Делайла Доусон

Я — ярость

Original title:

The Violence

by Delilah S. Dawson

В тексте неоднократно упоминаются названия социальных сетей, принадлежащих Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ.

© 2022 by D. S. Dawson

This translation is published by arrangement with Del Rey, an imprint of Random House, a division of Penguin Random House LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

* * *

Выжившим

Раньше я винила себя, что делала недостаточно.

За то, что не ушла раньше. Не давала сдачи.

Не пыталась бороться.

Теперь я стала добрее к моей более юной версии.

Теперь я верю, что просто выжить — это уже очень много

От автора

В этой книге затронуты темы физического, эмоционального и сексуального насилия, присутствует описание смерти животных и графическое насилие. Некоторые из сцен могут быть тягостны для читателей. Написание книги и подробное погружение в эти темы было частью моего собственного пути к исцелению.

Мои отношения с отцом оказались непростыми. Будучи трезвым, он выказывал мне разочарование, а когда пил, то издевался эмоционально и физически. Сцены на кухне у Челси основаны на том, что пережили мы с мамой. Папу у нас в городе так любили, что никто нам не верил. Со стороны наша семья казалась идеальной.

Когда мне исполнилось восемнадцать, мы с мамой наконец уехали, и я познакомилась с удивительным психотерапевтом Бетси. Не могу вспомнить ее фамилию и все ее регалии, но она была первой, кто сказал: «Ты ведь понимаешь, что стала жертвой домашнего насилия? Твой отец просто издевался над тобой». До той минуты я не понимала ничего. Мне казалось, что я живу нормальной жизнью. Бетси сделала так, что мой отец начал ходить на собрания анонимных алкоголиков и в конце концов бросил пить. Насколько я знаю, он больше не употреблял алкоголь, но в остальном не изменился до самой смерти — все так же пытался всех контролировать и манипулировал эмоциями окружающих. Как гласит молитва нарциссиста, этого не было; если было, то не страшно; если страшно, то не заморачивайся; а если заморачиваешься, то я ни при чем.

В 1995 году, когда мы с мамой уехали от отца, интернет еще не хранил ответы на любые вопросы, так что я благодарна семье и друзьям, которые помогали. Которые спасли нас. Абьюзеры часто лишают нас поддержки близких, но на самом деле люди готовы помочь. Если вы столкнулись с жестоким обращением — не стесняйтесь обратиться за помощью. Вы не одиноки.

Первый зарегистрированный случай проявления Ярости произошел во вторник, 15 апреля 2025 года. Рут Бельмонт из Ленд-о-Лейкс, штат Флорида, покупала продукты в магазине и собиралась положить в тележку банку майонеза. Эта миролюбивая и очень религиозная старушка вдруг уронила майонез, потянулась за соусом «Тысяча островов» и со всей силы ударила другую покупательницу, двадцатичетырехлетнюю Мелиссу Мендоса. Маленький сын Мендосы все это время сидел в коляске и молча наблюдал, как пожилая женщина забила до смерти его мать бутылкой соуса. Когда Мендоса испустила последний вздох, Рут Бельмонт поставила бутылку на место, взяла новую и намеревалась продолжить покупки. Полицейские повалили ее на пол, она кричала и плакала, что ни в чем не виновата. Всю эту ужасную сцену запечатлели камеры магазина. Когда Ярость признали болезнью, Бельмонт освободили из-под стражи. На данный момент она судится со штатом, требуя возмещение ущерба в размере 1,3 миллиона долларов (в том числе за сломанную ключицу). Тем, кто заболел позднее, повезло меньше.

Часть I

1.

Челси Мартин сидит в лучах идеального солнца, за своим идеальным кухонным столом и смотрит на листок бумаги, который вот-вот разрушит ее идеальную жизнь.

Недостаточно средств на счете? Невозможно!

Дэвид, ее муж, финансист, он управляет их банковскими счетами — должно быть, произошла ошибка. Она уже раз сто перечитала напечатанное на листке безличное обращение. В желудке ворочается что-то неприятное, выпитый кофе просится наружу. Нет, это еще не паника, но Челси далеко не в порядке.

Если бы у них были проблемы, сказал бы ей об этом Дэвид? Она смотрит на экран телефона и раздумывает, как бы лучше задать вопрос, чтобы не обидеть мужа. Сообщение безопаснее звонка, ведь он ненавидит, когда у нее дрожит голос. Она слишком легко ударяется в слезы; невозможно толком поговорить, когда она вся на эмоциях, — так утверждает Дэвид.

Нет-нет, оно того не стоит. Он придет домой, увидит бумагу — и разберется со всем. Пусть злится на банк, а не на гонца, который принес плохую весть. Пусть злится вечером — лишь бы только не сейчас и вечером в придачу. Челси неосознанно прикладывает руку к горлу, страшась грозы, которая непременно разразится, когда муж вернется с работы.

Определенно не стоит беспокоить его сейчас.

Челси пытается сосредоточиться на том, чем занималась до того, как пришло письмо, но это бессмысленно. От того, что она зайдет на веб-портал и посмотрит обязательное еженедельное видео «Давайте продавать мечты!», ей станет только хуже. Подписывая контракт на продажу эфирных масел «Дрим Виталити», Челси рассчитывала, что обретет независимость (хоть немного!), что у нее будет собственное дело, которым можно гордиться. Теперь, глядя на деревянный ящик, забитый крошечными фиолетовыми бутылочками — полными, неоткупоренными, уже запылившимися, — она мечтает никогда больше не слышать запах бергамота.

В холле ждет очередная картонная коробка — их приносят каждый месяц, и на каждой пропечатана чересчур оптимистичная надпись: ДОСТАВКА МЕЧТЫ! Однако спустя год бесплодных попыток сбыть продукт, который должен расходиться сам собой, Челси наконец готова признать поражение. Да, у нее была мечта: организовать собственный бизнес, накопить денег, примкнуть к сообществу умных, целеустремленных женщин. Вместо этого она оттолкнула друзей навязчивыми постами в соцсетях, поставила в неловкое положение дочерей и пережила массу унизительных вечеринок и детских утренников, на которых могла продемонстрировать гостям лишь бесконечные коробки эфирных масел, которые сама не в состоянии сбыть даже по себестоимости. Еще до сегодняшнего уведомления о превышении лимита (разумеется, ошибочного!) Челси волновалась, что сняла в этом месяце со счетов куда больше, чем позволяет ее строго оговоренный бюджет, и, когда Дэвид обнаружит это, будет… плохо.

И ужаснее всего: эта попытка стать предпринимателем показала, что большинство ее «друзей» в интернете на самом деле вовсе ей не друзья. Ни лайков, ни репостов, ни покупок, ни отзывов! Ее посты просто игнорировались. Единственная опора — онлайн-группа таких же, как она, отважных мам, где можно писать только слова поддержки. Порой Челси мучает вопрос: ощущают ли все остальные участницы сообщества ту же чудовищную усталость, отрезанность от мира и тотальное одиночество?

Подразумевалось, что этот маленький бизнес поможет ей прийти в себя, — но неприятностей стало вдвое больше.

«Соберись, тряпка! — твердит она себе самой. — Это всего лишь масло!»

Эта мысль тоже не слишком утешает.

Она зарывается пальцами в волосы — с каждым годом они все сильнее походят на материнские, а ее стилисту все чаще приходится закрашивать седину (процедура эта носит какое-то французское название, что увеличивает стоимость окрашивания вдвое). За панорамным окном сверкает бассейн, но, увы, нельзя с разбегу прыгнуть в него — ведь прическа превратится в соломенный стог, а идеальный цвет неизбежно потускнеет. Челси окидывает взглядом деревянные стены, гранитные полы, винтажные лампочки, диванные подушки цветов сезона. Все идеально. Все неправильно.

Даже белоснежная собака, сопящая на такой же белой (в тон) собачьей кроватке, — бесшерстный бишон-фризе по имени Олаф, и стоил он больше, чем первая машина Челси, ведь Дэвиду невыносима была даже мысль о собачьей шерсти, которая непременно будет собираться комками по полу. Бедный, милый Олаф! Он так боится хозяина, что большую часть времени проводит, прячась в кладовых и гардеробных. Этот идеальный Олаф принес в их жизнь массу врожденных неврозов, нервного тявканья и внезапно возникающих луж мочи.

Такой большой, просторный дом, полная противоположность убогих квартир, в которых росла Челси. Он должен радовать глаз, но стены давят на нее бесконечной лавиной забот: одни вещи надо гордо выставить напоказ, другие спрятать от чужого взгляда — все должно работать идеально. Ей и в голову не приходило, что гигантский дом будет ощущаться тесной ловушкой.

Челси наливает себе еще чашечку кофе (который едва ли справится с ее глубоким волнением), и в этот момент раздается звонок в дверь. Напряжение окутывает ее целиком. Она просматривает настенный календарь: внизу, возле дат, — никаких пометок, наверху — сплошь фотографии членов семьи в одинаковых накрахмаленных белых рубашках. Никто не должен прийти работать по дому, доставку она тоже не ждет. Из-за «Дрим Виталити» и Дэвида большинство ее старых друзей держатся на расстоянии — стало быть, звонку может быть только одно объяснение. Ноги несут Челси прочь из просторного фойе в прачечную: окна там расположены слишком высоко, так что с улицы не разглядеть, что она прячется внутри. Дверь гаража заперта. Ничто не выдаст ее присутствия.

И тут смартфон в руке вибрирует, и на экране высвечивается сообщение: «Я знаю, что ты дома».

Прачечная отпадает. Вернувшись на кухню, Челси залпом допивает кофе и с силой ставит серую керамическую кружку на стол, да так, что светлая жидкость выплескивается через край, прямо на черный гранит. Она спешно забегает в огромную ванную, расчесывается, подкрашивает губы. Тушь потекла, но совсем чуть-чуть, и голубые глаза кажутся еще шире — Челси по очереди прикладывает салфетку к нижним векам. На рубашке обнаруживается крошечное кофейное пятнышко, поэтому она надевает другую и вставляет в уши бриллиантовые серьги. Среднего размера: не настолько маленькие, чтоб казались повседневными, но и не огромные, которые выдали бы излишнее старание.

Стук в дверь, такой легкий и веселый.

Тук-тук-тук.

«Это всего лишь я, твой маленький старый друг, — словно говорит этот стук. — Это крошечный дружеский визит».

Будь у злостного нарциссизма руки, он стучал бы именно так.

Зная, что если она не поторопится, то за стуком последует шелест откинутого коврика у входа, а за ним скрежет поворачиваемого в замке запасного ключа, Челси перескакивает по керамическим плиткам, приникает к глазку, чтобы убедиться, — и открывает дверь. На лице у нее улыбка из тех, с которыми небольшие шимпанзе встречают более крупных особей за секунду до того, как им оторвут конечности.

— Что-то долго ты, — вместо приветствия произносит Патрисия Лейн и улыбается Челси правильной и вежливой улыбкой, как у крупной первобытной обезьяны, которая непременно свалит вас ударом от бедра. — На улице градусов тридцать, и это в апреле! Повезло, что я не растаяла прямо на пороге.

«Ведьмы тают под дождем, а вовсе не на солнце, — думает Челси, но ничего не говорит вслух. — А ты всю жизнь прожила в Центральной Флориде, и если местный климат тебе не по душе, то тебя никто не держит». Как и в разговорах с Дэвидом, возражения только усугубят ситуацию.

— Привет, мам. Заходи.

Никаких объятий, никаких наигранных воздушных поцелуев и определенно никаких поцелуев настоящих.

Их никогда и не было.

Патрисия поправляет кардиган, небрежно завязанный узлом поверх шелковой блузки, и бросает взгляд свысока на единственную дочь, прежде чем прорваться мимо нее в холл.

— Я не вампир, дорогая, я часть семьи. Мне всегда рады!

Если начистоту, Челси готова признать, что мать выглядит скорее как ее старшая сестра. Волосы более светлые, лицо загорелое и все еще почти без морщин, всегда одета с иголочки, а фигура подтянутая до такой степени, что они могли бы обмениваться одеждой (если б только сошлись во вкусах). Бриллианты в ушах, на пальцах и запястьях даже не твердят: «Я подходящего размера»; нет, за малейшее сомнение в этом они в высшей степени деликатно порвут вас на части, после того как в покровительственной манере растолкуют шкалу Мооса[1]. Мать Челси, по словам Дэвида, «прилагает все усилия».

Пока Челси запирает дверь, Патрисия неторопливо оглядывает люстру, приподняв идеальную бровь.

— Дорогая, не забывай напоминать им, чтоб как следует протирали пыль, — с оттенком грусти в голосе говорит она. — Спустишь клинингу хоть какую-то мелочь сегодня, так завтра они перестанут протирать плинтусы, а послезавтра обнаружишь пропажу наличных. Протянешь руку — отгрызут по локоть.

Челси бросает взгляд на люстру, но никакой пыли не видит.

— Так что ты хотела? — спрашивает она, надеясь, что дружеский визит не затянется. Она старается сохранять вежливость, но при этом не нарваться на очередную лекцию.

Патрисия перестает инспектировать семейные портреты на наличие подтеков от влажности и впивается взглядом в Челси. Она даже хмурится идеально, без малейшей морщинки на тотально затонированной коже.

— Разве матери нужна причина, чтобы навестить дочь? — интересуется она с обидой в голосе. — Я не могу просто проявить участие к твоей жизни?

Челси улыбается до зубовного скрежета.

— Разумеется, можешь. Что хочешь обсудить? У Эллы и Бруклин в школе все хорошо.

Патрисия глубоко и крайне обиженно вздыхает и берет курс на кухню. Там она снимает с крючка чистую кружку, хмуро глядит на ее дно и вытирает его кухонным полотенцем, прежде чем налить себе кофе. Прикрыв глаза, она делает глоток, секунду медлит, а потом кривится.

— Кофейные бобы пережарены. Сто раз тебе говорила: нельзя покупать что попало и где попало!

Челси предъявляет пакет премиального кофе, купленного за двадцать долларов в специализированном магазине.

— Вовсе не «где попало».

Вместо того чтобы взять пакет в руки или даже посмотреть на него, Патрисия отмахивается от Челси — так иные матери отмахиваются от своих малышей, когда те перемазаны чем-нибудь.

— Значит, покупаешь не тот сорт. Ох уж это ваше поколение! Ну просто слов нет!

Она скользит по кухне взглядом ищейки в аэропорту. Челси едва успевает осознать ошибку, но глаза у матери уже загорелись, а на губах заиграла хищная улыбка: она перешла к делу.

— О! — с этим возгласом Патрисия ставит кружку и неторопливо приближается к деревянному ящичку, который все еще стоит на кухонном столе. — Ты еще не бросила этот свой… бизнес? — Патрисия наугад извлекает одну из бутылочек, надламывает печать и нюхает масло, пока Челси болезненно морщится. — Тьфу! «Воровское масло»[2]? Пахнет как дешевое Рождество в магазине «Всё за доллар». Люди в самом деле платят за это?

Челси может наизусть перечислить ингредиенты, способы применения и преимущества смеси эфирных масел, но все сведется к тому, что этот простой поворот колпачка обошелся ей в двадцать долларов. И это было проблемой еще до сегодняшнего письма из банка.

— В самом деле. Пятьдесят долларов за штуку, — она вытаскивает бутылочку из тонких длинных пальцев Патрисии, закрывает и ставит обратно в ящичек. — Просто нарасхват. Кстати, именно благодаря этим маслам никто из нас не болел гриппом этой зимой. Говорят, помогает даже болеющим затяжным ковидом.

Патрисия морщит нос, отчего обретает неуловимое сходство с французским бульдогом.

— Ну что ж, я бы не рассчитывала, но вам, миллениалам, нравится верить во всякую чепуху — например, в волшебное змеиное масло, которое избавит вас от необходимости работать.

Патрисия снова берет чашку и делает глоток, смотря на задний двор. Взгляд у нее слегка затуманенный, будто они в рекламе и сейчас заведут разговор по душам о том, что в этой жизни им не хватает свежести. Челси мысленно радуется тому, что дворники сегодня пришли пораньше и уже собрали на заднем дворе упавшие ветви.

— Знаешь, Челси, я всерьез беспокоюсь за тебя. У тебя идеальная жизнь, у тебя есть всё, но ты вечно возишься с какими-то… предприятиями. Тот онлайн-университет, который ты, кажется, совсем забросила. Собственный блог… А помнишь, ты хотела написать книгу — но и это ни к чему не привело! Ты делала маски для лица, а теперь эти вот масла… Я боюсь, что это обернется очередным разочарованием. Женщина должна искать счастья в семье, а не в своих… экспериментах.

Челси разжимает стиснутые кулаки, прежде чем и эта деталь попала под пристальное внимание. Если б женщину кормило семейное счастье, то ее мать давно усохла бы до состояния скелета: участие в делах семьи Патрисия забросила, едва родив Челси (вероятно, не выдержав навалившихся на нее трудностей). Теперь она появлялась в жизни дочери, только имея на уме какой-то план или желая поточить о нее свои когти.

— Мне нужно чем-то заниматься, мам. Девочки в школе, а я не из тех, кто сидит на месте.

На лице у Патрисии отражается нечто, похожее на жалость. Она ставит чашку с кофе на стол, подходит к дочери, проводит рукой по ее волосам, как бы пытаясь аккуратно уложить их, и вздыхает, когда это не удается сделать. У Челси по коже бегут мурашки, но она знает, что лучше не дергаться.

— Раз у тебя энергии через край, так направь ее на себя. Сделай прическу, займись фитнесом или йогой. Загляни в спа-салон. Разберись вот с этим, в конце концов. — Она холодным пальцем постукивает Челси по лбу. — Мой врач просто гений. Диетические коктейли в наши дни можно сравнивать с молочными, они такие вкусные!

От ярости у Челси краснеет шея, наливаются щеки и лоб. На мгновение в ее голове проносится картина того, как она обхватывает длинный тонкий палец матери и переламывает его, точно карандаш. Мысли в голове сталкиваются: «Если у нас один размер, то почему мне нужно больше заниматься фитнесом?», и еще «Обрести независимость — куда важнее, чем притворяться, что я вдвое моложе своих лет, не то, чтоб ты могла это понять, мама», и наконец «Выйди я за мужчину вдвое старше себя, чтобы разбогатеть, вероятно, я тоже могла бы позволить себе такое самодовольство». Однако истинный смысл претензий матери Челси кроется в том, что эти претензии никоим образом не касаются Челси, — и ей это прекрасно известно. И снова: если сопротивляться, если возражать — будет только хуже.

— Может, и стоит, — отвечает Челси. — Я о йоге. Спасибо за заботу, мама.

Патрисия прикрывает глаза и чуть пожимает плечами, словно впитывая этот тусклый комплимент. Смешнее всего, что Челси помнит, как мать говорила и вела себя, будучи бедной. До того, как нацелилась выйти за богача и отбросила южный акцент и привычку орать на людей, которые не делали то, что ей хочется. Патрисия 2.0 — это собственное творение матери, ее маленький… эксперимент. И, черт возьми, он сработал.

— Я лишь хочу, чтоб у тебя все было хорошо, дорогая. Всегда хотела. Ты должна позаботиться о себе. Ради детей. — Патрисия косится на семейный календарь, пестрящий фотографиями Эллы и Бруклин на пляже, и хмурится. — Когда это вы ездили? Не помню, чтобы ты меня приглашала.

Но прежде чем Челси успевает ответить, взгляд Патрисии цепляется за письмо из банка. Она хватает его и читает с той же жадностью, как и журналы со светскими сплетнями, которые прячет под раковиной в ванной и притворяется, что ненавидит. Мать судорожно вдыхает, прижав руку к груди.

— Челси, что это такое? Превышен лимит?!

Скрипя зубами с такой силой, что становится боязно за коронки, Челси выдирает бумагу из рук матери и, складывая, засовывает в задний карман джинсов.

— Ничего такого, это просто ошибка. Дэвид со всем разберется.

Патрисия по-лисьи облизывает губы и, сделав шаг, кладет тонкие руки на плечи Челси. Ее излюбленный аромат — лилии и еще какие-то ядовитые белые цветы — забивается в рот, в нос, Челси хочется согнуться пополам и блевать.

— Дорогая, — важно и одновременно с жалостью говорит мать. Глаза у нее широко распахнуты, как у испуганной невинной овечки. — Если у вас проблемы, ты можешь всё мне рассказать.

«Помогать тебе, конечно, я не стану, но ты должна мне все рассказывать», — мысленно продолжает Челси.

— Мы в порядке, мам. — Челси невинно пожимает плечами и пытается улыбнуться. — Оглянись: у нас все хорошо.

Патрисия оглядывается с такой опаской, будто дом вот-вот рухнет ей на голову.

— Ну тогда… Уверена, Дэвид знает, что делать. Мне надо бежать. Весь день расписан, ты знаешь, как это бывает…

Пока мать идет к дверям, мимоходом проводя пальцем по мраморной облицовке стен и хмурясь, Челси думает о том, что будь у нее сердечный приступ, она ни за что в жизни не догадалась бы об этом. Стесненное дыхание, боль в груди, внезапный жар, онемение в пальцах — все это симптомы пребывания в одной комнате с Патрисией Лейн, причем неважно, как долго она рядом. Слава богу, на праздники мать уезжает в свои апартаменты на Внешние отмели — ведь от детей у нее начинается мигрень. Интересно, не грустно ли ей? Не одиноко ли праздновать Рождество в прекрасно обставленном, но абсолютно пустом пляжном домике, пока ее последний муж играет в гольф? Разумеется, Челси никогда не спросила бы о таком вслух — чего доброго, мать может начать отвечать.

— Спасибо, что заглянула, — говорит Челси напоследок.

Патрисия оборачивается. Она хмурится: лоб рассекает одна-единственная элегантная и непокорная морщинка.

— Что-то я тебе хотела сказать, но никак не могу вспомнить, что именно… Не старей, дорогая! У меня не память, а сплошное решето.

Челси выдавливает улыбку-гримасу в знак понимания и распахивает дверь.

— Ты всегда можешь написать мне, мам.

Патрисия выходит на улицу, залитую солнцем, томно прикрывая глаза рукой.

— Мессенджеры — это так бездушно! Не понимаю, как вы, молодые, заменяете ими теплоту личного общения?

На это отвечать уж никак нельзя, так что Челси жизнерадостно машет:

— Пока, мам!

Та кивает, разворачивается на маленьких каблучках своих туфель-лодочек, идет по тротуару к машине и останавливается на полпути.

— Я вспомнила! — вскрикивает она, не утруждаясь тем, чтобы вернуться. — Это было в новостях! Какой-то новый вирус, но не ковид. Люди ведут себя странно, проявляют Ярость. В каком-то магазине был инцидент… Человека до смерти забили бутылкой с соусом «Тысяча островов», представляешь?

Челси не намерена отступать: мать почти ушла и сейчас важно не дать ей ни малейшего повода задержаться.

— Буду следить за новостями и избегать продуктовых магазинов. Всё поняла. Спасибо, мам!

Патрисия делает к ней шаг, в глазах у нее неожиданная мольба.

— О нет, дорогая! Не ходи именно в этот магазин… Посмотри в интернете, как он называется, почитай про это. Может, стоит надеть маску… Будь осторожна! Ради детей.

«Ради меня» — вот что она имеет в виду.

Не то чтобы мать любит Челси, но смерть — это такое утомительное бремя. Потеря первого мужа была «такой неудобной» (именно так Патрисия выразилась), особенно с учетом того, что все наследство он отписал в пользу детей, а ей пришлось искать нового мужа, побогаче (да еще и второпях, ведь приближался гала-концерт в загородном клубе!). Если что-то случится с Челси или ее дочерьми, то Патрисия рискует пропустить, к примеру, поход в парикмахерскую.

Рассказав наконец-то, что планировала, Патрисия снова разворачивается и торопится сесть в свой изящный белый седан.

Она не машет на прощание, но, уходя, топчет недавно посаженные бегонии.

2.

Глядя в зеркало заднего вида, Патрисия проверяет макияж и решает, что следующий подарочный набор из «Эсте Лаудер» она отдаст Челси — бедняжке так нужна качественная тушь, да и хорошие румяна не повредят. С самого рождения дочь хмурилась, вечно обижалась, кричала и брыкалась, но, боже мой, неужели так сложно попробовать новую помаду? Патрисия, в отличие от Челси, не гнушалась прибегать к маленьким женским хитростям и уловкам, и в целом ее устраивало то, что она видела в зеркале, — хотя лоб, пожалуй, нуждается в подтяжке. Она включает задний ход и сдает, вздыхая, когда колесо встречает какое-то препятствие на подъездной дорожке — может, шланг, или газету, или еще что-то, что следовало бы убрать. Если бы такое случилось с ее собственной подъездной дорожкой, Розу или Мигеля ждал бы серьезный разговор.

Челси живет не в самом ужасном районе, но ворота у нее открываются чудовищно долго и с грохотом. По пути Патрисии сигналят те, кто едет сзади, когда она поступает более чем разумно — к примеру, выходит за скоростной лимит на извилистой дорожке вдоль озера. Она раздраженно переключает радиостанции, но везде одно и то же: вопли и стенания по поводу того несчастного случая в супермаркете. Такие случаи Ярости в новинку для местных. Разумеется, Патрисия никогда не оказалась бы в подобном магазине и не вступила в драку за туалетную бумагу и сырные слойки с какой-нибудь надутой домохозяйкой (вот уж кому в самом деле требуется помощь!).

На большом перекрестке Патрисия не успевает проехать на зеленый и вынужденно тормозит. Через дорогу напротив — маленькое желтое здание, практически лачуга, с выцветшей вывеской «Полы Большого Фреда», перед входом — грубо сколоченные витрины, на которых представлено нечто, что могло бы сойти за напольное покрытие, линолеум, плитку и имитацию под дерево. Все блеклое и старое. Никто в здравом уме не стал бы заходить в крошечный магазинчик, чтобы пообщаться с Большим Фредом. На табло над входом бежит красная строка:

«ЕСЛИ ПОПАЛ В НЕМИЛОСТЬ, ПОМНИ: ЕЕ НОЖКИ ЗАСЛУЖИВАЮТ ХОДИТЬ ПО НОВЫМ ПОЛАМ!»

Патрисия выразительно приподнимает бровь: как будто ей нужен какой-то предлог в виде «немилости», если она захочет сменить полы! Вообще-то она хотела бы перестелить полы в солярии, но Рэндалл все еще припоминает ей, как чихал от пыли после того, как они сделали ремонт в ванной. Придется подождать, пока он не отправится со своими коллегами из суда на очередную двухнедельную рыбалку на Багамы. Разумеется, она закажет новые полы не в покосившейся лачуге, похожей на ту однокомнатную квартиру, в которой они жили во времена детства Челси. Патрисия приложила массу усилий, чтобы те дни — бесконечная борьба за выживание, хаос, суета — остались в прошлом. Она на высоте. Те годы позади. Эта хибара — просто гротескное напоминание о том, как труден был пройденный путь.

Слава богу, светофор наконец-то переключается на зеленый, и Патрисия перестает прокручивать в голове варианты того, как бы организовать очередной ремонт. Визиты к Челси так утомляют, а ехать на еженедельный обед с Рэндаллом еще рано — но в клубе, к счастью, всегда есть чем заняться, ведь она состоит в комитете по благотворительным аукционам. Первый муж тоже был членом загородного клуба «Изумрудная бухта», и на этом основании Патрисия пользовалась их услугами почти два десятка лет. Хэнк, стоя у ворот, машет ей, пока Патрисия паркуется — куда дальше от входа, чем хотелось бы, но, по крайней мере, в тени. Шагая по тротуару, она незаметно касается браслета, ожерелья, сережек, волос, поправляет кардиган, разглаживает складки на брюках и бросает беглый взгляд на педикюр. Патрисия не религиозна, но она неизменно исполняет этот ритуал, как иные крестятся. Так она благословляет себя саму, так собирается с силами. Если все детали в идеальном порядке — она в безопасности.

Автоматические стеклянные двери распахиваются, и Патрисия невольно прикрывает глаза, когда холодный воздух омывает ее, счищая гнетущую жару, пот и убожество внешнего мира. В декорациях клуба Патрисия чувствует себя как дома. На стенах — безобидные пастельные картины в золотых рамах, на полу — безупречные узорчатые ковры. Пластиковые растения не умирают, не вянут, даже кончики листьев не желтеют, и с них ежедневно убирают пыль (не то что с люстры в доме Челси). Барбара Чатем как-то попыталась привести в клуб собаку-поводыря, и все были в таком шоке, что ей пришлось переехать, — вот насколько здесь чисто и аккуратно. Неудивительно, что Патрисия в клубе как рыба в воде.

— Доброе утро, миссис Лейн, — фальшиво улыбается молодой человек за стойкой регистрации. Патрисия едва приподнимает руку в знак приветствия и натягивает стандартную улыбку. Столько лет прошло! Она и сама забывает, что теперь она «миссис Лейн», а не «миссис Уортингтон» (и где-то в прошлом, еще до миссис Уортингтон, осталась молодая незамужняя мать с засаленным пластиковым бейджем «Пэтти» на груди).

Двери ресторана еще не открыли, и Патрисия чуть хмурится, прежде чем, спохватившись, возвращает на лицо улыбку и направляется в гостиную. Шум настигает ее раньше, чем открывается вид: в гостиной одновременно говорит множество женщин и их бормотание сливается в сплошной рокот:

— Я в самом деле думаю…

— Не стоит ли нам рассмотреть вариант того, что…

— Все в самом деле так, но, конечно, не мне решать…

По затылку пробегает дрожь. Что-то творится в ее королевстве, а она не в курсе. Патрисия сворачивает за угол и через распахнутые французские двери проходит в зал, куда набились ее знакомые, возглавляемые женщиной, которую Патрисия считала когда-то своей подругой.

— О, Пэтти, это ты? — Голос звучит как-то чересчур торжествующе. — Где же ты была?

Патрисия проходит в центр комнаты — и воцаряется тишина. Двадцать женщин изучают ее с ног до головы, их взгляды бегают по телу Патрисии, словно муравьи, выискивающие трещинку или изъян. Она высоко поднимает подбородок и одаривает их той самой отточенной улыбкой, призванной подчеркнуть, что люди, у которых есть власть, никогда не оправдываются.

— Пришла бы раньше, если б знала, что ты планируешь вечеринку в мою честь, Карен, — почти мурлычет Патрисия.

— У нас экстренное совещание, — поясняет Линн. Голос у нее какой-то сдавленный. — По поводу цветов.

Карен сердито смотрит на одну из своих приспешниц, но ничего не говорит. Патрисия приподнимает бровь, молчаливо требуя объяснений.

— Флорист отменил заказ, так что нам нужно нанять нового для аукциона.

Будь в зале свободный стул, Патрисия села бы туда — но уж об этом Карен позаботилась (точно как о том, чтоб Патрисию никто не предупредил об этой секретной встрече). Эта склонная к драмам старая летучая мышь, должно быть, планирует организовать гвоздики, которые пахнут как детское дыхание, или еще какую-нибудь мерзость.

— Проще простого. — Патрисия прищелкивает пальцами, отчего бриллианты на ее запястье звенят. — У Рэндалла есть приятель по гольфу, его жена — флорист. Сегодня Рэндалл играет с ним, так что я всё устрою. Видите? Никакой проблемы нет. Надеюсь, это… экстренное совещание, которое организовала Карен, не причинило вам слишком много неудобств. — Патрисия бросает взгляд на новые часики на запястье и лучезарно улыбается. — Ох, вы только гляньте, который час! Обедаю с судьей, не хочу опоздать. Давайте я после обеда пришлю по имейлу подтверждение насчет нового флориста. И, разумеется, я прослежу, чтоб она не отклонялась от нашего первоначального плана насчет экзотики. Райские птички, чистая классика… Та-дам!

Махнув рукой на прощание, Патрисия разворачивается и через те же двери направляется к ресторану. Пусть он еще не открыт, но в подобных сражениях ключ к победе все тот же, что и во времена ее молодости, когда сучка по имени Кэнди из закусочной пыталась присвоить ее чаевые. Налетай внезапно, бей в цель, уходи прочь, пока они не опомнились. Где-то, наверное, еще осталась вырванная с корнем прядь волос Кэнди, боевой трофей, который неизменно напоминает Патрисии: лучший способ избавиться от врага — заставить его пожалеть, что он вообще ввязался в драку.

Она сидит на диване у входа в ресторан, слушая, как многообещающе позвякивают внутри серебро и фарфор, — и тут звонит телефон. Она вытаскивает мобильник из своей сумки Birkin и отвечает, держа на некотором отдалении от уха: недавно в Фейсбуке[3] Патрисия увидела какой-то пост о том, что если будешь прикладывать телефон прямо к голове, то заработаешь рак. К тому же ей не по душе звук, с которым бриллиантовые серьги царапают экран.

— Алло?

— Это ты, сладенькая? — Голос у Рэндалла низкий, с медовыми нотками. Патрисия хмурится, потому что знает, что означает этот тон.

— А кого ты рассчитывал услышать, звоня мне? — Патрисия знает, что звучит раздраженно, и хочет, чтобы муж тоже это почувствовал. — Где ты? Они вот-вот откроют ресторан.

— Я как раз поэтому и звоню, дорогая. Боюсь, сегодня не смогу к тебе присоединиться. Дача показаний затянулась…

То есть на самом деле его секретарша осталась на ланч. Патрисия в курсе, потому что, когда они только поженились, она рассчитывала удивить мужа, принеся ему на работу любимый сэндвич с курицей, — и наткнулась на маленькую шлюшку, выбегавшую из его кабинета (разумеется, при всех атрибутах: размазанная помада, расстегнутая блузка, подтекшая тушь).

— К ужину, наверное, тоже не успею. Ты же знаешь, как это бывает…

Ее улыбка — как лезвие бритвы.

— Да, я знаю.

— В общем, отдохни со своими подругами, закажи шампанское… повеселись, хорошо? Возьми, что захочешь.

Двери распахиваются, за ними — пустой ресторан, сверкающий и жаждущий встречать посетителей. Свежие цветы на каждом столе, солнечный свет струится через кристально чистые окна, за которыми виднеется безупречно-изумрудная зелень. Патрисия знает, что если смотреть в окно некоторое время, то обязательно увидишь мужчин, которые бок о бок с женами рассекают на гольф-карах, смеются, пьют пиво и игриво посмеиваются друг над другом. А еще парочки, которые счастливо расхаживают по дорожкам, выгуливая английских сеттеров, или катаются на синих велосипедах, выстроившихся в ряд перед входом в клуб. Фрэнк и Эмили Ламберт, держась за руки, проходят мимо нее в ресторан и смеются, садясь за лучший столик, — тот самый, за которым Патрисия рассчитывала сегодня пообедать.

— Хорошего тебе дня, милая, — скороговоркой произносит Рэндалл в трубке.

— И тебе. — Ее голос звучит механически, будто запись на повторе в тех ужасных плюшевых медведях, которых так любит ее младшая внучка. К этому прилагается непристойный ритуал набивания прямо посреди торгового центра, то есть вам придется смотреть, как какой-то подросток надевает пушистую тряпку задом на трубу и до отказа наполняет ее пухом.

Звонок обрывается, и еще несколько мгновений Патрисия держит телефон в руке, как будто муж еще может вернуться и вспомнить, что даже не извинился.

«Другие женщины любят своих мужей», — думает она. Как-то раз она любила мужчину, или думала, что любила, — и вот куда ее это привело. Залетела в восемнадцать, брошена им, изгнана из собственной семьи. Совершенно уничтожена. Каждый мужчина, который появлялся в ее жизни после, был лишь вынужденной необходимостью, ступенькой на лестнице, ведущей к безопасности, а затем, много позже, — к комфорту. Первый муж занимался строительными подрядами. Патрисия нашла его и протоптала дорожку к браку, когда Челси наконец съехала в восемнадцать лет. Он сделал ее респектабельной замужней дамой. Второй брак, с судьей, дал ей богатство и власть.

Может, когда он отдаст концы, трахаясь со своей секретаршей, Патрисия наконец-то сможет перестелить полы.

3.

Элла ждет снаружи корпуса «H», спрятавшись в тени, которая образовалась лишь в период между шестым и седьмым уроком. Рубашка на спине трется о кирпичную стену, цепляется, когда Элла опирается на нее всем телом, скрестив дрожащие руки на груди и изображая невозмутимость. Если ее поймают здесь в перерыве, то отстранят от занятий или по меньшей мере влепят выговор. А если отец узнает, что у нее есть парень, то просто ее убьет.

Совершенно точно убьет.

Дверь распахивается, и появляется Хейден — как всегда, в рубашке на пуговицах и в брюках цвета хаки, с растрепанными светлыми волосами, благодаря которым он ухитряется выглядеть одновременно президентом класса и заправским школьным шутом. Хейден ухмыляется. Раньше Элла думала, что это особая ухмылка, исключительно для нее, но теперь знает, что он всего лишь предвкушает момент, когда чей-нибудь язык окажется у него во рту.

— Привет, ангелочек, — говорит он.

— Привет, — отвечает она.

Он с глухим стуком скидывает на землю сумку с книгами, кладет руку на плечо Элле и вжимает ее в кирпичную стену. Она невольно вздрагивает и отворачивается — рефлекторно, и Хейден ощущает это. Другой рукой он обхватывает ее за подбородок, поворачивает к себе лицом, чтобы удобнее было целовать. Элла не сопротивляется, но… ей не очень-то нравится. Хейден целует ее совсем не так, как герои романов целуют девушек — мягко, тепло, сухо и нежно. Когда Элла читала такие сцены, у нее в животе трепетали бабочки, и бабочки летали там, когда Хейден поцеловал ее впервые. Но сейчас его поцелуи властные и требовательные, в них нет ни капли нежности.

Губы у Хейдена жесткие, щетина царапается, язык проникает глубоко в рот, а зубы задевают ее собственные. Дыхание приторно отдает черникой, и Элле хочется отстраниться: Хейден снова вейпил на пару с Тайлером, хотя обещал ей прекратить. К тому же если об этом узнает его отец, то его ждет взбучка. Хейден тычет ей в рот языком туда-сюда с натиском профессионального дантиста. Элла приоткрывает глаза — совсем чуть-чуть — и видит, как он хмурится. Хейден отстраняется.

— Что случилось, Эл?

— Не знаю.

— Я имею в виду, почему ты не целуешь меня?

Внутри нее прокатывается волна гнева: звучит так, будто он раздражен лишь тем фактом, что она решила, будто его волнует, что у нее на душе. Так и было поначалу. Они дружили, флиртовали после уроков на занятиях в драмкружке. Они переписывались, разговаривали каждый день, перекидывались мемами и репетировали реплики, сидя на скамейке возле парковки, под хихиканье ее подружек. Однако как только Элла согласилась встречаться, как только Хейден получил право целовать ее когда угодно и где угодно, все изменилось. Он стал каким-то более… деловым? Ей не кажется, что любовь выглядит так.

Конечно, отмечая каждый новый месяц их отношений, он дарит ей цветы на глазах у окружающих, и да — они договорились вместе пойти на выпускной и даже обсудили, в чем будут (чтобы сочетались цвета). И все же Элле казалось, что отношения должны быть чем-то большим. Бабочки в животе, очень интимные разговоры, шутки, понятные только им двоим, сообщения от него с пожеланием доброй ночи… Она думала, что в их отношениях будет нежность.

Вот только Хейден никогда не бывает нежен.

Она хочет расстаться с ним — на время, а может, и насовсем, но он состоит в драмкружке, как и все их друзья, и если Элла бросит его — идеального парня — без причины, то все ополчатся на нее и возненавидят, как возненавидели Мэдди Ким в прошлом году. (Мэдди встречалась с Хейденом до Эллы, и во время спектакля кто-то поставил ей подножку, прямо на глазах у всей школы.) Кто поверит, что у нее есть причины? Ведь на людях Хейден обращается с Эллой как с принцессой.

Он возвел ее на пьедестал, а она хочет спрыгнуть с него.

— Я просто… мне не нравится целоваться на публике.

— Какая публика? Тут никого нет!

Элла, фыркнув, указывает на оживленное движение по дороге, которую от них отделяет школьный забор.

— Да по херу на них! Детка, мы-то с тобой здесь!

Он подается вперед, чтобы в очередной раз поцеловать ее — будто чайка пикирует с высоты: полон решимости взять от жизни все. Руки проходятся по бедрам, мягко сжимая, скользят туда-сюда по спине, словно он повторяет упражнение на физкультуре. Ладони перебегают со спины на бока, затем к груди. Большими пальцами с обкусанными ногтями Хейден трогает косточки ее бюстгальтера. Элла выворачивается, надеясь, что намек понятен, но он продолжает: нетерпеливые пальцы впиваются в ее кожу, оставляя синяки на ребрах.

— Перестань, — требует она, хватает его за запястья, с силой отрывая их от себя. Кирпичная стена упирается в спину, портя рубашку, и ей некуда деваться. — Сейчас урок начнется. Ты готовился?

Хейден вырывает свои руки из ее захвата и смотрит на телефон, раздраженно кривя губы. В его глазах отражается экран.

— Все нормально. Я по-любому всегда получаю пятерки.

Это правда. Элла выкладывается на занятиях по полной, потому что если оценки ухудшатся, то отец заберет у нее машину. А вот Хейден ухитряется учиться на «отлично» безо всяких усилий. Он умен, играет в драмкружке, состоит в команде по бейсболу… Он повсюду. Идеален. Папа у него работает учителем здесь же, так что для окружающих Хейден — золотой мальчик.

Элла поначалу тоже видела его таким. В книгах плохие парни на самом деле хорошие, просто они скрывают это ото всех, кроме любимой девушки. В реальности же все хорошие (внешне) парни тщательно маскируют тот факт, что на самом деле они плохие, — и никто не верит в это, пока не становится слишком поздно. Подругу Эллы, Кейлин, изнасиловал помощник тренера по баскетболу, и в прошлом году ей пришлось бросить школу. Сейчас помощник стал главным тренером, ведь никаких доказательств не нашли, и в итоге все свелось к тому, что было слово Кейлин против его слова — и она проиграла. А хорошего тренера по баскетболу найти трудно.

В довершение всего баскетбольная команда возложила на Кейлин вину за проигранные матчи. После давки, которая разразилась на очередных пожарных учениях, ее нашли со сломанной рукой — и с тех пор Кейлин решила учиться на дому. На сообщения Эллы она больше не отвечает.

— Эй, подбросишь меня домой? — спрашивает Хейден. Он на втором курсе, так что сможет водить свой новенький джип только через несколько месяцев, а вот Элла уже год как ездит на престарелой хонде.

— Мне надо домой, присматривать за Бруклин, — лжет Элла.

— Ну, закинь меня по дороге! Обещаю, я буду паинькой.

Где-то в здании школы раздается звонок, и толпа детей вываливается наружу. Они бросают многозначительные взгляды в сторону Эллы, и она вспыхивает.

— Детка, ну подвези меня, — умоляет Хейден, поглаживая ее по руке. — Клянусь, я не буду приставать.

Ей совсем не хочется ехать с ним, но куда хуже то, что Элла отлично знает: она все равно согласится. Признаться в этом стыдно даже самой себе.

И она отлично понимает, что он будет приставать к ней.

— Мне надо идти. — Она поворачивается и уходит прямо сквозь толпу, пригнув голову и протискиваясь боком, выбирая места, где Хейден точно не пройдет.

Он знает ее расписание и время от времени заглядывает в класс на переменах, чтобы переброситься шуткой с теми учителями, которые дружны с его отцом. Поначалу Эллу это впечатляло, а теперь она уверена, что Хейден попросту проверяет ее. Кажется, единственное место, где он гарантированно не появится, — это женский туалет, и именно там она прячется на переменах, если хочет побыть одна. Туалет в конце коридора обычно пустует, но сегодня, как ни странно, Элла натыкается там на свою подругу Оливию.

— Мне показалось или вы с Хейденом в самом деле обжимались возле корпуса «H»? — светски интересуется Оливия, глядя в зеркало и намазывая губы розовым блеском. — Он такой горячий, что, клянусь, это просто нечестно.

— Ага, еще какой, — соглашается Элла, доставая из рюкзака щетку, чтобы счистить с себя кирпичную пыль и ощущение рук Хейдена на теле. Когда подруги заводят разговор о Хейдене, она никогда не знает, что сказать. Догадывается только, что любые ее плохие реплики непременно дойдут до его ушей. Это означает, что одна из ее подруг на самом деле не такая уж хорошая подруга, и Элла не в курсе, кто это, но уверена: все они мечтают оказаться на ее месте.

Шумит вода, и из кабинки выходит Софи. В туалете три зеркала, и центральное отражает Эллу, а по обе стороны от нее две другие девушки — поправляют макияж и с многозначительными улыбками посматривают на нее. Она бы назвала их лучшими подругами — когда-то это в самом деле было правдой: они дружили еще со средней школы, постоянно устраивали тусовки с ночевками на троих. Сегодня их столкновение в туалете больше походит на засаду, чем на случайную встречу. В последнее время Оливия и Софи стали неразлучны, и Элла ощущала себя третьей лишней (ну, правда, сейчас уже не так остро).

— А я знаю, что Хейден подарит тебе на три месяца отношений, — мурлычет Софи, подкрашивая ресницы. — Тебе та-а-ак понравится!

— Потому что ты помогала ему выбирать! — хихикает Оливия. — Пока вы, ребята, были в торговом центре, ты не отвечала на мои сообщения…

Софи закатывает глаза.

— О, Боже мой, ты прекрасно знаешь, что мы просто друзья!

Они смеются и перебрасываются игривыми подколками, но это вовсе не случайная игра. Все продумано так, чтобы единственной проигравшей оказалась Элла.

— А я знаю, что он захочет в подарок. Несложно догадаться. — Оливия выразительно кашляет, чтобы привлечь внимание Эллы, и показывает жестами.

Девчонки снова прыскают, а Элла отчаянно краснеет. Она не делала ничего подобного с парнем, не хочет делать это с Хейденом и совершенно точно не желает обсуждать такие вещи с кем бы то ни было.

— Я думала купить ему одеколон и испечь тортик — и хватит с него, — отвечает Элла, безуспешно пытаясь казаться такой же смелой и дерзкой, как они.

Софи трогает ее за плечо, идеальные брови сведены.

— Все это классно, но, серьезно, ты ведь понимаешь, что именно этого ждут все парни, да? Я знаю, что Хейден у тебя первый, но… — Софи хихикает, — ты вроде как должна.

Элла отступает, выворачиваясь из-под ее руки.

— Никому я ничего не должна!

— Должна, если хочешь его удержать. — Оливия пожимает плечами, нанося на губы еще слой блеска.

Если б только Оливия знала, что Элла вовсе не желает этого! «Забирай, если он тебе нужен», — хочет сказать Элла, но не может, ведь тогда, сев сегодня в ее машину, Хейден будет пытать ее вопросами: почему это вся школа гудит о том, что Элла его больше не любит?

— Ты ведь все еще хочешь с ним встречаться, да? — теперь уже очередь Софи задавать вопросы. Она широко распахивает невинные карие глаза, будто волнуется только о чувствах Эллы.

Элла тяжело сглатывает. Этот разговор будто удар ножом в спину и в грудь одновременно. Она помнит времена, когда они на самом деле могли довериться друг другу, делились секретами, обсуждали влюбленности так, будто это ждет их очень нескоро. Тогда они еще говорили друг другу правду. Элла помнит, как Оливия, плача, клялась, что не будет как ее мать, у которой каждый год — новый мужчина из бесконечного потока безработных неудачников. Теперь Оливия меняет парней каждый месяц. А Софи так злилась из-за развода родителей — на мать, которая изменила отцу с другим мужчиной, и на отца, который не стал бороться за этот брак. И вот теперь Софи проводит время с парнем Эллы втайне от нее и даже, кажется, гордится этим. Что с ними случилось? Когда они превратились из ее подруг в таких стерв? Почему Элла не замечала этого раньше?

Когда они в последний раз собрались на ночевку, Элла, ободренная секретами подружек, рассказала о своих родителях — о том, что отец делал с мамой по ночам. Ни Софи, ни Оливия не выглядели так, будто поверили ей, но они обнимали ее, плакали вместе с ней и клялись, что с ней это никогда не случится. Что ни один мужчина не будет иметь над ней такую власть.

Сейчас она верит, что так и будет. Пока она плывет по течению, потому что так проще, и все же Хейден не владеет ею и не контролирует ее. И в один прекрасный день он бросит ее ради другой, и тогда люди будут сочувствовать ей, а не коситься на нее и ехидно перешептываться за ее спиной. А до тех пор…

— Конечно хочу, — Элла хмыкает и тоже подкрашивает губы. — Как по мне, он достаточно идеален для этой роли.

Девчонки обмениваются взглядами, значения которых Элла не понимает, но ей это не нравится, и она спешно утыкается в телефон. Звонок вот-вот прозвенит, ей нужно торопиться — мистер Харки ненавидит, когда опаздывают.

— Подвезешь меня домой после школы? — спрашивает Софи.

— Вообще-то, я уже подвожу Хейдена…

— Уууу, время для секс-развлечений! — восклицает Оливия.

— Дамы?

Тучи сгущаются за секунду, от одного тихого слова, донесшегося из коридора. Оливия и Софи сбрасывают маски смелых тусовщиц, и все три девушки снова становятся простыми подростками, даже жмутся друг к другу, будто нервные и неуклюжие антилопы.

— Скоро звонок, — сообщает мистер Бреннен. Он не переступает порог туалета, но всем телом наклонился в их сторону, а руки держит в карманах.

Все знают, что замдиректора любит загонять учениц в угол, пользуясь тем, что они должны быть где-то в другом месте. Сейчас он перекрывает единственный выход из туалета, и, когда звонок звенит, Бреннен смотрит на динамик под потолком понимающе и почти с сожалением.

— Ну вот. Похоже, вы все трое опоздали на урок… если, конечно, у вас нет веской причины.

Мистер Бреннен, наверное, ровесник отца Эллы. Под рубашкой у него проступает живот, волосы на голове поредели, а еще он носит уродливые остроносые туфли. Когда его маленькие карие глаза скользят по ней, Элле хочется свернуться калачиком и умереть. Она слышала разные истории про Бреннена (особенно с тех пор, как он развелся с женой), но всегда это были сплетни из третьих рук.

— Я не очень хорошо себя чувствую, — говорит Оливия, нарочито шмыгая носом.

— О, держу пари, мальчишки все равно захотят целоваться с тобой. Я бы хотел! — Мистер Бреннен подмигивает и ухмыляется. — Но раз так, то иди в кабинет к медсестре. Здоровье учеников — наш главный приоритет! — Оливия спешно протискивается мимо него, и Бреннен выставляет бедро ровно настолько, чтобы коснуться ее тела. — А какое у вас оправдание, мисс Гибсон?

— У меня месячные начались раньше срока.

Эллу даже восхищает невозмутимость и вызов, с которыми Софи произносит это, вздернув подбородок.

— Лишняя информация, мисс Гибсон. Совершенно личная. Вы разве не в курсе, что есть таблетки, чтобы регулировать цикл? Они помогают избежать… неприятных сюрпризов.

— Да, сэр, — говорит Софи, торопливо проходя мимо него. — Нам рассказывали на занятиях.

Она оставляет Эллу совершенно одну, даже не одарив ее напоследок извиняющимся взглядом через плечо. Руки мистера Бреннена в карманах шевелятся, будто он перебирает мелочь.

— Мисс Мартин, одна из моих любимых учениц. Прекрасные оценки, никаких нареканий относительно поведения… Однако до меня дошли некоторые слухи. — Он подходит поближе и заслоняет рот ладонью, понижая голос. — Вы, кажется, не брезгуете публичной демонстрацией чувств, прямо в целомудренных коридорах нашего заведения? — Он отступает назад, довольно ухмыляясь. — Это строго запрещено, вы ведь в курсе.

— Я… нет, сэр. Я так больше не буду… В смысле я ничего подобного не делала!

Элла знает, что краснеет: лгунья из нее никакая. Но сказать правду — это выше ее сил.

Мистер Бреннен прислоняется спиной к стене, и полы его наполовину застегнутого пиджака расходятся так, что становится видна ширинка.

— Тяга к экспериментам совершенно естественна для девочек твоего возраста. В Средневековье ты была бы уже замужем и рожала детей. — Он снова подмигивает. — И в некоторых штатах и культурах тебя бы посчитали весьма недурной партией.

Элла так ошеломлена и испытывает такое омерзение, что не может придумать ни одного внятного ответа, — ведь все это говорит взрослый мужчина, который к тому же контролирует ее будущее. Однако ему, по-видимому, вовсе не требуется ее участие в разговоре.

— Я знаю, что это весьма захватывающий опыт, но все же давай держаться в рамках правил. Если я наткнусь на тебя, когда ты будешь… как вы это называете?.. обжиматься с парнем… будешь наказана. Утром в субботу, у меня в кабинете, будешь делать, что я скажу. Тебе, кажется, нужно преподать урок, чтоб ты знала, что бывает с теми, кто нарушает правила.

Элла сглатывает, потому что чувствует, как к горлу подступает тошнота.

— Все ясно?

— Да, сэр.

Он улыбается и кивает — спокойный, довольный и абсолютно уверенный в себе.

— Мне всегда нравилось, как это звучит: «Да, сэр». Одно из многих преимуществ моей работы. Идите в класс, мисс Мартин. Если учитель спросит, где вы были, — можете сослаться на меня.

Элле остается лишь кивать, и она торопится пройти мимо, зная, что прикосновения не избежать, и надеясь, что просто заденет его бедро. Она почти уверена, что его рука скользнула по ее заднице, и все же это было так быстро, что наверняка сказать нельзя. Так всегда бывает, когда имеешь дело с мистером Бренненом: он говорит неприличные и грубые вещи, но если повторишь его слова школьному психологу или полицейскому, то это будет звучать совершенно нормально и невинно, а тебя сочтут истеричкой, которая разыгрывает драму на пустом месте.

Зайдя в класс, Элла не упоминает, что ее задержал мистер Бреннен. Лучше уж пусть ее отругают за опоздание, чем она даст всем очередной повод для сплетен.

4.

Дэвид вот-вот придет домой, и Челси, как всегда, задается одним и тем же вопросом: сегодня будет вечер из хороших или из дурных?

По жизни она не ощущает себя маленькой — до тех пор, пока муж не оказывается поблизости. Дело не в том, что он крупный (Дэвид среднего роста и вечно испытывает недовольство по этому поводу), хотя тренируется он много, просто есть в его присутствии нечто такое, отчего Челси будто бы съеживается.

Кажется, что ее работа проще простого: надо только быть хорошей женой, отличной мамой, любящим партнером. На практике же существует множество дополнительных правил, которые ей пришлось усвоить за годы брака. Челси будто ходит по минному полю: она помнит о том, где расположены старые ловушки, но многие мины она еще не обнаружила. В старшей школе Дэвид был таким милым парнем, а потом они рано поженились (потому что ей хотелось съехать от матери поскорее), и он решил поступать в колледж и взял ее с собой. В итоге вся ее жизнь свелась к беременности в стенах студенческого общежития и попыткам приготовить его любимые блюда на крошечной кухне, не потревожив пожарную сигнализацию.

Теперь каждый будний вечер в промежутке между скрипом ворот гаража и распахнувшейся дверью кухни Челси спрашивает себя саму: может, их отношения были ловушкой с самого начала? Или же это развивалось постепенно, шаг за шагом, а она и не замечала, будто лягушка в медленно закипающей воде.

Слышен хлопок дверцы его машины. Челси встает так, чтоб муж увидел ее сразу, как войдет в дом.

— Девочки! — зовет она. — Папа дома!

В ответ сверху доносится лишь ритмичный стук, перемежаемый взрывами смеха: на свой пятый день рождения, который был совсем недавно, Бруклин получила в подарок видеоигру про танцы. Девочки теперь так редко проводят за ней время вместе, что Челси вовсе не хочется прерывать их. Дэвид, однако, предпочитает, чтобы они втроем приветствовали его у дверей, почтительно выстроившись в ряд, словно золотистые ретриверы, но… в общем, Челси не собирается сдергивать их вниз. Не сегодня, когда он обнаружит письмо о том, что их банковский счет таинственным образом опустел.

Дверь открывается, и улыбка на лице Дэвида мгновенно становится натянутой. Вместо того чтобы поцеловать Челси, он снимает пиджак и аккуратно вешает его на стул.

— Меня не особо приветствуют сегодня, да?

— К их любимой игре вышло обновление. — Челси сама ненавидит свой голос за извиняющиеся нотки. — И они так славно играют вместе.

Она встает на цыпочки и обнимает его за шею. Дэвид проводит носом по ее подбородку, вдыхая запах духов, которые стабильно дарит ей каждое Рождество, вне зависимости от того, закончился ли предыдущий флакон. «Прекрасная» — вот как называются духи. Такими же пользовалась его мать. Как-то раз Челси попробовала нанести другой запах, на что муж сказал, что от нее несет жженым сахаром, а вовсе не так, как должна пахнуть женщина.

— Мой день прошел хорошо, — напоминает он.

Она разжимает руки, опускается на всю стопу и отступает назад. Дэвид смотрит на нее нежно и с легким осуждением — и почему-то Челси приятно видеть, что она опять в чем-то ошиблась. Так же смотрела мать на пятилетнюю Челси, отправляя на улицу нарвать розог, — и она ощущала облегчение, что причина для ее наказания наконец-то обнаружена. Сразу же накатывает желание сделать что угодно, чтобы загладить вину, — и Челси ненавидит себя за это. Ей полагается всегда спрашивать Дэвида о том, как прошел его день, но он сам никогда не интересуется ее делами в ответ (если только не пытается ее умаслить).

— Я рада, — отвечает она, пытаясь казаться веселой. — Как дела с отчетом по Хартфорду?

Дэвид хмурится, так как она задала неверный вопрос.

— Не особо. — Он с подозрением оглядывает кухню. — Что у нас на ужин?

— Цезарь с курицей. — Челси кивает на холодильник.

— Из остатков жаркого?

Челси пробирает дрожь.

— Я думала забежать в магазин, но там все перекрыли. Какой-то инцидент на стоянке. Повсюду полиция, машины скорой помощи, все огорожено желтой лентой… Должно быть, снова стрельба.

— Если б кто-то стрелял, мы бы уже знали об этом.

Боже, он ворчит как усталый воспитатель в детском саду. Разговаривает с ней так, будто Челси глупышка и каждое ее слово лишь еще сильнее разочаровывает его. Она пытается собраться с мыслями.

— В общем, я выехала со стоянки и отстояла длинную пробку, чтобы забрать Бруклин, и было уже поздно что-то готовить. Ты как-то сказал, что предпочел бы мой цезарь жаркому.

Он издает неопределенный звук. Не то чтобы согласие, скорее признание того факта, что да, возможно, он говорил нечто подобное, чтоб она приободрилась, потому что тогда она была уже готова разразиться слезами, но в конечном счете они оба знают правду.

— Тогда я возьму пива.

Она достает ледяную бутылку из морозильной камеры (каждый день ровно в половине пятого она заранее закладывает туда по несколько бутылок) и открывает. Потягивая пиво, Дэвид уходит наверх в комнату, которую считает личным пространством, и совершает ритуальное разоблачение — ровно так же, как и во времена колледжа, когда они еще жили в крошечной однокомнатной квартире. Вешает пиджак в строгом соответствии с цветовой гаммой. Рубашку кладет в пакет для химчистки. Брюки аккуратно подцепляет за край, чтоб не сминать пополам на коленях. Ботинки ставит на обувную полку. Все должно быть так, и никто не смеет переступать порог этой комнаты. Никто. Здесь его сейф с оружием, его картотека, в которой хранятся налоговые декларации за каждый год. Когда Челси потеряла бриллиантовую запонку, он поднял вопрос о том, чтобы поставить здесь специальный сейф для ее драгоценностей. Хотел пристально следить за ее вещами, будто библиотекарь, пока она — цитата — не научится, черт возьми, вести себя как взрослая.

К тому времени, как Дэвид спускается вниз в спортивных штанах и майке, пивная бутылка уже опустела, а вечерний ритуал пришел в норму. Девочки накрывают на стол, Челси вкладывает ему в руку новую бутылку — идеально охлажденную, как он любит. На кухне царит почти абсолютная тишина. Дэвид командует «Алексе» включить классический рок и с облегчением вздыхает, когда просторную комнату заполняет Pink Floyd. Челси опять вздрагивает: по ее опыту, эти звуки не сулят ничего хорошего.

Ужин — это тихая трапеза. Бруклин ковыряется в тарелке с салатом. Челси думает, что когда с ужином будет покончено, а Дэвид благополучно уйдет наверх, надо будет разогреть в микроволновке пару куриных наггетсов и порезать яблоко, потому что, разумеется, пятилетки не любят салат.

— Когда я был маленьким, то съедал все, что передо мной ставили, — замечает Дэвид. Звучит как попытка завести нейтральную беседу, вот только это не так. — Ешь что дают, будь благодарен — или пойдешь в кровать без ужина. Я ненавидел зеленый горошек, но если начинал выбирать его из тарелки, то отец брался за ремень.

Элла и Бруклин обмениваются взглядами, и Бруклин с отвращением засовывает в рот лист салата. Дэвид кивает: правильная реакция. Если Бруклин хоть на секунду прекращает жевать, он тоже останавливается и строго смотрит на нее, пока она не возобновляет прием пищи. Элле уже семнадцать, и она приучена вести себя за столом: редко что скажет, если только к ней не обращаются, и всегда моет за собой тарелку — и Челси рада этому. Ее задача — хранить молчание, хотя она, в общем, научилась общаться с дочерьми через взгляды и мимику. Дэвид недавно сказал, что от этого у нее на лбу появляются неприятные маленькие морщинки, и он хотел бы, чтоб перед выездом на корпоративный пикник жена избавилась от них. Челси научилась скрывать многое, но эти микровыражения ей неподвластны, и она не может сохранять спокойный вид, даже чтоб угодить ему — особенно зная, что предстоит.

Когда они начали встречаться, Дэвид был совсем другим — веселым, игривым, милым. Хотя, возможно, думает она, он просто хорошо скрывал свою истинную натуру. Когда Челси рассказала ему о беременности, муж сперва разозлился, но потом проникся идеей стать отцом и в итоге носился с ней так, будто она золотое яйцо, которое может разбиться от плохого обращения. Дэвид не захотел быть в палате, когда жена рожала Эллу: сказал, что если увидит, как ее тело совершает нечто столь отвратительное, то никогда уже не посмотрит на нее прежними глазами. И вот, когда он наконец зашел туда, где Челси лежала на больничной койке, измученная и радостная, держа на руках их крошечную дочь, Дэвид потребовал, чтоб она накрасилась для фотографии, ведь иначе ему будет стыдно показать фото друзьям. Первая по-настоящему жестокая вещь, которую он произнес. Челси сочла его слова шуткой — в конце концов, Дэвид тоже в тот день не выспался.

Так он начал проявлять жестокость: мало-помалу, сперва это были вещи простительные, но слова копились, будто снег на ветвях: одно наваливалось на другое, и со временем стало так тяжело, что ветви превратились в холодные и хрупкие ледышки, треснули, сломались пополам и рухнули наземь.

Челси чувствует, будто она — Щедрое дерево[4] из сказки, только вместо мужчины к ней приходит дровосек.

Она уговорила девочек взять пачку печенья и поиграть еще немного в их видеоигру наверху, пока не пришло время ложиться спать (и Элла уложит младшую сестру, потому что ей известно, что будет потом). Челси убирает со стола, прежде чем Дэвид успевает пожаловаться на это. Она стоит у раковины. Дэвид подходит сзади и, дождавшись, когда она поставит посуду, прижимает ее всем телом, упершись руками в столешницу с обеих сторон. Пивная бутылка, которую он держит двумя пальцами, болтается возле ее бедра. Челси замирает как мышь. Знание того, что нечто должно случиться, не делает это нечто более терпимым.

— Знаешь, что тебе не помешает? — Он горячо обжигает дыханием ее ухо. Челси не двигается, и горячая вода, почти кипяток, стекает по ее рукам. — Небольшой спа-уик-энд. Жена Брайана может рассказать, куда она ездит. Бокал шардоне, пару уколов, чтоб подтянуть все, что висит, восковая эпиляция, маникюр-педикюр, прочая фигня… Пусть твоя мама присмотрит за детьми. Сосредоточься на себе.

Из неподвижной Челси становится напряженной, невольно приподнимает плечи. Спа — это деньги. А значит, он еще не видел, что лежит у него на столе. Не видел письмо из банка. Если сейчас она упомянет о нем, то Дэвид обвинит во всем ее.

— Не знаю, — мягко и осторожно отвечает она. — То есть ботокс — почти то же, что и ботулизм. Неужели в самом деле надо вкалывать себе яд?

Дэвид немного отстраняется. Горячее дыхание скользит вдоль виска.

— Может, перекрасишься в блондинку? Высветлишь волосы или сделаешь эту хрень… как там она называется? Что-то на французском.

— Балаяж, — тихо говорит Челси. — Я уже и так…

— Тебе нужно о себе позаботиться, — сообщает Дэвид, и это звучит будто очередная чушь из пабликов в соцсетях. — Побалуй себя.

Она выключает воду и смотрит на руки — они цвета сырого мяса, сердито-розовые, будто пасхальный окорок. Муж тоже замечает это.

— И пока будешь там, сделай себе французский маникюр. Девушки в офисе его носят.

Дэвид шагает назад, выбрасывает бутылку в мусорное ведро и берет новую, откупоривая ее о гранитную столешницу: когда они покупали дом, он настоял на том, чтоб столешница была именно такая. Челси считала, что это излишество, но Дэвид одержимо хотел, чтоб у них все было, как у семейки Джонсов[5]. Как у других парней из офиса. Откинувшись спиной на стойку, он смотрит на жену, ожидая ответа, — но ей сказать нечего. Челси отворачивается и продолжает уборку. Может, если раковина будет безупречно чистой, а столешницы — блестящими, то он перестанет видеть в ней самой еще одну вещь, которая просто нуждается в починке.

И даже ее попытки «работать» — очередная ложь. Уборка — вот ее работа, ведь это вписывается в невозможный образ Трофейной Жены.

— Я предлагаю тебе спа-уик-энд, а ты даже не можешь на меня посмотреть?

Жар приливает к щекам и к шее сзади. В несколько глотков Дэвид опустошает очередную бутылку пива и с грохотом ставит ее на стойку, отчего Челси вздрагивает.

— Не уделишь даже каплю внимания собственному мужу?

Челси поворачивается к нему и сглатывает, будто пытается протолкнуть в пищевод большую таблетку. Она, должно быть, потеряла счет выпитому им пиву, потому что он явно куда более пьян, чем ей казалось. Челси прекрасно сознает, как выглядит: глаза широко раскрыты и покраснели, плечи сведены к ушам, а руки напоминают цветом клешни омара. Она некрасива, она ощущает себя маленькой и хрупкой, но Дэвид смотрит на нее так, будто эта картина вызывает в нем лишь злость и желание доломать ее. Челси вдруг вспоминает, как однажды они были на пляже и Дэвид нашел на побережье высохшие морские звезды и смеялся, давя их ногами, вытаскивая лакомые белые внутренности и растаптывая все остальное в меловую пыль.

— На что ты, блядь, смотришь?

Выходит почти как рык, и на этот раз Челси не может удержаться и вздрагивает.

Он злится, когда она дрожит. Но в то же время ему это нравится.

Так все и происходит. Мало-помалу, даже делая все возможное, чтоб следовать его правилам и говорить только то, что он хочет слышать, Челси раздувает в нем злость, и Дэвид с готовностью заводится. Будто она гонит его все дальше и дальше по коридору, из которого нет выхода.

— Ты хотел, чтоб я на тебя взглянула. Вот я и смотрю.

Дэвид выдыхает сквозь зубы, и снова выходит похоже на рык.

— Почему ты не следишь за собой, Челс? Мы обещали друг другу, что будем держать себя в форме, что не позволим себе распуститься. Думаешь, мне нравится ходить в спортзал каждое гребаное утро? Думаешь, весело было делать пересадку волос или коррекцию зрения? Чувствовать, как мои гребаные глазные яблоки поджаривают лазером? Я прикладываю усилия! Я делаю это для тебя! И тебе тоже стоило бы постараться!

Челси кивает, часто моргая.

— Джинни, наша соседка, позвала меня на урок по кикбоксингу.

Дэвид фыркает и, шагнув вперед, хватает ее за запястье.

— Вот этими куриными ручками, ты думаешь, сможешь кого-то ударить? Я велел тебе держать себя в форме, а не тратить время попусту. Хочешь тренироваться — встань, наконец, на беговую дорожку, которую я купил, наверни пару кругов в своем гребаном бассейне, но не вздумай обрастать мышцами! У этой Джинни фигура как сортир из кирпича!

Она дрожит и бросает взгляд в сторону лестницы, прислушивается: доносится ли сверху музыка? Топота ног уже не слышно. На ступеньках какая-то тень, и Челси надеется, что это просто несчастная псина мочится на их перила. Но она почти уверена, что это Элла. Она смотрит на тень и мечтает, чтоб та шевельнулась, чтоб убежала в безопасное место. Но тень недвижима.

Дэвид разворачивает ее и прижимает спиной к своей груди. У него стоит, член упирается ей в позвоночник, над головой его горячее дыхание, насквозь пропитанное пивом. Картинка плывет, когда он рукой обхватывает ее поперек груди и поднимает вверх, пока не пережимает горло локтем.

Она уже не дрожит, ее всю трясет. Дыхание прерывистое. Это — точка невозврата: никакие ее слова его не остановят. Пережав горло спереди правой рукой, он заводит левую ей за голову, обхватывает свой правый бицепс и с чудовищной медлительностью усиливает хватку.

Когда-то Дэвид рассказывал, что его отец называл это «захватом кобры», но Челси посмотрела вместе с мужем достаточно боев MMA, чтобы понимать, что такое удушающий прием. Время почти замирает. Ее жизнь буквально в его руках, и она испытывает абсолютный всеобъемлющий ужас. Она не может ни пошевелиться, ни оказать сопротивление, не может как-то возразить, посмотреть на него или заплакать. Он усиливает хватку, и она чувствует, как кровь толчками бежит по венам, как она густеет и становится вязкой, а мир затуманивается и тускнеет.

Она читала о таком в интернете. Прямо сейчас Дэвид перекрывает приток крови к ее мозгу. Она может серьезно повредиться головой. Или умереть.

Они оба прекрасно понимают это.

И оба знают: от такого захвата не останется синяков, а значит — никаких улик.

Челси почти теряет сознание и в последний раз, сдаваясь, делает прерывистый вдох. На мгновение в мире нет ничего: ни воздуха, ни звуков, ни ее самой, ни Дэвида, ни времени. А затем, за мгновение до того, как все покроется красной пеленой и провалится в темноту, он отпускает ее и позволяет руке соскользнуть вниз, к талии, превращая захват в любящее объятие.

— Я попрошу Брайана, чтоб Марисса написала тебе, на какой спа-курорт она каталась, — шепчет Дэвид ей в макушку. Губами он касается уязвимой точки, откуда растут волосы, кожа головы покраснела от прилива крови, и теперь ее ощутимо покалывает.

Челси кивает, прижимаясь затылком к его груди. Он держит ее, пока она приходит в себя, и в этом жесте есть нечто утешительное, почти нежное, и она невольно испытывает к нему благодарность, за что ненавидит себя.

— Да.

Дэвид целует ее в щеку.

— Ну и славно. Я буду у себя в пещере. — Он делает паузу, будто ждет чего-то в ответ, но она все еще не в силах вспомнить, как говорить. — Я люблю тебя, — нежно напоминает он.

«Хотя ты все время все портишь», — вот что имеется в виду.

— Я тоже тебя люблю, — хрипит она, напрягая пересохшие связки.

Не оглядываясь, он идет к себе, в комнату возле гаража, захлопывает дверь и запирает замок. Челси прислоняется к стойке и, опершись локтями о холодный гранит, тихо плачет. Что ж, по крайней мере это она научилась делать абсолютно правильно.

5.

Бруклин уже заснула на диване в игровой комнате, Олаф свернулся калачиком подле нее. Элла стоит на лестнице и, съежившись в тени, смотрит через белые плетеные перила на кухню. Бруклин думает, что, когда они делают так, — это просто папа обнимает маму. Бруклин всего пять, она еще маленькая и любит играть в куклы. Иногда она даже заставляет Кена похожим образом обнимать Барби, хотя руки у них не гнутся так, как у людей. «Я так сильно люблю тебя, — говорит она за Кена, прижимая его к Барби. — Так сильно, что ты от этого порозовеешь».

Но Элла точно знает, что происходит между родителями. И знает, каково маме, ведь однажды папа сделал с ней то же самое. В тот вечер он выпил много пива, она задержалась после ужина, а он накричал на нее за тройку по математике, и Элла закатила глаза. И папа заметил это. Поначалу она тоже думала, что это лишь объятие, но ведь если просишь прекратить, то тот, кто тебя обнимает, должен отпустить — а папа и не думал ее отпускать. Он даже прошептал ей на ухо: «Шшшш». И потом еще: «Держу пари, ты не сможешь убежать».

Элла до сих пор помнит все до мелочей: она обхватила пальцами его руку, сперва нежно, а потом с отчаянием, вцепилась в нее ногтями, но не могла сдвинуть ни на миллиметр. Хотелось кашлять, но она не могла, еще хотелось закричать — и этого она тоже сделать не могла. Элла помнит вьющиеся волоски у него на руке, и как крепкие мышцы вжимались в кость, когда он усиливал хватку. Она смотрела в лицо матери: глаза у нее были большие и выпуклые, как у золотой рыбки, которая плавает в аквариуме в китайском ресторане (Бруклин ее очень любит). В ту минуту ее мысли были какими-то совсем детскими, примитивными.

«Хватит!» — сказала мама. Больше мольба, чем угроза.

Но папа не остановился, и все стало совсем странно. Перед глазами у Эллы замелькали цвета: багрово-красный, серый, черный; и она будто уснула, а когда проснулась, то обнаружила, что лежит на диване, а мама накрыла рукой ее лоб, будто она болеет. Папа не извинился за тот раз, а мама ничего не объясняла. Они никогда не обсуждали тот случай, и Элле казалось, что мама, как и она сама, была тогда обескуражена.

«Скорее ложись спать, — сказала мама тогда. И добавила: — Запри дверь».

Все это было странно, и хотя у Эллы кружилась голова, а ноги дрожали, хотя она чувствовала, что какая-то ее часть умерла, что никогда больше она не сможет назвать отца папой, — она все же взбежала по лестнице и заперлась в комнате, будто все еще была хорошей девочкой, которая всегда поступает правильно.

С того вечера она выучила правила: не ходить вниз, если папа пьет. И Бруклин она тоже не дает. Иногда Элла сидит вот так на лестнице, чтобы не пустить вниз сестру, если вдруг ей захочется перекусить чего-нибудь перед сном, и еще, чтобы убедиться, что мама в порядке. Элла знает, что остановить отца ей не под силу, и все же наблюдение за ним дарит ей мнимое чувство безопасности. Если бы случилось что-то действительно плохое, то она позвонила бы 9–1–1, и полиция бы сразу приехала. Но по большей части отец пьет и болтает, а мама слушает и иногда отвечает, и в конце концов он, покачиваясь, поднимается наверх и отправляется спать. К этому моменту Элла уже прячется у себя в комнате, заперев дверь. Тем не менее она узнаёт его шаги и каждый раз радуется, что ее комната, как и комната Бруклин, находится в дальнем углу лестничной площадки, а не прямо рядом с комнатой родителей.

Однако на этот раз всё куда хуже, чем обычно, и Элла все равно вынуждена смотреть. Она будто видит автомобильную аварию в замедленной съемке и дожидается момента, когда можно будет подбежать и оказать помощь. Элла совершенно цепенеет, глядя, как лицо матери меняет цвета с темно-лилового до болезненно-белого, как обезжиренное молоко. Если она позовет на помощь, будет только хуже, но если не позовет, когда… если…

Она набирает на телефоне 9 и 1, и палец замирает над единицей.

Он отпускает маму и идет в свою «пещеру», а Элла не двигается с места. Какое-то мгновение мать стоит застывшей статуей, потом сгибается пополам и трясется — и наконец медленно возвращается к жизни, будто оттаивая от заморозки. Горбит плечи, сжимает руки в кулаки, приглаживает волосы, заправляя светлые пряди за уши. Тихо бормоча что-то под нос, мама быстро заканчивает уборку на кухне. Как только посудомоечная машина запускается и по кухне растекается запах лимонов, мать открывает ноутбук и ее взгляд стекленеет. Она называет это «работой», но Элла умеет проверять историю браузера, так что она в курсе, что мама просто смотрит на продажи «Дрим Виталити», залезает на какой-то форум «Утраченные связи» на древнем сайте под названием «Крейгслист», публикует отстойные мемы и фотографии их замечательной жизни в соцсетях — и это вообще не походит на работу. Элла спросила ее как-то раз, что это за «Утраченные связи», предположив, что мама изменяет отцу. Оказалось, она просто ищет свою лучшую подругу со школы, которая давным-давно исчезла из маминой жизни.

Элла не стала бы ее винить, если б оказалось, что у мамы есть другой мужчина. Наоборот, это ее почти обрадовало бы, ведь роман на стороне означает скорый развод. А значит, больше не будет таких вечеров, как сегодня.

Впрочем, теперь уже ничего не случится. Они в безопасности. Папа до поздней ночи будет заниматься своими делами у себя в «пещере». Элла сдерживает зевок и торопится в свою комнату.

Проснувшись, она смотрит на экран телефона: там все еще открыт быстрый набор.

9

1

Элла думает, что когда-нибудь ей все же придется набрать и последнюю цифру, но сегодня она стирает их, будто прошлой ночи не было.

Мама в кухне, стоит у окна, но едва ли она смотрит на бассейн. Она уже приготовила завтрак и собрала коробочки с ланчами. В маленьком мусорном ведре, где они собирают мусор на вторичную переработку, нет пивных бутылок. Элла думает: а спала ли мама вообще? Она такая красивая, и куда моложе многих мам, но действительно выглядит уставшей. Элла видела на Ютубе пару роликов о макияже и могла бы помочь, но не хочет ранить чувства мамы — особенно после того бреда, который папа наговорил ей про ботокс, и про спа, и про то, что мама должна выглядеть как жена дяди Брайана Марисса, которая боготворит Кардашьян.

— Доброе утро, Элли, — говорит мама с извиняющейся улыбкой.

— Доброе утро, мамзи, — отвечает Элла, радуясь, что они сохранили этот маленький ритуал, который появился, еще когда Элле было меньше лет, чем Бруклин сейчас. — Доброе утро, Бруки.

Когда она садится за стол, мама ставит перед ней стопку блинчиков с сиропом и кружку с растопленным маслом — все как любит Элла. Она почти испытывает вину, что мама, которая вынуждена столько терпеть, находит в себе силы делать что-то приятное. Элла не знает, как выразить это словами, поэтому просто говорит «спасибо».

— Мамочка, ты грустная, — говорит Бруклин (невнятно, потому что во рту у нее кусок блинчика). Элла радуется, что это сказала сестра — ведь от пятилетней девочки это не звучит оскорблением.

— Мне снились плохие сны, — признается мама и улыбается Грустной Маминой Улыбкой.

— И мне! — кричит Бруклин, будто это что-то хорошее.

— И мне, — бормочет Элла. Потому что это правда.

Мама притягивает Бруклин к себе и обнимает (наверное, это очень липко), а потом приглаживает маленькие, еще детские волосики на лбу. Элла только смотрит, ее лицо застывает в некрасивой гримасе. Ей невыносимо, что мама больше не обнимает ее так, — и в то же время Элла сознает, что обязательно отшатнулась бы от подобной попытки вторгнуться в ее личное пространство.

— Всем время от времени снятся плохие сны. — Голос у мамы мягкий, нежный и чуточку глухой. — Просто постарайся думать сегодня о чем-нибудь радостном.

— А можно мы сегодня купим замороженный йогурт, когда будем ехать домой?

Мама вздыхает, предвещая отрицательный ответ.

— Вряд ли, милая. Весь этот сахар для тебя вреден, к тому же ты совсем не берешь себе йогурт, а просто наливаешь в стакан сладкий топпинг.

— А мне нравится йогурт, — не удержавшись, говорит Элла. Конечно, ей вовсе не нужно мамино согласие: она может приехать в магазин в любое время, когда захочется, и купить замороженный йогурт на деньги, которые получила, подрабатывая няней.

Мама встряхивается и выворачивается из цепких объятий Бруклин.

— Может, завтра. А сейчас уже пора в школу.

Они спешат на выход, и мама, хмурясь, смотрит на солнце, а потом нащупывает в сумочке большие солнцезащитные очки. Элла застывает у дверцы своей машины — старой, но респектабельной «Хонды-Цивик». Она в курсе, что ей очень повезло, что у нее есть машина, и что маму, должно быть, тошнило от необходимости возить Эллу в школу (по пятнадцать миль туда и обратно) каждый день в течение полутора лет, пока Элле не исполнилось шестнадцать. И все же сейчас ее бесит, что Бруклин поедет в школу с мамой и они проведут это время вместе, пока Элла будет рулить в гордом одиночестве.

— Ты уверена, что все в порядке? — спрашивает она, придерживая дверцу рукой. Мама улыбается ей, но улыбка выходит фальшивой.

— Конечно, милая. А что не так?

И хотя Элла прекрасно знает, что не так и почему мама не должна, просто не может быть в порядке, — слова застревают в горле. Она просто кивает и садится в машину.

В тот день за обедом происходит самая странная вещь в мире.

Просто драка двух мальчишек. И все же есть в этом что-то… неправильное.

Джордан Стек в самом деле тот еще кретин и все время ввязывается в драки, так что его участие не удивляет. Но Томас Кантон — тощий бестолковый пацан, он даже пару кругов на стадионе не может навернуть, чтобы не начать хрипеть. На уроках он почти всегда молчит, а если говорит, то будто бормочет шепотом. И вот на глазах у Эллы Томас встает, со скрипом отодвигая стул, — и все недоумевают, что же на него нашло, — и бросается на Джордана, как лев на газель или, точнее, как чихуа-хуа на ничего не подозревающего младенца. Это происходит так внезапно, так дико, с такой слепой яростью, что Джордан (который куда крупнее Томаса) падает на пол между столов. Томас наваливается на него сверху, седлает и снова и снова бьет головой о землю. Ребята мгновенно стягиваются к месту драки, они как акулы, почуявшие кровь. Парни орут: «Дерись! Сражайся! Бей в ответ!», а девчонки сначала требуют, а потом уже и умоляют драчунов остановиться. Но драка не прекращается.

Голова Джордана бьется о пол с глухим звуком, будто арбуз упал со стола. Когда на полу появляются красные брызги, то звук меняется, становится более хлюпающим, и Элла подмечает эти детали только потому, что сидит за соседним столиком, застыв как вкопанная. Некоторые ребята снимают драку на телефон, но она лишь наблюдает, оцепенев от ужаса, прямо как дома, когда папа сжимает шею мамы.

Тут появляются мистер Бреннен и мисс Баэз и наконец отрывают Томаса от Джордана — тот лежит на полу и не двигается. Томас не отбивается от учителей, но продолжает молотить воздух руками, будто пытается добраться до Джордана. Его хилые белые руки скрючились, словно окровавленные когти. Мистер Бреннен выносит его из комнаты, как разъяренного кота, хотя парень в его руках извивается изо всех сил. Мисс Баэз тяжело падает на колени, осторожно похлопывает Джордана по щекам и приподнимает его голову, чтобы посмотреть на кровавое пятно на полу, а Шелби Миллер на весь зал твердит, что нельзя двигать раненого человека за шею. Вскоре приходят остальные учителя и разгоняют всех по классам, хотя они не доели обед. Им включают какие-то документальные фильмы о природе. Все сидят за столами и совершенно механически жуют.

Томаса и Джордана больше никто не видит. Друг Джордана Стиви рассказывает всем, что он в больнице, лежит в коме. О драке говорят в вечернем новостном выпуске, и мама засыпает Эллу вопросами, ответов на которые она, очевидно, дать не может: о парнях из ее класса, о травле, о наркотиках, о проблемах с дисциплиной в школе.

Однако наиболее странно то, что… Элла была там. Она сидела совсем рядом — с Хейденом, с Тайлером, с Оливией и Софи — и видела все своими глазами. До драки парни не разговаривали, даже внимания друг на друга не обращали. Джордан не издевался над Томасом, не крал его ланч, не угрожал ему, не смеялся над ним и даже не смотрел в его сторону. Он разговаривал со Стиви и ел бутерброд, и вообще выглядел совершенно нормальным. Они оба вели себя как обычно. И хотя Джордан — отъявленный придурок, Элла не могла припомнить, чтоб он цеплялся к Томасу: казалось, до этого момента они вообще не существовали друг для друга. Томас в столовой читал книгу и ел печенье из пакета. Он ничего не сказал, и ему никто ничего не говорил. Он просто вдруг бросил печенье, встал, развернулся и налетел на Джордана.

Во всем этом не было никакого смысла.

Но страшнее всего то, что Элла видела глаза Томаса, когда это случилось.

И казалось… там не было никого, вообще.

6.

Когда Дэвид находит письмо из банка, то реагирует необыкновенно, чрезмерно спокойно — и Челси ужасается этой реакции еще больше.

— Все в порядке, — говорит он, комкая бумагу и выбрасывая ее в мусорку. — Просто ошибка. Возможно, надо перевести немного денег, но, в конце концов, это не основной наш счет.

А потом он вытаскивает из портмоне несколько хрустящих сотенных купюр, чтобы успокоить ее, и отдает, наказав не тратить на «глупое дерьмо».

Будто она посмела бы.

И на этом — все.

Возможно.

Что бы Дэвид ни говорил, она не в силах полностью изгнать беспокойство. Будто ковер, который в любой момент могут выдернуть у нее из-под ног. Современные банки не совершают подобных ошибок, и Челси это прекрасно известно, потому что Дэвид работает именно в этой сфере, а она за много лет брака наслушалась от него историй. Воспоминание о том, как Дэвид скомкал письмо и выбросил его, застревает у нее в сознании, как камешек в ботинке.

Вечером в пятницу Дэвид отправляет Челси в спа, на ботокс-вечеринку, вместе с женой Брайана Мариссой. Он не интересуется ее мнением — просто говорит, куда она должна приехать и во сколько, а еще обещает не давать девочкам есть много сладкого. И вот она полулежит в кресле с подогревом, вокруг босых ног пузырится горячая вода невозможно синего цвета. Доктор вкалывает ей в кожу лица крошечные дозы яда, и это, возможно, было бы весьма болезненно, если бы они сперва не накормили ее перкосетом[6] и не дали шампанского, чтоб запить. Звучит весьма опасно и даже незаконно, но, если быть честной, она испытывает лишь благодарность и облегчение.

В соседнем кресле сидит Марисса и болтает о наращивании ресниц со своей подружкой Эбби. Челси не испытывает ничего, кроме отвращения к этой процедуре, и не может поверить, что все прочие так взволнованны. Шесть женщин сидят в массажных креслах с подогревом — очередь желающих решить свои проблемы с помощью игл. Одна за другой они берут зеркало и, крутя головой, уверяют друг друга, что уже помолодели на десяток лет, хотя доктор совершенно точно сказал, что для достижения полного эффекта потребуется семь дней. К тому же лица у всех покраснели и распухли.

— Много морщинок, от беспокойства, — говорит доктор, указывая на складки на ее лбу, которые так ненавидит Дэвид. — Вы определенно захотите вернуться через месяц-другой. Если не исчезнут, можем попробовать что-то другое, например филлеры.

Ему чуть за двадцать, выглядит с этим его острым подбородком прямо как кинозвезда. Грудь Мариссы следует за доктором, как спутниковая тарелка, настроенная на основной канал. Челси хорошо понимает, что для пластического хирурга она в самом деле всего лишь вещь, нуждающаяся в починке. Авто, которому не мешает подреставрировать кузов, большая куча недостатков с хрустящей пачкой стодолларовых купюр муженька.

— Этой дозы должно хватить, — сообщает доктор, отступая назад и держа шприц иглой вверх. — Красавица!

— Боже ты мой, — тянет Марисса, склоняясь к ней. — Доктор Джи, вы просто гений! Челси, выглядишь потрясающе!

Доктор благодарно улыбается и переходит к соседнему креслу, бормочет все ту же комбинацию комплиментов, прежде чем ткнуть пальцем в каждый восхитительный недостаток на совершенно нормальном лице. Марисса протягивает ей зеркало, и Челси, глядя в него, осторожно касается лба. Она выглядит как аллергик, которого жалили пчелы. Лицо онемело, но сложно сказать почему: то ли от инъекций, то ли из-за перкосета, то ли потому, что сегодня днем она плакала. Времени восстанавливаться у нее, конечно, нет: не может же она не вылезать из постели целый день, а то и неделю. Что ж, какое-то время будет выглядеть совсем дурнушкой. По крайней мере, с уколами покончено. Ботокс. Очередная история, в которую муж ее затолкал, хоть она и клялась, что никогда не будет делать с собой ничего подобного.

Прошлой ночью вышло хуже, чем обычно. Челси почти все время была в отключке, а когда проснулась, то у нее неистово болело горло. За пару дней до этого она приготовила любимое блюдо Дэвида, креветки скампи, и, когда он потащил ее в спальню, сделала все, что он хотел: не сопротивлялась, когда он толкнул ее на колени и направлял ей голову, запустив пятерню в волосы. Она хотела доставить ему удовольствие, а еще хотела избавиться от его внимания — и на несколько дней это помогло. Но потом Челси забыла в раковине пару тарелок, затем не купила его любимое пиво, а Бруклин что-то сказала в ответ на его очередное поучение — и в итоге он снова маячил возле стойки, лениво опрокидывая бутылку за бутылкой и ожидая, пока она закончит убирать со стола. Дэвид выдворил ее из дома вместе с Мариссой, и Челси понадеялась, что это удовлетворит его больше, чем ее ласки ртом.

Этим утром, когда она уезжала (не забыв приготовить сэндвичи ему на обед), Дэвид улыбнулся и сказал, что она хорошая жена. Этот комплимент расцвел у нее в груди, будто морская звезда, и Челси затошнило оттого, что это происходит с ней. Его слова заставляли подставлять брюхо, будто она побитая собака, и это притом, что на голове у нее все еще болели синяки от его пальцев.

И вот она в спа, лицо онемело, ногти на руках длинные и плотно залакированные, а кончики выкрашены в скромный белый, в то время как ногти на ногах вот-вот покроют цветом, который Дэвид называет «шлюшьим красным». Челси ненавидит себя больше, чем когда-либо, и неважно, что в глубине души она еще помнит, что ненавидит Дэвида. Ничего не поделаешь — она в ловушке, вместе с ним и по его вине.

Перемены происходили так медленно, что она даже не заметила. Первая школьная любовь стала идеальным парнем, потом слегка рассеянным мужем, потом первокурсником колледжа, который допоздна засиживался на вечеринках и приходил домой к беременной жене (Челси никогда не приглашали — «для твоего же блага», говорил Дэвид). Он настоял, чтоб они открыли общие счета в банке, и она передала ему контроль над финансами — пусть сам планирует их бюджет, ведь она так плохо разбирается с цифрами. Он всегда хотел, чтоб она сидела дома с дочерьми, не позволял ей даже подрабатывать на полставки, а эфирные масла и прочие ее попытки заняться предпринимательством — попытки спастись из этого рабства! — лишь увеличивали ее долг перед мужем. Она не зарабатывает, у нее нет собственной кредитной карты или перспектив трудоустройства. Друзей тоже нет: Дэвид вытеснил всех ревностью, настаивал, что жена нужна дома, нужна ему самому. Он сказал как-то, что это ее единственная работа — быть ему женой. Даже Джинни, живущая на другой стороне улицы, игнорирует ее сообщения. Челси абсолютно не к кому обратиться.

Ах да, что насчет матери?

Все равно что прятаться от волка в пасти у льва.

Каким-то образом Дэвид шаг за шагом отрезал ей все пути к отступлению. Даже если Челси подаст на развод, он получит все деньги и, вероятно, заберет детей, ведь его лучший друг Брайан — продажный адвокат. Неважно, что там пишут в интернете про опеку и алименты: Дэвид скорее даст ей умереть, чем позволит уйти с девочками и половиной его денег. Мать же только усугубляет ситуацию: каким-то образом любые проблемы в их отношениях она объясняет несовершенством Челси, а вовсе не жестокостью Дэвида.

Но… постойте.

Это считается насилием в семье?

Ведь должно считаться. Он все время унижает ее, контролирует финансово, манипулирует ее эмоциями. Душит по пьяни, а потом, протрезвев, клянется, что никогда не поднимет на нее руку. Твердит, что синяки — это следствие ее собственной неуклюжести. Мило повторяет, что она забывчива, бестолкова, глупа и к тому же толстеет с каждым днем. Напоминает, что его лучший друг со школы работает в правоохранительных органах и к тому же он знает половину полицейских у них в городе.

Согласно статье из интернета, все это классифицируется как домашнее насилие.

Признать это почти невозможно, как невозможно и игнорировать то, что становится хуже. Раньше он, бывало, скользил ладонью ей по горлу, держал крепко, но нежно, но за последний год уже несколько раз душил ее до потери сознания. Порой Челси просыпается в постели, не понимая, как оказалась там, потому что последнее воспоминание — муж, настолько пьяный, что едва ухитряется попасть в дверной проход.

— Ты это смотришь? — кудахчет Марисса, махнув бокалом шампанского в сторону большого телевизора на стене, где какая-то блондинка в пиджаке, оттеняемом драгоценностями, с мрачным видом читает сообщение о странных нападениях, которые уже охватили всю Флориду и распространились за пределы штата.

Тот случай в супермаркете, о котором рассказывала мать, оказался первым из многих — каждый день в новостях рассказывали о чем-то подобном. Люди нападали друг на друга в Атланте и в сельской глуши Алабамы. Какой-то любитель кокаина, летевший из Майами в Филадельфию, голыми руками убил стюардессу. Похожие случаи наблюдаются в Центральной и Южной Америке, но об этом ведущая упоминает вскользь. Что ж, теперь понятно, почему на улицах выросло число людей в масках. Хотя многие так и не перестали их носить, даже когда пошла на спад эпидемия Covid-19: они предполагали, что не за горами новый смертельный вирус.

Несколько мгновений на экране мелькают цифры, и Челси с замиранием слушает, как ведущая просит уважаемых телезрителей сообщать властям, если они подозревают, что кто-то из их знакомых болен… чем бы то ни было. Необычные приступы агрессии проявляются беспричинно у совершенно здоровых людей. Если кто-то напал на человека, то его нужно изолировать и исследовать, чтобы ученые смогли — будем надеяться! — разобраться в происходящем и предотвратить возможную новую пандемию.

1–555 — НОМЕР ДЛЯ ЭКСТРЕННОЙ СВЯЗИ.

Челси раздумывает, как это работает: переводится ли звонок по этому номеру на специальное отделение 9–1–1, сотрудники которого обучены задавать нужные вопросы? Или же это будет как звонок на общий коммутатор? Однажды она звонила в такое место: кто-то из местных детишек заблудился на болотах и волонтеры печатали фотографии пропавших на старых канцелярских бланках отеля. Так куда будет переадресован звонок — в полицию или в ЦКЗ[7]? Ведь это какая-то болезнь, верно?

Мальчик из школы, в которой учится Элла, чуть не забил до смерти одноклассника в столовой. Элла сама рассказывала. Бедная девочка, у нее наверное травма, ведь она была совсем рядом, когда это случилось. Школьный психолог освободила время для групповых и индивидуальных бесед, чтобы помочь детям обсудить этот инцидент, переварить его, но школьникам и без того неловко было ходить в кабинет к психологу.

Будто дети прежде не видели ничего ужасного! Они смотрят фильмы, играют в видеоигры, возможно, становятся свидетелями насилия в семье. Челси точно знает, что Элла в курсе, что с ней делает Дэвид. Он душил и дочь — всего раз, и воспоминание об этом Челси запрятала подальше от себя самой, чтобы не сойти с ума. Они с Эллой никогда не обсуждали тот раз, но выработали негласную систему сигналов. Если вечер складывается дурно, то Челси поднимает брови и кивает в сторону прихожей, и тогда Элла торопится подняться наверх и не дает Бруклин спускаться. Челси даже научила дочь подпирать дверь в комнату стулом — просто на всякий случай. Она сказала, что это пригодится, если Элла вдруг будет дома совсем одна, но обе они знают правду.

Нельзя, чтобы дети видели что-то подобное и были вынуждены защищаться. Нельзя возлагать на детей такую ношу — заботу о брате, или сестре, или о себе самом. Дети не должны запираться в комнатах на ночь просто безопасности ради. И ни одна мать не должна позволять, чтоб ее дети через это проходили.

Но ответственность лежит не на ней, а на другом человеке. Челси вынужденно переводит стрелки.

Ни один мужчина не смеет обращаться так с женщиной.

И вообще, ни один человек не должен обращаться так с другим.

Легко думать об этом, но что можно сделать в ее-то ситуации?

Она в ловушке.

Если Челси попытается уйти от него, Дэвид все равно ее найдет и накажет. Отберет деньги и машину (которая, разумеется, оформлена на него). Обернет законы против нее. Заберет девочек, и те будут расти в неблагополучной семье или хуже того — с отцом, безо всякой защиты и опеки. И они будут винить во всем Челси.

— Дорогая, ты в порядке? Переволновалась из-за этих глупостей из телека? Выглядишь так, будто вот-вот оторвешь подлокотники у кресла. Вот, смотри, это пульт управления. Здесь можно включить массаж, это тебя расслабит.

Марисса нажимает на кнопку, и кресло начинает разминать спину Челси самым ужасным образом — будто кто-то кулаками бьет ее по спине, выискивая самые нежные точки и оставляя синяки. Она невольно подается вперед, кривясь от боли. Марисса протягивает ей пульт от кресла. На ее длинных, только что накрашенных ногтях поблескивают крошечные драгоценные камни.

— Чем основательнее массаж, тем он полезнее. Просто постарайся расслабиться.

Челси давит все кнопки подряд, пока кресло наконец не переходит от избиения кирпичами к легкому покачиванию. Пожилая женщина садится у ее ног и приступает к неуклюжему ритуалу: массажу, маникюру, покрытию. Челси потягивает шампанское и пялится в телевизор, смотрит на номер телефона и список возможных симптомов — и вот тут ее осеняет.

Она точно знает, что сделать, чтоб спасти себя. И девочек.

— Ну вот, я же говорила, — довольно говорит Марисса, чокаясь с ней бокалом. — Наконец-то ты улыбнулась и расслабилась.

Челси поворачивает голову и смотрит прямо на Мариссу, и кажется, что у нее губы онемели и окончательно обленились.

— Спасибо, что пригласила меня. Уже несколько лет я не чувствовала себя так хорошо.

Марисса слегка наклоняется к ней.

— Погоди, вот еще Дэвид увидит, какой ты стала. Это его с ума сведет!

— Еще как, — соглашается Челси, откидываясь на кресло, которое продолжает чуть-чуть массировать ей спину.

Конечно, она сведет его с ума — в этом и состоит план.

7.

Еще трое ребят из школы Эллы слетели с катушек, и болезни наконец дали название: Ярость. Она никак не проявляется, пока не случится так называемый прилив. Двое детей, которые подхватили Ярость, развязали массовую драку в столовой, прямо как Томас Кантон, и учителя растаскивали их в стороны, как бешеных собак. Драчунов успели оттащить от жертв вовремя, и никто серьезно не пострадал. У первокурсницы «прилив» случился в женском туалете в холле F, и она напала на девочку с третьего курса, а потом вернулась в класс, не имея при себе пропуска в туалет, вся покрытая кровью и розовыми потеками, абсолютно безучастная ко всему. Мисс Аликс решила проверить, что произошло, и нашла мертвую третьекурсницу на полу возле раковин. Ее лицо было усеяно осколками зеркала, в которое снова и снова впечатывали ее голову. Примерно несколько сотен раз.

Сейчас этот туалет закрыт.

Все как было в пандемию. Президент делает заявления о том, что эта новая чума вовсе не проблема, а если и станет проблемой, то он ее решит. Ровно то же он говорил, когда грянул ковид, и их учитель политологии прямо сказал, что надеется на импичмент. Многие ребята сидят по домам, и их родители строчат гневные посты в соцсетях о последствиях ковида и о том, скольким детям уже нанесен непоправимый физический и психологический ущерб.

Но многие дети — и Элла в том числе — продолжают ходить в школу, хоть там едва ли безопасно, потому что их родители думают, что нет никакой угрозы, или потому что верят во всемирный заговор, или потому что нельзя же оставлять детей дома одних без присмотра. Отец просто сказал, что Элла должна посещать занятия, — и вот она опять надевает маску и напрягается каждый раз, когда проходит мимо кого-то. По коридорам бродят двое новых полицейских, а всем учителям пришлось пройти курсы по деэскалации конфликтов. Будто это поможет! Элла помнит ту драку Томаса и Джордана и понимает: дело не в том, что надо заставить детей бояться последствий, и уж конечно не в том, что учителя недостаточно оперативно вмешивались, если вспыхивала ссора.

Проблема в том, что те дети, которые бросаются в атаку, теряют разум, будто акулы, почуявшие кровь.

Они немного похожи на зомби, вот только зомби не превращаются обратно в нормальных людей и не продолжают жить той же жизнью, не обращая внимания на кровь под ногтями и ошметки мозгов, налипшие на их цветастые комбинезоны.

Элла умоляла разрешить ей остаться дома, но папа заявил, что она обязана ходить в школу. По его словам, это просто отвратительно, когда дети «прячутся по домам как ссыкло». Элла вздрогнула, услышав это слово, и больше не поднимала вопрос. Однако меры предосторожности приняла. Она носит «мартинсы» со стальными носками (остались с тех времен, когда она в средней школе одевалась в стиле эмо), не ходит в туалет в одиночку, а на все пальцы надевает кольца, которые купила на распродаже, — толстые, литые и с шипами. Если кто попытается причинить ей боль, она сможет за себя постоять — так Элла говорит сама себе. Однако она никогда не дралась.

Хейден продолжает написывать ей, предлагая пересечься в их тайном месте возле холла «H», но Элла игнорирует сообщения. Раньше его желание пообжиматься лишь немного раздражало, теперь же это опасно для жизни. Нельзя оставаться наедине с кем-либо. Плюс не только они с Хейденом облюбовали тот укромный уголок — другие ребята тоже в курсе, что там нет камер и учителя туда не заходят. Элла чувствует легкую вину за то, что забросила собственного парня: драмкружок приостановил работу, они преимущественно шатаются без дела, как было в ковид, — и в итоге она уже несколько дней не проводила время с Хейденом. Может, он разозлится так сильно, что порвет с ней? Если Элла бросит его, все скажут, что это она сука, и будут на стороне Хейдена. Но если расставание инициирует Хейден… что ж, ее, конечно, сочтут неудачницей, но по крайней мере ни в чем не обвинят.

Когда звенит последний звонок, Элла торопится к машине и тут слышит позади чьи-то шаги. Она стремительно оборачивается: руки подняты на уровне груди, ключи зажаты между пальцами, будто когти Росомахи, — но это всего лишь Хейден. Он смотрит на нее как на сумасшедшую.

— Эй, Эл, что это с тобой?

Элла поправляет рюкзак на плече и перехватывает связку ключей поудобнее.

— Просто стараюсь быть настороже из-за… ну всего этого, знаешь.

— Если что, ты с этими ключами выглядишь тронутой на всю голову.

Она долго смотрит на него, пытаясь понять, была ли это шутка.

— Спасибо, что просветил.

Элла раздраженно разворачивается на каблуках и идет дальше, к машине. Когда она заслышала стук шагов позади, сердце разогналось так сильно, что до сих пор не может прийти в норму. Хейден в последнее время ведет себя странно и, кажется, не особо контролирует, что пишет в сообщениях. Как-то он обозвал ее шлюхой, а через пару секунд извинился и приписал «малышка».

— Постой! — Ему приходится бежать, чтобы догнать ее. Поравнявшись, Хейден переходит на шаг и поправляет рюкзак, висящий на плече. — Ты ведь меня подбросишь, да?

— Я не могу… — начинает было Элла, но он ее перебивает.

— Ага, твоя младшая сестра, конечно. Ты всегда так говоришь, но все равно сдаешься и подвозишь меня, так что давай сразу перейдем к той части разговора, где…

Замолчав, он обхватывает ее руку и проводит большим пальцем по ее ладони. Ощущения тоже сильно отличаются от тех, о которых пишут в книгах. Это не похоже ни на нежную ласку, призванную напомнить ей, что она любима, ни на чувственное прикосновение, от которого Элла должна возбудиться. Кажется, что Хейден начитался каких-то гайдов и теперь пытается сделать и то, и другое одновременно.

— Что еще за жуткие кольца?

Элла выдергивает руку.

— Вовсе не жуткие.

— Смотрятся так, будто ты внезапно решила стать ведьмой.

Дойдя до машины, Элла нажимает кнопку, отпирая двери, запихивает рюкзак в багажник, стоя спиной к Хейдену, мечтая, чтоб он куда-нибудь испарился. Однако, когда она разворачивается, он все еще там — ухмыляется, будто они говорят о чем-то невероятно смешном.

— Хейден, ты ведешь себя странно.

— Неа, это ты стала какой-то странной. Эти тяжелые сапоги и ведьминские кольца… Ты не одевалась так, когда мы начинали встречаться.

Она так взбешена, что может легко представить, как здорово было бы отвесить ему пощечину — со всеми этими кольцам на пальцах, впечатав шипы прямо в его свежевыбритую щеку.

— Ты тоже не был таким мудаком, когда мы начинали встречаться.

Хейден протягивает руку и с грохотом захлопывает багажник. Она невольно вздрагивает. Он усмехается с какой-то голодной свирепостью, и у Эллы по спине ползет холодок. Она уже видела этот взгляд: так отец часто смотрит на маму (а однажды — на саму Эллу).

— Все, мне пора.

— Ну, детка, чего ты вдруг? Не стоит выделываться.

Хейден прижимает ее к машине и скользит руками по бедрам. Для случайного зрителя они просто парочка, которая обжимается у тачки, однако Эллу охватывает ужас. На парковке достаточно людей, но большинство ребят торопятся успеть выехать до пробок, и им не до наблюдений за посторонними. Впрочем, несколько человек все же смотрят: лица у них жадные, как у стервятников. Элла пересекается взглядами со стоящей на лестнице четверокурсницей по имени Бет (они вместе ходят на тригонометрию), надеясь, что та спустится и спросит, все ли у них в порядке, — но Бет просто утыкается в телефон.

— Хейден, отпусти меня. — Элла ненавидит себя за то, каким дрожащим высоким голосом говорит это.

— А что такого? Мы просто болтаем, — мягко и очень мило отвечает он. Глаза у Хейдена горят — можно было бы сказать, что озорством, если б он не прижимал ее к себе с такой силой, а она не хотела до безумия оказаться за тысячу миль отсюда.

— Неважно, я не даю на это согласия! — резко отвечает Элла, вспоминая, что им рассказывали на уроках полового воспитания.

— Разве требуется получать согласие, чтобы просто постоять рядом со своей девушкой и поговорить с ней?

Он с невинным видом засовывает руки в карманы, но не двигается с места. Хейден ненамного выше Эллы, но ей прекрасно известно, что он гораздо сильнее: он играет в бейсбол, ходит в тренажерный зал и легко поднимает партнершу во время танцевального номера в мюзикле. Ее сердце колотится со скоростью тысяча ударов в минуту, а он продолжает стоять вплотную, уверенный и совершенно невозмутимый, будто ее реакция его нисколько не трогает.

— Извини, но я больше не твоя девушка, — собравшись с силами, заявляет Элла. — И дело не в тебе, а во мне.

Она разворачивается и пытается открыть дверь, но не хватает места. Хейден сзади прижимает ее всем телом к машине, блокируя доступ к ручке двери.

— А я слышал, что такие решения принимают сообща, — лениво возражает он, слегка ссутулившись и удивленно приподняв брови.

Бежать некуда, и Элла не знает, как действовать. Она судорожно оглядывает парковку, пытаясь найти того, кто может помочь, но никто не смотрит в их сторону — кроме Бет, которая выглядит так, будто снимает их на телефон, прячась на лестнице.

«На помощь», — беззвучно шевелит губами Элла, но Бет, наверное, слишком далеко, чтобы разобрать это. Она не делает ни малейшего движения: не подходит помочь, не говорит ни слова, даже не пытается кому-нибудь позвонить. Просто сидит там же, где и была, и пялится в свой дурацкий экран.

— На помощь! — громче повторяет Элла. Не кричит, просто старается говорить твердо.

— Ты чего? — шипит Хейден. — Собралась тут дебильную сцену закатить?!

Элле хочется провалиться под землю. Она зажмуривается, и в голове проносится миллион сценариев. Жалкие попытки спастись, предугадав действия хищника.

— Детка, давай пойдем куда-нибудь… посидим вдвоем, поговорим спокойно, а?

Он старается говорить мягко, с нежностью и лаской, и Элла слишком хорошо знает этот тон. Сотни раз она слышала его на собственной кухне.

Вместо того чтобы развернуться и ответить ему, она делает глубокий вдох и с силой отталкивает его, чтобы убежать.

Вернее, пытается сделать это.

Здоровенный ботинок Хейдена оказывается у нее на пути совершенно неожиданно, и Элла, споткнувшись, летит на землю. Она бьется головой о соседний внедорожник, асфальт врезается в ладони, и она с трудом удерживает тело от окончательного падения. Ключи упали совсем рядом, и она быстро хватает их, зажимает в ладони. Картинка перед глазами рассыпается на осколки, будто мозаика, голова кружится и невыносимо болит. Хейден сжимает воротник ее рубашки: выглядит так, будто он хотел поймать ее, но не успел.

— Эй-эй! Ты в порядке? — спрашивает Хейден. Он обхватывает ее плечи большими руками, помогая подняться, и Элла так ошеломлена, что не сопротивляется. Она опирается на машину, чтобы не упасть. Хейден гладит ее большим пальцем по виску, накрывает щеку ладонью, будто у нее не голова, а баскетбольный мяч.

— Бедная моя девочка, у тебя же кровь! — Однако в голосе у него ни капли сожаления. — Я тебя отвезу домой. Где твои ключи?

Элла отрицательно мотает головой, рука с судорожно зажатыми в ней ключами подрагивает. Ни за что она не сядет с ним в машину! Не бывать этому!

Она отступает на шаг, делает еще один — так медленно и неуклюже! — и Хейден легко хватает ее за руку и дергает назад.

— Говорю тебе, я отвезу тебя, и мы по пути все обсудим. Просто садись в машину! — Его мягкий рассудительный тон плохо сочетается с железной хваткой пальцев на ее запястье.

Элла сердито пытается выдернуть руку.

— Отвали! — кричит она. Но Хейден не отпускает, даже склоняется к ней, будто происходящее между ними неприлично.

— Элла, не устраивай сцену. Люди смотрят!

— Мне плевать!

Он снова дергает ее к себе и хватает за вторую руку.

— А мне нет!

Элла тяжело дышит. Сердце колотится, и в такт пульсирует боль в голове. В животе будто ледышка, и она вся сжалась, будто готова убежать в любую секунду. Где-то в глубине сознания всплывают слова мисс Аликс о реакции организма на выброс адреналина — бей, беги или замри, — но легче от этого не становится. Мотая головой, Элла отчаянно вырывается и отталкивает Хейдена.

— Нет, я сказала! — она продолжает кричать. — Нет! Не смей ко мне прикасаться!

Звук пощечины она слышит раньше, чем успевает осознать, что он только что сделал. Элла прикладывает руку к щеке. Кожу слегка покалывает.

Никогда прежде никто не давал ей пощечин.

Она так удивлена, что не может найти слов. Мысли перекатываются в голове, будто маленькие шарики в маракасах. Она ощущает крошево асфальта на ладони, которой теперь накрывает горящую щеку.

Хейден дал ей пощечину.

Хейден ударил ее.

Должно быть, до него тоже доходит, что он сделал, потому что выглядит он напуганным.

— Эл, прости, я нечаянно! Я не хотел! Это просто случайность! Извини, хорошо? Я очень-очень извиняюсь! Давай… пусть меня подвезет кто-то другой. Или я подвезу тебя, или… что угодно, ладно? Только не рассказывай никому об этом, прошу тебя. Это ты… ты так на меня действуешь, детка, я не такой!

От отчаяния он повышает голос и звучит как избалованный мальчишка, и Элла вообще не может вспомнить, почему он ей когда-то нравился.

Она сглатывает комок в горле и опускает руки. Не может вспомнить, открыты ли двери машины, поэтому просто нащупывает нужную кнопку. Хейден больше не мешает ей, так что Элла залезает в машину, захлопывает дверь и блокирует ее.

— Прости! — высоким, тонким голосом кричит он. — Я не хотел!

Он бьет кулаком по крыше машины — видимо, чтобы доказать, что не причинит ей зла.

Машина уже заведена, и Элла сдает, мечтая, чтоб Хейден попытался остановить ее. Он этого не делает — просто стоит и выглядит младше своих лет и как будто меньше, чем минуту назад. Элла с удовлетворением переезжает его рюкзак.

— Прости меня! — орет он. Теперь она видит его только в зеркале заднего вида.

Когда Элла проезжает мимо Бет, та поднимает смартфон и молча указывает на него.

У Эллы течет кровь, болит голова, она в синяках и, возможно, у нее сотрясение мозга — и все же она кивает и даже хихикает тихо, как ненормальная, перемежая смех всхлипами.

Когда голые фотки кого-то из школы попали в сеть, то разлетелись с невероятной скоростью, будто лесной пожар. Если Элла хоть немного понимает, как это работает, то скоро все будут в курсе, что с ней сотворил их золотой мальчик.

8.

Когда Челси вернулась из салона той ночью, Дэвид уже спал, а когда проснулась с утра — уже ушел. Она почти уверена, что ей не приснилось, как ранним утром он сдернул с ее лица одеяло (как будто хотел проверить, что вышло из уколов ботокса), а она в ответ зарычала и с яростью выдернула ткань из его рук и накрылась. Даже во сне она подсознательно помнила о принятом решении и уже смирилась с ним.

Ну или думала, что смирилась.

Челси где-то читала, что женщины уходят от мужей-насильников с седьмой попытки. По ее мнению, это была крайне унизительная статистика. В чем проблема просто встать и уйти?

И вот наступило ее время.

Челси предприняла семь попыток за один день. Дэвид прислал ей сообщение, в котором требовал на ужин пожарить стейк, — и она вообразила, как подает ему вместо стейка сэндвичи из магазина. Он пришел домой и заявил, что выглядит она просто дерьмово и ботокс совсем не помог, и ей захотелось сказать, что проплешина между его собственными волосами и пересаженными растет с каждым днем. Он спросил, какого черта она не вытерла пыль с гребаной люстры, а она представляла, как перерезает цепи и люстра падает ему на голову.

Однако все это так и осталось мечтами. Челси великолепно пожарила стейк — как он любит. И сказала, что зато он выглядит замечательно, и надела кружевное белье, которое ему так нравится. И протерла люстру.

Так прошла неделя. Челси вела себя идеально, улыбалась и подчинялась, красилась и выщипывала брови, боясь, что он каким-то образом почувствует ее намерения, почует ее ярость, увидит стиснутые зубы за красным блеском губ. И за всю неделю не произошло ничего плохого, их жизнь напоминала пасторальные сценки настенного календаря. Все улыбались, смеялись и вели себя прилично.

А потом Олаф написал на любимые туфли Дэвида — и Челси пришла в себя после отключки на диване в гостиной. Открыв глаза и увидев Бруклин, которая стоит над ней и спрашивает, что случилось, Челси поняла, что должна действовать.

Это должно произойти.

Как только все начнется, пути назад уже не будет, а значит неважно, струсит она или нет.

Во второй половине дня Челси пытается досадить мужу любым, даже самым мелочным образом. На этот раз — правила долой. Когда двери гаража поднимутся, Дэвид увидит, что она припарковала свой минивэн на месте его машины. Иногда она делает это вынужденно (когда нужно разгрузить покупки, а на улице ливень), и Дэвид утверждает, что все нормально, — но Челси знает, что он бесится. Его машина лучше, а значит только он имеет право парковаться в гараже. Технически она могла бы вставать на второе место, но ведь оно необходимо для гольф-кара, а ее минивэн вовсе не надо прятать от дождя (в отличие от его «лексуса»). Сегодня погода ясная; Челси просто заезжает в гараж и тормозит, только когда капот утыкается в шину велосипеда Дэвида, который свисает с крюка на потолке.

Ему нравится, когда девочки, заслышав, как поднимаются двери гаража, приветствуют его в коридоре, веселые и улыбающиеся. Но сегодня никто не выходит ему навстречу: все трое свернулись в клубок и, сидя на большой кровати, смотрят фильм. Даже Элла, которая в последнее время держалась особняком, уютно устроилась под одеялом. Какой-то идиот на школьной парковке чуть не влетел в нее, сдавая назад, и она чудом выбежала из-под колес, отпрыгнула, упала и теперь вся в ссадинах. Бедная девочка была даже рада налепить одну из этих модных масочек на лицо и спрятаться в темноте, хоть и не пришла в восторг от выбранного фильма.

Челси слышит, как Дэвид хлопает дверью, чертыхается, снимает ботинки и ставит их на полку. Мысленно улыбается: сегодня в коридоре она наступила прямо в какашку, оставленную Олафом, и не убрала. Коричневые пятна на белом кухонном полу приведут мужа в ярость. Он громко вздыхает — будто очень расстроенный ребенок — и Челси с трудом удерживается от смешка.

На кухне он обнаружит открытую коробку с холодной пиццей, раковину, в которую навалена грязная посуда, а также всякий мелкий мусор, оставшийся после Бруклин, — она мастерила что-то из серии «сделай сам» прямо на стойке. И все это вместо вылизанной до чистоты кухни, к которой он привык.

— Кто-нибудь? — раздраженно зовет Дэвид. — Есть кто дома? Нас что, ограбили?

— Мы наверху! — кричит в ответ Челси вместо того, чтобы торопиться в кухню (чего он, несомненно, ждет). — Фильм смотрим!

Его шаги — будто предупреждение: он шагает медленно, твердо, неумолимо, как Минотавр, выходящий на охоту в лабиринте. Олаф вскакивает на кровати и, скуля и писаясь, бежит прятаться в стенном шкафу в комнате Бруклин. Но Челси на этот раз не боится мужа. Пусть приходит. Кровь у нее кипит от возбуждения.

Дэвид разъяренной тенью застывает в дверях комнаты. Челси улыбается ему, сидя на кровати с девочками в куче одеял и подушек: все трое надели пижамы средь бела дня. Элла замирает, слишком поздно осознав, что назревает скандал, а вот Бруклин поднимает голову и щербато ухмыляется.

— Привет, папочка! — вопит она, совершенно не подозревая, что папочка от ярости уже скрипит зубами. — Мы заказали пиццу! И смотрим фильм! О медведях!

Элла тихо говорит: «Привет, папа», но не улыбается и не машет рукой. Никто не встает с постели. Челси тоже улыбается. У всех троих на лицах — косметические маски из зеленой глины, которые Дэвид ненавидит, так что он вряд ли жаждет, чтоб они его целовали.

— Привет, милый. Как работа сегодня? — интересуется она. Чертовски самоуверенная.

— Нормально, — огрызается он. — А вот дом такой, что в него не хочется возвращаться. Ты что, заболела или что еще?

Челси мотает головой.

— Да нет, просто решили устроить ленивый вечер. Пиццу можешь погреть в микроволновке. Ну, или съешь остатки вчерашнего ужина… Знаешь, так классно иногда полениться!

Девочки сидят по обе стороны от нее, и Челси крепко обнимает их. Бруклин хихикает и лезет обниматься в ответ, а вот Элла настороженно, как кошка, смотрит на отца. Она сообразительная девочка (пусть и перестала делиться всем с матерью), и только что до нее дошло, что все ингредиенты для дурного вечера уже засыпаны и кипят на медленном огне.

— «Полениться», — медленно повторяет Дэвид, будто размышляя. — Да, хотелось бы мне! Но некоторым из нас еще приходится работать.

— Папа злится? — шепчет Бруклин (но он, конечно, слышит). Челси целует ее в макушку.

— Вовсе нет, папе просто нужно немного расслабиться. Давайте-ка смотреть дальше.

— Мне нужно что?!.

Челси нажимает на «Плей», и комнату наполняют звуки йодля, распеваемого медведями.

Ей нужно приложить все усилия, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица. Ее сурового и серьезного мужа прервали звуками йодля.

Йодль. Который поют. Чертовы медведи.

Дэвид бросает на стул сумку с ноутбуком, разворачивается на каблуках и уходит. Челси знает, что он будет продолжать накручивать себя шаг за шагом. Развесит одежду, натянет спортивные штаны, спустится за пивом — уж оно-то, по крайней мере, не разочарует. У него есть IPA[8], целый ящик, и, скорее всего, он начнет хлестать пиво, как умирающий в пустыне, наткнувшийся на оазис. Чем больше будет пить, тем злее становиться. На столе должен быть ужин, а в раковине — никакой посуды. Пол должен быть вылизан до блеска, а не усыпан песком и собачьим дерьмом. Стойки на кухне должны быть идеально чистыми, а место в гараже — свободным. Его нужды должны быть удовлетворены.

Когда фильм заканчивается, Челси и девочки спускаются в кухню. На стойке в ряд выстроились шесть пустых бутылок. Детям давно пора спать, но сейчас Челси это не волнует.

— Они должны быть уже в постелях, — слегка невнятно говорит Дэвид.

— Сейчас, ложимся. Только возьмем еще по печеньке. — Челси лезет в холодильник и вручает девочкам по печенью из личной заначки мужа. Последняя коробка. Это совсем уж мелочно, но, безусловно, приятно.

— Марш спать! — рычит он.

— Но мама обещала почитать сказку, когда мы смоем маски… — хныкает Бруклин.

— Значит, мама солгала! Тебе давно пора спать, и ты будешь делать, что велено!

Бруклин обиженно отшатывается, и Дэвид улыбается, будто его обрадовало, что хоть над кем-то в доме у него еще есть власть. Элла же предусмотрительно находится подальше от отца, наблюдает за ним пристально — и Челси не может ее за это винить. Прежде чем Дэвид снова начнет кричать, Элла утаскивает младшую сестренку наверх, шикая, когда та пытается протестовать. Они скрываются из виду.

Если Челси хочет, чтоб ее план сработал, то нужно продолжать сейчас, пока девочки еще настороже, пока они не легли спать.

Она неторопливо проходит по кухне и прислоняется спиной к стойке — в том углу, где обычно сидит сам Дэвид. Не смотрит на мужа, нарочито небрежно читает текст на коробке с печеньем. Его печеньем. И продолжает жевать.

Его личное печенье.

— Что, черт подери, на тебя нашло? — Голос у него низкий и угрожающий.

Она поднимает глаза от коробки, и Дэвид изучает ее лицо (теперь уже без каких-либо следов зеленой глины) — вероятно, оценивает, подействовал ли ботокс. Интересно, он вообще замечает выражение ее лица, вызывающее, даже сердитое? Прошло уже много лет с тех пор, как она пыталась бросать ему вызов.

— Ничего. — Челси улыбается. — А на тебя?

И запихивает в рот очередное печенье.

— Это, черт тебя дери, мое печенье! И тебе это известно!

Наслаждаясь каждой секундой, она жует, глотает — и закатывает глаза.

Дэвид, не выдержав, швыряет пивную бутылку: она пролетает через всю кухню и вдребезги разбивается о шкаф. Стеклянный дождь осыпает пол, пенистое золотистое пиво растекается по его драгоценной гранитной столешнице. Челси замирает, тяжело дыша, ее глаза прикованы к мужу — широко распахнутые, фальшиво-невинные. Провоцирующие.

— Да я просто съела одно печенье, Дэвид, ради бога! С чего ты вдруг так разъярился?

Он отшвыривает коробку в сторону, хватает ее за горло, впиваясь в шею толстыми пальцами. Сердце у Челси колотится от волнения и страха, она послушно отклоняет голову назад, повинуясь его рукам. Она высока ровно настолько, чтоб можно было впечатать ее голову в висящий на стене шкафчик, а спиной прижать к стойке. Она хватает Дэвида за запястья, за предплечья, царапается — но это все равно что пытаться одолеть гигантского монстра: сплошной комок из мышц, костей и первобытной ярости. У него стоит (вот мудак!), и член с угрозой упирается ей в бедро. Она не мигая сверлит его взглядом, полным ненависти.

— Ты сама виновата во всем, Челс, не вали это на меня! — Он пережимает трахею большим и указательным пальцами, не давая ей дышать. — Ты как нарочно меня злишь!

Она пытается отрицательно покачать головой, но едва ли может и дернуться. Все силы уходят на борьбу: с удушьем, с его рукой, которую она обхватывает за запястье и тщетно пытается оттянуть в сторону. Челси борется за каждый судорожный полувздох. Не выдержав, она пинает его в голень, проезжаясь свежевыкрашенными кроваво-красными ногтями по ноге, оставляя глубокие царапины.

Дэвид резко дергает ее за шею (ее всю подкидывает) и так же неожиданно отпускает. Ноги подкашиваются, и она едва удерживается в вертикальном положении, изо всех сил вцепившись в стойку позади.

Челси трогает горло, касается ноющих синяков кончиками пальцев. Хочется посмотреть в зеркало, чтобы убедиться, что они действительно там есть. Она бросает короткий взгляд в сторону лестницы: две тени на ступенях наблюдают за их с Дэвидом борьбой.

— Это… — она пытается что-то сказать, но из горла вырывается лишь хрип.

— Не заставляй меня делать это снова.

Дэвид поворачивается к холодильнику, чтобы взять еще пиво, но она говорит то, из-за чего его рука повисает в воздухе.

— Я не могу заставить тебя сделать что-либо, Дэвид. Ты взрослый человек. Ты сам в ответе за свои решения, в том числе и за решение поднять руку на свою жену.

Он медленно поворачивается к ней, скалится, едва ли не рычит. Челси опирается на стойку: она все еще дрожит и не уверена, что удержится на ногах без поддержки. В крови бурлит адреналин, хочется бежать или замереть, как всегда, — но вместо этого она поднимает голову и смотрит прямо в глаза Дэвиду.

— Что ты сказала? — хрипло спрашивает он.

— Ты бьешь жену, — шипит Челси. — Трус, — и добавляет после паузы, усмехаясь: — Ссыкло!

Кажется, его глаза в секунду заволокла красная пелена, стерев любые остатки человечности. Кулак Дэвида, будто действуя сам по себе, без ведома хозяина, врезается ей в грудь, прямо над сердцем. Челси слышит себя словно со стороны — хриплый животный выдох, похожий на стон умирающей птицы.

— Все сказала? — с насмешкой уточняет он. — Или еще есть что на уме?

Челси с силой выпрямляется, прижимая руку к груди (разумеется, там будет кошмарная гематома). Будто отдает честь флагу.

— Я знала, что однажды тебе станет мало душить меня до потери сознания! И ты пустишь в ход кулаки, тупая ты скотина!

На этот раз он бьет не кулаком, а открытой ладонью. Пощечина такая сильная, что от неожиданности у нее мотнулась голова и всю ее развернуло и отбросило телом на стойку. Челси слышит судорожный вздох Бруклин со стороны лестницы. В голове гудит, а во рту — вкус меди: может, она поранилась о собственные зубы?

Снова она поворачивается лицом к Дэвиду, выпрямляется с болезненным усилием.

— Насильник! Монстр! Говнюк! Ты жалок!

Каждое оскорбление звучит четче предыдущего. Она не отводит глаз, желая, чтоб он видел, что она имеет в виду под каждым словом.

На этот раз она успевает увидеть удар, но не увернуться. Кулаком в челюсть, прямо как в боевике. Челси вскрикивает и отшатывается. Рот мгновенно наполняется кровью. Дэвид обеспокоенно смотрит на костяшки пальцев.

Его явно больше волнует собственная боль, чем причиненная ей.

Свирепо глядя на жену, он трясет рукой, будто только что выкинул пакет с мерзко пахнущим мусором.

— Ты во всем виновата! — рычит он. — Я не хотел этого!

— Как забавно! Ты не хотел, но продолжаешь меня бить! Ударить женщину вдвое меньше тебя — да ты просто герой, Дэвид! Твоя мамочка гордилась бы тобой!

Челси кашляет и пачкает кровью ночную рубашку. Она не собирается стирать следы, разумеется — начатое нужно довести до конца.

Дэвид ухмыляется и тычет пальцем ей в грудь, давит, утыкаясь в кость.

— Еще как гордилась бы. Я содержу эту семью! Все наши проблемы — из-за тебя! Я делаю, что от меня требуется!

Челси фыркает вместо ответа, и он хватает ее, с силой прижимая ее руки к бокам и удерживая на месте. Звериная злость уже покинула его лицо: теперь оно выражает лишь жестокость и самодовольство.

— Помнишь ту поездку в Рино? — Он наклоняется к ее уху. — Я переспал с официанткой. Лучшие сиськи, которые я когда-либо видел! Она кончила дважды, орала, как мартовская кошка. Можешь называть меня как угодно, но знай, что ты вообще не занимаешь мои мысли, ни на миг.

Он отстраняется, чтобы посмотреть ей в лицо. Наверное, надеется увидеть слезы, но Челси не пролила сегодня ни слезинки, и его признание ее совсем не ранит. Она только опускает голову, и он подцепляет ее за подбородок, чтобы заставить смотреть в глаза.

Но Челси всю трясет, она сама смотрит ему в лицо — и смеется. Смеется так, что не может удержаться от слез, и его смятение лишь веселит ее еще больше.

— Что, блядь, смешного?!

— Ты, — отвечает она. — Ты просто смешон.

Он бросает разыгрывать нежного и осторожного мужа — мгновенно. Отступает на шаг назад и с чудовищной силой бьет ее по лицу, губам. Боль невыносимая — но она хотела этой боли, она сама провоцировала ее. Челси притрагивается рукой к лицу — и на пальцах остается кровь, такая же яркая, как ее помада, которую Дэвид так любит.

— Повтори-ка, сука!

Она уже не смеется, но ухмыляется — наверное, со стороны выглядит дико.

— Спасибо, — шепчет она, едва шевеля окровавленными губами.

А потом срывается с места и бежит в ванную. Прежде чем Дэвид — который выпил столько, что у него, наверное, ноги уже заплетаются, — успевает что-либо сообразить, она захлопывает дверь и запирается изнутри. Он дергает за ручку, колотит по дереву, но дверь не поддается.

Трясущимися руками Челси извлекает из кармана пижамных штанов телефон и набирает номер, который каждый американец уже успел выучить наизусть.

1–555 — НОМЕР ДЛЯ ЭКСТРЕННОЙ СВЯЗИ

— Помогите, — дрожащим голосом говорит она в трубку, пока Дэвид изо всей силы колотит в дверь. — Мой муж сошел с ума! Он напал на меня, избил до крови! Мне едва удалось вырваться, я боюсь за детей!

Она делает паузу и глубоко вдыхает.

— Мне кажется… это Ярость.

9.

Большой палец Эллы снова завис над цифрой 1 на телефоне, другую руку обхватили ладошки Бруклин. Обычно папа ведет себя тихо, когда злится, но сегодня все иначе, и Элле не удалось удержать Бруклин наверху — не помогли ни закрытая дверь, ни сказка на ночь. Крики, звон разбитого стекла, хлопнувшая дверь… никогда еще не было так громко и настолько… иначе.

Они стоят, обнявшись, на лестнице, Бруклин прячет лицо у Эллы на груди, и та вспоминает, каково это — быть маленькой, бояться спускаться вниз по темноте, потому что потом придется бежать обратно, наверх, опасаясь, что нечто кошмарное схватит за ногу.

Да, в те времена ее страхи были совсем другими.

Элла не слышит, что говорит мама, запершись в ванной, но это, видимо, нечто непростительное, потому что отец не переставая колотит в дверь кулаками и орет:

— Челси! Гребаная ты сука! Это ложь, и ты прекрасно это знаешь!

Он дергает дверь за ручку, оглядывает комнату, зарывшись рукой в потные волосы. Что бы он ни искал, отец не находит это — зато замечает Эллу.

Он смотрит на лестницу: глаза распахиваются, а потом мгновенно сужаются, как у робота-убийцы, обнаружившего цель. Элла вскакивает и подталкивает сестру наверх по ступенькам, не сводя глаз с папы.

— Быстро, Бруки. Бегом ко мне в комнату!

Бруклин хнычет, но подчиняется, карабкается вверх по покрытой ковром лестнице, опираясь на руки и ноги, как собака. Элла торопится за ней, следя, чтобы сестра не тормозила, чтоб не оглядывалась и не оступилась. Они проскальзывают в дверной проем, Элла захлопывает дверь и блокирует ее, подсовывая стул под дверную ручку, как учила мама. Бруклин забирается на кровать с ногами, забивается в самый дальний угол. На лестнице слышны шаги отца. Он ничего не говорит — и от этого еще страшнее.

Папа дергает за ручку, и дверь трясется.

— Элла, детка? Мы можем поговорить?

Она видела много фильмов ужасов и телешоу и прекрасно понимает, что этот тон не более чем уловка. Элла трижды проверяет, что стул надежно подпирает дверь, залезает на кровать и прижимает к себе Бруклин. Под подушкой есть нож (мама выбросила его, потому что он был недостаточно острый), но Элла еще не готова его использовать. Она разблокирует телефон, наконец нажимает 1 и кнопку вызова. Рука, в которой зажат мобильный, немного дрожит, и Элла ненавидит себя за то, что начинает сомневаться, достаточно ли веская у нее причина для звонка. Как будто в полиции разозлятся за то, что Элла их побеспокоила.

Дверь в комнату дергается туда-сюда, будто игрушка, в которую тычет любопытный котенок. Либо отец не знает, как открыть ее с помощью простой заколки для волос или гвоздя, либо он напрочь позабыл об этом от злости и опьянения.

— Девять-один-один, что у вас произошло? — В голосе у женщины странным образом смешиваются дружелюбие и раздражение.

— Папа бил маму, а теперь он пытается… — У Эллы в горле пересохло, и приходится прокашляться, чтобы прочистить его. — Пытается проникнуть в мою комнату.

Голос приобретает деловые нотки.

— Адрес?

Элла шепотом диктует адрес, почти не запинаясь. Женщина уточняет, может ли она звонить Элле по этому номеру, просит назвать полные имена отца и мамы. Спрашивает, открыта ли входная дверь.

— Вряд ли. Мы с младшей сестрой заперлись в моей комнате, я поставила стул под дверь, но папа пытается… — Элла косится на дверь и понимает, что та больше не дергается, — пытался попасть сюда. Я не знаю, где он сейчас. Но он пьян.

Женщина по ту сторону молчит, и Элла прибегает к волшебному слову. С трех лет ей твердили, что стоит сказать это слово — и она получит все, что потребуется.

— Пожалуйста… Пожалуйста!

Где-то по ту сторону трубки женщина приглушенно переговаривается с кем-то, весьма настойчиво. Потом она возвращается к Элле.

— Как тебя зовут, милая?

Вообще Элла терпеть не может, когда ее называют «милой»: таким слащавым словом старики стараются подчеркнуть тот факт, что ты молода, и женственна, и должна почаще улыбаться. Но сейчас она совсем не против. Это слово смягчает ее, напоминает о… ну, не о ее бабушке, разумеется. Но о тех бабушках из фильмов и книг, у которых на кухне всегда тепло, которые пекут печенье, и варят джем, и заботятся о близких.

— Я Элла.

— Элла, у тебя все будет хорошо, слышишь? Просто оставайся на месте. Я уже отправила людей тебе на помощь, и теперь тебе надо только сидеть там, где ты спряталась.

— Ладно.

— Что? Что там? — вопрошает Бруклин. Она вцепилась в руку Эллы, но вся спряталась под одеялом.

— К нам едут люди, чтобы помочь.

— У нас будут неприятности?

— Конечно нет. Просто веди себя потише, ладно?

— Вы слышите, что происходит снаружи? — спрашивает женщина в трубке.

Элла смотрит на дверь, но ей совсем не хочется подходить к ней. Вдруг отец все-таки отыщет какой-нибудь гвоздь или просто выломает ее, навалившись всем телом, как носорог?

— Нет, но они кричали, и мы слышали грохот, и…

— У кого-нибудь из них есть пистолет? — неожиданно прерывает ее женщина. Элла ахает.

О боже, что если отец пошел за пистолетом?

— Я не слышала выстрелов, но… да, в доме есть оружие, в сейфе. В комнате папы.

— Много?

Элла сглатывает. Мысли у нее в голове скачут, как безумные. Возможно, прямо сейчас отец проворачивает ключ в замке оружейного сейфа и кладет патроны в карман, и вот-вот он вернется, чтобы пробиться через эту дверь.

Или через ту, за которой прячется мама.

— Очень, — шепчет она. — У папы много оружия.

Элла слышит, как женщина отдает приказы: уверенно, компетентно, но совсем не так спокойно, как когда обращается к Элле. Слов не разобрать. Где-то вдалеке завывает сирена. Будто бы в ответ снизу раздается грохот — гораздо громче, чем если стучать в дверь просто кулаками.

Отец пытается выбить дверь в ванную… чем-то.

БАМ

БАМ

— Чертова ты сука, лучше открой эту чертову дверь!

— Он пытается выломать дверь, — докладывает Элла женщине в трубке. Она говорит шепотом, чтобы папа не услышал, хотя вряд ли он смог бы из-за грохота. Что это? Клюшка для гольфа? Ее старая бейсбольная бита? — На первом этаже. Там моя мама.

— Никуда не выходи, — предупреждает женщина. — Я хочу, чтобы ты была в безопасности, хорошо? Полицейские уже едут, они помогут. Но важно им не мешать, понимаешь?

— Да… хорошо.

— Просто не вешай трубку.

Звонок то и дело прерывается — женщина параллельно разговаривает с кем-то еще. Телефон Эллы тоже звякает, сообщая о поступившем сообщении. Она не скрывает уведомление — интересно, кто же ей пишет в такое время? Бип — еще одно сообщение. И снова. Элла мельком бросает взгляд на экран.

Хейден.

«Детка, ну брось, я же извинился».

Сейчас Хейден — наименьшая из ее проблем, и Элле совершенно плевать, что он извинился.

Она всхлипывает и, коснувшись щеки, с удивлением понимает, что плачет. Полицейские сирены завывают уже громче, и хочется подойти к окну и посмотреть, что там будет происходить, когда они приедут, — но Бруклин вцепилась в нее мертвой хваткой. К тому же какой-то животный инстинкт, засевший в глубине, не дает Элле двинуться с места, будто единственное, что может их спасти, — это полная неподвижность.

Грохот прекращается, и Элла выдыхает. Кажется, что она вообще забыла, как дышать.

— Ну ладно, стерва, если ты не открываешь, то может мне удастся справиться с дверью наверху!

Шаги отца на лестнице — самый ненавистный звук в ее мире. На какой-то дурацкой пижамной вечеринке они смотрели «Хэллоуин»[9], и сердце у Эллы судорожно билось где-то в горле: ее напугали не страшная музыка, не маска, а то, что походка Майкла Майерса чудовищно напоминала шаги отца, когда он злится.

Из-под двери тянется его тень. Если наклониться, то Элла, наверное, сможет разглядеть его босые ноги.

— Элла, это папа. Открывай сейчас же.

Он говорит с придыханием, требовательно и невнятно одновременно. Звучит так, будто ему самому хочется, чтоб появилась причина выломать дверь.

— Папа, нет! — кричит Бруклин, и Элла, выронив телефон, зажимает сестре рот рукой.

— Элла, ты еще там?

Телефон лежит на одеяле, и голос женщины дребезжит где-то в динамике. Вдалеке.

— Бруки, милая, можешь открыть дверь папе?

Она все еще зажимает сестре рот, но та в отчаянии трясет головой — это ее особое имя, только Элла так называет ее, и тот факт, что его использует папа, ошеломляет девочку.

А потом отец бьет в дверь чем-то крепким. Куда крепче кулака.

Дверь трясется, он долбит снова, и сирены воют уже где-то под окнами, и красно-бело-синие огни пробиваются сквозь жалюзи. Бруклин дрожит и плачет, Элла прижимает ее к себе, женщина в телефоне продолжает звать ее по имени, смартфон гудит от бестолковых сообщений Хейдена, и весь ее мир сузился до одного-единственного мужчины, который таранит пластиковую дверь.

Все перекрывает мощный грохот распахнувшейся входной двери.

— Бросай оружие! Руки вверх! Отойди от двери! — рявкает кто-то, и папа прекращает ломиться в комнату. Что-то металлическое с тяжелым стуком падает на пол.

— Вы всё не так поняли, — неразборчиво говорит отец.

А потом все происходит одно за другим, очень быстро.

Элла слышит каждую деталь и желает, только чтоб Бруклин не пришлось это слушать. Папа кричит, ругается, угрожает кому-то, сопротивляется полиции. Они бьют его шокером. Он корчится, упав на пол, и они с грохотом поднимаются по лестнице, чтобы утащить его прочь. Полицейские не требуют от Эллы открыть дверь, и она бы все равно не стала. Она откроет только маме.

Когда отца выводят из дома, Элла поднимает телефон. Женщина все еще там.

— Они приехали, — говорит Элла. — Спасибо.

10.

В стакане воды у Патрисии плавает муха, а официантка куда-то запропастилась.

Рэндалл вовсе не за такое обслуживание каждый месяц отстегивает клубу непомерную сумму денег. Она обязательно выскажет все менеджеру. Разумеется, ничем хорошим это не кончится, она и без того в ужасном настроении.

Только что она повесила трубку. Очередной звонок без каких-либо извинений, который он мог бы сделать до того, как она с таким тщанием привела себя в порядок и приехала в «Изумрудную бухту», чтобы отужинать с ним поздно вечером.

«Неожиданная встреча», — сообщил Рэндалл.

Закажи шампанское и десерт. Побалуй себя.

Ха-ха.

Патрисия решила остаться и поужинать в гордом одиночестве — ведь иначе она признала бы, что ее продинамили или что случилось нечто столь же неприятное. Неприятности не смели приключаться с Патрисией Лейн. Она сидит за лучшим столиком, но спиной к окну, чтобы посматривать, что творится в зале. Вместо того чтобы последовать совету Рэндалла насчет шампанского, она заказывает сухое изысканное каберне и салат «Кобб». Шампанское подходит для торжественных случаев. Шампанское надлежит заказывать мужчине, чтоб его подавали к столу отдельно, в серебряном ведерке со льдом. Шампанское — это вовсе не какой-то там утешительный приз для брошенных жен, у которых и без того в стакане плавают мухи.

Вот же идиот! Неужели он до такой степени не понимает ее? «Шампанское и десерт…» Если б Патрисия заказывала шампанское с десертом всякий раз, когда жизнь разочаровывает ее, она бы не влезла в платье четвертого размера.

Она касается губ, стараясь не смазать помаду. Рот онемел настолько, что Патрисия чувствует, только как скрипят зубы. Она воображает, что это зубы робота — блестящие, дорогие, инородные ее телу, ввинченные ей в челюсть, когда ее собственные зубы окончательно раскрошились после многих лет нищеты, дурной еды и постоянной ярости. Эти зубы куда прочнее. Такими зубами можно и стекло прокусить.

Патрисия ругается на официантку, которая наконец принесла салат, ковыряется в тарелке, едва прикасаясь к еде, прихлебывает каберне, сухое как пустыня Сахара и доставшееся ей бесплатно (в качестве извинения за муху). Ни салат, ни вино не дают ей удовлетворения.

Натянув улыбку, Патрисия встает из-за стола и неторопливо покидает зал, слегка машет рукой знакомым и обменивается с ними комплиментами:

— Новые серьги, Дениз? Прелестно!.. О, Боб, а где же ты потерял Шэрон? Кто же это? Ах, твоя… племянница, вот как. Очаровательно… Донна, нам так не хватало тебя на теннисном корте, но ты сияешь, милочка!

«Я вижу вас насквозь, — слышится в каждом ее двусмысленном комплименте. — Я знаю все ваши секреты, ваши страхи, знаю, чем вы гордитесь». Будто паук, она плетет паутину, опутывая окружающих одной нитью. Она в курсе, у кого интрижка, кто и какого врача посещает, чтобы сделать подтяжку, кто отвратительно обращается с престарелыми родителями. И она знает, что эта рыжая девица вовсе не племянница Боба.

Она держит лицо, пока наконец не садится в свой седан. Кладет руки на руль и медленно выдыхает, опустив голову. Эта работа чудовищно утомительна — но необходима. Если расслабишься хоть на минуту, то окажешься в том же положении, что и Челси: шхуна, дрейфующая в море без капитана и без якоря. Нет, Патрисия великолепно управляет собственным кораблем и не пострадает, даже если все пойдет наперекосяк. Никогда больше.

На возвращение домой уходит больше времени, чем обычно, потому что на двухполосной дороге случилась какая-то жесткая авария. Грубоватый на вид полицейский машет ей, чтоб проезжала дальше, но Патрисия не может оторвать глаз от ярко-красных потеков на помятой двери дешевого белого «Форда». Кровь зловеще мерцает в свете фар патрульной машины. Работники скорой толпятся возле кого-то, лежащего на земле, и хотя она не видит их лиц, но чувствует сумасшедшую напряженность в их движениях. Патрисия проезжает, так почти ничего и не увидев. Что ж, по крайней мере это случилось не рядом с ее домом.

Гомер машет ей из будки охранника, и Патрисия отвечает тем же. Ей всегда становится чуточку лучше, когда высокие железные ворота смыкаются за ее спиной: от каждого камня здесь исходит аура безопасности, все тщательно продумано и поддерживается в рабочем состоянии. Приятнее всего, что в их районе тротуары и дорожки есть лишь на территории участка, то есть ничто не поощряет людей бродить снаружи. Если кто-то попытается проникнуть внутрь, то Гомер этого не допустит; для этих целей у него даже есть пистолет. Машины не могут заехать на территорию, как в районе у Челси: Гомер пропустит только знакомых, а у незнакомых потребует удостоверение личности. В общем, нельзя просто так взять и войти.

Патрисии не по душе разве что «лежачие полицейские», но она знает, что и они служат той же цели.

Их дом расположен в конце тупика, на комфортном расстоянии от клуба. Конечно, не «Изумрудная бухта», но все же вполне подойдет, чтоб организовать респектабельную вечеринку по случаю свадьбы чьей-нибудь дочери. Она плавно заворачивает на свою половину гаража и останавливается, доехав до стеллажа с теннисными принадлежностями. Все находится ровно там, где должно быть, полки и стеллажи на своих местах, на нужной высоте, покрашены в идеальный оттенок белого и не перегружены, не ломятся от уродливого гаражного барахла.

Зайдя в прихожую гулкого дома, Патрисия снимает свои босоножки и быстро оглядывает первый этаж, чтоб убедиться, что Роза не отлынивает от своих обязанностей. В отличие от Челси, Патрисия сознает, как важно держать марку. Розе платят более чем достаточно, и она доказала свою преданность, однако любой может разлениться, если его не контролировать. Патрисия не находит ничего: ни пылинки, ни оброненной монетки, ни единого лепестка, упавшего с белоснежной цветочной композиции на столике в фойе. Даже немного грустно, когда не на что пожаловаться.

И тут она видит, что творится на заднем дворе.

Фонари горят, и в их свете это выглядит кошмарно, будто ураган обрушился на их земли.

Мебель разметало, подушки валяются на земле в грязи. Некоторые кусты цветов (Патрисия понятия не имеет, что это за цветы, ими занимался Мигель) вырваны с корнем или примяты, повсюду сломанные ветки и опавшие цветы. Керамические горшки разбиты, свечи испорчены… у кого-то будут неприятности.

Будто бы в ответ на эти мысли, Патрисия замечает какое-то движение. Роза выходит из домика возле бассейна и осторожно запирает за собой дверь. Высокая, плотного телосложения женщина лет пятидесяти, она торопится привести в порядок мебель на патио, рывками поднимает стулья и ставит их по местам. Патрисия зачарованно наблюдает из-за занавески. Что, черт возьми, здесь произошло? Кража со взломом? Пока Роза пытается поднять стол, Патрисия бежит в спальню и быстро проверяет меха и сумочки. Всё на месте. Окна не разбиты, телевизоры не украдены, никаких признаков, что в доме что-то не в порядке. Роза как раз заканчивает расстановку мебели, когда Патрисия открывает двери на патио и выходит наружу.

— О, миссис Лейн! Я не ждала, что вы так быстро вернетесь, — здоровается Роза, бросая взгляд на домик у бассейна, где они живут с ее мужем Мигелем. Это маленькое жилище на две спальни, и просто чудо, что удалось уговорить их жить здесь и круглосуточно обслуживать семью. Роза взяла на себя всю работу по дому, она стирает и готовит, а невысокий, крепко сбитый Мигель убирает двор и чинит все, что ломается.

— Думаю, раз это мой дом, я могу приходить и уходить, когда вздумается. — Патрисия чуть улыбается, будто они просто подружки, которые могут свободно шутить друг с другом. — Что здесь произошло? Почему Мигель тебе не помогает?

— Был… сильный ветер… Вечер выдался очень ветреный. — Роза опускает глаза. Она плохо врет, и это одна из причин, почему Патрисии нравится иметь ее в домработницах. — Мигель повредил спину во время уборки. Я позвала сына, чтоб помог по дому.

Патрисия чувствует, как на лбу, будто сама собой, образуется морщинка. Она раздражена.

— Роза, ты же знаешь, что мистер Лейн не любит, когда Оскар паркуется на подъездной дорожке.

Та вздрагивает и нервно оглядывается на домик у бассейна.

— Я прослежу, чтоб он парковался на заднем дворе, миссис Лейн.

Такой вариант Рэндаллу тоже не слишком по душе, но по крайней мере на этой стороне дома, где подъездная дорожка огибает домик у бассейна, окон не так много. А значит, старый грузовик Оскара не будет маячить у них перед носом.

— Знаешь, Роза…

Патрисия не успевает закончить нотацию. Дверь домика распахивается с такой силой, что ударяется о стену и отскакивает. Из проема вылетает Мигель, и он двигается куда быстрее, чем положено пожилому мужчине в шестьдесят шесть лет.

— Идите-ка в дом, миссис Лейн, — говорит Роза и осторожно подталкивает хозяйку прочь с заднего двора. — Пожалуйста. И заприте двери.

Патрисия открывает рот для отповеди, но Роза отворачивается и едва успевает перехватить Мигеля, бросившегося в лобовую атаку. Она весит, наверное, вдвое больше мужа, но он бьется в ее руках, словно дикое животное, у которого вокруг запястья почему-то обмотан ремень. Аномальность его поведения — будто резкая пощечина. Мигель спокоен и тих, любит помечтать и хорошо знает свое дело. Весь день он таскается по дому, напевая под нос, тратит на любую задачу вдвое больше времени, чем потребовалось бы. Никогда еще Патрисия не видела, чтоб он делал что-то быстро: этот человек даже яблоко может жевать целый час! А сейчас он извивается, брыкается, царапается так, что у Розы едва получается удерживать его.

— Шшшшш, — успокаивающе приговаривает она. — Перестань, ну же!

Роза через плечо оборачивается к Патрисии. На щеке у нее кровавые царапины, оставленные ногтями Мигеля.

— Миссис Лейн! Пожалуйста, прошу вас! Спрячьтесь в доме!

Мозг Патрисии переключается от гнева к страху. Она бежит в дом, захлопывает дверь и возится с замком. Оказавшись в относительной безопасности, она несколько мгновений наблюдает, как Роза борется с обезумевшим мужчиной, пытается зафиксировать ему руки, чтобы он опять не принялся царапаться. Мигель смотрит сквозь Патрисию, будто не замечая ее присутствия.

Ярость в его глазах — этот дикий гнев, ненависть, полное отсутствие проблесков человеческой мысли — заставляет Патрисию в страхе шагнуть назад. Она невольно хватается за сердце.

Давным-давно один мужчина смотрел на нее таким взглядом. А потом отвесил ей пощечину.

Это случилось лишь однажды.

Она не поскупилась на ответную пощечину, обрушила на него все грязные ругательства, которые только пришли в голову, расколотила его драгоценный телевизор шваброй, а потом покинула навсегда его опрятную белую квартиру, полную изображений Иисуса, — без гроша в кармане, совершенно одинокая и беременная его ребенком. Но у Мигеля нет ни единой причины смотреть на нее с такой ненавистью, будто она не человек вовсе, будто он хочет разорвать ее на части за все, что она ему сделала и не сделала. Они не конфликтовали, Патрисия никогда не лишала его того, что ему причиталось, не унижала его ни словом, ни делом.

Она хорошо обращается с Мигелем и платит ему достаточно. Конечно, не официально, ведь у семьи Эстрелла нет вида на жительство, но Рэндалл уже что-то думал на этот счет и собирался помочь им с получением гражданства (когда-нибудь в будущем, когда у власти окажется более лояльный к мигрантам президент). Мигель не может испытывать к ним ничего, кроме благодарности.

И вот тут в голове у Патрисии что-то щелкает.

Ярость.

Патрисия слышала что-то про вирус, но, честно сказать, у нее нет времени вдаваться в детали. Не может же она, подобно Челси, весь день напролет ковыряться в компьютере в поисках поводов для тревоги. Будь это серьезно, Рэндалл предупредил бы ее, но пока все его коллеги полагают, что люди из низших слоев просто оправдывают собственное поведение несуществующей болезнью. Как-то вечером Рэндалл после пары бокалов бурбона сравнил Ярость с другим случаем «заболевания» из истории человечества: люди утверждали, что смех и танцы распространяются как зараза, а потому танцевали и смеялись на протяжении дней, даже недель.

«Люди тупые, — сказал он, — и именно поэтому у меня всегда будет работа — ведь нужен же кто-то умный, кто отправит их в тюрьму, чтоб они поплатились за свою тупость и не засоряли своим присутствием улицы. Если президент проявит беспокойство, тогда и я подумаю, не стоит ли мне начать беспокоиться. А наш президент пока совершенно спокоен».

Роза тащит Мигеля в сторону домика у бассейна, шаг за шагом, пересекая двор. Он все так же яростно сопротивляется, пинается, царапается, размахивает кулаками. У нее на руках уже не осталось живого места, но Роза не сдается. Будь у нее муж покрупнее, все могло сложиться куда хуже.

Патрисия проверяет замок, чтобы убедиться, что дверь все еще заперта, и ищет в телефоне информацию об этой чертовой Ярости. Первая же ссылка — страничка на сайте Центра по контролю и профилактике заболеваний, посвященная новой болезни. Здесь же список симптомов.

Внезапные вспышки ярости.

Попытки нанести вред конкретному человеку — вплоть до убийства.

Суженные зрачки.

Ускоренное сердцебиение.

Повышенная температура тела.

Чрезмерное слюноотделение.

Что ж, Патрисия может подтвердить наличие лишь двух симптомов из списка — но этого ей более чем достаточно.

Она набирает 1–555, пока Роза затаскивает Мигеля в домик у бассейна.

В конце концов, это ее гражданский долг.

11.

Челси сидит на крыльце, набросив на плечи одеяло, хотя они во Флориде, на дворе теплая весенняя ночь, а она к тому же вспотела. Это все один из врачей скорой — он неловко завернул ее в одеяло, когда закончил с осмотром. Они сделали миллион снимков, задали миллион вопросов, заклеили ее порезы крошечными пластырями, заглянули в рот и заверили, что если в течение следующих нескольких недель она будет питаться мягкой пищей, то зубы перестанут шататься. Они как следует позаботились о ней, но только после того, как надели наручники на Дэвида и выволокли его из дома. Он брыкался, орал, отпускал невнятные пьяные ругательства и угрожал Челси сотней разнообразных кар, и все это теперь записано на камеры видеонаблюдения полицейских.

— Лживая сука, я тебя прикончу! — орал он. — Это ты во всем виновата!

Будто бы все эти годы он не угрожал убить ее. Но конечно, это ведь не считается, если он пьян. Это говорил не он. Он вовсе не такой.

В конце концов, Дэвид в здравом уме ничего подобного не сказал бы.

Он всегда говорил, что относится к женщинам с глубоким уважением.

— Что это такое?

Элла сидит на ступеньке рядом с матерью. Она смотрит на маленькую карточку, которую Челси, видимо, уже некоторое время вертит между пальцами. Французский маникюр поблескивает в свете фонаря, вокруг которого кружит мошкара. Челси тоже опускает взгляд на визитку: маленький белоснежный прямоугольник, на котором отпечатана контактная информация государственной Группы по борьбе с Яростью. Распространение вируса повлияло на их работу: они могут «упаковать» буйного, а вопросы задавать уже после. Они сказали, что Челси может связаться с ними через несколько дней (если пожелает), чтобы уточнить, в какой карантинный центр Дэвида направили после первичной обработки.

Как будто ей не плевать.

Может, Челси и похожа на побитую собаку, но она вовсе не намерена лизать руку, ударившую ее.

Она почти уверена, что и копы, и врачи скорой знают: вирус Ярости тут ни при чем, перед ними жертвы самого рядового домашнего насилия, однако никто не оспаривал ее ложь. Она видела жалость в их глазах (кроме разве что старшего полицейского, который смотрел так, будто мечтал раздавить ее ботинком, как насекомое). Обидно, что эти люди — которые, без сомнения, с лихвой видели аналогичных случаев, — полагают, будто она кинется в объятия мужа-насильника. Будто она уже мечтает, что он вернется домой.

Она комкает картонку и сует в карман.

— Просто визитка.

Элла протягивает ей холодную бутылку минеральной воды, и какое-то время они просто сидят под темным небом, не касаясь друг друга. Ночь освещают фонари, фары проезжающих мимо машин и свет из приоткрытых жалюзи у любопытных соседей. Челси потягивает минералку, отмахиваясь от комаров, которые пытаются сесть ей на руку. Одного она прихлопывает, и на ладони остается жирное красное пятно. Челси стирает его с руки и встает. Довольно с нее крови на сегодня.

Челси заходит в дом, Элла — за ней, запирая дверь. Дом кажется чересчур большим и гулко-пустым. Повсюду горит свет (полицейские повключали его во всех комнатах, после того как выломали дверь), и Челси щелкает выключателями. Предметы теряют очертания, постепенно уходит чувство будто они обнажены.

Забавно… На протяжении многих лет она воображала день, когда наконец даст отпор Дэвиду, расскажет людям, каков он на самом деле, у нее будут свидетели и доказательства. Хотя муж, как правило, превращался в монстра под покровом ночи, почему-то в ее мыслях это всегда происходило днем. Ярко-голубое небо, чистый прохладный воздух, и она кружится в фойе, раскинув руки, как Мария на лугу в самой первой сцене «Звуков музыки»[10].

Но кругом ночь, жарко и душно, и тишина хороша всем, кроме того, что хочется заполнить ее. Чем угодно.

Как говорить с дочерью о том, что только что случилось? Важна ли правда? Нужно ли сказать, что она глубоко сожалеет обо всем, что было раньше?

Знает ли Элла, что Ярость — это лишь формальный предлог, чтобы отца забрали в полицию?

— Что ж, это было весьма… волнительно, — Челси говорит тихо, чтобы не разбудить Бруклин: малышка уснула прямо на диване в гостиной, пока взрослые занимались скучными взрослыми объяснениями.

— Ага, — Элла обходит ее, не прикасаясь и не глядя в глаза.

— Наверное, я ужасно выгляжу.

Дочь вскидывает глаза, удивленно и будто бы даже обиженно.

— Мам, да он из тебя все дерьмо выбил! Как ты должна после этого выглядеть?

Челси бросает взгляд в зеркало в прихожей — то самое, по которому мать демонстративно водила пальцем всего несколько недель назад. Она не может оторвать глаз от собственного отражения. Вот черт, она выглядит просто кошмарно. Хрупкое, как фарфоровая ваза, тело, все в синяках и порезах. Маленькие «бабочки» из перекрещивающихся пластырей, гематомы, распухшие окровавленные губы. Она касается их, очень осторожно, вздрагивает — и вот тут наконец-то прорываются слезы. Катятся одна за другой, и поначалу она еще пытается удержаться, но куда там! Тело сотрясается от рыданий, слезы текут по лицу, и все это Челси видит в зеркале. Элла обнимает ее за плечи, но этого мало, и Челси судорожно прижимает дочку к себе. Она и не помнит уже, когда в последний раз они так обнимались, цепляясь друг за друга, будто Кейт и Лео в «Титанике» за деревянную дверь, словно эта хрупкая связь — единственное, что спасает их от ужасающего дрейфа по ледяной реальности.

В эту минуту Челси не помнит, кто из них ребенок, а кто родитель, и рыдает еще горше от осознания бремени, которое возложила на плечи дочери.

— Мамочка, что с тобой? — вскидывается Бруклин. Из-за спинки дивана видны только ее макушка и испуганные глаза. — Тебе больно?

Челси поворачивается к ней, автоматически натягивая ободряющую материнскую улыбку: все будет хорошо, малышка, даже если на самом деле это не так.

— Немного больно, милая, но это пройдет.

От собственных слов она немного расслабляется, улыбка становится более искренней. Дэвида больше нет. В доме тишина. Впервые за все годы брака она не ощущает страха.

И тут в дверь звонят.

Элла бросает взгляд на мать. От спокойствия обе мгновенно переходят в режим повышенной боеготовности. Никто в наше время не звонит в двери просто так, особенно в их районе наглухо запертых ворот. Вряд ли это Патрисия — уже слишком поздно для блуждания по району в поисках очередной жертвы. Может, кто-то из соседей проверяет, в порядке ли они? Может, Джинни — единственный на всю округу человек, который имеет хоть какое-то представление о проблемах Челси?

Челси смотрит в глазок и испытывает смешанные чувства.

Полицейский. Что же тут плохого?

Сегодня вечером полиция помогла ей. Должно быть, снова будут задавать вопросы. Все в порядке. Они в безопасности.

Стоп.

Постойте-ка…

Она знает этого парня. Это не просто коп — это школьный друг Дэвида.

— Челс, открывай, я же знаю, что ты дома!

Предполагается, что она откроет, он ведь полицейский, верно?

— Отведи Бруклин наверх, — шепчет она Элле. — Попробуй уложить ее спать.

Элла кивает и поднимает сестру на руки, тащит ее наверх, как коалу. Бруклин сонно спрашивает ее о том, что и сама Челси хотела бы знать.

— Кто там? У мамы неприятности? Они заберут ее, как папу?

— Тише, — отвечает Элла. — Нам надо не шуметь и постараться быть сильными.

— Ты всегда так говоришь, — ноет Бруклин, потирая глаза кулачком.

Когда девочки благополучно скрываются наверху, Челси отпирает двери.

— Привет, Хантли, — здоровается она, надеясь, что весь ее вид буквально кричит о том, как она вымотана.

— Офицер Хантли, — поправляет он, и это звучит излишне резко. На лице у Хантли солнечные очки, хотя на дворе глубокая ночь. — Могу я войти?

Челси делает шаг назад.

— Разумеется, — она должна ответить именно так, ведь Хантли бывал у них дома и прежде. Школьные друзья Дэвида приходят смотреть бои без правил на их огромном телевизоре, а на барбекю на Четвертое июля Хантли даже притаскивал с собой жену Лору. Счастливой она тогда не выглядела.

Хантли — его имя Чед, но все друзья зовут его по фамилии — заходит внутрь, снимает очки и оглядывается, как будто он герой фильма о Джеймсе Бонде и никогда раньше не был в их доме (на самом деле Хантли как-то даже блевал в декоративные вазы Челси, перебрав с желейными шотами). Он сует очки в передний карман куртки, жует свою неизменную коричную жвачку, а Челси поглядывает на входную дверь и гадает, официальный ли это визит. Она была обязана впустить его? Челси знакома с Хантли уже лет двадцать, но не то чтобы они хорошо знали друг друга. Дэвид не любит смешивать компании: обычно мужчины общаются между собой, а девочки — своим кругом. По большей части Челси знает о Хантли лишь то, что слышала от его жены, а Лора из тех женщин, которые предпочитают не высовываться и чересчур громко смеются над чужими шутками.

— Я услышал по радиосвязи, что по вашему адресу вызывали наряд. Писал Дэвиду, но он не отвечает. Говорят, что у вас тут кто-то подхватил Ярость?

Он смотрит прямо на нее, маленькие глаза, обрамленные морщинами, подозрительно сужены. Хантли окидывает ее всю нехорошим взглядом и слегка усмехается. Челси всегда казалось, что он либо в принципе ненавидит женщин, либо не хочет тратить время на то, чтоб понять их, — и сейчас под его взглядом она замирает, будто кролик перед удавом. Такое внимание от Чеда Хантли — не к добру.

— Понимаешь, Челс, я видел случаи Ярости. Вчера буквально отдирал десятилетнюю девочку от уличного регулировщика, и дело в том… — он подходит ближе, и Челси окатывает запахом жевательной резинки с корицей и шампуня от перхоти, — что регулировщик был здоровенный парень, а девчонка просто крошка, и выглядел он куда хуже твоего. Дэвид гораздо крупнее тебя, а ты не слишком-то пострадала.

Челси тяжело сглатывает, и он обхватывает пальцами ее подбородок, впиваясь под челюстью, поворачивает ее лицо к свету. Кажется, будто она чувствует каждый синяк на своем теле.

— Сама видишь, да? Ты почти в порядке. Некоторые женщины, они приходят к нам и выглядят прямо как ты, Челси, и говорят, что упали с лестницы. Ты падала с лестницы?

Она уже дрожит и изо всех сил старается не отшатнуться, особенно когда его пальцы дотрагиваются до болезненно шатающегося зуба. Он держит ее крепко.

— Ответь мне, Челс.

— Нет.

— Что «нет»?

— Нет, офицер Хантли, я не падала с лестницы.

Голос дрожит, и это мерзко, но еще более мерзко, что уже во второй раз за ночь она вынуждена защищаться от мужчин, которые должны сами защищать ее.

Он отпускает ее, будто бы даже слегка отталкивает, и Челси двигает нижней челюстью туда-сюда, надеясь, что он не ухудшил ее травмы.

— У Дэвида действительно Ярость, Челс?

Он говорит ровно так, как говорят все мужчины, когда злятся, когда хотят, чтоб было понятно, что лишь в качестве одолжения собеседнику они сдерживают гнев. Хантли меряет фойе шагами, руки лежат на бедрах, одна — прямо рядом с пистолетом, смотрит на пятно крови на полу (полицейские сфотографировали его в качестве доказательства) и стирает его ботинком.

— Что же ты молчишь?

Но она вовсе не молчит, а подбирает слова.

— Дэвид был очень жесток. Сделал мне больно, напугал меня. Я побежала в ванную и заперлась там, пока он не сотворил что похуже.

Она старается придерживаться правды. Челси никогда не считала, что умеет хорошо врать.

— У него. Действительно. Ярость?

Он нарочно разделяет слова, чтоб Челси почувствовала себя как школьница, которая не в состоянии дать ответ на простой вопрос. Но это скорее злит.

— Это не мне решать. Моя дочь вызвала полицию, потому что мой муж пытался убить меня. — Она угрюмо смотрит на Хантли. — Ты когда-нибудь видел, чтоб он был жестоким, Чед?

Вместо ответа Хантли касается вмятин и трещин на двери в ванную — Дэвид пытался проломить ее бейсбольной битой Эллы, которую полицейские забрали в качестве улики.

— Когда я при исполнении, обращайся ко мне «офицер Хантли». Ты должна уважать это.

— Так это официальный визит, офицер Хантли?

Несколько мучительных мгновений он жует жвачку, сверлит ее взглядом, а затем заученно улыбается. Только глаза остаются холодными.

— Конечно нет, я просто хотел узнать, все ли хорошо у моего друга и его маленькой милой жены. — Хантли треплет ее по плечу, будто они приятели, и делает несколько шагов в сторону двери. — Я обязательно наведаюсь к Дэвиду, чтобы удостовериться, что мой друг в порядке, а тебе и девочкам лучше быть поосторожнее. — Он цепляется большими пальцами за ременные петли на брюках и косится на люстру. — Три женщины совсем одни. Мало ли, что страшное может произойти.

— Нечто страшное уже произошло. Сегодня ночью.

И снова эта заученная улыбка.

— Уверен, что это было страшно. И все же, знаешь, Челс, людям свойственно ошибаться.

— О да, офицер Хантли, — она отвечает ему зеркальной улыбкой. — Иногда они совершают ошибку за ошибкой на протяжении многих лет. Остается лишь надеяться, что однажды ошибкам придет конец… Большое спасибо, что заглянули, чтоб проведать нас. — Челси открывает входную дверь, приглашая его выйти. — Или вы хотели что-то еще? Обязательно передайте от меня привет Лоре.

Всего на секунду он теряет контроль над лицом, доброжелательная улыбка превращается в оскал — но тут же снова натягивает маску вежливости. Челси понимает, что этот навык он оттачивал на протяжении последних пятнадцати лет, служа в полиции. Едва ли он на самом деле хорош в своем деле. Челси никогда не случалось сталкиваться с Хантли при исполнении, он приходил сюда к Дэвиду как друг, и никто не ставил под сомнение его авторитет.

— И Дэвиду передам. Я собираюсь пообщаться с ним, как только выдастся возможность.

Челси зевает, неуклюже прикрывая рот рукой.

— Извините, офицер Хантли, я так устала. Просто надеюсь, что врачи смогут найти лекарство от этого бессмысленного насилия.

Он уже стоит снаружи, и она могла бы захлопнуть дверь прямо сейчас, но ведь это означало бы, что он прав, не так ли?

— Лекарство очень нужно, да. — Он держит руку у бедра и трогает большим пальцем кнопку, на которую застегнут чехол пистолета. — И тогда посмотрим, кто на самом деле должен просить прощения.

Челси смеется, легко и беззаботно, будто он сказал что-то очень смешное.

— Едва ли прощения должны искать те, у кого лицо разбито, а? Безумный мир!

— Да, безумный мир, — повторяет Хантли. Он шагает вниз по ступенькам и, обернувшись, еще не покинув освещенный участок, он касается двумя пальцами глаз, а потом указывает ими на Челси. Старая как мир угроза.

«Я слежу за тобой».

Челси, уже на грани самоубийственного истощения, потирает самый болезненный синяк на лице средним пальцем.

Она смотрит вслед уезжающей патрульной машине и делает себе мысленную заметку: теперь ей нельзя даже превышать скорость, нельзя делать ничего, что могло бы довести до тюрьмы. Она не ожидала, что идиот Чед Хантли может выдать подобное, это будто терьер, внезапно перешедший в режим атаки. Челси всегда считала его жену скучной и глуповатой, но теперь сомневается: может, бедная женщина тоже живет в страхе? Вероятно, она тоже боится того, что может сотворить муж, если она поставит его в неловкое положение или возразит?

Дэвид порой угрожал Челси (не слишком решительно) своими «друзьями в полиции», но она понятия не имела, что его друзья такие же, как сам Дэвид.

Хищники, прячущиеся у всех на виду.

Машина скрывается из виду, Челси запирает сломанную дверь на замок, на цепочку, потом включает сигнализацию. Без Дэвида она ощутила безопасность, но всего на пять минут. Пока к ним не явился «друг семьи» — полицейский, который клялся оберегать и защищать покой мирных жителей.

Она ходит по дому, задергивая шторы, запирая все двери, выключая свет. Находит телефон — он все это время был в ванной, лежал прямо на раковине. Два сообщения. Одно от матери: стандартное напоминание быть поосторожнее. Другое — от лучшего друга Дэвида, адвоката Брайана: «Будь уверена, сучка, тебя обдерут до нитки. Я лично прослежу».

Больше никакого притворства, понимает Челси.

Что ж, это работает в обе стороны, не так ли?

12.

Дядю Чеда Элла знает всю свою жизнь. Он младший из друзей отца и ведет себя хуже всех, когда напьется. Однажды она даже видела, как он разбил пивную бутылку о собственную голову и, смеясь, вытряхивал из волос осколки. В последние несколько лет Челси строго запрещает Элле спускаться вниз, когда у папы гости, — и Элла рада подчиниться. Ей не нравится, как смотрят на нее все эти мужчины, которых ей с малых лет велели называть «дядями». Дядя Брайан, дядя Чед, дядя Джимми, дядя Гэвин говорят ей, что она красавица, с таким видом, будто она что-то должна им взамен за этот комплимент.

Самое отвратительное — это когда дядя Чед спрашивает, есть ли у нее парень.

Она слушает, сидя на верхней ступеньке, и в груди клокочет давно скопившаяся там ярость. Он явно угрожает маме, и ему плевать, что папа избивал ее и что Элле пришлось позвонить в полицию. Оперативники Группы по борьбе с Яростью, врачи скорой помощи — всем им, казалось, было дело до мамы, Эллы и Бруклин. Они были очень добры, двигались медленно, а говорили тихо, будто не хотели напугать их еще больше. Но дядя Чед ведет себя как злодей из кино, и когда он наконец уходит, то Элла медленно выдыхает — до этого она даже не подозревала, что едва дышала в его присутствии. Хорошо, что Бруки спит, растянувшись поперек кровати, а Олаф свернулся калачиком у нее под боком. Хорошо, что Бруки не видела, каков дядя Чед на самом деле, что прячется за его темными очками.

Входная дверь захлопывается. Мама ходит по дому, запирает все и выключает везде свет, как будто они уезжают в отпуск. Элла раздумывает, не надо ли спуститься и поговорить с ней, но понятия не имеет, что сказать. Иногда кажется, что в их отношениях Элла должна вести себя как мама: как будто мама ждет, что Элла все исправит или, по крайней мере, сделает все возможное, чтоб папа не сорвался. Вся жизнь Эллы — сплошная ответственность. Она присматривает за Бруклин и за мамой, она с тринадцати лет подрабатывает, выгуливая чужих животных (потому что это было проще, чем выпрашивать деньги у папы), она старается хорошо учиться, водит машину, помогает по дому. Она все время уставшая, но когда ложится спать, то мозг будто бы не может выключиться.

Поэтому Элла возвращается к себе в комнату, ставит на место стул, который еще недавно подпирал дверную ручку, заправляет кровать, на которой они с сестрой прятались от отца. Берет телефон и…

О, вот дерьмо.

Телефон просто разрывается.

Пятьдесят семь сообщений, больше сотни уведомлений из соцсетей. Большая часть приходит с номеров, которые у нее даже не забиты в контакты.

«ОМГ[11], дорогая, мне так жаль!»

«Забей на него, он неудачник!»

«Ты просто королева!»

Вот черт.

Кажется, Бет все-таки опубликовала видео, которое записала на парковке. И его репостнули буквально все.

Элла находит ролик на Ютубе и кривится, как будто это фильм ужасов, который она не хочет, но вынуждена смотреть. Черт, телефон у Бет что надо. Качество у видео великолепное, и по нему однозначно можно сказать, что Хейден ведет себя как полный урод. Он не дает ей открыть дверь, ставит подножку (вне всякий сомнений, это не случайность!), удерживает ее за руку, а потом…

Господи, удар в самом деле был такой сильный?

Она смотрит видео и морщится, проводит кончиками пальцев по щеке, вспоминая ощущения.

Ну ладно, хватит уже.

Элла останавливает видео и бегло просматривает входящие сообщения. Интересно, как все эти люди достали ее номер? Чьи это сообщения, так остро выделяющиеся в потоке сочувствия и утешения: «Если б ты со мной так разговаривала, я избил бы тебя так, что ты бы уже не встала» и «Поделом тебе, сучка»? По большей части люди пишут анонимно или с подставных аккаунтов: никто здесь не оставляет комментарии от своего имени. Первое реальное имя, на которое натыкается Элла, — это Линдси, с которой они в прошлом году вместе делали лабораторные. «Надеюсь, ты выдвинешь обвинения», — пишет Линдси. Очень мило, но абсолютно бесполезно. Выдвигать обвинения в такой ситуации — это уже перебор.

Элла продолжает пролистывать входящие и натыкается на ворох сообщений от Хейдена. Он начал написывать еще до того, как выложили видео, — в тот момент она как раз общалась с женщиной из 9–1–1. Всего несколько часов назад, но кажется, будто несколько недель.

«Детка, прости меня, пожалуйста».

«Прошу тебя, ответь».

«Мы можем поговорить где-нибудь вдвоем спокойно?»

«Почему ты не отвечаешь?»

«Ну и пошла ты на хер».

«Детка, ну пожалуйста, я не хотел. Мне очень-очень жаль. Нам надо поговорить».

И все в таком духе, как по кругу.

Уговоры, мольбы, требования, оскорбления, извинения, снова уговоры.

Когда идешь по кругу, хуже всего то, что со временем понимаешь, что попал в ловушку.

Однако когда видео выложили в сеть, тон сообщений изменился.

«Кому ты рассказала? Кто это видел? Ты все подстроила?»

«Скажи Бет, чтоб удалила видео. Скажи, что она все не так поняла».

«У меня Ярость, я бы никогда так с тобой не поступил».

«Прости, я себя не контролировал».

«Моя мама с ума сходит, пожалуйста, детка, сделай что-нибудь».

«Тут полиция».

«Это все из-за тебя».

«Мама сказала им, что это Ярость».

«Они хотят меня забрать».

«Ты во всем виновата».

Элла отшатывается, будто смартфон может ее укусить.

Папа сказал маме ровно те же слова, держа ее за горло.

«Ты во всем виновата».

Элла абсолютно уверена, что не заставляла собственного парня вести себя как мудак, толкаться и бить ее прямо на школьной парковке. И мама, конечно, не спаивала отца, чтобы он потом избивал ее. Почему мужчины всегда пытаются выставить все так, будто виноват кто-то другой?

Она откладывает телефон на прикроватный столик и смотрит на него: он жужжит не переставая. Приходится отключить не только звук, но и вибрацию, а то она не заснет (а если и заснет, то будет видеть во сне пчел). Сообщения продолжают приходить.

Все это… чересчур для одного вечера.

Элла остро ощущает собственную беспомощность. Маме она помочь не в силах, как отвечать на сообщения — тоже не знает. Не может помочь Хейдену (да и не уверена, что вообще хочет ему помогать).

Она не может помочь даже самой себе.

Элла сворачивается калачиком на кровати и засовывает руку под подушку, убеждаясь, что нож все еще там. Отец больше не причинит ей вреда, но он не единственный, кто представляет угрозу. Она засыпает, но спит беспокойно, ворочается и видит во сне длинный темный туннель, из которого не выбраться.

Когда звонит будильник, Элла выключает его и замирает, прислушиваясь. В доме царит абсолютная тишина. Обычно в это время Бруклин уже на ногах, и они с мамой болтают внизу, хрустя хлопьями и позвякивая ложками о тарелки. Но, похоже, все еще спят, и Элле совсем не хочется тащиться в школу, где ее ждет… все это дерьмо. И люди. Так что она отворачивается к стене и почти сразу опять проваливается в сон.

Она снова просыпается, когда солнце уже бьет в окно, и потягивается, будто впереди ленивое воскресенье. Снизу доносятся голоса мамы и Бруклин, Элла бросает взгляд на экран телефона и вспоминает, что ей предстоит. В ногах раздается ворчание: Олаф смотрит на нее с упреком, будто Элла прервала самый сладкий в мире сон. Он очень миленький (для идиота), белоснежный и мягкий, у него выразительные глаза, и Элле нравится прижиматься к нему (кроме тех случаев, когда он описался).

Пес радостно бежит за ней вниз по лестнице. Весь дом пахнет какой-то лимонной бытовой химией. Мама убралась на кухне, как обычно, и уничтожила почти все следы беспорядка прошлой ночи. Ни пятен крови, ни пивных бутылок в мусорном ведре — остались только свидетельства ущерба, нанесенного алюминиевой бейсбольной битой: выбоины на двери в ванную и вмятины на стене рядом. Это не так-то легко скрыть.

А биту, кстати, забрали как улику.

— Доброе утро, солнышко, — мама сидит на барном стуле возле стойки и улыбается. Элла запинается на полуслове: что-то в маме не так. Что-то, кроме пластырей, и бинтов, и синяков на лице и на шее.

Она выглядит… расслабленной. Улыбается открыто и искренне. Элла сознает, что последние несколько лет мать пребывала в постоянном напряжении, как крепко сжатый кулак: плечи всегда прижаты к ушам, а вокруг глаз и рта — маленькие морщинки. Но теперь она выглядит как классическая мама из какой-нибудь рекламы, как будто они на пляже первый день и папа еще не принялся рычать и огрызаться, а Бруклин — хныкать. Мама кажется если не счастливой, то по крайней мере такой умиротворенной, какой не бывала уже очень давно.

Элла улыбается в ответ немного неуверенно.

— Привет. Как ты… то есть, я хочу сказать… — Боже, как вообще о таком спрашивают? — Ты в порядке?

Мама осторожно касается самого большого синяка, прямо под челюстью.

— Буду в порядке. — Она слегка хмурится, становится более напряженной. — А ты? Вчера, наверное, было страшно.

Элла трогает синяк на собственном лице и собирается ответить честно, но вспоминает, что вчера солгала о нем, мама даже не в курсе про ссору с Хейденом на парковке. Она имеет в виду совсем другое.

Подумать только: за вчерашний день она пережила сразу две ужасные, чудовищные ситуации — и вот сидит за столом как ни в чем не бывало, насыпает в тарелку шоколадные хлопья. Небеса не рухнули, и за стенами дома жизнь идет своим чередом (ну если не считать новую неведомую пандемию).

Итак, мама хочет знать, каково ей было вчера вечером, и ждет ответа, пока Бруклин счастливо жует свои хлопья и смотрит мультик на планшете.

— Да, было очень страшно. Папа никогда… ну мне так кажется… никогда не доходило до такого, да?

Мама косится на дверь ванной.

— Да. До такого не доходило.

Обе знают, что он творил предостаточно ужасных вещей. Они жили с этим, молча терпели или смотрели со стороны, и раз никогда прежде они не говорили об этом, то теперь, наверное, уже и не стоит.

— И долго он будет в тюрьме? То есть… он ведь в тюрьме, верно?

Сплошные вопросы — но откуда ей знать, что будет происходить дальше? В фильмах если женщину бьют, то она дает отпор, а затем история сразу перескакивает на тот момент, где она уже сильная и красивая, у нее свой бизнес и она нашла любовь всей своей жизни. В фильмах не показывают, что с ней происходит на следующий день после вызова полиции, когда на стенах еще вмятины и кажется, что вот-вот на голову обрушатся плохие новости.

— Честно говоря, я не знаю. — Мама поглядывает на телефон. — Мне сказали, что его отправят в карантинную зону где-то в округе. Это из-за Ярости: никаких тестов врачи еще не разработали, так что пытаются просто изолировать людей, чтобы вирус не распространился.

Говоря все это, мама не поднимает глаз от стола — и Элла понимает почему. Мама знает, что никакой Ярости у отца нет. Чего мама не знает, так это того, что Элла тоже в курсе, ведь она, в отличие от мамы, видела вживую человека, заболевшего Яростью.

— И что мы будем делать?

Боже, в такие моменты мама выглядит совсем молодой. Элла знает, что когда она родилась, то маме было всего двадцать, а, значит, сейчас ей тридцать семь, то есть она действительно моложе, чем родители большинства учеников.

Мама окидывает кухню долгим взглядом, будто стараясь отыскать где-то здесь ответы. Или будто заблудилась.

— Понятия не имею, — сознается она. — Можете сегодня не ходить в школу. Устроим себе день психического здоровья. Плюс один день к выходным… Надеюсь, к понедельнику все вернется в норму, а сейчас можно просто… — она улыбается, и эта улыбка касается глаз, — расслабиться.

Расслабление выходит каким-то неловким. Они заканчивают завтракать, ставят тарелки в раковину, а Олаф очень бестолково жует свой корм: вынимает из миски по кусочку, роняет на пол и только потом съедает. Он всегда так ел, непонятно почему, но зато он чистокровный, а еще Бруклин его обожает. Когда Олаф доедает, она берет его на ручки, как младенца, и тащит на диван. Мама ставит очередной диснеевский мультфильм и кутается в уютный плед. Элла чувствует, что не против присоединиться. В последнее время она смотрит фильмы в кинотеатре, уже без мамы, и не хочет признаваться даже себе самой, что хотела бы посмотреть кино вместе. Элла замирает у лестницы, надеясь, что они позовут ее на диван.

— Я приготовлю попкорн в микроволновке, — говорит Бруклин, выскальзывая из-под одеяла: ей трудно долго сидеть на одном месте. Элла переглядывается с матерью. Это единственное, что Бруклин умеет готовить, и хоть они не голодны, похоже, их ждет полная миска попкорна. Олаф вдруг принимается рычать на маму и даже дергается в ее сторону, будто вот-вот набросится.

— Ай! Прекрати, ты маленький…

Элла подходит, чтоб помочь, но мать внезапно вскакивает на ноги. Пес спрыгивает с дивана и с визгом носится по полу, но все внимание Эллы приковано к матери.

Она… с ней что-то не так.

Этот взгляд Элла уже видела. По спине пробегает холодок.

— Мама?

Никакого ответа. Элла стоит так, что ее наполовину закрывает дверь ванной. От испуга она застывает как вкопанная и может только смотреть, как глаза матери сужаются на каком-то предмете возле ее ног. Будто в замедленной съемке, она поднимает ногу и резко опускает ее. Элла рада, что отсюда не видно, что творится за диваном, но мать топает ногой снова и снова. Звук просто ужасный — хруст костей вперемешку со звуком ударов по мягкому телу. Олаф взвизгивает еще раз и окончательно замолкает.

— Мамочка, Олаф в порядке?

О, вот дерьмо!

Элла была так занята слежкой за матерью, что совершенно забыла о младшей сестре, которая готовит попкорн на другой половине комнаты. К счастью (к счастью? К счастью?!), мама все еще топчет ногами то, что осталось от их собаки, так что Элла резко выбегает из-за двери. Носки скользят по плитке, и она пролетает по ней, будто на коньках, хватает Бруклин поперек тела и бросается к двери, ведущей в гараж. Распахивает ее, и в это же мгновение понимает, что совершила ужасную ошибку.

Дверь из гаража на улицу заперта.

А у ее мамы — Ярость.

Не как у папы или Хейдена, а настоящее, невыдуманное, что бы там это ни было.

Реальная Ярость.

После которой на полу в туалете корпуса F остаются ошметки мозгов и осколки черепной кости.

Элла судорожно жмет на кнопку открытия дверей, но они конечно же заедают, потому что они всегда заедают, и в любой момент маме надоест топтать собаку и она переключится на жертву покрупнее.

— Элла, что случилось?! Мне больно!

Бруклин извивается, пытаясь освободиться от ее хватки, и Элла резко ставит ее на ноги. Она отталкивает сестру за спину, хватает старые грабли и отступает назад. Гаражная дверь медленно начинает ползти вверх.

— Заползай под дверь, беги и жди меня у почтового ящика, — резко велит Элла.

— Почему? Что случилось? Где мамочка? Что такое?

— Быстро!

— Но мне нельзя на улицу…

— Бруки, беги! Сейчас же!

Никогда раньше она не кричала на сестренку, даже голоса не повышала. Бруклин всхлипывает и протискивается под дверь, выбираясь во двор. День выдался серый, моросит мелкий дождик, и Элла пятится на улицу, выставив перед собой грабли. Ждет, пока нечто, овладевшее матерью, выскочит вслед за ними, жаждая крови.

Несколько мгновений спустя мама спускается в гараж. Она держится за голову и в целом выглядит сбитой с толку.

— Милая, что случилось? Зачем ты схватила грабли? Я думала, мы собирались посмотреть фильм.

Мама замерла в дверях. Носки на ее ногах все красные от крови, она скрестила руки на груди и непонимающе хмурится.

— Немного похолодало, а?

— Мам, это ты? — тихо спрашивает Элла. Она все еще держит грабли перед собой, как оружие.

— В каком смысле?

— Ты… нормальная?

Челси хмыкает, проводит рукой по волосам.

— С чего бы мне не быть?

Элла с грохотом роняет грабли и указывает матери на ее ноги.

13.

Челси сидит за своим идеальным кухонным столом, уставившись на коробку с бутылочками «Дрим Виталити». Предполагалось, что эта коробка решит все ее проблемы, так ей обещали — и на какое-то время она поверила в это. Но теперь ее не трогают ни солнечные лучи, ни великолепная чашка кофе, ни стремительное совершенство, о котором гласит реклама, отпечатанная приятным курсивным шрифтом. Что бы ни писал руководитель отдела продаж в своих ежедневных рассылках, Челси знает, что употребление масел «Дрим Виталити» внутрь, а также ароматерапия, при которой молекулы разносятся по воздуху, не спасают от Ярости. Каждый день она принимает эти чертовы масла — и глядите, что вышло. Ничто не в силах остановить приступ Ярости, теперь Челси познала это на своей шкуре.

Черт, ее как будто вообще там не было, когда это случилось.

Она помнит, как сидела на диване, держа в руках пульт от телевизора. Будет скучно смотреть кино в пятидесятый раз, но как же здорово, что можно расслабиться, что Дэвид не ворвется и не начнет орать и ругаться, не потребует сделать ему сэндвич. Она перелистывала каналы, Олаф начал лаять…

И всё. Как отрезало.

Она моргнула и обнаружила, что стоит в дверях гаража, уставившись на Эллу, вооружившуюся старыми граблями, будто она готовится отбиваться от монстров из ужастика. А потом Челси посмотрела себе под ноги, увидела кровь и ошметки кишок. Первое, что пришло в голову, — она убила Бруклин.

Бруклин, ее прекрасную малышку, которую она любит больше жизни.

Когда она поняла, что это кровь Олафа, то испытала немыслимое облегчение, из-за чего почувствовала себя социопатом. Но по крайней мере она не причинила вреда своим дочерям.

Все плохо, но могло быть гораздо хуже.

Неудивительно, что Хантли сразу разгадал ее блеф. В останках Олафа трудно было опознать пса. Если б Дэвид действительно заболел Яростью, то так выглядела бы Челси: маленькая кучка красных ошметков на цементном полу да несколько обесцвеченных волосков.

Она развернулась и, оставив Эллу в гараже, пошла разбираться с тем, что сотворила. От увиденного Челси вырвало. Не было в языке слов, которые могли бы утешить Бруклин, потому что ни один ребенок не должен видеть подобное, так что она накрыла то, что осталось от Олафа, одеялом и отправила девочек наверх. Челси велела Элле отвести сестру в комнату и запереть дверь, пока мама не напишет, что выходить больше не опасно.

Вряд ли они когда-нибудь снова будут в безопасности. Впрочем, все относительно.

Прежде всего нужно было убраться. Никогда еще Челси не ощущала себя такой виноватой, такой уязвимой и беспомощной одновременно. В конце концов она просто отодвинула диван, завернула тело пса в безнадежно испорченное одеяло и потащила в гараж.

Нельзя, чтобы это выплыло наружу. Остается надеяться, что Бруклин никогда не узнает, что она сотворила: Элла сказала, что ей удалось удержать сестру вдали от обезумевшей матери. Стыд перекрывает все. Она не может заключить Бруклин в объятия — это слишком больно, но зато не надо смотреть ей в глаза и отвечать на бесконечные вопросы: что случилось? где Олаф? почему мамочка боится к ней подойти? почему нельзя сесть смотреть фильм и уплетать попкорн? Пока Челси чистила огромный ковер (надеясь, что не наткнется внезапно на нечто кровавое и кошмарное), в воздухе витал запах жареного масла, а на заднем плане принцессы пели о надеждах и мечтах, о том, каково жить в чудесном мире, которого никогда не коснется Ярость.

Затем Челси собрала все, что нужно, чтобы жить автономно, и перетащила в большую спальню. Взяла свой ноутбук и ноутбук Дэвида, всю его почту и документы (которые не были под замком), свой телефон, тонну зарядников, мини-холодильник из его «пещеры», всю еду, к которой девочки точно не притронутся. Перерыла шкафы и всю ванную комнату, выбросила все, что можно использовать в качестве оружия (включая фен и туфли на шпильках). И вот уже в гараже скопилась огромная куча мусорных мешков, а спальня превратилась в самую уютную тюремную камеру: сплошь пуховые одеяла и подушки, никаких прикроватных тумбочек, весов или зеркал. Говорят, ученые по всему миру работают без отдыха и сна, чтобы разобраться в причинах возникновения Ярости, и пока они не найдут ответ, у Челси нет другого выхода: ей придется прятаться в собственном доме.

Дэвида больше нет, а у нее в крови бушует Ярость, так что это единственный выход. Если она добровольно сдастся в полицию, то девочкам будет некуда деться — разве что к Патрисии, а этого Челси допустить не может. У нее нет ни сестер, ни кузенов, ни близких друзей — никого, кому можно было бы доверить детей, особенно когда мир летит к чертям, на дворе опять загадочная пандемия, а власти демонстрируют бессилие. До понедельника надо придумать, как снова перевести девочек на дистанционное обучение. Элла говорит, что многие люди перестали посылать детей в школу. Значит, теперь Челси будет выполнять свой родительский долг из-за прочной двери.

Никто не знает, что вызывает Ярость и как она передается. Она должна остаться с детьми, но соблюдать карантин. Нельзя разлучаться, но необходимо держать дистанцию.

Нужен план, а чтобы составить план, придется сделать нечто, по мнению Дэвида, непростительное: сунуть нос в его вещи и дела. Надо выяснить, на каком счете лежат средства, как получить к ним доступ, ведь ее личный счет почти пуст, и Дэвид его не пополнит. Надо знать, внес ли он имя жены в закладную на дом, как обещал. Надо придумать, как продолжать платить за электричество, воду, интернет и медицинскую страховку, потому что без всего этого им крышка.

Она поднимается на ноги и проводит рукой по твердой деревянной столешнице. Ногти с французским маникюром скользят по зернистой поверхности. Когда-то она была так счастлива оттого, что у нее есть этот стол — дорогой, прочный, совершенный. Теперь это просто слова, и Челси воображает себе другой, более честный конец света: она здорова, она уверена в себе и в собственных силах и надо порубить этот стол на топливо для огня. Но на дворе не зомби-апокалипсис, не ядерная зима, на них не падал метеорит, извержение вулкана не выкосило их, как динозавров. Их конец света не развивается по стандартному сценарию «мы против них, выживай или сдохни». Все запутано, президент с телеэкрана бормочет бессмыслицу о том, что надо быть осторожными и наготове, что все в порядке, вот только фондовый рынок рухнул на тысячу пунктов, потому что один трейдер забил другого голыми руками.

Что случится, если очередной приступ Ярости настигнет ее, когда рядом никого не будет? Известно, что заболевшие сосредоточиваются на живой цели и жестоко забивают ее до смерти. Никакого оружия у нее в комнате. Только бутылки салатной заправки, мусорные корзины, степлеры и кулаки. Может, она увидит себя саму в зеркале в ванной и разобьет голову? А может, сиганет в большое окно, чтобы отправиться на поиски добычи?

Чем бы ни была на самом деле Ярость, самое странное — что никто из переживших приступ не помнит о том, что делал, а тот, кто был рядом, как правило, не выживает.

Какое-то время Челси пялится на великолепный маникюр и прелестный стол и раздумывает о том, насколько бесполезна вся эта красота, когда ты просто пытаешься выжить, — но тут же вспоминает, что никто не в курсе, как болезнь передается. Может, ее девочки уже заразились. Может, она оставляет микробов на столе, на всем, к чему прикасалась и на что дышала. Челси отдергивает руку и торопится наверх, а затем с мрачной решимостью запирает дверь на защелку.

«Я заперлась у себя в комнате, — пишет она Элле. — Надень маску. Не давай Бруклин спускаться вниз, пока не продезинфицируешь все поверхности и не включишь кондиционер. Возможно, я заразная».

«Ок, — отвечает Элла. — Как сделать так, чтоб ты не выбралась наружу?»

Челси смотрит на дверь. Если ты в комнате, то можно подставить стул и заблокировать дверную ручку: когда-то она показала Элле, как запираться, и от этого воспоминания ее окатывает стыд. Давно надо было дать Дэвиду хоть какой-то отпор! Впрочем, легко рассуждать, когда дело уже сделано и страх не придавливает к земле железной пятой.

И все же: как запереть человека внутри комнаты?

«Забаррикадируйте дверь, — пишет Челси. — Диван, стулья, стол — всё, что сможете притащить».

«Хорошо. Мы тебя любим».

«И я вас».

На лестнице раздаются неуверенные шаги: Элла спускается и шуршит дезинфицирующими салфетками. Челси открывает электронную почту в поисках ответов. Она хочет найти хоть что-нибудь, что еще в состоянии контролировать.

14.

Патрисия укладывает идеально свернутое коктейльное платье в чемодан, ровно между двумя кардиганами из чистого кашемира. Конечно, можно было бы просто написать Розе список и попросить собрать вещи, но даже с учетом самых суровых инструкций она не сделает это так аккуратно, как сама Патрисия. Это не ее одежда, так что Роза не станет уделять ей столько внимания, сколько требуется. Конкретно это платье стоит больше, чем месячная зарплата самой Розы, — но, разумеется, домработнице все равно.

В данный момент Розе безразлично абсолютно все. Остатки еды перегнивают в мусоропроводе, на окнах разводы, цветы во дворе темнеют и опадают. Розе полезно побыть в одиночестве, а Патрисии — отправиться куда-нибудь, где ее не будет преследовать гнетущая обида горничной. С тех пор, как полиция уволокла Мигеля, дом превратился в склеп.

Жить так совершенно невозможно.

— Есть новости, миссис Лейн? — спрашивает Роза из коридора, нервно заглядывая в комнату.

Патрисия замечает, что Роза сильно похудела. Наверняка ее это порадует — как только она снова начнет радоваться жизни.

— Боюсь, что нет, — отвечает Патрисия, перекладывая вещи в чемодане, чтоб не смотреть на Розу и не видеть слез в ее глазах. — Судья до сих пор не может сказать, куда его отправили. Мы скажем вам, как только что-нибудь станет ясно.

— Спасибо, я так волнуюсь за него! Просто… мы никогда еще не расставались…

Патрисия вскидывает глаза, и Роза резко прерывается.

— Спасибо, миссис Лейн. — Она уходит прочь, а Патрисия вздыхает и закрывает чемодан.

Ей не терпится поскорее уехать туда, где весело, где люди по-прежнему ходят по магазинам и ужинают в ресторанах, не надевают маски по любому поводу и не пугаются, когда человек на улице проходит слишком близко от них. О Ярости не так много известно, но ясно одно: вспышки происходят в жарких краях. Любые инциденты на севере страны связаны с теми, кто недавно приехал с юга. Доктор Бэрд заметил, что если они хотят уезжать, то стоит поторопиться, пока авиакомпании не ввели тотальные проверки пассажиров. Они едут в Дир-Вэлли[12], в Юту. Они с Рэндаллом поселятся в роскошном номере, и он насладится долгими выходными — будет играть в гольф и пить, — а на следующей неделе вернется к работе. Патрисия, может, задержится — на неделю или на месяц, кто знает? Сейчас все слишком неопределенно.

Она едва не зовет по привычке Розу, чтоб та спустила чемоданы в фойе, но вовремя спохватывается. Домработница выматывает ее самим фактом присутствия в комнате. Конечно, они не могут точно знать, где Мигель, но Рэндалл выяснил, что его не привозили в окружной следственный изолятор. Подобно множеству иммигрантов, Мигель испарился, и, возможно, однажды он проявится где-то в Мексике, а может, и нет. Это кошмарная система, но ничего не поделаешь: никакие взятки (даже если б они были готовы их платить) не помогут выяснить, где он. Патрисия, разумеется, не собирается рассказывать все это Розе и вообще предпочла бы быть подальше.

Ко всему прочему, если Роза сама вдруг заболеет Яростью, то жизнь Патрисии под угрозой. Роза куда крупнее своей хозяйки, так что Патрисии некомфортно даже находиться с ней в одной комнате. Рэндалл с утра до поздней ночи в офисе, поэтому частенько она коротала дни в компании горничной. И хотя за последние десять лет Патрисия отлично научилась игнорировать прислугу, но это становится куда сложнее, если прислуга может в любой момент слететь с катушек.

Она уже подготовила список дел, которыми нужно заняться, пока они в отъезде. Розе придется как следует потрудиться в отсутствие Мигеля; Оскар, конечно, может ей помочь. Лейны часто путешествуют, так что все уже привыкли.

Скоро подъедет машина, Рэндалл откроет для нее дверь, Патрисия грациозно сядет в нее и возьмет любое вино, которое он предложит, и ей кажется, что на вкус оно будет как благословенное облегчение.

Нельзя игнорировать происходящее. Флорида оказалась эпицентром новой пандемии, бьющимся сердцем Ярости: здесь она началась и отсюда стала расползаться и выкашивать людей. Все друзья Патрисии уже уехали, аукцион забыт, а значит, нет никаких причин оставаться. В конце концов, какой смысл в миллионах Рэндалла, если они не могут просто сбежать, когда захотят?

Патрисия размышляет, не забыла ли она о чем-нибудь, но ничего не приходит на ум.

Надо выбираться, пока еще есть возможность.

Она должна позаботиться о себе.

Часть II

15.

Проходят дни, недели, месяцы. Челси чувствует себя так, словно постарела лет на двадцать. Синяки заживают, зубы встают на место — все как обещали врачи из скорой. Она заказывает продукты онлайн, смотрит с девочками фильмы по Фейстайм, постоянно переписывается с Эллой, покупает рабочие тетради для Бруклин через аккаунт Дэвида на Амазоне. Когда наступают каникулы, Челси облегченно выдыхает: больше не нужно через дверь контролировать дистанционную учебу девочек. Оценки у Эллы становятся хуже, но она сдает предметы, которые пригодятся, когда с пандемией будет покончено. Челси и Элла совместно решают, что даже во время каникул у Бруклин будет «учебный лагерь» (так они это назвали): ей нужно строгое расписание, а им — чтобы она была хоть чем-то занята.

Запертая в спальне, Челси скучает, мучается и постоянно испытывает тревогу. У нее — свой распорядок дня, чтобы не сойти с ума: йога, онлайн-аэробика, ходьба на беговой дорожке, отжимания на обмотанном вокруг дверной ручки полотенце. Упражнения вызывают смешанные чувства: с одной стороны, они необходимы для психики, а с другой — Челси ненавистна мысль, что ее тело становится сильнее, что она превращается в опасного хищника с гуляющим в крови бешенством.

Приступов Ярости вроде бы больше не было, но она не думает всерьез о том, чтобы покинуть карантин и вернуться к норме. Челси отдала бы что угодно, чтобы снова обнять Бруклин, но любит ее слишком сильно, чтобы рисковать.

Если верить интернету, то ситуация ухудшается. По мере того как весна сменяется летом, болезнь расползается из Флориды по другим южным штатам. Вспышки Ярости наблюдаются по всему миру: в Бразилии, во Вьетнаме, в Нигерии. Кто-то наконец догадался, что вирус разносят комары (вот почему он распространяется именно в жарких странах), но что именно провоцирует приступы, они пока не знают. У большинства людей первая вспышка проявляется вскоре после заражения, но что после — темный лес. Снова на экранах все те же бестолковые политики, которые не смогли побороть ковид, факты искажаются и в таком искаженном виде разносятся по миру, обретая особую популярность в тех местах, куда комары никак не могли принести Ярость. Оказывается, большинство людей по-прежнему ценят личную свободу больше общественной безопасности. Самое разумное, что могут делать как зараженные, так и здоровые люди, — это оставаться дома.

Теперь Челси больше волнуется о том, что новый приступ накатит рядом с дочками, чем о том, что может их заразить. Она выбирает продукты онлайн, оформляет доставку и забирает все необходимое, пока девочки запираются в комнате Эллы. Примерно раз в неделю они заказывают пиццу и оставляют ее на пороге спальни Челси. Очень похоже на то, как начинался коронавирус, если оставить за скобками сообщения о дельфинах, которые теперь плавают прямо в каналах Италии, или о том, что автострады Лос-Анджелеса наконец-то очистились от смога. Это вовсе не трогательная история о возвращении природы в первозданный вид. Они возвращаются к истокам в другом ключе, в формате животной жестокости типа «победит сильнейший». Предыдущая пандемия измучила народ до такой степени, что нет сил на человеколюбие и альтруизм.

Мать шлет имейлы. Сначала о том, что Ярость — это розыгрыш, затем — что Ярость реальна. О том, что она была на курорте в Юте, потом ненадолго вернулась домой, но скоро улетит в Европу. Патрисия не спрашивает, как они поживают, а значит, Челси не нужно лгать. Она полагает, что с такими деньгами, как у матери, можно откупиться от любых проблем.

У самой Челси деньги стремительно тают, но она еще не говорила об этом Элле. Осталось немного наличных (но толку от них ноль, ведь она не выходит из дома), чуть-чуть на банковском счете, а также есть секретная кредитка Дэвида на случай непредвиденных расходов. Поскольку на этой карте не стоит имя Челси, она не боится превысить лимит. Каждый раз, нажимая «Оплатить», она ждет, что кредитку отклонят. Основную семейную карту уже закрыли.

Проблема в том, что, насколько она может судить, их семья в самом деле разорена.

Очевидно, Дэвид сделал некоторые вложения, и инвестиции оказались не особо удачными. Копилки истощены, а основной расчетный счет не опустел окончательно только потому, что у Дэвида накопилось много дней отпуска и работодатель обязан выплатить ему все отпускные. К тому же платежи задерживают недели на две. Челси подозревает, что последняя выплата уже была и рассчитывать больше не на что. Дэвид так и не проявился, неизвестно, где он и когда может вернуться. Она вытащила из мусорки ту визитку и позвонила по указанному номеру, но на линии только крутили автоматическое сообщение о том, что система перегружена и что с семьями пострадавших от Ярости будут связываться по мере поступления информации.

Каждый день они на день ближе к возможному возвращению Дэвида.

Она в очередной раз пытается угадать пароль от его ноутбука, когда в дверь звонят. В доме мгновенно воцаряется тишина.

«Отодвиньте баррикаду, поднимитесь наверх и запритесь у себя в комнате», — пишет Челси Элле.

«ОК», — коротко отвечает дочь.

По другую сторону двери они отодвигают диван, стулья и столы, затем топают вверх по лестнице. «Мы у себя», — сообщает Элла.

Челси смотрится в зеркало в ванной. Выглядит она так себе. Она, конечно, не перестала принимать душ, но давно забила на прическу и макияж, неаккуратно спилила с ногтей гель-лак, поцарапав розоватую пластину. Синяки окончательно исчезли несколько недель назад, порезы зажили, но она уже привыкла к ощущению, что ее никто не видит. Она в домашней одежде — лосины для йоги и толстовка с капюшоном. За окном на подъездной дорожке стоит полицейская машина, и Челси думает, что это, наверное, Хантли. Забавно, что она всю жизнь была законопослушной: вела себя как подобает хорошей девочке, соблюдала правила дорожного движения, не нарушала скоростной режим, держала обе руки на руле — а теперь будет лгать полицейскому-женоненавистнику, который ни о чем в жизни так не мечтает, как разрушить ее жизнь за то, что она отправила в тюрьму мужа, который ее бил.

В дверь звонят снова, дважды и как будто бы даже с раздражением, и Челси торопливо толкает дверь и выходит в гостиную, сунув телефон в карман. Вряд ли это поможет: Чед работает в полиции, знает всех местных копов и к тому же люди теперь (если верить интернету) не всегда могут дозвониться по 9–1–1. Полиция перегружена обилием чрезвычайных ситуаций.

— Что-то ты долго, — говорит Хантли. Так и не дождавшись, пока она откроет, он распахнул дверь самостоятельно. Замки так и сломаны с той самой ночи, и нет денег на ремонт. Элле строго наказано каждый вечер подпирать дверную ручку кухонным стулом. Стул, цепочка и сигнализация — вот и все, что отделяет дочерей Челси от любых ужасов внешнего мира.

Челси выходит на улицу и прикрывает входную дверь, надеясь, что ему не придет в голову ломиться внутрь и он не увидит кучу мебели под дверью ее спальни. Надежность баррикады сомнительная, но у них уговор: если Челси будет пытаться вырваться, то девочки должны бежать, а не прятаться в доме, понадеявшись на диван, стулья и стол.

— В наши дни нельзя переборщить с осторожностью, — отвечает она.

Хантли широко улыбается, демонстрируя белоснежные зубы. Во рту у него, как обычно, жвачка с корицей.

— Да уж, нельзя.

Улыбается он недолго — почти сразу вновь превращается в хмурого парня, у которого в солнечных очках двоится отражение Челси: худое, измотанное и злое. Она пытается изобразить в ответ ласковую улыбку, которой когда-то успокаивала Дэвида. Не слишком широкая, чтобы выглядеть снисходительной, но и не настолько незаметная, чтобы Челси казалась неблагодарной. Мягкая. Уступчивая.

— В общем, я с хорошими новостями. Пришлось потрудиться, но я все-таки отыскал Дэвида в учреждении округа. Я приглядывал за ним, чтоб о нем позаботились как следует, чтоб у него не случилось чего… ну вдруг ты переживала.

Он делает паузу и жует, ожидая благодарностей.

— Конечно я переживала! Так здорово, что он в порядке! Спасибо, что позаботился обо всем. Со мной так и не связались…

— Знаешь, мы там немного заняты спасением жизней и нет времени на пустую болтовню. Но у меня и правда хорошие новости! Наконец-то разработали тест на определение Ярости, и первая партия тестов прибудет со дня на день, на этой неделе ждем. Дэвид в списке тестируемых, в числе первых. Если болезнь не подтвердится, я сам отвезу его домой.

У Челси внутри все обрушивается, ноги немеют, голова начинает кружиться, но она старается не подавать виду.

— Это просто замечательно!

Даже для нее самой очевидно, насколько фальшиво звучит это восклицание. Хантли явно доволен отсутствием радости, ведь это подтверждает то, что ему и так уже известно про Челси, — она дерьмовая жена.

— Значит, будешь рада его возвращению?

— Конечно!

На самом деле она размышляет, что если Бог существует, то у нее сейчас просто обязан случиться приступ Ярости, чтобы по заслугам воздать этому уроду, который сделал еще тяжелее ее и без того кошмарную жизнь. Он всерьез полагает, что жертва домашнего насилия должна целовать ноги мужчине, который над ней издевался, — вместо того чтобы каждый день благодарить небеса за то, что он исчез из ее жизни. Челси подыгрывает лишь потому, что Чед вполне способен выдумать липовую причину для ареста, или подбросить ей наркоту, или сказать, что она проявила агрессию или что у нее самой Ярость, — и в итоге девочки останутся совсем одни.

— И его вакцинируют, конечно, — как бы между делом сообщает Чед.

Челси вскидывает голову, и Хантли самодовольно улыбается: наконец-то он привлек ее внимание.

— Уже есть вакцина?

— Ага, ты не слышала? Сегодня утром объявили, была большая пресс-конференция. Ее изобрел какой-то студент колледжа. Конечно, стоит безумных денег, так что ее могут позволить себе только богачи, но Брайан за все платит. Вы знакомы с нашим общим приятелем Брайаном, да? Он ведь адвокат, так что он взялся за дело Дэвида, общался с криминалистами из лаборатории, изучал улики. Мне вот интересно, вдруг у Дэвида все же нет Ярости? Мне кажется, в один прекрасный день это станет преступлением — вешать на людей обвинения в Ярости, если на самом деле у них ее нет.

— Он напал на меня, и у него была бейсбольная бита… — дрожащим голосом начинает Челси.

— Бита для софтбола, принадлежащая школьнице, — перебивает Хантли. — К тому же он ведь не ударил тебя битой, верно? Он говорит, что пошел за ней, когда ты заперлась в ванной и принялась врать по телефону. Люди, у которых Ярость, так не делают, они не бросают жертву, чтобы найти оружие.

— Они не пытаются найти оружие побольше, чтоб ударить посильнее — ты это хочешь сказать? Так что же это за люди, которые так поступают?

Из-за темных очков нельзя сказать, куда он смотрит и о чем думает. Челси видит перед собой только напряженный, заросший щетиной подбородок, который яростно двигается, гоняя туда-сюда розовую жвачку. Стоит полуденная жара, и от запаха корицы тошнит.

— Да, будет интересно, — повторяет он. — Будь осторожна, Челс.

— Обязательно буду, офицер Хантли.

Она смотрит, как он неторопливо шагает к машине, хмуро оглядывает ее двор, будто он весь из себя такой большой, и важный, и не одобряет такой беспорядок. Двор порядком зарос, потому что им нечем платить ландшафтному дизайнеру, но гневные письма из ассоциации домовладельцев — наименьшая из ее проблем. Если так посмотреть, то они далеко не единственные. Многие дома на их улице выглядят запущенными, один даже наполовину сгорел и заброшен. На чьем-то участке прямо посередине цветника лежит перевернувшаяся машина. Люди не готовы становиться легкой добычей для заболевших Яростью (или для комаров, переносящих болезнь), поэтому те, кто работает на улице, значительно подняли стоимость услуг, чтобы покрыть дополнительные риски.

Судя по статьям в интернете, экономика кардинально преобразилась, куда сильнее, чем в период ковида. Никто не ходит в кафе, поэтому те заведения, которые еще открыты, делают доставку на дом. Онлайн-бизнес растет как на дрожжах, и почти всё приносят (в обычных картонных коробках или продуктовых сумках) совсем уже отчаявшиеся служащие в фирменных футболках. Маленькие семейные лавочки в центре города закрываются, потому что никто больше не ходит по улицам. Богачи, такие как мать Челси, бегут на север, надеясь спастись от комаров, или же прячутся за заборами, за высокими стенами, за воротами в тропических райских уголках, опрыскивают дома от комаров, нанимают частную охрану и оплачивают доставку заказов дронами.

Приспосабливайся — или умрешь.

Челси тоже надо как-то приспособиться и выжить, потому что ей нельзя оставаться в доме, куда в любой момент может вернуться Дэвид. Либо он ее просто убьет, либо заберет дочерей и вышвырнет из дома, либо узнает, что у нее Ярость, и с огромным удовольствием сдаст в полицию, полюбуется, как она завалит тест, а сам получит вакцину в подарок от друга.

Ей в голову приходит только одно, и… о боже, мать твою, как же не хочется этого делать.

Она возвращается в дом. Обратно в затхлую комнату, где прожила урезанной жизнью последние несколько недель, мучаясь от страха и желая обезопасить своих девочек. Забавно, как ее позолоченная клетка ужалась до размеров спальни.

Челси долго стоит под душем. Приносит из гаража фен, чтобы уложить волосы, наносит макияж, надевает одежду приятно-пастельных тонов и красивые босоножки. Втайне радуется, что ногти на ногах она не красила в так обожаемый Дэвидом красный цвет.

«Обе сходите в душ и оденьтесь красиво, — пишет она Элле. — Мы поедем к бабушке».

16.

За завтраком Патрисия сидит с Рэндаллом, ковыряясь в том, что Роза приготовила под видом омлета из яичных белков, пока муж болтает об их планах. О боже, как она скучает по еде, которую подавали в лодже[13].

Она рассеянно потирает предплечье. Отвратительно, теперь там будет еще один шрам — прямо рядом с неуклюжим шрамом из-за прививки от оспы, которую ей делали в детстве. Несколько дней назад к ним заехал терапевт Рэндалла, доктор Бэрд, и вколол им обоим вакцину от Ярости (они даже зафрахтовали самолет из Юты, чтобы как можно скорее вакцинироваться). Патрисия знает, что должна испытывать благодарность к Рэндаллу за его деньги, его связи, за то, что они привились в то время, когда о вакцине еще даже не было объявлено официально, но… ну серьезно! Шрам! А еще ее просто отвратительно сфотографировали на сертификат о прививке: выглядит, будто ей лет семьдесят и она больна желтухой.

— Патрисия, ты вообще слышишь, что я говорю? — спрашивает Рэндалл таким тоном, словно он школьный учитель, а она — своенравная и надоедливая ученица.

— Ты сказал, что мы достанем вакцину для Розы, — повторяет Патрисия.

Рэндалл кивает и щурится, не прекращая жевать. Когда он наклоняется, его живот свисает между колен. Никто так не обожает стейк на завтрак, как судья, даже если он пережарен до состояния подошвы.

— Точно. Только так мы можем позволить себе прислугу и не рисковать жизнями. Мы оплатим вакцину, а она взамен подпишет железный контракт на десять лет. Раз Мигель заразился и его отправили непонятно куда, то она наверняка будет счастлива воспользоваться таким шансом. — Он нежно улыбается жене. — Ты такая умница, что позвонила на горячую линию и вовремя вызвала полицию, чтоб его забрали.

Патрисия натянуто улыбается в ответ и кивает. Сделать звонок было куда проще, чем потом смотреть, как Роза рыдает, лежа на земле, бормочет что-то по-испански и колотит кулаком по идеально выстриженному газону. Патрисия надеялась, что, пока они были в отъезде, Роза приободрится и смирится с потерей, но она выглядит куда хуже — что просто абсурдно, ведь пока Лейны отдыхали в Юте, ей даже почти ничем не надо было заниматься по дому. Да и Рэндалл, когда летал туда-сюда по работе, останавливался в отеле в центре города, возле здания суда, так что Розе не приходилось обслуживать его. Но приготовленная ею еда просто кошмарна. Омлет невозможно есть. Патрисия оставляет попытки запихнуть его в себя и придвигает миску со свежими ягодами. Одна ягода малины соскальзывает с вилки и падает на край декольте. Патрисия возится, пытаясь ее убрать, мысли витают где-то далеко, и в итоге на ее шелковой белой блузке остается ярко-красная полоса.

Рэндалл наблюдает за ней, приподняв бровь. Его нельзя назвать красивым мужчиной, и к тому же все годы их брака он неуклонно набирал вес, но при правильном освещении он сойдет за «выдающегося». К тому же Рэндалл на удивление привередлив в отношении своего гардероба. На пятнадцать лет старше Патрисии, богат как Крез, запустил руки в каждый жирный пирог в этом городе, и к тому же имеет друзей на всех руководящих должностях. Он настолько известен, что стоит только упомянуть судью — и Патрисия получит что угодно, будь то столик в лучшем ресторане плюс бесплатное шампанское или отсутствие штрафа за превышение скорости. Когда ты замужем за Рэндаллом, все становится проще.

Ну, если не считать необходимости жить с ним.

— И это я должна рассказать обо всем этом Розе? — спрашивает Патрисия, глядя на пятно на блузке.

— Конечно. Прислуга на тебе, а значит, это твоя работа. А я займусь своей. — Рэндалл наклоняется и промокает ее грудь салфеткой, неуклюже и совершенно без сексуального подтекста. От жены он секса не требует: для этого существуют секретарши. — Сладкая, это пятно уже не отмоется. Надо быть осторожнее с вещами из шелка.

Он встает, чтобы налить еще кофе, а нарумяненные щеки Патрисии вдруг заливает краска. Она вспоминает другое пятно, тоже ярко-красное на белом, из-за которого ей сказали быть осторожнее. В то время она не понимала, что случилось, даже не знала, что вообще что-то произошло. Было утро Пасхи, и Патрисия — в ту пору еще совсем девочка — одевалась, чтобы пойти в церковь. Они снимали крошечный домик у мельницы, весна выдалась жаркая, и мать позвала ее и заставила вертеться, чтобы оценить, достаточно ли хорошо она нарядилась к службе.

«Это что еще, черт возьми?» — рявкнула мать, уперев худые руки в бедра. На ней было клетчатое платье из комиссионного магазина в соседнем, гораздо более симпатичном городке.

Патрисия — тогда еще Пэтти — понятия не имела, что сделала не так, но на всякий случай машинально втянула голову в плечи. Ей жилось спокойнее, когда мать вообще не замечала ее существования.

«Я не знаю. — Она оглянулась через плечо, но ничего не заметила. Мама подвела ее к высокому треснутому зеркалу, и тогда Пэтти увидела красное пятно внизу белого платья. Платье было особое, новое, его купили, потому что она играла в пасхальном спектакле. — Я на что-то села?»

Она действительно чувствовала, что немного взмокла там, внизу, что неудивительно: кондиционера у них не было, а температура за окном перевалила за двадцать пять градусов. Она попыталась вспомнить, на что могла сесть, но в доме не было ничего красного, даже кетчупа не водилось, и… о боже!

«Это что, кровь? Я умираю?»

Она побежала в единственную в доме ванную, захлопнула дверь, стянула с себя трусики. Они испачкались в крови, кровь была повсюду, стекала по ногам. Она подтерлась полотенцем, и на нем тоже осталась кровь.

«Мама, я умираю!» — прокричала она через дверь.

«Не умираешь ты, бестолочь! Просто месячные начались».

«Что началось?»

Разумеется, никто никогда не рассказывал Пэтти о менструации. Она рыдала, одетая в самое красивое платье, которое у нее когда-либо было, потому что теперь оно безнадежно испорчено и потому что она умирает, ведь кровь текла из нее снизу, как будто ее ткнули ножом.

«Это будет происходить раз в месяц, пока не залетишь. Если месячные не пришли, значит ты залетела. Не вздумай залететь, Пэтти! Только плохие девчонки так делают. А теперь снимай это платье, надевай другое, и идем уже. Тебе надо вести себя осторожнее».

У Пэтти было столько вопросов, но мама и без того всегда раздражена — а в этот раз будто еще больше обычного. Она не смогла снять платье без посторонней помощи, так что открыла дверь и повернулась спиной. Мамины ловкие пальцы расстегнули перламутровые пуговицы, и Пэтти, все так же стоя спиной к маме, стянула с себя испорченное платье. Мама забрала его и просунула через дверь старое твидовое платье-футляр и чистые трусики.

«Под раковиной есть тряпки. Возьми одну, сложи втрое и засунь в трусы, — велела мама. — Черт подери, испортила такое платье! Ты хоть знаешь, сколько оно стоило?»

«Знаю, — пробормотала Пэтти. Исполнив все, что велено, она вышла из ванной — неряшливо одетая, в измятом, колючем платье, слишком большом, сшитом на женщину выше нее и старше, с более пышными формами. Она слегка переваливалась при каждом шаге, пытаясь привыкнуть к дополнительному слою ткани. — А как же спектакль?»

Мама с отвращением посмотрела на нее, перекатывая сигарету по сухим губам.

«Спектакли на Пасху — для маленьких девочек, а ты теперь не маленькая девочка, а женщина, полная греха. Так что сиди на заднем ряду и смотри не испорти и это платье тоже. — Она склонилась и ткнула костлявым пальцем Пэтти в грудь, стараясь подчеркнуть то, что говорила. — Ты женщина, привыкай. Хватит заниматься всякими глупостями. Не веди себя как шлюха, не то я вышвырну тебя вон. — Она наклонилась еще ближе. — И не думай даже смотреть в сторону моих мужчин! Просто держи свой чертов рот на замке и делай, что говорят».

В тот день все изменилось. Из-за одного неожиданно возникшего пятна. Пэтти вовсе не была шлюхой, но приняла мамины слова близко к сердцу. Она держала свой чертов рот на замке и делала все, что скажут, и с ней все было в порядке, пока через четыре года сын проповедника не сказал ей сделать что-то, чего она не ожидала и даже не понимала, и она залетела. И даже тогда Пэтти держала рот на замке. Потому что так должны делать хорошие девочки.

— Патрисия, ты меня слышишь?

Она поднимает глаза. Рэндалл пристально смотрит на нее, и она качает головой и улыбается.

— Боюсь, я с головой ушла в приятные воспоминания. Помнишь тот маленький отель в Париже, а?

— Да, сладкая, но я говорил об Исландии, — с приторным терпением повторяет он. — Надо убраться подальше от этих идиотов, и мошкары, и жаркой погоды. Мы вакцинированы, но это не значит, что и люди вокруг нас тоже. А в Юте теплеет, как и в Париже. Суд теперь снова работает в дистанционном режиме, так что можем улетать уже на следующей неделе. Все парни уезжают. И их жены тоже, — подумав, добавляет Рэндалл. — Я попрошу Диану прислать тебе по имейлу список, что купить, всякие там пальто и прочее… Наверное, лучше сделать это онлайн. Если Роза подпишет новый контракт, то оставим ее здесь присматривать за домом, как обычно.

— А если не подпишет?

Он пожимает мясистым плечом.

— Не думаю, что могу заставить ее. Но она ведь и сама понимает, что фактически ее судьба в наших руках: у них никаких документов, плюс еще весь этот беспорядок… Найдется достаточно желающих подписать контракт в обмен на вакцину. Не могу поверить, что они нашли лазейку в законодательстве и сохранили патент в частной собственности, чтоб грести деньги лопатой. Знаешь, я составлял договоры для множества компаний, которые готовы предлагать свои услуги за вакцину. Людям она нужна просто до безумия — для себя и для детей, а одна ампула стоит под тридцать тысяч долларов. Большинство людей в наше время столько денег не видели ни разу за всю жизнь… Идиоты.

Патрисия слегка вздыхает, вспоминая те времена, когда и она не видела столько денег за раз, когда она, покупая продукты, всегда держала в голове, сколько у нее денег в кармане, и потом на кассе вынимала какие-то покупки из корзины, потому что не могла их себе позволить. Когда на горизонте появился Рэндалл, с Пэтти было уже покончено — более энергичная Патрисия отбросила ее прочь, как ненужную оболочку. Рэндалл не знает о том периоде ее жизни, он даже никогда не спрашивал. Они не особо интересуют друг друга как люди, но обоим нужно что-то, что может предоставить другой. Она наполняет его жизнь легкостью, красотой, респектабельностью, а он снабжает ее деньгами для этих целей. А еще Патрисия умело не замечает бесконечную череду молодых секретарш-брюнеток, которых Рэндалл нанимает и увольняет и за которыми ухлестывает. Сейчас это двадцатидвухлетняя Диана, от которой Патрисия позже получит имейл со смайликом в конце — раздражающим и как будто бы чересчур проницательным.

Рэндалл кладет на стол папку, указывает толстым пальцем на лист, где уже стоит его роспись.

— Все места, где ей нужно расписаться, уже отмечены.

Очень напоминает гигантский нерушимый брачный договор, который в свое время подписала сама Патрисия, но несмотря на это она миролюбиво кивает.

— Конечно, Рэндалл. Я позабочусь об этом.

Он гладит ее по голове, будто собаку.

— Хорошая девочка. Ты ведь получила цветы, да?

Он посылает ей так много букетов, что она уже и не помнит, какой в какую комнату поставила.

Ах да! Солнечно-желтые тюльпаны, в будуаре.

— Да, такие яркие. Очень мило с твоей стороны.

— Милая, ты понимаешь, я надеюсь, что когда мы окажемся в Исландии, я буду очень занят, больше обычного. Мир так меняется, и законы вынуждены меняться вместе с ним. Чертовски неудобная история эта Ярость.

Чертовски неудобная история.

То же самое он говорит, когда садовник у соседей запускает разбрызгиватель до полудня по воскресеньям. Патрисия улыбается и кивает в знак согласия, чувствуя себя одной из тех глупых кукол, которых Бруклин так хотела на Рождество. Пластиковая штука, которая моргает, разговаривает, писает и — о чудо технологии! — даже может выполнять простые приказы. Встань. Сядь. Скажи «мама».

Будто хоть один ребенок являл миру такое послушание. Разумеется, Челси не была послушной, и старшая внучка вся в нее. Бруклин, по крайней мере, умненькая и делает именно то, что ей говорят.

— Хорошего дня, дорогой! — произносит она, когда он, переваливаясь, выходит из дома.

— И тебе, сладкая! Перестань уже тереть это пятно и просто закажи себе новую блузку.

И ни слова о любви или хотя бы нежности. Никогда их не было, и, наверное, это к лучшему.

Как только машина Рэндалла отъезжает и двери гаража закрываются, Патрисия переодевает блузку и берет контракт, который он оставил на столе. Она идет к домику у бассейна и по пути замечает, что двор потерял былой лоск. Мигель, конечно, медлительный, но зато весьма скрупулезный, в то время как его сын Оскар явно работает быстро и не очень аккуратно. По крайней мере, сейчас парня нет — и то хорошо. С тех пор как Мигеля забрали, каждый раз при виде Патрисии Оскар бросал на нее яростные взгляды и бормотал что-то на испанском себе под нос.

У них большой, прекрасный задний двор, но здесь куда более шумно, чем раньше. Машины, которые обрабатывают территорию от комаров, курсируют, кажется, круглосуточно, а над головой постоянно жужжат дроны, доставляющие лекарства и легкие закуски. Весьма удобно в такие опасные времена быть богатым и жить в закрытом сообществе: незнакомцу через ворота пройти куда сложнее, чем обычно, а правила относительно доставки ужесточили как никогда раньше.

В качестве любезности Патрисия стучит в дверь домика у бассейна (хотя это, конечно, ее собственный дом) и слышит шаги внутри. Она нечасто сюда приходит, предоставляя прислуге право на личное пространство, но сейчас это нечто вроде жеста доверия: она пришла поговорить с Розой на ее территории, а не написала ей, требуя явиться в большой дом.

— Миссис Лейн? — Роза моргает от яркого света. Тугой пучок волос распущен. Прежде крепкая женщина выглядит изможденной и какой-то серой, рубашка поло висит на плечах, как на вешалке.

— Мы можем поговорить? У меня есть для тебя интересное предложение.

Роза кивает и выходит, прикрыв за собой дверь. Патрисия мельком замечает, что в домике царит беспорядок, и это абсолютно неприемлемо, но сейчас не время для таких разговоров.

— Судья Лейн составил новый контракт для тебя. — Патрисия протягивает Розе бумаги, попутно заметив и неровно подрезанные ногти, и обгрызенную кутикулу. — Есть вакцина от Ярости, и мы хотим тебя ею обеспечить.

Английский для Розы не родной язык, но она говорит достаточно свободно. Она хмурит брови, листает контракт, касаясь пальцами то одной, то другой строчки.

— Что насчет Мигеля?

— Боюсь, это за пределами наших возможностей. Мы могли скрывать его присутствие в стране, пока никто не был в курсе, но теперь уже не получится. Суды не закроют на такое глаза, особенно сейчас.

Роза откашливается и указывает на какой-то из пунктов.

— То есть рабство сроком на десять лет — и потом вы подумаете над тем, помочь ли мне с гражданством?

Патрисия заглядывает ей через плечо. Об этой части она не знала.

— Да. Судья сделает все, что в его силах…

— Мы уже слышали это пять лет назад, и он ничего не сделал.

Роза замолкает, и Патрисия чувствует, как ее гнев растет, подобно громовым раскатам.

Так вот почему Рэндалл хотел, чтоб она занялась этим. Это не очень-то приятно, когда тебе предлагают подписать несправедливый контракт.

Патрисия отлично знает, каково это.

— Ну, если ты подпишешь вот тут, то это закрепит на бумаге обязательство…

— Миссис Лейн, он «подумает». Едва ли это стоит десяти лет моей жизни. Я подпишу контракт, только если вы внесете в него изменения. Пять лет — и вы гарантируете мне получение гражданства. И Мигелю, если он сможет вернуться.

— Ты же знаешь, что это не в моей власти, Роза, — подпустив в голос мягких ноток, говорит Патрисия. — Но я могу гарантировать тебе работу и защитить от ужасной болезни…

— Нет, миссис Лейн, это не контракт найма, это договор о рабстве. Здесь даже не написано, что вы будете мне платить. Сколько стоит эта вакцина?

Патрисия отступает на шаг назад.

— Около тридцати тысяч долларов.

— Десять лет за тридцать тысяч долларов, то есть по три тысячи долларов в год, миссис Лейн. Это вообще не жизнь! А что насчет больничных дней? А отпуск? Еда? Одежда?

— Здесь говорится, что униформа и предметы первой необходимости будут предоставлены…

Роза резко захлопывает папку с документами и сует в руки Патрисии.

— Рабство! — шипит она. — Я знаю, вы меня считаете глупой, но я не настолько глупа! Нет уж, спасибо!

К удивлению Патрисии, Роза заходит обратно в домик у бассейна — принадлежащий вообще-то Патрисии — и захлопывает дверь у нее перед носом.

Всю дорогу до большого дома Патрисия путается в собственных чувствах. Злится на Розу за ее неблагодарность, а на Рэндалла — за то, что всучил ей контракт, который, по-видимому, представляет собой разновидность современного рабства.

Больше всего она злится на себя саму за то, что подвела их обоих.

17.

Элла ненавидит это голубое детское платьице — как там это называется? сельская мода? — но мама настояла, чтобы она его надела. Они вырядились так, будто едут к бабушке завтракать на Пасху: Элла уложила волосы, а Бруклин одели в ее любимое розовое платье, в кудри вплетены ленточки.

— Что происходит? — спрашивает Элла, когда они садятся в машину.

Мама тоже нарядная, до такой степени, что Элла почти психует, — а она и без того на нервах, ведь мать может в любой момент перестать себя контролировать или просто выехать на встречку. К чему бы ни была эта поездка, наверное, это действительно важно. Мама уже больше двух месяцев не выходила из комнаты, если только девочки не заперлись наверху. И она в курсе, что Элла думает по поводу Патрисии.

— Мы едем навестить бабушку, — с жутким спокойствием в голосе отвечает мама.

— Да, это я уже слышала, но ты не объяснила зачем.

— Затем, что так надо.

Где-то на задворках сознания мелькает мрачная мысль, и, подобно пауку, она оплетает липкой паутиной все внутренности. Может, Челси надеется, что во время разговора с бабушкой у нее будет приступ, и тогда… тогда их отношениям, какими бы они ни были, придет конец. Очевидно, что мама и бабушка друг друга ненавидят, и Элла почти уверена, что перестала нравиться Патрисии (если вообще когда-нибудь нравилась ей), когда доросла до того, чтобы твердо сказать нет платьицам и ленточкам. Она не в курсе, как дела у бабушки и справлялась ли бабушка о том, все ли у них в порядке, — но ей кажется, что нет. Скорее всего, бабушка совсем не думала о дочери и внучках.

На самом деле последние пару месяцев были сущим адом. Вся жизнь Эллы свелась к рутине: надо заниматься самой и следить, чтобы Бруклин училась, надо присматривать за сестрой, кормить ее, убираться в доме, листать интернет в поисках новостей о Ярости и читать длинные письма от Хейдена, который заперт в окружном изоляторе временного содержания. Они забрали у него телефон, но разрешают постояльцам — не «заключенным», не «заболевшим», а именно постояльцам — раз в день посещать импровизированную библиотеку (если они хорошо себя ведут и справляются с ежедневными обязанностями). По какой-то причине он тратит это время на написание имейлов Элле. Хейден больше не пытается извиниться, не оправдывается — ничего такого. Просто рассказывает, как прошел его день, хотя Элла никогда не отвечает на его письма. Как будто она просто гребаный дневник для него.

Просто вещь.

Сосуд для его мыслей, безмолвный свидетель его беспрерывных мучений.

Хейден живет с другими мальчиками в возрасте от пяти до семнадцати лет в здании заброшенного теперь универмага. Они спят на армейских раскладушках, накрываются колючими одеялами, а еще им приходится обслуживать себя самим: готовить пищу, убираться и присматривать за младшими. Почти каждый день ребят постарше сажают в автобусы и отправляют на улицы — собирать мусор и наводить порядок в общественных зданиях. Рядом всегда ошиваются вооруженные охранники в камуфляже, но никто не разговаривает с мальчиками, если только у кого-нибудь не случается приступ Ярости. Тогда, по словам Хейдена, парни из нацгвардии оттаскивают заболевшего от жертвы и засовывают в карантинную камеру (по сути просто в гигантскую собачью конуру). Хейден пишет, что все это напоминает первый фильм о Ганнибале. Если заболевший не уcпокаивается сам, его накачивают транквилизаторами, а потом он приходит в себя, не помня, что случилось. У Хейдена, конечно, не было приступов Ярости, потому что никакой Ярости у него нет — и это знают и он сам, и Элла.

Все это напоминает дурацкую школу-интернат, а не карантин, и бедолаге Хейдену приходится исполнять роль няньки для младших и чистить туалеты. Элла испытывает мрачное удовлетворение оттого, что в то время как она из-за Ярости потеряла работу няни, Хейден вынужден присматривать за детьми совершенно бесплатно, и к тому же его подопечные время от времени превращаются в Маугли. Один шестилетка пытался разбить Хейдену голову словарем. Раньше он посмеивался над Эллой за то, как она носится с Бруклин (и да, сейчас она нянчит сестру 24/7), может, хоть теперь немного поймет, каково это — нести ответственность за других.

Элле плевать, через что там проходит Хейден, но она предпочитает быть в курсе, потому что у мамы и вправду Ярость, а отца предположительно держат в одном из местных изоляторов. Непонятно, как Хейдену вообще удается отправлять эти письма, но ему и раньше нравилось воображать себя хакером. Как-то раз он залез в школьный компьютер и разослал всем фотки с обнаженкой, которые отыскал на сервере директора (теперь уже бывшего), и, кстати, его так и не поймали.

Элла не может не задаваться вопросом: а есть ли у отца доступ к компьютеру? И если да, то пытался ли он связаться с мамой? Челси ничего не говорила, но ведь она уже несколько месяцев взаперти. Элле отец не писал, но, в конце концов, зачем ему это делать? Они не близки, не привыкли общаться друг с другом. Два года назад она удалила его из друзей на Фейсбуке, потому что выложила невинную пляжную фотографию в бикини, где они с Оливией и Софи, а папа, напившись, закатил целую лекцию о том, что она не должна вести себя как шлюха. В общем, Хейден, наверное, что-то взломал, а значит, он полный кретин, не понимающий, что, сидя на карантине, который правительство организовало, чтобы предотвратить распространение неведомой болезни, не стоит заниматься подобным дерьмом (особенно для того, чтобы поговорить с девушкой, которая только рада, что ты исчез из ее жизни).

Поездка выходит странная. На дороге не так уж много машин. Во-первых, потому, что выяснилось, что те, у кого случается приступ Ярости, могут целенаправленно таранить других водителей на полной скорости. Во-вторых, школы летом не работают. В-третьих, большинство богачей (а также людей, которые мнят себя богатыми) уехали на север — туда, где не живут комары. Элла читала, что цены на гостиничные номера, а также на аренду квартир в средней полосе значительно выросли, и теперь к северу от линии Мэйсона — Диксона не найдешь и свободную кровать, не то что комнату. На влажном юге остались только те, у кого нет денег, чтобы уехать, а еще те, кто прячется за крепкими заборами (и, по мнению Эллы, скрывает, что кто-то в доме болен Яростью). Учитывая, что их семья еще никуда не уехала, а мама настаивает, чтоб Элла включала кондиционер, только когда температура переваливает за двадцать три градуса, и обязательно выключала свет, уходя из комнаты, Элле начинает казаться, что они из тех, у кого проблемы с деньгами.

Они останавливаются на красный, хотя на перекрестке больше нет машин. Элла сидит на заднем сиденье с Бруклин. Прямо перед ними — маленькое здание, раньше Элла не обращала на него внимания, потому что обычно она следит за дорогой или копается в телефоне, ожидая, пока загорится зеленый. Это желтый магазинчик размером чуть больше ванной комнаты. На вывеске значится: «Полы Большого Фреда». Бегущая строка вопит что-то о том, что все женщины мечтают о новом ковре, но в глаза бросается вовсе не она, а красное пятно на стене возле входа. Оно примерно на высоте головы взрослого человека. Пятно выглядит будто… огромный всплеск. Под пятном на земле лежит нечто, напоминающее тело в клетчатой рубашке. На месте головы — здоровенный бетонный блок.

Мама, наверное, тоже видит это, потому что трогается с места и проезжает на красный. Ну и замечательно. Элла уже больше не могла смотреть на маленький магазинчик желтого цвета и куль, который когда-то был человеком. К счастью, Бруклин ничего не замечает: она сидит за маминым креслом и восторженно залипает на очередной мультик про принцесс.

У въезда их встречает Гомер, охранник. Спецодежда на нем висит мешком. Он подходит взглянуть на мамины водительские права и пропускает их. Мама с облегчением выдыхает, и Элла вдруг понимает, что с того момента, как у нее случился приступ, это первый раз, когда она встречается со взрослым человеком (не считая дяди Чеда). Неужели мама всерьез думала, что дядя Гомер потребует от нее сдать какой-нибудь мазок и отправит в тюрьму?

В бабушкином районе все иначе. Во дворах — идеальная зелень, будто это газон для футбольного поля. Пахнет летом, пальмы и цветы ярко выделяются на фоне внушительных особняков, в декоративных фонтанчиках плещется вода. На тротуарах нет людей: ни спортсменов на пробежке, ни старушек, гордо выгуливающих крошечных пуделей или холеных охотничьих собак. Не видать ни гольф-каров, ни игроков в гольф. На идеальных зеленых холмах с идеальными флажками возле лунок не ошиваются сердитые старики с клюшками. Красивый, сияющий город-призрак. По дороге медленно ползет грузовик, разбрызгивая яд от комаров (хотя все прекрасно знают, что их нельзя вывести окончательно).

— Ты хотя бы в курсе, дома ли бабушка? — спрашивает Элла.

Мама отвечает не сразу, и когда в конце концов выдавливает «нет», это звучит почти вопросительно.

Бруклин на заднем сиденье дрыгает ногами в такт песням в наушниках с кошачьими ушками.

— Мам, ну серьезно, что происходит? Пожалуйста, ответь! Я не… это… — Элла шмыгает носом, она вот-вот расплачется. — Ты понимаешь, как мне тяжело?

Челси паркует минивэн на пустой подъездной дорожке и смотрит в зеркало заднего вида, чтобы пересечься с дочерью взглядами, установить контакт настолько, насколько возможно. Обычно Элла предпочитает сидеть спереди. Но только не теперь.

— Я знаю, что тяжело, дорогая. Нам всем тяжело сейчас, да и раньше было непросто.

Она криво улыбается — грустное крошечное извинение за то, что вообще вышла замуж за папу и не развелась с ним раньше. Элла не пытается натянуть в ответ понимающую улыбку. Мама опять хмурится и продолжает почти обреченно.

— Дядя Чед сказал, что папа скоро вернется домой. Нам нужен какой-то выход.

Голос у нее срывается.

А потом мама выбирается из минивэна и изо всех сил старается выглядеть бодрой, счастливой, очаровательной и полностью контролирующей себя. Знакомый взгляд. Элла его ненавидит, но знает, что должна последовать примеру. Как и папе, бабушке она больше всего нравится, когда улыбается и молчит.

— Пойдем, Бруки. — Она отдирает сестру от планшета, и они идут следом за мамой к парадной двери. Бруклин прыгает и напевает что-то под нос о том, что можно найти у бабушки в вазочке со сладостями. Она приходит сюда, только если в доме вечеринка, в этом случае Бруклин либо плещется в бассейне, либо играет в крокет с милым старичком-садовником Мигелем. Она обожает платья нежных цветов, которые ей покупает бабушка, как и черные лаковые туфельки, и кружевные носочки. Бабушка облачает ее как принцессу, и это все, чего хочет Бруклин. Насколько же проще, когда тебе пять и ты понятия не имеешь, что происходит.

Мама звонит в дверь, и спустя долгое время им открывает бабушка. Сама. Она смотрит на них с неприкрытым недоверием и даже с раздражением.

— Какой сюрприз, — медленно говорит бабушка. Слово «сюрприз» вовсе не подразумевает, что он приятный.

— Привет, мам. Можно войти?

Бабушка оглядывает подъездную дорожку и машет им, приглашая внутрь.

— Приехала сама — на тебя это совсем не похоже.

Они и вправду нечасто приезжают к бабушке, и то лишь по приглашению (больше напоминающему вызов). Элла не может припомнить, чтобы бабушка сама открывала дверь с тех пор, как вышла замуж за дедушку Рэндалла и переехала в этот большой дом. Их всегда встречает улыбчивая, дружелюбная Роза в рубашке поло. Она такая высокая, что вынуждена наклоняться, чтобы не задевать макушкой дверной косяк. А еще всегда рада их видеть — ну или делает вид, что рада.

— А где Роза? — спрашивает Бруклин, и бабушка одаряет ее хмурым взглядом. Элла радуется, что прикусила язык и не задала тот же вопрос.

— Роза и Мигель здесь больше не работают. Бруклин, детка, не хочешь пойти в дом и посмотреть, какие конфеты есть у бабушки?

Она идет на кухню. Не пытается никого из них обнять, не спрашивает, как у них дела. Дом сияет безупречной чистотой, на столе в прихожей — свежий букет белых цветов. Бруклин убегает в залитую солнцем комнату, чтобы совершить набег на полную сладостей хрустальную чашу.

— Как Рэндалл? — спрашивает мама.

Бабушка замирает у барной стойки и поворачивается к ним. Постукивает акриловыми наращенными ногтями по мрамору.

— У судьи много работы.

— Это хорошо.

— Да, это просто замечательно.

Так уж мыслит бабушка. Мир перевернулся с ног на голову, люди умирают, но у ее мужа полно работы и он получает кучу денег, а значит, все нормально.

Элла борется с желанием поерзать, пока мама и бабушка сверлят друг друга взглядами, нацепив маски холодной вежливости. Нигде нет такой абсолютной тишины, как в доме у бабушки. Ни домашних животных, ни бормотания телевизора, ни шума бытовой техники — только тикают часы дедушки Рэндалла в большой белой столовой, куда им вход воспрещен.

— Ты что-то хотела? — наконец спрашивает бабушка. Так холодно и ровно, таким официальным тоном, будто они незнакомцы, которые постучались к ней в дверь и пытаются впарить печенье, которое ей вовсе не нужно.

— Мне нужно одолжение.

Губы у бабушки кривятся, как у диснеевской злодейки.

— Прости, дорогая, я не расслышала, можешь повторить?

Мама раздраженно фыркает, ее маска тоже сползает.

— Я сказала, мне нужна от тебя услуга.

— И какая же это услуга? — Бабушка скрещивает на груди руки и опирается спиной о стойку. Она выглядит такой молодой, такой живой и цельной, как будто питается чужим унижением. Элла всегда находила странным, что мама всего на двадцать лет старше нее самой, а бабушка — всего на восемнадцать лет старше мамы. У нее есть подруги, у которых мамы старше Патрисии.

Она полна решимости разорвать эту цепь ранних беременностей.

— Одолжи мне денег. На вакцину.

Бабушка вскидывает идеальные брови.

— Ого, деньги? Мне казалось, что у вас в семье Дэвид ведает финансами, а ты только и умеешь, что тратить. Разве это не сфера его… деятельности?

Элла далеко не в восторге от отца, но невольно стискивает кулаки, а мама медленно выдыхает через нос. Бабушка та еще стерва, но никогда не демонстрировала это так открыто.

— Он и в самом деле работает в финансовой сфере. Но оказалось, что он неудачно инвестировал, и я узнала об этом, только когда его забрали из-за Ярости. У нас нет денег, — мама улыбается так, как улыбаются люди, которым уже нечего терять. — Вот так вот. Довольна? Я вышла замуж за урода, который изменял, бил меня, растратил все наши средства, и теперь я нищенка. Все как ты и предсказывала. Ты ведь мечтала, чтоб все так сложилось.

Бабушка широко распахивает глаза, полные фальшивой жалости, шагает вперед и, откинув прядь маминых волос, обхватывает ее щеки ладонями. Мама прекрасно держится. Элла воображает, что именно с таким ледяным спокойствием она продолжала бы стоять, если б по ноге у нее ползла ядовитая змея.

— Дорогая, я никогда не хотела, чтобы ты страдала! Я мечтала дать тебе лучшую жизнь, чем была у меня самой!

Челси отшатывается.

— Не притворяйся, что ты не упиваешься этим.

— Как я могу упиваться несчастьем моей собственной дочери?

— Этим вопросом я задаюсь уже много лет и до сих пор не нашла ответа.

Бабушка тоже отступает на шаг, хитро щурится, перекладывает фрукты в керамической миске. Элла уверена, что все эти яблоки, апельсины и бананы никто никогда не ест.

— Знаешь, вакцина стоит очень дорого.

— Я в курсе. Я верну тебе деньги.

— Это девяносто тысяч долларов за вас троих. Как ты собираешься вернуть мне девяносто штук, когда у тебя ни доллара в кармане, на дворе кризис и пандемия, а у тебя даже нет образования?

— Слишком много слов вместо простого «нет», мама.

Бруклин выбирает этот момент, чтобы, пританцовывая, вернуться в кухню. Она ухитрилась запачкать платье, поедая конфеты, и теперь вся в красно-фиолетовых пятнах.

— Ба, я так люблю твои желейные конфеты! — кричит она. — А мама должна сидеть в комнате и не выходить, ты знаешь?

Мама и Элла переглядываются. Лицо мамы резко бледнеет под слоем тонального крема.

— Неужели? — Бабушка склоняется над Бруклин, улыбаясь самой яркой и доброй улыбкой, какая у нее только есть в арсенале. — Расскажи-ка мне побольше.

— Нечего рассказывать, — отрезает мама, хватая Бруклин и крепко прижимая ее к себе. — Подцепила грипп, и он перерос в бронхит. Ты же знаешь, у меня всегда так.

Но Бруклин обожает быть в центре внимания и столько недель провела взаперти в компании Эллы, что ее не заткнуть. Она вырывается из маминых рук и поворачивается к бабушке, которая уже выпрямилась и снова скрестила руки на груди.

— Вовсе и не бронхит! Ты разозлилась, потому что Олаф убежал, а потом мы должны были прислонять диван к твоей двери!

Бабушка качает головой и смотрит на маму, будто крайне разочарованная учительница.

— Челси! Ты заражена, но не сдалась полиции? Да ведь это противозаконно! Слава богу, что хотя бы судья не дома!

Элла придвигается к матери. До этой минуты она опасалась, что мама сойдет с ума и попытается ее прикончить, но теперь куда страшнее, что будет делать с этой информацией бабушка.

— Я просто хочу обезопасить детей, — отвечает мама. Она зарылась лицом в шею Бруклин, будто бы утратив всякую надежду. — Дэвида вот-вот выпустят, и тогда… нам нельзя там оставаться. Он напал на нас, вооружившись бейсбольной битой.

После этих слов хорошая бабушка — добрая, такая, какая обыкновенно бывает у людей, — пригласила бы их пожить в своем огромном особняке за стальными воротами, заплатила бы за их прививки и постаралась бы все исправить.

Но их бабушка совсем из другого теста. Она опять широко ухмыляется и гладит Бруклин по спине.

— Хочешь остаться здесь с бабушкой, детка? — нежно воркует она.

— Это будет так здорово! — вопит Бруклин. — Я могу плавать в бассейне? И есть конфеты сколько захочу?

Мама отступает, чтобы бабушка не могла дотянуться до Бруклин.

— И как долго мы сможем оставаться здесь?

Она звучит испуганно, как дикий зверь. Бруклин извивается у нее в руках, и маме приходится опустить ее на пол, тогда малышка подбегает к бабушке и обнимает ее за ноги. Бабушка обвивает ее руками в ответ, будто бы в защитном жесте.

— Ну, тебе ведь нужна работа, правда, дорогая? Я позабочусь о девочках, пока ты не встанешь на ноги. Можешь жить в домике у бассейна, ведь Роза и Мигель уехали. — Глаза матери горят ликованием. — Возьмешь на себя их обязанности. Уборка, готовка, работа во дворе — ты ведь и так занималась этим, пока жила с Дэвидом, да?

Маму уже трясет от злости, она сжимает кулаки.

— Я не буду тебе… твоей… не стану тебе прислуживать!

— Так ты слишком гордая, чтобы работать, а? — Бабушка гладит Бруклин по голове, и ее нежные прикосновения совсем не сочетаются с ядовитым тоном. — В твоем возрасте я вкалывала до изнеможения в две смены, готовила мерзкую запеканку в закусочной, чтобы прокормить тебя, — но ты выше этого? Ты не любишь своих девочек настолько, чтобы унизиться до черной работы?

— Да я люблю их больше, чем ты когда-либо любила меня! — мама шипит, и цепляется за остатки хладнокровия только ради Бруклин, и проигрывает эту битву. — Я не доставлю тебе удовольствия снова обрести контроль над моей жизнью! Ты постоянно все критикуешь, издеваешься, заставляешь меня терять веру в себя! Я ушла от мужа, который был со мной жесток, не для того, чтобы оказаться под каблуком у жестокой самовлюбленной мамаши!

Слова повисают в воздухе, и их уже не вернуть.

— Что ж, если ты так… — начинает бабушка с мрачной решимостью. Она делает паузу и бросает взгляд на Эллу, продолжая поглаживать Бруклин по волосам. Элла еще сильнее придвигается к матери и жалеет, что уже слишком взрослая, чтобы прятаться за ее спиной. Что бы бабушка ни задумала, вряд ли им это понравится. — Если ты так смотришь на все это, то вот тебе другое предложение. Я достану вакцину для девочек, но они останутся со мной. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы исправить плоды твоего дурного воспитания. — Она хмуро косится на свои бежевые шорты, на которых теперь тоже мармеладные подтеки. — И привить им правила гигиены, разумеется. На следующей неделе мы уедем в Исландию, так что они будут в полной безопасности.

— А как же я? — спрашивает мама. Ее голос звучит потерянно и обиженно, как у маленькой, и от этого болезненно жмет в груди. Элла испытывает желание прижать ее к себе, будто это она — взрослая, которая должна защитить своего ребенка.

— А что ты? Ты заражена. — Бабушка выразительно приподнимает брови. — Ты представляешь угрозу. Раз собиралась вернуть мне долг, так иди и заработай себе на вакцину. Я предлагала тебе работу, но ты предпочла отказаться, так что вперед — поищи, что получше. Так работает экономика, дорогая.

Мама прикрывает глаза и пытается взять себя в руки. Элле невыносимо смотреть, как бабушка злорадствует, растаптывая маму.

— Так нечестно! — вырывается у Эллы, прежде чем она успевает прикусить язык.

Теперь уже бабушка переносит весь свой яд на Эллу.

— О, неужели? Скажи, ты хочешь вернуться домой и жить с больной матерью и жестоким отцом — или поехать вместе с состоятельными бабушкой и дедушкой в Исландию, где у тебя будет шанс на достойное образование и нормальную медицину? — Бабушка драматично вздыхает. — Это нечестно, само собой. Жизнь вообще несправедлива, но ты наверняка уже и так это поняла.

— Что такое «Исландия»? — спрашивает Бруклин. Она даже отстранилась от бабушки, чтобы задать вопрос Элле, ведь последние несколько месяцев именно старшая сестра отвечала на все ее «что» и «почему».

— Такая страна в Европе, — объясняет Элла. — Там холодно, и люди часто едят рыбу.

— Фу! — Морщит нос Бруклин. — Не люблю рыбу! Если только это не рыбные палочки с кетчупом.

— Но у них даже нет паспортов, — с отчаянием в голосе шепчет мама.

Бабушка слегка шевелит наманикюренными пальчиками.

— У судьи много друзей, которые помогут достать все, что потребуется. Мы живем в сложные времена, моя дорогая.

— Мама, даже не думай об этом! — твердо заявляет Элла. Ей хочется обнять мать или хотя бы дотронуться до нее, но инстинкт выживания сильнее: слишком свежи воспоминания о том, как мама может потерять контроль.

— Милая, я…

— Пока ты еще не совсем поддалась эмоциям, напоминаю, что прямо сейчас ты нарушаешь закон, и не один, а сразу несколько, — вежливо говорит бабушка, вытаскивая из кармана смартфон и размахивая им. — Ты должна сидеть на карантине, а не разгуливать по округе с детьми под мышкой, водить машину и вваливаться в дом к пожилым родственникам. Ты представляешь опасность для всех нас.

— Мам… — начинает Элла. Но прежде чем она успевает сказать еще что-то, мама бросается к ней, крепко обнимает и шепчет на ухо:

— Если я не скажу да, то она меня сдаст.

И отступает на шаг. Элла чувствует себя будто маленькая девочка, которую только что бросил самый близкий человек на земле.

— Она не посмеет, — громко говорит она.

— Посмеет, милая. Именно так она и поступит.

Элла знает, что это правда, и все-таки ей не хочется верить, что людям разрешено иметь такую власть, что деньги означают абсолютную вседозволенность. Немыслимо, чтобы мать так отвратительно обращалась с собственной дочерью. Непонятно, зачем вообще бабушка хочет забрать их, ведь прежде внучки ее совершенно не интересовали — разве что в декоративном смысле. Не иначе как она питается чистой злобой.

— Невежливо говорить о людях в третьем лице, когда они стоят рядом с тобой, — с упреком замечает бабушка. — И не нужно сверлить меня взглядами, как будто я какая-то злодейка. Кажется, я вообще единственная из присутствующих руководствуюсь соображениями безопасности. И только у меня есть все ресурсы, чтобы ее обеспечить. Я делаю, как лучше для всех.

— Чушь собачья, — рычит Челси.

— Можешь сколько угодно выражаться, но ты понимаешь, что я права. А если еще не понимаешь, то мне действительно стоит звонить в полицию.

Какое-то время они просто стоят в напряженной тишине, и тут Бруклин нарушает ее.

— Мне надо пописать, прежде чем мы отправимся туда, где холодно и рыбы.

Только когда она убегает в ванную, которая находится на другом конце дома, мама позволяет себе громкий всхлип — один, другой, и тут уже слезы не остановить. Плевать на Ярость. Элла подбегает к ней и крепко обнимает, боясь, что сама расплачется.

— Хорошо, я… Я буду жить в домике у бассейна и…

— Я отзываю это предложение, — высокомерно и холодно заявляет бабушка. — Не думаю, что это хорошая идея. Я потратила достаточно времени, сил и нервов, пытаясь помочь тебе, направить тебя в нужную сторону, — но на сей раз ты сама по себе.

— Нет! — рыдает Элла, уткнувшись маме в плечо. — Ты не можешь так просто взять и вышвырнуть ее!

— Все нормально, малышка, — тихонько шепчет мама. — Это только на время. Я найду деньги, сделаю прививку и вернусь за тобой. Обещаю, все будет хорошо.

— Не можешь ты этого обещать! Никто не может!

— Очень жаль, потому что я уже пообещала.

Бабушка стоит всего в метре от них, но кажется, будто она где-то в параллельной вселенной.

— Челси, было бы здорово, если бы ты поехала к вам домой, собрала вещи девочек и закинула их по пути, когда будешь уезжать из города.

Мама поднимает голову. Ее лицо красное и все залито слезами.

— Из города?..

— Здесь деньги не заработаешь, — поясняет бабушка. — Флорида в разрухе. Местный рынок труда — чистый кошмар. Думаю, тебе надо ехать на север и искать удачи там. Ресторанный и гостиничный бизнес весьма неплохо процветают в более холодном климате, где нет комаров.

Мама задыхается от слез, и у Эллы мелькает мысль, не стоит ли опасаться нового приступа Ярости.

— Как ты можешь быть такой холодной, такой черствой?.. У тебя вообще есть сердце?!

Бабушка шагает вперед. Она так близко, что почти может коснуться дочери, и даже протягивает руку, но тут же отдергивает ее, будто вокруг мамы какое-то силовое поле.

— Сердце у меня есть, но, в отличие от тебя, еще и мозги в придачу. И я отлично понимаю, что важнее всего сделать так, чтобы дети были в безопасности, в том числе и от тебя.

Мама вздергивает подбородок.

— Позволь мне хотя бы попрощаться с Бруклин. — На что бабушка закатывает глаза.

— Если тебе угодно.

Мама идет в ванную, и Элла шагает за ней следом. Бруклин внутри, но дверь оставила приоткрытой, напевает песенку (специальную, «для мытья рук») и плещется. Ей нравится причудливое бабушкино мыло в форме цветка.

— Иди-ка сюда, детка, — коротко говорит мама, и в ее словах звучит мрачная решимость. Бруклин вытирает ладошки о полотенце цвета лаванды и бросается маме в объятия. Такой уж у нее характер: малышка живет, танцуя, и просыпается по утрам ради обнимашек и тепла. Элла, в отличие от сестры, всегда была застенчивой и замкнутой, а еще постоянно задавала вопросы так, что это раздражало взрослых.

— Мамочка, почему ты плачешь? — спрашивает Бруклин.

— Милая, ты какое-то время поживешь с бабушкой. Вы обе, и ты, и Элла. Элла будет о тебе заботиться, так что слушайся ее, хорошо?

— Мне больше нравится быть у бабушки без Эллы, — надувается Бруклин.

— Да, потому что тогда никто не остановит тебя и ты объешься сладостями. Но, детка, пообещай мне вести себя хорошо, ладно? Я скоро вернусь за тобой.

Бруклин склоняет голову, отчего ее хвостик смешно покачивается.

— Мы тут на выходные?

— Да, на выходные, — соглашается мама и опускается на колени, чтобы обнять ее. Элла вопросительно приподнимает бровь. Ей совсем не хочется потом объясняться за эту ложь, но мама, кажется, уже совсем без сил. Даже лишняя травинка на плечах переломит ее пополам.

— Я съезжу домой и привезу тебе пижаму, ага?

— Розовую с единорогами! И мою подушку! И зеленое одеяльце, и….

Мама закрывает глаза и утыкается лицом в шею Бруклин, улыбаясь сквозь слезы.

— Я знаю, детка. Я привезу все, что нужно.

Когда Бруклин принимается недовольно дергаться, пытаясь высвободиться, мама встает и вытирает ей личико. Потом она притягивает Эллу к себе, и та цепляется за маму, как утопающий за спасательный круг, вдыхает запахи ее шампуня и духов.

— Напиши мне, что тебе привезти, — тихо говорит мама, и почему-то от этого еще больнее, ведь она должна знать.

— Я люблю тебя, мамзи!

— Я тоже тебя люблю. Прости, что я…

— Нет, не надо… я не могу это слушать.

У них нет времени на извинения за все, за что мама должна извиниться, и на все сто тысяч ответных убеждений Эллы, что все нормально, — даже если это не так.

Мама замолкает, и они молча обнимаются — так долго, что в конце концов Бруклин пытается влезть между ними, и хохочет, словно это какая-то игра, и повторяет дурацкие фразочки из рекламы.

Откашлявшись, мама кивает и отворачивается, смахивает слезы. Она становится будто бы выше, превращается из ласковой в жесткую, словно всю имеющуюся нежность она уже истратила на эти прощальные объятия.

— Мы скоро снова будем вместе. Позаботьтесь друг о друге. — Она поднимает глаза, и Эллу до глубины души поражает их абсолютная пустота. Поражает, потому что она чувствует ровно то же. — Что бы ни случилось, не позволяй ей причинить тебе боль.

Элла может только кивнуть сквозь слезы. А потом мама уходит.

18.

Челси ни слова не говорит матери, проходя мимо нее к выходу. Да и что тут можно сказать? Когда кто-то немилосердно вонзает нож тебе в сердце, кажется, что все остальное утратило смысл. Челси не может попросить ее позаботиться о девочках — эта реплика сгодилась бы, если б она оставляла дочерей с бабушкой на невинный уик-энд с ночевкой. К тому же она опасается утратить остатки контроля, если мать скажет что-нибудь в своем духе — злобное и бесящее. И речь даже не о приступе Ярости, нет, слова матери вызывают в ней какой-то первобытный глубокий гнев. В такие мгновения Челси без проблем воображает, как выцарапывает пальцами ее холодные голубые глаза.

Патрисия тоже ничего не говорит ей. Она стоит у стойки, ну просто мраморная статуя, а не женщина: идеальные пальцы обхватывают стакан чая со льдом, губы поджаты, будто она заметила на полу таракана и решает, стоит ли вызвать дезинсектора или лучше просто взяться за огнемет. Телефон лежит рядом, готовый совершить звонок, который лишит Челси всего, — если только она затеет ссору или попытается сопротивляться. Что ж, по крайней мере у нее будет шанс.

В общем, она просто уходит.

Бросает своих дочерей, садится в минивэн, стискивает руки на руле и мечтает не сорваться прямо тут, чтобы кое-кто не увидел это через занавески. Челси с усилием концентрируется на картинке в голове: Элла и Бруклин в Исландии, катаются на толстых пони, привитые, сытые, счастливые и в безопасности. Конечно, Патрисия — это просто самовлюбленная черная дыра в костюме человека, но по крайней мере девочки будут подальше от отца.

О господи, а что если он вернется домой, подаст на развод и потребует опеку? Он едва ли хочет проводить с дочками столько времени (Дэвид вообще не из числа веселых папаш, которые обожают компанию собственных детей), но ведь он может, просто ей назло?

Как сделала мать только что.

Если ему не удастся задушить Челси собственными руками, он с удовольствием сделает это руками адвокатов.

Ему в самом деле нравится причинять ей боль, и Челси осознала это с такой ясностью, что даже смогла остановить его. На время.

По дороге обратно (едва ли она может называть это место «домом», раз больше не собирается там жить) Челси застревает на том же чертовом светофоре и смотрит на нечто, что — она почти уверена — является трупом. Позади стоят другие машины, так что она не едет на красный, хотя очень хочется. Еще хочется позвонить 9–1–1 и сообщить о теле, но поскольку она заражена Яростью и к тому же Хантли объявил на нее сезон охоты — лучше не рисковать.

Даже когда все было еще неплохо, Челси ненавидела этот светофор. Ненавидела эту желтую лачугу, ненавидела представлять, каково было бы остановиться и зайти внутрь. Домик такой крошечный и тесный, что там наверняка застоявшийся за двадцать лет запах тела и пыли от тысячи образцов разных ковров. Кем бы ни был Большой Фред, вывеска его магазина всегда приводила Челси в бешенство.

«ВСЕ, ЧТО Я ХОЧУ НА РОЖДЕСТВО, — ЭТО… НОВЫЕ ПОЛЫ».

«ПЛЯШИ С ДЕВЧОНКОЙ, И ПУСТЬ ПАРКЕТ ГОРИТ ПОД НОГАМИ — ПРОДАДИМ ЗАДЕШЕВО!.. ПАРКЕТ, А НЕ ДЕВЧОНКУ!»

«НЕ УПУСТИ ПАСХАЛЬНЫЕ СКИДКИ — ОНА НЕ БУДЕТ ВОЗРАЖАТЬ, ЧТО ТЫ СМОТРЕЛ НА СТОРОНУ!»

«ДАЙ ЕЙ ТО, О ЧЕМ ОНА МЕЧТАЕТ, — НОВЫЙ КОВЕР!»

Вывески бесят, потому что все они подразумевают одно и то же. Женщины бессильны, они вынуждены сидеть и ждать в надежде на то, что придет большой, сильный мужчина и сделает нечто элементарное — купит им ковер. Женщины — пустоголовые истерички, которых нужно задабривать новым линолеумом. Каждая вывеска — оскорбительная мужская шутка о том, как женщины материалистичны и как легко ими манипулировать.

Кто бы ни отделал Большого Фреда, выглядит это крышесносно.

Буквально, мрачно думает Челси, глядя на тело в клетчатой рубахе и кровавые брызги на уровне головы. Это ужасно, но она надеется, что Большого Фреда уложила женщина.

Дай ей то, о чем она мечтает: лекарство от всего этого насилия над женщинами.

Загорается зеленый, и она едет дальше, абсолютно на автопилоте. Проезжает мимо продуктового магазина, где обычно затаривается, попутно отмечая, как мало машин возле него. Когда Ярость только появилась, люди решили, что это заразно, и, как и в случае с коронавирусом, смели с полок санитайзеры для рук, дезинфицирующие салфетки и туалетную бумагу. Как только они поняли, что болезнь не передается по воздуху, но при этом любой может внезапно впасть в приступ Ярости, то в общественных местах стало гораздо менее людно. Забавно, что американцы не восприняли ковид всерьез, потому что он «почти как грипп», но пандемия, в которой их могут забить до смерти, действительно заставила многих не покидать дома.

В одночасье возникли новые сервисы доставки: сплошь крутые парни, те, кто тащится от адреналина, и те, кто отчаянно пытается заработать хоть сколько-то. Обычный день курьера превратился в приключенческий фильм типа «Индианы Джонса». Кто может, надевает защитное снаряжение и шлемы, носит при себе телескопические дубинки и другие, не совсем законные средства защиты. Власти завалены запросами о разрешении на скрытое ношение оружия. Каждый хочет побыть героем, забывая, что сам может случайно и безо всякой причины превратиться в злодея.

Есть и позитивная сторона: по крайней мере, девочки будут обеспечены всем необходимым. В прихожей у матери Челси заметила бутылки воды и огромные пачки туалетной бумаги. Теперь они устроены, а ей остается только собрать вещи в дорогу и заправить машину, как будто она собралась на отдых. Как будто… о, черт. Куда она поедет? Что будет делать? Искать работу в кризис, когда никто никому не доверяет? Будь на счете больше шестисот долларов, будь их будущее обеспечено в той мере, как обещал Дэвид, Челси купила бы дом на колесах и жила в нем. Вместо этого ей, скорее всего, придется спать на заднем сиденье минивэна в гнезде из подушек и одеял, искривив шею и запихав ноги под переднее сиденье.

Зайдя в дом и осознав, что Дэвида здесь нет, она с облегчением выдыхает. В последнее время удача настолько не на ее стороне, что он вполне мог быть уже тут, поджидать ее с пистолетом в руке. Челси торопится в спальню, чтобы собрать вещи; сердце часто колотится от мысли о том, что муж может вернуться в любую секунду. Его машина так и стоит перед домом, и Челси знает, где он хранит запасные ключи, так что она забирает и их. Как только Дэвид поймет, что она сбежала, он подключит всех друзей, спустит с поводка бешеного пса по имени Хантли — так что пусть хоть на какое-то время у него будут другие заботы.

Челси забирает его ноутбук и телефон — плевать, что они разрядились и она даже не может их разблокировать. Отодвигает дверцу своей половины гардероба и выгребает все нижнее белье, одежду, которая не нуждается в особо бережном уходе, тонну спортивных штанов, чистые носки, несколько пар удобной обуви, а также несколько красивых, но очень простых и весьма официальных платьев. Ей понадобится работа, но Челси не может вообразить, чтобы в этом странном новом мире она надела юбку-карандаш и туфли на каблуках и превратилась в секретаршу на побегушках у кошмарного шефа. Можно пойти в бариста или официантки — вот бы мать посмеялась.

Челси набивает рюкзаки и мешки для мусора вещами и венчает всю эту гору теплой одеждой — ее единственные пальто, шарф и шапка, которые были закинуты в самый дальний угол шкафа (потому что даже в самые холодные дни в Тампе не настолько холодно). Если мать права и на севере есть работа, то к осени (а ведь она, возможно, будет там и осенью) ей пригодятся теплые вещи.

Челси проходится по дому (по бывшему дому?), и он кажется съемочной площадкой телешоу, которое она раньше боготворила, но не смотрела уже много лет, и теперь видит, как оно испортилось с годами. Все знакомое, вещи и интерьер — но уже чужое. Коробку с маслами «Дрим Виталити» Челси с собой не берет: что бы там ни писали менеджеры по продажам, эти бутылочки не преобразили ее жизнь. Не обезопасили ее. Не сберегли здоровье. Не вылечили. Будь у нее время, она бы разбила каждую чертову стекляшку.

Красивый кухонный стол в лучах солнца — просто кусок рухляди. Винтажные лампы Эдисона — просто стекляшки с проводами. «Корабельный» сайдинг — просто старое дерево. Единственное, что здесь есть настоящего, — это дверь в ванную, испещренная вмятинами и трещинами от ударов биты, которая когда-то принадлежала маленькой девочке. Крови уже нет, но эти следы не лгут.

В кармане жужжит телефон, и Челси натыкается на несколько сообщений, которые пропустила, пока была занята сборами. Список запросов от Эллы (гораздо длиннее, чем Челси в состоянии осилить за столь ограниченное время), плюс дополнения от Бруклин. Нервно поглядывая в окна, она тащится наверх и собирает все по максимуму. Подумывает о том, чтобы и для девочек захватить пару пальто и перчаток, но ведь Патрисия обязательно захочет купить им вещи подороже, чтобы демонстрировать внучек в поездке, будто модных кукол. Челси вытаскивает из шкафов одежду Эллы, собирает ее зарядники и весь хлам из ванной, который ей так необходим для жизни. Находит любимые мягкие игрушки Бруклин и ее зеленое одеяльце. Минивэн уже под завязку забит мусорными мешками с одеждой, содержимое проглядывает через растянутый полиэтилен. Сумки девочек — в багажнике, а вещи самой Челси — там, где полагается сидеть девочкам.

Уже на выходе она припоминает, что ей так и не представилось возможности обыскать комнату Дэвида, ведь девочки все время были дома, а значит — в опасности. Челси радуется своей догадке, когда обнаруживает у него в комоде больше тысячи долларов, плюс скомканные сотенные купюры в бумажнике. Сейф ей не взломать, а следовательно, не получится забрать свои драгоценности, но слава богу, что все семейные документы — паспорта, свидетельства о рождении, карточки соцстрахования, свидетельство о заключении брака — хранятся у нее. Челси забирает всё.

Мысль о том, что документы девочек придется отдать матери, жалит в самое сердце, но Челси сознает, что в Исландии они будут в полной безопасности. В Исландии не было ни одной вспышки Ярости, потому что там нет комаров, а еще потому, что правительство ввело жесткую карантинную программу. У девочек нет паспортов, но мать обещала, что Рэндалл позаботится об этом, ведь у него деньги и связи. Боже, с каким самодовольством она тыкает своими привилегиями в лицо тем, кому повезло меньше! Просто отвратительная женщина.

Челси забирается в машину, которая доверху забита вещами, — и вот тут, наконец, позволяет себе сорваться. Просто, мать твою, слететь с катушек. Она рыдает, и от прерывистых вздохов сотрясается тело, болят плечи и спина. Глаза жжет, в горле все онемело, а от слез и соплей, стекающих по груди, намокает даже лифчик.

Когда телефон звонит, Челси глубоко вдыхает и выдыхает, натягивает маску и готовится совершенно спокойным тоном объяснять Элле, почему задерживается.

К ее огромному удивлению, звонит Джинни.

— Алло?

— Малышка, ты порядке? Я даже отсюда вижу, как у тебя машина трясется.

Челси видит Джинни в боковом зеркале: та стоит через дорогу на подъездной дорожке у своего дома и прижимает к уху телефон. Дэвид всегда говорил, что Джинни сложена как «сортир из кирпича», но Челси она кажется богиней-матерью, вроде тех, которых вырезали из камня в древности: сплошные груди и ягодицы на крошечных ножках. Возможно, Джинни на первый взгляд полновата, но на самом деле она мускулистая и чертовски крепкая, и неважно, каким спортом она занимается, будь то кикбоксинг или зумба, она двигается грациозно и демонстрирует огромную силу мышц. Джинни — учительница физкультуры, летом она обычно работает в местном лагере. Интересно, чем она занимается теперь, чтобы свести концы с концами? Ведь и школы, и лагеря позакрывали.

Джинни, как и Челси, привыкла хвататься за любой шанс.

— Да, у меня все хорошо.

В ответ на эту очевидную ложь Джинни фыркает, и у Челси тоже вырывается смешок.

— Ладно, у меня не все хорошо. Все кошмарно. Но я просто плачу, ничего страшного.

— Тебе ничего не угрожает?

Челси снова бросает взгляд в зеркало: Джинни идет к ней.

— Даже не знаю, как тебе сказать.

— У тебя Ярость? — Должно быть, она слишком медлит с ответом, потому что Джинни заливисто смеется и продолжает: — Да, у меня тоже. Поначалу трудно признаваться вслух, да? Не волнуйся, малышка. Пока ты не чувствуешь приближение приступа или запах перца — все в порядке. Открывай давай.

Джинни стоит возле машины и улыбается, потому что Джинни улыбается всегда. Челси открывает дверь и выходит, сбрасывая звонок. Они не разговаривали уже несколько месяцев — с тех самых пор, как Челси проигнорировала предложение вместе сходить на кикбоксинг. Джинни тоже убирает телефон, но нечто, что она сказала, вызывает вопросы.

— Погоди, при чем тут перец?

Джинни широко распахивает глаза.

— Подруга, да ты не слышала? Они говорили об этом сегодня, была большая пресс-конференция и все такое. Перец — это… как там это называется? В общем, не помню, но если ты заражен, то он вызывает у тебя приступ, провоцирует Ярость. Дело в каких-то молекулах, точно не скажу… В магазинах уже снимают с полок все острое: черный перец, соус сальса, вяленое мясо. Даже перцовые баллончики.

Челси бросает быстрый взгляд в сторону кухни, но Джинни, конечно же, замечает это.

— Ага, забеги и возьми щепотку, если надумаешь. В наши дни это лучший способ самообороны, понадежнее бронежилетов… А ты, похоже, снимаешься с места? Что ж, понимаю. Дэвид зашел слишком далеко?

Из груди у Челси вырывается тяжкий вздох. Это слишком долгая история, и у нее совершенно нет времени ее рассказывать.

— Я позвонила на горячую линию по борьбе с Яростью по поводу него… — начинает она, и Дженни тут же складывает два и два.

— Вот черт! Так вот почему его забрали! И чем же ты занималась с тех пор?

— Сидела взаперти.

— Ох. Потому что у тебя-то в самом деле Ярость… Почему мне не позвонила?

Челси опускает глаза, и Джинни успокаивающе кладет руку ей на плечо.

— Дорогая, ты ни в чем не виновата, ты ведь знаешь? Даже не думай расстраиваться. Я бы сама тебе написала, но Дэвид как-то поймал меня, когда я забирала почту, и сказал, чтоб я «отвалила от тебя на хуй или…», в общем, так и сказал. Я не хотела усугублять ситуацию — вдруг он просматривает телефон? Поджидала удобного случая, чтобы пересечься с тобой на улице… Давненько я жду, а? — Челси не успевает ответить, как Джинни торопится задать новый вопрос: — Погоди, а где девочки?

Каждый вопрос вызывает новый прилив стыда и бешенства, но Джинни она бы могла даже назвать своей подругой, и у нее осталась только Джинни, и что она теряет, если расскажет правду?

— Моя мама заберет их к себе на какое-то время. Обеспечит их вакциной. А мне надо найти работу.

Джинни хмурится, глядя на горы сумок и пакетов в машине.

— Так просто возьмешь и уедешь?

Челси делает шаг в сторону машины. Да, у нее теперь каждый день по новости.

— Здесь работы нет. Я заражена. Надо поехать на север, туда, где холодно. — Она щурится, глядя на солнце: во Флориде столбик градусника уже перевалил за тридцать градусов. — Холоднее, чем здесь. Надо заработать вдоволь денег, чтобы… — обрывает сама себя. Нет времени объяснять всю историю про мать, деньги и вакцину, — …чтобы удержать себя и дочерей на плаву. Но надо торопиться, Дэвида могут отпустить в любой момент. Я думаю, нам пора прощаться.

Она смотрит на Джинни, думая, будут ли они обниматься или просто кивнут друг другу на прощание. Они вместе пили кофе, ходили по кафешкам, танцевали зумбу. Когда Челси продавала продукцию «Дрим Виталити», Джинни была единственной, кто купил хоть что-то (флакон лаванды и диффузор), и она же была той, кто попросил Челси завязывать уже с этими ее маслами. В последние несколько месяцев их совместной жизни Дэвид постоянно раздражался при упоминании Джинни, и Челси устала бороться с этим, так что в конце концов она начала игнорировать сообщения от подруги.

Странно, но Джинни не хмурится — даже из вежливости, как те люди, которые на самом деле не знают, что сказать. Глаза у нее горят, а в уголках появляются морщинки, как у Санта-Клауса.

— Ты чего? — спрашивает Челси.

— Можешь сказать, что это безумие, но, возможно, есть для тебя работа. Не разовая подработка, а надолго. Платят очень неплохо, и им плевать, что ты заражена, потому что всем обещают дать вакцину.

— Что надо делать?

Для дочерей Челси сделала бы все что угодно, но… есть такая работа, на которую просто нельзя соглашаться.

Джинни достает телефон и показывает имейл. Это даже не письмо, а просто баннер в рассылке. Челси вглядывается и качает головой.

— Бойцовский клуб Ярости?

— Круто звучит, а? — кивает Джинни.

— Да ни за что! Это же опасно!

— Вовсе нет! Прочти, что там ниже.

Но Челси отмахивается и отступает к машине.

— Ты же не всерьез, да? Во время приступа ты просто отключаешься. Превращаешься в монстра. Если у тебя Ярость, то ты в курсе, каково это. Нельзя же друг с другом сражаться, мы друг друга поубиваем!

Джинни, посмеиваясь, убирает телефон.

— Ты не дочитала. Это же как реслинг в категории профи. Все не по-настоящему, ты просто притворяешься, что дерешься. Все в костюмах, декорации на уровне. И тебя научат, что делать.

— Если это то же самое, что и реслинг, то почему бы не нанять профессионалов?

— Да потому, что они хотят, чтобы это выглядело реальным. Драться должны обычные люди, от которых этого не ждешь, а не стероидные качки с идеальными мускулами. Простые смертные, которым не повезло заразиться Яростью и которые выплескивают ее на ринге.

Челси садится на водительское сиденье, не закрывая двери. Закусывает губу.

— Но почему?

— Все жаждут хлеба и зрелищ! Люди в панике, им хочется отвлечься. Ты ведь видела этот старый сериал «Блеск», про девиц, которые занимаются подпольным реслингом? Будет почти то же самое. Мы можем здорово заработать! Кастинг продлится до воскресенья. Я собиралась уезжать завтра с утра, но, если тебе нужно, можем отчалить уже сегодня вечером. — Она засовывает руки в карманы джинсовых шорт и покачивается с носка на пятку. — Никакого опыта не требуется. Малышка, я неделями ходила по магазинам и приносила продукты богатым придуркам — за дрянные чаевые, я тебе скажу! — и буду очень рада шансу заработать реальные деньги, да еще и повеселиться. И получить вакцину. Ведь иначе мы сможем привиться разве что через много лет, такими-то темпами. Разве ты не хочешь убраться к черту от?.. — Она машет рукой в сторону дома Челси. — Разве тебе не хочется отсюда сбежать?

— Не от моих детей, — говорит Челси. У нее почему-то перехватывает дыхание.

— Ой, да это всего лишь в Деланде, два часа езды отсюда. Давай со мной! Заработаем кучу денег! Платят они и вправду хорошо: гораздо больше, чем курьеру за одну смену. Поверь, здесь никто уже не нанимает работников, а на севере никто не захочет брать на работу человека с флоридским загаром. Тебе нужно получить вакцину. А твоя мама, я думаю, позаботится о безопасности девочек.

В этом Челси не так убеждена. И все же эта идея куда лучше всего, что приходило ей в голову. Ей ненавистна мысль о поездке на север, в незнакомые края, без какой-либо конечной цели, в полном одиночестве. В любой момент у нее могут закончиться деньги, или шина лопнет, или поедет крыша и она убьет кого-нибудь. На зарплату курьера не проживешь, а у нее нет никакой квалификации — только диплом об окончании средней школы и полное отсутствие рекомендаций. Дэвид отрезал все пути отхода, лишил ее всякой надежды на будущее. Интересно, он сделал это нарочно — или это просто следствие его дерьмового желания контролировать каждый аспект ее жизни?

— Мне надо сегодня уехать, Джинни. Я не могу оставаться здесь, когда он…

Джинни нежно касается ее плеча, чуть пожимает.

— Знаю. Я все понимаю. Мне надо закончить со сборами — и можем выдвигаться. Может, тебе это даже пойдет на пользу, а?

Челси кажется, будто она стоит на краю пропасти и смотрит в бездну — бесконечно темную, но в то же время почему-то приветливую. Час назад у нее не было выбора, а вот теперь есть. Пусть это и безумие, но по крайней мере она не будет одна. И у нее будет надежда.

— И надо еще заехать к матери, завезти кое-какие вещи девочкам.

— Конечно. — Джинни улыбается и кивает. — Делай, что должна. Я буду готова ехать через час. Или можешь остаться у меня на ночь: припаркуешься в моем гараже, и Дэвид ничего не узнает. Так ты в деле?

Челси выходит из машины и окидывает улицу долгим взглядом. Этот район должен ощущаться как убежище, как тихий уютный уголок — но, по правде говоря, это тюрьма. Вместо того чтобы протянуть руку помощи своим менее удачливым соседям, ассоциация домовладельцев рассылает письма с детальными претензиями по поводу малейшего нарушения. Кто из них заперся в доме, накупив еды и туалетной бумаги, а кто уехал, кто заболел, кто ранен, кто умер? Наверняка и не скажешь, ведь внешне все в порядке. Если б не газоны, которые давно не стригли, перевернутая машина и куча почерневших обломков, все выглядело бы ровно так же, как и в последние десять лет. Казалось бы, люди, которые живут на одной территории, должны помогать друг другу — но грянул кризис, и все расползлись по углам окончательно.

Нет, ей будет ни капельки не жаль уехать отсюда.

Ее слегка терзает искушение поджечь дом, оставить Дэвида на произвол судьбы, чтобы он оказался в том же положении, что и она сама.

Но нельзя. Как только все вернется на круги своя и страховые компании и суды снова начнут работать в привычном ритме… этот дом — сосредоточение их денег. А Челси понадобятся любые средства, для себя и для девочек, даже если Дэвид будет мешать ей получить то, что по праву ее.

Пусть Брайан хороший адвокат (по крайней мере, довольно жесткий и наглый). Сейчас Челси впервые думает, что, может быть, на новом месте ей повезет встретить другого адвоката, который будет верить в ее права.

— Конечно. Да… То есть я хочу сказать — почему бы и нет? Я вернусь примерно через час.

Джинни даже слегка подпрыгивает от радости.

— Отлично! Тогда я пойду составлять плейлист и наберу еды в дорогу.

По дороге к дому матери Челси наконец-то позволяет себе надежду. Она пытается представить, каково это будет: уехать с Джинни и не думать о том, что у нее за спиной маячит тень Дэвида. Распевать песни в дороге, есть гамбургеры и картошку фри, пить молочные коктейли, играть в слова. Легче представлять, что они собрались в маленькое путешествие. Не настолько «навсегда». Не такое реальное.

Челси вовсе не хочется с кем-то драться, но, с другой стороны, она вообще ничего не хочет, кроме как сидеть и обнимать дочерей.

Когда она подъезжает к дому матери, Гомер не машет ей рукой, приветствуя, и не отпирает ворота. Вместо этого он выходит из своей будки и расстегивает кобуру у бедра.

— Извините, мисс Мартин, но вас велено убрать из списка посетителей. Я не могу вас впустить.

Сердце падает куда-то в пятки, а к щекам, наоборот, приливает яркий румянец.

— Но там мои дочери!

Гомер хмурится, будто бассет-хаунд[14], принесший плохие новости.

— Ничего не могу поделать, мэм, я просто выполняю свою работу. Миссис Лейн сказала: можете оставить их вещи тут, а она позже всё заберет.

Да, звучит в точности то, что сказала бы мать.

Челси в очередной раз не удерживается от слез, пока они с Гомером в четыре руки выгружают из машины пластиковые пакеты и сумки с одеждой, одеялами и игрушками, которые она дарила своим девочкам. Она помнит каждый предмет и помнит, как он появился в их жизни. Вот любимая толстовка Бруклин — они купили ее в «Мире Диснея», чтобы малышка не замерзла холодной ночью. Подушка Эллы — на ней мягкий потрепанный чехол, уже выцветший; они сшили его вместе, когда она была в герл-скаутах. Бесконечный поток воспоминаний, набитый в полиэтиленовые пакеты, как куча мусора. Челси складирует вещи за аленькой сторожевой будкой и уезжает.

Ну, разумеется. Ей не позволят увидеть девочек еще раз.

Мать всегда любила оставлять последнее слово за собой.

В груди что-то тлеет, будто постепенно разгорается огонь гнева.

Возможно, размышляет Челси, будет неплохо с кем-нибудь подраться.

19.

Патрисия не сказала бы о себе, что любит выпить, но спустя четыре часа после того, как внучки оказались под ее опекой, она пьет уже второй бокал розового вина. Несмотря на все ее мольбы и уговоры, Гомер отказался привезти вещи девочек (хотя по факту он просто сидит на месте и ничего не делает — вот и вся работа), так что в конце концов Патрисии пришлось поехать к нему самой. Она отчаянно надеялась, что никто особо важный не видел, как она закидывает на заднее сиденье мешки для мусора. Какой стыд! Должно быть, Челси нарочно вынудила мать возиться с мусорными пакетами, вместо того чтобы, как нормальный человек, уложить вещи по сумкам и рюкзакам.

И вот она сидит в шезлонге на внутреннем дворе, пытаясь расслабиться, а девочки надели купальники (слишком откровенные, надо бы поскорее купить им новые) и плещутся в бассейне. Это совершенно не опасно, ведь завтра им сделают прививку. Конечно, где-то в округе могут летать несколько комаров, счастливо спасшихся от распылителей, но доктор Бэрд объяснил, что вакцина работает одновременно как лекарство: лечит зараженных и спасает от заражения всех остальных.

Бруклин — привлекательная малышка, но весьма дикая, а вот Элла просто безнадежна: каким-то образом она ухитряется вести себя одновременно кротко и злобно (не то чтоб Патрисия нарочно пыталась вывести ее из себя). Но по крайней мере старшая присматривает за младшей, спасая Патрисию от бесконечных «Бабушка, смотри, что там!» и «Бабуля, смотри на меня!»

Это изматывает.

Она уже сделала несколько звонков. Доктор Бэрд приедет завтра утром, ее личная продавщица из «Диллардс» подготовит полный гардероб по размерам для каждой из девочек и предоставит Патрисии для оценки. Теплые пальто, без которых не обойтись в Исландии, уже заказаны. Как только она объяснит все Рэндаллу, он займется документами, чтобы без проблем вывезти девочек за границу. Удивительно, как многого можно добиться, если у тебя есть нужные телефоны, дружелюбный, но строгий голос и VIP-кредитка.

Элла и Бруклин очень шумят, и Патрисия мысленно радуется, что Паттерсоны и Герберты уже съехали, а значит, не будут заваливать ее отрывистыми сообщениями об уровне шума, головной боли и важности соблюдения общественных норм. Район у них тихий и аккуратный, а у семей, где есть маленькие дети, такие большие участки, что, слава богу, детские крики и визг не терзают уши. Окинув взглядом двор, Патрисия думает, что надо бы нанять газонокосильщика на время их отсутствия. Ни Розы, ни Мигеля, ни Оскара — скоро двор окончательно одичает, и их собственный отъезд вовсе не оправдание, поскольку люди круга Патрисии и Рэндалла часто уезжают куда-то на лето или на зиму. Ах, если б только Челси приняла ее первое, весьма щедрое предложение! Не пришлось бы ни о чем переживать, кроме разве что того, что дочь не в состоянии ухаживать за садом (и еще — держаться в рамках трудовых отношений).

Дверь распахивается, и из дома во двор выходит Рэндалл: одет в деловой костюм, подмышки мокрые от пота. Патрисия поднимает к глазам часики. Он довольно рано. Она надеялась, что к его приходу девочки уже оденутся, приведут себя в порядок и перейдут в режим вежливого молчания.

— Это как понимать? — хмуро спрашивает муж.

О, как она ненавидит этот его угрюмый взгляд.

Патрисия, улыбаясь, встает и в знак приветствия целует его (не прикасаясь, конечно, губами) в обе плоские щеки.

— Дорогой, у меня чудесные новости! Девочки поедут с нами в Исландию. О хлопотах не переживай, я позвоню в службу помощи по хозяйству: Келлерманы нанимают их, когда им привозят внуков.

Прекраснее всего в Рэндалле то, что, пока его потребности удовлетворены, ему плевать, что происходит. Он вроде тех комнатных растений, которым нужно строго определенное количество солнечного света, но в остальном они абсолютно неприхотливы. Как орхидея. Судья довольно четко сформулировал, чего он хочет от брака, и Патрисия относится к замужеству как к работе. Он несметно богат — на момент свадьбы его состояние исчислялось восьмизначной суммой, — и если ему что-то действует на нервы, даже мелочь, то Рэндалл просто сбегает с друзьями в очередное долгое путешествие. Патрисия не видит ни одной причины, по которой присутствие внучек в их жизни должно его как-то побеспокоить.

— Патрисия, ты что, свихнулась?

Она слегка морщится. Он начинает выражаться как деревенщина, только если по-настоящему зол.

— Я просто подумала…

— Неужели? Милая, мы ведь обсуждали это, был даже специальный пункт в брачном договоре. После свадьбы в доме не заведется никаких посторонних: ни бездомных дочерей, ни обанкротившихся зятьев. Это касается и моего никчемного братца, и бездарных кузенов, — он говорит очень слащаво и с ненавистью. — Я не намерен содержать чужих детей, и именно поэтому не обзаводился своими.

Патрисия в курсе, что это ложь. У него есть по крайней мере два внебрачных отпрыска (и это те, о ком она знает), и хотя технически Рэндалл не содержит их, но платит отступные их весьма молодым матерям — чтоб держали рот на замке и сами были от него подальше.

— Я подумала, будет весело. — Она небрежно пожимает плечами.

— Твое определение веселья сильно отличается от моего, дорогая.

— Привет, дедушка Рэндалл! — вопит Бруклин, наконец заметив хоть что-то, кроме игрушек для бассейна, которые Патрисия вытащила из гаража.

Рэндалл смотрит на девочку взглядом, обычно приберегаемым для белок, которые пролезают к ним на чердак и повсюду гадят. Он поднимает руку в знак приветствия, но не улыбается и не пытается пошутить. Прежде он прикладывал хоть какие-то усилия: смеялся, дергал их за косички, угощал еще теплыми тянучками. Бруклин не особо реагирует на пренебрежительное приветствие и возвращается к игре, а вот ее старшая сестра наблюдает за Рэндаллом, обеспокоенно хмурясь. Эта девчонка умна, даже чересчур.

По опыту Патрисии в отношениях с мужчинами, такими как Рэндалл, лучше быть привлекательной и милой, чем умной.

— Как я и сказала, мы просто наймем помощников по дому, и тебя ничто не побеспокоит, и…

— Миссис Лейн.

Он редко к ней так обращается — только если дела совсем плохи. Сладкая, крошка, милая, дорогая — но только не это отстраненное нудное напоминание о том, что она не более чем его собственность и ей лучше последить за собой, если она хочет продолжать носить эту фамилию.

— Да, Рэндалл?

Он протягивает руку, чтобы обнять ее за плечи — скорее похлопывание, чем объятие. Они нечасто прикасаются друг к другу, и, по правде говоря, Патрисия ненавидит ощущать на себе его кожу. Неизменно теплая и чуть влажная, как лягушачье брюхо: судья весьма склонен к потливости.

— Сладкая, я давно собирался с тобой поговорить и, похоже, сегодня придется — по твоей милости. Учитывая положение дел в мире, я ухожу на пенсию.

Она не… не имела ни малейшего понятия.

Он никогда не говорил об этом.

В каком это смысле на пенсию?

В ее голове проносятся картинки будущего, о котором они так мечтали: поездки на Гавайи и Бали, фешенебельные курорты, где они будут встречаться только во время роскошных ужинов, а спать, конечно же, в соседних комнатах. По утрам она будет отправляться на массаж на берегу моря, а он — играть в гольф или приставать к местным девицам.

— Поздравляю, дорогой! Это очень важное решение!

— И мы разводимся.

Патрисия застывает. Чувство такое, будто нечто стеклянное разбилось вдребезги и нельзя двигаться, потому что осколки рассыпались по полу.

— …Разводимся?

Рэндалл усаживается на диванчик в патио и вытирает потный лоб носовым платком.

— Дело не в тебе, милая, а во мне. Я стал слишком стар для всего этого: работа, законодательство, клуб, ты, забота о чужих людях… Доктор Бэрд говорит, что мне нужно сфокусироваться на своем здоровье. Надо уделять побольше времени себе самому и гнать прочь все остальные мысли.

«Кроме мыслей о гольфе и секретаршах», — добавляет про себя Патрисия, но вслух ничего не говорит: под маской безмятежной замужней дамы с идеальной пятидесятидолларовой помадой на губах все еще прячется тощая, цепкая и совершенно отчаянная официантка в дешевых шмотках, готовая на все ради выживания.

— Да, но кто же о тебе позаботится? Кто составит тебе компанию? Ты ведь сам говорил, что я — твоя опора. — Она садится рядом и слегка поглаживает его по колену, но он мягко останавливает ее.

— В том-то и дело, сладкая. Если я не работаю, не баллотируюсь в президенты, не вынужден посещать все эти чертовски скучные благотворительные балы — мне не нужна опора. Если перестану работать, то пропадет необходимость выглядеть респектабельно… И еще это. — Он указывает на ее внучек в бассейне. — Это была последняя капля. Не желаю приходить домой и слышать этот кошачий визг. И они повсюду расплескали воду! Дети — сплошной кошмар. — Он морщится и качает головой. — Я слишком долго работал на пределе своих сил, чтоб терпеть… это.

Он пытается встать, подразумевая, что разговор окончен, но Патрисия удерживает его за руку. В голове судорожно скачут мысли, она пытается найти правильные слова, чтобы заставить его передумать или хотя бы не уходить сию секунду.

— Да, но развод, Рэндалл?.. Честно говоря, я могу просто-напросто отослать их домой!

Ох, это ужасно… Из всех людей меньше всего ей хочется кланяться в ноги Челси! Но Рэндалл нужен ей больше, чем гордость. Или, если точнее, Патрисии нужно все, что идет в комплекте с Рэндаллом: дом, деньги и общественное положение.

Сам по себе он никогда ее не привлекал.

И все же в его отсутствие она превращается в Пэтти — жалкое существо без средств к существованию, без крыши над головой. Без королевства, которым можно было бы управлять.

Рэндалл берет ее руку в свои и потирает — он делал так с Розой, когда она разбивала вазу или портила ужин. На первый взгляд выглядит успокаивающе, но это нечто вроде предупреждения для более слабого существа. Кошачья лапа, опущенная на спину неосторожной мыши. Когти спрятаны, но угроза реальна. Очевидное давление.

— Между нами говоря, так будет куда лучше. Я уйду на пенсию, а значит, буду жить на пособие, и давай-ка начистоту, дорогая: в последнее время ты тратишь изрядно. Впрочем, можем поступить и иначе: я выставлю дом на продажу, но ты можешь здесь жить, пока его не купят.

Он отпускает ее руку и встает, потягиваясь, будто выпрямился впервые за долгое время. Улыбается, подставляя лицо солнцу.

— Весьма любезно с твоей стороны расторгнуть брачный договор таким вот образом, — он говорит тихо, почти ликующе (каков ублюдок!). — Притащить в дом детей! Я уж думал нанять какого-нибудь чистильщика бассейнов и уличить тебя в измене, но так куда проще.

Хоть это и не к месту, но Патрисия весьма впечатлена. Она всегда знала, что Рэндалл образован, но не думала, что мозги у него работают так хорошо. Конечно, собственных неосмотрительных поступков он никогда не скрывал, но ведь и брачный договор был направлен только на нее: ее ошибки, ее проступки, проблемы, которые может создать она. В защите нуждались его деньги. Патрисия отлично справлялась со своей работой и даже не подозревала, что все это время он искал оправдания для развода, — и вот попалась. Подумать только! Стоит захотеть ненадолго оставить внучек — и карточный домик, который она с таким старанием строила, рухнул. Все это время она полагала, что весьма умело дурит его, но получается… это он надул ее по полной программе.

Терять уже нечего. Патрисия позволяет одержать верх истинным чувствам, и слезы наворачиваются на глаза как по команде.

— Рэндалл, да как же ты можешь просто бросить меня после всего? Оставить меня ни с чем, в то время как у тебя миллионы?.. — Голос у нее срывается, а нижняя губа дрожит.

Он толстыми пальцами хватает ее за подбородок.

— Нечего тут разводить комедию, дорогая! Не говори, что ты была не в курсе. Да, на какое-то время нам обоим был нужен этот брак, и мы это знали — а теперь это время прошло, расцвет миновал… как и ты. — Он небрежно вертит ее лицо из стороны в сторону. — Тебе было сорок пять, когда мы встретились, но ты выглядела на тридцать. Достаточно молодая, чтобы сохранить красоту, но достаточно зрелая, чтобы казаться респектабельной. А теперь ты просто старая кошелка, которая требует цветы и драгоценности каждый чертов день. — Он отпускает ее. — Но нам было славно вместе, а?

— Но… я делала все, что бы ты ни попросил…

Она ощущает себя полной дурой, когда стоит перед ним, безвольная, запинающаяся, с дрожащим голосом.

— Верно. А потом ты постарела, с тобой стало скучно, и тебя дорого содержать. В общем, считай вакцину подарком от меня за выслугу лет.

Он идет в дом, и Патрисия смотрит ему вслед, позволяя наконец прорваться наружу долго копившимся отвращению и неприязни.

— А что насчет Исландии? — вдруг спрашивает она. Рэндалл оглядывается и печально качает головой.

— Дорогая. Я даже не покупал тебе билет.

20.

Челси во всю глотку распевает Life is a Highway на пару с Джинни, и кажется, будто ей снова шестнадцать. Окна минивэна опущены, Джинни ползет по шоссе I-4, а Челси закидывает ноги на приборную панель. На ней старые обрезанные джинсы и шлепанцы, а в подстаканнике у локтя — запотевший макфлурри. Волосы собраны в пучок, она намазалась кремом от солнца, но не накрасилась. Почти от всего этого Дэвид был бы в бешенстве.

Не говоря уже о том, что она забрала из дома все, что ему понадобится, но оставила свое обручальное кольцо.

О, Дэвид ужасно, ужасно расстроится.

Это приятно, хоть и немного мелочно.

В нормальное время на шоссе I-4 на участке от Тампы до Орландо полно пробок, но теперь из-за Ярости дорога пуста. Не то чтоб Джинни злоупотребляла этим. Она четко соблюдает скоростной режим, включив круиз-контроль, и держит руль обеими руками, даже когда поет. Это вполне соответствует всему, что Челси о ней знает: до Ярости она была школьным учителем, то есть человеком в высшей степени ответственным, и будет следовать правилам, даже если никто не смотрит. Вот почему Джинни настояла на том, чтобы сесть за руль: конечно же, она заметила, как расстроена Челси. И разумеется, с учетом всего барахла, которое Челси вынесла из дома и покидала на заднее сиденье, им бы не хватило «мини-купера» Джинни.

Если верить навигатору Джинни, то они будут на месте через полчаса. Они на другой стороне Орландо, едут мимо тематических парков, которые давно закрыты, — ведь если на маленькую девочку нападет ее любимая принцесса, то это будет чистый пиар-кошмар. Пункт назначения — ярмарочная площадь, хотя со времен новой пандемии никаких ярмарок не проводилось. Не потому, что правительство как-то законодательно попрало свободу собраний, — о нет, они бы не посмели! Просто оказалось, что если вас забьют до смерти на глазах у детей, это куда опаснее, чем заболеть спустя десять дней инкубационного периода. Мероприятия отменились сами собой, потому что билеты плохо расходились.

Песня заканчивается, и они замолкают, совершенно счастливые. Челси протягивает руку и выставляет ее наружу, навстречу ветру. Всё приносит совершенно новое, неизведанное удовольствие — всё, что Дэвид так ненавидел. Открытые окна, ноги на приборной панели, еда в машине, большие очки от солнца, которые, как он утверждал, смотрятся на редкость глупо. Будь они в параллельной вселенной, она бы даже упросила Джинни заехать в «Мир Диснея» и провести день без мужа и детей: покататься на аттракционах, есть что хочется, не думая ни о чьих нуждах или задетых чувствах. Эта картинка восхитительна: она ест замороженный йогурт или тортик и никто не ноет у нее над ухом и не раздражается по любому поводу.

— Ты, кажется, не читала этот пост на Фейсбуке, — замечает Джинни, отпивая из своего неизменного термоса, в который она налила воды со льдом.

Челси убирает руку из окна.

— А?

— Ну этот пост гулял на Фейсбуке какое-то время назад. Про девчонку, которая тоже положила ноги на приборную панель, а потом они попали в аварию и бедренная кость впилась ей прямо в вагину.

Хоть полжизни, проведенные с Дэвидом, и подталкивают ее к тому, чтобы убрать ноги с панели, но в Челси уже пробиваются первые ростки бунта.

— Неа, я, кажется, не читала.

— Ага, на рентгене было видно, что у нее все кости внутри перемешались. А другой девчонке выскочившая подушка безопасности ударила ее же ногой по лицу и проломила череп или типа того. И нога сломалась.

— Бывает.

Джинни едет и косится на нее, и Челси смотрит, как ее улыбка понемногу превращается в ровную линию губ.

— Так небезопасно, — продолжает Джинни. — Детям в школе я бы так и сказала — и тебе сейчас говорю. Я, конечно, не могу тебя заставить, но надеюсь, ты сделаешь правильный выбор.

— Не думаю, что ноги на приборной панели — это самая серьезная из моих текущих проблем, — беспечно отвечает Челси.

— Будет самой серьезной, если мы попадем в аварию.

— Но здесь нет других машин, во что мы врежемся?

Джинни хмурится.

— Речь вовсе не о других машинах, а о том, чтоб не делать глупостей. И не раздражать водителя!

— Да это моя машина! — возмущается Челси. — Мои ноги! Моя вагина! Клянусь, я не для того бросила Дэвида, чтоб мне снова указывали, как распоряжаться моим телом!

— Челс, ты видишь во всем сплошной негатив, ты в курсе?

Если она опустит ноги, то будет считаться, будто она уступила очередному Дэвиду. Может, Джинни вовсе не хочет на него походить, но с каких пор один взрослый человек может давить на другого, принуждать его к чему-то? Это вовсе не похоже на ту свободу, ради которой она приложила столько усилий. С другой стороны, если она не опустит ноги, то придется признать, что она идиотка и принимает ужасные решения.

Вместо этого она снимает шлепанцы и высовывает обе ноги в окно.

Это тоже чертовски приятно.

— И это совсем не безопасно, — возмущенно начинает Джинни.

Челси убирает ноги в салон и разворачивается, собираясь сказать Джинни, чтоб она не лезла не в свое гребаное дело, — и тут мир проваливается в темноту.

— Какого хрена? Господи, блядь, какого?..

Челси щурится от солнца и прикрывает глаза рукой. Прямо за окном стоит мужчина лет шестидесяти, белый, с седой бородой, в красной шляпе и гавайской рубашке. Кажется, секунду назад она собиралась положить ноги на приборную панель?.. Разве за рулем была не Джинни?.. Почему они остановились в чистом поле?

Челси смотрит на Джинни, и…

«Господи, блядь, какого?..» — это было очень верно.

Челси с трудом отстегивает ремень безопасности, распахивает дверцу, сбивая старика с ног, выпрыгивает из машины и отползает подальше, чтобы проблеваться в траве по пояс высотой.

Джинни…

Джинни мертвая.

Чудовищно мертвая.

У нее не голова, а сплошное месиво. Тело привалилось к водительской дверце минивэна, который остановился в пятидесяти футах от обочины. Впечатался в старую изгородь из колючей проволоки, обвивающую густо заросшее пастбище.

Нет, не остановился. Мотор все еще рычит.

— Что случилось? — Старик пошатывается. Он наклоняется и переводит рычаг на паркинг, а потом идет к Челси. Согнувшись пополам, она сидит в траве, уставившись на макфлурри, выблеванный поверх свежей коровьей лепешки. Чуть поодаль на них поглядывает стадо черных коров. — Вы прямо как ненормальные! Свернули внезапно с дороги и рванули в поле!

Хочется стереть рвоту с подбородка, но тут Челси замечает, что руки у нее в крови. Она быстро запихивает кулаки в карманы.

— Я не знаю… Я не помню.

И это правда, но Челси отлично понимает, что произошло.

Это снова случилось.

Ярость.

Она отключилась, а теперь Джинни мертва, и повезло еще, что она сама выжила. Повезло, что минивэн свернул с шоссе и врезался в изгородь, а не впечатался в кого-нибудь на встречке, не полетел кувырком. Она касается груди в том месте, где проходил ремень безопасности, — и это больно. Джинни, должно быть, пыталась затормозить. Подушки безопасности не сработали. Последствия аварии могли быть куда серьезнее.

Всё еще могут.

По закону все зараженные Яростью должны явиться в приемный пункт, чтобы их отправили на карантин и протестировали. Челси знает, что она в беде, потому что старик смотрит зло и хитро, как будто сложил воедино все детали пазла, уже понимает, что случилось, и очень сильно хочет взять правосудие в свои руки.

— Ты заражена? — спрашивает он.

— Нет! Конечно нет!

— Тогда покажи руки.

Он перекрывает ей дорогу к минивэну, а его собственный грузовик урчит на обочине, чуть в стороне. Челси складывает в уме два и два — и не вынимает руки из карманов.

— Нет.

— В каком смысле «нет»?

— В том смысле, что я взрослый человек, а ты просто какой-то придурок, который поехал за мной в поле, — так что прочь с дороги.

Он выпрямляется, широко расставив ноги. Глаза горят.

— Слушай-ка, милочка, если это ты убила ту женщину, то должна поступить правильно.

Челси пристально смотрит на него.

С удивлением, которое перерастает в бешенство.

Она всегда поступала правильно.

Делала как лучше для нее самой, для матери, для мужа, для дочерей.

Может, несколько недель назад она опустила бы голову и позволила старику отвезти себя в ближайший полицейский участок (да еще и ехала бы в кузове грузовика, во имя его же безопасности). Она воображает, с каким удовлетворением он связал бы ей руки чем-нибудь, что отыщет у себя в кузове, и зачитал бы лекцию о том, что поступает правильно, — то есть как он сам считает правильным.

Старик шагает в ее сторону, и тело реагирует мгновенно — выплеском адреналина и внутренним животным воплем.

Бежать!

Бежать!

Бежать!

Он делает еще шаг, поднимает руки, будто она бездомная собака, которую он собирается схватить. Челси тянется к коровьей лепешке, хватает пригоршню дерьма с блевотиной и швыряет ему прямо в лицо. Старик рычит, вертится на месте, пытаясь соскрести ее, — и Челси бежит к его грузовику.

Он не заперт, мотор работает, так что она кидается на переднее сиденье, захлопывает дверцу и, взвизгнув шинами, вылетает на шоссе.

Она едва может доставать до педалей, поэтому скрючивается на краю кожаного сиденья, как маленький ребенок. Челси не пристегивается, давит педаль в пол, и мотор воет, будто волк в полнолуние. Она не оглядывается, чтобы проверить, как там старик. К тому времени, как он опомнится, стащит с переднего сиденья то, что осталось от Джинни, и сядет за руль, — она будет уже далеко. Съезды здесь находятся на большом расстоянии друг от друга, но это не особо важно, когда на дороге никого и ты мчишь на скорости сто восемьдесят.

Челси хорошо знакомо это чувство — чистый ужас. Единственная разница в том, что на этот раз ей позволено бежать, ведь раньше казалось, что это вообще невозможно. Сердце колотится, ноги немеют, дыхание сбивчивое, как у загнанной лошади. В голове только одно, по кругу.

Бежать.

Бежать.

Бежать.

Она должна убежать, она не может позволить себе попасться снова.

Челси не в курсе, что происходит за стенами карантина, но уверена, что там отвратительно, особенно тем, кто действительно болен Яростью. Если ее поймают, то обязательно посадят, и значит, Дэвид отыщет ее. И не останется выбора, она будет просто сидеть и ждать, когда ее загонит в угол хищник, который мечтал наказать ее задолго до того, как она в самом деле сотворила что-то, заслуживающее наказания.

Челси сворачивает на третий съезд и паркуется у аптеки. Она все еще дрожит, зубы стучат. У нее ни телефона, ни одежды, ни вещей — разве что тонкий бумажник в заднем кармане, куда влезло лишь немного налички. Все осталось в машине Джинни… о черт, то есть в ее машине! Все ее вещи. Все, что имело значение в прошлой жизни, теперь пропало. Все осталось позади: старик, тело Джинни, техника Дэвида и вещи, которые она так старалась уберечь от него. Вещи, по которым ее можно идентифицировать.

Вот дерьмо!

Челси раздумывает, не вернуться ли, снова вдавив педаль, но на сей раз пристегнувшись, и… Господи, что она будет делать? Угрожать старику, который просто съехал с дороги, чтобы помочь? Нет, конечно, она не сможет. Но раз все вещи в минивэне, у нее ничего нет.

Или все же есть?

Челси вытирает грязные руки о куртку, найденную на пассажирском сиденье, потом открывает бардачок, лезет под приборную панель, засовывает руку под сиденье. Находит триста долларов, целую кучу четвертаков и небольшой зловещего вида черный пистолет в кобуре на липучке. Позади за сиденьями оказывается ящик для снастей: приманка, леска, грузила, стяжки (о да) и нож. Еще она находит салфетку из микрофибры и стеклоочиститель, и хотя это мерзко, Челси прыскает на руки и тщательно вытирает их: если кто-нибудь заметит кровь, он наверняка сразу вызовет полицию. В довершение всего в грузовике находится руководство по эксплуатации и дневник, в котором помечают замену масла, — но все это уже не так полезно. А еще на приборной панели есть телефон старика.

В магазине Челси покупает влажные салфетки, бутылку изотоника и немного сладостей (чтобы перестало колотить), а потом ищет в картах в телефоне ближайшую площадь. Пятнадцать минут езды. Она кладет телефон в подстаканник и заводит машину.

Челси не позволяет себе думать о Джинни. Милая, искренняя Джинни! Она лишь пыталась найти работу и помочь подруге.

Если кто и знал, на что способна Ярость, так это Джинни.

Они проявили в отношении друг друга максимальное чувство такта и не спрашивали о болезни, которая объединила их. Ни слова за всю дорогу. Однако Челси знает о Джинни две вещи. Во-первых, она целиком и полностью посвятила себя матери, прикованной к инвалидному креслу, даже перестроила для нее спальню на первом этаже дома. Во-вторых, она ни разу не упомянула мать.

Будь это лучший мир, Челси вернулась бы и поступила правильно. Ради Джинни.

Будь это лучший мир, ни ее, ни Джинни здесь бы и в помине не было.

Но это их мир, и Ярость превратила ее в кого-то иного, и Челси не может позволить случайной смерти помешать ей воссоединиться с девочками.

Есть только один путь — вперед.

Она поднимает спинку кресла и едет так, будто угнала эту машину.

Потому что, в конце концов, это правда.

21.

Казалось бы, это невозможно, но после разговора с дедушкой Рэндаллом бабушка ведет себя еще отвратительнее, чем обычно. Что бы он ей ни сказал, это и вправду совершенно ее подкосило. Когда Бруклин попросила Патрисию посмотреть, как она ныряет, та ответила: «Нет, у меня есть более важные дела. Никому не интересно смотреть, как играют дети».

Кто так вообще делает? Кто говорит такое ребенку? Бруклин чуть не расплакалась, но Элла смогла ее отвлечь, продемонстрировав сальто русалки.

Потом они выбрались из бассейна. Бабушка велела Элле, пока они обсыхают, включить Бруклин что-нибудь на телевизоре, который стоит во внутреннем дворике. Элла знает, что если она зайдет в дом и попросит поесть, бабушка набросится на нее.

Бабушка всегда ужасно с ней обращалась, по крайней мере с тех пор, как Элла стала достаточно взрослой, чтобы иметь собственное мнение. У нее не осталось теплых воспоминаний о бабушке с момента, как ей минуло семь, зато она прекрасно помнит, как Патрисия заявила, что Элла слишком «рослая» для балета, а в другой раз обозвала плаксой, когда она содрала кожу на коленке.

— Как ты думаешь, у бабушки есть печенье? — спрашивает Бруклин, и Элла злится на сестру и на бабушку за то, что сделали ее посредником между ними.

— Попробую узнать, — говорит она, отдавая Бруклин пульт от телека.

Элла идет в дом, заходит на кухню, и бабушка встречает ее убийственным взглядом. Она склонилась над дорогим ноутбуком, но при появлении Эллы сразу же захлопывает его и встает.

— Кажется, я велела тебе что-то сделать.

— Бруклин голодная.

— Еще не время ужина. В этом доме мы едим, только когда приходит время садиться за стол. — Бабушка выразительно приподнимает бровь и окидывает Эллу с головы до пяток долгим взглядом.

От этого взгляда Элла приходит в бешенство, но старательно дышит носом. Нельзя поддаваться эмоциям, если имеешь дело с бабушкой, — тут поможет только холодный расчет.

— Это не для меня, а для Бруклин. Она маленькая, и ей нужно что-нибудь перекусить.

Они сверлят друг друга взглядами, но Элла не отступает. Возможно, если бы речь шла о ней самой — но только не о Бруклин.

— Если у нее упадет сахар в крови, она будет плакать, — добавляет Элла.

— О, так она тоже плакса?

— Ей пять.

Бабушка вздыхает и машет рукой в сторону шкафчика.

— Там есть какие-то легкие закуски, можешь посмотреть.

Элла открывает дверцу и обнаруживает странный набор продуктов. Ни печенья-рыбок, ни «Орео», ни мармелада. Она берет коробку крекеров на воде, надеясь, что они похожи на обычное печенье.

— Спасибо.

Ногти бабушки постукивают по столешнице. Раз-два-три-четыре.

— Не за что.

С таким же успехом она могла бы заменить эту реплику на «Мы закончили?»

Элла несет Бруклин крекеры, и та, конечно же, жалуется на них. Они слишком сухие и безвкусные, она не может их проглотить и просит пить. Бруки выглядит так, будто вот-вот задохнется, и Элла сдается, возвращается в дом (слава богу, бабушки там уже нет) и наливает в пластиковый стаканчик апельсинового сока. Бруки бездумно ест и пялится в телевизор, а Элла просматривает Инстаграм. Хотя ее лента преимущественно состоит из успокаивающих картинок и мемов, она нарочно мучает себя и лезет смотреть, что там у друзей. Оливия наблюдает за китами в круизе по Аляске, а Софи навещает родных в Канаде. У Эллы сжимается сердце. Может, родители у них отстой, но по крайней мере Оливия и Софи не здесь. Они вместе со своими отстойными родителями. Телефон жужжит — пришло очередное письмо от Хейдена, — но она не в настроении читать его.

— А когда мама вернется? — спрашивает Бруки во время рекламы.

Элла не представляет, как ответить. Бруклин из тех детей, которым нужно досконально знать, что и когда случится, но тут нет никакой даты, которую можно было бы отметить карандашиком в календаре.

— Когда сможет. Сперва ей нужно кое с чем разобраться.

Бруклин не спрашивает, когда вернется папа, — и на том спасибо. Элла не может винить сестру за это. Она и сама не жаждет снова увидеть отца, а Бруклин так и вовсе начала воображать, что он какой-то монстр, большой и непонятный, полный ужасной магии, завораживающий и кошмарный одновременно.

— Бабушка отвезет нас туда, где лед и рыбки?

— В Исландию. Я надеюсь.

— Я никогда не летала на самолете.

— А я летала. Тебе точно понравится: у них есть тележка на колесиках с печеньем и газировкой и ты будешь высоко-высоко над облаками, где небо всегда голубое.

Бруклин потягивает сок и дрыгает ногами.

— Хочу в ледяную страну, прямо сейчас! А Анна и Эльза[15] там будут?

Передача на ТВ возобновляется до того, как Элла успевает придумать ответ, и Бруклин опять замирает. Элле невыносимо скучно — настолько, что она уже не против почитать письмо Хейдена.

«Хей» — так он обращается к ней каждый раз. Как будто письмо может случайно уйти по другому адресу, и он не хочет использовать имена.

Очередная бессвязная чушь о том, как ужасна его жизнь на карантине, как ему тяжело работать и нянчиться с малышами. То есть делать все то, что Элла и большая часть нормальных людей делает в обычной жизни. Может, Хейден пытается таким образом разжалобить ее или даже заставить влюбиться в него снова — но эффект выходит прямо противоположный.

Только в конце он пишет нечто интересное: его протестировали и не выявили наличие Ярости в крови.

О, да неужели, с ума сойти. Ну конечно, не выявили.

Она и не думала, что у него Ярость.

Если школа снова откроется, то Хейден, наверное, будет всем рассказывать, что болел, но его вакцинировали. Все в школе его теперь ненавидят — ну, по крайней мере, хорошие ребята, а уродам пришлось заткнуться, или их начинали презирать заодно с Хейденом. Видео стало вирусным, а значит, его увидели люди по всему миру. Ютуб полон роликов о людях с приступами Ярости, так что даже идиоту понятно, что Хейден на видео не заражен, а просто ведет себя как задница. Элла заблокировала бы его, но в то же время… да, ей не нравится получать от него письма, но зато нравится знать, где он и о чем думает. Это все равно что тайком листать в соцсетях ленту того, кого ненавидишь, чтобы всегда быть в курсе, что замышляет враг.

И да, подняв на нее руку, Хейден превратился в ее врага.

Она больше никогда не позволит ему даже приблизиться к себе.

У Эллы во рту пересыхает, когда она осознает, что, должно быть, именно это мама чувствует в отношении папы. Где-то в мире есть твой враг, и ты хочешь держаться подальше, но точно знаешь, где он, и вы связаны этим страхом и этим странным чувством. Отец всегда был в ее жизни — нечто темное, что она научилась обходить стороной. Но Хейден не подчиняется правилам и расписанию, и она не знает, как с ним нужно разговаривать. Элла понятия не имеет, что он будет делать, когда выйдет из карантина.

— Что-то не так?

Она поднимает глаза от телефона. Бруки беспокойно смотрит на нее.

— Ничего, малышка.

— Ты как будто вот-вот расплачешься.

Что, правда?

Блин, и действительно. Вот дерьмо.

— Это просто аллергия, мне кажется. — Элла потирает глаза. — Я не взяла с собой «Флоназ».

— Тот мерзкий спрей, который пахнет цветочками? — Бруклин морщится.

— Ага, его.

— Я б лучше болела, чем его прыскать.

Но Элла отлично понимает, что со временем легкая аллергия перерастает в заложенность и отек и без лекарств разболится голова, так что надо порыться в вещах. «Флоназ» был в списке, а значит, мама должна была его положить.

— Сиди тут и не двигайся, хорошо?

— Ага. — Бруклин даже не отрывает глаз от экрана.

Элла возвращается в дом, на цыпочках идет по мягкому коридору, поднимается по лестнице, застеленной мягким белым ковром. В доме у бабушки надо вести себя тихо — особенно если дедушка Рэндалл тоже здесь. Она проходит в гостевую спальню, где для них с Бруклин уже приготовлены одинаковые односпальные кровати (надо бы подвинуть кровать Бруки к стене, не то она ночью упадет). Спрей от аллергии лежит в старой спортивной сумке вместе с другими туалетными принадлежностями; и как только цветочный аромат ударяет в нос, Элле сразу становится получше.

По пути обратно она слышит шорох и ругань, доносящиеся из коридора. Длинный ворс ковра скрадывает шаги босых ног: Элла тихонько подходит ближе, чтобы понять, что же заставило бабушку вести себя так… не как бабушка.

— Чертов тупой мудак! — бормочет бабушка. Элла заглядывает в комнату — обычно для посторонних она заперта — и видит, что бабушка крутит замок настенного сейфа. Картина с идиллическим пейзажем, которая обычно прикрывает сейф, распахнута, как дверь.

Конечно, Элла знала, что дедушка Рэндалл и Патрисия весьма богаты, но вделанный в стену сейф? Это уже совсем иной уровень богатства.

Любопытство не позволяет ей уйти. Очень хочется увидеть, что же хранит в сейфе такой человек, как бабушка, у которой всегда в сумочке новенький айфон из розового золота, украшенный настоящими бриллиантами.

Спустя несколько минут возни и ругани с резким южным акцентом (прежде Элла не слышала его в речи бабушки) Патрисии удается отпереть сейф. Она вытаскивает коробочки: бархатные, кожаные, ярко-бирюзовые — по очереди открывает их, бормочет, закрывает и ставит на низенький комод под сейфом. Мелькают кольца, серьги, ожерелья, браслеты — все блестит своей подлинностью. Кажется, бабушка испытывает облегчение оттого, что нашла их, и это очень странно. С чего вдруг она волнуется о собственных драгоценностях, спрятанных в надежном сейфе?

— А, вот ты где, — удовлетворенно произносит она, отыскав кольцо с красным камнем размером с виноградину. На минутку надевает его на палец и подносит к свету. — Ох ты красавец!

Наконец, все коробки переставлены, и бабушка вытаскивает из сейфа тяжелую сумку на молнии. Расстегивает и достает из нее пачку купюр. Со своего места Элла не может разглядеть их достоинство, но вряд ли это доллары и пятидолларовики.

— Превосходно, — бормочет Патрисия.

В довершение всего она извлекает из глубины сейфа маленький элегантный пистолет, красивый, голубовато-серебристый. Держит его двумя пальцами, как будто это таракан, который забежал к ней в ванную.

— Никогда не знаешь наверняка, — отмечает бабушка сама себе, и Элла едва удерживается от смешка: голос Патрисии звучит точь-в-точь как у дамы из старого фильма о гангстерах.

Бабушка снова запускает руку в сейф, а потом издает особенный вздох — так она вздыхает, когда разочарована. На кровати уже лежит большая сумка для вещей — не Birkin и даже не Coach, а что-то гораздо более старое и потрепанное. На дно Патрисия кладет сумочку с деньгами, поверх аккуратно, даже с благоговением укладывает коробки с драгоценностями. Сверху ложится пистолет. Потом бабушка запирает сейф и ставит картину на место, и комната снова превращается в обычную гостевую спальню, в которой никто никогда не ночует, потому что бабушка ненавидит гостей.

Прежде чем Патрисия повернется, Элла пулей снимается со своего места, стараясь быть бесшумной, пробегает по коридору и прячется у себя в комнате. Она опускается на колени возле мешков с вещами. Сердце так грохочет, что Элла молится, чтобы бабушка его не услышала: меньше всего сейчас ей нужны лекции о вреде любопытства, или о том, что она ходит как слон, или еще о каких-нибудь недостатках, о которых ей, по мнению бабушки, необходимо сообщить.

Однако бабушка крадется с той же осторожностью, что и Элла. Она тихо закрывает дверь в комнату и босиком на цыпочках идет по коридору.

— Это ты, Патрисия? — зовет дедушка Рэндалл. Он у себя в кабинете — в священной мужской комнате, куда остальным вход заказан, где стены, покрытые деревом, книжные полки и письменный стол размером с тушу носорога.

Бабушка закидывает свою ношу в комнату Эллы — не заходя, швыряет за угол, как раз туда, где Элла прячется за мусорными мешками. Наверное, бабушка ее просто не заметила: она не из тех, кто будет разбрасываться своими вещами.

— Да, что такое, Рэндалл? — холодно и официально, как всегда, откликается бабушка.

Скрип и тяжелый вздох: дедушка Рэндалл поднялся из своего модного офисного кресла. Элла слышит шаги: он выходит в коридор. Дедушка ходит так, будто никогда не опускался до того, чтоб вести себя тихо, никогда не крался, не прятался и не убегал.

— Ты же не оставила своих бестолковых внучек в бассейне без присмотра? Я даже не могу припомнить, сколько судебных исков об утонувших детях я рассмотрел за всю свою жизнь.

Элла представляет, как бабушка закатила глаза.

— Разумеется, нет. Они обсыхают в патио, прежде чем я пущу их внутрь.

Она говорит так, будто речь не о детях, а о собаках.

Элла опускает взгляд. На белом ковре, где она сидела, осталось мокрое пятно от джинсовых шорт.

Упс.

— Сегодня вечером я заберу самое необходимое и потом пришлю Диану за остальными вещами. Не смей пускать детей в мой кабинет.

— Конечно, Рэндалл.

Бабушка всегда говорит холодно, но никогда еще Элла не слышала, чтоб ее голос становился таким ледяным.

— И я аннулировал твои кредитные карты. И отменил вызов доктора Бэрда. И все эти сегодняшние покупки… Женщина, серьезно, ты вообще обращаешь внимание на суммы?

Элла не видит их обоих, но будто бы чувствует, как меняется тон бабушки, как он становится более гневным.

— О, я обращаю внимание на суммы. Я смотрю на то, сколько ты тратишь на поездки, на массаж (который совершенно точно не является лечебным!), на специальное обслуживание в номерах отелей, на бутылки шампанского. Я вижу чеки, которые ты каждый месяц выписываешь Дженне и Кэндис на содержание их жирных детей. Я видела квитанцию от флориста за доставку двух одинаковых букетов — один мне, а другой бог знает кому. Я на все обращаю внимание, Рэндалл, и уверена, что ты тратишь куда больше моего.

Дедушка Рэндалл фыркает.

— Ну что ж, когда сам оплачиваешь счета, то сам и устанавливаешь предел трат, Патрисия, — он говорит как какой-нибудь большой босс из компьютерной игры. — Можешь выдвигать любые обвинения, это ничего не изменит. Я же сказал: ты прекрасно знала, что собой представляет этот брак. И отлично понимаешь, что все кончено. Просто тебе нужно всегда оставить за собой последнее слово, не так ли? Что ж, как мужчина не могу этим не восхититься. — Пол скрипит под его ногами, и Элла видит тень в коридоре. — Я еду в отель. Бумаги тебе пришлют на следующей неделе.

Он ковыляет по коридору, и Элла еще сильнее съеживается за мешками. Когда бабушка узнает, что она слышала все это, то навечно возненавидит ее, — ведь речь о бабушке, она идеальна, она всегда обо всем осведомлена и всегда должна быть главной.

И ее отвратительный старый муж, по-видимому, бросает ее.

Теперь Элла понимает, о чем они спорили на заднем дворе, почему бабушка обчистила сейф, — ведь она только что потеряла все средства к существованию. Элла рассмеялась бы, если бы не болезненное осознание, что они с Бруклин полностью зависят от бабушки. Мамы и папы нет, как нет и денег, из-за которых мама оставила их на попечение Патрисии.

— Тупой старый кусок дерьма…

Бабушка заглядывает в комнату, тянется за своей сумкой и замечает Эллу. Глаза у нее угрожающе сужаются, но из-за отсутствия морщин она выглядит почти как робот.

— Злорадствуем? — интересуется она, выпятив подбородок. Элла старательно таращит глаза, демонстрируя удивление.

— Что? Нет, мэм, я ничего не слышала… то есть, я не была…

— Не лги мне, все ты слышала. И, должно быть, даже поняла большую часть. Впрочем, твоя мать наверняка наговорила тебе всякого и ты рада видеть, как меня втоптали в грязь.

Элла качает головой, отчаянно пытаясь придумать, что сказать, — но она в ловушке.

— Нет, бабушка, мне жаль… Дедушка Рэндалл…

— Рэндалл. Просто Рэндалл. Не будем притворяться, что он часть семьи, да?

— Хорошо, бабушка.

— А теперь вставай. Хватить елозить мокрой задницей по моему ковру.

Элла поднимается, чувствуя, что с шорт капает, что на голове полный хаос, а под одеждой все еще холодит тело купальник. Забавно, что рядом с бабушкой она все еще чувствует себя неуклюжей, маленькой и глупой.

Бабушка наверняка специально обращается с ней так. И не только с ней: с Розой и Мигелем (когда они еще были тут) она разговаривала точно так же.

— Ты не должна подслушивать.

— Я поднялась наверх, чтобы взять лекарство. Клянусь, я не пыталась…

Бабушка устало массирует виски.

— Неважно, теперь ты в курсе. Все равно завтра бы узнала. Что вышло, то вышло.

— Х-хорошо?..

— Ваше поколение вечно заканчивает предложение вопросительно. Прекрати, из-за этого ты выглядишь слабоумной идиоткой.

— Да, мэм.

Какое-то время они стоят молча. Бабушка — в безукоризненной одежде, склонившись над потрепанной сумкой с наличными и бриллиантами, и Элла — в сырых обрезанных шортах, в выцветшей майке, с голыми ногами. В воздухе витает неловкость.

— Готовить умеешь?

Не тот вопрос, который Элла ожидала услышать.

— Что?

— Это простой вопрос. Ты умеешь готовить?

— Немного?.. То есть да, мэм, немного умею.

— Тогда отправляйся вниз и приготовь ужин. Понятия не имею, что у Розы есть из запасов, но уверена, что-нибудь отыщется.

Элла пристально смотрит на бабушку.

— Это всё?

Бабушка указывает подбородком в сторону дверей.

— Да, всё. Делай, что велено.

Теперь она кажется совсем другой: резкой, даже жесткой, как будто под загорелой кожей, холодным образом и одеждой нежных тонов скрывается каркас из витой проволоки.

И еще Элла почему-то воображает, что бабушка похожа на жесткое вяленое мясо.

Она обходит бабушку по дуге, думая о том, куда же та денет деньги и драгоценности, которые, несомненно, принадлежат дедушке Рэндаллу… то есть просто Рэндаллу. Если бы он хотел отдать их бабушке, то сказал бы код от сейфа, а бабушка, в свою очередь, зная, что все останется при ней, не стала бы так изворачиваться, чтоб заполучить их тайком. И ждать, пока Элла уйдет, чтобы перепрятать сумку.

Элла торопится вниз проверить Бруклин. Сестра все еще залипает в телевизор — и хорошо, ведь всего в нескольких футах от нее плещется голубая вода в бассейне, слишком глубоком для пятилетнего ребенка (даже там, где мельче всего). На Эллу накатывает странная и неожиданная паника, будто ей о голову разбили яйцо. Только сейчас она осознает, что это, возможно, величайшая ошибка за всю ее жизнь — на десять минут оставить пятилетку одну возле бассейна. Никогда больше она не подвергнет Бруки такой опасности. С любого места на огромной кухне она может через окно видеть задний двор, так что не придется бегать наружу, рискуя еще сильнее разозлить бабушку.

Она ковыряется в кладовой, все еще мысленно укоряя себя, и решает приготовить макароны с сыром: тут есть и лапша, и кусок твердого апельсинового сыра. Так странно, что бабушка не знает, какие продукты есть у нее на кухне. Этот сыр куда вкуснее чеддера, но Бруклин не заметит разницы. Сестра обожает макароны с сыром, пусть это будет для нее в качестве извинения за то, что Элла оставила ее наедине с тысячью галлонами смерти.

Пока вода закипает, Элла проводит более тщательную инвентаризацию. В кладовой есть кое-какие продукты, но не очень много: ни муки, ни сахара — только все те же крекеры и вычурное печенье, а еще консервные банки с гадостью типа каперсов и анчоусов. Одна буханка хлеба — конечно же, дорогая, коричневая и с семенами. Холодильник в основном забит продуктами, из которых можно сделать салат: сырыми овощами и всякими штуками, которые скучные взрослые выкладывают на «сырную тарелку», если к ним в гости приходят другие скучные взрослые. В морозилке пусто, если не считать разных формочек для льда.

Элла хмурится.

Если Рэндалл закрыл бабушкину кредитку, значит, все, что у них есть, — наличные деньги из тяжелой сумки на молнии? Как же она позаботится о двух детях? Как будет платить за содержание этого особняка? Здешней еды хватит максимум на неделю, да и Бруклин будет ныть, если кормить ее только овощами, без сладостей.

О господи.

Если нет денег… значит, прощай, вакцина.

Ох, как же они облажались!

Элла помешивает сыр в горячем молоке и наблюдает за тем, как он медленно тает. Мысленно она начинает составлять план.

22.

Шины гигантского грузовика хрустят по гравию и засохшей земле. Челси сворачивает в сторону пустой ярмарочной площади. Такие места созданы для того, чтобы собирать тысячи посетителей, чтобы люди катались на красочных аттракционах, болели за ковбоев на родео, приценивались к лоскутным одеялам и овцам на продажу или, наоборот, накрывали стол и торговали антиквариатом и игуанами. Без людей это просто большая бесплодная пустыня, уродливая и высохшая, медленно запекающаяся под солнцем Флориды.

За покосившимся забором, увитым колючей проволокой, — поле, в котором стоят фуры и два экскурсионных автобуса: на таких прежде ездили музыкальные группы или пожилые туристы (кажется, что это было невероятно давно, как будто в Средние века). Все это добро плюс еще несколько внедорожников припаркованы кругом, внутри которого стоят навесы, шезлонги и большие грили для барбекю. Над машинами клубится дым. Между машинами ходят люди, но это довольно далеко и видно только потому, что день ясный.

Выглядит как закрытое мероприятие для своих.

Табличка от руки гласит: «НАБОР В БКЯ[16]»; стрелка показывает в сторону ближайшего здания, похожего на огромную пещеру из металла. Челси вылезает из грузовика, и ее окутывает облако пыли; между пальцами забивается песок. В объявлении было указано приехать в «одежде, которая не стесняет движений», и тут противоречий нет, но едва ли шлепанцы сыграют ей на руку. Челси ни за что не надела бы их на собеседование и уж конечно не смогла бы в них бегать. Здорово, если бы у нее было из чего выбирать, но вся одежда и обувь остались в минивэне вместе с трупом Джинни.

От этой мысли дрожат губы. В ее голове мелькает картинка того, как выглядела Джинни, когда она смотрела на нее в последний раз. Что же она сотворила со своей единственной подругой!

Нет, нельзя об этом думать. Что сделано, то сделано, и это не ее вина. Они обе знали, чем рискуют, садясь в машину вместе. Все могло случиться наоборот, и это Джинни стояла бы сейчас здесь, усилием воли пытаясь перестать дрожать, чтобы не идти на собеседование в соплях и в крови.

По крайней мере, у Челси есть бумажник, а еще телефон того старика. Джордж — вот как его зовут, и он постоянно переписывается с Эдом, Риком и Дэном (видимо, его ровесниками) о рыбалке, планах на обед и «чертовых либерастах». Неудивительно, что за время их короткого знакомства Джордж и Челси не нашли общий язык.

Она не особо много может сделать относительно своего внешнего вида. Влажные салфетки помогли, и, слава богу, от нее уже почти не пахнет спиртовым раствором для авто. Челси ни за что не воспользовалась бы покрытой жиром черной расческой, которую нашла на приборной панели, а пятна на рубашке — абсолютно точно кровь, ни с чем не перепутаешь. Но делать нечего: она запирает грузовик, распихивает по карманам ключи и телефон и идет согласно указателю. На стоянке припаркованы и другие машины, большинство выглядят куда хуже ее грузовика и минивэна, вот только людей тут совсем нет. Джинни сказала, что открытые пробы проходят сегодня и еще весь день завтра, так что Челси точно не опоздала. Ну уж по крайней мере, не упустила возможность окончательно. Как бы там ни было, похоже, это ее единственный шанс на спасение.

Через стеклянную стену видно, что внутри здания человек десять, но Челси сворачивает в сторону навесов и скользит в тень. Она достает телефон, нажимает зеленый значок вызова и смотрит на кнопки. В прошлом году у Эллы украли телефон, и они купили ей новый вместе с новой сим-картой, и только сейчас Челси сознает, что понятия не имеет, какой у дочери номер. Код города, конечно, и еще там была куча семерок и четверок, но… Челси пялится на экран телефона так долго, что он гаснет, и она снова разблокирует его.

Она должна помнить номер телефона дочки!

Это ее единственная ниточка к детям.

Номера матери она тоже не знает, но его Челси и не думала никогда запоминать. Так уж устроена жизнь: ты просто выбираешь человека в списке контактов и жмешь на «Позвонить». Чаще даже пишешь в мессенджере, потому что звонить как-то странно и неловко.

— Дьявол! — бормочет Челси.

Она набирает цифры, одну за другой, но номер не выглядит знакомо. Есть тысячи вариантов, и не очень-то правильно искать верный, стоя перед ангаром на заброшенной ярмарочной площади (и к тому же она вся в чужой крови!). В голове застревает мысль: я ужасная мать. Но Челси думает так только потому, что не помнит номер Эллы. Она еще не созрела до того, чтобы педантично перечислять все ошибки, каждый неверный шаг и неудачу, из-за которых они оказались там, где они есть.

Черт возьми, она так старалась!

До боли. И все равно этого оказалось недостаточно.

Стыд и вина превращаются в гнев, будто щелкнули переключателем.

Гнев куда проще.

Во всем виноват Дэвид, а вовсе не она.

Она не должна чувствовать стыд или вину. Она жертва.

Она делает все, что может.

Но это коварная формулировка. Все, что она слышала от Дэвида о собственных недостатках, впечаталось в память, живет под кожей. Она тупая, плохо управляется с цифрами, не очень хорошо готовит, эгоистичная, копуша, плохо воспитала девочек. Она плохая мать.

Эти слова копились и копились, пока однажды Челси не начала думать, что они правдивы.

Но что если… все это время это было ложью?

Раздается хруст гравия под шинами, и Челси стремительно разворачивается. Мозг с готовностью переключается в режим паники, потому что так уж устроены жертвы. Так ведут себя хищники. Так ведут себя люди, которые отключаются, а потом приходят в себя, держа в руках смятый термостакан, покрытый мозгами подруги.

Они реагируют. Они резко разворачиваются и готовятся сражаться за жизнь.

Но это вовсе не Дэвид в машине Безумного Макса[17], несущийся в ее сторону с ревом и с огнеметом наперевес. Не Джордж, оседлавший ее минивэн и готовый произвести гражданский арест. Это просто потрепанный внедорожник с парнем в пляжного вида одежде. Он обут в шлепанцы, он вылезает из машины и идет к ангару, кивает ей и заходит внутрь — как будто это плевое дело. Челси бросает последний, полный ненависти взгляд на телефон, сует его в карман и идет за парнем.

Внутри холодно. Чернокожая женщина лет сорока с волосами, убранными под цветастый тюрбан, сидит за складным столом, обложившись кипами бумаг. На краю стола стоит банка с дешевыми ручками. Она озорно улыбается Челси, и сложно не выдать ответную улыбку.

— Вы на пробы? — спрашивает она.

— Да, мэм, — отвечает Челси.

Она спокойна и все еще травмирована (так обычно бывает, когда убиваешь свою единственную лучшую подругу), и краем сознания понимает, что странно называть «мэм» женщину чуть старше нее самой. Но все кажется нереальным, да и женщина, похоже, не обижается.

— Просто заполните бланк. Извините, планшетов у нас нет — ну, сами понимаете.

Да уж, это правда. Все сидели по домам, избегая скопления людей, магазины позакрывались, у ребят из доставки были сплошь открытые грузовики, и повсюду комары — в общем, курьерские службы на Юге особенно пострадали из-за Ярости. Посылки, которые прежде доставляли на следующий день, стали приходить с большой задержкой. В то время как жизнь в местах попрохладнее идет своим чередом, Флорида изо всех сил старается удержаться на плаву, столкнувшись с последствиями пандемии. Отсутствующие планшеты не особо беспокоят Челси.

Она берет бланк участника (или заявление, или как там это называется), ручку и идет к окнам, к солнцу. В комнате очень холодно, потому что ангар паршиво отапливается — сказывается скудное госфинансирование. На старом телеке в углу крутят новости, и большинство людей, ожидающих своей очереди на пластиковых стульях, пялятся либо в него, либо в свои телефоны. Все — из породы отчаявшихся, к кому Челси готова отнестись с пониманием. Как Джинни и говорила, всех возрастов и размеров. Челси ожидала увидеть крутых парней, но большинство претендентов — скорее из тех, кого встретишь в супермаркете.

Она садится прямо на пол, скрестив ноги, а стул использует в качестве стола. Заявление очень странное — возможно, самое странное, какое она видела за всю жизнь. Не то чтобы у нее была какая-нибудь работа с подростковых лет, но даже тогда ей лишь однажды пришлось заполнять заявление о приеме.

Имя, день рождения, адрес, телефон — это все понятно. Как и информация о предыдущем опыте: где работала, чем занималась.

Но потом следуют пункты, где нужно вписать три номера экстренных контактов, указать, есть ли на что-либо аллергия, написать размер одежды. Кроме того, Челси пишет, какой у нее рост и вес, есть ли проблемы со здоровьем, были ли перенесенные операции.

И огромный раздел, где надо выбрать из списка навыки. Гимнастика, спорт, бег, борьба, боевые искусства, чирлидинг, театральное искусство, пение, исполнение каскадерских трюков, цирковое мастерство, клоунада, парикмахерское дело, макияж, работа оператором, пиар, обслуживание в сфере общепита, вождение коммерческих рейсов, работа с вилочным погрузчиком. Чем дольше продолжается список, тем больше Челси сознает, что у нее нет никаких навыков.

Она растерянно зависает над пунктами про театр, чирлидинг и пение. Всем этим она занималась в старшей школе, и у нее все еще неплохой голос (хоть Челси не пела на публике уже лет двадцать). Она тяжело сглатывает: воспоминания накатывают волнами, и она уходит внутрь себя, бессмысленно уставившись на пустое коричневое поле под палящим солнцем.

Это случилось тем вечером, на шоу талантов. Челси училась последний год, и вместе с лучшей подругой Уитни они уже несколько дней репетировали номер — арию «Точка невозврата» из мюзикла «Призрак оперы». Уитни играла Кристину, она нашла в секонд-хенде пышное платье, которое перешила, чтобы оно походило на эпоху 1800-х, а не 1980-х. Челси пела партию Призрака, и ее смокинг из секонда был не очень в тему, но она прикрыла его вампирским плащом, который они откопали в гардеробе у брата Уитни. Еще костюм Челси включал в себя полумаску, и она как раз сидела в гримерке и рисовала себе щетину. Она играла в театре последние четыре года и ничего так не любила, как эту атмосферу гримерки: яркий свет, смешки, легкое безумие, все бегают полуодетые и шикают друг на друга, глаза у всех подведены. Она склонилась к зеркалу, рисуя на подбородке точки подводкой из магазина «Всё за доллар», — и тут позади возник Дэвид. Он стоял, заложив руки за спину.

Он был горяч: волосы уложены гелем, кожа загорелая — все лето он проработал спасателем. Челси едва в обморок не падала каждый раз, как видела его. Они сходили всего на пару свиданий, но она постоянно думала о Дэвиде, надеялась, что он снова ее пригласит, а когда они стояли у его машины на парковке и разговаривали, Челси мысленно молилась, чтоб он наклонился и поцеловал ее (они еще не дошли до этого). И тогда в гримерке Дэвид выглядел просто потрясающе: белая рубашка на пуговицах, брюки цвета хаки. Он улыбался — до той минуты, пока не узнал ее.

«Что это ты делаешь?» — поинтересовался он, явно сбитый с толку. И не в хорошем смысле.

Она закрутила подводку и обернулась, лучезарно улыбаясь.

«Макияж. Ты не должен сюда заходить! Это сюрприз!»

Дэвид прищурился и склонил голову набок, вглядываясь в ее лицо. Челси густо нанесла грим, подвела глаза и накрасилась тушью — обычный театральный макияж, и плевать, что пол-лица закроет маска. Он скривил губы — и у нее в животе что-то неприятно сжалось.

«Я Призрак Оперы, погляди». — Челси достала парик, надела поверх заколотых волос, а потом для полного эффекта нацепила маску. Она очень старательно продумывала образ и знала, что выглядит великолепно. Однако Дэвид смотрел на нее все так же, с отвращением.

Вся ее энергия, все возбуждение ушли на второй план, а потом и вовсе испарились — ведь парень, в которого она была до безумия влюблена, смотрел на нее как на идиотку. Как на отвратительную, конченую идиотку.

«Ты похожа на парня».

«Так в этом и смысл!»

Челси взглянула на него с надеждой. Ей так хотелось, чтобы он понял, как много это для нее значит, как она обожает этот номер, в котором ноты взлетают все выше и выше и Призрак затягивает Кристину в свой безумный мир. Они выбрали максимально драматичную песню и даже подсуетились с подсветкой. Будет смотреться так, как будто они поют в пещере под водой и по черным стенам за их спинами бежит светло-голубая рябь.

Дэвид достал из-за спины цветы (тюльпаны, они уже немного подвяли), но вместо того, чтобы красиво вручить их (что, несомненно, должно было произойти после выступления), просто положил на столик. Он осторожно стянул с нее маску и парик, но не надел их на манекен, а просто кинул поверх цветов. От его прикосновений у нее по коже побежали мурашки, колени ослабели.

«Я думал, ты будешь играть девчонку. Надеялся увидеть тебя в сексуальном платье. — Он обхватил ее обеими ладонями за подбородок, как будто собирался поцеловать, и провел большим пальцем по коже, стирая старательно нарисованные точки щетины. — Странно смотрится, тебе не кажется? На тебе смокинг».

«В истории было множество примеров, когда актеры театра исполняли роли персонажей другого пола. В шекспировских пьесах всех женщин играли мужчины. — То, как он на нее смотрел, как будто она отвратительное насекомое, было Челси неприятно. — Погоди, а ты разве не участвуешь в шоу талантов? Где твой костюм? Я даже не заметила тебя в гримерке».

Он отстранился, ухмыляясь, и вытащил что-то из заднего кармана. Золотой венок из искусственных листьев.

«Буду читать монолог из „Юлия Цезаря“. Надену тогу и лавры, вот, но никакого макияжа или прочей фигни. — Он оглядел комнату, полную готовящихся к выступлению ребят. Повсюду мелькали яркие костюмы, блестки, нарумяненные щеки. — Здесь какое-то безумие творится».

«Зато весело».

И правда странно, что она не видела его в гримерке. Он не играл в театре и не пел в хоре, но в последний момент подал заявку на участие в шоу талантов: его тренер по академическому многоборью сказал, что такая строчка будет хорошо смотреться в заявлении на поступление в колледж.

«Ты не красишься? Но без этого зрители не смогут хорошо увидеть твои эмоции. Я могу помочь…»

Он хмуро мотнул головой.

«Нет уж, спасибо. Плевать на исторические прецеденты, это просто не для меня. — Дэвид покосился на дверь. — Я вообще-то пришел спросить, не хочешь ли ты потусоваться с нами в фойе, но…»

Он оглядел ее с головы до ног, и сердце у Челси упало. Он не мог показываться с ней на людях, когда она так одета — вот что имел в виду Дэвид.

Тут подбежала Уитни: в платье, с огромными локонами она выглядела просто потрясающе. Дэвид уставился на нее так, как будто Челси в комнате вообще не было.

«Ты готова? Ой, а что с бородой? Надо немедленно это исправить!»

Но Челси смотрела на Дэвида, и казалось, что его интерес к ней увял, как и принесенные им цветы. Он пялился на Уитни. Челси так долго была влюблена в Дэвида — такого умного, забавного, красивого, золотого мальчика, популярного, во все вовлеченного и со всеми знакомого. И вот сейчас он уходил у нее из рук. Он увидел ее в костюме для шоу талантов — и искра в его глазах погасла, и теперь он смотрел на Уитни так, будто, возможно, изначально нацелился не на ту девчонку.

«Увидимся в фойе после шоу, ладно?» — спросила Челси, положив руку ему на плечо. Он поднял глаза и чуть отшатнулся, увидев ее лицо вблизи.

«Ага, да, может быть».

Но даже не улыбнулся и ничего не сказал напоследок, уходя.

«Все хорошо?» — спросила Уитни, как только Дэвид вышел из комнаты.

«Было хорошо». — Челси снова повернулась к зеркалу. Глаза у нее покраснели, а щетина смазалась и превратилась в коричневое пятно. Все это ее не волновало, она мечтала только вернуться в ту минуту, когда с Дэвидом все было замечательно: хотела, чтобы он снова смотрел на нее как раньше, говорил ей комплименты и так мило, хоть и немного старомодно, предлагал ей руку, отчего она чувствовала себя окруженной заботой и в безопасности. Челси никогда не испытывала ничего подобного к парням. Ей нравилось, что он ждет правильного момента, чтобы поцеловать ее, что он хочет, чтобы все было правильно.

Ну и что с того, что он не интересовался театром? Если не считал «Призрака оперы» невероятным и захватывающим? У людей могут быть разные интересы. Если он в самом деле любит ее, то даст ей заниматься тем, что ей нравится, ведь не то чтобы Челси была в восторге от академического многоборья и баскетбола.

«Челси?»

Уитни протянула ей влажную салфетку, и Челси ощутила себя как обезумевшее животное, попавшее в ловушку. Она отбросила в сторону парик и взяла вялый букетик тюльпанов.

«Извини, — пробормотала она, не в силах встретиться с Уитни взглядом. — Мне что-то нехорошо. Кажется, меня сейчас вырвет… Мне надо выйти».

Челси схватила салфетку и рюкзак и выбежала. В фойе она метнулась в туалет, стерла щетину и большую часть грима, оставила только глаза: из-за густой подводки и туши голубые радужки казались гигантскими. Вытащила шпильки и распустила пучок, распушила волосы, чуть смочив их водой, чтобы медовые пряди завились привычными локонами. Сняла вампирский плащ и повесила его на крючок возле двери, а потом надела обычную одежду, которая была у нее в рюкзаке: тесные джинсы и облегающую футболку. Потом Челси вышла обратно в фойе, намереваясь отыскать Дэвида. Она прижимала тюльпаны к груди и молила бога, чтоб они не разминулись.

Он был там, разговаривал с приятелями из команды по академическому многоборью. Она коснулась его локтя, и Дэвид просиял, увидев ее.

«Вот это уже куда лучше, — сказал он, обнимая ее за талию и собственнически прижимая к себе на глазах у друзей. — Ребята, вы знакомы с Челси?»

В любую секунду должны были объявить их с Уитни, но Челси осталась снаружи, с Дэвидом. Она не хотела думать, как будет выкручиваться Уитни, — может, споет вместо дуэта один из сольных номеров Кристины? Невыносимо было бы смотреть на лучшую подругу, которая поет на сцене, и знать, что ты предала ее, что упустила то, чего ждала уже несколько месяцев. Или и того хуже: смотреть на черные кулисы, которые не открываются, потому что Уитни не решилась выступать и организаторы пытаются придумать, как перейти к следующему номеру. Челси пряталась вплоть до конца антракта и проскользнула на задний ряд, только когда настала очередь Дэвида выступать.

Он был в повседневной одежде, поверх нацепил белую простыню, подпоясался и надел на голову золотой венок. Без макияжа лицо Дэвида казалось невыразительно белым. Он чопорно поднял руку и безукоризненно четко продекламировал монолог — но совсем без души. Как будто все это шутка. То же самое он, наверное, чувствовал, когда смотрел на Челси в гриме Призрака, — для Дэвида во всем этом не было ни малейшего смысла. Однако она не собиралась давать ему понять, что разочарована его выступлением, не хотела, чтоб он ощущал неловкость. Когда номер закончился, Челси захлопала в ладоши, а потом подарила Дэвиду один из тюльпанов. Он наклонился, легонько чмокнул ее в губы, и она поняла, что все сделала правильно.

Уитни, конечно, обо всем узнала: растрепали ребята, которые были в гримерке. Она подловила Челси в корпусе «B» и наехала на нее, обозвала всеми возможными прозвищами, включая «трусиху» и «шлюху», и Челси не могла решить, что из этого больнее, потому что ни то, ни другое не казалось правдой. В глубине души она понимала, что поступила дерьмово и что ее лучшая подруга Уитни этого не заслужила. Но у Челси был Дэвид, а значит, все остальное нестрашно. В тот вечер после шоу талантов они не поехали на вечеринку для актеров. Вместо этого он отвез ее домой, прижал всем телом к машине и, обхватив руками, целовал, пока у нее не защипало губы, а его щетина почти до крови расцарапала ей подбородок.

Ей следовало догадаться уже тогда.

Надо было в конце концов заметить, что он принижает ее интересы, испытывает отвращение ко всему, что приносит ей радость, что он игнорирует ее подругу, видя в ней разве что сексуальную куклу, что он отнесся к жертве Челси так, будто так и должно быть, будто он был прав, что заставил ее опомниться.

В то время она не видела всего этого. Только знала, что когда он на нее смотрит, внутри что-то сжимается, что она хочет чувствовать его руку на своей талии, быть малышкой под его защитой. Она понятия не имела, что заигрывает с монстром.

Да здравствует ретроспектива!

С тех пор Челси всячески пыталась отыскать Уитни через интернет: Френдстер, Майспейс, Живой журнал, Фейсбук — но Уитни так и не проявилась (ну или везде заблокировала бывшую подругу). Несколько раз в год, вспоминая о том случае, Челси пишет объявление на форуме «Утраченные связи» города Тампы, изливает сердце, принося Уитни самые искренние извинения. В ответ Челси получает много чуши, но Уитни ей не пишет, и от этого сердце колет, будто там заноза.

— Закончили? — Женщина в тюрбане склоняется над ней, протягивая руку, чтобы забрать бланк заявления. Оно получилось довольно жалкое: заполнены только две из трех строк для предыдущих мест работы: подработка в кинотеатре в школьные годы, а затем (о ужас) работа домохозяйкой со стажем 18 лет.

— Думаю, да. — Челси встает и отдает заявление, и женщина, забрав его, неторопливо возвращается к себе за стол.

Челси садится на стул и оглядывает комнату, думая, что никто в здравом уме не предложит работу человеку без опыта (и c ее болезнью!). Большинство присутствующих уставились в телефоны, листая ленту, но парень, похожий на серфера, который помахал ей на входе, встречается с ней взглядом, и у него челюсть отвисает до пола.

— Вот черт, — бормочет он.

Челси смотрит в окно, с ужасом ожидая увидеть Джорджа в красной кепке с полицией или Дэвида с бейсбольной битой, — но там никого нет.

— Это она! — говорит парень, тыкая пальцем в телевизор. Брюнетка рядом с ним косится на экран, потом на Челси.

— Вот ведь дерьмо, это и вправду она!

— Что? — переспрашивает Челси. Внутри все вымерзает. — Вы обо мне говорите?

Никто не отвечает: все смотрят в телевизор. Пол-экрана занимает старая фотка с телефона Челси: селфи с пляжа, она улыбается в камеру. Внизу надпись: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ ПОЛИЦИЕЙ».

Другие пол-экрана занимает лицо Джорджа, который стоит на обочине возле ее минивэна.

— Я едва спасся, — сердито рассказывает он. — Вот что происходит в наше время, когда пытаешься помочь! Она напала на меня и угнала грузовик!

На экране возникает репортер.

— Полиция разыскивает жительницу Флориды по имени Челси Мартин…

О, вот дерьмо.

23.

Эллу вовсе не удивляет, что бабушка не собирается укладывать их спать, не предлагает почитать сказку, не обнимает на ночь. В девять вечера у нее на телефоне звонит будильник, и она выходит из своей комнаты, будто до этого не помнила об их существовании.

— Пора спать, — говорит она, махнув рукой в их сторону. — Я рассчитываю, что к завтраку вы обе примете душ и оденетесь.

И снова уходит к себе в комнату, закрывая дверь. Она все еще при полном параде, очки сдвинуты вниз на носу. Бруклин косится на сестру, и Элла выключает телевизор.

— Идем, Бруки. Уже в самом деле пора спать.

Элла слышала пару историй о том, каково маме приходилось в детстве. Бабушка работала с утра до поздней ночи, чтоб сохранить крышу над головой, они часто переезжали, жили в трейлерах или в однокомнатных квартирах. Маму в основном опекали соседи, либо она была в детском садике, ела бесплатные обеды в школьной столовой или остатки еды с бабушкиной работы, запакованные в жирные пенопластовые контейнеры. Бабушка забеременела за год до окончания школы и так и не смогла получить аттестат. Овдовевшая мать выгнала ее из дому, а прочие родственники были столь чопорными, что бабушка сама оборвала с ними всякие связи.

Мама говорила, что бабушка редко ее обнимала, и поэтому сама мама обнимала их так часто. Однажды, после папиной вспышки, мама выпила лишку вина и призналась Элле: она почти уверена, что бабушка всегда ее ненавидела, но не знает, за что именно: то ли за то, что у мамы хватило наглости родиться и тем самым причинить столько неудобств, то ли за то, какой мама была по характеру. Элла по себе знала, что бабушка ценит только абсолютное послушание, и, по-видимому, ни мама, ни сама Элла не соответствовали высоким бабушкиным стандартам.

Ее единственные сносные воспоминания о Патрисии — из тех времен, когда Элла была совсем малышкой, может быть, как Бруклин сейчас. Она нечасто видела бабушку, но когда это происходило, бабушка играла с ней в игру: протягивала два зажатых кулака и говорила: «Выбери правильный — и получишь сюрприз!» Элла показывала на тот или иной кулак, бабушка разжимала его, и там были конфеты. Иногда Элла выбирала неправильный, но бабушка давала возможность ей выбирать снова. Ей нравилось, какой бабушка была тогда. У нее был уютный домик, где они жили с дедушкой Терри — милым старичком, который рассказывал Элле, как называются цветы у него в саду, и позволял забивать гвозди в куски дерева. Он был строителем и утверждал, что и девочки могут быть строителями. Элла грустила, когда дедушка Терри умер, а бабушка весьма злобно посмотрела на нее, когда на похоронах Элла расплакалась.

Потом Элле было семь, и бабушка выходила замуж за дедушку Рэндалла. Она подарила Элле большую белую коробку, перевязанную красивой атласной лентой, и Элла подумала, что по размерам и по форме там может быть Xbox, и очень-очень обрадовалась — папа отказался покупать ей Xbox, сказал, что она еще слишком маленькая (а бабушка любила злить папу). Но когда Элла открыла коробку, внутри было платье, огромное и пышное. Бабушка помогла ей надеть его и попросила разбрасывать лепестки на ее свадьбе — с таким видом, будто это был лучший подарок на свете. Платье действительно выглядело здорово, но воротник оказался высоким, она задыхалась, под мышками было тесно и колюче. Бабушка просияла, захлопала в ладоши, сказала, что Элла выглядит просто замечательно, — но Элла ответила, что ей все равно. Ей больно носить это платье, и она его не наденет.

Из-за платья бабушка с мамой поссорились. Они громко и зло кричали, размахивали руками и вообще не слушали Эллу, так что она взяла ножницы и просто разрезала красивое платье. Чтобы ее не заставили надеть его снова.

В общем, в тот день бабушка в последний раз была добра к Элле, в последний раз по-особенному улыбалась ей. В следующий раз при встрече Патрисия вновь протянула два кулака, но ни в одном не было конфет. «Сладости только для милых детей», — сказала она. Больше они в эту игру не играли. С тех пор бабушка держалась с Эллой отстраненно, и это в лучшем случае, а в худшем — бывала откровенно жестока. На следующий день рождения Эллы она «забыла» принести подарок, и, когда глаза Эллы наполнились слезами от обиды, бабушка назвала ее плаксой и эгоисткой. Элла выбежала из комнаты, в самом деле расплакавшись перед всеми своими друзьями.

Элла все еще та же непокорная девочка, которая разрезала пополам неудобное платье, но с тех пор она сильно поумнела. Жизнь с папой приучила ее делать, что сказано, не путаться под ногами и прятать свое презрение поглубже. Открытое сопротивление вызывает в людях гнев, а за ним следуют наказание или неприязнь. То есть нельзя терять бдительность, потому что проблемы могут поджидать за углом. Теперь Элла сосредоточена на изучении правил, она соблюдает их, чтобы избежать боли, — и в большинстве случаев это срабатывает. Пока тебя не замечают, пока ты оправдываешь ожидания, можно думать все, что заблагорассудится. Порой трудно прятаться за фальшивой улыбкой, но это ее бережет. Вряд ли кому-то из этих людей необходимо знать, какая она на самом деле. Едва ли они даже хотят это знать.

По крайней мере, бабушка не жестока к Бруклин. Бруки — милый невинный ребенок, она, наверное, надела бы то пыточное платье не только потому, что оно красивое, но и потому, что это порадовало бы бабушку. Когда Элла смотрит на сестру, ей хочется обнять Бруклин и защитить. Она часто представляла, что ее любовь — как панцирь черепахи: она должна быть между Бруклин и остальным миром, особенно между Бруклин и папой. Когда мама сказала Элле, что беременна, то беспокоилась, не будет ли дочка ревновать или злиться, но Элла сразу полюбила младшую сестренку — и любит до сих пор. Даже когда та часто ревела в младенчестве. Даже когда нынешняя Бруклин раздражала чем-то. Теперь мама не рядом, и это Элла должна позаботиться о том, чтобы бабушка не погасила эту милую улыбку, не растоптала драгоценную искру.

Элла роется в их вещах и протягивает Бруки ее зубную щетку и пасту. Вместе они идут в свободную ванную, которую бабушка выделила им, и Элла чистит зубы, а младшая сестра повторяет каждое ее движение. Белая пена капает на мрамор. Бруклин любит эту ванную комнату больше, чем все остальные: она оформлена элегантно, в стиле джунглей, здесь желтые стены, разрисованные пальмами и крошечными обезьянками с умными мордочками. Когда зубы почищены, Элла вытирает раковину и кладет щетки на аккуратно свернутое полотенце. Ей не нравится бабушка, но, как и в случае с папой, есть правила, которые необходимо соблюдать, и первое из них — не оставлять за собой беспорядка (особенно теперь, когда нет Розы, которая всюду ходила за ними с тряпкой и подмигивала).

Бруклин надевает пижаму с героями из My little pony, Элла придвигает одну из кроватей к стене, а с другой стороны обкладывает кровать бархатными подушками, позаимствованными с кресла. Бруклин снятся кошмары, и она мечется во сне, как осьминог. Все ее сны — о монстре, который прячется в гараже или за закрытой дверью.

Элла знает, что этот монстр на самом деле их отец, но Бруклин только начинает осознавать это.

— Нам обязательно завтра делать уколы? — спрашивает Бруклин. — Я знаю, что значит «прививка».

— Может быть.

— Почему «может»?

— Потому что сейчас все немного не так, как всегда.

Элла уверена, что в ближайшее время никакой вакцины по тридцать тысяч долларов за дозу им не светит, но удача в последнее время выкидывает фортели. Вот пообещает она младшей сестре, что никаких уколов не будет, — а потом явится доктор в белом халате с огромным шприцем, и получится, что Элла соврала.

Она укладывает Бруклин в постель и включает ей планшет. Чуть раньше сегодня Элла нашла модем и взломала местный Wi-Fi, так что теперь Бруклин может свернуться калачиком и посмотреть какую-нибудь детскую передачу — так она быстрее успокоится и заснет. У мамы много всяких правил по поводу времени перед экранами, но это глупо. Вряд ли планшет навредит Бруки больше, чем, скажем, папа. Или бабушка. Эти передачи — константа. На них можно положиться. Они остались для Бруки единственными друзьями с тех пор, как детский сад закрыли, потому что Брейден Г. во время вспышки Ярости пробил Мэлли Л. голову куском деревяшки. Телепередачи не попадают в тюрьму или на карантин, не забивают до смерти собаку и не бросают своих детей жить со злой бабушкой.

Блин, только взрослые могут сначала изобрести планшеты и телешоу, а потом рассказывать детям, что тем положено получать от всего этого удовольствие только тогда, когда это удобно самим взрослым! Им уже давно никто не читал лекций по поводу экранного времени, с тех пор как несколько лет назад начался ковид — ведь если бы взрослые весь день напролет воспитывали детей безо всяких экранов, то они бы сошли с ума.

Элла не собирается засыпать — она лежит на спине на своей кровати и пялится на вентилятор на потолке. Матрас очень высокий и такой жесткий, как будто бабушка попросила в магазине принести ей самый дорогой в мире кирпич. В доме до странности тихо, если не считать ежечасный бой напольных часов: ковры заглушают все остальные звуки. Рэндалл уехал, а спальня бабушки внизу, и было бы жутковато, да только вероятность того, что в этом доме заведутся призраки, стремится к нулю. Этот образец особнякового массмаркета кажется одновременно дутым в своей роскоши и яростно среднестатистическим. Элла ненавидит этот дом и мечтает вернуться к себе, где было… ну пусть не безопасно, но надежно-раздражающе. Больше всего она скучает по машине и былой свободе передвижений.

Она скучает по тем временам, когда читала, сидя на скамейке, или лазила в интернете с телефона, нянча детей (которые прекрасно справляются без ее помощи). Она скучает по тому, как мама брала на себя заботу о Бруклин во второй половине дня. Скучает по репетициям в драмкружке, по походам за молочными коктейлями после — даже если было неловко из-за присутствия Хейдена. Скучает по сумке с вещами на первое время: она держала ее в багажнике своей хонды, предполагая, что однажды папа окончательно слетит с катушек и тогда ей надо будет хватать Бруклин и уезжать.

Куда? А черт его знает.

На счете у Эллы почти двести долларов, и на двоих это на месяц, не более. Она не может больше нянчиться с детьми (не говоря уже о том, чтобы отыскать настоящую работу). По крайней мере, ей хватает мозгов, а значит, Элла в состоянии окончить школу онлайн — если, конечно, отыщется ноутбук, который мама, похоже, забыла привезти. Остался всего год в школе, и теперь это кажется почти непокоримой вершиной. Бабушка так и не окончила старшую школу. Мама окончила, но так и не поступила в колледж. Элла полна решимости сделать и то, и другое.

И да, теперь Элла хорошо знает, какой глупой и детской была эта мечта стать героиней, гордо схватить Бруклин и сбежать в ночи, опустив стекла, чтобы слышать, как отец пьяно орет, веля ей возвращаться. Теперь Элла понимает, что в этой идиотской фантазии она бросала маму, оставляла ее с отцом, — прощальное «да пошла ты» за то, что предпочла мужа безопасности дочерей. Теперь, когда отец уже не с ними, Элла сознает, как тяжело пришлось маме, и ей стыдно за то, что она воображала сладость свободы, оплаченной ценой заточения мамы, которой наверняка перепало бы еще сильнее за их побег.

Раньше она думала, что мама приняла решение остаться — и это было отвратительное решение — и что, стало быть, она заслуживает этого: застрять с человеком, который обращается с ней как с дерьмом и ожидает благодарности за это.

Теперь Элла сама попала в тот же кошмар.

Она хотела сбежать вместе с Бруклин, начать все с нуля где-нибудь в безопасности, где не будет жестокого отца и слабой матери.

И вот теперь они далеко от родителей — но это, блин, совсем не то же самое.

Они беспомощны. Они попали в рабство к другой властной сволочи.

Элла листает Инстаграм, надеясь, что успокоится и сможет уснуть. Это привычно: красивые картинки, никакого чтения комментариев. Она подписана на множество художников, рисующих граффити и татуировки, на мастеров уличного вязания, фотографов, которые проникают на закрытые территории, визажистов, создающих 3D-мейкап, портных, бросающих вызов гравитации, косплееров, бросающих вызов реальности, кондитеров, украшающих торты, выглядящие как хрустальные вагины. Любой человек от искусства раздвигает границы. Когда случаи Ярости участились, в Инстаграме запустили хэштег #неяростный. Люди просто публиковали фотографии красивых мелочей, с которыми сталкиваются по жизни: божьи коровки, цветные камушки, собаки на скейтбордах, старые морщинистые женщины, все в татуировках и с красной помадой. Элла обожает бродить по этому хэштегу: это бунт надежды в темные времена.

В конце концов это помогает. Она засыпает, и ей снится супермаркет, в котором полным-полно крошечных кроватей, забрызганных кровью.

Наутро они с Бруклин спускаются вниз. Они пахнут кондиционером для белья из гостевой комнаты и одеты в мятую, но симпатичную одежду. Элла думает, что это похоже на сцену из «Звуков музыки» — особенно когда бабушка разочарованно поднимает бровь, увидев их. Чего она ожидала, интересно? Одинаковые матросские костюмчики?

— Завтрак на стойке, — сообщает бабушка. Она сидит на террасе, потягивает черный кофе и читает газету.

На стойке Элла находит только две коробки кошмарных диетических хлопьев, которые так любят взрослые. Хм, что же выбрать: «Картонные хлопья» или «Кусочки гравия»?

— А есть вкусные хлопья? — спрашивает Бруклин.

— Не переживай, будет вкусно, — тихонько обещает Элла, прежде чем бабушка начнет обзывать Бруки ноющей плаксой.

Она насыпает по тарелкам хлопья, добавляет сахар и порезанный кусочками банан, заливает водянистым молоком бабушки (жирность 1 %) и нежирными сливками. На террасу их не звали, так что они сидят за стойкой бок о бок и хрустят завтраком. Элла надеется, что никто из них случайно не сломает зуб, — едва ли бабушке по карману стоматолог. Как только они заканчивают, она споласкивает тарелки и ставит в пустую посудомоечную машину.

— Бабушка, нам будут сегодня делать уколы? — спрашивает Бруклин.

Сестра бесцеремонно выходит на террасу, и Элла ощущает легкий укол паники. Бабушка смотрит на Бруклин сверху вниз. Будь она кошкой, кончики ее ушей сейчас были бы направлены в стороны.

— Нет, у доктора не было окон в расписании. Может быть, в другой раз.

— Хорошо. Я не люблю уколы. А мы будем мерить одежду?

Элла вздрагивает. Она предупреждала Бруклин, чтобы та не вела себя так: не задавала вопросы, которые звучат как требования. Но Бруки ребенок, а не робот, и теперь уже поздно что-то исправлять.

Бабушка сгибает газету, аккуратно откладывает ее и смотрит на Бруклин все так же, свысока.

— Нет, не будем.

— Почему?

Это ее любимое слово. Элла понятия не имеет, что делать. С одной стороны, надо бы остановить сестру, чтобы сохранить хорошее расположение бабушки, но еще хочется послушать, как Патрисия отреагирует. Что скажет? В какой момент признает, что они в глубокой заднице? Все это утро она старательно избегала взгляда Эллы, как будто пыталась забыть обо всем, что случилось накануне вечером.

— Потому что Рэндалл не разрешил.

Элла едва удерживается от смешка. Ответ очень в духе бабушки: просто взять и переложить вину на отсутствующего.

— Ой, это грустно, я так люблю красивую одежду!

Нормальная бабушка наклонилась бы к внучке и отвлекла ее непринужденной болтовней: «Ой, я тоже! А что тебе нравится? А я, когда была маленькой, любила платья!» Но бабушка только пожимает плечами.

— Что ж, разочарование — это часть жизни.

Она снова берется за газету, но Бруклин стоит все там же. Забавно на самом деле. Глядя на бабушку на залитой солнцем террасе, Элла вспоминает маму, которая точно так же сидела за их столом во время завтрака. Они обе так похожи, и у обеих красивые кухни, но, кажется, обе совершенно несчастны оттого, что сидят там. Какой в этом смысл?

— А мы все еще едем в ледяную страну? — спрашивает Бруклин.

Ох, черт.

Элла определенно должна была вмешаться раньше.

Бабушка внезапно поднимается на ноги и нависает над Бруклин, как какой-нибудь гигантский монстр, который вот-вот раздавит слизняка огромной пяткой.

— Не едем. Может, если б ты вела себя лучше, если бы из-за тебя не было столько проблем, мы бы поехали — но не можем.

Бруклин широко распахивает глаза, и они наливаются слезами, будто она персонаж из какого-нибудь мультфильма. Губы кривятся, и она плачет, совершенно убитая горем. Бабушка обходит Бруки, словно это не ребенок, а кучка кошачьей блевотины, и удаляется к себе в спальню. Как только дверь за ней закрывается, Элла бросается к сестре и крепко обнимает ее.

— Это моя вина? — спрашивает Бруки в перерывах между всхлипами. — Я плохая?

— Нет! Вовсе не твоя! Ты не плохая, ты просто замечательная! А она просто старая вонючая подушка-пердушка.

Бруклин рыдает и хихикает одновременно, личико у нее покраснело. Она буквально заливает Эллу горячими слезами.

— Но бабушка сказала…

— Не слушай бабушку. Она как папа, они иногда… говорят неправду. Они, может, даже не думают, что ведут себя жестоко, когда говорят злые вещи. Но это они виноваты, а не ты.

Элла смутно помнит, что когда она была маленькой, мама сказала нечто подобное ей самой. По мере взросления обе осознали, что частично Элла все же виновата.

— Да кому нужна эта Исландия? Я не люблю лед. Мне нравится в бассейне!

Бруклин икает и постепенно утихает.

— Я люблю плавать, — признает она. — Но я думала, что бабушка купит мне новое платье.

— Как-то раз она купила мне платье, и оно было такое колючее, что я изрезала его ножницами.

Сестра вздыхает и на шаг отступает, чтобы серьезно посмотреть на Эллу.

— Это очень плохо, Элла! Ты не должна так себя вести! Это неправильно!

Элла грустно посмеивается.

— Ага, это было плохо. Я не к тому, что надо резать вещи, когда злишься, просто у бабушки плохой вкус по части платьев для маленьких девочек.

— А можно я посмотрю планшет?

Она еще раз обнимает сестру напоследок (Бруклин щедро измазала ей шею соплями) и поднимается на ноги.

— Конечно, крошка. Только надень наушники, чтоб не разбудить спящего медведя.

— Какого еще медведя?

— Медведя по имени Бабушка! — Элла скрючивает пальцы, изображая когти. — Гррр! Время делать уколы!

— Не-е-ет! — хихикает Бруклин и убегает за планшетом.

Элла смотрит на нее и думает, какой бы выросла она сама, будь рядом кто-то постарше, кто защищал бы маленькую Эллу столь же свирепо, как она защищает Бруклин. Если б только ей не пришлось так стремительно взрослеть, чтобы настоящие взрослые, не дай бог, не заметили ее и не обидели.

Телефон жужжит, и она со стоном вытягивает его из кармана. Это либо очередное письмо от Хейдена, либо пост кого-нибудь из школьных приятелей, которые пытаются нагнать побольше ужаса. Элла раз десять писала маме, но ответа не было, и она уже почти потеряла надежду. Может, мама думает, что если прочитает о том, как плохо девочкам, то сорвется с места и приедет за ними. А ведь она твердо решила не возвращаться.

На экране слова, которых Элла так ждала.

«Я дома. Где вы?»

Но не от мамы.

Это отец.

24.

Мгновение замедляется, растягивается до бесконечности. Все взгляды прикованы к Челси. Она не может отделаться от мысли, что, наверное, именно так чувствовал себя Франкенштейн, завидев на горизонте пылающие факелы. Она делает шаг назад, потом еще один, снимая шлепанцы. Дверь прямо позади. Если побежит, то еще сможет оторваться от толпы и добежать до угнанного грузовика. Руку Челси опускает в карман и нащупывает брелок от ключей.

— Постойте! — говорит женщина в тюрбане, вытягивая руки в успокаивающем жесте. — Давайте-ка все выдохнем. Сядьте по местам, и мы во всем разберемся.

Это… не совсем то, что Челси ожидала услышать, — не после того, как ее обозвали убийцей в новостях на местном ТВ.

— В каком смысле «выдохнем»? — интересуется серфер. Он совершает очень типичный мужской жест: делает шаг вперед, грудь колесом — и хоть он, наверное, на Библии мог бы присягнуть, что никому не собирается угрожать, но это выглядит угрожающе. — Разве мы не должны, ну я не знаю, типа связать ее и вызвать копов?

Но женщину в тюрбане этот парень явно не напугал. Она идет к нему, бесстрашно прямая, и Челси знает, что ей надо делать ноги, но этот инстинкт — замри! — заложен в ДНК, а в движениях женщины есть что-то завораживающее.

— Я прошу вас успокоиться, если хотите получить работу. Если нет, то дверь вон там. — Она склоняет голову набок. Челси все еще босиком, и она натянута, как оголенный нерв.

Если она повернется и побежит прямо сейчас, то успеет выскочить за дверь.

— Вы тоже присядьте, — добавляет женщина, обращаясь к Челси. — Если побежите, то я уже ничем не смогу вам помочь.

Последняя фраза повисает в воздухе, подразумевая, что если Челси останется, то ей помогут.

Боже, как бы она хотела, чтобы кто-нибудь ей помог!

Мышцы расслабляются, и она падает обратно на стул. Шлепанцы так и остаются лежать в центре комнаты — как и обувь парня-серфера. Женщина в тюрбане упирает руки в бедра и пристально смотрит на каждого человека в очереди, наблюдая, как один за другим они успокаиваются. Челси узнает выражение их лиц — беспомощное смирение: как и ей самой, им необходима эта работа.

— Я сейчас пойду туда, — женщина указывает на металлическую дверь, ведущую в глубь здания. Наверное, где-то там и проводят собеседования. — Любой из вас может уйти, если захочет, если вам страшно, — ведь тут наверняка есть зараженные люди. Самообладание и способность общаться с людьми необходимы, если хотите у нас работать, так что если испытываете недостаток того и другого, то сделайте одолжение — покиньте это место. И я не хочу видеть, что кто-либо прикасается к телефону, пока мы не разберемся с этой ситуацией.

Она еще раз окидывает взглядом всю очередь, как строгая, но справедливая воспитательница детского сада, а потом уходит, оставив металлическую дверь приоткрытой. Челси смотрит под ноги, в горле у нее пересохло. Такой же ничтожной она ощущала себя рядом с Дэвидом.

— Это правда? — спрашивает какая-то брюнетка. Возле уголков глаз у нее вытатуированы маленькие звездочки, а сбоку на шее — змеи.

Челси не отвечает, и парень-серфер машет рукой и щелкает пальцами, пытаясь привлечь ее внимание.

— Эй, дамочка! Мы заслуживаем знать, что происходит. Так это правда — то, что они там сказали?

Челси поднимает голову; глаза — зияющие провалы безо всяких эмоций. Она открывает рот, намереваясь ответить, но тут металлическая дверь распахивается, и в комнату стремительно врывается самый гигантский парень, которого она когда-либо видела. Он как будто вышагнул прямиком из рекламы «Кул-Эйд»[18]: два метра ростом, полторы сотни килограммов. Ему даже приходится наклониться, чтобы пролезть в дверной проем.

— Вот ведь дерьмо! Это ж Девица из Флориды! — орет он с явным южным акцентом. Чем ближе подходит парень, тем более голой и грязной ощущает себя Челси. Волосы у него собраны в пучок на затылке, он носит темные очки, кожаные браслеты и один из тех бесконечно легких шарфиков, которые дозволены только кинозвездам, — но при этом из-под черной футболки выпирают мышцы, а яркие спортивные штаны выглядят очень дорогими. Почему-то его лицо знакомо — но сложно сказать. Челси инстинктивно ощущает, что если она попытается убежать, то этот парень ее в узел завяжет и швырнет так, что она перелетит через это здание.

— Говорила же, — ухмыляется женщина в тюрбане.

— Пять баллов, Арлин, — кивает мужчина и изображает на пальцах, будто стреляет из пистолета. Он нависает над Челси, как восторженный сенбернар, и она борется с желанием отпрянуть. Когда парень протягивает руку, она вздрагивает.

— Я Харлан Пейн, возможно, вы знаете меня под именем Рэмпейдж. — Он улыбается, демонстрируя зубы такой белизны, что они даже чуточку отливают синим. — Трехкратный победитель турнира «Маджестик Мелтдаун», где состязаются рестлеры мирового уровня. — Улыбка внезапно становится чуть кривоватой, обнажая золотой зуб. — Ну то есть состязались.

Челси автоматически протягивает руку, и он обхватывает ее обеими ладонями — теплыми, сухими, мозолистыми, но гораздо более нежными, чем она думала.

— Так как тебя зовут, Девица из Флориды?

В анонимности нет смысла — она уже звезда местных новостей. К тому же имя указано в заявлении.

— Челси Мартин.

— Что ж, мисс Мартин, я хотел бы обсудить с вами некоторые весьма захватывающие перспективы. Не изволите присоединиться? — Он отпускает ее руку и кивает в сторону металлической двери. Челси поднимается на ноги — весьма неуверенно, потому что кажется, что она во сне и ничто из произошедшего сегодня не имеет ни малейшего смысла.

— Мистер Пейн, сэр?

Это серфер, который предлагал связать ее и вызвать полицию. Разговаривая с Пейном, он краснеет и немного заикается.

— Я ваш большой фанат. — Он вытягивает ногу, демонстрируя татуировку: большая буква «Р» на икре, похожая на вытянувшего морду волка. — Я обожаю смотреть, как вы с Рейной…

— Позволь перебить тебя, — рычит Харлан. — Я дам тебе уйти на двух ногах и с нетронутым чувством собственного достоинства.

Серфер только и может, что открывать-закрывать рот, как выброшенная на берег рыба, но Харлан со скрипом сжимает кулаки, и парень спешит к выходу.

— Он знает, кто я, — бормочет Челси так тихо, чтоб услышал только Харлан. Он как будто единственный взрослый в комнате, полной детей. — Он скажет им, где я…

— Эй, пацан!

Серфер резко оборачивается, в глазах разгорается надежда.

— Да, сэр?

— Если кому скажешь, что встретил здесь Девицу из Флориды, то я лично выслежу тебя, разорву на части и скормлю моей ручной гиене. У нас ведь остались его контакты, Арлин?

Арлин уже стоит у своего стола. В руках у нее бланк заявления.

— Еще бы, босс.

— Ну вот и славно.

Серфер кивает и убегает. Он такой красный, как будто его вот-вот стошнит.

Челси чуть-чуть расслабляется. Никогда и ничьим угрозам она так не верила, как этим словам Харлана. Она даже убеждена, что у него в самом деле есть ручная гиена. И все это… странным образом заставляет ее чувствовать себя в безопасности.

— Спасибо, — говорит она.

Он кладет руку ей на плечо.

— Не позволяй мелким засранцам вытирать о тебя ноги. Их полно вокруг, я сам огребал от таких ребят, пока не прибавил резко в росте и не начал ходить в спортзал.

Он говорит куда мягче, чем за секунду до, и хотя все люди в комнате на них пялятся, Челси почему-то кажется, как будто в мире остались только она сама и Харлан. Не то чтоб он ей нравился — просто вот так она себя чувствует. Она как-то раз встретила кинолога, и Харлан будто такой же кинолог, только для людей. Это пугает.

— Вам нужно ее заявление, босс? — спрашивает Арлин, находя бланк. Харлан с усмешкой забирает его.

— Сама знаешь. Работай дальше.

Он придерживает дверь, и Челси, сунув ноги в шлепанцы, следует за ним. Внезапно она всей кожей чувствует каждую мелочь в своем облике: потрепанные шорты, ржавые пятна на рубашке, черную запекшуюся кровь под ногтями, которую не удалось отскрести в туалете при аптеке. Но, черт возьми, она уже зашла так далеко! Челси проходит в металлическую дверь с высоко поднятой головой.

Конференц-зал за дверью до боли скучный: его строили на деньги местной администрации, по проекту самой дешевой в округе архитектурной компании. Грязно-коричневые стены, темно-зеленый ковер, а запах такой, как будто скотина с поля по соседству забрела сюда на пару часов попастись. Посередине стоит длинный (совершенно точно не деревянный!) стол, окруженный разномастными стульями. Два места уже заняты. Харлан садится во главе стола, лицом к Челси, перед ним стопка бумаг и ручка. Он стягивает темные очки, за которыми обнаруживаются ярко-голубые глаза, и надевает тоненькие очки для чтения. Когда он склоняет голову, Челси видит серебристо-седые блики в обесцвеченной шевелюре.

— Можешь садиться, — говорит он, бросив быстрый взгляд поверх очков. Харлан сейчас похож на огромного огра-бухгалтера.

Челси садится. Он читает ее жалкое заявление, и она ловит на себе взгляды двух других людей. Вежливо улыбается: раз уж они здесь вместе с Харланом, то, наверное, тоже важные шишки.

Справа от Харлана мужчина — невысокий и такой мускулистый, что напоминает пружину от батута. У него смуглая кожа, темные глаза, и волосы, судя по всему, тоже черные (правда, он наголо обрит). Он похож на парней из MMA, на бои которых так любит глазеть Дэвид. Мужчина окидывает Челси взглядом, будто бы выискивая недостатки (а их сейчас выше крыши). По левую руку от Харлана сидит женщина, у нее серо-стальные волосы с редкими фиолетовыми прядями, заплетенные в косу и переброшенные через плечо. Стройная и хрупкая, но грациозная, с жестким взглядом — как балетмейстер, которой надоело танцевать, и она переключилась на скалолазание и марафонский бег. Одета в стильно-мешковатую толстовку с капюшоном: на ней логотип БКЯ и надпись «МЫ ДЕРЕМСЯ, ПОТОМУ ЧТО ДОЛЖНЫ».

По спине Челси бегут мурашки. Нельзя сказать, от волнения это, или от страха, или от отвращения, или, может, от всего сразу.

Это не может быть по-настоящему. Но вот она здесь, разговаривает с известным рестлером, всерьез обсуждает вступление в Бойцовский клуб Ярости — организацию настолько реальную, что у них есть логотип, и мерч[19], и даже два навороченных автобуса, припаркованных перед входом.

Харлан отрывает взгляд от ее заявления. Разочарованным он не выглядит.

— Крис, Сиенна, это Челси Мартин. Я собираюсь воспользоваться положением и взять ее. Челси, если хочешь, работа твоя.

Такого она не ожидала.

— Вот так просто? Разве вам не надо спросить меня, ну я не знаю, в чем я вижу мои главные недостатки?

Все смеются.

— Твой главный недостаток — в том, что у тебя Ярость, — отвечает женщина по имени Сиенна. Судя по тону, это не наезд, а просто констатация. Челси стискивает зубы и не позволяет себе думать о пятнышках крови на своей рубашке, которая так и липнет к телу.

— С чего бы еще тебе сюда приезжать, — соглашается Харлан. — Иначе ты продолжала бы жить замечательной жизнью, в прекрасном доме, с мужем, парой детей, аккуратным забором и собакой.

Челси вздрагивает от того, насколько реально это звучит, но Харлан, похоже, не замечает.

— Но что-то пошло не так, — продолжает он, как будто хорошо отрепетированную историю. — На левом безымянном пальце у тебя бледная полоска кожи, и ты вздрогнула, когда я подошел, — так что, полагаю, ты изо всех сил старалась сбежать от прежней жизни. — Он ухмыляется и широко разводит руками. — И вот ты тут. Раз уж пришла, то, наверное, понимаешь, чем мы тут зарабатываем?

— Немного. У вас тут Бойцовский клуб Ярости, то есть… надо будет драться?

— Притворяться, что дерешься. Играть на публику. Делать шоу. Хлеба и зрелищ, и все такое. Будут костюмы и драматичное соперничество, будешь орать в микрофон о том, как намерена заполучить пояс. Крис научит тебя основам профессионального реслинга, а Сиенна подберет гардероб и проследит за питанием. Арлин подтянет по части актерского мастерства. Мы занимаем ту нишу, где раньше были шоу и бои без правил, а теперь пусто. Разумеется, все подпольно: приезжаем, даем выступление и уезжаем, прежде чем власти до нас доберутся. Я думаю, ты будешь очень хороша на ринге, если припомнишь что-нибудь из школьного опыта игры в театре. — Он щелкает по ее заявлению. — Но даже если нет, мы все равно найдем тебе местечко.

Он чертовски серьезен, когда говорит это.

— Здесь написано, что ты домохозяйка, — я это уважаю. Моя мать растила трех мальчишек, и нет работы тяжелее. Так что можешь помогать на кухне, чистить маты или писать новости для веб-сайта, если не жаждешь оказаться в центре внимания. Зарплаты не будет, пока не выйдем в эфир, но там уже начнем платить процент от прибыли, а до тех пор обеспечим тебе еду и крышу над головой. Ну как, устраивает предложение?

Челси кивает еще до того, как ее рот успевает выдать согласие.

— Да, устраивает! Но как насчет… ну, реальной Ярости? Все эти люди, которые будут на трибунах…

Она замолкает, потому что в сознании вспыхивает картинка: помятый стакан, тело Джинни. Харлан понимающе кивает.

— Очень глупо с их стороны, да? Но люди дебилы, и к тому же не могут усидеть на месте. Две пандемии за пять лет заставляют их отчаянно мечтать о чем-то новом. Мы полагаем, что большая часть прибыли будет от тех, кто оформил онлайн-подписку. А кто захочет хлебнуть острых ощущений вживую, будет обязан подписать железобетонное соглашение о неразглашении, плюс мы предпримем меры, чтоб обеспечить безопасность.

— Звучит весьма разумно, как мне кажется.

В конце концов, это едва ли опаснее, чем работать в супермаркете или отеле, и она бы явно выбрала в качестве охраны Харлана, Криса и Сиенну, а не младшего менеджера какого-нибудь обувного магазина.

— И ты не против переездов с места на место? Мы нигде не будем задерживаться, много вещей с собой таскать тоже не выйдет, но у тебя будет кровать, еда и лекарства. Если начнется приступ Ярости, то не дадим тебе никому причинить вред, — это можем обещать. План состоит в том, чтобы вакцинировать всех, как только сможем себе это позволить.

Вакцинация. Сегодня от этого слова веет прямо-таки магией. Челси все сделает, чтобы снова быть в безопасности, чтобы обнимать девочек, не беспокоясь о том, что она убьет их. Она не колеблется ни секунды.

— Это отлично.

Харлан встает и подходит к ней, протягивает руку, улыбаясь своей улыбкой на тысячу ватт.

— Тогда добро пожаловать в БКЯ, мисс Мартин.

Но Челси еще не готова скрепить договор рукопожатием. Склонив голову, она смотрит на двух других участников разговора: Крис с ухмылкой наблюдает за ней, Сиенна сверхъестественно спокойна, будто видела уже все на свете и ничто ее не может удивить.

— Почему?

Харлан медленно опускает руку, как будто услышал абсолютно незнакомое для себя слово.

— Что «почему»?

— Почему вы берете меня? Вы ведь в курсе, что я убила человека по пути сюда и я в розыске.

Харлан выразительно приподнимает бровь, глядя на нее, смотрит на Криса и Сиенну — и они снова синхронно смеются. Смеются от души, даже с нотками безумия. Челси ощущает себя не в своей тарелке, как единственный трезвый человек на весь бар — но эта реакция на признание в убийстве выглядит вполне к месту. Раз мир сошел с ума, то безумие — разумный ответ.

— Мисс Мартин, все мы убивали людей. Абсолютно все, так уж работает Ярость. Ты теряешь сознание, приходишь в себя весь в крови, и человек, которому не посчастливилось оказаться рядом, мертв. Обвинять тебя — все равно что винить человека с эпилепсией в том, что у него случился припадок. И это страшно, цинично, мрачно, трагично, но…

Он снова разводит руками, будто пытаясь объять необъятное.

— Мы не в силах это изменить, так что стараемся использовать это в своих интересах. Если вступишь в БКЯ и будешь работать на ринге, то люди станут платить деньги, чтоб поглядеть, как Девица из Флориды беснуется, избивая людей стульями и бутылками соуса из супермаркета. Они знают тебя — тем лучше. Твое присутствие подтвердит, что наша вывеска правдива. Если проблема для тебя только в этом, значит, у нас все шито-крыто, а?

Харлан снова протягивает руку и поднимает брови, и у Челси складывается впечатление, что если она сейчас не пожмет ее, то он вежливо — очень вежливо! — выставит ее за дверь. С наилучшими пожеланиями.

И она крепко сжимает протянутую ладонь.

25.

Утро начинается очень рано: на рассвете Бруклин падает с кровати и ревет. Кроме Эллы присматривать за ней некому, день тянется долго и невыносимо скучно. Элла ощущает себя собакой на привязи. Бабушка явно не в восторге от внучек и едва ли хочет проводить с ними время, но еще хуже ей от осознания того факта, что они все трое застряли в этом доме. Она отвергает или просто игнорирует все предложения Эллы о том, как вместе развлечь Бруклин (поиграть в поиск сокровищ, построить форт из подушек, испечь печенье), и все более холодна с малышкой, потому что после обеда бедный ребенок просто сходит с ума. Бассейн, конечно, это очень весело — на час или на два, но потом она заскучает, проголодается, будет жаловаться на жажду или на то, что обгорела. Короче, они не могут целый день провести, плескаясь в бассейне, только чтобы облегчить жизнь бабушке.

Еще хуже оттого, что на Эллу обрушивается шквал сообщений с незнакомого номера, который, как она быстро понимает, принадлежит отцу. Старый она заблокировала, и ему, похоже, потребовалось некоторое время, чтоб раздобыть новый телефон — и снова приняться за старое.

«Элла, где вы?»

«Ответь сейчас же»

«Куда мать увезла вас?»

«Скажи ей, что полиции известны номера ее машины».

И последнее, самое отвратительное: «Скажи маме, что ее показывают в новостях. У полиции есть все улики. Пусть сдастся сама, или будет еще хуже».

— Очень невежливо сидеть в телефоне во время еды, — отчитывает бабушка, и Элла прячет телефон в карман.

Теперь она понимает, что все, что она скажет бабушке, может и будет использовано против нее. А если раздражение и усталость перевесят, то бабушке может прийти в голову, что проще свалить заботу о детях на их отца. Элла знает, что если скажет бабушке, что папа — жестокий пьяница, то ее просто обзовут лгуньей.

Неудивительно, что мама так сильно ненавидит бабушку.

Видеться с ней четыре раза в год уже было отвратительно, но жить под одной крышей все равно что под увеличительным стеклом: она наблюдает ежеминутно, ищет дефект или трещину, чтобы влезть туда пальцами и начать ковыряться. До сведения Эллы было доведено, что у нее плохая осанка, что стрижка и цвет волос не идут к лицу, что она пользуется неправильным кремом для кожи, одевается не по фигуре, не следит за сестрой, у нее плохие манеры, она вечно ноет, на все жалуется и вообще зануда.

Бабушка не особо сильна в ободряющих речах.

Бедняжке Бруклин сказали, что она грубая, толстая, грязная, надоедливая, шумная, липкая, плаксивая и плохо себя ведет. Как будто никогда раньше бабушка не встречала маленьких детей. Возможно, думает Элла, мама приучилась соблюдать правила с ранних лет (как и сама Элла). Вероятно, бабушка в самом деле никогда не видела детей, которым не приходилось специально делать себя меньше, чтобы соответствовать прихотям жестокого взрослого.

Но самое ужасное, что бабушка не позволяет ей покидать особняк, а в старом доме остались очень нужные вещи, которые мама забыла привезти и ради которых стоит рисковать столкнуться с отцом. Ее машина так и осталась стоять на подъездной дорожке, а там школьная сумка с тетрадями и ноутбук (без них не разобраться с летним списком для чтения), а еще дамская сумочка с деньгами и удостоверением личности. Кроме того, там лежат противозачаточные таблетки: Элла пьет их не потому, что занимается сексом, а потому, что у нее очень тяжелые месячные и таблетки спасают от спазмов, сильного кровотечения и чудовищных перепадов настроения. Если она пропустит еще один плановый прием, то придется просить бабушку купить прокладки и… о, нет-нет-нет, пожалуйста, только не это.

Ей нужно забрать свои вещи. Немедленно.

Весь день Элла ведет себя просто идеально: исполняет все приказы бабушки без малейших комментариев и следит, чтобы Бруклин была занята и не шумела. Готовит ужин (кускус из коробки и консервированные овощи), который бабушка одобряет (в отличие от Бруклин). Тихо укладывает сестру спать пораньше, а потом стучит в дверь бабушкиной спальни.

— Да? — раздается раздраженный ответ изнутри.

Элла открывает дверь и видит бабушку: на кровати, в шелковой пижаме. Нахмурившись, Патрисия снимает очки для чтения и откладывает книгу в сторону.

— Бабушка, могу я завтра одолжить твою машину, пожалуйста?

Глаза у бабушки вылезают из орбит.

— Шутишь? Нет, разумеется. И речи быть не может!

И, конечно, не спрашивает, с чего ей вдруг потребовалось авто.

Элла пробует другую тактику.

— Тогда можешь ты меня отвезти к нам домой? Мне надо кое-что забрать.

Бабушка фыркает и снова нацепляет очки на нос.

— И думать забудь. Здесь есть все, что тебе потребуется. А если нет, то можем просто заказать… — Она обрывает себя на полуслове, скользит взглядом по стенам. — Ничего тебе не нужно. А теперь отправляйся спать.

— Это лекарства.

— И твоя мать не привезла их тебе?

Теперь настает очередь Эллы отвести взгляд. Мама была очень сердита и обиделась, что Элла в одиночку отправилась в Центр планирования семьи за таблетками. О таких вещах они предпочитают не говорить.

— Она забыла.

Бабушка качает головой. У большинства людей этот жест подразумевает печаль и сочувствие, но ее покачивание головой означает: ты идиотка и ты сама виновата.

— Не похоже, чтоб ты умирала. В кровать, пожалуйста. Сейчас же.

— Да, мэм.

Элла тихо закрывает за собой дверь и идет к кухонной стойке. Уже девять, но бабушка еще не включила сигнализацию.

Возможно, это ее единственный шанс.

Она спешит наверх — за ключами, туфлями, черными джинсами и толстовкой. Летними ночами во Флориде довольно душно, но куда важнее оставаться незамеченной и защититься от комаров. По району бабушки круглосуточно курсируют машины, опыляющие территорию от насекомых, а еще Элла каждый раз обтирает себя и Бруклин салфеткой с репеллентом — но чем больше, тем лучше. Она сует в задний карман телефон и выскальзывает на улицу через боковую дверь (это достаточно далеко от спальни бабушки).

Со стороны дома между заборчиком и гаражом есть крошечная щель, и Элла протискивается туда, втянув живот. Она идет по идеально чистым тротуарам, держась в тени. На улице никого: ни пешеходов, ни машин. Щебечут птицы, пищат летучие мыши, лягушки квакают, а по кустам шуршат более крупные животные — правда, Эллу это не особо пугает. В этой части Флориды нет ни медведей, ни волков, ни других хищников; в любом случае, это район, где живет бабушка, а значит, всех представителей дикой природы здесь истребили или одомашнили до состояния пуделей. Вскоре Элла оказывается возле будки охранника возле ворот и тихонько отпирает калитку для пешеходов. В будке кто-то есть, но он сгорбился перед телевизором. В основном охрана беспокоится о том, как бы кто не проехал внутрь на машине, а вовсе не о тех, кто пешком покидает территорию. За воротами снаружи даже тротуара нет.

Дом бабушки примерно в шести с половиной километрах от дома Эллы; по большей части туда можно дойти по тротуарам и пешеходным переходам. До того как Ярость распространилась по штату, здесь ходили, ездили на велосипедах и толкали перед собой маленькие тележки, выбираясь за продуктами. Предполагалось, что в этой части пригорода ходить пешком никто не будет, потому что всё так далеко, но должны же все эти люди как-то добираться из пункта А в пункт Б. Элла никогда не проходила этот путь пешком, но дорогу она знает.

Поначалу это довольно просто. Машин нет. Ночь жаркая, но приятная, со стороны океана веет бриз, хотя до залива не меньше пары километров. Элла потеет в своей толстовке, но рада, что сливается с темнотой. Только когда она ждет зеленый у светофора на большом перекрестке, ей приходит в голову, что в ночи кроются угрозы посерьезнее Ярости, что по улицам все еще могут ходить похитители, педофилы, насильники и просто отъявленные подонки. Она жмет на кнопку еще и еще, надеясь, что сигнал побыстрее сменится, — но не может заставить себя перейти на красный, ведь она и так уже нарушает установленный властями штата комендантский час.

Наконец-то зеленый, и Элла торопится перейти дорогу. И тут в нос резко бьет мерзкий, невыносимый запах, он забивает рот и глотку, ее тошнит. Элла оглядывается в поисках мертвого опоссума или енота, но потом видит невнятную кучу под окнами «Полов Большого Фреда». Темно, к тому же куча в тени, и ей не видно клетчатую рубашку или размозженную голову — только яркие брызги крови на желтой стене. Отсюда они кажутся даже не красными, а черными.

Да это же труп.

До этого она видела только одного мертвеца — дедушку Терри, но он был чистым, припудренным, красиво одетым и лежал в дорогом, обитом бархатом гробу. А еще играла классическая музыка и возле гроба лежали маленькие мятные леденцы. Этот труп — нечто дикое, неухоженное, не подлежащее контролю, что-то, к чему нельзя притрагиваться. Элла пугается до чертиков, как будто может подхватить от трупа какую-то заразу. Он пролежал здесь по меньшей мере двое суток, и… Нет, нельзя так обращаться с телом человека, но что она может? Эта странная беспомощность — другая сторона Ярости.

Элла переходит на бег, стараясь поскорее убраться оттуда, и добегает до массажного кабинета «Красный лотос». Говорят, здесь женщины торгуют собой, а неотесанные мужчины приходят сюда за «счастливым окончанием», и здесь ничуть не более безопасно, чем у магазинчика Большого Фреда. Ботинки скользят на гравии под навесом, и чей-то грубый голос спрашивает:

— Заблудилась?

Элла бежит.

Она бегает не очень хорошо — и это еще мягко сказано. Тот месяц занятий по абонементу «Персональный фитнес», когда тренер заставлял их пробегать по полтора километра трижды в неделю, был, вероятно, худшим месяцем в ее жизни. И все же Элла бежит, пока дыхание не пропадает окончательно, и тормозит под уличным фонарем, чтобы хоть чуть-чуть перевести дух. Она возле большого красного амбара на углу, раньше тут была лавка для местных: они продавали свежие продукты, молоко, дорогой мед, а еще сюда подъезжали грузовики, полные еды, латиноамериканской музыки и спутанных рождественских гирлянд. Однажды они с мамой и Бруклин стояли за одним из этих столиков и ели кукурузу на палочках — но весь этот домашний уют сгинул. Как и большинство малых бизнесов, он почти успешно поборол эпоху ковида и окончательно сдался, когда настало время Ярости. Они все еще не возобновили торговлю — и не факт, что возобновят. Одинокий фонарь освещает ряд засохших помидорных кустов перед домом, а проволочные оградки походят на маленьких призраков.

Господи боже, когда ты один на улице ночью, то все кажется жутким.

Элла возобновляет шаг, постепенно ускоряясь. Она снова в жилом районе, но это Флорида, так что большинство людей предпочитают жить в отгороженных кварталах. Собаки лают на нее сквозь щели в живой изгороди, потом мимо с визгом проносится грузовик, едва не доведя Эллу до сердечного приступа. Она еще никогда не ходила так, а сейчас была просто вынуждена добираться пешком. Ее семья во всем полагается на автомобили (за исключением того, что в этот самый красный амбар за фруктами, кукурузой и лимонадом они ездили на гольф-каре). Идти — это так небезопасно, так беззащитно. Она идет и ощущает себя крошечной и слишком медлительной.

А еще — до странности, до дикости живой.

Она чует все: бассейны, собак, бродячего скунса, плохо спрятанную травку, розы; может по запаху различить сосны, апельсиновые деревья и дубы. Где-то воздух горячий, а возле озер и прудов — прохладный и влажный. Она идет мимо чьих-то окон и слышит музыку, а где-то (к несчастью соседей!) репетирует в гараже очень паршивая группа (от этих звуков Элла даже вздрагивает). Она перестает думать о себе как о чужаке и захватчике и воображает, что она дикое животное, слоняющееся по округе. Это помогает переосмыслить все: она не посторонняя, а часть этого мира.

Наконец-то их район. У них нет охранника в будке, зато есть кодовый замок на воротах и на калитке для пешеходов. Элла набирает номер, который остается неизменным уже лет пять (хотя подразумевается, что его должны менять каждые три месяца) и с облегчением выдыхает, когда двери распахиваются.

Наконец-то она в безопасности. Дома.

Ну, если не считать… дома ведь никогда не было безопасно.

Тем не менее чувство приятное, пусть и насквозь фальшивое. Чувство, что ты принадлежишь этим местам.

Дойдя до дома, Элла натягивает капюшон и перебегает из тени в тень. Свет не горит, дверь гаража закрыта. Папиной машины нет. Хонда Эллы стоит на траве, возле баскетбольного кольца — в том же состоянии, как и когда она ее оставила. Она достает брелок, но потом вспоминает, что при открывании сигнализация издает громкий звук. Шуметь Элле совсем не хочется, так что она выбирает на брелке металлический ключ, которым так редко пользовалась.

Добравшись до клочка азалий на подъездной дорожке, Элла замирает и старается удержать голову холодной. Да, папа, скорее всего, пьян и зависает у себя в «пещере» или уже спит в постели, но возможно, что он расслабленно курит сигару в джакузи на заднем дворе или смотрит новости допоздна. Она не чувствует мерзкий сигаретный дым (который мама каким-то образом уничтожала во время стирки) и не слышит ни единого звука. Должно быть, так чувствует себя мышь: маленькая, уязвимая, затравленная, принюхивающаяся, щурящаяся от света и прислушивающаяся так напряженно, что можно почувствовать, как дрожат волоски на ушках. Хищник близко. Возможно, он наблюдает за ней. Сердце выбивает неровное стаккато, а руки и ноги покалывает.

Сейчас или никогда!

В одну стремительную перебежку, двигаясь на цыпочках, Элла добирается до машины и возится с неудобным металлическим ключом, пытаясь в темноте попасть в замочную скважину. Ничего не видно, приходится достать телефон и посветить себе, чтобы отыскать эту чертову щель и провернуть ключ в замке. Когда дверь со скрипом открывается, Элла вздрагивает, бросается на сиденье и запирается изнутри.

Теперь она в большей безопасности. По крайней мере, отцу придется выбить стекло, чтобы добраться до нее.

За кратким облегчением следует вспышка реальных мыслей: отец вполне может выбить стекло, чтобы добраться до нее. Чтобы причинить ей боль.

Нет времени на странные и бесполезные мысли! Элла нажимает на кнопку и благодарно вздыхает, когда машина заводится: слава богу, она заправилась до того, как началось все это дерьмо. Улучив момент, она протягивает руку и залезает в сумочку, лежащую на полу. Нащупывает там бумажник и толстую пластиковую коробку, в которой таблеток хватит на три месяца. Теперь у нее есть даже ее «Нинтендо»[20], правда без шнура питания. Рюкзак и ноутбук должны быть в багажнике, да и «экстренную сумку» с вещами проверять нет смысла: у отца нет ключей от ее машины, ведь несколько месяцев назад она без его ведома выкрала их из ящика его стола.

Все, что требуется, чтоб ощутить, что мир хоть немного приходит в норму. Элла победно улыбается, хотя не улыбалась вот уже несколько недель.

Теперь нужно возвращаться к бабушке. У Эллы будет машина, и таблетки, и бумажник, а значит, она сможет заказать что-нибудь онлайн, если потребуется. Конечно, бабушка будет недовольна, но что она сделает — потребует отбуксировать машину обратно? В четырехместном гараже, во всяком случае, есть куда встать, ведь Рэндалл уехал и уже не вернется.

Она включает заднюю, чтобы выехать на подъездную дорожку. Фары не зажигает, чтобы яркий свет за окном не привлек отца. Машина медленно катится назад, двигатель едва слышно гудит, а она посматривает в зеркало заднего вида, чтобы не врезаться в почтовый ящик. Как жаль, что у нее нет машины поновее, оборудованной полноценной камерой заднего вида.

— Элла!

Она резко поворачивает голову и видит отца: он стоит на крыльце в боксерах и майке, за спиной — свет из холла, пробивающийся через открытую входную дверь. В руке зажата пивная бутылка. Должно быть, он услышал ее, хоть она и старалась вести себя осторожно. Отец выглядит худым и больным; их взгляды встречаются — а потом Элла дает по газам. Машина с ревом сдает назад, шина на что-то наезжает, когда она выруливает на дорогу. Элла переключает рычаг на коробке, не отрывая взгляда от отца: он бежит босиком, лицо исказила знакомая гримаса ярости. Замахнувшись, он со всей силы швыряет пивную бутылку, Элла снова давит на газ, машина трогается, виляя задом, боковое зеркало с хрустом проезжает по почтовому ящику. Бутылка разбивается, ударившись в машину, но по крайней мере все стекла целы.

В своем районе Элла хорошо ориентируется, ей знакомы все крутые повороты, а еще она избегает смотреть в зеркало заднего вида: не хочет проверять, преследует ли ее отец на своих двоих. Она проезжает короткой дорогой с максимальной скоростью, минуя все знаки «Стоп», и тормозит перед воротами, потому что сперва они должны открыться.

В лучшие дни это занимает примерно вечность.

В худшие дни — когда Элла опаздывает в школу или на работу, или вот сегодня — они открываются так медленно, что она слышит скрип собственных зубов. Элла смотрит в зеркало заднего вида, на телефон в подстаканнике, на ворота. Наконец, когда ей кажется, что приоткрывшегося расстояния уже достаточно, она медленно проезжает, подталкивая ворота собственной машиной. Вряд ли ее ждут неприятности, ведь хонде уже лет десять, — и к тому же отец сам швырнул в ее бутылкой.

Она сворачивает с главной дороги на небольшую площадку для остановки. Телефон в подстаканнике жужжит.

«Немедленно возвращайся, или я заявлю, что машину угнали».

Он явно выпил куда больше, чем кружку пива.

Выпил так много, что даже не собирается преследовать ее, — просто потому, что это выше его сил.

Ну и хорошо.

Она выдвигается, и хотя есть соблазн выжать из движка максимум, Элла строго соблюдает скоростной режим. Полиции в последнее время не до того, чтоб тормозить за превышение, но в такой тишине стремительная езда вызовет подозрения. Каждый светофор показывает ей красный. Телефон молчит. Элла представляет, как отец звонит дяде Чеду и как его злобные маленькие свиные глазки еще сильнее сужаются, пока он рассказывает коллегам про угнанную машину. Как было бы классно, будь папино сообщение блефом, — но он пьян, а значит, недостаточно умен, чтобы блефовать. Элла постоянно посматривает, не появятся ли за спиной красно-синие полицейские огни.

Трудно поверить, но она без проблем добирается до бабушкиного квартала. Туда она шла пешком больше часа, а на машине проехала меньше чем за десять минут. Она подъезжает к будке охраны: какой-то парень (не Гомер) светит ей в глаза фонариком.

— Имя?

— Элла Мартин. Я внучка Патрисии Лейн.

Пожилой лысый мужчина, увешанный поясными кобурами, будто он живет в магазине армейских принадлежностей, перелистывает страницы на планшете.

— Тебя нет в списке.

Элла оглядывает машину, желая, чтобы у нее была нормальная бабушка, которая делает селфи или отправляет поздравительные открытки — в общем, оставляет какие-то доказательства того, что она в самом деле бабушка Эллы.

— Мою маму зовут Челси Мартин, а папу — Дэвид Мартин. Они в списке?

Он снова листает, а потом смотрит на Эллу так, будто перед ним враг.

— Их имена убрали из списка.

Элла чувствует отчаяние, которое подступает к горлу, как кислота.

— Моя бабушка Патрисия Лейн, а дедушку зовут Рэндалл Лейн, он судья. Они живут на Чатсфилд-драйв, 2305. Охранника, который здесь обычно сидит, зовут Гомер.

Мужчина убирает планшет в будку и цепляется большим пальцем за пояс, возле кобуры с пистолетом.

— Все это ничего не значит, если твоего имени нет в списке. Почему бы тебе не позвонить бабушке и узнать, ждет ли она тебя?

Элла просматривает контакты в телефоне, но, конечно, номера бабушки там нет. Бабушка никогда не собиралась с ней общаться, да и зачем это самой Элле?

— Это новый телефон, — врет она. — Можете ей позвонить?

Охранник качает головой, будто современная молодежь его окончательно разочаровала, потом идет в будку и снимает трубку с телефона. Набирая номер, он не отрывает взгляда от Эллы. И потом долго ничего не происходит. Он не говорит ни слова, наконец вешает трубку и выходит на улицу.

— Не отвечают. Почему бы тебе не приехать с утра?

Глаза щиплет от слез, и хотя обычно Элла ощутила бы неловкость, но сейчас она хватается за эти эмоции как за соломинку. Пусть увидит, что она напугана и расстроена. Пусть попробует посмотреть в глаза плачущей девочке, которая хочет к бабушке, — и не пропустить ее.

— Пожалуйста! У меня родители на карантине, я живу с бабушкой, там моя младшая сестра, и я ей очень нужна! Я ненадолго уехала за лекарствами, и мне очень-очень надо назад! Пожалуйста!

Охранник вздыхает и потирает голову, как будто ему удалили железу жалости и теперь шрам немного зудит. Он стоит на обочине, буквально на расстоянии удара, пистолет все еще в кобуре, а промежность — на уровне глаз Эллы.

— Слушай, малышка, это очень грустная история, я понимаю. В наше время происходит много грустного. Но моя работа заключается в том, чтобы не пускать на частную территорию тех, кому здесь не место. — Он скрещивает руки на груди и смотрит на нее: на лицо, на тело, на машину. — И ты не отсюда. Когда я смотрю на девчонку в старой машине, в черной толстовке с капюшоном, которая вешает мне на уши слезливую историю, которая врет, чтобы попасть в дорогой район, который явно не по ней, — я предполагаю, что она планирует большое «О».

— Ч-что?..

— Ограбление.

Он сует большие пальцы в ременные петли — одна рука возле пистолета, другая у ножа — и покачивается на каблуках, как будто с ним никогда еще не происходило ничего круче. Всего лишь немного власти над напуганной маленькой девочкой.

— Так что если ты действительно полагаешь, что там, за воротами, твоя бабушка, то свяжись с ней, и пусть она внесет тебя в список — иначе останешься там, где тебе самое место.

Элла уже рыдает всерьез, так, что в горле саднит. Она должна попасть внутрь. Должна! Там Бруклин, она нужна Бруклин, она все, что у Бруклин осталось. От мысли о том, что сестренка падает с кровати, и просыпается одна в темноте от кошмаров, и зовет Эллу, но Эллы нет, руки сжимаются в кулаки. Кажется, что все тело раскалилось докрасна от бессильной ярости.

— Пропустите меня! — рычит Элла.

Мужчина усмехается, как будто она только что подтвердила его подозрения.

Ей там не место.

— Или что? — он фыркает. — Катись к черту, девочка.

Он неторопливо идет к себе в будку, берет телефонную трубку, угрожающе заносит палец. Кому он там собрался звонить, полицейским?

Это все неважно.

Он ее не пропустит.

Она медленно едет назад, дорогой гравий хрустит под шинами. На перекрестке Элла останавливается, не понимая, куда ехать дальше.

Утром она приедет, и здесь будет Гомер. Он пропустит ее, он ведь ее знает.

Но до утра надо найти безопасное место, где можно укрыться на ночь.

Правда, безопасных мест уже нет. Их не осталось.

26.

На прикроватной тумбочке у Патрисии стоит мощное снотворное, так что она не особенно терзается беспокойством, прежде чем провалиться в сон. Этот дом — ее крепость, она уже убедилась в этом. Она вычеркнула из списка посетителей все имена (кроме собственного), а значит, ни Челси, ни Дэвид не заявятся сюда без приглашения — как и Рэндалл, и его белочка-секретарша. Он вообще с ней не связывался, хотя и обещал, что пришлет Диану. На данный момент этот особняк и все, что внутри, принадлежит ей — и Патрисия намеревалась защищать их всеми доступными средствами. Она провела в таком режиме первые сорок лет жизни и легко возвращается в него снова, это как велосипед. Патрисия спит глубоко и без сновидений.

Пока внезапно не просыпается в темноте, не понимая, где она и что происходит. Просыпается от какого-то шума.

— Бабушка? Бабушка!

Патрисия Лейн не из тех женщин, которые приходят в восторг, когда их будят. Она предпочитает сама определять распорядок дня, и даже если все остальное в этой вселенной не подлежит ее контролю, нет никаких причин, по которым маленький ребенок может стоять под ее запертой дверью, стучать и визжать, как умирающая кошка.

Она потягивается и встает, раздражаясь от щелчков и хруста, которые напоминают, что тело у нее не такое уж молодое и свежее. С преувеличенной осторожностью она идет к двери. Комнату едва освещают солнечные лучи, пробивающиеся сквозь плотные шторы. Патрисия отпирает дверь и обнаруживает Бруклин: лицо все в слезах, глаза безумные.

— Бруклин, девочкам не подобает так себя вести. — Патрисия поднимает бровь.

— Но бабушка! — Нижняя губа у Бруклин дрожит, она наклоняется вперед и обхватывает бедра Патрисии, обвивается, как минога, утыкаясь лицом в шелковую пижаму в промежности. — Эллы нет! Мне приснился кошмар, я проснулась, а ее там нету и нигде нету!

Последнее предложение переходит в вопль, который все тянется и тянется. Боже милостивый, этот ребенок вообще не дышит? Неужели никто никогда не учил ее… ну, не реветь?

Челси, конечно, тоже была ребенком, но не требовала к себе столько внимания. Патрисия всегда считала, что детям нужны четкие последовательные правила, что объятия и ласки превратят их в мягкотелых слабаков. Вот почему она всегда держала Челси на расстоянии вытянутой руки и не боялась хлестнуть ее — словами или деревянной ложкой, — если дочь не подчинялась сразу же. При всех своих недостатках Челси уже в этом возрасте отлично знала, как о себе позаботиться, и очевидно, что она не передала эту черту своей дочери.

Патрисия гладит ребенка по голове, как собаку, и осторожно отстраняет ее от себя, пока Бруклин не отлипает окончательно. Она так и стоит, в своей слишком маленькой сорочке с яркими лошадками.

— Ты проверяла в туалете и снаружи?

Бруклин смотрит на нее так, будто Патрисия говорит на незнакомом языке.

— Нет.

— Ну тогда тебе следует хорошенько поискать, прежде чем будить людей ни свет ни заря.

— Но уже семь часов.

Патрисия качает головой.

— Хватит спорить.

— Я не спорю! Я просто сказала, сколько сейчас времени.

Выразительная пауза. Патрисия смотрит в глаза Бруклин.

— Ты все еще споришь.

Бруклин распахивает рот, руки сжаты в кулаки. Она выглядит такой сердитой и растерянной, и Патрисия невольно задается вопросом: чем же Челси была так занята, вместо того чтобы научить своего ребенка уважать взрослых? Уж конечно не работой. И не уборкой по дому.

Сплошное разочарование.

Вот почему Бруклин не может трезво оценить ситуацию и мудро промолчать.

— Я не спорю! Нет! Я говорю тебе, что Эллы нет, а она никуда не должна была уходить, и ты должна ее найти!

Бруклин, красная и злая, заливается слезами и убегает, и слава богу — Патрисии не приходится объяснять, что все это время она спорила, возражала и вообще копала себе яму. Испытующий взгляд ребенка больше не тревожит ее покой, и после глубокого вздоха Патрисия проделывает стандартный утренний комплекс, надеясь, что это поможет ей восстановить спокойствие. Раздвигает занавески, пьет таблетки, встает на весы, чтоб убедиться, что в ее бесконечной борьбе со слабеющим метаболизмом не произошло катастрофических изменений. Все в порядке. Распушив волосы и подвязав халат, Патрисия обходит дом в поисках каких-либо следов присутствия старшей внучки.

Патрисия весьма внимательна, когда дело доходит до мелочей, но она не обнаруживает ничего необычного. Вещи Эллы на своих местах, похоже, что она ничего не взяла с собой. Ее нет ни в большом доме, ни снаружи, ни в запертом домике возле бассейна. Драгоценности и деньги самой Патрисии все еще в тайнике под кроватью, лежат в старой сумке. Тщательный пересчет показывает, что ничего не было украдено, и Патрисия, улучив момент, перекладывает сумку к себе в шкаф, который до пола закрывают меха. Слава богу, ее машина и ключи от нее все еще на месте, и система безопасности прошлой ночью не срабатывала.

То есть девчонка, должно быть, ушла до того, как Патрисия включила сигнализацию.

Но куда она пошла и почему? Она, кажется, любит сестру, так почему не оставила никакую записку? На телефоне нет сообщений — ах да, у Патрисии нет номера Эллы, а значит, и у Эллы нет номера Патрисии. Сомнительно, что Челси вписала старшую дочь в качестве экстренного контакта. На крайний случай у нее имеется номер самой Челси, так что она отправляет ей короткое сообщение: «Элла с тобой?»

Челси не отвечает.

Может, они сбежали вместе, скинув на нее самого младшего и самого беспокойного ребенка? Ну уж нет. Челси не слишком хорошая мать, но даже у нее не хватит духу на такое.

А вот у Дэвида…

Она отправляет ему то же сообщение: «Элла у тебя?»

Он отвечает немедленно: «Нет. Она с тобой?»

И когда Патрисия не отзывается, шлет вдогонку еще одно: «ГДЕ ОНИ?»

Патрисия косится на телефон и блокирует номер Дэвида.

Он, безусловно, последний, к кому она обратилась бы в случае беды.

Конечно, она всегда что-то подозревала. С годами Челси переменилась, стала более замкнутой и угрюмой. Патрисия видела, как дочь вздрагивает, когда Дэвид тянется мимо нее взять стакан из кухонного шкафчика. И все же у нее не было уверенности, что именно происходит, она никогда не видела никаких синяков, а у них с дочерью не такие отношения, когда можно задавать подобные вопросы. Патрисии никогда не нравился Дэвид, и не стоит начинать доверять ему сейчас.

Бруклин, наконец, вылезает из своей комнаты, грустная, все еще розовая и с мокрым лицом.

— Бабушка, можно завтрак?

— Есть хлопья. — Патрисия указывает на шкаф.

Бруклин смотрит на нее с таким видом, как будто ей предложили решить пример по тригонометрии.

— Можно мне немножко?

— Могу я взять немного?

— Могу я взять немного?

— Вперед.

Все еще это глупое замешательство на лице.

— Я не умею…

Губы у Патрисии кривятся от отвращения.

— Не знаешь, как засыпать хлопья в тарелку и залить молоком?

— Нет.

— Но тебе ведь уже пять лет!

— Мама и Элла готовят мне хлопья. — Долгая пауза. — Я маленькая.

Они как будто говорят на разных языках.

— Твоя мама умела готовить хлопья в пять лет.

— Можешь показать мне?

Что ж, по крайней мере, можно засчитать попытку.

Патрисия вздыхает, постепенно понимая, что частенько будет вздыхать, особенно если Элла не отыщется в ближайшее время. Она достает коробку с хлопьями и тарелку, и Бруклин говорит, что она очень мала ростом, чтобы дотянуться до шкафчика самостоятельно, — Патрисия вынуждена признать, что это правда. Она ведет девочку к столу, показывает, как насыпать нужное количество хлопьев. Бруклин идет доставать молоко, проливает немного и пристально смотрит на Патрисию, ожидая ее реакции. Инстинкты подталкивают сказать что-нибудь едкое и резкое, но вместо этого Патрисия натянуто улыбается.

— Нечего реветь. Просто возьми тряпку и вытри.

Бруклин так и делает, и когда Патрисия довольно улыбается ей, отвечает зеркальной улыбкой. Что ж, прогресс налицо.

Если не считать того, что ребенок требует нарезать ей банан и засыпать в хлопья ложку сахара. Честно говоря, ее внучка чудовищно избалована.

Когда Бруклин, наконец, обслужена, Патрисия идет, чтобы порезать себе грейпфрут на завтрак, но тут у нее звонит телефон.

— Слава богу, — бормочет она, надеясь, что это Элла (или кто-нибудь другой, но с хорошими новостями). Номер местный, незнакомый. Патрисия берет трубку.

— Алло?

— Здравствуйте, это миссис Лейн?

«Больше нет», — думает она, эта информация не для широкой публики.

— Да.

— Это Кэрри Грин из клуба. У нас есть для вас доставка.

Патрисия приободряется. Она ждала, что несколько предметов будут выставлены на аукцион, — его перенесли, потому что началась пандемия, и теперь в нем смогут поучаствовать только те, кто предъявит сертификат о вакцинации. Но…

— Это не номер клуба, и я вас не знаю.

Кэрри хмыкает.

— Ага, все вакцинировались, и у нас аврал, все хотят зарезервировать столик на обед. Я новенькая и звоню с сотового. Прошу прощения, если сбила вас с толку. Это доставка к аукциону.

Патрисия невольно улыбается.

— Нет проблем, я скоро подъеду. У вас найдется столик на двоих в районе обеда?

— Дайте минутку, я проверю. — Короткая пауза. — Да, есть! Ровно в полдень. Судья будет с вами?

— Нет, моя младшая внучка.

— Замечательно, у нас есть цветные карандаши. Будем ждать встречи с вами.

Наконец-то есть чем заняться.

Плевать, что Рэндалл ее бросил. Она сможет опередить его и обернуть историю в свою пользу. Он скоро уедет в Исландию и будет платить за женщин с волосами цвета «холодный блонд». Маловероятно, что с тех пор, как он уехал из дому, Рэндалл приезжал в клуб, скорее всего, никто там еще не в курсе их развода. Если найти в гардеробе у Бруклин что-нибудь подходящее, то девочка даже будет прилично выглядеть. Она вполне мила, если причесать ее как следует.

Бруклин продолжает спрашивать, где ее сестра, и это уже порядком утомляет. В конце концов Патрисия строго говорит:

— Нет смысла спрашивать меня, я знаю не больше твоего. Можем поискать ее, когда будем ехать на обед.

После этой фразы Бруклин так возбуждена перспективой выбраться из дома, что согласна на все. Патрисия заставляет ее принять ванну, потом сушит ей волосы и укладывает. На Бруклин красивое платье с застежкой на спине, а на ногах маленькие белые босоножки (хотя они немного маловаты). Патрисия уделяет значительное время собственным макияжу и прическе, надевает дополнительные украшения. Бруклин просит посадить ее в детское кресло, но, по мнению Патрисии, пятилетний ребенок вполне может ездить, пристегнутый ремнем безопасности. Челси ездила, и ничего страшного с ней не случилось.

Охранник у ворот клуба машет Патрисии, и ее сердце переполняет радость: она снова в деле, ее власть при ней. Парковка выглядит более пустой, чем обычно: большая часть членов клуба уехали на север страны или, как Рэндалл, в Европу. Конечно, Патрисия немного припоздала с организацией аукциона, но и весь мир замедлился. До мероприятия еще два месяца, и придется найти Эллу, чтобы она присматривала за Бруклин, потому что тогда у Патрисии будут свободны руки и она с энтузиазмом вернется к своим обязанностям. Все теперь прививаются, может, она даже нацелится на следующего мужа.

Да, все может измениться. Надо запланировать следующие шаги.

— Тут шикарно, — шепчет Бруклин, и Патрисии приходится напомнить ей, что детям позволено открывать рот, только когда их о чем-нибудь спросят.

На стойке регистрации она отпускает чудовищно липкую руку Бруклин и говорит:

— Полагаю, у вас для меня посылка?

Девушка за прилавком наклоняется и шарит под стойкой, но выныривает с пустыми руками.

— Извините, миссис Лейн, но у нас ничего нет. Кто с вами разговаривал?

— Некая мисс Грин.

Девушка склоняет голову.

— Кэрри Грин, — добавляет Патрисия.

— У нас нет такой сотрудницы.

Пальцы сводит судорогой.

— Кэрри Грин здесь не работает?

— Нет. Может, вы не так запомнили? У нас есть Кэролин Гросс, но она занимается садом.

Ужасное щемящее чувство сжимает грудь Патрисии.

— Вот ее номер. — Она демонстрирует экран телефона.

Девушка качает головой, лишь сейчас из вежливости напустив на себя виноватый вид.

— Мы звоним членам клуба только с официальных номеров, миссис Лейн.

— Я полагаю, что столик на обед у меня тоже не заказан?

Открыв книгу, девушка старательно ведет пальцем по строчкам.

— Нет, мэм.

— Понятно.

Это слово, которое богачи используют вместо «Вот дерьмо!»

— Прошу прощения.

Патрисия хватает Бруклин за руку и тащит к машине.

— Ай! Бабушка, больно!

— Так шевелись! — огрызается Патрисия. — Нам нужно торопиться.

— Я думала, мы будем обедать. Ты сказала, будем за столиком, как на чаепитии.

Патрисия открывает дверь машины и пытается пристегнуть извивающегося ребенка.

— Возможно, в другой раз.

Она начинает понимать, что тот, кто ей звонил, хотел, чтоб она приехала сюда, — то есть хотел, чтоб она убралась из дому.

По пути обратно Патрисия немного превышает. Для полицейских у нее заготовлена история о Бруклин, которая очень просилась в туалет. Судьи больше нет, а значит, ей без проблем могут выписать штраф, как обычному человеку, — и Патрисии ненавистно то, что этот факт заставляет ее чувствовать, будто она уже делает что-то неправильно.

Она тормозит возле будки охранника, ожидая, пока откроются ворота. Из будки выходит Гомер и машет ей.

— Миссис Лейн, у вас есть внучка лет семнадцати? Ездит на старой «Хонде-Цивик»?

Она бросает на него холодный взгляд и снова смотрит на ворота, ожидая, когда они распахнутся. Патрисия понятия не имеет, какая у Эллы машина, но это и неважно.

— Да, есть.

— Она дважды приезжала: один раз ночью, когда дежурил Грег, и сегодня утром, уже в мою смену. Но ее не было в списке, так что…

— Добавьте ее в список. Ее зовут Элла Мартин. Немедленно позвоните мне, если она вернется.

Патрисия стремительно въезжает в ворота и движется к дому.

Все выглядит совершенно обыкновенным. Может, у нее уже началась паранойя?

Машина с визгом заезжает в гараж, Патрисия спешно вылезает из нее, хлопает дверью.

— Бабушка! — кричит Бруклин.

Тихо выругавшись, она оборачивается, чтобы помочь девчонке выбраться из машины, — хотя, конечно, в пять лет ребенок должен быть в состоянии справиться с ремнем безопасности. В этом возрасте Лора Инглз Уайлдер[21] уже нянчила младенца и готовила на открытом, черт подери, огне.

Открыв дверь, Патрисия видит, что система безопасности отключена. Впервые ей приходит в голову, что она пожилая женщина с маленьким ребенком и что это может быть опасно. Она достает телефон и набирает 9–1–1, готовая в любой момент нажать на «Вызов». Судьи больше нет, так что Патрисия не хочет рисковать понапрасну.

— Хей? — кричит она в холле.

— Это Элла? — вскрикивает Бруклин, пытаясь протиснуться в дом мимо Патрисии. Ее дергают за руку и отталкивают обратно в гараж, из-за чего девочка протестующе хнычет.

— Оставайся здесь. Если услышишь что-нибудь странное — беги.

— О чем ты?

Нет времени объяснять. Патрисия прижимает палец к губам, хватает с верстака молоток, с помощью которого Мигель как-то чинил газонокосилку, снимает босоножки и на цыпочках заходит в дом. Внутри тихо: ни шепота, ни запаха дыма, ни шагов на лестнице — ничего, что могло бы напугать. Только уверенный марш напольных часов дедушки Рэндалла: тик, тик, тик.

— Хей? — снова зовет Патрисия. Она понятия не имеет, что полагается говорить в таких случаях, — и уж тем более, что делать, если кто-нибудь отзовется.

Только Патрисия, Роза, Мигель и Рэндалл знают код от сигнализации, и в Юте Рэндалл признался, что забыл его, потому что ему никогда не приходилось ее отключать, — кто-то всегда был дома. Нет причин думать, что код стал известен кому-то еще. Даже внучкам Патрисия его не говорила (точнее сказать, намеренно скрывала от них комбинацию). Может, это какая-то внутренняя проверка службы безопасности?

Патрисия обходит комнату за комнатой, и по затылку пробегает нехорошее чувство. Что-то не так — но нельзя сказать, что именно. На первый взгляд ничего не украдено: ноутбук стоит на столике на террасе, телевизор с плоским экраном тоже на месте. Никого не слышно, дом кажется абсолютно пустым.

Кто бы сюда ни вломился — а кто-то тут определенно был, Патрисия нутром чует, — его целью было что-то очень определенное. Может, Рэндалл заехал, чтобы забрать вещи, и просто выманил ее из дома, чтоб им не пришлось разговаривать?

Он сказал, что пришлет Диану.

Патрисия торопится наверх, но в кабинете у Рэндалла все на своих местах — как и в шкафу в спальне. Конечно, большая часть вещей уже была упакована для поездки в Исландию. Что же еще ему могло потребоваться?

Все, что имеет хоть какую-то ценность, на своих…

— Вот дерьмо! — бормочет Патрисия под нос.

Она бежит по коридору. Сердце так сильно колотится, что даже в ушах слышен стук. Она проносится мимо комнаты Бруклин, едва замечая разбросанную повсюду одежду, которую расшвыряли, разворошив пакеты с вещами. В гостевой комнате отодвинута в сторону картина, сейф распахнут и зияет пустотой.

А из шкафа Патрисии исчезла старая сумка, которую она запрятала в меха.

27.

Пожав всем руки, Челси идет к внедорожникам, чтобы раздобыть себе что-нибудь на обед. Это должно ощущаться странным — идти через комнату ожидания, где люди будут смотреть на тебя и перешептываться, — но оказывается, что нет. Челси высоко держит голову (она ведь получила работу, не так ли?), благодарит Арлин и выходит наружу, сразу прячась от солнца под навес.

На шезлонгах и пледах в тени растянулись пять человек, а худая девчонка лет шестнадцати с короткими волосами, окрашенными в оттенок «гэлакси», возится возле гриля, одной рукой готовя хот-доги и гамбургеры. В другой руке она держит телефон. Челси с удивлением осознает, что никто из присутствующих не похож на рестлера. Есть один высокий парень, но он худой, как щепка; еще один — молодой, мускулистый, среднего роста, бритый наголо и с забитыми «рукавами»; подтянутый старик лет шестидесяти, которому место на телевидении; грустная, но красивая женщина гавайской внешности (ей около тридцати); и наконец симпатичная, но очень «дутая» блонди лет двадцати с подведенными бровями, которая наверняка считает себя «инфлюенсером» (Челси сразу же ощущает неловкость оттого, что судит по обложке).

— Ты Челси? — спрашивает девчонка у гриля.

— Ага.

— Я дочь Сиенны, Индиго. Хот-дог или бургер?

— Бургер был бы очень кстати.

Индиго кивает в сторону холодильника возле фургончика.

— Круто, у нас их много. Просто возьми себе чего-нибудь выпить и расслабляйся. Твой бургер будет через пять минут.

Челси идет к холодильнику и достает бутылку воды, достаточно холодной, чтоб зубы заныли. По руке стекает конденсат. Она знает, что прямо сейчас все смотрят на нее, и такой волны осуждения Челси не ощущала с тех пор, как пошла на курсы «Мама и я» с новорожденной Эллой. Она-то думала, будут разговоры о женской силе, о сестринстве и материнской мудрости, а вместо этого им рассказывали, как сделать так, чтоб ребенок сбросил вес, и где купить самые модные пинетки ручной вязки. Эти пятеро, конечно, не толпа любителей детских попок, но что бы они ни выискивали в образе Челси, похоже, этого там нет. С другой стороны, на ней обрезанные джинсы, шлепанцы и забрызганная кровью футболка. Она б с собой тоже не заговорила.

Все шезлонги заняты, так что Челси садится на плед в теньке и прислоняется спиной к фургону. Рядом с ней — печальная женщина лет тридцати. Из шести незнакомцев с ней Челси чувствует наибольшее родство (вероятно, потому что она сама — печальная женщина чуть за тридцать).

— Чудное собеседование, а? — говорит она женщине, потому что надо же что-то сказать. Если ничего не говорить, то придется думать о том, что всего несколько часов назад она убила лучшую подругу. Этот день длится как целый год.

Женщина немного оживляется, поворачивается к ней.

— Ну точно! Никогда еще я не чувствовала, что мое резюме настолько не к месту. Я Эми, кстати. — Она протягивает руку, хотя это немного неловко, потому что они сидят на земле бок о бок. — Как все эти люди тут оказались, а? — Она обводит рукой всю группу, которая не очень-то внимательно слушает. — Вопрос дня. Большинство вакансий в наши дни требуют определенных навыков, но тут какая-то ерунда. Они взяли меня, бухгалтера с опытом работы в маркетинге, потому что я выгляжу «экзотично».

Эми показывает пальцами кавычки и закатывает глаза.

— А вас по каким причинам взяли? — спрашивает Челси, обращаясь к остальным. Таким нехитрым маневром она выигрывает себе немного времени, чтобы придумать собственный ответ, который никого не отпугнет. Раз они будут жить и работать вместе, то лучше с самого начала настроиться на хорошие отношения — но если она солжет, то выяснить это будет несложно.

Конечно, все ее услышали, это ведь маленькая группа людей в чистом поле.

Первым откликается импозантный старик.

— Я снимался в нескольких рекламных роликах и был моделью. Я Стив. — Он приветливо машет рукой.

— Думаю, дело в том, что я очень высокий, — признается высокий парень. — А еще у меня есть классный кожаный пыльник. Меня зовут Мэтт.

Панк и инстаграмная девица с тревогой смотрят друг на друга, как барсук и лиса, столкнувшиеся лицом к лицу. Он кивает ей. Она теребит кольцо в пупке, и Челси мельком радуется, что Элла не поддалась моде на укороченные топы и брюки с завышенной талией.

— Кхм, ну ладно. Мне кажется, меня взяли, потому что я горячая и гибкая, и не против легкой обнаженки, а еще у меня миллион подписчиков в Инстаграме. Я Лондон. Это мое имя, я не выдумываю. Мои родители — экспаты[22].

Все косятся на панка. Его агрессивная внешность — мускулы, татуировки, бритая голова — слабо сочетаются с его спокойной, даже медитативной манерой вести себя.

— Я Ти-Джей, и я занимаюсь джиу-джитсу. А еще набиваю татухи.

— А еще ты художник, — добавляет Индиго, все еще колдующая у гриля. Все оборачиваются как по команде. — Он весьма знаменит в «ТикТоке». Граффити и все такое.

Ти-Джей улыбается и слегка кивает.

Лондон фыркает и откидывается в шезлонге, демонстрируя, что ее это совсем не впечатляет. Ти-Джей смотрит на Челси, выразительно приподняв бровь.

— А что насчет тебя?

Они сидят кружком, потягивая напитки из запотевшей тары, и у Челси мелькает мысль, что все это похоже на собрание клуба анонимных алкоголиков. Смысла лгать нет, она точно это знает, потому что, по-видимому, ее лицо уже примелькалось.

— Я Челси. Думаю, меня взяли, потому что я сейчас… что-то типа звезды новостных выпусков этого часа. Мы с подругой ехали сюда по I-4, и на меня накатила Ярость. Потом я очнулась и… — Она косится на красные пятна на футболке. — В общем, поэтому. Ну и еще потому, что в старших классах я немного играла в театре и пела.

Мэтт издает смешок и откидывается на спинку складного стула. Он похож на неуклюжего птеродактиля-гота.

— А! Я видел! А еще ты швырнула дерьмом в какого-то старика и угнала его грузовик. Клево!

Челси опускает глаза, чувствуя, что краснеет. Этим эпизодом она определенно не гордится.

— Да, так они утверждают.

— Эй, мне жаль твою подругу. — Эми касается ее локтя, и Челси хочется согнуться пополам и разрыдаться. За сегодня у нее было больше физического контакта, чем за все последние недели, проведенные в самоизоляции за баррикадами, — и она так скучает по дочкам! Это чувство — будто удар под дых.

— Спасибо. — Слово превращается во всхлип, и Челси, глядя в сторону, пьет воду, чтобы успокоиться.

Стив идет к холодильнику и достает маленькую бутылочку розового вина.

— Похоже, у тебя выдался адский денек.

Челси с благодарной улыбкой берет бутылку, скручивает крышечку и на собственном опыте познает, как неудобно потягивать вино из крошечной тары. Напиток быстро уходит, сладкий, как газировка, в животе разливается тепло. В течение последнего года, после того как Дэвид напал на Эллу, она старалась свести употребление алкоголя к минимуму — но, боже мой, как она скучала по этому ощущению! Как приятно скинуть с плеч чувство ответственности и беспокойство, будто это тяжелое пальто в жаркий день.

— Я бы тоже не отказалась. — Эми подходит к холодильнику и возвращается еще с тремя бутылочками. Одну она протягивает Челси. — Это ж всего полстакана, верно?

Лондон и так уже пьет хард-зельцер[23], у Стива имеется при себе элегантная фляжка с монограммой, а Мэтт хмурится, проводя в уме подсчеты. Потом он достает из холодильника еще три бутылочки красного вина. Челси почти уверена, что этот парень мечтает быть вампиром.

— А ты не пьешь? — спрашивает Лондон у Ти-Джея. Он поднимает кулак, демонстрируя большую черную «Х» на тыльной стороне ладони.

— Неа, это дерьмо — чистый яд.

Лондон фыркает.

— Все что угодно яд, если злоупотреблять. Я знала одну девочку, так она передознулась таблетками от изжоги.

— Тогда она идиотка.

— Сам ты идиот! Она была в депрессии!

— Эй-эй, ребята! — Индиго делает несколько шагов в сторону от гриля, неуверенно помахивая лопаткой. — Давайте без этого.

— Это, блядь, вообще некруто, так говорить! — ворчит Лондон, покачиваясь на шезлонге и глотая хард-зельцер. Кольца на ее пальцах сверкают серебром. — Она чуть не умерла, им пришлось промывать ей желудок.

— Но она сама с собой это сделала, — возражает Ти-Джей. Он склоняется вперед с видом измученного профессора из колледжа, который уже в сотый раз читает одну и ту же лекцию. — Всему виной череда неудачных решений. Никто не просыпается и не тянется ни с того ни с сего к таблеткам от изжоги. Если есть проблема — работай над ней: медитируй, занимайся йогой, иди к психологу или к психотерапевту, принимай лекарства, разговаривай с людьми. Но не хватайся за пузырек таблеток, так делают только трусы.

— Ты что, блядь, гребаный доктор? Или психолог? Думаешь, люди могут просто прийти в норму, если встанут в позу собаки мордой вниз? — Лондон злобно откидывается на спинку и встряхивает волосами. Она почти рычит. — Господи, ну ты и мудак!

Челси чувствует, как напряжение стремительно нарастает. Препирательство, ехидное отрицание, оскорбления, язык тела — все свидетельствует о том, что эти двое вот-вот набросятся друг на друга. Это все равно что наблюдать за приближением торнадо, будучи не в силах остановить его. И все же она должна попытаться.

— Думаю, мы все согласны, что тут нет ничего смешного, если у человека депрессия или он болен, — таким же тоном она говорит, разнимая поссорившихся дочек. — Но нет смысла ссориться, ведь мы все теперь будем работать вместе, а склоки никому не на пользу.

Ее отвлекает какое-то движение чуть сбоку. Бросив быстрый взгляд, Челси чуть улыбается: это Индиго спешно пишет сообщение на телефоне. Наверное, уведомляет ответственных людей, что здесь разворачивается странный и бесполезный спор. Конечно, весьма напряженный разговор, но чтоб настолько…

— О, я встречала таких уродов, как ты! — Лондон не слушает увещевания, говоря все громче. — Казалось бы, с учетом краха экономики и трупов на улицах, вы могли бы быть, ну я не знаю, чуть добрее. Хотя бы усомниться в своей абсолютной правоте, нет? Но, конечно, мистер Непьющий знает все на свете лучше всех! Думаешь, ты пуп земли?

— Сказала та, которая выкладывает фотки в бикини, чтоб с помощью своего «вдохновляющего» блога в Инсте впаривать людям таблетки для похудения, — парирует Ти-Джей. — Да, я знаю, кто ты такая, и, очевидно, ты тут только ради того, чтоб привлечь внимание к своей персоне.

Лондон вскакивает и толкает его, смяв в руке банку с напитком.

— Не смей оскорблять мой блог, ты, маленький говнюк! Ты меня не знаешь! Ты права не имеешь!

Ти-Джей стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на нее презрительно и совершенно без страха.

— Еще не поняла, да? Люди имеют право говорить все, что им вздумается. Люди могут осуждать тебя. Если ты вольна делать что угодно, то и у других есть право высказываться на этот счет. Ты не можешь их контролировать. — Он поднимает одну бровь и продолжает стоять, как скала.

Лондон замирает. Она на расстоянии пощечины. Стив и Мэтт вскакивают на ноги, будто бы собираясь вмешаться, но не зная, кого останавливать. Эми и Челси тоже поднимаются, а Индиго уже думать забыла о мясе, шипящем на решетке, и с тревогой отступает в сторону ангара, прижимая к уху телефон.

— Я тебя не боюсь! — рычит Лондон с бравадой чихуа-хуа, описавшейся перед доберманом.

— Тебе следует меня бояться, — замечает Ти-Джей с нотками агрессивного дзен-буддизма. — Я тяжелее тебя, у меня коричневый пояс по джиу-джитсу. Я могу убить тебя голыми руками, серьезно. А ты что мне сделаешь?

Лондон со всей силы толкает его, и Ти-Джей отступает на шаг, но больше никак не реагирует, даже руки все еще держит скрещенными. Челси до странности увлечена, глядя, как взрослый мужчина, которого провоцирует женщина, не проявляет никакой заинтересованности в том, чтобы ударить или придушить ее. Да, может говорить жестокие вещи (и правдивые), но совсем не намерен причинить вред. Лондон уже не в себе, а вот Ти-Джей, может, и мудак, но от него исходит аура истинного йога.

Лондон от этого злится еще больше. У нее в арсенале — какое-то невероятное чувство защищенности, собственной неприкасаемости. У Челси такого никогда не было. Это привилегия: вести себя так и знать, что тебе не сделают больно.

— Я тоже убивала людей, козел! — кричит она. — Я разбила парню в клубе голову бутылкой вина, а потом сразу вернулась на танцпол, так что не смей разговаривать со мной так, будто я пустое место!

— Я вовсе не говорю с тобой как с пустым местом, — спокойно отвечает Ти-Джей. — Я просто честен, это мое право, потому что я человек и потому что верю в правду, верю в то, что она превыше всего. Будь ты пустым местом, я бы с тобой вообще не разговаривал.

Лондон рычит и опять толкает его, впечатываясь ладонями в его скрещенные руки. Пальцы с идеальным градиентом растопырены, как когти у кошки. Он делает еще шаг назад и печально качает головой, глядя на нее.

— Зачем ты так? Я тебе не враг.

— Ты продолжаешь утверждать это, а сам назвал мою подругу идиоткой и считаешь меня идиоткой, просто потому, что я пью, а еще ты оскорбил мой блог, а еще ты мудак!

Еще толчок. Он опускает руки.

Однако не причиняет ей ни малейшего вреда, даже не двигается в ее сторону. Руки просто свисают вдоль тела, Ти-Джей делает глубокий вдох и наклоняет голову, глядя на нее.

— Здесь только ты ведешь себя как мудак.

Лондон сжимает кулаки и собирается, наверное, ударить еще или дать пощечину, но ее останавливает громовой голос:

— Прекратите немедленно!

Все, даже Лондон, оборачиваются и видят, что от площади к ним идет группа людей. Харлан, Крис, Сиенна, Арлин и татуированная блондинка из приемной. Харлан впереди: шагает через поле, как герой боевика, длинные волосы и шарф развеваются, как будто на них дуют специальным вентилятором. Лондон немного остывает по мере того, как они приближаются. Ти-Джей не меняет позы. Харлан останавливается на расстоянии вытянутой руки от обоих: если бы захотел, он мог бы даже схватить Лондон и Ти-Джея за головы своими горилльими лапами и столкнуть их.

— Первое правило БКЯ: мы не деремся всерьез. Хотите работу — пожмите друг другу руки и сядьте по местам.

Ти-Джей тут же протягивает ладонь, но Лондон обиженно глядит на нее, потом на Харлана.

— Но нам разрешается оскорблять друг друга и это останется безнаказанным?

Харлан пожимает плечами.

— Не в моих силах сделать людей милыми и вежливыми. Здесь моя территория, а значит — мои правила. Если хочешь получить работу, то придется ладить с людьми, как и в любом другом месте. Он причинил тебе вред?

— Он сказал…

— Я не спрашиваю, что он сказал. Он причинил тебе вред физически?

— Нет.

Лондон, наверное, больше двадцати, но сейчас она выглядит как угрюмый ребенок лет пяти, который хочет, чтобы все вокруг знали, как он обижен.

— А ты сделала ему больно?

— Нет.

Харлан смотрит на Ти-Джея.

— Она меня толкнула, это не было больно.

Со вздохом Харлан присаживается на корточки и поднимает смятую банку, из-под которой натекла лужица. Встает и бросает на Лондон печальный взгляд, полный разочарования и жалости.

— Полагаю, ты уволена.

— Но я…

— Ты его толкнула, значит, ты уволена.

Лицо Лондон сморщивается, как у бульдога: она явно нечасто слышит отказы и не готова принимать их. Кажется, будто она намерена продолжать, но будет не извиняться и умолять оставить ее, обещая помириться с Ти-Джеем, а яростно спорить и, возможно, даже бросаться на Харлана с кулаками. Это едва ли впечатляет огромного бывшего рестлера: он продолжает печально смотреть на нее сверху вниз.

— Давай, милая, все кончено.

Но Лондон скалится, будто полностью перешла в режим Веруки Солт[24]. Она теребит одно из своих колец, вскидывает руку к лицу, и Челси собирается тихонько спросить Эми, что это с ней происходит, — как вдруг глаза Лондон становятся пустыми, она бросается к грилю, хватает деревянную и металлическую лопаточки и замахивается ими в сторону Харлана.

У Челси мгновенно холодеет все тело, даже кончики пальцев на ногах.

Это оно.

Это и есть Ярость.

По крайней мере, дважды она сама впадала в нее, но никогда не видела ничего подобного.

Не наблюдала со стороны за тем, как это происходит в реальности.

Это похоже на видео на Ютубе, только гораздо страшнее.

Лондон-девушка исчезает.

Ее тело превращается в оружие, чья единственная цель — убить Харлана Пейна.

Она взмахивает лопаткой, как ножом, пытаясь рассечь ему лицо.

Не издает ни звука: не рычит, не хрипит, не кричит.

Просто нападает.

Харлан вскидывает руки, отражая первый удар. Лопатка врезается ему в предплечье, металл глухо ударяется о кость, брызжет кровь. Харлан двигается с явной неуверенностью, не желая причинять боль девчонке куда меньше его. Замешательство выглядит на его лице очень дико.

И потом происходит нечто странное.

Ти-Джей прыгает на Лондон сзади, сбивая ее с ног и всем весом прижимая к земле. Она лежит на животе, в ее руках все еще лопатка, покрытая кровью, а он фиксирует ее: ноги на ногах, руки на руках, крепко обхватив запястье, в котором зажато оружие. Она извивается, каждая клетка ее тела напряженно сражается, с этой чудовищной, странной, безмолвной яростью дикого животного.

А потом происходит нечто еще более странное.

Мэтт наваливается на Ти-Джея, а Стив — на Мэтта, а потом Крис и Сиенна тоже прыгают в эту кучу малу, в то время как Харлан отступает, тяжело дыша и глядя на рану на руке.

Челси понятия не имеет, что делать, но чувствует, что должна предпринять хоть что-нибудь, так что она подбегает, опускается на четвереньки и вырывает лопатку из рук Лондон. Та не замечает Челси, даже в упор не видит ее — только сверлит взглядом Харлана: черные, как булавочные уколы, зрачки на зеленой радужке. Она даже не мигает; одна из бровей трагически смазалась. Лондон выглядит как плод любви зомби и сломанной куклы.

— Давайте! — кричит Сиенна. — Нам нужны все! Чем больше вес и давление, тем лучше!

Эми наваливается на Сиенну сверху, а Индиго крадется вперед и быстро обеими руками ловит цепкую, как клешня, руку Лондон.

— Хватай ее за другую руку! — командует девчонка, обращаясь к Челси. Та откидывает подальше окровавленную лопатку и крепко сжимает руку Лондон, замечая на ней открытое кольцо с секретом, внутри которого еще остались черные точки. Перец.

— Что происходит? — спрашивает она в пространство, не обращаясь ни к кому конкретно.

Харлан присаживается рядом с кучей людей на корточки. Ладонью он зажимает рану.

— Так можно прекратить приступ, — мягко объясняет он. — Надо держать человека так очень долго, и он придет в сознание. Но нужна куча людей, чтобы было тяжело, жарко и тесно. Вместе мы сильнее — ты разве не знала?

Челси качает головой. Харлан фыркает.

— Да уж, в новостях об этом не расскажут. Кто ж станет покупать вакцину за тридцать тысяч долларов, когда есть дешевая альтернатива? Правда, едва ли это поможет, когда ты наедине с кем-то.

Их глаза встречаются, и Челси чувствует себя… видимой. Харлан смотрит очень ласково, будто проникает в самую суть, и Челси не может не думать о том, кто был с ним рядом, когда Харлан Пейн очнулся после приступа Ярости.

В глазах у него такое глубокое горе, что, наверное, это был кто-то очень важный.

Харлан встает и идет к фургону.

— Мне нужно перевязать рану, — извиняющимся тоном говорит он. Ему в самом деле стоит — кровь стекает по руке, Челси видит мышцу и тонкую ярко-желтую полоску жировой ткани.

— Я перевяжу тебя, как только закончим с ней! — кричит Сиенна. — Не думай даже прикасаться к ране!

Где-то в глубине кучи из людей хихикает Крис.

— Слава богу, что у нас есть медик в команде, а?

Очередной смешок и шепот Стива:

— Господи, ты такой костлявый! Это как лежать на матрасе с пружинами!

— А у тебя борода колется, и от нее щекотно, так что не думай, что мы тут получаем удовольствие, — парирует Мэтт. Весело, но по-дружески.

— Вам всем стоит сесть на диету, — сдавленно комментирует Ти-Джей, оказавшийся в самом низу кучи.

Все ржут как ненормальные, головокружительным смехом людей, оказавшихся в безумном мире. Куча содрогается, люди пытаются найти более комфортную позу, но потом сдаются.

— Я не подписывалась играть в твистер! — вопит Эми, и Челси тоже начинает смеяться, заразившись этим настроением.

Неужели это все, что требуется? Всего лишь крепкое объятие?

— Какого хера?!

Куча приходит в активное движение: Лондон пытается выбраться из-под них, ругается и кричит:

— Отвалите от меня! Уроды! Какого хрена, что вы творите?! Я вас всех засужу к дьяволовой матери!

Один за другим люди соскальзывают и падают на шезлонги или встают, разминая мышцы. Одежда смята, волосы растрепаны, лица красные. Наконец очередь доходит до Ти-Джея, который глубоко вдыхает и садится на колени. Лондон переворачивается и выглядит она крайне возмущенной.

— Какого, блядь, хера?! — повторяет она.

Сиенна хватает ее за руку с кольцом.

— Ты перца нанюхалась, вот какого! А теперь убирайся прочь, маленькая дрянь, ты и в самом деле могла кого-нибудь убить.

Выражение лица Лондон сменяется с одного на другое: удивление, хитрость, разочарование. Она явно обдумывает варианты.

— Так я не убила его?

Харлан стоит в дверях фургона, и в руках у него куча окровавленных бумажных полотенец. За то короткое время, что они знакомы, Челси видела его веселым, приятным, обаятельным, строго профессиональным, отзывчивым и даже погруженным в воспоминания.

Но сейчас он разъярен — и это действительно страшно. Ничто в жизни не пугает Челси так, как разгневанные мужчины. Она отшатывается, отступает назад, сердце колотится, как у загнанного кролика. Харлан идет к ним, словно выходит на бойцовский ринг. Он окидывает убийственным взглядом все еще сидящую на земле Лондон.

— Не убила. Убирайся, пока еще можешь ходить.

Совершенно потрясенная, она скользит взглядом по всем присутствующим, будто бы ищет сочувствия. Но не находит.

— Я засужу твою задницу, слышишь?

Харлан вздыхает, нависая над ней.

— Ага, конечно. В очередь.

Он делает еще шаг — и Лондон резко вскакивает и бежит в сторону парковки.

Маска ярости спадает с лица самого большого человека, которого Челси когда-либо встречала, — и теперь он кажется маленьким, ослабевшим, даже несчастным. Харлан идет к холодильнику, берет пиво и опускается в шезлонг (тот протестующе скрипит). По руке у него все еще стекает кровь.

— Добро пожаловать в БКЯ, — сообщает он, со щелчком открывая банку.

28.

Элла снова выезжает на главную дорогу и ведет машину, как зомби: разум перегружен, все тело онемело. Куда пойдешь, когда идти уже некуда? Где можно остановиться и переночевать в машине, не страшась, что машину угонят, а тебя увезут на допрос в полицию? До того как в их жизнь вошла Ярость, существовали, по крайней мере, круглосуточные магазины и кафе. Она могла бы на пару часов заехать в «Вафельный домик» и выпить колы или припарковаться в парке, где-нибудь в тени. Теперь у них комендантский час. Людям не положено гулять всю ночь напролет. Нельзя садиться за руль, если только у тебя нет веской причины. Мне некуда идти, и моя жизнь рушится на глазах — это не веская причина. У большинства людей сейчас жизни на грани краха.

Сама того не желая, она возвращается к себе в район. Проезжает насквозь, а потом разворачивается на чьей-то дорожке перед домом и катит обратно. Несколько домов выставлены на продажу — тут она могла бы укрыться, — но Элла думает о миссис Рейлли. Элла подрабатывала, нянча соседских детей и ухаживая за животными, и она присматривала за кошками миссис Рейлли, когда та ездила в Нью-Йорк или лежала в больнице после сердечного приступа. После смерти миссис Рейлли ее дочь должна была забрать кошек, но тут грянула Ярость, и дом с тех пор, вероятно, пустует — судя по неухоженному дворику и выломанным ставням. Элла по-прежнему помнит код от гаражной двери, и, если ничего не поменялось, она может припарковаться там на ночь. Дочь миссис Рейлли живет в Джорджии, и вряд ли она что-то переделывала в доме матери, когда заезжала ненадолго за кошками.

Ко всему прочему — и это плюс! — миссис Рейлли живет в другом конце квартала.

Элла подъезжает к дому, попутно отмечая вымахавшие сорняки и кучу промокших картонных коробок на крыльце. Не заглушив двигатель, она вылезает, подбегает к двери гаража и набирает код. Сердце колотится где-то в горле, она ждет, что в любой момент появится кто-нибудь, кто угодно, и накричит на нее, потому что она делает что-то ужасное. Но дверь просто пищит и ползет наверх, открывая взору машину миссис Рейлли на одной половине, а на другой — знакомую кучу коробок с кошачьим кормом: мистер Мистофелис ел только определенный вид рыбы и миссис Рейлли всегда держала дома запас.

Элла оттаскивает коробки в сторону и въезжает на свободное место. Плевать, если двери в дом заперты, — она готова ночевать прямо в гараже в своей машине. Главное, что никто не постучит в окно и не доведет ее этим до сердечного приступа. Элла была права: здесь ничего не изменилось — все в точности как в последний раз, когда она заходила покормить мистера М. и Гриз.

Но дверь, ведущая в дом, не заперта.

— Привет? — зовет она. — Эй, миссис Рейлли?

Это на случай, если дома все-таки кто-нибудь живет. Элла всегда может притвориться, что просто заехала навестить пожилую соседку (и плевать, что эта соседка уже давно умерла).

Никто не отвечает, и она нажимает кнопку, чтобы закрыть дверь гаража. Забирает из машины сумки. С рюкзаком, сумкой и маленькой дамской сумочкой наперевес Элла идет в дом.

Итак, во-первых, здесь жарко и чертовски воняет. Элла морщит нос: запах кошачьей мочи и экскрементов смешивается с вонью гниющей еды. Гул приборов подсказывает ей, что электричество точно еще не отключили, так что Элла идет искать термостат. Он все еще стоит в режиме нагрева, потому что миссис Рейлли умерла зимой. Элла переводит регулятор на «охлаждение» и выставляет температуру на двадцать один градус.

Задернув все шторы и опустив жалюзи, она решается включить пару ламп (не слишком ярких, конечно). Все выглядит точно как в тот раз, когда Элла заезжала сюда перед похоронами миссис Рейлли, поила и кормила кошек, чтоб они продержались подольше, до приезда Тони. Элла вообще узнала о том, что миссис Рейлли умерла, только потому, что та перед смертью просила медсестру предупредить кошачью «няню», чтоб та продолжала кормить ее драгоценных малышей. Немного жутковато, что эта женщина на смертном одре заботилась о кошках. Как бы то ни было, Элле так никто и не заплатил, и она не стала говорить об этом с дочерью миссис Рейлли, рассудив, что взрослые сами обо всем позаботятся.

Судя по запаху, никто ни о чем не заботился. Дом не убирали и не выставляли на продажу. На столике в фойе стоит ваза с гнилыми, чернеющими, разлагающимися фруктами, и Элле не хватает духу залезть в холодильник. К счастью для нее, миссис Рейлли была из тех пожилых леди, которые прекрасно управляются с техникой, так что она, наверное, настроила автоматическое списание платы за коммунальные услуги: кондиционер гудит, а в туалете есть вода.

Мелькает мысль, что, может быть, дочь миссис Рейлли так и не приехала… и тут она находит кошек. На кухне. Тельце мистера М. покрылось коркой, он лежит прямо возле мисок с едой: мясо содрано с костей, повсюду длинные клочья серого меха. Гриз нетронута, но тоже мертва: распласталась всего в нескольких футах, у дыры, которую пыталась проделать в задней двери. У Эллы сводит живот, и она едва успевает добежать до раковины, прежде чем ее рвет желчью.

Кошки были очень ласковые. Невыносимо думать о том, что они так и не добрались до Джорджии.

Задержав дыхание на столько, на сколько хватает сил, Элла достает из-под раковины пакеты для мусора, с помощью старых каминных щипцов отскребает кошек от пола (о боже, они так любили лежать у нее на коленях, а мистер М. всегда мяукал, услышав звук открываемой консервной банки), пихает их в пакет и выбрасывает в мусорный бак на заднем дворе. Подняв крышку, Элла находит там бурлящую массу личинок, и ее пробивает дрожь. Она быстрее избавляется от пакета и, спотыкаясь, идет в дом, достает безупречно чистый стакан, набирает воды из-под крана, полощет рот и залпом выпивает. Вода горячая, с привкусом минералов и металла.

Боже, что за место!

Предполагалось, что это будет чуть ли не рай. Безопасность! Воздух! Вода!

Но это просто очередная пытка.

В течение следующего часа Элла забивает на чувство комфорта и старательно убирает все мерзкое дерьмо, из-за которого здесь невозможно жить. Задерживая дыхание и судорожно хватая ртом чистый воздух снаружи, она выгребает всю гниль из холодильника. Она убирает то, что было под кошачьими телами. Она тащит тяжелые, перегруженные пакеты с мусором и выбрасывает их в бак снаружи. Туда же летит и фруктовая корзинка, которая полна черной жижи и личинок. Ее тошнит снова и снова, но Элла больше не пьет воду после, потому что знает, что ее опять вырвет.

Это окупится, говорит она себе самой.

Если получится здесь убраться настолько, что перестанет сводить желудок от запаха, то Элла разогреет в микроволновке какой-нибудь замороженный обед из тех, что есть у миссис Рейлли, выпьет содовой, свернется калачиком, посмотрит телевизор и сможет хоть на пять минут притвориться, что все в порядке, что ей ничего не угрожает, что она не окружена мертвечиной. Этот дом — как капсула времени: здесь все так же, как было до Ярости, до того, как самая первая старушка забила кого-то в магазине насмерть бутылкой с соусом. В шкафу даже есть перец — по последним сводкам, его отнесли к опасным веществам класса 3, Элла слышала по радио, когда ехала. Она пишет об этом матери, но, как водится, не получает ответа.

Наконец, все сделано. Все еще воняет, но это уже вроде остаточной вони. Элла открывает окна за шторами, включает все вентиляторы на потолке и зажигает свечи, которые, по мнению миссис Рейлли, маскировали запах травки, которую она покуривала от боли в спине. Элла поначалу думала, что это кошачья мята, но потом опознала марихуану. Она не курит — и раньше не курила, так делали только бунтари, а теперь медлительность и отупение могут ее погубить, — но радуется наличию ароматических свечей.

Она съедает целую кастрюлю безглютеновых макарон и пьет диетический спрайт. На языке остается вкус: странный, но приятный и очень нежный. Элла смотрит по телевизору кулинарное шоу, где веселые добродушные британцы подбадривают друг друга и готовят десерты. Каждый раз, когда в голову лезут мысли о Бруклин, о маме или папе, или о том звуке, с которым тело мистера М. оторвалось от плитки, Элла силой возвращает внимание к кулинарному шоу, смотрит на пастельные меренги, макароны и пудинги. Это почти срабатывает.

Уже за полночь, и хотя она чувствует себя натянутой до крайности, глаза слипаются от сонливости. Элла задувает свечи, закрывает окна и выключает свет, а потом поднимается в гостевую спальню, которую помнит с тех времен, когда присматривала за кошками. Двуспальная кровать аккуратно застелена типично флоридским стеганым одеялом, белым с голубыми ракушками и таким новым, что на нем еще даже остались складочки. Она ставит телефон на зарядку на прикроватном столике, притаскивает с нижнего этажа сумки и совершает еще один обход знакомого, но незнакомого дома, проверяя дважды, заперты ли все двери и окна.

Мир кошмарный, и в нем трудно отыскать безопасное местечко — но сейчас Элла ощущает подобие безопасности. Она достает ноутбук, пялится в экран и закрывает браузер. Слишком устала, чтобы наверстывать упущенное с того момента, как они с Бруклин попали к бабушке в плен. Ей хочется разве что смотреть кулинарное шоу на телефоне.

Элла засыпает, пока ведущие лепят пряничные домики.

На следующее утро, открыв глаза, она на мгновение теряется. Где она? Что за светлая красивая комната, такая пустая и уютная, как будто это бунгало на пляже?

Потом она видит в углу кошачью когтеточку и вспоминает.

Она лежит в свежей постели, пахнущей кондиционером для белья, и на секунду Элле кажется, что мистер М. и Гриз сейчас прибегут и запрыгнут на кровать, будут мурлыкать и мяукать. Если б они превратились в призраков, то так бы и сделали: влезли к ней на кровать и щекотали ей нос призрачным мехом. Они снились ей, но были размером с тигра и хотели ее съесть. Теперь Элла проснулась — и ей просто грустно.

Спустившись вниз, она находит в морозилке вафли и, почесывая зудящее место на шее, ждет, пока они выпрыгнут из тостера. Кленовый сироп не просрочен, и есть банки с консервированными фруктами, так что на завтрак вполне сгодится. Бедная Бруклин, наверное, жует у бабушки диетические хлопья. Элла ест пригоревшие вафли (она выложила их на одну из цветастых тарелок миссис Рейлли) и просматривает новости, полная решимости выяснить, что имел в виду отец в своем последнем сообщении.

Она печатает имя матери в строке поиска и не может поверить своим глазам.

Мама убила Джинни.

Забила до смерти термокружкой.

Прямо на шоссе I-4.

Элла прыскает, потом снова, а потом не выдерживает и смеется так сильно, что из глаз текут слезы.

Это уже безумие за гранью!

И сама ситуация, и то, что Элла не может прекратить смеяться.

Полный кошмар.

Просто чудовищно.

Джинни была такой милой. Она учила Эллу играть в баскетбол, и они бросали мяч в корзину на дорожке у дома, и на Рождество она пекла им печенье «Поцелуй Херши».

Но невозможно представить, чтоб мама… сотворила такое.

Элла изо всех сил напрягает фантазию, но не может.

Мама мягкая. Ослабевшая, сгорбленная, согнутая этой жизнью в бараний рог. Она как живой памятник домашнему насилию.

Ну если не считать тот раз, когда она на глазах у Эллы затоптала собаку.

Мама в приступе Ярости… боже мой, это ужасно, это так странно и совершенно невозможно.

Элла даже не знает, во что ей труднее поверить: что мама забила Джинни до смерти в движущейся машине или что мама швырнула в какого-то старика коровьим дерьмом, а потом угнала его грузовик.

И это даже не новость дня.

Она пишет матери: «Ты в порядке? Я видела новости. Отец дома. Он пишет мне».

И потом добавляет: «Не приезжай. Пожалуйста».

Она пролистывает ленту сообщений наверх, но мама их так и не прочитала. Теперь Элла догадывается почему: наверное, телефон остался в минивэне, когда мама сбежала.

Так что нет смысла ей вообще писать.

И все же… в этом есть нечто утешительное.

«Мне страшно», — пишет Элла.

Нет ответа.

«Пожалуйста, помоги мне».

И тут, как по волшебству, раздается звонок в дверь.

На какое-то крошечное, ничтожное мгновение у нее подскакивает сердце. Неужели ее мольбы были услышаны?

Но затем реальность обрушивается ей на голову. Здесь никого не должно быть. Никто не должен звонить в эту дверь.

Это не к добру.

Элла бросается к подставке с ножами у холодильника и выбирает самый большой (не считая топорика мясника). Он успокаивающе ложится ей в руку и напоминает о ноже, который она хранила под подушкой. Элла крадется к боковому окну и выглядывает наружу, не отодвигая занавески. Мозг уже переключился в режим «красная угроза» — и тут она осознает, что перед дверью стоит офицер полиции.

— Элла, открывай. Я знаю, что ты там.

Дядя Чед.

Откуда… как он узнал?

Должно быть, он тут, потому что его послал отец.

Но ведь к бабушке он не приезжал! Вероятно, не мог проехать, а может, папа не подозревал, что она там. Если и догадывался, то охранник наверняка сказал, что никакой Эллы Мартин у них нет. Может, полицейским нельзя проникать за эти ворота. А может, папа в самом деле разозлился, что Элла забрала машину.

Стоп. Ее машина.

Папа, наверное, поставил в нее… жучок? Прослушку? Как там это называется, неважно.

Машина стояла у их дома, и папа не знал, где Элла.

А теперь знает наверняка.

Значит, машину брать нельзя. Может, удастся выбраться через черный ход?

Увы. Задний двор у миссис Рейлли огражден высоким забором из пластика, чтоб не залезли дети или собаки. Там есть только одна дверь, и она ведет… на ту сторону дома, где сейчас Чед.

— Элла, это дядя Чед. Мне нужно, чтоб ты открыла дверь, или придется ее выломать и зайти внутрь с пистолетом. Ты же этого не хочешь, да? Уверен, что не хочешь.

— Ага, держи карман шире, — тихо бормочет Элла.

Дядя Чед — тот еще мудак. Жену он называет «моя старая добрая половина». Иногда он одет в футболки с надписями типа «КЛАССНАЯ ИСТОРИЯ, ДЕТКА, А ТЕПЕРЬ СДЕЛАЙ-КА МНЕ СЭНДВИЧ». Дядя Чед, как и охранник прошлой ночью, видит в женщинах врагов, и у него встает, когда представляется случай поугрожать им пистолетом.

Она ни за что не откроет дверь.

Элла бежит в гостевую комнату за сумкой, швыряет туда ноутбук и хватает ключи.

О нет, машину же брать нельзя! Ей нужны ключи миссис Рейлли и чтоб ее авто смогло завестись и было заправлено.

— Элла, детка, я досчитаю до трех, и тогда ситуация станет действительно неприятной для тебя. Я вовсе не хочу, но это моя работа. Не заставляй меня делать то, о чем мы оба пожалеем.

О, вот дерьмо!

Выехать из гаража не получится, потому что снаружи припаркована полицейская тачка.

Она кладет в карман брелок миссис Рейлли, ставит сумку и идет к двери — как будто на казнь на электрическом стуле. Она спала в одежде, волосы растрепаны, а на рубашке остались пятна от рвоты желчью.

Ну и прекрасно. Пусть она выглядит максимально жалко. Надо как-то выбираться из этой ситуации, потому что дядя Чед может ее отвезти разве что в полицейский участок или к отцу — и оба варианта просто отстой.

— Один!

— Я выхожу!

Пауза.

— Хорошо, Элла. Мне нужно, чтоб ты немедленно открыла дверь. Я достал пистолет, но я не буду в тебя стрелять.

Здесь есть скрытое вероятно, и они оба понимают это.

Элла кладет нож на столик у входа.

— Хорошо, дядя Чед. Я сейчас открою дверь. Пожалуйста, не делайте мне больно.

Она снимает цепочку, отпирает замок и открывает дверь, и хотя он ее предупредил, но Эллу шокирует то, что человек, которого она знает всю свою жизнь, тычет пистолетом ей в грудь.

Он видит ее, обшаривает взглядом ее пустые руки — и только тогда убирает пистолет, но не прячет в кобуру, а просто держит опущенным в одной руке, а не в двух.

— Ну, вот и хорошо, славная девочка. Спасибо. Теперь можем и поговорить.

Ну да, ничто ведь так не располагает к разговору, как злой мужик с пистолетом.

— Хорошо, — соглашается Элла, потому что он смотрит на нее так, будто она обязана что-то сказать.

— Давай-ка немного поболтаем внутри.

По спине бегут мурашки от страха. Она не хочет оставаться в этом доме наедине с этим мужчиной, скрытая от посторонних глаз шторами. Но сказать это Элла не может, так что она просто кивает и отходит в сторону. Чед шагает в дом и исполняет этот маленький танец с пистолетом, как парни из ФБР или из фильмов: он заглядывает за каждый угол и целится перед собой. Заметив нож на тумбочке, он смотрит на Эллу так, будто она предала его.

— Я всю ночь была здесь одна, — объясняет Элла. — Страшно.

Чед швыряет нож через всю комнату и указывает подбородком в сторону дивана.

— Сядь.

Она садится, складывает руки на коленях и ерзает.

— Элла, детка, что ты здесь вообще делаешь? Почему ты не дома?

Она думает о том, чтобы солгать, но на это нужны силы, да и какая разница? Выхода нет, дядя Чед все равно не позволит ей остаться здесь. В безопасности и в полном одиночестве.

— Я не дома, потому что отец душил меня до потери сознания и избивал маму, и это было еще задолго до того, как он разозлился в последний раз, — ровным голосом отвечает Элла.

Дядя Чед морщится.

— Крошка, это просто ложь. Я почти всю жизнь знаю твоего отца, и он хороший человек.

Элла качает головой. Разумеется, он будет все отрицать.

— Не со мной.

Он отмахивается, будто сказанное не имеет никакого значения, — и, вероятно, для него действительно не имеет.

— Видишь ли, дело в том, что ты несовершеннолетняя. По закону я должен вернуть тебя домой. Так что сейчас мы сядем ко мне в машину, и я тебя туда отвезу. Твой отец ждет и очень переживает за тебя.

Он беспокоится вовсе не об этом, но Элла понимает, что бесполезно спорить с такими, как дядя Чед. Что бы она ни сказала, он ответит, что она лжет, ошибается, все не так помнит, есть другие точки зрения. Он будет утверждать, что она должна быть хорошей девочкой, подчиняться отцу и следовать законам.

Он собственноручно отвезет ее к человеку, который причинит ей боль, — и сделает это лишь потому, что не видел этого своими глазами. А даже если б видел, то, наверное, сказал бы, что папа просто дурачится или что ей надо было преподать урок.

— А почему он сам не приехал? — интересуется Элла.

На какое-то мгновение дядя Чед удивляется, и это смотрится очень глупо, но он тут же скрывает это за хмурым взглядом полицейского.

— Он не был уверен, ты ли это, или же кто-то угнал твою машину, поэтому обратился к профессионалам. Сейчас он ждет тебя дома и ужасно волнуется.

Они довольно долго смотрят друг на друга. Дядя Чед, судя по самодовольной ухмылке, уверен, что он надул ее. Элла же просто переваривает свою ненависть к нему и ко всей ситуации в целом.

— А что если я не хочу ехать домой? — наконец спрашивает Элла.

Дядя Чед, кажется, сбит с толку, и Элле приходит в голову, что за все это время он не спросил, здесь ли Бруклин. Похоже, папу интересуют только те женщины, которые в состоянии его обслужить. И которые бросили ему вызов. Такая маленькая девочка, как Бруклин, просто… ну, не стоит хлопот. Пока что.

— Ты должна вернуться домой. Как я уже сказал, таков закон. — Он указывает на пару наручников у себя на поясе. — Поверь, этого ты совсем не хочешь, — и тут же ухмыляется: — Разве что когда станешь чуть постарше.

Элла собирается сообщить ему, как отвратительно это звучит в устах человека, которого называют «дядей», — но тут она отключается.

29.

Патрисия рыдает в ладони, сидя на полу у шкафа.

— Бабушка, ты плачешь? — спрашивает тоненький голосок где-то рядом.

Убедившись, что дом снова заперт, Патрисия расстегнула на Бруклин нарядное платье и отправила наверх переодеваться, чтобы выиграть немного времени для себя и избавиться от нытья о том, как ей все колется и чешется. Разумеется, это не заняло много времени, и вот теперь Патрисия демонстрирует эмоции перед внучкой (а она ненавидит быть уязвимой на публике). Она судорожно вздыхает и осторожно проводит кончиками пальцев по глазам — от внутреннего уголка к внешнему, чтобы тушь не так сильно размазывалась.

— Да, плачу.

— Что случилось?

Громко шмыгнув носом, Патрисия переключается и поднимается на ноги до того, как Бруклин начнет трогать ее лицо липкими ручками.

— Кто-то украл у меня нечто очень важное.

— В прошлом году Джесси из школы украла мое любимое принцессье платье. Я так злилась, что хотела дернуть ее за волосы.

У Патрисии вырывается дикий всхлип. Она трясет головой.

— Это было нечто большее, чем просто платье.

Она обводит взглядом огромный шкаф, прикидывая, сколько могла бы выручить за все сумки Birkin, за все лабутены и меха… если б только на них сейчас был спрос. Если б она вообще знала, как их продать. Патрисия не была в ломбарде уже лет тридцать, но чертовски уверена, что имеющихся денег ей не хватит даже на недельное пропитание.

— Отправляйся на кухню, Бруклин. Тебе нельзя сюда заходить.

— А этот шкаф больше, чем вся моя комната!

— Да, это верно. — Патрисия позволяет себе легкую ухмылку. — Когда я была маленькой, то мечтала, что у меня будет огромная гардеробная, с окнами и с высоким зеркалом, чтобы я в нем отражалась, когда буду кружиться, и на мне будет платье, как у принцессы.

Бруклин подбегает к тому самому зеркалу и пытается повертеться. На ней ярко-розовая юбка-штаны, кислотно-желтый топик и зеленые непромокаемые сапожки с лягушачьими мордочками — но она улыбается, весьма довольная своим отражением. Патрисия хочет повторить приказ выйти, но замирает, наблюдая, как Бруклин очарованно глядится в зеркало. Боже, неужели она сама была такой маленькой?

Наверное, была, но не помнит уже.

1970-е были совсем другим временем. В ту пору дети вынужденно вырастали куда быстрее. В пять лет Патрисия оставалась дома одна, без проблем бродила по округе. Могла пропылесосить квартиру или подмести, отварить макароны, достать из консервной банки скользкие венские сосиски, не порезавшись, раскурить для матери сигарету. Не было удобных детских вещичек вроде тех, которые носит Бруклин: яркой расцветки, с веселыми блестящими рисунками улыбчивых единорогов и красивыми надписями «СИЛА ДЕВЧОНОК» и «ВЕРЬ В СЕБЯ». Одежда была грубой, колючей и рассчитанной на долгий срок службы. Не было планшетов и ярких шоу, в которых тебе рассказывали о том, как важно хорошо обращаться с друзьями, — только полный помех черно-белый телевизор с ушами-антеннами. Если очень везло, то ты попадал на «Улицу Сезам» или «Мистера Роджерса».

Сегодня же… просто удивительно, до чего с детьми носятся. Все для детей, все милое и такое дружелюбное. Неудивительно, что они вырастают абсолютно беспомощными и до тридцати лет живут с родителями. И уж конечно, понятно, почему у них не получается найти работу: ведь все вокруг твердят им, что их ждет прекрасное будущее, что им нужно сосредоточиться на том, чтоб быть собой. Ха! Им нужно сосредоточиться на том, чтоб вырасти работоспособными членами общества.

Бруклин покачивает полами своей юбочки туда-сюда, неуклюже приседает в реверансе, тихонько напевает под нос, завороженная своим отражением.

Патрисия прищуривает глаза. Она обязана научить это хрупкое глупое дитя всему, что так и не усвоила Челси. На дворе бушует Ярость, они живут в далеко не спокойные времена. Как бы ни была неприятна эта мысль, но дни мягкости и роскоши минули и для самой Патрисии: пришла пора возвращаться к резкости, хваткости, хитрости.

Нет, конечно, только не «Пэтти» снова — она скорее умрет, чем опустится до такой степени, — но нельзя больше сидеть и притворяться, что жизнь вот-вот наладится.

Жизнь не наладится, если только она сама не наладит ее.

Она встает позади Бруклин, возвышаясь над нею в отражении.

— Представь, что есть веревочка и она тянется от твоей макушки наверх. — Патрисия протягивает руку над головой, хватается за воображаемую веревку и подтягивает себя, распрямляясь: подбородок вверх, плечи расправлены, живот подтянут. — Вот так стоит леди, грациозная, но сильная. Попробуй-ка ты.

Бруклин вытягивает руку над головой, морща лоб. Она тянется вверх, как будто дергает цепочку от лампочки, но ничего не меняется.

— Это не работает.

Патрисия фыркает и наклоняется, корректируя позу девочки.

— Это потому, что работать должно твое тело. Чувствуешь? Как будто ты становишься на фут выше.

— Я выше?

— Ты определенно выглядишь выше, если стоишь прямо и не сутулишься.

Бруклин снова морщится, стараясь сохранять осанку и ровное дыхание.

— Да, не забывай дышать. И улыбайся! Это может быть очень трудно, но должно казаться, будто тебе это дается легко.

— Почему?

Патрисия склоняется так, что их с Бруклин лица оказываются на одном уровне. Она с торжеством отмечает сходство в улыбке — слава богу, что ее гены одержали победу над генами мужчин, которые косвенно поучаствовали в формировании Бруклин.

— Потому что так ты становишься сильной, — шепчет она. — Уверенность — это ключ к успеху.

— Я думаю, что хочу быть милой и иметь друзей! Так говорили в мультике «Мой маленький пони», что дружба — это магия.

Патрисия вскидывает подбородок.

— Магия в том, чтобы быть сильной, дорогая. Никогда об этом не забывай. А теперь пойдем: бабушке надо кое-что сделать внизу, и, как я уже говорила, тебе нельзя заходить в гардеробную, если только ты не со мной.

Бруклин идет за ней следом и тоскливо смотрит, как закрывается дверь гардероба.

— Почему нельзя? У тебя там оружие?

Честное слово, что творится в голове у этого ребенка!

— Конечно нет, это просто смешно. Там есть пальто, которые стоят как целая машина.

— Но тогда почему мне нельзя?

Тонкая ниточка, на краткое время связавшая их, рвется. Патрисия быстро понимает, что такими темпами Бруклин будет изводить ее своими «почему» до смерти.

— Потому что я так сказала. Никто тебе ничего не будет объяснять. А теперь идем.

Они спускаются на первый этаж. Патрисия делает для Бруклин сэндвич с арахисовым маслом, выдает ей банку персиков и садится в патио с телефоном. Вопрос не в том, кто может ей помочь, а в том, кого Патрисия уболтает, чтоб они думали, что это она им помогает, хотя на самом деле все наоборот. Она просматривает лист контактов, мысленно вычеркивая то одно, то другое имя: кто-то уехал из страны, кто-то все еще пережевывает старые глупые обиды. И еще Патрисия не собирается звонить людям, от разговоров с которыми у нее начинается мигрень.

В конце концов она выбирает О’Мэлли — соседку, чей участок примыкает к участку Лейнов. Их разделяет довольно высокий деревянный забор, и О’Мэлли должны были оплатить половину стоимости за его ремонт (ветка с дерева рухнула на штакетник и повредила древесину). Патрисия нажимает кнопку вызова и заворачивается в уверенность и спокойствие, будто в подбитую горностаем мантию.

— Алло?

— Барбара, дорогая, это Патрисия Лейн.

— О да, конечно, привет! — На заднем фоне слышны голоса, Барбара кажется взволнованной или, по крайней мере, чем-то увлеченной. — Как ты, дорогая?

— Неплохо, если учитывать все обстоятельства. Аукцион набирает обороты, поступает много пожертвований.

Быстрый судорожный вздох.

— Ах да! Я забыла прислать корзину, да? Пожалуйста, извини, такие времена были!

— А еще я подумала, что, раз уж я позвонила, мы могли бы обсудить забор.

Патрисия знает, что пока она держит безмятежную царственную маску, пока ее лицо украшает хитрая самодовольная улыбка, у нее всегда будет власть над Барбарой — рассеянной и даже легкомысленной дамой. Патрисия — та самая твердая рука, которая Барбаре так необходима.

— Точно, забор. И корзина к аукциону. Слушай, если ты напишешь мне на имейл, то я разберусь с этим, когда мы приземлимся в Онтарио. Мы с Доном в зале ожидания в аэропорту в Нью-Йорке, и тут так много народу, как будто в День благодарения, представляешь!

Вот черт.

Их даже дома нет.

Чековую книжку, наверное, тоже с собой не взяли.

— Звучит просто ужасно.

— Просто кошмар, да. Но как только сядем в самолет, все наладится. У нас билеты на… — На заднем плане слышится голос Дона. — О, это нас объявляют! Слушай, Патрисия, ты не будешь так любезна проверить, не принесли ли нам что-нибудь? Возможно, оставили на крыльце. Я ждала несколько важных посылок, но было уже поздно перенаправлять доставку, и мы тут будем до конца лета и не смогли найти кого-нибудь, кто бы присмотрел за домом. Ключ под ковриком, а код от гаража и сигнализации — 1111. Просто оставь посылки в холле, ладно? — Прежде чем Патрисия даже успевает согласиться, Барбара снова вскрикивает и поспешно добавляет: — Спасибо, дорогая! Ты просто спаситель!

И вешает трубку.

Патрисия рычит. Она рассчитывала получить законные деньги, а вместо этого ей предложили работу, даже нет — попросили о соседской услуге! Никаких денег, сплошная каторга.

В заборе, разделяющем их владения, нет калитки, так что ей придется обойти весь участок пешком. Никто не ходит пешком в наши дни! Даже за каменными стенами закрытого района, даже за двухметровыми железными заборами, даже в воздухе, наполненном отравой от комаров, — их подстерегает опасность. Почтальон, курьер, недобросовестный чистильщик бассейнов… старик, такой как Мигель. Кто угодно может быть заражен Яростью. И все же она должна выполнить просьбу Барбары. Сейчас не время игнорировать того, кто должен тебе пару тысяч долларов. Придется оставить Бруклин одну в доме и взять гольф-кар, а потом втаскивать коробки в чужой холл, как будто она горничная.

Тут-то и начинает формироваться идея. Отчаянная, грубая, хваткая, принадлежащая скорее Пэтти, чем Патрисии.

У нее есть ключ, код от дверей. Есть причина появляться в доме О’Мэлли.

И самих О’Мэлли не будет еще несколько месяцев.

— Бруклин, дорогая!

Нет ответа. Девочка сидит, надев на голову гигантские наушники, и пялится в свой дурацкий планшет. Неудивительно, что царила столь приятная тишина.

Патрисия привлекает внимание Бруклин и, когда та снимает наушники, говорит:

— Мне нужно, чтобы ты сидела тут и занималась ровно тем же, чем сейчас. Бабушке надо ненадолго заехать к соседям.

Бруклин широко распахивает глаза.

— Но мне не разрешают оставаться дома одной! Я слишком маленькая!

— Чушь! Я оставалась дома одна, когда мне было пять, и твоя мама тоже. И я буду близко! Всего лишь в соседнем доме. Управлюсь за полчаса, а то и быстрее. — Бруклин прикусывает губу, и Патрисия добавляет: — Могу оставить тебе немного конфет дедушки Рэндалла, чтоб тебе было чем заняться.

Беспокойство мгновенно исчезает.

— Люблю конфеты! — вопит Бруклин.

— Вот и умница.

Патрисия поднимается по лестнице, идет к закрытому кабинету Рэндалла и останавливается у двери. Эта комната всегда была запретной территорией, и, честно говоря, Патрисия никогда не пыталась сюда попасть. Даже заглядывая внутрь, она не переступала порог. Но ведь запретам конец, верно? Она проворачивает ручку, ощущая приятную дрожь от собственной дерзости.

Внутри темно, как всегда. Рэндалл отделал эту комнату деревянными панелями со встроенными книжными шкафами, поставил тяжелый письменный стол, изготовленный на заказ, — в общем, как будто он пытался воспроизвести свой же кабинет в здании суда. Патрисия знает, что где-то здесь хранятся его запасы сладостей и снеков. Видит бог, она ни за что не купила бы всю ту дрянь, которую он пихает в себя, чтобы справиться со стрессом.

Она начинает со стола. Залезает в ящик, который всегда под рукой, и находит крысиное логово, полное конфет. Открытые пакетики драже (остались преимущественно черные). Большие шоколадные батончики, у которых отломаны один или несколько квадратиков, а остатки аккуратно завернуты в обертку. Вафли всех цветов. Она жалеет, что взяла с собой только один пакетик, но ведь можно взять что-то одно, а потом вернуться за добавкой — на случай, если снова понадобится подкупить девчонку. Патрисия берет нераспечатанный пакетик драже, прикидывая, что Бруклин, как и Рэндалл, не очень-то любит лакричные.

Детское ликование, которое она испытывает, закрыв этот ящик с сокровищами, поистине наркотическое. Патрисия методично обшаривает огромный письменный стол. Под сукном лежат триста долларов наличными, а еще она находит рубиновый кулон (слишком яркий и маленький, явно не для нее) и со вкусом выбранное кольцо с бриллиантом (явно для нее, потому что оно идеально садится на ее безымянный палец, а в следующем месяце у них годовщина).

Была бы в следующем месяце?

Она забирает украшения и все деньги.

В остальном тут только дешевые снеки и куча рабочих бумаг. К своей персоне он привередлив, а вот в работе совершенный неряха, поэтому и нанимает секретарей и помощников. Патрисия немного удивляется, что не нашла маленькую черную книжечку с номерами любовниц, но потом вспоминает, что телефон Рэндалла всегда при нем и защищен сложным паролем, так что он не бросил бы просто так нечто столь важное.

А вот Патрисию, например, он бросил вообще без колебаний.

Прежде чем закрыть дверь, она глубоко вдыхает: запах одеколона Рэндалла и запах его тела, слабые нотки скотча, старых книг, кожи, липкий привкус сигар, которые нельзя было курить в доме. Она будет скучать по деньгам Рэндалла, по безопасности, комфорту и преимуществам в соблюдении законов, которыми могла пользоваться жена судьи, — но по присутствию самого Рэндалла Патрисия скучать не станет.

Интересно, он про нее думает так же?

Наверное, иначе не решился бы на такой шаг. Патрисия убеждена, что именно он организовал кражу. Он знает ее привычки и знает коды безопасности (пусть и отговорился, что не помнит их). Она знала, что судье свойственно копить обиды в профессиональном плане, но никогда не думала, что он так низко падет, что будет таким неоправданно жестоким.

Спустившись вниз, она вручает Бруклин пакетик с драже.

— Мне можно целую пачку? — со священным восхищением переспрашивает девочка.

На губах Патрисии появляется улыбка истинной бабушки — снисходительной и чуточку волшебной.

— Целую пачку. Я скоро вернусь. — Она берет телефон, ключи и большую сумку, смотрит на себя в зеркале в прихожей, потом возвращается к Бруклин. — И помни: не готовь еду, не ходи к бассейну, не делай ничего опасного.

Но та уже снова пялится в планшет и вдохновенно выкладывает радугу из сладостей. Нет смысла ее дергать, пора идти.

Оказывается, что без Розы и Мигеля аккумулятор у гольф-кара сдох. Раздраженная, но не напуганная, Патрисия запирает за собой входную дверь и впервые за несколько месяцев идет по тротуару. На улице ярко и жарко — типичное флоридское лето — и ни души кругом. Ни машин, ни гольф-каров, ни шикарных женщин с собачками. Птицы перекрикивают друг друга, жуки трещат по кустам. Вышагивая по чистому, но пустому тротуару, Патрисия отмахивается от комара, радуясь, что ей уже сделали прививку и не придется сталкиваться с той дилеммой, которая выбила Челси из привычной жизни. Маленькая дурочка. А ведь Патрисия говорила ей, что брак с Дэвидом будет ошибкой. Его семья не была богата, и к тому же под обаянием золотого мальчика проскальзывало нечто зловещее — но послушалась ли Челси. Разумеется, нет. Остается надеяться, что урок она усвоила.

На углу она сталкивается с машиной и вежливо улыбается и машет Мэрион Монтроуз — вдове безо всякого чувства вкуса, разъезжающей на красном «корвете». Конечно, Мэрион осталась здесь, а не отправилась на север: наверное, она считает, что на карантине ее ждет уйма развлечений.

Патрисия уже думает, что ее пронесло, но тут Мэрион разворачивается и подъезжает. Из окон спортивной машины ревет Fleetwood Mac. Мэрион опускает тонированное стекло и поднимает на лоб солнечные очки «кошачий глаз».

— Патрисия! А я думала, вы с судьей уже на пути в Исландию! — Глаза у Мэрион сверкают от желания услышать что-нибудь скандальное. Патрисия мечтает стереть с ее лица эту самодовольную улыбку.

— Увы, планы изменились. Удивительно, что ты сама не улетела куда-нибудь, где жизнь бьет ключом.

Мэрион машет рукой на пейзаж на горизонте.

— Бросить этот райский уголок? Хотя, знаешь, я подумываю съездить на Ки-Уэст[25], если там найдется симпатичный пляжный домик. Я слышала, что на островах в последнее время немного людей.

— Такова жизнь.

— Это абсолютно верно! Кстати, теперь, раз уж все вакцинировались, мы устраиваем дамский вечер у Синтии. В этот четверг в семь, если захочешь присоединиться. Приноси вина или какую-нибудь мясную нарезку.

Ни за что на свете Патрисия не снизошла бы до них. Мэрион и ее подружки — третьесортные соседи, в то время как Патрисия стоит на самой вершине пищевой цепочки. Но частично ее статус подразумевает, что она не выставляет напоказ то, что слишком хороша для их вечеров, где все будут тереться локтями и бросать кости.

— Звучит прелестно. Посмотрим, смогу ли я выкроить время в расписании. Аукцион уже скоро, ты ведь в курсе.

Мэрион усмехается.

— Ах да, ваш аукцион! Я удивлена, что вы набрали кворум, чтобы он смог удержаться на плаву.

— В этом году мы нуждаемся в открытых сердцах и кошельках больше, чем когда-либо, — соглашается Патрисия. — Кстати, у нас появилась такая штука: все смогут делать ставки онлайн. Напиши, если захочешь, и я вышлю тебе ссылку. Я знаю, что вы обожаете гитары с автографами, и у нас есть одна, подписанная Aerosmith.

Глаза у Мэрион жадно вспыхивают. Она совершенно не умеет скрывать свои эмоции.

— Звучит весьма соблазнительно. Я дам тебе знать.

С этими словами она дает по газам и уезжает, взвизгнув шинами, будто может произвести впечатление на такого человека, как Патрисия (которая ненавидит громкие звуки, запах выхлопных газов и черные полосы от шин).

— Что за гротеск, — бормочет Патрисия себе под нос.

Это одно из ее любимых слов, и она прекрасно помнит, как выучила его — в перерыве на смене в закусочной. Одна из клиенток оставила на столе потрепанный номер «Дайджеста читателя» (и огромные чаевые), и юная Пэтти сунула журнал в карман передника вместе со счетом, чтобы полистать его позже. Сидя в переулке на перевернутом ведре, она перелистывала страницы и потягивала черный кофе, а потом остановилась на разделе «Сила слов». Там была подборка впечатляющих и элегантных терминов, и Пэтти сразу поняла, что это, возможно, первый шаг к тому, чтобы стать такой же стильной, как та леди, что забыла журнал в закусочной.

Гротеск, альков, джулеп, дамаск, лазурит, досада, прискорбие.

Прежде Патрисия не подозревала, что такие слова существуют. Они оставляли на языке насыщенный и сложный вкус, и она поставила перед собой цель использовать по одному из них в день. Иногда это кончалось не очень хорошо. К примеру, одному дружелюбному клиенту она сказала, что он выглядит «весьма скорбно», и он потребовал менеджера, потому что решил, что его оскорбили. Но порой бывала и польза. Когда Патрисия правильно назвала малахитовую булавку для галстука, которая была у одного мужчины, он дал ей пятерку на чай, сказав, что ему нравятся умные девушки.

Оглядываясь в прошлое, можно считать, что эта статья и это слово были первыми шагами на ее пути от Пэтти к Патрисии, от тощей матери-одиночки, едва сводящей концы с концами, к богатой, влиятельной женщине, у которой одна гардеробная по площади больше многих ее предыдущих квартир.

Неприятно признавать, но, возможно, Рэндалл был ошибкой. Она никогда не надеялась найти мужчину по любви: ее мать слишком часто влюблялась в кошмарных мужчин, да и сама Патрисия влюбилась в одного из них и не хотела снова стать пленницей чувств, так что она заперла свою способность любить на ключ, будто собака, которую часто били. С Терри было хорошо: он смотрел на нее так, будто она источает солнечный свет, и никогда не подозревал, что это не взаимно. Но теперь уже понятно, что брак с Рэндаллом пошатнулся именно потому, что он не был ее пленником. В отличие от Терри, он страдал от недостатка, а не от переизбытка чувств. Со следующим мужем придется вести себя осторожнее. Придется влюбить его в себя.

Но хватит об этом думать. Сперва нужно разобраться с нынешними проблемами.

Рэндалл не оставил ей ничего, кроме дома с истекающим сроком годности, а ей нужно прокормить два рта (три, если у Эллы хватит здравого смысла вернуться), так что нужно собраться с силами. Она подходит к дому О’Мэлли, и там действительно ждут посылки, о которых говорила Барбара. Патрисия вводит код (четыре единицы, серьезно?), и дверь гаража с грохотом открывается. За ней — «инфинити» Барбары, шестиместный гольфкар и та ужасная трехколесная штука типа мотоцикла, на которой они ездят туда-сюда по побережью. Патрисия затаскивает внутрь посылки, закрывает гараж и идет в дом.

Первая мысль: Барбара слишком уж любит лаванду, весь дом лавандового цвета и пахнет ею. Вторая мысль: ура, О’Мэлли именно такие идиоты, которые ей так необходимы. Полки в кладовой забиты до отказа, в холодильнике куча свежих продуктов, как будто они только сегодня с утра проснулись и безо всякой подготовки отчалили в Канаду. От такого изобилия мозг Патрисии переключается: из элегантной дамы, потребляющей антиоксиданты и находящейся постоянно на диете, она превращается в голодающую женщину с ребенком, которая с точностью до грамма может рассчитать, какие дешевые продукты лучше всего брать, чтоб оставаться сытым как можно дольше. Она взяла с собой только одну большую сумку, так что ей совсем не стыдно вытащить из-под кухонной раковины пару пакетов для мусора. Патрисия набивает их легкими продуктами, чтоб не порвались. Чипсы, слойки и другие закуски, которые придутся по душе Бруклин (у О’Мэлли есть шумные внуки, которые наезжают к ним каждую неделю, как саранча). Конечно, Патрисия не собирается разгуливать по округе с мусором наперевес — слишком тяжело и привлечет к ней ненужное внимание, — поэтому она выходит на задний двор, обходит батут и изготовленный на заказ домик на дереве и перебрасывает пакеты через их общий забор к себе на участок.

Она берет сумки-шоперы под столом и аккуратно складирует в них коробки с макаронами и рисом, фасоль, консервы. В хрустящих контейнерах есть настоящие фрукты, и она забирает их: может, Бруклин и в восторге от драже, но ей нужна нормальная еда. Сыр, салями, орехи, гигантская замороженная лазанья — все идет в ее сумку или в шоперы О’Мэлли. Тяжело тащить все это домой, но ехать на чужом гольф-каре — это уж слишком, а забор такой высокий, что она не перебросит через него лазанью на двенадцать персон (ведь даже с легкими пакетами она едва управилась).

Стоя в центре кухни и уперев руки в бока, довольная как кот, наевшийся сметаны, Патрисия косится на часы. Прошло уже полчаса. Разумеется, Бруклин в порядке: смотрит шоу, радостно шагает навстречу диабету и прибавляет в весе. Если б еще Элла сейчас была там, где ей положено быть, Патрисия даже выдохнула бы с облегчением, оказавшись вне дома. Придется научить Бруклин пользоваться телефоном, потому что Патрисия абсолютно уверена, что Челси рассказала ей буквально все о смартфонах, кроме самого важного: как звонить кому-то. Что делать со стационарным телефоном, девочка, должно быть, совсем не представляет.

Раздраженно вздохнув, она поднимает сумки и торопится домой. К счастью, никаких больше назойливых соседей на улицах. Ни машин, ни людей — никого. А ведь она даже придумала историю о том, что собирает пожертвования для местной продуктовой точки, помогает другим в эти трудные времена — ведь нельзя же в самом деле, чтоб соседи узнали, что она только что совершила кражу. К тому же эта история, возможно, побудила бы их тоже внести свой вклад, и уж Патрисия нашла бы, как им распорядиться. В ее голове эта история становится правдой; она выпрямляется. Она уже даже рада встретить какую-нибудь любопытную Мэрион; жаль, что не представилось возможности. По пути Патрисия видит, как у Робинсонов кто-то задергивает занавески, но поскольку за этим не следует немедленное сообщение от Сандры, это, должно быть, какой-то пожилой родственник, которого они приютили на время у себя в гостиной.

Когда Патрисия оказывается дома, то сердце, наконец, перестает взволнованно стучать. Она размышляет, опознает ли она настоящий сердечный приступ, ведь у нее жмет в груди буквально каждую минуту. За последнюю неделю она продвинулась в сторону инфаркта дальше, чем хотелось бы.

— Бруклин, дорогая, ты любишь клементины? — зовет Патрисия, заходя на кухню.

Как обычно, в ответ тишина. Чертовы наушники! Но когда она подходит к дивану, то видит наушники, и планшет, и кучку черных и зеленых драже — и ни малейшего следа их хозяйки.

— Бруклин? — снова кричит она.

Ответа нет довольно долго, и сердце снова переходит на стремительный ритм, как верный маленький солдатик. И затем — звук, которого Патрисия никак не ожидала.

Звук бьющегося стекла. Будто что-то врезается в него снова, и снова, и снова.

30.

Собеседования продолжаются весь следующий день, а Челси и все прочие приступают к обустройству тренировочного зала. Сначала она чувствует раздражение: она не подписывалась таскать пыльные коробки и тяжелые коврики. Но потом, видя, как остальные радостно включились в работу, понимает… это ведь работа! Она не работала почти двадцать лет, и сейчас так трудно найти место, и к тому же она предпочитает заниматься физическим трудом и получать за это деньги, а не сидеть и думать о Джинни. Индиго включает на телефоне какую-то громкую электронщину, кладет его на стул — и все это почти похоже на вечеринку в колледже.

Они выгружают все из гигантского полуприцепа и несут в глубину здания, где проходило собеседование, — на самом деле обычный ангар сельскохозяйственного типа. Огромный железный зал с бетонным полом и огромными двойными дверями, расположенными через равные промежутки. Челси представляет, каково здесь, когда идет ярмарка: пироги, пледы, свиньи — все представлено на суд посетителям. Но сейчас тут гулко и пусто, и они возводят бойцовский ринг, настилают тонну матов, раскладывают, кажется, под сотню гирь. Челси ухмыляется, когда вносят лестницы, стулья и складные столы. Они в самом деле идут олл-ин.

Весь день люди прибывают, пока их не становится двадцать человек — десять мужчин и десять женщин. К тому времени, как покончено с работой и собеседованиями, все уже жаждут поужинать. Те, с кем Челси познакомилась вчера: Эми, Мэтт, Стив, Ти-Джей и татуированная девушка по имени Джой — ощущают себя группой, в то время как остальные потеряны, как и Челси поначалу. Все это довольно экзотичные люди. Огромный белый мужчина с длинной бородой и покрытой татуировками лысой головой. Пожилая латиноамериканка — вероятно, одновременно культуристка и фитнес-модель. Великолепный двойник Памелы Андерсон. Горячий чернокожий мужчина с длинными локонами. Стильная рыжая в ботанских очках и в рубашке с логотипом «Звездных войн». Ламберсексуал[26]. Никто не пытается подраться, не ведет себя из ряда вон. После такой кучи-малы чувствуешь, что вы все одна большая семья.

На ужин у них снова хот-доги и гамбургеры, но чипсы уже кончились, и они переходят на начос «Кул Ранчо Доритос», холодильник с алкоголем заметно опустел с прошлого раза. Сиенна предупреждает их, чтоб не пили слишком много: завтра начнутся тренировки.

— Похмелье или просто обезвоживание будет очень сильно ощущаться. Вас может вырвать на вашего спарринг-партнера — и вряд ли кто-то этого хочет, — добавляет Сиенна, уперев руки в бока. Они с Индиго вегетарианцы, так что едят хот-доги с тофу (на которые, похоже, больше никто не претендует).

Они устраиваются на ночлег в тех самых туристических автобусах, которые Челси увидела издалека. В каждом автобусе по двенадцать коек, расположенных в три ряда от пола до потолка, каждую койку отгораживает индивидуальная занавеска. Это, конечно, не самый современный туравтобус (не то чтоб тут, к примеру, была проведена индивидуальная телефонная линия к каждой койке), но здесь чисто, простыни свежие, и Челси нисколько не переживает по поводу Дэвида. Она выбирает койку в глубине автобуса, чтобы любому, кто захочет на нее напасть, пришлось бы преодолеть закрытую дверь и заслон из десяти человек. Сиенна и Индиго ночуют в своем фургоне, а Арлин растянулась на переднем сиденье, почти как хозяйка гостиницы. Челси она нравится: веселая большую часть времени, но суровая, когда потребуется.

Прошлой ночью Челси спала как убитая. Еще по первому приступу Ярости она заметила, что после этого спит крепко, глубоко и без сновидений. Обычно она просыпается ночью, хотя бы один раз, чтобы пописать, — но накануне отключилась, едва только голова коснулась подушки, и пролежала пластом, пока в восемь утра не зазвонил будильник у Арлин. Трудно поверить, что только вчера они с Джинни уехали из города на ее стареньком минивэне, и потом…

Что ж, теперь она здесь.

И она сделает все возможное, возродит свой синдром отличницы, лишь бы не потерять работу, лишь бы ей сделали прививку, лишь бы она заработала достаточно денег, чтобы снова воссоединиться с семьей.

Ну, без Дэвида, конечно.

Только Челси, Элла и Бруклин. Вот, за что она сражается.

Сегодня ночью ей спится уже не так хорошо, но это нестрашно. Она никогда не жила с таким количеством женщин на койке размером с гроб. Если резко вскочить, то ударишься головой. Если захочешь пописать, но забудешь, что ты довольно высоко от пола, то рискуешь сломать лодыжку. Все стараются вести себя потише, но тут просто слишком тесно. Гул кондиционера, а также генератора, приводящего кондиционер в действие, помогает — но они не в силах замаскировать звук газов или резкий лающий кашель (который все еще пугает, хотя все давно привиты от ковида, плюс вспомогательные прививки). Больше всего Челси скучает сейчас по наушникам, которые остались в минивэне: как здорово было бы уснуть под чье-нибудь успокаивающее бормотание (и некоторые люди в автобусе так и делают). Одна бестолочь смотрит какую-то документалку на полной громкости, и Челси сначала бесится, а потом признает, что наконец-то ей есть что послушать.

На следующее утро у Арлин звонит будильник, и женщины шумно просыпаются. На территории ярмарки имеются даже душевые кабины… ну, что-то вроде. Харлан ухитрился построить нечто вроде смежных душевых на том месте, где были лошадиные стойла, — приходится довольствоваться этим. По одну сторону женщины, по другую — мужчины, разделены прочной стеной из дерева. Все выступы и сучки приспособлены к делу: вода холодная, зато имеются шампунь, кондиционер, гель для душа, бритвы и большая стопка дешевых полотенец.

Словно ощутив недовольство людей, Сиенна говорит.

— Не переживайте, это не навсегда. Как начнем гастролировать, у нас будут условия в разы лучше.

— Легко ей говорить, — шепчет Эми, обращаясь к Челси, пока они ждут своей очереди. — У нее-то в фургоне есть полноценный душ.

Когда все приводят себя в порядок — и это поистине волшебное чувство, поскольку они наконец отмылись от грязи и пота после вчерашних строительных работ, — то идут в маленькую кухню в ангаре. Еда куда лучше, чем Челси ожидала: яйца нежные, бекон хрустящий, бананы не коричневые, а кофе… вот он коричневый. Насыпая в кружку сухое молоко, Челси немного скучает по настоящим сливкам — но могло быть и хуже. Окажись она в другом мире, ей бы не удалось избежать тюрьмы после вчерашнего.

Сиенна снова призывает их к умеренности.

— Вам надо подзаправиться, но не стоит тренироваться с набитым желудком, иначе…

— Иначе кого-нибудь стошнит? — уточняет Джой.

Сиенна кивает.

— Поверь мне: кого-то точно стошнит. Просто постарайся, чтоб это была не ты.

После завтрака они чистят все, что вчера затащили в ангар: подметают, опрыскивают, полируют. Челси протирает чистящим средством каждый коврик, каждую веревку и подпорку. По крайней мере, ей выдают длинные желтые перчатки. Осознав, что будет дальше, она радуется, что у них был этот час после завтрака (пусть и проведенный за уборкой).

Тренировка, оказывается, запланирована просто убойная.

Их берет под свое крыло Крис, объясняя, что им необходимо сочетание кардио и силовых упражнений. Сначала растяжка, потом спринт. Несмотря на комплекс упражнений, который она выполняла сидя взаперти, Челси не в форме, и ей неловко, но она хотя бы такая не одна. К тому же Крис совсем не из тех тренеров, которые орут на людей, как армейские сержанты на строевой подготовке. Он непреклонен, но всячески подбадривает их. Каждому приходится отработать положенную норму кругов, пусть они и приходят к финишу уже пешком, держась за бок, в котором неистово колет.

Затем небольшой перерыв — выпить воды и выдохнуть. Крис делит комнату на три секции и занимает место в первой. Две другие достаются Сиенне и Арлин. Харлан так и не появлялся, мысленно отмечает Челси.

Она попадает в секцию к Крису. Настало время силовых тренировок… и Челси немедленно проникается к ним ненавистью. Вместо рук как будто свисает лапша. Она не тренировалась так со времен старшей школы, но уже тогда это точно было не ее. Похоже, все в группе разделяют ее чувства — наверное, по этому признаку их и разделили. Крис снова терпелив, но тверд. Он показывает упражнения, которые они будут делать каждый день, совершенствуя тело шаг за шагом, пока не придут в нужную форму. Кажется, он испытывает невообразимое облегчение, когда звучит сигнал о том, что пора переходить в следующую секцию.

Затем они оказываются в секции у Сиенны, и к радости Челси, тут никаких силовых тренировок. Она держит в руках блокнот и одного за другим заводит их за ширму, чтобы снять мерки. Челси не очень понимает, зачем вообще нужна эта ширма, пока Сиенна не называет ее имя. Оказывается, что мерки надо снять буквально со всего тела.

— Ты ужаснее, чем Управление транспортной безопасности, — бормочет Челси, пока Сиенна замеряет что-то практически у нее в промежности.

— Обтягивающая одежда, — поясняет Сиенна, кивая себе самой и внося еще несколько цифр в свой блокнот. — Тебя будут швырять, но одежда должна держаться на теле. Если я не влезу в твое личное пространство, то костюм не подойдет, придется его перешивать или вовсе отправлять в утиль. Я не из тех, кто любит переделывать работу, — она отступает и улыбается, тепло и искренне, как одна женщина другой женщине. — И тебе нельзя худеть, ясно?

Челси хихикает и выдыхает, не пытаясь больше втягивать живот.

— Видишь ли, раньше мне такого не говорили.

— Ты должна выглядеть сильной, не тощей. — Сиенна кладет руку ей на плечо. — Мы тут ценим мышцы и формы. Никогда не становись меньше, чтоб угодить тому, кто хочет казаться большим.

Она отворачивается, чтобы сделать еще какие-то пометки в блокноте, в то время как Челси переживает один из редких моментов кристальной ясности. Это как когда смотришь на эти волшебные узоры на картинках, потом чуть меняешь фокус — и внезапно понимаешь, что на них изображено.

Дэвид хотел, чтоб она была меньше по определенным причинам.

Он хотел видеть ее худой и слабой. Ему не нравилось, когда она надевала каблуки. Он обожал смотреть на нее сверху вниз.

И в течение многих лет она чувствовала себя именно такой — маленькой и незначительной по сравнению с ним.

Челси вспоминает, как они жили в студенческом общежитии, когда Дэвид учился в колледже. Крошечная однокомнатная коробка из шлакоблоков, где не открывались окна. Когда она готовила, то становилось так жарко, что волосы на затылке вставали дыбом. У них была такая маленькая табуретка, на которую она вставала, чтоб дотягиваться до шкафов наверху, и Дэвид заставлял ее сидеть на этой табуретке во время разговора с ним, а она прижимала колени к подбородку. Когда Челси забеременела, он раздражался, что она больше не умещается на табуретке; во время переезда Челси специально неаккуратно положила ее в грузовик, чтобы треснула ножка.

Даже в те времена он требовал, чтоб она была маленькой, чтоб сжималась. Чтобы он казался себе большим и значимым.

— Челси?

Она моргает.

Она отключилась?

О Боже, неужели снова…

Нет-нет, у нее не было приступа, иначе Сиенна не улыбалась бы.

— Я закончила. Иди отдохни немного, потом вас позовет Арлин.

Челси неуверенно улыбается в ответ, благодарит ее и идет к стопке ковриков, на которых расслабленно сидят или лежат остальные члены ее группы. Гигантского парня зовут Джон, также тут Эми, и Мэтт, и еще три человека, по мнению Челси, ничем не выделяющихся. Мэтт отправляется за ширму, а Эми протягивает Челси энергетический батончик.

— Было весьма… интимно, да? — замечает Эми.

— Точно. Интересно, во что нас оденут? Бикини?

— Я полагаю, трико или что-то вроде того.

— Но с чего вдруг они так решили, а?

Эми пожимает плечами.

— Понятия не имею, но я целиком за. Я напялю гигантский костюм фиолетового динозавра, если взамен получу вакцину и заработаю больше, чем курьером в доставке еды.

Эми хрустит батончиком и смотрит куда-то вдаль — и это знакомо. Челси только что пережила нечто похожее за ширмой, с Сиенной, и… ну, это свойственно почти всем. Они уходят в прошлое. Контуженные, будто вернулись с войны и никак не могут не вспоминать о ней время от времени. Никто не утруждает себя банальностями типа «О чем думаешь?», потому что по собственному опыту понимает, что совсем не хочет слышать честный ответ. Странно страдать от травмы, которая навсегда стерта из памяти, но последствия которой вызывают ужас и причиняют боль. Каждый раз, когда кто-то делает глоток из термокружки, Челси видит перед собой Джинни за рулем минивэна — и приходится силой выдергивать себя из воспоминаний. Будто отступаешь от края обрыва.

Наконец их зовет к себе Арлин. Она принимает в закрытой комнате, где проводили собеседование, и оттуда доносятся странные звуки. Весь день дверь туда была заперта, так что, наверное, там все серьезно. Зайдя внутрь, Челси ощущает, что, по крайней мере, тут прохладно: гудит кондиционер, пластиковый стул холодит ноги. На ней все та же одежда: Челси пока не придумала, как попросить одолжить ей что-нибудь менее грязное и покрытое кровью. Они все сидят за столом для совещаний. В руках у Арлин блокнот, на голове новый зеленый тюрбан с ярким рисунком — и она улыбается.

— Мы здесь для того, чтобы продумать ваших персонажей, — поясняет Арлин, поочередно глядя на каждого и все так же тепло улыбаясь. Челси кажется, что в прошлой жизни она была психотерапевтом или соцработником: в ней есть мудрая доброта, но в то же время кажется, что она может внезапно стать жестче и, если потребуется, надрать задницу — физически, интеллектуально или эмоционально.

— Сперва плохие новости, народ: мы будем сильно опираться на разные клише. Публику развлекают дешевые трюки, и мы обращаемся к их животным инстинктам, показываем то, что они хотят увидеть. Вне зависимости от того, понимают они это или нет. Никто из присутствующих, конечно, не будет Суперменом или Бэтменом. — Мэтт немного сдувается. — Но мы сделаем из вас самых чокнутых злодеев. Главное помните, что вы не одни, что это коснется каждого из присутствующих. И мы будем держаться вместе.

Кто-то шаркает ногами под столом — и все резко озираются, будто их злобные герои будут выскакивать из-за закрытых дверей.

— Эми, давай начнем с тебя. Есть у тебя какой-нибудь персонаж на примете?

Эми постукивает пальцами по бедрам. Челси думает, что ни за что не хотела бы отвечать первой.

— Ну, у меня азиатская внешность, так что можно подумать о каких-нибудь расистских стереотипах про азиатов?

— Конечно, можно, но не обязательно опираться на твое реальное происхождение. — Кивает Арлин. — Надо показать образ, который невежественные американцы сразу опознают, но еще ваш персонаж должен быть таким, чтоб вы могли жить в его шкуре. Может быть, даже обернуть стереотип в свою пользу.

— Я не согласна, чтоб меня снова считали китаянкой или обзывали гейшей, как это было в школе. По материнской линии я гавайка, но придурки вечно спрашивали, из какой страны я приехала.

— На том и остановимся. Значит, Гавайка. И чем ты могла бы заниматься?

Эми смотрит на Челси, в ее взгляде — легкое отчаяние. Челси понимает, что Эми не самый креативный человек: еще недавно она работала бухгалтером, вела себя весьма логично и прямолинейно. Челси пожимает плечами и изображает руками волны.

— Чем-нибудь очень гавайским. — Эми кивает так, будто Челси бросила ей спасательный круг. — Могу носить травяную юбку и лифчик из кокосов. Одеться как кукла Хула Лулу. Честно, это самый тупой стереотип, который приходит в голову.

Арлин усмехается.

— Хула Лулу. Фантастика! Просто с языка сняла. Будем думать на тему лавы, тики[27] и серфинга. Хорошая работа!

Эми с облегчением откидывается на спинку стула, но ей ощутимо неловко.

— Но разве это не… то есть я хочу сказать… разве мы не даем расистам ровно то, чего они ожидают?

Арлин приподнимает бровь.

— Что ж, возможно, я об этом еще не упоминала, но я тоже выйду на ринг. Мое имя — Шака Зури, и этот персонаж — как Черная Пантера в ярких африканских одеждах. Поверьте, я знаю, каково это — стараться принять что-то и сродниться с образом, в котором тебе некомфортно. Нормально чувствовать сейчас что угодно. У нас будут еще занятия завтра и потом, так что не волнуйтесь. Мы вам во всем поможем.

И тут Арлин поворачивается к Челси.

— Итак, Челси, я видела, что ты дала Эми маленький совет. Есть идеи насчет себя?

Челси осознает, что она не только не задумывалась о себе всерьез, но даже, возможно, избегала думать. Кто она такая? И что еще хуже, какому стереотипу она соответствует?

— Я могу сыграть типичную домохозяйку, — рассуждает она. — Ну или, знаешь, типа Карен из мема, которая всегда требует позвать менеджера?

— Хорошая мысль, но уже занято. — Арлин улыбается, чуть извиняясь. — У нее даже прическа подходит. Помнишь Лиз, она к нам вчера присоединилась?

Ну конечно. Дама с прической Карен из мема. Она была так вежлива, что Челси совершенно о ней позабыла.

— Ну окей, значит, домохозяйка. Мамаша-домоседка? Чокнутая ЗОЖница, которая боится ГМО? Главная сучка супермаркета? Могу сражаться скалкой… или брызгать соперникам в глаза эфирными маслами и связывать их легинсами?

Все присутствующие смеются, но не оскорбительно, высмеивая идею, а просто отмечая самый удачный вариант. Не то чтоб Челси была готова это признавать, но она уже сама влюбилась в Сучку из Супермаркета.

Арлин смотрит на нее, как доктор на пациентов за секунду до того, как они совершат прорыв.

— Вообще у нас была идея для тебя, но я надеялась, что ты сама к ней придешь. Такого рода вещи… лучше всего играют, если ты работаешь с тем, что уже есть. Что принесло тебе наибольшую популярность?

Челси не отрывает взгляд от своих рук. Она ничем не популярна, ничего не достигла. Она не так уж хорошо печет, не из тех мам, которые играют активную роль в родительском комитете. Она не увлекалась ни живописью, ни садоводством, не писала книги и не вышивала. Глядя на свою жизнь, она даже не может сказать, чем занималась в свободное время.

В основном переживала обо всем.

Но что принесло ей известность?

Ничего.

Она не женщина, а просто картонка.

Челси косится на Эми, и та улыбается ей, как мама, у которой ребенок не может вспомнить названия цветов, — но он та-а-ак близок к разгадке.

— Девица из Флориды, — тихонько подсказывает Эми.

Челси хочется провалиться под землю.

Девица из Флориды.

Это был локальный мем из интернета, который, благодаря законодательству штата Флорида в сфере свободы слова и информации, держался на плаву очень долго. Парень из Флориды: ездит по дорогам верхом на тигре, голый и нанюхавшийся наркоты. Девица из Флориды: до смерти забивает клоуна в «Бургер Кинге».

И да, Челси теперь очередная Девица из Флориды, по крайней мере со вчерашнего дня. Сегодня она еще не заглядывала в телефон, потому что, по правде сказать, это даже не ее телефон — он принадлежит Джорджу, и тот обрубил обслуживание. Ее телефон остался в минивэне. Сейчас он, скорее всего, в специальном пакетике, в хранилище для улик.

На секунду она задается вопросом: что там насчет других Девиц из Флориды? Они понимали, что творят, когда были под наркотой — или в приступе Ярости? Челси совершила нечто такое, что ей несвойственно. Она никогда никому не хотела причинить боль (ну кроме Дэвида, конечно). Джинни была ее подругой. И это неправильно — превращать ее историю в очередную байку про Девицу из Флориды, ведь у нее не было выбора.

Но увы, это не в ее власти.

Она уже Девица из Флориды.

Вопрос в том, сможет ли она принять это?

Сможет ли сыграть растрепанную безумную дикарку, которая… что, избивает людей селфи-палкой?

Что ж, если это поможет ей вернуться к дочерям — так тому и быть.

— Хорошо. Девица из Флориды. Но я не буду выезжать на ринг топлес и на спине крокодила.

Все снова смеются, а Арлин кивает.

— Поняла. Никакой обнаженки, все ясно. Харлан считает, что твой костюм должен походить на ту одежду, в которой ты была по описанию из новостей. — Она поднимает руку. — И да, они, возможно, все переврали, так что дай мне минутку. Обрезанные шорты… футболка, заляпанная кровью. Ковбойские сапоги?

— На мне были вот эти самые шлепанцы. — Челси указывает на ноги.

— Очевидно, это самый флоридский вариант, но ведь не можешь же ты в них драться.

— При всем уважении, мэм, я видел, как из людей выбивали дерьмо такими вот тапками, — замечает кто-то из новичков.

Арлин кивает.

— Правда. Но ты не можешь прыгать по рингу в шлепанцах. По соображениям безопасности нам нужна закрытая обувь.

Челси смотрит на себя. На ней все еще тот самый наряд, который только что описала Арлин. Надо бы спросить, есть ли у кого-нибудь запасная одежда, или, может быть, можно позаимствовать где-нибудь — но она чересчур горда. Никогда Челси не умела просить о помощи. Материнское воспитание вложило в нее мысль, что только слабаки нуждаются в помощи и только дураки помогают им. Свои проблемы ты решаешь сам, ты работаешь только на себя. Да, сейчас Патрисия — как избалованная кошка, холеная и сытая, позабывшая об охоте, но когда-то она была пантерой. Первые пять лет жизни мать была для Челси героем, кумиром, вообще всем. С тех пор от той Пэтти осталась только мантра: свои проблемы ты решаешь сам. И точка.

Но у Челси ничего нет, и ей нужна помощь, и ее просят прямо сейчас придумать персонажа, как будто это урок актерского мастерства в колледже, в который она никогда не ходила, копнуть поглубже, вместо бессмысленного переживания худшего момента ее жизни, который стерся из памяти… это просто чересчур. У нее щиплет в глазах.

— Челси, ты в порядке? — Арлин склоняется вперед, глядя на нее очень сосредоточенно и осторожно.

— Я просто… — Челси неловко всхлипывает и замолкает. Она не может позволить себе расплакаться здесь. Даже нос вытереть не может. Но и в трейлере тоже не поплачешь: там всегда кто-то есть, и койки так близко, что слышен даже шорох одеял, не говоря уже о сдавленных рыданиях.

— Тебе это не по душе, эта история с Девицей из Флориды?

— Ну конечно, мне это не нравится, — огрызается Челси. — Мне стыдно!

— Почему?

Челси одаривает Арлин таким взглядом, будто считает ее идиоткой. Арлин смотрит на Челси как рыбак, который знает, что рыбка точно клюнет.

— Потому что Девица из Флориды — набитая дура и наркоманка.

— Что еще?

Челси фыркает.

— Дура под кайфом — это само по себе уже стремно.

— А еще она, как правило, уродливая и нищая. Она из тех женщин, которые обижают детей и животных, у нее нет ни сочувствия, ни самоконтроля. Все это может сильно ударить по тебе, если позволишь.

Челси снова всхлипывает и, поскольку прятаться больше некуда, переламывается пополам, уткнувшись лицом в стол, а затем накрывает голову руками. Рыдания обрушиваются неудержимо, как ураган.

Да, именно такой она себя и чувствует. Она из тех женщин, которые обижают животных и своих подруг.

Она не знает, можно ли чувствовать себя хуже, если ты кого-то убил, и что-то в самом механизме Ярости мешает ей по-настоящему ощутить, что она убийца. Должно быть больше вины, должны быть наказание и ненависть, и все-таки… ее ведь там не было, не было на самом деле, когда это случилось. Это была не она. Но именно ей пришлось столкнуться с последствиями. Кажется, как будто способность к эмпатии резко выключилась и осталось только ощущение, что чего-то важного, чего-то человеческого внутри… не хватает. Ярость лишает тебя возможности что-то контролировать. И да, конечно, Челси не ощущает себя красивой прямо сейчас, в грязной вчерашней одежде и ношеном белье, вся покрытая кровью, помывшись дешевым шампунем в душе в конюшне.

Было бы еще хуже, если б Эми тоже вдруг не расплакалась. Челси слышит рядом рыдания, тяжелые вздохи и, судорожно глотая воздух, она видит, что никто из сидящих за столом не остался равнодушен. Даже у Мэтта покраснели глаза, и он постоянно вытирает слезы о предплечье.

— Это все я и есть, — тихо говорит Челси, и у нее вырывается стон. — Ну кроме наркотиков разве что.

— Но это не твоя вина, — отвечает Арлин. В ее ровном голосе звучат искренность и сила. — Ты — жертва. Ты страдаешь от тяжелой болезни. Ты все еще человек, и ты не одинока. И ничто из случившегося не произошло по твоей вине.

— Я должна была… должна…

— Что, не давать комару во Флориде укусить тебя? — с легким смешком интересуется Арлин. — Не заражаться болезнью, которая заставила лучших ученых мира биться неделями, пока они не разобрались в механизме заражения? Ты бы сказала человеку с малярией, что он что-то там должен был сделать?

— Я…

— Ну конечно нет, ты бы ничего такого не сказала. Ты бы проявила к нему сострадание. Мы делаем всё, что в наших силах, потому что сейчас странные времена, и мы находимся в диких обстоятельствах. Но мы — выжившие.

Повинуясь твердому голосу Арлин, Челси слегка поднимает голову. У Арлин горят глаза — карие и очень серьезные.

Ей бы в президенты баллотироваться. Челси отдала бы ей свой голос, это точно.

— Мы пережили очередную эпидемию, и мы есть друг у друга. Может, старому миру пришел конец, но сейчас мы прокладываем свою дорогу в новом мире. Мы как семья, и у нас есть работа. Если ты пришла сюда, так это потому, что идти тебе больше некуда, — как и всем остальным. Нам остается только двигаться вперед. Вместе.

Арлин встает, подходит к Челси, заставляет ее тоже подняться и крепко обнимает. И Челси хочет остановить ее, потому что от нее, наверное, нестерпимо воняет и она в крови, в слезах и в соплях, но объятия Арлин — это как откровение. В них заключено каждое ее слово. Арлин прочная, крепкая, монументальная. Она обнимает Челси, и это похоже на объятия в ситкомах, после которых все становится замечательно и музыка нарастает. Это те самые объятия, которых все были лишены на год из-за ковида, — и потому теперь ценят еще больше. Арлин машет рукой Эми, и та присоединяется к ним, все еще всхлипывая, а потом подтягиваются и все остальные, и это немного похоже на вчерашнюю кучу-малу — но только совсем по-другому.

Семь людей, рыдающих вместе.

Семь людей, обнимающих друг друга.

Семь незнакомцев, которые встретились только вчера, но теперь между ними связь более крепкая, чем у большинства близких людей на планете.

Они — жертвы. Зараженные. Выжившие.

— Ладно, в общем, я Девица из Флориды. Пожалуйста, скажите, что я смогу избить кого-нибудь свернутой газетой, — наконец говорит Челси, оказавшаяся в самом центре. Она не уверена, как долго они еще могут обниматься, пока это не станет выглядеть совсем уж странно.

— Газеты умерли, — комментирует Мэтт, нависая над всеми.

— Тогда я буду швыряться игрушечными крокодилами.

— Это подойдет, — нараспев говорит Арлин, будто это колыбельная. — Это подойдет.

31.

Элла моргает, стоя в гостиной миссис Рейлли. Только что она размышляла над какой-то мыслью, но тут же забыла ее. Глаза горят, будто она плакала. Ну что ж, пора возвращаться к… Чем она там собралась заняться? Пообедать?

И тут она замечает тело на полу.

Это дядя Чед.

И сразу вспоминается все остальное.

Ну, по крайней мере большинство.

Кроме самого главного, жизненно важного, связующего звена. Обед из морозилки. Месиво, которое осталось от полицейского, истекающего кровью на ковре миссис Рейлли.

Это как выйти из наркоза. Все еще чуточку нереально. Все еще не доходит.

Наверняка это сотворил кто-то другой.

Она смотрит на руки. Костяшки в синяках, распухли и покраснели. Несколько ногтей сорвано вместе с кожей, сочится кровь.

Она сделала это, но не может ничего вспомнить.

Она помнит, что… хотела это сделать. Но только в мыслях, как самое нормальное существо, загнанное в ловушку.

Итак, значит Ярость.

Вот как это происходит.

Она была здесь, потом ее не стало, потом она снова вернулась в свое тело.

Надо со всем разобраться.

Сперва Элла запирает дверь. Это важно. Отец дома ждет вестей от дяди Чеда, и нельзя, чтобы он проявил любопытство и именно сейчас вздумал зайти в дом. Дверь с внутренней стороны вся в кровавых потеках — но об этом она подумает потом.

Потом она смотрит на…

На то…

На то, что сотворила. На то, что осталось от дяди Чеда.

Он лежит на полу на спине. Вместо головы — мясистая каша из костей, мозгов и крови. Почти ничего не осталось от лица. Рядом лежит расколотая надвое хрустальная конфетница, стекло все в крови. Должно быть, она…

Закаменевшие от времени ириски рассыпаны по темно-синему ковру, как подмигивающие звезды.

В этом человеке, которого она знала и боялась всю жизнь, есть что-то отталкивающее, как будто она смотрит на картину Гойи в музее и знает, что так и было задумано художником, чтоб она смотрела и смотрела. Ее гипнотизируют мельчайшие детали, например лоскут уха и то, как кровь меняет цвет в зависимости от поверхности, на которую попадает.

Трудно сказать, откуда это онемение: она находится в шоке от травмы, нанесенной пониманием того, что делает с человеком Ярость, — или, может, все еще застряла в «дерись, беги или замри»-инстинкте?

Не имеет значения.

Не так уж у нее много времени.

Она раздевается и запихивает одежду в очередной мусорный пакет, спешит в душ, включает воду на максимум и смывает всю кровь, а потом до бесконечности оттирается скрабом. Надевает старую, не очень хорошо сидящую одежду из сумки и понимает, что вся одежда поновее заперта в бабушкином доме за воротами. Вот дерьмо! Надо уезжать отсюда, но домой нельзя, и ходить в этом старье она тоже долго не сможет. Ее текущее положение ужасно по множеству причин, но Элла на полном серьезе совершает набег на шкафы миссис Рейлли, пытаясь найти что-нибудь не совсем мерзкое. Все пахнет стиральным порошком. Абсолютно все не в ее стиле: длинные пышные юбки акварельной расцветки, свободные майки, которые предполагается носить с кардиганом с короткими рукавчиками и оттенять длинной нитью со стеклянными бусинами. Миссис Рейлли была из тех дам, которые любят выглядеть чуточку по-ведьмински.

Элла бормочет извинения призракам кошек и набивает мусорный пакет длинными юбками и туниками их хозяйки, даже берет какие-то отвратительные сабо и сандалии. Похоже, ей теперь придется жить как в видеоигре, подбирая все, что попадется под руку. Одежду и свои собственные вещи она запихивает в старенькую машину миссис Рейлли — чудовищно маленькое авто, но, по крайней мере, на нем можно уехать. Оно заправлено, и, судя по всему, за ним хорошо следили. Двигатель, который давно не работал, заводится с легким треском.

Она то и дело поглядывает на дядю Чеда, пока суетится по дому. Миссис Рейлли умерла, ее дочь Тони тоже либо мертва, либо на карантине, либо вообще не заинтересована в имуществе матери, и поэтому Элла без зазрения совести грабит дом. Она берет с собой в дорогу все, что можно съесть и что не нужно держать в холодильнике. Багажник набивает безалкогольными напитками и водой в бутылках. Забирает из гостевой спальни одеяло и подушку, отыскивает фонарик и аптечку первой помощи в аварийном ящике, собранном на случай ураганов. Берет самый острый нож, который дядя Чед швырнул через всю комнату. И, хотя Элле противно от себя самой, она обшаривает все шкафы старой леди, поднимает все матрасы и даже испытывает некоторое удовлетворение (смешанное с отвращением), найдя пятьсот долларов наличными в ящике для нижнего белья, аккурат между розовыми полиэстеровыми трусами с высокой талией.

Наконец осталось последнее, то, что страшит больше всего. Элла возвращается в дом и, задержав дыхание, вытаскивает у дяди Чеда ключи, висящие на поясном карабине. Потом отмывает руки от крови, высовывается в парадную дверь, тщательно осматривая улицу в поисках любого намека на людей. Убедившись, что никто не видит, что даже занавески ни у кого не колышутся, Элла перегоняет полицейскую машину на другую сторону дорожки, выезжает задним ходом на улицу, загоняет тачку в гараж и опускает дверь.

Вот тут-то ее настигает настоящий ужас.

Не когда она нашла мертвого полицейского, не когда вымывала его кровь из-под ногтей, не когда раз пять прошла мимо его тела, обыскивая дом.

Нет, она паникует в тот момент, когда, возможно, кто-то звонит в полицию, сообщая, что увидел нечто странное: девушку-подростка за рулем полицейской машины.

Полицейские теперь не занимаются случаями проявления Ярости. Они выезжали по таким вызовам в первые несколько недель (как раз когда Элла звонила в 9–1–1 по поводу отца), но, как правило, всегда опаздывали и уже никому не могли помочь. Теперь они знают, что нет смысла торопиться и что ко времени их прибытия от жертвы уже ничего не останется, так что они не волнуются. Но полицейские заботятся о своих: если они будут вызывать дядю Чеда, а он не ответит, и плюс к этому появятся сообщения, что его патрульную машину перегоняла девчонка… в общем, Эллу ждет нечто похуже, чем пошлые шутки о наручниках и строгий выговор о том, что надо вести себя хорошо.

Вернувшись в дом, она окидывает комнату взглядом в последний раз, думая, что еще может ей пригодиться. Наконец, Элла присоединяет к своей добыче ацетаминофен от нарастающей головной боли, а также мельницу с перцем в форме русалки (с кухонного стола миссис Рейли). Уже почти оказавшись за дверью, она размышляет насчет оружия дяди Чеда: пистолет, нож и перцовый баллончик (теперь уже вне закона).

Она одна в целом мире, ей пригодится любая помощь… но Элла не может заставить себя украсть у полицейского.

Она запирает входную дверь, бежит к машине и покидает район — невероятно медленно, постоянно поглядывая в зеркало заднего вида, не замаячит ли на горизонте отец. Конечно, из их дома никак нельзя рассмотреть, что происходит у миссис Рейлли, но ему ничто не мешало припарковаться дальше по улице, чтобы понаблюдать, как дядя Чед будет вытаскивать Эллу наружу. Папа, наверное, с удовольствием посмотрел бы, как ее выводят из дома в наручниках.

Слава богу, его не видно.

Предпочел сделать грязную работу чужими руками.

Отец никогда не знал, как с ней разговаривать, вне зависимости от того, был он трезв или пьян. Так уж повелось с тех пор, как она превратилась из девочки в девушку, стала задавать много вопросов и возражать ему.

Элла благополучно уезжает, ничего ужасного не случилось, и это просто чудо. Она понимает, что все это время держалась, затаив дыхание, как делала в детстве, когда пробегала ночью по темноте из своей комнаты в ванную, молясь, чтобы из бельевого шкафа не выпрыгнул монстр и не съел ее.

Выехав на шоссе, Элла чувствует себя так, будто заново проходит тот же уровень в компьютерной игре. Прошлой ночью она уже ехала по этой дороге в поисках какого-нибудь места, где было бы безопасно. Ей казалось, что она совершенно одинока.

И вот сейчас снова-здорово — только теперь Элла знает, что у нее Ярость.

Вероятно, она запустила в дом комара, когда открыла окна, чтобы проветрить. Или же болезни требуется больше времени, чтоб закрепиться в организме, — и это значит, что она подхватила ее, сидя с Бруклин возле бассейна у бабушки.

Странно — она не чувствует никакой разницы.

Вообще.

По крайней мере физически. Нет температуры, ничего не болит, если не считать головную боль, которая вполне естественна, ведь у нее кончились лекарства от аллергии. Скоро пройдет, благодаря захваченным у миссис Рейлли таблеткам. Придется заехать в аптеку и потратить драгоценные десять долларов на спрей, иначе это чувство, что голова набита мокрой ватой, будет с ней до декабря. Странно, что у нее вирус, который разлетелся по южным регионам, рушит экономику, сеет боль и страх, оставляет после себя случайные жертвы, и при этом Элла… ощущает себя ровно так же, как раньше.

Она тормозит на нелюбимом, вечно красном светофоре и смотрит на магазинчик Большого Фреда. То место, где лежало тело, вылизывает какая-то псина, помесь питбуля с кем-то еще.

Все внутри Эллы настолько отмерло, что она думает только об одном: хоть бы бедный пес поел, она ведь даже отсюда видит, как у него проступают ребра. Она рада, что кто-то наконец забрал тело: наверное, у Большого Фреда вовсе не было близких или они были слишком напуганы, чтобы отправляться искать его. Сегодня исчезновения людей — в порядке вещей. Люди прячутся, лишь бы никому не навредить, или чтобы никто не узнал, что они кому-то навредили, или потому что любой человек в любой момент может убить их. Похорон не будет. Элле на почту как-то раз даже упал спам о том, как легко и дешево открыть крематорий в кредит.

Она вздрагивает.

До нее только сейчас доходит, что она убила человека и оставила тело гнить в пустом доме. Тот, кто откроет эту дверь следующим, обнаружит нечто гораздо более ужасное, чем миска с перегнившими бананами.

В какой-то момент, глядя на бардак возле лавки Большого Фреда и проезжая на зеленый, Элла понимает, что ей некуда ехать. Домой? Нет, там папа. К бабушке? Нет, исключено: не только потому, что ее нет в списке посетителей, но еще и потому, что у нее Ярость и она не может оставаться рядом с Бруклин. Близких подруг у нее нет, Оливия и Софи за сотню миль отсюда. Хейден продолжает ей написывать, но она не читает сообщения. К тому же он последний человек на Земле, с которым она осталась бы за закрытыми дверями. Она почти мечтает, чтобы дедушка и бабушка Мартин были еще живы, хотя бабушка Бекки считала сына самым прекрасным человеком на планете — и в любом случае она в первую очередь позвонила бы папе.

Надо найти маму и вернуть Бруклин — но Элла понятия не имеет, как это сделать.

Впереди мелькает аптека, и она заворачивает на стоянку, радуясь, что это ей еще доступно: можно купить холодный напиток и новый пузырек спрея от аллергии и хоть на минуту почувствовать, что она справилась с задачей. Спасибо, миссис Рейлли, за вашу маленькую заначку.

В дверях Элла сталкивается с неуклюжим парнем лет двадцати пяти, одетым в темно-синюю рубашку с надписью «ОХРАНА». У него на бедре пистолет и что-то еще (шокер, возможно?). Он неловко улыбается и кивает ей, а потом складывает руки на груди, как будто он агент ФБР. Забавное новшество эпохи Ярости: работа на минимальном окладе, но зато тебе выдадут оружие и будет повод стрелять в любого, кто выглядит хоть немного подозрительно. Элла спешит внутрь, надеясь, что он не попытается завести разговор, который наверняка закончится тем, что парень будет злиться, потому что она отвергла его ухаживания.

Прежде чем закупаться, Элла забегает в туалет, потому что внезапно поняла, что все это время невыносимо хотела писать. Если она будет жить в машине, нужна, наверное, туалетная бумага? Ей надо будет ходить в туалет на улице и потом закапывать все? Или пользоваться туалетом в «Макдоналдсе»? Она не представляет, как делать это по пять раз на дню, но и не хочет довести себя до обезвоживания. Даже самые элементарные вещи внезапно превратились в непреодолимые препятствия.

Если б только отец не охотился за ней! Она могла бы оставаться у миссис Рейлли, пока не найдет маму.

Но погодите-ка.

Миссис Рейлли не единственная, у кого Элла подрабатывала. У нее в телефоне полно людей, за чьими детьми или животными она присматривала. Надо просто выяснить, чьи дома теперь пустуют.

Преисполнившись надеждой, Элла покупает назальный спрей и огромную бутылку воды и проносится мимо охранника к машине, прежде чем он успевает отпустить какую-нибудь ужасную шутку — о том, что она была бы куда красивее, если б улыбалась, или как он рад, что ее лицо не скрыто за маской, или что ему нужно ее обыскать, или еще что-то в этом же духе. Элла запирается в машине и роется в телефоне, пока ей в голову не приходит удачная идея.

«Просто проверяю Вам случайно не надо присмотреть за котиками?»

Она отправляет сообщения Кэннонам и Зелински — обе семьи живут по соседству, но достаточно далеко от ее собственного дома, чтобы отец понятия не имел об их существовании.

«Нет, мы дома, спасибо!» — пишет Кэннон, дополняя сообщение смайликом.

От Зелински вообще нет ответа.

Элла отправляет тот же текст мистеру Ризу и миссис Хант.

«Взял кота с собой, спасибо», — пишет в ответ мистер Риз.

Миссис Хант не отвечает.

Дальше будет весьма неприятно. Элла — интроверт, она привыкла держаться в стороне от людей. Она не хочет проблем. В памяти отпечаталось то, как сильно она ненавидела продавать печенье, ходя по домам, когда была в герл-скаутах. Даже стоять перед супермаркетом и упрашивать посетителей купить печеньки, которые — если уж начистоту — должны сами себя прекрасно продавать, было ей неприятно. И все же Элла твердо намерена выйти из зоны комфорта, потому что это лучше, чем жить в машине в разгар пандемии. По пути Элла думает, что будет говорить.

Собаки, которая вылизывала место, где лежал Большой Фред, больше нет, зато появилась стая стервятников: черных и возбужденно перепрыгивающих с места на место. Элла скучает по псу.

Она снова заезжает в свой район, и тут же возвращается чувство, будто на нее охотятся, — но Элла тщательно выбирала тех, кому писать, зная, что не захочет вновь ехать по улице, где стоит дом миссис Рейлли. К счастью, район у них большой, густонаселенный, и сюда можно заехать с разных сторон, а большинство живущих знакомы только с парой соседей. Хэллоуин превращается в огромную вечеринку, где одни люди машут другим, не узнавая у них имен и лиц. Сейчас это играет Элле на руку.

У дома Зелински стоит машина: это может значить, что они дома, — а может вообще ничего не значить. Она едет к миссис Хант — определенно не самое любимое ее место. Миссис Хант милая, но малость сумасшедшая кошатница. А еще она немного скряга.

Элла паркуется прямо за тем местом в гараже, где обычно ставит машину миссис Хант: если она уехала, то это единственный участок, куда Элла сможет втиснуться, учитывая груду коробок из «Амазона». Она оглядывается по сторонам и идет к входу, радуясь, что вокруг снова нет людей.

Она стучит в дверь и ждет, но никто не отвечает. Элла жмет на дверной звонок, и за дверью раздается топот десятков кошачьих лапок. Ужасные видения наполняют ее разум: брошенные кошки поедают миссис Хант и толстеют — и тут дверь приоткрывается на несколько дюймов, и в щели показывается лицо миссис Хант. Ее красные глаза широко распахнуты и в них отражается затравленность. Элла чувствует вонь помета и кошачьей мочи, смешанных с запахами человеческого тела и детской присыпки.

— Что? Что такое? — дрожащим голосом спрашивает миссис Хант.

Всякое смущение мгновенно улетучивается. Миссис Хант настолько не в порядке, что сейчас Элла — главная.

— Миссис Хант, у вас все хорошо? — спрашивает она.

Миссис Хант оглядывается по сторонам, глядя, как кошки мяукают и пытаются протиснуться в щель, обтираясь о ее грязные спортивные штаны.

— Отис умер, — отвечает миссис Хант. — Не знаю, что произошло, но он умер… Это было ужасно! Я только что нашла его там, он просто разорван на части… И еще Лео… И Киану… От них ничего не осталось! Я не понимаю!

Зато Элла понимает.

— А вы смотрели новости или… эммм, говорили с кем-нибудь? — спрашивает она.

— Конечно нет! Там сплошные заговоры, вранье! Рептилоиды из Вашингтона чипируют нас через вакцину от коронавируса, чтобы управлять нами! Чтобы включать-выключать нас, как Терминатора!

Хотела бы Элла помочь, но ей всего семнадцать, и это уж слишком. Она начинает потихоньку пятиться.

— Ну ладно, да, я просто проверяла, как вы. До свидания!

— А ты дочка Мартинов, да? Ты кормила моих малышей, когда я ездила в Сан-Антонио.

Элла замирает у открытой двери машины.

— Да, мэм.

— И ты помнишь Отиса.

— Он был хороший.

Миссис Хант кивает, будто именно это и хотела услышать.

— Очень хороший котик, да? Так рано умер. Я позвоню тебе, если снова поеду в Сан-Антонио. Если только отыщу мой телефон…

Дверь закрывается, и Элла прерывисто вздыхает. Было бы здорово, если б она могла хоть что-то сделать, но… нет, просто нет. Миссис Хант — взрослая женщина, и если она решила провести остаток жизни взаперти с кошками, медленно сходя с ума и страдая от Ярости, то это ее право. Что Элла может сделать — предложит отвезти ее к психотерапевту? Выбросит мусор из шести переполненных баков? По крайней мере, миссис Хант хорошо запаслась едой для себя и своих котиков, судя по коробкам, которые Элла видела в гараже.

Она уезжает, радуясь мысли оказаться подальше от полного ужасов дома миссис Хант. Свернув в тупичок, Элла снова просматривает контактный лист, решая, кто станет ее следующей целью.

Так, секундочку.

Мистер Риз написал, что взял кота с собой. То есть он уехал.

То есть дом может пустовать.

Первое впечатление многообещающее: трава по колено и куча старых заплесневелых газет на пороге. Старый мистер Риз весьма педантичен в отношении почты: когда он был в отъезде, Элла должна была забирать все приходящие конверты и листовки и раскладывать по дате поступления. Элла с надеждой сворачивает на подъездную дорожку, которая ведет к гаражу, где мистер Риз обычно паркует грузовик, вылезает из машины и идет к входной двери. На ее стук никто не отзывается, и кот Лерой не стучит лапкой по двери, как он обычно делал. Она обходит крыльцо и заглядывает сбоку в дырку в жалюзи (Лерой постарался): дом выглядит пустым. Просто замечательно.

Элла надеется, что мистер Риз не превратился внезапно в параноика и не вызвал уже наряд копов. Она набирает код на двери гаража — и та ползет наверх, демонстрируя полное отсутствие машин внутри. В нос бьет острый запах гнили, и Элла уже осведомлена, что не стоит заглядывать в мусорный бак, — а еще она понимает, что мистер Риз в самом деле уехал, потому что он весьма чувствителен к запахам. Прежде чем заехать, она на всякий случай открывает дверь в дом и кричит:

— Мистер Риз? Лерой?

Снова нет ответа. Дом ощущается еще более пустым: воздух спертый, а температура — как в горячей ванне. Однако Элла уже три года присматривает за Лероем и знает, что окончательным доказательством станет пыль.

Мистер Риз ненавидит пыль. Он доплачивал ей за то, чтоб она сметала пыль со всех поверхностей перед его приездом. И вот на нижней панели телевизора Элла находит толстый серый слой пыли.

Он точно не дома.

Не был уже несколько недель.

И (Элла подмечает это, благодаря странному новоприобретенному опыту) тут не пахнет так, будто кто-то умер, а это огромное преимущество.

Она поспешно загоняет машину в гараж и опускает дверь, быстро обходит дом и потом затаскивает внутрь вещи. Все свидетельствует о том, что мистер Риз добросовестно убрался в доме, а потом уехал, прихватив с собой своего двухцветного кота. Холодильник пуст и безупречно чист, ковровый ворс сохранил полосы от пылесоса, лоток Лероя вычищен и нет его мисочек для еды и воды.

Элла облегченно выдыхает.

Наконец-то она может хоть немного расслабиться.

И в качестве бонуса здесь нет никого, кого она могла бы случайно прикончить.

32.

— Бруклин? — снова кричит Патрисия, а звук все не утихает. — Бруклин!

Бам-бам-бам!

Сердце у нее колотится. Она бросает сумки и мчится в сторону своей спальни. Звук становится громче, и это самое ужасное, что она когда-либо слышала. Он повторяется в каком-то неестественно устойчивом механическом ритме.

Бам-бам-бам!

Дверь в ее гардеробную открыта, Патрисия влетает внутрь — и ее глазам открывается леденящая душу сцена.

Бруклин обеими руками держит зеркало, снова и снова методично впечатываясь в него лбом. Ее золотистые локоны перепачканы кровью, длинные ресницы окрасились красным.

— Бруклин, немедленно прекрати! — визжит Патрисия, она так напугана, что страх переходит в гнев. Но Бруклин ее не слышит и не отвечает.

Ей не нужно даже видеть глаза внучки, чтобы понимать, что там будет абсолютная пустота. Как у Мигеля.

У Бруклин крошечные пальчики, и Патрисия своими огромными ладонями по очереди отрывает каждый палец от вычурной рамы зеркала. Кожа у девочки горячая, ее лихорадит. Окровавленные осколки стекла при каждом ударе сыплются на пол. Нежное тельце напряжено, она твердая, как фарфоровая кукла. Бабушка оттаскивает ее от зеркала, которым Бруклин так восхищалась всего несколько часов назад.

Теперь от зеркала почти ничего не осталось.

Не в силах продолжать биться лбом в блестящую поверхность, Бруклин изгибается и тянется к нему, скрюченные руки хватают осколки. Она не ощущает от этого боли, как не ощущает ее и из-за порезов и гематом на лбу. Борясь с припадком внучки, Патрисия замахивается и с силой пинает зеркало. Оно врезается в стену, окончательно разбиваясь, рама заваливается набок, а осколки усыпают некогда девственно-чистый белый ковер.

Тело Бруклин обмякает в руках Патрисии.

Тихий вдох, мерный и спокойный — и затем судорожный всхлип.

— Мамочка! Мамочка, мне так больно! Мама! Меня поймал монстр, мама, помоги!

Патрисия прижимает Бруклин к груди, баюкая ее, изо всех сил стараясь не задевать окровавленный лоб.

— Шшш, милая, это бабушка. Бабушка здесь. Никакого монстра нет, теперь ты в безопасности.

Бруклин корчится в ее руках, потом изворачивается всем телом и в ужасе смотрит на Патрисию.

— Но где мама? Она меня обнимет! Мама не отдаст меня монстру! И Элла не отдаст!

Патрисия обнимает ее еще крепче, поглаживает девочку по потной прохладной спинке — жар понемногу спадает.

— Мамы и Эллы сейчас нет, но бабушка здесь, — успокаивающе приговаривает она. — С бабушкой ты будешь в безопасности. Бабушка заставит всех монстров бояться.

Она чувствует, как внучка обдумывает ее слова, всей кожей ощущает момент принятия реальности. Бруклин смягчается, устраивается поудобнее в ее объятиях, вздыхает. Вот сколько времени требуется бедному ребенку, чтобы осознать, что бабушка — это все, что у нее осталось. Такое чувство, что Бруклин… просто сдается.

— Я что, упала с кровати? — спрашивает Бруклин и тянется к своему лбу.

Патрисия с готовностью хватается за протянутую соломинку.

— Это я виновата, и зачем только у меня в доме такие высокие кровати? Пойдем-ка приведем тебя в порядок, ладно? Тебе определенно нужно дать еще драже.

Бруклин встает, и на ковре остается идеальный красный отпечаток руки — она даже не замечает этого. Для Патрисии попытка подняться становится настоящим испытанием, потому что кровь отлила от ног и они все еще дрожат. Она никак не может отойти от шока. Зеркало — те отвратительные осколки, которые от него остались, — валяется на полу, и все выглядит как место преступления из какого-нибудь мрачного сериала о ФБР: кровавый хаос посреди ее идеально белой гардеробной. Патрисия без сожалений запирает за собой дверь.

На кухне она усаживает Бруклин за стол, вручает ей планшет и пачку драже и идет в кладовку за аптечкой первой помощи. Дети — это просто непробиваемые существа: Бруклин убирает с лица липкие волосы и смотрит шоу, пока Патрисия обтирает ее смоченными бумажными полотенцами. Она вздрагивает, всхлипывает, иногда дергается или сердито восклицает: «Ай, бабушка!» Глядя на ранки, Патрисия с облегчением понимает, что все не так уж и плохо: она переживала, что надо будет накладывать швы, но у девочки на лбу всего несколько порезов и ссадин. Воистину чудо. Патрисия вспоминает, как Челси однажды лазила на детской площадке при каком-то фастфуде, упала с лесенки и рассекла подбородок о деревянные наггетсы, которые были внизу. Много крови, тонна слез — и в итоге все решилось с помощью пластыря и стратегического клубничного молочного коктейля. Вот и Бруклин сейчас надо отмыть, но в остальном она, кажется, в порядке.

— Бабушка, а что у нас есть? Я голодная! — заявляет она, будто совсем не походит на главную героиню «Кэрри»[28] в финале.

Радуясь, что можно переключиться на что-то менее кровавое, Патрисия роется в сумках, которые отшвырнула, когда услышала звон стекла. Ничего не годится… ах да, ведь все вкусные снеки, от которых девочка придет в восторг, она перебросила через забор.

— Если выйдешь на улицу, то, может быть, найдешь что-нибудь вкусненькое во-о-он в тех пакетах, — говорит Патрисия, указывая на пакетики, разбросанные в высокой траве. Яркие упаковки грозят обилием сахара и соли. — Но, пожалуйста, принеси сюда всё, а не только то, что выберешь съесть.

Бруклин выглядывает наружу и, видя пакетики, расплывается в улыбке, как будто настало Четвертое июля[29].

Боже, неужели июль уже кончился? Да, наверное.

И как можно праздновать в наше время, жарить мясо на гриле и пускать фейерверки, когда на улице полно комаров, а случайные прохожие нападают на незнакомцев?

Забавно, как все меняется, когда пандемия на дворе. Когда был ковид, они жили в роскоши, всё заказывали через интернет, во всем себе потворствуя. Патрисия даже выслала девочкам пасхальные платья, хоть и знала, что они не придут на поздний завтрак, — просто не могла отказать себе в удовольствии повыбирать наряды. В этом году Пасха прошла совершенно незамеченной. Они с Рэндаллом были в Калифорнии, и горничная отеля оставила на прикроватном столике красивые шоколадные яйца. Она много дней подряд не вспоминала о Челси и внучках.

Возможно, она далеко не лучшая бабушка.

Вряд ли сейчас это важно. По крайней мере, девочка довольна своей задачей.

Бруклин выскакивает на улицу — а что, что ей грозит, у нее уже есть Ярость? — и вскоре прибегает обратно, таща за собой пакеты с едой.

— Можно мне слойки, бабушка? — спрашивает она, держа в руках оранжевую коробку, в которой бог знает что лежит.

Остаток дня проходит как в тумане. Патрисия раскладывает продукты, оттаскивает разбитое зеркало в гараж, собирает осколки и перерывает шкафы в поисках какого-нибудь чистящего средства, которое поможет от пятен крови. Потом ей в голову приходит гениальная мысль, и она зовет Бруклин поплавать в бассейне: и отмоется от крови, и возражать не будет. Когда девочка зовет ее поплавать с ней, Патрисия не особо сопротивляется и, натянув старый купальник, заходит в воду. Конечно, прическа испорчена, но кто это увидит? Бруклин не достает до дна бассейна, а Патрисия не вынесет сегодня еще один сердечный приступ.

В тот вечер впервые за несколько десятилетий до отвала наевшись макарон с сыром, Патрисия понимает, что смертельно устала. Паника, все это сумасшествие, готовка, постоянное общение с Бруклин… Да, она и вчера заявляла, что у нее по горло дел, но сегодня было в разы тяжелее.

— Пойдем в кровать, дорогая, — мягко предлагает она.

Бруклин куксится с диванчика, на котором она полусонная развалилась с планшетом.

— Но я так устала! Я хочу спать здесь, тут удобно!

Патрисия открывает рот, чтоб резко напомнить, что Бруклин вообще не должна класть ноги на диван и что послушные дети сразу идут спать, когда им велено. Но что-то в перекрестье пластырей на нежном маленьком лобике смягчает ее. Она наклоняется и, не забыв подхватить под ножки, прижимает Бруклин к себе (боже, какая же она тяжелая, и мягкая, и теплая, и неподатливая) и несет по коридору.

— Давай я отнесу тебя наверх, в твою уютную кроватку.

— Нет! — ноет Бруклин, извиваясь в ее руках. — Пожалуйста! Я не хочу снова падать с кровати, и Эллы нет, и мне страшно просыпаться, когда я одна! Не хочу там спать!

Патрисия смотрит на высокую лестницу — такую величественную и красивую, с блестящими ажурными перилами и покрытую белоснежным ковром. Она не хочет подниматься наверх и уж тем более — тащить на себе Бруклин. И в той комнате… ну, в общем, там нет возможности удержать ребенка. Дверь открывается внутрь и запирается изнутри.

Едва ли можно теперь считать, что Бруклин невинное дитя и никому не угрожает.

Впрочем, есть одно место, где она может оставаться.

— Бруклин, ты хочешь спать со мной рядом?

— Бабушка, да! — Девочка в нетерпении вырывается из рук Патрисии и сама бежит в большую спальню. — У тебя же самая большая кровать в мире!

— Нет, не со мной в кровати, дорогая. Как насчет того, чтоб мы сделали тебе уютное гнездышко в гардеробной? Я буду рядом, и там даже есть дверь в ванную.

Минутное молчание. Патрисия задается вопросом: помнит ли Бруклин что-нибудь о том, что случилось сегодня днем? Будет ли она сама до скончания веков шарахаться от этой комнаты и вздрагивать каждый раз, смотрясь в зеркало?

Но Бруклин очаровательно морщит личико, раздумывая, и наконец говорит:

— Хорошо, но я хочу много одеял.

— Сколько захочешь, дорогая. Можешь принести все из комнаты наверху.

Бруклин вприпрыжку бежит наверх, а Патрисия заходит в гардеробную, чтоб убедиться, что все свидетельства сегодняшнего инцидента стерты. Зеркала нет, осколки убраны, пол она опрыскала чистящим средством, помыла и пропылесосила. Еще осталось несколько едва заметных следов крови, так что Патрисия снимает свою самую нелюбимую шубу и аккуратно раскладывает, чтобы скрыть оранжевые пятна.

Через какое-то время Патрисия склоняется к огромной куче одеял и подушек: большинство из них весьма дорогие, кремово-белые и плохо сочетаются с маленькими детьми, которые обожают еду, густо посыпанную тертым сыром. Бруклин обнимает ее за шею, влажно целует в щеку и просит ночник. Патрисия приносит ей собственный ночник, стоявший на прикроватном столике, и, прежде чем выйти из гардеробной, зажигает его.

— Бабушка, подожди! А где то классное зеркало?

Патрисия замирает в дверях и улыбается.

— Оно было слишком большое и громоздкое. Я его убрала, чтоб тебе было больше места. Если захочешь, то завтра мы принесем сюда другое, чтоб ты могла перед ним покрутиться, — послав воздушный поцелуй напоследок, Патрисия закрывает дверь и подсовывает под дверную ручку стул.

Только так она будет уверена.

33.

Челси думала, что подготовка к выступлениям в Бойцовском клубе Ярости будет похожа на киносъемки, но на самом деле это как роды — долгие, изнурительные, полные боли и пота. И это только первый день. Она не знала, что ее тело может столько выдержать, что мышцы в состоянии дрожать, но держать нагрузку. Она понятия не имела, что может столько съесть безо всякого чувства вины. Не знала, что может… делать что-то значимое. Она привыкла, что у нее по горло пустячных проблем, что она постоянно ничего не успевает, хотя у нее ведь даже не было работы. Без Дэвида жизнь просто чудесна.

После изнурительной утренней тренировки они пьют слегка разбавленную газировку из огромной оранжевой банки, чтобы восполнить недостаток электролитов. Силовые тренировки и кардио — это дьявольски тяжело, а практика на ринге приносит невообразимое чувство дискомфорта. Будучи единственным ребенком в семье матери-одиночки, которая не особо любит обниматься, не зная другой семьи, кроме той, которую создала сама, Челси никогда по-настоящему не взаимодействовала с другими людьми физически, без сексуальной близости. Ей придется привыкнуть к тому, что надо хватать, наигранно шлепать и бить этих женщин, что их тела будут сплетаться и прижиматься друг к другу, что они будут сталкиваться лбами (это Челси нравится меньше всего). И она привыкнет, потому что ей очень нужна эта вакцина.

— Дамы, за мной, — говорит Арлин. Крис зовет к себе мужчин.

Все закрывают свои новенькие брендовые бутылки БКЯ для воды и идут за тренерами. Сиенна и Индиго у себя в трейлере, шьют костюмы. Харлан, наверное, тоже у себя. Сегодня Челси его не видела и удивлена, что он не наблюдает за ними, как хозяин, который издали оценивает прогресс только что купленных скаковых лошадей. Арлин сказала, что он организует тур, созванивается по поводу мест и дат, прокладывает маршрут по карте и дорабатывает веб-сайт. Странно думать, что все будущее Челси находится в руках этого мужчины.

Арлин ведет женщин туда, где лежит стопка ковриков, и предлагает сесть кругом. Челси настораживается: похоже, они будут говорить о чувствах, а она еще не пришла в себя после предыдущей вспышки по поводу образа Девицы из Флориды. Она не единственная, кто ударяется в слезы, определяясь со своим персонажем и сценическим прозвищем, и теперь Челси почти уверена, что Арлин работала в рехабе[30] или в психиатрии и имела там достаточно практики. У нее, похоже, есть редкий дар сочетать в разговоре слова правды и утешения.

Арлин поднимается, когда Крис выводит на улицу парней, и Челси с облегчением выдыхает. Мужчины будут наворачивать круги по тридцатиградусной жаре (то есть в общем-то отправляются в ад), в то время как у них здесь по крайней мере есть кондиционер. И уединение.

— Бедные мальчики, — говорит Эми, сидящая справа от Челси.

Челси кивает в знак согласия, вот только она не уверена, что женщинам придется легче.

Вместо того чтобы сесть рядом с ними на коврик, Арлин расхаживает, приложив палец к подбородку и размышляя.

— Мы сыграем в «Утка, утка, гусь», только когда я прикоснусь к вашему плечу, то назову какую-нибудь эмоцию или прилагательное — и вы должны будете показать это. Но не надо вскакивать и бегать: я знаю, что вы еще не отошли после тренировок. — По кругу проносятся смешки. — Просто постарайтесь продемонстрировать характер мимикой и жестами, хорошо?

Все кивают. Раньше они так не играли, но правила кажутся довольно простыми.

Арлин обходит их за спинами по кругу и трогает Джой за плечо.

— Высокомерие.

У Джой получается очень естественно: она закатывает глаза и усмехается, фыркает, скрещивает руки на груди и отворачивается.

— Хорошо, — Арлин идет дальше и хлопает по плечу Эми. — Боль. Тебя только что ударили.

Эми падает лицом в круг, перекатывается, хватается за руку, которую будто переломил пополам невидимый великан. У нее даже слезы на глаза наворачиваются, она пытается встать, но безуспешно. Эми очень хороша: хоть она и не особо распространяется о своем прошлом (как и все остальные), но призналась, что немного занималась импровизацией на бизнес-тренингах.

— Хорошо. — Арлин доходит до Челси и трогает ее за плечо. — Гнев.

Челси обнажает зубы и рычит, сопровождая это зубовным скрежетом и воем, но Арлин это не удовлетворяет.

— Поверить не могу, Челси. Ты скорее собаку передразниваешь, чем имитируешь скрытый гнев.

Челси перестает рычать и поднимает глаза.

— Я вообще-то не очень склонна гневаться.

Арлин подходит и встает перед Челси, скрестив руки на груди и раздраженно глядя на нее сверху вниз.

— Едва ли это правда. Я видела твое лицо, когда у нас утром кончился кофе и еще когда Крис требовал, чтобы все пробежали лишний круг из-за того, что кто-то отстал. Ты, может, и не выражаешь свой гнев внешне, но внутри тебя он бурлит.

— Знаешь, это все равно что сказать «Покажи мне свою печень». — Челси косится в сторону. — Ну, то есть все в курсе, что она там есть, но как ее показать?

Арлин опускается на корточки, чтобы лица у них были на одном уровне.

— Очень остроумное сравнение, но больше похоже на то, что у тебя во рту шарик, но ты утверждаешь, что его нет. Ты тратишь много сил на то, чтобы старательно сжимать губы, притворяясь, что шарика не существует или что ты не помнишь, как выплюнуть его.

Она пристально смотрит на Челси, и та старается не отвести глаз, потому что отвернуться означало бы признать, что Арлин права, — а это не так.

— Я вижу его, знаешь, — замечает Арлин, чуть усмехаясь. — Я вижу этот старый шарик гнева у тебя во рту.

Она поднимается на ноги, не отрывая взгляда.

— Вот!

— Что «вот»? — Челси поднимает голову.

— Я встала, я выше тебя — и ты вздрогнула, сделалась меньше. — Арлин подходит почти вплотную, и почему-то в ее позе сквозит угроза. — И ты продолжаешь сжиматься.

— Ну, ты нависаешь надо мной! Что мне еще остается? — огрызается Челси.

— То, что ты всегда хотела сделать. Сопротивляйся. Позволь себе ощутить хоть что-то, кроме беспомощности. Чем больше я наступаю, тем меньше ты становишься, как будто пытаешься исчезнуть вовсе. — Все еще стоя над ней, Арлин упирает руки в бедра. — Челси, кого ты боишься?

— Ну хватит, Арлин, — не выдерживает Джой. — Ты ее пугаешь!

— Челси сама способна за себя постоять. Так в чем причина, Челси? Что ты хочешь сделать, а?

Арлин нависает уже совсем рядом и наклоняется так, что Челси чувствует запах ее духов. Арлин толкает ее ногой, и некуда деваться, она в ловушке, не убежать, перед ней ее босс, она не хочет ударить Арлин, но, боже, можно ведь просто оттолкнуть кого-то изо всех сил, и…

Арлин толкает ее коленом в плечо — и Челси отшатывается назад, кровь у нее кипит, голова горит, руки напряжены, тело велит сжаться в комок и замереть или встать и сражаться, и все это одновременно: мышцы и натянуты, и дрожат, как будто она животное, зажатое между стеной и коробкой.

— Челси! — рявкает Арлин. — Ты что, позволишь мне так помыкать тобой?

— Нет! — вопит Челси, вскакивая на ноги. Руки у нее сжаты в кулаки и трясутся. — Нет, ты мне не мать! Ты не мой муж! Ты не имеешь права меня заставлять!

— Давай, Челси, выпусти это! Кричи!

И Челси кричит, рычит, выплескивая гнев, который копился все эти годы, и наконец чаша переполнилась, это похоже на взрыв, который сотрясает весь мир — и вне тела, и внутри.

Тишина, последовавшая за ее воплем, просто оглушительная. Никто не двигается. У Челси неистово болят разодранные криком связки.

Арлин расслабляется и выглядит куда менее угрожающей, а говорит тише.

— Что ты чувствовала в руках, Челси?

Она смотрит вниз, удивленная таким вопросом. Ее руки подняты к груди, ладони раскрыты в защитном жесте, как будто она кого-то отталкивала.

Как будто она отталкивала Дэвида.

— Напряжение. Мне хочется… сопротивляться. Хочется кого-нибудь толкнуть.

— Так толкни, давай же. Оттолкни его прочь!

— Но его здесь нет…

— И не нужно, просто отпихни воздух, как будто он тут, ну!

Челси так и делает, это ощущается странным, но в животе словно раскрывается теплый солнечный шар. Будто все приходит в норму.

— Что ты чувствуешь теперь?

— Руки перестали дрожать, теперь легче, и… как будто они слегка зудят.

— Что еще?

— Просто… облегчение. Как когда напрягаешь мышцу, а потом расслабляешься. Только во всем теле.

Она опускает руки по бокам, щеки горят. Челси смотрит на Арлин, пораженная тем, что ощущает себя будто бы вдвое больше, но при этом легкой, как перышко.

— Это был твой муж, Челси? Он обижал тебя?

Челси кивает. Все возвращается, как будто Дэвид никогда не покидал ее голову.

— Он все время толкал меня. — Дышать становится тяжелее, воспоминания проносятся, будто она мысленно листает фотоальбом: одни и те же картинки, снова и снова. — Швырял в угол, на стул, прижимал всем телом к столу. Он был… больше и опаснее. Он тыкал меня пальцем в грудь, чтобы подчеркнуть свои слова, и у меня оставались синяки. А если я говорила что-нибудь не то, то он хватал меня за горло и душил…

Она замолкает, прижав руку к шее. Все смотрят на нее и молчат. Арлин стоит в метре от нее, смотрит встревоженно, но доброжелательно улыбается, и ее глаза горят, как будто Челси еще маленькая и впервые едет на велосипеде без подстраховки.

— Продолжай.

— Он… никогда не давал мне даже возразить. Я не могла сопротивляться.

— Он делал тебя меньше.

— Он… хотел, чтоб я была меньше. Чтобы я с каждым годом уменьшалась, все сильнее и сильнее.

— Он тебя затыкал.

— Все было «не так», что бы я ни сказала. Он не хотел обсуждать отношения, если только не был пьян, но и тогда говорил только о себе. — Горло болит, как будто слова рвутся наружу. Никогда раньше она не произносила вслух ничего подобного. А сейчас она словно под заклинанием: говорить больно, но молчать невозможно. Во рту пересохло, глаза на мокром месте, и их нестерпимо жжет. — Я никому не могла рассказать.

Арлин понимающе кивает, как и еще несколько женщин.

— Обычная тактика абьюзера: он убеждает тебя, что ты все неправильно помнишь, что если ты расскажешь кому-нибудь, тебе все равно никто не поверит. Он хочет, чтоб ты считала себя чокнутой, глупой, беспомощной. Хочет отрезать тебя от людей, которые могут поддержать, чтобы ты никому не рассказала. Хочет, чтоб ты молчала вечно.

Челси кивает. Боже, как глупо сейчас думать о том, что она сама позволила этому случиться. Когда она здесь, среди людей, все это звучит просто смешно и по-идиотски, но когда она была там, с Дэвидом…

— Я так долго жила с ним, что забыла, что значит быть нормальной.

Арлин шагает вперед, подняв руки, глядя на Челси как на пугливую кошку, которая может в любой момент шарахнуться или наброситься на нее.

— Все в порядке. Это не твоя вина.

Челси опускает голову.

— Это моя вина. Я сама позволила этому произойти со мной.

Арлин качает головой, и в глазах у нее мелькает улыбка. Челси думает, не была ли Арлин сама в той же ситуации.

— Это не твоя вина. Это случилось с тобой — не ты позволила этому случиться. Это все равно что сказать, что ты позволила камню рухнуть тебе на голову. Ты не просила бить тебя. Если бы абьюзеры заранее телеграфировали всем о своих планах, то жертв не было бы вовсе. — Она кладет ладони на руки Челси и нежно сжимает их, и от этого в груди теплеет. — Ты не маленькая, ты не должна делать себя меньше ради кого-то. Тебе позволено иметь чувства и испытывать гнев. Тебе позволено быть шумной, иррациональной, вести себя глупо и некрасиво. Тебе не нужно становиться меньше. Тебе больше не надо соблюдать его правила.

У Челси вырывается сдавленный смешок.

— Что, вот так просто?

— Вот так просто.

— Но это совсем не легко, знаешь ли.

— Знаю, это очень тяжело. Создавать себя заново с нуля не может быть легко, но оно того стоит. И у тебя есть люди, которые тебя поддержат.

Арлин улыбается, глядя на остальных женщин в кругу.

Эми встает, подходит и кладет руку на спину Челси, за ней Джой и другие женщины. Челси на мгновение задумывается: каково это — иметь большую семью, связь с другими людьми, родом из тех же мест, которые в самом деле понимают, кто ты и откуда. Это приятно и в то же время немного неловко. Она не привыкла к таком вниманию.

— Ну, что у нас там дальше по плану? Падение на доверие? — шутит Челси.

— Скорее удары на доверие, — хмыкает Арлин. — Давайте вернемся к игре. Попробуем что-нибудь попроще, а? Если, конечно, вы все снова рассядетесь.

Все так и делают, включая Челси, которая чувствует, что ее сегодня уже больше не вызовут: как будто она школьница, защитившая серьезный проект и теперь уже слетевшая с крючка. Эми дружелюбно улыбается ей и кивает, но Челси не уверена, в знак поддержки или просто оттого, что у тихой девушки за плечами такая же история.

Затем настает очередь культуристки Мэрилен изображать сумасшествие. Потом Лия — ей достается роль полностью опустошенного человека. Эми — отвращение. Паз — возбуждение. Никого больше не просят показать гнев. Челси пропускают. Что-то происходит, и она вроде бы сидит там, но в то же время с головой ушла в себя. Это как ходить по старому дому во время переезда: все вещи уже вынесли и ты просто убираешься по мелочи. У нее внутри так ярко, так кристально чисто, так желаемо пусто. Что бы Арлин ни сделала, будь это психотерапия или что еще, это помогло. Челси ощущает себя расслабленной, свободной, гораздо менее напряженной. И это настоящее чудо.

На мгновение она даже забывает о существовании Дэвида.

А потом вспоминает.

Без телефона нельзя ни с кем связаться: ни с Эллой, ни с матерью, ни с Дэвидом. Челси понятия не имеет, выпустили ли Дэвида из карантина, хотя прошлой ночью она лазила в интернете с телефона (который принадлежал Эми) и нашла статью о том, что Флорида не слишком-то торопится выводить людей из карантина. Возможно, потому, что карантинные центры прекрасно выполняют функцию частных тюрем и в их содержание вложено много денег. С другой стороны, Хантли сказал, что Брайан работает над делом, так что Дэвид, наверное, все-таки вышел (ведь Брайан всегда своего добивается).

Утешает по крайней мере то, что дом матери — самое безопасное место для девочек, Дэвиду в этот Форт-Нокс ни за что не прорваться. Да и для самой Челси нет более надежного убежища, чем здесь. Ни машины, ни телефона, ее не отследить — и она бы посмотрела, как Дэвид попытается напасть на нее, пока она под защитой мистера Харлана Пейна. Он бы просто переломил Дэвида пополам, как спичку.

Так проходит день, и Сиенна ведет Челси и остальных людей, которые тоже приехали с минимумом багажа, в ближайший супермаркет. Люди закупаются, пока по проходам разгуливает вооруженная охрана. Челси дают двести долларов (в счет ее первой зарплаты), чтобы она могла купить предметы первой необходимости. С учетом жары и того, что ей предстоит, Челси тащится на распродажу и берет трехдолларовые майки, никому не нужные футболки с дурацкими надписями, уродливые легинсы, шорты, дешевые белые носки. Там же она отыскивает нижнее белье и отвратительные лифчики и благодарит небеса, что в магазине оказались кроссовки ее размера всего за семь долларов. Если добавить к вороху одежды туалетные принадлежности и увлажняющий крем с SPF, она исчерпает свой лимит. Челси с тоской смотрит на сим-карты, но чтобы оживить телефон Джорджа, потребуется по меньшей мере восемьдесят долларов. Немного пугает, как мало можно получить за двести баксов, особенно если начинаешь с нуля. Впрочем, учитывая, что она одалживала у Сиенны старые кроссовки и каждый вечер стирала нижнее белье в раковине прямо в автобусе, а потом развешивала сушиться под потолком койки — жаловаться не на что.

В ту ночь идет сильный дождь, и они едят жаренное на гриле мясо прямо в комнате, где проводились собеседования. Мясо вкуснее обычного за счет того, что к нему идут зеленая консервированная фасоль и картофельное пюре. Арлин рассказывает, что меню составляют Сиенна и Индиго, потом Харлан одобряет его, и затем Индиго тратит весь день (или всю ночь) на готовку, поэтому ей платят наравне со взрослыми. Челси почти жалеет, что не она занимается едой, но потом понимает, что предпочитает тренироваться и наращивать силу, а не проводить весь день взаперти, заботясь о других людях.

Это… господи, это что-то новенькое — радоваться тому, что не надо ни за кем ухаживать. От матери она сразу переехала к Дэвиду, потом появились дочки. Всю свою жизнь Челси была либо слишком мала, чтобы за кем-то ухаживать, либо должна была заботиться о ком-то другом. Приятно, что не надо готовить или мыть посуду. Старый стол на кухне, залитый солнечными лучами, кажется, принадлежал другой женщине из другого мира. Подумать только: всего несколько месяцев назад она больше всего переживала о письме, которое пришло из банка! Теперь у нее вообще нет денег, кроме тех, которые ей заплатит Харлан. В следующий раз она потратит их на сим-карту и тарифный план, потому что отсутствие связи с внешним миром лишает контроля — а ей необходимо быть курсе.

Она не скучает по письмам со сводками о продажах «Дрим Виталити» или фотографиях с конкурсов красоты в Фейсбуке, но было бы здорово посмотреть фильмы, которые она давно позабыла, или выяснить, снизилась ли цена на вакцину от Ярости. Вакцину придумал какой-то аспирант, частная компания приобрела патент, а это значит, что система спроса и предложения развернулась на всю катушку. Правительство разрабатывает собственную вакцину, но тестирование продлится еще несколько месяцев. Центр по контролю заболеваний заявляет, что частная вакцина, распространившаяся на рынке, не соответствует их требованиям, но это не мешает любому, у кого есть деньги, получить прививку — и есть данные о том, что побочные эффекты отсутствуют, как и последующие приступы Ярости. Вакцина лечит тех, кто уже заражен, и предотвращает заражение здорового человека, так что, как и большая часть американцев, Челси не намерена дожидаться бесплатных прививок от государства. После того как во время вспышки коронавируса власти так вяло отреагировали на угрозу и плохо организовали вакцинацию, доверие к президенту подорвано. Если б пандемия началась до его переизбрания, не видать ему второго срока как своих ушей.

Все это Челси узнает благодаря смартфону Эми. Она заимствует его, чтобы пролистать новости, погуглить имена членов семьи и убедиться, что ничего плохого с ними не случилось. Она вбивает и собственное имя в поисковой строке — но там тоже никаких новостей. Если следить за событиями в мире в режиме реального времени, то это работа на полный день (учитывая, что на юге все совсем иначе, чем на севере). В холодном климате жизнь течет своим чередом, все извлекают выгоду из огромного притока туристов, приехавших на долгий срок и благодарных уже за то, что они в принципе живы. Отели переполнены, бизнес процветает, все кутаются в пуховики — а Юг в огне.

Жизнь в южном климате, особенно в бедных странах возле экватора, стала поистине жестокой и бесконтрольной. Власти, не способные кому-то помочь или защитить людей, умыли руки. У благотворительных организаций, появившихся, чтобы оказать помощь пострадавшим от Ярости, счета быстро опустели, потому что их обчистили те, кто вечно ищет наживы. Любые пожертвования исчезают до того, как успевают принести пользу. Как и в ковид, люди, которые обязаны ходить на работу, ходят туда, задаваясь вопросом, не забьет ли их до смерти следующий клиент, пока вооруженный до зубов охранник будет вытаскивать пистолет из кобуры. Система онлайн-заказов переполнена, а работа курьером теперь считается самой безопасной из доступных, так что за вакансии идет нешуточная драка.

Да, Челси очень рада быть здесь. Все могло сложиться куда хуже.

Сегодня она заметила, что пикап Джорджа исчез со стоянки. Она подозревает, что это дело рук Харлана, что машину обнаружат где-нибудь далеко отсюда, — но он, конечно, не делится планами со своими сотрудниками.

Вернувшись в автобус, все по очереди посещают крошечную ванную, чистят зубы и готовятся ко сну. Челси рада, что купила небольшую баночку крема: теперь кожа лица куда чище и мягче, чем была все прошедшие недели. По крыше автобуса хлещет дождь, и она улыбается, подозревая, что сегодня будет спать отлично, если учесть тяжелую тренировку с утра, за которой последовал глубочайший эмоциональный катарсис. Арлин, устроившаяся в кабине, включает на телефоне классическую музыку — это настраивает на сон и помогает заглушить остальные звуки. Те же колыбельные, необычно успокаивающие и мягкие, которые включала сама Челси, когда дочки были еще совсем маленькими.

Она почти проваливается в сон, и тут занавеска, скрывающая ее койку, ползет в сторону.

— Ты не спишь? — спрашивает Эми, склоняясь к ее лицу.

— Конечно, нет.

Челси — мать. Не имеет значения, что она только что засыпала, важно только то, что сейчас она опять проснулась.

— Можем мы… — Эми запинается. — Мы можем поговорить?

Челси отползает к стене. Койка не очень большая — куда меньше двуспальной кровати, — но они смогут поместиться вдвоем, хоть это будет и не очень удобно. Челси до смерти любопытно, что происходит: Эми такая серьезная и скрытная, трудно вообразить, каково делить с ней интимное пространство. Утренняя терапия Арлин, может быть, и помогла Челси, но она не изменила волшебным образом всю ее сущность. Челси все еще не в силах сказать «нет» тому, кто в ней нуждается (даже если очень хочется повернуться на бок и заснуть в полном одиночестве).

Занавеска отодвигается, и Эми влезает на койку. У нее очень смешная пижама: старомодная, мужского кроя, с пуговицами спереди. Очков нет, волосы собраны шелковым платком. Больше Челси ничего не успевает увидеть: занавеска снова задернута и их окутывает темнота. На секунду — всего лишь на секунду — ее охватывает паника: Эми хочет поцеловать ее или что-то типа того? Она так близко, что Челси чувствует, как ее дыхание пахнет мятным ополаскивателем для рта. Но тут Эми вздрагивает, вздыхает (почти всхлипывает), и Челси замирает.

— Ты в порядке? — спрашивает она.

Эми тихо прочищает горло, но все равно говорит хрипло, чуть слышным шепотом. Конечно, все сейчас подслушивают, хоть Эми и пытается сохранить хоть какое-то подобие тайны.

— Сегодня было довольно тяжело, — шепчет она.

Челси настораживается. Она надеялась, что ей не придется больше вспоминать об этом.

— Ага.

Пауза. Эми о чем-то думает.

— Звучало так, будто дома тебе приходилось тяжело. Я просто хотела спросить, как… — Она снова кашляет. — То есть в порядке ли твои дети?

— Мои дети? — Челси моргает. — Надеюсь. Ну, то есть узнать никак нельзя, но они с моей матерью, и хоть она та еще эгоистичная задница, зато богата и живет за каменными стенами, с охраной. Так что надеюсь, что в порядке. Почему ты спрашиваешь?

Она почти не видит Эми, только ее силуэт и отблески света в глазах, но чувствует, как та теряется.

— Я просто… Я просто подумала, вдруг ты… не обращай внимания. — Одеяло шуршит, потому что Эми разворачивается и пытается уйти.

Челси тянется и трогает Эми за плечо.

— Эй, ты теперь знаешь мои самые темные секреты, — говорит Челси, понизив голос. — Я — человеческая боксерская груша, ниже уже падать некуда. Ты можешь сказать мне, что тебя беспокоит. Если хочешь, конечно. — Помолчав минуту, она добавляет: — Мне лучше оттого, что я сказала все это вслух. Это и вправду помогает.

Эми устраивается поудобнее, шмыгает носом, снова прочищает горло, вздыхает. Челси не убирает руку, но, кажется, Эми так даже легче — она расслабляется. Челси не из тех людей, кто просто так прикасается к другим, но это так естественно в полной темноте. Еще помогает то, что эта женщина была свидетелем самого болезненного и постыдного удаления занозы из жизни Челси — и все еще хочет быть ее подругой. Она может вывалить в ответ самые интимные и пугающие секреты, и Челси предпочитает выслушать их, а не игнорировать то, что новой подруге больно.

— Я не заражена. У меня есть… — Эми снова откашливается. — У меня был сын. Джошуа. Ему было четыре, и мы жили неподалеку от Майами. Он сидел дома с няней, а я была на работе. Очень важные бумаги, сроки горели — ну, в общем, все как обычно. — Она замолкает, и Челси слегка гладит ее по руке, как гладила бы Бруклин, проснувшуюся от кошмара. — Я пришла домой, и… няня… она была очень милой. Пожилая леди. Отличные рекомендации, и она обожала Джошуа, но у нее была Ярость, и…

Голос срывается, и Эми тихонько рыдает, но ее плач как будто заполняет собой все пространство. Челси нежно сжимает ее плечо, будто стараясь не оборвать тонкую ниточку, протянувшуюся между ними. У нее самой по щекам текут слезы.

— Это было в самом начале, еще весной. Никто не понимал, что это такое. Не знал, что дело в комарах, что Майами станет эпицентром. О Ярости еще даже в новостях не особо много говорили. Я пришла домой, а она… он был… я не могу… — Снова вздох. — Я была в шоке… Муж пришел с работы и застал меня там — я рыдала над его телом. Над тем, что осталось. Няня в панике сбежала, и потом вообще исчезла. И у меня руки так дрожали, что я не могла до нее дозвониться… Теперь все уже в курсе, что люди не понимали, что творят, что неважно, насколько дорог тебе тот, кто оказался рядом, что ты просто… поступаешь так, как велит болезнь. Но мы позвонили в полицию и открыли охоту, и няню поймали и посадили. Мы требовали смертной казни. Мой муж… без Джошуа у нас все развалилось. Мы всё ругались о том, можно ли было оставлять сына одного дома, без родителей. Джон считал, что это я должна была сидеть с Джошуа. Что будь я дома… — Эми еще раз судорожно вздыхает. — В общем, развод был быстрый и грязный. Муж все у меня отнял. До сих пор не понимаю, как так случилось.

Она снова рыдает, и Челси чувствует, как рвется сердце у нее самой. Она тянется к Эми и крепко обнимает ее, и это неудобно, потому что они обе лежат на боку на крошечной койке и ничего не видно, — но так уж люди побеждают Ярость. Они обнимаются, прижимаются друг к другу и терпеливо пережидают приступ. Эми плачет, уткнувшись ей в плечо, как будто все это время она сдерживала слезы точно так же, как Челси — тот гневный крик, который вырвался на свободу благодаря Арлин.

В них обеих сидит эта глубокая боль, которая должна прорваться наружу, как бурная река.

— Это не твоя вина, — шепчет Челси. — Ты не могла знать. Это просто дурацкий случай. Твой муж не должен был так говорить.

— Да он просто мудак! — рычит Джой с верхней койки. — К черту этого парня!

— Да и вообще, откуда он может знать? — добавляет Мэрилен. — Он вообще-то тоже был на работе, так что тогда уж это и его вина тоже! Гребаный патриархат.

Услышав голоса, Эми утыкается в плечо Челси. Она, кажется, сильно смущена.

— Я затоптала собаку, — негромко говорит Челси в темноту. — А потом забила единственную подругу бутылкой, пока мы ехали сюда. У нее тоже была Ярость.

— Я убил соседа лопатой, — откликается кто-то.

— Я ухаживала за мамой, она уже лежала в хосписе… В конечном счете я ощутила облегчение оттого, что все так произошло, — добавляет кто-то другой. — И я ненавижу себя за эти мысли.

— Мой босс, — коротко сообщает третий голос. — И этот педофил абсолютно заслужил смерть.

— Я была учительницей. — У четвертой женщины голос срывается. — Это был один из моих учеников. Я любила моих учеников!

Голоса звучат, один за другим.

Каждая их них кого-то убила.

Кроме Эми — но Эми чувствует себя так, будто она тоже убийца.

Соседи, друзья, бариста в кафе. Эми — единственная, кто потерял ребенка. И пусть не ее руки убили сына, но это означает лишь то, что она все помнит, что у нее не было даже спасительного забытья.

Челси хочется спросить Эми, почему она здесь, почему готова оказаться так близко к людям, которые так похожи на убийцу ее сына.

Но она, похоже, уже знает ответ.

Как и у самой Челси, у Эми ничего нет, и ей нужна вакцина, потому что это просто вопрос времени, когда она сама заразится и причинит кому-нибудь вред.

А если Эми погибнет здесь из-за чьего-нибудь приступа Ярости — это избавит ее от чувства вины.

Сейчас, обнимая Эми и чувствуя, как мокро плечу от слез, Челси преисполнена благодарности.

По крайней мере, у нее есть дочери, к которым она хочет вернуться.

И ее девочки в безопасности.

34.

Еды Элле хватает ненадолго. Дом мистера Риза совсем не похож на дом миссис Рейлли: у нее было электричество, морозилка, полная готовых блюд, водопровод, кондиционер. Здесь же намного чище, приятно пахнет — но при этом жарко, влажно и как шаром покати. Нет электричества, так что Элла переводит телефон в энергосберегающий режим. Она вынуждена ходить в разные туалеты, потому что в бачках кончается вода для слива. Элла пьет горячую газировку и ест снеки, которые привезла с собой.

Главное сейчас — найти маму, а для этого нужен Wi-Fi. Она ставит будильник на четыре утра и просыпается в гостевой кровати мистера Риза, разгоряченная и потная, скинувшая одеяло. Жара настолько невыносимая, что не так уж сложно просыпаться в четыре утра. Воздух на улице немного прохладнее, но быстро нагревается. Надо было оставить окно в машине открытым — но комары до сих пор воспринимаются как угроза, хотя она уже и заразилась. Дождя нет, но облака низко нависают над землей, и тяжесть в воздухе намекает на грядущую грозу.

Элла берет сумку с заряженным ноутбуком и нож из дома миссис Рейлли, выходит через боковую дверь и в темпе пробегает несколько улиц, держась в тени. Детская площадка по соседству. Последнее место, где папа станет искать ее, зато отсюда — это Элла знает точно — можно поймать их домашний Wi-Fi.

На детской площадке пусто, ее оградили желтой лентой. Возможно, кто-то пострадал — или же соседи пытаются уберечь местный совет от судебного иска в том случае, если кто-нибудь с Яростью убьет ребенка на их территории. Лесенки и качели немного обтерлись и кое-где облупилась краска, но в целом с тех пор, как сама Элла была маленькой, у нее остались приятные воспоминания об этом месте.

Мама привозила сюда Эллу в детстве, еще до рождения Бруклин. До того как мир превратился в кошмар. В голове живут странные, обрывочные, похожие на сны воспоминания о том, как она качалась на качелях, подвешенных к дереву, как скатывалась с горки после дождя и какие мокрые были джинсы. Каждый год здесь устраивали охоту за пасхальными яйцами для всех детей в округе, и Элле нравилось это чувство: сначала тебя держат, пока кто-нибудь считает до десяти, а потом — восхитительно — отпускают, и ты носишься в толпе, уверенная, что уж в этом году отыщешь то самое большое призовое яйцо, обладатель которого сможет набрать конфет в местной кондитерской. Яйцо она так ни разу и не нашла, но в конфетах недостатка не было.

Сейчас на улице темно, только светятся уличные фонари, расставленные с таким расчетом, чтоб было хорошо видно, если какие-нибудь подростки попытаются взломать припаркованные машины — и их проделки обязательно запишет на видео какой-нибудь сознательный сосед. Элла по пути так и не встретила ни единого дома, где горел бы свет внутри: одна половина полностью погружена в темноту, а у другой работает только наружное освещение. Даже в эту странную пандемию четыре часа утра — мертвое время. Элла садится за столик для пикника (сперва осмотрев его на предмет засохшей жвачки и птичьего помета) и открывает ноутбук.

Вот он, их Wi-Fi с некреативным названием из цепочки букв и цифр. Она заходит в сеть и первым делом вбивает в поисковую строку имя Чеда Хантли, чтобы узнать, что пишут в газетах. История едва ли заметная по сегодняшним меркам: отважный офицер погиб в родном городе при исполнении служебных обязанностей, защищая мирных граждан от Ярости. Нападавший неизвестен.

То, насколько велико ее облегчение, становится для Эллы неожиданностью.

Они не знают, что это она.

Ну, или же знают, но не хотят раскрывать широкой общественности.

Может быть, дядя Чед приехал за ней туда не как офицер полиции, а в качестве одолжения отцу. Может, его там даже не должно было быть, и им было неловко, что сигнал его телефона или машины привел их к дому мертвой старушки. Может, лаборатории настолько перегружены, что никто не делает ДНК-тесты. Может, сегодня им это уже неважно: ведь нельзя привлечь человека к ответственности за то, что он сделал во время приступа, — так какой смысл тратить на расследование деньги налогоплательщиков? Роскошное время для преступников — но и для Эллы тоже. По крайней мере, у нее на одну причину для беспокойства меньше.

Затем она заходит на Фейсбук. Тут огромное количество личных сообщений и постов от знакомых из школы, от тех, с кем она случайно пересеклась когда-то, — все это Элла игнорирует. Она отправляет длинное бессвязное личное сообщение маме, а потом ищет бабушку, у которой на аватарке профиля стоит гламурный снимок руки профессионального фотографа. Элла отправляет Патрисии запрос на добавление в друзья и на всякий случай пишет сообщение, уточняя, как Бруклин. Она не понимает, почему до сих пор не подумала об этом: Фейсбук, раздражающий и бестолковый, на самом деле может оказаться полезным! Ужасно, что на телефон приложение не поставить: слишком старая модель, к тому же памяти совсем нет.

Пока она еще там, Элла пытается придумать, с кем мама могла бы продолжать общаться, — к сожалению, на ум приходит только мамин куратор из «Дрим Виталити», и Элла пишет ей тоже, просто на всякий случай. Затем она минут двадцать скроллит свою и мамину ленты в поисках подсказок, но там только всякая чушь, тонны фейковых новостей и статистики по поводу Ярости. У каждого пользователя в профиле по-прежнему висит рамочка вокруг аватарки «ОСТАВАЙСЯ ДОМА, СПАСАЙ ЖИЗНИ», которую со времен ковида слегка доработали. Печально, что это послание все еще актуально.

Бабушка, похоже, не врала — вакцина существует, но ее могут позволить себе только богачи, потому что правительственные разработки грозят затянуться на месяцы, а то и на целый год (вернувшись к власти, президент снова собрал группу реагирования по вопросам пандемии). Эта вакцина — единственное лекарство, и она настолько недосягаема, что у Эллы слезы на глаза наворачиваются. Даже если б она могла вернуться в дом к бабушке — Элла опасна, ей нельзя находиться рядом с Бруклин. Но ей до смерти хочется просто поговорить с кем-нибудь знакомым, просто выяснить, что с мамой и младшей сестрой все в порядке. Ей на самом деле нужно только это — знать, что у них все хорошо.

Несмотря на то что сейчас четыре утра, она почему-то надеется, что бабушка ответит — разумеется, безуспешно. На всякий случай Элла посылает ей свой номер телефона, а потом открывает новую вкладку. Вокруг квакают лягушки и стрекочут насекомые, комары жужжат и жалят ее, оставляя зудящие ранки, от которых больше не будет серьезного вреда, а Элла размышляет, как найти мать. Больше идей нет.

И все-таки она вводит мамино имя в строку поиска.

Она уже знает, что обнаружит, — но есть что-то успокаивающее в том, чтобы видеть хотя бы такие свидетельства, что мама все еще где-то там.

По крайней мере, на этот раз в новостях больше подробностей.

Они использовали красивые беззаботные снимки, которые Элла сделала на мамин телефон, когда та все еще пыталась продавать свои дурацкие масла онлайн. Лайфстайл-фото — вот как это называется. Элла пропускала их через разные фильтры, чтобы добавить теплоты и яркости, а потом мама снабжала фото сочными, вдохновляющими цитатами и выкладывала в Инстаграм (как будто это в самом деле могло помочь продажам). Элла всегда радовалась возможности поснимать маму, помочь ей выглядеть лучше. Это был один из тех редких случаев, когда мама целиком и полностью внимала ей, а Элла ощущала себя нужной, полезной.

Она читает несколько статей подряд, а потом понимает, что везде пишут одно и то же. Мама и Джинни ехали на восток по шоссе I-4 в минивэне. Мама забила Джинни термостаканом, и машина съехала с дороги на пастбище для коров. Мужчина по имени Джордж Блинн остановился, чтобы помочь, и, когда он приблизился, Челси Мартин забросала его дерьмом и угнала его грузовик, оставив в минивэне кошелек, телефон и несколько сумок с вещами.

И это был последний раз, когда маму видели. Теперь она… ну, не преступница в розыске, конечно, но человек, которого полиция очень хочет отыскать. Ее обеспокоенный муж просит предоставить любую информацию о ее местоположении. Джордж Блинн получил возмещение за угнанный грузовик.

Разумеется, папа не предлагает денег за информацию о маме.

Элла теперь в курсе, что у них нет денег, чтобы разбрасываться вознаграждениями.

Но папа искал Эллу, и она почти уверена, что маму он тоже ищет, а значит мама, если она достаточно умна, заляжет на дно.

Никакой новой информации о маме нет — только эта история, которую перемалывают снова и снова. Ни фото, ни обновлений. На самом деле это даже не новость, а очередная глупая шутка про Девицу из Флориды. Если б мама не швырялась дерьмом в какого-то мужика в красной шляпе, то, наверное, даже не попала бы в новостной выпуск.

Итак, мама где-то скрывается, и у нее нет телефона. Вообще ничего нет. Элла даже имейл ее не знает.

Она напряженно размышляет. Как отыскать того, кто не хочет, чтоб его нашли?

В голове возникает самая странная идея из всех возможных и никак не уходит, царапается где-то в глубинах сознания, как Олаф у задней двери.

Мама пыталась найти Уитни, свою давнюю подругу, на «Крейгслисте» — может быть, там у Эллы получится найти саму маму? Это глупо, это совершенный идиотизм, но Элла готова попробовать все что угодно.

Чувствуя себя полной дурой, она после долгих раздумий пишет объявление на форуме «Утраченные связи, Тампа», даже два. Одно гласит: «Элли ищет Мамзи» (эту шутку поймут только они двое). Второе более понятное: «Челси Мартин, пожалуйста, напиши своей дочери». Элла знает, что, вероятно, ей придет тонна спама, — но это единственное, что ей приходит в голову.

На всякий случай она вбивает в поисковую строку еще и имя отца, но только в их городе живут десятки Дэвидов Мартинов. И никаких упоминаний о том, что он на карантине. Для интернета отца просто не существует — как и Эллы, к счастью.

Наконец Элла проверяет электронную почту и находит очередное письмо от Хейдена. Его выпустили из карантинной зоны после того, как пришел отрицательный (разумеется) результат теста, но врачи все еще не уверены насчет него: возможно, организм со временем вырабатывает иммунитет к болезни, возможно, у него была Ярость, но уже прошла, потому что у него очень крепкая иммунная система (в этой части письма он особенно настойчив). Он вернулся домой с родителями, занимается онлайн и даже все еще может окончить школу вовремя.

Элла закатывает глаза. Когда ее жизнь свелась к бродяжничеству по чужим домам и трупам полицейских, она перестала верить, что математика ей как-то пригодится. Хейдену важно знать, что она думает, почему не отвечает на его сообщения, когда они смогут увидеться. Он хочет встретиться с глазу на глаз и извиниться перед ней. У него было много времени все обдумать, и он собирается все исправить.

Элла размышляет, как бы это могло выглядеть. Пригласить Хейдена в дом мистера Риза или лучше встретиться у него? Интересно, будет ли извиняться за сына его мама (которая всегда была не в восторге от его девушки), ведь она наверняка смотрела то видео, где Хейден бьет Эллу? Или она напустит на себя холодный вид и возложит на Эллу вину за все те месяцы, что ее сын провел в карантине? Она почти видит, как это было бы. Они идут наверх в большой зал с белыми скучными стенами, садятся на скрипучий диван, на котором когда-то смотрели старые фильмы (Хейден считал их очень глубокими и классными, а Элла скучала во время просмотра). Он ровным тоном произносит какую-нибудь дерьмовую речь, которую неделями сочинял и которая, скорее всего, сведется к очередным обвинениям в адрес Эллы и попыткам давить на жалость. И в довершение всего Хейден неуклюже пытается залезть ей в трусы.

О, она бы послушала, что он скажет.

Есть вариант, что потом она кивает и говорит ему катиться ко всем чертям.

Или же она нюхает перец, нападает на Хейдена, забивает его стеклянным кувшином с монетками и уходит через заднюю дверь, чтобы не столкнуться с его матерью. Пусть все в этом доме узнают, как на самом деле выглядит Ярость, а как — пассивно-агрессивный инфантильный урод.

Элла качает головой.

У нее нет времени и нервов разбираться со всем этим. Хейден — это то, что случилось с прежней Эллой, а новая Элла считает его не более чем пустой тратой времени. И тогда, и тем более сейчас.

Она закрывает ноутбук, кладет его в сумку и встает.

Ночь прохладная, облака низкие и пушистые, в звенящем воздухе пахнет дождем, который вот-вот прольется. Это прекрасно, и впервые в жизни она не боится выходить из дома в одиночку. В конце концов в кармане у нее лежит перечница миссис Рейлли.

Единственные звуки — это ветер в летних листьях, хлопки ленты на ветру, жужжание насекомых, отчаянное кваканье лягушек. В домах вокруг площадки не горит свет, никто не курит на улице и не выгуливает собаку.

Все еще не уверенная, Элла подходит к черным качелям и садится на них. Она начинает потихоньку, оттолкнувшись и помогая себе ногами. Семнадцатилетней девушке с широкими бедрами и длинными ногами трудновато качаться на детских качелях, но она справляется: машет ногами туда-сюда, резко и с силой. Элла взлетает так высоко, что достает до деревянного основания: цепи звенят, облака на мгновение расступаются, открывая луну, и кажется, что она парит в небе в окружении звезд, как Маленький принц. В детстве Элла спрыгивала с качелей, когда представлялся случай, но сейчас она слишком хорошо понимает, как паршиво будет сломать лодыжку или запястье.

Она позволяет качелям постепенно замедлиться, спрыгивает с них, лезет по лесенке на горку и съезжает по прохладному зеленому пластику, смеясь от того, как тесно плечам в бортиках. Ей хотелось бы, чтоб на площадке все еще была старая железная карусель, чтобы она могла кружиться на ней, пока звезды не сольются в сплошные полосы, — но карусель вытащили из земли и унесли много лет назад, после того как Софи слетела с нее, сломала зуб и бегала по площадке, вопя и плюясь кровью.

Время все идет, а Элла веселится так, как уже много лет не веселилась. Ей было двенадцать, когда Логан Джонсон высмеял ее за то, что она ходит играть на площадку, и Элла больше здесь не появлялась. Разве что ради бунта: например, как-то они с Софи сидели в сумерках на столах и шариковой ручкой царапали на дереве неприличные слова, но потом пришли несколько парней постарше, предложили им травку и попытались затащить к себе в машину — и Элла окончательно перестала выходить из дома по темноте. Когда на площадке были взрослые с детьми, она чувствовала себя в большей безопасности… но взрослые всегда смотрели в ее сторону неприязненно, будто Элле вообще здесь не место.

Как будто она была опасной преступницей, а не просто выросшей девчонкой, которая скучает по качелям. Она приводила сюда Бруклин, качала ее, ловила внизу горки и тоже хотела бы поиграть с сестрой — но слишком многое могло пойти не так. Вдруг Логан увидит ее и назовет сопливой девчонкой, или какая-нибудь перепуганная мамаша пожалуется в районный совет, или к ней снова прицепятся жуткие парни. Подросткам опасно выглядеть веселыми, потому что тогда кажется, что им действительно есть до чего-то дело.

Но за желтой лентой, одна, в пять утра Элла может качаться на качелях, сколько вздумается.

И теперь она действительно опасна.

Она болтается на перекладине и вдруг ощущает, что, возможно, это последний раз, когда она вообще приходит на эту площадку. Она не сможет долго оставаться здесь. Прежняя жизнь, этот район, эта детская площадка — все скоро останется в прошлом.

Элла еще не знает, куда отправится, но чувствует, что это случится очень скоро.

Часть III

35.

Челси борется за место перед зеркалом, обвитым лампочками, и наносит на ресницы густую черную тушь. Несколько недель назад ей была бы противна мысль о том, чтоб делиться с кем-то своей косметикой, не говоря уже об «общественной» туши, но с тех пор она заразилась самой опасной болезнью на земле. После такого трудно бояться легкого покраснения глаз.

Эми втискивается сбоку, Челси засовывает кисточку в тюбик и с ухмылкой передает ей. Она не была за кулисами с того самого вечера, когда ради Дэвида отказалась от мысли выйти на сцену в костюме Призрака, когда отреклась от своей лучшей подруги. И тут все так же прекрасно, как помнилось. Челси ощущает себя свободной. По комнате струится энергия, все улыбаются, костюмы переливаются разными цветами в свете ламп. Она чувствует себя… живой. Какой не была уже много лет, будто все это время она спала.

Все это у нее могло быть, если бы Челси была немного храбрее. Если б не влюбилась так наивно в монстра.

Она могла чувствовать на своем лице горячие поцелуи прожекторов, могла ощущать, как трепещет сердце, когда она выходит на сцену.

Дэвид отнял все. Ему не нужно было даже высказывать требование вслух: хватило нескольких фраз, нескольких разочарованных хмурых взглядов — и она сама бросила театр и пение, просто чтобы угодить ему. Челси отдала все, что любила, за такую малость. Она ненавидит себя за это, но та Челси была молода и глупа — и ее больше нет. Дэвид задушил ее.

Эта новая Челси — нечто совершенно иное. Рожденной из боли, слез и неудач, ей больше нечего терять. Сегодня, когда она рычит от гнева, люди в самом деле чувствуют это.

Сегодня вечером они все это почувствуют.

Потому что настал знаменательный день: официальное открытие БКЯ. После множества тренировок, после занятий по актерской игре (которые на самом деле в большей степени были терапией), после того, как они научились делать себе прически и макияж, после примерки костюмов и фотосессий для рекламы — первое шоу наконец состоится.

Удивительно, как быстро все закрутилось. Они разучивали движения, отрабатывали актерские приемы, пытались воплотить персонажей. Харлан наконец-то пришел посмотреть на них. Он, кажется, всегда одет в одну и ту же идеально облегающую футболку с V-образным вырезом, черные ботинки и брюки (нечто среднее между спортивными штанами и брюками свободного кроя) — зато шарфы всегда разные. Арлин говорит, что это «шемаг»[31]. Он первый человек на памяти Челси, который неизменно носит форму, а еще она почти уверена, что по утрам он укладывает волосы. Возможно, дни реслинга для него уже минули, но Харлан Пейн по-прежнему ведет себя как рок-звезда. Пока они тренировались, он наблюдал за ними, сидя на стуле у дверей рядом с Арлин и делая в блокноте пометки. Было восхитительно пялиться на него… пока не пришла очередь Челси. Тут-то она и поняла, что ее будут оценивать, и весьма сурово.

В тот день он выдал каждому критические замечания. И на следующий день. И на следующий.

А потом Арлин опубликовала программу боев в день открытия. В список попали те, кто обратил внимание на критику. Тех, кто пропустил комментарии Харлана мимо ушей или не выложился на сто процентов, записали в дежурные по уборке. Лиза расплакалась, увидев, что она не будет выступать, но по взглядам, которыми обменивались люди, было понятно, что это правильный выбор. Харлан видел, кто действительно старается, а кто нет, — и сделал выводы.

Челси находит свое имя где-то в середине списка. Открывающий бой должен поразить воображение зрителей: Мэрилен против Мэтта. Крошечная Валькирия со стальными волосами противостоит высокому костлявому готу на треть моложе ее самой. Маленькая женщина и крупный мужчина. Старая и молодой. Бойцовский клуб Ярости начнется со взрыва — и они надеялись, что это шокирует публику, потому что Мэрилен победит.

Это важно: как и в профессиональном реслинге, победитель известен заранее. В каждом поединке есть место для импровизации, но основные моменты тщательно отрепетированы. Каждый знает свою роль — и исполнит ее. Никто не будет действовать наперекор сценарию, а если попробует, то окажется на улице без работы. На случай вопросов или проблем Крис или Арлин будут у ринга, готовые помочь справиться с любыми физическими или эмоциональными проблемами. Сиенна в гримерке, у нее наготове косметика, лак для волос, иголки, нитки, английские булавки — чтобы все выглядели сногсшибательно.

— Эй, слушайте все! — кричит Арлин, и все затихают. Она бросает взгляд на ноутбук, настроенный на трансляцию с ринга. Звука нет, и не видно трибуны, так что невозможно узнать, много ли людей в зале. Челси предпринимает последнюю попытку разлепить ресницы и вместе со всеми подходит к Арлин, завершая круг. Челси действует инстинктивно, по телу течет тепло и возбуждение, она как лошадь, готовая к скачкам: ноги напружинены, нервы натянуты и она вот-вот сорвется с места в карьер.

— Я просто хочу сказать, что мне было очень приятно работать с вами, — говорит Арлин, одаривая каждого такой искренней и понимающей улыбкой, что у Челси расцветает в груди, как от похвалы любимого учителя. — Вы все готовы — и они там готовы встретить вас. О, и Харлан…

— Мне кажется или я слышу свое имя?

Харлан входит в комнату, на нем прекрасно пошитый серебристый костюм и мерцающий фиолетовый галстук. Глаза подкрашены, волосы распущены и аккуратно зачесаны назад, открывая лицо. Он невероятно харизматичен, от него веет обаянием, как будто это аромат одеколона, и все невольно следят за ним, как подсолнухи, поворачивающиеся к солнцу. То, как Челси тянет к нему, — это вовсе не похоть, и дело тут не только в ней. Она раздумывала об этом какое-то время, потому что не привыкла так реагировать на мужчин. Челси осознала, что минули годы с тех пор, как у нее были какие-то чувства к мужчине: то ли потому, что Дэвид отгородился от нее, то ли она сама отгородилась от себя. Что до Харлана, то просто так уж он устроен: будто греческие боги выбрали его и окунули в какую-то магическую реку, отчего он стал больше, красивее и живее, чем обычные люди. Речь не о сексе, ей просто хочется быть рядом — и она не одинока. Все присутствующие, как мужчины, так и женщины, тянутся к Харлану, очарованы им. Даже Арлин, кажется, светится в его присутствии.

— Хотела передать всем твои напутственные слова, — поясняет она. Харлан с благодарностью склоняет голову.

— Что ж, я подумал, что и сам могу это сделать.

Он поворачивается, чтобы посмотреть в глаза каждому, и когда очередь доходит до Челси, ей кажется, что один его взгляд наполняет ее силой. У нее сами собой сжимаются губы, плечи распрямляются, она перестает теребить край джинсовых шорт и тугую бретельку своего спортивного лифчика с подкладкой. Она ощущает себя на фут выше и готова ко всему, будто громоотвод, на который вот-вот обрушится молния. Через секунду Харлан скользит глазами к Эми, но Челси не ощущает потери оттого, что он больше не смотрит на нее. Его сила потрескивает в ней, как огонь, согревая.

Вот почему звезды кино в самом деле звезды, думает она.

То, что у него есть, — это дар.

Харлан заканчивает обход и закладывает руки за спину. Он говорит, и в его речи звучит медовый акцент, очень южный, ясный и сильный, его голос словно находит отражение прямо в ее сердце.

— Хочу, чтоб вы знали, что многие годы я мечтал об этом моменте. Из меня выбивали дурь на ринге, и я думал, что впереди меня ждет что-то большее. Повредив сухожилие и на год выбыв из профессионального спорта, я мечтал наяву, я составлял бизнес-планы, и в основе их лежала идея о том, что не все рестлеры обязаны быть огромными парнями с напомаженными волосами. — Он нежно касается своей прически. — Герои могут быть вполне обычными людьми. Могут сочетать в себе удивительные качества. Могут быть равными. — Он обводит их рукой. — И вот теперь вы все живете моей мечтой.

— Да, черт подери! — поддерживает кто-то, и Харлан кивает в знак согласия.

— Тяжелый был год. — Голос у него срывается, и он отводит глаза, часто моргая подкрашенными ресницами. — Но мы восстали из пепла, как фениксы. Так что вперед! Работайте в полную силу и повеселитесь как следует! А потом мы закатим вечеринку, и завтра вы проснетесь суперзвездами!

Челси хлопает в ладоши до того, как осознает, что делает это, и все остальные подхватывают. Харлан слегка салютует им и неторопливо удаляется под гром аплодисментов. Челси пошла бы за Харланом на битву, и, возможно, она и вправду идет за ним навстречу каким-то проблемам. Никто не знает, чем окончится сегодняшний вечер. Они немного говорили о том, что вся затея Харлана незаконна, что проводить такое многолюдное мероприятие все равно что нарываться на судебный иск, что исполнители не оформлены на работу, как требует того закон. Челси не заполняла налоговую форму и не указывала номер социальной страховки. Ей платили наличными (один раз), и все остальное время она работала здесь за крышу над головой и за еду — и безумно рада этому. Никто не обсуждал, что произойдет, если во время шоу нагрянет полиция или федералы. И ведь они даже не в здании театра и не на стадионе, как водится в профессиональном реслинге.

Они на старом складе у черта на куличках. Челси даже не в курсе, как Харлан распространяет информацию, как продвигает грядущее шоу. Она берет у Эми телефон, чтобы погуглить Бойцовский клуб Ярости, и находит только слухи, вопросы, предположения. Стало быть, на первых порах все будет происходить в обстановке строгой секретности.

Челси не спрашивала Харлана. Да и никто не интересовался.

Эта работа необходима им больше холодной, суровой правды.

Им нужно… вот это вот.

Все, что идет в комплекте с работой.

Место, где они могут быть, цель, обещанная надежда, трехразовое питание, душ и сон в безопасности. Они нужны друг другу. Челси вспоминает, как во время первой пандемии она смотрела «Короля тигров»: из-за ковида все привыкли сидеть дома, и она отметила, что всем работникам шоу просто некуда больше пойти. Их привлекли большие кошки, и в итоге они остались без денег и жили в трейлере, потому что ничего больше у них не было.

Может, Харлан Пейн — их король тигров, но по крайней мере ясно, где и как они будут жить, и никто еще не пострадал (не говоря уже о том, что никому не откусывали руки). За все время они пережили только один приступ Ярости, и все сразу напрыгнули на Стива, как будто это было совершенно нормально, и болтали, пока он не пришел в себя. За последние несколько недель каким-то образом они превратились в семью.

Примерно через час Челси предстоит сразиться со Стивом на глазах у… у тех, кто придет, черт подери. Может, несколько человек, может, сотня, а может, будет всего пара камер, расположенных в стратегически важных точках. Их гримерка находится в задней части одного из полуприцепов, которые Челси приметила, когда на грузовике Джорджа приехала сюда на собеседование. Оказалось, что в полуприцепах полно железных трибун, пластиковых стульев на тысячу человек, а еще там есть уютный борцовский ринг и новенькие экземпляры того же реквизита, который они использовали на тренировках. Репетиции в новых декорациях превратили шоу в предстоящую реальность. Коврики, к которым она прижималась лицом, пахли как-то по-новому. Веревки, от которых она отталкивалась, выпрыгивая из угла, были невероятно упругими. Челси должна повторить все то же самое, но только так, чтоб это выглядело по-настоящему.

Она должна сыграть Ярость, даже если не может вспомнить, каково это.

— Мэрилен, Мэтт! Ваш выход! — кричит Крис с погрузочной платформы. На нем спортивные штаны с логотипом БКЯ, и он выглядит как боец, ушедший на пенсию, чтобы стать тренером (что по сути правда). Впервые увидев его, Челси подумала, что из него вышел бы крутой сержант строевой подготовки, — но теперь она видит перед собой тренера, о котором всегда мечтала: терпеливого, способного и подбодрить, и угрожающе прикрикнуть, чтобы ее тело превратилось в оружие.

Мэрилен заканчивает припудривать седые волосы (чтобы смотрелись еще белее) и улыбается Мэтту: благодаря длинному черному плащу и густой подводке для глаз, он похож на ворона. Они нарядили Мэрилен как типичную бабушку, чтобы скрыть ее мускулы. Она Милдред Великолепная, и сегодня ей предстоит бой с Вороном.

И Мэрилен победит, потому что так решил Харлан.

Но Челси — и все остальные, включая Мэтта, — прекрасно знают, что и в настоящей драке она бы его победила.

Они уходят бок о бок, Мэрилен колотит кулаками по воздуху, а остальные подбадривают ее воплями. Они исчезают за тяжелой стальной дверью, и можно только догадываться о том, что происходит по ту сторону. Харлан представит их публике под боевую музыку, и они… сыграют роли. Это не то чтобы драка: больше похоже на спарринг пополам с театральным представлением. Челси наблюдает через экран ноутбука Арлин, как они выходят на ринг, камера показывает их сверху. Мэтт первым пролезает под канаты: он размахивает руками, как ангел смерти, и потрясает кулаком в такт музыке. Затем выходит Мэрилен, растерянная и сжимающая в руках сумочку и абсолютно ненужную трость, как будто она не совсем понимает, зачем оказалась здесь. Это целая история. Одних Харлан будет представлять злодеями, других героями, а третьих, таких как Мэрилин, — практически невинными случайными прохожими.

Мэрилен дергает за веревки, как будто хочет выбраться наружу, Мэтт подкрадывается сзади, словно намерен ограбить ее, — и тут с потолка спускается и окутывает их сверкающее серое облако. Это серый мел, но ему полагается выглядеть как перец. Оба вдыхают, замирают, будто роботы, у которых загружается программа, — и затем начинается драка.

В этом и состоит самая большая разница между БКЯ и профессиональным реслингом: в то время как рестлеры-профи — это актеры, которые притворяются, что дерутся, Челси и ее друзья — абсолютно нормальные люди, которые притворяются, что сошли с ума и намерены убить друг друга. А это значит, что, как и во время настоящего припадка Ярости, они не издают ни звука. Никаких угроз, рыков, криков, проклятий. Просто жестокие атаки, каждую из которых противнику якобы едва удается отразить, пока кому-то из двоих якобы не повезет. Харлан построил настоящую сцену с музыкой, прожекторами и дым-машинами. Если актер допустит промах, если что-то будет выглядеть неправдоподобно, есть шанс, что зрители это не заметят.

Это на самом деле помогает. Грохочущие металл и техно делают шоу реальнее, придают нужный фон физическому взаимодействию. Если б они двигались в полном безмолвии и тишине, это выглядело бы неловко, будто они дети, которые не очень хорошо заучили танцевальные па. Но в громкой, бьющей по ушам музыке, в мигающем свете есть что-то, благодаря чему каждый зритель ощущает, что он в самом деле видит Ярость наяву.

Со стороны, конечно.

Потому что когда ты переживаешь приступ сам, время просто перестает существовать — а затем ты приходишь в себя.

Очень похоже на наркоз.

Сколько людей в зале понимают, каково это? Челси в самом деле любопытно.

Сколько присутствующих не понаслышке знают, что Ярость совсем не похожа на шоу БКЯ, что это вроде пробуждения после колоноскопии?

Мэрилен и Мэтт отыгрывают драку без каких-либо серьезных ошибок: всего несколько раз споткнулись (Мэтт скрывает их за драматической позой, а Мэрилин — притворяясь хрупкой пожилой женщиной). Наконец она прижимает его к матам, и судьям приходится оттаскивать ее. Музыка смолкает, снова вспыхивают все прожекторы, и оба ведут себя так, будто только что очнулись от непонятного сна. Мэтт галантно помогает Мэрилин сойти с ринга, как будто она немощна, а сам при этом «незаметно» (но максимально демонстративно для публики) крадет у нее сумочку.

Крис уже вызывает вторую пару. Челси и Стив — третьи. Она подводит ему глаза (у него какая-то странная фобия — он не может прикасаться к глазным яблокам), а потом они стоят в дверях вместо того, чтобы смотреть следующий бой.

— Волнуешься? — спрашивает Стив. Он все тот же «серебристый лис», как и в первый день знакомства, только вот его нарядили как щеголя-бизнесмена. Кондиционера в трейлере нет, стоит жара, и он, наверное, умирает в этом костюме, но держится крайне хладнокровно и спокойно.

— Просто хотелось бы знать, каково там, — отвечает Челси, поглядывая на дверь, ожидая, когда вернутся Мэтт и Мэрилен. Они уже должны были прийти, но почему-то их все нет.

Стив пожимает плечами.

— Разве это важно? Я думаю, что Харлан Пейн — наш единственный зритель. Если он доволен, то какая разница, что там думают гипотетические зрители? Он мог бы снять нас на видео, выложить на Ютубе и все равно заработать миллион долларов. Главное — правильно подать. Вероятно, он так и сделает. — Стив качает головой. — Черт, это гениально.

Челси беспокойно теребит майку. Подкладка сдавила ей груди — те самые, за увеличение которых Дэвид настойчиво предлагал заплатить.

— Думаешь, люди не догадаются, что на самом деле мы не нанюхались перца и вовсе не в припадке?

— Думаю, им это неважно, — ухмыляется Стив. — Они пришли сюда за безумием, а не за реальностью.

Крис появляется в дверях и, кажется, он раздражен.

— Джой выбесилась из-за Ти-Джея, наорала на него, и Харлан прервал бой. Вы, ребята, готовы?

Челси чувствует, будто у нее из-под ног уходит земля. Она была готова, но, возможно, еще не совсем. Хоть бы еще минут пять на то, чтоб побыть наедине со своими мыслями!

Ее совсем не удивляет конфликт между Джой и Ти-Джеем. Ти-Джей, кажется, продолжает бесить собеседников своим спокойствием и рассудительностью (которые так не вяжутся с внешностью качка), ровно как и девицу из Инстаграма в первый день. Едва ли сейчас подходящее время для маски спокойствия: людей, склонных к безумию и иррациональным поступкам, задевает за живое этот коктейль из силы, уязвимости и полного отсутствия эгоизма. Челси почти не сталкивалась с ним с той встречи, но надеется, что его не выгонят из-за Джой. Все знают, что если кто у них и близок к срыву, так это именно Джой (и это одна из причин, почему она здесь).

— Миледи. — Стив отвешивает ей поклон, который задуман как вежливый и шутливый одновременно.

Челси отвечает ему кривой маской Девицы из Флориды и рычит:

— Буржуа! — и это тот контраст, который им и нужен для предстоящего боя. Стив вежлив, обходителен и богат, судя по виду, а вот Челси смотрится как дешевая развалина. Волосы растрепаны, как большое крысиное гнездо, неоново-розовая помада размазана, майка порвана (на ней красными блестками значится «Девица из Флориды»), шорты обрезаны, и она вся в фальшивой крови. Впервые увидев себя в зеркале, она вздрогнула:

— Я выглядела совсем не так, — пробормотала она, обращаясь к Сиенне. — Когда я…

— Знаю, что не так. Я специально, — ответила Сиенна, сжав ее руку.

Именно так БКЯ и работает, по крайней мере для своих: это понимают все. Костюмы Сиенны — карикатуры, призванные увести прочь от реальности. Арлин прорабатывала с ними их психические травмы, а Крис доводил до изнеможения физически, делал их сильнее, готовил ко сну, в котором разум и тело исцелятся. Они должны чем-то занимать себя, должны сосредоточиться на чем-то, кроме пережитых кошмаров, — и именно для этого им и нужен БКЯ.

— Готова, Челс?

Стив и Крис ждут ее возле дверей. Свет погас, и она слышит, как люди переговариваются, но потом все заглушает пробирающий до костей грохот со стороны ринга — Харлан постарался.

Она кивает и выходит за дверь.

Прожекторы вспыхивают, начинает играть музыка, и… черт.

36.

Все идет весьма неплохо, если не считать постоянного страха. Каждый день Патрисия ждет, что ее вышвырнут из собственного дома, что нагрянут воры или, хуже того, власти, — но дни текут своим чередом, возможно, чуть медленнее, чем обычно. За последние несколько недель между ней и Бруклин установилось подобие взаимопонимания. Девочка не будит Патрисию, пока на улице не рассветет, и ложится спать, когда сказано. А еще она больше не спрашивает, когда вернутся мама и Элла, — и это поистине облегчение для них обеих.

Теперь их жизнью правит расписание: свое время для уборки, купания, чтения, просмотра шоу и приема пищи. Патрисия научила Бруклин подметать, готовить макароны, резать яблоки большим ножом (правда, яблоки закончились уже несколько недель назад). Судья, несмотря на все угрозы и воровство, совершенное чужими руками, до сих пор не отключил дом от коммунальных услуг, телефона и интернета, а еда из запасов О’Мэлли сохранила им жизнь. Однако время идет, и Бруклин все больше капризничает по мере того, как заканчиваются ее любимые закуски. Патрисия и забыла, что у детей, как и у солдат, вся смелость идет от желудка.

Когда из снеков остаются только ржаные крекеры и рисовые лепешки, Патрисия понимает, что проблему придется решать. У О’Мэлли брать больше нечего, но ведь по соседству наверняка есть и другие семьи, которые уехали, оставив после себя полные кладовые и морозильные камеры. Однако немного странно влезать в списки собственников по району, и к тому же многие соседи не в курсе насчет аукциона, так что оправдание не прокатит. Ей нужен какой-то способ провести разведку, не демонстрируя истинную заинтересованность.

Решение появляется само собой, когда в очередной из долгих дней они с Бруклин собирают пазл и девочка начинает капризничать.

— Я хочу поиграть в игру! В настоящую! В «Змеи и лестницы» или в «Лудо»! Пазлы — это глупо.

— Собирать пазлы совсем не глупо, — возражает Патрисия. — Тебе просто…

И замолкает.

Игры.

Игральные кости.

«Бунко».

Завтра — вечер четверга. Идеально! У местных кумушек рот набит сплетнями о соседях: кто остался, кто уехал, чей двор не соответствует стандартам ассоциации домовладельцев. Она пишет Мэрион, спрашивая, у кого они сегодня собираются и какое вино лучше принести — белое или красное. И вот так просто Патрисия уже приглашена на их сборище.

На следующий день она делает все, чтобы вымотать Бруклин. Они плавают три часа вместо одного, и к шести вечера внучка уже устало трет глаза. Патрисия греет их последнюю замороженную пиццу и позволяет Бруклин съесть столько, сколько захочется. Вскоре она уже поднимает крепко спящую девочку с дивана и укладывает в ее гнездышко в гардеробной. Остается только надежно запереть двери, одеться и накраситься. Патрисия идет к дому Робин Стил, держа под мышкой бутылку пино из запасов судьи.

Это даже немного раздражает — то, насколько она наслаждается этим вечером. Шесть человек, шесть бутылок вина, яйца по-русски, мясная нарезка, поднос со свежими фруктами и сыром, которые Патрисия готова хватать голыми руками. Они пьют, смеются, бросают кости, и, хотя самой Патрисии нечего добавить в копилку сплетен, она слушает, говорит какие-то разумные вещи в ответ — и мысленно подмечает все. Герберты уехали в Швецию, а доктора Брауна убил какой-то пациент из больницы, и детей у него нет. Оба дома пустуют, и Патрисия знает код от сигнализации у Гербертов. Она уходит, забрав поднос с фруктами и обещая прийти через неделю, — и действительно ждет не дождется. Теперь, когда нет ни судьи, ни репутации, которую необходимо поддерживать, она может ощущать себя… почти что собой.

Кем бы она ни была.

Вернувшись домой, она на цыпочках идет в кухню и ставит поднос в почти пустой холодильник, улыбаясь от мысли о том, как обрадуется Бруклин, когда проснется завтра и обнаружит большие куски дыни, ананасы и остатки клубники. Конечно, дыню придется нарезать более мелко: как-то раз Бруклин уже поперхнулась едой и она не хочет повторения.

Босая, пьяная и счастливая, Патрисия включает сигнализацию и, пританцовывая, идет по коридору к себе в комнату. Мэрион настояла на том, чтобы запустить что-нибудь из ранней Долли Партон[32]. Патрисия уже и позабыла, как любила музыку: по вечерам, убираясь в закусочной, они по очереди выбирали песни из музыкального автомата. Правда, она не поет — не хочет случайно разбудить Бруклин. Если не считать кошмаров, девочка спит как убитая.

Она открывает дверь к себе в комнату, но что-то не так, волнение витает в воздухе, какой-то звук или, может быть, животный инстинкт выживания заставляет ее замереть. Она нащупывает выключатель, и тут фигура набрасывается на нее из темноты.

Патрисия закрывает руками лицо, как бы спасаясь от подпрыгнувшего питбуля, но это ошибка.

Фигура — это Бруклин, а ей пять, и она не допрыгнет так высоко.

Вместо этого она хватает Патрисию за ногу и впивается зубами ей в бедро, прямо над коленом.

Если все это и казалось дурным сном, то боль очень реальна, и все тело Патрисии отзывается готовностью драться или бежать — она уже много лет не испытывала подобного. Сердце колотится, к рукам и ногам приливает кровь, и чисто инстинктивно она отпихивает от себя девочку, швыряя ее на пол. Мгновенно накатывает ощущение вины, но ее куда меньше, чем можно ожидать, из-за того, как Бруклин смотрит на нее снизу вверх: рот открыт, зубы красные от крови, по щеке стекает ниточка слюны.

У нее в глазах — ничего, абсолютная пустота.

Синяя бесконечность с крошечным черным зрачком, похожим на булавочный укол.

Рука взлетает вверх, но Патрисия не может заставить себя снова ударить внучку. В ней, как два волка, борются два противоположных инстинкта: причинить ребенку боль или схватить ее и держать?

В мгновение ока Бруклин уже на четвереньках, она ползет, хватает Патрисию за ногу, как коала, вцепившись в голень руками и ногами. Патрисия едва успевает среагировать. Она слабо сопротивляется, и тут девочка снова кусает ее, на этот раз впившись зубами прямо в икроножную мышцу.

— Бруклин, нет! — кричит она, хотя знает, что это бесполезно. На этот раз отцепить ее от себя куда сложнее, и Бруклин сопротивляется, стискивая зубы.

Сердце Патрисии… оно не было готово к таким нагрузкам и судорожно колотится, как колибри в деревянном ящике. Ей уже далеко не восемнадцать.

Она отбивается, и что-то колет в спине, но Бруклин держится намертво, и тогда Патрисия наклоняется, пропихивает большие пальцы в рот внучки, прямо у краев, и тянется туда, где еще не выросли коренные зубы. Она с силой вонзается в плоть и дрожащими пальцами разжимает зубы Бруклин, наконец ей это удается, что хорошо, но и ужасно одновременно — потому что Патрисия ощущает дикую боль в разорванной мышце. Кровь по ноге стекает в туфлю, ей мокро и скользко. Бруклин хватается за воздух, вертя головой, как собака, сбитая с толку. Патрисия не отпускает ее, а, напротив, еще сильнее запрокидывает голову. Бруклин не издает ни единого звука, и в этом есть нечто сверхъестественное и чудовищное.

Она удерживает Бруклин, обхватив ее голову, и та извивается, царапается и пинается, но совершенно не предпринимает попыток схватиться за руки Патрисии. Будто ее несет неведомая природная стихия, буря или шторм, и она может лишь агрессивно пробиваться вперед. Сплошное нападение, никакой защиты или попытки воспользоваться мозгами. Время как будто останавливается: Патрисия сжимает маленькую детскую головку, хрупкую, как яйцо, не вполне понимая, что делать дальше, чтобы не навредить ей серьезно. Нога в двух местах горит болью, напоминая, что это не игра и не детский бунт, для усмирения которого хватит резкого слова или легкого наказания.

Ее внучка превратилась в безмозглое чудовище.

Патрисия не в силах придумать правильное решение. Она не может подкупить ее угощением или как-то наказать.

Ни кнута, ни пряника.

Бруклин бешено скребет по полу руками, как зомби из старых фильмов, которые Патрисия смотрела, когда была куда моложе и имела время на разные глупости. Она боится, что если не отпустит девочку, то навредит ей: в конце концов, Бруклин достаточно резко развернуться всем телом, чтоб сломать шею.

Стена недалеко, за спиной, и Патрисия медленно пятится, увлекая за собой Бруклин — точнее, позволяя ей за собой следовать, все еще удерживая дистанцию, чтоб она не могла дотянуться до Патрисии руками или зубами. Когда в спину упирается стена, Патрисия ощущает прилив уверенности. По крайней мере, хоть что-то все еще прочно и нерушимо.

Она осторожно сползает вниз и садится на белый ковер; колени болят, раны ноют, сердце часто бьется. Патрисия откидывается назад, продолжая удерживать Бруклин. С такого угла ей видно глаза девочки, и в них все еще кромешная пустота.

— Бруклин? — зовет Патрисия.

Без ответа.

— Бруклин Мэделин Мартин! — Патрисия рявкает, используя тон, который невозможно проигнорировать, будучи в здравом уме.

Ничего.

Оскаленные окровавленные зубы, вытянутые вперед руки, растопыренные пальцы — крошечные, розовые и идеальные.

Она помнит, как Бруклин только родилась и она пересчитывала пальчики у нее на руках и ногах, как делает всякая бабушка. Ей нравятся младенцы — безупречные, мягкие, милые, не тронутые мирскими бедами, неудачами и капризами несовершенных родителей. Сразу же Патрисия вспоминает пальчики Эллы. И Челси.

Они все были идеальны, каждая из них.

Когда Челси только родилась, Патрисию приводило в восторг все в ней. Она хотела проводить все время, держа на руках дочку, раздражалась, когда кто-то другой прикасался к ней или когда приходило время укладывать ее спать.

Но когда Челси подросла, она превратилась в нечто совершенно противоположное идеалу.

Постоянно плакала, дерзила, отталкивала мать. Слезы, сопли, ярость, первый раз, когда этот идеальный ребенок своими крошечными детскими губками выговорил «Ненавижу тебя!» (Челси тогда и двух лет не было). И эти глаза, то осуждающие, то тоскующие. Мечтающие о том, чего Патрисия дать не могла, и сравнивающие мать с каким-то выдуманным идеалом. Даже сейчас…

Бруклин в порыве ярости делает рывок: Патрисия на мгновение ослабила хватку и утратила контроль над ситуацией. Возможно, она все еще в шоке, ведь все происходящее кажется далеким, будто это не она, Патрисия, а кто-то совсем другой. Укусы на ноге болезненно пульсируют в такт сердцу, но это словно кадр из кино. Она должна держать девочку крепче.

Намного крепче.

Патрисия глубоко вдыхает и отпускает голову Бруклин.

Когда это существо, пришедшее на замену ее внучке, бросается вперед, Патрисия обхватывает ее — одной рукой за голову, а другой за спину — и нежно, но очень крепко вжимает в плечо, отвернув лицо Бруклин в сторону. Когда-то она именно так обнимала Челси, когда та беспричинно плакала. Патрисия размышляет, что, возможно, именно в период колик между ними пролегла пропасть: дочь постоянно ревела, хотя Патрисия делала все возможное, чтоб ее успокоить. К тому времени, как Челси достигла возраста Бруклин, они уже не обнимались совсем: слишком разные, слишком далекие. Челси вздрагивала от прикосновений матери, и Патрисия потеряла желание устанавливать с ней какой-либо физический контакт.

Но Бруклин не плачет. Патрисия прижимает к себе голову девочки, и той ничего не остается, кроме как вжаться в тело бабушки в ответ. Другой рукой Патрисия обвивает тело Бруклин, изо всех сил вцепившись пальцами. Маленькие ножки обхватывают ее за талию, маленькие ручки впиваются под ребра, как будто пытаясь дотянуться до сердца. Будто воздушный шар, откуда-то из глубины сознания выплывает мысль: если они переживут этот приступ, то придется очень коротко остричь Бруклин ногти на руках и ногах, чтобы в следующий раз было не так больно. Патрисия думала, что инцидент с зеркалом был кошмаром, но так — еще хуже.

Каждая мышца в теле Бруклин ужасно напряжена, и Патрисия прижимает ее к себе, еще ближе и крепче. Тишина, стоящая в доме, вызывает отвращение, и она начинает напевать песню, которой пыталась успокаивать Челси во время колик, — «Ты мое солнышко». Она уже много лет не пела, потому что голос у нее не идеален, а Патрисия не делает публично того, что у нее не получается идеально. Спальня такая большая и гулкая, несмотря на роскошную обивку, что она слышит себя со всех сторон. Получается немного насмешливо и неуверенно одновременно, и все же Патрисия продолжает петь, чтобы успокоить Бруклин (а может, себя саму).

Она остро ощущает все и в то же время — ничего не чувствует. В горле скребет, раны ноют, кровь горячим липким месивом стекает вниз и, подсыхая, холодит ноги в туфлях. Бруклин пышет жаром, девочка извивается, как рептилия, инстинктивно, безо всякого плана. Патрисия держит ее так, что немеют руки. От крошечных настойчивых пальчиков по всему телу будут синяки размером с десятицентовики. Патрисия поет одну и ту же песню, как будто мантру или псалом, даже сочиняет пару новых куплетов, чтобы разбавить монотонность.

Когда ты напала на меня,

Когда я зашла, о дорогая,

Я так удивилась, увидев твои зубы.

И теперь я буду держать тебя,

Пока ты не успокоишься, о дорогая,

И тогда мне станет намного легче.

Голос садится, хрипит, Патрисия с удивлением слышит, что звучит уже совсем как старуха. Пальцы онемели, ноги затекли. Она думает о том, что случится, если она отпустит Бруклин, если просто сдастся и девочка высвободится.

Этого нельзя допустить.

Ее шея так близко от лица Бруклин.

Патрисия усиливает хватку.

Она забывает, что там она пела.

Просто пялится на открытую дверь гардеробной, задаваясь вопросом: как, черт возьми, до этого дошло?

В другой жизни она позвала бы на помощь Розу — но Розы больше нет.

— Бабушка?..

Тихий дрожащий голос возле уха.

— Бруклин?

— Бабушка, ты опять плачешь. И ты делаешь мне больно.

Патрисия глубоко вдыхает и шевелит пальцами, не уверенная, безопасно ли отпускать внучку. Тело Бруклин больше не напряжено, пальцы ослабили мертвую хватку, а движения головы скорее свидетельствуют о любопытстве, о желании ребенка разглядеть, что происходит, а не о судорожных животных рывках в направлении яремной вены. У Патрисии отваливаются руки, но она отпускает ровно настолько, чтобы Бруклин смогла чуть отстраниться. Девочка садится ей на колени и очень серьезно смотрит в лицо. Глаза снова нормальные — глаза Патрисии, глаза Челси, глаза Эллы, голубые, как небо, — а лоб хмурится.

— Бабушка, ты слишком много плачешь. Ты говорила, что большие девочки не плачут.

Патрисия сглатывает комок в горле и протягивает руку, чтобы смахнуть слезы.

— Времена сейчас непростые, не так ли? Как ты себя чувствуешь?

— Как будто я что-то забыла. И еще так здорово посидеть у тебя на коленях!

Бруклин устраивается поудобнее, как курочка на насесте, и улыбается. Если она и ощущает на зубах и на губах вкус крови, то не упоминает об этом — и Патрисия тоже. Она не может припомнить, когда у нее в последний раз сидел на коленях ребенок; наверное, это была Челси, еще совсем маленькая, до того, как замкнулась в себе. Элла никогда не делала ничего подобного: она всегда вела себя холодно и сдержанно. Сидеть вот так на самом деле здорово, если б не шок вкупе с двумя ранами на ноге. В обычной ситуации Патрисия вызвала бы скорую.

Бруклин поворачивается боком и кладет голову на плечо Патрисии, и та медленно поглаживает девочку по спине. Мысли проносятся со скоростью света. Надо ли накладывать швы, и если да, то как это сделать без денег? Она все еще имеет доступ к их с Рэндаллом общей страховке или он заставил свою молодую грудастую секретаршу закрыть страховой договор Патрисии? У нее все еще есть швейный набор или это все осталось в прошлом, когда Патрисия променяла самодостаточность на заслуженные покой и комфорт?

Наконец Бруклин встает с ее колен.

— Мне надо на горшок, вот почему я вышла из гардеробной. Элла научила меня открывать замок заколкой, но я так злилась, что ты меня заперла! Никогда меня больше не запирай, ладно?

И не дожидаясь ответа, абсолютно не помня о том, что сейчас происходило, она удаляется. Даже не обращает внимания на кровь.

Патрисия откидывается к стене, шея затекла и невыносимо болит. Она бегло оценивает свое состояние. Головная боль. Боль в шее и спине. Синяки на ребрах и на спине: Бруклин изо всех сил щипала ее. Синяки на бедрах, потому что девочка сжимала ее ногами, пытаясь забраться повыше, впивалась в кожу пятками. Один укус чуть выше колена на внутренней стороне бедра. Другой, более серьезный — на икре, прямо в мышцу. Бруклин к тому же двигала зубами, вгрызаясь в нее сильнее. Патрисия смотрит на лоскут из кожи и мяса, свисающий, как будто это край стейка, потом закрывает глаза. Она не может позволить себе пластического хирурга, который разберется с такой раной.

Во Флориде, да и вообще на юге, врачи отменили все плановые операции, чтобы справляться с последствиями Ярости. Ей пришлось бы лететь куда-нибудь на север, да и то, если б у врача там нашлось окно для нее.

И еще, конечно, для этого нужны деньги.

А у нее их нет.

Все изменилось.

Внутри будто пропасть пролегла: разум и тело, кажется, существуют совершенно автономно друг от друга.

Мысли порхают, как бабочки. В какой-то момент тело и разум снова станут одним целым, и это будет весьма неприятно.

— Что ж, ладно, — говорит Патрисия самой себе. Так всегда говорила ее мать, и это бесило Патрисию всякий раз. Однажды она забеременела, и мать не прибегла к этой фразе, и тогда Патрисия узнала, что тяжесть ее преступления слишком велика, что она совершила что-то настолько ужасное, что одним «что ж, ладно» не отделаешься.

Вот почему Патрисия сделала все возможное, чтобы Челси выросла независимой. Вот почему была так строга к дочери, учила ее быть сильной, стойкой, уверенной в себе. Потому что однажды все вынуждены такими становиться.

Патрисия с трудом поднимается, опираясь на пол и на стену. Она снимает окровавленную туфлю и осторожно, чтобы не поскользнуться на плитке, идет по коридору. Это было бы почти забавно — поскользнуться в луже собственной крови и заработать еще более страшную травму, например тот самый перелом шейки бедра, который Патрисии всегда казался стариковской проблемой, пока врач не сказал, что у нее начальная стадия остеопороза.

Ей невыносимо смотреть на рану. С того самого случая с красивым пасхальным платьем Патрисия не выносит вид собственной крови и готова на все, чтоб не смотреть на нее. Еще совсем маленькой она научилась спускать воду в унитазе, не вставая с него. Узнав о существовании тампонов, она тратила на них те небольшие деньги, которые ухитрялась заработать.

Когда в восемнадцать лет у нее прекратились месячные, Патрисия подумала, что это Бог ответил на ее молитвы.

Оказалось, что это был вовсе не Бог.

И вот теперь она хромает по дому, оставляя на полу кошмарные красные пятна, пытаясь найти в кладовой аптечку первой помощи. Снова.

— Бабушка, на полу кетчуп, но это не я разлила, честное слово! — вопит Бруклин из комнаты.

— Все в порядке! — отвечает Патрисия, все еще не в силах восстановить дыхание. — Просто иди спать, бабушка все уберет.

— Да, мэм. Еще раз спокойной ночи! Я люблю тебя!

— Еще раз спокойной ночи. Я тоже тебя люблю.

Патрисия всегда так говорит, потому что так положено, — но сегодня вечером она понимает, что на самом деле имеет это в виду.

Когда Бруклин уходит в гардеробную, Патрисия закрывает дверь в спальню. Запереть ее нельзя, так что она просто переворачивает набок тяжелый диван и передвигает так, чтоб он стоял поперек дверного проема. Пусть Бруклин и не закрыта на ключ, но по крайней мере в случае очередного приступа Патрисия услышит шум.

Она рада, что Бруклин не увидит, что она будет делать, не начнет спрашивать, что случилось.

Если б ей пришлось сказать внучке, что она наделала…

Да кто в такое поверит?

В ванной Патрисия включает свет и закрывает дверь, радуясь уединению. Она находит аптечку первой помощи и открывает, с ностальгией вспоминая о том, что можно было найти в таких коробках во времена ее молодости: крепкие инструменты, йод, настоящие бинты — а не весь этот хлам в индивидуальной упаковке. Но что ж, по крайней мере с порезами на лбу у Бруклин пластыри помогли: кожа прекрасно зажила, даже шрамов не осталось. Ах, как замечательно иметь молодую эластичную кожу!

Патрисия снимает туфлю и, внимательно на нее посмотрев, констатирует окончательную смерть, а затем выбрасывает в мусорное ведро. Чтобы задрать ногу до раковины, требуется усилие, но Патрисия делает это и промывает рану на икре водой с мылом, отводя глаза. Укус на бедре она просто заливает перекисью водорода: эта рана не такая глубокая, и она сможет промыть ее потом, под душем.

Но икра — это просто кошмар. Слава богу, что она все еще в этом странном шоковом состоянии и смотрит на ногу, как будто это не часть ее тела, а просто какой-то кусок тухлого мяса. Нечто, что причиняет дискомфорт, с чем надо побыстрее разобраться. Патрисия не уверена: то ли стоит пришить кожу обратно, то ли…

…господи.

Да, можно просто срезать.

Срезать весь этот… лоскут. Придется спросить об этом в интернете, да.

Пока что Патрисия наклоняется и поливает рану перекисью, морщась от боли, потом опрыскивает антисептиком и обматывает какой-то специальной ярко-фиолетовой упругой тканью, которая липнет к коже сама собой. На укус на бедре она просто наклеивает самый большой пластырь. Прямо сейчас это все, что ей доступно.

Она слишком поздно вспоминает, что Бруклин спит в гардеробной и что там же находится вся ее одежда. Впервые за много лет Патрисии приходится рыться в корзине с грязным бельем и надевать поношенную пижаму. Отвратительнее всего, что кровь, скорее всего, просочится через повязки и испачкает ее. И забавно, что в какой-то момент она отказалась от удобной одежды, ради красоты и приличия: большинство пижам — это красивые, дорогие, шелковые штаны и куртки с воротничком, напоминающие на ощупь сливочное масло, мерцающие и элегантные.

Патрисия заверила себя саму, что ей наплевать, что думает Рэндалл, что она никогда не хотела привлекать его сексуально, — и все же она бы скорее умерла, чем появилась перед ним в пижаме меньше, чем за две сотни долларов, в чем-то не элегантном, не роскошном и не подходящем по цвету к тону ее лица.

Когда, черт возьми, это случилось?

Она настроила замков из песка на самом берегу, позабыв, что песок — это просто другое название для грязи.

Следующая остановка — на кухню, за ибупрофеном. Патрисия предпочла бы кодеин, но на ней лежит ответственность за ребенка, о котором нужно позаботиться.

Не ребенок, а бомба с часовым механизмом.

Бруклин забаррикадирована в большой спальне, а до кровати наверху — две дюжины ступенек, так что Патрисия накрывает диван в гостиной полотенцем и погружается в море подушек, только сейчас осознавая, что это гораздо приятнее, чем кажется на первый взгляд. Она никогда не имела привычки лежать на этом диване. Патрисия сбрасывает подушки на пол, тянется к пульту и включает телевизор, мимоходом поражаясь, зачем нужно столько кнопок. Впрочем, Бруклин прекрасно с ними управляется. На террасе у Патрисии стоит телевизор попроще, но там недостаточно длинный диван, чтоб на нем можно было вытянуться.

Она отыскивает какой-то канал, на котором крутят «Золотых девочек»[33], снимает с дивана декоративное одеяло, которое раньше никогда не использовала, и аккуратно накрывается. Двигаться куда-то чудовищно сложно, и в конце концов это ее дом, так что Патрисия вполне может устроиться поудобнее прямо тут. На мгновение она прикрывает глаза, выдыхая всю боль, все напряжение, весь… боже, да, страх, которого она так давно не испытывала.

Она выстраивала свою жизнь так, чтобы больше ничего никогда не бояться.

Раны пульсируют в такт сердцу, и Патрисия медленно проваливается в забытье.

37.

Этот месяц был самым длинным в жизни Эллы — главным образом потому, что она умирала с голоду. Она не может припомнить, чтобы это было настолько невыносимо. Дома, бывало, она ныла, что вынуждена голодать, потому что любимые хлопья закончились или потому что остались только мюсли с кусочками яблок.

Это было ничто по сравнению с нынешним голодом.

Жизнь съежилась до размеров желудка. Она сожрала последний пакет «Кул Ранчо Доритос», даже высыпала в рот все крошки до последней, — а ведь Элла утверждала, что ненавидит эти чипсы. Она строго контролировала размер порций и понимала, что недоедает, но не думала, что от этого может быть так плохо. В итоге придется все-таки потратить часть драгоценных денег на еду.

Если мистер Риз и оставил в доме хоть один пенни, она не может его отыскать. К тому же Элле совершенно нечем заняться. В доме нет электричества, а значит, нельзя много сидеть в телефоне — ведь его получается подзаряжать только в машине. Ей недоступно практически все, чем она занималась в обычной жизни: видеоигры, интернет, драмкружок, музыка. Если б не библиотека мистера Риза, полная старых книг в мягких обложках, она почти уверена, что сошла бы с ума.

Ну то есть еще сильнее сошла бы с ума.

Элла чувствует, что ей почему-то нельзя тратить последние деньги, что нужно их спрятать подальше, как золото, для… для чего-нибудь. Чтобы найти маму. Чтобы спасти Бруклин. Чтобы выбраться из какой-то чрезвычайной ситуации, которая хуже, чем убийство дяди Чеда и угон машины. Это как будто она играет в компьютерную игру и не использует зелья (даже в случае крайней необходимости), потому что в конце уровня может ждать босс покрупнее. То есть даже сейчас все может стать еще хуже.

По мере того как желудок сжимается, а головная боль усиливается, она понимает, что… должно быть, пришло время воспользоваться «зельями».

Она собирает все вещи, распихивает их по рюкзакам и сумкам, взятым из тех домов, где жила, и прячет в крошечный багажник машины миссис Рейлли. Теперь Элла понимает, что на самом деле нигде не безопасно, что в любой момент ей может потребоваться бежать. Ровно так же она думала, когда жила с родителями, еще до Ярости — и потому уже тогда у нее была собрана экстренная сумка. Правда, в то время это скорее походило на сказку для самоуспокоения.

Однажды придет миг свободы, и я буду к этому готова.

Я могу сбежать.

Он меня не контролирует.

Она привыкла врать самой себе, лишь бы удержаться на плаву. Мистер Бреннен меня и пальцем бы не тронул, и он вовсе не угрожал мне — он ведь заместитель директора, а не какой-то там опасный преступник. Хейден и не думал пренебрегать мною, я для него важна, просто он не умеет проявлять эмоции. Дядя Чед шепнул дяде Брайану «горячая малолетка», но они просто ведут себя по-детски, и к тому же они пьяны. Может быть, Кейлин действительно соблазнила помощника тренера по баскетболу, может, он ей нравился. Я умная и выносливая. Со мной никогда не случилось бы ничего подобного. Если кто-то попытается обидеть меня, я просто брошу его.

Все это было до того, как она убила человека, до того, как спряталась у черта на куличках — и была почти сразу же обнаружена.

У Эллы нет понятия о том, ищут ли ее по просьбе отца другие копы; единственный полицейский из папиных друзей, кого она встречала, — дядя Чед. То есть это был дядя Чед. Отец говорил маме, что у него есть друзья в полиции, но, возможно, он имел в виду только дядю Чеда. Элла не знает, ищут ли они машину с номером миссис Рейлли (или хотя бы просто белую Mazda Miata). Она бы взяла грузовик мистера Риза, но его нет в гараже. Правда, есть нетронутый «Харлей-Дэвидсон», но Элла совсем не умеет водить мотоцикл, и это небезопасно, и ключи мистер Риз тоже не оставил.

Она не запирает дверь в гараж, надеясь, что ничего страшного не случится: она просто съездит в магазин и вернется сюда, чтобы… Что? Переждать бурю? Продолжать прятаться в жарком, душном доме без водопровода и тайком по ночам бегать с бутылками к фонтанчику на детской площадке? Элла не знает, что делать со своей жизнью. Она будто бы застыла и чего-то ждет. Все, что она может делать, — прятаться от отца и искать маму. Первого легко достичь, затаившись, а насчет второго Элла так ничего и не придумала. Раньше она полагала, что человека легко отыскать, попросту вбив его имя в строку поиска в Гугле или Фейсбуке. Но тогда она не пыталась найти человека с относительно распространенным именем, который совсем не хотел быть обнаруженным и у которого к тому же были проблемы с законом.

Снаружи по-прежнему пустынно. Как и во времена коронавируса, губернатор Флориды не вводил жестких карантинных мер, но люди достаточно умны, чтобы понимать: тебя не убьет случайный прохожий, если ты просто не пойдешь туда, где много случайных прохожих. Теперь уже все знают, что приступы Ярости вызывает капсаицин[34] или стресс, но иногда они могут возникать безо всякой причины. Курьеры доставки обязаны пройти тестирование, прежде чем им позволят надеть фирменную футболку. Для людей, переживших ковид, оставаться дома — более чем привычное решение. Правительственной вакцины не будет еще несколько месяцев, и, похоже, никаких планов на этот переходный период не строят. Люди появляются на улице только по двум причинам: если у них нет выбора или если они идиоты, которые не делают элементарных выводов.

Элла выходит из дома мистера Риза только потому, что она в отчаянии. Элла слишком хорошо осознает, что она и есть та самая незнакомка, которая представляет угрозу, которой все боятся, куда бы она ни отправилась. Но все это не имеет значения: ей нужно поесть. Она не будет умирать с голоду только для того, чтоб не подвергнуть гипотетической опасности кого-то там еще. Элла намерена вернуться в два счета, и она даже не идет в тот большой супермаркет, по которому матери катали детей в колясках, корчили глупые рожицы и чистили бананы, будто жизнь всегда будет развеселой. Нет, она пойдет в ту же аптеку, что и в прошлый раз: она достаточно маленькая, там есть охрана и к тому же туда ни за что не заедет отец.

При всех своих недостатках он человек привычек.

Единственный магазин, куда он может отправиться, — его любимый супермаркет «Пабликс», да и туда отец, скорее всего, поедет только за пивом.

Элла подъезжает к аптеке и паркуется. На стоянке только две машины: трейлер и большой потрепанный фургон, как в сериале «Во все тяжкие». Что ж, по крайней мере на этот раз в аптеке больше нет того жуткого охранника, вместо него — пожилая женщина с коротко подстриженными седыми волосами. Она непрерывно хмурится и держит руки сложенными на груди, как будто работает в секретной службе и охраняет очень ценную персону, а вовсе не старую ободранную аптеку с дурным освещением, куда заходят только больные люди и алкоголики (потому что через аптеку можно пройти в винный магазин). На лице у женщины солнцезащитные очки, она внимательно оглядывает Эллу с головы до ног и кивает, будто та прошла какой-то невидимый тест. Забавно, что люди до сих пор видят в ней безобидного подростка, способного разве что стащить блеск для губ, если за ней не следить. За ее внешностью скрывается опасный хищник, но миллионы лет существования стереотипов о девочках-подростках все еще вынуждают их недооценивать ее.

Кондиционер с шелестом обдает Эллу холодным воздухом, и она на несколько мгновений прикрывает глаза, наслаждаясь. Она настолько привыкла к духоте дома мистера Риза, что даже забыла включить кондиционер в машине, просто опустила стекла и позволила горячему воздуху обдувать ее. Забавно, как быстро человек привыкает к своему положению; как будто животное в клетке, которое бросает попытки вырваться на свободу. Элла где-то читала: маленьких слонят приучают к мысли, что они не могут порвать цепь, которая приковывает их к земле, и поэтому, когда они вырастают, больше не пытаются (хотя в силу габаритов без труда могли бы вырвать цепь из земли). Элла понимает, что в жизни полным-полно людей, которые печально сидят на месте, прикованные тонкой, хрупкой цепью.

— Доброе утро, красавица, — говорит мужчина за стойкой, и Элла натянуто улыбается и ныряет в проход, прежде чем он задаст глупый вопрос или попытается начать неловкую беседу, одаривая ее типичными комплиментами, которые мужчины за пятьдесят используют при общении с девушками втрое младше.

Она быстро понимает, что попала в отдел парфюмерии и у нее нет ни корзины, ни тележки, но слишком смущена, чтобы идти обратно мимо продавца. Остается только надеяться, что ей попадется по пути какая-нибудь емкость для продуктов. Элла отыскивает отдел продуктов и морщится от цен: все подорожало вдвое из-за последствий коронавируса, а потом и из-за Ярости. В других регионах страны цепочка поставок возобновилась и цены снизились до приемлемых, — но не во Флориде: судоходные компании все еще дерут втридорога за поставки в этот штат (так говорил учитель экономики). Люди с Яростью становятся причиной массовых аварий. Элла ненавидела экономику, и она знает только то, что пачка крекеров не должна стоить пять долларов. Придется тщательно продумывать покупки вместо того, чтобы просто хватать «Читос» (как она сделала бы во времена, когда счета оплачивали родители). Теперь Элла знает, что «Читос» — это, по сути, воздух и ими сыт не будешь.

В проходе с консервами на полу стоит корзина, и Элла прикидывает, кому она могла бы принадлежать. В корзине только упаковка пива, и ее нужно будет поставить обратно в холодильник. Даже в разгар пандемии, будучи заражена, Элла не может просто так оставить упаковку пива валяться посреди магазина.

Она наклоняется за корзинкой, и тут кто-то над ее головой говорит:

— Извините, это моя.

Элла отдергивает руку, краснея и пытаясь вспомнить, как разговаривать.

— О, извините! Я просто решила… то есть… Извините.

Но девушка не выглядит взбешенной — только измученной. Ей за двадцать, она высокая и стройная, похожая на японку с волосами, собранными в беспорядочный пучок, и захватанными очками. На ней ниспадающее черное платье с белыми цветами и кеды на голую ногу. Она выглядит так, будто вышла из ситкома 1990-х и не спала целую неделю кряду.

Элла отступает назад, подняв руки.

— Извините, правда.

Девушка улыбается и поднимает корзину. У нее аура спокойной уверенности, как у художницы из Инстаграма (кстати, ей бы пошел берет), но еще она очень грустная и такая уставшая, что если б Элла легонько ткнула ее пальцем, она бы, наверное, рухнула как подрубленная.

— Вы в порядке? — спрашивает Элла.

Девушка склоняет голову.

— Ужасно странный вопрос, который мы почему-то испытываем потребность задавать, переживая уже вторую общественную катастрофу за последние пять лет.

Элла снова краснеет.

— Да, извините. Вы правы, очень странный вопрос, к тому же слишком личный. Я… эм, давно не была на людях. Извините меня.

Она поворачивается и проходит мимо продавца, чтобы взять корзину, а затем ныряет обратно в проход, прежде чем он начнет спрашивать ее, не нужна ли ей помощь. Это было совершенно унизительно. Как будто она вышла из леса и больше не способна жить в социуме. Элла даже не причесывалась сегодня, хотя волосы, слава богу, выглядят нормально. Она снова тормозит возле полок с крекерами, но здесь, по крайней мере, никого нет, и она кладет в корзину соленое и сладкое печенье, хлеб, арахисовое масло. Проверяет срок годности на банке с желе — увы.

Она вспоминает дом миссис Рейлли: кондиционер, холодильник, лед. Мертвый дядя Чед на полу. В полиции узнали, что он умер, так что они наверняка забрали тело — но могут вернуться. Или позвонить дочери миссис Рейлли, или еще что.

Очень хочется туда вернуться, но нельзя. Кто-нибудь может прийти.

Небезопасно.

Она проводила разведку по другим домам соседей, на которых работала, но пустых больше не было.

Элла ставит желе обратно на полку.

Дома у мистера Риза не станет комфортнее, невозможно заставить холодильник работать, и она все еще не готова беспорядочно стучаться в заброшенные дома, надеясь, что никто не ответит, чтобы провести там первую ночь в одиночестве и без сна, ожидая, что хозяева вернутся и… втянут ее в неприятности. Забавно, что Эллу это все еще волнует.

Она чувствует себя мышью: куда ни побежишь — везде что-то страшное. Ей так надоело бояться.

Элла не может вечно есть сухпай, у нее уже болячки во рту от него. Может, стоит купить какие-нибудь дешевые витамины для детей?

Правда, сейчас она так голодна, что от одного вида сырных крекеров начинает пускать слюни. Они ужасно дорогие — но так хочется! Элла кладет коробку в корзину и выглядывает из-за угла, чтобы посмотреть, ушла ли та девушка, — да, ее больше не видно. Потом она читает состав на этикетке супа, воображая, как будет жевать говядину и каково на вкус рагу комнатной температуры (потому что возможности подогреть его у нее нет), — и снова слышит голос девушки.

— Хей, я вовсе не имела в виду, что ты странная. Я просто… большинство людей не утруждаются спросить у незнакомого человека, все ли у него в порядке. Это очень мило.

Элла поднимает глаза. Девушка стоит в проходе, обеими руками держа корзину перед собой и с любопытством склонив голову набок.

— В общем, не волнуйся, ладно? Мы все теперь малость странные. Просто приятно, когда тебя замечают и о чем-то спрашивают. Так что спасибо, вот.

Еще один человек подходит и встает немного позади девушки. Элла не может определить его (ее?) пол, но это кто-то загорелый, с темными волосами, примерно ее роста, коренастый и с ирокезом, в свободном рваном свитере, надетом поверх футболки, в узких джинсах и берцах.

— Привет, — говорит человек низким и резким голосом. Глаза горят, как два глубоких омута. — Ты заражена?

Элла, спотыкаясь, отшатывается, судорожно оглядывает магазинчик в поисках спасительного выхода.

Такие вопросы не задают в наши дни — и уж точно на них не отвечают.

— Не бойся, не надо бояться, — добавляет девушка осторожно, будто Элла — перепуганная псина. — Ты все не так поняла.

Элла смотрит на банку супа в руке. Она еще не закончила забег по магазину, и ей очень нужно купить еды. У нее нет ни капли энергии, и мозги не работают, она никуда больше не готова идти. Но эти люди… напугали ее? Забавно, потому что они вовсе не выглядят угрожающе. Но они задали вопрос, а от этого вопроса весь организм, тело и разум — все одномоментно переходит в режим паники. А это совсем нехорошо. Голод, бессонница, стресс… ей бы не хотелось в припадке Ярости причинить вред милой девушке или попасть под горячую руку вооруженной охране.

— Она выглядит голодной, — говорит бесцеремонный человек, как будто Элла в самом деле тощая пугливая бродячая собака.

— Она выглядит напуганной, — поправляет уставшая девушка. — Ты боишься? Ты спросила, в порядке ли я, но ты сама-то как?

И тут происходит нечто совсем из ряда вон: Элла внезапно начинает рыдать.

Она совсем не склонна плакать. Жизнь с отцом научила ее, что если будешь плакать в присутствии других людей, то над тобой будут насмехаться, или оскорблять, или даже ткнут пальцем в грудь или плечо так сильно, что останется синяк. Но вот уже несколько недель с ней никто не разговаривал, если не считать дядю Чеда. Она переписывается онлайн с разными людьми, но это общение в попытках выудить информацию или сплетни, от скуки, а не потому, что кто-то на самом деле волнуется за Эллу.

Никто не спрашивал Эллу, как она, с тех пор как заболела мама. После первого приступа Ярости даже она перестала интересоваться. И бабушка не спрашивала. И дядя Чед.

Вообще никто.

И вот шлюзы наконец прорвало.

— Я тут ни при чем, — оправдывается бесцеремонный человек неопределенного пола, но они оба подходят к Элле ближе и выглядят при этом обеспокоенными.

Девушка даже ставит корзинку на пол и заключает Эллу в объятия. Она пахнет… ну, на самом деле не очень приятно, как обычный человек на жаре и еще что-то вроде пива, отбеливателя или, может быть, пачули. Конечно, от Эллы пахнет не лучше. Но это искреннее, теплое, крепкое, открытое объятие, и Эллу так не обнимали со времен детского сада.

От этого она плачет еще горше.

Она ощущает, что забыла, каково это — быть человеком, будто она животное, вроде крысы, которое должно прятаться в темноте, которое заслужило гнетущую жару, спертый воздух и голод в стенах дома мистера Риза. Храбрая беззаботная девчонка с детской площадки сгинула, как только Элла забилась обратно в свою нору ради безопасности, но, по сути, загоняя себя в ловушку.

Может, людям просто нельзя так долго быть в одиночестве.

Может, у нее внутри что-то сломалось еще во время ковида, когда пандемия совпала с половым созреванием и она на год застряла в четырех стенах с семьей: пряталась у себя в комнате и уклонялась от объятий, потому что у нее выросла грудь, и это было неловко, и девочка внутри нее была обязана внезапно превратиться в женщину. Бруки почти единственная, кого Элла регулярно обнимала с тех пор, как ей исполнилось тринадцать. Иногда она думает, вернется ли вообще в норму, будет ли ощущать, что это естественно — просто прикасаться к другим людям.

— Эй, все нормально, — говорит девушка и гладит ее по спине. — Давай, не держи это в себе.

— Какие-то проблемы?

Элле не нужно поднимать голову, она и так прекрасно знает, что это кассир.

— Нет, а у вас? — спрашивает бесполый человек, закрывая собой Эллу и девушку от кассира. Голос у него становится грубее, злобнее, более мужским.

— Мне проблемы не нужны, — заявляет кассир, но таким тоном, будто имеет в виду прямо противоположное. — Могу вызвать охрану в любой момент.

— С чего вдруг? Плачущие девчонки у нас теперь представляют угрозу?

— Я… эм…

Элла хихикает, уткнувшись в плечо девушки. Даже в полном раздрае она способна оценить красивый ответ, который ставит придурка-кассира в тупик.

— У нас тут убийственная пандемия в разгаре, — поверх головы Эллы замечает девушка, не прекращая гладить ее по спине. Это звучит крайне рассудительно. — Буквально каждый человек на земле живет сейчас с непроработанной травмой. Те, кто плачет на публике, не должны восприниматься как проблема, напротив, это не только разумно, но и в высшей степени полезно для общества в целом. А вы когда в последний раз плакали?

Парень фыркает.

— Покупайте уже, что хотели, или я прикажу вышвырнуть вас отсюда.

Девушка с облегчением выдыхает, и Элла понимает, что кассир предпочел ретироваться, а не обсуждать свои чувства.

— Гребаный патриархальный бред, — бормочет бесполый человек.

Элла отстраняется и вытирает лицо (не то чтоб это сильно помогло). Девушка права: у многих остались проблемы еще со времен ковида, а теперь психику травмирует крайне захватывающая пандемия Ярости.

— Я нормально, — говорит она, не глядя девушке в глаза, но мечтая быть таким человеком, который сможет это сделать. Она понимает, что так и вцепилась в банку, совершенно по-идиотски. — Ну, не хуже остальных, по крайней мере. Не то чтоб совсем в порядке, но зато достаточно соображаю, чтобы не покупать тушенку, которую не смогу разогреть.

Чувствуя себя полной идиоткой, Элла ставит банку обратно. Девушка опять склоняет голову, и на лице у нее читается беспокойство.

— Почему не сможешь разогреть?

— Да плевать, — говорит ее спутник, оглядываясь через плечо. — Ты можешь разогреть еду у нас. Давайте-ка, берем все, что хотели, и пошли отсюда, пока мистер Скрытое Ношение Оружия не решил, что мы чересчур опасны и с нами справится только полицейский из службы безопасности. — Он хватает с полки три банки тушеной говядины и идет по проходу, но потом оборачивается. — Погоди, а тебе есть восемнадцать?

Элла качает головой. Ощущение, что опасность где-то поблизости, снова охватывает ее, потому что ну с чего бы ее возраст имел значение?

— Черт подери.

Он (она?) шагает дальше.

Девушка ободряюще улыбается Элле.

— Я Лиэнн, а это Ривер. Нас не надо бояться. Мы, конечно, странные, а Ривер много ворчит, но никому не навредим. Если ты видела снаружи трейлер — это наш. У нас маленькая кухня, но там есть микроволновка, и ты сможешь разогреть свои консервы. Внутри лучше, чем кажется на первый взгляд. Ты бездомная?

— Эм… Типа того.

Лиэнн понимающе кивает.

— Такие времена, ага. Мы уходим через пять минут, если хочешь — пойдем с нами. Мы можем помочь.

Элла хмурится, и Лиэнн, должно быть, осознает, как жутко это прозвучало.

— Прости, ладно, давай еще раз. Я — аспирантка. Ривер — звезда Ютуба. У нас все есть, нам от тебя ничего не нужно. Мы просто… пытаемся помочь.

«Помочь» — это очень заманчиво, но Элла уже знает, что все, что звучит слишком хорошо, не может быть правдой.

— Если у вас не секта какая-нибудь и вы не наркоманы, или… — голос у нее вздрагивает, — ну, в общем, или вы не кто-то еще, то я бы очень хотела горячего супа, но не буду ради него вытворять что-нибудь мерзкое.

— Ничего мерзкого, обещаю. Просто нам обоим случалось оказываться в кошмарном положении. Если негде даже разогреть суп, то не стоит отталкивать человека с микроволновкой, да? Я пойду купить лекарств, а ты можешь подождать нас снаружи у трейлера, если освободишься первой. Ничего странного, клянусь… Боже, это даже звучит дико, да? Фу ты! Клянусь, я так устала, что забываю, как общаться с людьми.

— Мне знакомо это чувство.

Лиэнн так смущена и подавлена, что, по мнению Эллы, у нее не получилось бы выглядеть жуткой, даже если б Лиэнн захотела. Подобрав корзинку, она чуть машет Элле и идет по проходу дальше, бормоча что-то себе под нос. Элла улавливает только «убью Ривер за это, честное слово».

Оставшись в одиночестве, Элла тщательно выбирает продукты, стараясь брать те, которые принесут ей чувство насыщения, — и параллельно ведет мысленный подсчет денег. Она не зарабатывает, а значит каждый потраченный доллар уходит навсегда, и когда она выйдет в ноль, то останется только вернуться к отцу — а это страшнее всего. Элла налегает на арахисовое масло, хлеб и крекеры, надеясь, что восполнит баланс в организме за счет фруктовых снеков, сухофруктов и дешевых детских витаминов и в конечном счете у нее не выпадут зубы. Еще она берет влажные салфетки и сухой шампунь, потому что сложно соблюдать гигиену, когда в доме нет воды.

Она подходит к кассе, и мужчина больше не пытается вести светские беседы; напротив, он смотрит на Эллу с ненавистью. Непонятно почему: то ли потому, что настали времена абсолютного недоверия друг к другу, то ли потому, что она отвергла его, когда он притворялся дружелюбным. А может, потому, что у нее хватило наглости плакать в его присутствии.

— У тебя есть скидочная карта? — спрашивает он. Элла отрицательно качает головой.

— Скажи свой номер телефона, и я тебе ее выдам.

Должно быть, она одаривает его весьма красноречивым взглядом, потому что мужчина с отвращением фыркает:

— Господи, это нужно для ввода в систему, а вовсе не для меня. Просто введи телефонный номер в компьютер, и тебе придет код подтверждения.

Палец Эллы зависает над клавиатурой. Она так голодна и настолько вымоталась, что мозг едва работает, и она почти уверена, что по скидочной карте сэкономит баксов десять. И даже несмотря на все это, она не хочет вводить где-либо свой телефонный номер и вообще светиться в системе.

— Вот ее карточка, — говорит Ривер, протягивая кусок красного пластика, и кассиру ничего не остается, кроме как просканировать ее.

Элла моргает от облегчения: сумма уменьшилась на двенадцать долларов.

— Спасибо, — произносит она.

Элла протягивает кассиру деньги, и тот берет их с таким видом, как будто она больна; сует сдачу в руки, не потрудившись даже аккуратно сложить купюры.

— Монет нету, — говорит он, указывая на потрепанную табличку, приклеенную к прилавку: судя по виду, она висит здесь со времен первой пандемии.

Элла забирает пакеты и отходит в сторону, ожидая, когда Лиэнн и Ривер закончат с покупками. У них гораздо больше продуктов, чем у нее, есть конфеты и темный шоколад, и, конечно, антисептик для поверхностей и для рук, перчатки, несколько банок бульона из говядины, несколько упаковок дешевого пива, а еще целая коробка странного нового грибного кофе, реклама которого постоянно вылезает у нее в Инстаграме. Сумма выходит значительная, но Ривер и глазом не моргнул. Кассир вновь сканирует ту же скидочную карту, они расплачиваются наличными — и все трое с пакетами идут к выходу. Лиэнн впереди, вертит в руках большую связку ключей, на которую кроме того навешены брелки и разные безделушки.

— Можем оставаться здесь еще пару часов, но на ночь поедем на парковку возле «Уолмарта», — говорит Лиэнн, открывая двери трейлера.

Внутри пахнет так же, как и от самой Лиэнн: немного химией, немного человеческим телом. Элла пристально смотрит в темноту внутри, а потом с сомнением косится на Лиэнн: мышь, оценивающая потенциальную безопасность нового хода, обнаружила, что дыра в стене напоминает разинутый кошачий рот.

Лиэнн печально улыбается.

— У нас тут не «Во все тяжкие», и мы не какие-нибудь сексуальные извращенцы. Я уже сказала, я аспирант-эпидемиолог. Я дружу с девушкой, которая придумала вакцину от Ярости. Это моя лаборатория, вот почему так странно пахнет.

Все это звучит чересчур заманчиво. Элла шагает назад.

— Извини, в это поверить невозможно, — говорит она. — Спасибо за скидочную карту, я думаю, мне лучше уйти.

Ривер делает шаг в ее сторону, бросив сумки на землю и подняв руки.

— Не надо, пожалуйста. Лиэнн права, мы можем помочь. У нас есть вакцина, мы расскажем, как ее вколоть. Клянусь, мы действуем законно, ты без проблем найдешь меня в интернете.

Ривер медленно достает из заднего кармана телефон, тыкает пальцем в экран, открывает видео на Ютубе: Лиэнн в маске, очках и шапочке держит чашку Петри, стоя в помещении, которое напоминает спальню трейлера, но огорожено прозрачным пластиком. «ЛЕКАРСТВА НА КОЛЕСАХ» — так гласит ярко-синяя надпись с маленькими танцующими сердечками. У видео… о господи, миллионы лайков.

Элла припоминает все странные вещи, которые они купили: перчатки и спирт для обеззараживания поверхностей. Она думает о том, как здесь пахнет химией и затхлостью. О вопросах Ривер: есть ли ей восемнадцать, болеет ли она Яростью. А потом Элла вспоминает, что когда ей было двенадцать и она начала после школы ходить в библиотеку, мама рассказала, что похитители и убийцы, как правило, оказываются не грубыми стариками в панельных фургонах, а кем-то, кто будет смешить, делать комплименты, соблазнять и в конечном счете пробьется через твою защиту.

Неуклюжая девушка, странный человек, обещание теплого супа и кондиционер.

Неужели ее так просто завлечь? Неужели она настолько тупа?

Ривер берет ее за запястье.

— Просто послушай, ладно? Мы не прикалываемся, и ты на самом деле нужна нам.

— Помогите! — кричит Элла, ища глазами охранника, но двери магазина остались по другую сторону трейлера.

— О нет, замолчи! Это не шутки!

— Пожалуйста, успокойся, ладно? Ты делаешь только хуже…

— На помощь!

Ривер намеревается закрыть ей рот рукой, и от мысли об этом сердце Эллы заходится. Они приперли ее к дверям трейлера. Она как дикое животное, которое ищет выход из ловушки. Элла лезет в карман, достает сжатый кулак, подносит его к носу и вдыхает.

Перец из дома миссис Рейлли, который теперь признан особо опасным веществом.

— О, вот дерьмо! — кричит Ривер.

И мир раскалывается на части.

38.

Впервые за много лет Патрисия не принимает снотворное, а потому плохо спит. Она просыпается после полуночи, смотрит шоу о садоводстве до тех пор, пока по щекам не начинают течь слезы — не от эмоций, а от усталости, так сильно ей хочется снова заснуть. Патрисия выключает телевизор, опять включает его, ворочается с боку на бок, поправляет ужасные подушки, глотает еще ибупрофена, запивая его водой из-под крана. Она ходит по комнате, возится с повязками, потом принимает душ в ванной наверху. Горячая вода, стекающая по следам от зубов, окончательно выдергивает ее из сна, и Патрисия, стиснув зубы, намыливает раны, кончиками пальцев ощущая висящий лоскут мягких тканей. Кровь розовыми струйками стекает по ноге прямо в канализацию. Ничего не поделаешь — завтра придется позвонить доктору Бэрду и объяснить, что это чрезвычайная ситуация. Может, Рэндалл и не согласен платить за вакцину для двух своенравных детей, но он, конечно, не захочет, чтоб жена умерла от сепсиса, не подписав документы о разводе.

Сейчас два ночи, а кажется, будто уже полдень. В доме темно и тихо. Патрисия, хромая, снова идет в кладовую, обрабатывает и перевязывает раны, хотя прекрасно понимает, что делает это кое-как, — а она ненавидит плохо исполненную работу. Выпивает чашку травяного чая, от которого становится только бодрее — «Добрых снов», ага, держи карман шире, — и достает изящный маленький ноутбук. Рэндалл подарил его после того, как Патрисия ненавязчиво пожаловалась на чересчур настойчивые звонки от одной из его женщин. Ноутбук похож на раскрывающуюся морскую раковину цвета нежного розового золота. Она была так занята с Бруклин, что почти не прикасалась к нему.

На почте просто кошмар. Десятки имейлов об аукционе, и это только за последние два дня. Сперва ей писали с деликатным нажимом, потом посыпались письма возмущенные, жесткие, полные холода. Патрисию исключили из комитета по организации аукциона и (по рекомендации Карен) признали невозможность ее переизбрания в совет по причине грубой халатности.

— «За неисполнение обязательств», — бормочет под нос Патрисия. — Ах ты сука.

Она нажимает на маленькие флажки слева от писем — щелк, щелк, щелк — и удаляет их все разом.

— Вот так-то лучше.

Имеются и другие имейлы, которые она пропустила, — в основном от секретарши Рэндалла Дианы. Сперва она пишет о поездке в Исландию, а затем, с растущей холодностью, уведомляет о том, какие документы Патрисия должна подписать в электронном виде, чтобы Рэндалл мог без проблем развестись с ней. Патрисия открывает одно письмо, пробегает глазами несколько абзацев — и тоже удаляет. Если Рэндалл в самом деле хочет этого, если он действительно намерен разрушить ее жизнь в разгар пандемии, то пусть, черт возьми, вызывает ее в суд лично, и они будут подписывать документы, сидя за огромным столом в его кабинете, а над ним будет нависать пристав. Разумеется, все это станет возможно, только когда Рэндалл возьмет на себя труд приехать во Флориду из своего ледяного рая. Патрисия решила, что не намерена облегчать ему задачу.

Потому что он ей жизнь не облегчил нисколько.

Если он будет готов предложить немного денег (как всегда делал в отношении отвергнутых любовниц), то, возможно, Патрисия станет уступчивее и не будет доставлять ему хлопот в будущем.

Электронная почта — отвратительное изобретение человечества, думает Патрисия, просматривая прочие письма.

Запросы, требования, распродажи, которые она упустила, — ничего, что было бы полезно ей сейчас.

Открыв новую вкладку, она косится на свой испорченный маникюр и формулирует в голове правильный поисковой запрос.

Лекарство от Ярости.

Выпадает очень много мусора.

Забавно, что она ничем не интересовалась, когда вакцину кололи ей, но вот теперь внучка заражена и живет в гардеробной, и Патрисии нужно обладать всей доступной информацией.

К ее большому удивлению, очень немногое из того, что она находит, говорит о действительном положении вещей. В основном Патрисия натыкается на теории заговора, хотя версия о том, что вакцина доступна только богачам, не совсем корректна.

Интересно, сколько людей получают деньги за то, что прямо сейчас рыщут в интернете в поисках любого упоминания о вакцине, чтобы удалить все и удержать население от беспорядков? Она знает, что такие люди есть: Рэндалл платил им, чтобы перед выборами они убрали из поисковой выдачи нелестную информацию о нем самом, а также компрометирующие изображения. Однако для всего остального мира вакцина — лох-несское чудовище, в которое очень хочется верить, но нет никаких доказательств. Шрам Патрисии уже ни для кого не секрет. Завтра, когда доктор Бэрд приедет, чтобы обработать ее раны, она будет давить ему на сострадание к бедной малышке, расскажет о том, какая тяжелая жизнь была у внучки: жестокий отец, сбежавшая сестра, пропавшая без вести мать, зараженная Яростью. Она будет убеждать его сделать Бруклин прививку. Черт возьми, предложит все драгоценности, которые у нее остались: обручальные кольца, бриллиантовые запонки, теннисный браслет[35]. Это, конечно, куда меньше, чем у нее хранилось в тайнике до ограбления, но должно хватить для того, чтоб вколоть жалкую дозу вакцины в маленькую детскую ручку (а может, хватит и половины дозы). Ради всего святого, этот человек давал клятву! У него должно быть сердце.

Она гуглит по запросу «Дэвид Мартин», но выпадает так много совпадений, что просмотреть все не представляется возможным. Гомер говорил, что у ворот тормозил разъяренный мужчина на «лексусе», так что Дэвид, должно быть, вышел из карантина, или тюрьмы, или как там это называется. В любом случае к ней домой ему ход закрыт.

Затем Патрисия вбивает в строку «Челси Мартин». Шок, охвативший ее, так велик, что она ахает и невольно отворачивает ноутбук, будто Бруклин может подкрасться сзади и прочитать.

Да, у дочери в самом деле Ярость. Патрисия смотрит фотографии с места преступления, и ее мутит.

Челси действительно на самом дне, и даже если б у Патрисии по-прежнему были деньги и власть, она вряд ли много могла бы для нее сделать. Она совершенно уверена, что судье нужно дистанцироваться от подобного кошмара, и…

Ну да, разумеется.

Неудивительно, что имейлы от его секретарши становились такими отрывистыми и требовательными. Пока он женат на Патрисии, это клеймо на его репутации, не так ли? Невестка — позорная убийца.

Патрисия улыбается, даже посмеивается.

— Сделанного не воротишь, не правда ли, господин судья?

Она понятия не имеет, где сейчас Челси, да и никто не в курсе. Элла тоже вне пределов досягаемости, и скатертью дорога этому куску дерьма по имени Рэндалл.

Бруклин — все, что у нее осталось, и они будут искать выход из положения вместе.

Патрисия засыпает на диванчике на террасе, прямо с ноутбуком на коленях, читая статьи по запросам «Права сквоттеров[36]» и «Закон о собственности». Если Рэндалл хочет, чтоб она покинула этот дом — который она ремонтировала и декорировала так, чтоб он подходил ей, как раковина отшельнику, — то пусть сам явится и вышвырнет ее отсюда. Юридически у него нет никаких оснований, и неудивительно, что Патрисия все еще здесь и коммунальные услуги не отключены. Разумеется, он знает закон. Угрозы Рэндалла оказались пустышкой, но все равно он тот еще мудак.

Она просыпается от яркого солнечного света и громкого удара, из-за чего немедленно ударяется в панику.

— Бабушка? Где ты? — кричит Бруклин, переползая через упавшую оттоманку, которой Патрисия перегородила дверь.

Раздраженная и все еще полусонная Патрисия ощупывает мешки под глазами — они, наверное, размером с сумку Birkin. Она поднимается с дивана и хромает по коридору.

— Бабушка, почему эта штука была там? — Бруклин поднимает ручки, и проходит несколько секунд, прежде чем Патрисия понимает, что девочка хочет, чтоб ее обняли.

— Оттоманка? Ну… я подумала, как насчет того, чтобы поиграть сегодня в полосу препятствий?

Патрисия немного неловко раскрывает объятия, и Бруклин бросается ей на грудь. Это не так уж плохо, вот только нога очень болит, к тому же Патрисия не привыкла, чтоб к ней так часто прикасались. Она похлопывает внучку по спине и отстраняется.

— Не хочешь ли сперва позавтракать? Я нашла немного свежих фруктов.

Глаза у Бруклин загораются. Оттоманка позабыта.

Как только она садится за стойку и влипает в свой планшет, Патрисия сверяется со временем и звонит доктору Бэрду.

— Патрисия, — здоровается он сдержанно, но не враждебно. — Какой сюрприз.

— Как поживаете, доктор?

Патрисия давно усвоила, что, обращаясь к мужчине по его заслуженному титулу, она может выбить из него куда больше, чем если б они были равными.

— Занят. Чем могу помочь?

Она улыбается и хлопает ресницами. Он ее, конечно, не видит, но голос у нее от этого тоже меняется.

— Боюсь, со мной вчера произошел небольшой несчастный случай, и надо наложить швы, и я в самом деле не хотела бы обращаться в больницу. Вы все еще выезжаете на дом?

Он делает паузу и неопределенно хмыкает. Нехороший знак.

— Я выезжаю, однако моей секретарше позвонили из офиса судьи. Похоже, он вычеркнул вас из своих планов. Однако всего в двух милях от вашего дома есть небольшое отделение неотложной помощи…

— Доктор Бэрд, извините, что перебиваю, но вы ведь знаете, что… секретарши Рэндалла… им нельзя доверять. То есть они наверняка говорят истинную правду, когда просят выписать им определенные антибиотики или… процедуры… Но, в общем, меня они недолюбливают.

Рэндалл и доктор знакомы уже много лет, и Патрисия точно знает, что Бэрд годами набивал карманы, избавляя незамужних девушек от неприятных сюрпризов посредством не вполне одобренных процедур. Она даже слегка приподнимает брови, будто ждет, когда маленький мальчик признается, что это он подложил лягушку ей в ботинок.

— Уверен, что это правда, Патрисия. — А раньше он называл ее «миссис Лейн». — Однако боюсь, Рэндалл заплатил мне вперед, так что все карты у него. Полагаю, он сейчас в Исландии с… Донной, не так ли? Алексис? Я вколол ей вакцину прямо накануне их отъезда.

Тон у него просто отвратительный, самодовольный, как у жирной крысы, которая прекрасно знает, что ее нельзя поймать или как-то наказать. Будь доктор здесь, Патрисия залепила бы ему пощечину, но они висят на проводе, и он, к сожалению, ужасно далеко.

— Ну что ж, скажите мне, сколько вы берете в час?

— Больше, чем вы можете себе позволить. Хорошего дня, Патрисия. И удачи.

А потом наглый ублюдок бросает трубку.

Как он посмел! И это после того, как он порядком нажился на ней за эти десять лет брака!

Что ж, очевидно, гольф-туры в тропики стоят больше, чем клятва Гиппократа.

— Сам пошел на хрен, — рычит Патрисия, отшвыривая телефон на подушки.

Понимающая улыбочка, аристократически приподнятая бровь, аккуратный акцент, богатый словарный запас, хитрые манипуляции — все исчезает, как только Патрисия понимает, что ни за что не добьется того, чего хочет, от маленького ехидного засранца.

Она снова открывает ноутбук и набирает «рана от укуса человека». Десять минут и сорок безвкусных роликов о макияже на Хэллоуин спустя она снова стоит в кладовой, задрав ногу на раковину. На сушилке разложены инструменты: швейные ножницы, иголка с ниткой, перекись водорода и марля. Через окно льется яркий солнечный свет, Бруклин с удовольствием ест аккуратно нарезанную дыню и смотрит шоу на планшете. Патрисия разворачивает окровавленную повязку на икре, и ее чуть не выворачивает от вида раны. В интернете пишут, что рану нужно очистить и стерилизовать, а затем сомкнуть края и аккуратно наложить швы. Патрисия думает, что готова, но, воткнув иглу, едва не теряет сознание.

Нет, это ей не под силу.

К тому же, даже если б удалось зашить рану, риск инфекции очень велик, а у нее нет антибиотиков.

— Черт возьми, — бормочет Патрисия. Это выражение из прошлой жизни, она отказалась от него. Никогда еще она не испытывала такой боли, как в тот момент, когда протягивала нить сквозь кожу.

Патрисия снова накладывает марлевую повязку и ковыляет на кухню.

— Бруклин, я ненадолго отлучусь из дома. Сможешь посидеть спокойно и посмотреть свое шоу?

Бруклин энергично кивает.

— Да! Я хорошо себя вела, когда ты в последний раз уехала! Это было легче легкого!

По спине у Патрисии пробегает дрожь.

Ей было совсем нелегко. Ни после инцидента с зеркалом, ни этой ночью.

Однако другого выхода она не видит.

Ей нужно в неотложку. Она не может взять ребенка с Яростью в общественное место, где полно свидетелей. Если у Бруклин будет приступ, то ее заберут и Патрисия никогда больше ее не увидит. Всего несколько недель назад она отчаянно нуждалась в том, чтоб переложить на кого-нибудь другого заботу о девочке, но почему-то сейчас мысль о Бруклин, запертой в госучреждении, одинокой, сбитой с толку…

Патрисия, конечно, холодна, но не настолько.

Она кивает себе самой и одевается: шорты цвета хаки ей не очень по душе, но они достаточно коротки, чтобы врачи смогли осмотреть обе ее раны, не переодевая ее в этот ужасный больничный халат. Патрисия берет одну из стодолларовых купюр Рэндалла, ключи и кошелек, полный совершенно бесполезных теперь пластиковых карт. Потом напоминает Бруклин обо всем, что она не должна делать: есть, пить, выходить на улицу, приближаться к бассейну, открывать дверь, отвечать на телефонные звонки, играть с ножами и спичками. Она впервые осознает, что дома у нее целая коллекция крайне опасных предметов, которые могут причинить маленькому ребенку непоправимый вред. Даже розетки — и те без заглушек. В кладовой полно отбеливателя, и чистящих средств, и яда от крыс.

Однако невозможно пересказать Бруклин весь этот список длиной в милю, потому что это может, наоборот, натолкнуть ее на какие-то идеи. Когда Челси была маленькой, всех этих вещей даже не существовало.

В гараже на четыре машины, сидя в своем красивом прошлогоднем «инфинити» с кожаными чехлами бежевого цвета, которые приятно холодят обмотанное бинтами бедро, Патрисия осторожно прижимается лбом к рулю и плачет. Тушь смазывается, но она все никак не может прекратить. Она никогда не чувствовала себя такой беспомощной — даже когда мать выгнала ее из дому. Тогда она хлопнула дверью в разгар ссоры, подпитываемая яростью и стремлением доказать, на что способна. Теперь же она уходит от отчаяния.

39.

Зал набит потными людьми, их сердца бьются, они охвачены жаждой крови.

— БКЯ! БКЯ! — скандируют они. Сотни, может, даже тысячи людей набились на склад, они держат в руках плакаты и молотят кулаками по воздуху. Начинают представлять Стива, и он, ободряюще кивнув Челси, сжимает ее плечо и идет вперед, серьезный и высокомерный, как венчурный капиталист, который намерен увести у кого-то из-под носа такси. Стив подходит к рингу и окидывает его взглядом сверху вниз так, будто ждет, что его поднимут на лифте.

Голос Харлана Пейна доносится из каждого угла, будто бы даже вытесняя собой воздух:

— Прямиком с Нью-Йоркской фондовой биржи, поприветствуйте влиятельного брокера, получившего настоящую силу, — мистера Стивена Ниссена, эсквайра!

Половина зала взрывается одобрительными возгласами, другая половина презрительно вопит и свистит, и в конце концов презрение перекрывает все остальное.

На самом деле это даже не зал. Это огромный куб, окованный сталью, до верха полный шумом и эмоциями. Челси чувствует запах тел, и поскольку тут нет ни кондиционеров, ни систем фильтрации воздуха, ярость и желание буквально витают в воздухе.

Харлан был прав: люди в самом деле хотят этого. Им это нужно.

Во всем мире нет места опаснее, чем здесь и сейчас, но они просто обожают это.

На секунду музыка смолкает, и наступает восхитительная тишина — а потом гремит песня специально для Челси. Это Toxic Бритни Спирс, но с вкраплениями чего-то, смутно напоминающего музыку Роба Зомби[37], сумасшедшую и визгливую.

— Тебе пора! Порви их там! — говорит Крис, хлопнув ее по плечу.

Челси смотрит в проход, по которому ей предстоит пройти. Через дверь, затем двадцать футов вперед, а потом будут толпы людей по обе стороны с плакатами в руках — на них написано еще что-то совсем банальное, потому что это первое шоу, еще непонятно, кого любить, а кого ненавидеть. «БКЯ, #1» или «УБЕЙ ИХ ВСЕХ», и всё в таком духе. Они будут так близко, что смогут притронуться к ней, — по большей части мужчины, грубые и с бритыми головами, деревенские в больших шляпах и еще совсем дети с ирокезами. Челси тренировалась неделями, но оказалось, что больше всего на свете она боится не драки и не Ярости — она в ужасе от мысли оказаться в опасной близости от такого количества беснующихся незнакомцев.

— Давай, тигр! — На этот раз Крис слегка подталкивает ее, ноги заплетаются, и она шагает вперед, как маленький заблудший олененок. Луч прожектора, ослепительный и горячий, падает на нее, и тут Челси вспоминает.

Она вовсе не олененок.

Она не кроткая малышка Челси Мартин, настолько затюканная, что даже кассиру в магазине слова не скажет, если тот пробил товар дважды.

Она Девица из Флориды — и ей положено швыряться дерьмом в незнакомых стариков.

Она останавливается, обнажает зубы, раздвигает ноги в крайне непристойном для леди приседе и рычит, задрав голову к потолку и глядя, как ее слюни фонтанчиком взлетают вверх и блестят в свете прожекторов, как маленькие звездочки.

Девица из Флориды не спотыкается и не пошатывается. Она идет, переваливаясь, потрясает кулаками и рычит в лицо парням, которые попадаются ей на пути. Она не имеет права ни к кому прикасаться (Харлан надежно вдолбил им в голову, что аудитория неприкосновенна), но может корчить рожи, орать и жестикулировать. Подразумевается, что она чокнутая, так что Челси ныряет в безумие, как в старую удобную толстовку. Подойдя к рингу, она не смотрит вверх с недоумением, как Стив, которому не подали красную ковровую дорожку, — она хватается за веревки и неуклюже взбирается наверх, вульгарно седлая верхние канаты.

— Поприветствуйте местную звезду! — кричит Харлан. — Вы читали о ней в интернете, видели в новостях, вы проходили мимо нее в «Уолмарте»! Она под наркотой, она сексуальна, она готова к драке! Это… Девица из Флориды!

Челси перекидывает ногу, наваливается на канаты и рычит в пустоту — и тысячи глоток отвечают ей тем же, их мощь вливается в нее как двадцать шотов водки пополам с энергетиком. Никогда еще Челси не чувствовала себя такой нерушимой, неприкасаемой, могущественной.

А потом свет гаснет, и голоса стихают до низкого выжидающего шепота.

Она знала, что так и будет, — и все же это тревожная тишина. Челси торопится спуститься на ринг. Прожекторы кружат над толпой, в то время как арена погружена во тьму. Челси видит Стива в его углу, при полном параде. Один из судей — парень по имени Поули, который раньше и был профессиональным рефери, — поднимается на ринг и кивает каждому из них. Челси поправляет лямки топа, взбивает волосы.

— Что ж, когда пробьет гонг, посмотрим, что мистер Мое-Дерьмо-Не-Пахнет думает о Девице из Флориды! — Голос Харлана звучит одновременно повелительно и почти соблазнительно.

С грохотом врубают свет, раздается гонг, и Поули взмахивает между ними рукой и тут же убегает, перемахивая через канаты, как будто они дикие быки на родео. Стив озирается, словно он в замешательстве и хотел бы поговорить с менеджером, а Челси трет нос, будто нанюхалась наркоты, и скалит зубы. Их глаза встречаются, он слегка подмигивает ей. Над головой кто-то вытряхивает пригоршню серого мела, и он сверкающим дождем осыпается вниз. Челси делает глубокий вдох и трясет головой, прекрасно зная, что Стив сейчас делает то же самое.

Если б речь шла о настоящей Ярости, никакой театральной паузы не последовало бы. Но тут шоу, так что Челси позволяет публике прочувствовать драматизм момента… а затем одновременно с грянувшей музыкой бросается на Стива.

У них все отработано до автоматизма. Самое сложное — не рассмеяться, потому что это и впрямь походит на детскую веселую игру. Она бежит в его сторону, и он отшвыривает ее на канаты спиной, падая, она с силой ударяет рукой по рингу, и звук такой, будто она раскроила себе голову. Толпа издает обеспокоенный коллективный стон и вскакивает на ноги. Челси лежит неподвижно — буквально одно мгновение, пока не ощущает, как Стив кончиком ботинка толкает ее под ребра. Он нависает над ней, перекрывая свет.

В этот момент она ловит его за галстук и резко дергает на себя, отчего он едва не вылетает с ринга. В последний момент Стив хватается за канаты, болтает руками и ногами и подтягивается обратно, а Челси одним движением вскакивает на ноги со спины, отталкиваясь от ринга. Стив проскальзывает обратно под канатами, а она бьет его, целясь в голову, но он точно знает, в какой момент и в какую сторону откатываться, чтоб она не раздробила ему череп.

Это виртуозный танец, они десятки раз отрабатывали его под пристальным вниманием тренеров, и в совершенстве играют свои роли. Броски, удары, тычки — они всегда успевают вскочить на ноги до того, как Поули из своего угла досчитает до трех. Его работа состоит в том, чтобы выглядеть слишком напуганным, чтоб вернуться на ринг и следить за ними внимательнее, а их работа — притворяться, что они настолько испорчены и жестоки, что никакого Поули для них не существует. Как люди в приступе Ярости, они видят только друг друга, ровно как и молоток существует лишь для того, чтоб забивать гвозди.

Челси очень смешно. Ярость совсем не походит на то, что они тут изображают. Однако она ощущает реакцию толпы, их восторг и ужас, их стоны и приветственные вопли, свист и крики. Каждый раз, когда Стив что-то делает, пытаясь причинить ей боль, половина зала напугана, а другая — жаждет крови. То же самое происходит, когда она сама нападает на Стива, — но те же зрители испытывают диаметрально противоположные эмоции. В какой-то момент она лежит на животе, а Стив тянет ее за волосы, запрокидывая голову, Челси смотрит прямо в глаза женщине возле ринга: молодая, в белой майке и обрезанных джинсах, непреднамеренно повторившая наряд самой Челси. В глазах у нее — знакомая травма, знакомый страх, знакомый взгляд. Будет приятно выиграть этот матч. Женщинам, которые пережили домашнее насилие, БКЯ даст вдоволь шансов насмотреться, как женщины душат мужчин. Для разнообразия.

И вот последний этап хореографии, крещендо этого матча. Стив уже лишился пиджака, а галстук душит его. Одежда Челси цела, но саму ее швырнули вниз с высоты канатов — ощущение ужасающее и волнительное, и она с удовлетворением услышала, как толпа в едином порыве выдохнула ее имя. К тому же, благодаря упругому полу ринга, падать было не так уж больно.

Стив стоит на четвереньках, покачиваясь взад-вперед после очередного удара, а Челси с трудом, но картинно быстро взбирается по канатам в углу ринга, а потом балансирует в стойке. В первый раз, когда она попробовала это сделать, оказалось, что сапоги слишком скользкие, и Челси рухнула обратно на коврики, так что реквизиторам пришлось прибегнуть к наждачной бумаге и песку. Теперь Челси в безопасности: стойка твердая и каждый атом ее тела знает, как держаться. Стив ерзает внизу, изображая боль и готовясь к ее прыжку.

Распахнув рот в беззвучном крике, Челси отталкивается, как будто хочет взлететь, и падает на спину Стиву, впечатывая его в землю.

— Нормально? — едва слышно шепчет она. Губы скрыты за волосами.

— Нормально, — отвечает он. — Но не отказался бы от энергетика.

Поули трижды бьет ладонью о пол ринга, и Харлан Пейн выкрикивает:

— Победитель — Девица из Флориды!

Толпа свистит, шипит, кричит, скандирует, и Поули поднимает ее на ноги. Челси встает, пошатываясь, будто только что очнулась. Она прикрывает глаза, прячась от света прожекторов, и в замешательстве оглядывается кругом, а потом смотрит на Стива сверху вниз, будто бы понимая, что только что произошло. Челси трясет головой, словно услышав первые аккорды любимого трека, ставит ботинок Стиву на спину и вскидывает кулак в воздух. Снова звучит ее песня. Толпа беснуется.

Неважно, любят они ее или ненавидят — сейчас каждый зритель переполнен этими эмоциями.

И тут Челси замечает что-то в толпе: люди отворачиваются от ринга, беспокойно переговариваются, кричат. В том месте, где она видела женщину во время боя, бьется чье-то тело, затем раздается вопль, который толпа тут же подхватывает, и прокатывается волна: все торопятся поглядеть на новое шоу. Женщина в толпе кидается на кого-то и избивает — абсолютно молча.

Челси отсюда видит это, даже если никто вокруг не замечает.

У нее Ярость.

Женщина, должно быть, сделала то же, что они притворно исполняли на ринге: нанюхалась перца (хотя Харлан заверил их, что на входе всех будут обыскивать круче, чем на таможне в аэропорту).

Мужчина, на которого она напала, — камуфляжного цвета шляпа, черная футболка — поднимает руки, закрываясь от ударов, а она пытается добраться до него, раздирая руки в кровь, и толпа в волнении отступает к дверям. Нанятые охранники, расставленные у стен, изо всех сил пытаются пробиться к дерущимся, но они слишком далеко и пользы от них будет мало, потому что люди в панике перекрывают им дорогу.

Челси смотрит вниз на Стива.

— Давай, ну! Надо прижать ее!

Не дожидаясь кивка или слов согласия, Челси пролезает под канаты и бежит. Добравшись до женщины, она хватает ее за талию, изо всех сил дергает назад, совершая бросок, — ровно как учили — от чего стулья разлетаются в стороны. Прежде чем женщина успевает подняться на ноги, Челси наваливается на нее сверху и прижимает к земле. Они весят примерно одинаково, так что если никто в ближайшее время не прижмет сверху Челси, ей предстоит битва всей жизни.

Женщина извивается, и Челси думает о том, что не уверена, что хуже — получить серьезную травму в текущей реальности, не имея ни денег, ни страховки, или же потерять работу из-за поступка отчаявшейся женщины. Потому что правило Харлана № 1 гласит: нельзя трогать публику — и Челси только что нарушила его по полной.

Но она должна. Другого выбора у нее нет.

— Ну же! — орет она, прижимая женщину к земле и лихорадочно оглядывая толпу. — Помогите мне удержать ее!

Первый, кого она видит, — мужчина, на которого женщина напала: лицо у него исцарапано, а ухо висит буквально на нитке из кожи. Судя по открытому рту, он в шоке: трясет головой, пятится, а потом разворачивается и убегает.

— Трусливый кусок дерьма! — вопит Челси ему в спину.

И тут что-то тяжелое придавливает ее к земле. Самая тяжелая вещь в мире.

— Давай, — говорит ей на ухо Харлан Пейн. — Мы вернем ее, вместе.

Кто-то еще падает сверху на Харлана, а потом еще кто-то, и от этого у Челси воздух выбивает из легких, а ребра угрожающе хрустят.

На мгновение она замирает, вспоминая, как Ти-Джей сказал ей на тренировке: «Неважно, где ты, неважно, насколько мало у тебя пространства, — ты всегда можешь сделать еще один вдох».

Вот так, в темноте и духоте, вдыхая запах дешевого шампуня незнакомой женщины, смешанный с запахами крови и дорогого одеколона Харлана, Челси переводит дух. Делает вдох, потом еще один. Она не понимала, как можно сохранять спокойствие во время бури, — пока не появилась Ярость, и вся жизнь не превратилась в непрерывную бурю.

Она знает, что женщина ее не слышит, что у нее отключилось сознание, — и все же, наверное, тяжело дышать с таким-то весом на спине.

— Все в порядке, — шепчет Челси. — Ты не одна. Все будет хорошо.

Она чувствует, как дыхание Харлана обжигает шею, как еще кто-то вздыхает наверху, но все же в каком-то смысле для нее остались только она сама и эта женщина, придавленные к земле, как Атлант, удерживающий небо.

— Что случилось?.. Что?.. Помогите!

Женщина под ней плачет, одновременно с первыми словами, сорвавшимися с губ, ее тело обмякает.

— Все хорошо, — говорит Челси Харлану, и он повторяет это кому-то наверху.

Давление ослабевает, дышать становится легче, и в конце концов спину холодит воздух. Он на самом деле совсем не холодный, зато она свободна. Вместо того чтобы встать, Челси опускается на четвереньки рядом с женщиной, чье лицо все еще скрыто длинными черными волосами.

— Эй, вы в порядке? — спрашивает Челси негромко. — Вы знаете, что случилось?

— Он мертв? Я сделала это?

Голос у женщины хриплый от ужаса, и Челси сложно судить отчего: то ли от страха оказаться убийцей, то ли оттого, что она, возможно, так и не добилась своего.

— Ему порядком досталось, но он был жив, когда убегал отсюда. Чертов трус, — бормочет Челси.

— Дьявол.

Она выдыхает это очень мягко, с тоской, почти нежно.

— Знаешь, тебе совсем не обязательно к нему возвращаться, — говорит Челси, радуясь, что ее лицо тоже не очень видно за волосами.

— Я… у нас дети.

Большая теплая рука опускается на плечо Челси и, задрав голову, она видит склонившегося над ней Харлана. Он кивает, как бы говоря: позволь мне разобраться с этим — и Челси отвечает таким же кивком, встает и отходит в сторону.

Харлан, даже стоя на коленях, похож на большого медведя гризли, и его нисколько не смущает, что он портит свой великолепный серебристый костюм. Он тоже говорит негромко, но с сильным южным акцентом.

— Хорошая попытка, но этот говнюк сбежал. Если хочешь, можешь остаться с нами. У нас работа, еда, крыша над головой и достойная зарплата. И нам плевать, что ты заражена.

Тело женщины — она все еще лежит на полу ничком — содрогается от громких рыданий.

— У нас дети, — повторяет она, будто молитву.

— Дорогая, он ведь просто сдаст тебя копам и найдет кого помоложе, чтоб растила твоих детей, — убеждает Харлан. — И ты это прекрасно знаешь.

Женщина дрожит, впиваясь окровавленными ногтями в цементный пол, — точнее, пытается это сделать. Челси видит каждую мелочь, знает, каково это. Мозг этой женщины сейчас работает со скоростью света, пытаясь отыскать выход, устроить все так, чтоб все вернулось в норму, — и терпит поражение.

Хорошего выхода нет.

Харлан прав — она должна уйти от мужа, присоединиться к БКЯ, — но не всякий человек готов выйти из ужасной среды, которая в силу постоянства стала почти зоной комфорта.

Женщина садится, и Харлан протягивает ей руку, чтобы помочь, но она игнорирует и поднимается на ноги самостоятельно, шатаясь, как тот самый олененок, которым чувствовала себя перед боем Челси. Она ни с кем не в силах встретиться взглядом, эта сломленная женщина, но она шарит по телу руками, находит ключи и кошелек, обмотанный скотчем. Потом блуждает взглядом по полу и останавливается на крошечном пакетике с черным порошком, и Челси подбирает его, запечатывает и протягивает женщине.

— Спасибо, — говорит женщина, забирая у нее из рук перец. — У меня все будет нормально.

И уходит, шлепая сланцами по полу, опустив голову. Харлан, Поули, Стив, Крис и Арлин — все смотрят ей вслед.

— Не будет у нее ничего нормально, — говорит в пространство Челси. На плечо ей снова опускается медвежья лапа Харлана.

— Нет, но только она может принять это решение. Мы пытались. Это все, что мы можем для нее сделать.

Зажигают свет, и большой зал наполняет жужжание флуоресцентных ламп. Трибуны пусты. Толпа разбежалась кто куда. Плакаты валяются на земле, стулья опрокинуты, пол залит липкими напитками. Волнение и горячая, бурлящая энергия выветрились через распахнутые двери.

Челси тяжело вздыхает и смотрит на Харлана.

— Ну что, теперь мы в заднице? — спрашивает она.

Он потирает щетину и смотрит на дверь, через которую ушла женщина. И отвечает коротко:

— Может быть.

40.

Патрисия никогда раньше не была в центре неотложной помощи. Как-то раз она привозила Челси в приемную, когда та чуть не отхватила себе большой палец, разрезая яблоко, — но в тот раз это было ужасно: кровь хлестала водопадом. Нынешние раны Патрисии кажутся куда менее опасными, особенно теперь, когда из них уже не сочится кровь, — но она провела достаточно времени, бродя по интернету, чтобы осознавать серьезность ситуации. В другом мире она поехала бы в неотложку в больницу, но это полчаса езды и еще три часа ожидания. В центре неотложной помощи о ней позаботятся, и это обойдется дешевле. Кроме того, центр всего в двух милях от дома, а максимальное время ожидания приема составляет семнадцать минут.

Она воображала себе обычный кабинет врача, приятный и благоухающий, с искусственными пальмами по углам и аккуратными вращающимися стеллажами, на которых расставлены журналы с рекламой модных витаминов и урологических катетеров (именно это Патрисия видит в рекламе по телевизору, если включает его посреди дня). Однако реальность такова: кто-то, отвечающий за центр неотложной помощи, понимает, что люди будут идти сюда, несмотря ни на что, — и поэтому не предпринимает попыток сделать это место комфортным.

Это свинарник.

Он приткнулся на углу парковки возле заброшенного супермаркета, всего в нескольких метрах — свалка старых диванов и телевизоров. Бетон весь в трещинах и сколах, но это обычное дело для Флориды. А вот иглы для подкожных инъекций — через одну Патрисия переступает, заходя в центр, — встречаются реже, и это первый сигнал, что предстоящий опыт будет куда менее приятным, чем можно ожидать. Пол внутри грязно-серый, стулья выцвели и потрескались от слишком долгого пребывания на солнце. Люди, сидящие на этих стульях, выглядят отчаявшимися, кроме крупного джентльмена, который кашляет так сильно, что Патрисия предпочла бы сидеть рядом с наркоманом, чем заразиться чем-нибудь от него. Со времен ковида кашель на публике без маски — абсолютный моветон, но мужчина, должно быть, не слышал об этом.

На стойке регистрации она вписывает имя в верхний бланк на лежащем планшете и застывает в ожидании. Измученная чернокожая женщина лет тридцати с небольшим поднимает глаза от телефона. На халате у нее изображен персонаж из детского мультика — какая-то квадратная танцующая штука.

— Присаживайтесь. Мы вас вызовем.

Патрисия натягивает на лицо доброжелательное выражение весьма богатой леди.

— У меня вроде как чрезвычайная ситуация.

— Да, потому мы и называемся центром неотложной помощи. — Женщина выразительно приподнимает бровь. — Садитесь. Пожалуйста.

Патрисия не в восторге от ее тона, но садится. Телевизор висит высоко — слишком высоко, чтоб кто-нибудь мог дотянуться и уменьшить громкость или переключить его на какой-нибудь менее раздражающий канал. Двое мужчин-близнецов, похожих на секс-кукол, убеждают кого-то купить пляжный домик, который сильно выходит за рамки своего ценового диапазона. Взгляды всех присутствующих прикованы к телеэкрану. Патрисия скучает. Она листает телефон, но все, что она видит, действует на нервы. Даже подумывает взять журнал из тех, что лежат на столике в углу, но это старые выпуски, к тому же они выглядят так, будто на страницах поселилась какая-то кожная болезнь.

— Миссис Лейн, — зовет женщина за стойкой спустя одиннадцать минут. Патрисия подходит улыбаясь.

— Я Патрисия Лейн.

— Пожалуйста, заполните эту форму. Когда закончите, я сделаю копию вашего страхового полиса и заберу доплату.

Планшет сделан из полупрозрачного пластика, и на нем разводы (бог знает от чего). Патрисия берет его и ручку с приклеенным к ней тряпичным цветочком и садится обратно на свой стул. Она не заполняла подобные формы уже много лет, с тех пор, как вышла замуж за Рэндалла. В основном она посещала доктора Бэрда, а когда было нужно направить ее к какому-то профильному специалисту, он просил секретаршу передать все бумаги, и участие Патрисии не требовалось. Теперь приходится припомнить всю свою историю болезни, перечислить принимаемые на регулярной основе препараты и выкопать из сумочки страховой полис, который, вероятно, не сработает. Что ж, будем разбираться с проблемами по мере их поступления.

Она возвращает регистратору заполненные формы и отдает карточку. Та подкатывается на стуле к принтеру, а Патрисия просто стоит, дожидаясь. Она ненавидит такие моменты, когда нет заранее прописанного сценария. Женщина ведет себя так, будто никакой Патрисии не существует: снимает копии, что-то неразборчиво пишет поверх форм, стучит по клавиатуре чересчур длинными ногтями.

— У вас нет другой страховки? — прищурившись, спрашивает регистратор.

Патрисия улыбается. Один из первых уроков, которые она выучила, оказавшись на самообеспечении: уверенность и улыбка могут помочь красивой женщине справиться с большинством проблем.

— Разумеется.

— Ваш полис не отображается в базе, но система целый день сбоит. Я не могу сказать, сколько вам придется доплатить, но можем решить этот вопрос после приема. Вы следующая.

— Большое вам спасибо, я очень ценю это.

Лицо женщины освещает такая улыбка, будто ее уже много лет не благодарили.

— Всего пару минут.

Патрисия даже не морщится от кошмарной безграмотности. Всего пару минут до чего? Она просто улыбается и снова садится, просматривая новостную ленту и надеясь, что Исландию накроет чудовищный ледяной шторм.

— Миссис Лейн?

Она улыбается молодому человеку в медицинской форме — на вид ему лет двадцать, не больше. Он мускулистый и неуклюжий, и Патрисия прекрасно знает, как произвести на него впечатление. Покачивая бедрами, она идет к нему, раны болезненно ноют — но она отлично умеет справляться с болью. Он придерживает для нее дверь, она склоняет голову и проскальзывает внутрь, неизменно оказываясь от него на расстоянии вытянутой руки. Он взвешивает Патрисию (похудела на полкилограмма, приятный сюрприз, но, в конце концов, она ведь почти не ела) и измеряет ей давление — оно весьма высокое.

— Синдром белого халата, — немного застенчиво объясняет она.

— Да, мы с таким часто сталкиваемся, — соглашается врач. Он ведет ее в процедурный кабинет и перестилает пеленку на кушетке. Она запрыгивает на кушетку, жалея, что не может скрестить лодыжки.

— Итак, что вас беспокоит?

— Со мной произошел небольшой несчастный случай.

Он приподнимает кустистые брови, и Патрисия склоняется к ногам, разматывая повязку и готовясь к очередной волне отвращения и ужаса при виде болтающегося лоскута кожи с мясом. Рана уже не кровоточит, она покрылась грубым черным струпом, в котором отчетливо видны следы зубов.

— Оу. — Он сглатывает. — Да уж. Это… что-то. Возможно, за пределами наших… эээ… возможностей.

Она кладет руку ему на плечо, прямо поверх татуировки привидения из мультика.

— Как по мне, вы выглядите весьма способным.

Забавно, как легко включается этот инстинкт — тот самый, благодаря которому она легко оценивала любого мужчину, зашедшего в закусочную, и точно знала, как разговаривать с ним, чтобы получить большие чаевые. У этого молодого человека (медбрата или врача, она не поняла) участилось дыхание, когда она прикоснулась к нему. Может, ему нравятся женщины постарше, а может, ровесницы не уделяют ему внимания. Он массивный и грубо сбитый, и выглядит так, будто не в курсе о существовании зеркал — но у него есть то, что нужно Патрисии, так что она воскресит кокетливую Пэтти, если он за это разберется с ее ранами и отправит домой с пузырьком антибиотиков.

— Я схожу за врачом.

Патрисия не меняется в лице, но все же она немного разочарована. С этим мальчиком все просто, но мало ли каков из себя доктор — может, он из тех, кто умеет говорить нет. Она застенчиво машет парню на прощание. Спустя минуту дверь снова открывается, и входит именно такой человек, с которым Патрисия не хотела бы иметь дело.

Доктор — женщина, ее ровесница, но черты лица у нее грубее, чем у Патрисии. Широкая, коренастая и бледная, с тускло-каштановыми волосами, остриженными шапочкой. За толстыми стеклами очков — мутные глаза. Ее маленькие губы сжаты, они превратили лицо в хмурую гримасу. На ней кроксы и запачканный белый халат.

— Миссис Лейн, — она не спрашивает, а утверждает, глядя в карту Патрисии.

— Да, это я.

— Я доктор Эллис. Расскажите, как это произошло?

Доктор откладывает бумаги и с трудом присаживается, чтобы осмотреть раны Патрисии. Та приподнимает тонкую, загорелую, совершенно безволосую ногу идеальной формы, чтобы доктору было удобнее. Размышляет над ответом.

— Меня укусили.

Доктор свирепо смотрит на нее.

— Вообразите себе, я не идиотка. Я в курсе, что это укус, но чей? — Она касается свисающего лоскута, косясь на Патрисию, чтобы оценить уровень боли. Однако Патрисия, может, и выглядит как женщина из загородного клуба, но по характеру она все еще девчонка из трейлерного парка — и она даже не дергается.

— Это важно? Не могли бы вы просто очистить рану, зашить и предотвратить развитие инфекции?

На этот раз доктор Эллис прикасается к ране уже менее осторожно: давит, слегка оттягивает края; и Патрисия сжимает губы, чтобы не выругаться (или чтоб ее не вырвало). Да уж, с молодым человеком было бы куда проще, а эта женщина просто испытывает ее терпение. Либо она садистка, либо ожесточилась за годы работы, либо питает ненависть исключительно к худым красивым женщинам. Патрисия за жизнь познакомилась со всеми подобными типами и не позволит никому из них увидеть хоть отблеск слабости на ее лице.

— Думаю, это и есть моя работа, и все же мне бы очень помогло, если б я знала причину. Этот укус выглядит как человеческий. Как укус ребенка.

Доктор Эллис смотрит на нее с вызовом.

Патрисия слишком умна, чтобы попасться на удочку. Дело в том, что даже если оба собеседника знают, что нечто является ложью, все равно кто-то должен первый сказать это, и тогда другой обязан будет согласиться с ним.

— Как странно.

— Да уж, в самом деле странно, — фыркает врач. — Что ж, если больше вы мне ничего не скажете, остается только надеяться, что это не бешеный енот. Сделаю все, что в моих силах. Я могу обезболить рану местно, но мы не оборудованы так, как полноценное отделение скорой помощи.

— Звучит вполне приемлемо.

Доктор Эллис качает головой и медленно встает, кряхтя и похрустывая коленями.

— Я скоро вернусь, принесу все для обработки раны и приведу кого-нибудь в помощь. Вы ведь осознаете, что это будет совсем не весело?

— Когда меня укусили, это тоже было невесело, — мило улыбается Патрисия.

Доктор Эллис уходит, и Патрисия в последний раз осматривает рану, не забыв снять повязку и с бедра. Она совсем забыла о ней — но тут беспокоиться не о чем. Патрисия роется в телефоне, шарит вокруг в поисках пульта от телевизора, который и тут висит высоко и на весь кабинет орет рекламными слоганами. Она и забыла, как странно течет время в пустых процедурных кабинетах, насколько они бесчеловечны. Для здешних врачей она не более чем несовершенное тело, они не знают ее, не в курсе ее истории, только хотят разобраться с ней и вышвырнуть из палаты, чтобы снова взять на регистрации очередную карту очередного пациента.

Современная медицина в самом деле чудовищна в отношении людей.

Что ж, бедные люди.

Хорошо было с доктором Бэрдом: он приезжал прямо к ней домой на своей БМВ и у него уже была вся ее история болезни на ноутбуке. Здесь же она чувствует себя не более чем очередным безликим номером в череде пациентов. Будто они коровы.

— Что ж, начнем. — Доктор Эллис возвращается с пластиковым лотком. Следом за ней идет молодой человек, который несет прочие инструменты и лекарства.

Патрисия ожидает светской беседы или увещеваний, но доктор Эллис переключается в режим учителя: она подробно объясняет молодому человеку все, что видит и делает, говорит, что делать ему, что еще он мог бы сделать и как сделать это более эффективно. Патрисия перестает ощущать себя коровой и превращается просто в кусок мяса. Анестетик, который ей вводят в голень, притупляет боль, но она все еще чувствует давление и напряжение и отводит взгляд, когда игла и черная нить скользят туда-сюда.

— Миссис Лейн?

Патрисия поднимает голову. Похоже, на какое-то время она ушла в себя.

— Да?

— Боюсь, нам придется удалить часть мертвой ткани. — Пальцами в синих перчатках доктор Эллис сжимает край лоскута.

Патрисия ничего не говорит, просто смотрит на нее.

— Просто чтоб вы знали.

— На ваше усмотрение. — Отмахивается Патрисия. Она подозревала, что так будет.

Раздается звук… ножниц? Патрисия вскидывает голову и пялится в телевизор, где дьявольские близнецы снова предлагают беспокойной семейной паре дом их мечты за кругленькую сумму. Теперь она благодарна, что телевизор работает так громко, и тщательно вслушивается в описание стен под корабельную обшивку и плиточных полов. Если не отрываться от шоу, то можно не смотреть вниз на ногу, не слышать, как срезают ее плоть, как игла проходит сквозь кожу. Смешно: она думала, что справится с этим сама с помощью старой иглы Розы для пуговиц и хлопчатобумажной нити.

Она навсегда потеряет эту часть себя. Фунт плоти.

Ну, не фунт, конечно, но метафора весьма к месту.

Она будет… как это правильно сказать?

Обезображена, это само собой.

Но еще она будет… меньше.

Это слово постоянно приходит ей на ум, пока мозг подыскивает какое-нибудь более подходящее.

Меньше.

Такое простое слово — а хотелось бы чего-нибудь значимого, необычного, величественного. Какой смысл постоянно расширять словарный запас, если не можешь найти нужное слово в конкретный момент?

От нее отрезают часть ее самой, оставляя странную пустоту.

Никогда раньше у Патрисии ничего не удаляли. У нее есть все зубы мудрости, желчный пузырь, аппендикс. Она никогда не ложилась на операцию.

А вот сейчас она полностью в сознании, и доктор опускает кусок ее тела в пластиковый контейнер с жидкостью. Раздается сочный шлепок.

Вероятно, у нее отхватили недостаточно плоти, чтобы это отразилось на весах.

— Нам нужно будет отправить эти ткани на анализ, — предупреждает доктор Эллис, будто Патрисия просила сохранить ей этот кусок мяса как сувенир.

— Скатертью им дорога.

Патрисия снова переключает внимание на телевизор, а они заканчивают со своей мрачной работой. В ноге еще слегка тянет, но боль, к счастью, прошла. В какой-то момент ее спрашивают о ране на бедре, Патрисия отмахивается и что-то бормочет, и этот укус тоже промывают, уже безо всякого обезболивания. Но это и не больно — она вообще не здесь, она парит возле экрана телевизора, глаза прикованы к очаровательным близнецам, проворачивающим дьявольские сделки.

— Миссис Лейн?

— Да?

Патрисия опускает взгляд и с удивлением понимает, что все еще лежит на кушетке.

— Мы закончили. — Доктор Эллис протягивает руку, и Патрисия принимает ее, не понимая зачем, пока доктор не помогает ей сесть. Она смотрит вниз: нога в двух местах обмотана бинтами, и эти повязки еще толще предыдущих.

— Рассказываю сразу. Эти повязки нельзя снимать в течение сорока восьми часов. Ничего, если они немного сползут, главное — не мочите швы. Принимайте антибиотики. Если у вас поднимется температура, если будет покраснение у раны и боль, сообщите нам. У вас есть постоянный врач?

— Да… нет, больше нет.

Просто от этих слов Патрисия ощущает странный прилив стыда, будто они каким-то образом узнают, что ее предыдущий врач отказался от нее (а вовсе не оставил практику по каким-то своим причинам).

— Удачи, миссис Лейн, — говорит доктор Эллис, уходя. Однако неуклюжий молодой человек все еще здесь.

— Как вы себя чувствуете?

— Боюсь, я почти ничего не чувствую.

Он улыбается, демонстрируя неровные зубы.

— Возможно, это и к лучшему. Это была весьма впечатляющая рана.

— Впечатляющая, — повторяет Патрисия. — Хм.

Он протягивает руку, чтобы помочь ей подняться, и Патрисия, осторожно ступив на ногу, ощущает, что та онемела, но вполне функциональна.

— На стойке регистрации вам выпишут рецепт. Принимайте каждые двенадцать часов. И вы наверняка захотите принять еще обезболивающих, нам тут не разрешают использовать качественные лекарства. — Он хмурится. — Извините.

— Я уверена, все будет хорошо.

Благодаря доктору Бэрду ее аптечка полным-полна разных полезных препаратов — и ничего из этого она не может принять, потому что присматривает за Бруклин. Из-за таблеток она становится вялой, медленнее реагирует, все для нее становится неважным. А теперь есть нечто, что имеет значение всегда.

Молодой человек придерживает дверь, пока она, прихрамывая, идет к стойке регистрации.

— Похоже, вашу страховку недавно аннулировали. — Секретарша смотрит на Патрисию так, будто та солгала ей.

— Этого не может быть.

— Однако это правда, я сама звонила в страховую компанию.

Они смотрят друг на друга. Секретарша раздражена, а Патрисия холодна и недосягаема. Ни одна женщина не сломает ее.

— Итак, без страховки вы должны нам сто пятьдесят долларов. Мы принимаем наличные и кредитные карты.

У Патрисии с собой только сто долларов налички, хотя дома есть еще немного. Именно по этой причине она не взяла больше: они не могут ничего поделать, если с нее нечего взять. Патрисия в курсе, что Рэндалл аннулировал все ее карты, потому что несколько раз пыталась заказать продукты онлайн для себя и для Бруклин. И если она не заплатит прямо сейчас, то ей не выдадут антибиотики.

— Могу дать вам сотню наличными, — любезно говорит она, протягивая хрустящую купюру.

Секретарша качает головой, будто разговаривает с идиоткой.

— Сто пятьдесят. Можете заплатить наличными и картой раздельно, если хотите. — Она указывает на прайс-лист на стене. Ламинированная бумага выцвела, уголки загнулись. — Вот здесь все написано.

— Боюсь, больше у меня нет. Берите или не берите.

Секретарша поднимается.

— Мэм, вам придется заплатить, это так не работает. У нас тут не гаражная распродажа. — Она повышает голос, и из-за окошка с рецептами выходит другая женщина, крупная, пожилая, скрестившая руки на груди. Охрана.

Патрисия вздергивает подбородок.

— Это работает так: у меня есть деньги и я вам их даю. Что вы делаете с ними после — ваше дело. — Патрисия кладет купюру на стойку, кивает, словно королева, и неторопливо выходит за двери. Она уже на полпути к машине, когда позади раздается звук распахнувшейся двери. Патрисия не оглядывается.

— Леди, вы обязаны заплатить! Вы не можете просто взять и уйти!

Патрисия открывает дверь машины.

— Могу и уйду. У вас есть мой адрес. Вышлите счет.

Позади раздается стук шагов, Патрисия садится на водительское место, и ногу дергает сразу в двух местах: легкое покалывание постепенно переходит в горячие волны боли. Прежде чем Патрисия успевает захлопнуть дверь, секретарша ловит ее и распахивает.

— Вылезайте, сейчас же. Мы вызываем полицию.

Патрисия разворачивается всем телом, и ей кажется, будто с нее слой за слоем что-то спадает, будто она древнее чудовище, поднимающееся из морских глубин, сбрасывающее груды песка и ила. Ее рот кривит усмешка Пэтти, гнев Пэтти переполняет грудь, стекает по рукам и ногам, и она отрывает руку секретарши от двери и со всей силы отвешивает ей пощечину.

— Не смей трогать мою машину, сука! — визжит она. В голосе прорывается старый южный акцент Пэтти.

Секретарша отшатывается, приложив ладони к лицу, и смотрит на Патрисию так, словно она сошла с ума.

Но она мыслит абсолютно здраво. Только что она призвала ту часть себя, которая выживает, несмотря ни на что, которая сопротивляется, которая будет зубами и ногтями выцарапывать себе свободу.

— Леди, какого хрена? — растерянно говорит секретарша.

Патрисия отталкивает ее, пихнув рукой в живот, захлопывает дверцу машины и блокирует замки. Потом заводит и выжимает заднюю передачу. Секретарша уже должна понять, что если не уберется с дороги, то Патрисия попросту переедет ее.

Все летит к черту, когда на сцену выходит Пэтти.

— Вы не можете уехать! — вопит секретарша вслед.

Патрисия чуть опускает стекло.

— Но вот она я, уезжаю! — рычит она.

Она выезжает с маленькой парковки, покрытой трещинами, мимо диванного кладбища. Один раз оглядывается: секретарша все еще стоит на парковочном месте, прижимая к щеке руку.

Что они будут делать? Вызовут полицию?

Что ж, полицейские все равно не нагрянут к ней.

Только не в дом судьи.

Может, он ее и бросил, но этот дом по-прежнему его собственность.

Он отнял у нее все, но это еще не значит, что она обратилась в ничто. Даже когда все потеряно, есть часть ее, которая не сдается.

Оказывается, Пэтти вовсе не сгинула.

Она просто ждала все эти годы, когда снова понадобится.

41.

Элла моргает. Она лежит лицом вниз, на спине что-то очень тяжелое. К щеке жмется старый ковер с грубым ворсом. Пахнет хлоркой и кислым пивом. Трудно дышать.

— Помогите!

Дыхания едва хватает на одно это слово, и сверху так сильно давит, и она не может вдохнуть. Элла паникует, мечется, хочет кричать, но не может. Ее снова швыряет в тот момент, когда отец душил ее, когда мир стал серым, красным, а потом исчез вовсе. Она хочет схватиться за горло, защититься, оттолкнуть нечто тяжелое сверху — но не может. Ее руки крепко прижимают к бокам.

— Тише, — говорит чей-то голос возле уха. — Все в порядке, ты не одна. Ты испугалась, и это нормально. У тебя был приступ, но мы тебя удержали. Мы сейчас слезем, и все будет хорошо.

Элла узнает голос — та девушка из аптеки, Лиэнн. Она говорит очень спокойно, рассудительно, по-доброму. Элла чуть расслабляется, и кажется, именно это и было нужно — со спины уходит большая часть веса. Другой знакомый голос ворчит:

— Где антибактериальный крем? Она меня оцарапала.

Ривер.

Мир фокусируется. Элла лежит на полу в фургоне, лицом в ковер. Подняв голову, она видит перед собой открытую узкую дверь, оклеенную полиэтиленом, за ней — крошечная комната, тоже с оклеенными поверхностями. Это похоже на декорации из историй о серийных убийцах, и Элла напрягается всем телом, вытягивает руки вперед, чтобы подняться и убраться отсюда к чертовой матери.

Она ошибалась на их счет.

Очень сильно ошибалась.

— Лежи спокойно, — велит Лиэнн… господи, она все еще лежит поверх Эллы, правда, давить все равно стало гораздо меньше. Должно быть, весь вес был от Ривер, и из-за этого было так тяжело дышать. Значит, они оба навалились на нее сверху, прижав к земле? Просто затащили в свой маньяческий фургон и набросились?

Понемногу память начинает возвращаться. Элла нарочно вдохнула перец, потому что не знала, как еще спастись. Они чего-то от нее хотели, они зажали ее в ловушку у дверей трейлера, и охранник не шел на ее зов, и единственное, что пришло ей в голову, — позволить Ярости решить, кто выживет. Так что…

— Почему вы еще живы? — тонким голосом спрашивает Элла. — Слезь с меня.

Лиэнн не слезает, но слегка отодвигается, чтоб Элле было легче дышать.

— Не слезу, пока не буду уверена, что ты в безопасности. Видишь ли, есть некоторые неоспоримые вещи, которые мы знаем о Ярости, — Лиэнн рассказывает так, будто стоит перед классом, а вовсе не прижимает подростка к полу всем телом. — Например, если у человека приступ и мы схватим его и будем очень крепко удерживать, чтоб он никому не причинил вреда, то через пару минут приступ закончится. Это весьма захватывающе, потому что тело перестает атаковать и прикидывается мертвым, отключается и… ладно, ты, наверное, не хочешь так углубляться. В общем, людям во время приступа вовсе не обязательно кого-то убить, чтобы приступ закончился. Просто окружающие должны проявить достаточную смелость и удерживать их, пока все не завершится.

Разум Эллы лихорадочно усваивает новое знание. Все, что она когда-либо читала о Ярости, — а она проводила достаточно времени за исследованиями с тех пор, как узнала, что заражена, — подтверждает тот факт, что остановить приступ невозможно, что все закончится только со смертью жертвы. Но вот Лиэнн лежит у нее на спине, а Ривер — возле стола, и оба живы.

— Значит, я убила охранника?

— Никого ты не убила. Хотя надо признать, трюк с перцем в кармане хорош. Умно.

— Легко восхищаться, если у тебя не останется шрамов на всю жизнь, — ворчит Ривер. — Между прочим, этим лицом я зарабатываю на жизнь.

— Ты зарабатываешь на жизнь голосом и остроумием, и в любом случае ты всегда твердишь, что обожаешь шрамы, — подтрунивает Лиэнн. Ривер фыркает.

— На других людях!

Элла с трудом приходит в себя. Она была напугана, а потому решила, что лучше убить кого-нибудь, чем стать жертвой похищения, и вот теперь выясняется, что она никого не убила, но все равно ее втащили в фургон. Это странный момент: эмоции еще не улеглись, но разум уже пытается просчитывать ситуацию. Она бы должна испугаться, но в организме, кажется, больше не осталось страха.

— Я схожу с ума, — она пытается утверждать это, но звучит как вопрос.

— Вовсе нет. Во время приступа болезнь перехватывает контроль над миндалевидным телом, и потом некоторое время оно не может полноценно функционировать. Ты истощена. У тебя кончились ложки[38].

— В смысле у тебя на нуле и здоровье, и мана[39], — добавляет Ривер.

— Ага, ну да, если ты из геймеров, то такое объяснение тоже подходит. Суть вот в чем: если пообещаешь, что больше не будешь ни на кого бросаться или пытаться навредить, я с тебя слезу. И мы сможем забрать со стоянки продукты, пока их кто-нибудь не стащил, и поедим горячий суп, как разумные люди.

— Я не хочу никому делать больно, — признается Элла.

Лиэнн вздыхает.

— Ага, никто не хочет — и все же ты была готова. Мы просто начали не с той ноты, ладно? Мы не похитители, это не фургон серийных маньяков, и если ты успокоишься, доверишься нам и даже поможешь, то мы сделаем тебе прививку. Если захочешь, конечно. Я могу понять, что в наше время Ярость можно рассматривать как благо.

Именно слово «благо» окончательно уверяет Эллу.

Похитители не используют подобные слова.

Похитители не предлагают вколоть или не вкалывать тебе вакцину, в зависимости от твоего желания.

— Тампа, между прочим, лидирует в списке городов, откуда люди попадают в сексуальное рабство, — сообщает Элла.

— Господи, мы не торговцы из секс-трафика, — говорит Ривер откуда-то сверху. — Если б это было правдой, у нас был бы фургон поновее, никакого полиэтилена и центрифуг.

— Как насчет такого варианта: я дам тебе мой телефон, — предлагает Лиэнн. — Можешь пойти к себе в машину, посидеть и полистать его. Читай все, что захочешь. По большей части я переписываюсь с другими аспирантами: мы подпольно распространяем вакцину. Если залезешь на мой Фейсбук, то увидишь, что мама умоляет меня вернуться в Университет Майами, а по Твиттеру понятно, что я фанатею от «Энимал Кроссинг»[40] и «Ведьмака»[41]. Я нормальный человек, я пытаюсь сделать что-то хорошее — и мне кажется, что ты тоже.

— А как насчет Ривер?

— Тебе ни за что не дадут телефон, но можешь посмотреть ютуб-канал с моего телефона.

— Я публичная личность, — поясняет Ривер. — Очень легко загуглить, какими странными штуками я увлекаюсь.

Элла вздыхает.

Она напугана, и прошло довольно много времени с тех пор, как она доверяла кому-то. Родители предали ее с самого рождения. Она потеряла лучших подруг, потому что они выбрали друг друга и начали сплетничать о ней, потеряла расположение учителей, когда оценки пошли вниз, потому что она не спала, потому что по ночам отец терроризировал весь дом. Она думала, что Хейден будет тем человеком, с которым она сможет быть честна…

Тот факт, что она доверяла всем тем людям, невыносимо бесит ее.

Но интуиция подсказывает ей, что можно довериться этим двум незнакомцам, которых она встретила в аптеке, — Элла сама не знает почему. Может, дело в доброте Лиэнн, в том, как она смотрит на Эллу с искренней заботой, в том, как старое платье мешком висит на ней, будто она вовсе не заботится об одежде. Может, всему виной странная честность Ривер, тот факт, что им, кажется, вообще не нужно скрывать что-либо, включая дурное настроение. Тот факт, что оба, похоже, не держат зла на Эллу за то, что она вдохнула перца, чтобы причинить им боль…

В общем-то она просто хотела сбежать. Когда тебя систематически преследуют, оскорбляют и унижают, ты в какой-то момент готов сразиться и умереть, и это лучше, чем снова бежать.

Элла чудовищно вымоталась. Она эмоционально выбита из колеи, плохо спала, несколько недель постоянно была настороже и голодала. Она помнит биологию достаточно, чтоб понимать: сейчас она — двигатель, который слишком долго работал на максимальных оборотах. Чувство голода вернулось, и Элла сделала бы что угодно ради того, чтобы хоть на минуту ощутить себя сытой и в безопасности. Конечно, Элла не против запереться у себя в машине, напихать полный рот крекеров и порыться в телефоне Лиэнн. И если ей что-то не понравится, она просто уедет вместе с телефоном.

— Ладно.

— Отлично. Я сейчас встану, пожалуйста, не делай никаких резких движений.

Сердце у Эллы замирает.

— Почему? У тебя оружие?..

— Вовсе нет, просто я очень неуклюжая, а это маленький фургон, и мы стараемся держать его в чистоте, потому что бактерии очень коварны, а вакцина сама себя не распространит.

Лиэнн неловко слезает с ее спины и Элла, вдохнув полной грудью, встает на четвереньки. Она стоит в узком проходе, а Лиэнн отходит и садится за кухонный стол, по обе стороны от которого стоят скамейки. Ривер сидит напротив нее и с помощью фронтальной камеры наносит мазь на несколько неопрятных царапин на лице. Элле приходится опереться на стол, чтобы подняться. Лиэнн торжественно прокатывает по искусственному дереву разблокированный телефон: на нем блестящий чехол, маленький брелок «Сейлор Мун», а экран треснул.

— Как только ты сядешь к себе в машину, мы пойдем за продуктами, — Лиэнн пересекается с ней взглядами, и Элла замечает вспышку уязвимости — как и сама Элла, Лиэнн крайне обеспокоена. — Пожалуйста, не кради наши вещи. И если ты все же решишь уехать, то будет здорово, если перед этим ты выбросишь из окна мой телефон, а лучше — положишь на дорогу, потому что экран вряд ли переживет очередное падение.

— Почему ты ей доверяешь? — грубовато спрашивает Ривер.

Лиэнн смотрит на Эллу, на Ривер и снова на Эллу.

— Честно? Она выглядит такой же сломленной, как и я. Как потерявшаяся кошка.

Элла оскорбилась бы, не будь это правдой. Она в самом деле чувствует себя как потерявшаяся кошка: одинокая, пугливая, голодная и напуганная. Она молча берет телефон и прикасается к экрану, чтоб тот не заблокировался, выходит на улицу, хватает свои пакеты и бросает на заднее сиденье машины, сразу вытаскивая сырные крекеры.

О, благословенные сырные крекеры!

Элла так торопится, что рвет упаковку, и крекеры рассыпаются. Рот полон слюны, она запихивает в него печенье и роется в старом телефоне.

Лиэнн не врала, но Элла почему-то и так уже знала это.

Ей приходят письма с официального университетского домена, с темами типа «НЕОБХОДИМАЯ БАЗОВАЯ ТЕМПЕРАТУРА», или «СОВСЕМ НЕ КРУТО НАСТУПАТЬ НА БИФУРКАЦИОННЫЕ ИГЛЫ!», или «У НАС НОВЫЙ РЕКРУТ!» Еще во входящих находятся рассылки о распродажах от магазина «Этси», а также несколько писем от мамы, которая умоляет Лиэнн вернуться в университет, пока ее не лишили стипендии и стажировки. Твиттер у Лиэнн преимущественно фанатский, а лента в Инстаграме состоит из фотографий цветов и пчел. Наконец Элла открывает ТикТок и находит там видео, где Ривер держит чашку Петри, и подпись: «THE CURE — СНОВА В ТУР, КУСАЙ ЛОКТИ, РОБЕРТ СМИТ». Элла почти уверена, что The Cure — это рок-группа из 1980-х, а еще приятно видеть, что у Ривер несколько миллионов фолловеров, и в их ленте в самом деле нет ничего жуткого.

Все свидетельствует о том, что новым знакомым можно доверять. Более того, Элле нравится Лиэнн, понравилась с того самого момента, когда они встретились возле крекеров. С Ривер сложнее, но ехидство больше походит на маску. Элла окидывает взглядом пакеты с покупками: банки с супом были куплены на деньги Ривер, но их положили в пакет к Элле.

Ей совсем не хочется есть холодный суп.

Захватив все три банки, она идет обратно к фургону, держа в руке телефон Лиэнн. Та ухмыляется и оживляется, увидев Эллу.

— Итак, ты готова слушать?

Элла показывает банку с супом и встряхивает ее, приподнимая брови.

— Окей. — Ривер забирает банку, открывает крышку, переливает суп в пластиковую миску и ставит в микроволновку. — Ты садись.

— Я постою.

— Черт, ты еще скептичнее, чем я. — Ривер улыбается ей и садится за стол.

Суп подогреется через минуту. Элла выжидающе смотрит на Лиэнн.

— Я могу сделать вакцину от Ярости прямо тут, в фургоне, но мне нужна кровь с активным вирусом, а это значит — мы очень надеемся, — что ты можешь стать донором. Хотя технически ты несовершеннолетняя. Взамен — или скорее в качестве жеста доброй воли — мы сделаем тебе прививку. Это то, чем мы тут занимаемся: распространяем вакцину. Она терапевтическая, то есть лечит инфицированных, а у тех, кто еще не заражен, предотвращает будущее заражение. В отличие от ковида, на сей раз нам повезло.

Элла поднимает бровь.

— По крайней мере, в эпидемиологическом смысле победить этот вирус куда легче, — поправляется Лиэнн. — Моя подруга из аспирантуры синтезировала вакцину, но профессор украл формулу и продал ее какому-то жалкому уроду от фармацевтики, который распространяет дозы по тридцать тысяч за штуку, и поскольку у него патент, то технически никто больше не имеет права использовать эту формулу. Каждый раз, когда мы делали попытки выложить ее в открытый доступ, сайты затирались, а лаборатории грабили.

— Но как же правительство? Ведь в новостях говорят, что они разрабатывают вакцину…

Элла замолкает, потому что Лиэнн и Ривер смотрят на нее как на ребенка, который спросил, не может ли Санта-Клаус оплатить счет за электричество.

Лиэнн вздыхает.

— Наш президент и его приближенные очень ценят теорию свободного предпринимательства, а это значит, что они не могут легально распространять существующую вакцину, следовательно, создают вакцину с нуля с минимумом персонала, потому что всех, кто не страдал идиотизмом, они уже уволили. Нельзя полагаться на правительство.

— Вообще в чем-либо, — добавляет Ривер, и Лиэнн ухмыляется.

— Вот почему мы делаем это по старинке. Подруга поделилась со мной формулой, и я могу обучить десятки людей, имеющих соответствующее образование и оборудование. Десятки аспирантов и врачей распространяют вакцину по миру, постоянно передвигаясь. Самое сложное — заставить людей довериться нам, ведь если история станет достоянием широкой общественности, лавочку быстро прикроют.

— Зато у меня есть куча фанатов, которые нас поддерживают, — говорит Ривер. — Так что мы отлично организуем быстрые распродажи. Приезжаем, вакцинируем столько народу, сколько получится, и уезжаем к черту. Задержишься слишком надолго — и все оборудование конфискуют. Вчера вечером мы приезжали в Университет Южной Флориды, и там было столько людей, что у нас закончились дозы вакцины и зараженная кровь.

Микроволновка звякнула уже несколько минут назад. Ривер приносит суп и ставит миску на салфетку перед Эллой, выдает ложку. Предупреждает:

— Размешай, иначе обожжешься.

И хорошо, потому что она бы точно обожглась. Элла мешает суп, дует на него и отхлебывает, безмерно благодарная за то, что он походит на настоящую еду, поданную при нужной температуре, несмотря на то что это просто суп из банки. Несколько глотков ложатся на благодатную почву из сырных крекеров в довольно урчащем желудке — и она готова к разговору.

— Итак, позвольте прояснить. Вы хотите взять у меня кровь, а потом отправиться в эту жуткую полиэтиленовую комнату и создать вакцину? И вколоть ее мне?

— Не совсем вколоть, скорее впрыснуть, как вакцину от оспы, специальной раздвоенной иглой. Но в остальном да, все правда, хотя с твоих слов звучит раз в десять более странно и опасно, чем на самом деле. — Лиэнн тревожно оглядывается. — Тебя пугает пластиковая комната? Просто мне нужно держать образцы в чистоте.

Элла немного смягчается. То ли дело в супе, который греет изнутри, то ли в том, что Лиэнн похожа на бабушку, смущенную тем, что она забыла вытереть пыль с плинтусов над дверями. Тихий голосок в голове интересуется, не накачали ли ее наркотиками, но ведь Элла смотрела, как Ривер разогревает еду, и… что ж, она действительно хочет им довериться. Они милые. Они позаботились о ней. Она попыталась убить их, даже изуродовала Ривер лицо, но на нее не держат зла, а, напротив, хорошо понимают. И у этих ребят есть ответы, которые не мог дать интернет, а ведь Элла привыкла все находить в интернете.

Она до сих пор помнит, как мама нашла противозачаточные таблетки и психовала, и Элле пришлось объяснить, что она выяснила все, что нужно, в интернете, сама записалась на прием и знала, что сказать врачу.

«Но ведь о таких вещах тебе должна рассказывать мать!» — причитала мама, не в силах сдержать слезы.

Элла, переполненная чувством вины, не знала, как объяснить маме, что все ее родительские истории волокли за собой ужасный эмоциональный багаж из маминого прошлого. Элла просто хотела делать некоторые вещи на своих условиях. Она хотела получить ответы и не хотела маминых слез, речей о том, как девочка становится женщиной, о безответственности и о том, каково было расти с бабушкой. Если ты воспитываешь детей, которым приходится выполнять роль взрослого в отношениях с тобой, то не стоит удивляться, что в какой-то момент они во всем начинают вести себя как взрослые.

Однако Ярость привела к чудовищной нехватке проверенной информации. Интернет полон фейков и мемов, боты атакуют, люди продают органические антимоскитные сетки, вывешивают списки поз в йоге или эфирных масел, которые уберегут от заражения, а политики и проповедники кричат и тычут друг в друга пальцами. Сотни статей о значении Ярости в современном обществе, о разделении тела и духа, о том, что человек произошел от животного, о демократах и республиканцах, о праве носить оружие и праве забивать людей насмерть голыми руками, о том, каково это — снова прятаться в стенах дома, когда мир еще не оправился от коронавируса.

В период ковида информация стекалась со всего мира, но сейчас не так уж много статистики, отчетов и диаграмм. Реальные цифры никому не известны. Особенность приступа Ярости состоит в том, что это столкновение двух людей, один из которых в итоге мертв, а другой в шоке, мучается стыдом, страхом, горем. Ярость трудно запечатлеть на камеру, а когда это происходит, человек, нажавший на кнопку записи, обычно не доживает до того, чтобы опубликовать видео.

Если Лиэнн и Ривер не лгут, то надежда есть. Мало того, что это излечимо, — так, по-видимому, еще и достаточно легко, чтобы оборудовать лабораторию в старом дерьмовом фургоне. К тому же приступ могут остановить и люди безо всякого оборудования, просто применив силу и удержав человека, которого охватила жажда убийства.

Это красиво, это пугает, но разве не так выглядит надежда в темные времена?

— Это больно? — спрашивает Элла между двумя большими ложками. — Вакцина?

Лиэнн склоняется вперед, сияя, как человек, который только что заметил бабочку.

— Что ты знаешь об оспе?

— Коровы, доярки, шрамы?.. Я читала «Чужестранку»[42].

— Ага, оно самое. Чтобы впрыснуть вакцину, мы делаем небольшие надрезы и кое-что в них втираем, так что это не совсем похоже на быстрый укол. Тебе придется посидеть какое-то время, и на плече у тебя останется шрам. Это на самом деле круто, потому что легко доказать, что ты вакцинирован. Ну, грубо говоря, это похоже на шрам от прививки от оспы. А мы ведь не сможем выдать модный сертификат наподобие тех, которые получают люди, покупающие вакцину.

— Есть сертификаты?

Лиэнн смотрит вниз и качает головой, как бык, которому некого бодать.

— Так богачи доказывают друг другу, что они вне опасности. Этому засранцу из фармацевтики принадлежит вакцина и все патенты, и если покупаешь ее у него по рыночной цене…

— Как будто это гребаный лобстер! — добавляет Ривер.

— …то получаешь ламинированную карточку с твоим уникальным номером на ней. Как будто это сумка Birkin, знаешь, или вроде тех бесполезных коллекционных штук, которые твой прадедушка покупает в телемагазине, и их привозят вместе с сертификатом подлинности.

— Моя бабушка получила ее. Модную вакцину. — Элла делает паузу и прихлебывает суп. — Да и парочка Birkin у нее в наличии.

Ривер пристально смотрит на нее.

— Твоя бабушка купила вакцину для себя, но не для тебя?

Элла смотрит в пол. Как объяснить, что за человек бабушка? Раньше было проще, но теперь, когда она знает, что дедушка Рэндалл ушел от нее…

— Это сложно. В любом случае у нее живет моя младшая сестра, а мама заразилась Яростью и уехала от нас, и мне действительно надо отыскать их. Маму и сестру.

Лиэнн и Ривер обмениваются взглядами, значение которых Элле не вполне понятно, но они явно не думают о дикости ситуации Эллы.

— Мы сделаем прививку тебе и дадим вакцину для них обеих, — говорит Лиэнн.

— Но… — начинает Ривер.

— Мы сделаем это, — с нажимом повторяет Лиэнн.

Элла зачерпывает остатки супа и смотрит на маленький холодильник.

— У вас есть что-нибудь попить? — спрашивает она. — Я очень обезвожена, и вены у меня так себе, так что лучше, если я подзаправлюсь как следует.

Ривер открывает холодильник и достает бутылку с водой.

— Пей. Не хочу, чтоб ты потеряла сознание.

— Эй.

Элла отставляет бутылку и смотрит на Лиэнн, которая перегнулась через стол.

— Я действительно рада, что мы тебя встретили, — произносит Лиэнн. Элле кажется, что она из тех чокнутых, которые легко вываливают всю правду и постоянно говорят о том, что чувствуют. Вероятно, она не стесняется каждый день повторять любимым, что любит их. — Все ведут себя так безумно, что приятно встретить кого-то, кто относится к тебе как к человеку.

— Ну, я пыталась вас убить…

Лиэнн запрокидывает голову и смеется.

— И это было вполне разумно. Мы к такому привыкли. Я просто… Я ценю моменты, которые напоминают мне, что в мире еще есть что-то хорошее, понимаешь? Иногда я забываю, что хорошие люди еще существуют.

— Так что дальше? — спрашивает Элла.

Ривер ухмыляется, весьма по-маньячески.

— Мы тебя вскроем.

42.

Харлан пообещал работникам вечеринку в честь первого шоу. Но после того, что случилось, никто не понимает, как вести себя дальше. Все закончилось куда раньше, чем они планировали. Проведено только два из пяти запланированных боев. Толпа разбежалась даже до аплодисментов. Все кажется незавершенным и очень зыбким. Челси идет в гримерку со Стивом и Крисом, и Харлан следует за ними, как флегматичная овчарка, которая не дает стаду разбрестись. Все выжидающе смотрят на них.

— Что случилось? — спрашивает Сиенна.

— Кто-то в толпе накачался перцем и взял правосудие в свои руки. Не в отношении наших бойцов, — спешит добавить Харлан, потому что при упоминании перца все волнуются. — Насколько я могу судить, это была жена, которая искала возможность избавиться от куска дерьма, именуемого ее мужем. — Он смотрит поверх их голов, мышцы под пиджаком напрягаются. — Хотел бы я втащить этого труса на ринг, хоть на пять минут. Предложил ей запрыгивать к нам на борт, но она предпочла вернуться в семью. — Харлан опускает голову и снова смотрит на них. — Короче, мы ее остановили, он убежал, и толпа следом.

— Значит, шоу окончено? — разочарованно спрашивает Эми, уже одетая в свой костюм.

Харлан мягко улыбается ей.

— Только сегодня. Надо поработать над контролем последствий через интернет, но, на мой взгляд, мы можем обернуть это происшествие в свою пользу. Любой пиар хорош, верно?

— Предположительно, — отвечает Сиенна.

— Так что мы делаем? — Эми должна была драться следующей, и Челси сочувствует ей. Она вся разодета, как повзрослевшая Лило из мультика «Лило и Стич»: травяная юбка, гирлянда из цветов на шее, цветочная корона, — и переминается с ноги на ногу, вся на взводе.

Харлан окидывает взглядом комнату, привлекая всеобщее внимание.

— Мы ужинаем, ложимся спать и смотрим, что будет завтра с утра. Мы продали чертову тонну подписок на онлайн-трансляции, так что главный вопрос в том, потребуют ли люди возврата денег. Вам всем хорошо заплатят в любом случае. Пока мы притворяемся, что все прошло так, как задумано, и готовимся к следующему шоу. Все, кто выступал сегодня вечером, отлично справились, я не мог бы гордиться вами сильнее.

Склонив голову, он спрыгивает на бетонную площадку за погрузчиком и направляется к своему трейлеру, припаркованному немного поодаль. Остальные просто слоняются без дела, как стадо, пока не появляется Арлин.

— Ужин готов. Под навесом возле трейлера Сиенны. Просто идите на запах.

— Но сперва переоденьтесь! — вмешивается Сиенна. — Помните: костюмы вешаем на вешалки с вашими именами, лицевой стороной наружу. Сотрите грим, иначе кожа пойдет прыщами. Если дрались сегодня вечером, то все открытые участки кожи протрите салфетками с маслом чайного дерева — по той же причине.

Челси чувствует странное отчуждение и оцепенение. Она присоединяется к другим женщинам и, отгородившись какими-то простынями, свисающими с потолка, выбирается из костюма — очень осторожно, чтобы не испачкать ткань в пыли. Вешает его на пластиковые плечики, мимоходом отмечая, что там написано «ЧЕЛСИ», а не «ДЕВИЦА ИЗ ФЛОРИДЫ», и это немного возвращает ее в собственное обличье. Челси с удовольствием влезает в привычную одежду: мягкая футболка с V-образным воротом и джинсовые шорты — и стирает сценический грим и пот, тратя аж три влажные салфетки. Немного тревожно видеть, какой бледной она становится, будто салфетки стерли не только грим, но и часть ее лица. Челси закалывает волосы в пучок и идет ужинать. Никто не разговаривает; это по-прежнему похоже на похороны, вот только без привычного утешительного сценария. БКЯ ощущался уже почти семьей, но сейчас Челси будто бы потеряна. Ей удалось подраться — и это было здорово, но потом она нарушила правила, вмешалась в драку со зрителем, и… в общем, все пошло не по плану.

Запах гриля помогает немного прийти в себя. Она на автопилоте выбирает еду и напитки, берет пластиковые приборы и находит шезлонг, чтобы устроиться в нем поудобнее. Только сев, она понимает, что получилось так, что те, кто дрался, первыми получили ужин, так что она, Стив, Мэтт и Мэрилен сидят на стульях, Ти-Джей галантно расположился на полу, а Джой нигде не видно. Никто не говорит ни слова. У этих четверых отняли хорошо исполненную работу, а еще четверо вообще лишились возможности выступить. Остальным все равно придется убирать зал и составлять стулья, выполняя свою часть работы. Челси им не завидует. Их работа слишком похожа на то, что она делала дома: наблюдала за чем-то большим, а после наводила порядок в полном одиночестве.

Бургер Челси на вкус… никакой. Абсолютно никакой. Она глотает его, ощущая, как каждый кусок застревает в горле. Газировку Челси тоже взяла наугад, и по вкусу это просто шипучка. Она не может прекратить думать о женщине. Об отчаянии в ее глазах, о том, как в этих глазах вообще ничего не отражалось. О том, как она пришла в сознание, готовая услышать, что убила человека, — и разочаровалась оттого, что этого не случилось.

Челси абсолютно подавлена тем, как безропотно эта женщина вернулась к прежней жизни. Это было как… тошнотворный удар под дых. Сломленная, она отправилась к мужчине, который причинил ей столько зла, что она хотела его смерти. Она прекрасно понимала, что он знает, что она сделала, и что он накажет ее за эту попытку. Она так боялась неизвестности, что предпочла известное ей домашнее насилие.

Слишком знакомое чувство, от которого Челси выворачивает наизнанку.

Как бы сильно она ни любила девочек, как бы ни скучала по ним, как бы ни думала о них каждое мгновение — она не смогла бы вернуться к жизни с Дэвидом. Она была не в силах втиснуть себя обратно в ту крошечную коробку, отрезать часть себя, как сводные сестры Золушки, которые отрубили себе пятки, лишь бы принять заранее заготовленную для кого-то другого форму. Может, сейчас она на мели — у нее три смены одежды, одна пара обуви и самое дешевое нижнее белье из супермаркета, — но никто не может ее заставить сделать что бы то ни было. И это фантастическое чувство.

Более того, это ощущается точкой старта.

В старой жизни все воспринималось как неизбежный финал.

В ту ночь она засыпает куда быстрее, чем ожидала. Ее схватка была изматывающей, и, хоть ей нравились эти старые знакомые искорки театрального волшебства, все, что было дальше, истощило ее ресурсы. Весь автобус погружается в тишину. Возможно, с БКЯ покончено. Вероятно, завтра их отправят по домам, а ведь у некоторых нет дома, куда можно было бы вернуться. У Челси даже машины нет, так что если ее выпроводят, то придется…

О господи, что?

Она понятия не имеет.

Может, Эми позовет ее с собой? У Эми хотя бы есть машина, она стоит за закрытыми воротами на стоянке возле ярмарки.

Если не Эми, то, может, Мэрилен. Челси любит Стива и Мэтта и доверяет им, но не готова вступать в отношения (пусть и дружеские), в которых мужчина будет иметь над ней власть, в которых даже его голос будет иметь больший вес просто потому, что ему принадлежат все ресурсы. Челси слишком хорошо понимает, что так просто порочный круг не разорвать. Если б ей некуда было идти и мужчина велел бы ей прыгать, есть шанс, что Челси покорно склонилась бы и спросила, как высоко.

Утро следующего дня тоже отдает мрачностью. Арлин пытается привнести нотки легкомыслия, напевая что-то из репертуара B-52s[43], пока они чистят зубы, причесываются и по очереди принимают теплый душ в маленькой ванной в фургоне — по две минуты на человека.

— Вы все так ведете себя, будто это конец света, — говорит Арлин, качая головой. — Все только начинается. Если полагаете, что с БКЯ покончено, то вы просто не знаете Харлана Пейна.

Конечно, они его не знают. Он знаменитость. За свою карьеру он раз пять менял облик, превращаясь из героя в злодея, потом в сумасшедшего и снова в героя. А вот его бойцы из БКЯ сплошь неудачники, убийцы и чудики — и они прекрасно знают это.

У Харлана есть деньги, друзья и ресурсы. У них — ничего из этого.

Вот почему никто не возражает Арлин.

Они гуськом тащатся к трейлеру Сиенны, никто толком не общается. Небо серое, пахнет дождем, а воздух густой, как суп в тарелке. Доносится запах колбасы и, поскольку они пришли первыми, женщины набрасываются на еду, выскребая яичницу из большой сковороды, отрывая от связки бананы и наливая себе из гигантского графина кофе, без которого никто из них не может жить.

— Хорошо спала? — спрашивает Стив Челси. Он пришел с другими мужчинами, и по сравнению со вчерашним костюмом выглядит каким-то невзрачным в джинсах и футболке Nirvana. На ресницах у него тушь: кто-нибудь должен научить ребят пользоваться молочком для снятия макияжа.

— Ага, но потом я проснулась.

Он смеется, и она тоже слегка улыбается. В БКЯ Челси узнаёт, что у нее все же есть чувство юмора, хоть она и похоронила его десятки лет назад. В последние несколько лет они с Дэвидом вообще не болтали, не смотрели вместе кино, не ходили на свидания (если только это не были его вечеринки по работе). В общем приятно, что в ее жизни снова есть смех.

— Ребята, вы это видели? — спрашивает Эми, подбегая и протягивая телефон.

«БКЯ ШТУРМУЕТ ГОРОД», — вопит новостной заголовок на Си-эн-эн.

Весь экран перекрывает кадр: Челси, стоящая на Стиве, ее лицо — дикая маска. Сплошной ряд зубов, растрепанные волосы, безумные глаза.

Она действительно выглядит как Девица из Флориды — чертовски опасная. Ей сложно узнать себя саму.

— О боже мой. — Хочется выхватить телефон из рук Эми, но Челси не такой человек. — Что там пишут?

Эми протискивается между ними со Стивом и медленно листает, хотя читать трудно.

— «Сюрпризов на первом турнире Бойцовского клуба Ярости нас ждало предостаточно», — цитирует она. — Написано безграмотно, но ладно уж, хм. «Это не вполне законно, определенно подпольно и очень жестоко». Мы видели, как бабуля избила гота, как стриптизерша обругала бойца MMA, а воплощение Девицы из Флориды надрало задницу банкиру. И нам это понравилось! — Эми смотрит на Челси. — Им понравилось!.. Так… — Она прокручивает немного ниже. — «Мероприятие было прервано, когда у одного из зрителей случился приступ Ярости, и его остановили бойцы БКЯ и сам Харлан Пейн. Билеты на завтрашнее вечернее шоу в Джэксонвилле распроданы, но можно купить подписку на онлайн-трансляцию». — Она снова поднимает голову. — Это же хорошо, верно? У нас все в порядке?

— Это как раз то, что я намеревался обсудить. — Харлан Пейн подходит к ним, одетый как обычно, в черно-красной арафатке, повязанной на шее. Он ухмыляется, демонстрируя оскал. — Я знаю, что все переживали. Черт, признаюсь, у меня была та еще ночка. Но мы — сенсация! Все билеты на шоу распроданы, а количество подписок зашкаливает. Даже критики, которым мы не понравились, признают, что это было убедительно и, цитирую, «…заполнило брешь, оставленную ушедшим с экранов шоу MMA».

Это один из тех странных моментов, когда сердце взлетает от радости, но Челси еще не уверена, что может доверять этому чувству.

— Так значит, у нас все еще есть работа? — спрашивает Эми. Слава Богу, что рядом есть Эми, что кто-то задает эти вопросы, которые, по мнению остальных, слишком глупы или назойливы.

Харлан лающе смеется.

— Конечно, у вас все еще есть работа. И каждый из вас получает премию за то, что вы сделали это возможным. — Он вытаскивает пачку наличных — мятые засаленные купюры. Челси представляет, как вчера они переходили из рук в руки: по десять долларов за место на парковке, плюс стоимость билета, которая разнилась в зависимости от близости к рингу. Харлан отсчитывает несколько купюр и протягивает ей и Стиву. — Вы оба молодцы. Я провел утро, дорабатывая ваши веб-странички. — Он подмигивает Челси и поворачивается всем телом, чтобы начать раздавать деньги остальным.

Челси смотрит на деньги в руках. Это всего двести долларов, но зато они принадлежат ей, и в ее жизни нет Дэвида, который мог бы отобрать их.

— Неплохо, — усмехается Стив. — Погоди. Он только что сказал «веб-странички»?

Челси мечтает о полном доступе в интернет. Она привыкла даже не думать о телефоне, ноутбуке и планшете, привыкла, что сейчас не может в любой момент найти в сети то, что ей нужно. Все эти деньги она потратит на новую сим-карту и тарифный план для телефона Джорджа — лишь бы побыстрее вернуть себе эту власть над информацией. Прямо сейчас Челси не отказалась бы от калькулятора, чтобы посчитать, сколько они получили прошлой ночью, хотя она подозревает, что финансовый триумф Харлана по большей части связан с продажей подписки.

— О, вот дерьмо!

Челси косится на Эми: та спрятала заработанные деньги в чехол телефона и все еще читает новости, позабыв о завтраке. Челюсть у Эми отвисла.

— Что?

— Джой разоблачила нас. В новостях. Дала интервью «Медиуму» за деньги. Тут явно не хватает фактчекинга, но она говорит о том, что все насквозь фальшиво, и что Харлан потакает любимчикам, и…

— И всем плевать. — Улыбается Арлин, подходя. — Но я надеюсь, что они хорошо заплатили Джой, потому что черта с два она получит с нас еще хоть доллар. И горько пожалеет, что не придержала язык за зубами.

Настроение немного испорчено. Харлан заканчивает играть в Санту, но тут Мэтт запрокидывает голову назад и… воет. Как волк. Это было бы дико, не присоединись к нему Харлан, а за ним Арлин, Крис, Сиенна и Индиго, и вот уже все воют в тускло-серое флоридское небо, сжимая в руках засаленные купюры. Возможно, впервые за несколько месяцев они видят луч надежды.

Тучи рассеиваются, все смеются и болтают. Харлан просматривает расписание и предупреждает, что для следующего шоу он изменит состав участников. Их задача на сегодня — собрать все, уложить в полуприцеп и отправиться в путь. Им предстоит дать выступление завтра, а посетители уже раскупают билеты на шоу на ярмарке в Таллахасси, которое состоится только через неделю.

— Если дела пойдут в гору, я найму команду, которая будет заниматься перевозками, — говорит Харлан, не отрываясь от планшета. — Но до тех пор рассматривайте это как силовые тренировки.

День предстоит тяжелый, но Челси не возражает против работы. Она начинает осознавать, что, несмотря на пару бесплатных онлайн-занятий по йоге и чтение книг о том, как медитировать и быть счастливой, она по большей части много лет игнорировала свое тело. Конечно, она мылась, одевалась, ходила, она ощущает боль и ненавидит спазмы во время месячных, но в основном Челси кажется, что ее голова, как воздушный шар, парит в нескольких футах над телом, к которому привязана. Много лет она будто бы ощущала, что ее тело принадлежит Дэвиду, и отказалась от него. Она не занималась никакой физической работой, кроме мытья посуды и стирки, а упражнения, которые она выполняла, забаррикадировавшись в спальне, были скорее попытками наказать себя. Но БКЯ принес ясность в ее жизнь, заставил задуматься, каково это — жить в своем собственном теле.

Забавно, что ее существование сейчас куда менее комфортно, но оно гораздо больше нравится Челси.

Тем вечером они ужинают в дороге (Харлан угощает): по всему автобусу расходятся жареная курица и печенье. После очень приятно свернуться калачиком на своей койке под урчание мотора и мягкое покачивание автобуса, ощущая сытость и усталость. Челси никогда не умела дремать, но сейчас она почти дремлет под гул голосов и тихие переливы классической музыки Арлин. Когда они приезжают на место, еще не слишком поздно, и все, кто не спит, шатаясь, вываливаются из автобуса, чтобы осмотреть новую локацию. Это такая же ярмарочная площадь, выжженная автостоянка и высохшие поля коричневого цвета, а в стороне — несколько деревянных прилавков, наводящих на мысль о блошином рынке. Ничего особенного, в Центральной Флориде не так много примечательных мест. Челси просит отвезти ее в магазин, чтобы купить сим-карту и предметы первой необходимости, но Арлин отвечает, что это получится сделать только через несколько дней. Это раздражает, но такова жизнь в коллективе.

Их автобус припаркован на площади рядом с автобусом парней и трейлерами так, что образуется своего рода внутренний дворик. Ночь совершенно тиха, если не считать лягушек и жуков. Звезды на небе яркие, вместо луны — прозрачная полоска. Очевидно, что тучи остались позади, где-то в районе Деланда. Челси провела большую часть жизни в Тампе, и для нее странно, что другие места по-другому пахнут, даже если выглядят почти как Тампа и находятся всего в нескольких часах пути. Конечно, они ездили на отдых с семьей, но Челси никогда не представлялось шанса выйти там в ночь и послушать тишину. Долгое молчание не идет на пользу таким людям, как Дэвид, когда они вынуждены проводить время с теми, кого держат под сапогом.

Появляется Харлан и несет холодильник размером с бегемота. Он ставит его на стол, напитки и лед влажно позвякивают.

— Не сходите с ума, — предупреждает он, одаривая всех фирменной ухмылкой. — Ну, разве что чуть-чуть. Завтра придется выступать, вне зависимости от того, страдаете ли вы от похмелья, а эти прожекторы никого не щадят.

Он салютует им банкой пива.

Мэтт первый лезет в холодильник, все остальные выстраиваются в очередь. Челси и Эми немного отстали, но Стив приносит им по бутылочке того вина, которое они так любят. Завтра Стив будет драться с Эми, а Челси — с Ти-Джеем. Он победит — но это нестрашно. Нельзя же все время выигрывать подстроенные матчи, и к тому же он больше, сильнее и гораздо смертоноснее, во всех смыслах. Сражаясь со Стивом, она даже не чувствовала, что дерется: это было больше похоже на шоу-импровизацию, и к тому же ужасно весело.

— Ребята, вы следили за БКЯ онлайн? — спрашивает Стив.

Челси, чувствуя себя идиоткой, качает головой.

— Нет телефона.

— Прости. — Морщится Стив. — Я забыл. Хочешь позаимствовать мой? Я удалил из истории браузера все порно.

Она фальшиво кривится в ответ.

— Мне стоит продезинфицировать его? — Но когда он протягивает, она с готовностью берет телефон. Разумеется, у него новенький айфон.

— Если зайдешь на БКЯ. ком, то сможешь прочитать свою биографию и перейти на страницу твоего фан-клуба.

Челси резко вскидывает голову.

— Моего… что? — Он забирает у нее телефон, тычет в экран и отдает обратно.

— Черт возьми, это что-то новенькое, — бормочет Эми.

Там есть полноценная веб-страница, посвященная Челси. В качество промо — один из снимков, которые Ти-Джей сделал перед плакатом с логотипом БКЯ, и не самый удачный. Она рычит в камеру, красные губы раскрыты, голубые глаза распахнуты, волосы растрепаны, в руках нож два на четыре дюйма, утыканный гвоздями, в стилистике Харли Квинн[44]. Есть ее характеристики, ее девиз, а также предыстория (ее подобрали, когда она пыталась въехать в ворота «Мира Диснея» с дробовиком за спиной, сидя голой задницей на крокодиле). Есть даже футболки с ее изображением, если верить надписи — весь тираж распродан.

— Да уж, вот дерьмо. А что у тебя?

Склонившись, Стив переходит на предыдущую страницу и нажимает на собственную фотографию — более вежливую и сдержанную. Он в самом деле напоминает придурковатого биржевого маклера. Его веб-страница более официальная, потому что его армия поклонников скорее походит на загородный клуб. Челси на мгновение думает, что мама, вероятно, была бы в восторге от сценического образа Стива и, возможно, даже спросила бы, почему Челси не вышла за такого мужчину.

— Да уж, Харлан был занят, — выдыхает Эми.

— Индиго и Ти-Джей очень помогли, — говорит Харлан. Прислонившись к фургону, он курит сигару и попивает пиво. Это уже третье, потому что на земле у его ног валяются две смятые банки.

Челси снова косится на телефон Стива, допивает остатки вина и собирается с силами. Надо признать, Харлан ее пугает, но она полна решимости не повторять прежних ошибок, не притворяться, что все в порядке, когда что-то идет не так. Не нести это бремя снова. Она заходит за угол, подходит к Харлану и встает перед ним, скрестив руки на груди. Он такой высокий, что ей приходится сильно задирать голову. В тени фургона его лицо потемнело, слабый луч света выхватывает только блестящие глаза и красный кончик сигары.

— Харлан, я так благодарна за… — Она разводит руками. Язык немного заплетается. — За все это. Но, наверное, я не понимала, что БКЯ будет таких… масштабов. Эта страничка на сайте…

Он улыбается. Свет звезд отражается от квадратных белых зубов.

— Челси, дорогая, если б я сказал тебе, сколько у нас просмотров и подписчиков, сколько заказов мы получаем прямо сейчас, — у тебя бы крышу снесло. Это все реально, понимаешь? — Он смотрит в небо и выпускает три дымных колечка. — На сто процентов.

— Но ты принял нас, зная, что в прошлой жизни у нас были… вещи…

— От которых вы убегали, — легко заканчивает он. Куда легче, чем это признание далось бы ей.

— И теперь люди будут носить футболки с моим лицом.

Харлан возвышается над ней, сам того не желая. Когда он сутулился, то казался другим человеком, но теперь, выпрямившись, стал так велик, что даже звезды собой закрыл.

— Они будут носить футболки с Девицей из Флориды. Ты должна помнить, что ты — не она. Она не более чем конструкция, маска. Килограмм косметики, прическа, костюм, куча блесток, характер. Когда-то мне заливали волосы гелем, брили все тело, намазывали маслом, надевали маленькие черные плавки и наколенники. Я — не Рэмпейдж. Кто угодно может быть Рэмпейджем, а я просто какое-то время носил его маску. Ты не производишь на меня впечатление женщины, способной спутать одно с другим.

Интересно, ей всегда было так трудно разговаривать с людьми, или дело в том, что ей наконец-то есть что сказать?

— Я не путаю, я знаю, кто я такая. — Это, возможно, не вполне правда, но сгодится в данном контексте. — Я бежала. Я приехала сюда. Может быть… Я не хочу, чтоб меня нашли.

Харлан кажется огорченным. Он смотрит на кончик своей сигары.

— Тогда, возможно, действительно поздно, если кто-то тебя ищет. Слушай… да, ты подписала документы и позировала для фото. Да, у нас есть полное право использовать твое изображение так, как мы сочтем нужным. Но послушай…

Он смотрит на нее, вся его харизма и очарование направлены сейчас только на Челси. Он — самое реальное, что она когда-либо видела и знала.

— Я нанял тебя. Я твой босс, домовладелец и агент, и на мне лежит полная ответственность. После того что случилось прошлой ночью, я найму дополнительную охрану и сам буду защищать тебя ценой своей жизни, неважно от кого — от человека с приступом Ярости или от того, кто будет тебе еще как-то угрожать. Я никогда не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Глаза у него широко распахнуты, будто он видит что-то вдали, и от этого на лице проглядывают незаметные прежде морщины. Харлан смахивает слезы, и Челси кладет руку на его огромное предплечье, слыша, как он добавляет:

— На этот раз не позволю.

Это все равно что успокаивать быка: у него массивные мышцы, горячая кожа. Может, раньше его брили наголо другие люди, но теперь он прекрасно справляется сам, потому что рука совершенно гладкая.

Он накрывает ее руку своей ладонью и склоняет голову, позволяя слезам катиться, потому что ночь и их все равно не видно. Сигару Харлан уже уронил, и Челси смотрит, как она тлеет в коричневой траве рядом с пивными банками, размышляя, не надо ли затоптать ее, пока не начался пожар.

— Она была для меня всем, Челси, — говорит он так мягко и тихо, что его едва можно расслышать. — Идеальная. Мы даже не ссорились никогда. А потом я моргнул, открыл глаза, и…

Ему не нужно продолжать. С этого момента Челси прекрасно знает историю.

Его жена, Рейна. Она тоже была борцом.

Когда парень-серфер заговорил о ней в день собеседования, Харлан его выгнал.

Челси не хочет думать о том, что случилось с Рейной. Трудно представить, что могут сотворить эти гигантские руки, когда Ярость берет верх. Она надеется, что никогда не увидит ничего подобного.

— Все в порядке, — так же тихо отвечает она. — Это не твоя вина.

— Я говорю себе это каждый день, но просто не могу поверить.

— Я знаю, каково это. Мы все знаем, потому мы и здесь. Я… здесь.

Харлан моргает, глядя на нее сверху вниз, его глаза мерцают, в них мягкость.

— Да, ты здесь, — бормочет он. Рука ложится ей на щеку, его ресницы опускаются, голова клонится в ее сторону, губы приоткрыты, и их уже разделяют миллиметры, ее обжигает дыхание с запахом пива и сигар…

— Нет! — Она отшатывается и отступает назад. — Я… Харлан, я…

Он тоже отступает на шаг. Его глаза широко открыты, в них ужас и стыд. Затем поза меняется, и чары рассеиваются, и когда Харлан говорит снова, его голос звучит очень официально, южный акцент исчез из его речи.

— Я не знаю, что на меня нашло. Мне очень жаль. Извини, мне надо идти.

Харлан давит сигару ботинком, обходит трейлер и исчезает из виду.

А Челси остается стоять и чувствует… столько всего сразу. Слишком много эмоций.

Неловко. Стыдно. Грубо. Плохо.

Но еще она чувствует себя сильной и смелой, не так ли?

Харлан Пейн хотел поцеловать ее, а она сказала нет.

Самый большой, самый сильный и смертоносный мужчина из всех, кого она встречала, — и она возразила ему. Очень мягко, но все же.

Ох, это сильно осложнит их рабочие отношения.

— Черт, — бормочет Челси в темноту флоридской ночи.

43.

Ривер маниакально ухмыляется, сжимая в руках канцелярский нож, а Элла съеживается на обитом войлоком диванчике.

— Ривер, ну перестань, это низко, — осаживает Лиэнн. Она поворачивается к Элле. — Скажи мне, ты… склонна к обморокам?

Элла все еще не двигается.

— Я не знаю.

— Будешь удирать? — все с той же ухмылкой спрашивает Ривер. — Или будешь пинаться?

На красных царапинах, оставленных Эллой, все еще поблескивает антибактериальный крем.

— Ты же понимаешь, что мне правда страшно, да? Буквально все, что случилось сегодня, чертовски напугало меня.

Ривер тормозит и призадумывается. Удивительно, как редко можно увидеть, как человек действительно о чем-то думает.

— Ладно, ты права. Наверное, это как когда приходишь к стоматологу, а он раскладывает перед тобой кошмарные инструменты, не сообщая о том, что будет делать с тобой. — Ривер откладывает нож в сторону. — Итак, я сделаю крошечный надрез на внутренней стороне твоего предплечья — он быстро заживет, и больно почти не будет. Лиэнн возьмет образец крови и поместит в чашку Петри, и мы будем культивировать микроорганизмы. Но что до тебя, то я просто протру тебе кожу спиртом, потом сделаю надрез, Лиэнн возьмет пробу, я промою рану и заклею пластырем. Ничего страшного. Со мной делали то же самое пару раз.

— Правда?

Ривер хмурится.

— Ага, из меня получился славный источник крови, богатой вирусом Ярости, но как-то ночью у меня случился приступ в присутствии Лиэнн, и она едва остановила меня, так что… в общем, если ты задаешься вопросом, каково было монстру Франкенштейна, могу рассказать. В любом случае теперь мы берем у добровольцев кровь, прежде чем вкалывать им вакцину. Если хочешь, у меня есть видео того, как это происходит.

Элла кивает, и Ривер достает телефон, что-то листает, а потом разворачивает экраном к Элле. Видеоролик выложен на Ютубе несколько недель назад. Парень-студент в рубашке со «Звездными войнами» и узких джинсах сидит за тем же столом, что и они сейчас, и Ривер говорит ему ровно то же, что и Элле только что. Однако парень вовсе не выглядит испуганным или обеспокоенным. Он пялится на Ривер как на кинозвезду, бессвязно бормочет. На заднем фоне играет ремикс из саундтреков к «Бесконечной истории» и «Очень странным делам». В конце концов Лиэнн демонстрирует чашку Петри с размазанной по ней кровью, а Ривер дает парню печенье.

— Видишь? Ничего особенного.

— А мне дадут печенье?

Ривер очень добродушно смеется.

— Даже два.

Элла протягивает руку, все еще немного волнуясь, но понимая, что… ну, черт, почему нет? Если б они захотели, то уже давно могли причинить ей боль, связали бы, навалились, выкачали из нее всю кровь. В этом крошечном трейлере она полностью в их власти, как и в случае с отцом, но они, в отличие от папы, заботятся о том, что она думает и чувствует, спрашивают ее согласия. Если б она ушла, они были бы расстроены, но позволили бы — потому что и Лиэнн, и Ривер, похоже, хорошие люди.

— Я готова.

Все очень быстро и крайне профессионально. Пахнет спиртом, и Элла вспоминает, как ее маленькую водили к педиатру, но запах быстро рассеивается, а Ривер осмотрительно перекрывает Элле обзор. Руку обжигает болью, потом по ране дважды проводят чем-то — и вот уже Ривер промывает порез и залепляет его пластырем с рисунком пальм.

— Не так уж кошмарно, а? — смеется Ривер.

— А где мое печенье?

Неприятно признавать это, но Эллу слегка мутит. По крайней мере, она не ощущает запаха крови. После дяди Чеда она уверена, что когда она снова почует эту горячую медную вонь, то ее будет тошнить.

Лиэнн, уже одетая в халат, насвистывает, уходя в чистую комнату с двумя чашками Петри. Загорается свет, оживает оборудование. Ривер кладет перед Эллой на салфетку два печенья «Орео», как будто Элла в детском саду, и она с удовольствием жует, радуясь, что желудок приходит в норму.

— Так что она там делает?

Ривер косится на чистую комнату и вздыхает.

— Знаешь, раньше там была спальня, с большой удобной кроватью. Но теперь Лиэнн оборудовала лабораторию, и мы спим на двухэтажной койке… Что касается того, что она там творит, то это выше моего понимания. Выращивает чистую культуру, прогоняет ее через центрифугу, которую стащила из шкафчика с мусором в своей старой лаборатории, промывает, прогоняет через мою старенькую печь су-вид[45] — прощайте, идеальные стейки! — в общем, это какая-то магия, и когда со всем покончено, то она проверяет образец под микроскопом примерно раз десять, потом закачивает его в иглу и делает тебе классную татушку.

Ривер закатывает рукав и показывает выпуклый шрам размером с большой палец, прямо на предплечье. Он действительно похож на след прививки от оспы, как у бабушки, но с двумя крошечными синими точками.

— Мы используем цветной пигмент как подпись. Модных сертификатов не выдаем, зато можем сделать твой шрам особенным.

— И у меня больше не будет Ярости?

Ривер качает головой.

— Не будет. Пару дней будешь чувствовать себя немного странно, пока организм усваивает вакцину. У многих людей подскакивает температура, и им хочется полежать, это совершенно нормально. Но Ярости у тебя больше не будет, и ты не заразишься снова. Лиэнн утверждает, что вирус едва ли мутирует, потому что он не как коронавирус или грипп, которые постоянно адаптируются под меняющиеся условия. Если привить достаточное количество людей, то вирус просто… исчезнет. И это грустно, знаешь ли. Мы могли бы спастись, но из-за капитализма, бюрократов и коррупции то, что должно быть бесплатно, внезапно становится основным оружием классовой войны.

— Что ты имеешь в виду?

Ривер выглядит смертельно серьезно.

— Представь, что ты очень богата и тебе не нравятся темнокожие. Или бедняки. И тут пандемия накрывает Флориду, Южную и Центральную Америку, Африку. Внезапно можно сажать тех, кто тебе не нравится, в тюрьму безо всякой причины. Или же просто позволить им запираться в домах и убивать друг друга. Можно депортировать из страны тех, кто тебе неприятен, а то и принудительно стерилизовать их.

— Погоди, что?!

Ривер качает головой.

— Ты, наверное, не очень знакома с нашей тюремной системой, но поверь: это великолепный инструмент угнетения масс. В любом случае, власти уже давно могли бы решить проблему с вирусом. Лечение почти ничего не стоит, любая лаборатория в стране оснащена необходимым минимумом оборудования. Это дерьмо могут синтезировать старшеклассники на уроках по продвинутой биологии. Но они продают вакцину тем, кто больше заплатит, и затирают все упоминания о ней в сети. — Ривер смотрит Элле прямо в глаза. — И это делается специально, в интересах конкретных людей.

— Вот дерьмо.

Элла не знает, что еще сказать. Она едва ли может считать себя человеком после всего, через что прошла, рассудок у нее точно помутился. Куски пазла медленно складываются, образуя знакомую картинку, которую она предпочла бы не видеть.

Все, что выпало на их долю, все, что случилось с мамой, сестрой, вся эта изоляция, ровно как в ковид, — всего этого могло не случиться.

Будь они в другой стране или при другой власти, Олаф был бы жив и они все были бы дома…

Ну, то есть дома было не так уж хорошо.

Но в любом случае они с мамой и Бруклин могли оставаться в безопасности, здоровые. Где-нибудь, где хорошо жить или, по крайней мере, начинать новую жизнь с нуля.

Через год Элла пошла бы в колледж — таков был план. Вероятно, поступала бы в университет Флориды, потому что он близко от дома и есть шанс получить стипендию. Об общежитии она мечтала так, как большинство людей мечтают о выигрыше в лотерею — как о чем-то прекрасном, далеком и несбыточном. Одна мысль о спокойной ночи в доме с кондиционером подобна прохладному гелю с алоэ, который нанесли на солнечные ожоги. Она была так занята бегством и выживанием, что уже несколько недель не мечтала ни о чем подобном.

— Так она была аспирантом при университете? — спрашивает Элла, кивая в сторону чистой комнаты. Лиэнн носится, как колибри. Забавно, что раньше, пока комната была пуста, пластик пугал, но теперь, когда Лиэнн работает внутри, все выглядит очень осмысленным.

— Она и сейчас аспирант, официально взяла академический отпуск на семестр. Если узнают, что она кое-что стащила из лаборатории — просто старый хлам, который все равно никому не нужен, — то, наверное, вышвырнут из программы. А если узнают, чем она тут занимается, то наверняка отправят в тюрьму. Но да. Она еще в детстве прочитала «Эпидемию» Ричарда Престона и загорелась идеей побороть Эболу. Потом переключилась на малярию — знаешь, от нее ежегодно умирает полмиллиона людей, по большей части дети. — Ривер криво усмехается. — Вот почему она так вцепилась в борьбу с Яростью. Уже много лет Лиэнн изучает болезни, переносимые комарами, так что она была рождена для этого.

— А как вы двое познакомились?

Ривер встает и принимается расхаживать по комнате, что совсем не странно: по мнению Эллы, Ривер из тех людей, которым постоянно необходимо быть в движении.

— Есть подпольная служба, которая набирает добровольцев, готовых производить и распространять вакцину, а также тех, кто сможет перевозить волонтеров и оборудование с места на место. Я уже много лет живу в этом трейлере, разъезжаю по округе, занимаюсь… разным. Например, беру с улицы бездомных котят. Но для того чтобы помочь Лиэнн, пришлось раздать малышей и почистить тут все от кошачьей вони.

На заставке телефона — лицо Ривер и три крошечных полосатых котенка.

— Вот почему у меня так выросло число подписчиков на Ютубе. Люди любят котиков, а еще они любят бойцов.

— Бойцов?

— Каждый брошенный котенок — боец. Даже когда у них глаза еще не открылись, будучи на грани смерти, они визжат и царапаются. Мы тоже сражаемся, просто немного иначе. — Ривер перелистывает фотографии. — Скучаю по этим тварям, но сейчас мы делаем нечто куда более важное. Нечасто удается и спасать жизни, и демонстрировать средний палец капитализму.

Полиэтилен шуршит, и Лиэнн выходит из чистой комнаты, стаскивая с себя костюм и средства индивидуальной защиты.

— Ну вот, теперь осталось дать ему чуть-чуть подрасти.

— И чем займемся? — спрашивает Элла.

Лиэнн берет пульт и включает старенький телевизор, установленный в нише за передними сиденьями. Элла его не заметила.

— Будем смотреть сериал, — твердо говорит она.

— О-о-о, каждый день ровно в два, — стонет Ривер. — Радуйся, что у тебя уже закончился приступ Ярости, а то она бы оставила нас кататься по полу.

— Чертовски верно. — Лиэнн откидывается на спинку кресла и задирает ноги к потолку. Она выглядит довольно нелепо: на лице следы от очков, маски и хирургической шапочки, но Элла ни за что не рискнула бы притронуться к пульту.

Элла недоверчиво пялится в экран и снова поворачивается к Ривер.

— «Главный госпиталь»?

— Эй, не осуждать! Мы с бабушкой частенько его смотрели. А теперь замолчи.

От нечего делать Элла пытается вникнуть в суть, но в сериале много чего произошло раньше, и это все равно что слушать, как кто-то пересказывает свой сон. Зато Лиэнн в полном восторге. В какой-то момент Ривер кладет ей на колени горку печенья и отступает в сторону, глядя, как Лиэнн методично берет одно за другим и жует, не отрывая глаз от экрана, только бормоча время от времени что-то типа «о нет», «только не снова» и «вот же сука!». Во время рекламной паузы Лиэнн опускает взгляд и пялится на крошки у себя на коленях, как будто понятия не имеет, зачем там вообще салфетка.

— Еще, — требует она, и Ривер с готовностью выдает новую порцию.

Но Элла смотрит на экран. Рекламные вставки куда громче, чем сериал, и журналистка выглядит шокированной, когда на экране вспыхивают ярко-красные слова: «БОЙЦОВСКИЙ КЛУБ ЯРОСТИ — ЛЕГАЛЬНО ЛИ ЭТО?»

— Фу! — Морщится Лиэнн. — Ненавижу эти новостные вставки для стариков.

Но женщина с волосами, остриженными шапочкой, даже не подозревает, что является предметом чьего-то отвращения.

— С вами «Новости, которые вам пригодятся», полный выпуск сегодня в шесть вечера. — Женщина откашливается и складывает бумаги, а потом смотрит в камеру. — Прошлой ночью на складе неподалеку от Орландо состоялось первое шоу недавно созданного Бойцовского клуба Ярости, люди могли смотреть выступление как вживую, так и через онлайн-трансляцию. В первом матче Ворон сразился с Милдред Великолепной, и, верите или нет, пожилая леди одержала верх над молодым соперником. Второй матч прервали, когда разгневанная девушка под псевдонимом Судьба начала осыпать Кубинского Убийцу бранью вместо того, чтобы драться. А третий матч, в котором Девица из Флориды уложила на лопатки Биржевого Маклера Стива, закончился случаем реальной Ярости. У зрителя случился приступ, и вы не поверите, что сотворила Девица из Флориды. Полный выпуск смотрите сегодня в шесть вечера.

Теперь уже Элла пялится на телеэкран, как будто в мире не существует ничего другого. Все ее внимание захватило промофото Девицы из Флориды.

— Хей, ты в порядке? — спрашивает Ривер. — Выглядишь так, будто привидение увидела.

— Это моя мама, — хрипло говорит Элла. — Моя мама… Девица из Флориды.

Ривер прыскает, потом смех переходит в хохот. На экране вот-вот возобновится показ сериала.

— Ты шутишь, наверное. Твоя мама профессионально занимается реслингом?

— Я не… нет, она… то есть я пытаюсь сказать, что это точно моя мама. Я ее несколько недель не видела.

Лиэнн выключает телевизор как раз в тот момент, когда начинается «Главный госпиталь». Ривер смотрит на нее как на инопланетянина.

— Извини, но это круче, чем любая мыльная опера, — поясняет Лиэнн. Она возбуждена так же, как когда уходила в чистую комнату с кровью Эллы. — Итак, как мы можем помочь тебе отыскать ее?

44.

Дорога домой из центра неотложной помощи не занимает много времени. Патрисия совершенно вымоталась. Обычно она весьма внимательна к своим нуждам, заботится о себе, как о скаковой лошади: только лучшие продукты и лекарства, вдоволь отдыха, ничего, что может испортить настроение или потревожить покой. Однако эта хрупкая система разваливается на части. Оказывается, ее скрепляли деньги. Нетрудно питаться салатами из органических продуктов, заниматься пилатесом и выглядеть на десять лет моложе, когда у тебя есть все необходимое и почти нет ничего лишнего, — но как только заботы и обязанности накапливаются, броня рушится, и вот уже морщины снова украшают постаревшее лицо.

Вывеска ее когда-то любимого фастфуда манит, и Патрисия не раздумывая заезжает туда. Когда за руль садится Пэтти, стандарты и правила идут к черту. Дешевая горячая еда, которая задобрит Бруклин? Определенно стоит каждого пенни. Она понятия не имеет, какие блюда любит девочка, но, по крайней мере, у них тут не особо поменялось меню. Патрисия тратит больше, чем хотела бы, залезает в бардачок за двадцаткой (боже, как выросли цены!), но зато сегодня им больше не надо думать о еде. Она даже берет две порции бисквитов из меню дня, чтобы позавтракать с утра. Как только начинаешь грешить, остановиться уже трудно — так говорила мать, и пусть большая часть ее слов оказалась ложью, но в эту сентенцию Патрисия верит.

Чем хуже ситуация, тем сильнее она усугубляется с течением времени.

Чем больше компромиссов допускаешь, тем сложнее держаться за остатки принципов.

Сегодня она нарушила закон. И у них есть ее контактные данные.

Что ж, можно хотя бы насладиться вкусной едой и потом уже беспокоиться об этом.

Она торопится домой, и из пакета доносится такой соблазнительный запах картошки с маслом, что она, не удержавшись, съедает целую пригоршню. Раньше, работая в закусочной, она каждый вечер приносила домой еду: приберегала обед, чтобы съесть его за ужином вместе с Челси. Вкус картошки фри, тающей на языке, возвращает ее в ту жизнь, где немногое было доступно, где было куда меньше удовольствий, где каждый день оборачивался войной и ей казалось, что она постоянно сдает позиции.

Все возвращается на круги своя.

Сначала не стало Рэндалла, потом денег, и в один прекрасный день она лишится дома и, возможно, свободы.

Как низко пали сильные мира сего.

Въезжая в гараж, она не удерживается от смешка. Когда ничего не осталось, то нечего и терять, и поэтому становится наплевать на все. Трудно представить, что бы она сказала, если б Карен внезапно позвонила ей по поводу аукциона… Нет, стоп. Она ведь могла бы высказать все что угодно. Великолепное чувство.

Она бы весьма изысканно использовала слово «блядь» в речевом обороте и уделила бы место подробному описанию того, куда Карен следует засунуть свою оберточную бумагу и ленты. Хорошо, что они ее уже выгнали.

На этот раз, заходя в дом, Патрисия не торопится на кухню с пакетами в руках, думая о чем-то своем. Она оставляет сумки на переднем сиденье, осторожно открывает дверь в дом и зовет:

— Бруклин?

— Привет, бабушка! — Бруклин спрыгивает с дивана. — Я вела себя очень хорошо, очень! Что ты принесла?

Всего несколько недель назад Патрисия сочла бы такие вопросы от пятилетнего ребенка назойливыми и грубыми. Теперь она просто благодарна, что этот ребенок в своем уме и не пытается выгрызть очередной кусок плоти из ее ноги. И, честно говоря, каждый раз, уезжая, она привозила с собой что-нибудь для внучки.

— Я была в «Макдоналдсе». Тебе нравится?..

— «Хэппи Мил»? Обожаю! — вопит Бруклин. Она мчится к Патрисии и, подбежав, крепко обнимает ее за талию. — Я не ела «Хэппи Мил» уже сто лет!

«Ну что за вульгарное преувеличение», — мысленно подмечает Патрисия.

«Отстань от девочки! — огрызается Пэтти. Даже в голове она звучит злобно. — Ради всего святого, дай ей порадоваться хоть чему-нибудь!»

Забавно, что, будучи внутренним голосом, Пэтти защищала ребенка, в то время как настоящая Пэтти детей никогда не любила и не заботилась так о Челси. Но, по крайней мере, здесь обе ее личности сходятся: Бруклин необходимо уберечь во что бы то ни стало.

Она забирает сумки из машины, потом крадется в ванную за таблеткой «Перкосета», чтобы притупить боль, потому что действие обезболивающего, которое вкололи в клинике, уже совсем закончилось. Они едят вместе, сидя за кухонным столом, залитым ярким светом. И это чудесно. Патрисии случалось есть блюда, по цене равные ее годовой зарплате в закусочной (включая чаевые). Она пила вина старше, чем некоторые страны, и дороже, чем ее собственная машина. И да, все это было просто замечательно. Но теперь она на дне и так устала и истощена, что весь предыдущий опыт не идет ни в какое сравнение с горячим, жирным, соленым фастфудом.

Бруклин ест наггетсы, играет с маленькой пластиковой игрушкой, которая была в коробке, и болтает о своем телешоу, и Патрисия, слишком измученная, чтобы протестовать, на самом деле… слушает. Она понимает, что никогда раньше она не слушала внучку, просто видела в ней помеху, нечто абстрактно-раздражающее, нуждающееся в корректировке. Она смотрит на Бруклин и замечает, что на девочке пластмассовая диадема с отломанным уголком и бархатный танцевальный костюмчик с юбкой, усыпанной блестками.

— Ты любишь танцевать? — спрашивает Патрисия. Бруклин замолкает на полуслове и вскидывает голову, как маленькая птичка.

— Да, бабушка! Я же говорю, я смотрела «Удивительную Ви», и она занималась балетом, и боялась выходить на сцену, и я тоже хотела танцевать, а я ничего не боюсь, поэтому я надела свой костюм!

Пылинки (пыль? Какая еще пыль в ее-то доме? А, к черту, ведь некому больше вытирать пыль… Похоже, «Перкосет» действует) танцуют в солнечных лучах, и Патрисия будто бы впервые смотрит на это золотистое существо. Ей хочется пересчитать пальчики на ручках и ножках у крошки Бруклин, вдохнуть сладкий аромат детской головки и замереть, чтобы не упустить этот драгоценный момент. Все эти годы она почти не видела Бруклин, пропустила первый смех, момент, когда та перевернулась, когда сделала первые шаги и когда начала ходить. Упустила возможность тайком сунуть ей в рот ложку мороженого и смотреть, как детское личико расплывается от понимания того, каким удивительно сладким может быть мир. С Челси у Патрисии не было времени: она зарабатывала на жизнь, она пыталась сохранить крышу над головой и говорила себе, что это важнее, — и вот теперь она упустила все эти уникальные моменты в жизни обеих внучек.

И чем, черт возьми, она была занята все это время?

Все деньги мира к ее услугам, нет причин работать, и все же, когда кто-нибудь спрашивал ее, как дела, Патрисия гордо отвечала, что по горло занята.

Как будто это знак почета. Будто это что-то значило.

— А ты умеешь танцевать? — спрашивает Бруклин, и этот простой вопрос снова швыряет Патрисию в воспоминания.

— Нет, но очень хотела бы научиться, — абсолютно честно отвечает Патрисия.

Она просила мать записать ее на балет, когда была маленькой и увидела балерину в библиотеке, в книге про Щелкунчика, — но мать сказала, что через танцы дьявол проникает в маленьких девочек. Патрисия уже много лет не думала об этом. У нее всегда находилось оправдание для Рэндалла, почему в этом году они не пойдут на «Щелкунчика» в местный театр, хотя за ними закреплена целая ложа, — но в причинах Патрисия никогда особо не копалась.

— Пойдем, я тебе покажу!

Бруклин, кажется, вообще не умеет говорить, только восклицать, как будто все, что с ней происходит, — это лучшая вещь на свете. Раньше это действовало Патрисии на нервы, но теперь она видит в этом благо, дар. Как, должно быть, прекрасно — вот так идти по жизни, радуясь всему, что с тобой случается. Не то чтоб девочка никогда не капризничала — спаси Господь всех вокруг, если ей скучно или она голодна, — но чего еще ждать от столь маленького существа? Ее естественное состояние — восторг.

Когда Патрисия встает и берется за протянутую ручку, то даже не вздрагивает оттого, что к ладошке прилипли крупинки соли и она испачкана в кетчупе. Патрисия пытается вспомнить Челси в этом возрасте. Определенно, год был не из простых: слишком маленькая для первого класса школы, слишком взрослая для детского сада — что на самом деле означает, что занятия в дошкольном учреждении были дороги и никто не хотел весь день присматривать за ней и отвечать на ее вопросы. Они сменили несколько детских садов, но даже Патрисии пришлось признать, что с ее дочерью плохо обращались: есть что-то в детях этого возраста, что провоцирует жестокость во взрослых людях. Наверное, потому, что постоянные вопросы и потребность ребенка во внимании приводят в бешенство взрослых, которым нет до детей никакого дела. Челси была серьезной, все время о чем-то думала. Несмотря на детские годы, она казалась мудрой, зрелой, спокойной и ответственной.

Возможно, не просто казалась, а действительно была такой — потому что вынуждена.

Совсем как Патрисия в детстве.

Патрисия отмахивается от этой тревожной мысли, и Бруклин тащит ее к дивану, включает планшет и показывает какую-то гибкую мультяшную девочку-вампира, танцующую с призраком в балетной пачке.

— Вот, смотри! — Бруклин неуклюже имитирует танец мультяшек. — Давай, бабушка, ты сможешь!

Патрисии хочется рассказать, что с ней сегодня было: рана, поездка в неотложку, боль, швы. Хочет объяснить, что у бабушки болит нога и ей пришлось принять лекарство, но…

Ну, на самом деле не так уж она и болит. Преимущества «качественных лекарств», как назвал их молодой практикант из центра неотложной помощи. До этого дня Патрисия избегала принимать «Перкосет», потому что ощущала, что несет на себе бремя ответственности, что ее ясный ум и тревога, будто клей, скрепляют рассыпающуюся на куски жизнь. Если она позволит себе малейшую оплошность или слабость, то утратит хватку.

Но теперь Патрисия понимает: она так долго держала себя в ежовых рукавицах, что застыла, окостенела, забыла, что испытывает боль. А теперь нога болит меньше, но не только нога — все остальное тоже, включая голову и сердце. Это в некотором смысле можно считать чудом.

— Танцуй, бабушка! Давай, у тебя получится!

Бруклин пляшет от души, прыгая туда-сюда в разномастных носках и пластмассовых сандалиях.

— Почему бы, собственно, и нет?

Патрисия следует примеру Бруклин, хотя делает маленькие и робкие шаги. Это причиняет слабую боль, но, в конце концов, врачи ведь не велели ей ложиться в постель — «умеренная подвижность», сказали они, хотя она так и не забрала на стойке регистрации список рекомендаций. Это совсем не похоже на настоящий балет, и Патрисия не ощущает себя абсолютно трезвой, но при этом понимает, что… счастлива. Она создает уникальное воспоминание, она танцует вместе с внучкой. Подняв руки к потолку, они покачиваются, как ветки на дереве.

Интересно, было ли у нее что-то похожее с Челси? Хоть когда-нибудь?

Или она просто постоянно отталкивала дочь, мечтая о… чем? О покое? О тишине?

Покачиваясь в такт музыке, Патрисия проваливается в глубины собственной памяти. Необычное ощущение, которого она старательно избегала всю свою жизнь.

Чего она добивалась все эти годы? Что лежало на другой чаше весов, ради чего она жертвовала всеми этими неловкими моментами в компании своего ребенка? Она будто бы не хотела сближаться с Челси… или с кем-либо еще.

Оглядываясь в прошлое, Патрисия понимает, что была похожа на дикобраза: покрывалась шипами, чтобы держать всех на расстоянии. А под шипами прятала мягкое брюхо, да и вообще все. Защищалась. Пыталась уберечься от боли.

Вот почему Пэтти вела себя как сука.

Никто не мог достать ее. Она была резкой, дерзкой, хитрой и железобетонной. С тех самых пор, как мать выгнала ее из дому.

Теперь Патрисии открывается вся цепь из ущербных женщин.

Мама часто рассказывала о том, как Большая Мама вбивала в нее страх Божий пряжкой от ремня. Мама ненавидела Большую Маму, клялась, что никогда не била собственную дочь так сильно, но причинила достаточно вреда словами и выпадами. А потом мама выгнала Патрисию из дому, и она возненавидела ее за это. Себе самой Патрисия сказала, что как мать она сделала все возможное, — но сегодня можно с уверенностью утверждать, что Челси ненавидит ее так же сильно.

А Элла? Кто знает, какая ненависть живет в ее сердце? Она сбежала в семнадцать лет, даже раньше, чем Челси и Пэтти.

И есть еще Бруклин.

Чистая, светлая душа, которая все еще умеет улыбаться. Брошена матерью и сестрой, отца не видела еще дольше, да и тот, вероятно, был с ней жесток (ровно как Патрисия всегда и предсказывала). Осталась наедине с бабушкой, которую едва знает, заражена ужасной болезнью, заперта в доме с кем-то, у кого нет на нее времени, — и так беззаботно танцует.

— Знаешь, ты очень особенная маленькая девочка, — говорит Патрисия.

— Знаю! — продолжая танцевать, отзывается Бруклин.

Это ошеломляет Патрисию, без шуток: видеть, как женщина, пусть и молодая, открыто говорит о себе таким образом. По опыту Патрисии, немногие женщины могут честно признать, что они особенные, а те, кто так все же делает, прекрасно знают, что за это их будут ненавидеть. Подразумевается, что женщина должна краснеть или отводить взгляд, не принимать комплименты вовсе или возвращать их собеседнику, а не просто соглашаться.

Она моргает, потому что на глаза наворачиваются слезы, потому что понимает, что из всех них только Бруклин может дожить до совершеннолетия целой и невредимой, не отягощенной дерьмовыми психотравмами, которые они передавали друг другу как заветный рецепт, в котором, как назло, пропущен очень важный ингредиент.

Песня заканчивается, и Бруклин падает на диван, будто только что пробежала марафон.

— Это было так весело!

— Да, было весело, — соглашается Патрисия. Она на самом деле так думает. Однако как только они перестали танцевать, ее охватила усталость, потому что, как бы ни были прекрасны анальгетики, они не в силах полностью заглушить боль. Рана пульсирует. Возможно, от танцев лучше все же воздержаться.

— Ты накрасишь мне ногти на ногах? — спрашивает Бруклин.

— Только если ты накрасишь мои, — отвечает Патрисия не задумываясь, но очень радуясь тому, что сказала это.

В ванной она велит Бруклин достать набор для маникюра. Патрисия редко пользовалась им, потому что каждую неделю ездила в салон, так что это только для экстренных случаев. Здесь есть лак самых разных цветов и оттенков: телесный, розовый, как лепестки, а еще цвета фуксии (Патрисия купила его для последней поездки на Гавайи) — разумеется, Бруклин выбирает последний. С мечтательной нежностью она учит Бруклин основам правильного педикюра, хотя они не собираются сейчас делать ванночки для ног. Девочка слушает, задает вопросы и хихикает, пока Патрисия красит ей крошечные ноготки на ногах и напоминает, что, пока они не высохнут, надо сидеть спокойно. Но когда приходит время заняться ногтями Патрисии, она понимает, что не может поднять ноги, потому что это невероятно больно.

— Бабушка, что случилось? — спрашивает Бруклин, указывая на повязки, которые она заметила только сейчас.

— Я поранилась, — поясняет Патрисия. — Но все будет хорошо. Может, ты накрасишь мне ногти на руках?

Бруклин берет ее за руку и вертит туда-сюда. Патрисия видит, как под кожей перекатываются вены. Просто очередной недостаток, который нельзя исправить с помощью денег, которых больше нет.

— Но у тебя такие красивые ногти!

Патрисия улыбается и шевелит пальцами. Разумеется, Бруклин не видит, как сильно отросли ногти с французским маникюром и как лак скололся по краям.

— Я уверена, что ты сделаешь так, чтоб они выглядели просто фантастически.

Выкрасив ногти Патрисии (небрежно, но очень обильно) кошмарным лаком цвета фуксии, Бруклин просит посмотреть с ней какой-то мультик про разноцветных лошадок. Патрисия заваривает чашку чая, пока внучка перелистывает каналы. Они устраиваются на диване, и Бруклин совершенно естественно приваливается к ее боку, а Патрисия так же естественно обнимает ее. Эти перемены в ней, все эти глубокие мысли и инстинктивная доброта — сложно сказать, откуда они взялись. Может, виной всему шок, истощение или оксикодон, или тот факт, что когда в центре неотложной помощи она воскресила Пэтти, это открыло дорогу всем мыслям и чувствам, которые Патрисия долгие годы держала взаперти. Что ж, она не возражает — и за это, вероятно, стоит опять-таки благодарить оксикодон.

Просто так приятно хоть какое-то время не испытывать боли. Из-за этого она становится… добрее.

И хотя мир насквозь неправильный, но все не так уж и плохо.

— Мамочка! — вопит вдруг Бруклин.

— Я бабушка, — рассеянно поправляет Патрисия, отпивая чай из чашки. — Мама скоро вернется.

— Да нет же, бабушка, вон мама!

Патрисия вскидывает голову, оглядывается, пытаясь понять, что упустила.

— Где мама?

Бруклин прыгает на диване, и от ее возбуждения у Патрисии снова дергает раны. Если раньше все предложения девочки были восклицаниями, то теперь они кончаются по меньшей мере тремя восклицательными знаками.

— Мамочку показывают по телевизору!

Патрисия смотрит на экран, пытаясь понять, о чем говорит Бруклин. Там рекламируют странное новое реслинг-шоу, но вместо крупных мужчин с напомаженными волосами по рингу скачут люди всех возрастов и мастей. Один мужчина похож на призрака, другой — на красавца-банкира (будь у Челси мозги, она вышла бы замуж именно за такого, думает Патрисия), а какая-то женщина разодета так, будто встречает туристов на Гавайях.

А затем крупным планом — рычащая в кадр блондинка, голубые глаза подведены, взгляд черный и пронзительный, и Патрисии кажется, что кто-то схватил ее сердце и сжал в кулаке, выдавливая, как помидоры, которые Роза добавляла в свой знаменитый соус для спагетти.

Женщина на экране — Девица из Флориды — чудовищно похожа на Челси.

— Не думаю, что это мама, — говорит Патрисия и утешительно поглаживает Бруклин по плечу.

— Это она, — непреклонно возражает Бруклин. Она абсолютно уверена в своей правоте, как полагается ребенку: руки сжаты в кулаки, брови насуплены. Шрам на лбу сияет розовой звездочкой.

— Твоя мама не умеет бороться, — мягко осаживает Патрисия. — К тому же она не из тех, кто любит быть в центре внимания.

Однако какие-то воспоминания всплывают… Челси в странном костюме, в полумаске и смокинге… Челси говорит о том, что играет в спектакле, на который Патрисия не может пойти, потому что у нее смена в закусочной… Челси просит одолжить ей колготки для выступления хора, потому что у нее все кончились… и Патрисия, разумеется, отказывает, заявляя, что если Челси не может позаботиться о собственных вещах, то нельзя же ожидать, что она будет аккуратна с чужими.

— Это. Моя. Мама.

Бруклин выглядит как бык, готовый броситься в атаку, как бомба за мгновение до взрыва. Патрисия не уверена, может ли настоящая ярость вызвать приступ Ярости — но проверять ей не хочется.

— Ладно, ты права, — соглашается она.

— Мы должны поехать и найти ее. Вот почему она не пришла за мной.

У Патрисии не хватает духу рассказать Бруклин о… ну, обо всем этом. Как простая просьба и слишком обостренная гордость развели их. Как она жалеет о том, что выгнала Челси, что вычеркнула ее имя из списка гостей. Она хотела лишь преподать дочери урок, научить ее смирению, а вместо этого подтолкнула ее… к этому.

Бруклин благополучно засыпает на диване, и Патрисия, хромая, идет к ноутбуку, чтобы кое-что выяснить.

Итак, во-первых, ученые убеждены, что эмоции, особенно гнев, могут спровоцировать приступ Ярости. И Бруклин права — ее дочь странным образом оказалась втянута в какую-то гигантскую телевизионную авантюру.

Патрисия смотрит на яркие фотографии Девицы из Флориды. Лицо искажено яростью.

Именно это чувствует Пэтти.

Будто смотрится в зеркало, которое показывает твою истинную сущность.

«Умница, — думает Патрисия. — Умница, дочка».

45.

Дэвид, может, и вышел из тюрьмы, и теперь он свеж, чист, хорошо одет и аккуратно пострижен, но его жизнь по-прежнему бардак. Он думал, что, вернувшись домой, найдет там жену в отчаянии — напуганную, страдающую, готовую на все, лишь бы вернуть его расположение, — но дом пуст. Он понятия не имеет, где его семья, уже несколько дней от Хантли не было вестей — и Дэвид чертовски зол.

Маячок из машины Эллы все еще указывает, что она в гараже у какой-то соседки. Дэвид несколько раз проезжал мимо того дома, выходил из машины и стучал в дверь, заглядывал за занавески — но все без толку. Он позвонил в полицию, чтобы заявить о пропаже дочери, но попал в бесконечную сеть телефонных ботов. Жизнерадостный женский голос твердил, что ему обязательно помогут, но помощи Дэвид так и не получил. Он все еще не может попасть к Патрисии, хотя пытался пробиться через разных охранников посредством угроз, обещаний и взяток.

Хантли, на хрен, мог бы ответить на его звонок.

Дэвид чувствует себя как идиот, потому что сидит сложа руки.

Ну, не считая работы, конечно, ведь надо же откуда-нибудь брать деньги. Все прочие парни в офисе уже вакцинировались, и Дэвид говорит им, что он тоже, и никогда не надевает рубашку с коротким рукавом. Брайан обещал все устроить, но это тот же Брайан, который заверял, что нужно вкладывать деньги в ту авантюру. Даже если выгрести все деньги на черный день и сбережения, у Дэвида не наберется столько, чтобы заплатить за вакцину, но он уже дважды проходил тестирование, пока был на карантине, а еще держится подальше от комаров — так что все должно быть в порядке.

Да пусть он даже и болен — не похоже, что кто-то с этим что-то делает. Его жена-убийца все еще на свободе, и это, кажется, никого не волнует. Новость не стали раскручивать дальше; так, развлечение на пять минут, интересное и отличное от остальных сообщений об убийствах лишь потому, что жертву забили термокружкой, старика забросали дерьмом, а Челси — горячая маленькая блондинка, а не какой-то там беззубый наркоман.

Будь у него побольше денег, Дэвид нанял бы частного детектива, чтоб найти ее, а если б тесть ответил хоть на один его звонок, то было бы несложно попасть в этот чертов закрытый район или хотя бы получить ответы. Но Рэндалл — это лишь один человек из длинного списка людей, которые не берут трубку. Жизнь Дэвида превратилась в гигантский парад полного дерьма, и это все ее вина.

Что ж, по крайней мере никто не смотрит на него с осуждением за то, что он много выпил, и не бесит его своим присутствием. Даже паршивая маленькая псина исчезла. Никакого дерьма на полу, никакой мочи по углам дивана. Никаких больше карандашных рисунков на холодильнике или восковых разводов на кухонном столе. Наконец-то дом стал именно таким, как Дэвиду нравится — тихим и чистым.

И все же.

Ему это совсем не нравится.

Все здесь напоминает о Челси. Но не о старых добрых временах, когда она была веселой, не о сексе.

Каждый раз, проходя мимо двери в ванную, Дэвид видит следы от бейсбольной биты, которую выронил, когда его били шокером. Каждый раз, засыпая в своей кровати, он вспоминает тот вечер, как Челси залезла туда с дочерьми и, ухмыляясь, провоцировала его. Она сделала это нарочно, теперь Дэвид понимает это. Она специально делала все неправильно, подталкивая его к краю пропасти.

Она умнее, чем он думал.

И это он тоже ненавидит.

Должен быть способ отыскать их: и ее, и детей.

Он уже знает, что Элла в бегах, — но она вместе с Челси или сама по себе? Дочь заблокировала его номер в телефоне и бросила машину. С кем из них Бруклин? Может, они где-то все вместе?

Он мечтает увидеть их лица, когда найдет их.

Мечтает увидеть удивление, вину, страх.

Хочет, чтоб они точно знали, что будет дальше.

Они сбежали от него — и это была ошибка. Они принадлежат ему.

Звонит телефон, прерывая мысли. Брайан.

— Привет, приятель, — здоровается Дэвид. — Есть новости по поводу вакцины?

— Забудь о вакцине! Ты слышал насчет Хантли?

Дэвид отставляет пиво в сторону.

— А что с ним?

— Он мертв, я только что узнал.

— Как?!

Брайан вздыхает.

— Похоже на последствия Ярости. Должно быть, он выслеживал кого-то, и преступник на него набросился. Его нашли в доме какой-то старушки, его забили хрустальной конфетницей. Патрульная машина припаркована в гараже, повсюду отпечатки пальцев, но совпадений по базе не выявлено.

Дэвид замирает.

— Где? Где они нашли его тело?

Пауза, щелчки клавиатуры.

— Ха, забавно, совсем рядом с тобой. Буквально по соседству.

— Ты имеешь в виду, где-то в моем районе?

— Чувак, я не знаю. — Брайан издает грустный смешок. — Короче, неподалеку. Что за дрянь эта Ярость, а?.. В общем, поминки будут на следующей неделе. Его кремировали.

— Пришли мне информацию на имейл, ладно? И если у тебя есть адрес дома, где его нашли, я был бы признателен.

Снова пауза.

— Зачем тебе?

Хотя они дружили несколько десятков лет, Брайан не знает о темной стороне жизни Дэвида так, как Хантли, — надо придумать достойную ложь.

— Если это в моем районе, то я должен знать, потому что, похоже, тут обретаются психи.

— Ну, копы обыскали дом. Кто бы это ни сделал, его давно уже след простыл, и пока в системе не промелькнет совпадение по отпечаткам, трудно будет привязать его к смерти Хантли.

— Спасибо, приятель. — Дэвиду хочется поскорее закончить разговор.

— Ага. Увидимся на поминках, брат.

Он вешает трубку и сразу же гуглит, что произошло с Хантли. Никакой новой информации в сети нет, повезло еще, что удалось вытрясти столько подробностей из Брайана. На имейл падает письмо, и оно подтверждает опасения Дэвида: Чед умер в том самом доме, где все это время стоит машина Эллы. Итак, кто его убил — Элла или все-таки Челси? Он теперь уже знает, что жена заражена; черт, благодаря новостям об этом вся страна знает. Но есть ли Ярость у Эллы? И если да, то где Бруклин?

Вся эта ситуация приводит его в бешенство.

Он ненавидит отсутствие информации.

Он ненавидит, что больше не может держать все под контролем.

Ему ненавистно то, что какая-то его часть горюет по поводу смерти Хантли. Он растоптал бы ее на части помельче, если б мог, перемолол бы в ничто, пока она не стала бы мертвее мертвого, как тот парень возле «Полов Большого Фреда».

У Дэвида нет времени на все это дерьмо.

Он вбивает в Гугле имя Челси и читает все ту же новость, как будто надеясь обнаружить там какие-то подробности. Он почти выучил ее наизусть, но читает вновь и вновь, потому что находит подтверждение тому, что знал с самого начала: его жена — холодная сука, и кто-нибудь должен отыскать ее и поставить на место.

Тот факт, что в новостях ее называют Девицей из Флориды, все еще забавляет его.

Его вялая, унылая женушка никак не подходит под это определение.

Однако Дэвид просматривает статью в сотый раз, и тут его привлекает какой-то яркий заголовок внизу страницы: «ДЕВИЦА ИЗ ФЛОРИДЫ ПРОТИВ КУБИНСКОГО УБИЙЦЫ! ГОРЯЧАЯ СХВАТКА В БОЙЦОВСКОМ КЛУБЕ ЯРОСТИ».

Баннер разделен надвое. На одной половине скалит зубы мужчина в маске рестлера. На другой — яростная блондинка с кроваво-красными губами и ярко подведенными глазами.

Дэвид собирается закрыть страницу, но что-то заставляет его снова посмотреть на баннер.

Она выглядит знакомо.

Девица из Флориды.

Журналисты использовали это имя в статье, и теперь его взяла какая-то рестлерша.

К голове Дэвида приливает кровь, будто он собирается не то подраться с кем-то, не то трахаться.

Он знает ее, да. Отлично знает.

Он гуглит «Девицу из Флориды» и «Бойцовский клуб Ярости», что бы там это ни было, черт возьми.

Переходит на веб-страницу Девицы из Флориды.

И наконец-то понимает, как найти жену.

Часть IV

46.

После того как Харлан предпринимает попытку поцеловать ее, остальная часть вечеринки совсем не ощущается как вечеринка. Челси все ждет, когда появится Арлин, аккуратно отведет ее в сторону и объяснит, что БКЯ больше не нуждается в Девице из Флориды. Или Харлан вернется, и… она не уверена. Какая-то очень животная, существующая инстинктами ее часть готова к тому, что он потащит ее куда-нибудь, толкнет, заставит сделать что-то, — ведь Дэвид всегда извинялся только для того, чтобы в конечном счете она подчинилась в попытках вернуть его расположение. Другая половина сознания воображает, как Харлан пытается развеять ее сомнения, уговорить переспать с ним или заставит поверить, что ей вообще все показалось.

Хорошо бы посмотреть, что в договоре, который она подписывала, есть ли там что-то на эту тему, — но Челси еще не выдали его копию. В тот момент это не казалось важным, ведь она получала крышу над головой, еду и, возможно, вакцину. Теперь она осознает, что слишком доверяет любой авторитетной фигуре (за исключением разве что матери, которой никогда не доверяла).

Похоже, никто не видел, что случилось возле трейлера, — или, по крайней мере, не придал этому значения. Ребята в прекрасном настроении, они пьют алкоголь, который принес Харлан, поедают закуски и посматривают свои странички на веб-сайте, радуясь, что первое шоу уже дало свои плоды. Как только кто-то из женщин, зевая, отправляется спать, Челси идет следом. Половина коек пустует, снаружи все еще доносятся голоса — не уснуть. Она отдала бы что угодно за самую простенькую технику, например старый планшет с подключенным «Нетфликсом» и работающим Wi-Fi, потому что могла бы посмотреть какой-нибудь дурацкий сериал и отвлечься от реальных проблем. Челси еще помнит, как во время коронавируса они с Эллой за пару недель посмотрели все сезоны «Девочек Гилмор». Дэвид упрямо продолжал ездить на работу, а дома жил «на карантине» — в гостевой спальне наверху. Его в равной степени бесило то, как сильно выросшая смертность повлияла на инвестиции его клиентов, и то, что Челси не подходила к нему ближе чем на два метра.

Уже это должно было стать тревожным сигналом. Очевидно, что этот человек не был способен на сопереживание, не волновался ни о ком, кроме себя самого. Учитывая, сколько миль разделяет их сейчас, Челси не может поверить, что она просто игнорировала ужасные поступки Дэвида, улыбалась и пропускала мимо ушей то, как он был груб с детьми, когда они не могли дать на чай курьеру из доставки, потому что его «и без того бесят взлетевшие цены на продукты».

Челси лежит на спине, ощупывая синяки и воспаленные мышцы после своего первого и, возможно, последнего матча в БКЯ. Она думает обо всем, что сделала неправильно за всю жизнь.

Единственное, чем она по-настоящему гордилась (если не считать оценок в школе), — она была матерью. Если Дэвид был холоден или жесток, то она будто бы раскрывала над ними зонтик материнской любви, оберегая их от перепадов его настроения.

Она была хорошей матерью.

Она и сейчас хорошая мать.

Единственная причина, по которой она бросила их, — она не хотела причинить им боль, и именно поэтому она тут, а не где-нибудь еще. Возможно, у нее нет ни номера Эллы, ни номера матери, но она достанет телефон и как можно скорее свяжется с ними.

Если только ее не уволят, потому что в этом случае все, чем она располагает, — выданные сегодня две сотни долларов.

Челси засыпает в… сложно сказать, во сколько. Телефон не работает, окна нет, и время больше не имеет никакого значения. Наутро она просыпается от будильника Арлин, трет глаза, стоя в очереди в ванную, в животе урчит, а во рту вязко после вчерашнего вина.

Каково это было бы — целоваться с Харланом Пейном? Даже если б она хотела (а она не хотела), но запах пива в последнее время вызывал у нее отвращение, а от сигар было и того хуже. Она вспоминает барбекю у них дома, как пьяные друзья Дэвида разошлись по домам (их увозили также подвыпившие жены), как он зашел в спальню, пошатываясь, неуклюже разбудил ее и заставил заняться сексом.

Она не испытывает желания поцеловать Харлана Пейна. От этой мысли у нее не трепещет в животе, как бывало, когда она была еще молода.

Она задается вопросом: ощутит ли это вновь, хоть когда-нибудь?

Правда, в прошлый раз она чувствовала этот трепет в присутствии Дэвида, и следует поставить вопрос иначе: а есть ли у ее тела вообще хоть какой-то чертов здравый смысл?

— Ты рано ушла спать, — говорит Эми, когда они идут завтракать.

— Устала. — И это не ложь. — Я что-нибудь пропустила?

— Неа. Никто много не пил — ну, потому что, знаешь, напряженные тренировки и все такое. Ты волнуешься? — И не дожидаясь ответа, Эми продолжает: — Меня просто убивает, что на прошлом шоу я так и не смогла выступить. Это вроде как когда три часа стоишь в очереди на американские горки, и они ломаются как раз перед тобой. То есть я была так возбуждена, понимаешь? Даже сердце билось чаще. Когда тебе перевалило за тридцать, трудно найти то, что подарит такие эмоции. Даже если прыгнешь с парашютом, это просто типа: ну, окей, сейчас я сделаю это — ага, все, сделал. Верно?

Челси испытывала такое возбуждение перед родами, но, зная то, что рассказала ей Эми, она не собирается поднимать эту тему.

— Да, в общем, верно, — соглашается она.

— Челси, можно тебя на минутку?

Это Арлин. Она смотрит большими извиняющимися глазами и касается ладонью плеча Челси.

Нет, Челси не испытывает трепет, сердце не начинает биться чаще — ее накрывает тем самым ощущением, которое никуда не исчезает, даже если ты уже взрослый. Нечто гнетущее, темное, тянущее, как камень, внизу живота.

Ощущение, что вот-вот случится нечто ужасное, и это никак нельзя предотвратить.

Челси оно отлично знакомо.

— Конечно, — говорит она, натянув на лицо фальшивую улыбку.

Арлин кивает и ведет ее в сторону трейлера Харлана. Челси вздрагивает, отшатывается назад, осознав, куда они идут, спотыкается — но Арлин поддерживает ее, не давая упасть. Арлин ведь не оставит ее наедине с Харланом, правда? Да, сердце у нее определенно колотится. Они приближаются к самому красивому из трейлеров. Снаружи нет ни тента, ни гриля — это пространство большого босса, и, насколько известно Челси, кроме Харлана, здесь бывали только Крис, Арлин и, возможно, Сиенна.

— Я пойду с тобой, — говорит Арлин, будто бы читая ее мысли, как всегда, тепло и очень твердо. — Я зайду первой.

Арлин улыбается ей, успокаивающе похлопывает по руке и стучит в дверь.

— Войдите! — отзывается Харлан изнутри, и Арлин проскальзывает в трейлер. Челси идет следом, хотя на самом деле ей хочется развернуться и убежать. Она не знает, куда отправилась бы, но то же самое она всегда испытывала в присутствии Дэвида (хоть и не могла ничего поделать). На этот раз Челси заставляет себя остаться на месте. Не потому, что боится Харлана или хочет ему угодить, а потому, что увидела: БКЯ реален, и успешность этого предприятия будет только расти, и она хочет быть здесь и меняться вместе с ним. Если Харлан исполнит все, что обещал, то она сделает прививку и вернется к дочерям куда быстрее, чем подрабатывая в доставке пиццы.

Внутри трейлера возмутительно роскошно. Челси вспоминает фотографии Скалы в его частном самолете: кремовая кожа, лоск дерева, блеск металла. Харлан сидит за столиком, одетый как обычно и в светло-серой арафатке. Его спина выпрямлена, лицо ничего не выражает. Странно видеть, как кто-то столь энергичный и живой намеренно приглушает себя.

Арлин садится за стол напротив него и хлопает рукой по сиденью рядом. Челси тоже садится, замечая перед собой аккуратную стопку скрепленных бумаг, а также серебряную… да нет, все-таки пластиковую ручку.

— В данной ситуации я буду выступать как арбитр, — поясняет Арлин, как будто они в суде. — Челси, ты читала договор, когда устраивалась на работу в БКЯ?

Щеки Челси заливает жаром, и она опускает глаза.

— Нет, я была… в полном отчаянии.

Арлин выдыхает.

— Видишь? Говорила же тебе, надо выдать им копии договора, иначе это несправедливо. — Она обращается к Харлану с упреком в голосе, а потом поворачивается к Челси и смягчается. — Что ж, вот твой экземпляр. Ты можешь почитать его самостоятельно позже, но, позволь, я перейду к пунктам, которые имеют значение прямо сейчас. Это правда, что прошлой ночью Харлан приставал к тебе?

Челси смотрит в стол, на бумагу, на холодную серебристую ручку. Ей ужасно не хочется терять работу, но еще не хочется лгать или утратить шанс воспользоваться защитой, которую этот договор может ей предложить.

— Вроде того.

Арлин кивает.

— Это то, что он сказал мне.

— Это не было… агрессивно или… — Челси с трудом подбирает слова, — непристойно. Случайная ошибка. Мы говорили на эмоциональные темы.

Харлан через стол молчит, плотно сжав губы. Для Челси это в новинку: она бы ожидала, что мужчина начнет валить вину на нее, оправдываться, утверждать, что она сама этого хотела, сводить все к шутке. Именно так сделал бы Дэвид или его друзья, а с другими мужчинами Челси в последние двадцать лет не общалась.

— Это все равно не должно быть нормой, — возражает Арлин. — Мне нужно спросить тебя: хочешь ли ты продолжать работать в БКЯ? Мы, конечно, очень хотим, чтоб ты осталась, и я уверяю тебя, что подобное больше не повторится.

Челси удивленно поднимает голову. Харлан выглядит виноватым, как мальчишка, который случайно угодил бейсбольным мячом в окно. Арлин, в свою очередь, походит на учительницу, которая застукала его, но понимает, что он не хотел ничего плохого. Обычно в такой ситуации Челси ощущала бы себя в их власти, но на этот раз… право выбирать предлагают ей самой.

— Я хочу остаться, — осторожно отвечает она. — Если только это не будет доставлять дискомфорт. У меня будут неприятности?

Арлин быстро поворачивается к ней и кладет руку на плечо.

— Дорогая, нет! Нет, конечно! Ты не сделала ничего плохого! Ты прекрасно выступила в своем первом шоу, проявила сообразительность и смелость, спасла ту бедную женщину и принесла нам кучу дополнительных рекламных очков. Не сомневайся, мы в самом деле хотим, чтоб ты осталась!

Несмотря на то что это требует от нее невероятных усилий, Челси заставляет себя взглянуть в глаза Харлану.

— И ты не злишься?

Харлан издает странный смешок.

— Мисс Мартин, это вы должны злиться. То, что я сделал, грубо нарушает рабочую этику.

— Погоди, постой, я не понимаю… Мы же вроде бы вне закона, нет?

— Мы имеем дело с нынешним правительством и постковидным законодательством и в то же время выступаем в качестве работодателя для огромного числа людей. Суть в том, что ты будешь подавать стандартную налоговую декларацию, но некоторые цифры там не будут соответствовать действительности. — Харлан указывает на бумаги, лежащие перед Челси. — Это способ защитить БКЯ, но и тебя тоже. Я видел, как тяжело было Рейне попасть на ринг, и поклялся, что никогда не позволю ущемлять права женщин, — тем более в бизнесе, к которому я причастен. Даже если проблема во мне самом. Так что сейчас мы намерены все исправить.

Арлин поднимает руку.

— Позволь-ка мне уладить эту часть, пока мистер Огромное Сердце не предложил тебе собственный трейлер. Итак, как бы ты хотела, чтоб мы загладили вину за эту ситуацию?

Челси судорожно выдыхает.

— Что ты имеешь в виду?

— Каковы твои требования? — снова вклинивается Харлан, и Арлин угрожающе тычет в него пальцем, а он отшатывается, будто у нее есть сверхспособности.

— Договор, который ты подписала, гарантирует безопасную рабочую среду. Если бы ты работала в другом месте, то могла бы отправиться в отдел кадров, подать жалобу и, возможно, обратиться в суд.

«Только потому, что мужчина, который может заполучить практически любую женщину, попытался поцеловать меня?» — шокированно думает Челси, но не произносит это вслух.

— Но у нас все немного иначе, и я единственный отдел кадров, который у вас имеется, так что я хочу знать, как мы можем сделать твою рабочую среду более комфортной? — Брови Арлин приподнимаются, по губам скользит легкая улыбка. — В разумных пределах.

— Мне нужен смартфон со связью, — выпаливает Челси, потому что именно об этом она постоянно думает. — Сегодня же. Не обязательно какой-нибудь модный, просто чтоб звонил, чтоб можно было получать сообщения, просматривать почту. Смотреть сериалы по ночам.

— Принято, — кивает Арлин. — Работающий телефон — весьма полезная вещь для будущей звезды БКЯ. Что-нибудь еще?

Мысли несутся в голове. Челси судорожно пытается взвесить все преимущества и недостатки. Попросить слишком много? Слишком мало? Будет ли это неловко — каждый день видеть Харлана? Судя по трейлеру, тому, что она знает о его карьере, и капиталу, который требуется на БКЯ, он очень богат (ну или у него богатые инвесторы). Тем не менее ей нравится эта работа, и она не хочет враждовать.

Есть только одно, в чем Челси отчаянно нуждается. Больше всего на свете.

— Мне нужна вакцина. Как можно скорее. И деньги, чтобы содержать дочерей. Если получится, я бы хотела взять их с собой, особенно если мы будем долго гастролировать. Я согласилась на эту работу потому, что не могу подвергать опасности детей.

— Мы работаем над этим… — начинает Арлин.

— У меня еще нет денег, — перебивает ее Харлан. Он смертельно серьезен, и Челси чувствует облегчение, потому что думала, что над ней будут смеяться. — Я должен расплатиться с инвесторами. За этот год мои счета истощились, и в условиях текущего рынка совершенно невозможно продать мой дурацкий особняк в Майами, и… ну, в общем, у меня нет денег. Но когда БКЯ разрастется, я потрачусь не на новый трейлер и не на частный самолет. Поверь, я намерен достать вакцину для всех вас, потому что вы сделали мою мечту возможной. Всё как я и обещал с самого начала.

— Тогда я хочу, чтоб ты усилил охрану. И прибавку к зарплате, — говорит Челси, поражаясь тому, как твердо и смело звучит ее голос. За последние годы стало казаться, что все ее предложения звучат вопросительно, потому что, когда имеешь дело с Дэвидом, от вопроса легче отказаться, чем от утверждения.

Харлан едва сдерживает смех.

— На этой неделе я уже нанял двоих новых охранников и найму еще. Но, дорогая, у тебя ведь даже нет зарплаты.

Челси пожимает плечами, изображая невозмутимость.

— Так назначь мне зарплату, а потом повысь ее. И мне нужно в магазин, чтобы купить еще одежды. И было бы здорово, знаешь ли, если б у нас имелась не одна стиральная машина и сушилка на двенадцать человек.

Тут Харлан уже не может сдержаться: он запрокидывает голову и смеется.

— Черт тебя подери, Девица из Флориды! Вот это, конечно, дерзкий запрос! Арлин, что ты думаешь? Звучит разумно?

Арлин изучающе склоняет голову.

— Дело не в том, что думаю я, а в том, что думает Челси. Если хочешь, ты все еще можешь подать в суд…

— Судиться сейчас — полное сумасшествие, — заканчивает за нее Челси. — Мой отчим — судья. И… — Ей не хочется приуменьшать произошедшее, учитывая, как много ей принес один маленький инцидент, но в то же время ей не хочется выставлять себя примадонной или человеком, от которого проблем больше, чем пользы. — В общем, я не злюсь, ладно? Я вообще рада, что у меня все еще есть работа. И никто не пострадал.

Харлан встает — ну, точнее, пытается встать. Этот трейлер слишком мал для такого мужчины. Сгорбившись, он вылезает из-за стола и распрямляется, почти упираясь затылком в потолок. Он улыбается Челси, и она понимает, что аудиенция окончена, так что тоже встает из-за стола, а следом за ней и Арлин. Когда Харлан протягивает руку, Челси пожимает ее и чувствует себя маленькой девочкой, жмущей лапу медведю.

Он хороший человек, понимает она. Не только когда кто-то наблюдает за ним — просто потому, что такой он есть.

— От имени БКЯ я благодарю вас за вашу работу, — говорит он.

— Что ж, работа не из легких, но надо же кому-то ее делать, — нарочито-сухо отвечает Челси, и он снова смеется.

— Меня окружают сумасшедшие, — качает головой Арлин.

— Я так рад, что встретил тебя в том рехабе, Арл.

Арлин игриво шлепает его по руке.

— Это конфиденциальная информация!

— Только что касается тебя. А я могу говорить все, что вздумается. — Харлан поворачивается к Челси. — Извини, но завтра я позволю Ти-Джею надрать тебе задницу.

— Кошмар, и это все свалилось на меня в один день.

Этот обмен неловкими репликами мог бы продолжаться до бесконечности, но Арлин вмешивается.

— Давай пойдем все-таки позавтракаем.

И Челси машет Харлану. Они выходят из живительной прохлады трейлера на потрескавшуюся от жары парковку, окунаются в густой, жаркий воздух Флориды.

— Ты молодец, — говорит Арлин, пока они идут завтракать.

— Это самое странное, что со мной когда-либо происходило, — признается Челси, довольная тем, что ее предположения относительно навыков Арлин в психотерапии подтвердились. — Мне ведь не привиделось, да?

— Не привиделось, и тебе надо было потребовать себе машину. Когда ему плохо, Харлан на все пойдет, чтоб задобрить тех, кто ему нравится.

Челси не может сдержать ухмылки. Она думала, что ее уволят за то, что она отказала боссу, — но вместо этого она получила куда больше, чем рассчитывала.

Очевидно, что можно постоять за себя и сказать, чего ты хочешь, и это работает, если твой собеседник не самовлюбленный мудак.

47.

Мир как будто замедляется, когда Ривер достает ноутбук и демонстрирует Элле страничку Бойцовского клуба Ярости. Одно нажатие на зловещее изображение Девицы из Флориды — и Элла узнает мать, которую знала всю свою жизнь, несмотря на чрезмерный макияж и костюм. Следующее шоу состоится всего в нескольких часах езды отсюда. То есть мама совсем близко, но кажется, будто она невероятно далеко. Неужели мама все это время была рядом, пока Элла голодала и пыталась выжить. Неужели мама строила новую жизнь, в то время как Элла медленно теряла остатки личности в чужом заброшенном доме, недоедала, была напугана и одинока? Этого не может быть. В ее воображении мать была где-то на другом конце страны, в другом полушарии, может, даже на Марсе.

За это время столько всего случилось. Элла теперь совсем другой человек, так уж происходит, когда смываешь с рук чужую кровь.

Но и мама, наверное, тоже изменилась.

Она убила Олафа. И Джинни. И, может, еще кого-то.

Это неважно. Она все еще мама Эллы.

— Когда мы сможем поехать? — спрашивает Элла.

Ривер и Лиэнн обмениваются встревоженными взглядами.

— Мы не можем, — тихо говорит Лиэнн. — У нас расписание. Люди заранее записываются, чтобы пожертвовать кровь и получить вакцину, а главное, что на каждой точке маршрута мы встречаемся с кем-то, у кого есть лабораторное оборудование, чтобы он начал самостоятельно распространять лекарство. Завтра у нас встреча с доктором в другом городе.

— Мы можем выехать прямо сейчас, и тогда…

Ривер качает головой.

— Нет, мы не будем рисковать. Шесть часов туда и обратно по шоссе. У нас может лопнуть шина, или мы попадем в аварию, или нас остановят и арестуют. Знаешь, лаборатория на колесах — это не очень-то хорошо выглядит в глазах полиции. Особенно если половина оборудования краденая.

Элла смотрит на Лиэнн дрожа. Слезы текут по ее щекам.

— Пожалуйста! Ребята, вы могли бы дать ей вакцину, у нее Ярость… Я видела, как она убила собаку… Пожалуйста.

Лиэнн наклоняется вперед, в глазах у нее сочувствие.

— Для того чтоб сделать прививку, наше присутствие не нужно. Это совсем просто. Мы дадим тебе флакон и иглу, и ты сможешь сама вколоть ей вакцину. И еще нескольким людям помимо твоей мамы. Я распечатаю копию инструкции по вакцинации, и ты найдешь кого-нибудь с опытом, кто тоже поможет распространять лекарство.

Элла оглядывает трейлер. Забавно: всего несколько часов назад она настолько не хотела здесь оставаться, что смирилась с тем, что кого-нибудь убьет, — лучше уж так, чем попасть внутрь. И вот теперь не хочет покидать это место. Это как дом — маленький портативный дом, где никто не обидит ее. И ей нравятся Лиэнн и Ривер, нравится их непринужденность и общительность, нравится знать, что в мире все еще есть люди, которые разогреют для нее суп и положат рядом салфетку.

Она собиралась как можно быстрее вернуться в дом мистера Риза, но с тех пор как очнулась на полу трейлера и поняла, что происходит, Элла лелеяла мысль о маленьком путешествии вместе с Лиэнн и Ривер. Помогать людям. Знать, что, если с ней случится беда, им будет не все равно, — и им действительно не все равно, вот только у них полон рот других забот, и люди на них рассчитывают. Они взяли на себя обязательства, и в конечном счете их работа в тысячу раз важнее нужд Эллы.

Но для нее главное — воссоединиться с мамой и вернуть Бруклин.

— Может, у вас получится отложить встречу на день? — Элла слышит в своих словах жалобный плач ребенка. Но Лиэнн снова качает головой.

— Это невозможно. Но все будет хорошо, ладно? Мы дадим тебе вакцину, у тебя будет еда и машина на ходу. Ты уедешь и уже через пару часов встретишься с мамой. Ничего сложного, верно?

Элла судорожно вздыхает, пытаясь обрести твердую почву под ногами. Вероятно, в другой ситуации это было бы очень просто, как сесть в машину и за три часа вместе с подружками уехать куда-то, где они проведут весенние каникулы.

Но у нее больше нет подруг, и весенних каникул не предвидится, и все пляжи закрыли, чтоб люди не перебили друг друга пляжными зонтиками.

В этой вселенной Элла никогда не уезжала так далеко. На самом деле она всегда была в получасе езды от дома. Ехать самой, по новой большой трассе, не зная, как добраться до мамы… А если все билеты на шоу уже распроданы, то кто же пустит ее внутрь? Чистое безумие. Будь с ней хоть кто-нибудь еще, было бы легче.

— Может, кто-то один из вас сможет со мной поехать?

Как ни странно, но именно Ривер кладет ей руку на плечо.

— Слушай, малышка, я знаю, как страшно одной. Мои родители выгнали меня из дома в семнадцать лет, даже не дождались, пока это будет разрешено с точки зрения закона. Просто сунули все мое барахло в картонные коробки и выставили на улицу. И это… ужас, да. Но нашлись люди, установились связи. Когда ты открыт сердцем, то происходят удивительно правильные вещи.

— Эм, — вмешивается Лиэнн. — Думаю, что это чушь. То есть то, что твои родители сотворили, — это абсолютное дерьмо, а ведь во Флориде частенько похищают детей. Но еще я думаю, что для того, чтоб найти свое место в мире, нужно нечто большее, чем чистое сердце. Это не компьютерная игра, где сценарий прописан заранее, а у каждого персонажа есть своя сюжетная ветка. Здесь требуется настоящая решимость и упорство. И это помогло нам обоим. — Она смотрит на Эллу. — И у тебя все это есть: и решимость, и упорство. Ты знаешь, куда тебе идти и зачем, — большинство людей не знают и этого. Тебе просто надо продержаться еще немного.

— Я твержу себе это уже много недель, — отвечает Элла.

На самом деле — много лет. Жизнь с отцом тоже была постоянной борьбой, хоть и в другом смысле.

— Значит, остался всего один день, — подтверждает Ривер. Элла встает.

Что ж, они сказали «нет» на все ее просьбы.

Ей придется поехать в одиночку.

— Ну что ж, тогда…

— Эй, ты можешь посидеть еще немного, и мы поболтаем, — говорит Лиэнн. — Бой только завтра вечером, верно? Посмотри телевизор, мы перекусим едой из фастфуда или еще чем-нибудь.

— Закажем пиццу, — добавляет Ривер, не отрываясь от телефона.

— Пиццу? — мечтательно повторяет Элла. Она уже целую вечность не ела пиццу, потому что нельзя заказать доставку, если ты прячешься в якобы пустом доме.

— Ага, пиццу. И можешь принять душ, а потом поспишь на моей кровати, а? Это кресло откидывается, и я частенько провожу тут ночи.

Так они и делают. Снова включают телевизор — любимый сериал Лиэнн уже закончился, но за ним начали показывать следующий, такой же чокнутый. Время от времени Лиэнн отходит, чтобы что-то сделать в лаборатории. Ривер по большей части пялится в ноутбук, а Элла заряжает телефон и мечтает о пицце. Забавно, что она знает Лиэнн и Ривер всего несколько часов, но цепляется за них, как за спасательный плот.

Потому что они так добры к ней, а уже очень давно никто не был к ней по-настоящему добр.

Вечером на смену в аптеку заступает новый охранник, и он обходит трейлер и машину Эллы, с подозрением заглядывая в окна. Намек понят: они едут на парковку возле «Уолмарта». В соседнем торговом центре еще работает небольшая пиццерия «Цезарь». Они смотрят повторы ужасных ситкомов, набивают животы едой и смеются — и Элла чувствует себя счастливее, чем когда-либо.

Никто от нее ничего не хочет. Никто не требует, чтоб она нянчилась с детьми. Никто на нее не злится. Никто не испытывает к ней неприязни, не взрывается внезапно, как динамит.

Интересно, так проходят вечера в нормальных семьях?

Наверное, нет.

Наверное, не существует нормальных семей — все безумны по-своему.

Она берет сумку из своей машины, принимает душ, в котором так нуждалась, переодевается в позаимствованную пижаму, умывается, чистит зубы и встает перед нижней койкой Лиэнн, не вполне уверенная, что имеет право занимать столь личное пространство. Ривер сидит на углу верхней койки, в наушниках, скрывшись за ноутбуком и работой. Лиэнн опять что-то делает в лаборатории (она пыталась объяснить Элле, что значит «очистка образцов», но было непонятно).

— Давай, — подбадривает сверху Ривер, заметив ее терзания. — Это всего лишь кровать.

Это не самая удобная кровать из тех, на которых Элла спала, но тут можно дышать, простыни пахнут чем-то цветочным, и хотя тело Эллы напряжено, она старается расслабиться. Она так долго была настороже, что просто забыла, как можно вести себя иначе. С тех пор как она ушла из дома бабушки, Элла мучается от тревоги и бессонницы: засыпает за полночь и спит до полудня. Она не знает, как теперь переключиться в нормальный режим. Что ж, по крайней мере у Лиэнн имеется стопка журналов со сплетнями — как раз такая чушь, которая не напрягает мозги, но достаточно интересная, чтоб хотеть перелистывать страницы.

— Не можешь уснуть? — через некоторое время спрашивает Лиэнн.

— Всегда тяжело, — признается Элла.

— Ага, так она и сказала, — бормочет Ривер откуда-то сверху, и они все заливаются смехом, вспоминая сцену из сериала «Офис», который смотрели сегодня днем.

Лиэнн идет в ванную и возвращается с пузырьком таблеток.

— Мелатонин. На вкус как конфеты. Помогает уснуть.

Она выдает Элле нечто вроде клейкой мармеладки.

— Мама говорила, что детям нельзя принимать таблетки от бессонницы.

Губы Лиэнн дергаются.

— Она врач? Ученый? Она сейчас здесь? Нет. А я здесь, и я ученый, и говорю тебе, что вполне допустимо принимать мелатонин, если не можешь уснуть, если в мыслях раздрай, а тебе предстоит проснуться и крутить баранку еще часа три, и это пугает тебя. Не стоит отказывать себе в разумной помощи, если она доступна. Я принимаю мелатонин с десяти лет, и он помогает мне от СДВГ[46]. И я в порядке, так что бери.

Элла на мгновение задумывается, а потом съедает лекарство. Будь она хоть немного работоспособна, она бы погуглила «лекарства от бессонницы» еще в тот момент, когда начались проблемы со сном, но если живешь в постоянной тревоге, то трудно вырваться из замкнутого круга, чтобы взглянуть на вещи со стороны и отделить настоящие тревоги от выдуманных. Если б вчера она набрала в поисковой строке «лекарства от бессонницы», то попала бы на какой-нибудь медицинский интернет-ресурс и решила бы, что умирает сразу от четырех разных болезней, включая рак и волчанку.

Элла засыпает не сразу, но ей все же удается — и только это имеет значение.

Утром она просыпается и в первые секунды не понимает, где находится. Свет странный, кто-то ходит вокруг, похрустывая пластиком и звеня столовыми приборами.

Ах да. Трейлер. Лиэнн и Ривер.

Они завтракают вместе, как будто это совершенно естественно. Ривер предлагает Элле три разных вида хлопьев и два вида молока на выбор. Лиэнн радуется, что в лаборатории все хорошо и полученная вакцина будет работать. Видимо, иногда этого не происходит, и Элла ощущает облегчение оттого, что не знала об этом вчера. Большие знания — большие тревоги. Через несколько часов небольшая доза специально для нее будет готова.

Чтобы убить время, они идут в магазин, и Элла помогает Ривер записать ролик для видеоблога. Они устанавливают гигантские куклы, а потом пытаются сбить их, как кегли в боулинге. В роли шара для боулинга — Ривер на детском трехколесном велосипеде. Получается шумно и бестолково, а потом они прячутся и изо всех сил стараются не засмеяться. Элла немного боится, но Ривер объясняет, что на самом деле они не нарушают никакой закон и никто им ничего не сделает, а даже если попытается, то все равно в основном будет допекать Ривер, потому что Элла вполне соответствует их гетеронормативным установкам. От этой реплики Элле не особо легче, но потом они покупают курицу на другом конце магазина, и Элла благодарит, а Ривер пожимает плечами:

— Благодари моих святых покровителей: рекламу и «Патреон»[47].

Когда с обедом покончено, Элла смотрит по сторонам, подмечая мелочи. Лиэнн не ест курицу прямо с костей, а сперва соскребает все мясо вилкой в тарелку. На среднем пальце у Ривер — крошечная татуировка в виде стилизованной лягушки. Через маленькое окошко в кухне проникает свет, и от этого кажется, что это настоящая кухня, а не просто большой трейлер. В груди как будто дыра оттого, что придется оставить этот комфортный уголок и отправиться навстречу неизвестности. У нее плохое предчувствие, но Элла не знает, как сказать об этом, чтоб не показаться большим суеверным ребенком.

Наконец она больше не может уже ковыряться в тарелке, а в стакане остался только лед. Когда она в последний раз пила что-то со льдом? Она выбрасывает мусор в ведро и на секунду задумывается, куда он девается, если они в трейлере, и так и стоит там, уставившись на ведро, пока Ривер не говорит:

— Все будет хорошо. Ты ведь знаешь, правда?

— Конечно, она знает, — подхватывает Лиэнн. — Впереди всегда ждет что-то лучшее.

У Эллы опять перехватывает горло. Она не хочет снова плакать, хотя она здесь только потому, что расплакалась посреди аптеки, и только двум людям из целого мира было не плевать на нее.

— Я знаю, — сдавленным шепотом говорит она.

— Тебя ждет отличная поездка, только убедись, что у тебя есть хороший плейлист, или подкаст, или классная аудиокнига, или еще что. Поедешь прямо к парковке у ярмарочной площади, отыщешь маму, и все будет в порядке. — Ривер вытаскивает из заднего кармана бумажник и кладет на стол двадцатку. — А это на парковку и непредвиденные расходы.

На глаза наворачиваются слезы, но Элла покорно берет деньги.

— Ребята, почему вы такие милые?..

Они обмениваются взглядами, но отвечает Лиэнн.

— Потому что когда-то мы были потеряны и наворотили ошибок в твоем возрасте, и если бы хоть один человек протянул нам руку помощи, то это изменило бы все.

— А ведь это было до пандемий, — добавляет Ривер. — Жизнь тогда можно было считать вполне нормальной.

— Ты не должна справляться со всем в одиночку.

— Но… — начинает Элла. Ривер перебивает ее.

— Слушай, ты когда-нибудь видела миленькую собаку на улице? У нее красивый ошейник, и она выглядит ухоженной, и ты знаешь, что это не бродячая собака, что кто-то действительно о ней заботится и скучает. Неужели ты не поймаешь ее и не позвонишь по номеру телефона, который написан на ошейнике?

Элла шмыгает носом и смеется.

— Я такая собака, да?

— Ты такая собака, — подтверждает Ривер.

— Гав-гав!

Элла лает, и они немного расслабляются, а потом все происходит как-то быстро. Ее снова сажают в глубокое кресло, и Лиэнн, делая прививку, еще раз проговаривает весь процесс по шагам, чтоб Элла смогла повторить это. На самом деле после всего пережитого это немного разочаровывает: такая простая процедура — и теперь ей не нужно беспокоиться о том, что она случайно убьет кого-нибудь. Ривер накладывает повязку на рану, дает Элле еще два «Орео», а потом они обнимаются, прощаясь возле машины Эллы. Лиэнн вручает ей большую сумку на молнии, в которой аккуратно сложены всякие медицинские штуки и инструкции, снова объясняет, как вводить вакцину, напоминает, что нельзя делать уколы одной иглой, что надо соблюдать осторожность и хранить оставшуюся вакцину в холодильнике. Ривер находит Эллу в соцсетях и берет с нее обещание оставаться на связи. Наконец она садится в авто, выбирает подкаст (по рекомендации Ривер), а трейлер выкатывается со стоянки «Уолмарта» на дорогу и уезжает в противоположном направлении.

Элла направляется в сторону шоссе, мимо лавки Большого Фреда. Утро было прекрасное, но теперь ей, как всегда, придется проехать возле этой адской дыры с привидениями. В лучшие времена она приходила в ярость от их вывесок, в худшие — пялилась на труп. К ее большому удивлению, трупа больше нет, а женщина в комбинезоне закрашивает белой краской то место на стене, где было пятно. У здания припаркован фургон рабочих, рядом с распахнутой задней дверью стоит снятая со стены светодиодная вывеска. Они уже повесили новую, ее подпирают столбы, утопленные в кучах песка, а вокруг толпятся горшки с бархатцами и недотрогами.

«ЭЛЕГАНТНАЯ РЕКОНСТРУКЦИЯ ГРЕЙС» — гласит надпись черным шрифтом. Табличка изысканная и современная, в нижней части — наброски кухонной раковины перед окном.

Может, женщина с малярным валиком — это Грейс. Элла надеется, что это так.

Приятно видеть, как она закрашивает кровавое пятно, демонтирует ужасную вывеску, может, даже превращает мерзкий маленький сарай в процветающий бизнес. Все это вселяет в Эллу надежду. Она уже позабыла, что пандемия — как ураган: в конце концов пройдет, а после дождя всегда выходит яркое солнце. Единственная радость во Флориде: после самых сильных гроз появляются самые красивые и удивительные радуги.

Она отъезжает от перекрестка, впервые за долгое время замечая, что дышит полной грудью, что грудная клетка движется, что при желании она может сделать глубокий вдох. Элла никогда не бывала дальше, чем в тридцати минутах от дома. Никогда не ездила по новому шоссе в одиночку. И вот теперь она едет по навигатору в телефоне в то место, где никогда не была, и не знает, что произойдет.

Больше всего Элла боится не того, что не сможет найти маму.

Ее пугает мысль, что мама, возможно, вовсе не хочет, чтоб Элла ее находила.

48.

Чтобы разбудить Патрисию, и в лучшие дни нужно приложить массу усилий, а сейчас она еще и приняла «Перкосет» со снотворным. Она держалась, пока рядом была Бруклин, пытаясь быть начеку на случай, если у девочки будет приступ и ее надо будет контролировать, но вечером… в общем, ей было больно. Организм боролся изо всех сил. Патрисия заперла внучку в гардеробной и приняла две таблетки, испытывая лишь легкое чувство вины. Сон — глубокий и гулкий, как пропасть, а потом… какие-то звуки, так много звуков… и что-то прорывается внутрь, вытаскивает ее из липкого болота без сновидений, принося с собой нарастающую волну паники. Патрисия резко садится в кровати; глаза почти не разлепить. Она срывает ночную маску и обнаруживает, что ее окружает кромешная тьма.

— Что? — хрипло спрашивает она. — Что такое?

— Мамочка! — кричит Бруклин. — МАМА-А-А-А! ПОМОГИ!

Это даже не зов и не крик.

Это раздирающий горло вопль ужаса, к которому детей учат прибегать, если их пытаются похитить или если случилось что-то страшное и надо вызывать скорую.

И этот вопль доносится из гардеробной.

Однако это не Ярость. Приступ проходит в полной тишине, без единого хриплого вздоха — теперь уж Патрисия знает это наверняка. Она сбрасывает тяжелое одеяло, скатывается с кровати (позвоночник угрожающе хрустит). Будильник показывает, что время перевалило за четыре утра. Патрисия спешит к гардеробной, в темноте нащупывая дорогу. Она убирает стул, которым подпирала дверную ручку, дверь распахивается, и Бруклин мокрым личиком вжимается в живот Патрисии, поливая слезами ее ночную рубашку.

— Мамочка, мне снился кошмар! Я не могла уйти! Оно бежало за мной, и схватило меня своими большими чудовищными руками, и развернуло меня, и сжало шею пальцами, и я не могла дышать, я ненавижу чудовище, оно не отпускало меня!

Все это вырывается на одном дыхании и заканчивается пронзительным всхлипом, Патрисия прижимает внучку к себе. Хочется сесть на пол и посадить малышку к себе на колени, но раны пульсируют жаром, и, возможно, пришло время признать, что в ее возрасте нельзя вытворять такое без последствий. По этой же причине она не может подхватить Бруклин на руки. Вместо этого Патрисия пятится, пока не натыкается на большое бархатное кресло в углу. Она падает в него, сажает Бруклин к себе на колени, и та прячется в ее объятиях, обхватывает Патрисию руками за талию изо всех сил.

Ее маленькое тельце содрогается не переставая, она плачет, и Патрисия не знает, что еще сделать, — она просто гладит Бруклин по спине и сидит, обнявшись с ней.

— Мамочка, я хочу, чтоб чудовище ушло!

Патрисия переводит дыхание, не зная, что сказать. Может, в темноте, держа на руках полусонную девочку, лучше хранить молчание? Пусть она думает, что это мамины руки, такие нужные, защищают ее от всего мира. Или лучше заговорить и напомнить Бруклин, что, даже если мама не рядом, о ней все равно кто-то позаботится? Патрисия даже не знает, открыты ли глаза у девочки, понимает ли она, где находится и что происходит, — или просто заблудилась в странных дебрях, как умеют только дети, и ее разум воспринимает лишь то, что хочет видеть, отметая все остальное.

— Оно когда-нибудь уйдет?

Патрисия совершенно уверена, что чудовище, преследующее ее бедную внучку, — это «он», а не «оно», и он делает все возможное, чтоб вернуться в жизнь ребенка.

— Ш-ш-ш-ш. — Она слегка покачивается. — Тише.

Бруклин замирает и отстраняется, ее тело напряжено.

— …Мама? — спрашивает она с подозрением и страхом.

— Это бабушка, но я здесь, и ты в безопасности. Никакое чудовище до тебя не доберется.

Бруклин снова вздрагивает, но больше не пытается отстраниться. Она как лошадь: мышцы напряжены, конечности подергиваются. Будто она решает, сорваться с места — или все же остаться.

— Знаешь, как сделать так, чтоб чудовище ушло? — спрашивает Патрисия у Бруклин совершенно нормальным голосом, подразумевая, что все идет своим чередом.

— Нет. — Бруклин прижимается чуть ближе, внимательно слушая.

— Надо перестать в него верить.

Бруклин делает паузу, обдумывая это утверждение.

— Я не думаю, что это правда, бабушка. Некоторые чудовища… им все равно, что ты о них думаешь.

Патрисия притягивает ее ближе, прижимает к груди и наклоняется в кресле. Спина напрягается — впрочем, ничего нового. Бруклин позволяет себя подвинуть и даже устраивает ноги поудобнее, будто приготовившись слушать сказку. Патрисию удивляет, что девочка не попросила зажечь свет… возможно, ей действительно больно видеть, что она не дома, что матери и сестры нет рядом, и в этом смысле темнота отлично скрывает правду.

— По моему опыту чудовища питаются страхом, — говорит Патрисия. Она лениво гадает, какая ее личность сейчас у руля, потому что чувствует сонливость и Пэтти все эти дни ошивалась поблизости. — Чудовищам важно знать, что ты видишь их и боишься, что они больше и сильнее. Если ты убегаешь или плачешь — им это нравится. Но если встретить их лицом к лицу или — что еще лучше — вообще не обращать на них внимания, то они начнут колебаться.

— Что значит «колебаться»?

Патрисия поджимает губы, но потом вспоминает, что в возрасте Бруклин она тоже не знала этого слова.

— Это значит сомневаться, терять силы и уверенность в себе. Чудовищам хочется, чтобы ты так себя чувствовала, а вовсе не они.

— А что, если… если ему на самом деле плевать на тебя? Если он просто злой?

Хороший вопрос, не так ли?

Вопрос, который волнует миллионы женщин по всему миру — да и мужчин тоже. Что делать, если ты прикован к чудовищу, которое нисколько не заботится о том, что своими действиями ломает кого-то?

— Тогда надо бежать. Может, у тебя не получится, потому что ты маленькая, но тебе надо научиться держаться подальше от чудовищ и быть…

Она ломает голову, не зная, как говорить о таких вещах с ребенком, потому что прекрасно помнит, как ее мама внезапно перестала называть своих мужчин «мой друг» и как по этому поводу чувствовала себя Патрисия.

— Ты должна быть как кролик.

— Кролик? — оживляется Бруклин. — Кролики милые и мягкие.

Патрисия смотрит в темноту и отодвигает потные прядки с лица Бруклин. Забавно — когда девочка впервые напала на нее, Патрисия испугалась, потому что угроза была так близко. Теперь она уверена, что нет ничего более правильного, чем быть рядом с ней.

— Да, кролики милые и мягкие, но еще они умные. Они умеют прятаться, сливаться с толпой, молчать. Они могут незаметно красться и находить укромные уголки. Могут прыгать и бегать. Но когда кролика загоняют в угол, он понимает, что остается единственный выход — драться. Они очень свирепые, эти кролики, знаешь.

Если Бруклин спросит, откуда Патрисии это известно, она ни за что не признается, что в девятом классе прочитала «Обитателей холмов»[48] и была тронута до глубины души.

— Значит, это нормально, когда ты маленький и прячешься?

Патрисия кивает.

— Да! Что бы там ни случилось, именно так тебе и надо поступать, пока однажды ты не станешь такой большой, что сможешь навсегда убежать от чудовища, и делать то, что ты сама хочешь, а не чего оно хочет от тебя.

Бруклин вздыхает и прижимается к ее груди. Патрисия кладет подбородок на макушку девочки, ощущает, как та водит пальчиками по руке бабушки.

— Я могу быть как кролик, — наконец говорит она.

— Конечно, можешь.

— Мама ушла, потому что она выросла и больше не хотела жить рядом с чудовищами?

Ах, вот это совсем другой вопрос.

Патрисии прекрасно известно, что Дэвид — чудовище во плоти, но Челси уехала вовсе не из-за него, а из-за Патрисии. Вопрос Бруклин заставляет ее задуматься о том, как много Челси рассказывала дочерям о собственных отношениях с матерью. Неужели Челси считает ее чудовищем? Ее кротость, ее слабость — это такая версия игры в кролика, чтоб Патрисия наконец перестала нападать? Сожаление откликается глухим звоном в сердце, покрытом многолетней ржавчиной. Она держала Челси на расстоянии, стараясь воспитать ее сильной, но случайно превратилась для собственной дочери в чудовище.

Каждый хочет быть героем, но всегда нужен монстр, с которым герой будет сражаться, не так ли?

Это она запирала Челси. Она вынудила ее уйти. Челси была совсем юна и прыгнула в объятия Дэвида, лишь бы спастись от матери, а теперь она уехала, потому что Патрисия хлопнула у нее перед носом дверью.

И вот теперь Челси в телевизоре, и она дерется в безумном диком обличье ради славы.

Это определенно не то, на что рассчитывала Патрисия, веля Гомеру вычеркнуть ее имя из списка посетителей. Она думала, что Челси поедет домой, малость повозмущается, а потом позвонит и извинится — как разумный человек.

Ох, как она ошибалась.

— Я думаю, мама отправилась в большое путешествие, — наконец, говорит она внучке. — В приключение. Думаю, что она, как и все герои во все времена, поехала отвоевывать свое состояние, чтобы однажды вернуться с золотом и подарками.

Когда Бруклин задает очередной вопрос, она говорит едва слышно:

— Тогда почему она не взяла меня с собой?

— Потому что хотела, чтобы ты была в безопасности, ведь в приключениях полно разных угроз, ты же знаешь.

Крошечные пальчики скользят по ее руке вверх-вниз в успокаивающем ритме.

— А Элла?

Да, это тоже ее вина, и она ни за что не скажет правду этому крошечному, испуганному, всеми обиженному ребенку.

— Я думаю, у Эллы тоже свое приключение. Она ведь уже большая девочка, а все большие девочки должны рано или поздно выйти в мир, чтобы найти свою судьбу.

— И я тоже когда-нибудь?

Патрисия борется с желанием обнять девочку так крепко, что та вскрикнет. Когда ее собственная дочь была в возрасте Бруклин и много лет после, Патрисия мечтала, чтоб Челси наконец съехала и Патрисия могла подумать о себе. Ей хотелось наслаждаться едой без чужих капризов и принимать душ, не обнаруживая, что полотенце мокрое, а шампунь кончился. Патрисия отсчитывала дни до момента, когда Челси перестанет быть ее ответственностью. И пусть она с самого начала невзлюбила Дэвида, но почувствовала облегчение оттого, что дочь сбежала из дома, как и она сама когда-то.

Да, она говорила Челси, что не одобряет Дэвида, но никогда не объясняла почему. Не рассказывала, что видела миллион таких мужчин. Мамины «друзья» и клиенты из закусочной, они смотрели на женщину как на машину, которую можно купить, хлопнув по рукам, пользоваться ею, когда вздумается, обслуживать или не обслуживать надлежащим образом в зависимости от наличия времени и свободных денег. Можно хвастаться ею или прятать, разбить вдребезги и сказать, что это несчастный случай или божий промысел. Можно бросить ржаветь. Патрисия никогда не рассказывала дочери, что однажды Дэвид клеился к ней: он был тогда моложе и заливал, что они с Челси могли бы быть сестрами, что он едва способен отличить их друг от друга. Глаза у него блестели, а большой палец скользил по ее обнаженному плечу.

Самый ужасный грех, который она изо всех сил старалась похоронить и забыть, — одно-единственное воспоминание. Как-то раз Челси, недавно ставшая замужней женщиной, приехала к ней, робкая и сгорбившаяся, и осторожно заговорила на тему… как же она тогда выразилась?

«Ты знала кого-нибудь, кто превращался бы в другого человека, когда выпьет? Кто говорил бы ужасные вещи, а наутро не помнил об этом?»

Вот о чем спросила ее Челси, обхватив руками талию и невидящим взглядом уставившись в окно на птичью кормушку.

Патрисия готовилась к своей первой свадьбе, она была по уши в списке гостей и чувствовала, что этот вопрос может распахнуть ящик Пандоры, и вместо того, чтобы посмотреть дочери в глаза и сказать всю правду, она постучала ручкой по списку гостей и произнесла:

«Все делают глупости, когда выпьют. Включая тебя, я уверена».

Челси никогда больше не поднимала эту тему. Разговор продолжился, но ничего опасного они больше не обсуждали, и Патрисия смогла вернуться к списку гостей.

Тогда она не сожалела о том, что сказала.

Сейчас — да.

Ох, а о чем же там спрашивала Бруклин?

Ах да.

— А ты хочешь однажды отправиться в приключение?

Ей нравится, что Бруклин замирает и обдумывает вопрос, прежде чем ответить на него.

— Я хочу уехать, — медленно говорит девочка, но по мере того как она продолжает, скорость нарастает. — Хочу поехать на Гавайи. Хочу стать танцовщицей. Хочу быть доктором щенков. Хочу жить в «Мире Диснея». Хочу встретиться с Эльзой. Я скучаю по Олафу. Мама сказала, что он убежал, но я думаю, он может вернуться. Как думаешь, он вернется?

Даже накачавшись лекарствами, от которых разум мутится, Патрисия способна сложить два и два. Одна отчаявшаяся мать, страдающая от Ярости, плюс одна пропавшая собака, равно ноль процентов вероятности, что Олаф вернется.

— Может, у него тоже свое приключение, — отвечает Патрисия.

Бруклин трогает ее за нос, а потом нежно гладит по щеке.

— Бабушка, ты так много говоришь о приключениях. А у тебя когда-нибудь оно было?

Патрисия чувствует, как на ее глаза наворачиваются слезы. Она хотела бы ответить честно: «Нет, дорогая моя, у меня не было никакого приключения. Меня изнасиловал на свидании сын проповедника, а потом выяснилось, что я беременна, и моя мать выгнала меня из дому, и вся моя семья открестилась от меня, так что я прыгала, как Тарзан по лианам, меняя мужчин и места работы, пока не оказалась там, где, как я думала, было безопасно, и начала мечтать о свободе, и потом у меня было все, что я хотела, кроме любви, а потом я все потеряла, и вот я здесь».

Она не отвечает ни так, ни как-то иначе. Вместо этого говорит:

— Пока нет, но я бы не отказалась. — И всматривается в темноту, благодарная за то, что она скрывает все ее грехи. — Может, мы отправимся на нашем доблестном скакуне на поиски твоей мамы?

49.

На этот раз Челси слышит толпу. Вместо задней части полуприцепа у них настоящая гримерная, хотя ничего особенного — просто комната из бетонных блоков, залитая ярким светом. И она слышит, как зрители смеются, и свистят, и кричат, пробегая по длинному грязно-серому коридору. Она смотрит на себя в зеркало, глаза горят в свете круглых лампочек, расположенных по краю, и Челси не может не припомнить тот самый школьный вечер, когда она отказалась от одной части жизни ради другой, не зная, что это навсегда. Не понимая, что выбрала неправильно.

И дело даже не в том, что она бросила театр и хор ради Дэвида. Нет, куда важнее, что она отказалась от своих друзей, своих интересов, своих страстей — ради идеи Дэвида. Она ни на что на свете не променяла бы своих дочерей (в конце концов, ради них она здесь), но если б Челси могла вернуться в прошлое и снова оказаться перед зеркалом в школьной гримерке, она ни за что не выбрала бы Дэвида.

Она бы не сняла маску Призрака и тот дурацкий вампирский плащ.

Она бы выбрала себя.

— Готова?

Ти-Джей подходит к ней. Они выступают одними из последних, но лучше быть готовыми заранее. На ней футболка Девицы из Флориды, весьма искусно порванная, плюс рваные джинсовые шорты и ботинки, и она выглядит как актриса, а Ти-Джей похож на стихийного духа. Кубинский Убийца — целиком его идея. Он находит это весьма забавным, потому что лучадоры — мексиканцы, а не кубинцы, а он сам вообще наполовину бразилец. Глаза густо подведены черным, потому что организаторы заставляют его носить на ринге маску, чтоб однажды они могли совершить сенсационное разоблачение. Голова, как всегда, гладко выбрита. Мэтт как-то сказал Челси, что Ти-Джей привез с собой целый набор бритвенных принадлежностей, и вообще относится к этому как к религиозному ритуалу — только не из тех, что проводят в шумных церквях, а скорее вроде таинства монаха-отшельника. Из-за черной подводки глаза кажутся карими, а выбритую грудь скрывает толстовка с капюшоном. Харлан заявил, что кто-нибудь должен драться топлес, и уж лучше пусть это будет парень, который способен любому дать отпор.

— Готова как никогда. А ты?

Он склоняет голову, рассматривая ее отражение в зеркале.

— Мой предыдущий бой больше походил на кошачью свару, как сказала бы моя бабушка. Даже не знаю, что я сделал, что Джой так разозлилась, но, полагаю, я просто надеюсь, что…

— Я не запорю твою карьеру окончательно?

Он улыбается и кивает.

— Да, что-то в этом роде.

Челси наклоняется к зеркалу, чтобы разлепить ресницы.

— У нас такого не будет. Что до Джой, то она, наверное, из тех… кто во всем ищет повод для ссоры, понимаешь?

— Хм, а я бы сказал, что она во всем видит борьбу. Угрозу. Так случается, когда растешь, испытывая нужду.

— Нужду в чем?

— Вообще в чем угодно. — Он пожимает плечами. — Вынужден сражаться за любую мелочь, защищать то немногое, что у тебя есть. Вокруг — только враги. Если ты молоток, то все выглядит как гвоздь. А если ты голодная птица, то любой кусочек пластика покажется прекрасным фруктом, и ты будешь драться за него насмерть.

У Челси перехватывает дыхание. Его слова звучат абсолютно правдиво, только вот совсем не про нее. Это Дэвид — молоток, а ее мать — голодная птица.

— Да, мне случалось встречать таких людей. Как ты думаешь, они могут измениться? Потому что и те и другие кажутся несчастными.

Уголок рта у Ти-Джея приподнимается в улыбке — редкое зрелище. Он всегда серьезен, всегда выглядит отрешенным, сторонится людей, как кот.

— Суть перемен в том, что нужно захотеть измениться. А перемены — это дискомфорт. Принять решение измениться, довести его до конца, а затем придерживаться — это дело всей жизни. — Он качает головой. — Но я действительно думаю, что такие люди способны измениться. Правда, скорее птицы, чем молотки. Увидимся на ринге.

— О боже мой, — говорит Эми, которая подслушивала, прячась по другую сторону зеркала и притворяясь, что уткнулась в телефон. — Он как гребаный далай-лама, да?

— Тогда, думаю, нестрашно, что я должна ему проиграть.

Эми болтает о своем первом матче, о том, как рада, что выиграет, что ей уже пишут фанаты, хотя она еще ни разу не появлялась на публике, — но Челси молчит. Слова Ти-Джея царапают ее.

Она всегда думала, что жестокость Дэвида проистекает из того факта, что она не была тем, в чем он нуждался или чего хотел, что она плохо играла свою роль в браке, что ее было недостаточно. Ее саму вырастила мать-одиночка, которая редко бывала дома, а когда это все же случалось, большую часть времени Патрисия спала или читала и четко давала понять, что дочь ее раздражает, — и Челси решила, что полностью посвятит себя браку и детям, что добьется успеха там, где ее мать, по ее собственному мнению, потерпела неудачу.

В те годы, когда они жили в студенческом общежитии Дэвида, он нечасто бывал дома. Учеба, вечеринки с друзьями… ну, он никогда особо не распространялся о том, чем там занимался. Студенческие штучки. Она нечасто видела его, он уставал и всегда был в плохом настроении, и она предполагала, что причина в том, что он так много работает (и так много развлекается, ага), что у него совершенно не остается сил на нее. А потом Челси забеременела, и Дэвид снова раздражался, потому что она уставала, ворчала и, как он выразился, порядком раздулась. Он сказал, что тела у беременных грубеют, и это специально, чтоб защитить ребенка, — и это стало концом их физических отношений. Так продолжалось, пока не родилась Элла, и Челси снова уменьшилась, почти вернув себе прежнюю форму. Тогда Дэвид снова захотел ее, и это было облегчением. Она ощущала, что ее любят и о ней заботятся.

Первые несколько лет брака даются нелегко — так все говорят. Беременность, младенцы, подрастающие малыши осложняют ситуацию — это тоже известно. Но Челси думала, что когда все эти ухабы будут пройдены, станет легче, что у него будет хорошая работа, и они купят маленький дом, и ему не надо будет закрывать двадцать предметов в колледже, и останется только работа — и будет просто замечательно.

Но этого не случилось.

Его по-прежнему не было с утра до поздней ночи. Он возобновил вечеринки с друзьями. Он не хотел проводить время с Эллой, помогать с кормлением и пеленанием, вставать по ночам, когда она плакала.

«Это твоя работа, — строго сказал он Челси. — Ты сама ее выбрала. У тебя своя работа, а у меня — своя».

Она продолжала стараться, заботиться о муже и дочери, делала все, что Дэвид хотел, запоминала, что он любит, поддерживала порядок в доме, чтоб к его приходу все было прибрано и не выглядело так, будто в доме есть ребенок.

Только сейчас Челси осознает, что он начал стирать Эллу как личность еще в ее младенчестве.

А саму Челси — и того раньше.

Осознание обрушивается на нее как гром среди ясного неба.

Она могла быть какой угодно.

Дэвиду была нужна не Челси, а симпатичная жена, которая могла ужиматься или растягиваться в соответствии с его потребностями. То, как он с ней поступил, — неважно, намеренно или не сознавая того, — было чудовищно обезличенно. Ему подошла бы вообще любая бесхребетная блондинка (или девушка, которую можно было бы заставить обесцветить волосы). Просто Челси оказалась первой, кто заглотил наживку.

В мыслях проносятся годы жизни, и она припоминает, как легко уступала ему.

Театр и хор? Все кончено. Друзья, которые не нравились Дэвиду? Исчезли из жизни. Она хотела фиолетовую хонду, но он сказал, что это странно выглядит, а потому взял белую машину по сходной цене на перепродаже. Ей понравился маленький домик-бунгало с яркими стенами, а он предпочел особняк стандартного вида в бежевых тонах с патио для гриля. Она хотела вернуться на работу, может быть, получить высшее образование, но он подчеркнул, что хорошая жена и мать должна оставаться дома. Даже на вечеринки у соседей или тусовки с другими мамами из детского сада Челси не имела права ходить, потому что она должна быть дома, потому что это глупо, потому что те женщины были такими или не такими.

Она должна была сидеть дома и заботиться о своей семье.

Он годами отрезал от нее кусок за куском, пока у нее не кончились отходные пути. Пока она не перестала даже выбираться на люди, чтоб увидеть, чего ей не хватает.

Пока однажды она не решила, что все должно измениться.

Пока Ярость не дала ей достойное оправдание.

Больно понимать, насколько безликой была его жестокость.

Понимать, что она соглашалась с ним снова и снова, и однажды от нее не осталось вообще ничего. Просто маленькое привидение, которое бродит по дому в забытьи.

Она могла быть кем угодно.

Дэвиду достаточно было разместить объявление на «Крейгслисте».

Разыскиваются: племенная кобыла, половая тряпка и боксерская груша. Бесплатное проживание и питание, но вы расплатитесь за это частичками своей души.

Челси моргает, приходя в себя, глядя на лицо Девицы из Флориды в зеркале. Неподвижное пятно в море волнения и возбуждения.

«Крейгслист».

О господи, «Крейгслист»!

Она ломала голову над тем, как найти Эллу, но ведь всего несколько часов назад Арлин подарила ей совершенно новый айфон, и пусть она не может позвонить, отправить сообщение или написать на имейл дочери, пусть Элла никогда не давала ссылок на свои аккаунты в соцсетях, пусть она везде зарегистрирована не под своим именем — в конечном счете можно попробовать зайти на «Крейгслист».

Потому что она годами ходила на этот сайт, чтобы отыскать Уитни и извиниться за ту выходку на шоу талантов — и Элла об этом знает.

И пусть Элла считает «Крейгслист» чем-то древним и на редкость глупым, но…

Элла также знает, что, пытаясь разыскать кого-то, кого невозможно найти, Челси идет туда.

Может… может, Элла уже пробовала?

Челси достает айфон — последняя модель, спасибо чувству вины Харлана — и идет прямиком на «Крейгслист_Тампа» и листает объявления в «Утраченных связях». Она должна бы сейчас настраиваться на бой, вспоминать все ходы, но Челси не способна думать ни о чем другом, пока не прокрутит всю тему до той самой даты, когда ее мать забрала у нее детей. Раньше, раньше, еще раньше…

Стоп.

Вот оно.

Элли ищет Мамзи.

Мамзи.

Это она.

Это точно она.

Она раскрывает объявление, и сердце наполняется облегчением и страхом, и да, там есть адрес электронной почты. Слава Богу, что существует автозамена, потому что она набирает письмо с такой скоростью, что в нем едва ли есть смысл. Она пишет дочери, как сильно ее любит, как скучает по ней, спрашивает, где она, как ее найти. Главное — она дает Элле свой новый номер и просит позвонить ей или написать, как только она сможет.

— Челси, ты в порядке? — Эми стоит рядом с ней и отражается в зеркале. На длинных волнистых волосах — зеленый венок, на лице — глубокое беспокойство.

— Да. Конечно. — Но Челси не перестает сжимать телефон, уставившись на экран и умоляя его немедленно откликнуться.

Эми кладет руку ей на плечо.

— Да ты дрожишь!

Челси поворачивается к ней со слезами на глазах.

— Клянусь, у меня есть уважительная причина. Кажется, я нашла свою дочь.

У Эми тоже глаза на мокром месте, губы дрожат. Конечно, для нее это очень деликатная тема, но Челси так переполняют эмоции, что прямо сейчас она не в силах думать о ком-то другом. Она надеется, что Эми поймет.

— Это так здорово! — отвечает Эми, пытаясь выдавить улыбку.

— Эми? — зовет от дверей Сиенна. На ней наушники, а в руках планшет. — Мы тебя ждем.

Эми быстро обнимается с Челси, стараясь не размазать макияж и не испортить костюмы.

— Удачи тебе там, — говорит Челси.

— Разве ты не должна сказать «порви их всех»?

Челси не может не рассмеяться.

— Ага, но только, пожалуйста, обойдись без реальных драк.

Помахав ей рукой, Эми уходит в сторону дверей, а Челси все пялится на телефон.

В мире сейчас очень опасно. Дэвид наверняка уже вышел из карантина. Патрисия в лучшем случае ведет себя холодно, а в худшем — издевается над детьми. Зараженные повсюду — Челси понимает это лучше, чем кто-либо другой. Это объявление появилось на «Крейгслисте» несколько недель назад, и с тех пор никто не предпринимал попыток разыскать ее. Остается только надеяться и молиться, чтобы дочь смогла откликнуться.

50.

Патрисия уже позабыла, как трудно помочь ребенку собраться в поездку. Дети понятия не имеют, в чем разница между предметами первой необходимости и бестолковым хламом. Бруклин уложила в сумку два танцевальных костюма, все свои туфли, но не взяла нижнее белье и зубную щетку.

Будь это Челси в детстве, Патрисия обозвала бы ее идиоткой и продиктовала, что именно нужно упаковать, медленно и с намеком на то, что делает дочери одолжение и не намерена повторяться. Но это тогда, а сейчас Патрисии надоело быть чудовищем.

Так что она просто нежно улыбается Бруклин и говорит:

— Я думаю, ты могла что-нибудь позабыть. Давай закончим собираться вместе? Бабушка отлично укладывает вещи.

Уже позднее утро, и откровения прошлой ночи кажутся делом давно минувших дней. Они снова обе уснули прямо на большой кровати Патрисии. Она слишком хотела спать, измучилась, да и таблетки сделали свое дело, так что Патрисия не думала о том, что произойдет, если у девочки снова начнется приступ Ярости. К счастью, ничего страшного не случилось (если не считать слюней на подушке).

Солнце освещает гостевую комнату. По полу разбросана одежда Бруклин, несколько мусорных пакетов с вещами Эллы тоже раскрыты. Патрисия помогает внучке подобрать подходящие юбки и шорты к футболкам, а также берет носки и трусики, объясняя свой выбор и демонстрируя Бруклин, как свернуть одежду так, чтоб не было складок и чтоб она занимала минимум места. Девочка не очень внимательно слушает, но уступчива, и поэтому старается, неуклюже скатывая крошечные футболки и шорты. Они кладут в сумку зубную щетку, пасту и расческу, а также несколько бантиков. Челси никогда не разрешала вплетать ей в волосы банты, а вот Бруклин полностью за. Патрисия жалеет, что узнала об этом только сейчас, иначе она бы на каждый праздник засыпала внучку бантами. Приятно знать, что их вкусы совпадают.

На то, чтоб собрать свою сумку, уходит больше времени. Патрисия не знает, как долго они будут в отъезде и стоит ли вообще возвращаться в пустой дом, из которого ее могут в любой момент выселить. У них почти закончилась еда, которую можно взять в дорогу, зато Патрисия берет с собой аптечку первой помощи и «Перкосет», а также перекись водорода — на случай, если раны будут воспаляться. Та, что побольше, все еще красная по краям и болит, но по крайней мере у нее нет жара. Градусник, кстати, тоже стоит взять. Может, в глуши найдется центр неотложной помощи подешевле, где ей выпишут рецепт на антибиотики? Если только ее не внесли в какую-нибудь ужасную базу неплательщиков.

Патрисии не терпится отправиться в путь, и все же она не может не заметить, что нарочно медлит. Она три раза обходит дом, будто нечто необходимое выскочит из-под кровати, как кошка. Она ищет… что? Какой-нибудь неожиданный тайник с драгоценностями, про который она позабыла, а Диана (или кто там выкрал ее сумку) великодушно оставила? Проведя небольшое исследование в интернете, Патрисия уже понимает, что украшения, которые у нее остались, по сути ничего не стоят, потому что богачи во время пандемии покупают огромные драгоценные камни, а вовсе не чье-то кольцо с гравировкой. Она прочесала каждый дюйм кабинета Рэндалла, открывала книги и водила лезвием ножа по подозрительным трещинам — но так и не нашла никакую потайную дверь. Оказывается, жизнь не игра в поиск сокровищ. Иногда не остается вообще ничего, что можно было бы найти.

Следующий — о Господи — бой Челси будет сегодня вечером в Джэксонвилле, и Патрисия заходит на сайт со скидками, чтобы забронировать номер в соседнем отеле. Это самое отвратительное место, в котором она останавливалась за десятки лет, но это все, что они могут себе позволить. Что бы Челси ни задумала, Патрисия уверена, что у нее нет там комнаты для гостей и, даже если она заберет Бруклин, старой женщине с ослабевающим зрением, которое уже не поддается коррекции, не стоит ехать по шоссе в полночь. Если у Челси все же есть план, Патрисия открыта к нему. Если Челси не захочет иметь с ней ничего общего, то завтра Патрисия вернется сюда одна и поселится в доме Гербертов, по крайней мере на какое-то время. Там полиция не сможет ее найти, там есть еда и подключены все коммунальные услуги, а Рэндаллу не удастся развестись с ней и вышвырнуть из дома, если он не сможет с ней связаться.

Мысль о том, что он намерен продать этот дом, — ее дом! — вызывает у нее желание скалиться и кусаться.

Кто-то незнакомый зайдет в этот тщательно выстроенный ею мир, будет оценивать и выбирать какой-нибудь безобидный цвет для стен. Что-то дешевое и темно-серое. И, разумеется, все личные вещи будут убраны, чтобы пустые, гулкие комнаты выглядели привлекательно для следующих владельцев.

Патрисия не готова сдаваться, но и бороться она уже тоже не может.

Гербертов не будет довольно долго. И даже когда закончится еда, даже если они вернутся, есть еще Хоуки. Ее район — город-призрак.

Она сама — призрак.

Патрисия качает головой.

Нет смысла ложиться помирать, когда еще есть что предпринять.

В конце концов, она переживала вещи и похуже.

Седан набит доверху, как банка сардин: и багажник, и заднее сиденье. Патрисия предполагала, что посадит Бруклин спереди, но та противится и твердо стоит на своем: это небезопасно, раз они поедут по шоссе. Наконец Патрисия сдается и освобождает место за пассажирским сиденьем, чтобы внучка могла поудобнее устроиться в горе подушек и одеял. Ей все еще немного странно, что девочка просит пристегнуть ее, что спрашивает, почему ее не сажают в автокресло. Челси в любом возрасте предпочитала спать на заднем сиденье, если они ехали дольше часа: она растягивалась на всю длину потрепанного универсала, в котором они ездили, пока окончательно не загнали старика в могилу.

Последнее, что Патрисия делает, уходя, — сбрасывает все коды от систем безопасности. Даже звонит в охранную фирму и меняет секретный пароль.

Однажды кто-нибудь придет, чтобы заявить свои права на этот дом, и его встретит оглушительный визг сигнализации. Она должна была сделать это раньше, гораздо раньше. До того, как Рэндалл и Диана выкрали ее последнюю тарзанью лиану.

Когда ворота открываются и она выезжает, Бруклин напевает какую-то песенку из мультика. Патрисия вспоминает, как впервые увидела этот дом, когда агент по недвижимости Рэндалла привез их сюда на своем черном седане. Они потягивали шампанское (потому что так полагалось) и остановились перед тротуаром, засаженным пальмами, и она почувствовала легкость в груди — будто птица, которую держали в плену, наконец вырвалась на свободу. Это место было похоже на «Дом мечты» Барби. Убежище, которого она желала, но так и не получила. Пони, которого ей так и не подарили на день рождения. Она сказала себе: вот то, что я всегда хотела, единственное, в чем нуждалась, больше мне ничего не надо.

Как же она ошибалась.

Дом недолго радовал ее. Оказалось, что на самом деле Патрисия хотела свободы от тревог, а вместе с домом пришли новые. Когда шел сильный дождь, она не радовалась, что сидит в тепле и безопасности, — Патрисия прислушивалась, нет ли где протечек, осматривала стены на предмет разводов. Когда было солнечно, она не лежала на матрасе в бассейне, наслаждаясь теплыми лучами и абсолютной истомой частного дома, — Патрисия замечала ямочки на бедрах и коричневые пятна на руках, а еще думала, что надо бы попросить установить побольше разбрызгивателей или сказать Мигелю удобрить как следует траву, потому что у соседей она зеленее. Она твердила себе, что не любит Рэндалла и что это его право — проводить время где-то еще, но в конце концов ей надоело ужинать в одиночестве. А ведь казалось, что их брак по договоренности гарантирует хоть какой-то комфорт и дружеское общение.

Замок, как это обычно бывает, превратился в клетку.

Ей жаль оставлять дом, и все-таки Патрисия не так расстроена, как думала.

Обедают они снова в «Макдоналдсе». Патрисия припоминает, что когда у тебя мало денег, именно мелочи делают жизнь сносной. От горячей картошки фри в бумажном пакете она сегодня гораздо счастливее, чем от покупки туфель на высоком каблуке за тысячу долларов. Она даже не помнит, почему ей было так важно купить те туфли, и сегодня предпочла бы швырнуть туфлей в Карен или Линн, а не тратиться на новую пару. Все осталось в доме, Патрисия взяла с собой удобные мокасины, пару шлепанцев, а также кроссовки на случай, если потребуется… что?

Бежать?

Да, потому что она нарушала закон, так что, возможно, ей придется побегать.

— Это хорошее приключение, бабушка, — говорит Бруклин, кусая наггетс.

Как, должно быть, приятно быть такой наивной.

Патрисия в ее годы уже была крошечной взрослой.

Она думает о детстве, как о маленьком трепещущем огоньке: его нужно беречь и заботиться о нем, несмотря ни на что. Возможно, однажды она уже потерпела неудачу — но не позволит себе облажаться снова.

Патрисия не знает, что случится, когда они доберутся до Челси. Конечно, Бруклин найдется место: никто не станет лишать маленькую девочку матери, а Челси наверняка рассказала о своей ситуации всей когорте рестлеров. Проблема в Патрисии. Дочь имеет полное право ненавидеть ее не только за последнюю встречу, но и за то, что Патрисия (как она сама начинает осознавать) сотворила с ней за всю жизнь.

Она никогда не извинялась. Никогда не испытывала в этом потребности.

Она готова признать, что слегка стервозна, но опять же стерва — это просто женщина, которая не делает того, что от нее хотят другие, и не испытывает за это вину.

Всю дорогу до Джэксонвилла Патрисия мысленно репетирует. Точно так же она когда-то репетировала вступительную речь для аукциона.

Первая строчка — самая трудная.

«Челси, мне так жаль…»

51.

Элла едет по «медленной» полосе, выжимая девяносто пять километров в час там, где можно развивать скорость сто десять. Обе руки на руле, единственная машина на шоссе. «Миата», возможно, рождена для скоростных забегов, а вот Элла нет. Она опаздывает, потому что полуприцеп на дороге попал в аварию, а еще она заплутала на объездной. Если верить навигатору, она все же должна успеть доехать, чтоб увидеть маму или, по крайней мере, найти кого-то, кто ее знает, до того, как закончатся бои. Теперь нужно только добраться туда в целости и сохранности.

В зеркале заднего вида мелькают фары: кто-то нагоняет ее, двигаясь явно с превышением скорости. Она смотрит в боковые зеркала по очереди, внутри нарастает паника. Она не на скоростной полосе, никому не мешает, значит, этот парень ее просто объедет, верно?

Он почти нагнал ее, и Элла, затаив дыхание, ждет, когда он перестроится для опережения. Но вместо этого парень притормаживает и включает дальний свет, ослепляя Эллу. Хочется прикрыть глаза, но нельзя убирать руки с руля, иначе она потеряет управление. Хочется притормозить, но тогда они просто столкнутся. Парень подъезжает то ближе, то чуть отстает и в какой-то момент оказывается так близко, что она уже даже не видит его фары в зеркале заднего вида — только вспышки уличных фонарей на тонированных стеклах. Это седан, но он намного больше «миаты». Одним касанием он отправит ее маленькую машинку в занос, и она вылетит на обочину.

Кто бы ни был за рулем, он так просто не сдается: нажимает на клаксон, и Элла морщится. Она сбросила скорость уже до восьмидесяти.

Этот ублюдок наверняка наслаждается.

Должно быть, ему нравится пугать людей до смерти.

Почему-то Элла уверена, что это мужчина. Она бы поставила на это собственную жизнь.

— Просто проезжай мимо, — рычит она. — Ты, чертов урод! Обгони меня!

После нескольких гудков и вспышек дальнего света, он наконец делает это: с визгом объезжает ее и исчезает в ночи, выжав по крайней мере сто шестьдесят километров в час, а то и больше. Когда его габаритные огни превращаются в крошечные умирающие звезды, Элла притормаживает и направляет машину на обочину. Она чувствует себя так, будто ехала в алюминиевой банке, которую чуть не раскатали по асфальту. Тело дрожит, руки вцепились в руль, ступни и пальцы онемели.

— Он уехал, — говорит она самой себе. — Все в порядке. Его больше нет. Я могу это сделать.

Она почти восстановила дыхание, когда на смартфон приходит уведомление. Элла смотрит на экран — и сердце вновь пускается вскачь.

Имейл.

От мамы.

Она перечитывает три раза, прежде чем до нее доходит.

Мама вовсе не хотела бросать их.

Это бабушка перекрыла ей доступ, вычеркнула из списка, захлопнула двери перед ее носом.

Точно так же, как и с Эллой.

Ее мама не прячется — она хочет, чтоб ее нашли. По крайней мере, ее дочь.

Элла не особенно удивляется бабушкиному поступку, но все же: насколько черствым должен быть человек, чтоб просто так бросить собственного ребенка на растерзание волкам?

И Бруклин все еще там, с этой старой сукой. Эллу пробирает дрожь, когда она представляет, как Бруки просыпается посреди ночи от кошмара, а над ней нависает мрачная бабушка, уперев руки в бока, поджав губы, с таким лицом, будто она съела лимон, и выговаривает ей, что хорошие девочки не кричат по ночам.

Ладно, это не то, о чем сейчас стоит думать.

Мама наконец-то нашла ее объявление и все объяснила. Бабушка вычеркнула ее из списка гостей. Она вернулась домой, чтобы во всем разобраться. Джинни предложила хорошую идею, как заработать, и мама ухватилась за возможность сделать прививку и вернуться к своим девочкам.

А потом с Джинни случилось…

Знать — одно дело, и совсем другое — услышать это из первых уст.

У Эллы гора спадает с плеч от понимания, что мама не игнорировала ее безумные сообщения по какой-то темной, ужасной причине, а просто потеряла телефон несколько недель назад, и машину, и все вещи. Эллу терзает любопытство: возможно, какой-нибудь офицер полиции сидит перед столом, на котором лежат конфискованные телефоны, держит их заряженными и регулярно проверяет новые сообщения, которые могут помочь арестовать владельцев. В таком случае он получил целый спектр эмоций Эллы, потому что в последние несколько недель она изливала в этих сообщениях все свои страхи и разочарования, каждую минуту надеясь получить ответ, который бы все изменил.

И вот ей наконец-то ответили.

Она немедленно строчит сообщение на номер, который мама оставила в письме. Руки дрожат, а большие пальцы немеют, как язык после вычистки корневого канала.

Милая мама,

все в порядке, теперь я все понимаю.

Я уже еду к тебе, буду через двадцать минут.

Пожалуйста, напиши, как тебя найти. Очень скучаю. Нам надо вернуть Бруки.

Люблю тебя,

Элла.

Несколько минут она пялится на телефон, водит по экрану большим пальцем, чтобы он не гас, надеется сразу же получить ответ. Но ответа нет. Она бросает взгляд на часы в автомобиле, как будто они обладают какой-то магией, не свойственной часам на телефоне. Конечно, ничего не меняется. Шоу вот-вот начнется, и, наверное, маме надо драться. Может, она уже переоделась и не держит при себе телефон. В конце концов, наряд у нее довольно скудный. Всего несколько месяцев назад Элла бы действительно волновалась оттого, что мама демонстрирует всему миру свои бедра и грудь, но сейчас ей плевать, во что мама одета и как глупо она себя ведет, — ей просто хочется, чтоб ее крепко обняли эти надежные, уверенные руки. Много лет назад Элла сказала маме, что не любит обниматься, но в глубине души она мечтала об этом.

Она тратит еще пять минут на бессмысленное разглядывание телефона, желая, чтоб на нее волшебным образом свалился ответ, позволивший решить все ее проблемы. «Конечно, моя дорогая дочь, вот секретный пароль, встретимся в моем шикарном туристическом автобусе, и все будет хорошо».

Когда пять минут истекают, она снова неохотно открывает приложение с навигатором, ставит телефон в подстаканник и заводит машину, посматривая в зеркало заднего вида и сворачивая на «медленную» полосу. Позади нет отсветов фар, а значит никаких больше кровожадных придурков, и Элла выжимает почти предельную скорость. Если до этого казалось, что она бежит от чего-то, то теперь, напротив, она едет к чему-то. Вопреки здравому смыслу, она продолжает поглядывать на телефон, молясь, чтоб уведомление об имейле или сообщении перекрыло карту, на которой проложен маршрут до ближайшего к шоу дома.

Примерно минут через десять телефон снова жужжит, и сердце опять замирает. Машина виляет, когда она отпускает руль одной рукой, чтоб дотянуться до телефона. Элла смотрит в зеркала заднего вида и замедляется, пытаясь посмотреть, что там на экране.

«ВАЖНО» — вот все, что она успевает увидеть, прежде чем сообщение пропадает.

— Черт, — бормочет Элла, во второй раз съезжая с шоссе. Гравий отвратительно шуршит под колесами, будто пытается оттолкнуть ее. Как только машина останавливается, она дрожащими руками хватает телефон и лезет в сообщения. Но это не мама. Это Хейден.

Подумать только, она о нем и думать забыла.

**ВАЖНО**

Я собираюсь покончить с собой.

Элла, я точно сделаю это. Мир был слишком жесток, и я знаю, что я не идеален, но я не заслужил такого. Я думал, тебе не все равно, но теперь ясно, что ты просто очередная мелкая самонадеянная сучка. Я открыл тебе свое сердце, а ты даже не снизошла до ответа.

— Господи, он возомнил себя Гамлетом? — бормочет под нос Элла. Она почти уверена, что любой, кто начинает длинное письмо со слов «ВАЖНО» и «Я собираюсь покончить с собой», вовсе не намерен это делать. Почти наверняка.

Ни единого сообщения в ответ, а я писал тебе все, что было у меня на уме. Это значит, что ты ничего не стоишь и что ты виновата во всем, что со мной случилось. Я даже не рассказывал тебе о худшем, о том, что они делали со мной на карантине, о том, что вытворяли парни постарше после наступления темноты, когда охранники думали, что мы спим. Ты себе и представить такого не можешь. Я подвергался таким вещам, о которых и сам не мог даже

И все.

Слава богу, конец сообщения.

Но телефон жужжит снова, и ей приходит остаток его длинного письма.

подумать. Я считал, что могу открыться тебе. Могу верить. Думал, ты особенная. Ты единственный человек, с которым я общался в тот адский период. Я взломал систему, лишь бы написать тебе! Но нет, ты заносчивая и холодная, ледяная королева, у тебя нет сердца, и ты даже не отвечаешь мне. Так что я сделаю это, и это будет твоя вина.

— Неожиданный поворот, но ладно уж, — говорит Элла в темноту.

Все это… не выглядит как предсмертная записка. По крайней мере, не похоже на те, которые она писала, после того как отец попытался задушить ее, когда мечтала лишь о том, чтобы сбежать от него, чтобы никогда не испытывать страха. Она сожгла те записки над свечой и смыла остатки в унитаз. Она не рассылала их людям, чтобы заставить их чувствовать себя ужасно. Это просто очередная манипулятивная ерунда, и у нее совершенно нет времени.

Именно поэтому Элла так и не ответила ни на одно из его писем.

Столько слов — и ни капли заботы о ней.

Он ни разу не спросил, как она, все ли с ней в порядке, не пострадал ли кто-нибудь из ее близких. Всегда говорил только о себе.

Совсем как отец.

Тебе совсем нечего сказать? Ты вообще способна чувствовать хоть что-нибудь?

Большие пальцы замирают над буквами.

Вот, что она написала бы ему.

Дорогой Хейден.

Забавно, что ты постоянно эмоционально манипулировал мной, приставал ко мне, заставлял меня испытывать вину за то, что мне этого не хочется, физически оскорбил меня — а потом вдруг начал обнажать душу, после того как твое мерзкое поведение сняли на видео и выложили на всеобщее обозрение. Я уверена, что твое пребывание в карантинной зоне — куда ты отправился сам, без моего участия — было не из приятных. Ты не спрашивал, но и мне пришлось непросто. После того как мой отец избил маму, она сдала его в полицию, сказав, что у него Ярость, а потом сама заразилась, и я видела, как она затоптала мою собаку.

Ты когда-нибудь слышал, как собаку топчут ногами до смерти, Хейден?

Ты слышал, как ее визг превращается в хруст костей?

Думаю, что нет.

Вряд ли такое случалось даже в кошмарном карантине.

А потом бабушка забрала нас с сестрой у матери. А потом выгнала меня.

А потом я отскребала от пола дохлых кошек, которых раньше кормила, и убила человека, которого меня приучили называть дядей.

А потом я несколько недель жила как животное.

Возможно, ознакомившись с этой краткой историей, ты поймешь, почему я не слала нежных ответов на каждое из твоих добрых информативных писем о невероятной душевной боли, которую ты испытываешь. Я разбиралась с собственной душевной болью и не имела сил заботиться еще и о твоей.

Извини за это.

За время нашей разлуки я поняла, что дело не в тебе, а во мне.

Я подразумеваю, что в действительности причина в тебе, а также в тебе подобных.

В тех, кто думает, что он отличный парень и заслуживает лучшего, но не умеет сопереживать.

В тех, кто считает, что «нет» означает «может быть».

Кто думает, что он жертва, в то время как сам плодит жертв.

Вероятно, тебе не стоит кончать жизнь самоубийством — по крайней мере, по тем дерьмовым причинам, которые ты изложил в своем письме. Если все же решишься осуществить свой хитрый план, пожалуйста, сделай это, чтобы избавить мир от того, кто является куском дерьма по всем статьям, от того, кто лишь принесет боль любой девушке, которую ему удастся заманить в ловушку беспрерывных унижений.

Хорошего дня.

Подпись: Элла

P. S. Ты ужасно целуешься, было ощущение, будто на меня напал кусок улитки.

Вместо этого она просто пишет: «Новый телефон. Извините, кто это?»

И едет дальше.

52.

Челси вот-вот пора будет выходить на сцену, а она все никак не перестанет дрожать. Свой телефон она отдала на хранение Арлин, объяснив, как важно его беречь. Арлин торжественно кивнула, и теперь баюкает его в руках, как птенца, поглядывая на дверь в ожидании сигнала от Харлана. Челси благодарна за то, что в мире есть кто-то, кому она может доверять. У нее не было ничего подобного до Ярости.

Она сказала Арлин, что приедет Элла, что все охранники должны знать ее имя и пропустить ее. Во всем мире нет ничего важнее для Челси, и, поскольку Арлин сопровождала ее на каждом шагу этой тяжелой дороги, она это понимает.

Ее сердце — в руках у Арлин. Челси стоит у дверей, рядом с ней — молчаливый Ти-Джей в маске. Оба ждут, пока стихнут аплодисменты, но этого не происходит. Зал набит под завязку. Инцидент с приступом Ярости на предыдущем шоу не отпугнул ни одного зрителя. Свет гаснет — а они всё хлопают. Должно быть, они в самом деле фанатеют… от этого. Может, там собрались любители профессионального реслинга, пытающиеся заполнить брешь в сердце, а может, кто-то другой — не имеет значения. Они здесь, они раскупили места, и на них футболки из торгового киоска Харлана. Хотя Челси отсюда видно только крошечную часть толпы, она уже замечает свое лицо на черной футболке в клетку. Надо бы поговорить с Харланом о размерной линейке для женщин и о важности приталенной посадки.

Забавно, как мелкие мысли овладевают сознанием, в то время как ставки намного серьезнее.

Загорается свет, выхватывая угол ринга, где стоит Харлан — поблескивающий серебристый костюм, кровавого цвета галстук. Он держит микрофон, подключенный по старинке, и объявляет следующий бой.

— Во время предыдущего шоу, если вы смотрели онлайн… — Он делает паузу и улыбается толпе. — Признавайтесь, кто смотрел?

Толпа ревет в ответ. Кажется, от этих воплей даже стены прогибаются.

— Отлично, отлично! Рад слышать! — Харлан чуть заметно кивает. — Тогда вы уже в курсе, что Девица из Флориды сотворила со Стивом Ниссеном. Есть у нас члены фан-клуба Ниссена сегодня?

Снова рев, люди принимаются скандировать: «Стив Эн, Стив Эн, Стив Эн!», но Харлан машет рукой, поблескивая кольцами.

— Да, жаль, что ваш парень проиграл. И вы пришли сегодня увидеть, как возмездие настигнет Девицу из Флориды?

Челси поражена реакцией толпы: кто-то свистит, кто-то одобрительно вопит. Эти люди что-то чувствуют. К ней. Их сердца бьются в унисон, воздух полнится их криком. Им не все равно.

Для нее то, чем она занимается… глупо.

Но для них — реально.

Она уже не просто мамаша в боевой раскраске, напялившая узкие джинсовые шорты и катающаяся по резиновым матам.

Она Девица из Флориды.

И неважно, любят они ее или ненавидят, но эти люди глубоко переживают ее взлеты и падения.

Это нечто вроде откровения.

Челси никогда не понимала, что люди находят в профессиональном реслинге. До этой минуты.

Понимание проникает ей под кожу, и она выпячивает бедро, кривит рот. Глаза загораются. Ею овладевает то самое безумие.

Неважно, чего там хочет Челси Мартин, — Девица из Флориды мечтает только повеселиться всласть и обагрить ринг кровью.

— И позвольте представить человека, который намерен сокрушить ее! Кубинский Убийца!

Прожекторы освещают пустое пространство прямо за дверью. Ти-Джей озорно подмигивает ей, несколько раз подпрыгивает на месте, шлепает себя по лицу — и вылетает в пятно ослепительного света, вскидывая руки и рыча через маску. Челси рада, что ей не нужно носить что-то подобное: все, что хоть отдаленно напоминает об удушье, вызывает у нее приступы паники.

Толпа воет, но уже слабее. Ти-Джей идет по проходу, делая выпады, рыча на фанатов и потрясая поднятыми кулаками. Он хороший актер, надо отдать должное, а Арлин и Крис великолепно умеют раскрывать людей. Ти-Джей достигает ринга и взбирается наверх, а потом делает сальто вперед, приземляясь рядом с Харланом.

— Итак, что ты думаешь о Девице из Флориды? — интересуется Харлан, протягивая ему микрофон.

Разумеется, Кубинский Убийца не разговаривает. Он лезет за пояс, достает глянцевое фото Челси — как странно! Где он его взял? — и рвет его пополам, а потом еще раз пополам, и снова, и выбрасывает обрывки в толпу, как конфетти. Они кидаются к летящим бумажкам, как собаки, дерущиеся за корм.

Этот матч… он во всех смыслах укладывает предыдущий на лопатки.

На мгновение Челси и сама верит, что этот человек в маске хочет разорвать ее пополам.

Но нет.

Это просто Ти-Джей.

Ти-Джей, мастер боевых искусств и гуру.

Он не причинит ей вреда.

И это его работа — выглядеть так, будто он делает ей больно, а у нее даже синяков не останется.

Полная противоположность ее прошлой жизни.

Харлан снова о чем-то спрашивает Ти-Джея, но тут Челси трогает за запястье сухая рука Арлин.

— Твоя дочь написала. Она будет здесь сегодня вечером. Ты хочешь, чтобы я…

Плевать на шоу, на театр, на бой. Все тело Челси ожило и дрожит.

— Просто проведи ее внутрь. И береги ее. Пожалуйста.

Арлин кивает, тепло улыбаясь, все еще сжимая запястье Челси.

— Будет сделано. Приведу ее сюда, и она будет тобой гордиться.

— Спасибо… — начинает Челси.

Но Харлан на ринге понятия не имеет о том, какая драма разворачивается за кулисами, так что он бессовестно вмешивается. Впрочем, он бы все равно не остановил шоу, она совершенно убеждена. Может, Харлан и заботится о ней, но БКЯ — его мечта, его жизнь, он не стал бы отодвигать ее в сторону из-за одного сообщения.

— А против Кубинского Убийцы выступит… поприветствуйте! Героиня из ваших краев! По меньшей мере наглядный экспонат! Девица из Флориды!

Арлин энергично кивает ей и убирает руку, и Челси выходит в дверной проем, под ослепительно горячий белый свет прожекторов. Ее тело — живая энергия, молния, провода под напряжением, она чувствует, как обжигающе горят мышцы и кости. Она застыла в звериной позе, руки покрыты кроваво-красным лаком, и она запрокидывает голову и воет.

Толпа впадает в экстаз. И неистовство несет ее, как волна, — крики, вопли, низкое улюлюканье. Любовь, ненависть — все одно и то же, и это намного лучше, чем безразличие.

Вот чего люди на самом деле хотят в эпоху Ярости, в постковидный период, когда они так долго держались на расстоянии от всего, что любят и ценят. Им нужно переживать, чувствовать, испытывать хоть какие-то эмоции, когда они уже готовы сдаться или так много потеряли. После стольких лет травм это — их путь к исцелению, возможность вернуться в темные пещеры, в те времена, когда люди еще не были людьми, когда они были просто стаей животных под луной.

Горло саднит, Челси опускает голову, и на ослепшие глаза спадает челка. Она… боже, как вообще можно назвать ее походку, непримиримо широкую, чванливую, первобытную, бесстрашную, злую и тяжелую? Она никогда в жизни так не ходила, никогда не стремилась занять так много места, никогда не позволяла себе выглядеть некрасиво или глупо.

Но есть что-то такое в образе Девицы из Флориды — одежда? вторая кожа? — что превращает все ее существо в нечто совершенно иное, в идею, вещь, архетип. Она как забытая богиня из второго пантеона, которой плевать на смертных, которая впитывает их вопли и принимает жертвенные подношения к кончикам своих ковбойских сапог. На ринг она проскальзывает почти под самым нижним канатом, сексуально извивается, ползет по полу, пока не оказывается на спине у ног Харлана и Ти-Джея, которые с любопытством наблюдают за ней, глядя сверху вниз. Челси делает перекат, приземляется на ноги в приседе и смотрит на Ти-Джея так, будто она — чистая энергия, будто ей нужно трахнуть его — или разорвать на части. Она ухмыляется, обнажая зубы и надеясь, что камеры это поймали.

Никогда еще она не чувствовала себя настолько… собой, притом, что это совсем не она.

Возможно, какая-то потерянная ее часть, которую Челси давно похоронила.

— Девица из Флориды, ты готова?

Харлан склоняется к ней с микрофоном, но не слишком близко, будто побаивается ее. Хорошо.

— Я взгрею его, как моего бывшего муженька, который расхаживал со своей шлюхой по «Уолмарту»! — рычит Челси.

Толпа заливается смехом, требует начать бой.

Харлан что-то еще добавляет, а потом уходит с ринга вместе со своим микрофоном. Ти-Джей поворачивается к ней, он тоже на низком старте: приподнялся на носки, руки у груди, глаза за маской быстро моргают.

— Ты готова? — шепчет он.

— Я рождена для этого, — отвечает Челси ровно в тот момент, когда звучит гонг.

Сверху опускается сверкающее меловое облако, и они запрокидывают головы, чтобы сделать фальшивый вдох, а потом переходят на новый, более глубокий уровень звериной угрозы. Первый ход за Челси, что она и делает, ныряя ему под мышку и исполняя полноценный захват «нельсон». Ти-Джей позволяет ей это, потому что так они репетировали, но в последний момент выскальзывает и делает свой выпад. Их работа — нечто на перекрестке драки, поэзии и хирургической точности, жестокая реальность, наполненная мелодраматичным артистизмом, и при этом все это реализуется с чрезвычайной осторожностью. Челси погружена в драку, но в то же время свободно движется, как вода, как жидкая ртуть. Они с Ти-Джеем будто танцуют неземное фламенко в свете прожекторов. Толпа уходит на задний план, сверху жарит, как будто там висит солнце, и в мире есть кто-то кроме них только в тот момент, когда кто-то из них прижимает другого к рингу и ждет, пока Поули досчитает до двух, а потом они снова оживают, и бой продолжается.

Близится конец боя, и все пролетело так стремительно, что Челси вздрагивает, когда Харлан объявляет, что у них осталось всего тридцать секунд. Она должна встать в определенную позу, и тогда Ти-Джей добьет ее своим фирменным движением, который они назвали «Кубинским сэндвичем» (хотя на самом деле это просто модифицированная версия убийственной комбинации Рэмпейджа). Она изображает, что оглушена, и ждет, когда он прыгнет на нее и собьет с ног. Ти-Джей так деликатен и точен, что она едва ощущает его тело на себе, даже когда падает на упругий ринг. Но когда он вжимает ее в пол, а Поули выбегает, чтоб начать отсчет, Челси понимает, что… не хочет, чтоб все так завершилось.

Ее девочка здесь.

И она смотрит.

Ее дочь, которая всю жизнь была вынуждена наблюдать за тем, как из Челси каждый вечер выбивают дерьмо, которая видела, как она сносит оскорбления и резкие комментарии, терпит любые замечания, которые Дэвид отпускает по поводу ее тела, одежды, готовки и работы.

Она не хочет проигрывать на глазах у Эллы.

— Ти-Джей, я знаю, что ты должен победить, но здесь моя дочь, — шепчет она, скрытая от чужих глаз его телом, пока Поули медленно отсчитывает в обратном порядке от десяти для максимального драматизма. Толпа одобрительно вопит. — Я не видела ее несколько месяцев. Есть шанс, что ты дашь мне одержать победу?

Он с трудом выдыхает:

— Я не против, но что скажет Харлан?

— Да плевать на него!

Он молчит и тяжело дышит.

— Она смотрела, как ее отец избивал меня, Ти-Джей. Не хочу, чтоб наша первая встреча началась с того, что она увидит меня… как…

— Снова увидит в тебе жертву, — заканчивает он со знакомой хитринкой. — Ладно, отшвырни меня и навались сверху.

Он ослабляет хватку — Челси чувствует это всем телом, — и она резко брыкается, делает кувырок назад и сразу же бросается на него, заламывая ему руку за спину так, что это, наверное, больно, но у него хватает самообладания и благородства, чтобы лишь тихо охнуть.

— Какой шокирующий поворот для Девицы из Флориды! — кричит Харлан. — Дамы и господа, это в самом деле невероятный сюрприз! Судья ведет финальный отсчет! Боже, как же невыносимо больно Кубинскому Убийце!..

Челси немного ослабляет захват.

Поули доходит до нуля и хлопает ладонью по рингу, и тут же рядом с Челси оказывается Харлан. Он хватает ее за руку и вскидывает на ноги. Она симулирует секундное замешательство, будто только что пришла в себя, и тут же победно вскидывает кулак.

— Вы это видели, прямо здесь и сейчас! Девица из Флориды снова надрала всем задницу! Верьте тому, что о ней говорят в новостях и не упустите! Она вас еще поразит!

Челси делает круг по рингу, размахивая кулаками и вопя вместе с толпой, упиваясь их восхищением и восторгом, их яростью и разочарованием. Позади Ти-Джей драматично поднимается на ноги, будто его только что стерли в порошок. Это вовсе не так — но он отличный актер. Она определенно у него в долгу.

Она оглядывает аудиторию, надеясь, что дочь, несмотря ни на что, будет в первом ряду, что их глаза встретятся и все будет как в кино, когда жизнь мгновенно меняется к лучшему, когда звучит музыка и все глубоко вздыхают, потому что их сердца рвутся на части.

Но Эллы нет.

По крайней мере, Челси ее не видит.

Эти места покупали по пятьдесят долларов, а потом перепродавали по тысяче — по крайней мере, Челси об этом слышала. Разумеется, ее дочь не может быть перед рингом.

И все же она не позволяет своей маске дрогнуть. Девица из Флориды не страдает от неудач.

И она не терпит разочарований.

Девица из Флориды пережевывает людей, сплевывая их кости, и голыми руками разрывает пасти крокодилам.

Она взбирается по канатам наверх и в последний раз трясет кулаками и тазом, а потом Харлан прогоняет ее, как гремучую змею, и она марширует по проходу в лучах чужого внимания, подпитываясь энергией из их сияющих глаз, хлопая по потным рукам, которые ей подставляют. Какие-то дети протягивают глянцевые фотки и фломастер, и она не глядя расписывается — большие буквы Д и Ф и блестящая звезда (по мнению Харлана и Арлин, это убережет ее от того, чтобы случайно расписаться настоящей подписью). Арлин затаскивает ее в дверь, и ее резкое спокойствие похоже на пощечину рыбой — нечто холодное, мертвое, недвижимое по сравнению с тем, что было секунду назад. Челси падает в кресло, как подкошенная.

— И что это, черт возьми, было? — спрашивает Арлин, нависая над Челси. Сиенна, неодобрительно хмурясь, идет на ее место, к дверям, но ее неодобрение и близко не сравнимо с мрачной гримасой Арлин.

Нет смысла прикидываться дурочкой. Они обе прекрасно понимают, что именно Челси подстроила это, что Ти-Джей тут ни при чем, — вот почему он срывает маску и лезет в холодильник за энергетиком, вместо того чтобы сидеть на пластиковом стуле, как ребенок, у которого сейчас будут проблемы.

— Моя вина, — хрипит Челси, только сейчас понимая, как она запыхалась. — Моя дочь.

Больше ничего говорить не нужно — Арлин и так все понимает.

— Не могла позволить ей увидеть, как ты проиграешь? И поэтому надо было завалить Ти-Джея? Клянусь, вы все должны научиться делать то, что велено. Харлан лучше знает.

Челси приподнимает бровь.

— Уволишь меня?

У Арлин кривится рот.

Уволить ее они уже не могут. Челси обрела невероятную популярность: она потеряла счет футболкам с Девицей из Флориды в толпе, но, наверное, там их сотни, и сотни плакатов, и тысячи поклонников. Даже если они найдут женщину, которая выглядит точь-в-точь как Челси, даже если она готова будет жить в туристическом автобусе без особых удобств, им все равно не удастся натаскать ее к следующему шоу. Челси набралась достаточно смелости, чтоб поверить, что никто другой не исполнит ее роль.

— Не буду я тебя увольнять. Хотя у Харлана могут быть свои мысли, конечно.

Челси так же криво ухмыляется, прекрасно зная, что помада у нее размазалась во время драки.

— Извини, но… мне совсем не жаль.

Арлин закатывает глаза и качает головой одновременно.

— Это все касается только тебя, твоего сообщника и босса. Иди уже, возьми что-нибудь попить. — Она пытается выглядеть суровой, отмахивается от Челси и уходит, чтоб поглядеть, что делается снаружи.

У холодильника Ти-Джей протягивает ей красную бутылку. По его ладоням стекает пот. Он снова надел теплую толстовку, а маска валяется на столе для реквизита, вывернутая наизнанку.

— Что ж, это было весьма любопытно, — говорит он.

— Я у тебя в долгу.

Он этого явно не признает.

— Ну и где твоя дочь? — Ти-Джей окидывает взглядом гримерку, будто кто-то спрятал тут подростка, и Челси тяжело вздыхает.

— Не знаю. Мы связались прямо перед матчем, но мой телефон все это время был у Арлин.

Сердце у нее бьется чаще от мысли, что Элла могла написать что-то еще. Она оглядывается, но Арлин, наверное, вышла, чтоб подбодрить кого-то перед выходом на ринг или помочь Харлану. Сиенна стоит возле дверей рядом с Мэттом и, удерживая его за запястье, шепчет что-то на ухо. Он дрожит, но именно так люди и чувствуют себя перед боем: как борзая, которую вот-вот спустят с привязи.

Челси подбегает и ждет, пока Сиенна поднимет глаза.

— С тобой все в порядке? — спрашивает она, слегка приподняв брови, чтобы подчеркнуть промах, который Челси только что совершила на ринге.

— Арлин давала тебе мой телефон? — перебивает ее Челси. — Или, может, ты знаешь, у кого он?

Сиенна качает головой.

— Нет, но она просила передать тебе, что все уже в курсе, что когда твоя девочка появится, ее надо отправить в автобус.

— Значит, я могу идти?

Сиенна, как и Арлин, не может удержаться от улыбки, глядя на Челси, хоть она и натворила дел на ринге. Каждый из них знает маленькие кусочки ее истории, и Челси подозревает, что такие вещи менеджеры обсуждают в тесном кругу.

— Иди, милая, ты отлично справилась. Если Харлан не взбесится, то, думаю, оно того стоило.

Челси кивает и идет к зеркалу. Нет времени стирать макияж, и дочь узнает ее даже под тонной грима. Она выбегает через заднюю дверь и проносится по коридору в направлении автобусов. Она легче воздуха, сердце поет.

Наконец-то.

Наконец-то.

53.

Патрисия терпеть не может выкладывать за парковочное место больше двадцатки — но что делать? Парковаться в миле отсюда и идти пешком? Не с ее нынешней ногой: кожа вокруг швов покраснела, припухла и сочится гноем.

Она тормозит рядом с «Эль-Камино», и Бруклин взволнованно подпрыгивает на заднем сиденье.

— Тут как в «Мире Диснея», бабушка! — болтает она. — У них есть воздушные шарики?

— Не думаю, — мрачно отвечает Патрисия, потом смягчается. — Но, может, есть конфеты.

Бруклин не совсем понимает, что происходит, но ей это и не нужно. Патрисия знает, что внучка — ключ к поиску Челси, и вот они стоят в огромной толпе, полной крепких мужчин и свирепых женщин, и она сжимает в руке маленькую липкую ручку. У нее не было денег на билеты, и что делать дальше, Патрисия не понимала. Все распродано. Самые дешевые места перепродают за несколько сотен, и вряд ли тут можно предложить в обмен кольцо с бриллиантом, как будто они герои из старого мюзикла в тонах сепии.

На входе она ищет самую симпатичную билетершу — пожилую женщину, у которой под глазами залегли морщинки от частых улыбок.

— Я ищу свою дочь, — говорит Патрисия, притягивая Бруклин поближе. — Челси Мартин, Девица из Флориды. Это ее дочь, моя внучка. Мы потеряли маму из виду, можете нам помочь?

Лицо женщины сморщивается, как чернослив, и она качает головой.

— Извините, мне жаль, но нас наняли всего на несколько часов. Я не знаю никого из команды. Может, попробуете переговорить с охраной? Или обойти здание и попытать счастья возле их автобусов?

Патрисия кивает, благодарит ее, ощущая себя какой-то безумной фанаткой, и утаскивает Бруклин прочь. Ей совсем не хочется контактировать ни с кем, кто хоть немного обладает официальной властью, так что они обходят огромное здание и присоединяются к длинной очереди фанатов с плакатами, стоящих в пятне света возле нескольких трейлеров и туристических автобусов. Не самые новые авто, но и не развалюхи. Патрисия пытается пробиться через толпу, но всякий раз, когда она пытается подобраться поближе, бормоча «извините», кто-то тормозит ее бедром или разворачивается и угрожающе хмурится. У Патрисии от жары раскалывается голова, и от этих толчков совсем не легче. Боже милостивый, кого дожидаются эти люди? Мика Джаггера?

— Бабушка, что случилось? — спрашивает Бруклин. — Где мама?

Патрисия окидывает взглядом три десятка человек, стоящих между ней и целью. А потом смотрит на маленькую очаровательную девочку, одетую во все розовое и с пластиковой тиарой на голове.

— Она с другой стороны от этих людей, — поясняет Патрисия, склонившись к уху Бруклин. — Я слишком большая, чтобы протиснуться незаметно. Ты готова к своему приключению?

Бруклин воспринимает этот вопрос очень серьезно.

— Я… я думаю, что да.

Патрисия одобрительно кивает.

— Конечно готова, у тебя ведь сердце героя. Как думаешь, сможешь ты протанцевать мимо этих людей, используя свои вампирские балетные движения?

Лицо Бруклин оживляется.

— Да! Как вампир! Или как призрак! Что мне надо делать?

Патрисия улыбается, хотя сердце у нее рвется на части.

И почему ее авторитетная роль всегда заключается в том, чтобы подталкивать этих нежных детей к краю?

Жестокая шутка.

— Тебе надо пройти мимо этих людей и сказать вон тому большому дяде, что твою маму зовут Челси Мартин, и она Девица из Флориды, и что здесь тебя дожидается твоя старая больная бабушка. Он отведет тебя к маме, а потом ты приведешь ее сюда, и вместе вы меня заберете, хорошо? Я просто присяду вон у той стены.

Она кивает на тень под стеной здания. Возможно, там получится передохнуть от удушающей жары, исходящей от нагретого солнцем асфальта. А может, у нее лихорадка.

Бруклин кивает и обнимает Патрисию за талию.

— Я люблю тебя, бабушка! Жди тут! Я тебя спасу!

И исчезает. Последнее, что Патрисия видит, прежде чем отвернуться, заковылять в тень и опуститься на горячую землю, — как ее отважная умная внучка огибает толпу и на четвереньках проползает под автобусом.

54.

Элла и раньше бывала на концертах, но она никогда еще не приезжала туда, будучи за рулем, и оказывается, что парковка на шоу — чистый ад. Трижды она чуть не попадает в аварию, и наконец въезжает на свободное место. Лишиться этой десятки — очень болезненно, хотя, конечно, у мамы есть деньги. Мама о ней позаботится. Элле не придется пробиваться, имея в кармане всего семьдесят пять долларов.

От потрескавшегося асфальта парит, люди невнятно смеются и перешучиваются так беззаботно, что Элла не решается подойти. Она идет с толпой, потому что они знают, куда идти, а она — нет. Люди в зеленых жилетах направляют их к воротам с помощью светящихся палок, как будто они самолеты, заходящие на посадку. У Эллы нет билета, она все равно не могла бы позволить его себе. Но она знает, что делать: мама предупредила в письме, что сказать.

— Не могли бы вы, пожалуйста, направить меня к посту охраны? — обращается она к старой женщине на входе. Лицо у нее похоже на засохшее яблоко.

— Зачем? Что случилось? — но она тут же обрывает себя и качает головой, прежде чем Элле приходится выдумать какую-нибудь легенду. — Впрочем, неважно. Если девочка просит показать ей, где охрана, то так и нужно сделать. Вон за той дверью.

Элла благодарит ее и идет к толстой металлической двери, к которой — вполне ожидаемо — приклеена табличка с надписью «ОХРАНА». Она стучит, и оттуда выглядывает огромный лысый мужчина. При виде Эллы его лицо смягчается.

— Все в порядке, милая?

Элла терпеть не может, когда люди называют ее «милой», особенно мужчины. Но сейчас она не отказывается от любых проявлений доброты.

— Моя мама Девица из Флориды, Челси Мартин. Я должна с ней встретиться, и она сказала, что вы будете в курсе. Я Элла Мартин. Еще она сказала, что если будут какие-то проблемы, то вы можете обратиться к Арлин или к Сиенне, и они все объяснят.

Мужчина вздрагивает при упоминании этих имен.

— Погоди секунду. — Он осторожно прикрывает дверь и через несколько мгновений распахивает ее, выпуская поток холодного, пахнущего металлом воздуха. И улыбается. — А теперь заходи.

Элла заходит в комнату, которая похожа на какой-то кризисный центр. Тут несколько здоровенных парней в форме охраны, а еще парень, подросток по виду, уставившийся в мониторы и окруженный множеством маленьких раций.

— Я отведу тебя в автобус, — говорит мужчина. — Арлин сказала, что твоя мама была очень взволнована тем, что ты приедешь.

Он ведет ее по длинному холодному коридору: сплошные белые бетонные блоки, посеревшие от грязи и времени. Их шаги разносит эхо, и Элла понимает, что выглядит, наверное, как животное, что она растрепана и не пользовалась дезодорантом сегодня. Не сбавляя хода, она скрещивает руки на груди.

— Да, мы не виделись несколько недель, даже несколько месяцев. Я не знала, что она тут.

Парень посмеивается, но не зло.

— Твоя мама — звезда. Полагаю, для тебя это большой сюрприз, да?

— Ага.

В конце коридора — еще одна тяжелая металлическая дверь, он открывает ее, и Элла отшатывается от горячего влажного воздуха. Они выходят наружу, в зону разгрузки: здесь выстроились в ряд несколько трейлеров и автобусов. Гудят голоса, люди смеются и переговариваются — похоже на вечеринку. Элла дергается, выискивая маму взглядом, но кругом только фанаты, выстроившиеся в очередь, как на автограф-сессии.

— Тебе в тот автобус, — говорит мужчина, проводя ее мимо фанатов. — Арлин сказала, можешь чувствовать себя как дома.

Девчонка-подросток, сидящая в кресле водителя, открывает дверь и с любопытством склоняется в сторону Эллы. На коленях у нее лежит книга в твердом переплете.

— Так ты Элла, — говорит она. — Вы с твоей мамой просто на одно лицо.

Но Элла останавливается за секунду до того, как зайти в автобус, где есть кондиционер, где прохладно, спокойно и безопасно, где ее ждут и любят (а она уже целую вечность не ощущала такого).

Останавливается, потому что услышала… что-то.

Свое имя?

— Элла! Элла!

Она оборачивается и видит, как по асфальту мчится невозможная, совершенно волшебная, в сломанной тиаре ее младшая сестренка Бруклин.

55.

Челси бежит по грязному коридору в фирменном халате БКЯ, и сердце колотится сильнее, чем на ринге.

Ее девочка вот-вот будет здесь. Ее дочь.

Элла.

Она толкает большую металлическую дверь и вываливается на влажную парковку, прямо в сумерки, разрезаемые светом бледно-оранжевых уличных фонарей. К ее удивлению, там стоит небольшая толпа людей. Несколько голов поворачиваются, кто-то перешептывается, и всего через мгновение все их внимание обращено на нее, будто у акул, почуявших кровь. Они визжат, размахивают руками и плакатами, кричат: «Девица из Флориды, боже мой, это она! Я тебя обожаю!» Они устремляются к ней, но охрана удерживает их, и фанаты тянут руки, будто она гуру, который может благословить. Челси хмуро кивает, стараясь не выпадать из образа Девицы из Флориды, проходит мимо и трусцой бежит к туристическому автобусу. Он пыхтит все там же, где и был сегодня с утра. Челси тормозит перед дверью, сердце бьется в бешеном ритме, с лица стекает грим, а легкие разрываются от недостатка воздуха.

Двери автобуса распахиваются, но на водительском сиденье не сидит Индиго, и Челси заглядывает внутрь, вертит головой, чтоб спросить, в чем дело, — и тут видит его.

Дэвида.

Это как увидеть воочию призрака или какого-то отвратительного монстра из кошмаров, и она пятится, как в замедленной съемке, мир замирает, и тут из автобуса доносится знакомый голос:

— Мамочка!

О, черт.

У него Бруклин.

Челси застывает как вкопанная.

— Заходи, — говорит Дэвид, нависая над ней. Она стоит на нижней ступеньке, позади — стена тепла и энергии от фанатов. — Вода теплая.

Он улыбается холодно, как аллигатор, всплывающий из глубины реки. Она не двигается, и тогда Дэвид демонстрирует дьявольски черный пистолет, который держит в руке.

Челси заходит в автобус, который стал ее пристанищем, ее островком безопасности и местом исцеления, и Дэвид дергает рычаг, закрывая дверь. Их сразу же отрезает от шума толпы: прелесть туристических автобусов в том, что их изоляция в самом деле блокирует все звуки.

Ну, почти все.

Она уверена, что если Дэвид начнет палить из пистолета, то это кто-нибудь услышит. Правда, учитывая, как тут тесно, это будет неважно.

— Мамочка?

Ее внутренняя львица оживает, преодолевая страх, и она протискивается мимо Дэвида в узкий проход, бежит мимо коек к диванам в общей зоне в задней части автобуса, где…

Боже милостивый.

У него не только Бруклин, но и Элла с Патрисией.

Все вместе, прямо тут.

Что, черт возьми, сотворил Дэвид?

На самом деле это не имеет значения. Она со всей силы прижимает к себе Бруклин, зарывается носом в ее волосы и вдыхает сладкий аромат, знакомый каждой матери, — запах детской головки. Тело наполняется пьянящей смесью любви и ужаса, которая заставляет кошек выпускать когти. Бруклин пахнет чужим шампунем, и на лбу у нее шрам звездочкой, и Челси хочется спросить, откуда он тут взялся.

— Мама?

Челси резко поворачивает голову. Элла, закусившая губу, выглядит как один из пропавших мальчиков Питера Пэна. Челси протягивает к ней руки, и после короткой паузы Элла бросается к ней, чтобы обняться, крепко, идеально. Челси украдкой принюхивается и к ее голове и сквозь еще более незнакомый запах шампуня ощущает какую-то вонь обреченности и усталости. Элла прошла через то, что не выпало на долю Бруклин, Челси нутром это чувствует.

К ее большому удивлению, Патрисия тоже поднимается и ковыляет к ней — что с ней? Она ранена? Почему у нее такая горячая кожа? — и неловко заключает Челси в объятия, которые до этой минуты были самой естественной вещью на свете, а теперь вдруг стали жутко неудобными. Челси хочется перемотать этот момент назад, просто обнять дочек и ощутить прилив искренней любви и облегчения, но теперь ее чертова мать, как всегда, влезла в чужую историю, и Челси хочется попросить ее отвалить, но…

— Просто выживи, маленький кролик, — шепчет мать, и это звучит растерянно и грустно одновременно, и совсем не похоже на Патрисию.

Челси разрывает объятие и поверх белокурых голов своих дочерей видит Дэвида: он наблюдает за ними с пистолетом в руке и сверлит взглядом, полным отвращения и ненависти. А еще он перекрывает единственный выход из автобуса.

— Закончила? — усмехаясь, говорит он.

— Идите сядьте, — шепчет девочкам Челси. — Как можно дальше сзади… Элла.

Дочь вскидывает голову и кивает. В глазах у нее появляется новое пугающее понимание. Что бы ни пережила Элла за те недели, что прошли с отъезда Челси, это было достаточно отвратительно. Она слишком худая и пугливо дергается, как дикий зверь. Элла обнимает Бруклин и тянет ее в сторону дивана в глубине автобуса, прямо возле туалета.

— Но почему… — начинает Бруклин.

Дэвид направляет на них пистолет. На девочек.

— Сядь, блядь, и заткнись, хоть раз в жизни! — рычит он. Элла подхватывает сестру, сажает к себе на колени и шепчет.

— Тише, Бруки. Все будет хорошо.

Патрисия, оставшись стоять в одиночестве, ковыляет до ближайшего дивана и падает на него, слегка заваливаясь. Она нездорова, но Ярость тут явно ни при чем, как и ковид. Но со всем этим можно разобраться попозже, если, конечно, это самое «попозже» настанет.

Теперь на ногах остались только Челси и Дэвид. Она все еще в костюме Девицы из Флориды, на глазах чернеет тушь, а халат расстегнут. По крайней мере, сегодня ее одели в футболку, а не в обтягивающую майку с глубоким декольте. На Дэвиде — рубашка с Девицей из Флориды, свисающая так сильно, что она пялится в собственное лицо. Он потерял в весе, но менее опасным не стал — в конце концов, у него пистолет. Старая Челси съежилась бы, склонилась перед ним и спросила, все ли у него в порядке, что ему нужно. Старая Челси сделала бы вид, что ей не все равно.

Но та Челси канула в Лету.

— Чего ты хочешь? — ровным голосом спрашивает она.

Он фыркает и качает головой, будто она маленький ребенок, который упорно продолжает писать букву «Е» задом наперед.

— Чего я хочу? Издеваешься? Я хочу повернуть время вспять на три месяца и забыть, каково это — гадить в общественном туалете в окружении преступников, после того как сожрал просрочку, купленную на бюджетные деньги. Хочу, чтоб моя жена не предавала меня, не разрушала нашу жизнь и семью.

Как мелодраматично.

Разумеется, как обычно, все только про него.

— Этого я не могу изменить, Дэвид. Я спрашиваю, чего ты хочешь прямо сейчас. Что тебе нужно, чтоб ты оставил нас в покое?

Глаза у Дэвида вылезают из орбит.

— Оставить тебя в покое?! — Он брызжет слюной и угрожающе надвигается сверху, направив ей в голову пистолет, как в плохих фильмах про бандитов из девяностых. — Сука, я не хочу оставлять тебя в покое! Я хочу, чтоб ты, блядь, извинилась!

Она оглядывается на девочек, чтоб напомнить ему, что надо бы следить за речью. Бруклин сидит на коленях у Эллы, и глаза у нее большие, как у диснеевской принцессы (к которым она себя и причисляет). Через затемненные окна автобуса Челси не видит ничего утешительного или полезного: никто не идет сюда, даже охранник скрылся из виду. И Индиго на переднем сиденье нет.

— Ищешь помощи? Не повезло тебе, — он ухмыляется. — Я запер девчонку в ванной без телефона.

Когда он улыбается…

Боже, Челси все еще пробивает дрожь от этой улыбки.

Подумать только, это… эта часть… она всегда была внутри Дэвида, а Челси так спокойно пригласила его в свою жизнь. Было ужасно думать о том, как она понемногу отказывалась от всего ради него, но Челси никогда не считала, что под маской требовательности, жестокости, грубости скрывается такое чудовище. Она-то считала Дэвида просто черствым, эгоцентричным, равнодушным. В лучшем случае — эмоционально отстраненным, в худшем — откровенно самовлюбленным.

Теперь оказывается, что он хладнокровный психопат.

Что ж, это многое меняет.

Слезы, мольбы, эмоции — не помогут.

Потому что если мужчина наставляет заряженный пистолет на своих собственных детей, то его уже невозможно переубедить.

Сознание Челси истончается, будто она животное, попавшее в загон и пытающееся выбраться оттуда. Все ее внимание приковано к Дэвиду.

— Итак, — говорит он, как будто готовясь произнести речь в духе злодея (наверное, для него это воспринимается как монолог героя). — Я собираюсь убрать это, чтоб мы могли просто поговорить.

То, как он выделяет последние слова, подразумевает, что Челси не должна вести разговоров, а просто добавлять «да, Дэвид» и «прости, Дэвид», когда это будет уместно. Он с самодовольной, идиотской ухмылкой поднимает пистолет, а потом кладет его на стойку, к которой прислоняется, — никому из женщин туда не дотянуться.

— Я думаю, что… — начинает он.

Но Челси услышала уже достаточно.

Она бросается на него.

56.

Элла смотрит, застыв как статуя, и так сильно сжимает руки Бруклин, что та, наверное, взвизгнула бы, если бы все их внимание не было приковано к происходящему. Их отец явно сошел с ума, и если мама не будет осторожна, то погубит их всех.

Потому что ясно одно: мама сильно изменилась.

Она больше не ведет себя кротко и смирно в присутствии отца, не горбится и не пытается извиняться. Она уже не та женщина, которая пыталась сделать себя меньше.

Мама выглядит… скучающей.

Не впечатленной.

Как змея, которая готовится нанести удар.

Бедро приподнято, руки расслаблены и открыты, и она просто смотрит, как папа с важным видом расхаживает по автобусу. Каждый раз, когда пистолет направляется в их сторону, Элла прижимает к себе Бруклин и обвивается вокруг нее. Ей совсем не хочется умирать, но это инстинкт: защитить сестру несмотря ни на что.

Если отец направит пистолет на Бруклин, маленькую пятилетнюю девочку, которую уж точно ни в чем нельзя обвинить, — им конец. И Элла уже знает, что он не прочь причинить боль ей, старшей, непокорной, угрюмой и более раздражающей сестре. Он уже делал это раньше, и тогда Элла видела в его глазах… желание.

Он хочет заткнуть ее и сейчас вполне способен сделать это.

Войдя в автобус, он не бросился к дочерям. Он продемонстрировал пистолет девушке на переднем сиденье, потом разбил ее телефон и затолкал в ванную, пообещав пристрелить, если она издаст хоть один звук. А потом, все еще держа пистолет в руке, он посмотрел на Эллу.

«Не смей мне мешать», — сказал он ей. Не бабушке и Бруклин — именно ей. Как будто это работа Эллы — следить, чтоб никто не прервал его… что бы это ни было. Монолог, надо полагать.

Забавно, как бежит время, когда кто-то раздумывает, не убить ли ему тебя.

Время растягивается, а мир замедляется. И она застывает только потому, что не в силах пошевелиться.

Не может сбежать.

Не может отобрать у него пистолет.

Все, что она может, — беспомощно наблюдать, как мама ясно дает понять, что угрозы отца ее утомляют.

Он угрожает убить их всех.

«Ну же! — мысленно вопит Элла. — Извинись! Сделай так, чтоб он остановился!»

Но мама не извиняется, не пытается успокоить его или задобрить, не умоляет папу отпустить девочек, не обещает вести себя хорошо. Она разговаривает таким тоном, который Элле никогда не позволяли. Элла ощущает, как у нее внутри медленно, но неуклонно копится ярость, будто разгорается огонь в духовке.

Как посмела мама выбрать именно этот момент, чтоб бросить ему вызов?

У нее было столько шансов сказать ему нет, она могла просто уйти от него — так почему именно сейчас?

Наконец, папа опускает пистолет, и Бруклин обвисает в руках у Эллы, как марионетка, которой перерезали нитки. Элла испытывает небольшое облегчение, но слишком хорошо понимает, что папе стоит лишь потянуться — и пистолет снова окажется в его руках. К тому же у него на поясе нож. Это просто уловка, не более.

Как всегда, очередная уловка.

Он начинает говорить, и, может быть, — может! — он предложит им выход, слегка приоткроет дверь, и пробившийся свет рассеет кромешный ужас.

Потому что должен ведь существовать какой-то выход из этого положения.

Должен!

А потом ни с того ни с сего ее чертова бестолковая мать набрасывается на отца, как полная идиотка.

Беззвучно. Ни малейшего намека о том, что сейчас произойдет. Папа замолкает на полуслове, и мама хватает его за ноги, опрокидывая навзничь. Он падает в проход между койками, дребезжат занавески, отец пытается схватиться за чей-то пакет с продуктами. Голова с глухим стуком бьется о пол, он теряет ориентацию, и мама седлает его, фиксируя его руки ногами.

— Челси тебе лучше… — рычит он.

Мама хватает что-то с нижней койки, и…

О господи.

Господи.

Она целит в голову, обрушивая на его лоб нечто розоватое. Держит предмет двумя руками и колотит со всей силы, снова и снова — теперь Элле удается разглядеть, чем именно.

Это ящик с косметикой.

Гребаный ящик с косметикой.

Розовый пластик, скругленные края, и вот теперь — кровавые подтеки.

Бум! Бум! Бум!

Мать ничего не говорит и вообще не издает ни звука.

В автобусе стоит полная тишина, если не считать хруста пластика, который впечатывается в голову отца. Его голова отскакивает от коврового покрытия. Точно так же было в тот раз с двумя мальчиками в школе, когда у Томаса начался приступ Ярости прямо в кафетерии, — но никто не бежит, чтобы остановить это.

— Что происходит? — глухо спрашивает Бруклин.

Пока Элла смотрела, не в силах оторвать взгляд, на этот ужас, ее тело благоразумно прижало Бруклин к боку. Руками она обхватила голову сестры поверх тиары, чтоб та не могла видеть, что происходит.

Элла переводит взгляд на бабушку. Та смотрит на происходящий кошмар как на скучное телешоу: глаза у нее остекленевшие, взгляд плывет, а гладкая загорелая кожа неприятно порозовела.

Высокая температура, сказала она.

Элла качает головой. Нет, это уже чересчур.

Она оглядывается на маму с папой.

Это не… Она…

Не может… его…

…Голова…

Мать молча встает, хотя ее кости хрустят — то ли колени, то ли позвоночник.

Роняет косметичку на грудь отцу.

Папина грудь больше не двигается.

Лицо похоже на смятый вишневый пирог.

Элла отворачивается, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

Внутри все разъедает, словно кислотой.

Кошки миссис Рейли. Дядя Чед.

У нее внутри пустота, которую уже не заполнить.

Она ела суп с Лиэнн и Ривер, и это было много лет назад.

Мама идет к ней, все так же молча, ладони и запястья в крови. Фальшивые брызги на футболке Девицы из Флориды разительно отличаются от настоящих. На секунду Элле кажется, что ее мать, возможно, все еще под влиянием Ярости, что она хочет сделать больно кому-то из них.

Но нет, так Ярость не работает.

Мама пришла в себя. Припадок миновал.

Мама будет в порядке.

Но… стоп.

Она смотрит в глаза матери и замечает ее почти нормальные зрачки.

Она не выглядит сбитой с толку.

Элла помнит, каково это — приходить в себя после приступа Ярости. Как просыпаться посреди сна: непонятно, где ты, что делаешь, что произошло.

Но мама так не выглядит.

— Мама?.. — дрожащим голосом спрашивает Элла.

Мама чопорно опускается на диван рядом с ними. Протягивает руку, смотрит на нее, потом встает, моет руки в крошечной раковине и обтирает их бумажными полотенцами, оставляя разводы. Сбрасывает с себя окровавленный белый халат, как змея кожу. Все это время она ничего не говорит; потом снова подходит и опять садится на диван.

— Дорогая, я здесь. Я в порядке. Тебе больше не надо меня бояться.

Она протягивает руки, и прежде чем Элла успевает осознать, что происходит, Бруклин переползает на колени к маме, засунув в рот большой палец.

— О, мамочка, мамочка! — повторяет она снова и снова. Мама гладит ее по волосам, под ногти на руках забилась кровь, некоторые сорваны. Она пересекается взглядом с Эллой. Выражение лица спокойное и пустое, с едва заметным намеком на улыбку, но в то же время она как будто не вполне в своем уме.

— Мам, у меня есть вакцина, — говорит Элла, запинаясь, потому что забыла, как разговаривать. — Хватит на тебя и Бруклин. Если б я приехала раньше, этого не случилось бы, ты бы не… Я…

Мама обнимает Эллу за плечи.

— Это не имело бы значения, — шепчет она.

— Вовсе нет, она поможет! — возражает Элла, жалея, что мама не зашла на «Крейгслист» чуть раньше, что Элла не приехала сюда быстрее. — Это терапевтическая вакцина, она…

Но тут мама притягивает Эллу к себе и прижимается губами к ее уху.

— Это была не Ярость, — говорит она так тихо, что никому больше не слышно. — Это сделала я сама.

57.

Самое замечательное в работе на Харлана Пейна — это то, что Челси не нужно прятаться и скрывать случившееся здесь. Она размеренно шагает и улыбается холодно, как Мона Лиза.

Ей знакомо это чувство — будто вот-вот воспаришь.

Диссоциация.

Как будто разум — это воздушный шар, покачивающийся над телом.

Она верит, что скоро соберется воедино.

Это нестрашно, потому что такое уже случалось раньше, а еще потому, что теперь ее дети в безопасности.

Однако ей все же нужно кое-что сделать.

— Могу я взять у кого-нибудь телефон? — спрашивает Челси, раздраженная тем, что Арлин так и не вернула ее трубку.

Элла дрожащей рукой протягивает ей свой телефон, и Челси берет его с таким видом, будто ей доверили величайшее сокровище.

— Иди-ка, выпусти Индиго из ванной, — велит она, потому что Элле надо заняться чем-то, чтоб прекратить дрожать.

Челси идет в переднюю часть автобуса, где к приборной панели приклеена табличка со всеми нужными номерами. Мир снаружи погрузился во тьму, фанаты переминаются в лучах оранжевого света, как косяк рыб, не подозревая об акулах, которые были поблизости сегодня вечером. Впервые за все время сев на место водителя, Челси строчит групповое сообщение для Арлин, Харлана, Криса и Сиенны. Нет смысла оставлять кого-то за бортом.

«Это Челси. Мой муж спрятался в автобусе и пытался убить меня и моих дочерей. Нужна ваша помощь. НИКАКОЙ ПОЛИЦИИ. У меня был приступ».

Только одна фраза — ложь, но Челси не собирается брать на себя полную ответственность за убийство Дэвида.

Она… убила Дэвида.

Она представляла это несколько раз, еще в те времена, когда он издевался над ней, — но не так конкретно. И совсем уж не так, как это в итоге случилось.

Каждую секунду она была там — и в то же время как будто отсутствовала. Она ощутила себя порталом для иной сущности, для глубокой, безграничной, кипящей ярости, которую нельзя было больше сдерживать. Она была рада ей, позволила ей управлять своими руками, поднимать и опускать их с твердым убеждением, без пауз, без лишних размышлений.

В детстве Элла подхватила ужасный кишечный вирус, и Челси целыми днями спала с ней на полу в ванной. Когда ее рвало, звук напоминал пожарный шланг прямиком из ада, потому что это было куда громче и мощнее, чем способно выдать это маленькое тельце.

В этот раз получилось почти так же, только эта адская сущность пыталась помочь Челси.

Она качает головой и нажимает на «Отправить».

Странные мысли — странные времена.

Она сидит на месте водителя, глядя, как мерцает за окном свет, как ей машут фанаты, и думая, что это происходит где-то в другом мире. Постепенно к ней возвращается слух, и громкое гудение со временем превращается в полноценные слова.

— Мам, у тебя есть ибупрофен? Бабушку очень сильно лихорадит.

Челси смотрит в проход между койками. Всего несколько часов назад это место казалось таким безопасным. Она не сможет больше здесь ночевать. Может, вообще никто не должен. Все эти сильные, храбрые женщины, отстраивающие свои жизни заново, не заслуживают соседства с мудаком вроде Дэвида.

Элла сидит рядом с бабушкой на диване, и Бруклин все еще цепляется за старшую сестру. Патрисия выглядит ужасно. Чтобы подойти к ним, Челси приходится перешагнуть через то, что осталось от ее мужа. Она даже не помнит, как сделала это. Человеческий мозг прекрасно создает дыры и провалы на месте травмирующих воспоминаний.

— В шкафчике над раковиной на кухне. Стаканы для воды — справа.

Челси хрипит, как будто десять лет молчала и теперь учится говорить заново.

Частично она ощущает это старое знакомое чувство долга, ответственности. Она не должна взваливать это на ребенка. Надо перейти на другую сторону автобуса, понять, сильный ли жар у матери и почему ей так плохо. Однако сейчас цепи, приковывающие ее ко всякому долженствованию, определенно ослабли.

Элла вполне в состоянии дать кому-то таблетку и налить воды в стакан. А Челси надо сидеть тут, пока она не поймет, что помощь уже близко.

Она смотрит на телефон в руке.

Даже не заметила, как он жужжал. Есть сообщения.

Арлин: «Уже иду. Держись».

Крис: «Он все еще представляет угрозу?»

Сиенна: «Индиго с тобой?»

От Харлана ничего — должно быть, он все еще на ринге или где-то перед камерами.

Она пытается написать Сиенне, чтобы сообщить такой же перепуганной матери, что ее ребенок в безопасности.

И тут раздается резкий стук в дверь.

Это Крис — он выглядит смертельно опасным и таким разъяренным, каким она его раньше не видела.

Почему он не… Ах да, точно. Дверь. Дэвид ее запер.

Челси протягивает руку, отмечая, что чуть выше того места, до которого она отмыла их, тоже имеются красные пятнышки, — и открывает дверь. Крис поднимается и проходит, обеими руками держа перед собой маленький черный пистолет, тонкий и мощный, как направленное лезвие.

— Все в порядке, — говорит Челси.

Слова не совсем к месту, но Крис видит тело Дэвида. Любой, кто взглянет на то, что осталось от его головы, признает, что на данный момент он совсем не представляет никакой угрозы.

Крис убирает пистолет обратно в кобуру на поясе и поворачивается к Челси.

— Он причинил тебе боль? Кто-нибудь пострадал?

«Нет, если не считать последние лет двадцать», — хочется ответить ей. Но Челси просто качает головой.

— Его пистолет на стойке, — добавляет она, желая быть полезной. — Он заряжен.

— Челси?

Теперь уже в дверях автобуса стоит Арлин, и она тоже делает шаг вперед. Арлин не задает никаких вопросов, заглядывает внутрь, видит Криса и сжимает Челси в объятиях.

— Все хорошо, — нараспев говорит она. — Все кончено. Ты в безопасности.

Челси издает странный смешок.

Она не чувствует, что все хорошо. Ничто никогда по-настоящему не будет кончено. Она не чувствует себя в безопасности.

— Он нашел меня, — шепчет она этим новым хриплым голосом, будто сорвала горло (хотя она совсем не кричала). — Он загнал нас в угол. У него был пистолет.

— Я знаю, знаю. Это не твоя вина.

Эти четыре простых слова, как ледоруб, пробивают дыру в плотине ее эмоций. И воздушный шар опускается к плечам, тело и разум сливаются воедино, и Челси визгливо, по-животному вздыхает, а потом выдыхает с ужасным дрожащим всхлипом. Она хватает ртом воздух между рваными стонами, поливая слезами уже дважды окровавленную футболку.

— Мамочка, ты в порядке? — кричит Бруклин из задней части автобуса, но ей не добраться туда, не обнять маму, потому что папа мертвый лежит на полу, и Элла, конечно, сделает все, чтоб Бруклин этого не увидела, потому что она хорошая, благородная, самоотверженная, замечательная девочка, которая с юных лет научилась приносить себя в жертву. Совсем как ее мать.

— С твоей мамой все в порядке, — отвечает Арлин, все еще прижимая голову Челси к своему плечу и покачиваясь туда-сюда. — Всем время от времени надо поплакать.

Кто-то резко двигается рядом, слишком близко, и Челси вздрагивает, как лесной олень, — но это всего лишь Крис. Он всегда выглядит строго профессионально и весьма компетентно, но сейчас он мрачен и задумчив.

— Я накрыл его простыней. Нам надо дождаться Харлана. Сегодня ночуем в отеле.

Арлин поднимает глаза, все еще нежно обхватывая рукой голову Челси, как будто она маленькая.

— Сиенна все устроит, — говорит она. — Пусть Ти-Джей отведет всех в гримерку, когда шоу закончится. И скажи ему, чтоб заказал пиццу.

— Понял.

Челси позволяет себе легкую улыбку сквозь слезы. Конечно, Арлин берет все в свои руки — особенно теперь, когда понятно, что никому не угрожает физическая опасность.

Отстранившись, Арлин изучает лицо Челси, спрашивает ее, какой сегодня день и год, наблюдает за ее зрачками, попросив следить за ее пальцем. Он медленно движется вверх-вниз, потом вправо-влево.

— Ты можешь рассказать, что произошло? — тихо спрашивает Арлин.

— Мои девочки, — шепчет Челси.

Они там, одни, отгорожены от всего мира трупом. Она должна пойти и утешить их.

— Они в порядке, давай-ка минутку побеспокоимся о тебе. Ты ранена?

Челси объясняет все — быстро и, как может, подробно. Она не знает, что было до того, как она зашла в автобус: Дэвид уже вытащил пистолет и угрожал ее матери и детям. Ей отдаленно любопытно, как это было: он притащил их сюда, потому что хотел зрителей? Или же это был запасной план, потому что Челси не сбежит, если дети здесь? Или все они каким-то образом оказались здесь независимо друг от друга?

Она доходит до той части, где описывает, как напала на Дэвида.

— Это была Ярость? — тихо спрашивает Арлин.

— Я… — Челси не хочется лгать этой женщине, которая сделала для ее психики больше, чем кто-либо за последние лет двадцать. Однако пристальный, испытующий взгляд Арлин сигнализирует о том, что то, что она сейчас скажет, очень важно, потому что на карте стоит нечто большее, чем правда. — Да, так и было.

— Такая ужасная болезнь, — сочувственно говорит Арлин, похлопывая ее по руке. — Я спрошу тебя кое о чем, пока Харлана еще нет — а он уже мчится сюда. — Она склоняется ближе. — Как ты хочешь, чтоб мы с этим разобрались? Можно позвонить в полицию и оформить все официально, но тогда они тебя заберут и, может быть, поместят в один из этих жутких карантинных лагерей, и я знаю, что ты только что вернула дочерей. Возможно, было бы лучше, если б мы…

— Разобрались с этим сами, — заканчивает Челси.

Арлин медленно и понимающе кивает.

— Не буду притворяться, что нас не закроют, если это всплывет. И не буду врать, что у тебя будет шанс остаться с твоими девочками. Но решать тебе.

Челси стоит в проходе, ноги онемели и трясутся, а мысли носятся мимо тела, накрытого темно-синей простыней. Элла держит на руках Бруклин, и та ест «Чокопай», который они, наверное, нашли в шкафчиках на кухне. Патрисия сидит спиной к стене с напряженным лицом и прикрытыми глазами, красная, как вареная ветчина, и Индиго кладет ей на лоб компресс.

— Арлин, — твердо зовет Челси, оборачиваясь, — я хочу…

— Прости, что не мог прийти раньше! — кричит Харлан от дверей, протискиваясь наверх. Проход узкий, но он справляется. Фанатки снаружи выкрикивают его имя, зовут Рэмпейджа, и вспышки двадцати камер ослепляют Челси. Харлан хмурится, захлопывает дверь и обнимает ее за плечи со странной нежностью. — Ты в порядке?

Челси кивает, и он задает ей те же вопросы, что и Арлин. Она отвечает, обходясь в этот раз меньшим количеством слов. Переживать это снова — утомительно, и Арлин, должно быть, чувствует это, потому что перебивает ее.

— Я знаю все, что нужно. Давай не будем заставлять Челси снова переживать эту историю. Надо отогнать автобус подальше, разместить людей в отеле и немного прибраться тут.

Харлан бросает на Челси хитрый острый взгляд.

— Никакой полиции?

Челси пожимает плечами.

— Какой в этом смысл? Я не хочу на карантин, а ты не хочешь потерять БКЯ.

— Да, но что тебе на самом деле нужно, после всего этого?

Звучит странно, но Челси приятно. Как она хочет действовать дальше?

Забавно, что ее уже во второй раз за последние дни спрашивают об этом.

— У меня все еще есть работа?

Харлан Пейн, звезда профессионального реслинга, два с лишним метра ростом, одетый в костюм за пять тысяч долларов, хихикает, как маленький ребенок, который только что пукнул.

— Дорогая, ты серьезно думаешь, что я уволю тебя за то, что ты избавилась от жестокого мудака, который угрожал убить твоих детей? Который и нашел-то тебя, наверное, только потому, что я засветил твое лицо повсюду на телевидении и в сети? Ни за что, блядь! Мы выбросим этот кусок дерьма в болото и продолжим сражаться. Если ты все еще хочешь, эта работа твоя.

— А что насчет автобуса?

Он пренебрежительно машет рукой.

— Снимем ковер, постелем новый, а потом продадим этот автобус и купим другой взамен. — Он подмигивает. — У меня теперь есть деньги, знаешь ли. Но я должен снова спросить тебя: ты намерена подавать на меня в суд?

Теперь уже Челси прыскает со смеху.

— Подавать в суд… на тебя?

— Я сказал, что буду тебя защищать, и явно слажал. Это нигде не зафиксировано в письменном виде, но… — Он косится в проход и скребет щетину на горле. — Это за гранью.

В груди у Челси расцветает теплый шар.

— Просто позволь мне работать. И взять с собой моих девочек. Они могут спать на одной койке, они…

Он кладет руку ей на плечо, но не так, как это делал когда-то Дэвид. Не для того, чтоб удержать ее на месте, а желая поддержать.

— Договорились. Я просто куплю тебе трейлер. Не такой, как мой, конечно, небольшой. Ты умеешь водить такой?

— Нет, но могу научиться.

— Хорошая девочка. — Он снова окидывает взглядом автобус. — Если ты больше не будешь здесь ночевать, то могу просто заменить ковер и мы продолжим использовать его, как ни в чем не бывало, и сэкономим пару тысяч. Но тогда это все должно остаться между нами. Ты никому не расскажешь, что тут произошло. А что до трейлера — просто скажем, что твой банковский счет наконец разморозили и ты сама купила его.

Облегчение так велико, что все тело расслабляется, становится мягким и податливым. Челси плюхается обратно на водительское сиденье, внезапно остро осознав, как ей неудобно стоять, как у нее болят руки, как синяки, полученные во время матча с Ти-Джеем, наливаются фиолетовым.

Кстати.

— Ты собираешься наорать на меня за то, что я убедила Ти-Джея слить матч? — спрашивает Челси. По сравнению со всем произошедшим это кажется мелочью, но и мелочи имеют значение.

Харлан ухмыляется.

— Ага, вот он я, ору на тебя… Но, серьезно, не смей идти поперек моих планов. В следующий раз ты проиграешь. Мэтту. И это будет очень некомфортно, и ты просто примешь это, понятно?

— Понятно.

Он решительно кивает и кладет руки на бедра. Локтям мгновенно становится неудобно в тесном коридорчике.

— Тогда мы просто отгоним этот автобус подальше, к чертовой матери, а вас, леди, отвезем в более… — он косится на труп Дэвида, — комфортное место. Я слышал, у них там есть пицца.

— Пицца? — восторженно вопит Бруклин.

Харлан смотрит на маленькую девочку, которая топчется ногами по дивану. На голове у нее маленькая пластмассовая тиара.

— Все, что захочешь, принцесса, — заверяет он.

Эпилог

Они снова в разъездах — вот уже два месяца, — и Элла сидит за маленьким кухонным столом, заканчивает домашнее задание и следит за тем, чтоб Бруклин заполняла строчки в рабочей тетради, пока мама везет их домой. В трейлере приятно пахнет лавандой, и это куда лучше, чем в любом другом месте, где она жила с тех пор, как покинула дом, в котором выросла.

Она не знает, что случилось той ночью после того, как мама убила папу, Крис отогнал туристический автобус к отелю и помог ей, Бруклин и бабушке перебраться через… нечто на полу… как будто он рыцарь, переносящий дам через лужу. Элла не смотрела вниз, не дышала — просто вскочила и помчалась прочь следом за Бруки — из автобуса в чистый симпатичный вестибюль, где бесплатно раздавали шоколадное печенье. Они сняли комнату по соседству с бабушкой, которая, выпив пару таблеток, провалилась в глубокий сон. На следующее утро Арлин отвезла бабушку в отделение неотложной помощи, оплатила ее счета и купила нужные ей антибиотики. Когда лихорадка спала, бабушка превратилась почти в другого человека.

Она забавная и остроумная. У нее даже голос изменился, в речи прорезался как будто деревенский акцент. Она по-другому ходит и на самом деле видит своих внучек, а не просто смотрит сквозь них, торопясь убежать на стрижку. Элле она даже начинает немного нравиться. Бруклин просто обожает бабушку, и это невероятно. Похоже, пока Элла жила в доме мистера Риза, между ними произошло очень многое. Часть ее рада разделить бремя заботы о Бруклин — пусть кто-то еще будет ей товарищем по играм, лучшим другом и утешителем по ночам, — но в то же время Элла ощущает угрозу, будто может утратить нечто важное (но не понимает, что именно). Она просто знает, что бабушка из странной карикатуры на королеву загородного клуба превратилась в реального человека. А еще она встречается со Стивом, который сражается в БКЯ и выглядит как банкир, и, похоже, в самом деле любит его.

Жить с БКЯ довольно приятно. У них есть свой дом на колесах, и да, Элла спит на крошечной двухъярусной кровати над водительской кабиной, но зато это ее кровать, ее отца не забивали тут до смерти, не пахнет дохлыми кошками — в общем, не на что жаловаться. Девять женщин все еще не в курсе, что случилось в автобусе, и так и спят там, но Элла никогда в жизни туда не зайдет. Плевать, что там постелили новый ковер.

Они гастролируют по стране, и Харлан включил в их расписание дополнительные дни, чтобы бойцы могли отдохнуть и насладиться городом, в который приехали, или полежать на пляже поблизости. Она увидела Флориду новыми глазами, и теперь уже отдых не подразумевает, что где-то на горизонте всегда ошивается отец, в любой момент готовый взорваться.

Но самое классное, что когда БКЯ стал популярен, а у Харлана завелись деньги и он узнал, что у нее есть формула вакцины, то сделал несколько звонков и закупил нужное оборудование. Элла отправила Лиэнн имейл с несколькими именами, и теперь Тара и Педро путешествуют вместе с ними в своем маленьком трейлере и вакцинируют столько людей, сколько получается, — всех, кто захочет. Конечно, всем в БКЯ вкололи вакцину в первую очередь, и Элла гордилась тем, что именно ее рука держала иглу.

Как и предсказывали Лиэнн и Ривер, в мире все еще остались люди, которые не хотят избавляться от Ярости и превентивно носят при себе пакетик с запрещенным перцем, потому что только так они будут свободны и в безопасности от всего, что угрожало им раньше. Элла их не винит: не все монстры были изгнаны из этого мира.

На самом деле было здорово оставить прошлое в прошлом. У Эллы новый телефон с новым номером, новая электронная почта. Никто в Тампе не знает, где она, как с ней связаться, жива ли она вообще. Впрочем, Оливия и Софи, наверное, даже не заметили ее отсутствия, а Хейден отправил ей очередное письмо с заголовком «Я СЕРЬЕЗНО», и после этого она разлогинилась, чтобы никогда больше не заходить туда.

У нее есть Бруклин, мама и бабушка. У нее есть целый Бойцовский клуб Ярости, который очень похож на большую семью. У нее есть Индиго — лучшая подруга из всех, которые у Эллы когда-либо были, которая каким-то образом всегда находит лучшую музыку и точно знает, куда зайти поесть в очередном городе. Наконец, у нее есть Арлин, и Крис, и Сиенна, и Харлан, волшебным образом сочетающий в себе медведя гризли, кинозвезду и богатого дядюшку.

И, может быть, самое странное — у Эллы есть теперь работа, и ей хорошо платят. Она помогает Сиенне с готовкой и получает настоящую зарплату, у нее есть собственный банковский счет, а не оформленный на отца.

Ах да, совсем забыла.

Самое странное — что ее мама стала по сути известным профессиональным рестлером. БКЯ растет и расширяется. Знаменитости платят за то, чтоб заглянуть в гримерку, и у Эллы есть целая серия фотографий с мамой и Гаем Фиери, Джоном Оливером, Ники Минаж (но, правда, не со всеми сразу, конечно).

Все так странно, но так хорошо.

Ярость понемногу сходит на нет, и не вполне понятно, благодаря чему: может, выработался коллективный иммунитет, может, помогла массированная обработка территорий от комаров, а может, тот факт, что вакцина медленно, но верно распространяется подпольно благодаря армии добровольцев. То дорогое дерьмо, за которое платят богачи, никому не нужно. Парень, купивший патент, разорился из-за какой-то аферы, связанной с инсайдерской торговлей. Власти так и не разработали свою вакцину. Президенту снова объявили импичмент. Мир исцеляется самостоятельно.

И они никогда не говорят об отце.

Вообще никогда.

Хороших воспоминаний и без того было не так уж много, а последние события и вовсе перечеркнули всё.

Даже Бруклин ни о чем не спрашивает, хотя Элла почти уверена, что с возрастом у нее возникнут вопросы.

Элла все то время держала ее, закрывая глаза, и она почти уверена, что Бруклин ничего не видела. После того как Крис накрыл тело простыней, Бруки только спросила, что это за куча, и Элла ответила — грязное белье. Казалось, сестра поверила в это. Согласно всем законам, девочке полагается стать капризной и испорченной, но она все так же танцует по жизни в разномастных носках и диадеме (хотя Харлан купил ей новую, без сколов и трещин, чем навсегда завоевал любовь Брукин).

Итак, Элла живет в доме на колесах вместе с мамой, бабушкой и сестрой, и постепенно выплывает наружу то, что Элла никогда не думала, что услышит или расскажет сама. У каждой из них своя история, и было много извинений, и слез, и объятий. Элла не сожалеет ни о чем из того, что делала, пока жила одна, и мама не хочет, чтоб она сожалела. Бабушка сожалеет почти обо всем, но когда Элла слышит, что они с Бруклин пережили вдвоем, то переходит от ненависти к пониманию. Теперь люди называют ее Пэтти, а Челси все еще мамой, но куда теплее, чем раньше. Это самое счастливое семейное время за всю жизнь Эллы, что немного странно, учитывая пандемию и смерть одного из родителей.

Что ж, нельзя сказать, что у нее все в порядке с головой.

Это вовсе не так.

Каждый четверг она ходит на прием к Арлин, и они вместе прорабатывают ее травмы. Сперва Элла сопротивлялась, но это действительно помогает.

Арлин сказала так: травма не означает, что ты сломлен и что жизнь никогда не наладится. Травма становится частью тебя, и если сможешь встретиться с ней лицом к лицу, примириться с ней и найти способ двигаться дальше, то будешь в порядке — гораздо в большей степени, чем те, кто подавляет свои чувства, и даже те (это немного странно), кто никогда не имел травмирующего опыта.

— Травма в некоторой степени делает тебя выжившей, — как-то объяснила Арлин. — Твой мозг всегда был в режиме готовности, всегда работал на полную катушку, и когда нужно было действовать ради выживания и защищаться, то ты так и сделала. Ты не колебалась. И выжила. И в этом ты не одинока, тебя окружают такие же выжившие. Даже Харлан. Даже я сама.

Это помогло. Элла всегда воображала, что она единственная в школе, у кого не было идеальной семьи, кто плакал по ночам и подпирал стулом дверь. Оказывается, она никогда не была одинока, просто все остальные тоже скрывали свою боль. Элле неприятно от мысли, что теперь, со смертью отца, ей намного легче, но… все-таки ей легче, и это главное.

Что насчет сегодняшнего дня? Что ж, он обещает быть просто великолепным.

Пока их караван ползет по дорогам Флориды, она не может не коситься на часы. Элла уже готова взорваться, и тут ее зовет мама с переднего сиденья:

— Элли, какие у тебя на сегодня планы после занятий на дому?

Она старается не улыбаться слишком широко, поднимая голову.

— Боже, мам, мне действительно нечем заняться до завтрашнего шоу. Знаешь, что мы могли бы сделать, а?

Элла слышит, как мама с трудом сдерживает смех.

— М-м-м, даже не знаю. То есть мы ведь в Орландо, да? Чем люди вообще занимаются в Орландо?

Бруклин поднимает глаза от тетрадки с прописями, и солнечный свет вплетается в ее золотистую шевелюру. Вообще шестилетние дети, которые не уделяют особого внимания географии штатов, — это просто чудесные дети.

— Мы в Орландо? — пищит она.

— Да, но я слышала, что тут довольно скучно, — говорит Элла и широко зевает. — Здесь нечего делать.

— Но ведь здесь «Мир Диснея»! — вопит Бруклин. — О, мамочка, пожалуйста, можно поедем туда? Пожааалуйста! У меня осталось десять долларов со дня рождения, и я за все заплачу сама, и…

— Кто-то сказал, что он за все платит? — Бабушка высовывается из спальни в задней части трейлера и ухмыляется. Бруклин возбуждено кивает.

— Да! Бабушка, мы едем в «Мир Диснея»!

— Так, погодите, мы ведь еще не договорились насчет этого… — тянет мама, стараясь продлить этот восхитительный момент.

— Пожалуйста? — спрашивает Элла.

— Пожалуйста-пожалуйста! — вскрикивает Бруклин.

— Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста? — добавляет бабушка.

— Ну ладно, договорились.

Бруки вскакивает, отбрасывая в сторону рабочую тетрадь, и исполняет бестолковый танец — нечто среднее между балетом и дурацкими подпрыгиваниями, и Элла хватает ее за руки и прыгает вместе с ней, а когда Бруклин протягивает руку, бабушка тоже присоединяется к ним — качает бедрами и даже делает несколько старомодных движений в стиле диско.

Элла хочет закупорить этот момент, чтобы иметь возможность снова ощутить его, когда темнота опять навалится на нее. У нее временами ноет в сердце, а по ночам она просыпается от кошмаров, в глазах горит и жжет, и трудно дышать. Все, что случилось до, вело к этому моменту. Ради него они выживали, и боролись, и даже убивали.

Может, все не идеально, потому что ничто и никогда не бывает идеальным.

Но они именно там, где должны быть.

Благодарности

Моему редактору Саре Пид за то, что всегда защищала идею «Ярости».

Моему другому редактору Трише Нарвани, к которой перешел проект.

Моему агенту Стейки Декер, которая увидела многообещающую историю и смогла продать ее.

Дэвиду Моэнчу, Алексу Дэвису, Алексу Ларнеду, Киту Клейтону, Нэнси Делия, Лиз Карбонелл и вообще всем сотрудникам Del Rey, благодаря которым эта книга вышла.

Моему мужу Крейгу за то, что последние двадцать четыре года он был моим неофициальным психотерапевтом. Я так счастлива, что, когда я произношу: «Я сломлена, помоги мне прийти в норму», мой партнер и лучший друг с радостью готов поговорить о моих чувствах.

Рису за исцеляющий смех и Рексу за исцеляющие объятия.

Бетси, психотерапевту, которая сказала мне, что все, что со мной случилось, — это не моя вина.

Миссис Вулф, доктору Хантли и Джону Гиббонсу, которые поддерживали меня в школьные годы, в то время, когда я старательно скрывала от сверстников, что у меня в голове совершенный бардак.

Доктору Брайану Хейту за то, что помог мне понять, как могла бы работать Ярость. Если я где-то и была близка к правде в описании болезни и вакцины, то только благодаря ему. Если я что-то не так поняла, то это целиком и полностью на моей совести.

Друзьям, которые помогли мне пережить пандемию: Кевину и Чаку за «Пятничный коктейльный чат», а также Кэти, благодаря которой — упс — я теперь обожаю горные велосипеды.

И моей маме, которая вытащила нас обеих из кошмарной ситуации. Сегодня у нас прекрасная жизнь, и это лучшая месть.

Об авторе

Делайла Доусон — автор бестселлера «Звездные войны: Фазма» по версии New York Times. Кроме того, написала ряд книг: «Звездные войны. Край галактики: Черный шпиль», «Шахта», «Майнкрафт: Отряд мафии». Создатель серий «Хит», «Блуд», а также комиксов «Леди Касл», «Ястреб-перепелятник», «Звездная свинья» и серии «Тень» (под псевдонимом Лайла Боуэн). С Кевином Хирном является соавтором серии «Сказки Пелла». Живет в Джорджии вместе со своей семьей.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Дарина Андреянова

Арт-директор Яна Паламарчук

Иллюстрация обложки Дмитрий Хомяков

Корректоры Лилия Семухина, Римма Болдинова

В макете использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Шкала Мооса — десятибалльная шкала относительной твердости поверхности минералов. Здесь и далее примечания редактора.

2

«Воровское масло» (или «Масло четырех воров») — традиционная смесь эфирных масел: гвоздики, лимона, корицы, розмарина и эвкалипта, используемая для массажа, ингаляций, ароматерапии.

3

Здесь и далее: название социальной сети, принадлежащей Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ.

4

«Щедрое дерево» (1964) — книга Шела Силверстайна. По сюжету дерево помогало мальчику на протяжении его жизни, отдавая ему свои плоды, ветви, ствол, пока не остался лишь пенек.

5

«Семейка Джонсов» (2010) — фильм, в центре которого образцово-показательная семья, поселяющаяся в небольшом городке и пропагандирующая «идеальный» образ жизни.

6

Оксикодон (перкоцет, перкосет) — обезболивающий препарат, полусинтетический опиоид.

7

Центр по контролю и профилактике заболеваний — федеральное агентство США при Министерстве здравоохранения и социальных служб.

8

Индийский пейл-эль (англ. India Pale Ale — «индийский бледный эль») — сильно охмеленная разновидность пейл-эля, который широко распространился в Англии к 1815 году и стал набирать популярность как экспортное пиво, поставляемое в Индию и другие страны.

9

«Хэллоуин» (2018) — американский фильм ужасов режиссера Дэвида Гордона Грина.

10

«Звуки музыки» (1965) — мелодраматический военный мюзикл, снятый Робертом Уайзом.

11

Oh My God! (О, Боже мой!) — общеупотребительное сокращение-англицизм при текстовом общении.

12

Дир-Вэлли (англ. Deer Valley, дословно «Оленья долина») — горнолыжный курорт, расположенный в горном хребте Уосатч в США.

13

Лодж — характерное название отелей, располагающихся обычно на территориях заповедников и национальных парков. Гости размещаются чаще всего в отдельных бунгало на лоне природы, с пейзажными видами и возможностью наблюдать за живой природой.

14

Бассет-хаунд (англ. basset hound) — порода гончих собак, выведенная в Англии.

15

Героини анимационного фильма «Холодное сердце» (2013) студии Walt Disney Animation Studios.

16

Бойцовский клуб Ярости.

17

«Безумный Макс» (англ. Mad Max) — серия фильмов режиссера Джорджа Миллера. Главный герой — бывший полицейский, выживающий в суровом постапокалиптическом мире и предпочитающий автомобиль в качестве средства передвижения.

18

Kool-Aid — американский бренд ароматизированных смесей для напитков.

19

Мерч (Merch) — сленговый термин, который используется для товаров с символикой (логотипом) определенного бренда, музыкального коллектива, фильма, компьютерной игры и так далее.

20

Nintendo («Нинтендо») — производитель игровых видеоприставок.

21

Лора Инглз Уайлдер (1867–1957) — американская писательница, автор серии книг для детей «Маленький домик в прериях» о жизни семьи первопроходцев времен освоения Дикого Запада.

22

Экспат — сленговое название для иностранных специалистов.

23

Алкогольный напиток, содержащий газированную воду, алкоголь и ароматизаторы, обычно фруктовые.

24

Верука Солт — избалованная девочка из богатой семьи, привыкшая, чтобы все ее требования немедленно исполнялись; персонаж сказочной повести Роальда Даля «Чарли и шоколадная фабрика».

25

Остров в архипелаге Флорида-Кис.

26

Мужчина-горожанин, придерживающийся нарочито грубого стиля в одежде и прическе: толстые свитера, фланелевые рубашки, рабочие ботинки, борода.

27

Тики — статуи богов на Гавайях и в Полинезии.

28

«Кэрри» (1974) — роман Стивена Кинга, написанный в жанре мистического ужаса.

29

День независимости США.

30

Рехаб (от англ. rehabilitation — реабилитация) — наркологическая клиника, где пациенты не только избавляются от зависимости, но и учатся жить без наркотиков, ищут иной путь решения проблем.

31

Мужской головной платок, пришедший к нам из арабских стран.

32

Долли Ребекка Партон — американская кантри-певица и киноактриса.

33

«Золотые девочки» (1985–1992) — американский телесериал канала NBC. Сюжет сериала сосредоточен вокруг четырех пожилых женщин, проживающих вместе в доме в Майами.

34

Алколоид, который в большом количестве содержится в остром перце.

35

Мягкий браслет из золота или платины, инкрустированный бриллиантами одного размера. Получил свое название с легкой руки теннисистки Крис Эверт, ракетки номер один 1980-х.

36

Сквоттер — тот, кто самовольно вселился в пустующую квартиру, незанятый дом.

37

Роб Зомби — американский кинорежиссер, сценарист и рок-музыкант, играющий в стиле индастриал-метал, альтернативный метал и грув-метал.

38

Теория ложек — метафора, которая используется для описания количества умственной или физической энергии, доступной человеку для повседневной деятельности и задач.

39

Игровой термин — магический ресурс персонажа, расходуемый на заклинания.

40

Animal Crossing — серия видеоигр в жанре симулятор жизни.

41

«Ведьмак» — серия из шести фантастических романов и пятнадцати рассказов польского писателя Анджея Сапковского.

42

«Чужестранка» (1991) — исторический роман Дианы Гэблдон, повествует о медсестре Клэр Рэндалл, которая из времен Второй мировой войны переносится в Шотландию XVIII века.

43

The B-52s («Би-Фифти-Ту-з») — американская рок-группа новой волны, основанная в 1976 году.

44

Суперзлодейка, антигерой вселенной DC Comics, первоначально появилась в мультсериале «Бэтмен» 1992 года, позже была перенесена в комиксы.

45

Метод приготовления пищи, при котором мясо или овощи помещаются в пластиковый пакет с откачанным воздухом и медленно готовятся при сравнительно низкой и точно контролируемой температуре, обычно на водяной бане.

46

Синдром дефицита внимания и гиперактивности — психическое, поведенческое расстройство, начинающееся в детском возрасте. Проявляется такими симптомами, как трудности концентрации внимания, гиперактивность и плохо управляемая импульсивность.

47

Patreon — веб-сайт, на котором авторы творческих произведений (видео, фото, изображений, музыки) могут распространять свои работы по платной подписке или предоставлять дополнительный контент для своих подписчиков, называемых «покровителями».

48

«Обитатели холмов» (1972) — роман-сказка британского писателя Ричарда Адамса в жанре героического фэнтези о приключениях группы диких кроликов.

Content

Делайла Доусон
Я — ярость

Выжившим

От автора

Часть I

Часть II

Часть III

Часть IV

Эпилог

Благодарности

Об авторе

Над книгой работали

Сноски