Ганс Эрих Носсак

Интервью со смертью

(сборник)

© Suhrkamp Verlag Frankfurt am Main, 1987

© Перевод. А. Анваер, 2022

© Перевод. Р. Гальперина, наследники, 2022

© Перевод. А. Карельский, наследники, 2022

© Перевод. Е. Михелевич, наследники, 2022

© Перевод, стихи. Н. Сидемон-Эристави, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

* * *

Некия

Post amorem omne animal triste[1]

Снова пошел дождь. Может быть, он и не прекращался. Поделать с этим я не мог ничего.

Тогда я встал и решил вернуться. Я сказал людям: «Я поищу дорогу». Нельзя сказать, что они от меня этого хотели. Они лежали вокруг, словно кучи мокрой глины, и в ответ на мои слова некоторые из них, кряхтя, перевернулись на другой бок. Я обратился к ним только потому, что в тот момент счел это правильным. К тому же я лгал, ибо знал, что в том направлении, куда я пошел, никакой дороги не было и в помине. Сделав несколько шагов, я поэтому приостановился; наверное, мне следовало добавить: «Если я не вернусь, то немедленно уходите в противоположном направлении». Мне стоило бы на прощание сказать им что-то такое, чтобы они поняли, что на меня не нужно больше рассчитывать. Но я уже исчез за пеленой дождя. Да, собственно, никакие мои слова уже не имели никакого смысла. Люди вовсе и не догадывались, что я пошел назад. Они утратили всякую способность ориентироваться в пространстве и потеряли представление о направлении.

Я сразу направился назад, в город. Это был большой город.

Но я вернулся. Да, я снова пребываю среди тех же людей. Вполне возможно, что они и не заметили моего отсутствия, ибо продолжали лежать на тех же местах и казались спящими. Я внимательно пригляделся к ним — нет ли среди них того, кому я мог бы все сказать. Но я не нашел такого человека и не стал поэтому ни с кем говорить.

Не стал я разговаривать и сам с собой, что с недавних пор вошло у меня в привычку. Ночами я расхаживал взад и вперед, разговаривая вслух с самим собой. Тогда у меня было имя, с которым меня, впрочем, уже ничто не связывало. Но теперь все стало по-другому.

Было трудно представить себе, что когда-нибудь снова начнут печатать книги, как мы привыкли. Да едва ли найдутся и читатели, которых интересовали бы книги. Но, несмотря на все эти происшествия, о которых я поведу речь, меня все время буквально преследовал какой-то безумный и безрассудный стих, который я когда-то слышал, уже не упомню, где и от кого:

К чему нам голос дан, — ответь, молю, —

Коль не чтоб петь у бездны на краю?

А если в бездне той исчезнет он…[2]

Последнюю строчку я забыл. Я не раз пытался восстановить ее по рифме, ибо тогда можно было бы объяснить, какое отношение этот стих имел ко мне и почему он мне помог. Сейчас-то я почти уверен, что без этого стиха я бы погиб. В какой-то степени он сделал меня устойчивым к происходившим событиям, так что я никогда в полной мере в них не участвовал и никогда не искал в них точку опоры. Да, этот стих играл роль шапки-невидимки. Но, как бы то ни было, последнюю строчку я так до сих пор и не вспомнил.

Я разговариваю с неким существом, которое, как я верю, временами появляется рядом со мной. Я на сто процентов уверен, что это не просто болезненное желание избавиться от одиночества, которое окутывает меня среди множества спящих людей. Иногда образ этого собеседника встает передо мной очень отчетливо, и я называю его Ты. Да, я хочу обратиться к этому «Ты», и тогда все происходящее превращается в нечто в наивысшей степени видимое. Однако одновременно меня охватывают и сомнения: не возник ли этот образ из воспоминаний, из того, что осталось у меня позади, того, что мне надо, наконец, считать безвозвратно утраченным. Образ, который хочет хотя бы ненадолго продлить срок своей жизни и поэтому изо всех сил старается привлечь меня к себе. Во всяком случае, до тех пор, пока нас окружают опасности и подстерегают беды.

Но кто это — друг или женщина? Если это друг, то он относится к той категории друзей, которых хочется навещать вечерами, с наступлением темноты. Он еще не включил в своем доме свет и, сидя в полумраке комнаты, о чем-то размышляет. «Ах, это ты», — говорит он, и гость сразу понимает, что явился не вовремя. И хотя гостю следует извиниться и уйти, он остается и присаживается рядом с другом. Следует обмен ничего не значащими репликами — о погоде, о дневных событиях да и бог знает о чем еще. Надо постоянно напрягаться, придумывать что-то новое, чтобы поддержать течение разговора. Почему он не включает свет? При свете все было бы намного проще. Но возникает и крепнет убеждение, что он хотел бы остаться один. Гость наконец сдается, умолкает и продолжает просто молча сидеть рядом. Тем временем полумрак сгущается, становится по-настоящему темно. Образ друга расплывается во тьме, становится невидимым, но ощущение его присутствия только усиливается и становится настолько мучительным, что гость едва отваживается дышать; похоже, эта комната слишком тесна для двоих. Не остается ничего другого, как полностью слиться с этим другим человеком. Этот другой сидит, повернувшись лицом к окну. Гардины не задернуты. Он смотрит на висящее в небе созвездие Ориона. Значит, на дворе зима. Он смотрит прямо на то место, где находится большая туманность, но он видит туманность не как крохотное пятнышко, а как огромный облачный ландшафт. Эти облака космической пыли, скопления звезд и солнечных систем кажутся абсолютно неподвижными. Между тем они движутся быстрее, чем мы можем себе вообразить. Здесь и там мелькают более плотные точки и скопления, чтобы на единственный миг распуститься в нашем сознании в подтверждение своего существования. Друг в полном восхищении стоит перед этой картиной и вслух спрашивает, обращаясь к себе: «Где же здесь разница между движущим и движимым?» Преисполнившись удивления, он возвращается на Землю и думает: «Мы же находимся отнюдь не в середине нашей собственной системы. Может быть, поэтому мы воспринимаем все события искаженно и они не удовлетворяют нас». И тут вдруг начинается интересный содержательный разговор, который прекращается только тогда, когда сказано и рассказано все.

Однако если это женщина, то происходить эта встреча может только в полночь. В доме тихо, так тихо, что кажется, нет никакого дома в том месте, где пребывают два человека. Слышен только монотонный шепот рассказчиков. Все предметы становятся невесомыми, все границы размываются и исчезают. Он не повышает голос, если даже этого требует та или иная часть его рассказа. Он не делает никаких поясняющих жестов. Он сидит на краю ее кровати. Они оба обнажены, но не обращают на это ни малейшего внимания. Они освобождены от всякой возбуждающей отчужденности. Поначалу она пугается, замечая, что, хотя его взгляд направлен прямо на нее, он ее не видит. «Зачем он мне все это рассказывает?» — спрашивает она себя. Может быть, она не все понимает, потому что он невнятно выражается. Возможно, однако, что ее не сильно интересует его рассказ. Ибо то, о чем он повествует, не слишком занимательно. Но вдруг она замечает, что в своем рассказе он близок ей, как никогда раньше, и самозабвенно отдается счастью слушать его. Когда же он на мгновение умолкает, чтобы прикурить сигарету, она тут же спрашивает: «Почему ты ничего не говоришь?» И он снова начинает говорить. Или нет, потому что в этом уже нет необходимости.

Ты — я имею в виду именно это существо — (и так будет лучше) можешь переспросить, если чего-то не понимаешь в моих словах. Я прекрасно сознаю, что говорю о вещах, которые теперь не имеют никакого значения. У меня есть слова для их обозначения, да и сам я принадлежу кругу этих вещей, но они уже стали ненужными, да и определения им не вполне соответствуют. О многом я просто не стану говорить; такие речи для меня под запретом, ибо они опасны, слишком опасны. О них можно только думать, их можно только переживать. Однако стоит начать искать для них объяснения, как все бытие становится фальшивым.

Итак, я вернулся в город. Я шел по предместью. На улицах стояла такая тишина, какая бывала здесь — в те времена, когда время членилось на вчера и завтра, — за два-три часа до рассвета. Да нет, сейчас здесь было еще тише, ибо не думаю, что дыхание сотен тысяч спящих не производило никакого шума. Правда, в то время не было никого, кто бы к этому дыханию прислушивался. Ах да, ведь многие люди разговаривают во сне.

Сначала я старался громко топать, идя по плитам мостовой. Мне было неприятно и даже больно идти, не производя ни малейшего шума; ведь так я мог напугать встречного своим неожиданным появлением. Мои одинокие шаги должны были громким эхом отдаваться от пустых стен. Но ничего подобного не происходило. Вообще, я был единственным, кто меня слышал. Сознавать это неприятно. От этого стараешься вести себя еще тише.

Все выглядело так, словно сейчас было обеденное время. Магазины открыты. Перед лавками выставлены корзины с едой, стоят разгруженные тележки. У дверей домов стоят ведра, метлы и другие предметы, которые никто никогда не оставлял на улице на ночь. Раньше люди заботились друг о друге и понимали, что в темноте случайный прохожий может споткнуться. Такие вещи не оставляли на улице и просто из боязни воровства. Увидел я и детскую игрушку. Прислонившись к стенке, сидел маленький желтый мишка, а рядом с ним стояла игрушечная деревянная повозка, в которой этого мишку сюда привезли. Все окна были распахнуты настежь, перед некоторыми осталось висеть белье. Но ни из одной трубы не шел дым.

Так как окна были открыты, значит, стояло лето. До меня это дошло только теперь. Я не на все обращал внимание, ибо отнюдь не все меня интересовало. Например, я не смог бы сказать, были ли на балконах цветы. Почему, собственно, нет? Но я не воспринимал их как цветы. Точно так же и деревья в городе никогда не воспринимались как деревья, а всего лишь как украшения или как защита от солнца или дождя.

Я заходил в разные дома и поднимался по лестницам. От этих заходов я не ждал ничего особенного, но, несмотря на это, заходил. Дойдя до третьего-четвертого этажа, я возвращался. Уходил я просто потому, что, в принципе, это было неправильно. При этом я заметил, что дальнейшее восхождение требовало от меня чрезмерных усилий. Нигде ничем не пахло. Ни едой, ни лежалой одеждой, ни погребом. Не было вообще никаких запахов. Пахло только от меня — дождем и мной.

Темно не было ни на лестничных площадках, ни там, где, по идее, должен был царить полумрак. Мне трудно говорить о цвете. Не могу ничего сказать и о какой-то последовательности. Не было, собственно говоря, ни темноты, ни света, но везде было светло. Это была скучная, тусклая светлота, наползавшая отовсюду. Вероятно, в тех местах, где должно было быть темно, было не так светло, как в других местах.

Раньше такое можно было видеть в лунные ночи. Но этот свет был ярче лунного в пять, а может быть, и в десять раз. Не знаю, насколько мне самому понятно это сравнение с луной. Это был бестелесный свет, лишенный чего-то главного и существенного. Чтобы не потеряться, он льстиво приспосабливается к вещам, отнимая у них цвет и сущность, впитывая их, словно губка, а затем присваивает себе эти свойства. Это было хуже, чем встреча с врагом. Враг оглушает и ослепляет все холодным, высасывающим кровь светом. При этом существа не замечают, что это их собственный свет, которого их лишает враг. Существа теряют всякое представление о реальности.

Вероятно, я все же несправедлив к луне. Странно, но большинство людей в тусклом отражении своей сущности чувствуют себя лучше, чем в своем натуральном виде. Боялись ли люди света, потому что он выставлял напоказ всю их темноту? Но что заставляло их отрицать эту темноту? Я снова и снова спрашиваю себя об этом, хотя и понимаю, что в этом вопросе нет уже ни малейшего смысла. Это просто болезнь.

Однако были и вещи, сохранившие цвет и даже усилившие свою яркость. Или мне так казалось, ибо это были единственные пятна цвета. В корзине у овощного магазина лежали очень крупные капустные кочаны и плоды редьки или какого-то другого светлого корнеплода. Кажется, они превосходно себя чувствовали и буквально раздувались от удовольствия. Немного дальше я увидел витрину, которая, казалось, освещала расположенный перед нею кусок улицы. Такое впечатление создавали разложенные в ней большие желтые сырные головы. Но страшнее всего было проходить мимо мясных лавок: бледная плоть забитых животных, рядами висевшая на крючьях, была единственным, что еще казалось живым.

Нет, конечно, никакой необходимости говорить об этих тошнотворных явлениях; забвение их приносит утешение. Да, мне было бы лучше согласиться с тем, что я обманываю себя; как мог я сметь после того, что произошло, и в том состоянии, в каком я тогда находился, утверждать, что сохранил способность к здравым суждениям? Вероятно, я мыслил так, как привык мыслить вчера, а не так, как того требовали реальные обстоятельства. Однако позднее, в другой части города, я увидел нечто, чего никогда не забуду и не хочу забыть. Это нечто попало мне на глаза в витрине ювелирного магазина. Меня поразили лежавшие там жемчужины, ибо золото и отшлифованные драгоценные камни — все, что блестит и сверкает при свете, — были ничем в сравнении с жемчугом. Я не ошибаюсь — эти жемчужины жили и дышали. Должно быть, они обладали невероятной, сверхъестественной ценностью; но раньше я об этом никогда не думал. Важно только то, что они попали мне на глаза и что я не хочу их забыть. Молочные и серые жемчужины. Но сказать только это, значит не сказать ничего. В их серости проступало напоминание обо всех цветах, каковых больше не существовало. Какое нежное, какое изящное пристанище! Или лишь смутное представление обо всех цветах, какими они должны были быть при рождении. Я долго стоял перед витриной, не в силах оторваться от этого зрелища. Я и сейчас постоянно думаю о том жемчуге. Мне надо было взять оттуда несколько жемчужин, чтобы раздарить их. Ибо, если этот Ты — женщина, которой я это рассказываю, то любая женщина — и завтра, и всегда — будет рада такому подарку. Да и кому пришло бы в голову запретить мне просто забрать весь этот жемчуг себе? Он же и был мой. Однако тогда я об этом не подумал.

В булочную я зашел только один раз. На двери висел звонок. Я немного постоял у входа — такова сила воспитания. Я взял с прилавка булочку и вышел на улицу. Звонок довольно долго звякал мне вслед, словно радуясь, что хоть кто-то его слышит. Свежую булочку я съел по дороге. Не потому, что был голоден. Понятно, что мне хотелось есть, но я ел просто для того, чтобы засунуть что-нибудь между зубов и ощущать, что я жив и не потерялся.

Я совершенно отчетливо понимал, что не встречу по пути никого, даже пса. Да и его я не боялся. Только теперь, задним числом, я задаю себе вопрос, что, собственно, произошло бы, встреться мне хоть одна живая душа. Есть ли на этот счет какие-то сомнения? Если бы это был человек, то я бы его убил. Я не очень мужественный человек, не слишком силен и совсем не ловок. Я всегда трусливо избегал драк и никогда никого не убивал. Но все же? Сейчас я вспоминаю, что время от времени мне снилось, будто в погребе или в саду под кустами, не очень глубоко — нет, не под кустами, а под кучей гнилых скользких досок, сваленных у стены, — зарыт труп. Эти сны страшно меня мучили — я боялся, что его найдут. Когда-нибудь его непременно обнаружат; а меня ждет неизбежная казнь. Суд происходил на окраине города, среди садовых участков. Там всегда обитали хорошо одетые господа. Невдалеке виднелась стена загородных домов. Умоляющим голосом я сообщил прокурору о том, что вполне мог совершить преступление. Не могу точно сказать, что я имел в виду. Указал я и на то, что мог бы натворить в будущем. Что за смехотворная сцена! Я отчетливо вижу, как он недоуменно пожимает плечами, а мой адвокат едва заметно качает головой. Я не могу описать, что я понял из этого мимолетного жеста. Ах, разве нельзя четко сказать: я не совершал то-то и то-то. Ибо, возможно, я это и сделал, но сам не сознавая своих действий. Но вдруг мне стало совершенно очевидно, что человек — это не то существо, которое всегда живет по общепринятым правилам и старается не поступать иначе, чем от него ждут. Ибо, когда все иллюзорное мироздание рушится в один миг и почва уходит у человека из-под ног, он лишается опоры. Но к данному случаю это не имеет никакого отношения. Если бы мне дали возможность говорить и дальше, то, вероятно, я бы назвал и имя покойника. Это было бы поистине ужасно.

Я говорил о том, что встреться мне какой-нибудь человек, я непременно бы его убил. Однако это же само собой разумеется. Между прочим, это был бы акт милосердия; ни один человек не смог бы сохранить рассудок, оказавшись в состоянии такой полной свободы. Хотя можно ли назвать человеком умственно помешанного? Я не хочу этим утверждать, что действовал бы исключительно из соображений гуманности и милосердия. Да, как только бы я его заметил, я бы спрятался за выступом стены и напал бы на него из засады.

Если бы нашелся такой человек! Наверное, это была просто моя галлюцинация, и мне следует как можно скорее себя в этом убедить. А он — я хочу сказать, если бы тот человек появился, — мог бы оказаться таким же одиночкой, как и я. И мог быть проворнее и сильнее меня. Как бы то ни было, он бы точно так же попытался меня устранить. Судя по тому, что тогда творилось, другого было не дано. Это означало бы, что это еще не конец и долг каждого из нас — приблизить этот конец любой ценой.

От этих мыслей охватывает безмерная печаль. Надо беречься таких мыслей. Я, со своей стороны, просто искал этого другого. А он — меня. Хотя бы для того, чтобы поговорить с ним так, как я говорю сейчас. Мы могли бы представиться друг другу, назвав свои имена, и, произнеся их, навсегда забыть о расколе мира. Но где же он? Я же знал, что он здесь. Его образ запечатлен во мне, а значит, сам он должен существовать где-то вовне. Я уже когда-то слышал имя, которое он мне назвал. Мы встретились и прошли мимо друг друга? Были ли мы слепы, ожесточены ничтожностью дней, окружавших нас стеной ненависти? И теперь теми самыми руками, которые созданы для того, чтобы творить добро, мы задушим друг друга, потому что уже поздно делать добро.

Надо беречься от таких разговоров. Я уже сделал это, ибо у меня нет больше имени, каковое хоть что-то говорило бы обо мне, и ничто не дает мне имени, которое заставило бы меня хоть что-то представлять. Но ты, однако, должен знать, кто я такой.

Но этого другого я так и не встретил. Я был совсем один, идя по абсолютно пустому городу. Я не знаю, откуда у меня взялись силы так долго идти. Не думаю, что смог бы повторить такой поход еще раз. Я уже не говорил: есть вещи, которые легче сделать, чем воображать. Так дошел я до центра города, до больших площадей, некогда окруженных огромными зданиями. Восседавшие там люди прежде правили страной. Теперь же можно пройти мимо и забыть об их существовании; от них не осталось ничего реального, но лишь мучительное воспоминание об извечно присущем человеку стремлении загнать действительность в клетку закона. Они не говорят нам: если у вас беда, придите к нам! Они говорят: вам не о чем тревожиться! С поднебесной высоты, словно Атланты, они гордо возвещали народу то, что он хотел слышать, что все якобы в полном порядке. Рядом находился и театр, где люди с таким искусством разыгрывали свою судьбу, как никто не отваживался проживать ее в действительности. Как же все это странно.

Я наконец вошел в один дом. Это было отдельно стоявшее небольшое здание, окруженное садом. Я зашел туда просто потому, что проходил мимо. Ну, или потому, что ворота и двери дома были открыты. Или потому, что мне надоело бродить и надо было заканчивать это путешествие. Собственно, искать там было нечего. Конечно, теперь, задним числом, все это выглядит так, словно этот дом был целью моего похода и дожидался моего появления. Но это неправда. Никакой цели у меня не было. С равной вероятностью я мог бы зайти в любой из тысячи других домов; все это было теперь моим, хотя я и не знал, что именно меня там ждет.

Определенно, в этом доме ждали гостей, пусть даже и не меня. Я старательно вытер ноги о половик, чтобы не испачкать чистый пол в коридоре. Хотя я и без этого не оставил бы там грязных следов. Я спустился вниз на один этаж; некоторые двери были приоткрыты, но я прошел мимо, решив не заглядывать в комнаты. Я сразу направился в кухню, расположенную в задней части дома. Сам не знаю, почему я поступил именно так; даже теперь я не вижу в этом никакого особого смысла. Наверное, я чувствовал, что слишком плохо одет для того, чтобы войти в качестве гостя в парадную гостиную. Но все это неважно.

На плите стояли кастрюли. Выглядели они так, как будто их только что сняли с конфорок. Естественно, огонь не горел. Я поднял крышку одной кастрюли: она не была горячей. Но у меня не было впечатления, что содержимое кастрюли остыло. Нет, нет, жир не растекался, но я не обратил внимания, шел ли из кастрюли пар. Пробовать пищу я не стал. Вероятно, я бы не почувствовал ее вкуса, ибо его тогда не было ни у чего. Наверное, все было уже готово к тому, чтобы подать блюда к столу. Можно было приступать к обеду. В кухне было чисто и опрятно. К тому же там не было мух.

И это было хорошо. Ибо присутствие мух было бы для меня невыносимо. Ты только представь: существо, с которым ты жил, с которым ты слился, внезапно тебя покинуло. И вот ты стоишь один в вашей некогда общей кухне. И все заурядные предметы, которыми вы бездумно пользовались изо дня в день и которые были так скромны, что ничем о себе не напоминали, хотя и были нам необходимы, — разве они не должны принимать участие в нашей судьбе? Крышка немного деформировалась и уже неплотно закрывает кастрюлю, ложка слегка заострилась из-за частого и долгого использования. Но мы не замечаем этого, мы к этому привыкли; эти мелкие дефекты возникли в долгой совместной жизни с нами — да, и все эти вещи до сих пор здесь, и ты уже не знаешь зачем. Ибо достаточно зажужжать хотя бы одной мухе, как это чувство безвозвратно пропадает.

Я немного прошел дальше, чтобы найти столовую. Оказалось, что это было следующее помещение. Стол был накрыт на двенадцать персон, я сразу это посчитал. Обстановка в столовой была по-настоящему праздничной — белая скатерть, столовые приборы, хрустальные графины с вином и серебряные подсвечники. Там могли быть еще цветы — во всяком случае, я не мог помыслить себе такой стол без цветов. Я внимательно осмотрел стол и даже прикоснулся к некоторым предметам. Мне кажется, что я даже кое-что переставил. Чтобы окончательно войти в роль, я уселся за стол, на место в узкой части стола напротив стеклянных дверей, выходивших на террасу. Двери были раскрыты. Никто не подошел обслужить меня, никто не поставил передо мной кушанье. Впрочем, я этого и не ждал. Немного посидев, я встал и аккуратно придвинул стул к столу. Мне бросилась в глаза висевшая на стене картина. Голый ландшафт с водой. Точнее, даже не так: это было нечто, бывшее когда-то ландшафтом или только собирающееся им стать. Цвета картины напомнили мне о жемчужинах. Это очень странно. Должно быть, тот, кто писал эту картину, и те, кто повесил ее на стену, чтобы все время ее созерцать, знали что-то большее, чем позволяла предположить обстановка их рутинного бытия. Не ошибаюсь ли я в своем суждении?

В соседней комнате были книги — две стены были уставлены ими. Видимо, в этом доме жили начитанные люди. Здесь же находился небольшой раскрытый рояль с нотами на пюпитре. Зачем мне надо все это описывать? Здесь все было, как везде, ну, может быть, в обстановке было чуть больше вкуса, но не в этом суть. Чего-то не хватало; прежде всего это было совсем не то, что я искал. Но, собственно, что я хотел найти? Я нашел возможным пройти по улицам города и по этим комнатам. Что вообще побудило меня вернуться в город? Ведь я даже не мог предположить, что от него что-то осталось. Тем более что он снова меня отпустит и что я буду теперь стоять под дождем на высоком, лишенном деревьев пригорке между безымянными, измотанными, забывшимися в беспокойном сне людьми, которых едва ли отважилось бы так назвать еще одно, такое же безымянное существо — стоять, чтобы говорить об этом. И дело не в том, что я могу рассказать что-то интересное. Кто-то должен об этом говорить. Возможно, между слов вдруг мелькнет то, о чем нельзя забывать, и если это будет высказано, то оно обретет жизнь. Иногда мне кажется — хотя, вероятно, я ошибаюсь и это нельзя воспринимать всерьез, — что именно ради цвета я и вернулся в город. Я имею в виду цвет жемчужин и картины.

Я долго стоял перед зеркалом. Или сидел? Здесь мой рассказ путается, ибо я тогда страшно устал. Спроси, если хочешь, чтобы я разъяснил подробности. Я мужчина и не на все обращаю внимание. Может быть, я упустил из виду самое важное.

Зеркало было похоже на узкие ворота, через которые я мог бы без труда пройти.

Да, это была комната какой-то женщины. Надо учесть, что и комнаты, и вещи перестали источать запахи. Поэтому я не сразу это понял. Но в комнате были разбросаны предметы, которые должны были привлечь мое внимание к этому факту. Перчатки, чулки или носовой платок. Сейчас мне даже кажется, что на стеклянной дверце одного из шкафчиков, стоявших рядом с зеркалом, осел слой пудры. Я пальцем нарисовал на стекле извилистую линию, но так как она напомнила мне букву «S», то я поспешно ее сдул — в противном случае какой-нибудь незнакомец, имя которого, по случайному совпадению, начинается с этой буквы, мог бы подумать, будто кто вызывал его дух, чтобы зачаровать. Мне стоило бы поискать гребень. Наверняка он где-нибудь лежал. Но кто вовремя думает о таких вещах? Если бы я нашел гребень, то мог бы сейчас сказать, была ли жившая в той комнате женщина молодой или старой; была ли она блондинкой или брюнеткой. Но сейчас, по зрелому размышлению, я делаю вывод: с чего я вообразил, что застрявшие между зубьями гребня волосы должны были сохранить цвет и фактуру? Скорее всего, эти вычесанные волосы были бы похожи на старую холодную паутину. Но это тайна, знать которую мне нет нужды.

Я все же думаю, что та женщина была блондинка; однако при этом я обнаружил в комнате тетрадь, из которой торчало хрупкое канареечное перышко, используемое в качестве закладки. Тетрадь лежала на самом краю туалетного столика и, казалось, вот-вот упадет с него. Я открыл тетрадь на странице, заложенной перышком, и прочитал:

Я в страхе пробуждаюсь ежечасно:

Вдруг осторожность вовсе нас покинет,

И сладость страсти победит — и минет,

И эта мысль поистине ужасна.

Случится ль то в беседе, — не одно ли? —

На улице упасть нам суждено ли,

Когда, прозрев, узреем…[3]

Разве это не странно? Я не имею в виду тот факт, что люди пишут, печатают и читают такие стихи, хотя и это тоже странно, и я уже говорил об этом. Я хочу сказать, что, судя по этим стихам, эта женщина, должно быть, брюнетка. Но, вероятно, это чисто мужское предположение, и иная женщина, услышав это, втайне посмеется над ним.

Я стоял перед ее зеркалом и всматривался в него. В нем я видел все, что находилось позади меня, и все, что меня окружало. Но впереди не было ничего, да, собственно, в зеркале не было и меня самого. Человек должен был бы потрясенно воскликнуть: я потерян!

Я представляю себе маленькое озеро высоко в горах, за пределами грани бытия, там, где всегда было так, как теперь везде. Кроткие дикари не пьют воду этого озера, к нему не ведут охотничьи тропы. Вершины, окружающие озеро и долженствующие охранять и беречь его, делают вид, что никакого озера нет, и равнодушно смотрят вовне. Собственно, даже их изогнутые тени блекнут, падая на берега озера, ибо из его глубин смотрит тьма, приглушающая все вокруг. Жители долин рассказывают, что ангелы боятся летать над озером, ибо в его глади пропадают отражения. Говорили еще, что одна звезда устала быть звездой на небе, упала оттуда в озеро и утонула в нем. Это сказка. Бывают, правда, такие бездонные глаза.

Не считаешь ли ты меня мертвым? Ну да, это, конечно, глупый вопрос. И если ты — тот, с кем я сейчас говорю, — друг, то это просто лишний вопрос. Ибо мало что изменится от того, живы мы или мертвы, единственно важное здесь то, что мы можем говорить друг с другом. Если же ты — женщина, то я могу в любой момент погладить тебя по волосам или приласкать грудь, и станет ясно, что я жив. В прежние времена поговаривали, что мертвецы иногда возвращаются, но они всегда понимали, что мертвы, и не пытались никого обмануть. Наоборот, они тотчас предупреждали живых, что к ним нельзя прикасаться, и вежливыми жестами просили извинить их неуместное появление. Они возвращались только потому, что что-то упустили или забыли, или просто потому, что не могли сразу отказаться от укоренившихся привычек. Ах да, и мне вдруг вспомнился старый аптекарь, который раньше жил в моей квартире. В комнате, где стояла моя кровать, у него была столовая. Каждую ночь подходил он к буфету, чтобы налить себе стаканчик собственноручно приготовленного шнапса. Он очень старался не шуметь, чтобы не мешать мне и не натыкаться на мебель, расставленную иначе. Но как бы осторожно он ни двигался, половицы все равно скрипели, и я всегда замечал его приход. Потом он отказался от этой привычки: в ней просто отпала необходимость.

Но вот что пришло мне в голову: если я уже умер, то почему в городе я был один? Где были другие бесчисленные мертвецы, которые умерли одновременно со мной? Я уже не говорю о всех тех, кто умер раньше. Представляю, какая бы здесь была толчея! Нет, все же я пока не умер, ибо таким одиноким, как я, мог быть только живой. Прежде я, скорее, искал основания, чтобы поставить под сомнение, жив ли я, сравнивая себя для этого с другими. Или когда я читал в какой-то книге, что здоровый человек должен жить так-то и так-то. Меня часто сбивали с толку взгляды людей на улице. Они оценивали меня совершенно не так, как других случайных прохожих. Если это был мужчина, то люди оценивали, смогут ли они с ним потягаться силой. Если это была девушка или женщина, то они задумывались, стоит ли она любви. Или оценивали только из тех соображений, что не стоит связываться с первым встречным. Когда же им на глаза попадался я, то все было по-другому. Они впадали в ступор, словно за мгновение до этого меня не было и я вывалился им навстречу из облака. Стоило же мне пройти мимо, как я снова исчезал для них; они считали, что я им привиделся, что это был обман зрения, и тотчас переставали обо мне думать. Это было мне страшно неприятно, ибо я не желал их пугать; по этой причине я охотно переходил на другую сторону улицы, если, конечно, успевал вовремя это сделать. Но иногда избежать встречи не удавалось. Так бывало и когда я, находясь в компании хороших знакомых, покидал их уже на лестнице, после того как защелкивался замок закрывшейся двери; этот звук можно было воспринять как упрек за то, что я бросил их в беде на произвол судьбы. Они оставались наедине друг с другом и думали: он только что был здесь с нами. Почему он ушел, не оставив никаких следов? Такое впечатление, что его здесь и не было вовсе. Или, наоборот, что, наверное, еще хуже, им казалось, что это они вдруг умерли и были сразу мною забыты. Едва ли была какая-то польза, если бы я вернулся и чистосердечно объяснил им, что они заблуждаются и я лишь всерьез пытался так же проникнуть в их мысли, как они в мои. Но они бы только удивленно взглянули на меня; у них наверняка бы возникли сомнения в моей вменяемости.

Тогда, стоя перед зеркалом, я ни секунды не сомневался в том, что я жив. Я точно не был мертв: мертвым могло быть только само зеркало. Я исследовал его на этот предмет и попытался отделить его от стены, чтобы заглянуть в зазеркалье, но это мне не удалось.

До другой возможности я не додумался. Я имею в виду вероятную гибель моего образа. Да и как мог я до этого додуматься? Мы не можем помыслить себе человека, лишенного отражения в зеркале, и это большой вопрос, заслуживает ли живое существо, лишенное зеркального отражения, имени человека. Если, например, небо не может отразиться в моих глазах, может ли оно оставаться небом? Но чем бы тогда можно было его назвать? Наверное, это было бы что-то похожее, но ни в коем случае не то, что до этого называлось небом. Мне кажется, что иной раз я замечал, что цветок, красотой которого восторгаются, только тогда по-настоящему расцветает и становится еще прекраснее, когда на щеках созерцающего его человека распускается румянец, и уже невозможно сказать, кто кого одаривает красотой. Раньше люди верили, что знают это абсолютно достоверно, но теперь?

Однако тогда я также еще не замечал, что у меня пропало и имя. У меня просто уже не было повода его произносить. Вокруг не было никого, кто мог бы меня окликнуть или обратиться ко мне, а сам я, обращаясь к себе, не употреблял имени, которым пользовались другие, когда чего-то от меня хотели. Не мог я знать также, что моей жизнью я был обязан тому единственному факту, что ее связь с моим именем и отражением была столь зыбкой, что они не смогли, погибая, утащить ее за собой. Имя — не более чем денежная банкнота, которая незаметно выскользнула из кармана и потерялась. Ветер уносит ее прочь; кто-то, возможно, обнаружит ее и найдет ей применение; но возможно, что она попадет в какой-нибудь пруд и исчезнет навеки.

Меня эти размышления не столько пугали, сколько приводили в изумление. Наконец, устав от этих дум, я улегся в кровать. Да, в той комнате стояла кровать. Я снял покрывало, сдвинул в сторону ночную рубашку, лежавшую под одеялом, и лег на чистую постель, как был — мокрый от дождя и забрызганный жидкой грязью.

Я тотчас уснул, и мне стал сниться сон…

Под дуновениями ветра оконная занавеска парусом выгибалась внутрь комнаты. Какой-то заблудший шмель, басовито жужжа, ворвался в комнату, полетал у стен, а затем благополучно выбрался наружу. Под окном в саду играли двое детей. Один крикнул: нам пора домой! С улицы доносились шаги прохожих и обрывки их разговоров. Вдалеке прозвенел трамвай, а кондуктор свистнул в свисток, предупреждая об отправлении. Звуки между тем становились все громче и громче. С шумом проносились машины, предостерегающе гудя на перекрестках. По мостам громыхали товарные поезда. В порту трижды глухо прогудел отплывающий пароход; ему визгливо и нервно ответил буксир. Под конец стало так шумно, что за этим шумом уже ничего не было слышно.

Стоял теплый летний день, конец июня. Днем, вероятно, было жарко, но комната уже давно была в тени. На потолок легло зеленоватое отражение подстриженного газона. Где-то цвели липы; их сладковатый аромат сулил головную боль. На столике красного дерева стояли три желтые розы. Я взял со стола вазу, чтобы понюхать, но запах не доставил мне удовольствия, и я поставил ее на стол. При этом с одной розы упали два лепестка и легли на чистую блестящую столешницу, напоминая корабли на поверхности моря в штиль. Я изо всех сил старался не производить ни малейшего шума. Нерешительно прошелся я по ковру, прислушиваясь к жизни квартиры.

Кто-то позвонил в дверь, и я сжался от испуга. Потом кто-то вышел из кухни — я понял это по донесшемуся до моего слуха звуку, — прошел по коридору и открыл входную дверь. В прихожей люди обменялись парой фраз, потом открылась другая дверь, и до меня донеслись громкие голоса, которые затем снова стали тише. Человек, открывший входную дверь, снова вернулся в кухню. Я боялся, что сейчас кто-нибудь постучится в комнату, где я находился, или просто войдет, но этого не произошло.

Через некоторое время, собравшись с духом, я вышел из комнаты и крадучись прошел по ковру в коридоре. Там приятно пахло жарким. Собственно, я собирался как можно незаметнее покинуть дом, но против воли взялся за ручку двери, ведущей в ту комнату, из которой доносились голоса. Металлическая ручка приятно холодила ладонь, и я отбросил все свои опасения. Открыв дверь, я вошел в комнату.

Все взгляды обратились ко мне. Общий разговор стих на томительно долгую секунду. После этого на меня обрушился поток громогласных радостных приветствий. Меня ждали, и, что самое странное, я нисколько этому не удивился. Впрочем, не следует забывать, что я рассказываю сон. Один из присутствующих сразу привлек мое внимание. Он приветливо крикнул мне: «Важные господа всегда приходят последними». Что-то в его голосе заставило меня насторожиться. К нему надо очень внимательно присматриваться, сказал я себе, иначе он может что-нибудь заподозрить. Как я понял из дальнейшего, все здесь посчитали его моим другом. Он все время обращался ко мне: «Мой дорогой». Это очень тягостно: иметь рядом такого назойливого компаньона.

Именно он, этот человек, заставил меня обратить внимание на хозяйку дома. Нет, нет, он сделал это не словами; просто по его внимательному взгляду мне стало ясно, что между ним и этой женщиной что-то есть. Я, конечно, не был хозяином дома, и не я принимал гостей. Она подошла ко мне и сказала… Нет, я не уверен, что она это сказала; она просто протянула мне руку, и я понял, что она хотела сказать: «Я уже думала, что ты не придешь». Это не звучало как упрек, но слова ее сильно меня расстроили, потому что я ничем не мог ей помочь. Я смущенно улыбнулся, глядя в ее сторону. Я старался не вступать с ней в разговор и не смотреть на нее. Это совершенно необязательно, если хочешь с кем-то познакомиться. Напротив, излишняя назойливость часто отталкивает.

Глупо, конечно, что я это рассказываю. Но я могу предположить, что тебе, возможно, захочется знать, кто она, как выглядела и во что была одета. Я бы с удовольствием рассказал об этом, если бы смог; я бы уж точно не стал об этом умалчивать. Ей не было бы никакого урона, если бы я рассказал о ней приятелю или другой женщине. И почему бы это я не мог тогда иметь дело с какой-нибудь женщиной? Кроме того, мужчину можно по-настоящему хорошо узнать, если понять, как он относится к женщинам. Без них он не вполне реален и невнятен, как слово, выкрикнутое в пустоту. Короче, несомненно, это была та самая женщина, в чьей кровати я спал, но ничего более определенного я сказать об этом не могу. Она была там и была настоящей, а я всего лишь спал и был призрачным. Да, вероятно, так оно и было. Возможно, мне удастся еще описать какой-нибудь ее незаметный жест, по которому ее можно узнать.

Когда я говорю, что видел сон, то это не следует воспринимать как оценку. В прежние времена были люди, предостерегавшие нас от серьезного отношения к сновидениям. Эти люди утверждали, что сновидения — пена и только реальность имеет ценность. Как будто сны, которые мы видим, не имеют отношения к реальности! Это можно понять даже из рассуждений этих умников. Дело в том, что если я просыпаюсь утром и становлюсь другим под влиянием ночных переживаний, не таким, каким был накануне, то я поступаю и действую по-другому, не так, как мне хотелось раньше. Рушатся согласованные планы или возникают возражения, и в результате этого те, кто имеет дело со мной, меняют свое ко мне отношение и начинают поступать по-иному — и что, прикажете после этого говорить, что сновидение, обладающее такой действенностью, не имеет в своей основе реальности? Да и что вообще знали те люди об этой реальности? Однажды, когда я работал в банке, один сотрудник как-то днем вдруг тяжко вздохнул и сказал: «Ах, а ведь сегодня утром у меня было такое хорошее настроение». При этом было совершенно очевидно, что в течение дня у него не было никаких неприятностей, во всяком случае таких, которые могли бы вызвать перепад настроения. Может быть, изменилось атмосферное давление? Для тех всезнаек это было бы наилучшим объяснением, но они и сами прекрасно поняли бы, что это ничего не объясняет. Они просто испытывали животный страх перед тем, что не могли учесть, и старались обмануть самих себя с помощью остроумных ухищрений, чтобы справиться со своей неуверенностью. Было бы лучше, если бы они не были такими самоуверенными.

Этим я всего лишь хочу сказать, что для существования той женщины не имело никакого значения, спал я или бодрствовал. В любом случае, она не была мне женой.

Да, я забыл сказать, что в моей одежде как будто не было ничего особо примечательного. Она была именно такой, какую ожидали увидеть присутствующие, и я больше не думал об этом. Со мной разговаривали, я произносил «да» и «нет», в зависимости от того, что от меня хотели услышать, кивал головой, улыбался или, наоборот, слушал с самым серьезным видом. Это было совсем не трудно. Например, один из них увлек меня в угол, чтобы поговорить. Он предложил мне начать совместное дело или что-то в этом роде. Я ответил: да, это стоит обсудить или: я буду думать до завтра — и он оставил меня в покое.

Мы все были молоды, или, во всяком случае, среди нас не было стариков. Как бы смехотворно это ни звучало, мы выглядели как дети, которые изо всех сил стараются казаться взрослыми. Мы были бы более убедительными, если бы играли в куклы, в прятки или взапуски носились по улице. Вместо этого мы вбили себе в голову, что нам надо играть во взрослых, и очень серьезно отнеслись к своим ролям. При этом, надо полагать, мы переигрывали с тем, что считали типичным взрослым поведением: мы были подчеркнуто вежливы, вели серьезные застольные разговоры, употребляли изысканные обороты речи и все прочее в том же духе. Мы даже копировали особенности, подсмотренные у дяди или тети. Могу предположить, что мы разыгрывали также и любовь, так как считали, что и она должна входить в этот обязательный репертуар взрослости. Не могу утверждать этого наверняка, но подозреваю, что некоторые считали себя влюбленными, обнимались и спали друг с другом, так как знали, что так поступают взрослые. Должно быть, это была очень опасная игра; ибо для того, чем они, играя, занимались, им не хватало зрелости, и даже если они были готовы к взрослости, то каково бы было их удивление, если бы они поняли, что таким поведением они лишь задерживают свое созревание. У людей вообще всегда так: о любви говорят слишком много, а поскольку обходятся с нею легкомысленно, то настоящую любовь обретают лишь немногие, и это вызывает так много горестных вздохов.

Был ли я там старшим? Действительно ли я так стар? Я смотрю на спящих вокруг меня людей, которые, возможно, лежат здесь уже целую вечность, потому что нет пастуха, который разбудил бы их. Я единственный бодрствующий среди них. Если бы здесь, в пустоте, были открытые глаза, то я показался бы им обелиском. Я, однако, смотрю в сырую серость, но в ней нет меры, какой я мог бы мерить. Все может быть началом, но может оказаться и концом. Как мне решить этот вопрос? Бессмысленно говорить о близком и далеком.

Естественно, я знаю, что за моей спиной что-то есть, но оно уже ничем не проявляет себя. Для того чтобы заслужить доверие, мне бы следовало предъявить какие-то осколки или остатки прошлого, но их нет у меня. Остались только слова, но и слова уже не имеют никакой силы. И что означает сама эта фраза: позади меня что-то есть? Прежде не было в мире ничего надежнее исчисления времени. Все было точно расчленено, разделено и могло быть выражено числами. Одному тридцать лет, а другой прожил тысячу лет. Исчисление сохраняет свою точность, однако предпосылки уже не те. Время разорвалось. Ибо что значит «вчера»? И что такое тысяча лет назад? Мне надо только обратиться к тем, кто жил тысячу лет назад, и я смогу с ними поговорить. И что при этом должны сказать нам числа? Если я не обращаюсь к этим людям, то, значит, их просто нет, и никакие числа не способны изменить это положение. То же самое и с тобой, друг мой, к которому я обращаюсь, с которым говорю; ты здесь, потому что слушаешь и слышишь меня. Или меня можно уподобить только что родившемуся младенцу, который утверждает: мне уже девять месяцев? И даже много, много больше, ибо я жил еще в крови моих родителей и прародителей. Да, я живу с самого начала времен. Это, конечно, ребяческое утверждение, но все же?..

Если когда-нибудь возникнет нужда снова разделить вещи и события числами, ибо в противном случае люди заблудятся, то я начну отсчет не со вчерашнего дня, не с моего похода по городу, не с моего сна, а вот с чего: с числа часов или дней, прошедших с того момента, когда я смог о них говорить.

За столом я сидел с хозяйкой дома. Причем занимал я именно то место, на котором уже сидел, когда был в квартире один. Это произошло как-то само собой и не встретило ничьих возражений. Мы праздновали какое-то событие, касавшееся хозяйки, а поскольку я сидел рядом, то и меня тоже. Я, правда, не помню, в чем была суть празднества, но в любом случае мы хотели быть счастливыми.

Если бы я только знал ее имя! И имя моего нового друга; да, в особенности мне хотелось бы знать его имя, ибо он, по существу, не вполне соответствовал моим представлениям о друзьях. Никоим образом не был он таким другом, как тот, к которому я сейчас обращаюсь. Я, впрочем, мог бы придумать для него имя — сошло бы любое. Для друга вполне сгодилось бы имя Лизандр, сам не знаю почему. Лизандром звали полководца, выигравшего какие-то важные сражения. Должно быть, он был весьма достойным мужем, но лично я не был с ним знаком. Бог знает, встречусь ли я с ним еще когда-нибудь. Или он сам придет ко мне, когда узнает, что я приписал его имя другому, и выскажет мне свое недовольство. Так что я, пожалуй, оставлю эту мысль.

Да, собственно, что означает выражение «хозяйка дома»? Не слишком ли это претенциозно? Подруга гостей — наверное, такое обозначение будет лучше. Она принимает гостя, в ее доме он смывает с себя грязь дальних странствий, она дает ему новую одежду и оставляет на ночлег. После этого она щедро одаривает его всем необходимым для дальнейшего пути. Таковы были старинные обычаи. Она напутствует его добрыми советами, и вообще ей не нравится, если гость, уходя, не набирается от нее ума. Эту женщину, я имею в виду хозяйку дома, рядом с которой мне было дозволено сесть, звали, наверное, Ионой. Может быть, в этом имени не хватает одной буквы. Я не знаю ни одной другой женщины с таким именем. Возможно, для женщин это не так уж важно. Все дело в звучании. Они укутываются в имя, как в покрывало, и, если цвет им подходит, они сохраняют имя. Слыша «Иона», представляешь себе холмистую местность на морском берегу. Представляешь тихий прибой и одинокие заброшенные острова. Над островами часто падает туман, и когда сквозь него временами проглядывает солнце, воспринимается это как чудо.

Тогда, когда мы сидели рядом за столом, она, вероятно, была уверена, что мне известно ее имя. Мы сидели очень близко. Я ощущал ее тепло и одновременно осязал невысказанный вопрос: почему ты это делаешь? А я, несмотря на то что изо всех сил старался это скрыть, тоже понимал, что и она чувствует мой немой вопрос: кто ты, собственно? Так мы прислушивались друг к другу, одновременно принимая участие в общем разговоре, напряженно вслушиваясь в то, что незримо скрывалось за словами.

Иногда наши руки соприкасались. Не знаю, какие у нее были руки. Мои… ну, мои ты и сам видишь. На левой руке у нее был надет серебряный перстень с опалом. Я изо всех сил, но тщетно пытался понять, не я ли подарил ей этот перстень. И когда это я успел ей его подарить?

Я думал о деревянной беседке на арендованной ферме. Внутри беседки была настоящая комната, куда я, правда, ни разу не заходил. Перед входом была увитая виноградом открытая веранда со столом и скамьями. На сплошной стене веранды висели оленьи рога и цветные мишени. На одной из них был сидящий на сосне и рискующий сломать себе шею отчаянно токующий глухарь. На другой был нарисован олень, из ноздрей которого валил густой пар. Самая волнующая картина представляла схватку лесничего с браконьером высоко в горах. Браконьер укрылся за большим камнем; естественно, у него была густая черная борода, а лесничий был культурно выбрит. На браконьере была грязная рваная рубаха и штаны из грубой кожи. Рядом с браконьером лежал козленок серны; да, козленок. Злодей убил его подлым выстрелом; для того чтобы ни у кого не осталось на этот счет никаких сомнений, художник не пожалел красной краски. Из сюжета было неясно, кто выйдет победителем в перестрелке из охотничьих ружей.

Очертания беседки скрадывались в мареве полуденной жары. Сквозь плети винограда виднелось строение главной усадьбы. От яркой желтоватой белизны стен там, где они не были прикрыты шпалерными фруктами, было больно глазам. Ветви красной смородины, увешанные спелыми гроздьями, нависали над штакетником огорода. Сначала из кухни доносилось звяканье тарелок и чашек. Но теперь все затихло, как рыжий охотничий пес, дремавший на пороге входной двери. Но, может быть, слуги и служанки ушли в поле. Время от времени тишину нарушало сонное квохтанье одинокой курицы. Был тот час дня, который разительно напоминает полночь; несмотря на то что все видно, предметы расплываются и перестают осознаваться, исчезая в нестерпимо ярком свете и жаре. Так и ночью предметы теряют в темноте свои привычные очертания.

На столе веранды лежала скатерть, украшенная старомодной синей вышивкой крестиком. На скатерти стояла ваза с колокольчиками. За столом сидели двое молодых людей, а с ними дети. Мальчик с выражением читал стихи, а девочка внимательно его слушала, сложив руки на подоле белого платья. Не смейся над ними! Когда я вижу эту картину, на уста мои напрашиваются слова: Счастье! Молодость! Полнота бытия! И все же это вздор! Откуда мог я тогда взять деньги, чтобы подарить девушке дорогое кольцо, которое в старые времена, вероятно, носил какой-нибудь пастор.

Отделавшись от этого вздора, я иду по оживленной площади большого города. Мне отнюдь не кажется невозможным, что это тот самый город, куда я позднее вернулся. Грязное зимнее утро, но я не замечаю серости, настолько мне нравится этот город. Мимо проезжает великое множество автомобилей, их так много, что я не могу перейти улицу. По этой причине мне вместе с другими людьми приходится ждать на середине площади, у памятника. На красноватом мраморном цоколе сидит зеленый человек. В руке он держит свиток. Кисть прикрыта острой манжетой, выступающей из рукава. У человека на голове коса. Лоб и плечи покрыты беловатыми полосами воробьиных испражнений. Мне, наконец, удается чуть ли не бегом пересечь мостовую, и я устремляюсь к почтовому ящику. Мне приходит в голову какая-то мысль, и я хватаюсь за левый карман пальто.

Ранним утром я провожал девушку, отбывавшую пароходом за границу. Значит, то, о чем я рассказываю, происходило в портовом городе. Может быть, она уже не была девушкой — этого я не могу сказать точно. Я проводил ее до таможни, где проверили ее документы и попросили открыть чемодан, который нес за девушку я. Сверху лежало платье из темно-красной тафты, которое было надето на ней накануне вечером. Мы провели тот вечер вместе с людьми, с которыми она жила. Мне кажется, что мы даже потанцевали. После того как с таможенными формальностями было покончено, мы ждали парома на качавшемся понтоне, который должен был перевезти нас на другую сторону гавани. Вместе с нами ждали переправы рабочие верфи. Мы молчали, не произнося ни слова. Было сыро и сумрачно. Мы мерзли. Паром с треском давил податливые льдины. На той стороне нам пришлось еще какое-то время идти между безликими строениями по безрадостным булыжникам дока, пока мы не нашли нужный пароход. Я протянул ей чемодан, и мы пожали друг другу руки. Мы не обнялись, нет. Потом она поднялась по трапу. Какой маленькой казалась она на фоне огромного борта парохода! Я стоял внизу, тоже маленький и потерянный. Пару раз она обернулась. На палубе с ней поздоровался кто-то из членов экипажа. В эти мгновения я видел ее в последний раз. Без всяких мыслей в голове пошел я назад. У почтового ящика меня вдруг осенило, что она оставила мне открытку, которую просила бросить в ящик. Я вытащил ее из кармана и прочел: «Дорогая бабушка! В мои последние дни на родине…» Читать дальше я не стал и торопливо сунул открытку в щель ящика. Она с глухим звуком упала на дно. Мне потребовалось приложить немало усилий, чтобы не завыть. Мимо меня шли люди, много людей, и у каждого из них было дело, была цель. Почему эта девушка покинула родину? Однако я-то знаю почему. Она просто не хотела ждать.

Но она была далеко, а женщина, сидевшая рядом со мной, никогда не надела бы бордовое платье.

Мой взгляд снова непроизвольно остановился на опале. Между тем опустилась глубокая ночь. У окна второго этажа дешевого дома стоит какой-то человек. Он стоит в темноте. Его видно только в те моменты, когда ночной ветер отбрасывает в сторону листву деревьев и на фигуру человека падает лунный свет. Он думает: «Да, я хочу ей кое-что предложить». Между тем уже слишком поздно для предложений; ему следовало бы прийти на час раньше. Тут же, неподалеку, стоят двое, как тысячи других влюбленных в этот миг, в тени дома, прижавшись друг к другу, и окружающий их мир кажется им призраком, к которому они абсолютно равнодушны. На противоположной стороне улицы видна строительная площадка, обнесенная забором из необструганных досок. На заборе наклеена афиша цирка. При свете уличного фонаря на ней видны нарисованные слоны, вытворяющие разнообразные глупости. Слоны стоят в ряд, держа друг друга хоботами за короткие хвосты.

Теперь он смог бы сделать ей уже обдуманное предложение: «Не умереть ли нам вместе? Ибо здесь надо всем властвует только смерть».

Но у нее слишком нежные руки; им не идет столь массивный перстень.

Внезапно я все забыл. Не издав ни единой жалобы, сидевшая рядом хозяйка дома исчезла из моих мыслей.

На противоположном конце стола начался разговор, привлекший, против воли, мое внимание. Говорили о происшедшем в полдень событии, взбудоражившем все население города. Было оно известно и мне.

Ровно в двенадцать часов над городом появились две большие, прилетевшие с запада неизвестные птицы. Медленно, почти не взмахивая крыльями, они на небольшой высоте проплыли над домами, трижды облетели башню Ратуши и исчезли в том же направлении, откуда прилетели. Когда все кончилось, люди неуверенно смотрели друг на друга, сомневаясь, не привиделось ли им все это, и с тех пор в городе не говорили и не спорили ни о чем другом. Фактически среди высказанных мнений не было двух одинаковых. Молва приписывала птицам немыслимо огромные размеры, одни говорили, что птицы были белые, другие, что черные, а самые хитрые утверждали, что крылья их были сверху белыми, а снизу черными. Не было единодушия и в том, сколько времени зловещие птицы пробыли над городом. Все говорили, что затаили дыхание на целую вечность, хотя стрелки на часах за это время почти не сдвинулись с места. Когда принялись за подсчеты, то вышло, что весь полет продолжался не более минуты. Однако это невозможно было определить ни по часам отдельных людей, ни при сличении с расписанием движения транспорта.

Я уже говорил, что тоже видел этих птиц. В тот момент я стоял на лестничной площадке большого магазина, у окна. Но, возможно, это был не магазин, а какое-то учреждение или банк. Помимо всего прочего, у меня был долгий опыт пребывания в этом месте, потому что мне приходилось часто стоять у этого окна. Окно выходило на канал и мост, а на заднем плане виднелась зеленая башня Ратуши. Стояло лето, и по каналу проплывали многочисленные баржи и буксиры; зимой поверхность канала была покрыта налезавшими друг на друга льдинами и напоминала поверхность ледника. На цепи, протянутой через канал, на которой висели фонари освещения, сидели напоминавшие жемчужин чайки, беспокойно вертевшие головами в ожидании, что кто-нибудь бросит в воду что-нибудь съестное. Но вдруг, в один миг, чайки сорвались со своих мест и с криками исчезли, планируя над водой. Вода в канале была нечистой и отвратительной на вид; дома, обрамлявшие канал, были построены из уродливого красного кирпича. От этого цвет воды становился еще противнее. Но иногда, весной и осенью, в воде канала отражались зелень башни и синева чистого неба, и канал волшебным образом преображался.

На лестничной площадке того учреждения было весьма оживленно. Ученики носились по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступенек. Одни посетители приходили, другие прощались, и им напоследок кричали еще что-то с верхних этажей. Служащие выходили из кабинетов, чтобы быстро выкурить сигарету или перекинуться парой слов с девушкой. Внезапно все это, как по волшебству, перестало существовать. Все мы ощутили свое полное одиночество перед лицом мира.

Я смотрел на птиц, и мне казалось, что они ищут меня. Возможно, однако, что так казалось и всем остальным. С любопытством, не двигаясь с места и не пытаясь спрятаться, я ждал, найдут они меня или нет. Когда они улетели, я почти жалел, что не крикнул: да здесь я! Все время этой бесконечной паузы вокруг царила неописуемая тишина. Там, куда легли тени этих птиц, все живое втягивало головы в плечи, съеживалось. Теперь, по прошествии времени, задним числом, я понимаю, что тогда стояла такая же тишина, которую я так болезненно ощущал, одиноко шагая по пустому городу. Естественно, было много и тех, кто не видел этого явления, потому что они находились в то время в закрытых помещениях и занимались своими делами. Но самое примечательное, что все ощутили, что происходит что-то из ряда вон выходящее, что многие — как выяснилось — очень долго не осмеливались пошевелиться. То же самое замечали и у собак, а некоторые утверждали, что в тот момент поникли даже цветы, хотя, впрочем, снова поднялись, когда птицы улетели. Одно лишь это уже пугало.

Как только это стало понятно, по городу поползли слухи. Сам я ни с кем не разговаривал, сознательно этого избегая. Меня отчасти продолжала окутывать загадка того мгновения, она парализовала меня настолько, что я едва ли был способен воспринимать вопросы, а возможно, и вид растерянных и сбитых с толку людей. Я тотчас, ни секунды не раздумывая, вышел из здания и пустился в направлении, в котором улетели птицы, вдогонку за неизвестностью. Это не бахвальство, я хочу лишь сказать, что это не было бегство.

Вот сейчас я как раз и выгляжу как жалкий беженец. У меня нет больше имени и отражения в зеркале. Я ничем не отличаюсь от тех, кто лежит вокруг меня. По их лицам исследовал я, что смогли они сохранить перед лицом судьбы остальных людей. Но лица их совершенно лишены выражения; кажется, что у них нет прошлого. Можно прозревать бесконечность в их глазах. Да, ветер продувает их насквозь, и позади них та же бескрайняя пустота, что и перед ними.

Что же касается меня, то могу сказать только одно: это прошлое, пусть оно будет таким, как ему заблагорассудится, — я покинул его, как тюрьму. Мне приходилось сдерживаться, чтобы, ликуя, не заорать на всю улицу: наконец-то! Хотя я понимал, что самое тяжкое только начиналось.

Но давайте вернемся к моему сну. За столом тоже обсуждали это достопамятное событие. Все удивлялись, что никому не хватило духу сделать фотографические снимки птиц. Или подстрелить их. Или попытаться преследовать их на самолете. Люди ругали правительство, пустившее все на самотек, и удивлялись, что такое вообще оказалось возможным. Но во всех словах сквозило одно чувство — чувство неуверенности. Даже когда кто-то отпускал замечание, каковое должно было звучать разумно или насмешливо, в его словах прятался невысказанный вопрос, и говоривший выпивал стакан вина, словно для того, чтобы смыть с языка дурной вкус сказанного. Наконец, кто-то закончил дискуссию вопросом: «Что пишут вечерние газеты?» В то время не было обыкновения полагаться на собственные суждения. Считалось, что в обществе существуют особые люди, пригодные к тому, чтобы обо всем сообщать и, по долгу службы, высказывать мнение в том виде, в каком оно представляется самым подходящим для большинства. Вечером обо всем можно было прочитать, и, разговаривая перед сном с соседями, люди убеждались, что теперь они думают одинаково. Итак, все было в полном порядке и никаких тревожных загадок просто не могло возникнуть. Я знаю, что даже те немногие, кто приписал все происшедшее чистой случайности, тоже ждут, что кто-то скажет им, что они должны думать. Может быть, поэтому так долго спят окружающие меня люди, хотя должен признать, что причиной могут быть истощение и голод. Я также думаю, что они уповают на то, что это я — именно тот, кто формирует их собственное мнение. Я открыл это перед тем, как вернулся в город. Там был один человек, которого я считал моложе и живее остальных. Я наклонился над ним и о чем-то спросил. Наверное, не хочет ли он пойти со мной. Одновременно я попытался раздуть огонь, так как предполагал, что в золе еще тлеют угольки. Мне было бы приятно сознавать, что есть человек, готовый встать рядом со мной. Но я зря его потревожил. Он не привык, чтобы ему задавали вопросы. Да, я вспомнил, о чем я его тогда спросил: не думает ли он, что город остался таким же, каким был раньше, но изменились мы сами? Да, и чтобы не допускать никаких двусмысленностей, я спросил, не считает ли он, что мы мертвы. Но он меня совсем не понял. На его усталом, изможденном лице отразилась лишь смутная готовность принять от меня все что угодно — приказ, идею, но ни в коем случае не вопрос. Скажи я ему: «Мы мертвы!» — и он был бы полностью удовлетворен. Он обращался ко мне на «вы», а я к нему — на «ты».

Надо ли мне было изобрести для него что-то такое, чтобы он смог в это поверить? И зачем? Мне самому эти люди были совершенно не нужны. После того как я один прошел по городу и вернулся назад, я понимаю, что смог бы прекрасно жить на обезлюдевшей Земле и точно не умер бы от одиночества. Я буду жить со своими словами, с теми, что еще остались у меня. Какие-то из них, возможно, пустят корни и тем самым обретут известную власть надо мной, и я смогу воспользоваться ею. Это не так уж плохо; это закон, которому я охотно подчинюсь. Но эти окружающие меня люди могут сильно помешать мне, ибо это я обрету над ними власть, и горе мне, если я не справлюсь с нею. Тогда они просто меня убьют. Ничто так не порабощает, как власть, и только рабы любят властвовать.

Если бы я только знал, что спасло этих людей. Если бы я только мог проникнуть в суть случайности. Не суть ли они воплощенные слова, которые я однажды опрометчиво произнес? Не есть ли случайность мгновение моего утомления?

В вечерних газетах было лишь краткое упоминание о происшедшем событии. Профессор Имярек, известный зоолог, высказался в том смысле, что в этом событии нет ничего экстраординарного, что при определенных условиях — в данном случае, очевидно, в арктических широтах — известные нам животные могут достигать необычайно крупных размеров. Обе птицы, без сомнения, относятся к роду чаек. В настоящее время уже снаряжается экспедиция с целью изучения мест гнездования и всего прочего. Короче, на этом сообщении можно и успокоиться. В прочем же нет никаких поводов для беспокойства.

Так отреагировали газеты. Тот, который обращался ко мне «мой дорогой», участия в общем разговоре не принимал: он был занят тем, что тщательно присыпал солью винное пятно на белой скатерти. Но вдруг, совершенно неожиданно, он заговорил: «Какое нам дело до газетной болтовни, когда нам выпало счастье принимать человека, который сможет высказать по этому поводу гораздо более весомое суждение? Возможно, он явит нам свою милость и ответит». При этом он выразительно посмотрел на меня, а следом за ним обратили на меня свои взгляды и все остальные.

Я почувствовал, что сильно побледнел. Я так разволновался, что боялся пошевелиться и даже утратил способность связно соображать; мне вдруг пришло в голову, что он может читать мои мысли и решил надо мной посмеяться. Он был намного умнее; меня это часто удивляло и заставляло стыдиться моего невежества. Однако в нашем с ним общении была одна странность; собственно, он никогда не говорил того, что было бы для меня новым. Он всегда высказывал то, что, как мне казалось, думал и я, но просто не высказывал вслух или просто был не в состоянии сформулировать. Слыша его слова, я хлопал себя по лбу и думал: да, конечно, так оно и есть. Но одновременно в душе моей возникало и сожаление о том, что это было произнесено вслух и высказанные таким образом мысли оказались у меня отняты, стали мне чуждыми и враждебными.

Так и это обращение я воспринял как мою собственную мысль, которую я просто не позволил себя высказать вслух. До меня вдруг дошло, что о полуденном происшествии я на самом деле должен знать больше, чем другие. Но не слишком ли рано о нем говорить? Не пытается ли этот мой «друг» сорвать с куста недозревший плод?

Ибо клянусь тебе, мой истинный друг, слушающий меня сейчас, или тебе, женщина, терпеливо лежащая рядом со мной в постели, что тогда я на самом деле этого не знал. Во всяком случае, слов на тот момент у меня не было. И, в конце концов, что я об этом знаю? Немногим больше, чем внешний ход события, да и о нем у меня весьма скудные впечатления — видел я мало, еще меньше понял, а многое просто забыл.

Но если бы я это знал? Как мне вести себя в этом случае? Допустим, например, что кто-то совершенно случайно узнаёт, что любимое дитя его хорошего знакомого через восемь дней умрет, и приходит отец, который хочет поделиться с другом прекрасными планами на будущее этого ребенка. Что говорить в таком случае? Разве что сказать: не трать попусту свои мысли, они ничего не стоят? Или, если кто-то вдруг — один из всех людей — получает надежное известие о том, что завтра начнется всемирный потоп. Спасения нет, уцелеет только один человек, а именно тот, который об этом знает. Как же невыносимо тяжело будет этому человеку пережить время с вечера до утра! Если он сумеет это перенести, то воистину он перенесет тяжелейшее испытание. Если же он расскажет об этом людям, то это приведет лишь к тому — при условии, что ему поверят, а это почти невероятно, — что, по сути, потоп начнется уже сегодня. Следовательно, надо молчать, хотя это непомерно тяжело.

Не будем забывать, что я рассказываю сон; ведь в то время, когда мы, по идее, сидели за столом, я был совершенно в другом месте. Я стоял на пороге моей комнаты. Таким образом, я не исполнил своего намерения, не последовал за птицами и вернулся с половины пути. Но я успел дойти до городской окраины, где дома редкими точками разбросаны по окрестным пустошам. Там меня посетила мысль, что я что-то забыл и мне надо срочно вернуться домой, в мою квартиру. Когда же я открыл дверь комнаты…

Она располагалась под крышей; мне никогда не хотелось, чтобы надо мной ходили люди, давили на мой потолок, вынуждая меня принимать и поддерживать лишнюю тяжесть. Комната была удлиненной формы, не очень высокая. Окна выходили на городское предместье, на бескрайний простор. Была еще одна каморка, где я спал и мылся. Сколько жизней прожил я в этой комнате! Их не сосчитать. Какие дальние путешествия я совершал, мысленно выходя из окна и возвращаясь! Бывали моменты малодушия, когда я думал: как я устал, я не могу больше, ведь ни одно мгновение не был я в той комнате один. В назначенный час всегда кто-то приходил. Люди приходили и уходили. Многие являлись издалека, оттуда, где они жили, после того как отворачивались от своего тогдашнего бытия. Было, однако, незаметно, что они оставили за спиной долгий путь. Они не были измождены дорогой, они просто входили в дверь, словно давно ждали у порога и всегда были здесь. Некоторые проходили насквозь, не видя меня; может быть, они просто не желали меня видеть. Я не осмеливался с ними заговорить, ибо чувствовал, что они не хотят, чтобы им мешали. Другие задерживались, смотрели на меня, но потом уходили и они. Долго потом думал я об их взглядах. Но немногие оставались здесь, садились рядом, и мы разговаривали с ними ночи напролет. Они не собирались ничему меня учить — напротив, они стремились что-то узнать от меня. Между прочим, мы говорили не только о важных вещах; бывали моменты, когда мы поднимали на смех весь мир. Я варил на спиртовке кофе, и мы выпивали бутылочку-другую вина. Однако когда речь шла о действительно очень важных вещах, могло случиться, что к нам присоединялись и другие гости, которые как будто выжидали на лестничной площадке момента, когда прозвучит нужное слово, чтобы войти. Таких гостей было великое множество. Это было бескрайнее колосящееся поле, простиравшееся до горизонта и даже дальше; детали были видны только вблизи, а дальше все остальное мягко колыхалось из стороны в сторону. Я уверен, что они приходили не из-за меня, а ради того только, чтобы послушать первым пришедшего гостя. Они окружали его призрачной толпой, и я не всегда мог хорошо их рассмотреть. Было ясно только, что они здесь. Сами они ничего не говорили, они только слушали. Но надо было видеть, с каким детским вниманием они это делали — будто от этого зависела вся их жизнь. От некоторых фраз они радостно вспыхивали; вся комната озарялась тогда розоватым отсветом. Они одновременно кивали, словно желая сказать: ты видишь, все так и есть, и по полю прокатывался шелест. Были и такие, кто не оставил в моем сердце никакого следа, так как не могли решительно разобраться со своим бытием. Задерживались они ненадолго, они лишь ждали, прислушивались и надеялись.

В большинстве своем мои гости были мужчинами, но, естественно, приходили и женщины. Перед некоторыми из них я трепетал от страха, ибо угодить им было невозможно, и я ощущал в их присутствии свою полную никчемность. Они ко всему придирались и высокомерно все критиковали, и я чувствовал себя бестолковым ребенком. Входили они бесцеремонно, задиристо выставив вперед грудь, и смотрели на меня свысока. Да, казалось, что они выше меня на целую голову. Я не хочу злословить; в определенном смысле они были вполне правы, иначе они бы не приходили, но все они ждали от меня того, что я, по их мнению, должен был делать, и я очень радовался, когда они исчезали. Дамы иного сорта были мне по меньшей мере столь же неприятны. Они входили шаркающей походкой так тихо, словно на ногах у них были не туфли, а тапочки. Эти женщины производили впечатление чего-то непомерно разбухшего. Мешки под глазами и отвисшие подбородки; плоть их была бледной и обрюзгшей; во всех движениях сквозила усталость, а голос баюкал и усыплял. Собственно, они все время вздыхали. Выпроводить их из дома было невероятно трудно, особенно после того как они надежно обосновывались в моей комнате. Больше всего ненавидел я одну маленькую старуху; из-за нее я часто уходил из дома, предпочитая ночами болтаться по улицам. Вернувшись на рассвете, я приоткрывал дверь и заглядывал в щелку, чтобы узнать, здесь ли она еще. Говорила она со мной только снизу вверх. Шея у нее была изогнута, как змея, а голову она всегда держала склоненной набок. Это должно было изображать доброжелательность, и на самом деле, все ее слова были исполнены дружелюбия и заботы. Нет на свете, однако, ничего более ядовитого.

Да и другие женщины, милые и молодые, все как на подбор были очень серьезны. Я не хочу этим сказать, что ко мне должны были приходить только особы легкомысленные и кокетливые. Но почему среди них не было женщин просто веселых? Приходившие ко мне женщины и говорили меньше мужчин; это не соответствует общему мнению о болтливости женщин. Не следует всерьез принимать поверхностные суждения, напоминающие пустой шум; за болтовней прячется молчаливость. Они подходят к столу, переставляют на нем предметы, разглаживают складки на скатерти. Потом они говорят: «Ну и?» Если же я их настоятельно просил, то они садились и смирно ждали. Некоторые садились рядом со мной за письменный стол, когда я поднимал глаза. Ах, как долго и как терпеливо они умели сидеть! Нет, они мне не мешали, но глаза их неотступно смотрели на меня. Иная женщина время от времени мне улыбалась, но из этого всегда выходило, что я откладывал перо и шел к ней, потому что она казалась такой потерянной, что меня охватывало ощущение полной беспомощности. Вероятно, в такие моменты самое лучшее, что мог сделать кто-то из нас, — это поплакаться другому в жилетку. Но мы, мужчины, не позволяем себе плакать и давно разучились это делать. Да что там, мы просто панически боимся слез, боимся настолько, что и при женщинах прибегаем к немыслимым ухищрениям, чтобы их скрыть. Мои посетительницы по той же причине тоже не плакали, хотя часто им хотелось заплакать, и это было бы поистине целительно для обеих сторон. В таких случаях я не придумывал ничего другого, как погладить грустную женщину по волосам и попросить ее остаться у меня на ночь. Мы обнимались: не из любви, а просто потому, что не знали, что еще можно делать. Но такое происходило редко. Когда я утром просыпался, то обнаруживал, что женщина давно, не потрудившись меня разбудить, ушла. Отпечаток ее заботы был ясно виден на подушке рядом с моей головой, а запах ее пропитывал меня с такой силой, что мне казалось, его замечали люди, с которыми я сталкивался на улице или в городском транспорте.

Однажды была у меня совсем юная девочка, подросток лет четырнадцати. Несмотря на зимний холод, одета она была в своего рода рубашку из тонкой материи, достававшую ей до босых ступней. Она грела руки у печки; руки ее насквозь просвечивали красноватым жаром, исходившим из открытой печи. Светились линии ее затылка и волоски на коже. Сердце тревожно билось от нежности. Не помню, чего она хотела. Я не отважился ее спросить; я бы только напугал ее. Мне было достаточно того, что она согрелась.

Только теперь я вдруг понял, что гости мужского пола и женщины никогда не приходили вместе или одновременно. Обычно, в иных случаях, представители разных полов стремятся к единению, стараются быть как можно ближе друг к другу и пытаются сгладить разницу, мои гости никоим образом не выказывали такого устремления и держались с такой отчужденностью, как будто и знать не знали о существовании друг друга. Да, было такое впечатление, что они обитали в разных мирах.

В связи с этим мне не дает покоя одна пугающая мысль. Что, если мое имя и мое зеркальное отражение тоже жили где-то, неведомо где, отдельно от меня? И что, если в этот миг мое имя обращается к другому имени и говорит ему что-то, но я не знаю что? Кто скажет мне, не погибло ли оно? Или оно сидит сейчас на краю постели какой-нибудь женщины, которая обманывается его звучанием? Или женщина не позволит обмануть себя таким образом?

Как мне подтвердить и доказать это? Эта мысль о том, что может существовать другой мир имен, и этот мир намного могущественнее нашего, и теперь я стою здесь совершенно лишний и никому не нужный, эта мысль пугает меня настолько, что я теряю дар речи.

Но нет! Это я пережил сам.

Когда я вошел в комнату, то увидел отца, сидящего на диване. Голова его была опущена на грудь, отчего борода встопорщилась на подбородке. Уголки его большого красивого рта устало свисали. Губы изогнулись, как крылья чайки. Волосы были всклокочены. Даже во сне тягостные мысли не оставили его и продолжали тревожить, оставляя следы на высоком лбу.

Увидев отца, я глубоко вздохнул от любви и благодарности. Изо всех сил стараясь не шуметь, я закрыл дверь, но отец проснулся от этого тихого шороха. Было видно, что он утомлен сверх всякой меры. Тени под глазами и брови составляли темные круги, напоминавшие оправу очков. Но глаза сияли, как два темных ласковых солнца.

Всякий раз, встречаясь с ним на улице или дома, в моей комнате, я тотчас задумывался о том, что я могу для него сделать — пусть даже ценой моей жизни; ибо я уверен, что он удостаивается недостаточного внимания, что его даже отталкивают в сторону, как будто он стоит у кого-то на пути; да, собственно, и он сам не слишком настаивает на своих правах. Но мне всегда казалось, что делаю я для него недостаточно, и я всегда испытывал по отношению к нему чувство вины и неисполненного долга. Так было и на этот раз, и, думаю, он сразу и безошибочно это заметил. Он махнул мне рукой, приглашая сесть рядом с собой, и спросил:

— Хочешь спасти дневники?

Только теперь я впервые увидел, что он их читал. Он мог себе это позволить, ибо мне всегда казалось, что я веду их для него. Да, собственно, для кого еще? Над дневниками он и уснул.

— Нет, — ответил я, — пусть все будет, как будет.

Он дружелюбно кивнул мне. Конечно, я все же думал о дневниках.

— Иди сюда, — сказал он. — Возможно, мы не скоро увидимся снова. Кто знает, что произойдет, не мне судить и знать. Ты же и сам понимаешь, что это не зависит от меня.

Я все понял. Он хотел сказать, что все зависит от меня. Это была его обычная манера — наводить меня на нужные мысли намеками. Он робко избегал всего, что могло звучать как требование.

— В любом случае, давай посидим здесь вместе; может быть, если это нужно, зайдет кто-нибудь еще.

Ах, не хочу я рассказывать об этом дальше. Позже — да. Но, может быть, и нет. Ибо какими словами говорить мне об этом раннем вечере и о нашем тесном единении? Учтите, это был мой настоящий отец. Не тот, который именовался моим отцом в официальных документах, потому что он подписал заявление о том, что зачал меня вместе с одной женщиной, — об этом я тоже однажды расскажу, но это уже другая история. Нет, мне выпало счастье найти своего родного отца.

Это случилось на улице. Возле Кантштайна стояла подвода, запряженная парой тяжеловозов. Толстые космы шерсти ниспадали на копыта. Какой-то человек разговаривал с конями и кормил их ржаными хлебными корками. Тогда-то я услышал его голос и удивился, что не все его слышат, хотя он говорил очень отчетливо и не понять его было невозможно. Тогда-то до меня дошло, что это был мой отец. С тех пор как это произошло, я никогда больше его не слышал. Я очень внимательно прислушивался, ибо не могу себе представить, что его голос мог пропасть. Может быть, это означает, что я теперь говорю так же, как он, и его голос остался со мной. Но кто на это способен?

За столом, где шел оживленный обмен мнениями, хозяйка вместо меня ответила на вопрос, заданный моим так называемым другом.

— Почему ты считаешь, что мы должны знать об этом лучше других? — сказала она.

Не могу доподлинно утверждать, что этим вопросом она вывела его из равновесия; он отлично умел следить за своей мимикой в любых ситуациях. Он уставил на мою соседку неподвижный взгляд и бесконечно долго смотрел на нее, прежде чем спросить: «Мы?»

Вполне может быть, что это короткое слово и не было произнесено вслух и что остальные гости ничего не заметили; да, вероятно, я был единственным человеком, который подумал, что слышит это слово. Я уже говорил, что он знал мои мысли и умел выражать их вслух. Он медленно перевел взгляд на меня, так медленно, что образ женщины, сидевшей рядом со мной, на которую он так внимательно смотрел, остался в поле его зрения; еще я успел увидеть, как она едва заметно кивнула в ответ на его вопрос. Потом он заговорил в своей обычной манере.

— Есть только два объяснения тому, что мы сегодня наблюдали, — произнес он своим мощным звонким голосом так, будто объявлял не подлежавший обжалованию приговор. — Либо обе эти смехотворные птицы на самом деле были здесь, и абсолютно неважно при этом, откуда они взялись, сколько их существует и что они могут причинить нам, — это может означать, что возможны вещи, которые мы, в согласии с нашими знаниями, считаем невозможными. Другими словами, речь идет не о вещах, о которых мы только пока не можем сказать ничего определенного и которые, по мере прогресса нашего познания, будут, без сомнения, исследованы — завтра или послезавтра, но о неведомом, каковое никогда не принималось в расчет и никогда не будет приниматься. Так же как эти птицы, неведомое может в любой момент вторгнуться в наше бытие, и нам останется лишь признать, что наши знания равны нулю и абсолютно бесполезны. Либо существует и другое объяснение: этих птиц здесь не было; все люди просто вообразили, что видели их. По своему воздействию оба варианта практически одинаковы; возможно, второй вариант хуже. Именно он означает, что мы не можем опереться ни на самих себя, ни на то, что нас окружает, иными словами, на то, что мы создали силой нашего разума, и на то, что, как нам кажется, мы подчинили; ибо, если мы принимаем наше воображение за действительность, то мы тем самым обесцениваем все, что до сих пор считали действительностью. Можно выразить это и более отчетливо: в таком случае мы едва ли имеем право именовать себя людьми в том смысле, в каком до сих пор понимали это слово, в этом случае мы вместо этого можем называть себя существами, которые сегодня превращаются в одно, а завтра в другое, в зависимости от того, какие фантазии покажутся нам краше. Существо — это, пожалуй, еще громко сказано; мы были бы изменчивые, призрачные формы этого безграничного влечения.

Его слушали не перебивая, но, хотя его речи внимали с большим напряжением, мне показалось, что гости восприняли эту тираду всего лишь как интересное продолжение застольной беседы и ждали остроумной концовки. Иначе все они были бы не на шутку напуганы.

— Но к какому мнению склоняешься ты сам? — спросила моя соседка, и вопрос ее прошелестел, как теплый выдох.

— Как бы странно это ни звучало, моя уважаемая… — ответил он. Но имя? Произнес же он какое-то имя? — Я считаю, что речь в этом случае идет о воображении. Во-первых, меня озадачило то, что это событие, по часам, длилось едва ли одну секунду. Мои часы до сих пор идут. Я завел их вчера, перед сном. Часы наших друзей и приятельниц тоже продолжают точно показывать время. И часы церквей тоже. Все эти часы показывают одно и то же время. Есть ли на свете что-либо более добросовестное, чем часы? Честь и хвала нам за то, что мы их изобрели и сконструировали! Если допустить, что часы, солнце и наши бьющиеся сердца вдруг возьмут паузу, то что, понятие времени будет уничтожено? Что это будет? Пауза? Обморок? Мы тотчас должны спросить: сколько времени продолжалась эта пауза? Мы просто не можем по-другому. Что, если эта пауза продлится дольше? Но об этом нельзя и помыслить. И как должны мы вести себя после этой паузы? Для многих это будет момент невыносимого отчаяния. Я сказал странную вещь, поскольку я так думаю, — в его словах просквозило что-то похожее на нежность. — Я не считаю себя непогрешимым, но в чем я могу в первую очередь себя упрекнуть, так это в том, что я под влиянием чувств и настроения легко поддаюсь самообману.

С этими словами он поднял бокал с искрящимся в лучах вечернего солнца красным вином и выпил за здоровье хозяйки.

Но дальше он говорил уже угрожающим тоном: «Если же я, соответственно сказанному, признаю, что и я стал жертвой собственного воображения, то это нисколько не меняет моей позиции. Лучше, чем гоняться за неведомым и тем самым подтверждать его существование, нам следует изучать самих себя, чтобы понять, что заставляет нас считать, что неведомое существует. Поведение одного древнего естествоиспытателя, который, узнав об извержении вулкана, поспешил туда, чтобы лично наблюдать это редкое событие, и лишился при этом жизни, является для меня единственно достойным поведением человека. И я не желаю отказываться от привычки быть человеком. Если завтра суждено случиться какой-нибудь природной катастрофе, будь то потоп или столкновение в космосе, или если рухнут все твердыни, если люди станут животными, пусть даже такими бредовыми птицами, как те, которых мы себе сегодня вообразили, то не потому, что я считаю своей задачей сохранить хоть что-то от нашего сегодняшнего знания для потомков — как только дошел я до такого благородства? — но потому только, что это интересно — изучать ход такого наводнения и мое при этом поведение, да, только по этой причине желаю я остаться на Земле последним и единственным человеком. Я готов». Это было объявление войны. Мы посмотрели друг на друга. Как чисты и прозрачны были его глаза — в них не было ни одного теплого оттенка, ни намека на мрачную нерешительность. Его глаза ослепили меня, и я все глубже и глубже проникал в его взгляд, стараясь достичь дна столь необъятной выразительности. Я долго ощущал себя словно в пустоте. Но в конце я уперся в ледяную стену. Он ненавидел меня.

Эта ненависть глубоко опечалила меня. Мне следовало уйти от столкновения — отец точно бы его избежал, — но я сказал:

— Ты забыл о страхе.

— О страхе?

— Да.

— Не хочешь ли ты разыграть мужество, упоминая о страхе?

— Я просто упомянул его. Сам не знаю почему.

— И что следует из твоего страха?

— Этого я не знаю, — ответил я.

— Можно ли считать это возможным? — обратился он к моей соседке, а потом снова перевел взгляд на меня: — Ну хорошо, мой дорогой. Я, который не избран и поэтому должен сохранять бдительность, скажу тебе, что я настороже, но не испытываю страха перед планами избранных в отношении меня. Отсюда следует, что это ложь, а мы сидим за богатым столом и ведем себя так, как будто ничего не происходит. И отсюда следует, что сегодня мы собрались здесь в последний раз.

Можно было ожидать, что после этих слов все вскочат со своих мест и тотчас побегут готовиться. Но ничего такого не случилось. Рука с опаловым перстнем по-прежнему лежала на моей руке, а все сохранили полную невозмутимость и спокойствие. Все принялись обмениваться шуточками насчет того, что каждый из нас будет делать, случись завтра всемирный потоп. Наконец, одна молодая женщина, с которой все согласились, сказала: «Сегодня вечером я наделаю бутербродов и положу в чемодан новое платье. Мы хотим и в потопе хорошо выглядеть».

Мы собрались вместе, чтобы быть счастливыми.

Я часто вел такие разговоры с человеком, который был мне другом. По большей части говорил он, обращаясь ко мне, а я в ответ молчал. Я молчал, потому что всегда обнаруживал, что он прав. Часто я думал: почему я не такой, как он? Сейчас, наверное, было бы лучше. Да, меня поражает, что не он стоит здесь вместо меня. Все говорит за то, что он бы имел успех. Он был более мужественным, более гордым и никогда не позволял себе запутываться в мелочах, в то время как я часто, делая какой-то шаг, за мгновение до этого и сам не знал, что я его сделаю, а потом прикладывал мучительные усилия, чтобы исправить положение. Он говорил бы не так, как я, он бы выставил себя на посмешище, да он бы и сам первый смеялся над собой, но в том положении он бы ни минуты не медлил и не сомневался, делая каждый миг то, что считал самым необходимым.

Но он умер, а я стою здесь. Я очень хорошо знал, что ему суждено умереть, и поэтому я любил его, а он меня ненавидел. Он думал, что таким образом я лишь хотел принудить его к молчанию.

Я молчал в ответ на его речь, и он, приняв это за насмешку, стал еще более резким в своих формулировках. Он попросту не верил мне, когда я с ним соглашался. Он воображал меня умнее, чем я есть на самом деле, но никогда бы не признался в этом.

Например, я никогда бы не стал говорить с ним о моем отце или о других, кто иногда посещал меня. В самом начале я уже однажды выдал себя. «Как так? Ведь этот человек умер! — тотчас возразил он в ответ на мой намек. — Он умер тогда-то и тогда-то. Это можно доказать в любой момент». И он назвал мне точную дату. На это я, естественно, промолчал; мне было очень больно в таком тоне спорить об отце. Он, однако, решил, что я насмехаюсь над ним, и, разозленный, ушел.

Хотя с тех пор я никогда не говорил об отце, этот человек не прекратил своих скрытых нападок. «Что говорит по этому поводу твой отец, который давно сгнил в могиле, да к тому же никогда не был тебе отцом?» Мне часто приходилось слышать от него нечто подобное. При этом я твердо убежден в том, что он так же хорошо знал моего отца, как и я. Но почему же он тогда так ожесточенно на него нападает? Ведь если бы мой отец на самом деле уже умер, то не было бы никакой необходимости так на него ополчаться. Отец часто сидел с нами, когда мой друг находился в моей комнате, и отец по своему обыкновению всегда слушал его, храня гробовое молчание. Отец иногда сидел почти рядом с этим другом, и порой друг, что-то говоря, обращался к отцу, а не ко мне. Но он всегда говорил так, словно старался убедить отца в том, что его на самом деле не существует. Собственно, даже если он и в самом деле не видел моего отца — а такое было вполне возможно, ибо движения друга явно изобличали в нем слепого, — он мог испытывать постоянное, непреходящее ощущение, что мой отец его слышит.

У нас с отцом было молчаливое соглашение — никогда не говорить о моем друге. Мы считали его лунатиком, которого не смеешь окликнуть из опасения, что он упадет с высоты. И он жил словно в хрупком стеклянном футляре. С виду все было светло, ясно и упорядоченно. Но свет тот не светил вовне, и поэтому все, кто жил внутри, натыкаясь на стенки футляра, были уверены, что никакого «вне» не существовало, и очень радовались тому, что могли целиком окидывать взглядом мир. У нас все в полном порядке и согласии, радостно говорили они, и на это было нечего возразить. Если вдруг на их мир падала незнакомая тень, они тут же изменяли числа так, чтобы все снова пришло к согласию. Эти изменения давались им с большим трудом.

Я заговорил с моим другом о женщинах только в самый последний момент. Этот разговор, собственно, начался за столом, и после этого его уже было не избежать. Следовало бы, конечно, начать его раньше; возможно, тогда многое можно было обойти. В этом отношении мы оба повели себя нечестно. Я не знаю, что мешало ему говорить о женщинах и вести себя так, как будто женщины вообще не играют никакой роли. Я, со своей стороны, молчал, ибо мне было бы неприятно и больно, если бы он принялся классифицировать женщин согласно числам и понятиям или если бы он пустился в рассуждения, что суть женщины лишь в том, что она предмет телесной потребности. И опять-таки, я не был настолько уверен в своей правоте, чтобы отстаивать ее в открытом споре.

Никогда, во всяком случае до сих пор, я не упоминал при нем мою мать. Он бы тотчас ответил мне: «Да этой женщины не существует. Это выдумка слабака!» Должен признать, что здесь я бы попытался ему поверить.

Мать никогда не приходила в мою комнату. Думаю, что не один раз стояла она у двери и уже бралась за ручку, но уходила, потому что я отказался бы ее впустить. Я просто не желал этого допустить. В этом отношении я был ровней моему другу. Я вел себя так, будто никакой матери у меня не было.

Естественно, поэтому для меня не существовало и детства. Я слышал, как о детстве говорили другие, и раздумывал, не было ли и в моей жизни чего-то подобного. Я старался мысленно вернуться назад, в прошлое, но никогда не заходил дальше той деревянной беседки, о которой уже рассказывал, но тогда я был уже довольно большим мальчиком. Мое имя уже тогда подстерегало меня в кустах. Я пытался отворить дверь, за которой, как мне казалось, было мое детство, любопытствуя, не смогу ли и я, как другие, сотворить из него некое веселое и беззаботное существо. Мне казалось, что там, за дверью, вокруг большого стола ужинают какие-то люди. Женский голос шелестел: «Быстро все убрали!» Было слышно, как кто-то торопливо давится куском. Мужской голос удивленно спросил: «Что вообще случилось?» Женщина в ответ прошипела: «Кто-то идет». Следующая фраза, очевидно, была обращена уже ко мне: «Ах, как мило, что ты пришел. Как жаль, что мы уже поели. Но, может быть, в чайнике еще осталось воды на чашку чая».

Все это было мне страшно неприятно, и я оставил всякие попытки лучше в этом разобраться. Вполне возможно, что о моем рождении просто забыли и теперь людям было стыдно и неприятно вспоминать об этом упущении. Во всяком случае, до сих пор я неплохо обходился без детства, но если возникнет такая необходимость, то я всегда смогу наверстать упущенное.

Но уже в тот день все должно было измениться, если бы не было слишком поздно.

Однако сейчас хочу рассказать о разговоре, который я незадолго до того имел с моим другом. Я подумал о нем после застолья. Тогда было сделано одно изобретение, напугавшее даже своего автора. Я забыл, в чем оно заключалось; уже тогда оно не казалось мне столь важным, как многим другим. Как и все сделанные людьми изобретения, его можно было использовать как для сохранения жизни, так и для ее уничтожения. Мой друг был переполнен мыслями об изобретении, когда в один из дней переступил порог моей комнаты. Присутствовал при этом и мой отец.

— Вот увидишь, — закричал он от двери, — мы одним ударом сможем все уничтожить! — Он вещал так, словно был страшно горд этой возможностью. Да, он и в самом деле был горд той мощью, которую, как ему казалось, он держал в руках. Возможно, он имел какое-то отношение к изобретению, ибо очень хорошо был осведомлен о решении его использовать. Вопреки своей обычной сдержанности, он на этот раз изъяснялся приблизительно так: — Земля вспыхнет пламенем. Обитатели других миров скажут: смотрите, вспыхнула новая звезда! — Он торжествующе посмотрел на меня.

— Нет, — ответил я, — это невозможно.

— Почему невозможно? Только потому, что ты этого не хочешь?

— Потому что ни одно живое существо не может убить себя, — сказал я.

— Почему нет? — удивленно спросил он. — Я же могу повеситься или застрелиться.

— Но ты же не можешь задушить себя собственными руками; но пусть даже и так — все равно ты до этого уже был болен и созрел для смерти; потому-то ты и пытаешься убить себя. Дерево падает под напором ветра, потому что оно гнилое или у него слишком слабые корни. Ну, или человек валит дерево, потому что оно ему нужно. Но дерево не само себя убивает.

— Я не дерево, — раздраженно возразил он, — но я поймаю тебя на твоих же словах. По моему разумению, мы все больные и с гнильцой. Ну а в том факте, что мы в состоянии уничтожить все живое, сомневаться не приходится. — Он доказал мне это научно, и я не знал, что ему ответить. Однако я упрямо покачал головой.

— Ты не веришь в это, — насмешливо произнес он, — потому что ты этого не хочешь.

— Понятно, что не хочу, — согласился я с ним.

— От этого нежелания тебе не будет никакой пользы. Тебя эта сила тоже убьет.

— Возможно, что и убьет.

— Тебя и всех. Выхода нет, — заключил он.

Но на этот раз я не стал так легко сдаваться.

— Ты же сам только что сказал: на других мирах кто-то воскликнет: смотри, новая звезда!

— Да, ну и что?

— Убивают только для того, чтобы жить.

Если бы в комнате не было моего отца, я едва ли бы это сказал. Но я не хотел его разочаровать. Я подумал, что он ждет от меня именно такого ответа, и сказал это для него. Я думал о взгляде отца, направленном на меня во время того разговора, когда после застолья стоял в одиночестве на террасе. Ужин закончился; остальные гости перешли в ту комнату, где я до этого видел книги и рояль. Рядом не было ни моего друга, ни той женщины. К моим коленям жался большой лохматый бурый пес. Я погладил его по холке, и он посмотрел на меня таким же взглядом, каким посмотрел на меня отец, когда я сказал: люди убивают друг друга, потому что хотят жить. Во взгляде была такая уверенность, такая сама собой разумеющаяся надежда на меня, что даже у меня не возникло и тени сомнения в том, что я сказал правду. Эти глаза словно говорили мне: что может случиться с нами? Ведь ты же здесь.

Убивать! Убивать! Сколько убитых ходит вокруг, не сознавая, что они мертвы. Их убили мысли и желания других. Однако этого никто не видит. Все думают: эти-то такие же, как мы. Они совершают такие же движения, и все выглядит так, как должно. Как могут люди узнать, что могло бы из них выйти, если бы не были до времени убиты? Да, убитые живут рядом со своими убийцами, сидят с ними за одним столом, спят в одной постели, ибо и сам убийца давно забыл о своем злодеянии. Если бы они это осознали, стало бы еще хуже; они бы без устали беспомощно вопрошали: кто позволил мне это сделать? Но тогда будет поздно; у убитых уже не достанет сил сказать: это я виноват. Я разочаровал тебя. Как отверженные жертвы, побредут они после этого по свету.

Да, только что мне пришлось абсолютно трезво рассудить, должен ли я убивать. Один из спавших вокруг меня людей что-то забормотал во сне, и я испуганно вздрогнул. Я подошел и склонился над ним. Это был мужчина среднего возраста; вероятно, выглядел он моложе своих лет. Длинные жидкие волосы выбивались из-под бесформенной шапки и липли ко лбу. На широком лице терялся нос — короткий и тупой. Несмотря на запавшие щеки и шрам, уродовавший верхнюю губу, черты его лица показались мне мягкими и неопределенными. Да, впечатление было пугающим, ибо его можно было бы принять за женщину, если бы не одежда и щетина. Только рука, судорожно сжатая на груди, была рукой мужчины. В остальном казалось, что это тело до сих пор окончательно не решило, кем оно хочет быть. Впрочем, вполне возможно, что в бодрствующем состоянии это впечатление пропадало, но всегда присутствовало во сне, потому что именно во сне плоть вспоминает, что была рождена женщиной.

Это только один из множества тех, с кем я сейчас вынужден проживать совместно. Ах, это очень опасная мысль! Я попытался понять, что он бормотал. Я слегка приподнял его за плечи, но он выскользнул из моих рук, и голова его мягко, словно в ней не было костей, упала назад, в глину. К своему ужасу, я едва не упал на него. Я вернулся на свой пост и с невыразимым отвращением посмотрел на свои руки. К ним прилипла густая кашицеобразная масса, из которой, казалось, состояло тело того человека. Мне подумалось: если бы он сейчас заговорил так громко, что все другие пробудились бы от его голоса, и если он вдруг — ибо что я о нем знаю? — поведал бы часть того, что было раньше, то что я должен был сделать? А если бы он сделал это утром? Лицо его напоминало едва замешенное, совершенно сырое тесто. Абсолютно чужая судьба могла бы овладеть его собственной и сделать из него то, что невозможно предугадать. В один момент он мог бы стать братом, но мог бы и превратиться в опаснейшего противника. Но что бы из него ни вышло, это не имело бы никакого отношения к его подлинной сущности. В любом случае, он не был бы при этом самим собой. Если бы он устранил, убил меня, то это было делом рук чужака, послужившего дрожжами для этого теста. Понятное дело, что я испугался! Но в первую очередь не за себя. Все снова должно начаться с убийства? После этого злодейства опадет ли это вспухшее тесто?

Мой так называемый друг, имевший обыкновение обращаться ко мне «мой дорогой», не сомневался бы ни единого мгновения; он бы точно знал, что должен делать. Но я — не мой друг. Я и сам-то мало отличаюсь от этого страшного своей бесформенностью лица. Нужда и эта грязь, каковые оскверняют нас до неузнаваемости, это корка, защищающая наше нутро от вымерзания. В данный момент лучшей опоры у нас нет.

Ужасно, что я вынужден говорить о таких вещах! Может быть, все дело в голоде, который довел меня до зловонного дыхания по причине пустого желудка. Хотелось бы мне думать и говорить о чем-нибудь прекрасном. Например, о юных девушках, которые, взявшись за руки, идут по улице. На них новые платья, а в глазах их одна мысль, один вопрос: разве мы не красавицы? Тот, кто это видит, улыбается — от радости и просто потому, что пришла весна. Или о юноше, почти мальчике, который лихорадочно что-то пишет, уверенный, что создает творение, которому суждено потрясти мир. Юноша смотрит в небо и говорит: дай мне еще пожить, я должен окончить мой труд. У тех, кто слышит это, от боязливого восхищения начинает сильнее биться сердце.

Но я теперь таков, что и сам не знаю, как поведу себя, если мне вдруг случится наткнуться в этом грязном мире на цветущий розовый куст. Возможно, мне придут на ум строчки старой песенки:

Зачем ты, роза, не увяла?

Мне некому тебя сорвать.

Промчалось лето, миновало,

Мне ж — лишь былое вспоминать.

Но вполне возможно, что я сорву цветок, уколю себе палец, брошу розу на землю и растопчу ее.

Как я уже сказал, я стоял на террасе один в компании бурого пса. Вокруг, на парапете стены, в зеленых ящиках цвели источавшие тяжелый аромат белые цветы. В их чашечках, жужжа, суетились запозднившиеся пчелы. В парке напротив выводил свои трели певчий дрозд, казавшийся крохотным пятнышком на вершине тополя, который, словно гибкий клинок, отвесно вонзался в вечернее небо. Влюбленная парочка, мерно раскачиваясь, шла по траве к невидимым отсюда кустам. В просветах между деревьями, вдалеке, на противоположном берегу реки, которая угадывалась там, была видна темная линия поросших лесом холмов, которой мир отгораживался от безграничности. Солнце уже опустилось за холмы. Отдельные лучи тянулись к небу, но их поглощала узкая полоска облаков, которая парила над огненным местом заката, напоминая крылья чаек. Над всем этим огромным куполом нависала зеленоватая синева. Всякий, кому, как мне, довелось бы такое увидеть, должен был бы воскликнуть: «Вот она, вечность!»

Как-то незаметно рядом со мной возник мой друг. Я пропустил момент его появления. Я вздрогнул, словно меня накрыла тень одной из тех птиц, о которых так много говорили за столом.

— Теперь они кричат: мама! — сказал он и повернул голову в сторону комнаты, где находились гости. При этом он насмешливо посмотрел на меня.

Мне захотелось положить руки ему на плечи и сказать: «Не лучше ли нам поговорить об этом?» Я хотел, чтобы он высказал все, что я знал. Я не желал ничего от него утаивать. Я бы поговорил с ним об отце и о других, кто бывал у меня. Может быть, я бы даже впервые упомянул мою мать. Как ни был я потрясен, когда он встал рядом со мной, я все же точно знал, как он умрет. Это была моя последняя возможность спасти его и предотвратить то, что должно было случиться. Мне хотелось высказаться и уйти прежде, чем он успеет ответить. Я нисколько не сомневался, что после этого он вернется в дом.

Но руки мои как будто налились свинцом, а язык присох к нёбу. Друг невольно вздрогнул и сказал:

— Спасибо, мой дорогой! Ты очень добр.

Он повернулся ко мне спиной и вышел с террасы по лестнице, спускавшейся в палисадник. Пес смотрел ему вслед. Потом он обернулся и вопросительно посмотрел на меня, словно приглашая следовать за собой. Наверное, я пошел бы вслед за другом, но в этот момент пес завилял хвостом, и женский голос за моей спиной произнес: «Не хочешь войти? Все ушли, мы остались вдвоем».

Всегда находился некто, ведущий меня, и, как всегда оказывалось, единственным правильным путем. То была моя вина, что я не обращал внимания на это и пытался, как глухой своенравный болван, идти другой дорогой. Тогда тот, кто хотел меня вести, печально останавливался на распутье и смотрел, как я, заблудившись, иду неверной тропинкой. Однако эти поводыри никогда меня не упрекали и не говорили мне вслед: «Ты видишь теперь, почему ты тогда не последовал за нами». Нет, они скромно выполняли свою задачу и ждали, когда я им доверюсь.

Так мой брат, лишенный матери, привел меня к моей матери. Откуда мог я догадаться, что он ее знал? Да я бы сам никогда не дошел до той мысли, что это была необходимость. Теперь-то, задним умом, я, естественно, понимаю, что никакой другой возможности просто не было.

Все это произошло в тот день, когда я в последний раз был вместе с отцом. Да и другие, как он и предполагал, продолжали длинной чередой приходить в мою комнату. Сначала мой учитель, которого я очень давно не видел; ведь я воображал, что уже всему научился. Он быстрым шагом вошел в комнату, держась очень прямо, несмотря на мучившие его боли, а может быть, именно из-за них — чтобы никто этого не заметил. Только его голова была немного склонена вперед — наверное, под тяжестью обуревавших его мыслей. Перед его проницательным ясным взглядом могла рассыпаться любая вещь, прежде казавшаяся абсолютно надежной и незыблемой. Эти вещи попросту исчезали, и поэтому казалось, что он источает почти ледяную пустоту. Но, однако, взгляд его не был лишен добродушия, и все обходилось, если человек смиренно доверялся синеве его глаз. Сопровождала его маленькая уродливая собачка, которая была ему, кажется, бесконечно дорога. Собачка старательно лизала пораненную лапу.

Пожав всем нам руки — а у учителя было очень крепкое рукопожатие, — он остановился у полки с книгами и, слушая разговор, принялся читать названия на корешках.

Следующим явился огромный как гора толстяк. Я услышал его сопение, когда он еще поднимался по лестнице, и не смог сдержать улыбку. Улыбнулся и отец; мы не могли ничего с собой поделать; уже само это сопение подняло нам настроение. А уж какой лучезарной улыбкой одарил он нас, когда наконец добрался до двери, задержался на пороге и, стараясь отдышаться, дружелюбно помахал нам рукой. Он едва протиснулся в дверной проем, тесна была ему и комната, куда он в конце концов вошел, заполнив ее своим громадным телом. И дело было не только в его толщине, но и в обаянии его личности. Он двигался с вальяжностью важного господина, все его слушали, и ничто не могло устоять под напором его неуемной жизнерадостности. Когда он смеялся, смех, казалось, исходил из бездонных глубин, и веселые его раскаты сотрясали все вокруг — людей, мебель, книги. Под этот смех можно было плясать, он звучал как завораживающая музыка.

Он похлопал меня по спине своей мясистой рукой, словно хотел сказать: «Мой мальчик, главное — ничего не бойся!» Отец крикнул ему:

— Сюда, дорогой дружище! — и указал рукой на кресло рядом с собой, на которое тот, кряхтя, уселся.

Мне кажется, он очень плохо видел или вообще был слеп. Но это нисколько ему не мешало; он превосходно воспринимал мир ушами.

Мы довольно долго чего-то ждали, а они оживленно болтали, я уже не помню о чем. Должен признаться, что я, стоя у двери, напряженно прислушивался. Ибо того, кто должен был прийти, я почитал превыше всех остальных и очень боялся не выдержать его строгих суждений. Беспокойство проявляли и отец с учителем, хотя и пытались изо всех сил это скрыть. Только толстяк оставался беззаботным — он был уверен в себе на все сто процентов.

Наконец пришел тот, кого я ждал; явился он в сопровождении моего брата. Наверное, они встретились только на лестничной площадке, но, возможно, и раньше. Между прочим, мой брат был самым младшим из нас, младше и меня. К моему удивлению и огорчению, я увидел на его голове повязку: в области лба, справа, бинт был слегка пропитан просочившейся кровью. Я, конечно, знал, что он прежде поранил голову в каком-то происшествии, но это было давно, рана зажила, и он уже ходил без повязки. Должно быть, он получил новую травму или, может быть, открылась старая рана.

Я всегда волновался и переживал за него. Он быстро воодушевлялся, но так же быстро и разочаровывался, и мне всегда было страшно, что одно случайно оброненное слово может однажды ввергнуть его в пучину отчаяния. Никто лучше меня не знал, какую нежную застенчивость маскировали его эксцентричные выходки и какая неуемная жажда жизни скрывалась за циничной гримасой, кривившей его губы. Поэтому для него не было никакого противоречия в том, чтобы в какой-то момент сделать нечто противоположное тому, что он вполне серьезно утверждал всего минуту назад, а когда люди чувствовали себя одураченными, он еще и смеялся над ними. Собственно, так я с ним и познакомился. Он сидел на веранде кабачка в компании нескольких студентов, которых он развлекал своими остротами. Студенты были пьяны и хохотали над каждым его словом. Кстати, и он сам тогда был студентом. Я сел за соседний стол и сразу заметил, как он пару раз оглянулся и посмотрел на меня, как будто хотел удостовериться, что и я тоже смеюсь его шуткам. Наконец шум стал тяготить меня. Я встал, рассчитался и вышел из кабачка. На выходе с веранды он вдруг оказался рядом со мной и, не поинтересовавшись, есть ли у меня потребность в его обществе, заговорил: «С кафедры нас учат, что вон те горы, эти деревья и фронтоны домов, и вон те лужи там, в которых отражаются звезды, и этот ласковый ночной ветер, шелестящий в арках ворот, и смех, доносящийся с луга, — короче все, что нас окружает, вероятно, на самом деле является совсем другим и перестает быть таким, когда мы перестаем его воспринимать. Люди, рассказывающие нам об этом, занимают кафедры и профессорские должности, они хорошо говорили, убедительно, но за что прикажете держаться нам, которые, выходит, по сути, ничто?» И пока мы рядом с ним шли по улицам старого города, он продолжал говорить об этих вещах с девической нежностью, вполне подходящей к ласковому теплу летней ночи. Однако в какой-то момент он вдруг остановился посередине фразы и — словно это было чем-то само собой разумеющимся — сказал: «Пойдем к девкам, там мы сможем вести себя по-скотски». И мы пошли к девкам. Он чувствовал себя с девушками как рыба в воде, шутил и веселился; я же чувствовал себя скованно и ждал, что из всего этого выйдет. Однако одна из девушек наклонилась ко мне и попросила: «Забери его отсюда, мне так его жалко». Я не знаю, что побудило ее к этому, но у меня с глаз словно спала пелена; я понял, насколько она права: из всех, кто старался здесь поупражняться в непристойности, не было второго такого же чистого парня, как он. Она говорила так тихо, что он просто не мог ее услышать, но тем не менее он услышал, ибо взял шляпу и покинул дом. На улице он попытался по-мужски сплюнуть и выругался: «Чертовы бабы, никак не поймут, для чего они созданы!»

Мы часто засиживались с ним допоздна; вообще я по большей части проводил время с ним. Таким образом я многое узнал о нем, узнал то, в чем он никогда бы не признался в ответ на откровенный вопрос. Например, если бы я спросил его, почему он так беспокойно себя ведет, он бы ответил: «Все очень просто, я так веду себя из страха! Однажды на улице мне повстречался один человек, невероятно потрепанный и опустившийся. Вид его был настолько ужасен, что просто пройти мимо было невозможно. Глаза же у него были нежными и ласковыми, как у косули. У меня в кармане были кое-какие деньги, я дал ему часть своих, купил ему хлеба, спросил, как его зовут и где он живет, чтобы на следующий день купить и принести ему одежду. Он назвал мне адрес дома престарелых в бедном квартале. Однако, когда я туда пришел, выяснилось, что там не знают такого человека. Управляющий сказал мне, что я, вероятно, нарвался на какого-то бродягу, который меня попросту обманул. Собственно, в этом не было ничего ужасного. Но то, что я увидел в этом доме престарелых, на самом деле едва не вышибло меня из седла. Там проживали самые настоящие старики, годившиеся мне в прадедушки, и ждали, когда им дадут поесть. В руках у них были липкие грязные миски, куда им накладывали их порции. Говорили они так: „Что сегодня будет: капуста или рыбный суп?“ Я уже не говорю о неописуемой вони и грязи. Меня чуть не вырвало. Получив свой суп, — при этом они внимательно следили, чтобы такой же древний сосед не получил порцию больше, — они расползались по темным углам, чтобы выхлебать свою пайку. При этом из их ртов стекали слюни, а из носов водянистые сопли. Разве не может это зрелище вызвать отвращение к природе, которая устраивает все именно таким тошнотворным образом? С тех пор меня мучает первобытный страх, что в один прекрасный день все люди станут такими, как эти старики, что люди будут жаждать лишь тухлой похлебки, а их самих будут жрать паразиты и насекомые. И самое страшное то, что, наверное, и я стану таким же».

Но мне думается, что это была бы пустая отговорка, а причина на самом деле в другом. Он перепробовал множество профессий, но ни на одном рабочем месте не удерживался дольше трех месяцев. Постоянно менял он и города. Вначале, приезжая в какой-то новый город, он говорил себе: ну, наконец-то я нашел что-то подходящее. При этом он старался привлечь на свое новое место жительства и других. Но потом он вдруг исчезал, и проходило довольно много времени, прежде чем от него приходила весточка, а до этого никто не знал, где он и жив ли еще. Он был круглый сирота. Родители его умерли, когда он еще лежал в колыбели. Должно быть, воспитывали его какие-то родственники. Могу предположить, что причиной его странностей было отношение к нему этих родственников. Не надо думать, будто я хочу их в чем-то упрекнуть, ибо этого мальчика и тогда было трудно понять. Но, вероятно, повлияло на него и что-то еще. Может быть, за столом они, жуя, лениво спрашивали друг друга: доколе? зачем? когда, наконец? Я сделал это заключение из того, что он испытывал особое отвращение к обедающим и насыщающимся людям. Но эту тему я так и не осмелился затронуть.

Он утверждал, что я точно такой же, как он. Это не вполне соответствовало действительности. Но он приходился мне младшим братом: в этом не было никаких сомнений. Иногда, при первых проблесках рассвета, он подходил к окну и устремлял свой взор в неведомое. Потом он внезапно оборачивался; глаза его при этом светились верой и радостью: «Знаешь, давай умрем вместе». Должен сознаться, что он меня почти уговорил. Он вел себя как любовник. Как я уже говорил, матери у него не было, и это многое объясняет.

Однако повязка на голове очень ему шла: она делала его лицо мужественным, а его самого похожим на воина.

Он рывком распахнул дверь перед другим посетителем, с которым пришел вместе, и, отвесив резкий поклон, пропустил его вперед. Он лукаво подмигнул мне, словно проказливый внук из-за дедушкиной спины. Если бы я еще знал имена этих людей, у меня не было бы нужды столь пространно их описывать. Но так как я не знаю имен, то мне приходится обходиться условными наименованиями: отец, брат, учитель и мастер, и, видимо, этого вполне достаточно. Должен еще сказать, что это не я выбрал их в родственники и образцы, это они выбрали меня, чтобы исполнить свой душевный долг. Это случилось почти против моей воли; я часто страстно желал жить, как все, без поручений и поручителей. Я вздыхал и думал: «Почему я?» Они могли бы отбросить меня с той же легкостью, с какой выбрали, если бы я не удовлетворил их требованиям. Но тогда я бы совершенно потерялся, так как пути к обычной, как у других, жизни для меня не существовало, как если бы его начисто перекрыли. Сопротивляться было бесполезно и невозможно.

Для нового пришельца у меня, впрочем, не было подходящего прозвища. Вероятно, прежде у него было какое-то особое имя, которое он посчитал ненужным, заменив его каким-то значащим эпитетом. Я не отважился обратиться к нему первым даже в мыслях: ни с просьбой, ни с жалобой, не говоря уже о какой-нибудь резкости. Уважение не допускало такой бесцеремонности.

Но как мне его назвать, как обозначить? Понятно, что он был строгим и единственным в своем роде судьей. Он, прямой как палка, стоял посреди ничто, словно воплощение самого закона. Как оказалось впоследствии, в один критический миг он высказал суждение, которому все последовали, и, возможно, это спасло мир. Но это обозначение было бы для него слишком односторонним. Когда говорят о судье, подразумевают и обвиняемого, и огромные, неприступные барьеры, разделяющие их. Однако тот, о ком я сейчас говорю, был выше этого, но был при этом доступен, если в данном случае допустимо такое выражение. Дело в том, что тяжкое бремя судейства, доставшееся ему, не убило в нем человеческое, но просто скрыло его. Мысленно я называл его пращуром, и это прозвище в наибольшей степени соответствовало его сущности. Но не следует понимать под этим нечто старческое — на самом деле мой отец был старше и выглядел старше — имя это лишь подчеркивало его ранг и степень благоговения, какое мы все испытывали по отношению к нему.

Все разом посмотрели на него, как только он вошел в комнату. Мой отец, невзирая на возраст, проворно вскочил с дивана и пошел ему навстречу. Толстяк тоже попытался встать, но, кряхтя, вынужден был сдаться и только выпрямился в кресле и сидел так до тех пор, пока пращур не занял свое место. Отец, конечно, хотел предложить пращуру почетное место на диване, но тот отказался и сел на самый неудобный стул у стола. Солома, из которой был сплетен этот стул, во многих местах порвалась. Отцу же пришлось занять свое прежнее место на диване. Он, испытывая неловкость, не отваживался откинуться на спинку и остался напряженно сидеть на краешке дивана. Все это время я, как приличествует хозяину, продолжал стоять. Стоял и мой брат, прислонившись к стене возле дивана.

Некоторое время все молчали. Толстяк снова откинулся на спинку кресла и сидел, время от времени громко сопя. Я подумал, что они ждут от меня первого слова. Но как мог я осмелиться заговорить? Пращур вообще не бывал здесь раньше, но что-то же побудило его прийти. Однако сам я уже видел его, хотя и издалека, и знал, что он существует и принял решение относительно меня.

В конце концов первым взял слово отец:

— Мы все пришли сюда, чтобы попросить тебя дать ему разрешение пойти к матери, — тихо и почтительно сказал он, обращаясь к пращуру.

До того момента я вообще не думал о матери и не мог даже предположить, что речь пойдет о ней. Но едва только мой отец высказался, как мне показалось, что я думал именно об этом.

На лице пращура не дрогнул ни один мускул. Было непонятно, услышал ли он обращенную к нему просьбу. Лицо пращура казалось высеченным из камня. Вперед резко выступали лоб и скулы. Виски были втянуты, как и впалые от непрестанных забот щеки. Рот выглядел как узкая полоска, губы были плотно сжаты; эти уста надежно охраняли от пустословия.

Толстяк беспокойно провел рукой по редким волосам и откашлялся. Заговорил, однако, не он, а учитель; он обратился к пращуру неожиданно резким тоном:

— Я готов выступить в роли защитника. Я уже давно хотел этого, но всегда отчетливо понимал, что тогда было рано. Ладно, не мне об этом судить. Но теперь настало время освободить ее из темницы смертоносного имени. Приговор когда-то был вполне оправданным, и никто не смеет в этом усомниться. Ее проступок вызвал такое отвращение и навлек на всех такую опасность, каковой подвергся бы весь мир, если бы этой женщине было позволено остаться на свободе. Но это и повод к осознанию того, что был необходим строгий закон, чтобы отыскать для нее новый путь и предотвратить рецидив. В то же время не было никакой уверенности в силе суда и в его успехе. В противном случае приговор был бы не столь суровым. Этот приговор, однако, был односторонним, как и все приговоры. Путь, указанный им, пройден, и результат побуждает к более мягкому отношению к ее деянию.

Толстяк задумчиво склонил голову, а отец успокоительно зашептал: «Нет! Нет!»

Раздраженный этим вмешательством, мой учитель, однако, продолжил:

— Но если отвлечься от этого, то ни у кого из нас больше нет права выносить прежний приговор в том виде, в котором он был озвучен. Эту женщину исключили из жизни, участие в которой она желала обеспечить своими средствами и на свой манер. Надо не становиться виновными, как эта женщина, но надо владеть своей судьбой. Надо признать эту попытку, но она оказалась неудачной, и теперь мы знаем, что по-другому не могло быть, ибо, по существу, она была половинчатой. Вместо того чтобы овладеть судьбой, ее просто боязливо вытеснили. Человек стал пленником страха, а не судьбы. Не нашедшее употребления росло за оградой закона, за которой люди влачили недостойное существование, лишенные тепла и красоты. Пустота, однако, напускается на сущее, и призрачный мир оказывается на грани крушения.

Толстяк удовлетворенно кивнул, а мой отец повторил слова: «…лишенные тепла и красоты».

Учитель закончил словами:

— Сыновья должны снова рождаться от матерей, а не от рабынь. Мы, виновные в неудачной попытке, не имеем права прощать эту женщину, ибо и сами мы нуждаемся в прощении. Наш долг — отменить приговор, вынесенный в других условиях и на основании других посылок. Так не будем же и впредь уклоняться от судьбы.

Пращур продолжал сидеть неподвижно, как изваяние. Только легкое подергивание мускулов шеи выдавало в нем жизнь и участие. Казалось, что слова рвутся из него, но он не желает отпускать их на волю. Глаз пращура не было видно — они сидели глубоко в глазницах и были прикрыты густыми кустистыми бровями. Он казался оцепеневшим. Казалось, что он напряженно вчитывается в невидимые для нас письмена.

Теперь и другие заговорили о моей матери. Толстяк, например, говорил о ней долго и горячо, сопровождая свои слова энергичными жестами, словно хотел развеять высказанные им мысли. Он дружелюбно, в своей обычной манере, смеялся, но я был уверен, что, в сущности, он был сильно растроган и едва сдерживал слезы. Веселостью он словно куполом прикрывал свою великую обеспокоенность, и именно поэтому рядом с ним было так хорошо и спокойно; его речь воспринималась как прекрасная величественная музыка. Под звуки его голоса просветлело каменное лицо пращура, а складки стали мягче, как горные долины в свете лучей весеннего солнца. Но, возможно, я просто выдаю желаемое за действительное.

— Слишком много разговоров и умствования, — продолжал толстяк. — Хватит уже споров с самими собой и с миром. Было бы прекрасно когда-нибудь и успокоиться.

Он подавился слюной и закашлялся. Вся его голова, а не только лицо, побагровела от напряжения. Или он специально разыграл кашель? Я не осмелился постучать его по спине.

Все ждали, когда пройдет приступ кашля, но он кашлял до полного изнеможения, жестами прося у всех извинения. Он перестал кашлять, только окончательно выбившись из сил. Потом я услышал, как мой отец робко и просительно произнес:

— Эта бедняжка вовсе не плоха. Она очень, очень обрадуется.

Теперь пращур повернулся ко мне лицом. Однако мне невозможно и непозволительно говорить об этом. Я видел, как мой брат от охватившего его возбуждения переступил с ноги на ногу. При этом он то ли головой, то ли плечом задел небольшую картину, висевшую на стене. Картина закачалась и, как мне показалось, бесконечно долго колебалась из стороны в сторону. Слышалось шуршание шнурка о гвоздь, на котором она висела. Я не могу сказать, как долго это продолжалось. В тот момент я был лишь прозрачной мыслью великана.

«Почему он дрожит?» — вопрошали глаза, взгляд которых испытующе ощупывал меня. Я же по-прежнему не понимал, чего от меня хотят.

— Это не страх, — ответил стоявший рядом со мной учитель, и я снова обрел почву под ногами. — Это колыхание листьев на вечернем ветерке. Это неопределенность, в которой пребывает существо, не знающее своей матери.

Я испуганно взглянул на своего младшего брата, ибо опасался, что эти слова могут оскорбить его. Однако он лишь дружелюбно мне улыбнулся.

— Какой страх? — снова заговорил толстяк. — Это радостная робость.

— И любовь, — тихо добавил отец.

— И забота тоже? — спросил пращур. — Из этого проистечет великая забота. Но тогда нас здесь уже не будет.

— Мы свято хранили и храним нашу заботу в своих душах, ибо люди не желали ее и признавали лишь низменные нужды, каковые искажают и уродуют все истинное, — ответил ему учитель. — Вернем им заботу и тем исполним свой долг.

— Так и есть, — добавил толстяк и заплакал, на этот раз даже не пытаясь скрыть слезы.

— Да будет так, — заключил мой отец.

Пращур еще некоторое время сидел, полностью погрузившись в себя. Затем положил свои костлявые руки ладонями вверх на стол и, внимательно их рассматривая, заговорил: «Хорошо! Отведите его к ней, чтобы он перестал блуждать во тьме».

Он сказал это, обращаясь к моему брату. С этими словами пращур встал, а вслед за ним поднялись и все остальные. Я забыл, сказали ли они мне что-нибудь на прощание; я был слишком сильно растроган. Но нет, я помню, что отец некоторое время стоял передо мной, и мы даже хотели обняться, но не стали: это было у нас не в обычае.

Потом я пустился в путь вместе с моим братом.

Возможно, тот, кто это слушает, уже заскучал и думает: почему он не рассказывает о том доме и женщине, с которой он остался наедине? Ибо это куда важнее. Не хочет ли он от нас что-то утаить?

Я, однако, не знаю, что важнее. Этих мужчин уже нет рядом со мной, и некому направлять и охранять мою жизнь. Не думаю, что они махнули на меня рукой: это не в их правилах. Они снова придут, когда в этом появится необходимость. Но не я буду предметом их заботы и внимания. Тот, кто их ищет, тот их не находит. Того, кто кричит им вслед или жалобно взывает к ним всем или к кому-то из них: «Почему вы меня оставили?» — они не услышат. Грубый окрик вернется к кричащему и раздавит его самого. Можно искать мать и в любой момент ее найти. С теми мужчинами все обстоит по-другому. Надо лишь надеяться, что они будут сами тебя искать.

Именно поэтому вынужден я так много о них говорить — чтобы объяснить, как так вышло, что я в конце концов пришел к своей матери. Одно немыслимо без другого, также и та женщина, о которой я, вероятно, говорю слишком мало определенного и точного. Пусть даже ее плохо видно, к ней надо прислушиваться тем слухом, который настроен на звучание слов. Возможно, в промежутках, когда я умолкаю, лучше всего слышны слова, прячущиеся в моем дыхании.

Понятно, что было бы очень красиво, если бы я смог рассказать: мы вместе прошли по столовой мимо убранного стола. Она переставила на нем вазу, и мы перешли в комнату с книгами и роялем. Там мы некоторое время посидели, устало обсудив ужин, и она полностью отбросила роль хозяйки дома. Однако все это я придумал себе потом.

Ну, несомненно только одно — отношения с этой женщиной у меня стали более доверительными, чем я задумывал. Но как это получилось, совершенно стерлось из моей памяти. То, что было раньше, было уже абсолютно не важно.

Я отчетливо помню, что находился в ее комнате. Это была та самая комната, в которой стояло зеркало, где я не увидел своего отражения, и ее кровать, лежа в которой я видел сон. Но теперь стояла ночь, и окна были задернуты тяжелыми занавесками. Когда я это рассказываю, я почти физически ощущаю, что она — это та женщина, которой я все это сообщаю. Горела единственная свеча в белом подсвечнике, стоявшем перед зеркалом. Свеча отбрасывала теплый свет на руки и лицо женщины. Остальная часть комнаты была погружена в мягкий сумрак. Я, невидимый, стоял за спиной женщины, а сама она сидела на низком пуфике перед зеркалом.

Не возьму на себя смелость утверждать, что мы полюбили друг друга. Скорее могу предположить, что мы пустились в этот путь с совсем иными целями. Мы легко могли бы, не заметив, разминуться, но случайно увидели друг друга, и каждый решил: это именно тот человек, которого я искал.

Я говорил ей то, что не раз слышал раньше: «Из этого проистечет великая печаль». В тот момент уста мои были запечатаны для добрых слов. Если бы я на самом деле хотел избежать печали, то тотчас бы ушел, не сказав ни слова. Но как бы то ни было, я хотел снять с себя ответственность, и это было малодушие.

Она, с сомнением во взгляде, высматривала мое изображение в зеркале. Я не отважился выйти из темноты, боясь, что она заметит отсутствие моего отражения. Из-за того что я стоял в темноте, в ее глазах тоже царила почти непроницаемая тьма. Но она точно и верно угадывала направление звука моего голоса и смотрела туда. То ли ее взгляд медленно приближался, то ли я сам входил в поле его видимости, ибо испытывал жгучее любопытство: чье изображение было в зеркале, мое или кого-то другого? И тут со мной произошло страшное, и я мог лишь беспомощно взирать на это. В наказание за мою нерешительность стал я свидетелем моей судьбы.

Я видел, как бреду сквозь капли тягучего тумана. Я бежал от неотвратимого, сам не зная куда. Я все время менял направление, петлял кругами. Тот, кого я видел, был совсем не тот человек, хвастливо говоривший о себе, о том, к какому выводу относительно него якобы пришло высокое собрание в его комнате. Видимо, пращур еще тогда все распознал, ведь недаром он спросил: «Почему он дрожит?»

Теперь и я видел, как сильно я дрожал. Меня неистово трясло, и вместе со мной содрогались окружавший меня туман и земля, на которой я, как мне казалось, стоял. Это было отвратительное зрелище. Нигде не было того, на что можно было бы опереться. Ни дерева, ни стены. Все, что было мне известно и знакомо, растворилось в небытии. Мир превратился в вязкое, глинистое море. Временами я видел только свою голову — когда проваливался во впадину волны, а иногда только ноги — когда взбирался на холм и все мое туловище исчезало в густом тумане. Я слышал собственное пыхтение от непомерной натуги, и каждый раз, когда я вытаскивал ногу из месива глины, раздавался чавкающий звук.

Я часто останавливался и прислушивался. Я отчетливо улавливал свои мысли. Если бы я раньше обращал внимание на мелкие робкие нежности, вместо того чтобы грубо их отталкивать. Например, когда двое сидят напротив друг друга за столом, как это долгие годы происходило ежедневно. Человек подносит ко рту ложку за ложкой, но не думает о еде. Он думает о борьбе, происходящей за его спиной, и, жуя и глотая, человек продолжает яростно вести начатую с утра борьбу. Внезапно он чувствует ласковое прикосновение к руке. Человек выглядит удивленным и испуганным, словно ощутил кожей врага, но, повернув голову, он видит улыбку, и прикосновение длится еще миг, пока он раздраженно не отталкивает руку. Так и продолжается до тех пор, пока в один прекрасный день человек вдруг обнаруживает, что остался в стороне. Когда липы покрываются молодой листвой, он видит это и испытывает томительную тягу влиться в это возрождение жизни. Но первого, самого главного слова он уже не находит. Человек печалится, грустят и липы, но человек все равно остается в стороне.

Там, вовне, когда-то была война. Народы, обезумев, старались уничтожить друг друга. С тех пор утекло много воды. Едва ли и мертвые ее помнят. Они говорят себе: это к лучшему, что мы забыли войну, и мы окончательно ее забудем, ведь иначе кто-нибудь захочет снова попытать счастья, и он станет утверждать, что надо отомстить за нас. Но это всего лишь пустая отговорка, потому что на самом деле он просто недоволен собой; ибо нам нужна не месть, нам нужен мир. А тогда… тогда на дом обрушилось стихийное бедствие. Звенели оконные стекла, трескались потолки, дрожащие стены угрожали рухнуть в любую минуту, чтобы погрести под собой все живое. Я, однако, кричал: «Так и надо! Так и надо!» — и надувался от собственного твердолобого упрямства. Тогда кто-то рядом со мной тихо произнес: «Ты делаешь мне очень больно». И пол закачался у меня под ногами.

Ну что говорить, теперь уже слишком поздно. Нет больше луны, чья лживая доброта побуждает нас к противостоянию. Но нет у нас теперь и безлунного жилья. Бедствие опередило нас и непроницаемой пеленой скрыло от наших глаз всякое истинное убежище. Мы напрасно ковыряемся в помойном ведре.

Но есть в этом и доля моей вины. Почему не сказали мне об этом мужи, обсуждавшие меня в моей комнате? Или они хотели, чтобы я сам до этого додумался?

Я в конечном счете увидел, что стою на краю пропасти. Там произошел обвал и образовался кратер, глубокий, с гладкими стенками. Внизу скопилась вода и возникло маленькое озерцо, молочно-мутное, как бельмо. Я не знал, что мне делать дальше, и беспомощно смотрел в эту глубину. На краю озерца я разглядел сидевшую на корточках крошечную человеческую фигурку. От радости я потерял всякую осторожность и забыл, где стою; я подался вперед или сделал опрометчивый шаг — но как бы то ни было, земля ушла у меня из-под ног, и я устремился вниз. Безостановочно, все быстрее и быстрее скользил я под гору. Это было поистине смехотворное зрелище, как я извивался и пытался уцепиться на склон. Кто-то и в самом деле смеялся. Сначала смех доносился откуда-то издалека и звучал как нечто странное и чужеродное, но потом он стал приближаться и становился все громче. Самое ужасное, что он становился все более и более знакомым. Он был похож на дружескую, беззлобную насмешку.

— Добро пожаловать, мой дорогой. Я жду тебя уже целую вечность, — приветствовал меня чей-то голос, когда я пришел в чувство. Это был мой друг.

Боже, но как он выглядел! В отличие от меня этот человек, как правило, очень следил за своей одеждой. «Человек делает свою жизнь излишне трудной, если отличается от других своей небрежностью, — не раз наставлял он меня. — Мы и так оказываем толпе ничтожеств высочайшую честь, позволяя этому сброду лицезреть себя, чем и отделяем себя от них». Сейчас мой друг был с ног до головы вымазан глиной. Левая штанина была разодрана до колена, из-под нее виднелась белая кожа голени. Обут он был только в один ботинок. Никаких сомнений; он скатился в этот кратер точно так же, как и я. Сейчас было бы самое время посмеяться над ним. Кажется, он и сам этого ожидал. Но, к его досаде, я не стал этого делать. На самом деле я был слишком сильно удивлен, чтобы насмешничать. Я-то рассчитывал, что уже никогда не увижу его, после того как он покинул меня в тот вечер на террасе.

— Разве я не говорил тебе прежде, что я останусь? — мрачно спросил он. — В любом случае, как ты сам видишь, я не поддался искушению и не стал птицей.

Я напрочь отказывался его понимать. Он, однако, истолковал мой вопросительный взгляд по-другому.

— Или ты видишь у меня перья, клюв и когти? — недоверчиво поинтересовался он. — Что ты так на меня уставился, а? Или ты воображаешь, что лучше выглядишь? Или ты, мой дорогой, недоволен тем, что снова меня встретил?

На самом-то деле мы с ним почти не отличались друг от друга. Нас можно было поменять местами: никто бы и не заметил разницы. Но испугало меня не это.

— Что-то случилось? — спросил я.

Теперь уже удивился он, и это удивление явственно промелькнуло в его взгляде.

— Ты хочешь, чтобы я был лучше, чем есть на самом деле? — спросил он. Однако, поскольку я отрицательно покачал головой, он понял, что это не в моих правилах, и поспешил добавить:

— Так, и где же был ты?

— В тумане.

— Я имею в виду до того.

— До того? — Оказалось, что я на самом деле не мог уже представить себе то время, когда я не бродил в тумане. Не думал я ни о той женщине, ни о террасе. Кажется, мой друг тоже об этом не думал, иначе он не преминул бы насмешливо мне об этом напомнить.

— Ты серьезно спрашиваешь, не случилось ли чего? — испытующе и все еще недоверчиво спросил он. — Святая простота! Большего, мой дорогой, чем случилось, произойти просто не могло. Если бы я не видел этого собственными глазами, то счел бы это невозможным. Или, — он и теперь не упустил возможности задеть меня, — или счел бы это одной из твоих фантазий. Да, мы заслуженно пережили это. И как быть? Мы сидим с тобой в этой грязной дыре, словно это самое естественное в мире положение, а ты спрашиваешь, не случилось ли чего? — снова закрутил он свою шарманку. — Ты вообще понимаешь, что мы с тобой — единственное, что от всего этого осталось?

— Как так, единственное?

— Людей больше нет.

— Больше нет?

— Об этом не стоило бы сожалеть. Но, как ни удивительно, это остается правдой.

— И что же со всеми ними произошло?

— Они превратились в птиц.

— Все?

— Вероятно, да, все. Кто знает, может, на другом краю земли кое-кто и остался, но нам не стоит на это рассчитывать. Мы еще можем называть это землей, как ты думаешь? — воскликнул он и ударил кулаком по земле, которая мягко, как тесто, подалась вниз от удара. — А небо? Где оно? Не перемешалось ли все на свете? Я бы многое отдал, чтобы здесь оказался один из этих занудных ученых, чтобы послушать его объяснения. Не то чтобы нам это сильно помогло, но, во всяком случае, это было бы остроумно и забавно. Впрочем, мое глубочайшее почтение, что ты так доблестно себя повел. Я-то думал, что ты сдашься одним из первых и сам превратишься в птицу. Возможно, что я тогда последовал бы за тобой просто из давней привязанности и природного любопытства. Мне же было бы чертовски тяжело оттолкнуться от земли и полететь. Как бы ни был силен во мне стадный инстинкт. Я бы бросился брюхом на землю и вцепился бы ногтями в грязь. Как быстро, однако, теряются всякие представления о приличии! — горько добавил он. — Они даже расшвыривают по земле свой белый помет, как будто их с детства не научили другому. Бесстыдство!

— Они на самом деле превратились в птиц? — спросил я еще раз.

— Ты думаешь, у меня есть желание рассказывать сказки?

— Все?

— Да, все. Ты что, кого-то встретил?

— Нет.

— Ну, ничего, может быть, к нам сюда скатится еще один добрый друг.

Мы одновременно посмотрели вверх, но ничего не увидели. Я попросил его рассказать, когда это могло бы произойти.

— Вскоре после того, как мы с тобой расстались. Вчера, сегодня, завтра — кто может точно знать в этом скучном одиночестве? Я ушел в пригород. Почему бы мне было не прогуляться по пригороду для улучшения пищеварения? Мы достаточно плотно поели. Лично я не вижу в этом ничего особенного. Я дошел до устья реки, туда, где начинается море. Едва я там оказался, как все и началось. Это был какой-то бесконечный, нескончаемый шум крыльев. Сначала я подумал, что выпил слишком много вина и был просто пьян. Но ничего подобного. Я был трезвее трезвого. Только треск крыльев мог ввести меня в подобное заблуждение. Этот шум возник где-то у меня за спиной и очень скоро был у меня над головой. Как я уже говорил, это подвергло большому испытанию мой рассудок. Никогда бы не подумал, что на свете так много людей. Там были и дети. Некоторым крылья оказались слишком тяжелы. Они снижались и садились на берег, отчаянно хлопая крыльями. Другие птицы вылетали из стаи и принимались подгонять отставших. Под конец их остались считаные единицы. Они медленно кружили над устьем. Потом и они исчезли за морским горизонтом, и я остался один. К счастью, они меня не заметили. Я встал и направился назад, в город. Мне было интересно, что с ним сталось. Я бы не дал за него ни гроша. Вероятно, он просто растворился и растаял, как и все остальное. При этом я вдруг оказался в тумане и грохнулся в эту дыру, точно так же, как и ты. Странно, что в этом тумане мы не столкнулись друг с другом лбами. Да, мы могли бы. Наверное, тебе больше бы понравилось, если бы и я пропал с ними со всеми? Но тут уж ничего не поделаешь. Я все еще здесь.

Он попытался торжествующе на меня посмотреть, но у него это плохо получилось. Выражение его глаз было скорее просительное, нежели торжествующее. «И как ты мыслишь себе наше будущее?» Он даже ткнул меня локтем в бок, потому что я молча сидел рядом с ним и обдумывал его рассказ.

— Нам надо подождать, — ответил я.

— Подождать? — возмущенно воскликнул он. — И на что же ты надеешься? Ты что, всерьез полагаешь, что придет кто-то и вытащит нас из этой ямы? Какие же вы все терпеливые ягнята!

— Ну, найдется же способ вылезти отсюда, — мне хотелось его успокоить.

— Найдется способ вылезти отсюда, — насмешливо передразнил он меня. — Неужели ты так плохо меня знаешь, что вообразил, будто я предался хандре и не попытался этого сделать? Попробуй сам взобраться на эти стены. На два шага не продвинешься, такие они скользкие. Да хотя бы у нас и получилось выбраться, что из этого? Что мы будем там, в этом тумане, делать? Ты надеешься найти там что-нибудь съестное? Я нет. Или давай уж лучше сразу решим, кто кого осмелится сожрать. Мы оба читали об этом в детских книжках. И потом, я тебя умоляю, мой дорогой, ведь остается самый главный вопрос: зачем все это?

— Зачем, а? — закричал он, вперив в меня яростный взгляд. Он осекся на полуслове. Похоже, ему самому стало стыдно. — Видишь ли, я сильно замерз и хриплю, как одна из этих птиц. В любом случае, — продолжил он уже более спокойным тоном, — это страшно скучно, и об этом-то мы и не подумали. Но больше всего меня удивляет то, что ты, кажется, не видишь ничего особенного в том положении, в каком мы с тобой оказались.

— Но мы и раньше частенько пребывали в одиночестве, — возразил я.

— Но тогда это случалось по нашей воле. Когда же нам становилось очень плохо, мы могли в любой момент выйти из затворничества и повеселиться, глядя на людей. Они, правду сказать, очень хорошо для этого подходят. Теперь же придется любоваться только на собственные рожи, тьфу, черт! — он на самом деле с отвращением сплюнул.

— Если бы еще ты был женщиной, — произнес он совершенно другим тоном. Мне стало от души его жалко, но я ничего не сказал, иначе он бы непременно это заметил.

— Прежде, ты знаешь, — продолжил он с моего молчаливого одобрения, — я ни о чем так мало не помышлял, как о свадьбе, а мысль о детях была мне просто противна. Не то чтобы теперь мои вкусы в этом отношении сильно изменились, но рассудок диктует нам создавать больше жизни в нашем окружении. Впрочем, кто знает, насколько мы еще способны к зачатию. Возможно, что у нас отнят и этот добрый дар. Наверное, стоило бы попытаться. Но для этого нужна женщина. Если бы только у одной из них хватило разума не становиться птицей. Меня это вообще удивляет: в общем, женщины под прикрытием своих бессмысленных поступков очень здраво продумывают действия, чтобы получить выгоду. Или тебе во время блужданий в тумане встретилась одна такая и поэтому ты не заметил всех этих вещей, потому что как раз в это время получал с ней удовольствие? На тебя это похоже.

— Однако, что еще хуже, — продолжил он свою речь, — это то, что у нас, кажется, отняли и свободу определить свой собственный конец. Как же нам покончить с собой? Оружия у нас нет. Эта лужа слишком мелка, чтобы в ней утопиться. Стенки ямы слишком мягки, нам не удастся разбить об нее головы. Некуда даже вбить гвоздь, чтобы на нем повеситься. Короче, мы попали в западню.

— Хорошо, — набравшись духу, заговорил я, — давай для начала осмотримся и поищем женщину.

— И куда ты ее приведешь? — живо перебил он меня. — Об этом ты тоже подумал?

Я не очень хорошо понял, что он имел в виду. Снизив голос до шепота, он рассказал, что еще до того, как его полностью поглотил туман, он увидел на противоположном берегу реки целую толпу каких-то фигур. Среди них были и женщины. Кажется, они, так же как он, с большим изумлением наблюдали за бегством людей в образы птиц. Решив во что бы то ни стало поговорить с ними об этом, мой друг бросился искать мост. Там должна была быть одна женщина.

— Один бог знает, как она туда попала. Раньше ее здесь не было, но и там ее быть не могло. Я осторожно направился к ней. Да, она была там, и это на самом деле был мост. Но, когда я добрался до середины, эти идиоты меня заметили и с гвалтом бросились бежать в луга.

— Почему же ты не побежал за ними? — спросил я.

— Я скажу тебе, мой дорогой. Мне вдруг почудилось, что с этим мостом что-то не так. Так и оказалось. Можешь мне не верить, но у моста не было второй половины, и я едва не свалился в реку. Почему его недостроили? Да и потом, каким образом одна половина висела в воздухе? Но как бы то ни было, я как можно скорее повернул назад.

— А они с криками убегали от тебя? — спросил я.

— Да, они, очевидно, боялись меня, — с этими словами он наклонился и посмотрел мне прямо в глаза.

— Что ты из этого заключил? — спросил он.

— То были мертвецы, — ответил я.

Он удовлетворенно вздохнул:

— Да, и я того же мнения. Но чего они испугались, эти глупые создания? Обыкновенно, наоборот, живые боятся мертвых. Но эти как будто вопили: «На помощь! Сюда идет живой!» И почему их никто не охранял? Нам же всегда рассказывали, что должен быть кусачий пес и перевозчик. Нам всегда лгали. Даже когда в этом не было никакой необходимости. Но все равно мы не смогли бы заполучить одну из этих женщин. И если это действительно были мертвецы, то что мне толку от нее? — Он снова сплюнул. Куда только делись его хорошие манеры!

Я встал. Он тотчас тоже вскочил на ноги.

— Куда ты собрался? — заорал он. Я не утверждаю, что он в меня вцепился, но был очень близок к этому.

— Сиди здесь и следи за мной, — успокоил я его. — Я немного пройдусь. Вон та стена кажется мне более крутой и сухой. Может быть, из той глины нам удастся слепить женщину.

— Для меня?

— Да, для тебя, — с этими словами я пошел вокруг лужи, обошел ее и пощупал противоположную стенку, чтобы убедиться, что ту глину можно месить. Дело пошло, и я тотчас принялся за работу. Мне хотелось вылепить из стены женщину. Задача настолько сильно меня захватила, что я бы начисто забыл о своем друге, если бы он не дал о себе знать окликом. «Ну, как дела? — крикнул он у меня за спиной. — Получается?» Но я не ответил. Я вспотел от напряжения. Мне хотелось сделать все как можно лучше.

Собственно, мой друг говорил все время. Едва он увидел первые очертания женщины на стене, как тут же полилась критика.

— Не делай ее слишком большой, — поучал он меня. — Она же нас побьет. Ноги не должны быть слишком короткими, я этого не терплю. Она будет блондинкой или брюнеткой? Это неважно, но пусть она будет молодой и красивой, уж коль ты за это взялся. Что мы будем делать с уродиной? Их и так полно. Да, и груди должны стоять торчком, — он говорил и говорил, но я не обращал на него никакого внимания и делал, что мог.

Потом он снизошел до слов признания.

— Черт, а ты кое-что смыслишь в этом деле. Получается вещь. Она чертовски хорошо выглядит. У тебя в голове образец? Ну ладно, я не хочу этого знать.

Но он и этим не смог сбить меня с толку. Я неутомимо лепил женщину.

Потом он незаметно подошел и встал рядом. Я так испугался, что едва не испортил работу. В голосе его зазвучали злые нотки.

— Скажи-ка, мой дорогой, для кого ты ее делаешь?

— Для тебя, — ответил я.

— Вот как, для меня? Какое бескорыстие! — издевательски протянул он. — И что ты будешь делать дальше? Уж не замыслил ли ты сделать для себя кое-что получше? Уж не хочешь ли ты мне сказать, что оставишь мне эту женщину, а сам останешься ни с чем?

Я счел за лучшее не перебивать его и дать ему высказаться.

— Я наблюдал за тобой, мой дорогой, — продолжил он в том же тоне. — Как ты ее трогал! Ты в это время думал обо мне? Ты думаешь, это существо когда-нибудь забудет, как ты лепил ее груди и бедра? Ах вы, шельмы! Вы иногда не в состоянии сложить два и два, но в этих делах у вас все отлично получается. Эта птичка прилетит к тебе только так. Ты же отлично знаешь, что она побежит за тобой, как верная собачонка. Эти твари не уходят от того, кто их сотворил.

— Это неправда! — возмущенно крикнул я в ответ. — Наоборот, они ненавидят своего творца, потому что он не сотворил их совершенными и знает их изъяны.

— Это приятно звучит: я делаю это для тебя, — он продолжал гнуть свое. — Спасибо! Спасибо! Не очень-то приятно быть зависимым от тебя в этом отношении. — С этими словами он отвернулся и зашагал на прежнее место, по ту сторону лужи. В самом деле, он вел себя как упрямый ребенок.

Все было готово. Это означало, что женщину надо отделить от стены, с которой она была соединена спиной. Но это было уже легко. Однако, прежде чем заняться этим, я решил еще раз посмотреть на свое творение издали. Я подошел к другу и встал у него за спиной.

— Будь же благоразумен, — сказал я ему, — она же не живая.

Это немного смягчило его раздражение.

— Да, это смехотворно, ругаться из-за куска глины, — согласился он. — Ты не думаешь, что она оживет?

— Нет ничего невозможного. Надо подождать. — Мы сели на свои прежние места и принялись смотреть на женщину. Друг беспрерывно что-то говорил. Я же был не в силах сказать ему, что ждать лучше молча. Он бы снова предположил, что я хочу выставить его в дурном свете.

Сначала он заново принялся хвалить женщину, хотя и весьма крепкими словами. Этим он хотел скрыть от меня, что уже успел в нее влюбиться. Потом он стал ломать себе голову над тем, во что мы сможем ее одеть. «Разве что в наши лохмотья?» Эта мысль вернула его к нашему внешнему виду. «Нарядить ее в шелка мы не сможем. Не удивлюсь, если она отошьет нас обоих. Наоборот, я проникнусь к ней высочайшим уважением! Что могут предложить ей два этих мерзких ничтожества?» В конце концов он предложил предоставить выбор ей самой, и если она нас отвергнет, то нам придется честно сдержать слово и никогда больше не показываться ей на глаза. «Отвергнутый может отправиться к мертвецам. Там, наверное, не так уж плохо, да и идти недалеко. Что касается меня, то ты же знаешь, что я имею обыкновение держать свое слово. Не из благородства — на нем далеко не уедешь, а на вполне разумных основаниях. После всего того, что произошло, нет никакого смысла ссориться еще из-за женщины. Э, что такое? Почему ты покраснел?»

Я не слушал его; все это время я молча наблюдал за фигурой. Услышал я только этот последний вопрос. Дело в том, что в продолжение его длинной речи мне начало казаться, что женщина оживает. Очень скоро я уже был уверен в том, что видел подергивания ее ног — словно она пыталась оторвать ступни от земли. Потом я заметил, как вздымаются ее груди и живот, — она начала дышать. Осталось только окликнуть ее по имени, и она шагнула бы к нам.

Но, самое главное, она порозовела. Я судорожно протер глаза и, чтобы не поддаться обману, вскинул голову к небу, чтобы посмотреть, не рассеялся ли туман и не засияло ли солнце. Но наверху по-прежнему было все то же бесцветное единообразное нечто.

Как раз в тот момент, когда я услышал вопрос: «Почему ты покраснел?», я понял, что розовый свет исходил от женщины. «Молчи и смотри!» — прошипел я своему другу.

Он посмотрел, но против всех моих ожиданий начал грубо хохотать. Это было подобно убийству. Розовый свет померк.

— Ты не сделал ей пупка! — закричал он и вскочил. Прежде чем я успел его задержать, он бросился к женщине.

— Откуда у нее может быть пупок, если она не рождена матерью? — крикнул я и побежал вслед за ним. Но он оказался проворнее, и я опоздал. Я не пробежал и половины пути, когда случилось страшное.

Он встал напротив женщины и указательным пальцем пробуравил ей в животе пупок.

— Убирайся! — заорал я, но он меня уже не услышал. Женщина сделала шаг ему навстречу. Все это выглядело так, будто он своим пальцем притянул ее к себе. Потом она очень медленно, в мягком изящном движении, склонилась над ним — сначала как будто нежно, а затем, словно падая в обморок. Последнее, что я увидел, — это как мой друг, защищаясь, выставил вперед руки. Но тело упало на него, потянув за собой всю стену, от которой оно не отделилось.

Так мой друг был погребен в глине.

Тогда я еще не видел, что обрушение стены открыло мне выход, который должен был вывести меня к людям, среди которых я теперь стою. Я не мог этого видеть, ибо взор мой был затуманен. Поэтому я не в силах и теперь связно рассказать о том, как это было. Наверное, это стыдно и лучше умолчать о том, что не раз заставляло меня краснеть, и слабость моя побуждала меня к ложному гневу.

Возможно, что я бросился к могиле друга и, роясь в мягкой земле, попытался его откопать, что слезы страха лились из моих прищуренных глаз. Что земля эта, стоя на которой прямо, я привык соразмерять свой рост, теперь неудержимо проседала подо мной. Да, я рухнул во временной провал. Время перестало существовать. Выглядело это так, словно ниточки, двигавшие марионетку, порвались. Вокруг было только ничто, не было прочной опоры, за которую я мог бы ухватиться. Я искал что-нибудь знакомое, к чему мог бы приобщиться, но при этом не надеялся его найти. В мгновение ока я окончательно освободился от моего прошлого, вынырнул из него. Дома, города, страны, в которых я некогда проживал, превратились в ничто в вихре моего падения. Земля стала всего лишь туманным пятном, в сумраке которого я брел неизвестно куда. Я быстро погружался все глубже и глубже. Мимо стремительно, как обрывки облаков, проносились тысячелетия. Все быстрее и быстрее. Да, мне хотелось кричать. Крик переполнял меня, грозя разорвать на части. Но для того чтобы кричать, мне не хватало воздуха. Меня бы разорвало от боли, если бы не милостивое беспамятство, освободившее меня от нее. Я смог лишь сказать: «Я пропал».

Но может быть и такое, что все это я сказал той женщине, в комнате которой находился, женщине, которая смотрела на меня в зеркало и в чьем отражении глаз я все это пережил. Я был, почти против своей воли, вынужден говорить старомодным стилем, таким, каким в старину имели обыкновение изъясняться рассказчики историй. «Он опустился перед ней на колени и спрятал лицо в ее лоне. Но она…», она же, известное дело, повела себя так, как ведут себя все женщины, когда сталкиваются с подобным. Такие предложения приводят в восторг молодых людей, ибо они воображают, что жизнь должна быть именно такой, и надеются, что в один прекрасный день поведут себя именно так.

Понятно, что на колени я не становился. Но тем не менее происходило нечто подобное, о чем высоким стилем хотят поведать рассказчики этих историй. Говорите что хотите, но возможно, что в минуты потрясения человек ведет себя не так, как это принято в его время.

На этом месте мне, вероятно, стоит сделать паузу, чтобы собраться с мыслями, и это потребует пары минут молчания. Друг — разумеется, я имею в виду того друга, который смотрел на туманность Ориона и сперва очень неохотно меня слушал, — ерзал бы на стуле и многозначительно откашливался.

— Это любовная история, — сказал бы он. Поскольку же, увлекшись моим рассказом, я совершенно забыл об этом друге, его неожиданная реплика из темноты застигла меня врасплох, и я не сразу нашелся с ответом. Поэтому ему пришлось еще раз повторить: — Это просто обычная любовная история. Впрочем, почему бы и нет?

— Почему любовная история? — естественно, осмелился бы я возразить. — Потому что в истории случайно оказалась замешанной женщина? Или почему-то еще?

— Потому что ты старательно избегаешь ее описания.

— Я не могу ее описать и достаточно часто объяснял почему.

— Именно что не можешь. Однако она здесь.

— Ты мог бы выражаться яснее.

— Тебе нет нужды чувствовать себя обиженным.

— Я не обижаюсь, просто я тебя не понимаю.

— На самом деле все очень просто, — друг сделал бы попытку объясниться. — Я тоже когда-то находил себе оправдание в изречении: я не переживаю ничего, кроме самого себя. Другими словами, все вещи и события сами по себе ничего для меня не значат, мне интересно лишь их влияние на меня. Настанет день, когда людям будут внушать, что это в высшей степени неоправданный способ наблюдения и что другие вещи тоже живут собственной жизнью, которая просто ускользает от нашего восприятия. Следствием станет великое потрясение. Человека вытеснят с привычного ему, хотя и воображаемого, центрального места. Тогда уже никто не посмеет сказать: это так-то и так-то. Выгоднее будет молчать. Останется только удивляться и смотреть. Созерцание же есть испытание терпения или, на мой взгляд, переживание, и ты это сам знаешь.

— Но почему все-таки любовная история? — удивленно переспросил я.

— А как еще мне ее назвать?

— В таком случае ты с равным успехом мог бы сказать — если бы я попытался описать тебе какой-нибудь пейзаж, — что я якобы говорю о женщине. В пейзаже есть холмы и долины, а леса, например, можно назвать волосами гор.

— Это зависит от повода, — снова заговорил бы мой друг. — Для меня, вопреки тому, что ты, вероятно, думаешь, пейзаж означал бы не Орион или какую-то туманность, а простую березку в поле. Как мне это объяснить? Существует такая точка, на которой, к счастью, заканчиваются все объяснения. У меня просто есть ощущение, что она смотрит на меня. Она о чем-то думает; возможно, даже поет. Но моего слуха недостает, чтобы ее услышать. Понятно, что я и сегодня говорю: это березка. Необходимо какое-то слово, как разменная монета. Но это уже не то, что было раньше. Вероятно, это можно было бы назвать моей любовной историей. Но у тебя поводом является женщина, а в таких случаях мы привыкли к этому обозначению.

Но меня не удовлетворили такие объяснения. Я бы возразил:

— Оглянись вокруг. Смотри, как разрушен мир и как жалко мы живем. И ты берешься утверждать, что я рассказываю какую-то любовную историю?

— Речь идет о потрясении, — ответил бы он на это. — То, что претерпевает одна вещь, претерпевают все. Волны продолжают накатываться и покатятся назад. Это известно нам из физики. Однако мне теперь думается, что не стоило тебя перебивать. Продолжай, пожалуйста. Расскажи, что произошло с твоей матерью; ибо теперь все уладилось. Когда ты пошел к ней?

— Я иду к ней сейчас.

— Как это сейчас? Мне кажется, что сейчас ты с той женщиной, не так ли?

— Да, это так.

— Ну и?

— Я, наверное, не понял твоего вопроса.

— Я спрашиваю: когда ты ходил к матери?

— Я хожу к ней время от времени.

— Послушай, я вижу, что ты не все смог мне сказать. Но в этом и нет необходимости. Однако ты не посмел мне рассказать, что в ситуации, в какой вы оба находитесь, ты смог еще и время от времени бегать к матери.

— Почему нет?

— Ты же не мог просто взять и сказать той женщине: подожди минутку, я скоро вернусь. Мне нужно кое-что выяснить с моей матерью.

— Почему нет?

— Потому что я очень сомневаюсь, что какая-нибудь женщина на это согласится.

— Эта, однако, говорит: иди уж.

— Ах, вот как?

— Да, потому что она сама решает.

— Ах, вот как?

— Да, и, может быть, без нее вообще ничего бы не получилось.

— Ах, вот как?

— И потом, может быть, это все же не любовная история.

Я не смог отказать себе в удовольствии возразить на эти три «Ах, вот как?». Наверное, березки он чувствовал острее и о звездном небе знал намного больше, чем было известно мне. Что же касается любовной истории, то о ней мне было бы лучше поговорить не с ним, а с женщиной, которую я упомянул в начале моего рассказа, с той, на край кровати которой я бы присел, чтобы все это рассказать. Признаюсь, что мне трудно удержать вместе все нити. Мне это не удается никоим образом. Сижу ли я на краю кровати или сплю в ней — разница, в сущности, невелика, и ни для одной женщины я не был большей тайной, ибо с этой я был столь близок только единожды. Но разве не все равно, от какой женщины исходит улыбка, которая в первый раз отражается в моих словах?

Все эти вещи боятся цветистых слов — от них такие вещи рассыпаются. Их высшая и окончательная нагота оберегается нежным взглядом от вскрытия, как заключенная в раковину жемчужина. Вокруг же глухо колышется многоцветное море.

В какой-то момент, посреди этой вечности, я пошел к матери. Повел меня мой брат, как и было ему назначено. Мы были в пути долго, очень долго. Мы преодолели море. Мы шли в том направлении, которое раньше называли направлением на север. Но там не было так холодно, как об этом рассказывают. Однако по мере нашего продвижения вокруг нас становилось все тише и безлюднее.

Наконец мы причалили к берегу какой-то тихой бухты. Это было вечером; стояла совершенно безветренная погода, ни одного дуновения. «Здесь мы должны высадиться, — сказал мой брат, — это конечный пункт». Мы вышли на берег. Поселение состояло из восьми или десяти крепких бревенчатых хижин; крошечные оконца были забраны ставнями. Ставни были наглухо закрыты. Там никто не жил. Может быть, в прошлые десятилетия сюда приплывали рыбаки, или стремившиеся к познанию нового материка путешественники, или такие люди, как мой брат и я.

«Сегодня мы заночуем здесь», — сказал мой брат. Мы подошли к самой дальней хижине, брат извлек из-под каменного порога ключ и отпер дверь. «Завтра утром ты пойдешь дальше вон в том направлении. Теперь ты просто не сможешь заблудиться. Я же должен вернуться. Я могу сопровождать тебя только до этого места. Но сегодняшнюю ночь мы проведем под одной крышей».

Я хорошо понял, что он мне сказал. Я попытался посмотреть в том направлении, какое он мне указал, но ничего не увидел, потому что было уже очень темно. Вдали угадывалась цепь холмов. За ними слабо обозначалась полоска голубого света. Больше я не увидел ничего. В небе не было звезд. Я прислушался. Было так тихо, что шум крыльев пролетевшей совы воспринимался как оглушительный грохот. Слушать здесь, однако, было нечего.

— Почему не заходишь? — крикнул мне брат из хижины, и я последовал за ним. Между тем он уже зажег керосиновую лампу, висевшую в углу над столом. Потолок был очень низким — каждую минуту надо было быть начеку, чтобы не стукнуться головой о балку. К стенам были прибиты полки, а на них — аккуратно расставленные жестянки и бутылки. Естественно, была там и печка. Мебели было немного: кроме стола и лавок вдоль стен было здесь еще два больших ящика и небольшой шкафчик. Обстановку дополняли две кровати, расположенные в два яруса, как это обычно принято в таких домах.

— Я сейчас попробую пожарить блины, — сказал мой брат. — Дорога была долгая, мы проголодались. — Он развел в печи огонь, нашел муку, горшок с яйцами и бутылку растительного масла. Потом брат ловко смешал все ингредиенты, что немало меня удивило.

— Ты, кажется, уже бывал здесь? — спросил я.

— Известно, бывал, — ответил он, замесил тесто и вылил часть на сковороду, которую снял со стены у печки. — В ящике стола возьми нож и вилку. Накрой стол, пока я буду жарить, — велел он мне. — На полке возьми две кружки. Вытри их носовым платком. Я заварю чай. Может быть, найдется немного рома. Бутылка стоит вон там. Дай-ка понюхать, может быть, там не ром, а керосин. Да, это ром. Он нам не повредит.

Он поставил сковородку с готовыми блинами на стол, заранее подстелив старую газету. «Чтобы не пачкать тарелки, будем есть прямо из сковородки, потом будет меньше уборки».

— Женщины здесь не появляются? — спросил я.

— Нет, думаю, что нет, — ответил он. — Мука со временем плесневеет, это не моя вина.

— На вкус превосходно, — похвалил я его стряпню, чем, кажется, его порадовал. Мы съели все. Между тем вода закипела; он заварил чай и разлил по жестяным кружкам, щедро плеснув туда рома. От этого питья мы окончательно согрелись, но говорили мы мало.

— Если захочешь покурить, то тут есть коробочка с табаком и трубка. Я пока постелю кровати, — сказал он. Он открыл один из ящиков и достал оттуда шерстяные одеяла. Пока он занимался постелями, я курил, расхаживая по комнате. На стенах висели пожелтевшие картинки из журналов. Парусник, женщина в платье с очень глубоким вырезом, пейзаж города с высокими домами и громадным висячим мостом. На одной фотографии были изображены двое детей, одетых в платьица, из-под которых виднелись штанишки. Я внимательно осмотрелся, стараясь ничего не упустить.

— Ты надежно пришвартовал лодку? — спросил я.

— Ее никто не украдет, — ответил он на это. Не думаю, что он хотел надо мной посмеяться, но спрашивать дальше я ни о чем не стал, так как заметил, что он едва ли ответит мне на те вопросы, которые я, собственно, хотел ему задать.

— Ну, теперь здесь будет достаточно мягко, — сказал он наконец.

— Это твоя кровать, — добавил он и указал мне на нижнюю койку. Я хотел, однако, уступить ее ему, а сам думал лечь наверху. Некоторое время мы препирались по этому поводу. — Что ты разводишь церемонии? — спросил он. — Вспомни старую дурацкую поговорку: разве не принято уступать старшему брату мягкую постельку? — Я сдался. Я лег, а он, задув лампу, забрался наверх.

Но уснуть я не мог. Котелок на печке еще некоторое время гудел, потом гудение стихло. В печке треснуло полено. Потом наступила полная тишина. Я слышал, что брат на верхней койке не дышит. Мне показалось даже, что его там нет. Однако я промолчал.

Вдруг откуда-то из пустоты донесся громкий крик, издалека на него ответили таким же тоскливым криком.

Я подскочил на кровати и сел. «Что это?» — спросил я.

— Это птицы. Они кричат, чтобы не потеряться в темноте, — объяснил он.

От этих птичьих криков мне стало грустно.

— Здесь очень одиноко, — пожаловался я.

— Да, это правда.

— И очень голо. Я это сразу заметил.

— Здесь почти ничего не растет. Только мох. Иногда он цветет, и это по-настоящему красиво.

Через некоторое время он спросил: «Почему ты сидишь?»

Я собрался с духом и попросил: «Ты не хочешь в эту последнюю ночь поспать рядом со мной?»

— Если тебе так больше нравится, то я сейчас спущусь, — сказал он. Он спустился со своей койки и заполз ко мне под одеяло.

Койка была узкой, но так было лучше.

— Скажи мне, брат, — начал я после недолгого молчания, — почему они не послали и тебя к нашей матери? Если тебе неприятен этот вопрос, то забудь о нем, — поспешил добавить я, потому что он ответил не сразу.

— Нет, он не неприятен, — сказал он, — но мне надо подумать над ответом, чтобы не сморозить какую-нибудь глупость. Такое вполне может быть, ведь я слишком нетерпелив.

— Мой вопрос не причиняет тебе боль?

— Почему он должен причинить мне боль? Мне предназначено другое. И так как к ней идешь ты, то все в порядке. Достаточно и одного.

— Ты знаком с ней?

— Нет, я никогда ее не видел. Но тебе нечего бояться.

— Но ты знаешь о ней? — продолжал допытываться я.

— Я знаю, что она существует.

— Ты знаешь об этом от других?

— И от других тоже. Я всегда это знал, несмотря на то что не хотел считать это правдой.

— Но все же скажи мне.

Он опять на некоторое время замолчал. Потом заговорил:

— Если бы мы с тобой сейчас не лежали рядом, как двойняшки в материнской утробе, то я бы не стал об этом говорить. Я делаю это очень неохотно. Знаешь, брат, я видел, что женщины беременели и рожали детей. Но им не нравилось это. Все тяготы достаются нам, жалуются они, а когда роды остаются позади, они отряхиваются, чистят перышки и идут на танцы. Они также дают почувствовать детям, что это именно они их воспитывают. Они заходят так далеко, что даже требуют у детей благодарности за это — за то, что они их родили. Это сердило меня, и я стал злым насмешником. Мне было больно за детей, но мне все же следовало бы держать свой рот на замке. Естественно, они вышвыривали меня из дома, и это было их право. Я высмеивал их и жил для себя. Я плохо жил, мне все время приходилось затягивать пояс; я вращался в сомнительном обществе. Но я был упрям и ершист, и это не навредило мне. Потом наступали рождественские праздники. Ты когда-нибудь на своей шкуре испытывал, что для них означает Рождество? Я смеялся и над этим, ибо видел, что они сами себя обманывают. Они ходили друг к другу в гости, шли в церковь, праздновали и думали: «Теперь мы хорошие люди!» Но уже на следующий день ссоры начинались заново. Однако с моей стороны это несправедливо: смеяться над этим. Я слишком небрежно относился к их собственности. Рождество позволяло женщине, которая меня воспитала, говорить мне важные вещи: «Пойди сегодня в церковь, чтобы побыть с братьями и сестрами». «Хорошо, — думал я, — она хочет помириться, и тебе не позволено портить эту игру». И я шел в церковь. Сидел с ними на одной скамье. Видел, как они молитвенно складывали руки. Слышал голоса моих сестер и братьев, слышал, как радовались они песням, которые пели. Песни были хороши. Как у них принято, древо горело божественным светом. Я думал: правда, как здорово они празднуют! Здесь ничего не скажешь. Мне и самому становилось весело на душе. Когда все заканчивалось, мы выходили из церкви на площадь и стояли там. С одной стороны — мои сестры и братья, а с другой — я. Дул холодный, пронизывающий восточный ветер. Рождество, как ты и сам должен знать, случается среди зимы. Потом женщина, которая меня воспитывала, говорила сестрам и братьям: дайте ему руку! Они пожимали мне руку и говорили: «До свидания!» Потом женщина тоже подавала мне руку и при этом что-нибудь вкладывала в мою. Потом она шла с братьями и сестрами праздновать дальше, а я снова оставался один.

— Отца там не было? — перебил я его.

— Нет, — ответил он. — Отец никогда не ходил в церковь. «Это не мое», — обычно говорил он. Когда они возвращались домой, он спрашивал: «Ну, как там было?» — «Все было прекрасно», — рассказывали они. «И?» — недоуменно спрашивал он. — «Ничего», — отвечали они и пожимали плечами. А он молчал. Но он вообще был неразговорчив. Но почему ты меня перебиваешь? Я пошел к фонарю, чтобы посмотреть, что она сунула мне в руку. Это была купюра в пять марок. Я бросил ее на землю. Говорю тебе, брат, та зима была очень холодной, и земля сильно промерзла. Я взял слово «мать», тоже швырнул его на землю и растоптал, и этот звонкий треск до сих пор стоит у меня в ушах. Чувствуешь, как дрожат мои ноги? Нехорошо говорить об этом. Это до сих пор вызывает у меня гнев. Да, это так: я слишком молод, чтобы быть добродушным. Такие типы, правда, встречаются. Ну ладно, давай спать.

Я хотел его еще кое о чем спросить, но передумал, решив, что утром для этого будет время.

Когда я проснулся, мой брат уже был на ногах. Увидев, что я открыл глаза, он принялся меня поторапливать. Мне пришлось выпить чай, который он для меня заварил. Пока я пил, он убрал одеяла в ящик.

Потом мы вышли из хижины. Он запер дверь, а ключ положил под порог. Мне стало зябко. Рассвет только занимался. В кристально чистом утреннем воздухе были с необыкновенной четкостью видны прочные и строгие дома и холмы. На этом берегу был вечный рассвет, но тогда я еще этого не знал. Я взглянул в направлении предстоявшего мне пути и сразу увидел, что это именно мой путь. Я обернулся к брату.

Мы стояли лицом к лицу. У меня защемило сердце, оттого что я не спросил его о повязке, которую он носил на лбу. Мне захотелось сказать ему: «Ты провел меня сквозь дебри времен. Многие заботы, предназначенные мне, ты взял на себя. Я же, я, называющий тебя братом, не могу поручиться, узнаю ли я тебя, если ты встретишься мне сегодня или завтра. Может быть, ты изменишь лицо, чтобы сбить с толку людей, и я тоже буду обманут этой твоей маской. Не потому ли, из-за этой моей ненадежности, ты носишь на голове повязку?»

Также хотел я спросить еще кое о чем, но в последнюю ночь для этого не нашлось повода: «Скажи мне, брат, ты когда-нибудь любил женщину?»

Какие же мы юнцы! Мы пожали друг другу руки и расстались, не сказав на прощание ни одного слова. Он пошел по дороге между домами к темной бухте, я отправился своим путем. Через несколько шагов я оглянулся. Он шел один. Его никто не ждал, да он на это и не рассчитывал. Однако и он тоже обернулся, чтобы посмотреть на меня. И смотри-ка, мой брат снял с головы повязку. Лоб был белый и гладкий, без всякого намека на шрам. Я понял тогда, что он носил повязку в память о своих самых счастливых часах.

Потом он пропал из виду.

О своем пути я могу рассказать лишь очень немногое. Ибо те, кто мог бы меня услышать, сильно бы заскучали, вздумай я прибегнуть к высоким словам для описания невозможного. Или они бы качали головами и думали: «Не много ли здесь лишнего?»

Путь лежал передо мной, и я видел его до самого конца. Он вел вперед по полого поднимающейся вверх долине. Долина не была тесной, а холмы слева и справа не были крутыми и высокими, но лишь слегка волнистыми. Местность была голой, окрашенной в темно-зеленые и коричневые цвета. Местами лежал снег, но, вероятно, мне это кажется только теперь, потому что вначале я сильно мерз.

Позади долину запирала другая цепь холмов. Извилистый путь вел меня туда, где среди этих холмов обозначался узкий проход. За маленьким изгибом, образующим проход, местность была немного более пестрой, чем та, что окружала меня сначала. Но разница эта была едва заметна — так, немного больше синевы. И это все.

Этим сказано очень немногое. Но я неотступно вижу перед собой этот путь и этот голый ландшафт. Иногда его образ возникает во время разговоров, в лицах других людей или во взгляде женщины. Я не могу ничего с этим поделать, я должен совершить этот путь.

Это трудно высказать. Только так: видеть перед собой путь и знать, что он мой. Мне нужно всего лишь пройти его до конца, и поиск мой будет окончен. И знать: моя цель находится там, где виднеется этот проход! Есть ли на свете такие слова, какими можно было бы описать это чувство? Пытаясь найти их, я снова прохожу этот путь и при этом не думаю о словах. Путь увлекает, захватывает меня, и я не сопротивляюсь. Я не испытываю страха.

Выше, за проходом, обрамленная цепью холмов, передо мной расстилалась голая, одинокая, коричневая пустошь. В заболоченных местах стеклом отблескивала вода, а над зарослями цветущего иван-чая колебалось розовое марево. Там и сям, словно сгорбленные старики, стояли деревья можжевельника.

Дорога превратилась в узкую тропинку среди поля высокого вереска. Тропинка вела к домику, стоявшему на болоте. Он был покрыт соломой и тростником; кровля свисала до земли. Ворота занимали почти весь фасад. Открыта была лишь их верхняя половина. Складывалось впечатление, что ворота, приподняв нижнее веко, испытующе смотрят на пришельца. Из-под конька крыши струился дымок, расползавшийся в стороны и опускавшийся вниз. Не было ни ветерка.

Недалеко от дома росла шелковица. Под ней сидела женщина. На коленях у нее уютно устроилась кошка. Когда я приблизился, кошка спрыгнула на землю и, подняв хвост, бросилась к дому и исчезла в узкой щели под воротами. Рука женщины, лежавшая на спине кошки, тяжело упала на колено, и женщина поняла: что-то происходит.

Она поднялась с камня, на котором сидела, но меня она не увидела — взгляд ее прошел сквозь меня, и в нем я не заметил ничего, кроме спокойного ожидания. Она прислушалась, но я приближался к ней бесшумно, мягко ступая по песку. Ноздри женщины дрогнули.

Одета она была неброско. Юбка небрежными складками спускалась почти до ступней. Такими же бесцветными, как одежда, казались и ее волосы; глаза были серые, как и кожа. На одутловатом лице губы выглядели чужеродным телом. Было видно, что ступни женщины тоже были опухшими: от трудной жизни и невыплаканных горестей. Она была высокого роста и держалась прямо. Похоже, когда-то это была благородная дама.

Мне она была незнакома. По дороге я вообще забыл, зачем сюда шел. Итак, я стоял теперь перед ней и ждал, когда она ко мне обратится. Но она молчала. Охваченная неясным предчувствием, она лишь смотрела туда, где стоял я. Этот взгляд заставил меня поежиться от неуверенности. Я намеренно улыбнулся в надежде, что улыбка побудит ее к началу разговора. Но моя улыбка не нашла отражения в ее лице. Между нами колебалось нечто, и я был не в состоянии перетянуть его на свою сторону. Меня охватил страх, что улыбка, повисшая между нами, навсегда скроет меня от нее. Тогда все станет напрасным. В последний момент что-то щелкнуло в моей голове, и я сказал: «Мама».

Надо помнить, что никогда прежде не произносил я это слово вслух. Иногда, правда, я был близок к этому. Иногда мне хотелось сделать это, когда я встречал ту или другую женщину, и я воображал, что произнес это слово. Но я никогда не произносил его вслух. Оно вылетало у меня изо рта, как облачко теплого беззвучного дыхания, которое какое-то время удерживается, а потом рассеивается без следа.

Когда я произнес это слово, по телу матери пробежала текучая волна. Содрогнулась и шелковица, и тростник на краю болота, и даже голубые лилии качнулись из стороны в сторону. Бледное лицо матери как будто осветилось вечерней зарей. Глаза потемнели и приобрели цвет, они засветились, и из них неудержимо потекли слезы: они текли по щекам и падали на вереск.

Я подивился тому, как мать перестала выглядеть старухой, она выглядела теперь как молодая женщина, смотрящая на любимое спящее существо; она беззвучно плакала, потому что, может быть, завтра ее сыну предстоит уйти на войну и очень скоро в ее жизни не станет единственной опоры. Она не хочет думать об этом до рассвета и все теснее прижимает к себе голову спящего.

Я осторожно протянул вперед руку, чтобы погладить мать по лицу. На большее я не решился, чтобы ничего не изменить в ее лице. Я не хотел терять ни единой секунды созерцания, мне хотелось смотреть на нее вечно. Такое блаженство было ниспослано мне. Я сказал: «Как же ты прекрасна».

Должно быть, я крепко запомнил, друг мой, друг, которому я все это рассказываю, как ты уже давно сказал: «Созерцание есть сопереживание». Я устыдился своих слов и был больше не в силах выносить это — смотреть и быть видимым ею. Мне пришлось спрятать лицо на плече матери.

А ты, мой друг, тоже можешь кое-чему научиться — тому, что это не любовная история, которая должна приводить к поцелую и объятию и тем закончиться. Длительность жизни от рождения до смерти может быть с большим правом названа любовной историей. Что, однако, происходит потом, когда это находит свое завершение? Но разве ты не заметил, что я-то говорю о том отрезке жизни, который продолжается от смерти до рождения? Отрезок, который простирается в огромном пространстве и о котором мы обыкновенно умалчиваем, потому что не можем ограничить его никакими числами. Почему, собственно, с самого рождения начинаем мы жалобно взывать к любви и смерти, изгоняя тем самым всякие воспоминания и слова, которые возвещают нам о том отрезке? Дело в том, что слова этой другой жизни ужасают, когда мы слышим их в крике. Они откатываются вниз, к берегу, там они останавливаются, оборачиваются и ждут, когда мы успокоимся. Море ласкает их стопы. Они поначалу немного ежатся, потом осторожно заходят дальше и — вдруг бросаются в тишину, в этот первозданный празвук, в создавшую их стихию, которая породила и нас. Нам, однако, остаются лишь пустые раковины слов. Редко, в часы досуга, мы прислушиваемся и слышим, как оглушительно шумит тишина. Тогда мы вздыхаем, не понимая, к чему все это.

— Мама, произошло нечто страшное, — заговорил я, уткнувшись в ее плечо. — Я все время делал вид, как будто ничего не происходит, как будто можно так жить и дальше. Но это ложь, и теперь мне хочется кричать. Может быть, уже слишком поздно. И, наверное, это я виноват во всем. Дети возились в песочницах и играли в куклы. Девушки радостно встречали утро, когда, стоя у окна, взбивали подушки. Юноши, сокрытые голубым вечерним сумраком, ехали верхом купать лошадей, мечтая о воинских подвигах. Были и старики, сидевшие на скамейках между клумбами в своих палисадниках. Всего этого, мама, больше нет. Все погибло, потому что я не сыграл в этом отведенную мне роль. Люди будут указывать на меня обвиняющими перстами. И имя, которое они до сих пор произносили лишь сдавленным шепотом, — а я делал вид, будто не слышал, — теперь зазвучало во всю силу: вот стоит он — Смерть! О, мама, сделай меня безымянным.

Она не мешала мне плакать. Это было ее горе, которое я выплакивал.

Потом я успокоился.

— Я принесу тебе чего-нибудь поесть, — сказала моя мать и принялась суетиться между домом и кустами шелковицы, собирая все, что считала нужным. Она не горбилась, не шаркала устало ногами, она носилась, как молодка, как девушка, которая, чтобы не разлучаться надолго с гостем, торопливо бежит в кладовую и приносит оттуда всякую добрую снедь. — Мяса у меня нет и вина тоже, — извинилась она передо мной. — Но есть гречневая каша и молоко. Да, есть еще мед, потому что здесь много трудолюбивых пчел.

Она смотрела, как я ел, и время от времени гладила меня по руке. Кошка тоже получила блюдечко с молоком. Жующая корова время от времени выглядывала в открытую часть ворот.

Так мы жили там, и я думал, что это навсегда. Мать говорила мало, но следила, чтобы я ни в чем не испытывал недостатка. Но однажды я посмотрел вдаль, на пустошь, и то, что я увидел, сильно меня испугало. На широкой коричневатой плоскости тут и там поблескивали лужицы болота. И вдруг что-то упало и разбилось при падении.

Меня это сильно взволновало, но я промолчал. Мать тоже ничего не сказала и продолжала вести себя, как и раньше. Правда, иногда мне казалось, что по ее лицу слева направо пробегала временами какая-то мимолетная тень. Шесть дней я молчал. Но на седьмой день я не выдержал и сказал:

— Мама, завтра я должен уйти.

— Да, я знаю, — ответила она.

— Не думай, мама, что я чем-то недоволен. Здесь, с тобой, мне лучше, чем где бы то ни было. Но я должен уйти.

Она лишь повторила:

— Я знаю.

— Я сделаю тебе новую луну, чтобы она тебя радовала, — сказал я. — Я видел, что старая луна лежит там, разбитая вдребезги. Ее нисколько не жаль; она висела на небе, как переспелая груша. Но для того чтобы повесить на небо новую луну, мне надо уйти.

— Я знаю это, — повторила она в третий раз. — А теперь ешь и отдыхай. Когда настанет вечер, я расскажу тебе, как все получилось, чтобы ты знал. Но одно я скажу тебе сейчас: не плачь, когда завтра утром будешь прощаться со мной. Ты поступаешь по своей воле и поступаешь правильно. Постарайся, дитя мое, один раз не заплакать. Иначе ты снова все забудешь.

— Я не заплачу, — пообещал я ей.

И я не заплакал. У меня нет слов, чтобы описать, как тяжело мне это далось. Я проснулся и лежал на кровати в своей грязной одежде. Я находился в комнате того дома, где оказался, когда вернулся в город. Было тускло, холодно и сыро. Время от времени я снова проваливался в сон, потом с большим трудом я поднялся. Едва не упав, я пошатнулся, недоумевая, зачем встал. Долго стоял я у кровати и думал: не лечь ли мне снова? Ведь какая это прекрасная штука — сон.

Я трижды подходил к двери и возвращался обратно. Трижды брался я за дверную ручку, надавливал на нее, но затем снова отпускал, давая ей вернуться в прежнее положение. Наконец мне удалось открыть дверь, но в щель потянуло сильным сквозняком, и я не осмелился выйти. Даже когда я все же поставил ногу на порог, мне показалось, что сейчас меня разорвет на части. Я не могу выразить словами, какую боль, какие страдания я испытывал. Только с третьей попытки смог я перешагнуть через порог. И от меня тотчас что-то оторвалось. О эта боль! Я едва не закричал. Мне пришлось изо всех сил стиснуть зубы. Я бегом бросился в коридор, в подъезд, а оттуда в город, чтобы присоединиться к людям, среди которых я сейчас нахожусь.

Я не закричал, не заплакал и поэтому знаю и помню все. Но я должен говорить об этом, иначе невозможно.

Но послушайте, однако, что рассказала мне моя мать:

— Он не говорил этого вслух, но думал он так: «Ты здесь, со мной, только потому, что я хочу иметь сына». Он и в самом деле мог бы так думать, и это было бы не настолько плохо. Ему не было нужды знать, как я мучилась от того, что ничего не меняется. Я страстно желала воспрянуть духом, но я не смогла бы справиться с этим в одиночку. Мне нужен мужчина, думала я, который вместо меня был бы устремлен ввысь. Наверное, макушкой он достигал бы небес. Это было бы отлично, я бы с удовольствием ему повиновалась. Если бы я так не думала, то, наверное, все оставалось бы таким же, каким было вначале. Этого он не должен был знать.

И я родила ему сына. Сначала родилась твоя сестра, потом ты, а после тебя еще две девочки. Я была довольна. Все случилось почти так, как я задумывала. Некоторое время все шло хорошо.

В один прекрасный день он сказал: «Завтра я ухожу на войну». — «Так должно быть?» — спросила я. — «Да», — ответил он.

На другом берегу моря стоял большой город. Там жили замечательные люди; они были куда лучше нас. Все видели то, как они приплывали на своих кораблях, чтобы вести с нами торговлю. Они привозили с собой вещи, которых мы никогда и в глаза не видели. Люди эти смотрели на нас сверху вниз, и это было очень хорошо заметно. «Наверное, это немирные люди, — думали мы, — и они вполне могут напасть на нас, если мы их не опередим». По этой причине я не стремилась глубоко вникать в это. Было бы лучше, если бы я это сделала.

Утром он отправился на корабли, уже стоявшие у причала, и сказал:

«Распоряжайся тут всем, пока меня нет, так, чтобы к моему возращению все здесь было в прежнем порядке».

«Хорошо», — сказала я.

«Занимайся воспитанием детей». — Вы стояли рядом; вы в то время были еще маленькими.

«Если вдруг возникнет нужда в помощи мужчины, то обращайся к нему». Он указал на своего сводного брата, зачатого от служанки. Этот сводный брат жил с нами во дворце и ел за нашим столом.

«Хорошо», — сказала я в очередной раз. Потом он взошел на корабль. Этим судном на войну плыло множество молодых людей. Они пели. Песня разносилась далеко над морской гладью. Но матери и жены плакали.

Очень долго от них не было никаких вестей. Мы тем временем жили без мужчин и содержали дома в порядке. Потом вернулся один корабль. Мы очень обрадовались, увидев его на горизонте, ибо подумали: «Ну вот и конец войне». Но оказалось, что корабль привез приказ собрать еще больше юношей для войны и посадить их на корабли. Было труднее, чем думалось вначале…

Я выполнила приказ и снарядила мужчин на войну. Эти мужчины тоже пели, когда отправлялись в путь.

В следующие годы повторялось то же самое. Приходили также корабли, привозившие домой солдат. Мы спрашивали их: «Что, все настолько плохо?» Но достаточно было просто посмотреть на них. У одного не было руки, у другого ноги, у третьего было до неузнаваемости изуродовано лицо. Они были грязными, плевались в комнатах и приходили в неистовство, если их желания немедленно не исполнялись. Нам стоило больших усилий заново приучить их к нормальной жизни. Они рассказали о многих, кто уже никогда не вернется, потому что лежат в чужой земле и спят вечным сном. Так начали множиться наши беды.

Так продолжалось несколько лет. Потом пришел следующий приказ: «Пришли мне старшую дочь. Я обещал ее в жены одному чужеземному королю, который вместе со своим народом идет к нам на помощь. Иначе мы не справимся». Я повиновалась. Ах, если бы я не послушалась! Дочь превратилась к тому времени из ребенка в юную девушку, стройную и высокую. Все просто не могли на нее нарадоваться. Я заставила ее надеть белое платье. Она стояла на корме корабля и смотрела на нас. Я больше не могла ей ничем помочь. Долго я еще видела в море белое платье, потом она превратилась в едва заметную точку, а затем и вовсе исчезла из виду. Плача, пошла я с тобой из порта домой. Ты был уже почти взрослый. «Что сделает из нее этот чужеземный король? — сказала я тебе. — Она слишком нежна для него». Но твои глаза лихорадочно блестели.

Потом пришел приказ: «Пришли мне сына. Он уже достаточно взрослый для того, чтобы вести войну за меня, если мне придется пасть». И тогда я наконец сказала: нет! Довольно! Но было уже слишком поздно. Ты взял оружие и сел на корабль. Я побежала вслед за тобой. Я звала тебя с берега. Но ты не оглядывался, ты уселся на носу корабля и смотрел в ту сторону, где шла война. Ты не пел. И ни разу не оглянулся. Все перевернулось во мне, когда корабль со скрежетом отвалил от пирса.

Я пошла домой. Я не плакала, у меня не было слез. У ворот дворца стоял сводный брат и смотрел на меня. Когда я поравнялась с ним, он сказал: «Ну, теперь довольно».

«Идем», — сказала я, и он последовал за мной.

Я заметила, что старею, и поэтому взяла его к себе. Мне уже не было дела до двух других моих дочерей, мне было все равно. Они росли где-то во дворце. Одна из них меня возненавидела. Ненависть иссушила, изуродовала ее. Но вторая оставалась прелестным нежным цветком. Ах, как она была хороша!

Сводный брат оказался сильным человеком. Но было заметно, что он сын служанки. Затылок его был круглым и гладким, как бревно; у него не было бороздки на затылке, как у вас. Также его происхождение сказывалось на походке; он ходил, ступая на большие пальцы ног. Однако я закрывала на это глаза.

Он был очень сильно мне предан, но втайне думал: «В один прекрасный день я стану королем». Я делала вид, что не понимаю этого.

Он говорил мне: «На той стороне знают, что они в своих шатрах путаются с чужими женщинами». Я отвечала: «Пусть их! Это неважно».

Пусть бы они развлекались с чужими женщинами, коли им это доставляло удовольствие. Но на самом деле этого не было. Слухи о нас, однако, шли за море, возвращались обратно и множились. Мне это было безразлично. Я не делала из этого тайны. Да и вы об этом прекрасно знали.

Мать вздохнула и на некоторое время умолкла. Я тихо сказал ей: «Однажды ночью я узнал об этом. Они сидели вокруг костра в поле. Я лежал в стороне, и они думали, что я сплю. Они принялись шептаться об этом. Сначала мне захотелось вскочить и поубивать их. Но я устыдился этой мысли и продолжал притворяться, что сплю. С тех пор я уже не мог оставаться просто одним из них и стал только сыном короля. На следующее утро я должен был прибыть в шатер короля, чтобы получить очередной приказ. Король испытующе посмотрел на меня. „Только бы он ничего не заметил“, — подумалось мне. Потом он отвернулся и, как обычно, заговорил о войне. Я внимательно смотрел на него, стараясь понять, знает ли он. Но я так и не смог это понять».

— Он знал, — сказала мать и снова вздохнула. Потом она продолжила свой рассказ.

— Через много лет война все же окончилась. Вы разрушили тот город и убили всех его жителей. На востоке целую неделю висело доходившее до неба облако черного дыма.

«Что мы будем делать?» — спросил меня сводный брат.

«Жди», — ответила я.

Потом вернулись корабли. Сначала они выглядели как пылинки, летевшие в глаза. Потом они стали похожи на стаю комаров на горизонте. Они продолжали увеличиваться, как туча, и наконец стало видно, что это корабли.

«Надо что-то решать», — сказал сводный брат.

«Жди», — снова ответила я.

Я видела, что он боится. Он хотел бежать, но мне доставляло большое удовольствие удерживать его.

«Их слишком много, — скулил он. — Когда они высадятся на берег, будет поздно».

«Жди», — в который раз повторила я. Ибо я знала, что они побегут к своим женам и рассеются. Таковы все люди.

Корабли подходили все ближе. На них уже начали спускать паруса. Было слышно, как скрипели блоки. Потом корабли бесшумно вошли в гавань и пристали к берегу.

«Прячься в подвале», — приказала я сводному брату.

«Что ты задумала?» — нерешительно спросил он.

«Это мое дело, и тебя оно не касается», — сказала я ему. Он продолжал медлить. Он мне не верил. Он думал, что я собираюсь его выдать.

«Прячься в подвале! — прикрикнула я на него. — Я позову тебя, когда придет время». Он был вынужден послушаться и скрылся в подвале. Бежать все равно было уже поздно.

Я, однако, стояла на ступенях дворца с обеими дочерьми и ждала, когда они подойдут.

И они пришли. Тот, который был моим мужем, шел впереди. Волосы его поседели, а в углах рта обозначились усталые складки.

— Он спал на корабле, — перебил я мать. — «Разбудите меня, когда мы будем у берега», — сказал он нам. Я бы с радостью разбудил его раньше; мне хотелось поговорить с ним. Меня тревожило то, как мы поведем себя после выхода на берег. Но я не осмелился его разбудить. Он так устал.

— Да, он сильно устал, — сказала мать, помолчала и продолжила: — От имени всего народа я поблагодарила его за победу — как велит обычай. Он же поблагодарил меня от всего народа за то, что я сохранила отечество — как велит обычай.

«Это все, кто уцелел?» — спросила я, указывая на войско.

«Многие пали в боях», — ответил он. Он заговорил о том, что их нельзя забывать и что павшие должны всегда незримо сидеть за нашими столами.

«Почему я не вижу моего сводного брата?» — спросил он затем.

«Он отправился в город, чтобы позаботиться о том, чтобы не было беспорядков», — ответила я.

«Каких беспорядков?» — удивился он.

«Когда солдаты возвращаются домой, они с трудом привыкают к мирной жизни», — ответила я.

«Ну хорошо, — сказал он. — Спешить некуда. Но я должен арестовать моего сводного брата. Он присылал нам недостаточно солдат и оружия, меньше, чем мы требовали. Из-за этого мы оказались в трудном положении и война продлилась дольше. Мой долг перед павшими — предать его суду. Если он невиновен, то тем лучше».

«Делай то, что считаешь нужным», — сказала я.

«Это будет нашим последним военным действием, — обратился он к войску. — Идите по домам и не забывайте, что наступил мир». С этими словами он отпустил их, и они разошлись.

Мы все еще стояли на ступенях дворца.

«Кто это стоит рядом с тобой, как сторожевой пес?» — спросила я его.

«Это наш сын», — ответил он.

«Если это мой сын, то почему он не приветствует меня?»

«Поздоровайся с матерью», — велел он.

«Ты должен ему сначала это приказать?» — спросила я.

«Так принято на войне».

Ты холодно протянул мне руку. Я хотела тебя обнять, но ты уклонился от объятия.

«Я послала тебе другого сына, — сказала я мужу. — Это не тот сын. Что ты с ним сделал?»

«Когда мы отложим в сторону оружие, ты снова получишь своего прежнего сына, он вернется к тебе. Наберись терпения», — сказал он.

Обеих девочек он отправил в дом. Тебя он тоже отослал прочь. Но ты ушел не сразу — некоторое время ты стоял и смотрел на него. Он спросил, чего еще ты хочешь, но ты не смог сказать ни слова.

— Ах, мама, я так боялся за него! — воскликнул я.

— Я знаю, знаю, — сказала она и погладила мою руку. Потом она стала рассказывать дальше:

— Ты должен был отправиться в город, и, если бы пьяная солдатня устроила беспорядки, ты должен был призвать их к порядку. Таково было его желание. Так как ты не пошевелился, он, смеясь, сказал: «Приказывать я тебе больше не могу, но я могу попросить тебя как своего сына». И тогда ты пошел. Несколько раз ты оглянулся, но он крикнул, чтобы ты не возвращался.

Теперь мы остались одни. Я спросила, не хочет ли он войти в дом и помыться.

«Пока нет, — ответил он. — Нам сначала надо серьезно поговорить. Стоит ли нам изменить нашу судьбу».

«Я не понимаю, что ты хочешь этим сказать», — ответила я.

Он потребовал вина, и слуга принес.

«Мы сядем здесь, чтобы нас видел весь город и чтобы мы являли собой пример для всех. Скоро наступит вечер. Мы будем сидеть здесь, как двое пожилых людей, у которых был тяжелый день, и теперь они имеют право отдохнуть», — сказал он.

«Что же нас состарило?» — закричала я.

В дверях вдруг появилась дочь, которая ненавидела меня. Он понял, что она хочет ему что-то сказать. Но он не хотел ее слушать, а только потрепал ее по щеке и сказал: «То, что могло ждать десять лет, может подождать до утра. Нам некуда спешить», — сказал он, и ей пришлось уйти.

«Мы совершили ошибку, — сказал он, снова повернувшись ко мне, — но мы можем ее исправить, если не допустим, чтобы наша ошибка тяжким бременем пала на наших детей».

«Где моя старшая дочь?» — крикнула я.

«Ее судьба меня не беспокоит. Когда я ее увидел, я понял, что везде, где она находится, становится светлее», — ответил он.

«Ты променял ее на солдата. Он осквернит ее своими окровавленными руками!» — воскликнула я.

«Я тоже солдат, — сказал он, — но люди не вечно остаются солдатами. Смотри! — и я увидела, как он сыплет в вино какой-то порошок. — Если мы оба выпьем этот напиток, нам уже никогда не будет нужды ссориться и спорить. Народ скажет: они терпеливо ждали до конца, а когда снова встретились, то умерли от радости. Нас похоронят в одной могиле. Люди будут водить туда детей и внуков и наставлять их: вы должны быть такими же, как они. Править будет наш сын, и все здесь будет в полном порядке».

Так говорил он, и я верно его поняла. А потом закричала: «Ты продал мою дочь и развратил ее! Ты отнял у меня сына, ибо никогда он не отложит в сторону оружие и никогда не станет снова моим сыном. Оружие срослось с ним. Страна обеднела юношами и молодыми мужчинами, она истощена твоей войной. Я была обманута и лишилась своего счастья. Иди с миром, если ты устал от своих деяний. Но я хочу жить и видеть, что мне осталось». — «Это хорошо, — согласился он. — Для детей будет лучше, если мы будем вести себя тихо. Сейчас я, как ты хочешь, пойду в дом и приму ванну».

Я подала знак сводному брату, и мы убили его, когда он лежал в ванне.

Мать надолго умолкла, да и мне не хотелось ничего говорить. Мы смотрели на пустошь, на которую опускался вечер. Нам обоим было очень грустно. Потом я снова услышал ее голос:

— Отравленное вино до сих пор здесь.

— Да, я его вижу, — сказал я. — Надо его вылить. Кто-нибудь может случайно выпить его. Дети или кто-то еще.

— Пусть стоит, — ответила она. — Я прослежу.

Мы снова на некоторое время замолчали. Кошка уселась немного в стороне и пристально смотрела на что-то в болоте, но я не видел на что. Мне было бы спокойнее, если бы мы вылили вино. И было неприятно, что оно осталось нетронутым.

— Тебе следовало его выпить, как он того хотел, — сказал я матери.

— Ты думаешь?

— Да, это была единственная возможность.

— Это мы теперь так говорим, — со вздохом произнесла она. — Но тогда это было решительно невозможно. Иначе я бы это сделала.

— Он мог бы подать мне знак, просто пошевелить пальцем! — зло воскликнул я. — В конце концов, я был его сыном.

— Поэтому он безусловно полагался на тебя.

— Он возложил это на меня, — громко простонал я. — Ах, почему я не понял этого раньше?

— Потому что ты мужчина, — сказала она.

— Что из этого? Значит, женщина поняла бы это?

— Да.

— Они знают это от тебя?

— Они просто знают, и все, — сказала она. — Как одна, так и другие. Это естественно, как смена фаз луны.

— Ни одна женщина никогда мне этого не говорила.

— Потому что ты мужчина, — смеясь, сказала мать. — И те мужчины, которые заботились о тебе и пытались переустроить мир, знали отнюдь не все. Они были хороши, не могу сказать ничего против этого, и они хотели сделать, как лучше. Но они были всего лишь мужчинами. Теперь ты видишь это сам, все, что они сделали, оказалось недолговечным.

Мне стало совсем грустно, я был безутешен.

— Ах, мама, и что же мне теперь делать? — спросил я ее. — Ты так прекрасна, что я не могу оторвать от тебя взгляд. Но теперь я должен причинить тебе боль. Ах, лучше бы мне выпить это вино.

— Нет, этого не будет, — сказала мать и положила руку на чашу. — Пока не стемнело и ты окончательно не устал, позволь мне довести рассказ до конца.

— Сводный брат сказал людям: «Теперь я ваш господин!» Были, разумеется, и такие, кто держал его сторону, недовольные и прочие, которые готовы подчиниться всякому, кто отдает приказы. Он приказал им: «Оповестите горожан, что война кончилась, потому что я убил того, кто ее начал. Тот, кто воспротивится, тот враг мира».

Я хотела помешать этому, поняв, что он имел в виду тебя. «Будет лучше, если мы сначала захватим корабли!» — крикнула я ему в лицо. Я хотела выиграть время, чтобы ты успел сбежать.

«Нет, сначала мы овладеем городом», — заупрямился он.

«У кого корабли, у того власть».

«Мы недалеко уплывем на кораблях».

Я не могла его переубедить. Не таким уж он был глупцом. Мы спорили долго, громко и до хрипоты. Понятно, что наш крик слышала дворцовая стража. Это разозлило его. «Ты ничего в этом не понимаешь! — кричал он. — Ты всего лишь женщина. Иди в дом». Так как я не двинулась с места, он заорал: «Теперь я здесь хозяин!»

Думаю, если бы мы были одни, он бы меня ударил. Пока мы спорили, на город опустилась ночь. Мы стояли в полной темноте. Я посмотрела в сторону моря, но его уже не было видно. Мы стояли на ступенях дворца.

«Принесите факелы!» — закричал он, но голос его осекся.

«Зачем тебе еще свет?» — сказала я. Принесли факелы, двор озарился пляшущими красными отсветами. Возбужденный сводный брат носился по двору взад и вперед. Он ждал новостей из города. Я отошла в тень и прислонилась к стене. В доме, за нашими спинами, лежал мертвец.

Внезапно издали донесся крик: «Внимание!» Голос звучал все ближе, потом этот призыв подхватила стража у ворот: «Внимание!» Это пришел ты. Совсем один.

«Заприте ворота! — закричал сводный брат. Ворота были заперты. — Хватайте его!» — приказал он, но никто не отважился.

«Не бойтесь! — сказал ты и отбросил в сторону меч. — Вы же видите, что я безоружен».

«Чего ты хочешь?» — спросил сводный брат.

«Ты теперь господин?» — задал ты встречный вопрос.

«Да, я — властитель».

«Я в это не верю».

«Тебе придется поверить».

«Пока я богаче тебя, я — властитель. Но ты, если захочешь, сможешь овладеть моим сокровищем. Я сыт враждой. Властвуй, коли есть охота».

«Скажи ясно, чего ты хочешь», — спросил сводный брат.

«Отдай мне тело прежнего властителя, — сказал ты. — Я уеду с ним и похороню его там, где мы сражались».

«Я не отдам тебе его тело», — сказал сводный брат. Он боялся, что ты покажешь труп народу, чтобы побудить его к бунту.

«Хорошо, — сказал ты. — Тогда убей меня. Но тогда ты не получишь мои сокровища».

Сводный брат пришел в смятение. Это было заметно по его голосу. «Ты лжешь, — сказал он, — у тебя ничего нет».

«Неужели ты воображаешь, что мы вернулись из похода с пустыми руками, и это после десяти лет войны и после покорения великого города? Мы захватили больше богатств, чем когда-либо имели. На эти деньги можно купить целую страну и оснастить армию для мести, если будет желание мстить. Кто владеет богатством, тот и властитель. Это так».

«Ты все равно лжешь! — закричал сводный брат. — Где все те вещи, которыми ты бахвалишься?»

«Ну где они могут быть? — насмешливо произнес ты. — В трюме корабля, конечно. Ты мог бы заранее об этом позаботиться, до того как покончить с этим делом. Но не думай, что ты сможешь что-нибудь добыть без меня. Мы не настолько глупы. На корабле осталась пара верных людей. При нападении на корабль они его потопят. Рано утром они в любом случае отправят его на дно. Так приказал убитый. Если с рассветом от меня не поступит никаких распоряжений, приказал он, то ждать больше не следует. Люди на корабле выполнят этот приказ. Так было принято на войне — выполнять приказы. Так что тебе придется нырять за сокровищами на дно морское».

Я поняла, что это хитрость, и обрадовалась. Но молчала. Я слышала, как сводный брат скрежетал зубами. Золото всегда ослепляло его. Он никак не мог принять решение.

«У нас есть время до утра, — сказал ты. — Я пока побуду здесь. Спешить некуда, впереди у нас вся ночь, — произнес ты и, помолчав, продолжил: — Ты, говорят, задумал жениться на младшей сестре. Я слышал, что ты чмокаешь ее в щечки на лестнице, как и подобает доброму дядюшке!»

«Какое тебе до этого дело?» — закричал сводный брат. Да и мне стало по-настоящему тошно. Я ничего об этом не знала. Наверное, тебе рассказала об этом другая сестра — та, которая меня ненавидела.

«Мне есть до этого дело, — сказал ты. — Я бы хотел, чтобы моя сестра вышла замуж за состоятельного человека».

Сводный брат долго думал, а потом спросил: «Как мне убедиться, что ты не лжешь?»

«Пошли туда одного из своих людей, — сказал ты. — Но он должен взять с собой мой меч и показать его людям на корабле. Это оговоренное условие. Если твой человек увидит сокровище, он зажжет огонь на мачте, и ты сможешь принять решение. Потом они вернутся и доставят сокровища с собой. В обмен мы получим тело, и ты нас отпустишь. Если тебя это не устроит, ты сможешь меня убить. Вас много, а я безоружен». Сводный брат задумался: «Я получу сокровища, а его все равно убью, несмотря на это. Какой он глупец», — думал о тебе сводный брат. И он послал одного из своих людей вместе с твоим мечом на корабль.

«Но сначала вынесите во двор покойника! — воскликнул ты, чтобы еще больше запутать его. — Я должен доверять тебе больше, чем ты мне. Итак, вели его вынести. Еще я хочу, чтобы при нем было оружие, ибо он должен выглядеть достойно».

«Принесите его», — приказал сводный брат, в душе насмехаясь над тобой. Мы ждали. Наконец мы услышали, как солдаты тащат труп. Носилками они задели откосы двери. Тяжело им пришлось: покойник был рослым, мощным человеком. Они поставили носилки во дворе. Ты подошел и внимательно всмотрелся в покойного.

«Это хорошо, — сказал ты сводному брату. — Тебе будет хорошо, когда я похороню тебя, — сказал ты покойнику. — Будем ждать». И мы все стали ждать.

«И что ты станешь делать, когда похоронишь его?» — спросил сводный брат, не теряя надежды перехитрить тебя.

«Это мое дело, — ответил ты. — Может быть, я стану крестьянствовать и буду возделывать землю там, за морем. Мне больше ничего не остается».

«Ты не хочешь заодно взять с собой и свою мать, чтобы она тебе помогала?» — спросил сводный брат. Он был настолько уверен в себе, что заговорил об этом открыто. К тому же ему хотелось выглядеть важной персоной в глазах своих людей.

«У меня больше нет матери», — сказал ты.

«Как нет? Вот она стоит. Посмотри туда», — сказал он.

«Это ложный образ. Моя мать не пережила бы смерть такого человека. Если бы она после этого продолжала жить, мне пришлось бы ее убить. Но такого огорчения она мне не доставит».

«Ты слышала?» — спросил сводный брат, обращаясь ко мне.

«Да», — ответила я, но не ему; ты должен был слышать мой ответ. И мы стали ждать дальше. Как же долго нам пришлось ждать. Думаю, прошло полночи. Это было ужасно.

Сводный брат тоже стал волноваться. «Почему ты так нетерпелив? — спросил ты его. — Ты ждешь богатства и невесту, но я-то жду смерти».

Наконец я увидела свет огня. Я увидела его первой, потому что не отрываясь смотрела в направлении гавани. Как утренняя звезда, над морем вспыхнул свет.

«Вон он!» — крикнула я, и все посмотрели в ту сторону и радостно зазвенели оружием.

«Уже скоро», — сказал ты мертвецу. Я отчетливо слышала твои слова.

«Когда они придут, откройте ворота и впустите их, — приказал сводный брат. — Но наружу не выпускайте никого, пока я не разрешу».

Я внимательно вслушивалась в звуки, доносившиеся из гавани. Мы все прислушивались. Было ясно, что какие-то люди приближаются по дороге к воротам. Шли они очень медленно.

«Теперь ты видишь, что я не солгал?» — спросил ты сводного брата и подошел ближе к мертвецу.

«Пока нет, — ответил сводный брат. — Сначала я должен увидеть сокровища».

«Сейчас увидишь! — сказал ты. — Послушай только, как тяжела их ноша».

Все застыли в ожидании. Тем временем шум снаружи все нарастал, этот шум поглотил ночь.

«Они идут!» — закричали наконец стражники у ворот и открыли их.

Оглушительно заскрежетали петли.

«Ну, теперь-то достаточно?» — громко спросила я.

«Да», — ответил ты.

Тогда я выпила вина из чаши. Потом пошла к дверям дворца, но задержалась. Мне пришлось ухватиться за дверной косяк, чтобы не упасть от боли. Но сводный брат ничего не заметил. Он алчно смотрел на ворота.

Я увидела, что во двор входят солдаты, множество солдат. Я видела, как ты взял меч мертвеца, который они положили на носилки, и бросился на сводного брата. Потом я ушла в свою комнату и легла на кровать.

Некоторое время мне пришлось напряженно прислушиваться. Началась суматоха, но продолжалась она недолго.

«Что теперь? — подумала я. — Если бы только знать». И я продолжала прислушиваться из последних сил. Я не хотела уходить до тех пор, пока не узнаю. Я отчаянно силилась.

Между тем рассвело и наступил день. Этого видеть я уже не могла. Вокруг дворца было много людей. Они кричали: «Да здравствует король!» И ты поднялся на ступени дворца и провозгласил: «Радуйтесь, война окончилась!» Мне стало невыносимо больно. Но мне надо было уйти, и я была изгнана.

— Я устал, мама, я страшно устал от всего этого, — сказал я.

— Теперь спи, дитя, — сказала она, — ведь завтра тебе рано вставать.

И я уснул.

Мне больше нечего рассказывать. Людям, лежащим вокруг меня, я скажу: «Выходите отсюда и ищите реку. Там хорошенько вымойтесь, чтобы стали узнаваемыми ваши лица, ибо, когда они снова явятся миру, вы сможете дать друг другу имена. Когда же зазвучат имена, земля проснется и подумает: ну вот теперь я могу взрастить цветы и деревья».

Я, пожалуй, скажу им еще вот что: «Надо возблагодарить женщин, ибо это они спасли нас, когда нам все опостылело и мы были близки к самоубийству». Но я не уверен в своем голосе. Он очень тихий, и мне надо бы откашляться, да и слова эти прозвучали бы фальшиво из моих уст. Не привык я так выражаться.

Так что я лучше постою здесь молча, спиной к городу, и послежу, чтобы никто не пошел туда. Это мой долг и моя задача. Если удастся мне продержаться так столько, сколько это необходимо, то в конце концов имя мое станет бессмертным. Люди назовут меня «пастырем», и каждый, произносящий это слово, будет точно знать, кого он имеет в виду.

За мужчиной с испугавшим меня лицом надо последить особо. Наступит день, когда он захочет устранить меня, чтобы все-таки вернуться в город. Я мог бы сказать: это его дело. Если же любопытство слишком рано погонит его, то на этом пути он найдет свою погибель. И сколько же новых напастей из-за этого возникнет, и все, что было, станет напрасным и тщетным.

Но, быть может, я не прав и зря страшусь этой опасности, столь боязливо ему не доверяя. Лучше верить в другие его возможности. И я уверен, что в один прекрасный день родится некое дитя. В то время как другие будут изумленно толпиться вокруг матери, не зная, что сказать, именно он вдруг упадет перед нею на колени и воскликнет: «Смотрите, ведь у нас есть прошлое!»

И тогда увидят все, как рассеивается туман, окутавший все вокруг. За моей спиной люди снова увидят город и воспоют хвалебную песнь, и услышат ее те, кто был до нас, и останутся с нами, если мы научимся ощущать их присутствие. Послышится голос пращура, отчетливый и безошибочный, услышат люди и мужественный голос учителя, и поймут они, что в своих высказываниях фальшивили на полтона. Младший брат будет из озорства добавлять к песне веселые громкие нотки, а отец будет лишь тихо и скромно подпевать. Кто сможет услышать это мурлыкание, если оно сольется с голосами других?

Но наставник начнет могучими взмахами рук направлять звучание хора. Его жизнерадостный бас перекроет все остальные голоса и задаст ритм. В такт песне вытянутся окружающие нас холмы и деревья начнут качать своими кронами. Только мать не будет петь со всеми. Она будет баюкать на руках свое дитя и говорить, как говорят все матери: «Теперь спи, дитя, ведь завтра тебе рано вставать».

Ах, долго еще придется нам бодрствовать настороже и молчать, пока мы заслужим все это…

У тебя же, у того, кто меня слушал, я искренне прошу прощения.

Кажется, кончился дождь.

Гибель

Вообще о былом своем они говорили мало, не любили рассказывать и, видимо, старались не думать о прошедшем.

Ф. М. Достоевский «Записки из мертвого дома»

Я пережил гибель Гамбурга как сторонний зритель. Судьба избавила меня от участия в том страшном спектакле. Сам не знаю почему, но я часто не мог решить, надо ли считать это дарованной свыше привилегией. Я говорил с сотнями тех, кто был тогда там, с мужчинами и женщинами; то, что они рассказывали (если рассказывали), было настолько немыслимым и ужасным, что казалось непостижимым, как они вообще смогли это пережить. Однако каждому из них была отведена своя роль и предписаны реплики, сообразно с которыми они должны были поступать и действовать; но то, что они могли рассказать — потрясающие душу детали, — было всего лишь частью, ограниченной их ролью. Большинству из тех, кому удалось выбраться из горящих домов, было невдомек, что пылал весь город. Нет, они думали, что горит их улица, ну, в крайнем случае квартал, и в этом, вероятно, было их спасение.

Для меня же город погибал как единое целое, и самая большая опасность заключалась в страхе быть подавленным зрелищем и переживанием общей судьбы.

Я чувствую своей обязанностью представить об этом свой отчет. Не надо спрашивать, как смею я говорить об обязанности; я не смогу ответить на такой вопрос. Меня одолевает чувство, что уста мои будут навеки запечатаны, если я не выскажу всего вслух. Я ощущаю необходимость сделать это немедленно; после того ужаса не прошло и трех месяцев, но никакой разум не допустит, чтобы происшедшее в тот день воспринималось как реальность, как не допустит и хладнокровных, упорядоченных воспоминаний о нем, и я боюсь, что память о том кошмаре постепенно сотрется как страшный сон.

21 июля 1943 года, в среду, я ехал в Хорст — расположенную вблизи Машена деревню с загородными домиками горожан, приблизительно в 15 километрах южнее Гамбурга. Мизи уехала туда днем раньше и позвонила вечером, сообщив, что ей наконец удалось снять на две недели маленький домик — после столь многих неудачных попыток и просьб в течение предыдущих недель! Да и эта попытка оказалась успешной только из-за того, что Мизи в качестве вознаграждения предложила хозяину четверть фунта кофе. За пять лет это был первый случай, когда я покидал Гамбург ради отдыха. Нет никаких разумных объяснений тому, что я и на этот раз не сказал «нет». Всё было против этих каникул, и, главным образом, мое болезненное неприятие самой мысли о том, чтобы оставить город и мою уютную комнату, чтобы понапрасну тратить время неизвестно где и зачем; должно было пройти время, чтобы я нашел разумные основания для отъезда.

Мизи встретила меня на автобусной остановке. Одета она была в красное льняное платье, голову повязала белым платком. Она была рада моему приезду и не скрывала удивления, что я вообще соизволил приехать. По дороге к домику она постаралась вкратце все мне рассказать, чтобы я не разочаровался. Идти нам было минут десять. Так как питаться нам предстояло самостоятельно, сумка моя была довольно тяжела, и стенания мои по этому поводу были, пожалуй, чересчур громкими. Если бы мы знали, что произойдет через четыре дня, то я, вероятно, без всяких протестов прошел бы и втрое большее расстояние. В течение двух месяцев мы по многу раз на дню проходили этот путь — широкий вересковый луг с многочисленными песчаными колеями, — таская тяжести. Мы даже перевезли семь центнеров брикетов на маленькой тачке.

Домик стоял справа от дороги на гребне холма, зажатый между березами, сосновой рощей и заброшенным огородом. Над всей этой зеленью возвышалась только красная крыша. К северу открывался вид на безлесную низину, ограниченную следующей грядой холмов. Дальше ландшафт постепенно снижался к Эльбе и к Гамбургу. В ясную погоду можно было рассмотреть старинные башни города.

Хозяин дома, каменщик, сам сложил этот дом из кирпича. Войти в домик можно было только через застекленную веранду, что, впрочем, было нелегко, ибо она была заставлена всяким хламом. С веранды входящий попадал в кухню, откуда вела дверь в несколько большее помещение, к которому примыкала крохотная, вероятно, пристроенная позже каморка, где едва умещалась кровать, на которой мне предстояло спать. С кухни лестница вела на чердак, где стояла вторая кровать, на которой спала Мизи. Комнаты казались еще меньше, чем были на самом деле, ибо были заставлены неудобной мелкобуржуазной мебелью. Под лестницей располагался чуланчик, где обитала бурая полевая мышка. Когда мы садились за стол, она иногда высовывала из щели носик и своими проницательными глазками оценивала обстановку. Но самым важным был откидной люк с железным кольцом: откинув люк, можно было по крутой лестнице спуститься в погреб. Там было холодно и пахло сырой землей. Люк и погреб сразу напомнили нам «Мертвый день» Барлаха.

Света в доме не было, и нам пришлось пользоваться огарком толстой алтарной свечи. Воду приходилось носить издалека, из соседского колодца. Валежник и еловые шишки мы каждый день собирали в лесу. Печь тянула отвратительно, но пожирала массу дров. На то, чтобы вскипятить воду, уходило не меньше часа. Впрочем, все эти трудности в то время нисколько нам не мешали, так как были в нашем представлении неотъемлемой частью каникул. Каждый раз, разведя огонь, я выбегал на улицу, откуда с большим удовольствием наблюдал за дымом, который тянулся из трубы. Первые два дня мы мучились головной болью — как это всегда бывает, когда попадаешь из смрадного города на деревенский воздух, но потом привыкли. Людей мы встречали только в деревне, куда ходили за покупками. Ближайшее строение находилось неподалеку — полностью заброшенная жалкая хибара. Жившие там люди пользовались дурной репутацией; рассказывали, что один там человек насиловал свою дочь, за что был посажен в тюрьму. Прижитые дети были определены в воспитательные дома — за проституцию и воровство. После катастрофы одна из дочерей была отпущена на несколько дней домой. Стоило ей учуять неподалеку мужчину, как она принималась призывно кличить, словно луговой зверь. Ее мать иногда ненадолго останавливалась у калитки нашего огорода, когда шла косить траву. Пронзительным голосом безумца она кричала что-то бессвязное. Однажды она, я не знаю зачем, подарила нам огурец. Привязанная к тележке, ее ждала огромная черная собака, внимательно смотревшая на нас. По ночам этот пес часто будил нас своим оглушительным лаем. Во время сенокоса эта женщина выпускала двух своих козочек на вольный выпас; одна из них как-то забрела на наш огород и плакала, как ребенок. Однажды видели мы и козла — первобытную тварь поистине устрашающей величины.

Когда наше примитивное житье не требовало каких-то активных действий, мы наслаждались отдыхом и читали приключенческие романы, обнаруженные в доме. Книг из дома мы не взяли — это не входило в понятие отпуска. Одеты мы были в самые старые, поношенные вещи; первым делом мы оставили дома всю хорошую обувь: жесткая луговая трава мгновенно портит кожу. Эта предосторожность потом обернулась для нас несчастьем.

Мы наблюдали синичек, смотрели, как они, повисая на стеблях мака, ловко вскрывали клювами коробочки. За малину и последние вишни мы конкурировали с одной птицей, которая носила их с кустов и деревьев на каменный столб ворот, где расклевывала косточки. Столб казался окровавленным ягодным соком. В воздухе парили ястребы, а сойки шумно ссорились в зелени низкорослых дубов. По вечерам с какого-то дальнего пастбища доносилось жалобное и беспомощное мычание одинокой коровы.

В том году в июле наконец наступило настоящее лето, но с ним пришла и жара — истинное проклятье для Гамбурга, хотя для бездомных беженцев она была несомненным благом. Луга только-только начали зацветать. По краям дорог синели заросли колокольчиков. В низине, которую мы созерцали, среди трав взошли какие-то другие растения, названия которых были нам неизвестны. Они расцветают розовыми зонтиками, которые превращаются затем в волокнистые конские хвосты. Эти растения достигают высоты в один метр, и поэтому их цветы накрыли низину будто розовым туманом. Все тяготы жизни съежились, скрывшись за прелестной иллюзорностью.

Нам нравились луга, мы почему-то чувствовали, что они сродни нам; вероятно, мы родились в лугах в какие-то незапамятные, доисторические времена. Другие начинают чувствовать себя на природе больными, у них портится настроение. Они не могут жить вне времени, а луга скрадывают его течение. Эти люди не желают понимать, что мы явились из сказки и в ней в конце концов растворимся.

Мы начали забывать о войне.

Я так подробно описал идиллию по ту сторону пропасти, потому что именно оттуда, вероятно, удастся нам найти дорогу в утраченное прошлое.

В ночь с субботы на воскресенье меня разбудила Мизи. Она крикнула сверху:

— Ты что, ничего не слышишь? Не хочешь ли встать?

Я проспал тревогу. Здесь, в сельской глуши, сирены воздушной тревоги, доносящиеся из отдаленных деревень, как завывания кошек, слышны только при благоприятном направлении ветра. Кроме того, за несколько последних лет мы уже привыкли, услышав сирены воздушной тревоги, не вылезать сразу из постелей, а ждать, пока усилившийся огонь зенитных батарей не оповестит нас о серьезном налете; эта привычка многим стоила жизни.

Я хотел было и на этот раз буркнуть в ответ что-нибудь сердитое и перевернуться на другой бок, но в тот же миг услышал это. Я вскочил и босиком выбежал из дома, в этот рев, который буквально висел где-то между созвездиями ясного неба и черной землей; нельзя было сказать, что этот шум был там или здесь, он был везде, заполняя собой все пространство; от него было некуда скрыться.

На фоне узкой полоски света на горизонте, там, где догорал закат ушедшего дня, на северо-западе, вырисовывались холмы по эту и ту стороны Эльбы. Ландшафт был тих и беззвучен; казалось, он смиренно не желал привлекать к себе внимание. Неподалеку был расположен прожектор; были слышны отрывистые команды, которые тотчас теряли всякую связь с землей и рассыпались в небытии. Луч прожектора нервно ощупывал небо. Иногда он пересекался с другими такими же лучами, которые тоже метались по небу во всех направлениях; при пересечениях они на мгновение образовывали геометрические фигуры, похожие на остовы палаток, чтобы затем стремительно, словно в испуге, снова разлететься в стороны. Казалось, этот гул между небом и землей высасывает свет и делает его бесполезным. Но звезды как ни в чем не бывало продолжали мирно светить сквозь невидимую беду.

Было страшно вдыхать воздух, чтобы одновременно не вдохнуть этот рев. То был рокот тысячи восьмисот самолетов, которые на невообразимой высоте летели с юга на Гамбург. К тому времени мы уже пережили налетов двести, если не больше; некоторые из них были очень тяжелыми, но это было что-то абсолютно новое, и все понимали: это было то, чего ждали, то, что месяцами довлело над всем нашим бытием и изматывало нас до дна — это был конец. Этот рев продолжался полтора часа, а затем, через три ночи наступившей недели, он повторился еще раз. Гул неумолчно, равномерно висел в воздухе. Этот равномерный рокот был слышен и тогда, когда звучал куда более громкий грохот зенитных орудий, превращавшийся подчас в оглушительный барабанный треск. Лишь иногда, когда отдельные эскадрильи шли в пике, гул нарастал до неистового рева, касаясь своими крылами земли. Но несмотря на то что этот гул был всепроникающим, были слышны и все остальные звуки: не только выстрелы зениток, разрывы снарядов, вой падающих бомб, пение осколков зенитных снарядов, нет, слышны были даже такие тихие звуки, как шуршание листвы, колеблемой ветром. Тьма не давала объяснения этому мрачному чуду.

Гул тотчас овладел мною. Я не помню, спрашивала ли меня о чем-то Мизи и отвечал ли я ей. Вполне возможно, что мы что-то кричали друг другу — я снизу, а она сверху, но едва ли мы были многословны. Всепроникающий гул превращал все слова в нестерпимую ложь, и они бессильно угасали, не успев даже прозвучать. Было половина первого ночи. Окна домика не были затемнены, и мы одевались в темноте, постоянно, с непривычки, натыкаясь на мебель. Потом Мизи спустилась с чердака с двумя чемоданами в руках. Я поднял крышку погреба и спустился по лестнице. Над полом осталась только моя голова. Мизи подала мне чемоданы и бог весть что еще, и я оттащил все это вниз. В темноте я наткнулся на полку и разбил не принадлежавшее нам стеклянное блюдо. В подполе гул был слышен, пожалуй, лучше, чем в доме; земляные стены вибрировали, сырая земля отлично проводила звук. Мы зажгли алтарные свечи, поставленные в маленький цветочный горшок. Кажется, Мизи из экономии очень скоро их задула. В голосе Мизи мне послышалась мольба, когда она спросила: ты не хочешь остаться внизу? Но я оставил ее в погребе одну, сидевшую на низенькой скамеечке для ног и закутанную в одеяло. Я вылез наверх и закрыл люк. Или его, для пущей безопасности, закрыла сама Мизи? Безопасности от чего? Но как же далеки стали мы друг от друга, разделенные ничтожно тонкими досками! Все это бессмысленно, и если задумаешься об этом, то проникаешься состраданием к каждой твари божьей и замолкаешь, потому что слова в любой момент грозят перейти в рыдание. Сегодня мы не в состоянии слушать музыку; мы вынуждены вставать и уходить. Говоря о музыке, я имею в виду нечто вроде «Воздуха на струне G» Баха или что-то в том же роде. В такой музыке есть что-то утешительное, но именно это утешение заставляет нас чувствовать, что мы — голые и беззащитные — стоим перед силой, стремящейся нас уничтожить. В те ночи я без устали ходил по узкой полоске земли между огородом и проволочной сеткой, огораживающей усадьбу; оттуда открывался свободный вид на север. Иногда я спотыкался о кротовую норку, а один раз упал, запутавшись ногой в малиновом кусте.

Собственно, видно было очень немногое, и это немногое не отличалось разнообразием. Да это и не самое важное. Над Гамбургом во многих местах сбрасывали полоски из фольги, которые в народе окрестили елочками. Иногда таких мест было до десяти, иногда только два или одно, а если их не было вообще, то люди начинали питать надежду, что беда миновала — до тех пор, пока не сбрасывали новые полоски. Многие из них, опускаясь, растворялись в воздухе. Это было похоже на капли расплавленного металла, текущие на город. Сначала можно было видеть эти полоски, видеть, как они медленно снижаются и исчезают у самой поверхности земли. Потом они стали исчезать в облаке дыма, которое сквозь огонь поднималось над городом, подсвеченное снизу краснотой пламени. Облако росло с каждой минутой и медленно ползло на восток. Я не следил, как в прежние налеты, за направлением прожекторных лучей или за вспышками выстрелов зениток. Вспышки были сейчас видны довольно смутно, но отовсюду слышались разрывы снарядов тяжелых орудий. Теперь, когда огонь был уже над головой, а осколки со свистом и стуком начали падать в непосредственной близости, я укрылся под кровлей веранды. Время от времени пламя охватывало отдельные самолеты, и они падали, как метеоры в темноте. Но они не пробуждали, как раньше, охотничьего инстинкта. Там, где они взрывались, окрестности на несколько минут озарялись светом. Один раз на фоне ослепительного белого света такой вспышки я отчетливо увидел черный силуэт дальней ветряной мельницы. Но чувства жестокой радости от вида поверженного врага не было. Я вспомнил, что однажды во время налета видел, как какие-то женщины неистово хлопали в ладоши при виде сбитого самолета; меня это злило, а на память приходили слова, с которыми Одиссей обратился к няне своего сына, запретив ей радоваться по поводу гибели женихов:

Радуйся сердцем, старушка, но тихо, без всякого крика;

Радостный крик подымать неприлично при виде убитых.

Но теперь было не время обращать внимание на такую мелочь, как разница между другом и врагом. Внезапно все потонуло в мутном свете преисподней. Расположенный за моей спиной прожектор бросил низкий луч параллельно земле. Я быстро обернулся и увидел, что и природа прониклась ненавистью к самой себе. Две приземистых сосны прервали мирный путь своего бытия и обратились в черных волков, бросившихся на восходящий кровавый серп луны. Глаза светились раскаленным добела безумием, оскаленные пасти роняли пену.

Разве не была мне, то впадавшему в ничто, то вновь всплывающему в реальность, инстинктивно и без участия разума, незнакома такая ненависть? Разве не стерег я ее на протяжении последнего десятилетия, разве не сопротивлялся ее взрыву? Разве не понимал я, что неизбежно настанет день ее извержения, и разве не жаждал я всей душой наступления этого дня, который освободил бы меня от обязанности стража? Да, как я теперь понимаю, я всегда знал, что судьба города неотделима от моей судьбы. И если уж вышло, что я взывал к свершению судьбы города, чтобы приблизить решение своей собственной судьбы, то я должен быть честным перед собой и признать мою вину в гибели города.

Мы все одержимы мыслями о всемирном потопе, о тех эпохальных событиях, что он принес с собой в мир. Но не значило ли это, что мы готовы бросить в беде наше прошлое? И сколько же было при этом краснобайства, сколько бахвальства; ибо если бы мы всерьез задали себе вопрос, что бы мы хотели уберечь от грядущего всемирного потопа, чтобы сохранить это для уцелевших, то что бы показалось нам столь необходимым, что мы были бы готовы отстаивать это до последнего вздоха? Во что верим мы так глубоко и сильно, что силы разрушения не смогли бы поколебать эту веру, которая вдохнула бы вечную жизнь в разрушенное этими силами? Что из тех вещей, какими мы пользовались, какие отягощали нас, было воистину нашим? Сегодня я осмеливаюсь усомниться в чистоте мотивов тех, кто предупреждал о катастрофе и призывал готовиться к ней. Не желали ли они этой катастрофы, чтобы поставить других на колени, а самим чувствовать себя в хаосе, как в родной стихии? И не стремились ли они просто испытать себя за счет утраты привычного бытия?

Во время всех прежних налетов я испытывал вполне однозначное желание: пусть нам будет по-настоящему плохо! Это желание было настолько однозначным, что я могу откровенно утверждать — я взывал с этим желанием к небу. Не мужество, а любопытство и желание удостовериться, что мое желание исполняется, было причиной того, что я никогда не спускался в бомбоубежище, но всегда выходил на балкон своей квартиры. Я упоминаю об этом не для того, чтобы странными словами придать себе пущей важности. Я считаю своим долгом высказать то, что, как я полагаю, ощущали очень, очень многие люди, но они, возможно, либо сами не осознавали этого, либо не смели в этом признаться даже самим себе. Найдутся те, кто скажет, что так было всегда, что это чисто по-человечески: мы должны разрушать, чтобы созидать. Но что, если Земля скажет: «Я породила вас, потому что мне страстно хотелось быть чем-то бо`льшим, чем просто Землей». И вот: «Где ваше деяние?» — И нет у нас больше силы желания, как у того индейца, единственного уцелевшего из своего племени, который, сидя на берегу моря, горестно восклицал: «Что мне делать теперь? Стать Орионом?»

Теперь, когда мы не верим в себя, то что мы из себя представляем? Мы опустошены пороками ночи. И мы еще не говорим о возрождении и творении!

Но теперь ненависть бушевала вне меня, я от нее освободился. Я балансировал на берегу рушившегося мира, и стон его — «Ах, Бог? Ах, Бог!» — звучал в моих устах так громко, что Мизи, невзирая на громы преисподней, услышала его и окликнула меня. На мгновение я прибежал к ней, чтобы сказать: нам нечего больше терпеть. Мы прислонились друг к другу, робко, мимолетно, с еще большей ясностью выказав полное наше бессилие. Мы были похожи на двух лошадей в одной упряжке; одна положила голову на шею другой, а затем обе они, с видимой неохотой, отбросили мимолетную нежность. Я снова выбежал наружу, оставив Мизи в одиночестве. Не было ли лучше, если бы я остался с ней в темноте погреба и мы, согретые теплом наших тел, воображали бы, что нашли убежище от непогоды? Или мне стоило бы рассказать сказку о радуге, переброшенной через пропасть, отрезавшую путь в ненавистное прошлое, сказку, которая начиналась бы так: утром, после того как все это кончилось… То, что в те ночи сделали или допустили люди, то произошло или не случилось только и исключительно от бессилия.

В половине второго апокалипсис закончился. Из невообразимого, нереального далека донесся сигнал отбоя воздушной тревоги. Он прогудел так слабо, так испуганно, будто не осмеливаясь требовать, чтобы хоть кто-нибудь поверил в эту ложь. Северный горизонт светился красным — так, словно в этом месте только что зашло солнце. С проходившего невдалеке шоссе слышался вой сирен пожарных машин, спешивших на помощь. Одновременно по всем окрестным дорогам началось непрекращающееся ни днем, ни ночью движение — то был исход из Гамбурга, люди бежали из него, сами не зная куда. Это был поток, для которого не существовало русла; почти бесшумно, но неостановимо затапливая все на своем пути, движение это мелкими ручейками просачивалось до самых отдаленных деревень. Иному беглецу порой казалось, что он смог удержаться за подвернувшуюся ветвь или остановиться на берегу, но проходило всего несколько дней, а то и часов, и он снова вливался в общий поток, чтобы безостановочно тащиться дальше. Ни один беглец не понимал, что он разносит свое беспокойство, как заразную болезнь, и всякий, кого затронули миазмы этого недуга, терял почву под ногами.

В ночь второго или третьего налета — я сознательно забегаю вперед — загорелся эшелон с боеприпасами; взрывы продолжались до утра. В ночь последнего налета ярость мира обратилась против него самого с силой, которую не могло представить себе самое буйное человеческое воображение. За минуты перед налетом свинцовая грозовая туча опустилась над долиной Эльбы и в тот миг, когда завыли сирены воздушной тревоги, сбросила на землю свой тяжкий груз, словно приняв звук сирен за предсмертный вой города: покончи со мной! Целью налета были уцелевшие кварталы Гамбурга, но бомбардировщики не смогли из-за туч найти цели и вслепую сбросили бомбы на окрестности города. Не было уже никакой возможности различать гром, молнии, разрывы бомб и выстрелы зенитных пушек. Вокруг вспыхивали крестьянские дворы, взялись огнем вересковые луга. Земля сотрясалась в смертельной борьбе. Мы опасались, что опрокинется наш домик. Мизи вылезла из погреба, и мы бросились в луга. Спотыкаясь, мы бежали в темноте наугад, туда, где надеялись встретить людей.

Утром в воскресенье мы очнулись от короткого, больше похожего на оцепенение сна. Солнце уже поднялось над теми самыми двумя соснами. Щебетали синицы, выжил и маленький вишнекрад. Мы развели огонь в печке и накрыли стол на улице, чтобы позавтракать. С севера на восток треть горизонта была затянута пеленой, напоминающей черную вату. Мы не смотрели на нее. Мы не говорили о прошедшей ночи. Мы не желали придавать сну большее значение, чем он заслуживал. У нас был отпуск.

Потом на дороге показался человек на велосипеде. Мы окликнули его, и он остановился у ворот. Мы забросали его вопросами. Он приехал из Гамбурга; я не помню, что еще он рассказывал, но это неважно. В те первые дни было невозможно получить верные и правдивые сведения; то, что рассказывали люди, не совпадало в деталях. Со мной произошло то же самое, когда я побывал в городе и меня по возвращении стали расспрашивать: стоит ли такой-то дом? Сильно ли пострадала такая-то улица? Я не мог дать вразумительных ответов на эти простые вопросы; при том, что я был на той улице и должен был проходить мимо того дома. Надо было, чтобы, отправляясь в город, человек знал номер дома, который надо искать; только в этом случае он мог бы рассказать, что сталось с домом. Да и в этом случае вполне можно было по дороге забыть о своем намерении. Именно из переплетения множества рассказов проявился в полной мере ужасающий масштаб несчастья; перед лицом безмерного ужаса частности уже не воспринимались.

Луга были усеяны узкими полосками фольги, зачерненными с одной стороны. В ночи эти полоски негромко шуршали; никто не знал их предназначения. Говорили, что к ним нельзя прикасаться, потому что они, возможно, отравлены. Только много позже мы узнали, что полоски сбрасывали для того, чтобы защититься от обнаружения радарами. Находили также и листовки, поднимали, прочитывали несколько строчек и отбрасывали без всякого интереса. В листовках были приведены цифры, которые объясняли, почему Германия проиграет войну. Какой смысл имели теперь цифры?

Каждый час объявляли воздушную тревогу, но налеты реально возобновлялись только после полудня, но какое сравнение могло быть между дневными налетами и ужасом ночных бомбардировок? Днем налеты были, пожалуй, даже красивы. При взгляде в морскую синеву неба создавалось впечатление, что кто-то швыряет с поверхности на дно невидимые предметы, на месте падения которых вверх взметаются маленькие облачка, и следы их медленно перемещались наискось, мимо Гамбурга, в направлении с северо-запада. Над нашими головами это движение делало резкий поворот под прямым углом и, словно передумав, пускалось в обратный путь к Гамбургу. Затем, в начале этого следа, становились видимыми какие-то мелкие водяные существа, отливавшие серебром в лучах яркого солнца. Эти обтекаемые животные безошибочно двигались в синеве, следуя движущей ими силе. Эти существа двигались не поодиночке, они образовывали фигуры, увлекаемые вперед невидимыми нитями. Можно было насчитать восемь-десять таких фигур. Эти фигуры были со всех сторон окружены юркими белыми червячками, похожими на дельфинов, резвящихся вокруг океанского лайнера. То были истребители, сопровождавшие бомбардировщики. Сам налет продолжался не более четверти часа. Над Гамбургом вырастали темные дымные грибы; в порту бомбы накрыли нефтехранилище. В понедельник этот спектакль повторился.

Мы несколько раз ходили в деревню узнавать новости. Среди людей царила полная растерянность. Ночью и ранним утром начали прибывать первые беженцы. Многие пришли босиком, в ночных рубашках — они выскакивали из домов, не успев ни одеться, ни толком понять, что происходит. Люди эти были охвачены сверхъестественным, зловещим спокойствием. Никто не осмеливался заговаривать с ними, молча сидевшими на обочинах дорог; да даже просто предложить им помощь казалось пошлым кощунством. Потом начали приезжать грузовики. В кузовах сидели люди, отчужденно глядя прямо перед собой. Куда мы едем? Почему мы остановились? Дайте нам еще немного поспать! Руками они обнимали узелки с бог весть каким имуществом, и котомки эти выглядели последними якорями, удерживавшими их на земле. Никто не жаловался и не плакал; без слов вылезали они из машин и разбредались в разные стороны. Только какая-то маленькая уродливая собачка радостно спрыгнула с колен хозяйки и с веселым лаем бросилась к ближайшему дереву.

Так же медленно и экономя слова, люди старались устроить и разместить беженцев. Надо особо сказать, что готовность населения к оказанию помощи превзошла все ожидания. И не только вблизи города, но и в других, куда более отдаленных местах. Только в Южной Германии столкнулись беженцы с откровенной неприязнью. Во всяком случае, об этом много рассказывали. Но, возможно, просто привычка к иному жизненному укладу гамбуржцев обычно вызывала непонимание. Я заключил это по язвительной и злобной насмешливости, с какой вернувшиеся с юга отзывались о еде, условиях жизни и чуждой вере.

Но и у нас хорошее отношение изменилось в течение всего одной недели. Я не говорю о тех случаях, когда беженцы, пережившие бомбардировки, начинали бесстыдно предъявлять непомерные требования. Многие приняли известную позицию: мы потеряли все, и теперь, будьте добры, отдайте нам половину вашего добра! — и опускали руки. Но и с нашей стороны находилось немало таких, которые думали: мы не виноваты, ведь разве то, что происходит, не касается и нас? И если они что-то давали, то давали только из страха. Да, возможно, тот прискорбный факт, что уцелевшие с самого начала ощутили зависть людей к себе; с этого момента зависть расцвела ядовитым цветом и стала постепенно расти. В это трудно поверить, но дело доходило до того, что люди завидовали беженцам из-за каких-то подаренных им новых вещей или из-за помощи, предоставленной государством. Или — но этот вопрос я задаю себе только сегодня — у этого отношения было более глубокое основание? Завидовали ли тем, кто уже осмелился совершить прыжок в ничто, чтобы оставить позади то, что всем остальным еще только предстояло?

Настало время срывания масок; привычные одежды спадали сами собой, как это случилось той достопамятной ночью с двумя соснами. Алчность и страх проявились в бесстыдной наготе и вытеснили любые нежные чувства. В те недели всем нам пришлось убедиться, что меры, какими мы до тех пор себя мерили, больше не работают. Близкие люди или те, кого мы называли друзьями, либо отмалчивались, либо отделывались от докучного долга избитыми фразами о тяжелых военных временах, которые не позволяют им оказывать помощь другим. Само понятие родства потеряло всякий смысл. Спроси сегодня сто человек любого положения, неважно, уцелевших или пострадавших, и девяносто девять из них, презрительно скривив губы, ответят: чужие лучше родственников! Это произносится как простая констатация факта, без малейшей горечи и без повода делать из этого поспешные выводы. Мы охотнее держимся за старый счастливый опыт, и с его исчезновением возникшую брешь добровольно заполнили шапочные знакомые или те, с кем мы имели дело только по работе, причем произошло это как нечто само собой разумеющееся, произошло с такой нежной теплотой, что стоило бы, устыдившись, спросить себя: не обошлись бы и с тобой так же, окажись в этом положении ты сам?

Но и самая щедрая рука может устать давать, и еще тяжелее научиться позволять другим давать и брать даяние, все время брать, не становясь при этом невольником дающего. Но достаточно ли этого, чтобы объяснить, почему так скоро разлад стал явным? Нет. Я скорее склонен думать, что люди ожидали друг от друга чего-то совершенно другого, а не того, что они были в состоянии дать. Кто посмеет осудить разочарование помогающих, которым пришлось понять, что ни предоставленный ими кров, ни еда и одежда, которыми они делились, по сути, не могли ничего изменить. Да, по лицам одариваемых, возможно, и проскальзывало что-то похожее на радость, но надолго это выражение не задерживалось. Беженцы ходили по чужим комнатам, трогали вещи, брали их в руки и окидывали отсутствующим взглядом. Хозяин провожал их взглядом, надеясь, что это выразится в словах: что, мол, когда-то это было и у нас, и, возможно, тогда этот предмет был бы от души подарен. Но вместо этого гость равнодушно ставил вещь на место, словно задав невысказанный вслух вопрос: и зачем людям вообще нужны такие вещи? Было бы намного легче утишить громкую жалобу. Вполне вероятно, что люди ожидали именно таких жалоб или, по крайней мере, вынужденного самообладания, позволяющего удерживать обжигающие глаза слезы. Те, о ком было доподлинно известно, что они пережили часы не поддающегося описанию ужаса, что им пришлось бежать по горящим улицам, спотыкаясь об обгорелые трупы, что на их глазах, на их руках от удушья умирали дети, что они видели, как рушился дом, в который только что вошел отец или муж, чтобы хоть что-то спасти; все те, кто в течение нескольких месяцев надеялся получить весточку от пропавших без вести, кто, в самом лучшем случае, в течение считаных минут потерял все, что имел, — вот они, почему они не жаловались и не плакали? И почему в тональности их голосов сквозило это невыносимое равнодушие, когда они говорили о том, что осталось лежать у них за спиной, откуда эта бесстрастность речи, будто они сообщали о жутких событиях доисторического прошлого, о том, что сегодня просто немыслимо и невозможно, и о былом потрясении напоминают только его отзвуки в сновидениях? И потом, к чему этот сдавленный голос, мрачный настолько, что сквозь него не пробивается даже яркий свет дня, тихий, словно человек говорит ночью на улице, не зная, где могут прятаться чужие уши.

И чего ожидали пострадавшие, если они все, что делали им доброго, принимали почти из одного только желания понравиться дающим? Инстинкт дающих сопротивлялся; не только потому, что таким образом обесценивались их дары, но такое отношение лишало их безопасности и пробуждало сомнения в праве владеть собственным имуществом.

Сегодня я осмелюсь дать ответ на этот вопрос. Мы ожидали, что кто-нибудь позовет нас: проснитесь же! Это всего лишь дурной сон! Но мы не могли попросить об этом, ибо злые духи удушающей хваткой запечатали наши уста. И как мог кто-то разбудить нас?

Так и случилось, что люди, проживавшие в одном доме, сидевшие рядом за одним столом, вдыхали воздух абсолютно разных миров. Они пытались, искренне пытались протянуть друг другу руки, ощупать их. Кто из них был слеп? Они говорили на одном языке, но слова их отражали разные реальности. Кто из них был нем? И сегодня нет никакой возможности перевести их язык на речь, понятную обеим сторонам. Одни говорили своим поведением: смотрите, жизнь продолжается, несмотря ни на что! Мы слышим это и согласно киваем головами: да, это так, мы и раньше это знали. И тогда, может быть, один из нас попытается, со своей стороны, объяснить это так: вообразите себе, что вы закрываете глаза всего на одну-единственную секунду, а когда вы их снова открываете, то видите, что вокруг нет ничего, что было перед вашими глазами до этого. Слушателя тотчас коробит эта фальшь, и он возражает: мы скорбим по погибшим людям и вещам, или мы говорим о деньгах и мелкобуржуазном комфорте. И на этом основании он пытается утешить нас, говорит, что все это можно воссоздать и восстановить. Но ведь дело-то совсем не в этом. Мы, скорее всего, попытаемся что-то сказать об утраченной атмосфере, но и здесь нас поймут неправильно. Мы, наконец, теряем терпение и несправедливо обвиняем слушателя. Ну, или нам становится стыдно слишком много об этом говорить, и мы умолкаем. Или станет понятнее, если рассказывать это в сумерках, как страшную сказку? Однажды жил-был человек, который не был рожден матерью. Ударом кулака некто голым выставил его в мир, и чей-то голос прогремел: смотри, как ты пойдешь дальше. Несчастный открыл глаза, но не знал, что ему делать с окружавшим его миром. Но он и не осмелился оглянуться, потому что позади него не было ничего, кроме огня.

У нас больше не было прошлого. Возможно, нам не стоило воспринимать это столь болезненно, ибо пока не существует людей, у которых не было бы прошлого, в сравнении с которым выбирают меру для суждений о дне грядущем. Казалось, они были сильнее нас и должны были служить нам вдохновляющим примером. Ах, напрасны усилия сделать их цели нашими! Итак, мир раскололся на две части, между которыми пролегла невидимая пропасть, и обе стороны прекрасно знали о ее существовании. Люди, находившиеся по разные стороны бездны, начали ненавидеть друг друга, сами того не желая и безо всякой вины, хотя и были не прочь приписать противоположной стороне такую вину. Как часто, когда я спрашивал пострадавшего о человеке, который, как я знал, был его другом, я слышал в ответ: он для меня умер.

Мы не один раз на собственном опыте убеждались, в какой ужасающей мере мы оказались отчужденными от вещей, бывших раньше само собой разумеющимися. Когда мы с Мизи, идя по разрушенному кварталу в поисках нашей улицы, увидели, как в одиноко стоявшем, уцелевшем среди дымящихся развалин доме какая-то женщина мыла окна, мы застыли на месте как заколдованные. Та женщина показалась нам безумной. То же самое случилось, когда мы увидели детей, сгребавших мусор в палисаднике. Это было настолько немыслимо, что мы рассказывали об этом другим как о каком-то чуде. А однажды днем мы оказались в нетронутом бомбами пригороде. Люди сидели на своих балконах и пили кофе. Это было похоже на сцену фантастического фильма, ибо такого просто не могло быть. Не могу выразить, какое непомерное напряжение ума потребовалось, чтобы понять — мы просто смотрим на это иное поведение извращенным взглядом, и мы еще раз ужаснулись самим себе.

В первой половине дня вторника мы узнали, что потеряли все. Мизи отправилась в канцелярию бургомистра за продуктовыми карточками, так как ожидавшаяся почта из Гамбурга не пришла. Там она встретила солдата, проживавшего в нашем квартале и искавшего в Машене свою семью, бежавшую туда из города. Он и сказал Мизи, что дома, где находилась наша квартира, больше нет. Мизи ходила в магистрат одна, я сел в саду с книгой и пытался читать. Остановившись у калитки, Мизи сказала: ну вот и все. Больше она не сказала ничего, да и потом мы немного об этом говорили. Мы вели себя так, словно все это было нам давно известно. Дорога от бургомистра до нашего домика занимала полчаса. Сегодня я спрашиваю себя, о чем думала Мизи в течение этих тридцати минут, и мне стало страшно от мысли о том, что все это время она была одна.

Мы решили в среду ехать в Гамбург. Но ночью состоялся еще один налет, и мы отложили возвращение на четверг. Потом с четверга на пятницу, я уже не помню, по какой причине. Да, а в ночь на пятницу была новая бомбежка, и мы отказались от поездки и в пятницу. Только в субботу мы наконец собрались с духом. Между прочим, доехать до Гамбурга было не так-то легко. Поезда не ходили. Среди населения начали расползаться дикие слухи: говорили, что в городе разразилась эпидемия и на мост через Эльбу никого не пускают. Циркулировали и слухи противоположные: говорили, что из Гамбурга невозможно выбраться, потому что весь транспорт сразу реквизируют на аварийно-спасательные работы. Ни то ни другое не соответствовало действительности или соответствовало лишь наполовину. Но было в этих слухах, видимо, и зерно истины, ибо те немногие официальные объявления, поступавшие из Гамбурга, были полны противоречий. Но на самом деле все это был лишь предлог, проявление своего рода малодушного нежелания посмотреть в лицо судьбе, и мы пользовались любым поводом, чтобы как можно дольше оттягивать этот момент. Все это короткое время мы старались вести себя так, будто ничего не произошло. Мы говорили: каждый день, каждый час — это наш выигрыш, который уже никогда больше не выпадет на нашу долю. Но как же тяжело было поддерживать эту иллюзию, и каждые пять минут она прорывалась тяжелыми вздохами. Ничто не могло избавить от неотвязной мысли о необходимости возвращаться в Гамбург. Если бы тогда мы спросили себя, о чем мы все время думали, то, вероятно, искренне ответили бы, что все наши помыслы были заняты пустяковыми обстоятельствами обыденной жизни. Мы не думали о том, о чем, наверное, нам следовало думать — о чем-то по-настоящему важном, ценном, незаменимом; для нас тогда это почти не играло никакой роли; казалось, это было прочно забыто. Среди несущественных вещей были и такие, какими нам пришлось заниматься непосредственно перед самым отъездом. Например, шезлонг с балкона. В предыдущее воскресенье мы собственноручно притащили его вместе с матерчатым тентом. Не знаю, как часто, задумавшись, мы наталкивались на этот шезлонг и застывали на месте. Думаю, что тогда он представлял для нас самую большую опасность, ибо, споткнувшись об него, мы рисковали упасть с балкона.

После получения известий о результатах бомбежек мы автоматически и сразу превратились в беженцев, и неважно, что судьбе было угодно, чтобы мы бежали из города за пару дней до катастрофы. Хотели мы того или нет, но нам предстояло отправиться к таким же, как мы, и мы даже испытывали какой-то страх перед другими. Между тем среди беженцев преобладали абсолютно простые люди, но никто не придавал этому значения; общая судьба уравняла всех. Никто не говорил, что вот он-то потерял больше других — во всяком случае, в те первые дни. Люди пока ничего не взвешивали и не оценивали; речь шла о потере чего-то незаменимого, а все, что можно выразить в числах, можно заменить и восстановить. Но неповторимое произведение искусства, или выцветшая фотография, или старая кукла из детства — какое отношение все это имеет к числам? Эти вещи жили жизнью, которую в них вдохнули мы, ибо мы когда-то обратили на них свою благосклонность; они впитали наше тепло и благодарно его хранили, чтобы в тяжелые и трудные часы поделиться им уже с нами. Мы были в ответе за них, они могли умереть только вместе с нами. А теперь они остались по ту сторону пропасти, в огне, и умоляюще взывали к нам: не оставляйте нас! Мы знали это, мы слышали их отчаянный зов и не осмеливались произносить их имена, потому что иначе скорбь потрясла бы нас до основания нашего бытия. Мы даже не имели права искать их. Мы воображали, что голоса их станут тише по мере того, как огонь будет отдаляться от нас, но они не простили нам предательства. Если бы мы тогда догадывались, что эта мука будет становиться горше с каждой неделей, что мы будем с каждым днем говорить все тише, что голос наш часто будет предательски дрожать в середине фразы, то мы сочли бы за счастье умереть вместе с ними. Ах, как часто приходится сегодня слышать эту фразу!

Самым опасным было словосочетание «если бы». Требовалась сверхъестественная, просто патологическая бдительность, чтобы ненароком не произнести «если бы». Однажды мне случилось проходить мимо двух женщин, сидевших спиной ко мне у придорожного кювета. Это была бабушка со своей взрослой дочерью; кажется, у их ног играли двое маленьких детей. Я слышал только слова старухи: я всегда говорила, что, если бы ты… и в ответ ее дочь взвыла, как смертельно раненный зверь. И если сегодня кто-нибудь в своей речи случайно оказывается в опасной близости от рокового «если бы», то собеседник тотчас предостерегает его — резко или просительно — от этой опрометчивости. Бывает, что говорящий замечает это и сам и резко обрывает начатую фразу: ах, это совершенно безразлично.

Я очень часто употребляю слово «про`пасть», и, вероятно, кому-то это может показаться лишним. Но это будет означать, что он просто не представляет, в какой опасности мы все тогда находились. Эта опасность была в сто раз больше опасности пожаров и бомб, ибо от нее было невозможно скрыться. Пропасть была близко, совсем рядом; а может быть, она разверзлась под нами, и мы парили над ней во взвешенном состоянии только благодаря милости высших сил. Единственное, что мы могли, — это вести себя тихо и не набирать лишнего веса. Стоило закричать хотя бы одному из нас, как мы бы погибли все.

Поэтому-то беглецы опасливо следили друг за другом, чтобы все контролировали свое поведение и держались в рамках. Это было, правда, больше похоже на поведение овец, сбившихся в тесном закуте. Мы все были довольно странно и совершенно случайным образом одеты. Одни щеголяли в шелковых нарядах, другие же выглядели как деревенские оборванцы. Правда, на это никто не обращал внимания. Но уже тогда все мы — несмотря на то что был конец июля и стояла жуткая жара — страшились грядущей зимы. У нас не было ни кроватей, ни одеял, ни пальто, у нас не было теплого белья и, что самое главное, у нас не было обуви. Судьба вдруг заставила нас понять, что это единственные вещи, по-настоящему необходимые для жизни. В письмах друзьям мы делились этим открытием и настоятельно советовали: плюньте на все остальное! Спасайте только зимние вещи и крепкие башмаки.

Говорили мы также и о том, как вести себя с властями, которые обещали нам поддержку и помощь; однако в те первые дни мы рассчитывали на эту помощь без особого пыла и веры. Когда кто-нибудь из нас заикался о чем-то в этом роде, остальные слушали его напряженно и с некоторым страхом, и говоривший сам терял уверенность, понимая, что наговорил лишнего. Некоторые с подчеркнутым рвением занялись какими-то необходимыми и нужными на первый взгляд вещами. Они отстирывали одежду, посвящали время беготне за всяческими покупками, резали и заготавливали овощи и занимались еще бог знает чем молча и с ожесточением. Но потом вдруг, совершенно неожиданно, без всякого стороннего принуждения, они бросали свои дела и шли туда, где собирались люди, чтобы узнать, что говорят, и напрочь забывали о своих начинаниях. Для отстраненного наблюдателя все это выглядело так, будто у нас была масса времени, но выглядели мы как затравленные звери. Времени у нас было немного, у нас его вообще больше не было, потому что мы выпали из времени. Что бы мы ни делали, за что бы ни принимались, все это тотчас теряло для нас всякий смысл. Мы с воодушевлением ухватывались за какую-то обнадеживающую мысль, но сразу же оказывались точно в липком и вязком тумане, впадали в привычное отчаяние и покорно возвращались на свою обочину.

Невозможно, однако, забыть выражение человеческого лица того времени. Глаза стали больше и приобрели неестественную прозрачность; такие глаза видим мы на иконах. Холодное, ограждающее оконное стекло было разбито, и сквозь широко раскрытый проем повеяло безграничной бесконечностью в человеке, и лик его стал путем, ведущим в вечность. Давайте же, прежде чем все не превратилось в безликую массу, спроецируем этот образ на небеса, чтобы он, подобно звездам, напоминал нам о нашей последней возможности. Естественно, наступил день, когда мы распознали болезнь в этом параличе воли. Беженцев было решено принудительно перевезти в Южную Германию, чтобы они смогли выбросить из своей души вид Гамбурга. Многие покорились своей судьбе, но некоторые по пути покидали поезда и пробирались дальше на свой страх и риск; были и такие, кто прятался и любыми способами медлил с отъездом. Мы — Мизи и я — поклялись себе: мы не превратимся в беженцев! Под беженцем мы понимали существо, полностью отдавшее себя на волю начальства. Трудно даже описать, как это мучительно — вырываться на волю. То и дело людей захватывал общий поток и грозил затянуть в унылое болото. Было ощущение, какое случается во сне, когда хочешь взлететь, но ноги отказываются повиноваться и не отрываются от земли. Преследователи неумолимо приближаются, а ты, словно парализованный, не можешь сдвинуться с места.

Наше деревенское жилище внезапно нам опротивело. Сбор валежника, таскание воды из колодца, плохие кровати, печка с отвратительной тягой, все те неудобства, с которыми легко миришься в отпуске, вдруг показались нам невыносимыми, ибо приходилось рассчитывать прожить здесь зиму, а может быть, и еще дольше. Счастливый случай послал нам новое жилище. Одна дама согласилась за скромную плату приютить нас на своей вилле. В середине августа мы переехали к этой даме и с тех пор могли уже не заботиться о пропитании. Мы полагали, что улучшили наше положение, переехав в современное ухоженное помещение! Но уже через несколько часов мы заметили, что мы теперь не одни, что мы отказались от преимущества, каким пользовались в домике. Если бы мы знали куда, мы бы съехали с новой квартиры уже дня через два. Так наша неопределенность принесла беспокойство в еще один дом.

Между тем в субботу мы наконец съездили в Гамбург. Это было перед последним налетом, который случился в понедельник. Путешествие в Гамбург происходило следующим образом: на дороге останавливали грузовик, в котором, предположительно, можно было найти место, садились в кузов и ехали, пока было по пути. Потом приходилось дожидаться следующей машины, и так, в три-четыре приема, можно было относительно быстро добраться до города. Для таких перевозок привлекли автомобили со всего рейха. Позднее, когда снова пошли поезда, а перевозки на грузовиках были отменены, на поездку стало уходить намного больше времени — туда и обратно около четырех часов, и это на такое небольшое расстояние. На вокзале в Машене, когда наконец прибывал поезд из Люнебурга, места приходилось брать с боем, а потом то же самое повторялось в Гамбурге. Люди лезли в окна и висели на подножках, как гроздья винограда. К месту назначения они приезжали совершенно измотанными.

Вот так ежедневно перемещались огромные людские массы. У меня сложилось впечатление, что эти поездки по большей части не были необходимостью — например, для того, чтобы попытаться что-нибудь спасти, или поискать уцелевших родственников, или для работы. Но я не могу утверждать однако, что люди ездили только из чистого любопытства. Они лишились сердцевины, стержня. Корни были обрублены и болтались из стороны в сторону в поисках хоть какой-то земли, в которую можно было бы заново врасти, и люди ехали, боясь упустить любую возможность. Или, может быть, это было чувство сродни тому, какое гонит убийцу на место преступления.

Я говорил с тысячами людей. Разговор всегда вращался вокруг одной и той же темы: «Где вы жили? Вы тоже все потеряли? В какую ночь это было? Где вы теперь ютитесь? И что же теперь будет?» Все мы, без исключения, были твердо убеждены в том, что война очень скоро кончится; это не подлежало обсуждению, для нас этот вопрос уже был решен. Речь шла только о том, как и где мы сможем пережить эту короткую паузу. О более далеком будущем тогда не думал ни один человек. Лозунг о том, что мы должны выиграть войну, чтобы вообще надеяться хоть на какое-то возмещение наших утрат, был пущен несколько позже и был отчасти принят массами. Когда в те дни нам в руки случайно попадала газета, военные сводки мы читали отнюдь не в первую очередь, собственно, мы вообще не понимали, зачем еще издают газеты. Мы перелистывали страницы объявлений, которые могли нас коснуться. То, что происходило вне нас, просто не существовало. Наша судьба была исполнена, и никакие события в мире не могли ничего в ней изменить. Такое настроение приводило иногда к досадным ошибкам. Впрочем, будущее должно учить, но в этом мы были не правы. Между тем прошло еще несколько месяцев, в течение которых были разрушены и другие города, но Гамбург стал первым большим городом, который был уничтожен. Мы, наверное, получили смертельную рану, и то, что последует, будет лишь окончательной гибелью. Если отвлечься от войны и от того, что может выиграть та или иная партия, то, поскольку мы считали своим отечеством Европу, постольку мы воспринимали свою судьбу как скорый конец.

Было бы, однако, неверно говорить тогда о готовности к восстаниям и волнениям. В этом просчитались не только враги, но и наша собственная власть. Все было очень спокойно, все были объединены волей к порядку, и государство ориентировалось на этот растущий из обстоятельств порядок. Если бы оно вздумало вмешаться и что-то организовать, то это вызвало бы у людей только раздражение и озлобление. Власть и чиновники как будто испарились с лица земли, продолжая, по видимости, присутствовать и вести свою призрачную жизнь, пользуясь тем, что их равнодушно терпели, но сразу отступали в тень, когда кто-нибудь начинал протестовать и возмущаться. Да и что они должны были делать? На вокзале в Гамбурге я слышал, как одна женщина — бог весть, что она натворила, — кричала: «Упрячьте меня в тюрьму, там у меня хоть будет крыша над головой!» И трое вооруженных вокзальных полицейских, которые не придумали ничего лучшего, чем смущенно ретироваться, предоставили толпе право успокоить женщину. Было у меня много других похожих случаев, но достаточно и одного этого примера; он дает однозначное представление о нашем настроении и о бессилии государства. Каждый из нас кричал бы то же, что и эта женщина, если бы государство стало лезть в наши дела.

Сегодня оно ставит свою тогдашнюю отстраненность себе в заслугу, но это смехотворно. Другие же считают, что в то время мы были слишком апатичны для того, чтобы возмутиться по-настоящему. Но и это неправда. В то время каждый говорил, что думал, и уж страх был самым чуждым нам чувством. После всего того, что мне пришлось тогда услышать, я могу заключить, что тогда люди не могли выказать свое презрение к тому, что обычно называют властью или государством, сильнее, чем относясь к нему как к чему-то абсолютно ничтожному и второстепенному, как к фантому, который в отношении судьбы, постигшей Гамбург, не мог ни нести вину, ни изменить что-то к лучшему. То было мгновение, когда человек перестал казаться рабом государственных учреждений. Например, каждый знал, что как раз те, кто согласно своему положению и своим публичным клятвенным заверениям были просто обязаны до конца оставаться на своих постах и оказывать помощь погибавшим, первыми ударились в бегство, да еще и злоупотребили своим служебным положением и абсолютно бессовестно воспользовались транспортом для вывоза своего имущества; да, они оставили других беженцев с их тощими котомками погибать на улицах. Это не единичные случаи, и это не преувеличение. Тысячи людей были тому свидетелями. Но когда они об этом рассказывали, в их словах была слышна горечь, но не было неистовой враждебности, скорее мрачная насмешка над собой — глупо было бы ожидать чего-то другого. Горе нам, если власть однажды вздумает мстить за это презрение! Думаю, однако, что сама она этого так и не поняла.

И еще кое-что: я не слышал, чтобы хоть один человек выказывал ненависть к врагам или возлагал бы на них вину за разрушения. Мы были равнодушны к таким хлестким газетным определениям, как «воздушные пираты» или «убийцы-поджигатели». Более глубокий взгляд на вещи воспрещал нам думать о враге, учинившем весь этот ужас; для нас он был скорее орудием в руках высших сил, стремившихся уничтожить нас. Не приходилось мне встречать и людей, которые утешали бы себя мыслями о мести. Напротив, люди говорили или думали: за что должны погибать и другие? Мне рассказывали, что одного болтуна люди избили до полусмерти за то, что он кричал, что врагов в отместку надо уничтожить газом. Меня там не было, но если это произошло, то сделали это для того, чтобы заставить замолчать оскверняющую глупость.

Все это можно выразить немногими словами; к вящей своей славе, человек в те дни остро почувствовал свою судьбу. Пусть даже и очень ненадолго, ибо скоро картина снова стала запутанной.

В первой машине, которую мы остановили, отправившись в Гамбург, я пережил то, о чем ни с кем не говорил и что наполнило меня боязливым удивлением, ибо я даже не осмелился истолковать это чувство. Для Мизи нашлось место на ящике с овощами; она сидела на нем, упираясь спиной в кабину водителя, что защищало ее от толчков на поворотах. Я же стоял в кузове, зажатый среди двадцати или тридцати других пассажиров. Чтобы не падать, мы держались за стойки для брезента; нам часто приходилось нагибаться, чтобы по лицу не хлестнули ветки деревьев, обрамлявших дорогу. Было около восьми утра; воздух был чист и свеж. В полях колосилась спелая пшеница. На тучных влажных лугах сонно паслись черно-белые коровы. То здесь, то там из-за забора удивленно выглядывал жеребенок, а затем резво отбегал назад, чтобы рассказать о нас матери. На этой плодородной равнине виднелись островки дубовых рощ, среди которых прятались старые крестьянские дворы. Иногда были видны выступавшие из-за деревьев шпили церквей или барочные крыши пасторских домов.

Дорога стремительно вела нас по этой мирной земле к мертвому городу. Не знаю откуда, но в тот момент на меня вдруг снизошло ощущение такого истинного и всепроникающего счастья, что я едва не закричал: наконец-то начинается настоящая жизнь! Передо мной словно распахнулась дверь тюремной камеры и в лицо повеяло чистым воздухом долгожданной свободы. Это было исполнение чего-то заветного.

Мизи, должно быть, испытывала нечто похожее. Пару раз, когда мы пытались говорить о нашем будущем, она сказала мне, что испытывает такое чувство, что ей предоставлен последний шанс, который она просто не смеет упустить. Имела ли она в виду на самом деле лишь жалкие компромиссы, в которых мы добровольно запутывались из удобства или из ложных соображений и нужда в которых отпала, когда высшая сила разорвала их в клочья? Или она говорила об оковах, которые и являются таковыми, если их воспринимают как оковы, но оковы благотворные, ибо они — по истечении срока томительного ожидания — сменяются часом искупительного освобождения; не имела ли Мизи в виду, что надо лишь преодолеть эту устрашающую подготовительную пустыню?

Но как же противоречило это чувство реальным фактам! Или надо поверить в то, что именно такое чувство испытывает умирающий, расцветая улыбкой в последнюю минуту своей земной жизни.

Идет ли в этом случае речь только о чисто личном чувстве? Но тогда это не вписывается в данное повествование.

Вскоре после Вильгельмсбурга начались разрушения, а у Ведделя мы увидели картину полного уничтожения. Ах, когда я в своих воспоминаниях снова проделываю тот путь до Гамбурга, меня охватывает желание перестать наконец думать об этом. К чему? К чему все это записывать? Не лучше ли предать все это полному и окончательному забвению? Ибо те, кто видел это воочию, не станут это читать. Но другие, но потомки? Если бы они прочли это только для того, чтобы, пресытившись ужасом, выше оценить свое ощущение жизни. Неужели для этого нужен всемирный потоп? Или для этого надо спуститься в подземное царство мертвых? И мы, кто при этом присутствовал, не осмеливаемся высказывать предостерегающие пророчества. Пока нет!

Или это мольба к другим отнестись к нам со снисхождением к тому, что мы делаем не то, чего от нас ожидают, что мы отстранились, что нас стало трудно понять?

Я ни на минуту не воображаю, что удастся воспроизвести и передать мое первое впечатление. Это было бы ложью; бросается в глаза, что люди, повторно приезжавшие в город, не могли привыкнуть к тому, что видели, или, наоборот, чувства их притуплялись. Каждый раз, покидая задымленный город, люди испытывали такое же ощущение, как человек, приходящий в себя после обморока. Или же люди чувствовали себя опустошенными до полной безучастности, как поэт, переживший диалог с демонами. И не от горя и ужаса, как это было раньше, когда мы видели разрушенным один дом из десяти. Этот дом, вырванный из среды живых, мы могли оплакать, дрожа за жизнь других домов, других людей. Но что могли мы чувствовать здесь, здесь, где не осталось вообще ничего? Это не был труп города, это не был мертвый знакомец, возглашавший: «Ах, вчера, когда я еще жил, я был вашей родиной», — нет, оплакивать это не было никакой нужды. То, что нас окружало, никоим образом не напоминало об утраченном. С этим уже ничего нельзя было поделать. Это было что-то другое, чуждое, это было, собственно, воплощение невозможного, того, чего не могло быть.

В северной Финляндии есть заледеневшие от мороза леса. Мы повесили фотографию такого леса у себя в квартире. Но кто сейчас думает о лесе? Это же не скелет леса. Конечно, что-то от этого было и здесь, и даже больше, как если бы это и в самом деле был скелет, но что тогда означают все эти знаки и руны? Может быть, это какое-то немыслимое извращение леса?

Я смотрел на лица тех, кто стоял рядом со мной в кузове машины, когда мы по широкой улице проезжали Веддель по дороге к мосту через Эльбу. Мы до смешного напоминали группу туристов, и для полноты картины не хватало только экскурсовода с рупором. Но мы были охвачены беспомощной растерянностью, а странный пейзаж не давал никаких объяснений. Там, где раньше были видны стены домов, была теперь видна лишь уходящая в бесконечность выгоревшая равнина. Это кладбище? Но что за существа погребли здесь мертвецов и поставили на их могилах печные трубы? Единственное, что высилось над землей, — это печные трубы, торчавшие как памятники, как дольмены, как предостерегающе воздетые к небу пальцы. Не дышали ли через эти трубы лежавшие под ними мертвецы, вдыхая голубой эфир? Не покоились ли там, где между этими странными стволами висели пустые фасады, князья и герои мертвого воинства? Или это были руины акведука, такого, как у древних римлян? Или это были всего лишь декорации какой-то фантастической оперы? Сколь многому научились мы в школе, сколько прочитали книг, сколькими картинами восхищались, но о том, что мы видели теперь, не было сказано ни в одной книге, не было изображено ни на одной картине. Существовали ли еще не открытые части света? В глазах всех моих попутчиков видел я этот внимательный, напряженный поиск внешних признаков и тщетную попытку сравнить увиденное с внутренней картиной. То было ожидание, ожидание явления чуда, которое разрешит загадку, и мы ни в коем случае не должны упустить его из виду.

Только на коротком отрезке пути, проезжая Эльбский мост, мы на мгновение ощутили освобождение от этого колдовства; все принялись считать городские башни. Ах, какие ласкательные имена были у каждой из них! Но где же самая красивая из них — церковь Святой Екатерины? И почему Ратуша превратилась в пагоду? Но с этим мы миновали мост и въехали на погост.

Слева, сразу после моста, горела огромная гора кокса — она потухла только через три недели, — и целую секунду мы вдыхали раскаленный зной ада, то было чистилище, которое всем нам предстояло пройти, прежде чем смогли войти в город. Грузовик, качаясь и сбавив ход, стал буквально пробираться по кое-как расчищенному проезду между руинами, мимо осыпей на месте разрушенных зданий, мимо воронок и под разбитыми мостами, с которых гирляндами, до воды у причалов порта, свисали вагоны; из воды торчал нос затонувшей баржи; плавали, безжизненно завалившись набок, бочкообразные понтоны. По краям расчищенного прохода лежали продолговатые мешки. Говорили, что это трупы. Было очень тихо, но тем громче звучали в наших ушах отчаянные сигналы автомобилей, которые, горя, в последней жалкой попытке сопротивления старались проложить себе путь к бегству.

Нигде не было видно переулков, по которым можно было бы углубиться в дебри города. Развалины сливались в одну массу. Лишь раз взгляд упал на черный оконный проем. Вместо надгробной эпитафии над аркой проема виднелся рекламный щит с неразборчивой надписью. Мы все вдруг, как по команде, вобрали головы в плечи; над улицей наклонился фасад шестиэтажного дома, грозивший рухнуть от вибрации грузовика. Проехав это место, мы опасливо обернулись и убедились, что фасад устоял, и даже рассмотрели нависавший над улицей балкон под растянутым полосатым тентом. Уцелел даже ящик с красной геранью. Но вся эта картина была неподвижна и беззвучна; все бренное исчезло, и балкон с цветами приобщился к вечности.

С этого момента мы уже не могли спросить: устояло ли твое дело перед лицом обширной равнины и на берегу моря? Нам следовало спросить: устояло ли оно перед лицом этого кладбища?

Как были мы высокомерны, как много воображали о своем вкусе! Как только не оправдывали мы наше высокодуховное мнение! С каким циничным отвращением мы отзывались о жизненных привычках великого множества людей! Разве не говорили мы: это ужасный квартал, он ветхий, он непригоден для человеческой жизни; здесь узкие улицы, где вечно кричат и ругаются; во дворах нет света, цвета и воздуха; дома грязные и тусклые? Как могли жить здесь миллионы людей, не разрывая дыханием эту тесноту! А на лестницах пахло едой и маленькими людьми; мы воротили от этого свои высокородные носы. Из квартир бил в лицо удушливый пар кипятившегося в баках белья, а в комнатах было холодно от неиспользуемой мебели. А плюшевые диваны под вязаными покрывалами? А все эти неумелые любительские фотографии свадеб и юбилеев? А цветные литографии со слащавыми нимфами, висевшие над супружескими кроватями?

Кто теперь осмелится насмехаться над этими вещами? Почему на лестницах больше ничем не пахнет? Почему на веревках перед кухонными окнами не сушится больше выстиранное белье? Испекли ли в воскресенье хоть один пирог? Разве нет больше ни в одной из этих бесчисленных квартир, от которых сохранились лишь силуэты на остатках стен, хозяйки дома, которая изо дня в день намывает полы и вытирает пыль с мебели; хозяйки, которая недолюбливала соседа, но страстно хотела, чтобы он ей завидовал?

И зачем стоят трубы, стоят без смысла и без дыма? Но ведь печек больше нет. Зачем мы варили пищу? И нет больше кроватей! Зачем мы спали? Зачем собирали и хранили запасы?

Что бы ни сказали люди по этому поводу, будет ложью. Об этом можно говорить только языком женщин.

Я побывал во всех этих кварталах — пешком или на машине. Расчищены были лишь немногие главные улицы, но можно было идти по ним километры и километры, не встретив ни одного живого, обитаемого дома. Их больше не было. При попытке свернуть в сторону я сразу терял всякое представление о времени и направлении. В районах, которые, как мне казалось, я хорошо знал, я мгновенно терялся и не понимал, где нахожусь. Я искал улицу, которую должен был найти даже во сне. Я стоял там, где, как предполагал, она находилась, и ощущал свою полную беспомощность. Я на пальцах пересчитал широкие борозды в грудах каменных обломков, но обнаружить улицу так и не смог. Если за несколько часов таких поисков на глаза вдруг попадался человек, то это тоже был скиталец, который, как во сне, бродил по этой вечной пустыне. Обменявшись робкими взглядами, люди проходили мимо друг друга, тихо, как и прежде, что-то пробормотав. Где-то ярко светило солнце, но здесь, в этих непреходящих сумерках, оно не обладало никакой властью.

Однажды я побывал там с человеком, который в прежние времена был мне несимпатичен, и я всегда старался избегать его общества. Но способ, каким мы изо всех сил старались сориентироваться, то, как мы пытались не замечать то, что предстало нашим глазам, и относиться к руинам как к чему-то само собой разумеющемуся, на что не стоило тратить лишних слов, уравнял и примирил нас. Да, мы чувствовали себя взломщиками. Настороженно и враждебно смотрели мы на чужое, незнакомое окружение, стараясь не производить ни малейшего шума, чтобы ненароком не разбудить спящего человека или заснувшего пса; мы испуганно вздрагивали, заметив трепетавшую от ветра разорванную занавеску, уцелевшую на затихшей навеки веранде. Что это был за знак, кто и кому его подал? Нет ли здесь каких-то невидимых коварных существ, которые, словно в засаде, ждут своего часа, чтобы атаковать пришельцев, явившихся в эту чужбину, в которой они обрели свое отечество? Или это мы стали глухими и слепыми? Почему наше оцепенение не взорвалось неистовым криком, когда мы писали мелом на двери первый и последний вопрос: «Где ты, мама? Дай знать о себе! Я живу теперь там-то и там-то».

Словно мертвецы, шли мы по миру, мертвецы, переставшие интересоваться мелкими заботами живых. Была сделана попытка объявить мертвых вне закона с помощью чисел. Уже в первый день было объявлено о сорока тысячах погибших. Это оскорбило оказавшихся неуточненными, и была внесена поправка: сто двадцать пять тысяч. Но мертвецы взяли верх, и число их стало расти изо дня в день и скоро достигло трехсот тысяч. Но однажды утром мы проснулись и узнали, что погибло всего-то тридцать тысяч. Применяя все законы логики, подсчитали, что жертв не может быть больше. Определенно, кто-то объявил войну мертвецам. Со всех концов рейха до нас стали доходить слухи о том, что дела в Гамбурге не так уж плохи и что гамбуржцы только прикидываются сильно пострадавшими. Мы были настолько поражены этим, что не могли ничего ответить; да и не было таких, кто убивался бы от жалости к себе или хвастался своим несчастьем. Мертвые, однако, не дали победить себя логикой. Сегодня число погибших снова колеблется между шестьюдесятью и ста тысячами, и никто не осмеливается возражать.

Но зачем и кому надо оболгать мертвых? Почему не сказать: мы не можем их сосчитать! Это были бы простые безыскусные слова, и мертвые бы их поняли. Ибо иначе может наступить день, когда они, если им откажут в их святом праве, придут и соберутся у памятника времен Мировой войны, который, как печные трубы, устоял на фоне гибели трех четвертей города. И они спросят тех, в честь кого на памятнике начертано: «Сорок тысяч сынов города отдали свои жизни за вас! 1914–1918», они спросят у этих сорока тысяч: «Ваши родители, жены, дети тоже пали, во множестве и бессчетно — и скажите, их сыновья, за что? И всего за пять с половиной часов!» И тогда не найдется никого, кто смог бы дать ответ. И вместо никому не нужного орла, коего нацарапала на памятнике хвастливая эпоха, явится рунический знак Матери-Печали… Неделю спустя эта часть города была объявлена запретной зоной. Вокруг нее была воздвигнута стена — благо камней на нее хватало. У входов была поставлена вооруженная охрана. «Они тоже этого хотят, — сказал мне один солдат. — Это не удовольствия ради». Было видно, что там работают заключенные в полосатой одежде. Они должны были извлекать мертвецов из-под завалов. Поговаривали, что трупы, или что там могло остаться от некогда живых людей, сжигают на месте или уничтожают огнеметами прямо в подвалах. Но на самом деле все было еще хуже. Из-за мух люди не могли проникнуть в подвалы, скользя по массе личинок размером с палец, и огонь должен был проложить путь к тем, кто погиб в огне.

В городе царили крысы и мухи. Наглые жирные крысы резвились на улицах. Но еще более тошнотворными были мухи. Огромные, отсвечивавшие зеленоватым блеском, — таких мух здесь никогда прежде не видывали. Отвратительными черными массами копошились они на булыжниках мостовых, засиживали остатки стен, спаривались и грелись, утомленные и пресыщенные, на разбитых оконных стеклах. Летать они были уже не в состоянии и наползали на нас из всех щелей и трещин, пачкая все вокруг; шорох и противное жужжание были первыми звуками, какие мы слышали при пробуждении. Прекратилось это только много позднее, в октябре.

И ужасный запах обугленной Ратуши, вонь гниения и разложения — они плотно пропитали воздух над городом. Этот запах был видимым, как красноватая известковая пыль, витавшая повсюду. В нас внезапно проснулась тяга к духам.

В те первые дни мы вылезали из грузовиков неподалеку от крытого рынка. Нам хотелось прежде всего добраться до Вольного порта и прочесать контору. До тех пор мы ничего о ней не слышали и надеялись что-нибудь спасти. Квартал словно вымер, но разрушений здесь было меньше, чем в других местах. Половина домов уцелела, у многих были разрушены только крыши и выгорели верхние этажи. Изредка были видны люди, ковырявшиеся в мусоре и таскавшие обгоревшую мебель на улицу.

Мы прошли вдоль Таможенного канала. Правда, таможни там уже не было. Свернув за угол у церкви Святой Анны, мы увидели ряд красных конторских домов. С такого расстояния было непонятно, были ли это целые дома или от них остались только фасады. Там мы неожиданно повстречали первого знакомого, инженера из пакгаузов. Кажется, мы говорили — торопливо и сбивчиво — о каких-то бессмысленных пустяках, как будто, вернувшись на родину после двадцатилетнего отсутствия, случайно встретились с товарищем по детским играм.

Мы спросили его об общих знакомых, но он ничего о них не знал. Вообще вид у него был совершенно отсутствующий. Когда я его о чем-то спросил, он ответил «да», но уже в следующую секунду забыл, о чем я его спрашивал. Он вроде бы смотрел на собеседника, но взгляд его при этом был устремлен в пустоту. Он был вежливым, воспитанным человеком и не растерял этих качеств, но былая изысканность держалась на нем, как плохо сидящий костюм, переставший облегать похудевшее тело. Думаю, это был результат бессонницы и напряжения на тушении пожаров; сыграл свою роль и алкоголь, помогавший восстанавливать силы. Он достал из кармана бутылочку шнапса и предложил ее нам. Мы сразу сделали по глотку. Эта бутылочка сослужила нам в тот день неплохую службу. Кто мог бы восемь дней назад предположить, что мы с Мизи будем выпивать из одной бутылки на улице с шапочным знакомым? Правда, самого понятия улицы в то время уже не существовало.

Он рассказал нам, что той ночью в Гамбурге прекратили работы. Вечером пожарные колонны были отозваны и всю ночь простояли без дела на центральных улицах. Наш знакомец тоже прекратил работу и впервые смог выспаться, хотя вокруг все продолжало гореть. Позже подошла и его жена. Их служебная квартира осталась нетронутой, но на всякий случай они вынесли из дома все вещи.

По большей части конторские дома выгорели вплоть до третьего этажа. Обходя осколки стекла и битые камни, мы пробрались в нашу контору. Все было пропитано водой, которой заливали огонь. Задняя стена дома была снесена взрывом фугасной бомбы, и входные двери вели прямо в канал. Вход в нашу контору был занавешен одеялом, свисавшим до пола. Оно и сейчас там висит. Внутри все был свалено в одну кучу: мебель, папки, двери и оконные рамы. Внутренние перекрытия помещений рухнули, и стоило до чего-нибудь дотронуться, как в руки впивались осколки стекол. Но эта картина была уже нам знакома. В мае сорок первого контора уже была один раз разрушена.

Я выдвинул ящик своего письменного стола и с радостью обнаружил там уцелевшие рукописи. С сейфом, однако, этот номер не прошел. Мы затолкали все, что показалось нам ценным, в мешки и узел из шерстяного одеяла. Ценным, неожиданно, оказалось буквально все: старое полотенце, щетка для ногтей, кованый подсвечник и бог знает что еще. Две пишущие машинки мы спрятали в подвале и заперли, а одну решили забрать с собой. Мы успели вовремя, потому что в следующие дни город оказался во власти мародеров, которые украли все, что можно было унести, — от мелких вещей до ковров и мебели. Повсюду были развешаны объявления, грозившие мародерам расстрелом на месте, но кто хотел искать их, чтобы расстрелять? В наших конторах, однако, грабители добывали настоящий кофе, который до бомбежки был рассыпан по маленьким баночкам, аккуратно расставленным на стенных полках. Позже в сотне контор было не сыскать буквально ни одного кофейного зернышка.

Мы оцепенели, когда привычно бросили через заднее окно взгляд на церковь Святой Екатерины. Увиденное ужаснуло нас до глубины души. «Да, когда она рухнула, я заплакал», — сказал инженер, стоявший рядом с нами. Он назвал и точное время, когда это случилось. Мы тщетно пытались уговорить себя, что ведь это всего лишь одна церковь, намного хуже, что разрушены сотни домов и погибли тысячи людей. Церковь эта была символом. Мы все, все, кто жил или работал там, любили эту башню сверх всякой меры, каждый по-своему, подчас сами того не сознавая. Мы заметили это уже тогда. Больше десяти лет вид на эту башню открывался мне из-за письменного стола. Отражение голубоватой зелени церковной кровли придавало чарующий вид опалесцирующей глади канала. В особенности весной и осенью Святая Екатерина погружала в обольстительные мечтания. Теперь уже ничего не стоили воспоминания о старинном орга`не и знание о том, что эта церковь была единственной, уцелевшей в гамбургском пожаре сто лет тому назад.

Теперь от башни остался лишь жалкий обрубок, обезображенный и закопченный черным дымом. Башня обвалилась точно над часами, стрелка указывала на один час — дня или ночи? Какого дня? Над часами сохранилась надпись золотыми буквами: Gloria. Медная кровля провалилась и, словно погребальный саван, прикрывала неф. На заднем плане над остатками стен ризницы высилась золотая статуя святого у штурвала. Святой продолжал указывать пальцем куда-то вдаль.

Я вспомнил, как был испуган и смущен в мае этого года, когда две большие, похожие на огромных чаек птицы бесшумно и почти не взмахивая крыльями облетели церковь. Они казались то черными, то белыми, отбрасывая устрашающие тени на дома и воду. Сотни более мелких чаек, обычно весело пировавших над водой, тоже онемели и испуганно затаились, боязливо поглядывая на двух чужаков. В тот день это произошло впервые, и видел я такое единственный раз в жизни.

И ведь говорят нам, что нельзя быть суеверными…

Тяжело нагрузившись, мы отправились в город. Шли мы долго, часто останавливаясь, чтобы поставить поклажу на землю и передохнуть. По дороге мы не смотрели по сторонам, стремясь только вперед. По этой дороге я ходил каждый день, и вот я снова иду по ней. Но долго ли еще идти? Нет, это не та самая дорога. Огромную воронку на месте рыбного рынка, куда набралась вода из поврежденных водопроводных труб, засыпали, но старая аптека исчезла, и Иоганнеум так и не восстановили. Но все это мы видим только сегодня, когда расчистка улиц и почти циничное желание ходить по ним и жить как прежде делает утраченное видимым и осязаемым для нашего сознания. Но тогда никаких улиц не было, только тропинки поверх осколков стекла и битого кирпича. Да и люди думали не о приличиях и порядке; они шли туда, где можно было пройти, а одевались как кому вздумается, исходя из соображений удобства. Никто ни на мгновение не удивлялся, видя, как люди, словно в диком лесу, разводят на кирпичах костры, чтобы готовить пищу или кипятить белье. Такова жизнь; в других кварталах города не было и этого.

Только на Юнгфернштиг нам посчастливилось остановить машину какого-то врача, который подвез нас до университета. Теперь нам оставалось сделать небольшой крюк, чтобы попытаться отыскать одного друга. Нам очень хотелось навести о нем справки, но в конце концов мы отказались от этой мысли. И не только в тот день, а еще три или четыре раза. Нас это не извиняет, ибо, возможно, ему была нужна наша помощь. На самом деле мы смертельно боялись, что никогда больше его не увидим. Люди в то время неохотно справлялись о знакомых и больше рассчитывали на то, что весть о родных и близких придет к ним случайно, сама собой. Во всяком случае, тогда, в первые дни, было именно так.

Каких усилий мне стоило через восемь дней наконец отважиться и пойти туда! Уже поднявшись до Хейберга, я был готов повернуть назад, лишь бы не узнать правду. Раньше в том месте было очень тесно из-за множества старых, пересекавшихся друг с другом переулков, а теперь глазам открывался необъятный простор. На углу Хоэ-Блейхен улица была перегорожена высокой баррикадой, из-за которой я все еще не мог видеть, что сталось с домом моего друга. Только забравшись на баррикаду — на что я долго решался с сильно бьющимся сердцем, — увидел я дом. Это было невероятное зрелище: то ли первое, то ли последнее строение улицы возвышалось над обвалившейся стеной примыкавшего дома, как скала над волнами моря руин. У дома возился в куче камней мой друг. Я дико что-то заорал и прыгнул вниз, упав при этом и довольно сильно ударившись. Мы обнялись со смехотворной картинностью, и его недельная щетина больно уколола мне щеки.

Он пришел расчищать вход в дом. Войти в него можно было только через один подоконник, потому что здание на противоположной стороне рухнуло и его обломки завалили доступ к первому этажу. Пламя зачернило дом сажей, а его языки жадно лизали окна. Мой друг и его жена одни всю ночь героически тушили очаги возгорания. То, что они сумели отбиться от огня, было удивительно, но настоящим чудом было то, что их дом был единственным, что устоял перед взрывами фугасных бомб, уничтоживших все в радиусе тысячи метров.

Жена его сидела на корточках в саду, стараясь вскипятить воду на костре. Рядом сидела прибившаяся к ним кошка — на груди зверька была глубокая рана, а лапки сильно обожжены. Да, кстати, стоит сказать и о городских кошках. Их было практически невозможно выманить из развалин их бывших домов. Они бродили между обгоревшими и даже тлеющими балками и отчаянно мяукали от голода. Люди из жалости бросали им съестное, и кошки жадно поедали этот корм, готовые при этом отразить любое посягательство на свою свободу. В руки они не давались, и, чтобы схватить кошку, требовалось применить силу или хитрость. Несмотря на уход, они умирали — то ли от ностальгии, то ли от пережитого страха.

Маленький забытый садик, спрятавшийся в центре города среди высоких зданий, был серым от пыли. Мы прошли через садик. Мой друг говорил без умолку. Здесь лежали тридцать семь трупов. Люди заживо сгорели там, в подвале. «И знаете, там лежит еще окровавленный сапог». Это был подвал, приспособленный под бомбоубежище, но двери его во время бомбежки заклинило. А так как находившийся рядом склад угля горел, то все люди в подвале обгорели. Стараясь отдалиться от раскаленных стен, они сгрудились в центре подвала. Там их и обнаружили, тесно прижатыми друг к другу. Тела их вспучились от жара. «А теперь подойдите сюда!» Он помог мне взобраться на холм из обломков. Из окружавшей нас обгорелой пустыни возвышался лишь портал Конвентгартена. В апреле мы слушали там Бранденбургский концерт. Слепая певица пела: «И вновь грядут времена тяжких страданий». Скромно и уверенно стояла она, опершись на клавесин, и мертвые ее глаза смотрели в ничто, представляя которое мы уже тогда дрожали от страха, а она уже тогда видела постигшее нас бедствие. Да, и теперь нас окружало одно только окаменевшее море.

В саду устоял только один тополь, который торчал среди всеобщего опустошения, словно дамасский клинок, а в его листве резвились волнистые попугайчики, вылетевшие из своих разбитых клеток. Да, и деревья! С трогательной торопливостью уже через несколько дней они распустились новыми почками на местах обожженных листьев и сотворили себе новую весну, чтобы снова обрести способность дышать.

Да, вот еще что: уцелели английские напольные часы — целых три штуки. Когда стены начали содрогаться, зашатались и часы. Но не дадим себя запутать, братья! Мы будем и впредь показывать время, какой бы адский шум ни стоял вокруг. И над разверзшейся пропастью одни из них играли свой маленький хорал с еще большей, поистине детской проникновенностью.

В университете Мизи и я предъявили свои удостоверения, оставили нашу тяжелую поклажу у привратника и отправились туда, где, по нашему предположению, когда-то был наш дом. Но это был окольный путь. Возможно, кто-то думает, что это очень тяжело — стоять там, где ты прожил много лет и где теперь ничего не осталось. На плечи обрушивается груз мыслей обо всех тех исчезнувших вещах, которые ты некогда считал своими. Думают, что в такой ситуации люди вздыхают и плачут. Но нет, это совсем не тяжело, но это невозможно постигнуть разумом. Эта потеря настолько непостижима, что ее просто невозможно взвесить. Она настолько тяжела, что потерявший не отваживается дышать и осторожно пытается двигаться дальше, и сказать ему в этот момент нечего.

Мы три или четыре раза стояли перед своим домом, точнее, перед тем, что от него осталось. В первые дни на стене столовой, наверху, висел радиатор центрального отопления. Потом рухнул остаток и этой стены, а пару дней спустя это место разбомбили окончательно. Осталась лишь куча камней, надо сказать, очень маленькая. Мы были в состоянии только повторять: но это же решительно невозможно. Где массивный старинный стол с липовой столешницей? Где сундук? Там же осталось так много вещей. Да, и я во все глаза осматривал развалины, чтобы, не дай бог, не упустить из виду маленький образок с мадонной — вдруг он случайно уцелел и висит где-то здесь? Но нет, у нас не осталось ничего, даже самой крошечной безделицы из тех принадлежавших нам вещей, что были нам дороги. Мы были готовы ласкать и нянчить в руках любую мелочь; в ней сосредоточился бы для нас дух всех остальных утраченных нами вещей. Уходя, мы оставляли за спиной безвоздушное пространство. Да, а квартира? Наша собственность, где она? Нет, это и в самом деле невозможно. И вдруг, совершенно неожиданно, все возвращается, все снова здесь. У других людей; да-да, у них же есть книжный шкаф. Ах да! Сколько же книг у нас было! Или вот, они ставят пластинку на патефон. Вы знаете этот концерт? Да это же Гендель, у нас он тоже был, надо только поискать в шкафу. Но, знаете ли, «Аллилуйю» мы ставили только на Рождество. Такая у нас традиция. Да, а после раздачи рождественских подарков — «Палестрину». В люстре горят свечи, есть и другие свечи — в подсвечниках. Какой самый красивый? Большой алтарный или маленький оловянный? Или лампа в стиле Людовика XVI, напоминающая о Гранд-опера? Но ты совсем забыл белый фаянсовый подсвечник. Да, да, фаянсовый, и не один! Они прожили сотни лет. Эти подсвечники явились из Руана, Дельфта, из Южной Германии. Сколько было с тех пор войн, но они не разбились, уцелели. А теперь?

Или надо пришить всего одну пуговицу. Или использовать моток шелковых ниток. Все это лежит в ломберном столе, что стоит перед Рекамье. Между прочим, после войны их надо будет заново обтянуть. Но надо поискать и найти старинную, подходящую для этого материю.

Это у нас тоже было — у нас было, у нас было, было. Нет, мы говорим это не ради хвастовства, это просто рвется из наших уст, это надо живописать, потому что оно не желает умирать. Оно не желает лежать под руинами.

Но это же всего-навсего вещи! Вы только подумайте, у вас ведь могли погибнуть дети, могла погибнуть жена. Да, это правда, говорим мы, но от этого не легче. Мы неправильно относились к вещам или просто иначе? Кто может это решать? Собственно, мы никогда не были ими одержимы. В пустых книжках часто пишут глупость, будто женщины жаждут быть одержимыми, ибо только так они могут быть счастливы. Все окружавшие нас вещи были у нас всего лишь в гостях. Мы уважали их частную жизнь, которая была куда длинеее нашей собственной. Иной раз мы даже испытывали угрызения совести, ибо не могли предложить им то, к чему они привыкли. Например, подходящий замок или торжественную обстановку. Разве место миссалиям не в церкви? Да, мы хотим позаботиться о том, чтобы после нашей смерти они вернулись туда. Но пока — пока вокруг небезопасно — пусть они побудут у нас, чувствуя себя как дома. Мы даем вам полную свободу, мы чувствуем нашу ответственность за вас; мы будем говорить тише в вашем присутствии и приспосабливаться к вам.

Или это мы были у них в гостях? И это они щадили нас, смотрели сквозь пальцы на наши грубые привычки и всячески старались не дать нам почувствовать разницу в социальном статусе?

Были ли они счастливы, когда мы заглушали их личность самим фактом нашего владения ими и лишили их права на превратности частной жизни? Но нет, к этому надо отнестись легче и проще. Ведь утраченное имущество можно возместить. Но можно ли возместить потерю гостя или потерю друга? Горе человеку, который попытается это сделать. Мы можем, например, купить себе зеркало. Возможно, знаток даже скажет, что это новое зеркало ценнее всех шести зеркал, что были у вас раньше. Но это будет всего лишь купленный эрзац. Как мы сможем, мы, кто любит вас, забыть вас из-за какой-то покупки? Мы предоставляем вам полную свободу, включая и свободу уйти от нас, если вы того пожелаете. И вы ушли. Но мы остались. Не забывайте нас.

Или это ложь и так жить нельзя, неправильно? Не злоупотребляли ли мы вещами, чтобы прятаться за ними от уродства и безобразия окружающей действительности? Защищая нас, они ушли, канули в небытие, а мы остались здесь, голые, сирые и без иллюзорного убежища? Надо задать и этот вопрос. Надо либо признать это, либо забыть; третьего не дано.

Забыть! На голой земле лежали немногие уцелевшие. Они лежали вокруг костра — мужчины и женщины. Они одеты в лохмотья, но ничего другого они не знали. Стояла темная ночь. В небесах сияли звезды — такие же, как всегда. Один из них что-то говорил во сне. Никто не понимал его речей. Но все пришли в страшное волнение, они покинули костер и принялись со страхом вслушиваться в холодную тьму. Они пнули спящего и разбудили его. Он проснулся. «Я видел сон и должен рассказать его вам. Я видел то, что находится за нами, и я был там». Он запел песню. Огонь между тем стал гаснуть. Женщины плакали. «Я говорю вам: мы были людьми!» Мужчины заговорили между собой: «Мы бы замерзли, если бы все было так, как в его сне. Давайте убьем его!» И они его убили. Они подбросили в огонь дров, и все успокоились.

Тяжелое «если» ожидало нас возле нашего дома. Первым, кто его воплотил, был старый, полупарализованный булочник, который, ковыляя, вышел нам навстречу, когда мы свернули за угол на нашу улицу. «Моя жена нашла еще один ваш чемодан!» — крикнул он нам. Обрадованные, мы бросились в его хлебную лавку — напротив нашего дома. Чемодан нашелся на первом этаже у соседки, которая его и спасла. В нем оказалось белье, и мы были страшно рады такому неожиданному везению. Заглянули мы и в подвал другого, выгоревшего дотла дома неподалеку от нашего. В подвале было невыносимо жарко, выдержать там можно было не больше минуты. Когда я рывками открывал дверь, мне казалось, что от этих толчков обвалится потолок подвала. Там должен был находиться еще один наш чемодан, но его уже украли.

Старая жена булочника дала нам по кружке кипяченой воды, а потом рассказала: «Ваш дом можно было спасти, если бы люди были хоть чуть-чуть внимательнее. Сначала ваша квартира горела несильно». Кто-то это подтверждал, но другие говорили другое: «Нет, пожар в вашей квартире был очень сильным, горела и лестничная площадка». Да уж, конечно, ситуация в ту ночь пожаров была нерадостная, да и мужчины не проявили решимости и думали только о спасении собственных пожитков. Никто даже не попытался открыть дверь нашей квартиры. Если верить булочнику, то было твердо установлено, что уничтожение всего дома началось именно с нашей квартиры. Она вспыхнула в первые минуты первого налета.

Эти «если бы» становились еще тяжелее и весомее от того, что уцелели оба соседних дома. Да и на противоположной стороне улицы устояли еще четыре здания. Но все остальные в округе были уничтожены. Было бы правильно спросить: как так получилось, что бомбы пощадили именно эти дома? Но вместо этого мы задаем вопрос: «Почему бомба попала именно в наш дом?» Были бы мы здесь, мы бы его спасли. Мы же всегда понимали, что, кроме нас, никто об этом не позаботится… После этого нас постоянно преследовали легионы «если бы». По крайней мере, если бы мы были здесь, то наверняка спасли бы меховые вещи и обувь, да и что-нибудь из белья. Ну, и что-нибудь из памятных вещей. Почему мы вообще, как другие люди, не отослали из города часть нашего скарба? Никогда не держали мы в сейфе серебро и украшения. Это было бы очень легко сделать, но ты же сам никогда этого не хотел. Но, по крайней мере, дневники…

Дневники? До меня только теперь дошло, что я лишился дневников. Их нет. Я вел их в течение последних двадцати пяти лет. Дневники — не самое подходящее слово для обозначения того, что представляли собой эти записи, ибо в них были запечатлены не события, а мысли, пробужденные этими событиями. Нет, даже не мысли, а только путь к ним. Да, я запечатлевал на бумаге процесс мышления. Собственно, я никогда не стал бы перечитывать эти записи: они вызывали у меня отвращение. Но зачем тогда я все это писал — пусть и с перерывами, но на протяжении целых двадцати пяти лет? Да, кстати, а зачем я пишу вот эти строки? … Нет, все-таки это непостижимо, что они исчезли, исчезли эти двадцать пять лет, этот след, этот путь, но как можно всерьез думать о спасении таких записок? Это было бы абсолютно неуместно. Если приходится оставлять что-то на произвол судьбы, то, по зрелому размышлению, так надо поступать именно с такими вещами.

Мы нашли еще более весомое «если» в качестве сильного аргумента. Мы сказали себе: вероятно, нас бы тоже задело, ну, или только одного из нас. Ведь мы, как всегда, были бы наверху, в квартире.

— Но разве ты сам не говорил мне, когда я волновалась, что нас это не затронет?

Да, бомба на самом деле в нас не попала.

Я целых три года твердил: меня это не затронет. Как и того, кто будет рядом со мной. Рухнут дома справа и слева; тебе же бояться нечего. Я не слишком часто это говорил; прежде всего я никогда не говорил этого вслух, ибо если произнести эти слова вслух, то они станут бессмысленной ложью; это можно только знать. Только один-единственный раз, ночью, когда снаружи снова началась стрельба, я понял, почему это не коснется меня, и сразу сказал тебе об этом: потому что судьба не допустит, чтобы я так легко отделался.

Дома справа и слева устояли, а наш дом — нет. Что же тогда заставило нас покинуть его буквально накануне беды, как зверей, которые вдруг, совершенно неожиданно, испытывают неудержимое побуждение оставить свою старую нору? Они сами не знают, зачем делают это, а назавтра происходит землетрясение.

Мы не хотим спрашивать, мы хотим принять неизбежное и самое тяжкое. Может быть, то, что есть сейчас, и есть самое тяжкое, кто может знать это наверняка? В тот миг, когда мы отворачиваемся от развалин нашего единственного дома, начинается путь, ведущий нас над гибелью.

Начать с того, что и нас захватил поток возвращения в Гамбург, захватил своей стихийной силой. Никто не заманивал туда людей, никто их не звал. Напротив, на стенах висели обращения властей, призывавшие не возвращаться без особого разрешения и даже грозившие наказаниями. Но все предостережения были бессильны перед этим натиском, и скоро они заговорили по-другому: невозвращенцы подлежат уголовному наказанию.

Но что тянуло людей возвращаться в город? Все говорили: лучше жить в ямах среди руин, чем видеть, как тебя с трудом где-то терпят. Но это причина, если так можно выразиться, отрицательная. Или люди имели в виду, что здесь, где когда-то стоял их дом, они имеют права и могут требовать, а не униженно просить? Или это было единственное, что осталось нам от понятия Родины? Или это просто закон инерции? Капли, забрызгавшие все вокруг во время разрушений, потекли назад, чтобы заполнить водой образовавшуюся воронку.

Начались мучительные поиски хоть какого, пусть даже самого убогого жилья. Притеснения со стороны властей. Мучительная погоня за фаянсовой посудой. И эта трогательная, поистине детская радость, с какой кто-нибудь под мышкой тащил домой пакет — с таким видом, словно сумел поймать судьбу за хвост. Те, кто это видел, с завистью и любопытством спрашивали: где это можно купить? И ведь это была какая-нибудь дрянь, настолько дешевая по форме и материалу, что в прежние времена человек бы постыдился такое покупать.

Впрочем, все это было в другой жизни, а не здесь.

Это тяготы? Люди старались вести себя так, словно живут как раньше. Стало, конечно, теснее, и ножки приходится протягивать по одежке, но смотрите: мы снова занимаемся своим делом, мы ходим по улицам, как будто ничего не произошло, и женщины стали наряжаться. Но…

Они же знают, что все это видимость. Они сами в это не верят. Декораций нет, кулисы упали, нет больше иллюзии реальности. Подходящую аллегорию я вижу перед сгоревшим домом. На пепелище палисадника валяется струнная рама сгоревшего рояля. Сквозь обугленный остов и оборванные, перепутанные струны проросла и расцвела роза. Это напоминает рисунок на старинной чашке. Раньше под этой картиной не побоялись бы написать: Расцвет и Гибель.

Да, когда спускаются сумерки, все люди говорят: «Мы не хотим обременять себя вещами, чтобы нас ничто не удерживало и мы могли бы с легким сердцем бежать отсюда». Люди говорят это так, будто это само собой разумеется, что людям то и дело приходится от чего-то бежать… Этого не избежать, и хотя это невозможно понять, с этим приходится мириться.

Не делают ли люди себя более легковесными просто для того, чтобы легче противостоять тяготам? Иногда кто-нибудь говорит: это только начало. Мы еще пожалеем о сегодняшних временах. Нас ждут голод, эпидемии и бог знает что еще. Нас останется всего четверть. Этому нельзя ни помочь, ни помешать. Нужно простое везение. Все это весьма и весьма возможно. Между тем были уничтожены и другие города, некоторые горят и сейчас, в этот миг, а те города, которые судьба пока щадит, со страхом ждут своего часа. Несчастье Гамбурга уже не в счет.

Не потому ли несчастье Гамбурга не в счет, что мы, оставившие его позади и недостойные поэтому сострадания, мы, стоящие на краю пропасти и сомневающиеся, что сможем ее преодолеть, не потому ли, что они, все остальные, мыслят так, как должны мыслить люди по ту сторону, зажатые между днем вчерашним и днем завтрашним и не имеющие ни секунды настоящего? Ибо то, что мы выиграли, и то, что в нас изменилось, заключается в следующем: мы стали жить в настоящем. Мы выпали из времени. Оно наблюдает за нами, велит нам работать и зовет к обеду, и мы слушаемся его. Иногда мы не слышим его зова, ибо обогатил нас один предмет, коего мы раньше не осознавали, и тогда время бранит нас: что-то вы замечтались. Но наказание не затрагивает нашу суть. Дорогое, бедное время, что ты так волнуешься, что сердишься? Мы с радостью сделаем все, чего ты от нас требуешь, если это доставит тебе радость и смягчит тебя. «Вы не должны знаться с чужими, — говорит время, — я вас запру». — «Ах, мамочка, ну почему нет?» — «Он вас развращает, из вас не выйдет ничего путного, если будете с ним знаться». — «Мама, но ты же его совсем не знаешь. Он знает такие чудесные игры. Он живет там, где не осталось ни одного целого дома. Каждый день он приходит через арку ворот. Он наш друг. Мы все время просим его отвести нас туда, где он живет. Но он пока не хочет этого делать; он говорит: обождите, дети. Ты не хочешь с ним познакомиться, мама?» — «Нет, а вы останетесь здесь. Это общение не для вас».

У матери так много дел — она стирает, готовит, да еще ей надо спускаться в подвал за углем. Когда она возвращается, детей уже нет. Она подходит к окну и слышит, как они поют:

Майский жук, лети ко мне,

Мой отец на войне,

Мама в Померании,

А Померания

Вся горит пламенем.

Мы снова выбегаем на улицу и играем со смертью. Время скромно усаживается в угол и проходит без всякой пользы…

Все самое тяжкое осталось позади, а мелкие трудности не в счет. Все не так уж и плохо. Я слышал эти слова от одного человека, который и сам-то не понял, что сказал. Он был один из великого множества таких же, и каждый мог бы сказать то же самое. Он рассказал мне об одной ночи, которая очень хотела его уничтожить. Он рассказывал об этом так, как все мы рассказываем, когда говорим об этом. Достаточно всего пяти тональностей. Лишь рассудок подсказывает, насколько печально все это звучит. Но это не печально, это просто данность. Печален только рассудок, ибо он верит, что у него есть крылья, но каждый раз, пытаясь взлететь, он падает наземь.

Тот, кто мне это рассказывал, не понимал, что своим отнюдь не красноречивым рассказом он живописал такую картину, какую не смог бы сотворить ни один поэт. Он сказал:

— Один заглянул к нам в подвал и сказал: вам надо немедленно уходить, дом горит и скоро рухнет. Но большинство из нас не хотели никуда уходить, они думали, что в подвале безопасно. И все они погибли. Некоторые из нас послушались того человека. Нам пришлось пробираться сквозь узкий лаз, а перед выходом из него уже плясали языки пламени. Это было преодолимо, сказал он, я все-таки пришел к вам. Я обмотал вокруг головы мокрое одеяло и выполз. Так мы и вышли. Некоторые потом падали замертво на улице. Но у нас не было сил печалиться о них.

Орфей и…

…Эвридика — сразу готовы мы продолжить, потому что мы так привыкли. Но недавно мне довелось узнать, что историю эту до сих пор пересказывали неточно.

А было все так. Когда Орфей закончил свою мольбу, обращенную к царице мертвых, богине Персефоне, которую люди называют жестокосердой, ибо она, бледная и безучастная, делит с Аидом владычество над преисподней… Впрочем, что мы, люди, знаем о царицах? Вот эту, например, однажды звали Ясноликой и боготворили, как весну. Мы просто это забыли, как забыли и слова, сказанные ее матери Деметре родичами, всевышними богами, когда она пожаловалась им, что Аид похитил у нее дочь. Оно так и лучше, сказали они, а то во гневе брат наш может привести на землю своих мертвых, и они опустошат ее… Так вот, когда певец смолк, Персефона некоторое время выжидала, не заговорит ли царь. Но царь молчал.

Тогда она повернулась к нему и попросила:

— Верни ему Эвридику, Аид. Ее отняли у него слишком рано. Они были счастливы всего три недели.

Но царь молчал.

— Ты хочешь сказать, — продолжала Персефона, — что мертвой нельзя вернуться к живым, ибо то будет против закона. Но разве не против закона то, что наши стражи расступились перед этим пришельцем, что грешники перестали ощущать несомую ими кару, заслушавшись его, что влага забвенья, похоже, уже не властна над нашими подданными? Разве могучая сила его слова не против закона? Я бы не хотела, чтоб он, вернувшись наверх, к своим, назвал нас жестокими и неумолимыми.

Две слезы скатились по бледным щекам царицы, и это тоже было против закона. Но царь все молчал.

— Или ты хочешь сказать, что возвращение не принесет Эвридике счастья? Что она, возможно, слишком скоро воскликнет: «Ах, зачем я не осталась там, под землей?» О Аид, я сама жила однажды меж цветов и плодов, и я скажу тебе: не слишком-то стоит верить подобным жалобам женщин. Сделай это ради меня.

И тогда царь отпустил Эвридику. Но он поставил условие: на обратном пути домой не должен оглядываться Орфей, даже на нее, ту, что пойдет за ним следом. И вот теперь все время рассказывают: мол, потому оглянулся Орфей, что не услыхал шагов за собой и усомнился вдруг, идет ли за ним Эвридика. Но причина не в том. Что мы знаем о поэтах? «Я победил преисподнюю», — сказал он себе и радостно зашагал вперед, окрыленный песней, звучавшей в его душе. Лишь на второй половине пути, уже близко к выходу и свету, шаги его вдруг замедлились — будто что-то оставил он за собой, что держало его и принудило наконец остановиться. Трижды пытался он побороть эту невыразимую муку, трижды силился переступить порог — и тщетно. Тогда он простонал: «О, никогда больше я не смогу петь, как сегодня» — и оглянулся. Но увидеть надеялся он не Эвридику, за которой спускался в Аид, а Персефону, перед которой пел, ее ясный лик, озаренный розовым светом забрезжившего дня. И тогда вкруг него сомкнулась вечная ночь.

О нет, мы не осмелимся предположить, что царица и в самом деле последовала за ним. Но все-таки с определенного момента историю эту следовало бы называть историей Орфея и Персефоны. Тогда стало бы понятней, почему впоследствии фракийские женщины растерзали слепого певца. Они наверняка заметили, что пел он уже не для земной женщины, а для богини смерти.

Книга сказок

Даже и сейчас иногда случается, что я, во время работы или в разговоре, непроизвольно тянусь за книгой, которой у меня уже нет; ибо мои книги, вместе со всем прочим имуществом, сгорели несколько лет назад. Теперь, правда, все не так плохо, как было вначале, когда можно было, резко потянувшись за какой-нибудь вещью, выпасть из дома через пролом в стене. В то время приходилось болезненным рывком удерживать себя от таких движений. Но все равно осталось неприятное чувство, когда хватаешь пустоту.

В то время я говорил себе: ну ладно, в принципе, можно обойтись и без книг; эту фразу в самом начале я повторял часто и даже вслух, чтобы заставить себя самого в это поверить. Наверное, раньше мы слишком уж полагались на книги. Теперь-то мы доподлинно знаем, что на самом деле является нашим имуществом и представляет истинную ценность.

В конце концов, то и дело молодым людям, которые так и не приучились к чтению, хочется дать в руки книгу, и не для того, чтобы их отвлечь, а чтобы просто показать им, что были и прежде времена горьких бедствий, и, несмотря на это, находились люди, которые не впадали в отчаяние и не становились преступниками и халтурщиками.

Когда меня спрашивали, какие книги я бы безусловно хотел вернуть, я с большим удивлением вдруг понимал, что могу припомнить не так уж много названий книг, которые могли дать мне примеры стойкости перед лицом несчастий. Поистине с настоящей тоской я вспоминаю о собрании сказок всех времен и народов. Их было что-то около тридцати томов. До сих пор отчетливо помню, где они стоят, точнее, где они когда-то стояли. Собственно, достаточно было бы только одного тома, в котором были помещены сказки индейцев Южной Америки. В этом томе была фотография какой-то девочки. Она сидела на корточках посреди пампы и кормила олененка. Вдалеке, на горизонте, виднелись плоские, словно срезанные горы. Над этой фотографией я часто предавался долгим мечтаниям. Но только теперь до меня дошло, что эту девочку надо бы связать с содержанием одной сказки.

Жили когда-то на свете восемь сестер. Их преследовала какая-то большая беда. Я уже не помню, что или кто их преследовал — божество, дикий зверь или злодей. Они бежали от беды до края пампы, и семь сестер от страха прыгнули в небо. Они остаются там до сих пор и все время плачут. Но восьмая спросила: «Почему я должна куда-то бежать?» И спряталась на земле.

Я забыл, что происходило потом. Не помню я и имени этой восьмой сестры, иначе я бы ее позвал. Но так как я тщетно перепробовал всевозможные имена, я предпочел вместо этого припомнить другую сказку.

Одну деревню захватили враги и убили всех ее жителей — всех, кроме одного. Три дня и три ночи лежал он рядом со своими мертвыми односельчанами, надеясь, что прилетит орлица, вырвет из его груди сердце и унесет в свое царство. Но вместо орлицы явились крысы и мухи. Тогда человек поднялся, сел на берегу моря и вскричал: «Что же мне теперь делать? Должен ли я стать Орионом?»

Как было бы прекрасно, если бы та девочка и тот человек встретились. Они бы подошли друг другу и помогли миру стать лучше. Да, и пока я раздумывал, как бы мне свести их вместе, мне в голову вдруг пришел вопрос: как мы, собственно, дошли до того, что стали называть такие истории сказками, словно такое уже невозможно в действительности и не может происходить сегодня? Я бы предпочел, наоборот, считать сказочными фигурами тех, кто, не хвастаясь, может утверждать о себе, что никогда не хотел никуда бежать и никогда — за все последние годы — не ныл и не стонал.

По зрелому размышлению должен сказать, что эта книга сказок не так-то уж мне нужна. Надо смотреть только в себя и стойко переживать свою судьбу.

Отчет инопланетянина о людях

Согласно полученным мною инструкциям, я не стал открываться, но смешался с ними и вел себя так, словно был одним из них. Правда, эта предосторожность, скорее всего, была излишней, ибо у этих существ напрочь отсутствует способность поистине чему-либо удивляться. Однако они, как и мы, были однажды сильно одержимы, как мне удалось — хотя это и было дерзостью с моей стороны — понять из остатков их трудов и сетований старых людей.

Прошу Вас воспринимать все, что я имею Вам сообщить, как повествование, ибо я исходил из желания выяснить истинное положение этих существ, и не считать это сообщение исчерпывающим докладом, каковой я непременно представлю на суд Вашей мудрости, дабы Вы смогли позже прийти к нужным выводам. Я горд тем, что Вы сочли меня достойным этой миссии, и уже теперь осознаю всю меру ответственности, с нею связанной. Я наблюдаю здесь так много невероятного, что предпочту не спешить с высказыванием своего мнения. Я прибыл сюда лишь для предварительного прощупывания обстановки, которая пока остается для меня покрытой непроницаемым туманом. Поэтому наберитесь терпения.

Дело в том, что здесь нет ничего более осязаемого и реального, нежели то, что можно было бы выразить словами: так уж сложилось! Или: так они хотят! Прежде всего, эти существа лишены уверенности в себе, и это разительно отличает их от всех известных нам существ. Было бы большим заблуждением думать, будто для них быть человеком означает почетную и превосходную форму бытия. Каждый, кто имеет с ними дело, с содроганием убеждается, что, похоже, как раз за это они себя и презирают, что им надо еще расти, достичь цветения и плодоношения, ибо это необходимо всему живому для сохранения своего рода. Желания их при этом безмерны, а так как они изо всех сил стараются увильнуть от необходимости, их возможности сильно ограничены. Однако никто так и не смог мне сказать, чего они добились бы, если бы им удалось, как они того хотят, превозмочь свою нынешнюю форму и стать настоящими людьми. При этом нельзя сказать, что они до сих пор охвачены каким-то детским утренним полусном. Их день уже позади, и сознание того, что световой день прошел зря, заставляет их сомневаться во всем. Как можно ожидать от существ, которые не верят в самих себя, что они смогут устоять против тьмы?

Не удивляйтесь, что я веду речь о таких вещах, ибо я с полным правом могу предполагать в этом истинную первопричину их сущностного бедствия. Да, дошедшие до нас слухи о них ни в малейшей степени не были преувеличением. Они прозябают, как не подобает живому существу. Им нечем согреться и нечего надеть. Питаются они ядовитыми отходами. Тела их покрыты нарывами и струпьями, они шатаются от слабости, а многие, очень многие из них умирают от голода. Ни одно существо, видящее их страдания, не может не испытывать жалости. Я лично наблюдал, как даже дерево со стоном склонилось над беглецами, чтобы защитить их от бедствия.

Однако как можно, если Вы, в своей великой мудрости, придете к такому решению, снабдить их едой и одеждой? Осмелюсь спросить, не приведет ли это к тому, что люди лишь примутся уничтожать самих себя с новыми силами? Ибо у них раньше было всего в избытке, но они не смогли распорядиться тем, что имели, а кто имел всего вдосталь, не отдавал другим то, что не было ему нужно. Они предпочли задыхаться от переизбытка.

Они сами довели до того, что все привычки, все обычаи, дорогие их нраву и полезные для их здоровья, оказались уничтоженными. Но они не осознают и этого. Когда говоришь им об этом, получаешь весьма загадочные, противоречивые ответы. Тебе, говорят они, было суждено победить меня, а мне было суждено потерпеть от тебя поражение. При этом жизнь победителя столь же жалка и убога, как жизнь побежденного, и оба стонут и жалеют о своих поступках. Относительно того, что или кого они имеют в виду под неким третьим существом, которое заставило их терзать самих себя, я не смог выяснить даже при самом тщательном исследовании. Старики говорят о каком-то существе, которое они называют Богом. Но они вкладывают настолько мало чувства в это слово, что я так и не смог составить для себя отчетливый образ этого существа. Возможно, то, что они так называют, есть лишь образ их желаний, и образ этот разбит, как и все остальное; в противном случае мы знали бы хоть что-то об этом существе. Молодые, однако, не желают больше знать это слово, а так как они не знают, кому мстить за все их несчастья, они скрежещут зубами от злобы на самих себя.

Не угодно ли Вам подумать, не стоит ли мне напомнить Вам об их прошлом, ибо оно довлеет над ними, как разлагающийся труп, и отравляет их дыхание. Между тем вокруг в великом множестве ползают черви. Те черви, что жиреют на трупах умерших, а теперь спешат забиться в укромные углы, чтобы дождаться там своего возрождения. Есть и другие черви, которые, наоборот, выползают из всех щелей, ибо до сих пор не смогли принять участия в пиршестве. И сейчас, когда они нагуливают жир на падали, эти черви громогласно хвалятся: смотрите, как славно уничтожаем мы этот проклятый труп! Но люди оскальзываются на червях, и движения людей становятся неуверенными, а поведение малодушным.

Однако есть среди них и такие, кто не предается непомерным желаниям. Я наблюдал их врачей и нашел, что они похожи на нас, ибо, хотя им не хватает средств для лечения болезней, они ведут себя очень дружелюбно и делают все возможное как необходимое. Возможно, и среди них многие недоступны моему пониманию, ибо они застенчиво прячут от посторонних свои мысли и взгляды. В связи с этим мне было бы непозволительно забыть упомянуть женщин. Они проявляют бо`льшую силу в перенесении страданий, чем мужчины, причинившие им эти страдания, и не спрашивают, как они, на каждом шагу: почему? По этой причине я предпочитаю общаться с женщинами и ищу в их глазах истину. Непостижимо для меня их стремление к объятиям, ибо стремление это направлено не просто на зачатие ребенка по той причине, что для этого созрело их чрево; нет, они жаждут некоего предмета, который они называют любовью. Но, как мне кажется, и это есть лишь желание убежать от самих себя. Но я вижу, что от любви они становятся красивее, так что возможно, что любовь — это еще один синоним слова «расцвет».

Или лучше вообще не пытаться им помогать? Ибо подумайте, что эта помощь может причинить расстройство и вызвать отчаяние у других существ, если они заразятся этой человеческой напастью — стремлением перерасти себя, не располагая силами и средствами для такого преображения. Мне больно задавать этот вопрос, и сердце мое сжимается от жалости и сострадания. Разве не преисполнится сердце каждого существа восхищением при виде их безмерного терпения, хотя они не желают оставаться такими? Какое еще существо смогло бы все это перенести? И тем не менее я все же обязан задать Вам этот вопрос, ибо не можем мы, не имеем права допустить, чтобы из-за людей все живое подверглось страшной опасности.

Именно поэтому я продолжаю жить среди них и пытаюсь разобраться в том, что с ними происходит. Вероятно, в следующих моих отчетах я обращусь к Вам с просьбой прислать сюда еще разведчиков. Но выбирайте только таких, в которых Вы уверены, что они не склонны к преждевременной жалости, а известны своим упорством и трезвостью суждений. Ибо, несмотря ни на что, очень сильны колдовские чары, источаемые людьми, и по моему сбивчивому рассказу Ваша Мудрость может заключить, что я уже пал их жертвой. Да, уже несколько раз, когда видел я плачущих людей, чувствовал я, я — один из вас, как охватывает меня неудержимая тяга изменить моей верности Вам и стать таким, как они.

Интервью со смертью

Я предусмотрительно пришел рано, чтобы не разминуться с ним, хотя и не люблю вставать в несусветную рань: от этого у меня появляется дурной вкус во рту. Навстречу мне угрюмо шли рабочие, спешившие на свою фабрику. Признаюсь, я немного жалел себя, но, с другой стороны, и не был намерен упустить шанс.

Дверной звонок был либо выключен, либо просто не работал. Я решил постучать. Мне показалось, что из-за двери послышался звук шаркающих шагов. Я постучал еще раз, теперь по матовому стеклу двери. Должен сознаться, что стук вышел до неприличия громким, так как плохо закрепленное стекло немилосердно дребезжало в проеме. Дверь злобно распахнулась, но лишь на ту ширину, что позволяла цепочка, оставшаяся неснятой. Кто-то стоял за дверью и прислушивался.

— Приемная через двор налево. Вы что, не читали вывеску на арке? — ворчливо произнес за дверью недовольный голос.

— Мне нужно лично поговорить с шефом, — торопливо ответил я, опасаясь, что дверь сейчас захлопнется перед моим носом.

— Все так говорят, — продолжал ворчать голос.

— Он несколько дней назад сам просил меня зайти, чтобы поговорить, — клятвенно заверил я.

— Вот как?

Это «вот как» прозвучало настолько язвительно, что я назвал свое имя. Это, однако, не произвело ни малейшего впечатления. Мой собеседник за дверью, кажется, не имел обо мне ни малейшего понятия. Тем не менее после недолгого промедления цепочка была снята, а дверь открыта.

— Мой сын еще спит.

Так, значит, это его мать впустила меня в дом и захлопнула дверь, дав мне войти. Я бормотал всяческие извинения, говорил, что только из-за темноты на лестничной площадке не смог ее сразу узнать. Как бы то ни было, начало оказалось не самым удачным.

Кажется, она сама еще не решила окончательно, пустить меня в комнату или оставить ждать в коридоре. Стараясь сгладить неловкость и произвести приятное впечатление, я сказал:

— Прошу вас, не будите его из-за меня. Я не спешу и могу зайти попозже.

Выслушав все это, она впустила меня в гостиную.

— Я разбудила его полчаса назад, но, кажется, он снова заснул, — сказала она. Когда я заново начал горячо убеждать ее ни в коем случае не будить сына ради меня, она, помолчав, добавила: — Ему, так или иначе, уже давно пора вставать.

С этими словами она через другой выход вышла в соседнюю комнату, оставив дверь приоткрытой. Чтобы она, избави бог, не заподозрила меня в излишнем любопытстве или не подумала, что я хочу чем-нибудь поживиться, я остался стоять на месте. Стол в гостиной был накрыт к завтраку. В момент моего прихода его мать как раз варила кофе, и вся квартира была пропитана кофейным ароматом. Подчеркну, настоящим кофейным ароматом. При этом она не рассчитывала, что кто-то будет нюхать этот несравненный запах. Запах оживил меня, и я осторожно осмотрелся. Нельзя сказать, что в комнате было очень светло. Окно выходило во двор и к тому же было по бокам прикрыто свисавшими сверху плотными красными гардинами. Обои тоже были когда-то темно-красными, с узором из серебристых хризантем, но теперь приобрели унылый, по преимуществу серый цвет. Если я добавлю к этому описанию реально старомодную ореховую мебель с плюшевой обивкой, то вы получите вполне достаточное представление об обстановке. Да, особое беспокойство вызвал у меня диван, стоявший за обеденным столом. Диван был оснащен неимоверным количеством полочек и столбиков, на коих красовались столь же бесчисленные безделушки. Мне показалось, что если энергично сесть на этот диван, то все эти украшения неизбежно посыплются вниз. Возможно ли такое? Была здесь и пивная кружка в виде человеческого черепа. Это показалось мне верхом бестактности. В углу, справа от окна, стоял письменный стол. Естественно, этот предмет мебели заинтересовал меня особенно сильно, но на столе я не увидел ничего, кроме кожаной папки, ножа для вскрытия писем и корзины для бумаг, прикрытой сверху массивным пресс-папье из оникса. Все это, однако, показалось мне чересчур аккуратным. В углу, за письменным столом, на зеленоватой подставке стоял Аполлон Бельведерский из фальшивой бронзы, но поручиться насчет этого я не могу. Рядом — я говорю «рядом» для человека, сидящего за столом, прямо перед глазами — висела фотография мраморной скульптурной группы. Снимок был сделан спереди. В глаза бросался задрапированный тканью скелет, толкавший впереди себя обнаженную женщину. Видимо, для того, чтобы она не убежала, скелет держал непосредственно перед ее животом лезвие косы, острием к коже. Стоило женщине шагнуть вперед хотя бы на ширину ладони, как она была бы неминуемо разрезана пополам на уровне пупка, и это было бы весьма прискорбно, ибо женщина была чудо как хороша. Впрочем, на противоположной стене — и этого надо было ожидать! — висела известная гравюра, изображающая бородатого врача, сидящего с задумчивым видом у постели больной девушки. Или девушка уже умерла? Я до сих пор не пришел к однозначному выводу.

Как бы то ни было, подумалось мне, от бомбежек он не пострадал. Да, естественно, не пострадал, да и как иначе, ведь это было бы сущим издевательством над здравым смыслом. Но мне всегда казалось, что он не придает особого значению комфорту. Возможно, конечно, что он сохраняет всю эту старомодную атмосферу в угоду матери, так как она к ней давно и прочно привыкла. Это можно было понять.

Вдруг, совершенно неожиданно, я почувствовал, что на меня сзади буквально пышет жаром. Оказалось, что прямо за моей спиной стояла высокая, почти до потолка, коричнево-желтая кафельная печь. Когда я обернулся, с печки мне лукаво улыбнулся живописный плиточник в шляпе с пером. Лично мне даже в голову не могло прийти топить сейчас печку — стояло начало мая. Но здесь печь топили на ночь: такая громадина не могла быстро остыть.

Я бы с огромным удовольствием посмотрел из окна на двор, но не решился; к тому же я наконец услышал доносившиеся из спальни голоса. Его мать могла в любой момент вернуться в гостиную. Я прислушался. Обмен репликами показался мне весьма оживленным.

— Оставь меня в покое, — произнес мужской голос. Я явственно представил себе, как он неуклюже переворачивается в постели и натягивает одеяло на голову.

— Последний раз повторяю, — ответила его мать, — тебе уже давно пора вставать.

— Я тебе еще раз говорю, — прорычал первый голос, — мне все это уже осточертело. Посмотрим, как они обойдутся без меня. Я не встану, я хочу выспаться. Все, разговор окончен.

Было слышно, как мать подошла к приоткрытой двери. Очевидно, она уже взялась за дверную ручку, но, подумав, обернулась и с горечью произнесла:

— Ты — копия своего отца.

Было слышно, как полетела на пол подушка, пружины кровати яростно взвизгнули и кто-то рывком поставил босые ступни на пол. Его мать вернулась в гостиную и закрыла за собой дверь. Времени на обдумывание последней фразы у меня не осталось.

— Сейчас мой сын выйдет, — сказала она. — Он все время сильно занят, иногда до глубокой ночи, и очень устает. Поэтому утром я даю ему возможность немного понежиться в кровати.

Она села на один из стульев, надела очки и взяла с дивана рукоделие.

— У вас очень уютно и тепло, — заговорил я, ибо плохо переношу молчание, а так как она не возразила, то я продолжил: — Какая чудесная старая печь! В эту холодную зиму она, наверное, здорово вас согревала.

— Но сколько она пожирает угля! — ответила его мать.

— Это понятно, но прежде никто не экономил на отоплении.

— В это время года мы тоже расходуем много топлива, ведь мои дети так чувствительны к холоду.

— Да, в межсезонье надо особенно остерегаться простуды, — поспешил сказать я, чтобы скрыть от нее мое удивление. То, что у нее есть сын, которому я собрался нанести визит, я знал и раньше и был вполне удовлетворен этим знанием. Но сейчас она сказала о своих детях. Но где они, эти остальные дети? Да, а немного раньше она упомянула и отца. Естественно, когда-то у всех них был отец. Непостижимо, как эта простая мысль до сих пор не пришла мне в голову. Я украдкой бросил взгляд вправо, потом влево, надеясь увидеть где-нибудь на стене фотографию пожилого господина. Но никакой фотографии в комнате не было.

В соседней комнате, насвистывая, одевался ее сын.

— Мы живем здесь весьма стесненно, — пожаловалась его мать.

— Да, понимаю, — ответил я, — мы теперь все так живем.

— Раньше мы жили лучше, — она не могла удержаться от того, чтобы заверить меня в этом.

— Разумеется, я верю вам. Но посмотрим, чем все это кончится.

— Конечно, посмотрим, — сказала она без горестного вздоха и не отрываясь от работы. Она нравилась мне такой — сидящей в черной вязаной кофте, синем фартуке, завязанном впереди белыми тесемками, с гладко зачесанными назад седыми волосами. В особенности нравился мне ее рот с целомудренно сжатыми губами. Какая замечательная старуха, думалось мне, несмотря на ее ворчливый тон. Если кто-то плохо с ней уживается, то в том, конечно же, нет ее вины. К тому же и пережить ей довелось куда больше, нежели многим другим. Но что я, собственно, об этом знаю?

— Вы из газеты? — спросила она, нарушив ход моих мыслей, словно угадав их.

— Нет, я не пишу для газет, — объяснил я ей. — Мне это не по душе. Да, кроме того, есть вещи, о которых не пишут в газетах. Это было бы неуместно. Ну разве только в хорошем журнале, но таких теперь немного. Но можете быть абсолютно уверены, что без разрешения вашего сына ни одно его слово не будет опубликовано.

Удивительно, но это клятвенное обещание ее не удовлетворило, ибо она, выдержав короткую паузу, как бы невзначай спросила:

— Вы на самом деле пришли сюда из-за моего сына?

— Зачем еще я мог прийти? — вырвалось у меня.

— Нет, нет, простите, — сказала она и умолкла.

Ну не могла же эта пожилая женщина всерьез думать, что я явился сюда, чтобы что-то написать о ней? Но, собственно говоря, почему бы и нет? В сущности, это будет несправедливо — не упоминать о ней и вести речь только об ее сыне.

Но вот наконец он оделся и вышел в гостиную. Улыбнувшись, он шагнул ко мне и протянул руку.

— Как любезно с вашей стороны, что вы пришли. Я уже упрекал себя в том, что было не вполне прилично просить вас о встрече. Это могло бы помешать работе, которой вы сейчас заняты. Но повторю еще раз: я вам очень благодарен.

Какая гладкая, словно отрепетированная перед зеркалом уверенность, подумалось мне, но, следуя укоренившейся привычке, я принялся уверять его в том, что, напротив, это он оказал мне честь. Возможно, я был несправедлив к нему, не поверив в искренность его вежливости. Но что делать, привычка не доверять ему стала у нас второй натурой.

Его мать вышла из комнаты и отправилась на кухню.

— Но, однако, раздевайтесь, — настоятельно предложил он мне. — Моя мать не предложила вам снять плащ? Как это похоже на нее. Поверьте, она не имела в виду ничего дурного. У этой пожилой дамы есть сердце.

Это я, пожалуй, понимал лучше, чем он сам, и мне было неприятно слышать, как он говорит о своей матери.

— Бросьте плащ вон туда, на стул, — продолжил он и хлопотливо наклонился в мою сторону. Да, да, мне даже показалось, что он хотел помочь мне снять плащ, но он опоздал — или я немного поторопился.

— Ну хорошо, а теперь садитесь.

Сам он сел на диван, закинул ногу на ногу и посмотрел на меня с дружелюбной задумчивостью, словно недоумевая, что бы еще сделать ради моего благополучия. Неужели это тот же человек, который всего несколько минут назад, лежа в постели, рычал: «Все это мне осточертело»?

— Для того чтобы не тратить понапрасну ваше драгоценное время, — этот тип что, издевается надо мной, подумалось мне, — любезно позвольте мне без дальнейших обиняков перейти к цели вашего приглашения. О том, как я здесь живу, — при этом он небрежным жестом обвел комнату, — вы, как, несомненно, весьма проницательный наблюдатель, уже успели составить отчетливое впечатление. Но для такой жизни у меня есть достаточно веские основания. Впрочем, эти основания вполне соответствуют духу и течениям времени. Перед вами мне нет никакой нужды скрывать, что я вполне мог бы позволить себе куда лучшие жилищные условия. Но условия ныне таковы, что мне, руководителю крупного предприятия, было бы неприлично, просто повинуясь привычке, слишком возноситься над средним уровнем. Впрочем, прошу вас, не колеблясь, говорить мне, если я вдруг выскажу какое-либо неверное суждение. Я с радостью приму любой полезный урок от талантливого литератора. Да, так вот, что касается привычек, то я знаю, что прежде все было наоборот. Простой человек требовал от нашего брата того блеска и той роскоши, обладать каковыми он мог только в мечтах и сновидениях, и он чувствовал себя оскорбленным и даже мог впасть в отчаяние, если хозяин не вел себя как важный господин. Поверите ли вы мне, что это подчас бывает тягостно? Но, как я уже сказал, теперь все стало по-другому. Зависть и неудовлетворенность проснулись в людях на удивление быстро, и с этим приходится считаться. Теперь надо, чего бы это ни стоило, избегать впечатления, что пользуешься какими-либо привилегиями любого рода. Когда эти люди, которые думают о своих начальниках: «Он нормальный» или «Он очень простой», то есть когда они видят, что я веду такой же упорядоченный мелкобуржуазный образ жизни, как и они, то они сразу проникаются доверием и остаются удовлетворенными. И это — и здесь мы все едины — всегда самое главное. — А, вот и кофе, и это поистине прекрасно.

Мать поставила перед ним кофе на подносе. Кофейник был заботливо прикрыт колпаком из зеленой ткани. Вышитые на колпаке цветы поистерлись от времени.

— Почему ты не подала кофе нашему гостю? — укоризненно поинтересовался сын. — Я просто обязан проявить к вам вежливость, как к дорогому гостю.

Я заверил его, что позавтракал дома — хотя это была неправда, — и сказал, что не желаю создавать никаких хлопот. Все это я сказал только ради его матери.

— Ах, вот оно что, вы не хотите создавать хлопот, — со смехом произнес сын. — Но вам пришлось совершить довольно дальнюю прогулку, чтобы попасть ко мне.

Мать, не говоря ни слова, достала из буфета чашку и поставила ее передо мной. Наливая мне напиток, она не удержалась и сказала то, что я уже давно учуял:

— Это настоящий кофе. Моя дочь где-то его достает.

Надо думать, что я был просто обязан сказать нечто подобающее по поводу редкостного вкуса кофе.

— Она уже дома? — спросил сын.

— Нет, — ответила мать и повернулась ко мне, — У нее ночное дежурство.

Я кивнул, будто понял, о какой дочери шла речь.

— Мама, я как раз, — снова заговорил сын, — объяснял господину N наши привычки. Я кое-чем обязан ему. Он время от времени писал обо мне, и всегда в весьма уважительном тоне. Вы пишете ночами, не так ли? Да, да, это заметно. Тебе стоит это почитать, мама. Это чтение доставит тебе удовольствие. Не подумайте, что это критика. Я совершеннейший любитель в этой области и никогда не позволю себе публичных суждений и говорю это только для моей матери. Полагаю, ей понравится увидеть меня в той роли, в какой вы меня представили. Вы описываете меня как безымянное существо, окутанное черным плащом, развевающимся, как крылья. Вечерней порой оно шагает по осеннему саду, не производя ни малейшего шума. Воздух застывает в неподвижности. Существо задерживается в тени бука и некоторое время пребывает в неподвижности, словно пока не решается на действие. Затем оно медленно выступает из темноты и поднимается на террасу дома. Луна прячется за облаком, холодный сырой ветер продувает комнату больного. И так далее. Вы сами все это прекрасно знаете. Или, например, — и я уверен, что эта роль понравится моей матушке больше всего, — я бледный молодой человек, которому выбранная им безжалостная профессия доставляет сильнейшую душевную боль. Он выходит навстречу человеку на его одиноком пути; возможно, складывается впечатление, что он давно подстерегает на обочине дороги и погруженному в свои мысли путнику мог показаться невинным кустом можжевельника. Но вот он начинает говорить, и это скорее просьба, нежели требование: «Увы, уже пора, и я ничего не могу изменить». Прекрасно, просто прекрасно. Нет ли еще сказки, которая приписывала бы мне невесту? В лесу со мной встречается юная девушка и проникается ко мне сочувствием и жалостью. Я увожу ее в мой замок. Да, в мой замок. Это была бы очень занимательная история. Да, это не ваша история, но я уверен, что вы наверняка обдумывали этот сюжет. Кстати, чтобы не забыть: есть еще одна чудесная утешительная роль — роль Спасителя от бед и боли. Представляется вполне уместным высказаться сегодня именно в защиту этой роли. Бесчисленное множество людей, я глубоко в этом убежден, говорят или думают в этот момент: чего бы я не отдал за возможность хорошенько выспаться! Ничто не может сравниться со сном. Вы так не считаете? И мы прекрасно знаем, о каком сне в данном случае идет речь. И тем не менее нельзя обманывать себя на этот счет. Я имею в виду, что мы — вы и я — не имеем права цепляться за поверхность явлений.

У меня появилось отвратительное чувство; он, несомненно, все время лжет, пытаясь меня обмануть. Не стоит удивляться такому выражению. Его мать, к которой он, отчасти, обращался со своей речью, по-прежнему сидела, склонившись над рукоделием, не поднимая головы. Правда, губы ее сжимались все сильнее и сильнее.

— Так или иначе, — продолжал говорить ее сын, — когда-то я сыграл все эти роли, и я очень благодарен вам за то, что вы мне о них напомнили, ибо они были занимательны и не лишены блеска, и я не буду полностью отвергать мысль о том, что в один прекрасный день я снова сыграю ту или иную из прежних ролей. Чтобы не задерживать вас до бесконечности, скажу, что все эти роли не годятся для нынешнего времени. Коротко: это осталось в прошлом. Нравится нам это или нет, но мы должны придерживаться фактов и реальности, а в вашей профессии это безусловно необходимо — мама, налей господину N еще кофе, с ним разговор клеится лучше. — Итак, мы имеем следующее: для людей наступили весьма тяжкие времена. Люди ставили разнообразные эксперименты, практикуясь в способах убивать, по возможности, максимально большое число себе подобных. И знаете, это им вполне удалось. Меня самого удивило, с какой холодной систематичностью они взялись за эту работу, не испытывая ни малейших сентиментальных угрызений совести. Да, это было нечто новое и очень оригинальное, настолько оригинальное, что нашлись некоторые, кто обманулся так, что смог разглядеть за всем этим некую великую идею. Ах, как я обожаю идеи! Потом, в довершение всего, началась война, даже, можно сказать, планетарная война, и молодые мужчины бросились участвовать в ней; они гибли миллионами, а за их спинами рушились города, погребавшие под развалинами женщин и детей. Как уже сказано, это было весьма и весьма свежо и оригинально. Это был для меня богатый урожай, вам не кажется? Причем как будто без всяких усилий. Да, благословенная была пора. Еще бы, ведь для меня существует еще и эта роль, роль жнеца. Ну, это уже история из аграрной эпохи, и то, что вы видите меня здесь, удобно сидящим на диване, вероятно, мешает вам поверить, что я очень неплохо управляюсь с косой. Пусть мои слова не покажутся вам циничными. Вы не представляете — и моя мать это подтвердит, — как тяжело мне с этим справляться; поверьте, ничто не вызывает у меня большего отвращения, чем веяния последнего времени. Разумеется, и в прошлом достаточно часто случались периоды, когда люди начинали с удвоенным рвением убивать друг друга. Правда ли, что, насколько я знаю, было установлено, что это зависит от солнечных пятен? Лично я не стал бы с порога отметать это объяснение, ибо иногда бывает, что за одну неделю умирает больше людей, чем в течение года. Разница же заключается в следующем: люди упоенно убивали и давали убивать себя, потому что думали, будто это необходимо для того, чтобы выжить. Или для того, чтобы жить лучше. Люди умирали от воодушевления жизнью. И это было в порядке вещей, несмотря на то что те времена, по видимости, производили впечатление полной неупорядоченности и абсолютной экзальтации. Но что мы имеем сейчас, мой дорогой? Были ли на свете когда-нибудь более упорядоченные времена? И что она, эта ваша жизнь, как не набор цифр телефонного вызова? Вам что-то понадобилось? Сюда! — вызываете вы, и все делается так, как вам хочется. Но почему? Может быть, из любви к жизни и желания уберечься от случайностей, то есть, другими словами, чтобы уберечь вас от меня? Ах, не лгите себе. Это происходит не из страха передо мной, а из страха перед жизнью. Однако я ненавижу такое непротивление.

Сейчас он говорит честно и искренно, подумалось мне, и, хотя я не понимал, куда он клонит, таким он нравился мне больше.

— Однако простите, я, кажется, увлекся, — снова заговорил он, — и начал вещать, словно наставник человечества. В мире достаточно людей, делающих это гораздо лучше, и мне нет нужды неумело примазываться к ним. Люди должны иметь то, чего они хотят. Именно так я понимаю свои действия. Скажите мне сами, и я, тем самым, вернусь в исходную точку нашего разговора: есть ли в газовой камере или бомбоубежище место для возвышенного образа в черном плаще? Когда, скажите на милость, юноше, павшему на поле боя, должен явиться бледный незнакомец и сказать: «Час пробил»? Я вас умоляю, если что-то и выглядит здесь цинизмом, так это так называемая романтика. Ну что ж, между тем война закончилась, и вместо нее пришли голод и холод. Вы верите, что, умирая в грязной хижине или в бункере, люди ждали Спасителя? Бросьте, на это у них просто не было сил. Утром человека обнаруживают на топчане мертвым и говорят, что он умер от сердечной слабости, ибо слово «голод» имеет слишком явный жизненный привкус. Или через восемь дней находят заледеневший, дисциплинированный и молчаливый труп, сидящий за столом. И он просто поступает ко мне. Эти трупы ничего не ждут, не предъявляют никаких претензий; их невозможно разочаровать. При этом мне, собственно, ничего не надо делать. Не соизволите ли выглянуть в окно?

Он встал, и я последовал за ним. Он отодвинул занавеску и дал мне возможность посмотреть на безрадостный, не знающий солнечного света двор.

— Прошу, — сказал он.

Внизу стояла очередь — мужчины, женщины, дети. Они стояли в ряд по трое. Очередь тянулась от двери слева до ворот, ведущих во двор, а за ними исчезала в темноте; кто знает, может быть, за воротами она была еще длиннее. Они стояли терпеливо, поглощенные тусклой каменной серостью двора. Стояла мертвая тишина. Казалось, очередь не движется. Меня пробил озноб.

— И вот так каждое утро.

— Контора еще не открыта?

— О нет, но они любят стоять в очереди. Они привыкли, — ответил он.

— Но этого не может, не должно быть, — прошептал я.

— Но это есть. Вначале, когда наплыв был особенно большим, мне казалось, что мы не справимся. Но пришлось справляться. Дело ведь не в том, нравится это нам или нет, и не в том, что можно делать все это как-то по-другому. Я должен делать то, чего они от меня ждут. Если бы я запретил им стоять в очереди, то это был бы конец. Давайте вернемся к столу. Если хотите, можете посмотреть мое предприятие. Я не делаю из этого тайны. Все дело именно в отсутствии всякой таинственности, вот какая штука. Понимаете? И так как я считаю таинственность совершенно ненужной, то вы не узнаете ничего нового. Вы можете, для наглядности, обратиться в свое финансовое учреждение или лучше в учреждение, где ведут картотеки. Я взял за образец работу этих учреждений, это не мое изобретение. Однако в одном я льщу себя той мыслью, что мне удалось на сто процентов организовать работу моего предприятия. Людям надо только прийти, назвать свое имя, и тут же находится каталожная карточка. Полагаю, что у меня непревзойденная регистратура. Работает без сучка и задоринки. Считаю, что для меня невозможны ошибки или злоупотребления. За них мне было бы нестерпимо стыдно. Короче, люди хотят, чтобы было именно так, и они должны иметь возможность положиться на меня.

— Но это же ужасно! — воскликнул я.

— Простите, что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, — при этом я вспомнил подслушанные мною и произнесенные им в спальне слова, — что все это должно быть для вас невероятно скучно.

— Мама, ты слышишь, что он говорит? — он повернулся к матери. Должно быть, мое высказывание немало ему польстило. Однако его мать напряженно прислушивалась к чему-то другому.

— Неужели я машинально снова закрыла дверь на цепочку? — спросила она.

Теперь и до моего слуха донесся скрежет ключа в замочной скважине. Видимо, мать ничего не перепутала, потому что входная дверь открылась, а затем снова захлопнулась.

— Ну вот, это пришла моя сестричка, — сказал брат. — Она пришла как раз вовремя, чтобы ответить на ваш вопрос о скуке.

Я поднялся со стула, охваченный неуемным любопытством. Женщина вошла, поздоровалась и вздрогнула, увидев незнакомца. Естественно, она не ожидала моего присутствия.

— Господин N — моя сестра, — представил нас ее брат.

— Мы с вами, случайно, не знакомы? — спросила она.

Этот вопрос заставил меня задуматься; я был уверен, что не знал эту женщину, но говорить об этом прямо не принято. С другой стороны, и я тотчас это понял, ее лицо принадлежало к тому типу лиц, с которыми сталкиваешься очень часто, и вполне возможно, что я его просто забыл.

— Она всегда так говорит, — поддразнил ее брат, — это ее коронная шутка, старый трюк.

Шутка брата, кажется, нисколько не рассердила ее. Прежде чем я успел что-нибудь сказать, она сняла меховое пальто и беззаботно бросила его на тот же стул, на котором лежал мой плащ. Пальто было весьма элегантным. Точнее было бы сказать, что оно выглядело элегантно. Может быть, это был крашеный кроличий мех. Но в этих вещах я не разбираюсь.

Шляпки на ней не было. Похоже, домой она приехала на автомобиле.

Когда она сняла пальто — как бы мне это сказать? — ну хорошо, чтобы не возмущать читателя, я должен со всей точностью описать то, как я это воспринял. От нее исходил очень женственный запах, запах духов и всего подобного. Это не упрек, хотя этот аромат парфюма вызвал у меня раздражение, так как был неуместен в такой ситуации. Она чмокнула мать в щеку.

— Ты сегодня пришла очень поздно, — сказала мать.

— По-другому не получилось.

— Много работы? — спросил брат.

— Можно сказать и так.

— Ну да, май, — снова не удержался он от насмешки. — Твой коронный месяц.

Она не обратила внимания на шутку. Вообще она совершенно беззлобно выслушивала его колкости. Вероятно, это была привычка сестры, над которой просто принято подтрунивать.

Но у матери лицо было недовольным, и недовольство это не было наигранным. Ее явно останавливало мое присутствие, если бы меня не было, она наверняка бы сказала: шляешься неизвестно где.

Одно было совершенно ясно: такая дочь едва ли могла доставить много радости столь приличной женщине, как ее мать. И дело не только в том, что она слишком поздно пришла. Что бросилось мне в глаза? Я имею в виду весь ее облик. Может быть, дело было в слишком короткой юбке или в ярко-красных ногтях. Или в прическе. Сестра была блондинкой, причем настоящей блондинкой; это было заметно по теплому оттенку волос. Против этого возразить было нечего, но сама прическа мне не понравилась — нагромождение безвкусных кудряшек. Прическа смотрелась как нечто совершенно искусственное.

Но если такова мода, то что можно с ней поделать?

Не понравилась мне и ее одежда. Платье из черного блестящего шелка в такое время года — это тоже показалось мне неуместным. Кроме того, как пишут авторы целомудренных романов, наряд позволял видеть ее формы. Вероятно, так и должно быть, но должен сказать, что сквозь шелк были отчетливо видны не только ее груди, но и соски. Какое, однако, отвратительное слово! Для них надо наконец придумать какое-то более удачное название.

Я избегал смотреть на эту женщину. В конце концов, я пришел сюда не из-за нее. Она на самом деле сильно меня раздражала, потому что ее появление помешало продолжению разговора с ее братом.

Из сумочки она достала пачку американских сигарет.

— Может быть, ты сначала поешь? — неодобрительно спросила ее мать.

— Спасибо, достаточно будет чашки кофе, — голос ее звучал хрипло, как будто она всю ночь танцевала или делала что-то в этом роде.

— По крайней мере, предложи сигарету нашему гостю, — сказал брат. — Я некурящий и не подумал об этом.

Она тотчас протянула мне пачку, я не смог отказаться и, щелкнув зажигалкой, дал ей прикурить. Губы ее были покрыты толстым слоем ярко-красной помады, к тому же она, видимо незадолго до прихода, заново попудрилась. Но несмотря на это, было видно, что ночью она почти не спала. На руках ее были два браслета, неизвестно из чего сделанных. С легким шуршанием она поднесла сигарету к губам. Я тоже затянулся. Вкус у сигареты был не особенно изыскан, но вполне гармонировал с ее нарядом.

Естественно, сигарета пахла духами.

— Да, если бы тебя не было… — задумчиво произнес брат.

— И что тогда?

— Тогда? У нас не было бы ни кофе, ни сигарет.

Это высказывание показалось мне неслыханным, пусть даже я его не до конца понял. Сестра лишь коротко усмехнулась.

— У мамы такое лицо, словно она хочет сказать: ты вся в отца.

Этого ей точно не следовало говорить. Я ужаснулся. Это семейство и так вызывало у меня слишком сильные чувства. Или, точнее говоря, чувства вызывала у меня их мать. Нет сомнения, что эта пожилая женщина часто плакала по вечерам, сокрушаясь от того, что у нее такие дети и она ничего не может с этим поделать. Наверняка это знали и дети. Но почему, несмотря на это, они так к ней относились?

Брат тоже явно нервничал, так как принялся барабанить пальцами по подлокотнику дивана. Вероятно, он недовольно скривил губы, но я не отваживался смотреть на него. Я решил, что, когда докурю сигарету до конца, встану и откланяюсь. Мне не хотелось, чтобы они потом говорили: от этого типа было невозможно отделаться.

— Ну, не сердись, мама, — дочка попыталась успокоить мать. — Это было глупо с моей стороны. Ну что ты мучаешься с его старым свитером? Мне невыносимо видеть, как ты портишь себе глаза этой штопкой. Это совершенно не нужно. Выброси его. Если братец сам не сможет это сделать, то к следующей зиме я справлю ему новый свитер.

— У этого свитера своя забавная история, — брат повернулся ко мне, и я подумал, что этот поворот разговора показался ему очень удачным. — Это как раз история для вас. Дырку, которую штопает мама, проделал в свитере один молодой человек. Помнится, это случилось в феврале, когда было еще очень холодно. Его возлюбленная, или как это теперь называется? — он обернулся к сестре. — Ну да ладно. Короче, у девочки было воспаление легких, и она всю ночь ужасно кашляла. И что вы думаете? Этот парень преградил мне путь и вздумал сопротивляться. Сто лет назад это было бы нормально, но теперь? Я был в таком восторге, что отпустил обоих — и его, и его девчонку.

Какое отвратительное хвастовство! Мне стало стыдно за него, и я не знал, что мне делать со своим лицом. Обе женщины молчали — кажется, они восприняли этот рассказ так же, как я. Он вызывал вполне определенные чувства. Думаю, впрочем, что ему просто захотелось разозлить сестру.

— Но это возвращает нас к прежней теме, — заговорил он после недолгого молчания. — Мы хотим тебя кое о чем спросить. Господин N время от времени пишет обо мне.

— Ах, вот как? — сказала сестра и взглянула на меня с некоторым интересом. Я протестующим жестом выставил вперед ладони. Здесь не о чем говорить, хотел я сказать этим движением. Я всегда испытываю неловкость, когда речь заходит о моем писательстве.

— Смотри-ка! — воскликнул он. — Теперь она ревнует.

— С чего бы?

— Не притворяйся. Было бы неплохо, если бы он написал и о тебе.

— Почему он должен обо мне писать?

— А почему нет?

— Нет, я даже попрошу его этого не делать.

— Вот оно как! Ну, это всего лишь кокетство.

— Мы, женщины, — сказала она, обращаясь ко мне, — воображаем, возможно безосновательно, что знаем, когда именно мы производим самое выгодное впечатление. Так вот, сегодня я слишком утомлена.

Ее брат рассмеялся. Это был очень неприятный смех.

— Невзирая на усталость, ты все равно сможешь многое нам рассказать. Господин N буквально только что, когда я рассказал ему кое-что о моем предприятии, высказал мнение, что мне, должно быть, ужасно скучно. Если я правильно его понял, то он имел в виду, что я в этом деле, вероятно, совершенно лишний, ибо предприятие превосходно работает самостоятельно и я могу без зазрения совести позволить себе отпуск.

В ответ на это заявление я издал протестующий возглас.

— Ну, сестра, как ты считаешь, насколько мне скучно?

— Откуда мне это знать?

— Ну, знаешь, твоя профессия не слишком-то сильно отличается от моей.

— Никогда об этом не задумывалась.

— Так что мне ответить господину N? Он наверняка захочет об этом написать.

— Простите, — сказала мне его сестра, — но я очень устала.

Я быстро поднялся. Было самое время распрощаться и уйти.

— Нет, нет, — воскликнул брат и вскочил, — подождите, мы пойдем вместе. Я только брошу взгляд на свою контору. Это же хорошо, когда подчиненные думают, что их шеф вникает во все мелочи. Я буду готов через пять минут. После этого вы сможете сопроводить меня на прогулке по городу. Не волнуйтесь, не будет ничего экстравагантного. Я совершаю такую прогулку каждое утро просто для того, чтобы понять настроение людей. Это очень важно. Извините, я задержу вас ненадолго.

С этими словами он вышел из комнаты. Что мне оставалось делать? Вся эта ситуация не доставляла мне ни малейшего удовольствия. Я не отважился снова сесть, но и не понимал, что мне следует сказать этой женщине. Между тем дочь тоже встала.

— Для начала мне надо немного поспать, — сказала она.

— Я положила тебе в постель бутылку с горячей водой, — сказала мать.

— Спасибо, мама.

Она протянула мне руку.

— Может быть, мы с вами еще увидимся.

— Мне было бы очень приятно увидеться с вами, — ответил я, и это не было лукавством из вежливости.

— Тогда до свидания.

Мать тоже попрощалась со мной. Мне хотелось сказать ей что-нибудь особенное: например, что я напишу о ее сыне только хорошее, что, невзирая ни на что, ее дочь — чудесная девушка, что не стоит переживать из-за пустяков, — ну, в общем, что-нибудь в таком роде. Однако сейчас, стоя перед ней, я вдруг осознал всю смехотворность такой многозначительности и просто промолчал.

Женщины вышли. Когда они уже были в дверях, я услышал, как мать тихо спросила:

— Ты с ним встретилась?

Дочь так же тихо ответила:

— Пока нет, мама, но я встречусь.

Потом дверь закрылась, и они пошли дальше по коридору, видимо, туда, где находилась комната дочери.

Сам не знаю почему, но я связал этот обмен репликами с исчезнувшим отцом. Мы, писатели, имеем одну дурную привычку: мы хотим все объяснить, и это подчас приводит нас к излишне поспешным выводам. То же касается и меня, как вы убедитесь чуть позже. Мне стоит искренне покаяться за эту привычку.

Оставшись один, я попытался упорядочить свои впечатления и полностью исключить сестру из моих рассуждений, ибо она не имела никакого отношения к делу и лишь путала факты. Прежде всего мне следовало понять его. Понятно, что в общую картину входила и его семья, и сам тот факт, что он проживал с матерью и сестрой, уже проливал некоторый свет на него самого. Но было верно и обратное — семья жила с ним и мирилась с некоторыми его чертами, казавшимися мне несимпатичными. Возможно, однако, что он просто играет роль главы семьи и всесильного начальника. Может быть, все это хвастовство своим предприятием и цинично выставленная напоказ скромность жилища есть лишь новая форма романтики? Может быть, это просто чувство долга сына, с отцом которого что-то не в порядке?

Мне вдруг вспомнились стихи из старинной школьной хрестоматии. Я не думал о них с детства и страшно удивился, что до сих пор их помню. Вероятно, обстановка этой квартиры возбудила такое яркое воспоминание.

«Мама, скажи, чтоб ответить я мог:

Кто мой отец? От кого родила?»

«Ты отвечай: то был бурный поток.

Это река тебя, сын, принесла».

«Где же исток той реки мне найти,

Имя тому, что меня принесло?»

«Было истоком томленье в груди,

Долго терзало — и выход нашло».

«Не отпирайся, — не так я и мал.

Не от томленья младенческий крик!»

«Голод, как ты, — тоже много желал,

Но не остался, хоть был и велик».

«Мама, ты плачешь? То правда иль ложь?

Я ль в том виновен иль кто-то иной?»

«Милый сынок, отчего ты зовешь

Новую боль? Ей ты будешь виной».

«Горе всем тем, кто прознает во мне

Сына, что лжет и страдает, скорбя».

«Вижу: коль мир запылает в огне,

Этот пожар не согреет тебя».

«Быть безымянным, безотчим — то ад.

Нет, мне бы лучше и вовсе не жить».

«Многие, имя имея, кричат:

Лучше б нам, мать, безымянными быть!»[4]

Эти старые стихи в некоторой степени меня опечалили. Мне даже показалось, что эта печаль позволит мне понять семью, и прежде всего сына. Я показался себе таким умным и добродетельным, что даже отважился его пожалеть. Этак было недалеко и до высокомерия. Поставив себя вровень с ним, я очень скоро вверг себя в ужасную неприятность.

Действительно ли прошло всего пять минут до того, как он вернулся? Погрузившись в свои мысли, я забыл о времени и вздрогнул от неожиданности, когда он вдруг снова возник рядом со мной.

— Идемте? Я готов, — сказал он.

Он был одет в поношенную голубовато-серую солдатскую шинель; голову его украшала дешевая, тоже голубая, фетровая шляпа с белым шнурком на тулье. Короче, выглядел он как люди, которые из-за войны не имели возможности одеться во что-то более приличное. Я был немало удивлен, что он не оделся лучше, но промолчал, объяснив его прихоть нежеланием выделяться.

Я взял со стула плащ, по-прежнему лежавший под пальто его сестры, и оделся. От плаща пахло его сестрой. Этот запах преследовал меня весь день. Даже теперь, когда я достаю плащ из шкафа или в сырую погоду, мне кажется, что я ощущаю этот запах.

Я не стал возражать, когда он свернул вправо, и он счел это само собой разумеющимся. Я уверен, что у его ботинок были резиновые подошвы. Он шел красивой походкой, мягко покачиваясь на каблуках, как охотник, бесшумно крадущийся по лесу.

Шедшие навстречу нам люди не обращали на нас ни малейшего внимания. Они были слишком сильно погружены в себя. Женщины думали: если я найду работу, то там-то и там-то смогу раздобыть сегодня хлеб. Мужчины смотрели в землю, чтобы не пропустить окурок сигареты. Только бездомный серый пес, остановившийся под деревом и поднявший лапу, вдруг передумал, перебежал на другую сторону улицы и долго провожал нас недоверчивым взглядом.

Было начало мая. На деревьях уже начали раскрываться почки. Как же поздно в этом году пожаловала весна! Чудо, что мы вообще до нее дожили. До меня не сразу дошло, что, идя рядом с ним, я не решаюсь глубоко дышать. Путь к тому событию, ради которого я, собственно говоря, все это рассказываю, я опишу очень кратко и только для того, чтобы отметить отдельные места, где, по видимости, тоже не происходило ничего особенного.

Сначала мы зашли в больницу, где сразу отправились в рентгеновское отделение.

— Все прочее не так важно, — сказал он.

По лестнице мы поднялись на второй этаж, где просвечивали пациентов с подозрением на рак. Весь коридор и главное помещение с рентгеновской установкой и пультом были заставлены носилками с пациентами, ожидавшими своей очереди. Нам пришлось лавировать между этими носилками. Мне показалось, что одна женщина была уже мертва. Глаза ее запали, приподнятая верхняя губа обнажала зубы. Я прошел мимо нее на цыпочках и заметил, что мой спутник очень внимательно посмотрел на больную. По движениям ее выступавшего кадыка я понял, что она еще дышит.

Практикантки сидели перед пультами и внимательно смотрели на часы. Внезапно все эти девушки, словно по команде, повернули головы, но интересовали их отнюдь не мы. Дело в том, что как раз в этот момент вошла одна из них и, расстегнув белый халат, показала надетое под ним новое платье. Все принялись дружно восхищаться, хотя исподволь и бросали на коллегу косые взгляды, как это умеют делать только женщины. Старшая сестра, пожилая женщина в больших роговых очках, не удержавшись, подошла ближе, приподняла подол платья и пощупала ткань.

Рядом заплакал ребенок. Он лежал на обтянутом клеенкой столе; раструб аппарата был направлен на небольшой участок его головки. Зажужжал мотор. Ребенок ожесточенно сопротивлялся, и его приходилось крепко держать на месте.

Наскоро осмотревшись, мы пошли дальше. В глубине этажа мы обнаружили затемненное помещение, в котором перед матово светящимся экраном сидел профессор в синих очках. Он почему-то сильно нервничал.

— Чего вы хотите? Что вам еще нужно? — закричал он на нас. — Сестра, сколько раз я говорил вам не пускать сюда никого без талонов из регистратуры!

Мой спутник недоуменно пожал плечами, и мы спешно покинули здание больницы.

Потом мы прошлись по черному рынку. Это было весьма оживленное предприятие. Молодые люди, стоявшие группками и поодиночке, принимали нас за своих.

— Сигареты? — шептали они, когда мы проходили мимо. Было не совсем понятно, хотели они купить или продать. Правда, они не могли знать, что мой спутник некурящий. Внезапно все они сбежались в одно место, и раздался пронзительный свист. Собравшись, они принялись колотить одного типа, пытавшегося их обмануть. Как все уважающие себя торговцы, эти люди высоко ценили порядок. Полицейский, стоявший на углу, притворился, что ничего не видит.

Мы прошли дальше и остановились возле одного прилавка. Мы оба отличались высоким ростом и могли многое видеть поверх голов толпы, обступившей продавца. Тот во весь голос расхваливал моющее средство и демонстрировал людям, как им пользоваться. Он показывал тряпку с уродливыми грязными пятнами и отчищал их своим средством. Покупатели стремились убедиться в том, что продавец не подменяет средство. Слушать таких людей — это всегда большое удовольствие. Вот люди смотрели, слушали… и покупали. Торговля шла довольно бойко. Некоторые покупали зараз по десять пакетов средства.

— Для воротника тоже подойдет, камрад! — крикнул продавец моему спутнику, но он отвернулся и покупать чудодейственное средство не стал. Я следовал за ним, отчего-то испытывая чувство неловкости и стыда. Воротник его шинели был на самом деле покрыт пятнами.

— Давайте присядем вон на ту скамью, — сказал он мне, что мы и сделали. Мне сразу стало легче. Действительно, мы бродили уже довольно долго, а весной так быстро устаешь.

Сидели мы на детской площадке. Был там и маленький прудик, в котором летом плескались дети. Сейчас для этого было слишком свежо, хотя майское солнце грело уже неплохо.

Какой-то мальчишка полутора-двух лет наложил в штаны. Сердиться на ребенка не было повода. Когда питаешься брюквой и заплесневелым маслом, такое может случиться с каждым. На счастье, отец был рядом. Он снял с ребенка штанишки, достал из портфеля бумагу и обтер сыну ножки. Отец был на удивление молод.

— Наверное, он безработный, — сказал я тому, кто сидел рядом, — или его предприятие закрылось из-за недостатка угля, а жена сказала им обоим: идите-ка вы гулять вместе. Она сейчас от души радуется, что их нет дома и она может спокойно, без помех, прибраться в квартире.

Мы продолжали с интересом наблюдать эту сцену. Отец взял штанишки и направился к пруду, чтобы их там ополоснуть. Мальчик побежал следом. Рубашонка развевалась вокруг голеньких ягодиц. Такое зрелище заставляет сердце трепетать от радости.

— Смотрите, как он похож на ангела! — воскликнул я.

Порыв ветра сдул с головы отца шляпу, и она упала в пруд. Мужчина ринулся за ней, ибо кто может теперь позволить себе раскошелиться на новую шляпу? Вода едва доставала ему до колен, и он сразу поймал свою шляпу, но теперь и его штаны были мокры насквозь.

Какая незадача, подумал я. Когда они придут домой, мать скажет: «Вот отпусти вас!» Им, конечно, лучше всего побегать по солнышку и обсохнуть. Тогда мать ничего не заметит и не рассердится. Но и этого нельзя, потому что ребенок может простудиться.

Мне захотелось поделиться своими мыслями со спутником, и я толкнул его в бок. Но локоть мой уперся в пустоту. Рядом никого не было.

Я удивленно огляделся. Я увидел его выходящим из ворот площадки и поспешил следом. Почему он ушел, не попрощавшись?

Вот тогда это и случилось.

Маленькая девочка слишком высоко подбросила свой мячик. Он перелетел через кусты, которыми была обрамлена площадка, и выкатился на улицу. Девочка побежала за ним. Мой спутник в это время как раз переходил дорогу. Из-за угла выехала машина, и, чтобы не наехать на него — он не обратил на автомобиль ни малейшего внимания, — водитель резко повернул руль. Завизжали тормоза, но было слишком поздно. Девочка попала под колеса.

Я закричал и бросился туда. К месту ужасного происшествия бежали и другие люди. Водитель вышел из машины, белый как мел. Люди приняли меня за отца.

— Вон он! Там! — кричал я, тыча пальцем вслед виновнику, который тем временем крадущейся походкой шел в своей солдатской шинели по улице так невозмутимо, словно ничего не произошло. Улица эта сильно пострадала от бомбежек. От выгоревших домов остались одни фасады. Чем дальше он уходил, тем выше казался. Наконец он растворился в майском мареве.

Маленький красный мячик уцелел. Он просто закатился в придорожную канаву. Я наклонился, поднял его и сунул в карман плаща.

Подошел шуцман и похлопал меня по плечу.

— Вы нужны мне как свидетель.

Я стал свидетелем того, как мертвого ребенка отдали родителям. Здесь не помогут никакие слова и никакие стихи.

Тем временем незаметно миновал полдень. Я пошел домой. Тебе надо поесть, повторял я себе. Но я не мог затолкать в себя ни кусочка.

Это дитя родилось во время войны. Возможно, в это время был налет и вокруг падали бомбы, когда мать в муках рожала дочь. То была чистая случайность, что бомбы пощадили родильный дом.

Потом этому ребенку пришлось пережить ужасную зиму. Это было нелегко. Семье пришлось распродать вещи, чтобы купить уголь для отопления и что-то питательное для еды. Родители были небогатыми людьми. Мать сняла с себя брошь и пошла к спекулянту. Эта вещь недорого стоит, сказал он. Они всегда так говорят. Дайте за нее сколько сможете, сказала мать. Своему мужу, который подарил ей эту брошь по случаю помолвки, она сказала: не злись на меня из-за этого; самое главное теперь — пережить зиму.

Из этого ребенка выросла бы красивая девушка, если бы ей суждено было стать взрослой. Несмотря ни на что.

На что было потрачено столько усилий?

Я тупо стоял перед шкафом, старым дощатым шкафом красного дерева, унаследованным от моих родителей. Справа висит моя одежда и занимает там очень мало места. Слева, за перегородкой, я храню мои запасы.

Я начал перебирать бутылки, стоявшие там, нюхая их одну за другой. В одной были остатки уксусной эссенции, в другой средство от моли. Этим средством я заправлял керосиновую лампу, когда отключали электричество. Горела эта дрянь плохо и воняла на всю комнату. Однако знакомые мне завидовали.

Все другие бутылки были пусты.

Где бы мне раздобыть выпивку?

Я покрутил диск телефона, но он снова не работал. В трубке слышались лишь частые гудки. В раздражении я бросил трубку на рычаг и поехал к моему издателю. Путешествие мне предстояло дальнее — он живет за городом.

— Вы должны заплатить мне аванс, — сказал я ему. — Мне срочно нужны деньги, и не спрашивайте зачем. Позже объясню.

Он дал мне денег, ибо понимал, что авторы иногда приходят в возбуждение, и знал, как поступать в таких случаях.

В город я приехал последней электричкой, но было уже слишком поздно. Люди, которые, как было мне известно, приторговывали шнапсом, давно мирно спали в своих постелях.

Что же мне делать с деньгами? И зачем вообще наступил май?

Тут я вспомнил об одном ночном кабаке, о котором мне рассказывали. Говорили, что у кельнера там всегда есть выпивка, правда, очень дорогая и только для спекулянтов, предупреждал меня друг.

Я отправился туда и на самом деле получил свою бутылку. Усевшись в углу за столик, я принялся за выпивку. Штука оказалась весьма забористой.

В центре зала была устроена танцплощадка: танцевали под граммофон. Думается мне, это были те же люди, что утром предлагали сигареты на черном рынке. Правда, здесь они были лучше одеты и щеголяли стрелками на отутюженных брюках. Однако это меня интересовало мало. Я пил, и с каждой рюмкой мне становилось все лучше и лучше. Кто-то тронул меня за плечо, и я обернулся.

— Я так и думала, что мы непременно снова встретимся.

Передо мной стояла его сестра.

— Это просто великолепно. Прошу вас, присаживайтесь. Обер, принесите еще один стакан. Да, мне, знаете ли, хотелось с вами поговорить. Ваш брат — подлый пес. Гангстер!

Я употребил и другие слова подобного рода.

— Не так громко, — попросила она.

— Ну вот еще! Об этом должны знать все. Я не понимаю, как вы вообще живете с ним под одной крышей. А ваша мать! Какая восхитительная пожилая женщина! И она штопает ему свитер. Оставьте его одного, чтоб он сдох.

— Зачем вы пытаетесь его понять? От этого одно расстройство, — сказала она. Она села напротив меня. Пахло от нее точно так же, как утром. Нет, лучше. Была только полночь, и она танцевала еще не очень долго.

Один из кавалеров стоял рядом с моим столиком и ждал.

— Я сейчас, — она помахала ему рукой.

— Прогоните этого пустоголового юнца, — обратился я к ней. — Все это не для вас. Жалко видеть вас в этом кабаке. Садитесь, мы выпьем! Или давайте уйдем отсюда куда-нибудь? Возьмем с собой бутылку. Можем пойти ко мне, я живу один.

На ней было все то же черное платье. Оно чертовски ей шло. Ни у одной другой женщины здесь не было такого платья. Уверен, что мне никогда в жизни не приходилось видеть более красивой женщины.

Она некоторое время смотрела на меня в задумчивости, а потом отрицательно покачала головой.

— Может быть, в другой раз.

— Нет, сегодня. Подумайте.

— Прекрати, — сказала она и поднялась.

Если она обратилась ко мне на «ты», то, значит, есть надежда на следующую встречу. Но, может быть, у нее просто такая привычка, а у меня слишком живое воображение.

— Прекрати и не кричи так громко! Ты отнюдь не влюблен в меня. Ты это просто вообразил, потому что с тобой случилось что-то нехорошее. Может быть, в другой раз; кто знает, как все обернется?

— Но что мне тогда делать? Танцевать? — Вероятно, я бы потанцевал с ней, хотя страшно не люблю этого делать.

— Допивай свой шнапс и иди домой. Может, по дороге ты встретишь моего отца. Так для тебя же будет лучше. До свидания!

Она отошла от моего столика и еще раз кивнула мне на прощание уже с танцплощадки, из-за плеча кавалера.

Что мне оставалось делать? Я сделал вид, что мне все равно. Я допил шнапс и пошел прочь. Я был сильно, можно сказать в стельку, пьян. Понял я это, только выйдя на свежий воздух. Но очень скоро я перестал это замечать.

Не могу точно сказать, встретил ли я ее отца. По ночам на улицах не так уж много людей, и надо держаться настороже, чтобы никто не напал и не ограбил. Кажется, я в самом деле повстречался с каким-то стариком, который искал объедки в мусорном баке. Не мог ли он быть их отцом? Я отдал ему остаток денег — впрочем, их было уже немного.

Выйдя на мост, я остановился, облокотившись на перила. Внизу текла черная вода реки; у пристани покачивалась лодка; каждый раз, когда она со стуком ударялась о мостки, мне казалось, что ночь на секунду разрывается и в небесах вспыхивает такой яркий свет, что мне приходилось жмуриться, чтобы не ослепнуть.

Потом наступило утро.

Плащ валялся на полу возле кровати. Когда я поднял его, чтобы повесить как следует, я ощутил в кармане какой-то предмет. Это был мячик. Я бросил его на пол и дал ему несколько раз подпрыгнуть. Потом я подбросил его вверх и поймал.

Кассандра

Что нам за дело до Кассандры?

Так сказал отец, и я отчетливо помню его лицо при этих словах. Он сидел у очага, напротив матери, склонившейся над рукодельем. Я ходил взад и вперед в глубине залы, в полумраке. Это я спросил отца о Кассандре. Сначала он будто и не расслышал вопроса; потом чуть приподнял голову и слегка повернул ее в мою сторону. При этом он сощурил глаза, и бесчисленные морщинки разбежались по его лицу. Собственно, морщинки были всегда — я думаю, от цепкости взгляда. Но сейчас они будто ожили и заиграли, а в узкой щелке между веками вспыхнул, отразившись, огонь очага. Когда он так смотрел на людей, те сразу терялись. Не знали, как это понимать.

Если говорить правду, мне и впрямь не было дела до Кассандры. Что она молодому двадцатилетнему парню, у которого есть девчонка в порту и он тайком бегает к ней по ночам. Я бы и сейчас предпочел быть с нею, а не в обществе родителей, и прикидывал, как бы удрать понезаметней. Думаю, что отец это понимал. Его не так-то просто было провести.

Но мать просила, чтобы я время от времени по вечерам задавал ему такие вопросы. Тогда прошло уже несколько месяцев с тех пор, как отец наконец-то вернулся из-под Трои и мы установили порядок в Итаке. После всех мытарств и тревог мы, собственно говоря, могли бы жить теперь в мире и спокойствии. Но с отцом творилось что-то неладное — во всяком случае, мать беспокоилась за него. Ей казалось, что он скучает, что мыслями он не всегда с нами. По вечерам он часами мог сидеть напротив нее в полном молчании. Потом вдруг словно спохватывался, указывал на рукоделье и спрашивал, что это будет. Разумеется, сразу было видно, что он лишь прикидывается, будто ему это интересно.

Тогда мы еще не знали, что так было с большинством мужчин, проведших десять лет на войне. Они отвыкли от мирной жизни. А отцу, которого вдобавок еще и после войны несколько лет мотало по свету, приходилось совсем туго. Позже это внутреннее беспокойство так и увлекло его снова от нас, погнало в Додону, к жрецам, и умер он на чужбине. Да обретет он там мир, которого искал.

Мать, выходит, не зря опасалась; только я тогда этого не понимал. Днем и ночью она все измышляла, чем бы его занять и отвлечь. Будет лучше, думалось ей, если мы заставим его почаще рассказывать о своих приключениях. Но в этом и была ошибка. Теперь-то я знаю, что люди, действительно проведшие долгие годы на войне и игравшие в ней какую-то роль, говорят о ней неохотно. Речистыми бывают лишь те, кто наблюдал войну со стороны. Когда они приходили к нам и начинали: «А помнишь?..» — отец издевался над ними, недоверчиво восклицая: «Да не может быть!» Но чаще всего он просто уходил, чтобы не слушать. В тот вечер я по чистой случайности спросил о Кассандре. Наверно, услыхал днем в городе ее имя. Я о ней только и знал, что она была троянской царевной и что по возвращении Агамемнона из Трои ее убили вместе с ним. Да, как вспомнишь… Что мне было за дело до Кассандры?

С тех пор все переменилось, и она меня очень даже интересует. Почти пятьдесят лет прошло. Хочется все это понять, разобраться в делах былого. Гости, приезжающие в Итаку, выспрашивают меня о Троянской войне. Я хоть и не участвовал в ней, но они считают, что, как сын Одиссея, я должен знать о ней больше других. А в результате я сам узнаю о ней от этих любопытствующих больше, чем из рассказов отца, который был скуп на слова. Вот хотя бы поэты — они разъезжают повсюду, наводят справки, а потом из всего, что слыхали, делают гимны. Немало меж ними пустомель, и тут только и смотришь, как бы поскорей отделаться от них с помощью подарка. Но попадаются и серьезные люди — такой уже уедет, а ты все еще думаешь о нем. Одного я особенно часто вспоминаю. Вот только имя забыл. Кажется, он был родом из Малой Азии или с одного из тамошних островов. Довольно еще молодой, напивался жестоко, но даже и тогда говорил так, что заслушаешься. Страшно становилось за него. Он-то и спросил меня про Кассандру: знаю ли я что-нибудь о ней. Я спросил в ответ, почему он интересуется именно Кассандрой. Ведь не такую уж важную роль играла она во всей той войне. И он сказал: «Это вот как в ясный безоблачный полдень — вдруг видишь вдали на равнине или посреди кустарников поднимающийся ввысь голубовато-серый столбик дыма. Наверху он бесследно тает в сиянии небес. А ты стоишь и удивляешься — что за невидимый огонь там может гореть».

Этой картины я не могу забыть. Может, она правдива, а может, и нет. Из таких вот картин и из того, чего наслушается там и сям человек, он складывает себе стройную легенду и в конце концов начинает думать, что так оно все и было. Иной раз уверует даже в то, что сам был при этом. Вот и я — как могу я сейчас, после стольких лет, точно сказать, что я слышал от отца, что от других, а что всего лишь вообразил себе?

Но вернемся к Кассандре. Бо`льшая часть моих сведений о ней идет не от отца, а от Пилада. Того Пилада, что был дружен с царем Орестом. Он ведь был несколькими годами старше Ореста и успел еще захватить конец войны. Совсем зеленым юношей он был приставлен к походной свите царя Агамемнона, для личных ему услуг. Поэтому он всегда был при нем — и в лагере, и в палатке — и много узнал такого, что не доходило до других. Надо, конечно, учитывать, что он был еще очень молод и многого не понимал. Так или иначе, в последние дни войны он познакомился с Кассандрой, тем более что и домой он отплывал вместе с Агамемноном и с ней на одном корабле. А позже, бессильный чем-либо помочь, он присутствовал и при том, как этот могущественный царь и Кассандра вместе с ним были по прибытии умерщвлены Эгисфом. Говорят, что к убийству причастна была и царица. Может статься, предатель заморочил ей голову. У нас в Итаке тоже много чего бывало: не все ведь женщины такие, как моя мать. Лучше об этом не говорить. Подобные злодейства — всего лишь следствие столь долгой войны. Да оградит нас небо от таких бед.

С самим Орестом я не был знаком. Он повсюду слывет хорошим царем, и прошлого уже никто не поминает, но я думаю, мы с ним едва ли сошлись бы. Когда я в то время ездил по Греции, чтобы наладить связи с отдельными правителями, — это было после того, как отец снова покинул нас и я заступил его место на троне в Итаке, — Ореста я в Микенах так и не повстречал. Они с Пиладом давно уже восстановили порядок в своей стране, но во время переворота, к сожалению, погибла и его мать. Орест после этого долго странствовал по свету, и никто не знал, где он. Царством в его отсутствие управлял Пилад.

С Пиладом нас сразу связала такая сердечная дружба, что я, в нарушение всех своих планов, целых три недели провел в Микенах. Из вечера в вечер сидели мы друг подле друга и говорили обо всем. О своем отце я тоже узнал от него много такого, чего не слыхал раньше. Сейчас Пилад уже совсем старик, ему далеко за восемьдесят. Время от времени мы через общих знакомых шлем друг другу приветы и маленькие подарки.

Так вот, в тот вечер, когда я случайно упомянул имя Кассандры, я был бы в крайнем затруднении, если бы мне пришлось отвечать на вопрос отца. К счастью, мать пришла мне на помощь и в свою очередь спросила:

— Она ведь к тому времени была не так уж и молода. Почему она, собственно, не вышла замуж?

— Троянских царевен было так много, попробуй пристрой всех, — с усмешкой ответил отец. И опять погрузился в молчание, будто и думать об этом забыл.

Мы с матерью переглянулись украдкой. По-моему, мы уже втайне порадовались, что все так хорошо обошлось, и я твердо решил про себя быть впредь осторожнее. Но отец вдруг снова поднял глаза и спросил мать:

— Поясни хоть ты мне, я мужчина, откуда мне знать, по каким причинам молоденькая девушка может отказать богу, если он хочет взять ее в жены?

— Богу? — переспросила мать, не сразу поняв, о чем идет речь.

— Ведь разве это не удивительно, не чудесно почувствовать себя избранницей? Как тут можно устоять?

— Если любишь другого…

— Ты так думаешь?

— Да.

— И даже если речь идет о Фебе? Тебе не кажется, что он затмевает все вокруг, когда человек встречается с ним? Что человек готов забыть все, что было прежде, и скорее умереть вместе с ним, чем жить воспоминаниями?

— Почем я знаю? — ответила мать и невольно оглянулась в сгустившемся сумраке залы. — Не пристало о таком говорить.

— Но вы же сами хотели узнать о Кассандре. Кстати говоря, никого другого она не любила. В том-то и загвоздка.

— А может, она не поверила, что это Он?

— Вот это возможно. Да. Молоденьким девушкам полагается блюсти себя и осторожничать. Не ровен час нарвешься на мошенника. А все-таки в этом случае…

— Не пристало нам так любопытствовать… — снова попыталась мать прервать разговор.

— Это верно. Ни к чему нам допытываться о чувствах молодой девушки. Но все же Кассандра не сомневалась в том, что ее добивается именно Феб.

— Откуда тебе это знать, Одиссей? Разве ты говорил с ней?

— Да, в последний вечер перед нашим отплытием из Трои. В палатке Агамемнона. Я спросил ее об этом. Вопрос странный, я понимаю. Но, в конце концов, я в отцы ей годился, и шла война, и она была нашей пленницей. Тут уж, знаешь, не до церемоний. И она даже мне ответила.

— А как она выглядела? — Я не мог удержаться от этого вопроса.

— Смотри-ка, парень-то оживился, — со смехом сказал отец, хотя матери, я видел, разговор был в тягость. — Раз ее полюбил Феб, ты можешь себе представить, что хорошо выглядела. Конечно, я не знаю, какой она была, когда повстречалась с ним. Может, это она уж после стала немножко диковатой и странной. Но ты успокойся, Телемах, тебе она все равно была бы не пара. Ты уж держись других, тех, что со светлой розовой кожей.

Хорошо, что я стоял в отдалении в полумраке — они не видели, как я покраснел. Мать тоже улыбнулась. Она радовалась, что отец был в таком хорошем настроении и шутил со мной.

Удивительней всего было то, что именно отец так интересовался историей с Фебом. Я ожидал всего, чего угодно, только не этого. Об истории Феба и Кассандры я вообще тогда ничего не знал. Я-то надеялся, что отец просто расскажет, как получилось, что Кассандра была убита вместе с царем Агамемноном. Он же сам постоянно предупреждал, что надо держаться фактов и не докапываться до причин. Глядишь, никаких особых причин и не было, говорил он, и стоит покинуть сферу очевидного, как ты непременно упустишь нужный момент для действия. Ветер дует оттуда-то и оттуда-то, и потому я так-то и так-то ставлю паруса. Что толку, если я буду знать, почему ветер дует так, а не иначе? Если я вижу риф, я могу его обойти, пока глаза у меня открыты. А вот если я начну думать о невидимых рифах, я с места не сдвинусь. Надо быть уверенным, что, если встретится что-то необычное, ты с ним справишься. Больше ничего не надо.

А уж сколько необычного пришлось повидать отцу! Столько, что оно, в свою очередь, чуть ли не вошло у него в привычку. Он любил сравнения из морской жизни. Когда он что-нибудь такое говорил, казалось, что он расхаживает по палубе своего корабля и высматривает цепкими глазами водовороты и рифы. У него были короткие, чуть кривоватые ноги, и он не выворачивал носки наружу. Люди очень удивляются, когда я говорю им, что отец был низкоросл. Они полагают, что герой, участвовавший в Троянской войне, непременно должен быть высоким и стройным. А он был ростом ниже меня и скорее приземист. Только в плечах широк и могуч. При ходьбе он несколько наклонял голову, будто шел против ветра. Голова была сравнительно крупная, но и тут — как со всей его фигурой, — поскольку в песнях его называют умнейшим из людей, все думают, что у него был очень высокий лоб. А лоб у него был скорее низким, в бесчисленных складках, так что глаза будто укрывались под нависшим выступом. Не зря же отца называют еще и Терпеливым.

Что я, в сущности, знаю о нем? Что знаем мы о поколении наших отцов, проведших полжизни в войне под стенами Трои? Может быть, мы и счастливее их, но в то же время будто и мельче, и несчастней. Может быть, они радуются тому, что мы живем в мире и достатке, — им-то этого не было дано. А может быть, они нас за это и немножко презирают. Да, подчас я чувствую себя пристыженным, когда думаю о них.

Видите, что получается, когда следуешь завету моего отца — считаться только с внешней стороной вещей. При таком подходе мы и в нем самом смогли бы разглядеть тогда лишь загрубевшее в войнах, кораблекрушениях и прочих невзгодах лицо. Мы, вероятно, продолжали бы считать его умным человеком, благо умными считают всех молчаливых и ироничных людей, — но и только. Что за всем этим билось верное и стойкое сердце, что за его насмешливостью скрывалось столько опыта и знания жизни и людей, что загрубелое это лицо служило ему лишь маской, из-под которой он мог тем бдительней наблюдать за тем, что невидимо глазу, — кому дано было это почувствовать? Разве что матери, а я был тогда еще слишком молод. Я только удивился этой истории с Фебом, о которой Пилад — что тоже поразительно! — не слыхал ни слова. Сначала я даже, пожалуй, и не поверил отцу, решив, что он нас дурачит. Однако ничуть не бывало. Съехидничав в мой адрес насчет белотелых девушек, он сам принялся рассказывать, не дожидаясь дальнейших вопросов с нашей стороны и не обращая внимания на то, что мать, похоже, именно эту историю меньше всего расположена была слушать.

— Знаешь, что говорила Елена о Кассандре? — спросил он ее. — Впрочем, откуда тебе знать?.. Она говорила, что у Кассандры слишком узкие бедра.

— А у Елены злой язык, — с раздражением ответила мать.

— Бедра Кассандры я не измерял, но, пожалуй, вряд ли можно упрекнуть Елену в злоязычии. Что ей была за нужда? Ведь ее все мужчины признавали самой красивой женщиной.

— Все мужчины.

— Конечно, женщины ее не любили и завидовали ей. Но даже и им не удалось обнаружить в ней ни одного изъяна, который позволил бы им глядеть на нее свысока. Вот ведь какая штука. А я, повторяю, ни разу не слыхал, чтобы Елена злословила по адресу других женщин. Напротив, она их всех защищала, а когда они приходили к ней за советами по всяким женским делам, она бескорыстно давала эти советы, и женщинам они наверняка шли на пользу, коли те им следовали. Да нечего тебе опасаться, Пенелопа, я бы в Елену никогда не влюбился. Для меня она уж слишком была безупречна. Но несмотря на это, она была и остается чудом.

Нужно вспомнить при этих словах, что тогда, сразу после войны, вошло в обычай бранить Елену. Все считали, что война велась только из-за нее и что бессмысленной глупостью было жертвовать многими тысячами людей ради распутной бабенки. Моя мать тоже думала так и больше других имела на это право, если учесть, сколько долгих тяжелых лет она провела в ожидании отца. Сейчас-то страсти улеглись. Все знают, что Елена была лишь поводом для войны, а так как нынешнее поколение знает о ней только понаслышке, она стала для него уже кем-то вроде богини. Мне самому довелось однажды увидеть ее в Спарте. Это было примерно за год до разговора, о котором я рассказываю, то есть еще до возвращения отца. Должен признаться, она не произвела на меня впечатления, какого следовало бы ожидать. Может быть, я слишком был молод или, что тоже возможно, создал себе о ней — раз уж она была у всех на устах — слишком возвышенное представление.

— Тем более удивительно, — продолжал отец, — что именно для Кассандры она сделала исключение и съязвила насчет ее узких бедер.

— Должно быть, позавидовала ей из-за той истории с богом, — заметила мать, что прозвучало не менее язвительно.

— Клянусь богами, да! — воскликнул отец и хлопнул рукой себя по лбу. — Как я об этом не подумал! Уж Елена-то, конечно, никогда бы ему не отказала. Вот ее и разозлило, что другая попросту пренебрегла счастьем, которого ей-то даже и не предложили. Теперь понятно, почему «узкие бедра». Она Менелаю так и сказала, буквально: «И почему Агамемнон выбрал эту Кассандру? У нее же слишком узкие бедра». Меня при этом не было, но я слышал от самого Менелая.

Это было вечером накануне нашего отплытия. В тот день мы с утра и до самого обеда держали совет, каким строем должна плыть наша флотилия. Мы порядком притомились, но, когда наконец все было решено, не знали, чем бы еще себя занять. Просто слонялись туда-сюда по лагерю втроем: Агамемнон, Менелай и я. Менелай болтал без умолку: этот вечный юноша, светлокудрый супруг Елены, был малость навеселе. Он вообще не прочь был прихвастнуть при случае, но неназойливо. Он мог себе это позволить — ему все сходило с рук, не то что другим мужчинам. Странное дело: хула не приставала к Менелаю и Елене. То была редкая пара — настолько счастливая, что будто и невзаправдашняя.

Когда мы пришли в ту часть лагеря, которую занимал Агамемнон со своими солдатами, мы увидели Кассандру — она сидела снаружи, в тени палатки, отведенной для пленниц и рабынь. Вернее, Менелай заметил ее; мы с Агамемноном слишком заняты были своими мыслями. Вот тут-то Менелай и спросил брата: «А знаешь, что говорит Елена?» — и рассказал про слишком узкие бедра.

Поскольку Кассандра могла нас слышать, не очень-то деликатно было рассказывать об этом именно сейчас. Агамемнон, думавший совсем о другом, поднял на секунду глаза и скользнул взглядом по Кассандре.

«Я не выбирал ее, она выпала мне по жребию», — резко бросил он Менелаю и передернул плечами. Я успел заметить, как Кассандра, до тех пор скрывавшая лицо под покрывалом, подняла голову, будто удивленная, и пристально посмотрела на Агамемнона. Потом мы прошли дальше.

Я, кстати, после спросил Кассандру, почему она сидела одна снаружи, не в палатке. Она ответила только: «Не могла больше выносить запаха женщин». Оно понятно — жара стояла, духота… Прости, Пенелопа. Этого можно было и не рассказывать. Но надо ведь учесть и то, что она была дочерью царя, и ей, понятное дело, нелегко было жить в этой тесноте, вместе с рабынями, женщинами не ее сословия.

Разговаривая с ней позже наедине в палатке Агамемнона, я заметил еще вот что. Во время нашей беседы — причем я сидел, а она все время стояла передо мной, сесть не захотела — снаружи раздался женский визг и смех: верно, какой-то солдат облапил рабыню. Порядок в лагере в тот день перед отплытием заметно ослаб. И я увидел, как у Кассандры мучительно передернулось лицо. Непроизвольно. Должно быть, ей неприятно, что троянки так быстро стакнулись с греческими солдатами, подумал я и попытался ее утешить: мол, так было тысячу лет назад и через тысячу лет так же будет: они бегут за победителем, как и полагается, не нам это менять. Она долго молчала, а потом сказала: «Именно то, что так это и полагается, и еще эти жирные блестящие мухи, расплодившиеся на солнце после городского пожара, вот это и есть самое ужасное».

Сказать вам, почему я вообще с ней заговорил, устроил ей что-то вроде допроса? Когда она, никем не званная, пришла в палатку Агамемнона, я на секунду заподозрил было, что она собралась его убить. Из мести за гибель ее народа или еще почему. Слыхали мы про таких женщин. Но, конечно, с первых же слов я убедился, что она на это совершенно не способна; сейчас мне эти подозрения совсем уж смешны. Видите, что выходит, когда человек становится слишком недоверчивым.

Отец усмехнулся про себя и надолго замолчал. Мать, казалось, всецело поглощена была своим рукодельем. Я ждал-ждал, а потом, сгорая от любопытства, не утерпел и спросил:

— Так что же ей надо было от Агамемнона?

— По-моему, она и сама этого не знала. Просто пришла, как будто ее позвали. Менелай давно уже ушел опять к своей Елене, а мы с Агамемноном сидели в палатке. То и дело приходили слуги и солдаты за распоряжениями и приказами насчет завтрашнего отплытия. Мы, стало быть, были вовсе не одни. Вдруг занавес палатки поднялся и бесшумно вошла Кассандра. Мы все замолчали и с удивлением уставились на нее.

«Чего ты хочешь?» — спросил царь.

«Я хотела бы поговорить с тобой», — ответила она. Ее голос походил скорее на низкий звучный шепот — был очень тих, но тем более внушителен, и не расслышать его было невозможно.

«Говори. В чем дело?» — сказал Агамемнон.

«Мне нужно поговорить с тобой наедине».

После пылавшего снаружи полдневного зноя в палатке так приятно ощущался прохладный полумрак. Но на самом ли деле так было или это нам просто показалось, только с приходом Кассандры полумрак в палатке будто на несколько оттенков сгустился. Я сидел в стороне и украдкой следил за царем.

Он очень изменился за последние годы. Уже ничего не осталось от прежних его великолепных царственных манер, так привлекавших людей или — что тоже бывало — их задевавших. Его нынешняя сдержанность могла бы показаться безупречной, если б она не исключала всякую теплоту и не отстраняла всякую попытку доверительности. Серые глаза его смотрели на все безучастно-оценивающе, будто возложенный им на себя долг он уже не принимал близко к сердцу и лишь хотел довести начатое дело до конца. Изжелта-бледные щеки, бескровные губы — все как бы втянулось вовнутрь, и, короче говоря, его лицо, поседевшие жидкие волосы, скудная, неухоженная борода — все словно окаменело, и, похоже, на это впечатление он и рассчитывал. Конечно, немудрено было, что вечные промахи и бремя непосильной ответственности доконали его. А может, и заботы о домашних делах добавили свое. Слухи о предательстве Эгисфа и о неверности Клитемнестры донеслись и до нас из-за моря. Все войско перешептывалось о том. Едва ли эти слухи могли миновать Агамемнона. Но когда именно и что именно он услыхал — этого не знал никто. Мы не отваживались заговорить с ним об этом, даже Менелай, привыкший молоть языком. Но молчали мы даже не из трусости, внутреннее чувство подсказывало нам, что тем мы ускорим его падение. А нам важнее всего было до самого конца охранять царя.

Да, я очень уважал Агамемнона. Любить-то его никто не любил, большинство даже ненавидело. За власть, которой он обладал, за его заносчивость и честолюбие, за его пороки, за ошибки, которых он наделал немало. Но ненавидеть легко. А кто другой лучше его выполнил бы столь неблагодарную задачу? Когда разгорался спор, я всегда становился на его сторону. Он был человечнее их всех.

Я всегда радуюсь, когда мне представляется возможность повторить эти отцовские слова. Я не устаю их повторять по любому поводу, чтобы научить уму-разуму этих нынешних, тех, кто позволяет себе судить Агамемнона, не имея на то никаких прав. Пилад тоже не иначе как с почтительной любовью говорил о царе, но Пилад-то был тогда совсем юношей, и само собой разумеется, что он его боготворил. А суждение моего отца имеет совсем другой вес.

— И вот в тот момент, — продолжал отец, — когда я украдкой покосился на него, лицо его, обращенное к Кассандре, словно вдруг раскрылось. А когда я вслед за тем повернулся к ней — она все еще стояла в проеме палатки, — мне почудилось, будто этот сгустившийся полумрак, так поразивший меня с появлением Кассандры, лишь бесплотной завесой реял посреди палатки меж ними и связывал их. Но я не исключаю, что все это я себе только вообразил.

Не знаю, как долго это длилось, а потом Агамемнон сказал: «Ты же видишь, я занят». И Кассандра, по-моему, совсем уж собралась покинуть палатку. Но тут в разговор вступил я.

«Пускай же Кассандра подождет здесь, — сказал я. — Тут прохладней, а я все равно скоро уйду — надо присмотреть за солдатами».

Мне ее, понимаете, стало жалко. Я вспомнил замечание, брошенное недавно Менелаем, и как она, царевна, сидела там у палатки и вынуждена была все это слушать. Секретные наши дела мы с Агамемноном уже обговорили, и она спокойно могла остаться.

«Хорошо, — сказал Агамемнон, — пусть ждет». И снова занялся делами со своими военачальниками, до того не спускавшими глаз с Кассандры. А она отошла в сторонку и, совсем неприметная, маячила там в полумгле. Но что-то странное и чуждое оставалось в палатке и вынуждало нас приглушать голоса. Если бы я не ощутил этого так сильно, я вряд ли спросил бы ее потом об этой истории с Фебом.

Пилад, который при всем этом присутствовал, тоже, судя по всему, испытал нечто похожее. Когда она вдруг появилась в палатке, рассказывал он потом, он собрался было подбежать к ней и выпроводить ее за дверь. Он отвечал за дежурство в палатке и за безопасность Агамемнона. Особенно озадачило его, что Кассандру не задержала стража и что перед палаткой явно уже не было часовых. Он корил себя за недосмотр. Как странно, между прочим, что и отец, и Пилад сразу подумали о безопасности Агамемнона, как только перед ним появилась Кассандра.

— Но что-то меня остановило, — рассказывал Пилад, — будто парализовало. К счастью, все обошлось хорошо. Может быть, дело тут было в ее глазах. Она была такая хрупкая, худенькая, казалось, кашляни посильней — и она испугается, вздрогнет и убежит. Но в ее присутствии не кашляли — так получалось само собой. Уж слишком она была беззащитна. Знаешь, что я тебе скажу, Телемах? Вот я был солдатом и все такое и думал, что мне море по колено. Поручи мне самое что ни на есть трудное дело, я бы взялся за него и глазом не моргнув. Но когда Кассандра смотрела на тебя — а это, в общем-то, редко бывало, по большей части она держала глаза опущенными, — тогда у тебя возникало неприятное чувство, будто ты мешаешь ей, стоишь на пути, и хотелось оглянуться, чтобы проверить, что там у тебя за спиной, куда это она так смотрит. Меня это ощущение преследовало постоянно, даже на корабле, где нам пришлось ютиться бок о бок в изрядной тесноте. Я казался сам себе ничтожным, глупым мальчишкой. Впрочем, тогда я недалеко от этого ушел. — И Пилад рассмеялся своим простодушным смехом, отпивая глоток из кубка. — Но все равно я к ней очень привязался. Да иначе и быть не могло, с тех пор как я понял, что она с царем заодно. Я, конечно, не мог предвидеть, что она погибнет вместе с ним. Но как это ни печально, только так все и должно было кончиться, и нынче в этом уже почти находишь утешение. Да, ее глаза, видел бы ты эти глаза!

— Оресту, кажется, так и не довелось повстречаться с ней? — спросил я Пилада.

— Нет. Откуда же? Его ведь не было в Микенах, когда мы высадились на берег и разыгралась эта трагедия. Я бежал к нему, и мы вернулись лишь через несколько лет, чтобы отомстить за содеянное. Ему тогда было всего лет шестнадцать-семнадцать. Интересно, что бы он сказал о Кассандре. Они были бы друг другу под пару. Не как муж и жена — она ведь была старше, а… как бы это сказать? Они бы сразу поняли друг друга.

— Орест похож на отца?

— Нет, нисколько. Он похож на Клитемнестру. Но человек посторонний, возможно, обнаружил бы сходство и с Агамемноном. Во всяком случае сейчас — после всего.

— И он ни разу даже не спросил о Кассандре?

— Прямо — ни разу. Он сделал вид — да и сейчас бы, наверно, его сделал, — что не придает этой истории значения. Но наверняка он думает о ней. Только ты никогда не узнаешь, что он на самом деле обо всем этом думает. Он велел похоронить мать рядом с царем. Из-за того ли, чтобы все предать забвению, или из-за чего другого — кто знает? Может быть, он бы и Кассандру там похоронил — из любви к отцу. Но с пеплом Кассандры жестоко обошелся этот предатель Эгисф. Его просто высыпали на помойку. Возможно, это была идея царицы. Та ведь просто обезумела от ярости. Пыталась даже распространить слух, что Кассандра во всем виновата. Это была, конечно, чепуха, Клитемнестра ведь задолго до этого связалась с Эгисфом, и вообще причины лежали много глубже, чем мы можем себе вообразить. Но если людям очень долго что-то внушать, они начинают верить и повторять — даже против своей совести. Ах, знаешь ли, вот мы сидим тут тихо-мирно за бутылкой вина и спокойно рассуждаем обо всех этих вещах, будто только для того и совершались они, чтобы нам было о чем поболтать на досуге. Вбеги сейчас кто-нибудь в комнату и крикни, что рушится мир, мы сочтем его сумасшедшим и засадим за решетку. Но я бы весь этот ужас второй раз не смог пережить, это я точно знаю. Мне и тогда-то, наверно, это удалось лишь потому, что я был так молод и ни над чем не задумывался. Поэтому лучше как можно меньше об этом говорить, что, я думаю, будет вполне в духе моего царя.

Не знаю, кого он при этом имел в виду — Агамемнона или нынешнего царя, отсутствующего Ореста.

— Но все-таки, — заметил я, — если мы все точно будем знать, мы сможем опровергнуть басни, которые успели насочинять люди.

Мне хотелось как можно больше разузнать от Пилада.

— Я, конечно, не имею в виду тебя, Телемах, — проговорил он извиняющимся тоном. — Сын Одиссея имеет право знать все, что знаю я. Мне пришлось много рассказывать Оресту о его отце, особенно о последних его днях. Причем он хотел докопаться до мельчайших подробностей. Что он сказал? Какое сделал лицо? И так далее. И конечно, мне пришлось не раз помянуть Кассандру. Сознаюсь тебе — я не все ему рассказал. Не слово в слово. Просто боязно было. Другу ведь тоже не все скажешь. Не получается. Может быть, потому, что все это лишнее — друг ведь и так понимает, что к чему. Неудобно говорить слишком ясно. А потом, речь шла все-таки о его отце. И о покойнике. В общем, когда я рассказывал, как все шло на корабле по пути домой, и при этом мимоходом упоминал о Кассандре, он только и отвечал: «Да? Гм! Ну что ж, хорошо, хорошо. А дальше? Что сказал отец? Как он это сказал?»

— А о чем же говорили между собой Агамемнон и Кассандра на корабле? — спросил я в свою очередь.

— Ни о чем. Они вообще не говорили. Не стану врать и утверждать, будто слышал, чтобы они хоть однажды заговорили друг с другом. Кассандра сидела неподвижно и глядела на море, в сторону заката. Молча, терпеливо. Ночами тоже. Я не могу даже с уверенностью утверждать, что она хоть раз за всю дорогу прилегла соснуть. Конечно же, она это делала, я просто не заметил. Но впечатление было именно такое. Зато Агамемнон спал очень много — он, который прежде почти обходился без сна. Он спал даже тогда, когда на горизонте показался родной берег. Мы все будто обезумели от счастья. Эти голубые горы! Ты не можешь себе даже представить. А его пришлось будить. «В чем дело?» — «Мы доплыли!» — «Хорошо, я сейчас». И все. В точности так я и его сыну все рассказал. А во время плавания, когда он поднимался на палубу и расхаживал по ней взад и вперед, они ни словом друг с другом не перемолвились. Обменивались иной раз взглядами, будто говорили: «Ты здесь? Ну и хорошо!» — и все. Им, наверно, уже не нужны были слова. Бедные, несчастные люди! А особенно эта бедная, хрупкая девочка! Оба прекрасно знали, что им предстоит, и все-таки были так спокойны. А я? Что я был за бесчувственный болван! Ни о чем не подозревал. Хотя один я только и мог бы догадаться.

Я сказал Пиладу, что мой отец так и не понял, знал ли Агамемнон о событиях в своем доме, и если знал, то что именно.

— Это и Ореста больше всего интересовало, — заметил Пилад. — Я тоже не могу сказать, что царь знал с самого начала. Но под конец, я уверен, он знал все. «С какого момента? — спросил Орест. — Что значит под конец?» Ну, во время плавания. Или со дня отплытия. Мне не хотелось говорить: «С тех пор как Кассандра пришла к нему», но Орест сразу все понял. «Гм! Да. А почему ты так в этом уверен?» — продолжал он допытываться. Да заметно было, говорю, то есть сейчас-то, задним числом, это яснее ясного. «А в чем это было заметно?» Он переменился, говорю. «Что значит переменился?» Ну как это объяснить? Вот я уже сказал, что спать стал много. «Это от усталости. Немудрено после столь долгой войны». Конечно, немудрено. Но это не все объясняет. «Ты хочешь сказать, что он радовался?» Все это, говорю, будет вернее. Радовался, был почти счастлив. «Гм! Да. Хорошо». И в подтверждение того, что Агамемнон все знал, я рассказал ему, какое поручение дано мне было под самый конец. Мы уже приближались к берегу. Видны стали темные леса, они, как мягкие волосы, ниспадали на плечи, я хочу сказать на золотистые поля. А посреди всего этого светился белый город. Матросы запели на кораблях. И тут царь позвал меня: «Пилад!» — «Я здесь, мой царь!» — «Слушай внимательно. После нашего прибытия домой и после приветствий держись незаметно в полной готовности. Как только я поднимусь во дворец и двери закроются за мной, незамедлительно отправляйся к моему сыну. Ты понял меня?» — «Понял, мой царь!» — «Скачи без оглядки!» — «Понял!» — «Уж ты прости, что так получилось. Я знаю, что на тебя я могу положиться». И посмотрел на меня очень серьезно и просительно. Он стоял рядом с Кассандрой. То есть она сидела у его ног, так близко, что могла бы прислониться головой к его коленям. Она тоже очень внимательно посмотрела на меня — по-моему, впервые. О, эти глаза! Я имею в виду и его глаза тоже. У него ведь были серые, жесткие глаза, люди обычно вздрагивали, когда он смотрел на них. А теперь цвет их переменился, они стали темнее — или, может, теплее, — и что-то золотое вспыхнуло в них. Может, это только отразился в них родной берег. Мне тяжело об этом говорить. Потом он ласково кивнул мне и сказал: «Ну хорошо». И я ушел. Орест, кстати, тоже сказал, когда все это выслушал: «Гм! Да! Ну хорошо». А через несколько часов те двое были оба убиты.

Больше всего я сожалею о том, что отец так никогда и не услыхал этого рассказа Пилада. Он бы, я полагаю, очень его заинтересовал. Но пора мне рассказать о его беседе с Кассандрой, насколько я смогу восстановить ее в памяти. Ведь та беседа произошла до событий, изображенных Пиладом.

Как это случилось, я уже не могу точно припомнить. Агамемнона еще раз вызвали, кажется, по поводу жертвоприношения в честь завтрашнего отплытия или еще по какому делу. Во всяком случае, отец ненадолго остался в палатке с Кассандрой наедине. Она стояла где-то в углу, словно всеми позабытая.

— А правду ли о тебе говорят, — спросил он, — будто ты можешь предвидеть будущее?

Не получив ответа, он обернулся к ней и вдруг на секунду ощутил страх. Ему почудилось, что она — или тень, что ее укрывала, — дрожит.

— Почему ты стоишь? — спросил он. — Подойди сюда и сядь со мной. Хочешь глоток вина?

— Спасибо, — прошептала Кассандра.

Она подошла ближе, но остановилась все-таки в некотором отдалении от стола. Будто лань, говорил потом отец. Из рассказа Пилада можно было заключить, что она была очень маленькой и хрупкой. По словам же отца — а он был все-таки наблюдателен, — она совсем не была низкорослой. Видимо, это впечатление создавалось от ее робости. Отец нашел, что вид у нее несколько одичалый, неряшливый. Не помню уж, в какой связи он об этом упомянул. Может быть, он удивился ревности Елены или любви бога.

— Не бойся, — попробовал он успокоить ее, — я не буду выспрашивать тебя о своей судьбе.

— Это и не нужно, — ответила она, быстро взглянув на отца и снова опустив глаза.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что все и так ясно.

Отец все-таки не понял ее, но решил не вдаваться в подробности, а спросил наобум:

— А с Агамемноном, значит, не все ясно?

Она, казалось, опять задрожала и оглянулась, будто хотела убежать.

— Ну ладно, ладно, — быстро сказал отец, — я просто так спросил. Царь — мой друг, и я забочусь о нем, вот и спросил… И ты сразу это по нему заметила?

— Когда вы проходили втроем. Бывает облако вокруг людей. Вот и вокруг него оно тоже есть.

— И потому ты пришла сюда?

— Да.

— Чтобы сказать ему?

— Не знаю. Может, я снова уйду. Я сама еще не знаю.

Похоже, она и впрямь не знала, и это ее мучило. Она пришла против воли.

— А стоит ли? — сказал отец. — Люди все равно этому не верят.

— Он поверит.

— Ты убеждена?

— Да.

— Но ведь предсказывала же ты троянцам поражение за много лет, а они не поверили.

— Тут и предсказывать было нечего.

— А как же ты это распознала?

— Река наполнилась кровью, равнина была вся в клубах пыли и усеяна мертвецами. А прежде всего запах. Уже тогда, в те годы, пахло, как сейчас — сожженными домами и погребенными под ними трупами. Но мои сородичи умащались благовониями и ничего не замечали. Меня они ненавидели.

— А ведь совсем еще немножко — и войну проиграли бы мы, а не вы. Не так уж все было ясно.

— Да нет, ясно.

— Этот дар у тебя от Феба?

— Это наказание.

— Значит, люди правду говорят?

— О чем?

— Что ты оскорбила Феба…

Кассандра не ответила, только вопросительно взглянула на отца.

— Я спрашиваю не из любопытства, — пояснил он, — ты не думай. Меня считают очень умным — ты это, наверно, слыхала. Ну хорошо, такова моя слава среди людей. Прослыть умным нетрудно — надо только молчать и ждать, пока другие выговорятся. Когда они все утомятся и уже перестанут соображать, что к чему, надо сказать два-три слова. И тебя сочтут мудрецом. Невелика хитрость. Предвидеть будущее, как ты, я не могу. Но примерно можно прикинуть, как тот-то и тот-то поступит в таком-то и таком-то положении. Поэтому я никогда не сказал бы человеку: «Сделай то-то и то-то!» — потому что он все равно не станет этого делать. Но я попытался бы поставить его в такое положение, чтобы он вынужден был действовать так, как это в его силах. Стало быть, я, в отличие от тебя, делал бы прямо противоположное. Конечно, это очень редко удается. Не знаю, понятно ли я говорю… Итак, ты пришла сюда, чтобы возвестить Агамемнону его судьбу.

— Я сама еще не знаю! — возразила Кассандра.

— Хорошо, ты сама еще не знаешь. Но, может быть, потом, когда ты заговоришь с ним, ты решишь, что знаешь. А вдруг ты ошибаешься?.. Послушай меня хорошенько, Кассандра. Я скажу тебе, почему я спросил о Фебе. Немного найдется таких людей, о которых пекутся боги. Все остальные для них — колосья в поле. А из тех немногих лишь самые немногие способны осознать явление бога. Наши органы чувств слишком для этого несовершенны… К примеру, об Агамемноне боги не пекутся.

— Нет, он совсем ими оставлен.

— Да, можно сказать и так. Это даже очень хорошо сказано. Лучше бы они его ненавидели. Но я сейчас имею в виду другое. Я внес свою лепту в то, чтобы был уничтожен твой народ. Будь ты не Кассандра, ты должна была бы считать меня своим врагом. Но для нас с тобой обычное разделение на друзей и врагов утратило смысл. Мы должны общаться друг с другом на ином языке. Я всегда считал, что для нас, этих немногих, крайне важно при встречах общаться вне принятых норм и все, что мы утаиваем от остальных, открыто говорить друг другу. Ибо, если ошибется один из нас — это много хуже того ничтожного вреда, который наносят ошибки других. Я, может быть, тоже однажды повстречался с богом.

(Отец нам так и не сказал, что ответила на это Кассандра. Если она в самом деле была такой, какой он ее описал, я почти готов предположить, что она кивнула. Ведь сегодня повсюду рассказывают, что боги принимали участие в отцовской судьбе и не раз лично в нее вмешивались. И Кассандра должна была бы это понять. Конечно, мы-то — то есть я, да и, пожалуй, моя мать — тогда еще ничего об этом не знали.)

— А что, если мои чувства обманули меня и я себе это только вообразил? Разве мы можем сказать наверняка: вот так и так это было?.. Я ведь хочу того же, что и ты, Кассандра. Я хочу воспрепятствовать тому, чтобы Агамемнон, победитель Трои, попал в еще бо`льшую беду.

— Что же ты хочешь узнать от меня? — спросила тогда Кассандра.

— Это в самом деле был Феб?

— Да.

— И ты не ошиблась?

— Как же можно в нем ошибиться?.. Это видно сразу. Он стоял среди масличных деревьев, в полдень… Чего об этом спрашивать? Ты же все прекрасно знаешь. Как только я вошла, ты сразу это понял.

Эти слова явно убедили отца. А может, пока она говорила, что-то особенное было в ней, и он это почувствовал.

— Ну а ты? — спросил он.

— Я убежала.

— Ты разве не знала, что он тебя полюбил?

— Знала…

— Откуда? Он это сказал?

— Это же и так видно.

— Но как же ты могла от него убежать? Разве так можно?

— Я испугалась, — ответила Кассандра. При этом она снова задрожала, будто сейчас испугалась снова.

— Видите, — обратился отец к матери и ко мне, — все так просто. Вот мы считаем себя умными и ломаем голову над причинами, которых вовсе нет. А самая естественная в мире вещь — испуг молодой девушки — нас уже не удовлетворяет. Она убежала от своей судьбы, когда та раскрылась ей навстречу, и в наказание она принуждена снова ее искать. Вот как это было. И она ее нашла.

Поскольку отец явно закончил свой рассказ, я спросил его, говорил ли он еще и после с Кассандрой.

— Как же я мог? Я, верно, очень ловко остерегался.

Не раз потом я раздумывал над тем, что он имел в виду при этих словах. Сейчас, когда я уже состарился, я склоняюсь к мысли, что он ощутил судьбу и благоговейно отступил в сторону. Это на него похоже.

Мы никогда не узнали, что сообщила Кассандра Агамемнону, намекнула ли она лишь в общих словах на грядущую беду или во всех ужасных подробностях прозрела убийство вернувшегося царя Эгисфом и Клитемнестрой. Отец, похоже, на самом деле ничего об этом не знал, да и не интересовался этим. Мы все удивляемся сегодня, почему Агамемнон, раз он так точно знал все, что ему предстоит и, судя по тому, что рассказывают, вполне верил этому, — почему он не принял никаких защитительных мер? Ведь солдаты любили его и были испытаны в долгих боях. Стало быть, ему было легче легкого сразу по прибытии на родину навести порядок и уничтожить приверженцев Эгисфа. Но ничего подобного он не сделал. Единственное объяснение этому — что он устал.

Само собой разумеется, я спросил Пилада, знает ли он еще что-нибудь. Больше он явно не хотел ничего рассказывать, но я упорствовал. Он отвернулся и начал долго откашливаться. Это было так трогательно — пожилой человек, он все еще стыдился того, что однажды подслушал чужой разговор, и все еще корил себя за это.

— Я не нарочно, — несколько раз повторил он, — ты не думай. Но я бы мог и уйти, как только услышал, что они разговаривают там, в палатке. Однако я просто не мог сдвинуться с места. Стыдно, что там ни говори. Я тогда просто был не в себе.

В просторной палатке царя было, очевидно, два выхода. Во всяком случае, сзади к ней примыкала еще маленькая палатка — склад или уж не знаю что, и там спал Пилад, чтобы всегда быть под рукой, если он понадобится царю. И через эту палатку можно было тоже войти в царскую снаружи. Так вот, произошло это сразу после разговора моего отца с Кассандрой или уже позже вечером — неважно. Пилад, ничего дурного не думая, вошел в эту маленькую палатку за каким-то делом. Он вовсе не старался держаться тихо. Да и зачем ему было?

— Я уж давно выбросил из головы всю эту историю за всякими другими делами, — вспоминал он, — а их было немало в связи с отплытием, можешь поверить.

И он еще и сейчас удивлялся тому, что его не слыхали.

— Ты только представь себе — нас разделяла лишь тонкая стенка палатки. Настолько они, видно, были погружены в свой разговор.

Вдруг он услышал, что в палатке разговаривают, и остановился как вкопанный.

— Слов Кассандры я не мог различить. Она говорила очень тихо. Это было скорее бормотание, но какое бормотание! От него, мне казалось, шевелятся стены палатки, а ведь день был безветрен и совершенно тих. Я почувствовал будто головокружение — то ли от жары, то ли от беготни, — хотя раньше ничего такого со мной не бывало. Осторожно положил я руку на полотнище палатки, чтобы проверить, на самом ли деле оно шевелится. Но слов я никаких не разобрал. А потом вдруг все прошло. Долгое время стояла невероятная тишина. Вообще бесконечнее всего длились паузы. Когда я уже совсем было подумал, что ошибся, я вдруг услышал голос Агамемнона:

«А дальше?»

Ответа на этот вопрос не последовало.

«Это все, что ты можешь мне сказать?» — спросил он тогда еще раз. И снова Кассандра промолчала.

«Ну хорошо. Благодарю тебя. Никому не говори об этом», — сказал Агамемнон. Тем самым он отпускал Кассандру. Я весь напрягся, чтобы расслышать, как она будет выходить из палатки. Но шагов я так и не услыхал. Похоже, они оба там не шевелились — и она, и Агамемнон. Сидел ли он за столом, а она стояла напротив него? Смотрели ли они неотрывно друг на друга? Это очень мучительно — когда ждешь вот так, как я тогда, и не можешь видеть, какие у них лица. Я раздумывал, не должен ли я войти и вывести Кассандру: может быть, она уже докучала царю? Или просто не поняла, что он ее отпустил, поскольку не знала его обычаев? Но у меня перехватило дыхание. Со стороны бухты слышались удары молота — там готовили корабли к отплытию. Время от времени доносились голоса людей, проходивших невдалеке от палатки. Пришла бы хоть одна живая душа, подумал я, с донесением или с вопросом или кто-нибудь из военачальников, и все было бы хорошо. Но никто не приходил. Мы были совершенно одни на земле.

И тогда послышался голос: «Я устал». Он разрывал человеку сердце. То был голос царя. А потом еще раз собрал царь последние силы, и его прорвало:

«Ну что ты еще стоишь? Зачем вообще ты мне все это рассказываешь? Уж не думаешь ли ты, что я после этого брошу своих солдат, отпущу их одних домой? А сам останусь здесь и забьюсь в какой-нибудь подвал твоей разгромленной Трои? Уж не вместе ли с тобой? А когда будут проплывать мимо корабли и люди увидят наш жалкий дымок над грудой руин, они станут с презрением тыкать пальцем: и это называется царь! Видать, он жалеет, что уничтожил Трою. А я не жалею, слышишь? Или ты пришла, чтоб надо мной посмеяться? Ведь если все будет так, как ты говоришь, тебе бы, именно тебе надо больше других радоваться, ибо я все отнял у тебя и превратил тебя в рабыню, с которой могу делать все, что хочу. Чего вам еще от меня надо? Все я, один я! Скажите спасибо, что я положил конец этой войне! Чего еще, собственно, от меня хотят?»

И тут вдруг вечерний воздух наполнился ревом — то ревел, уж не знаю почему, скот, предназначенный для завтрашнего жертвоприношения. Мы все трое содрогнулись. Я, по-моему, даже втянул голову в плечи.

«Хорошо, оставайся со мной», — сказал Агамемнон, когда все смолкло. И голос его был теперь ласков и тих.

Наконец-то я смог пошевелиться. Я быстро вышел из палатки, но не стал уходить далеко, а нарочно замешкался поблизости, чтобы меня сразу могли найти, если понадоблюсь. И в самом деле, Агамемнон очень скоро вышел и кликнул меня. Сначала я боялся взглянуть на него, но он был точно такой же, как всегда.

«Остались еще какие-нибудь дела, Пилад? — спросил он. — Ну хорошо. Я пошел спать. Не забудь разбудить меня».

А я всю ночь не спал. Я сел на лагерный вал и попытался надо всем поразмыслить. На палатках плясали алые отсветы факелов, зажженных плотниками, работавшими на кораблях. Я смотрел на бурую равнину, перенесшую столько битв. Ничто не шевелилось. Где-то там, вдали, возвышалась во тьме гигантская груда камней. Это была Троя, и мы ее разрушили. Я слышал, как кричит сова. И слышал, как вкрадчиво шелестит ночной ветер в деревьях Иды. Мне было очень тоскливо. Я был слишком молод, чтобы все это понять.

Только ты не подумай, Телемах, что Агамемнон просто был охотник до юбок. Раньше, давно, может быть в начале войны, — да. Рассказывают, из-за одной девки он даже ввязался в шумную ссору. А что тут такого, в конце концов? Мы были солдаты, а со многими рабынями это дело проще простого. Но с тех пор как я прибыл под Трою — а я ведь был при нем день и ночь, — он ни разу ни с одной не спутался. У него просто и времени не было.

— Что ты все его оправдываешь? Ни к чему это, — сказал я Пиладу.

— Да я не оправдываю. Но все-таки лучше поменьше об этом болтать. Люди все поймут не так. А эта… с этой вообще все было по-другому.

— А на следующее утро? — спросил я.

— Да, мне, стало быть, велено было его разбудить. Незадолго до того, как солнце поднялось из морских волн, я вошел в палатку. Но тут я вдруг растерялся. Обычно я просто подходил к его ложу, и чаще всего глаза его уже бывали открыты. А тут я все медлил… Ты понимаешь. Но она, как видно, услыхала мои шаги или увидела мою тень на полотнище палатки. Она не спала и сразу вышла мне навстречу. «Уже пора?» — спросила она, и я кивнул. «Хорошо, — сказала она, — я его разбужу».

А потом уже у меня не было времени следить за ними. Дел было по горло: снимать палатки, укладывать, грузить на корабли и все такое. Лишь после отплытия, уже на корабле, я перевел дух…

А я об этом и отца спросил. Не в тот вечер, когда он нам все рассказывал, а на другой день. Матери тогда не было. Мы сидели в оружейной комнате и осматривали доспехи. Я спросил его, видел ли он Агамемнона еще раз до отплытия.

— Конечно, — ответил отец. — Мы же попрощались.

— А Кассандра?

— Кассандра стояла за его спиной как тень.

— А потом?

— Я кивнул ей. Потом Агамемнон пошел по сходням на корабль, а Кассандра за ним, ступая точно след в след. Вот и все. Старые соратники не очень-то чувствительны. Или, во всяком случае, делают вид, что они не таковы.

Но я не мог поверить, что это все, и отец, как видно, это заметил. Спустя некоторое время мы подошли к окну и посмотрели вниз на Итаку, на гавань, на корабли и на голубое море. Совсем близко от нас с резким криком прочертила воздух чайка: решила, что мы собираемся ее покормить.

— Вот сидят теперь, — снова начал отец, — эта умиль— ная, почтенная пара, Менелай и Елена, в Спарте, и с таким же успехом можно было бы не вести вообще никакой войны. Если вдуматься, что-то тут не так. Не спорю — такие люди тоже должны быть. Но подлинным завершением странной этой войны была все-таки та, другая пара.

О том, что ему самому понадобились долгие годы, чтобы вернуться на родину — нищим, без солдат, — что и после этого не улеглась в нем тревога, разбуженная войной, и снова потом погнала его по свету, — об этом отец не сказал.

Расчет стоимости

Только после того, как меня вздернули, до меня дошло, что счет за мою казнь пришлют моей жене. Какая опрометчивость! Я совсем забыл заранее обсудить с ней этот вопрос.

Я тотчас поспешил в судебную канцелярию. Действительно, один из этих бюрократов как раз сидел за пишущей машинкой и печатал расчет стоимости моей казни, списывая его с какой-то бумажки, покрытой неразборчивыми каракулями. Со всеми дополнительными и побочными расходами сумма составила 706,08 рейхсмарки. Эта совершенно немыслимая сумма страшно меня разозлила, и я сломал головку литерного рычага для нуля. Теперь этот тип не сможет печатать нули. Отлетевшая свинцовая литера угодила ему в подбородок. Он испуганно схватился за ушибленное место, а лицо его при этом приобрело абсолютно глупое выражение, какое редко увидишь у таких людей. Он ощупал машинку, испачкавшись о ленту, и, ничего не поняв, сдался. То есть он вытащил откуда-то кусок хлеба с кровяной колбасой и долго крутил его перед своим носом, выискивая место, где можно было ловчее укусить бутерброд.

Я, между тем, занялся старым небритым бухгалтером. Он корпел не над моим счетом, но делал что-то подобное. Я сделал так, что в его старой авторучке засохли чернила. Он тщетно царапал пером чистую страницу, вертел ручку в руках и пытался выдавить из нее каплю чернил, чтобы потом попробовать снова что-нибудь написать. Цифры на бумаге казались выгравированными — но без чернил.

— Черт возьми, как только много работы, так в этой проклятой ручке заканчиваются чернила! — простонал он и, погрузив перо в бутылочку с чернилами, попытался заправить ручку. При этом пробка упала на бухгалтерскую книгу и запачкала страницу. Он хотел поймать пробку, но так торопился, что уронил на ту же страницу ручку, окончательно забрызгав страницу. Я решил, что с него хватит. Бухгалтер громко сыпал проклятиями.

— Что за чертовщина происходит?! — воскликнул тот, кто сидел за машинкой. Бухгалтер, продолжая ругаться на чем свет стоит, вынул из потрепанного портфеля термос и налил в отвинчивающуюся крышку коричневатой жидкости. Коллега с кровяной колбасой присоединился к товарищу. Оба дружно вздохнули:

— Ну и собачья у нас жизнь!

Но я уже покинул их и принялся расхаживать по коридорам здания. У некоторых дверей я задерживался. На каждой из них значилось имя или должность. Я знал, что все двери изнутри покрыты мягкой обивкой, как в кабинетах врачей, но я, естественно, мог слышать, о чем там говорили. Однако я не стал подслушивать, а отправился в парк. На скамейке я увидел одного из наших и подсел к нему.

— Тебя тоже повесили? — спросил я.

— Нет, расстреляли. Слава богу, — добавил он, помолчав.

— Почему слава богу?

— Время подошло, вот почему, — буркнул он в ответ. — Я сижу здесь каждый день и жду… — он назвал достаточно громкое имя. — Он очень пунктуально приезжает каждый день на обед. И каждый раз на одной и той же машине, старой и побитой. Но это только видимость. Мотор у нее очень мощный. Я вот сижу и думаю, не сломать ли мне червяк руля, чтобы он врезался в дерево? И что из этого? Я пока так ничего и не решил.

Мимо проскакал воробей, разрывая на ходу жухлый осенний лист. Он меня не видел, но, коснувшись носка моего сапога, испугался и взлетел на ближайшее дерево.

— Я бы не стал ничего делать, — сказал я своему собрату. — Самое большее через полгода они все сломают себе шею. До этого они будут жить как затравленные звери, не имея ни минуты передышки. Это намного хуже, чем наехать на дерево и убиться в одну секунду, — сказал я и поведал ему, что я сделал с двумя канцелярскими крысами.

— От этих мелких сошек вообще ничего не зависит, — заметил он.

— Но я получил истинное удовольствие, разозлив их, — ответил я. — Кроме того, когда я думаю, что именно эти типы через полгода будут считать возмещение ущерба нашим женам, мне хочется насолить им еще больше. Ты только вообрази: они сами назовут нас мучениками. Меня от этого уже тошнит. Они будут громко нам завидовать и жаловаться на свою собачью жизнь, но при этом будут, как и раньше, жрать бутерброды с кровяной колбасой. Тьфу, дьявол!

Мы долго сидели рядом, засунув руки глубоко в карманы.

— Вон он едет, — сказал мой собрат и кивнул головой в сторону улицы. Мы проследили взглядами за проехавшей машиной. В дерево она не врезалась. Потом мы услышали приближавшиеся шаги и увидели влюбленную парочку.

— Идем, — сказал я. — Надо освободить им лавочку.

— И что из этого выйдет? — горько произнес мой спутник, когда мы пошли прочь. — Еще один пожиратель кровяной колбасы.

— Нет, брат, не смей так говорить, — поправил я его. Я вдруг вспомнил, что хотел поговорить с женой, и заторопился. — До скорого на том же месте! — быстро попрощался я и направился на свою квартиру.

Жена сидела в сумерках и смотрела в пустоту. Самое лучшее, что я мог бы ей сказать, это:

— Не злись на меня. Если бы я тогда смог удержать язык за зубами, то ты бы сейчас готовила ужин, ожидая моего скорого возвращения с работы. Но что случилось, то случилось, и теперь я могу над этим только посмеяться. В следующий раз…

— Это было больно? — спросила она.

— Да нет, я вообще ничего не заметил, — ответил я и торопливо продолжил: — Слушай, они пришлют тебе счет. У нас еще есть деньги в банке? Если нет, то продай мой костюм в белую полоску. За него дадут кучу денег. Нет, ты только подумай: если бы я помер от какой-нибудь дурацкой болезни, от язвы желудка или чего-нибудь в этом роде, и если даже не считать расходов на врачей и клинику, то это влетело бы нам в несколько тысяч, а еще учти расходы на похороны. Наверное, ты похоронила бы меня по второму разряду. Можно было бы обойтись без шпаг для носильщиков, пальм и свечей. Но непременно был бы распорядитель в сюртуке, который все время строил бы наипечальнейшую гримасу. Да, еще пастор. Ему пришлось бы платить за весь тот вздор, который ему было бы угодно произнести над покойником. И на фисгармонию, чтобы сыграть ларго.

— Мы бы попросили сыграть «Я устал и спать иду…» — перебила она меня.

— Это неважно, — я спешил договорить, и ее реплика показалась мне неуместной. — Итак, подумай, сколько бы все это стоило. По меньшей мере на пару сотен марок дороже. Мы сэкономили, да еще обвели этих дураков вокруг пальца.

— Вот и хорошо, — сказала она. — Ты только не кипятись. При этом она протянула руку в пустоту, чтобы погладить меня по голове.

Пока я возвращался к своим, я думал: «Будет лучше, если я еще раз поговорю с ней завтра днем. Самое главное — до того как эти идиоты начнут болтать о мучениках, мне надо попытаться заставить жену смеяться».

Ах!

Доротея

Будьте уверены, что я долго думал, надо ли рассказывать эту историю именно так, как она произошла на самом деле, и так, как рассказали ее мне. То есть без всяких добавлений и украшательств, без всяких объяснений и примечаний, каковые, конечно, представляют для некоторых интерес, но, по существу, искажают сюжет очень простого события, ибо смазывают его границы. Я, однако, настораживаюсь при слове «границы». Например, границы времени и пространства, по поводу которых наши отцы не испытывали никаких сомнений. Действительно ли эти границы существуют, и существуют неизменными? Не стерлись и не разрушились ли они, как наши города и наше буржуазное бытие? Или мы просто их больше не видим, ибо взгляд наш затуманился нуждой и горестями? Кому это решать?

Я даже думал, так ли уж проста эта история и стоит ли ее вообще рассказывать. Вполне возможно, что она сентиментальна, а это считают худшим упреком. На это я мог бы, во всяком случае, возразить, что сама жизнь весьма мало задумывается над тем, что в ней сентиментально, а что нет. Мы должны принимать все как есть и успокоиться на этом. Некоторые из нас выказывают себя настолько умными, что, находясь рядом с ними, просто диву даешься и чувствуешь себя совершенным недоумком. Но, вернувшись домой и спокойно взвесив их слова, начинаешь понимать, что они такие умные только из страха перед собственной сентиментальностью. Так что можно с полным правом сказать: отчего бы не быть сентиментальным открыто? Я, конечно, понимаю, что это весьма опасное утверждение. Надо только понять, что противоположное поведение, которое буквально кричит о себе: «Смотрите, я ни во что не верю, но я, тем не менее, существую!» — есть не что иное, как мужское бахвальство. Уверен, что женщины тоже это знают.

Да, собственно, эта история — всего лишь эпизод; таких эпизодов можно насчитать сотни, если не тысячи. То, что этот эпизод имел место во время потрясшего мир события, не делает его более ценным. Под тем событием я подразумеваю гибель Гамбурга в июле 1943 года, о чем я уже рассказал в другой раз, так что мне нет нужды повторяться. Сильный эпитет «потрясшее мир» я выбрал совершенно осознанно. Для очень многих потрясение мироздания случилось именно тогда, причем оно оказалось таким сильным, что они и сегодня отваживаются говорить об этом только тихо и осторожно. То же самое касается меня, а, впрочем, может быть, и всех. Разве можно уповать только на то, что у людей короткая память? Они говорят: с тех пор случилось много куда более ужасного и произойдет еще худшее. Они так же говорят, когда думают о гибели Помпеи в древности или о магдебургском пожаре времен Тридцатилетней войны: «Боже мой, о чем тут говорить?» Тогда жизни лишились всего лишь несколько сот человек, а мы ведем счет на сотни тысяч. Когда же пробьет час и земля расколется пополам, а один из нас по чистой случайности уцелеет, то он завопит: «Подумаешь, погибла всего лишь одна Земля, но Солнце и Сириус остались целы!» Дело, однако, не в числах и не в масштабах события, а в том, насколько далеко распространяются вызванные им волны. И о гибели Гамбурга я берусь утверждать, что читатель газеты в каком-нибудь из отдаленных уголков мира, вместо того чтобы предпочесть этому несчастью какую-нибудь местную сенсацию или даже порадоваться бедствию, постигшему врага, в ужасе отложит в сторону газету и скажет: мой дом в опасности. Может быть, волны этого несчастья выплеснулись за пределы Земли и опасность заметили и в других мирах, далеко за границами нашей Вселенной. Однако мы снова воспользовались словом «границы».

Если же я захочу узнать, как в действительности обстояли дела во время гибели Помпеи или при пожаре в Магдебурге, то образы людей, засыпанных пеплом в те минуты, когда они занимались своими повседневными делами, или хоралы времен Тридцатилетней войны расскажут мне больше, чем любые основанные на так называемых фактах отчеты. И если через сто или еще больше лет кто-нибудь спросит: как люди тогда смогли это пережить, то ему следует ухватиться за такие же эпизоды, как тот, о котором я хочу рассказать. Пусть этот рассказ будет заменой хоралу, ведь мы не пели хоралы. Всему свое время. Я часто спрашивал себя и продолжаю спрашивать сейчас, почему мы не пели: «Из бездн воззвал», к кому могли мы воззвать? Кто или что запечатал нам уста? Даже я не пел ничего подобного.

Стоит, однако, еще раз напомнить: формально нет никаких доказательств моей причастности к этой истории. Формально, поскольку и сейчас — спустя три с половиной года после события — в полиции и перед судом мое алиби можно подтвердить показаниями свидетелей и документами. Это должно удовлетворить меня, но, как бы я ни старался, всегда остается одно неразрешимое нечто, которое каким-то непостижимым образом делает меня соучастником этих событий. Ты все это себе воображаешь, говорят мне знакомые и, говоря об этом между собой, снисходительно пожимают плечами — что взять с этого фантазера. Но что это объясняет? Мне кажется, они сами не понимают, что они этим говорят.

По крайней мере, мне лучше оговорить это заранее, чтобы не возникало вопросов по поводу подлинности выданной мне в полиции справки.

Из этого слишком длинного для такой простой истории предисловия, каковое звучит как извинение, можно с полным правом заключить, что я сам в точности не знаю, с чего мне начать. Фактически у меня есть выбор: приступить к сюжету с одной из трех сторон: с одной молодой женщины, с картины художника Карла Хофера и с одного моего юношеского стихотворения, от которого сегодня я мог бы со спокойной душой отречься ввиду его полной ничтожности. Нет, однако, никакого сомнения в том, что самое важное на свете — это живой человек, и поэтому в центре повествования должна находиться та молодая женщина.

Ее звали Доротея.

Уже само ее имя, если я переведу его как «божий дар», соблазняет меня на тщетные размышления о том, случайно ли это. Если вы выслушаете мой рассказ до конца, то будете вынуждены вслед за мной признать, что невозможно придумать для нее более подходящего имени, чем имя, данное ей при рождении. Да простит мне читатель это новое отступление.

Я познакомился с ней в феврале 1947 года и одновременно узнал ее историю. То, что я, возможно, сам того не зная, пережил эту историю раньше, — это другой вопрос, на который я не могу с уверенностью ответить ни утвердительно, ни отрицательно.

О той ужасной зиме 1946–1947 гг. сегодня невозможно говорить. Вероятно, будет лучше, если мы — пережившие ту зиму — умолчим о ней совершенно, чтобы не внушать другим страх перед будущим и возможным повторением. Дело дошло до того, что мы, когда уже наступало раннее лето с его теплом и сочной зеленью, не верили в его приход и считали себя проклятыми, которым, для усугубления их мук, придется стоять в дверях ада и издали взирать на буйство мая.

В ту зиму мне, чтобы выжить, то есть постоянно добывать пропитание и уголь, а также оплачивать врачебные и еще бог весть какие счета, пришлось продать золотые часы. Мне не стыдно в этом признаться. Такое происходило со многими, потому что прожить на нормальный доход было невозможно. Разумеется, сегодня многие были бы рады отрицать это и делать вид, будто ничего такого не было. Я могу это понять; они поступают так только для того, чтобы сохранить самоуважение. Да и для меня речь шла вовсе не о часах; можно вполне обходиться и без них, и никто не станет вас презирать, если вы на вопрос прохожего: «Скажите, пожалуйста, который час?» ответите: «К сожалению, у меня нет часов». Однако после такого события, как продажа старого привычного предмета, очень тяжело сознавать и выносить тот факт, что этот предмет исчез, и исчез навсегда и безвозвратно.

Один знакомый дал мне адрес. Там, как сказал он мне, дают сравнительно приличные деньги за часы. Этот человек, к которому я вас посылаю, как-то связан с людьми, которые потом продают часы за границу. Когда придете к нему, сошлитесь на меня. Естественно, он оставит себе часть вознаграждения, но, возможно, он вас и не обманет.

Я отправился по указанному адресу в полдень. На ветру, под сильным снегопадом я долго мерз на трамвайной остановке, но трамвай так и не пришел. В ту зиму расписание не действовало и трамваи ходили от случая к случаю. Либо они застревали в снегу, либо отключалось электричество. Когда трамвай все же приходил, он бывал так переполнен, что влезть туда было почти невозможно.

Прождав полчаса и продрогнув до костей, я решил идти пешком. Какой-то незнакомец принял такое же решение, и часть пути мы прошли вместе. Мы договорились, что не станем раздражаться, если по пути нас обгонит трамвай, которого мы не дождались. Этот незнакомец носил шапку без наушников, но с помпоном на макушке. Он был моряк, что было заметно по походке. «Я объехал весь мир, — рассказал он мне, — и не был только в Австралии. Если бы не семья, то я завербовался бы на какой-нибудь иностранный корабль. Здесь теперь делать нечего». Когда мы расстались — он свернул на другую улицу, — он попрощался со мной по-английски: «Good bye».

Скоро я вышел к окраине города, точнее к тому месту, которое теперь стало окраиной; раньше здесь начинались самые густонаселенные кварталы города. Война все изменила. Теперь здесь была лишь холмистая снежная пустыня.

Нелегкая это задача — пробираться по заснеженным развалинам. То и дело спотыкаешься или рискуешь провалиться в яму. Кроме того, в этой ситуации очень трудно ориентироваться. Улицы, которые ты раньше находил с закрытыми глазами, обозначались в снегу едва заметными тропинками.

Людей практически не было, спросить дорогу было не у кого. Очень-очень редко из снежного вихря возникала согбенная человеческая фигура и тут же беззвучно исчезала за снежной пеленой вьюги.

Но наконец я отыскал нужный мне дом. Он выгорел весь, вплоть до первого этажа. В этих руинах соорудили какое-то подобие жилища. Я поискал и нашел табличку на двери, по которой понял, что попал куда надо. Я отряхнул снег с сапог и с шляпы, а затем потянул за шнурок звонка. Да, это был старинный дверной звонок. Никто и не подумал тянуть электричество в эти руины. Оно бы не окупилось.

Дверь открыла молодая женщина. Я назвал имя моего знакомого и сказал, зачем пришел.

— Муж вернется только вечером, — сказала она. — Сейчас он на железной дороге.

Она произнесла это очень дружелюбно, но какая мне была от этого польза? Я был страшно разочарован. По дороге я уже все рассчитал: вот получу деньги и… а теперь все планы пошли прахом. Между тем мой знакомый мог бы меня об этом предупредить заранее.

— Я вернусь позже, — сказал я, стараясь сделать вид, что для меня это ничего не значащий пустяк.

Я пустился в долгий обратный путь до дома. Я страшно устал и сильно проголодался. Я открыл печку, выгреб оттуда золу, наколол немного дров — короче, я сделал вполне обычное для того времени дело, которое требовала от нас зима и о котором мы сейчас предпочитаем не вспоминать. Я что-то поел и улегся на кровать, укрывшись сырым пальто и старым банным халатом. Прежде чем уснуть, я битый час ворочался с боку на бок.

Когда я проснулся, за окном уже было темно. Я нашел спички, оставленные мною у печки, и зажег свечу; в тот день опять отключили электричество. Потом я сел за стол и попытался поразмыслить.

Если бы у меня возникла хотя бы одна приличная мысль, то день можно было бы считать не пропавшим зря. В ту зиму, правда, такое случалось нечасто, и большинство дней пропадали зря. От этого можно было впасть в отчаяние.

Насколько я теперь помню, я тогда, как это ни странно, думал об одном моем юношеском приключении. Собственно, ничего странного в этом воспоминании не было, просто оно переплелось со снежной вьюгой.

Я был тогда очень молод и взбирался на высокую гору. Пути ни назад, ни вперед у меня не было. На пятачке, на котором я стоял, едва хватало места для моих ступней. При каждом движении из-под моих ног осыпались мелкие камни. Я стоял, тесно прижавшись к отвесной стене. Надо было успокоиться и подождать. Оставалось преодолеть еще десять или двадцать метров, и я добрался бы до гребня, которого и хотел достичь. Под ногами у меня была пропасть метров в двести до галечной осыпи, из которой, словно вырастая, поднималась скала. Я сбросил рюкзак вниз, чтобы он мне не мешал, и внимательно проследил за его падением, ибо я бы падал точно так же. Ударившись о выступ скалы, он отлетел в сторону и, описав широкую дугу, приземлился на гальку. Он увлек за собой несколько камней, прокатился небольшое расстояние и застыл у края ледника.

Я хотел обойти этот ледник, потому что он был очень крут, а ледовых скоб у меня не было. Теперь он расстилался у моих ног, складчатый и сужающийся книзу, как набедренная повязка. Отвесные скалы обрамляли его с трех сторон, как тазовые кости. По поверхности льда бесшумно скользила тень горной расселины. На серой поверхности противоположной стены мне бросилось в глаза большое ржавое пятно цвета запекшейся крови. Кричать и звать на помощь было бессмысленно. Это было даже опасно. Стояла такая глубокая тишина, что от звука собственного голоса можно было потерять равновесие. Ни в коем случае нельзя совершать восхождения в одиночку, предупреждал меня один опытный альпинист. Стоит растянуть связку стопы, как человек неподвижно ложится на месте, а ночью замерзает. Но меня просто подмывало подняться на гребень в одиночку. Может быть, просто не оказалось никого, кто согласился бы меня сопровождать. Короче говоря, я простоял на этом уступе шесть часов. Потом я услышал над головой шум и голоса и закричал. Тотчас все стихло. Мне думается, что люди на гребне удивились и стали оглядываться. Может быть даже, кто-то застыл на месте с занесенной над камнем ногой. Наступившая тишина сильно меня напугала, и я крикнул еще раз. «Что здесь происходит?» — спросил чей-то голос. Кажется, кто-то склонился над обрывом, но я не мог его видеть, так как боялся пошевелиться. Я объяснил им мое положение и спросил, есть ли у них веревка. Люди оживились. Три голоса одновременно воскликнули: «Мы сейчас. Подождите, не будем торопиться». Они хотели меня успокоить и боялись за меня больше, чем я сам. Мне вдруг стало стыдно за то, что я позвал на помощь. Мое положение уже не казалось мне таким уж отчаянным. Через некоторое время один из них спустился ко мне. Он опоясал меня веревкой и спросил, смогу ли я спуститься сам или я слишком для этого одеревенел. Он был очень обеспокоен и все время повторял, что не надо торопиться. Дюйм за дюймом они опускали меня по стенке до тех пор, пока я не встал ногами на гальку. Там я стал их дожидаться. Очень скоро они оказались рядом со мной. Более удобный для успешного восхождения подъем, которого я не заметил, находился всего на несколько метров правее. Эти трое спросили у меня, смогу ли я один дойти до дома. Я хотел сердечно отблагодарить их, но они не дали мне на это времени. Они все разом закричали: «Мы очень спешим. Нам надо тогда-то и тогда-то быть в долине, а поезд уже скоро отходит». И они ушли. Я смотрел им вслед, глядя, как они бежали с горы.

Вернувшись домой, я не стал никому об этом рассказывать. А лег в кровать и сразу заснул. Однако во сне я падал. Всю ночь я падал в неизвестность.

Я не рассчитываю на то, что всякий раз будут появляться незнакомые спасители. Я вообще об этом не думаю.

Кричать тоже нельзя, как кричала корова, которая однажды на моих глазах провалилась в известковую яму, кое-как прикрытую досками. Яма, впрочем, была не очень глубока. Животное касалось мордой края, но двигаться не могло. Крик его был невыносим. Казалось, что живое существо не может так кричать. Этот вопль ничем не напоминал обычное коровье мычание. Другие коровы, заслышав этот крик, покинули луг, на котором паслись, и медленно подошли к месту происшествия. В конце концов они встали в круг около ямы и молча, тяжелым, тупым взглядом смотрели на несчастную орущую корову. Потом пришли люди и, пользуясь бревном как рычагом, вытащили корову из ямы. Едва лишь животное снова ощутило под ногами твердую почву, как оно бросилось на луг щипать траву, словно наверстывая упущенное. Это было очень смешное зрелище. Остальные коровы врассыпную тоже потянулись обратно.

Этот нечеловеческий крик прячется в каждом из нас. Его очень трудно подавить. Когда мы все же испускаем его, следствием этого является то, что другие люди говорят: «Давайте и мы тоже будем так вопить». Это конец. Так как мы это знаем, то стараемся в каждом случае заткнуть кричащему рот и как-то его отвлечь.

Например, я бы так и сделал. Эта мысль пришла мне в голову сегодня — нет, не сегодня, потому сейчас идет снег, а скорее, вчера, когда я под кучей снега обнаружил лужицу талой воды, которая образовалась на февральском солнце, несмотря на мороз. Снег и небо отражались в синей воде, и я подумал о полярном ландшафте.

Я перенесся туда. Наверное, это какая-то экспедиция. Мы прочно обосновались там, чтобы переждать долгую полярную ночь. Наша задача — пережить ее, но задача эта сопряжена с опасностями. Мы укутаны в меха. Сапоги наши тоже подбиты мехом. Это высокие сапоги, они достают почти до середины бедер. Умываемся мы редко и еще реже раздеваемся. Мы пропахли ворванью и керосином. Все пропитано этими запахами — хижина, одеяла, еда. Только когда мы пьем ром, меняется запах нашего дыхания. Но мы вынуждены экономить ром — его запас невелик.

Я расхаживаю по хижине взад и вперед. Который теперь может быть час? Собственно, это безразлично. Я бросаю взгляд на перекидной календарь. Каждое утро, то есть когда, по моим подсчетам, наступает утро, я перекидываю страницу, и на календаре появляется новая дата. Я очень добросовестно отношусь к этому делу и слежу за тем, чтобы поместить листок с истекшей датой среди других листков в нужной последовательности, иначе в следующем месяце может возникнуть путаница, и нам останется только злобно ругаться и проклинать судьбу.

Сегодня утром мой товарищ решил по этому поводу меня поддеть. «Ты как бюрократ!» — заметил он довольно ехидным тоном. Но этим ему не удалось меня смутить. Я-то знаю, что все пойдет прахом, если мы перестанем ориентироваться во времени. Знаю я и подоплеку его ехидства.

Сейчас он лежит на нарах и делает вид, что спит. По существу, уставать ему было не от чего. Наверное, его злит мое хождение взад и вперед. Я останавливаюсь и задумываюсь. Теснота, в которой нам приходится жить, может, конечно, привести к тому, что сам вид моего товарища может стать для меня невыносимым. Все время одна и та же рожа, одни и те же слова, одни и те же жесты! Все это известно заранее. Особенно он раздражает за едой — стоит только посмотреть, как он жует. Это поистине тошнотворно. Для того ли я родился на свет, чтобы ничего не видеть, кроме этой физиономии? Начинаются попытки разнообразить жизнь мелкими ссорами, которых никто не хочет, да к тому же ругаться приходится со старым товарищем. Но при этом открывается что-то новое, наступает возможность выносить друг друга, и это служит отвлечением. Когда становится совсем плохо и ничто уже не помогает, хватают нож и наносят удар товарищу, сидящему напротив за столом.

Я, изо всех сил стараясь не шуметь, выхожу из хижины. Холод бьет меня по лицу, словно доской. Я поднимаюсь на невысокий пригорок, под защитой которого находится хижина, и стою там довольно долго, потеряв ощущение времени. Ветра нет. Не кричит ни одна птица. Нигде не плещется вода. Только тусклый северный свет просачивается сквозь вечные сумерки.

Может быть, тому, кто остался в хижине, будет хорошо, если меня там некоторое время не будет. Он соскучится по мне и в испуге спрыгнет с топчана. Случается же, что человек внезапно, ничего не сказав остальным, покидает хижину и уходит в пустоту, в бескрайнюю равнину и не возвращается.

Но мне следует избежать того, чтобы он меня позвал. Надо избавить его от этого проявления чувств, которого позже он устыдится.

Если бы я был женщиной, то было бы гораздо легче. Мне надо было бы просто лечь рядом с ним, чтобы он успокоился. Но, конечно, нельзя ожидать от женщины, чтобы она решилась на участие в полярной экспедиции. Она бы сказала: «Чего вы от меня хотите? Это не приведет ни к чему хорошему». На это трудно возразить какой-нибудь колкостью. Факты подтверждают правоту женщин. Но мужчины, несмотря ни на что, делают это. Это до`лжно делать.

Итак, я возвращаюсь в хижину. Я усядусь за стол и, прежде чем он успеет недовольно спросить: «Ну и как там?», я сам начну рассказывать историю. Начну просто, вот так:

— Однажды жила на свете юная дева по имени Кассандра.

— Почему Кассандра? — удивленно спросит он.

— Она была троянской принцессой, и у нее были узкие бедра.

— Откуда тебе это известно?

— Над этим посмеивалась Елена, да, та самая прославленная Елена.

— Ты был при этом?

Но я даже бровью не поведу и буду рассказывать дальше то, что знаю. Пустоту надо заполнять образами. Места больше чем достаточно.

Если он разозлится и закричит: «Какое мне дело до Кассандры! Я думал, что ее звали Доротеей», то что тогда? Сегодня мы уже не в состоянии сесть за стол, подумать или записать то, что нам хотелось бы. За нами и рядом с нами постоянно возникают самые разнообразные вопросы. Они шепчут, они толкают нас под руки так, что перо выскальзывает из пальцев. Что мы будем есть завтра? На сколько еще дней нам хватит дров? Чем мы расплатимся с кредиторами? И образы, о которых мы думаем, морщат лоб от наших забот и мерзнут вместе с нами.

Я поднимаю глаза и вдруг вижу, что та, о которой я думал меньше всего, стоит возле моего стола. Естественно, это происходит в моих мыслях. Не случилось ничего сверхъестественного.

Я хватаюсь за голову. Да, все то же самое. Как так получилось, что сегодня днем я не смог ее узнать? Должно быть, мысли мои блуждали где-то далеко. На ней был тот же белый платок. Наверное, в этом временном жилище изрядный сквозняк, и ей пришлось закутать голову.

Понятно, что она стоит не рядом со мной, как сегодня днем в дверях, а так, как стояла, когда я с ней познакомился. «Халат соскользнул у тебя с плеча, — говорю я ей. — Поправь его, а то замерзнешь». Сама она этого не замечает. Женщина поправляет халат и не краснеет.

Да, какое мне дело до Кассандры? Было бы бесстыдной ложью рассказывать о ней. Я расскажу своему товарищу историю о Доротее. И он станет меня внимательно слушать. Когда же я окончу мое повествование, он, сцепив руки за спиной, встанет у стены, и мы будем долго молчать. Потом он натянуто улыбнется и скажет:

— Когда-нибудь, но не сегодня мы должны поговорить об этом с Богом. Но не сейчас, пока еще слишком рано. Сначала мы должны все хорошенько понять.

Я познакомился с ней благодаря портрету художника Карла Хофера. Собственно, даже не познакомился. Скорее, это было удивление, и я тогда спросил себя: «Не знакома ли она мне?»

Картина принадлежала моему издателю. Он взял ее с собой, когда бежал из Берлина, так она была ему дорога. Он показал мне фотографию, на которой было видно, как эта картина висела в его доме. Теперь она была без рамы. Тогда я еще, конечно, не знал, что ее зовут Доротеей. Наоборот, имя ее выпало из моей памяти, и я тщетно пытался его вспомнить.

Впервые я увидел эту картину каких-нибудь пару недель назад. Вечером я был у издателя, так как нам надо было обсудить кое-какие вопросы. Эта картина была поставлена за другими полотнами у стены, потому что в маленькой комнате их просто некуда было повесить. Он взял ее и поставил на стул, и отступил в сторону. Я уже сказал, что был сильно удивлен и весь вечер то и дело поглядывал на портрет.

Она стояла передо мной, бледная молодая женщина, наверное, не вполне здоровая, насколько можно было судить по цвету ее кожи. Но, может быть, это зависело от условий жизни и войны. Кто из нас сегодня совершенно здоров? Возможно, она была светловолосой, хотя волосы ее были скрыты белым платком и не были видны. Рассмотреть ее глаза тоже было невозможно, так как взгляд был опущен или обращен внутрь.

Женщина эта была не особенно красива. Я говорю об этом только для того, чтобы никто не подумал: ну да, он в нее влюбился. Могу в связи с этим сказать, что это был совершенно не мой типаж, как принято говорить. По дороге домой я так много думал о ней, что говорил сам с собой вслух. Кажется, я говорил: «Да!» — сам, впрочем, не понимая, что именно я утверждал. Люди в автобусе удивленно оборачивались на меня, и мне пришлось сделать вид, что я просто закашлялся. Надо еще сказать, что я думал об этой женщине не как скиталец-моряк: в таком-то и таком-то порту у меня есть теперь малая родина и постель, когда я снова туда попаду. Во всяком случае, в этой женщине не было ничего колдовского.

Я бы даже сказал, что внешность ее была совершенно заурядной. Таких женщин можно увидеть сотни, когда они идут в магазины за покупками. На таких женщин, как правило, не обращают внимания. Они, в своем роде, аккуратны и опрятны, но не слишком ухоженны и изящны. Они ничем не выделяются и не хотят выделяться. Думают они о своем доме и долге. Соседки, да и вся улица, делают то же самое. Такова жизнь небогатых людей, она отличается от жизни тех женщин, которых можно видеть на журнальных фотографиях.

У нее, должно быть, широкая и прочная кость. Это было видно по лицу и по рукам, вольно скрещенным на животе поверх халата. Грудь ее тоже нельзя было назвать нежной. Халат, синий халат с зеленым воротником, был, по небрежности, распахнут, открывая правую грудь. Почему он был распахнут и почему под ним ничего не было надето? Может быть, она только что вышла из ванной?

И почему она стоит именно так, в сумерках, с таким траурным коричневым оттенком? Не то чтобы у нее был печальный вид, вызывающий печаль у зрителя. Нет, это было бы неверное впечатление. Но что, если она вдруг, среди своих обычных занятий — накрывая на стол или готовя еду — вечером, ожидая мужа, который, как всегда, придет с работы усталый и голодный, остановилась, застыла на месте и спросила себя: «И это моя жизнь?»

Это страшный вопрос. Если вовремя и быстро от него не отвлечься, то еда может сгореть на плите. Тогда муж скажет: «Ты когда-нибудь накормишь меня чем-нибудь приличным?» Он не хотел сказать ничего плохого, но от этого все становится еще хуже.

Вопрос этот опаснее, чем большая беда.

Может быть, художник так это увидел и испугался. Женщина стояла перед ним, как безутешная бледная луна. Он ощутил свою вину, потому что не мог изменить ее жизнь.

Самое большее, что можно было бы сделать, — это отвлечь ее шуткой, отведя опасность. Она бы подняла глаза и улыбнулась, да, улыбнулась, но вопрос остался бы без ответа.

Разумеется, в течение следующих недель я мало думал об этом. Зимние заботы превосходно отвлекают от праздных мыслей.

Теперь же, когда она снова стояла рядом со мной, я тотчас вскочил и сказал:

— Я еще раз схожу насчет часов.

— Сейчас, в темноте? — спросила она. — Это не может подождать до завтра?

— Нет, это надо сделать немедленно.

В тот момент я действительно думал, что все дело в часах. Это была неосознанная ложь.

— Тогда замотай шею теплым шарфом, — сказала она, и я повиновался.

На этот раз мне повезло больше: пришел трамвай, я доехал почти до места, и мне пришлось спотыкаться в снегу всего лишь несколько шагов.

Она снова, как днем, открыла мне дверь. Я узнал ее по голосу, так как видел лишь ее силуэт на фоне кухонной двери.

— Мой муж еще не вернулся, — сказала она. Мы оба в нерешительности замерли на пороге, не зная, кому следует начать разговор. Для этого мы были слишком мало знакомы. — Не хотите ли подождать? — спросила она. — Наверное, ему приходится замещать коллегу, который заболел. Тогда он и сам не знает, когда придет.

Я последовал за ней на кухню, где было уютно и тепло. На плите согревался ужин.

— У меня здесь не прибрано, — извинилась она. Она расчистила стол и предложила мне сесть. «У вас очень уютно», — сказал я. Мебель была из самого простого дерева, как обычно в разбомбленных домах. В глаза бросалась только одна скамья. Скорее всего, ее сделал сам муж. Он наверняка был отличным мастером на все руки. Или скамью сработал какой-нибудь его друг в железнодорожной мастерской.

— Вы не боитесь находиться здесь одна?

— Что со мной может случиться? Я привыкла.

Она стояла у стола и теребила скатерть. Стояла она точно так же, как на картине, потупив глаза, и очень бледная. Наверное, это зависело от освещения. Над столом висела керосиновая лампа, и было не очень светло. Конечно, на женщине был не синий халат, а простое домашнее платье.

— Я, собственно, только что думала о вас, — сказала она, немного помолчав.

— Ах, вот как?

— Не из-за часов. Это было что-то другое. — Я не стал говорить, что тоже думал о ней. Мне не хотелось ее смущать. Мне почему-то казалось, что она очень застенчива.

— У вас есть брат? — спросила она, чем немало меня удивила.

— Да, у меня есть брат.

— Он моложе вас, не правда ли?

— Да, и намного.

— Он жив?

— Да, естественно, с чего бы ему умирать?

— Я всегда думала, что он мог погибнуть.

— Он не был на войне. Почему вы об этом вспомнили?

— Он не был на войне?

— Он живет в Венесуэле. Я сам не виделся с ним уже добрых лет десять. Так вы его знаете?

На какое-то время она задумалась. Она мне не доверяла.

— А еще одного брата у вас нет?

— Нет, он единственный. То есть, у меня был брат, но он был старше меня. Он умер.

— В сорок третьем?

— Нет, намного раньше.

— Его звали Матиас? Я имею в виду младшего.

Я назвал ей его имя и добавил, что в нашем роду ни у кого не было имени Матиас.

— Мне кажется, его называли Матиасом, — сказала она и слабо при этом улыбнулась. — Вполне возможно, что так называли его только солдаты.

Она не сдавалась и с сомнением посмотрела на меня.

— Он был очень похож на вас, только моложе, естественно.

Я был вынужден заверить ее, что у меня нет ни двоюродных братьев, ни вообще каких бы то ни было родственников, похожих на меня. В общем, она знала фамилию того, о ком говорила, и не более того. Или она ее никогда не знала, потому что это было неважно.

Некоторое время мы молчали. Мне казалось, что она вот-вот заговорит, но этого не произошло. Она продолжала, между тем, стоять у стола.

— Скажите, с вас никогда не писали портрет? — спросил я.

— Нет.

— В самом деле нет?

— Нет, а что? Видите ли, мы небогаты.

— Ну, разное случается. Может быть, художник выбрал вас как модель.

Кажется, она решила, что я имею в виду, что он написал ее как обнаженную натурщицу.

— У меня никогда не было знакомых живописцев, — сказала она презрительно. Да, естественно, она сказала: живописцев.

— Странно. Я видел картину, на ней изображены в точности вы.

— Вам это показалось.

— Нет, я не ошибаюсь.

— Тогда это просто совпадение, — она не придала этому ни малейшего значения. Поэтому я не стал говорить об этом дальше, хотя был немало удивлен.

Эти долгие паузы в нашем разговоре возникали все чаще, но они не были нам неприятны.

— Подождите, — сказала она и пошла к кухонному буфету. Она, очевидно, заранее подготовила то, что собиралась мне показать. Видимо, еще днем она вытащила это из ящика или сундука, где оно хранилось.

— Вам знакома эта вещь? — спросила она и положила передо мной старый журнал, края которого пожелтели от времени. В этом журнале было напечатано одно мое стихотворение, я потом скажу, какое именно. Но это неважно. Я до сих пор отчетливо помню, как я был горд, когда его напечатали. Теперь все узнают, что я — поэт, думалось мне тогда.

Я назвал ей свое имя, когда приходил днем, так что, собственно, ничего удивительного в самом факте не было. Однако меня удивило то, что она читала стихи. Я был всегда уверен, что люди вообще не читают стихов. Когда они обнаруживают их в журнале, то говорят: «Ах, это всего лишь стихи» — и быстро переворачивают страницу, чтобы перейти к романам.

— Откуда это у вас? — спросил я.

— Он мне показал.

— Кто?

— Тот, кто похож на вас. Тот, о ком я говорю.

— Этот Матиас?

— Вот видите, и вы знаете это имя.

— Да, от вас.

— Я просто прихватила этот журнальчик в одном доме, — сказала она. — Думаю, ничего плохого я не сделала. Его едва ли люди хватились. Мне просто захотелось узнать, жив ли он еще. Хотя… это, конечно, ничего не меняет. Я не хотела бы снова его увидеть, просто хочу это знать.

Пока она молчала, я перечитал свое собственное стихотворение. Мне хотелось понять, что она в нем могла найти. Я изо всех сил пытался вспомнить, по какому поводу я это написал. Такое долго держат в голове. Заметила ли она это?

— Да, это мои стихи, — сказал я.

— Тогда откуда вы меня знаете?

— Но я вас не знаю. — Я хотел сказать, что эти стихи посвящены не ей. И не хотел говорить это так откровенно, чтобы не обидеть. Но она-то думала совершенно о другом.

— Однако вы сами заговорили о той картине.

— Да, это правда, — признал я. — Да, и это очень странно.

Мы долго смотрели друг на друга, стараясь узнать и вспомнить. В наших воспоминаниях мы добрались до края света и конца времен. Так смотрят люди, которых связывают какие-то чувства и которые в конце такого припоминания либо краснеют, либо бледнеют. В остальных случаях не принято так пристально рассматривать друг друга. Мы, однако, не краснели. Мы смотрелись друг в друга, как в зеркало, но отражение было туманным, и мы не смогли обнаружить в нем что-то знакомое.

— Значит, на самом деле это, возможно, не вы? — спросила она.

— Уверен, что нет.

— Может быть, вы просто хотите надо мной подшутить?

— Как вам только пришла в голову такая мысль?

— Потому что вы не хотите об этом думать или не можете.

— На картине вы одеты в синий халат с зеленым воротником.

— Смотри-ка! Но это не халат, это пеньюар, между прочим, не мой, но висел у меня и совершенно запылился. Вот видите, вы и это знаете.

— Только из картины, — заверил я ее.

— Так вы были в сорок третьем в Гамбурге?

— Вы имеете в виду, во время катастрофы?

— Да.

— Да, мой дом разбомбили в первый же день. Я потерял все.

— Это было во время второго налета. В ночь со вторника на среду.

— Нет, это было в субботу. Я должен хорошо это помнить.

— А где вы были во вторую ночь?

— За городом.

— Вот видите. В Машене, естественно.

— Нет, не в Машене, но очень недалеко оттуда. Как же называлось это местечко? Там небольшой поселок или что-то в этом роде.

— Все правильно.

— Мы попали туда по ошибке, во время бегства.

— Со мной?

— С вами?

— Вы просто не допускаете такой возможности. Но это было во вторую ночь. Наверное, вы могли это забыть. Тогда столько всего произошло, что многие не могут припомнить ничего определенного.

Я еще раз заверил ее в том, что это было в первую ночь. Я сказал ей, где я жил и что эту часть города разбомбили при первом же налете. Я пообещал показать ей документ, выданный в каком-то административном учреждении. Она меня выслушала и постаралась поверить.

— Возможно, это были не вы, — она вымученно улыбнулась. — Он был моложе меня. Сейчас мне двадцать семь, а вам? Тогда мне было двадцать три, а ему девятнадцать. Ну а вам?

— Почему бы вам просто не рассказать мне все, что вы знаете? — сказал я. — Тогда все станет ясно.

— Я до сих пор никому об этом не рассказывала.

— Я спрашиваю не из любопытства.

— Я не рассказывала этого даже Эдмунду. Эдмунд — это мой муж. Да и зачем?

Это было неправильно с моей стороны, просить ее об этом. Я лишь смутил ее.

— Кроме того, это просто смешно, — продолжила она. — Я все время думаю, что вы знаете это не хуже, чем я.

Она встала и пошла к плите, присела на корточки и положила в печку полено. Она подула на угли и дождалась, когда загорится полено. На лицо ей упал красный отсвет огня.

— Естественно, я знаю, что было именно так, — сказала она от плиты, — но с тем же успехом это могло мне присниться, а люди потом будут надо мной смеяться.

— Это верно, — сказал я. — Если бы я внезапно не оказался голый, босой и без вещей на улице, то я бы тоже считал все это сном. Ибо все, что произошло, — немыслимо и невозможно. Я даже сегодня верю, что потерянные вещи найдутся в один прекрасный день. Надо только проснуться.

Она закрыла дверцу печки и села рядом со мной.

— Вы знаете Берлинские ворота?

— Да, конечно.

— Я имею в виду там, где улица поднимается снизу. Там еще был маленький парк с деревьями. Но не на самом верху, где стояла церковь. Над обрывом.

— Да, я хорошо знаю это место.

— Я там лежала.

— Да вам сказочно повезло! — воскликнул я.

— Он тоже так сказал.

— Кто?

— Матиас. Он сказал точно то же самое.

— Там было особенно опасно, — сказал я. — В отдалении погибло очень много людей. Один мне рассказывал; он участвовал в расчистке этого места. Там были тысячи трупов. Все они задохнулись. Они бежали туда, думая, что там свободнее и выше. Всё вышло наоборот.

— Там, где я лежала, было очень ветрено! Если бы я не упала, то меня понесло бы дальше. Мою соседку, с которой мы держались вместе, унесло ветром. В нашем доме у нее был магазин белья. В подвале мы сидели рядом. Когда мы услыхали, что все горит и спасения нет, мы побежали прочь. У нее в хозяйственной сумке был фокстерьер. Потом ее нашли, но я не хочу об этом ни знать, ни говорить. Мой муж постоянно мне твердит: оставь это! Не думай об этом! Самое главное, что ты выжила, — продолжила она после недолгой паузы. — И я вообще перестала об этом думать. Когда люди видят это в кино, они не верят своим глазам. Наверное, многие злятся, что им это показывают.

— Да, вы правы, — сказал я. — И вы лежали там все время?

— Я закутала голову плащом. Самым ужасным был ветер, настоящий ураган, и никто не понимал, откуда он взялся. До налета стояла прекрасная погода. Думаю, они придумали что-то страшное, отчего и возник этот ураган. Потом он мне объяснил, что ветер поднялся из-за огня. Когда загорелся весь город, воздух начало вытягивать вверх… или что-то в этом роде. Я лежала, уткнувшись лицом в землю, крепко держа дождевик, и боялась, что меня унесет ветром… Да, именно там я с ним и познакомилась.

— С кем, с Матиасом?

Она снова с сомнением посмотрела на меня, и я испугался, что она сейчас прекратит рассказ, так как снова перепутала меня с ним.

— Рядом со мной упало что-то тяжелое. Очень близко. Я подумала — с самолета и ждала взрыва. И даже не взглянула. Мне было страшно пошевелиться. Вдруг кто-то хлопнул меня рукой по спине, и я вздрогнула от испуга.

«О, вы еще живы!» — произнес чей-то голос.

«Да», — ответила я. Мне кажется, что, несмотря на адский шум, мы разговаривали шепотом.

«Вы не ранены?» — спросил он.

«Кажется, нет».

«Я спросил, потому что у вас одежда прожжена в одном месте. Лежите, я буду рядом».

Я не знала ни кто он, ни как он выглядел. Ах, если бы я тогда хоть что-то о нем знала! Однако он до последнего момента не говорил мне, как он молод. Он придвинулся ближе, и я была этому несказанно рада. Да, мне на самом деле стало радостно на душе. Я почти заснула только потому, что рядом находился кто-то, кому было до меня дело.

Да, его звали Матиасом, в честь прадеда. Но все называли его Матесом. Это звучит не так библейски, говорил он. Я же не стала говорить, что меня уменьшительно зовут Теей. Мне не нравился этот вариант. Только по документам я Доротея.

Одна бомба упала совсем рядом с нами, и все вокруг содрогнулось. Он еще теснее прижался ко мне и положил руку мне на плечо.

«Сейчас все кончится, — сказал он. — Налет не может продолжаться вечно».

Я заметила, что его рука тоже дрожит. Так мы лежали там, прижавшись друг к другу, и ждали. Никто не мог бы сказать, сколько времени все это продолжалось. Казалось, вокруг не было ни одного человека. Наконец он встал. Я так испугалась, что вскочила и вцепилась в него.

«Не уходите!»

«Я думаю, что все кончилось», — сказал он.

Я с самого начала подумала, что он солдат. Но как он был молод! Кругом все пылало. Огонь освещал его. Мы оба были покрыты грязью с головы до ног. Я очень боялась, что он оставит меня одну. Он посмотрел на меня, и в этот момент мне показалось, что он сердится.

«Куда вы собираетесь идти?» — спросил он.

«Я не знаю».

«Ваш дом разрушен?»

«Да».

«У вас нет знакомых, у которых вы сможете остановиться? Я отведу вас туда».

Я сказала, что я здесь чужая. Что я только три месяца назад вышла замуж, а мой муж на фронте. При этом я начала плакать.

«Не ревите!» — прикрикнул он на меня. Он был очень резок со мной, но за меня он искренне переживал.

«Так, но куда же нам идти? Все теперь не имеет смысла».

Вы не поверите, насколько он был похож на вас. Прежде вы, наверное, выглядели точно так же. Поэтому я до сих пор еще уверена, что он, возможно, ваш брат. Ему не было в тот момент и двадцати лет. Солдатом он стал недавно. Его послали в Данию на обучение, как тогда часто делали с новобранцами, потому что в Дании было больше еды. Скоро его должны были отправить на фронт и перед этим дали отпуск. Он сказал, что в Гамбурге оказался случайно, проездом по пути к родственникам. Но он солгал, потому что на самом деле произошло страшное, и он не хотел об этом говорить.

«Мы не можем оставаться здесь, — сказал он и быстро огляделся. — Иначе нам конец. Надо выбираться отсюда как можно скорее. Идемте, надо уйти отсюда».

Он протянул руку в сторону Эльбского моста. Там тоже все горело, и я не понимала, как мы туда доберемся. Однако я полностью доверилась ему, хотя совсем его не знала. Я подумала, что солдат лучше знает, что надо делать, пусть даже он и так молод. Собственно, я вообще ничего не думала. Я просто была рада, что не осталась одна.

Он крепко взял меня под руку — нет, скорее просто схватил за руку, — и это было мне приятно. Было очень жарко. Мы шли против ветра. Я доверилась, и он не подвел.

«У меня только домашние тапочки», — сказала я ему.

«Ничего страшного», — ответил он.

На мне были соломенные тапки, знаете, такие дешевые и очень непрочные. Вся наша квартира была усеяна выдранными из тапок соломинками. Нам постоянно твердили, что надо надевать все самое добротное, когда спускаешься в бомбоубежище. Но я думала, что налет скоро закончится, и до последнего не вставала с кровати. Потом я натянула юбку поверх ночной рубашки, накинула дождевик и побежала в подвал. С собой я захватила только сумочку с документами. Другие тоже пришли в подвал в таком виде, но никто не обращал на это внимания.

Справа горели и рушились здания. Но улица была очень широкой, и по левой стороне, где мы шли, стояли в основном фабрики и гаражи, и воздуха было достаточно. Но все равно идти было нелегко. Вся дорога была покрыта обломками и изрыта воронками. Полыхали даже лужи. «Это, наверное, фосфор, — сказал он. — Осторожнее!» — и мы обошли огонь. Там же лежали убитые.

«Закройте глаза, — сказал он. — Что проку на это смотреть». И я послушалась.

Спустя долгое время мы добрались до первого Эльбского моста и увидели, что на противоположной стороне тоже пожар, правда, не такой сильный. Эльбский мост уцелел, и по нему, так же как мы, бежало множество людей — одни с узелками, другие с пустыми руками. Он говорил с ними, но я не знаю, что они ему отвечали и отвечали ли вообще. Эльба была красной от отражающегося в ней огня.

На противоположной стороне стояли грузовики, рядом люди громко делили места в них. Не досталось места и нам. Матес долго препирался с толстяком, сидевшим за рычагами трактора и курившим трубку. Трактор пыхтел и вибрировал.

«Забирайтесь туда», — сказал он и просто затолкал меня в кузов. Сидевшие там люди промолчали. Тогда вообще мало говорили.

«А вы?» — спросила я.

«Я тоже поеду. Не бойтесь». Мне кажется, что он встал за спиной толстяка, на дышло прицепа.

Наконец трактор тронулся, и мы выехали из зоны огня. На каждой остановке Матес спрыгивал и спрашивал меня: «Все в порядке?» Он хлопал меня по руке и очень радовался. Один раз нам даже дали попить. Кажется, это было в Харбурге.

Я не имела ни малейшего представления о том, куда нас везут. Но мне это было безразлично. Я, правда, заметила, как мы выехали за город. Я сидела у заднего борта и могла видеть, где мы едем. Там, куда мы приехали, небо было красным от зарева, но над головой были видны звезды.

Когда мы приехали в какую-то деревню и остановились там, Матес подбежал ко мне. «Вылезайте скорее!» Я вылезла. «Где мы?» — спрашивали люди. «Не знаю», — ответил он.

Когда я вылезла, он прошептал мне на ухо: «Они хотят отвезти нас в Люнебург или еще дальше, а оттуда по железной дороге в Баварию. Нам это не нужно».

Машина тронулась, и люди поехали дальше. Целой вереницей. Деревенские все были на ногах. Матес спросил их, где находится полиция, и они отвели нас к бургомистру. Это оказалось совсем рядом. Я села на каменную ступеньку, потому что он так велел мне, а сам вошел в здание. Я была рада, что мне не пришлось ничего делать.

Я слышал, как они ругались. Матес говорил очень громко. Выйдя, он сказал мне: «Я выдал вас за свою замужнюю сестру. Так будет проще. Этот тип — просто идиот. Он говорит, что мы не можем остаться здесь — на то есть предписания. Пришлось на него наорать, и он стал уступчивее».

Он получил продуктовые карточки и добыл квитанцию на жилье. Жилье нам предоставили в одном из загородных домов. Ключи хранились у одного крестьянина, у которого мы должны были их забрать.

Нас отвел туда какой-то мальчишка; сами бы мы в жизни не нашли нужный дом. Идти пришлось довольно долго. Тем временем рассвело и стали видны поля. Это зрелище показалось нам удивительным. Я уже едва переставляла ноги, но не стала ничего говорить, чтобы он не подумал, что я выделываюсь, однако он сам это заметил. У одной из моих тапок оторвалась подошва. Матес и мальчишка переглянулись.

«Не расстраивайся, — сказал он. — Это всего лишь ноги. Они быстро заживают. Мы уже пришли».

Он назвал меня при мальчишке на «ты», так как теперь я была его сестрой. У крестьянина мы получили ключ. Его жена при виде нас расплакалась. Она дала мне большие, не по размеру, деревянные башмаки. Женщина даже уговаривала нас поесть.

«Большое спасибо, — сказал Матес, — потом. Ей надо сначала умыться и поспать».

Домик стоял в стороне между двумя молодыми соснами. Это была хижина, сколоченная из зеленых досок и крытая картоном. Мы сразу открыли окна, чтобы проветрить дом. То есть все делал Матес. Я села в кухне на стул, чтобы успокоиться и прийти в себя.

Матес нашел висевшую на стене цинковую ванну.

«Сейчас я принесу воды, и вы помоетесь, — сказал он. — Здесь есть старое полотенце для рук».

Полотенце оказалось кухонным. Я сказала ему, что под юбкой у меня только ночная рубашка. Он рассердился.

«Сейчас не время манерничать».

Пока он с ведром ходил к колонке, я украдкой осмотрела себя в зеркале и с трудом себя узнала — настолько я была грязная. Рубашка тоже была страшно вымазана, и я решила ее выстирать. Но мыла в доме не было. Я подумала, что попозже схожу к той крестьянке и одолжу у нее кусочек мыла. Когда он вернулся с ведром, я испугалась, что он отругает меня за то, что я встала. К счастью, я увидела за кухонным шкафом синий пеньюар, больше похожий на халат, и взяла его.

«Я его надену», — сказала я ему. Он недоверчиво посмотрел на эту одежку. Халат был старый и не очень чистый. В городе ни одна женщина бы его не надела, но здесь, в сельской местности и на кухне, он вполне годился. Вообще, наверное, здесь жили простые люди.

«Для начала я вытрясу его на улице», — сказал Матес и забрал у меня халат.

Налив в ванну воду, Матес сказал: «Так, ну теперь можете мыться. Я сбегаю к тем людям и возьму у них немного хлеба. Я скоро вернусь и наколю дров. Вам никто не помешает. Когда будете готовы, позовите меня».

Я тщательно вымылась — насколько это было возможно. Купание хорошо меня освежило. Ночную рубашку я бросила в воду, чтобы замочить, а вместо рубашки я надела халат.

Покончив с мытьем, я не сразу позвала Матеса. Я выглянула из-за занавески во двор, где он, сняв китель и повесив его на сук сосны, рубил дрова. Матес был полностью поглощен работой. Тихо переступая босыми ногами, я прошлась по дому. Дверь в комнату скрипнула, но он этого не услышал из-за шума, который производил. В комнате стояли две белые кровати, одежный шкаф и комод. Все дверцы и ящики были заперты, а ключей я не увидела. Они, наверное, были спрятаны в укромном месте, но я не смогла понять где. На стене висела полка, задернутая цветастой занавеской. Там стояли книги и пылился еще какой-то хлам. Обстановка была весьма бедная.

Наконец я позвала его. Он принес дрова в кухню и сложил их за плитой. В сарае Матес нашел, кроме того, корзину с еловыми шишками. Потом поставил на стол жестяную банку с кофе, раздобытую у крестьян, и хлеб. На ломтях хлеба лежали добрые куски колбасы.

Все это он выставил на стол.

«Ну, теперь ешьте», — сказал он.

«И вы тоже».

«Ешьте, я сказал», — отрезал он. Чтобы не злить его, я начала есть. Может быть, он уже перекусил у той крестьянки. Он вымыл руки, ополоснул лицо и причесался гребнем, лежавшим на зеркале. Потом пощупал свои щеки, раздумывая, надо ли ему побриться. Было комично смотреть, с какой серьезностью он при этом рассматривал себя в зеркале. Затем он надел китель и одернул его.

Увидев, что я ем и пью кофе, он удовлетворился и тоже взял кусок хлеба.

«Как вы обо мне заботитесь», — сказала я ему.

«Не говорите глупостей, лучше послушайте, что я скажу. Сейчас я пойду в деревню. Дайте мне номер полевой почты вашего мужа. Надо дать ему телеграмму, сообщить, что вы живы, иначе он там с ума сойдет. Теперь он, может быть, получит отпуск, потому что вас разбомбили».

Он положил на стол записную книжку, и мы составили текст телеграммы. Он подписал ее «Доротея». Я подумала, что Эдмунд сильно удивится, потому что он называет меня Теей. Но я не стала ничего говорить.

«Так, это мы сделали. Теперь дальше. После еды вам надо лечь. Постельного белья здесь нет, но сейчас не до церемоний. Постарайтесь уснуть. Не надо ни о чем думать, тогда быстро уснете. Вы меня слышите?»

«Да».

«После этого вы пойдете к той женщине и спросите, где можно сделать покупки. У вас есть деньги?»

«Да».

«Покажите».

Я показала ему сумочку и деньги. Он был удовлетворен.

«Попросите ее, и она вам поможет. Я поговорил с ней об этом. Но рассчитывайтесь за все сами, чтобы произвести лучшее впечатление. Деревенские не слишком доверяют городским. Да, и приготовьте себе что-нибудь на обед. Дров и воды достаточно».

«А вы?»

«Мне надо в город».

«Нет, так не пойдет».

«Пойдет».

Я была страшно напугана тем, что он оставит меня одну. Я крепко схватила его за рукав. Он быстро отдернул руку и, кажется, сам испугался своей резкости.

«Не устраивайте сцен, — сказал он. — Я вам больше не нужен».

«Что вам нужно в городе?»

«Ничего особенного. Просто надо, и все».

«Но вы же здесь только проездом».

«Я должен явиться в комендатуру и отметиться».

«Это не может подождать до утра? Там сейчас такая неразбериха».

«Да, но это ничего не меняет».

Он ничего не хотел мне объяснять, и я ничего о нем не знала. Хотя он и сам выглядел совершенно беспомощно, я не посмела ни о чем его спросить. Он встал и поискал в кухне что-то, я не поняла что. Потом он подошел к столу и поднял на меня нерешительный взгляд.

«Я потерял пилотку», — сказал он. Я вдруг заплакала. Разумеется, не из-за этой дурацкой пилотки. Наверное, просто спало напряжение. Раньше я вообще никогда не плакала.

«Вам тоже надо отдохнуть, — сказала я. — По крайней мере, один день. Здесь так тихо».

«Может быть, сегодня вечером я вернусь», — сказал он тихо.

«Это только слова».

«Может быть, мне удастся раздобыть для вас что-нибудь из одежды».

«Мне ничего не нужно. Вы не хотите еще поесть?»

«Я что-нибудь получу в городе. А вы ложитесь отдыхать. Вы очень устали. Не плачьте, я этого не выношу. Мне надо идти».

Он протянул мне руку и сказал «до свидания».

«Ну хотя бы скажите мне ваш адрес», — попросила я его.

«Зачем?»

«Я вас еще не отблагодарила».

«Что за ерунда!»

«Вы не вернетесь, я знаю».

«Вернусь. Может быть».

«Но когда?»

«Сегодня вечером, не знаю во сколько. Разве я могу знать, когда мне удастся найти машину? Вообще… да и где мне остановиться?»

При этих последних словах он побледнел, а лицо его исказилось, как от приступа ярости. Он быстро вышел, хлопнув кухонной дверью. Проходя мимо окна, он еще раз посмотрел на меня.

«Когда выспитесь, пойдите к той женщине. И хорошенько поешьте».

«Хорошо», — сказала я, и он быстро зашагал прочь.

Я попыталась заснуть, но сон не шел. Я была слишком сильно возбуждена и взволнована. До этого я не думала о том, что произошло, но теперь все мысли разом навалились на меня. Я не могла себе представить, что у меня больше нет жилья, что все мои вещи пропали. Я думала также и о том, что сказал бы по этому поводу Эдмунд.

Терпеть это было невыносимо, и я пошла к той крестьянке, чтобы там отстирать ночную рубашку. Она была очень приветлива, мила, называла меня «голубушкой», что было сил ругала войну. Я постирала рубашку, а потом эта женщина дала мне картошки, кое-каких овощей и даже мясо. Я не смогла с ней расплатиться, потому что она наотрез отказалась брать деньги. Я сказала, что мой брат вечером вернется и я хочу приготовить ему что-нибудь поесть. Тогда она дала мне для него кусок сала. Еще я попросила ее дать мне спички. О спичках он не подумал.

Вернувшись в домик, я повесила рубашку сушиться на солнце, потом почистила картошку, сварила овощи и накрыла на стол. Я вымыла все тарелки и столовые приборы, какие только нашла на кухне, сходила к колонке и набрала воды, чтобы ему вечером не надо было ничего делать. Покончив со всем этим, я решительно не знала, чем еще мне заняться. И легла на улице. Пахло сосновой хвоей. Лежа, я наблюдала за двумя сороками, которые прыгали по грядкам огородика. Были там и белки. Потом я заснула.

Просыпалась я с большим трудом. Когда мне наконец это удалось, я подумала: я же все проспала. Но, как оказалось, было всего пять часов. Я быстро растопила плиту, чтобы сварить картошку. Однако, так как я не знала, когда он придет, я решила, что лучше пожарю ему картошку на сале. Ночная рубашка к тому времени уже высохла, и я надела ее вместо блузки, заправив в юбку. Конечно, было видно, что это ночная рубашка, но выглядела я в такой одежде сравнительно прилично.

Я все время прислушивалась, чтобы не пропустить его шаги, и страшно боялась, что вдруг придут люди, которым принадлежал этот дом. Что мне тогда делать? Потом ожидание стало просто невыносимым, и я, заперев дом, пошла ему навстречу. Ну, дошла я только до того места, откуда открывался вид на шоссе. Там я уселась у края дороги на траву и принялась ждать. Мимо проходили другие люди и спрашивали: «Вас тоже разбомбили?» Мы рассказывали друг другу, где мы жили, и вообще говорили о всякой всячине. Никто не знал, что будет дальше. Я же все время поглядывала на шоссе. Но он все не шел. Мне стало мучительно сидеть там. Загрустив, я пошла домой. Что мне делать с едой, если он не придет? Наверное, он поехал дальше, к своей родне, ведь они очень обеспокоятся, когда услышат, что произошло в Гамбурге. Он не захотел дать мне свой адрес, чтобы я не искала его. Он мог истолковать это как требование и остаться со мной. Кроме того, он был намного более образованным, чем я. Вероятно, до армии он был студентом.

Я в полном отчаянии сидела на кухне. Наверное, мне было бы лучше сгореть, чем пребывать здесь в полном одиночестве.

Но потом он все-таки пришел. Я услышала, как закрывается калитка, и выбежала из дома. Я была так рада, что едва не обняла его. Он тоже улыбнулся, но выглядел он таким несчастным, что я от ужаса застыла на месте.

«Что случилось?» — спросил он.

«Я думала, что вы уже не вернетесь», — сказала я.

«Я же сказал, что вернусь».

«Это было утомительно?»

«Да, ничего хорошего. Жар и вонь».

«Вы были в комендатуре?»

«Нет, у меня были другие дела».

«Вы можете поесть. Я все приготовила».

«Я не голоден, — ответил он. — На улицах раздают бутерброды с сыром и молоко. Можно везде поесть досыта. Раздают даже сигареты».

«Люди говорят, что в городе началась холера», — рассказала я ему.

«Чушь! Ожидают следующих налетов. Часть города уцелела. Ее они тоже уничтожат. Лучше не говорить об этом. Вы поспали?»

«Да, а потом ждала вас».

«Телеграмму я отправил. Говорят, что солдатам, семьи которых пострадали от бомбежки, будут немедленно предоставлены отпуска».

«Ваши родители не будут волноваться, когда узнают, что вы во время налета были в Гамбурге?»

«Не будем говорить об этом. Вот! Я вам кое-что привез».

Я сразу заметила у него кожаный чемодан. Он отодвинул стоявшую на столе тарелку в сторону и поставил на стол чемодан. Потом раскрыл его и первым делом извлек оттуда пару туфель.

«Вот, примерьте прямо сейчас», — сказал он. Я надела туфли и прошлась по кухне.

«Они мне как раз. Но…»

«Хорошо, я так и думал».

«Это очень хорошие туфли».

«Кажется, они итальянские. Значит, подойдут и другие. У вас приблизительно такая же фигура. Вот!»

Он достал из чемодана два платья — одно попроще, шерстяное, а другое шелковое. Это были прекрасно сшитые платья, я сразу это заметила.

«Там еще пара чулок, шелковых, как мне думается. И еще там белье и прочий дамский хлам. Вы потом сами все посмотрите. Сигареты я заберу. Чемодан можете оставить себе, если хотите!»

«Но…»

«Лучше померьте платья».

«Я не могу их принять».

«Можете. Давайте лучше не будем это обсуждать».

«Где вы все это добыли?»

«Чемодан принадлежит моей сестре. Она примерно такого же роста, как вы».

«Но эти вещи нужны ей самой».

«Они ей не нужны, если я предлагаю их вам. Вещи ее на все случаи жизни хранятся в подвале у знакомых. Это пришло мне в голову сегодня утром, и я забрал чемодан. Это все».

«Значит, ваша сестра в Гамбурге?»

«Это неважно, где она. Я могу распоряжаться вещами, как мне угодно. Если вы мне не верите, то делайте с ними что хотите. Выбросите вещи, я не хочу их больше видеть. Я уже сыт по горло этим разговором. На вашем месте я бы просто примерил платья. Вам будет что надеть к приезду мужа и до того, как вы получите ордер на покупку одежды. Все, закончим на этом. Мне надо ненадолго отлучиться».

«Может быть, мы сначала поедим?»

«Кажется, из-за меня вы сильно проголодались».

«Нет, это вы проголодались».

«Вы все же переоденьтесь».

С этими словами он вышел в соседнюю комнату. Я подумала, что будет лучше, если я надену одно из платьев, чтобы сделать ему приятное. Я не могла наглядеться на эти чудесные вещи, они были так хороши, что я не верила своим глазам. Я надела чулки и кое-что из белья. У меня самой никогда не было таких красивых вещей, и к тому же они были совсем новые. Часть этих вещей я сохранила, могу их вам показать, да. Тогда я надела уличное шерстяное платье, шелковое показалось мне слишком красивым. Платье подошло мне почти идеально, только немного жало в бедрах, но швы можно было расставить. Я посмотрелась в маленькое зеркало и причесалась. Потом я вышла к нему. Я, конечно, думала, что он порадуется, что я надела принесенные им вещи и что они пришлись мне впору. Но он не обратил ни малейшего внимания на мой наряд. Он сидел у окна. С полки он взял несколько журналов и положил на подоконник. Подперев голову руками, он читал. Уже стало темнеть. Матес сидел у окна с таким печальным видом, что я растерялась. Самое лучшее, что я могла сделать, — это подойти к нему и попросить все мне рассказать. Но это не имело ни малейшего смысла.

Он, однако, услышал, как я вошла. «Да, я иду, — сказал он. — Будем есть ради меня». О платьях он, кажется, напрочь забыл.

Я заметила, что он хочет остаться один, и вышла на кухню, чтобы приготовить еду. Скоро он тоже пришел на кухню и сел за стол.

«Что за стихи пишут люди», — сказал он.

«Стихи в журнале?» — спросила я, не оборачиваясь от плиты. Я его не видела. Однако мне показалось, что он говорит о стихах только потому, что не хочет говорить о другом.

«Да, я случайно на них наткнулся».

«И что же это за стихи?»

«Да ничего особенного, не стоит о них говорить, — сказал он. — Эти стихи пишут только для того, чтобы сбивать людей с толку, вот так».

Я поставила еду на стол и положила ему полную тарелку. Потом мы молча начали есть. Мне страшно хотелось знать, понравилась ли ему моя стряпня. Когда он опустошил тарелку, я положила в нее все остатки. Он поблагодарил и продолжал равнодушно есть. Потом он отодвинул тарелку и закурил сигарету.

«Завтра мне надо рано уйти», — сказал он, не глядя на меня.

«Да, я поняла».

«Я говорю это, чтобы вы меня не упрашивали. Мой отпуск подходит к концу, и если я завтра не отмечусь, то меня накажут».

Я ничего не ответила, и он продолжил: «Вам лучше всего дождаться мужа здесь. Возвращаться в город не имеет смысла. Делать там нечего. Вы прекрасно проживете здесь одна. Я вам больше не нужен».

«Да, я справлюсь, — сказала я, — тем более что теперь мне есть что надеть».

«Это платье надевали всего один раз», — сказал он.

«Да, все вещи совсем новые».

«Не было никакого смысла спасать старые вещи».

«Может быть, мне стоит написать вашей сестре?» — спросила я.

«Что вы хотите сделать?» — с ужасом прошептал он. Я заметила этот ужас, несмотря на темноту, и не отважилась ничего больше говорить. Потом встала из-за стола, чтобы помыть посуду.

«Мне ее вытереть?» — спросил он.

«Спасибо, не надо, я сама».

«Тогда я пойду к колодцу, вымоюсь. Я сильно вспотел в городе».

Он взял ведро и вышел из дома. Я немного подождала и, решив, что он уже начал мыться, быстро прошмыгнула в спальню, чтобы найти журнал. Он лежал на прежнем месте, открытый на той же странице. Я с трудом смогла читать из-за наступивших сумерек. Понять его тогда я не смогла. Думаю, не стоит долго распространяться об этом стихотворении. Вы его и так знаете. Потом я его, конечно, поняла.

Здесь я привожу это стихотворение. Вот оно:

Ночь-мать, что, зная, как тоскую,

Склонилась над моей бедой,

В твоих коленях лежа, чую,

Как оживает голос мой.

Но то не вопль, как мне б желалось

Кричать сквозь темноту твою, —

Покой. И страха не осталось, —

Уже бесстрашно говорю.

А днем то слово станет бездной

И криком боли. И тогда

Я для тебя, о ночь, исчезну,

И слезы мне замкнут уста.[5]

После недолгого молчания она спросила меня:

— Вы не считаете меня очень глупой из-за того, что я не сразу поняла эти стихи?

— Нет, отчего же? Я и сам не знал, как их следует понимать, — сказал я в ответ. Она долго и испытующе смотрела на меня, так долго, что в конце концов заставила меня смутиться. Ну да, подумал я, почему бы не признаться в этом? Я был очень молод, когда писал эти стихи, и, в сущности, нет ничего стыдного в том, чтобы испытывать столь нежные чувства. Все высказано достаточно ясно.

— Он вел себя так же, как мой старший брат, который обо всем думал и обо всех заботился, — продолжила она наконец свой рассказ. — Предыдущей ночью я была совершенно беспомощна, и это было вполне объяснимо. Откуда я могла знать, что это для него было спасительно, что нашелся кто-то, о ком он мог позаботиться? Однако я поняла, что он еще более беспомощен, чем я, уже тогда, когда вечером он вернулся. Может быть, поняла даже раньше.

Иногда я думаю, что он мне просто приснился. Потому что я отчетливо вижу все, что было тогда, я помню всякую мелочь, помню все его жесты, помню, как он кривил губы при разговоре. Когда человек бодрствует, когда светло, у него нет времени обращать на все это внимание. Все мелькает, оставляя множество впечатлений, а потом быстро забывается.

Едва ли мне стало бы легче, если бы я тогда поняла смысл стихотворения. К тому же он был студент. Я хочу сказать, что он был более понятлив, чем я, хотя и был очень молод.

— Так что же произошло? — спросил я, потому что она перестала говорить. Я был немного испуган. — Он так и не вернулся?

— Ах, о чем вы говорите, — ответила она с усмешкой. — Да, так иногда случается, но он, конечно, вернулся после того, как вымылся. Я положила журнал в точности на то же место, где он лежал, и занялась посудой. В это время он и вошел с ведром на кухню.

«Здесь очень душно, — сказал он. — Надо проветрить дом».

В те дни стояла очень жаркая погода, и солнце, несмотря на тень от деревьев, просто раскалило плоскую крышу домика. Матес открыл все окна и двери, чтобы устроить сквозняк. Потом я услышала, как он возится в спальне. Я не стала ничего говорить. Он вышел на кухню с матрацем и бросил его на пол.

«Вы бы сначала дали мне подмести здесь», — сказала я.

«К чему эти сложности?» — он принес еще подголовник и одеяло. Я не решилась ему помочь.

«Когда вы здесь все сделаете, я лягу, — сказал он. — Я очень устал».

«Я уже все сделала».

«Мне завтра рано вставать».

«Вас разбудить?»

«Я просыпаюсь сам. Спасибо».

Я торопливо закончила все дела, чтобы угодить ему. Потом мы пожелали друг другу доброй ночи.

«Добрых снов».

«Да, и вам тоже».

«И большое спасибо».

«Вы о чем? За что?»

«За вещи».

Я быстро ушла в спальню и плотно прикрыла дверь, чтобы не слышать его ответ. Я сняла туфли, чтобы бесшумно ступать по полу. Однако я наткнулась на стул, который он поставил посреди комнаты. В спальне было темно. У окна, правда, было немного светлее. Это была луна, но она висела за домом, и свет почти не попадал в комнату. Вчера она разрезала небеса, словно острый серп. Я видела ее, когда мы ехали в эту деревню.

Я не чувствовала себя особенно уставшей, потому что хорошо выспалась днем. Некоторое время я стояла у окна, потому что там было прохладнее. Кончиками пальцев я пощупала ткань платья. Может быть, налетов больше не будет, подумалось мне. Это было бы очень плохо. Но в ту ночь налета не было. Он был в следующую, но вы и сами это знаете.

Потом я на цыпочках подошла к кровати. Половицы тихо скрипели, и я испугалась, что он услышит. Но, может быть, он уже заснул? Стараясь не шуметь, я разделась. Медленно сложила я одежду на стул, следя за каждым своим движением, чтобы снова ничего не задеть. Так же осторожно я улеглась в постель.

Мне было не совсем приятно лежать на незнакомой кровати, тем более что постельного белья не было. Днем я этого не заметила, потому что сильно устала, и к тому же я спала одетой. Однако, судя по всему, этот дом принадлежал очень приличным людям.

Было очень тихо. Только издали доносился непрерывный рокот. Это шли машины по шоссе, по которому мы вчера приехали сюда. Иногда шелестели деревья, потом треснул сук. «Если бы мне удалось с утра вовремя встать, — думала я, — я бы оделась до того, как он встанет, растопила бы плиту, чтобы сварить кофе. У меня осталось немного зернового кофе, который мне дала та добрая женщина. Кофе лежит в пакете в кухонном шкафу, и Матес сам его не найдет. Если я за этим не прослежу, то он убежит, не попрощавшись. Надо надеяться, что он не совершил ничего противозаконного, о чем не хотел мне говорить. Он совершенно изменился, когда вернулся, так сильно меня обрадовав. Но, может быть, мне это показалось и он всегда такой, просто я этого не заметила в суматохе вчерашней ночи. Но действительно ли платья принадлежат его сестре? Должно быть, они состоятельные люди. Он так молод и, кажется, не способен что-то украсть».

Я слышала, как он перевернулся с боку на бок, лежа на полу. Я почти ждала этого, затаив дыхание. Очень долго ничего не было слышно. Потом он застонал. Так непроизвольно стонут люди, когда они одни и о чем-то напряженно думают. Нет, это даже был не стон, это было нечто большее. Потом снова стало тихо. Наверное, он сам испугался и подумал: она меня слышит. Или он стонал во сне? После всех передряг в этом не было бы ничего удивительного.

Я тихо встала и босиком подошла к двери. Вдруг он заболел и ему нужна моя помощь? Я сразу вспомнила, что люди говорили о холере.

Я прижалась ухом к щели, чтобы подслушать, спит ли он. Я хорошо слышала его дыхание. Он, однако, не спал. Иногда становилось так тихо, словно в кухне никого не было. Потом он снова принимался что-то шептать. Я, правда, не могла понять что. Иногда он тяжело переворачивался с боку на бок.

Мне стало холодно. Через щель в двери тянуло сквозняком. Я не знала, что мне делать. Если я подойду к нему и спрошу, что с ним, он может превратно меня понять или вообще вообразить обо мне невесть что. Старый халат я оставила висеть на кухне. Я так боялась, что мне сведет ступни, что поцарапала пальцами пол.

За моей спиной раздался негромкий крик. Потом еще один. Это кричал сыч. От страха я открыла дверь.

«Что такое?» — воскликнул он. Он явно хотел на меня накричать, как уже делал это днем. Но это ему не удалось, так как голос его осекся. Я посмотрела на его лицо. Он лежал, уткнувшись в матрац. Луна ярко освещала кухню.

Я опустилась рядом с ним на колени и спросила: «Вы ничего не хотите мне сказать?»

Но он не мог говорить, он плакал.

Я тоже заплакала, потому что все это было очень страшно и потому что плакал он. Рассказать об этом словами невозможно. Всю ночь я пыталась его успокоить.

«Вы на самом деле этого не знаете?» — спросила она меня, немного помолчав. Я должен заметить, что она не проронила ни одной слезинки, рассказывая об этом.

«Что вы хотите этим сказать? Что я должен знать?» — спросил я в ответ.

«Вы не потеряли тогда своих близких?»

«Нет, погибло несколько знакомых, но все близкие остались живы».

У него в ту ночь погибли все родные, и он умолчал об этом. Погибли родители, сестра и бабушка, которая, как я думаю, жила с ними. Он сам спасся лишь случайно. Но он считал, что просто сбежал, и остро чувствовал свою вину. Вот что было. Я не смогла его переубедить.

Они все жили в Гамбурге, недалеко от того места, где он нашел меня. Все остальное он рассказывал мне так, чтобы не выдать себя. То, что он говорил об отпуске, было правдой. Дома испекли сливовый пирог, потому что это был последний день его отпуска. Он все время возвращался в своем рассказе к этому сливовому пирогу, и мне было невыносимо больно его слушать. Именно тогда случилось самое худшее. Пирог уже был готов, когда завыла сирена воздушной тревоги. Они вытащили его из духовки, чтобы дать остыть, поставили его на стол и пошли в подвал. Тот пирог — это было последнее, что видел Матес в своей квартире.

Потом начался налет. Никто из нас не мог предположить, что он будет таким страшным. Мы ждали того, к чему мы привыкли за несколько лет. В некоторых местах бомбы попадут в дома, они сгорят. При этом погибнут несколько человек, а потом налет кончится, и все будут этому радоваться. Да, люди привыкли к налетам: такова жизнь. Матес был молод, к тому же он был солдатом и, наверное, решил показать, что ему все нипочем. Я могу хорошо себе это представить. Или же ему было просто скучно сидеть в подвале со стариками и женщинами.

Когда он услышал, что бомба попала в дом, стоявший напротив, он выбежал из подвала, чтобы принять участие в тушении пожара. Это было вполне правильным решением. Я несколько раз ему это повторила. Выйдя наружу, он понял, что этот налет намного сильнее того, который был два дня назад. Тогда бомбы упали на отдаленный район, и все думали, что повторения не будет. Говорили, что у противников просто нет столько самолетов и они не смогут снова совершить подобное. Но они ошибались.

Пока он был у домов на противоположной стороне улицы, чтобы участвовать в спасательных работах, с неба снова посыпались бомбы. Он был вынужден отбежать подальше, решив, что это конец и он неминуемо погибнет. Однако, когда он смог встать, он увидел, что дома его родителей и соседних домов больше нет, а все остальные дома квартала объяты пламенем. Я не знаю, как долго он оставался там, раздумывая, можно ли что-нибудь сделать. Как бы то ни было, он бросился бежать и бежал до тех пор, пока не наткнулся на меня. Потом он вместе со мной поехал за город. Конечно, ничего бы не изменилось, останься он там. Скорее всего, он бы тоже погиб. Но сам он так не думал. Он обвинил себя в том, что единственный из семьи остался в живых. Поэтому утром он снова поехал в город, чтобы еще раз увидеть то, что произошло. Он попытался пройти на свою улицу и добраться до дома, но это оказалось невозможно, потому что весь квартал продолжал гореть. Люди говорили ему, что надо подождать, пока все затухнет. Без дождя это заняло бы несколько дней. Тогда Матес отправился в пригород, к знакомым, у которых хранился чемодан сестры. Я не знаю, что он сказал тем знакомым. Но чемодан он принес мне.

Но я ничего об этом не знала. Он все время вел себя так, словно считал своим долгом помогать мне, и я поверила в это.

Не следует думать, что он рассказывал мне все так же, как я сейчас рассказываю вам. Наверное, что-то он говорил по-другому. Он все время повторялся. Иногда мне приходилось зажимать ему рот, чтобы он не закричал. Иначе его было бы слышно за лесом — кругом стояла такая тишина. Я рассказываю это не для того, чтобы посмеяться над ним. Матес не был слабаком, не думайте о нем так.

Понемногу он успокоился, а потом уснул. Я, естественно, осталась лежать рядом с ним. Я боялась пошевелиться, чтобы не разбудить его. Рука моя окончательно онемела — на ней лежала его голова.

Когда рассвело, он не проснулся. Птицы подняли такой оглушительный гвалт, какого я не слышала никогда в жизни. Но он продолжал спать, ничего не слыша. Я не стала его будить, хотя он собирался встать рано. Пусть поспит, решила я, это для него важнее. Не накажут же его за это. Когда Матес наконец открыл глаза, он долго не мог понять, где он и что с ним. Он едва снова не заснул. Но потом взял себя в руки и сказал: «Мне надо идти».

«Да, это правильно», — сказала я, затем встала, накинула синий халат и разожгла плиту, чтобы сварить кофе. Голову я прикрыла платком, потому что не успела причесаться. Между тем он тоже встал и быстро оделся. Мы почти не разговаривали. Потом он оттащил матрац обратно в спальню. Одеяло он повесил на стул, чтобы проветрить. О журнале он больше не вспоминал. Потом я взяла его с собой. Остальные журналы положила обратно на полку, чтобы хозяева ничего не заметили.

Когда кофе был готов, мы сели за стол. Я хотела предложить ему хлеба, но он меня опередил.

«Ты ничего не хочешь взять в дорогу?» — спросила я.

«Спасибо. Мне все дадут. Оставь еду себе».

Говорили мы в тот момент мало. О всяких пустяках: о погоде, о том, что следующий день будет еще жарче, и о чем еще обычно говорят люди. Мне не хотелось, чтобы он стыдился того, что произошло ночью. И вообще, ну вы и так все поняли. Поэтому я молчала. Я не стала больше просить его дать мне адрес. И он мне с тех пор ни разу не написал. Конечно, мне бы очень хотелось знать, жив он или погиб. Именно поэтому я интересовалась у вас. Думаю, что, даже если он остался жив, он не стал бы мне писать. Не потому, что он меня забыл, а потому, что я замужем.

Я встала из-за стола первой, чтобы облегчить ему участь расставания, и заметила, что он никак не может решиться. Я немного отвлеклась на кухне, а потом услышала, что он тоже встал.

«Ну, теперь тебе пора», — сказала я ему.

«Да», — ответил он и огляделся, как будто забыл еще что-то из своих вещей. Выглядел он совершенно растерянным.

Я обняла его. Объятие было недолгим — это было бы неуместно.

«Теперь иди», — сказала я Матесу. Я проводила его только до входной двери босиком. Нагретый солнцем порог обжигал ступни. Я смотрела на него, пока он шел к калитке. Оттуда он, обернувшись, помахал мне рукой. Потом я вернулась на кухню.

Я долго стояла там, прислушиваясь: не возвращается ли он. Ему было еще рано возвращаться к другим солдатам и отправляться на фронт. Как было бы здорово, если бы мы могли провести вместе еще один день!

* * *

Неблагодарная задача — объяснять вещи, которые невозможно постичь рассудком. Так же неоправданно отрицать реальность этих вещей на том только основании, что их невозможно разумно объяснить. Ибо если они оказывают влияние и оставляют следы, то, следовательно, они существуют в реальности. Самое лучшее — это с молчаливым удивлением допустить их существование.

Например, я мог бы написать художнику Карлу Хоферу и спросить его, как вышло, что он написал портрет Доротеи, стоящей на кухне убогой деревенской лачуги после того, как ушел юный Матес. То, что это была она, не вызывает у меня ни малейших сомнений.

Вероятно, художник бы просто поднял меня на смех. Вероятно, он бы ответил — если бы вообще ответил, — что написал портрет таким, каким видел его, и на этом закончил разговор. Это могло быть правдой, но сказано этим немного. Впрочем, незнакомцу я едва бы выдал что-то еще, даже если за всем сказанным стояло нечто большее.

Это ни в малейшей степени не объяснило бы, каким образом я мог снова познакомиться с Доротеей, словно я при этом присутствовал, просто все забыл. Я имею в виду не глупый стишок. Не было бы никакого чуда в том, что какие-то люди в течение многих лет собирали подшивки журналов (может быть, для растопки?), как и в том, что какой-то студент случайно открыл один из журналов, просто изголодавшись по печатному слову, так как на солдатской службе у него было немного времени для чтения. В том, что его одолевали такие же юношеские чувства, каковые подвигли меня когда-то на написание стихотворения, тоже нет ничего удивительного.

Но как получилось, что и Доротея смогла перепутать меня с ним или, по крайней мере, принять меня за его старшего брата?

Не становимся ли мы все в минуты великих потрясений столь похожими друг на друга? Или происходит так, что в иные мгновения наши мысли перешагивают разрушенные границы и самостоятельно выходят в мир? И там они, возможно, встречаются с мыслями других потрясенных, и они переживают ту же судьбу, которая была уготована нам. Но как такое возможно после того, что мы называем смертью? Да, как может кто-либо сказать о себе: так и так, это я? И его мысли, обвиняя, спрашивают: почему ты отрекаешься от нас?

Нам надо быть очень осторожными.

Что касается часов, то в ту ночь я их не продал, так как меня не устроила цена и отпала охота и дальше иметь дело с тем человеком. Однако это неважно.

Дома — я вернулся поздно, потому что вынужден был проделать пешком весь обратный путь в темноте, — мне пришлось столкнуться с еще одним ужасным переживанием. Не могу понять, почему это произошло именно в тот день. Это событие никак не было связано с Доротеей. Я должен рассказать о нем еще и для того, чтобы показать, как страшны и опасны были для нас дни той голодной зимы. Но лучше я расскажу об этом в другой раз.

Мой бедный товарищ был прав: нам не остается ничего другого, как в один прекрасный день поговорить обо всем этом с Богом.

Но не сегодня. Сегодня мы постараемся еще раз уснуть без Него.

И завтра, надо надеяться, тоже не будет слишком поздно.

Клонц

Когда мир вокруг нас рухнул, мы увидели, что только одного не смогли предугадать… Что погибнет все, что казалось нам хорошим и чем мы очень дорожили, было ясно с самого начала. Да и какие могли быть основания надеяться на иной исход? Ладно, решили мы, ничего не поделаешь. Создадим все заново.

Но едва гроза миновала, выяснилось, что даже в этом мы заблуждались. Хотя взялись за дело тотчас, пытаясь воссоздать по памяти всех тех, без кого мир казался нам пустым и голым. Мы трудились, не жалея физических и душевных сил. Некоторые не оставляли попыток ни днем ни ночью, несмотря на то что сами падали с ног от усталости и голода. Их лица блестели от пота, хотя было холодно, как в космосе, и ветер свистел в провалах окон мастерской. Но без матери-то никак нельзя, как ни крути. Отца тоже неплохо бы заиметь, а попозже не мешало бы обзавестись и другом. Но сперва все же возлюбленной. Без нее не обойтись. Уж очень славно было когда-то у тебя на душе; слов не хватает, чтобы описать, как она выходила из дому в предвечерний сад, как спускалась по ступенькам террасы, как платье на ходу слегка обрисовывало ее колени; это было как гимн, звучащий в тебе самом. Или же ночью, когда она спала, а ты сидел у ее изголовья и не мог надивиться, что такое чудо вообще существует. И чувствовал, что готов обшарить все тайники вселенной ради того, чтобы отыскать и предоставить ей самого Господа Бога. Мол, вот он, любуйся!

Однако ничего у нас не получалось. Все исчезало куда-то. Или расползалось под руками, превращаясь в какое-то месиво. То ли материал был не тот, то ли брались за дело не с того конца. Да, было отчего впасть в отчаяние, и кое-кто из нас и впрямь отчаялся. Неужто крушение мира еще не завершилось? Неужто цветы уже никогда не зацветут, как прежде? Некоторые из нас шатались без цели, то и дело останавливаясь как бы невзначай и оглядывая море развалин. Они напускали на себя рассеянный вид, словно гуляют просто так и даже слегка скучают, как бывает, например, в отпуске. Чтобы никто не заметил, как напряженно вслушиваются они в пустоту. Должен же быть какой-то выход? Ведь ответственность в конце концов ложится на нас самих.

Если на дворе апрель, они дивятся каким-то желтеньким цветочкам, вдруг выглянувшим из-под кучи битого кирпича, бывшей некогда домом. Кто бы мог такое предугадать? Говорят, цветочки эти называются мать-и-мачеха, да разве дело в названии? А когда на дворе зима, все развалины покрыты снегом. Тоже жуткое зрелище, но все-таки…

Однако есть нечто похуже, чем крушение надежд немедленно заселить эту пустыню теми, кто ушел безвозвратно. Видимо, есть такие человеческие особи, которые не только не погибли при всеобщей катастрофе, не только выжили, как бы ее и не заметив, но даже приобрели бо`льшую весомость, чем прежде. Причем как раз те, которые и до нее были почти невыносимы. Правда, в то время распространяться о них было не принято; ведь они были наша плоть и кровь, и мы за них стыдились. Кроме того, казалось, что желать их смерти непорядочно, хотя в душе все признавали, что без них дышалось бы куда легче. И то, что именно все хорошее погибло, как теперь выясняется, а выжили, наоборот, лишь эти особи, или как там их еще называть (ибо я не решаюсь величать их людьми), которые теперь похваляются своей несокрушимостью, — это еще ужаснее, чем крушение мира.

Один ученый — правда, не медик — сказал мне: «Ничего удивительного, они просто намного жизнеспособнее». Будь проклята эта их жизнеспособность! Мне куда милее нежная жизнестойкость любимой женщины. И куда ценнее не менее хрупкая жизнестойкость Господа Бога, про которого все еще неизвестно, уцелел ли он сам. Но вместо них повсюду эти существа, похваляющиеся своей живучестью и процветающие как никогда, ведь теперь никто не стоит у них поперек дороги.

Вот уже несколько месяцев не покидало меня смутное ощущение, что все обстоит именно так. Но я отгонял от себя эти мысли. Уговаривал себя: да ведь это же невозможно! Ты ошибаешься, ты считаешь так лишь потому, что тебе самому отнюдь не все удается, как хочется. А это удручает. Вот ведь другие-то только пожимают плечами. Значит, дела не так уж плохи, а то бы все стали бить тревогу. Потому что мы ведь должны сплотиться и опереться друг на друга, если хотим, чтобы жизнь вообще возродилась.

Но с тех пор как я опять повстречал Клонца, я понял все. Можно пережить человеческие заблуждения или, если угодно, грехи, пережить убийства, войну, голод, мороз и смерть, все это понятно, и все равно до последней минуты останется возможность все поправить. Как бы это ни было ужасно, но все это ничто по сравнению с тем фактом, что Клонц еще жив.

Я приберегал упоминание о нем к концу. Все мне казалось, что удастся этого избежать. Да, видно, зря, придется рассказать все как было. Когда я вновь встретил его, я воскликнул: «Игра не стоит свеч!»

Я перерыл ящики письменного стола. Но у нас из предосторожности отобрали оружие. Зачем я не погиб вместе со всеми, когда наш час пробил? Что ж, пистолет — не единственный способ наверстать упущенное.

Вот какие дела.

Подобные вещи не следует говорить вслух. Я знаю, как смешон тот, кто их говорит, но ничего не делает. И то, что, вероятно, половина уцелевших думает так, а я лишь высказываю эти мысли вслух, по сути, ничего не меняет. Я даже знаю, почему я их высказываю. Просто пытаюсь, говоря об этом, выдержать еще одну ночь или хотя бы еще один час. Тот ученый назвал бы это жизнеспособностью. Неужели так никто и не понимает, что эта пресловутая жизнеспособность — всего лишь шаткая дощечка над пропастью? Что ж нам теперь — сбросить с себя, как балласт, все, что веками считалось благородным и честным, и положиться лишь на эту искорку жизни, которая тлеет в нас и никак не погаснет? Тогда мы все уподобимся Клонцу; поэтому я остаюсь при своем: игра не стоит свеч. За последние годы перед крушением мы куда как наловчились скрывать свой страх и, видя, что смерть косит людей вокруг, говорить: «Не имеет значения». Только очень проницательный и сторонний наблюдатель мог бы заметить, что кончик носа у нас при этом слегка бледнел и зубы чуть глубже вонзались в бескровную мякоть губы. Мы скрываем страх не для того, чтобы изобразить несокрушимую силу духа, а просто инстинктивно ощущаем, что, стоит нам его проявить, как покатится волна повального страха, которую уже ничем не остановить. Но роль свою надо вести очень тонко, что требует больших усилий. Время от времени приходится даже изображать на лице печаль, ибо ничто так не вредит правдоподобию образа, как переигрыш. И если я, к примеру, увлекшись ненароком, вдруг начну проповедовать нечто возвышенное, то тут же сам себе подставлю ножку, чтобы кубарем скатиться с кафедры и рассмешить прихожан. Уж Клонц-то наверняка засмеется. И, потирая от удовольствия руки, подумает: хорошо живу, раз могу за свои деньги позволить себе вечерком такую забаву. И ему ни за что не понять, что излишняя напыщенность речи понадобилась мне лишь для того, чтобы скрыть дрожь в голосе. А сколь многие из нас прячутся за неприкосновенными формами рухнувшего прошлого.

Но это все шуточки. Не мое дело вещать, каким должен быть мир. Это и так всем известно. Еще в детстве мы усвоили это от наших родителей и жаждем увидеть своими глазами.

Мое дело — поведать, каков он есть на самом деле, пусть даже нарисованная мной картина покажется уничижительной тому, кто рискнет высказать о ней свое суждение. Пусть не думают, что мы рисуемся своей униженностью. Родившиеся в ту войну, вконец измотанные в эту и затравленные в промежутке между ними — что еще может привязывать нас к этой жизни? Дайте нам снотворного.

Но Клонц и в ус не дует. И спит сном праведника.

Вероятно, все дело в том, что мы так давно в глаза не видели леса. Или цветущего горного луга, все краски которого сочнее и ярче, чем на равнине.

Да и сохранился ли еще лес, который бы не срубили на дрова, чтобы продержаться эту зиму? А если сохранился, то что будет со мной, если где-то на глухой просеке мне вдруг повстречается Клонц? Наверняка доктор ему посоветовал, а что еще остается посоветовать такому: «Вам нужен кислород, господин Клонц, и немного больше движения». Только и всего; но для него самого, раз он может себе позволить провести летом несколько недель на лоне природы, это еще и свидетельство преуспевания в жизни. Итак, господин Клонц шествует по просеке. Воротничок и пуговица на поясе брюк расстегнуты. Он наслаждается природой. Он думает: за несколько сигар я выменяю у крестьян яиц и сала на ужин. Зря, что ли, сюда приехал! Поскольку тропка между зарослями черники очень узкая, мне придется отступить в сторонку, чтобы мы с Клонцем могли разминуться. Он сделан из какого-то другого теста. И прикоснуться к нему противно.

А горный луг тем временем уже скосили. Сено убрали, корова и зимой даст молока, и Клонцу нечего тревожиться, что к его столу не будет масла. Кто голодает, тот просто глуп.

Но у нас совершенно искаженное представление о Клонце! Не поедет он куда-то в деревенскую глушь и не станет он прогуливаться по просеке. Если он вообще решит отдохнуть, то только на морском курорте, в отеле, где кельнер что-то любезно шепнет ему на ушко, а Клонц с довольной усмешкой полезет в карман за бумажником. Попадаются там и дамы в бриллиантах, и с ними можно потанцевать. А кто не танцует с дамами в бриллиантах, тот просто неудачник и размазня.

Но, вероятно, дело все же и в письменном столе, за которым я сижу. Это не стол, а скорее секретер с высоким шкафчиком для книг. Ему примерно полтораста лет. Почему он не погиб, когда все рушилось, остается загадкой. Но царапины кое-где имеются, да и стекло в дверцах треснуло. Секретер не мой. Его поставили в снятую мной комнату владельцы дома.

Весьма возможно, что полтораста лет назад за этим секретером сидел некто, похожий на меня, и ему повстречался Клонц. И через полтораста лет за ним будет сидеть некто, и опять речь будет идти о Клонце.

Что нам за дело до «раньше» и «потом»? — кричат мне со всех сторон. Сиди себе за своим секретером и пиши для нас, нынешних; в этом мы больше других нуждаемся.

Почему они так считают? Отчаяние всегда одинаково. И что дает им право думать, будто я могу помочь нынешним?

Может статься, что я сам тому виной, потому что некогда наговорил много лишнего и бог знает чего наобещал. На доске секретера среди других бумаг лежит прибывшая сегодня телеграмма. Забавный такой текст. «Срочно необходимы хорошие пасхальные стихи», телеграфирует редакция одной зарубежной газеты. Значит, считает, что я такие стихи написать могу. Про то, что я как раз вновь повстречался с Клонцем и нахожусь в крайне подавленном состоянии духа, она знать не может. Иногда такое неожиданное предложение может сослужить весьма полезную службу. Натолкнет на другие мысли. Начнешь думать о Пасхе. За шесть недель вполне могут сложиться хорошие стихи. Если повезет, и нескольких часов хватит. Ведь на дворе еще февраль и мороз двадцать градусов. Хотя он держится уже два месяца, можно надеяться, что к Пасхе, то есть через шесть недель, немного потеплеет. Весна как-никак всегда наступала, правда, иногда очень запаздывала и не оправдывала надежд. Вопрос лишь в том, удастся ли до нее дожить. Я впервые вспомнил о Пасхе. Она — символ воскресения из мертвых, что и должно найти отражение в стихах. Но как? Ведь это было бы ложью. Мы же не помышляем о воскресении. У нас нет на это сил. Мы жаждем только покоя. Ничего больше не видеть и не слышать, просто лежать, и все. Вот об этом вполне можно бы написать стихи, да только нельзя.

Может, где-то люди и впрямь страстно жаждут воскреснуть, и редакция учуяла это раньше, чем я? Ах, если б я мог в это поверить! Я бы не посмотрел на лютую стужу и отправился туда пешком, в своем пальтишке на рыбьем меху и стертых до дыр башмаках, чтобы смиренно припасть к источнику этой жажды и почерпнуть в нем новые силы.

А вместо всего этого… Догадывается ли кто-нибудь из тех, которые спрашивают меня по утрам: «Как дела?» и которым я отвечаю как полагается: «Спасибо, хорошо. А у вас?» — догадываются ли они, что было со мной нынче ночью? Ибо этот секретер с высоким книжным шкафчиком, множеством мелких ящичков по бокам и откидной крышкой иногда кажется мне алтарем, и я преклоняю пред ним колена. Не так явно, чтобы Клонц, окажись он рядом со своим новым фотоаппаратом, мог бы запечатлеть мою позу на пленке. Для Клонца и его аппарата она невидима. И тем не менее это так. Я стою на коленях и заламываю руки. Совсем как на полотнах старых мастеров. Разве с той разницей, что я и в земном поклоне все равно не верю, что склоняюсь перед кем-то сущим и своими жалобными вздохами могу добиться его помощи.

Я опускаюсь на колени совсем так, как вбирают голову в плечи, когда вблизи вдруг грянет выстрел. Я опускаюсь на колени потому, что из этой позиции меня труднее всего повалить. Что происходит у меня в душе в это время? Что тут спрашивать? А ничего! В том-то все и дело. Ничего. Там ничего больше не осталось.

Если удастся простоять достаточно долго, то дождусь в этой жалкой позе утра, которое принесет с собой то, что принято называть заботой о хлебе насущном. Что проку говорить о душевных муках, важен лишь результат. А результат в данном случае состоит в том, что я все еще жив. И только. «Как дела?» — «Спасибо, а как у вас?»

Где-то в тумане утра растворяются образы моего ночного коленопреклоненного бдения.

Тот, кто через полтораста лет будет сидеть за этим секретером, снедаемый злобой на Клонца, оглянется назад и посмотрит мне в глаза. Как это люди выносили такое раньше?

В поисках ответа я тоже оглядываюсь назад и вижу, что тот, кто до меня мучился над тем же вопросом, этого вынести не смог. Думаю, именно он и сказал: «Каждая твоя строка должна быть написана так, словно она последняя». Однако его собственные последние строки, вероятно, были очень схожи с теми, что я сейчас пишу, потому что он не счел возможным сохранить их для будущего. Он их стер, он их сжег. И ладно, что так; большинству до них дела нет, а немногим и так все ясно. Может, ему следовало бы все же чуть больше думать об этих немногих? Не затем, чтобы что-то им объяснить, нужды в том нет, а ради того, чтобы еще раз хоть на секунду задержаться мыслью на написанном? Но он этого не сделал. Рывком оторвался от секретера, встал и сказал: «Все, точка». Он вышел из комнаты, отправился в парк или на озеро. И был счастлив: никогда больше не придется иметь дела с Клонцем. Он поставил точку.

Ах, какую опасность навлек он на нас тем, что был счастлив!

Чтобы не впасть в соблазн этого счастья, мне пришлось вести жизнь изгоя. Ведь я жаждал отомстить еще и за него и потому нападал на все, что вынудило его поставить точку. Но только еще дальше скатился — уже к самому краю.

Тогда я всерьез обозлился и бросил ему в лицо:

Мы, призванные противостоять

небытию; мы, на переднем крае

стоящие, как ты, оберегая

перед лицом Ничто любую пядь,

мы до рожденья преданы тобой,

умерший брат. И наше обвиненье

да слышит будущее поколенье:

из-за тебя мы проиграли бой.

Здесь каждое усилье — пораженье:

открыта рана. В страшном окруженье

ответствуй нам, не опуская глаз:

что, брат, пробило брешь в твоем величье?

Миг слабости, минута безразличья?

Но брешь твоя теперь зияет в нас.

Но я порвал эти строки. Кто дал мне право перекладывать на другого вину за свои неудачи?

Этот другой — всего лишь повод. И обвинение вовсе не ему адресовано. Самого себя хотел я призвать к ответу.

Я стою посредине между тем, кто был до меня, и тем, кто придет после. И если тот, кто придет, оглянется, ища совета, он увидит сначала меня, и я, стоящий посредине, смогу прикрыть собой того, кто был до меня. Но если в этот миг я буду беспомощно стоять на коленях, он сможет через мое плечо заглянуть в более отдаленное от него прошлое.

Высказать все это мучительно трудно. Так что меня не удивит, если я услышу что-нибудь вроде: «Почему бы ему не отойти в сторонку, если его тошнит? Зачем марать наши последние надежды блевотиной своих мук?»

Но тогда как измерить глубину нашего падения, если мы все отойдем в сторонку и будем делать вид, что все хорошо? Да и где она, эта «сторонка»? Дома лежат в развалинах, маскарадные костюмы изодраны в клочья, а высокие слова потеряли былое звучание. И будь ты хоть самый великий актер, в какую бы позу ты ни встал, все сразу смекнут, где у тебя болит.

Что, если бы мне удалось обмануть кого-то и я дружески протянул бы ему руку, а он, не поняв обмана, ответил бы мне тем же? И только потом бы разглядел, что держит в руке ложь?

Ты, который когда-нибудь оглянешься на нас, не принимай странные философии, провозглашенные нами, за нечто большее, нежели свидетельство того, что у нас просто нет настоящего дома. Странны и часто комичны движения падающих людей. Нужно извинить их за это. И если ты услышишь, что мы взываем к Богу, не верь нам. Некоторые делают так потому, что помнят давние времена, когда это помогало. Другие потому, что надеются таким образом упрочить свою власть. Но, даже не желая никому зла, они приносят только вред и лишь усиливают общую растерянность.

Те, что молчат о Боге, знают о нем больше, чем те, что всуе поминают его имя. Они просто не хотят унизить его деятельностью, которая ему не пристала. Они стыдятся отводить ему столь жалкую роль. Они ему состраждут.

Не Бог вынуждает меня говорить, а Клонц. Я всегда полагал, что не замечать его куда достойнее, чем излишним вниманием придавать ему пущий вес. Ведь и о страданиях своей плоти мы говорим, лишь когда заболеем, да и то стараемся выбирать выражения помягче. Наш взор оскорбляется видом иных растений и животных, которые так оголены и злы, что напоминают нам о состоянии, в которое и мы можем впасть, коль вовремя не спохватимся.

Но вот наш собственный кал восстает против нас и заявляет: «Я — вечен, а ты — всего лишь временная моя оболочка, которую я отбрасываю за ненадобностью».

Это и есть Клонц. Клонц, которого мы едва терпели, теперь мстит нам и переходит в наступление. Тот кровавый понос, который истощает нас, дает ему новую силу. Он жиреет от того, что мы подыхаем с голоду.

Но он нас по-прежнему ненавидит. И тем вселяет надежду, что мы все-таки сильнее и выше его, хотя сами того не подозреваем.

Нынче в полдень — не знаю, по какой причине, — я вдруг заметил, что иду строго по черте, отделяющей реальность от того, что считается нереальным. Не знаю, поймут ли меня. Будь я ученым философом, я, наверно, сумел бы выразиться более точно. С другой стороны, начни я говорить, например, о подлинности или же о видимости и сущности, тут же возник бы — и, вероятно, не только для меня одного — вопрос, что есть что. Под реальностью же, скорее всего, надо понимать то, что имеет вес в глазах суда или в среде деловых людей, — короче, все, что при нашем общественном устройстве имеет реальную ценность. О том, что это как раз та сторона действительности, которой, как мне кажется, сейчас нанесен наибольший ущерб, я упомяну лишь мимоходом. Куда важнее, что из-за этого нарушения равновесия пострадала и другая ее сторона.

Идти строго по этой черте отнюдь не так легко. Все начинает плыть перед глазами. То и дело оказываешься то по одну, то по другую сторону черты, причем момента перехода сам почти не замечаешь; ведь линия-то воображаемая. Как уже было сказано, я не могу объяснить, почему все это открылось мне именно в ясный полдень и на людной улице в центре города — может, из-за безжалостной яркости февральского солнца. Тем не менее я старался строго придерживаться черты, поскольку не был уверен, на какую сторону мне следует перейти. Ощущение было примерно такое, будто стоишь у зеркала, но сбоку, причем вплотную к нему, так что плоскость зеркала как бы проходит сквозь твое тело, деля тебя на две половины: одна — это то, что ты привык считать собой, а вторая — уже твое отражение. Стекло острое, так что эта операция проходит, должно быть, очень болезненно. Черта, по которой я шел, никакой боли не причиняла, однако ощущение разницы в весе было. Кстати, один опыт с зеркалом я однажды уже проделал — задолго до того, как над всеми нами разразилась беда, — просто так, шутки ради. Я сидел в парикмахерской, и мастер уже порядком надоел мне своей болтовней, то выясняя мои пожелания касательно фасона стрижки, то приставая с разными советами, обычными для людей этого сорта. Я предложил своему отражению в зеркале: «Давай поменяемся?» Оно кивнуло, и мы тотчас поменялись местами. Мне этот обмен доставил одно удовольствие. Я безусловно выгадал. Теперь я весело взирал на свое бывшее отражение, сидевшее в кресле, наблюдая, как бесцеремонно вертят его голову и прохаживаются по лицу щеточкой, смахивая волоски за воротник. Потом жертва встала и, судя по всему — я внимательно за этим следил, — дала мучителю хорошие чаевые. После чего мой двойник собрался покинуть салон, а я — последовать его примеру, тем более что следующий клиент уже уселся в кресло перед зеркалом. Однако у рамы я еще раз оглянулся и замер в испуге: я увидел, что тот, другой, забыл мой портфель. Войдя в парикмахерскую, я поставил его возле стойки для зонтов. К счастью, тот, другой, тоже вспомнил о нем раньше, чем за ним закрылась дверь. Он вернулся, и я сердито поманил его пальцем. Он тотчас понял, что я хочу опять поменяться с ним ролями, и подчинился. В тот раз я предпочел вернуться в себя, поскольку в портфеле лежали важные бумаги.

В общем, ясно, что по ту сторону мы настроены на гораздо более мирный лад. Думается, причина, скорее всего, в том, что там нет такой страшной толчеи. Не надо все время опасаться, что на кого-то налетишь или тебя самого толкнут, как только зазеваешься. И сдается мне — не потому, что там просто меньше народу. Наоборот! Там больше места и пространство не имеет границ. Происходит же это потому, что там не стремятся произвести впечатление и не нападают на тех, кто находится рядом; все живущие там ведут себя так, как это вытекает из их сущности. Там нет страха, заставляющего нас нагонять страх на других. Там не приходится пыжиться изо всех сил, чтобы просто выжить, и орать во все горло, чтобы заглушить и запугать других. Там так же тихо, как и просторно, — не потому, что все молчат, а потому, что голоса звучат естественно и не перебивают друг друга. Разве кричит цветок, растущий в лесу? Но если мы пересадим его в наш сад, ему придется орать, чтобы выжить. Кончится дело тем, что вся его сущность израсходуется на то, чтобы произвести впечатление на других, и он погибнет.

Там люди при встрече не причиняют друг другу боли, они не набрасываются на тебя, как на жертву, и не стараются отгородиться от тебя в порядке самозащиты. Они не задаются вопросом: «На что он может сгодиться?» или: «Чем он может быть опасен?» Они просто живут как живется и радуются тому, что у них, столь разных, находится так много общего. И если ты считаешь, что я рассказываю о каком-то сказочном рае, если ты ни разу в жизни среди уличной толчеи не ощутил на себе радостно-удивленный взгляд, осеняющий тебя чем-то родным и теплым, словно говоря: «Как славно, что ты есть на свете: я уже не так одинок!», то ты вряд ли поймешь, о чем я веду речь. Но тогда не смей утверждать, что тебя когда-либо любила женщина.

Эта черта проникает сквозь все. К примеру, сквозь здания. По одну сторону от нее они кажутся роскошной виллой или жилым корпусом с множеством комнат, звонков и номеров квартир. Их можно пересчитать и оценить, а суммой их стоимости гордиться; но никакой уверенности при этом не ощущаешь, ибо цена — всегда результат торга. Но стоит лишь переступить через черту, как сразу исчезает натужно-пыжащийся фасад и становится очевидным, что перед нами просто дом и в нем есть и подвал, чтобы было где хранить всякий хлам, и глубокая арка ворот, чтобы было где наскоро поцеловаться поздним вечером, и комнаты, чтобы было где отдохнуть, и надо всем этим — крыша. Даже руина там не протягивает жалобных рук к небу и не стонет из-за того, что утеряла стоимость, а спокойно и уверенно заявляет: некогда я была домом.

Весьма возможно, что в тот день, когда я шел, строго придерживаясь этой черты, я едва тащил ноги. Ибо в феврале 1947 года стужа и нужда придавили всех. Люди просто не обращали внимания на свое отражение. Их шатало то в одну, то в другую сторону от черты, и они не замечали этого ни по себе, ни по другим. Они даже не спрашивали друг у друга: «Как дела?»; только мысленно вопрошали себя: «Выдержим ли?» И уже не стыдились этого вопроса.

Разве трава стыдится, склоняясь под ветром, бушующим над равниной? Разве олени стыдятся подходить к человеческому жилью зимой, когда в горах кончается корм? Разве можно назвать попрошайкой живое существо, терпящее крайнюю нужду? Ах, и такое случалось и подрывало ту глубокую общность, в которую сплотила нас беда.

Вдруг я почувствовал, что слева стало так тесно, что не протиснуться. Ведь мир реальности находился от меня слева. Из этого видно, что я ничего не придумал: логичнее было бы предположить, что он окажется справа, ведь слева у нас сердце. Но все было именно так, как я сказал. В правой руке я нес портфель. И мог свободно размахивать им, не опасаясь кого-либо задеть.

Вот тут-то я и увидел, что Клонц идет мне навстречу. Он шагал, уверенно и широко ступая, и вид у него был такой, словно февральская стужа ему нипочем, словно он и понятия не имеет о нужде. Казалось даже, что он тихонько насвистывает себе под нос. Зная, что он начисто лишен слуха, я решил, что мне померещилось. Может, мне вообще все привиделось? Бывает, встретишь на улице знакомого, с которым у тебя связано воспоминание о какой-то давней и неприятной истории, и не знаешь, здороваться с ним или нет, и уже поздно делать вид, что ты погружен в свои мысли и его не заметил, — короче, старый счет не оплачен и тебе вдруг об этом напомнили — вот какое было у меня ощущение. Я оглянулся на прохожих, шедших в том же направлении, что и я. И при этом, видимо, пошатнулся, потому что вдруг оказался на правой стороне. Может, еще и Клонц подтолкнул меня локтем. Во всяком случае, туда он за мной последовать не мог. Мы разминулись, и я пошел своей дорогой.

Заметил ли он меня? Ах, как бы я хотел быть для него пустым местом.

Клонц — один из моих персонажей. Задолго до этого времени он был хозяином маленького летнего ресторанчика на окраине города. Имелся у него и тенистый сад, где воскресным вечером можно было поиграть в скат или выпить кофе. Правда, слова «сад» и «тенистый» принадлежат самому Клонцу и сильно попахивают хвастовством. Точнее было бы сказать небольшой дворик и несколько жалких липок, которые весной долго не осмеливались цвести. Не стоит, однако, ополчаться за это на Клонца. Реклама — двигатель торговли.

Клонц был высок ростом и склонен к полноте. Запах, который от него исходил, вероятно, показался бы мне неприятным, но я мог позволить себе держаться от него подальше. Почему-то от него всегда разило скисшим пивом — наверно, из-за его профессии. Я до такой степени ненавидел его голубенькие глазки с голыми веками, что просто не мог глядеть ему в лицо. Ненавидел рыжеватые волоски на его оголенных руках. А уж бицепсы у него были! Удивляться тут нечему, ведь ему приходилось ворочать пивные бочки. Нашему брату такое не по плечу.

Летом он обычно обслуживал гостей, скинув пиджак и отстегнув воротничок. Когда люди видят на хозяине ресторанчика рубашку с закатанными рукавами и подтяжки, они решают: тут нам будет уютно. Клонц, во всяком случае, именно на это рассчитывал, и расчет его чаще всего оправдывался. Он добродушно и раскатисто здоровался с посетителями, подпуская эдакие басовитые нотки, придающие голосу солидность. Его мощная, заплывшая жиром грудная клетка с легкостью издавала эти рулады. О политике он говорил только то, что в данный момент требовалось. Куда охотнее рассказывал он мужчинам сальные анекдоты, а когда подворачивался случай, шлепал девушек по заду так, что они взвизгивали. Короче, он изображал простодушного добряка и свойского парня.

Несмотря на все усилия, дела его шли плохо, он залез в долги. Причина заключалась, скорее всего, не в нем, а в самой обстановке того времени. Все неудержимо катилось под гору. Слишком многие оказались без работы. Клонц изо всех сил противился разорению. Он додумался даже разбавлять пиво… Но и это не помогло.

Под конец ему пришла в голову совсем уж свежая мысль, она-то и привела к конфликту между нами. Он надумал спасти свое дело с помощью искусства. Он решил: эти голодранцы шатаются целыми днями без дела неизвестно почему. Пускай лучше по субботам и воскресеньям развлекают посетителей забавными номерами. И клиентов прибавится, и обойдется недорого. Горячей похлебки с них за глаза хватит, еще и спасибо скажут. Клонц почувствовал себя меценатом. Правда, он этого слова не знал.

Вот тут-то и наступил момент, когда мне пришлось вмешаться, ибо я почуял опасность. Конечно, при известных обстоятельствах кое-кто из нас, не видя другого выхода, мог бы опуститься до этого, но кончилось бы все равно тем, что похлебка стала бы ему поперек горла и все нутро вывернулось наизнанку.

Чтобы предотвратить такой оборот дела, я быстренько женил Клонца на госпоже Хабекост. Как-никак он был моим персонажем, и я мог делать с ним, что хотел. Госпожа Хабекост помогала ему вести хозяйство в ресторанчике. Она прибирала, готовила, а случалось, еще и обслуживала туалет. При этом, в отличие от своего хозяина, скопила порядочно деньжат. Клонц уже успел призанять и у нее, а вернуть долг не мог и оказался припертым к стенке. Должен признаться, что госпожа Хабекост не внушала мне ни малейшей симпатии. Я всегда ее избегал, да и сейчас постарался бы уклониться от встречи. Этим я вовсе не хочу сказать о ней что-то плохое. Просто она шла к своей цели чересчур уж напористо и бесцеремонно. А мне такие черты не по душе.

Лучшей пары для Клонца и не придумаешь. Я всерьез вообразил, что нашел выход из тупика и для него, и для себя. Уж она-то сумеет взять его в руки, и мне не придется больше ломать над ним голову. Перед женой бесполезно разыгрывать из себя простодушного добряка. Она быстро смекнет, что все это одна шелуха.

Я решил, что таким манером разделался с Клонцем, освободив от него и себя, и мир, и перестал о нем думать. Потом все полетело к чертям и мои герои тоже. Разве могло мне прийти в голову, что именно Клонц выплывет? Счастье еще, что я не предвидел этого заранее. А то бы предпочел сгинуть вместе со всем остальным.

Иногда мне кажется, что я говорю совсем не то, что хотел сказать. Но я и сам не знаю, что же на самом деле подлинно: то, что говорю, или то, что хотел сказать. Вероятно, между замыслом и воплощением зияет глубокая пропасть. И вряд ли существует надежный мост, соединяющий оба края. Приходится рывком перепрыгивать через нее.

И если я говорю, например, исходя только из замысла, то мой голос, выражающий его, не возвращается ли ко мне, как бесплодное эхо? Или же воплощение вбирает в себя звук и тот, кто приложит ухо, может его услышать? Достигает ли другого края пропасти свет, излучаемый замыслом, окрашивая и изменяя его так, что он становится явным и для других людей?

А может, я говорю о Клонце лишь для того, чтобы мое лицо скривилось в презрительной гримасе, ибо надеюсь, что она спасет меня от отчаяния? Это страшные слова, знаю. Но я решил высказать все как есть или, вернее, так, как подсказывает отчаяние, — не просеивая мысли и фразы сквозь сито разума. Это не бессвязные речи больного, лежащего на операционном столе и в эфирном бреду выбалтывающего свои тайны. Хотя и такой бред иногда очень содержателен. Нет, я пытаюсь дать объективный отчет о положении дел. И пусть я сам стану жертвой своей попытки, и пусть мой отчет покажется гнетущим и бесстыдным, но только благодаря ему тот, кто спросит, как все это было и как мы все это вынесли, сможет судить, были ли причины впадать в отчаяние или же у нас просто недостало сил.

Быть может, он скажет нам: «Да вы больны!» Или: «Вы просто истощены и измотаны до предела». И слава богу, если скажет. Это будет значить, что сам он здоров и не бредет шатаясь по самой кромке над пропастью, край которой скрыт клочьями тумана, а уверенно шагает по гладкой дороге.

Возвращаясь домой, я опять забыл о Клонце. Путь мой был долог и труден. По дороге мне нужно было еще уладить кучу дел. А может, нам на благо, что нужда поминутно хватает нас за горло и не дает задуматься над своим положением? Не помню уж, какие именно дела надо было уладить. Кажется, зайти куда-то, где обещали дать немного угля. А кроме того, еще и обежать все аптеки в поисках лекарства. Я забыл сказать, что дома меня ждал больной человек. Лекарства я так и не достал. Аптекари сказали, что таких медикаментов давно и в помине нет. У кого-нибудь из них лекарство это наверняка было. И я мог бы его получить. Например, в обмен на сигареты. Скорее всего так. Но сигарет у меня не было.

Уже почти у самого дома, за последним углом, я увидел человека, на коленях копавшегося в куче отбросов. Может, он держал кроликов и собирал для них капустные листья или картофельную шелуху. А может, и для себя, почем знать? Рукав его пальто разлезся по шву. Он ползал на коленях и прямо руками разгребал промерзшую кучу.

В том, что он копался в отбросах, ничего страшного нет. Не в этом дело. Иногда там попадается кое-что вполне съедобное, и уж, во всяком случае, лучше копаться в отбросах, чем подыхать с голоду. Мы давно перестали обращать внимание на подобные вещи.

Но его лицо! Неужели и у меня такое же? Он был моих лет. Не думаю, что возраст играл здесь какую-то роль и я именно из-за возраста пожалел его (а тем самым и себя). Что толку в жалости! Но его лицо! Иначе, видимо, и не скажешь: оно выражало одновременно и исступление, и безразличие ко всему на свете — как у мужчины, хватающего первую попавшуюся женщину, чтобы утолить сжигающую его похоть. А ведь он-то хватал всего лишь промерзшие отбросы.

Я с трудом подавил подступившие к горлу рыдания. По сей день не пойму, как это некоторым удается видеть свое призвание в том, чтобы говорить с другими о боге так, словно он их родной дядюшка или непосредственный начальник. Я никогда не брался судить, кривят они душой либо же — по глупости или еще почему — просто не ведают, что творят. Но, видя, что они вполне довольны собой, не мешал им ни единым словом, поскольку не мог предложить взамен ничего лучшего, хотя хорошо знал, что они не правы.

Заговори кто-нибудь со мной о боге в ту минуту, очень возможно, что я бы поддался и ушел в монастырь. И бог утратил бы еще одну душу, жившую надеждой.

Но никто со мной не заговорил. Улица была пуста. Стоял февраль 1947 года.

Я побрел домой и, войдя в комнату, сразу же подошел к окну, чтобы задернуть шторы, — вечер уже наступил. Возможно, что, глядя в темноту за стеклом, я немного помедлил, раздумывая, с чего начать: попытаться раздуть огонь в печке либо скинуть башмаки и надеть тапочки, чтобы не беспокоить больного звуком шагов, или же сперва поставить на огонь воду, чтобы сварить что-нибудь на ужин.

Может, сначала все же поговорить с больным и справиться, как он себя чувствует? А вдруг он спросит, достал ли я угля? Как мне тогда быть? Сказать, что обещали дать завтра, чтобы только его успокоить? Кстати, завтра мне нужно будет первым делом вынести во двор и размельчить последний кусок кокса. На сколько его хватит? Надеюсь, краны не забыли отвернуть, а то ведь трубы промерзнут. Надо сейчас же проверить.

Повернувшись, я увидел Клонца. Он стоял в моей комнате, привалившись спиной к двери, тем самым лишая меня возможности бежать. Он стоял, слегка набычившись, словно собирался тут же вцепиться мне в горло. Я не смел шевельнуться. И чувствовал, что от страха бледнею. А он, видимо, наслаждался этим зрелищем. Потому что легонько постукивал пальцами по двери. А может, мне это только померещилось. «Что вам угодно?» — наконец выдавил я еле слышно. Он ответил не сразу. И только еще больше подался вперед, словно готовясь к атаке. Мне показалось, что он даже шагнул ко мне. Куда было бежать? Даже если бы я рискнул выпрыгнуть из окна, он успел бы навалиться на меня сзади прежде, чем я повернусь, отдерну штору и распахну створки.

Сомнений не было, это был Клонц. Я узнал его сразу, несмотря на то что прошло столько лет и столько всего стряслось. Давно ли он дожидался меня здесь, в комнате? Почему его вообще сюда впустили? Ведь можно же было сказать, что меня нет дома.

Костюм на нем был куда лучше того, что он носил до войны. Добротная синяя шерсть, отлично сшит; только чересчур новый на вид. Крахмальная рубашка сверкала белизной. Наверно, госпожа Хабекост позаботилась. Только вот воротничка он по-прежнему не носил, а может, успел отстегнуть для удобства: под горлом блестела золотая запонка. Он, несомненно, процветал: и по одежде, и по всему было видно, что и он сам причисляет себя к сливкам общества. Не уверен, что всем этим он обязан госпоже Хабекост и ее деньгам. Лишь теперь, задним числом, обдумываю вероятность этого. Я не спросил, как его дела, просто к слову не пришлось, да и впоследствии, вероятно, не спрошу. Хотя Клонц вышел из-под моего пера, не думаю, чтобы я мог как-то на него повлиять. Я впервые осознал, что созданные нами образы подвластны нам лишь до какого-то момента. В один прекрасный день они отрываются от нас и даже могут поднять на нас руку. Еще бы, ведь они способны выстоять, когда все вокруг рушится.

Догадываюсь, что Клонц стал дельцом на черном рынке. Не знаю, какого размаха, но задатки к разного рода махинациям у него всегда имелись, не было лишь благоприятной обстановки. Весьма возможно, что он торгует вином втридорога, продает посетителям сигареты из-под полы, отпускает блюда без карточек или еще что-нибудь в этом роде. У хозяина ресторанчика множество способов нажиться на общей нужде. Ему не приходится ни голодать, ни мерзнуть. Он может позволить себе приобрести синюю шерсть на костюм. Или купить бриллианты у тех, кто в прежние времена давал ему на чай, и подарить их госпоже Хабекост. Кто теперь вспомнит про уборщицу при туалете! Все почтительно кланяются столь важной даме.

Я лично ничего не имею против дельцов такого сорта и вовсе не собираюсь метать громы и молнии по их адресу. Их развелось неисчислимое множество, и некоторые из них даже сами не понимают, кем стали. Я просто с интересом присматриваюсь к ним как к чему-то чужеродному. Вижу, что живется им лучше, чем всем прочим, и что их правда вроде бы берет верх, но совершенно не в состоянии позавидовать им. Просто дивлюсь, как это они умудряются жить лишь в атмосфере реальности, как будто ничего иного не существует. Ты-то думаешь, что они когда-нибудь неминуемо споткнутся, однако этого почти никогда не происходит. Действительно, есть от чего самому свихнуться. В молодости я потешался над ними и всячески старался их поддеть. Однако давно уже бросил эти попытки.

Может, я переоцениваю Клонца и он, несмотря на несколько удачных махинаций, остался прежним добропорядочным обывателем? Тогда понятны и его ненависть, и мой страх. Ничто так не обезоруживает, как склизкая жестокость добряка, который не решается бить наотмашь. Он доводит общепринятые формы вежливости до подобострастия, и, нападая на него, сразу ощущаешь свою неправоту: тебе кажется, что поднимаешь руку на сами эти формы. И все же меня озадачила ненависть, выпиравшая из Клонца, и озадачивает вновь каждый раз, как я с ней сталкиваюсь. Эта ненависть доказывает, что клонцы почему-то считают нас выше и сильнее себя, хотя в реальной жизни мы не так крепко стоим на ногах, как они сами. Видимо, знают про нас что-то такое, чего мы сами не осознаем.

Нет ненависти более исконной и лютой, чем эта. Истребить ее нельзя, а выдержать трудно. Клонц совершенно вышел из роли, которую играл. Передо мной был разъяренный зверь, готовый в любую минуту вцепиться мне в глотку. Лицо его так налилось кровью, что я даже испугался, как бы его не хватил удар.

Нельзя не признать, что Клонц очень точно учуял момент, когда я вконец выдохся и отчаялся в борьбе с нуждой. Он знал обо мне все, то есть все мои неудачи в мире реальности. Крыть мне было нечем. Он с такой энергией вспрыгнул на чашу весов, что меня подбросило вверх, как перышко. Он обдал меня презрением за обтрепанное пальтецо и рваные штаны. Он оплевал меня с ног до головы за явные признаки обнищания — чтобы продержаться эту зиму, я день за днем распродавал свое имущество. Он осыпал меня градом самых грубых ругательств: «Щелкопер! Голодранец! Шут гороховый!» А потом и того чище. Не стоит их все воспроизводить. Он совершенно вышел из роли. Он дышал лишь ненавистью и местью.

О, как я понимаю тебя, полтораста лет назад в полном отчаянии сидевшего за этим секретером! Я старался изо всех сил выполнить свое предназначение, противостоять пустоте смерти, преодолеть Ничто, встретить это Ничто достойно. И я без слез глядел, как мир рушится, ибо понимал, что это единственная возможность познать судьбу, а может, и тождественность между ней и тем, что принято называть виной.

Но есть нечто похуже, чем Ничто: когда карикатура на человека заполняет это Ничто своей кипучей деятельностью, когда прожорливый пигмей раздувается и душит все подлинно человеческое, когда оказывается, что обыватель более живуч, чем человек. Разве такое вынесешь?

Когда мир рухнул, я подумал: хуже уже не будет. И вот я сижу за этим секретером, и нет спасения ни в словах, ни в стихах. Я страдаю так, что даже из чувства стыда не в силах этого скрыть. Я страдаю. Но Клонцу этого не показываю, чтобы он не мог потом повсюду об этом трезвонить. Я держусь абсолютно спокойно. А сам, конечно, прикидываю, как бы мне от него отделаться. Если бы мне удалось, к примеру, перетянуть Клонца через черту, он сразу же потерял бы всю свою силу. Это я знал точно. Причем сделать это отнюдь не так трудно, как кажется. Этих реально мыслящих, которым мы в часы сомнений не устаем удивляться, очень даже легко сбить с привычного им пути. Для этого не требуются великие потрясения: чтобы они заскулили, хватит и трогательной песенки «Дни нашей юности», исполняемой шарманкой на углу. Будучи лишены духовности, они делают ставку на душевность, а будучи чужды доброте, довольствуются ее подделкой — добродушием. Но жалеют при этом только самих себя.

Каким жалким ничтожеством оказался бы Клонц по ту сторону черты! Чтобы избавиться от него, пришлось бы тотчас вытолкнуть его обратно в родную ему реальность.

Я прикинул также, не стоит ли повернуть дело так, чтобы его и впрямь хватил удар. Как-никак он мой персонаж, и, может, я еще сумел бы это устроить, хотя он и вышел из-под моего контроля. Но тут же я представил себе, что тогда мне придется навестить его в больнице — не бросишь же человека в беде. Вот я присаживаюсь к его кровати. Рука безжизненно тонет в одеяле, лицо рыхлым месивом растекается по подушке, и на нем беспокойно ерзают глазки, ища, за что зацепиться. Говорит он с большим трудом, так как одна сторона отнялась, однако после ряда попыток ему наконец удается выдавить несколько слов — так невнятно, что я едва могу разобрать: «Разве это справедливо? Я всегда был добр к людям». Что? Клонц говорит про себя именно то, чего ты никогда не посмел бы сказать о самом себе? Стоит ли теперь сводить с ним счеты: там-то ты меня обманул, тогда-то пытался на мне нажиться? Все это теперь уже не стоит ломаного гроша. Ведь Клонц не хотел никого обманывать; просто так получалось, что люди сами напрашивались на обман, вот Клонц и шел им навстречу. Я грустно бреду домой. Сами мы во всем виноваты.

А что, если бы речь шла не о Клонце, которого я терпеть не могу? Что, если бы ко мне явились и обступили ночью мой стол другие мои герои, которых я люблю и гибель которых меня печалит? Даже если бы они высказали свои обвинения не столь четко, как Клонц, я бы все равно услышал: «Почему ты не создал нас другими? Ведь это было целиком в твоей власти».

Было ли? Почему они так уверены? Почему я сам вовсе не уверен?

Поскольку я не отвечал на ругань Клонца, а как бы пропускал его наскоки мимо ушей, он бесился все больше — видимо, счел мое молчание знаком презрения. И, распалившись, бросил мне в лицо то, на что не имел права.

Я уже упоминал, что дома у меня лежал больной человек. Хотя я задался целью рассказать все как было, мне хотелось как можно меньше говорить о нем, чтобы не расчувствоваться и не нарушить объективность повествования. Теперь я вижу, что мне не удастся обойти больного молчанием, а значит, лучше было бы с него и начать. Ведь именно из-за него я провожу ночи без сна. Он лежит в нескольких шагах от меня. Я затенил лампу, чтобы свет не падал ему в глаза. Может, я бы вообще не взялся за перо, если б не он. Вообще бы не взялся.

Больной спит. Снотворное наконец-то перебороло кашель. Дыхание хриплое, на губах пузырьки. Но все же он спит. Будем говорить шепотом! Не скрипеть пером и осторожно переворачивать страницы. Ибо больной — об этом-то я и хотел умолчать — моя любимая. Только не будем делать из этого мелодраму.

У Клонца хватило низости бросить мне в лицо, что в ее болезни виноват я сам. Не способен, мол, даже жену прокормить. И сплюнул.

Это было уж слишком. Я и сам знаю, что, чем сидеть и смотреть, как умирает от голода человек, за судьбу которого ты один в ответе, лучше заниматься темными делишками и даже воровать. Правда, законом такие действия запрещены, и правильно, что запрещены. Но тем не менее они совершаются вопреки всем законам. Кому-кому, только не Клонцу делать такие заявления.

Я выпрямился, собираясь отчитать его как следует. Но тут послышался кашель. Негодяй разбудил-таки бедняжку своим криком!

Я просто повернулся к нему спиной. Словно его и не было в комнате. Потом подошел к ее кровати и опустился на стул.

— Здесь кто-то был? — спросила она.

— Да нет, кому тут быть.

— Приснилось, наверно. Почудилось, что слышу чей-то голос. Угля так и нет?

— Отчего же? Ты только не волнуйся. Завтра или послезавтра обязательно будет. Давай померим температуру. — Я стряхиваю термометр и подаю ей. — Потом сварю тебе чего-нибудь поесть, — говорю я.

— Да нет, не надо. Не хочется.

Я предлагаю ей одно, другое, третье, но ей ничего не хочется. Не хочется есть — в наше-то время, когда все страдают от голода? Кто много ест, наверняка поправится, думаю я; но я ошибаюсь. Кто совсем не хочет есть, тот очень болен — вот это верно.

Я смотрю на ее слабые и бледные руки, лежащие поверх одеяла. На ее обтянутые кожей хрупкие запястья. Грустно и растерянно сижу у ее изголовья. Мысли мои ненадолго возвращаются к Клонцу. Может, будь я таким изворотливым, как он, любимая не слегла бы с воспалением легких. Ни с того ни с сего на память вдруг приходит мотивчик из какой-то оперы, который мы насвистывали, вызывая друг друга на свидание. Кажется, из «Cavaleria rusticana». Это был наш условный сигнал. Почему мы выбрали именно эту мелодию? Впрочем, вполне понятно. Мелодия и сейчас все та же, только вот звучит совсем по-другому…[6]

Но я должен скрывать свои мысли. Лучше делать вид, что и крушение нашего мира не бог весть какая важность. Нужно верить, что мы и с этим справимся. Тогда, может быть, и впрямь справимся.

— Ты что-нибудь ел? — спрашивает она.

— Конечно. Ты только не волнуйся, — отвечаю я. И тут, к счастью, вспоминаю о том, о чем совсем было позабыл из-за этого дурацкого Клонца. — Погляди-ка, что прислали тебе в подарок.

И вынимаю из кармана лимон. Он лежит на ладони, источая солнечный свет и здоровье. Как свежа и прохладна его кожица. Дотронься — и сразу выздоровеешь. Он похож на маленькую женскую грудь.

И откуда что берется? Наверно, в той стране, где вырос этот лимон, еще не все пошло прахом.

— Как добры люди, — говорит любимая.

И я, сияя от счастья, иду на кухню, чтобы вскипятить воду. Словно сам заслужил эту похвалу.

Сидя за секретером, я вдруг тяжело вздохнул и сам испугался. Прислушался — нет, к счастью, она ничего не заметила.

Возможно, мы недостаточно ценили радости жизни и теперь несем кару за свою неблагодарность. Нет, это слишком высокопарно. Больше всего на свете я боюсь высокопарных слов. То есть слов, когда-то имевших высокий смысл. Но многие все еще пользуются ими — надо думать, из лучших побуждений. На самом же деле они просто повторяют их по памяти. И цепляются за них, пытаясь удержаться на поверхности. Горе им, если они заметят, что смотрят не вперед, а назад, в навеки утраченное прошлое. И горе нам, если мы позволим им себя обмануть.

Если тот, кто будет сидеть за этим секретером через полтораста лет, в растерянности оглянется на меня и спросит: «Как же вы все это вынесли?», я ничего не смогу ответить. Ведь пока еще вообще неясно, вынесем ли. Мы будем это знать завтра, а то и послезавтра. Во всяком случае, ему-то наверняка будет это известно. Зачем же нам отвечать ему высокими словами, только самих себя обманывать!

Честнее признать, что мы шатаясь бредем по самому краю бездны.

Однажды, в давно прошедшие времена, я стоял перед каким-то растением и внимательно его разглядывал. Не знаю уж, чем оно приковало меня к себе. И мне вдруг показалось, будто я понял нечто очень важное.

Я был поражен. Ну как же: у этого растения столько же над землей, сколько и под нею. Как в зеркальном отражении. Мы видим только то, что над землей, — стебель, ветви, листья, цветы. Но под землей ведь тоже ветви, да еще какие чувствительные. И чтобы растение размножалось, не только цветы порождают плоды и семена, нет, в скрытой от наших глаз части тоже есть и клубни, и луковицы, служащие сохранению вида.

Та часть, которую мы видим, как бы говорит: корни существуют лишь для того, чтобы питать меня и дать мне возможность цвести. Но та, которую мы не видим, а потому и не слышим, вероятно, говорит другое: зеленые листья и цветы там, наверху, всего лишь наши корни, через которые к нам поступают солнечный свет и тепло, необходимые нам для роста.

Я уже сказал, что тогда не все понял, но был близок к тому. Ибо меня, стороннего наблюдателя, вдруг охватило ощущение необыкновенного счастья. Я позабыл про время. Я опоздал к обеду.

С той поры много воды утекло. И вспоминаю я об этом лишь для того, чтобы кто-нибудь задумался — может быть, здесь-то и лежит путь.

И если я завтра опять повстречаю Клонца, я постараюсь ощутить к нему сострадание.

Написано в феврале 1947 года.

Люди, не забудьте эти дни испытаний.

Аппассионата

Это название рассказ получил из-за одного моего заблуждения. Удивительно, но я прожил с ним полжизни, хотя и всегда догадывался, что здесь что-то не так. Мне следовало бы раньше заглянуть в энциклопедический словарь.

Эта мысль пришла мне в голову по пути в город. Поезд, как обычно в наши дни, был переполнен. Я с трудом балансировал на крошечном свободном пятачке, уцепившись за багажную сетку. Дышать в вагоне было нечем, и я сильно устал за дорогу. Накануне мы засиделись до глубокой ночи. Если внимательно прислушаться, то в толчках вагона и ритмичном скрипе рессор можно было уловить мелодию или, лучше сказать, бессловесную вариацию какой-нибудь песни. Между прочим, в течение ночи я несколько мгновений пребывал на Луне с тем, чтобы в конечном итоге снова обрести способность к верному взгляду на вещи. В последние годы я пренебрегал этим моим долгом, ибо обстоятельства вынуждали нас жить по большей части под землей, чтобы элементарно выжить. В общем и целом я был доволен поездкой. Своим продолжительным нарушением долга я ничего не изменил на Луне к худшему. Так что поводов для беспокойства не было. То, что я одновременно объяснился по поводу моего заблуждения с Аппассионатой, есть лишь случайное и странное совпадение.

Вот как все было. Чтобы сбежать из жаркого, засыпанного пылью руин города, я на пару дней поехал в имение моего доброго друга Бертольда. Мне давно следовало бы это сделать. Я сам не могу понять, почему мне было так трудно выбраться. Вероятно, из-за того, что дома рушились на моих глазах, и я все время чувствовал себя ответственным за это. Возможно, также из страха, что меня сильно опечалит зрелище нетронутого разрушениями ландшафта. Ну, или просто из инертности характера. Но как бы то ни было, я наконец собрался и поехал.

Мой друг Бертольд и я много лет не имели возможности поговорить так, как имели обыкновение делать это прежде.

Несмотря на то что мы время от времени виделись, в хаосе войны и гибели времени у нас хватало только на то, чтобы удостовериться, что мы оба еще существуем. Посему такие встречи нас в какой-то степени удовлетворяли. Между тем судьба испытывала нас. Смерть прошла на волосок от нас, и покончить с прошлым было невозможно без шрамов и чувствительных потерь. С нашей стороны было бы большим высокомерием утверждать, будто мы смогли сами, даже лишь в какой-то мере, выдержать это испытание. Человек не способен справиться с ним в одиночку. Утверждать это было бы скверным хвастовством. Но если представить себе судьбу как экспериментатора, то можно было бы подумать, что она, немного удивляясь, говорит себе: «Смотри-ка, они не очень сильно изменились». Если принять такую точку зрения, то в любом случае можно также понять, что этот любознательный экспериментатор теперь попытается испытать свой материал более действенными и тонкими средствами. Этим я хочу сказать лишь одно: согласно дате, проставленной в нашем свидетельстве о рождении, люди, склонные верить в ценность чисел, скажут, что мы, естественно, стали старше. Но у меня нет впечатления, что мы стали взрослее или совершеннее. Самое большее — мы научились делать вид, будто мы взрослые, для того чтобы те, для кого это важно, могли бы на нас рассчитывать. Одним словом, мы покрылись тонкой коркой, но под ней все осталось таким же уязвимым и весьма ненадежным, как и раньше. Никто не отважится сказать о себе: «Это я, и вопрос этим исчерпан». Мы-то знаем, что существует множество возможностей и опасностей, которые могут сделать нас совершенно другими в сравнении с тем, какими мы кажемся теперь. То есть все остается как прежде, хотя этого можно и не замечать.

Говорили мы и о том, что было в промежутке между встречами, и о том, что мы тогда пережили вместе, а не как старики, которые брюзжат о былом в духе: «Как прекрасно было раньше!» Или в обывательском духе с самоуверенностью о том, какими глупыми мы были в молодости — юными глупцами, достойными лишь насмешки, и какими рассудительными и осторожными мы стали теперь. Мы были далеки от того, чтобы якобы все понять и втиснуть в прочную картину мира. Тем больше удивляла меня игра Бертольда на фортепьяно. В тот вечер он играл особенно долго, до наступления темноты. Он всегда умел музицировать, но теперь играл лучше обычного. Так как в разрушенном городе у меня не было возможности слушать музыку, я сидел как завороженный. Я внимательно слушал не только ради музыки, но и ради него самого. На мой вкус, он играл слишком громко. Он же говорил мне, что играть это по-другому нельзя — но только и именно так. Может быть, правда, я сидел слишком близко к роялю или все зависело от акустики дома. В последние годы мы стали очень чувствительны к звукам. Или лучше: потеряли эту чувствительность. Мы приучили себя их не воспринимать. Время жесткого принуждения и война испытывали нас все более и более громкими звуками и, как можно было предположить заранее, вылились в уничтожение. Очень скоро мы привыкли, невзирая на грохот и громкие слова, обращать внимание только на тихие и скрытые звуки. У некоторых эта способность развилась настолько, что они могли на фоне грохота разорвавшейся бомбы обостренно слышать шелест падения лепестка или затаенное дыхание стоящих рядом людей. Тихий звук говорит нам намного больше как об опасности, так и о том, что может нас спасти. Возможно, в другие времена это понимается как болезнь, но в наше время такое восприятие стало необходимостью. Это, вообще говоря, не имеет отношения к музыке, особенно же к Бетховену. Кроме того, не надо забывать, что в то время я еще заблуждался насчет значения слова «Аппассионата».

После того как он закончил играть, мы сидели в комнате и говорили обо всем на свете. На столике перед нами стояла тарелка со спелыми помидорами. Я упоминаю об этом только потому, что в разрушенном и голодном городе я совершенно забыл, что в мире существуют такие ярко-красные плоды, как помидоры. Поэтому я воспринимал некоторые простые вещи как совершенно новые, иллюзорные и для меня не существовавшие. К ним относилось и распахнутое окно, откуда открывался вид на крыши, конюшни и амбары; пейзаж летней ночи и шелест древесной листвы. Огромный черный жук влетел в комнату и принялся с невероятной силой биться о стены. Некоторое время мы наблюдали за ним, удивляясь, как он выдерживает такие удары. Нам было ясно, что, даже надев стальные шлемы, мы размозжили бы себе головы, если бы вздумали с такой же силой биться о стены.

А потом появилась полная Луна. До этого момента я совсем о ней не думал. Она качалась между двумя тополями, стоявшими на въезде в имение. Мне вдруг пришло в голову, что я очень давно не бывал на Луне. Моей обязанностью было заботиться об одном ее узнике. Не случилось ли с ним чего за время моего отсутствия? Я сильно встревожился и решил тотчас, не мешкая ни минуты, пуститься в путь. Бертольду я об этом ничего не сказал. Он в тот момент, как мне кажется, рассказывал мне, что я когда-то говорил, или о том, каким я ему тогда показался. Не успел он закончить, как мне захотелось срочно вернуться на Луну. Я быстро сунул в сумку несколько помидоров, чтобы отнести узнику, и отправился в путь.

Там я встретил Марианну. Известное дело, там иногда встречаешь знакомых, но не могло быть ничего более неожиданного для меня, чем встреча с Марианной.

— Что ты здесь делаешь? — удивленно спросил я.

— А что? Почему я не могу здесь быть?

— Ты же замужем.

— Какое это имеет значение? Мой муж спит. У него был трудный день, а мне пришлось еще похлопотать на кухне. Я вышла во двор, чтобы вытряхнуть золу, и увидела, как светит Луна. Что в этом такого? А ты?

— Смотри-ка, — заговорил я, увиливая от ответа, — у тебя снова такие же кудри, как раньше.

— Уже давно. Волосы мои выпрямились только однажды и ненадолго, когда у меня болели легкие. Ты что-нибудь слышал о Бертольде?

— Я только что от него, — прорвало меня вдруг.

Именно это я бы хотел от нее скрыть. Надо вспомнить, что Марианна и Бертольд когда-то очень сильно любили друг друга. Назвать их отношения по-другому было невозможно. Потом они расстались. И, как это бывает в большинстве случаев, расставание доставило обоим, а в особенности Марианне, много печали. После этого много говорят о взаимной вине. Но те двое, кого это касается, не могут здраво думать о произошедшем, они просто знают, что, наверное, по-другому не могло быть и что это надо понять и принять. Я сам имел к этому отношение, ведь будучи другом влюбленных, я страдал оттого, что ничем не мог им помочь. Можно понять, что мне было очень больно говорить об этом с Марианной.

— Ах! — сказала она, посмотрев на меня. — А как у него дела?

— Хорошо! Нет, на самом деле хорошо. Но мне надо кое-что сделать. Если хочешь, можешь пойти со мной.

— И что же тебе надо сделать?

— Я должен навестить одного знакомого, или как еще его можно назвать. Но позволь я пойду впереди, потому что его в какой-то мере следует остерегаться. Хочешь помидор? Очень сочный. Осторожно, не забрызгай платье.

Итак, мы вдвоем пошли к маленькому кратеру, в котором содержался мой узник. Это не возле большого кратера с пышным названием Коперник, а на другой стороне, близко к его краю. Эти кратеры самой природой как будто созданы для того, чтобы держать в них заключенных. Стенки их изнутри отвесные, что делает бегство практически невозможным, а снаружи пологие, что облегчает жизнь надзирателям. Тем не менее с этим парнем у меня была одна неприятность. О сне думать не приходилось, то есть прежде не приходилось. Часто я бывал вынужден немилосердно толкать его, что причиняло мне почти физические страдания, и иногда ему удавалось от меня ускользать. Тогда для мира создавалась реальная опасность. Он мог натворить всякого рода несчастья. Платить за все эти бедствия пришлось бы мне, и я отчетливо это сознавал.

Меня спрашивали, как можно жить на Луне. Мне было неловко отвечать на такой глупый вопрос. Я прошу извинения у тех, кто, как я, разбирается в этом вопросе, за то, что мне придется потратить на разъяснение пару слов. Ученые и люди чисел утверждают, будто на Луне нет атмосферы, что там слишком холодно и вообще нет условий, которые делают возможной жизнь. Но их представления о том, что есть жизнь, в корне неверны. Кроме того, они упускают из виду тот факт, что их числа и расчеты правильны только тогда, когда люди прочно стоят на обеих ногах. Но когда приходится стоять на одной ноге, утверждение, что дважды два — четыре, становится несколько шатким. Это красивое моральное требование — безусловно стоять на двух ногах — проистекает из некоего страха. В действительности же мы ему не следуем, но лишь приспосабливаемся к обстоятельствам. Если бы мы этого не делали, то всякая жизнь на Земле давно бы прекратилась. Возьмем для примера прошедшие годы с их насилием, войной, разрушениями, нищетой и голодом. Если бы людям заранее сказали, что так будет, то все мы в один голос воскликнули бы: «Нет, вынести это невозможно», — и многие бы просто свели счеты с жизнью. Но посмотрите-ка, как много людей перенесли все это. Когда речь заходит о холоде на Луне, то я сразу вспоминаю зиму 1946–1947 годов. Разве все было не так, как на Луне? Короче говоря, жизнь — это не число, она приспосабливается как здесь, так и на Луне или еще бог весть в каких местах. Надо только избавиться от страха. Между прочим, когда ученые и специалисты хотят подчеркнуть свое превосходство, они говорят: да ты живешь на Луне! Таким образом они неосознанно признают, что жизнь на Луне возможна. Но довольно об этом.

Я оставил Марианну у подножия моего кратера и взобрался на его гребень. Оказавшись наверху, я осторожно заглянул через зубчатые отростки скалистого края вниз. Осторожность была нелишней, потому что этот парень мог почувствовать мое появление и встретить меня броском камня. С ним всегда надо было держать ухо востро и быть готовым ко всему. Он, однако, лежал и спал. Он спал и в прошлый мой приход. Я хочу сказать, что поэтому я его и оставил, ибо в противном случае я вынужден был бы остаться и следить за ним.

Я жестом предложил Марианне подняться ко мне.

— Постарайся излишне не шуметь, — прошептал я ей.

— Он мертв? — удивленно спросила она.

— Ах, почему же? Он и не думает о том, чтобы умирать. Он спит. Раньше он прибегал к этому трюку, чтобы обмануть меня. Если я позволял себе расслабиться, он нападал сзади и пытался вырваться. Да, у меня уже бывали в прошлом большие неприятности с ним, можешь мне поверить.

— С виду не скажешь, что он так опасен.

— Да, лежит там, как ангелочек. Но во сне мы все выглядим невинными.

— Ты не хочешь хотя бы подложить ему под голову подушку?

— Ему надо это заслужить. Смотри, не влюбись в него.

— Как это низко с твоей стороны!

— Не говори так, Марианна. Я не мстителен. Месть для меня слишком утомительна. Однако если бы ты знала, как этот парень всю жизнь меня мучил, а я никогда не мог отвечать ему тем же, то ты бы сейчас плакала из сочувствия ко мне, а не жалела его. Видишь, я принес ему помидоры.

Я бросил помидоры вниз — так, чтобы они легли рядом с ним.

— Если это место сейчас рассматривают в телескоп, то, наверное, удивляются, что это за красные точки, — сказал я Марианне.

— Скажи-ка мне, это не твой брат? — спросила она.

— Упаси меня бог, — запротестовал я. — Вот уж кого я меньше всего пожелал бы себе в братья. Как тебе вообще пришло это в голову?

— Дело в том, что он очень похож на тебя!

— Я должен принять это как лесть?

— Да, только он моложе.

— Тебе стоило бы посмотреть на его перекошенную физиономию во время нападения. Но выглядит он молодо, это правда. Я и сам все время этому удивляюсь. Он смеется над всеми законами природы, ибо раньше он был старше меня. Наверное, он молодеет от постоянного сна. Ладно, оставим его. Если он на самом деле станет ангелом или младенцем, то тем лучше для меня. Но я не хочу на это полагаться.

— Кстати, как его зовут?

— Да, в самом деле, как его зовут? Ты, конечно, думаешь, что я не говорю тебе его имени, чтобы ты не пришла сюда тайком от меня и не позвала его. Но я и сам точно не знаю. Мы часто награждали друг друга издевательскими прозвищами. Я бы не хотел их повторять. Да они, собственно, ни о чем и не говорят. Да, как его звать? Может быть, для него страшно и опасно не иметь имени. Мне бы очень хотелось знать, почему он так долго спит. Он должен чем-нибудь заняться. Об этом я еще позабочусь. Полагаю, что он был на Земле, когда там царили полное смятение и неразбериха. Тогда я не мог за ним уследить. Теперь же этот подлец спокойно от всего этого отдыхает.

— Он не подлец.

— Ну ладно, оставим его. Пошли.

Мы спустились по внешнему склону кратера и пошли к краю Луны. Марианна несколько раз оглянулась, словно ожидая, что этот парень смотрит ей вслед. Это меня сильно злило. Как же любопытны женщины!

— Так было всегда? — спросила она.

— Что?

— Ты всегда держал его в заточении?

— Не понимаю, почему это так тебя интересует. Да, сколько я помню. Я тогда был еще ребенком. Однажды мать сказала мне…

— Твоя мать?

— Да, а кто же еще? И тогда я заметил, что тот малый протиснулся вперед и попытался ответить за меня. С тех пор я вынужден следить за ним, иначе…

— Что иначе?

— Я не хочу ничего говорить.

— Чтобы я никогда об этом не узнала!

— Так получилось, потому что ты была занята другими делами.

— Бертольд знал об этом?

— Думаю, да, он знал. Но мы никогда с ним об этом не говорили.

Мы снова заговорили о Бертольде, чего мне всеми силами хотелось избежать. Мы сели на краю Луны и свесили ноги со стороны, обращенной к Земле. Я с интересом наблюдал, как ступни и голени Марианны окрасились в сине-зеленый цвет. Мне понравился его оттенок.

— Так у него все хорошо? — спросила она, и я понял, что она имела в виду Бертольда.

— Послушай, Марианна, ты ведь хочешь спросить, счастлив ли он, не так ли? Или даже хочешь узнать, не стал ли он счастливее без тебя. Ну что сказать, думаю, он счастлив. Конечно, у него есть заботы и трудности, но они есть у всех. Возможно, он также был бы счастлив, если бы вы были вместе. Откуда я могу наверняка это знать? Но теперь мы имеем то, что имеем. Ты тоже счастлива. Ты вышла замуж, и волосы твои снова стали виться. Это хороший знак. Ну, ты сама это чувствуешь. Понятно, что существует много видов счастья. Но если человек хочет быть счастливым сразу двумя способами, он, определенно, станет несчастным.

— Каким ты стал умным.

— Да, порой я и сам удивляюсь своим речам. При этом они, как правило, попадают в яблочко. Правда, я с этого ничего не имею.

— Мне кажется, что я никогда тебе особенно не нравилась.

— Как ты можешь так говорить? Между прочим, я никогда об этом не задумывался. Для этого просто не было поводов. Вы были парой, а я был другом; с этим было все в порядке. Я же не мог в тебя влюбиться. Конечно, я вижу, что ты красива. Да, да! Или ты этим хочешь сказать, что я должен был испытывать чувство вины и ревновать тебя?

— Я вообще ничего не имею в виду. Просто ты не очень высоко ценишь женщин.

Сначала я хотел резко возразить на этот упрек. Однако не стал этого делать. В конце концов, я пришел сюда не для того, чтобы рассказывать ей о себе. Кроме того, некоторые вещи лучше делать только наедине с собой. Смогла бы она правильно меня понять, если бы я объяснил ей, что мне всегда приходилось облаивать и отгонять проходящих мимо женщин, потому что я боялся, что они отвлекут меня от моего караульного поста? Я непроизвольно вздохнул. Бог свидетель — очень нелегко наблюдать, как они проходят мимо. Я бы с удовольствием крикнул одной из них: «Стой! Побудь немного со мной» — и так далее. Но в это время мой узник мог бы вырваться на свободу, и я снова начинал думать о своем долге и исполнять его. Что за проклятая жизнь!

Я чувствовал, как во мне все сильнее закипал гнев, ибо все чаще расцветала весна, но я был непричастен к этому цветению. Самое лучшее, что я мог сделать, — это побежать к своему узнику и бросить ему в голову камень. Я не убил бы его этим; самое большее — он бы пробудился.

Чтобы отвлечься, я сказал:

— Не пройтись ли нам вон туда? — и указал на обратную сторону Луны. — Я там ни разу не был, но один человек мне говорил, что, согласно физическим законам, Луна не круглая, а имеет, вероятно, форму груши. Должно быть, это комическое зрелище.

Но она не захотела. Она даже вздрогнула и подтянула к себе ноги. Она была уверена, что там все становятся прозрачными и теряются, и такая перспектива не доставила ей удовольствия. Меня же эта идея возбуждала, и я решил, что, как только у меня будет время, я схожу туда один. Я, однако, ничего ей об этом не сказал, но просто повернул голову в том направлении и прислушался.

— Ты тоже слышишь это? — удивленно спросил я ее.

— Звук доносится не оттуда, — ответила она.

Слышались аккорды, которые могли принадлежать только музыкальному произведению, которое называют «Аппассионатой». Это была отнюдь не главная величественная тема, а спокойные вариации, следующие за ней.

— Как можно было так назвать это произведение? — вслух поинтересовался я.

— А какое надо было дать ему название? Оно очень хорошо подходит.

— Что? Ты говоришь, подходит? В нем кипит неземная страсть, а его называют «бесстрастным». Ты хочешь сказать, что это правильно?

— Это почему? Она и называется «Страстная».

— Она называется «Аппассионата», а приставка «А» в начале слова означает отрицание, — поучительно изрек я. — Вот так-то!

— Ты, оказывается, не так умен, как я думала.

— То есть?

— Итальянского ты не знаешь, поэтому загляни в словарь.

— Неужели это правда? — тихо спросил я и встал, чтобы сразу пойти посмотреть. Как я уже сказал, больше всего меня сбивало с толку то, что я смог прожить полжизни с этим заблуждением. Сколько еще есть на свете вещей, о которых я мог бы прочитать в словаре? Марианна тоже поднялась.

— Да, мне пора спать. Знаешь, думаю, что на твоем месте я бы со спокойной совестью отпустила этого узника на волю.

Я не отважился возразить ей с тем же пылом, с каким сделал бы это прежде. Мы пожали друг другу руки и расстались. На прощание она кивнула. Я понял этот жест как просьбу передать привет Бертольду. Мы пошли каждый своей дорогой. Я сразу подошел к книжной полке и открыл словарь на букве «А». Да, Марианна была права. Странно…

Поезд остановился так резко, что мы все попа`дали друг на друга. По соседнему пути медленно прополз состав с беженцами, который мы должны были пропустить. В открытых дверях вагонов для скота стояли тени людей, которые без всякого желания и любопытства смотрели на нас. Может быть, они нас и не видели, и вообще смотрели в другую сторону.

Я задумался. Кому-то приходится бежать, бросая все на произвол судьбы. Намного труднее снова и снова прекращать бегство.

Это еще одно из многих дурацких умных изречений, которые на сто процентов истинны, но на те же сто процентов бесполезны. За них просто становится стыдно.

Потом поезд тронулся, и мы поехали в город.

Юноша из морских глубин

То и дело слышишь, что где-то рыбак сетью выловил из моря женщину, и нам это уже не в диковину. Со мной, правда, подобного не случалось, возможно потому, что мне еще не приходилось рыбачить в море. Однако, не сомневаюсь, что и мне бы могло так повезти. Мысленно я уже представляю, как сеть напрягается, становясь все тяжелее и тяжелее по мере того, как я вытаскиваю ее из воды. Выглядываю за край лодки, и — что за притча! — в воде что-то светится. Я, разумеется, не выпускаю невод, напротив, тяну изо всех сил. И когда наконец вытаскиваю добычу, вижу, что в сети запуталась женщина. Она не может пошевелиться, да, видимо, этого и не жаждет, но несомненно жива, так как поглядывает на меня из-под опущенных век. С тела ее крупными жемчужинами стекает вода. Смотреть приятно! Что до чешуйчатого хвоста вместо ног, то такое представить куда труднее. Впечатление, прямо скажем, не из приятных! Но раз уж так получилось, то либо я больше его не замечаю, либо быстренько осваиваюсь.

Да и вообще, истории эти добром не кончаются, что верно, то верно! Невзирая на всю их любовь, жены и девы из морских глубин на земле не приживаются, а бывает, что рыбак в последнюю минуту выпустит невод и хочешь не хочешь — нырнет за ним следом. И даже если он на это не решится — не та у него повадка, — все равно пропащий он уж человек! Он сторонится людей, особенно женщин. Да, особенно женщин! И если он по забывчивости когда и женится, то хорошего не жди. Вечерами только и видишь, как он сидит на одиноком утесе и не сводит глаз с моря. А порой даже слышно, как поет.

Но так уж оно всегда бывает, и ничего тут не поделаешь. А кому рисковать не хочется, пусть сидит дома и кушает приготовленные бабушкой любимые блюда.

Однако никому не доводилось слышать, чтобы нечто в таком роде случилось с женщиной. Честно говоря, и я считал, что море населяет только женское сословие. Разве еще пресловутый морской дед с трезубцем и неаппетитным белесым пузом. А неугомонная коричневая братия, что, словно тюленье стадо, толчется у его ног, так она в счет не идет.

Ну а вдруг это всего лишь скороспелое суждение, вызванное тем, что женщины не так склонны болтать о подобных похождениях, как мы, мужчины?

Однако как бы там ни было, а именно такое приключилось с Ханной Ш. От имени Ханна я, признаться, не в восторге. Возможно, это и предубеждение: в бытность мою ребенком была у нас прислугой некая Ханна с толстенной белокурой косой и неописуемым румянцем во всю щеку. Я невзлюбил ее за то, что, собирая меня в гости, она надевала на меня неизбежный тогда для мальчиков парадный костюм с туго накрахмаленным воротничком и белым бантом, что доставляло мне крайние неприятности. Короче, если б я сам придумал эту историю, я подыскал бы для такого случая более благозвучное имя, нежели Ханна, — ну хотя бы имя, связанное с каким-нибудь памятным событием прошлого. Однако имя Ханна уже приобрело для нас известное звучание, и, услыхав его, читатель подумает: «Ага, так вот что он имеет в виду!» Или же: «Вот, значит, как ее следует себе представлять!» Но Ханна, о которой пойдет речь, совсем не белокура, у нее темные шелковистые волосы при короткой стрижке. И лицо не румяное, а бледное и узкое, да и фигурка у нее щуплая и хрупкая. Проще сказать, худышка. Большой беды я в том не вижу: ведь уже восемь лет, как мы ходим голодные. Будь я французом, я, пожалуй, назвал бы ее Сюзеттой. Но давайте уж держаться Ханны — и правды.

Как-то в июле в девятом часу вечера Ханна вошла в море, чтобы искупаться, и вдруг почувствовала, будто что-то под водой тянет ее назад: слабое, но явственное прикосновение повыше левого колена. Ей даже пришло в голову, что она запуталась в водорослях.

День-то, надо сказать, был жаркий, а сейчас, вечером, море как зеркало, не шелохнется. Над водой стелется фиолетовая марь, постепенно сгущающаяся к горизонту. До соседней косы, кажется, рукой подать. Стоящая там рыбачья избушка призрачно белеет в темноте — и это при полном отсутствии какого-либо источника света.

Так вот, только к вечеру добралась Ханна до места. Дорога измотала ее, да и немудрено при нынешнем неудобном железнодорожном сообщении. Последний отрезок пути, где прежде ходил автобус, пришлось ей проделать пешком: по такой жаре да с чемоданом — сомнительное удовольствие. Поговорив в деревне с немногими уцелевшими за войну рыбаками, она заручилась ключом к одному из крошечных дачных домиков, куда горожане обычно приезжали, чтобы провести у моря субботу и воскресенье. Домики стояли на высоком берегу, Ханна как-то уже бывала здесь и решила опять рискнуть.

Домик изрядно обчистили, да Ханна ничего другого и не ждала. Наведя кое-какой уют и решив этим в крайности обойтись, она без сил опустилась на стул в кухоньке-столовой. «Напишу-ка я письмо», — подумала она. Но вспомнила, что еще не повидала море. Встала, вынула из чемодана купальные принадлежности и спустилась на пляж, совершенно пустынный в этот поздний час.

Немного поразмыслив, она разделась, натянула купальник и, осмотрительно ступая, вошла в море. Вода у берега была ей по щиколотку, и Ханна почувствовала приятную свежесть. Но подождала пускаться вплавь, а шаг за шагом двигалась вперед, осторожно, словно боясь оставить на дне свои следы. Вскоре вода дошла ей до бедер, но тут дорогу преградила песчаная отмель, которая и вовсе подняла Ханну из воды. Дальше дно опять стало понижаться. Вода уже омывала ей плечи, и Ханна подумала: вот теперь поплаваю. И тут-то оно и случилось.

Пожалуй, я неточно выразился, сказав, что, по ощущению Ханны, что-то в воде потянуло ее назад. Вернее, кто-то ухватился за ее колено.

Пощупав колено, Ханна решила, что в него вцепилась чья-то маленькая легкая ручка, пожалуй даже детская. Но такие ощущения обманчивы — они, возможно, объясняются действием воды.

Крайне удивленная, Ханна вытащила руку и, повернувшись вполоборота, поглядела в воду. И тут различила у своих ног какую-то белую фигуру, но толком разглядеть ее не могла.

— Отпустите сейчас же! — крикнула она, и рука разжалась. Но фигура все еще лежала на дне, огибая ее ноги. Ханне почудились вопросительно устремленные на нее глаза, но в воде все мгновенно расплывалось.

— Встаньте! — крикнула она. И сразу почувствовала волнообразное движение воды от ног и вдоль всего тела. И тут же на поверхность вынырнула голова юноши.

Некоторое время они молча стояли лицом к лицу. Юноша был лишь немного выше Ханны. Вода доходила ему до подмышек. Плечи составляли с берегом прямую линию, тогда как Ханна стояла спиной к морю.

Она не испугалась, и я не вижу в том ничего удивительного. Я бы тоже не испугался, случись мне выудить морскую деву. Поначалу, как только с этим столкнешься, тебя охватывает любопытство, а когда ты уже во всем разобрался, в голову приходят совсем другие мысли!

Так они стояли друг против друга молча. Юноша выжидательно смотрел на Ханну. Ханна собиралась было спросить, что ему от нее нужно, но передумала. Он видел, как я входила в воду, решила она, и сразу влюбился. Он еще очень молод и не смеет признаться.

Она попыталась ему улыбнуться, тогда и юноша несмело улыбнулся. Ханне это не понравилось. Что он, в самом деле, вообразил? Будто его здесь только и ждали! Да и вообще, куда я его дену? — забеспокоилась она. Не можем же мы вечно стоять в воде. Но ведь нельзя и попросту послать его подальше! Надо же, чтоб такое случилось со мной именно сегодня! Она сосредоточенно раздумывала, так что даже брови у нее сошлись на переносице. И на лице юноши тоже как будто мелькнула тень. Ханне стало жаль его.

— Ступайте туда! — повелела она и указала на пляж. Она предпочла пропустить его вперед, чтобы не терять из виду.

Юноша повиновался, и только когда он вышел на отмель, Ханна увидела, что он совершенно наг. Она помедлила, но тогда и он остановился и повернулся к ней. Должно быть, боялся, что она за ним не последует.

— Сказано вам, идите вперед! — крикнула Ханна. — Там мое махровое полотенце. Завернитесь в него.

Красивый малый, думала она, приближаясь к берегу. Но отсюда еще не следует, что Ханна в него влюбилась. Ни одна женщина не способна влюбиться в мужчину только потому, что он красив. Во всяком случае, таково мое мнение. Подобное может случиться разве что с дурной женщиной.

Насколько я уловил из ее рассказа, юноша немного напоминал умирающего пленника Микеланджело. Когда вы на него смотрите, вас охватывает робкая нежность, и дело тут не только в красивом теле, здесь что-то и другое.

Ханна, разумеется, и отдаленно не подумала о пленнике, но сознание, что юноша красив, внушало ей радость и уверенность. Кстати, когда я упоминаю о ней как о женщине, это можно понять превратно. На двадцать шестом году Ханна была еще не замужем, но, называя ее девушкой, мы опять-таки рискуем дать неверное о ней представление. Да и вообще, девушка — слово туманное, его можно понять и так, и этак.

Юноша направился туда, где лежали Ханнины вещи. Он взял ее полотенце, но никак не мог с ним справиться.

— Экий вы косорукий, — пожурила его Ханна. — Подите сюда! — Она помогла ему завернуться в полотенце и закрепила конец у него на бедре. Стоило ей коснуться юноши, как он невольно вздрагивал. После морского купания руки у Ханны захолодели, тогда как он был уже совсем сухой и теплый. Точно и не из воды.

— Вот так, — сказала Ханна, — теперь будет держаться.

Полотенце было голубое, слегка слинявшее от многочисленных стирок.

— Я заняла его у знакомой, — пояснила она. — У меня такого нет. Все мои вещи начисто сгорели.

Юноша кивком подтвердил ее слова.

— А теперь, — наставительно сказала Ханна, — сядьте на песок и не смотрите в мою сторону.

Он послушно уставился на море.

Вот незадача, думала она между тем, освобождаясь от мокрого купальника: отдала ему полотенце, а вытереться-то и нечем. Придется пустить в ход рубашку. Дело ведь идет к ночи, до утра высохнет.

А все же ее взяла досада. Тоже мне добро. Навязала себе на шею, мысленно укорила она себя. Расселся тут и целиком на меня положился. Вот влипла я! Такое может стрястись только со мной. И еще голова разламывается на части.

На горизонте засверкали всполохи, поминутно освещая пляж.

— Пустяки, — успокоила она оглянувшегося юношу. — Будет гроза. Это и в воздухе чувствуется.

Наказала ведь я ему не глядеть в мою сторону, спохватилась Ханна. Так нет же, прямо на меня воззрился. Ну да не беда, малый он порядочный, ничего такого у него и в мыслях нет. Лишнее напоминание только наведет его на дурные мысли.

А ведь он, пожалуй, голоден! Зря я не попросила чего-нибудь у рыбаков. Когда-то у них можно было разжиться угрями. Ишь чего захотела — угрей! Станут они дожидаться меня с угрями! Раз уж он из воды, так подавай ему рыбу и ракушек! Она пытливо поглядела на юношу. Слава богу, на голодающего он не похож, установила она с облегчением. Он еще сущий ребенок. Ему бы самое милое дело — стакан молока.

Тут она тихонько рассмеялась, и тогда рассмеялся и юноша.

Хорошо ему смеяться, вскинулась Ханна. А где я достану молока? Ему, пожалуй, невдомек, что мы уже который год на голодном пайке. Воображает, что достаточно ему сказать «Мама!» — и еда уже на столе.

Но в конце-то концов, он не виноват, а мне надо подумать, чем я его накормлю.

Ханна оделась, и они стали подниматься по лесистой тропе. На узкой дорожке темень была непроглядная. Ханна пропустила юношу вперед. Его обнаженная спина светилась, словно озаренная луной. Но вдруг он оступился. Полотенце, которое было повязано вокруг его бедер, распахнулось и упало наземь. Он наклонился за ним и смущенно подал его Ханне.

— Неважно, — сказала она. — Наверху я снова его на вас прилажу.

Ему еще многому надо поучиться. Нельзя оставлять его одного, не то люди его засмеют.

Поднявшись наверх, она отперла дверь дачки и зажгла свечу.

— Надо экономить, — предупредила она. — Свечи дорогие. Я захватила одну, на всякий случай. Так, а теперь присаживайтесь к столу. Если вам станет холодно, накиньте на плечи мой дождевик. А я приготовлю чай. Немного керосину дали мне рыбаки. Я одарила их сигаретами, они еще отказывались их принять. Зато чай настоящий. Мама так настаивала, что пришлось взять, хотя и она не прочь чайку попить.

Налаживая дряхлую керосинку и ставя кипятить воду, Ханна все же решила заварить чай пожиже. И не то чтоб она поскупилась на заварку, а только вдруг чай ему повредит? Или он, чего доброго, запросит к чаю сахару. Зря она не взяла с собой немного сахару. Но кому захочется тащиться с тяжелым грузом? А маме я сказала: сахар мне ни к чему, оставь его себе. Но разве угадаешь? Да и вообще…

Ханна недовольно выжала мокрую рубашку и купальник и повесила на стул сушиться. Юноша тем временем благонравно сидел на своем стуле, неотступно следуя за ней глазами.

А Ханна сердито гремела посудой, расставляя ее на столе. Точно я ради него сюда приехала! Что он, в самом деле, вообразил? Захотелось в кои-то веки побыть одной, и в первый же вечер я привожу этого водяного мальчишку. И зачем меня понесло купаться? Теперь от него не отвяжешься.

Она вышла в соседнюю комнату и оставила дверь открытой, чтобы свет проникал. Когда она, склонясь над чемоданом, искала что-то ей понадобившееся, свет вдруг померк. Это юноша последовал за ней и остановился в дверях.

— Что вам не сидится? — напустилась на него Ханна. — Никуда я от вас не сбегу. Бутерброды вот ищу, мне мама приготовила в дорогу. Наверно, извела на них недельный паек колбасы. Сколько ни возражай, она все равно поставит на своем. А мне в дороге и вовсе не хотелось есть. Жарко! Да и сейчас… Ну а вы не стесняйтесь, кушайте!

Заварив чай и налив его в чашки, она уселась против него. Взяв чашку со стола, принялась дуть, чтобы чай остыл. Юноша глаз с нее не сводил и делал то, что делала она, очевидно, считая, что так надо.

И руки у него красивые, заметила про себя Ханна. Этой самой рукой он ухватил меня за ногу. Должно быть, считает, что так положено. А впрочем, у них, может, так водится, он и в мыслях не держит ничего плохого. Мне бы сейчас аспирину. Но как бы его не всполошить, а то тоже попросит таблетку. У него-то, конечно, еще в жизни не болела голова. Хорошо бы выкурить сигарету. Но что он обо мне подумает? К тому же у меня их всего двадцать одна, впрочем, нет — пять я отдала рыбаку да две выкурила в дороге. Ну да все равно, выменяю их завтра утром на что-нибудь для него. Это куда важнее.

— Нам так или иначе придется переждать грозу, — встрепенулась она. — Расскажите-ка лучше о себе. Откуда вы родом? То есть я хотела сказать, как там у вас дома?

Юноша внимательно посмотрел на нее, очевидно, стараясь вникнуть в смысл ее вопроса.

— Или хотя бы как вас зовут? — продолжала Ханна. — Должно же у вас быть имя!

Юноша покачал головой.

— Ну уж нет, этого быть не может. Или вы его скрываете? Хотите, чтоб я угадала?

В самом деле, как его могут звать? — задумалась Ханна, пытливо в него вглядываясь. Ни одно пришедшее ей на ум имя, казалось, ему не подходит, но тут подвернулось что-то вполне ее устраивающее, и не успела она сообщить ему свою догадку, как юноша радостно закивал.

Странно, подумала Ханна. А ведь я никого не знаю, кто бы так звался. Но иной раз думаю: вот хорошее имя, когда-нибудь может пригодиться. Ну да неважно, ему оно как нельзя лучше пристало. Кажется, его иначе и назвать нельзя. И она произнесла это имя, не шевеля губами, просто про себя.

Юноша даже покраснел от радостного волнения.

А вдруг… Ханна испугалась. У нее блеснула мысль, вдруг он утопленник, но она не посмела произнести это вслух. Но юноша, видно, понял это, так как затряс головой.

— Должно быть, это глупо с моей стороны, — поспешила она оправдаться. — Но не сердитесь! В этом нет ничего обидного. У меня был знакомый, второй инженер на судне. Когда наши напали на Норвегию, его судно пошло ко дну. Мне он, собственно, никто — это был друг моей приятельницы. Когда она мне про него рассказала, я еще подумала: каково-то им живется там, на морском дне!

Ханне, в сущности, хотелось отвлечь его от тяжелых мыслей, но, к великому ее смущению, эта тема ее не отпускала.

— Там, конечно, те же муки, — продолжала она, — и ничего нет хорошего. Но не стоит про это! Меня зовут Ханна. Можете так называть меня, если хотите.

Юноша лукаво усмехнулся — дескать, его не проведешь. Уж не вообразил ли, что она его обманывает?

— Нет, правда, меня так зовут, — настаивала Ханна. — У меня с собой удостоверение личности — хотите, покажу. Мне и самой не очень-то нравится мое имя, но уж я тут совершенно ни при чем. Просто дедушку звали Иоганн.

Однако юношу, очевидно, нелегко было переубедить.

— А какое, по-вашему, имя мне бы больше подошло? — спросила Ханна и с интересом поглядела на гостя.

Вот уж излишний вопрос, казалось, подумал юноша, он что-то долго медлил с ответом. Хотя он слегка приоткрыл рот, но не произнес ни звука. Губы его дважды сомкнулись, но потом рот так и остался полуоткрыт. Ханну это окончательно смутило. Знать бы, что он обо мне думает. Не хотелось бы разочаровывать его. Ведь он полностью мне доверился. Она растерянно отвернулась и тут же нашла предлог. Она встала за печеньем.

— Совсем из головы вон! Оно из Швеции, попробуйте, такого печенья у нас давно не видали. Это подарок ко дню рождения. Я, собственно, хотела его приберечь на всякий случай, но сейчас это уже неважно. Кушайте на здоровье…

И Ханна заходила по комнате в поисках, чем бы заняться. Ей вдруг расхотелось смотреть на гостя. Но затем она снова села и сказала:

— Теперь-то уж я знаю, кто вы. Глупо, что сразу не догадалась. Нет, нет, никуда я не убегу. И не думайте, что я вас боюсь. Чего мне бояться! Может, я как раз для того сюда и приехала. Значит, так надо было, чтоб мы встретились в воде. Только я не сразу вас признала.

Юноша удивленно на нее воззрился.

— И не к чему нам больше в прятки играть, — продолжала Ханна ему выговаривать. — Согласитесь, что это так! Кто-то когда-то мне рассказывал, а может, я где прочитала, что так бывает, и вот — вспомнилось. Когда к человеку приходит ангел смерти, его, конечно, не сразу узнаешь, но он тебе полюбится с первого взгляда, и тогда все остальное сделается…

Юноша как будто совсем не пожелал ее понять.

И Ханна вдруг ударилась в слезы. Она не хотела плакать и сама себе удивлялась, но слезы так и текли помимо ее воли. Сначала они только выступили на глазах. Пройдет, подумала она, он ничего не заметит. Но затем они брызнули и без удержу покатились по лицу.

— Простите, — попыталась она спасти положение. — Самое лучшее — не обращайте внимания. Я никакая не рева. Но вот уже шесть лет, как я не видела моря. В этом все дело! Вы не представляете, что это значит. Я сама не думала, что еще способна реветь.

Одна слеза упала ей в чашку, и когда Ханна это увидела, она расплакалась еще горше.

Юноша беспокойно заерзал на стуле. Он растерялся и не знал, что делать. Будь у него в кармане носовой платок, он, верно, предложил бы его Ханне. Он робко к ней потянулся, чтобы погладить. Но стоило ему дотронуться до ее лица, как Ханна отвела его руку.

— Оставь, — сказала она, — сейчас все пройдет.

Но это не проходило. И она придержала его руку, лежавшую на столе.

— Ну что мне с тобой делать? — захлюпала она. — Ведь они и на тебя наденут форму и погонят на войну. Они так поступают со всеми, и я тут совершенно бессильна. Ты должен понять, что это совсем не для тебя. Ведь ты и представления не имеешь, что у нас происходит. Ты думаешь, повсюду так, как там, откуда ты, или, скажем, здесь, вокруг нас. Тут рядом море и остались еще деревья, поля и рыбачий поселок. Я же начисто обо всем этом позабыла. Домик, правда, пообобрали, но это же сущие пустяки. Он принадлежит родителям моего бывшего жениха. «Поезжай, — сказали они, погляди, что там еще осталось. Сами мы для этого уже стары». Он был их единственный сын, погиб в самом начале войны. Сколько уж лет прошло!

Но стоит тебе пройти чуть дальше, и ты увидишь повсюду полное разорение. Мы-то привыкли. Мы давно ничего другого не видим и считаем, что так и надо. А ты-то зачем здесь? Ты, может, воображаешь, это переменится и они наконец увидят, что повсюду полное разорение, и закаются воевать? Но пройдет время, они опять примутся за свое. Это не дает им покоя, похоже, они иначе не могут. А тогда убьют и тебя, а я этого не хочу. И если даже не убьют, то вернешься ты другим человеком и не будешь знать, что со мной делать. Ведь это со всеми так, я это повсюду вижу. Будешь вечно злиться, потому что голоден. Или зарядишь на черный рынок, чтобы заработать немного на жизнь. Но это совсем не для тебя. Ну а я? Что мне прикажешь делать, когда я такое увижу? Врачиха сказала мне на днях: «Кто в наших условиях заводит ребенка, совершает преступление». Она возмущалась мужчинами, которые не задумываются над этим.

Видишь ли, мама у меня добрая душа, и я ее люблю. Но с ней не поговоришь про это. Я работаю в книжной лавке. Вечером, как приду домой, она и пойдет мне рассказывать, к примеру, что она в овощной выстояла вилок капусты. Целых два часа потеряла. Хотела меня порадовать, бывает, я и порадуюсь. Но стоит ли капустный вилок нашей радости! Или, скажем, поскандалила с соседями там, куда мы теперь вселились, что-то у них на кухне вышло или другое что. Мы ведь плохо живем. Весь наш квартал сгорел, пришлось искать, где бы приткнуться. Ты, конечно, воображаешь, будто у меня кое-что есть. Да, было! А теперь ничего. Мы все как есть потеряли. Видишь, платье на мне, да разве б я прежде такое надела! Вот ведь как! А мне еще полагается маму утешать. Не так уж, мол, все скверно. Но это же неправда, да ее и не обманешь. Тогда я начинаю злиться. Ты представить себе не можешь, какими мы сделались злыми. А знал бы, так и связываться бы с нами не стал. И сам, глядишь, сделался б злой, хоть и не по своей вине. А ты попросту хватаешь меня за ногу и думаешь: она все уладит. А как это мне удастся? Да и что ты вообще обо мне знаешь?

Я всего лишь три дня как решилась на эту поездку. Вдруг, ни с того ни с сего. Каких трудов стоило билет купить! И какая утомительная дорога! Но я подумала: надо вырваться отсюда и хорошенько все обмозговать. Почем я знала, что придется здесь поплакать! Ведь обо всем не поговоришь и с самым добрым человеком! Да, такие еще есть. Неправда, что все стали злыми. Некоторые остались такими, какими и быть должны. Их немного, и нелегко их найти, но все же они есть. Но если они и попадутся тебе, не вздумай с ними про это толковать. Я имею в виду про капусту и про все такое. Они скажут: да разве это так важно? И тебе станет стыдно. Ты, может, тоже так думаешь, и это, правда, не так уж важно. Однако если никто о тебе не позаботится, ты просто с голоду помрешь! Как же тогда мне быть! — Ханна стиснула руку юноши, лежащую на столе, и сама вдруг испугалась.

— Я не сделала тебе больно? — спросила она. — Не холодно тебе? Почему же ты не ешь печенье? Оно знаешь какое вкусное? У меня больше ничего для тебя нет. Оно на сливочном масле! Я ведь и чай не для тебя привезла. Его подарил мне покупатель. Я достала ему нужнейшую книгу. Теперь и книг-то почти что нет. Я поначалу отказывалась взять у него чай, а потом подумала и взяла. На то была своя причина!

Слушай! Тебе-то как раз не мешает все знать. И это даже кстати, чтобы я потом от тебя упреков не слыхала. К тому же я еще не пришла к окончательному решению. Ведь мы уже, собственно, с ним сговорены. Это я про того, кому чай предназначался. Он, правда, твердит: не нужен мне твой чай, но я-то знаю, как важен чай при его работе. Я и про поездку ни словечка ему не сказала. Наверно, когда сегодня я к нему не приду, он чуть-чуть удивится. Но, пожалуй, ненадолго. Я было собиралась ему написать, да оставила эту мысль. Он, скорее всего, подумает: верно, что-нибудь у нее не заладилось, и тут же вернется к своей работе. Он вовсе даже и не такой черствый, каким представляется, больше вид делает, хотя как знать! А ты как думаешь?

Три дня назад мне так показалось. Я сидела на диване у него в комнате и что-то шила. И тут заметила, что манжет у него протерся. Это от ремешка, на котором часы. Я и говорю: «Давай сюда рубашку, я тебе перелицую манжет», а он с досады как сорвется: «Никому это не нужно. Никто этого от тебя не требует!» Но я все равно взяла рубашку и стала ее чинить.

Он что-то наигрывал на рояле. Ведь он пианист по профессии. Однажды пришел к нам в лавку за нужной книгой, так мы и познакомились. Я и спроси тогда: «Почему вы больше не даете концертов?» Оттого что до войны мне приходилось его слушать. Он уже был довольно известен.

С тех пор и пошло наше знакомство. Он жаловался, мол, у него все еще не слушаются пальцы. Ведь его, ко всему прочему, забрали в солдаты. Стыд-то какой! Им для войны ничего не жаль, а кто не хочет воевать, к расстрелу! Видишь, какие у нас порядки!

Но только дело не в одних пальцах. Они уже давно у него действуют нормально.

Однако мне нельзя его спрашивать. Стоит мне это сделать, как он начинает меня высмеивать, а бывает, и рассердится. Вот я и делаю вид, что нисколечко не интересуюсь.

Мне, правда, кажется, что я его разгадала. Только это нелегко объяснить. Я музыке не училась. Как-то приходил к нему знакомый. Он ведь мало с кем встречается. И пошли у них долгие разговоры. Мне, конечно, интересно. Он и скажи знакомому: «Не понимаю я вас! Чего вам не сидится! Сидели б в своей берлоге да помалкивали! Вы просто боитесь молчать, в этом все дело! Вот вы и становитесь в позу и давай болтать, как вас учили. Словно с тех пор не было войны и всего прочего. Это все равно как если б у разрушенного города поставили качели и стали приглашать народ: „Садитесь качайтесь в свое удовольствие!“»

Знакомый — он писатель — только посмеялся на его слова, но мой друг говорил это серьезно. Люди, мол, бегут на концерт, чтоб хоть на час забыть про свои муки, чего, конечно, не поставишь им в вину, но бутылка спиртного сделала бы то же самое, только вот на черном рынке она обходится дороже, чем билет на концерт. Что же до музыки, то это, мол, чистейшая проституция!

Пусть его выражения не смущают тебя. Все это не так думается, как говорится. Но понять его можно — согласен?

Пока я чинила рубашку, он все наигрывал одну и ту же пьесу. То вдруг прервет, то снова начнет сначала. Я каждый раз пугалась, когда он обрывал игру, это так неожиданно! Я-то считала, что он играет как нельзя лучше. Почему же он не договаривает до конца?

Я за ним наблюдала исподтишка. Боялась, как бы не заметил. Его это бесит. Он еще долго держал последнюю ноту и все вслушивался.

Вот почему я и решила уехать. Мне очень трудно все как следует объяснить. Но не хочется, чтоб ты думал, будто я назло. Знал бы ты, с какой охотой я сейчас же, сию же минуту, поехала бы к нему обратно! И даже вместе с тобой. Ты можешь и правда со мной поехать. Тебе бы он понравился. И вы наверняка поладили бы.

Ты, кстати, на него похож. Другим это, пожалуй, и незаметно, а мне очень даже заметно. И нечего отворачиваться! Конечно, он старше, у него уже морщины, и рот он кривит. Да и волосы совсем не те и уже с сединкой. Так, кое-где. Но в свое время — я хочу сказать, до солдатчины и до того, как стали все уничтожать и рушить, и даже еще раньше — он был вылитый ты, наверняка! Временами он и сейчас такой. И тогда… тогда… Но тебе и правда не холодно? Знала б я, что тебя встречу, я бы еще кой-чего из дому прихватила. А так у меня решительно ничего для тебя нет.

Да, часами сидя за роялем, он совсем про меня забывал. Так увлекался своим делом. Но я наперед знала, что будет дальше. Потом он ко мне подсаживался, но не раньше чем у него сорвется с игрой. Закурит, словно ничего особенного не случилось. Но я-то все видела. И тут уж принимается беседовать со мной или еще что вздумает.

Собственно, я ему совершенно не нужна. В этом все и дело. Ну, ну, не пугайся. Не надо ведь тоже и создавать себе иллюзии! Разумеется, меня хватает на то, чтобы перелицевать ему манжеты. Но когда он садится за рояль, я для него просто не существую. Напротив, я только помеха.

Поверишь, я из-за этого не раз на него сердилась, и напрасно. Я ведь тут и на тебя досадовала, хоть мы едва знакомы. Такой уж у меня характер, и ты тут ни при чем.

А если б ему удалось доиграть свою пьесу, да именно так, как он считает нужным, что тогда?

Я не в силах тебе описать, до чего меня испугала эта мысль. Мне стало страшно, что все пойдет прахом, если я додумаю ее до конца. Эта комната, диван, рубашка, да и я заодно.

Я схватилась за рубашку, точно в ней мое спасение. А ему хоть бы что! Лишь бы играть.

А я ведь рассчитывала серьезно с ним поговорить. Не насчет капусты и всяких домашних дел, про какие мы толкуем с мамой. Об этом у нас и речи не бывало. Есть вещи и поважнее!

И что же, вместо этого я взяла и уехала. Далось мне это нелегко. Я и по сю пору не знаю, правильно ли поступила. И опять же не знаю, как дальше быть. Знаю только, что должна сама во всем разобраться. Не мешало бы мне тоже быть более чуткой. В конце концов, эти разговоры и в самом деле не для него. А может, пока я здесь сижу, он доиграл свою пьесу?

Ханна долго к чему-то прислушивалась и совсем забыла, что она тут не одна. Только сильный порыв берегового ветра, потрясший весь домик, привел ее в себя. Юноша все так же сидел против нее и, видимо, с трудом боролся с сонливостью.

«Бедняжка, — подумала Ханна пристыженно, — для чего я ему все выкладываю? Ведь он ничего в этом не понимает и только в угоду мне старается слушать. Ну не чудачка ли я?»

— Пора тебе в постель, — заявила она. — Да и свет надо экономить. Свеча уже порядком оплыла. Постельного белья у нас всего одна смена, ну да как-нибудь проспим. — Прихватив свечу, она направилась в смежную комнату, и юноша, почти засыпая на ходу, побрел за ней.

— Ложись, — сказала Ханна. — А мне надо еще чашки помыть, не оставлять же их до утра грязными.

Юноша сбросил полотенце и принялся старательно его складывать по сгибам, проложенным утюгом. Ханна с удивлением за ним наблюдала. Исправный малый, одобрительно отметила она про себя.

— Да не возись ты с этим, кинь на стул. Я сложу как следует.

Юноша юркнул в постель, а Ханна, взяв свечу, вернулась на кухню, чтобы заняться уборкой.

Пока она возилась, началась гроза. При первом ударе грома Ханна вздрогнула и уставилась на открытую дверь спальни. Но оттуда не донеслось ни звука.

«Нет бы подождать, пока гроза пройдет, — размышляла Ханна. — Да ведь ему невдомек, что я боюсь грозы». И все же она стала раздеваться.

Юноша уже крепко спал, когда Ханна подошла к кровати. Трудно сказать, ждала ли она чего другого. «Неудивительно, что он уснул, — думалось ей. — Это его первый день на суше, столько новых впечатлений!» Он лежал на боку и размеренно дышал. Грудь и руки не прикрыты одеялом — должно быть, ему жарко. Ханна, заслонив свечу рукой, чтоб свет не разбудил спящего, растроганно на него смотрела. «Как жаль, — думала она, — что я не поцеловала его на сон грядущий».

Может, он ждал этого? Уж не следовало ли прочесть вместе с ним вечернюю молитву?

Улыбаясь про себя, она осторожно легла рядом. Места вполне хватало. Он так и не проснулся. За окном шумел проливной дождь, и Ханна мгновенно уснула.

Нужно ли удивляться тому, что наутро юноши как не бывало? Да Ханна и не удивилась. Я уже упоминал, что подобные истории обычно кончаются печально, во всяком случае неудовлетворительно. Если б я выдумал эту историю, к ней нетрудно было бы присочинить какой ни на есть конец, чтоб у читателей не оставалось сомнений насчет того, к чему все это привело. Что касается Ханны и юноши, тут не понадобилось бы долгих слов. Достаточно было б сказать, что наутро Ханне удалось разжиться у рыбаков угрями. Уже этим кое-что было бы сказано. Или Ханна пишет матери письмо. Стоит лишь привести текст письма, чего проще! Куда труднее предсказать судьбу пианиста. Хотелось бы, к примеру, знать, доиграл ли он свою пьесу до конца? Но откуда мы это узнаем? А вдруг кто-то слышал его в концерте! Но и тогда остался бы вопрос: известно ли ему что-либо о Ханнином приключении? А если известно, повлияло ли это на его исполнение? Но, как уже говорилось, историю эту я не придумал, а рассказываю только то, что знаю.

Наутро Ханна вышла во двор. В домике еще стояла вчерашняя духота. Гроза давно прошла. Посвежевшая и умытая, лежала земля в солнечном сиянии. Неподалеку лиса стерегла мышиную норку. Почти не поворачивая головы, она хитро покосилась на Ханну. «Пусть себе стоит, — подумала лиса, — мне-то что», — отвернулась и, не обращая на Ханну внимания, занялась своим делом.

Ханна глубоко вздохнула. А я-то вчера ревела, вспомнилось ей. В просветах меж буковых стволов на склоне холма серебристо поблескивало море.

Следующий раз, хотела она сказать, но так и не додумала свою мысль, словно все само собой разумелось. Пусть только придет, я уж как-нибудь все устрою.

Море чуть рябило. Крошечные волны ласкали пляж — очень нежно, не оставляя ни малейшего следа, одна за другой.

И все же позволительно добавить здесь несколько слов, не рискуя погрешить против истины. Женщины, с которыми случаются подобные истории, способны как-никак кое-что извлечь из них толковое. Они могут, например, захотеть ребенка, похожего на юношу с морского дна, и при некотором усилии достигнуть этого. А ведь это несравненно больше, чем сидеть на одинокой скале и нет-нет заводить унылую песню.

А в общем мне пришло на память любопытное изречение, где-то когда-то я его вычитал. Оно как будто родилось в античной Греции. И гласит: «Море смывает человеческие горести».

Завещание Луция Эврина

Я, Луций Эврин, завещаю после моей смерти передать прилагаемые к сему и скрепленные моей печатью бумаги, не вскрывая их, Эмилию Папиниану, моему высокочтимому коллеге, судье и сенатору.

Любое лицо, которое, вопреки этому завещанию, сломает печать, унаследованную мной от предков, нарушит закон о неразглашении секретных сведений, за что и понесет соответствующее наказание. А поскольку оно тем самым нарушит и последнюю волю усопшего, то навлечет на себя также и божественную кару.

Все права на эти записки принадлежат Эмилию Папиниану. Ознакомившись с ними, он может по своему усмотрению либо уничтожить их, как носящие сугубо личный характер, либо же — если сочтет их представляющими общий интерес и важными в первую очередь для будущего руководства ведомством, вверенным мне императором, — обсудить с высшими сановниками содержащиеся в них соображения, которые я, правда по личным мотивам, вынужден был изложить. Сам я не решаюсь судить об этом, поскольку руководствовался именно личными мотивами.

Необходимо заранее продумать все последствия, дабы обнародованием записок не ослабить стойкость тех, кто противоборствует бунтарским тенденциям, а также не причинить неприятностей моей семье. Никому не дано права, принимая решение, касающееся его лично, отягчать жизнь другим.

Если Эмилий Папиниан сочтет, что вредные последствия возможны, я настоятельно прошу его уничтожить эти бумаги как мои личные воспоминания и хранить прочитанное в тайне. Само собой разумеется, что я, в свою очередь, позабочусь о том, чтобы моя смерть была воспринята как естественная.

В заключение мне остается лишь пояснить, почему я доверяю исполнение своей воли не другу, а одному из коллег. Я делаю это не потому, что проблема, с коей я столкнулся как частное лицо, затрагивает мои служебные обязанности; для такого конфликта легко нашлось бы компромиссное решение. А потому, что человек, попав в подобное положение, внезапно осознает, что у него нет друзей или что те, кого он привык именовать друзьями, даже не смогут понять, о чем идет речь.

Я избираю своим судьей Эмилия Папиниана по той причине, что высоко ценю его как объективного юриста и отношусь с доверием к логике его мышления, чуждой всяких эмоций. Не в последнюю очередь также и потому, что отдаю должное его умению хранить молчание и быть терпимым к человеческим слабостям.

Однажды вечером — тому уж несколько недель — моя жена сообщила мне после ужина, что приняла христианскую веру. Упомянула она об этом чуть ли не вскользь, когда мы с ней уже вставали из-за стола. Она явно опасалась задеть меня своим сообщением и ожидала непосредственной реакции с моей стороны. Что она не шутит, я, конечно, понял сразу, да и не в ее духе так шутить.

Чтобы помочь ей преодолеть неловкость, я не стал торопиться с ответом. Само собой разумеется, я был крайне удивлен; к такому обороту дел я был совсем не готов. Несомненно, это мой просчет.

За недели, прошедшие с того дня, мое удивление не улеглось. Чтобы справиться с ним, мне не остается ничего другого, как изложить на бумаге все факты и, преодолев таким образом растерянность, разобраться в своем положении и прийти к окончательному решению. Мне крайне неприятно и представляется недостойным говорить, а тем более писать о самом себе, но нет ничего более недостойного мужчины, чем растерянность.

За истекшее время я неоднократно беседовал с Клавдией о предпринятом ею шаге. Вернее, пытался беседовать. Из служебной практики я слишком хорошо знаю, что доводы разума способны лишь вывести христиан из себя и толкнуть их на строптивые поступки. Требуется невероятное терпение, чтобы вершить суд над людьми, чьи действия противоречат человеческой природе и здравому смыслу. Большинство моих подчиненных довольствуются официальной процедурой. Им вполне достаточно того, что они — а большего вряд ли можно и требовать — придерживаются указаний по борьбе с преступным неверием в богов.

Совершенно очевидно, что моя должность еще более, чем любому другому, не позволяет мне делать исключение для своей жены. Несмотря на все это, а также вопреки моей уверенности в тщетности подобных попыток я приложил все усилия, чтобы, отбросив собственный служебный опыт и обычную судебную практику, проникнуть в духовный мир Клавдии.

Не стыжусь сознаться, я испытывал к ней жалость. Совершенный ею шаг абсолютно чужд ей. Поясню примером, что я имею в виду: она напоминала женщину, которая, вдруг забыв о долге, накладываемом на нее происхождением, воспитанием и самой женской природой, начинает одеваться неряшливо и не к лицу, выдавая все это еще и за единственно возможную моду. Не желая тем самым бросить тень на собственную супругу, я все же беру на себя смелость утверждать, что она вверила себя чему-то такому, чего понять не в силах и последствия чего для себя самой не способна оценить. Значит, я должен был ей помочь, отбросив предубежденность и прежде всего поборов в себе раздражение против тех, кто ее совратил.

Я уверял Клавдию — не в самый первый вечер, но во время всех последовавших затем бесед, — что доказать ей свою правоту для меня не главное; ведь вполне возможно, что я, хотя и знаком с этой проблемой по долгу службы, тем не менее заблуждаюсь, более того, что, вероятно, именно мои служебные обязанности и скрупулезное изучение событий делают меня неспособным правильно оценить ее поступок. И чтобы все стало на свои места, мне совершенно необходимо побольше узнать о том, что же подвигло ее, мою жену, на этот шаг. Как-никак мы с ней прожили вместе двадцать лет, и, чтобы ей помочь, я должен знать все подробности, дабы избежать ошибок, могущих ей повредить. На это Клавдия возразила — я передаю лишь общий смысл ее слов, — что не может ждать помощи от меня и что, наоборот, ее долг помочь мне, как того требует ее вера.

Ссылка на то, что христиане называют своей верой, не была для меня новостью; такое слышишь чуть ли не каждый день. Мне кажется, что на фоне всех прочих несуразностей, которые можно рассматривать как курьезные обряды типа тех, что во множестве нахлынули к нам с востока и были переняты нашим падким до всяких новшеств и развлечений обществом, именно в безоговорочном подчинении требованиям веры наиболее явно проступает безнравственность христиан, более того, безнравственность, возведенная в принцип. Они не просто вероотступники, они самые настоящие безбожники. Вместо того чтобы жить, повинуясь естественным инстинктам, голосу разума и уважению к жизни как таковой, они складывают с себя всякую личную ответственность перед богами, апеллируя к каким-то абстрактным постулатам. И даже с готовностью идут на смерть, выдавая эту готовность за мужество.

Какое чудовищное искажение простых фактов! И какое полное отсутствие смирения перед жизнью!

В данном конкретном случае следовало бы возразить моей супруге: не лучше ли нам пока оставить твою веру в покое и поговорить друг с другом просто как муж с женой? Но я слишком быстро понял, что мне лучше воздержаться от таких замечаний, ибо всякий раз, как я напоминал ей о двадцати годах нашего брака, Клавдия разражалась горькими слезами. Лишь благодаря профессиональной выдержке мне удавалось подавить в себе возмущение безответственными людьми, бездумно нарушившими естественное течение жизни этой женщины.

В общем, из этих бесед ничего путного не вышло.

Я знаком с диалектикой христиан. Благодаря многолетнему изучению их судебных дел и полемических трактатов я в состоянии лучше строить аргументацию в их духе, чем они сами. Никакого особого искусства тут не требуется. Большинство предстающих перед судом — простые люди, которые упиваются идеями, недоступными их пониманию, и с готовностью ими козыряют. Любой вопрос по существу они воспринимают как личное оскорбление и отнюдь не заинтересованы в установлении истины, поскольку заранее уверены в своей правоте. На эту высокомерную предубежденность наталкиваешься и у тех немногих, кто получил образование и обладает знаниями, соответствующими их положению в обществе; в этом случае на лицах появляется улыбка снисходительного презрения к отсталому образу мыслей допрашивающего. А если ссылаешься на какое-то место в их писаниях, согласно которому им следовало бы поступать иначе, они отвечают, что дело не в той или иной трактовке, а в вере.

Часто, услышав что-нибудь в этом роде, я вспоминаю одну фразу у старика Геродота, коей он характеризует гетов, давно исчезнувшую небольшую народность на Балканах: «Они полагают, что нет иного бога, кроме их собственного». Это узколобое националистическое высокомерие, настолько же чуждое нам, римлянам, как и, по-видимому, в свое время Геродоту, присуще, как известно, и иудеям, у которых его позаимствовали христиане.

Имел бы этот их бог по крайней мере определенный облик, никто бы слова против него не сказал. Мы бы признали его, как признаем богов других народов, и терпели бы чуждый нам культ, который он предписывает своим приверженцам. Но бог этих упрямцев заключает в себе лишь отрицание всех других богов и, значит, отрицание любого другого благочестия.

С людьми, вбившими себе в голову, что истина открыта только им одним, спорить нельзя. Остается лишь решить, как обращаться с ними — как с больными или как с преступниками. Опасность для любого миропорядка, человеческого или божественного, заключается в том, что люди, которые видят свою заслугу в том, чтобы умереть во имя этого отрицания, раньше или позже будут видеть заслугу в том, чтобы ради него убивать.

Логические возражения до христиан не доходят. Я ни в коем случае не должен был проявить свое превосходство над Клавдией в этих вопросах, дабы не добиться результата, прямо противоположного желаемому. Она так наивна — я считаю это ее неоценимым достоинством, — что сочла бы меня самого христианином, начни я говорить с ней их языком. И в полном восторге, вероятно, даже побежала бы к своим поделиться: «Представьте, мой муж сказал вчера то-то и то-то. Значит, он в сущности уже с нами». Или что-нибудь подобное. Такие слова мне и впрямь уже доводилось слышать на допросах, причем всегда в качестве высшей похвалы. Но куда чаще христиане воспринимают как кощунство любую попытку доказать их неправоту с помощью цитат из христианских священных текстов. Они шарахаются от тебя как от «дьявола-искусителя» — типичное их выражение.

Но беседы с Клавдией не были похожи на допрос. Собственную жену не допрашивают, а стараются помочь ей преодолеть кризис.

Как государственный человек, я полагаю, что, принимая свои решения, мы прежде всего должны задаваться вопросом: что делает людей восприимчивыми к данной новой форме болезни? До сих пор мы довольствовались тем, что искореняли наиболее неприятные симптомы: это было ошибкой и не дало ни малейших результатов.

Другими словами: я считаю христианство заразной болезнью, которая поражает все органы чувств и препятствует естественному восприятию жизни.

Если в какой-то местности вспыхивает голод, было бы безумием карать и сам голод, и возникающие из-за него беспорядки как обдуманный и организованный мятеж. Голодающим посылают хлеб, устраняя тем самым повод, вызвавший беспорядки. Только после этого можно подумать о мерах для предотвращения новой вспышки. И лишь потом уже выяснять, кто виноват.

Все это подробно обсуждалось в сенате, и император без всяких колебаний одобрил новые идеи. К сожалению, смену курса нельзя произвести мановением руки, приходится считаться с неповоротливостью государственной машины. И главное — с нехваткой средств, поглощаемых войной с парфянами. Пока император и армия заняты обороной восточных границ, необходимо избегать всего, что могло бы привести к беспорядкам внутри империи и к ослаблению ее оборонной силы.

Ретроградам новое направление, естественно, пришлось не по вкусу; они вопят о преступной мягкотелости, которая приведет Римскую империю к гибели. При этом они не столько озабочены судьбами Рима, сколько взбешены отстранением их от политики. Я имею в виду, в частности, ограниченных стародумов, группирующихся вокруг моей тещи, которая, словно пифия, восседает в этом окружении и призывает беспощадно крушить врагов государства. Все они, само собой, надеются, что смогут через меня, благоприобретенного родственника, обрести влияние на политику. Их болтовню не стоит принимать всерьез; я молча выслушиваю их советы и вежливо благодарю. Эти люди, живущие за счет процентов с капитала, который их отцы и деды выкачали из заморских провинций, ничем не отличаются от завсегдатаев харчевен, бранящих налоги и поборы. А что касается выпадов моей тещи, то ей можно было бы и указать, что пожилой даме как-то не к лицу придумывать новые виды казни для людей, которые ей не по нраву, да что зря стараться. Кстати, Клавдия все еще до смешного боится своей матери. Я спросил ее, знает ли матушка, что она ходит на сборища христиан. Клавдия побелела от страха при одной мысли об этом. Значит, власть таких старых дам сильнее, чем влияние вероотступников, но как союзники они недорого стоят.

Мы ничуть не терпимее к мятежным настроениям, чем наши предшественники, и не менее ясно осознаем таящуюся в них опасность. Мы только стараемся извлечь уроки из ошибок недавнего прошлого. К примеру, двадцать лет назад события в Лионе доказали, что суровые меры не душат эпидемию, а, наоборот, придают ей новый размах благодаря смятению душ, охватывающему массы. Мы всего лишь изменили тактику. И боремся со злом, не исходя из какого-то предвзятого мнения, пусть даже подкрепленного традицией, а пытаемся подавить его или хотя бы обуздать, лишив оснований для наскоков. Таким способом мы надеемся добиться того, что зло захлебнется в себе самом. Кто будит дух противоречия, дремлющий в каждом человеке, а у христиан даже возведенный в принцип, лишь играет на руку противнику.

Что и Клавдию захватила общая болезнь, приходится рассматривать как весьма тревожный симптом, насчет этого я не питаю никаких иллюзий. До моих ушей дошел слух, что несколько аристократок вдруг объявили себя христианками. Насколько мне известно, ими оказались презираемые всеми женщины, прожившие весьма распутную жизнь и теперь пытавшиеся другим способом привлечь к себе внимание. Во всех этих случаях удалось загладить скандал, не вынося его за пределы семьи, так что государству не было нужды вмешиваться.

Если бы случившееся с Клавдией было обычной супружеской размолвкой, о ней не стоило бы упоминать. Но, зная характер Клавдии, я не могу не сознавать, что это событие о многом говорит. Поэтому и любое решение, которое я приму в своей частной жизни, приобретает общественную значимость.

Пусть мои слова отдают бюрократическим педантизмом, однако одними женскими слезами проблему не решить. Ни государству, ни моей семье ими не поможешь. Женские слезы неопровержимы. И потому относятся к излюбленным приемам христиан.

В нашем домашнем обиходе с того вечера ничего не изменилось. Во всяком случае, насколько способен судить об этом мужчина, целыми днями занятый вне дома. Однако я не думаю, что посторонние могли что-либо подметить. Как обстоит дело со слугами, сказать трудно; для создания репутации и возникновения сплетен нынче слуги важнее, чем друзья и соседи. Скромные меры предосторожности в этом направлении я принял; о них речь впереди. Другой вопрос, окажутся ли они достаточными. Этими мерами я в известном смысле себя связал и вполне могу потом оказаться в западне. Я сделал первое, что пришло в голову.

В настоящее время, как уже было сказано, жизнь в нашем доме течет своим обычным путем, то есть так, как принято в нашем кругу. Клавдия следит за порядком и по-прежнему безупречно исполняет обязанности гостеприимной хозяйки дома. Религиозные обряды, которые мы все обязаны соблюдать, понимаются нынче настолько вольно, что никому не бросается в глаза, если их выполняют кое-как или даже вообще о них забывают. Никому и в голову не придет из-за этого назвать нас неблагочестивыми. А если бы потребовалось принять участие в публичных церемониях, то я достаточно влиятелен, чтобы объяснить отсутствие супруги недомоганием. Посмотрел бы я на того, кто посмеет усомниться в достоверности моих слов. Даже светские сплетницы не нашли бы к чему придраться. Так что поводов для скандала извне мы как будто не даем, не в последнюю очередь благодаря такту Клавдии.

Такое состояние дел можно было бы назвать вполне сносным, если бы я не отдавал себе отчет, что не от нас зависит, сколько оно продлится, — ни от Клавдии, ни от меня. Переступая порог своего дома, я всякий раз испытываю страх, не изменилось ли что-то за время моего отсутствия. Христиане обладают такой властью над членами своей секты, что в любую минуту могут потребовать от них новой линии поведения. Столь внезапные повороты, так сказать, в мгновение ока, частенько причиняли мне и моим подчиненным немало хлопот. А начнешь доискиваться причин, так не найдешь ни одной хоть сколько-нибудь основательной. Мои осведомители сообщают, к примеру, о некоем приезжем проповеднике, который произнес подстрекательскую речь. Зачинщика беспорядков, конечно, легко взять под стражу и немедленно выслать из города, но зло все равно уже свершилось. По моему мнению, все это происходит не преднамеренно и продуманно, а просто потому, что эти люди постоянно находятся во взвинченном состоянии. Оно-то и делает их поведение непредсказуемым. Возможно также, что их главари искусственно раздувают волнения и беспорядки, чтобы вернее держать своих приверженцев в узде.

Клавдия, скорее всего, оказалась совершенно не защищенной от таких методов, а значит, в любой момент может быть вовлечена в какие-то неразумные действия. Я не знаю, как оградить ее от этого. Следовательно, мой дом целиком во власти христиан, и мои собственные решения в конечном счете зависят от них. Это невыносимо.

Чтобы уж быть откровенным до конца: я не мог допустить, чтобы и в интимной сфере, обычной между супругами, произошли какие-то перемены, заметные для посторонних, — будь то привычные мелочи повседневной жизни, на которые после двадцати лет супружества почти не обращаешь внимания, или же общая постель. На такие вещи подчиненные и слуги, как правило, имеют особо зоркий глаз. Не столько из-за домашних соглядатаев, сколько ради того, чтобы показать Клавдии, что я, несмотря на ее необдуманный и направленный против меня и нашего брака шаг, не отворачиваюсь от нее, более того, всячески стараюсь создать вокруг нее атмосферу покоя и безопасности, я счел своим долгом уделить этой интимной сфере больше внимания. Хотя и не слишком явно, а так, как приличествует мужчине, прожившему с одной и той же женщиной двадцать лет. Было бы глупо изображать пылкую страсть, хотя нельзя не признать, что при столь неожиданном отчуждении, грозящем разрывом естественных и привычных привязанностей, потребность в нежности лишь возрастает.

Пусть это покажется смешным ребячеством, но обстановка из-за этого еще сильнее обострилась. Однако виновата опять-таки не Клавдия. Она не только выполняет мои желания, но и сама проявляет ко мне, пожалуй, больше нежности, чем прежде, — вероятно, из чувства вины передо мной и потребности ее загладить. Но именно это и мешает мне отделаться от мучительного ощущения — даже в минуты полного слияния с ней, — что я обнимаю не свою жену, а христианку. Выражаясь яснее: от объятий остается горечь совершаемого насилия.

Такое признание нелегко дается. И если бы речь шла лишь обо мне как о частном лице, его не стоило бы делать; тысячи браков скрепляются отнюдь не общей постелью. Но если исподволь распространяющаяся эпидемия вопреки воле партнеров подрывает естественную физическую близость супругов, то в этом нельзя не усмотреть доказательства абсолютной враждебности христиан к истинному благочестию и их стремления уничтожить как самое жизнь, так и любой порядок, содействующий ее сохранению, — доказательства куда более весомого, чем категорический отказ от участия в жертвоприношениях и прочие проявления непокорности.

Такие тенденции для государства опаснее внешних врагов, опаснее, чем орды варваров на севере и востоке. Границы легко защищать, пока нет сомнений, что естественные основы жизни нуждаются в защите. Если же отвергаются само собой разумеющиеся ценности, границы теряют всякий смысл и рушатся изнутри. В этом вопросе малейшая терпимость неуместна; она равнозначна самоуничтожению, ибо чревата превращением мира в хаос. Повторяю, дело не в терпимости, дело в средствах. Но даже теперь, когда я лично уязвлен, мне отвратительно из-за появления симптомов болезни карать безобидных людей, не имеющих точки опоры в жизни и потому легко поддающихся любому влиянию. Правда, как и все недовольные, они беспрерывно кричат о свободе — но только по причине неспособности или нежелания справиться с собственной судьбой. Христианам оказывают чересчур большую честь, осуждая их на смерть за выступления против официальной религии, как это практиковалось в прошедшие десятилетия. Мы бьем мимо цели, взывая к чувству ответственности у людей, неспособных отвечать за свои поступки.

Некоторые сенаторы критиковали эту точку зрения как далекую от реальности. Они указывали, что, несмотря на новый курс, эпидемия распространяется все шире. К сожалению, они правы. Случившееся с моей женой подтверждает это.

Но и она ни в чем не повинна. Она не осознает своего безбожия. И даже уже не замечает, как изменилась ее речь: в ней стали все чаще встречаться выражения, которые не только оскорбительны для меня — с этим еще можно было бы примириться, — но и выдают ее губительную веру в неминуемое крушение естественного порядка вещей.

Правда, дело идет об относительно неважных, вполне обиходных выражениях. Было бы глупо придавать неумеренно подчеркнутым словам, тем более сказанным в пылу спора, больше значения, чем они заслуживают. Есть целый ряд таких оборотов и фраз, которые то и дело выплывают во время допросов христиан. С достаточной долей уверенности удается предсказать, что, задав определенные вопросы, именно их и услышишь. При этом сразу заметно, что эти выражения вообще не вяжутся с обычным словарем говорящего. Уже не только мне, но чуть ли не каждому судье доводилось обращаться к подсудимому с вопросом: «Ну-ну, милейший, откуда вы все это взяли? Вы ведь и сами ничему этому не верите». Этих несчастных, словно одурманенных наркотиками, так и хочется встряхнуть, чтобы привести в чувство. Они и впрямь похожи на детей, подражающих взрослым и бездумно повторяющих случайно услышанное. Поначалу это забавляет, но, к сожалению, речь идет о взрослых, ведущих себя по-детски, а когда слышишь те же самые фразы из уст своей жены, тут уж и вовсе не до смеха.

Помимо всего прочего, число заученных выражений крайне невелико. Прямо диву даешься, с какой идиотской точностью получаешь один и тот же готовый ответ на самые разные вопросы. Эти фразы выделяются на фоне естественной речи, словно жирные пятна на поверхности воды — не имея четких очертаний, они все же больше бросаются в глаза, чем сама вода. Папиниан, циничный, как все юристы, называет меня идеалистом за то, что меня возмущает это унизительное оболванивание; он находит, что это вполне в порядке вещей и что должно существовать всего несколько простых и четких законов, которые избавили бы людей от необходимости мыслить самостоятельно. Но считать закон чем-то абсолютно объективным, а не результатом договоренности между людьми, вероятно, было бы еще более опасным идеализмом. И именно теперь, когда зараза проникла в мой дом, я в еще меньшей степени склонен довольствоваться тем, что незыблемость моей частной жизни, подвластной естественным и божественным законам, будет обеспечена лишь с помощью государственных установлений. Такое мироощущение представляется мне не менее постыдным, чем христианское.

О Клавдии же скажу: именно будучи женщиной, она должна была бы почувствовать, что эти их мнимые истины далеки от подлинных или, по крайней мере, не обладают хоть сколько-нибудь реальной ценностью для женского ума. Нормальная женщина должна была бы, в сущности, посмеяться над христианским учением как над пустой словесной игрой, забавной, но ничего не меняющей в действительной жизни. И раз Клавдия, которую я всегда уважал и чтил как разумную женщину и которая в силу своей женской природы ближе соприкасается с жизнью, чем наш брат мужчина, поступает вопреки врожденному инстинкту и, извините за выражение, несет чепуху, то это доказывает лишь, что я прав, говоря о болезни, поражающей все органы чувств и искажающей здоровое восприятие жизни.

Это поразило меня в первый же вечер. И напугало меня не само преступное действие, в котором она призналась, — его еще можно было бы при необходимости как-то скрыть, — а та болезненная невменяемость, которой я у нее раньше не замечал. В ту секунду мне с беспощадной внезапностью и совершенно неожиданно открылось, какая опасность нависла над всеми нами. Может быть, покажется странным, что я, несмотря на многолетнее знакомство с трудностями, чинимыми государству участившимися выступлениями всевозможных чудодеев, фантазеров и других смутьянов, воспринял все это как нечто более опасное, чем обычное правонарушение, без которого не обходится ни один государственный строй. Но то, что опасность явилась мне именно в лице моей жены, то есть человека или, вернее, живого существа, полное единение с которым я всегда полагал самоочевидной основой всей своей жизни, неопровержимо доказало мне, что для победы над этим противником обычные разумные средства придется сменить на чисто религиозные.

Признаюсь, что никогда прежде не мыслил о браке в столь высоких понятиях. Я воспринимал его как общественную институцию, размышлять о которой не было никаких особых причин. И лишь в ту минуту осознал брак как установление, угодное воле бессмертных.

Слово «противник», конечно, не совсем уместно, когда говоришь о собственной жене. Оно неудачно еще и в другом отношении: приуменьшает грозящую нам всем опасность. Противник может нанести ущерб лишь чему-то, лежащему вне нас; и либо мы одолеваем его, либо он одолевает нас. Но всегда есть возможность защищаться. И больше всего напугало меня в словах Клавдии именно то, что я ощутил себя совершенно беззащитным: передо мной зияла пустота. Земля, на которую я привык опираться, отстаивая свое существование, заколебалась у меня под ногами.

В тот вечер мы ужинали дома одни. Это случается не слишком часто; обычно либо у нас гости, либо мы сами где-то в гостях. Мое официальное положение накладывает на меня обязанность поддерживать тесный контакт с обществом. Зачастую это занятие довольно-таки утомительное; приходится выслушивать много пустой болтовни и неприятных сплетен. Поэтому мы с Клавдией ценим тот редкий вечер, когда удается побыть вдвоем, как своего рода отдушину и даже подарок судьбы. Чтобы вполне насладиться им, мы обычно отсылаем из столовой слуг, дождавшись, когда они расставят все блюда.

Я даже точно помню, о чем мы тогда говорили. Гонец из управления армии в тот день доставил мне прямо в служебный кабинет посылочку от сына; я, не вскрывая, принес ее домой и вручил Клавдии. Распечатывать такие посылки — одна из маленьких радостей каждой женщины.

Сын служит при штабе наших войск где-то на Дунае. Я устроил его туда адъютантом. Ему едва исполнилось двадцать лет, и он немного избалован и самонадеян, как все молодые люди. Этим я хочу только сказать, что он полагает, будто за собственные достоинства получил должность, которой на самом деле обязан моему имени и влиянию. Впрочем, это привилегия молодости. Я позабочусь, чтобы его через некоторое время перевели в главный штаб, где он приобретет более широкий кругозор и доступ к императору. Не сомневаюсь, что он оправдает мои надежды и пробьет себе путь наверх, хотя и по накатанной мною колее.

Что он вспомнил о матери, находясь вдали от дома, в солдатской среде, говорит в его пользу. В посылочке оказалась бронзовая брошь, достоинство которой заключается не в материале, а в безусловном, хотя и варварском, своеобразии воображения и вкуса мастера. Насколько я знаю, нынче у римских дам считается модным носить такие экзотические украшения и даже их дешевые подделки. Нас с женой очень обрадовала эта весточка от сына.

Потом Клавдия рассказала, что в тот день побывала в гостях у дочери. Той как раз минуло восемнадцать, и она уже около года замужем за молодым человеком из очень знатного и состоятельного рода. Догадываюсь, что моя теща приложила руку к этому замужеству: устраивать сословные браки — одно из самых излюбленных ее занятий. В данном случае ею руководило еще и стремление загладить позор семьи: в ее глазах я недостоин Клавдии, так как мой род насчитывает менее двух веков и не восходит к основанию Рима. Не исключено, что наша дочь и сама поймала этого юношу на крючок. Она необычайно честолюбива, и это прямо написано на ее миловидном и живом личике. Так или иначе, я ничего не имею против зятя, с этим все в полном порядке. Две недели назад у них родился первенец. Клавдия рассказала, что ребенок развивается нормально и что дочь старается кормить его грудью — теперь это опять считается хорошим тоном, — но что она уже вновь появляется в обществе и так далее. Я подшучивал над Клавдией, которая в тридцать семь лет стала бабушкой, предупреждая, что ей придется вести себя сообразно своему новому званию и что мы с ней, если дела так пойдут и дальше, скоро обзаведемся правнуками.

О чем бы еще мы ни говорили в тот вечер, общий тон беседы был именно такой, какой я пытаюсь передать. Потому я и привожу здесь эти подробности.

Лишь в ту минуту, когда мы уже покончили с ужином, но Клавдия еще не дала слугам знак убирать со стола (мы с ней были одни и как раз собирались разойтись по своим комнатам; я хотел обсудить кое-какие дела с управляющим), — только в эту минуту спокойного и дружеского прощания она вдруг обронила те слова.

Вероятно, мы уже обменялись рукопожатием, и Клавдия, как обычно, попросила меня подумать о своем здоровье и не засиживаться допоздна.

Когда я пытаюсь восстановить в памяти эту минуту, мне мерещится, что мы с ней успели уже разойтись и стояли в нескольких шагах друг от друга — я у двери своей комнаты, где меня ожидал управляющий, а Клавдия — у двери в прихожую. Вероятно, покажется странным, что я придаю значение столь ничтожным подробностям. Этим я хочу лишь подчеркнуть, что слова Клавдии прозвучали для меня как бы издалека, словно она крикнула их мне вдогонку. Я ощутил их как удар в спину. А ведь она наверняка произнесла эти слова едва слышно, опасаясь, что у стен могут быть уши. Да и сама интонация ее фразы, брошенной как бы вскользь, как бы лишь в дополнение к тому главному, что уже давно было между нами решено и сказано, и потому сейчас значащей не больше, чем слова прощального привета уходящему или даже чем прощальный взмах руки находящемуся на другом берегу, уже почти вне досягаемости для звука, — сама эта интонация усиливает в моих воспоминаниях впечатление удаленности. Не могу, однако, поручиться, что Клавдия начала эту фразу именно так: «Кстати, я хотела тебе еще сказать…» Это «кстати» неотвязно звучит у меня в ушах.

Разумеется, я застыл на месте или даже обернулся. Небрежный тон не обманул меня ни на долю секунды — неважно, был ли он наигранным и выдавал лишь, каких усилий стоило Клавдии решиться на это признание, или же оно и впрямь стало для нее естественным, чему я просто отказываюсь верить. Когда живешь с человеком столько лет, подмечаешь малейшие изменения в интонации и сразу понимаешь, находится он под влиянием мимолетного настроения или же говорит продуманно и всерьез. Давним супругам трудно друг друга провести.

Так вот, в нескольких метрах от меня стояла привлекательная элегантная дама, вполне под стать обстановке нашего дома вообще и столовой в особенности. Было слышно — да и то лишь потому, что в комнате царила мертвая тишина, — как в кухне один из слуг поет за мытьем посуды. Стояла женщина в расцвете лет, с безукоризненными манерами, происходящая из древнего патрицианского рода. Стояла моя жена, с которой я прожил под одной крышей двадцать лет, мать моих детей — и вдруг такие слова: «Кстати, я хотела тебе еще сказать…» — и так далее.

Совершенно невероятно! И теперь, когда я описываю все случившееся, мне все еще чудится, будто я, подобно болтливой старушке, пересказываю страшный сон, в котором на тебя наваливается что-то бесформенное и непонятное, а ты силишься высвободиться и проснуться.

Невероятным мне представляется именно то, что я услышал эти слова из уст собственной жены.

Христиане вербуют своих сторонников почти исключительно в низших слоях, среди плебса. Это слуги, вольноотпущенники, мелкие лавочники, ремесленники и неимущие крестьяне, переселившиеся в город из-за того, что земля больше не может их прокормить. Подавляющее большинство их приверженцев не коренные жители Рима, а выходцы из провинций. Мне, как судье, приходится постоянно помнить об этом. Я имею дело с людьми, не связанными с какой-либо традицией и потому воспринимающими всякую традицию как препятствие их продвижению в жизни. Только так можно понять ничем иным не объяснимую популярность христианского учения. Оно разжигает зависть и ненависть тех, кто начисто лишен корней или же оторвался от почвы, питавшей эти корни. Тем, кто не обладает ни особыми способностями, ни предприимчивостью, но считает себя обойденными на жизненном пиру, лестно услышать, что виновато в их бедах существующее устройство общества. Весьма умело им внушают, что грядущее будет принадлежать им, как только удастся покончить со сложившимся порядком вещей. Разрушение традиций возводится в заслугу и норму поведения.

На все это набрасывается легкий покров туманной мистики, но истинная причина эффективности их пропаганды заключается только в этой уловке, в этом риторическом выверте. Они недвусмысленно взывают к инстинктам толпы. Простолюдин возвышается в собственных глазах, когда ему вновь и вновь втолковывают, что все люди равны и что он имеет столько же прав, как тот, кто стоит у кормила власти лишь благодаря родовитости и богатству.

Что деловые качества и способности важнее, чем семейные связи, и в самом деле верно. Ни один разумный римлянин не станет подвергать это сомнению. Узколобые дамы вроде матери Клавдии не в счет. Неверно лишь использовать эту верную мысль как аргумент для насильственного слома, а не для улучшения существующего строя, то есть без готовности взять на себя высшую ответственность. Не может быть достоин власти тот, кто хочет заполучить ее насильственным путем.

Разрушительные тенденции уходят корнями в истоки христианского учения. Оно зародилось в странах Востока, где деспотия всегда была законной формой правления и где угнетенные именно поэтому отождествляют свободу с неповиновением. Все знают, что иудеи — особенно строптивый народ, а ведь христиане — иудейская секта. Пусть даже теперь они друг с другом на ножах, но свою нетерпимость христиане, безусловно, унаследовали от иудеев. Эти исторические факты общеизвестны, но все же полезно еще и еще раз напомнить о них, дабы увидеть проблему в истинном свете.

Событие, на котором построено учение христиан, само по себе крайне сентиментально. Очевидно, поэтому оно так волнует примитивные умы и женские сердца. Они видят в нем своего рода символ их собственного положения, который дает им возможность жалеть самих себя. Только этим можно объяснить тот факт, что прискорбная судебная ошибка, какие в ходе истории случались сотни раз, смогла превратиться в угрозу для Римского государства и его религии.

Какого-то ничтожного иудейского фантазера осуждает на казнь политически несостоятельный и, вероятно, подкупленный губернатор. Десятки таких фантазеров издавна бродят по дорогам Востока. И то, что они вещают, отнюдь не ново; нечто похожее можно найти у греческих философов. Если отбросить мистическую шелуху, все они проповедуют освобождение от повседневных забот о хлебе насущном через нищету и отказ от земных благ. И всегда находят приверженцев, толпами следующих за ними и похваляющихся своей наготой. Еще бы, ведь как удобно жить без всяких естественных обязанностей и забот. Да и климат на Востоке благодатен для таких веяний.

Обо всем этом не стоило бы и говорить. От природы люди склонны добросовестно и усердно трудиться, а хаос и беспорядок их отталкивают. Менее глупый губернатор отпустил бы этого иудея на все четыре стороны, и сегодня о нем бы никто и не вспомнил. Но то, что ошибка была допущена и его казнили, само по себе еще не объясняет, почему из-за этого могла возникнуть смута, выплеснувшаяся далеко за пределы ничтожной провинции. В худшем случае последователи казненного подняли бы небольшой бунт, который ничего бы не стоило подавить. С тех пор как Рим господствует над миром, любому губернатору приходилось иметь дело с мелкими беспорядками такого рода. Обычно их даже не удостаивают упоминания в хрониках.

А в ту пору, то есть примерно сто семьдесят лет назад, даже такого бунта не произошло и дело ограничилось чисто местной грызней между прочими иудеями и приверженцами Иисуса. Последним пришла в голову странная мысль хоть и не сразу, а, насколько теперь можно установить, предположительно лишь в ходе самой перепалки — выдать казненного человека за сына иудейского бога. Это оскорбило иудеев, и по-своему они были правы. Их собственному богу приписывали какого-то сына-человека, что, по их мнению, было неслыханным кощунством. Как я уже упоминал, иудеи убеждены, будто в мире существует только их бог, и эту их убежденность просто позаимствовали христиане. Таким образом, в Иудее вдруг оказалось сразу два бога: один исконно иудейский и второй — присвоенный христианами и имевший сына.

Римлянину трудно постигнуть эту восточную софистику, почти начисто лишенную практической ценности, как и всякая софистика. Прежде всего невозможно понять, что общего между судебной ошибкой или каким-то просчетом правителей и религией. Вот тут я и подхожу к самому главному: речь идет вовсе не о религии, а всего лишь о ее суррогате для массы, чуждой подлинной религии. Провозвестники этого учения борются, осознанно или неосознанно, не за своего так называемого бога и его мнимого сына, а только за власть и влияние. Возмущение казнью их Иисуса вполне правомерно, но они придают ему глобальный характер и возводят его в принцип. Подчиненному всегда лестно найти ошибку у начальника. Кто заденет эту струну, встретит восторженный прием, сметающий любые языковые и расовые преграды.

Священные книги христиан написаны словно для малых детей; они взывают не к разуму, а к чувству и доводят это чувство до фанатизма. Несчастного фантазера они превращают в божьего сына, которого злые римляне казнили только за то, что он был слишком добр. Это доступно и самому неразвитому уму; отныне каждый может сказать: «Я добрее и, значит, лучше тебя, точно так же как этот сын божий, которого ты казнил». Теперь, по прошествии почти двух столетий, христиане начинают рядить свое учение в разные мифологические одежды, дабы придать себе ореол святости. С этой целью они беззастенчиво присваивают многое из нашей религии и других древних вероучений. Из-за этого они, насколько мне известно, пока еще яростно спорят между собой; их учение еще не отстоялось. Однако было бы ошибкой по этой причине заблуждаться на их счет.

Для практической политики важно отметить: кто принимается опровергать христианские догматы — а это не слишком трудно, — берется за дело не с того конца; он просто путает причину со следствием. Мы должны понимать все это как бунт недоразвитого сознания. Народы и провинции, только благодаря Риму приобщившиеся к цивилизации, хотят пользоваться ее благами, не считая цивилизацию своей собственной целью.

Жажда социального престижа и недовольство своим положением в обществе свойственны женской натуре. Многие женщины считают себя обиженными не только из-за того, что их угнетают мужья и оттесняют соперницы, но часто и из-за того, что природа наделила их чисто женскими физиологическими функциями. Стремясь к социальному престижу, они пытаются компенсировать свое недовольство. Поэтому нельзя сбрасывать со счета явно матриархальную окраску всех вероучений, пришедших к нам с Востока.

Часто, допрашивая какую-нибудь обиженную судьбой женщину, которая, стараясь выразить мне презрение или же вызвать мое восхищение, козыряла муками, кои ей, как христианке, приходится терпеть, я невольно думал: предоставить бы тебе собственный дом, слуг, богатство и положение в обществе — короче, исполнись твоя заветная мечта, — что осталось бы тогда от твоего христианского терпения? Наверняка вновь стала бы благочестивой римлянкой — хотя бы ради того, чтобы сохранить свой новый уровень жизни.

Однако сейчас я веду речь о своей жене, а не о какой-то другой женщине. Даже если не считать высокий интеллект подходящим мерилом женского достоинства, все же можно исходить хотя бы из наличия у всякой женщины врожденного инстинкта пола. Этот инстинкт не подвержен исторической изменчивости, в отличие от всех законов и установлений, принимаемых мужчинами под давлением преходящих обстоятельств. За это постоянство жизненных устоев мы чтим женщин и чувствуем себя в их обществе покойно и легко. Кто рискнет ополчиться на эти устои, ополчится на самое жизнь. Насколько я знаю, на это не решилась еще ни одна религия, какая бы она там ни была.

Мне кажется теперь, будто я в первую же секунду почувствовал, что все пропало.

Клавдии я ответил: «Вот оно что, как интересно», — только чтобы что-то сказать. Я старался говорить в том же легком тоне, что и она. Конечно, я хотел выиграть время и в любом случае должен был держать себя в руках.

Как это обычно бывает, в течение последовавших недель я вновь и вновь пытался убедить самого себя, что преувеличиваю опасность и что все это не так страшно. Ситуация, мол, не из приятных, но все же и с ней можно как-то справиться.

Однако теперь мне уже представляется, что, принимая кардинальное решение, не следует сбрасывать со счетов этот миг внезапного прозрения. Иначе лишь трусливо и бесчестно затянешь дело. Если ты убежден, что все потеряно — я говорю сейчас не о себе и не о своем браке, — то умей сделать из этого соответствующие выводы. Ничего этого Клавдия не должна была заметить, она и не заметила. А вот мой глупый ответ явно ее задел.

— Тебе больше нечего мне сказать? — спросила она.

— Отчего же. Многое можно было бы сказать. И мы непременно поговорим обо всем обстоятельно как-нибудь в другой раз, когда у нас будет больше времени. И долго ты уже играешь в эту игру?

— Полгода. Но это не игра.

— Прости, я не так выразился. Вот как, значит, уже полгода? Подумать только. А я ничего и не заметил.

— Не хотела тебя тревожить.

— Твоя правда, сам виноват, слишком мало уделял тебе внимания.

— По-видимому, тебя и сейчас все это не очень интересует.

— С чего ты взяла? Меня интересует все, что имеет отношение к тебе. Да ты и сама это знаешь. У тебя могло сложиться ложное впечатление — из-за того, что я слишком занят по службе. Но к чему все эти громкие слова? Послушай! Я сейчас отошлю управляющего. Подождет до завтра. И мы сможем теперь же побеседовать о твоих делах.

— О моих делах? — переспросила Клавдия с обидой в голосе.

— Разве я опять что-то не так сказал?

— Беседовать о моих делах нет нужды. Речь о тебе.

— Вот-вот, именно поэтому. Если шаг, который ты совершила, делает тебя счастливой и ты меня в этом убедишь, мой долг позаботиться, чтобы у тебя не возникло из-за этого никаких неприятностей. Это, пожалуй, самое меньшее, что ты можешь от меня потребовать.

— Я ничего от тебя не требую. И не имею права ничего требовать. Если тебе это повредит, ты вправе меня бросить. Я все снесу, как велит мне моя вера.

Она чуть не плакала. Не умела еще обращаться со всеми этими заученными словами. Я попросил ее говорить тише. По-видимому, она хотела крикнуть: «Да пусть хоть весь мир слышит!» — но сдержалась. Для этого она была слишком хорошо воспитана.

Но голос ее уже слегка срывался на крик. Типично для христиан: они начинают кричать, когда не знают, что возразить, и пытаются сбить судью с толку, ссылаясь на свою веру и тем самым выдавая себя с головой. Это своего рода шантаж. Очень женский прием, к которому, однако, прибегают и мужчины. Некоторых из этих христиан наверняка можно было бы спасти. По судебным протоколам видно, что судьи ни в малейшей степени не стремились осудить несчастных, которые именно от безучастности к ним судьбы избирали участь, им не предназначавшуюся. Но и от обычного среднего чиновника тоже нельзя ожидать, чтобы он углядел в этой жажде мученичества болезненно искаженное восприятие жизни. Поэтому в разговоре с Клавдией мне удалось сгладить опасный момент тем, что я просто продолжал как ни в чем не бывало:

— Естественно, ты думаешь прежде всего обо мне, и тебя беспокоит, не повредит ли мне твой поступок. Ничего другого я от тебя и не ожидал. Так вот, чтобы уж сразу покончить с этим: то, что касается меня или моего служебного положения, мы обсудим лишь во вторую или в третью очередь. Полагаю, что могу успокоить тебя в этом отношении. Все это, вероятно, удастся уладить без особого труда. А сейчас речь пойдет о нас с тобой. Итак, должен ли я отослать управляющего?

Она покачала головой. Весь ее вид выражал полную растерянность. Я уже говорил, что мне было ее бесконечно жаль.

Вероятно, я все же держался излишне уверенно, чего делать не следовало. Больше всего на свете мне хотелось обнять ее и сказать: «Какая все это чепуха!» Я уже даже шагнул к ней, но тут же остановился. Интуиция подсказала, что этим я ее окончательно отпугну. Не хватало еще, чтобы она отшатнулась от меня, в ужасе загородив лицо руками. От христиан, с их ненавистью к жизни и страхом перед всеми естественными проявлениями чувств, приходится ожидать чего-нибудь в этом роде.

Поэтому я сказал лишь:

— Ты не должна чувствовать себя в чем-то передо мной виноватой. Между нами ничего такого быть не может. Уже одно то, что ты мне открылась, доказывает, что все у нас осталось по-прежнему. И я тебе чрезвычайно за это признателен. А почему ты именно сегодня решилась?

— Наши велели, — ответила она. — Сказали, иначе моя жизнь будет опутана ложью.

— И были совершенно правы, — подхватил я. — Значит, и волноваться нечего. Повторяю, я в любое время готов тебя выслушать. Просто приходи ко мне или пошли за мной служанку. Обещаешь?

Она кивнула и вышла из комнаты.

Я постарался воспроизвести этот наш первый разговор с такой точностью, какая только возможна недели спустя. По крайней мере его общий смысл, ибо отдельные слова, вероятно, звучали иначе. Я не летописец и не хронист. И не умею излагать такие вещи на бумаге.

«Наши». Вот я и услышал это слово от собственной жены. Пожалуй, не найдется другого такого, коим было бы столь же удобно отгородиться от любого естественного сообщества, исключив себя из него. В этом слове нет ни человеколюбия, ни уважения к богам. И свидетельствует оно, несомненно, лишь о высокомерии; забавно, однако, что все бросающие мне в лицо это слово хотели выказать этим свою скромность.

Мне больно было услышать из уст Клавдии, что лишь повеление этих самых «наших» заставило ее поговорить со мной откровенно. Вот до чего уже, значит, дошло. Не стоило и пытаться растолковать ей, что наивным признанием своей покорности этим «нашим» и их приказам она фактически порывает со мной. Этого она бы просто не поняла.

Потом я спрашивал себя, не следовало ли мне вести себя как-то иначе. Меня можно упрекнуть в том, что я сразу же не высказал четко свое мнение. Вероятно, мне надо было бы немедленно и убедительно показать Клавдии всю абсурдность ее шага и его неминуемые последствия. Причем не с позиций судьи, ответственного за соблюдение законов, а с точки зрения супруга и отца семейства. Возможно, этим я бы помог Клавдии. Четкое волеизъявление, не допускающее ни малейших возражений, обычно внушает колеблющимся натурам ощущение надежности и устойчивости. Тем, что я уклонился от этого и оставил вопрос открытым, я как бы предоставил Клавдии полную свободу выбора, к которой она не привыкла, которая была ей не по плечу и которая могла лишь сделать ее несчастной. Да, этим я, вероятно, ее еще больше оттолкнул и прямо отдал в руки этих «наших», которые ею повелевают.

Но я всего лишь человек, и речь шла не о ком-нибудь, а о моей жене. Кроме того, беда уже стряслась, и никаким нажимом нельзя было повернуть дело вспять. Поступки Клавдии уже не зависели от нее самой. Я чувствовал, что иду по тонкой корочке льда. Мысль о том, что эта корочка уже полгода была предательски тонка, а я ничего не заметил, для меня невыносима.

В устах человека, только что утверждавшего, что его случай представляет in nuce общезначимую проблему, эти слова звучат достаточно беспомощно. Но речь идет не о самооправдании, а об объективном анализе сложившейся обстановки.[7]

Император и сенат постановили лишить провинциальные власти права инициативы в принятии тех или иных мер. Губернаторам провинций, как правило, недостает понимания высших интересов империи. Из-за этого кое-где вспыхивают мелкие беспорядки, сведения о которых раздувает и разносит повсюду тайная агентурная сеть христиан, работающая удивительно слаженно и четко.

Поэтому на будущее намечена в принципе единая концепция борьбы с подрывными тенденциями. Губернаторам вменяется в обязанность действовать только согласно предписаниям, полученным из Рима. Их разработка, распространение и проверка исполнения возложены на ведомство, вверенное мне императором.

Конечно, я в любое время могу сложить свои полномочия. Найдется достаточно людей, которые справятся с моими обязанностями не хуже, а, вероятно, даже лучше меня, поскольку им не мешают те сомнения, которые причиняют мне столько хлопот. Но чего удалось бы этим добиться?

Допустим, в нашем домашнем обиходе ничего не изменилось, как я уже говорил. Но разве можно этим удовлетвориться? Сложившаяся обстановка для меня совершенно невыносима. Не только как супруг, но и как официальное лицо я теперь завишу от своей жены и людей, под влиянием которых она находится. Я председательствую на заседаниях комиссий, обсуждающих эдикты, которым подчиняется весь мир, а сам даже не знаю, моим ли еще будет дом, куда я вечером вернусь.

Вероотступники когда-нибудь непременно поплатятся за то, что подрывают устои брака. Стремиться к его отмене то же самое, что проповедовать возврат к варварству и стадному существованию. Сколько в этом презрения к человеку и человеческому достоинству!

Однако в данный момент осознание этого бесполезно как для государственной политики, так и для меня лично. Большинство мужчин только называются мужчинами. В действительности это слабохарактерные и вечно недовольные болтуны, не подозревающие, что жены вертят ими как хотят. Этот-то скрытый матриархат зачинщики беспорядков и взяли себе в союзники.

В тот вечер я еще час или два занимался делами с управляющим.

Он мой ровесник, мы с ним молочные братья и даже обращаемся друг к другу на «ты». Никаких недоразумений из-за этого никогда не возникало. В детстве мы воспитывались у одних и тех же наставников. Мой отец еще в ту пору понял преимущества такого метода, и я очень ему признателен. В семье моего управляющего уже несколько поколений верно служили нам; они получили вольную еще при моем деде или прадеде. Предки моего молочного брата были выходцами, кажется, из Сирии, но за сто лет их восточная кровь сильно разбавилась разноплеменными браками.

В хозяйственных делах он разбирается намного лучше меня, поэтому я доверил ему управление имениями. Кроме того, у меня просто нет времени заниматься договорами на аренду и прочими мелочами. Вполне естественно, что я привлек его к участию в прибылях и извлек из этого немалую выгоду для себя. Я забочусь о его детях и в силу своего положения содействую их продвижению в жизни.

И все же мои личные дела я никогда не стал бы с ним обсуждать. Для этого он слишком от меня зависим. В наши дни все еще встречаешь и верность, и преданность — однако при условии, что сам ты сохраняешь дистанцию и оставляешь за собой руководящую роль. Исполнение же можно спокойно поручить таким людям.

После того как мы все обсудили и необходимые бумаги были подписаны, я спросил:

— Нет ли среди наших слуг и прочей челяди христиан?

Мой вопрос относился как раз к той сфере, которая входила в компетенцию управляющего. И в моих устах он прозвучал вполне естественно: занимаемый мной пост обязывал меня не брать в услужение христиан. Я полагал, что в этом отношении могу полностью положиться на молочного брата. Из бесед с ним я знал, что он относится к христианам с отвращением, причем, как мне кажется, куда более острым, чем у коренных римлян, и скорее походившим на ненависть, испытываемую иудеями к секте, возникшей в их же среде.

По его замешательству — правда, едва заметному — я догадался, что своим вопросом поставил его в неловкое положение. Он отвел глаза и уставился в лежавшие на столе бумаги. Может быть, я ошибся и он просто обдумывал ответ, может быть. Но все предшествовавшее сделало меня подозрительным. Я сразу подумал, да и сейчас еще думаю, что он был в курсе насчет Клавдии. А ведь именно этого я и хотел дознаться. Само собой разумеется, он никогда бы не посмел заговорить со мной об этом сам.

Да и как ему было не знать? Что господа делают — я бы даже сказал, что они думают, — не является тайной для домочадцев. Слуги улавливают малейшие изменения в привычках господ часто еще до того, как сами господа их осознают.

И вовсе не обязательно было, чтобы горничная Клавдии нашла при уборке комнаты один из тех фетишей, которые христиане обычно носят с собой, какую-то рыбу или там крест. Скорее всего, челядь уже приметила, что их госпожа в последнее время часто выходила из дому одна, без провожатых, и не говорила, куда идет. Это они, конечно, обсудили на кухне и сообразили, в чем дело.

— Ну так как же? — настаивал я.

— Наверняка один-другой найдется, — ответил он уклончиво. — Нынче всюду так.

— Что ж, это мне известно, — заметил я. — Но дело в другом. Пока люди выполняют свои обязанности, мне это, в общем, безразлично. Я только не хочу дать повода для упреков, что мой дом стал прибежищем христиан, потому и спрашиваю. Причем речь идет только о городском доме. Что делается в поместьях, меня мало волнует. Производить повсюду розыски и дознания, по-моему, излишне, да этого никто от нас и не требует. Хотя и здесь, в городском доме, мне отнюдь не хотелось бы кого-то ущемлять. Я уже сказал, что спрашиваю об этом лишь из соображений профессиональной этики или как там еще ее назвать. Но ты вовсе не обязан отвечать, если тебе это неприятно. И пожалуйста, не думай, что я вынуждаю тебя к доносительству.

Он заверил меня с несколько излишней горячностью, что ничего подобного не думает и вполне меня понимает. В конце концов он назвал мне троих, про которых точно знал, что они приверженцы христиан. Пожилая прачка — грубая, своенравная и сварливая особа, которой все в доме боялись; молоденькая горничная — кривобокая, заикающаяся, да и разумом убогая, которую Клавдия из жалости терпела подле себя; и, наконец, садовник, что было для меня полной неожиданностью. Тихий, приятный человек, старше меня годами. Я иногда беседовал с ним. Мне нравилось смотреть, как заботливо он ухаживал за растениями. Очень жаль!

Итак, только трое, насколько известно моему молочному брату. А еще Клавдия, и это тоже ему известно. Конечно же, эти трое тоже знали все про Клавдию. По крайней мере, заика горничная уж наверняка проболталась, дабы вызвать интерес к своей персоне.

Я поручил управляющему заготовить грамоты об отпущении на волю всех троих и заверить эти грамоты в официальной инстанции. На оформление таких бумаг обычно уходит неделя. Я посоветовал ему как можно дольше не предавать дело огласке.

Он со своей стороны высказал очень меткое замечание, убедившее меня в том, что сам он не питает склонности к христианству. Правда, я его и раньше ни в чем таком не подозревал, но после всего случившегося я уже ни в ком не был до конца уверен.

По его мнению, ни в коем случае нельзя дать этим людям понять, что их отпускают на волю из-за приверженности к христианству. Это может привести к тому, что и другие переметнутся к христианам или же будут выдавать себя за христиан только ради того, чтобы получить вольную.

Я признал его правоту. Относительно тех двоих, что постарше, я предложил выдвинуть в качестве причины их долголетнюю верную службу. Что касается горничной, то, несмотря на ее убогость, вероятно, удастся подыскать для нее мужа, если дать ей в приданое немного денег. Я готов предоставить всем троим какую-то сумму, дабы облегчить на первых порах их новое самостоятельное существование.

— Мне тоже не очень нравится такое решение вопроса, — добавил я, заметив, что мой молочный брат, по-видимому, не совсем его одобряет. — Но пока их всего трое, можно позволить себе эти расходы.

Так мы и поступили. Когда настал срок, все трое рассыпались передо мной в благодарностях. Я отослал их к Клавдии, которая обо всем этом не имела ни малейшего понятия. Только с садовником я немного побеседовал. Я отвел ему участок земли за городом, чтобы он мог разбить там цветник и огород. Я предложил, чтобы он и впредь поставлял в мой дом цветы и овощи, и пообещал найти для него клиентуру в других семьях. Молчаливый старик через силу вымолвил на прощанье:

— Я буду молиться за вас, господин.

Клавдия, естественно, сияла от счастья.

— Почему именно этих троих? — спросила она.

— Ты и сама знаешь, — бросил я, и она промолчала в ответ. Но через некоторое время все же спросила, не раздражает ли меня присутствие в доме христиан.

— Нет, само по себе не раздражает. В этом вопросе люди вольны поступать как знают, лишь бы не нарушался установленный порядок.

— Наш долг — служить ближнему, — объяснила мне Клавдия.

Это одно из самых ходовых выражений у христиан. Самолюбию плебея лестно, что его служение господам воспринимается не как нечто само собой разумеющееся, а как жертва, которую он приносит по своей воле. Об этом вообще не стоило бы говорить, но я всегда скептически относился к людям, заверявшим меня в своей готовности пожертвовать собой ради моего блага. Лучше бы уж мне самопожертвованно служили ради своих собственных благ. Но было бы бессмысленно спорить об этом с Клавдией. Меня даже умилило, с какой по-детски наивной серьезностью повторила она эту расхожую фразу.

— Да, я знаю этот ваш принцип, — ответил я. — Очень полезная рекомендация. Я и сам стараюсь ее придерживаться. Хоть я и не христианин. Да только от наших слуг вряд ли стоит так много требовать. Ведь, в сущности, они ничего другого и не хотят, кроме как служить своему господину, и счастливы, если могут похвастаться им перед другими. Поэтому я думаю, что самое простое и к тому же самое эффективное — это облегчать по возможности уготованную им от рождения участь — служить другим. Что ты и делаешь.

— Ты совсем не так нас понимаешь, — сказала Клавдия.

Этим «нас» она опять бессознательно провела разделительную черту между собой и мной.

Разговор происходил ночью. Я сидел на ее постели. Один из многих разговоров, которые состоялись у нас по поводу ее дел. Когда сидишь ночью на постели своей жены, такие обмолвки, как это «нас», ранят особенно больно. Но Клавдия ничего не заметила; правда, комната тускло освещалась одним-единственным ночником. Я и впрямь был тронут ее стараниями меня переубедить — этой попыткой с явно негодными средствами.

— Мы должны возлюбить и врагов своих, — с жаром заявила она.

— Врагов? Кто это говорит о врагах? — перебил я. — Разве у тебя есть враги?

— Да я не в том смысле.

— А то скажи. Мне, как мужу, полагалось бы о них знать. Признаю, что вряд ли возлюбил бы твоих врагов, но все же мог бы, не вредя им, оградить тебя от них. Однако кто бы мог оказаться твоим врагом? Не могу себе даже представить. Разве какие-нибудь сплетницы, да их никто не станет принимать всерьез. Конечно, если твоя матушка что-то прослышит…

— Она ничего не знает, — испуганно перебила Клавдия.

— И это хорошо, ибо тут я бы ничем не мог помочь. Так вот, чтобы уж закончить разговор о слугах: если дело зайдет так далеко, что они станут видеть во мне врага и служить мне лишь потому, что должны и врагов своих возлюбить, я предпочту отказаться от их услуг. Да, я с отвращением отклонил бы такого рода службу. Тогда уж лучше нам обоим поселиться где-нибудь в деревне, в маленьком домике и обходиться вообще без помощи слуг. Но у меня просто язык не поворачивается предложить тебе такое. Помимо всего прочего, пока еще до этого не дошло.

— А ты бы действительно решился на это?

— Само собой. Тут и спрашивать не о чем.

Клавдия была тронута. Она погладила руку, которой я опирался о постель.

— Тебе надо как-нибудь побеседовать с нашими, — проронила она. Уж очень ей хотелось обратить меня в свою веру.

Я не обиделся на нее. Кто не слишком уверен в правоте своего дела и потому нуждается в поддержке, всегда старается завербовать сторонников.

Однако природная нежность в Клавдии возобладала, и дело кончилось супружескими объятиями.

Будь я моложе и самонадеяннее, я бы сказал ей смеясь: «Сама видишь, наши боги могущественнее всех красивых слов». Однако для самонадеянности никаких оснований у меня не было.

С так называемыми «нашими» я и без того достаточно часто имел случай беседовать; но не эти беседы имела в виду Клавдия, когда ее доводы истощились. Она хотела, чтобы я пошел на сборище христиан и подпал под их влияние. Вероятно, приведя меня туда, она еще и приобрела бы больший вес в их среде.

— Не могу же я нарушить запрет, который сам издал, — заметил я, и тут она уже не нашлась, что возразить.

Но больше всего ей хотелось самой присутствовать при моем разговоре с одним из старейшин общины или с кем-либо из этих бродячих проповедников. Они-то уж сумели бы, видимо, думалось ей, все мне разобъяснить куда лучше, чем она сама. Клавдия была бы просто счастлива, если бы кто-то из этих людей, перед чьим умом она преклонялась, продемонстрировал свое превосходство надо мной. Тогда она в полном экстазе, вероятно, взглянула бы на меня и прошептала: «Видишь! Что я тебе говорила?» — и стала бы еще нежнее ко мне.

Я рассказал ей, что иногда мне приходится иметь дело с такими людьми.

— Большинство из них производит, ты только не обижайся, очень неприятное впечатление. Это люди с жестоким блеском в глазах. Фанатики, спорить с которыми бесполезно. И вообще, среди них поразительно много злых. Никак не могу поверить, что они тебе нравятся. Правда, изредка попадаются и совсем другие, действительно личности, достойные уважения.

Я назвал ей несколько имен, и она удивилась, что я встречал этих людей и так много знаю о их деятельности.

— Но ведь это входит в круг моих служебных обязанностей, — сказал я. — К тому же я готов судить о твоих собратьях по их лучшим представителям, а не по всякому сброду и случайным попутчикам, которые только сеют смуту и с помощью грязной брани пытаются вынудить меня к суровым мерам. Этого удовольствия я им не доставлю.

— Ты совсем не так их понимаешь, — опять услышал я в ответ.

— Наверное. Но я хочу этим только сказать, что встречал и таких, которые внушали мне величайшее уважение. И если бы не запрет, накладываемый моей должностью, я бы предложил им поселиться у нас в доме и есть с нами за одним столом.

— Это правда? Ты бы это сделал? — спросила она.

— А почему бы и нет? Общение с выдающимися личностями всегда обогащает. Не так уж их много в целом мире. Или хотя бы здесь, в Риме. Оглядись вокруг. Или поищи их в нашем тусклом обществе. А что они о некоторых вещах придерживаются другого мнения, не имеет ни малейшего значения. Это никак не связано с ценностью их личности как таковой. Если кто-то мыслит глубоко и последовательно, хотя и по-своему, его понимаешь без лишних слов. К сожалению, я не могу себе позволить общение с ними.

Подобные беседы происходили у нас с ней довольно часто. Они ни к чему не привели — кроме разве того, что Клавдия укрепилась в надежде обратить меня в свою мнимую веру.

И именно эта надежда делала ее счастливой. Поразительно, она прямо расцвела и помолодела на глазах. У нее даже цвет лица изменился, что подметили и посторонние. За последние недели мне не раз доводилось слышать, как другие женщины говорили ей: «Вы так молодо выглядите, дорогая! Как это вам удается?»

Может, это было лишь следствием наших ласк. Хотя, вероятно, есть и другое объяснение: учение христиан, требующее от каждого умереть за то, что они называют верой, с такой же готовностью, с какой солдат умирает за свое отечество, усилило в Клавдии жажду жизни, а это вернуло ей молодость и женское обаяние.

Во всяком случае, я не питал никаких иллюзий. Ко мне, то есть к ее мужу, все это не имело почти никакого или вовсе никакого отношения.

Между прочим, в разговоре я как-то упомянул, что садовник, получивший вольную, обещал молиться за меня и что такое обещание я уже не раз слышал от других христиан.

— Очевидно, и ты молишься за меня?

— Конечно, — заверила она меня с по-детски наивной серьезностью.

Лишь теперь я наконец подхожу к рассказу об обстоятельствах, показавших мне, что выбора у меня нет и что мое решение, в сущности, давно уже предопределено. К рассказу о беседе, состоявшейся несколько дней назад между мной и одним из старейшин их общины, человеком, к которому я с первого взгляда проникся величайшим почтением.

Насколько я знаю, христиане именуют его епископом, титул этот, вероятно, завезен к нам из Малой Азии, что, впрочем, несущественно. Имя его я не стану здесь называть, поскольку не исключено, что мои записки все же попадут в посторонние руки. А я не хотел бы, чтобы у этого человека из-за меня возникли какие бы то ни было неприятности.

Основные данные его биографии были мне известны. Я заранее затребовал его дело из регистратуры. Кто бы ни стал моим преемником, я весьма настойчиво рекомендовал бы ему сохранить эту созданную мной лично службу. Оказалось чрезвычайно полезным иметь точные сведения о жизненном пути наиболее выдающихся деятелей. Благодаря этому получаешь возможность выносить решения сообразно каждому конкретному случаю, что кажется мне более разумным и правильным, чем единый шаблонный подход. Кроме того, христиане теряют присущую им самоуверенность, когда замечают, насколько хорошо мы осведомлены, и перестают доверять друг другу. К этому надо добавить, что они и сами располагают удивительно точной и хорошо налаженной службой информации. Не раз оказывалось, что они были прекрасно осведомлены о мерах, согласованных нами на закрытом заседании только накануне вечером. К сожалению, приходится считаться с тем, что они имеют своих агентов в наших ведомствах.

Тому, о ком я говорю, было примерно лет семьдесят пять. Родом он был из Эфеса, причем из весьма состоятельной греческой семьи. В молодости изучал философию в Афинах и Александрии, в Александрийском же университете затем некоторое время преподавал. Однако уже к тридцати годам сблизился с христианами, вероятно, под влиянием женщины, на которой впоследствии женился и которая погибла во время беспорядков в период правления императора Марка Аврелия. Случайно ли он тогда уцелел или же христиане где-то его укрыли, потому что очень дорожили его жизнью, понять из бумаг нельзя. Позже он много странствовал, в основном по Малой Азии, однако его имя попадается и в донесениях из Франции и Испании. В этом отношении жизнь его почти не отличается от жизни других апостолов христианства — почти все они не имели постоянного места жительства и странствовали от одной общины к другой.

Ознакомился я также и с его сочинениями, ходившими по рукам в общинах; впрочем, я еще раньше обратил на них внимание. Они выгодно отличались от обычных подстрекательских или апологетических текстов, содержавших по большей части клевету на нашу религию и написанных намеренно примитивным языком, дабы вернее воздействовать на простой народ. Послания же этого человека отличались не только прекрасным слогом, но еще и великолепной, чисто классической простотой и выразительностью. Казалось, он вообще не придавал значения отстаиванию своей точки зрения; видимо, считал ее само собой разумеющейся. Это бросилось мне в глаза и во время нашей с ним беседы: в его тоне чувствовалось не бессильное раздражение, а скорее превосходство человека, настолько уверенного в своей правоте, что он может себе позволить уважать другую точку зрения и не считает нужным ее опровергать. В своих трактатах он призывал с пониманием относиться к язычникам — так в кругах этих безбожников пренебрежительно именуют нас, еще не предавших религии отцов. Мне запомнилось одно место, где он предупреждает своих сторонников, что, следуя не духу, а лишь букве христианского учения, они окажутся суевернее нас, язычников, и что их богу не угодны жертвы, принесенные не из любви к тем, на кого еще не снизошла благодать нового света. Я цитирую по памяти. В Риме он появился сравнительно недавно, до того он полгода провел в Милане. Там он пользовался большой популярностью, о чем мне немедленно доложили. Поскольку своим тихим нравом он действовал скорее умиротворяюще на христиан, в любую минуту готовых к бурной вспышке, то, в сущности, не было повода принимать против него какие-либо меры. Но я считаю необходимым подавлять в зародыше всякую попытку превратить Рим в центр подрывного движения. Пусть лучше их провинциальные общины враждуют между собой из-за первенства. Поэтому я приказал схватить и судить этого человека.

На допросе я не присутствовал, но дал своим подчиненным строгое указание избегать каких-либо дискуссий и просто объявить, что обвиняемый высылается на основе эдикта, запрещающего вербовку в христианскую общину. Я позаботился о том, чтобы слух не только о мягком приговоре, но и о мягком обращении с этим стариком дошел до ушей христиан, дабы лишить их всякого повода к новым безрассудствам.

Я распорядился также, чтобы после оглашения приговора этого человека привели ко мне. Такое бывает лишь в исключительных случаях; обычно я остаюсь за сценой. Не говоря уже о том, что у меня нет времени лично вникать в каждое рядовое дело, ореолу государственной власти даже повредило бы, если бы я стал появляться слишком часто.

Когда старика ввели в мой кабинет, я поднялся из-за стола, чтобы приветствовать его, и предложил ему сесть. Потом осведомился, не надо ли распорядиться, чтобы принесли какое-нибудь освежающее питье; но он только улыбнулся и отрицательно покачал головой, так что я сразу же отослал чиновника, доставившего его ко мне.

— Полагаю, вы знаете, кто я такой, — начал я.

Он вежливо кивнул.

Уже по тому, как он опустился в кресло, я сразу понял, что передо мной человек, получивший хорошее воспитание. Он держался совершенно естественно, без малейшего намека на напыщенную скованность, свойственную людям, изо всех сил старающимся подчеркнуть свой аристократизм. Но и без малейших признаков подобострастия или строптивости, всегда свидетельствующих о зависимом положении человека. Он сидел передо мной как равный мне по положению гость, которого я пригласил, чтобы выслушать его компетентное мнение и который лишь из вежливости не счел возможным отклонить мое приглашение. Такое встречается крайне редко; почти все приходящие ко мне чувствуют себя скованно, зная, кто я, и держатся неестественно. А если я веду себя естественно и непринужденно, они мне не верят.

Он мне вообще очень понравился. Хотя бы такой чисто внешний штрих: он не носил бороды и был тщательно выбрит — в противоположность многим христианам, считающим своим долгом подчеркивать пренебрежение к обывательским нормам приличия и причастность к простому люду с помощью нечесаных бород, неопрятной одежды и других бьющих в глаза примет варварства. Короче говоря, он производил впечатление человека очень старого и слабого, по отнюдь не дряхлого и вполне владеющего своим телом и духом. Нос у него был тонкий, благородной формы, а губы еще сохранили следы былой пухлости и яркости. И даже теперь, уже голубовато-бледные, они все равно не были похожи на губы фанатиков, упрямо сжатые или искаженные злобой. Взгляд его глаз, полуприкрытых тяжелыми усталыми веками, большей частью был устремлен куда-то вниз, но это не выглядело как проявление невнимания к собеседнику. Вероятно, он принадлежал к тому типу людей, которые больше полагаются на слух, чем на зрение. Когда он широко открыл глаза, они показались мне непропорционально большими. Возможно, в его жилах текло больше восточной крови, чем я полагал. А может, он был просто-напросто близорук. Но главное — взгляд его был скорее внимающим и впитывающим, чем излучающим. Руки его свободно покоились на коленях, а не были крепко сцеплены, как это принято у христиан, из-за чего мне всегда казалось, будто они вынуждены судорожно за что-нибудь цепляться, поскольку та пустота, которой они поклоняются, не дает им никакой опоры. Не помню, сделал ли он за время нашей беседы хотя бы один жест. Руки его просто отдыхали.

— Само собой разумеется, я тоже знаю, кто вы такой, — продолжал я. — Читал ваши сочинения. Мне известно также, какое влияние вы оказываете на своих сторонников. Весьма благодатное влияние, с моей точки зрения, точки зрения судьи. Простите! Я пригласил вас к себе не для того, чтобы говорить вам комплименты, в коих вы не нуждаетесь. Приговор суда я, к сожалению, не в силах изменить. Мне крайне неприятно подвергать высылке человека, годящегося мне в отцы, но этого требует закон. Я мог добиться лишь того, чтобы было подобрано место ссылки, не вредное для вашего здоровья. Мне доложили, что климат в Таврии мягкий и приятный; сам я там еще не бывал. Я намереваюсь сделать все от меня зависящее, чтобы тамошние власти обращались с вами как можно более деликатно. Но гарантировать этого, к сожалению, не могу. Наместники провинций чрезвычайно высоко ценят свою самостоятельность, из-за этого у нас достаточно часто возникают трудности. В общем, об этом не стоит и говорить, это все вещи само собой разумеющиеся. Я пригласил вас к себе, чтобы обсудить нечто сугубо личное, то есть не как официальное лицо, призванное решать проблемы, по которым мы с вами, к сожалению, придерживаемся разных взглядов. Другими словами, я не могу требовать, чтобы вы вникли в суть моего вопроса, и полагаюсь только на вашу добрую волю. Чтобы уж покончить с этим, сразу же добавлю: эпитет «личное», который я употребил, верен лишь в известном смысле. Моя интуиция — назовем пока так это чувство — подсказывает мне, что вопрос этот затрагивает также и вас, то есть христиан. А может быть, и вообще будущее всего мира, как ни самонадеянно это звучит. По-видимому, мне нет нужды заверять вас, что ни слова из того, о чем мы здесь говорим, не выйдет за стены этой комнаты — во всяком случае, насколько это зависит от меня. Ваше умение разбираться в людях предохранит вас также от подозрения, что моя откровенность, скажем, всего лишь уловка опытного законника, и цель ее — незаметно выведать у вас то, что потом можно будет обратить против ваших же приверженцев. Однако мое вступление затянулось, и, чтобы, в свою очередь, выказать вам полное доверие, я сразу спрошу: известно ли вам, что моя жена — член здешней христианской общины?

Он немного подумал.

— Вашу супругу зовут Клавдия, не так ли? — спросил он.

— Да. — Все же мне было немного неприятно услышать имя жены из его уст.

— Помнится, мне говорили, что она ваша жена. Но потом я совсем об этом забыл. Ко мне ведь очень многие приходят. Иногда устаешь и слушаешь не так внимательно. Извините, пожалуйста.

— Вполне вас понимаю, — заметил я. — Между прочим, Клавдия не сказала мне, что была у вас. И чтобы сразу внести ясность: она за вас не просила.

— Но и я не от нее узнал, что она ваша жена, то есть жена такого влиятельного человека. Об этом мне лишь потом рассказали члены римской общины. Они, конечно, гордятся этим, что само по себе нехорошо. Помнится, мне даже пришлось их за это пожурить. Речь ведь идет не о должности и не об официальном положении, а о человеке. В данном случае — о вашей жене.

— И обо мне, — улыбнувшись, возразил я.

— Конечно. Но вы ведь не нуждаетесь в моих советах.

— Вы в этом убеждены?

Он быстро взглянул на меня, потом вновь опустил глаза и улыбнулся. Мы оба вообще довольно часто улыбались.

— Иногда мы открываем другому душу, — сказал он, — но лишь для того, чтобы явственнее услышать собственный голос и потом ему следовать. Со мной часто так бывает. Это совсем не то же самое, что советоваться или советовать. Но с вашей женой дело обстоит иначе. Случай отнюдь не какой-то особый — еще раз извините, пожалуйста, — скорее вполне обычный. Наша вера распространяется слишком быстро, и нас это очень тревожит, поверьте. Я имею в виду этот по-детски наивный восторг. Словно вера — это новая игрушка. И рьяные ее поклонники только вносят разлад в души, неспособные с ним справиться. Я всегда внушаю женщинам, что они должны свято исполнять свои обязанности. Смирение перед жизнью — первое, чего требует от нас истина. Да только разве меня кто послушает. Женщины, наверное, думают: он старик, ему легко говорить.

— И моей жене тоже это внушали?

— Не в таких выражениях, конечно. Я ведь не знал, что она ваша жена. — Он вздохнул и опять улыбнулся. — Наш разговор и впрямь не должен выйти за стены этой комнаты. А то меня еще назовут отщепенцем. Или трусом. И такое бывало. По крайней мере, в некоторых посланиях, которые вам, вероятно, довелось прочесть. Мне думается, что истину ложно поняли. Считали, что конец света близок, а оказалось, что это было ошибкой. Ошибку признать трудно, очень трудно. Почти невозможно. Приходится жить дальше, а это намного сложнее, чем быстрый конец. Вот что делает людей недовольными. — Он опять вздохнул. — Но это всего лишь мое мнение, к тому же о предмете весьма отвлеченном. Так мы с места не сдвинемся. А ведь мы хотели поговорить о вашей жене.

— Нет, — перебил я его, — мне очень нравится, что вы трактуете мой частный случай столь обобщенно.

— Вы не правы, — в свою очередь перебил он меня. — Разрешите мне, как старшему по годам, вам возразить. Жизнь состоит именно из частных случаев, и все они одинаково важны. Что же касается вашей супруги Клавдии — славное у нее имя! — то, насколько я могу судить, тревожиться о ней нет причин. Сейчас у вас, вероятно, кое-что вызывает досаду, я понимаю, однако все обойдется. Она всегда и в первую очередь пребудет вашей супругой. Я говорю это не потому, что переоцениваю вашу жену — простите мне этот глагол, — а потому, что ее супруг — вы. Такова уж ее судьба — стало быть, в этом истина. — Внезапно его лицо озарилось светлой и лукавой улыбкой. — Слово «судьба» я не должен бы произносить вслух.

Некоторое время мы сидели молча. Я размышлял, он терпеливо ждал.

— Оставим пока мою семью в покое, — сказал я потом. — Я хочу задать вам совсем другой вопрос, который кажется мне намного более важным. Вопрос этот я точно так же не должен бы произносить вслух, как вы слово «судьба». Однако отвечать на него вы не обязаны. Молчание лучше, чем уклончивый ответ. Многим из ваших почему-то доставляет удовольствие называть меня сыном. «Сын мой, я буду молиться за вас» или еще что-то в этом духе. Зачастую они моложе меня, и обращение это звучит просто странно. Я человек старой закалки и привык с почтением относиться к старшим. Должность, которую я благодаря стечению обстоятельств занимаю, ничего в этом смысле не меняет. Короче говоря, я обращаюсь с этим вопросом не к христианину, а к человеку, который мог бы быть моим отцом. Я никак не ожидал услышать от вас, что вы высоко цените жизнь. Полагаю, что вы имеете в виду жизнь вообще, то есть существование рода человеческого. Допустим, к примеру, что вы, то есть христиане, в наши дни не слишком многочисленные, через какое-то обозримое время или даже через несколько столетий одержите верх. Такое допущение само по себе мне, естественно, крайне неприятно, все во мне против него восстает. Но как разумный человек, я не должен отгораживаться от фактов и обязан принимать в расчет и такую возможность.

— Вы это всерьез? — спросил он удивленно и, как мне почудилось, даже испуганно.

— А что? Почему вас это удивляет? Мне кажется, эта мысль напрашивается сама собой. Когда я обдумываю такую возможность, я исхожу вовсе не из силы вашего движения, а из нашей слабости. Или, если угодно, из утраты нами естественных устоев. Я вижу, что пропасть между привычным и истинным расширяется. И нет между ними ничего, кроме убийственной для нас растерянности, которую христиане, с моей точки зрения, весьма умело используют. Не сочтите мои слова за хулу. Но ведь мы с вами встретились не для того, чтобы удовольствоваться констатацией отдельных и слишком очевидных недостатков. Возьмем для примера хотя бы конкретный случай с моей женой.

— Эта мысль ужасна, — сказал он, не пытаясь скрыть испуга.

— Что же тут ужасного? Ведь вас должно радовать, что ваш противник так высоко оценивает перспективы христиан?

— Противник?..

— Ну, хорошо, я неудачно выразился, извините. Скажем так: тот, кто думает иначе.

— Речь не о нас, а о вас, о вас лично.

— Ах, оставим это. Вы же прекрасно знаете, что речь не обо мне. Не нам с вами решать, насколько оправданны те меры, которые я принимаю по долгу службы. Это решит история. Что до меня лично, то у меня нет никаких сомнений насчет того, как мне надлежит поступать. Я, так сказать, не меньше христиан уверен в правоте своего дела. Пользуясь вашим же выражением, я скажу, что собираюсь действовать так, как требует от меня истина, и все.

— Да, понимаю.

— Выражение не мое, как я только что подчеркнул. И на мой взгляд, ваши люди пользуются им излишне часто, извините. Словно это какая-то модная новинка для домашнего обихода. По опыту знаю, что истина перестает быть истиной, как только о ней начинают кричать на всех углах.

— Да, понимаю.

— А я не понимаю, чего вы так испугались.

— Своего бессилия, — прошептал он.

— Ну, хорошо, значит, мы оба признались в своем бессилии. Но мы совсем ушли от вопроса, который я хотел вам задать. В трактатах христиан то и дело читаешь, что они не стремятся к обладанию властью. Основатель вашего вероучения будто бы сказал, что его царство не от мира сего. Что бы ни подразумевалось под иным миром, мысль сама по себе не нова. Вы изучали философию и знаете это лучше меня. Но, как вы сами выразились, это предмет весьма отвлеченный, так сказать, чистая теория. Философам и фантазерам легко рассуждать о мире ином, они не несут ответственности за порядок в этом. А мы — извините, что я включаю и себя в это «мы», — мы, стремящиеся мыслить логично и трезво, ясно осознаем, что речь идет просто-напросто о власти. И это по-человечески вполне понятно и естественно. Короче, ныне существующему порядку объявлена война ради другого, нового и никому пока не известного. Спорить об оправданности этой тенденции я не собираюсь, но здесь-то и коренится мой вопрос: у меня в голове не укладывается и даже задевает за живое, как это такой человек, как вы, может всерьез полагать, будто какой-то небывалый доселе порядок можно создать и сохранить вообще без веры в богов…

— Мы ведь не хотели спорить о религии, — вставил он.

— Конечно, нет, ни один римлянин не станет этого делать. Но полное отрицание могущества богов — вот чего мы не можем вынести. Оставим пока в стороне высокие материи и возьмем просто в качестве примера обыденный случай с моей женой. Такие конкретные примеры из повседневной жизни значат подчас больше, чем пышные философии.

— Да, понимаю. В эту последнюю минуту, так сказать, то есть перед самым моим отъездом…

— Вы не хотите ответить на мой вопрос?

— Я не могу на него ответить. То, что я мог бы сказать, написано в книгах и для вас всего лишь отвлеченная теория. Но в эту минуту… Нет, с верующим человеком я не могу спорить о вере. Я совершенно бессилен.

— Что вы все отговариваетесь своим бессилием! Предоставим эту пустую фразу рядовым христианам, вам она не к лицу. Я сказал, что мог бы быть вашим сыном, и сказано это было всерьез. Я очень хотел бы услышать из уст отца, как он представляет себе новое устройство мира.

— Я бессилен, ибо вижу… Да, вот именно, ясно вижу, что вы не нуждаетесь в чьей-либо помощи…

— Оставим мою особу в покое, — нетерпеливо перебил я его. — Мы уклоняемся от темы.

— Нет, не уклоняемся. Она ужасна, эта тема, ужасна для меня. Сейчас, в эту последнюю минуту… Легче вынести ссылку или казнь, чем собственное бессилие.

Я не мог понять, что с ним. Может, я что-то не так сказал. По всей видимости, он не лгал, признаваясь в бессилии; это не было позой. Но что он подразумевал под «последней минутой»? Я отнюдь не жаждал убедиться в его бессилии. Я на самом деле хотел услышать его мнение.

— Ну что ж, нет так нет, — сказал я, — оставим в покое религию. Напрасно я о ней заговорил. История учит, что государства, народы и религии сменяют друг друга, хотя поначалу каждая система считает себя вечной. И что бывают переходные периоды. Они отличаются неустойчивостью во всем. Вероятно, мы живем в один из таких периодов. Современникам трудно судить о своем времени. Но и в переходные периоды люди как-то живут и, в общем, хотят жить. Этому тоже учит история, равно как и тому, что сами эти периоды преходящи. Я хочу этим сказать: системы конечны, а жизнь бесконечна. И бесконечен человек. Но главное… Видите, я избегаю слова «боги», потому что в трактатах христиан утверждается, что наших богов нет. Да разве дело в словах? Они тоже не вечны, как и все исходящее из человеческих уст, но главное — вечны те, чьей волей мы существуем, вечны бессмертные.

— Понимаю, — тихо сказал он.

— Вам тоже придется с ними считаться, по крайней мере когда-нибудь. Вам придется сообразовывать устройство своей системы с волей бессмертных, хотите вы того или нет. В противном случае вы просто погубите и природу, и жизнь, и человека. Бессмертные умеют ждать. Тысячу лет или две тысячи. Того, что мы зовем историей, на самом деле нет. Разве это не счастье также и для вас, мой досточтимый отец, — ждать вместе с ними?

— Да, понимаю.

— Что вы все повторяете «понимаю» да «понимаю»? Это не ответ.

— Отчего же. Это правда данной минуты. Ужасная правда.

— А почему ужасная? Правда всегда естественна и самодостаточна.

— Да, понимаю. Простите. Я явственно вижу. Я вижу бессмертных за вами и вокруг вас, вижу, как они радуются своему бессмертию, потому что есть вы, вверяющий себя их молчанию. Моей ничтожной и преходящей молитве не справиться с ними. Я могу лишь смиренно склониться перед вами. Прошу вас, позвольте мне теперь уйти.

Он с трудом встал с кресла и на самом деле склонился предо мной. Мне это было крайне неприятно. Я счел излишним его удерживать. Ведь все уже было сказано. Поэтому я тоже поклонился, поблагодарил за беседу, которой он меня удостоил, и проводил его до дверей.

Вот и все о нашем с ним разговоре. Остается лишь сделать практические выводы — как для меня лично, так и для государства. В какой мере на ход моих рассуждений влияет тревожная обстановка в моем собственном доме, которую я, вероятно, не совсем обоснованно переношу на общее положение дел, пусть решает кто-нибудь еще. Я не могу отделить одно от другого.

Сначала о том, что касается государства и мер, которые надлежит принять. Полагаю, что в этом отношении могу поделиться некоторым опытом, который окажется полезным для моих преемников.

Мы имеем дело с массовым движением, исходящим из провинций, с перегруппировкой общественных сил, которую остановить невозможно. Она бы неизбежно произошла, даже если бы не было христиан, которые, в сущности, лишь более умело используют тенденции своего времени, чем другие недовольные. Повторяй мы хоть сто раз, что мятежные народные массы не созрели для того, чтобы взять на себя ответственность за судьбы мира, это ничего не изменит в главном: они ощущают себя угнетенными ничтожным меньшинством — Римом.

На эту перегруппировку общественных сил, в которой мы и сами участвуем, у нас обращают слишком мало внимания. Назову только один факт: кто из нас ясно осознает значение того, что наши нынешние императоры уже не потомки древних римских родов, а выходцы из провинций, и что они занимают свое место не по праву рождения, а выдвигаются армией за личные качества. Это можно только приветствовать; нет ничего отвратительнее тупого аристократа, единственное достоинство которого заключается в длинной череде предков. Однако не следует заблуждаться относительно того, что мы, таким образом, отрекаемся от идеи непреложности нашей власти и со своей стороны способствуем ломке тех самых традиций, на которые ополчаются массы.

Что нас меньшинство, само по себе в порядке вещей. И христианам, по тактическим соображениям опирающимся ныне на массы, через какое-то время, может быть, тоже придется не иначе как жесточайшим террором и тупым догматизмом подавить волю этих масс, то есть самих себя разоблачить. Однако до этого пока не дошло.

Намного хуже то, что мы утратили былую чистоту и исконность римского меньшинства, что само понятие «римлянин» стало расплывчатым и даже уже абстрактным. Государственный и военный аппарат пока еще не затронут разложением, но мы только им и держимся. Причем воображаем, будто он у нас в руках, в то время как в действительности мы — его рабы. Чтобы быть конкретнее, я выражу ту же мысль применительно к сфере своей деятельности: теоретически в настоящее время пока еще не очень сложно полностью искоренить неблагочестивые тенденции, даже если для этого потребуются суровые меры. Но мерами этими мы усилим не нашу власть, а только власть аппарата.

И далее: сейчас кто угодно — не только христиане — может завладеть этим аппаратом и обратить его против нас.

Как ни горько это звучит, но на нашу молодежь положиться нельзя. Пока еще считается хорошим тоном служить богам и родине. Хорошим тоном считается также высмеивать вероотступников и издеваться над их варварством. Однако все это не более как обычная заносчивость столичных жителей; за ней нет ничего, кроме духовной пустоты. Эта же молодежь, если того потребует мода, переметнется на сторону христиан и будет считать, что исполняет свой долг перед родиной. Тогда хорошим тоном будет насмехаться над теми, для кого наша религия — непреложный закон жизни. Напрашивается мысль строжайшими указами обязать всех неукоснительно соблюдать наши религиозные обряды. Эта мера уже принята, но послужила она на пользу обрядам, а отнюдь не истинной религии.

Мне, как слуге государства, не пристало изрекать мрачные пророчества. И назначен я на свой пост не для того, чтобы писать историческую хронику или размышлять об общественных процессах. Моя задача — не допустить, чтобы беспорядки создали угрозу существованию империи.

Я совершенно уверен — утверждаю это, исходя из собственного опыта и детального изучения данных проблем, — что мы в состоянии еще на несколько поколений отодвинуть эту угрозу. Я ни на минуту не сомневаюсь в возможности повернуть дело так, чтобы все смутьяны, рядящиеся ныне под христиан, исчезли без следа; нужно лишь выждать: они погибнут от собственной слабости — неверия в могущество наших богов. Правда, в самом движении плебса от этого ничего не изменится.

Поэтому в нижеследующих четырех пунктах я обобщаю накопленный мною опыт, дабы передать его своим преемникам.

1. Необходимо любыми средствами предотвратить превращение Рима в центр христианства. Пока провинциальные города соперничают друг с другом, претендуя на руководящую роль, христианство не войдет в силу. Для этой цели все тактические шаги должны быть направлены на то, чтобы угождать национальному самосознанию провинций.

2. Поскольку христиане возводят страдание в заслугу, необходимо всеми способами уклоняться от любого повода причинить им столь желанные страдания. На практике это довольно трудно осуществить; нельзя требовать от рядового чиновника, чтобы он изо дня в день пропускал мимо ушей оскорбления в свой адрес, а значит, и в адрес императора и наших богов. Но в принципе, вероятно, все же будет правильно — точно так же, как в повседневной и частной жизни, — не ввязываться в спор с завзятыми спорщиками, дабы не разжигать страсти. Лучше предоставить их самим себе, не оказывая им никакого сопротивления и тем самым лишая их возможности испробовать свою мнимую силу в деле. Тогда их задиристость и злобность обратятся против них самих; в жажде страданий они изорвут друг друга в клочья. Эта идея принадлежит даже не мне, а нашему императору Септимию Северу. Африканец по рождению, он обладает более богатым практическим опытом во всем, что касается сект. Рекомендуемая им тактика ясна и убедительна. Люди, проникнутые духом отрицания, не могут не враждовать между собой из-за слов и мнений.

3. Первоочередной задачей, более актуальной, чем изменение тактики, является улучшение экономического положения провинций. Законы, направленные против коррупции и хищений, не принесли желаемого эффекта. Необходимо срочно перестроить всю нашу налоговую политику. В расходах на армию и охрану империи провинции, разумеется, должны принять долевое участие, однако в принципе все налоги, получаемые с какой-либо провинции, должны использоваться в ней же. Нельзя уже больше мириться со сложившимся у нас обычаем стягивать в Рим все доходы как общественного, так и частного характера. Внешний блеск города теряет всякий символический смысл, если им пользуется лишь горстка бездельников, живущих на проценты с состояния, выжатого из провинций; ныне его позолоченный фасад служит приманкой только для беспутного сброда, бегущего из обнищавших провинций. С точки зрения моего ведомства следует действовать согласно простому правилу: дай человеку возможность и надежду улучшить свое материальное положение, и он станет глух ко всем учениям, подрывающим основы государства.

4. И наконец, то, что кажется мне самым важным: давно уже вынашивается проект считать римскими гражданами всех родившихся в провинциях. Проект этот до сих пор проваливался из-за сопротивления консервативных кругов. Ясно, что такая мера потребует тщательной юридической подготовки, но ее необходимо ускорить. Предоставлением римского гражданства мы противопоставим упрощенным тезисам христиан столь же простой для понимания факт. Житель провинций перестанет ощущать себя человеком второго сорта. У него пропадет всякая охота примыкать к движениям, враждебным государству, — наоборот, он сочтет своим врагом всякого, кто посягнет на его новые права.

Вот те основные рекомендации, которые я здесь смог изложить лишь в общих чертах.

Как частное лицо я могу принимать лишь решения, касающиеся меня лично. Они не нуждаются в громких словах. Каждый, следуя воле богов, поступает так, как оказывается возможным. Того, кто упускает или превышает свои возможности, постигает неминуемая кара.

На мое решение, несомненно, повлияло и то, что произошло в моей семье, и осознание общей бесперспективности, усугубленное встречей с такой личностью, как старец, при всей своей проницательности принявший сторону недовольных.

Суть проблемы сводится к следующему: что я могу всему этому противопоставить? Как должен поступить человек, убежденный в том, что новые исторические тенденции нельзя надолго приостановить и что раньше или позже они неминуемо одержат верх? Как мне, одиночке, считающему их признаком ухудшения всей жизни, более того, абсолютным отрицанием всего человеческого, найти свое место в таком мире, не обманывая себя, а тем самым и богов?

Что касается Клавдии, то я был бы вправе выслать ее в одно из поместий, выполнив, таким образом, требования законов наиболее безболезненным путем. Каждый одобрил бы эту меру и даже потребовал бы ее от меня. Большинство настаивало бы на немедленном разводе, ссылаясь на возможность жениться вновь и тем спасти брак как общественное установление.

На это я должен возразить: но мой брак или, вернее, именно этот брак ничем уже не спасти.

Далее, я мог бы уйти в отставку — например, по причине слабого здоровья — и уехать с Клавдией в одно из поместий. Ей я бы наверняка доставил этим большую радость. Но жили бы мы с ней как чужие, рядом, но не вместе: она предаваясь своим христианским таинствам, я — в угоду ей скрывая свое отвращение к ним. Жить в изоляции — при условии, конечно, что я ее вынесу, — означало бы просто плыть по течению. Многие на моем месте поступили бы именно так. Пожали бы плечами и сказали: жить мне осталось каких-нибудь двадцать-тридцать лет. За это время мир не развалится, а с тем, что случится после меня, пусть разбирается следующее поколение.

Я считаю такой образ мыслей недостойным.

Третий выход — перейти на сторону противников, поскольку, как подсказывает разум, будущее принадлежит им, — для меня неприемлем и обсуждению не подлежит. Это было бы тройным обманом: бессмертных богов, движения, неудержимость которого я постигаю лишь разумом, и прежде всего самого себя.

Жизнь, построенная на обмане, не жизнь. Поэтому остается один-единственный выход — тот, к которому с присущей им естественностью в сходных ситуациях прибегали наши предки: добровольно вверить себя бессмертным, поскольку нет иного способа исполнить их волю.

Мои личные дела приведены в порядок. Клавдии не придется терпеть нужду, детям моя помощь уже не требуется. Было бы преступлением ради показного благополучия в семье забыть о долге перед богами и перед самим собой.

От мимолетного огорчения, которое я причиню Клавдии своей преждевременной смертью, я не в силах ее избавить. Но я позабочусь о том, чтобы мою смерть сочли наступившей по естественным причинам. Ни тени вины не должно пасть на ее голову.

Разве можно винить болезнь?

Хотя я считаю, что столь серьезное решение следует и принимать, и приводить в исполнение в полном безмолвии, я хотел бы все же сказать несколько слов о его более общем значении.

Христиане, как известно, прославляют смерть. Они прямо напрашиваются на нее, чтобы иметь возможность кричать о несправедливости. Смерть, как месть обездоленных.

Против этого публичного поругания жизни имеется только одно средство: бежать от презираемого христианами бытия в недоступные глазу смертных просторы — к тем, кто в наше время утраты благочестия не опускается до грубого шантажа, дабы доказать свое существование. Такая добровольная смерть — полная противоположность их демонстративному мученичеству.

Для христиан нет ничего более страшного. Это выбивает бесчестное оружие из их рук. Хотя они наверняка постарались бы представить такую смерть как свой триумф и подняли бы крик о деградации и вырождении. Но если они захотят коснуться сокровенного, надеясь использовать его в своих интересах, они окажутся в полной пустоте. Там их боевой клич не отзовется эхом и превратится в тоскливый вой. И тогда их смерть станет актом отчаяния. А добровольная смерть одиночки — это акт утверждения жизни…

Примечания

1

Всякая тварь после любви печальна (лат.).

2

Перевод Н. Сидемон-Эристави.

3

Перевод Н. Сидемон-Эристави.

4

Перевод Н. Сидемон-Эристави.

5

Перевод Н. Сидемон-Эристави.

6

Одноактная опера Пьетро Масканьи, созданная в 1890 году по новелле Дж. Верги «Сельская честь».

7

«В орехе» (лат.), т. е. в зародыше; в самом главном, в самом существенном.

Content

Ганс Эрих Носсак
Интервью со смертью
(сборник)

Некия

Гибель

Орфей и…

Книга сказок

Отчет инопланетянина о людях

Интервью со смертью

Кассандра

Расчет стоимости

Доротея

Клонц

Аппассионата

Юноша из морских глубин

Завещание Луция Эврина

Примечания