Мур наклонился над столом, подвинул ближе стул и произнес:

– Если я ошибаюсь, тогда где же правда?

– Не знаю.

– Знаете, только не хотите сказать, храните все в себе.

– Потому что об этом и говорить не следует.

– Нет, причина в другом. Вы слишком дорого цените свою откровенность, и никто не в состоянии приобрести ее по столь высокой цене. Никто не обладает достаточным благородством, силой и разумом, которых вы требуете от советчика. Вероятно, во всей Англии не найдется ни одного плеча, на которое вы могли бы опереться, и уж точно – ничьей груди, куда бы вы могли припасть. Неудивительно, что вам приходится жить в одиночестве.

– Если понадобится, я смогу прожить одна, Но сейчас вопрос не в том, как мне жить, а в том, что я умру в одиночестве. И от этого мне страшно.

– Вы боитесь, что заразились бешенством, и теперь вас ждет ужасная и мучительная смерть?

Мисс Килдар кивнула.

– Вы просто мнительны, как любая женщина.

– Пару минут назад вы восхваляли мой сильный и независимый характер.

– И все-таки вы женщина. Если тщательно и спокойно разобрать данный случай, то наверняка выяснится, что вам ничто не угрожает, я в этом уверен.

– Аминь! Я очень хочу жить, если Богу будет угодно. Я поняла, как прекрасна жизнь!

– Она и не может быть другой при вашем-то характере и с вашим положением. Неужели вы действительно думаете, что заразились водобоязнью и умрете в безумии?

– Я ожидаю этого, и прежде страшилась, но теперь уже нет.

– Я тоже за вас не боюсь. Вряд ли в вашу кровь проник хотя бы самый крошечный возбудитель болезни, но даже если и так, уверяю вас, с вашей молодостью и прекрасным здоровьем можно не опасаться, что он причинит вам вред. Кроме того, я попробую узнать, действительно ли собака взбесилась.

– Только не говорите никому, что она меня укусила!

– С чего бы мне говорить, если я убежден, что ее укус так же безобиден, как порез от перочинного ножа? Успокойтесь. Я спокоен, а для меня ваша жизнь едва ли не дороже вечного блаженства. Посмотрите на меня!

– Зачем, мистер Мур?

– Хочу увидеть, приободрились ли вы. Отложите вышивание и поднимите голову.

– Вот, пожалуйста…

– Смотрите на меня. Ну что, тучи рассеялись?

– Я ничего не боюсь.

– К вам вернулась ваша жизнерадостность?

– Мне хорошо. Но я хочу, чтобы вы пообещали…

– Слушаю.

– Знаете, если то, чего я раньше боялась, все-таки случится, они меня уморят. И не улыбайтесь, так и случится. Они всегда так поступают. Дядюшка перепугается, станет суетиться, и на этом всё, толку от него не будет. Никому не удастся сохранить самообладание, разве только вам. Потому я прошу: не оставляйте меня! Держите мистера Симпсона подальше от меня, не позволяйте Генри заходить ко мне, чтобы он не огорчался. И заклинаю вас, будьте осторожны, хотя вам я ничего плохого не сделаю, почему-то я в этом уверена. Врачей не подпускайте и на пушечный выстрел, а если заявятся, гоните их прочь! Пусть ни старый, ни молодой Мактурк меня даже пальцем не трогают, и мистер Грейвс, их коллега, тоже. И наконец, если я вдруг впаду в буйство, дайте мне сами, своею собственной рукой сильный наркотик, такую дозу опиумной настойки, чтобы точно подействовало. Обещайте, что все исполните!

Мур встал из-за стола и прошелся по комнате, затем остановился за креслом Шерли, склонился над ней и тихо промолвил:

– Обещаю сделать все, о чем вы просите, без оговорок и комментариев.

– Если понадобится женская помощь, позовите мою экономку, миссис Джилл, пусть оденет меня, если я умру. Она ко мне привязана. Миссис Джилл частенько доставляла мне неудобства, и я всякий раз прощала ее, а теперь она меня любит и булавки не возьмет без спроса. Мое доверие сделало ее честной, а снисходительность – добросердечной. Сейчас я уверена в ее преданности, мужестве и любви. Позовите миссис Джилл, но ни в коем случае не подпускайте ко мне мою добрейшую тетушку и моих пугливых кузин. Обещайте!

– Да!

– Вы очень добры, – с улыбкой произнесла Шерли, глядя на склонившегося над ней Мура.

– Вы успокоились?

– Да.

– Я буду с вами – только я и миссис Джилл – в любом, даже самом тяжелом случае, когда потребуются мое спокойствие и преданность. Вас не коснутся руки трусливых или безразличных людей.

– Вы по-прежнему считаете меня ребенком?

– Конечно.

– Значит, вы меня презираете.

– Кто же презирает детей?

– Честно говоря, мистер Мур, я вовсе не так сильна и горда, как считают люди, и мне отнюдь не безразлично их сочувствие. Но когда у меня горе, я боюсь поделиться им с теми, кого люблю, чтобы не причинить им боль, и не могу рассказать о нем тем, кто мне безразличен, потому что не хочу унизиться до их сочувствия. И все же вы не должны насмехаться над моей ребячливостью: если бы вы были так несчастны, как я последние три недели, вам бы тоже понадобился друг.

– Всем людям нужны друзья, разве не так?

– Всем, в чьих сердцах есть хоть что-нибудь доброе.

– Послушайте, у вас же есть Каролина Хелстоун.

– У вас – мистер Холл.

– Согласен. А еще есть миссис Прайер, женщина умная и добрая, вы можете с ней посоветоваться, если вдруг возникнет необходимость.

– А вы – обратиться к своему брату Роберту.

– Если вас подведет ваша правая рука, всегда можно рассчитывать на преподобного Мэтьюсона Хелстоуна, он вас поддержит; а откажет левая – на помощь придет Хайрам Йорк, эсквайр. Оба души в вас не чают.

– Я никогда не видела, чтобы миссис Йорк окружала кого-нибудь из молодых людей такой материнской заботой, как вас. Уж не знаю, чем вы покорили ее сердце, но она с вами ласковее, чем со своими сыновьями. Кроме того, у вас есть Гортензия, ваша сестра.

– Похоже, нам с вами не на что жаловаться.

– Да.

– Мы должны быть благодарны судьбе.

– Разумеется.

– И довольны тем, что имеем.

– Конечно.

– Я почти удовлетворен и благодарю судьбу. Благодарность – чудесное чувство. Оно переполняет сердце, однако не разрывает его, согревает, но не обжигает. Мне нравится неторопливо смаковать свое счастье. Когда наслаждаешься им второпях, не ощущаешь вкуса.

Луи Мур по-прежнему стоял, опершись на спинку кресла мисс Килдар, и наблюдал как под быстрыми пальцами на шелке распускаются лилово-зеленые букетики. После долгого молчания он спросил:

– Итак, тучи рассеялись?

– Полностью. Та я, что была два часа назад, и я теперешняя – совершенно разные люди. Мне кажется, мистер Мур, будто горе и тревоги, лелеемые в молчании, растут на глазах, словно дети титанов.

– Вы больше не станете взращивать подобные чувства втайне?

– Нет, если мне будет дозволено высказать их.

– Кем?

– Вами.

– Но почему?

– Из-за вашей замкнутости и сурового нрава.

– Неужели я суров и замкнут?

– Да, потому что горды.

– Отчего же я горд?

– Я бы сама хотела это узнать. Прошу вас, объясните.

– Возможно, одна из причин в том, что я беден: бедность и гордость часто неразлучны.

– Замечательная причина! Я была бы рада, если бы нашлась вторая, под стать первой. Вы уж подыщите ей достойную пару, мистер Мур.

– Легко. Что вы думаете о браке между сдержанной бедностью и своенравным непостоянством?

– Разве вы непостоянны?

– Не я, а вы.

– Клевета! Я непоколебима как скала, постоянна как Полярная звезда.

– Порой утром я выглядываю в окно и вижу прекрасную полную радугу, которая сверкает всеми красками и озаряет своим великолепием затянутое тучами небо жизни. Через час, когда я вновь смотрю в окно, одна половина радуги уже исчезла, другая поблекла, и вскоре на пасмурном небосводе не остается ни следа от этого благодатного символа надежды.

– Мистер Мур, не нужно поддаваться изменчивому настроению. Это ваш главный недостаток. Никогда не знаешь, чего от вас ожидать.

– Мисс Килдар, раньше у меня два года была ученица, к которой я сильно привязался. Генри мне дорог, но она была еще дороже. Генри никогда не доставлял мне неприятностей; она же не упускала такой возможности. Думаю, двадцать три часа из двадцати четырех она только и делала, что изводила меня.

– Она никогда не бывала с вами более трех или, в крайнем случае, шести часов подряд.

– Она выливала чай из моей чашки и таскала еду с моей тарелки, и тогда я целый день ходил голодный, что было весьма неприятно, поскольку я любитель хорошо поесть и не чураюсь скромных жизненных благ.

– Мне известны ваши пристрастия в еде, я знаю ваши любимые блюда…

– Но она портила эти блюда, а заодно выставляла меня глупцом. Я люблю поспать. Давным-давно, когда я еще ни от кого не зависел, мне не приходилось роптать, что ночи слишком длинные, а постель жесткая. Она все изменила.

– Мистер Мур…

– А когда она забрала у меня покой и радость жизни, она сама оставила меня, да так спокойно и хладнокровно, словно после ее ухода мой мир мог стать прежним. Я знал, что когда-нибудь встречу ее снова. И вот почти через два года мы увиделись под крышей дома, где она была хозяйкой. Мисс Килдар, как же, вы думаете, она обошлась со мной?

– Как прилежная ученица, которая многому у вас научилась.

– Она встретила меня высокомерно, укрылась за стеной отчужденности, а после держала на расстоянии своей холодностью, надменным взглядом и сдержанной вежливостью.

– Она была способной ученицей! Заметив вашу замкнутость, она и сама научилась принимать надменный вид. Прошу вас, сэр, разглядите в ее высокомерии собственную холодность!

– Совесть, честь и самая жестокая необходимость вынудили меня отдалиться от нее, сковали тяжелыми кандалами. Она же была свободна и могла бы проявить милосердие.

– Она никогда не имела достаточно свободы, чтобы переступить через чувство собственного достоинства и просить, понимая, что ее отвергнут.

– Значит, она была непостоянна, потому что мучила меня, как прежде. Когда я считал, что уже привык думать о ней как о надменной незнакомке, она вдруг начинала вести себя с очаровательной простотой, согревала меня теплом возрожденной симпатии, уделяла мне целый час такой ласковой, веселой и доброй беседы, что моя душа вновь раскрывалась ей навстречу, и я не мог изгнать ее образ из своего сердца, как не мог захлопнуть перед ней двери. Объясните, за что она меня терзала?

– Ей была невыносима мысль, что ее отвергнут. А кроме того, ей приходило в голову, что в сырую промозглую погоду классная комната не такое уж веселое место, и она считала себя обязанной заглянуть туда и узнать, не холодно ли вам с Генри, и хорошо ли растопили камин… А когда она приходила туда, уходить уже не хотелось.

– Но она была слишком непостоянной! Раз уж она приходила, могла бы появляться и чаще.

– А вдруг бы она пришла некстати?

– Завтра вы будете не такой, как сейчас.

– Не знаю. А вы?

– Я не безумен, благороднейшая Вероника! Можно провести день в мечтаниях, но на следующее утро придется очнуться от грез. Я очнусь в день вашей свадьбы с сэром Филиппом Наннели. Огонь хорошо освещает вас и меня, мисс Килдар, пока я говорил, я не отводил глаз от зеркала. Посмотрите, какая между нами разница! Мне тридцать лет, но я выгляжу гораздо старше.

– Вы слишком суровы. У вас мрачный лоб и бледное лицо. Я никогда не относилась к вам как к зеленому юнцу или как к младшему брату Роберта.

– Неужели? Я так и думал. Представьте, что из-за моего плеча выглядывает красивое, с точеными чертами, лицо Роберта. Полная противоположность моей угрюмой физиономии, не правда ли? О, наконец-то! – Луи вздрогнул. – Я уже полчаса жду этого звука!

Звонили к обеду, и Шерли встала.

– Да, кстати, мистер Мур, – сказала она, складывая вышивку. – Что-нибудь слышно о вашем брате? Почему он так задерживается в городе? Когда планирует вернуться?

– Да, но не могу сказать, что его задерживает. По правде говоря, вам лучше всех в Йоркшире должно быть известно, почему Роберт не спешит возвращаться.

Щеки мисс Килдар слегка зарделись.

– Напишите ему, пусть поторопится, – попросила она. – Я знаю, в его длительном отсутствии есть определенный смысл. Хорошо, что фабрика не работает, пока торговля идет неважно. Однако он не должен насовсем покидать наши края.

– Насколько мне известно, Роберт говорил с вами вечером перед отъездом, – заметил Мур. – Потом сразу уехал из Филдхеда. Я прочитал – вернее, попытался прочитать – по его лицу, что случилось. Он отвернулся. Тогда я понял, что Роберт уедет надолго. Порой прелестные тоненькие пальчики умеют на удивление ловко сокрушать хрупкую мужскую гордость. Полагаю, Роберт слишком понадеялся на свою мужественную красоту и врожденное благородство. Тем, у кого нет подобных преимуществ, намного легче – они не лелеют несбыточные надежды. И все же я напишу ему, скажу, что вы желаете его возвращения.

– Не пишите «я желаю», лучше написать, что его возвращение желательно.

Колокольчик прозвенел еще раз, и мисс Килдар вышла из комнаты.

Глава 29. Луи Мур

Луи Мур привык к спокойной жизни. Будучи и сам по натуре спокойным, он мирился с подобным существованием лучше других людей. Благодаря собственной обширной вселенной, заключенной в голове и сердце, Луи Мур терпеливо переносил вынужденное заточение в тесном и тихом уголке реальности.

Как тихо в Филдхеде нынешним вечером! Все, кроме Луи Мура, отправились в Наннели – мисс Килдар, семейство Симпсон и даже Генри. Сэр Филипп звал их весьма настойчиво, хотел познакомить со своей матерью и сестрами, которые приехали погостить. До чего же любезный джентльмен этот баронет: он и учителя пригласил! Но учитель скорее бы согласился на встречу с духом графа Хантингдона и его развеселой свитой под сенью самого древнего, кряжистого и старого дуба в наннелийской чаще, и, уж конечно, охотнее назначил бы свидание призрачной аббатисе или бледной тени монахини среди сырых, замшелых развалин их бывшей обители, сокрытых в лесной глуши. Сегодня вечером Луи Мур жаждет компании, однако его не прельщает ни общество юнца баронета, ни его благодушной, но строгой матери, ни высокородных сестер, ни кого-либо из Симпсонов.

Ночь неспокойна: осеннее противостояние не хочет уходить без грозы. Днем лил дождь, сейчас закончился, огромная мрачная туча рассеялась, и ее обрывки несутся по небу, заслоняя его глубокую синеву, а в высоте завывает и стонет ветер, предвещая бурю. Великолепная луна сияет и радуется свирепому вихрю, словно отвечая любовью на его яростные ласки. Пастух Эндимион не ждет ночью свою богиню: в горах нет стад, и это хорошо, потому что сегодня она принадлежит Эолу.

Сидя в классной комнате, Луи Мур слушал, как завывает ветер, как он колотится в крышу и окна со стороны фасада. В этом уголке дома было спокойно и тихо, но Мур не хотел отсиживаться в укрытии.

«Все парадные комнаты пусты, – сказал он себе. – А мне до смерти надоела эта клетка».

Он встал и направился туда, где окна были шире его крохотных, заслоненных ветвями окошек, чтобы полюбоваться серебристыми отблесками темно-синих небес и стремительными видениями осенней ночи. Луи не взял свечу, лампа или огонь камина тоже не понадобились: мерцающий свет луны заливал стены и пол комнат, несмотря на бегущие по небу облака.

Луи прошел по всему дому. Казалось, он следует из комнаты в комнату за каким-то призраком. В дубовой гостиной остановился. Здесь было гораздо уютнее, чем в мрачном и холодном зале с отполированной мебелью: в камине жарко пылал огонь, от раскаленных углей исходило приятное тепло, возле коврика перед каминам стоял небольшой рабочий столик, рядом с ним – кресло.

Сидит ли в том кресле призрак, за которым так долго следовал Луи? Наверняка вы бы так и подумали, если бы увидели, с каким видом Мур стоит перед креслом. Глаза учителя заинтересованно блестят, лицо оживилось, словно он наконец-то отыскал в пустом доме живое существо и вот-вот с ним заговорит.

Луи осматривается. На спинке кресла висит маленькая атласная сумочка. Секретер открыт, ключи в замке. На самом виду лежит хорошенькая печать, серебряная ручка с пером, зеленый листик с несколькими спелыми алыми ягодами, изящная и чистая дамская перчатка – все эти вещицы придают столу живописность, пусть и слегка неряшливую. Аккуратность запрещает мелочам портить общие впечатления и убирает каждую на свое место, однако именно они добавляют картине очарования.

– Повсюду ее следы, – произнес он. – Здесь была она, прекрасная и беспечная. Ее позвали, она, конечно, поспешила на зов и забыла вернуться, чтобы привести свой стол в порядок. Почему в каждом ее следе столько очарования? Откуда у нее этот дар – оставаться прелестной даже в небрежности? Она всегда дает повод, чтобы ее побранили, но на нее невозможно сердиться. Если возлюбленный или муж вдруг вспылит не на шутку, то все равно не устоит и осыплет ее поцелуями. Да и как же иначе? Лучше полчаса спорить с ней, чем целый день восхищаться достоинствами другой женщины. Неужели я бормочу вслух? Начал разговаривать сам с собой? Сейчас же замолчи!

И он замолчал. Постоял немного, размышляя, потом стал устраиваться, чтобы провести уютный вечер.

Луи опустил шторы на широком окне, и луна-правительница скрылась вместе со своим звездным двором и армией. Затем добавил топлива в жаркое, прожорливое пламя и зажег одну из двух свечей на столе. После этого пододвинул к столу другое кресло, поставив его напротив первого, и сел. Вытащил из кармана небольшую, но пухлую записную книжку, достал карандаш и начал писать неразборчивым, убористым почерком. Подойди поближе, читатель, не бойся! Встань за его спиной и прочитай неровные строки:

«Сейчас девять часов, экипаж вернется не раньше одиннадцати, я уверен. Значит, до одиннадцати я совершенно свободен, могу сидеть в ее комнате напротив ее кресла, облокотившись о ее стол, и думать, что все тут напоминает о ней.

Раньше мне нравилось одиночество – я представлял его молчаливой, строгой, прекрасной нимфой, ореадой, которая спускается ко мне с гребней далеких гор. Одежды ее сотканы из голубого горного тумана, в дыхании – свежесть ветра, а в облике – величавая красота горных вершин. В то время я принимал ее спокойно и безмятежно; казалось, у меня легче на сердце, когда она со мной – безмолвная и великолепная.

Но с того дня, как я пригласил Шерли в классную комнату, когда она пришла и села рядом со мной, рассказала о своих тревогах, попросила о помощи и воззвала к моей силе, – с той минуты я возненавидел одиночество. Холодная абстракция, бесплотный скелет, дочь, мать и подруга смерти!

Как радостно писать о том, что так близко и дорого сердцу! Никто не отнимет у меня эту книжицу, а благодаря карандашу я могу доверить ей все, что хочу, даже то, в чем не смею признаться ни одному живому существу, поведать самые потаенные мысли, которые никогда не осмелюсь произнести вслух.

С того вечера мы почти не виделись. Однажды, когда я находился один в гостиной – искал там забытую Генри книгу, – Шерли вошла, уже одетая для концерта в Стилбро. Робость – ее робость, не моя – разделила нас, будто серебристая завеса. Я много слышал и читал о девичьей скромности, но, если не опошлять эти слова и использовать их к месту, они весьма хороши и точно отражают суть. Увидев меня, она застенчиво и уважительно поклонилась и отошла к окну, а я подумал, что на ум приходит только одно: непорочная дева. Для меня Шерли сама нежность и очарование в ореоле девичьей чистоты. Может, я самый глупый из мужчин, а вдобавок еще и самый обычный, но, если честно, ее застенчивость тронула меня до глубины души, пробудив самые возвышенные чувства. Признаюсь, вид у меня тогда сделался совершено дурацкий, но когда она опустила голову и отвернулась, чтобы скрыть румянец смущения, я, признаюсь, почувствовал себя на седьмом небе от счастья.

Знаю, это болтовня мечтателя, грезы восторженного романтического безумца. Да, я грежу, и время от времени буду грезить. Как же я смогу удержаться, если Шерли вдохнула романтику в мою скучную жизнь?

Порой она бывает сущим ребенком! Сколько в ней простодушия и наивности! Как сейчас вижу ее взгляд: она смотрит мне в лицо, умоляет не оставлять ее и требует, чтобы я пообещал дать ей сильный наркотик. Она признается мне, что не так уж и сильна, и ей вовсе не безразлично людское сочувствие, как все считают. Вижу слезы, украдкой капающие с ее ресниц. Шерли сказала, что я считаю ее ребенком, но ведь это правда. Вообразила, будто я ее презираю. Надо же, презираю! Как невыразимо сладостно было ощущать себя рядом с ней и в то же время выше ее, сознавать, что имеешь право и можешь поддержать ее, как муж должен поддерживать жену.

Я преклоняюсь перед совершенством Шерли, но сближают нас ее недостатки, или, по крайней мере, слабости: именно они помогли ей воцариться в моем сердце, внушили мне любовь. И ценю я их по самой эгоистичной, хотя и вполне понятной причине: ее недостатки – это ступени, по которым я могу подняться над ней. Если бы она возвышалась совершенной искусственной громадой с гладкими склонами, куда бы могла ступить нога? Но недостатки Шерли образуют естественный холм с ложбинами и мшистыми уступами, – его склон так и манит подняться к вершине, и тот, кто ее достигнет, будет счастлив!

Но оставим метафоры! Ее облик услаждает мой взор, она – моя избранница. Будь я королем, а она моей служанкой, что подметает лестницы у меня во дворце, я бы заметил ее, несмотря на разделяющее нас расстояние, и сердце мое забилось бы сильнее от любви к ней. Если бы я был джентльменом, а Шерли мне прислуживала, я бы все равно полюбил ее. Отнимите у нее воспитание и образование, заберите все внешние преимущества – украшения и роскошные наряды, заберите изящество, кроме, конечно, природной грации, которую не отнимешь, – и пусть она с приветливой улыбкой, в скромном платье, предложит мне напиться на пороге деревенского дома, подаст воды, излучая радушие, с каким теперь она, хозяйка богатого дома, принимает гостей, – и я полюблю ее. Захочу задержаться на час-другой, чтобы поговорить с прекрасной селянкой. Конечно, я бы не ощущал того, что чувствую сейчас, не обожествлял бы ее, но все равно каждая встреча с юной крестьянкой дарила бы мне радость, а разлука печалила.

Какая непростительная беззаботность: оставить секретер открытым, – а ведь там хранятся деньги! В замке торчит ключ, вернее, там их целая связка от всех шкафов и кладовок, даже ключик от ее шкатулки с драгоценностями. В маленькой атласной сумочке лежит кошелек, я вижу его кисточку из серебряных бусин, которая свисает наружу. Подобная небрежность возмутила бы моего брата Роберта. Знаю, все ее маленькие недостатки раздражали бы его, а меня они лишь слегка беспокоят, но волнение это весьма приятное. Я радуюсь, когда вижу ее несовершенства, и уверен, что, если нам еще доведется жить в одном доме, этих радостей у меня будет с избытком. Она не оставит меня без дела, всегда найдется оплошность, чтобы исправить, или проступок, за какой следует побранить.

Я никогда не ругаю Генри и не люблю читать нотации. Если он напроказничает – а это случается редко, ведь он хороший и добрый мальчик, – достаточно одного слова. Порой я просто качаю головой. Но стоит мне взглянуть на ее minois mutin[116], как укоризненные слова сами слетают с моих губ. Думаю, она бы смогла превратить в болтуна даже такого молчаливого человека, как я. Но почему мне так нравится ей выговаривать? Не понимаю. Однако чем crâne, malin, taquin[117] она себе ведет, чем чаще дает поводов для недовольства, тем сильнее меня тянет к ней, тем больше она мне нравится. Всего сумасброднее и непокорнее Шерли бывает после бешеной скачки по холмам наперегонки с ветром, когда она, в амазонке и шляпе, возвращается, разгоряченная, домой верхом на Зои. Признаюсь – безмолвным страницам ведь можно признаться! – я порой целый час ждал на дворе ее возвращения только лишь для того, чтобы подать ей руку и помочь спешиться. Я заметил (и снова я могу довериться только этой записной книжке), что она не принимает эту услугу ни от кого, кроме меня. На моих глазах Шерли вежливо отказалась от помощи сэра Филиппа Наннели, а ведь она всегда любезна с молодым баронетом и весьма снисходительно относится к его чувствам, желаниям и болезненному самолюбию! А когда помощь предложил Сэм Уинн, отвергла ее с презрением. Теперь я знаю, чувствую всем сердцем, что мне Шерли доверяет безоговорочно. Может, догадывается, что я счастлив ей служить и готов отдать свои силы. Нет, я не раб Шерли – говорю со всей решительностью, – но мои чувства и мысли стремятся навстречу ее красоте, как джин – к блеску лампы. Я готов бросить к ее ногам свои знания и силы, спокойствие и рассудительность. Я скромно жду приказа, и счастлив, когда его слышу. Как радостно выполнять ее поручения! Знает ли она об этом?

Я назвал ее беззаботной. Удивительно, но беззаботность нисколько не умаляет ее совершенства. Наоборот, через эту слабость, словно через окошко в характере, проглядывает вся подлинность, глубина и оригинальность ее совершенства. Так роскошное платье порой прикрывает уродство и худобу, а сквозь прореху в рукаве иногда показывается прелестная округлая девичья ручка.

Я видел и держал в ладонях немало ее вещиц, потому что Шерли разбрасывает их повсюду. И любая из них может принадлежать только настоящей леди: в них нет ничего безвкусного или неряшливого. В чем-то она беззаботна, но в других вопросах скрупулезно требовательна. Будь Шерли крестьянкой, она бы одевалась так же чисто и опрятно. Только взгляните на эту маленькую лайковую перчатку – она безукоризненна. И на атласной сумочке нет ни единого пятнышка!

Как же непохожи Шерли и эта жемчужина, Каролина Хелстоун! Каролина кажется мне воплощением добросовестной пунктуальности и предельно аккуратности – эта девушка стала бы прекрасной хозяйкой в доме одного моего привередливого родственника. Чуткая, расторопная, привлекательная, работящая и спокойная, каждая мелочь продумана. Она бы вполне подошла Роберту. Но что бы делал я с таким почти безупречным созданием?

Мы с ней ровня, она так же бедна, как и я. Каролина, несомненно, красива: у нее рафаэлевская головка, вернее – рафаэлевские черты, но с истинно английским выражением. Она воплощение чистоты и грации, но в ней нечего исправлять, нечего критиковать, не о чем тревожиться. Каролина словно ландыш, совершенный от природы и не нуждающийся в улучшении. Что в ней можно улучшить? Чей карандаш осмелится подправить этот рисунок?

Моя же возлюбленная, если она когда-нибудь у меня будет, должна больше походить на розу, чью прелесть и красоту оберегают колючие шипы. Моя жена, если я когда-нибудь женюсь, должна тревожить меня язвительными уколами, давать мне повод обращаться к моим безграничным запасам терпения, чтобы они не пропали. Я создан не для того, чтобы жить с овечкой, мне пристало укрощать юную львицу или пантеру. Мне нравится сладость, только если в ней достаточно остроты, я люблю свет, если он жарок, и радуюсь летнему дню, если горячее солнце румянит фрукты и золотит нивы. Красавица прекраснее всего в то мгновение, когда, рассерженная моими насмешками, яростно нападает на меня. И чем больше она горячится, чем сильнее ее гнев, тем очаровательнее она становится. Боюсь, что мне бы скоро наскучила безмолвная кротость невинной овечки; милое воркование голубки, которая не трепещет на моей груди и не будоражит чувств, вскоре стало бы мне в тягость. Но я буду счастлив испытать свое терпение, чтобы приручить и укротить безудержную, гордую орлицу. Я смогу найти применение своим силам только в схватках с непокорной дикой хищницей.

О, моя ученица, слишком мятежная для рая и невинная для ада! Я смотрю на тебя, преклоняюсь перед тобой и мечтаю о тебе, но никогда не осмелюсь на большее. Увы! Я знаю, что мог бы сделать тебя счастливой, но неужели мне суждено увидеть, как ты достанешься другому, который ничего тебе не даст? Рука его ласкова, однако слаба, ему не покорить Шерли. Он не сумеет укротить Шерли, а укротить ее необходимо.

Осторожнее, сэр Филипп Наннели! Я никогда не видел, чтобы, сидя рядом с вами или прохаживаясь рука об руку, Шерли молчала, сжав губы, и хмурилась, пытаясь смириться с какой-нибудь чертой вашего характера, которая ей не нравится, или снисходительно относилась к вашим недостаткам, полагая, что их искупают достоинства, хотя ей от этого не легче. Я не замечал гневного румянца на ее лице, мрачного блеска в глазах или легкого отвращения, когда вы подходите к ней слишком близко, глядите на нее слишком выразительно или шепчете что-то с излишней пылкостью. Повторяю, ничего этого я не видел, но вдруг вспомнил миф о Семеле[118], только наоборот.

Я вижу перед собой не дочь Кадма и думаю не о ее роковом желании узреть Юпитера во всем его божественном величии. Предо мной жрец Юноны, глубокой ночью стоящий один у алтаря в аргосском храме. Долгие годы он одиноко поклоняется своей богине, живет в мечтах. Он поражен божественным безумием; он любит идола, которому служит, и день и ночь умоляет Волоокую снизойти к своему ревностному почитателю. Юнона вняла мольбе и пообещала смилостивиться. Весь Аргос спит. Врата храма закрыты. Жрец ждет у алтаря.

Вдруг содрогнулись небо и земля, однако в спящем городе никто этого не слышит, кроме жреца, бесстрашного и непоколебимого в своей слепой вере. Внезапно посреди безмолвия его охватывает ослепительный свет. Сквозь расколовшуюся крышу храма, сквозь широко разверзшиеся небеса, сияющие лазурью, сходит грозное неземное видение. Ты хотел меня узреть? А теперь отступаешь? Не гляди, говорит он себе, но поздно – вспышка, и он ослеплен. Невыразимый голос гремит в храме. Лучше бы его не слышать! Нестерпимое сияние озаряет колонны ужасающим светом, разгорается ярче и ярче… Смилуйтесь, боги, и погасите этот огонь!

Благочестивый житель Аргоса приходит на рассвете в храм, чтобы совершить жертвоприношение. Ночью была гроза, и молния попала в храм. Алтарь расколот, мраморный пол вокруг растрескался и почернел. Лишь статуя Юноны возвышается в гордой неприкосновенности, строгая и величественная, а у ее ног лежит кучка белого пепла. Жреца нет: тот, кто видел, исчез, и больше его никто не увидит.

А вот и шум экипажа! Закрою секретер и положу ключи в карман: завтра она хватится их, начнет искать и обязательно придет ко мне. Так и слышу ее голос: «Мистер Мур, вы не видели мои ключи?»

Она проговорит это ясным голоском, дрожащим от досады, и будет заметно, как ей неловко ходить по дому и в двадцатый раз повторять свой вопрос. Я непременно ее помучаю, задержу на несколько минут, пусть подождет и посомневается, а когда верну ключи, то обязательно прочитаю нотацию. Вот еще сумочка с кошельком, перчатка, ручка, печать. Конечно, Шерли уговорит меня все отдать, да только я спешить не стану: пусть признается, покается и хорошенько попросит. До сих пор я не смел прикоснуться к ее руке, локонам, даже к ленте на платье, но теперь-то я себя побалую. Каждая черточка ее лица, выражение сияющих глаз и прекрасных губ будут меняться, и я наслажусь всем их восхитительным многообразием. Испытаю счастье, восторг, и, возможно, моя безнадежная привязанность станет еще крепче. Уж если мне суждено стать рабом Шерли, тогда я дорого продам свою свободу».

Луи запер секретер, положил вещицы Шерли в карман и вышел из комнаты.

Глава 30. исповедь

Все говорили, что Роберту Муру давно пора вернуться домой. Обитателей Брайрфилда заставило недоумевать его странное отсутствие, в Уиннбери и Наннели тоже удивлялись и гадали, когда он вернется.

Так почему же Мур задержался в городе? Насколько было известно, причин у него хватало, и причем убедительных. Впрочем, молва утверждала, будто удерживали его отнюдь не дела – дела, ради которых ему пришлось уехать, он давно уладил. Четырех главарей, коих Мур преследовал, вскоре поймали. Он лично присутствовал на суде, слышал, как их осудили и вынесли приговор, и своими глазами видел, что их погрузили на корабль и отправили на каторгу.

Обо всем этом в Брайрфилде знали. В газетах напечатали о суде, а «Курьер Стилбро» опубликовал полный отчет со всеми подробностями. Никто не восторгался настойчивостью Мура, не превозносил его успех, хотя другие владельцы фабрик втайне радовались, полагая, что отныне жестокость карающего правосудия остановит мрачное подстрекательство к бунту. Однако недовольные продолжали роптать. Они произносили зловещие клятвы над кружками крепкого эля в пивных и провозглашали странные тосты, накачиваясь огненным британским джином. Кто-то пустил слух, что Мур просто боится вернуться в Йоркшир, будучи уверен, что не проживет здесь и часа.

– Я напишу Муру, – заявил мистер Йорк, когда управляющий сообщил ему об этих слухах. – И если он после этого не примчится сюда, то уже ничто не заставит его вернуться.

Возымело ли действие письмо мистера Йорка, или нашлись иные причины, но Мур наконец назвал Джо Скотту дату своего возвращения и велел прислать ему коня к гостинице «Георг». Джо Скотт в свою очередь сообщил о приезде хозяина мистеру Йорку, и тот решил выехать Муру навстречу.

Был базарный день. Мур приехал как раз к обеду и занял свое обычное место за столом, где собирались торговцы и промышленники. Фабриканты встретили его с почтением: Мур был в какой-то мере чужеземцем, к тому же показал себя человеком слова и дела. Даже те, кто на людях не осмеливался признать свое с ним знакомство, опасаясь, что ненависть и месть, направленные на Мура, могут задеть и их самих, теперь в узком кругу приветствовали его как победителя. Когда подали вино, почтительное отношение присутствующих, несомненно, перешло бы в восторг, если бы сам Мур не сдерживал его с невозмутимым равнодушием, пресекая пылкие излияния.

Мистер Йорк, неизменный председательствующий на подобных обедах, с удовлетворением наблюдал за своим молодым другом. Этот достойный джентльмен презирал людей, падких на лесть и охочих до славы. И не существовало для него человека милее и приятнее, чем тот, кто вообще неспособен наслаждаться своей известностью. Именно неспособен! Презрение не понравилось бы Йорку и показалось бы подозрительным, однако безразличие Мура смягчило его суровый нрав.

Он с удовольствием смотрел, как молчаливый Роберт, откинувшись на спинку стула, слушает владельцев суконных и одеяльных фабрик, которые превозносили его мужество и восхваляли подвиги, перемежая дифирамбы злобной бранью в адрес рабочих. Сердце мистера Йорка радовалось, когда он видел, что грубая лесть глубоко неприятна Муру, и он почти стыдится своих поступков. Упреки, оскорбления и клевету легко принимать с улыбкой, однако тяжело выслушивать похвалы тех, кого презираешь. Мур не раз сталкивался с людской неприязнью и противостоял ей с великолепной выдержкой и воодушевлением, но теперь понурил голову и смущенно сжался под потоком низкопробной лести и поздравлений.

Йорк не удержался и спросил, нравятся ли Муру новые союзники и не думает ли он, что они оказывают честь его делу.

– Жаль только, парень, что ты не повесил тех четырех голодранцев, – добавил он. – Если бы тебе это удалось, местные дворяне выпрягли бы коней из твоей кареты, впряглись бы в нее сами, и два десятка ослов доставили бы тебя в Стилбро как триумфатора.

Вскоре Мур отказался от вина, попрощался и ушел. Минут через пять за ним последовал и мистер Йорк. Они выехали из Стилбро вместе.

Возвращаться домой было еще рано, но день близился к вечеру. Последние лучи солнца уже не золотили края облаков, и октябрьская ночь окутала пустоши густеющей тенью, предвестницей своего приближения.

Слегка захмелевший после умеренных возлияний мистер Йорк болтал без умолку, довольный тем, что Мур наконец вернулся в Йоркшир. Радуясь столь приятному попутчику в дальней дороге, мистер Йорк коротко, но уничижительно высказался о судебном процессе и приговоре, затем перешел к местным сплетням и вскоре набросился на самого Мура.

– Слушай, Роберт, сдается мне, ты здорово оплошал, да только так тебе и надо! Фортуна тебе улыбалась и уже готовила первый приз своей лотереи – двадцать тысяч фунтов. Протяни руку и бери. А что ты сделал? Велел седлать коня и ускакал в Уорикшир охотиться за негодяями! Твоя возлюбленная, – я имею в виду Фортуну, – отнеслась к этому снисходительно. «Я его прощаю: он еще слишком молод», – сказала она. «Как статуя Терпения застыв»[119], она ждала, когда настигнут мерзавцев, и охота на этом закончится. Надеялась, что ты вернешься и будешь паинькой. Тогда она еще, может, и отдала бы тебе первый приз. Однако, – продолжил мистер Йорк, – представь ее, да и мое тоже, удивление, когда она узнала, что вместо того, чтобы поспешить домой и сложить лавры победителя к ее ногам, ты преспокойно сел в карету и укатил в Лондон. Чем ты занимался там – одному черту известно! Думаю, ничем дельным, наверняка просто сидел и скучал. Лицо твое и раньше-то не было лилейно-белым, а сейчас и вовсе позеленело, как оливка. Ты, приятель, уже не тот красавчик, что прежде!

– Кому же достанется тот приз, о котором вы столько говорите?

– Конечно, баронету, кому же еще? Я и не сомневаюсь, что ты ее потерял. Еще до Рождества она станет леди Наннели.

– Не исключено.

– Ведь этого могло не быть! Глупый ты мальчишка! Клянусь, она могла бы достаться тебе!

– С чего вы взяли, мистер Йорк?

– Да по всему было видно: по блеску глаз, по румянцу на щеках. Так-то она обычно бледная, но всякий раз краснела, когда слышала твое имя.

– Теперь, полагаю, мне надеяться не на что?

– Похоже, да, но ты все же рискни: дело того стоит. Этот сэр Филипп, скажу я тебе, недотепа, ни рыба ни мясо! К тому же, говорят, он сочиняет стишки, рифмует всякую чушь. В любом случае ты-то выше этого, Роберт!

– Неужели вы советуете мне сделать предложение в столь поздний час? Уже почти одиннадцать, мистер Йорк!

– А ты попытайся, Роберт. Если она в тебя влюблена – а я думаю, ты ей очень нравишься, или, по крайней мере, нравился раньше, – то простит. Ты смеешься? Неужели надо мной? Пошути лучше над собственным упрямством! Впрочем, тебе сейчас не до смеха. Физиономия такая кислая!

– Я в полном смятении, мистер Йорк. Я столько раз бился как рыба об лед, старался разорвать путы, вывихнул обе руки, пытаясь освободиться из оков, и расшиб себе лоб, колотясь об стену!

– Рад это слышать. Ты получил жестокий урок, но, надеюсь, он пойдет тебе на пользу и собьет с тебя спесь.

– Спесь? А это еще что? Самолюбие, самонадеянность – что за штука такая? Вы это продаете? Или, может, кто другой? Скажите только, кто и где: я торговаться не стану. Отдам последнюю гинею, лишь бы приобрести эдакую редкость!

– В самом деле, Роберт? Вот такой разговор мне по нраву. Люблю, когда люди говорят начистоту. Что с тобой стряслось?

– Все мое устройство пришло в негодность, вся механика организма разладилась, котел, который я принимал за сердце, вот-вот взорвется.

– Потрясающе! Эти строки стоит записать – похоже на белые стихи. Так, глядишь, ты и поэтом заделаешься. Если на тебя нашло вдохновение, Роберт, давай, не стесняйся. На сей раз я все выдержу.

– Я гнусный, омерзительный, подлый дурак! Иной раз допускаешь такую ошибку, что потом вовек не исправишь и всю жизнь будешь жалеть.

– Продолжай, парень! Для меня это как пироги, леденцы и орехи, очень уж я их люблю. Выговоришься – и сразу полегчает. Сейчас мы на пустоши, и на много миль вокруг нет ни единой живой души.

– Мне не стыдно признаться. У меня сейчас словно кошки скребут на душе, так что выслушайте их вопли.

– Для меня это будет музыкой! У вас с Луи прекрасные голоса! Когда Луи поет, кажется, будто звучит мягкий, глубокий звон колокола, меня аж в дрожь бросает. Ночь тиха, она тоже слушает. Смотри, она склонилась над тобой, как черный священник над еще более черным грешником в исповедальне. Исповедуйся, дружище! Ничего не скрывай! Будь искренен, как приговоренный, оправданный и возведенный в святые методист на собрании, где свидетельствуют о своей вере. Считай себя хоть грешнее самого Вельзевула: это поможет тебе успокоиться.

– Точнее сказать, «гнуснее самого Мамоны». Послушайте, Йорк, если я сейчас спешусь и лягу поперек дороги, вы ведь согласитесь проскакать по мне взад и вперед раз двадцать?

– Да я бы не прочь и с огромным удовольствием, не будь на свете такой штуки, как дознание коронера.

– Хайрам Йорк, я был уверен, что она меня любит. Видел, как ярко вспыхивали ее глаза, когда она замечала меня в толпе. Она вся пунцовела от смущения, подавая мне руку и спрашивая: «Как поживаете, мистер Мур?» Мое имя оказывало на нее волшебное действие. Стоило кому-нибудь его произнести, и она сразу менялась в лице, я это видел. И сама произносила его самым певучим голосом, на какой только способна. Она была со мной приветлива, интересовалась моими делами, тревожилась за меня, желала мне добра и пользовалась любой возможностью, чтобы мне помочь. Я не спешил – долго наблюдал, размышлял и сравнивал, а потом пришел к очевидному заключению: она меня любит! Я смотрел на нее, Йорк, – продолжил Мур, – и видел ее красоту, молодость и силу. Ее состояние помогло бы мне восстановить мою честь и финансовое положение. Впрочем, я и так ей благодарен: она уже раз существенно помогла мне, одолжив пять тысяч фунтов. Разве мог я забыть об этом? Усомниться в ее любви? Здравый смысл подсказывал мне, что надо на ней жениться. Как можно было пренебречь ее достоинствами, отказаться от заманчивого будущего, не послушать разумных советов, отвернуться от нее и бежать? «Моя благодетельница юна, мила, грациозна и влюблена в меня!» – повторял я себе вновь и вновь, с напыщенным самодовольством наслаждался этими словами, восхищаясь только собой и не ценя ее в полной мере. В глубине души я даже посмеивался над ее наивностью и безыскусностью, над тем, что она первая в меня влюбилась и не замедлила это показать… Послушайте, Йорк, вижу, у вашего хлыста крепкая, тяжелая рукоять: если хотите, размахнитесь как следует и выбейте меня из седла! Я заслуживаю хорошей трепки.

– Потерпи, Роберт! Подожди, пока взойдет луна, и я смогу тебя разглядеть. Лучше признайся: ты любишь ее или нет? Мне хочется знать, я очень любопытен.

– Сэр, я же говорю: она по-своему очень красива и привлекательна. Порой кажется, будто соткана из огня и воздуха; я стою и любуюсь ею, но мне даже в голову не приходит обнять ее или поцеловать. Выгода и тщеславие тянули меня к ней как магнитом, но я никогда не чувствовал, что нашел свою вторую, лучшую, половину. Когда у меня возникала подобная мысль, я отгонял ее и грубо говорил сам себе: «С ней ты будешь богат, без нее – все потеряешь». Я клялся, что буду прагматиком, а не романтиком.

– Весьма разумное решение. Что же тебе помешало, Роберт?

– С этим разумным решением я в один прекрасный августовский вечер приехал в Филдхед. Это было накануне моего отъезда в Бирмингем. Я решил наконец принять роскошный подарок фортуны и сообщил о своем приезде запиской, в которой просил повидаться со мной наедине. Мисс Килдар находилась дома, одна.

Она встретила меня безо всякого смущения, поскольку думала, что я заехал по делам. А вот я чувствовал себя неловко, хотя настроился весьма решительно. Уж не помню, как я все ей высказывал, помню только, что сразу взял быка за рога. Полагаю, это выглядело ужасно. Я сурово предложил ей себя, свою прекрасную персону, – разумеется, вместе со всеми долгами. Однако испытал горькое разочарование и пришел в ярость, когда она, не дрогнув, не покраснев и даже не потупив взор, ответила: «Боюсь, я вас не поняла, мистер Мур!»

И мне пришлось еще раз повторить свое предложение, растолковать ей каждое слово, пока до нее не дошел смысл сказанного. И что, вы думаете, она сделала? Вместо того чтобы пролепетать нежное «да» или хранить смущенное молчание (такое же красноречивое), резко встала, пару раз быстро прошлась по комнате, как умеет только она одна, и, наконец воскликнула: «Господь всемогущий!»

Йорк, я стоял у камина, прислонившись к каминной доске, и был готов ко всему, даже к самому худшему. Я уже понял свою участь, без объяснений. Ее вид, тон голоса говорили сами за себя. Мисс Килдар остановилась и посмотрела на меня.

«Господь всемогущий, – жалобно повторила она, и в ее словах прозвучало все: удивление, негодование, печаль. – Вы сделали такое странное предложение! Уж от кого-кого, а от вас я не ожидала. А если бы вы только знали, как странно говорили и как странно при этом смотрели, то сами бы удивились! Вы говорили не как влюбленный, предлагающий мне руку и сердце, а скорее как разбойник, который хочет меня ограбить».

Неприятные слова, мистер Йорк, не так ли? Но едва мисс Килдар их произнесла, сразу стало ясно, что это правда, какой бы неприятной она ни была, и в ней я, как в зеркале, увидел себя.

Я сердито посмотрел на нее, однако промолчал; ее слова разозлили меня, но в то же время пристыдили.

«Жерар Мур, – произнесла она, – вы знаете, что не любите Шерли Килдар!»

Я мог бы пуститься в обманчивые уверения, поклясться, что люблю ее, однако я не мог лгать, глядя в ее чистые глаза. Не желал стать клятвопреступником перед этим искренним созданием. Кроме того, все эти пустые клятвы оказались бы тщетны: она поверила бы мне не больше, чем духу Иуды, появись он перед ней из темноты. Ее женское сердце слишком чутко, чтобы принять мое грубоватое, несколько отвлеченное восхищение за подлинную страстную любовь.

«Что же дальше?» – спросите вы, мистер Йорк. А дальше мисс Килдар села в кресло у окна и расплакалась. Слезы струились по ее щекам, но когда она поднимала на меня широко распахнутые темные глаза, в них сверкали молнии. Ее взгляд словно говорил:

«Вы причинили мне боль! Вы обманули меня и оскорбили!»

Вскоре к взглядам добавились слова.

«Я по-настоящему уважала вас, восхищалась вами, вы мне действительно нравились! – произнесла она. – Да, я любила вас как брата! А вы… хотели заключить со мной сделку! Принести меня в жертву вашей фабрике, вашему Молоху!

У меня хватило ума промолчать и не пускаться в объяснения. Попытки оправдаться были бы тщетны. Я стоял и терпел унижение. Наверное, в тот вечер в меня вселился дьявол или я повредился рассудком. Знаете, что я сказал, когда наконец заговорил?

«Неважно, что чувствую я, но мне казалось, будто вы, мисс Килдар, меня любите».

Прелестно, не находите? Мисс Килдер сидела, обескураженная, и я услышал, как она шепчет: «Неужели это говорит Роберт Мур? Полноте, да человек ли он?»

«Вы полагаете, – громче произнесла она, – что я любила вас как человека, за которого хотела бы выйти замуж?»

Да, я думал именно так, о чем и сказал ей.

«Ваша мысль оскорбляет чувства женщины, – ответила она, – а манера, в какой вы ее выразили, порождает в женской душе отвращение. Вы намекаете на то, что моя искренняя доброта к вам была просто хитрой, дерзкой и бесстыдной попыткой подцепить мужа. По вашему утверждению, вы пришли сюда исключительно из жалости и предложили мне руку, потому что я вас обхаживала. Позвольте сказать вам, что зрение вас обмануло: вы увидели не то, что на самом деле; ваш ум заблуждается – вы сделали неверные выводы; ваш язык предал вас – вы говорите не то, что надо. Я вас никогда не любила, успокойтесь. В моем сердце нет страсти к вам, так же как в вашем нет любви ко мне».

Достойный ответ, не правда ли, Йорк?

«Значит, я был слепым глупцом», – заметил я.

«Любить вас! – воскликнула мисс Килдер. – Ну да, я была с вами по-сестрински откровенна, не избегала вас, не боялась. Но нет, – продолжила она с торжеством в голосе. – Я не трепещу, когда вижу вас, ваша близость не заставляет мое сердце биться чаще».

Я возразил, что, разговаривая со мной, она часто краснела, и что одно мое имя приводило ее в волнение.

«Вы тут совершенно ни при чем!» – бросила она.

Я потребовал объяснения – безрезультатно. Вместо этого мисс Килдер принялась расспрашивать:

«Неужели вы думали, что я увлечена вами, когда мы сидели рядом на школьном празднике? Или когда остановила вас на Мейторн-лейн? Или когда заходила в вашу контору? Или когда мы гуляли по дорожкам? Неужели вы считали, что я влюблена в вас?»

Я ответил, что да.

Бог мой, Йорк, она вскочила, сразу стала выше ростом и словно вспыхнула пламенем. Она дрожала; казалось, от нее исходит жар как от раскаленных угольев.

«Это значит, что вы думаете обо мне самое худшее и отказываете мне в том, что для меня дороже всего. Это значит, что я предала весь женский род, своих сестер, и вела себя так, как женщина вести себя не должна, иначе она уронит свое достоинство и честь нашего пола. Я искала то, чего порядочная женщина искать не станет…»

Какое-то время мы оба молчали. Потом мисс Килдер снова заговорила:

«О, Люцифер, Утренняя звезда, ты низвергнут! Я так высоко вас ценила, а вы пали. Когда-то вы были моим другом, но теперь я вас изгоняю. Уходите!»

Но я не ушел. Слышал, как дрожит ее голос, видел, как кривятся губы, и знал, что сейчас снова прольются слезы. Я надеялся, что после грозы наступит затишье и, возможно, засияет солнце, и потому решил подождать.

Хлынул теплый ливень слез, такой же обильный, как первый, но теперь не такой бурный. Во всхлипываниях зазвучали новые нотки – более мягкие, полные сожалений. Мисс Килдер посмотрела на меня, и в ее взгляде читалась уже не гордость, а укор, не гнев, а глубокая печаль.

«О, Мур!» – сказала она, и это слова прозвучали страшнее, чем слова Цезаря: «И ты, Брут!»

Я попытался вздохнуть, но из моей груди вырвался стон. Грудь моя разрывалась от боли утраты, я чувствовал себя Каином.

«Я совершил непростительную ошибку, – промолвил я, – и теперь горько раскаиваюсь. Но каяться мне придется вдали от той, кого я обидел».

Я взял шляпу. Меня мучила мысль, что придется уйти, не услышав слов прощения. Я надеялся, что она не меня остановит. И она бы остановила, однако я нанес ее гордости смертельный удар, и теперь ей оставалось лишь молчать, не поддаваясь сочувствию.

Пришлось самому остановиться у двери, вернуться и сказать: «Простите меня!»

«Я бы простила, если бы не нужно было прощать саму себя, – ответила она. – Наверное, это я виновата, если ввела в заблуждение такого проницательного человека, как вы».

И тут меня словно прорвало. Я начал говорить торжественно и горячо, уже и сам не помню, о чем, знаю только, что говорил от всей души, стараясь оправдать ее перед ней самой. Да и на самом деле все ее обвинения в свой адрес были выдумкой чистой воды.

Наконец мисс Килдар протянула мне руку. Впервые мне захотелось обнять ее и поцеловать. Я схватил ее ладонь и покрыл поцелуями.

«Когда-нибудь мы снова будем друзьями, – сказала мисс Килдар, – но только когда вы научитесь правильно понимать мои слова и поступки и не будете истолковывать их столь превратно. Возможно, время даст вам ключ ко всему, вы меня поймете, и тогда мы помиримся».

Последние слезинки скатились по ее щекам, и она смахнула их.

«Мне так жаль, что это произошло! Так жаль!» – всхлипнула она.

Видит Бог, я сожалел еще сильнее. На том мы и расстались.

– Странная история! – заметил мистер Йорк.

– Я никогда больше не повторю подобной ошибки! – воскликнул Мур. – Ни за что в жизни не заговорю о женитьбе с женщиной, если не буду ее любить. Отныне пусть кредиты и торговля сами заботятся о себе. Банкротство мне тоже не страшно: я избавился от рабского страха перед разорением. Стану упорно работать, терпеливо ждать и переносить невзгоды. А если случится самое худшее, мы с Луи бросим все и эмигрируем в Америку, мы уже решили. Ни одна женщина больше не взглянет на меня так, как смотрела мисс Килдар; ни одна не будет презирать меня столь сильно, и ни перед одной женщиной мне не придется стоять таким дураком и негодяем, такой бесчувственной скотиной!

– Было бы из-за чего убиваться, – усмехнулся Йорк. – И все же, признаюсь, я удивлен. Во-первых, тем, что она тебя не любит, а во-вторых, тем, что ты не любишь ее. Вы оба молоды, красивы, у обоих в достатке и ума, и характера. Что же помешало вам договориться?

– Мы никогда не понимали друг друга и не сумели бы понять. Могли восхищаться друг другом на расстоянии, однако стоило нам сблизиться, как мы начинали раздражаться. Однажды я сидел в гостиной и наблюдал за мисс Килдар: она расположилась в противоположном углу комнаты в компании своих верных поклонников, с которыми всегда так мила, весела и красноречива. Там находились и вы с мистером Хелстоуном. Тогда я видел ее во всем блеске красоты и естественности, прелестную, как никогда. В то мгновение она казалась мне изумительно красивой – она действительно восхитительна, когда ее настроение под стать роскошному наряду. Я подошел поближе, полагая, что наше знакомство дает мне на это право. Присоединился к компании, привлек взгляд мисс Килдар и вскоре завладел ее вниманием. Мы разговорились, а остальные, видимо, решив, что ко мне относятся с особой благосклонностью, постепенно отошли и оставили нас одних. Думаете, мы обрадовались? Отвечу за себя: нет! С ней наедине я всегда чувствовал некую скованность, мрачнел и смущался. Мы говорили о делах и политике, и наши души ни разу не раскрылись в дружеской близости, а беседа не текла легко и свободно. Даже если мы и откровенничали, то это касалось дел торговых, отнюдь не сердечных. Ничто не пробуждало во мне теплых и нежных чувств, не заставляло стать благороднее и лучше. Мисс Килдар будоражила мой ум, обостряла проницательность, но не тревожила сердце и не горячила кровь. Причина вполне понятна: во мне нет того, что заставило бы ее полюбить меня.

– Все это весьма странно, дружище, – заметил Йорк. – Я бы посмеялся над тобой и над твоей глупой утонченностью, но раз уж ночь темна и мы на дороге совсем одни, я лучше расскажу тебе историю из своей жизни – вспомнил, пока слушал тебя. Двадцать пять лет назад я добивался любви одной прекрасной женщины, да только впустую. Она меня не полюбила. Я не сумел подобрать ключ к ее сердцу: для меня она осталась неприступной стеной без окон, без дверей.

– Но ведь вы-то любили ее, Йорк! Вы боготворили Мэри Кейв. Кроме того, вели себя как мужчина, а не как охотник за приданым.

– Да, я действительно ее любил. Тогда она была прекрасна, как луна, которой сегодня не видно. В наше время таких красавиц уж нет. Может, мисс Хелстоун еще чем-то на нее похожа, а больше никто.

– Кто на нее похож?

– Племянница этого чернорясного деспота – тихая изящная Каролина Хелстоун. В церкви я часто надевал очки, чтобы получше разглядеть эту девочку. У нее такие кроткие голубые глаза с длиннющими ресницами! Бывало, сидит в тени, неподвижная и бледная, и нет-нет да и задремлет от жары и духоты к концу проповеди – ну прямо статуя Кановы[120], не отличишь!

– Мэри Кейв тоже была такой?

– Да, только великолепнее. В ней не было ничего грубого, приземленного. Даже удивляло, что у нее нет ни крыльев, ни венца. Величавый кроткий ангел, вот какова была моя Мэри!

– Вы не смогли добиться ее любви?

– Нет, хоть я и старался изо всех сил, даже стоял на коленях, взывая к Небесам о помощи.

– Мэри Кейв была вовсе не такой, какой вы ее представляете, Йорк. Я видел ее портрет в доме Хелстоуна. Она не ангел, а просто красивая женщина с правильными чертами, довольно сдержанная и молчаливая. На мой вкус, она слишком бела и безжизненна. Впрочем, если предположить, что в жизни она выглядела лучше, чем…

– Роберт! Вот сейчас я бы вышиб тебя из седла! Однако сдержусь. Разум подсказывает мне, что ты прав, а я нет. Понятно, что чувство, которое я до сих пор испытываю, лишь остаток заблуждения. Если бы мисс Кейв обладала умом или сердцем, она бы не осталась ко мне равнодушна и не предпочла бы этого краснорожего тирана.

– Представьте, Йорк, что она образованная женщина (хотя в те дни не принято было давать женщинам образование); вообразите, что у нее самобытный, глубокий ум, тяга к знаниям, которую она с бесхитростным восторгом утоляет в беседах с вами, когда вы сидите с ней рядом, ее богатая речь, полная живости, изящества, оригинальных образов и неподдельного интереса, льется легко и свободно. Когда вы намеренно или случайно оказываетесь с ней рядом, на вас в то же мгновение нисходят спокойствие и благодать. Одного взгляда на ее кроткое лицо, одной мысли о ней достаточно, чтобы вы забыли о тревогах и заботах, ощутили тепло, и низменная губительная расчетливость сменилась в вашей душе нежной привязанностью, любовью к семейному очагу, бескорыстным желанием беречь ее и лелеять. Представьте, что всякий раз, когда вам выпадает счастье держать хрупкую ручку Мэри в своей ладони, она трепещет, словно теплая, вынутая из гнезда птичка. Она пытается стать незаметной, когда вы входите в комнату, но если вы ее уже заметили, встречает вас самой приветливой улыбкой, какая только может озарить прекрасное невинное лицо, и отводит глаза лишь потому, что их искренний взгляд может ее выдать. В общем, вообразите, что ваша Мэри не холодна, а робка, не безучастна, а впечатлительна, не пуста, а невинна, не жеманна, а чиста; вообразите все это и ответьте: отказались бы вы от нее ради приданого другой женщины?

Мистер Йорк приподнял шляпу и вытер лоб платком.

– А вот и луна появилась, – произнес он, указывая хлыстом через пустошь. – Вон она, выплывает из тумана, и сердито смотрит на нас, словно чудной красный глаз. Ну уж если эта луна серебряная, значит, лоб старины Хелстоуна бел как снег. Чего это она повисла над Рашеджем и глядит на нас так хмуро и злобно?

– Йорк, если бы Мэри любила вас молчаливо и преданно, чистой, но пылкой любовью – так, как вам бы хотелось, чтобы вас любила жена, – вы бы покинули Мэри?

– Роберт! – воскликнул Йорк.

Он поднял руку, но сдержался и, помолчав, произнес:

– Послушай, Роберт, этот мир странно устроен, а люди состоят из еще более странных элементов, чем те, что перебродили в котле первородного хаоса. Я мог бы поклясться во весь голос – так громко, что браконьеры примут эту клятву за уханье выпи на Билберрийском болоте, – я мог бы заверить тебя, что в этом случае только смерть разлучила бы меня с Мэри. Но я прожил на свете пятьдесят пять лет, хорошо изучил человеческую натуру и должен открыть тебе горькую правду: скорее всего, если бы Мэри любила, а не высмеивала меня, если бы я был уверен в ее чувствах и постоянстве, если бы меня не терзали сомнения и если бы я не претерпевал унижений, тогда… – Он тяжело уронил руку на седло. – Вполне вероятно, что и тогда бы я покинул Мэри!

Некоторое время они молча ехали рядом. Никто не проронил ни слова, пока Рашедж не остался позади. Над лиловым краем пустоши засветились огоньки Брайерфилда. Роберт, который был моложе спутника, и воспоминания занимали его меньше, заговорил первым:

– Я верю, и с каждым днем все сильнее, что в этом мире нет ничего стоящего: ни принципов, ни убеждений, – если только они не родились в очистительном пламени или в укрепляющей борьбе с опасностью. Мы ошибаемся, падаем, нас унижают, зато после этого становимся осторожнее. Мы жадно упиваемся ядом из позолоченной чаши порока или вкушаем его из нищенской сумы алчности. Ослабеваем, опускаемся, все доброе в нас восстает против нас самих, наша душа горько протестует против тела; идет настоящая внутренняя война, и если душа достаточно сильна, она побеждает и становится владычицей.

– Что ты теперь собираешься делать, Роберт? Каковы твои планы?

– Я не буду говорить о своих личных планах, тем более что это нетрудно: сейчас у меня их нет. В моем положении человеку не пристало думать о личной жизни: я весь в долгах. Что касается моей деловой жизни, то здесь мои планы слегка изменились. В Бирмингеме я ознакомился с действительным положением вещей, разобрался в причине нынешних беспорядков в стране. Тем же я занимался и в Лондоне. Там меня никто не знает, и я мог бродить где хочу и общаться с кем пожелаю. Я бывал там, где люди нуждаются в еде, одежде и топливе, встречал несчастных, живущих без работы и без надежды на лучшее. Я видел, как те, кто от природы добр и возвышен, вынуждены существовать среди ужасных лишений, терзаемые отчаянием. Я наблюдал других, более приземленных, – лишенные воспитания, они не испытывают ничего, кроме животных инстинктов. Будучи не в силах удовлетворить эти низменные желания, они похожи на измученных голодом и жаждой зверей. Я видел то, что послужило уроком моему разуму, и наполнило мою душу новыми чувствами. Я не собираюсь проповедовать снисходительность и сентиментальность, как не проповедовал и раньше, и по-прежнему не выношу тщеславие и строптивость. Если придется, я вновь сражусь с толпой мятежников и буду неутомимо преследовать их беглых вожаков, пока они не понесут заслуженного наказания. Однако теперь я буду делать это ради блага тех, кого они обманывают. Я понял, Йорк, что нельзя смотреть на жизнь однобоко и предвзято. Есть кое-что поважнее корыстных интересов, осуществления своих планов, даже бесчестящих долгов. Для того чтобы уважать самого себя, человек должен знать, что поступает справедливо со своими ближними. До тех пор, пока не стану внимательнее к невежеству и людским страданиям, я буду презирать себя за несправедливость. Что такое? – спросил он, обращаясь к коню, который услышал журчание воды и свернул туда, где лунный луч играл в хрустальном омуте ручья. – Поезжайте, Йорк! – крикнул Мур. – Я должен напоить коня.

Йорк медленно двинулся вперед, пытаясь различить среди многочисленных светящихся вдали точек огни Брайрменса. Стилброская пустошь осталась позади, по обеим сторонам дороги теперь тянулись зеленые насаждения. Внизу лежала густонаселенная долина. Путники почти добрались до дома.

Они уже миновали безлюдную, поросшую вереском местность, и мистер Йорк заметил за стеной чью-то шляпу и услышал голос. Однако прозвучавшие в тишине слова были весьма необычны:

– Когда нечестивец погибнет, раздастся вопль. – Как проносится и исчезает вихрь, так и грешник исчезнет с лица земли. Пусть ужас поглотит его словно пучина вод, да разверзнутся перед ним бездны ада! Пусть умрет он в неведении!

Яркая вспышка и громкий треск разорвали тишину ночи. Еще не успев оглянуться, Йорк уже знал, что четверо осужденных в Бирмингеме отомщены.

Глава 31. Дядя и племянница

Итак, все решено. Знал это сэр Филипп Наннели, знала Шерли, узнал, разумеется, и мистер Симпсон. Жребий был брошен в тот вечер, когда обитатели поместья имели честь отужинать с семейством Наннели.

Баронету пришлось действовать решительнее обычного – так уж сложились обстоятельства. Началось все с того, что мисс Килдар за ужином была необычайно задумчива и печальна, и столь непривычный для нее образ затронул чувствительную, поэтическую струнку в душе сэра Филиппа. В голове сам собой начал складываться сонет, а пока строки сплетались, одна из сестер сэра Филиппа убедила даму, похитившую его сердце, сесть за фортепиано и исполнить балладу. Не просто балладу – одну из его собственных, причем самую душевную, трогательную, ту, что не пришлось вымучивать, пожалуй, лучшую из всего многострадального творчества.

Случилось так, что за минуту до этого Шерли взглянула в окно и увидела бурную лунную ночь; ветер гнул старые одинокие деревья: могучие развесистые дубы и горделивые высокие буки. До слуха ее донесся приглушенный шорох леса, а перед глазами промчались облака, затмевая яркую луну. От окна Шерли отвернулась растроганной и взволнованной, если не сказать более – потрясенной и вдохновленной.

И вот, как просили, она запела. Балладу о любви – той самой, вечной, неустрашимой в беде, непоколебимой в горе, незыблемой в нищете. Слова, сами по себе бесхитростные и нежные, были положены на красивый старинный мотив. При простом декларировании, возможно, стихам не хватило бы изысканности, однако в хорошем исполнении песня звучала прелестно. А постаралась Шерли на славу. В самые чувственные строки она вдохнула мягкость, в страстные добавила силы. В тот вечер голос ее был особенно звучен и выразителен. Она впечатлила всех присутствующих, а одного из них совершенным образом очаровала.

Встав из-за фортепиано, Шерли отошла к камину и присела на пуф. Вокруг столпились на удивление молчаливые дамы. И мисс Симпсон, и мисс Наннели глядели на нее, как домашние индюшки на ибиса, цаплю или еще какое диковинное создание. С чего бы птице – и так петь? Они никогда так не поют. А пристало ли вообще петь с таким чувством, с таким своеобразием? Нет-нет, только не благовоспитанным пансионеркам! Это слишком необычно, странно!

Шерли решительно осудили. Даже старая леди Наннели смерила ее холодным взглядом из кресла у камина, всем своим видом будто провозглашая: «Эта особа не ровня мне или моим дочерям. Я не желаю ее видеть супругой моего сына».

Сын ее этот взгляд заметил и, правильно истолковав, встревожился. То, к чему он так стремится, в любой момент может ускользнуть из рук. Надо спешить!

В комнате, где они сидели, прежде располагалась картинная галерея. Отец сэра Филиппа – сэр Монктон – превратил ее в салон, однако она так и осталась темной и необжитой. Под окном имелась ниша, где стояли диван, столик и затейливый секретер, образуя укромный уголок. Там можно было уединиться для беседы, и окружающие не услышали бы ни слова, если не говорить чересчур громко.

Своих сестер сэр Филипп попросил спеть дуэтом. Девицам Симпсон тоже подыскал занятие. Старшие дамы увлеклись беседой. Что до мисс Шерли, то в этот момент она удачно встала, чтобы рассмотреть картины поближе. Сэр Филипп тут же припомнил историю одной из своих прабабок – темноволосой красавицы, похожей на южный цветок, – и вдохновенно принялся рассказывать о ней гостье.

В секретере хранились кое-какие безделушки, оставшиеся от прабабки на память, и когда Шерли подошла взглянуть на молитвенник и четки, лежавшие в инкрустированном ящике, сэр Филипп последовал за ней, и пока обе мисс Наннели выводили визгливые рулады, начисто лишенные страсти и красоты, он подался ближе и шепнул на ухо Шерли пару фраз. Та застыла, словно бы шепот этот был заклинанием, обратившим ее в камень, однако в следующее мгновение подняла голову и что-то ответила, после чего они с баронетом разошлись в разные стороны. Мисс Килдар вернулась к камину, сэр Филипп же, посмотрев ей вслед, направился к сестрам.

Единственным, кто заметил эту сцену, был мистер Симпсон – разумеется, он не мог упустить племянницу из виду! Джентльмен сразу пришел к вполне ожидаемому выводу. Будь он столь же умен, сколь наблюдателен, и столь хитер, как любопытен, то обратил бы внимание на недовольную гримасу сэра Филиппа и понял бы свою ошибку. Однако мистер Симпсон по натуре отличался излишним самодовольством и торопливостью, и потому вернулся домой, петухом раздуваясь от гордости.

Хранить секреты он, естественно, не умел и, сделав открытие, не мог удержаться от болтовни. На следующее утро мистер Симпсон под надуманным предлогом пригласил к себе воспитателя сына и напыщенно провозгласил, что настало время готовиться к отъезду обратно на юг, поскольку важные дела, которые так долго удерживали его, мистера Симпсона, в Йоркшире, близки к удачному завершению. Тяжкие усилия, стоившие немалых тревог, вот-вот увенчаются успехом, и семейство вскоре обзаведется новыми родственными связями.

– Вы о сэре Филиппе Наннели? – догадался Луи Мур.

Вместо ответа мистер Симпсон взял щепотку табака и визгливо хихикнул, но тут же спохватился, вновь принял надменный вид и велел наставнику заняться делом.

Следующие несколько дней мистер Симпсон радовался как дитя, и все же тревога снедала его, отчего ходил он с видом курицы в раскаленном горжете, беспрестанно выглядывал в окно и вслушивался, не стучат ли колеса экипажа, от любого шороха вздрагивал пуще жены Синей Бороды. Он не мог дождаться, когда последует официальное предложение руки и сердца, к нему обратятся за советом, настанет время послать за поверенными, обсудить брачный договор и занять себя прочими восхитительными хлопотами.

И вот наконец прибыло письмо со знакомым гербом на печати. Мистер Симпсон самолично вручил его мисс Килдар. Увы, он не видел, как было распечатано послание, потому что Шерли сразу скрылась у себя в комнате; не видел он и ответа (который она сочиняла долго, невыносимо долго, до самого конца дня). Не утерпев, мистер Симпсон поинтересовался, ответила ли она, однако Шерли лишь коротко отозвалась: «Да».

И снова пришлось ждать молча, не рискуя заговорить, поскольку у Шерли сделался очень странный вид; под ее взглядом, непостижимым, жутким, как зловещее знамение на пиру Валтасара, мистер Симпсон не смел и рта раскрыть. Он порывался несколько раз послать за своим пророком Даниилом – то есть Луи Муром – и попросить его об истолковании, но, увы, достоинство почтенного джентльмена всячески восставало против подобной фамильярности. Впрочем, и сам Даниил впустую ломал голову, словно глупый школяр, позабывший напрочь грамматику и заплутавший в словарях.

Измучившись, мистер Симпсон решил скоротать время у приятеля в Уолден-Холле, однако вернулся прежде ожидаемого – все семейство, включая мисс Килдар, еще сидело в дубовой гостиной. Он обратился к племяннице и попросил пройти с ним в другую комнату для «деликатной беседы». Та встала, ничему не удивляясь и не задавая вопросов.

– Как скажете, сэр, – произнесла Шерли с решимостью человека, которому только что сообщили, что вот-вот прибудет зубной врач, чтобы извлечь коренной зуб, уже месяц доставляющий невыносимую боль. Она оставила шитье с наперстком у окна и последовала за дядей.

В соседней комнате они заняли кресла друг против друга.

– Я был в Уолден-Холле, – начал мистер Симпсон и многозначительно замолчал.

Мисс Килдар разглядывала бело-зеленый ковер. Дядюшка ни о чем не спрашивал, поэтому отвечать не требовалось.

– Я узнал об одном весьма удивительном обстоятельстве.

Подперев щеку указательным пальцем, Шерли молча ждала подробностей.

– Оказывается, поместье Наннели опустело, семейство вернулось в графство. А вместе с матерью и сестрами уехал и баронет… уехал и сэр Филипп!

– Надо же, – промолвила Шерли.

– Позвольте спросить, для вас эта новость столь же неожиданна, как для меня?

– Нет, сэр.

– Однако для вас это новость?

– Да, сэр.

– Я хочу сказать… Нет, я настаиваю… – Мистер Симпсон заерзал в кресле, от коротких и вполне понятных фраз перейдя к обычной для себя замысловато-путаной и грубоватой манере изъясняться: – Я требую объяснений! Вам так легко не отделаться! Я добьюсь, чтобы вы меня выслушали. Будет по-моему! И вы дадите мне простой и ясный ответ! Вы должны ответить на все мои вопросы. Никаких шуток. Не позволю!

Шерли молчала.

– До чего странно… Уму непостижимо, невероятно… Невообразимо! Я-то думал, все давно улажено, да и как иначе?.. И вот – они уезжают!

– Полагаю, сэр, они в своем праве.

– Сэр Филипп тоже уехал! – выпалил мистер Симпсон.

Шерли вскинула брови.

– Что ж, bon voyage![121]

– Нет, так не пойдет!

Мистер Симпсон придвинул было кресло, но тут же снова отодвинулся с видом крайне разгневанным и в то же время беспомощным.

– Полно, дядюшка, не стоит, – примирительно произнесла Шерли. – Не надо сердиться, иначе беседа ни к чему не приведет. Задавайте свои вопросы. Я не меньше вас желаю объясниться. Обещаю говорить только правду.

– Я хочу… я требую ответить, мисс Килдар: сэр Филипп просил вашей руки?

– Да.

– И вы так легко признаетесь?

– Конечно. Однако прошу, продолжайте. Считайте этот вопрос решенным.

– Он просил вашей руки в тот вечер, когда мы ужинали в поместье?

– Достаточно того, что он сделал мне предложение. Спрашивайте дальше.

– Он сделал его в том зале… бывшей картинной галерее, которую сэр Монктон переделал в гостиную?

Тишина.

– Вы уединились там в уголке. Я видел! Моя проницательность меня не обманула, никогда не обманывала… А потом вы получили письмо. О чем шла речь? Что за письмо?

– Неважно.

– Так-то, мэм, вы со мной разговариваете?

Шерли постукивала ногой по ковру.

– Сидите, значит, молчите… А кто обещал говорить правду?

– Кроме правды, я ничего более и не говорю. Прошу, продолжайте.

– Я хотел бы взглянуть на это письмо.

– Увы, невозможно.

– Я должен его увидеть, и я увижу! Я ваш опекун!

– Я уже достигла совершеннолетия, у меня более нет опекуна.

– Неблагодарная! Я воспитывал вас как родную дочь…

– Прошу, дядюшка, давайте не отклоняться от темы. Будем мыслить здраво. Поверьте, я тоже не хочу сердиться, но вы ведь знаете, что, если вывести меня из себя, я могу в сердцах наговорить всякого. Итак, вы спросили, предлагал ли сэр Филипп мне руку и сердце. Я вам ответила. Что еще вы хотите знать?

– Я желаю знать, что именно вы ему ответили. И я это выясню!

– Разумеется, у вас есть на то полное право. Я ему отказала.

– Отказала! Вы… вы, Шерли Килдар, отказали сэру Филиппу Наннели?

– Да.

Бедный дядя вскочил с кресла и заметался по комнате.

– Вот как, значит! Вот как, да?

– По правде говоря, дядя, мне жаль, что вас это огорчает.

Есть люди, которых чужое раскаяние не трогает. Вместо того чтобы смилостивиться и унять свой гнев, они бушуют еще сильнее. Из таких людей был и мистер Симпсон.

– Огорчает – меня? А мне-то какое дело? Какой у меня интерес? Еще скажите, я искал личной выгоды!

– Многие люди ищут выгоды, в этом нет ничего дурного.

– И она говорит мне это прямо в лицо! Я взрастил ее как родную дочь, а она обвиняет меня в дурных намерениях!

– Про дурные намерения я ничего не говорила.

– Еще и отнекивается. Беспринципная вы особа!

– Дядя, вы меня утомляете. Позвольте уйти.

– Вы не уйдете! Нет, пока я не получу все ответы! Каковы ваши намерения, мисс Килдар?

– Относительно чего?

– Замужества!

– Жить спокойно и делать все, что пожелаю.

– «Что пожелаю», значит? Эти слова возмутительны! И непристойны!

– Мистер Симпсон, попрошу воздержаться от оскорблений. Вы знаете, этого я не потерплю.

– Вы слишком много читаете по-французски. Ваш ум отравлен французскими романами. Вы заразились французской беспечностью!

– Вы ступаете на опасную дорогу, дядя. Остерегитесь!

– Рано или поздно все закончится позором! Я давно это предвидел.

– Хотите сказать, сэр, что причиной позора стану я?

– Да! Вы же сами говорите, что будете поступать, как вам взбредет в голову. Для вас нет правил, границ…

– Что за вздор? Причем наипошлейший.

– Вы намерены бросить вызов приличиям, попрать нравственные устои!

– Дядя, вы меня утомили…

– И все ж, мисс, ответьте: отчего вы отказали сэру Филиппу?

– Наконец-то хоть один разумный вопрос! Буду рада объяснить. Сэр Филипп для меня слишком юный. Я вижу в нем скорее дитя, нежели мужа. Кроме того, все его родственники – особенно мать – были бы недовольны нашей женитьбой и устроили бы скандал. В глазах общества я не ровня сэру Филиппу.

– И это все?

– Мы по-разному смотрим на жизнь.

– Более любезного джентльмена не сыскать!

– Да, он любезен, уступчив, достоин восхищения. Однако ему не стать моим властителем, ни в каком смысле. Я не возьмусь устраивать его счастье. Ни за какие блага. Я не могу принять руки, неспособной меня удержать.

– Вы только что утверждали, будто желаете распоряжаться жизнью по своему усмотрению. До чего же вы переменчивы.

– Если я когда-нибудь дам клятву повиноваться супругу, то должна быть уверена, что слово свое сдержу. А юноше вроде сэра Филиппа со мной не справиться. Да он и не станет мне приказывать, скорее сам будет ждать моих наставлений и советов. Это мне придется направлять его, к чему у меня нет ни малейшего желания.

– Покорять, властвовать и править – разве не любимейшее ваше занятие?

– Возможно, с дядей, но не с супругом.

– А есть различие?

– Хоть и слабое, но есть. Я совершенно уверена: если мой будущий супруг захочет жить в согласии, он должен знать, как совладать со мной.

– Желаю вам найти настоящего тирана!

– Тирану со мной не прожить и часу. Я взбунтуюсь, сбегу, выставлю его прочь.

– Какой у вас сумбур в мыслях – просто голова идет кругом.

– Да, я заметила, что мои рассуждения вам непонятны.

– Вы говорите, сэр Филипп слишком молод. Ему же двадцать два года.

– Моему супругу должно быть за тридцать, а душой – не менее сорока.

– Что ж, выбирайте себе старика: седого, а еще лучше плешивого!

– Нет, благодарю.

– Тогда можете найти влюбленного дурачка, пусть держится за вашу юбку.

– Я могла бы поступить так с бедным юношей, но душа моя просит не этого. Я же сказала, мне нужен властитель: тот, кто одним своим присутствием заставит меня становиться лучше; тот, кто смирит мой непокорный нрав, кто добрым словом вознаградит меня, а неодобрением – накажет; человек, которого я обязана буду полюбить и, быть может, даже бояться.

– И чем же вам не угодил сэр Филипп? Он баронет, человек высокого положения, богатый, со связями, не чета вам. А если вы о талантах – так он еще и поэт, сочиняет дивные стихи, чего вам при всем вашем уме не дано.

– Никакие стихотворные таланты, титулы, происхождение и деньги не добавят душевной силы, о которой я говорю. Все это легче воздуха, а мне нужна крепкая опора. Будь сэр Филипп рассудительнее, серьезнее, расчетливее, я, может, отнеслась бы к нему с большей благосклонностью.

– Вы с Генри ведь бредите стихами. Еще девчонкой вы вспыхивали как трут от каждой рифмы.

– Дядя, на всем белом свете нет ничего прекраснее поэзии!

– Вот и выходите замуж за поэта, ради всего святого!

– Я согласна – только укажите мне его.

– Сэр Филипп!

– Из него такой же поэт, как из вас.

– Что за глупости вы говорите?

– Верно, дядя, давайте сменим тему… Не надо спорить, сердиться ни к чему.

– Сердиться, мисс Килдар! Позвольте-ка узнать, кто же из нас сердится?

– Совершенно точно не я.

– Хотите сказать, что я? Какая дерзость!

– Да, дядя, вы вот-вот выйдете из себя, если будете в том же тоне продолжать разговор.

– Вот! Вот о чем я и говорю! Вы с вашим языком и святого из себя выведете!

– Не исключено.

– Что за легкомыслие, юная леди! Вы надо мною смеетесь? Нет, дело тут нечисто, я это ясно вижу и намерен разобраться до конца… Вы только что с непристойной для ваших лет откровенностью описали, каким видите своего супруга. Вероятно, данный образ списан со вполне определенного мужчины?

Шерли открыла рот – и вдруг залилась густым румянцем.

– Я требую ответить! – воскликнул мистер Симпсон и, заметив ее смущение, воспрянул духом.

– Это исторический образ, списанный с нескольких оригиналов.

– Даже нескольких! Боже милостивый…

– Я влюблялась много раз…

– Какой цинизм.

– В героев разных эпох…

– Ну же, не молчите.

– В философов…

– Ох, она безумная!

– Не нужно так кричать, дядя, вы напугаете тетушку.

– Бедная ваша тетка, с такой-то племянницей…

– Однажды я полюбила Сократа.

– Что за шутки, мисс?

– Восхищалась Фемистоклом[122], Леонидом[123], Эпаминондасом[124]…

– Мисс Килдар!..

– Пропустим несколько веков. Вашингтон был зауряден лицом, но тоже мне нравился. Впрочем, лучше поговорим о нынешних временах.

– О, наконец-то о нынешних!

– Забудем о школьных фантазиях и обратимся к живым героям.

– Вот именно – живым! Вам не отвертеться.

– Пора признать вслух, пред чьим алтарем я преклонила колени, какому идолу нынче молюсь в душе.

– Поспешите, мисс, время к обеду, а без исповеди я вас все равно не пущу.

– Да, верно, мне нужно исповедаться. В сердце у меня немало тайн, и я должна их раскрыть. Жаль только, вам, а не мистеру Хелстоуну, он выказал бы мне больше сочувствия.

– Юная леди, в подобном вопросе важнее здравый смысл и рассудительность, чем сочувствие и прочие сантименты. Хотите сказать, ваш возлюбленный – мистер Хелстоун?

– Не совсем, хотя, надо признать, вы весьма близки к догадке…

– Я желаю знать имя. Извольте сказать!

– Они действительно очень похожи, но не лицом. Оба, подобно соколу, строги и решительны… Однако мой герой более величественный, ум его глубже морской пучины, терпение крепче гранита, а воля подобна неумолимому шквалу.

– Что за вздор из дамских книжек?

– Осмелюсь добавить: порой он резче клинка и угрюмей голодного ворона.

– Мисс Килдар, отвечайте: этот человек живет в Брайрфилде? Ну же!

– Дядя, я собираюсь назвать вам его имя, оно готово сорваться с языка…

– Говорите же, дитя мое!

– Как артистично вы это сказали: «Говорите же, дитя мое!» Так вот, Англия осыпала этого человека проклятиями, но когда-нибудь встретит овациями. Он не склонил головы под руганью, не возгордится и от похвалы.

– Я же говорил, она безумная…

– Страна наша будет постоянно менять о нем мнение, он же никогда не изменит своему долгу. Ну же, дядя, не обижайтесь, я скажу вам его имя.

– Говорите, не то я…

– Слушайте же! Его зовут Артур Уэлсли, лорд Веллингтон.

Мистер Симпсон взвился в бешенстве и выскочил из комнаты, однако сразу вернулся, захлопнул за собой дверь и упал в кресло.

– Леди, скажите мне одно… Вы способны, следуя этим убеждениям, выйти замуж за человека без средств и много ниже вас по положению?

– Ниже меня? Никогда!

– А за бедняка, значит, согласны? – истошно взвизгнул мистер Симпсон.

– Кто дал вам право задавать такой вопрос?

– Отвечайте немедленно! Я настаиваю!

– Так вы ничего не добьетесь.

– Я не желаю, чтобы честь моей семьи оказалась под угрозой.

– Похвальное желание, постарайтесь его исполнить.

– Это зависит от вас.

– Вряд ли, сэр, я ведь не из вашей семьи.

– Вы от нас отрекаетесь?

– Я отвергаю ваш деспотизм.

– Мисс Килдар, за кого вы выйдете замуж?!

– Не за мистера Сэма Уинна, потому что его я презираю, и не за сэра Филиппа Наннели, потому что к нему я питаю лишь уважение.

– Кто у вас на примете?

– Четыре отвергнутых жениха.

– Какое упрямство! Кто так дурно на вас влияет?

– Что за старушечьи сплетни? «Дурно влияет»! Мне тошно слышать подобные глупости.

– Как вы себя ведете… Словно вы вовсе и не юная леди.

– Я в тысячу раз лучше – честная женщина, и требую, чтобы со мной говорили как должно!

– А известно ли вам… – Мистер Симпсон подался вперед и заговорил, выделяя каждое слово: – Известно ли вам, что вся округа судачит о вас и вашем обанкротившемся арендаторе, этом иностранце Муре?

– Неужели?

– Да. Ваше имя не сходит с чужих уст.

– Что ж, оно оказывает честь этим устам. Может, даже облагородит их.

– Значит, Мур так дурно на вас влияет?

– Уж лучше он, чем те, кого вы мне сватаете.

– Это за него вы собрались замуж?

– Мур хорош собой. Мужествен и суров.

– Фламандский плут! Проходимец и торгаш!

– Он талантлив, решителен и отважен. В душе истинный властитель.

– Только послушайте: она осыпает его похвалой! Ни капли не таясь. Ни стыда, ни страха!

– А имя Мура только так и должно произносить: без страха и стыда. Муры слишком честны и отважны.

– Я же говорил: безумная!

– Вы сами насмехались надо мной. Вы досаждали мне, пока не вывели из себя.

– Этот ваш Мур – братец воспитателя. И вы позволите гувернеру, почти прислуге, называть вас сестрой?

Глаза у Шерли вдруг вспыхнули ярче пламени.

– Ни за что! Ни за какие блага на всем белом свете.

– Вы ведь не можете отделить мужа от его семьи.

– И что?

– А то, что Луи Мур станет вам братом!

– Мистер Симпсон, я по горло сыта вашими глупостями. Довольно. Вы мыслите иначе, чем я, и от жизни ждете иного. Мы поклоняемся разным богам, глядим на мир с разных сторон и подходим к нему с разными мерками. По-моему, мы даже говорим на разных языках. Давайте на этом завершим беседу. – Впрочем, Шерли наперекор себе тут же продолжила с жаром: – Не подумайте, я вовсе не питаю к вам ненависти: вы хороший человек и относитесь ко мне с добром, – однако нам с вами друг друга никогда не понять и не прийти к согласию. Вы досаждаете мне своей тиранией, изводите придирками, злите по мелочам. Что до ваших бесполезных устоев, ограниченных правил, предубеждений, стремлений и догматов, то держите их при себе. Или отдайте в жертву божеству, которому поклоняетесь, а меня оставьте в покое. Не желаю иметь с ними ничего общего. Я иду иным путем и живу другой верой и надеждой.

– Другой верой, значит? Так и думал: она еще и вероотступница!

– Да, вашей религии я никогда не приму и в вашего бога не уверую.

– Не уверует… не уверует в самого Господа Бога!

– Ваш бог, сэр, – светское общество. Это вы в моих глазах пусть не отступник, но идолопоклонник. Знаю, идолам вы поклоняетесь по невежеству, однако в любом случае вы слишком суеверны. Ваше божество, сэр, ваш грозный Баал, рыбохвостый Дагон, для меня не более чем демон. Это вы и все прочие усадили его на престол, возложили корону, вручили скипетр. Взгляните только, как ужасно он правит миром! Взять его излюбленное занятие – устраивать браки. Он связывает воедино юных и старых, сильных и немощных. Протягивает длань Мезенцию[125] и поднимает мертвецов из могилы. В его царстве злоба есть затаенная ненависть, нелюбовь – глубочайшее отвращение, а изъян – страшнейший порок. В его владениях родители, не знавшие любви, растят никому не нужных детей; младенцы с первых же дней вместо материнского молока питаются ложью, а вместо воздуха дышат отчаянием. Ваш бог устраивает королевские свадьбы – и взгляните только на нынешние династии! Попробуйте разобраться в родственных связях испанской аристократии. Ваш бог – французский Гименей, и во что он превратил семейную жизнь французов? Все окружение вашего божка обречено на гибель; стоит его скипетру чего-нибудь коснуться, и оно гниет и мельчает. Ваш бог – не более чем смерть под личиной!

– Ужасные слова! Не смейте больше разговаривать с моими дочерями, мисс Килдар, ваша близость для них опасна. Если бы я только знал прежде… Думал, вы просто бестолковы, но нет! Поверить не могу…

– Надеюсь, сэр, теперь вы осознали, что нет смысла устраивать мою судьбу? Все равно что сеять ветер и пожинать бурю. Я смахну паутину ваших замыслов и пойду своей дорогой. Решение мое твердо, и вам меня не сломить. Свою руку я отдам лишь по велению сердца и совести. Уясните это наконец.

Мистер Симпсон ее не слушал: озадаченно бормотал под нос, повторяя снова и снова:

– Что за отвратительные речи… Никто еще не осмеливался со мной так говорить. Никто – за всю мою жизнь!

– Кажется, вы немного не в себе, дядюшка. Думаю, вам лучше уйти – или это сделаю я.

Мистер Симпсон вскочил.

– Да, нужно уезжать, немедленно. Сей же час!

– Не торопите тетушку и кузин, дайте им время собраться.

– Хватит разговоров, она больна.

Он зашагал к двери, но вернулся за носовым платком. Уронил табакерку, высыпав ее содержимое на ковер. Снова ринулся к дверям, однако запнулся о лежащего на коврике пса, едва не упав, и в порыве гнева осыпал проклятиями Варвара, а заодно и его хозяйку.

– Бедный мистер Симпсон… Он не только малодушен, но еще и груб, – тихо промолвила Шерли и добавила, опуская голову на спинку кресла: – До чего же я устала…

Человек, вошедший в комнату через четверть часа, застал Шерли крепко спящей. В минуты волнений она часто прибегала к подобному средству успокоения, и сон всегда приходил по ее зову. Гость замер на пороге и тихо позвал:

– Мисс Килдар!

Шерли не вздрогнула и даже не проснулась, лишь повернула голову, не открывая глаз, так что стал виден ее профиль, прежде скрытый за рукой. Лицо было умиротворенным и румяным, на губах играла легкая улыбка, но на ресницах дрожала влага. Шерли плакала во сне или, может, перед тем как заснуть, обиженная последней грубой репликой мистера Симпсона. Ни один мужчина и уж тем более женщина, как бы сильны они ни были, не способны стерпеть несправедливое оскорбление. Порой клевета или бранное слово, даже услышанное из уст глупца, больно ранит беззащитную душу. Шерли нынче походила на ребенка, наказанного за шалости, но прощенного, обласканного и уложенного спать.

– Мисс Килдар… – вновь позвал вошедший.

Она проснулась, подняла голову и увидела возле себя Луи Мура. Он стоял, соблюдая приличия, в двух-трех шагах от ее кресла.

– Мистер Мур! Я испугалась: вдруг это вновь мой дядя. Мы немного повздорили.

– Мистеру Симпсону не стоило вам досаждать. Разве он не видит, что вы еще не вполне окрепли?

– Он считает меня здоровой. И при нем я не плакала.

– Он намеревается покинуть Филдхед, причем немедля. Отдает распоряжения домашним. Заходил в классную комнату, говорил необычайно зло. Похоже, ваш спор вывел его из себя.

– Вы с Генри тоже уедете?

– Полагаю, что да, хотя изъяснялся мистер Симпсон весьма путано, я мало что понял из его слов. Впрочем, завтра все может перемениться. Он в том расположении духа, когда настрой готов иссякнуть в любой момент; едва ли его решимости хватит еще на два часа. Скорее всего повременит с отъездом. Когда мистер Симпсон вошел ко мне, я читал письмо от мистера Йорка, был очень занят, поэтому резко перебил его, чем, конечно же, возмутил еще больше. Впрочем, неважно… Вот письмо. Я хочу, чтобы вы его прочитали. Речь о моем брате, Роберте. – Луи Мур внимательно посмотрел на Шерли.

– Рада слышать, что от него есть вести. Он возвращается?

– Да. Уже в Йоркшире. Мистер Йорк ездил вчера в Стилбро встречать его.

– Мистер Мур… Что-то стряслось?

– Разве? Он в Брайрменсе, я еду к нему.

– Что произошло?

– Вы так побледнели… Жаль, что я вообще об этом заговорил. Все не так плохо. Роберт жив, хотя изрядно пострадал.

– Ох, сэр, это вы очень бледны! Ну же, сядьте рядом.

– Прочитайте письмо сами. Позвольте разверну…

Мисс Килдар быстро просмотрела записку. Мистер Йорк извещал, что прошлой ночью в Роберта Мура стреляли: поразили в спину из-за ограды сада Милдин у подножия Броу. Он ранен, и весьма серьезно, но, кажется, не смертельно. Кто покушался, неизвестно. Убийце удалось сбежать.

«Нет никаких сомнений, нападавшие искали мести, – добавлял в конце мистер Йорк. – Жаль, что Роберт Мур пробудил в людях такую ненависть, но, увы, ничего уже не поделать».

– Он единственный мой брат, – произнес Луи, когда Шерли вернула ему письмо. – Не могу слышать, что какие-то мерзавцы подстерегли его, будто дикого зверя, и подло выстрелили в спину.

– Успокойтесь, верьте в лучшее. Он поправится, иначе и быть не может!

В порыве заботы Шерли легко, почти неощутимо погладила его по ладони, лежавшей на подлокотнике кресла.

– Дайте мне руку, – вдруг сказал Луи Мур. – Хотя бы сейчас, в минуту беды. Позвольте. – И не дожидаясь согласия или отказа, крепко сжал ее пальцы. – Я выезжаю в Брайрменс. А вас попрошу заглянуть к приходскому священнику и рассказать о случившемся Каролине Хелстоун. Будет лучше, если она услышит вести от вас.

– Разумеется, я отправлюсь к ней немедленно! – воскликнула Шерли. – Сказать, что опасности нет?

– Да.

– Вы же сообщите мне последние новости, как только вернетесь?

– Да, а если задержусь, обязательно напишу.

– Не бойтесь доверить мне Каролину. Я и о вашей сестре могу позаботиться, но, наверное, она уже с Робертом?

– Уверен, она выехала к нему в тот же час, как узнала. Что ж… доброго вам дня.

– Держитесь, что бы ни произошло! Я в вас верю!

– Увидим…

Шерли пришлось высвободить пальцы из руки гувернера, а Луи – выпустить ладонь, так уютно лежавшую в его собственной.

«Я думал, мне придется ее утешать, – размышлял он по дороге в Брайрменс. – А это она меня поддержала. Полный сочувствия взгляд, ласковое касание… Легче пуха и разительнее молнии. Сколько раз я мечтал завладеть ее рукой – и вот заполучил на целых пять минут. Наши пальцы теперь знакомы – и обязательно когда-нибудь встретятся вновь!»

Глава 32. Школьник и лесная нимфа

До Брайрменса было ближе, чем до лощины, поэтому мистер Йорк привез своего раненого друга к себе, уложил на лучшую в доме кровать и разместил со всеми удобствами, будто родного сына. Впрочем, иначе и быть не могло. Увидеть, как высокий, горделивый южанин беспомощно валится на пыльную дорогу – мертвенно-бледный, безжизненный, – одного этого хватило бы, чтобы вызвать к несчастной жертве самый живой интерес. Кроме того, мистер Йорк единственный оказался рядом в момент выстрела, более никто не протянул руки помощи, не проявил участия, не стал хлопотать над раненым… Истекающий кровью юноша (а мистер Йорк видел в Роберте Муре исключительно юношу) оказался вдруг на совести приятеля, и совесть эта пробудилась в лучшем ее проявлении. Для человека, который любит власть и умеет ею распоряжаться, нет ничего слаще, чем держать в руках чужую человеческую жизнь, – и потому мистер Йорк проявил искреннее участие к раненому.

Под стать мистеру Йорку была и его угрюмая спутница жизни: событие это пришлось ей по нраву. Какая женщина не ужаснется, когда в дом к ней посреди ночи заносят раненого? Она, пожалуй, сразу закатит истерику… Но только не миссис Йорк! Эта дама в истерику не впадает, разве что когда Джесси отказывается сесть за вязание, предпочитая гулять по саду, или когда Мартин, повздорив с Мэтью, решает бежать в Австралию, подальше от тирании брата. А выстрел у самого ее порога, умирающий в лучшей постели – подобные пустяки лишь приободрят ее, наполнят силой духа, заставят вскинуть голову и воинственно расправить плечи.

Эта дама – из тех, кто может изводить придирками несчастную служанку и при этом героически ухаживать за полным лазаретом чумных, – всегда питала к Муру особую привязанность. Теперь же, когда он, беспомощнее младенца, очутился вдруг на ее попечении, ледяное сердце миссис Йорк и вовсе растаяло. Она окружила его заботой, никого не подпуская. Посмей кто из прислуги или даже дочерей дать несчастному хоть глоток воды, миссис Йорк устраивала нахалке трепку. Поэтому Джесси и Роза немедленно были изгнаны на первый этаж, горничным и вовсе запретили показываться возле спален.

Если бы покушение случилось на ступенях прихода и раненого разместили в доме старого Хелстоуна, ни мистер Йорк, ни его супруга не высказали бы ни капли сочувствия – скорее объявили, что Мур пострадал заслуженно: мол, нечего задирать нос и совать его в чужие дела, – нынче же берегли раненого пуще зеницы ока.

Странно даже, что к нему допускали Луи Мура; более того, гувернеру позволяли сесть на край кровати, взять брата за руку и запечатлеть поцелуй на лбу. Миссис Йорк смирилась с тем, что Луи порой оставался до самого вечера, а однажды даже пригласила его на ночь! Следующим утром она поднялась до рассвета, собственными руками разожгла кухонный очаг, приготовила братьям завтрак и сама же его подала. Величественно кутаясь в необъятный фланелевый халат, миссис Йорк умильно взирала из-под чепца, как они едят, – словно наседка за клюющими цыплятами. Впрочем, в тот же день она выбранила кухарку, дерзнувшую без позволения принести мистеру Муру тарелку каши, и горничную, которая нахально подала Луи сюртук и получила в ответ улыбку, доброе слово и шиллинг в придачу.

На другой день заявились две бледные взволнованные дамы, всячески умоляли пустить их к мистеру Муру. Миссис Йорк, разумеется, велела им убираться восвояси, в красках расписав вдобавок, что думает о подобном непристойном поведении.

А как же Гортензия Мур? Ее приняли неплохо. Семейство Мур, как ни странно, пришлось миссис Йорк по душе. Более того, с Гортензией они быстро нашли общий язык, часами обсуждая одну воистину неисчерпаемую тему: лень и вороватость прислуги, – благо, обе дамы к представителям низшего класса относились с одинаковым подозрением и судили их с равной строгостью. Вдобавок Гортензия не выказала ни малейшей ревности, позволив миссис Йорк и далее печься о Роберте. Себе же она нашла другое занятие – носиться по дому, присматривать за кухней, следить за горничными и вообще создавать всяческую суету.

Посетителей к больному они, сговорившись, не допускали. В общем, молодой фабрикант очутился едва ли не в темнице, куда под строжайшим надзором не проникал ни лучик света, ни свежий воздух.

Мистер Мактурк, хирург, чьим заботам поручили Мура, счел его ранение опасным, но не смертельным. Он хотел приставить к больному свою сиделку, однако миссис Йорк и Гортензия не желали ничего слушать. Они клятвенно заверили доктора, что будут следовать любым его рекомендациям, поэтому раненого оставили на их попечении.

Дамы трудились не покладая рук, но однажды все-таки недосмотрели. Повязки сползли, открылось сильное кровотечение. Послали за Мактурком, тот быстро приехал, едва не загнав коня. Увидав пациента, разразился витиеватой речью, которой не место на страницах этой книги. Хирург и в хорошем расположении духа бывал довольно резок, в скверном же настроении и вовсе одаривал оскорблениями будто цветами. Несколько бутонов из этого букета досталось мистеру Грейвзу, молодому ученику, который сопровождал хирурга во время его визитов, еще парочка полетели в другого джентльмена, прибывшего вместе с ними (как выяснилось позднее, сына Мактурка, до удивления походившего на отца), но самые пышные венки увенчали головы бестолковых дам – не только виновных в происшествии, но и всех рожденных на белом свете.

Хирург и его помощники провозились с Муром бóльшую часть ночи: заперлись в комнате, никого не пуская, жарко спорили и пререкались над измученным пациентом. Окружив кровать плотным заслоном, они не подпускали к раненому смерть. Битва вышла жаркой, длилась до самого рассвета, поскольку силы воюющих сторон были равны и обе жаждали победы.

Когда же поднялось солнце, хирург оставил пациента заботам Грейвза и младшего Мактурка, а сам отправился за подкреплением – лучшей своей сиделкой, миссис Хосфолл. Только ей он мог доверить Мура, однако даже эту опытную даму хирург засыпал строжайшими рекомендациями и много раз напомнил об ответственности, взваленной на ее плечи. Ношу эту она приняла бесстрастно, с невозмутимым видом заняв кресло около постели раненого. С той минуты в доме воцарился ее диктат.

У миссис Хосфолл имелось одно достоинство – врачебные рекомендации она блюла пуще церковных заповедей, в остальном не женщина, а дракон в юбке. Перед ней униженно склонились и Гортензия Мур, и миссис Йорк, невзирая на то что обе дамы были чрезвычайно высокого о себе мнения и не стеснялись лишний раз напомнить об этом. Однако даже они, устрашившись высокого роста и могучего сложения миссис Хосфолл, покорно отступили. Сиделка же не постеснялась захватить весь дом: когда ей наскучивало смотреть за раненым, она спускалась в гостиную, где выпивала по три бокала за раз и выкуривала по четыре трубки.

Теперь к Муру и вовсе нельзя было зайти, более того – домашние не решались лишний раз справиться о его здоровье. Миссис Хосфолл назначили его сиделкой, значит, только ей и дозволялось ухаживать за раненым. Семейство Йорк понемногу сходилось во мнении, что старается она чрезмерно и вот-вот уморит подопечного.

Каждое утро и каждый вечер заезжал мистер Мактурк. Теперь трудный пациент стал интересен ему вдвойне: на Мура он глядел как на неисправный часовой механизм – вот бы запустить его вновь, доказав свое умение! Грейвз же и юный Мактурк, единственные, кто допускался в спальню, уже размышляли, как будут препарировать бывшего пациента в анатомическом театре больницы Стилбро.

В общем, для Роберта Мура выдалось не лучшее время – страдая от боли, на грани смерти, не в силах пошевелиться и даже заговорить, неделями напролет он созерцал одну только сиделку-великаншу да изредка троицу хирургов. Так прошел целый месяц; ноябрьские дни становились короче, а ночи – длиннее.

Первое время пленник еще пытался противиться миссис Хосфолл: ему была омерзительна ее неприглядная внешность и неприятны касания грубых рук, – однако сиделка усмирила его в два счета. Ее не впечатлил ни высокий рост пациента, ни крепкое сложение; она легко ворочала раненого, будто младенца в колыбели. Если он бывал послушен, называла его «дитя», если упрямился, могла встряхнуть. Стоило лишний раз открыть рот в присутствии Мактурка, как она вскидывала руку и шикала, будто нянька на капризного ребенка. Наверное, Муру было бы легче выносить ее общество, если бы она не пила и не курила, но увы…

Однажды, дождавшись, когда сиделка выйдет, Мур пожаловался хирургу, что дама пьет как сапожник.

– Уважаемый сэр, таковы все сиделки, – усмехнулся тот. – Впрочем, у Хосфолл есть одно неоспоримое достоинство: пьяная ли, трезвая, она не забывает выполнить все мои распоряжения.

Так миновала осень; туманы и дожди перестали рыдать над Англией, холодные ветры унесли их прочь. За ноябрем пришла зима, чистая и трескучая. Тихий день сменился кристальными сумерками. Пейзаж окрасился в цвета Северного полюса: все вокруг засверкало пуще драгоценных камней белым, лиловым или бледно-зеленым. Холмы стали сиреневыми, заходящее солнце – багряно-красным, небо покрылось серебристой льдистой коркой, и на нем выступили звезды – не золотые, как всегда, а тоже серебряные, – на землю легли серые, или лазурные, или зеленоватые тени, прозрачные и глубокие.

Однако что это мелькает там, среди деревьев, давно уже не зеленых и даже не пурпурных, что это темное движется в сером лесу? Это мальчик, ученик из Брайрфилдской средней школы! Отчего-то он отстал от спешащих домой товарищей, бредет теперь в поисках знакомого дерева, растущего на мшистом холмике, где так удобно сидеть. Но зачем? Что ему тут делать? Холодает, время близится к ночи!

И вот мальчик садится. О чем он думает? Может, чувствует невинную красоту природы, что раскрылась ему этим вечером? Или любуется жемчужно-белой луной, которая глядит сквозь голые ветви?

Сложно понять… Мальчик тих, и лицо его непроницаемо. Он словно бы нацепил маску, чтобы скрыть мысли и переживания. Для своих лет (а ему не более пятнадцати) он высок и весьма непривлекателен, однако не сутулит по-рабски плечи – напротив, расправляет спину, будто бы ожидая вызова и возможности дать отпор. Мудрые учителя наверняка предпочитают с ним не спорить. Ломать его волю силой бесполезно, льстить и угождать – еще более опасно. Проще предоставить юношу самому себе; лучшим для него наставником станет время.

Надо сказать, что Мартин Йорк поэзию всячески презирал. Заговорите с ним о чувствах – и в ответ услышите язвительную насмешку. И все же зачем-то он пришел сюда – блуждает теперь в одиночестве, выжидая, когда величественная природа раскроет его пристальному взгляду книгу своих безмолвных торжественных стихов.

Вот Мартин садится и достает из ранца томик – не латинский словарь, отнюдь, а сборник запретных сказок. Угасающего света еще хватает для зорких юных глаз, а вскоре, через час, восстанет и луна – ее тусклое сияние уже понемногу заливает поляну. Мартин открывает книгу, и воображение уносит его в дальние горы: суровые, пустынные, лишенные красок. На ветру звонят колокола, и из густого тумана возникает яркое видение – дама в зеленом одеянии на белоснежном скакуне. Он ясно различает перед собой ее платье, драгоценности, сбрую на коне… Дама произносит чарующие слова – и отныне он, скованный заклятием, должен следовать за ней в сказочную страну…

Вторая легенда уводит нашего героя на побережье. Грохочут воды, разбиваясь о крепкий утес. Льет дождь, бушует ветер. Гряда черных острых скал клином вонзается в море, а над ней, внизу, повсюду мечутся, взлетают, толкаются и сыплют снежными брызгами волны. По вершине скалы пробирается одинокий путник. Он идет, осторожно ступая по склизким водорослям, вглядывается в бездну, где в пучине изумрудно-чистой воды колышутся гигантские травы странных причудливых форм – на земле таких не сыскать, – а под змеевидными стеблями лежат груды сокровищ: зеленых, лиловых, жемчужных ракушек… Вдруг слышен крик! Путник оборачивается и видит на самой вершине рифа высокий белый силуэт, сотканный из водяных брызг: прозрачный, трепетный, леденящий душу. И он не один, нет! Вот другой, третий, десятый – и на скале толпится уже целое сонмище пенных женщин, бледных призрачных нереид.

Кто-то идет! Скорее захлопнуть книгу и спрятать в сумку. Мартин прислушивается. Вот опять шуршит мертвый лист на лесной тропе. Мартин оглядывается. Через мгновение из-за деревьев выступает женщина. Это леди в темных шелках и под вуалью. Что делать ей здесь, в лесу, где бродят деревенские девушки по грибы и орехи? Дама приближается, и Мартин видит, что она не уродливая старуха. Напротив, нежданная гостья молодая, и черты лица под тонкой завесой вуали не лишены изящества и красоты. Странно, почему он прежде считал эту особу дурнушкой?

Она проходит мимо, ничего не сказав. Впрочем, Мартин не удивлен. Все женщины – спесивые кривляки, а Каролина Хелстоун – самая тщеславная кукла на свете. Однако не успела эта мысль пронестись у него в голове, как леди, отошедшая уже на пару шагов, возвращается, приподнимает вуаль и, взглянув на Мартина, тихо спрашивает:

– Простите, вы же сын мистера Йорка?

Посмей кто сказать, что при этих словах Мартин Йорк залился румянцем, он бы усмехнулся наглецу в лицо. Однако юноша действительно побагровел пуще свеклы.

– Да, – буркнул он, чтобы скрыть смущение.

Что вообще ей понадобилось?

– Вы, кажется, Мартин?

Девушка не могла придумать фразы удачнее. Простая реплика, безыскусная, робко произнесенная, прозвучала для мальчика слаще музыки.

Мартин был очень себялюбив, поэтому ему пришлось по душе, что дама не спутала его с братьями. Кроме того, как и отец, он не терпел церемоний и предпочитал простое обращение по имени. Вздумай девушка назвать его мистером или мастером, навсегда утратила бы его благосклонность. Впрочем, прояви она снисходительную фамильярность, это оказалось бы еще хуже, а вот смущенное застенчивое «вы» прозвучало из ее уст совершенно уместно.

– Да, я Мартин, – ответил он.

– Как поживают ваши родители?

Хорошо, что она не назвала их матерью и отцом! Это бы все испортило!

– И Роза с Джесси? – добавила Каролина.

– Все здравствуют.

– А моя кузина Гортензия еще в Брайрменсе?

– Да.

Мартин скорчил гримасу и застонал. Леди тоже смущенно улыбнулась: вероятно, понимала, какой видят Гортензию младшие Йорки.

– Ваша мама живет с ней в согласии?

– Они вдвоем так дружно бранят слуг, что ладят лучше сестер.

– Нынче холодно, не находите?

– А почему вы гуляете так поздно?

– Увы, я заплутала в этом лесу…

Наконец-то Мартину выпал шанс разразиться саркастичным смешком.

– Надо же, заплутать в дремучих лесах близ Брайрменса! Боюсь, вам в жизни не сыскать обратной дороги.

– Я никогда не бывала здесь прежде, и, кажется, забрела в чужие земли. Если хотите, Мартин, можете обо мне донести, пусть с меня возьмут штраф. Это ведь земли вашего отца?

– Да, насколько мне известно. Ладно, раз вы столь беспомощны, что сумели заблудиться, так и быть – выведу вас на верный путь.

– Не утруждайтесь, я уже нашла тропку и выберусь сама. Скажите, Мартин, а как здоровье мистера Мура? – вдруг добавила она.

До Мартина доходили кое-какие сплетни. Было бы забавно убедиться, правдивы ли они.

– Увы, дни его сочтены. Хирург бессилен. Сказал, надежды более не осталось…

Каролина откинула вуаль и заглянула ему в лицо:

– Не осталось?

– Да. Все из-за женщин – моей матери и прочих. Они плохо затянули Муру повязки, и тот истек кровью. Без них, может, и выздоровел бы. Слышал, их вот-вот арестуют, приговорят и сошлют в Австралию или еще куда подальше.

Напрасно он упражнялся в красноречии: Каролина его не слышала. Она застыла, а потом, не говоря ни слова, ничего не спрашивая и даже не прощаясь, шагнула вперед. Кажется, шутка вышла не такой уж забавной. Мартин ожидал чего-то более драматичного: заламывания рук, истошных рыданий… В общем, ради такого унылого спектакля не стоило пугать девушку. Он окликнул Каролину:

– Мисс Хелстоун!

Она не услышала, не обернулась. Мартин поспешил вслед за ней.

– Подождите. Вас так огорчили мои слова?

– Вы ничего не знаете о смерти, Мартин; вы слишком юны, чтобы я смела говорить с вами на подобные темы.

– И вы мне поверили? Это же шутка. Мур ест за троих. Его по пять раз на дню пичкают разносолами вроде саго или тапиоки. Как ни зайдешь в кухню, вечно на очаге томится горшок с чем-нибудь вкусным. Уже и сам подумываю притвориться раненым, чтобы и меня подкормили заодно.

– Мартин! Мартин! – Каролина остановилась. Голос у нее задрожал: – Мартин, как вы могли… Вы едва не убили меня.

И снова она застыла, оперевшись на дерево и сотрясаясь всем телом, бледная будто смерть.

Мартин разглядывал ее с любопытством. С одной стороны, в своей выходке он не видел ничего постыдного: всего-то подшутил, заодно выведал кое-что интересное, а чужие тайны всегда приносили Мартину много радости. С другой стороны, он вновь испытал то забытое чувство, которое охватило его при виде черного дрозда, плачущего над гнездом, где лежали раздавленные камнем птенцы. И ощущение это был не из приятных.

Так и не подобрав достойных слов для утешения, он сделал первое, что пришло в голову: улыбнулся. Задорная улыбка преобразила худое мальчишечье лицо.

– Эврика! – воскликнул он. – Сейчас все устроим. Мисс Каролина, вам уже лучше? Тогда идемте.

Он повел ее за собой короткой тропой, не подумав, что мисс Хелстоун будет не так-то легко перелезать через заборы или продираться сквозь живую изгородь. Пришлось помогать ей с самыми грозными препятствиями, и хотя Мартин и ругал ее вслух за беспомощность, в глубине души ему нравилось чувствовать себя полезным.

– Мартин, прежде чем мы расстанемся, скажите честно… Муру действительно лучше?

– У вас все мысли об одном Муре.

– Вовсе нет, но… Его друзья могут у меня спросить, и хотелось бы знать, что ответить.

– Можете сказать, что он практически здоров и мается от безделья. На обед ему подают баранину, а на ужин – вкуснейшую кашу. Однажды я перехватил поднос и сам съел половину.

– А кто следит за ним? Кто за ним ухаживает?

– Ухаживает? Тоже мне, малое дитя. Нянька ему под стать – толще нашей самой огромной бочки, старуха и грубиянка. Уж не сомневаюсь, она ему спуску не дает. Никого не подпускает и держит впотьмах. Еще и поколачивает, наверное, в этой темнице. Порой я прислушиваюсь из соседней спальни и слышу удары. Видели бы вы ее кулачищи! У нее в одной руке десять ваших поместится. В общем, даже несмотря на отбивные и пудинг, не хотел бы я побывать на его месте… Если честно, я подумываю, может, это она съедает все, что кладут на поднос? Надеюсь только, она его голодом не уморит.

Каролина надолго замолчала. Мартин наблюдал за ней.

– Значит, сами вы его не видели?

– Я? Ни разу! С чего бы мне на него любоваться?

Снова тишина.

– Это не вы с миссис Прайер приходили в наш дом пять недель назад?

– Я.

– Хотели навестить раненого?

– Очень хотели. Умоляли пустить нас к нему, но ваша матушка отказала.

– Еще бы она не отказала! Я все слышал. Она отвела на вас душу: осыпала бранью и выставила вон.

– Весьма нелюбезно с ее стороны, Мартин. Вы же знаете, что Мур наш родственник, поэтому нам небезразлична его судьба. Однако пора прощаться, вот уже и ворота вашего поместья.

– И что? Я вас провожу.

– Вас же хватятся, будут искать.

– Ну и пусть. Полагаю, я и сам могу о себе позаботиться.

Мартин и без того долгим отсутствием заслужил скучную нотацию и сухой хлеб к чаю. Впрочем, неважно: вечерняя прогулка сулила обернуться интересным приключением. Это стоило любых булочек и печенья.

Он проводил Каролину до дома. По пути обещал непременно повидать мистера Мура, прорвавшись даже мимо дракона, охранявшего двери спальни. Каролине же, чтобы получить известия, следующим вечером надлежало вновь прийти в Брайрменский лес – Мартин будет ждать ее на том самом месте. По правде, скрываться им было ни к чему, но Мартину слишком нравился флер таинственности.

Вернувшись домой, он получил заслуженную проповедь с горсткой сухарей и, невзирая на ранний час, отправился в постель. Наказание Мартин принял с небывалым стоицизмом, однако по пути в спальню тайком заглянул в столовую – в холодный величественный зал, где редко собирались всей семьей, потому что Йорки предпочитали обедать в малой гостиной. Там Мартин подошел к камину и поднес свечу к двум портретам, висевшим над каминной полкой: один изображал безмятежную красотку, счастливую и наивную, второй – тоже очаровательную даму, но с печатью горести и страданий на лице.

– Она была такой же, – тихо произнес Мартин, глядя на второй портрет. – Когда побелела и в слезах прильнула к дереву.

В спальне же, присев на край своего убогого ложа, он продолжил:

– Видимо, она, как поговаривают, влюблена в этого тощего здоровяка, что валяется в соседней комнате. Господи, что за грохот – неужели Хосфолл действительно его колотит? Странно, почему он тогда не кричит? Такой шум, будто она терзает его когтями и зубами… А, наверное, просто перестилает постель… Видел я однажды, как она взбивает матрас – лупит, словно боксерскую грушу. Странно, Зилла Хосфолл (ну и имечко у нее: Зилла) – такая же женщина, как и Каролина Хелстоун, обе одного пола, но по виду двух более разных созданий не сыскать… Интересно, а Каролину можно считать красавицей? По-моему, да. На нее приятно смотреть, у нее ясное лицо и мягкий взгляд. А ресницы необычайно длинные: куда ни глянет, повсюду остается их тень. Если она не переменит вдруг поведения, будет и дальше со мной обходительна, я, пожалуй, сделаю для нее доброе дело. Вдобавок утру нос матери и этой старой великанше Хосфолл – что может быть лучше? Правда, Муру угождать совсем не хочется, но, как бы там ни было, я все равно останусь в выигрыше. Даже знаю, какой платы потребую! Мур все зубы сотрет со злости…

Мартин улегся в постель и накинул на себя одеяло.

Глава 33. Хитроумный план Мартина

Для успешной авантюры Мартину требовалось следующим утром остаться дома. Поэтому он не стал ничего есть за завтраком, а когда настала пора идти с Марком в школу, пожаловался на сильную боль в груди и вместо учительского класса уютно расположился в отцовском кресле у камина, лениво перелистывая утреннюю газету. Все прошло удачно – Марк отправился слушать скучнейшие уроки мистера Саммера, Мэтью и мистер Йорк удалились в контору. Оставалось совершить еще три… нет, четыре подвига.

В первую очередь надлежало сыскать что-нибудь съестное, поскольку юношеский здоровый аппетит не желал мириться с отсутствием завтрака. Далее предстояли более трудные дела: до вечера куда-то спровадить мать, мисс Мур и миссис Хосфолл.

Однако прежде всего – завтрак, ведь дело предстоит трудное, надо запастись силами, а им неоткуда взяться при пустом желудке.

Путь к кладовой Мартин знал отлично и потому, не колеблясь, зашагал в нужную сторону. Слуги неспешно завтракали в кухне, плотно затворив двери, а мать и мисс Мур прогуливались по саду, живо обсуждая, с чего бы прислуге запираться. Значит, можно безо всякой опасности угоститься чем душе угодно. Мартин счел, что раз уж завтрак запоздал, надо побаловать себя более изысканными, чем обычно, деликатесами. Было бы приятно и полезно внести разнообразие в давно опостылевший рацион из молока и хлеба. Подумав, он выбрал три розовых яблока, лежавших на полке в соломенном ложе. Утянул с блюда выпечки сливовый пирожок и плюшку с абрикосовым джемом. От обычного домашнего хлеба с презрением отвернулся, зато снизошел до кексов с изюмом. Складным ножом отщипнул птичье крылышко и кусочек ветчины, а напоследок захватил плошку холодного заварного крема, который удачно сошел бы за десерт. Собрав эту нехитрую снедь, Мартин покинул кладовую. Он уже почти миновал коридор: еще три шага – и укрылся бы в надежной гавани, как входная дверь вдруг распахнулась. На пороге возник Мэтью. Хотя лучше бы сам дьявол с рогами и копытами!

Недоверчивый по натуре, Мэтью с самого начала заподозрил неладное. Он еще за завтраком, услышав про «боль в груди», буркнул под нос что-то про «бессовестного притворщика», а когда увидел брата в кресле с газетой, его перекосило от злости. Теперь он мог хвалить себя за прозорливость: яблоки, плюшки, кексы, ветчина и заварной крем, как ничто другое, подтверждали верность его опасений.

Мартин растерялся, но быстро воспрянул духом. С небывалой проницательностью он сразу понял, как этот досадный случай обратить себе на пользу: если повезет, можно разом решить и вторую задачу, то есть избавиться от матери. Мартин знал, что сыновьи драки всегда доводят ее до истерики. Знал он и что за бурей неизбежно наступает затишье, и, побушевав немного с утра, до конца дня миссис Йорк будет успокаивать нервы у себя в спальне. И это вполне его устраивало.

Стычка возникла прямо в холле. Ехидный смешок, язвительная шпилька, презрительный упрек, резкий ответ – и вот братья бросились друг на друга. Обычно Мартин дрался молча, но сегодня старательно поднял шум. На крики сбежались служанки, миссис Йорк, мисс Мур… Однако женщинам не хватило сил разнять драчунов. На помощь призвали мистера Йорка.

– Дети, если это повторится еще раз, одному из вас придется покинуть мой дом! – строго сказал он. – Каина и Авеля под своей крышей я не потерплю.

Только после этого Мартин сдался. Пострадал он сильнее брата, поскольку был моложе и слабее, однако ничуть не огорчился, позволив себе легкую улыбку: самый трудный шаг позади.

Впрочем, решимость его иссякла. Он засомневался: стоит ли идти на такие жертвы ради этой Каролины? Однако через четверть часа снова зашел в столовую, чтобы посмотреть на портрет девушки с распущенными волосами и взглядом, полным отчаяния.

– Стоит, – решил Мартин. – Я довел ее до слез, почти до обморока. Значит, должен теперь увидеть ее улыбку. И обхитрить вдобавок этот женский курятник.

После обеда миссис Йорк оправдала сыновьи ожидания и удалилась в спальню. Настал через Гортензии. Эта дама принялась штопать чулки в дальней гостиной. Мартин же словно восточный паша разлегся на софе (ведь ему согласно легенде еще нездоровилось), отложил книгу и завел ленивый разговор про ее служанку Сару, оставшуюся в лощине. Словно бы между делом он обмолвился, что у девицы три ухажера – Фредерик Мергатройд, Джеремия Пигхиллз и Джон Малли из Ханна-Деб, и что мисс Манн клянется, будто бы сия особа, оставшись в доме одна, частенько принимает гостей и потчует их самыми аппетитными разносолами, какие только есть в хозяйской кладовой.

Этого оказалось достаточно. Гортензия сразу бросила шитье и поспешила домой, чтобы застать гнусную негодницу на месте преступления.

Оставалась лишь миссис Хосфолл.

Мартин, будучи в доме за хозяина, вытащил из материнской корзинки связку ключей, отпер буфет, достал черную бутылку со стаканчиком и выставил их на самое видное место. После чего взбежал по лестнице и постучался к мистеру Муру. Сиделка открыла дверь.

– Не желаете ли, мэм, спуститься и немного отдохнуть? Домашние все разошлись, и вас никто не потревожит.

Сиделка направилась вниз. Он проследил за ней и самолично запер дверь гостиной. Миссис Хосфолл тоже можно не опасаться. Итак, все трудности позади. Настал черед самого приятного. Мартин схватил фуражку и помчал в лес.

Было уже половина третьего. С утра погода стояла замечательная, но теперь небо затягивалось тучами, начался снег, подул леденой ветер. Лес встречал гостя угрюмо, старые деревья мрачно нависали над головой. Однако Мартина не смущали тени на его пути, а призрачный силуэт скрипучего дуба скорее вызывал в душе затаенный трепет.

Ждать пришлось долго. Мартин ходил взад-вперед, а снег валил все гуще, и ветер, сначала тихо скуливший, теперь жалобно стенал.

– Почему она не идет? – бормотал он, глядя на узкую тропу. – Странно даже, с чего мне так хочется ее увидеть? Она ведь даже не ко мне идет… Зато у меня есть над ней власть, и я хочу этим воспользоваться!

Миновало еще несколько минут.

– Все! – объявил Мартин наконец. – Если сейчас она не придет, я ее возненавижу!

Вдалеке церковные часы пробили четыре раза. Терпение Мартина лопалось – но тут зазвучали шаги, быстрые и такие легкие, что их едва можно было различить в шорохе листьев по лесной тропе. Ветер яростно выл, пурга заволокла деревья белой пеленой – и все же Каролина пришла, не побоялась.

– Мартин, – произнесла она, – как он?

«Странно, и чего она так о нем печется? – подумал Мартин. – Снег слепит, холод лютый, а ей хоть бы что. Ей-то – тощей замухрышке, как сказала бы мать. Эдак я скоро начну жалеть, что не догадался захватить для нее плащ».

– Вы видели его? – спросила Каролина.

– Нет.

– Вы же обещали!

– Я решил сделать кое-что получше. Говорил ведь: у меня нет никакого желания с ним встречаться.

– Сколько же еще пройдет времени, прежде чем я получу хоть какие-нибудь вести о его здоровье? Я так устала ждать. Мартин, прошу, повидайтесь с ним, передайте привет от Каролины Хелстоун, скажите, она жаждет узнать, как он поживает и нельзя ли что-нибудь для него сделать.

– Еще чего!

– Вы переменились… Вчера вы были более приветливы.

– Идемте, нечего стоять в лесу, здесь очень холодно.

– Сначала обещайте, что завтра вернетесь с вестями!

– Нет уж! У меня не такое крепкое здоровье, чтобы разгуливать зимой по лесу. Если бы вы только знали, как у меня утром болело сердце… А еще я остался без завтрака и получил тумаков вдобавок. Вы бы тогда не стали приглашать меня на подобные прогулки под снегом. Говорю же, идемте!

– Мартин, вы действительно больны?

– А что, по мне не видно?

– У вас здоровый цвет лица.

– Это румянец от лихорадки. Так вы идете или нет?

– Куда?

– Со мной. Простите, я сглупил и не взял для вас плащ.

– Вам надо домой, а мне в другую сторону.

– Дайте руку, я вас провожу.

– Но там же забор… изгородь… Я не смогу сама забраться, а вы слишком слабы…

– Мы пойдем через ворота.

– Но ведь…

– Что вы заладили – «но», «но»… Верите вы мне или нет?

Каролина заглянула ему в лицо.

– Наверное, да. Я готова на все, лишь бы не возвращаться опять без вестей.

– Этого я вам не обещаю. Скажу лишь одно: доверьтесь мне – и сами увидите Мура.

– Сама?

– Да.

– Ах, милый мой Мартин… А он знает?

– Теперь я милый, да? Нет, ничего он не знает.

– А ваша мама и прочие?

– О них не думайте.

Каролина молчала, погрузившись в размышления, но покорно шагала за проводником. Впереди показались ворота Брайрменса.

– Вы готовы? – спросил Мартин.

Она не ответила.

– Решайтесь, мы уже на месте. Я-то сам с ним видеться не желаю. Предупрежу только, что вы пришли.

– Мартин, вы необычный юноша и поступаете весьма странно. Но я уже давно не могу разобраться даже в собственных чувствах, что уж говорить о чужих… Поэтому я готова с ним увидеться.

– И вы не передумаете, не отступите?

– Нет.

– Тогда вперед. Не бойтесь идти мимо окон, вас не увидят. Отец с Мэттью в конторе, Марк в школе, слуги в кухне, мисс Мур ушла домой, моя мать в постели, а миссис Хосфолл пребывает в раю. Видите, я даже не звоню в дверь. Открываю, в холле пусто, на лестнице тихо, в галерее никого. Весь дом с его обитателями зачарован, и заклятие спадет лишь после вашего ухода.

– Мартин, я вам верю.

– Прекрасные слова! Позвольте вашу шаль. Я стряхну снег и постараюсь высушить. Вы продрогли и промокли. Ничего, сейчас согреетесь у камина наверху. Готовы?

– Да.

– Тогда за мной.

Мартин снял башмаки у входа и по лестнице пошел босиком. Каролина бесшумно, на цыпочках, прокралась вслед за ним. Они миновали галерею и коридор, в конце которого Мартин остановился перед дверью и постучал. Потом еще раз и еще – пока наконец изнутри не отозвался голос, знакомый одному из посетителей:

– Войдите.

Мартин проскользнул в комнату.

– Мистер Мур, одна леди желает вас видеть. Наших дам сегодня нет, нынче день стирки, они все по уши в мыльной пене. Поэтому я предложил леди самой к вам подняться.

– Сюда, сэр?

– Да. Однако если не желаете ее видеть, она спустится обратно.

– Глупый ты мальчишка, разве тут место для дамы и я могу ее принять?

– Раз не можете, я велю ей уходить.

– Мартин, стой! Кто она?

– Ваша бабушка из Шельдского замка, которую вечно поминает мисс Мур.

– Мартин, не говорите глупостей, – раздался шепот из-за двери.

– Она здесь? – встрепенулся Мур, услышав неразборчивые звуки.

– Да, и почтенная дама уже на грани обморока. Ваша сыновия непочтительность разит ее в самое сердце.

– Мартин, уж не знаю, какую роль ты играешь: мальчика-пажа или самого беса во плоти. Как она выглядит?

– Больше похожа на меня, чем на вас, поскольку юная и красивая.

– Впусти ее. Слышишь?

– Мисс Каролина, входите!

– Мисс Каролина! – воскликнул Мур.

Когда она вошла, высокий исхудалый мужчина встретил ее посреди комнаты, бережно схватив за обе руки.

– У вас четверть часа. Не более, – предупредил Мартин, прежде чем уйти. – Постарайтесь за это время выговориться. Я буду ждать в галерее, прослежу, чтобы сюда никто не зашел, а потом уведу вас. Если задержитесь – выручать не стану.

Он закрыл дверь и горделиво прошагал к галерее. Никогда в жизни ему не выпадало участвовать в столь необычной авантюре и играть такую значимую роль!

– Ты все-таки пришла… – произнес худой мужчина с ввалившимися глазами.

– А ты меня ждал?

– Месяц, почти два ты была так близко… Я страдал от мучительной боли, балансировал на грани смерти – и отчаянно по тебе тосковал.

– Я не могла прийти.

– Отчего же? Ведь от твоего дома до Брайрменса рукой подать – не более двух миль.

На лице Каролины отразилась печаль, затем радость. Было так сладко, так горько слышать этот заслуженный упрек…

– Я хотела сказать, что меня к тебе не пускали. Мы с мамой пришли в первый же день, как только услышали о ранении. Однако мистер Мактурк заявил, что чужим сюда нельзя.

– А позднее? Каждый день все эти недели я лежал и вслушивался… Сердце твердило мне… – Он прижал руку к груди. – Сердце твердило, что ты не можешь обо мне не думать. Не потому что я этого заслуживаю, но потому что мы давние друзья и ты мне кузина…

– Я и потом приходила, Роберт. Мы с мамой приходили снова…

– Разве? Давай сядем, и ты все расскажешь.

Они сели. Каролина подвинула свой стул ближе. Пейзаж за окном заволокло пеленой, северный ветер швырялся снегом. Однако два человека в комнате не слышали завываний ветра и не видели снежной метели. Для них имело ценность лишь одно – они наконец-то были вместе.

– Значит, вы с матушкой приходили снова?

– Да, но миссис Йорк очень странно нас приняла. Мы просили разрешения повидаться с тобой. «Нет! – заявила она. – Не в моем доме. Я несу ответственность за жизнь мистера Мура и не буду рисковать его здоровьем ради глупой болтовни». Хотя не стоит повторять всего, что она наговорила, это были очень неприятные слова… Мы приходили снова, на сей раз взяли с собой мисс Килдар. Думали, Шерли нас поддержит, и втроем мы справимся. Однако мисс Йорк встретила нас во всеоружии.

Мур улыбнулся:

– Что же она сказала?

– Нечто невообразимое! Шерли под конец начала смеяться, я расплакалась, а матушка очень огорчилась. Нас троих выставили прочь. С тех пор я каждый день хожу мимо этого дома в надежде хотя бы увидеть окно твоей спальни: по опущенным шторам сразу поняла, где тебя разместили, – однако ступать на порог более не осмеливалась.

– Я так тосковал по тебе, Каролина!

– Увы, я не смела даже предположить, что ты обо мне вспоминаешь. Если бы я только знала…

– Миссис Йорк все равно бы тебя не пустила.

– Нет уж, попробовала бы она мне отказать! Я бы проскользнула в дом хитростью. Прошла бы через черный вход и попросила служанок проводить наверх. По правде говоря, меня останавливал не страх перед миссис Йорк. Я боялась, ты не захочешь встречи.

– Еще вчера я с отчаянием думал, что больше никогда с тобой не увижусь. От слабости мне стало так тоскливо, так невыносимо плохо…

– Ты постоянно один?

– Хуже!

– Но лихорадка ведь должна была отступить, ты уже встаешь с постели…

– Наверное, я не выйду отсюда. Я устал, силы мои вконец иссякли; боюсь, конец неизбежен.

– Ты должен немедленно вернуться домой, в лощину!

– Тоска и там меня не покинет…

– Я все исправлю! Все изменю, и никакие миссис Йорк мне не помешают – пусть их будет хоть целый десяток!

– Каролина, ты заставляешь меня улыбаться.

– Улыбайся же. Улыбайся смелее! Сказать, о чем я мечтала?

– Да. Говори что угодно, только не молчи. Ныне я царь Саул[126] и без музыки твоего голоса тотчас погибну.

– Я мечтала, чтобы тебя отнесли в наш дом и чтобы мы с матушкой сами могли о тебе заботиться.

– Какое чудное желание… Спасибо, я давно так не смеялся!

– Тебе очень больно, Роберт?

– Уже нет. Однако я совсем ослаб и с головой творится неладное – там пусто, ни одной мысли. А разве по мне не видно? Наверное, я похож на призрака.

– Ты изменился, однако я все равно узнала бы тебя в любой толпе. Понимаю твои чувства, я тоже испытывала нечто подобное. После нашей последней встречи я сильно болела.

– Неужто?

– Думала, час мой близок. Что история моей жизни подошла к финалу. Каждую ночь, ровно в полночь, просыпалась от жуткого кошмара: передо мною книга, которая открыта на последней странице, и там написано «конец». Это было так страшно…

– Как я тебя понимаю!

– Я считала, что мы с тобой более не увидимся, исхудала – совсем как ты. Не могла ни лечь, ни встать, ни проглотить хоть кусочек. Но, как видишь, нынче все хорошо.

– Утешительница ты моя… Я слишком слаб, чтобы выразить свои чувства, но от твоих слов у меня такая буря в душе…

– И вот я здесь, говорю с тобой – хотя думала, нам не суждено уже перемолвиться словом. Вижу, как охотно ты меня слушаешь и ласково смотришь. А ведь я, совсем отчаявшись, не смела даже надеяться…

Мур вздохнул, почти застонал и прикрыл глаза рукой.

– Дай, Боже, мне сил выздороветь и загладить свою вину, – произнес он.

– Какую вину?

– Не будем пока говорить об этом, я слишком слаб для подобных тем. Миссис Прайер находилась с тобой во время болезни?

– Да. – Каролина широко улыбнулась. – Ты же знаешь, что она моя мама?

– Да, слышал… Гортензия сообщила. Но я хотел бы услышать новости от тебя. Ты стала счастливее?

– Еще бы! Она так дорога мне, словами не выразить. Я уже едва дышала, а она подняла меня на ноги.

– И вот я слышу об этом ровно в тот момент, когда сам едва держусь на ногах. И поделом мне!

– Я вовсе не желала тебя упрекать.

– Прости, у меня в мыслях полная сумятица, а каждое твое слово, каждый взгляд, озаряющий твое дивное личико, кружит голову еще сильнее. Иди сюда, Лина, дай мне руку, если только тебя не пугают мои костлявые пальцы.

Она взяла его руку в свои ладони, склонила голову и les effleura de ses lèvres[127] (я пишу это по-французски, поскольку на французском оно звучит более изящно). Мур очень взволновался и уронил пару слезинок на впалую щеку.

– Я сохраню сегодняшний день в своем сердце, Лина. А этот поцелуй – особенно… И когда-нибудь напомню о нем.

Мартин распахнул дверь и строго произнес:

– Выходите! Живее, вы и так задержались, просидели там целых двадцать минут.

– Не смей понукать ее, ты, мальчишка!

– Роберт, я не могу больше оставаться.

– Ты вернешься, обещаешь?

– Нет, не вернется, – ответил вместо нее Мартин. – Больше никаких встреч, с меня довольно хлопот. Разок еще можно было повеселиться, но снова утруждать себя я не намерен.

– Ах, не намерен, значит?

– Не надо! Не ссорьтесь! Если бы не Мартин, мы бы сегодня не увиделись. И я приду снова, если пожелаешь.

– Это единственное желание, что у меня осталось!

– Идемте же! Моя мать уже подымается с постели. Не дай бог, застанет вас на лестнице, мисс Каролина! И нет, прощаться вы не будете! – Он оттеснил ее от Мура. – Вы идете вниз.

– Но, Мартин, моя шаль…

– Она у меня. Отдам, когда спуститесь.

Мартин вынудил их расстаться, не позволив сказать более ни слова (впрочем, они простились красноречивыми взглядами). Он увел Каролину вниз. У самых дверей закутал в шаль и только собрался потребовать награды, заявив: «А теперь, мисс Каролина, вы должны мне поцелуй», – как вдруг лестница заскрипела под ногами матери. А может, то сказалась юношеская застенчивость, однако прежде, чем коварные слова слетели с его губ, Каролина, поскальзываясь, уже брела прочь по заснеженной дороге.

– Ладно, все равно она моя должница, и я свое получу.

Мартин убеждал себя, что не струсил, ему просто помешали обстоятельства. Он недооценивал свое благородство и отчего-то считал себя человеком не самых высоких моральных устоев.

Глава 34. Семейный разлад, или замечательный пример благочестивой стойкости при исполнении религиозного долга

Отведав вкус авантюры, Мартин жаждал новых интриг; испытав однажды собственное могущество, не желал упускать власть из рук. Мисс Хелстоун – та самая девушка, которую прежде он считал уродиной, а ныне не мог изгнать из головы ни днем, ни ночью, ни во тьме ни при ярком свете, – один раз уже побывала в его руках. Если это более не повторится, будет досадно.

Пусть Мартин всего лишь мальчик, но мальчик необычный и мужчиной обещал вырасти неординарным. Да, через несколько лет он приложит усилия, чтобы переломить свою натуру и приспособиться к окружающему миру, но у него ничего не выйдет; он так и будет нести печать своеобразия. Пока же Мартин маялся от безделья в школе и размышлял, как бы половчее продолжить повесть своих приключений. Он не знал еще тогда, сколько едва начатых книг завершаются на первой же или второй главе.

В субботу остаток дня Мартин провел в лесу над томиком сказок и другой, еще не написанной книгой, существовавшей лишь в его воображении. Грядущее воскресенье навевало самые тоскливые мысли – церковные праздники и религиозные обряды никогда не вызывали у него радости. Даже родители Мартина по молодости пытались покинуть лоно англиканской церкви, но в один печальный день сдались и с тех пор каждую неделю всем цветущим семейством заполняли скамью в церквушке Брайрфилда. Правда, мистер Йорк утверждал, будто не видит особой разницы между различными верованиями, а миссис Йорк всячески превозносила моравов и квакеров, однако, как известно, оба так и не решились примкнуть к какой-либо общине.

Итак, Мартин терпеть не мог воскресенья, потому что служба длилась невыносимо долго, а проповеди вызывали тошноту, однако нынче по здравом размышлении увидал в завтрашнем дне неведомую доселе прелесть.

Утром выпало много снега, навалило высокие сугробы, и за завтраком миссис Йорк объявила, что детям не надо ходить сегодня в церковь: лучше остаться дома, посидеть в малой гостиной, а Роза и Мартин поочередно почитают им проповеди реформатора и пророка Джона Уэсли, которого миссис Йорк с супругом очень уважали.

– Если Роза хочет, пусть читает, – буркнул Мартин, не отрывая глаз от книги, которую по обыкновению листал за завтраком.

– Роза будет делать что велено. И Мартин – тоже! – многозначительно произнесла мать.

– А я пойду в церковь, – заявил ей сын с непоколебимостью истинного Йорка, который точно знает, чего хочет, и который добьется своего, невзирая ни на какие трудности.

– Сегодня плохая погода, – напомнил отец.

Мартин не снизошел до ответа. Он лениво перелистывал страницы, медленно жуя хлеб и запивая молоком.

– Мартин терпеть не может церковь, однако слушаться старших, видимо, не любит еще больше, – заметила миссис Йорк.

– По-вашему, я одержим духом противоречия?

– Именно так.

– Ничего подобного!

– Откуда тогда сей внезапный порыв?

– По многим причинам, объяснить которые будет непросто, – проще вывернуться наизнанку, чтобы показать вам внутреннее устройство моего тела.

– Вы только послушайте, послушайте Мартина! – воскликнул мистер Йорк. – Надо будет отдать его в юристы, пусть зарабатывает на хлеб языком. Эстер, твой третий сын – прирожденный адвокат, у него есть все необходимые для этого ремесла качества: нахальство, раздутое самомнение и умение болтать.

– Роза, передай, пожалуйста, хлеб, – невозмутимо, даже флегматично отозвался Мартин.

От природы у него был глубокий выразительный голос, который при «дурном настроении» становился тише женского шепота. Чем более упрямился Мартин, тем мелодичнее и грустнее звучала его речь. Он вызвал слугу и вежливо попросил достать ему уличную обувь.

– Мартин, дорогу замело, – принялся убеждать его отец. – Там едва ли сможет пройти взрослый мужчина. Впрочем, – продолжил он, заметив, как Мартин встает при звуке церковного колокола, – не буду препятствовать твоему порыву, пусть он и вызван одним лишь упрямством. Иди и доберись до церкви! Иди сквозь ледяной ветер и колючие мокрые сугробы, что преградят тебе путь! Иди, раз уж не хочешь сидеть у теплого камина.

Мартин молча накинул пальто, намотал на шею шарф, надел фуражку и вышел.

«У отца больше здравого смысла, чем у матери, – размышлял он по дороге. – Почему женщины столь глупы? Бьют по самому больному месту, воображая, будто перед ними бесчувственный камень».

До церкви он добрался рано.

«А если она испугается непогоды? Сегодня прямо-таки декабрьская метель. Или эта миссис Прайер велит ей остаться дома? Получится, я пришел зря – вот тогда разозлюсь всерьез! Впрочем, она должна прийти, невзирая ни на бури, ни на метели, ни на град со снегом, если только в этой хорошенькой головке есть толика ума. Она придет хотя бы затем, чтобы увидать меня. Наверняка ей захочется получить еще одну весточку от своего проклятого возлюбленного. А я хочу вкусить новый глоток того, что наполняет эту жизнь смыслом, в чем заключена ее суть. Жизнь без приключений – все равно что дрянное выдохшееся шампанское».

Мартин огляделся. Холодная церковь была пуста, лишь в самом углу примостилась старуха. Утренний перезвон стих, потом негромко звякнул один колокол, второй – и под гулкие звуки прихожане стали занимать скамьи. В такую непогоду свою преданность церкви доказывали лишь самые старые, нищие и убогие. В это снежное утро на дороге не показался ни один экипаж, все состоятельные семейства предпочли остаться дома. Передние скамьи, обитые мягкой тканью, пустовали, а сзади на голые дубовые доски уселись дряхлые старики и оборванцы.

– Если она не явится, я буду презирать ее, – зло пробормотал Мартин.

В дверях показалась широкополая шляпа священника. Мистер Хелстоун и его причетник вошли в ризницу.

Колокола стихли. Двери закрылись. Служба началась. Скамья, отведенная для родни священника, пустовала. Каролина не пришла.

Мартин ее запрезирал: «Дура! Никчемная дрянь! Глупая болтунья! Такая же слабовольная, себялюбивая и самовлюбленная кукла, как и прочие девицы! Она ничуть не похожа на тот портрет. Глаза мелкие и невыразительные, нос короткий и ничуть не греческий. В губах нет очарования. Ей не развеять моих мрачных мыслей, не приободрить меня. Кто же она? Пустышка, кукла, курица в юбке!»

Юного циника так поглотили сетования, что он забыл встать с колен, когда завершилась литания. Под первые звуки гимна Мартин все еще оставался в смиренной позе. Этот промах разозлил его сильнее. Спохватившись, он вскочил и залился краской до ушей (поскольку был чувствительнее самой стеснительной девицы). Хуже всего то, что ровно в эту секунду двери приоткрылись и в церковь под топот десятков ног хлынул поток учеников приходской школы. В Брайрфилде было принято зимой держать детей у теплой печи и пускать под холодные церковные своды лишь перед самым причастием.

Сначала рассадили младших, и когда мальчишки и девчонки заняли наконец места, а голоса хора и прихожан под громкие звуки органа слились в песнопении, в церковь, завершая процессию, чинно зашли старшие девочки. Их учительница проследовала к скамье для родных священника. Серый плащ и маленькая шляпка были Мартину знакомы – тот самый наряд, который он так жадно высматривал среди собравшихся. Мисс Хелстоун не испугалась бури. Она пришла сегодня в церковь. Мартин уткнулся носом в псалтырь, прикрывая им радостную улыбку.

Впрочем, уже через пару минут, еще до конца проповеди, он снова успел разозлиться. Мисс Хелстоун совсем не смотрела в его сторону, ему ни разу не удалось перехватить ее взгляд. «Если она нарочно меня не замечает, если хочет показать, что я не занимаю ее мысли, значит, она еще хуже и презреннее, чем я считал. Можно подумать, она явилась сюда не ради меня или своего тощего Мура, а лишь из-за этих глупых воскресных овечек».

Проповедь завершилась, священник раздал благословение, прихожане стали расходиться… А Каролина по-прежнему избегала его.

На обратном пути Мартин наконец-то прочувствовал, сколь холоден ветер и как колюч снег. Кратчайший путь к дому лежал через поля, однако по нетоптаным сугробам запросто можно было свернуть себе шею. Впрочем, Мартин не испугался опасности и смело повернул в ту сторону. Возле второй ограды была небольшая рощица, в которой вдруг мелькнуло нечто непонятное. Неужели зонтик? Да, именно зонтик, он трепыхал на порывистом ветру, а за ним колыхался знакомый серый плащ. Мартин усмехнулся, с трудом преодолевая засыпанный овраг, нынче столь же крутой, как склоны близ вершины Этны. С неподражаемым выражением лица он добрался до изгороди и, невозмутимо на нее усевшись, начал переговоры, которые, будь его воля, продолжались бы до глубокой ночи.

– Предлагаю сделку. Давайте обменяем миссис Прайер на меня!

– Я не знала, какой доро́гой вы пойдете, Мартин, но рискнула прийти сюда. В церкви спокойно не поговорить…

– Так вы согласны? Отдать миссис Прайер на растерзание моей матушке, а меня обрядить в ее юбки?

– Я вас не понимаю… И почему вы поминаете миссис Прайер?

– Вы же зовете ее мамочкой.

– Потому что она моя мать.

– Быть того не может – что за неумелая беспечная мамаша? Из меня получится в пять раз лучше! Смейтесь, смейтесь, я не возражаю. Показывайте ваши зубки. Кривые я терпеть не могу, но у вас очень милые, совсем как жемчуг, притом отборнейший.

– Мартин, что с вами? Я думала, Йорки не щедры на комплименты.

– Прежние поколения – быть может, но я чувствую, что мое призвание – вывести новую породу Йорков. Мне предки надоели. Наша родословная уходит в прошлое на четыре века назад, есть целое предание о Хайраме, сыне Хайрама, который был сыном Самуила, сына Джона, а тот произошел от Зераббабеля Йорка… И все они, от Зераббабеля до младшего Хайрама, были точь-в-точь как мой отец. Правда, до них еще был Годфри. У нас в спальне висит его портрет. Вылитый я, кстати. Увы, о его нраве мы ничего не знаем, но, готов поклясться, он мало походил на потомков. У него были длинные вьющиеся волосы, и одевался он чрезвычайно пышно. Я уже говорил, что он похож на меня? Думаю, нет нужды добавлять, что он писаный красавец?

– Мартин, вы вовсе не красавец!

– Пока нет, но подождите немного – мое время придет. С этого дня я намерен старательно взращивать и питать свои таланты.

– Мартин, вы такой странный, непонятный юноша… Не воображайте, пожалуйста, что однажды станете красавцам, – увы, вам этого не дано.

– И все же я постараюсь. Впрочем, мы говорили о миссис Прайер. До чего нерадивая мамаша – отпустить дочь в такую погоду! Моя мать, например, когда я решил идти в церковь, рассвирепела и едва не запустила в меня кухонной щеткой.

– Матушка тоже волновалась, однако я слишком упряма, чтобы остаться дома.

– Хотели увидеть меня?

– Разумеется. Зачем же еще? Я тревожилась лишь, вдруг из-за бури вы не придете… Если б вы только знали, как я обрадовалась, застав вас в церкви.

– Я ведь должен исполнять свой долг и подавать пример прихожанам. А вы, значит, упрямица, да? Хотел бы я полюбоваться, как это бывает. Может, мне удалось бы преподать вам урок послушания. Позвольте, возьму ваш зонтик.

– Я не смею задерживаться, меня ждут к обеду.

– Меня тоже, по воскресеньям у нас щедро накрывают на стол. Сегодня, например, подают жареного гуся с рисовым пудингом и яблочный пирог. Я всегда стараюсь узнать меню заранее. Кстати, чтобы вы знали: эти блюда я люблю больше всего, – но ради вас готов ими пожертвовать.

– А у нас таких яств не будет… Дядюшка запрещает хлопотать по хозяйству в дни церковных праздников. Однако я должна спешить, скоро меня хватятся.

– В Брайрменсе тоже вот-вот поднимется переполох. Так и вижу: отец уже шлет красильщиков с мастером искать в снегу тело блудного сына, а матушка казнит себя за каждое резкое слово, некогда высказанное в адрес безвременно скончавшегося отпрыска…

– Мартин, как здоровье мистера Мура?

– Вы только о нем и думаете!

– Ну же, не томите!

– Черт с ним. Хуже ему не стало, однако обращаются с пациентом по-прежнему: то есть держат под замком в темной одиночной камере. Хотят то ли с ума свести, то ли довести до припадков бешенства и установить над ним опеку… Хосфолл морит его голодом. Сами видели, до чего он отощал.

– Вы в тот день были очень добры…

– В какой день? Я всегда добрый, прямо-таки пример для подражания.

– Когда вы снова проявите свой добрый нрав?

– Вижу, к чему вы клоните. Не надо гладить меня по шерстке, я вам не котенок.

– Однако вы не можете отказать. Это будет славный поступок, притом совершенно необходимый!

– До чего вы настойчивая. Помните: в тот раз я сам все устроил, по собственной воле.

– Может, потрудитесь еще?

– И не подумаю! Слишком много хлопот, предпочитаю отдых.

– Мистер Мур хочет видеть меня, Мартин, а я хочу видеть его.

– Допустим, – ледяным тоном произнес он.

– Очень нехорошо со стороны вашей матери не пускать к мистеру Муру друзей.

– Вот ей и скажите.

– Не просто друзей – его родственников!

– Не стесняйтесь, выскажите ей в лицо.

– Вы же сами знаете, это ни к чему не приведет. Ладно, обойдусь своими силами. Я все равно с ним увижусь, с вашей помощью или без нее!

– Дерзайте, для женщины самостоятельность нынче в моде.

– Вижу, вы рады уколоть меня. Что ж, у меня нет времени вести с вами споры. Прощайте.

Каролина, закрыв зонтик (поскольку не могла удерживать его против ветра), ушла.

– Пожалуй, она не так скучна и уныла, как мне казалось, – проговорил ей вслед Мартин. – Хотел бы я посмотреть, как она совладает с моей матерью в одиночку. Впрочем, ради этого Мура она готова не только выйти в лютую метель, но и броситься прямо в адское пекло. Итак, день получился удачным. За ожиданиями я скоротал время службы, успел разозлиться – и оттого беседа была еще приятнее. Она-то, глупая, надеялась сразу меня уговорить… Нет, одной ей не справиться. Все равно придет ко мне, будет умолять. А я ее помучаю, пусть поплачет. Интересно, как далеко она отважится зайти? И все-таки до чего странно: как одно создание может так печься о другом? Впрочем, пора домой: в животе урчит, – значит, время к обеду. Только бы поспеть к гусю! И надо будет постараться, чтобы самый большой кусок пирога достался мне, а не Мэтью.

Глава 35. Дело сдвигается с мертвой точки

Идея Мартина, следует признать, была хороша; ради простой забавы он затеял великолепнейшую интригу. Увы, порой и более опытным авантюристам приходится наблюдать, как лучшие их замыслы, словно сор, сметает безжалостная рука судьбы, неподвластная человеческой воле. Хотя в данном случае именно человеческая воля и разрушила коварный план – Мур, собравшись с силами, затеял против миссис Хосфолл войну.

Каждое утро он преподносил почтенной сиделке новый сюрприз. Сначала заявил, что отныне не нуждается в услугах камердинера и будет одеваться сам. Потом отказался от утреннего кофе и пожелал завтракать за одним столом с обитателями дома. Вскоре и вовсе запретил ей заходить в спальню, а еще в тот же день под возмущенные женские вопли высунул нос на улицу. На следующий день Мур добрался вместе с мистером Йорком до его конторы и попросил послать человека в трактир за экипажем – пора, мол, и честь знать, настало время возвращаться домой, в лощину. Мистер Йорк, как ни странно, поддержал его, хотя миссис Йорк принялась стенать и предвещать раненому скорую кончину.

Когда экипаж наконец прибыл, Мур молча, не рассыпаясь в пустых благодарностях, достал кошель, и звон монет с лихвой заменил слугам и миссис Хосфолл любые признательные речи. Сиделке язык золота был особенно близок и понятен, мгновенно заставив ее забыть про недавние ссоры с пациентом. С Муром они расстались едва ли не лучшими друзьями.

Далее Мур направился в гостиную, где ему предстояла непростая задача – выразить признательность миссис Йорк. Эта дама целый день хмурилась, обуреваемая черными мыслями о глубинах человеческой неблагодарности. Мур приблизился и склонился над ее креслом – волей-неволей ей пришлось поднять голову. Даже бледный и худой, он сохранил остатки былой привлекательности, а в запавших глазах, невзирая на улыбку, притаилась строгость и нежность.

– Прощайте! – сказал он, и улыбка исчезла.

В нынешнем слабом состоянии Мур не владел, как прежде, эмоциями и не мог скрыть волнения.

– Отчего же вы нас покидаете? – скорбно спросила миссис Йорк. – Мы бы сделали что угодно… Только останьтесь, пока не окрепнете.

– Прощайте! – повторил он и добавил: – Вы стали мне ближе матери, обнимите же своего упрямого сына.

На заморский манер – Мур ведь был иностранцем – он подставил ей для поцелуя одну щеку, а затем другую.

– Сколько же хлопот, сколько тягостей я вам доставил, – пробормотал он.

– Более всего я волнуюсь за вас сейчас, упрямый вы юноша! – воскликнула миссис Йорк. – Кто будет кормить вас в лощине? Ваша сестра Гортензия в домашних делах смыслит меньше неразумного младенца.

– И слава богу! За мной здесь так ухаживали, что хватит до конца дней.

В гостиную зашли девочки. Джесси плакала, Роза пока держалась, хотя была серьезной. Мур вывел их в коридор, чтобы утешить и обнять на прощание. Он знал, что их мать терпеть не может, если пестают кого-то, кроме нее: миссис Йорк и к котенку взревновала бы, вздумай кто в ее обществе погладить зверька.

Мальчики стояли возле экипажа, однако с ними Мур прощаться не стал, лишь сказал мистеру Йорку:

– Наконец-то вы от меня избавитесь. Это был роковой для вас выстрел, Йорк, он надолго превратил Брайрменс в лазарет. Приезжайте ко мне в гости.

Мур поднял стекло, и экипаж тронулся.

Через полчаса он стоял у садовой калитки собственного дома. Расплатившись с возницей, Мур на мгновение оперся на ограду, чтобы перевести дух и собраться с мыслями.

– Шесть месяцев миновало с тех пор, как я выходил отсюда, обуреваемый гордыней, гневом, разочарованием… А теперь возвращаюсь поумневшим. Да, я обессилел, но уже не сломлен. Мир, что меня окружает, по-прежнему сер и холоден, однако отныне он сулит покой. Пусть в нем мало надежды, но и страхов почти не осталось. Будущее более не вызывает во мне рабского ужаса. Что бы ни случилось, я сумею, как Джо Скотт, заработать себе на кусок хлеба; да, участь эта будет тяжела, но в ней нет ничего постыдного. Прежде я считал, что потеря капитала сродни позору. Теперь же вижу разницу. Пусть разорение неизбежно, но я буду к нему готов. Даже умею отсрочить этот день на полгода. Может, к тому времени положение дел изменится, с торговли нашей спадут оковы – что маловероятно, – и тогда я еще выйду из схватки победителем. Я все бы за это отдал! Хотя к чему глупые мечты, надо мыслить здраво. Разорение неизбежно, и над корнями моего состояния уже занесен топор. Нужно лишь спасти хоть саженец, посадить его за океаном, в американских лесах. Луи, конечно же, последует за мной. Но только ли он? Увы, кто мог бы подсказать мне ответ… А спрашивать сам я не имею права.

Мур вошел в дом. День клонился к вечеру, густели сумерки – беззвездные, безлунные. Небо, несмотря на трескучий мороз, было затянуто недвижными серыми облаками. Мельничное колесо сковало льдом. В лощине царила тишина. Сара давно разожгла в темной гостиной камин, а теперь готовила в кухне чай.

– Гортензия, до чего приятно вернуться домой! – сказал Мур сестре, суетливо подбежавшей, чтобы снять с него плащ.

Гортензия не услышала в этих словах ничего странного, хотя прежде брат никогда не называл коттедж своим домом: до сей поры эти стены душили его, казались тесными, неуютными, – однако она порадовалась тому, что он счастлив.

Мур сел, но тут же снова поднялся. Подошел к окну, повернувшись к камину спиной.

– Гортензия!

– Да, mon frère?[128]

– В этой маленькой гостиной нынче особенно чисто и опрятно, она выглядит необычайно светлой.

– Пока тебя не было, мы отдраили весь дом.

– Сестра, думаю, в честь моего возвращения следует пригласить кого-нибудь к чаю. Хотя бы затем, чтобы показать, сколь милым стал этот дом в твоих руках.

– Как скажешь, брат. Не будь так поздно, я позвала бы мисс Манн.

– Славная мысль, сестра, но, боюсь, не стоит тревожить эту добрейшую даму в столь темный час, да и на дворе слишком холодно для дальних прогулок.

– До чего ты внимателен, дорогой. Хорошо, пригласим гостей завтра.

– И все же мне хотелось бы устроить небольшой тихий праздник сегодня, милая сестра. Позвать гостью, чье общество было бы приятно и мне, и тебе.

– Может, мисс Эйнли?

– Говорят, она замечательная особа, но, боюсь, мисс Эйнли живет очень далеко. Попроси Гарри Скотта сходить к приходскому священнику, передать приглашение для Каролины Хелстоун.

– Дорогой брат, не лучше ли будет устроить ужин завтра?

– Я хотел бы показать ей наш дом немедленно – пусть увидит вычищенные добела стены и поймет, как сильно ты меня ждала.

– Для нее это послужит хорошим примером.

– Конечно. Пусть придет!

Мур вышел в кухню.

– Сара, не торопись подавать чай, подожди полчаса.

Затем он велел ей послать Гарри Скотта к священнику, вручив наспех нацарапанную записку, адресованную мисс Хелстоун.

Посланник (а с ним и гостья) обернулся в два счета – Сара не успела даже встревожиться, что поджаренный хлеб остынет.

Каролина зашла через кухню, тихо поднялась по черной лестнице, чтобы снять шаль и шляпку, затем, пригладив красиво уложенные волосы, столь же неслышно спустилась обратно. Серое ее платье с белым кружевным воротничком было необычайно свежо, в руке она держала миниатюрную сумочку. В кухне она немного задержалась, чтобы поговорить с Сарой, посмотреть на нового трехцветного котенка, резвившегося возле очага, сказать пару фраз канарейке, встрепенувшейся вдруг от треска пламени, и только затем направилась в гостиную.

Обмен поклонами прошел непринужденно, как и надлежит при встрече родственников. По комнате сладким ароматом растекалась атмосфера дружеского тепла. Ярко горели только что зажженные свечи, на столе исходил паром горячий чайник.

– До чего приятно вернуться домой! – воскликнул мистер Мур.

Они сели за стол. Больше всех говорила Гортензия. Она поздравила Каролину с выздоровлением, заметив, что у той вновь округлились щечки и вернулся прежний румянец. Мисс Хелстоун действительно похорошела. Уныние, страх, тоска покинули ее взгляд, она сбросила груз скорбной печали и, казалось, воспарила на крыльях любви, почти не скрывая, что сердце ее отныне не свободно.

После чая Гортензия поднялась к себе. Она уже целый месяц не перетряхивала содержимое своих платяных шкафов. Теперь беседой управляла Каролина, с необычайной легкостью ведя ее по нужному руслу. Самые обыденные темы заиграли новыми красками и обрели особое изящество. В голосе, и без того мелодичном, зазвучали новые нотки, удивляя и чаруя ее собеседника. Лицо стало необычайно выразительным и живым.

– Каролина, у тебя такой вид, будто ты услышала чудесные новости, – заметил Мур.

– Неужели?

– Я пригласил тебя сегодня, чтобы хоть немного приободриться, но ты подняла мне настроение даже больше, чем я предполагал.

– Я рада. Мне удалось тебя воодушевить?

– Ты почти светишься. Движешься плавно и говоришь весело.

– Мне приятно снова быть в этих стенах.

– О, мне знакомо это чувство! Рад видеть, как румянятся твои щечки и горят глаза. Чем же вызвана такая радость, что заставляет тебя сиять?

– Прежде всего я радуюсь из-за мамочки. Я очень люблю ее, а она отвечает взаимностью. Мама трепетно и долго меня выхаживала… Теперь же, выздоровев, я могу проводить с ней больше времени. Настал мой черед о ней заботиться, и я стараюсь вдвойне: и как горничная, и как ее дитя. Только не смейся, но если бы ты, Роберт, знал, с каким удовольствием я крою для нее наряды! Модные платья ей так к лицу; не хочу, чтобы мамочка выглядела старомодной. А еще с ней приятно вести беседы. Она необычайно мудра, рассудительна, хорошо знает людей, наблюдательна. С каждым днем я проникаюсь к ней все большей любовью и уважением.

– Скажу только одно: ты так трепетно говоришь о мамочке, что старушке можно лишь позавидовать.

– Роберт, она вовсе не старушка!

– Хорошо: об этой юной леди.

– На подобное она не притязает.

– Ладно, пусть будет почтенной дамой. Впрочем, ты говорила, что мамочка – одна из причин твоей радости. В чем же другая?

– Я счастлива, что тебе стало лучше.

– А еще?

– Что мы по-прежнему друзья.

– А мы друзья?

– Да. Хотя было время, когда я думала, что все осталось в прошлом.

– Каролина, когда-нибудь я расскажу одну тайну, которая не делает мне чести и потому вряд ли придется тебе по нраву.

– Ах, полно! Я никогда не стану думать о тебе плохо.

– А я не вынесу, если ты будешь относиться ко мне лучше, чем я того заслуживаю.

– Мне уже наполовину известна эта твоя «тайна». Может, даже вся.

– Увы, это не так.

– А я верю, что так!

– Кто же еще в этом деле замешан?

Каролина покраснела и замялась.

– Ну же, Лина, смелее. Говори!

Она попыталась произнести имя, но не смогла.

– Скажи. Здесь больше никого нет. Будем откровенны!

– А если я все-таки ошибаюсь?

– Я легко прощу тебе этот промах. Хотя бы шепни!

Мур наклонился, подставляя ухо, однако Каролина так и не нашла в себе сил произнести имя. Видя, что он не намерен сдаваться, она вдруг заговорила о другом:

– На прошлой неделе мисс Килдар провела у нас целый день. К вечеру поднялся сильный ветер, и мы убедили ее остаться на ночь.

– Вы с ней завивали друг другу локоны?

– Откуда ты знаешь?

– Я понял: вы при этом болтали о всяких пустяках, и она тебе призналась.

– Нет, мы болтали позднее, так что ты не столь проницателен, как тебе кажется. А еще она мне ни в чем не признавалась!

– А потом вы легли спать.

– Да, в одной комнате и даже в одной постели. Проговорили всю ночь напролет и глаз не сомкнули.

– Готов поклясться, именно так все и было. Значит, вот откуда ты узнала. Что ж, тем хуже. Я бы предпочел рассказать тебе эту тайну сам.

– И вновь ты ошибаешься! Напрасно ее подозреваешь – она ничего мне не говорила! Шерли не из тех, кто болтает о подобном. Я сама догадалась по ее случайным обмолвкам, сопоставила со сплетнями, которые давно ходили по округе.

– Однако если она не расписывала во всех красках, как я сделал ей предложение ради денег, а она с презрением отвергла мою руку… И не надо, Кэрри, так краснеть и тем более колоть иглой дрожащие пальчики – это чистая правда, нравится тебе или нет. Если не о моем дурном намерении вы откровенничали всю ночь, то о чем же?

– О всяких проблемах, которые мы прежде не обсуждали, хотя давно стали подругами. Ты ведь не ждешь, что я перескажу тебе каждое слово?

– Конечно, жду. Ты сама сказала: мы друзья, – а друзья должны доверять друг другу секреты.

– Ты никому не проболтаешься?

– Даю слово.

– Даже Луи?

– Даже ему. Думаешь, моему брату есть дело до женских тайн?

– Разумеется, ведь речь о Шерли, а она такое необычное создание!

– Возможно. Помимо странностей есть немало великих достоинств.

– Ты знаешь, она редко показывает чувства, однако порой они все-таки прорываются наружу – причем таким неудержимым потоком, что просто захлестывают. И в эти удивительные минуты можно лишь восхищаться ею и всей душою любить.

– И ты это зрелище видела?

– Да. Глубочайшей ночью, когда дом весь уснул и нашу комнату озаряли лишь звездное сияние и холодный отблеск снега, Шерли обнажила передо мной свое сердце.

– Свое сердце? Обнажила перед тобой?

– Да. Самую его суть!

– И что же там?

– А там – святое сияние: чище снега, ярче пламени, могучей самой смерти…

– А способна ли она полюбить?

– А ты как думаешь?

– До сих пор она никому не отвечала взаимностью.

– А кто ее любил?

Мур перечислил сватавшихся к Шерли джентльменов, завершив список именем сэра Филиппа Наннели.

– Да, из них никто не тронул ее сердце.

– Хотя многие достойны любви.

– Наверное. Но Шерли не такая.

– Чем же она лучше прочих?

– Она особенная, и брать ее в жены не подумав – опрометчивый поступок.

– Могу представить…

– Шерли и о тебе говорила.

– Неужели? Ты же недавно утверждала иное!

– Шерли говорила не то, что ты думаешь. Я сама спросила ее, заставила сказать, какого она о тебе мнения. Точнее, как она к тебе относится. Давно ждала случая задать ей этот вопрос.

– Как бы я хотел ее послушать! Признавайся: она всячески меня презирает и считает недостойным человеком?

– Напротив, Шерли о тебе высокого мнения. Ты же знаешь, какой она бывает красноречивой. Так вот, я до сих пор слышу, с каким восторгом она тебя превозносит.

– И все же, как она ко мне относится?

– Пока ты не потряс ее своим поступком (но она не рассказывала, что именно между вами произошло), Шерли считала тебя едва ли не братом: гордилась твоими успехами и питала самую искреннюю привязанность.

– Лина, я более никогда ее не обижу. Мой поступок вернулся ко мне сторицей и потряс куда сильнее. Однако все эти разговоры про братьев и сестер – вздор. Шерли слишком горда и богата, чтобы проникнуться ко мне добрыми чувствами.

– Ты просто не знаешь ее, Роберт, и никогда не сумеешь узнать… Вы с ней слишком разные, чтобы понимать друг друга.

– Я уважаю Шерли, всячески восхищаюсь ей, однако сужу ее строго… Вероятно, излишне строго. Например, я уверен, что полюбить она не способна.

– Шерли – и не способна полюбить?!

– Она никогда не выйдет замуж. Не усмирит свою гордость. Побоится отдать над собою власть и разделить состояние.

– По-моему, она задела твое самолюбие.

– Еще бы! Хотя я не испытывал к ней ни искорки любви, ни толики нежности.

– Тогда, Роберт, ты поступил безнравственно, предлагая ей руку и сердце.

– Ты не представляешь насколько, мой милый исповедник, моя маленькая обличительница. Я даже ни разу не захотел поцеловать мисс Килдар, хотя у нее прелестные губы, пухлые и красные, словно спелая вишня. Разве что любовался ими издали.

– Даже не знаю, верить ли тебе… Как там говорится? «Зелен виноград»… точнее, вишня.

– Шерли хороша и фигурой, и лицом: я признаю ее достоинства, – однако ничего к ней не испытываю. А те чувства, что все-таки есть, вызовут у тебя разве что презрение. Похоже, меня действительно манил лишь блеск ее золота. Вот, Каролина, каков твой Роберт – благороден, бескорыстен, само целомудрие во плоти.

– Никто не безгрешен. Он совершил однажды большую ошибку, но мы не станем об этом говорить.

– И даже думать не станем? Не будем презирать в самой глубине сердечка – трепетного, нежного, но при этом честного и праведного?

– Ни за что! Мы будем помнить, что сказано в Писании: какою мерою мерите, такою и вам будут мерить. Лишь проявим дружеское участие.

– Предупреждаю, участия может быть мало. А если однажды тебя попросят о более жарком чувстве, сильном, крепком? Сумеешь ли преподнести столь щедрый дар?

Каролина разволновалась, едва не заплакала.

– Успокойся, Лина, – мягко промолвил Мур. – Не имея на то прав, я не стану волновать твое сердце ни сегодня, ни потом. Не смотри так, будто готова убежать. Обещаю, более никаких намеков, давай продолжим нашу беседу. Не дрожи, посмотри на меня. Видишь, до чего я бледен, мрачен и угрюм – прямо-таки призрак во плоти, но не страшный, а скорее жалкий.

Каролина смущенно подняла голову.

– Ты и сейчас кажешься весьма грозным, – пробормотала она.

– Продолжим разговор о Шерли. Думаешь, она все-таки выйдет замуж?

– Она влюблена.

– Разве что в свои собственные мечты. Очередной вздор!

– Шерли любит искренне, всем сердцем!

– Это она говорит?

– Во всяком случае, не прямо: «мол, я люблю этого мужчину.

– Так я и думал.

– Однако Шерли не сумела скрыть своих чувств. Об одном человеке она говорила чересчур пылко, даже голос ее выдавал. Вызнав про тебя, я решила спросить, что она думает о другом мужчине, насчет которого у меня тоже имелись кое-какие догадки. Я едва ли не силой вытянула из нее ответ: теребила ее, щипала, когда она пыталась отделаться своими обычными ехидными отговорками, – и, наконец, она заговорила. Даже по голосу стало понятно: Шерли говорила чуть слышно, но с такой страстью, с такой нежностью! То была не исповедь, до открытого признания Шерли никогда не снизойдет. Однако я не сомневаюсь, что счастье этого мужчины ей дороже жизни.

– Кто же он?

– Я назвала его имя – а она не стала ни отнекиваться, ни признаваться. Только посмотрела на меня, а глаза у нее засияли. И все прояснилось. О, как же я ликовала!

– Ликовала… как можно? Хочешь сказать, самой тебе чужды подобные слабости?

– Ладно я, но Шерли – и вдруг порабощена! Львица нашла укротителя. Она может и дальше править миром, однако над собой уже не властна.

– Итак, ты рада, что это прекрасное величественное создание угодило в ту же западню, что и ты?

– Еще как рада! Роберт, ты абсолютно прав!

– Ага, значит, ты тоже попалась – признаешься?

– Ничего подобного. Я говорю лишь, что Шерли отныне не ведает свободы, как библейская Агарь.

– Умоляю, скажи, кто же Авраам – кто тот герой, совершивший столь славный подвиг?

– Ты все еще смеешься надо мной, говоришь с таким презрением и иронией… Ну ничего, я заставлю тебя переменить тон.

– И что же, Шерли выйдет замуж за этого Купидона?

– Кого? Из него такой же Купидон, как из тебя – Циклоп!

– Так выйдет или нет?

– Посмотрим.

– Лина, я хочу знать, кто он.

– Угадай.

– Кто-нибудь из соседей?

– Да, он из Брайрфилдского прихода.

– Тогда он ее недостоин. Я не знаю в этих местах никого, кто был бы ей под стать.

– А ты предположи.

– Увы. Разве что Шерли ослепла и вот-вот совершит какую-нибудь глупость.

Каролина улыбнулась.

– А ты ее выбор одобряешь? – спросил Мур.

– Более чем!

– Тогда я и вовсе озадачен… Ведь под этими твоими кудряшками кроется самая точная вычислительная машина на свете. Полагаю, проницательность ты унаследовала от матушки?

– Я одобряю Шерли, и матушка тоже была в восторге.

– Мы ведь говорим про миссис Прайер? Значит, наш герой не романтик.

– Романтик, но ты прав: в нем это не главное.

– Скажи же, хотя бы из жалости. Я слишком слаб для подобных пыток.

– Немного пыток тебе не повредит. Не так уж ты слаб, как притворяешься.

– За этот вечер я уже дважды был готов свалиться на пол у твоих ног…

– Лучше не падай. Поднимать тебя я не стану.

– … Чтобы преклонить перед тобой колени. Моя мать была католичкой. Ты похожа на Деву Марию с одной из ее икон. Кажется, я готов переменить веру и молиться на тебя.

– Роберт, не глупи! Иначе я уйду к Гортензии!

– Ты затмила мне разум. В голове осталась одна лишь литания Пресвятой Деве Марии. Rose céleste, reine des anges![129]

– Tour d’ivoire, maison d’or[130] – не оттуда же? Ну же, сиди смирно и разгадай загадку.

– Чтобы матушка – и в восторге? Действительно загадка…

– Когда я ей рассказала, она воскликнула: «Помяни мое слово, милая: с такой партией мисс Килдар будет очень счастлива!»

– Попробую только раз, но не более. Это старый Хелстоун. Шерли станет тебе теткой.

– О, я обязательно скажу дядюшке! И Шерли тоже! – расхохоталась Каролина. – Давай же, Роберт, гадай еще: у тебя так забавно выходит.

– Тогда преподобный Холл.

– Ни в коем случае! Его, с твоего позволения, я оставлю себе.

– Себе? О, которое уже поколение брайрфилдских дам видит в преподобном своего кумира! Интересно, с чего бы: ведь он лысый близорукий старикашка.

– Скоро за мной явится Фанни, а ты все будешь гадать. Поспеши же!

– Не буду. Я устал, и мне безразлично. Пусть выходит замуж хоть за турецкого султана.

– Хочешь, шепну на ухо?

– Да, быстрее. Сюда уже идет Гортензия. Подвинься ближе, моя Лина. Хочу услышать твой шепот сильнее даже самих слов.

Она произнесла ему на ухо имя. Роберт замер, изумленно распахнул глаза, потом коротко хохотнул. Вошла мисс Мур, следом за ней Сара, объявившая, что Фанни ждет в холле. Пора было завершать разговор.

Впрочем, Роберт уличил минутку, чтобы обменяться с Каролиной еще несколькими короткими фразами. Он дождался у лестницы, когда она, набросив шаль, спустится.

– Стоит ли мне и дальше называть Шерли дивным созданием?

– Конечно, если хочешь быть честным.

– Следует ли мне простить ее?

– Простить? Ах ты, бесстыжий Роберт. Разве она перед тобой провинилась – или все-таки ты сам наломал дров?

– Надо ли мне полюбить ее всем сердцем?

Каролина внимательно посмотрела на него и пожала плечами.

– Просто скажи, обещаю покориться твоей воле.

– Нет, ты не должен ее любить, сама эта мысль возмутительна.

– Шерли ведь красива. Даже очень. Не той яркой красотой, что бросается в глаза, нет. Сначала, при знакомстве, считаешь ее не более чем изящной, но через год сознаешь, что она великолепна.

– Роберт, не нужно так говорить. Будь благоразумен.

– Лина, я все равно не способен полюбить… Даже явись передо мной сама богиня красоты, я остался бы к ней равнодушен. Увы, над своим сердцем я более не властен.

– Вот и хорошо, тогда тебе ничто не грозит. Доброй ночи.

– Почему, Лина, ты всегда уходишь в тот момент, когда мне хочется, чтобы ты осталась?

– Потому что тебе интересно лишь то, что ускользает из твоих рук.

– Еще секунду. Скажу только одно: береги свое сердце, слышишь?

– Оно вне опасности.

– А как же наш целомудренный курат?

– Кто, Мэлоун?

– Сирил Холл. По его милости у меня случился не один приступ ревности.

– А сам-то! Сам флиртуешь с мисс Манн: она показывала мне цветок, который ты ей подарил. Фанни, я иду!

Глава 36. В классной комнате

Луи Мур не напрасно сомневался, что мистер Симпсон покинет Филдхед. Уже на следующее утро после грандиозного скандала из-за сэра Филиппа Наннели между дядей и племянницей установилось своего рода перемирие. Шерли, которая не могла допустить, чтобы ее сочли негостеприимной (один-единственный случай с мистером Донном не в счет), попросила семейство задержаться. Она буквально умоляла Симпсонов повременить с отъездом, будто от их решения зависела ее судьба. Гости поймали хозяйку на слове. Впрочем, и сам дядя опасался оставлять Шерли без присмотра: ведь она могла выскочить замуж за проклятого Роберта Мура (хоть бы Господь поскорее прибрал его к рукам!) в тот же час, как только этот прощелыга окрепнет после ранения и явится к ней с предложением. В общем, сборы отложили.

Не вынося одного даже имени Мура, мистер Симпсон принялся срывать злость на Луи, и сей джентльмен – сдержанный по натуре и стойкий к трудностям, но не терпящий грубых слов – сразу отказался от должности. Он был готов уехать в первый день, но согласился подождать, пока семейство не отбудет обратно на юг. Наверное, сказались мольбы мисс Килдар или сыграла свою роль привязанность к ученику. А может, у Луи имелась еще одна, более важная причина остаться. Что-то удерживало его в Филдхеде…

Дела тем временем шли гладко. Здоровье мисс Килдар более не вызывало опасений, к ней вернулось обычное расположение духа. Мур сумел развеять ее тревоги; и с того дня, как Шерли доверилась ему, страхи исчезли, на сердце у нее стало легко и беззаботно, словно у малого дитя, который не печется о будущем и во всем полагается на родителей. Луи вместе с Уильямом Фарреном – через него гувернер узнал о состоянии Фебы – в один голос утверждали, что собака вовсе не взбесилась и сбежала она из-за дурного обращения хозяина, который часто колотил ее. Конечно, они могли ошибаться, ведь и грум, и егерь доказывали обратное: мол, по всем приметам у собаки была водобоязнь, иначе с чего бы ей беситься? Впрочем, их Луи Мур не слушал и передавал Шерли лишь самые обнадеживающие вести. Она ему поверила, и все обошлось.

Миновал ноябрь, настал декабрь. Симпсоны засобирались домой, намереваясь успеть к Рождеству. Вещи понемногу упаковали, до отъезда оставались считаные дни.

Однажды зимним вечером Луи Мур достал свою тетрадь и внес в нее следующую запись: «Мисс Килдар милее, чем когда-либо. Тревога развеялась, а вместе с ней исчезли и бледность и слабость. Даже удивительно, как быстро живительная сила юности подняла ее на ноги и вернула щекам румянец.

Этим утром после завтрака – когда я видел ее, слышал, ощущал каждой частицей своего тела – я перешел из озаренной светом столовой в холодную гостиную. Случайно заметил томик с золотым обрезом – оказалось, то был сборник лирических стихотворений. Я прочитал одно или два, и не знаю, стихи ли тому виной, или они просто легли под настроение, но сердце вдруг затрепетало, кровь побежала быстрее, а лицо, невзирая на холод, вспыхнуло жаром. Я ведь тоже молод, не разменял и четвертый десяток лет… хотя она говорит, что никогда не считала меня юнцом. Однако и в моей жизни порой возникают моменты, когда мир расцветает тысячами красок, – сказывается молодость.

Настал час перейти в классную комнату. Утром там бывает приятно: сквозь низкие зарешеченные окна заглядывает солнце, книги лежат по порядку, никаких разбросанных бумаг, в камине ярко пылает огонь, не насорив еще сажей и золой, – однако на сей раз комната оказалась занята, там находился Генри, а с ним – мисс Килдар: сидели рядом.

Я уже отмечал, что она милее, чем когда-либо? Это действительно так. На щеках играет румянец: легкий, нежный. Глаза – темные, ясные и столь живые, что, кажется, говорят на языке, который я не в силах передать. Его можно лишь заметить, не услышать; наверное, на нем изъясняются ангелы, когда небеса безмолвствуют. Волосы – темнее ночи и глаже шелка, а шея, всегда тонкая и гибкая, нынче стала еще прелестнее. Легкие как тень кудри ложатся на изящные плечи богини. Прежде я лишь видел ее красоту – теперь же ощущаю.

Генри повторял с ней урок. В одной руке мисс Килдар держала книгу, второй завладел он. Этот юноша позволяет себе лишнее – одаривать ее ласками и принимать их в ответ. И сколько тепла и нежности она ему выказывает! Необычайно много! Если так будет продолжаться, то через несколько лет, когда душа его созреет, Генри, как и я, возведет ее на пьедестал.

Войдя, я заметил, как затрепетали у нее веки, но головы она не повернула. Мисс Килдар редко удостаивает меня взглядом. А еще становится молчаливой, избегает разговоров – не только со мной, но и с другими. В минуты уныния я готов принять это за отвращение и презрение. В минуты же радости ищу иное толкование: убеждаю себя, что, будь мы равны, в подобной отстраненности можно было бы разглядеть смущение, а оно вызвано любовью.

Однако что толку ждать ее любви? Что мне с нею делать?

Этим утром я посмел устроить так, чтобы мы хоть на час остались одни. Решил добиться с ней разговора. Настоял, чтобы никто не нарушил нашего уединения. Решительно подозвал Генри и сказал ему: «Ступай, юноша, куда заблагорассудится, но не возвращайся, пока я не позову».

Генри это очень не понравилось. Невзирая на возраст, он весьма наблюдателен и порой глядит на меня задумчиво и весьма странно. Он ощущает связующие нас с Шерли узы, догадывается, что в ее сдержанности со мной кроется больше чувства, чем во всех ласках, которые достаются ему. Незрелый неуклюжий львенок готов был рыкнуть на меня: ведь я приручил его львицу и стал ее стражем, – и лишь строгое воспитание сдержало его нрав. Иди, Генри! Учись, как прочие сыновья Адама, рожденные во все века, вкушать горечь жизни. Тебя не обошла стороной общая участь. Радуйся же, что любовь твоя увянет прежде, чем расцветет в жаркую страсть. Минутная слабость, приступ зависти – вот и все, что тебя ждет. Зато ревность, жгучая как солнце в зените, и ярость, которая сильнее тропической бури, обойдут тебя стороной… хотя бы сейчас.

Я занял свое место за учительским столом, молча благословляя умение скрывать бурлящие эмоции за маской холодного бесстрастия. По лицу никто не догадался бы, какие вихри бушуют в груди и сумятица царит в мыслях. До чего хорошо, когда умеешь вести себя сдержанно, не допуская безумных выходок. В то утро я не собирался говорить ей слов любви и хоть одной искрой выдавать сжигавший меня огонь. Подобной самонадеянности я никогда не допущу, а если же вдруг заподозрю себя в корысти и самолюбии, немедленно встану, распрощаюсь со всеми и уйду на другой край света искать новой жизни: холодной и бесплотной, как скалистый берег, омываемый морскими волнами.

Этим утром я желал иного: взглянуть на нее поближе, прочитать хотя бы одну страничку из книги ее сердца. Перед расставанием должен был понять, чего лишаюсь.

Я принялся чинить перья. У многих мужчин на моем месте тряслись бы руки; у меня же не дрогнули, и голос мой прозвучал совершенно обыденно.

– Уже через неделю вы, мисс Килдар, останетесь в Филдхеде одна.

– Да, на сей раз дядюшка не отступит.

– Он уедет весьма раздосадованным.

– Он часто мной недоволен.

– Мистер Симпсон уедет с чем прибыл – значит, ездил без толку, и это для него невыносимо.

– Надеюсь, данная неудача отобьет у него охоту к сватовству.

– По-своему мистер Симпсон искренне желает вам добра. Он уверен, что все его задумки были к лучшему.

– Это вы очень добры, раз выступаете в защиту человека, позволившего себе столь грубое с вами обращение.

– Я никогда не обижаюсь на слова, произнесенные в порыве гнева, а самые оскорбительные и вспыльчивые выражения он позволил себе в тот день, когда в ярости выбежал от вас.

– Однако вы более не станете учить Генри?

– С ним я расстанусь на время: может, мы еще встретимся, поскольку питаем друг к другу искреннюю привязанность, – прочих же Симпсонов покину навсегда. К счастью, это решение, хотя и было принято внезапно, не нарушило моих планов, лишь заставило действовать скорее, чем я рассчитывал.

– Вас невозможно застигнуть врасплох. Не сомневаюсь, что вы хладнокровно встретите любую неприятность. Вы как одинокий лучник в лесу – бдительны и всегда готовы к любой опасности. В колчане у вас немало запасных стрел, у лука есть вторая тетива. И ваш брат – такой же. Вы двое могли бы охотиться в самых диких лесах Америки, и ничего с вами бы не случилось. Срубленный шалаш дал бы вам крышу над головой, расчищенная поляна стала бы плодородным полем, а бизон, метко сраженный из винтовки, покорно бы склонил рога и пал бездыханным.

– А какое-нибудь индейское племя подарило бы невест?

– Нет… Вряд ли… – замялась она. – Дикари – жалкие люди. А вы… Я верю, что вы никогда не зажжете семейный очаг с женщиной, которая не тронет вашего сердца.

– А почему, мисс Килдар, вы вдруг заговорили про Дикий Запад? Проникли мне в голову? Прочитали сокровенные мысли, разгадали планы на будущее?

Вместо ответа она принялась медленно рвать бумажный жгут для свечей на кусочки и бросать их в пламя, глядя, как они сгорают.

– И все-таки: откуда вы узнали о моих намерениях?

– Я ничего не знала, впервые слышу от вас. Просто сказала первое, что пришло в голову.

– Ваша прозорливость граничит с ясновидением. Отныне я не стану преподавать. Вы с Генри – мои последние ученики, я больше не сяду за чужой стол, не стану добавлением к чужой семье. Мне уже тридцать, и с десяти лет я себе не принадлежу. Отчаянно хочется вкусить свободы, и днем и ночью я думаю только о ней. Ради нее готов пересечь Атлантику и пройти насквозь девственные леса Америки. Вы правы, дикарка мне не нужна – она будет лишь рабыней, не женой. Не знаю, согласится ли какая-нибудь женщина разделить мой удел, но я уверен в одном: там, под высокими соснами, меня ждет свобода. Она непременно откликнется на зов, войдет в мою хижину и падет в объятия.

Я говорил до того невозмутимо, что мисс Килдар не смогла остаться равнодушной. Этого я и добивался. Она молчала, в волнении неспособная ни подобрать слов, ни даже поднять голову. Впрочем, я бы огорчился, будь оно по-другому. Щеки у нее запылали, как цветок, сквозь лепестки которого проглядывает алое солнце. Светлые веки с черными ресницами изящно вздрогнули, выдавая сладко-грустное смущение.

Вскоре мисс Килдер совладала с чувствами и взяла себя в руки. Я видел, как ей хочется вскипеть, взбунтоваться, однако она себя превозмогла. На лице ее читалось: «Я знаю границу, которую нельзя переступать, и ничто на свете не вынудит меня ее нарушить. Я чувствую… знаю, как глубоко можно раскрыть душу и когда следует себя унять. Ныне я достигла предела, какой позволен моей девичьей натуре, далее – ни шагу. Да, сердце мое может разбиться – пусть разобьется, но не унизит чести: ни моей, ни всего женского рода. Лучше страдание, чем позор, лучше смерть, чем предательство!»

Я же сам в это время думал: «Будь она бедна, я давно преклонил бы перед ней колено, будь она низкого происхождения, протянул бы к ней руки. Увы, состояние и положение стерегут ее пуще грифонов. Любовь томит, но не осмеливается. Страсть рвется наружу, однако ее испуганно сдерживают благочестие и праведность. Ради нее мне нечем жертвовать, нечего терять, я в любом случае останусь в выигрыше – и это самое главное препятствие на моем пути».

Однако, как это ни трудно, я должен был что-нибудь сделать или сказать. Нельзя молча сидеть перед этой красавицей, скромно потупившей взгляд. И я заговорил с прежним спокойствием, негромко, но каждый звук слетал с моих губ звучным и глубоким:

– Впрочем, вряд ли с горной нимфой я обрету счастье. Ведь она, подозреваю, родня тому одиночеству, которого я прежде так жадно искал и с которым стремлюсь теперь расстаться. Эти ореады – странные создания… Они влекут неземными прелестями, сравнимыми по красоте со звездной ночью, вызывают благоговейный трепет, но не греют душу. Их чары призрачны, а в красоте нет живой силы, не больше, чем в беге облаков, росистых цветах, лунном свете или густеющих сумерках. Я же хочу иного. Это волшебное сияние не трогает мою душу, скорее напротив: от него стынут чувства. Я не поэт, не сумею жить одними фантазиями. Вы, мисс Килдар, однажды в шутку назвали меня философом-материалистом: мол, я живу ради существования. Вы правы: я действительно материалист с головы до пят, и как бы ни чтил природу, как бы ни преклонялся перед ней, предпочту созерцать ее отражение в человеческих глазах любимой жены, нежели в грозных очах величественной богини с Олимпа.

– Конечно, вряд ли Юнона жарит вкусные стейки из буйволятины, – усмехнулась Шерли.

– Верно, зато какой-нибудь юной бедной одинокой сиротке это вполне по силам. Хотел бы я сыскать такую девушку: миловидную, чтобы я смог ее полюбить, умную и добросердечную, честную и воспитанную в скромности. Пусть не самую образованную, однако не лишенную природных дарований, с какими не сравнится никакая ученость. Нрав не важен, я совладаю с любой упрямицей. Вот для такой девушки я хотел бы стать сначала наставником, а затем и мужем. Я научил бы ее своему языку, привычкам и устоям, а в награду подарил бы любовь.

– В награду? Вот как! – воскликнула мисс Килдер, презрительно поджав губы.

– И сам получил бы в сто, в тысячу раз больше.

– Если только она согласится, мсье.

– А как иначе?

– Вы же сами сказали: нрав вас не интересует. А ведь есть натуры, которых не принудишь, они как кремень – от малейшего удара искры так и сыплются.

– От этих искр сильнее разожжется пламя любви.

– Кому нужна такая любовь – которая вспыхнет и сразу погаснет?

– Я обязан найти себе такую сиротку! Мисс Килдар, подскажите где.

– Дайте объявление в газету. И не забудьте указать, что она должна отлично стряпать.

– Я обязан найти ее. И как только найду – сразу женюсь.

– Не женитесь. – В голосе ее прозвучала насмешка.

Замечательно: мне удалось пробудить свою собеседницу от той задумчивости, в которой она пребывала. Теперь надо было встряхнуть ее сильнее.

– А вы сомневаетесь?

– Вы – и чтобы вдруг женились!

– А как иначе? Разве я не ясно выразился, что намерен подыскать себе невесту?

– Я поняла по-другому, мистер Мур!

Такой она зачаровывала меня более обычного: глаза, полные надменности и презрения, гордости и насмешки, излучали поистине колдовское пламя.

– Сделайте милость, мисс Килдар, поясните, с чего вы так решили.

– Хотела бы я знать, как вы вообще можете жениться.

– В этом нет ничего сложного: главное – найти подходящую невесту.

– Лучше примите обет безбрачия. Вот ваша участь. – И она взмахнула рукой, будто что-то протягивая.

– Нет, я не могу взять то, что и так всегда со мной. Уже три десятилетия я одинок. Если хотите вручить подарок на память, лучше выберите что-нибудь иное.

– Иное еще хуже.

– Что же?

Я начинал горячиться, и это чувствовалось в словах и жестах. Необдуманно утратил самообладание, пусть на мгновение, и тем самым лишился преимущества, которое перешло к Шерли. Ее вспыхнувший гнев сменился сарказмом, на губах заиграла насмешливая улыбка.

– Невеста, которая будет сама вешаться вам на шею, чтобы уберечь вашу скромность, и навяжется в жены, не заставляя мучиться лишними сомнениями.

– Кто, например?

– Какая-нибудь вдовушка, не раз побывавшая замужем и оттого весьма опытная в подобных делах.

– Только если она не очень богата. Ох уж эти капиталы!

– Вам никогда не сорвать золотого плода с древа самой Геры. Не хватит мужества победить стоглавого змея или призвать на помощь Атланта!

– Я вижу, вы вспыльчивы и заносчивы.

– Вы еще более заносчивы! Так и пыжитесь от гордости, изображая смирение!

– Я человек зависимый и знаю свое место.

– А я – женщина, и знаю свое!

– Я беден: гордость – все, что у меня есть.

– А я получила должное воспитание, и убеждения мои столь же строги, как и ваши!

Мы оба достигли предела и, замолчав, уставились друг на друга. Она не отступит, я это знал. Знал и не мог думать ни о чем ином. Мне осталось совсем немного времени, я уже ощущал приближение развязки, однако медлил, желая отложить ее, отсрочить, протянуть срок произнести последнее слово. Я не спешил. Никогда не спешу. Торопливые люди глотают жизнь горячей, больно обжигая горло; я же смакую ее медленно, словно прохладную росу.

Наконец я продолжил:

– Очевидно, что и вы, мисс Килдар, не более моего намерены связать себя брачными обетами. Я знаю, вы отвергли уже три… нет, четыре предложения. И уверен, что было пятое. Вы же отказали сэру Филиппу Наннели?

Последний вопрос я постарался задать небрежно.

– Думаете, мне следовало ответить ему согласием?

– Возможно.

– Позвольте узнать, с чего бы?

– Вы равны по возрасту и положению, разделяете общие вкусы и нравом гармонично дополняете друг друга, ведь он сдержанный и любезный молодой человек…

– Интересная мысль! Давайте разберем по порядку. «Равны по положению». Он гораздо выше меня, сравните хотя бы мое поместье с его! Близкие и родные сэра Филиппа меня презирают. «Равны по возрасту». Верно, мы ровесники, значит, он еще юноша, а я – женщина, душой старше его лет на десять. «Нравом гармонично дополняете друг друга». Значит, он сдержанный и любезный, а я? Ну же, скажите!

– Вы сродни блистательной, стремительной, пылкой пантере.

– И вы хотите сосватать меня за ягненка – а ведь золотой век давно уже канул в прошлое. Неужели вы, как архангел, никогда не спускаетесь с небес? Варвар вы неотесанный! «Разделяете общие вкусы». Он обожает стихи, а я их терпеть не могу.

– Правда? Вот так новости!

– Меня бросало в дрожь от одного намека на рифму или стихотворный размер, когда я бывала у сэра Филиппа в гостях или он у нас. Вот так общие вкусы… Когда это я вымучивала унылые сонеты или нанизывала бесконечно длинные бусы из строф? Разве я хоть единожды выдавала дешевые стекляшки за алмазы?

– Наверное, вы могли бы направить его порывы в нужное русло, улучшить вкус. Ведь вам это занятие по нраву.

– Направить, улучшить… Выучить и наставить. Держаться и терпеть! Нет уж! Мой муж не станет мне ребенком! Я не буду каждый день сажать его за учебники, проверять, как он усвоил урок, и давать леденец, если был послушен, или же читать нужную проповедь, если вдруг баловался. «По нраву» – скажете ведь… Впрочем, чего еще ждать от учителя. Для вас в мире нет ничего лучше наставлений и советов. А вот мне они – не по нраву! Воспитывать мужа… Пусть это он меня воспитывает, иначе нам вместе не жить.

– Господь свидетель, немного воспитания вам не повредит!

– Что вы имеете в виду, мистер Мур?

– То, что я сказал. Без воспитания в браке никак.

– Не сомневаюсь, что, будь вы женщиной, живо вымуштровали бы себе муженька. Это было бы весьма в вашем духе, ведь школьная муштра – ваше призвание.

– Позвольте спросить, отчего вы, будучи в столь прекрасном расположении духа, взялись попрекать меня моей профессией?

– И профессией, и всеми прочими вашими изъянами, лишь бы побольнее вас задеть!

– Моей бедностью например?

– Разумеется! Вас же это уколет? Вы день и ночь только о ней и думаете.

– О том, что мне нечего предложить женщине, завладевшей моим сердцем, кроме заурядной внешности?

– Именно. Вы, кстати, часто называете себя заурядным. Видимо, болезненно относитесь к тому, что не похожи на Аполлона. И потому всячески ругаете себя в тщетной надежде услышать хотя бы одно слово похвалы. Увы! В вашем лице нет ни единой черты, которой стоило бы гордиться, в нем нет ничего симпатичного и уж тем более привлекательного.

– По сравнению с вашим – разумеется.

– Вы похожи на то египетское божество – гигантскую каменную голову, торчащую из песка… Хотя нет, это слишком величественно. Скорее вы похожи на Варвара. Прямо-таки братец моего мастифа. Будь он человеком – не отличить.

– Варвар – ваш любимый спутник. Когда летом на заре вы отправляетесь гулять, и утренняя роса мочит вам ноги, а легкий ветерок треплет волосы, вы всегда зовете с собой пса. Прогуливаясь в одиночестве, когда никто, кроме собаки, вас не слышит, вы напеваете мелодии или песенки, которые раньше услышали от меня. Я даже не стану спрашивать, откуда берутся чувства, какие вы вкладываете в эти звуки, потому что знаю: они идут из самого сердца, мисс Килдар. А зимними вечерами место Варвара у ваших ног. Ему дозволено класть голову вам на колени, ложиться на край атласной юбки… Вы часто гладите его жесткую шерсть, а однажды даже поцеловали при мне белое пятнышко посреди широкого лба. Не рискуйте поэтому говорить о нашем с ним сходстве – иначе я могу потребовать столь же нежного обращения.

– Возможно, сэр, вам стоит требовать этого у вашей сиротки без денег и друзей.

– О, если бы только ее найти! Я приручил бы ее, затем воспитал; укротил бы, потом приласкал. Извлек бы несчастное обездоленное создание из нищеты, установил над ней власть, а позднее потакал всяческим капризам, по двенадцать раз на дню видел ее то бунтующей, то смиренной, и наконец добился своего, взрастив из нее примерную матушку десятка ребятишек, терпеливую, лишь изредка треплющую маленького Луи за ухо – как проценты по той огромной сумме, что она задолжала его отцу. О, моя сиротка подарит мне немало поцелуев! Каждый вечер она будет ждать меня у порога и бросаться в объятия. С ней очаг мой станет пылать жарким пламенем. Благослови Господь эти мечты! Я обязан ее отыскать!

Глаза у мисс Килдар вспыхнули, она хотела что-то произнести, но отвернулась.

– Скажите же, мисс Килдар, где она? Скажите!

В ответ – новый пылкий жест, полный надменности.

– Я должен знать!

– Ни за что!

Она встала, намереваясь уйти. Но разве я мог отпустить ее? Нет! Я зашел слишком далеко, чтобы отступить, был очень близок к цели, чтобы сдаться. Надо отмести сомнения, забыть про нерешительность и выяснить наконец правду. Пусть она определится и сообщит мне свое решение.

– Еще одну минуту, мадемуазель. – Опередив ее, я взялся за дверную ручку. – Мы много о чем поговорили этим утром, но главных слов так и не произнесли. Прошу вас – скажите их.

– Позвольте мне пройти.

– Нет, я сторожу дверь и скорее умру, чем выпущу вас, пока вы не произнесете того, что я желаю услышать.

– Чего же вам надо?

– Те слова, без которых я умираю. Я должен их услышать, и вы не посмеете более держать их в душе.

– Мистер Мур, я не понимаю, о чем вы. Вы не похожи на самого себя…

Видимо, я утратил самообладание, потому что мисс Килдар испугалась. И хорошо: чтобы добиться своего, Шерли надо напугать.

– Все вы понимаете. И впервые я стал самим собой! Я стою перед вами не как учитель, а как мужчина. Как джентльмен, позвольте напомнить!

Мисс Килдар вздрогнула и положила свою ладонь поверх моей, словно намереваясь стряхнуть ее с дверной ручки, но безуспешно: ее хрупким пальчикам легче было бы разжать стальные тиски. Видя свое бессилие, она отступила.

Я сам не понял, что со мною произошло, но ее волнение перевернуло мне душу. Меня более не смущало ни ее состояние, ни земли, я вовсе о них не думал, они утратили всякий смысл, стали не более чем глупой безделицей. Осталась лишь она одна – юная точеная фигурка, живое воплощение изящества, величия и девичьей скромности.

– Дитя мое… – промолвил я.

– Наставник, – тихо отозвалась она.

– Я должен кое-что вам сказать.

Мисс Килдар опустила голову, и пряди скрыли ей лицо.

– Я должен сказать, что за четыре года вы пробрались в сердце своему наставнику, и отныне это сердце ваше. Я околдован вами наперекор здравому смыслу, опыту, бедности и разнице в положении. Ваш облик, ваши речи и жесты, все ваши изъяны и достоинства – хотя какие достоинства, скорее прелести, вы же не чопорная дама… – все это так поразило меня, что я вас полюбил. Я люблю вас всей душой. И более не властен этого скрывать.

Она силилась ответить, но не могла подобрать слов. Хотела отшутиться, но не получилось. Я неистово повторял, что люблю ее, люблю…

– Понятно, мистер Мур, и что теперь? – наконец спросила она, вроде бы с недовольством, но дрогнувший голос выдал ее.

– И вам нечего мне сказать? Вы совсем не питаете ко мне любви?

– Разве что самую малость.

– Не мучайте меня. Мне не до шуток.

– Какие шутки? Я хочу уйти.

– Как смеете вы говорить об этом в такой момент? Уйти! Уйти с моим сердцем в руках, чтобы бросить его на туалетный столик вместо подушечки для булавок? Нет, я не пущу вас, вы никуда не уйдете, пока не получу залог… залог той же стоимости – ваше сердце в обмен на мое.

– У меня нет того, что вам нужно, я его потеряла. Позвольте, пойду поищу.

– Скажите, что оставили его там же, где ваши ключи, – у меня в руках.

– Кстати, вы не видели мои ключи, мистер Мур? Я их снова потеряла. Миссис Джилл нужны деньги, а у меня в кармане лишь один шестипенсовик.

Мисс Килдар достала из фартука монетку и протянула мне на ладони. Наверное, надо было тоже посмеяться, но я не стал: на кону была моя жизнь. Завладев монеткой вместе с рукой, на которой она лежала, я властно спросил:

– Скажите, жить мне с вами или умереть без вас?

– Решайте сами. Не мне делать выбор.

– Вы должны вынести вердикт: приговорить к смерти или подарить надежду.

– Уходите, я вытерплю разлуку.

– Может, и я сумею уйти… И все же ответьте, Шерли, моя ученица, моя повелительница. Ответьте.

– Умирайте без меня, если хотите. Или живите со мной, если осмелитесь.

– Я не боюсь вас, моя пантера, и с этого часа буду жить с вами и для вас. Наконец-то я вас покорил! Отныне вы моя, и я вас не отпущу. Где ни суждено бы мне построить свой дом, жену я уже выбрал. Останусь в Англии – вы будете рядом. Пересеку Атлантику – отправитесь вслед за мной. Наши жизни теперь скованы цепью, а судьбы переплетены.

– Мы равны, сэр? Мы наконец-то равны?

– Вы моложе, слабее, невежественнее…

– И вы будете добры со мной и не станете меня тиранить?

– А вы не будете меня больше дразнить? Нет-нет, не улыбайтесь в такой момент. Перед глазами все плывет и качается, солнце слепит, а небо кружит синим водоворотом.

Прежде не жаловался на здоровье, но в то мгновение у меня подкосились ноги. Все умножилось во сто крат: краски стали ярче, движения быстрее, жизнь будто забила ключом. Я не различал перед собой даже ее лица – лишь голос, мучительно сладкий, ласкал мне слух.

– Вы назвали меня пантерой… Помните, что пантеру нельзя приручить.

– Ручная или дикая, смирная или свирепая, все равно вы моя.

– Я рада, что знаю своего укротителя, что он привычен мне. Лишь его голосу стану повиноваться, лишь его рука усмирит меня, лишь у его ног я улягусь…

Я подвел Шерли к креслу и сел рядом. Хотелось слушать ее снова и снова – казалось, я никогда не насыщусь звуками ее голоса.

– Вы сильно меня любите? – спросил я.

– Сами знаете. Не стану потакать вам и льстить.

– Сердце мое жаждет ваших признаний. Если бы вы только ведали, как оно истосковалось, то поспешили бы утолить его голод парой нежных слов.

– Бедный Варвар! – Шерли погладила меня по руке. – Бедный пес. Лежать, верный мой защитник, место!

– Нет, пока не услышу хотя бы одно ласковое слово.

Наконец она сдалась.

– Дорогой Луи, храните мне верность и никогда не покидайте. Жизнь утратит всякий смысл, если вас не будет рядом.

– Еще…

Шерли уже одарила меня величайшей из наград, а повторяться она не любила.

– И не вздумайте, сэр, – строго начала она вставая, – вновь заговорить о таких низменных вещах, как деньги, бедность или социальное положение. Луи, не смейте мучить меня своими глупыми сомнениями. Я запрещаю!

Лицо запылало – все-таки жаль, что я беден, а она богата. Я погрустнел, но Шерли, заметив это, ласково погладила меня по руке, и я, забыв о тоске, вознесся на вершину блаженства.

– Луи, – произнесла она, поднимая ясный взор, – наставляйте меня, учите быть хорошей. Не прошу вас взвалить на плечи все мои заботы и тягости – просто разделите со мной это бремя, помогите стойко исполнить свой долг. Вы судите непредвзято, у вас доброе сердце и твердые устои. Я знаю, как вы мудры, чувствую, что великодушны, верю, что добросовестны. Разделите же со мной жизненный путь; не давайте ступить в неверную сторону, осуждайте мои ошибки, и всегда, всегда будьте мне другом.

Господь свидетель, я повинуюсь каждому ее слову!»

Вот еще записи из той же тетради, дорогой читатель. Если тебе они не по нраву, можешь их пропустить.

«Симпсоны уехали, но до того времени успели узнать правду. Видимо, я выдал себя взглядом или жестом. Как ни старался быть спокойным, порой забывал об осторожности. Дольше обычного оставался с Шерли в комнате: никак не мог отойти, постоянно возвращался, нежился в ее присутствии, как Варвар на солнце. Если же из комнаты выходила она, я невольно следовал за ней. Шерли не раз пеняла мне, однако я все равно поступал по-своему в тщетной надежде перемолвиться хотя бы словом в галерее или холле. Вчера уже в сумерках удалось поговорить с ней целых пять минут. Мы стояли рядом, она, как всегда, насмешничала, а я упивался звуками ее голоса. Мимо прошли девицы Симпсон, взглянули на нас, но мы не спешили расходиться. Потом они прошли снова и опять на нас посмотрели. Затем появилась миссис Симпсон, но мы не двинулись с места. Наконец из столовой высунулся сам мистер Симпсон. Шерли, тряхнув волосами и скривив губы, смерила его надменным взглядом, словно говоря: «Мне нравится общество мистера Мура, и только посмейте меня в чем-либо упрекнуть!»

– Неужели вы хотите, чтобы он догадался, как обстоят дела? – спросил я.

– Да, – кивнула она. – И будь что будет. Я не стремлюсь устроить сцену, но скандала все равно не избежать. И я его не боюсь. Только вы обязательно должны быть со мною рядом, мне ужасно надоело общаться с мистером Симпсоном наедине. В гневе он становится отвратителен – сбрасывает свою обычную маску приличия и показывает истинную сущность человека, которого вы назвали бы commun, plat, bas – vilain et un peu méchant[131]. Его помыслы не столь уж чисты, мистер Мур, так и хочется отмыть их мылом и отдраить хорошенько песком. Если бы только взять его совесть, отдать миссис Джилл, чтобы та прокипятила ее месте с прочим грязным бельем, вымочила в баке с щелочью и дождевой водой – это пошло бы мистеру Симпсону на пользу.

Сегодня утром я услышал на лестнице ее шаги раньше обычного, поспешил вниз – и не ошибся. Шерли сидела в гостиной: встала раньше времени, чтобы закончить небольшую вышивку для Генри, памятный подарок к отъезду. В комнате еще убиралась горничная, поэтому со мной поздоровались весьма холодно, однако я, ничуть не смутившись, спокойно взял книгу и сел возле окна. Даже потом, когда мы остались наедине, я не спешил ее тревожить. Сидеть неподалеку, видеть Шерли уже было счастьем, вполне подходящим столь раннему часу – безмятежным, еще смутным, но с каждой секундой набиравшим краски. Будь я навязчив, получил бы отпор. «Для поклонников меня сегодня нет дома» – так и читалось на ее лице. Поэтому я листал книгу, изредка бросая на Шерли взгляды. Она же понемногу сменила гнев на милость, чувствуя, что я уважаю ее настрой и сам наслаждаюсь нынешним тихим утром.

Вскоре стена между нами пала, лед отчуждения растаял. Менее чем через час я сидел рядом, любовался вышивкой и упивался сладкими улыбками вперемежку с веселыми словами, которые получал в изобилии. Мы сидели бок о бок, будто имея на то полное право. Облокотившись о спинку ее кресла, я был так близко, что мог сосчитать каждый стежок в рукоделии, разглядеть ушко иголки.

Неожиданно дверь распахнулась. Уверен: если бы я в это мгновение отпрянул, мисс Килдар стала бы меня презирать. Впрочем, я человек сдержанный, и потому редко пугаюсь. Когда мне уютно и хорошо, меня едва ли можно сдвинуть с места. А в тот момент было так хорошо, что я даже не шелохнулся – лишь повернул голову.

– Доброе утро, дядя, – обратилась Шерли к мистеру Симпсону, каменным истуканом застывшему на пороге.

– Давно ли вы спустились, мисс Килдар? Давно ли сидите тут вдвоем с мистером Муром?

– Да уж не первый час. Мы оба встали рано, еще только светало.

– И вас ничто не смущает?

– Вы правы, мне стыдно, что сначала я была груба и неприветлива с мистером Муром, но теперь, как видите, мы друзья.

– Я вижу больше, чем следовало бы.

– Едва ли, сэр, – вступил в разговор я. – Нам скрывать нечего. И позвольте сообщить, что отныне со всеми замечаниями вам лучше обращаться ко мне. С этой минуты я намерен оберегать мисс Килдар от всяческих волнений.

– К вам? Да кто вы ей такой?

– Ее защитник и покорнейший раб.

– Вы, сэр, вы – какой-то гувернер?..

– Не смейте, сэр! – воскликнула Шерли. – Не вздумайте оскорблять мистера Мура в стенах моего дома!

– А, так вы с ним заодно?

– С ним? Разумеется!

Она прильнула ко мне в неожиданно страстном порыве, а я обвил ее рукой, и мы вместе встали.

– Святой Исус! – завопил с порога мистер Симпсон, облаченный в утренний халат. Уж не знаю, что за «Исус» – видимо, покровитель лар и пенат мистера Симпсона, потому что в порыве гнева он часто призывал этого идола.

– Зайдите в комнату, дядя. Вам надо нас выслушать. Расскажите ему, Луи.

– Пусть только осмелится сказать хоть слово. Нищий плут! Лицемерный святоша! Подлый пакостник и прислужник! Прочь от моей племянницы! Немедленно отпустите ее!

Шерли лишь крепче ухватилась за мою руку.

– Я стою возле будущего супруга. Кто осмелится нас обвинять?

– Будущего супруга! – Мистер Симпсон всплеснул руками и бессильно упал в кресло.

– Недавно вы настойчиво допытывались у меня, за кого я намерена выйти замуж. Уже тогда я приняла решение, но оно еще не созрело, чтобы о нем говорить вслух. Теперь же оно, полежав под солнцем, налилось и зарумянилось, как красный персик. Я выбрала Луи Мура!

– Но вы не можете! – в ярости закричал мистер Симпсон. – Он вас не получит!

– Тогда я лучше умру, но за другого замуж не выйду. Я умру, если он не станет моим!

В ответ мистер Симпсон выплюнул слова, которым не место на страницах этой книги.

Шерли побелела как смерть и вздрогнула всем телом, потеряв силы. Я уложил ее на софу, опасаясь, как бы любимая не лишилась чувств, но Шерли открыла глаза и божественно улыбнулась, уверяя, что с ней все хорошо. Я поцеловал ее – а что было затем, на протяжении следующих пяти минут, хоть убейте, не помню. Сквозь слезы и смех Шерли потом рассказывала, что я рассвирепел и обратился сущим дьяволом. Одним прыжком подскочил к дверям, а мистер Симпсон пулей вылетел из комнаты, я бросился вслед за ним, и тут закричала миссис Джилл…

Она все еще вопила, когда я пришел в себя, в другой части дома, в дубовой гостиной. Я нависал над мистером Симпсоном, вцепившись ему в шейный платок. Он выпучил глаза, потому что я, кажется, душил его. Экономка рядом заламывала руки и умоляла меня одуматься. Я наконец очнулся, успокоился, с обычным хладнокровием велел миссис Джилл послать в трактир за экипажем, а мистеру Симпсону сообщил, что ему надлежит немедленно покинуть Филдхед. Тот, хотя и трясся от страха, заупрямился. Тогда я распорядился позвать констебля.

– По своей воле или нет, но вы уедете!

Он угрожал подать жалобу, словно этим мог меня запугать, но я знал, что угрозы его не более чем пустой звук. Однажды я уже посмел перечить ему, хоть тогда наше противостояние обошлось меньшей кровью. Это происходило в ту ночь, когда в Симпсон-Гроув забрались грабители, а мистер Симпсон, вместо того чтобы дать им отпор, побежал трусливо звать на помощь соседей. Тогда дом с его обитателями пришлось защищать мне, осадив сначала хозяина.

Я насильно усадил его в экипаж, а мистер Симпсон в изумлении и гневе осыпал меня бранью. Наверное, он воспротивился бы, если бы знал как. Наконец он стал звать супругу и детей, требуя, чтобы они немедленно выехали вместе с ним. Я сказал, что они присоединятся, как только соберут вещи. В бессильной ярости он возмущался, но я знал, что он не осмелится подать на меня в суд. Даже свою супругу он мог изводить лишь по пустякам, в серьезных же вопросах все решала именно она. А благосклонность миссис Симпсон я давно заслужил своим отношением к Генри, когда во время болезней нянчился с мальчиком лучше любой сиделки, – ни одна мать этого не забудет. Пусть сегодня она с дочерями уезжала в немом гневе и смятении, однако ее уважения я не утратил. Она отвернулась и не глядела на меня, когда я подсаживал Генри в экипаж, даже когда на прощание бережно укутал ее шалью, но в глазах миссис Симпсон я заметил слезы. Пожалуй, наше холодное расставание приведет к тому, что она еще активнее станет выступать в мою защиту. И я этому рад – но радуюсь не за себя, а за свою судьбу, за мою богиню, мою Шерли».

И новая запись, неделю спустя:

«Теперь я живу в Стилбро. Поселился на время у приятеля, одного служащего, в чьих делах могу быть полезен. Каждый день бываю в Филдхеде. Когда же наконец я назову этот дом с его владелицей своим? На душе неспокойно, я испытываю страшные муки. По виду Шерли нельзя и представить, будто недавно она льнула к моему плечу и доверчиво держалась за меня. Мне тревожно, по ее милости я сделался несчастным. Она всячески избегает меня, уходит, стоит только приехать. Сегодня я отважился посмотреть в эти большие темные глаза – и трудно описать, что в них увидел! Хищницу! Прекрасного дикого зверя! Коварное, неукротимое создание. Она готова перегрызть свой ошейник; я так и вижу белые клыки, закусившие сталь. Она грезит о неприступных лесах, мечтает о девичьей свободе. Порой даже хочется вернуть Симпсона – тогда Шерли вновь в поисках защиты и утешения бросилась бы мне в объятия… Жаль, что теперь она не боится меня потерять, поскольку сам я полон страхов. Я опасаюсь не лишиться ее, нет, меня пугает долгая отсрочка.

Был поздний вечер, почти ночь. Целый день я провел в поместье. Пару часов назад Шерли прошла мимо, спускаясь по дубовой лестнице в гостиную. Она не знала, что я стою там, возле окна, гляжу на холодные звезды в небе. Как близко от меня она проскользнула! Как смущенно заблестели эти большие глаза! Ее взгляд – мимолетный, беглый – вспыхнул ярче северного сияния!

Я последовал за ней в гостиную. Там уже сидели миссис Прайер и Каролина Хелстоун, Шерли пригласила их составить ей компанию на вечер. В своем белом одеянии, с длинными локонами, волнами ниспадающими на плечи, тихой шагом, бледным лицом и глазами, полными тьмы и огня, она походила на сказочного духа – дитя ветра и пламени, утренней росы и солнца, неуловимое эфемерное создание. Я пытался отвести от нее взгляд, но тот как приклеенный двигался вслед за ней; даже беседуя с другими дамами, я смотрел только на нее одну. Шерли была на удивление молчалива, мне и вовсе не сказала ни слова, даже когда предлагала чай.

Миссис Джилл позвала ее ненадолго в кухню, и я сразу вышел вслед за ней в холл, намереваясь перехватить Шерли на обратном пути.

– Мисс Килдар, подождите минуту! – окликнул я, когда она вернулась.

– Зачем? Здесь очень холодно.

– Мне не холодно, а рядом со мной и вы не застынете.

– Но я вся дрожу!

– Может, от страха? Чего вы боитесь? Вы очень молчаливы и задумчивы. Почему?

– Конечно, я испугалась: ведь в темноте меня подстерег большой и черный призрак!

– Не уходите! Побудьте со мной хотя бы минуту. Давайте поговорим. Вот уже три дня мы не оставались наедине. Это жестоко!

– Я вовсе не хочу быть жестокой, – с нежностью отозвалась она, однако в каждом жесте, в каждом движении сквозил неуловимый, мимолетный холодок.

– Вы причиняете мне боль. Еще и недели не прошло с тех пор, как вы назвали меня своим будущим супругом. А теперь я вновь стал для вас учителем, вы равнодушно называете меня «мистер Мур», «сэр». Неужели ваши губы позабыли мое имя?

– Нет, Луи, вовсе нет. Как можно позабыть столь простое, легкое имя?

– Тогда будьте ласковее со своим Луи. Идите сюда – позвольте вас обнять.

– Я и так ласкова.

Шерли ускользнула от меня.

– Ваш голос нежен и тих, – произнес я, шагнув к ней. – По-моему, вы смирились, но что-то вас пугает.

– Нет, я совершенно спокойна и ничего не боюсь, – заявила она.

– Ничего, лишь своего избранника.

Я преклонил перед ней колено.

– Видите ли, Луи, я словно бы очутилась в неведомом мире. Не узнаю ни себя, ни вас… Однако встаньте! Мне тревожно видеть вас таким.

Я подчинился: эта поза действительно была мне непривычна и неудобна. Подобным жестом я хотел утешить Шерли, успокоить – что вполне получилось. Она вновь прониклась ко мне доверием.

– Теперь, Шерли, вы понимаете, как неуютно мне, как невесело в нынешнем неопределенном положении.

– Нет, вы счастливы! – вскричала она. – Вы даже не представляете, как счастливы. Любые перемены только все испортят.

– Как бы там ни было, больше я этого не вынесу. Проявите же великодушие, не мучайте меня.

– Будьте благоразумны, Луи, будьте терпеливы. Этим ведь вы мне и нравитесь.

– Я не хочу более вам нравиться, лучше полюбите меня всей душой. Назначьте день свадьбы. Подумайте сегодня и решите.

Шерли вздохнула, в сердцах пробормотав что-то, выскользнула из моих рук – и я остался один».

Глава 37. Заключительная

Да, мой читатель, настала пора подвести итог. Я вкратце поведаю о судьбе некоторых персонажей, появившихся на страницах этой книги, а затем мы пожмем друг другу руки и до поры расстанемся.

Начнем же с куратов: всеми любимых, но, увы, давно нами забытых. Кто самый отважный – шагайте вперед! Вижу, первым отзывается Мэлоун. Он сразу узнал себя в моем описании.

Нет-нет, Питер Огаст, о вас мы говорить не станем. Ни к чему. Нам не под силу поведать вашу трогательную историю так, чтобы в нее поверили. Разве вы не знаете, что у взыскательной публики есть свои требования, что правда, как она есть, не встретит сочувствия, а простые факты не найдут понимания? Истошный визг живой свиньи уже не столь популярен, как в былые дни. Вздумай я рассказать о постигших вас бедах, как публика забьется в истерике и потребует нюхательной соли и жженых перьев. «Быть не может!» – вскричат одни. «Что за вранье!» – провозгласят другие. «До чего вульгарно!» – торжественно объявят все. Заметьте: когда вы изрекаете истину, всякий раз ее принимают за ложь, желают отвергнуть, прогнать прочь, тогда как плод фантазии, чистейший вымысел, любую сказку принимают, лелеют, называют естественной и приличествующей: так лицемерному лживому подкидышу достаются все сладости, а честная сиротка сидит целую ночь взаперти в темном чулане. Так устроен наш мир, Питер, и раз уж судьбой вам уготована роль неуклюжего простачка – уступите место другим.

Дайте дорогу мистеру Свитингу.

Вот и он под руку со своей супругой – самой пышной и внушительной дамой Йоркшира, которая в девичестве звалась мисс Дора Сайкс. Женились они при счастливых обстоятельствах, когда мистер Свитинг получил новое назначение, а мистер Сайкс как раз наскреб средства на хорошее приданое дочери. Жили они долго и счастливо, в окружении друзей и почтительных прихожан.

Теперь вы, мистер Донн.

О, этот джентльмен устроился превосходно: гораздо лучше, чем мы с тобой, дорогой читатель, ожидали. Он тоже женился – на одной рассудительной кроткой милой особе, и это пошло ему на пользу. Мистер Донн стал примерным семьянином и замечательным куратом (от более высокого сана решительно отказывался до самых последних дней). Церковные чаши он полировал лучшими порошками, мебель и алтарь берег с рвением краснодеревщика и обивщика. Своими руками воздвиг и церквушку, и дом, и школу, которые оказались выше всяческих похвал. Каждый в чем-то хорош, и если бы в религии были важны не только верность устоям и искренность веры, но и чувство меры с любовью к архитектуре – то не сыскать на свете пастыря лучше мистера Донна.

И еще в одном ему не имелось равных: в умении выпрашивать деньги. Без всяческой помощи он сыскал средства на все свои проекты, причем действовал весьма дерзко: просил и у богатых, и у бедных; клянчил монеты и у босоногих батраков, и у титулованных графов. Рассылал письма во все стороны: и старой королеве Шарлотте, и ее дочерям принцессам, и ее сыновьям герцогам, принцу-регенту, лорду Каслри, и тогдашним членам кабинета министров. Интересно, что от каждого адресата мистер Донн что-то получал. Даже у старой скряги королевы Шарлотты выпросил целых пять фунтов, а ее старший сынок – прожженный мот и распутник – наскреб две гинеи. Добывая средства, мистер Донн не гнушался ничем. Если вчера вы одарили его сотней фунтов – это еще не значило, что сегодня с вас не потребуют двести. Мистер Донн заявлял это прямо в лицо и уходил с добычей. Порой люди уступали ему, чтобы ненадолго избавиться от его общества. Впрочем, эти средства мистер Донн тратил на благие дела, принеся немало пользы своему приходу.

Наверное, следует упомянуть, что после внезапного исчезновения мистера Мэлоуна (нет, дорогой читатель, ты не узнаешь, почему так получилось – твоему любопытству придется пострадать ради любви к прекрасному) его преемником в Брайрфилдском приходе стал другой священник-ирландец, мистер Макарти. Рада добавить – и это будет чистой правдой, – что нового джентльмена в отличие от предшественника прихожане очень уважали. Он оказался благовоспитанным и добросовестным, в то время как Питер отличался крутым нравом и… о прочих качествах, пожалуй, умолчу, чтобы не выдать ненароком его тайну. Мистер Макарти трудился не покладая рук. Под его руководством обе школы – и ежедневная, и воскресная – расцвели пуще зеленого лавра. Конечно, у него, как и у любого человека, имелись свои изъяны, впрочем, позволительные, не выходящие за рамки приличий, из тех, что можно счесть за добродетели. Например, получив приглашение на чай от человека иной веры, мистер Макарти переживал не менее недели. Увидев в церкви квакера, не снявшего шляпы, или услышав о некрещеном создании, погребенном по христианскому обычаю, надолго терял спокойствие и испытывал упадок сил. Однако во всех прочих отношениях он был человеком здравомыслящим, прилежным и милосердным.

Ничуть не сомневаюсь, что жаждущая справедливости публика давно обратила внимание, с какой преступной небрежностью я умолчала о поисках, поимке и заслуженном наказании несостоявшегося убийцы мистера Роберта Мура. Казалось бы, у меня была замечательная возможность пригласить читателей на поучительный и волнительный спектакль про торжество закона и евангельских заветов, где действие перемещается из тюрьмы в зал суда и, наконец, на эшафот. Вероятно, тебе, читатель, этот спектакль пришелся бы по нраву – но не мне. Он рассорил бы меня с сюжетом, и книгу бы пришлось бросить на половине. Хорошо, что действительность избавила меня от тяжкого выбора.

Убийцу так и не нашли по одной простой причине – его не искали. Члены городского магистрата, конечно, всячески хлопотали, делая вид, будто полны решимости наказать преступника, но поскольку сам мистер Мур, вместо того чтобы подстегивать их усилия, лежал на узкой кровати и всем своим видом иноземца выражал насмешку, вскоре они передумали и закрыли дело.

Впрочем, мистер Мур и без того знал, кто на него покушался. Об этом знал весь Брайрфилд. Им оказался не кто иной, как Майк Хартли, полубезумный ткач, уже мелькавший на страницах этой книги, неистовый антиномиец и сумасшедший левеллер. Через год после того выстрела он скончался от горячки, и Роберт Мур дал безутешной вдове гинею на похороны.

Миновала зима, а за ней весна: солнечная и пасмурная, цветистая и яркая… И вот на дворе самый разгар лета – середина июня 1812 года.

Стоит невыносимая жара. Небеса ярче лазури и червонного золота, и краски эти вполне в духе времени, эпохи, нынешних настроений. Девятнадцатый век резвится подобно исполинскому дитя; юный Титан забавы ради сдвигает горы и меняет русла рек. Этим летом в седле Бонапарт, который со своим войском идет покорять русские степи. С ним французы и поляки, итальянцы и дети Рейна – всего шестьсот тысяч человек! Он уже на подходе к старинной Москве, но под древними стенами его ждет русский казак. Этот стойкий варвар не боится лавины солдат. Он верит в силу своих снежных туч; ветер и метели даруют ему защиту, а на подмогу придут Воздух, Огонь и Вода – три архангела, самые могущественные из всех, что когда-либо стояли пред троном Иеговы. В белых одеяниях, подпоясанных золотыми поясами, они вздымают чаши Божьего гнева. Их час – время мщения, их глас – «громоподобный голос Господний»[132].

– Ты явился за богатствами, что таятся в снегах? Иль узрел сокровища, что сберег я в дни смуты, войны и сражения?

– Иди своим путем. Пролей чашу Божьего гнева на землю.

Так и было: земля почернела от пламени, реки побагровели от крови, острова затонули, горы сровнялись.

В этот же год лорд Веллингтон взял в руки бразды правления Испанией. Ради собственного спасения испанцы назначили его генералиссимусом. Он покорил Бадахос, бился за Виторию, захватил Памплону, осадил Сан-Себастьян, тогда же завоевал и Саламанку.

Жители Манчестера, прощу прощения, что так скупо излагаю военные факты, ныне они давно утратили смысл. Лорд Веллингтон для вас не более чем дряхлый джентльмен. Поговаривают, будто он давно выжил из ума, его попрекают старческой немощью… Хороши же вы герои! Смеете попирать ногами живого полубога. Смейтесь же сколь угодно. Что его могучему сердцу до ваших пустых насмешек?

А теперь, друзья мои, квакеры и владельцы ткацких фабрик, давайте примиримся и немного сцедим яд. До сей поры мы повествовали – с неуместным, может, пылом – о кровавых битвах и безжалостных полководцах. Настал черед поведать и о вашей величайшей победе. Восемнадцатого июня 1812 года королевские указы были отменены, и закрытые гавани открылись для кораблей. Если вы достаточно прожили на свете, то наверняка помните, как Йоркшир и Ланкашир гремели от радостных криков. На брайрфилдской колокольне даже треснул колокол (он и по сей день немного дребезжит). Общество торговцев и фабрикантов устроило в Стилбро грандиозный пир, после которого гости с трудом добрались до дома и получили заслуженную трепку от жен. Ливерпуль же бесновался пуще бегемота, застигнутого грозой в тростниковых зарослях. У американских торговцев помутнело в глазах – пришлось пустить себе кровь, чтобы не случилось удара. Все мудрые люди, как один, осознали, какие великолепные открываются перспективы, они приготовились нырнуть в самые недра спекуляции, испытать новые трудности, может, даже захлебнуться и уйти на дно. Скопившиеся за много лет товары разошлись в одно мгновение; склады опустели, суда же просели от грузов. Работы хватало всем, заработки возросли. Казалось бы, настали счастливые времена. Будущее выглядело весьма заманчивым. Вероятно, то были глупые надежды, но у многих они оправдались. Этот месяц перевернул немало судеб.

Когда ликует вся провинция, самый бедный ее житель тоже испытывает душевный подъем: колокольный звон доносится до любого уединенного домика, призывая веселиться. Вот и Каролина Хелстоун в день величайшей победы нарядилась красивее обычного. Надев лучшее кисейное платье, она отправилась в Филдхед, где следила за приготовлениями к одному великому событию, каким хозяйка поместья почти не занималась, во всем положившись на безупречный вкус подруги. Каролина сама выбрала венок, вуаль и подвенечное платье (а также прочие наряды для других менее торжественных случаев), даже не советуясь с невестой, потому что эта особа пребывала в расстроенных чувствах.

Луи неспроста предчувствовал, что главные трудности еще впереди: его возлюбленная демонстрировала ужасающее упрямство, откладывая свадьбу со дня на день, с недели на неделю, с месяца на месяц.

Сначала она легко убеждала его лаской и уговорами, однако в конце концов он, будучи человеком решительным, не вытерпел и восстал против столь несносной тирании. Луи Мур поднял настоящую бурю – зато Шерли назвала дату. Усмиренная любовью, связанная словом, она уступила.

Покоренная, теперь она томилась, как любой вольный зверь, угодивший в западню. Ободрить ее мог лишь пленитель, только его общество заставляло Шерли забыть об утраченной свободе. Когда же Луи не оказывалось рядом, она бродила в одиночестве, почти ничего не ела и постоянно молчала.

К свадьбе она не готовилась вовсе, Луи пришлось взвалить все проблемы на свои плечи. Он начал распоряжаться в Филдхеде за много недель до того, как стал истинным его владельцем, и не было хозяина добрее и снисходительнее. Невеста совсем отошла от дел, беспрекословно отдав власть в руки будущего супруга. «Идите к мистеру Муру, спросите лучше его», – отвечала она всякий раз, когда к ней приходили за какими-нибудь распоряжениями. Не было в истории прежде случаев, когда богатая невеста так легко уступала ведущую роль бедному жениху.

Наверное, мисс Килдар поступила так исключительно из прихоти, в силу переменчивого нрава, хотя одно замечание, которое она обронила через год после свадьбы, подсказывало, что она все-таки руководствовалась более хитрыми соображениями.

– Луи никогда не научился бы распоряжаться, не выпусти я бразды правления из своих рук, – заявила она. – Когда монарх бездействует, о своих полномочиях приходится вспоминать премьер-министру.

Ожидалось, что мисс Хелстоун на грядущем торжестве будет подружкой невесты, однако судьба уготовила ей иную роль.

В тот день Каролина вернулась домой пораньше, чтобы полить цветы. Оросив прохладной водой последний розовый куст, цветущий в самом дальнем уголке сада, она остановилась перевести дух. Возле стены лежал большой камень с вытесанным рельефом – наверное, когда-то он служил основанием креста. Каролина вскарабкалась на него, чтобы осмотреться. В одной руке она держала лейку, другой придерживала край юбки, чтобы не закапать нарядное платье. Она заглянула за ограду, где раскинулись бескрайние поля, где в сумерках три дерева тянулись к небу, куда тянулась одинокая тропинка, притаившаяся на кустом терновника. В ночи разгорались праздничные огни. Летний вечер был теплым, радостно звонили колокола, сизый дым мягко вился над кострами, а в небе, с которого уже исчезло солнце, замерцала серебристая искорка – звезда любви.

В тот вечер Каролина не испытывала тоски, однако, взглянув на звезду, вздохнула. В это мгновение кто-то подошел сзади и приобнял ее за талию. Каролина не вскрикнула, не отшатнулась от неожиданности – ей показалось, она знает того, кто стоит за спиной.

– Я смотрю на Венеру, мамочка. Как она красива. Какая белая рядом с яркими кострами!

В ответ ее лишь обняли еще крепче. Каролина наконец оглянулась, но вместо материнского лица увидела совсем другое – смуглое, мужское. Выронив лейку, она соскочила со своего пьедестала.

– Я уже битый час сижу с твоей «мамочкой», – заявил незваный гость. – И наговорились мы вдоволь. Где же все это время находилась ты?

– В Филдхеде. Шерли нынче капризнее обычного: о чем ни спроси, упрямо молчит. И все время сидит одна. Уж не знаю, меланхолия это или ей просто все безразлично… Даже бранить ее нет смысла: она лишь посмотрит задумчиво, и от одного ее взгляда сама потеряешь голову. Ума ни приложу, как Луи с ней совладает. Будь я мужчиной, ни за что, наверное, не осмелилась бы ей перечить…

– Не забивай голову. Они созданы друг для друга. Луи, как ни странно, за эти причуды ее и любит. Если кто и справится с Шерли, то только он. Она, конечно, изрядно его помучила; ухаживание при всей его спокойной натуре получилось весьма бурным, однако Луи преуспел. Однако я, Каролина, хотел поговорить о другом. Ты знаешь, почему звонят колокола?

– Потому что отменили эти ужасные законы, королевские указы, которые ты ненавидел. Ты, наверное, очень рад?

– Вчера в этот час я собирал книги, готовясь к дальнему путешествию. Это единственное, что я мог взять с собой в Канаду, кроме одежды, семян и кое-каких инструментов. Я намеревался оставить тебя.

– Как оставить? Ты уезжаешь?

Каролина невольно ухватилась за его руку, голос задрожал от страха.

– Уже нет, никуда не уезжаю. Только посмотри на меня, посмотри хорошенько. Разве ты видишь на моем лице отчаяние?

Она подняла голову. Даже в сумерках Мур, казалось, сиял от радости. От его улыбки – уверенной, величественной – в душе Каролины вспыхнули надежда, нежность, восторг.

– Неужели отмена указов в один день принесла столько пользы? – спросила она.

– Она спасла меня! Теперь мне не грозит разорение, я не откажусь от своего предприятия, не поеду за океан. Я больше не буду бедняком и смогу оплатить долги. Наконец-то сбуду с рук сукно, которым забиты склады, и получу новые заказы, более прибыльные. Сегодняшний день заложит прочную, надежную основу для будущего, и впервые в жизни я могу не опасаться за свою участь.

Каролина жадно вслушивалась в его слова. Не выпуская руки, она протяжно выдохнула.

– Так ты спасен? И на твоем пути более нет преград?

– Никаких! Я волен дышать и действовать!

– Наконец-то! Господь смилостивился над тобой, Роберт! Вознеси ему хвалу!

– Да, я без устали благодарю Бога.

– И я вместе с тобой!

Каролина молитвенно сложила руки.

– Теперь я могу нанять новых рабочих, повысить им плату, исполнить все свои планы, забыть о корысти и стать щедрее. Могу обзавестись наконец домом – домом, который действительно будет только моим и… – Он вдруг замолк и продолжил не сразу, несколько сдержаннее. – И теперь я могу подумать о браке… подыскать жену.

Каролине следовало промолчать, поэтому она не сказала ни слова.

– Может, Каролина… кроткая, великодушная Каролина согласится забыть о страданиях, что я ей причинил? Забыть ту боль, и душевную, и телесную, что она вытерпела по моей вине? Забыть о моем подлом честолюбии и коварных планах? Позволит ли она искупить мне грехи? Поверит ли, что я, так безжалостно ее бросивший, так жестоко шутивший, грубо оскорблявший, все же способен любить… любить преданно, искренне, нежно лелеять и бережно хранить?

Каролина так и не выпустила его руки – и легкое пожатие стал ему ответом.

– Так я могу назвать Каролину своей?

– Да, она твоя.

– Я стану ее беречь! Вот здесь, в самом сердце, я сознаю теперь ей цену. Без нее мне больше нет жизни; отныне никакой ревности, мной движет одна лишь цель – сделать ее счастливой.

– Я тоже люблю тебя, Роберт, и буду заботиться о тебе.

– Заботиться? Ты – обо мне? Все равно что роза обещает укрыть собою от грозы серый гранитный камень. Хотя нет, она может заботиться обо мне на свой манер: создать этими изящными ручками долгожданный уют в моем доме. Знаю, что женщина, с которой я намерен связать жизнь, дарует мне утешение, милосердие, чистоту сердца – все те качества, каких я лишен.

Каролина вдруг встревожилась, губы у нее задрожали.

– Что так волнует мою голубку? – спросил Мур, когда она прильнула к нему, но сразу отстранилась.

– Бедная мамочка! Ведь у нее, кроме меня, никого нет! Как можно ее оставить?

– Я уже думал об этом, и с «мамочкой» мы все обсудили.

– Скажи же, что вы решили? Я на многое готова – но только не расстаться с ней. Я не могу разбить ей сердце. Даже ради тебя!

– Потому что она осталась верна тебе, когда я изменил? Потому что, когда ты болела, меня рядом не было, а она не отходила от твоей постели?

– Как же быть? Я на все согласна – лишь бы не расставаться.

– Тебе и не придется.

– Она может жить рядом с нами?

– Прямо в нашем доме – правда, она настаивает, чтобы у нее были свои комнаты и собственные слуги.

– Знаешь, у мамы ведь есть небольшой доход, и с ее непритязательными вкусами на жизнь вполне хватит, чтобы ни от кого не зависеть.

– Об этом она тоже сообщила – причем с таким достоинством, что напомнила мне одну особу.

– Мама не любит сплетен и не будет ни во что вмешиваться.

– Я знаю ее, Кэрри. Впрочем, даже не будь она живым воплощением благоразумия и кротости, я все равно не испугался бы.

– Даже того, что она станет твоей тещей?

Каролина смущенно потупилась, и Мур не сдержал улыбки.

– Лина, мы с Луи не из тех, кто боится тещ. Мы никогда не воевали и не будем воевать со своими домочадцами. Уверен, что со своей тещей я сумею договориться.

– Несомненно. Только ты же знаешь, она очень сдержанная. Не показывает своих чувств, часто молчит и ведет себя холодно. Не надо думать, будто она затаила на тебя обиду, – просто у нее такой вид. Если вдруг сомневаешься, Роберт, лучше спроси у меня, я всегда понимаю ее настроение.

– Разумеется! Впрочем, хватит шутить – уверяю, мы с ней сойдемся on ne peut mieux[133]. Ты ведь знаешь, Гортензия тоже очень ранима – даже по нашим французским меркам – и порой слишком требовательна, однако до сих пор мне удавалось избегать крупных ссор и не задевать ее чувств.

– Конечно, ты так внимателен к ней и добр; уверена, что и к маме будешь снисходителен. Роберт, ты истинный джентльмен, до кончиков ногтей, и особенно это видно по тому, как ты обращаешься с домочадцами.

– До чего приятна твоя хвала. Я рад, что моя Каролина видит меня именно таким.

– Мамочка думает о тебе так же, как и я.

– Надеюсь, все-таки не совсем так же?

– Нет, не обольщайся, замуж за тебя она не хочет. Однажды она сказала мне: «Дорогая моя, у мистера Мура приятные манеры. Он из тех немногих джентльменов, кто учтив не только на словах, но и на деле».

– Твоя «мамочка», видимо, по натуре мизантроп? По-моему, она не слишком высокого мнения о представителях сильного пола.

– Мама старается не судить о них в целом, но некоторые представители сильного пола ей по нраву – Луи, мистер Холл или вот, например, ты. Хотя прежде ты ей не нравился, я это знаю наверняка, о тебе она говорить не желала. Однако, Роберт…

– Что тебя так взволновало?

– Ты еще не говорил с моим дядей?

– Говорил. Твоя мама позвала его в гостиную. Он согласен, но при одном условии – если я докажу, что способен содержать жену. А я способен, даже лучше, чем он предполагает.

– Роберт, если вдруг разбогатеешь, ты же будешь тратить деньги на благие цели?

– Разумеется, а ты подскажешь мне, что делать. Впрочем, у меня есть кое-какие соображения, обязательно обсудим их с тобой у нашего домашнего очага. Я знаю, как важно творить добро, на собственном опыте убедился, сколь губительна бывает корысть. Каролина, я словно предвижу, что ждет нас в будущем! Эта бесконечная война вот-вот завершится. Торговлю ждет процветание. Вероятно, между Англией и Америкой еще будут возникать недоразумения, однако и им скоро придет конец. Что скажешь, если вскоре – лет через десять, а может, и ранее – мы с Луи разделим Брайрфилдский приход? Луи ведь скоро обретет и средства, и статус… Однако свои таланты он не загубит. Луи добрый человек, и с недюжинным умом вдобавок. Действует неспешно, но уверенно. У нас все получится, несомненно. Его наверняка изберут судьей – Шерли в этом убеждена. Она уже сейчас стала бы добиваться для него должности, однако Луи возражает: как всегда не желает спешить. Скоро он воцарится в Филдхеде, и уже через год вся округа испытает на себе его власть и признает неоспоримые достоинства. И когда им потребуется судья, они сами, охотно, без всякого принуждения, позовут Луи на должность. Все восхищаются его супругой, а скоро будут в восторге и от Луи. Он ведь, как у нас говорят, bon comme le pain[134], из доброго теста, что годится на стол и ребенку, и старику, и бедняку, и богачу. Шерли, невзирая на свои причуды и капризы, уловки и отговорки, любит его всем сердцем – а вскоре полюбят и другие. Моего брата станут уважать, считаться с ним, приходить к нему за подсказкой и помощью. Советы его будут мудры, поддержка – действенна. Просителей будет так много, что придется ввести ограничения… Я же, со своей стороны, если дела пойдут хорошо – а иначе никак, – постараюсь умножить их с Шерли доход, увеличить ценность фабрики. И тогда в ныне голой лощине вырастут дома с садами.

– Роберт! Неужели ты хочешь вырубить рощу?

– Не пройдет и пяти лет, как вся роща пойдет на дрова. Заросшие стены оврага станут гладкими спусками, зеленое дно обратится мощеной улицей. Дома можно строить и в тенистом ущелье, и на склонах. И дорога будет не кривая, галечная, а широкая, прямая. А фабрика, Каролина, разрастется так, что займет весь нынешний двор.

– Какой ужас! Ты хочешь, чтобы мы, как в Стилбро, дышали не свежим воздухом, а едким дымом!

– Я пущу в лощину воды Пактола.

– Нет, уволь, наш ручей мне нравится больше!

– Я добьюсь права возделывать наннелийские пустоши и поделю их на фермы.

– Хвала небесам, хоть болота Стилбро уцелеют! Что ты станешь растить на билберрийских торфяниках? Разве на этих топях хоть что-нибудь сможет цвести?

– Каролина, со всех концов света в лощину будут стекаться нищие и голодные. Джо Скотт одарит их работой, Луи Мур, эсквайр, сдаст в аренду дома, а миссис Джилл станет кормить в долг до первой зарплаты.

Мур говорил столь восторженно, что Каролина не сдержала улыбки.

– А какую воскресную школу я тебе построю, Лина! Какое собрание книг у тебя будет. И еще одну, обычную – для тебя, Шерли и мисс Эйнли. Доходов от фабрики хватит не только хозяину, но и его жене, и мы сможем хоть каждый месяц устраивать праздники для всех обитателей лощины!

Она молча подставила губы для поцелуя, однако Мур коварно украл их у нее не менее сотни.

– Да, глупые мечты, – усмехнулся он. – Хотя, наверное, что-то нам и удастся осуществить. Однако роса выпадает, миссис Мур. Позвольте проводить вас до дома.

Настал август. И вновь трезвонят колокола, уже не только в Йоркшире, но и по всей Англии. Из Испании доносится трубный вой, он все громче и громче – Саламанка пала. А в Брайрфилде горят праздничные костры. Днем арендаторам Филдхеда устроили знатное пиршество, вечером соберутся за столом рабочие с фабрики, даже школьникам – и тем подготовили сытное угощение. И все потому, что этим утром в церкви сыграли разом две свадьбы: Луи Жерар Мур – эсквайр родом из Антверпена – заключил брак с Шерли, дочерью покойного Чарлза Кейва Килдара, эсквайра из Филдхеда, а Роберт Жерар Мур – эсквайр из лощины – взял в жены Каролину, племянницу преподобного Мэтьюсона Хелстоуна, пастора Брайрфилдского прихода.

Первую церемонию провел мистер Хелстоун, а невесту к алтарю проводил Хайрам Йорк, эсквайр из Брайрменса. Вторую пару венчал мистер Холл, священник из Наннели. Среди гостей особенно выделялись два юных шафера: Генри Симпсон и Мартин Йорк.

Хочу добавить, что пророчество Роберта Мура отчасти сбылось. На днях я побывала в лощине; говорят, что прежде там были лишь зеленые непролазные дебри, ныне же я увидала обещанные фабрикантом дома, сады и широкую дорогу, а еще огромную фабрику с высоченной, словно вавилонская башня, трубой. Вернувшись домой, я поведала об увиденном старой экономке.

– Да, – кивнула она. – Чудные дела творятся в мире. Я помню, как строили старую фабрику, – то было единственное здание на всю округу. Помню, как потом ее сломали и как закладывали новую. Когда положили первый камень в фундамент, устроили большой праздник, и мы с подругами сбежали из дома, чтобы посмотреть. Оба мистера Мура тогда знатно потрудились. Они присутствовали там среди гостей, а с ними их жены – ох и красавицы, надо сказать! Та, что миссис Луи, была особенно прелестна, она всегда носила роскошные платья. А вот миссис Роберт держалась скромнее. Миссис Луи постоянно улыбалась: заметно, что она счастлива, очень счастлива, по-настоящему, но порой так глянет – и словно ножом проткнет. Да, в наше время таких дам уже не бывает…

– Марта, а какой тогда была лощина?

– Совсем не такой, как сейчас. Но я помню, как она выглядела прежде, когда не было ни фабрик, ни домов на много миль вокруг, один лишь Филдхед стоял. Однажды летом матушка прибежала в сумерках, вне себя от страха – говорит, видела в лощине фею! Самую последнюю, с тех пор больше их не встречали, хотя еще лет сорок о них поговаривали. Пустынное здесь было место, и очень красивое, все в дубах и орешнике. Нынче-то уже все по-другому…

Итак, наша история подошла к концу. Наверное, пытливый читатель уже достает очки, ожидая увидеть в последних строках мораль. Не стану, однако, обижать его и подсказывать верное решение. Скажу лишь одно: да поможет ему Бог сделать выводы самому!

Сноски

1

В широком смысле куратом можно назвать любого католического священника (от лат. cura) как целителя душ; в англоязычных странах кураты – помощники приходских священников, недавно завершившие обучение и наделенные рядом полномочий. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Пьюзи Эдвард Бувери (1800–1882) – британский англиканский богослов, историк церкви.

3

Это уже слишком (фр.).

4

О'Коннел Дэниел (1775–1847) – ирландский политический деятель, активный сторонник католической эмансипации, а также отмены Акта об унии Великобритании и Ирландии 1800 г.

5

Ветхий Завет. 4 Книга Царств, 9:5.

6

Антиномизм – пренебрежение законами Ветхого Завета.

7

Левеллеры – радикальная мелкобуржуазная демократическая группировка в период английской буржуазной революции XVII в.

8

Ветхий Завет. Числа, 35:19.

9

В ответ на экономическую блокаду со стороны французов в Великобритании были приняты королевские указы, воспрещавшие судам любых наций торговлю с портами, недоступными для британских кораблей. В результате торговля с Америкой прекратилась.

10

Ах, черт побери! (фр.)

11

Веллингон Артур Уэлсли (1769–1852) – английский полководец и государственный деятель. Прославился рядом побед, одержанных над французами в Испании (1808–1813), а в дальнейшем победой над Наполеоном при Ватерлоо (18 июня 1815 г.). – Примеч. ред.

12

Фердинанд VII – испанский король, взошедший на престол в 1814 году с помощью англичан, очистивших Испанию от французов. – Примеч. ред.

13

Ветхий Завет. Исход, 14:30, 15:5.

14

Дурная голова (фр.).

15

Сами вы дурная голова! Я лишь делаю свое дело, и плевать мне на ваших неуклюжих крестьян! (фр.)

16

Смотри, мой мальчик, как бы наши неуклюжие крестьяне не наплевали на тебя (фр.).

17

Вот и отлично! Поскольку мне все равно, пусть и мои друзья не беспокоятся (фр.).

18

Имеется в виду Георг III, временами страдавший от душевного расстройства.

19

Ветхий Завет. Екклесиаст, 12:3,5.

20

Речь идет о романе Д. Беньяна (1628–1688) «Путешествие пилигрима».

21

Навыкате (фр.).

22

Как! Ты решил сегодня не завтракать? (фр.)

23

Что за нелепая идея! … Какой позор! Ясно, что рабочие в этой стране глупы и злобны, да и английская прислуга не лучше, особенно служанки. Взять, к примеру, нашу поистине невыносимую Сару! (фр.)

24

Но она такая нахалка! (фр.)

25

Квашеная капуста (фр.).

26

Бедный дорогой брат (фр.).

27

Черные сабо, вполне качественные и приличные (фр.).

28

Дороги (фр.).

29

Вот это была бы новость! (фр.)

30

Кузина, это нагоняет на меня смертельную тоску (фр.).

31

Боже! Неужели во всей французской поэзии не найдется пары стоящих строк? (фр.)

32

«Юная пленница» (фр.).

33

Положительный настрой (фр.).

34

Логический анализ (фр.).

35

Главные и второстепенные предложения (фр.).

36

Придаточные определительные или аппликативные (фр.).

37

Полные, неполные или эллиптические (фр.).

38

Бабушка (фр.).

39

Патока (фр.).

40

Фишю́ (фр.) – тонкий треугольный или сложенный по диагонали квадратный платок из легкой ткани или кружев, прикрывавший шею и декольте.

41

Намного более подходящей (фр.).

42

Героический поступок (фр.).

43

Кофе, сваренный на молоке (фр.).

44

Королевский напиток (фр.).

45

Недостойного поведения дрянной девчонки (фр.).

46

Англичанки рабочего класса просто невыносимы (фр.).

47

Хорошую антверпенскую кухарку (фр.).

48

Спасибо за подарок! (фр.)

49

Плутовки (фр.).

50

Улыбка, полная доброты (фр.).

51

Боже! О чем она говорит? (фр.)

52

Да будет так! (фр.)

53

Фу! Что за ребячество! (фр.)

54

Шекспир У. Кориолан. Акт IV, сцена 7.

55

«Юная пленница» (фр.).

56

Евангелие от Луки, 16:8.

57

Это становится интересным! (фр.)

58

Милая (фр.).

59

Курочка (фр.).

60

Силы небесные! Друг мой, ваши детишки просто несносны! (фр.)

61

Неповоротливых крестьян (фр.)

62

Это ясно как день (фр.).

63

Восходит к библейскому (Книга пророка Иеремии, 8:22). Галаадский бальзам считался лучшим средством для исцеления ран.

64

Тонкое, изящное, одухотворенное (фр.).

65

Родоначальник высокорослых людей, населявших Хеврон и истребленных Иисусом Навином.

66

Крайнее средство (фр.).

67

Строка из стихотворения Роберта Бернса (1759–1796) «Застольная».

68

Строки из стихотворения Роберта Бернса (1759–1796) «Смерть и доктор Горнбрук».

69

Подопечная (фр.).

70

Ветхий Завет. Екклесиаст 7:6.

71

Добродушная женушка (фр.).

72

Меланхтон Филипп (1497–1560) – немецкий гуманист, евангелический реформатор, сподвижник Лютера.

73

Если Господу будет угодно (лат.).

74

Празднество (фр.).

75

Грудной голос (фр.).

76

Ковенантеры – сторонники «Национального ковенанта» 1638 г., манифеста шотландского национального движения в защиту пресвитерианской церкви.

77

Приверженцы одного из течений протестантизма в Англии и ряде других стран.

78

Элиав – имя одного из военачальников Давида.

79

Саул – библейский персонаж, согласно Ветхому Завету первый царь народа Израиля.

80

Мильтон Джон (1608–1674) – английский поэт, политический деятель и мыслитель.

81

Строки из поэмы Джона Мильтона. «Потерянный рай».

82

Вне себя (фр.).

83

Книга Притчей Соломоновых, 3:12.

84

Диссентер – дно из распространенных в Англии XVI–XVIII вв. название лиц, отступаших от официального вероисповедания.

85

Христианский святой; знаменит тем, что провел на столпе 37 лет в посте и молитве, а также другими аскетическими подвигами.

86

Книга Притчей Соломоновых, 31:25, 10, 26, 28.

87

Лучшей подруги (фр.).

88

Варенье? Подгорело? Какая преступная оплошность! Никудышная кухарка, дрянь несносная! (фр.)

89

Опрометью (фр.).

90

Господи! Господи! Неужели это то, чего я так ждала? (фр.)

91

А ты, сестрица, надеюсь, как всегда, в добром здравии? (фр.)

92

Иди познакомся с моим братом! (фр.)

93

Роберт – это лучшее, что есть на свете; по сравнению с ним все остальные ничего не стоят. Не правда ли, дитя мое? (фр.)

94

А что ты думаешь, Роберт? (фр.)

95

Псалтырь, 22:4.

96

Аарон – в библейском Пятикнижии старший брат и сподвижник Моисея при освобождении евреев из египетского рабства.

97

Пенуэл – место близ реки Иавок к востоку от Иордана, где Иаков боролся с Богом. Быт. 32:22–32.

98

Конечно (фр.).

99

Ну вот, французский язык покорен! (фр.)

100

Да, давайте выпьем парного молока! (фр.)

101

Измененная цитата из трагедии «Юлий Цезарь» У. Шекспира:

В делах людей прилив есть и отлив С приливом достигаем мы успеха, Когда ж отлив наступит, Лодка жизни по отмелям несчастья волочится.

102

Персонажи романа французского писателя Франсуа Фенелона.

103

Отлично! (фр.)

104

Я вспомнила французский, не так ли? (фр.)

105

Первая женщина, вкусившая от Древа познания (фр.). – Примеч. ред.

106

Книга Бытия, 6:1, 2.

107

Из поэмы Джона Мильтона (1608–1674) «Потерянный рай».

108

«Конь укрощенный» (фр.).

109

Боссюэ Жак-Бенинь – французский проповедник и богослов XVII века, писатель, епископ Мо. – Примеч. ред.

110

Взгляни, вот конь, горяч и непокорен… (фр.)

111

«Сон Гофолии» (фр.).

112

«Дуб и тростинка» (фр.).

113

Строки из стихотворения Роберта Бернса (1759–1796) «Том О’Шентер».

114

С высоты собственного величия (фр.).

115

Книга Деяний святых апостолов, 26:25.

116

Своенравная мордашка (фр.).

117

Упрямее, озорнее, насмешливее (фр.).

118

В греческой мифологии фиванская царевна, дочь Кадма и Гармонии. Полюбивший Семелу Зевс спускался к ней с Олимпа под покровом ночи. Охваченная ревностью, Гера внушила Семеле мысль увидеть Зевса во всем его божественном величии. Он выполнил желание возлюбленной, прибыл в ее покои на колеснице с зарницами и, метнув молнию, поразил Семелу.

119

Шекспир У. Двенадцатая ночь. Акт II, сцена 4.

120

Канова Антонио (1757–1822) – итальянский скульптор; представитель классицизма в европейской скульптуре.

121

Счастливого пути! (фр.)

122

Афинский государственный деятель и полководец; герой греко-персидских войн.

123

Спартанский царь, погибший вместе с отрядом из трехсот воинов в Фермопильском сражении с персами.

124

Фиванский полководец, благодаря успешным походам которого на Спарту Фивы много лет претендовали на гегемонию над прочими греческими государствами.

125

Персонаж «Энеиды» Вергилия, отличавшийся жестокостью.

126

Библейский персонаж, одержимый приступами меланхолии и гнева, которые можно было унять лишь музыкой.

127

Прижалась к ней губами (фр.).

128

Мой брат (фр.).

129

Роза таинственная, царица ангелов! (фр.)

130

Башня из слоновой кости, дом драгоценнейший (фр.).

131

Заурядный, скучный, вульгарный, гадкий и порой злобный (фр.).

132

Книга Иова 37:4.

133

Как нельзя лучше (фр.).

134

Добрейшей души человек; дословно: хорош как хлеб (фр.).

Content

Шарлотта Бронте
Шерли

Глава 1. Кураты

Глава 2. Фургоны

Глава 3. Мистер Йорк

Глава 4. Мистер Йорк (продолжение)

Глава 5. Дом у лощины

Глава 6. Кориолан

Глава 7. Кураты за чаем

Глава 8. Ной и Моисей

Глава 9. БрайрмЕнс

Глава 10. Старые девы

Глава 11. Филдхед

Глава 12. Шерли и Каролина

Глава 13. Общение продолжается

Глава 14. Шерли ищет спасения в добрых делах

Глава 15. Выдворение мистера Донна

Глава 16. Праздник Троицы

Глава 17. Школьный праздник

Глава 18. Читатель может пропустить ее из-за незначительности представленных в ней персонажей

Глава 19. Летняя ночь

Глава 20. На следующий день

Глава 21. Миссис Прайер

Глава 22. Две жизни

Глава 23. Вечер в гостях

Глава 24. Долина смертной тени

Глава 25. Дуновение западного ветра

Глава 26. Старые тетради

Глава 27. Первый «синий чулок»

Глава 28. Феба

Глава 29. Луи Мур

Глава 30. исповедь

Глава 31. Дядя и племянница

Глава 32. Школьник и лесная нимфа

Глава 33. Хитроумный план Мартина

Глава 34. Семейный разлад, или замечательный пример благочестивой стойкости при исполнении религиозного долга

Глава 35. Дело сдвигается с мертвой точки

Глава 36. В классной комнате

Глава 37. Заключительная

Сноски