Дервиш света

Часть I

БЕГЛЕЦЫ

Скверное не сделается хорошим, сколько бы его ни почитали.

Мирхонд

Спустя долгие годы — почти через три четверти века — многое трудно восстановить в памяти.

Но вот слов, произнесенных за вечерним чаем у самовара, в семье доктора, в Самарканде, не забыть никогда:

Доносчик — горечи яд;

Влечет гибель,

сулит бедствия.

Произнесенные в обыкновенной столовой, за покрытым белой скатертью столом, уставленным «кузнецовским» простеньким сервизом, слова эти прозвучали напыщенно. И, естественно, заставили насторожиться молодежь, скромно расположившуюся в конце стола. И скорей всего потому, что произнесены они были величественным восточным вельможей, во внешнем облике которого прежде всего бросались в глаза великолепная борода, белейшая чалма и в широченных желтых, красных и белых полосах бухарский халат тугого шелка. И столь же экзотично прозвучали слова из какой-то сказки Шахерезады про доносчика, сколь был экзотичен в скромной докторской квартире этот бухарский вельможа Сахиб Джелял, которого доктор и его семья знали еще в кишлаке Тилляу.

В Самарканд Сахиб Джелял приехал представителем правительства Бухары с какой-то высокой миссией.

Он величественно восседал за чайным столом и внушительно пояснял:

— О зловредных и гнусных доносчиках те слова произнес в древности аравийский мудрец и философ Ибн Хазм… — И Сахиб Джелял добавил еще: — В те времена под тяжестью предателей-доносчиков земля пришла в изнеможение. Бойтесь, о юноши, доносчиков!

Слова, произнесенные Сахибом Джелялом за чашкой чая, были первым звеном в цепи событий, участниками которых, по воле обстоятельств, оказались доктор и его сыновья. И эти события хранит память, несмотря на то, что прошло почти три четверти века.

I

Мужественная душа покончит с тщетой забот минувшего, с обманными призраками будущего.

Хосров

Грохот, оглушительный стук колес на стыках рельсов. Раскачивающийся вагон.

Поезд мчится с отчаянными гудками, похожими на вой первобытного ящера, сквозь ночную тьму, особенно глубокую внизу. Ветер, врывающийся на площадку тамбура, несет с собой песчинки и горячие угольки, от которых слезятся глаза. Но именно и грохот, и тьма, и гудки паровоза, и громовое эхо в садах и полях, и даже скрип песка на зубах, и боль от соринки в глазу — все так интересно, таинственно, удивительно. Приключение! Да еще какое!

Относительно светлый проем двери — на площадке вагона тогда не имелось фонарей — заслоняет высокая фигура.

Это доктор Иван Петрович.

Он вглядывается в темноту, встав на ступеньку вагонной лесенки и держась за поручни. В другой руке у него был тяжелый тюк. Что в нем, мальчики узнали не сразу, Весил тюк очень много.

Иван Петрович дал его не носильщику, а мальчишкам, своим сыновьям.

Затем этот тюк мирно трясся на верхней полке, обернутый стеганым ватным одеялом и брезентовым чехлом, затянутый добротными ремнями, пахнущими кожей и путешествиями.

И два жандарма, заглянувшие с разрешения Ольги Алексеевны в купе 1-го класса, лишь равнодушно скользнули глазами по этому благопристойному багажному «месту».

Чесучовый с погонами китель, который доктору ужасно хотелось снять в духоте вагона, вызвал у голубомундирных жандармов почтение.

— Приносим извинения! Знакомимся с составом пассажиров! — доложил, держа под козырек, по-видимому, старшой. — Указание-с! Для порядку. Тут в поездах кабы кто не проскочил.

Ольга Алексеевна надменно спросила:

— И что? Они в первом классе путешествуют, эти проскакивающие?

— Ради бога, извините за беспокойство, мадам, — галантно поклонившись, ответил чин помоложе. — Именно-с. Но миль пардон! Тысячу извинений! Ради бога… Мы для проформы.

Дверь поехала на свое место.

— Я же говорила, что китель обязателен.

— Ужасная духота! — доктор носовым платком вытер лицо.

— Потерпим. Ты видишь, и моя парижская модель… произвела впечатление.

Действительно, Ольга Алексеевна в пыльном, полном сажи купе — окно-то было открыто — выглядела так, будто только что сошла с обложки модного журнала.

— Что ж, — поглядывая на извлеченные из кармана часы, проговорил доктор, — у нас в запасе еще часа три.

— Интересно, — заметила Ольга Алексеевна, — а они посмели заглянуть в купе господина визиря?

— Кто их, наглецов, знает…

Оказалось, посмели. И далее шарили в чемоданах и хурджунах бухарского вельможи. Хоть Бухара и не пользовалась дипломатическими привилегиями, визирь был возмущен и обещал господам жандармам подать на них жалобу. Впрочем, не сам он. Он предоставил удовольствие объясняться с ними своему секретарю, бойкому, но в то же время вкрадчивому домулле.

Вельможа — это был Сахиб Джелял — зашел в купе к доктору и из белых ручек Ольги Алексеевны принял большую фарфоровую чашку чая, взглянув на тюк, лежавший на полке.

— И вы думаете, что Георгий-ака уже знает?

— Да, Шамси вернулся и сказал, что передал рабочему сверток с… оружием.

— Вы ужасно разболтались, милостивые государи, — с досадой заметила Ольга Алексеевна. — Пейте чай. Одно могу сказать: Шамси ужом проползет…

— Шамси — толковый йигит. На станции и разъезде полно полицейских. Хозяин поместья… сада, господин Дерюжников, ужасно боится революционеров из города. И сам ходит с заряженным револьвером. Похваляется: «К нам и фаланга не проползет!»

— А Шамси прополз. Вообще его надо выучить на фельдшера. Ольга Алексеевна уже научила его читать и писать. Он Ольгу Алексеевну называет не иначе как «мама».

Миша с Алешей в коридоре высунулись в открытые окна и в один голос восторгались на станциях и полустанках паровозами и мало интересовались, о чем говорят в купе.

Но доктор обязал их сразу же зайти в купе, едва какой-нибудь чин в форменной фуражке появится в одном из концов коридора. И они были преисполнены гордости от полученного поручения.

Но вагон был почти пуст. Предназначался он для чиновников, коммерсантов, богатых баев… Билет стоил дорого, и охотников путешествовать в 1-м классе не так уж много.

На площадке вагона никто не появлялся. Проводник не выходил из своего тесного закутка. Он мог безмятежно спать до узловой станции.

Вагон мотался на рельсах. Колеса ритмично погромыхивали на стыках. Паровоз ревел в душной ночи.

— На разъезде мы не остановились, — прозвучал звонко голос Ольги Алексеевны. — Сейчас проедем семафор. Смотри внимательно! Третий переезд.

— Ты уверена?

— Тысячу раз тут с детьми гуляли до разъезда, пока ты в Маньчжурии воевал. Смотри же. Первый переезд проехали. Сейчас! Да не здесь! Следующий. Поворот! Слышишь, свистит. Выемка! Сейчас! О!

Она сама высунулась, и грива волос из разметанной прически густой блестящей сеткой заслонила луну.

— Здесь! — воскликнула она.

— Что «здесь»? — раздался голос.

Но навстречу жандарму, выскочившему из тамбура соседнего вагона, по шатким ступенькам подножки поднялся доктор. Вытирая носовым платком руки, он заслонил плечом Ольгу Алексеевну.

— Оля, тебя совсем сквозняк растрепал, давай закроем дверь. А вас, милостивый государь, что инте…

— Мадам… Вы сказали «здесь»! Что «здесь»?

— Ах, как вы любопытны!

— Что вы делали на площадке? — закричал жандарм.

— Ну уж… — возразил доктор. — Это чересчур! Оля, пойдем в вагон.

Он быстро что-то сказал по-французски. Уже в коридоре бросил через плечо.

— Ну и духотища в купе. Супруга хотела подышать свежим воздухом.

— Свежий воздух? Значит, свежий… воздух-с…

Даже не извинившись, жандарм поспешно ушел.

Позже, когда в купе был притушен фонарь, а дверь в коридор крепко заперта, прошелестел чуть слышно шепот:

— А если он там на переезде не был… или не нашел. А ведь этот тип, жандарм, конечно, сошел на остановке. Через два часа вся линия будет кишеть жандармами! Боже!

— Ну, не так-то он прост… Геолог.

Поезд мчался, и паровоз гудел так, будто торжествовал.

— Меня интересуют не голубые мундиры, а тот, кто…

И тогда в ночном темном купе из уст Ольги Алексеевны прозвучало двустишие Мирхонда про ядовитое снадобье, влекущее гибель и бедствия, двустишие, повторенное позже в Самарканде мудрецом Сахибом Джелялом.

— Будем спать… Одно надо выяснить, кто герой двустишия?.. Тшш!

Что-то звякнуло. Кто-то пробовал ключом открыть дверь.

Гуманный, мирный, даже добродушный человек, доктор не терпел скрытых опасностей. Он вскочил и с треском отодвинул дверь купе. Открылась она с пушечным выстрелом, и некто шарахнулся в сторону, едва удержавшись на ногах.

В красноватом свете фонаря его лицо, безусое, с серой щетиной плохо выбритых щек, с мутно белеющими белками глаз, прикрытыми к тому же полями шляпы, было так обыкновенно, так буднично, что подслушивавшего нельзя было счесть за подозрительную личность. Тем не менее доктор, еле сдерживаясь, громко, чтобы весь вагон слышал, крикнул:

— Господин хороший, этак ты и под пулю угодишь! Чего лез в купе? Проводник! — позвал Иван Петрович. — А ну-ка, заберите жулика да отведите к господину жандарму в первый вагон.

— Я… мы… — лепетал тип в шляпе.

— Хочешь сказать, что ты филер, а не вор. Ну, разница небольшая.

Вернувшись в купе, доктор со вздохом проговорил:

— Явно нами интересуются. Возникает вопрос, что «они» знают.

— Посмотрим, кто знал о… Ведь знал кто-то. И точно знал.

— Вельможа отпадает, нем, как могила. Шамси отпадает, не сболтнет. Господин Дерюжников — помещик, вообще не знал. И все же кто-то…

— Это ужасно будет, если провал. Георгию не сносить головы, — тихо заметила Ольга Алексеевна, — сердце у меня не на месте.

— Обиднее всего, что чувствуешь себя беспомощным.

— А если дать телеграмму Морозову? Скоро станция.

— Что ты! Да эту телеграмму прочитают на телеграфе десятки глаз. Не успею обмакнуть в чернильницу ручку, как…

— Что же придумать?

— Ничего. Но кто же?

— Кто?

Мучительно строить предположения, когда под подозрение попадает кто-то из друзей.

II

Люблю прекрасные поступки, потому что они прекрасны, а не по какой-нибудь другой причине.

Ибн Мискавейх

Лекарь — малоприметное, заурядное, скажем, медицинское звание в Российской империи. Иван Петрович сам сменил должность врача, на которую он имел право как защитивший степень доктора медицины, на лекаря и уехал из блестящей Варшавы — Парижа Восточной Европы — в Среднюю Азию выполнять высокий долг человечности и гуманности — излечивать людей от самого ужасного недуга — слепоты.

Так решил Иван Петрович в молодости, в студенческие годы. Русская интеллигенция считала своей нравственной обязанностью идти в народ, помогать народу.

В университетских вольнолюбивых кружках так много говорили о высокой обязанности человека. Свет науки противопоставляли невежеству, тьме.

Способному, талантливому врачу, закончившему курс наук в университете и Военно-медицинской академии с отличием, открывалась блестящая карьера: остаться в Варшаве, открыть офтальмологический кабинет на Уяздовской Аллее. Или уехать в Петербург и занять заслуженное место при Санкт-Петербургском университете, или получить высокое назначение в тот же Туркестан по административной линии.

Нет, доктор избирает раз и навсегда свой собственный путь. Он идет в народ. Он задается целью избавлять восточных людей от слепоты.

Иван Петрович отказывается от высокого поста, отклоняет заманчивые предложения научных кругов и, отбыв положенные по законам три года военной службы в крепости Ново-Георгиевск, что под Варшавой, уезжает в далекий Туркестан, в кишлак Тилляу.

Лечить. Возвращать зрение. Предотвращать глазные болезни.

Иван Петрович полон самых высоких помыслов. Он несет людям свет.

Не его вина, что ему не все удалось из того, что им было задумано. Он предвидел трудности, препятствия, но всего предусмотреть, конечно, не мог.

Кто-то из поэтов Востока сказал:

Ты свет несешь для множества сердец,

А может, враг задуть его стремится.

Мы знаем, что высокая миссия Ивана Петровича в Тилляу осуществлялась успешно.

Пусть у него не было высокого звания или должности. Пусть он не накопил богатства и жил с семьей скромно. Пусть он шагал не по Невскому проспекту или по тротуарам варшавского Бельведера, а по пыли и гальке улочек Тилляу. Но он мог с сознанием своего достоинства отвечать на земные поклоны и певучее «ассалом алейкум» прохожего.

И, простим ему слабость, каждый признательный и бесконечно благодарный взгляд человека, которому он спас зрение, наполнял грудь доктора чувством гордости за русскую науку, цивилизацию, просвещение, гордости за свое врачебное искусство.

Но на пути доктора встала стеной русско-японская война.

Война помешала всем возвышенным мечтам. Ивана Петровича забрали на военную службу и отправили в Маньчжурию.

Возможно, до него не дошла бы очередь и его не вспомнили бы и не вызвали бы из захолустного Тилляу. Но туркестанский генерал-губернатор запомнил некоторые неосторожно оброненные доктором слова. В них не содержалось вроде ничего откровенно крамольного, но уж точно проглядывали гуманные и вольные идеи.

Генерал-губернатор в принципе был не против гуманности. Однако… доктор подавал дурной пример. Доктор вносил смятение своими бескорыстными делами в темный мир патриархальных устоев, расшатывал их, вызывая брожение умов.

И если бы не сказывалась широкая натура Ивана Петровича — он лечил, что говорится, невзирая на лица, с одинаковой внимательностью и успехом и господина волостного, и батрака Пардабая, и могущественного муфтия, и нищенку с базара — то его давно выжили бы из кишлака Тилляу за его бескорыстие.

Но сильные властители не могли заглушить в себе чувство благодарности чародею, вернувшему им свет.

Кишлак Тилляу проводил доктора на Дальний Восток. Доктора обрядили в почетные халаты. Их было столько, что «можно одеть роту джигитов».

Доктор шутил, но у него на сердце кошки скребли. Он не поверил, когда генерал-губернатор жал ему руку:

— Вернутся наши доблестные воины с победой и… тогда милости просим. Продолжайте ваш благородный эксперимент!

Но война кончилась, а доктору не нашлось места в созданной им амбулатории в Тилляу в Ахангаране. Его не отпустили с военной службы. Доктор служил теперь врачом в Самарканде в стрелковом полку.

III

Свет рождается во мраке.

Увайси

Тихий, зеленый и не слишком пыльный провинциальный город Самарканд казался погруженным в сновидения о своем тимуридском прошлом, блестящем и пышном.

Когда по Каттакурганской улице мимо магазинов и лавочек тарахтела гигантскими колесами арба или вдруг бряцали железные колокольцы на шеях верблюдов бесконечного каравана, приказчики выскакивали из магазинов на тротуар в радостной надежде увидеть хоть какое-нибудь зрелище.

Но зрелища не было. Ничего из ряда вон выходящего не происходило. Припекало булыжную мостовую южное солнце, ветер крутил на тротуаре забытую бумажку, на главном перекрестке дремал, позевывая, единственный на весь Самарканд постовой — полицейский Абдурахман в великолепной каракулевой папахе.

Ничего не происходило… Тишь да гладь царили в областном городе Самарканде. Но это, конечно, только при поверхностном взгляде. На самом же деле…

Сидит властитель на сундуке,

а сундук полон злобы.

В июле 1907 года, после разгона Государственной Думы, как и во всей России, в Туркестане наступили мрачные дни реакции.

В те дни почти вся Средняя Азия находилась под чрезвычайной и усиленной охраной. Распространялось это положение и на «тихий» Самарканд, бывшую столицу великого завоевателя!

Так и не удалось в те времена узнать истинной фамилии жившего и действовавшего в Самарканде геолога Георгия Ивановича. Да и неизвестно, были ли подлинными имя-отчество его.

Те, кто знал его, соблюдали чрезвычайную осторожность. Те, кто встречался с ним, запоминали только его внешность. Аскетическое лицо, цепкий взгляд. Глаза его точно пронзали душу. И голос, призывный, страстный, берущий за душу, нельзя забыть.

Георгий Иванович был близким знакомым доктора. В те годы за малейшее проявление вольнодумия, по одному лишь подозрению бросали в тюрьму, высылали. Особенно опасно было прослыть «вольномыслящим», состоя на военной службе. А Иван Петрович служил военным врачом.

Он находился под негласным надзором полиции, что его семья установила много позже. И полиции были известны даже такие факты, что он получает из Киева какие-то журналы в красных обложках на украинском языке и что на одном торжественном обеде, когда все подняли тост в честь тезоименитства «его императорского величества», доктор не прикоснулся к рюмке. «Не пью, извините!» Что же это за военный врач, если он не берет спиртного в рот? Да еще за здравие властей предержащих?

Но в то же время от чрезмерного интереса охранки доктора ограждало именно его военное звание. А что думало о нем его начальство, это полиции не касалось.

В кругу родных и знакомых Ольга Алексеевна, любительница восточной поэзии, часто повторяла:

Процветает кабак благодаря нашему пьянству,

И кровь за две тысячи сожалений на нашей шее.

И обязательно подчеркивала:

— Из Омара Хайяма. Это далекое средневековье, как вы понимаете.

В гимназии учились дети железнодорожников, а на станции Самарканд, в депо и железнодорожном отделении служило несколько ссыльных. В гимназию дети приезжали на специальных линейках и вносили в классы дух озорного бунтарства.

В привокзальном поселке имелась тайная организация социал-демократической рабочей партии, РСДРП. Гимназисты уже тогда слышали о фракции большевиков.

«Большевики!», «Ленин!» — незабываемые слова эти порой звучали даже в казенных помещениях классов гимназии.

А товарищи по парте, делая страшные глаза, шепотом сообщали о конспиративном кружке на Армянской улице, собиравшемся на квартирах Черноухо — машиниста, Каминских — конторщика. И все звучало таинственно и увлекательно. «Конспирация, листовки, революция…»

Да зачем далеко ходить. Дядя Миша, так ребята звали Михаила Владимировича Морозова, запросто пил чай в доме на Михайловской, 3, и оставался порой посидеть в столовой после посещения кабинета доктора.

И никого не удивляло, что на круглом столе гостиной всегда лежала газета с несколько вычурно изгибавшимися большими буквами заголовка «Самарканд», похожими слегка на арабскую вязь. Даже дети гордились, что в их городе выходит своя газета.

Что там за статьи публиковались, сейчас разве вспомнишь, но что редактировал газету Михаил Владимирович, все в семье знали. Знали, что Михаилу Владимировичу нелегко. И все очень сожалели, когда ему пришлось не по своей воле уехать из Самарканда. После его отъезда свежие номера газеты больше на круглом столе с бархатной скатертью не появлялись.

Но о редакторе все помнили. Один рассказ так и не забылся.

Кто-то из царских министров, не то Столыпин, не то Витте, принимал вельможного иностранца, который посетовал, что в Российской империи нет свободы печати. И будто бы министр, зло шлепнув ладонью по газете, лежавшей у него под локтем, сказал:

— А вы почитайте вот эту газету — «Самарканд» называется. Разводит всякую крамолу. И хоть бы что!

С Морозовым связывали тревожные разговоры, забастовки, которые нет-нет и происходили на железнодорожной станции и отражались на расписании пассажирских поездов. В семье доктора помнили, что пришлось почти всю зиму прожить у деда в Полоцке из-за того, что по империи вообще не ходили поезда в связи с Всероссийской Октябрьской стачкой 1905 года.

Все это связывалось с именем Михаила Владимировича и обязательно с Георгием Ивановичем, который, в противоположность Морозову, никогда не приходил открыто и вел себя, по мнению мальчишек, удивительно таинственно и… интересно.

IV

Имя Волк мать нарекла ему при рождении.

И, подлинно, посмотри!

Сука шакала лучше, чем он.

Амин-и Бухари

«Пьян от одной пиалы» — таким представлялся полицейский пристав Сергей Карлович жителям кишлака Киргиз-Кулак, куда он был переведен на службу из Тилляу. Пил он, но не это главное. Пристрастился к курению анаши. И подлинно, едва он появлялся — в воздухе уже откуда-то тек тонкой сладковатой струйкой запах индийской конопли. «Глаза обманешь — нос не обманешь». Поэтому Сергея Карловича прозвали Нашевандтюря — Господин Наркоман. Не слишком почетнее прозвище для чина российской колониальной администрации, где пороки и пристрастие к анаше, опиуму и прочим разрушающим душу и тело наркотикам как раз должны были искоренять такие, как Мерлин.

Встретился доктор с приставом случайно. Вызванный из Самарканда в Ташкент, Иван Петрович работал несколько месяцев в Междуведомственном Комитете по ликвидации малярии в Сырдарьинской области. Когда работа завершилась и доктор уже имел билеты на поезд и вместе со своим помощником и слугой, сопровождавшим его в любой поездке, Алаярбеком Даниарбеком, и со своей семьей, которая гостила в Ташкенте, должен был выехать в Самарканд, — ему приказали немедленно отправиться в приташкентский уезд развернуть полевой лазарет, как выяснилось позднее, для пострадавших во время кишлачных беспорядков.

Встреча со старым тилляуским знакомым не принесла Ивану Петровичу радости.

— Постыдились бы, батенька! — укорял доктор пристава, багрового, с опухшим, воспаленным лицом, с трясущимися губами и подбородком, с дрожащими пальцами рук, не могущими удержать карандаша или ручки, когда нужно подписать документ. — Ведь на вас народ смотрит. Тот самый народ, который вы за такие дела-делишки кнутом в кутузку по законам империи загоняете. А вы безобразничаете!

Мерлин, слушая упреки Ивана Петровича, заплетающимся языком бормотал:

— Что из того, что юрта сгорела? Зато — ха! — блох нет.

Когда дехкане кишлака Киргиз-Кулак взбунтовались, полицейский отряд зверски расправился с ними, не щадя ни стариков, ни женщин, ни детей. Пошатываясь в седле, Мерлин с усмешкой взирал на вздымающееся густо-багровое пламя гигантских костров из снопов пшеницы и ячменя на крышах кибиток, на толпы мечущихся людей, никак не реагируя на вопли и стоны.

Пристав Мерлин наслаждался властью. Он чувствовал свою безнаказанность. За его спиной стояла колониальная администрация, поддерживающая баев, торгашей.

Его голос перешел вдруг в яростный рык:

— Быдло! Черная кость! Рабы! Получайте свое!

Он знал, что его не только похвалят там, «наверху», а возможно, даже наградят «за подавление беспорядков». Он уедет отсюда с полной мошной. И будь что будет, а уж с десяток арб, полных «барахлишка», проскрипят в обозе его карательного отряда по пыльным, ухабистым колеям, когда он двинется в Ташкент.

— Знай наших!

А за что он вешал, жег, стрелял? Чернь осмелилась подняться! Помещики, видите ли, забрали всю воду к себе на поля. Посевы дехкан посохли.

В летние месяцы дехкане поголовно болели. Но малярийная лихорадка — не причина для «отлынивания» от работы в поле. Так, по крайней мере, полагали помещики и их приказчики.

Отдышался тут же на месте, на сырой траве или в камышах после приступа, берись за кетмень. А если батрак осмеливался, закутавшись в жалкие лохмотья, оставаться утром лежать на своей кошомке, пусть даже в бреду, помещик сам придет в дом и камчой выгонит в поле. И в поле отлупит, если человек присядет отдышаться на бережку арыка в прохладе тени.

«Не помрет. Я сам в лихорадке, а, бог видит, тружусь!»

И сам хозяин, обрюзгший, потный, распухший, тоже желт как шафран и охает.

Но помещик может при желании сесть на коня или влезть на арбу и укатить в горы, на свежий воздух, к ледяной водичке потоков, на свежую, ароматную баранину. Твердо установлено, что единственный способ избавиться от лихорадки — сменить климат. Почему? Отчего? Даже самые многомудрые табибы, даже культурнейшие врачи «урусы» не знают. Не открыли этой тайны. И лечат маляриков только хинином. Да и то не всегда успешно. Ну ладно, землевладелец излечится. А батрак? А рабочий люд? Им хана! Малярия беспощадна. Она подтачивает организм, разрушает. Старит. Превращает в дряхлого старика.

О, аллах, ты знаешь лучше!

Бедняки не верили обещаниям, что им дадут воду. Высокомерный ответ помещика Дерюжникова оказался водой, пролитой на огонь.

Ну и все вспыхнуло. «Достойных уважения людей», опору трона, взяли «в дреколье». Бросились бить «благодетелей».

О аллах!

Аллах распорядился в пользу помещиков и баев. Ужасна картина разрушенных домов, разоренных очагов, порванных ватных одеял.

У старух горящие страхом глаза на изможденных пергаментных лицах, у матерей пустые, иссохшие груди, лишенные капли молока. Вымерла мехмонхана. Черные обугленные балки. Безлюдье… На серых выщербленных дувалах — сытые стервятники. На улицах — воющие псы.

И над всем этим — над кишлаком, над шалашами беженцев — высятся на заднем плане мирные, такие акварельно красивые, голубые с белым Чаткальские горы.

А тут в пыли и зное старушка в лохмотьях бьется на горячей земле и причитает что-то невнятное. Девушка, красивая, несмотря на синяки и кровоподтеки на нежных щеках, плачет жалобно:

Я не проживу

без травы и воды!

Я молодая газель!

Она молода, и она даже ужас и горе изливает в лирической песне. Странно, непонятно звучат ее слова в толпе больных, умирающих от голода, увечных.

Голова раскалывается от духоты. И сразу не понять, гудят ли у тебя под раскаленной черепной коробкой собственные мысли или чьи-то произнесенные удивительно знакомым голосом слова:

— Не хватает только полиции.

Перед доктором стоял — с небес, что ли, свалился! — Геолог и кивком показал в сторону низких лысых увалов.

Вид имел Георгий Иванович ужасный. Факир, дервиш, «голодающий индус»… Как он мог сюда попасть, в несчастный кишлак Киргиз-Кулак? Ведь, по расчетам доктора и по дошедшим слухам, Геолог после трагических событий пятого года должен был находиться в эмиграции в Швейцарии.

Среди больных, калечных, изможденных доктор увидел и молодых, здоровых, с лоснящейся загорелой кожей, с широкими развернутыми плечами джигитов, прячущих свою силу, здоровье, молодость под лохмотьями.

— Все, что осталось после разгрома. Но не могу сидеть наблюдателем. Они шли за мной… Их зажигало мое слово протеста. И я не оставлю их, не уйду в кусты… клянусь! Эту полицейскую сволочь сотрем в порошок. Как смели они?! Даже виноградники выкорчевали. Цивилизаторы во главе с мерзавцем Мерлиным! О! «Кто знает цену, достоинство и пользу виноградной лозы, тот человек, — говорил Амин-и Бухари. — Поцелуйте руку того, кто сажает виноградную лозу!» А мы! Дубьем и каменьями этого ублюдка Мерлина! Пусть знает, что зверство наказывается!

Тут он повернулся к толпе и крикнул:

— Эй, вот он идет сюда!.. А ну-ка, пойдем внушим ему! Эй, начальник, земля наша! Отдай нам ее. Она пропитана потом и кровью наших отцов. Возьми с нас деньги, но не трогай землю.

— Разойдись! Стрелять буду! — сорванным хриплым голосом крикнул Сергей Карлович. Щегольской его китель с золотыми пуговицами был заляпан грязью, элегантная фуражка с белым верхом помята.

— Разойдись!

Рядом с приставом ехал в шубе, несмотря на летнее время, то ли помещик, то ли сам волостной.

В изорванном чапане, который с величайшим достоинством наверняка носил бы наставник самого почтенного ордена нищенствующих дервишей, Георгий Иванович не выделялся из толпы несчастных, обреченных на изгнание, на ссылку и на каторгу, ждавших только команды, чтобы двинуться в скорбный путь.

— Что вы здесь делаете?! — спросил доктор. — Вы сумасшедший!

— Бельмейман, — ответил Георгий Иванович, — русча бельмейман. Русски… не понимаем.

И он, озорно подмигнув, заговорил по-узбекски, да еще с казахским акцентом:

— В сердце у меня огонь… Пламя сжигает мне внутренности, когда я смотрю на них. И неужели я брошу их? Я их единственный защитник. Что скажет вот она, гурия рая? — он показал на все еще поющую красавицу. — И что скажет этот юноша с сурово стиснутыми зубами?!

И тут доктор увидел выглядывающего из-за плеча Георгия Ивановича Шамси. Да, да, Шамси Ибрагимова, товарища детских игр его сыновей. Непонятно, как только он попал сюда в кишлак.

Но раздумывать было некогда. Внезапно перед доктором в облаках пыли осадил коня всадник в богатом халате.

— Неблагодарные! Я вас! Слушайте меня. Я перед губернатором стою.

— Эй, Саиббай, вас не понимают люди, — надсадным юношеским голосом завопил Шамси и за узду дернул коня так, что тот начал вздыматься на дыбы, — не понимают из-за того, что вы не понимаете людей.

Ссаженного с коня бая уже били. Девушка-певица увесистой хворостиной лупила по чему попало.

К Мерлину, возившемуся дрожащими пальцами с застежкой кобуры, подскочил плотный, низенький в белой чалме, с повязанной платком нижней частью лица крепыш.

— Берегитесь, господин начальник. Конец дела в чужих руках!

И ловко поддел вверх ногу пристава в лаковом сапоге.

Мерлин не успел вытащить из кобуры наган. Белый китель чайкой мотнуло в сине-сером раскаленном небе. С воплем красная физиономия пристава исчезла в куче барахтающихся тел.

Чалмоносец бросился к доктору:

— Хозяин! Господин доктор! Униженно прошу! Позвольте вас проводить отсюда. Позвольте вас проводить… Едем! Послушайте, таксыр, ничтожного слугу вашего.

— Но они убьют их.

— О, хозяин! Убить не убьют, если на то воля бога, живы останутся. Надолго запомнят. А вас умоляю, ехать надо отсюда, хозяин. А то полиция…

Тут лишь в чалмоносце доктор узнал соседа по махалле Юнучка-Арык переводчика и проводника путешественников Алаярбека Даниарбека, часто сопровождавшего доктора в его поездках.

«И он здесь. Ну и дела… Он же служащий Областного Правления, а, по-видимому, здесь с Георгием Ивановичем…»

V

Я не страшусь тьмы,

Даже если на пути

Мчащейся моей верблюдицы

Вдруг встанет пустыня,

Фарис

«Прошедшего уже нет, но разве можно сказать, что его не было. Иначе оно не было бы прошедшим».

Многое из прошедшего кануло в Лету — реку забвения.

И потому так трудно восстановить этапы деятельности революционера Георгия Ивановича, человека, ставшего легендой.

Но, во всяком случае, участие его в кишлачных беспорядках — реальность. Сам доктор оказался очевидцем ужасного события. И записано оно со слов доктора.

В этой записи есть кусочек живой речи Геолога:

«Бунт, конечно, подавили с циничной жестокостью. Садисты! Мерзавцы! Но мы сделали, что могли. Мы вывели женщин и детей из-под удара.

А мы сами — революционеры. Мы учились, мы познавали. И если бы я не окунулся тогда в кишлачные массы, разве я понял бы истинную душу Азии?»

Очень трудно сейчас, спустя десятилетия, проследить этапы жизни политкаторжанина, революционера, известного в то время под кличкой Геолог. Он принимал самое непосредственное участие во всех революционных событиях в Самарканде и его окрестностях в 1905—1906 годах. Знали об этом и в охранке, и в полиции. Знали и в канцелярии губернатора. Знали, и потому искали с упорством и настойчивостью. Считали его опасным. Он выступал не только среди железнодорожных рабочих станции Самарканд, но будоражил и кишлаки. О себе он не рассказывал ничего. И не только по соображениям конспирации. Он боялся не за себя, а за друзей — полиция постоянно шла по его следу.

Весть о Геологе доктор получил во время своей командировки в Ташкент. Однажды нищий остановил доктора близ Урды и передал ему записку.

С недоумением доктор прочитал:

«Сплошная романтика. Рыцарь большой дороги. Благородный «бриганд» Робин Гуд, покровитель вдов и сирот, гроза богатых. Ущелья, стрельба. Черные маски. Демонический смех. Все чепуха, кроме дела. Нападаем на болванов полицейских, отбираем у них оружие, патроны. А это государственное преступление. Не правда ли? И теперь меня не оставят в покое. Но ужасно хочу видеть, пожать руку. Податель знает, где я».

Нищий сказал:

— Дерюжников… Станция…

Вот тогда-то доктор установил связь с Георгием Ивановичем и смог таким необычным образом, взяв на себя миссию связного, переправить ему посылку от Морозова, — тючок кое с чем, очень необходимым.

Появление Георгия Ивановича в Самарканде было событием.

— Помните, доктор, каким вы меня тогда из Тилляу проводили? Состояние здоровья, по вашему мнению, у меня было отчаянное. Не правда ли? Запретили и верхом ездить, и по горам лазать. А теперь! Смотрите!

— Швейцария! Климат, — заметил невозмутимо доктор. — Конечно, у нас Тянь-Шань, Памир… Но воздух полон пыли.

— Восхищена, — воскликнула Ольга Алексеевна. — Вас не узнать. Прямо хочется процитировать: «В битве сердце барса у него». Говорят же, что нервный подъем побеждает недуги.

— Отвечу почти цитатой: «Своему телу объявил я войну. Я понял одно: сердце, желудок, язык, горло, уши уж очень часто ведут себя так, будто они не части моего организма, а безбожные мои враги…». Это из Петрарки. Ну и, попав в Люцерн, я окреп. И не столько лекарства, сколько режим, молочная диета, прогулки мне помогли. Да, там воздух! И видите! Как можем мы, пока не обретем друга, узнать цену другу. Лишь тот, у кого сломана кость, знает цену бальзаму! Вы, доктор, — настоящий бальзам. И я, исхлестанный ветрами вконец, уставший от бурь и непогоды, теперь воскрес, воспрянул. Сил у меня — во!

И он страшно закашлялся. И все увидели, что совсем он не так здоров и что он бодрится изо всех сил.

Доктор, нахмурившись, смотрел на него.

— Пойдемте-ка в кабинет. Я вас послушаю. Вы все тут поэтов беспокоите. И мне позвольте. Кто не научится ничему от прохождения жизни, тот ничему не научится и от учителя.

Осмотр дал неутешительные результаты.

— Согласен, что горный климат Люцерна благотворно подействовал на вас. У вас получилось нечто вроде естественного пневмоторакса. Удивительно, чудо! Но это так. Видимо, последнее время вы не слишком заботились о себе. Боюсь, в правом легком опять начинается процесс. Где-то вас здорово прохватило.

— Где? Да боже мой! На Урале. В Оренбурге, быть может… Вернулся в Россию и, знаете, попал в переделку. Жарко было и холодно. И снова в Ново-Николаевске, в Сибири. Иной раз и на снегу пришлось полежать, и в мерзлом болоте. Меня даже на юг вроде «командировали», потому что опять кашлять начал.

— Вот видите. Но и здесь вам придется отложить все дела. Подумаем, как это сделать. Наш Самарканд для вас просто находка. Даже у Брокгауза-Ефрона в энциклопедии так и записано: «Самарканд — климатический курорт. Полезен при болезнях легких». Мы вами займемся. Но слушаться меня во всем. Покой! Питание! Виноград!

— Доктор, я здесь, чтобы работать. Я должен увидаться с Морозовым.

— Тсс! Прежде всего не так громко.

— Что? Разве?

— Никто не ручается, что вас не видели. После забастовки здесь многих похватали. «Самарканд», наша газета, закрыта. Полиция ищет типографию. Морозов арестован в Ташкенте.

Несмотря на это сообщение, Георгий Иванович не пал духом. Вернувшись к чайному столу, он был оживлен и весел. А с сыновьями доктора под аккомпанемент Ольги Алексеевны, лихо потряхивая кудрями, в которых — теперь все заметили — пробивалась седина, разучивал песню:

Седина что хлопок!

Ветошь одеяла.

А там, за дверью,

Буря завывала.

За чайным столом говорили о «деле». Под делом подразумевались революционные события. Вполголоса произносились крамольные слова, такие, как «забастовка», «стачка», «маевка», «сходка». Обо всем этом говорилось иносказательно, но все понимали друг друга.

Условия конспирации не позволяли участникам чаепития говорить открыто даже здесь, в своем самом узком кругу.

Припоминается, что в тот вечер Геолог оживился и буквально возликовал:

— И подумать только! Имя большевика в книжке, изданной в 1907 году. И с разрешения российской нелицеприятной цензуры!

Геолог обнаружил лежавший на видном месте среди книг на круглом столике весьма пухлый однотомник — «Энциклопедический словарь» Павленкова.

— Отлично! — быстро листал он страницы. — Великолепно! Вот! Биографическая справка. Это же о Владимире Ильиче! Послушайте! Я читаю: «Ленин (Псевдоним) — лидер фракции социал-демократов «большевиков». Написал «Историю капитализма в России» (под псевдон. Влад. Ильин), много газетных и журнальных статей и брошюр: «Что делать?», «Победа кадетов», «Пересмотр аграрной программы» и др.».

Он посмотрел в «молодежный конец» стола.

— Запомните, молодые люди. И зарубите на носу. Тупые лишь умы не замечают, не чувствуют, откуда дым. А словарь, ничего не скажешь, издан под заграничный фасон, солидно. Наш «Ларус».

Так и запомнился сидящий за круглым столом, накрытым расшитой бархатной скатертью, самый подлинный, обросший бородой, длинными космами волос, азиатский дервиш. И толстый томик в тисненом прочном переплете темно-вишневого цвета.

Длинным желтым ногтем Георгий Иванович отчеркнул на полях страницы и добавил:

— Отсюда все начинается! То есть начинается познание наших молодых друзей. Отлично! Отлично!

Утром, до рассвета, Георгий Иванович тихо собрался и ушел, не позавтракав. Провожал его доктор. Перед этим они долго разговаривали, не зажигая лампы, в гостиной.

В передней доктор сказал:

— Мой адрес известен вам. Но приходить вы будете черным ходом.

— Именно!

VI

Разве не видишь, что на лице моря плавает падаль, а жемчужина лежит на дне пучины.

Кабус

Случай привел к разгадке.

В Ташкенте на квартиру, где остановился, приехав из Самарканда, Иван Петрович с семьей, зашел проститься перед отъездом в Бухару бывший воспитанник доктора Мирза.

Сын лесного объездчика Мергена был в свое время усыновлен Иваном Петровичем, но впоследствии уехал из Туркестана с муфтием, задумавшим дать своему сыну Али образование в столице Турции Стамбуле. Мирза был взят в прислужники сыну муфтия.

В семье доктора Мирзу помнили и встретили радостно, как родного, никто не счел удобным вспоминать грустные обстоятельства его «увоза» из кишлака Тилляу. «Увоза» причинившего столько волнений и даже горя Ольге Алексеевне, да и всем в семье.

За пять лет Мирза вытянулся, выглядел взрослым юношей, но оставался все таким же бледным. «Бледно-зеленым, — с огорчением заметила расстроившаяся Ольга Алексеевна, — молодым старичком».

Держался он солидно, церемонно, ни разу не пошутил, не вспомнил, как он жил в Тилляу и играл «в ашички» с сыновьями доктора на улице между кишлачной соборной мечетью и глинобитным одноэтажным зданием амбулатории.

Он вообще не вдавался в подробности. О своем «благодетеле» — так Мирза именовал муфтия Тилляуского и Тешикташского — он заметил коротко, но почтительно: «Господин домулла здоровы и благополучны. С успехом — благодарение богу! — вершат дела свои и в Бухаре».

О себе он почти ничего сказал.

«Мы предовольны своей участью… Мы учились в городе халифа, то есть в мактабе при соборной мечети Айя София, а она гораздо больше, чем мечети в Тилляу… И мы премного благодарны своим учителям — мудрецам и знатокам святого корана…».

Без хвастовства Мирза бросил фразу:

— Наш благодетель господин муфтий в довольстве я богатстве проживает в благородной Бухаре.

— А что он там делает? — спросили Мирзу.

— Как же! Наш благодетель личный посол самого султана в Бухаре.

Он почтительно не отнимал ладони от белого шерстяного халата на груди. Белейшая чалма скрывала от взоров глаза юного Мирзы. Он их ни разу не поднял. Не позволил прочитать в глуби подлинные свои чувства.

Мирза, оказывается, пришел, чтобы передать почтительнейший салам и поклон, а также суюнчи «нашему отцу и наставнику» Ивану-дохтуру.

Поклон он передал и от господина муфтия, находившегося в Ташкенте и ныне вместе с Мирзой отбывающего в Бухару. Оказывается, муфтий не мог приехать сам. Это вызвало недоумение. Мирза разъяснил:

— Наш учитель изволили сказать: «Мы совершаем хадж в священную Мекку и выполняем обет паломника — на всем пути от Тилляу до черного камня Каабы не переступить порога жилища ни язычника, ни христианина, ни еврея». А потому послали меня передать…

С горькой улыбкой смотрела Ольга Алексеевна на этого напыщенного молодого муллу.

«В нем ничего не осталось от ребенка, — думала она. — Вышколили, выхолостили его… Печально…»

Подарки — хан-атлас и серебряный кувшинчик — своей ценностью и экзотичностью должны были искупить недостаток сердечности. Как-никак доктор в свое время вернул зрение муфтию. Но время сглаживает чувства признательности и… ненависти.

— Теперь понятно: благодарность стерлась, а злоба обострилась. Теперь все ясно.

— Что «ясно», Жан? — спросила Ольга Алексеевна, невольно лаская кончиками пальцев хан-атлас очень редкой расцветки и любуясь серебряным инкрустированным бирюзой драгоценным кувшинчиком. — Как Мирза вырос! Но вид у него болезненный. И он совсем чужой, забыл нас.

Но доктора занимало совсем другое.

— Ясно! Все теперь ясно. Сидел Мирза с нашими молодцами за столом. Играл в шахматы. А мы… Мы с тобой говорили громко и откровенно обо всем. Кто бы мог подумать? Ведь Сахиб Джелял был накануне, он рекомендовал Мирзу как подающего большие надежды муллабачу и будущего своего личного секретаря. Такой умный человек, дипломат, человек передовых убеждений, стремящийся повлиять на эмира, облегчить, участь народа, а держит при себе гниду, соглядатая.

— Ну зачем же так? Мирза еще совсем мальчик. Наш мальчик, — голос Ольги Алексеевны дрогнул.

— Он, конечно, не сам додумался. Его послал муфтий. Ведь паломнику нельзя переступать порог христианина. А в ташкентской охранке чины-то православные. Господин ханжа, фарисей, священнослужитель, выполнил свой долг верноподданного — донес. Он узнал о свертке, о том, что сверток будет кому-то передан на разъезде. Он воспользовался удобным случаем — свести счеты с Сахибом Джелялом, стоявшим некогда на его пути и причинившим ему немало неприятностей. Муфтий злопамятен. Месть у него в сердце. Вот и…

Сахиб состоял в должности визиря и фактически являлся ближайшим доверенным советником молодого и, как тогда считали, довольно прогрессивного эмира Бухарского, и муфтий не доверял Сахибу. Да и о каком доверии можно вести речь? Муфтий после султанской Турции представлял самые реакционнейшие круги исламского духовенства Стамбула, а Сахиб Джелял едва ли не в открытую поддерживал младобухарцев и всячески старался «просветить» эмира.

Муфтию надо было убрать, уничтожить визиря-вольнодумца. Неважно чьими руками. Пусть даже руками злейших врагов мусульман — чиновников царя, полицейских, жандармов. У них старые счеты с «горным джинном».

Он уже раз побывал в ледяной Сибири. Очень неплохо, если Сахиб Джелял отправится туда второй раз.

План был продуман в малейших деталях на совещании самых мудрых чалмоносцев Шейхантаура. Письмо писали искусные аглямы и юристы. Десятки джасусов — шпионов — скользили тенями за Сахибом Джелялом, установили его связи, в частности с семейством доктора, гостившим в Ташкенте. Правда, шпионы в белых чалмах и скромных медресинских халатах не поняли истинной сущности связей доктора с местным революционным подпольем, но приемному сыну муфтия Мирзе удалось все же уловить ниточку, тянувшуюся к чернорабочему имения Дерюжникова, Геологу.

Тот же Мирза разнюхал, что где-то в обрывах, близ железнодорожного разъезда, в селе Богородицком, между амбулаторией и «бутханой» — церковью, имеется промоина — овраг, в котором кто-то прячется или что-то прячет…

VII

Не погибали династии,

не рушились царства,

Не проливалась кровь,

не разрывались завесы,

Из-за чего-либо, кроме ябеды

и лжи.

Ибн Хазм

Не скоро узнали доктор и его семейство, что тюк, выкинутый с вагонной площадки, попал в нужные руки. Полицейские же из-за какой-то путаницы не сумели поспеть вовремя ко второму железнодорожному переезду, считая от семафора.

Поезд благополучно прибыл на станцию Самарканд, где доктора с семьей поджидал полковой фаэтон.

Никто словом не намекнул ему об этом происшествии. Много позже удалось найти в архиве дело с упоминанием факта передачи тюка на железнодорожном переезде. Запись гласила:

«В нарушение существующих правил пассажир, оказавшийся военным врачом Ш., позволил себе нарушить установленные Министерством путей сообщения правила и передать на ходу поезда багаж неизвестному, оказавшемуся на железнодорожном переезде, что у разъезда №… Поскольку означенный военный врач не прибегал к тормозу «Вестингауза», не остановил пассажирского состава и не привел к нарушению расписания движения поездов, поездная прислуга акта о нарушении не составила и представления о наложении штрафа не сделала».

Что же касается визиря Бухарского эмирата Сахиба Джеляла, то в донесении в жандармское управление указывалось:

«Визирь их высочества эмира Бухары, в прошлом политкаторжанин, проследовал скорым поездом до станции Каган».

Были, видимо, соображения, мешавшие аресту Сахиба Джеляла.

Тщательная проверка в имении Дерюжникова тоже ничего не дала. Помещик был верноподданным и благонамеренным. Он даже обиделся на жандармов, когда они приехали проверять состав рабочих.

«Помилуйте! У меня один садовник и один подсобный рабочий, да и тот киргиз столетний. Были здесь на сборе яблок и груш сезонники, шестьдесят степняков вместе со своими бабами и детьми. Собрали фрукты, запаковали в ящики, погрузили в рефрижераторы, которые недавно появились на дороге. Отличная штука. Груши дюшес до Петербурга дошли свеженькие, душистые. Мы — поставщики двора его величества. Вот диплом-с, можете убедиться».

След Геолога затерялся среди желтых, опаленных солнцем холмов Булунгура. Ищи ветра в поле.

Много позже доктор разговаривал и по этому поводу с Сахибом Джелялом.

— Змея — проявление зла, — задумчиво проговорил визирь, — и, кроме зла, от змеи люди ждать ничего не могут. Стрелы укоризны да устремятся в доносчиков!

Он не злобствовал. Он сохранял философское спокойствие.

— Господин муфтий остался тем, кем был. В Стамбуле он ничему не научился. Даже осел пророка Иисуса, сколько раз ни сходит в Иерусалим, ослом возвращается. А вреда муфтий приносит сколько хочет. Но как ни остер нож, собственную рукоятку обстругать не может. Грубый он, муфтий, невежда в делах политики. Думает свою глупость излечить лекарствами и снадобьями.

Остер был на язык Сахиб Джелял, но согласиться со всем, что он говорил, ни доктор, ни Георгий Иванович не могли.

Донос муфтия был подлым предательством. И лишь случайно он не привел к гибели многих людей.

Судьба ласкает своего избранника —

Аждахо играет с муравьем.

VIII

Самарканд — душа мира.

Воиз

Чтобы представить Самарканд начала века, вообразите себе прозрачную, хрустальную синеву вечно чистого неба, полные густой тени карагачи, под которыми в сырой прохладе над бормочущим арыком поднялись деревянные нары — карават. На них, застеленных полосатыми оранжево-черными паласами, наслаждаются чаем и дуновением свежего ветерка с гор Агалыка бородачи в тюбетейках и белых — еще более белых от контраста с коричневой кожей в прорехе на груди — рубахах. Старики говорят медленно, важно.

Лишь изредка протарахтит железными ободьями на высоких колесах мимо чайханы арба или проедет почтенный базарчи, спеша в столбах пыли и золотых бликах солнца на базар.

Но чаще всего и арбакеш, и пассажиры арбы, и базарчи задержатся хоть на полчаса, чтобы посидеть на полосатом паласе и подкрепиться чаем с пшеничной, до хруста пропеченной лепешкой.

Тень от карагача, журчащий арык, пиалушка зеленого чая — много ли надо трудовому дехканину в зной, чтобы почувствовать себя на пороге рая. И неважно, если с дороги долетает пыль и в носу начинает щекотать.

Неважно, что в воздухе вьются тучами, особенно к вечеру, мухи, мошки, комары. Всюду развешены комариные ловушки — наивное, почти глупое приспособление. Но повесь по одной в концах веранды, зажги свечки и лампешки и… все в порядке. Не забудь только почаще вытряхивать ловушки. Набирается гнус пригоршнями. Комар вредный. Комар «анофелес», женские особи которого и кусаются и разносят малярию.

Комариные ловушки служили добрую службу.

Они запросто продавались на базаре «с рук», в военных госпиталях, лазаретах и прочих медицинских учреждениях, изготовлялись санитарами-умельцами. Отличное изобретение.

Мухи, бедствие, казнь египетская, донимали не меньше комаров. Тучами набивались в комнаты. Никакие хлопушки не помогали. Даже знаменитый стрелок по мухам один из французских Людовиков, который днями разгуливал по залам Версаля и подстреливал зазевавшихся мух из духового ружья, в условиях Туркестана скорее пал бы жертвой мушиных роев, нежели заслужил бы славу исторического мухобойца.

Так вот из бутылочного стекла делались тогда прекрасные мухоловки. Нечто вроде пузатых колб с отверстиями в дне. Наливался в колбу сладкий чай, мухи залезали снизу, а ловкости и умения выбраться не хватало.

Но все эти неудовольствия искупал бездонный купол небес и прохлада воздуха, стекающего с совсем близких гор, синих с белыми шапками.

А в Кызыл-Кургане, что южнее Самарканда, где в летнюю пору в саду проживал почтенный мастер сундучного ремесла — сандуксоз Ибрагим-ата, — и воздух, и тень карагачей, и вода в арыках отличались самым совершенным качеством.

— Нет лучше нашего Кызыл-Кургана, — говаривал Ибрагим-ата.

Ибрагим-ата сундуки сколачивал из самого крепкого карагачевого дерева, что было не так уж легко, потому что старый мастер всю плотничью работу выполнял топориками и тешами разных размеров, не прибегая к помощи рубанка. А сами понимаете, выстрогать доски и бруски, да такие, что рукой проведешь — вроде бархат! — не так-то просто. Нужно умение, да не просто умение, а мастерство.

Иван Петрович как-то поехал туда с сыновьями, чтобы заказать сундук, и они познакомились с Ибрагимом-ата и с Шамси.

Шамси проявлял умение и старание. И сам уже в юном возрасте сделался сандуксозом и отлично делал сундуки из карагачевых досок и обивал их с завидным искусством ромбиками из ярко-оранжевой, ядовито-зеленой, нежно-фиолетовой и просто желтой меди, тонкой и прочной. Отличные, тонов оперения райской птицы, сундуки выходили из рук Шамсиддина.

Старый мастер всегда радовался, когда дарил эти сундуки служителям священного мазара Хаджи Ахрар и продавал богомольцам-паломникам, наводнявшим Кызыл-Курган и вечно толкавшимся по пыльным дорогам среди глиняных дувалов и тенистых садов окрестностей Самарканда. Ишанам нужны были сундуки прочные, со звонкими, поющими замочками-запорами, ибо паломники шли нескончаемым потоком, и священнослужителям было что прятать в сундуки, изготовленные умелыми руками мастера Ибрагима-ата и его сына Шамсиддина.

Мечтал Ибрагим-ата о расширении дела, а также копил золотые червонцы на покупку невесты для сына. И был в меру счастлив.

Набожностью он заслужил отличную репутацию у главного ишана и даже удостоился чести получать заказы от него на особенно большие и красивые сундуки. Но именно эти «ишанские» бесплатные сундуки — хотя они и носили название «садаки» — жертвы — и послужили причиной семейных неладов.

Потребовался такой красивый сундук местному кызылкурганскому баю Саиббаю. И не один. И хоть у бая куры денег не клевали, он за сундуки не заплатил и ломаного гроша: «Надлежит уважать достойных людей и не надоедать напоминаниями о плате и назойливостью. Рассчитаемся…»

Бай так и не отдал долг, чем вызвал злые слова Шамси:

«Такой богач — весь мир держит в руках. С губернатором с одного дастархана пищу принимает, скаред! Базарный жулик».

Подававший такие надежды, готовый в молодые годы стать сам сундучным мастером, Шамси причинил отцу боль. О, горе! Шамси не пожелал держать в руке тешу. Он предпочел вооружиться калямом.

Он сказал отцу почтительно, вежливо, ласково:

— Я иду в дом, где учат.

— Но, сын мой, ты за два года овладел кораном и грамотой в мактабе самого господина ишана, ишан отметил твой талант и жажду знаний. Другие десять лет учатся и остаются неграмотными, а ты…

Почтенный мастер от огорчения не в состоянии был продолжать.

Шамси ответил спокойно и убежденно.

— Отец, я не могу всю жизнь делать сундуки для господина ишана. И почему господин ишан не вознаграждает вас, моего отца, искусного мастера, за труд? Почему соленый пот льется с вашего лица, руки у вас пронизывает ломота, спина сгибается от простуды в холодной мастерской, а господа хозяева не уплатили вам и одного рубля… за три сундука для себя и для своего эндеруна.

— Не хули господа нашего, сын мой! Это наша святая жертва нашему святому наставнику, святому человеку Махмуду Ходже, бессребренику. Он наш достопочтенный хозяин и покровитель.

— А почему господин ишан слывет парохуром — взяточником? Он же еще и сухтур — деньги в рост дает. И почему он берет взятки и с богатых и с бедных? И почему он, давая взаймы людям, берет с них такую мзду, что все разоряются… Проценты это называется. А почему Саиббай прогнал меня от своего порога: «Прочь отсюда, черная кость! Вон отсюда, грязный нищий!» Мы бедные, но не нищие! Мы рабочие!

— О, боже! И ты знаешь, что такое процент? Оставь, сынок, это… Пусть в проценте разбираются ученые.

— Потому-то я, сын сандуксоза, хочу стать ученым и понять, что такое процент и почему почтенный мастер должен работать бесплатно на святого ишана.

Знакомство Шамси с семьей доктора постепенно перешло в дружбу. Алеша и Миша попытались работать инструментом тысячелетней давности, а Шамси засел за книжки, от которых «спасения не было» в многокомнатной докторской квартире.

Он приходил к ним будто гость древнего восточного мира. Его аккуратная белоснежная чалма, его верблюжьего сукна халат, его махсы с кожаными кавушами производили удивительное впечатление. Здесь не приходится говорить про звучный гортанный язык, про его «Хафтияк», изящно набранный загадочными для докторских сыновей арабскими письменами, про его великолепный, достававшийся от каких-то, очевидно, ученых самаркандских предков каламдон — пенал с изящной серебряной чернильницей, с мешочком песку для присыпки написанного, с каламами — тростниковыми перьями, которые длинные пальцы Шамси так ловко держали а которые они так же изящно и умело очиняли тонким стальным ножичком… Ребят восторгало это чудо — превращение обыкновенной болотной камышинки в орудие письма.

И мальчики учились писать каламом, правда, без особого успеха. Стальные перья были удобнее. Удобнее по сравнению с тешой казался и рубанок. Они расхваливали старому мастеру рубанок. Но он, трудясь над сундуком — Ольха Алексеевна решила послать в Полоцк азиатский сундук со всей его красочной, радужной броней из медных листочков, — отшучивался и довольно добродушно старался доказать вред всяких и всяческих новшеств и нововведений. Особенно энергично он проповедовал преимущества и достоинства старины в присутствии сына. Шамси в таких случаях отмалчивался.

Но когда Миша и Алеша шли купаться в Даргоме или на представление в цирк, или на экскурсию в Агалык, или на древние скифские курганы, Шамси задавал бесчисленные Пытливые вопросы, касающиеся всего самого нового в технике, политике, в жизни.

Шамси завидовал сыновьям доктора, учившимся в гимназии. Доступ в нее оказался ему заказан из-за возраста — он уже перерос все нормы — и из-за слабого тогда знания русского языка.

Велика была его радость, когда доктор устроил его в русско-туземное училище. Он ликовал. Сыновья доктора запомнили навсегда его расплывшееся в сияющую улыбку нежное, удивительно чистое, открытое, украшенное чуть наметившимися ранними усиками лицо древнего согдийского юноши. Острый, пытливый взгляд карих глаз, обращенный к бесчисленным книжным полкам, казалось, говорил:

«Я жадный! Я проглочу все эти книги! Я стану ученым!»

Как-то Алеша и Миша с другими гимназистами лазали по древним таинственным пещерам на Саибе около мазара Даниара, Шамси сказал своему «коллеге» Стасику Вернеру, склонному ко всяким фантазиям: «Пустяки. Это всякие ишаны и невежды выдумали. Кто им поверит, что скелет святого, зарытый здесь, имеет длину двадцать сажен? Дали бы мне разрешение, я бы им доказал, что здесь какой-нибудь допотопный слон закопан, а не пророк Даниил. Болтовня! Ишаны всем голову забивают мусором. Говорят, могила вытягивается в длину. Когда вытянется до Сиаба, тогда воссияет свет истины и над Самаркандом взовьется зеленое знамя пророка, и Туркестан освободится. Нет, не невежественные, суеверные муллы и ишаны, ростовщики и толстосумы освободят народ! Не из Мекки и Стамбула придет освобождение, а из…»

Тут юноша спохватился и шепотом добавил:

— Из России. А для этого не нужно ждать, когда мертвые кости пророка — которого и не было — начали бы расти, как трава аджирик.

Нет, Шамси не мог спокойно говорить ни про кызылкурганского ишана, ни особенно про царского казия — известного хана Исахана, миллионера, который причинил много зла семье Ибрагима-сандуксоза.

— Хан Исахан не ангел и не человек. Джановор он — животное! И измена у него накрашена и насурмлена, как гулящая женщина, и выглядит добропорядочной. И у него друзья такие, вроде муфтия из Тилляу, а их югурдак — мальчик на посылках, лизоблюд — тот самый Мирза, наушник с длинным коровьим языком.

И он же, Шамси, прочитал на память строки из древнего восточного философа:

«Когда прядешь нить из хлопковой пряжи, надо, чтобы она тянулась непрерывно».

В свои отроческие годы Шамси уже проявил себя маленьким философом.

И нить повествования приводит нас к тем связям, которые переплетали на какой-то период времени судьбы наших героев — Георгия Ивановича, Шамси, муфтия и сыновей доктора.

IX

Лицом к лицу он — смирный барашек.

За глаза — волк, пожирающий людей.

Ибн Хазм

Далекие загородные прогулки на Даргом и Сиаб, на Карасу и в Агалык, игры в казаки-разбойники, походы «по военной тропе» «последних из могикан» весьма по нутру юным сердцам. Захватывающе все интересно. Тайны! Приключения!

Мальчишки лишь смутно представляли себе свою роль связных революционера геолога, скрывающегося в пригородных садах и в махалле Кызыл-Курган.

Георгий Иванович «переиграл», по выражению Ольги Алексеевны. Чересчур уж рискованно выбрал одним из своих временных прибежищ старый гумбез — куполообразную построечку из средневековых кирпичей.

Надгробный мавзолей воздвигнут когда-то давным-давно, вероятно, еще в доисламские времена, над могилой какого-то святого. Имя его стерлось в памяти людей, купол почти весь обрушился, а под его сенью нашли место «упокоения» среди штукатурки и битых кирпичей старые, истрепанные, истлевшие рукописные книги и разрозненные листы бумаги.

Книжный мавзолей, как назвал этот гумбез, наткнувшись на него совершенно нечаянно, Георгий Иванович, привлекал его с той поры не только как тайное убежище от глаз посторонних, но и кое-чем другим.

— Вдруг я рядом с цитаделью мрака и суеверия, то есть с Соборной кишлачной мечетью, оказался в книгохранилище, — рассказывал Георгий Иванович доктору. — И еще поразительнее, фантастичнее, что на самом виду лежала книжка… нет, брошюра. Мог ли я верить своим глазам? «Манифест Коммунистической партии»! Нет, я не ошибся: пожелтевшая, с растрепанными оборванными листами. Но ошибки не могло быть. Жадно схватил я брошюру, засунул, озираясь, за пазуху.

— Этот мазар отведен здешними книголюбами под могилу книг, заканчивающих свое земное существование, но книг в основном священных. И для кого из здешних грамотеев, а в Кызыл-Кургане их раз, два и обчелся, «Манифест» священен? Здешние грамотные люди в махаллях на девяносто девять процентов и девять десятых — лица из духовенства. Для них марксизм все одно, что жупел для московских купчих. И очень хорошо. Поразительно, что книга попала на глаза первому именно вам. Что бы случилось с их высокопревосходительством, доктор имел в виду губернатора, увидь он там, в могиле, «Манифест»? Кондратий Иваныч был бы ему обеспечен. Ну, а потом они перерыли бы весь Кызыл-Курган. Сквозь сито бы просеяли. И уж не знаю, что с вами бы произошло. Ничего хорошего… Явный провал и кое-что похуже.

Местный старожил Иван Петрович рассказал Георгию Ивановичу, что вообще такие книжные хранилища не редкость в Туркестане. Во всех мало-мальски крупных населенных пунктах, будь то город или селение, обязательно найдется на главном кладбище окруженная кирпичным забором площадка, куда сносятся старые, обветшавшие книга и рукописи.

— Не знаю. Едва ли мы разгадаем тайну «Манифеста». В Кызыл-Кургане вроде некому читать такую крамольную книгу. Из русских в Кызыл-Кургане один единственный садовод, вы о нем слышали. Правда, через кишлак ездят по старой арбяной дороге в бухарские пределы. Кто-нибудь из неблагонадежных мог пробираться на юг. Уронил. Потерял. А кто-то подобрал и бережно, не поняв, что напечатано, принес в книгохранилище, чтоб не оскверняли священную бумагу. Прекрасная черта узбекского человека, — добавил доктор, — пусть неграмотного, пусть совершенно невежественного, это возвышенное, священное в подлинном смысле этого слова отношение к печатному и письменному слову. Пусть на листочке бумаги начертано, оттиснуто несколько даже непонятных букв, и этот листок никогда не сомнут, не порвут, не замарают, не выбросят под ноги. Всякая книга — священна: экземпляр ли это полуистлевшего корана, или стихи великого Бедиля, или анекдоты об Афанди — их не выкинут ни в мусор, ни в огонь очага. Все они будут бережно храниться в хранилище книг.

И частенько Георгий Иванович пробирался, прячась от посторонних взглядов, мимо старых ив и вдоль кирпичной ограды мазара, по щебенистой дороге, чтобы, забравшись в развалины гумбеза, порыться в груде старых рукописей. Нет, он не надеялся найти еще что-либо из политической литературы. Он искал манускрипты старых времен. Живя в Туркестане уже немало лет, он предался изучению языков. Свободного времени в его отшельнической жизни у него оставалось предостаточно, а лингвистикой он увлекался с юности. Но увлечение ветхими рукописями доставило ему новые серьезные заботы и неприятности.

Конечно, нельзя искать даже кратковременного убежища рядом или, если можно выразиться, у подножия такой почитаемой и посещаемой тысячами и тысячами паломников-богомольцев святыни, какой является мавзолей Хаджи Ахрара. Тут всегда людно. Каждый новый человек на виду, каждый привлекает пристальное внимание.

Однажды утром, едва лучи солнца пробились сквозь листву талов и прижгли щеку спящего нищего, как на ту же щеку упало что-то шуршащее и довольно-таки колючее. Рука проснувшегося судорожно, мгновенно вцепилась в… книжку, пыльную, пахнущую прелью.

Над самым ухом прозвучал голос:

— Во имя бога милосердного, творца всемогущего, создателя земли и неба, познающего явное и тайное, эй, что ты делаешь здесь, о человек, среди писаний рук человеческих?

Из-за каменной оградки выглядывала уже знакомая Георгию Ивановичу бородатая физиономия ишана хаджиахрарского Махмуда-хаджи. Не раз он видел этого ишана издали и всегда поражался его благообразию.

Это он, ишан Махмуд-хаджи, оказывается, не глядя, швырнул через ограду старую рукописную книгу и теперь ошалело глядел на поднимавшегося из листков бумаги человека в дервишеской одежде. К чести ишана, он не поднял крика, хоть и изрядно напугался.

Опираясь на посох, он вглядывался в лицо Георгию Ивановичу:

— Кто же спит в могиле? О-ох! Теперь я вижу, кто ты.

Не совсем успокоительно прозвучало это утверждение. А то, что дальше говорил почтенный ишан, вызвало беспокойство.

— Ты странник, мусафир. Давно я приметил тебя. Почему не заходишь в нашу обитель? Наша ханака — отличное успокоительное место для странников, не имеющих дома. Знаю, ты захаживаешь часто к сандуксозу Ибрагиму. Умелый мастер своего дела, богобоязненный, мудрый. Одно огорчительно — он, раб аллаха, ничтожный ремесленник, якшается с ничтожными людишками, поднимающими голос против бога и достойных людей. А ты, дервиш пророка, кладезь знаний, читаешь старые книги. Знакомство с такими, как ты, знающими писание, не для подлых и невежд.

Он повернулся, чтобы идти. Густая борода и длинные волосы делали Георгия Ивановича похожим на странствующего дервиша — каландара. Наружность его ввела ишана в заблуждение.

Но тут ишан остановился и обернулся:

— Воистину, послушай мое слово. Человек ты нездешний, и тебя могут обидеть. Ищи прибежище не у сандуксоза, а у нас — в ишанском доме. Место у нас найдется. Непочтительно, неуважительно сын Ибрагима-сандуксоза Шамси говорит о всевышнем, без должного смирения… Кто научил его читать? Мы! А он смеет вольно говорить при людях о священном коране пророка нашего, превосходнейшего из пророков, избранника, принесшего правоверным слово божие. И через кого — через безусого Шамси в семейство сандуксоза проникает дух безверия. И сам черноногий ремесленник с тешой в руке… Нет! Не иначе он, сам плохой мусульманин, слушает, как сын его недостойно колотит своим поганым языком имя бога.

Ишан снова принялся уговаривать странника пожаловать в ишанское подворье. Он соблазнял Георгия Ивановича книгами, которых у него имелось немало.

Ишан хаджиахрарский слыл не только у себя в Кызыл-Кургане, но и во всем Самарканде единственным в своем роде знатоком книг, обладателем, пожалуй, уникальной библиотеки старинных рукописей. Знал об этом Георгий Иванович со слов Шамси.

Соблазн был велик. Ужасно хотелось взглянуть на раритеты и особенно на некий трактат «О горных недрах», про который словно невзначай помянул, и притом не раз, почтенный ишан.

Глубоко поклонившись, Георгий Иванович, как и подобает страннику, зашагал прочь, чувствуя на себе пытливый взгляд настоятеля мечети, хранителя мазара.

«Почему он вздумал хвастаться мне трактатом «О горных недрах»? Теперь он не отвяжется, а впрочем, на книги не мешает посмотреть».

Однако заманчивое знакомство чуть не сорвалось. Через два дня по тонущей в пыли улочке Кызыл-Кургана, мимо мавзолея, мимо чайханы, сада сандуксоза Ибрагима и дальше в сторону базарчика взад-вперед фланировал настоящий миршаб — полицейский в серой каракулевой шапке с кокардой, в коломянковом мундире, с кобурой на боку и с шашкой-«селедкой» на другом.

Он щеголял великолепными усами с подусниками. Без конца стряхивал с лаковых сапог специально припасенной чистой тряпочкой пыль и время от времени заходил в чайхану попить чайку в окружении аксакалов, но ни о чем не спрашивал.

Махаллинские мальчуганы в восторге от «тамоши» — зрелища — часами ходили следом за полицейским, глазели на его шашку, усы, лаковые сапоги.

Сыновья доктора, встретив как-то величественного стража порядка, мгновенно сочинили о нем и напевали дразнилку:

Миршаб, шаб, шаб!

Когти острые! Зубы желтые!

Усы барса, клыки кабана!

Но полицейский воображал себя таким великим и важным, что не соблаговолил уделить внимания безусым нахалам. Очевидно, полицейский получил приказ самого пристава не спускать глаз с кладбища и с могилы книг.

Но не прошло и недели, как зрелище исчезло. Миршаб с «барсовыми усами и кабаньими клыками» перестал появляться.

Сам ишан теперь частенько и утром и вечером восседал на высоком айване мечети. Ишан ждал появления дервиша, озирая окрестности своими диковатыми с прожелтью глазами беркута.

А Георгий Иванович после того, как опасность миновала, зачастил на мазар.

Теперь он выбирался из своего тайного пещерного убежища и пробирался под прикрытием долгих слепых дувалов и густых низких крон карагачей в мехмонхану к ишану и засиживался там часто до темноты и оставался ночевать. Обнаружив в Георгии Ивановиче шаркшиноса — востоковеда, ишан находил наслаждение в долгих беседах с ним — фалсафадоном, то есть философом. До поздней ночи они вели с пиалой чая в руке споры. Георгий Иванович вел себя просто дерзко, не опасаясь жандармов и прочих блюстителей порядка.

Но в том-то и дело, что Георгий Иванович на самом деле поступал предусмотрительно и расчетливо. Он знал, что в Туркестанском генерал-губернаторстве мусульманская церковь отделена от государства и не входит в юрисдикцию администрации колонии. Ни чиновники, ни полиция не вмешивались в дела исламского духовенства, а потому ишан Махмуд-ходжа сделался не только единомышленником — в вопросе книголюбия, — но и покровителем Георгия Ивановича, и нешуточным покровителем.

Самаркандская охранка плохо знала, что делалось в махаллях старого города, а уж тем более в ишанском подворье Хаджи Ахрара. И даже когда через годы просочились сведения о некоем беглом каторжнике по кличке Геолог, жандармское отделение не слишком торопилось отождествить дервиша, нашедшего общий язык с могущественным ишаном, с революционером.

Естественно, что племя «последних из могикан» ничего подобного и не представляло. «Индейцы» продолжали свои походы по «тропе мира и войны», к Ибрагиму-сандуксозу, в мазанку, что одиноко приютилась над обрывом в Даргомском каньоне. Они так любили под вечер отдохнуть от дневной беготни у дымного очага, поболтать с сандуксозом Ибрагимом, посмотреть на его мужественное, загорелое лицо, обрамленное черными как смоль висячими усами, в полном согласии с «рисалей» — цеховым уставом сандукчей. Обычай предписывал им быть «муйлоу», то есть усатыми.

Ребята тоже пощипывали верхнюю губу, ища бесплодно и намек на растительность, и упивались рассказами о таинственном джинне древнего канала Даргом, о принцессе — Белой змее, плещущейся на рассвете в ледяных струях канала. А порой о сибирской, беспросветной тайге и «славном море, священном Байкале», ибо частенько тут же на цветной кошме восседал и Георгий Иванович.

С ним мальчишки разучивали песню:

Птица не цепляется за ветку.

Птица устремляется за бурей.

Никогда они не слышали — ни раньше, ни позже — этой песни.

Все казалось таинственным и даже жутким в полутемной, чуть освещенной раскаленными углями очага летней хижине сандуксоза Ибрагима. Жутко, страшно, но интересно.

Так сыновьям доктора запомнились добрые, усталые глаза Георгия Ивановича и тихое мечтательное пение. И сердитые, стонущие, тоже негромкие возгласы вечно сотрясаемого пароксизмами кашля сандуксоза.

— Седая бородка не почернеет! — раздумывал он вслух. — То не верблюжатник зовет отставшего верблюжонка. То батыр сетует на судьбу своего народа. Чем надрываться над сундуком с тешой, разве не лучше взять оружие в руки и воевать!

Разве не удивительно! Бессловесный старик, всегда покорный аллаху, делался воинственным и напоминал теперь мальчишкам куперовского вождя племени каких-нибудь гуронов — «Орлиного когтя» или «Соколиного пера».

Но Георгий Иванович во всем поведении Ибрагима-сандуксоза не находил ничего странного или удивительного. Из-за пелены дыма, стлавшегося над сырым глиняным полом, он улыбался улыбкой мудрого джинна и кивал утвердительно встрепанной головой:

— Придет наше время… Еще расцветет заря. Выйдет еще из нашего Шамси — батыр!

X

Сердце женщины — лист белой бумаги.

На нем ничего не прочитаешь, но что угодно напишешь.

Абу Нафас

Босыми, нежными ногами она бесстрашно ступала по колючкам дорог жизни.

Увайси

Приезд Юлдуз в Самарканд был неожиданностью. Ольга Алексеевна несказанно обрадовалась. Воспоминания о кишлаке Тилляу бережно хранились в семье доктора. В ахангаранском кишлаке было прожито немало лет — и каких бурных лет.

— Только на Востоке можно придумать такое, — добродушно удивлялся доктор. — Только Мерген мог привести к нам в дом свою супругу, не предупредив нас. Упрекать его в этом нельзя.

Юлдуз и дочь Наргис Мерген доставил в дом старых друзей, под их ответственность и сохранность, безусловно, веря в законы мехмончилика — гостеприимства.

— А где же он сам? — удивилась Ольга Алексеевна.

— Поспешил в караван-сарай, что на рисовом базаре. Там остановилась его экспедиция. Лесомелиораторы от Ходжента до Самарканда изучают арчовые леса Туркестанского хребта. Мерген сказал: «Найду время, обязательно приду в гости».

— А Юлдуз?

— Мерген сказал, что она с дочкой поживет у нас.

Юлдуз с дочкой были одеты в паранджи и чачваны. И малышка Наргис производила просто комичное впечатление. Она важно ступала по комнате в крошечных ичигах с зелеными пятками, в шелковом из адраса платьице, потряхивая сорока черными косичками, надув губки вишенки, солидно, нараспев произносила «салом алейкум», чем приводила в восторг и взрослых и детей, игравших с ней, как с большой куклой.

Со времен Тилляу Юлдуз расцвела. Лицо лучезарнее солнца, стан — пальма, брови — лук, взгляды — кинжалы. Для ребят, юных представителей докторского семейства, она предстала феей из романтической синей страны гор.

Переливающиеся, искрящиеся серебряные подвески на лбу, богатые многорядные ожерелья на шее и высокой груди, серебряные с чернью браслеты на запястьях — тогда они вошли в моду и у самаркандских дам, — пальцы в рубиновых и сапфировых перстнях, шуршащий шелк своеобразных национальных радужных одежд… И потрясающий эффект возникновения волшебницы из-под скучной, похожей на какой-то куль паранджи и черной проволочно-жесткой сетки чачвана. Но самое удивительное, что всех потрясло — золотое кольцо в ноздре, розовой, нежной. Подобное мы до того видели лишь на картинках в книгах о путешествиях по Индии и Зондским островам…

Перед таким ошеломительно экзотическим зрелищем совершенно бледнела маленькая фея Наргис, тоже в очень живописном платьице и с сорока черными косичками. Ни яркий ее румянец — красного яблочка, ни глаза — черные звезды, ни пунцовость губок не производили на мальчиков впечатления. Девчонка пусть играет в куклы с сестрами. Мальчики же ограничивались довольно безобидными насмешками над тем, что девочка щеголяет в шелковых шароварах, за что получали замечания от мамы.

Про Юлдуз в семье доктора говорили шепотом: «Измучена. Истерзана жизнью. Уходит в паломничество. Разочарована в людях, в жизни. Безутешна!»

Но «советы женщины годятся женщине». Сыновьям доктора Юлдуз казалась героиней романа, образцом нравственной чистоты, самоотверженности. У нее было горячее сердце, смелый, проницательный ум.

Многое, что не предназначалось для мальчишечьих ушей, все-таки из разговоров взрослых они слышали, и это только увеличивало их восторг.

Юлдуз вела себя бурно, переменчиво. То кидалась обниматься с Ольгой Алексеевной, то принималась рассказывать скороговоркой, смеясь и плача, о Тилляу, то впадала в мучительные раздумья, из которых ее не выводили ни обращения к ней, ни требовательный голосок дочки Наргис.

Словно опомнившись, она вдруг хватала на руки девочку, тискала ее, целовала и тут же довольно небрежно отстраняла от себя.

— Несчастная! Сиротка! Отца не знаешь! Что-то с тобой, доченька, будет?

Ольга Алексеевна считала неудобным задавать вопросы. И только удивленно поглядывала на раскрасневшуюся, по-прежнему прекрасную Юлдуз. Вообще Юлдуз пребывала в каком-то ликующе возбужденном состоянии.

Ольга Алексеевна поняла: Юлдуз тоскует о Сахибе.

Юлдуз, не стесняясь, рассказывала:

— Сколько я горюю о нем! Вершины гор затянул туман. Сердце мое сдавило горе. Я расцарапала острыми ногтями уши, щеки.

— Опять-таки восточная риторика, — заметил тихо Иван Петрович. — Щеки у вас — распустившаяся роза. Вроде никаких шрамов не видно.

— Несчастье! Беда мне! Раковина творит жемчужину. Чтобы родить, надо дать себя уколоть. Что мне дочка? Отец ее на другом конце света. Сухой пучок степной травы я!

— Ну, он и сухой благоухает! — чуть иронически протянул доктор.

Он не совсем понимал, что теперь с Мергеном, но сочувствовал тилляускому охотнику, рыцарю гор. Мало что там было у Юлдуз с Сахибом. Но сейчас-то Юлдуз — жена Мергена. А она, видите ли, тут устраивает поминки по первому супругу, бросившему ее с ребенком.

Иван Петрович торопился. Ему надо было ехать в военные лагеря на работу.

— Не приду в себя от удивления, — сказал он на крыльце провожавшей его Ольге Алексеевне. — Мерген ничего не сказал. Не пойму. Может быть, поймешь ты — женщина. Позаботься о безутешной Ширин. Про таких восточные поэты говорили:

Глаза ее — фейерверк,

Зубы — белые мечи.

Слюна — яд. Кровь — огонь…

А покинутая влюбленная встретила вернувшуюся в столовую Ольгу Алексеевну новым потоком страстных жалобных слов:

— О, злой и безжалостный мой господин Сахиб! И злые нас разлучили! Чтоб на них черная оспа напала! Мы с моим Сахибом подарили в час разлуки друг другу пряди волос, окуренные душистой амброй, опрысканные розовой водой. О! Никогда мы не были счастливы… Наше счастье — это лишь молчание несчастья. Ад и рай в моей душе!

Ольга Алексеевна поила очаровательную Наргис чаем с вареньем и, вслушиваясь в поток слов, старалась понять, чего хочет Юлдуз. Зачем она приехала в Самарканд?

И, наконец, несколько слов, невзначай брошенных среди риторических возгласов и экзотических изречений, приоткрыли завесу.

Оказывается, Юлдуз стало известно, что, неожиданно уехавший из Тилляу и не подававший о себе вестей Сахиб Джелял жив и здоров. Недавно в Тилляу приезжал, после нескольких лет отсутствия, господин тешикташский муфтий. Он привез немало новостей, в том числе и самую удивительную: бывший владелец горной курганчи — Сахиб Джелял — живет в Бухарском ханстве и, более того, является одним из приближенных Саида Алимхана, недавно взошедшего на эмирский трон. Эта весть не оставила Юлдуз равнодушной. Она убедила Мергена, что ей надо поехать в Самарканд. Нашла какой-то предлог. И вот она с дочкой здесь.

Юлдуз вторглась в тихий дом доктора. Быстрая, ловкая, с непринужденными манерами, она ходила из комнаты в комнату, восхищалась совсем не роскошной, кстати, мебелью, багрово-малиновыми текинскими коврами и заполнила своим гортанным певучим голосом все комнаты. Держалась она с изысканностью и достоинством рафинированной аристократки.

А ведь все знали ее девчонкой-замарашкой, дочерью полунищего бедняка сучи Пардабая.

Она его и не поминала даже. Ничего она не говорила и о своей матери — Айнисе.

Теперь Юлдуз могла говорить только о Сахибе Джеляле.

— О, слово величия! Нет более великого человека в мире! Улыбка его смутная, высокомерная. Улыбка его неотразима. Улыбка его — смертный приговор. Он человек подвига. Он герой прошлого и настоящего! Что из того, если он нас забыл, нас с доченькой нашей Наргис. Но он не мог забыть о нашей любви. Он любит нас с нашей дочкой Наргис! Он не знал, не видел Наргис, он увидит ее и полюбит. Вы не знаете Сахиба. Боже! Едва вы встретитесь с ним, вы сразу почувствуете — вот человек, в котором сила! Но извлечь эту силу никто не может. Одна я могу. Я приду к нему, протяну ему руки и скажу: «Вот я, твоя Юлдуз! Вот я, Юлдуз, с вашей дочкой Наргис…».

Безумием посчитала Ольга Алексеевна план Юлдуз отправиться одной с маленьким ребенком в Бухару. Она, конечно, рассказала о том, что Сахиб Джелял проездом в Самарканд заходил в гости или, вернее, по ее выражению — с визитом, но решительно воспротивилась намерениям молодой женщины.

Где она остановится в Бухаре? Там и гостиниц нет. Где будет искать Сахиба? Неизвестно, захочет ли он принять ее и вообще признать?

Все, чем она могла помочь «сумасшедшей», как она называла ее в глаза, это дать адрес женщины-врача в Новой Бухаре — своей дальней родственницы — седьмая вода в киселе — и письмо.

Шумная, стремительная Юлдуз через два дня исчезла надолго. Она сказала, что сходит погостить в старый город к двоюродной сестре.

Странно вел себя появившийся в тот же день Мерген. Ничто в словно высеченном из гранита лице не показывало, что он взволнован.

Он ни о чем не расспрашивал. Выпил чаю, поужинал с доктором и очень немногословно рассказал о Тилляу.

Мимолетный визит Мергена ознаменовался еще одним событием. Мальчики узнали, что в детской стало многолюднее. Тилляуский друг детства Сабир, которого все привыкли звать Баба-Каланом, стал членом семьи доктора. Встречена новость была поистине воинственным кличем краснокожих из романов Купера и Майн Рида. Никто и не требовал разъяснений.

Сабиру вручили игрушечный «браунинг», и все помчались в овраг, что рядом с домом, «выкапывать томагавки» и «охотиться на бизонов».

Так произошло пополнение семьи доктора.

XI

Увы! Садовник не ест плодов.

Не печет в тандыре лепешки земледелец.

У возделывающего хлопок — рваный халат.

Дильшод

— Разбойники от безнаказанного жульничества обнаглели. Нахально срывают даже листву с деревьев. — Весьма глубокомысленно Алаярбек Даниарбек раздумывал вслух.

Когда он пил чай, он размышлял.

Чаевничали в доме доктора на большой террасе на втором этаже. Кони внизу с аппетитом хрустели сухим клевером и громко фыркали, отгоняя густыми хвостами мух. Подпруги были затянуты. Все готово к отъезду.

И на тебе — разговор о разбойниках.

— Во-первых, я поеду в Даул. Это и тридцати верст не будет, — буркнул доктор, смотря на карту Самарканда и его окрестностей. — Во-вторых, разбойники у нас отродясь не водились. В-третьих, вы чаю напились? Тогда я выезжаю.

— Что за разбойники? Это не опасно?

На то Ольга Алексеевна и женщина, чтобы волноваться. Она просто ужаснулась: «Разбойники?»

— Очень просто. В степях Агалыка недород. Хлеб посох на корню. Есть нечего, ну и… как у классика персидской поэзии Саади:

О, сытый, тебе не нравится ячменный хлеб,

Но то, что уродливо в твоих глазах,

Для меня предмет любви и увлечения,

Райским гуриям чистилище кажется адом,

А спроси обитателей ада — для них чистилище — рай.

Говорят, появился какой-то Намаз. Отбирает зерно и муку у баев. Раздает беднякам. Ну, и, кстати, отбирает у богатых и деньги. Их он, кажется, оставляет себе. Словом, сказочный узбекский Робин Гуд… Не волнуйся, Оля. У меня, кроме стетоскопа, грабить нечего. К тому же я знаю такое слово…

— Ты, Жан, все с шуточками.

— Ничуть не шучу. Все будет преотлично.

Иван Петрович уехал, оставив Ольгу Алексеевну в смятении.

Чувствуя тревогу хозяйки, Алаярбек Даниарбек принялся нагнетать страх. Рассказы его становились все красочнее и красочнее.

— На базаре про разбойника — Намазом его зовут — говорят. Винтовку с одиннадцатью пулями имеет. Ворону первой пулей на лету сшибает с неба. Три пасти имеет. Подобно дракону Аджи Дахаку три головы имеет. Тысячью сил обладает и тысячью уловок. А сам добрый. Бедных и сирот не обижает. Сам дитя простодушное. Корова безрогая. Му-у… Такой он, разбойник Намаз.

— Намаз, говорите… Постойте! А как назывался больной… Ездит тут в халате один в синей чалме к Ивану Петровичу. Глаза лечит. Вчера еще на перевязку приезжал. У нас в гостиной сидел, с черной бородкой. Тут залысины на бритом лбу уходят под старенькую тюбетейку. Он чалму снимал. Мне в глаза сразу бросилось, что очень похож на одного человека из нашего кишлака Тилляу. Не могу только вспомнить, на кого?

— Намаз? У доктора… Нет, это другой Намаз. Разбойник. Росту чрезвычайного. Великан. Из глаз молнии.

— Глаза у него действительно страшноватые. Но он никакой не разбойник. Я его знаю, по-моему. Он… Я видела его когда-то в Тилляу.

Было над чем задуматься. От таких разговоров делалось тошно. Конечно, маленький, шустрый, очень полезный Алаярбек Даниарбек любит поболтать, Он настоящая «Хальта со слухами». «Длинное ухо». И все же в его болтовне всегда что-то есть.

Вспоминая вчерашнего пациента, Ольга Алексеевна невольно решила, что взгляд у него, этого Намаза, был чуть злой, жестокий… И совсем этот Намаз не похож на базарного торговца. В следующий раз, когда он появится, надо на него взглянуть повнимательнее.

— Разве какой-то базарчи умеет носить свою одежду, миткалевый ватный халат, словно римскую тогу? А разговаривает, а пьет чай… Сколько достоинства и важности.

А тут еще зудит осой хитроумный Алаярбек Даниарбек:

— Тот не тот… Тот Намаз — скорпион в аду, от него души прячут в змеиной норе.

Хитрец добился своего. Ольга Алексеевна в страхе и волнении приказала Алаярбеку Даниярбеку: не медля ни секунды ехать вслед за доктором. Она считала, что только такой человек может оберечь доктора от поджидавших его в степи и горах опасностей, реальных и воображаемых.

А хитроумному самаркандцу только того и надо было. Он получил указание от самой ханум докторши. И спокойно ушел к себе домой на Юнучка-Арык, заседлал коня и отправился… по своим делам.

У лисы тысяча уверток,

Но самая лучшая — не попадаться на глаза.

Он нашел доктора без труда.

Иван Петрович перед отъездом в степь заехал навестить больного учителя женской гимназии Владислава, снимавшего квартиру в пригородной усадьбе богача Каландара Пенхасбая.

Когда подъехал Алаярбек, ворота были распахнуты. Доктор уже сидел на коне, нетерпеливо грызшем удила.

Сам господин Пенхасбай провожал доктора до улицы. Черная ермолка совершала непрерывно и почтительно движения вверх-вниз. За его спиной в глубине сада блистали струи фонтана с бронзовыми нимфами. Цветник радугой переливался от всевозможных роз. Благоуханием они спорили с запахами пыли и глины.

В хурджун Алаярбека уже совали пакеты с жареной бараниной, пирожками, свежими лепешками, крутыми яйцами, белой кунжутной халвой. Хозяин, благообразный мужчина с выпуклыми серыми глазами, уцепился за стремя и снизу заглядывал в глаза и все повторял: «Извините! Мы ни в чем! Мы чисты». Он почему-то вообразил, что обычный визит врача к больному пану Владиславу чуть ли не какая-то ревизия. Его, видимо, смутил военный китель Ивана Петровича, и он подумал бог весть что.

Конечно, учитель гимназии пан Владислав — уважаемый человек и платит за квартиру аккуратно, но чтобы военный чин ездил его навещать? Господин домовладелец и миллионер просто переполошился.

С трудом высвободив поводья, Иван Петрович выехал на дорогу, но еще долго господин Пенхасбай топал по глубокой пыли и все жалостно повторял «кечрасиз» — извините, а из-за высоченного глинобитного, похожего на стены крепости, дувала слышался женский визг и вопль. Жены богача призывали милость и помилование на голову своего супруга и повелителя.

— Здорово влипли, — проговорил, наконец, Иван Петрович, — проедем мимо детского приюта. Все оставьте там, Алаярбек!

— И это?

Верный спутник доктора показал увесистый кошелек красного шелка.

— Ах, черт! И вы взяли?

— Он положил прямо в хурджун.

— Все сдадите заведующей приютом. Скажете — это ваше пожертвование.

— Эх, никто не пожертвует ничего бедному Алаярбеку, а не мешало бы! Йо, худо, господин Иван Петрович. Все отдам! Только позвольте жареную баранину завезти домой. Жена уже неделю мясного детишкам не готовила.

— Делайте, как знаете.

— Велика премудрость божия. Справедлив аллах! Увидел Пенхасбай на вас серебряные погоны и давай подхалимничать и увиваться вокруг вас, словно муха вокруг свечки. Насовал полный хурджун еды. Щедрый.

Он сглотнул громко слюну. Запахи жареного пробивались сквозь толстую шерсть стенок переметной сумы.

— Ну и живет бай, — болтал без остановки Алаярбек. — И фонтаны! И мясо в плове каждый день. И жен вон сколько! И розы приятно пахнущие… Ох, аллах премудрый! О, если бы Намаз заглянул к баю Пенхасу со своими йигитами. Сразу нашел бы, что взять у этого торговца и раздать бедным и нуждающимся.

Он принудил своего конька зарысить и оставил доктора позади. Они выехали на окраину города. На обочинах, на бережках высохших арыков толпились люди, сотни оборванцев в лохмотьях, в рубищах сидели, стояли, лежали. Около каждого на земле деревянная мисочка с медяком-другим. И каждый нищий протягивал руку и завывал: «Дай!»

Иссушенные, пергаментные лица, горбатые спины, искалеченные руки мумий, седая щетина на изъязвленных болячками подбородках, клочья пуха на покрытых паршой голых черепах, провалы на месте носа, отваливающиеся пальцы на руках прокаженных… И все вопят и стонут: «Дай-дай-дай!»

Что думал Алаярбек обо всем этом? Почему он вспомнил о разбойнике Намазе — мы не знаем, да никто не знал.

Но в голове Алаярбека жила уверенность, что уважаемому и любимому доктору ничто и никто не грозит.

А поездку верхом на коне можно использовать для кое-каких торговых операций.

«Имеющий деньги и на седьмое небо заберется…»

Он добродушно понукал коня. С наслаждением вдыхал запахи пыли и полыни и бормотал:

— Скорпионы? Они жалят плохих людей. А что нужно ворам? Деньги! А голого и сорок разбойников не разденут.

При всем своем уважении, при всей своей преданности Алаярбек смотрел на доктора, не сумевшего до сего времени нажить ни имущества, ни капиталов, ни поместий, как на странствующего дервиша.

XII

Я знаю, мне предстоит еще увидеть разбойников в степи, а на месте дворцов будут бродить шакалы и джейраны.

Казвини

Не удивляйтесь! Ничто не случается случайно.

Афлатун

В степи над Зарафшаном, по белым пыльным дорогам, доктор ездил не один раз.

В степи оживленно и людно.

Сегодня базарный день. Прямо у дороги в пыли и зное столпотворение вавилонское. На обочинах — громоздкие, полосатые чувалы с пшеницей, с ячменем, с белейшим зарафшанским рисом.

Смрад из смеси запахов аппетитнейшего шашлыка с луком и конского навоза, цветов райхона и бараньих кошм.

И такой же конгломерат — базарная толпа! Тут и важные, в синих английского сукна дорогих халатах и чалмах из индийской кисеи торговцы «красным» товаром, тут и менялы-индусы со знаками на лбу, тут и казах из соседней пустыни Кзылкум в негнущейся, заскорузлой шкуре тулупа и лисьей шапке, тут и воющие каландары в своих лохмотьях — «хирках». Они дымят кадилами с исрыком и прочими терпко пахучими травками. А громадины верблюды с ревом опускаются на брюхо и мотают головами, потому что больно от вздернутой в ноздри веревки, за которую дергает тюячи — верблюжатник.

От тысячи ног в сапогах, кавушах и просто босых в воздухе висит порождающая «чих» туча пыли, дыма кухонных очагов.

И нищие всюду — и в толпе базарчей, и среди коммерсантов, и покупателей, и у лавчонок с мануфактурой, и в рядах сухофруктов. Всюду протянутые дрожащие черные руки, искаженные в вопле рты, дикие, голодные глаза.

«Милостыни! Милостыни во имя бога и его пророка!» Сколько нищих попрошаек! И никому нет дела до них. Редко кто швырнет копеечку, а то и чох, и огрызнется «Прочь с богом». Ох, тяжела заповедь благотворительности! А что поделать? Нищих на базаре столько, что будешь добрым — домой без штанов вернешься. Оберут.

И вот терпишь, толкаешься в толпе и лишь поглядываешь — не коснулся ли прокаженного одеждой или рукой. Страшная эта болезнь, хуже смерти, и прилипчивая. Сколько этих прокаженных, несмотря на полицейский запрет, шатается по улочкам базара. В благословенные времена правления эмиров Бухарских прокаженные не смели появляться в городе, их беспощадно побивала камнями толпа. А теперь обнаглели. Не слушают распоряжений русского губернатора, лезут прямо в лицо своими щербатыми глиняными мисками, брызгают слюной, хватают гнилыми пальцами за руки, нагоняют ужас и отвращение.

Да, базар полон прокаженными и просто немощными, больными, хромыми, безрукими, безносыми. И все в лохмотьях, оборванные, косматые. А при виде толп нищих детей сердце сжимается и слезы подступают к горлу. А они ползают по обочинам улиц, пригородных дорог в тине арыков, в аршинной пыли, среди навоза и глины.

Но вот суматоха базара обрывается внезапно. Перед глазами у подножия холма плоские крыши глиняных домиков.

В кишлаке здесь совсем нет зелени. Но нет комаров и нет малярии. Наверное, потому найманы и ушли из сырых пойм рек и подобно своим предкам предпочитают жить на плоской возвышенности, что тянется равниной к синим Агалыкским горам.

Здесь когда-то проезжал правитель Самарканда и ученый, знаменитый Улугбек. Здесь шел с караваном молодой юноша, будущий великий поэт Алишер Навои.

Вдоль дороги — холмики. Не то ли это кишлачное кладбище, где на время нашло упокоение обезглавленное тело великого астронома?

Доктор осторожно идет меж могил. У него вдруг возникла мысль поклониться если не самому праху — он знает, что тело Улугбека перенесено в Гур-Эмир в Самарканде, — то хотя бы месту упокоения, священному для всех мудрецов и ученых мира. Солнце печет. Под ногами потрескивает сухая глина. Сапоги белы от пыли. Но так и не попадается на глаза серая мраморная плита с надписью: «Здесь покоится прах…» А ведь говорят, такой камень положили на опустевшую могилу.

— Нет здесь надгробного камня, таксыр доктор.

Пациент доктора Намаз шагает рядом, показывая дорогу… Откуда ханум докторша взяла, что у Намаза римская тога и осанка римского сенатора?! Сейчас он согбен, походка неуверенная. Видно, перенесенная операция угнетает его.

Но идти недалеко. Кладбище кончается, и крутая тропинка приводит в прячущийся под белым обрывом глиняный, серый кишлак Даул из трех десятков плосковерхих домиков. За домами снова обрыв в пойму Зарафшана. Зеленолистые верхушки тополей заглядывают в тесный дворик, посреди которого в стороне от глиняной мехмонханы стоит юрта, наследие тех времен, когда найманы еще кочевали по Агалыкской степи. Теперь уже жители кишлака твердо осели, а юрта осталась на память о прошлом.

В прохладе ее располагается доктор. Ему надо отдохнуть после многочасовой езды. Иначе могут дрожать пальцы. А глазному хирургу особенно нужна твердость в руке.

Сон в юрте тяжелый. Полуденная духота тандыра. Воздух густой. Запах шерсти и глины. На земле не ковер, не кошма даже, не цветной палас, а чувалы в черные полосы по серому. В кошмяной стенке юрты за деревянным переплетом — небольшая прореха, пропускающая струйку света.

Громко жужжат мухи. Нет-нет и скрипнет дверка, и легкой тенью скользнет по юрте женщина. Лица ее не разглядишь, Мелькает лишь в сумраке ослепительно-белый головной убор. Хозяйка хлопочет по хозяйству. Доктора смаривает сон.

Пробуждение тяжелое. Что-то щекочет лицо. Вроде большая муха. Рука долго не слушается. Лень. Но щекотание невыносимо. Рука прицеливается. Смахивает что-то мохнатое, живое.

— Ф-фу!

Как тут не вскочить, не испугаться?

По полосатым шерстяным чувалам, поднимающимся стопкой у стенки юрты, весьма самоуверенно бегает бихорка — фаланга с кулак величиной. У нее твердые костяные жвалы. Она с аппетитом жует ночную бабочку, выловленную в темной щели меж чувалами.

Доктор содрогается от неприятного ощущения, зевает и выходит из юрты.

— Осторожно, — говорит Намаз. Он терпеливо ждет доктора в тени небольшого айвана. Перед ним чайник. Он наливает в пиалу на самое донышко зеленый чай. Протягивает пиалу доктору.

— Не знаю, кусается ли фаланга. Но прокусить даже кожу на сапогах она может.

— А! — отмахивается Намаз. — Я сказал «осторожно» не потому. От фаланги вреда нет. Осторожно надо ступать босыми ногами.

А женщина в белом высоком уборе уже бросается с веником к чувалам и бьет их с воплем: «Джаман! Джаман!» Бежит и лупит по земле веником. Даже трудно разглядеть, за кем она гонится с таким азартом.

— «Черная вдова». Очень плохо. Иногда забегает… — философски заключает Намаз.

«Черная вдова» — паук каракурт, очень ядовитый.

Доктор ко всему привык в Туркестане, но босые ноги предусмотрительно подбирает, усаживаясь на глиняном возвышении около хозяина.

Лицо Намаза обрюзгло, отекло. Глаз покраснел, слезится.

— Что ж, приступим. Надо лечиться.

— Просим сначала покушать… Эй, женщина! Расстилай дастархан!

Только теперь доктор имеет возможность приглядеться к суетливой хозяйке. Видимо, по движениям и походке, она молода. Лицо миловидное, даже красивое, судя по нежной линии подбородка. Она нет-нет бросает из-под накинутого на голову расшитого камзола на доктора быстрый взгляд. Так и кажется, что она строит лукавые гримаски. Глаза у нее черные-черные и чем-то страшно знакомые. В их взгляде нет ничего от гаремной затворницы.

— Мы, найманы, своим женщинам лицо не закрываем. Дохтур мой — карындош к тому же. Чего, глупая, прячешь лицо? От кого?

Вот тебе и раз. Да это наша Юлдуз. Вот она куда тайком уехала. Ну и ну!

Доктор не может не пожурить молодую женщину. Он задал бы красавице кучу вопросов, но считает это несолидным.

Обедали молча. Ели нехотя. Слишком душно и жарко. Хорош обычай у узбеков — есть вечером, после захода солнца.

Невзначай хозяин вдруг спросил:

— Зачем, доктор, ездишь с охраной?

Вопрос неожиданный, но Иван Петрович к нему готов.

— Зачем военный доктор ездит по уезду с охраной? — переспросил он. — Вы говорите о моих провожатых? Уральских казаках? Военному врачу полагается коновод и вестовой. Но сегодня я без них…

— Зачем тебе, мудрецу хакиму, охрана? Тебя, избавителя от болезней, хранят небо и земля. За твоей спиной молитвы благодарных исцеленных. А казак есть казак. У него нагайка… У него сабля… Ружье. Ездить с казаками — нажить беду.

Удивительно: в такую жару доктору что-то стало зябко. Он молча разглядывал хозяина.

Тот склонил голову.

Теперь пора расставлять точки над «и». К сожалению, все сомнения оправдываются. Самые худшие. Теперь доктор окончательно понял, кем стал ангренский сучи, батрак Пардабай.

— Понятно, — проговорил он. — Вы стояли посреди могил и видели, что мы подъехали к базарчику. Но успокойтесь — я им приказал вернуться в Самарканд и не ждать меня. А Алаярбек — о нем вам я говорил — занят с базарчами своими делами-делишками. У него всегда есть дела. И вспомнит обо мне, когда я ему напомню.

— Господин переводчик Алаярбек Даниарбек — достойный, хороший человек.

Хозяин почтительно склонил голову, и глаза его с хитринкой вдруг забегали.

— Вы умный человек, — сказал доктор. — Вы смелый человек, но вы не знаете многого. Вы обратились ко мне, русскому доктору, но вы, оказывается, не доверяете мне. А это очень плохо. Ваша болезнь такая, что вам надо верить врачу.

Совсем низко опустил голову Намаз.

— И еще… У нас, у русских врачей, правило: обратился к тебе больной — лечи. Не спрашивай, кто он и что. Наш долг — лечить. И еще: неужели вам могла в голову прийти мысль, что я, врач, который взялся вас лечить по просьбе, переданной мне вашей дочкой Юлдуз, приведу с собой стражников или охранников? М-да… Хитрец перехитрил самого себя. Ну что ж, давайте лечиться. Пойдем в помещение. Прикажите вскипятить воды.

Они вошли в стоявшую рядом с юртой кибитку, сложенную из глиняных блоков. Кибитка совсем скособочилась, и казалось, что ее поддерживает с трудом стена лессового обрыва. Но в комнатке, мехмонхане, было чисто. Молодая хозяйка в белом головном уборе словно вылизала и пол, и стены. Придраться не к чему. А доктору для предстоящей смены повязки на глазу Намаза необходима была стерильная чистота.

— Так как же? Если б я поехал к вам с казаками… Что ж, вы стрелять начали бы в вашего доктора?

Иван Петрович снял со стены отличный заграничный винчестер. Он понимал толк в оружии и от души любовался прекрасной винтовкой.

Да, вот куда попал доктор. К Намазу. Так вот где он прячется, страдая от болезни глаз. Его знают уральские казаки, стоящие гарнизоном под Самаркандом. Его знают все жандармы Туркестанского края. Сколько ловили его, держали в осаде в кишлаках, в одиноких курганчах, сколько делали засад, сколько раз обижали, допрашивая его жену Айнису в Тилляу, выпытывая его местонахождение!

А он? Живет себе в степи, в жалком селении, под носом у жандармов и казаков. Наденет старенький халат, намотает на голову синюю потрепанную чалму и едет этаким совсем с виду обычным дехканином на базар. Ходит там по рядам, попивает чай в чайхане, приторговывается. И никто на него не обращает внимания, никто не узнает.

Чепуха, конечно. Все его на базаре видят: пальцами показывают, шепчут, задыхаясь: «Сам! Он! Намаз!»

Но никто не посмеет на него показать в полицейском присутствии. Даже после того, как он уедет, покончив с базарными мелкими делами, не донесут: «был».

Не донесут, не выдадут, потому что Намаз — благородный разбойник, покровитель вдов и сирот. Доброй славы разбойник. Враг полицейских! Враг губернатора!

А то, что он нет-нет и порвет байскую мошну, повытрясет из бельбага, живоглота-ростовщика пригоршню золотых, очень хорошо. Простой народ терпеть не может баев, вроде всемогущего Саиба, что владеет имением на лагерном шоссе и дом у которого — один из многих — снимает доктор со своим семейством. Именно Саиббай рассказывал доктору и Ольге Алексеевне про Намаза. Страшные истории рассказывал. Но о Саиббае разговор впереди…

А сейчас доктор раскладывал содержимое сваей санитарной сумки, чтобы немного отвлечься от «страшного», беседовал с Намазом:

— Что ж вы, дорогой, получше себе жилище не устроите? Здесь лечить вас нельзя. Условий для лечения нет. Поймите меня правильно. Или расстаньтесь с этим закутком. Не желаете?

— Если дом неудобен, — проворчал Намаз, — не спеши разрушать его. Прежде чем ломать, замеси глины с саманом, налепи кирпичей.

Выглядел Намаз мрачно, глаз не поднимал. Он все еще не доверял. Доктор понимал его: «Ясно, там, и на кладбище, и в долине, всюду расставлены его соглядатаи. Такой опасный человек уж наверняка принимает самые строгие меры предосторожности».

Что ж, ему приходится быть осторожным. В пределах Туркестанского края за голову Намаза назначена награда а тысячу червонцев и сто десятин поливной земли.

А эмир Бухарский, до границы владений которого рукой подать и куда в безвыходных обстоятельствах Намаз мог бы скрыться, повелел не давать ему приют и не оказывать помощь.

Властелины и деспоты пьют из одной чаши,

Всегда договорятся, найдут общий язык.

Пока доктор разматывал стерильную повязку, пока занимался необходимыми процедурами, Намаз, то ли чтобы заглушить боль, то ли потому, что отличался словоохотливостью, рассказывал о себе.

Он не скрыл от доктора своих взглядов. Он, Намаз, объявил войну неверным — газават.

— Значит, вы и против меня воюете? А я вас лечу. Вот и поймите разницу в наших взглядах. Я ваш враг и… в та же время доктор — целитель недугов врага! Понятно?

Стойкость и выдержка покинули Намаза.

— Плохо очень. Доктор, лечи! Я не злодей. Голодному тигру что собака, что имам мечети — все едино. Народ больно развратился… наши мусульмане. Я по заветам пророка, а людишки… Разве обещанная награда, такое богатство, не соблазнит кого угодно? И даже хороший человек пойдет на плохое дело. Предателем сделается. Никому нельзя верить. Жене не верю. Брату не верю. Не знаю, что делать.

— Здесь лечить я не могу. Опасность заражения. Слепота. Послезавтра приедете ко мне домой.

Уезжал доктор отнюдь не со спокойным сердцем. Кто его знает, этого Намаза? Что он думает? В благородство таких, как Намаз, он, конечно, не очень верил.

Но ничего другого не придумать. К тому же болезнь серьезная. Лечение возможно только в амбулаторных условиях.

Возвращался доктор поздно, в темноте.

Его сопровождали до ворот дома два страховидных джигита. Всю дорогу они не обмолвились ни словечком, а лишь сопели в темноте.

Забавное это сопение, тяжелое. И в то же время мягкое бухание ног коней в невидимой во тьме глубокой пыли, покрывавшей Каттакурганский тракт, еще долго, даже во сне звучало в ушах доктора. Об опасности он забыл. Осталось лишь чувство насмешки над собой, над собственной трусостью. Нагнал же этот Намаз страха на Самарканд и самаркандцев.

XIII

Если судьба повернет цепь событий, то и муравей может сделаться Соломоном.

Низами

О Пардабае, своем отце, Юлдуз почему-то ничего не рассказывала. Пришла она от тетушки из Старого города через несколько дней. Ольгу Алексеевну очень интересовала судьба сучи — первого простого человека из узбеков, которого встретила тогда на переправе в столь драматических обстоятельствах. Ведь именно Пардабай был в числе тех, кто вытянул ее и ее сыновей из буйного потока Ангрена.

— Пардабай — хороший человек, решительный, смелый. Я всегда рассказываю про него ребятам.

Молчание Юлдуз объяснилось очень скоро. Она боялась говорить об отце.

— Он прячется, — решительно заявил и Мерген, который зашел все-таки перед выступлением экспедиции в горы попрощаться. — Он бежит от смерти.

— Бежит от смерти? А все же, что заставило его сделаться этим самым… — Ольга Алексеевна невольно запнулась, сочтя неудобным произнести слово «разбойник».

— Несчастный беглец. За ним гоняется полиция. Хороший человек.

— И такого человека, — возмутилась Ольга Алексеевна, — травят, как волка. Я тоже думала сначала про него: просто особый сорт разбойника. А он оказался не просто хорошим «сучи», а еще и добрым, внимательным… Если бы не он, сколько тогда натерпелись бы мы страхов с ребятами. Арбу бы волна перевернула… И вообще, я не знаю ничего плохого за ним: ни корысти, ни лукавства, ни двоедушия, ни зависти.

— Пороки его — они у него есть — безвреднее, чем добродетели его хозяев баев. Он воин, поражающий врага, — несколько туманно заметил Мерген — А вот смерть теперь рыскает за Пардабаем, вроде тень за верблюдом.

— Так что ж с ним случилось? — настаивала Ольга Алексеевна. Она видела по лицу Мергена, что он все знает.

— Рассказ мой недолог. Одно знаю: чтоб сделаться злым, надо выучиться добру. И добрый Пардабай сделался злым. Его сделали злым.

Рассказ Мергена о поразительном превращении покорного, бессловесного батрака в героя, поражающего врагов, походил на легенду. Оказывается, он поднял мятеж против баев, чиновников, полицейских.

— Да, простодушный, добрый, трудолюбивый, безответный и честный Пардабай гнул шею всю жизнь, подставляя спину под хлыст господина пристава, под камчу волостного правителя, лебезил и кланялся белой чалме муфтия, отдавая последний грош в уплату налогов за свою развалившуюся хижину, радовался, если многочисленные его дети к обеду имели корку хлеба и чашку машхурды. Влачил он жалкое существование, захлебываясь потоками илистой воды, оглушенный испарениями своего жалкого, занавоженного двора.

Говаривал он про себя:

«Еду я на кляче. Вся в парше, хвост выщипанный, стремена из веревочек, вместо камчи суковатая ветка. Еду, дремлю, носом в пыль уткнулся».

Хозяин ангренской переправы муфтий не платил «сучам» за их нечеловеческий труд ни гроша.

«Бахшиш с проезжих бери! Богатый будешь!» А именно богатеи ничего не платили, а отгоняли сучей бранью и побоями.

На этой почве и произошел внезапный мятеж. Арба с товарами перевернулась в стремнине. Бай полез в драку. Свалка произошла в самом потоке. На беду оказался тут полицейский. Прогремел, перекрывая шум реки, выстрел. Зачинщиков притянули к ответу и среди них Пардабая.

Он оправдывался:

«Попавшему в скользкий таз муравью нужна не сила, а хитрость. Разве я виноват? Мне говорите, что в руке моей острый меч, как алмаз. Врут все. Какой меч у батрака?»

Но товары сучи дружной толпой утопили. Два бая утонули. Полицейского избили до полусмерти. Убитых и раненых сучей не считали.

Дело о мятеже в Тилляу по указанию генерал-губернатора передали на рассмотрение в суд казиев. А казии беспощадны, когда голытьба посягает на собственность.

«Сучам», и в их числе Пардабаю, предъявили тяжкое обвинение — согласно суре священного корана: «…нарушившие договор с хозяевами порицают религию истинную и посягают на счастье людей».

Казийский суд постановил: просить генерал-губернатора предать мятежников против бога и ак-падишаха смертной казни.

И тут муравьиная хитрость пригодилась Пардабаю. Он не стал беспомощно шевелить лапками по-муравьиному. Хитрость, природная сметка помогли.

«И он ушел от острящих зубы и когти тигров и псов. В мусоре обнаружилась драгоценная жемчужина духа».

И не без гордости Мерген закончил свой рассказ теми же словами, которыми его начал:

— Он воин, поражающий врага!

Из расспросов выяснить ничего более ни Ольге Алексеевне, ни доктору не удалось.

Мерген удалился с таинственным, многозначительным видом.

Говорили, что «сучи» Пардабай пропал без вести. Но на базарах шел слух — храброму широкая дорога, высокий перевал, ключевая вода!

XIV

Как это странно! Из всех земных услад ему достается только яд.

Низам-ад-Дин

Я ничего не беру у судьбы взаймы, а она все время расплачивается злом.

Марра бен Серапион

Георгия Ивановича любили в семье доктора и уважали безмерно. Он «протянул золотые нити романтики сквозь пелену серых будней».

Слова эти произнесла как-то за чайным столом Ольга Алексеевна, дав романтическую окраску всей таинственной деятельности Георгия Ивановича.

Революционер, политический каторжанин, путешественник, беглец, преследуемый полицией. Имя его было овеяно романтикой. Но никогда еще Георгий Иванович не подвергался таким опасностям, никогда он не находился в худшем положении, чем после событий пятого года в Самарканде.

За чайным столом, кроме хозяев дома, — Сахиб Джелял, Георгий Иванович и пан Владислав, преподаватель математики Самаркандской женской гимназии.

Всесторонне образованный, элегантно одетый, очень выдержанный, интересный собеседник, пан Владислав — частый гость в доме. Сегодня он больше молчит, почти не спуская глаз с Сахиба Джеляла, с его экзотического одеяния — златотканого халата и бенаресской шелковой чалмы.

Бухарский визирь здесь, в столовой, «не ко двору». Скромная венская гнутая мебель. Старинный русский буфет. Медный — даже не серебряный — самовар. Ломберный столик, заваленный книгами и журналами.

И вдруг сияние парчи, высоченный тюрбан, чуть не касающийся висячей лампы «молния». И смугло-загорелое лицо индийского раджи или аравийского вождя племени, которому больше подошли бы покои дворца Багдада или Альгамбры.

Другой гость — Георгий Иванович — сидит за столом в напряженной позе. Он насторожен. Его пребывание в доме доктора связано с риском, ведь его ищет полиция, и подвергать опасности близких ему людей он не имеет права. Выход на люди к тому же может привести и к собственному провалу.

Постепенно натянутость исчезает. Доктор дает очень короткую и очень ясную характеристику бухарскому вельможе. «Лицо» современного Сахиба Джеляла, визиря эмира, проясняется. К тому, что знал многие годы Георгий Иванович о товарище по сибирской каторге и лучшим дням Тилляу, добавляются весьма обстоятельные сведения. Сахиб Джелял в дальнейшей судьбе Геолога должен сыграть существенную роль.

Но вот пан Владислав…

Посторонние Георгию Ивановичу подозрительны. С паном Владиславом он встречается впервые. Правда, Иван Петрович и Ольга Алексеевна знают пана Владислава еще по Варшаве, но настороженность от этого не проходит. Пан Владислав вынужден поведать Геологу свое прошлое.

Он из воеводства Плоцкого. Сначала учился в лицее, потом образование завершил в Сорбонне во Франции. Он математик, ученый, но из-за неладов с полицией вынужден был уехать в Туркестан. Здесь он учительствует. Пан Владислав сообщает некоторые данные о Самарканде и тех самаркандцах, которых не любит местная полиция и которые в свою очередь не переносят ни жандармов, ни полицейских. Пан Владислав называет некоторые имена и фамилии своих знакомых в Петербурге.

Настороженность исчезает бесследно.

Пан Владислав полная противоположность по внешности и поведению Геологу. Пан Владислав в высшей степени изящен и вылощен, «как денди лондонский одет», выдержан, спокоен до равнодушия ко всему. Внешне, конечно, его белое, почти без загара, правильное с римским профилем лицо неподвижно. Трудно прочитать, о чем он думает. Но где-то глубоко тлеет пламя — и кто знает, по каким революционным дорогам поведут его в будущем бурные, страстные порывы.

Георгий Иванович встает и жмет пану Владиславу руку.

— Вижу! Понимаю! Буду рад поработать вместе с вами!

Они, кажется, отлично поняли друг друга.

Георгий Иванович начинает кашлять, мучительно, долго. Сострадательный пан Владислав взволнован, ищет, чем бы помочь.

Мудрый, величественно спокойный Сахиб Джелял вроде и не реагирует никак, но между двумя чашками чая — Ольга Алексеевна по случаю появления высокого вельможного гостя извлекла из буфета драгоценный японский сервиз — внушительно изрекает:

Не торопись жечь светильник!

Не мудрено и тебе, друг,

Самому сгореть от него,

Подобно мотыльку.

Сахиб Джелял явился в гости проездом в Бухару и сейчас был очень озабочен. Надо было придумать способ выручить, а может быть, и просто спасти друга.

Сахибу Джелялу, ныне знатному бухарскому сановнику, отнюдь не пристало опекать мятежника. А таинственный Геолог в глазах того же самаркандского губернатора — опасный бунтовщик.

Случилось Георгию Ивановичу бездомным странником по степям и горам одолеть Карнапчульскую степь летом. Сам об этом рассказал доктору:

«Жарко, душно, знойно, тяжело… Какие еще можно подыскать слова, чтобы охарактеризовать пекло, именуемое Карнапчульская степь — черная, сухая, высушенная в камень. Ни былинки зеленой. Даже обычно изумрудные кустики верблюжьей колючки и те под раскаленными вздохами полуденного светила посерели, почернели. Или это в глазах потемнело! От жажды во рту язык — деревянный, шершавый. Слово: «Воды!» не произнесешь. Кажется, произнеси это слово — и с языка шкуру сдерешь. За каплю воды все отдашь! Попробуйте при пятидесятиградусной жаре не пить сутки, даже полсуток. Богатырь и тот не выдержит. Ярость охватывает человека. Да что там человека! Я видел, как отара смирнейших овец смела пастухов, собак, глиняный дувал и ринулась, почуя воду, к колодцам. Глубокий колодец в семь-восемь сажен забила косматая масса в мгновение ока. Целый день потом вытаскивали искалеченных баранов».

XV

Женщина на Востоке — одушевленное, тщательно сохраняемое под запором сокровище.

Мирхонд

Сладкое сделать горьким легко.

Горькое сладким — невозможно.

Надира

Особенно поразила внешность Юлдуз пришедшего как-то с Даргома Георгия Ивановича. Правда, встреча была мимолетной.

— Кто она? Ну уж точно, где-то я видел эту прекрасную узбечку, — спросил он у Ольги Алексеевны, когда, переполошившись и пряча лицо под полой накинутого на голову камзола, Юлдуз поспешила исчезнуть из гостиной. — Удивительная внешность! И в то же время какое выразительное, одухотворенное лицо! Кто она? Где вы раскопали такое чудо?

Ольга Алексеевна напомнила о Тилляу, о горном замке из глины Сахиба Джеляла.

— Да, да. Вероятно, я видел ее в этом глинобитном дворце нашего Сахиба. Что-то припоминаю. Сентиментальная история. Роман в восточном духе.

Он поинтересовался, что делает «эта звезда на самаркандском небосклоне?».

Ему напомнили, что Юлдуз дочь того самого бедняка Пардабая, что превратился в бунтаря Намаза, он сразу же загорелся, нельзя ли с ее помощью увидеться с ее отцом.

— Интересная личность! На Востоке это целое явление. Нет, дражайшая Ольга Алексеевна, обязательно устройте мне встречу с ней. Папаша ее — сказочный разбойник! Да-да! Сказка смыкается с самой что ни на есть черствой, сухой прозой. Тот самый аграрный бандитизм. Есть о чем подумать. Помогите, ради бога, мне, Ольга Алексеевна!

А разговор уже перескакивает на совсем другую тему.

Юлдуз сетовала на свою судьбу, поверяя Ольге Алексеевне страстную горечь своей души.

— Судьба! Если у богача умрет жена, у него обновится постель, а если у бедняка — голова закружится. Как у отца моего Пардабая. Наших женщин прозвали овцами. Такие они кроткие, бессловесные. Но я не овца. Я — змея… ядовитая. Я кусаюсь. Умею кусаться… Разве это хорошо, разве это правильно, что написано в коране? Нас, женщин, оскорбляют. Нам причиняют горе. Нас берут, не спрашивая о наших чувствах. И все по закону. И потом тот, кто нас любил, обнимал, наслаждался, равнодушно пишет. О, прочитайте, что написал мне он из Бухары. Бессердечный. Он уехал, и даже не искал меня, не послал за мной в Даул. О злосчастная судьба! И надо же мне было задержаться там. И, рыдая, она протягивала листок бумаги:

«…Мы преисполнены великодушия. Рады, что тебя, неверную обету, подобрал хороший человек и взялся содержать тебя и нашу дочь. Считай, что мы объявили тебе «уч таляк». Живи. А про Наргис, дочь, могу сказать: пришли ее в Бухару. Для нее найдется место в нашем доме. Из нее воспитают достойную и добродетельною девушку».

Тут Юлдуз принималась причитать на весь дом, охать, стонать. Она знала тысячу проклятий. Она проклинала Джеляла, который не хочет, чтобы жена его, Юлдуз, вернулась к нему после стольких лет разлуки.

Отчаявшаяся, униженная молодая прекрасная женщина металась, как безумная.

Она даже упрекала любимую свою Ольгу Алексеевну:

— Вы моя родная мать, и вы не захотели помочь безутешной, злосчастной проливающей слезы Лейли, умирающей от горя, изнемогающей в беде! О! Почему вы ему не сказали, что Юлдуз любит его, что я его верная жена, что я его жду, что мое сердце кровоточит от разлуки. И вы, мама, не заставили его сломить его гордыню! Нет, я еду! Уезжаю!

Она тут же начала собираться в паломничество, по ее горьким словам… в Мекку.

Правда, женщины-мусульманки в Мекку, как правило, в хадж не ходят, и «хаджии» — величайшая редкость, и это делают только вдовствующие жены халифов.

В семье доктора осуждали Джеляла. О великодушном Мергене никто не заикался.

Ну а те, кто видел в то время Юлдуз, никак не могли подумать, что она так несчастна. Вихрем носилась Юлдуз по комнатам и двору. Проявила себя неистовой хозяйкой, завладев кухней. Готовила, жарила, парила. Вся в шелку, в черных косах чуть не до пят, в обрамлении серег, каких-то ожерелий, браслетов, перстней.

Она была столь неотразима, что Шамси, выскочив во двор, продекламировал по-персидски:

Ведь от обольстительницы сердец

Родится вред.

Величие князей испытывает ущерб,

Люди впадают в страдание,

Происходит изъян по всей земле и воде.

Имущество людей погибает,

Вельможи подвергаются обидам…

Среди мальчиков Шамси был самый старший. На верхней губе его едва пробивались черные усики. Он не захотел остаться обедать у доктора. Потрясенный, сконфуженный, он сбежал.

Так и осталось неизвестным, чьи мудрые изречения продекламировал Шамси.

А ничего не подозревающая горная фея готовила на кухне «хафте биджор» и маринад из «пиези унсури» — горного лука с семью травками.

На конфорке в облаках ароматического пара бурлила шурпа из фазана с рисом, а в чугунном котле заманчиво шипели и шкворчали слоеные пирожки с тыквой.

За поздним обедом кулинарные таланты Юлдуз были высоко оценены. Сам доктор похвалил горную фею.

А после обеда Юлдуз исчезла. Надев паранджу и чачван, она помчалась в Старый город. Ей предстояло встретиться с какими-то родственниками, а возможно, и с отцом.

Доктор было вмешался. Он совсем не хотел, чтобы Юлдуз попала в беду. Он осторожно напомнил:

— Юлдуз, ты мне дочь… И не можешь пожаловаться, что мы к тебе плохо относимся. Но я настаиваю: отца не ищи. Ты знаешь, кем он стал. Нет больше Пардабая, сучи и батрака. Есть только Намаз… один из тех намазов, кого выслеживает полиция. Ты ведь уже повидалась с ним. Пардабаю грозит виселица. Да и напрасно ты… Пардабая давно нет в Самарканде и в Самаркандской области. Не ищи!

— Он мой отец. Бедный, старый, может быть, не имеющий хлеба.

— Но…

— Я пойду. Разбивающий сердце отца и матери — добыча ада.

Доктор настаивал. Юлдуз соглашалась и не соглашалась. Она ушла в тот раз под предлогом побывать в Хатын-Кургане.

— Пойду помолюсь. Там женская мечеть, прославленная, известная. Наши женщины в складчину покупают еду, готовят в общем котле. Устраивают «гап» с угощением.

Вся порыв, стремительность, она ушла, не глядя в глаза доктору.

Несчастная, обиженная жизнью, она кокетливо вертелась в спальне перед зеркалом, долго румянилась, сурьмилась.

— О, она очень следит за своей наружностью, — заметила Ольга Алексеевна. — Она мне сказала: я все равно хадж когда-нибудь завершу у ног своего мужа. А разве он глянет на меня, если я не буду мыть лицо козьим молоком от морщин! Разве Ширин не украшала свое лицо, вздыхая по Фархаду. И разве Лейли, выходя из шатра, чтобы бродить по пустыне, разыскивая своего Меджнуна, не надевала покрывала, чтобы солнце не зачернило ее нежных щечек загаром.

Появившийся вскоре Мерген ни о чем не расспрашивал. Выпил чаю, поужинал с доктором и очень немногословно рассказал о Тилляу.

— Его самолюбие задето, — сказала потом Ольга Алексеевна. — Но он никогда не признается, что сделал ошибку, женившись на Юлдуз. Он ревнует. А ревность в таком человеке, как Мерген, страшна.

— Ты думаешь?

— Он разыщет Юлдуз и зарежет ее.

— Мерген уезжает обратно в горы. Его экспедиция отправляется вечером по холодку в Пенджикент.

— Ты уверен, Жан?

— Он сам мне сказал… И потом, Мерген, не только восточный человек… Он еще просто человек большой души. Он не будет принуждать Юлдуз жить с ним. И тем более мстить ей. Он слишком любит ее, по-своему любит… Поэтически и чтобы причинить ей боль?.. Нет, невероятно!

XVI

Сырость и тьма подземелья

Служили покровом его ран.

Пещера — его родная мать,

Пауки и змеи — его тетушки.

Камил Истаравшани

Надо сказать, что связь с Геологом — даже дома у доктора боялись произнести его подлинное имя-отчество — поддерживалась молодежью. Под самым носом пристава и жандармского начальства сыновья доктора умудрялись видеться с Георгием Ивановичем чуть ли не каждый день. Да и как могло быть иначе, когда больной нуждался и в порошках хинина, и в йоде, и в курином бульоне, и в марлевом бинте.

Вздумай отправиться на свидание кто-нибудь взрослый, мигом он подцепил бы целый хвост шпиков. Тут не помог бы любой предлог: охота ли, прогулка ли, рыбалка ли… А вот когда озорные, бесшабашные «гимназеры» прутся по дикой жаре, да еще в открытую, через весь город купаться в Даргоме, кто на них обратит внимание, кроме гимназического инспектора или помощника классного наставника! Но поскольку молодые люди ведут себя «прилично» — они могут жариться на солнышке сколько угодно, обгорать до пузырей и барахтаться в ледниковой воде древнего канала.

Георгий Иванович не загорал на солнце и не нырял в холодной воде. Он сидел на дне каньона в укромном месте в густой тени и обедал.

— План друга нашего, господина визиря, соблазнителен… — размышлял он вслух. — Подумать не мешает. Человек рождается свободным, но где же свобода действий? Ничто не мешает человеку так, как мелочи быта. Надо, однако, относиться к мелочам спокойно, с человеческим достоинством.

Мальчишки жадно смотрели в глаза Георгию Ивановичу, ловили каждое даже не всегда понятное слово. Прощаясь, Георгий Иванович уточнил:

— Завтра я вас не жду. Послезавтра. К вечеру. Не здесь, а у моста. Оттуда пойдем задами, мимо госпиталя. Пускай придет и Шамси. Ему удобно. Всегда найдется дело в садике у своего отца. Оттуда до моей пещеры — два шага.

Георгий Иванович порой безрассудно смел. Когда он настоял на том, что на прощание придет в город на Михайловскую обсудить подробности «ухода в Бухарию», все это расценили как опрометчивость и никому не нужный риск.

Но Георгий Иванович «сам себе начальник». Он ни у кого не спрашивает разрешения.

Сколько предосторожностей! С каким трудом удалось доставить одежду на Даргом, с какой опаской пробирались под предводительством сына Ибрагима-сандуксоза мальчишки через сады, как почтенный житель махалли Юнучка-Арык, переводчик канцелярии областного правления Алаярбек воссел на козлы извозчичьего фаэтона своего соседа якобы для того, чтобы временно унизиться до положения кучера и отвезти женщин своего семейства на «суннат-той» в Кызыл-Курган, что тоже близ канала Даргом.

Но вот снова белоснежная скатерть на столе. При ярком свете висящей под потолком лампы «молния» мерцают блики на японском тончайшего сахарного фарфора сервизе с гейшами, постоянном напоминании об участии Ивана Петровича в русско-японской войне. С сервизом связывалась любопытная история.

Уже по окончании русско-японской войны Иван Петрович оказался в Японии. Его послали в составе миссии «Красного креста» для проверки лагерей военнопленных. Там свирепствовала сонная болезнь — бери-бери, косившая русских солдат. Миссия установила, что причиной болезни является так называемый «полированный» рис, являвшийся единственной пищей пленных. Впрочем, бери-бери была чрезвычайно распространена и среди японской бедноты, которая питалась таким же рисом.

Японское правительство признало открытие русских медиков большим событием и отметило их наградами и ценными подарками. Орден микадо доктор не носил, но сервизом остался доволен и просил его ставить на стол для гостей.

Поет свою замирающую песенку ослепительно начищенный самовар, из-за которого с некоторым испугом посматривает на приличный халат и чалму — в таком виде предстал сегодня «визитер» Георгий Иванович в докторской квартире — Ольга Алексеевна.

Странно слышать из уст гостя, худого, как индийский факир, рассуждения о классиках мировой литературы. Он уверенно приводил целые выдержки, а то и страницы из Гюго, Флобера, Льва Толстого, Низами, Твена… Каждый революционный тезис он иллюстрировал мыслью известного, а порой совсем неизвестного философа, мудреца, поэта. Он одинаково интересно говорил и о Западе, и о Востоке и наизусть «листал» — если так можно выразиться — страницы художественных произведений, будь то литература Италии эпохи Возрождения или Индии времен Гупты.

Мальчишки — детский конец чайного стола — смотрели на удивительного этого человека, широко раскрыв глаза, разинув рты…

Его слова впитывались, как губка всасывает в себя воду…

А Геолог, шепелявя почти беззубым ртом — он уже мельком упомянул, что вот уже десять лет жандармы не дают ему побывать у дантиста, — поднося чашку к губам, горячо, быстро говорил:

— Выдающиеся писатели — фонари. Они освещают в ночи реакции и гнета путь борцам за справедливость.

Страдальческое с запавшими щеками и выпяченными скулами лицо Георгия Ивановича озарялось. И перед изумленными ребятами был уже не индийский факир, а жгущий сердце воинственный трибун. Таким по одной из книг мы представляли последнего римского трибуна Кола ди Риенци — надменным, повелительным, мрачно величественным. Нам он представлялся честолюбивым фантастом, но безмерно увлекательным!

И потом долго мальчишки не могли заснуть. Вихрь мыслей нес в пространство. Санкюлоты, карабкающиеся на стены Бастилии. Толпы голодных индусов, погоняющих слонов. Околоточный в меховой папахе с бляхой. Пещера в лессовых обрывах Даргома. Глаза-уголья, горящие во тьме. И, конечно, револьверы, ружья, пушки, стрельба.

Сон прерывистый, беспокойный. Тихие голоса с освещенной длинной-предлинной террасы, нависшей над двором-гадом.

Если подняться, прикрываясь одеялом, с постели и прильнуть к раме открытого окна, можно и подслушать.

— Меня ждут в Швейцарии. Но разве я могу?

Как интересно! Как романтично! Геолог собирается в живописную, прекрасную страну мечты и сказок.

В окно виден накрытый скатертью стол и на ней протянутые руки в длинных рукавах ватного халата… Руки в воздухе прыгают, трясутся…

— Доктор, пляска святого Витта… Кажется, так называется.

— Никакая не пляска. А вот нервы. Слабость, истощение.

— Да меня на первом перегоне обнаружат и… в кутузку. А ехать пять тысяч верст.

Геолог считает уход в Бухарию, как он называет по старинке Бухарское ханство, уходом от дела, пусть временным, но уходом от революции. Но иного выхода нет.

Сидят за столом уже так долго, а все еще не перешли к существу дела.

Но, кажется, наконец-то… наступил час для обсуждения главного.

На столе под лампой пан Владислав разворачивает географическую карту.

Все склоняются над ней. Редкая бородка Георгия Ивановича движется по линиям и названиям.

— Граница вот здесь, рядом с Самаркандом, — это голос Сахиба Джеляла, спокойный, негромкий. — Граница есть, а погранохраны нет. Разве вот полицейские посты в Джаме и Аманкутане? А тут… верст сто — ни души. Синяя вена — наш Даргом, а напротив коричневые пятна — Агалык с двумя его вершинами-пирамидами. За ними уже ханство. Город Карши.

— Отличный вариант! — это уже говорит Ольга Алексеевна. Она, любительница туристских прогулок, исходила пешком и объездила верхом все окрестности Самарканда и Агалыкскую степь. — Постовые не заметят. Сообразительности не хватит предположить такой ход. Служаки! Зарабатывают своими гнусными делами хлеб у царя. Но когда они принимаются рассуждать, слышен скрип и скрежет в их несмазанных тяжеловесных мозгах.

Георгий Иванович хмыкнул в ответ:

— Все не так просто, мадам, когда тебе щекочет шею пеньковый галстук.

Георгий Иванович изучает по карте каждый овраг, каждый населенный пункт, каждую линию дороги, ведущей к перевалам Агалыкского хребта.

— Хорошего бы коня! — замечает пан Владислав. — На коне неутомительно. И быстро.

— Верхом… несколько часов. И граница! Но и здесь есть «но». В ровной степи коня с всадником видно за двадцать верст, — с сожалением возражает доктор.

Георгий Иванович сердится.

— Во-первых, я на лошади, как собака на заборе. Во-вторых, доктор, вы правы. Всадников углядят сразу. Надо идти пешком.

— Вам только до границы. Верст двадцать, — вполголоса вступает опять в разговор Сахиб. — Там, в Калкаме, будет ждать арбакеш с крытой арбой. Завтра я буду в Кагане. Пошлю гонца-арзачи к верному человеку в Калкаму. У него караван-сарай там. Отдадите ему вот этот поясной платок. На нем вышито мое имя. Вернее всякого письма. Сарайбон сразу узнает. Выполнит любое ваше желание.

— А как я найду караван-сарай и этого сарайбона?

— Имя его Юнус-хаджи. Все его знают. Он был моим оруженосцем в Аравии.

— С вами через границу пойдет Шамси, сын сандуксоза, — сказал доктор, — а потом в Бешбармаке присоединится один верный человек… гм… да вы его знали еще по Тилляу — Пардабай-сучи.

— Ангренский сучи? Батрак? А что он делает тут, у вас в Самаркандской области, в горах?

— Ну, он теперь и не сучи… и не батрак, а кое-что побольше, поважнее.

— Переменил, волей аллаха, занятие?

— Надо будет объяснить все Юлдуз пообстоятельнее, — замечает Ольга Алексеевна, — завтра я увижу ее на Регистане.

Ольга Алексеевна пристально смотрит на Сахиба Джеляла. Ей очень хочется заметить перемену в его лице при упоминании имени Юлдуз.

Но лицо его темное, словно вырезанное тонким мастером из орехового дерева, остается неподвижным. Веки тяжело опущены. Трудно сказать, смотрит ли он даже перед собой на белоснежную скатерть, на прекрасное творение японского художника по фарфору. На чашке — тончайший пейзаж: похожие по форме на сахарные головы горы и ветви цветущей хурмы.

— Аллах акбар! Бог велик! — вдруг почему-то вздыхает Сахиб.

Все продолжают тихо говорить. Совсем тихо. Слышно, как на улице звонко цокают копыта.

Доктор прислушивается:

— Нет, это коляска. Вараксин приехал домой.

На той стороне улицы — высокие ворота усадьбы местного миллионера, винодела Вараксина.

И все теперь говорят чуть не шепотом.

Вообще мальчикам не вредно послушать разговоры взрослых, когда они устраивают заговоры.

XVII

Вам дозволено выползать из гнезда после заката солнца.

Вы — сова. Вы — летучая мышь!

Появление ваше днем — дурная примета… для вас.

Гульхани

Намаз не приехал в назначенное время. Не так уж прост он был.

А дальше произошло такое, что заставило задуматься еще больше.

Явился Алаярбек Даниарбек и после обычных приветствий и поклонов попросил доктора заехать к нему домой. Дескать, тяжело заболел брат. И доктор совершит благой поступок и окажет великую милость ему, Алаярбеку Даниарбеку, если соблаговолит навестить болящего.

В таких случаях доктор никогда не отказывал, и через четверть часа он уже слезал с коня в винограднике, собственном владении брата Алаярбека Даниарбека, уважаемого махаллинского жителя Багишамальской городской части. Поразила доктора необычная тишина в махалле. Не бежали с воплями толпой ребятишки, не толкались у ворот обычные любопытные. Даже белобородые старцы в маленькой чайхане напротив не повскакивали с мест и не приветствовали доктора, хотя появление его — событие в махалле.

Странно!

Доктор был наблюдателен и не мог не заметить заседланных коней у коновязи и сидевшего на обочине журчащего арыка детину в синей чалме. Другой, тоже внушительный, широкоплечий, стоял у калитки в винограднике и подобострастным поклоном приветствовал врача.

Удивительно, что Алаярбек Даниарбек повел доктора не на балахану, а в невзрачный сарайчик, где стояла кислая вонь и под низким камышовым потолком валялись на грубо отесанных полках засушенные останки бесчисленных мух. На облупленных стенах висели тыквянки, прочерневшие от масла, громоздились по углам сажени дров, заваленные мотками пряжи и соломенными канатами. На поломанном ящике стояли громадные гири-разновесы, горками высились связки сальных, дурно пахнущих свечей. В черных глиняных нишах чуть мерцали прозеленевшие кумганы-дастшуи. На полу валялись вилы и кетмени. И тут же рядком на полке в синих юбочках белые головки рафинада по соседству с пирамидками хозяйственного мыла казанского и местного, кустарного. Сплошной первозданный хаос из товаров, досок и мусора… И среди всего с трудом различалась человеческая фигура, ссутулившаяся на деревянной чаше больших базарных весов.

— Срываю с головы тюрбан позора и слабости, — прозвучал голос Намаза. — Страдалец взывает к голосу милосердия.

Да, это был Намаз, газий и разбойник, забившийся в сарайчик, служивший складским помещением для базарной торговли брата Алаярбека Даниарбека — лавочника, мелкого коммерсанта. Намаз-таки приехал лечиться, но проявил осторожность.

— Что ж. Печально. Ваше недоверие может обернуться бедой, — заметил доктор. — Беда в том, что повязку надо менять… глаз лечить, а вы выбрали самое грязное место во всем Самарканде. Надо бы отказаться, но совесть не велит.

— За мной «лисий хвост», — проворчал Намаз. — Полицейские вот-вот нагрянут в махаллю. Этот сын разводки, Саиббай, видел, что мы поехали в город, а бай без доноса не может. Но тогда…

Он откинул полу ватного халата. На ременном поясе у Намаза висел целый арсенал — маузер, наган.

— Поспеши, доктор. Боюсь, мне придется сегодня сражаться.

— Там, где исцеляют, там не стреляют.

— Там, где орла хотят посадить в клетку, идут в ход когти.

И все же доктор настоял на своем. Намазу пришлось перейти по соседству в «мурче» — восточную баню. Здесь, в помещении, где банщики оттирают с любителей хаммома грязь с помощью волосяных рукавиц, орошают тела горячей и холодной водой, а перс-массажист разминает усталые члены могучими руками, доктор, наконец, сумел, как он сказал, «в сносной санитарной обстановке» сменить бинт и «обработать» больной глаз.

Нужно ли говорить, что Намаз был резок и злобен, а доктор едва сдерживался, хоть и проявил твердость и непреклонность.

А и в самой бане, и у входа в нее стояли готовые к отпору джигиты Намаза.

— Теперь вы, доктор, можете сказать, что лечили разбойника и мусульманского газия под страхом смерти.

Возмущенно доктор ответил:

— Вы считаете себя мусульманином, господин Намаз. Вы кричите: «Я священный воин!» Нет, вы хитрец… Что мне говорить и что делать, я сам знаю. Жаль, что вы ничего не поняли.

Он зашел в мехмонхану к Алаярбеку Даниарбеку.

— Вот что, дорогой. Я отказываюсь от твоей службы. Обманщикам я не верю.

Он уехал, не слушая расстроенного, бормочущего извинения маленького самаркандца.

XVIII

Так иссохло мое тело в разлуке с тобой.

Я — соломинка

В море слез.

Бадахшанская песня

Со времен тилляуского детства Сабир Баба-Калан подрос и возмужал, раздался в плечах и выглядел настоящим палваном. Как-то зашла речь о том, как устроить Сабира в гимназию.

— Устроить можно, — говорил как-то Иван Петрович. — В гимназии у нас и узбека два-три учатся, и таджики. Прецедент налицо. Да и мне не откажут. Плата за учебу? Ну, это мы берем на себя. Тут другое. Ты, Сабир, опаздываешь на четыре класса. Просидел в своих горах. Ну, грамоту ты не забыл. И русского языка не забыл. Но ведь с такими знаниями ты годен в приготовишки. И учение для тебя превратится в муку-мученическую. Надо что-то придумать.

Юлдуз помогла решить этот вопрос: судьба пасынка была небезразлична ей.

— Обратно в Тилляу Сабир не поедет. Опять пасти баранов и коз? Нет, у него светлая голова! Ему надо учиться.

Все согласились.

Еще Юлдуз не уехала, а доктор принес приятную новость: Сабира приняли в русско-туземную школу.

— Там он не один, Шамси за ним посмотрит.

— Ну вот и хорошо. По крайней мере свой «эль» не забудешь. — Алеша и Миша тогда не знали, что «эль» значит — «родина».

Так семья доктора сразу же выросла. У Алеши и Миши появился брат и… сестренка Наргис.

Всем запомнился тот день В передней на сундуке стояли яхтан и большой, красно-черный, грубой шерсти, хурджун. Женщины суетились. Наргис тоненько, тихонько плакала, и кружевной передничек совсем намок от слез. Сабир обнимал за плечи сестру.

У порога стояла Юлдуз в парандже с откинутым на голову черным, жесткого конского волоса чимматом.

На прекрасных глазах Юлдуз блестели слезы. Но она не плакала, а только уговаривала дочку:

— Веди себя тихо. Скоро я вернусь. — Она потрепала Сабира по плечу, погладила по обычаю и строго наказала: — Доктор — тебе дядя и отец. Будь послушен. Не забудь закон веры! Но стань образованным и воспитанным.

В парандже, с откинутыми на голову черными жесткого конского волоса чимматами стояли у порога прекрасная Юлдуз и ее мать, тоже красивая пожилая узбечка, тетушка Айниса — из Тилляу, как нам пояснили, и прощались долго и обстоятельно.

Тетя Юлдуз, пери из сказки, принцесса юных мечтателей, вернулась очень нескоро. Они запомнили ее, как запоминается на всю жизнь прелестное видение, возникшее неожиданно и так же внезапно исчезнувшее.

С тех пор Баба-Калан стал с мальчиками неразлучен. Он к тому же встретил в училище Шамси, сдружился с ним и сделался прилежным и внимательным учеником, ведь Шамси к тому времени уже заканчивал курс учения, а Баба-Калан начинал чуть ли не с «алиф-бе», то есть с азов.

По своей натуре ученик русско-туземного училища Баба-Калан оставался пастухом горных вершин. Замкнутость, медлительность, известная мечтательность и — что там говорить — леность мешали Баба-Калану учиться хорошо. Зато как следопыта, понимающего природу, его мог превзойти только отец Мерген. И мальчик очень во многом помог в подготовке перехода Георгием Ивановичем границы Бухарского ханства.

XIX

Пока человек молод — он острый меч.

Но и меч тупится

Абу Таммам

К югу от Самарканда размахнулась вширь лессовая степь до самого подножия словно руками гигантов-великанов сложенной сиреневой пирамиды Гиссарского хребта, последнего западного форпоста в пустынях Средней Азии.

Степь желтая, ровная, лишь местами прорезанная белогалечными ложами горных саев, в обычное время сухими и наполняющимися бурными селями в ливни и бури. И не потому ли кочевники, изнывающие летом от сухости, песка и зноя, зимой — от леденящего холода, рвались на запад. Трава, прозрачные речки, прохладные ветры, нежное солнце, розовотелые женщины влекли с неотразимой силой на Запад прочерневших, раскосых, озверевших от суровых лишений номадов туда, где затухали золотые, сиреневые зори, провожавшие медный поднос закатывающегося солнца. Золото! Запад всегда в сиянии золота! Запад соблазнял золотым звоном монет и золотом кос прекрасных дев.

Расстилаются перед взором свободного, как степной джинн Гулибиобон, всадника манящие дали: там сочные пастбища для его овец, там ковыльные степи для коней, там сошедший с заката звон монет!

Поперек, с востока на запад, степь узким глубоким каньоном рассекает чудо мастерства древних ирригаторов Даргом с его боковым сбросом Таллигуляном. Здесь, в урочище Кафар-муры, в расщелине подземного гигантского тоннеля жил «рабочий партии». По крайней мере, так Георгий Иванович назывался в «Справке» на бланке Областного управления.

Перебраться в Бухарию Георгию Ивановичу пока не удалось. Осуществление замысла, разработанного с участием Сахиба Джеляла, откладывалось. Геолог нашел новое прибежище.

Из своей расщелины днем не вылезал. Сидел в прохладе, дремал под шум потока, устремлявшегося под землю. Он подолгу кашлял, прижимая кулаки к впалой груди.

К вечеру он с трудом выбирался на поверхность. С астматическим хрипом втягивал горячий, нагревшийся за день целебный воздух полынной степи, и в глазах его появлялась радость, когда он любовался малиново-оранжевыми закатами.

Губы его шевелились. И если бы кто оказался поблизости, то услышал бы бормотание:

— Божественный спектакль! Это для тебя, Георгий Иванович, спектакль.

А когда наступали сумерки, по дороге, проходившей по необыкновенному мосту из лесса, под которым прорывался Даргом, обычно появлялись всадники. Их было двое. Остановив коней у глинобитной развалины, они недолго любовались последними волшебными вспышками заката, потом поворачивали назад и скакали в сторону самаркандских садов.

Уже почти в полной темноте из овражка возникал силуэт человека, опиравшегося на посох.

Он плелся к разрушенной хижине, оставался там некоторое время, наблюдая за степью и дорогой, а затем так же медленно, не торопясь, брел в свое пещерное жилище.

По обстоятельно разработанному за чайным столом у доктора плану Геолог должен был чуть ли ни ежедневно менять адрес. Сейчас после сада сандуксоза Ибрагима Георгию Ивановичу надлежало дождаться лучших дней в Кафар-муры. Но то ли он слишком часто выбирался из подземелья подышать чистым воздухом — внизу было очень мрачно и сыро, то ли местность около «чуда ирригации» была населена, а военный госпиталь расположен совсем близко, через естественный мост Кафар-муры проехал как-то казачий разъезд.

Потом однажды появился со стороны Самарканда бродячий каландар в высокой шапке и с посохом. Георгий Иванович вовремя его заметил и не вышел из щели за «передачей», да и мальчишки на этот раз не остановились у развалин, а, проскакав «чудо-мост», направились на восток по другому берегу Даргома к Сазаганской дороге.

У страха глаза велики, но…

Зашел на Михайловскую, 3, сам Ибрагим-сандуксоз и неторопливо, многозначительно предупредил:

— Полицейские приезжали к нам в махаллю и спрашивали у арык-аксакалов про Кафар-муры… Кто там живет? Есть ли сторож?

— Не иначе вынюхивают, — забеспокоилась Ольга Алексеевна и нанесла визит семье преподавателя женской гимназии пану Владиславу.

Тогда по случаю предстоящего учебного года гимназическое начальство устроило многодневную экскурсию в Агалык, Саракуль и Аксай к могиле пророка Даниара. Вещи гимназистов и провиант везли на арбах с огромными скрипучими колесами.

Когда маленький караван проезжал через Кафар-муры, пока учитель истории Георгий Исакович Савицкий читал гимназистам лекцию о великих оросительных каналах прошлого, в укрытии полуразвалившихся стен хижины шло совещание совсем другого рода.

— Вы, таксыр, сядете арбакешем на вторую арбу. Поедем до Аксая.

— А дальше? — спросил у пожилого, плохо выбритого, с повязкой на глазу узбека Георгий Иванович.

— Аллах акбар, дальше мы пойдем пешком. Там арба не пройдет — на перевал. Потом по дороге гигантов-великанов и через Черное ущелье в Бешбармак, а оттуда через белоствольный лес по речке Калкама до базара. Там уже спокойно. Там ханство.

— Свобода в рабстве!.. Конечно, очень хорошо быть арбакешем. Но ноги у меня опухли, и я не влезу в седло… И через горы я, вероятнее всего, не пройду. Не сумею.

— Тогда поедем через Джам. В обход, — предложил сидевший на заплывшем глиной пороге Алаярбек Даниарбек. — Тут все дорожки мы исходили. Знаем…

— Через Джам нельзя. Там, говорят, казачий пост. А у казаков волчий взгляд. Они и за двадцать верст различат в степи, что это не дудаки, а… дураки, полезшие прямо в капкан.

Георгий Иванович был раздражен.

— Значит, и через Джам не пройти. Петля вот-вот захлестнет, — заметил Миша.

Мальчишки не знали, что делает в Самарканде Геолог. В дела Георгия Ивановича их, конечно, не посвящали. Сам он не откровенничал по вполне понятным причинам. Но они искали для него убежище. Им очень нравилось убежище в туннеле Кафар-муры, и они не хотели, чтобы Георгий Иванович покинул столь безопасное место и пустился, больной, слабый, в опасное путешествие.

Совещавшиеся в хижине пришли к решению: гимназическая туристско-географическая экспедиция немедленно выступает в горы.

Заскрипели арбяные колеса.

«Саранчовый рабочий» не без посторонней помощи вскарабкался на оглобли и сел в седло.

— Мы проверим, — сказал преподаватель Марченко, сравнительно молодой еще человек. — Мы прогуляемся по горам, посмотрим.

— Там видно будет… — поддержал его пан Владислав, который не любил ходить по горам. Изящнейшие, модные туфли совсем не годились для хождения по щебенке и гальке.

Риск был велик. Еще туристы шагали по знойной степи и кочковатым полям, покрытым стерней, мечтая о холодной прозрачной воде горных ключей, а уже подскакали два казака.

— Стой! Куда?

Оказывается, ищут политического. И никому не разрешено идти в горы. Опасно. Могут стрелять.

Летние форменные кителя педагогов, документы не подействовали. Арбы завернули вспять. На арбакешей казаки и не взглянули.

Утомленные, изнывающие от жажды, голодные туристы притащились в сумерки к Кафар-муры, выбрали удобное место, разожгли костры, поставили палатки, но, главное, все бросились первым делом в даргомскую стремнину смыть пот и пыль, охладиться.

Вскоре объявился и Алаярбек Даниарбек, исчезавший неизвестно куда и зачем. Впрочем, нетрудно было догадаться — он ходил в туннель.

— Его там нет. И следа я не нашел. Куда ушел?

Он замолк, поперхнувшись. За большим, плескавшимся на ветру пламенем костра стоял дервиш. Теперь все могли рассмотреть его простодушное, заросшее бородой лицо.

Дервиш воскликнул:

— Вы его ищете?!

— Кого? — спросил пан Владислав и огорченно подумал: «Плохой я конспиратор!». — Мы никого не ищем.

— Мир вам! И не нужно искать. Его здесь нет.

— Где же?

— И соблаговолите выслушать скромный совет раба божия… В городе ждут. И потом, сыновья доктора сказали: «Не беспокойтесь о нас… Мы вернемся сами».

Поклонившись, дервиш исчез.

— Ну и озорная публика, — пожал плечами пан Владислав.

Он, конечно, был недоволен, что мальчишки провели его, опытного конспиратора.

Бурно реагировал на новость Алаярбек Даниарбек. Он забегал вокруг своей лошади, седлал ее, подтягивал подпругу.

— Аллах акбар! Что я скажу… ханум! Настоящие безобразники! Нет, я не могу так оставить. И я, хитрец, жертва хитрости! О, они далеко пойдут — одним камнем двух перепелок сшибают. Нет, я не могу так оставить дело.

Крайне обеспокоенный, он взобрался на лошадь и исчез в темной степи.

XX

Смотри же, пройди через мусор жизни, чтобы и соринка не пристала к твоим подошвам!

Рухи

Все очень боялись за Георгия Ивановича: и Мерген, и Алаярбек Даниарбек, и молодые провожатые.

Слабый, больной, он делал отчаянные усилия, чтобы не свалиться с лошади.

Но он и не собирался сдаваться Еще иронизировал над своими юными спутниками в ответ на их сочувствия и заботы.

— Пора вам, юноши… мальчики… а вы по сравнению со мной детишки. Пора вам обтереться, обстрогаться. Вы вступаете в жизнь! Понаберитесь мудрости. Вы же не на прогулку вышли! Знайте: если перед тобой фиал, по-вашему пиала, с отравой, именуемой смертью, выпейте. Выплесните остатки на этот мир и уходите. Бывают безвыходные положения… Но нет… Черт побери, еще рано… Когда, наконец, кончатся эти подъемы и спуски… Всю душу вытрясли…

С Георгием Ивановичем собирались проститься в долине Бешбармак.

Все расположились на привал в зеленой, поросшей в пояс травой долине. У подножия циклопического нагромождения серых песчаниковых скал-башен, сказочной природной каалы — крепости, Геолог пожал руки своим молодым спутникам-провожатым. Дальше Алаярбек Даниарбек и Намаз-Пардабай должны были вести беглеца мимо природного зиндана и громадной каалы в долину горной речки со странным названием Калкама.

С жалостью поглядывал проводник Алаярбек на хилого, совсем не похожего на бойца Георгия Ивановича В обычно безмятежных, хитрых карих глазах проводника читались почтение и преданность. На белых валунах сидели молодые провожатые — Алеша, Миша, Шамси. Негромко шумел широкий поток. Струи его вроде говорили — «кал-кама-кал-кама», дул южный, совсем не горячий ветер, зеленые горы упирались в темно-лазоревое небо, вдали по зеленым склонам ползали еле заметными пятнышками козы и бараны. Идиллическая, мирная картина. И что, казалось бы, всем до жандармов и полицейских, рыскающих по долине Зарафшана, до Бухарского эмира и его миргазабов — господ гнева — охранников! Мир, тишина. Хорошо бы полежать на травянистом бережку речки, шуршащей камешками, зачерпнуть ледяной прозрачной воды, преломить взятую с собой ячменную пахучую лепешку, отдохнуть. Никуда не спешить.

Но не такой человек Георгий Иванович. В слабом его теле живет могучий дух. Он первый вскакивает.

— Поехали дальше, — говорит он и… бессильно опускается на камень. Очевидно, последний раз ребята смотрели на Георгия Ивановича. Перебирали в памяти все события, в которых Алеша, Шамси и Миша принимали столь деятельное участие.

Тяжело перенес ночные странствия Георгий Иванович. Бледный сидел он на камне, держась за сердце. Алеша — на то он и сын доктора — дал ему валерьянки. Шамси принес из родника прозрачную, как слеза, холодную воду.

Подошел и поздоровался со всеми местный пастух.

Даниарбек, в меховой шапке, несмотря на жгучее солнце, засунув большие пальцы ладоней за бельбаг, мечтательно обводил своими карими глазами скалы и медлительно повествовал:

— Здесь был арык, а здесь зиндан — подземная тюрьма. Рассказать вам, таксыр Георгий, о закованных, не видящих света до самой смерти? — И он показывал на темный, с запахом гниения провал под скалой. — Давно это было. И от арыка и зиндана осталось вот только что… А пять беков, что владели пятью замками в долине, погибли от тех, кто про себя говорил: «Я бегу на голодный желудок, словно серый поджарый волк!» Ох, боялись богачи и беки людей-волков.

Геолог уже отдохнул и отошел немного. Он слушал Алаярбека Даниарбека и смотрел на пастуха, предложившего им, чтобы попить ключевой водички, свою пиалу, выпиленную из тыквы. Кажется, эта пиала да тыквенная бутыль, да пастуший посох, не считая засаленных лохмотьев, были единственным движимым имуществом чабана.

— Где вы живете? — спросил Георгий Иванович.

— Ийе! — удивился пастух. — Господин разговаривает со мной вежливо и обходительно, как будто я сам владелец бараньего стада. О, коловращение судеб! А мы живем вон… вон там, у подножия горы.

Посохом он ткнул в сторону глинобитной, вросшей в землю хижины.

— Не хотелось бы мне остановиться на ночлег в такой «вилле» в непогоду, — пробормотал Георгий Иванович. — Даже окон нет. — Он зябко повел плечами: — Мы, кажется, еще не в ханстве? Давайте двигаться. Спасибо за отдых, спасибо за айран, сей божественный напиток гор, — пожал руку пастуху Георгий Иванович.

— Каанэ, мархамат! Пожалуйста, прошу! — протянул руку пастух в сторону своего примитивного глинобитного жилья. — Постелем дастархан, преломим хлеб. Вы, таксыр, устали. Путь бегства от тиранов далек.

— Вот тебе и раз! — удивился Георгий Иванович. — Откуда он взял, что мы беглецы?

Пастух показал отличные белые зубы, блеснувшие на его шоколадном лице:

— А по бешбармакской тропе только те ходят, кто от полицейских спасается.

— Иван Петрович сказал мне, что березовые рощи на берегу потока — единственные в Агалыкском хребте. Интересно бы знать, откуда здесь они? Или это реликты геологических эпох?.. Пардабай зовет нас? Да?.. Значит, все в порядке. Пожмем друг другу руки, молодые мои друзья. Вы отличные следопыты! Молодцы! Учитесь же хорошо. Уважайте вашего отца. Он человек большого сердца.

XXI

Он обманщик! Он всегда стремился ко злу.

Сколько людей он погубил, им головы от тела отрывали по приказу этого свирепого деспота.

Амин-и Бухари

Выстрел разорвал тишину гор, и все — а еще никто не успел уехать — вздрогнули. Выстрел оглушительный, отдавшийся многократным эхом в серых скалах, откликнувшихся на него воплем отчаяния.

Уже бежали какие-то люди в синих чалмах горцев. Мерген вскочил в седло. Уже гнал своего коня горящий гневом Шамси, крича:

— Убийство! Хватайте убийцу!

На берегу речки лежал труп. Труп, впервые увиденный мальчишками.

Мертвый человек! И тем более ужасно, что минуту назад он был молодым веселым пастухом.

И вот теперь лежал мертвый. Над ним стоял страшный в своем черном одеянии Георгий Иванович и потрясал кулаками.

— Кто?

Запомнилась зеленая в солнечном сиянии долина и… мертвый, в крови, пастух.

— Кто?! Кто посмел?!

— Эй! Стой! Стрелять буду!

На полянке перед Георгием Ивановичем вертелся какой-то всадник на непомерно маленьком коне, размахивая двустволкой, над которой еще тянулся полоской серпантина дымок.

Вдоль прозрачной журчащей реки по берегам толпились березы в нежной зелени. В звонких водопадиках поблескивали рыбки, птицы лишь на мгновение после выстрела прервали свой многоголосый щебет и свист… Луга с бархатной травой, на которых устраивают праздничные капкари мирные горцы. В небе сине-фиолетовая, ласкающая глаза вершина Чупан-ата, белые валуны с изображениями горных круторогих козлов. Небольшие, откуда-то с высоты гор струящиеся каскады хрустальной воды. Цветы — мириады синих, желтых, красных, розовых, оранжевых цветов. Запахи полыни и мяты Стоящая истуканом и жующая травинку на каменном бережку речки овца, равнодушно поглядывающая на труп.

— Стой! — вопит всадник. — Не позволю! Не смеешь!

«Что — не позволю? Что — не смеешь?»

Одним прыжком Шамси кидается на всадника и стаскивает его с коня. Всадник брякается на землю… Мерген и Алаярбек Даниарбек окружают его.

— Ружье! Ты мне поломал ружье! — кричит Саиббай, злобно смотря на Шамси.

— Кто это? — с отвращением спрашивает Георгий Иванович. Он поднимает ружье из зеленой травы и проверяет, заряжено ли оно.

— Ага! Один патрон есть. Сейчас мы с тобой рассчитаемся.

— Не смей! Я Саиббай! Я хозяин!

— Это местный помещик. Владетель из Джама. Бешбармак — его владение.

Шамси говорит с трудом. Он ошеломлен. Глаза его полны слез. Губы дрожат.

Он с трудом объясняет Георгию Ивановичу, что лежащий на земле человек не кто иной, как известный богач Саиббай, владелец многих домов и земель.

Георгий Иванович приказывает:

— Встать!

Невдалеке появляются верхом на клячах горцы. Они вытягивают шеи, вертят головами и не сразу решаются приблизиться.

— Сюда! — окликает их Георгий Иванович.

Решительно, твердо он берет на себя руководство. Он приказывает связать руки Саиббаю. Сам достает бумагу и пишет:

— Вы свидетели убийства, — говорит он. — Убит хороший человек, пастух. Кто знает его имя?

Он задает вопросы Саиббаю. Но тот издает лишь невнятные звуки. Лицо у него багровое, налитое кровью. Глаза выпучены.

С помощью подъехавших всадников — это, оказывается, крестьяне из соседнего Джама, батраки и чайрикеры Саиббая, помогающие ему на охоте, — Георгий Иванович выясняет, что Саиббай поехал с утра на охоту в долину Бешбармак, которую он считает своим владением. Саиббай предупредил: «Один угры-разбойник убежал из Самаркандской Багишамальской тюрьмы и хочет убежать в бухарские пределы. Надо поймать его и отвезти к самаркандскому губернатору. Самаркандский губернатор обещал десять по сто рублей, если поймают того угры». С высоты утеса Саиббай увидел всадников, снял с плеча ружье и выстрелил. Вот и все, что они знают.

Джамские крестьяне держались испуганно. Еле могли объяснить, что к чему. Они стороной обходили труп и хотели поскорее уехать.

Георгий Иванович слышал о Саиббае, но видел его впервые.

Его наружность противоречила всем «теориям» аристократического происхождения. Он ничуть не походил на воинственных и благородных предков, родовитых, вольных степняков. И сколько бы вы ни вглядывались пытливо в его физиономию, ничего бы не обнаружили похожего на типичного благообразного, сытого и благодушного от этой сытости бая.

Поражала удивительно неправдоподобная собачья голова, с собачьей же мордой, высовывавшаяся из разреза халата. Неужели сказывался в Саиббае атавизм? Неужели его предки — ростовщики и менялы, оставившие свою широкую, просторную степь для узких улочек городской махалли и ведшие собачий образ жизни на задворках Самарканда, до того стали трусливы, что их потомок — могущественный и независимый Саиббай, владетель земель и человеческих душ, обязательно должен был унаследовать пытливо-подхалимские псиные глазки на собачьей пронырливой физиономии с неправдоподобным, высовывающимся вперед черным, ноздреватым носом, с шевелящимися, вынюхивающими что-то ноздрями над отвислыми, в мелких волосиках губами охотничьего сеттера.

И надо же!. Коричневые мочки ушных раковин казались шерстистыми лепестками отвислых собачьих ушей, которые он словно прятал под бараньего меха шапкой. Но и шкурка каракуля до того истерлась на голове бережливого и даже просто скупого Саиббая, что казалась содранной с собачьей спины. И еще больше бросалось в глаза сходство Саиббая с представителями собачьего племени из-за того, что он не ходил вроде, а стлался по пыли и грязи, согнувшись всем туловищем в три погибели над самой землей от вечной хвори в пояснице — последствие каждодневного, многочасового сидения на сырой базарной земле. Да и ноги в кожаных шершавых рыжих каких-то «мукках» имели вид не человеческих конечностей, а скорее звериных черных лап от вечной неочищенной грязи и серой пыли.

И весь он — зубастый пес, готовый к прыжку. Зарычит, вцепится… и рвать! Рвать! Ну, совсем собака, вставшая ни с того ни с сего на задние лапы и зарычавшая.

Он и рвал… Да еще как! Говорили, что при всей своей набожности он, вопреки шариату, выколачивал бешеный процент за ссуды, которые имели несчастье брать у него безземельные батраки и полунищие ремесленники.

Ну разве он не пять загребущих пальцев?

Распялит, протянет, сгребет в кулак

И сдавит смертельно. Кровь и сок потекут…

Мертвенно бледный, все еще не могущий управиться со своими чувствами, Шамси горячо говорил:

— Все знают. Все говорят. Спросите моего отца. Это плохой человек. Ловкач. Еще курица яйцо не снесла, а он уже его продал на базаре! Он бешеный. Пусть вот они подтвердят. У него гнев шагает впереди, а ум идет сзади.

Юноша весь дрожал от возбуждения.

— Его все зовут Конхур — Кровопийца.

— Молчи! Ты что здесь делаешь? — с трудом проговорил Саиббай.

Его не держали ноги… Он опустился на траву и попытался принять величественную позу. Он с достоинством заявил:

— Я аксакал. Есть приказ от пристава арестовать вот этого человека. — Он кивнул в сторону Георгия Ивановича. — А тебя, мальчишка, то есть Шамси, тоже приказано арестовать. За нападение на аксакала, то есть на меня. Ты убил меня. Ты убийца.

Он говорил еле слышно.

Звенела вода на камнях. Щебетали в небе жаворонки.

Стрекотали кузнечики.

Не сговариваясь, мальчики двинулись к Саиббаю.

— Не смеете! — сказал самый дерзкий из них, Миша. — Вы стреляли в человека! Вас надо задержать.

— Ага, — проговорил словно во сне Саиббай, — вот и докторские щенки… И они тут! Ну, вам покажут! Эй, черпая кость, вяжите их, разбойников! Везите в Самарканд! Мой приказ!

Он захрипел и откинулся на спину.

Этот собакообразный бай бывал за границей. Знал директора Самаркандской мужской гимназии, знал, что нерадивых, а тем более свободомыслящих гимназистов исключают из гимназии с «волчьим» билетом без права поступления в другие учебные заведения на всей территории Российской империи.

Застав гимназистов здесь, в Бешбармакской долине, с подозрительным типом, он сразу сообразил, и что это за тип, и что тут делают сыновья доктора. И он чувствовал себя здесь полновластным хозяином, «царем и богом», феодальным владетелем.

— Везите их в Самарканд! — приказал он своим батракам и арендаторам, для которых он являлся не просто помещиком, арбобом, но господином их душ. Кто не знал, что Саиббай был сам из рода Джам и не только держал все местное население в жестокой кабале долговых расписок, но и являлся его патриархальным главой, аксакалом и судьей! Силен был в те времена в степях и горах авторитет родового вождя.

Дехкане переглядывались и бросали жалкие, робкие слова:

— Он сказал.

— Слово его закон.

— Этот угры — преступник.

— Что делать?

И вдруг Георгий Иванович понял, почему люди Саиббая колеблются. Они напугались форменной одежды.

Дело в том, что учащиеся казенных гимназий ходили в гимназической форме. Особое впечатление производили форменные фуражки с кокардой.

Бая батраки боялись. Перед своим помещиком они были ничто, «сухой листок в пыли». Гнев бая был для них страшнее грома небесного. Но еще больше они боялись форменной фуражки с кокардой.

И вот на берегу речки Калкамы Алаярбек Даниарбек и Мерген начали совещаться.

Предполагалось, что пастух проводит Георгия Ивановича до базара Калкама. Трагическая гибель его ставила Геолога в безвыходное положение. Решили, что теперь вместо пастуха Георгия Ивановича поведет Мерген.

Мерген вообще предпочитал не ввязываться в драку и, хотя по своему положению имел при себе казенное оружие, избегал пускать его в ход.

Он вмешался, когда увидел, что бешбармакцы — а их набралась уже целая толпа — настроены нерешительно и невоинственно.

Он засунул большие пальцы за кожаный форменный, с двуглавым орлом пояс, спросил:

— Эй, кто тут главный, то есть староста?

Из группы всадников робко выдвинулся старичок.

— Ляббай? Что угодно?

— Распорядитесь! — Он кивнул в сторону распростертого тела, по лицу которого уже ползали, зеленые мухи. — А потом помогите достопочтенному баю. Пусть сядет на своего коня и едет.

— Куда? — возмутился Георгий Иванович. — Мы, то есть я, заберем убийцу в Самарканд. Там он… Там его…

— Георгий-таксыр, извините. Сделаем лучше так, как мы сказали, с вашего позволения.

Мерген глядел на Саиббая, на все еще придавленных, растерянных бешбармакцев, на уже суетившихся около трупа молитвенно проводивших ладонями по бородам старцев, на далекую вершину Чупан-ата, на серые гигантские валуны и особенно на далекое ущелье, откуда сбегала тропа из Аксая.

— Боялся ли я, Мерген? Чего боялся? Кого боялся? — объяснил он Георгию Ивановичу, посадив его, обессилевшего, в седло. — Да, я ехал позади вас, поодаль, и смотрел во все глаза. Смотрел, не едут ли те, в папахах с пиками… Не едут ли голубые мундиры. Да, они, аллах акбар, они не приехали. Их только не хватало… А если бы они приехали, что было бы со всеми вами? Едем же, господни Георгий! Едем! Вдоль речки Калкама — хорошая тропинка. И зелень листвы над нами. И вода струится в речке, чистая и холодная. И в хурджуне у нас есть хлеб и жареная баранина, приготовленная белыми ручками хатын-доктор. Едем же, не мешкая в пути. И возблагодарим аллаха, если обещанная арба нас ждет в Калкаме на базаре. А базар там весь с пятачок. И мы сразу увидим, ждет ли нас у ворот караван-сарая арбакеш, человек визиря эмирского господина Сахиба Джеляла. Хорошо, если ждет. А то совсем трудно будет задавать вопросы калкаманскому старосте. Объяснять, откуда мы едем, куда и зачем. Поэтому давайте не мешкайте, господин Георгий.

Видно было, что Мерген нервничает и потому многословен.

Он верил, что арба их ждет в Калкаме. Он не любил, может быть, даже ненавидел Сахиба Джеляла… но верил в него. Раз Сахиб сказал — все будет именно так.

Он спокоен был и за сыновей доктора. Они вскинулись в седла и поскакали вместе с Шамси в кишлак Аксай.

Здесь, в горах, ребята уже не раз бывали на прогулках и экскурсиях и неплохо знали эти места. К тому же с ними сейчас возвращался в город проводник путешественников сам Алаярбек.

Одна стояла перед ними задача, простая, но важная — не встретиться с полицейскими.

Спокойствие и невозмутимость — отличительные черты характера Алаярбека Даниарбека. С философским спокойствием он отнесся к зрелищу смерти. «Господин самомнение» — назвал его известный на Востоке путешественник Корженевский. И Алаярбек Даниарбек всерьез считал это высшей похвалой. Он считал, что с людьми Запада ему, как азиату, надо разговаривать энергично, властно. И от этого, возможно, терпел больше всех добрейший и великодушный доктор. Алаярбек Даниарбек был с ним на «ты», хотя Иван Петрович всегда любезнейшим образом называл его на «вы» и внимательно полностью выговаривал его звучное, подобное звукам нагары — барабана — имя и фамилию.

Действительно, самомнение Алаярбека Даниарбека не знало границ. Не без иронии он порой хвастался перед своими соседями:

— Намаялся я со своим доктором.

Это не мешало ему сделаться преданнейшим слугой и больше чем слугой — любящим другом Ивана Петровича. И доктор снисходительно относился к его слабостям, к его «гуага» — воркотне, к его дерзостям, ехидным, далеко не всегда безобидным шуточкам, за которые у себя в махалле Алаярбек Даниарбек получил прозвище Сплетница и которым, узнав об этом из уст самого маленького самаркандца, в глаза и за глаза называла его Ольга Алексеевна.

Алаярбек Даниарбек раздувал ноздри своего широченного носа, громко сопел и… обижался. Но разве можно носить в сердце обиду на ханум? И уже через пять минут он с поклоном мчался выполнять ее поручения.

Все знали и другую слабость Алаярбека — непомерную его жадность к пище, и притом вкусной. Его недаром называли Ширин-дусти — Друг сладостей.

Но все искупалось исполнительностью. Взявшись за какое-нибудь поручение, Алаярбек — кровь из носу — выполнял его безусловно.

Он получил приказ проводить Георгия Ивановича до бухарской границы. Поручение он выполнил. Сейчас он со спокойным сердцем провожал сыновей доктора домой в Самарканд.

XXII

И куча навоза считает себя горной вершиной.

Хафизи Абру

Грязную воду — в сточную канаву.

Узбекская пословица

Напыщенными речами Саиббай, казалось, утихомиривал свое бешенство. Очевидно, ему нужно было оправдать свой дикий поступок. Убедившись, что все свидетели уехали, остались только подвластные ему дехкане, он почувствовал полную безнаказанность.

— Чужой он был, — показывая на могильный холмик, подвывал по-собачьи Саиббай. — Ну и что ж?.. Его надо было убить! Я найман. Он араб. Он не пастух. Разбойник он из Араб-хана, из шайки Намаза. Разбойников дозволено убивать. Он засады устраивал. Ездил одвуконь. Захватывал имущество. Его полиция ловила. Если его не захватить, не убить, сражаться с ним надо. Клянусь, ничтожный посмел вором пролезть в мое ичкари. Он смотрел на целомудренные лица моих жен. Оскорбитель религии, он презрел наши обычаи. Сорвал золотые серьги с ушей моей красавицы, вырвал золото с мясом, окровавил. Вор он!

Саиббай попытался, несмотря на свою сгорбленность, вскинуть голову. Но во взгляде его не было торжества удовлетворенной мести. Глаза говорили другое. В них читалась хитрость.

Он задумал темное дело.

Узнав, что доктор лечил Намаза, решил написать донос. В благородство поступков Саиббай не верил… Пусть подумают, что доктор донес на Намаза. Тому устроят ловушку. Намаза схватят, и ему придет конец. Саиббай избавится от опасного врага.

Да и не только своего, но и врага всех уважаемых и почтенных баев.

Царская администрация избавит уезд от опасного преступника, а все уверятся, что кафиры идут против ислама! Да и доктору давно не мешает подрезать крылья. Уж слишком независимо он ведет себя. А какое к нему будет доверие после того, как узнают, что он лечил врага ак-падишаха?

«Не знать тебе покоя, конхур!»

Много в голове Саиббая коварства, злобных мыслей шевелилось, закипало.

В канцелярии самаркандского губернатора или не знали о том, что Намаз лечил глаза у Ивана Петровича, или сделали вид, что не знают. Возможно, жандармское управление все-таки рассчитывало использовать доктора в качестве «манка».

У самого Намаза хватило ума, чтобы правильно понять зверский поступок Саиббая. Над головой богача сгустились тучи. Саиббай понял это и уехал в Петербург лечиться, упросив губернатора поставить у него в курганче во дворе на постой взвод казаков, содержание которых полностью принял на себя.

А народ?

Народ возненавидел Саиббая еще больше. И проклинал: «Не знать тебе покоя, конхур!»

А Намаз?

Намаз метался по Зарафшанской долине от города Каттакургана до далекой поднебесной Матчи. Взывал к мусульманам: «Саиббай — потаскуха в штанах!», «Выкормыш полицейских!».

И с поистине бесшабашной смелостью продолжал навешать докторскую квартиру, ибо лечение глаза подвигалось медленно.

XXIII

Разве есть сердце, где не нашла бы пристанища любовь?

Если бы не было любви, на что годно было бы сердце?

Саид эд-дин Джувейни

Мерген появился в доме доктора дня через два. Он въехал прямо во двор на усталом взмыленном карабаире, привязал его под навесом и поклонился Ольге Алексеевна, кормившей кур.

— Я жертва за вас, ханум, пришел к вам, если позволите.

— Милости просим, Мерген-ака… Вы долго глаз не казали. Заходите…

— Он там, в Калкаме, в караван-сарае… А мы ездили в горы.

Мерген был, как всегда, суров и неразговорчив. Даже мальчишки, кинувшиеся к нему и забросавшие тысячью вопросов, долго не могли расшевелить его.

Из скупых слов лесного объездчика удалось выяснить, что экспедиция по инвентаризации лесов вернулась с озера Искандер-Куля, что он, Мерген, больше в ней работать не намерен.

— Рассказывал уже. Скандал был, — мрачно сказал Мерген. — Один иностранец-американец приехал на Маргузарские озера. Мы там работали. Господин воображал о себе. Все требовал: «Сделай так! Поди туда! Принеси то!» Ударил. Проклятие его отцу! Был большой скандал.

Доктора беспокоило в этом случае только одно: чтобы храбрый, гордый охотник не потерпел из-за своего горячего нрава.

Но Мерген приехал отнюдь не за тем, чтобы просить заступничества.

Мергена угнетало совсем другое. Все мысли его, сокровенные думы были далеко.

Ольга Алексеевна очень жалела Мергена.

— Смелая, мужественная душа его не может никак покончить с тщетными заботами минувшего, все еще питает призрачные надежды.

И заботы минувшего, и призрачные надежды носили одно имя — Юлдуз! Видимо, Мерген не мог забыть ее. Ольге Алексеевне он сказал о себе в образной форме:

…Плети любви

Хлещут мне спину

Дождем, градом и снегом.

Но он ничего не говорил о Юлдуз. Он даже не называл ее имени, один раз только спросил у доктора:

— Что, в Ташкент надо ехать, чтобы разрешение на отпуск получить?

— А куда вы собрались?

— В Бухару… Дела там есть.

— Вы государственный служащий. Вам надо получить разрешение в своем лесном ведомстве. А потом, у вас же начальник экспедиции. Он здесь? Почему бы вам не обратиться к нему с просьбой?

— Начальник недоволен мною.

— А… из-за того…

— Я словно увидел нежданно-негаданно под ногой ядовитую змею. Остановился на полпути. Этот проклятый американец Данниган. Помните, в горах, в моей пещере…

— Американец? Данниган? Он до сих пор не уехал в свою Америку? Как он оказался на вашем пути? Что он делает в горах?

— Он все ищет под землей. Пусть ищет. Но не смеет он поступать так с людьми. Нет рабов среди наших людей!

— Что же случилось? Мы ведь не знаем.

— Джанджал! В долине Магиана собрались на бой кекликов и старые и молодые. Один мальчонка принес самца кеклика — где-то сам поймал в силки, выучил драться. Хороший боец-кеклик. Всех других побеждал. Все, кто бились об заклад и ставили против того кеклика, проиграли. А этот американец в клеточку, — невольно доктор улыбнулся, вспомнив клетчатый пиджак Пата Даннигана, — подходит к говорит: «Покупаю». Мальчик: «Нет!» А тот снова: «Покупаю!» — и хвать кеклика. Мальчик не отдает. Данниган тянет к себе. Задушили кеклика. Мальчик плачет. Американец его возьми — и хлыстом. Тут… да что там говорить! Бог свидетель!

— Вы?

— Я вступился. А американец револьвер вытащил. Ну я его по голове… Скандал большой.

— Что и говорить!

— Теперь мне начальник никакой бумаги не даст. Приказал уезжать в Тилляу: «Сиди тихо! Нос не высовывай, пока я дело не улажу».

— Да, вам в Бухару ехать нельзя.

— Очень надо ехать. Мое тело подобно цветку в костре. Мне бы на коня и мчаться быстрее камня из пращи… Хлынул горный сель, и жилище моей души разметал по камешку. Помоги, доктор! Успокой сердце.

Иван Петрович сделал все необходимое, чтобы Мерген смог, вопреки всем препятствиям и бюрократическим сложностям, уехать в Бухару.

Чем закончилась эта поездка?

Даже в жизни самой обыденной семьи порой бывают тайны. Обстоятельства бухарского путешествия Мергена так и остались неизвестными.

Часть II

ЗЕМЛЯ СОДРОГАЕТСЯ

I

Время — сосуд происшествий, но происшествия эти обнаруживаются, когда лишь поднимут крышку.

Фарис

Вмешательство стихий в жизнь неожиданно и бурно.

Страстей кипящих

схватка.

К таким схваткам страстей, именуемых землетрясением, самаркандцы привыкли. В Самарканде подземные толчки — явление заурядное. От них терпят урон, как правило, древние тимуридские памятники архитектуры, изрядно обветшавшие за пять столетий.

Жителям же города сейсмические бури хоть и действуют на нервы, но привычны. И нужно землетрясению достигнуть высоких баллов, чтобы стоило о нем говорить.

Происшедшее в те дни землетрясение не выходило по своей силе за пределы средне-сильного. Не было бы особой нужды сейчас вспоминать о нем, если бы этот приступ подземных судорог — или, как его образно называют, «ер кумырляш» — земной переворот — не отразился кардинально на судьбах действующих лиц нашего романа.

И прежде всего землетрясение внесло разброд в планы и расчеты Георгия Ивановича и крайне усложнило и без того сложную его судьбу.

Когда он вынужден был покинуть Самарканд, его деятельная натура не могла примириться с перспективой «сложить лапки», успокоиться, уйти со сцены. Мысль о том, что ему предстоит «отдыхать», приводила его в ярость.

Всякая цепь — пусть это ожерелье из жемчуга! —

В тягость тому, кто жил свободно!

Он тогда переправился через Бешбармакские горы и, казалось бы, насовсем ушел из нашей жизни. Но землетрясение толкнуло его в самую гущу новых событий, на дороги и тропы борьбы. Но об этом стало известно позже.

А в тот день, когда еще не улеглись волнения, Ольга Алексеевна призвала молодежь и сказала:

— Землетрясение! У нас в Азии не соскучишься. Привыкать надо. А сейчас для вас у меня есть срочное дело.

По мнению Ольги Алексеевны, «суматоха» улеглась. Вся детвора была в порядке — накормлена, одета. Готовка пищи перенесена из кухни под навес. В прихожей на бабушкином сундуке сложены одеяла, подушки на тот случай, если толчки повторятся и придется спать во дворе. Осмотрены все (правда, незначительные) трещины в стенах, тщательно выметена осыпавшаяся известка.

Землетрясение, вошедшее в историю под названием Каратагское, по эпицентру в городе Каратаге в ста верстах от Самарканда, в самом Самарканде ощущалось очень сильно, вызвало у многих нервические припадки. В городе разрушений не наблюдалось. Великолепные тимуридские постройки и мавзолеи устояли. Повреждения жилым зданиям причинены почти не были. В угловой, так называемой детской, комнате докторского дома образовались трещины. Одна стена в углу отошла от другой почти на вершок, но, по мнению заглянувшего на минутку знакомого инженера, — это пустяки.

— Итак, ребята, у нас все в порядке. Меня беспокоит дядя Георгий.

— Мы же его проводили. Он ведь ушел в ханство.

— Марш на Даргом. Возьмите все, что нужно. Посмотрите, что там на Кафар-муры.

— Хорошо!

— Ушел в ханство через горы. Так-то оно так, но проверить не мешает. А вдруг… Он же серьезно болен. Толчки в горах сильнее. Там ужасно. Я сама была раз на Тянь-Шане, когда в долины валились скалы величиной с вагон. У меня сердце болит за Георгия Ивановича. В горах хаос, все валится.

— Неужели он придет к нам?

— Вот этого и не следует допустить. Надо пойти к нему навстречу. И поменьше разговаривать, побольше делать.

Не прошло и часу, а «разведчики» уже шагали. Настроены все были серьезно. Шагая под тенистым сводом карагачей по Ургутской улице, Шамси беззаботно читал вслух:

Нам разрешено выползать

лишь на закате солнца.

Мы — совы. Мы — летучие мыши.

Явление днем — дурная примета.

Стихотворение и мрачный декламационный тон, каким оно читалось, мало соответствовали обстановке. Солнце сияло и веселыми зайчиками играло на чисто выметенном кирпичном тротуаре. Великолепная синева самаркандского неба празднично проглядывала сквозь листву карагачей. Встречные, прогуливавшиеся под нарядными зонтиками дамы оживленно судачили и ничуть не походили на потрясенных жертв землетрясения. То же можно было сказать о благодушно настроенных базарчах в ярких халатах. Они важно восседали на своих осликах и, оживленно жестикулируя, обсуждали, совсем как на картине Верещагина «Политики», весьма важные политические проблемы.

Мирная улица, спокойные прохожие и проезжие, а ведь всего несколько часов назад земля колебалась, вода выплескивалась из арыков, дома шатались, из-под земли доносился устрашающий гул.

— Идем попусту, — заметил кто-то из молодых людей. — Нечего там делать. Не такой уж дядя Георгий паникер, чтобы испугаться.

— Пойдем поскорее. Искупаемся и обратно через старый город. Посмотрим, что там с минаретами.

— А ничего…

Прогулка удалась на славу. Дошли без всяких приключений до Кафар-муры. Посмотрели, не обрушился ли обрыв над Даргомом, не завалило ли вход в пещеру Георгия Ивановича.

Обрыв был цел. Все в пещере оказалось на своем месте. Даже столик на низеньких резных ножках и кошму, застилавшую земляной пол, не засыпало глиной. В выкопанной в твердом лёссе нише так и стоял фарфоровый чайник рядышком с чугунным кувшинчиком — обджушем и прислоненный к шершавой глиняной стенке чисто вымытый, глазурованный с риштанским орнаментом ляган для плова.

Словом, пещерное жилье приглашало: «Милости просим! Пожалуйте!»

Видимо, Ибрагим-сандуксоз, приглядывавший вообще за конспиративным пристанищем, сюда уже приходил, озабоченный теми же мыслями, которые возникли сегодня у Ольги Алексеевны.

Старик, сундучный мастер, даже пол чисто подмел. Снаружи, у входа, стояла новенькая, только что связанная из колючки метла и тут же аккуратно стопкой лежала вязанка сухого хвороста. Но в черном очаге зола была совсем холодная, и в пещере не ощущалось и признаков запахов съестного. Ибрагим-сандуксоз навел порядок, похлопотал и, убедившись, что Георгий Иванович не спустился с гор, отправился по своим делам, оставив напоминание: «Мы были здесь. Будьте спокойны!»

Сложив в нише принесенное с собой, молодые люди хором воскликнули: «До свидания! Прощайте!» — и отправились купаться.

Кто бы мог подумать, что встреча с Геологом у некоторых из них состоится очень скоро и именно в непосредственной связи с сегодняшним землетрясением.

— Не такой он, чтобы испугаться какого-то толчка. Такого человека не напугаешь.

Таково было единодушное мнение разведчиков, когда они уже в сумерки возвращались через Регистан. В заходящем солнце сияли и сверкали своей облицовкой воздетые к потемневшему небу минареты и порталы медресе и вызывали в юных умах своим великолепием и незыблемостью возвышенные мысли.

Они думали о Георгии Ивановиче, о его удивительной судьбе и… завидовали.

Они шли по быстро пустевшей Регистанской улице к Пуль-и-Сафид, смотрели на багрово-оранжевый величественный закат и пели довольно-таки смело:

Славное море, священный Байкал.

Славный корабль — омулевая бочка.

И дальше:

Старый товарищ бежать пособил…

И мыслили они революционными образами… «Союз благоденствия». Декабристы. Волконская. Трубецкая. Венгерская революция. Герой Польши Костюшко. Шевченко. Гарибальди. «Овод» Войнич. Жюльверновский Матиас Сандорф. Герцен. Чернышевский.

Легче шагают усталые ноги под звуки величественной песни в честь мужественных из мужественных, в честь странников революции. Встают на их пути горы, реки. Побитые, изъязвленные ноги ступают по щебнистым осыпям. Прохватывает до костей холод ледяных потоков. Обжигают лучи солнца степей и пустынь.

«Разведчики» расстались у Ивановского парка.

— Сколько событий и все в один день!

Шамси любил пофилософствовать. Он прижал руку к сердцу, сказал: «Хайр!» — и быстро зашагал вдоль ручья в Багишамаль.

Да, один лишь день и сколько событий!

Но оказалось, что это далеко не все. За столом под висячей лампой чаепитие происходило далеко не так уж и мирно. Ольга Алексеевна решительно возражала:

— Они не поедут. Детей ты, Жан, тащишь в какие-то дебри.

Доктор настаивал:

— В таком возрасте меня отец уже пахать учил. И разве ты сама чуть ли не вчера читала стихи арабского поэта:

Беда мне с детьми.

Которые не пекутся на солнце,

А убегают в тень.

Что ж, они и будут всегда прятаться от нашего туркестанского солнца? Ничего с ними не случится. Пора попутешествовать. Ты преклоняешься перед восточными философами. Вспомни. Кабус говорил: мальчиков в семь лет забирают с женской половины и готовят из них мужей и воинов.

— Господи, какие из них воины?

Но доктор уже решил и тут же за столом объявил:

— Вы уже достаточно взрослые. Я беру вас с собой. Куда? В экспедицию. Едем в Бухарское ханство.

— Ура!

Экспедиция! Путешествие! Это то, о чем только могут мечтать мальчишки.

Пржевальский! Гумбольдт. Семенов-Тян-Шанский. Ибн Батута. Федченко. Ливингстон. Перед глазами возникали миражи пустыни. Ползли по горизонту вереницы верблюдов. Гарцевали на горячих арабских конях воинственные кочевники. Седобородый киргиз спускал ловчего ястреба на рыжую лису. На полном скаку в горный поток кидались всадники в меховых шапках. Скользил по географической карте по коричневым горным хребтам, по голубым венам рек палец, прокладывая маршруты в неведомое.

— Выступаем ночью по холодку. Поедете верхом при обозе. Вот перевал Аман Кутан и дальше через бекства Китаб, Шахрисябз, через горы и урочище Санггардак, что значит Столпотворение камней, Денау и Каратаг.

— Ура! Путешествие! Путешествие!

— Худые вы путешественники… Даже не спросили о цели путешествия.

— А зачем мы едем?

— Найдите на карте Каратаг. Это центр одноименного бекства в Гиссарской долине. Получено известие. Город разрушен землетрясением. Там — катастрофа. Опасаются, что много жертв. По предписанию из Ташкента создана спасательная экспедиция во главе со мной. Брички уже выезжают. Мы догоним их на перевале Тахта-Карача. Идите собирайтесь.

Вдогонку он бросил:

— Готовьтесь. Экспедиция рассчитана на две недели, а запасайтесь на месяц. Составьте список. Ничего не забудьте — от перочинного ножика до иголки с ниткой. Это настоящее путешествие.

II

Бесстрашие и отвага — щит чести.

Абд-ар-Раззак

Не удивляйтесь, если я погибну. Я сам прихожу в недоумение, что еще жив.

Саади

А вечером, когда заседланные лошади уже стояли во дворе под карагачами, нетерпеливо потряхивая гривами, внезапно появился старый друг семейства ахангаранский лесной объездчик Мерген. Он приехал в Самарканд за сто верст из Гиссарских гор, где работала его лесомелиоративная экспедиция.

Привязывая к коновязи своего великолепного «араба», он взывал к небесам, к доктору, к нам:

— Великое несчастье! Аллах! И кто знает, за что ты покарал обитателей Каратага. От города и камня не осталось. Мужчины, дети, женщины заживо похоронены. Мертвые соединились с аллахом, живые вопиют о помощи.

— Так вот правильно говорили, что там был эпицентр!

— Таксыр Иван-дохтур, поспешим, — выкрикивал Мерген, он даже не хотел выпить пиалу чая, — страдающие мучаются. Дети умирают. На нашу экспедицию тоже упали камни, но наши люди живы, палатки только засыпало, в Каратаге беда! Послали в Самарканд арзачи. Разве он вас не предупредил, что наш инженер ранен, ушиблен? Арзачи настоящий шатыр-пари — наследственный природный бегун! Неужели он не вручил вам письма?

— Ночью прибегал ваш человек, назвался «мы — арзачи Мергена», — сказала Ольга Алексеевна. — Иван Петрович уже принял меры. Запросил по телеграфу Ташкент. Уже получена ответная телеграмма направить в Каратаг врачей, медперсонал. Госпитальные брички уже выехали на термезский тракт. Иван Петрович выезжает вдогонку. Как хорошо, что вы тоже едете, Мерген-ака. У меня сердце не на месте. Доктор берет сыновей с собой. Везти их с собой в горы! Ужасно! Вы за ними смотрите. А сейчас за стол. Поужинайте. Плов уже готов. Покушайте и ложитесь отдыхать на террасе.

— Нельзя спать, нельзя отдыхать! Сейчас же надо ехать. Значит, арзачи — молодец. Подобрал полы халата, пустился бегом по дороге. За день и ночь без сна и еды одолел столько гор. Напрасно я ему не доверял. Но кто знал? Вот сам за ним поскакал.

Надо знать натуру Мергена, нервную, неистовую. Даром, что ли, его в горах наградили прозвищем Ветер — Бод. Весь нетерпение — сейчас Мерген не мог ни о чем говорить, кроме необходимости ехать немедленно на помощь горным селениям, застигнутым бедствием.

— О, темные силы подземелий и пропастей ада! Разбита камнем гибели чаша людского счастья. Чистое вино веселья замутилось: в него вылилось содержимое ночного сосуда бедствий.

Наспех поужинав, он уже садился на своего коня, серого в яблоках. Ни в нем, ни в его хозяине не замечалось и следов усталости, а ведь за бессонную ночь они проделали без малого верст семьдесят.

Мерген, доктор — начальник экспедиции со своими двумя сыновьями, денщики — вестовые отправились в путь. Обоз из сорока бричек спасательной экспедиции с лекпомами, санитарами, конвоем из казаков в тот час въезжали в Китабское бекство по ту сторону перевала Тахта-Карача.

— Одно удивительно, — заметил доктор, усаживаясь поудобнее в седле, он всегда ездил в узбекском седле (в седле кочевников удобнее и коню легче), — как вы, Мерген, разминулись с полевым госпиталем?

— Мы разминулись и со своим быстроногим арзачи. Мы ехали напрямую через горы.

— Ночью? По головоломной тропе?

— Дорогу мы знаем. С лесниками тут уже ездили. Мой конь видит в темноте, как кошка Конь славный. Карабаир.

Шли, понукая лошадей, не различая ни дня, ни ночи, без наезженных дорог, через каменистые перевалы, где порой казаки конвоя и врачебный персонал буквально несли на руках, тянули брички, где ломались оси, слетали с ободьев железные тяжелые шины, где люди падали от «тутека» в обморок, где рубахи промокали насквозь от душной жары в провалах черных ущелий.

Гигантские, со свежими малиновыми изломами глыбы, сорвавшиеся с циклопических стен в ущелья и местами перегородившие тропу, весьма красноречиво напоминали о недавних подземных толчках, сотрясавших вечные горы.

Хуже нет ничего, когда на головоломном овринге дрожь лошади отдается во всем теле всадника так, что «ёкает» сердце и… падает, словно в пропасть.

Начался крутой спуск с хребта. Сразу и не сообразить, то ли это большая дорога, то ли почти вертикальный откос, падающий прямо вниз, в пропасть, где бесконечно далеко под ногами зеленеющими кустиками виднеются кроны столетних карагачей и чинар, а ползающие по луговинам букашки оказываются при взгляде в бинокль конями чьего-то табуна.

Спускаться с такого перевала по крутизне и пешком жутковато, а уж сидеть в седле, судорожно откинувшись спиной на круп коня, и вообще страшно.

Невольно думаешь: «Вверил жизнь коню: лишь бы не дернуть несвоевременно узду и не мешать. А то еще споткнется. От одной мысли сердце останавливается».

Конь сопит, фыркает и медленно, осторожно сползает но тропе, особенно бережно ступая по скользким камням. Тропинка попадает в тень от скалы, и, даже не видя, чувствуешь: вот конь копытом проделывает в снежном насте дырку. Еще шаг — толчок, шаг — толчок. Ну, кажется, пронесло.

— Вот это перевал! Век не забыть.

Холодно. Пальцы закоченели, беспомощно сжимают ремни узды.

— Холодно!

Это голос переводчика и проводника Алаярбека Даниарбека. Он благоразумно слез со своей смирной лошадки; к общему удивлению, в наиболее тяжелых местах растопыренными пальцами руки протыкал тонкие льдинки, разгребал снег. Камни, очищенные ото льда, становились прочными точками опоры и позволяли лошадям не скользить, удерживать равновесие. Но из-за этого Алаярбек Даниарбек часто останавливался, чтобы согреть дыханием пальцы и отдохнуть от страшного напряжения.

В разреженном холодном воздухе, в горных вершинах эхом отдавался его гортанный голос:

— Коня жалеть надо! Коня не пожалеешь — пропадешь. Без коня в горах человек пропадет. Без коня ложись на дорогу и жди, когда пожалует за тобой ангел Азраил.

Доктор предложил всем снять хурджуны с лошадей. Теперь проводники-горцы несли груз на плечах, поблескивая белками глаз на черных лицах и посмеиваясь над неуклюжими горожанами, которые бледнели на краю бездны.

— Мы скоро сможем прочитать на одной скале весьма поучительную надпись, — предупредил доктор. — Я заметил ее в одну из своих поездок по здешним горам. В надписи упоминаются известные путешественники. Видимо, эта тропа служила в прошлые времена многим проезжей дорогой из Самарканда в Гиссарскую долину. Я не ошибся. А вот и надпись…

Он задержал коня на маленьком выступе скалы. На отвесной стене утеса кто-то очень красивым почерком искусно высек надпись арабской вязью:

Ты слезинка на реснице глаза судьбы,

Отсюда до небытия всего шаг!

Доктор мог еще шутить:

— Надеюсь, у всех прибавилось бодрости. Вперед марш! Вернее вниз! Нас ждут. Поспешим. Да и ночевать здесь неуютно.

Вперед! Вниз!

Преодолевали страх, усталость. Брали пример терпения и выносливости с горцев-носильщиков. По снегу и льду они шагали быстро, устремленно, в изодранной, скудной обуви, состоявшей из лоскута кожи, обвернутого вокруг ступни. А один из них по имени Равшан-бай шел по снежнику босиком, надевая свои «мукки» только когда тропа выбегала на каменистые осыпи.

Равшан-бай! Господи, какой же он бай! Лохмотьями, облекавшими его стальные мускулы, побрезговал бы последний нищий.

Равшан-бай тащил на себе пудовые кожаные переметные сумы с хирургическим инструментом. И хоть раз бы у него вырвалось слово недовольства или жалобы. Наоборот, он балагурил и даже временами пел. А когда доктор пообещал ему «прибавку», Мерген сердито сморщился.

— Еще чего! Горный человек что горный козел! Для него лазать по скалам — прогулка. Свое дело должен знать. Нанялся по своему желанию за деньги. И получит по счету. И работает пусть по счету. Эй, Равшан-бай, не зевай! Смотри под ноги! Забыл, почему у перевала название «Котел сломался»? Один нерадивый нес на голове котел для плова, не смотрел под ноги, споткнулся и — аллах милостивый!

— Упал? — подхватил Алаярбек.

— Упасть не упал. А казан — большой такой, черного чугуна — полетел черным вороном. Спустился вниз носильщик, а там черепки.

— А что с носильщиком?

— Отрабатывал стоимость котла. Два года работал на чайханщика-хозяина. Хорошо, тот еще меня не поколотил. Не зевай!

Мерген не терпел лодырей и неловких. Поэтому он не позволил нашим путешественникам останавливаться ни на минуту, пока не вышли на плоскость.

— Ассалом! Здравствуйте! — воскликнул он. — Благословен всевышний, мы у гранатовых садов. Значит, Дашнабад близко, дадим отдых коням, а на рассвете и до Каратага доедем.

— Итак, мы сделали по горам и перевалам около ста верст. — С удовлетворением растянулся на глиняном возвышении придорожной чайханы доктор. — Не забудьте поводить лошадей. Они, бедняги, все в мыле.

На плоскости у Дашнабада догнали санитарный обоз. Брички с медперсоналом шли по кратчайшему пути — через урочище Санггардак, где местные жители с сотворения мира даже не знали, что такое колесо.

Одолели перевал. Не сломали ни одного колеса, не потеряли ни одной подковы.

Что из того, что у Ивана Петровича болели плечи, а на руках саднили кровяные мозоли. По пояс в ледяном потоке помогал он переправлять бричку, а затем полчасика клевал носом возле наспех разведенного костра и кашлял от дыма. Читались всухомятку, и доктор хрустел вместе со всеми коркой черного хлеба.

— С природой справились, — сказал тогда доктор Мергену.

Скалы и вершины остались позади, но перед экспедицией возникли стеной «скалы и утесы» административных препон Бухарского ханства.

Бекские люди встретили врачей, словно врагов. Им предлагали уехать, грозили арестом. Около лагеря метались вооруженные всадники в лохматых шапках. Под утро тишину разорвали выстрелы. А когда на рассвете обоз со скрипом колес, ржанием лошадей, возгласами отрывистой команды двинулся вперед, откуда ни возьмись появилось полчище дервишей, попытавшихся завываниями и воплями остановить экспедицию.

В шуме голосов удалось разобрать:

— Нельзя! Проклятия падут на вашу голову!

— Осторожно, ваше благородие, — сказал десятник из казачьей охраны. — Еще стрельнут.

— Не стрельнут!

И доктор направил своего коня прямо в толпу. Перед ним сразу же образовалась широкая дорога.

— Нельзя! А мы проедем!

Каратаг был уже близко. На каменистой дороге появились бредущие раненые. Шли женщины, старики, дети. Шли молча. Лишь нет-нет да и раздавался стон.

Люди отвечали на вопросы односложно:

— Киомат! Конец света!

И тут, когда черные скалы обступили дорогу, вившуюся по обрыву над ущельем, где бушевала и билась зверем речка Каратагка, вдруг наперерез снова выскочили всадники.

— Нельзя! Запрет эмира!

— Эй, бек, — выехал вперед Мерген, — нет у тебя запрета. Сойди с дороги.

Огромный, в нескольких халатах, а поверх в желто-красном полосатом, видимо, жалованном, бек осадил коня так, что тот взвился на дыбы, а во все стороны из-под копыт фонтаном посыпались мелкие камешки.

И, может быть, Иван Петрович не сразу узнал в разряженном фазаньим петухом чиновнике, толстом беке старого знакомца:

— Вот это новость, — изумился он. — Откуда вы здесь, Кагарбек?

Поразительная встреча. «Что они все сюда, в Гиссар, из нашего Ахангарана сбежались?» — думал доктор. И он еще вспомнил о том, что волостного Кагарбека судили и упекли туда, «куда Макар телят не гонял», за зверское уничтожение киргизского аула. А тут он ходит чуть ли не в губернаторах — хакимах Гиссарского вилайета, и с ним надо иметь дело. Вряд ли можно ждать от него добра. Ведь Кагарбек отлично знает, что докторский протокол о гибели аула сыграл немалую роль в решении судебных органов. Но что ж делать?..

И он ответил на сдержанное, сквозь зубы выдавленное приветствие «Издрасть!» звучным и протяжным «Ассалом алейкум!».

Он вынул из полевой сумки приказ генерал-губернатора и, подняв высоко, сказал:

— Немедленно приступаем к спасательным работам! Вы обязаны оказывать нам помощь, господин бек!

И Кагарбек еще не успел открыть рот, как прогремел — иначе тут не скажешь — голос Мергена:

— Приказ! Собирай, бек, людей со всех кишлаков. Хашар! Эй, кто тут из Каратага? Приступайте!

Вытолкнутый из образовавшейся мгновенно толпы, согбенный, весь в лохмотьях старик вопил:

— Киомат! Страшный суд! Жалоба. Жалуемся на этого сатану! Не помогает. Спесь проявляет. Истинно — не иди перед господином, не проходи позади коня! Зашибут…

III

Много пустынных развалин

Когда-то были цветущими садами;

И станут цветущими садами

Те долины, которые были опустошены.

Рудеги

Экспедиция сразу же принялась за спасение тех, кто не погиб под развалинами цветущего Каратага.

Страшный подземный удар поразил город, когда все спали. Глиняные, переложенные диким камнем хижины буквально осели, и глиняные, мазанные каждый год крыши придавили все живое. Ни один дом не уцелел. Да тут еще Черная гора, высившаяся над восточными кварталами, сползла и похоронила много домов и людей…

Ниже по реке под грудой развалин еще оставались живые. Над горами глины и камней неслись заглушенные стоны и плач. В столбах пыли метались какие-то фигуры, словно демоны, вырвавшиеся из дузаха — преисподней. Густое зловоние мутило головы, спирало дыхание.

Но уже стучали кирки, звенели лопаты. В быстро расставленные палатки на носилках несли тяжелораненых. В белом халате доктор делал первую операцию…

А Кагарбек подогнал коня к самому пологу палатки и все еще гудел:

— Нельзя! Воля аллаха… Гнев эмира!

Спорить и объясняться с упрямым беком доктор предоставил Алаярбеку Даниарбеку. А сам всех, кто мог владеть лопатой, отправлял в развалины. Бек не дал ни одного человека в помощь медикам и казакам охраны. Доктор молчал. Но Алаярбек мечась с ведрами и тазами, на бегу пытался убедить бека со всей восточной вежливостью. А тот с тупым величием надувал щеки, выпячивал губы:

— Нельзя. Не буду. Не желаю.

Неслыханная наглость! Доктор лихорадочно работал — накладывал швы, вправлял переломы. А в стороне от хирургической палатки спорили Алаярбек с Абдукагаром.

«Разве такого болвана уломаешь? Тут он в своем Гиссаре и царь и бог. Жаль несчастных. Разве со своими фельдшерами и казаками я управлюсь? Мы тут только с краешку ковыряем. А люди там в завалах уже четвертый день без воды».

Но для раздумий не оставалось времени. Все участники экспедиции, начиная с самого ее начальника и кончая ездовыми и возчиками, намазанные грязью до черноты, обливаясь потом, работали, забыв об отдыхе.

Кто мог бы предвидеть, что «живописное путешествие» для сыновей доктора обернется столь тяжелой работой в облаках густой лёссовой пыли под прямыми жгучими лучами южного солнца. Приходилось ворочать тяжелыми лопатами, рубить грунт кетменями, разгребать горы мусора, сдвигать с места потолочные болоры обрушившихся глинобитных домов.

«Пусть! — думал доктор. — Столкновение с жизнью закаляет».

Возмутительно вел себя Кагарбек. Он не столько помогал, сколько мешал своей суетой, беспорядочными приказами, яростной руганью.

Не мог стерпеть Алаярбек Даниарбек Он непрерывно ввязывался в ссоры с беком. Со стороны они напоминали палванов, готовых вот-вот сцепиться в схватке. Судя по жестикуляции Кагарбека, словесная схватка поднялась до высочайшего градуса кипения.

«Дело, кажется, дойдет до драки, — думал доктор, — этого только не хватает».

Но тут произошел поразительный случай.

Не слишком ли много совпадений?! Неожиданных и неприятных. Доктор прежде всего подумал о Георгии Ивановиче.

А уже из-за столбов пыли выступила фигура человека в форменном кителе и фуражке с бархатным околышем и белым верхом:

— Доктор! Доктор! Сколь драматическая встреча!

В тень полога палатки шагнул… Сергей Карлович, ахангаранский пристав собственной персоной.

Оказывается, бывший ахангаранский пристав являлся главным администратором «концессии в долине рек Сурхана и Кафирнигана», производившей ирригационные изыскания близ Каратага. Возглавлял концессию вместе с самаркандским инженером Ковалевским мистер Пат Данниган, любитель аристократических фаэтонов и ландо. Он тоже приехал на развалины Каратага и на «дипломатическом уровне» приветствовал Ивана Петровича. Он слышал о несчастье и готов оказать помощь пострадавшим.

Появление господ концессионеров вызвало в докторе приступ ярости. Готовность оказать помощь, по словам Пата Даннигана, выразилась в том, что концессия согласна принять на земляные работы всех каратагцев, которые могут держать лопату в руках. В случае согласия «концессия» намерена выдать аванс в виде муки и риса на душу, чтобы нанявшиеся на работу каратагцы могли прокормить недели две свои уцелевшие семьи.

Не медля ни минуты, начал распоряжаться Кагарбек.

— Эй, вы, дурно пахнущие, — покрикивал он с высоты своего коня. — Чтобы через час все собрались. Продукты получите на месте.

Предложение вызвало вопли и проклятия. У многих спасшихся родные и близкие еще оставались в развалинах. Каждую минуту из завалов кирпича и глины извлекали трупы. Хоронить их надо было немедленно, а саванов не было, и некому было выкапывать могилы.

А тут произошло новое осложнение. Сергей Карлович вдруг принялся нагайкой избивать нескольких каратагцев. Оказалось, что это рабочие концессии, которые рыли канал; узнав о катастрофе, они тайком ушли.

Сергей Карлович гнал их, а они кричали, вопили, умоляли:

— Зверь! Дай похоронить отца с матерью! Дай успокоить же в вечности!

Один, совсем с виду хилый джигит, с провалившимися щеками и выпятившимися ребрами на обнаженной груди, Даже швырнул камень в Сергея Карловича.

— Эй, взять его, смутьяна! Дать ему тридцать палок!

Не выдержав, доктор после очередной операции вышел из палатки. Он решил вмешаться сам, хотя понимал — с развоевавшимся чинушей едва ли ему справиться.

Народ толпился в проходах среди палаток, мрачно взирая на готовящуюся экзекуцию.

Через полуразваленную стену вдруг перелез Мерген весь в пыли и грязи. Он тоже работал с утра, раскапывая завалы. Отирая лицо от пота, он покачал головой и что-то негромко сказал Кагарбеку. В ответ тот яростно выругался.

Видимо, Мерген не захотел больше тратить слов по-пустому. Он сделал знак одному из белобородых старцев, оказавшихся в первых рядах. Тотчас же несколько каратагцев угрожающе двинулись на Кагарбека.

Он резко натянул уздечку и заорал:

— Эй вы, народ! Эй, мусульмане! Неподчинение власти — смертельный грех. Мы приказали дать палок смутьяну по закону. Пусть будет примером…

Он не закончил. Случилось непредвиденное. Горцы стянули бека с лошади, сорвали с него шесть надетых на него халатов, повалили на траву и, стянув сапоги, задрали ему на палке вверх ноги.

— Ой! Ай! — завопил Кагарбек.

Его били по пяткам. Зрелище было поистине удивительное. И какой молодец Мерген, который вступился за несчастных.

Впечатление от этого зрелища было ошеломляющим. Сразу же все встало на свои места. Пат Данниган схватился за голову и ускакал, увлекая за собой Сергея Карловича, который был крайне озабочен: кто же выстирает его щегольский китель и не останутся ли на нем пятна?

Монахи-каландары разбежались кто куда. Каратагцы бросились в развалины, чтобы продолжать свое печальное дело. Доктор вернулся к полевому хирургическому столу.

Сопя и пыхтя, Кагарбек натягивал сапоги. Хромая, уткнувшись носом в грудь и глухо ворча, он поплелся к входу в палатку, где доктор был занят операцией.

— Не входите. Вы мне мешаете, — остановил его, не снимая марлевой повязки Иван Петрович. — Слушайте меня, господин бек, мне говорят, что ваши нукеры принялись грабить каратагцев. Обижать наказанных богом — подлейшее преступление. Предупредите: с теми, кого застанут с поличным, охрана экспедиции церемониться не станет. Идите. Распорядитесь Покажите всем, что вы справедливый правитель!

Вечером первое, что доктор сделал, — уговорил Мергена уехать из Каратага.

— Бек не оставит тебя в покое. Он будет мстить.

Вечером Мерген уехал.

— Папа, а это больно? — вдруг спросил ехавший рядом с доктором Алеша.

— Что больно?

— Когда бьют палкой по пяткам?

— А ты, Алеша, попробуй, — вмешался в разговор Миша.

Удивительно, что из всех событий последних дней мальчики, оказывается, запомнили поистине трагикомический случай — наказание палками властителя Гиссарского бекства — бекства, которое площадью своей превосходило Бельгию.

— Такова она… Азия, — только и смог сказать своим сыновьям доктор.

Добродушный Миша долго еще хихикал:

— Такой большой, такой страшный и… по пяткам! Наверное, дядя Мерген, очень сердитый, а? А где он?

— Уехал в горы. Наказал плохого Кагарбека, а сам уехал к своим. Там тоже целая экспедиция. Они тоже попали в землетрясение. Предупредить поехал, что мы скоро появимся.

IV

Эмир думает — все подданные у него рабы и скоты.

Сам он — раб жадности и низменных страстей.

Амин-и Бухари

— Клянусь злополучием сатаны, сегодня на головы наши свалятся плохие дела. — Злобно, бешено Кагарбек дергал узду, вызывая в своем, белом от клочьев пены, лоснящемся от пота жеребце такое же бешенство. Конь вращал глазами и напирал на старцев, пятившихся к самому краю обрыва.

Под ним гремел ослепительно синими струями горный поток — Каратагдарья. Над снежными хребтами золотым шаром катилось по лазоревому небосводу дневное светило. Зеленел сочный луг, а на нем пятнами чернели лохмотья одежд, скомканные черные бороды, сожженные в коричневую древесину солнцем лица — все в синяках и кровоподтеках… Согбенные несчастьем жители погибшего города горестно смотрели не на трясущегося от гнева своего хакима, а в сторону черного ущелья, откуда даже сюда доносился тошнотворный трупный запах. Там, где-то под глиной, бревнами и камнями, скатившимися по склонам Черной горы, еще жалобно стонали матери, дети, моля о спасении.

И каратагцы рвались туда, в развалины. Но их не пускали стражники бека. Они на лошадях рыскали с нагайками в руках между холмами и беспощадно хлестали по головам и плечам ослушников.

— Прочь! Назад! Без вас там обойдутся!

Толпа крутилась на месте. Прослышав о беде, постигшей родные очаги, люди собрались со всей горной страны — спасать своих близких. Еще надеясь спасти!

Но всадники на дороге не пропустили их в город, согнали сюда к обрыву.

— Клянусь злополучием дьявола! — выкрикнул Кагарбек. — Бездельничать, работу бросать, кто позволил? — Эти люди, — совсем другим, подобострастным, тонем объяснил он сидевшему на лошади доктору, — без разрешения бросили работу и ушли… На них поступила жалоба.

— В чем дело, господин Кагарбек? Не пойму! Люди идут на помощь. Я так понял — это каратагцы. Они отсутствовали во время землетрясения и теперь хотят спасти оставшихся в живых. Раскопать свои пепелища. Похоронить погибших. Прикажите нукерам пропустить их!

— Извините, — вмешался возникший из-за всадников Мерлин в белой холстинковой фуражке и коломянковом кителе. — Я протестую… Они самовольно ушли с концессии, побросали лопаты и носилки… и ушли, воровски бежали. Они посмели! Это большие убытки! Концессия с вас взыщет, господин бек. Безобразие!

— Эй, не пускать! — кричал хаким. — Гоните стадо вниз!

— Прекратите безобразие, — приказал доктор. — Это чудовищно! Кто дал вам право тут распоряжаться?

— А вы? Помилуй бог, господин доктор… Иван Петрович! — лебезил Мерлин. — Я умоляю вас не вмешиваться Объясню потом. А вы, господин бек, поймите, я уполномочен господами концессионерами требовать. Да, да, требовать! И я требую — верните нам нашу рабочую силу!

Мерлин кричал. Кричал бек. Угрожающе вопила толпа. И голос доктора тонул в шуме голосов:

— Не смейте трогать этих несчастных!

Но доктор и не думал сдаваться. Он взывал к беку, к нукерам, к имени эмира Бухарского. Он требовал.

Доктор в конце концов настоял на своем. Его поддержала толпа, и Кагарбек сдался — пятки у него еще сильно болели. Рабочих пропустили в ущелье.

— Честь имею, — козырнул Сергей Карлович — Не знал, что вы такой большой начальник. Вас слушаются! Но вносить беспорядки, мутить, извините, народ, это… это… Я требую, наконец!

— Просить вы можете, но не требовать. Нет. Извольте подчиняться мне. Здесь я — один я — распоряжаюсь. Но готов выслушать вас.

— У нас заграничная концессия — американо-французская. Сто двадцать тысяч десятин в Гиссарской долине. С превеликим трудом мы набрали землекопов, чернорабочих. Наоборот, вы, доктор, обязаны нам помочь. Всех оставшихся в живых следует направить к нам. Здесь в развалинах они все равно перемрут от голода и болезней.

Отстранив рукой дергавшегося Сергея Карловича, доктор протиснулся меж крупами горячившихся коней и прошел к кучке стариков:

— Идемте, почтенные, на Камень Совета. Поговорим. Господин Кагарбек, идемте! Только слезьте с коня. Перед старейшинами не подобает…

Он вовремя подошел к толпе. Как ни были забиты, принижены каратагцы, горе вдохнуло в них ярость бунта. Руки их сжимали камни, дубины. И сколько бы стражники Гиссарского бека ни старались сдержать людей, они не смогли бы. Еще минута — и пролилась бы кровь.

Все прошли через толпу к огромному плоскому серому камню, некогда выкинутому катастрофическим селем из Каратагского ущелья. Старики взобрались на камень.

Попросили сказать слово самого дряхлого старика, как выяснилось, старейшину. Изможденный, задыхающийся, он говорил так тихо, что и непонятно было, как он мог удержать в руках кетмень… А Сергей Карлович, утирая пот белоснежным платком с пунцового лба, пригрозил:

— Не желают работать. А мы их нагаечкой! Нагаечкой!

— Поостерегитесь! Забыли: когда народ в горе…

— Не пугайте, доктор. Мы ученые…

Но вот старик заговорил, и в словах его была сила и гордость.

— Сыновья! Братья! Помните! Человек добывает пропитание трудом. Мы, жители гор, любим труд. От труда мы отдаем часть его величеству эмиру. Законную часть! То, что остается, мы берем себе и своим детям.

Его речь поддерживали одобрительными возгласами:

— Бале! Ладно!

Кагарбеку речь старца не нравилась. Он насупил свои грозные брови. Сергей Карлович, почувствовав свое бессилие, сник. Что он мог поделать даже с помощью бека и десятка его нукеров с возмущенными рабочими, число которых доходило до трех сотен?

Опять заговорил старик:

— Но я спрашиваю себя: «Ахмад», — все вы знаете, что меня зовут Ахмад Архар, Ахмад Горный Козел. И правильно зовут: кто прыгает по скалам лучше меня, Ахмада-Козла? — Все слушали, раскрыв рты и приставив рупором ладони к ушам. — Я, Ахмад, спрашиваю себя — вот вечные горы, вот снег на вершинах гор. Вот потоки мчатся с гор. Нас не станет, а горы все будут стоять. Зачем же вылезать из своей шкуры? Чтобы пришлые ференги, вот такие, как он, — и Ахмад ткнул рукой прямо в красное, распаренное лицо Мерлина, — напихивали брюхо нашим хлебом, а мы с детьми наполняли желудки жареной водой.

Он даже угрожающе поднял посох. И Кагарбек, и Сергей Карлович инстинктивно вжали головы в плечи, подняли руки, защищая лицо от суковатого посоха.

— Вот они! Смотрите на них. И мы скажем. Все скажем! В один голос скажем. Не хотим, не желаем мы копать землю для этого ференга, живущего в шелковом шатре, жрущего каждодневно плов и сладости. Пусть убирается! А ты, мусульманин, Кагарбек. Тебя пресветлый эмир поставил над нами. Так правь по шариату и адату!

Растерянность овладела Кагарбеком. Он испуганно озирался.

«Правильно говорят, что он трус», — думал доктор. И он решил вмешаться.

— Господин бек, прикажите вашим полицейским отпустить народ. Пусть народ идет в Каратаг и поможет тем, кому можно еще помочь, и похоронит согласно мусульманскому обряду умерших.

И, приложив ладони ко рту, доктор распорядился:

— Эй, люди, господин бек дает вам «рухсат!» Поблагодарите же хакима Кагарбека за милость и идите к своим домам. Вы свободны.

Толпа схлынула. Через минуту вокруг серого камня стало пусто.

Один старейшина не ушел и все продолжал говорить:

— Горечь полыни на губах. Глуп я, Ахмад, как горный козел… Не знал я, оказывается, что аллах богат. Повелевает бедным любить труд на богатых. Помогите, таксыр, старому, немощному козлу сойти с Камня Совета, дабы и мы смогли своими слабыми, старческими ногами добрести до Каратага. Увы, не дай бог и мне придется сегодня хоронить моих внуков и внучек.

А Сергей Карлович сказал доктору:

— Я в восторге от вашего альтруизма, доктор. Но кто оплатит нам убытки? Уж не господин ли туркестанский генерал-губернатор?

Доктор не нашел нужным отвечать Он знал Сергея Карловича давно и еще раз убедился в том, что он просто негодяй.

Только теперь Иван Петрович разглядел в далекой дымке Сурханской поймы кучку белых палаток и два флага, развевающихся на высоких мачтах. Кой черт! Один флаг Соединенных Штатов, другой — французский. О, чтоб их! И где? В Бухарском эмирате. До чего доходит наглость!

— А вас, господин хаким Кагарбек, я прошу: соберите по всей долине людей. Чтобы тысяча человек с лопатами, кетменями и носилками прибыли на руины Каратага. И чтобы ни один человек, живой или мертвый, не остался под развалинами. Разошлите по кишлакам ваших нукеров, и пусть передадут этот приказ.

То ли властный тон доктора, то ли пережитый испуг сказались. Но уже через минуту стражники пылили по дорогам на восток, в сторону Регара и Гиссара, на юг в долины Баба-тага, на запад — в Шурчи и Байсун скликать народ.

— А вас, господин доктор, равный мудростью самому Лукмону-хакиму, разрешите пригласить проехать с нами. Уже близится полдень. Не пора ли откушать?

Приглашая доктора, Кагарбек показывал, что вынужден подчиниться, хотя и не считает, что какие-то там каратагцы заслуживают беспокойства великих мира сего, вроде генерал-губернатора Туркестана.

А старики шли по дороге и нараспев повторяли:

— Вечно наш бек вызывал своим покорством гнев эмира. Наказали его силы небес и преисподней. Был Каратаг, город богатый и изобильный во владении бека, а теперь остались камни и могилы. Где твое могущество, господин бек?

— Едем, господин доктор! Пожалуйте, — в свою очередь твердил бек. — Поедем отдохнем. Уже время дастархана.

Но доктор думал о другом.

Он направил коня в Черное ущелье. Кагарбек едва поспевал за ним. Тем не менее пытался рассуждать:

— Всемилостивый даровал власть над стадом. Мы, хакимы, хозяева воды и земли. Никто при нас не смеет сказать: «Это мое». Мы решаем, что «мамляк» — государственное, что можно отдать черной кости в частное владение, кому определить землю в «халис», то есть освободить от налога. Ну, «халис» получают благородные арбобы — помещики, а все черноногие по-прежнему будут платить десятину. Ну, кто ворчит или недоволен, у того с десяти батманов и по два-три можно взять. Не сетуй на судьбу! Не гневи бога! Хэ-хэ! И все послушны, и все довольны. И мы довольны. Порядок у нас! Аллах велик! Вот каратагцы прогневали господина эмира. Видали, господин доктор, что получается. Вздорный народ, бунтовщики. Сквозь землю провалиться им!

Он смолк было, почувствовав боль в пятках. Воинственно взмахнув камчой, гулко ударил ею коня так, что тот заметался под своим тяжелым всадником, норовя стряхнуть его на землю. Но Кагарбек, природный наездник, прочно сидел в седле.

— И ничего они не достигли. Покарал безобразников аллах. Мало, видно, мы их прижимали. У нас на площади перед каратагской мечетью всегда стоит виселица. Надо было — две виселицы.

Он никак не мог успокоиться. Но расстройство его не имело ничего общего с человеколюбием и состраданием:

— Проклятие каратагцам! Заслужили! А куда же мы теперь поедем отдыхать во время зноя и жары, на месяц чилля?

Выяснилось, что Кагарбек на летние месяцы всем дворам выезжал из душного, насыщенного испарениями, полного комаров Гиссара в освежаемый ледяной многоводной речкой Каратаг, где имел тенистый сад и виноградник. Город Каратаг не знал ни комаров, ни малярии, в то время как в окруженном болотами и рисовыми полями, тонущем в ядовитой сырости Гиссаре лихорадка косила людей. Все, кто мог, уезжал в горы. На лето там оставались только дряхлые старики.

Выбираясь весной в Каратаг, Кагарбек вел себя царьком и заставлял жителей Каратага содержать себя, свой гарем, стражу, многочисленных слуг и прихлебателей. Каратагцы стоном стонали и уже не раз делали попытки бунтовать.

Свободолюбие горцев бесило бека. Он требовал беспрекословного повиновения и покорности. Назначил его в Гиссар сам эмир, и гиссарцы смотрели на пришельца без роду, без племени с ненавистью и презрением. Кагарбек за три-четыре года успел много награбить. В амбарах и кладовых у него хранились большие запасы чая, муки, зерна, шелка, ковров. Он пользовался тем, что Бухара далеко, и держался нагло. Во всем бухарском эмирате он единственный из хакимов присвоил себе право осуждать на смертную казнь.

Поэтому-то в Каратаге и стояла среди руин виселица. Пара стервятников — грифов — всегда восседала на верхней перекладине. Сейчас виселица пустовала, и, возможно, стервятников привлек сюда трупный запах.

— Стойте! — заорал Кагарбек, осадив коня у подножья виселицы. — Почему, — да сгорит его отец в могиле! — господин казий бездельничает? Что? Разве воры, бунтовщики вывелись на земле?! Найти! Схватить! Казнить!

Всем своим громадным налитым горячей кровью и спесью телом он ощущал физически свою силу, свое могущество. Он багровел и весь раздувался. Пусть видит и понимает его всесилие этот докторишко, настрочивший тот паршивый акт об убийствах в киргизском ауле в горах Ахангарана. Доктор и не чует, какого врага он приобрел в Кагарбеке, когда этим дрянным актом, из-за которого он — волостной в расцвете своих сил и достатка был осужден на сибирскую каторгу. Погибал тогда из-за того акта всесильный Кагарбек. К счастью, судьба смилостивилась. Сам эмир Бухарский выручил его, пригрел, дал под его управление Гиссарский вилайет, и теперь Кагарбек настоящий бек и властелин. Понимает ли это доктор? Надо заставить его понять, прочувствовать, затрепетать.

Пыжился, сидя в седле Кагарбек, заставлял коня прыгать, гарцевать под собой. Пыль и комья сухой глины из-под копыт пыхтевшего коня летели в толпу изможденных, еле двигавшихся людей, только что выбравшихся из развалин.

— Взять бунтовщиков! Взять замысливших против священного эмира! Повесить! — неистовствовал бек.

Доктор подозвал Алаярбека к показал виселицу:

— Уберите!

— Она крепко стоит, — робко попытался возразить Алаярбек. Он определенно побаивался неистового Кагарбека. Даже землетрясение не свалило виселицу, не сдвинуло с места. Прочна бекская жестокость!

— Пила есть? Спилите!

— Слушаю и повинуюсь!

— Сейчас же!

V

Лучше вовсе не родиться или умереть, чем увидеть то, что вижу я.

Ибн-ал-Асир

Неслыханная жарища. Гиссарцы говорят: «Подобна пяти солнцам». Зной усугублял несчастье каратагцев. От сухости воздуха, пыли, иссушавшей внутренности, раненые и придавленные умирали от жажды.

Уральские казаки, обнаженные до пояса, красные от солнечных ожогов, мокрые от пота, охрипшие от ледяной воды каратагского потока, работали до изнеможения, — крушили стены, с уханьем врубались в груды сырцового кирпича, из-под которого доносился плач детей, стоны.

Горы штукатурки, обломки камней, бревна громоздились по сторонам. Пыль застилала ущелье.

— Эй, барчуки! Мозоли набьете, — добродушно ворчал урядник. — Куда конь с копытом, туда рак с клешней.

Над сыновьями доктора посмеивались. Но ни Алеша, ни Миша не уходили.

«Там зовет мальчик. Он близко. Помогите! Еще немного!»

И, задыхаясь, чуть не плача, они продолжали ворошить камыш, отбрасывать сырцовые кирпичи.

Слух о катастрофе облетел весь Кухистан. И люди шли отовсюду. Они копались в развалинах жилищ своих родственников, хоронили мертвецов, оплакивали покойников. Шел шестой день труда и горя.

— Те, кто под развалинами, отмучились, — тихо говорил Алаярбек и черной от пыли и грязи рукой проводил по воздуху у подбородка.

Помощь все-таки пришла. По письменному требованию начальника спасательной экспедиции работавшая в долине на реке Сурхан «концессия» выделила несколько десятков землекопов.

Мерлин восседал на лошади и платком, надушенным тройным одеколоном, защищал свое аристократическое обоняние от тяжелых запахов.

— Скажите, господин доктор, мне спасибо! Я в глаза высказал мистеру Пату все, что нужно! Им дела нет до катастрофы и несчастья. Без меня бы…

И он важно показал на топчущихся оборванных, черных от солнца и горя мардикеров.

— Принимайте!.. То есть прикажите принять по ведомости рабочую силу. Только абсолютно недисциплинированны! Об их спины надо истрепать сотню кожаных плеток.

— От черта — пестом, от вина — постом, а от такой мухи, как вы, — ничем. Тут беда, а вы с копеечными расчетами. Алаярбек Даниарбек, заберите людей. И скорее вверх по ущелью! Там до сих пор стонут и плачут. Объясните людям, что к чему.

— Зачем же так? Да вот они и сами!

Среди подъехавших верхом доктор узнал Ковалевского — банкира из Самарканда и мистера Даннигана в ковбойской шляпе и кожаной куртке.

Дальше входа в Каратагское ущелье господа концессионеры не поехали.

Да и непонятно, зачем они явились. Новых рабочих-землекопов они не привели. Сами сидели сытые, гладкие, на сытых конях. Особенно благообразно выглядел Ковалевский. Он старался показать, что ничего его не волнует, что ни до чего ему нет дела. В небольшой группе медленно шагавших по каменистой тропе горцев послышался возглас:

— Хук! Свинья!

Но Ковалевский не обратил на возглас внимания. Или не расслышал, или предпочитал не слышать.

Вызывающе вел себя мистер Данниган. Выяснилось, что приехал он высказать доктору свои претензии:

— Не стану извиняться. Мы, американцы, до неприличия невоспитанны. Мы не кичимся этим, но принимайте нас, какие мы есть Во всяком случае, мы не признаем здешних властей. Про нас говорят: «У янки рот большой, как у вола». Говорить не умеем, мычим.

— И что же вы хотите промычать? — не удержался доктор.

— Нам на все наплевать, только не прикасайтесь к нашим карманам. Мы решили вас предупредить…

— Еще что?

— Не мешайте нам.

— То есть, как это?

— Не мешайте «концессии». Верните рабочую силу!

Доктор бросил им в лицо то, о чем до сих пор молчал. Он назвал цифры. За пять месяцев на земляных работах «концессии» умерли около тридцати рабочих.

Об этом рассказал ему уцелевший после катастрофы каратагский старик:

«Всевышний допустил в гневе своем переворот земных недр, гибель правоверных. Но разве потребовалось соизволение всеблагого, чтобы проклятые ференги, неверные собаки, загубили столько здоровых, крепких мужчин плетками и голодом, избиением и жаждой, надев на них ярмо кабалы и рабства».

— Мрут от тифа, лихорадки, от нарывов, — отмахнулся мистер Данниган. — Не отрицаю — труд у нас тяжелый. Никакой гигиены у местных жителей. Они привыкли к грязи и паразитам. Говорите: лагеря рабочих — очаги эпидемий. Согласен. Но при чем мы тут — концессионеры? Мы нанимаем. Мы платим деньги, а они… Нам работа нужна. Кубометры. А они мрут. В договор концессии не входит комфорт. А вам, мистер медикус, не кажется, что это не ваше дело?

Доктор с досадой заметил:

До земли склонять голову

Перед тем, кто кланяется вам.

До неба поднимать голову

Перед тем, кто задирает нос.

Не имел представления мистер Данниган, что за характер у этого с виду добродушного врача, хоть и встречался с ним в свое время в горах Ахангарана.

Но разговор оборвался самым неожиданным образом. Со стороны Черного ущелья послышался рев голосов.

— Что это? — заволновался Ковалевский. — Кажется, толпа? Далеко. Не вижу.

— Позвать есаула! — приказал доктор.

Он не счел нужным разговаривать с господами концессионерами. Они остались внизу а доктор медленно, шаркая пойми порыжевшими сапогами поднялся на холм, поросший выгоревшей редкой травой, и стоял, чуть сгорбившись и поглядывая на небо и горы.

В недоумении американец тихо переговаривался с Ковалевским и Мерлиным.

А доктор поджидал есаула и вдыхал в себя свежую струю ветра, подувшего с юга, с Баба-тага.

Над холмом бездонная высота лазури. И жаворонки в вышине. А вокруг горы, пена и синие струи каскадов, жемчужные брызги, трепещущие радугой в белесой стене ледяной пыли.

Что может быть слаще

в нашем мире

аккордов сладкой мелодии,

рубиновых уст природы?..

Поспешно прискакал на своей казацкой лошадке встрепанный есаул:

— Явился, ваше благородие, по вашему приказанию. Беда! Там мужики бекских людишек бьют.

— Так вот, Семеныч, видите этих милостивых государей. Возьмите с раскопок двух ваших ребят. Пусть умоются, почистятся и встанут в караул на подходах к развалинам. Ездят с утра до ночи взад-вперед по дорогам. А если господа с концессии сюда сунутся. Гоните!

Он быстро сбежал по склону холма и легко вскочил на свою лошадь.

— Господа, — крикнул снизу из сая. — Уезжайте. Мой совет. Народ идет сюда. Лучше, если они вас здесь не застанут.

Пат Данниган и Ковалевский незамедлительно пустили коней рысью в сторону своего лагеря. Мерлин поскакал за ними.

VI

Даже стены селения сочились злобой и отчаянием.

Хасан ибн Саббах

Расправа взбунтовавшихся каратагцев с бекскими нукерами напугала доктора. Он со своими сыновьями и кучкой казаков оказался в центре водоворота.

Все тонуло в реве и воплях.

Казаки конвоя даже сообразить не успели, в чем дело. Толпа тесно, душно их стиснула, не дала шевельнуться. Еще минута — и всех бы их раздавила.

Алаярбек исчез в гуще тел.

Держа руки на плечах сыновей, доктор стоял на сером камне, а вокруг метались волны чалм, шапок, бород, искаженных лиц.

И рев… Оглушительный стон горя.

И только через несколько минут доктор вдруг осознал, что ярость и гнев бурлят, обходя его и его сыновей. Кулаки и палки угрожают, но не ему и не его казакам.

Беду отвел человек в одеянии дервиша — Георгий Иванович. Он оказался у самой верхушки Серого камня и с воплем: «Туда! Вниз! Вон он!» — навалился на карабкающихся по крутому боку камня каратагцев и скатился с ними на травяной дерн к подножью валуна.

Толпа устремилась мимо.

Внизу, в стороне реки Сурхан, в жаркой дымке полудня, мчался всадник. И можно было разглядеть, что это сам бек Гиссарский!

Кагарбек погонял вовсю коня, а совсем близко от него огромными прыжками настигали его какие-то странные фигуры.

— Восстание! Мятеж! — задыхаясь, проговорил выбравшийся на камень Алаярбек Даниарбек. — Георгий — молодец!.. Отвел их…

«Так вот кто. Ничего не скажешь. Без него туго пришлось бы. И когда он успел сконтактоваться с ними?»

Алаярбеку Даниарбеку в толпе изрядно досталось. Всегда такая аккуратная, изящная чалма его размоталась, сбилась на самые брови. Лицо было измазано в крови и грязи, камзол порван. Но зубы кипенно белели на фоне загара, глаза горели.

— Ну, народ — каратагцы, последнего дома лишились. Теперь беку кишки вымотают, если поймают. А Георгий — шайтан.

Надо сказать, что в тот момент доктор воспринял поступок Геолога как нечто вполне естественное. Он поразился лишь его находчивости.

«Вот что значит слияние с народом, с массой, умение владеть массой».

Конечно, если бы Георгий Иванович не жил годы среди крестьян, чабанов, не овладел их языком, не усвоил все тонкости быта, нравов, он не смог бы, как сегодня, повести их за собой, сделаться их вожаком, направить их ярость на Гиссарского бека к тем оградить доктора и работников его экспедиции от опасности.

Доктору нечего было строить догадки, почему, каким образом Георгий Иванович превратился сам в дервиша, как он оказался здесь у Серого Камня совета старейшин Каратага.

Путь спасательной экспедиции из Самарканда в Гиссарскую долину лежал по Термезскому тракту, который проходил в то время, так же как и в наши дни, через перевал Тахта-Карача. А от перевала до селения Калкама, что на южном склоне Агалыкского горного массива, рукой подать.

Тогда, проезжая мимо Калкамы, доктор не мог не поинтересоваться, чем закончились приключения Геолога. Узнав, что он все еще ждет обещанной арбы в караван-сарае, Иван Петрович поскакал на базар, отыскал Георгия Ивановича и забрал его с собой, включив в штатный список экспедиции санитаром. Лучшего способа скрыть его от полиции трудно найти.

Нужно ли говорить, что никто и виду не подал, что знает Геолога. Что касается сыновей доктора, то всякая тайна их прельщала, а присутствие Георгия Ивановича в обозе экспедиции окружалось ореолом подлинной тайны…

Геолог в первый день по прибытии экспедиции в Каратаг с возмущением говорил доктору:

«Поверьте. Жители долины Ангрена, где я имел честь впервые с вами познакомиться, ваши ангренские клиенты, доктор, просто богачи. А тут в Гиссаре вообще никто не видит годами обыкновенного сахара. Когда мы ехали сюда через Санггардакское ущелье, однажды на рассвете я проснулся от толчков в проклятой бричке. Смотрю — вдоль дороги копошатся какие-то тени. Пригляделся — а это женщины-таджички собирают что-то белое с кустиков верблюжьей колючки. Я попросил попробовать. Оказывается, сладость. Они мне сказали, что это таранджибин — сладкая накипь — манна библейских легенд. Сахар здесь — роскошь».

Доктор и сам видел ужасающую нищету каратагцев. Кагарбек с каждого нищего тянул последний грош. Даже по одной подкове со двора, по одной шкуре с куницы. А где взять подкову и куницу? С трех дворов — корову и по три барана. Разорение! Две пиалы постного масла. Кусок — штуку домотканой маты! Кошму! Кусок мыла, четыре свечи… Да еще заставляет отработать на своем поле пять дней в месяц. Барщина! К тому же требует: одну десятину — беку, одну десятину — имаму мечети. Даже жилище зажиточного, по местным понятиям, дехканина, владельца «джуфтигоу» — запряжки волов, шести десятин богары и двух десятин хлопчатника поражало своей бедностью. Земляной пол, очаг посреди, груда лохмотьев на полу, тростниковые циновки, ячменный хлеб в лучшем случае, а то «чаваре ноле», — кора вроде силоса для верблюдов. А ведь хозяин дома относил себя к сувари — всадникам-аристократам, потому что он имел собственного коня и состоял нукером в свите бека, в той самой свите, на которую сейчас с дубинами поднялись отчаявшиеся каратагцы.

И люди были страшны в своем гневе. Они толпой бежали но дну Черного ущелья, в ярости гоня перед собой одиноких обезумевших от страха всадников — нукеров Кагарбека.

Пробегая мимо Серого Камня, каратагцы вздымали костлявые черные руки, обнажавшиеся из-под лохмотьев до плеч. Заметив доктора, они тотчас же прижимали руки к груди с возгласом:

— Омон шудид! Уважаемый доктор! Здоровы будьте!

А великолепная природа свысока во всем своем блеске взирала на несчастных, походивших на копошащихся в яме муравьев.

На снежных вершинах гасли последние розово-оранжевые блики. Гасли быстро. Ночь без сумерек вползла в долину и покрыла черной тенью сумятицу и беспорядок.

А на запад в сторону Дашнабада шли, раскачиваясь, черные тени, распевая что-то воинственное про знаменитого воина-бунтаря Восэ.

Привели лошадей. Доктор с сыновьями уехал вниз в долину, где под густыми чинарами виднелся в темноте домишко маленькой чайханы, уцелевший во время землетрясения лишь потому, что все строение состояло из жердей и обмазанных глиной циновок.

Под навес пробирался освежающий ветерок, пропитанный благовонием полей.

Здесь можно было спокойно попить чаю, поужинать.

В сумраке при слабом свете крошечной лампы сидели какие-то смутно различимые, безмолвные фигуры и пили чай. Тихо и заунывно тянулся мотив одной много раз повторяемой песни.

Никто не согласился сходить в кишлак по соседству узнать, что нового.

— Все боязливые, — бормотал чайханщик, — ни за что не пойдут в ущелье… Темно же — там дивы перекликаются.

Пришлось оставить уютное место и самим отправиться дальше.

Дорога шла по склону горы. В темноте колючие ветви задевали головы всадников.

Потревоженные птицы с жалобным писком хлопали крыльями в листве и ветвях.

Тьма стояла беспросветная. И только из потонувших в тенях долин луна вырывала торчащие верхушки горных утесов да фосфоресцирующие струи скатывающейся откуда-то с высоты каскадами речки. Временами брызги и пена освежали лицо.

Где-то ниже, совсем внизу, речка извивалась серебряной лентой.

— Соленая речка, — заметил кто-то, — прямо из преисподней вытекает.

И хоть поездка по горам ночью сама по себе тяжела и напряженна, но утомление нагоняло сон.

И доктор нет-нет, да и покрикивал на сыновей:

— Не спать! Свалитесь с седла! Костей не соберете! Привыкайте, путешественники!

VII

Разевал уста властелин, но казалось, что слова исходили из пасти осла.

Юнус Семнани

Об эмире Сеид Алимхане говорили, что он либерален, прогрессивен, умен, что он получил в Петербурге отличное военное образование, что он впитывает, как губка, передовые идеи Запада.

И, вместе с тем, возникал вопрос не глуп ли Сеид Алимхан?

Казалось бы, если правитель хоть сколько-нибудь дорожит расположением своих верноподданных, он должен время от времени проявлять к ним свое внимание, оказывать, если не благодеяния, хоть милость.

Каратаг представлялся именно таким случаем. Катастрофа произошла ужасная. Страдания людей дошли до предела. Не оказать людям помощь просто невозможно.

Но эмир послал не помощь пострадавшим, а нищих-каландаров, полчища бродячих монахов. Не хлеб, не одеяла, не рис для голодающих, беспомощных раненых, искалеченных, а священные песнопения и молитвы.

Более того, монахов, оказывается, в Бухаре настроили враждебно к медицинской экспедиции.

Каландары ничем конкретно не помогали каратагцам. Напротив, чинили всякие помехи, и притом очень грубо. Эти бродячие монахи саранчой налетели на дымящиеся еще пылью и прахом развалины города Перед умирающими от увечий, перед истощенными голодом, ослабевшими духом дервиши представали в своих высоченных шапках из четырех войлочных клиньев с меховой опушкой, со свисающими из-под них просаленными космами волос до плеч, с дико горящими глазами, с широко разинутыми ртами, изрыгающими непонятные молитвы. Не святыми спасителями они явились в развалины, а злыми духами…

Они ворвались В поверженный Каратаг грабить жалкий скарб несчастных.

Каландары вопили:

— По священному повелению эмира!

Никто не смел им противиться. Обдавая больных густым запахом «банга» — опиума, дымя громадными медными кадильницами с «исрыком», они бесстыдно шарили в сундуках с одеждой, расшвыривали комья едкой глины, вытаскивали из хижин паласы, подносы, бронзовую посуду — жалкое, накопленное трудами поколений имущество, отнимали у умирающих последние медяки. Со звероподобным визгом дрались из-за золотой сережки, вырванной с мясом из ушка мертвой девочки… Пролезали меж шатких, готовых вот-вот обрушиться глиняных стен — нет ли чем поживиться. Бесцеремонно вступали в драку со старухами из-за каких-нибудь семейных ценностей вроде старинного шелкового платка или серебряного браслета.

Особенно яростно, жадно грабил живых и мертвых один мюршид в богатой самаркандского шитья суконной хирке, перевязанной в несколько рядов шерстяными мохнатыми шарфами, с прицепленным к ним «камнем удовлетворения».

На стоны и жалобы: «Хлеба, хлеба!», — дервиш прикладывал этот камень к животу и вопил: «Ты сыт!», — и шагал дальше.

В одном переулке он напал на спешившего в лазарет доктора:

— Садака! Жертву дай!

И когда доктор отстранил сунутую ему в лицо тыквенную плошку, дервиш заревел:

— Гяур! Проклятие на твою голову!

Он воздевал свой посох с железным наконечником и все угрожающе вопил:

— Гяур! Гяур! Дай!

Из-за его широченной спины двинулась толпа дервишей с такими же возгласами:

— Гяур! Гяур! Дай!

Громадина-дервиш возопил:

— Вот он, причина всех причин! Из-за гяура землетрясение!

Толпа ответила диким воем.

И только поспешившие на помощь из переулка работники экспедиции предотвратили дикую расправу.

Доктор, еле сдерживая волнение, приказал подскакавшему на коне начальнику охраны:

— Прогнать! Чтобы ни одной патлатой физиономии я не видел!

Каландары попятились.

И какое мгновенное превращение! Все вдруг пали ниц, загнусавили.

Над ними высился в высокой меховой шапке, в изодранной дервишеской хирке с сумкой из кокосового ореха… неузнаваемый Геолог.

Совсем как каландар он гнусавил:

— Жертву! Садака! Умоляем, таксыр, мудрейший в мирах целитель. Одну теньгу! Теньгу!

И, подскочив совсем близко:

— Бросьте им что-нибудь! Откупитесь! А я их уведу.

И затянул, подвывая:

— Прославим же мудрого Лукмана! Теньгу! Теньгу!

Вытащив неловкими руками кошелек с мелочью, доктор сунул его дервишу-геологу, все еще не веря своим глазам, а Георгий Иванович завопил:

— Велик бог! Благодарите уруса-доктора, — и, щелкнув затвором портмоне, расшвырял мелочь прямо по земле.

— Не дашь им, — вполголоса говорил он, — пропорют наконечником посоха живот. За милую душу. А меня вы теперь знаете… — и он опять завопил во весь голос:

— Я — хакк! Я — хакк! Пред вами мавляно Хусаин ибн Харрадж! Мюршид мюршидов! Клянусь, отныне ты, доктор, удостоился служению у самого мавляно Хусаина ибн Харраджа. Бог велик!

Со снисходительным презрением он взирал на ползающих в пыли дервишей, жадно подбиравших медяки.

— Да пошлет аллах тебе, доктор, свою милость. Неистовые какие-то!.. — И опять вполголоса: — Но будьте внимательны. Всех их подослали.

Тут один из «неистовых» подскочил, ухватился за стремя и крикнул, раззявив беззубый рот:

— Берегись, гяур! К нам прибыл сам великий визирь халифа!

И действительно, в тот полный смятения день в долине появился некий полномочный посол самого эмира.

— Наконец-то!

Доктор вздохнул с облегчением. Оказывается, он несправедлив к властителю Бухары. Пусть помощь запоздала, но лучше поздно, чем никогда.

Бежавшие вприпрыжку каландары размахивали своими кадилами, обдавали всех облаками терпкого исрыка и вопили:

— Берегись, Лукман-хаким! Недолго тебе тут распоряжаться и повелевать. Всем известен визирь Джелял. Немало его меч снес голов проклятых гяуров.

«Джелял!»

Как хорошо, что приехал именно Сахиб Джелял, старый друг!

VIII

Угощение, устроенное богатеем, не дороже капли масла в светильнике, зажженной для освещения дастархана.

Абу Али ибн Сина

Появление Джеляла в лагере концессии вызвало переполох. Эмирский визирь прибыл во всем величии — на великолепном вороном коне, в сопровождении едущих верхом и бегущих пешком муллозимов.

И Данниган, и Ковалевский, и все прочие концессионеры, много наслышанные о Сахибе Джеляле, поджидали не без тревоги его появления в долине Гиссара. Вообще Джелял, как и любой чиновник из Бухары, являлся для них ревизором, и притом крайне нежелательным.

Мало ли какие темные дела-делишки творились под вывеской «Концессия». Появление вельможи из Бухары сулило всякие заботы и тревоги.

А тут даже жители камышовых болот Сурхана и Бабатагских пустынных гор с надеждой повторяли слова визиря справедливого и милосердного, якобы сказанные им при соответствующих обстоятельствах и — в соответствующем месте:

«С притеснителями я разговаривал не иначе, как мечом. Охраняю от волков овец и ягнят. Укорачиваю руки загребателям чужого. Стираю с лика земли зачинщиков разрухи, благоустраиваю мир справедливости».

Из всех титулов и званий Сахиб Джелял принял от эмира один-единственный — Шараф-уль-Мульк, что в переводе с арабского означало — Честь царства.

И те, кто заставлял землекопов работать по восемнадцать часов в сутки, кто кормил их мякинным хлебом, кто в руках держал плеть-семихвостку «с железными когтями», — конечно, не слишком радовались появлению в Гиссарской долине Чести царства.

Разговоры о чести неприятны для беков и хакимов.

И самое худшее — народ знал о том, что Сахиб Джелял должен приехать. Народ ждал визиря, зная, что он справедливый и великодушный, даже передавали его слова:

«Все прекрасно, что приносит радость».

Или:

«Воюй с врагом так, чтобы осталось место для мира. Так разорви, чтобы могло сойтись».

В те времена человек с такими мудрыми взглядами мог быть или святым мудрецом или наставником благоволения и снисхождения.

Несчастные и обездоленные дехкане и кочевники локайцы, которых сотнями согнали в долину Сурхана на земляные работы из кишлаков Каратага, Регара, Дашнабада, Марджерума и которые умирали от зноя, малярии и побоев, могли только мечтать о том, что явится избавитель от жестокостей и насилия, облегчит их участь.

Все побросали кетмени и кирки. Всех повлек за собой золотой блеск на вороном коне. Все бежали с криком:

— Аман!

Никого не могли остановить ни палки, ни плети.

— Дьявольщина! Второй день сплошные убытки!

Напрасно Сергей Карлович следил за порядком. Он, утирая на ходу обильный пот с лица, пыхтя и чертыхаясь, бежал по пыли к палаткам.

Какое унижение! Ковылять со всякими там черными мардикерами! Пылить новехонькие лаковые сапоги.

А рядом, изнемогая, тяжело: хлопали босыми, черными ступнями по пыли мумии в черных лохмотьях, с черными лицами, в черных пропотевших, просаленных туппи на макушках плохо выбритых голов.

Факирообразный, с седой бородой горец выдавливал из-тощей груди:

— Приехал! Он поможет! Разве плохому человеку эмир доверил бы виноградник божий? Он же халиф!

Прыток был для своего возраста Сергей Карлович; Многих он обогнал в этом беге. Но все же он немного опоздал. Задыхаясь — сердце у него в жару пошаливало, — он вбежал в шелковый шатер, когда все уже восседали за богато сервированным столом.

Волна самодовольства поднялась в груди Сергея Карловича. Взаправду исполнительны слуги, которыми он командует как администратор или, если хотите, комендант концессии. Сразу видно, не дожидаясь его прихода, они принялись накрывать на стол, услышав о прибытии важных гостей. Стол хоть куда! От такого угощения не отказались бы ни индийский набоб, ни сама королева Виктория. «Знай наших!» — мысленно восторгался Сергей Карлович, скромно и незаметно усаживаясь на свое место и затыкая за ворот белоснежную, хрустящую от крахмала салфетку.

Изыск! Сервировка! Одних вин десяток сортов и все редкие, выдержанные.

А привезенные в «холодильных сундуках» наборы острых закусок в скандинавском вкусе!

В изящных цветной латуни консервных бочонках манили соленые «борнхольмские» огурчики, несколько сортов селедок сладкого и горького соления, русская икра, копченый свиной бок, корейка с горошком, маринованный бифштекс; треска отварная с картофелем, пудинг с беконом, и многое, многое другое, что только могла придумать изощренная фантазия гурманов на консервных фабриках Стокгольма. Все представлено здесь среди степей и выжженных азиатских лысых холмов ресторанными официантами, похожими на министров своими белыми пластронами и черными суконными, вопреки дикой жаре, фраками. Концессия умела пустить пыль в глаза.

Тут же с серебряным подносом приседала, делая грациозные книксены, прехорошенькая, вся в крахмальных воротничках и нарукавничках, стокгольмская горничная, голубым глазкам которой тоже надлежало производить впечатление на восточных набобов, которые лезут со своим назойливым любопытством в дела концессионеров.

И господин Ковалевский, и господин Амстронг — коллеги Пата Даннигана по акционерной фирме — восседали тут же истуканами, задыхаясь в тяжелых черных смокингах, проклиная про себя духоту и своего приказчика, распорядителя господина Мерлина, вечно раздувающего, по их мнению, всякие приемы к угощения для местной знати.

Взяв с подноса бокал, визирь Сахиб Джелял что-то хотел сказать, но тут возглас остановил его.

— Клянусь аллахом, да мы с вами знакомы, вы же… Вы же из Ахангарана.

Сипящий, багровый, обливающийся потом Сергей Карлович, задевая спины господ концессионеров, с протянутой рукой кинулся к Сахибу Джелялу.

Такой счастливый случай! Надо же теперь показать этому выскочке и зазнайке Даннигану, что и он, Сергей Карлович, знаясь со столь важными шишками в Бухаре, имеет право на особое уважение… Да, да, он, Сергей Карлович, теперь сможет приносить немалую пользу концессии своими связями с сильными мира сего.

— И я вам скажу… напрасно вы со спиртным… — буркнул он горничной. — У них закон — никаких напитков. Подайте-ка, Амели, им холодненького пива или крюшону со льда.

Усмешка, появившаяся на лице Сахиба Джеляла, была добродушна, а вот бек Гиссарский Кагарбек разъярился. Он отнюдь не спешил ставить бокал обратно на поднос и угрожающе пучил глаза на Сергея Карловича.

Бестактность Сергея Карловича, впрочем, не внесла смятения и расстройства в торжество приема бухарского сановника.

Пат Данниган как глава фирмы преодолел свою вялость, выпятил грудь колесом. И даже удивительно, что такой желтый, худой человек обладает столь громким голосом, произнося тосты и спичи один за другим, и опрокидывает в себя столько рюмок, не пьянея.

Эрик Ангстрем, несмотря на свою стальную скандинавскую натуру, буквально задыхался от сорокаградусного зноя. Он уговаривал высокого гостя заглянуть в походную душевую освежиться и повторял через каждые два слова:

«А у нас в концессии походные кровати и даже ванна! Холодная и горячая вода! Даже массажистка, если угодно. Концессия не жалеет затрат! Все на широкую ногу».

Дорогой костюм из английской шерсти буквально душил господина Ковалевского — доктор хорошо знал его по Самарканду, где Ковалевский служил управляющим конторы банка, — но и он старался преодолеть сонную одурь, и что-то пытался говорить, произносить спичи, хотя у него в глазах темнело. Тяжелый шелковый тент шатра излучал совершенно нестерпимые потоки зноя.

Находившийся в среде почетных гостей доктор меньше страдал от жары, тем более, что, кроме зеленого чая, он ничего, по обыкновению, не пил. Он не вмешивался в разговоры.

Иван Петрович беспокоился о сыновьях, хотя Алаярбек Даниарбек уже прибегал и шепнул ему на ухо, что мальчики обедают в саду местного кишлачного аксакала.

Почмокав губами при виде убранства стола, маленький самаркандец заметил довольно громко:

— Так все под небесами… Какое изобилие! А там…

— Что ж, одних носят в паланкине, а другие несут паланкин.

Ответ доктора не очень понравился Алаярбеку Даниарбеку. Он предпочел бы ему приглашение сесть за стол среди высокопоставленных гостей, потому что он в своем неимоверном самомнении считал себя ничуть не ниже их.

IX

Выроет могилу и скажет: «Живите! Вот ваш дом».

Баба-и-Тахир

Бесчинства концессионеров, их наглость и цинизм заставили доктора сразу же заговорить о делах с Сахибом Джелялом. Все-таки он прислан из столицы Бухарского ханства, облечен огромными полномочиями, «может казнить и жаловать», наконец, сам выказал свое неодобрительное отношение к Пату Даннигану, Мерлину и прочим.

Но на предложение доктора визирь ответил неопределенно: у него сложилось, оказывается, другое мнение:

— Концессионеры плохие. Впрочем, такие, как и все концессионеры-ференги, где бы я их ни встречал — в Магрибе, Судане, Хиндустане… Грабители! Они, проклятье их отцу, всюду есть. И всюду они нуждаются в таких охранниках полицейских вроде пристава Мерлина. А Ковалевский — он слабодушный. Его дело — давать деньги и писать проекты. Он русский барин и на все смотрит сквозь пальцы. За него думают бухгалтера, писаря, переводчики.

— Они авантюристы… — возмущался доктор. — Сколько они загубили людей. Земляные насыпи по берегам каналов — могилы. Люди умирают с голоду, мрут от тропической малярии. У концессии врача нет. Даже фельдшера не наняли. Чиновники эмира пьянствуют в шелковом шатре, берут взятки и низко кланяются.

— Нам в ханстве нужны арыки, тысячи гязов арыков, и совсем не нужны чиновники, — заметил Сахиб Джелял. — Но у нас слишком много чиновников и совеем мало арыков. Испокон веков ханы прокладывали арыки на благо мусульман, но… что ж поделаешь? Люди — трава. Одни цветут, другие — вянут, засыхают. Землекопы порой валятся с ног, помирают. А побежит по арыку вода, зазеленеют всходы, и другие люди соберут урожай, насладятся жизнью.

Но доктор стоял на своем. Можно и нужно обращаться по-человечески с землекопами.

— Они работают добросовестно и проклинают концессионеров, восстают против надсмотрщиков, но они знают, что концессия пустит воду в степь, напоит землю… Так почему же нужно иметь дело с грабителями да еще иностранными? Почему нельзя самим вам взять это святое, это благородное дело в свои руки?

— Еще раз увы! Трижды увы! Это невозможно.

— Но вы, Джелял, могучий, смелый, предприимчивый. Наконец, у вас власть, сила. Ради такого великого дела! Начните. Тут у вас найдется много единомышленников. Устройте хашар. Привлеките народ — десятки тысяч людей. Проект заберем готовый у Ковалевского. Да и он сам, инженер, поможет, если пообещать ему выгоду.

Но Сахиб Джелял покачал своей ослепительной бенаресской чалмой:

— Все друзья, пока я здесь с ними.

Но едва я уйду,

и друзья делаются врагами!

Так пишет известный в мирах Хафиз. Не верьте даже солнцу! Нет! Такие дела не для меня. Сломано перо мое. В руку мою просится меч.

— Хищники терзают тело народа!

X

Он — слепая ярость, отрубающая головы и руки ради ожерелий и браслетов.

Абду Исхак Кухистани

Черный день наступил для бека Гиссарского Кагара. Им часто овладевали приступы гнева. Он скакал по дорогам и лысым холмам долины. Плетью перебил ногу белому кровному жеребцу, погубил его. Дареный был жеребец, прекрасный. Предмет зависти самого кушбеги бухарского. А народ не посочувствовал беку. Жалели вслух жеребца.

— Ах так! — соображал бек. — Значит, если что, черный люд против меня пойдет… Смеет!

Невысокого мнения был бек Гиссарский о своих подданных.

И ведь хитрые, впрочем, не слишком умные расчеты Кагарбека оправдались было поначалу. Люди с дубьем кинулись на своих спасителей. Не разобрались, что к чему. Могло произойти большое несчастье. Пролилась бы кровь. И тогда господа концессионеры возликовали бы.

А Кагарбек? Он заслужил бы репутацию честного маклера: получил «на руку», выполнил поручение. И он доволен, и концессионеры.

Кагарбек имел точные сведения: их высочество эмир Сеид Алим весьма недоволен тем, что генерал-губернатор вздумал посылать в Каратаг спасательную экспедицию. Бухарский эмират не входит в Туркестанский край. Туркестанским чиновникам нечего лезть не в свои дела.

И даже хорошо получилось бы, если бы доктора с его санитарами потрепали. Или лучше…

Но люди метнулись в лагерь концессии, разнесли в клочья шелковый шатер, избили лакеев-«джентльменов», долго гонялись в камышах за самим мистером Данниганом. Он потерял свои великолепные карманные часы — «кольт», еще что-то и требовал теперь возмещения убытков.

Все шло так хорошо, и надо же!

Ты преуспеваешь, дурно пахнущий,

Но и железо рассыпается в ржавчину.

Такие горькие слова пришлось Кагарбеку выслушать от ничтожной, нищей старушонки, которая на пустынной каменистой дороге остановила за узду коня. И он, могущественный хаким, губернатор богатейшего вилайета Бухарского ханства, не только не посмел огреть камчой надоедливую старушонку, по даже и прикрикнуть на нее. Слишком много свалилось бед на гиссарцев: накалены их разум и воля. Иной раз в дни бед достаточно одной капли, чтобы разрушить самую высокую плотину.

А старуха при всем народе заставила его выслушать целую притчу.

Стоя на раскаленной гальке босыми ногами, старуха, цепко держась за узду, почти повисла на ней и вещала:

— Жил злой бек — вроде тебя, бека Гиссарского Катара. И у одной неимущей вдовы, у которой и куска хлеба-то дома не имелось, взимал тот злой бек подать. А та вдова вдруг говорит: «Пусть аллах продлит жизнь нашего бека, то есть твою жизнь». А вроде бек, то есть ты, и отвечает: «Я тебе причиняю зло, а ты молишься за меня?» — «А до тебя наш преславный эмир держал другого бека в Гиссаре. Так он был такой злой, — чтоб он в могиле перевернулся, — что старуха прокляла его страшным проклятьем. — И такова были сила проклятия, что он, тот бек, упал и сдох там, где стоял. После того беком Гиссарским сделали тебя. А ты злобнее, чем тот бек, который был перед тобой. Смотри! Скоро и ты помрешь, а вместо тебя назначит справедливый эмир волка похуже тебя. Вот и боюсь о тебе сказать плохое. Лучше помолюсь за тебя!

Когда старуха выпустила поводья из рук, Кагарбек не решался погнать коня по дороге. Сопя и бормоча молитву, он попросил старуху:

— Сверши же молитву за меня, старая! Видишь, сколько беды свалилось на людей. Помолись. С помощью молитвы исправим недостатки. Молись!

Старуха с визгливым хихиканьем начала взбираться с обочины дороги на холм. Бек с трудом разобрал:

— Молитвы еще захотел! Молись за него, а он кровь льет.

Она исчезла за гребнем холма, а у Кагарбека словно рана в сердце открылась. Он задыхался, цеплялся, руками за грудь.

А тут еще один из приближенных, вертлявый есаул с лицом недоноска, возьми и ляпни:

— Она мать мятежника Восэ. Вредная колдунья. С тех пор, как Восэ кончился, ходит и проклинает, ходит и прорицает. Вам, господин бек, бояться ее нечего. Вам ее молитвы не нужны.

Он еще пустился в рассуждения:

— Если нищим приятно жить нищими, чего это они лезут в баи? Работали бы и работали. А то вот наслушаются болтовни всяких бабок, — он украдкой посмотрел на вершину холма, ушла ли ядовитая старушка и не слышит ли его, — и ударяются в камышовые заросли, подальше от всякой работы. А что они в камышах находят? Из камышовых метелок хлеб не испечешь. И остается им подыхать там.

Лучше бы есаул-недоносок молчал. Бек, наезжая прямо на болтуна, кричал:

— Ты, вислоухий! Тебя мало ругать. Тебе из халата пора пыль повыбить, господин налогосборщик. Самый большой кусок — твое ухо. Вот отрежу тебе ухо, в котел, в сало кипящее брошу и в глотку тебе запихну. Вон у тебя брюхо как вспучено.

Черные мысли лезли беку в голову. Надо держать ответ перед эмирским посланцем.

Конечно, Сахиб Джелял уже знает и про мятеж и про доктора. Кагарбек бодрился: «Испугались мы лягушки!» А впрочем, Бухара далеко, а про визиря Джеляла говорят — быстр на расправу.

Великолепная, залитая расплавленной медью лежала перед ним среди горных белоснежных вершин Гиссарская долина. Богатая, тучная, изобильная водой, зелеными садами… Но долину эту называли в те времена — да и многие столетия ранее — Гибельной долиной. И не потому, что время от времени по дороге царей от Байсуна до Душанбе лавиной мечей и огня прокатывались кровавые завоеватели и истребляли все живое…

Нет. Не поэтому. Население долины обязательно покидает с наступлением жарких дней свои тугайные селения и уходит подальше от малярийного комара.

В горах чаще бывают землетрясения. В горах — обвалы, лавины, удесятеренный труд на полях и в садах. Но малярия страшнее землетрясений. Достаточно глянуть на осунувшиеся, зеленовато-желтые лица тех, кто вынужден на лето оставаться в низинах, возделывая рис и бахчи. Землистого цвета ввалившиеся щеки, полное истощение. Не люди, а кожа и кости.

Люди знают причину своих несчастий. Пусть беки и хакимы дадут народу возможность спокойно работать, пусть перестанут душить налогами. Помогут очистить заброшенные арыки. Осушить болота, места выплода туч комаров.

Но — тсс, — меньше говори, больше услышишь. Беки считают, что простой человек — сатана хитрости. Он нарочно болеет, притворяется. Достаточно намочалить ему шею и…

XI

Я — ярче луча, я — сильнее льва.

Я — острее меча, повеление мое проникает глубже острия копья.

Закир Рукнуддин

К беку в Гиссар воровски приехал Мерлин.

Мусалас в глиняном кувшинчике, выдержанный 23 дня в куче конского навоза, оказался вполне готовым, крепким, ароматичным. Глиняная замазка и восковая печать не тронуты. Сам мусалас поначалу холодил внутренности, а потом вызывал пожар и возбуждение чувств и мыслей. И керосиновая лампа освещала на возвышении под кронами деревьев текинский бордовый ковер, отличные курпачи и круглые валики-подушки, на которые так удобно опереться локтем.

В слишком поздний час приехал Сергей Карлович, и пришлось ему довольствоваться холодными манты — большими пельменями, сваренными на пару.

Ужин холодный, а беседа всухомятку. Ничего, кроме мусаласа. Последнее время Кагарбек пристрастился к горячительным напиткам, какие всегда имелись у мистера Даннигана в походном сундуке-серванте — к шотландскому виски, забористому, густо пахнущему, к коньякам прямо из Франции и прочим горячительным. Под жиденький мусалас беседа не клеилась.

Рассуждать Сергей Карлович начал издалека и иносказательно.

— Он причина всех утеснений вашего сердца. Вы, почтенный, забыли про протокол о том грязном ауле… там в Ангрене. Сколько этот лекаришко вам, уважаемому человеку и начальнику, причинил неприятностей. Долго ли вы, могущественный бек, склонны терпеть возмутителя умов? Своим благотворительством он сеет зерна мятежа, а зерна всходят. Зерна уже взошли. Жалкие людишки почуяли покровительство, впали в бездну заблуждения. Оборванные, чесоточные, голодные вообразили себя голубой кровью, белой костью, шатаются по Гиссарским долинам с дубинами и убивают благородных. Это он показал рабам, что и они имеют право жить. А что дальше получится? Я вас спрашиваю, господин бек? Нищий сидит на обочине дороги, просит милостыню, бьет вшей. Бросят ему в глиняную мисочку мелкую монету «чох» или «мири» — он и доволен. Так предназначено. А появляется он, и кормит нищего, лечит, надевает на него чистое белье, дает ему десятирублевку и еще говорит: «Ты не знал сытости, ты не видел неба, но ты человек». Это нищий-то человек! Что произойдет, если всякий нищий возомнит себя господином? Благородного стащит с лошади, а сам залезет в седло? Берегись, бек. Проклятый доктор все вывернул в твоей долине… наизнанку.

— Наизнанку? — недоумевал бек, потихоньку позевывая и тараща глаза, только бы не заснуть под назойливое гудение.

— Наизнанку! Он причина бунта. Он причина гибели твоих людей, причина несчастий, происшедших с достойными людьми. Надо… — он наклонился к Кагарбеку и громким шепотом продолжал, — надо всех… — И он стукнул выразительно кулаком по подушке. У тебя много молодцов джигитов…

Ночью. На рассвете!

— И господина доктора? — бек перестал позевывать. Сон разом слетел.

— С него надо начинать.

— Эге! Тронь его пальцем — света глаза не увидят.

Настойчивости, настырности Сергею Карловичу не занимать. Он тыкал пальцами в грудь раскисшего, развалившегося на одеялах Кагарбека и настойчиво твердил:

— Люди в Гиссарском вилайете приобрели обличие звериного невежества, впали в нужду и разорение, ожесточились. Кагарбек, вы напрасно бахвалитесь своей силой и богатством. Пишете на листах шелковой бумаги с золотыми завитушками донесения эмиру о славе и богатстве своего бекства, а на самом деле разорен народ до того, что воспылал злобой и враждой к обладателю достоинства и власти, да и к самому эмиру Бухары и почтенным духовным людям.

Кагарбек вытаращил глаза, стараясь понять, куда клонит Мерлин. В груди заныло.

А Сергеи Карлович никак не желал угомониться.

Он копался в старой ране. Он напомнил Кагарбеку, что в Бухаре на него косятся, что, по мнению таких приближенных эмира, как визирь Сахиб Джелял, он причиняет лишь обиды и зло тем, кто трудится и возделывает землю. Что он, Кагарбек, покровительствует низменным и противным религии нравам. Что он посягает на доходы духовенства от земель вакуфов и загребущая рука подлости без стыда тянет и тянет деньги из средств мечетей и мазаров. Так говорят повсюду.

— Я сам слышал, визирь говорил доктору: «Кагарбек — червь в народном теле. Тело истощается. Духовенство волнуется и пишет в Бухару доносы…» Тем более приезд визиря Джеляла очень подозрителен. Не пронюхал ли он у себя в Бухаре о гиссарских делах Кагарбека?

Вздох вырвался из широченной груди Кагарбека. Представив себе лицо визиря Сахиба Джеляла, он вспомнил о кое-каких делах.

С высоты ворот Гиссара устрашали горожан воткнутые на кольях головы одиннадцати каратагцев-мятежников. Уже четверть столетия такое не позволяли себе хакимы горной страны.

Нет сомнения, что визирь Джелял не похвалит за такие дела. Он ученый человек. Вон как он непочтительно во время обеда в шелковом шатре отозвался о дикарской жизни и нравах Гиссара и Кухистана: «Что от здешних невежд и темных людишек ждать? Они пришли к отрицанию науки и обуреваемы ненавистью к просвещению. Дай им волю — они сожгут все книги и тех, кто их пишет. И что им до гибели ученых и крушения наук».

Речь шла об известном во всем бухарском ханстве крупном законодателе и летописце маулано Мансуре Шо Гулям ибн Кабире, погибшем под развалинами каратагского медресе.

Оказывается, визирь Сахиб Джелял лично знал ибн Кабира и от души сокрушался, узнав о трагической его кончине.

Зная визиря Джеляла еще по Ахангарану, вспоминая удар плети по лицу, когда он пытался похитить Юлдуз, Кагарбек только поеживался, восседая на груде курпачей и потягивая мусалас. Он даже плохо слушал господина Сергея Карловича и думал: «Да кончишь ли ты когда-нибудь говорить?»

И он откровенно обрадовался, когда в ночи послышался совсем близко за дувалом топот копыт и в ворота кто-то застучал очень энергично.

Поздний гость — благой гость, кто бы он ни был. И как бы поздно ночью он ни переступил порог твоего жилища, прими его и обласкай.

Кагарбек так и поступил. Но… слова приветствия застряли в его горле. По дорожке к беседке через сад быстро шел доктор Иван Петрович.

Проклятие! Кагарбек предпочел бы, чтобы такой гость вообще не появлялся в его усадьбе.

С доктором были его сыновья. Их глаза не видели ни великолепных, тонущих кронами в темноте плодовых деревьев, ни величественной, достойной шаха виноградной галереи — шикама с тяжелыми, поблескивающими янтарно-розовыми огоньками в свете лампы гроздьями винограда, ни ковров на глиняном возвышении — супе, ни дорогой китайского фарфора посуды. Ребята кинулись на шелковые одеяла, кое-как завернулись в них и мгновенно блаженно засопели. Еще никто не успел раскрыть рта, а они спали.

— Очень уж долго ехали, — проговорил, заботливо поправляя одеяла, доктор. — Надо бы им попить чаю… свежий ветер… ну да ладно уж. Итак: ассалом алейкум, — обратился он к присутствующим.

Никто не ответил на традиционное приветствие, до того всех ошеломил приход доктора. Уж кого-кого могли ждать, только не доктора, да чуть ли не со всей семьей.

В жалком свете семилинейной лампы с закопченным стеклом удалось разглядеть переминающихся в темноте около супы с ноги на ногу бекских нукеров.

Неожиданное появление доктора в саду громом поразило бека и его слуг. Они попятились и исчезли в густых, черных тенях.

А Кагарбек воспринял появление доктора как знамение. Он был суеверен и глубоко верил во всякое «джадугари» — колдовство, волшебство. Доктора еще в Тилляу он считал немного колдуном. А тут вдруг заныл глаз и напомнил Кагарбеку, что Иван-хаким — его исцелитель и благодетель.

И ему стало совсем плохо.

К изумлению и доктора, и особенно Сергея Карловича, этот огромный чернобородый мужчина вдруг повалился в ноги Ивану Петровичу и закричал:

— Извините! Виноват я! Не обрушивайте на меня кару! Господь указал мне отныне праведный путь. Извините! Мы замыслили злое… Каемся…

Годы жизни в Туркестане многому научили доктора.

То, на что любой европеец и не обратил бы внимания или просто принял бы за какие-то, пусть вычурные, проявления восточного этикета или того же гостеприимства, сразу же стало ясным и понятным.

Холодок опасности проник в сердце.

Доктор понял, что допустил ошибку, поехав ночью по беспокойной Гиссарской долине и тем более вздумав искать пристанище в бекской курганче, доме Кагарбека. А ведь в Тилляу они жили соседями, и Кагарбек вел себя добрым соседом. И Ивану Петровичу невольно вспомнилось, как во время ливня Кагарбек не только усердно собирал по всему кишлаку на хашар народ, но и сам лазил на крышу, не протекает ли еще она.

Решительно и поудобней усевшись на курпаче, доктор взялся за ручку чайника.

— Э, да он совсем остыл.

И слова эти, произнесенные будничным тоном, сразу привели Кагарбека в себя. Он лихорадочно принялся отдавать распоряжения, вопя на весь сонный сад.

— Чаю! Дастархан! Быстро! Спите, что ли?

— Ну-с! — повернулся доктор к Сергею Карловичу, все еще не совсем пришедшему в себя. — Как вам, милостивый государь, господин концессионер, здесь нравится? Не правда ли, чудесный парк у господина бека?

— Гот мит унс! — наконец с трудом выговорил Мерлин почему-то по-немецки (раньше доктор не слышал от него ни одного немецкого слова). — Вы, ночью? Разъезжаете по темным дорогам. Кругом разбойничьи племена. Такой народ!

— Ладно уж. Народ? Какой народ? Замечательный, добрый гиссарский народ. Для тех, конечно, кто приходит к нему, раскрыв душу, сеять разумное, доброе, вечное. А не для тех, кто лупцует его нагайкой. Вы лучше скажите, господин концессионер, отпустите, наконец, в Каратаг людей помогать? Живые молят о помощи. Мертвые вопиют к небесам. Неужели вы не понимаете, что спасательные работы надо ускорить? Иначе будет поздно. И вы тоже, господин Кагар, — обратился он к беку, хлопотавшему с чайниками. — Это же ваши каратагцы, ваши подданные, наконец!

Все еще бледный, с лицом в бисеринках пота Кагарбек дрожащими руками отомкнул сундучок, стоявший на краю паласа, извлек матерчатую мошну, распечатал вынутую из нее пачку чая и бросил по большой щепотке заварки в чайники, которые держал заспанный, сладко зевавший мальчишка-слуга. Бережливый хозяин бек сам ведал завариванием чая. Так делали, впрочем, все баи в те времена. Заварку чая не доверяли даже старшей жене — бошхатын.

— Хороший чай, наваристый чай, первый сорт, — бормотал, успокаивая сам себя Кагарбек, — богдыханский чай.

Он все еще не мог взять себя в руки, вел себя базарным воришкой, которого схватили с чужим кошельком.

— Дорогие гости проголодались… Гостям сейчас подадут ош — обед, — лепетал он. — Моментально сготовим.

Доктор молча пил чай. Из темноты сада возник Алаярбек Даниарбек. Он шел важно и спокойно, засунув ладони за бельбаг на животе. Ни слова не говоря, он скинул свои лакированные кавуши с зелеными задниками и уселся, сложив по-турецки ноги. Он прочел во всеуслышание молитву во здравие хозяина и гостей и принялся за чай. Он не высказывал ни малейшего подобострастия в присутствии Кагарбека, хотя один вид его тяжеловесной фигуры в бархатном камзоле с бархатным в серебре поясок — знаке власти — вызывал во многих трепет.

«Подумаешь, бек. Я сам бек, и отец мой бек, и дедушка имел в своем имени — «бек»… И что ж? Кланяться всякому, кто кричит: «Бек я!» Чепуха! Пусть он кланяется».

Перед тем, как лечь спать, Алаярбек предупредил доктора:

«Пусть хозяин выполнит закон гостеприимства. Пусть сегодня не идет в гарем — не будит перед восходом солнца своих любимых жен. Ничего, пусть поспит здесь…»

Странно! Кагарбек послушался. Постлали ему тут же на возвышении. Курпача доктора оказалась рядом с курпачой Сергея Карловича. Он ворочался с боку на бок и мучительно вглядывался в темноту: не ползет ли убийца, не поблескивают ли в кустах роз лезвия ножей.

Пошептавшись с доктором, Алаярбек Даниарбек вытащил из хурджуна здоровенный свой «смит-вессон» и докторский наган и положил оружие под руку.

— Не посмеют, — сказал доктор. — Трусы они.

— Я их выгнал из курганчи… слуг бека, то есть сказал им: «Хозяин дает вам рухсат — разрешение уйти домой к своим женам». И они ушли.

Сплошная крыша зеленых крон деревьев — плотная, прохладная — не пропускала лучей восходящего солнца. Потому все проспали.

XII

Пыль досады и крик обиды поднялись меж этими эмирами.

Саади

Приехавший ранним утром эмирский уполномоченный визирь Сахиб Джелял осудил доктора:

— Господин знаний, склоняемся перед вашим умом и сердцем! Но приехать в Гиссар, к Кагарбеку в дом, да еще ночью. Привезти с собой сыновей! Поистине вы забыли о пределах опасности.

Разговор происходил на айване бекской курганчи, когда визиря и доктора подобострастно и со всем низкопоклонством пригласили завтракать. Там уже в сторонке сидел мрачный, насупленный Мерген.

Визирь Сахиб Джелял выказал неудовольствие. По его мнению, доктор превысил власть начальника спасательной экспедиции. Все, что выходило за пределы лечебных дел, — то есть спасения умирающих и их лечения, — по мнению Джеляла, лежало на нем — визире Бухарского эмира.

— Но, — запротестовал доктор, — пока бы я ждал вас, никого под развалинами не осталось бы в живых.

Доктор был резок, не стеснялся говорить правду в глаза. Тем более, что Джеляла он знал давно. А то, что Джелял в последние годы сделал головокружительную карьеру — от сибирского политкаторжанина до полномочного министра Бухары, — это нисколько доктора не смущало.

Тотчас же по приезде визиря он сказал ему без церемоний все, что думал о бекских и эмирских порядках, и, в частности, все, что касалось безобразий, учиненных господином Абдукагарбеком и господами иностранными концессионерами.

— Все, что мне надо, — заявил Иван Петрович, решительно глядя в лицо Кагарбеку и Сергею Карловичу, — чтобы господа хорошие немедленно, сегодня же, сейчас же прекратили всякие интриги, оставили несчастных в покое. Вернули отцов к своим семьях и дали возможность спокойно похоронить и оплакать погибших.

Доктор решительно потребовал, чтобы пострадавшим раздали муку, рис, масло, чтобы все рабочие концессии — каратагцы получили возможность вернуться в руины Каратага и взяться за восстановление разрушенных жилищ.

— Без суда и следствия казнены ни в чем неповинные люди! Справедливость требует, господин визирь, наказать виновных! И, наконец, господин бек — на то и местная власть, чтобы найти продовольствие, лес, известь… Безбожно жестоко не помочь всем, чем можно. До октябрьского снега над головами несчастных необходимо возвести прочные кровли.

Закончив свою нервную, страстную речь, доктор не обнаружил на лице Сахиба Джеляла ни малейших признаков волнения.

Благодушно, с подобострастной улыбочкой на него поглядывал бек Абдукагар. Сергей Карлович лишь пожимал плечами, когда доктор касался бесчинств концессионеров.

Никто не возражал, но никто и не выразил согласия.

Не сразу заговорил и визирь Сахиб Джелял.

— Позовите муисафидов. Пусть принесут! — приказал он.

Выскочившие к глиняному возвышению нукеры в засаленных бухарских мундирах подтолкнули двух черных бородачей и принудили их поставить на дастархан накрытое бельбагом блюдо.

— Не знаю, уважаемый и любимый нами доктор… Я сам порой не умею объяснить, почему я, государственный человек, поступаю так, а не иначе. Исключая те случаи, когда ем. Ибо еда, согласитесь, очень серьезное дело для нашего желудка. И вот смотрите!

Он приказал двум черно-коричневым бородачам, принесшим блюдо и выжидательно смотревшим по сторонам:

— Снимите сами покров!

Поколебавшись секунду и сверкнув белками глаз, один из них, тот, кто постарше, медлительно, солидно совлек с блюда бельбаг и отступил назад.

При этом он солидно сказал:

— Кушайте на здоровье, господин бек! Кушайте на здоровье, господин визирь. Мархамат!

Присутствовавшие невольно ахнули.

Солнечные блики мирно переливались на паласе. Мирно чирикали воробьи. Вдалеке за дувалами мирно кричал осел.

Но явно запахло смертью. И всем сделалось жутко.

На искусно обожженном и выделанном керамическом блюде вместо плова оказались протухшие сырые коровьи копыта.

Молчание прервал бородач, тот, который постарше.

— Крыша от землетрясения, милостью всевышнего, задавила мою корову. Свершилось! Теперь мои сыновья — два сына у меня остались, волею аллаха живы — плачут от голода. Риса нет, муки нет, мяса нет… Прошу, пожалуйста… Приготовили вам угощение.

Он низко опустил голову, вобрал ее в плечи, ожидая удара.

Неслыханное оскорбление нанес он могущественным людям. И он это понимал отлично. Шел он на верную смерть, вполне осознанно, в отчаянии, в безысходной тоске. Он ни на что уже не надеялся, как и все оставшиеся в живых жители погибшего города.

Можно было ждать всего. Воплей, проклятий. Приказа казнить смельчаков каратагцев.

А визирь Сахиб Джелял повернул голову и тихо сказав стоявшему рядом с глиняным возвышением джигиту:

— Кальян разожжен?

— Пожалуйста, таксыр!

Он долго и неторопливо курил. Лишь после этого задумчиво продекламировал:

В пыль низринуты

враги твои.

До неба поднимутся

друзья твои.

Затем он склонился к дастархану и налил себе в пиалу чаю.

Это послужило знаком для начала утреннего завтрака. Кагарбек, несмотря на свою тучность, вскочил с легкостью необыкновенной и побежал в дом. Все забегали, засуетились.

Лишь бородачи-каратагцы стояли сутулящимися истуканами, ожидая своей участи. И словно все о них забыли. Никто ничего не сказал. Никто на них не смотрел.

Едва новый дастархан, шелестя шелком, распростерся на ковре и на кем появились десятки блюдечек и тарелочек, из широкой груди Кагарбека вырвался какой-то непонятный писк. Даже не верилось, что такая могучая туша издает такие тонкие звуки.

— Пожалуйте! Прошу!

Грузный, в нескольких зимних халатах, он распинался в гостеприимстве.

— Господин бек, — сказал визирь Сахиб Джелял, — почему в этом доме забыли гостеприимство? Священное правило узбеков и таджиков.

— О бог мой! — испугался Абдукагар. — Неужели? Или в чем-либо мы?..

— Почему почтенные люди, мудрые аксакалы города Каратага — да смилуется над нами всемогущий! — стоят и смотрят на дастархан. А вы, хозяин дома, не скажете им «мархамат! — пожалуйте!»

Суетливо вертя бородой, Кагарбек озирался. Глаза его таращились на оборванцев-каратагцев.

— Но… они преступники, они в лохмотьях, в грязи.

— Они в твоем доме, бек! Они — гости. Встань, бек! Вспомни долг гостеприимства!

Ворочаясь неуклюже, Абдукагар сполз, вернее свалился, с возвышения и направился к двум безмолвным фигурам. Подойдя, Кагарбек сделал широкий жест:

— Пожалуйте!

В его голосе это «пожалуйте» значило: «Посмейте только, сукины дети!.. Увидите, что с вами будет».

Это, наверное, понимали бородачи. Но они были суровыми, гордыми горцами.

Даже не переглянувшись, оба вскинули головы в своих красных выцветших чалмах и, неторопливо скинув с ног деревянные пыльные кавуши, поднялись на возвышение.

— Сюда! Мархамат! Пожалуйте, — широким жестом поманил бородачей поближе к себе на почетное место визирь Сахиб Джелял.

Усевшись важно, неторопливо, один из каратагцев Мурад-Шо, тот, у которого в черной бороде пробивалась седина, поднял руки над дастарханом и возгласил молитвенно:

— Благословение! При виде всего изобилия дастарханного сердце у нас запело. Правду же говорят, когда идешь на пир, приходи пораньше! Не правда ли, Забир-Шо, брат мой?

Каратагец помоложе быстро закивал в ответ:

— Уж мы спешили! Спешили я и брат мой Мурад-Шо!

Дрожь в голосе выдавала его чувства. Он замирал в отчаянии под взглядом совсем остановившихся, круглых глаз Кагарбека.

И Забир-Шо и Мурад-Шо простерли над блюдами и чашками тощие руки с растопыренными темными пальцами, бормоча: «Бисмилла!»

«Точно крылья у орла или у другой какой птицы», — думал доктор, уголком глаза следя за сыновьями, которые с жадным любопытством взирали на происходящее.

Надо сказать, что оба горца повели себя за дастарханом в высшей степени выдержанно.

Не жалкие, несчастные, раздавленные бедствием нищие сидели за дастарханом. Нет, Мурад-Шо и Забир-Шо держались гордыми вельможами за пиршественным столом, и никто уже не замечал их нищенских одежд — латка на латке, прореха на прорехе. Напротив, всем своим поведением они подчеркивали достоинство людей горной страны.

— Что же, приступим! Господин бек, угощайте дорогих гостей. Мы гости, вы — хозяин! — проговорил, взглянув не без иронии на бека, визирь.

Сконфуженный Кагарбек — а он никак не мог прийти в себя от такого поворота событий — вздрогнул, встрепенулся и сдавленно пригласил:

— Каанэ! Мархамат! Прошу! Пожалуйста!

И принялся неловко разливать в пиалы чай.

Не надлежит хозяину дастархана уговаривать, настаивать, чтобы кушали, но…

Гостю — самое вкусное.

Таково правило гостеприимства!

И Кагарбек пододвинул к нищим горцам изысканные блюда.

— О, всемогущий, всесовершенный закон желудка! — воскликнул Мурад-Шо. — Счастлив тот, кто открывает вход в этот дом гостеприимства!

Но ему и его брату изменила выдержка. Голод сказался. Они ели поспешнее, чем требовали правила этикета, и глотали куски, почти не разжевывая. Особенно Забир-Шо. Шальным взором шарил он по дастархану, вытянувшимся носом с наслаждением втягивая соблазнительные запахи.

Доктор, видя это, не осуждал горца. Молодое, крепкое тело Забир-Шо, видное в прорехи одежды, совсем иссохло. Его густая черная, как смоль, борода, свалявшаяся кошомкой, подрагивала. Глаза от наслаждения сузились в щелочки.

Утоление голода заглушило все ощущения и, самое главное, предчувствие неминуемой гибели.

И разве не ясно, что и весь дастархан, и все гостеприимство — не что иное, как издевательская, утонченная пытка. Разве простят им такое ужасное оскорбление, какое они, ничтожные смертные, нанесли, поднеся блюдо с коровьими копытами этим вельможам в бархатных с серебром поясах — столпам государства.

Нет, наесться до отвала, съесть побольше вкусных вещей, а там можно и подставить безропотно шею под остро наточенный нож палача.

Мурад-Шо ел плотно, основательно, с достоинством почетного гостя, хоть с виду он и простой горец-бедняк, но человек, в родословной которого вырисовывалась линия могучего древнего рода, владевшего горными замками еще во времена походов Искандера Двурогого. Не даром и сам Мурад, и его предки носили имена обязательно с приставкой «Шо» — царь.

— Увы, — шепнул Алаярбек Даниарбек сыновьям доктора, — «царям» сейчас ничто не поможет!

— А что будет?

— А будет то, что будет. Кончайте кушать и пойдемте собирать виноград. Знаете, какой здесь виноград? Гиссарский!

Чрезвычайно не нравилась Алаярбеку Даниарбеку отталкивающая рожа есаула Недоноска. А тот, не забывая хватать куски пожирнее, не спускал по-собачьему глаз со своего господина Кагарбека и даже нет-нет да и начинал закатывать рукава, показывая всем своим видом: «Готов!»

К чему готов? Алаярбек Даниарбек догадывался.

«Беспечные! Что и ждать от камнеедов!» — бормотал он.

Алаярбек Даниарбек давно уже числился переводчиком при губернской канцелярии, мнил себя чиновником, не любил якшаться с простым людом, но в душе сочувствовал ему.

А горцы наслаждались:

— Ох, от эмирского плова бедняку и голую косточку пососать!

Визирь Сахиб Джелял, согнув ногу, вытирал о кожу голенища сальные пальцы и благодушно говорил:

— Приобретение душевного спокойствия зависит от дастархана. А теперь скажем: «О-омин обло!» — и займемся делами. Господин бек, проводите нас в соответствующее помещение, где можно без помех обсудить важное и неважное, серьезное и несерьезное.

Запахнув полы богатого своего халата, он прошествовал — иначе не скажешь — в летнюю мехмонхану гиссарского бека.

XIII

На лезвии его меча — грань серьезного и игры.

Абу Таммам

Парадная мехмонхана гиссарского бека была обставлена как полагается к приему важного сановника государства.

Пол посреди комнаты устилал очень дорогой кашмирский ковер, который называется миона. Вдоль боковых стен простирались два боковых ковра, не менее ценных — канорэ, а напротив почетное место украшал совершенно поразительной выделки ковер сарандоз.

Вот сюда-то и направился Сахиб Джелял, ведя под руку доктора и приглашая усесться на шелковых ханатласных курпачах.

— Богато живете, господин бек, — проговорил он, обводя взглядом алебастровые резные стены и хрустальную люстру, свисавшую с расписных болоров потолка. — Доходы, господин бек, от вас в казну эмира, — да благословит его аллах, — поступают исправно? Однако нам известно, что к высокому престолу вы ежегодно не доставляете и половины причитающихся налоговых сумм с Гиссарского вилайета. Пишете их высочеству эмиру разные там кляузные отговорки…

— Да, наши земли оскудели. Райя — черный люд — нагло отказывается платить налоги.

Бек не удостоился приглашения визиря и стоял на коленях на боковом ковре-канорэ в выжидательной позе.

Лицо Кагарбека налилось кровью и покрылось потом. Уже то, что визирь не пригласил его с собой на сарандоз, плохой признак. А тут еще в мехмонхану ввалился, гремя оружием, в белом одеянии начальник личного конвоя Сахиба Джеляла, состоявшего из десятка белуджей.

Не дожидаясь ответа, визирь распорядился:

— Пригласите старейшин Каратага! И свое блюдо с угощением пусть возьмут с собой.

Бородачей каратагцев Джелял усадил на шелковые курпачи, в ряд с собой и приказал:

— Хозяин, как же без дастархана, а?

Казалось, сейчас из пофиолетовевших щек и шеи бека Абдукагара брызнет кровь. Сопя, он неловко разостлал дастархан.

— Подать каратагское угощение!

Есаул Недоносок исчез и тут же, кривляясь и хихикая, появился, неся на вытянутых руках блюдо с копытами.

— А теперь, почтенные, угощайте вашего хозяина! А ты, бек, кушай!

— К… как можно?! — завопил Кагарбек.

— Плохо угощаете! — обратился к каратагцам визирь. — Кушай, бек!

Абдукагар трепыхался всей тушей, сидя по-турецки перед блюдом. Он уже не смотрел на визиря, а боролся с чернобородыми, которые вдруг рассвирепели и, вцепившись в плечи бека, совали ему в рот, в лицо, в бороду протухшие коровьи копыта.

Бека тошнило. В глотке его бурлило и клокотало.

Толпившиеся у порога люди, в том числе и бекские нукеры, растерянно молчали.

Джелял твердил:

— Плохо угощаете! Плохо!

Кто-то подобострастно воскликнул:

— От груза сопит бык, а хозяину смешно!

Потерянно Сергей Карлович то вынимал носовой платок из кармана, то лихорадочно засовывал обратно.

— Эй, есаул, — приказал визирь Сахиб Джелял, — поддержи-ка беку руки. Очень он размахался. Да скрути их веревкой, быстро! Покрепче! А ты, бек, ешь! Не отказывайся, Нельзя отказываться.

Кагарбек повалился вперед и зарылся лицом в дастархан. Он брыкался, но железнорукие горцы приподнимали его и совали лицом в блюдо.

— Слушайте со всем вниманием, почтенные аксакалы города Каратага, испытавшего гнев аллаха! — наконец объявил визирь Джелял. — Ваши жалобы дерзки и непочтительны. Ибо все от бога, но несчастья, постигшие по воле аллаха Каратаг, усугублены этим неразумным беком по имени Абдукагар. Истинно!

«Положи на серебряный поднос голову пса, и все равно она скатится на землю».

Да знают это все, незаконно завладевшие властью! Мудрый эмир Сеид Алимхан недоволен положением дел в Гиссарском вилайете и послал нас, дабы мог он рассмотреть нашими глазами — очами своего визиря, — где причины и бедствия всех бед, постигших город Каратаг. Самовольство и спесь бека Гиссарского — другая причина. А посему слушайте наше решение.

Он поднялся во весь рост и с высоты своего величия провозгласил:

— Аксакалов каратагских схватить, связать, отвезти в Каратаг и казнить.

Что-то вроде рыдания послышалось в мехмонхане. Присутствующие — каждый по-своему — реагировали на слова визиря. Возмущенный до глубины души доктор воскликнул:

— Нелепица!

— Остановитесь, Джелял!

Голос, раздавшийся со стороны дверей, заставил всех повернуться. Все изумленно смотрели на Геолога, стоявшего в своем живописном одеянии каландара на пороге и воздевшего высоко к притолоке свой посох.

Невольно доктор поднял руку, словно этим жестом он мог остановить столь неосторожно вмешавшегося в разговор Геолога.

А он, весь возмущение и негодование, с силой опустил посох на квадратный кирпич пола так, что искры посыпались и звон пошел по мехмонхане.

Он воскликнул:

— Где твоя справедливость, Джелял? Как ты можешь!?

— Кто ты?! — спросил Мерлин. Он таращил глаза на дервиша.

Трудно допустить и на мгновение, что он узнал в дервише политкаторжанина Геолога, своего старого врага, разыскиваемого многие годы полицией, хотя бы потому, что присутствие его в далеком Припамирском бекстве было просто невероятно, немыслимо. Но уже сам взбудораженный тон протеста — и кого, какого-то нищего — взбесил полицейского. И он по привычке, почти инстинктивно рявкнул:

— Молчать!

Он даже попытался подняться с курпачи, но сидевший рядом визирь Сахиб Джелял опустил ему на погон руку и взглянул на доктора.

— Да пребывает мир во славу вседержителя в покое! Да не войдет гнев в наши сердца, ибо слово сказал почтенный, святой…

Он еще говорил медленно, важно, снисходительно, а доктор, вскочивший с места, стремительно, по-молодому, уже шел по коврам через всю мехмонхану.

— Да это же наш рабочий, санитар. Мой работник. Что с тобой, уважаемый? У тебя жар? Приступ малярии. Пойдем же. Тебе, дорогой, надо в лазарет. Тебе надо лежать. Нельзя же с температурой… — Бережно, даже ласково доктор взял под руку Георгия Ивановича и потянул к выходу. — Минуточку. Нельзя же так горячо! Прошу. Эй! Алаярбек, проводите беднягу. Да быстро доставьте больного в лагерь. Уложите на койку. Я сейчас тоже поеду. Только вот закончим беседу с господином визирем.

Он вернулся на свое место, а Сергею Карловичу, все еще таращившему глаза, сказал спокойно:

— Тут, в Гиссаре, такая лихорадка. Больные впадают просто в бешенство. Конвульсии, вопли.

— Откуда он у вас, Иван Петрович? Где-то я его видел? Как его зовут?

— Дервиша этого?

— Да. А он дервиш?

— Он из ордена накшбендия. А монахи этого ордена дают обет милосердия, ну вот он… Его зовут… кажется, не помню. Он помогает нам ходить за ранеными… Да вот заболел…

Ничуть не интересуясь, что там говорят доктор и Сергей Карлович, бек гиссарский, с торжеством задрал бороду, выпрямился, выпятил живот так, что заблестели на малиновом бархате бекского пояса драгоценные камни в серебряной оправе: «Знай наших!»

Чернобородые каратагцы стояли неподвижно. Слышали ли они возглас Георгия Ивановича? Поняли ли, кто он такой? На их лицах ничего не отразилось. Только головы они вжали в плечи.

— Взять их! — приказал Сергей Карлович.

Он торжествовал. Он, видимо, даже не заметил, что принялся распоряжаться и тем самым показал, что он настоящий хозяин здесь, в бекской усадьбе.

— Пусть знают, что грозит всем за ослушание! А того заступника — откуда он взялся? — надо тоже… — продолжал он, похлопывая своей полицейской нагайкой по голенищу, той самой нагайкой, которую доктор отлично запомнил еще по Тилляу.

— Мы не все сказали, — остановил Мерлина визирь Сахиб Джелял. — Слушайте же: «Прежде меда испробуй яд жала пчелы!»

Он обвел взглядом мехмонхану, остановился на искаженной гримасой физиономии есаула Недоноска и приказал:

— Подойди к беку! Ну! Поторапливайся! Возьми бельбаг. Скрути ему руки. Не бойся его. Повелеваю здесь я.

С удивительным проворством есаул Недоносок связал ничего не понимающему Кагарбеку руки за спиной.

Как обычно в чрезвычайных обстоятельствах, бек потерял дар речи.

Поразительно «верчение колеса судьбы»!

Несколько мгновений назад он грелся в лучах торжества. Мечты о власти туманили голову. Сытость и мусалас навевали игривые мысли. Вот проводит «начальство» и отправится в ичкари. Ему доложили, что под утро привезли «добычу», какую-то молоденькую красавицу из каратагских беженок.

И беседы уже велись о значительных делах: о судьбах мира, о «власть предержащих», об управлении государством… И даже блюдо с вонючими копытами, предвестник бед, убрали вон.

И вдруг громом небесным прозвучали слова визиря Сахиба Джеляла:

— Эй, есаул, где твой коврик крови? Все знают, что ты не есаул, а бекский палач. А ну! Остер ли твой нож?

— Не посмеете! — рыкнул Кагарбек. — Я человек эмира.

Все у него в голове перемешалось, перепуталось. Все как в тяжелом сне. Но нет, руки его, сколько ни дергай, связаны на спине, связаны до боли в суставах.

Он уже стоит коленями на черном от крови казненных, даже сыром, коврике крови, на котором прирезывали по его повелению непокорных. Белоснежная чалма сбита с его круглой гладкой выбритой головы и валяется рядом на кошме. А шея уже ощущает холодок стали.

Над ухом сопит и кряхтит есаул Недоносок.

Верный, преданный слуга, который не одному из врагов бека на этом самом коврике перерезал горло.

Есаул Недоносок всегда беспрекословно исполнял кровавые приказы бека, хоть знал, что правом смертной казни беки в Бухарском государстве не наделены. Всех опасных преступников надлежало отправлять в оковах или колодках на расправу пред светлые очи эмира. Но Кагарбек правил Гиссарским — слишком далеким от Бухары — бекством и делал, что хотел: казнил, миловал. И есаул Недоносок, то ли по природной склонности, то ли повинуясь велениям своего бека, ловко отправлял в небытие непокорных и смутьянов.

Но вот что интересно! В есауле не замечалось никаких колебаний, никакого замешательства, никаких чувств преданности своему начальнику… И… нож наточен. Рука не дрогнет.

— Что ж ты молчишь, бек? — звучит откуда-то сверху голос Азраила — ангела смерти, то есть этого проклятого визиря. — Кайся! Не хочешь каяться? Преступления твои ясны. Читай молитву, бек, не тяни! Нам много еще надо выполнить повелений их светлости эмира Сеида Алимхана, возложившего на нас еще много священных дел. Нам надо поспеть к вечернему намазу в Душанбе.

О, судьба! Какое ему, Кагарбеку, дело, доедет ли проклятый вовремя до Душанбе. И не все ли равно, где он совершит вечернюю молитву. И поспеет ли к молитве. Его-то, Кагарбека, не будет уже в живых.

В груди у него жгло, в голове творился сумбур. С трудом он пролепетал:

— Нельзя меня здесь… Отвезите меня в Бухару к эмиру.

Он не просил пощады, но искал жадно, торопливо хоть какой-то отсрочки.

Пощады от такого, как визирь Сахиб Джелял, ждать нельзя. За те два дня, что визирь разъезжает по долине, Кагарбек пригляделся к нему.

Опасный человек визирь Сахиб Джелял. Ни угощения, ни подношения, ни намеки на женщин его не трогают. Снисходительно-презрительный взгляд. Мягкая, ленивая поступь. Он ходит величественно-спокойно, — полная противоположность резкой, суетливой, прыгающей походке Кагарбека, за которую некоторые прозвали его Маймун — Обезьяна.

Джелял идет по жизни неторопливо, но с силой. Страшной силой. Его разве остановишь!

А глаза! Тут Кагарбек жестоко ошибся. У Сахиба Джеляла благожелательный прищур глаз, столь же благожелательная вроде улыбка, чуть ироническая — впрочем, иронии Кагарбек не понимал — и напрасно.

Кагарбек обманулся. Он принял молчание за согласие. Сахиб Джелял поглядывал, улыбался, но не пресекал, не мешал. Он не повелевал и даже не советовал, не налагал запретов, хотя и получил от эмира право «повелевать и решать», «запирать и открывать», о чем ясно говорилось в фетве, которую он привез из Бухары.

До чего визирь Джелял не походил на всех прочих хакимов, беков, чиновников, приезжавших ревизорами до сих пор! Те, что называется, «сжигали все сухое и мокрое, сметали и правых и виноватых».

И с ними дело обстояло просто: Кагарбек от всего откупался конями и кошельками с червонцами.

Отнюдь не склонный выслушивать оправдания Кагарбека, визирь бесцеремонно прервал его жалобное бормотание и обратился к доктору:

— Справедливость торжествует, писал достойный любви поэт Рудаки:

В пыль низринуты

враги твои!

До небес поднимутся

друзья твои!

Но что это? В чем дело?

По дорожке через бекский сад снова поспешно шагал Геолог. Он высоко вздымал посох и поминутно оборачивался, призывая кого-то.

Доктор вскочил и бросился навстречу.

— Вы неосторожны! Вы погибнете без всякой пользы!

Но разве первый раз доктор пытался остановить Георгия Ивановича.

А он не слушал увещеваний. Он ринулся в самую гущу событий. Не считался ни с временем, ни с местом. Все забыл и прежде всего об опасности, которой подвергал себя и доктора. Теперь уже никого не могла обмануть ни хирка, ни все атрибуты дервиша каландара, хотя Георгий Иванович очень похоже, очень умело распевал всякие священные тексты и ловко дымил в примитивном кадиле священной травой исрык. Он так хорошо говорил на местных языках, так вжился в них, что от его выговора, пришел бы в восторг самый дотошный лингвист. Но то, что он говорил, звучало открытым призывом к бунту против бога, против эмира, против всех богатых и власть имущих.

И главное, во всех сборищах, беспорядках он открыто шел впереди, зажигая толпу яростью. И вот сейчас на бекский айван он ворвался во главе целой толпы, вытолкнув вперед к Сахибу Джелялу привязанных к толстой веревке нескольких горцев со скрученными за спиной руками. Несчастные, окровавленные, в порванной одежде плелись безропотно, склонив головы, а рядом с ними прыгали и метались бекские нукеры, отбиваясь от наседавшей толпы, пытавшейся развязать и освободить арестованных.

— Бейте их, — захрипел бек, с трудом вскочив на ноги. — Смотрите, Сахиб! Вот они, зачинщики! Повесьте их на сук! Всыпьте им покрепче! Еще смеют бунтовать!

Глаза Кагарбека налились кровью, на губах пузырилась пена. Громогласный бас Георгия Ивановича перекрыл шум голосов:

— Вот смотрите! Они жертвы бекской ненависти! Сахиб, прикажи же развязать несчастных. Я требую — запретите истязать людей. Смотрите, их били. Развязывайте!

В нетерпении он схватил с дастархана нож и начал кромсать шерстяные веревки, туго затянутые на руках каратагцев.

— О аллах, всевышний, — бормотал он, не замечая, что так вошел в роль, что говорит, как истый мусульманин. — И так обращаются с тихими, благородными горцами, с этими людьми дини-пянджин, провозгласившими закон жизни — не делай другому того, чего не желаешь, чтобы другие делали тебе.

С великим трудом Сахиб Джелял утихомирил страсти. Он сохранял спокойствие, но бледность выдавала его взволнованность. Он не сказал Георгию Ивановичу ни слова упрека, но появление толпы встревожило его и, по всей вероятности, не на шутку испугало.

Но он поступил со всей восточной мудростью и дипломатией. Он приказал Кагарбеку:

— К тебе, бек, гости. Прикажи твоей челяди принять их. Пусть они умоются в твоем хаузе, совершат омовение, смоют кровь и грязь, вымоют от пыли ноги, перевяжут раны. А ты их накорми во имя милосердия и аллаха. И пусть о твоем мехмончилике говорит вся Бухара.

— Но… бунтовщики… против эмира…

Тут взгляд Кагарбека упал на синюю, сияющую сталь ножа в руках палача. Он поперхнулся и заорал:

— Эй, собаки, вы слышали! Слово визиря — закон! Бегом! Шкуру со спин у живых сдеру!

А Сахиб Джелял обратился к доктору. Он говорил громко, так, чтобы все в саду слышали каждое слово:

— Пусть же головы непокорных падут под твои ноги, господин доктор. И пусть под сводом небесной тверди, среди зеленых лугов всякая несправедливость сгинет навсегда.

В словах его звучали жесткие ноты. Он говорил о бедствии людей, о немыслимых разрушениях, о несчастиях, которые усугублены такими вот зулюмами-злодеями, как бек Гиссарский, достойный немедленной казни.

Несчастные сгорбившиеся каратагцы, коврик крови, нож в руке есаула, мятущийся в бессильной ярости связанный бек… И над всем раскинулся синий южный свод безмятежных небес, и в двери и окна мехмонханы доносились ароматы вечных снегов, и виднелись меж стволов тополей и чинар изумруд и золото ханатласных просторов Гиссарской долины.

XIV

Пятно на чести оскорбленного не смоет кровь оскорбителя.

Хафизи Абру

Может быть, визирь Сахиб Джелял и завершил бы так свой суд. Может быть, коврик крови и залила бы свежая, горячая кровь виновных и невиновных. Настроение Джеляла, его решимость, его беспощадность встали стеной, и вряд ли бы он послушал кого бы то ни было. Тем более, не отменил бы, как он между прочим говорил впоследствии, своего жестокого приговора чернобородым каратагцам.

«Презренные подняли руку на представителей власти. А Кагарбек — власть от эмира и бога. И мало ли, что они говорят о своих правах. У них одно право — повиноваться. И я пальцем не шевельнул бы, чтобы отвратить от них нож».

Нож, блестящий, отточенный, огромный, играл, переливался в руке есаула. Одно движение рукой, и…

Но тут женский визг заставил всех вздрогнуть.

Расшвыривая здоровенных, широкоплечих мужчин, в мехмонхану вбежала молоденькая горянка с горящими глазами. Сорок косичек ее трепыхались на спине черным шелковым покрывалом. С режущим ухо шагом кинулась она на Кагарбека, царапая ему в кровь толстые, жирные щеки, колотя его по круглой бритой голове маленькими кулачками:

— Он насильник! Он убийца! Он отнял меня у матери! Он силой затащил меня к себе!.. И что ж? Теперь он уйдет от ответа?

— Девушка, — поднял важно руку визирь Сахиб Джелял, — не кричи. Веди себя достойно, — говорил Джелял добродушно, даже ласково: — Этот тиран не уйдет от ответственности! Приговор произнесен. Отойди. Судьба свершится! Твоя попранная честь будет отомщена.

Разъяренное лицо девушки пылало румянцем. Повернувшись к Джелялу, она запричитала:

— Эй ты, вершитель судьбы! Посмотри на меня. Перед тобой дочь славных родителей. Мой отец — Касым-Шо, потомок Ваханских царей… Я царского рода. И ты хочешь, господин бухарец, чтобы позор остался на мне и моих предках? Э, нет! Девушки моего рода никогда не были наложницами. Мы — царевны. А ты хочешь прирезать этого барана и оставить позор на мне.

Разведя руки и демонстративно вздохнув, визирь Сахиб Джелял, уже посмеиваясь, спросил:

— Чего же ты хочешь, о прекрасная царевна? Все, что ты попросишь! Разве можно устоять перед твоими звездами-глазами? Все ты получишь.

— Правда? — недоверчиво вырвалось у горянки.

— Клянусь.

— Эй, палач, убери нож! Развяжи ему руки!

Все с интересом наблюдали, как есаул неловкими пальцами распутывал за спиной Кагарбека шелковый бельбаг.

Выпрямившись и отряхнувшись, будто огромный пудель, выбравшийся из воды, Кагарбек глухо пробормотал:

— Женщина, уйди!

— Это еще почему? — и, обращаясь к визирю Сахибу Джелялу, горянка попросила. — Прикажи ему… позвать имама! И пусть имам при всем народе прочитает свадебную молитву. И пусть будет той!

Теперь уже визирь Сахиб Джелял откровенно смеялся. Сквозь смех он с трудом проговорил:

— Да, позовите имама! Но, царевна… Да как тебя зовут?

— Меня зовут Паризод! Я дочь Касыма-Шо и пэри. Моя родители достойны уважения. Устраивайте свадьбу. И пусть вот они, — она показала на оборванных, чернобородых, все еще уныло горбившихся каратагцев, — пусть они идут и свидетели… Они тоже из шахского рода! Они уважаемые люди и заменят мне отца и мать, которые остались под камнями и глиной в Каратаге и, увы, умерли.

— Хорошо! — сказал визирь Джелял. — Свадьбу сделаем. Пир устроим. Но, девушка Паризод, ты знаешь приговор? Этот человек подлежит казни. Зачем тебе такой муж? Лучше давай я тебя отвезу в Бухару. Ты, сиротка, и в моем доме найдется достойное твоей красоты место. Что тебе здесь делать бекской вдовой?

Бойкая девица мгновенно решила:

— Нет, я буду женой… или… честной вдовой, пользующейся уважением.

— Хорошо, пусть готовятся к тою.

Сияющую, торжествующую невесту увели на женскую половину.

Ошеломленный Кагарбек переминался с ноги на ногу, приблизился постепенно к ковру и уселся, отдуваясь, и смотревший на него внимательно визирь Сахиб Джелял усмехнулся.

— Чудеса… Ты, бек, обидел девушку, а она за тебя заступилась.

XV

Характер благороден, когда благородна воля.

Аристотель

Визирь Сахиб Джелял вечно горячил своего великолепного «араба», серого в стальных яблоках. Он скакал всегда так, что пыль била в нос путешественникам, поспешавшим с трудом за ним, и им приходилось съезжать со стенной белой дорожки, ехать по колдобистой, полынной степи, держась в некотором отдалении. Ужасающей была эта пыль. Заставляла она то и дело переезжать с одной стороны дороги на другую.

Не обращая на спутников внимания, Джелял мчался, выпрямившись в седле, устремив на холмы и горы взгляд одержимого, и во всю силу легких возглашал нечто возвышенное.

Он мечтал о битвах. Ему слышался звон мечей и выстрелы карабинов. Он боевыми кличами подымал с богарных, выгоревших до желтизны полей огромные, походящие на тучи стаи степных рябков — бульдуруков.

Визирь Сахиб Джелял не позволил доктору из Гиссарской долины ехать домой одному. Он дождался окончания спасательных работ и отправился провожать экспедицию до границы Туркестанского губернаторства на перевал Тахта-Карача.

Он прямо сказал:

— Пока между вами, доктор, и Кагарбеком не ляжет путь в десяток-другой фарсангов, сердце мое не сможет биться ровно.

Он был честолюбив и хотел, чтобы от его имени в памяти людей остался след. А следом, по его мнению, являлись дела благотворительности, оказанной народу им, визирем эмира Бухарского.

Скакавшие рядом с Сахибом Джелялом загорелые, посвежевшие мальчишки смотрели на него с восторгом.

— Неплохо учитесь! Скоро возьму вас на кокбури. Покажете удаль!

Они скакали по степным пастбищам, на полном скаку врывались в степные кишлаки, вызывая вопли восторга ребятишек. Визирь Сахиб Джелял осаживал коня возле колодца, спрыгивал наземь, осматривал дехканских лошадей.

— Выбираю! Покупаю! Ищу себе боевого коня! Золотистой масти с черным хвостом и черной гривой!

Он искал настоящего аргуна — помесь дикого жеребца с домашней кобылой.

— Да, здесь, в горах, водятся дикие табуны, и хитрецы дехкане и табунщики знают где.

Дехкане соглашались, кивали своими малиновыми со стеклярусными украшениями чалмами, хитро посмеивались в длинные монгольские усы и предлагали:

— Окажи честь, таксыр. Прими наше тенгихарамское гостеприимство. Поживи у нас. Поезди туда-сюда по долинам. Может, и попадется тебе аргун золотой масти с хвостом и гривой шабранг, с горячими глазами.

— Ну, джигиты! Офарин! Молодцы!

Как-то раз у какого-то старинного рабата визирь Сахиб Джелял вдруг объявился на вороном жеребце с лоснящейся, иссиня-черной шелковистой шкурой, с хвостом трубой.

— Нашел! Его отец — Карабатыр, мощный жеребец. Видел я его… в подземной конюшне, но, увы, стар. А этот карабатырчи — чистая кровь! На таком коне мы поймаем ветер и схватим тень!

Джелял скакал по склонам адыров, вырываясь вперед, заставлял скакать за ним, догонять с криками, смехом. Но где там!

— С моим Карабатыром направлю поводья на завоевание всего мира! А вы — за мной! Закалка характера необходима!

«Кормленный на лежалом сене конь — не конь. Кормленный на степной траве — конь с огнем в крови».

Но не прошло и шести часов, а Джелял уже отказался от вороного красавца.

— Нет, воину он не подходит. Вороной косит глаз на кусты и камни!

Но, по-видимому, дело было совсем не в том, что Карабатыр косил. Коситься на визиря Сахиба Джеляла начала вся тенгихарамская степь. Вороного коня Джелял отобрал силой. Он заплатил за него золотом, отдал своего «араба» в яблоках, подарил бекский халат степняку, владельцу вороного… Но хозяин коня — дехканин, пожилой, с сединой в усах, все равно не хотел отдавать коня. Он бежал за Джелялом по степи и, вытащив из-под кошмы старенькую берданку, послал вдогонку пулю.

Конечно, всемогущий визирь мог бы приказать пристрелить хозяина коня и оставить себе вороного. Так поступили бы девяносто девять чиновников эмира Бухарского из ста. И никто не платил бы какие-то там деньги и не отдавал бы взамен своего коня. Подумать только, какой-то там невежда, «черная кость» осмелился сказать «бэ-э», да еще стрелять. Ему надлежало ноги целовать Джелялу-визирю.

Но когда вечером того же дня стражники притащили хозяина вороного Карабатыра, избитого, связанного, и кинули его кулем у края кошмы, где Сахиб Джелял и доктор с сыновьями пили чай, визирь страшно разгневался:

— Приведите вороного! — приказал он. — Развяжите человека! А ты, упрямец, бери свою арбяную клячу и проваливай… Не понимаешь своего счастья! Убирайся!

А наутро визирь Сахиб Джелял снова скакал на своем сером «арабе» в яблоках где-то впереди экспедиции и восклицал:

— А ну, джигиты! Нельзя, чтобы страх лег в ваши мальчишеские души! Марш, марш! В карьер!

Он восхищал мальчиков. С ним они чувствовали себя воинами. Он вручал им сабли дамасской стали — свою и начальника своей охраны.

Он учил «рубить лозу» клинком и заставлял на карьере бросать дротик и попадать им в цель.

Сахиб Джелял, сыновья доктора и еще несколько джигитов играли с азартом, криками, смехом в «чауган» — верховое поло.

А Сахиб Джелял, посмеиваясь в бороду, говорил доктору:

— У вас сыновья, господин доктор! А мужчина — воин! И воевать им придется. О!

Это «О!» относилось, несомненно, к кучке вооруженных всадников, появившихся вдали.

Короткая команда. Топот коней. Облако пыли. Визирь Сахиб Джелял уже устремился назад по дороге. И сколько ни звал доктор, сколько ни останавливал сыновей, они тоже умчались. Пришлось и ему повернуть коня.

Но никакого особого происшествия на этот раз не превзошло, хотя беспокойство доктора имело основания. Тенгихарамская степь в те времена кишела разбойниками, бесцеремонно грабившими караваны купцов на Термезском тракте. Лишь гарнизоны русских солдат в Тенги-Хараме, Ак-Рабате и других караван-сараях — настоящих укрепленных блокгаузах — обеспечивали безопасный проезд почтовых троек и знатных путешественников.

Когда доктор подъехал к столпившимся всадникам, он увидел среди них усталых, запыленных Пата Даннигана и Ковалевского. Они спешились и являли поистине жалкое зрелище: обожженные солнцем осунувшиеся лица, грязная одежда, порыжевшая обувь.

— Мы жалуемся! — от слабости голос Ковалевского дрожал. — Мы едем из Гиссара в Гузар, а нас ограбили ночью. Мы требуем, чтобы изловили воров!

Пат Данниган вторил ему:

— Международный скандал! Мы государственная концессия. Я иностранный подданный! Как они смели! У меня золотой портсигар был. Триста долларов.

Ночью, когда они остановились в степи на бивуак, их обобрали до нитки. Кто это сделал, трудно сказать.

— Меры примем, господа, — решил Сахиб Джелял. — А вам ехать дальше с нами. Но позаботьтесь не отставать. Держитесь в виду обоза.

Путь по Тенгихарамской степи продолжался.

На всю жизнь запомнилось путешествие по широкой осенней степи. Степные ветры, полные ароматов полыни и трав. Синие небеса с белыми барашками. Скачка на конях, когда полынный ветер бьет в лицо, проникает в горло, освежает легкие…

А вечера… На привале при слабом свете свечи в походном шатре Джелял читает вслух стихи. Мудрые глаза визиря поблескивают, брови шевелятся, Чтец — само вдохновение!

Он всегда, оказывается, возит с собой книжки Хафиза, Абу Нафаса, Навои, Низами — целую библиотеку в хурджуне.

Колеблющийся огонь слабо освещает страницы, но Джелял читает уверенно и громко. По-видимому, многое он помнит наизусть.

Он вдохновенно декламирует. И божественные строфы разносятся далеко в ночной степи, заглушая пронзительный звон цикад и кузнечиков. Он читает долго и превосходно. Его декламация отгоняет сон…

Но, наконец, и сон приходит.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

— Не упускайте солнца! — гремит в предутренний час его голос в палатке. Он вытаскивает мальчишек из-под походных одеял и тянет их на возвышение:

— Смотрите! Любуйтесь! Какое небо! Смотрите! Смотрите! Небо — настоящее сюзане, расшитое по шелку нашими длинноносыми красавицами. А вот и перламутр индийских шкатулок!

Ребята поеживаются от утреннего холодка. Таращат заспанные глаза. И впрямь — зеленые, голубые, оранжевые полосы сливаются в ослепительный цветник восточного гобелена.

— Смотрите же! В ажурных облаках золотые снопы пшеницы, алые маки степи, серебряные зеркала Арабистана… Любуйтесь же!

XVI

Почему считает себя живым тот, жизнь кого сложилась против его желания.

Кейкаус

Бурные события, в которых деятельно участвовал Сахиб Джелял, постоянные скитания, удары неумолимой судьбы, несчастья — ничто не могло заставить его изменить барские привычки.

Его гурманство вошло в Бухаре в пословицу. Он в пище был требователен и капризен.

Умел и сам готовить. Его гастрономические таланты раскрылись особенно полно во время недавнего путешествия по Тенгихарамской степи.

— Пусть, ужасы разрушения и гибели вокруг тебя. Но твой желудок вопиет. И запах пищи заставляет тебя забыть обо всем и поглядывать на блюдо! — поучал он мальчишек, помогавших ему у походного очага.

Нож его уже звенел о котел. Вздымающийся пар щекотал обоняние. Морковь золотистой лапшой сияла на дощечке. Лук скворчал в курдючном сале на дне казана. Алеша и Миша поддерживали пламя в костре — кидали в жаркий огонь верблюжью колючку, хоть на глазах от дыма и выступили слезы.

Визирь Сахиб Джелял, отдавая с наслаждением дань своим вкусам, не забывал и главного.

При виде несправедливости

Сердце мое разрывалось

В рубище своего бытия.

И какая суровая, какая скептическая гримаса возникла у него на лице при виде вдруг выехавших из-за холмов всадников, гнавших толпу людей.

Он резко отбросил нож, вытер о тряпку руки и огромными шагами пошел по полыни к дороге. Лицо его покрылось матовой бледностью, в глазах загорелся черный огонь.

Люди и гнавшие их всадники приблизились.

— Сойди с коня, недостойный! — Не дожидаясь, пока есаул Недоносок ступил на землю, Джелял сшиб его с седла, выхватил из его рук тяжелую камчу и принялся избивать.

В воплях, столбах пыли, в визге сначала никто ничего не разобрал.

Оказывается, вспышку гнева у визиря Сахиба Джеляла вызвали бекские стражники, которые гнали по пыльной дороге толпу каратагских женщин и девушек. Гнали они их — выяснилось это позже — в город Гузар под предлогом спасения от голодной смерти, а на самом деле, чтобы попросту продать на базаре. Хоть после присоединения Туркестана к России рабство было отменено и в Бухарском ханстве, но работорговля спокойненько процветала. А есаул Недоносок, решив воспользоваться тем, что его хозяин попал в опалу и отправлен в колодках в Бухару, принялся по-своему хозяйничать в Гиссаре. Просчитался он лишь в одном. Он никак не мог представить себе, что попадется на Тенгихарамской дороге на глаза всемогущему визирю Сахибу Джелялу.

Под градом сыпавшихся ударов есаул Недоносок вопил от боли и страха:

— За что, господин? Я ничего не сделал, господин!

Верный слуга бека, его палач, он никак не мог понять, за что его бьют. Он не совершил ничего противозаконного. Женщин и девушек он захватил в плен, когда в крови потопил восстание несчастных каратагцев. Мятежников убили или казнили, а их жены и дочери превратились в «гаминат». А с военной добычей каждый властен распоряжаться по своей воле. И есаул не зевал. Хозяина не стало. Приказчик мог торговать на собственный страх и риск.

Он закрыл лицо руками и, вздрагивая при каждом ударе, жалобно вопил:

— Пощадите!

Уже спокойно Сахиб Джелял отдал распоряжение усатому белуджу — начальнику своего личного конвоя:

— Проводить женщин до Байсуна. Передайте мой приказ байсунскому хакиму отвезти их на родину, в Каратаг.

Доктор распорядился отправить пленниц обратно на санитарных бричках. Их обоз уже приближался в скрипе колес и облаках пыли.

— Мы лишь доведем до конца доброе дело. Несчастные не дойдут пешком, не перенесут лишений. Тут верст сто идти. У многих детишки…

Беженок накормили и отправили под охраной белуджей и казаков.

Есаула Недоноска держали связанным под арестом. Однако вскоре Сахибу Джелялу надоело заниматься им. Он приказал снять с него путы.

— А теперь беги!

Жестокое развлечение доставил он своим белуджам. Они погнали есаула по степи, хлеща его длинными плетьми до тех пор, пока все не скрылись в туманной дымке за пологим склоном холма.

Джелял, засучив рукава, готовил ужин.

XVII

Не упрекай, о учитель, Хафиза

За то, что он бежал из обители.

Разве свободную ногу привяжешь?

Раз ушел, так ушел.

Хафиз

Далекая дорога сближает. Совместное путешествие верхом, монотонное, скучное, делает людей разговорчивыми. Хочется поделиться мыслями.

— Поражающие контрасты! — говорил доктор. — Невероятное богатство красок, изобилие пастбищ, богарная пшеница до пояса, тучные стада и рядом эти прокаженные и живые мумии. Запаршивевшие псы, которые даже не лают, а хрипят. А вот в тех развалинах, очевидно, — падаль. Вон в стервятники кружатся.

Иван Петрович даже свернул было с пыльной дороги, в сторону приземистых мазанок.

— Уважаемый хаким, не сворачивайте с пути! — неторопливо проговорил визирь Сахиб Джелял. — Солнце уже низко. Во тьме ночи тенгихарамские угры-воры делаются нахальны. И не кажется ли вам, что вон в щелях того дувала горят чьи-то жадные глаза. А у нас кони, на нас чистые одежды. И нас, наконец, мало. А разбойников много.

— Значит, вы делаете вежливое предупреждение, — хмыкнул в усы доктор. — Не суйтесь, дескать, не в свое дело. Как бы их высочество эмир не обиделся.

— О нет, — ледяным тоном проговорил визирь. — Что вам или что нам до каких-то там оборванцев, зарящихся на имущество достойных людей? Но вас интересует природа вещей. Позвольте вспомнить слова Ибн ар-Руми:

Природа в украшательстве распутница, хоть она сама

застенчива и стыдлива. Она любит показывать свои

прелести, словно женщина, страстно желающая привлечь мужчину…

Мудрый из мудрых Джелял. Он не хочет портить отношения ни с урусом доктором, ни с его высочеством эмиром.

На самой верхушке перевала Тахта-Карача они расстались. Джелял показал на темное пятно на ослепительном пространстве равнины, рассеченной темными венами водной сети.

— Самарканд! Еще пять часов — и вы в Самарканде, дома. Аллах акбар!

— А вы? — доктору не хотелось расставаться с визирем.

Сыновья доктора в один голос завопили:

— Дядя Джелял! Мы с вами.

— Вы поедете домой. У вас учение в школе. Да уважайте своих учителей и свет знания.

— А кто нас научит скакать верхом? Стрелять? Разве вы не учитель, дядя Джелял?

Поведя рукой в сторону зеленых холмов, бирюзового неба, белой степи, красных гранитных скал, визирь проговорил:

— Мир! Широта мира — лучший учитель. Вы хорошие ребята. Умные. Жизнь вас всему научит.

Расставание не затянулось. Объятия, рукопожатия. И визирь эмира Бухарского в сопровождении охраны начал живописной кавалькадой спускаться на юг к садам Шахризябса, а экспедиция доктора двинулась, скрипя колесами санитарных бричек, вниз по серпантину северного склона перевала Тахта-Карача.

Они ехали после месячного отсутствия домой.

На последнем привале у границы Самаркандского оазиса на Даргомском мосту, доктор хватился:

— А где же наш дервиш?

Георгий Иванович, санитар спасательной экспедиции исчез. Кто-то видел, что он шел по боковой тропинке с котомкой на переброшенной через плечо длинной пастушеской палке.

Но он держал путь не в Самарканд, а, как высказал предположение Иван Петрович, в сторону своей пещеры на Кафар-муры.

XVIII

Время связано с добром и злом.

Судьба бывает и другом и врагом.

Амин-и Бухари

Удивительный Восток! Непонятный Восток!

Когда среди бела дня Намаз в открытую появился на Вокзальном шоссе, проехал мимо казарм 12-го стрелкового полка, через базарчик, где монументом обычно высился полный величия полицейский Мурад-Бойбача, мимо угловой пивной лавки завода «Вогау», у дверей которой всегда толпились многочисленные поклонники Джона-Ячменное зерно, и свернул на Михайловскую, никто, решительно никто, не опознал его. Никто даже не обратил внимания на целую кавалькаду всадников в синих чалмах, в черных стеганых на вате халатах, хотя все гарцевали на отличных конях и одним этим могли возбудить любопытство, если не подозрение.

А весь город уже знал про события прошедшей ночи, о настоящем сражении, разыгравшемся в кишлаке Даул. И можно поручиться, что каждый второй самаркандец знал в лицо разбойника Намаза.

Убийство Саиббаем пастуха в Бешбармаке, нелепое, зверское, оставило царапину в сердце у многих, хотя прошло уже больше двух лет. Весь Самарканд тогда застыл в ужасе. Саиббай споткнулся. От него отвернулись. Особенно горевали найманы. Убитый происходил из узбекского рода найманов.

Безропотно он принял смерть от байской руки. Пастух к тому же оказался отцом многих детей, мал мала меньше. Бесчисленные родственники и родичи оплакивали его, и горе свое «положили на голову» Саиббая.

Даже губернатор вынужден был задуматься Одно дело ловить и стрелять, ссылать на каторгу разбойников. А что делать с известным толстосумом, верноподданным царя и отечества господином Саиббаем, которого народ отныне называл не иначе как «шелудивым псом».

Саиббай, пробыв в Петербурге около года, решил вернуться, надеясь, что страсти улеглись, что история с убийством пастуха забылась. Но все оказалось не так Саиббай, возвратившись, натолкнулся на стену всеобщей ненависти.

И ко всему этому Намаз объявил ему открытую войну. Напялив на себя свои халаты, Саиббай бежал в казахские степи. Числился «в нетях». Царские администраторы обрадовались отсрочке. Теперь не надо спешить. Можно не вступаться открыто за богатея.

Приходилось закрыть глаза и на доктора. Сделать вид, что никто ничего не знает.

Но Намаз!.. Его ловили, за ним охотились. Осада в Дауле — лишь эпизод в этой охоте на человека. И народ, с трепетом следя за событиями, все симпатии отдавал разбойнику Намазу.

XIX

Ветры дуют не так, как хотелось бы властелинам.

Аль-Мутаннаби

Столб синего дыма долго стоял над поместьем Саиббая. Трескотня винтовочных выстрелов разносилась над тугаями и рисовыми чеками долины.

А назавтра всезнающий Алаярбек рассказывал:

— Ночь облачилась в черные одежды. Планета Зухра набросила на голову шелковую синюю паранджу, чтобы на видеть ужасов. Пламя пожара сожгло тучи в небе. Кызылаяки этого безумца Намаза навлекли кару на кишлак Даул и явились виновниками гибели людей.

Завязав рты и подбородки бельбагами, с ножами в зубах, они взобрались на дувал дома Саиббая, что на Каттакурганской дороге. Проломали отверстие в крыше над спальными комнатами женской половины.

Шороха осыпающейся глины и штукатурки возвратившийся в тот день из степи Саиббай не слышал. Он спал. А сторожа имения, сидевшие на балахане и в конюшне, уподобились черепахам и втянули голову в свой панцирь.

Кызылаяки вышвырнули за дверь взывавшую о помощи жену. Грубо схватили господина Саиббая. И сколько ни грозил он им, сколько ни молил о пощаде, затянули ему чалму на его шее так, что лишили его дыхания. А бездыханное тело почтенного Саиббая выкинули во двор… в навоз и сор.

«О, коловращение судеб! Такая сила и мощь, такое богатство и блага жизни!..»

И вот могущественный мира уже валяется в навозе и мусоре, а псы лижут мертвецу губы. А с саиббаевским мехмондором покончили кетменем. И нисколько не скрывались, пе прятались. Злодеи зажгли все свечи, все лампы, развели костры, ударили рукоятками ножей в тазы и подносы. Наделали грома и шума.

Ушли кызылаяки не раньше, чем распотрошили сундуки и узлы. И смеялись над казаками, лагерь которых в одном чакрыме — крике — от дома Саиббая в его же саду. Казаки спали и не торопились, пока не прискакал из Самарканда пристав и не поднял тревогу.

Люди Намаза тогда ушли, но вели себя неосторожно и не заметали следов. Казаки гнались за ними до самого Даула.

И тут пришел приказ губернатора схватить Намаза.

Захлебываясь от переполнявших его слов, Алаярбек рассказывал доктору и Ольге Алексеевне страстно, увлеченно. Он всячески поносил Намаза и его разбойников. Сожалел лицемерно о богаче Саиббае.

Но на самом деле все симпатии Алаярбека были на стороне Намаза, хотя вслух называл он убитого пастуха злодеем и кровожадным вором.

XX

Они считают отвратительное прекрасным и не совершают ничего, кроме отвратительного.

Аб уль Аттам

От топота копыт на широком поле сошло шесть слоев и стало восемь небес.

Фердоуси

Те, кто бывал в селении Даул, наверно, запомнили живописные бело-серые домики с огромными желтыми стогами необмолоченной пшеницы или колючки — топливо на плоских крышах. Глиняные мазанки высятся на белого лесса обрывистом мысу, глубоко вдающемся в зелень тугаев реки Зарафшан. Обрыв здесь крутой, и по всей вероятности, здесь во времена походов Искандера Зулькарнайна высился замок феодала-дихкана, охранявший старую самаркандскую дорогу на запад.

К тем временам, которые описываются здесь, не осталось и следа от дихканского замка, а о том, что Даул когда-то был важен и богат, напоминал лишь базар из нескольких покосившихся лавчонок и сарайчиков.

Здесь раз в неделю, во вторник, шла бойкая торговля между степняками возвышенного Джама и рисоводами долинного Мианкаля.

В самом Дауле всегда царил зной и свирепствовал гармсиль. А у подножья обрыва стояла сырость и по вечерам одолевали тучи комаров.

По местным преданиям, тугаи в низине издревле служили прибежищем «рыцарей больших дорог». Намаз мог считать себя их наследником и преемником.

Именно в Дауле состоялся последний акт трагедии, именуемой «Намаз».

После гибели Саиббая казаки и полицейские осадили Намаза.

— Стрельба уподобилась грому и молнии. Огонь от горевших скирд закоптил бирюзу неба. Люди погибали точь-в-точь, как мыши в мышеловке, — живописал Алаярбек, рассказывая об этом доктору и Ольге Алексеевне. — Господин Намаз поплотнее завязал больной глаз мокрой тряпкой и шайтаном прыгал с винтовкой по крышам, а за ним прыгали еще другие намазы в повязках на глазу. И казаки не знали, кого ловить и в кого стрелять. А дыму-то дыму! В горле свербело. В вытаращенных глазах не просыхали слезы. Но храбрецы из казаков все-таки перелезли через дувал. Колыхая свой живот, господин пристав расстрелял все патроны из своего вороненого нагана, выпил из горлышка бутылки водки для бодрости и закричал: «Брать бандита Намаза живым! Собственноручно повешу его!» А как повесить? Кого? Намазов оказалось много. Целый кишлак. И у всех глаз завязанный. А Намаз вдруг выскочил и кричит приставу: «Клянусь, вырежу у тебя, у живого, лютое твое сердце!» И давай стрелять. А казачий офицер смотрел, смотрел и говорит господину приставу: «Мышь с жизнью расстается, а коту игра!» А кругом огонь, жара, дым. Пропал Намаз, живьем сгорел. Так ему, Намазу, и надо! В шашлык его, насильника и кровопийцу! Господ баев вздумал душить, как кур. А тут из дома один, тоже вроде Намаз, чалму высунул и стреляет в пристава: «На покойника не клевещи!» Выстрелил, мелькнул и исчез. Хлоп! Господину приставу в руку попало. Суматоха началась, опять стрельба пошла, дым. А тут через дувал кто-то давай одеяла кидать, медные кумганы, халаты. Один казак как закричит: «Тащи барахлишко!» Все стрелять забыли. Потащили, кто что мог. Давай кишлак грабить. А дым, а огонь все пуще и пуще!

— Ну а Намаз? Нашли его тело? — спросила Ольга Алексеевна.

— Тело? Зачем?

— Вы же сказали — убили Намаза. Кто кричал про покойника? Очень печально. Убивают людей. А вы рассказываете, посмеиваясь.

— Убивают? Как же! Как же! Ну, когда скирды сена и колючки сгорели и дым прогнало ветром, господин офицер приказал все обыскать. Ничего не нашли. Ни одного Намаза, ни живого, ни сгоревшего. Нет, вроде одного нашли, сидел на завалинке. Офицер мне кричит: «Эй, иди сюда! Переводи!» Смотрю — Намаз… Синяя чалма. Опаленная борода. На глазу повязка.

— «Это Намаз? — офицер спрашивает, продолжал живописать Алаярбек Даниарбек. — Ну-ка, спроси его? Спрашиваю. Да чего спрашивать? Сам вижу, что никакой не Намаз, а сам аксакал кишлака Даул. Невнятно чего-то лопочет. Говорю ему — сними повязку с глаза. Глаз у неге здоровый. А за повязку тебя повесят. Снял. Пристав подошел, хотел аксакала камчой, да рука висит, рукав в крови. «Такой, сякой, снимай чалму!» Аксакал упрямится, не снимает. Ему в морду ружье тычут, а он… не хочет. «Повесить его на воротах!» — Это пристав разоряется, руке-то больно. Тут я говорю: «Уважаемый господин пристав, аксакалам чалму снимать не полагается». «Что еще за фокусы?» — кричит господин пристав. «А не фокус-покус, — говорю. — Одна только его жена знает, что за покус. Аксакал — плешивый… из тех бухарских «калей», которые еще с детства плешивые, из тех, про кого говорят: «Плешивый продал себя за кукурузную лепешку». Плешивые без волос, но с умом. Бог дал ума. Аксакал-то из Бухары. Там много плешивых, да умных. Пристав камчой в левой руке машет, да удар не получается. «Меня, говорю, бить нельзя — я в канцелярии его превосходительства на службе». Такой скандал пошел. Аксакал и говорит: «Вы видите у меня плешь? А у Намаза плеши нет. Пропал, наверное, Намаз, сгорел, и косточек не осталось. Пропал напрасно из-за Саиббая».

«Чего ты ломаешься? — удивился казачий офицер. — При чем тут Саиббай? Его же разбойники убили… зарезали!» «А потому, говорю, аксакал радуется, что подлец Саиббай виноват». Тут такая неразбериха пошла. Шум, гам. Аксакал ушел к себе, плача и рыдая. Казаки барахло порастащили, в углах дымных поковырялись, пошарили, сели на коней, что возле холма стояли, и уехали. А за ними полицейские. Своего начальника повезли в военный госпиталь на Ургутскую улицу.

— А вы? — поинтересовался доктор.

— А мы подождали, подождали. Угли больного долго стыли. Поискали, поискали… Увы! Намаз-разбойник, выходит, пропал. Сгорел, подобно Муканне-пророку, которого арабы принудили вступить в особо разведенный костер со своей любимой женой и сгореть. И Муканна — дивана, и Намаз — дивана. Зачем лезть в пекло? Кому чего он доказал? Муканна и Намаз одним аршином мерены. Врагов много. Надо посмотреть. Положи меч в ножны, садись на коня и уезжай поскорее. Пропал человек зазря. И какой человек! Небо чигаром поджигать умел.

Маленький самаркандец заключил, что легендарный разбойник Намаз попался, дал себя погубить.

— Зато останется в памяти людей он, и люди его прославят, — задумчиво проговорил доктор, забыв, кто его слушатель.

— Э, сложат ему из кирпича гумбез. Назовут святым, поставят туг с хвостом из волос памирского быка яка. Да какой-нибудь дивана сядет на пороге, и принесут ему в дар вареные яйца и мерку риса. А мертвому это разве надо?

XXI

Храбростью он — Искандер,

Яростью мести — Сатурн,

Достоинством и мудростью — Джемшид,

Могуществом и силой — Марс.

Из песни касанских арабов

О подлинных событиях в кишлаке Даул доктор знал от самого Намаза.

Он явился живой и бодрый средь бела дня на Михайловскую, номер 3, погорельцем, как выразилась Ольга Алексеевна.

На лице его белели пузыри вздувшейся кожи, с одной стороны бородка оказалась в подпалинах, чалма и наглазная повязка запятнаны сажей.

— Госпожа, мы приехали навестить хакима-доктора, оказать ему уважение. Мы спешим… — почтительно поклонился Намаз. — Не успели сменить хирку мусафира на пристойное вашему дому одеяние. Кечрасиз! Извините!

— Что вы! Мы рады вам. Вы очень долго к нам не приезжали. Почти два года.

— Ужас! Где вы так?

— Что у вас с лицом?

— Известно всем, уважаемая ханум, проявлять добросердечие в битве — все равно, что жемчужным молотком подковы к копытам коня прибивать.

Несмотря на ужасную усталость, боль от ожогов, голод и жажду, Намаз был сама любезность и вежливость.

— Таксыр доктор еще когда нас предостерегал: «Запустите болезнь — пеняйте на себя, глаз пропадет. Вот мы и приехали». Но приехал Намаз днем. Доктор еще не вернулся из армейских лагерей со службы.

Ольга Алексеевна поила Намаза чаем, кормила блинчиками с вишневым вареньем и переживала. Поминутно она выходила на крыльцо посмотреть, «не шатаются ли по улице полицейские или казаки». Приходя постепенно в себя, Намаз неторопливо завтракал и держался с железным спокойствием. За годы своей разбойной жизни он, ясно, мог привыкнуть к опасностям. Дерзкая смелость вошла в плоть его и кровь, но он по своей натуре оставался все тем же добродушным, трудолюбивым, простым, обиженным аллахом и людьми батраком из кишлака Тилляу, способным на великодушные, добрые поступки. Таким он и оставался в глазах Ольги Алексеевны. Она поглядывала на него, вспоминая те далекие дни и особенно эпизод, когда этот нынче атаман разбойников вытолкнул своим плечом арбу из пучины взбесившейся реки и спас ее и ее детей от гибели.

Напуская на себя сейчас личику благодушия, Пардабай-Намаз верил, конечно, в полную безопасность свою. К тому же верные его джигиты сидели тут же во дворе, в холодке, на корточках на бережку весело журчащего арыка и попивали чай. Прекрасные скакуны карабаиры стояли наготове, заседланные, взнузданные. Ольга Алексеевна распорядилась подбросить им из амбарчика сухого клевера.

Видно, желая отплатить за гостеприимство, Намаз рассказал все о Дауле.

Он дождался доктора и уехал, лишь когда опустилась ночь.

XXII

Кто сказал и не сделал — осел;

Кто не сказал и сделал — лев;

Кто сказал и сделал — человек.

Абу Саид Абулхайр

Горькими рыданиями не повернешь время вспять.

Кейкаус

Побывать в даульском убежище Намаза доктору удалось лишь спустя неделю после осады. Приехал он туда в сопровождении Алаярбека Даниарбека. Светло-серые чистенькие еще недавно домики Даула почернели от дыма и копоти. Еще, казалось, жаром дышали крыши и дворы. У обугленной калитки на земле темнело пятно побуревшей крови. Пес с опаленными ушами в печальной задумчивости сидел на пороге и, уныло щурясь, посматривал на пыльную, замусоренную дорогу.

По обучаю, доктор, не слезая с лошади, окликнул:

— Эркак бор-ме? Мужчина есть?

Нельзя стучаться в калитку дома узбека, пока возгласом не выяснишь, есть ли в нем кто-либо из взрослых мужчин.

Посетил доктор Даул не из праздного любопытства. Когда он в последний раз приезжал лечить Намаза, его водили посмотреть в соседней мазанке мальчика, лежащего в жару лихорадки.

И доктор, проезжая по степи по верху обрыва, мимо пожарища, почти машинально дернул узду, и конь привел его вниз с обрыва в кишлак к обгоревшей калитке. Едва ли доктор в эту минуту думал о долге врача или о целесообразности своего поступка. Просто решил навестить больного ребенка.

За покосившейся, растрескавшейся калиткой слышались шуршание, возня. Но никто не откликался. Конь нетерпеливо переминался с ноги на ногу и недовольно фыркал, отгоняя хвостом мух. Ему не нравился запах горелого.

На повторный вопрос ответил женский голос.

— Кто там?

В щелку смотрел испуганный карий глаз. Забренчала цепочка запора, а голос продолжал:

— Ох! Страшно! Они предали огню и сухое и сырое. Пожалуйте, отец наш! Заходите, прошу вас!

Дверь открылась, и женщина в накинутом на голову камзоле бросилась целовать руку доктору. Она причитала,:

— Отец! Отец! Какое несчастье! Дод бедод! Караул!

Поразительно! В женщине доктор узнал Юлдуз.

— Ты? Здесь? Какими судьбами?

— Здоровья вам, отец! Добро пожаловать! В добрый час!

— Юлдуз! Ты? А мы думали, что ты в Бухаре:

— Да, да. И я уже уезжаю, опять уезжаю. Жила спокойно в благородной Бухаре — и вдруг «узун кулак». Слух прошел. Один человек приехал из Каттакургана, сказал: «Дело Намаза чатак! — трудное!» И прибавил: «Свеча жизни Намаза едва теплится!» Увы! Бедный мои отец! Поспешила на станцию Каган, взяла билет в общий вагон, в почтовый, и сюда, до станции Джума. Приехала. О, слава всемилостивому! В столь ужасном смятении душ и сердец отец наш Намаз жив остался. Здесь, доктор, вы его не ищите, его нет. Ему нельзя здесь. Вокруг полиция ходит, хватает всех, увозит в Багишамал, в тюрьму. Я боюсь.

— Едем, Юлдуз, со мной, Ольга Алексеевна будет рада. И дочку посмотришь. Наргис совсем тебя забыла.

— Нет, в Самарканд нельзя. Сейчас, вечером, когда солнце зайдет, дядя Камбар-ака проводит меня на станцию, в Джуму. Ночью скорый асхабадский идет. В Бухару уеду. Меня ждут.

Испуг Юлдуз почти прошел. Она говорила и говорила, обрадованная возможностью излить близкому человеку свою душу. Она говорила, хлопоча у очага. Она говорила, провожая Ивана Петровича к соседям. Она говорила, пока доктор осматривал больного мальчика.

Она посвятила доктора во все подробности трагедии, разыгравшейся в Дауле, и рассказала об отце своем Намазе-Пардабае.

— Он здоров. Уехал далеко. В степь, за горы, в Кзылкумы. Разве я знаю куда? Разве он скажет? Сел на коня и уехал с джигитами. Посмеялся над полицейскими и уехал. Он сказал, что поедет и к вам, отец. Позже поедет, лечите глаз надо. Глаз закоптило, и он зудит, саднит. Отец сказал: «Один доктор на свете знает способ и средство лечить». А сегодня уеду в Бухару.

У доктора «язык чесался» спросить у Юлдуз про визиря Сахиба Джеляла. Ведь по всем данным она ехала в Бухару именно к нему, своему мужу и повелителю.

И все же не решился. Неудобно как-то, нетактично.

Разговорчивость, даже болтливость Юлдуз не удивляла доктора. Молодая женщина никогда не отличалась молчаливостью. Удивительны были ее суждения, взгляды.

«Кромешный ад на земле для народа, — говорила она, и ее пухлые губы кривились в улыбку, и на нежных смуглых щеках появлялись ямочки, хотя речь шла о горе и бедах. — Увы, дехкане — нищие. Здесь двор без горсти зерна, а там, на горе, Саиббай сидел на мешке, полном золота. Каждый день плов ел, а у наших соседей просяной каши дети не могли допроситься. У нас существует два мира: мир денег и сытости — мир голода и слез. Хорошо, что отец в Дауле всех баев за шиворот взял. И все равно мы, первобытные люди земли, ломаем себе спину в непосильной работе. Живем в нищете. Бесконечная несправедливость! Мой господин мне всегда говорит: «Намаз хороший. Взял за горло голод, нищету. Без Намаза в Самарканде все баи спокойно жирели бы, а народ помирал бы с голоду». Вот Хусану вы, отец, лекарство дали, лечите. А его близняшка Хасан, такой славный мальчик, глазастый, кудрявый, помер. У них, у соседей, всегда в котле пусто. Вот малыш чах-чах, и нет его».

Она улыбалась, а на ее прекрасных ресницах дрожали слезы.

А доктору вновь захотелось спросить ее про Сахиба Джеляла, но вновь что-то удержало его.

Он отказался от угощения. Не подобает постороннему мужчине, даже врачу, оставаться в гостях в доме, где одни женщины.

Он выпил глиняную касу холодного кисленького айрана и сел на коня.

Юлдуз держалась загорелой рукой с крашеными ногтями за узду и все не отпускала его.

— Ак юл! Светлого пути вам, отец! Благополучны будьте! А я сегодня уеду в Бухару! А вы про нашего Пардабая, господина Намаза, нашего родителя, не подумайте плохого. Он никакой не угры, не вор. Народ любит его, почитает. Он немного «дивана», своими делами похваляется. Осанку приобрел, голову поднял. Вы, отец, это ему в упрек не ставьте. Сколько он себе напрягал поясницу, вытаскивая из реки Ангрен арбы. Вы же знаете. А вода в реке ледяная, с гор. А отец плова не мог по месяцу поесть от бедности. Не думайте плохого. Он семью не забывал, кормил нас… восемь детей, обувал. Растил. Хороший он, правильный человек — Пардабай, мой отец. Он добрый к людям. Только баев, у которых в голове не мозги, а мякина, а вместо сердца клок мочала, он не любит, ненавидит. И Саиббая, людоеда, порешил за злодейство, за безбожные дела. Саиббай насилье чинил людям, у которых от омача руки болят. С земли предков найманов согнал, хлеб последний отнял. Издевался Саиббай над людьми ради прихоти, из-за жадности. Добрый отец наш Пардабай не мог без боли сердца видеть слезы матерей, слышать плач детей. Не сердитесь на Пардабая, доктор!

Она выпустила из руки с крашеными ноготками узду коня и доверчиво заглянула доктору в глаза. Она искала сочувствия в том, кого уважала с детства.

И по тому, что за дувалами и в приоткрытых калитках горели такие же просящие глаза, доктору сделалось ясно, что за разбойника Намаза просит не одна вот эта полная первобытной мудрости красавица, но и все погорельцы разоренного селения Даул, так они уважают и почитают заступника и защитника.

«Мир голода. Мир денег. Между ними нет и невозможно согласие! А она совсем не наивна, наша Юлдуз. И какие чувства! Она знает душу своего отца Пардабая-Намаза. Она истая дочь своего отца-бунтаря».

Доктор тронул шпорами бока лошади, но тут же натянул узду, Юлдуз снова ухватилась за поводья.

— Отец! Я забыла, у меня для вас одна хабар есть! Совсем забыла.

Она как всегда мешала русские слова с узбекскими.

— Одна хабар? — встрепенулся Иван Петрович. — Что за «хабар»? Какие у тебя, Юлдуз, новости?

— Мне Георгий-ака говорил: «Ты едешь в Самарканд, увидишь доктора, скажи ему: «Геолог жив. Здоров…» Он не очень здоров, но так сказал.

— Тс! Ты, сорока! — доктор невольно огляделся и остановил взгляд на калитке окраинного дома, за которой чувствовалось движение. — Вот это новость! И ты видела его, Георгия? Где? Когда? И ты разговаривала с ним? Поразительно! Где же ты с ним встретилась?

Растерянно Юлдуз опустила свои чудесные глаза и почему-то покраснела:

— М-мм хм-м!

— Где он? Разве он в городе, в Бухаре? И ты молчишь?

Доктор вспомнил обстоятельства исчезновения из обоза Георгия Ивановича у Даргомского моста, свое предположение, что он ушел в Кафар-муры. Но там-то, когда Алеша и Миша позже побывали в пещере, его не оказалось. Прошло почти два года, как Геолог исчез. И вот такая неожиданная весточка о нем.

— М-м, хм-м! — смущенно мыкала и хмыкала Юлдуз. И признаков словоохотливости не осталось.

— Что ты мычишь, Юлдуз! Говори толком! Он взаправду здоров?

— Слава всевышнему, он здоров.

— Ты не знаешь, что он делает в Бухаре? Где ты его там видела?

Голос свой доктор снизил до шепота.

— О, у моего господина много дел… большие дела.

— У твоего господина?

— Да, я его раба.

— Час от часу не легче. Он стал твоим господином? Ничего не пойму. Говоря яснее.

— Да!

В недоумения доктор расспрашивал Юлдуз, но она лепетала что-то маловразумительное: у нее есть все основания уважать Георгия-ока. Он достойный, он мудрый.

Но при чем тут «мой господин»? Впрочем, если Юлдуз так назвала Георгия Ивановича, не удивительно. Для простой кишлачницы всякий городской человек являлся господином.

И все же непонятно.

— Задаешь ты, Юлдуз, мне загадки. Скажи лучше — едешь ты к Ольге Алексеевне? Там ты расскажешь подробнее про Георгия Ивановича.

— Нет. Я поеду к своему господину.

И тут доктор задал вопрос:

— Где он живет в Бухаре? Ты знаешь, в какой махалле, в чьем доме? — Юлдуз ничего не ответила. — А ты?

Вопрос был довольно нелепый. Доктор думал, что Юлдуз вернулась к своему мужу визирю Сахибу Джелялу, и уж, наверное, все в Бухаре знали обиталище визиря.

Тут же в голову его пришла одна странная мысль. В Гиссаре доктор и Сахиб Джелял долго были вместе, а Джелял ни разу не упомянул в разговорах имени Юлдуз. Тогда доктор не задумывался над этим. У него и без того хватало забот.

Вообще же ничего странного в этом нет. У мусульман да и вообще у восточных народов не принято, даже запрещено обычаем, говорить о женах и о делах ичкари.

И сейчас вопрос доктора тоже следовало бы, с точки зрения правил восточного тона, считать бестактным и неуместным.

Но Юлдуз все же ответила в крайнем смущении:

— Георгий Иванович… живет в подворье святейшего муфтия, того самого, из Тилляу. В махалле.

Она назвала махаллю и в полной растерянности убежала.

Сколько ни звал ее доктор: «Дочка! Юлдуз!», — она не вернулась. А ему так хотелось послать с ней в Бухару Георгию Ивановичу хоть маленькую записку.

«Все к лучшему. А вдруг полиция заподозрит? Впрочем, Юлдуз змейкой проскользнет. Вон какая она быстрая и отчаянная».

Он придержал на обрыве коня и долго смотрел на север.

Там два неба: одно голубое, другое темно-синее. На его фоне чернел, словно прокопченный в уголь, силуэт величественного верблюда.

Верблюд тоже смотрел на север, туда, где за густой полосой зелени Зарафшанского оазиса высились похожие на синие верблюжьи горбы высокие горы — пирамиды Тохку и Хаятбаши — главные вершины Нуратинского хребта, отгораживающего самаркандские сады и поля от знойных пространств пустыни Кзылкум, куда бежал Пардабай-Намаз. Не этого ли самого верблюда видел доктор не так давно во дворике Намаза?

Не хотелось доктору отрываться от величественного зрелища бесконечных просторов, наводящего на размышление о тщете человеческого существования, на тревожные мысли, навеянные разговором с Юлдуз, разговором, полным беспокойства и недомолвок.

Конечно, для Юлдуз дело идет о жизни и смерти отца. Намаз оказался между молотом и наковальней. Своим заступничеством за простой народ он вызвал злобу имущих. И это же поставило его вне закона. Он внушал одинаковый ужас и богатеям и чиновникам. Его травили, его ловили, и он мог положиться лишь на резвые ноги, своего скакуна.

А простые люди? Беднота! Батраки! Пастухи! С замиранием сердца, в страхе они следили за каждым шагом своего героя, помогали ему укрываться в зарослях тугаев, среди песчаных барханов, в горных ущельях.

Но почему Юлдуз все время говорит о «своем хозяине», о «господине»? И при чем тут Геолог? И что тут общего у Геолога с Намазом? Нет, тут что-то другое.

В раздумья доктора вдруг ворвались слова:

— Избавь нас, о бог наш, от страхов!

Свои мысли Алаярбек Даниарбек всегда выражал витиевато. Он встретил доктора на краю обрыва у старого улугбекского кладбища и, показывая камчой на черные развалины Даула, на струйки синего дыма над обожженными крышами, сокрушенно покачивал своей маленькой, аккуратно повязанной чалмой.

— Хлеб-то сгорел. Много хорошего, доброго хлеба в скирдах сгорело. Кто даст голодным беднякам хлеб? Губернатор разве даст? Начальник полиции Бжезицкий даст? Не дадут. Бай Саиббай из могилы тоже не даст. Намаз даст? Увы, волк расплачивается своей шкурой.

Ему очень не терпелось уехать отсюда. Он шевелил ноздрями своего широкого носа и демонстративно принимался уже не раз чихать.

— Запах мне не нравится. Паленым пахнет. В степи воздух лучше. В степи далеко видно… А тут разные ездят. Они все смотрят, нет ли здесь друзей разбойников Намаза.

Хитрец Алаярбек. Он слишком уважал доктора, чтобы давать советы. И потому давал советы вслух самому себе в виде притчи:

— Приедут обязательно в мундирах и с кокардами. Начнут искать зубы у курицы. Бойкий Намаз, а глупый. Не подумал избавить близких от беды, от жаждущих мести. Аксакал сказал бы своему Намазу после вчерашнего: «Избавьте близких от беды, дела ваши «чатак». «Что требуется?» — спросил бы Намаз, если он умный. «Ваша голова, — ответил бы аксакал. — Прикажите отрезать ее». Господин Намаз покачал бы головой, пощупал бы, крепко ли она держится на шее, и сказал бы: «О!» — Тогда аксакал сказал бы: «Не беспокойтесь. Я бережно, без беспокойства положу вашу голову в кровавый хурджун и отвезу в благородную Бухару. Их высочество эмир возликует, что сделано угодно ташкентскому губернатору, и походатайствует, чтобы нам выдали тысячу червонцев и сто кошей пашни…». Удивится господин Намаз: «Где же тут отмщение?» «Так вы, господин Намаз, отомстите всем. Плохие, скажут в народе, они все мусульмане. Провалятся они с моста Сиръат за это дело в пропасть ада!» И еще спросит господин Намаз: «Почему же я должен остаться без головы? Нет, кто спешит, тот козел»… Не такой человек Намаз, чтобы горло под острие ножа подставлять.

Напрасно, конечно, хитрец дразнил такого человека, как Намаз.

Что из того, что Алаярбек общался в свое время с ним запросто, запанибрата. Тогда Намаз-Пардабай ходил в полунищих, бесштанных бедняках, а Алаярбек Даниарбек уже в те времена мог задирать нос и выпячивать, правда, довольно-таки тощий живот, на котором красовалась посеребренная латунная цепочка, державшая внушительные, увесистые часы петербургской фирмы Бурэ. В те времена Алаярбек — государственный служащий — мог бы и имел право «снисходить» к бедняку Пардабаю. Но сейчас?.. Сейчас слишком многое изменилось.

XXIII

Радуйся тому, что происходит, и не предавайся воспоминаниям о прошедшем.

Рудеги

Степь пахнула в лицо жаром и запахом лёсса и янтака. Дышалось легко, значительно легче, чем там, внизу, в яме. Здесь распахнулся простор и исчезло то неудобство, которое испытываешь сидя в коробке из глиняных дувалов. А за дувалами — шорох, а в щель смотрит чей-то глаз: кто его знает? Или это любопытствует девчонка-соседка? Или за каждым твоим шагом следит кто-нибудь из намазовских соглядатаев. Доктор отлично понимал, что доверие Намаза велико, но сдержанно…

Хороша степь. Дышится в ней широко и вольно.

Но что это? Из-за чахлых туй и сауров кладбища выезжает на рыси всадник, другой. Сердце непроизвольно екает.

Всадники увидели доктора и его спутника и заспешили. Впереди военный. Белый с серебряными пуговицами китель. Форменная фуражка с белым чехлом от жары. Загорелое лицо. Усы в стрелку.

А-а-а! Господин Бжезицкий, сам полицейский пристав Самаркандского уезда собственной персоной. Ничего приятного. Слишком большое внимание. Что ему здесь понадобилось? И ясно, совсем не из-за Намаза он сюда направляется.

Приставу нечего делать тут, в Дауле, после учиненной казаками «экзекуции». Пристав Бжезицкий — аристократ, интеллигент. Он предпочитает делать свои дела чистыми руками и притом в белых перчатках. Так зачем он тут?

Радостные, что-то слишком радостные приветствия. Пристав не бывает в докторском доме — Ольга Алексеевна не принимает в своей гостиной полицейских чинов. Поддерживается шапочное знакомство. О, Бжезицкий прекрасно знает доктора! Говорят, пристав знает каждый шаг каждого человека в своем уезде — и очень интересуется медицинским обслуживанием населения своего уезда. Вообще он культурный человек, и его влечет к культурным людям.

Но, оказывается, дело не в одних лишь приветствиях и обмене любезностями, Бжезицкий преисполнен внимания и беспокойства.

— Нам сообщили, что вы, доктор, путешествуете, так сказать… гм-гм… несколько опрометчиво — Иезус Мария! — по степи, где такие неприятные события. Где бродят озлобленные, «пся крев», эти самые «бриганды» — разбойники. Недобитые, несхваченные.

— Благодарю за заботу, — в голосе доктора досада, он вообще не любит общаться с полицейскими чинами, даже такими, как культуртрегер Бжезицкий, который все знает и насаждает в горах культурное пчеловодство. Но доктор не желает, чтобы его в поездках сопровождал господин пристав. Зачем себя компрометировать в глазах сельских узбеков?

— Благодарю! — повторяет зло доктор. — Здесь я не знаю никаких разбойников. Удивлен! Пациенты у меня есть, а никаких «бригандов» не видел.

— Иезус Мария! Вы и не обязаны их видеть. Но прошу, пане! Мы беспокоимся.

Доктор пожимает плечами. Всем своим видом он показывает, что рад бы избавиться от неудобного собеседника. Еще не хватает, чтобы господин пристав спустился бы с обрыва в Даул.

Но Бжезицкий слишком хорошо знает и уезд, и его население. Он совсем не так прост, чтобы в одиночку — сопровождающий его джигит полицейского управления не в счет — поехать в разгромленный казаками и полицейскими кишлак. Там еще страдают от ран. Там еще не высохли слезы на щеках вдов. Там еще живут свежим чувством мести.

Он элегантно берет под козырек, и любезно говорит:

— Мы вас ищем, доктор, по срочным делам!

— Что случилось? Кто-нибудь заболел?

— Никак нет… Приятная новость.

Доктор недоумевает, и потом, он в самом скверном настроении. А когда человек, в таком настроении, что может произойти приятного? Все ему видится в черном свете. Даже далекие горы…

— Разрешите доложить! Получено в канцелярии нашего губернатора предписание вам выехать в город Бухару.

— Мне? В Бухару?

— На дворцовый прием к их высочеству эмиру Бухарскому.

— Но я не подчиняюсь ни их высокопревосходительству, ни эмиру… Какое-то недоразумение. У меня свое полковое начальство!

— Все уже согласовано! Давайте возвратимся в Самарканд. Там вы познакомитесь с бумагами и… Это же интересно — съездить в командировку на казенный счет. И притом… Раз вас приглашают… А вдруг там кто-то из наследников эмира заболел? Думаю, эмир не слишком неблагодарная, пся крев, скотина. Говорят, у них в Бухарском ханстве подарки в моде! Поехали!

«Что им от меня понадобилось в Бухаре? — думал доктор. — Впрочем… Черт возьми! — Не с Каратагом ли это связано? Не было печали. Впрочем, наверное, нет, ведь прошло уже два года…»

Часть III

СТЕНА

I

Тот тиран, у кого состоят в рабах добро и зло, и вера и безверие.

Нефи

Эмир не знал иного средства поучения, кроме рубки голов и умерщвления душ.

Хафизи Абру

Поезд, бойко стуча колесами по стыкам рельс, мчал доктора и его сыновей в Бухару. Перед глазами доктора почему-то стоял визирь Сахиб Джелял в его ослепительной магараджской чалме, с бородой ассирийца. Наверное, потому, что он, Джелял, во время недавней спасательной экспедиции в Гиссарскую долину в Каратаг представлял Бухарский эмират, куда по приглашению их высочества эмира Сеида Алимхана теперь ехал Иван Петрович.

В открытое окно рвался сухой горячий ветер, трепал пряди волос младшего сына, спавшего на нижней полке. Напротив безмятежно созерцал неведомые сны старший. А доктор все перебирал в мыслях варианты: и что это понадобилось от него, обыкновенного всего-навсего врача, властелину Бухарского ханства?

А ведь не без задней мысли визирь Сахиб Джелял при расставании на перевале Тахта-Карача заметил:

«Все пути, сколько бы они ни петляли по пустыне, приводят к колодцу со сладкой водой… водой дружбы».

Да, эмирский вельможа Сахиб Джелял не без оснований провозглашал себя другом доктора и всячески подчеркивал свое дружеское расположение. И сердце доктора всегда словно погружалось в горячую жидкость, едва на ум приходил этот «путник, стремящийся всегда к неведомому», высокомерный, надменный, но полный великодушия, — Сахиб Джелял.

И чувство напряжения и тревоги стушевывалось при мысли, что в Бухаре есть человек, настроенный доброжелательно.

«Тогда я смогу показать сыновьям Бухару. Ведь Джелял сказал: «Джигиты — приезжайте! Зрелище благородной Бухары — для просвещенных. Кто не видел Бухары, знания о мире того — ничто!»

Вагон качался и стучал, паровоз оглашал пустыню мелодичными свистками. Мимо проносились ночные просторы, полные духоты и запахов песка и полыни. Ребята спали, а чувство тревоги не проходило.

Поезд пересек границу Туркестана и Бухары. И не то, что бы доктор опасался чего-то, но тревога закралась в его сердце. Он понимал, что хоть Бухара — самая азиатская из азиатских деспотий, но ни ему, ни его сыновьям там ничего не грозит.

«Властелин наш всемогущ! — утверждал визирь Сахиб Джелял. — У нас рот зашей иглой! Сожги написанное! Спрячь язык, проглоти! Не дыши! Могущество мангыта, нашего владыки, преславного, победоносного, подателя милостей, сияет над Бухарой».

И в то же время Сеид Алимхан, оказывается, ненавидел и боялся Сахиба Джеляла, своего доверенного помощника, правую свою руку, и не прочь был бы при случае отсечь ее. А за что? Визирь Сахиб Джелял первым, быть может, произнес на одном из эмирских диванов: «Надлежит любить родину», а не традиционное и обязательное: «Я люблю аллаха». Произошел спор. И тогда Джелял сказал: «Надлежит бояться аллаха!»

«Плевелы» — так называл Джелял придворных вельмож — подняли крик и вопль. Эмир не проявил открыто гнева, а дал понять визирю свое неудовольствие своеобразно, по-восточному.

«Мне непонятны газии, ищущие славы не во имя веры, а ради презренных мирских утех». Возражение Джеляла «опустило на лик эмира тень».

Визирь Сахиб Джелял сказал во всеуслышание: «Опасность грозит нашей родине Бухаре, и тем доблестнее надлежит быть и вам, ваше высочество, и нам — воинам пророка».

Эмир стерпел и такое высказывание Джеляла, потому что еще верил ему, зная его как прославленного воина Арабистана и Магриба, грозу кяфиров-колонизаторов и неверных-империалистов.

Но уже в Гиссаре визирь Сахиб Джелял намекнул доктору, что вскоре он покинет Бухару:

«Мы уйдем в хадж. Наш эмир не терпит, когда ему говорят в лицо правду. Сам он отсылает золото в банки других стран, а на свою армию и смотреть не желает. Напрасно мы приехали в Бухару. Что я могу сделать? Все эмирские сарбазы как один больные, хромые, кривые. Изнурены плохим питанием. От голода у них из ослабевших рук ружья вываливаются. И послушайте их слова: «Почему мы должны делаться мучениками, отдавать жизнь за богачей и беков, когда мы даже не можем насладиться запахом роз и райхона в их саду?»

Эмир Сеид Алимхан несколько лет назад пригласил прославленного военачальника Сахиба Джеляла возродить военное могущество эмирата. И Сахиба Джеляла очень заботило состояние бухарской армии. Но, по его словам, он бессилен был что-либо сделать:

«Военачальники двора их высочества подшивают вату из старых одеял. А войско никуда не годится».

И он рассказал анекдот, уверяя, что все это имело место:

«Однажды эмир созвал в Арке диван. Призвал всех своих полководцев и военачальников. Они расселись по курпачам, кто в зеленом русском мундире, подобно самому эмиру, кто в золотом парчовом халате. Все в тюрбанах, все при золотом оружии. Вид имели воинственный, внушающий трепет. Началось высокое собеседование. Тихо текли речи, почтительно прикладывались руки к сердцу, разносили чай в чайниках, на шелковом дастархане лежали груды, целые горы сладостей, винограда, фруктов… И вдруг! Да, то, что произошло вдруг, заставило всех охнуть и вскочить. За стенами приемного зала раздался гром небесный. У вельможных гостей внутренности оборвались. А гром повторился еще и еще раз. Все поняли, что это залпы крепостных пушек. Зал мгновенно опустел. Всех полководцев из зала метлой вымело. Один лишь ляшкарбоши, сам командующий, остался сидеть. «Слава всевышнему, вы храбрец, — сказал эмир. — Дарую золотой халат и высший чин главнокомандующего! Один вы не испугались пушек. Все испугались. Один вы не струсили. А ведь нам захотелось проверить мужество наших защитников». Но почтенный вельможа не обрадовался ничуть милости государя. «Господин, — сказал он, — не зовите вельмож, позовите слуг и прикажите отвести меня и дать мне чистое белье».

Мрачен был визирь Сахиб Джелял на перроне станции Каган. Он лично вместе со свитой приехал встретить доктора и его сыновей. Все склонялись в почтительном поклоне. Выставлен был почетный караул из сарбазов. Оркестр играл турецкий марш Моцарта.

В ответ на этот парад доктор недовольно заметил:

— Господи! Почему столько шума?

Он начинал догадываться, зачем его вызвали ко двору эмира бухарского, в волшебную страну «Тысяча и одной ночи».

Сказочный город Востока! Про него кто-то из поэтов сказал:

«Цветник религии и философии. Райский сад человеческой мысли и излюбленного занятия пророка!»

Но почему же в этом цветнике не раскрываются сердца?

А ведь этот цветник ласкал взоры даже на далеком расстоянии изяществом своих минаретов, бирюзой куполов, поражающими воображение стрельчатыми арками медресе — очагами науки и благочестия, своей пестрой базарной толпой, тысячами верблюдов с тюками товаров, мелодичным скрипом арбяных обозов, тянущихся по дорогам. А толпа бухарцев в ярких халатах, красных, синих, зеленых чалмах ползла лавовым горячим потоком среди гор дынь, абрикосов, яблок, арбузов, гроздей винограда и растекалась по улицам и улочкам меж глиняных стен в облаках пыли, поднимающихся к синим небесам.

«Величественна и прекрасна Старая Бухара! Что пред ней Багдад и Дамаск, Каир и Стамбул? Смотрите, смотрите!» — так восклицал визирь Сахиб Джелял, привлекая внимание своих дорогих гостей к зрелищам, открывавшимся на каждом шагу, за каждым поворотом улицы, по которой с трудом протискивался изысканный, в черном японском лаке фаэтон, везший гостей через древнюю столицу Востока.

Смотрите, восторгайтесь!

Но почему, выражаясь так же в восточном стиле, он подтрунивал:

«Сердца их пили настой чеснока и чистый уксус!»

Почему при всей пышности им на ум приходила народная, такая распространенная в Средней Азии присказка:

«Хочешь умереть? Поезжай в Бухару!»

Сказочный город, и вдруг такое! Город в пышных одеждах солнца, синевы изразцовых порталов, голубых куполов, зелени садов и в нем же — грязь и пыль. Пыль по колено в узких переулках, обвалившиеся глиняные дувалы, бесчисленные древние кладбища. Тут же вкусный дым от шашлычных. И рядом тяжелый пар восточной бани с мыльными потоками под ногами.

По улицам и базарам вперемежку с яркими шелковыми и бархатными халатами и стерильно чистыми чалмами шастают оборванными чучелами тени нищих «калей» и нет-нет уставятся вам в лицо безумные оловянные глаза дервишей, вопящих и воющих.

Бухару поэты Востока называют золотым сосудом веры и знаний.

«Увы! Даже в золотом сосуде вода протухает!»

В Бухаре пыльные столбы, грязь, навоз под ногами, а рядом, в двух шагах, ларьки со сладостями. Чудовищных размеров эмалированные китайские подносы с халвой, липкой, сладкой, и блестящие аппетитные студни «мархабо» — варений, тоже липких, сладких. Слаще сахара.

И тут же услуживая скороговорка назначенного визирем Сахибом Джелялом специального сопровождающего мехмондора:

— К самому их высочеству эмиру следуем. В самый Арк. Переступая эмирский порог, подобает думать о жизни и смерти. А знаете ли вы, одной халвы — он показал рукой ва ларьки сладостей, — в Арк каждодневно доставляется десять пудов для жен эмира. Слаще будут любить царственного супруга. Да потом в летний дворец, в Ситоре-и-Мохасса, еще двадцать пудов. Подумайте только. Для всей Бухары сорок пудов, а одному их высочеству тридцать. Велик и могуществен государь Бухарского ханства. Да трепещут гяуры и всякие ничтожества враги!

Удивительно, взгляд сопровождающего, только что вроде добродушный, сделался мрачным. Странное воздействие на умудренного опытом жизни мудрого старца оказал разговор о сладостях. Или он зубы попортил себе халвой?

«А котлы у варщиков халвы на десять — двенадцать пудов. Из очагов трубы в минарет высотой. А еще полно котлов. Для одной тянучки восемь котлов, а для варенья «мархабо» сколько! Пятьдесят сортов варенья!»

Среди лёссовой пыли и густых базарных испарений первоклассный «европейский» ресторан известного во всей империи Ивана Павловича «сияет яхонтом чистоты и изыска».

Лишь порог отделяет ветхие и занавоженные махалли средневековья от Европы XX века. Один шаг — и человек ошеломлен. Белейшие крахмальные скатерти, гнутые полированные спинки венской мебели, кожаные спокойные сиденья, серебро приборов, хрустальные переливы электрических люстр, застывшие, надменные министерские физиономии кельнеров.

Но во всем шик! Все, что в меню с золотыми виньетками, — мгновенно на столе. Высший класс! Английский, тающий во рту бифштекс «мор энликон», мягко поджаренная лососина «эскалоп де сомон», молоки озерных карпов «летансе карп», паштет из гусиной печенки «фуа гра»…

— Все-с, высший класс. Гуся на кухне тушат чуть ли не живого на медленном огне-с… Парижская кухня. Шеф наш повар учился в Париже, в шикарном ресторане-с, — говорит надменный кельнер. Фрак на нем английского сукна, несмотря на духоту. Ресторанное великолепие нарушают… мухи. Они назойливо лезут в глаза, ноздри, в рот вместе с сочными кусками «эскалоп де сомон»… Ползая по воспаленной коже щек и лба, они причиняют назойливый зуд. От такого зуда и не только человек впадет в отчаяние, но и лошадь взбесится.

Сверхъевропейская цивилизация! И как же владелец ресторана, сам Иван Павлович, не нашел способа оградить посетителей от мух? Но не поставить же за каждым столом по негритенку-рабу с египетским опахалом?

Мухи! Их тучи в городе! Они висят над торжественным кортежем на площади перед Арком. Они заслоняют солнце. Их привлекает запах крови.

Рысаки, запряженные в фаэтон, храпят тревожно, фыркают, косятся.

— Чем это пахнет?

— Сидите спокойно, — глухо звучит голос доктора. — Отвернитесь!

Впереди крик:

— Пошт! Пошт! Пошел! Пошел!

Коляска медленно продирается сквозь толпу полосатых халатов и море чалм. Кажется, вся Бухара сгрудилась здесь, внизу, под высоченным холмом, со столь знакомым по почтовой открытке Бухарским Арком.

Толпа громко дышит, тихо гудит. Солнце льет горячую медь лучей на воспаленные лада, черные бороды, вытаращенные жадные глаза. Взрывы тут же обрывающегося барабанного боя. Визгливые выкрики мохнатых дервишей.

— Сидеть смирно!

Доктор — у него бледное, как мел, лицо — повторяет слово «сидеть» почти машинально.

Но как усидишь, когда все — и визирь Сахиб Джелял, и кучер фаэтона, и стражники на конях, почти прижатые толпой к самой коляске, да и поголовно вся толпа — повернули головы в сторону, где в золотистой пыльной дымке, в сиянии солнечных лучей восседает поистине махровым букетом увенчанная белыми чалмами бухарская знать…

Но все смотрят не на высших мира сего.

Нет!

Все взоры устремлены вниз, на серую, нет, темно-багровую, до черноты, землю, на которой шевелятся какие-то странные, обтянутые лохмотьями кули.

Это оттуда доносится острый, сладковатый запах, запах крови.

Здоровяк с багровым лицом и с черной, похожей на раздерганную щетку бородой замер, повернув голову к помосту, на котором сидят знатные. В руках у него вибрирует сверкающий синей сталью нож.

Среди знатных на помосте весь в блестящих побрякушках с высоким тюрбаном на голове плотный, с мучнисто-белым лицом, окаймленным чернильно-черной полоской бороды, военный.

Багроволикий смотрит на него, ловит взгляд, движение руки.

— Благодари! — кричит на всю площадь багроволикий. — Читай молитву благодарности эмиру! Скажи спасибо за милость!

Глухо доносятся слова. Серый куль шевелится, издает неразборчивые звуки.

— Громче!

Но багроволикий вдруг дергается. Рука военного на помосте приподнялась.

И все видят: у серого куля, оказывается, есть голова, но… Такое никогда уже не забудется. Страшное видение на всю жизнь. Толстые, покрытые волосами пальцы, вонзившиеся в ноздри, дернули голову вверх. Мелькнувшая искрой сталь ножа. Шипение алой крови в белой пыли. Рев труб-карнаев.

Фаэтон резко шарахнулся вплотную к слепым стенам. Гулкой дробью застучали по ссохшейся глине подковы. «Пошт! Пошт!» — вопли. Наваждением в облаках пыли возникли пестрые всадники, черная с медными загогулинами карета, бегущие по улице босые каландары.

— Сам кушбеги! — почтительно, вполголоса поясняет мехмондор. — Их могущество и сила.

II

Он лгал миру, но ложь не развязала узлы его невежества.

Ибн ар-Руми

Он бельмо на глазу Бухары.

Амин-и Бухари

Иван Петрович и его сыновья переступили порог Бухарского Арка. Ошеломленные, ошарашенные мальчики даже не задавали вопросов.

«Меньше всего хотел я, чтобы мои сыновья росли слюнтяями и добродушными сусликами. Но я хотел бы оградить их незрелые души от зрелища смерти, чудовищного, жестокого зрелища. Возможно, в этом моя мягкотелость, непредусмотрительность», — думал доктор.

И так он сказал об этом визирю Сахибу Джелялу.

Но визирь сохранял невозмутимость и спокойствие. Сам восточный человек, видевший много, бесконечно много на своем веху, он, по-видимому, иначе смотрел на вопросы воспитания.

В большом приемном зале дворца — саломхане, бормоча: «Забудем путь суеты сует и всяческой суеты», он обнял мальчиков за плечи и подвел их к величественному старцу:

— Молодцы, джигиты, перед вами самый почтенный человек в Бухарском государстве. Он носит титул Аталык, то есть заступающий место отца. Отца эмира, отца народа, отца ханства. Звание это дается самому уважаемому лицу. Это высший чин в нашем государстве.

Естественно, мальчишек заинтересовало, а за какие заслуги дается в Бухаре человеку такой высокий чин, но визирь Джелял, сохраняя на губах ироническую улыбку, так и не счел возможным удовлетворить их любопытство:

— Он, то есть Аталык, ничего не делает, ничем не управляет.

У визиря Джеляла хватило такта не открыть еще детям, что сей благообразный, величественный старец по существу торговец невольницами. Отмененное после присоединения Туркестана к России рабство в скрытых формах сохранилось в Бухаре. Аталык хозяйничал на нескольких невольничьих рынках, в том числе в Керках, Карши, Бурдалыке, Кабадиане.

Но эмир не позволял Аталыку вмешиваться ни в какие государственные дела. И родичей Аталыка не допускал и на порог Арка.

Близких Аталыка на должность не назначай!

Нельзя же отдавать все сало кошке.

Знакомство с Аталыком привело к совершенно неожиданной встрече:

— Есть один человек, который нуждается в силе ваших знаний, господин табиб, — важно изрек Аталык, — и вы окажете нам великую услугу, коли соблаговолите посетить наше скромное жилище.

Доктор вопросительно посмотрел на визиря Сахиба Джеляла.

— Если вам, господин доктор, угодно? — сказал визирь.

Что это за человек, выяснить доктор не успел. В саломхане поднялась возня.

— Пошт! Пошт! Дорогу! — бесцеремонно возгласил появившийся на пороге кряжистый бородач в ослепительно белом шелковом халате и в столь же ослепительном тюрбане. Он вопил, словно находился не в сравнительно большой саломхане, а на городской площади, полной народа.

— Олямиси — глашатай, — усмехнулся визирь. — Глашатай казикалана — верховного судьи! Вот еще одна из наших достопримечательностей. Смотрите, джигиты. Поучайтесь!

Последние слова Джеляла потонули в шуме голосов.

Распихивая, расшвыривая слабо протестующих вельмож, в саломхану двинулось целое шествие.

За двумя вооруженными воинами толпились муллозимы и среди них один особенно внушительный, в черном суконном халате с длиннейшим золоченым посохом. Посохоносца охраняли по бокам два стражника с кривыми саблями наголо. Наконец, в суматохе и тесноте возник старец — сам казикалан, верховный судья, поддерживаемый под локоть мирахуром-боши, вышагивавшим по правую руку.

Шествующие с величием и важностью, конечно, насколько позволяла теснота и толкучка — еще по меньшей мере с десяток муллозимов — разевали рты не то в песнопениях, не то в славословиях.

— Эй, мехмондор! — не выдержал Джелял. — Убрать! — Пока слуги выдворяли из саломханы многочисленную свиту казикалана, визирь спокойно наблюдая невообразимую свалку, обратился к доктору: — Нашему старику казикалану дай волю — он приказал бы ввести в саломхану и свою паршивую клячу.

Оказывается, куда бы ни выезжал верховный судья, по этикету за ним и его свитой полагалось вести коня в роскошной сбруе.

Когда через всю Бухару казикалан направлялся в свою служебную резиденцию, известную в народе под названием «Маджиди калан», то есть «Великая мечеть», или «Намаз гох», свита его достигала несколько сот человек. Взорам бухарцев являлся целый спектакль, выдающееся событие для города, крайне бедного зрелищами и развлечениями.

Свита казикалана состояла из случайных людей, лизоблюдов, подхалимов, рассчитывавших на подачки в виде дешевеньких халатов или тюбетеек, а порой и на место у блюда с пловом во время мехмончилика или тоя. Сам казикалан одаривал местных богатеев халатами подороже, получая взамен подношения, гораздо более ценные. Казикалан слыл миллионщиком. Суд его «скорый и правый» обжалованию не подлежал. «Жизнь и смерть бухарцев казикалан держал в своей длани».

Так говорили в Бухаре.

III

Они — острящие зубы и когти не только барса, но и собаки.

Ургенджи

Подлость бесславна и очень склонна к сытости и удовольствиям.

Фатхулла Тебризи

Сколько народа в ожидании эмира толпилось в коридорах и двориках! Повсюду шевелилась разноликая масса, люди сталкивались, мешая друг другу, и орали.

Бесцеремонно всех раздвигая, визирь Сахиб Джелял вел доктора и его сыновей сквозь толпы придворных и просителей. На них таращили глаза, щерили зубы, но тут же лица, изуродованные гримасами любопытства, исчезали, мгновенно промелькнув. Все жаждали попасть к эмиру на прием, и от этого суматоха не утихала ни на минуту. И что в подобном хаосе можно понять и разобрать!

Лишь визирь Сахиб Джелял чувствовал себя здесь уверенно. Он не терялся в бурном месиве мятущихся человеческих тел и, правда, медленно, но верно прокладывал дорогу к узенькой резной дверке, из которой выглядывал человечек в золоченой огромной — не по голове — тюбетейке с забавным махорком. А голова его удивительно походила на тыкву. Меж толстых, выпученных щек крошечной пипочкой терялся носик.

Неожиданно человечек, льстиво улыбаясь, оказался рядом с доктором и его сыновьями.

— Ужасны не наши беспорядки, а наоборот, наши порядки, — тоненько взвизгнул он, стараясь перекричать шум, стаявший в саломхане. Говорил он удивительно чисто по-русски. — Не наши бухарские разбойники, не наша дикая, необузданная чернь страшна, а наши аристократы, так сказать вельможи и беки. Озверели. Рвутся дикими верблюдами. Прут к дверям их высочества… за милостями! А нам с вами толкаться не к лицу. Пожалуйте сюда.

Доктор с сыновьями чуть ли ни мгновенно оказались в маленькой, богато убранной коврами комнатке. За ним шагнул и тыквоголовый господни в золотой тюбетейке. Несмотря на сутолоку и буйство толпы, он сохранил невозмутимую важность.

— Животные, — проговорил он с презрением. — Без приглашения не надлежит войти даже в дом аллаха, а этих обуревает жажда отведать эмирского плова. И это двор его высочества, могущественного хана! Базар!

Вместе с тыквоголовым придворным, оказавшимся главным мехмондором — дворецким, визирь Сахиб Джелял провел гостей в эмирскую приемную и, удалившись вдвоем, попросил подождать немного.

Ждать пришлось долго. И нашлось предостаточно времени рассмотреть обстановку. Судя по ней, вопреки всем ожиданиям, Бухара оказалась совсем не такой экзотичной и красочной, какой надлежало ей быть, судя по описаниям путешественников и раздутым слухам. Где же величие? Где красота? Где пышность дворца восточного владельца?

Жалкие выцветшие мундиры сторожей-сарбазов, потрепанные, потертые сапоги со сбитыми каблуками. Косматобородые наемники-пуштуны в грязных тюрбанах. Разнокалиберные ружья с нечищеными, ржавыми затворами.

На полу — великолепный гранатовый ковер, но пыльный с бело-серыми следами высохшей грязи. Серая, паутина на красивейшем, поистине чудесном резном алебастре стрельчатых ниш. Бесценные фарфоровые китайские вазы и тут же аляповатые гипсовые рамы зеркал с облупленными жирными золочеными наядами. Антикварные шандалы старинной бронзы, но с оплывшими сальными свечами. Массивная, поразительной резьбы по дереву дверь, более похожая на парадные ворота, и рядом грубо сколоченная табуретка, плохо покрашенная масляной краской.

А ведь здесь, в этой комнате, знатные гости, приехавшие из зарубежных стран, проводили немало времени в ожидании, когда наступит момент представления их эмиру в большом тронном зале.

На изящном столике — искусном создании местных бухарских резчиков по дереву — красовался грубый железный поднос с ядовито-яркими розами, а на подносе рядом с бесценными фарфоровыми пиалами бутылки с жигулевским пивом с косо налепленными на них этикетками. А пряный запах благовоний смешивался с густым запахом отхожего места, находящегося за боковой дверью, грубо врубленной в глиняную пахсовую стену. Когда взгляд гостей обращался к потолку, то и тут поражал контраст: изумительная роспись болоров, выполненная талантливым народным художником, была покрыта пятнами копоти, на которой нагло поблескивали грубо ограненные висюльки громадной электрической люстры без лампочек.

IV

Похожи на собак, гонящихся за убегающим и рвущих ему одежду, но виляющих хвостом, едва жертва оборачивается и идет на них.

Диоген

Где падаль, там и стервятники.

Баба Хусейн

Долгое, скучное ожидание в саломхане не мог оживить и довольно скоро возвратившийся визирь Сахиб Джелял. Одно получилось хорошо. Его приход заставил всех присутствующих сразу же изменить поведение. Особенно какие-то вельможи в традиционных широкоплечих шелковых халатах вдруг стали любезными и приветливыми. До сих пор они взирали на доктора и его сыновей с мрачным недоверием и презрительной снисходительностью.

Почтительное внимание самого визиря к этому русскому и его сыновьям переполошило вельмож. Они поняли свою ошибку: доктор явился в Арк в партикулярном платье, и его, очевидно, приняли за обычного, не слишком видного коммерсанта или путешественника-просителя, домогающегося приема у эмира. Они не знали, что сам визирь Сахиб Джелял задержал прием с тем, чтобы успели привезти чемодан доктора с парадным мундиром.

Но когда они увидели, что сам всесильный советник эмира окружает доктора вниманием и уважением, вельможи подхалимски «пустились кружиться мотыльками вокруг». Попытались заинтересовать гостей развешанными на огромном, довольно-таки выцветшем ковре музыкальными народными инструментами, захлебываясь от умиления, наперебой восклицали:

— Их высочество артист всех времен!

— Кто может так же совершенно сыграть на тамбуре? Никто!

— Их высочество, халиф правоверных, знаток макомов!

— Он играет на дойре! О, та супруга, которая разбирается в тонкостях исполнения эмиром и умеет вовремя похвалить их высочество Сеид Алимхана, пользуется особой его благосклонностью!

Они восхваляли музыкальные таланты эмира громко и шумно. Но внезапно все шарахнулись в сторону. В саломхану вошел черноликий пожилой человек с белыми блестящими белками колючих глаз и ничем не примечательным багровым лицом, скромно одетый в суконный камзол и мягкие сапоги без каблуков.

Он подошел к доктору с сыновьями и пригласил их послушать райскую музыку.

Он ручкой завел граммофон. И пока ребята перебирали грампластинки «Пишущий амур» — с розовым, пухлым младенцем с крылышками на этикетке в середине диска, — старший сын, презрительно оттопырив губы, прочитал вслух: «Фирма граммофон с ограниченной ответственностью» и заметил:

— Здорово! Да тут на арабском, английском, русском… надписи.

— Что из того, — возразил младший, — мама говорит, граммофон — это вульгарно. Граммофон сипит, трещит…

— Музыка ангелов! — воскликнул багроволикий.

Доктор искоса наблюдал, поддерживая разговор с визирем Сахибом Джелялом:

— Кто это? Тот, в камзоле, краснощекий. Знакомое лицо.

— Знакомое?… Вы видели? Там на площади… Джаллод его высочества! Палач. Болуш. Тот самый… с ножом.

— Палач? Здесь? — доктора прямо передернуло всего. Чувство тошноты поднялось к горлу. Его сыновья в обществе палача. Дрожь отвращения пронизала тело. Он подозвал сыновей.

— Не отходите от меня. Побудьте здесь.

Визирь Сахиб Джелял оставался невозмутим:

— С тем, кто у порога владыки, надлежит ладить. И разве вы, господин доктор, не знаете, что при дворах азиатских владык, палач — здесь он называется джаллод — самое приближенное, доверенное и самое уважаемое лицо? Шевельнет правитель пальцем — и уже притаскивают коврик крови. И господин джаллод Болуш — вся Бухара от Дарьи и до Дарьи имеет честь его знать — уже стоит перед троном. Знатный человек джаллод Болуш! Опора трона и государства. К тому же джаллод Болуш превосходно играет на тамбуре. Трам-там, трам-там! Их высочество частенько играет вдвоем с ним, как его… дуэтом, Все мы, придворные, с наслаждением слушаем… дуэт эмира Бухары и палача Болуша.

Многие из присутствующих шевелили пальцами на толстых животах, суетливо перебирая зерна четок.

Не без удивления доктор признал в ряду великолепных, благопристойных бород жалкую седоватую бороденку… тилляуского муфтия.

«Мышь на куске казанского мыла, — почему-то вспомнилось доктору образное выражение тилляусцев. — Что он тут делает в «тени» эмира?»

Доктор не имел желания вступать в разговоры с господином муфтием, который отобрал и «воровски» увел тогда приемного сына Мирзу.

Кроме того, он помнил о «дипломатической рекомендации» присутствовавшего при встрече его еще на вокзале в Кагане политического агента Российского императорского правительства — «держаться со всеми в Бухаре любезно, быть предельно терпимым и, самое главное, никого не осуждать ни словом, ни делом, ни взглядом».

И доктор счел за лучшее не признать после стольких лет своего пациента, но тот, едва обнаружил среди гостей Ивана Петровича, чуть ли не бросился к нему с объятиями.

— Ассалом алейкум! О, предел ума и знаний!

— Ваше здоровье, господин муфтий? — поспешил предупредить поток комплиментов доктор. — Самочувствие?

— Позвольте вас познакомить со светочем законности и справедливости господином казикаланом.

«О, муфтий с самим казикаланом якшается. Видимо, наш муфтий — важная птица, если у него такие покровители». Он постарался отвлечь собеседников:

— А скажите, пожалуйста, где ваши сыновья, господин муфтий?

Иван Петрович прервал себя на полуслове. На память ему пришла бледная, постная физиономия Мирзы.

— О, наши сыновья здесь, они просвещались светом мусульманской науки в священном городе халифа — Стамбуле! Их знания полностью согласны со столпами религии, как то и подобает сыновьям мусульманина.

Его важно прервал казикалан:

— Каждому свое. Конечно, мы знаем, что и в русских школах сеются семена наук. Но…

Кивнув в сторону муфтия, доктор спросил:

— Как вы себя чувствуете, господин? Не появляются ли какие-нибудь неприятные ощущения у вас в глазах? Не трудно ли вам читать? У вас покрасневшие… Не выписать ли вам очки?

Слова доктора заинтересовали казикалана, и господину муфтию пришлось рассказать о своем знакомстве с доктором, о чудодейственной его операции.

— Да обережемся мы от досады и злости! — воскликнул казикалан. — Вы, муфтий, должны вечно благодарить этого достойного человека, которого их высочество недаром собирается озарять благодеяниями своей малости!

Столпившиеся вокруг чалмоносцы внимательно слушали, одобрительно кивали, восклицая:

— Офарин! Молодец!

Визирь Джелял взял доктора под руку и увел от муфтия. Показывая взглядом на придворных, негромко говорил доктору и его сыновьям.:

— Посмотрите, сколько придворных чинов! Один великолепнее другого. Вот тот почтеннейший в золототканом камзоле, что правее трава. У чего такой грозный вид — музадардор — подымающий сапожки, то есть «хранитель обуви» его высочества. О, это немаловажный чин! Нет хуже, если у государя жмет обувь. Берегитесь, смертные!

А об руку с ним величественный, с бородой до поясного платка, благородный… дасторбанд — завязывающий чалму. Не шутите! Старец ежедневно прикасается к вместилищу мудрости — черепу эмира! А его помощник, молодой муллабача, прикрепляет украшения к парадному тюрбану его величества. Тоже должность не последняя и очень выгодная для бездельников.

А рядом с ним тоже вельможа — тамакусоз — приготовляющий табак. Он собственноручно растирает жевательный табак — насвай — для эмира и его возлюбленных. О, весьма ответственная должность. Ее доверил эмир своему родному дяде. Другой и не так разотрет, да еще подсыплет чего-нибудь.

И столь же важные обязанности у того величавого старца. Вот на нем, наверное, дюжина халатов — все надел, сколько ему эмир подарил. Этот старец — подноситель огня. Захочет эмир закурить кальян или папироску, и подноситель тут как тут…

А кто такие, стоящие в ряду у стены и украшающие диван шелком, бархатом, блеском серебра и золота, увенчавшие свои головы священными чалмами индийской бесценной кисеи? Нет, они не визири и не советники. Они слуги, лакеи со-русски: подносящий розовую воду… сам муфаррих, он же рассказчик смешных историй, главный аскиябаз. О, эмир ценит его! Вчера полный рот червонцев насовал ему… для смеха. Ну а другие там старцы — подносящий полотенце — помощник афтобачи, подносящего рукомойник, доверенное лицо в гареме; у нас ведь главное — омовение, А так же подноситель шербета. В жаркий день как обойдешься без прохладительного напитка? А за ними и подносители посуды, и еще много разных других подносителей. А там состоящие при конюшне его высочества — и зинбардор — надевающий на коня седло, и джилаудор — держащий узду, и рансы — взнуздывающие лошадь, и… всякие стражники и оруженосцы — носитель копья, хранитель колчана и стрел, хоть уже давно никто из лука не послал ни одной стрелы, меченосец, пистолетоносец, и даже есть еще шукурчи — расставляющий зонтик над головой эмира в жару и дождь. Да, вот тот с мохнатыми бровями и усами тигра — важный чин, он чапукчи — держатель благородной плети. А вдруг эмиру захочется кого-либо приласкать по спине ударом плетки? Мало ли чего. Не пожелает звать палача, а сам себе доставит удовольствие. И никто не смеет обижаться… Милость!

Эмир не слишком торопился. Но медлительность ведь от аллаха, торопливость — от дьявола.

И Сахиб Джелял имел возможность продолжать знакомить гостей со всеми, кто окружал трон Бухары: удайчи наблюдает за порядком и исправностью служб двора, курчи-боши — начальник склада пороха, свинца и патронов, караул-беги — следит за охраной на дорогах, по которым следует куда-либо эмир со своей свитой, тупчи-боши отвечает за охрану, зинданбан — начальник дворцовой тюрьмы.

— Во дворце тюрьма?

— А как же! Мало ли кто провинится из придворных, ну и из тех, кто обитает в эндеруне. Гнев эмира страшен. Да вон видите? Там за портьерой… вы его видели, джаллод Болуш, — тут визирь Сахиб Джелял понизил голос. — Теперь он не лезет вперед. Эмир запретил. Неудобно все-таки в наш XX век… На диване присутствуют гости, иностранцы. Приказано Болушу-джаллоду стоять за занавесом. У него и отец палач. И дед палач. И нельзя, чтобы он не присутствовал. Так повелось, так и будет.

— Увы! — продолжал визирь Сахиб Джелял словно в раздумье. — Неподвижность жизни мусульман на протяжении веков подобна одеянию ребенка, которое напяливает на себя взрослый мужчина. А что удивляться и возмущаться, глядя вот на них, — он кивнул в сторону придворных, застывших в напряженном ожидании. — Были мы и в Петербурге в Зимнем дворце. Разве там не то же? Где собаке дадут мясо, там она и лает. Каждый смертный — раб своих желаний… Пыжится, надувается от спеси. А если ему и попадет по зубам или по спине, божья дубинка звука не имеет.

В заключение он еще добавил:

— О, аллах, ты виновник всех причин! Пришлось вам, господин доктор, присутствовать у подножья трона величия. Величия нашего несчастливого государства. Смотрите! Вы видели народ, вы видели райя — стадо. Вы видели рабов, теперь смотрите на господ, на столпы трона. На самого халифа. У нас тысяча пахарей — рабы одного бека; один пахарь имеет тысячу баев-хозяев. Безропотные, лишенные языка, рабы. А что эмир? Даже если все мусульмане отвернутся от эмирского престола, и то господин Сеид Алимхан не пошевельнет бровью. О, аллах терпеливый! О всепрощающий!

— Но так ведь не может продолжаться! — вдруг вырвалось у доктора. Он дал себе слово ничем не выражать своих мыслей, пока он на территории Бухары, ничему не удивляться, ничем не возмущаться. И все же не выдержал.

— Кроме гнева божия, есть еще меч и огонь! — сказал визирь Сахиб Джелял.

Что он имел в виду? Что скрывалось в его словах?

Но тут возникла суета. Все замершие было, застывшие шелко-полосатые, золототканые халаты зашевелились, задвигались и валом повалили в сторону золотого трона, все преломили поясницы в земном поклоне.

Чей-то зычный голос глухо, но очень гулко отдался в спертой атмосфере зала:

— Да убережет вас бог от злобы! Вознесите же молитвы к престолу!

Возглашал, кажется, на этот раз о предстоящем приходе эмира чуть ли не сам кушбеги. Эмир явно хотел ошеломить присутствующих. Торжественность приема русского доктора все затмит: и горе и трагедию каратагцев, заставит стереть в памяти то плохое, что допустили эмирские чиновники, и помнить только о великих милостях.

Эмир забыл: «С угля черноты не смоешь даже розовой водой».

И как не вспомнить было доктору эти слова бухарского поэта Сабира, когда именно сегодня, в день его приезда, на площади состоялась казнь трех каратагцев-бунтарей. Едва ли это можно назвать простым совпадением, тем более, что об этом уже ему шепнул предупредительный мехмондор.

В высокие зеркальные окна парадного зала заглядывали глиняные башни на синем бездонном небе. Золотистая, почти шафрановая дымка затягивала плоские, поросшие жухлой, рыжей травой крыши Бухары. В тусклом свете солнца, ползущего медным круглым тазом к зениту, вставали далекие купола и минареты…

Сквозь тесно сгрудившуюся толпу халатов и чалм ходжей, беков, торговых коммерсантов, каких-то европейцев во фраках, военных в погонах, евреев в ермолках, персов в каракулевых куляхах, индусов в тюрбанах, туркмен в папахах «в три барана», хакимов в черных халатах, афганских вождей во всем белом, казахских князьков прокладывали путь доктору с сыновьями и визирю Сахибу Джелялу два муллозима с длинными посохами.

— Извините, — хрипло бормотал коротконогий, сочащийся жиром от духоты и усердия мехмондор, — никакого порядка с этими подхалимами и лизоблюдами. Хоть палками колотите. Господин визирь — вы могучий ум. Вы и днем видите звезды. Прикажите разогнать! Навести порядок. Ох! На земле, тучной милостями эмира, растет всякий бурьян.

Наконец они вырвались на открытое пространство, на гигантский текинский ковер, сажен десять в длину, постланный через весь зал до трона, высившегося золотым аляповатым сооружением в конце курынышханы.

Только тут доктор смог немного оглядеться. Поразительная встреча! В толпе доктор заметил внушительную чалму — так небрежно может повязывать ее человек, который много лет не видел себя в зеркале.

Но что это? Откуда тут взялся он? Не может быть! В великолепном бекском камзоле, в белом с золотым шитьем полукафтане, с саблей в серебром отделанных ножнах, на богатой перевязи… Пардабай. Глаза его, огромные, черные, горящие страдальческим пламенем, — говорили, что перед вами сам гроза самаркандских приставов и жандармов разбойник Намаз. Столкнувшись лицом к лицу с доктором, он сделал движение, чтобы броситься к нему, но спохватился и ограничился тем, что приложил руку к сердцу и отвесил поклон.

И вот наконец появился в сопровождении огромной свиты сам эмир Сеид Алимхан, малорослый, с невзрачным мучнисто-бледным лицом, в бутылочного сукна мундире российского полковника со слепящим серебром броских орденов и тяжелых эполет.

У эмира шевелились губы, бледные с синевой, но слов его не было слышно из-за шума, славословного гудения и подхалимских выкриков. Жесты его руки — неуверенны и ленивы, зерна четок потряхивались, щелкая на животе, тесно обтянутом мундиром.

Когда, наконец, в курынышхане водворилась относительная тишина, и все, прервав славословия, начали слушать эмира, оказалось, что хоть речи Сеида Алимхана звучали напыщенно и даже с некоторой патетикой, они отнюдь не производили впечатления величия, силы.

А ведь от этого балаганного манекена, облеченного в полковничий мундир с погонами, имевшими два «пробоя», как и у императора всея Руси, исходили Ужас, Гибель, Смерть. Тона же эмир держался добродушно-снисходительного, милостивого.

В тот же момент толпа придворных раздвинулась и, как говорится, к стопам эмира припали, целуя полу полковничьего мундира, два муллабачи в белых чалмах и белых халатах. Эмир благосклонно что-то проговорил. Сыновья доктора в один голос воскликнули:

— Смотря, вон Али! Смотри, Мирза! В чалмах! О!

Да, они обнаружили в толпе придворных друзей своего тилляуского детства.

Эмир благосклонно поздоровался с муфтием:

— Поистине благое дело! Ваши сыновья учатся в священном городе Истамбуле. Пусть же с них берут пример мусульмане.

Господин муфтий торопливо повел Али и Мирзу в сторону. Сеид Алимхан счел за лучшее не заметить, что доктор явился на прием со своими сыновьями. Внешне он хоть и соблюдал вежливость, но выпячивал слишком явно свою спесь. Ему навязали этого русского врача из Ташкента. Хорошо. Он отблагодарит его по-царски, но позволит себе подчеркнуть, что он делает это из милости.

Пренебрежения, снисходительности к себе, тем более милостей Иван Петрович не терпел. Он помогал людям всеми силами, всеми знаниями, всей душой. Благодарностей он не ждал.

«Сделал доброе дело — брось его в реку».

Имеется в этом изречении и подтекст — речь идет о реке Забвения.

Но эмир своим высокомерием раздражал. Какое у него право держать себя нагло, высокомерно?

Впрочем, фанатизм и невежество избавляют убийцу от угрызений совести. А эмир — убийца. Потому он столь милостив и благосклонен к преступникам. Вон стоит совсем близко к трону убийца людей — Кагарбек. Он совсем не похож на опального, призванного к ответу, проворовавшегося, наделавшего должностных преступлений чиновника. Напротив, он выглядит именинником. Разряжен павлином. Поблескивает бархатом, серебром, золотом, бирюзой.

Он даже не слишком изгибается в поклонах и без малейшей робости и смущения, косясь, поглядывает на доктора.

Но под взглядом визиря Сахиба Джеляла Кагарбек весь сжимается, прячется в свой парадный халат, как черепаха в свой панцирь.

V

Ханы — мертвецы среди людей.

Бердах

Если ты видишь выродка

в халате и чалме,

Оказывай уважение

халату и чалме.

Рухи

Наблюдая это ничтожество, вспоминая трагедию Каратага, все еще ощущая томительную жуть от только что виденного зрелища казни на площади, добрый по натуре, человечный доктор был весь во власти плохого настроения.

Бренча золотыми побрякушками своей амуниции, их высочество эмир неторопливо, с величественной, снисходительной ленцой рассуждал вслух сам с собой о причинах добра и зла, украшая речь глубокомысленными сентенциями из области философии и теологическими рассуждениями.

И с таким же настроением приходилось «торчать истуканом» в жарище, в парадном мундире, который пришлось-таки надеть по настоянию визиря Сахиба Джеляла. Обливаясь потом, доктор смял с сыновьями недалеко от трона.

Он почти не слушал, что изрекал эмир с высоты своего золоченого кресла. «Эмир — непримиримый враг людей! Проклятые деспоты приходят и уходят. Восточный деспотический строй плодит подобных эмиру».

Зато словам эмира с трепетом и подобострастием внимала толпа придворных и гостей.

Когда потом спрашивали, что сказал эмир, доктор мог лишь в самых общих чертах вспомнить, о чем шла речь.

Сеид Алимхан долго и нудно распространялся насчет могущества Бухарского ханства, процветания торговли и благоденствия подданных, золотого века, наступившего под тенью ак-падишаха.

А вот и по существу:

«Заслуги доктора неисчислимы! Благодарение губернатору, который соблаговолил направить светило науки с его врачебными работниками в пораженных гневом божьим Каратаг, подвергшийся «еркумырлаш», то есть землетрясительному разрушению, и гибели злосчастных рабов аллаха. А посему он, эмир, соизволил возвести господина доктора в высокое звание личного лейб-медика, доверенного придворного лекаря, и, сверх того, в своей неизреченной милости щедро награждает доктора парчовым халатом со своего плеча и бухарской звездой».

Одной стрелой поражено две мишени:

записано на голове

и начертано в сердце!

Кстати, двустишие это не содержалось в речи эмира. Его хором проскандировали приближенные, сгрудившиеся у подножия трона, славословя их высочество за оказанные русскому доктору неслыханные милости.

Тут же эмир удостоил диктора приглашением на царскую охоту на джейранов в степные просторы Карнапчуля.

Придворные еще больше впали в умиление, когда выяснилось, что награды, конечно, попроще и поскуднее, дождем посыпались на всех сотрудников каратагской спасательной экспедиции. В общем, все получили «изъявления милости», даже сыновья доктора.

Оказывается, бек гиссарский Кагарбек тоже получил драгоценный, необыкновенно пышный халат!

В своих милостях, ставя Кагарбека рядом с доктором, эмир показал, насколько он пренебрегает деятелями, вносящими своими культурными благодеяниями «смуту» в народ.

И не случайно позже, после приема в курынышхане, мехмондор, круглоликий, добродушный, поучал во всеуслышание сыновей доктора:

«Для пяти категорий людей уготован мусульманский рай. Для эмира — ибо он справедлив. Для сыновей, покорных отцу и читающих молитвы. Для муэдзина, громко призывающего к молитве. Ему легче всех, ибо все станут на Страшном суде свидетельствовать в его пользу, так как голос его слышали все. И наконец, для всякого благочестивого, свершившего хадж в Мекку…»

— И ничто, — добавил мехмондор, — никакие поступки, даже грехи, не закроют врата рая для перечисленных людей, да осенит над ними свое благословение пророк!

Видимо, пророк простер свое благословение и над Кагарбеком.

Довольно глупо стоять так посреди зала на ковре, обливаться потом и ощущать на себе свинцовые, недружелюбные взгляды вельмож. Жара и духота. Все лица набухшие, багровые.

А церемония восточного балагана все тянется и тянется. Теперь уже монотонно гнусавит полнотелый, важный мирза-секретарь.

Гнусавит… по-персидски. Доктор понимает этот «французский язык Востока», кстати государственный язык эмирата. Доктор узнает из слов мирзы, что он мудрый и известный всему белому свету табиб и хаким Иван Петр-оглы Шах-верды — мирза переиначил фамилию на восточный лад — награждается золотой звездой эмира, золотой за труды и заслуги в заботах о здоровье мусульман Бухарского ханства.

Ужасно трудно дышится, неприятно и муторно. Беспорядочно проносятся мысли в мозгу. Возникают словно в горячечном бреду несчастные нищие, их рубища, их изможденные лица, их провалившиеся, горящие ненавистью глаза.

Несчастные бухарцы.

А мирза все гнусавит:

«Ого, хакиму Ивану Петр-оглы их высочество дарует иноят-наме — жалованную грамоту, то есть ему в собственность дается земля на сорок четыре «коша» в Регарском мульке Гиссарского бекства на основании «ривоята» — заключения муфтиев в соответствии со священным писанием».

Мудр и щедр эмир!

Ну и духота в зале. И кажется, что все эти многочисленные бороды на красных физиономиях лоснятся от пропитывающего их жирного пота. А ведь придется отпустить бороду, раз он, доктор, превращен эмиром в арбоба, своего рода помещика. И смешная мысль. Говорят, в Бухаре парикмахер, сбривший человеку даже по его просьбе бороду, лишается своей парикмахерской и подвергается штрафу, ибо в благословенном Бухарском государстве вообще воспрещено брить бороды.

Когда же, наконец, мирза перестанет гнусавить? Когда закончится эта унизительная пытка?

Вот оно что. Оказывается, мирза читает вслух еще один документ — «ярлык» — грамоту о назначении хакима Ивана на должность лейб-медика их высочества и верховного врача Бухары.

А перед глазами доктора проходят картины одна другой непривлекательнее.

Даже его, человека бывалого и немало насмотревшегося в Туркестане, Бухара поразила своей пылью, мухами, грязью. Тошнота поднимается к горлу от одного вида знаменитого Ляби-хауза, главной, за отсутствием водопровода, цистерны многотысячного города. Горожане хвастаются его «тозу су» — чистой водой. А на самом деле наполненный зеленой от тины жижей с личинками ришты, отдающей сыростью, плесенью водорослями, с самым невероятным мусором, листьями, ряской, плавающими по поверхности и оседающими на илистом дне. Когда метут площадь, ветер несет в водоем пыль, грязь, всякий сор. И тут же глиняными, не всегда чистыми кувшинами люди черпают воду в двух шагах от сидящих на осклизлых ступеньках нищих, совершающих «абдест» — омовение лица, ног, рук, срамных частей тела.

Перевернется капля воды!

И делается прозрачной и чистой!

Да, вода в Ляби-хаузе отстоявшаяся, зеленовато-прозрачная, но вобравшая все миазмы и запахи махаллей и базаров двухсоттысячного города, санитарией и гигиеной которого ему, доктору, надлежало теперь заняться по милостивому соизволению эмира.

Но церемония вручения наград еще не закончена. Мехмондор подошел к Ивану Петровичу, чтобы передать прикрепленную к подушечке бухарскую звезду, но доктор резко сказал:

— Не приму! Ничего!.. Разве мыслимо? Властелин страны пальцем не шевельнул, чтобы спасти от гибели заживо погребенных, не оказал помощи раненым и больным, не накормил стариков, женщин, детей, умирающих от голода и ран! И как мог спокойно смотреть повелитель государства на произвол и жестокости вот таких, — доктор повернул лицо к Кагарбеку, прятавшему свои хитрые глаза под набухшими векам, — не оградил от злобной, бессмысленной жестокости несчастных, отчаявшихся людей.

В зале прошел гул. Все легонько охнули «тауба!» и замерли.

Эмир в первый момент услышал лишь слова, адресованные Кагарбеку. И невнятно пролепетал:

— Бек? Хороший мусульманин. Пришел к порогу дворца просить милости. Заслужил…

Говорил он словно в дремоте. А его заспанные мысли придворные принимали за откровение, потому что приветствовали его слова восторженными возгласами:

«Баракалло!»

Но уже в мозгу их высочества зашевелилась обида. Эмир напыжился. Мучительно долго он близоруко таращил глаза:

— У нас в Бухарском государстве владения без углов, пространства без границ. Народу… мусульман… множество. На сто тысяч больше, на сто тысяч меньше… Прибавьте — убавьте… Что из того, что меньше? Налоги, сборы? Достаточно. Казна полна. Источник мудрости, милосердия, то есть мы, смутьянов накажем. Все в руках божества. Голодающие? В Бухарском ханстве нет голодающих. Все сыты. А сытый сидит на ковре, ест много… Целую гору съест!

Все напугались. И не слов эмира, а его лица, из мучнисто-белого ставшего малиновым.

Побежали, заметались «шагавулы»… Из распахнувшихся резных дверей шагнул церемониймейстер с золоченым длиннейшим посохом. Но сколько он ни обводил строгим взором пришедший в смятение зал, сумятица не прекращалась.

Растерянные лица. Трясущиеся бороды, дрожащие монгольские усы. Выпученные глаза. Ропот возмущения…

В курынышхане даже и не заметили исчезновения эмира.

Говорят, Сеид Алимхан собственноручно из составленной историком-летописцем Байсуни летописи правления последнего мангыта вырвал листы с довольно-таки красочным описанием дворцового приема и дерзостного поступка доктора.

С прискорбием Байсуни написал на полях летописи слова:

Сажаем тюльпаны,

а вырастет верблюжья колючка.

Нельзя быть великим

и опираться на плечо лжи.

Брал я за основу Писание,

А Писание ложь!

На самом деле, по всей вероятности, рукопись почтенный летописец предусмотрительно держал подальше от светлых очей своего повелителя. Иначе Байсуни рисковал бы навлечь на себя эмирский гнев. Ибо слово неодобрения шаху подобно расплавленному свинцу, вливаемому ослушнику в глотку.

Дерзостные слова доктора вызвали полное смятение а зале. Толпа вельмож редела на глазах. Эмирский гнев опустошил зал. Никто не хотел, чтобы про него сказали: «Он присутствовал. Он слышал!» — и тем самым, чтобы его сочли соучастником и совиновником унижения их высочества.

Доктору сделалось не по себе. Он обнял за плечи сыновей. Но к нему уже спешил визирь Сахиб Джелял со своей благосклонной улыбкой. Он ничего не сказал.

Вообще никто — и это очень характерно — не сделал доктору ни одного упрека. Визирь Сахиб Джелял молчал, но чуть улыбался, а доктор редко видел на суровом лице газия и знаменитого воина улыбку. Он не изменил своего, если так можно выразиться, доброжелательства, хотя, несомненно, и навлекал на себя тем самым гнев эмира.

На удивленное, осторожное замечание доктора визирь Сахиб Джелял позднее снисходительно, но весьма даже туманно заметил:

«Он так изолгался, что не верит сам себе, даже когда изрекает истины. Он надул бы самого пророка и пробрался бы воровски в рай, если бы не находил достаточно утех здесь, на земле, со своими невольницами. Ибо он ничего не ищет, кроме удовлетворения своих похотей и страстей. Увы! Торговцы совестью в своих делах и болтовне недалеко ушли от охотников в своей лжи и словоблудии, да что ждать от него, окружающего себя подлыми…»

Младший сын доктора записал многие интересные изречения и афоризмы во время поездки в Бухару. С особой тщательностью он вписывал в записную книжку в бархатном переплете то, что говорил визирь Сахиб Джелял. Отца он спросил:

— Почему, папа, ты не взял звезду? Она красивая!

Доктор воспитывал своих детей в строгих правилах чести. Он внушал — пусть несколько выспренно (таковы времена):

— Ваши предки выше всего ставили честь. Твой дед и твой прадед, простые украинские казаки, воевали, освобождали братьев славян. Они говорили: «Отдам до капли кровь, но честь казацкую не порушу». Вы, ребята, насмотрелись в Бухаре всякого. Вы увидели, что Бухара — это не сказка «Тысяча и одна ночь». Бухара — средневековье, виселицы, казни, резня, произвол, бесправие народа. А кишлаки, вы сами их видели в Гиссаре, заячьи норы… Правители в Бухаре — волки.

Иван Петрович помолчал и добавил:

— Хочу думать, что урок пойдет на пользу, что вы, мои сыновья, вырастете умными. Как говорил один поэт-узбек:

Чинар красив листвой,

Человек — умом.

Ореховое дерево богато плодами,

Человек — мыслями.

И запомните, вы живете в Азии. Вам здесь жить и жить. Исправлять зло. Работать. А прилежание — правая рука судьбы.

VI

Лицемерие закрывает вам рот ласковым укусом поцелуя.

Чархи

Может ли глава несправедливости быть справедливым к народу?

Нефи

Книга, переплетенная в телячью кожу с узорами горячего тиснения, сброшюрована из желтоватой плотной китайской бумаги, листы которой исписаны каллиграфической арабской вязью на узбекском языке, найдена была в хурджуне на берегу протоки Амударьи, именуемой у местных жителей Джейхуном, то есть Яростной. Хурджун, очевидно, обронил контрабандист, пытавшийся переправиться на другой берег реки и погибший, когда лодка ночью перевернулась на стремнине, при попытке уйти от пограничного моторного катера. Никого из находившихся в лодке типа «кимэ» не обнаружили. Рукописная книга в переплете телячьей кожи доставлена уже в наше время в Термез и принята на хранение в местный музей.

Эта книга написана сыном муфтия Али о Сеиде Алимхане «об обстоятельствах торжественного приема Ивана-доктора».

Вот отрывок из нее:

«Бисмилла! Провозглашаю единство божье и благословение на пророка и его семейство с молитвою об эмире Бухары, повелителе правоверных Сеид Алимхане и излагаю эту поучительную историю со ссылками на священное писание.

Позвольте мне, ученику мудрых, сопровождать мое послание восклицанием:

«Нет могущества и силы, кроме как у всевышнего божества!»

Так учили меня мои учителя в медресе, в Стамбуле, куда поместил нас для учебы и воспитания в юном возрасте достоуважаемый наш отец муфтий Тешикташский и Тилляуский. Да снизойдет на него здоровье и благополучие!

Волей эмира нас за способность к письменности назначили в нежном возрасте младшим писцом в канцелярию — да преклоним мы голову перед могуществом самого газия и хаджи господина визиря Сахиба Джеляла и… — о веление судьбы! — визирь распорядился в тот день сопровождать его в эмирский диван в Арк по случаю торжественного приема некоего известного в мирах Ивана-хакима-уруса, врачебное искусство которого прославлено и, да благословит его аллах! — способствовало исцелению глаз нашего отца еще в молодые его годы. А потому и отец наш приказал допустить нас перед светлые очи халифа и эмира мусульман. «Полюбуйся, как награждает великодушный правитель за заслуги даже тех, кто не сподобился истинной веры!»

Мы не заполняли бы записями листы бумаги и не тратили чернила, если б не необыкновенное и полное возмутимости обстоятельство. Видно, небо упало на землю, а земля вздыбилась до седьмого неба, ибо тот самый недостойный внимания повелителя Иван-хаким отверг милость и награду, наговорив дерзостных слов. И когда? Когда придворный имам провозгласил полным голосом славословие «вард» и эмир уже встал со своего золотого трона и повелел мехмондору передать драгоценную награду тому самонадеянному и полному неблагодарности доктору, осмелившемуся сказать: «Награду я не принимаю. Пусть лучше стоимость ее, то есть награды, истратят на хлеб для голодных детей такого-то там города по названию Каратаг, разрушенного гневом божьим в пыль и песок во время землетрясения».

Тогда казикалан возвестил, что высокое собрание повелело всем разойтись на «салат уз-зухр» — полуденную святую молитву. «У нас не так, как у неверующих гяуров, — сказал казикалан. — Есть у нас пять обязательных молитв на дню. И все обязаны совершать молитвы в установленный момент, повернувшись спиною к светским делам, преклонять колени, сгибая поясницу, призывать всевышнего в свидетели нашего покаяния в грехах».

Так оказался посрамлен гяур доктор молитвой божьей и так возвышено имя великодушного эмира.

А отец наш муфтий мудро решил: «Эмир слишком высоко. Не повредит же верблюду укус муравья».

«Аиб» — грех! Да простит мне всевышний мой грех — занятия летописанием. Нам еще в медресе в городе Стамбуле приходилось скрывать занятие поэзией, а тем более такие занятия, как разъяснил строго наш отец, воспрещены под тяжестью наказания в зиндане и ударами палок студентам муллабачам в Благородной Бухаре, где мне надлежит отныне работать и учиться, поскольку наш отец муфтий прибыл сюда с высокой «миссией» (так, кажется, называется, такое дело у ференгов) от правительства султана халифа ко двору эмира Бухары. Мой названный брат Мирза также удостоился учения в бухарском медресе Мир Араб и проживания в одной со мной худжре. Он, брат мой, просил тоже, чтобы его облагодетельствовали должностью при канцелярии визиря Сахиба Джеляла, но отец наш муфтий сказал! «Не надо».

Клянусь, все неживое и живое, небегающее и бегающее — свидетельство существования аллаха. И мне предстоит сидеть на ковре и писать, и читать, а названному брату моему бежать и выполнять то, что ему прикажу я. О, справедливость!»

Судя по другим страницам книги, переплетенной в телячью кожу, Али оказался добросовестным секретарем — мирзой. Не один год он состоял секретарем при особе визиря Сахиба Джеляла, следовал за ним в его путешествиях и тщательно заносил в свою книгу все важное и интересное. Записи эти помогут разобраться во многих событиях и, особенно, приоткрыть завесу, скрывающую от нас немаловажные обстоятельства жизни Сахиба Джеляла.

Поэтому есть смысл пользоваться записями из этой книги. Когда же нет возможности делать это, полагаться на воспоминания.

Одно характерно: мирза Али часто подробно записывает факты и события, он рассказывает об удивительных делах визиря Сахиба Джеляла, эмира Сеида Алимхана, многих деятелей того времени, но не раз считает нужным подчеркивать:

«Собака бежит под арбой, лает: «Я тащу! Я везу!»

Не верьте мне, ничтожному. Я не тащу, не везу! Я только поспешаю. Рядом! Я Записываю. Я пишу летопись дней и хочу жить спокойно. О всевышний, перед тобой ниц простирается грешник, летописец, раб аллаха Али!»

VII

Взгляни на толпу у ворот Бухары! Увидишь рожденного царем, но не имеющего царства, раба телом, но господина духа и не знающего об этом, эмира по виду, но раба последнего из своих рабов.

Джебран Халиль Джебран

Пышно ехали, торжественно на конях-аргамаках, на прекрасных караковых жеребцах, величественно покачивая чалмами-тюрбанами. Само могущество и власть в золоте, серебре, в слепящем сиянии! Визирь Сахиб Джелял со свитой сопровождал доктора с сыновьями из Арка.

Расступитесь! Пусть уважаемые гости видят благородную Бухару во всем блеске и величии.

Толпа гудит. В нос бьет пыль. Охранники взмахивают нагайками: «Пошт! Эй ты, двухголовый див, прочь с дороги!» Толпа шарахается. Откуда-то сверху оглушительно трещат барабаны. Все кидаются в сторону, давя друг друга. Крик звенит в душном воздухе!

— Дорогу! Откройте путь сеиду из Африки. Почтение Сеиду Ахмеду эль Бедави из Мисра! Эй, дай суюнчи!

Безумные глаза. Бессмысленные искаженные лица. Они преградили дорогу процессии. Кислые запахи пахнули от накинутых на плечи распахнутых бараньих тулупов.

Тяжелые золотые лучи полуденного солнца падают ка голову. Белеют круглые черепа плешивых — калей. Их целая толпа. Они тоже любопытствуют. Они все должны знать. Кали — могущественная организация нищих в Бухаре. Сюда, в их цех, могут по уставу «рисале» вступить только те, кто переболел в детстве или юности паршой или стригущим лишаем и лишился всех волос. У самого большого водоема Бухары, на берегу Ляби-хауза, у калей постоянное — и зиму и лето — убежище: они кишат под гигантскими нарами тамошних чайхан.

Там, в душном смраде, они живут, спят на рваных одеялах, едят отбросы, достающиеся им с байских дастарханов. Там их женщины рожают детей, которые наследуют нищенское ремесло своих несчастных отцов.

Они протягивают руки за милостыней. Преграждают путь.

— Разгоните их! — сердито кричит визирь Сахиб Джелял.

Нищие! Нищие!

Они толпами шевелятся в желтых клубах пыли и летучего песка. В воздухе столько пыли, что гигант-купол Тельпакфурушон маячит призраком гиганта-джинна пустыни.

С пылью перемешивается горький дым бесчисленных самоваров, бесчисленных чайхан. Завсегдатаи чайхан встают — встают не из почтения, а из-за любопытства — хотят рассмотреть, кого везут, куда везут?

— Милостыни! Милостыни!

Вопли не смолкают ни на минуту. К реву карнаев присоединяются резковатые, но приятные звуки сурнаев.

Пышный кортеж всадников въезжает под крытые свода базара. Здесь глина полита, прохладно, но по-прежнему шумно.

Кто-то из свиты восклицает:

— Богатство базаров — лицо благоденствия государства!

Гудят роями осы и красные шмели — даже мясных туш не видно в рядах мясного базара. Как только терпят красномордые мясники?

Выстроились рядами глиняные касы с катыком.

Вопит, разливая в глиняные пиалы кумыс, широколицый, добродушный казах с такой румяной жизнерадостной физиономией, что может служить прекрасной рекламой для любой кумысолечебницы.

Доктор наблюдает, как водонос — машкоб — поит из своей пиалы сырой хаузной водой всех желающих с возгласом: «Обихунук!»

— В хаузах вода ужасная, — замечает доктор.

Почтительно склоняет голову Сахиб Джелял.

— Говорят, в старые времена эмир Абдуллахан привел по глиняным трубам воду в махалли Бухары из чистого Зарафшана… Но, увы, с тех пор трубы разбились и засорились. А правителям не до водопровода.

Но вот проехали и мясные ряды, и шашлычные, и ошханы, и сразу стало полегче дышать. Струя ветерка разогнала густые ароматы и отогнала мириады мух.

Мухам нечего делать там, где продается чугунная посуда, медные тазы, кокетливые, грациозные кумганы и дастшуи, покрытые резьбой волшебных сказок. Но от звона инструментов медников звенит в голове, и невольно радуешься, что вырвался наконец в глубь базара. Тут глаза разбегаются: одежда, халаты, куйнаки… Шерстяные камзолы.

Снова крик, словно кого-то режут: «Да погибнет моль!» Оказывается, продают пачками обыкновенный нафталин.

Туркмены расстилают свои бесценные ковры прямо на мокрую глину под копыта всадников: «Гони коня! Пусть железом копыт топчет! Не рвутся! Не линяют!»

А женская одежда продается отдельно. И здесь коран диктует свои законы затворничества. Да, как бы женские одежды не затеяли разврата с мужскими халатами! О, эти женщины!

Лукаво улыбаются из-под небрежно закинутых на голову чимматов молодайки. Блестят, искрятся их черные глаза. Алеют полные яблочки-щечки.

Молодаек не слишком пугают блюстители нравственности, широкоплечие «раисы», надсмотрщики с длинными гибкими шестами в руках. Право «раисов» — наказывать всех нерадивых в делах шариата, всех нарушителей догм религии.

Не разостлал молитвенного коврика купец, когда раздался призывный азан с минарета муэдзина на полуденную молитву, и палка раиса уже внушает нерадивому благочестивые чувства. Обвесит кого продавец орехов или халвы — и снова свистит тонкая палка. А не дай бог какая-нибудь девочка прибежит на базар, купит пшеничных, горячих, пахучих лепешек — и та же палка больно пройдется по плечам или спине девочки. Знай закон! Исполнилось двенадцать лет — надевай паранджу с конской жесткой сеткой, прячь глаза и губки от посторонних взглядов.

Кого-то колотят. Кто-то вопит. Толпами бегут любопытные.

Совсем затолкали, замотали торжественный кортеж. Он все движется мимо гор дыней и арбузов, мимо груд овощей, мимо гребешкового ряда, мимо серпов, мимо ювелиров с их серебряными чудесными подвесками и ручными и ножными браслетами, мимо ножовщиков, плотников, аробщиков, сандуксозов.

Снова погружаешься в море навозных запахов. Бараны! Целые отары баранов. А поблизости уже по дорожкам гоняют и водят лошадей — текинских, гиссарских, карабаирских, иомудских, арабских, бадахшанских. И все — великолепных мастей, неимоверной красоты и резвости… Потому что конные барышники отлично знают, что накануне базарного дня надо выпустить в ячмень с десяток сырых яиц, а утром в ведро подлить пиалу-другую пьяной бузы или крепкого мусаласу. Это придает даже жалкой кляче прыти и резвости.

Толпы базарчей то густеют, то редеют.

А вот и просвет. Солнце словно распахивает ворота в мир махаллей. Но что это? Снова крик:

— Раис! Сюда!

Гневно Сахиб Джелял показывает раисам на валяющегося под жарким солнцем в глубокой пыли здоровяка горожанина. Лицо его багрово до синевы. Его сморил сон или обморок.

— В чем дело? Почему пьяный?

Тут же набежали блюстители нравственности. Уже одна доносит об исполнении, с трепетом поглядывая снизу на величественно восседавшего на коне Сахиба Джеляла.

— Покурил анаши, господин визирь. Это известный у нас мясник.

— Значит, он не пьян? Водку не пил?

— Велик аллах! Разве можно? Да тут водку нигде не купить. Да люди себе не враги. Всякий знает. Кто хочет пятьдесят палок по голым пяткам получить?

— Уберите… А вон там в чайхане играют в азартные игры кумарбазы. Что вы смотрите?

Визирь Сахиб Джелял зорко следит за порядком. Он деловит и беспощаден. Через минуту он издали наблюдает за экзекуцией с видимым интересом.

Виновные наказаны. Они подползают по пыли и мусору на коленях к визирю, равнодушно свысока взирающему на них, и молитвенно проводят грязными руками по запыленным и раздерганным бородам:

— О, великий визирь! Мы благодарим тебя за милость!

Кортеж, не торопясь, движется в туче золотистой пыли к манящим вдали, в конце улицы, громадным глинобитным воротам в старогородской стене.

VIII

Увы! Он вдел себе в ухо кольцо рабского служения.

Ибн Арабшах

Если верно, что у человека есть на небе своя звезда, то моя самая тусклая, самая темная, а вернее сказать, у меня нет звезды.

Садек Хедаят

Доктор разыскал Георгия Ивановича, он проживал в привратницкой одного из многочисленных ишанских теккие — подворьев.

Они еще не разомкнули дружеских объятий, а Георгий Иванович с обычной своей горячностью воскликнул:

— Слышал! Рассказывали! У нас новости разносятся по Бухаре быстрее молнии. Восторгался! Ну и срезали вы его ханское препохабие. Ловко! Благородно, надменно. Справедливо! Но что это вам, милейший доктор, даст? Господину эмиру сие все равно, что мошка за кончик носа тяпнула. Народу бухарскому? Народ и не поймет, и не оценит! Подхалимы дворцовые, лизоблюды эмирские замолчат. А пользы никакой! А на вас кое-где начнут коситься и по пятам филеры… филеры из Новой Бухары… Шагу не дадут сделать.

— Бог с ними. Ну, а вы, дорогой Геолог, как живете в Благородной Бухаре? И имеете, тут намекают, какое-то отношение к золотому трону?

— Ну как вам сказать… Да вот господин мой Аталык приводил меня во дворец. Представить эмиру хотел. Эмир прослышал про нас, про Геолога то есть, про специалиста горного дела. Эмир — он же у нас просвещенный — затевает какие-то изыскания недр, ищет ископаемые в Кзылкумах. Ему до зарезу нужны инженеры-геологи.

— И вы собираетесь в пустыню?

— А почему бы нет? По поручению Аталыка и еще одного тут уже приходилось путешествовать по горам и в песках. Чем эмир хуже моих хозяев? Но из смотрин пока ничего не вышло. Господину эмиру я не приглянулся. Больно тощ. Почему в халате? Почему не в мундире или хотя бы не во фраке? А Аталык доволен. Он для себя меня, мои знания, бережет. Возрадуется, если эмир оставит меня в покое. Ну, пойдемте! Все подробности потом.

Они уже сидели по-восточному на довольно чистых, хоть и стареньких курпачах.

Живо, по-молодому Георгий Иванович сбегал наружу и открыл ставни. Комната при свете оказалась на редкость чистенькой, выштукатуренной алебастром мехмонханой, с резными нишами и темно-гранатовыми с черным орнаментом паласами на кирпичном полу.

Помещение привратницкой свидетельствовало, что они попали в богатый бухарский дом и что Георгию Ивановичу живется не так уж плохо. Это он и подтвердил, отвечая на вопросы доктора.

— Болезненный вид! Пустяки. Я здоров. Сейчас, видите, служу.

— Вы служите? — все больше удивлялся доктор. — Вы, с вашим здоровьем? Это же ни в какие ворота не лезет.

— Надо же заниматься чем-то. Без работы просто подохнешь. Вот поработаю, а потом двину или в Питер, или в Швейцарию. Средства я уже накопил. Здоровья не накопил.

Не без горечи усмехнулся беззубым ртом:

— Да, ослабел. Вот одна надежда, господин муфтий, мой домохозяин и рабовладелец, меня пловом из курочки да кзылтепинским катыком откормит. Знаете, кислое молоко — просто густое желе. Нож вертикально воткни — стоит торчком. Питательно, вкусно. Видите, живу, как на даче, а это центр душной Бухары. Здесь тенисто, прохладно. Видели, ветви деревьев переплелись?.. Роскошный, зеленого шелка шатер.

И он нараспев продекламировал:

Ветер в кронах деревьев

Остановил птиц точно в клетке,

И такая гущина изумруда,

Что солнечные лучи запутались.

Да и жена оказалась подходящей. Отхаживает и ухаживает, говорит — она веселая такая:

Живы будем — на верхушку холма взойдем,

Умрем — в одной могиле будем.

Хоть по мусульманскому обряду не полагается мужу и жене в одной могиле. Посмертное блудодейство.

— Жена? Поздравляю! — удивился доктор.

Георгий Иванович разъяснил:

— Но это целый роман в восточном стиле. Мой хозяин Аталык повелел мне жениться на рабыне. Таков обычай, таков закон. «Ты подобрал ее на улице в нищете, несчастье. Ты дал у себя ей приют. Ты нарушил правило нравственности. Это преступление против религии. Женитьбой узаконь, иначе на твою голову обрушится кара». Отказов не слушал. Восток! А на самом деле хитроумный расчет. Считает, что если женит своего слугу, то закрепит за собой навсегда. Тем более женил на рабыне, невольнице… Кульмас ее зовут, по-русски Несмеяна. Да и что ей смеяться? И Кульмас — рабыня, и я теперь вроде раба. Но Кульмас ходит за мной, как за малым дитем. Все получилось хорошо. И муфтий доволен.

— Какой муфтий?

— Разве я не говорил, что Аталык поселил меня в доме муфтия, вот в этом самом, где мы сейчас с вами? Да вы его знаете отлично. Он из Тилляу. Имеет какие-то связи со Стамбулом. А сам вроде уполномоченного или представителя султана Османской империи при здешнем дворе. Могущественная личность. Ну, а я? Ирония судьбы. Политкаторжанин живет в палаццо мракобеса господина муфтия… «О коварство криводушного колеса времени!» Раб Георгий Иванович с супругой-рабыней. И в наше время! В двадцатом столетии.

Относительно спокойная и безопасная жизнь в подворье муфтия «с бычьим брюхом и птичьим ртом», как его непочтительно называли в его же махалле, никак не устраивала Георгия Ивановича, но положение было безвыходное. Геолог не мог показаться вне стен Бухары. Его тотчас же схватили бы.

С местными жителями, бухарцами, Геолог не водил дружбу, хотя и прекрасно знал местные языки, и своим обличьем среди них не выделялся.

Он, не мусульманин, женился на мусульманке.

«Мусульманка не имеет права выходить замуж ни за кяфира — язычника, ни за человека писания — христианина, еврея».

Мусульманка, нарушившая закон, подлежала ужасной казни — побиению камнями. Муж ее лишался головы.

— Удовольствие незавидное, — еще мог шутить Геолог. — Иной раз до того все надоест, что хоть в петлю. Но Кульмас жалко. Вы еще не знаете, что за человек моя Кульмас! Из-за меня от всего отказалась. Выходила меня, когда я помирал от тропической малярии, кормила из ложечки. Да что уж там!

Но муфтий знал, что делает. Георгий Иванович для него воплощал самые фантастические мечты о богатстве и могуществе. Старый хитрец отлично понимал, что женщиной можно привязать человека покрепче, чем кандалами.

Логика примитивная, но несокрушимая.

Так и жил Георгий Иванович в привратницкой ишанского подворья, проклиная обстоятельства, собственную слабость и безволие.

Пока суд да дело, пока не подошло время — неспокойно было в Туркестане и в самой Бухаре, — Аталык не решался назначить в открытую Георгия Ивановича на официальную должность. Это сразу вызвало бы вмешательство, и притом самое бесцеремонное, российского императорского агента, имевшего свою резиденцию тут же, рядом, в Новой Бухаре. Приходилось до поры до времени «прятать» Георгия Ивановича, осторожно и скрытно использовать «его великие знания и опыт».

А так как тайное убежище Георгия Ивановича находилось в ишанском подворье и положение слуги и даже невольника не позволяло быть разборчивым, Георгию Ивановичу приходилось выполнять капризы и самодурство муфтия и играть, скрепя сердце, роль наперсника и ближайшего доверенного его лица.

Долгими вечерами за пловом и чаем господин муфтий вел глубокомысленные беседы с Георгием Ивановичем на самые разнообразные темы, часто невыносимо нудные и скучные. Муфтий с наслаждением разглагольствовал о себе, о своем могуществе, хвастал глубиной своей религиозной учености и высочайшим авторитетом, втолковывал свои взгляды.

«Дойдет дело до того, — думал порой Георгий Иванович, — что меня в конце концов перекрестят в мусульманство. А что? И муфтию, и самому почтеннейшему Аталыку это очень с руки. Не придется им тогда прятать меня по всяким закоулкам. Обзаведутся тогда Аталык и муфтий одним прозелитом, да еще каким! Безбожником бывшим! Христианам в посрамление».

А муфтий не терял времени, благо, он может заставлять своего раба-невольника слушать себя сколько ему хотелось.

Начинал он беседу издалека, со времен «славных дел веры и святого мазара Тешикташского, когда он, муфтий в Ахангаране, был светочем «учения чистого».

Он вспоминал те времена с наслаждением и спесью. Он тогда был накиб — глава дервишей, что тысячами бродили по долинам Ферганы, Ахангарана и Сырдарьи, владычествовал умами черни. Тогда он приобрел почет и уважение среди улемы Ташкента и Коканда. Он почитался мутаваллием — хранителем мазара Тешикташ — места поклонения святым, куда стекались паломники со всего Туркестана.

От времен слепоты он сохранил раздражительный характер, колючий, горячий. Казалось бы, возврат зрения должен был смягчить муфтия, примирить с передовой наукой. Но нет, раздражение лишь обострилось.

Кроме того, муфтий после поездки в Истамбул начал частенько выпивать, а пьянство — смертный грех. И муфтий искал в своем урусе-невольнике виновника своего прегрешения, хоть и подвержен был пороку пьянства задолго до появления в Бухаре.

А виновник в совращении мусульманина в грех пьянства пред лицом загробных ангелов Мункира и Анкира несет бо́льшую ответственность, чем поддавшийся соблазну мусульманин.

И муфтий по вечерам пил. Он начинал с «дозволенного» напитка — виноградного сока, уваренного на одну треть. Такой сок «халол» и «тосир», то есть чистый и дозволенный — его даже сам пророк, судя по преданиям, отведывал частенько. Но этот сок пьянил и соблазнял — пить и пить. И Георгий Иванович чувствовал, что спаивает своего хозяина, а муфтий спаивает его.

«Не хватает, чтобы я пал так низко, чтобы еще сделался пьянчугой, А он своим «халолем» доведет меня черт знает до чего». А не пить нельзя. Муфтий впадает в неистовство от двух пиал виноградного сока. Случалось, что он вскакивал и бежал к воротам позвать «миргазаба» — господина гнева, то есть полицейского, и приказать ему бросить в зиндан этого проклятого гяура, соблазняющего правоверного мусульманина.

Но до миргазаба не доходило. «Подпортив» нервы своему рабу-инженеру, муфтий наливал новую пиалу и себе и ему и принимался разглагольствовать. Скрытность муфтиев вошла в пословицу. Но «кровь виноградной лозы» столь ароматна и приятна на язык, столь прекрасна золотистым цветом, заимствованным от солнца! И к тому же она развязывает язык и обнажает самые сокровенные тайны души.

И тут в пьяном состоянии вдруг муфтий вступал на стезю политики:

— Если людям дадут свободу… э, нет, я знаю, чем ты, мой брат и раб, занимаешься. Ты делаешь свободу. Только у нас не вздумай… ни-ни! Не прогневи бога… Если стану объяснять, что люди могут не бояться возмездия, о боже, что будет с нами? Пророк повелел держать людей в невежестве и невзгодах: пусть размышляют покорно о своей судьбе, пусть знают незавидную участь смертного. И они покорны. Аллах акбар! На сытое брюхо любому невежде лезут разные вольные мысли. Человек простой да будет голоден! Заниматься размышлениями такому недосуг. Пусть ищет работу. Грамота такому не нужна. О грамоте для народа думают безбожники — проклятие им! — джадиды… Грамота — мать неверия. Пока ишак верит в загробную кару, он послушен, он покорен, он тащит груз, он при появлении уважаемого человека встает и кланяется в пояс. Он слушает проповеди и поучения и доволен… Не правда ли?

— Что ж, бог знал осла, поэтому рогов ему не дал.

Странные происходили бдения в мехмонхане муфтия. И запомнились они на многие годы.

IX

В глазах моих все мираж.

Лишь ты видение!

Все забыто мною,

Лишь ты воспоминание!

Камол

Страсти подобны огню,

Сгоришь от них,

словно подстилка из соломы.

Джебран

После достопамятного торжественного приема в Арке вечером в доме у Каршинских ворот, где по распоряжению визиря Сахиба Джеляла поместили на жительство доктора с сыновьями, появился Мерген. И мальчишки, встретив нежданно-негаданно в Бухаре ангренского лесного объездчика, старого друга семьи, бросились к нему, как к родному.

За поздним ужином Мерген рассказал все, что произошло. Оказывается, он за последние годы не первый раз приезжает в столицу ханства. Вот и сейчас он здесь по делам.

Он не особенно вдавался в подробности и детали, но путешествие совершил поистине удивительное. Оказывается, он не пожелал воспользоваться поездом. В одно прекрасное утро сел в Тилляу на своего вороного коня Лочин-Сокол, спустился по реке Ангрену и Чирчику, переправился на пароме через Сырдарью, а затем напрямик через грозную своим безводьем степь доехал до Сардобы, махнул на Багдан-Фариш и вдоль Нуратинских гор добрался до самой Нур-Аты.

— А там рукой подать до Бухары, каких-нибудь верст двести. Что пара сотен для такого испытанного коня, как мой Лочин?!

Да и что для такого могучего богатыря, имевшего в своем роду десятки поколений всадников-кочевников, прославленных конников, «отмахать полтысячи верст».

— Пожелала моя душа посмотреть священную Бухару, — сказал Мерген. — Здесь каждый камень дышат святостью, ибо здесь больше похоронено ходжей, нежели живет живых.

Но такое объяснение доктора не удовлетворяло. Понимая, что Мерген приехал в Бухару неспроста, Иван Петрович всячески допытывался, чем он может помочь мужественному горцу здесь, в чужом городе.

Не укрылось от Ивана Петровича и то, что появление лесного объездчика пришлось не по душе и бывшему ахангаранскому помещику, ныне могущественному визирю Сахибу Джелялу, и хранителю священного мазара Тешикташ, муфтию, ныне влиятельному посланнику Османского государства при дворе их высочества эмира.

К тому же Мерген уехал из Ахангарана, не получив у своего начальника разрешения, самовольно оставил свою экспедицию.

Мерген доверительно объяснил:

— Мы в Тилляу накшбенди. Мы и наши предки. Мы состояли мюридами почтенных тилляуских мюршидов, каковым сейчас является почтенный муфтий.

— Первый раз слышу, — удивился доктор. — Не замечал, чтобы вы ходили на поклон к муфтию или даже просто выражали ему почтительность, угодливость. Наоборот, вечно у вас происходили какие-то конфликты!

— И все же мы паломник, совершающий паломничество в подворье ордена накшбендиев, и хотим преклонить главу перед двором сада высшей истины и совершенства науки наук священного писания, перед господином муфтием, сочащимся сладким медом разума и благочестия.

— Стоп! Стоп! — умоляюще воскликнул доктор. — Дорогой друг Мерген, пощадите… И потом я не настолько хорошо владею языком, чтобы воспринять все тонкости. Скажите все-таки, что вы хотите от муфтия?

— Господин муфтий, после чуда прозрения и умножения своего состояния, волею мудрых духовников Шейхантаура и Бухары избран верховным мюршидом дервишеского ордена Накшбендие, разросся розовым кустом религии. В священном городе Истамбуле господин муфтий получил утверждение и золотую грамоту и теперь является духовным главой благородной Бухары и — о, проникнитесь благоговением! — наставником самого тирана — эмира…

— Чего же вы хотите от муфтия? Неужели…

— Да! Мы приехали в Бухару за нашим сыном. Мы здесь в доме муфтия. Мы выложили господину мюршиду свои слова и ждем справедливого решения. Каждый отец имеет право на своего сына. Отсутствует Мирза уже много лет. Пусть припадет к стопам своего отца. Пусть муфтий могуществен! Пусть он святой! Но сына он мне отдаст.

По тому, как решительно и сурово говорил Мерген, сделалось понятно — от своего он не отступится.

Все ясно. Отец ищет сына. Отец требует, чтобы его ему вернули.

И все же не поиски сына привели Мергена в Бухару, заставили его пуститься в долгие и далекие странствия.

Месть и любовь! Любовь и месть влекли сюда горца.

В жизни Мергена произошло невероятное.

«Осенний мороз загубил распустившиеся тюльпаны. «Прекрасная хозяйка горного убежища Юлдуз оставила дом, семью, дочь Наргис и уехала».

Все свершилось внезапно, когда и память о Джеляле, казалось, за годы — а их прошло более пяти — искоренилась, стерлась.

«Проклятие на Бухару! — говорил Мерген. — Проклят будет тот день и час, когда к нам в наши Канджигалинские горы приехал этот бухарский визирь. Разрушил он дворец моего счастья».

Ошибся тогда Мерген. Подумал простодушно, что если в душе его горит страсть, если его обуревает любовь к женщине, то и женщина должна отвечать такой же любовью. Он полагал:

«Выполнил я закон гор. Приютил и обласкал покинутую и несчастную. Ввел женщину в свой дом. Проявил благосклонность к разведенной. Возвел на свое ложе. Признал своей супругой. Совесть и честь мои чисты. Юлдуз воссияла звездой горного убежища. Она — Звезда, и рядом маленькая, но яркая звездочка Наргис, которую мы приняли в дочери».

Но самомнение подвело Мергена. Он думал, что лучшего мужа, чем он, и отца для своей дочери красавица Юлдуз не может желать, что она забыла Сахиба Джеляла, оставившего ее на произвол судьбы, что к прошлому нет возврата…

Но…

Не спеши жечь масло в светильнике!

Немудрено тебе и самому сгореть в пламени,

подобно мотыльку…

И Мерген отпустил Юлдуз в Бухару, но душа его не выдержала, и он поехал за ней, полный мстительных намерений.

Он ехал мстить. Так он думал. На самом деле он любил. Он терзался. Страсть и месть раздирали его сердце.

Он уехал верхом на коне, что было смешно, когда по железной дороге можно было доехать до Бухары в десять раз быстрее. Но сердце разрывалось, душа горела. И Мерген подумал: «Что мне до шайтан-арбы, когда у меня быстроногий конь?» Он поскакал верхом. Ветер бил ему в лицо, ветер гор и пустынь. Ветер утишил мучения, ветер притушил огонь в сердце… Но не надолго.

Все, все чувства вспыхнули вновь, едва он въехал под своды Самаркандских ворот старой, древней Бухары.

Горец Мерген не растерялся в Бухаре. В лабиринте махаллей, медресе, кладбищ, байских дворцов, базаров он действовал свободно и быстро.

Высоко, очень высоко стоял на лестнице правителей визирь Сахиб Джелял, дотянуться до него все равно, что по лестнице ангелов подняться на седьмое небо.

Но лесной объездчик не напрасно вспомнил о причастности жителей Тилляу дервишескому ордену накшбендиев. Глава ордена тилляуский муфтий, по всей вероятности, меньше всего хотел встретиться с воинственным Мергеном, но дервишеский устав обязывал. Господин мюршид сам свел своего беспокойного мюрида с визирем. Сахибом Джелялом для решения спора.

Собственно говоря, это шел не спор из-за жены, а происходило судебное разбирательство, и муфтий оказался в роли судьи.

В бело-алебастровой мехмонхане на разбирательстве присутствовал и отец Юлдуз, бывший батрак Пардабай, ходивший ныне в синем бархатном халате и в дорогом, золотой расшитом поясе в «четверть» шириной.

Больной глаз у Пардабая слезился и жмурился еще более, едва голос Юлдуз, кстати звонкий и мелодичный, начинал звенеть из-под волосяного чиммата. Он звучал отчетливо несмотря на то, что молодая женщина сидела, сжавшись в куль, в самом конце громадной мехмонханы с высоченным потолком в двадцать четыре болора — поперечных балок, расписанных персидскими художниками ярко и красиво.

Господину муфтию приходилось напрягать глотку и набирать в грудь побольше воздуха, чтобы голос его звучал внушительно и авторитетно и окончательно не заглушался «трубным голосом» горца Мергена, негодовавшего и возмущавшегося очень шумно.

Скромно и не слишком заметно держался свидетель, бывший бек Гиссарский Кагарбек, привлеченный к судебному разбирательству как бывший ахангаранский волостной правитель, в правление которого произошли все события, связанные с историей красавицы Юлдуз.

Ну, а каким образом оказался невольным свидетелем этого судилища Георгий Иванович, рассказавший о нем доктору во всех подробностях, этому можно только удивляться. Ему, неверному, присутствовать на подобном суде не полагалось. Но на него, сидевшего в сторонке в бедной дервишеской хирке, никто не обратил внимания.

Именно в тот день господин муфтий по указанию Аталыка приводил Георгия Ивановича в дом к визирю Сахибу Джелялу, чтобы, если можно так выразиться, представить его как специалиста, доверенного и знающего горное дело, договориться об исследованиях подземных недр пустыни Кзылкум. Однако предполагающееся деловое свидание не состоялось, потому что в доме визиря происходил разбор дела о разводе, на котором случайно и оказался Георгий Иванович.

Назревала драма, даже трагедия. По шариатскому кодексу, судили Сахиба Джеляла, но в силу непостижимой схоластической логики единственной ответчицей и даже преступницей оказалась Юлдуз.

Судили по законам и обычаям средневекового теократического государства, и молодой женщине грозила изуверская смертная казнь.

Она сама навлекла на себя угрозу страшной кары, но ничуть не растерялась и не собиралась ни в чем никому уступать.

Ее привело в Бухару великое чувство, и она верила, что чувство это сметет все и всяческие преграды и что она вернет любовь своего мужа и господина. Она бросила все и поехала к Бухару, едва до нее дошел слух, что Сахиб Джелял жив, что он живет в этом благословенном городе.

Но разве она могла хоть на мгновение допустить, что он ее забыл?

Сахиб Джелял встретил Юлдуз холодно. Взгляд его сделался непроницаемым, голос стал голосом чужого.

Он был прямолинеен и груб.

— Женщина, ты спала с другим мужчиной.

Юлдуз могла лишь пролепетать:

— Но вы покинули меня… И я не знала, живы ли вы?

— Ты забыла о верности.

Тогда вмешался Пардабай:

— Господин, вы оставили, бросили мою дочь… свою супругу. Юлдуз имеет от вас дочь, и она имеет право…

Из-под паранджи зазвенел чистый, звонкий голос:

— Он клялся мне в любви, подобной любви Меджнуна и Фархада. Но клянусь, человек, топчущий любовь, недостоин ее. Я… Да, я отказываюсь. Я требую развода. Горе мне и моей Наргис! Но я отказываюсь от него.

Гневные слова Юлдуз вызвали замешательство, и муфтию понадобилось немало времени, чтобы собраться с мыслями и вынести решение:

— Господин Джелял, ваша жена, то есть женщина, утверждающая, что она ваша жена… говорит о разводе. Что ж! Провозгласите во всеуслышание трижды «таляк-таляк-таляк!» и вопрос решен, ибо двоемужество — смертный грех. О господин мудрости, э-э-э, позвольте дать вам совет — зарежьте одного-двух баранов, устройте той, и грех ваш, если и есть наличие греха в отношении этой женщины по имени Юлдуз мы сочтем искупленным.

— Да будет так, — подал голос Аталык, молчавший до сих пор.

Очень довольный собой и своей мудростью муфтий даже улыбался, как просто все решается.

Он вобрал в плечи голову и весь напрягся, когда заговорил Мерген:

— Дозвольте, почтенные! Я не воин, чтобы проучить тебя, визирь, — сказал он, поднявшись во весь рост. — Мое оружие — камни на дне ущелья! Мои свидетели — тучи! Стрелы мести моей — зарницы на вершинах! У меня лишь кулаки и десять пальцев. Но пусть гремит барабанами вся армия эмира, а я требую — отпустите эту женщину. Дайте уехать из Бухары. Эта женщина больше не жена мне, но она из нашего кишлака, из Ахангарана. Она свободная. И я отомщу за эту женщину. И нет такого закона ни у аллаха, ни у людей, чтобы мне помешали это сделать.

— Неужели вы, мой господин Джелял? Чем я виновата?! Чем я заслужила?! — воскликнула Юлдуз. Она сорвала чачван, и никто не мог отвести взгляда от ее лица, так оно было прекрасно!

Юлдуз вскочила и, протянув руки, шла к Сахибу Джелялу, упрямо твердя:

— Чем я заслужила? Чем я заслужила?

«Я тоже тогда вскочил, — рассказывал Георгий Иванович, — я тогда меньше всего думал, чем я могу помочь. Но я, очарованный гордой, прекрасной Юлдуз, вполне мог бы броситься на Джеляла, на Аталыка и душить их. Но тут началась суматоха…

Все кричали, говорили разом.

Аталык хрипло приказал:

— Остановись, женщина!

Свидетель Кагарбек вопил:

— Отдайте женщину мне!

Мерген сыпал проклятьями. Перехватив Юлдуз на полдороге, он заставил ее закрыть чимматом лицо и повел к выходу.

Но путь им преградила толпа прислужников и белочалменных муллабачей, заглядывавших в дверь, привлеченных неподобающими криками.

Властно, решительно всех утихомирил Аталык:

— Всем замолчать! Господин муфтий, со своей челядью отвезите эту женщину к себе в обитель благочестия, в свое ишанское подворье Пусть несчастная ждет у вас, в вашем эндеруне, под присмотром вашей супруги решения своей участи. Окончательное слово соблаговолит сказать своими золотыми устами их высочество эмир, наш халиф и блюститель нравственности эмир Сеид Алимхан, да прострет аллах длань своего благоволения над его головой! Присутствующий здесь отец женщины, почтенный господин Намаз да согласится с высочайшим решением. Что же касается вас, господин Мерген, поспешите покинуть Бухару, дабы ваше смутьянство и недостойные слова не навлекли на вас жестокую кару закона.

Судилище закончилось. Подали богатый плов. Он «замазал рты» и «заткнул глотки».

Невольный свидетель судилища Георгий Иванович не мог отказать себе в удовольствии высказать в заключение своего рассказа несколько сентенций:

— Что можно сказать! Джелял — честолюбец, человек, обуреваемый страстями, пылкий, ревнивый. Он чувствует себя правым во всем. Привыкший считать себя героем и выдающейся личностью, он не мог простить Юлдуз ее невольной измены. Нет сомнения, чувства к Юлдуз в нем не угасли. Я видел, как изменилось его вечно суровое, каменное лицо, когда она сорвала прочь с головы свою паранджу… Да и кто мог устоять против таких глаз, яростных, молящих?.. Но Джелял — великан страстей. Он высокомерен и горд. Он человек высокой верности и чести. Он не мог не истолковать по-своему, эгоистично прямолинейно всю историю. Нашел виновной с точки зрения, я бы сказал, библейской.

— Хочу теперь перейти, — сказал Георгий Иванович, — к самой, скажем, необыкновенной главе истории, теперь уже личного характера.

Муфтий закрыл Юлдуз в своем ичкари. Всем он объявил, что приобрел новую рабыню-служанку, и даже составил у махаллинского казия на эту сделку «васику». И не на свое имя, а на «вакуф» ишанского подворья, чем оградил себя от всяких недоразумений с главным блюстителем нравственности города.

Но зимой «рабыня-служанка» бежала из подворья. Потом выяснилось: она долго скиталась по заснеженным, обледенелым махаллинским переулкам, пытаясь выбраться из города. У Самаркандских ворот ее задержала стража, приняв за гулящую. Но никто не мог определить, кто она, ее просто прогнали обратно в город.

Возвращавшийся в то время из дальней поездки в пустыню Кзылкум Георгий Иванович натолкнулся на замерзающую молодую женщину, не разглядев в темноте, кто она, приказал посадить в арбу с имуществом и инструментами изыскательской партии и привез ее в ишанское подворье. Так несчастная оказалась опять во власти господина муфтия. Ее заперли тотчас же в подвале.

Тогда Георгий Иванович решительно вступился за молодую женщину. Скандал грозил выйти за высокие ворота подворья, что могло привести к трагическим последствиям. Муфтий сразу же сообразил: женщину заберут эмирские чиновники, и она кончит свой печальный путь в «зиннахане» Арка, где ее задушат как развратницу. А он, муфтий, потерпит изрядные убытки. Но больше всего боялся хитрец, что из-за «шума и гама» обнаружится местопребывание Георгия Ивановича, и новобухарская полиция потребует его выдачи.

Многомудрый муфтий принял решение поистине в восточном казуистическом духе, достойное премудрого царя Соломона. Он буквально вынудил Георгия Ивановича, пугая неизбежной гибелью молодой женщины, совершить сделку — «покупку рабыни по имени Юлдуз» и оформить «вступление в законный брак с вышеназванной наложницей». Муфтий сыграл на добрых чувствах, гуманности, жалости Георгия Ивановича. Для этого ему пришлось формально признать себя «рабом и невольником». Мало того, дать клятвенное обещание принять ислам и подписать кабальную расписку на очень солидную сумму, в которую муфтий оценил вакуфную рабыню «молодую, здоровую, с белыми зубами и румянцем на щеках». По крайней мере, так записали у казия в «васике».

— Единственное, что «раб и невольник» не захотел — так это сменить религию, — иронизировал Георгий Иванович. — Атеист не может менять убеждения на ислам ли, на буддизм… А казикалан потребовал от муфтия — у них там какие-то нелады — документы. Не составили бы документов — получилась огласка, разоблачение. Геолог «загремел» бы. Аталык и муфтий остались бы без крайне необходимого специалиста. Так рабыня Кульмас сделалась хозяйкой привратницкой. Прошу любить и жаловать. А почему она Кульмас — Несмеяна? Ну, это имя господин муфтий придумал.

Порой на Георгия Ивановича «накатывалось лавиной» мрачное настроение. Внутренне он проклинал свое бессилие, свою беспомощность. Он, человек, полный энергии, высоких устремлений, вот уже сколько лет бездействует, влачит подневольное, рабское существование. Мало того, в его жизни все перевернулось в полном смысле слова. Великодушный его порыв, почти случайное заступничество за несчастное, обиженное существо, бескорыстный поступок привели — «сам не пойму, как» — потому, что «изгой», «странник», «бродяга» вдруг — именно вдруг! — сделался женатым человеком, семьянином, познавшим семейный уют, правда, уют азиатского типа. Впрочем, явление тоже обывательское!

X

Разве есть сердце,

где не нашла бы пристанище

любовь?

Если бы не было любви,

на что бы годно было

сердце!

Сеид эд-дин Джувейни

Георгий Иванович менторским тоном разъяснял своим гостям — доктору и Мергену, как бы извиняясь за появление в своей привратницкой каморке полного обаяния женского существа.

— Еще Сент-Бёв, — думаю, не обязательно напоминать, кто такой Сент-Бёв… Словом, мой любимый еще со студенческой скамьи философ говорил: «Если у человека к сорока годам дом не заполнится детскими голосами, душа лопается по ночам от кошмаров».

Он конфузился еще больше, потому что его красавица жена, потряхивая черными, воронова крыла, бесчисленными косичками, плавала по комнате, неслышно ступая босыми ногами по кошме, хлопоча с завтраком, нисколько не пытаясь замаскировать свой располневший стан.

— Извините ее. В институтах благородных девиц, как вам известно, не воспитывалась, «изячным» манерам не обучена.

Доктор лишь слегка пожал плечами: к чему там какие-то объяснения?

А Мерген сосредоточенно рассматривал узор на устилавшей земляной пол кошме.

Да, мудрый охотник Мерген, все такой же прямой, суровый, присутствовал в привратницкой при разговоре и вел себя, как будто он вообще не заметил присутствия в комнате женщины. Или как посторонний, попав нечаянно в помещение, где случайно оказалась жена хозяина, лица которой он не мог, не имел права видеть, согласно строжайшим обычаям.

Он как будто не знал об отношениях между Георгием Ивановичем и Юлдуз. Даже когда она попадалась ему на глаза, он смотрел на нее пустым взором, точно и не видел.

Хоть Юлдуз явно и нервничала, и на душе у нее было неспокойно, делала вид, что не замечает Мергена.

Юлдуз была глубоко убеждена, что она вправе любить или не любить того, кого она хочет.

В ней жила душа свободной женщины.

Она не любила Мергена, хоть и уважала и была благодарна ему.

А вот Георгия Ивановича Юлдуз полюбила и за то, что он спас ее, вырвал из рабского состояния, облагодетельствовал. Неисповедимы пути человеческих привязанностей. И еще! Она любила Георгия Ивановича за то, что он в ней, в восточной женщине-рабыне, увидел человека.

В напряженную обстановку привратницкой внесли оживление сыновья доктора. С шумными возгласами они рассматривали старинный, громоздкий мултук, притулившийся в нише. Георгий Иванович успел рассказать, что грозное с виду оружие полагается ему по должности привратника обширного подворья.

— Ум у меня в состоянии полного застоя, — продолжал объясняться-оправдываться Геолог, — а меня швырнуло в такую, с позволения сказать, пропасть… в рабство. Вынужденное, безвыходное… И человек слаб. Сознаюсь: не всегда свеча сжигает себя, когда светит другим. Огарочек остается. А? — И добавил, взглянув очень ласково в темные глаза молодой хозяйки, присевшей у дастархана и переливавшей чай из чайника в пиалу и обратно, чтобы чай стал покрепче: — Не правда ли, она прелестна? И еще она обладает даром природы: веселостью. И у нее смышленый и добрый ум… А в моей жизни — дерганой, скитальческой — вы знаете, что это значит. Можете представить. Я уже десять лет оторван от всего, что напоминает родственные связи. Вот тут-то и вспомнишь Сент-Бёва.

Гости отказывались от завтрака, но хозяйка ласково просила их, заглядывая им в лицо, пока они не подчинились.

Мерген чувствовал себя очень неудобно. И только бормотал что-то невнятное. Внезапно он встал, приложил руку к сердцу, проговорил «рухсат» — и ушел.

Георгий Иванович прислушался к скрипу калитки и заговорил:

— Да, друг мой доктор считает, что надо собираться. Пришло время странствий и путешествий… Но я отсюда никуда не поеду. И с вами не поеду, — и он ласково посмотрел на жену.

Когда Георгий Иванович решительно заявил, что он не едет, она вдруг ласково провела ладошкой по небритой щеке Геолога, застыдилась, вскочила и убежала.

— Так что меня не жалейте и не тревожьте. Поживем и так… до счастливого семейного события…

Никаких доводов Геолог не хотел слушать. Да доктор особенно и не уговаривал его. Он сожалел, что сложившийся в его голове хитроумный план вызволения Георгия Ивановича из рабства, очевидно, не осуществится.

Он не мог не поиронизировать над своими «великими» планами.

— Да, цепи рабства не всегда ржавы и обременительны.

Георгий Иванович не рассердился и снова посмотрел на вошедшую с чайником жену:

— Она в курсе моих дел. У нее феноменальная память. Для связи незаменима. И смысла не поймет, а повторит буква в букву. Когда она загорится, ее не остановят никакие стены. Вот хотя бы Даул. Помните, конечно, историю этого побоища? Юлдуз приехала туда. И очень вовремя. Не знаю, чем бы все это кончилось для Пардабая и для вашего почтенного слуги. Молодец, Юлдуз! Всех нашла, все перевернула. О, она у меня — вся энергия и целеустремленность!

— Значит, когда я приезжал в Даул, она была…

— Моя Юлдуз все сделала, что нужно. Отправила с верблюжьим караваном бухарских купцов. Проползли ночью в темноте под носом у пристава Бжезицкого, он и не заподозрил ничего.

У меня сейчас семья! — заключил разговор Георгий Иванович. — А будущее покажет… Вы можете смело оставлять меня в Бухаре.

Но Георгию Ивановичу предстояло еще объяснение с муфтием. Нет сомнения, что он мог заподозрить все, что угодно. Приезд доктора в ишанское подворье? Чаепития в караулке у ворот?

И самое главное, то обстоятельство, что доктор долго и упорно отклонял приглашение пожаловать в парадную мехмонхану, где, как оказалось, пребывал в гостях сам Аталык.

— Добро пожаловать, благословен тот час, когда вы соизволили переступить порог нашего жилища! О, почему вы, господин доктор, не пожаловали к нам, а пребывали в конуре, в привратницкой? Или мир перевернулся вверх ногами? Неужели вы не пожелали уделить несколько мгновений облагодетельствованному вами несчастному, погибавшему во тьме слепоты и осчастливленному навеки?

Все сделалось ясно. Господин муфтий, как видно, прекрасно знал о посещении подворья доктором, знал он и о том, что говорилось в привратницкой. И стало понятно, почему его почетный гость Аталык тоже выжидал, пока доктор пил чай у Георгия Ивановича.

«И в потолке водятся мыши. И у стен есть уши».

В домашней обстановке муфтий предстал перед гостями совсем уже не придворным вельможей. Он выглядел, на первый взгляд, точно таким, каким помнил его Иван Петрович по кишлаку Тилляу, у него только отчетливее проявились важность, патриархальные повадки. Ладонь правой руки то и дело взлетала ко лбу, затем чуть прикрывала глаза, окаймленные красными веками, что придавало ему вид заважничавшего суслика, затем падала столь же плавно вниз, чтобы приложиться к груди, точно муфтий старался сдержать рвущиеся из сердца избыточно откровенные чувства величия и самомнения.

И доктор от души пожалел Георгия Ивановича, не строившего никаких иллюзий на счет своей участи быть невольником «сего святого отца». А муфтий старался показать себя в самом благоприятном свете.

У него:

Благополучие — ласково!

Беспощадность — ласкова!

Любезность — ласкова!

Лживость — ласкова!

Честность — ласкова!

Подлость — ласкова!

— Вы, доктор, когда-то излечили нашего уважаемого хозяина от слепоты физиологической, но никто, никогда не излечит его от болезни нравственной, именуемой алчностью. Недаром нашего Мергена при одном упоминании имени муфтия бросает в жар и холод, и он говорит: «Три сорта людей знаю: одни — хлеб, без них не обойдешься. Другие — лекарство от болезни. Они неприятны, но порой нужны. А вот третьи — это болезни. Никому они, не дай, боже, не нужны. Муфтий — болезнь рода человеческого».

Сегодня господин муфтий играл роль гостеприимного хозяина. Держался удивительно любезно. Выслушал доктора внимательно, даже чересчур внимательно.

Но хитрец есть хитрец. Муфтий проявил себя поистине восточным дипломатом. При этом он поглядывал на Аталыка, тот сидел, опустив глаза, не поднимая тяжелых век.

В ответ — с ним муфтий впрочем не спешил — почтенный духовный вельможа принялся юлить и вертеться:

— О, я вас, господин доктор, понимаю. Но ведь Георгий Иванович не раб. Он умелый, знающий, могущий приносить большой «доход» и себе и нам. Он наш хизматчи, что у русских называется служащий, а на Западе — клерк.

Со сладенькой улыбкой, снова глянув на Аталыка, муфтий продолжал:

— Здесь говорят о рабстве. Так вот — рабство в Бухаре отменено. И уже давно. Урус Георгий состоит в «анжинирах» у самого Аталыка. Эмирским правительством с ним заключается договор.

— Договора нет. Одни разговоры, — решительно возразил Георгий Иванович.

— К великому сожалению, господин Георгий нездоров, и ездить в пустыню ему трудно. А денег господин Аталык на поиски и изыскания потратил — аллах акбар! — много, и на лечение Георгия, и на корм лошадей, и на самого Георгия истрачена полная мошна. Согласно договору.

— Господин муфтий, договора нет!

Но муфтий отмахнулся:

— Составим, заключим, подпишем. Да и зачем вам договор!? В Самарканде и Ташкенте вы на заметке у полиции ак-падишаха. Вы у нас опасный смутьян, мятежник, и мы, муфтий, делаем нехорошее дело — укрываем смутьяна в привратницкой всеми уважаемой ханаки — приюта монастырского почтенных дервишей и каландаров. О великие грехи наши! Видит бог, делаем мы так из самых добрых побуждений. Жалко хорошего человека. И потом вы много задолжали тут в Бухаре за эти годы. Господин могущества Аталык совсем не богат, а тут такие большие деньги!

Важно Аталык погладил бороду, но ничего не сказал.

Не захотел муфтий признать, что Георгий Иванович у него в кабале. Он соглашался лишь с тем, что положение его затруднительное и неприятное.

— Человек есть человек. Человек — создание аллаха. Пророк изрек: «Человек не есть вьючное животное! Аминь». Однако причина затруднительного положения Георгия — в нем самом. Он проживал байгушем, то есть нищим, под деревянным помостом чайханы на Ляби-хаузе, где обиталище бухарских плешивых калей, нищих и побирушек, лишенных человеческого облика. Когда Георгий несколько лет назад убежал из Самарканда, пробрался в наш город, он нашел приют у тех, не заслуживающих человеческого уважения нищих.

— Прекрасные люди! Нечего их охаивать! — перебил муфтия Георгий Иванович. — Им я обязан жизнью. Они меня заботливо выходили. Они ничуть не менее гостеприимны, чем богачи и баи.

— Позвольте же нам продолжить наш рассказ. Господин доктор да выслушает нас с терпением. По прибытии из Стамбула мы узнали о жалком прозябании господина Георгия под деревянным помостом в нищете и лишениях. Мы сочли неудобными как так, человек науки и знания, и вдруг живет в пренебрежении и нищете, закапывает, подобно сыну библейского патриарха, свои таланты, знания и высокое умение в грязь и песок. Мы тогда же, — не правда ли, господин Георгий? — нашли вам достойный приют в ишанской ханаке, то есть здесь. Велик бог, вы получили жилье, пищу, внимание и, да прославится в веках пророк! — молодую здоровую супругу. Мы истратили сотни тилля, дабы запечатать печатью молчания рты всяких писцов и миршабов, чтобы они не болтали, а ведь господин Георгий, не приняв света веры истинной, осмелился заиметь жену правоверную. А в народе это вызывает неудовольствие и гнев.

— Что касается народа, то ему это безразлично, — снова не удержался Георгий Иванович. — Вот если науськают…

— Вот мы и порешили, что господин Георгий послужит у нас до поры до времени привратником и службой возместит наши расходы и убытки. И никакой вы, господин Георгий, не раб!

Наконец, доктор мог вставить и свое слово:

— Итак, если я вас, господин муфтий, правильно понял, наш друг Георгий Иванович свободен идти и ехать, куда хочет, лишь бы он возместил все ваши расходы и потери. Он отдаст свой долг и… свободен.

Доктор ловил муфтия на слове.

Муфтий посмотрел на Аталыка, хранившего важный, но недовольный вид.

— Вашими устами, господин доктор, гласит сама мудрость. Вы тысячу раз правы. Но мы уже говорили, господин Георгий сам не пожелает. Ибо за порогом ворот нашей ханаки его сразу схватят. Верховный мударрис благородной Бухары строг и непреклонен. Он не позволит, чтобы в городе нарушались высокие законы.

— Но даже мударрис не посмеет причинить вреда Георгию Ивановичу, — рассердился доктор, — если на его отъезд даст согласие господин Аталык.

— Господин доктор прав, — благосклонно заговорил Аталык. — Но мы попросим вас, господин доктор, взять на себя труд лично препроводить господина Георгия в Новую Бухару, для чего мы предоставим вам свой лучший фаэтон. Каанэ мархамат! Милости просим!

Всем своим милостивым благообразным видом господин Аталык показывал, что он всемерно доволен своим мудрым решением. Но доктор, к своему удивлению, вдруг поймал взгляд старца, взгляд хитреца, мелкого базарного завсегдатая.

Глаза почтеннейшего старца бегали, сверлили муфтия, требовали его вмешательства.

Муфтий усмехнулся:

— В Новой Бухаре нашего подопечного ждет виселица…

— О всевышний! Разве возможно такое? — своим сладеньким голосом Аталык показывал всю искренность и доброжелательство.

А муфтий вздохнул, воздев очи к небесам. Он тихо читал молитву.

Доктор не переносил лицемеров и лицемерия. Он не смог скрыть своего возмущения…

— И бухарский мударрис, и новобухарские жандармы узнают, если кто-нибудь начнет трепать языком, если найдется такой болтливый, — он хотел сказать «мерзавец», но предпочел воздержаться.

Намек явно пришелся не по душе Аталыку. Он высокомерно пробормотал:

— Увы, Бухара — тесно населенный город.

— Да, у господина эмира есть мудрец! Он видит под землей на глубине десяти фарсахов! Он из песка пустыни получает золотой песок, — тут муфтий сглотнул с вожделением обильную слюну. — Он урус, но служит Сеид Алимхану… Нам тоже нужен такой урус. Аллах велик… И такой урус теперь у нас есть!

Важно и многозначительно Аталык показал глазами на скромно сидевшего у стены Георгия Ивановича. А он опустил голову. Он выглядел подавленным и усталым. Муфтий просто был страшен со своим упрямым спокойствием, твердым добродушием. В его подслеповатых красных глазках читалась холодная решимость.

Понятно одно — он сделает по-своему.

Совершив «оомин обло», доктор поднялся и пошел к выходу — сыновья за ним. Иван Петрович не пожелал более пользоваться гостеприимством господина муфтия. Иван Петрович был мрачен.

Аталык и муфтий отказались изменить что-либо в положении Георгия Ивановича.

XI

Достоин сожаления разумный, подчиненный неразумному;

Сильный — под началом слабого;

Великодушный, нуждающийся в низком.

Кабус

Близился отъезд. Визирь Джелял торопил:

— Казикалан недоволен. Казикалан соблаговолил заметить: «Приехавший доктор ведет разговоры с Георгием. Из-за Георгия дерутся и люди, и верблюды. Про Георгия узнали ференги, что кружат у трона, и иностранцы-концессионеры. Сам эмир спрашивал про него. В драке верблюдов как бы муху не раздавили. Наш друг — муха. Ему надо не выходить из тени.

Доктор согласился:

— Уговаривал Георгия Ивановича. Не помогает. Идти на откровенный скандал нельзя. Сразу же вмешается российский агент, потребует выдачи. Без скандала увезем — эмир, раз он пронюхал, наложит лапу. А можно было бы увезти в санитарном вагоне с красным крестом.

— Аталык не отдаст Георгия Ивановича. Аталык думает: Георгий знает, где в Кзылкумах золото. Аталык уже достал разные бумаги и планы геологов, работавших раньше в пустыне. Повезет сам его туда, Георгия, чтобы тот растолковал смысл бумаг. Аталык горит и весь словно в лихорадке, прикрывая свои вожделения государственными интересами:

Горы высоки, если тумана нет.

Сады бесплодны, если садовника нет.

Реки бесполезны, если рыбы нет.

Дороги зарастают без караванов.

За кустами роз послышались шлепающие шаги. Сад визиря Сахиба Джеляла для центральной части города, полной раскаленной глины построек, был зеленым и тенистым. Джелял в бухарской духоте и пыли жил совсем неплохо. Ветви деревьев в чаще сада переплелись точно в сказке — «ветер оставлял среди них птиц в клетке, а солнечные лучи запутывались».

Шаги приближались.

Из-за густых виноградных лоз на них смотрел Георгий Иванович в облике дервиша. Морщась от попавшего на лицо солнечного зайчика, он продекламировал:

— Эй ты, откажись от мира,

И ты узришь, что ты есть то,

Что ты есть. Все, что ты есть, частица!

— Дервиш из меня выйдет! — продолжал он, обращаясь к Сахибу Джелялу. — В этой коварной яме Бухаре только дервишам и жить. Какую бы нелепость дервиш ни провозгласил, все ему в рот смотрят. А вы меня не признали в дервишеском рубище. А я сразу вас узнал, там, на улице.

— Почему вы не обратились ко мне, — сумрачно заметил Сахиб Джелял. — Старые, очень старые друзья, побратимы железных оков не забывают друг друга.

— А я вас боялся. Я узнал вас сразу и рванулся было… Но «не всякий человек есть человек». Недоверие. Неуверенность…

Я, может, и сейчас не верю господину визирю. К тому же у нас сложились несколько странные родственные отношения. Мы, дервиши, изучаем людей, и я пришел к заключению, что люди одинаково способны к восприятию и справедливости и, мягко говоря, несправедливости. Но ладно, вы меня звали, друг Джелял? Вроде даже приказали своим болванам-прислужникам привести сюда. Поговорить, что ли? Разговоры мне надоели. Я твердо решил не уезжать. И давайте покороче. Супруга моя, кажется, собирается разрешиться. Все утро мы в волнении… А Аталык, мой рабовладелец, на стенку полезет, как узнает, что я у вас. Опять шум. А шума мне не надо. Мой козлобородый муфтий и так видит дальше, чем смотрит. И на руку он быстр. Мне слуги рассказывают. Не знаю, напугать хотят, что ли, будто бы муфтий приказывает просто убивать нежелательных, чтоб не мозолили ему глаза. Не верится что-то, но при здешних нравах вполне правдоподобно.

— Если судьба не ладит с тобой, то ты поладь с судьбой, — усмехнулся визирь Сахиб Джелял. — Мы с доктором ваши друзья. Мы хотим помочь вам, и то, что затрудняет здесь, в Бухаре, доктора, для нас… ф-фу… пушинка.

Он дунул весьма выразительно и внимательно посмотрел на Георгия Ивановича.

— Верю. Такой вельможа все может. Но я превратился в азиата. Не просто принял личину дервиша: Азия въелась мне в плоть и кровь. Допустим, увезете меня. Сидеть в швейцарском шале? Дышать чистым воздухом? Бросить все, уехать? А тут жена… семья. А тут люди, народ. Любопытный народ. Кто откроет ему глаза? Я полюбил эту ужасную Бухару…

Но Георгий Иванович многого не понимал. Он думал, что знает Восток, душу восточного человека. И он искренне мечтал о революции в Туркестане. Еще в свое время, когда после каторги, скитаний по Сибири и Средней Азии, нескольких лет жизни в кишлаках Ангрена, уехав за границу и прожив несколько лет в Швейцарии, где он лечился, он сам попросился в Туркестан.

Опыт, выдержка, мужество, нити дружбы, протянувшиеся к узбекам и таджикам, рабочим и ремесленникам, позволили ему уйти от ареста.

— Надо начинать все снова, — думал он вслух. — Попал я, выражаясь по-восточному, «в долину растерянности». Полез в воду — сухим не вылезу. Попал в могилу, а вопреки пословице живым вылез. Тем лучше — опыта набрался. Здесь жизнь своеобразная: тут Восток! Тут сословные рамки хрупки. Тут состоятельный сам себе бек, даже если он сын рабыни. Так что рабское положение мое вы всерьез не принимайте. Сегодня раб — завтра министр. Наш друг Джелял вам это подтвердит. В таком положении мне легче будет вести нашу линию. Эхо выстрелов пятого года в Питере, в Москве, в Киеве отзвучало и здесь. У нас вот-вот начнется что-то грандиозное, крупное… Не подумайте, что в Бухаре — это землетрясение в лавке ниток. Революция идет на Восток. И пока бурая земля не станет цвета меда, я не уйду из Бухары.

И правда, Азия въелась в кровь его и плоть. Скитания по Азии сделали из него азиата. Он жил по обычаям Азии. Говорил на местных языках, знал самые редкие говоры. Попади он сейчас за письменный стол в кабинет — из него получился бы крупный ученый, знаток Востока.

— Мой хозяин считает, что заполучил раба, что если в моей мехмонхане жалобно заплачет младенец — все мои идеалы потускнеют. Тонкий расчет, а? Он не заблуждается в одном… Я не покину семью, я не расстанусь с Бухарой. Я могу превратиться в настоящего азиата, вот эдакого завсегдатая чайханы — тюбетейка на лысой голове, три ватных халата на потном теле, бельбаг, расшитый ручками Юлдуз, кавуши у глиняной приступочки… Кальян… Чай… Сплетни махаллинские под треньканье дутара… голос суфи с минарета… Перепелка в рукаве… Ну, а что у меня внутри, — и он шлепнул себя по черной от загара грудной клетке, — позвольте нам знать.

Кровь прилила к голове и тяжелыми ударами билась в висках.

Все же Георгий Иванович был еще не так здоров и тяжело переносил малейшее волнение.

— Вы, господин Джелял, теперь опора престола тиранов. А ведь все время с юности сражались против тирании, против всякой тирании, будь то британские колонизаторы, русские губернаторы, турецкие паши в «Арабии», немецкие юнкеры в Африке… Теперь вы вложили меч в ножны и исправляете на посту визиря пороки деспотического правления эмира. Почему это? Таков склад азиатских мыслей, что ли? И для вас склад моих мыслей, мои идеи чужды и непонятны? И вы смотрите на меня недоумевающе. А революция придет! Революция Восток взорвет. И меч выйдет из ножен гладко…

Слова прозвучали многозначительно. И доктор невольно пристально посмотрел на Сахиба Джеляла.

В лице визиря не замечалось и признаков волнения.

Он слушал Георгия Ивановича и усиленно подливал присутствующим чай из красивого с золотым орнаментом чайника.

«Живописное зрелище, — пришла в голову доктора мысль, — величественный сановник эмира в великолепном одеянии, холеный, напыщенный, восседает по-турецки визави с прочерневшим в жалком отрепье бунтарем. Угощает его из собственных рук. Благосклонно слушает его воинственные речи о ниспровержении устоев общества эксплуататоров, которое по существу возглавляет господин визирь».

— Любитель похлебки погрызет и косточку, — проговорил Сахиб Джелял в раздумье. — Вы друг наш — гость. Вы наш уважаемый гость. И мы хотели бы с нашим другом доктором помочь вам. И ваша воля решить, чем мы вам можем помочь.

Тени от деревьев в саду потихоньку удлинялись. Пробивавшиеся сквозь густую листву стрелы-лучи уже не жгли кожу. Защелкал соловей, да так мелодично и сладко, что на душе сделалось приятно и легко. Разговор шел к концу.

Случай свел старых друзей здесь, в райском уголке, среди зелени и чудесных ароматов в самом центре раскаленной глиняной Бухары. Теперь многое прояснилось. Георгия Ивановича держат в черном теле. Требуют от него много — платят гроши. Аталык выжимает ловко и умело из талантов и знаний все, что может. Аталык, хозяин и рабовладелец, намерен терпеть Георгия Ивановича до тех пор, пока не исчезнет надежда, что он добудет для него ценности. Георгий Иванович может жить спокойно: его не бросят в зиндан кровопийцам. Его не выдадут жандармам на станции Каган для отправки в пределы юрисдикции Российской империи.

Георгию Ивановичу нечего искать у эмирских визирей правду и нечего, с другой стороны, бояться тайных угроз, что мир узнает о существовании в Бухаре опасного революционера.

Сахиб Джелял пригласил всех к дастархану. Подали внушительных размеров керамическое блюдо с ядовито-желтым, очевидно от шафрана, пловом.

Не успели съесть и по горстке риса, как раздалось звяканье цепочки запора калитки.

Из ишанского подворья от муфтия прибежала закутанная в паранджу кенизек с радостной вестью, как она звонким девичьим голосом объявила «господину Георгию», не поднимая чачвана. Девушка требовала подарка — суюнчи:

— Хозяин наш сказал. Беги скорее, прибыток в нашем доме. С соизволения всевышнего жена слуги и раба нашего Юлдуз-ой разрешилась благополучно от бремени и родила сына Рустама.

XII

Облобызал землю служения и потерся лбом о прах порога его величества.

Кейкаус

На следующий день за доктором прислали от Сахиба Джеляла.

Иван Петрович вновь ехал по улицам Бухары. Все величественное, вроде великолепных архитектурных сооружений, застилала мелкая, едкая лессовая пыль, которая, казалось, вечно висела в воздухе и ни за что не хотела оседать на землю. Да и потом, откуда любоваться порталами, предположим, медресе, если твой кругозор ограничен высоченными глиняными стенами вдоль улочек, на которых арба не разъедется с ишаком, груженным сеном.

Но, как всегда, переход от пыли и жары в чистенький тенистый дворик дома визиря Джеляла вызывал вздох облегчения. Здесь зеленели и отливали янтарем полупудовые гроздья винограда, поражали необычными оттенками и дивными запахами розы, журчала прозрачная вода в фонтане, небольшом, но веющем прохладой. Переступить порог дома визиря Джеляла значило шагнуть из ада в рай!

— Ассалом алейкум! — сказал доктор. — Мы не гости… Мы пришли вас лечить. Дайте-ка я померю вам пульс.

Визирь возлежал на многослойной стопке одеял шелковых, адрасных и просто ситцевых. Поверх белели разбросанные распахнутые рукописные книги в вычурных глянцевой телячьей кожи переплетах.

По-видимому, чувствовал себя визирь Сахиб Джелял прескверно — лицо отекло и блестело от пота. Но он не стонал, как стонал бы в болезненном состоянии простой человек. Нет, он лишь восклицал:

— О, моя голова!

Или очень благочестиво:

— О, всесильный!

Сняв тяжелую чалму, он туго повязал голову белым платком. Во всеуслышание обращался к помощи аллаха, но не призывал смерть — прекратительницу мучений. Он считал, что болезнь его тяжела. Однако счел нужным сдержать изъявления чувств при появлении доктора и его сыновей.

Он сказал:

— Мои мысли разделились. Я располагаю душу к мечтаниям. Ищу смысл жизни вот в них. — Он посмотрел на книги. — О, книга — утешение! Она смягчает сердце, обостряет способности, очищает твою кровь. Книга наполняет твое сердце! Мое слово — черный уголь, но красен огонь внутри. О, мы знаем — придет день Страшного суда, и я полон раскаяния. Я написал завещание в присутствии самого казикалана. Он не мог скрыть своего удовлетворения, думая, что близка моя кончина, но он так же не скрыл и неудовольствия тем, что вам, дорогой друг мой доктор, я завещал всю медицинскую часть своей многотомной, собранной по всем странам Азии, любимой более самой страстной любовницы, моей библиотеки. Записано на бумаге! Хотя мусульманину оставлять наследство грех.

Он вдруг приподнялся очень живо и приказал тихо скользнувшему на айван молодому человеку с белым лицом в белой чалме:

— Эй, Мирза! Удались. Воистину у меня мельтешение в глазах от тебя. Я сам скажу, когда понадобится читать вслух коран. Я еще не умираю. Ты уже столько раз прочитал коран, что этого вполне достаточно, чтобы помочь сотням закоренелых грешников переправиться по мосту Сиръат через адову пропасть прямо в рай, в объятия небесных гурий. Уйди!

Он проследил взглядом за Мирзой, пока за его похожей на привидение белой фигурой не захлопнулась створка резной калитки, и вздохнул с облегчением.

— Приемный сын муфтия? У вас в доме? — спросил доктор.

— Покоя нет от милостивого внимания государя нашего. Очень уж их высочество Сеид Алимхан желает знать, что делает, чем дышит его любимый министр. И наш друг муфтий настоял, упросил, уговорил их высочество, чтоб сынок Мирза служил у нас письмоводителем или секретарем. О, проклятие! Опять боль! Вон опять он! А вы, Иван-ага, склоните ваше ухо к моим устам. Не бойтесь, я «бемор», то есть «без змеи» или лучше «без зла». Недомогание мое от излишеств, а не от болезни. И дыхание мое безвредно, но вот мысли мои горят, точно уголь. И я прошу вас, не задерживайтесь в Бухаре. Рука эмира длинная. Загребущая. Обида эмира — огромная гора. Ваши слова, произнесенные там, в Арке, полны перца и яда змеи. Да, мужество в сердце лучше мужества на языке… После захода солнца мои джигиты — верные белуджи — приведут к вашему дому коней. И проводник по ночным улицам найдется верный. Он знает слово для привратника Каршинских ворот. Сожалею, я сам не смогу проводить вас. Не обижайтесь. Вы быстро доедете до станции. Успеете в Кагане к ночному почтовому, красноводскому. Люди эмира проверят, нет ли вас в ташкентском. О, их высочество в ужасном гневе. Желчь залила до желтизны лицо. Даже глаза шафрановые.

Лицо доктора потускнело. Тревожным взглядом он проследил за сыновьями, вертевшимися в конце виноградинка у конюшни.

— Вот до чего дошло! Спасибо! А наш внезапный отъезд не причинит вам неприятностей?

— Раздумывать некогда. Поторопитесь! И не подумайте, что визирь Сахиб Джелял по добросердечию своему подарит вам дверь от своего дома, а сам, понурив голову, сидя на пороге, станет гонять собак. Неприятности? О, у нас с ним — господином из Арка — свои дела, много всяких дел. Моя деятельность государственного мужа, увы, мало полезна. В спорах с эмиром опасно оставаться правым в делах, в которых неправ он, властелин. И сетовать опасно. И делать самому опасно. Что ж? Лучше в нашем с вами, доктор, деле и не советоваться ни с кем. Лучше все делать самим… Э, опять этот бледный призрак Мирзы! Лечите меня, доктор! Говорите о лечении!

И уже громко:

— Пропишите мне, доктор, что-нибудь живительное из целебных средств великого и известного в мирах Абу Али ибн Сины!

— Не знаю, что и посоветовать. Наши европейские лекарства вам не подходят. Ваша натура!..

— Не подходят? — подхватил Сахиб Джелял не без лукавства. — Что ж? Утешьте наше сердце, больное сердце. Скажите, пожалуйста, погромче. О, мы так и понимаем, что болезнь ниспослана нам за грехи. Куда вы смотрите, дорогой друг? А! Мирза, поставьте здесь кувшин, и вы свободны. Рухсат! Да, доктор, вино — это огонь в прозрачном сосуде. Не укоряйте нас строго.

Даргомское вино, о Сузени, пей

из сирийского кубка!

Веселись с утра до вечера.

Нет! Ни поэт Сузени, ни мы не грешны в грехе пьянства, запрещенном пророком, да благословенно имя его. Да, самая страшная борьба для любого человека — борьба с наслаждениями. Увы, и в этой борьбе чаще всего побежденным оказывается человек.

С любопытством доктор рассматривал запотевший, венецианского драгоценного стекла кувшинчик тонкой старинной выделки.

— Разольем! Говорят же, нет равного напитку из даргомского винограда! Эй, Мирза, приблизьтесь и налейте в пиалы.

Согнувшись в три погибели, бледноликий Мирза поклонился безмолвно доктору и разлил вино гранатового цвета.

— Отведаем! Искореняет, устраняет болезненные явления в желудке.

— Нектар! Но вам не стоило бы.

— Вы думаете, это вино? Здесь просто виноградный сок. Да, да! Согласно шариату уварен на одну треть, из запретного «кохи» стал чистым «халол» — дозволенным.

Хоть напиток в венецианском кувшинчике Джелял объявил «дозволенным», но доктор не разрешил сыновьям даже пригубить его. Доктор детям не позволял и прикасаться к алкогольным напиткам. Мирза же при всей своей ортодоксальной святости выпил с наслаждением целую пиалу. Он удалился, мурлыкая песенку совсем не духовного содержания.

Тогда Джелял, убедившись, что «белое привидение» не сможет их подслушать, быстро сказал:

— Идите же, брат мой. Не теряйте времени. И не забывайте, пожалуйста, кто такой эмир. Он тот властелин, который, по его словам, насадил в Бухаре такое благоденствие и процветание, что у нас барашек сосет молоко из сосцов тигрицы, а волк и овца возлежат вместе в одному хлеву. А вы, неосторожный, осмелились уличить их высочество перед приближенными и посторонними людьми во лжи! Господин доктор, навещая больного, утверждают мудрецы, надлежит у его одра посидеть столько, сколько уходит времени на… доение коровы! Ха! Пожелайте же нам — и во всеуслышание — обильного удоя и счастливого выздоровления. Велик бог и пророк его. Помоги и исцели!

И скороговоркой, озираясь, что совсем не шло к его величественной, возлежавшей на роскошных одеялах фигуре, тихо, настойчиво:

— Спешите! Вечером! Остерегайтесь всех в Бухаре, кроме моих белуджей. Им не противьтесь. Верные псы… ха… визиря Сахиба Джеляла.

XIII

С фонтаном слез и клочья сердца вылетают.

Рухи

И еще один разговор. На этот раз в полуразвалившейся хижине Бурунбая-усто тамакусоза — растиральщика жевательного табака наса.

Сидели за чаем на ветхой кошомке под низким прокопченным до лакового блеска потолком со свисающей с него черной густой паутиной и камышинками. Дышали табаком, затхлостью и плесенью, выслушивали желчные слова. Георгий Иванович выглядел изнуренным. И вообще считал излишними все разговоры.

— Брошу все… Меня уговаривают лечиться. Мне остается нежиться на швейцарском солнышке. Уеду. Брошу все… И на вашего визиря Джеляла нечего рассчитывать. Все твердил: тиранов на плаху! А теперь… Нет ему веры. Не лисица, не лев. Мой хозяин Аталык хоть в душе, да и на самом деле рабовладелец, но последователен и целеустремлен. Он готов забыть все на свете ради презренного металла. И эмира он не постесняется подсидеть на чем-нибудь, лишь бы тот не мешал торгашам и капиталистам. Тут на практике, кажется, убедишься, что для Востока, для Азии другого пути нет… Для таких вот, вроде него, — и Георгий Иванович кивнул в сторону хозяина хижины, сосредоточенно разливавшего из чайника с отбитым носиком чай в щербатые, заклеенные бумажками пиалушки… — Вот такой, как он! А у меня в Бухаре в друзьях-приятелях десятки таких. Что ему до высоких материй? Ему в руки дубинку. И давай! Круши баев, ростовщиков, беков. Но вся беда в том, что ему никак не втолкуешь, что бай, то есть его хозяин, ему не отец родной, а скотина, хапуга, эксплуататор. И что боженька совсем уж не так любит бая или осуждает его беспортошного бедняка…

Расставание превратилось в диспут.

Но доктор не уговорил Георгия Ивановича, не убедил его. Скорее наоборот. Георгий Иванович считал себя во всем правым. Доктора уважал, любил даже, но считал неисправимым интеллигентом, неспособным на решительные, радикальные поступки.

— Решено. Я остаюсь. Но вы можете помочь мне — рабу Георгию. В своем рабском состоянии страшно скучаю по литературе. Здесь в дыре с ума сойдешь, мозги засплесневеют. Жена хлопочет по хозяйству, убирается у жен муфтия. Темно, душно. Чираг едва теплится. И мысли! Мысли разрывают черепную коробку. А книг нет, газет нет, журналов нет. Что делается в мире? Доктор, сделайте так, чтобы каганские товарищи почаще вспоминали обо мне, жаждущем и алчущем идейной пищи. Пусть наладят доставку литературы. Тайком. Аталык, как и полагается, книжность почитает развратом и очень печется о нравственности своего раба-инженера…

Грустное получилось расставание.

А в своей привратницкой, вернувшись в ишанское подворье, при трепыхающемся свете масляного чирага Георгий Иванович бубнил под нос:

— В битве себя не жалей!

Пока не сделал тела своего

пищей для псов,

Не можешь приравнять

Свое имя к имени льва!

На недоуменный взгляд своей волоокой супруги он лишь усмехнулся.

Приятно предаваться воспоминаниям, качая в люльке своего сына и любуясь своим потомком. И хвастать перед самим собой: «Вот ты какой молодец!» А по существу? Ты уже мясо для собак.

Он очень переживал свое вынужденное бездействие.

XIV

Судьба — конь. А ты всадник. Так скачи по своей воле.

Ахмед Туси

Учись у собственного духа.

Хафиз

Что всего приятней — достижение желаемого.

Фалес

И хоть все приходилось держать в полнейшей тайне, Сахиб Джелял еще не один раз встречался с привратником ишанского подворья. Трудно сказать, имели ли эти свидания деловой характер. Все было накрепко законспирировано. И даже если миршабы эмира или люди российского политического агента и заинтересовались странными связями могущественного визиря и несчастного жалкого раба, то они никаких выводов, очевидно, не сделали. По крайней мере, ни в одном из документов каганской охранки имена визиря Сахиба Джеляла и ссыльного под кличкой Геолог рядом не стоят, хотя на визиря царская полиция завела целые тома. Но нет ничего, что могло бы указать на нити, тянущиеся от дома Джеляла к каганскому железнодорожному депо.

Исключение составляло только дело об освобождении некоего поэта из зиндана. Тут, безусловно, визирь приложил свою руку и печать не к одному документу. Именно поэтому вся операция по доставке поэта в Каган, а потом на поезде в Самарканд прошла в полной тайне, и эмир Сеид Алимхан, ненавидевший «писаку», узнал обо всем, когда тот оказался вне пределов досягаемости.

Узнал эмир обо всем из уст самого своего советника и министра Сахиба Джеляла.

Георгий Иванович испытывал самые противоречивые чувства: визирь Сахиб Джелял помог освободить поэта. А в то же время вел себя верным слугой и опорой трона. Взять хотя бы историю с джадидами. Казалось бы, достаточно Джелялу сказать слово, и гонения на них прекратились бы.

Нет, такого слова визирь не сказал.

И Георгий Иванович с сомнением и тревогой приглядывался к поведению своего товарища по каторге.

Джелял состоял из противоречий и самых невозможных крайностей. Честолюбие обуревало его. Занимался он исключительно собой. Весь мир существовал лишь для него. Он или восторгался, или проклинал его в зависимости от личных успехов и неудач.

«Скатилась его звезда — восходит моя», — говорит он.

«Его звезда» — это звезда деспотии и тирании.

«Сколько тянет на весах медь вашего фальшивого бытия?»

Какое противоречие! Он открыто, во всеуслышание возглашал:

«Человек не может быть счастлив, пока на земле есть зло!»

Людей из своего окружения — речь идет о приближенных эмира — он удостаивал внимания лишь в том случае, если в них находил хоть крупицы человечности и справедливости.

Презрительно, свысока и в то же время «легкомысленно» относился к самым могущественным бекам, духовным вельможным магнатам, даже к самым почитаемым шейхам Багауддина. А удостоиться права целовать «высокий их порог» добивались униженно самые влиятельные хакимы, самые богатые баи.

— Шейхи не люди, — во всеуслышание говорил визирь Сахиб Джелял. — Их злые свойства вошли в их нутро вместе с молоком матери и отлетят вместе с душой.

Он, столп религии, первый вельможа государства, великий газий, вел образ жизни патриция римской империи эпохи упадка. На пирах-тоях в его роскошном доме вино лилось потоками, а танцовщиц привозили из Персии и Индии.

Он презирал шариатских законоведов:

«Вы, улемы, знаете названия вещей, но упускаете их сущность».

И потому его хизматкоры-слуги гнали имамов и ишанов, пытавшихся наставлять его в правилах веры, от ворот плетями — «дурра» из гиппопотамьей кожи.

И такое происходило в столице религии, в резиденции халифа правоверных, звание которого присвоил эмир Бухарский после упразднения халифата в Стамбуле.

А ведь Джелял в полном смысле слова Человек с большой буквы. Георгий Иванович знал его как высокой верности боевого спутника и товарища, стойкого и терпеливого, честного, бескорыстного.

Все знали, что Сахиб Джелял пользуется на Востоке высокой славой великолепного военачальника, что он храбр, смел и что в бою со всякими вооруженными до зубов новейшим оружием ференгами не знает себе равных.

И потому эмир Бухарский не только послал за ним в далекий Магриб целое посольство с почетным приглашением прибыть на родину и принять участие в управлении государством, но терпеливо сносил его прямоту и дерзость.

Надо сказать, Сахиб Джелял никогда не пресмыкался перед его высочеством. Он в глаза бросал ему:

«Эмир — ты одно название. Ты подобен однодневной свече! Где-то в хижине кузнеца судьба уже выковывает меч и точит кинжал».

А когда Сеид Алимхан пытался протестовать, он резко отмахивался:

«Мы не из тех, кто засунул голову в пазуху покорности и повиновения».

Часть IV

ГОРЬКИЙ ДЫМ

I

Смешон в невежествен тот, кто дивится чему-либо, случающемуся в его жизни.

Аврелиан

В минуты откровенности визирь Сахиб Джелял говаривал:

«Я — газий! Боец за веру. Я боец народа против властелинов. Эмир — властелин. Он не может и не будет газием. Меч правды висит над головой жалкого ублюдка. Народ Бухары не пойдет за эмиром. Никто не признает его газием».

Вышло так, что Георгий Иванович сам сделался газием. Настал час, и вместе с Джелялом он отправился из Бухары в далекий поход. Именно тогда Георгий Иванович вновь признал Джеляла воином и борцом.

Вместе с ним в степи он сидел на пахнущей лошадиным потом попоне и ел из грубой глиняной посуды. Пищей их была каша из необрушенного риса или тарика — проса. Шурпу им на биваках варили наспех из жесткого, неразгрызаемого гороха.

Спали прямо на песке или голой земле, где так больно в спину впиваются железные колючки, а под голову кладется деревянное «чагатайское» седло, на котором щека чувствует себя не удобнее, чем на острие ножа. Одеждой им служила материя из грубой ткани.

— И для этого вы бросили титулы, власть, подножие трона, шелковые одеяла, плов с шафраном и изюмом, полнотелых красавиц, — ехидничал, подбрасывая в ночной костер колючку и сухой овечий помет, Георгий Иванович. — И где же всесильный аллах и справедливость?»

Сахиб Джелял ничуть не сердился:.

— Крепче сиди в седле!

Упирай ноги в стремена!

Натягивай узду!

А уж тогда уповай на аллаха!

Клятву дал я вернуться на путь газиев. И я сдержу клятву. Пусть на моей дороге встанет сам эмир со всеми своими посулами и со всеми своими аскерами и стражниками. Умудренный опытом вовремя узнает свои ошибки. Что ж! Я подобен путешественнику в пустыне. Добрел я усталыми ногами до берега реки, изнывал от жажды… Оказывается, в русле сухо… И что же? Лить слезы? Нет! Надо идти дальше».

Он не бросался словами попусту. Порукой тому был его боевой меч, висевший на золотой перевязи, его карабин, притороченный к седлу, в разукрашенном дорогим тиснением кожаном чехле.

Даже Георгию Ивановичу пришлось вооружиться.

«Тот, кто хочет производить перевороты в жизни государств, тот должен стать воином… газием… Газий — борец за веру, как известно, но я борец за идею, значит, я газий. Какие там споры».

Не очень-то рассчитывал со своим здоровьем Георгий Иванович на «газийские» подвиги. Но Каршинская степь, по которой пылил их маленький караван, известна не только своими бескрайними просторами, но и воинственными племенами узбеков, арабов и туркмен. И если Георгий Иванович захотел окончательно, раз и навсегда выбраться благополучно из «помойной ямы» ишанского подворья господина муфтия и обрести свободу, ему приходилось заряжать карабин и смотреть в оба.

К тому же он в этом походе не просто газий. Он невольно старался держаться все время поближе к цепочке верблюдов — каждый верблюд за веревку, вдетую в нос, был привязан к верблюду, шагавшему медлительно впереди. В одной из кеджаве на горбу самого могучего из наров покачивалось под белым покрывалом от жгучих солнечных лучей семейство Георгия Ивановича…

И со щемлением в сердце Георгий Иванович прислушивался со своего коня к тоненькому, похожему на мяуканье, младенческому писку и несколько нервозному смеху своей законной супруги. А мы знаем, что ей присвоили в рабстве имя Кульмас, что значит Несмеяна… А она смеялась. И сердце Георгия Ивановича, жестокое, прокаленное, щемило совсем сентиментально.

Не мог не задуматься Георгий Иванович над одной из «загадок» Востока. Неизмеримы глубины восточной души, даже таинственны.

Ни единым словом за все путешествие от Бухары до Герата через степи и пустыни Сахиб Джелял не обмолвился с Юлдуз. А ведь она ехала с их караваном.

— Я еду не один, — сказал Георгий Иванович визирю Сахибу Джелялу ночью, когда цепочка верблюдов каравана черными тенями потянулась из Каршинских ворот по дороге, чуть белевшей во тьме, прямо на юг.

— Ихтиорингиз! Ваша воля! — прозвучал лаконично ответ всадника, скрытого темнотой.

— Я еду с семьей, — чуть ли не с угрозой продолжал Георгий Иванович. Он ждал возражений.

— Ихтиорингиз!

— Но вы знаете, кто едет со мной!

— Ихтиорингиз!

Ответ Джеляла значил: «Я не хочу знать», или «Меня это не касается».

Больше к этому разговору они не возвращались. Сахиб Джелял не возражал. Он даже не заикнулся, что везти мать с грудным ребенком на верблюде крайне обременительно для всего их каравана, который должен пройти тайно сотни верст по пустынной местности. Придется терпеть жажду и зной. Избегать засад. Возможно, вступать в стычки с бухарскими аскерами или бурдалыкскими пиратами с Амударьи. И как будто ничего не произошло в прошлом: ни восточного романа, ни того, что Юлдуз была когда-то любимой женой Джеляла, ни того, что у них с Юлдуз есть дочь. Ни малейшим намеком за все время пути, ни жестом, ни взглядом Сахиб Джелял не позволил себе напомнить о прошлом. Или он обо всем забыл. Или для него это прошлое не существовало.

Игнорировать же присутствие Юлдуз с ребенком в караване он мог без труда. По строгому распорядку подобных путешествий женщины — а их ехало несколько — составляли со своими прислужницами и обязательными евнухами своеобразный походный «эндерун». Затворницы и в пути оставались затворницами. Лица их скрывали плотная материя паранджи и конская сетка чиммат. Женщины раскачивались на горбах громадных, задумчиво шагавших верблюдов в неуклюжих, но удобных корзинах-кеджаве, сплетенных из ивовых прутьев, совершенно закрытых от солнца, ветра, летучего песка и от взглядов караванбашей и всех посторонних. Вооруженные белуджи скакали вокруг и не позволяли никому приближаться к «драгоценному грузу».

Сам господин Джелял за все путешествие строжайшим образом выполнял караванный распорядок и не приближался ближе чем на шестьдесят шагов к веренице верблюдов с кеджаве.

По вечерам он располагался у бивачного костра вместе со всеми.

И ни разу не заговорил с Георгием Ивановичем о Юлдуз.

Братья ни в чем не упрекают друг друга.

II

До того уж они пресмыкались, что кожа со лба у них слезла.

Абу Нафас

Детские воспоминания стойки и неизменны.

Словно вчера босые ноги ступали по горячему жженому кирпичу тротуара. А сторож-поливальщик деревянной лопатой с бортиками из железа плескал воду два раза в день на Михайловскую, пыльную улицу — такой полив деревянной лопатой изобрели сторожа-поливальщики исключительно только в Самарканде — в других городах не додумались.

Вода весело выхватывалась лопатой из арыка и, блеснув фонтаном на солнце, шлепалась на пыль. И сразу ноздри начинали щипать такие приятные сырые запахи глины. И синее туркестанское небо смягчало зной, а акации перед окнами дома сразу распушивали от влаги листву и давали более густую тень.

И в этой тени на крытом старинном крылечке с двумя кирпичными скамьями по бокам вдруг, будто вот сейчас, возникли плотно сидевшие в два ряда чернобородые, а бороды казались особенно черными от контраста с белыми парадными чалмами, ярко высвеченными послеполуденным солнцем. От жары лоснились потом почти черные от загара лица — благообразные, красивые, расцвеченные белозубыми улыбками, перекликавшимися с серебром украшений и скрипом шелка и парчи.

Мальчишки выскочили из парадных дверей и, едва поздоровавшись, кинулись к коням, топтавшимся на тротуаре, выбивая из кирпича шипами подков снопы искр, видных даже при ослепительном свете летнего дня…

Аргамаки в золоте, бирюзе, ковровых попонах. Если бы не жара, к дому доктора сбежались бы все соседи, такое здесь ждало всех пышное восточное зрелище.

Удивительно и непонятно. Но мальчишек-гимназистов, уже взобравшихся на коней, ничего не удивляло.

— Мама! Скорее! Гости из Бухары! И бек приехал. И дядя Намаз еще. И смотри, сколько тут дядей из Бухары…

Ольга Алексеевна вышла на крыльцо и зажмурилась: на бухарцах рдели всеми цветами радуги халаты.

— Скорее открывайте ворота! Дорогие гости… Мехмонларимиз каанэ мархамат! Пожалуйте! Заезжайте во двор. У нас тень, прохлада, проточная вода. Что здесь стоять на солнцепеке? А доктора нет. Иван Петрович за границей… в Африке.

Бухарцы изумлены. Громко цокают языками, чмокают губами.

Бек Гиссарский Абдукагар — старый знакомый по Тилляу. Ольга Алексеевна его не забыла. Он отвешивал земные «куллюки» что ему удавалось с трудом из-за большого живота. И все стонал:

— Невозможно! Немыслимо! Сам их высочество эмир запретил обременять, беспокоить. Сейчас поклонимся, уезжаем.

— Да откуда же вы? Господи! Вы все в пыли. Кони в мыле. Заезжайте! Отдохните. Иван Петрович рассердится, когда узнает, что вы уехали, не погостив.

— Мы из Катта-Куртана, верхом на конях с самой границы, — вмешался худой седоватый бухарец, в котором Ольга Алексеевна не сразу признала Намаза-Пардабая, пациента, приезжавшего много раз к доктору лечить глаза.

Но он не просто пациент, каких сотни. В памяти Олеги Алексеевна возникли рассказы об осаде кишлака Даул, затем приезд обожженного разбойника — удивительно, как он оправился — и борода цела, отросла быстро, и шрамов от ожогов не видят Затем слухи о бегстве его в пустыню. Рассказы доктора о встрече в Бухаре.

И вот он здесь, И в каком обличье, в богатом бухарском одеянии.

Как тут не удивиться!

— Я вас прошу, заезжайте. Тут слишком все на виду.

В окнах напротив конторы винодела Вараксина уже виднелись любопытствующие физиономии.

Как бы полиция не заинтересовалась. Почему-то все симпатии Ольги Алексеевны на стороне разбойника Намаза, старого знакомого из Тилляу, батрака и сучи Пардабая.

Или потому, что Ольга Алексеевна всегда сочувствовала и жалела несчастных пациентов, лечившихся у мужа.

— Ну, я вас прошу!

— Невозможно, ханум. Лола-атын. При всем уважении… Примите от нас вот это. — Намаз показал на выдвинувшихся на колышущегося моря цветных, пышных халатов, бархатных поясов, золотых уздечек сильных, здоровых джигитов в белых войлочных с черным бархатом киргизских шапках, которые несли на плечах ковровые сумки, свернутые тюки…

— Распахните, госпожа, двери перед дарами, — гнусаво вдруг запел белолицый муллабача, в котором Ольга Алексеевна не сразу признала Мирзу. Он почтительно помог от крыть створки обитой дерматином двери.

Он воззрился при этом на медную, начищенную до золотого блеска дощечку и громко, хвастая своим знанием русского языка, прочитал:

«Доктор Иван Петрович»… Почет и уважение! Давай!

Возглас относился к джигитам. Они бросили тюк и мгновенно по ступенькам раскинулся темно-гранатовый текинский ковер. Скинув кавуши, по нему в комнату вбежали джигиты с подарками. Они завалили переднюю коврами, конской дорогой сбруей, дорогими чапанами, полосатыми чувалами, туго набитыми тюками.

А поверх всего, поверх горы из ковров и хурджунов с поклонами, возгласами, славословиями самолично Кагарбек и Намаз поставили завернутые в расшитые узорами бельбаги два гигантских керамических блюда с пловом, имевшим такой свежий вид, будто его выложили сию минуту из чугунного котла с раскаленного еще очага. Невольно вдохнув соблазнительный аромат, смущенная, сконфуженная Ольга Алексеевна воскликнула:

— Господи боже мой, а это еще что?

— Угощение их высочества эмира. Господин доктор поторопился уехать из благородной Бухары, так и не отведав угощения их величества. Так не полагается. Примите же.

— И вы везли плов за пятьсот верст… Так? Как вы умудрились? Беспокоились.

И голос муллабачи Мирзы, звонкий и чистый, прочитал молитву на арабском языке. Его Ольга Алексеевна не понимала и потому могла только догадываться, что это благодарственная молитва.

Затем Мирза на чистом русском языке объявил:

— Разрешите вам, уважаемая Лола-атын, вручить из-за отсутствия доктора вот это, присланное канцелярией их величества Сеид Алимхана.

Он передал все еще не пришедшей в себя Ольге Алексеевне лаковый ларец с арабской надписью.

Ольга Алексеевна стояла с ларцом в руках, не зная, куда его девать, что сказать.

Но тут все чалмы разом склонились в поклоне, гимназистов вежливо ссадили на землю, вельмож мгновенно подсадили на лошадей, и, подняв облако пыли, вся пышная кавалькада на рысях двинулась к Каттакурганской улице и свернула от базарчика направо в сторону Лагерного шоссе, сопровождаемая толпой ребятишек и зевак.

— Ой, худо́! — проговорил поливальщик, опираясь на свое поливательное деревянное приспособление. — Ну и зрелище! Ну и тамаша! Столько золота! Столько бархата!

Замечание относилось к исчезнувшему в конце улицы вельможному посольству эмира Бухарского.

В ларце китайского редкого лака оказалась эмирская награда доктору за Каратаг — золотая звезда. Указ о награждении — «Фетва» — нашелся позже в ковровом хурджуне.

— Алимхан!.. — говорили про эмира в Белом доме. — Какой там хан!… Уездный начальник. Пристав Бухарского уезда.

И Алимхану порекомендовали отметить труд русского доктора, чтобы не было лишних разговоров о жестокости, бессердечии, равнодушии местного гиссарского начальства. И вот вручили, всучили доктору звезду, которой чаще всего эмир награждал своих конюших, ростовщиков; банкиров и… гулямов бачей.

Будь доктор дома, он ни за что не принял бы эту звезду.

— Этот Кагар, — рассказывала Ольга Алексеевна, — до того важничал, до того пыжился. Даже не соизволил признать. Со времен Тилляу распух, раздулся «золотой болван». И не пожелал даже пиалы чая выпить. Дескать: «Увы, мой мозг пересох от дорожной пыли и невзгод пути из Бухары». И Намаза утащил, не дал задержаться. Все в страшной спешке, набросали, свалили что куда и… бежать… Словно собаки за ними гнались.

III

Время хитрит с сынами Адама, обольщая их радостями.

Абу аль Аттари

Африканская жаркая пустыня Данакиль, что рядом с пышущим зноем Красным морем, мало чем отличается от Каракумов. Разве только кочевники в ней почернее лицом, цвет которого оттенялся белизной бурнуса. Но в остальном разницу трудно усмотреть.

И доктор Иван Петрович, заброшенный судьбой и высокими правительственными инстанциями Петербурга в район гибельной Асмары — он возглавил русскую медицинскую экспедицию в Абиссинию, — поразился, услышав за стеной палатки родную узбекскую речь.

До Туркестана тысячи верст, но явно кто-то резко, решительно спрашивал, а Алаярбек почтительно, но твердо возражал.

— Начальник спит. Не велел будить.

— Буди!

Топот коней, шум смятения в лагере заставили Ивана Петровича вскочить с походной койки и натянуть сапоги.

В окрестностях Асмары было крайне беспокойно. Только вчера абиссинская администрация бежала. Ходили слухи о приближении войск Махди, которые не очень-то щадили христиан-эфиопов.

Ходили слухи, что император Эфиопии Менелик II, лечить которого доктор был приглашен, внезапно скончался, что Британия, Франция и Италия, воспользовавшись этим, снова вторглись в страну и вызвали тем самым недовольство и восстания.

Доктору мало было до этого дела, но, с точки зрения воинственных и безумных в своем фанатизме последователей Махди, он был гяуром, и встреча с воинами пророка не сулила ничего приятного.

Вчера вечером проезжали какие-то итальянцы-военные и в страшной спешке предупредили, что врачебная экспедиция Российского Красного Креста должна поспешить в порт Массау. Но доктор имел, как он думал, немалый опыт работы среди правоверных и отнесся к предупреждению итальянцев со снисходительным пренебрежением.

«А сейчас — не слишком ли я понадеялся на авторитет медицины?» — подумал он.

Он откинул полог и вышел. Было еще темно, и он почувствовал себя пигмеем перед гигантским, как ему показалось, всадником, прямо вплотную наехавшим на палатку.

За ним на фоне светлого предрассветного неба черным частоколом стояли пики десятка других великанов.

Люди молчали. Но ржание коней, топот копыт, вопли, разносившиеся по лагерю, создавали такой шум, что доктор с трудом понял слово, произнесенное гигантом-всадником:

— Смерть неверным!

И неудивительно, что доктор машинально поднял руку, чтобы защитить голову от удара. Но меч-клинок не опустился, и тот же голос, к невыразимому облегчению доктора, прокричал:

— Опустите мечи! Здесь друзья мусульман!

Величественный всадник спрыгнул на землю и обнял доктора с возгласом, который, наверное, слышали во всем лагере.

— Ассалом алейкум, доктор Иван! Благодарение всевышнему, что первый, кого я увидел, оказались вы.

И, оторвавшись от доктора, он зычно крикнул:

— Пальцем никого не коснитесь! Вернуть добычу! Все по местам!

Уже сидя у очага в палатке, доктор смог прийти в себя и оглядеться. Нападение бедуин по своей внезапности можно было сравнить лишь с землетрясением. Еще изумительнее оказалась встреча доктора с добрым знакомым визирем Сахибом Джелялом в облике воинственного аравийского бедуина.

— Да, я Махди… Тот самый Махди, имя которого нагоняет страх и ужас на врагов ислама — итальянцев, англичан… Да и на немецких кяфиров в Кении. Велик бог, доктор, что я вас сразу узнал. Мы же хотели найти здесь в палатках генерала итальянцев. О, как бы я горевал, если бы поднял свой священный меч на вас! Какими жертвами я бы мог искупить свою вину перед справедливостью и всевышним!

Иногда Сахиб Джелял рассказывал о себе. Редко, но рассказывал. И, глядя на некоторое удивление, отражавшееся в его лице, думалось: а наш мудрец, и философ встретился с собой, как с любопытным и приятным незнакомцем.

Он удивлялся себе, своей прожитой жизни и, казалось, оставался ею очень доволен. Он мог похвастаться своими делами, но не хвастался.

— Лишь, настоящее принадлежит нам, — говаривал он скромно, — но не прошлое. И не будущее. Потому что прошлое ушло, а наступит ли будущее, кто знает?

Но и нотки грусти не слышались в его словах, повторявших мысль древнего философа — грека Аристиппа. Сахиба Джеляла нисколько не пугала огромная, нависшая над ним глыба жизни. Она пугает маленького человека. А Сахиб и физически и по своему содержанию человек не маленький.

Спокойная невозмутимость — лишь внешняя его оболочка. В его душе кипели страсти. Но редко, почти никогда, они прорывались наружу. Знавшие его по праву называли «обледеневший огонь». Он настоящий «гази» — гневный, воинственный, беспощадный, но не выставляющий напоказ свою воинственность.

Щедрый в гневе и в доброте, он ненавидел душевную скупость. «Скупец — женщина, берегущая свое сердце. Сердце надо дарить, отдавать, а деньги тратить… Пусть превратится в отраву кусок, припрятанный от нищего скупцом».

Он откровенно презирал скупых душой, своих приверженцев, скитавшихся вместе с ним эмигрантов и беглецов — бухарцев, он презирал тех, кто гнушался своей родины — Бухары, давшей им жизнь, и которые, устроив свое благополучие при дворе эмира, считали, что Бухара может теперь гнить спокойно. Он презирал таких выскочек: «Так, сидя в своей худжре в медресе, гнушается чистенький, в белом халате и бенаресской чалме муллабача своей матери, живущей по-прежнему в твоем родном кишлаке, пекущей дрожащими руками в тандыре лепешки, чтобы послать с оказией в город ему, своему сыночку, и умножающей в жаре огня, пышущего из жерла тандыра, свои морщины.

Сахиб Джелял сражался за жизнь и свободу племен Арабистана и Судана, сражался с безумной храбростью, но он презирал войну. «Война — беспокойство и сутолока». Сколько дней в пути но пустыням и степям, трясясь в седле, он предавался сомнениям. А для размышлений всегда находилось сколько угодно времени — ведь так медлительны средства передвижения в пустыне, и, если бы кто-нибудь заглянув к нему в мысли, много сомнений, неустойчивых дум нашел бы он.

И даже в религии, за которую поднял он меч гнева, не находил он удовлетворения. Он по обязанности вождя следовал малейшим формальностям религиозных предписаний и в молитвах и в быту. За несоблюдение ритуала он обрушивая на головы нерадивых гнев и месть. Но…

«Поэт персов Имад, — рассказывая он в кругу соратников-газиев, — тот самый поэт из Кермана, богобоязненный знаток и ревнитель шариата, обучил своего домашнего кота в час намаза, святой молитвы, подражать всем установленным поклонам, приседаниям — ракъатам. И все, что делал сам Имад — отвешивал ли поклоны, становился ли на колени, падал лицом на циновку, тот кот то же делал — кланялся, опускался на брюшко, поднимался и закатывал свои кошачьи глаза на своей усатой морде».

Сражаясь с зеленым знаменем пророка в руке, он, Сахиб Джелял, понимал, что только этим знаменем можно было в те времена увлечь кочевников на борьбу с империализмом. Но он одинаково ненавидел господ шейхов, благодетелей господ, лживых ханжей из племенной верхушки и ханжей — духовных лиц.

И в то же время его отнюдь нельзя было отнести к бесплотным, целомудренным джиннам пустыни. И до сих пор передают историю, как он, будучи высшим сардаром в одной экспедиции, скрестил сабли с другом своим сардаром из-за цветка девственности нежной, но не слишком уж большой красавицы — аравитянки, пленницы. Никто не собирается его оправдывать и обелять. Но, во-первых, даже сам пророк Мухаммед после битвы у Ухуда отдал на развлечение своим мусульманским «газиям» женщин и девушек в захваченном силой меча лагере врага, а во-вторых, Сахиб Джелял ту самую аравитянку привез за тысячу сангов в Бухару и объявил своей законной женой, а не продал ее в рабство, как делали по закону войны и военной добычи — ганимат его непобедимые и благородные газии — воители джихада.

Приходится принимать Сахиба Джеляла периода «джихада» таким, каким он был — воинственным, жестоким, коварным.

И не то что бы он изменился со временем. В наше время он обуздывал свои инстинкты и страсти. Законы жизни, взгляды людей, человеческая мораль стали в корне иными. Многие добродетели эпохи «зеленого знамени» пророка превратились в пороки.

И когда он вспоминал о многих добродетелях прошлого, в его словах проглядывали черты самодовольства. Но тут же он добавлял:

— Человек хорош, коль светел изнутри…

А жена его, коричневая, огненноглазая аравитянка, ужасно боялась его, трепетала перед его ассировавилонской бородой и… восхищалась его силой, его храбростью, его воинскими подвигами, его победоносностью.

Поцелуй любви — с водой соленой схож.

Чем сильнее жаждешь влаги,

тем неистовее пьешь.

И сидя у тлеющих, дымящих углей, пахнущих миррой и сандаловым деревом, Махди, он же визирь эмира Бухарского, говорил доктору: «Боже, я считаюсь среди моих мюридов зорким орлом пустыни. Я вижу двойную звезду в созвездии Большого ковша, а ее видят только великие воины Аравии».

Сомкнутые в надменной гримасе губы Сахиба Джеляла чуть шевельнулись в улыбке.

— Я понял. И очень хорошо. Я верю, что вы расположены ко мне. И дара никакого я от вас не приму. А вот доброе дело сделайте. Там, в палатках, раненые… и эфиопы, и итальянцы, и даже французы. Прикажите вашим воинам, чтобы никого не тронули.

— Ну, я понимаю, Иван-ага, вас послали в армию Менелика помогать, лечить. А зачем вы лечите итальянцев? Итальянцы — трижды кяфиры. Пусть на них трижды ляжет проклятие…

Он говорил сурово и жестко. С некоторым холодком в сердце доктор вспоминал разговоры о махдистах. Про их вождя говорили, что он бешен в битве, безумно фанатичен, что рука его каменная, неистова в рубке, что он не терпит ни малейшего слова возражения. Он «царственный верблюд», всячески выпячивающий свой фанатизм и жестокость.

Казалось, просить такого бесполезно. И все же доктор настаивал.

Помрачнев, Сахиб Джелял сказал:

— На светлом лезвии меча, а не в философских разговорах и чернильных письменах надо искать решение сомнений и выявлять истины. Перед вечностью все равны. В раю все сидят в тени и наслаждаются прохладой струй. Одинаковы и шах, и пророк, и пастух. Труп собаки и труп человека сгниют одинаково.

«Ого, это что-то новое… Правоверные за такие слова не посмотрят, что он Махди…»

И Джелял, помолчав в раздумье, добавил:

— Так думать нельзя даже нам. А вот думаем. Но надо действовать. Мы уезжаем. Нет, нет! Не задерживайте, доктор! Я знаю, для вас все раненые — божьи больные, которых надо исцелять. Прощайте! Я увожу своих ангелов пророка, пока они не полезли в палатки разбираться, кто там. О-омин!

Он не позволил себя проводить.

— Не могу поручиться за своих фанатиков, — сказал он и ускакал.

Тогда вышел сидевший тихонько за полой палатки Алаярбек Даниарбек и сказал:

— Хорошо, что проклятый визирь не видел меня. Я — шиит, а он — суннит. Когда война, лучше шииту не сталкиваться нос к носу с суннитом. И кто бы подумал, что господин Джелял кровожадный махдист. Он в Самарканде почти мой сосед, близко от нас дом его отца — Кунчи, кожемяки. Кунчи снял с себя халат, чтобы прикрыть мою наготу, защитить свое больное тело от холода и жары. Он отдавал моему семейству чашку шурпы, чтобы накормить моих голодающих, кожа да кости, сыновей. Он дал мне двенадцать бревен, чтобы закрыть крышу от снега и дождя. Нет, он солнце доблестей. И Сахиб добр и умен. Свой меч он, наверное, обагряет кровью плохих людей. Он сочиняет для своих арабов стихи и, декламируя их, ведет в бой на пулеметы англичан. Нет, он хороший человек! Разве он не даровал жизнь вам, кяфиру, только что? Будь он плохой…

— Хватит слов, Алаярбек Даниарбек. Очень вас прошу. Пройдите по палаткам и предупредите всех — через час полевой лазарет снимается с места. Распорядитесь насчет каравана и пришлите мне начальника охраны. Куда он задевался?

IV

На что мне такая забота? Накрываться ею? Подостлать? Или закутать зябнущее тело?

Инша

Он на ложе из змей спит, положив голову в костер.

Абд эль Серрах

В те годы вообще Георгий Иванович сделался легендарной личностью. Он появлялся и исчезал. Он жил подолгу на Михайловской, а затем как сквозь землю проваливался. Как в шерлокхолмском детективе, совершенно менялось его обличье.

В один из дней 1915-го года, когда Миша и Баба-Калан, водрузив на плечи ранцы с учебниками, сбежали по высокой деревянной лестнице во двор, они неожиданно, правда без особого удивления, обнаружили Георгия Ивановича в цветнике.

Он спокойно поздоровался с мальчиками, как ни в чем не бывало продолжал окучивать куст чайной розы. Кетмень мол не соответствовал всей его одежде. И вполне Георгий Иванович сошел бы за обыкновенного дворника, какие в те времена подметали и поливали каждую мало-мальски присную улицу города Самарканда. И никто не заподозрил бы в этом тихом, почтительном и старательном дворнике политического.

— А теперь бегите! Опаздывать на занятия нельзя. Ну и, конечно, вы меня знать не знаете. Меня не видели. Со мной не разговаривали.

Сыновья доктора отлично понимали все и никогда ни о чем не проговорились хоть словом.

Ребята обрадовались Георгию Ивановичу. Он на этот раз отсутствовал почти два года.

— Ну, у него есть что рассказать!

— И везет же человеку. Обязательно поеду путешествовать.

Рассказы Георгия Ивановича, или «дворника», — так просил он его называть — удалось послушать вечерами за самоваром, когда из города возвращался доктор, всего две недели назад приехавший из Галиции, из Действующей армии.

Бегство из Бухары, путешествие с караваном визиря Сахиба Джеляла, странствования по Востоку и, наконец, жизнь в Швейцарии в среде политических эмигрантов Георгий Иванович живописал в своих рассказах за вечерним столом.

Но Ольгу Алексеевну больше всего интересовала судьба «нашей Юлдуз».

— Где она? Что с ней? По правде говоря, мы просто ошеломлены.

— Моей женитьбой? Лучше скажите — шокированы.

— Ничуть… но поразились страшно и порадовались за вас.

— И все же не могли представить, как это я, русский интеллигент, мог найти счастье… семейное счастье с малограмотной женщиной, дитем природы, так сказать? О нет, вы просто не знаете ее, мою Юлдуз.

— Вы меня не поняли, — чуть слышно рассмеялась Ольга Алексеевна. — Здесь другое. Неужели Юлдуз могла решиться презреть обычаи, законы? Не побоялась?

— «Не стряхивайте пыль со звезды», — говорят на Востоке. Любовь и мудрость — всесильный закон вселенной. Я любил и люблю. И я не стыжусь говорить о своем чувстве…

— Не подумайте, Георгий Иванович, что у меня простое любопытство. Впрочем, и любопытство. Близкая моя родственница, петербургская барышня, приехала погостить в Туркестан и… выскочила замуж за ферганца, красавца. Скандал в светском обществе был невероятный. Хоть он и богач, и влиятельный в Маргелане человек, но пришлось им уехать, кажется, в Афганистан. И ничего, живут. Сыновья уже большие. Но меня очень волнует наша любимица Юлдуз. Я же ее вот такой девчушкой знала. Да и у нас в семье, вы знаете, с моей дочерью Катей растет ее Наргис. Меня она называет мамой. А ведь когда-нибудь Наргис подойдет ко мне, обнимет, заглянет своими карими глазищами мне в глаза и спросит: «А где мой мама?»

— Юлдуз! Поверьте, она заняла в моей жизни… Она, моя Юлдуз, вернула меня к жизни, к борьбе…

— И все же где она?

— Моя Юлдуз с моим сыном сейчас далеко… в Швейцарии. Я не мог взять их с собой. Увы, вот наша мужская неблагодарность. Но она там на попечении товарищей, друзей. И что интересно, мы встретились там, в Базеле, — я имею жилище — квартиру, и неплохую, в Базеле — с соотечественницами моей супруги — с узбечками из Ташкента и Ферганской долины. И с одной милой таджичкой из Ходжента. Оказывается, есть такие случаи — передовые люди Туркестана посылают дочерей, правда очень редко, учиться за границу. И вот Юлдуз оказалась в их обществе.

Он замолк и задумался. Мыслями он умчался далеко от нас.

— Рада за Юлдуз, за вас, от души, — прервала молчание Ольга Алексеевна.

А Георгий Иванович повел плечами, стряхивая груз воспоминаний:

— И поразительно. Юношей из Туркестана шлют в медресе Стамбула и Каира. Готовят из них ретроградов, схоластов. А девушек вводят во врата самой передовой европейской культуры. Какое противоречие! Да, а Юлдуз моя рвется на родину, в Туркестан. Но я берегу ее. Я все говорю ей: «Рано собралась. Вот выучишься у меня на доктора. И помни о сыне!»

— Она учится?

— Да, и очень успешно. Конкуренцию составит Ивану Петровичу. «Лечить хочу, по примеру Ивана-дохтура, нашего отца!» Ну разве моя Юлдуз не восторг? Поверьте, Ольга Алексеевна, пан Владислав, в трудностях борьбы, в самых страшных обстоятельствах, на грани отчаяния и безнадежности достаточно мне произнести имя Юлдуз — и глаза мои устремляются к звездам.

За окнами тихо плыл теплый вечер. Откуда-то, кажется из Ивановского парка, доносились звуки военного марша. Самовар вторил ему своей угасающей песенкой.

Рассказ Георгия Ивановича звучал восточной сказкой. Ее слушать бы да слушать.

В открытые окна с террасы доносятся смех, возгласы. Подружки Кати играют в лото. Там «верховодит» Наргис. Она прелестна своей молодостью, свежестью, и ей можно простить резкость и порывистость.

Из гостиной снова музыка. На этот раз совсем другие мелодии. Сразу же повеяло Востоком.

— Он талантлив, этот мальчик Шамси. Вы только послушайте! Артистка, солистка Петербургской оперы Ольга Алексеевна вправе делать такую оценку: — Способный! Подбирает сложнейшие вещи. Ноты выучил еще мальчиком за один день. Читает и играет с листа. Послушайте. Ужасно за него волнуюсь. Жана нет, и некому хлопотать.

— А что случилось? — спрашивает пан Владислав.

Ольга Алексеевна словно только теперь видит, что пан Владислав в золотых погонах и в офицерской форме, и накидывается на него:

— Что же это я! Послушайте. Вы же теперь военный. Похлопочите.

— Шамси «загремел». Его забирают в трудовое ополчение. Аксакал Кызыл-Кургана, их махалли, внес в мобилизационные, списки Шамси вместо своего сыночка-балбеса. А Ибрагим-сандуксоз ходит по начальству и плачет. Шамси молод слишком и слаб легкими. Там в России не тот климат.

Вряд ли пан Владислав сможет что-либо сделать. Все трудоспособное население мобилизуют. Обстановка в Туркестане повсюду нервная, напряженная. Местами идут бунты, мятежи. И пану Владиславу, приехавшему из Казалинска, надо разобраться. Всего несколько месяцев назад его, педагога гимназии, человека с высшим заграничным образованием, призвали в войска. Он поляк. И в глазах царской администрации не слишком благонадежен. Потому он сначала служил рядовым в 4-м запасном Сибирском полку, а недавно произведен в офицерский чин.

Ему не очень удобно хлопотать. Но он берется за дело Шамси с обычной своей горячностью и любовью к справедливости. Но он замечает Баба-Калана:

— Ты так вырос, такой гигант, что тебя уж определенно заберут.

— Меня и так заберут, — равнодушно говорит Баба-Калан.

Он ничуть не взволнован и не зол. И продолжает, стоя за мольбертом, писать семейный портрет, как он выразился. Баба-Калан — художник. И хоть его преподаватели в училище предостерегают: «Портреты писать мусульманину противопоказано», — продолжает усиленно заниматься рисованием.

— Карандаш тоже не доведет его до добра, — говорит расстроенная Ольга Алексеевна. — Наш Мерген приезжал в Самарканд и рассказывал: муфтий посетил Тилляу и объявил, что все молодые должны поехать тыловыми рабочими, чтобы послужить Николаю Второму на фронте. Он даже интересовался, где Баба-Калан. Как бы до него не добрались.

— Он еще маленький, — говорит Миша, и все улыбаются. — А что? Я правду говорю. Ему четырнадцать. А в четырнадцать не мобилизуют.

Все смеются. Баба-Калан могуч и росл. Он на голову выше и Георгия Ивановича, и пана Владислава.

— Вся беда в том, что богатеи и торговцы в связи с мобилизацией посылают вместо своих сыновей кого угодно. И мальчиков, и стариков… Обманным способом. Да вот далеко ходить не надо. Забрали же нашего Алаярбека, Я сейчас, одну минуточку. Потрясающая история. Она приносит письмо и читает вслух:

— «У нас чудеса — это от Жана — чудеса не в смысле артиллерийской стрельбы, от которой барабанные перепонки лопаются, не в смысле пуль и наглых «таубе», норовящих бросать бомбы прямо в флаги и полотнища со знаком международного «Красного креста». Чудеса в другом».

Ольга Алексеевна предлагает Георгию Ивановичу небольшую темную фотографию. На ней снят в походной палатке за походным же письменным столом доктор Иван Петрович в полковничьем полевом мундире. Лицо у него усталое, со складкой заботы на лбу, с коротко подбритыми опущенными усами. Он вскинул голову и смотрит строго прямо в объектив. У отдернутой полы палатки стоит санитар, судя по погонам и по белой повязке с крестом. Он бородат, широкоскул и суров, смотрит на доктора с доброй улыбкой.

Несмотря на плохое качество фотографии, нетрудно узнать в санитаре самаркандского переводчика и проводника путешественников Алаярбека Даниарбека.

— Письмо из действующей армии из Золотой Липы из Галиции. Так слушайте:

«Чудеса в другом. Помнишь нашего неугомонного, сверхрасторопного джигита Алаярбека? Он поступил в госпиталь, раненный под Перемышлем. Туземцев из Туркестана, копавших окопы, атаковали гонведы. Побили безоружных. Разве лопатами отобьешься от драгунских шашек? И какое безобразие! Подставляют безоружных под удар новейшей, вооруженной до зубов армии. Теперь Алаярбек командует у меня палаточным городком. Но самое поразительное: у меня в госпитале старшим конюхом в обозе санитарных бричек, кто бы подумал, некий Парда, один из шайки того самого «Робина Гуда». Он попал в госпиталь тоже из отряда тыловых рабочих. Встретились, как с родным. Он объяснил, что попал в «рабочие», когда всех «подстригали под одну гребенку» в Заамине. Ему больше сорока. Его брать не должны были, но он не протестовал, чтобы не докопались до его прошлого. «Лучше кетмень в руках, чем колодки на ногах. Земляки со мной ладят, а я с ними».

— Вот какие письма приходят с фронта… Это ты, Баба-Калан? Иди садись за стол.

Но прежде чем сесть, мальчик протянул «Экстренный выпуск».

— Все на улице кричат… Мальчишки бегут: «Взят город Пердамыш! Победа!» Народ собрался на площади, все кричат «Ура!»

— Интересно! Что за название?

— Да, это пала крепость Перемышль в Галиции, — заметил пан Владислав. — Разгром австро-венгров полный.

— Теперь наши ура-патриоты полезут на стенку, — пробормотал Георгий Иванович. — «Николашка» зазнается. От спеси лопнет.

Безмолвно Ольга Алексеевна поднялась из-за самовара и ушла в гостиную. Через минуту полились волшебные звуки.

— Чудесный голос, — проговорил пан Владислав.

— Ария Розины… «Севильский цирюльник». Ольга Алексеевна волнуется. Да ведь госпиталь Ивана Петровича именно под Перемышлем.

Музыка прервалась. Голосом конферансье Катя провозглашает:

— Письмо Татьяны из «Евгения Онегина».

Ольга Алексеевна готовится к благотворительному концерту, весь сбор которого предназначался для раненых воинов.

— Завтра мне петь под целый оркестр… Венский оркестр, — сообщает сна, вернувшись к столу, — из военнопленных австрийцев, С разрешения губернатора Самаркандской области организован при Военном собрании струнный ансамбль на двести музыкантов.

— Мадам, — галантно говорит пан Владислав, — «экстренный выпуск» прервал на самом интересном месте письмо Ивана Петровича…

— Ах, да! — она взяла со стола письмо и начала читать:

— «У нас фронт. В каких условиях мы тут живем? В сносных. Думаю о вас. «Я возжег свечу, озарившую ночь, и горю мыслями, как свеча». Это из Низами… Да, Жан, по своему обыкновению, беседует даже в полевой палатке под пулями с поэтами Востока. Смотрите: «Теперь из Эль Серраха: «Я на ложе из змей сплю, положив голову в костер. Погружен в бездну мрака. Ужас в сердце и тьма в глазах». Да мы, как говорит мой начальник палаток Алаярбек: «Мы есть воробышек! Смерть-ястреб ждет».

Да, Жан в последние годы все изучал арабский и персидский. И переводил стихи для собственного удовольствия.

— Живописует Иван Петрович здорово. А может быть, и лучше стихами. По крайней мере, военная цензура не придерется.

Георгия Ивановича совсем не узнать. Он совсем не похож на того дервиша, что когда-то сиживал за этим столом. На мгновение он отрывается и напоминает:

— А в Питере там все, наверное, с ума посходили из-за Перемышля. Черт знает, что такое.

— Да, в письме, что вы привезли, тоже есть об этом. Студенты университета и институтов рвутся на войну. Идут в вольноопределяющиеся. И Алеша пошел бы, хоть он и освобожден как уроженец Туркестана от воинской повинности. Но он очень близорук и… волей неволей остается на берегу этого шовинистического потока.

— Что и говорить. «Дым отечества нам сладок и приятен». А в Швейцарии сейчас тысячи, десятки тысяч русских. Они борются за «сохранение нелегальной партии» за пределами досягаемости самодержавия. У нас крепкая организационная база. И мы там в относительной безопасности от яда шовинизма, но каково тем, кто здесь… Тут не слишком «поработаешь» в условиях военного времени. Малейший провал и… конец.

Георгий Иванович с сочувствием посмотрел на пана Владислава и на Ольгу Алексеевну:

— Мы там решили, что пора приступать к действиям. Теперь лозунг — превратить империалистическую войну в войну гражданскую. Да, мы беремся за дело. Вот за тем я и приехал.

Он держался прямо и откровенно. Он и за столом словно не распивал чай, а выступал с трибуны на митинге.

— Но нас мало… агитаторов, идущих в открытую. И нам нужны люди. И знаете где? В массах туземного населения. Вы чувствуете? Нам надо расшевелить всю эту инертную массу. Ужасно жалко, что нет с нами таких, как Пардабай, как Мерген, как Сахиб. Все они разные, трудные, но как бы они пригодились сейчас в наши бурные дни…

V

Влюбленность — страдания и муки сердца, и бедствие, хотя это и сладостная боль.

Кабус

Это и звери так живут — только бы набить собственное брюхо. Лишь у того жизнь славы, кто живет ради других.

Викарма

Наплакавшись, навосхищавшись вдоволь, Юлдуз пошла в детскую. Молодая женщина никак не могла примириться с мыслью, что нежная, мечтательная Наргис «забыла» свою мамочку и им, то есть Юлдуз и Наргис, не удается найти общий язык — такой естественный язык нежности и воспоминаний, язык матери и дочери.

Большими, лучше сказать огромными, глазами, в которых горел огонь недоумения и даже страха, смотрела из-за стола, заваленного книгами и тетрадями, тоненькая, одетая в гимназическую коричневую форму с белым передником, с большими форменными бантами гимназистка на шумную, несколько крикливую, типичную и по одежде, и по прическе, и по всей внешности, несмотря на европейское платье, узбечку. И даже не одежда и насурьмленные брови делали Юлдуз далекой и чужой, а сам бурный, яростный тон ее разговора, громкие причитания, бурные вздохи.

— Мама, я не поеду!

— О, горе мне, родная дочь! И столь непослушна!

— Мама, у нас завтра сочинение… Классная работа. Это так называется. Мы проходим «Евгения Онегина». А потом меня, наверное, вызовут к доске…

Юлдуз обняла дочь за плечи и обдала ее запахом пряных духов и пудры:

— Но, доченька, тебе придется… Мы же уезжаем из Самарканда. Совсем.

— Нет!

Невольно руки Юлдуз разжались. Она бессильно опустилась на стоявшую рядом простую, окрашенную масляной краской табуретку.

Детская была обставлена в доме доктора с поистине спартанской простотой.

Юлдуз смотрела на дочь полными слез глазами. Ей ужасно хотелось совсем как кишлачным женщинам во весь голос завопить: «Вай, дод!»

Но выражение лица Наргис остановило ее, заставило всю сжаться.

«Она не дочь мне! Боже, она… Она так похожа на Сахиба. Она дочь своего отца!»

— Мама, и не думай. Я не поеду. Я не могу уехать отсюда. Мой дом здесь.

«Аллах акбар! Она упряма и жестока, как он… Джелял!» Юлдуз больше не кричала, не плакала. Она машинально перебирала корешки книжек, стоявших на столе и сжатых металлическими ширмочками.

— Что это? — удивилась она.

— Что, мама?

— Откуда у тебя «Рохбари-мактаб»? А вот эта «Джомеи-ул-Хикоят»? Вы что, в гимназии учитесь по узбекским книгам?

— Это книги братцев. Тут еще есть и «Устод» Маджидзаде, «Воспитание юношества» господина Садриддина Айни. И еще… братцам Шамси книжки находит.

— Книжки?

— Книжки для счастья мусульманской нации и для извлечения пользы из современной науки и культуры. — Она говорила с достоинством. И добавила: — Книжки эти пишут ученые люди, учителя. Знакомые.

— А где они живут, доченька? Ты знаешь, на какой улице?

— Миша и Баба-Калан знают. Они по средам и воскресеньям ходят в дом Кары и учатся писать по-арабски.

В страшном возбуждении Юлдуз бросилась через все комнаты к Ольге Алексеевне:

— Нашелся! Нашелся!

— Кто нашелся? — улыбаясь спросила Ольга Алексеевна. Она охотно принимала Юлдуз такой, какой она была. Бурной, всегда стремительной, возбужденной.

— Он! Георгий! Он здесь. Я знаю. Я сейчас побегу…

— Куда ты побежишь? Надо узнать поточнее. Я же говорила тебе — Георгий Иванович давно к нам глаз не кажет и не подает весточки. И вполне резонно: в городе полиция взбесилась. Зверствует вовсю.

— Мне еще там, за границей, дали адрес. Сказали, что есть у вас здесь кружок просвещенных людей. Это рядом с Кызыл-Курганом. Туда к одному ишану заходит Георгий… Или там знают, где его можно найти. Когда я проездом останавливалась в персидском городе Мешеде, мне говорил один знакомый Георгия: «В Самарканде так и спрашивай в махалле Кызыл-Курган Махмуд-ходжу». А я знаю в Кызыл-Кургане дом сандуксоза Ибрагима. Вот и не надо искать… Георгий нашелся. Нашелся!

Она схватила Ольгу Алексеевну за руки и закружилась по комнате. И вдруг остановилась и смолкла.

Взгляд ее упал на стоявшую стройненькую, выдержанную гимназистку Наргис. Она смотрела испуганно, и все лицо ее были одни глаза.

— Мамы! — Наргис подчеркнуто сказала не «мама», а «мамы». — Вы меня не звали? Мне показалось…

— Нет-нет, — сказала Юлдуз сконфуженно. Ей сейчас совсем не хотелось объяснять дочери, кто такой Георгий, имя которого она прокричала на весь дом. — Ты можешь идти заниматься своими алгебрами и «евгеннегиными»…

— Иди, Наргис, в детскую. Мы тут поговорим.

Едва Наргис ушла, Юлдуз кинулась в объятия Ольге Алексеевне:

— О, душа моя, нашелся! Нашелся.

— Мой совет не спешить. Сначала осторожно наведем справки.

Но куда там! Юлдуз ликовала.

— Нашелся! Нашелся! Не надо бегать по махаллям. Не надо всех спрашивать.

Уже раньше Юлдуз рассказала Ольге Алексеевне обо всем. И о том, что они поженились в Бухаре. И о том, что она жила в Цюрихе вместе с Георгием Ивановичем. И как рос их сынишка.

«Жили небогато, даже бедно. Муж поправился, здоровый стал. Очень хороший муж. Но заставил меня учить язык — французский Книжки доставал. Учил писать, считать и географию. Очень надоедал. Строгий. И мальчика… Рустама в строгости держит, не позволяет озоровать. И приказал с мальчиком говорить по-узбекски. Не может дитя забыть язык матери… Теперь Рустам все путает: и русский, и узбекский, и французский. Вот проснется, поговорите с ним… Он забавный».

И о всем своем путешествии Юлдуз рассказала во всех подробностях. Сначала внезапно уехал из Швейцарии Георгий Иванович. Писал очень редко и скудно. Потом письма перестали приходить. Юлдуз предалась отчаянию. Что же получилось? Совсем, как с Сахибом. «Брошенная жена!»

Но пришло, наконец, письмо, в котором Георгий Иванович писал про Самарканд, и Юлдуз начала собираться на родину, надеясь разыскать «отца своего сына». Революционные эмигранты помогли достать документы, собрать деньги.

Отъезду помешала война. Все дороги оказались перекрытыми немецкими субмаринами. Некий знакомый, с которым был связан в Цюрихе Георгий Иванович, поднял идею поехать Юлдуз через Средний Восток. Храбрая Юлдуз не растерялась. Под видом турчанки она на итальянском пароходе попала в Стамбул, а оттуда через Малую Азию в Персию, в Туркестан.

Миша проследил по географическому атласу весь путь Юлдуз и Рустама и откровенно позавидовал. С величайшим усердием принялся ей помогать найти Георгия Ивановича. Странно только, что в том доме, или, вернее, домике Ибрагима-сандуксоза, упоминавшегося как дом Кары, где собирались часто просвещенные самаркандцы — сыновья доктора брали там уроки узбекского языка, — ни разу не поминалось имя подпольщика. Миша в душе даже сомневался, действительно ли Георгий Иванович после своего бегства оставался в Туркестане или приезжал в его пределы? Но до поры до времени он не хотел огорчать тетушку Юлдуз.

Тем более восторг перед ней не только не прошел, но и еще усилился, и он ловил каждое ее слово, когда она рассказывала о своем путешествии.

Средиземное море. Босфор. Древняя Византия. Долгий и трудный путь через Малоазиатский полуостров — в поезде, в курдской повозке, верхом через перевалы. На верблюде через Большую Соляную пустыню… И этот «безумный вояж» успешно совершила молодая женщина с маленьким ребенком.

— Мне помогли чадра и деньги. Чадра скрывала, что я молода и красива. Деньги заставляли всех делать то, что я приказывала. Но, конечно, в Тегеране и в Мешеде я не говорила, что муж мой революционер. Все видели во мне супругу коммерсанта, торговца опиумом из Синьцзяна, и без разговоров подписывали бумажки.

Юлдуз играла роль знатной дамы и добралась до Самарканда, до Михайловской, 3, истратив последний червонец.

— Ваше путешествие, — говорил Миша, — надо описать в книге. Живописное, удивительное путешествие!

— Только сейчас не описывайте. Иначе Георгию придется плохо!

Потом она как-то между прочим произнесла название «Дагбид». Знает ли Миша, что это такое?

— Конечно, знаю. Мы туда скоро поедем на охоту. Есть тут дядя Митрофан. Он прошлый год брал нас пострелять фазанов.

Но Юлдуз не интересовали ни фазаны, ни охота. И она больше не поминала в разговорах Дагбид.

Зато это слово вызвало немалый переполох в домике Ибрагима-сандуксоза в махалле Кызыл-Курган.

Весьма почтенный, весьма спокойный домулла Шукури весь встрепенулся, взволновался, когда во время очередного урока арабской каллиграфии Миша помянул о предстоящей охоте в тугаях близ Дагбида, кишлака, расположенного по ту сторону Зарафшанского протока Акдарьи.

— Что же вы там хотите делать, мой уважаемый шогирд? Не собираетесь ли на дагбидский базар? А у кого из почтенных обитателей сего почтенного кишлака — селения просить гостеприимства? А слово «Дагбид» пишется через «ха» с точкой.

И он поспешил начертать своим изумительно тонким и изящным почерком арабским шрифтом название селения, столь взволновавшее его.

А когда Миша рассказал о тете Юлдуз и ее путешествии, Шукури прервал занятия, выпроводил своих учеников, а сам поспешил куда-то.

VI

Охота на диких зверей — дело бесполезное, и, помимо опасности для жизни, ничего не получается.

Кабус

Сегодня, спустя долгие годы, наконец благословен мой дом. Ибо пыль с твоих ног запорошила мой двор.

Викарма

Все несчастья того дня — все беды и неприятности, свалившиеся на головы злосчастных охотников — Миши, Баба-Калана и их приятеля Арташеса, усугубила внезапно свалившаяся на остров Мианкаль тьма. Без сумерек, без малейшей подготовки наступила ночь. У «охотников» не оказалось даже спичек. Развести костер они не сумели.

Липли к лицу комары. Зверски жалили. Стонал Арташес. Баба-Калан шуршал ветками, увязывая носилки, и разражался вполголоса проклятьями, напарываясь на колючки. Ничего и никого не видя, Миша пилил ножом неподдающееся твердое, словно железо, деревце, бормоча чуть не со слезами: «Я говорил! Говорил!»

Положение создалось отчаянное. Нести на руках взрослого упитанного человека, а приятель мальчишек Арташес в свои семнадцать весил пуда три с половиной, было нелегко. Баба-Калан умудрился свихнуть ногу и нет-нет принимался с воплем «Йо худо!» растирать себе лодыжку.

— Надо поскорей! Без крови останется!

Перед глазами стояла ужасная рана, кровавые рваные ее края, белая кость… От этого мутило, делалось дурно.

«Возьми себя в руки. Надо привыкать. Мало ли что с путешественниками случается. Скорее сделать носилки. Отнести. Потеря крови, а мы толком и перевязать не умеем».

Ох уж эти комары! Забираются в глаза, в нос, в рот. А тут еще липкий какой-то туман. И все небо затянуто. Ни звездочки. Со всех сторон стеной надвинулся тугай, колючий, весь в железных шипах. Куда идти? Как нести раненого? Вон даже повязка из разорванной на полосы рубашки мокра от крови.

— Человек погибает, — стонет Арташес. — Дурачье… Скорее доктора. Приподымите меня. Я сам пойду… А винчестер нашли? Дорогой ведь… новенький.

«Ох уж этот друг Арташес. Отчаянный малый. Понадобилось ему лезть в кусты. Шли же по дороге в Дагбид. И вздумал Арташес охотиться на кабана… А ведь у них охота же только предлог».

Поэтому и отправились в поход в Дагбид с ружьями, с патронташами и ягдташами совсем как взрослые охотники. А все лишь маскировка.

Все участники «похода» были строго предупреждены — идти после переправы через проток Акдарьи спокойно, без шума. Ни в коем случае не стрелять, не привлекать ничьего внимания.

И надо же проявиться воинственным охотничьим инстинктам Арташеса. Со своим новеньким английским винчестером-подарком отца штабс-капитана — Арташес красовался впереди в живописном кавказском одеянии с газырями, в лохматой чеченской папахе на голове — ну, настоящий Хаджи Мурат! В мальчишечьем охотничьем азарте он считал ниже своего достоинства мирно шагать по дороге, а предпочитал шнырять по боковым звериным тропкам и тыкать дулом своего великолепного винчестера в густые кусты чангала, вспугивая фазанов, зайцев и прочую дичь, забыв о предупреждении взрослых: «В тугаях небезопасно, особенно бойтесь дразнить кабанов. Здоровенные клыки у секачей».

Но Арташес был бесстрашен, и ему особенно хотелось подразнить такого зверюгу. Послушать Арташеса — он настоящий истребитель кабанов, и он тянул приятелей в глухие дебри пострелять, несмотря на категорический запрет. Рыская среди колючих кустов, он задержал всю «экспедицию», и вдруг оказалось, что солнце огромным багровым шаром, зловещим и угрожающим, катится по мохнатым верхушкам камыша. Внезапно наступил вечер.

И в густых сумерках сразу же возникло на белесой каменистой тропинке меж стеной стоявших черных кустов нечто громадное, настоящее чудовище. Многопудовая волосатая туша на коротеньких ножках, страшно хрюкая и сопя, ринулась наперерез, прикрывая собой целый выводок диких свиней.

И тем не менее все сошло бы благополучно. Но надо же…

Выстрел… Вспышка. Вопль.

— Арташес, назад!

Ребята бросились к упавшему на тропинке другу. Вся нога залита была кровью, брюки порваны. Арташес стонал:

— Ох, не могу встать!

Баба-Калан не растерялся. Мгновенно он стянул с плеч льняную сорочку. Он опытный парень — недаром все детство пробыл пастухом в горах, — действовал уверенно и решительно. Затянул ногу Арташесу выше колена жгутом, остановил кровь и быстро перевязал рану. Теперь надо было немедленно доставить раненого к доктору. Кишлак Дагбид уже близко. А от него рукой подать до поселка железнодорожников станции Самарканд Среднеазиатской железной дороги. Тропинки и дорожки, ведущие к этому поселку, местное население знает отлично. Да и рабочие депо знают этот путь в заросли поймы реки Зарафшан и частенько заглядывают запросто в Дагбид на базар. В поселке имеется и железнодорожная больница, и врач.

Пришлось долго повозиться с самодельными носилками.

Один Баба-Калан не унывал и хоть ворчал, но работал в темноте свирепо, аж сучья трещали.

— Вот сейчас и готовы носилки. Отличные носилки. Ничего, терпи, друг Арташес, до свадьбы нога заживет, — повторяет Баба-Калан любимую присказку Ольги Алексеевны.

Когда, наконец, носилки удалось связать, когда беспомощного, ослабевшего от потеря крови Арташеса удалось положить на них, когда, наконец, спотыкаясь и чертыхаясь, потащили их, они не знали, сколько времени. И не могли знать: часов ни у кого не имелось, а тьма не только не рассеялась, а сделалась еще гуще.

Мальчишки отлично знали местность еще с восьмого года, когда здесь прятался Геолог. И теперь — ребята знают — железнодорожники прячут здесь оружие — трофейные австрийские карабины и немецкие винтовки, патроны. Дядя Иван Бровко даже говорил про «рабочий арсенал». Тугаи и камышовые заросли совсем не так пустынны, как кажется.

Мальчишки совсем уже не маленькие. И хоть слезы беспомощности, кажется, сейчас потекут от бессилия и злости, но они отлично понимают, что надо держаться.

Какая ужасная дорога! Галька, ухабы, провалы, хлещущие больно по щекам и глазам ветви. Невыносимая, свинцовая тяжесть носилок. Стоны товарища. И они куда-то бредут во тьму и безнадежность. Они временами останавливаются отдохнуть, послушать, не лает ли где собака?

Нет. Не лает. И даже паровозных гудков совсем не слышно. Неужто они заблудились? Ушли в сторону…

Мертвая тишина.

Из сил выбились. Сесть на землю, закрыть голову руками, заснуть.

Тогда звучит голос, бодрый, ясный, — голос Арташеса.

— Винчестер? Вы взяли там в траве винчестер?

— Надоел ты со своим винчестером.

— Стреляйте… о… Стреляйте. Помощь на выстрелы…

— Господи! Как до сих пор не догадались.

Выстрел из винчестера громкий, пронзительный.

И на первые же выстрелы в ответ:

— Эге-гей! Где вы?

И откуда ни возьмись красный свет, люди, лающие псы, бодрые возгласы!

И словно во сне участливые лица. И всё знакомые: Геолог, Намаз, дядя Мерген, откуда только он взялся здесь, в дагбидских тугаях?

Но чего тут думать? Все занялись одним Арташесом. Все остальное потом. И даже непонятно, когда Миша сообразил сказать Георгию Ивановичу о приезде Юлдуз. Некогда было разглядеть, как мгновенно при свете коптящего самодельного факела озарилось радостью его заросшее благообразной узбекской бородкой лицо. Почему-то Миша успел мысленно отметить, что дервиш подвижник-подпольщик выглядит совсем уж не таким истощенным факиром, как четыре года назад. Он поздоровел, раздался в плечах.

Но тут было не до разглядываний и не до взаимных приветствий. Подняли носилки и дружно, почти бегом, зашагали по каменистым логам и тропам. Строения Дагбида оказались совсем близко.

Но что ж поделать? Жизнь в кишлаке в те времена замирала с заходом солнца. Дехкане забирались под одеяла с наступлением темноты, и не нашлось бы ни сил, ни крика, которые заставили бы их выйти в ночь. Несчастные наши охотник» могли бы до следующего дня вопить о помощи, и никто бы их не услышал.

Но на этот раз, видимо, какие-то слухи дошли о том, что в Дагбид идут «некие охотники». И их ждали. Ждал Геолог, но, конечно, не известий о жене. Он и думать не мог, чтобы она могла за столь короткий срок «прилететь» из далекой, невероятно далекой Швейцарии. Ждал он газет и новостей на мастерских и из Кызыл-Кургана. Ждал новостей Намаз из Джизакской степи, где назревали грозные события. Ждал ли чего-либо лесной объездчик Мерген, приехавший в Зарафшанское лесничество по своим лесническим делам из Ташкента, трудно сказать. Он хранил суровое молчание. И на лице его ничего не удалось бы прочитать самому пытливому человеку, когда с уст Миши и Баба-Калана посыпалось звонким бисером слово «Юлдуз!»

Когда через несколько долгих, мучительных часов, уже на рассвете, на арбе доставили Арташеса в местную амбулаторию и когда жизнь его была спасена, Мерген взобрался на оглобли арбы и, сладко зевнув, сказал:

— Вы поедете, йигиты? Или потопаете ногами? Охотники на арбах не ездят.

В слове «охотники» он вложил столько снисходительного презрения, что мальчики дружно ответили:

— Пешком!

— Хорошо, сынки! А я поехал. В Дагбиде арба очень нужна.

Внешне он оставался холодным, неприступным. Но в глазах его светились доброта и тепло. Он уехал, но на прощанье не обошелся без назидания:

— Ты, Баба-Калан, уже перерос меня, а шалишь, озоруешь, как маленький, эге, сыночек…

Он покачал головой:

— Что ж делать? Озорные детки лучше хлипких деток.

Ребята, ошеломленные, распаренные, ничего не соображающие, добрались утром до постелей, чтобы проспать чуть ли не сутки.

Но Миша успел пробормотать:

— Фее… принцессе… мама, скажи. Я его видел. Передал.

VII

Я оставил ее,

когда она начинала жить.

А теперь увидел,

побежала по лицу ее влага юности

и разлилась, и растеклась,

и пробились

в ней ручьи красоты.

И не поверил я,

и растерялся я.

Абдал Ваххат

Кишлак своим видом угнетал. Домишки, вылепленные из серой грязи, мало походили на жилища человеческих разумных существ. Их невольно приходилось сравнивать с грудами комковатой земли, выброшенной из недр гигантскими кротами и кое-как покрытыми сучковатыми ветвями и неряшливыми связками камыша. Детишки настороженно выглядывали из нор-дверей. За ними грозной стражей выстроились женщины в малиновых, потемневших, изношенных донельзя, но чисто вымытых одеждах, все босиком, с черными, потрескавшимися ногами. На щиколотках тем не менее у многих поблескивали тяжелые серебряные браслеты.

На изможденных лицах читалось недоверие и настороженность. Тяжел их дехканский труд в малярийных болотах и на рисовых полях. В тридцать лет они выглядят старухами, изнуренными болотной лихорадкой. Лица почерневших египетских мумий вдруг освещали чудесные молодые глаза и удивительно белые зубы.

Всего десяток верст от города, а какая беспросветная глушь!

Приезд скрипучей арбы в кишлаке событие. Да и арба необыкновенная. Спицы гигантских, в два этажа колес разрисованы синими, зелеными орнаментами. Крытый верх обит клеенкой, арка тоже пестра от веселенького рисунка. На таких арбах баи возят свои гаремы.

И ожидание кишлачных зрителей оказалось не напрасным. С арбы по спицам колес быстро спустилась, нечаянно показывая ножки в туфлях на французских каблуках, женщина, укутанная в паранджу, с лицом, плотно закрытым чачваном. Еще большее удивление вызвала Ольга Алексеевна, потому что она не сочла уместным маскарад и не захотела закутываться на мусульманский манер. Она надела сравнительно простой, но элегантный дорожный костюм.

Дамам помогали выбираться из арбы мальчишки. Это доставило кишлачникам огромное удовольствие. Баба-Калан потряс воображение всех своим ростом и цветущим здоровьем, Миша — своей подтянутой гимназической формой, а появление Наргис встретили вздохами и улыбками — уж больно хороша она была со своими черными ниже пояса косами, белыми, шелковыми бантами и огромными карими глазами…

Но уже к арбе спешил кишлачный аксакал в белой чалме и темно-синем халате. Прижимая к сердцу руки, он нараспев приветствовал гостей. Ни Ольга Алексеевна, ни все остальные ничуть не удивились, признав в аксакале Пардабая.

Они ехали именно к нему в кишлак, где он проживал последнее время под самым носом полиции и жандармов Самарканда. Ни сам Пардабай, ни мелькавшие меж глиняных мазанок джигиты не имели в руках оружия. Но несмотря на гостеприимные улыбки, держались они весьма строго и серьезно.

В тот день в кишлаке народ созвали на большой той, и Юлдуз — она прятала свое прекрасное лицо под чачваном — вступала после многих лет отсутствия и жизни в Европе в родную кишлачную обстановку под звуки нагары и сурная. Мальчик Рустам выглядывал из-под паранджи не то что бы испуганно, но во всяком случае ошеломленно. Одет он был маленьким пажом — в бархатной курточке, в коротких штанишках с беретом на голове, из-под которого выбивались светлые кудри.

— Отец, вот ваш внук!

Пардабай присел на корточки и зачмокал губами:

— О, Рустамхон, приди ко мне!

В шуме и говоре никто не расслышал, что ответил Рустам. В свои пять лет он отличался и смелостью и любознательностью, и дед-разбойник сразу же заинтересовал его своим темным от загара лицом, бородой, чалмой, халатом. Поэтому он охотно протянул ему руки и принялся играть тут же вытянутой из-за его бельбага камчой.

Весь народ стягивался к мечети. Под огромными котлами жарко горели урюковые дрова, так что даже дым дышал ароматом. Зарезали баранов. Парни бежали с подносами, загроможденными сладостями. Люди побогаче важничали в праздничных халатах.

Но Юлдуз и Ольге Алексеевне не пришлось даже посидеть под чинарами, где разостлали дастархан. Ничего не поделаешь — закон и обычай. Гостьями завладели женщины кишлака в утащили к себе.

Юлдуз даже не успела спросить отца, где ее муж. Почему его не видно. Ведь она приехала в Дагбид к нему.

А сейчас она и Ольга Алексеевна оказались в цепких коготках затворниц. Они щупали материю платьев, восторгались каждым колечком, мазались губной помадой. И восхищались, не преминув все время подчеркивать: «А мы тут более голодны, чем волк! Более голы, чем змея!»

Они откровенно, простодушно завидовали сытым, хорошо одетым горожанкам. Их нисколько не интересовало, что творятся в мире. События шагают через события. А им не до них.

Впрочем, сегодняшний праздник — событие: вдоволь удастся поесть плова, перепадет немало и конфет. Детишкам радость.

Ну, а об остальном…

Никто поэтому и знать не знает, придет ли в кишлак Георгий-ака.

Он здесь свой человек. Его часто видят на берегу широкой стремительной протоки Джуйдивана.

Он появляется один с удочками и проводит в кишлаке в доме аксакала по нескольку дней. А потом уходит. Его фигура в теплом халате и сибирской ушанке примелькалась. Он охотно дает, когда его попросят, порошки хины, мажет царапины детишкам йодом, прижигает раны от колючек поглубже ляписом, научился лечить от укусов скорпионов и даже змей. Кишлачные детишки любят его. Он показывает им, как вырезать из дереза кораблики и запускать их, делать луки со стрелами.

Ребята сообщили этой красивой пери все новости. Георгий-ака сегодня не придет в кишлак. На станции сегодня большой «джанджал». Понаехали полицейские. Все «шайтан-арба» стоят в сарае. Машинисты не хотят ехать. Даже стреляли чего-то.

Бледность разливается по лицу Юлдуз. Голос у нее дрожит. Она уговаривает маленького Рустама есть плов, но сама не притрагивается. Умоляющими глазами она смотрит на мать. Ждет с нетерпением, когда сможет вызвать из-под чинар Пардабая.

Наконец, он приходит и уводит дочь в урюковый старый сад при старинном, совсем развалившемся мазаре. Здесь можно поговорить, не таясь.

— Худо холаса! — успокаивает дочь Пардабай. — Мы часто пьем чай с Георгием-ака. Очень тихое, сокровенное место. Георгий-ака приводит своих друзей урусов, татар, узбеков, разных, в общем, рабочих… Бывают и господа. Называется такой «гап тукма» по-узбекски, а по-русски «исходка-маеука». Никто ничего не сказал. Рыбу можно ловить всякому в Акдарье, жарить в постном масле. Очень вкусная рыба. А никто не скажет, не донесет. Все знают — у Намаза сердце железное, рука железная.

На встревоженные вопросы Юлдуз он отвечает уверенно. Волноваться, что Георгий-ака не пришел на той, нет оснований. Время беспокойное. По железной дороге возят солдат то туда, то сюда. В Джизаке стреляют из пушек. В Катта-Кургане собралась тысячная толпа. Народ бунтует против ак-падишаха. Наверное, потому Георгий-ака не захотел днем выходить со станции — он там работает. Он механик. Паровозы чинит-починяет. Наверное, ночью придет. Не надо беспокоиться. Не заблудится. Все дорожки, тропки в камышах и болотах знает. Да тут совсем близко.

По настоянию Пардабая гостьи остаются ночевать.

Открывают закрытые на засов двери и резные ставня большой мехмонханы в поместье хана: ведь Дагбид — родина последнего хана Кашгарского, и здесь остались жить до сих пор его родственницы, правда, отдаленные. Старушки поспешно и усердно выбивали весь вечер ковры и паласы в ханской мехмонхане, подметали, убирали паутину.

К закату солнца мехмонхана, запущенная, старая, приобрела вполне жилой вид. Пардабай даже сказал:

— Эх, хан, понадобилось тебе за тридевять земель счастье от такого дворца искать. Хорошо бы тут пожить, в таком высоком да светлом помещении. Тут до потолка только ласточкой долететь.

Ханская мехмонхана, расположенная на краю кишлака, стояла в стороне, и никто из кишлачников не видел и не слышал, приходил ли кто со станции ночью.

Возможно, и приходил. Утром, когда ехали обратно в город в арбе, Ольга Алексеевна говорила громко, чтобы перекрыть грохот железных ободьев гигантских колес по галечной дороге:

— Теперь все ясно. Никуда пока из Самарканда тебе, Юлдуз, уезжать не придется. Поживешь у меня. И мне веселее. Жан когда еще приедет из действующей.

Соглашалась с Ольгой Алексеевной или не соглашалась Юлдуз, трудно сказать. С обычной для себя экспансивностью молодая женщина яростно сетовала на судьбу:

— Когда, наконец, кончится потрясение, и мир встанет с головы на ноги. Когда, наконец, жена сможет спокойно, чтобы ей не мешала всякая там полиция, заботиться о покое мужа! Лелеять его, готовить ему пищу, выбивать пыль из курпачей. Ох! Когда, наконец, провидение сжалится над бедной Юлдуз! Когда, наконец, сиротка Рустам перестанет ходить сироткой!

— А разве я сирота? — спрашивал малыш. — У меня есть папа. Он хороший. Он конфетку дал.

А Баба-Калан, сидя на передке арбы, тихонько, вполголоса советовался с другом Мишей:

— Дядя Георгий-геолог сказал, что придет к нам. Он ничего не боится. Только лучше не приходил бы. Полиции очень много.

Но мысли занимало совсем другое:

— Скоро заимею винтовку. Настоящую.

— Да ну?

— Всамделишная винтовка. И пять патронов. Настоящих.

— Кто же тебе в военное время даст винтовку? — сомневался Миша.

— Кто? Да папа Мерген. Он говорит — придется всем скоро поехать домой в Тилляу. Война с Германом не прекращается. Положение затруднительное. В городе жить трудно. Папа Мерген зовет всех нас к себе в горы. И маму Ольгу Алексеевну. И тетю Юлдуз. Все поедем.

— А дядя Георгий?

— И дядя Георгий. Там ему лучше. Там полиции нет.

VIII

Ты как отзвук

забытого гимна

В моей черной

и дикой судьбе.

Ал. Блок

Опять вечер. Та же висячая большая, до блеска начищенная лампа «Молния» желтоватым, янтарным пламенем озаряет четырехугольный стол, Ивана Петровича. Тихо, с паузами допевает песенку самовар.

Сегодня за вечерним чаем звучат стихи:

Как даль светла, но непонятна,

Вся — явь, но как обрывок сна,

Она приходит с речью внятной,

И вслед за ней — всегда весна.

Поэтические строфы адресованы ослепительной, смотрящейся в прозрачную медь самовара Юлдуз. Она улыбается, она довольна. Стихи читает ее муж и любимый, с кем она так долго находилась в разлуке. Он сидит в тени, склонив голову к ее плечу. Сумрак мешает разглядеть его лицо. Но седина оттеняет его темный, почти шоколадный загар и блеск молодых глаз. Георгий Иванович за эти годы значительно окреп, поздоровел. «Что значит избавиться от малярии», — сказал Иван Петрович.

Да, Юлдуз ослепительна. В ней, изысканной, даже модной даме, трудно узнать восточную пери гор, принцессу наших детских фантазий, тетю Юлдуз. Ей уже за тридцать. Она еще молода. Она ярка. У нее черная грива волос собрана в такую экстравагантную прическу, что все самаркандские дамы умирают от зависти. И она чересчур великолепна и красива для старогородской школы, для девочек, где она сейчас атын, то есть наставница.

Георгий Иванович гордится своей женой. Простим ему его чувства и то, что он не может никак отказаться от своего любимого поэта:

Внешний трепет, и лепет, и шелест,

Непробудные, дикие сны,

И твоя одичалая прелесть —

Как гитара, как бубен весны.

А Юлдуз загадочно улыбалась, пристально вглядываясь в свое отражение на золотой меди самовара.

Из дверной арки, ведущей в гостиную, неслись звуки музыки. Катя властно, темпераментно извлекала волшебные мелодии из рояля «Беккер» — того самого рояля, дервиша бродячего, который совершил когда-то путешествие из Варшавы в Тилляу, а позже в Самарканд. Теперь под свой аккомпанемент Катя пела старинный романс.

— Я перевел кое-что для нашего француза Албан Ивановича, — важно, с удовлетворением проговорил Миша, усаживаясь на стул рядом с Георгием Ивановичем. — Как хорошо поет Катя и как мешают эти скеттингрингисты!

Действительно, в окна нет-нет врывались из Ивановского парка режущие ухо взвизги роликовых коньков, столь модных в первые годы войны.

И вдруг вздрогнула, побледнела Юлдуз. Она не повернула голову и странно посмотрела на Георгия Ивановича. У нее чуть дрожали губы.

За столом прозвучало имя Джеляла. Снова о нем помянул Георгий Иванович. Получилась заминка.

И Ольга Алексеевна, видимо, решила перевести разговор в другое русло.

— Любовь, ненависть. Симпатия, антипатия. Проступки. А во всяком человеке заключена человеческая ценность и человеческое достоинство. Надо суметь распознать достоинства и отделить их от недостатков. И потом… В нашем деле прежде всего надо личные чувства подчинить общей пользе.

И она внимательно и даже строго посмотрела на Юлдуз и Георгия Ивановича.

Но Юлдуз уже беспечно улыбалась. Потеплело и лицо Георгия Ивановича.

— Вы, Ольга Алексеевна, просто мудрец. Какая музыка! Музыкальная атмосфера в доме! В этом великая ваша заслуга. Музыка должна играть в жизни человечества великую роль.

— То Огинский, — воскликнул пан Владислав. — Полонез Огинского. С ним шли поляки в бой.

Он просит тишины. Он слушает с увлечением, со страстью. Он бежит в гостиную поцеловать ручки божественной исполнительнице — Кате…

Ольга Алексеевна продолжает начатую мысль:

— Не подумайте, что я всех людей считаю хорошими. Вот муфтий. Он был и остается мерзавцем.

— Вот вы, Ольга Алексеевна, и заговорили революционным языком, а ведь муфтий по-своему неплохой, даже хороший человек. В рамках своего закона, в рамках класса капиталистов. Конечно, от него мне доставалось, от этого гарпагона в чалме. Я был в отчаянии. Замучил меня не тем, что бессовестно эксплуатировал меня — раба. Он вытягивал из меня тысячу сведений, я отдавал ему их скорее, чтобы освободиться от них, нежели просветить этого бухарского Ротшильда. А как он замучил меня игрой в кости. А этот отвратительный запах анаши из кальяна… И все же муфтий — хороший человек. Если бы не он, не знал бы я семейного счастья… Благодарение аллаху, у меня теперь есть Юлдуз, сын, семья.

Но жизнь властно и тревожно постучалась в калитку. Прибежал Шамси, сын сандуксоза Ибрагима.

Шамси мчался всю дорогу, все семь верст от Кафар-муры, устал, взмок.

— На станции железной дороги кого-то ищут. Станция полна городовых.

Оказывается, почтенный Ибрагим-сандуксоз вместе с сыном Шамси поехал рано утром к господину жандарму-ротмистру на вокзал — повезли ему только что сделанный сундук, большой, на целый халат в длину, обшитый красно-желтой и темно-фиолетовой с бордюрчиками медью, с двумя звонками в замочке.

Господин ротмистр, который по положению выходит к каждому поезду, встречает и провожает для порядка, давно уже заказал для петербургской сестры сундук — такого и самому легендарному Абдуллахану не срабатывали, — и сегодня отвез Ибрагим-сандуксоз с сыном на арбе соседа по хаджиахрарской махалле.

Милостью божьей сундук пришелся господину жандарму по душе, и господин ротмистр собственноручно дал сандуксозу деньги… а мог бы и не давать. Что спросишь с такого человека? Служащего? Самого главного…

— Отец сказал… арба не годится. На базаре городовые сидят. В садике на станции сидят. Всюду они. Ищут. Ехать в поезде нельзя. Сразу же схватят.

— Соображение веское, — в раздумье проговорил доктор. — Что же вы скажете, Геолог?

Слова доктора звучат настороженно. Он стоит в дверях своего кабинета, упираясь рукой в притолоку, и смотрит вопросительно на сидящих в столовой за столом в светлом круге от лампы. Доктор лишь сегодня приехал из Галиции в срочную командировку в Туркестан, и ему разрешено навестить на пять дней семью. Он устал, и никто не решался его разбудить, хоть гости все пришли его навестить.

— Кто-то, видимо, заметил меня, и признал, — говорит после горячих объятий Георгий Иванович. — Признал! Плохо. Дело табак.

Придется срочно поговорить с товарищем Бровко.

Предложение доктора наиболее правильное. Машинист депо пассажирской станции Самарканд Среднеазиатской железной дороги Бровко — человек надежный.

— Отлично! — восклицает Ольга Алексеевна. Но на глазах у нее слезы. Она уже предвидит, что уставшему, измотанному Ивану Петровичу предстоит поездка на вокзал. А это без малого семь верст и, значит, полночи без сна.

Никто больше не успел рта раскрыть, а доктор вернулся в столовую в своем военном кителе защитного цвета, с зелеными погонами военного времени.

— А ну-ка, сынки, марш за извозчиком. Со мной поедет один Шамси. Вы, Георгий Иванович, не уходите. Располагайтесь у меня в кабинете на кожаном диване. На улицу носа не высовывайте, вернусь, решим, что делать дальше.

IX

Змея по своей природе такая, какая есть, даже если вылезла из своей шкуры.

Джолдас Мамад

Следующим вечером в вокзальном ресторане к столику доктора подсел сам господин жандармский ротмистр.

— Господин полковник направляется в действующую армию или — прошу прощения — наоборот?

— Ни то, ни другое.

Доктор остался очень доволен. Походные зеленые с двумя чистыми пробоями погоны произвели нужное впечатление.

Война далеко, но все, что имело отношение к действующей армии, стоит на первом месте.

Господин жандарм благоговел, растворялся перед полковничьими погонами и, казалось, все порывался встать «смирно». Он, даже сидя, щелкал каблуками под столом и звенел шпорами. Доктору ничего не стоило выяснить все, что он хотел.

«Да, ваше высокоблагородие, господин полковник, в городе объявился опасный революционер, каторжник. Шифровка из Питера: задержать… Ищем. Задержим, Дан приказ применить в случае чего оружие… Знаем в лицо. Знаем — хочет укатить на «скором». Не укатит. Он к подножке вагона, а мы сцапаем. В Красноводск, не иначе, собрался мерзавец… От нас не уйдет.

— А если не поедет? Если его спугнули?

— Поедет. Тоже хитрец. Человек один его знает. В Юнучка-Арыке ему и арбу приготовили. К арбе выйдет. В арбу посадят и миленького отвезут прямо на вокзал, к нам-с. Крышка господину хорошему.

— А если не выйдет?

— Нельзя-с. Знает, что в городе за ним слежка. Каждый шаг.

— А кто вам сказал про арбу?

— Да есть у нас… один. Вам не интересно, господин полковник.

Полковничьи полевые погоны начальника госпиталя Ивана Петровича отлично выполнили свое назначение.

Господин жандарм выложил во всех подробностях принимаемые меры по задержанию опасного преступника. Он догадался к приходу «скорого» выставить полицейские посты на всем протяжении вокзального шоссе на тот случай, если опасный преступник вздумает садиться на извозчиков по дороге.

Было от чего расстроиться. Несмотря на то, что господин жандарм «прилип» и ежеминутно подсаживается за столик, доктор успел отослать с подходившим к нему дежурным по станции записку домой:

«Скорый опаздывает на десять часов. Алаяр вас отвезет кружным путем. В депо ждет Бровко. Не теряйте на минуты».

Шум делался все громче. Расплывшиеся лица людей за столиками едва просматривались в табачном терпком дыму.

По военному положению в зале 1-го класса разрешено находиться не только офицерам, как в мирное время, но и рядовым. Откозырнув дежурному: «Разрешите, господин поручик?» — солдат располагался за столиком или у стенки на вещевом мешке и принимался дымить махрой.

Двери непрерывно распахивались. Народ валил валом. Пахло спиртом, самаркандским пивом и вокзалом.

Все не говорили, а кричали.

Сквозь толпу стоящих и сидящих протолкнулся темноликий, круглоскулый парень и загудел в ухо доктору:

— Геолог здесь! У подъезда… Выручайте, Иван Петрович!

— Не может быть! Ну, Федя, поразительно! — Доктор поднялся, не веря своим ушам: — Я же, мы… Записку только что… Ты что-то путаешь, Федя.

— Да нет. Скорее! Отец побежал уже в депо. Геолог с почтой ехал.

— С почтой?

X

В скачке взмылил ты бока своего коня.

Абен Габуз

Центр города Самарканда украшали два довольно-таки внушительных здания — «Грандотель» и «Регина». Судя по рекламе, это были первоклассные гостиницы с комфортабельными номерами, с ваннами и… даже электрическим освещением.

Но приезжие жильцы очень сетовали на шум по утрам и вечерам. Оказывается, между «отелями» по гулкой мостовой по утрам и вечерам с грохотом и треском прорывалась громадная неуклюжая повозка — нечто вроде ковчега на колесах: деревянный тарантас с высокими, добротно, но грубо сколоченными из вершковых досок бортами кузова, в котором высилась целая хеопсова пирамида обшитых грубой, суровой тканью посылок — пестрых от блямб красного сургуча.

Прохожие восклицали почему-то всегда с энтузиазмом:

— Почта! Значит, красноводский почтовый идет по расписанию!

А самаркандские старушки удовлетворенно вздыхали: значит, наши гостинцы — урюк и изюм вовремя, к празднику попадут к московским или петербургским дочкам или племянницам…

У новоприезжего некоторое недоумение вызывали грузные толстяки-полицейские в полной амуниции, при шашках-«селедках» и кобурах со шнурками, восседавшие на верхушке пирамиды из посылок. Стражи сурово шевелили своими грозными усами, придерживали свои форменные фуражки за жесткие блестящие козырьки и орали, предупреждая прохожих: «Посторонись!»

По особому постановлению военного времени, почтовый тарантас не должен был ни на секунду останавливаться на всем протяжении восьмиверстного пути от почтамта до вокзала станции Самарканд.

Ни на секунду! А махина почтового тарантаса со своим многопудовым грузом, влекомая рвущимися вперед битюгами-рысаками, могла швырнуть с дороги — и отшвыривала безнаказанно — не только какого-нибудь тщедушного, перебегавшего через улицу разносчика халвы, а и высококолесную арбу.

Заслышав грохот, почти все спешили прижаться к обочине шоссе или перепрыгнуть через арык на тротуар, какая бы грязь ни была.

Перед «почтой» пасовали даже кучера чиновничьих и купеческих фаэтонов. Подальше от греха! Ищи-свищи покрытия убытков за поломки. На то и губернаторское особое постановление.

Но в чем дело? Почему такая помпезность? Такие темпы?! Такие меры предосторожности! Неужто надо молниеносно, да еще с полицейской вооруженной охраной препровождать невинные дары самаркандских садов любезным российским родственничкам?

Не в бабушкиных посылках, конечно, дело!

Деньги! Казенные суммы! Банковское золото, доходы хлопковых магнатов Пинхасовых, Вадьяевых, Калантаровых! Документы канцелярий губернатора и Областного правления вез каждый раз шумный, трескучий тарантас почты.

А охраняли свой груз полицейские охранники со всеми предосторожностями. И главным образом, от экспроприаторов. Даже в Самарканде, далеком, тихом, провинциальном, постреливали.

Уже имели место случаи дерзкого ограбления почты.

Почта-тарантас — волнующая, романтическая достопримечательность города. И потому единственный постовой полицейский Абдурахман, потрясавший всех своей иссиня-черной шелковой бородой, едва заслышав из-за поворота грохот железных ободьев по щебню, пронзительно свистел в свисток, врал на извозчиков и картинно становился «во фрунт», отдавая честь громыхающей тройке.

XI

Смешно упустить врага, а потом бежать но его следу.

Ибн Ямин

Змея — проявление зла, и кроме зла от нее ждать нечего.

Омар ибн Хафсун

Люди, узлы, дети. Доктор огляделся. При свете газокалильного фонаря он заметил кучку людей у высокой кустарниковой изгороди памятника генералу Анненкову, строителю Среднеазиатской железной дороги.

Судя по кепкам и цивильным картузам, это были станционные рабочие. Спинами они заслоняли человека в белой с черным киргизской шляпе. Со стороны почтовой конторы к группе шагал полицейский, спотыкаясь На булыжниках мостовой и путаясь в шашке-«селедке».

— Федя, беги в депо. Скажи, мы сейчас… — проговорил Иван Петрович и пошел навстречу полицейскому.

На привокзальной площади довольно сумрачно, но доктор разглядел громоздкий тарантас у домика привокзальной почты и ручные тележки, в которых полицейские чины выгружали посылки и мешки.

«Почту привезли… Но как он сумел? Там же полно фараонов!»

Иван Петрович остановился в двух шагах от рабочих и повернулся лицом к приближавшемуся полицейскому.

— Здравия желаю, господин полковник! — отдал честь полицейский и вытянулся.

— Здравствуйте! Это ты, Просин? — узнал доктор полицейского из почтовой Самаркандской полицейской охраны. — Что, все почту от разбойников охраняешь?

— С приездом, Иван Петрович, ваше высокоблагородие. На побывку изволили прибыть? Что там на фронте?

— Воюем. За святую Русь… Чего тебе? Почту привез?

— Так точно… От експриприятов… оберегаем.

— Стреляют?

— Да не так что очень… — Полицейский все старался через плечо доктора разглядеть в тени рабочих.

Из ярко освещенных дверей вокзального помещения вышел вокзальный жандарм и рядом с ним железнодорожник, оживленно жестикулирующий и показывающий на далекий почтовый тарантас.

На мостовой толпился народ, непрерывно подъезжали извозчичьи пролетки, жандарм со своим спутником-железнодорожником оказались затертыми в толпе.

Но надо действовать.

— Потом поговорим. Просин! Прощай.

— Извините-с. Дело у нас. — И он, стараясь обойти сбоку доктора, показывал на человека в киргизской шапке, стоявшего среди молчаливых рабочих.

— Что такое?

— Да вот… туземец…

— Что, туземец? Какой еще?

— Да тайком залез в тарантас… казенный. Прицепился, нахал, по дороге к почте, видать. На сургучные печати позарился.

— Чепуха! В экипаж с почтой? Да где ты, Просин, был… Где твои глаза? Человек — не мышь! Залез в казенную почту?! А ты и уши развесил…

— Никак нет-с, ваше высокоблагородие… Приехали, а он, туземец то ись, из-под тюков… шасть в сторону. Хорошо, здеся рабочие парни оказались. Я им: «Держите, не пущайте!» А сам в участок. Да там никого, кроме дежурного. Приказам своим загружать, а сам сюда. Молодцы, ребята! Держите его, анархиста! Сейчас отведем. Да вон, кажись, и сам Евгений Осипович, жандармское начальство.

Но серая с серебром жандармская фуражка все еще металась взад-вперед, затертая толпой…

— Ладно, пошли… Эй, расступись!

— Куда! — вдруг резко возразил один рабочий.

— Никуда он не пойдет! — буркнул другой.

— Это еще что за новости? — поперхнулся полицейский. — Приказано вам! Ведите!

Вмешался доктор:

— Да это… э… Султан-ходжа, мой дворник. Чего ты тут делаешь? Чего на вокзал приехал? Господи, какая глупость!

— Я, таксыр, к вам, — крикнул Георгий Иванович. — Я шел — вижу, телега-арба… ноги болят…

Всем своим жалким видом Георгий Иванович показывал, что осознает всю опрометчивость своего поступка.

Но тут не до объяснений. Полицейский Просин, хоть и полуграмотный нижний чин, но проницательности у него хватало.

— Ваше высокородие, вы изволите его знать? Как его, Султана-ходжу?

— Да говорю же, мой дворник. Поливальщик с Михайловской улицы. Говори, Султан-ходжа, зачем сюда приехал? Что у тебя здесь родственники? К сестре, что ли? Или ты от Ольги Алексеевны? Что она передала или записку с тобой прислала?

— Ваше высокородие… хотя бы и дворник… С чего он полез в казенную почту? А ну-ка, показывай, шкура, что у тебя в рукаве? Завсегда они в свой длинный рукав что-то прячут. В халате он чтой-то имеет. А ну, давай… Хочешь в морду?!

— Прекратить! — остановил Иван Петрович полицейского. Кулачищи у Просина пудовые. — Оставь ты его. Я же тебе сказал, это Султан-ходжа, дворник. Идем, Султан-ходжа, на перрон. Там расскажешь.

Полицейский заупрямился:

— Никак нет-с, вашескородие… Позвать господина ротмистра прикажите!

«Положение хуже губернаторского, — мучительно метались в голове мысли. — Чего я боялся? Народ уже около нас толпится. Ребята деповские хоть и понимают, но жандарма боятся. Объявишь им, кто такой Султан-ходжа, Просин сразу за наган схватится…»

Из-под локтя доктора вдруг возникла серая фуражка с форменным гербом:

— Мон папа, пре де дэпо. Папа… Шнелль, — почему-то начал по-французски, а закончил фразу по-немецки Баба-Калан.

— Вот и прекрасно. Пошли, Просин. И вы, деповские, подождите тут с Султан-ходжой, пока разберемся. Просин было запротестовал:

— Куда?

Но непонятный язык, которым изъяснялся Баба-Калан, окончательно сразил полицейского.

К тому же его крайне беспокоил тарантас с почтой. Разгрузка там уже велась полным ходом. Ему показались подозрительными тени, надвигающиеся медленно, но упрямо из-за памятника Анненкову, из-за углов домиков, из-за стволов деревьев.

Просин нерешительно переминался с ноги на ногу, звякнул шпорами:

— Коли он ваш дворник, вы знаете его, ваше высокородие, я побегу. Гляну, что с почтой? Догоню вас. Я мигом.

XII

Седина что хлопок. Одежда ветхая. За порогом буря суровая.

Рудеги

И вихрь нашего счастья запорошил недругов пылью неудачи.

Ибн Зейдун

Неожиданный поворот событий! Облегченно вздохнув, доктор быстро бросил:

— Ребята, отведите его в депо.

— Папа, там дядя Бровко уже на «овечке». Скорее надо!

— Идите. Только не бегите. Просин привяжется…

— Папа, а ты?

— Я выйду на перрон. Погляжу. А где Алеша? Шамси? Будем встречать «скорый»…

Группа рабочих с Геологом уже растворились в темноте, а Баба-Калан все еще не уходил.

— А мне можно… в Джуму.

— Категорически нет.

Они вышли на перрон. Скудно освещались тогда станции военного времени. Керосин берегли. Поблескивали рельсы путей. Пахло мазутом.

Вдали, из ворот депо, медленно в белых облаках пара выкатывался паровоз «овечка», низкий, на восьми шевелящихся колесах-лапах. Выползал, словно чудовище из норы, безмолвно, тихо, бросая сноп желтоватого света из одного только бокового фонаря, едва рассеивающего тьму.

В конце перрона множество голосов. Не расслышать, что говорят или кричат. И не разглядеть кто.

Но блестящие линии рельсов там, ближе к выходным стрелкам, вдруг зарябили тенями бегущих в сторону удаляющегося облака пара. Вопль на всю станцию:

— С-то-о-ой!

И еще, уже хором:

— Стой!

Какие-то хлопки и красноватые вспышки. Вроде стреляют.

Неприятно вот так стоять, вобрав голову в плечи, и чувствовать свою полную беспомощность.

Стреляют по паровозу. Сердце сжимается. Неужели?..

Но уже погас фонарь на тендере. Мигнул и растаял в темноте. Голоса и хлопки удаляются.

«Остроумно! Неужели пешком за паровозом? Сообразили. Но отвернутся и дадут депешу на станцию Джума. А впрочем, Бровко отлично знает, что Георгия надо ссадить на середине перегона.

Доктор не сразу заметил, что рядом с ним на перроне стоит человек в форменной шинели, в фуражке с кокардой. Он узнал пана Владислава Фигельского, учителя математики в женской гимназии, и поздоровался:

— А что это вы на перроне?

— Да ничего. Вот встречаю «скорый».

— Мне показалось: вы заинтересовались вон тем… паровозом.

«Овечка» вдруг свистнула пронзительно и, вновь окружив себя облаком пара и дыма, покатила, убыстряя ход, в сторону семафора.

Прошедший мимо начальник станции громко говорил железнодорожнику:

— Ну, я этому жлобу ижицу пропишу! Не иначе к куме махнул да еще «жезло» не взял. А вдруг бы встречный…

Они ушли, понося упрямого хохла — машиниста 1-го класса Ивана Бровко.

— А они не к куме? Что вы думаете на сей счет, дорогой доктор? — усмехнулся пан Владислав.

— Думаю, что не к куме, — заметил Иван Петрович.

— Очень хорошо, — вдруг сказал пан Владислав. — Он уехал… Добже…

Пан Владислав и Иван Петрович прогуливались по перрону. Сравнительно холодный ветер из Зарафшанского ущелья дул им в лицо. Они молчали.

Фигельский думал о далекой родной Польше, о городе Плоцке, по улицам которого гремели сапожища прусских гренадеров, о горе, о слезах поляков.

Мысли доктора вертелись вокруг Геолога. Раздражало опрометчивое поведение Георгия Ивановича.

Не дождался, когда за ним придут. Побежал на станцию. Что, он не знал, что на каждом шагу, на каждом перекрестке торчат фараоны, поджидающие его?

Дорога-то из города одна. Ведь деповские, которые знают тропу на берегу Сиаба, да и Шамси, провели бы его кружным путем, куда полицейские и сунуться не смеют.

И надо же — честное слово, он сумасшедший — залезть на ходу в почтовый тарантас! Три вооруженных до зубов полицейских! Кучер тоже из охранки.

И он в узбекской одежде… в киргизской приметной шапке бежит… цепляется, залезает в кузов. Тарантас прыгает, швыряет во все стороны… Гремит колесами с железными ободьями о булыжники шоссе. Чертям тошно!..

Да, почту, когда она четыре раза в сутки следует от почтамта до вокзала, слышат во всем Самарканде — и на Регистане, и в военных лагерях, и даже в Агалыкских горах.

Безумец! Залезть в тарантас под дулами винтовок и револьверов. Кто бы мог предположить?

И доктор засмеялся.

— Что с вами, пан доктор? — удивился Фигельский.

— Представьте, экипаж — дьявольская таратайка, дикая четверка. Пьяный в доску кучер. Пьяные черти дрыхнут на материальных ценностях, почтовых переводах, на деньгах. Храпа не слышно. Из-под посылок торчат штыки и сапоги… Ха! Штыки и сапоги! И в адской карете — единственный пассажир. Безбилетный. Тот, кого ищут самые блюстители порядка в сапогах и со штыками. Ищут, чтобы… — доктор выразительно показал на шею… — затянуть веревкой виселицы. И они, дьяволы, везут жертву, не ведая того, из западни, из тюрьмы на свободу… А вы говорите, не надо смеяться…

— Доктор, вы уезжаете?

— Да, в действующую армию… через пять дней.

— На войне вы где? На каком фронте?

— Мой госпиталь стоял в Галиции, в Перемышле. А где сейчас, о том знает командование.

— О, если вы ступите на польскую землю, доктор, поклонитесь ей от любящего ее сына… поляка… пана Владислава.

Content

Дервиш света

Часть I БЕГЛЕЦЫ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

Часть II ЗЕМЛЯ СОДРОГАЕТСЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

Часть III СТЕНА

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

Часть IV ГОРЬКИЙ ДЫМ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII